Book: Приди в мои сны



Приди в мои сны

Татьяна Корсакова

Приди в мои сны

© Корсакова Т., 2016

© Гержедович Я.; обложка, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

…Ласточка кружила в синем, ярком до рези в глазах небе, и следить за ее стремительным полетом было все труднее и труднее, но Федор не смел закрыть глаза, боялся, что чудо, подаренное ему на пороге смерти, исчезнет. Черный росчерк на синем холсте. Красиво. Жаль только, что дышать почти не получается от счастья. Или от боли… Неважно, важно, что он видит свою ласточку, пусть в небе, пусть не рядом с собой, но уж как вышло…

А небо сворачивалось, подчиняясь стремительному полету, закручивалось спиралью, наливалось сначала лиловым, а потом и черным. В этом черном Федор терял след своей ласточки, терял самого себя. И от бессилия, от дикой несправедливости этого сине-черного мира он закричал. Крик вырывался из горла толчками, марал синеву красным, глушил чужой, смутно знакомый голос…

– …Как же так вышло, Феденька?

Если бы он смог дотянуться до источника голоса, то убил бы. Порвал на мелкие кусочки, пустил по ветру, который вдруг налетел, подхватил бессильное тело на крылья, понес вверх, к небу, на черном холсте которого кто-то небрежной рукой рассыпал звезды и желтый, почти идеально круглый диск луны. Луна подмигнула Федору, как старому знакомцу, и сорвалась с неба, падая все ниже и ниже. Она летела, а он знал: пришел его конец – и вовсе не испугался, когда желтое вспыхнуло белым, а потом слилось с чернотой. Он больше не боялся смерти…

Смерть просачивалась в него серебряной озерной водой, прорастала сквозь него бурыми нитями водорослей, вгрызалась острыми камнями, перемалывала. На дно Нижнего мира Федор опустился, уже не чувствуя ни боли, ни собственного тела – призраком, одним из сотен мертвецов. Пришел его черед. Ну и пусть. Смерть – это всего лишь веха, а мертвое озерное дно – зал ожидания. Он будет ждать здесь свою ласточку. В своих снах она сможет спускаться к нему в Нижний мир, а когда придет ее час, они уйдут вместе. Или останутся здесь. Если вдвоем, то здесь не так уж и страшно. Вдвоем им вообще ничего не страшно. Он будет ждать хоть целую вечность. Пусть Айви, его ласточка, живет очень долго, до глубокой старости. Он не потянет ее за собой. Никогда!

– Никогда… – тихое эхо его мыслей – или не его? – прокатилось по растресканному озерному дну, ударило в висок. Больно, очень больно. – Никогда…

Желтые огни в пещере горели ярко и победно, а растревоженные мертвецы сбивались в похожие на рыбьи косяки стаи, вздрагивали, дробно пощелкивали костями, смотрели на Федора с немым укором. Или с жалостью?.. Ему не нужна жалость. Вечность на дне Нижнего мира в окружении мертвецов – не самое большое наказание за то, что он не сберег, не защитил, хотя и клялся.

– Никогда… – Желтые огни в пещере мигнули и погасли, и мертвецы, кажется, вздохнули с облегчением.

– Тебе меня не сломать! – закричал Федор, борясь с болью, сжимая виски руками и зажмуриваясь от невыносимой, осязаемой темноты, заполнившей Нижний мир. – Слышишь ты меня, змеиное отродье?!

Ему никто не ответил, но щеки́, опаленной мертвым течением Нижнего мира, что-то ласково и успокаивающе коснулось.

…Он не успел. В который уже раз упустил момент ее появления. Или ухода? В темноте не было никого, лишь издали тихий, смутно знакомый голос звал его по имени. Это не был голос Айви, а значит, не нужно отвечать. Остальные, из Верхнего мира, не имеют никакого значения. Пусть себе живут, лишь бы его не тревожили.

Но они тревожили! Закидывали на дно озера сети слов, тралили его пристанище криками и слезами, тянули к нему невидимые руки, мешали ждать. Федор злился, рвал сети, отбивался от чужих прикосновений, кричал от боли и ярости, а в горло вливалось что-то горькое и горячее, гасящее боль и крик, делающее мертвое тело снова тяжелым и осязаемым.

Потревоженный Нижний мир тоже злился. Его злость прорывалась из растрескавшейся земли дымными гейзерами, сочилась черной гнилой водой, заставляла мертвецов дергаться в неистовом сумасшедшем танце, ворочала остовы затонувших кораблей и неподъемные глыбы камней. А потом Нижний мир устал и от Федора, и от назойливого внимания живых. Нижний мир решил откупиться, выдернуть занозу из своего измученного людьми тела.

Черная вода прибывала стремительно, лизнув босые Федоровы пятки, она перебросилась на колени, а ладоням вдруг стало так больно, словно это была не вода вовсе, а кипящее масло. В этом водовороте он варился заживо, вместе с ошметками плоти теряя остатки разума. Снова умирал в мучениях. В который уже раз. И кричал от боли, молил о пощаде, потому что у человека, простого человека, не достанет сил вытерпеть такое. А он всего лишь человек.

– …Глупый человечек, – отозвался Нижний мир не то шепотом, не то шорохом и содрал с Федора остатки кожи, а потом плеснул мертвой озерной воды в горло. – Глупый и все еще живой…

…Он вскинулся, захлебываясь водой и собственным криком, отталкивая чужие назойливые руки, отбиваясь от всех миров скопом. Он хотел умереть, но кто-то решил за него.

– Голову держи… захлебнется же, сучий сын! И руку, руку! Повязки все посрывал! – Голос был мужской, сиплый от напряжения, знакомый. – Что ты удумала, женщина? Мы же утопим его сейчас!

– Или утопим, или вытащим! – Его собеседница говорила тихо, уверенно и Федоровы виски сжимала крепко, впивалась в кожу ногтями. – Ему теперь все едино, а я не знаю, как еще… Феденька, не блажи! Успокойся, родной! Возвращайся!

Держала ногтями, как крючьями, и голосом своим ласковым. А он не желал возвращаться. Или не знал как. Как ему в Верхнем мире без кожи, без души? Зачем?

– Больно ему.

Вода больше не лилась в горло, но дышать все равно получалось через раз.

– Сама вижу, что больно. А ты о чем думал, когда его вот такого в лесу одного бросил? О чем думал, я тебя спрашиваю?!

– О том, что, если бы не бросил, он бы уже давно мертвый был, и мы с тобой, возможно, тоже. А ты, женщина, разве не о том же думала, когда пулю в него всадила? Ведь сама, своими собственными белыми рученьками его чуть к праотцам не отправила. Держи его! Крепче держи, пока я ему все кости не переломал! И откуда в нем столько силищи-то…

– Знамо, откуда. Оттуда! И ты, Кайсы, знаешь… Молчи, не мешай мне, не отвлекай! Феденька, посмотри на меня! Это я, Евдокия!

Кайсы…

Евдокия…

Слова обретали смысл, обрастали плотью. Призраки из прошлого рвались к Федору, силясь превратиться в людей, которых он когда-то знал. Которые предали его, едва не убили! И он злился на них, но это была обычная, лишенная ядовитой горечи злость. Жизнь состоит из предательств. За редким исключением. Кайсы и Евдокию Федор считал исключением. До тех пор, пока Евдокия не попыталась его убить.

– За что… тетушка? – Собственный голос показался чужим, больше похожим на птичий клекот, чем на человеческую речь, но она его поняла.

– Феденька… – Когти-крючья разжались, отпуская, а щек коснулись так и вовсе ласково, осторожно. – Вернулся…

– Получилось. – В голосе Кайсы не было ни радости, ни облегчения. Кайсы завсегда мертвецов считал более бесхлопотными и сговорчивыми. Федор помнил.

А еще помнил он отсветы утреннего солнца на прикладе ружья и напряженное лицо Евдокии в прорехе кровавого тумана, помнил, как она щурила правый глаз, прицеливаясь в него. Помнил выстрел и боль. И шепот, раздирающий голову на части, толкающий его, уже почти мертвого, сначала вперед, чтобы убить, а потом назад, чтобы умереть самому. Не получилось ни убить, ни умереть… А Кайсы говорит, получилось.

– Я не хотела, Феденька. Прости меня, ради бога. – Евдокия гладила его по щекам, отчего-то мокрым, перебирала волосы. – Но по-другому никак нельзя было.

По-другому нельзя. Сколько раз за свою такую недолгую жизнь он это слышал? Сколько раз верил, что ничего не изменить, не исправить? Он уже и со счету сбился.

– Посмотри на меня, Федя. Посмотри. – В голосе Евдокии – горечь вины пополам с мольбой и надеждой. – Ты только глаза открой…

Глаза… Одного глаза у него нет. Да и самого Федора, урожденного графа Шумилина, государственного преступника, беглого каторжника, больше нет. А кто есть? Какое у него нынче имя? Как его теперь станет называть Айви?

Айви! С именем этим к нему вдруг разом вернулось все: и надежда, и силы, и желание жить дальше.

– Где Айви, тетушка?

И глаз он открыл, но тут же зажмурился от нестерпимо яркого света звезд. Звезды лежали на черном бархате ночного неба, драгоценным ожерельем обрамляли ущербный, почти истаявший уже серп луны. Ущербный… А ведь всего-то мгновение назад луна была полной, громкой, требовательной. Луна шептала, и он, Федор, шел вперед, повинуясь этому шепоту. Хотел убивать. Сам хотел умереть. Безумец! Вот только безумец ли?

Пальцы грызла злая, дергающаяся боль, но Федор сумел дотянуться до обожженного запястья, а нащупал холодную гладь браслета. Кайсы обещал принести оберег. Принес и даже надел прямо на обожженную, кровоточащую плоть, и теперь браслет, кажется, окончательно стал его, Федора, частью.

– Все хорошо, – шептала Евдокия, – теперь все у нас будет хорошо.

Ему хотелось верить, но что-то не давало сдаться в плен ласковым обещаниям. А беспощадный колючий свет звезд прорывался даже сквозь сомкнутые веки, и Федор открыл глаза и не позволил себе их закрыть.

Он лежал у самого берега Стражевого озера, почти полностью погруженный в холодную воду, мокрый, дрожащий, не чувствующий ничего, кроме усталости и боли. Кайсы с Евдокией тоже были насквозь мокрые, по их измученным лицам стекали капли то ли слез, то ли пота, то ли и вовсе озерной воды. А его спасители смотрели на него сверху вниз. Кайсы чуть удивленно, словно не чаял, что Федор вырвется из плена Желтоглазого и собственного безумия. А Евдокия… Во взгляде Евдокии было много чего: и безмерное облегчение, и боль, и жалость, и что-то неуловимое. Вот этого неуловимого Федор боялся больше всего. И Айви не было…

– Где моя жена? – Он попытался сесть, упершись ладонями в черную гальку озерного дна, и тут же взвыл от боли в обожженных руках и простреленной груди. Евдокия в него стреляла, а теперь… что она пытается сделать с ним теперь? Спасти? Обмануть?

Кому верить, если от самого близкого, самого родного можно получить пулю в грудь, если любимая женщина не спешит к нему на встречу?.. Кому?! И нужно ли вообще верить?

– Лежи, Федя! – Тон Евдокии снова сделался жестким, как когда-то давным-давно. – Сейчас отпустит, ты только потерпи. И вот, выпей. – Она поднесла к его губам флягу, свободной рукой сжала голову так, что не вырваться, не высвободиться, велела: – Пей! Не заставляй меня силой вливать.

Он выпил. Не было у него сил бороться с этой непостижимой женщиной. Сил не оставалось даже на то, чтобы дышать. Каждый вдох отдавался болью и клекотом в груди, вырывался кашлем.

– Где Айви? Аким Петрович? – Язык заплетался, горечь от зелья Евдокии делала его неповоротливым, а слова едва слышимыми.

– Расскажу. – Евдокия убрала флягу, в глаза Федору она больше не смотрела, только по голове погладила ласково, как маленького. – Все будет, Федя, ты только отдохни, наберись сил. Кайсы, помоги же мне! За ноги его придержи, а я за плечи. Да не тяни, не тяни!

Его подхватили, вытащили из воды, и боль в руках, чуть утихшая, снова заворочалась, впиваясь острыми зубами в плоть. А звезды над головой закружились вокруг ущербной луны, замигали, чтобы через мгновение погаснуть. И вслед за ними сознание тоже угасло…

* * *

Федор очнулся от боли, а еще от голода. Боль и голод, как два зверя, терзали его измученное тело, рвали на части, вытаскивали из благословенного забытья. Пожалуй, голод был сильнее. Федор открыл глаза, осмотрелся. Он не узнавал это место, не был здесь никогда раньше. Над головой его с низкого бревенчатого потолка свисали пучки сушеной травы. Стоило только руку протянуть, и он бы коснулся хрупких мертвых стеблей. Федор протянул. Рука была замотана по самый локоть, на белой ткани некрасивыми бурыми пятнами проступала сукровица и еще что-то желтое, совсем уж отвратительное на вид. Со второй рукой дела обстояли точно так же, разве только под повязками выделялся браслет.

Мужчина лежал на невысоком, сколоченном из досок лежаке, на тюфяке, от которого остро пахло свежескошенным сеном, в комнатушке небольшой и темной, в которой, кроме лежака, помещался только стол с тремя табуретами и печь. Свет проникал сквозь небольшое, засиженное мухами оконце. Тяжелая с виду дверь была прикрыта, но тихо скрипнула петлями, стоило только Федору остановить на ней взгляд. В комнатушку, низко наклонившись, чтобы не удариться о притолоку головой, вошел Кайсы, швырнул на стол освежеванного зайца, стащил с головы волчью шапку и только потом посмотрел на Федора.

– Очухался? – спросил он мрачно, так, что стало очевидно, что факту этому Кайсы совсем не рад.

– Очухался, кажется. – В горле пересохло, и слова царапали нёбо. – Дайте пить.

Кайсы зачерпнул из ведра ковш воды, поднес к губам Федора.

Он пил жадно и боялся, что не напьется никогда, не погасит этот сжигающий нутро огонь. Он готов был выпить все ведро, но Кайсы не дал.

– Хватит, – сказал он. – Сейчас зайчатину будем есть. – Есть хочешь?

Федор кивнул, с тоской посмотрел на лежащую на столе тушку. Сколько еще ждать этой зайчатины?

– Готовый заяц есть. – Кайсы прочел его мысли. – Евдокия сварила.

В два шага он оказался у печи, отодвинул заслонку, вытащил чугунок. Федор сглотнул, прикрыл глаза, стыдясь этой своей слабости, утробы своей ненасытной. Когда-то давно с ним уже было такое и сейчас вот повторяется.

– Кайсы! – позвал он, не открывая глаз, – когда придет Айви?

Она уже давно должна была прийти. Или приходила, увидела его вот таким… убогим и… все? Что ж, если так, он поймет, переживет как-нибудь. Кому нужен урод, да еще и калека? Сердце сжалось, и горло тоже, а пальцы вцепились в стеганое одеяло, которым он был укрыт, и бурые пятна на повязках начали наливаться алым.

Кайсы, несносный человек, ничего не ответил. Он налил бульона из крольчатины в большую глиняную миску, туда же положил кусок мяса, отломил от каравая большой ломоть и присел на край лежака.

– Сначала ешь, – велел таким тоном, что сразу стало ясно, что ответа от него не дождаться. – Ты очень долго в Нижнем мире пробыл. Мы уже и не чаяли, что вернешься. После каторги толще был, чем сейчас. Так что ешь, вечером будем разговоры разговаривать.

И Федор ел, торопливо, обжигаясь и фыркая совершенно по-звериному, расплескивая бульон, пытаясь приноровиться к неспешным движениям Кайсы. Кайсы кормил его с ложки, как маленького, и куском не слишком чистой ветоши утирал скатывающиеся по подбородку жирные капли. Лицо мужчины было отрешенным и невозмутимым, как в те моменты, когда он точил свой любимый нож. На Федора он не смотрел. А Федор, к своему стыду, почти сразу же после обеда снова уснул. Кажется, только смежил веки, и тут же провалился в черноту, из которой вынырнул, лишь когда за окном совсем стемнело.

На сей раз в комнатушке были люди. Евдокия в низко надвинутом на глаза платке, перепоясанная фартуком, хлопотала у печи, от которой волнами шло тепло. Кайсы стоял тут же, прижавшись широкой спиной к горячему печному боку, и точил нож. А за столом у окошка сидел Август. За минувшие годы он почти не изменился, разве что похудел да кудрей вокруг лысеющей макушки поубавилось. И рубаха на нем была чистая, аккуратная, с затейливой вышивкой по вороту. Пробуждение Федора Август заметил первым, вскочил с места с такой стремительностью, что едва не опрокинул табурет.

– Федор! – сказал одновременно радостным и каким-то неискренним тоном. – Федя…

– Мастер Берг. – Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. И сесть в кровати тоже не получилось, не хватило сил на такую малость.

– Ты лежи, Федя, лежи! – Август подошел сам, хотел было обнять, но, глянув на перевязанную Федорову грудь, растерянно спрятал пухлые руки за спину. Он и сам казался растерянным, напуганным. Он давешнего куража не осталось и следа. – Как же я рад тебя видеть!

Рад ли? По глазам и не скажешь. Бегают, на Федора не смотрят, и на мясистом, утратившем привычный лиловый оттенок носу повисла капля пота. Нервничает? Или боится? Кого? Его, Федора? А что теперь бояться, когда его хворостиной можно перешибить? Да и за что бояться? Никому из присутствующих он зла не желает. Даже Евдокии, которая пыталась его убить, а уж Августу и подавно.

– И я рад, Август Адамович, что свиделись. – Все-таки он улыбнулся. Вот только улыбка, видно, получилась не очень, потому что Август поежился и попятился. Кем же Федор стал за эти годы, в какое чудовище превратился, если самые близкие люди его боятся?

– Август, не трогай его, пусть сначала поест. – Евдокия с полной миской чего-то дымящегося, вкусно пахнущего уселась на табурет перед лежаком, велела: – Ешь, Федя!

– Игнат, – поправил Кайсы мрачно. – Нет больше Феди, а есть Игнат Вишняков. Привыкайте, если не хотите, чтобы его обратно на каторгу спровадили или и вовсе пристрелили как бешеного пса, без разбирательств. Игнат он отныне.



– Хорошо, – Евдокия кивнула и велела строго: – Ешь, Игнат.

– Айви? – Не мог он есть, не узнав правды.

– Потом. – Евдокия мотнула головой. – Сначала ешь, а потом мы тебе все расскажем, все по порядку. Мы здесь для того и собрались, чтобы тебя не мучить, Фе… – она осеклась и закончила: – Игнат.

И Федор ел, потому что снова выяснилось, что голод его терзает не человеческий, а звериный. Съел все, что дала ему Евдокия, а потом посмотрел на безучастного Кайсы, сказал: – Мне бы во двор…

– Нечего тебе на двор, вот тут ведро есть, Игнат. – Евдокия говорила ласково, успокаивающе. – А мы выйдем.

– Я сам выйду. – От стыда и собственного бессилия кровь прилила к лицу и дышать снова стало тяжело.

– Сам так сам. – Кайсы отлепился от печного бока, подошел к лежаку. – Давай помогу.

И помог, подхватил беспомощного Федора под мышки, стащил с лежака, погодил немного, дожидаясь, пока тот упрется босыми пятками в земляной пол, а потом сказал:

– Ну, вперед!

Шли медленно. Каждый шаг давался Федору с неимоверным усилием, если бы не стыд пополам с болью, он бы, пожалуй, не дошел. Но он дошел. Снаружи была ночь или поздний вечер. Низко, прямо над вершинами подступающих к дому косматых сосен, висела нарождающаяся луна, и звезды казались особенно крупными, яркими.

– Где мы? – спросил он, опираясь плечом на шершавый сосновый ствол.

– Евдокии покойного мужа охотничий домик. Он охотником был знатным. – В голосе Кайсы послышалось уважение. Отец Айви был знатным охотником, чем и гордился. – В городе тебе сейчас оставаться опасно, вот и решили спрятать тут, пока на ноги окончательно не станешь. Чего смотришь? Думаешь, если сейчас еле стоишь, то и дальше так будет? Не будет, Игнат, браслет на тебе, а сила его в тебе. Сейчас, когда Евдокия тебя из Нижнего мира выдернула, дело веселее пойдет. Опомниться не успеешь, как оклемаешься. Это я тебе обещаю.

– А что еще вы мне обещаете? – Федор оттолкнулся от дерева, сделал шаг и упал, но не застонал, сжал зубы с такой силой, что и воздух сквозь них проходил с трудом, не то что слова. – О чем вы все молчите? Что происходит?

– Расскажем. – Кайсы поднял его за шкирку, как кутенка, и, не слушая возражений, перекинул через плечо. – Нагулялся, хватит на сегодня.

Дверь, ведущую в охотничий домик, он распахнул пинком, Федора положил, почти швырнул, обратно на лежак, отошел к печи и снова достал свой нож. Воцарилось молчание, такое тягостное, что от него зазвенело в ушах. И голос Федора в этой гробовой тишине прозвучал громко, как ружейный выстрел:

– Где Айви?!

Кайсы вздрогнул, и лезвие ножа прочертило на ладони кровавую полосу. Август с Евдокией переглянулись.

– Она не хочет меня видеть таким? Страшится?

– Феденька, – прошептала Евдокия, и Кайсы ее не поправил, лишь отер окровавленную руку о штаны. – Феденька, многое случилось, пока тебя не было.

Он уже понял, что случилось многое, увидел в их глазах, во взглядах растерянно-виноватых. Теперь он хотел знать правду, хотел знать, бросила ли его Айви.

– Федя, – Евдокия присела перед ним, попыталась погладить по волосам, но он дернулся, стряхивая ее руку. – Я не знаю, как…

– Скажи ему правду, – подал голос Кайсы. – Он не такой хиляк, каким кажется.

Вот только сам Кайсы в этот момент вдруг показался Федору стариком, едва ли не старше Акима Петровича. Поблекла его лихая, дикая красота, а взгляд, который он вперил в Федора, сделался тусклым, неживым, и Федор перестал дышать, а обожженные руки враз сковало не болью, а нестерпимым холодом.

– Айви больше нет, – сказал Кайсы, и щека его дернулась.

– Как… нет? – Он не желал такое слышать и понимать отказывался.

– Нет. Из этого мира моя дочь ушла. Уже давно, больше пяти лет назад. – Его зрачки сощурились, сделались по-кошачьи узкими. И сам он в этот момент был похож на кота, дикого лесного хищника, смертельно опасного. – А ты ведь ничего не почувствовал? – Тонкие губы Кайсы скривились в горькой улыбке. – Не почувствовал ее муку за своими страданиями? Вот и я не почувствовал… И кто мы с тобой после этого? Имеем ли право называться отцом и мужем?

– Нет! – Федор замотал головой. Кайсы не понимал, говорил не то, потому что не знал, что Федор видел Айви в Нижнем мире. Пусть не человеком, а ласточкой, но видел! И перышко она ему подарила.

Перышко… стало вдруг очень важно найти его, вернуть себе, сжать в руке, почувствовать его шелковую прохладу.

– Где оно? – Федор уже не говорил, он кричал, и от крика его вздрагивал огонек стоящей на столе свечи.

– Что, Феденька? – спросила Евдокия.

– Перышко. В моих вещах… было. Кайсы, где мои вещи?

– Все здесь. – Евдокия суетливо достала из-под лежака его котомку, и Федор, не обращая внимания на боль в пальцах, принялся искать в ней то единственное, что имело для него значение. Нашел, сжал в ладони, прижал к щеке, успокаиваясь от этого ласкового прикосновения. Они просто не знают, не понимают, что его ласточка жива!

– Ты ее видел? – спросила Евдокия шепотом, и взгляд ее сделался еще более страдальческим, чем был до того. – Видел в Нижнем мире?

Он кивнул, не в силах сказать больше ни слова.

– Человеком? – А теперь в голосе Евдокии слышалась надежда, и в Федоровы руки она вцепилась, не опасаясь причинить ему боль. – Феденька, ты видел ее человеком? Разговаривал с ней?

– Нет. – Холод, сковавший тело, прошел, переплавился в уверенность, что случилось что-то непоправимое, что-то такое, с чем ему никогда не справиться. – Я не видел ее человеком и не разговаривал. Но я ее чувствовал! – Он снова сорвался на крик. – Она касалась меня крылом. Она подарила мне вот это! – Он разжал пальцы, чтобы все увидели лежащее на окровавленных бинтах ласточкино перо. – Смотрите! Видите? А вы говорите мне, что ее нет…

– В этом мире нет. – Кайсы сунул нож за голенище сапога. Лицо его сделалось привычно невозмутимым. – И в Нижнем, стало быть, тоже нет.

– Как такое может быть? Где она тогда? – Разговор этот был дикий, неправильный, и Федору начало казаться, что он сошел с ума. Пусть бы так, пусть он лишился остатков разума, только бы Айви оказалась жива.

– Она потерялась, – сказал Кайсы. – Потерялась между мирами…

– Хватит! – Федор сжал виски руками. – Вы все говорите какой-то бред! Позовите Акима Петровича, только ему одному я поверю.

– Федя… – Молчавший все это время Август сглотнул, кадык его дернулся на исхудавшей, покрытой сизой щетиной шее. – Федя, и Акима Петровича больше с нами нет. Ты только не кричи, не мечись. Ты послушай нас, Федя. Исповедь мою послушай. Это ведь из-за меня все…

Он снова замолчал, сник, уронив уже полностью покрытое испариной лицо в ладони.

– Август, не надо, – попросила Евдокия, но как-то несмело, неуверенно. – Не сейчас.

– Сейчас. – Он отнял руки от лица, перевел воспаленный взгляд с Евдокии на Федора. – Сколько лет я с этим живу, Дуня? Сколько ждал, чтобы покаяться? Я расскажу! Хуже, чем есть, ему уже не станет, что может быть страшнее, Дуня?..

Они разговаривали, эти двое, а Федор снова ничего не понимал. Происходящее казалось ему ирреальным, словно Нижний мир выплеснул свои темные воды и отравил, заразил безумием всех присутствующих.

– Федя, ты слышишь меня? – Август стал перед его лежаком на колени. Теперь его лицо было совсем близко. Федор мог видеть каждую морщинку, каждое пятнышко на нездоровой, ноздреватой коже архитектора. – Федя, послушай.

– Я слушаю, – сказал он и отвернулся, чтобы не видеть ничего вокруг, не поддаваться всеобщему сумасшествию.

– Это я во всем виноват, – снова повторил Август и, коснувшись Федорова плеча, тут же испуганно отдернул руку.

– В том, что Айви больше нет? – Все-таки он посмотрел. Открыл глаза, вперил немигающий взгляд в побледневшего Берга. – В этом вы виноваты?

– И в этом, наверное, тоже. – Август беспомощно посмотрел на Евдокию, и та кивнула головой, то ли подбадривая, то ли осуждая. – В том, что тебя арестовали, моя вина. Это мой язык проклятущий…

– Погодите! – Федор прижал ласточкино перо к щеке. – Вы одно мне скажите, ее тело… могилка есть?

– Нет, – вместо Августа заговорила Евдокия. – Нету могилки, Федя.

– Значит, она жива! – Уверенность, поселившаяся вдруг в Федоровой душе, придала ему сил. Ну и что, что уверенность эта была сродни безумию!

Август с Евдокией переглянулись, и женщина украдкой смахнула слезу.

– Ты должен нас выслушать, – сказала она наконец. – Узнать все перед тем, как что-то решать.

– Перед тем, как возненавидишь, – пробормотал Август.

Федор их уже ненавидел. За то, что они терзали его недомолвками, за то, что обманывали и пытались убедить, что Айви мертва. Ненавидел и любил одновременно.

– На тебя донес Злотников, – сказал Август и выдохнул.

Злотников… У Федора было время подумать, порассуждать над тем, кто же порушил их с Айви будущее, кому чужое счастье было не в радость. По всему выходило, что Сергею Злотникову, но как? Откуда тому было знать, кем являлся Федор на самом деле?

– А Злотникову рассказала Анфиса. Ты помнишь Анфису, Федя?

Пышное тело, румянец на всю щеку, ямочки… Анфиса любила Августа, а Август любил Евдокию… Вот такой у них получался треугольник. Можно ли ради любви пойти на подлость? Можно. Отомстить сразу и бывшему любовнику, и сопернице. Ведь у Евдокии непременно должны были возникнуть проблемы за укрывательство беглого каторжника. Очень большие проблемы. Но как? Откуда Анфисе было знать то, о чем не знал даже Август?

Наверное, Федор спросил это вслух, потому что Август сказал:

– Я знал. С той самой нашей зимней поездки на Стражевой Камень. Помнишь, когда метель, когда закружило нас с тобой? Я тогда хворый на печи лежал, а вы с Акимом Петровичем разговаривали. Вы думали, я в беспамятстве, а я многое слышал. Не все понял, но запомнил. Память у меня всегда хорошей была.

– И вы рассказали Анфисе? Зачем?

– Не нарочно, Федя. – Август прижал обе ладони к груди. – Спьяну. Я же пил тогда. Да ты и сам знаешь, как я пил.

«Пьяный старатель – болтливый старатель», – пришло вдруг на память, а стоящий у печи Кайсы внимательно посмотрел на него исподлобья.

– Так и есть. – Август кивнул. – Даже не помню, когда мог рассказать, но рассказал. Анфиса мне потом сама призналась, аккурат в день нашего с Дуней венчания. – Он виновато посмотрел на окаменевшую Евдокию. – Сказала, это вам, Август Адамович, мой свадебный подарок, чтобы жили вы с этим и сами себя ненавидели… Я и ненавижу, – заговорил он после долгого молчания. – Не было дня, Федя, чтобы я себя, язык свой без костей не ненавидел.

– Он не пьет с тех пор, – заметила Евдокия, словно таким вот нехитрым способом пыталась оправдать предательство. Да и предательство ли? Август такой, какой есть. И всегда таким был – пьяницей и балаболом. А то, что не сберег чужую тайну, так с него молчания никто и не требовал. Но если бы он тогда промолчал, вышло бы сейчас все по-другому? Федору очень хотелось верить, что да, но где-то глубоко в душе он знал: их с Айви счастье не могло длиться долго. Слишком уж ярким оно было, слишком уж кололо людям глаза. Злотников нашел бы способ…

– Я не прошу у тебя прощения, Федя.

Август не смотрел на него, разглядывал свои сложенные на коленях руки, а подошедшая Евдокия положила ладонь ему на плечо, успокаивая и поддерживая. Жена… Августу повезло, у него есть жена. А Федорова пропала, заблудилась между мирами, и никто не хочет рассказать ему, как это произошло. Тянут время, каются. А времени мало, ему нужно отправляться на поиски…

– Где Айви? – снова повторил он, отмахиваясь от ненужных извинений. – Что с ней стало? Где мне ее искать?

– Федя, ты не готов, – вдруг произнесла Евдокия неожиданно твердо. – Ты не отдаешь себе отчет в том, что происходит. Ты не понимаешь, а мы пытаемся тебе объяснить.

– У меня мало времени, моя жена пропала. – Евдокию в этот момент он почти ненавидел за это ее упрямство, за нежелание слушать. – Мне нужно что-то делать.

– И ты сделаешь. – Женщина бросила беспомощный взгляд на Кайсы, словно ища у него поддержки, но тот лишь равнодушно пожал плечами. И какой он после всего этого отец? Да и отец ли, если ушел, бросил единственную дочь еще в младенчестве? – Но сначала ты должен узнать всю правду.

– Ее нет уже почти пять лет, – снова заговорил отец Айви. – И лишние несколько часов ничего не изменят. Твоя жена пропала, Игнат. И ты, тот, кто обещал любить ее и защищать, ничего не сделал. Так же, как и я.

Это была правда. Такая страшная правда, от которой хотелось выть волком и рвать глотки. Правда толкнула Федора вперед, к Кайсы, чтобы заставить того замолчать. Если получится дотянуться, то навсегда…

У него не получилось. С тихим, каким-то бабьим оханьем на него навалился Август, вдавил в тюфяк всем своим немалым весом, зашептал на ухо:

– Не надо, Федя. Ему тоже больно, он просто не может по-другому. Он не виноват. И ты не виноват.

Дышать было нечем, то ли от веса Августа, то ли от душившей его ярости, и Федор захрипел.

– Рана, – вскрикнула Евдокия испуганно. – Август, ты делаешь ему больно!

Никто не мог сделать Федору больнее, чем есть. Любая физическая боль казалась теперь ничтожной по сравнению с болью души, но они не понимали этого. Август отпрянул, засопел растерянно и испуганно.

– А кто виноват? – просипел Федор сквозь стиснутые зубы.

– Я…

– Вы. Я. Кайсы. Кто еще? Мне нужны все имена.

– Всех убьешь? – усмехнулся Кайсы. – Вот только не было веселья в его усмешке, только боль, какую иным не выразить и криком. В этот момент Федор его понял. Или хотя бы начал понимать. Кайсы тоже убьет любого за Айви, но право это он предоставил Федору. Сделал подарок, цены которому нет.

– Спасибо, – сказал Федор одними губами, и Кайсы кивнул, принимая и неловкое извинение, и благодарность.

– Убьешь, Игнат. – В голосе его слышалось уважение, словно он тоже понял о Федоре что-то очень важное. – Придет время, всех накажешь, но перед тем как вершить суд, ты должен узнать все. Чтобы не ошибиться, чтобы не пострадали невиновные. Оно ведь легко – сгоряча и безвинную душу, и свою собственную загубить. Так что сейчас просто слушай. Будет больно. Я знаю, я все это уже слышал, но во второй раз не легче, Игнат. Поверь.

Он верил. Вот только сил и смирения в себе не находил.

– Рассказывай, – велел Кайсы, и Август вздрогнул. Не хотел Берг рассказывать, боялся. Не Федора боялся, а собственных воспоминаний. Но заговорил срывающимся, проседающим до шепота голосом.

– Когда тебя арестовали, у нас у всех тяжелая жизнь началась. Ты же беглый преступник, а мы тебе вроде как помогали. Ты только не думай, Федя, я не жалуюсь, я просто, чтобы ты знал, понимал, каково нам было.

– Аким Петрович все уладил, – заговорила Евдокия. – Да и Кутасов помог. Человеком он оказался не совсем конченым. Полиция меня довольно быстро оставила в покое, а что до людишек, то мне до них дела нет.

– Плевали в спину, камнями бросали… – Август сжал кулаки. Боль и обиду Евдокии он ощущал, как собственную. Это и правильно, так и должно быть между мужем и женой. И у Федора с Айви так было бы, если бы не забрали у них будущее…

– Ерунда все, – Евдокия равнодушно пожала плечами. – Людишки то были ничтожные, Злотниковым подкупленные. Сам-то он тогда еще боялся в Чернокаменске появляться, все исподтишка делал. Упырь. Августу тоже досталось, все его грехи припомнили.

– Мне, Дуня, одним грехом больше, одним меньше. – Берг едва заметно улыбнулся жене. – Айви с Акимом Петровичем никто не трогал. И хотели бы, но побоялись, видно, на остров соваться. Озеро вдруг снова сделалось неспокойным, что не неделя, то новый утопленник. Поговаривать стали дурное… про ведьм. Что Айви за тебя мстит, что сговорилась со Стражем. Бабушку ее покойницу, Акима Петровича жену, вспомнили, что она тоже колдовкой была и воду мутила.

– Они бы поговорили да и успокоились, – покачала головой Евдокия. – Сколько таких разговоров уже было! Не люди повинны в том, что случилось, а Злотников. – Она посмотрела на Федора, сказала как-то по-особенному: – Ты выслушай меня, Федя. Терпи и слушай, потому что в другой раз у меня решимости может и не хватить, чтобы все тебе рассказать. Мне это все до сих пор снится, почитай, каждую ночь.

– Кричит она во сне. – Август поймал ладонь Евдокии, прижал к щеке.

– Аким Петрович верил, что сможет тебя с каторги вытащить. – Евдокия осторожно высвободила свою руку. – Планы строил, письма рассылал. Сказал, что Кайсы написал, а Кайсы с того света человека сумеет достать, если захочет. А если для дочери…

Кайсы кивнул, сказал:

– Вот только больно долго меня то письмецо искало.

– Ветром был, ветром и остался. – Евдокия в его сторону даже и не глянула, она не сводила глаз с Федора. – Планы у него были. И нас он всех убедил, что есть надежда. В Пермь несколько раз ездил, деньги платил нужным людям, прошения подавал. Айви тебе письма писала. И мы с Августом тоже. Не получал?

Федор покачал головой. Насколько легче и светлее была бы его каторжная жизнь с теми так и не дошедшими письмами!



– Это он все, – Евдокия бросила быстрый взгляд на Августа. – Сговорился с почтальоном, ирод.

Федор не стал спрашивать, кто. И так все понял. Злотникову было мало разлучить их с Айви, ему хотелось убить даже надежду, самые крошечные ее ростки.

– Это случилось первого июня, спустя год, как тебя забрали. – Лицо Евдокии вдруг исказила судорога боли. – Мы к тому времени уже с Августом сошлись, но на остров я, как и прежде, почти каждый день ездила, помогала. Вот только накануне приболела, три дня провалялась в беспамятстве. Август мне и доктора вызывал, да только само все, без доктора, прошло. На остров поплыли вдвоем.

– Я побоялся отпускать Дуню одну. Она была еще слишком слаба после болезни. – Берг накрыл ладонь Евдокии своей рукой. – Поэтому мы увидели это… – он запнулся. – Мы были первыми, кто это увидел.

– Что вы увидели? – Не нужно было спрашивать. Сердце не желало знать правду, но разум оставался холодным. Он должен знать, что произошло. Знать все, в мельчайших подробностях. Так будет правильно и честно по отношению к самому себе, по отношению к сидящим рядом людям, которых разум не спешил относить ни к друзьям, ни к врагам.

– Там были мертвецы, – заговорила Евдокия. – Убитые, порубленные…

Сердце встало, умерло, как часовой механизм, который позабыли завести.

– Это были люди Злотникова, – сказала Евдокия торопливо, словно почувствовала эту его маленькую смерть. – Шесть человек, почти вся артель.

– Кто их?..

– Аким Петрович. Мы не знаем, что там случилось, мы можем только догадываться. Сложно все, Федя, запутанно. После твоего ареста многое случилось, вот только хорошего было мало.

– Савва Сидорович погиб, – сказал Август. – В том же году ушел зимой в лес на охоту и пропал. Он любил охоту и охотником был знатным. И не один он ушел, а со своим управляющим и Сергеичем, лучшим на весь Чернокаменск егерем. Их хватились не сразу, только через четыре дня. Мари распорядилась отправить за ними поисковый отряд.

– Распорядилась она, гадина! – Евдокия презрительно поджала губы, скрестила руки на груди.

Август бросил на жену быстрый взгляд, но возражать не стал, лишь сказал мягко:

– Она должна была что-то предпринять, Дуня. Ей бы не простили такого небрежения. Вот она и собрала поисковый отряд, только, как на беду, приключилась метель. Неделю мело так, что из дому было не выйти, не то что в лес. Пришлось пережидать. Все ж до последнего надеялись, что Савва Сидорович со своими людьми укрылся от непогоды в охотничьем домике, что после метели они сами вернутся.

– Не вернулись, – отрезала Евдокия жестко. – Когда добрались до домика, оказалось, что он пуст. Их искали, лес с собаками прочесывали, но разве же на весь лес людей и собак напасешься? Не нашли. Зато наткнулись на следы шатуна. Сначала на следы, а потом и его самого увидели. Матерый оказался зверь и злой, пока брали, он двух собак порвал и мальчишку егеря. Решили, что медведь на Савву Сидоровича напал. Кутасов отчаянный был человек, кураж любил, с азарта мог и на шатуна пойти. А весной, когда снег сошел, обнаружили три тела. Зверьем они были изглоданы, искорежены так, что опознавали их по одежде и часам… Хоронили всем городом. Из Перми приехали друзья, деловые партнеры, родственники Кутасова. Никто и поверить не мог, что с ним такое несчастье приключилось. Они все трое были хорошими охотниками, а погибли ни за что ни про что. Машка над папенькиным гробом уж как убивалась, тварь лицемерная. Даже в обморок падала от горя, вот только от помощи двоюродного дядюшки отказалась и в Пермь с ним не поехала. И потом, сколько ее ни звали, все время отказывалась.

– А через месяц после похорон в городе появился Злотников, – добавил Август. – И скрываться он даже не думал. Полиция к нему было сунулась, вот только оказалось, что свидетелей по тому делу нет. Савва Сидорович, главный обвинитель, мертв, а конюх, что по наущению Злотникова действовал, еще зимой напился пьяным и замерз насмерть.

– А Машка, – зрачки Евдокии сузились от злости, – а Машка знай твердит: «Сергей Демидович – мой спаситель, единственный заступник. Если бы не он, лежать мне в сырой земле». Вот и все, Федя, было обвинение, и не стало обвинения, а Злотников из беглого преступника враз превратился в уважаемого человека, ходил по городу гоголем, и свора его вслед за ним. Аким Петрович такого допустить никак не мог, уж он-то знал всю правду. Какие-то разбирательства пытался затеять, чтобы все по закону. Да только разве ж можно с нелюдем по человеческим законам?

– Аким Петрович не успел довести дело до конца. – Август взъерошил и без того растрепанные кудри, с тихим стоном встал с колен, присел на стоящий возле лежака табурет. – Злотников его упредил, наведался со всей бандой на остров.

– Это мы так думаем, что наведался, – покачала головой Евдокия, – но доказательств у нас нет.

– Расскажите про Айви! Что с ней стало?! – потребовал Федор и, не обращая внимания ни на боль, ни на трескающуюся на руках кожу, сжал кулаки.

– Расскажем. – Евдокия смотрела ему в глаза, в отличие от Августа взгляда она не отводила. – Их шестеро оказалось, тех, кто приплыл на остров и там же, на острове, полег. Шестеро против одного Акима Петровича. Это если Злотникова не считать. А он там точно был, мы уверены. Без его указки они бы не сунулись, побоялись бы. Когда с него сняли обвинения, он начал к Машке Кутасовой захаживать, уже не таясь. Она же, паскуда хитрая, понимала, что одной ей в усадьбе остаться не позволят. Да и кутасовские миллионы многим глаза застили. Вот и выписала себе какую-то приживалку, кажется, дальнюю родственницу – старую, ко всему глухую и подслеповатую. Соблюла приличия, чтобы люди не судачили, что молодая, незамужняя девушка одна, без отеческого присмотра живет. А то, что Злотников в ее девичьей спальне до утра оставался, все знали, но молчали. Машка и при жизни Саввы Сидоровича дурной была, а после смерти так и вовсе скурвилась. Почуяла власть и силу, поняла, что она одна всему теперь хозяйка. Вот только умишка ей не хватило, чтобы заводом и рудниками управлять. С людьми по-доброму она договариваться не умела. Не научил ее отец, что власть и деньги надобно уметь еще и удержать.

– Упали прибыли, – поддержал Евдокию Август. – И народ с рудников побежал, а заводские роптать принялись. И партнеры Саввы Сидоровича стали выказывать неудовольствие, намекать, что не женское это дело – с заводом управляться. Вот если бы Мари вышла замуж за человека опытного и толкового, тогда бы все непременно пошло на лад. И женихи тут же сыскались, только Мари в их сторону даже не смотрела.

– Знамо, в какую сторону она смотрела, – поморщилась Евдокия. – За Злотниковым как кошка бегала, в глаза ему заглядывала, только его советов слушалась. А Злотников переменился, поостыл, показал свою истинную суть. Несколько раз он на остров приплывал. Не давало ему покоя то, что Айви не его, не укладывалось такое у него в голове. Вот и наведывался, подарки привозил, в полюбовницы звал… Федя! – Евдокия крепко сжала его запястья, зашептала скороговоркой: – Тебе сейчас больно. И душе, и телу невмоготу. И ты сам себя нарочно мучаешь. – Она посмотрела на насквозь пропитавшиеся кровью повязки.

– Это вы меня мучаете, – прохрипел он. – Не рассказываете, что стало с моей женой!

Они медлили, боялись подступиться к самому важному, самому больному. И рассказ этот был невыносим уже одним своим началом. Айви и Злотников… Подонок, не слышащий отказов, а привыкший брать все силой. Золото ли, женщину ли…

– Мучаем, Федя. – Евдокия положила ладонь ему на лоб, мягко, но настойчиво вдавила голову в подушку, не позволяя подняться. Ее рука была прохладной, но облегчения эта прохлада не приносила. – Тебя мучаем и сами мучаемся. Уже который год. А ты слушай. Сначала выслушай, а уже потом… – она вздохнула, – решай.

Он уже все решил. Он убьет Злотникова. Не может тут быть иного решения.

– Айви его гнала, даже слушать не хотела. Когда он первый раз явился, мы с ней были на острове вдвоем. Аким Петрович уезжал в Пермь. Он по твоему делу в Перми часто бывал. Я думаю, этот гад специально так подгадал, чтобы без Акима Петровича. Меня-то он не боялся. Я для него – пустое место. Начал петь, что одинокой женщине, пусть и мужней жене, нынче тяжело без покровителя, что многие на Стражевой Камень давно зарятся, а другим не дает покоя мысль, что Айви – государственного преступника жена, а живет себе на острове барыней. И вот он может ее ото всех защитить. – Ладонь Евдокии все давила и давила на лоб. Того и гляди, раздавит. – Айви плеснула в Злотникова тогда кипятком, попала на ноги, а надо было в харю. – Евдокия оскалилась совершено по-звериному. – И я за ухват взялась, а он лишь посмеялся, сказал, что все равно будет так, как он решил, что ты, Федя, на каторге уже давно заживо сгнил, а с Айви, если станет артачиться, разговор совсем другой будет. Добавил, что после таких разговоров в живых мало кто остается. Вот до чего Савва Сидорович силен, умен и везуч был, а и с ним беда приключилась. Он нам тогда, Федя, считай, признался в убийстве Кутасова, потому что понимал – доказать мы все равно ничего не сможем. Наше слово против его. А его слово в Чернокаменске с каждым днем силу набирало. Почуяли людишки, что у города отныне новый хозяин и хозяину этому лучше дорогу не заступать. – Евдокия немного помолчала, а потом заговорила снова: – Второй раз его уже Аким Петрович встретил и долго разговаривать не стал, отходил посохом, жалко, что хребет не переломал. Не пришлось бы тогда тебе все это рассказывать. – Она вдруг всхлипнула, зажала рот рукой. Лицо ее исказила мука. А Федору хотелось выть, вытравить из себя все человеческое, чтобы не было так мучительно.

– Дуня, – Август встал, обнял Евдокию за плечи, – не надо, не плачь. Тебе доктор запретил…

– Запретил! – Она отмахнулась и от его рук, и от его заботы, и от всех докторов скопом, на мгновение становясь той Евдокией, которую Федор помнил. – Что он понимает, этот твой доктор!

Август безнадежно покачал головой.

– Они приплыли на остров ночью, всей своей сворой, на нескольких лодках. – Евдокия говорила быстро, почти скороговоркой, словно боялась, что ее остановят, не дадут закончить рассказ, или просто старалась побыстрее его закончить. – Думали, если ночью и сворой, то им никто не помешает. Они не понимали, с кем связались, что ради Айви Аким Петрович пойдет на все. Он и пошел…

– Дуня, позволь мне. – Август снова положил руку на ее ладонь. – Довольно уже того, что ты все это видела, не нужно рассказывать. Я сам.

И она сдалась, зажмурилась, замотала головой, будто прогоняя страшные воспоминания.

– Они напали ночью, – заговорил Август. – Переждали полную луну и приплыли. Их много было, а Аким Петрович один, пусть и крепкий не по годам. Он бы с ними не справился в одиночку, не хватило бы на это человеческих сил.

– А нечеловеческих? – Рука сама потянулась к не видимому под повязками браслету. Федор помнил, что чувствовал, когда браслет не сдерживал ни силы, ни ярости, помнил, на что был тогда способен.

Август кивнул.

– Он снял браслет, Федя. Но как он его снял…

– Времени не было, – снова заговорила Евдокия, – а браслет клепаный, просто так его не разжать. Аким Петрович отрубил себе левую руку вместе с браслетом. Вот так он его снял. А чтобы не истечь кровью, сунул культю в угли, прижег рану.

Прижег рану… Обожженные руки Федора задергались, заныли. Какой же несгибаемой волей нужно обладать, чтобы решиться на такое?!

– Луна пошла на сход, но была еще в силе, и вся эта сила в него перелилась. Один против шестерых… Он их всех убил, зарубил тем самым топором, которым себе… руку, – Евдокия со свистом втянула в себя воздух. – И если бы их было только шестеро, все закончилось бы хорошо, но имелся еще седьмой.

– Злотников. – Федор не спрашивал, эту правду он знал с первой секунды.

– Пуля, – Евдокия кивнула. – Прямо в сердце. Аким Петрович сразу умер, не мучился. Я надеюсь…

– Айви?..

– Айви пропала, исчезла, словно ее и не было.

– Злотников ее забрал, увез с острова!

– Нет, Федя, – Евдокия покачала головой. – Не Злотников ее забрал, а Страж. Злотникову она бы живой не далась – или его убила бы, или себя. У нее при себе всегда был нож, знала наша девочка, чувствовала, что этот ирод не отступится. Федя, он ее позвал, и она откликнулась, ушла с ним…

– Нет! – Он замотал головой, попытался встать с кровати. – Это все неправда! Если бы Айви сама… если бы она не захотела жить, осталось бы… тело. – Он всмотрелся в побелевшее лицо Евдокии… – Вы нашли ее тело?

– Нет, мы вообще ничего не нашли, ни следа.

– Тогда отчего вы уверены, что ее больше нет?! – Федор рванулся с кровати, но Кайсы, неожиданно оказавшийся рядом, прижал его к тюфяку, не позволяя даже шелохнуться.

– Лежи и слушай, – велел тихо.

И Федор замер. В глазах Кайсы он увидел собственную боль и бессилие. Чего не было в этом взгляде, так это надежды. В отличие от него Кайсы не верил, что его дочь жива.

– Ему не нужно тело, Феденька, – сказала Евдокия тихо и погладила его по голове. – Ему довольно души и силы, в этой душе заключенной. А тело… сколько их там, на озерном дне?

– Ее нет среди мертвых! – Он вскинулся, а Кайсы снова вдавил его в тюфяк. – Я видел ласточку! Настоящую! Она не была мертвой!

– А была ли она живой? – вдруг спросил отец Айви. – Вы ведь раньше могли встречаться с ней в Нижнем мире, могли разговаривать. Тогда почему она сейчас с тобой не говорит? Почему она мечется в птичьем теле? Она ведь мечется! И не лги! Себе не лги!

Как же ему хотелось солгать и в ложь эту поверить, но не получалось. Вот он здесь, рядом с озером, и браслет на нем, и серебро вскипает в жилах, зовет, а Айви все не приходит…

– Она заблудилась, – сказала Евдокия. – Застряла между мирами и не может до тебя дотянуться. Ты ее видишь, она тебя видит… Вот только все это не взаправду, все это сон, морок. Страж ее забрал, Федя. Или она сама, добровольно к нему ушла.

– Зачем? Зачем ей было уходить?!

– Не держало ее на земле больше ничего. Тебя нет, весточек от тебя никаких, Аким Петрович мертв. И Злотников… мы ведь не знаем, что он с ней сделал, что она чувствовала. А Страж позвал. Его зов может быть очень ласковым, особенно когда собственная жизнь теряет смысл. Он позвал, а серебро в ней отозвалось, заглушило голос разума. И не оказалось никого рядом, чтобы ее удержать. Мы с Августом недосмотрели, опоздали…

– Вы опоздали, а меня вообще рядом не было…

– Не вини себя. Это все судьба-злодейка.

– Я здесь только одного злодея вижу, – сквозь стиснутые зубы протянул Кайсы, и жало ножа угрожающе вынырнуло из рукава его охотничьей куртки. – Вот ты, Игнат, на ноги встанешь, и мы с ним расправимся, с живого шкуру спустим, на кусочки порежем, он у нас с тобой еще умоется кровавыми слезами. – Отец Айви улыбался, а из его черных зрачков на Федора смотрело безумие. Кайсы был намерен сдержать обещание, а Федор собирался ему в этом помочь и знал: когда дойдет до дела, рука его не дрогнет. Только вернет ли это Айви? Освободит ли из призрачной ловушки?

Потерялась между мирами, заблудилась. И ходу ей нет ни в мир живых, ни в мир мертвых. Он не желал верить, но та ничтожная толика серебра, что досталась ему с браслетом, нашептывала – так оно и есть, его ласточка страдает, не в силах обрести покой, потеряв путеводную нить. И раз так, он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы ее… нет, не спасти – освободить.

Горло сдавила судорога, и по щекам потекли горячие слезы. Федор вытирал их руками, и кровавые пятна на повязках из темно-красных становились бледно-розовыми.

– Поплачь. – Евдокия гладила его по голове, как маленького, а Кайсы отошел обратно к печи, принялся точить свой и без того смертельно острый нож. На Федора он больше не смотрел, наверное, посчитал его слабаком. Ну и пусть. Он и есть слабак.

– Что с ней станет? – спросил Федор, отворачиваясь к стене, чтобы никого не видеть, чтобы его никто не видел. – Как она там… существует?

Откуда им было знать, если даже он сам ничего не знал наверняка, просто чувствовал!

– Ее можно вернуть?

– Нет. – Евдокия убрала руку с его лба, и в этот миг Федору показалось, что она от него отреклась. Душевная мука сделалась нестерпимой, и он закрыл глаза. – В мир живых ей теперь пути нет, но мы должны что-то придумать, чтобы вызволить ее душу, должны найти способ, Федя.

– Я найду. – Он открыл глаза. – Костьми лягу, но найду.

Сколько он их уже дал – невыполнимых обещаний и клятв? Но эта будет последней, нет у него больше иного смысла жить.

– Мы тебе поможем, – вдруг сказал Кайсы. – Не допущу я, чтобы девочка моя стала нежитью.

– Почему нежитью?.. – Сердце дрогнуло, и воздух застрял в горле.

– Потому что там, где она сейчас, душе тяжело, все светлое из нее выдавливается капля за каплей, и превращается живой человек в бездушную нежить, забывает себя и тех, кого когда-то любил. Время там течет по-другому, но пять лет – это много даже для такой, как Айви.

– Вы сказали, он ее к себе забрал. – Федор перевел взгляд на Евдокию. – Зачем она ему такая, не живая и не мертвая?

– Потому что он сам оттуда, с границы миров. Он сам не живой и не мертвый, он страж между мирами. Так считал Аким Петрович, и мне кажется, что так оно на самом деле и есть. Айви, такая, какая она сейчас есть, вся только для него одного. К предкам уйти не может, к тебе вернуться – тоже. Вся сила ее, весь свет, только для него одного. Думаешь, ему там света не хочется? Чтобы не по ночам, не в полную луну урывками, а постоянно?

– Хочется. – Евдокия спрашивала Федора, а ответил Август. – Я вот только понять не могу, какой свет ему нужен и зачем.

– Вы его слышите?

Можно было не спрашивать. Желтоглазый, однажды вцепившийся в человека, больше того уже не отпускал.

– Слышу. – Август кивнул. – Башню видел? Это моих рук дело. Ты еще многого не знаешь, Федор. О многом мы тебе еще рассказать должны.

– Потом, – оборвала его Евдокия и посмотрела на Федора строго, как в давние времена. – Ты еще слишком слаб, отдохнуть тебе нужно.

Он не хотел отдыхать, он хотел услышать всю правду, до последней крупиночки, но что-то такое было в отварах, которыми его потчевали. От них клонило в сон, а боль становилась не такой острой. И боль телесная, и боль душевная.

– Ты устал, – сказала Евдокия, и Федор ей поверил: да, он устал, и если нельзя умереть, то можно хотя бы уснуть. И кто знает, не прилетит ли к нему во сне ласточка…

Мысли становились медленными и неповоротливыми, а свет от свечей все слабел и слабел.

– Мы с Августом придем к тебе завтра, – журчал в наползающей темноте голос Евдокии. – Нам с тобой еще о многом нужно поговорить, а теперь спи…

* * *

Сердце Евдокии обливалось кровью. Она думала, что больнее, чем было, не станет, что с этой мукой она уже свыклась и почти смирилась, что бы там ни говорили Август и его доктора. Но вот затянувшаяся рана снова открылась и закровила.

Бедный-бедный мальчик… Как же Евдокия обрадовалась, когда глухой предрассветной порой в ее дверь постучался Кайсы! Он проскользнул во двор бесшумной тенью, и даже верный Рыжик ничего не почуял, не подал голос, не предупредил хозяйку о нежданном госте. Постарел?

Кайсы стоял на пороге в низко надвинутой на глаза волчьей шапке, но Евдокия его все равно тут же узнала.

– Пришел, – сказала вместо приветствия.

– Пришел. – Он так и не решался войти внутрь. Или просто не хотел.

Они расстались плохо. Евдокия не могла простить Кайсы, что после смерти Сони он ушел, бросил маленькую дочку. Ветер, как есть ветер… Не удержать его, не привязать. У Сони получилось, а больше никому не дано.

– Письмо получил? – Снаружи тянуло холодом и сыростью. Евдокия куталась в шаль, но гостя в дом не звала. В последнее время Август спал совсем плохо, лишь под утро забывался тревожным, хрупким сном. Она не хотела будить мужа. И знакомить с Кайсы тоже не хотела.

– Получил. – Он кивнул, и волчья шапка сползла еще ниже. – И поручение старика выполнил.

– Ты его привел? – Сердце зачастило, засбоило, и Евдокия прижала к груди ладонь, пытаясь унять боль. – Федя здесь?

– Поблизости. – Кайсы пожал плечами. – Он без оберега, а на небе полная луна. – Куда ему такому без присмотру? Я хотел было на остров сунуться, да смотрю, там большие перемены. Где старик?

Он сбил шапку на затылок, глянул вопросительно. А про дочь не спросил, словно вырвал воспоминания о ней из сердца. Может, и вырвал. С ветра станется. И сделалось горько, так горько, что хоть плачь. Вот только слезы Евдокия давно уже выплакала, не осталось у нее больше слез. И смирения тоже не осталось. Наверное, поэтому она и сказала:

– Ты слишком долго шел, Кайсы. Нет больше Акима Петровича.

– Айви? – На смуглом лице не дрогнул ни единый мускул, и только черные глаза полыхнули недобро.

– И Айви больше нет. Он забрал ее к себе.

– Страж?

– Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь? Не уберегли…

Он долго молчал, смотрел в наливающееся краснотой рассветное небо, а когда заговорил, голос его звучал бесстрастно:

– Одевайся, по пути мне все расскажешь. Еще, браслет, про который писал старик, у тебя?

– У меня. – Она кивнула.

– Тогда прихвати. Он сейчас сам не свой, проснулась дурная кровь. Я его связал, но все равно предчувствие у меня недоброе.

Предчувствие… У Евдокии тоже было предчувствие. Именно оно и заставило потянуться за Степочкиным охотничьим ружьем. Кайсы ничего не сказал, сам он, помнится, предпочитал ножи. Вот только, если она права, подходить близко к Федору нынче смертельно опасно. В памяти всплыла картина, которую Евдокия хотела бы, но не могла забыть. Изрубленные, до неузнаваемости обезображенные тела. Кровь кругом: и на одежде, и на черных камнях, и в воздухе. Пахнет сладко, а на губах привкус железа. А старый топор впился в каменную твердь колоды по самый окровавленный обух. И мухи… толстые, с оглушительным жужжанием вьющиеся над мертвецами. Мухи врезались в память особенно, и жуткое это жужжание потом еще очень долго преследовало Евдокию.

…Она шла по скользким от крови камням к дому и молилась, чтобы внутри никого не было, потому что живой не смог бы не услышать ее крик, живой бы уже вышел, а мертвым все равно.

Дом стоял пустым. Тихо поскрипывали под ногами половицы, отбивали шесть утра каминные часы, и позолоченные фигурки кружились в бесконечном танце. А печь была холодной. И холод этот через пальцы перетек в Евдокию, заставил броситься вон из дому.

Она металась по острову, звала Айви и Акима Петровича до тех пор, пока не осипла от крика. Август держался рядом, уговаривал успокоиться, но его губы и руки дрожали, а обычно румяное лицо наливалось белизной. Чего он боялся? Того, что им предстояло увидеть? Или он боялся за нее, свою жену? Она не спрашивала, она продолжала звать упавшим до шепота голосом.

Кровавый след первым увидел Август, поймал жену за руку, притянул к себе, не позволяя смотреть, но она его оттолкнула, вырвалась, пошла по следу. Она уже знала, к кому он приведет. Знала, но все равно продолжала надеяться на чудо.

…Аким Петрович сидел, прислонившись спиной к камню, белая рубаха его была черной от запекшейся крови, чернота эта вскипала красным на развороченной груди и не оставляла места надежде. Но Евдокия все равно не поверила, не боясь испачкаться в крови, упала на колени, обхватила Акима Петровича за широкие плечи, почувствовала неживой холод и только потом заглянула в мертвые глаза. Лучше бы не заглядывала, не видела эту боль и отчаяние, не окуналась в черные воды безысходности…

Наверное, она снова кричала, отбивалась дико и яростно, когда Август попытался оторвать ее от Акима Петровича. Мир вокруг сделался бесцветным, как после смерти Степочки, бесцветным и безмолвным. Август что-то говорил, тряс за плечи, кажется, даже ударил по лицу, но Евдокия ничего не чувствовала. И он оставил ее в покое, понял, что не справится в одиночку с ее горем. Август бродил по берегу, что-то кричал, зачем-то махал руками, а она шла следом, потому что вдруг испугалась, что он тоже сейчас исчезнет, оставит ее совсем одну на острове, который за ночь превратился в кладбище. А озеро волновалось, тянулось к черным камням отливающими серебром щупальцами, стонало, кричало пронзительным чаячьим криком. И небо сделалось темным, как ночью. На небе этом Евдокия вдруг увидела звезды. Звезды водили хоровод вокруг бледной луны, а потом одна за другой срывались и падали в воду.

Евдокия тоже упала, а в себя пришла уже в Чернокаменске, в их с Августом доме. Муж сидел тут же, у кровати, осунувшийся и постаревший, несчастный.

– Как ты, Дуня? – спросил шепотом.

– Нашли? – Она не стала отвечать на глупый вопрос, у нее были свои вопросы. – Нашли?!

Он покачал головой и сжал руку Евдокии в своей ладони. Раньше его руки казались ей мягкими и по-девичьи нежными, но сейчас они держали крепко, до хруста в костях. Это хорошо, пусть держит, не допускает, чтобы она снова сорвалась в беспамятство. Ей сейчас никак нельзя, ей нужны силы. Поэтому и осмотр доктора Евдокия выдержала безропотно, и отвратительные на вкус капли выпила, не поморщившись, и пообещала себя беречь. А когда доктор наконец ушел, велела:

– Расскажи мне, Август.

Он вздохнул, придвинул табурет поближе к ее кровати.

– Аким Петрович?.. – Теперь уже она сжала его руку.

– Я обо всем позаботился, поговорил с батюшкой. – Август сглотнул. – Дуня, он отрубил себе руку…

– Не руку – браслет! Они напали неожиданно, у него не было времени снять его. Ты нашел… браслет?

– Нашел. – Муж встал с табурета, вышел из комнаты, чтобы вернуться с ее, Евдокии, платком. – Он здесь. Я не знал, как ним поступить. Дуня, платок теперь, наверное, не отстирать. Он весь в крови, Дуня.

В другое время она бы накричала на Берга, обвинила бы в том, что его заботит такая ерунда, но не стала, потому что понимала, Августу сейчас тоже нелегко, только с бедой он справляется по-своему.

– Он истекал кровью, Дуня…

– Не из-за руки. Его убили, выстрелили прямо в грудь. Кто в него стрелял, Август? Все артельщики мертвы. Кто же тогда стрелял?..

Они оба знали, кто. Не было другого ответа на этот вопрос. Злотников исполнил свое обещание, убил всех…

– Они ищут? – спросила Евдокия и выдернула из-под спины подушку, попыталась сесть.

– Мертвых с острова забрали, сам остров обыскали, а озеро… Дуня, ты же знаешь, как они относятся к озеру. Особенно сейчас. Там сейчас буря, дождь и молнии над островом без конца. Он злится? На что он злится?

– Может, не злится? – Она посмотрела мужу в глаза. – Может, наоборот, радуется, празднует победу? Айви нет. Никого больше нет. Значит, она сейчас с ним… Или со Злотниковым? Вдруг он ее забрал?

Это была надежда. Пусть призрачная, пусть безумная, но надежда. И Евдокия, не слушая возражений мужа, принялась одеваться.

Злотникова дома не оказалось, но она знала, где следует его искать.

Кутасовский дом прятался за старыми липами, словно боялся ее, Евдокии, напора. И когда она со всей силы ударила в дверь кулаком, поддался и дверь распахнул, но успел нашептать хозяйке о непрошеных гостях. Мари Кутасова приготовилась к встрече. Или знала, что Евдокия придет к ней, ждала?

Она сидела в кабинете Саввы Сидоровича, упершись острыми локтями в дубовую столешницу, водрузив острый же подбородок на сцепленные в замок руки.

– Я тебя не звала, – сказала, окинув Евдокию презрительным взглядом. – И вас тоже. – Августу досталась брезгливая гримаска. – Что вы забыли в моем доме? Почему врываетесь без спросу?

Она говорила скупо, и слова ее были острыми, угловатыми, как и сама она. Но глаза… в глазах Мари Кутасовой Евдокия увидела страшное – дочь промышленника обо всем знала или догадывалась…

– Мы не к тебе, мы к Злотникову. Где он?

– К Сергею Демидовичу? – Мари приподняла тонкую бровь. – И что дало вам основания думать, что вы найдете его здесь, в моем доме?

– Ты и дала. Или считаешь, у людей глаз нету? Думаешь, не знает никто о ваших шашнях?

– Шашни… – Мари поморщилась. – Фи, как это грубо. Но тебе, глупой бабе, я так и быть, прощу дерзость.

– Мари, где он? – неожиданно перебил ее Август, а Евдокию попытался задвинуть за свою спину. Защищал.

– А его нет. – Мари с нежностью погладила полированную столешницу. На тонком пальце с синюшным ногтем рядом с изумрудным перстнем блеснул еще один, на сей раз рубиновый. – У Сергея Демидовича случилось страшное горе. Вы разве не слышали? Весь Чернокаменск только об этом и говорит. – Она посмотрела на них снизу вверх, и во взгляде ее было… торжество. – Этот ваш островной отшельник сошел с ума и зарубил людей Сергея Демидовича, себе зачем-то руку отрубил, а внучку свою убогую в озере утопил. Потом, видно, опомнился и застрелился. Сергею Демидовичу в полиции так и сказали. Он, как услышал о случившемся, о том, что артельщики его ни за что ни про что полегли, так сразу в полицию и отправился. А теперь вот с несчастными женами да детками-сиротками встречается, пытается помочь, поддержать. – Мари вздохнула, а потом спросила совсем другим, жестким тоном: – Так почему вы здесь? Почему не в церкви? Вам же теперь самое время грехи замаливать, вы-то небось лучше других знали, какое чудовище – этот ваш Аким Петрович. Знали, но молчали!

– Ах ты… – Евдокия рванулась было к столу, но Август не позволил, вцепился в руку. – Это ведь не Аким Петрович виноват, это полюбовник твой все сделал! Его это рук дело! Ты думаешь, он тебя любит? Он деньги твои любит! Не нужна ты ему без денег, вот такая. Как думаешь, почему он на остров повадился? Он к Айви наведывался, ее, мужнюю жену, домогался. А как своего не добился, так и… – Евдокия не договорила, захлебнулась криком и заворочавшейся в сердце болью.

– Ты врешь! – Мари Кутасова медленно встала из-за стола. На щеках ее полыхал злой румянец. – Завидуешь мне! Вы все моему счастью завидуете, поэтому и возводите напраслину! Да только забыли, что за напраслину можно и поплатиться!

Ее зрачки сузились, а ноздри, и без того широкие, наоборот, вывернулись еще больше, затрепетали гневно. И если и раньше Мари Кутасова не была красавицей, то сейчас и вовсе превратилась в уродину. И отражение ее в высоком напольном зеркале хищно улыбнулось, выпуская на волю ее темную суть. Август смотрел на это отражение словно зачарованный, а Евдокии подумалось, что видит муж даже больше, чем она сама.

– Может, и были в жизни Сергея Демидовича гулящие девки, предлагали себя бесстыдно, но любит он только меня одну. Я единственная в его жизни женщина! Я не знаю, что хотела от него эта ваша… полоумная, чего добивалась и что обещала взамен на его любовь. – Мари уже не говорила, а шипела по-змеиному. – Да вот только предложение руки и сердца он сделал мне! Ко мне в ноги падал, мои руки целовал! – Она посмотрела на свои унизанные перстнями, трясущиеся пальцы. – И если кто-нибудь из вас вздумает помешать моему счастью, я вас уничтожу. Найду способ, будьте уверены. Не люблю я, когда на моем пути становятся, а всякие несчастья нынче дело нередкое, да и людишек лихих кругом развелось…

Сердце ныло, боль мешала дышать и думать, не хотелось верить, что человеческая душа может быть такой черной. Мари Кутасова знала не только про то, что случилось на Стражевом Камне, она знала, кто убил ее отца. А может, и не только знала. Савва Кутасов тоже стоял у нее на пути, мешал женскому счастью…

И отражение в старом зеркале подмигнуло Евдокии. Отражение знало свою хозяйку, как никто другой.

– Он говорит, что я красивая. – Мари вдруг улыбнулась. – Говорит, что краше и лучше меня никого нет, а остальные бабы – это так…

– Красивая? – Евдокия разжала пальцы Августа на своем запястье, шагнула к зеркалу, рывком развернула его к Мари. Та хотела было отвернуться, но не успела, встретилась лицом к лицу со своим уже почти ожившим отражением. – Вот какой он тебя видит! Вот какая ты на самом деле красавица!

Отражение улыбнулось Мари совершенно дикой, безумной улыбкой, а сама она закрыла лицо руками.

– Вон! Вон пошли! – завизжала Кутасова так, что задрожали стекла.

– Дуня, нам надо идти. – Август взял Евдокию за руку, потянул к двери.

Они шагали по узкому коридору, а вслед им несся смех Мари, такой же безумный, как и ее отражение…


– …Значит, полиция разбираться не стала? – Кайсы шагал широко, и Евдокия едва за ним поспевала. Ружье то и дело соскальзывало с плеча, и приходилось его поправлять.

– А ты как думаешь? Злотников к тому времени уже в полную силу вошел, держал весь город в кулаке. Так и решили, что на Стражевом Камне произошло страшное несчастье, что это Аким Петрович всех убил, а потом сам застрелился. И никто даже не спросил, что злотниковские головорезы делали на острове, зачем приплыли посреди ночи. Еще и хоронили их все городом, а на похороны Акима Петровича почти никто не пришел.

– Думаешь, его это опечалило? – Кайсы всегда говорил так, что было не понять, шутит он или серьезен. Да разве же мог он шутить, особенно сейчас, когда знал правду?

– Я думаю, что это нечестно, – сказала Евдокия. – Он многое сделал для города и для завода, а его назвали сумасшедшим, и никто не усомнился.

– Людишки… – Кайсы произнес это тем особенным тоном, что сразу становилось ясно, как он относится к людям. – А со Злотниковым мы разберемся, об этом не переживай. Что на острове? Что за строительство? Башня какая-то…

– Это он дом строит.

– Кто?

– Злотников. Не дает ему остров покоя, манит, тянет, как моего Августа. Строительство началось почти сразу же, как он на Мари Кутасовой женился. Захотелось ему дом не как у всех, захотелось, чтобы крепость неприступная. Или замок посреди озера. Люди-то озеро стороной обходят, на остров не суются, а ему охота всем доказать, что ничего-то он не боится, что неуязвимый он и особенный. И денег теперь много, и власть над городом в его руках. Уважаемый человек, отец родной для всего Чернокаменска…. – Сердце кольнуло, и Евдокия недовольно поморщилась. Не вовремя все это, некогда хворать. – Машка Кутасова пыталась его остановить, ни в чем никогда не перечила, а тут заартачилась. Боится она острова. Знает, гадина, что там произошло, знает, что остров на костях стоит и кровью полит, вот и боится. А Злотников ничего не боится: ни людей, ни бога, ни черта.

– Это его еще не пугали, – процедил Кайсы сквозь зубы.

– Не пугали, – согласилась она. – Некому пугать…

– Исправим.

И Евдокия поверила: этот исправит. Ветра тоже могут быть лютыми. Боль отпустила, и сердце забилось ровнее, успокоилось.

– А башня ему зачем? – спросил Кайсы.

– Не башня – маяк. – Женщина вздохнула. – И не ему, а Августу, моему мужу.

Оказывается, Кайсы умел удивляться. От удивления он даже замедлил шаг, посмотрел на Евдокию пристально. Не хотелось ей об этом говорить, но придется, если уж хочется видеть ветер у себя в союзниках.


…Злотников пришел к ним ровно через год, день в день. И Евдокия тот день запомнила очень хорошо. Скрипнула калитка, залаял Рыжик и тут же захлебнулся лаем, заскулил. Август сидел за столом над своими чертежами. В последнее время он много работал, вот только получал ли от этой работы удовольствие, Евдокия не знала. Денег точно не получал. Все хозяйство лежало на ней одной. Для жизни на земле Август был не приспособлен совершенно. Первое время после свадьбы он брался помогать, но от помощи его становилось только хуже, хорошо у Августа Берга получались только дома. Да и то в последнее время лишь на бумаге. Работу опальному архитектору в Чернокаменске никто не предлагал, и ничего другого он делать не умел да и, положа руку на сердце, не хотел. Если бы не любовь, чувство глупое, в чем-то даже утомительное, Евдокия бы его прогнала, но была любовь, и мягкие руки Августа, и ласковые слова, и удивительные, сказочные совершенно идеи, которые расцвечивали серую Евдокиину жизнь, наполняли ее смыслом и светом. Любовь заставляла их двоих, таких не похожих друг на друга, держаться вместе, мириться с недостатками, дорожить достоинствами.

Дверь распахнулась без стука, впуская в дом незваного, нежеланного гостя. Сергей Злотников обвел насмешливым взглядом светлицу, кивнул Евдокии.

– Давненько не виделись, Евдокия Тихоновна.

Он был холеный, сытый, довольный жизнью, ненавистный… И Евдокия взялась за ухват. Было бы под рукой ружье, взялась бы за ружье, но ружье висело в другой комнате.

– Вижу, обрадовал тебя мой визит. – Злотников улыбался, похлопывал кожаными перчатками по левой ладони, а сам надвигался на Евдокию.

– Вон пошел, – проговорила она очень тихо, но так, что любой бы понял, что с ней шутки плохи. Вот только Злотников ничего не боялся.

– А я не к тебе. – Свободной от перчаток рукой он отвел в сторону ухват, а потом неуловимо быстрым движением и вовсе вырвал его из онемевших пальцев Евдокии. – Я к Августу Адамовичу. Он же дома?

Она не ответила. От злости, от бессилия закончились разом все слова. Убийца пришел в ее дом и хозяйничает, распоряжается привычно, по-барски…

– В разговор наш не вмешивайся, – велел Злотников, аккуратно прислоняя ухват к стене. – И чаю завари. Беседа нам с господином Бергом предстоит долгая.

Ей бы и заварить, а в чаек крысиного яду сыпануть, да только не решилась. Небось половина Чернокаменска знает, что Злотников почтил их своим вниманием. Сама-то она тюрьмы не боялась, но Август… Августу без нее конец. Да и были в жизни еще дела, которые требовали ее, Евдокии, участия. Не время рисковать, лучше уж немножко потерпеть. А крысиный яд никуда не денется, придет и его время…

Дверь за собой Злотников прикрыл очень плотно, так, что не услышать ничего. Да Евдокия и не пыталась подслушивать, знала, что Август ей все расскажет. Не было у него от нее тайн.

Эти двое разговаривали долго. Так долго, что Евдокия уже начала волноваться и несколько раз порывалась зайти в комнату, но в самый последний момент останавливалась у закрытой двери, сжимала зубы, чтобы не закричать, и кулаки тоже сжимала, представляя, как расцарапывает ненавистную злотниковскую рожу.

Дверь открылась внезапно, стукнулась ручкой о стену с такой силой, что посыпалась штукатурка.

– А чаю так и не принесла, – сказал Злотников все с той же своей ненавистной улыбкой. – Бить тебя надо чаще, Евдокия Тихоновна. – Он обернулся, произнес, повышая голос: – Слышишь меня, Август Адамович? Баб нужно в страхе и строгости держать, чтобы не распускались, знали свое место. А ты, я смотрю, слабину даешь, подкаблучником стал. Стыдно, Август Адамович, не по-мужски это.

– По-мужски в спину беспомощному старику стрелять и чужих жен до смерти доводить, – процедила Евдокия, не удержалась.

– И тебя то же ждет, если не уймешься, дурная баба. – Злотников продолжал улыбаться, но улыбка его сделалась страшной, а пальцы, сжимающие кожаные перчатки, побелели. – Так мы договорились, Август Адамович?

– Договорились. – Август вышел в комнату, обошел Злотникова по дуге, обнял Евдокию за плечи, и она едва поборола желание руки его скинуть. О чем они там разговаривали за закрытыми дверьми? О чем можно договариваться с этим гадом? Ни о чем! – Но и ты мое условие не забудь, Сергей. И жену мою пугать не смей.

Она не испугалась, она просто не понимала, что происходит, какое такое дело связало ее мужа с эти подонком. Это непонимание делало ее слабой и беспомощной, а к такому Евдокия не привыкла.

– Любишь ее? – Злотников посмотрел на Евдокию удивленно, словно видел впервые в жизни. – Это хорошо. Для меня хорошо. Любящий человек слаб и уязвим. Не видел я в этой жизни большей глупости, чем любовь, но сила ее меня, признаться, поражает. А про уговор я не забуду, хоть и дурь это несусветная, но ты же у нас гений, тебе всякая дурь дозволена. А если она меня, Сергея Злотникова, увековечит, так и пусть с ней. Денег хватит. Людишек в помощь бери сколько посчитаешь нужным, но с прожектом, или как это у вас там называется, не тяни. Жить я собираюсь долго, но вот долго ждать не люблю.

Он ушел, не прощаясь, не закрывая за собою дверь, и напуганный опасным гостем Рыжик не подал голоса.

Август тоже долго молчал. Сел за стол, сжал виски руками, закрыл глаза. Евдокия его не торопила.

– Дуня, сделай чаю, – попросил он тихим, незнакомым каким-то голосом и добавил заискивающе: – И самогонки… я знаю, есть у тебя самогонка. Так ты налей. Немного, одну рюмашечку только.

Она вздохнула и еще больше утвердилась в ненависти к Злотникову. До его прихода Август уже почти полгода ни капли в рот не брал. О чем же они разговаривали? Но рюмку все-таки налила, а бутылку спрятала, от греха подальше. Август опрокинул рюмку одним махом, крякнул, занюхал рукавом, не обращая внимания на придвинутые соленые огурчики, и только потом посмотрел в глаза Евдокии.

– Рассказывай, – попросила она и села напротив. – Зачем этот ирод приходил?

– Дуня, ты меня возненавидишь. – Берг выглядел несчастным и подавленным, а еще решительным, словно принял очень тяжелое и важное для себя решение.

– Нет, – она покачала головой. Евдокия точно знала, что бы ни сделал Август, она все равно будет его любить. Некого в этом мире ей больше любить. – Рассказывай.

– Он меня нанял, – сказал Берг. – Предложил работу, и я согласился.

– Какую работу? – Не хотелось ей знать ответ. Разве мог Злотников предложить им что-то хорошее? Разве можно ему хоть в чем-то доверять?

– Он собирается построить дом, и ему нужен архитектор.

– Где?

– На Стражевом Камне…

Она ахнула, схватилась за сердце, и Август тут же сорвался с места, бросился к жене.

– Дуня, тебе плохо? – Он вглядывался в ее лицо, а его собственное было больным и бледным. – Прости, Дунечка, я знаю, что ты про меня думаешь. Это такое место, они там все… Нет их там больше, а остров как стоял, так и стоит. И Злотников там будет хозяйничать, хоромы свои строить.

– Он же уничтожает все, Август. – Евдокии хотелось кричать, но она из последних сил старалась говорить спокойно, и руку от груди убрала, чтобы не пугать мужа. – Он сначала их уничтожил, а теперь и память о них хочет стереть. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – архитектор кивнул. – Все я прекрасно понимаю. Да только и ты меня пойми, постарайся понять. Я уже который год с этим борюсь, со снами, с шепотом змеиным. Мне башня каждую ночь, почитай, снится, я ее уже бессчетное количество раз в своих мыслях построил, я каждый камень в ней знаю, каждую трещину. Не понимаю я, Дуня, что это такое со мной происходит, но точно знаю, что если за строительство не возьмусь, конец мне придет. Дуня, я с ума сойду. Он меня с ума сведет.

Она не спросила, кто «он», незачем ей было спрашивать, когда по глазам мужа и так все видно. Вот, значит, почему он не спит, почему мечется во сне, кричит что-то неразборчивое. Страж до любого дотянется, к каждому свой ключик подберет. А она еще радовалась, что озеро притихло, что даже в полную луну стало безопасным. Думала, утешился он великой жертвой, смилостивился над бедными людьми. Не утешился и не смилостивился. Разве ему жалость ведома? Вот он, оказывается, за Августа взялся, нужно ему от Августа что-то.

– Это он хочет, чтобы ты башню построил? – спросила она шепотом. – Или Злотников?

– Злотников хочет дом. Чтобы красивый, чтобы ни у кого в округе такого не было, чтобы на замок походил и на крепость. Он так мне и сказал – построй мне на острове замок, неприступный, как крепость. А башня нужна этому… существу. И не башня, Дуня, а маяк. Я не строил никогда маяков, а теперь вот вижу, что придется. Не оставят они меня в покое. Оба. – Август немного помолчал, а когда заговорил снова, лица его коснулась странная мечтательная улыбка. – Я ведь и сам хочу их построить, Дунечка. Тебе врать не стану, хочу. Я же архитектор, не могу без дела сидеть и в потолок плевать. Знаю, что Злотников – скотина и убийца, знаю, что Мари подлая баба, его во всем достойная, но поделать с собой ничего не могу, мне нужно на остров.

Евдокия понимала. Если Стражевой Камень кого-то однажды приютил, того больше никогда не отпустит. Ее и саму тянуло на остров. Останавливали лишь страшные воспоминания. И без того хватало боли.

– А он согласился с тем, что нужно построить маяк? – спросила она. – Злотников согласился? Зачем ему маяк, Август?

– Согласился. – Муж горько усмехнулся. – Это было мое условие. Я строю замок и маяк или не строю вообще ничего. Знаешь, ему даже понравилось, он сказал, что это будет забавно, иметь свою собственную башню, потребовал только, чтобы она стала самой высокой в городе, выше часовой и водонапорной. Он во всем хочет быть первым, никому не хочет уступать. И денег пообещал заплатить. Много, Дуня. Я хотел отказаться, я потом подумал, что и так уже Иуда. А какой же Иуда без тридцати сребреников? А деньги нам с тобой есть на что потратить. И пусть это страшные деньги, но я их отработаю. Потом и кровью своей отмою.

– Не надо кровью, – Евдокия погладила мужа по редеющим волосам. – Хватит там уже крови, Август.

– Так ты не злишься? – Он посмотрел с недоверием и надеждой. – Ты не презираешь меня за это?

– Злюсь. Но не на тебя, Август. Я на него злюсь. Нет, не злюсь, я его ненавижу, смерти его желаю больше всего на свете. И пускай ты будешь с ним рядом, пускай… – Она задумалась. – Дома ведь иногда опасно. Правда? Бывают в них какие-то недочеты, лестницы слишком крутые, подвалы слишком глубокие. На острове много пещер, Август. Знатные из них могут получиться подвалы.

Впервые за многие месяцы она улыбнулась, вот только была ли это счастливая улыбка? Судя по взгляду Августа, нет. Но он жену понял и не осудил, потому что зло не должно оставаться безнаказанным. Слишком его много на свете – зла. И девочке нравилась идея с башней…

– …Значит, вот оно как вышло. – Кайсы слушал молча, не перебивал, заговорил, только когда Евдокия замолчала. – Знал бы я, что у Демида такой сынок народился, своими бы собственными руками в колыбели удавил. Да и сейчас не поздно, мне кажется.

– Он не ходит больше один, набрал новую свору, страшнее прежней. Никому не доверяет, всего боится. Понимает, что многим как кость в горле. В городе его боятся очень, но и ненавидят тоже сильно. Желающих на его могиле сплясать много.

– Желающих много, да только он что-то до сих пор жив. – Кайсы сплюнул себе под ноги. – Ничего, придет время…

– Кайсы, – позвала Евдокия, – расскажи про Федю. Какой он? Не сломала его каторга?

– Сломала? – Кайсы посмотрел на женщину как-то странно, искоса. – Прошлась она по нему знатно. Что есть, то есть. Я когда его первый раз увидел, подумал, что ошибся. Парня же молодого искал, а он… и не старик вроде, и двужильный, а взгляд мертвый какой-то. Словно жить ему больше незачем.

– Мы ему писали. И я, и Аким Петрович. Айви так та вообще каждый день, считай. Не получал он от нас весточки, выходит?

– Это каторга, Евдокия. – Кайсы покачал головой. – До меня ваша весточка сколько лет шла. А до него… Я не спрашивал, но, думаю, одного письма от Айви ему бы хватило, чтобы за жизнь зубами держаться, не отпускать. А он не держался, ничего не боялся, на рожон пер. Ты не узнаешь его, Евдокия. Он сам себя не узнал. Бывает, что люди так сильно меняются, словно шкуру старую сбрасывают. Вот и он старую сбросил, а новая все никак не нарастет. И когда он про Айви узнает… – Кайсы замолчал и молчал очень долго, будто обдумывал что-то очень важное, а потом сказал: – Но обманывать его нельзя. Тут одно из двух: он за ней следом уйдет или станет мстить. И тогда не завидую я тому выродку, который девочку мою угробил…

Дальше шли молча. Да и о чем говорить, когда все самое важное, самое страшное уже сказано? Вот только тревога все сильнее, а серебряный браслет, завернутый в холстину, с каждым шагом наливается тяжестью, того и гляди, сделается совсем неподъемным.

Не подвело предчувствие… Стоянка у догорающего костра оказалась пуста, а в кристальном рассветном воздухе витал сладковатый запах горелой плоти. Кайсы подбежал к костру, матерно выругался.

– Ушел, – сказал он.

– Значит, мы сейчас за ним пойдем. – Евдокия поправила ружье. – На озере его нужно искать, некуда больше ему идти.

Отец Айви криво усмехнулся, надвинул на глаза шапку.

– Тяжело будет. В прошлый раз я его из воды вытащил. Считай, нам с ним обоим повезло. Но видела бы ты, как он ярился, когда понял, что на остров ему ходу нет. Не глаза – а бельма серые. Был человек – и не стало человека. А что стало, на то смотреть страшно.

– Мы не будем к нему подходить. – Ружье сделалось совсем уж неподъемным, каменным, а сердце тревожно заухало, забилось о ребра. – Аким Петрович, как без браслета остался, никого к себе близко не подпустил. – В ноздри снова шибанул сладковатый запах крови, а в ушах послышалось назойливое жужжание. Евдокия отмахнулась и от запаха, и от жужжания, сказала решительно: – Придется стрелять.

И Кайсы не стал возражать, кивнул, соглашаясь с тем, что выхода иного нет. Заговорил он лишь, когда они шли, почти бежали к озеру.

– Просто ранить его не получится, стрелять нужно наверняка, почти насмерть. Иначе он нас убьет.

Почти насмерть…

– Ты можешь сделать так, чтобы остановить его, но при этом не убить?

Она не знала, знала лишь, что иного выбора ни у них, ни у Федора нет. Аким Петрович прожил на Стражевом Камне долгую жизнь, научился управляться со своей заемной силой, обуздывать безумие, а Федя пока этого не умеет. Слишком долго он был вдали от острова, слишком мало знал о себе и серебре. Нужно стрелять. По-другому никак. И когда придет время, ее рука не дрогнет.

Евдокия так думала до тех пор, пока не увидела Федора…

Да, Кайсы рассказал, что он пережил, каким стал. Да, она готовилась к этой встрече, но все равно оказалась не готова… Она помнила его юношей, молодым, наивным мальчиком с глазами, ясными, как июльское небо, вихрастого, с улыбкой на веснушчатом лице, а увидела изломанного, заматеревшего, озлобившегося, обезображенного мужчину. И не узнала… Она не узнала в нем Федю, которого в душе почти с первого дня знакомства считала родным племянником, своим мальчиком.

– Вот он теперь какой. – Кайсы крепко сжал ее плечо, то ли ободряя, то ли пытаясь удержать. – Но он все равно светлый, Евдокия. Несмотря на эту тьму вокруг, он остался человеком.

Федор не был похож на человека. На безумца, на зверя, на чудовище – но не на человека. Он стоял по пояс в воде. Ноздри его раздувались, а единственный здоровый глаз казался слепым. И этим слепым, подернутым желтым туманом глазом он смотрел, кажется, прямо Евдокии в душу. Смотрел, ненавидел, хотел убить…

Он шел медленно, неспешно, но в движениях была какая-то особая змеиная грация, и броситься вперед Федор мог с точно такой же змеиной стремительностью.

Зажужжали невидимые мухи…

В воздухе остро запахло кровью…

– Стреляй, – прошептал Кайсы, а когда Евдокия не шелохнулась, заорал во все горло: – Да стреляй ты, женщина!

И она выстрелила… В тот самый момент, когда человек, уже почти переставший быть человеком, бросился вперед. В голове билась одна-единственная мысль – остановить, но не убить. А искушение было велико. Оказывается, в ней, взрослой, многое повидавшей на своем веку женщине, все еще жила маленькая девочка. И эта девочка боялась чудовищ. Если выстрелить прямо в сердце, желтоглазое чудовище умрет или уползет обратно в озеро, и не нужно будет задыхаться от страха, и руки перестанут дрожать. Но выстрелила она выше, не в сердце, а в легкое. Приклад больно ударил в плечо, запахло порохом, а тот, кого она считала чудовищем, замер, будто наткнулся на невидимую преграду. Он стоял так, кажется, целую вечность, а потом стал медленно заваливаться на спину, марая своей красной, совершенно человеческой кровью серебро озерной воды. И на рубахе его распускался алый цветок, как у Акима Петровича, только чуть выше… Лицо его Евдокия увидела перед тем, как он рухнул в озеро. Чудовище исчезло, это был ее Федя, повзрослевший, измученный, смертельно уставший, удивленный.

Она не успела его удержать, и отчаянный крик ее он, наверное, не услышал. Единственным глазом Федор смотрел в небо и улыбался чему-то, видимому только ему одному. А Евдокия рыдала в голос, гладила его по мокрым волосам, по худому, заросшему бородой лицу и боялась, что эта ее запоздалая ласка последняя, что он уйдет вслед за той, кого видит сейчас в небе.

– Дура баба! – В чувство ее привел голос Кайсы. – Перестань голосить как по покойнику, а лучше помоги мне вытащить его из воды. Его нужно перевязать, пока не истек кровью.

– Я его убила. – Разум еще туманил страх, но Евдокия уже действовала: подхватила Федора под мышки, потащила из воды.

– Еще нет, но убьешь, если не успокоишься. – Кайсы ухватил Федора за ноги, и вдвоем они вынесли его на берег.

Дальше Кайсы действовал сам. Из охотничьей сумки он достал склянку с какой-то мазью, споро разложил небольшой костерок, прокалил нож над зарождающимся пламенем, велел:

– Порви платок. Федора нужно перевязать. И рану крепче зажми.

А она и не заметила, что стоит над бесчувственным Федором на коленях и окровавленными руками зажимает рану в груди. В груди у него все клокотало, и на синих губах вскипала кровавая пена.

– Нужно выпустить лишний воздух, он сжимает легкое, мешает дышать, – сказал Кайсы сосредоточенным, отрешенным голосом. – Истерики мне сейчас не нужны. Отвернись.

Она не стала отворачиваться. Как она могла отвернуться после того, что сделала с бедным мальчиком! А Кайсы уже ощупывал его грудь, бормотал себе под нос что-то злое на марийском. Евдокии показалось, что ругательства. Пусть ругается, лишь бы помог, лишь бы исправил то, что она наделала.

И он исправил. Острие ножа вошло в человеческую плоть под ключицей, провернулось с чавкающим звуком, и Евдокия прикусила руку, чтобы не закричать, не повиснуть на Кайсы, не позволить больше мучить Федю, но удержалась, заставила себя довериться ветру. А он уже вставил в рану полую железную трубку, и из трубки этой с тихим шипением начал выходить воздух и кровавые пузыри. Она думала, что воздух – это всегда хорошо, что по-другому и быть не может. Оказалось, может. Оказалось, воздух может сдавить легкое, смять сердце, убить. Если его не выпустить…

– Хорошо, – сказал Кайсы по-русски и тылом широкой ладони стер со лба пот. – Теперь пуля.

Пулю он достал быстро, швырнул окровавленный кусочек свинца на землю и нарезанной на узкие ленты шалью Евдокии принялся перевязывать рану, приговаривая:

– Вот так, вот теперь красота… А ты, женщина, хорошо стреляешь. Не хотел бы я быть твоим врагом.

Хорошо стрелял ее покойный муж. Охотником он был страстным и Евдокию научил. Они тогда оба были молодые, отчаянные, и Степочка еще не родился у них. По лесу они могла бродить днями, хорошо им было вдвоем. И Евдокия училась всему, что показывал ей муж, и однажды своими собственными руками завалила злобного секача. Но то секач, а это Федя…

– Он выживет? – Она всмотрелась в его безмятежное лицо. – Кайсы, я ведь его не убила?

– Другой бы не выжил, но этот особенный. Серебро в его крови свое дело делает. Видишь, рана уже запеклась. Выдюжит, не бойся. Дай-ка мне лучше оберег.

Евдокия отдала браслет и только сейчас заметила, какими страшными, почерневшими от огня были у Федора руки.

– Ремни пережигал. – Кайсы перехватил ее взгляд. – Я его ремнями связал для надежности, а он видишь, что сделал… Как его, бедолагу, перекорежило, если на такое решился?

Он говорил, а сам бережно и быстро смазывал Федоровы ожоги бурой, дурно пахнущей мазью.

– Только бы жилы не пожег. Без жил ему руки, считай, и не пригодятся, останется калекой на всю жизнь.

– Не пожег, – сказала Евдокия твердо и сама поверила своим словам. – Он крепкий мальчик, он справится.

– С болью телесной справиться могут многие. – Обрывком шали Кайсы примотал браслет прямо к обожженному запястью Федора. А как он жить станет, когда узнает правду? Может, ему все сразу рассказать? – Он закончил перевязку и пристально посмотрел на Евдокию.

– Я помню его другим. Он светлый был, веселый, все пытался мне угодить, тетушкой называл. – Евдокия смотрела на Федора, не отрываясь. – Злил он меня поначалу очень сильно, а потом как-то незаметно стал родным. Может быть, из-за Айви. Не знаю. А теперь ты мне скажи, это все тот же мальчик? Ничего в нем не надломилось? Не захочет он отомстить?

– Я не знал его мальчиком. – Кайсы управился с браслетом, выпрямился. – Но я знаю, что у него благородное сердце, что Айви он любит искренне. Увидел бы другое, не взялся бы ему помогать даже ради старика. Но его перековала жизнь, переплавила. Он убьет, не задумываясь, того, кого посчитает врагом. И так же, не задумываясь, умрет сам. Пока он держится за жизнь ради Айви, его любовь держит.

– Вот ты и ответил на собственный вопрос. Он перестал дорожить жизнью. Думаешь, это хорошо? Когда утихло все, успокоилось, нужно ли ворошить былое, его раны тревожить?

– Ему нужно сказать. – Кайсы хмурился, ему не нравилось решение, к которому его подталкивала Евдокия.

– Зачем? Представь себя на его месте.

– Я был на его месте.

– И что? – Она посмотрела в его шальные, с красной искоркой глаза. – Это что-то изменило?

Кайсы долго молчал, по его все еще красивому лицу скользили тени.

– Он лучше меня, – проговорил он наконец.

– Нет, – Евдокия покачала головой. – Он такой же, как ты. Дай время, Кайсы. Просто дай нам немного времени, а там решим. Пусть он сначала очнется, в себя придет. Если придет…

Ее слова оказались пророческими, Федор не хотел возвращаться. Вдвоем с Кайсы они притащили его в старый охотничий домик, уложили на лежак. День к тому времени уже вошел в полную силу, и Евдокия подумала, что Август, верно, волнуется. Хорошо, если не бросился уже ее искать. С него станется.

– Иди. – Кайсы почувствовал ее беспокойство. – Я за ним присмотрю. Вечером возвращайся и еды принеси. Еще тряпок каких-нибудь для перевязки. И этого своего… нового мужа приводи. Познакомимся.

Обратно в Чернокаменск Евдокия шла так быстро, как только позволяли силы и больное сердце. Она сбавила шаг, лишь ступив на мостовую. Незачем давать соседям повод для пересудов. И без того за их с Августом спинами перешептываются.

Муж сидел на лавочке возле распахнутой настежь калитки, дремавший у его ног Рыжик вскинулся, радостно и одновременно виновато завилял хвостом, помнил, видать, свой ночной конфуз. И Август тоже вскинулся, зацепился за Рыжика и чуть не упал.

– Дуня… – выдохнул он. – Где ты была? Я не знал, что думать.

– Тише. – Она обвела взглядом пустынную улицу, взяла мужа под руку. – Пойдем в дом, я должна тебе кое-что рассказать.

И рассказала, сидя за столом перед чашкой остывающего чаю, в бессилии откинувшись на спинку стула.

– Я едва его не убила. Едва не убила нашего мальчика.

Август придвинул свой стул поближе, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, сказал успокаивающе:

– У тебя не было иного выхода, Дуня. Но ты об этом не думай. Главное, что он вернулся и будет жить, а с остальным мы как-нибудь справимся, как-нибудь разберемся.

– Он не знает про Айви. Он ведь только ради нее все это вытерпел. Он не к нам с тобой шел, а к ней. Я не знаю, как ему сказать…

Евдокия думала, что нет у нее больше слез. Ошибалась. Они были. Скупые и горькие слезы падали в чашку с остывшим чаем, и каждая слезинка заставляла Августа вздрагивать.

– Мы расскажем ему вместе. Ты и я. Ты познакомишь меня с отцом Айви, возможно, вместе что-нибудь придумаем.

– Он не станет нам помогать. – Она покачала головой. – Не в этом. Ему самому тяжело. Мне хочется думать, что ему именно тяжело, что дочка значила для него хоть что-нибудь.

– Он ведь пришел, Дуня. Пришел и привел с собой Федора.

– У него есть понятие чести, он считает себя обязанным Акиму Петровичу, но любовь к дочери – это другое. Я не уверена. Я сейчас вообще ни в чем не уверена. И не готова. Не знаю я, что стану сегодня рассказывать.

Ей и не пришлось. До вечера Федор не очнулся. Как не очнулся на следующий день и в последующие дни. Кайсы уверял, что это всего лишь сон, но Евдокия уже видела такое раньше, помнила, как Айви показала ей выловленного из Стражевого озера чужака, как чужак этот дни напролет оставался не живым и не мертвым. До тех пор, пока девушка не решилась поступить по-своему.

Та затея Евдокии ох как не понравилась, но переубеждать Айви она не стала, понимала, ей озеро ничего дурного не сделает, а чужак… Чужаки Евдокию волновали мало. Айви ее тогда с собой не пустила, разрешила лишь помочь дотащить парня до лодки – он был хоть и тощий, кожа да кости, но все равно тяжелый, – а потом велела уплывать с острова. Но как же она могла бросить свою девочку наедине с чужаком, пусть и беспамятным! Она осталась, притаилась на берегу и едва с ума не сошла, когда увидела, что делает Айви. Айви столкнула чужака в воду. Пусть бы, все равно не было никакой надежды на его выздоровление – одни только ненужные хлопоты. Но девочка спрыгнула следом и исчезла, пропала в заволновавшемся вдруг озере. И Евдокия бросилась в воду, позабыв и о тяжелых башмаках, и о том, что у нее есть лодка. Но озеро не пустило. Или Страж не пустил. Поднялась волна, высокая, выше человеческого роста, заворчала по-звериному, потащила, выбросила обратно на берег, стала серебряной стеной между ней и Айви. И на стене этой Евдокия видела свое испуганное отражение: глаза на пол-лица, сбившийся платок, прижатые к груди кулаки. В тот момент страх за Айви вдруг уступил место осознанию собственного ничтожества и бессилия. А потом, когда она почти смирилась, подчинилась чужой воле, отражение пошло рябью, изменилось.

Это было озерное дно: остров казался задремавшим чудищем, остовы затонувших кораблей, утопленники, черная пещера и желтые огни в ее недрах. Огни пугали сильнее покойников, Евдокия понимала: он смотрит на нее, заглядывает в самую душу, изучает. Она сгорела бы в этом желтом пламени, превратилась бы в пепел, и душа ее легла бы на озерное дно, а сама она стала бы одной из тех, кому нет больше дороги в мир живых, но все изменилось в тот момент, когда Евдокия увидела ласточку, крошечную птичку, наделенную то ли невероятной силой, то ли невиданным даром. Ласточка вспорола крылом серебряную стену, и стена эта пошла трещинами, невидимые щупальца, протянувшиеся к Евдокии, исчезли, а желтые огни стали гаснуть.

Она упала в бессилии. Наверное, потеряла сознание, потому что, когда снова смогла видеть, серебряной стены больше не было, а лодка Айви плыла к острову. В лодке были двое, Евдокия знала это наверняка, как знала она и то, что эти двое живы. Вот и славно. Озеро умеет не только забирать, но и возвращать. Знать бы только, какую цену запросит Страж за свою милость.

Тогда все получилось, Айви вытащила Федю со дна Нижнего мира, так почему бы не попробовать снова? Если для того, чтобы родиться заново, мальчику придется снова умереть, так тому и быть…

Кайсы разозлился и поначалу отказался помогать. Евдокия и не ожидала помощи, с ветром не так просто договориться, она просто взвалила Федю себе на спину и, не обращая внимания на ноющее сердце, потащила прочь из охотничьего домика. Ничего, она как-нибудь… нет у нее другого выхода. Кайсы сжалился, заступил дорогу, посмотрел хмуро и ворчливо сказал:

– Давай сюда, женщина.

Что было в его черных глазах: досада, жалость или вовсе злость? Евдокия о том не думала, главное – взялся помогать. А что злится, так и пусть его, лишь бы донес Федю до озера.

И у нее получилось. Чего ей стоило решиться, не отступить, не разжать пальцы, не вырвать мальчика из озерных объятий, знает о том только Страж. Кайсы этого не понять. Не понять, как можно своими собственными руками топить того, кого любишь, как родного сына. Но получилось! Озеро снова вернуло то, что однажды забрало. Заемная жизнь… уже вторая по счету. И о цене лучше не думать. Не сейчас…

Тогда, когда Федя закричал, забился дико в ее руках, Евдокия была почти счастлива, тогда ей казалось, что самое страшное уже позади – мальчик выжил. А теперь сердце снова ныло, потому что выжить – мало, нужно еще найти в себе силы зацепиться за жизнь. Были ли у Феди эти силы? Захочет ли он остаться после того, что узнал? Или останется, но лишь затем, чтобы мстить жестоко и безрассудно тем, кто отнял у него надежду? Не превратит ли его горе в подобие Злотникова, не искалечит ли? И может быть, стоило послушаться Кайсы, рассказать Феде всю правду до конца? Евдокия не была уверена. Не видела она перед собой больше прежнего Федю, а к чужаку, который во второй раз вернулся из Нижнего мира, ей еще предстояло присмотреться, смириться с тем, что таким, как прежде, он больше не будет, что та кровавая ночь изменила их всех, искорежила, превратила в незнакомцев. И с этим теперь придется жить. Если удастся выжить…

* * *

Мальчишка изменился. Не стало больше того Федора, которого Август знал. Перед ним был взрослый мужчина, неузнаваемый, ослабленный болезнью и болью, измученный, но все равно невероятно сильный. И он смотрел на них так странно, словно они были чужаками. Или врагами… Августу стало не по себе под этим тяжелым взглядом, он не мог, как ни старался, найти в Федоре хоть толику того прежнего, что заставляло любить его и пусть неловко, по-своему, защищать от опасностей мира. Этого незнакомца не нужно было защищать, от него хотелось держаться подальше. И это преступное по своей сути трусливое чувство делало Августа несчастным. А еще состояние Евдокии, то, как сильно она сдала за последние несколько дней. Годы держалась, крепилась, силой своей заражала его, бесхребетного и ничтожного, а тут словно сломалось в ней что-то, испортилось, как в часовом механизме. Не Федор был тому виной, но его возвращение и тот нелегкий выбор, который им всем предстояло сделать.

Один выбор Берг уже сделал, даже с Евдокией не посоветовался. Но маяк – это совсем другое, это даже не душевный порыв, а нечто большее, жизненная необходимость, как глоток воздуха, без которого простому человеку никак. А как быть с Федором, с его желанием найти Айви и отомстить за ее исчезновение? Кому он станет мстить? Кого признает врагом? Уж не его ли, Августа? Он ведь виноват, язык его болтливый виноват. Промолчи он тогда, и не случилось бы ничего. Или все равно случилось, только позже? Но что сделано, то сделано, и корить себя нет смысла, а нужно попытаться исправить хотя бы то, что можно исправить. Знать бы только как…

Федор выздоравливал быстро, гораздо быстрее, чем обычные люди. Ожоги его затянулись, покрылись уродливыми рубцами, пальцы, вопреки опасениям Кайсы, не потеряли ни гибкости, ни чувствительности. И рана на груди затягивалась, пусть не так быстро, как ожоги, но все же. Сила была в нем сокрыта немалая. И сила эта росла с каждым прожитым часом. Только бы не выплеснулась, не сожгла и его самого, и всех, кто окажется рядом. Что-то подленькое в душе Августа нашептывало: «Беги, уноси ноги! Он опасен! Он страшнее Злотникова. Он такой же, как то чудище, что затаилось на озерном дне и ночами проползает в твои сны…» Но каждый вечер Берг, поборов слабость, приходил в охотничий домик, садился на табурет у грубо сколоченного стола и молчал, нес повинность.

Федор тоже большей частью молчал, думал о чем-то своем. Наверное, думы эти были страшные, потому, что его изменившееся до неузнаваемости лицо становилось каменным, похожим на маску. На лице этом живым оставался только единственный здоровый глаз. В нем Августу чудились желтые всполохи. Наверное, это были всего лишь отсветы от свечи, но тело покрывалось холодным потом, а желание убежать становилось почти невыносимым. Евдокия чувствовала то же самое, вот только к страху примешивалось что-то куда более сильное – жалость. Она жалела Федора как-то по-особенному, по-матерински, и в жалости этой не было ничего унизительного. Наверное, поэтому он терпел и ее прикосновения, и ее взгляды. Не улыбался, не отвечал лаской на ласку, но и не отворачивался к стене, даже отвечал на вопросы.

И только Кайсы не чувствовал никакой неловкости. Иногда Августу казалось, что Евдокия права – он ветер, а ветру не свойственны эмоции. Не потому ли Федор тянулся именно к отцу Айви, а не к ним с Евдокией? Или потому, что Кайсы пообещал ему помочь поквитаться?

Он и помогал, как умел, по-своему. Как только Федор стал достаточно силен, чтобы стоять на ногах и удерживать в руках нож, Кайсы взялся за его обучение. Однажды Августу довелось увидеть их урок. Они не разговаривали, кажется, даже не смотрели друг на друга, но действовали так слаженно, словно понимали друг друга с полувзгляда. Кайсы показывал, как нужно управляться с ножом. Ножей у него было много, всяких разных, и больших, и маленьких, но неизменно смертельно опасных, попадающих в цель с любого расстояния.

У Игната, теперь Кайсы требовал, чтобы Федора называли только так и не иначе, и Август себя приучал к этому новому, незнакомому имени, получалось не сразу. Ножи его не слушались, выпадали из неловких пальцев, летели мимо цели, пели тонко, с издевкой. Но он не злился, он пробовал снова и снова, до изнеможения, до дрожи в руках и насквозь промокшей от пота рубахи, до тех пор, пока ножи не подчинились. Один из них впился в старый кедр прямо над макушкой Августа, срезал тонкую прядь, завибрировал победно. И вибрация эта передалась ослабевшему вдруг телу, разлилась по мышцам дрожью и слабостью, заставила дышать часто-часто.

– Я бы вас не убил, – сказал Игнат, выдергивая нож из дерева. – Не нужно меня бояться. Не вам.

А он боялся, замер, не имея сил пошевелиться, открыть глаза, посмотреть на мужчину, стоящего так близко, что слышно его ровное дыхание.

– Простите, мастер Берг. Я не должен был.

Что-то изменилось в голосе, словно треснул ледяной панцирь, не сломался, не развалился на кусочки, но дал слабину в одной-единственной точке. И если бить только в эту точку, то кто знает, возможно, все еще можно исправить?

– Это ты меня прости, Игнат. – Август открыл глаза, встретился с внимательным, с желтыми всполохами взглядом.

– Уже простил. – Он не улыбался, разучился улыбаться за эти годы, но та крошечная трещина сделала их чуть ближе друг к другу. По крайней мере, Августу хотелось так думать.

– Парень делает успехи. – Похвала Кайсы была привычно скупой. – Сила и меткость у него отменные, особенно принимая во внимание, что он одноглазый. Вот только с самоконтролем есть еще трудности. Ты мог его убить. – Кайсы положил руку на плечо Игнату, и от этого прикосновения тот дернулся, но не отстранился.

– Не мог. – Игнат мотнул головой.

– Мог. У тебя дыхание сбилось, я слышал. В следующий раз, если вздумаешь тренироваться на живых мишенях, выбирай того, над чьим телом тебе не придется потом скорбеть.

– Можно вас? – Игнат улыбнулся впервые за все эти дни, вот только улыбка получилась дикой.

– Можно. – Острое лезвие прочертило на шее Игната кровавую полосу. – Если успеешь. – Кайсы спрятал нож обратно в рукав, сказал насмешливо: – Утрись, щенок.

И Игнат молча стер с кожи кровь, а Август в ужасе подумал, что промахнись Кайсы хоть на волос, ошибись с глубиной надреза, и все… Но Кайсы не промахнулся, а Игнат не испугался, даже не дрогнул, лишь посмотрел на своего учителя задумчиво. В кого же он превратился? Кого вернуло им озеро? И стоило ли вообще возвращать?

Так бы они и жили: с опаской и оглядкой. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Евдокия, которой удалось достучаться до Игната. Вот только для этого ей пришлось умереть…

Она стояла у печи, готовила им троим ужин, когда случился сердечный приступ. То есть Августу подумалось, что это приступ, а на самом деле все оказалось куда как хуже. Евдокия умирала молча, не хотела пугать мужа, просто выронила ухват, прижала руку к груди, прислонилась плечом к печи, словно в поисках секундного отдыха. Но Август знал свою жену, умел чувствовать ее. Он рванулся вперед, с грохотом опрокидывая табурет, и успел подхватить Евдокию на руки, не дал упасть на земляной пол. Вот только был ли в этом толк?..

Ее лицо не побелело даже, а посерело, глаза подернулись пеленой, а губы, сделавшиеся вдруг синими, продолжали улыбаться.

– Все хорошо, Август. – Он не расслышал, а скорее догадался, что она прошептала. – Все будет хорошо. Ты только не бросай… не отказывайся от него. Обещай…

Он пообещал, он бы пообещал ей что угодно, даже луну с неба. И достал бы эту чертову луну! Вот только обещания не могли удержать Евдокию в этом мире, болезнь, с которой она долгое время боролась в одиночку, подкралась и напала, обвилась хлестким змеиным хвостом вокруг груди и горла, сдавила.

А тот, о ком она говорила на пороге смерти, стоял над ней бесчувственным истуканом. На лице Игната не было ничего: ни боли, ни сострадания. В этот момент Августу захотелось его убить, задушить голыми руками. Но он не мог, он должен был находиться рядом с женой до самой последней секунды. Ей недолго осталось. Бывают такие страшные откровения, которые приходят без спросу и ломают всю твою жизнь, тебя самого ломают. И от них нельзя отвернуться, потому что они уже в тебе…

На плечо легла тяжелая ладонь, и Август с диким рычанием отмахнулся. Никто не смеет мешать прощанию, ни у кого нет такого права! Стало вдруг очень больно, сначала в плече, а потом в шее, на которой сомкнулись стальные пальцы, и пол с потолком поменялись местами. А тело Евдокии воспарило в воздух. Так Бергу показалось. Конечно, показалось…

– Лежи, – на грудь навалился Кайсы, прижал к земле, не позволяя шелохнуться, рвануть вслед за Евдокией. – Не мешай ему…

Не мешать кому? Не мешать чему? Что этот бездушный незнакомец делает с Дуней? Как он смеет глумиться?..

Затрещала ткань блузы, пуговицы просыпались на пол костяным дождем, обнажилась кожа – белая-белая, наверное, еще теплая. Август закричал в бессилии, но незнакомец его не слышал. Одной рукой он сжал горло Евдокии, вторую положил ей на грудь, сдавил, нажал, запрокинул голову и… застонал. В его движениях больше не было угрозы – только боль и мука, словно он наполнялся ими, пропускал через себя, и Август перестал кричать, затаил дыхание. И Кайсы тоже. Он смотрел на незнакомца широко открытыми глазами, и во взгляде его были тоска и сожаление о возможном, но так и несбывшемся.

А незнакомец – Федор или уже Игнат? – упал. Он рухнул на пол с гулким стуком, как опрокинутый Августом табурет, и застыл. Только его обожженные ладони мелко подрагивали, словно он перебирал невидимые нити, и на уже заживших рубцах проступили вдруг черные бусины крови, а единственный здоровый глаз закатился, обнажая мутное бельмо белка.

– Игнат… – Кайсы больше не держал Августа, он полз к лежащему на земле человеку, но не дополз, замер в нерешительности. Оказывается, ветер тоже может быть слабым. – Эй, парень…

Август больше не смотрел и не слушал, все его чувства были отданы лишь одной, той женщине, что лежала сейчас на топчане, на сбитых звериных шкурах и больше не выглядела мертвой. Наоборот, она казалась живой и молодой, такой, какой он ее запомнил при их самой первой встрече.

Его собственные пальцы тоже тряслись, когда он дотронулся до бледной, но уже не серой щеки, и веко дергалось, а сердце грозилось выпрыгнуть из груди, разбиться об пол, разлететься на мелкие кусочки.

– Дуня… – Сил хватило лишь на то, чтобы произнести ее имя да почувствовать тепло ее кожи. Живое тепло.

– Август. – Она открыла глаза, посмотрела строго, как на нашкодившего мальчишку. – Август, что происходит? Я потеряла сознание? – Ее рука скользнула по обнаженной груди, и сначала шею, а потом и щеки залил злой румянец. – Что с моей одеждой?

Он уже сдергивал свой пиджак, укрывал ее, подтыкал под плечи, чтобы она не замерзла, такой горячей она была.

– Все хорошо, Дуня. Теперь уже хорошо… – Ему хотелось верить в чудо. Ведь есть же в жизни страшные чудеса, отчего бы не случиться и чудесам добрым!

Она оттолкнула его руки, села, прижимая к груди пиджак, оглядела комнату и увидела все то, что Берг хотел бы от нее скрыть.

– Что со мной? Что с ним?!

– Он жив, – сказал Кайсы, не оборачиваясь. Голос отца Айви звучал ровно, словно и не было той секундной слабости. – А вот ты, женщина, хотела умереть.

– Август?.. – Она перевела на мужа взгляд, в котором уже читалось понимание, и он молча кивнул.

– Он тебя спас. – Кайсы попытался разжать сведенные судорогой пальцы Игната, но у него ничего не вышло. – Не знаю, как, не знаю, что он сделал, но ты жива только благодаря ему.

– Ему… больно? – Евдокия хотела встать, но Август ей не позволил. Его бы воля, он бы больше не выпускал ее из своих объятий. – Ему ведь сейчас больно?!

– Не больно. – Кайсы пожал плечами, и Август был благодарен ему за эту ложь. Игнату было больно. Очень больно, но стоит ли об этом знать Евдокии? Можно ли считать чужую боль достаточной платой за чудо? – Но его раны снова открылись. Придется лечить. Как ты себя чувствуешь, женщина? – Все-таки он обернулся, посмотрел на Евдокию тем своим полным удивления и сожаления взглядом. – Что ты чувствуешь?

– Я чувствую себя живой, – сказала она шепотом, и им не нужен был другой ответ. – Надо помочь мальчику. Помогите же ему!

И они помогли. Как умели. Перенесли негнущееся, словно окоченевшее тело на лежак, перевязали раны, укрыли шкурами.

– Что дальше? – спросил Август.

– Дальше будем ждать, – отозвался Кайсы.

– Что он сделал? – Евдокия дотронулась до Игнатовой щеки, пригладила взъерошенные волосы. – Как он это сделал?

– Что? – Кайсы привычно привалился спиной к печному боку и принялся точить нож. – Вытащил тебя с того света? Или скорее уж с границы между мирами? Ты решила уйти, а он не отпустил тебя.

– Я не решала. – Евдокия надвинула платок на самые глаза. – Не мне тут решать.

– А вот у него получилось. Мне казалось, что ему все едино, что не думает он ни о ком, кроме Айви, не помышляет ни о чем, кроме мести… – Кайсы замолчал, то ли задумался, то ли потерял интерес к беседе.

– У Акима Петровича был дар, – заговорила Евдокия. – Он мог чужую судьбу по крови угадать. И свою, мне теперь думается, тоже.

– И кто ему тот дар дал? – Кайсы смотрел исподлобья, по-волчьи.

– Не Желтоглазый. – Евдокия покачала головой. – Не разбрасывается он такими подарками, но, видно, Нижний мир так устроен: кто там однажды побывал, тот прежним уже не вернется. А Федя туда дважды спускался и вернулся… вот таким.

– Мне бы его способности да на четверть века раньше, – прошептал Кайсы, и Август понял, что думает он сейчас о Софье, своей жене, о том, что ее, возможно, получилось бы спасти, излечить от неведомой болезни.

– Дуня, как ты? – Не хотелось ему думать о незнакомой женщине, когда вот она – любимая жена! Живая и, даст бог, здоровая. Ведь бывают же на свете чудеса!

– Хорошо, Август. Непривычно только. Не привыкла я вот так… без опаски. – Она замолчала, но он понял ее без слов. Без оглядки на боль дышать полной грудью, двигаться стремительно, как раньше.

– А он как же? – Евдокия снова погладила Федора по волосам, поправила повязки. – Он вернется? – спросила и посмотрела на Кайсы.

– Вернется, – кивнул тот. – И не из таких передряг возвращался. Вот отоспится и вернется.

Кайсы оказался прав. Федор очнулся к обеду следующего дня…

* * *

Судьба – интересная штука. Чтобы почувствовать себя наконец живым, Федору нужно было увидеть чужую смерть.

Евдокия умирала быстро, словно устала бороться, растеряла не только силы физические, но и душевные. В ее гаснущем взгляде Федор видел страх, но боялась она не за себя, а за них с Августом. Евдокия не хотела оставлять их одних, без присмотра. Август кричал. Крик его был дикий и отчаянный, распугавший лесное зверье на версты вокруг. Вот только разве крик поможет? А что поможет? Знание рождалось само собой, вскипало в крови серебром, взбухало нестерпимым зудом в заживших уже ранах. Федор не думал, что делает, да и не понимал – просто делал…

В ней было много боли. Очень много. Боль была черной, с красными прожилками. Она пульсировала в сердце и в горле, становилась все сильнее, все невыносимее. Он потратил драгоценные мгновения, решая, нужна ли ему чужая боль, не захлебнется ли он этой чернотой, но Евдокия умирала, и Федор решился.

Было больно. Он чувствовал то же, что чувствовала она. Все то же, кроме страха смерти. Бесстрашие сделало его крепче, вселило уверенность, что он сдюжит, заберет боль, каплю за каплей, оттащит Евдокию от последней черты и дальше, если немного потерпит, вырвет боль с корнем, черным, длинным корнем, который пророс в сердце и теперь змеился по сосудам.

Наверное, у него получилось, потому что пепельного цвета кожа начала наливаться жизнью, а плотно сжатые губы порозовели. Хорошо, если так. Пусть хоть кому-то от него достанется что-то хорошее. Он готов поделиться жизнью. С него не убудет. И все-таки он не справился с чернотой, она навалилась со всех сторон, сбила с ног, потянула вниз, на самое дно…

На дне было тихо, и Федор обрадовался этой тишине, привалился спиной к валуну, закрыл глаза. Ему требовался покой – ничего больше. Отлежаться, отдышаться в единственном месте, где до него не могли дотянуться живые, а мертвецов он перестал бояться уже давным-давно.

Если в Нижнем мире возможен сон, то Федор выспался. Закрывал глаза почти мертвым, открыл живым, улыбнулся щекотному прикосновению к щеке невидимого ласточкина крыла, прижал ладонь к лицу, подольше сохраняя это прикосновение.

– Я найду тебя, Айви, – может, сказал, а может, только подумал. – Я буду искать тебя, насколько хватит моих сил.

И желтые огни в черной пещере мигнули, напуганные его решимостью, его одержимостью, а потом истончились, превращаясь в светящийся лабиринт, пронизывающий глыбу острова насквозь – от поверхности до самого дна озера. Федор знал, что это. Здесь, в Нижнем мире, знание просачивалось в него исподволь, с озерной водой. Пещеры и трещины в недрах острова. Одну из таких пещер однажды показывала ему Айви. Вот только он до сих пор не нашел туда дорогу. Стало бы легче, если бы нашел? У Федора не было ответа на этот вопрос.

Его разбудил солнечный зайчик, рискнувший спуститься за ним на дно Нижнего мира, и Федор открыл глаза. Солнечный луч пробрался в охотничий домик, расплескался по столешнице, как пролитое молоко, запутался в выбившихся из-под платка волосах Евдокии. Она не хлопотала привычно у печи, она сидела и ждала, когда он, Федор, проснется, и, дождавшись, улыбнулась робко.

– Как ты, Игнат? – спросила вместо приветствия.

Хотел бы он сказать – хорошо, но врать Евдокии не имело смысла.

– Как прежде. А вы?

– Я лучше, чем прежде. Многим лучше. Благодаря тебе. – Она подошла, погладила его по голове.

– Ну, – он выдавил из себя улыбку, из последних сил сдерживаясь, стараясь не уклониться от этой ненужной, все усложняющей ласки, – значит, теперь мы квиты. Вы спасли меня, я – вас.

Говорить не хотелось, а хотелось есть. Дико, до судорог в голодном желудке. И Евдокия поняла его без слов, принялась накрывать на стол.

– Дойдешь до стола? – спросила, не оборачиваясь. – Или лучше в постель подать?

– Обижаете, тетушка. Дойду.

Он увидел, как дрогнула ее прямая спина, услышал, как тихо брякнула о стол железная миска, и почувствовал что-то почти забытое, но очень важное для них обоих.

Ему пришлось ломать себя, всю свою зачерствевшую, заржавевшую суть ломать, чтобы обнять Евдокию, просто положить сызнова забинтованные ладони на ее плечи. Но получилось. Пусть и ненадолго. А она тихо всхлипнула, сказала прежним своим сердитым тоном:

– Ну, садись, а то остынет все.

Еда была вкусная, как и все, что готовила Евдокия. Федор заставлял себя не спешить, но все равно спешил, потому что все мысли сейчас занимало нечто новое.

– Тетушка, – попросил он, отодвигая от себя опустевшую миску, – у вас есть бумага?

– Какая бумага?

– Любая. Мне нужно кое-что нарисовать.

– Дома, – отозвалась она после недолгой паузы, – остался блокнот с набросками Айви. Там, кажется, были чистые листы. Сказать Августу, чтобы принес?

– Скажите.

Рука сама, помимо воли, потянулось к лежащему на столе ножу. Евдокия вздрогнула, но взгляд ее остался невозмутимым.

– Не нужно тебе сегодня упражняться. Вчера твои раны снова открылись.

– Я не упражняться. – Федор встал на колени, кончиками пальцев погладил земляной пол. – Мне нужно кое-что другое. – Он вонзил лезвие в землю. Увиденный минувшей ночью лабиринт все еще был свеж в памяти, но кто знает, сколько это продлится, удастся ли вспомнить все подробности и перенести их на бумагу? А лабиринт этот важен. Федор еще не понимал, чем именно, но поймет, когда придет время.

Федор с детства рисовал очень хорошо, и бабушке, помнится, мечталось, что он будет художником, непременно великим. А он стал инженером, но дар рисования все равно пригодился, черчение во время учебы давалось легко, и сейчас вот…

Рисунок на земляном полу все увеличивался, обрастал деталями. Да и не рисунок это был вовсе, а схема. Лабиринт, увиденный во сне, разворачивался перед Федором, раскрывал тайны, и когда все закончилось, когда почти весь пол в охотничьем домике был изборожден следами от ножа, все сложилось. Теперь Федор знал темное нутро Стражевого Камня как свои пять пальцев, все его подземные ходы и пещеры. Он даже знал, где расположена та пещера с подземным озером, в которую приводила его Айви. Не знал он только, зачем это все нужно.

Все время что Федор рисовал, Евдокия сидела тихо, не шелохнувшись, заговорила лишь, когда он с силой, по самую рукоять, вогнал нож в землю – поставил точку.

– Что это? – спросила она очень тихо.

– Внутренности острова. – Он уселся по-турецки, уставился на плоды своих трудов. – Я боялся, что забуду, а теперь знаю, что не забуду никогда.

– И что означают эти линии? – Носком ботинка Евдокия указала на одну из борозд.

– Это подземные ходы, тетушка. Вот тут они выходят на поверхность, а здесь заканчиваются пещерами.

– Этого не может быть.

– Может. Мы были тут, – он ткнул пальцем в одну из пещер, – вместе с Айви. Я знаю, где спрятан вход в нее. А эта, – палец переместился к другой пещере, гораздо более глубокой и чуть менее объемной, – находится прямо под колодцем. Там, на дне, есть озеро с родниковой водой.

– Но сверху кажется…

– Сверху ничего не видно, – перебил он Евдокию, – выглядит, будто это самый обыкновенный колодец, но вам ли не знать, что на Стражевом Камне нет ничего обыкновенного. Вот только тайны свои он охраняет очень надежно.

– А тебе открылся?

– Выходит, что так. – Федор пожал плечами. – Я просто увидел это. Только пока не знаю, зачем.

– Нужно рассказать Августу, – сказала Евдокия твердо.

– Почему?

– Потому что на острове идет строительство, а там, оказывается, ямины эти, пещеры… Это опасно, Игнат.

– Опасно, тетушка. – Он улыбнулся. – Надо думать, это очень опасно. А Августу я сам скажу. Есть у меня к нему серьезный разговор.

– Что ты задумал, мальчик? – Евдокия всполошилась, побледнела, но руку, как раньше, к груди не прижала. Не болит больше сердце? Федор прислушался к своему собственному, но ничего особенного не почувствовал. Похоже, вчерашняя выходка закончилась бесследно для него. Закровившие рубцы не в счет, это такая малость.

– Ничего такого, что навредило бы вам или Августу. – Он встал с колен, пересел на табурет и задумчиво посмотрел на каравай хлеба.

– Снова голодный? – Евдокия принялась нарезать сначала хлеб, а потом и толстый шмат сала.

Нет, он не был таким голодным, как всего несколько часов назад, но сала с хлебом все равно хотелось.

– Так что ты задумал? – снова спросила Евдокия, наблюдая, как он ест. – Кому твоя затея навредит?

– Злотникову. Или вы, тетушка, думаете, что я вторую щеку подставлю? Хватит, наподставлялся…

– Все-таки решил поквитаться. – Евдокия не спрашивала, она давно уже все поняла.

– Не за себя – за Айви, за Акима Петровича. Нельзя это отродье безнаказанным оставлять, неправильно это.

– А то, что по-твоему правильно, то опасно. Для тебя, Игнат, в первую очередь. Думаешь, мне эти мысли в голову не приходили? Думаешь, я его смерти не хочу? Хочу! Но не подобраться к нему теперь. Он и раньше-то осторожный был, что тот лис, а сейчас себя головорезами, как стеной, окружил. Боится, всего боится. Многим он как кость в горле. Думается мне, что и замок он посреди озера строит, чтобы подальше от людей быть, а не только чтобы покрасоваться да богатством похвалиться.

– Вот на острове я его и возьму. Там, где он чувствует себя в безопасности. Но не сейчас. Мне о многом надо подумать. – Федор помолчал, обдумывая зарождающийся в голове план, а потом спросил: – Лучше скажите мне, тетушка, только честно, не кривя душой, похож ли я на себя прежнего?

Прежде чем ответить, Евдокия долго его рассматривала, словно видела впервые.

– Не похож, – сказала наконец. – Совсем не похож, Игнат.

Она так часто называла его этим именем, что он поневоле начал к нему привыкать. И почему бы не привыкнуть, коль отказался он не только от старой жизни, но и от старой шкуры. Решено! Нет больше Федора Шумилина, а есть Игнат Вишняков, и думать о себе он станет, как об Игнате.

– Я когда тебя там, на озере, увидела, не признала, – заговорила Евдокия задумчиво. – Если бы Кайсы не сказал, что это ты, ни за что бы не поверила, что человек может так измениться. До неузнаваемости.

– Это хорошо, что до неузнаваемости. – Он улыбнулся и нож из земляного пола выдернул. – Надоело мне в лесу отсиживаться, пора в город выйти.

Евдокия ахнула, покачала головой и губы поджала неодобрительно.

– Нельзя тебе в город.

– Почему? Федор Шумилин мертв, о том и соответствующие документы имеются. Думаю, Злотникову уже доложили. Если, конечно, он моей скромной персоной интересовался.

– Интересовался, – кивнула женщина. – Этот пакостник ничего на самотек не пускает, знает, что нет тебя больше.

– А я вот он. Неузнаваемый, неопасный, жалкий…

– Не смей! Ты не жалкий! – вскинулась Евдокия и руку протянула, чтобы по голове погладить, как маленького.

Игнат перехватил ее руку, поцеловал в худое запястье, сказал:

– Пусть думают, что жалкий. Так даже лучше.

Она молчала, смотрела на свою руку изумленно и недоверчиво, словно он заклеймил ее поцелуем, а потом улыбнулась светло и радостно:

– Как я рада, что ты вернулся!

– Я давно вернулся.

Но они оба понимали, о каком возвращении идет речь. Вот только Игнат знал и еще кое-что: вернулся он совсем другим человеком. Если вообще человеком…

Вечером пришел с охоты Кайсы, глянул на Игната, молча кивнул и вышел из избушки, разделывать принесенную добычу. Игнат был благодарен ему за эту немногословность. Перед Кайсы можно было не прятать свою темную суть, потому что тому не было никакого дела до чужой черноты.

Август появился, когда начало смеркаться. Выглядел он смертельно уставшим, будто не спал сутками напролет. Первым делом бросился к Евдокии, разглядывал ее, ощупывал, расспрашивал, хорошо ли она себя чувствует, как ее сердце. А Евдокия смущалась и из-за этого смущения злилась, отмахивалась от заботы Августа, а потом не выдержала:

– Довольно, Август! Мой руки и садись к столу. У Игната есть к тебе разговор.

– Разговор? – Берг оглянулся, посмотрел испуганно и как-то жалко, а потом вдруг решительно сказал: – Конечно! Давай поговорим! Я ведь даже не поблагодарил тебя за то, что ты для Дуни… для нас обоих сделал.

– Вот сейчас и отблагодарите, мастер Берг. – Игнат уселся за стол напротив Августа, и тот в ответ лишь тяжело вздохнул.

Ужинали вчетвером, ели неспешно, в тишине.

– Ну? – вдруг сказал Кайсы, вытирая рукавом усы и бороду. Евдокия на этот его жест болезненно поморщилась, но промолчала. – Что удумал, Игнат? Вижу ведь, изменился, живее стал. Значит, со скорбью покончено?

Не покончено. Пока жива в нем память, пока чувствует он ласточкино присутствие в своих снах, не уйдет скорбь. А вот на что направить ярость, он знает. Только без помощи никак не обойтись.

– Я хочу попасть на остров, – сказал Федор, глядя прямо в блеклые глаза Августа.

– На остров? – Тот растерялся, но быстро взял себя в руки. – Не знаю, зачем тебе. Его охраняют люди Злотникова, но если хочешь, можем сплавать туда ночью. Попробовать, – добавил нерешительно.

– Я не о том. – Игнат покачал головой. – Мне нужен доступ на остров постоянно, в любое время дня и ночи.

– Это невозможно! – Август замотал головой, а Кайсы заинтересованно приподнял бровь.

– Возможно. Вам-то, мастер Берг, путь на остров открыт.

– Открыт. Я же архитектор. Мне нужно видеть все своими глазами, контролировать строителей.

– И помощник вам требуется, – сказал Игнат многозначительно. – Рабочий, чтобы таскать за вами разные инструменты и чертежи, убогий калека, которого вы взяли из жалости.

– Я не понимаю… – Август растерянно оглядел сидящих за столом.

– Мне нужно подобраться к Злотникову как можно ближе, а ближе всех к нему вы, мастер Берг.

– Хорошо придумал, – кивнул Кайсы одобрительно. – Народу сейчас в Чернокаменск понаехало много. На заводе, на шахтах рабочие руки нужны постоянно. Да и про стройку эту разговоры по всему Уралу уже идут, привлекают в город всякую шушеру. Так что чужаков в округе нынче стало много, затеряться среди них будет легко.

– А на острове? – спросила Евдокия веско. – Как он затеряется на острове?

– Ему и не нужно. Изменился он до неузнаваемости. Ты это и сама признаешь. Так чего ему бояться? Что Злотников признает в нем кровного врага? Так не признает.

– Ты его не знаешь. – Евдокия покачала головой. – У него чутье звериное на опасность.

– Может, и так, да только опасность теперь вокруг. Есть враги настоящие, а не мнимые. Слышал, с Глебом Сухоруковым он поссорился, должок карточный не захотел отдавать. А карточный долг – это святое, да и Сухоруков, говорят, человек злопамятный и лютый, из той же сволочной породы, что и сам Злотников. А еще эта тяжба его за Синестрельский рудник, который они с купцом Самохиным второй год поделить не могут. Сам-то Самохин, может, фигура и невидная, так… пешка. Да вот только дочка у него, говорят, красавица писаная. И к дочке этой посватался один из Демидовых. А Демидовы на Урале – это сила, не мне вам о том рассказывать. Так что хватает у Злотникова своих забот, не станет он присматриваться ко всяким там каликам.

– Кайсы! – зашипела Евдокия осуждающе. Наверное, обиделась, что Игната обозвали каликой. Зря, ему совсем не обидно.

– И это хорошо, что он так выглядит. – Отец Айви на Евдокию даже не глянул. – Люди так устроены, что убогих предпочитают не замечать, смотрят, а ничего толком не видят, кроме ущербности. Тебе, парень, это только на руку. – Он посмотрел на Игната. – Если сам на рожон не полезешь, никто тебя не признает: ни Злотников, ни мать родная.

– Мать бы признала, – заметила Евдокия уверенно. – Материнское сердце не обманешь.

– А сердце врага можно обмануть. Сначала обмануть, а потом и вырвать с мясом, – отрезал Кайсы.

– Ну, допустим, – заговорил молчавший все это время Август, – допустим, у нас все получится, проведу я тебя на остров, а зачем?

– Сдается мне, вот за этим? – Кайсы снял со стола свечу, поставил на пол, подсвечивая нарисованную Игнатом карту.

– Что это? – Берг сполз с табурета, встал перед картой на колени. – Нет, погоди, я сам!

Он долго всматривался в рисунок, водил пальцем по извилистым линиям.

– Это остров! – сказал наконец. – Остров в разрезе. Я ведь прав?

– Вы правы, – Игнат кивнул.

– А вот те линии?..

– Разломы и ходы в горной породе. Ведь по сути своей остров – это гора.

– А это… пещеры? – Глаза Августа загорелись лихорадочным огнем.

– Думаю, да.

– Но откуда? Где ты взял все это?

– Вот здесь. – Игнат постучал себя пальцем по виску. – Я видел это во сне. Или мне просто хочется думать, что это сон.

– Тебе оно снится? – спросил Август шепотом.

– Что?

– Все это… Озеро, остров, чертовщина… Тебе оно тоже снится?

– Мне оно всегда снится, мастер Берг. Только боюсь, моя чертовщина отличается от вашей.

– Твоя интереснее, – сказал Август со слабой улыбкой и вернулся за стол. Свеча так и осталась стоять на полу, поэтому лица их сейчас освещал лишь мутный свет заглядывающей в окно луны.

– Мне нужна эта карта, – архитектор устало потер глаза. – Нужно будет обязательно перенести ее на бумагу. Это очень важно. Придется кое-что переделать из-за этих пещер. Насколько я понимаю, перемены будут незначительные. Но нужно все пересчитать. Замок большой, одни только несущие стены в метр толщиной. Если порода не выдержит веса, если случится обвал… Завтра же, Игнат, я тебя очень прошу, перерисуй мне эту карту! – Он схватил его за забинтованное запястье, но тут же виновато отдернул руку.

– Перерисую, – пообещал Игнат. – А вы пообещайте мне, что поможете, когда придет время.

– Погоди! – Август подался вперед, лицо его стало похоже на гипсовую маску. – Ты ведь не хочешь, чтобы замок и моя башня обрушились?! Там есть люди, Игнат, ни в чем не повинные люди.

– Не волнуйтесь, мастер Берг. Я хочу наказать одного-единственного человека. И он точно виновен.

Следующие четыре дня прошли в разработке плана. Игнат хотел обойтись без всякого плана, но был вынужден послушаться доводов Августа, которого неожиданно поддержал Кайсы.

– Не спеши, – урезонивал он, освежевывая принесенного с охоты кабанчика. – Надо решить, кто ты, откуда ты, что с рожей твоей приключилось.

– Пожар с ним приключился, – сказала Евдокия. – На пожаре и глаз потерял, и руки сжег. А откуда он? Да хоть откуда! Хоть из Оренбурга. Главное, чтобы отсюда подальше.

– А что же он из Оренбурга сюда приперся? – спросил Кайсы, глядя исподлобья.

– Семья моя на пожаре погибла, – сказал Игнат тихо. – Вся моя семья. Вместе с домом… Вот и приперся, потому что больше меня там ничего не держало.

– А жить где станешь? У Евдокии с Августом нельзя, сам понимаешь.

– Никитична, соседка моя, ищет постояльца. – Евдокия бросила быстрый взгляд на Игната. – Она хорошая женщина, только старая и одинокая. Много с тебя денег не возьмет, но и ты уж ей помогай, не отказывай.

– Помогу, – он кивнул.

– А денег мы тебе дадим, – поддержал жeну Август.

– Не надо.

– Надо! На первое время, пока устроишься, а там вернешь, как заработаешь.

– Верну. – Игнат посмотрел на свои обезображенные рубцами руки, сжал и разжал пальцы. – Все верну.

– Одежду тебе подберем. – Евдокия тоже как завороженная смотрела на его пальцы. – Что-нибудь обыкновенное, чтобы в глаза не бросалось. У меня остались твои старые вещи, но лучше не рисковать. Вдруг кто-нибудь вспомнит. Но не в том главная забота, Игнат. Как тебе на остров попасть? Не Август должен тебя на остров привести.

И они втроем перевели взгляд на Августа.

– Я и не приведу, – сказал тот весело, даже с куражом в голосе. – Я уже который день фортеля выкидываю, что плохо мне без толкового помощника, что олухи, которых мне злотниковский приказчик присылает, никуда не годятся. Со мной уже и работать никто не хочет, такая вот я бездушная скотина. Приказчик меня ненавидит, его бы воля, давно бы в озере утопил, но боится. Злотников велел меня слушаться, по крайней мере, в вопросах, которые касаются строительства. Ты вот что, Игнат, ты завтра к приказчику сходи. Я тебе расскажу, где его найти. Скажешь, что тебе нужна работа, скажешь, что после пожара ты ни черта, ни дьявола не боишься и в строительном деле мало-мальски разбираешься. Не хватает на острове строителей. Работают по большей части пришлые, свои-то боятся, знают, чего от озера ожидать. Да и пришлые надолго не задерживаются: кто тонет, кто пропадает без вести, а кто поумнее, тот сам сбегает. Поэтому, думается мне, тебе не откажут, а уж когда ты окажешься на Стражевом Камне, я придумаю, как тебя к себе в помощники забрать. Только если буду на тебя при людях ругаться, ты уж не серчай. Слава обо мне идет такая, ты же понимаешь, – сказал и погладил карту, которую Игнат специально нарисовал для Берга.

– А может, рано тебе еще на остров? – осторожно поинтересовалась Евдокия.

– Поздно, тетушка, поздно. Но уж лучше так, чем никак.


…Разговор с приказчиком, мужиком сухощавым и мрачным, вышел коротким.

– С рожей что? – спросил приказчик, окидывая Игната взглядом с головы до ног. – И с руками?

– Пожар.

– А работать ты такими руками сможешь?

– Смогу. – Он пожал плечами.

– И разговоры тебя не пугают, те, что про остров в городе ходят?

– Я не большой охотник до разговоров и не из пугливых.

– Все так говорят. До полнолуния. Ну да ладно! – Приказчик махнул рукой. – Приходи завтра к берегу, мой человек тебя встретит и отвезет на остров.

К озеру Игнат вышел задолго до назначенного времени, когда остров еще тонул в рассветном тумане, сел на черный валун, закрыл глаза, прислушался к себе, но так ничего и не почувствовал: ни боли, ни ностальгии. Озеро казалось самым обычным, не звало и не отпугивало. Озеру, или тому, кто в озере прятался, не было до него никакого дела. Вот и хорошо.

Человеком приказчика оказался молодой парнишка, чем-то неуловимо похожий на Митяя. На Игната он посмотрел с некоторой опаской, но смущение его быстро прошло. Почти всю дорогу до острова парень болтал без умолку, и молчание Игната его нисколько не смущало.

– …А в прошлое полнолуние Ерошка Савельев утонул. Ну, как утонул – ушел на берег и не вернулся. Его до сих пор не нашли, хотя и не шибко-то и искали. А бабка моя говорит, что и не найдут, что озеро всех утопленников себе забирает, что их там, на дне, знаете сколько!

Игнат знал, видел своими глазами, но промолчал. Он наблюдал, как Стражевой Камень, будто огромный корабль, вспарывает туман, как медленно приближается его громада, словно остров сам спешит к ним навстречу.

– Бабка меня на озеро долго пускать не хотела, говорила, что там такими дураками, как я, все дно устлано. Но я не боюсь, потому что думаю, что все это суеверия.

– Суеверия, – согласился Игнат, не сводя взгляда с острова. Стройка на нем, несмотря на ранний час, уже кипела вовсю, слышались людские крики и скрип лебедок.

– Они здесь ночуют? – спросил он парнишку.

– Если не в полнолуние, то бывает, что и ночуют. А перед полнолунием с острова все уплывают. Хозяин и ругался, и наказывал их за самоуправство, только озера они больше наказания боятся. Особенно с тех пор, как двоих смельчаков после полнолуния на острове недосчитались. Приплыли – вещи на месте, угли в костре еще теплые, а людей и след простыл.

– Это тоже суеверия? – спросил Игнат, не глядя на парнишку.

– Не знаю, если бы они сами с острова уплыли, так и вещи забрали бы.

– А хозяин как же? Часто на остров приплывает? Не пугает его такая дурная слава?

– Не пугает. Сергей Демидович ничего не боится. – В голосе парнишки послышалась зависть, а потом он вдруг перешел на шепот: – Это его самого все боятся.

– Вот, значит, как. И отчего же?

Наверное, парнишка решил, что сболтнул незнакомцу лишнее, потому как вдруг побледнел.

– Он здесь всему хозяин, вот почему, – заявил мальчишка с вызовом. – Его волей, – он кивнул в сторону острова, – все это строится. Столько лет Стражевой Камень пустовал, а теперь вон какие хоромы! Маяк даже!

– Я слышал, что не пустовал, что раньше здесь жили люди.

– Люди… – Парнишка поморщился и брезгливо сплюнул в воду. – Сумасшедший старик с внучкой-ведьмой. Вот это история, я вам скажу, пострашнее иных будет. Старик отчего-то окончательно спятил, зарубил топором шесть человек, себе руку оттяпал, а потом свою же внучку утопил.

Захотелось ударить парня. Или сжать тонкую цыплячью шею и держать до последнего. И озерная волна понимающе подмигнула серебром, готовая принять еще одного утопленника. Но Игнат сдержался, лишь покрепче сжал кулаки. Мальчишка всего лишь пересказывает то, что услышал от других: и про сумасшедшего старика, и про его внучку-ведьму.

– А она ходит, – снова заговорил парнишка, уже шепотом.

– Кто? – спросил Игнат рассеянно.

– Ведьма. Многие из наших ее уже видели.

– Кого? – Сердце забилось в бешеном темпе, и биение его, казалось, было способно раскачать и опрокинуть лодку.

– Да утопленницу эту, которая старикова внучка. Раньше она по острову гуляла в полную луну. Видели на острове белую фигуру, говорили, что красива она дьявольской красотой. Ну как русалки. Эти ж твари, всем известно, красивые до жути. Вот и она – до жути. Волосы у нее седые, она их гребнем расчесывает, а глаза белым огнем горят. И плачет она, тихо, едва слышно, но так, что дышать забываешь.

Игнат тоже забывал дышать, слушал парнишку и, казалось, не слышал. Душа, да и здравый смысл отказывались принимать услышанное. Если только… Если только Айви не осталась жива, не прячется где-то на острове.

Это была дикая, утопическая надежда, но Игнат ее от себя не гнал. Вот и парнишка говорит, что видели девушку.

– А потом она с острова перелетела.

– Как перелетела?

– Обыкновенно, она же призрак. Хотя бабка моя говорит, что ее ласточки на крыльях перенесли с острова на берег. Ласточек на острове и вправду развелось много. Бывает, что взлетят все разом, так аж небо чернеет, будто ночью, от их крыльев. И молчаливые они. Обычно ж птицы чирикают, галдят, а эти в полной тишине в небе мечутся. Особенно перед полнолунием. Я однажды это видел, и, скажу я вам, это жуть. Это пострашнее Стража будет. Стража-то никто не видел, а ласточки – вот они.

– А как же девушка? С девушкой что?

– Видят ее в основном бабы. Есть у наших чернокаменских баб такая дурь, думают, что если перед полнолунием в озере голяком искупаются, так сразу превратятся в красавиц. – Он снова сплюнул, но на сей раз себе под ноги. – Правда, дуры? – спросил серьезно, как мужик мужика.

– Дуры, – Игнат кивнул. – А что же девушка?

– Вот ее бабы и видели во время своих купаний. Они же поодиночке на озеро не ходят, боятся. Поэтому собираются по восемь-девять человек и плещутся. А когда плещутся, вроде как и она с ними. Там же темно, видно плохо, кто рядом. Да только одна глазастая разглядела и признала в ней ведьму. Говорят, визг стоял такой, что в Чернокаменске было слышно. Бежали девки с озера в чем мать родила, так перепугались. – Парнишка покрылся нездоровым румянцем, наверное, представил все в подробностях. – Только им в тот раз никто не поверил. Бабы же…

Игнату снова захотелось его придушить, хоть и понимал, что все эти речи не с большого ума и не со зла, а по молодости и дурости.

– А что же девушка? – спросил он вместо этого.

– Ведьма, что ли? А ее потом многие видели, мужики даже. Да только не красавицей-раскрасавицей, как бабы рассказывали, а такой… страхолюдиной в перьях. – Он вдруг замолчал, раздумывая, рассказывать ли дальше, а потом все же снова заговорил: – Я тоже ее видел. Вы только не подумайте, что я того… что не в себе. Я глазам своим верю.

– Что ты видел? – Игнат подался вперед. – Где ты ее видел?

– Да вот тут, на озере. Где же еще? Я как раз с острова возвращался. Вечерело уже, но не так чтобы очень темно было – скорее сумрачно. Вот плыву я, значит, а она на берегу сидит на одном из валунов. Не молодая девушка в белом платье, как бабы рассказывали, а вся в черном, только волосы белые-белые. А лица я не разглядел, но не думается мне, что она красавицей была.

– Почему?

– Не знаю. Просто, как увидел ее, так сердце сразу и занялось, будто у старика. И сразу подумалось, что это не обычная женщина, а ведьма. Испугался я тогда так, что начал лодку от берега отворачивать, от греха подальше. Вы меня понимаете? – Он посмотрел испуганно и немного заискивающе, словно от ответа Игната зависело, будет ли он и дальше считать себя не мальчишкой, а взрослым мужчиной.

– Понимаю, – согласился Игнат. Чтобы услышать историю до конца, он был готов сказать что угодно.

– Хорошо, – выдохнул парнишка. – Потому что мне самому иногда кажется, что все это было не взаправду.

– Что было?

– Когда я стал разворачивать лодку, ведьма вскочила на ноги и побежала мне навстречу.

– По воде?

– Да, прямо по воде. – Парнишка вытер выступивший на лбу пот. – Но я тогда так испугался, что этому даже не удивился. И грести перестал. Сижу болван болваном и дышать не смею. А она все приближается в этом своем платье. И платье такое странное, вроде как живое, шевелится не от ветра, а само по себе. И лицо у нее то молодое-молодое, красивое такое, что аж дух захватывает, а то старое и страшное – ведьмино. Не выдержал я всего этого и заорал что было мочи.

– А она?..

– А она разлетелась. – Мальчишка испуганно выпучил глаза.

– Как разлетелась?

– Ее платье оказалось ненастоящим. Ласточки это были. Много-много ласточек. Они разлетелись от моего крика, и ведьма исчезла.

Ласточки…

Сердце, которое до этого неслось галопом, перестало биться. Выходит, что Айви заблудилась, потерялась на границе миров. Все от нее отвернулись, остались только ласточки…

– Она хотела тебя обидеть? – спросил он, прислушиваясь к пустоте внутри.

– А что же еще? Повезло мне, что я таким голосистым уродился, спугнул дьявольское отродье.

Айви никогда не была отродьем, она просто заблудилась…

– И не я один ее видел. Василь Нефедов и Колян Потехин тоже с ней встретились, когда шли ночью к озеру… – Парень осекся и снова густо покраснел.

– Зачем шли? – спросил Игнат, хотя и сам уже знал ответ. – За купающимися девками подглядывать?

– Меня с ними не было! – Румянец сделался совсем уж бурачным. – Это они сами, по дурости…

– Ясное дело, по дурости. – Игнат покивал успокаивающе. Кто бы его сейчас успокоил… Но так уж вышло, что этот малахольный знает то, что ему жизненно необходимо. Значит, придется терпеть. – Скажи-ка лучше, как тебя зовут.

– Митяй я.

Надо же, тоже Митяй.

– Расскажи мне, Митяй, что твои дружки видели.

Наверное, вид у него был не самый располагающий, грозный вид, потому что парнишка нервно сглотнул, подышал открытым ртом и только потом заговорил:

– Вы только это… не рассказывайте никому, а то за такие дела Василя с Коляном по голове не погладят.

– Не расскажу, – пообещал Игнат. – Что случилось?

– Ну, девки купались. Темно было, они тех девок, считай, и не видели, только плеск слышали и голоса. Уже уходить хотели, а тут одна девка от остальных отделилась и на берег вышла.

– Тоже в черном платье?

– Нет, сначала вроде как в белом, а вот когда прямиком двинулась к тем кустам, где Василь с Коляном отсиживались, то начала меняться, потемнело платье.

– А как они поняли в темноте?

– Луна вышла, вот и стало видно, что не девка это, а ведьма. Только она до них тоже не добралась, разлетелась ласточками. Одна Коляну щеку расцарапала. Это он так сказал, а я думаю, что он морду об кусты ободрал, когда с озера драпал.

– Ее часто видят?

– Ведьму-то? Не знаю. – Митяй пожал плечами. – Может, часто, да только кому охота признаваться, что его баба напугала, пусть даже и ведьма?

Остров был уже совсем близко. Игнат теперь слышал не только голоса, но и тихий шелест волн, облизывающих прибрежные камни.

– А можно спросить? – Митяй застенчиво улыбнулся. – Откуда у вас эти раны?

Про отсутствующий глаз он деликатно промолчал.

– Горел, – сказал Игнат коротко и, не дожидаясь, когда лодка уткнется в берег, спрыгнул в воду, подошел к валуну, на котором обычно ожидала его Айви, положил ладони на его еще не нагретый солнцем бок, глубоко вздохнул. Как же ему ее не хватало! Как хотелось ее увидеть! Любую. Пусть даже призрачную, в платье из ласточек. Он бы не испугался, не побежал. Может, ему бы даже удалось ее обнять, погладить по мягким перьям.

– Вот он какой – Стражевой Камень, – послышался за его спиной голос Митяя. – Вы же не бывали здесь раньше?

– Не бывал, – сказал Игнат, не оборачиваясь, – но дорогу на стройку найду.


Его приняли без лишних разговоров. Народ на острове подобрался хмурый и немногословный. На лицах многих Игнат видел печать каторги, другие и вовсе были похожи на разбойников, так что ни вид, ни молчаливость нового работника никого не удивили. Только один невысокий, юркий, как угорь, и остроглазый татарин по имени Тайбек спросил с хитрой усмешкой:

– Надолго на остров?

– Надолго. – Игнат кивнул.

– Ничего не боишься? – Черные глаза Тайбека сощурились, как от яркого солнца, превратились в узкие щелочки.

– А по мне видно, что боюсь?

– По тебе вообще ничего не видно. – Тайбек поцокал языком. – Ты словно его брат. – Он кивнул на один из ближайших валунов.

Что Игнат мог ответить на такое меткое сравнение? Ничего! И он просто отвернулся от не в меру наблюдательного собеседника.

Больше его никто не трогал, каждый был занят своей работой, помогать товарищу не спешил, но и не мешал. Игнат работал быстро и четко. Хотя разве можно назвать работой перетаскивание камней? Но и Сизифом он себя тоже не чувствовал, потому что видел свою цель, надеялся на искупление.

Обед наступил, когда солнце стояло высоко в зените. Кто-то ударил молотком по пустой железной трубе, и все, кто был на острове, разом отложили инструменты, поспешили с палящего солнцепека в спасительную тень строящегося дома. Игнат сел там же, где стоял, запрокинул лицо к выцветшему небу в надежде увидеть там ласточку, но увидел лишь наползающую от дома тень. Дом оказался громадным и чем-то в самом деле напоминал средневековый замок: темные стены, узкие стрельчатые окна, почти полностью выведенная угловая башня, которую, Игнат был уверен в этом, украсит шпиль. А на неприступных зубчатых стенах поселятся горгульи и прочие крылатые твари. В этой мрачной цитадели не найдется места ласточкам, она станет под стать своему хозяину, самим своим присутствием осквернит покой острова. Уже осквернила. Замок вырос на месте дома Айви, не оставил ничего от прежней жизни. Разве только колодец.

Захотелось пить, вспомнить вкус той особенной воды, такой холодной, что от нее сводило скулы. Рядом с колодцем, прямо на земле, стояло ведро, привязанное к длинной, намотанной на ворот цепи. А у Акима Петровича, помнится, была веревка. Она разматывалась с тихим шуршанием, а не с этим разрывающим барабанные перепонки лязганьем. Игнат склонился над колодцем, посмотрел вниз. Ничего. Не видно ни зги. И не догадаться, что там внизу, на дне колодца, пещера. Знала ли Айви? Видела ли она то же?

Ворот крутился тяжело, с натужным скрипом, цепь все укорачивалась и укорачивалась, пока наконец из недр колодца не показалось полное ведро. Вода была именно такой, какой запомнил ее Игнат, и он, кажется, на мгновение вернулся в прошлое, когда Айви со смехом плескала в него из ковшика, Евдокия хмурилась, а Аким Петрович улыбался в усы.

– Одной водой сыт не будешь, – послышалось за спиной, и воспоминания схлынули, оставляя после себя боль.

Игнат обернулся, пожалуй, чуть более резко, чем следовало, исподлобья посмотрел на Тайбека. Тот улыбался хитрой ухмылкой, щурился от солнца, но в тень к остальным не шел. В руке он держал узелок с обедом.

– Я не голоден. – Игнат аккуратно поставил ведро на прежнее место.

– Это тебе так только кажется. – Не дожидаясь приглашения, Тайбек уселся прямо на землю, прислонился спиной к колодезному боку и похлопал сухой, жилистой ладонью рядом с собой. – Садись, кунак, буду тебя угощать. – И так же, не дожидаясь ни возражений, ни благодарности, развязал узелок и принялся раскладывать на не слишком чистом платке свои нехитрые припасы. – Садись, садись, – сказал, ловко орудуя ножом, хотя еще мгновение назад никакого ножа не было и в помине. А рукоять у ножа не простая – костяная, с затейливой резьбой. Разглядеть бы. Да и к татарину этому приглядеться бы получше. Уж больно он добр к чужаку.

А есть вдруг и в самом деле захотелось очень сильно, и рот наполнился слюной от запаха вяленого мяса, который нарезал Тайбек. Никитична, новая Игнатова хозяйка, по всему видать, была женщиной доброй, но его, Игната, побаивалась, к столу не приглашала, а сам он готовить так и не научился, вот и остался не только без обеда, но и без завтрака.

– Ешь. – Тайбек протянул ему краюху хлеба с изрядным куском мяса. – Чтобы хорошо работать, надо хорошо кушать, – сказал и сам впился крепкими желтыми зубами в мясо.

Он ел с таким удовольствием, причмокивая и закатывая глаза к небу, словно не было в его жизни занятия сладостнее, а на Игната больше не смотрел, не смущал. А мясо пахло упоительно, и хлеб был мягким, с хрустящей корочкой. Игнат и сам не заметил, как съел все, до последней крошки.

– Спасибо. – Он вытер пальцы о траву.

– Не гони коня кнутом, а гони овсом. Так мой отец говорил. – Тайбек свои пальцы не вытер, а облизал со всей тщательностью, платок же аккуратно сложил и сунул за пазуху. А нож с костяной рукоятью снова сам собою куда-то исчез.

– Тебя как зовут, кунак?

В кунаки Тайбек его зря записал, новые друзья ему не нужны, ему бы старых сберечь. Но ответить все равно нужно, коль уж хлеб с человеком преломил.

– Игнат Вишняков, – сказал и после секундной заминки протянул татарину руку.

Рукопожатие у того оказалось неожиданно сильное, несмотря на кажущуюся щуплость. И взгляд черных глаз задержался на браслете.

– Ожоги? – спросил он и покивал понимающе. Значит, не браслет его заинтересовал. Это хорошо. Хоть и говорил Аким Петрович, что браслет из полозовой крови не всякий может разглядеть, а привлекать внимание все равно не хотелось.

– Ожоги, – кивнул Игнат и одернул рукав рубахи. Просто так, на всякий случай.

– Вижу, совсем свежие еще. – Татарин продолжал ощупывать его взглядом, и взгляд этот Игнату очень не нравился. Съеденное мясо встало вдруг поперек горла.

А Тайбек к тому времени уже отвернулся, потянулся к ведру с водой. Пил он с тем же удовольствием, с каким до этого ел, а напившись, похлопал себя по тощему животу.

– Хорошо, – сказал, щурясь на яркое солнце. – Я темноту не люблю. Я люблю, когда ярко и жарко, а эти глупые люди, – он кивнул в сторону рабочих, – все в тени прячутся, холода ищут. Ты в Чернокаменске остановился? – спросил вдруг безо всякого перехода. – Вижу, ты не из местных.

– Да и вы сами, как я погляжу.

– Из-под Казани я. Скажешь, далеко старый Тайбек забрался, а я тебе отвечу, что дороги люблю, людей новых встречать люблю, их истории слушать.

– У меня нет историй.

– Не скажи, Игнат. – Тайбек поцокал языком. – Истории есть у всякого человека, вот только интересны они не для всех. А еще места бывают интересными. – Он покачал бритой наголо головой, осмотрелся. – Я такие места тоже люблю. Вот услышал, что в Чернокаменске стройку затевают удивительную, дай, думаю, посмотрю своими глазами. Ну, и деньжат подзаработаю, если получится. Хозяин хорошо платит, – он глянул искоса, – да только людишки с острова бегут.

– Я не побегу.

– По тебе и видно. Вот был у меня ишак. Упрется, бывало, копытами и ни вперед, ни назад. Такой упрямый, бей его, не бей… Вот некоторые люди мне того ишака напоминают: вцепятся во что-то и ни туда ни сюда. Глупые…

– И что с тем ишаком стало? – спросил Игнат с усмешкой.

– Прирезал я его, как замучился всякий раз палкой охаживать. – Тайбек потер ладонь о ладонь, по-свойски подмигнул, а потом добавил, понизив голос: – Вот и жизнь похожа на татарина с палкой – когда у нее терпение заканчивается, она берется за нож. И ишак понимает, что ничего бы с ним дурного не случилось, если бы он не артачился, а чуть-чуть уступил. Или не понимает. Ишак же – скотина безмозглая. Вот жеребец – совсем другое дело! Люблю лошадей. – Тайбек закатил глаза к небу, показывая, как сильно он любит лошадей.

А Игнату очень не понравился весь этот разговор, особенно та его часть, в которой палка превратилась в нож…

– За работу, песьи дети! – Зычный бас отвлек его и от невеселых мыслей, и от Тайбека.

Игнат встал с земли, татарин проворно поднялся следом, сказал, стряхивая со штанов пыль:

– Ай, не успел дорассказать. У меня еще есть поучительная история про демона Аждарху, что веками жил на дне озера, пока люди не решились его потревожить. – Черные глаза его сверкнули остро и хитро, словно доверил он Игнату что-то очень ценное.

– Про демона на дне озера в Чернокаменске всякий знает, уважаемый Тайбек.

– А про то, как опасно его тревожить, тоже знают? – Тайбек обвел взглядом стройку.

– Вам виднее. – Игнат пожал плечами. – Это же вы здесь старожил, а не я.

Больше они в тот день с татарином не разговаривали. И Август на острове так и не появился. Или появился, но на стройку не пришел. Это и хорошо, им не следовало спешить, привлекать ненужное внимание.

Август не появился на острове ни на следующий день, ни еще через два. В охотничий домик Игнат не ходил, решил разобраться с хозяйством Никитичны. Работы там хватало. Почти так же было раньше с Евдокией: прохудившаяся крыша, покосившийся забор и полное отсутствие мужской руки. Игнат начал с крыши, благо опыт у него теперь имелся немалый. Старушка не вмешивалась, лишь поглядывала искоса, а когда Игнат слез наконец с крыши, его ждал накрытый к ужину стол. Перестала ли хозяйка его бояться? Он очень на это надеялся, и ее отстраненная молчаливость его вполне устраивала, не хотел он ни расспросов, ни уж тем более жалости. А чего хотел, за тем той же ночью отправился к озеру. Конечно, Митяй мог соврать про ведьму и наверняка кое в чем соврал, но ласточки… О ласточках не мог знать больше никто. Игнат бродил по берегу полночи, всматривался до боли в темноту, звал по имени, но не дождался, не встретил…

Август появился на острове на пятый день, в самый разгар работы. Он шел от лодки в сопровождении хмурого, как туча, приказчика и говорил что-то зло и громко, а еще руками размахивал так, что едва не задевал приказчика по лицу.

– Опять принесла нелегкая, – буркнул один из рабочих и тихо выругался.

А Тайбек отложил инструмент, посмотрел на Августа с интересом.

– …А я вам говорю, что эту стену следует переделать, – донесся до них голос Августа.

– Да как же переделать, когда кладку уже начали?! – возмущался приказчик, но как-то не слишком уверенно.

– Значит, разберете кладку! Там всего-то три ряда, невелика беда!

– Всего три ряда?! Мастер Берг, да вы меня без ножа режете! – взвыл приказчик и зло зыркнул на рабочих: – А вы чего стали? Работать идите! А сроки, мастер Берг? Да Сергей Демидович с меня за такие фортеля шкуру с живого спустит! Сроки все уже порушены, – заговорил он уже тише.

– Сроки порушены! – Август остановился как раз напротив Игната и Тайбека. – Да все потому, что работники у тебя, Кирилл Тихонович, никчемушные! Ты только посмотри, кого набрал! – Он страдальчески воздел очи к небу. – Да за ними же все перепроверять нужно, все контролировать!

Вот и стала понятна нелюбовь строителей к мастеру Бергу. Кому же такое понравится?

– Усадьбу Саввы Сидоровича мы за два года всего построили, – продолжал Август. – Быстренько, без проблем.

– Так то ж обычный дом, а тут замок целый. Да еще и на острове. – Голос приказчика упал до шепота: – Вы бы знали, каких трудов мне стоит людей найти!

– Не знаю и знать не хочу, Кирилл Тихонович! Не моя это забота! И с маяком что? Я архитектор, а не инженер! Мне инженер нужен, а не этот сброд. Говорил я вам про инженера, а? – Август ткнул приказчика пальцем в грудь, и тот поморщился, как от боли.

– Будет вам инженер, – сказал устало. – Договорено уже все.

– Ну, слава богу! А мне помощник? Сколько просил дать мне толкового человека, а вы все присылаете каких-то недоумков.

– Да берите сами! – воскликнул в сердцах приказчик. – Вот любого, на кого глаз глянет, и берите! Только не говорите потом, что это я виноват!

– И возьму! – Август расправил плечи, шагнул вперед, окинул рабочих внимательным взглядом.

– Возьмите меня, уважаемый! – сказал вдруг Тайбек и прижал ладони к груди. – Я хороший работник, старательный. Не пожалеете.

– Старый ты, – отмахнулся Август с такой небрежностью, что захотелось дать ему по шее. – Мне бы помоложе и покрепче, чтобы и тяжесть какую мог перенести, и на весла сел, если потребуется. Вот ты! – подбородком он указал на Игната. – Да, ты! Подойди-ка сюда.

Игнат подошел, стал напротив, спиной чувствуя пристальный взгляд Тайбека.

– Как зовут?

– Игнат Вишняков.

– С глазом что?

– Ослеп.

– Вижу, что ослеп. – Август поморщился. – Со вторым что?

– Со вторым все в порядке.

– Что умеешь?

– Все понемногу.

– Меня понемногу не устроит, милейший.

Теперь уже поморщился Игнат. Не переиграл бы Август…

– Вижу, ты неразговорчивый. Это хорошо. Я болтунов не люблю.

За их спинами послышался неодобрительный ропот. Да, не жаловали Августа на острове.

– Он сказал, что ничего не боится. Ни черта, ни дьявола. Бравый он парень, мастер Берг. – Приказчику явно хотелось побыстрее избавиться и от Августа, и от проблемы в его лице. Ради этого можно было пожертвовать и одним из рабочих. Невелика потеря.

– Ну что ж, посмотрим. – Август боролся с сомнениями, и борьба эта отчетливо читалась на его круглом лице. – Но если и этот окажется болваном, так и знай, Кирилл Тихонович, пойду жаловаться Сергею Демидовичу.

От такой перспективы приказчик побледнел, а на Игната посмотрел едва ли не с мольбой.

– Он постарается, – сказал, стирая со лба пот.

– Я постараюсь, – пообещал Игнат.

* * *

Железнодорожный вокзал гудел множеством голосов, ухал и лязгал. От этого у Виктора было ощущение, что он очутился в брюхе гигантского чудища. Механического чудища, способного переварить и паровозы, и суетившихся на перроне человечков. Болела голова. Каждый паровозный гудок, каждый крик носильщика заставлял Виктора болезненно морщиться. А всему виной вчерашний прощальный вечер. Товарищи нагрянули внезапно.

– А мы прощаться к тебе, Виктор! – с порога закричал Тоша Егошин, балагур и затейник, каких поискать.

– Так ведь прощались уже. – Виктор посторонился, пропуская в квартиру и еще троих друзей.

Нельзя сказать, что друзья эти были закадычными, но приятельствовали они уже давно, еще со студенческой скамьи, вместе съели не один пуд соли и выпили не одну бутылку шампанского. Вот и сейчас товарищи явились не с пустыми руками: на столе в гостиной выстроилась батарея винных бутылок, рядом с которой остальная принесенная провизия выглядела куда как скромнее.

– Прошлый раз не считается! – Тоша уже хозяйничал у стола, нарезал колбасу на тонкие ломтики. – Прошлый раз Зоя Никодимовна так на нас смотрела, что мне кусок в горло не лез, а уж про шампанское я и вовсе промолчу.

С этим Виктор поспорить не мог. Зоя Никодимовна была его квартирной хозяйкой. Вдовая, бездетная, она прониклась к Виктору едва ли не материнской заботой. Плату за постой брала божескую, баловала вкуснейшей выпечкой и другими домашними разносолами, помогала по хозяйству. Это было бы мило и весьма удобно, если бы Зоя Никодимовна не являлась дамой очень строгого воспитания. Она свято верила, что мир полон пороков, которые поджидают благовоспитанного юношу на каждом шагу. Себя она видела защитницей и блюстительницей нравственности, поэтому предаваться пороку, пусть и самому невинному, такому, как посиделки с товарищами, Виктор мог только вне стен собственного жилища. Да и то с оглядкой, потому что Зоя Никодимовна ужасно нервничала, если он задерживался допоздна, а понервничав, принимала сердечные капли с таким ядреным духом, от которого собственное Викторово сердце начинало болезненно сжиматься, а к горлу подкатывала самая настоящая тошнота. Чтобы не нервировать милейшую даму, Виктору иногда приходилось хитрить и изворачиваться. Внезапные ночные вызовы на работу были очень хорошим оправданием и прекрасно маскировали и явные, и надуманные пороки. Покойный, но поныне горячо любимый супруг Зои Никодимовны так же, как и Виктор, был инженером. Он принимал участие в строительстве Благовещенского моста, о чем Зоя Никодимовна поведала Виктору в первый же день их знакомства и в дальнейшем рассказывала всем тем его товарищам, с которыми ей довелось пообщаться. Решение Виктора оставить теплое место в столице и отправиться в глухую провинцию она восприняла как подвижничество, вот только сначала сильно разнервничалась из-за того, что «бедному мальчику» придется увидеть изнанку жизни, и запах ее сердечных капель не давал Виктору жизни целых три дня. Не помогали ни уговоры, ни увещевания, ни рассказы о том, что Приуралье – это не глухая провинция, а стремительно развивающийся край, ни обещание сторониться всех мыслимых и немыслимых пороков. Зоя Никодимовна переживала так сильно, что Виктор не на шутку испугался, что она сляжет. Но обошлось. Квартирная хозяйка собрала волю в кулак и взвалила на свои хрупкие плечи бремя по проведению прощального ужина.

Что это был за ужин, не только сам Виктор, но и все его товарищи вспоминали с дрожью в сердце. Зоя Никодимовна созвала всех своих престарелых подруг, и весь вечер «милые мальчики» были вынуждены соответствовать высоким, хоть и изрядно устаревшим нормам нравственности и морали. Именно поэтому неудовольствие Тоши было Виктору близко и понятно. Его самого, помимо всего прочего, ожидали бы долгие и церемонные проводы, если бы не одно прискорбное и одновременно спасительное обстоятельство: у Зои Никодимовны занемогла сестра и хозяйке пришлось спешным порядком покинуть Петербург и «бедного мальчика».

«Бедный мальчик» двадцати шести годков от роду внимательно выслушал последние напутствия, мужественно вынес запах сердечных капель, пообещал беречь себя, и когда за Зоей Никодимовной захлопнулась дверь, вздохнул с облегчением.

Это случилось утром, а уже в обед явились друзья, каким-то немыслимым образом прознавшие о том, что Виктор обрел неожиданную свободу от оков морали.

– Прошлый раз никуда не годился! – повторил Тоша, заканчивая нарезать колбасу и принимаясь за багет. – Или ты думал, что мы тебя так и отпустим непорочным? Чтобы ты в своем медвежьем углу, сидя долгими зимними вечерами при зажженной лучине, вспоминал нас недобрым словом! Не бывать этому! Неси-ка бокалы, будем прощаться по-мужски!

И они прощались. Сначала весь день до вечера, а потом и почти всю ночь. И вот от этого «прощания» у Виктора теперь неимоверно болела голова, а в глаза словно песка насыпали. Одновременно хотелось пить и спать, а вот ехать в дальние дали, наоборот, не хотелось, затея больше не казалась такой уж правильной и романтической, а окружающая действительность виделась исключительно в сером цвете.

Виктор брел по перрону, проклиная и ранний час, и товарищей, и все пороки разом – серая тень среди таких же серых и невыспавшихся теней, – когда что-то толкнуло его в спину. Толчок был не слишком сильный, но в нынешнем плачевном состоянии весьма ощутимый, такой, что, оступившись, Виктор едва не упал. Упасть не упал, но ругнулся и к обидчику своему повернулся со всей возможной стремительностью. Минувшая ночь лишила его остатков гуманизма.

Вот только за спиной оказалась барышня. И весьма хорошенькая. Из серой массы вокзальных мучеников она выделялась медового цвета кудрями и вызывающей яркости веснушками. Она смотрела одновременно растерянно и чуть виновато, но не на Виктора, а куда-то мимо него. Он даже обернулся, чтобы узнать, кто же привлек внимание барышни, ни никого и ничего достойного внимания там не оказалось. Зато Виктор вспомнил свою не слишком-то джентльменскую реакцию на случившееся и покрылся холодным потом. Конечно, выругался он не как сапожник, но все же, все же…

– Прошу прощения, сударыня, – сказал и даже руку к груди прижал. Получилось пафосно и глупо, как в тех дамских романчиках, которые почитывала Зоя Никодимовна.

– Нет, это вы меня простите. Я по неосторожности.

У нее был такой голос, от которого головная боль Виктора прошла. Почти. И смотрела девушка теперь именно на него, но как-то странно смотрела, словно это не он провел бессонную ночь, а она. Взгляд ее был одновременно растерянный и рассеянный, а уголки губ подрагивали, как будто улыбку на лице она сохраняла невероятным усилием воли.

– Надеюсь, я вас не сильно задела.

– Что вы?! Вы меня вообще не задели! – Ему вдруг захотелось узнать, как ее зовут, и желание это было таким сильным, что он не сдержался: – Позвольте представиться, Виктор Андреевич Серов. Инженер, – добавил зачем-то, словно барышню из высшего света может заинтересовать какой-то инженер.

А она не была девушкой из тех, с которыми Виктору доводилось водить знакомство, это так же сильно бросалось в глаза, как и ее веснушки. Элегантный дорожный костюм, дорогая шляпка, тончайший аромат духов и тот особый флер избранности, с которым можно только родиться. А что видит она? Кого видит? Небритая и помятая физия, амбре после ночных возлияний…

Стало стыдно. Так мучительно стыдно ему было в восемь лет, когда соседка Лидия Семеновна застала его за воровством вишни. Нет, она не нажаловалась маме и даже накормила Виктора вкуснейшими варениками с вишней, но чувство неловкости от этого сделалось только сильнее, и тот свой проступок Виктор запомнил на всю оставшуюся жизнь.

– Анастасия, – она запнулась. – Анастасия Алексеевна Шумилина, – сказала и протянула руку. – Очень приятно.

Вот только было ли ей в самом деле приятно? Виктор заглянул в ее серые глаза и не увидел ничего, кроме мучительной неловкости. Наверное, именно поэтому протянутую ладонь он не поцеловал, а лишь осторожно пожал холодные пальчики.

– Вы кого-то встречаете? – Багажа у Анастасии с собой не было, только маленькая сумочка, которую она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Нет, – она мотнула головой, а потом спросила: – Виктор Андреевич, вы не могли бы мне помочь?

Конечно, он мог! Уже только за то, что она избавила его от головной боли и не оттолкнула, и попросила о помощи не кого-то другого, а именно его.

– Я сделаю все, что от меня зависит, Анастасия Алексеевна.

– Я заблудилась, – сказала она вдруг. – Потерялась…

Потерялась. Наверное, таким девушкам простительна рассеянность и неприспособленность к жизни. Конечно, позволительна!

– Виктор Андреевич, вы не могли бы… – она недоговорила. Вернее, ей не дали договорить. Совершенно бесцеремонно оттолкнув Виктора, к Анастасии шагнул бандитского вида мужик, крупный, по самые глаза заросший бородой. Он был мрачен и грозен, а сбитые в кровь костяшки пальцев говорили о том, что пускать в ход кулаки ему доводилось не раз.

– Вот вы где! – сказал мужик сиплым басом и, покосившись на Виктора, велел: – А ты иди отсюдова! Чего стал? – И кулачищем погрозил.

Лучше бы не грозил. Не любил Виктор такое… И то, как мужик фамильярничал с Анастасией, ему тоже очень не понравилось. Может, она оттого и заблудилась, что от этой образины убегала?

– Все хорошо, – сказал он Анастасии успокаивающе и, не дав образине опомниться, врезал в челюсть.

Удар получился точный и сильный, Герман Фридрихович, у которого Виктор вот уже три года брал уроки бокса, мог бы им гордиться. Мужик же потер челюсть и посмотрел на Виктора с изумлением. При этом он не сказал ни слова. А видевшая триумфальный удар Анастасия даже не взвизгнула, как сделала бы на ее месте любая другая девица. Она просто стояла, вцепившись обеими руками в сумочку. А мужик повел себя совсем уж странно.

– Стойте тут, никуда не уходите, – велел он Анастасии и поманил Виктора пальцем в сторонку.

Виктор пошел. Не устраивать же и в самом деле кулачные бои при даме! А тут и место такое уединенное, без посторонних глаз. Вот только честный бой не получился. Мужик, песье отродье, решил сподличать, ударил под дых без предупреждения, но с такой силой, что у Виктора слезы навернулись на глаза, а потом поступил совсем уж не по-спортивному, сжал шею сзади, как кутенку, и продолжал сжимать, пока мир вокруг не потемнел.

– Если еще раз тебя с Анастасией Алексеевной увижу, убью, – послышалось над ухом ласковое, с придыханием. И сразу стало ясно – убьет, придушит голыми руками и никакой бокс не поможет. Анастасия же будет думать, что он трепач, что бросил ее, испугался этого вот громилу.

Злость помогла собрать в кулак остатки сил и сознания. Левый локоть впечатался в живот громилы, а каблук – в голень. В угасающем мире послышалась тихая ругань, а хватка ослабла, позволяя вдохнуть полной грудью. Хрипел теперь громила, воздух вырывался из его легких с тихим свистом, но что-то подсказывало Виктору, что это еще не конец, что этот дикий и косматый, если понадобится, станет рвать врага зубами.

Так бы и было, если бы не Анастасия. Она шла по перрону быстрым шагом, но не прямо к ним, а по какой-то странной траектории.

– Виктор Андреевич! Трофим!

Косматый перестал хрипеть, встал на четвереньки, замотал башкой.

– Трофим, не смей! – В голосе Анастасии слышалась злость пополам с тревогой. – Не тронь его!

Не тронь его! Виктору стало обидно за то, что так низко оценивают его шансы на победу. За то, что она их так низко оценила. Но разозлиться по-настоящему он не успел, потому что вдруг понял – происходит что-то неправильное. Это «неправильное» связано не с мужиком по имени Трофим, а с самой Анастасией, с тем, как она идет, куда она идет…

А она уже не шла, а почти бежала. Вот только не к ним, а к краю платформы. Бежала и не собиралась останавливаться… Трофим тоже это видел, и на его некрасивом, злобном лице появился самый настоящий страх. Но говорить, а уж тем более кричать он все еще не мог. А Виктор мог, но не стал. В сложившейся ситуации он предпочел подчиниться не здравому смыслу, а инстинкту. Инстинкт толкнул его навстречу Анастасии, уже готовой шагнуть с высокого перрона на рельсы, заставил грубо, совсем не по-джентльменски схватить за руку, дернуть на себя, спасая от неминуемого падения.

– Да что же вы творите, барышня?! – закричал он ей прямо в лицо, уже совсем не думая ни о правилах хорошего тона, ни о винном духе, от него исходящем. – Вам жить надоело?!

От пережитого испуга, от осознания того, что девушка едва не расшиблась, может быть, едва не погибла прямо у него на глазах, Виктор потерял контроль. Он тряс ее за плечи, как тряпичную куклу, а она смотрела на него широко распахнутыми глазами и молчала. Не пыталась оттолкнуть, не извинялась, не билась в истерике – молчала, а уголки ее губ подрагивали в мимолетной, жалкой какой-то улыбке.

– Отойди-ка, дай я сам, – послышался за спиной сиплый бас, но не злой, как раньше, а успокаивающий. И Виктора Трофим отстранил не бесцеремонно, а с некоторой деликатностью.

– Анастасия Алексеевна, голубушка! – Короткими, не слишком чистыми пальцами он поправил ее сбившуюся набок шляпку, а она поймала его заскорузлую ладонь и прижала к своей щеке. – Ну, будет вам. Я же просил на месте постоять, а вы что? Вы же чуть насмерть не расшиблись. Тут перрон знаете какой высокий?

– Не знаю! – Она сердито мотнула головой, и шляпка снова сползла набок. – Я тебя знаю, Трофим. Знаю, зачем ты его увел.

– Да не сделал бы я ничего плохого этому щеголю. – Трофим бросил быстрый взгляд на Виктора. – Так, попугал бы чуток.

– Он тоже ничего плохого не сделал. – На Виктора она даже не взглянула, она смотрела прямо перед собой. Или не смотрела?..

Это ее «потерялась», и рассеянный взгляд, и та странная траектория, по которой она двигалась…

– Анастасия Алексеевна, вы ничего не видите?..

Не нужно было спрашивать. Не о таком… Не ее… Он просто растерялся от этой неожиданной догадки. А она напряглась вся, от макушки до кончиков пальцев, повернула голову на звук его голоса и улыбнулась одновременно зло и растерянно.

– Вы правы, Виктор Андреевич, я слепая!

И он не нашелся что сказать. Любые слова, сочувствия ли, утешения ли, казались в сложившейся ситуации фальшивыми и ненужными. Стоявшей напротив девушке были не нужны ни утешение, ни уж тем более жалость. А что ей нужно, что бы сделало ее улыбку чуть более счастливой, Виктор не знал. Да и его ли это дело?..

Болезненную неловкость момента сгладил истеричный бабий крик:

– Анастасия Алексеевна, вот вы где! А я по всему вокзалу за вами гоняюся! Только водички попить отошла, вернулась скоренько, а вас нету.

К ним, размахивая элегантной тростью, бежала мелкая, похожая на мышь, бабенка. Бежала и голосила…

– А кто ж виноватый, что вы меня не дождалися? Я ж только на минуточку, одна нога здесь, другая там. А вас нету… Пришлось по вокзалу бегать…

Анастасия вдруг вцепилась в рукав Трофимовой рубахи, заговорила тихо, едва слышно:

– Трофим, не могу я. Убери ее от меня. Я лучше сама, чем с ней…

– А вы туточки. Слава богу, нашлися! А я так за вас волновалася! Так волновалася!

Бабенка совсем не выглядела встревоженной, причитая, она умудрялась хитро поглядывать на Виктора. Было в ней что-то сорочье, вороватое.

– Умолкни, Глашка! – вдруг рявкнул Трофим. – Трость отдай и пошла отсюдова!

– Да как же? – Бабенка-сорока попятилась, но уходить не собиралась. – Куда это мне идти?

– Куда глаза глядят. Деньги тебе уплочены, все до копейки.

– А за барыней кто же будет приглядывать? – Бабенка уперла кулачки в бока. – Она же немощная, бедняжечка! Ни к чему не приспособленная. Давеча чуть лоб себе не расшибла, когда по лестнице спускалась. А третьего дня юбку шиворот-навыворот надела.

Эта глупая баба говорила об Анастасии так, словно той здесь не было, а Трофим все стоял, не решаясь оставить хозяйку одну, не зная, как поступить. Зато Виктор знал.

– Любезная, позвольте трость. – Он подошел к бабенке, улыбнулся ласково.

– А вы кто такой будете? – Глаза-бусины смотрели подозрительно.

– А я Анастасии Алексеевны знакомый. – Он забрал трость, передал Трофиму.

– А какой такой знакомый у нашей бедной сиротки? Я всех ейных знакомых знаю, а вас что-то не припоминаю.

– А вот пойдемте-ка, я вам все подробнейшим образом расскажу. – И Виктор с силой сжал острый локоток, потащил упирающуюся Глашку прочь, на ходу шепотом приговаривая: – Тебе что сказали? Тебе велели вон идти. А ты что делаешь?

– Пусти! – Глашка попыталась вырваться, но Виктор держал крепко. – Я кричать буду, городового сейчас позову.

– Кричи, – разрешил он. – Я вот как раз сам городового ищу. Тебе расчет дали, а ты все не уймешься, уважаемым людям мешаешь.

– Уважаемым! – фыркнула Глашка, но вырываться перестала. – Один бандюк, а вторая, хоть и графиня, но с такой репутацией…

– С какой репутацией?

– Знакомый, говоришь, ейный? – Глашка смотрела хитро. – А того, знакомый, не знаешь, что братец ее, тоже граф, на каторге сгнил, потому как был бомбистом, на самого государя покушался. За то злодеяние на всю их семейку проклятье легло: граф с графиней померли во цвете лет, Настька калекой сделалась. Только бабке все нипочем, но она, сказывают, та еще гадина!

– Гадину я тут вижу только одну, – сказал Виктор, разжимая пальцы на тощей Глашкиной руке. – И если ты рот свой поганый сейчас не закроешь…

– Пусти! – Глашка заскулила громко, с подвыванием. – Людечки добрые, караул! Убивают!

Он брезгливо вытер пальцы о пиджак, велел:

– Вон пошла, пока не пожалела.

– Это ты, я смотрю, всех жалеешь. – Она пятилась, но уходить не спешила. – Гляди, как бы и тебе за твою жалость палкой по хребту не досталось. Баре – они такие! А без меня Настька теперь замучается, она же к жизни не приспособленная, привыкла, чтобы за нее все делали. Значит, не угодила я ей, рылом, значит, не вышла.

– Я сказал, пошла вон! – рявкнул Виктор, не выдержав всей этой грязи и мелочности.

И Глашка вдруг по-настоящему испугалась, шарахнулась в сторону, а потом и вовсе побежала. А на душе у Виктора после разговора с ней осталось что-то мерзкое, отвратительное. Стало жалко Анастасию, но не из-за ее слепоты, а из-за того, что в тяжелую годину рядом с ней была вот такая… гадина.

Обратно на перрон он возвращался быстрым шагом, хотелось успокоить, сказать, что никто ее больше не побеспокоит, но перрон оказался пуст…

* * *

– Они ушли, Трофим? – спросила Настя шепотом.

– Ушли, Настасья Алексеевна. – От Трофима пахло махоркой и отчего-то дымом.

– Тогда и мы пойдем.

Она протянула руку, дожидаясь, пока Трофим вложит в нее трость. От случившегося на душе было сквернее некуда, так, что впору завыть в голос, но она не станет. И не нужно думать, что подумает незнакомец с приятным голосом, когда вернется. Если вообще вернется… У нее полно иных забот, поезд скоро. А то, что он увел Глашку, хорошо. Давно нужно было ее прогнать, да у Насти все недоставало решимости.

Глашка появилась в Настиной жизни два месяца назад. Адам Иннокентьевич, адвокат отца, нанял ее помощницей. Вместе с Глашкой в доме поселился кислый запах немытого тела, суета и сплетни, а старые, привычные вещи вдруг начали исчезать. Шкатулка сандалового дерева, подарок папы на Рождество, любимый мамин костяной гребень, перчатки… Много всего. Однажды Настя собралась с духом и спросила. Переживала, что заподозренная в воровстве Глашка обидится. Не обиделась – сказала снисходительно:

– Вы же, барыня, нынче слепая. Оставили небось цацку свою где-нибудь да и позабыли.

Это была наглая ложь. Ослепнув, Настя приучала себя к жесточайшему порядку, потому что без этой, до миллиметра выверенной привычной стабильности в ее новой жизни было никак. А с воцарением в доме Глашки на смену стабильности пришел хаос. Она меняла вещи местами, убирала их с привычных для Насти мест, делала все возможное, чтобы без ее помощи нельзя было обойтись, а на Настины замечания реагировала всегда одинаково:

– Так зачем же вам, барыня, все делать самой? У вас на то есть я. И подам, и принесу, коли понадобится.

А Насте хотелось самой, чтобы не зависеть от неумной и нечистой на руку бабы. Сама виновата, нужно было попросить Адама Иннокентьевича подыскать для нее другую горничную, а Глашку рассчитать, но казалось неловко отвлекать занятого человека от важных дел такими пустяками. И Глашка обживалась, с каждым днем оттяпывала себе еще чуть больше власти над Настей. И когда было решено ехать в Пермь, она даже не стала спрашивать, берут ли ее с собой. Ей нравилось решать за хозяйку, чувствовать чужую беспомощность. Наверное, Настя могла бы с этим мириться, потерпеть какое-то время, если бы Глашка не начала прятать от нее трость.

Трость подарил Адам Иннокентьевич, после гибели родителей он единственный принимал участие в Настиной судьбе. Остальные отвернулись. Даже Дмитрий… Но о Дмитрии Настя строго-настрого запретила себе думать, так же, как и о собственной ущербности. А вот Адам Иннокентьевич об этом подумал, пусть и исключительно из соображений практичности. И трость подарил специальную, тоненькую и легкую, а еще очень приятную на ощупь. Что ж делать, если все вокруг Настя теперь воспринимала по-другому: не через зрение, а через осязание, обоняние и слух.

Первое время с тростью было тяжело и неудобно, но постепенно девушка приноровилась, научилась передвигаться по дому почти без ущерба для себя и мебели. А потом трость стала исчезать, и Настя почти не сомневалась – это было дело рук Глашки. Вот только доказать она ничего не могла, потому что всякий раз после исчезновения трость находилась. Глашка привычно списывала это на Настину рассеянность и увечность, пыталась даже по голове погладить жалостливо, но в голосе горничной не было ничего, кроме злорадства.

На вокзале случилось то же самое. Трофим пошел разбираться с носильщиком, оставив Настю на попечение Глашки. А Глашка исчезла, ушла, не сказав ни слова. Водички попить… вместе с тростью…

Настя запаниковала. Одна, в темноте, наполненной громкими звуками и резкими запахами, она вдруг почувствовала себя беспомощным ребенком. Ей стоило остаться на месте, просто дождаться, когда вернется Трофим или Глашка, но страх толкнул ее вперед. Настя сделала, кажется, всего несколько шагов и вдруг поняла, что потерялась, что в вокзальной суете не знает, куда идти и как вернуться на прежнее место. Кричать? Звать Трофима? Это глупо и совсем уж беспомощно, по-детски. А она уже давным-давно взрослая, в душе так и вовсе старуха.

И Настя не стала кричать, она просто пошла вперед. Медленно. Очень медленно. Если держать спину прямо, если не суетиться и не метаться, никто не поймет, что она слепая. Почему-то казалось особенно важным, чтобы люди считали ее нормальной, чужие, незнакомые ей люди. А если отойти подальше от людской суеты и остановиться, Трофиму будет проще ее заметить. Наверное. Нет, не наверное, а наверняка! Бабушка говорила, что слова имеют значение. И она будет как бабушка – такой же сильной и решительной. А когда они наконец встретятся, все изменится, и непременно в лучшую сторону. Ей лишь нужно как-то продержаться, добраться до бабушки.

Тихое место ей найти удалось, вот только малолюдное ли? Если бы у Насти при себе была трость, она бы не налетела на этого незнакомца. Да, пожалуй, размахивая тростью, она бы распугала всех незнакомцев в округе, а так всего лишь едва не сбила с ног одного-единственного. И ему это не понравилось, судя по тому, что он сказал. От Трофима Насте доводилось слышать ругань и позабористее, но все же, все же…

А потом незнакомец извинился. У него был смущенный и очень приятный голос. И изъяснялся он как человек образованный. Вот только запах… Пахло от незнакомца вином, сильно пахло. Но пьяным он не казался. По крайней мере, Насте не хотелось думать, что на темном ее пути повстречался не благородный рыцарь, а горький пьяница. Впрочем, о чем она? Рыцарей больше нет, их всех съели драконы. А прекрасные дамы теперь сами по себе. Она, Анастасия Шумилина, теперь сама по себе.

А незнакомец тем временем представился. Виктор Андреевич Серов, инженер… Хорошо, что инженер, а не какой-нибудь вокзальный прощелыга. Инженера, пожалуй, можно было попросить о маленьком одолжении. И Настя попросила, после того, как представилась сама, и протянула руку для приветствия. Руку Виктор Серов пожал очень бережно. Его ладонь была широкой и горячей. А у Дмитрия, помнится, узкой и влажной… Нет, не надо про Дмитрия. Довольно с нее! Главное, что инженер Виктор Серов был готов сделать все возможное, чтобы ей помочь. Вот и славно, теперь ей лишь нужно найти в себе силы, чтобы признаться в своей слепоте. А это такая мелочь! Она ведь уже назвала свое имя. А кто в столице не слыхал скандала, связанного с этим именем? Насте казалось, что таких людей нет. Было бы хорошо, если бы этот незнакомец с приятным голосом ничего не знал про скандал и не догадался про слепоту, но в сказки Настя перестала верить много лет назад, когда приговорили к пожизненной каторге единственного и горячо любимого брата Федю, и последующие события лишь утверждали ее в этой уверенности.

Объяснять Виктору Серову ничего не пришлось. От объяснений Настю избавил Трофим, и сделал он это в своей привычной бесцеремонной манере. Нет, Трофим не был таким, как Глашка. Он был хороший. И Настю любил как родную дочь, хоть и не показывал особо свою любовь. Наверное, стеснялся. Но характер у Трофима был вспыльчивый, бульдожий, как любил шутить папа. И если Трофиму казалось, что Настю обижают…

Сейчас, похоже, показалось. Потому что голос у него стал сердитым и засопел он грозно. Сначала засопел, а потом как-то странно крякнул и замолчал. Только молчание это оказалось недолгим, оба они, и Трофим, и Виктор Серов, пообещали Насте, что все будет хорошо, велели оставаться на месте и исчезли.

Это было плохо. Ах, до чего это было плохо! В кулачных боях Трофиму не находилось равных, а Виктор Серов ему явно не понравился. И она толком ничего не успела объяснить. Не дали ей такой возможности…

Решение пришло внезапно, такое же необдуманное, как и все Настины решения, не осталось у нее времени на раздумья. Настя запомнила, в какую сторону ушли эти двое, и двинулась следом, пока не услышала звуки борьбы. Так и есть, Трофим не сдержался. И она тоже не сдержалась, закричала.

– Трофим, не смей!

И бросилась бежать, чтобы предотвратить несчастье. Тревога сделала ее не только слепой, но и глухой. Оказывается, такое тоже бывает. Настя бежала в гулкой, враз лишившейся звуков темноте и боялась не успеть.

Ее остановили. Грубо схватили за руку, дернули, и дрожащий от злости голос закричал ей прямо в лицо:

– Да что же вы творите, барышня! Вам жить надоело?

Виктор тряс ее за плечи, дико и совершенно бесцеремонно, словно не он всего несколькими минутами раньше обещал сделать для нее все возможное. Настя не сопротивлялась, в душе росло понимание, что по ее вине едва не случилось нечто страшное. С ней чуть не случилось… И из-за этого милейший Виктор Серов злился и сжимал горячие пальцы на ее плечах так сильно, что, верно, останутся синяки. Но было не больно, было страшно и немного обидно.

– …Отойди-ка, дай я сам, – послышался совсем близко голос Трофима, и Настиного виска коснулись его шершавые, пахнущие махоркой пальцы. – Настасья Алексеевна, голубушка, ну будет вам. Я же просил вас на месте постоять, а вы что? Вы же чуть насмерть не расшиблись. Тут перрон знаете какой высокий…

Перрон, значит, высокий, с которого она чуть не свалилась, а драка их, мол, это не страшно! Настя разозлилась и, наверное, сказала бы этим двоим что-то резкое, то, что воспитанным девушкам говорить не пристало, если бы не Виктор Серов.

– Анастасия Алексеевна, вы ничего не видите… – То ли вопрос, то ли утверждение, и в голосе такое… Лучше бы он ее и дальше тряс, чем вот это. Но нужно привыкать. Такое в ее жизни теперь будет всегда. Ее станут жалеть. Это в лучшем случае… Надо быть смелой.

– Вы правы, Виктор Андреевич, я слепая.

У нее даже получилось улыбнуться и подбородок вздернуть вызывающе. Осталось лишь дождаться извинений и сожалений. Они все извиняются и исчезают, как только понимают, какая она на самом деле. Как Дмитрий…

Но Виктор Серов молчал. И молчание это с каждой секундой делалось все тягостнее. Наверное, в конце концов оно бы погребло Настю под своей тяжестью, если бы не Глашка. Единственный раз Глашка появилась вовремя, но тут же начала причитать и обвинять Настю.

Силы кончились. Вместе с терпением. Настя вцепилась в Трофима, зашептала требовательно:

– Трофим, не могу я… Убери ее от меня… Я лучше сама, чем с ней…

А он растерялся. Ничего-то в жизни не страшился, а ее, языкатую, дурную бабу, словно бы испугался. Потому что предпочитал в женские дела не вмешиваться? Потому что не понимал, как Настя обойдется в пути без горничной? Как-нибудь! Только пусть Глашка уйдет…

И Трофим решился:

– Трость отдай и вон пошла!

Да только Глашку не так-то просто прогнать, она как репей. Вот и сейчас не уходит, кружит вокруг, причитает. Заткнуть бы уши и не только не видеть, но и не слышать.

Помощь пришла от Виктора Серова, он не стал Глашку ни уговаривать, ни увещевать, он ее просто увел, и Настя вдруг с облегчением поняла, что Глашка больше в ее жизнь не вернется. И Виктор Серов тоже не вернется. Незачем ему.

– Пойдем. – Настя оперлась на руку Трофима. – Не надо нам тут стоять.

Он не стал возражать, он двигался медленно и размеренно, давая ей возможность подстроиться под его шаг.

– Старый я дурак, – заговорил мрачно, – видел же, что не нравится она вам, но думал грешным делом, что это все дамские капризы, а оно вона как… Подлая девка! Как посмела бросить вас совсем без пригляду?! Я и сам недосмотрел.

– Ничего, Трофим. – Она погладила его по руке. – Главное, что Глашка ушла.

– Ушла. А дальше-то как? Как вы в дороге без горничной, Анастасия Алексеевна?

– Как-нибудь.

Без горничной будет тяжело. И не потому, что Настя такая уж неженка, ничего сама делать не может. А потому, что чемоданы собирала Глашка, а вагон поезда – это незнакомая квартира, и из Трофима горничная не получится. Да и неловко просить его о помощи в некоторых сугубо дамских делах. Но Настя справится. Ей бы только до Перми продержаться, а там бабушка. С бабушкой все станет многим проще. И не надо думать о сложностях, пока они не случились. Даст бог, и обойдется.

– Ты его не сильно? – спросила Настя, просто чтобы отвлечься от нерадостных перспектив.

– Скорее уж он меня, – хмыкнул Трофим. – Крепкий оказался, стервец. – В голосе его послышались одобрительные нотки. Силу, что физическую, что душевную, Трофим уважал. – Щенок же еще, но зубы показывать умеет. Так мне врезал, что я едва продышался. Ну, и я ему, конечно… немного, для порядку. Я ведь не знал, что он такой.

– Какой? – спросила Настя. Ей хотелось знать, какой он человек – Виктор Андреевич Серов. Образованный, сильный, молодой, коль Трофим обозвал его щенком. Пьет вино, дерется, между делом спасает слепых девиц он неминуемой погибели. А еще какой?

Трофим долго не отвечал, сопел, кашлял, Настя даже решила, что он и не ответит. Бывало с ним и такое, но он все же заговорил:

– Я, Настасья Алексеевна, человек простой, необразованный, но батюшка ваш, земля ему пухом, говаривал, что гнильцу я нутром чую и в людях разбираюсь.

Папа тоже в людях разбирался, потому и оставил при себе денщика даже после отставки. И все эти годы Трофим служил ему верой и правдой и предан оставался до последнего, когда многие другие отвернулись.

– Ты хороший человек, Трофим, – сказала Настя и улыбнулась благодарно.

– Вот и он хороший. Молодой, горячий, но без гнили. Не такой, как этот…

– Трофим… – взмолилась Настя. – Я прошу тебя, не вспоминай.

– А и верно! Нечего всякую падаль вспоминать. Жалко только, что вы тогда, Настасья Алексеевна, не позволили мне ему бока намять.

– Он и того не стоит, – сказала она твердо и тут же спросила: – Мы не опоздаем?

– Если вы больше теряться не удумаете, то не опоздаем, – проворчал Трофим, но совсем не зло.

* * *

– Все-таки нам несказанно повезло! – Август водил толстым пальцем по карте.

Они с Игнатом сидели в наскоро сколоченном домике, который служил Бергу рабочим кабинетом, когда он задерживался на острове. В остальное время в домике жили охранники из числа злотниковских головорезов, и такое вынужденное соседство не нравилось обеим сторонам. Поэтому Август мечтал поскорее достроить маяк и перенести свой кабинет туда. Но приоритетным для Злотникова был дом, а не маяк.

– Определенно повезло! – Август аккуратно сложил карту, посмотрел на Игната.

Тот не стал ни о чем расспрашивать, знал, что Берг и сам все расскажет, не в его манере долго хранить молчание.

– Я ни про пещеры, ни про подземные ходы не ведал, а дом спроектировал так, что ничего, считай, и переделывать не надо. А маяк, Игнат, так и вовсе оказался прямо над одной из пещер. И знаешь, – он хитро сощурился, – их можно соединить.

– Что соединить? – Игнат правил подаренный Кайсы нож. С ножом он теперь не расставался и навыки свои оттачивал при каждом удобном случае.

– Дом и маяк. – Август разложил на столе план, провел пальцем от маяка до замка. – Тут есть уже готовый подземный ход, возможно, его нужно будет немного укрепить.

Игнат отложил нож, посмотрел на Августа очень внимательно, сказал:

– Надо его найти. Говорите, вход должен быть где-то в маячной башне?

Август кивнул.

– Думаю, под одним из камней. Там есть один такой, плоский. Я его не убирал, думал, полы настелим и закроем его. Больно уж он тяжелый, чтобы его туда-сюда таскать.

– Мы не будем его таскать. Мы его просто сдвинем.

– Без помощи не сдвинем. – Август покачал головой. – А посторонних ты, я думаю, в это дело посвящать не намерен.

– Нас троих хватит. Позовем Кайсы, сделаем лебедку. Если понадобится, я сниму браслет.

– Не надо! – Август замахал на него руками. – Не нужно ничего снимать. С лебедкой управимся. Скажи лучше, что делать с охранниками?

– Они последнее время почти каждую ночь напиваются пьяными. А если в их пойло подмешать какой-нибудь порошок…

– Есть у нас капли. Дуне доктор прописывал от бессонницы. Если надо, я принесу.

– Надо.

– А что ты задумал, Игнат? – спросил Август шепотом.

Он и сам толком не знал, что. Просто то, что задумал раньше, все не складывалось. Никак. Злотников словно что-то почуял, уехал с Мари за границу и, со слов приказчика, возвращаться до весны в Чернокаменск не собирался. Но за стройкой следил строго, даже на расстоянии, и следующим летом уже рассчитывал въехать в новый дом. Поэтому за остаток лета, осень и зиму сделать им на острове предстояло очень много. И для Злотникова, и для себя.

Игнат помнил, в какое пришел бешенство, когда Август сказал, что Злотников уехал и до следующего лета не вернется. Помнил, как кровили костяшки пальцев, которые он разбил о стену. И трещину в стене тоже помнил, толстенный сосновый брус раскололся, пошел паутиной трещин. Евдокию он тогда напугал очень сильно. Так сильно, что она схватилась за сердце, хотя Игнат точно знал, что сердце ее больше не тревожит. Евдокия посмотрела сначала на него, потом на Кайсы и Августа. Было в этом ее взгляде что-то твердое, со стальным блеском. И эти двое, кажется, ее поняли: Август кивнул, а Кайсы привычно пожал плечами. Заговорил он, лишь когда Игнат немного успокоился и позволил Евдокии перевязать разбитую руку.

– Это хорошо, что Злотников уехал, – сказал он, жонглируя ножом. – У тебя появится время.

– Для чего?

– Для того чтобы остыть, не наделать глупостей.

– А у Айви? – спросил Игнат, на лету перехватывая нож Кайсы. – У нее есть время? Ее видят! Не такой, какой она была раньше, – безобразной старухой в одежде из птиц! Ее видят многие… – Он замолчал, добавил обреченно: – Кроме меня…

– И как твое желание отомстить этому хорьку поможет ей? – Кайсы, не опасаясь порезаться, отобрал свой нож. – Думаешь, твоя смерть ей поможет? А ты умрешь, парень! Если не научишься терпению, обязательно умрешь.

– Я смерти не боюсь.

– Это мы уже поняли. Не держит тебя на этом свете ничего, кроме желания отомстить. А ты не об этом думай, ты о том думай, что, кроме тебя, Айви уже никто помочь не может.

– Я тоже не могу. Думаете, не хочу? Каждую ночь к озеру хожу, чтобы ее увидеть. И во снах тоже ищу… Почему так? – Он требовательно посмотрел на Кайсы. – Какой с меня толк, если я ей помочь не в силах?!

– Она заблудилась.

– Да слышал я это! – Он в сердцах хлопнул кулаком по столу. – Как вытащить ее? Как отпустить?

– Не знаю. – Кайсы покачал головой. – Но, возможно, придет время, и ты поймешь. А если ты уже готов сдаться, я тебе помогу. – Он многозначительно посмотрел на нож в своей руке. – Избавлю от мучений, только скажи.

– Кайсы! – воскликнула Евдокия с укором.

– Нет, – Игнат покачал головой. – Айви бы не сдалась, искала бы выход для меня, для нас обоих.

– Может быть, она и ищет, – сказал Август задумчиво. – Просто найти не может в этой темноте…

И слова эти про блуждание в темноте запали Игнату в душу, всколыхнули что-то на самом ее дне. Будто в окружающей его безысходности, где-то очень далеко, забрезжил тонкий лучик надежды. Не может так быть, что светлая душа превратилась в нежить. Ведь видят Айви и в ее прежнем, человеческом обличье, значит, она борется, еще не потеряла надежду. И он не позволит себе быть слабым…

Сторожа уснули мертвецким сном после первой же бутылки самогона. Не подвели сонные капли. Маяк, уже почти полностью возведенный, чернотой своих стен затмевал мрак ночи. Пока Игнат подсвечивал фонарем, Август возился с большим навесным замком на входной двери. Дверь эту установили по его требованию два дня назад, чтобы в башню не заглядывали особо любопытные. Хоть приказчик и пытался возражать, говорил, что башня эта и даром никому не нужна, нечего в ней воровать. Но Август настоял на своем. Снова, в который уже раз, пригодилась его репутация самодура.

Внутри было темно и гулко, и на мгновение Игнату показалось, что они очутились в огромном каменном колодце, и даже свет от керосинового фонаря не мог рассеять эту жуткую иллюзию. Августу, видно, тоже было не по себе, он все время оглядывался и нервно вздрагивал от каждого шороха. Только Кайсы совершенно не нервничал.

– Громадина, – сказал он с уважением в голосе и тут же добавил: – Жаль, что бесполезная. Зачем на озере маяк, когда другой берег и без того виден?

– Надо, – отрезал Август неожиданно резко, Кайсы глянул на него удивленно, но промолчал. – Если дом – это Злотникова прихоть, – заговорил архитектор уже спокойнее, – то маяк – это совсем другое.

– Маяк – это его прихоть. – Игнат прижал ладони к прохладному камню. – Маяк ему зачем-то нужен.

– И именно в этом месте, – подтвердил Берг. – Оно мне снилось. Каждый камешек, каждая былинка. И вот теперь я задумался, а не потому ли, что здесь, – он притопнул ногой, – что-то есть, какая-то пещера.

– Если вообще есть. – Кайсы поставил фонарь на землю, спросил: – Ну, где, по-твоему, этот вход?

– Здесь. – Носком ботинка Август указал на камень, отличающийся от остальных не столько размером, сколько плоской и почти идеально круглой формой. Игнату вдруг подумалось, что Берг не предполагает, а знает наверняка, видел вход в своих снах так же, как сам он видел подземный лабиринт.

– Тогда не будем терять время. – Кайсы сунул нож за голенище сапога, подошел к камню.

Они сдвинули его с места втроем, безо всякой лебедки. Камень поддался неожиданно легко, скользнул в сторону, открывая черный, непроглядный лаз в земле. Кайсы удовлетворенно хмыкнул, а Август вздохнул с облегчением.

– Видишь, как оно получается, – пробормотал он себе под нос и попятился от дыры в земле, словно показывая, что на этом его миссия выполнена. А Игнат, наоборот, подошел поближе, носком сапога столкнул вниз небольшой камень, прислушался к гулкому эху.

– Глубина не должна быть очень большой, – заметил он задумчиво.

– Вот сейчас и проверим. – Кайсы уже снимал с плеча моток веревки.

– Без меня. – Август уселся на камень и руки на груди скрестил.

А Кайсы к тому времени уже закрепил веревку, вопросительно посмотрел на Игната.

– Я полезу первым, – сказал тот, проверяя веревку на крепость.

– Тогда возьми, – Кайсы протянул ему факел. – Как спустишься, зажжешь.

– Спасибо. – Игнат сунул факел за пояс, бросил быстрый взгляд на пригорюнившегося Августа и начал спускаться.

Спуск длился недолго, очень скоро ноги коснулись дна пещеры.

– Все! – крикнул он оставшимся наверху и зажег факел.

Огонь долго не хотел разгораться, то ли из-за сырости, то ли из-за нехватки кислорода, но наконец-то пламя осветило каменные стены подземной пещеры. В пещере этой не нашлось ничего примечательного, кроме, пожалуй, огромного металлического слитка в форме сердца. Вот только сердце это было не из тех, что принято изображать на поздравительных открытках, а из тех, которые рисуют в анатомических атласах. С нитями коронарных сосудов, камерами, клапанами и обрывком аорты. На мгновение в неровном свете факела показалось, что это металлическое сердце пульсирует, живет чуждой нормальному существу жизнью. Показалось. Но одно он знал наверняка. Он знал, из какого металла отлито это сердце. Если только оно отлито…

По затылку потянуло холодом, будто невидимая ледяная рука взъерошила волосы. А браслет на запястье, наоборот, нагрелся, признавая свое в этом гигантском сердце.

– Ну, что там? – послышался голос Кайсы, и сверху замаячил огонек керосинки.

– Спускайтесь! – позвал Игнат, подходя к сердцу вплотную, но не решаясь до него дотронуться. Что-то подсказывало ему, что оно окажется таким же теплым, как и браслет.

Кайсы не пришлось просить дважды, через минуту он уже был на дне пещеры.

– Что это за гадость? – спросил без особого интереса.

– Это сердце.

– Сам вижу, что сердце. Чье?

Хотелось бы знать. Или, наоборот, не стоит?

– Лаз нашел? – Кайсы был человеком сугубо практичным, а в куске металла, пусть и такой затейливой формы, он пользы не видел.

– Еще не искал. – Все-таки Игнат дотронулся до гладкой, с серебряным отливом поверхности, но тут же отдернул руку. Сердце, чьим бы оно ни было, все еще жило и пульсировало…

А Кайсы, высоко подняв над головой факел, уже обходил пещеру по периметру и почти сразу же нашел то, что искал.

– Вот он, родимый.

Если бы все внимание Игната не занимало серебряное сердце, он бы тоже заметил этот ход. Его невозможно было не заметить. Большой, два метра в диаметре, идеально круглый, с гладкими, словно отполированными стенами.

– Будто змеиный лаз, – проворчал отец Айви, и впервые в его голосе послышались отголоски страха.

– Эй, у вас там все хорошо? – Август все ж таки не усидел на месте, свесился в дыру.

– Дальше смотреть будем? – спросил Кайсы, признавая за Игнатом право принимать решение.

– Пойдем, – сказал он твердо, а потом запрокинул голову и закричал: – Мастер Берг, мы нашли ход! – Про серебряное сердце он решил пока не рассказывать. – Сбросьте нам веревку.

В карте, отпечатавшейся в памяти, кажется, навечно, этот ход не должен был ветвиться и превращаться в лабиринт, но рисковать Игнат не хотел. Свободный конец веревки Кайсы, не особо церемонясь, привязал к серебряному сердцу и, по всей видимости, того, что почувствовал Игнат, не ощутил. Не было в его крови серебра, которое отозвалось бы на этот едва слышный зов. Вот и хорошо. Значит, есть в их маленьком отряде хоть один непредвзятый и здравомыслящий человек. Но в подземный лаз Игнат все равно шагнул первым.

Ему показалось, что шли они недолго, под землей время ощущалось совершенно иначе, а часы он с собой не взял. Подземный ход закончился еще одной пещерой, чуть меньше той, в которую они спустились. Здесь не обнаружилось ничего, кроме разбросанных на земле камней. И хода никакого не было.

– Как думаешь, мы уже под домом? – спросил Кайсы, разглядывая каменный потолок пещеры.

– Мне кажется, мы под восточной башней. Проверим, когда окажемся наверху. А теперь пойдем, нечего здесь больше делать.

Когда они выбрались наконец наружу, Август уже весь извелся от ожидания. Он больше не сидел на месте, а нервно пританцовывал вокруг лаза и при их появлении вздохнул с явным облегчением.

– Ну, что там? – спросил нетерпеливо.

– Там все как на моей карте.

– А второй выход?

– Вот сейчас и посмотрим.

Игнат не ошибся в расчетах: второй лаз оказался в подвале восточной башни. Под завалами строительного мусора искать его пришлось довольно долго, и был он больше похож на узкую щель в горной породе.

– Придется расширить, – заметил Август, немного подумав.

– Зачем? – спросил Кайсы, которого их подземное приключение нисколько не взволновало.

– Пусть будет. – Август смотрел на них как-то странно, с хитрецой. – И хорошо, что ход обнаружился именно под восточной башней.

– Почему? – поинтересовался Игнат, осматривая сводчатые потолки подвала.

– Пойдемте, я вам кое-что покажу. – Август поманил их к дальней стене. – Мне было велено построить замок. И я его построил. – Он говорил и ощупывал кладку. – А какой же замок без тайных ходов?

Что-то тихо щелкнуло, и часть стены беззвучно повернулась вокруг своей оси, открывая рукотворный лаз в стене. Был он не слишком широкий, но даже упитанный Август мог в него протиснуться без риска застрять.

– Злотников знает? – спросил Игнат, изучая потайную дверь.

– Конечно, нет! – Август покачал головой.

– А кто знает?

– Кроме меня и вас, никто.

– Строители? Вы ведь не сами делали кладку.

– Дверной механизм проектировал и устанавливал сам, – сказал Август с гордостью. – А ходы выкладывали каменщики из пришлых. Я сказал, что они нужны для вентиляции и обогрева дома.

– Поверили?

– Кажется, поверили, но теперь это не имеет никакого значения. Они пропали в одно из полнолуний. Оба.

– Может, сбежали? – предположил Кайсы.

– И оставили вещи и заработанные деньги? Думаю, они сейчас на дне озера, услышали зов и не смогли устоять.

– Очень удобно получилось. – Кайсы подбросил и на лету поймал свой нож. – Он словно бы нам помогает.

– Кто? – Август огляделся по сторонам и зябко поежился.

– Страж! – Нож впился в деревянную обшивку двери. – Показывает тайные ходы, убирает ненужных свидетелей…

– Знать бы еще зачем, – сказал Игнат так тихо, что даже Кайсы его не услышал.

А по тайным ходам дома они прошлись той же ночью. Было их немного, лишь в одной из комнат имелась вторая потайная дверь, а так Август ограничился лишь потайными слуховыми окошками, замаскированными под вентиляционные. На вопрос Кайсы, почему так мало дверей, он обиделся.

– Да я эти две почти полгода делал, – проворчал раздраженно. – Или ты думаешь, легко потайную дверь так установить, чтобы никто не заметил?

Игнат знал, что нелегко, и догадывался, чего эта авантюра стоила трусоватому Августу. Считай, мастер Берг совершил личный подвиг.

– Но ведь если есть проход, можно сделать и двери? – спросил он. – В будущем, – добавил многозначительно.

– В будущем можно, – Август кивнул. – Осенью будем начинать внутренние работы. Мастеров придется приглашать других. Вот тогда и приступим к переделкам. Чем еще зимой заниматься?

Они переглянулись многозначительно, и Кайсы так же многозначительно хмыкнул. Дома и стены он не любил, предпочитал им вольные лесные просторы, но и уходить далеко от Чернокаменска, похоже, не собирался. Он так же, как и сам Игнат, ждал возвращения Злотникова…

* * *

В следующий раз Виктор увидел Анастасию уже на перроне незадолго перед посадкой на поезд. Она сидела на скамейке, обеими руками вцепившись в рукоять своей трости, взгляд у нее был отсутствующий. Но даже сейчас она не напоминала слепую – просто задумавшаяся барышня. Очень красивая барышня. Верным цербером рядом с ней стоял Трофим. Он был мрачен и на приветственный кивок Виктора ответил лишь хмурым взглядом. На данный момент сильнее всего его заботил багаж, которого было немало. Виктор хотел было предложить свою помощь, но не стал, понял – все равно откажутся. Раз ушли, не дожидаясь его возвращения, значит, больше в помощи не нуждаются. Стало немного обидно, но обиду эту Виктор прогнал. Разве ж можно обижаться на случайных попутчиков? Да и попутчиков ли?

По всему выходило, что именно попутчиков, что ждет Анастасия Шумилина тот же поезд, что и сам Виктор. Странное направление для путешествий. Не юг, не Европа, а далекий Урал. Или это не путешествие, а переселение? Для переселения вещей не слишком много, но что он понимает в дамском багаже? Сильнее, многим сильнее, Виктора смущало то, что Анастасия путешествует в одиночестве. Конечно, Трофим уже продемонстрировал свою преданность, но, как ни крути, грубый мужик – не самый лучший компаньон для юной девушки, которая к тому же ничего не видит. Была еще горничная, но уж лучше Трофим, чем такая… На уме вертелось слово, совсем не литературное, но уж больно Глашке подходящее.

Размышления Виктора оборвались, когда объявили посадку и всех присутствующих на перроне подхватила и понесла волна суеты. В этом водовороте Виктор быстро потерял Анастасию из виду и даже забыл о ней на какое-то время, но вспомнил, лишь обустроившись в купе. Купе, как и весь вагон, было новым. Оно вкусно пахло полиролью и чем-то неуловимым, присущим только железной дороге. Запах этот Виктор любил еще с детства, когда каждым летом вместе с мамой отправлялся на отдых к Черному морю. Тогда они не могли позволить себе путешествие первым классом, но маленького Витю дорожные тяготы совсем не пугали, наоборот, казались удивительным приключением, которое предшествовало приключению еще более прекрасному – встрече с морем! Много лет подряд мама снимала комнату в домике смотрителя маяка, и это было восхитительно! Наверное, именно тогда маяки и стали страстью Виктора.

Смотритель маяка Матвей Иванович был отставным морским офицером и знал сотни удивительных историй. Про море, корабли и маяки он мог рассказывать часами, и Виктор слушал, затаив дыхание, забывая моргать. Это были истории про корабли-призраки и блуждающие береговые огни, которые в шторм заманивают корабли к смертельно опасным скалам, и про русалок, от сладких голосов которых даже морской волк мог сойти с ума, и про гигантский маяк на острове Фарос, равного которому нет и по сей день. Матвей Иванович брал Виктора с собой в святая святых – маячную комнату. Подниматься в нее по крутой винтовой лестнице было тяжело им обоим: смотрителю из-за хромоты, Виктору из-за слабых легких. Но никто не жаловался, потому что настоящие морские волки плюют на такие мелочи, как крутая лестница и головокружительная высота. Настоящие морские волки знают, как устроен фонарный отсек и сам маячный фонарь. Они даже знают, что такое лампы Арганда. И Виктор тоже все это знал и мечтал, что когда-нибудь сменит Матвея Ивановича на боевом посту или построит маяк, который будет выше и красивее того, фаросского.

Он не стал смотрителем, но научился строить маяки, и любовь к морю была в нем неистребима. Наверное, если бы не мамина болезнь, он стал бы морским офицером, но мама болела, и Виктор не мог позволить себе долгие отлучки. Теперь уже он возил ее к Черному морю, в домик у маяка. Матвей Иванович, который казался маленькому Виктору незыблемым, как скала, передал вахту своему сыну Ивану Матвеевичу, а в доме смотрителя теперь хозяйничала его супруга Августа Павловна, энергичная и веселая, способная заразить своей жизнерадостностью кого угодно, даже угасающую от чахотки Викторову маму.

Мамы не стало два года назад. Она ушла тихо, во сне. С тех пор Виктор больше не приезжал на маяк, не мог себя заставить. Он переписывался с Августой Павловной, он знал все подробности той, далекой жизни, но не находил в себе сил вернуться, выторговать еще один маленький кусочек детства. Но и на месте сидеть не получалось, душа рвалась в неведомые дали, требовала простора, мучилась в каменных городских стенах. Наверное, поэтому, когда пришло письмо из неведомого Чернокаменска с предложением, одновременно заманчивым и абсурдным, Виктор почти не раздумывал. Ему предстояло построить свой собственный маяк! И пускай маяк этот – лишь прихоть богатого промышленника, пускай стоять он будет на берегу не моря, а всего лишь озера. Неважно! Наверное, есть озера пострашнее моря, коль им требуются маяки. Богатый промышленник из Чернокаменска предлагал кратчайшую дорогу к детской мечте и немалые, даже по столичным меркам, деньги. Виктор согласился, и вот он в новеньком вагоне первого класса, а мысли его заняты не детской мечтой, а слепой девушкой, оставшейся без компаньонки с грубым мужиком в качестве попечителя и попутчика. Отчего-то в случившемся Виктор винил и себя тоже, словно кто-то возложил на него миссию, с которой он не справился. И от этого утихшая было головная боль вернулась, вгрызлась в мозг острыми зубами, а когда поезд тронулся с места, стало только хуже, мерный перестук колес показался мучительным. Но кое в чем ему повезло – в купе он оказался совсем один, без попутчиков, никто и ничто не помешало почти сразу же провалиться в глубокий сон.

Виктор спал долго, а когда проснулся, за окном уже сгущались лиловые сумерки. Головная боль прошла вместе с усталостью. Зато пришел голод, и Виктор вспомнил, что с раннего утра во рту у него не было и маковой росинки. Если бы в дорогу его собирала Зоя Никодимовна, то запасов сдобы хватило бы до самой Перми, но Тоша Егошин сунул ему в саквояж лишь совершенно бесполезную в пути бутылку шампанского. Ничего не поделаешь, придется приводить себя в порядок и отправляться ужинать в вагон-ресторан.

Холодная вода окончательно привела его в чувство. Виктор посмотрел на свое чуть помятое, но вполне благопристойное отражение в зеркале, пригладил волосы. С волосами была беда, они вились и не желали лежать ровно, от этого вид у Виктора был всегда несерьезный и слегка хулиганистый. Частенько он подумывал, чтобы постричься очень коротко и в противовес шевелюре отпустить бороду, но всякий раз останавливался. Маме нравились его кудри, когда Виктор был маленьким, она любила их расчесывать.

В вагоне-ресторане было многолюдно, но свободный столик Виктор все-таки нашел и, уже сделав заказ, увидел Анастасию. Она сидела, отвернувшись к окну, тарелка ее была почти полной. Сидящий напротив Трофим выглядел диким и чужеродным для такого респектабельного места, но этот факт его, казалось, нисколько не волновал. Низко склонившись над столиком, он что-то тихо говорил Анастасии, Виктору показалось, что уговаривал ее поесть, потому что лицо его было одновременно хмурым и озабоченным. Заприметив Виктора, он нахмурился еще сильнее, а Анастасия вдруг вздрогнула и посмотрела прямо на него. По крайней мере, иллюзия того, что она смотрит и видит, была такой сильной, что Виктору сделалось не по себе. А она улыбнулась этой своей неуверенной улыбкой, и сомнений не осталось – улыбается она именно ему. И нет в этом никакого чуда, просто Трофим рассказал. Не могла ведь она почувствовать его присутствие. Виктор был почти уверен, что утреннее амбре уже выветрилось.

Как бы то ни было, но оставаться на месте было неприлично, и, чуть поколебавшись, Виктор подошел к столику Анастасии. Поприветствовать, только и всего.

– Добрый вечер, Анастасия Алексеевна, – сказал он, стараясь не обращать внимания на то, как меняется в лице Трофим. – Вижу, мы с вами попутчики.

– А я вот не вижу. – Ее улыбка из неуверенной вдруг сделалась вызывающей и злой.

Трофим многозначительно засопел и сжал в лапище изящный столовый нож, но вид у него был скорее смущенный, чем воинственный. Виктор тоже смутился, но быстро взял себя в руки. Ей хуже, многим хуже. И дерзость эта не со зла, а от болезненной неловкости.

– Простите меня, Анастасия Алексеевна. – Он коснулся кончиками пальцев ее лежащей поверх салфетки руки. Всего на мгновение, просто чтобы она почувствовала его присутствие по-настоящему, а не со слов Трофима.

Она почувствовала, тонкие пальчики сначала дрогнули, а потом сжались в кулак, сминая салфетку.

– Я проявил бестактность.

Неправда, он не сделал ничего бестактного и ничего плохого, но если так ей будет легче… Только бы ей стало легче, только бы смягчился этот настороженный взгляд и разгладилась морщинка на лбу.

– Нет, Виктор Андреевич, это вы меня простите. Это я проявила бестактность. – Ничего не изменилось, взгляд остался прежним, морщинка не разгладилась. Хорошее воспитание, умение вести себя в обществе – только и всего. – Я ведь даже не поблагодарила вас за свое спасение.

Не поблагодарила, но ему и не нужна ее благодарность, только бы улыбнулась. А Трофим успокоился и даже сопеть перестал, но нож не выпустил.

– Поужинаете с нами, Виктор Андреевич?

Не хотела она, чтобы он с ними ужинал, по глазам было видно, по незрячим, но таким выразительным глазам. Но воспитание… Все они рабы условностей.

– Благодарю за приглашение, но я уже поужинал. Просто увидел вас и решил засвидетельствовать свое почтение. Я уже ухожу. Если вам не нужна моя помощь…

– Не нужна, спасибо.

Про помощь он зря, вот она снова замкнулась и в голосе появился лед. А Трофим вдруг кивнул Виктору доброжелательно и, кажется, ободряюще. Наверное, почудилось. Не может такого быть.

Из вагона-ресторана пришлось уйти, так и не дождавшись заказа. Он ведь уже «поужинал», а она определенно почувствует, что он не ушел. Она же совсем не дурочка. И резкость эта не со зла, а от неловкости. Виктор попытался представить, что бы почувствовал сам, если бы вдруг ослеп, и не смог. Не получилось у него представить такое, не хватило смелости. А в ресторан можно и другим разом сходить, не умрет он с голоду.


В дверь купе постучали громко и не особо церемонно и тут же ее открыли, не дожидаясь позволения войти.

– Нашел. – Трофим тяжело опустился на скамью, поставил перед Виктором плетеную корзинку. – Вот, Настасья Алексеевна велела передать.

– Что это? – Заглядывать в корзину Виктор не стал.

– Еда. – Трофим пожал могучими плечами. – Думаешь, она не догадалась, что ты голодный ушел? Догадалась. Иногда мне кажется, что она все видит, только по-другому как-то. Да ты морду-то не вороти! Это пироги. Знаешь, какие вкусные! Лидка, сестра моя, сама пекла в дорогу. Напекла столько, что нам с Настасьей Алексеевной не съесть. – Он подвинул корзину поближе к растерявшемуся от такой неожиданной заботы Виктору, а сам встал с лавки. – Ты на меня зла не держи, – сказал, уже стоя в дверях. – Я за Настасью Алексеевну любого зашибу. Сначала зашибу, а уж потом думать стану. Такой уж я уродился. А за то, что ты ей тогда упасть не дал и что Глашку, дурную бабу, прогнал, спасибо.

– Как она теперь без горничной? – спросил Виктор неожиданно для самого себя.

– Не говорит. – Трофим вздохнул. – Я в соседнем купе еду, чтобы, значицца, всегда под рукой быть, если понадоблюсь. Но она не зовет. Да и какой с меня толк? – Он растерянно посмотрел на свои ручищи. – Я же не девица.

– Вы в каком вагоне, Трофим? – Вот уж точно, не нужно было этого спрашивать, но он все равно спросил.

– В соседнем. А ты зачем интересуешься? – Мрачное Трофимово лицо теперь сделалось еще и подозрительным.

– Просто так. Вдруг помощь моя понадобится.

– Не понадобится – сказал, как отрезал, и дверь за собой захлопнул.

Ну, не понадобится, так и не понадобится. Набиваться он точно не станет. А вот принесенные пирожки все равно попробует. Не пропадать же добру…

* * *

Как же ей было неловко! И от присутствия Виктора Серова, и от собственной беспомощной злости. А еще оттого, что с той злополучной встречи ей хотелось его увидеть.

Увидеть… Слова из прошлой, нормальной жизни все еще просачивались в жизнь нынешнюю и причиняли нестерпимую боль. Пора было уже привыкнуть, а все никак не получалось.

В вагон-ресторан Настя пошла назло всему миру и себе самой. Запросто могла бы поужинать в купе собранными Трофимом припасами, но не стала. Коль уж она решила принять свое увечье и новую жизнь, то и нечего от этой жизни прятаться. А то, что прическу она приводила в порядок полчаса, а потом еще и пребольно стукнулась локтем о дверь купе, – это мелочи! Так Настя себя успокаивала, кода искала в вагоне уборную, постеснявшись попросить Трофима о помощи. Нашла! И кажется, никто даже не понял, что она слепа. Вот и дальше, может быть, все сладится.

Трофим в ресторан идти не хотел, но Настя настояла, сказала, что без его помощи ей никак не обойтись. Он сдался тут же, буркнул только, что манерам не обучен и как бы не случился какой-нибудь конфуз. Настя тоже боялась, только опасалась она не того, что оконфузится Трофим, а за себя. Но до вагона-ресторана дошли без приключений, поводырь из Трофима получился очень хороший. Опираясь на его руку, Настя шла смело, ничего не боялась. Только оказавшись в вагоне-ресторане, она вдруг поняла, что совершенно не хочет есть. А Трофим все уговаривал, даже злился за то, что Настя себя голодом морит.

Чужой внимательный взгляд она почувствовала ближе к концу ужина, вычленила его из десятков других взглядов. И узнала. Вот такая странность: она, слепая, узнает человека по взгляду. Рассказать кому, не поверят. Только бабушка бы поверила, но бабушка далеко.

А он, инженер Виктор Серов, не просто смотрел на Настю, он подошел к ее столику и завел какой-то глупый, никому не нужный разговор. От него больше не пахло вином и усталостью, от него пахло… смущением. И ведь не сказал ничего плохого, а Настя все равно разозлилась и позволила себе резкость, которую в обычной жизни никогда не допускала. В этом их странном противостоянии Трофим неожиданно занял сторону Виктора Серова. Он не сказал ни слова, но сопел крайне неодобрительно. Настя знала, кому адресовано это неодобрение.

А Виктор Серов ушел, даже после того, как она пригласила его поужинать с ними. Сказал, что уже поел, попрощался и ушел. Он не ужинал, Настя была в этом уверена. Как и в том, что ушел он из-за нее, голодный. Настроение испортилось окончательно, обратно к купе они с Трофимом шли в полном молчании, и, лишь ставшись одна, девушка расплакалась.

Она отучала себя от слез долго и старательно. Сначала после случившегося плакала днями напролет. Не кричала, не причитала, просто чувствовала, как по щекам стекают горячие капли, чувствовала горько-соленый вкус на губах. А еще запах гари… Как же долго он ее преследовал! Сжимал горло невидимыми тисками, выдавливал из груди остатки воздуха, а из души – остатки решимости.

О том, что случилось полгода назад, Настя вспоминала каждый день. Воспоминания становились особенно душными и жуткими темной предполуночной порой, когда кошмары смешиваются с реальностью, а иногда и вовсе ее заменяют. Вот как сейчас…

Вагон мерно раскачивался, колеса стучали убаюкивающе, и накрахмаленное белье вкусно пахло свежестью, а кошмары уже притаились в углах, ждут своего часа, ждут, когда Настя сдастся и закроет глаза. И бороться с собой нет никакого смысла, сон работает поводырем у ее кошмаров. Девушка пробовала не спать, пила крепчайший, до вязкой горечи, чай, но рано или поздно все равно проваливалась в свое жуткое прошлое…

…В тот раз ей, наверное, тоже снился кошмар, потому что, очнувшись, Настя почувствовала себя выброшенной на берег рыбой. Жарко и душно. Очень жарко и очень душно… И нарастающий гул, рвущийся вслед за ней из кошмара. Или гул уже был здесь, в реальности?

Насте понадобилось всего пару мгновений, чтобы проснуться окончательно и понять, что реальность страшнее самого страшного кошмара. Усадьба горела, по ее комнатам и коридорам с тем самым гулким воем полз огонь. Из-под запертой двери спальни просачивался дым, клубился, поднимался все выше и выше, вырывал из горла кашель. Можно было убежать, выпрыгнуть в окно. У Насти еще были и время, и возможности, но как же она могла оставить родителей!

Их спальня была рядом, всего в семи шагах по коридору. И если они все еще спят, она их разбудит. А уже потом окно…

Семь шагов по задымленному коридору показались Насте семью верстами. Хотелось бежать, но не вперед, а назад, к спасительному воздуху. Но она шла, почти теряя остатки сил и сознания, и наконец, толкнув дверь в родительскую спальню, закричала.

Не было больше спальни. Ее сожрало ревущее пламя. Спальню и… Настиных родителей. До нее оно бы тоже добралось, опалило, обглодало до костей, но не успело. Над головой что-то затрещало, и затылку стало очень больно, а потом мир погрузился во тьму, осветить которую не удалось даже пожарищу…

Уже многим позже, придя в сознание, Настя узнала, что на нее упала балка. Ее смерть была бы легкой, наверное, она бы вообще ничего не почувствовала, если бы Трофим позволил ей умереть, уйти вслед за родителями. Трофим не позволил, нашел в дыму и кромешной тьме, вынес из горящего дома, спас. Иногда в особо тяжелые минуты Насте хотелось, чтобы не спас, но Трофиму она об этом никогда не говорила.

…Она очнулась в полной темноте, вырвалась из огненного кошмара, прихватив с собой на волосах и коже горький запах гари. Очнулась и подумала, что ночь продолжается, а пережитое – это всего лишь дурной сон. Она попробовала встать, раздернуть шторы и позвать маму, но не получилось. К горлу подкатила тошнота, а невидимая комната вдруг завертелась вокруг Насти волчком. Или это кружение было у нее в голове?

В тот первый раз она ничего не поняла, почти сразу же провалилась в спасительное беспамятство. Второе пробуждение было не менее мучительным, потому что с ним вернулись воспоминания. А вот свет не вернулся…

Пожар начался с родительской спальни от крошечной искры, попавшей на трофейную медвежью шкуру. Родители умерли во сне, задохнулись от дыма. Почему чутко спавшая мама не проснулась, объяснить Насте не мог никто. Как и то, почему, за какие прегрешения одна-единственная огненная ночь сделала ее сиротой, вместе с родителями забрала способность видеть.

Врачи, а их было очень много, говорили что-то про травму мозга, про его удивительно тонкую организацию, пытались объяснить, почему Настя, имея совершенно здоровые глаза, больше не может видеть. Но они не давали ей надежды. Ни один из докторов, а среди них встречались и европейские светила, не обещал ей исцеления.

– Таких прецедентов в истории медицины на зафиксировано, – ответил самый честный из них. – Вам нужно учиться жить заново. Ваш организм молод и крепок, нет никаких препятствий к его нормальному функционированию.

И зрения тоже нет… А от семьи, некогда большой и дружной, почти ничего не осталось. Единственная мысль была для Насти спасительной, не позволяла сдаться и пойти ко дну. Она не одна, у нее есть Дмитрий.

Они собирались пожениться в сентябре. Она знатного, пусть опороченного, но все еще крепкого рода, он из обнищавших дворян с безупречной родословной. Про безупречную родословную однажды сказал папа, сказал это таким тоном, что Насте подумалось, что речь идет не о людях, а о борзых. Она, помнится, тогда даже обиделась на папу из-за Дмитрия и сказала, что в их случае ветвистость и крепость родового древа не имеет никакого значения. И деньги тоже. При чем тут какое-то пошлое состояние, когда речь идет об истинных чувствах! Тогда вся эта мишура с прогулками рука об руку и декламацией стихов казалась ей настоящей любовью. Она думала, что может нарушить родительскую волю ради Дмитрия. Не пришлось. Родители смирились. Именно смирились, а не приняли Настин выбор всем сердцем.

И теперь, когда мамы и папы не стало, у нее остался Дмитрий, единственный друг и утешитель. Ей так тогда казалось. Настя боялась стать для будущего супруга обузой, боялась, что он разлюбит ее, такую беспомощную, но еще больше она страшилась одиночества.

Дмитрий не оставил, не бросил Настю в беде. Он был с ней все то время, пока она боролась с болезнью. Дмитрий остался с ней даже тогда, когда от нее отказались доктора. Лучшие из них не оставили Насте надежды, а любимый человек оставил. И она была ему за это благодарна. За заботу, за ласковые слова, за твердое намерение Дмитрия жениться на ней несмотря ни на что, жениться не на первой красавице света, а на ее жалкой тени. Слепой тени. Эта любовь позволяла Насте бороться и жить дальше, давала веру и в себя, и в людей.

Дата свадьбы уже была назначена, и подвенечное платье сшито. Дмитрий спешил, не желал ждать окончания траура.

– Любовь моя, – его прохладные пальцы скользили по ее шее, перебирали бусины жемчужного ожерелья, – любовь моя, вы остались совсем одна, и я считаю своим долгом взять на себя заботу о вас и вашем будущем. А ваши покойные родители… – Влажные губы коснулись мочки уха. – Уверен, они бы нас поняли и не осудили.

И Настя сдалась. Возможно, ей просто хотелось сдаться, отдаться под защиту этих рук и этих губ и ласковых, успокаивающих слов. Она написала письмо бабушке, попросила благословения, звала ее вернуться хотя бы на время, приехать на их свадьбу, но решение приняла задолго до того. Она выйдет замуж, несмотря ни на что! И вышла бы. Возможно, даже была бы счастлива в браке, если бы не провидение.

Дмитрий стал частым гостем в ее городском доме. Да и что в том удивительного? Жених, будущий муж. После случившегося он не вывозил Настю в свет и не устраивал ей прогулок под луной, но это такие мелочи по сравнению с его намерением жениться. Твердым, нерушимым намерением.

Все разрушилось в одночасье, рухнули и Настины иллюзии, и Настины надежды на счастливое будущее, и вера. Случайно подслушанный разговор не заставил ее прозреть, но стряхнул морок, в котором она жила последние месяцы.

Настя любила отцовскую библиотеку еще с младенчества. Не было для нее места спокойнее и уютнее, чем высокое, вкусно пахнущее табаком и пылью отцовское кресло. Тот вечер выдался тяжелым, впервые со дня смерти родителей в Настином доме ждали гостей. Их было немного: Адам Иннокентьевич, по просьбе бабушки взявший на себя заботу о Настином будущем и настоящем, Дмитрий и его друг Сергей Васильевич Волотько, которого Дмитрий просил называть по-свойски, Сержем. Тихий ужин, почти семейный, но в нынешнем Настином состоянии все равно весьма утомительный. Она уронила вилку, разбила хрустальный бокал и порезала осколками палец. Она была неловкой и неуклюжей, и даже ласковый голос Дмитрия не мог ее успокоить. Она извинилась, сослалась на плохое самочувствие и ушла из-за стола. У мужчин ведь всегда найдутся мужские разговоры.

Дмитрий проводил ее до самой комнаты, поцеловал ласково, пожелал доброй ночи и ушел. А она вдруг подумала, что не сможет уснуть, что нынешнее ее тревожное состояние никак не связано с зарождающейся где-то в затылке болью. Оно связано со страхом. Ослепнув, она стала бояться жизни и чужих людей, эту жизнь заполняющих. И так теперь будет всегда. От осознания этой неизбежности живот скрутило судорогой и к горлу подкатила тошнота, а комната, знакомая с младенчества, вдруг изменилась: ощерилась углами, наполнилась пугающими шорохами.

Настя сбежала. Задыхаясь от накатившей паники, прижимая ладонь к животу, она медленно, по стеночке, побрела по коридору. Неважно куда, лишь бы подальше от своей комнаты, в одночасье сделавшейся чужой и неприветливой, наполнившейся невидимыми демонами.

Отцовская библиотека встретила Настю успокаивающей тишиной и с детства знакомыми запахами. Она не подставляла Насте подножек, не цеплялась за одежду, а любимое папино кресло приняло ее ласково. И стало хорошо, живот отпустило, а головная боль, кажется, начала отступать. Настя закрыла глаза, здесь, в тихой гавани из старых дубовых шкафов и книг, пережидая обрушившийся на нее шторм.

Наверное, она задремала, потому что из блаженного спокойствия ее выдернули голоса. Говорили тихо, почти шепотом, но в библиотечной тишине каждое слово было отчетливо слышно. Надо было дать знать этим двоим, Дмитрию и Сержу, что здесь они не одни, что она невольно нарушила их уединение, но Настя не стала. Ее остановили новые, доселе незнакомые нотки в голосе Дмитрия, не просто раздраженные, а злые. Никогда раньше Настя не слышала, чтобы он так говорил, чтобы он так говорил о ней.

– Не могу, Серж! – Библиотеку медленно заполнял сигарный дым. Дмитрий закурил. – Кто бы знал, как мне надоел этот фарс!

Если бы сейчас Настя заговорила, дала понять, что в комнате они не одни, все бы в ее жизни осталось по-прежнему, она бы вышла замуж и стала примерной женой. Но она не заговорила, вжалась затылком в подголовник кресла, заставила себя молчать и слушать.

– Да полноте, Дмитрий. – По голосу было ясно, Серж улыбается. – Твоя будущая жена мила и очень красива.

– Мила и красива?! Серж, друг мой дорогой, она была мила и красива до тех пор, пока не стала слепой калекой. – Голос Дмитрия преисполнился страданием. – Ты же сам все видел сегодня за ужином. Неуклюжая дура! И эта ее улыбка, словно она постоянно за что-то извиняется. И эта беспомощность. Знал бы ты, как меня все это бесит! Как бесит меня необходимость выслушивать ее нытье!

Настя не ныла! Не ныла и никогда не жаловалась Дмитрию. В тот день, когда самый честный из врачей лишил ее надежды, она решила быть сильной и ни в коем случае не усложнять будущему супругу жизнь.

Усложнила. До такой степени усложнила, что теперь он ее ненавидит. Как же она не почувствовала? Как же не расслышала фальшь в его ласковых словах? Не потому ли, что не хотела слышать?

– Ты не о том сейчас думаешь, Дмитрий. – Серж был хорошим другом. Он был куда лучшим другом, чем Настя – невестой. Он умел утешать и находить правильные слова. – Ты должен думать о ее состоянии, о деньгах ее думать. Уверен, это очень воодушевляющие мысли.

– Если бы не долги…

– Ты покроешь все свои долги. Мало того, у тебя еще останутся деньги на достойную жизнь и на ту маленькую актрисочку. Я ведь видел ее, Дмитрий, она сущий ангел.

– А что мне делать с этой? – В голосе Дмитрия больше не было злости – одни только раздумья.

А «эта» вцепилась в подлокотник кресла, впилась ногтями в лакированное дерево, чтобы не закричать, не выдать своего присутствия. Она должна быть сильной, должна услышать все до конца.

– Господи, да что хочешь, то и делай! Свези ее в деревню через пару месяцев после свадьбы. Бедняжке наверняка вредна городская суета, а деревенский воздух и уединение, наоборот, очень даже полезны.

– А если она не согласится? – Ему уже нравилась эта идея, и задумчивость сменилась предвкушением.

– Что значит не согласится? Она твоя жена и обязана быть покорной своему мужу. А если не захочет, думаю, ты сумеешь научить ее уважению.

– Серж, она графиня, а не уличная девка.

– Тем более станет молчать. Из гордости. Ей ведь некому будет даже пожаловаться, бедной слепой сиротке. Бедной, но очень богатой сиротке. – И Серж рассмеялся, радуясь удачному каламбуру.

– Есть еще бабка. Эту чертову старуху ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов.

– Насколько мне известно, графиня Шумилина не собирается возвращаться в столицу. Если только на вашу свадьбу.

– И на свадьбу тоже. Я заплатил лакею, приглашение на свадьбу до бабки не дойдет.

– Умно.

– А ты думал, я позволю старой карге все испортить? Она никогда меня не любила. Видел бы ты, с каким презрением она на меня смотрела. И это после того, что сделал ее внук, после того, как весь их замшелый род был замаран связью с революционерами. Даже тогда она смела глядеть на меня как на пустое место. А теперь я точно так же буду смотреть на ее любимую внучку. И не только смотреть, если уж на то пошло. Ведь она на самом деле очень хороша, а в слепоте ее есть даже нечто пикантное.

Снова затошнило. То ли от душного сигарного дыма, то ли от грязных слов. Но кричать и биться в истерике больше не хотелось. Настя приняла решение.

– Пойдем, – Дмитрий говорил своим прежним голосом, тем самым, которым читал Насте стихи. – А то еще старый хрыч разволнуется, а с ним мне сейчас отношения портить не с руки.

Скрипнула закрывающаяся дверь, и от обрушившейся на Настю тишины зазвенело в ушах. Она не знала, сколько просидела в папином кресле, прислушиваясь к тому, как ухает в висках кровь, сжимая и разжимая онемевшие и вдруг потерявшие чувствительность пальцы. Ей казалось, что недолго, но когда она наконец решилась покинуть свое убежище, напольные часы пробили полночь. Дом, избавившийся от чужаков, притих и погрузился в дрему.

До своей комнаты Настя добралась без приключений и до самого утра просидела, не сомкнув глаз, а утром велела позвать Трофима. Только ему, грубому и неприветливому, совсем не годящемуся для девичьих тайн, она могла довериться и рассказать правду. Хотя бы часть правды, ту, за которую было больно, но не было так стыдно.

Трофим слушал молча, но Настя отчетливо слышала, как скрежещут его зубы, как похрустывают суставы в крепко сжатых кулаках. Трофим был готов Дмитрия убить, но Насте требовалась защита, а не возмездие. Тем же утром она написала письмо бабушке, сообщила о своем намерении уехать из Санкт-Петербурга. Если повезет, то письмо бабушка получит раньше, чем увидит ее саму, и неожиданный визит внучки не станет для нее сюрпризом. Письмо получилось коротким. Скорее записка, но это все, что незрячая Настя могла себе позволить. Писать на ощупь было тяжело.

Вторую записку она написала для Дмитрия, просто сообщила, что отменяет свадьбу. С этой запиской она отправила к бывшему жениху того самого подкупленного лакея, когда все остальные дела были решены.

Письмо для бабушки повез Трофим, после того, как с великой неохотой пообещал, что Дмитрия не убьет. А ведь боялась Настя не за Дмитрия, а боялась она, что у Трофима, с его горячим норовом, могут случиться неприятности. Третью записку передали Адаму Иннокентьевичу с просьбой приехать как можно скорее.

Новое жилье, просторную четырехкомнатную квартиру в тихом переулке, снял для Насти все тот же Адам Иннокентьевич. Он же нанял Глашку. Можно было остаться в родительском доме, можно было попробовать выдержать разговор с Дмитрием, но Настя не желала ни разговоров, ни объяснений. Он станет сначала обижаться и недоумевать, а потом, когда поймет, что она знает правду, юлить и искать себе оправдания. И найдет, непременно найдет. И тогда окажется, что Настя поступает безответственно и жестоко, но он готов ее простить, потому что всему виной ее болезнь и неспособность правильно оценивать происходящее. А она больше не хочет тратить свою жизнь на такого ничтожного человека. Ей нужно побыть одной и хорошо все обдумать. И в новой ее жизни не имелось места бывшему жениху.

А он искал ее, недоумевал и негодовал, пытался узнать у прислуги, куда она пропала, но никто не знал, кроме Трофима и Адама Иннокентьевича, но оба умели хранить тайны. Про случившийся в обществе скандал Настя услышала от Адама Иннокентьевича. Он обмолвился об этом вскользь, как о чем-то малозначительном. Он и считал это событие малозначительным и искренне радовался, что Насте удалось сохранить свое состояние. А сплетни? Что же за общество без сплетен? Решение Насти ехать к бабушке он поддержал; наверное, его уже начала тяготить роль опекуна, но со своими обязанностями он по-прежнему справлялся очень хорошо и все попытки Дмитрия через него связаться с Настей отражал с поразительным хладнокровием. Пожалуй, за одно это Адама Иннокентьевича следовало считать очень хорошим человеком.

А Трофим данное Насте обещание все-таки не сдержал. Всю ночь перед отъездом он где-то пропадал, а вернулся злой и с разбитыми в кровь кулаками.

– Мордовал кого-то, – сказала Насте Глашка, которая невзлюбила Трофима с первого же дня. – Интересно, кого это.

Настя не стала спрашивать. Ей в самом деле было неинтересно. Главное, что Трофим вернулся. Наверное, это ее равнодушие следовало считать жестокостью, но менять в себе она ничего не хотела. Жизнь преподала урок, и Настя этот урок усвоила. Минуты слабости случались с ней все реже и реже, лишь когда пропадала подаренная Адамом Иннокентьевичем трость да глухой полуночной порой, когда решимость уступала место страху и бессилию.

А письмо от бабушки так и не пришло, но Настю это не остановило. Она знала адрес, с ней был верный Трофим, ее больше ничто не держало в городе, который она когда-то считала родным…

* * *

Новый приказчик появился на острове в конце лета. Невысокий, поджарый, по-щегольски одетый, с волчьим взглядом и неизменным хлыстом в руках. Никто не знал, откуда он взялся, даже Август. Он просто однажды приплыл на остров вместо прежнего приказчика в сопровождении шести удальцов. Эти даже не пытались притворяться нормальными людьми, кровью и сумасшествием от них несло за версту. Наверное, такими и должны быть настоящие наемники, те, которым все равно кого резать: скот ли, людей ли. Игнат как раз был у маяка, помогал Августу с переездом из сторожки, когда увидел чужаков и понял: скоро все изменится.

Приказчик спрыгнул на берег первым, осмотрелся, улыбнулся и, не дожидаясь остальных, направился прямиком к Игнату.

– Кто такой? – спросил, окинув цепким, все подмечающим взглядом.

– Игнат Вишняков. Работаю здесь.

– Не вижу, что ты работаешь. Вижу – стоишь, бездельничаешь. – Кончик кнута многозначительно щелкнул по земле, поднимая в воздух серое облачко пыли.

Игнат мог бы отобрать кнут, намотать его на жилистую, загорелую шею чужака, и никто бы не успел ему помешать, но он не стал. Не за тем он тут. Однако интуиция подсказывала: с появлением этого, с хлыстом, станет хуже, многим хуже.

– Ну, чего молчишь? Язык проглотил? – Хлыст продолжал поднимать в воздух облачка пыли. Зрелище завораживало почти так же, как случающиеся в озере время от времени водовороты. – Где этот ваш гений? Где архитектор, я спрашиваю!

Ответить Игнат не успел. Август услышал шум, сам вышел из маячной башни.

– С кем имею честь? – спросил он с вызовом и грудь выпятил.

– Назар Сиротин, новый управляющий, – представился чужак, но руку подавать не стал. – А вы, надо думать, тот самый архитектор.

– А что с Кириллом Тихоновичем? Отчего же он не приплыл? – Слова про «того самого архитектора» Август проигнорировал.

– А Кирилла Тихоновича Сергей Демидович уволил. Плохо он работал. Все вы тут плохо работаете, – добавил и улыбнулся хищно. – Но теперь все изменится, в отличие от бывшего приказчика я свое дело знаю. И мои люди тоже.

«Его люди» к тому времени уже подошли, стали стеной. В их многозначительном молчании не чудилась даже, а явственно читалась опасность.

– Мои люди тоже свое дело знают. – Август воинственно уперся кулаками в бока. – И я не позволю всяким там…

Договорить ему не дали, змеиное жало хлыста щелкнуло прямо у носков его ботинок, и Берг испуганно, совсем по-бабьи, взвизгнул, а потом густо покраснел.

– Что вы себе позволяете?! – прохрипел сдавленно, словно бы в приступе астмы.

– Пока еще ничего особенного, – Сиротин продолжал улыбаться, – но позволю, если вздумаете мне перечить. Уверяю вас, мастер Берг, у меня на то имеются все полномочия. Сергей Демидович крайне недоволен тем, как продвигаются дела на острове. Медленно вы тут работаете, очень медленно. Да я и не удивляюсь, – рукоять хлыста уперлась Игнату в грудь. – Вместо нормальных работников понабирали всяких калек.

Все-таки Кайсы многому его научил. Самообладанию так уж точно. Игнат не сломал ни рукоять, ни пальцы, эту рукоять сжимающие. А хотелось, очень хотелось.

– Игнат мой помощник. – Август встал между Сиротиным и Игнатом. – Он очень хороший работник, так что я попросил бы вас…

Сиротин вдруг расхохотался, запрокинул лицо к хмурому небу.

– Говорили мне, что вы с великими странностями, мастер Берг. Не соврали. Сам вижу, со странностями. Нравится вам убогих опекать, дело ваше, но имейте в виду, с вашего калеки я спрошу как со здорового. Здесь вам не богадельня.

– Пожалуюсь, – прошипел Август. – Сергею Демидовичу пожалуюсь на ваше самоуправство.

– А и жалуйтесь! Вас мне трогать не велено. К гениям, хоть и блаженным, следует относиться с пиететом, а вот все остальные на этом острове переходят под мою власть и меня одного должны слушаться.

– А если ослушаются? – Август сжал кулаки и вздернул подбородок, чтобы казаться выше.

– А если ослушаются, – Сиротин многозначительно оглянулся на свою свору, – я знаю, как их вразумить. Но давайте не будем о печальном, я здесь не за тем. Соберите-ка мне всех, кто есть на острове, да побыстрее!

И Август не посмел перечить, только покраснел еще сильнее.

– Спокойнее, мастер Берг, – сказал Игнат едва слышно. – Не надо его злить. Пока…

Они собрались у колодца, все четырнадцать человек, считая охранников. На чужаков они смотрели сторожко и неприветливо, и только Тайбека происходящее, кажется, нисколько не волновало. Разве только на сиротинский хлыст он поглядывал с интересом. А разговор получился короткий. Да и не разговор это был вовсе: говорил только Сиротин, остальные молча слушали.

Предчувствие Игната не подвело. Появление этого человека, которого псы промеж себя звали Сироткой, не принесло здешним обитателям ничего хорошего. Сиротка был недоволен всем, что видел: и работой, и работниками. Его недовольство выражал мелко подрагивающий, как гадючий хвост, кончик хлыста.

– …И чтобы никакого мне безделья! Ишь, что удумали, на три дня работу бросать! Не за то вам деньги платят.

– Так полнолуние же, барин! – подал голос один из мужиков, то ли самый смелый, то ли самый безумный.

– И что с того? – Глаза Сиротки сузились, а хлыст он переложил из одной руки в другую. Игнат подозревал, что обеими руками приказчик владеет с одинаковой ловкостью. – С каких это пор полнолуние стало препятствием в строительном деле?

– В другом месте, может, оно и не препятствие, вот только на Стражевом Камне все по-другому. – Манипуляций с хлыстом строитель не заметил или не придал значения.

– Здесь все будет по-моему. – Засвистел рассекаемый хлыстом воздух, и картуз строителя слетел на землю. Вместе с клоком волос.

– Мне еще надобно повторять? – спросил Сиротка ласково. – Пока Сергея Демидовича нет, я ваш единственный хозяин и меня одного вы будете слушаться. А кому такой расклад не по сердцу, того я не держу. Скатертью дорога.

Вот только было в его голосе что-то такое, от чего сразу становилось ясно – тот, кто надумает уйти, пожалеет.

Так оно и вышло. Сбежать решили двое из тех, кто на острове работал больше года и о полнолунии знал не понаслышке. Уйти им дали, только недалеко. Обезображенные их тела нашли в лесу, поблизости от Чернокаменска. Разбираться не стали, привычно списали на диких зверей. Но город после появления в нем Сиротки с его бандой словно затаился. Ушло с улиц веселье, голоса стали глуше. Про Сиротку рассказывали много, и по большей части рассказы эти были страшные. О том, что он лют и опасен, знал весь Урал. Но был он еще и хитер, ошибок не допускал, следов не оставлял, как и живых свидетелей. А слухи – это всего лишь слухи. Злотников нашел себе достойного помощника.

С появлением на острове Сиротки работа по обустройству потайных ходов практически остановилась. За строителями всегда присматривал кто-нибудь из Сироткиной своры, и не просто присматривал…

Тайбек всего лишь замешкался после обеда, тряпицу свою он всегда складывал с величайшей тщательностью, не обращая особого внимания на понукания того, кого они между собой называли надсмотрщиком, а свои дали прозвище Шрам из-за безобразного, тянущегося через все лицо шрама.

Шрам был невысок, но крепок и, как успел заметить Игнат, прочему оружию предпочитал гладкую, без единого сучка палку, которую использовал как посох. До поры до времени…

Тайбека Шрам невзлюбил с первого дня, но нелюбовь эта первое время ограничивалась оскорблениями. К оскорблениям Тайбек относился легко, в ответ на «татарскую рожу» улыбался и кланялся. Игнат знал, почему работник кланяется, чтобы Шрам не увидел недобрый огонь в его черных глазах. Если бы такой человек, как Тайбек, захотел уйти с острова, он бы ушел, и никто из Сироткиных псов его бы не обнаружил. Но он остался, терпел унижения, улыбался, кланялся…

– Ты слышал меня, рожа татарская? – С раннего утра Шрам был не в духе, видно, перебрал в кабаке и мучился похмельем.

– Слышу, слышу, – бормотал Тайбек.

– Я сказал, встань и в глаза мне посмотри, песий сын! – Шрам умел двигаться быстро, даже грациозно.

Ответить Тайбек не успел, потому что на его сгорбленную спину опустился посох. Что-то хрустнуло, и Игнат подумал, что это хребет Тайбека. А Шрам уже снова заносил руку для удара. В этот короткий миг Игнат видел многое, будто для него время остановилось, превратилось в тягучий кисель. Безумный оскал Шрама. Капельки пота на смуглом лице Тайбека, и его рука, тянущаяся к голенищу сапога. А в сапоге нож и, возможно, еще один в рукаве. И если сейчас не остановить обоих, начнется резня.

Игнат сделал единственно возможное – оттолкнул Тайбека, перехватил посох, сломал. Старое, крепкое, как железо, дерево хрустнуло звонко, словно тонкая веточка. Острая щепка вонзилась в ладонь, вспорола кожу, выпустила кровь. Но боли он не почувствовал, как и удовлетворения. Кажется, он совсем разучился чувствовать. С тем же отстраненным равнодушием он бы сейчас сломал и руку Шрама, если бы тот сунулся.

Не сунулся. Стоял, моргал, растерянно глядя на обломки посоха, а потом погрозил кулаком и попятился. А Тайбек, наоборот, подошел. Он шел, постанывая, придерживаясь обеими руками за поясницу совсем по-стариковски.

– Это ты зря, кунак, – сказал спокойно.

– Нужно было позволить ему вас убить? – спросил Игнат и отшвырнул обломки посоха.

– Не убил бы.

– А вы его?

– Не сейчас. Не так. А вот на тебя он теперь зло затаил. Берегись, кунак, – сказал и отошел к остальным, а Игнат под испуганно-любопытными взглядами почувствовал себя пойманным в ловушку. Слишком много было людей вокруг, слишком душно. Или причиной тому не люди, а близящееся полнолуние?

* * *

– Это сумасшествие! Я вам запрещаю! – Евдокия убирала со стола. Вид у нее был встревоженный. – Остаться на острове накануне полнолуния!

– Дуня. – Август попытался обнять ее за талию, но она уклонилась, глянула сердито. – Да ничего с нами плохого не случится! А потайную дверь самое время установить. Ну не можем мы сейчас днем ничего делать. Сторожат нас Сироткины псы.

– Другой ночью останьтесь. Мало, что ли, этих ночей!

– Таких мало. Сиротка по каким-то своим делам из города уехал и троих из своры с собой забрал, а те, что остались, остров будут охранять вполглаза. Если вообще будут. Я думаю, запрутся на ночь в сторожке, и все.

– Почему ты так думаешь, Август?

– Потому что про озеро и про остров им тут уже много чего порассказывали. И про полнолуние тоже. Боятся они или не боятся, я того не знаю, но без Сиротки по доброй воле своими шкурами они рисковать не станут.

– А вы? – Евдокия уперла кулаки в бока. – Для вас это разве не риск?

– Я зов не слышу. – Игнат посмотрел на браслет. – Почти. А то, что слышу, могу вытерпеть. Аким Петрович же терпел.

– Аким Петрович, может, и терпел, да вот только Август – не Аким Петрович, и браслета из Полозовой крови у него нет. И у Кайсы нет.

– Кайсы и не пойдет, – сказал Игнат, и Кайсы привычно пожал плечами.

– А Август? – В голосе Евдокии слышался страх.

– Я ему нужен, Дуня. Он меня не тронет.

– Вот это меня и пугает, что ты ему нужен. Все, кто ему был нужен, сейчас в Нижнем мире.

– Не все, – напомнил Игнат едва слышно.

– Прости, мальчик. – Евдокия погладила его по волосам. И в самом деле как мальчика. – Но муж у меня единственный, и я его люблю.

Он ее понимал, чувствовал ее тревогу, потому и сказал:

– Хорошо, тетушка, я все сделаю сам.

– Не сделаешь, – возразил Август. – Там четыре руки нужно, а не две. Я пойду с тобой. И не спорь, Дуня! Не спорь и не волнуйся за нас. Все будет хорошо.

Она ему не поверила, но все равно отпустила.

Тем вечером они с Августом, как обычно, сели в лодку, но далеко не уплыли, обогнули остров и вышли на берег с другой стороны. Они дождались темноты и только потом осторожно, с оглядкой, направились к маяку.

– Ты присматривай за мной, Игнат. – Августа, несмотря на теплый вечер, била дрожь. – Если вдруг он меня позовет…

– Не позовет. А если позовет, я вас не пущу, мастер Берг, скручу по рукам и ногам, как меня когда-то Кайсы скрутил. Обойдется….

Игнат говорил, а сам все вглядывался в темноту. Нет, он не высматривал оставшихся на острове Сироткиных головорезов, он надеялся, что в ночь перед полнолунием на острове встретит наконец Айви. Девушкой ли, старухой ли, а может, ласточкой – не имеет это никакого значения. Только бы увидеть…

Сторожку они с Августом обошли стороной, но свет в оконце все равно разглядели. Наверное, Август был прав, и этой ночью никто, будучи в здравом уме, не станет разгуливать по острову. Кроме них двоих.

Дверь, ведущая в маяк, открылась бесшумно. Игнат позаботился об этом заранее, еще утром смазал петли. Внутри царила кромешная темнота, пришлось зажечь лампу, но света ее все равно не хватало, маячная башня по-прежнему казалась бездонным колодцем.

– Ну что? Придется вам спуститься вместе со мной, мастер Берг.

Игнат открыл люк в свеженастеленном деревянном полу, посветил лампой вниз. Там, под полом, подальше от чужих глаз, они спрятали вход в пещеру. Именно туда так боялся, хоть и никогда не признавался, спускаться Август.

– Или я сам?

– Сам ты не справишься. – Август вдохнул, выдохнул, торопливо перекрестился и сказал: – Спускаемся! – И первый, не дожидаясь Игната, полез в подземную нору. Как уживались в нем трусость с безрассудным бесстрашием?! Не за это ли бесстрашие полюбила его Евдокия? Игнат не знал, да и думать о таком ему было некогда, потому что снизу вдруг раздался истошный вопль. Не иначе, Август увидел серебряное сердце. Надо было рассказать, предупредить…

Игнат не ошибся: причиной всему и в самом деле было сердце. Оно изменилось с прошлого раза. Хотя следовало бы сказать, ожило. Гигантское серебряное сердце пульсировало с громким уханьем, и рожденное им эхо тревожно билось о стены пещеры, заставляло их вибрировать.

– Что это?.. Чье это?.. – Рука Августа, сжимающая факел, дрожала, и огненные искры сыпались прямо под ноги. Хорошо, что в пещере нечему было гореть. Иначе не миновать пожара.

– Это сердце. – Игнат забрал факел. – Я думаю, это сердце.

– Но оно… оно живое. – Август обхватил себя руками за плечи, попятился и почти сразу же уперся спиной в стену. – И оно железное.

– Серебряное, – поправил Игнат. – Оно серебряное и, вы правы, живое.

– Но как такое может быть? Как оно существует?

– А как существует он? У меня нет ответа на этот вопрос, мастер Берг. – Но это все есть, и мы должны принять это как данность. Пока.

– И… – Август дышал открытым ртом, как выброшенная на сушу рыба, – и что нам с этим делать? Зачем это здесь?

– Не знаю еще. – По браслету побежала мелкая дрожь, а в мозг будто бы кто-то вворачивал острый бур. Вот так, через почти невыносимую боль, он теперь ощущал зов. Было ли тому виной оживающее перед полнолунием серебряное сердце?..

– Игнат, с тобой все в порядке? – Лба коснулась ладонь Августа, а он и не заметил, когда закрыл глаза.

– Надо идти.

Да, надо идти. И как можно дальше от этого пульсирующего, живущего нездешней жизнью куска металла. Или куска плоти…

– Пойдем, раз надо.

Август взял его за руку, потянул вслед за собой, как слепого. А он и в самом деле почти ослеп от боли. Он и забыл, что может быть так больно. Оказавшись на поверхности в подвале восточной башни, Игнат упал на грязный пол.

– Дурная это была затея. – Август сел рядом.

– Пустое, мастер Берг. – Он попытался сесть, и у него получилось. В самом деле отпускало, невидимый бур в его голове замедлил свое вращение, а если повезет, то скоро и вовсе остановится. А вот время не остановится, и дел у них с Августом еще очень много.

В тайный ход в стене замка Берг опять вошел первым, по-хозяйски. Игнат давно уже заметил, что ни рукотворных подземелий, ни темных переходов Август не боялся, считал своей вотчиной и гордился ими почти так же сильно, как башней.

Потайную дверь они решили установить в небольшой комнатке рядом с будущим кабинетом Злотникова. Чем со временем станет это комната, они не знали, но располагалась она в укромном, не привлекающем внимание месте. Строители сюда не заглядывали, и была надежда, что небольшой пролом в стене, замаскированный строительным мусором, никто не заметит.

Вход решили делать небольшим. Войти в него Игнат мог, лишь согнувшись в три погибели, но большего им и не требовалось. Работали молча и слаженно, лишь при слабом пламени свечи. Поворотный механизм Игнат сконструировал такой, чтобы не пришлось использовать молоток, все части отладил и подогнал заранее, еще до установки. Наверное, поэтому они с Августом управились быстро, еще задолго до рассвета.

– Уснули, – сказал Август, выглядывая в окно.

Наверное, он был прав. Потому что в сторожке больше не горел свет. Его заменяло ровное, перламутровое сияние почти полной луны. В сиянии этом остров казался отлитым из серебра.

– Подземным ходом не пойдем, выйдем из дому. У меня есть ключ от входной двери. – Август брякнул внушительной связкой. – Не надо тебе сегодня под землю, к этой… штуке.

Хотел бы Игнат возразить, да не нашел в себе сил. От одной только мысли, что придется снова спуститься под землю, бур в голове начинал вращаться.

– Мы тихонечко, там же нет никого, – уговаривал Август.

Мог бы и не уговаривать, Игнат и так уже был согласен.

– Скажи, ты тоже это чувствуешь? Или я схожу с ума? – спросил Август шепотом.

– Что?

– Дрожь. Вот иди сюда, положи ладонь на подоконник.

Игнат уперся руками в теплый камень, замер, прислушиваясь. Август был прав, стены дома едва заметно вибрировали. Только была это не вибрация, а отголоски биения серебряного сердца. Мертвое сердце жило своей нездешней жизнью, и по трещинкам в кладке, по швам эта жизнь наполняла дом, делала его особенным, не живым, но уже и не мертвым.

– Я словно в брюхе у гигантского дракона. – Август ласково погладил каменную стену. – И я не боюсь, потому что это мой дракон. Я сам его создал. Вот этими руками. – Лунный свет лег на его ладони, окрасил серебром, будто соглашаясь со сказанным.

Из дома выходили со всеми возможными предосторожностями, через черный ход. Решили добираться до спрятанной в камнях лодки и уже в ней дожидаться рассвета. До лодки дошли без приключений, и умаявшийся Август почти сразу же уснул. Приближающееся полнолуние на него, похоже, и в самом деле не действовало, но Игнат все равно его связал. На всякий случай.

Самому ему на месте не сиделось. Теперь болела не голова, болело сердце. Или это была душа, в сердце спрятанная? Игнат встал, отошел от лодки. Он не собирался уходить далеко, не собирался оставлять Августа одного, да еще и связанным. Ему просто нужно было пройтись, чтобы унять гложущую сердце боль. Попытаться унять…

Игнат шел, ни о чем не думая, не глядя по сторонам, пока не вышел к Змеиной Голове, тому самому камню, на котором любила сидеть Айви.

…Она и сейчас там была. Тонкая, как былинка, с серебряными волосами, заплетенными в косу, она стояла на самом краю, над черной озерной бездной, но смотрела не вниз, а вверх, на белый диск луны.

– Айви! – Он бежал и кричал одновременно, спотыкался и падал, расшибаясь об острые камни, пятная их своей кровью, принося острову жертву за такой бесценный дар. – Айви, я здесь!

А она стояла спиной к нему, холодная и бесчувственная к его мольбам. Нет, она просто его не видела! В том жутком месте, в котором она оказалась, не было света, который мог бы указать ей путь. Звуков там тоже не было. Там не было ничего, кроме темноты. Но если ему удастся ее обнять, поделиться своим теплом и своей жизнью, все изменится. Вместе они найдут дорогу.

Игнат, который в одночасье стал прежним Федором, ступил на утес. Ему оставалось сделать лишь пару шагов к Айви и к краю бездны, когда она обернулась. У нее был одновременно слепой и ищущий взгляд, губы кривились в беспомощной улыбке, а по щекам катились слезы – белый жемчуг на серебряной коже. Она искала его, но не видела.

– Айви…

Ему оставалось лишь протянуть руки. И он протянул. В тот самый момент, когда слепой взгляд вдруг сделался зрячим. Сейчас, в это самое мгновение, на него смотрела голодная бездна. И лицо, до этого родное и знакомое, вдруг изменилось, юная девушка превратилась в уродливую старуху. Она улыбалась Игнату призывно и тянула к нему скрюченные, похожие на птичьи лапы руки. А черная хламида ее шевелилась, как живая, льнула к тощему телу. Она была страшной и голодной, но она оставалась его Айви, другой ее стороной, заблудившейся между мирами. И он, не задумываясь, принял решение, шагнул к ней, уже не стоящей на утесе, а парящей над водой.

– Айви, я пришел к тебе… Я пойду за тобой…

А сердце знало: если сейчас он примет ее призрачную ласку, она, темная часть его любимой жены, заберет его с собой, в межмирье. Он был готов. Что угодно, только бы находиться рядом с ней, пусть даже не человеком, а нежитью. Пусть так…

Она не позволила. На мгновение, всего на долю секунды, бездна отступила. Одного-единственного взгляда хватило, чтобы понять: настоящая Айви все еще здесь и она не желает для него такой участи.

Она исчезла, разлетелась сотней безмолвных ласточек, ушла и не взяла его с собой. А бездна под ногами манила, длинными языками волн облизывала утес, пыталась дотянуться до Игната, но он знал: у бездны ничего не получится, озеру не нужна добровольная жертва, оно питается только болью и страхом.

Он упал на колени, закрыл глаза руками, чтобы ничего больше не видеть, чтобы перед внутренним взором сохранить образ Айви, светлую, чистую ее ипостась. И когда за спиной послышался шорох, он даже не обернулся. Ему было все равно, и сил совсем не осталось.

– …Вот чуял я, что правду людишки говорят, нечисто тут у вас на острове. – Чтобы узнать голос Шрама, ему и не нужно было оглядываться. Как не нужно было оглядываться, чтобы понять, что он вооружен. Нет, не посохом – на сей раз чем-то более надежным, может, ружьем. – Не может каждый в этом паршивом городишке врать про озерное чудище. – Голос его срывался то ли от возбуждения, то ли от страха. – Думаешь, я испугался?

А волны поднимались все выше и выше, некоторые из них уже перекатывались через утес, обжигали кожу холодом.

– Не испугался. Не из пугливых я. Потому-то Сиротка меня при себе и оставил. А еще знаешь почему?

Если взять вот этот камень, а еще лучше нож… если действовать быстро, то слушать Шрама и не придется. Но сил нет и желания тоже нет. Будто бы Игнат уже умер, но от неуклюжего тела душа так и не освободилась.

– Я лютый. Слышишь меня, одноглазый? Я лютый и обид не прощаю. А такого, как ты, мне пристрелить так и вовсе за счастье.

Значит, и вправду ружье.

– Но сначала скажи, с кем ты разговаривал? Что это была за нечисть? Куда подевалась?

Как бы ему хотелось знать, куда подевалась. Знал бы, следом ушел. Если бы хватило сил.

– Что молчишь? Встань и мордой своей ко мне повернись! Хочу на тебя посмотреть. Да и ты на меня посмотри перед смертью. Чтобы помнил, кто тебя на тот свет отправил, чтобы знал, что со мной шутки плохи. Обернись, я сказал! – В затылок уткнулось что-то твердое и холодное, почти такое же холодное, как озерная вода.

На то, чтобы встать на ноги и обернуться, ушли остатки сил. А Шрам отступил, попятился, словно испугался.

– Это ведьма была? – спросил он вдруг. – С ней ты только что миловался? С озерной ведьмой?

– Это была моя жена.

Врать покойнику не хотелось. Есть ли у него силы, нету ли, а Шрама он убьет. Как-нибудь…

– Она пропала, а я ее нашел. – И шаг сделал вперед, прямо к ружейному дулу.

Сразу он не умрет, даже если Шрам успеет выстрелить. Вдвоем с утеса падать веселее, и озеро своего не упустит, не отпустит Шрама обратно на берег, только не в ночь перед полнолунием.

– Стой, – рыкнул Шрам, но голос его дрогнул. – Стой, не то выстрелю.

Выстрелит. В любом случае выстрелит. Этот такой же, как озеро, голодный до чужих жизней. Только Игнат свою жизнь задорого отдаст…

Так бы и было, если бы его не опередили. Нож со свистом рассек воздух, по самую костяную рукоять вошел в висок Шрама, убил мгновенно. Слишком легкая смерть для того, кто хуже зверя.

К ногам Игната упало ружье, а потом мертвое тело. Волна с жадностью слизнула кровь с виска, откатилась, чтобы вернуться снова. А Игнат стоял и разглядывал узоры на знакомой костяной рукояти.

– Эй, кунак! – послышалось из темноты, и на утес ступила невысокая фигура. – Это я, кунак, не бойся.

Не бойся… Он бы, наверное, улыбнулся, если бы помнил, как это делается.

– Прости, что сразу этого пса не убил. Темно, плохо видно. – Тайбек выдернул нож, вытер окровавленный клинок об рукав куртки Шрама. – Боялся тебя ненароком задеть.

Врет. Ничего он не боялся. И не промахнулся бы, даже если бы метал нож с завязанными глазами, но это его дело. Наверное, нужно было сказать спасибо, но кто же благодарит за убийство? Игнат промолчал, подобрал ружье Шрама, оперся на него как на палку. Тайбек, казалось, и не ждал благодарности, со стариковским кряхтением он столкнул мертвое тело в озеро, и волны, получив желаемое, тут же схлынули, отступили.

– Вот так будет лучше. – Тайбек вытер руки о штаны. – Предупреждали же эту шакалью стаю, что в полнолуние на острове опасно. А они не послушались. Так кто же сейчас виноват?

На Игната он посмотрел пристально, но без привычного хитрого прищура, и покачал головой.

– Что-то не нравишься ты мне, кунак, – сказал, забирая ружье и подставляя вместо него свое плечо. – Я вот один раз убыра повстречал, так он живее тебя выглядел. Идем-ка со мной.

Он говорил и тащил Игната с утеса. И тот шел, еле-еле перебирая ногами, даже не спросил у Тайбека, что за убыр такой.

– А теперь сядь, отдышись. И я отдохну. Тяжело мне в моем возрасте вместо ишака-то… Садись и пей! – Он сунул в руки Игната флягу. – Пей, не бойся. Удумал бы отравить, от Шрама бы не спасал.

Напиток во фляге оказался обжигающим. Во всяком случае, так Игнату показалось с первого глотка. Он закашлялся, хотел было выплюнуть, но Тайбек велел:

– Пей, говорю! То, что горло дерет, это хорошо, сейчас полегчает.

И в самом деле полегчало. По телу, немому и выстуженному, растекалось тепло, разгоняло по жилам кровь, покалывало тысячей иголок, возвращало силы. Он выпил все до последней капли, вернул Тайбеку флягу.

– Спасибо.

– На здоровье. – Татарин разглядывал его с интересом, как диковинного зверя, а потом вдруг сказал: – Повезло тебе, кунак. Ах, как тебе повезло! Пса я бы убил, а вот с ней бы вряд ли справился. Хорошо, что она тебя не тронула, хоть и странно.

– Кто?

– Албасты. Я рассказы здешних мальчишек слушал, но не верил, что это она тут… – Тайбек замолчал, поцокал языком.

– Кто такая албасты? – спросил Игнат, уже предчувствуя ответ.

– Демон, – сказал Тайбек просто. – Ты ведь видел ее, разговаривал с ней. И я ее видел. Старуха с белыми волосами. У воды живет. Мужчин молодых любит. Любит и губит. Вот и тебя чуть не погубила, но отпустила. Почему албасты тебя отпустила?

– Она не демон! – Захотелось сжать тонкую шею татарина и давить до тех пор, пока он не перестанет сипеть.

– Я видел, в птицу превратилась. Много птиц… – Тайбек словно бы и не замечал грозящей ему опасности. – Только албасты так умеет. Мужчину поманит, зачарует, а потом задушит, лишит и сил, и самой жизни. Смотри, ты какой стал. Беспомощный, как кутенок. Легкая добыча. А она отпустила. Так почему она тебя отпустила, кунак?

– Потому что она не демон, она женщина…

– В каждой женщине живет демон, только прячется хорошо. – Тайбек усмехнулся. – А ты ее защищаешь, глотку мне готов за нее перегрызть. Готов, меня не обманешь. Значит, она не просто женщина, она твоя женщина.

– Была… Она моя жена. А вы не боитесь такую правду услышать? – Он хмуро посмотрел на Тайбека. – И за меньшую правду люди исчезают.

– Убьешь? – спросил Тайбек и покачал головой. – Ну, если хочешь, так убей. – Нож с костяной рукоятью выскользнул из рукава. – Вот и нож тебе. Я смерти не боюсь, мальчик. Для меня жизнь – мука, а смерть – подарок, но сейчас мне умирать нельзя. Не время еще.

– Почему? – Нож удобно лег в ладонь, словно для него и был сделан.

– Ты ведь на острове не ради денег. В тебе огонь горит. Черный огонь. – Тайбек запрокинул круглое лицо к ночному небу. – Я чувствую.

– В вас тоже огонь.

– Душу выжег. – Он кивнул. – Уголька не оставил. А у тебя, мальчик, еще есть душа, и ее беречь надобно. Ты мне помог, я тебе помог, а теперь давай просто не будем друг другу мешать. Не бойся, я твоих друзей не трону. Не за ними я пришел.

– У меня нет друзей.

– Есть. Август, – Тайбек принялся загибать пальцы, – жена его и охотник-мариец.

Не было смысла спрашивать, откуда Тайбек так много знает. Сразу следовало понять, что он не тот, за кого себя выдает. Как и сам Федор.

– Враг у нас общий? – спросил Игнат и протянул нож рукоятью вперед.

– Не за твоим врагом я пришел. – Тайбек нож забрал. – Не бойся, мальчик, мне чужого врага не надо, но и своего я никому не отдам. – В голосе его послышалась угроза. – А ты будь острожен с ней… со своей женщиной-демоном. Если один раз она тебя отпустила, это не значит, что и второй раз отпустит.

– Она заблудилась, – сказал Игнат неожиданно для самого себя. – Между мирами заблудилась.

– В этот мир тебе ее уже не вернуть.

– Я знаю.

– И человеческое, то, что ты любил, в ней недолго сохранится. Поверь, я знаю, о чем говорю, я встретил одну такую. Твоя еще чистая, не отведала чужой жизни. Ты понимаешь, о чем я?

Игнат кивнул.

– Давно она такая?

– Пять лет.

– Сильная девочка. Очень сильная. Но жажда ее все равно одолеет, и вот тогда демон вырвется наружу и никто уже ей не сможет помочь. Даже ты.

– И что мне делать?

– Знал бы ты, сколько раз я задавал себе этот вопрос. Может быть, придет время, и ты поймешь, что делать, а может, и не поймешь никогда. Если убить ее попытаешься…

– Я не стану!

– Не станешь, – повторил Тайбек терпеливо, – даже если поймешь, что так будет лучше для нее, а не только для тебя. Она уже сейчас сильная, а потом еще сильнее станет. С каждой отнятой жизнью. И человеческого в ней будет все меньше и меньше. Однажды она сама тебя убьет.

– А если я найду выход? Если смогу ее вывести из этой… из темноты вывести?

– Если фонарь такой найдешь, чтобы эту тьму разогнать. – Тайбек пожал плечами. – Но я и представить не могу, что это должен быть за фонарь.

Они еще немного помолчали, а потом Тайбек вдруг спросил:

– Ты тоже чувствуешь, как он просыпается?

– Кто?

– Остров. Тук-тук, тук-тук, будто сердце бьется, а вот тут, – он постучал себя пальцем по виску, – словно веретено проворачивается.

Только сейчас на указательном пальце Тайбека Игнат увидел кольцо и металл, из которого оно было сделано, признал. Татарин не боялся оставаться на острове, потому что у него был оберег из Полозовой крови.

– Откуда оно у вас? – спросил Игнат, указывая на кольцо.

– Подарок. – Тайбек пожал плечами и жестом этим напомнил Кайсы. – Вижу, полезный подарок. Особенно в мои преклонные годы.

– Вы бывали раньше на Стражевом Камне?

– Нет. До недавнего времени я даже не знал о его существовании. – Он немного помолчал, а потом добавил: – Идти надо. Еще, чего доброго, архитектор проснется, тебя не увидит, испугается. Да и рассвет уже близко. Идти сможешь?

– Смогу.

– Вот и хорошо, а то тяжел ты больно, чтобы я тебя на своем горбу таскал. И последний совет. – Он спрятал нож в рукав. – Не оставайтесь завтра ночью на острове. Ты-то сдюжишь, а вот архитектор может полнолуние и не пережить. А дела свои, какие бы они там у вас ни были, можете и в обычную ночь доделать. Псы теперь по ночам на острове оставаться побоятся. Главное, чтобы дружка их не нашли, а то рана от ножа мало со здешними легендами вяжется.

– Не найдут, – сказал Игнат уверенно. Он уже знал, что когда следующий раз спустится во сне на озерное дно, одним покойником там будет больше.

– Вот и хорошо. – Ответ, кажется, Тайбека полностью удовлетворил.

* * *

Виктор проснулся от удара. Неведомая сила швырнула его на пол вагона, а потом мир кувыркнулся, и Виктор кувыркнулся вместе с ним, пребольно приложившись головой к чему-то твердому. Наверное, какое-то время он был без сознания, а когда пришел в себя, оказалось, что вагон лежит на боку, измятый и искореженный. Отовсюду доносились крики и плач, тянуло гарью, а окно купе щерилось осколками разбитого стекла. Их поезд, новый и с виду такой надежный, сошел с рельсов, и все его пассажиры погрузились в пучину паники и хаоса. Но, к стыду своему, Виктор не думал обо всех, он думал об Анастасии Шумилиной. Трофим сказал, что они едут в соседнем вагоне. Спереди или сзади?

Выбираться из вагона было проще через окно. Каблуком ботинка Виктор выбил остатки стекла, но все равно в спешке порезался, потому что рукав рубашки пропитался кровью.

Снаружи была ночь, черная с рыжими сполохами. Горел передний вагон. Наверное, от удара разбились лампы, и пламя вырвалось наружу. Этот горящий вагон был страшен, скручен, почти сплющен. То, что Виктор собирался сделать, было сродни самоубийству, но он все равно решился. Спросил бы у него кто-нибудь в тот момент, что он чувствовал, он бы сказал – ничего. Ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Он просто бежал вдоль вагона против испуганного людского потока в надежде найти разбитое окно.

Нашел. Внутри было дымно и жарко. А еще тихо. Все, кто могли, уже выбрались наружу. Анастасия, верно, тоже, но он должен был убедиться. Потому что еще минута-другая – и вагон окончательно превратится в топку.

Борясь с кашлем, Виктор закричал:

– Анастасия Алексеевна! Трофим!

Кажется, целую вечность он вслушивался в тишину и уже собирался уходить, когда услышал сиплое:

– Сюда!

Был ли это голос Трофима, он не знал, но уже шел на зов, почти на ощупь.

– Скорее!

Трофим. Точно Трофим! А Анастасии не слышно.

Ориентироваться в задымленном, почти в лепешку сплющенном вагоне было тяжело, путеводной нитью был только голос.

– Трофим, не молчи! Говори что-нибудь!

И Трофим запел. По вагону разнесся его сиплый, но все еще мощный бас…

Ничто в полюшке не колышется,

Только грустный напев где-то слышится.

Пастушок то напевал

Песню дивную…

– Вот так, Трофим! Пой!

Он шел, а временами и полз, ориентируясь только на эту «песню дивную».

Дополз и, видно, вовремя. Трофим, подобно Титану, держал на своих могучих плечах то ли кусок вагонной крыши, то ли кусок вагонной перегородки. Но то, что он держал, несомненно, было очень тяжелым, почти неподъемным, если судить по вздувшимся на Трофимовой шее венам.

– Она там, – прохрипел он. – Без сознания. Забери, унеси ее отсюда… Сам я не могу… Если отпущу, раздавит… Да быстрее ты, сучий потрох!

Виктор не обиделся на сучий потрох, он уже лез под готовое обрушиться перекрытие.

Анастасия лежала на полу. Или на потолке, в этом аду было не понять.

– Живая? – спросил Трофим, и по его дрогнувшему голосу стало ясно, что он не знал, живая она или мертвая, просто держал перекрытие. И держал бы до самого конца, если бы никто не пришел…

Виктор прижался ухом к Настиной груди – тут уже не до церемоний – и услышал мерное «тук-тук».

– Живая! – заорал во все горло и услышал, как тяжело, со свистом выдохнул Трофим.

Анастасию из-под завала он вытаскивал, может, и не слишком деликатно, но зато максимально быстро, потому что понимал, что счет уже пошел на минуты, слышал рев подбирающегося пламени, шкурой чувствовал его жар. А дышать уже почти не мог.

– Уноси ее отсюдова!

– Бросай!

– Унесешь, я сразу брошу!

И Виктор понес, и донес до ближайшего разбитого окна, а наружу, на свежий воздух, почти вытолкнул. Там были люди, смельчаки, не испугавшиеся пожара. Анастасию подхватили, понесли. Хорошо, дело сделано. Он бы тоже мог выбраться, свежий ночной воздух пах упоительно, но в вагоне оставался Трофим, и Виктор вернулся, заорал во все горло:

– Трофим!

– Тута я. Чего горланишь? – послышалось совсем рядом, и из дымовой завесы показалась массивная фигура. – Вылазь давай, пока не поздно.

Вот он и нашелся, живой и невредимый, привычно злой. Вот и слава богу!

С вагона Виктор спрыгнул прямо в высокую, по пояс, траву, полной грудью вдохнул воздух, огляделся в поисках Анастасии. Вокруг царил хаос, кричали женщины, плакали дети. Из уцелевших вагонов прямо на головы пассажирам летели чемоданы. Кто-то спасал людей, а кто-то – багаж.

– Где она? – Рядом тяжело, так, что вздрогнула земля, приземлился Трофим.

– Где-то там! – Виктор махнул рукой в сторону стихийно образовавшегося посреди степи становища. – Ты иди, а я сейчас…

– Деньги и документы тут. – Трофим похлопал себя по топорщащейся на животе рубахе, – а одежа ее сгорела. Как она без одежи? – Сейчас, когда самое страшное было позади, он выглядел растерянным.

– Купим, – сказал Виктор твердо и подумал про собственные документы. – Ты иди к ней, иди…

В свой вагон он влез так же, как до этого вылез – через окно. В темноте купе нашарил саквояж, вздохнул с облегчением. Без денег и документов на новом месте было бы совсем тяжко. А так ничего.

Он уже собрался уходить, когда услышал слабый детский плач.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – закричал что было сил.

Никто не ответил, но к детскому плачу, кажется, добавился собачий лай. И Виктор пошел на этот звук, как раньше шел на песню Трофима. А в вагон уже пробирались языки пламени, подписывая смертный приговор всем нерасторопным и беспомощным. Пробираться в купе Виктору пришлось через завалы из чужого багажа. И тут же под ноги к нему с тихим визгом бросился щенок. Одного страдальца нашел.

Младенец обнаружился под лавкой, был он на вид живым и невредимым, но много ли Виктор знал о младенцах? Тут же, на полу, лежала молодая женщина. Одета она была просто, но аккуратно. Мать ребенка? Женщина оказалась жива, но была без сознания. А вот пожилой даме, вцепившейся скрюченными артритом пальцами в ручку ридикюля, помочь уже никто не смог бы. В затылке дамы, прямо под кружевным ночным чепцом зияла страшная рана. А звук приближающегося огня становился все сильнее. Действовать нужно было быстро. Виктор сунул поскуливающего щенка в раскрытый саквояж, подхватил на руки младенца, перебрался в свое купе, высунулся в окно и закричал:

– Эй, кто-нибудь! Помогите!

Подбежали двое, мужчина и немолодая уже женщина. Виктору показалось, что мать и сын. Мужчина вскарабкался на вагон, принял ребенка и саквояж с притихшим щенком.

– Там еще женщина! – Виктор бросился обратно в стремительно наполняющийся дымом вагон, подхватил несчастную на руки, потащил.

Его уже ждали. Вдвоем с мужчиной они управились быстро. И только оказавшись на земле в безопасности, Виктор увидел, как полыхает вагон, в котором ехали Трофим и Анастасия, и еще два вагона перед ним. Рвущееся к ночному небу пламя освещало степь и сбившихся в кучу напуганных, несчастных людей.

Трофим ждал его в стороне от толпы. Анастасия в наброшенной на плечи невесть откуда взявшейся шинели сидела тут же. Сидела, а не лежала без сознания.

– Очухалась, – сказал Трофим мрачно, но мрачность эта не могла скрыть его радости. – А ты, я смотрю, с приплодом! И когда успел?

– Анастасия Алексеевна, – Виктор присел рядом с девушкой, – как вы себя чувствуете?

– Со мной все хорошо, Виктор Андреевич, спасибо. – Ее бледное лицо было перепачкано сажей, но выглядела она куда лучше, чем раньше.

– У меня тут ребенок. – Он бережно вложил уснувшего младенца ей в руки. – Нашел в вагоне. Вы присмотрите за ним, пока мы с Трофимом сходим за его мамой?

– Присмотрю. – Она больше не обижалась на это так не подходящее ее нынешнему состоянию слово, прижала ребенка к себе, укрыла полой шинели. Вид у нее был сосредоточенный и решительный, и Виктор вздохнул с облегчением.

– Тогда и за ним. – Щенка он сунул под вторую полу. – Он тоже еще маленький.

– Кто это? – спросила Анастасия, глядя прямо перед собой, обеими руками сжимая младенца.

– Это щенок. Немецкий дог, кажется, но я не уверен, не силен в породах. Так мы пойдем? Мы быстро.

– Идите. – Она кивнула и улыбнулась, когда щенок сунул голову ей под руку. – Мы тут втроем справимся.

– Вы только это… – Трофим погрозил пальцем, будто она могла его видеть, – не уходите никуда, а то в этом бардаке потеряться – раз плюнуть.

– Мы вас дождемся, – пообещала Анастасия твердо. – Идите же!

Далеко они не ушли, не сделали и десяти шагов, как навстречу с громким воплем бросилась та самая, спасенная Виктором женщина. Судя по всему, с ней все было в порядке.

– Барин, родненький… – Она вцепилась в Викторов рукав. – Венечка… Мне сказали, Венечка, мальчик мой, где-то тут. Что вынес нас с ним из огня какой-то господин, а потом Венечку моего унес… А как же я без него?! Без кровиночки…

Она причитала, повиснув на Викторе, и он не мог вставить даже слова.

– Да замолкни ты, дурная баба! – рявкнул вдруг Трофим, и женщина, испуганно икнув, замолчала, но Викторову руку не отпустила, держала мертвой хваткой.

– Жив твой Венечка, – сказал Трофим уже чуть мягче. – Спит.

– Господи… – Она вздохнула и начала медленно оседать на землю.

– Эй, ты чего?! Ишь, что удумала! – Трофим подхватил ее под мышки, легонько встряхнул. – Нечего мне тут без дела в обмороки падать…

– Живой? Живой мой мальчик? – Она смотрела на Трофима снизу вверх, и во взгляде ее была мольба.

– Тебе же сказано, что жив. – А Трофим вдруг смутился, Виктору даже показалось, что и покраснел под бородой. – Ну, пойдем уже. Чего стоишь? – И ручищи свои разжал, отпуская.

Она пошла за ним покорно, как привязанная, больше не плакала и не причитала, только всхлипывала едва слышно.

Анастасия сидела там же, где они ее оставили, баюкала спящего младенца, напевала ему что-то тихо.

– Венечка, – пошептала женщина и бросилась вперед. – Сыночек.

Младенца из рук Анастасии она не забрала, а почти вырвала, прижала к пышной груди и замерла, словно не веря своему счастью.

– Мы вернулись, Анастасия Алексеевна. – Виктор сел рядом, поправил сползшую шинель. – Видите, все хорошо.

– Вижу. – Она улыбнулась, нашарила его руку, сжала. – Спасибо вам, Виктор Андреевич. Трофим мне все рассказал. Вы меня снова спасли.

Можно было сказать что-нибудь красивое и благородное, но он просто поцеловал ее чуть пахнущую собачьей шерстью ладонь. И она не отдернула руку, только тонкие пальцы едва заметно дрогнули.

А Трофим тем временем подошел к женщине с младенцем, сказал не слишком ласково:

– Ну, успокоилась?

Она закивала головой, на Трофима не смотрела, не сводила взгляда с ребенка.

– Тогда давай рассказывай все по порядку. Как звать? Чья будешь? Куда едешь с дитем? Да говори, не бойся. Никто тебя тут не обидит.

– Ксения я. Ксения Стрижова. – Она говорила быстрой скороговоркой, ни на миг не переставая баюкать ребенка. – Работаю горничной у графини Потоцкой, у Марьи Кузьминичны. – Ксения вдруг замолчала, посмотрела в сторону пылающих вагонов.

– Она уже была мертва, когда я вас нашел, – сказал Виктор. – Ей ничем нельзя было помочь.

– Земля ей пухом, – Ксения торопливо перекрестилась. – Хорошая она была, хоть и с причудами. Псинку вон на старости лет завела, говорила – для компании. Она же совсем одинокая была, из всей родни только внучатый племянник в Перми. Вот мы к нему и ехали… – Ксения снова всхлипнула, сказала тихо: – А теперь я не знаю, куда нам с Венечкой ехать, если Марии Кузьминичны больше нет… Осиротели мы…

Виктор боялся новой истерики, но обошлось. Наверное, Ксения еще не осознала полностью масштабов случившейся беды. А вот сам он вдруг увидел в произошедшем и светлую сторону, многозначительно посмотрел на Трофима, и тот понимающе кивнул.

– А скажи-ка мне, хорошая из тебя работница? – спросил Виктор неожиданно ласково.

– Марья Кузьминична, царствие ей небесное, не жаловалась. – Ксения глянула на него искоса. – Да и стала бы она меня при себе с дитем держать, если бы я с работой своей не справлялась? Я все могу: и сготовить, и прибраться, и с иголкой управляюсь, и с гребнем. – Женщина перевела взгляд на молчащую Анастасию, и в глазах ее зажегся огонек надежды: – Барыня, а вам, никак, горничная нужна? – заговорила снова скороговоркой. – Так вы меня возьмите. Обещаю, не пожалеете. А Венечка у меня приученный к порядку, тихий и спокойный, он вам не помешает. Христом Богом клянусь! – И она опять перекрестилась, а младенец Венечка что-то тихо агукнул во сне.

– Ну, Анастасия Алексеевна, – спросил Виктор, – что скажете? Мне кажется, она определенно не Глашка, а горничная вам нужна, особенно сейчас, когда мы попали в это затруднительное положение.

– Со мной будет тяжело. – Она повернула лицо к затаившей дыхание Ксении. – Я слепа.

– Ой, божечки! Да для меня это совсем даже не затруднение! Марья Кузьминична, царствие ей небесное, под старость тоже почти ничего не видела, и ничего – как-то управлялись. А я знаете что, я грамоте обучена. Я вам книжки могу читать или, как Марье Кузьминичне, газеты. Вы только возьмите меня, нас с Венечкой возьмите! Я вам за заботу верой и правдой стану служить, вернее самой верной собаки. – Она схватила руку Анастасии, попыталась поцеловать.

– Да что вы! – Девушка в смущении выдернула руку. – Не надо так. Я беру вас.

– Вот и порешили! – Трофим выглядел хоть и хмурым, но довольным. – А теперь мне подумать надобно, как нам всем дальше быть. Мы же теперь вроде как погорельцы.

– Вместе решим, – сказал Виктор и посмотрел на Трофима твердо, чтобы тот даже не подумал отказываться от его помощи. – Женщины, младенец, собака… – добавил многозначительно.

– Зачем нам собака? – Трофим удивленно приподнял брови. – Тут кинем. Обуза только… Ладно бы что-то серьезное, а то недоразумение какое-то.

При этих словах Ксения сжалась, посмотрела на Виктора жалобно.

– Он хороший, – сказала шепотом. – Умный щеночек. И дорогой. Его Марья Кузьминична из-за границы, из Гамбурга выписала, родители у него какие-то чемпионы.

– Никого мы бросать не станем, – объявила Анастасия твердо и погладила заграничного щенка по голове. – Как его зовут? – обернулась к Ксении.

– Теодор. Это ежели торжественно, а по-домашнему – Тео.

Услышав собственное имя, щенок вскинулся, замотал хвостом.

– Вот видите, барыня, какой умненький.

– Вижу. – Анастасия улыбнулась.

– В деревню пойду, – сказал Трофим, которому от разговоров о всяких глупостях хотелось перейти к вещам сугубо практическим. – Здесь деревня есть поблизости. Я видел, когда курить выходил. Недалеко, пару верст всего.

– Зачем тебе в деревню, Трофим? – всполошилась Анастасия.

– Телегу найду. На телеге-то в город сподручнее будет добираться. У нас же теперь дите и Теодор. – Он сплюнул себе под ноги, а Ксения съежилась.

– До какого города? – спросила Анастасия и успокаивающе сжала руку Ксении.

– Да хоть до какого. – Трофим пожал плечами. – Вам после всего этого отдохнуть надо. Одежи опять же у вас нету. Вот до города доберемся, а там решим, как быть. Ну что, Виктор Андреевич, – впервые он обратился к Виктору по имени-отчеству, – присмотришь тут, пока я в деревню схожу?

В этот момент он понял, что добился не только Трофимова признания, но и уважения, коль уж он доверил ему заботу о своей хозяйке.

– Присмотрю, иди.

– Трофим, а если ты лошадь не найдешь? – спросила Анастасия.

– Я найду, не тревожьтесь, – заверил Трофим и исчез в темноте.

Он вернулся на рассвете. К тому времени охваченные пламенем вагоны уже выгорели дотла и огонь перекинулся на соседние. Тушить пожар было нечем, поблизости не нашлось ни реки, ни ручья, и к светлеющему небу поднимались черные столбы дыма, на которые обессиленные и измученные люди взирали почти равнодушно. К составу больше никто не подходил, не нашлось такого смельчака, да и затея эта являлась бессмысленной. Всех, кого можно было спасти, спасли, а о пропавшем багаже если и горевали, то молча. Трофим пришел не один. К железной дороге двигалась целая процессия из телег.

– Вот, привел. – Трофим переглянулся с невысоким, бойкого вида мужичком, правившим крупным вороным, спрыгнул на землю, велел: – Садитесь! Я с Митричем, – он кивнул на мужичка, – договорился. Он нам баньку истопит, покормит перед дорогой. Передохнем маленько и дальше в путь.

Митрич кивал в ответ на каждое его слово, и по хитрому прищуру было видно, свою выгоду он от постояльцев непременно поимеет, если уже не поимел. Да и разве можно его в этом винить?

Телегу уступили женщинам и детям. Кроме Анастасии и Ксении, в ней поместились еще пять человек. Мужчины шли пешком. Немецкий дог Теодор тоже предпочел пешую прогулку и теперь вертелся у ног Виктора, преданно заглядывая в глаза, махал хвостом. А солнце поднималось все выше и выше, обещая погожий денек.

* * *

Тайбек ушел, не дожидаясь, когда Август проснется, исчез в наползающем с озера тумане, словно его и не было. Август во сне вздрагивал, бормотал что-то жалобное, неразборчивое. Будить его было жалко, но пришлось. Им еще предстояло поговорить о том, что случилось на утесе. Пусть не обо всем, но о том, что Шрам мертв, Август должен знать. Вот только о том, кто его убил, Игнат рассказывать не стал. Не его это была тайна. И про встречу с Айви промолчал. Не мог он об этом говорить. Даже с Августом. Очень уж больно…

– И ты не видел, кто тот нож метнул? – Озябший со сна Август приседал и размахивал руками, чтобы согреться.

– Не видел.

– А если бы нож в тебя попал?

– В кого целились, в того нож и попал.

– Значит, кто-то из своих на тот свет отправил, из тех, кто ночевал на острове. Но зачем им было тебя спасать? Эти бы тебя вслед за Шрамом отправили. Странно…

В этом деле все странно. И страшно. Албасты, женщина-демон… Его любимая жена… И не верить Тайбеку Игнат не мог, потому что чувствовал, не врет старый лис. Может, в чем другом и врет, но не в этом. И знает он об острове больше, чем рассказывал, хоть и говорит, что не бывал на Стражевом Камне раньше. Расспросить бы. Если придется – выбить правду силой. Но не выйдет. Тайбек не тот человек, от которого можно добиться правды силой. Если не хочет, то и не расскажет.

– Или, может, еще кто-то по острову бродит? – Август поскреб редкую щетину.

– Может, и бродит.

– А со мной вот тоже странное приключилось, – сказал Август задумчиво и добавил: – Во сне. Приснилась мне пещера, да не та, что мы уже видели, а другая – с подземным озером. Знаешь, круглое такое озеро, и вода в нем ледяная. Или это я просто замерз во сне, вот мне и показалась, что ледяная? Одно знаю, эту пещеру с озером нужно найти.

– На карте показать сможете, мастер Берг?

– Смогу, наверное. – Август достал из-за пазухи карту, с которой в последнее время не расставался, разложил на камне и, почти не раздумывая, ткнул пальцем: – Вот она! И озеро есть, видишь?

– Вижу. – Мало того, Игнат даже знал, где эту пещеру искать. Это была их с Айви пещера, та самая, в которой они встречались в Нижнем мире.

– Как думаешь, есть она на самом деле?

– Есть, мастер Берг. А теперь вы скажите, зачем она нам?

– Не знаю. – Август выглядел растерянным. – Знаю только, что это как-то связано с маяком.

– На этом острове все с чем-то связано.

Игнат запрокинул лицо к утреннему небу – хмурому, грозящему разразиться ледяным дождем. День накануне полнолуния так же опасен, как и ночь. Вот и вода в озере беспокоится, закручивается водоворотами, а подземная дрожь усиливается. Прав Тайбек, не стоит Августу оставаться на острове будущей ночью, но вот день нужно как-то продержаться.

– Пойдемте в лодку, мастер Берг. Пора.

В лодке Август сидел, обеими руками вцепившись в борта и зажмурившись. Лодку качало, а качку он не переносил. Ничего, им бы только остров обогнуть, не расшибиться о прибрежные камни.

Кое-как доплыли, вытащили лодку на берег, и Август тут же бросился в кусты. Вернулся минут через десять, бледный до зелени, но вполне живой.

– Мерзость какая, – сказал раздраженно и отхлебнул из фляги.

Игнат знал, во фляге – травяной чай, заваренный Евдокией. Как знал он и то, что Август не отказался бы сейчас, чтобы вместо чая там оказался коньяк.

Когда подходили к замку, начал накрапывать мелкий дождь, и Берг совсем сник. Из сторожки навстречу им вышел один из надсмотрщиков, рыжий, косматый. Свои называли его Гришкой. Судя по его изрядно помятой роже, ночью он, вместо того чтобы стеречь хозяйское добро, беспробудно пил.

– Шрама видели? – спросил он, не здороваясь и зевая во всю пасть.

– Не сподобились, – проворчал Август и сунул руки глубоко в карманы пиджака.

– Ушел куда-то. – Гришка повертел рыжей башкой. – Ночью в сторожке был, а потом ушел. И до сих пор не вернулся.

– Так ведь предупреждали вас, – сказал Август мстительно, – на острове опасно такими ночами. Небось Страж вашего Шрама позвал.

– Куда позвал? – Гришка перестал зевать, подозрительно сощурился.

– К себе, в озеро. У нас тут что ни полнолуние, то смерть. Вот и у вас теперь тоже.

– Вернется. – Гришка сдернул с плеча ружье, хорошо, хоть целиться в них с Августом не стал. – И нечего мне тут байки рассказывать!

– Ну, вернется так вернется. – Архитектор пожал плечами. – Это не моя забота, у меня своих дел полно. Мы же теперь по-новому работаем, быстро! – сказал зло и пошагал к дому.

– Если Шрам не вернется, я с тебя шкуру спущу! – послышалось им вслед.

– А потом Сиротка спустит шкуру с тебя, – бросил Август, не оборачиваясь, и Игнат снова подивился его смелости.

К положенному сроку на острове собрались все, кроме Шрама, и под недобрый шепоток напуганных рабочих надсмотрщики хмурились и предпочитали не расставаться с ружьями. А остров дрожал, и дрожь эту чувствовали теперь все. Чувствовали и боялись куда сильнее, чем людей Сиротки, поэтому уже в обед строители засобирались обратно, и им никто не стал мешать. Сироткины псы и сами погрузились в лодку. Лица у них были мрачные, и ружья они положили себе на колени, чтобы, случись что, сподручнее было за них хвататься. Вот только не помогло оружие…

Дождь усилился. Лил он теперь сплошной стеной, такой непроглядной, что плывущей в двух саженях соседней лодки уже не разглядеть. А волнение на озере усиливалось с каждой минутой. Это было необычное волнение. На ровной озерной глади нет-нет да и появлялась единственная высокая волна, похожая на щупальце. Игнату вспомнились гравюры из отцовской книги. На них был нарисован морской монстр Кракен. И вот сейчас, лавируя между волнами-щупальцами, он невольно думал, что художник ошибся: настоящий Кракен живет не в морских пучинах, он притаился на дне Стражевого озера и вот прямо сейчас медленно всплывает на поверхность. Август сидел, вцепившись в борта лодки, с окаменевшим от ужаса лицом, напрочь забыв о морской болезни. Губы его шевелились – наверное, он шептал молитву. Игнат же просто налегал на весла да высматривал за пеленой дождя очередное водяное щупальце.

– Не бойтесь, – прокричал он, стараясь перекричать ветер. – С нами ничего не случится.

Но Август не ответил, лишь еще сильнее втянул голову в плечи.

Они были уже на половине пути, когда услышали выстрелы и отчаянные крики.

– Пригнитесь! – велел Игнат, и Август кулем рухнул на дно лодки.

Выстрелы стихли так же внезапно, как и начались, и в наступившей тишине мужской крик сделался невыносимо пронзительным, но вскоре стих и он. И волнение тоже стихло, улегся ветер, поредела дождевая завеса, позволяя видеть и слышать происходящее вокруг.

На первый беглый взгляд все лодки были на месте, ни одну не разбило о камни, не засосало в воронку водоворота. Это на первый взгляд, пока Игнат не увидел лодку, на которой плыли надсмотрщики. Теперь в ней вместо двоих человек сидел только один. И этого одного они узнали не сразу. Некогда огненно-рыжая шевелюра его побелела, а в восковой неподвижности тела было что-то пугающее.

– Греби к берегу, – попросил Август, вытирая мокрое лицо мокрыми же руками. – Не надо нам туда…

Но Игнат подгреб к лодке. Сейчас, когда буря неожиданно улеглась, сделать это было легко.

Гришка сидел, вцепившись в борта лодки содранными в кровь ногтями. Бесполезное ружье лежало в луже на дне.

– Эй! – Игнат подплыл вплотную, толкнул его в плечо и испугался, что сейчас тот свалится в озеро.

Не свалился, посмотрел пустым взглядом, скривил губы в беспомощной улыбке. Из уголка его рта стекала струйка слюны.

– Она забрала Косого, – сказал треснувшим, едва слышным голосом.

– Кто? – В груди вдруг сделалось так больно, что потемнело в глазах. Тайбек сказал, если Айви не устоит, заберет человеческую жизнь, обратной дороги ей уже не будет. Не устояла?..

– Змея, – сказал Гришка, продолжая улыбаться. – Огромная… прозрачная, как вода.

От сердца отлегло. Не Айви, а Желтоглазый поигрался волной, превратившись в гигантского змея. Ему такое по силам, особенно сейчас, когда серебряное сердце ожило и бьется все сильнее и сильнее.

– Мы стреляли. – Гришка перестал улыбаться и начал икать. – А ей хоть бы что. Я видел, – голос его упал до шепота, – как дыра в ее шкуре заросла. А чешуя такая красивая, точно из серебра. Вот бы шкуру с нее снять! – Он хихикнул и снова икнул. – Она над лодкой поднялась, высокая, что твой чертов маяк. – Заскорузлым пальцем он ткнул в Августа. – И оттуда, с высоты, набросилась. Хап… и нет Косого. Я не понял, не увидел ничего. Куда она делась? Куда Косого утащила?

– На дно, – сказал Берг и болезненно поморщился. – Ты давай слюни подбери, а то сидишь как мальчишка. И Сиротке все расскажи, вот как нам сейчас рассказал.

– Расскажу. – Гришка кивнул, но не утерся, добавил задумчиво: – А чешуя красивая! Ободрать такую, продать, и до конца жизни можно ничего не делать.

– Смотри, как бы он с тебя шкуру не содрал. С живого, – проворчал Август и велел Игнату: – Поплыли уже к берегу, а то продрог я до костей.

Обедали в доме Евдокии, не отпустил Август.

– Оставайся, поешь по-человечески, баньку истопим. Да и поговорить нам нужно. Может, и Кайсы придет.

Кайсы жил своей собственной вольной жизнью, то исчезал на несколько дней, то возвращался, но появлялся, как правило, всегда вовремя. Вот и сейчас пришел как раз к столу, молча сдернул свою любимую волчью шапку, кивнул всем присутствующим и сунул в руки Евдокии холщовую, кое-где пропитанную кровью торбу. Охотничий трофей, не иначе.

– Руки мой, – велела Евдокия, забирая торбу.

Игнат давно заметил, что отношения с Кайсы у нее странные, и даже подозревал, что знает причину, но не вмешивался.

Разговор о случившемся на озере зашел только за столом, после третьей стопки самогона. Евдокия налила даже Августу. Она удивительным образом понимала, когда ему можно позволить выпивку, а когда нельзя. Сейчас женщине хватило одного взгляда, чтобы вместе с квашеной капустой вытащить из подпола бутыль самогона. Август поглядел на жену с благодарностью, разлил самогон по стопкам, после недолгих колебаний даже Евдокии плеснул. Наверное, никак не мог привыкнуть, что у его любимой жены больше нет проблем с сердцем. Она и сама все никак не могла привыкнуть, нет-нет да и прижимала ладонь к груди.

– …А он лютует! – После выпитых стопок Август говорил громко, размахивал руками. – Дуня, ты бы видела того Сироткиного пса! Он поседел весь, Дуня! Про змею из воды и серебра все рассказывал, а сам улыбался, как блаженный.

– Он не лютует, – покачал головой Кайсы. – Он всегда таким был, только раньше его Игната Петровича жена сдерживала, потом Айви, а сейчас никто не сдерживает, не успокаивает. Вот он и рвется из Нижнего мира.

– Мы сердце видели, – сказал Август и поежился. – Сердце в человеческий рост, из серебра. Оно бьется, Дуня. Тук-тук… – Он постучал пальцем по столу. – И от этого «тук-тук» весь остров дрожит. И мой замок тоже…

– Остров в полнолуние и раньше подрагивал, – заметил Кайсы. – И по озеру шли круги.

– Сейчас все хуже. Намного хуже. – Август покачал головой и тут же спросил: – Чье это сердце? Как думаете?

– А что тут думать? – Кайсы пожал плечами.

– Его? – спросил Август шепотом. – Он таким вот был… настоящим?

– Он и сейчас настоящий, – возразил Игнат. – Он водой, землей, металлом пользуется как своим собственным телом. Та змея на озере – это он и был.

– Да, только недолго. – Август поднял вверх указательный палец. – Помню я, как бронзовый дракон из Часовой башни ожил. До сих пор страшно вспоминать, но я и другое помню – надолго он неживое живым делать не может.

Тут Игнат был полностью согласен, сам думал об этом не единожды. А еще о том, что силы Желтоглазого возрастают в полнолуние.

– Пещеру ту нам нужно найти, – задумчиво проговорил Август, разливая самогон по стопкам.

– Не надо искать. – Игнат покачал головой. – Я знаю, где вход. Это в камнях, недалеко от Змеиной Головы. Мне его Айви показала. Мы с ней там во снах встречались. Завтра пойдем.

– Значит, этой ночью мы на остров не поплывем? – В голосе Августа слышалось нескрываемое облегчение.

– Вы не выдержите, мастер Берг, – заметил Игнат. – Да и мне сегодня будет очень тяжело. Повременим.

– Ты ее видел, – неожиданно сказал Кайсы и поглядел на Игната искоса. – Ты мою девочку видел.

Ахнула Евдокия, а Август замер, так и до рта не донеся полную стопку.

– Откуда вы знаете? – спросил Игнат.

– Ты изменился. Словно постарел на пару лет. Это значит, ты ее повстречал. Но если ты до сих пор живой, значит, она тебя с собой не забрала. Значит, еще держится.

– Это правда? – спросила Евдокия и как-то по-особенному глянула на Кайсы.

– Правда, тетушка. – Игнат тоже обернулся к Кайсы, спросил: – Кто такая албасты?

– Албасты? – Кайсы, кажется, даже не удивился, будто ждал такого вопроса. – Всякое рассказывают. И каждый по-разному.

– Это демон?

– Демон. – Отец Айви достал нож, принялся его править. – Из утопленниц, из неупокоенных душ, говорят, рождается албасты.

– Уродливая старуха с белыми волосами?

– Я ее не видел. – Нож дрогнул, прочертил на ладони Кайсы кровавую полосу.

– А я ее видел, – сказал Игнат. – Моя Айви – албасты?..

– Если еще не стала, то станет. Скоро…

Кровь скатывалась по загорелому запястью, марала белоснежную скатерть, но Евдокия молчала, ни слова не сказала.

– И тебе с ней встречаться опасно. Она тебя выпьет. Заберет сначала силу, а потом и жизнь.

– Не забрала.

– Тебе просто повезло.

Тайбек тоже так сказал, не поверил, что у той, кем стала Айви, может быть воля.

– Айви не такая! – Евдокия резко встала, отошла к окну, там и осталась стоять, к ним спиной.

– Это тебе так хочется верить.

– Пять лет прошло! Пять лет, Кайсы!

– Вот только он, – Кайсы указал подбородком на Игната, – вернулся, и она его нашла. И я даже подумать боюсь, что теперь будет. – Он вытер окровавленную руку о штанину, спрятал нож.

Этот диалог был странен, но Игнат никак не мог взять в толк, что именно здесь не так. Почему Евдокия страшится посмотреть ему в глаза, а Кайсы потерял самоконтроль…

* * *

Насте повезло с Ксенией. Она поняла это в тот самый момент, когда молодая женщина попросилась к ней на службу. И пусть бы она была даже вдвое менее проворной, чем Глашка, Анастасия все равно считала бы, что ей повезло. Но Ксения оказалась и проворной, и разумной. Она не называла Настю несчастной бедняжечкой и все время переживала, не побеспокоит ли ее маленький Венечка, поэтому не позволяла сыну плакать, успокаивала, убаюкивала. Настю ее присутствие тоже успокаивало. Даже оказавшись в незнакомом, случайном доме, она не металась беспомощно в темноте. Ксения подвела ее к столу, показала, где кровать и стул, принесла приготовленную женой Митрича еду, но кормить с ложечки, как Глашка, не пыталась. Она вообще оказалась удивительно деликатной. И радость от того, что рядом с ней теперь такая чудесная горничная, затмевала страшные воспоминания о том, что им довелось пережить. Да и что сама Настя такое пережила? Провалялась в беспамятстве, в который уже раз позволив Трофиму и Виктору Андреевичу себя спасти.

О подробностях спасения Трофим умолчал, но Насте хватило рассказов Ксении. Ксения Виктора Андреевича боготворила, за себя и особенно за Венечку. Рассказывала Насте, какой он смелый и благородный. Можно подумать, она этого не знала! Пожалуй, единственно, чего Настя не знала про инженера Виктора Серова, – это того, как он выглядит. А спрашивать у Ксении было как-то неловко.

После завтрака истопили баню. Баня окончательно примирила Настю со всеми минувшими несчастьями.

– …А он такой серьезный, смотрит строго и все время хмурится. – Ксения ловко управлялась с Настиными волосами, и под ее пальцами проходили и с ночи терзающая Настю головная боль, и усталость. – И волос красивый, только нечесаный.

– У Виктора Андреевича? – спросила девушка растерянно.

– Почему у Виктора Андреевича? – По ногам потянуло свежестью, это Ксения выглянула в предбанник, где под охраной Теодора спал Венечка. – Я про Трофима Изотовича говорю. Как посмотрит, так сердце аж замирает от страха.

– Он не злой, только притворяется.

– Да я вижу, что притворяется, а все равно страшно. – Ксения набросила ей на плечи льняное полотенце, проговорила задумчиво: – А Виктор Андреевич совсем другой, улыбается и смотрит по-доброму. Конечно, до Трофима Изотовича ему далеко, в плечах поуже будет, да и пониже, но все равно хорош. Чернявый такой, волосы смоляные и кудри, как у девицы. А глаза как янтарь. Была у меня брошь янтарная, Венечкин папка подарил. – Она вздохнула.

– Где он, Ксения? – Не верилось, что муж отпустил бы жену с младенцем на руках в такую даль.

– Умер, – отозвалась Ксения тихо. – Зарезали его в трактире, я еще Венечкой беременная ходила. Так что, Анастасия Алексеевна, вдова я, Венечка мой папку своего и не видел. – Она говорила спокойно, без надрыва, словно уже смирилась со своим ранним вдовством. – Злой он был. – Ксения промокнула Настины волосы полотенцем. – Пил много, а как напивался, меня бил. Я уже Венечку носила, а он все равно бил, прямо по животу. Когда его зарезали, у меня, считай, новая жизнь началась. И Мария Кузьминична, земля ей пухом, не прогнала, при себе оставила. А теперь вы вот… Мне как-то цыганка гадала, я тогда еще девчонкой совсем была, так она сказала, что я везучая. Вот сейчас те ее слова вспоминаю и думаю – а я ведь и вправду везучая: и муж меня до смерти не забил, и Виктор Андреевич, почитай, с того света достал, и к вам на службу попала. Везучая я и есть.

Ксения говорила, а Настя думала, что если следовать такой логике, так и она везучая. Трижды уже ее Господь от смерти уберег и людьми окружил хорошими, светлыми. Хоть у некоторых, говорят, кудри черные как смоль.

Гостеприимством хозяев они пользовались недолго, следующим же утром отправились в город, благо находился он недалеко, всего в пяти верстах. Ехали на той же телеге, теперь уже все: и Настя с Ксенией, и Трофим с Виктором Андреевичем. Только Тео иногда отпускали погулять, и он несся за телегой с радостным лаем, который не помешал Венечке проспать всю дорогу. Насте он тоже не мешал. Только Трофим что-то беззлобно ворчал про дурную псину.

Город, в который они въехали, был по-провинциальному тихим и пыльным, и пахло в нем не как в городе, а как в деревне.

– Десять тысяч душ населения, – сказал Виктор Андреевич. Он рассказывал Насте обо всем увиденном в дороге. – Куры, козы, вон овец вижу. А людей мало. Надеюсь, здесь имеется приличная гостиница.

– И магазин дамской одежды, – добавила Настя смущенно. – Полагаю, мой дорожный костюм выглядит ужасно.

Он не только выглядел ужасно, но еще и насквозь пропитался дымом. И если волосы удалось вымыть, то одежду проще выбросить.

– И Ксении с Венечкой нужно что-то купить на первое время.

Молодая женщина вздохнула, в порыве благодарности сжала Настину ладонь. Удивительно, Ксения часто брала ее за руку и прическу поправляла иногда без спросу, но Настю это нисколько не раздражало.

Гостиница в городе нашлась. О том, какая она с виду, Виктор Андреевич деликатно промолчал, но ведь выбирать им не приходилось. К тому же очень скоро даже в этой маленькой провинциальной гостинице может не остаться свободных номеров. Людям, пережившим крушение поезда, нужно будет где-то жить, пока не решится вопрос с их дальнейшим передвижением. А решаться он, судя по всему, будет долго. Вряд ли местные власти способны помочь всем страждущим.

Комната Насте с Ксенией досталась одна на двоих. Была она, со слов Ксении, миленькой, нашлась даже кроватка для Венечки. А вот Теодора в гостиницу пускать не желали. Виктор Андреевич решил и этот вопрос, надо думать, заплатил управляющему. Он же забрал Тео к себе в номер, чтобы пес своим лаем не мешал Насте и не будил Венечку.

Пока устраивались, Ксения расспросила девочку-горничную. Выяснилось, что магазин готового платья в городе имелся, но цены его хозяйка заламывала совсем не божеские. И железнодорожный вокзал в городе тоже имелся, а это, пожалуй, было поважнее магазина. Каким бы гостеприимным ни оказался этот городок, а двигаться дальше им все равно придется, поэтому было решено сначала озаботиться с билетами, а уже потом одеждой. Настя хотела было отправиться в магазин вдвоем с Ксенией, но мужчины не позволили.

– Незнакомый город, Анастасия Алексеевна, – сказал Виктор Андреевич.

– Нечего шастать без нас, – проворчал Трофим. – Вот вернемся с вокзала и проводим вас в этот ваш магазин.

– Вы пока отдохните. Мы постараемся не задерживаться. – По голосу Настя слышала, что Виктор Андреевич улыбается. – А Теодора мы возьмем с собой. Я слышал, немецким догам очень полезны прогулки.

Тео, услышав свое имя, радостно взвизгнул, прогулки он уважал.

Вернулись они, как и обещали, довольно быстро.

– Дело сделано! – объявил Виктор Андреевич с порога.

– Переплатили, – проворчал Трофим.

– Переплатили, потому что места в поезде ограничены. Нам и так, считай, повезло, что они вообще нашлись.

– Когда отъезд? – спросила Настя.

– Завтра вечером. Раньше поездов нет. Но вы не волнуйтесь, Анастасия Алексеевна, время пролетит быстро.

А она волновалась. Вот только не из-за вынужденной задержки, а из-за того, что время пролетит быстро и очень скоро все закончится, Виктор отправится по своим делам, а она останется… нет, не одна, но все равно в пустоте. Это были очень неожиданные и потому пугающие мысли, и Настя запретила себе даже думать о том, что их ждет в будущем. Однажды она уже позволила себе сердечную привязанность, и известно, чем все это закончилось. С нее довольно. Наверное, поэтому с Виктором Андреевичем она была не то чтобы неприветлива, но немногословна.

Им повезло, магазин был открыт и хозяйка его оказалась на месте. Судя по сиплому голосу и окружающему ее табачному облаку, курила она много и возраста была уже не девичьего. Об одежде, которую она продавала, Настя боялась даже думать, хоть и понимала, что провинциальный магазин – это не столичный модный салон, и ждать от него чуда по меньшей мере глупо.

Ей повезло, ни одно из ее опасений не подтвердилось. Хозяйка, представившаяся как мадам Ладинская, свое дело знала, к Настиной слепоте отнеслась без ненужной жалости, но с пониманием.

– Вы желаете нечто похожее на свой нынешний костюм? – спросила сиплым баском.

Настя кивнула.

– Да, мне нужна дорожная одежда и все самое необходимое на первое время. Наш багаж сгорел.

– Слыхала, слыхала. Большое несчастье, но вы остались живы, и это самое главное. А с одеждой я вам помогу. – Особого сожаления в голосе мадам Ладинской не было, а вот профессиональный интерес чувствовался. – Точно такого костюма у меня нет. Увы, Париж от нас далековат, но мои девочки тоже не лыком шиты, свое дело знают. Ну-ка, повернитесь, милочка!

И, не дожидаясь ответа, она взяла Настю за плечи и развернула на сто восемьдесят градусов.

– Хорошо, очень хорошо, – сказала удовлетворенно. – А то, знаете ли, встречаются такие фигуры, которым и французские белошвейки не помогут. Но на вас, думаю, даже подгонять ничего не придется. Пойдемте в примерочную, милочка! – Она крепко взяла Настю за локоть и увлекла за собой. – Не волнуйтесь, мебели у меня тут мало, не расшибетесь. Переоденетесь сами или позвать вашу горничную?

Мадам Ладинская говорила спокойно, в сиплом голосе ее не слышалось ни любопытства, ни жалости. Это хорошо.

– Я сама, – ответила Настя. – А вы, мадам Ладинская, пока подберите одежду и Ксении. И может быть, у вас есть что-нибудь для маленьких детей? – спросила она с надеждой.

– Для младенцев ничего нет, но подскажу, где можно купить отрез ситца по сходной цене. Если у вашей горничной руки растут из нужного места, распашонок и пеленок она и сама нашьет. А у меня здесь все-таки серьезное заведение.

Мадам Ладинская оказалась права, предложенные ею наряды пришлись Насте впору. Она не могла видеть своего отражения в зеркале, но почему-то знала, случись такое, ей бы понравилось. Определенно и у мадам Ладинской, и у ее «девочек» был талант.

– Великолепно! Сногсшибательно! – Настю накрыло облачко табачного дыма: мадам закурила. – Вы, милочка, элегантнее любой парижанки. А давайте-ка примерим еще кое-что! Как раз на вашу фигурку у меня есть парочка дивных платьев! Девочки мои шили их по журналу мод. Свежему журналу, спешу заметить, а не прошлогоднему. И ткань очень хорошая. Шерсть из Москвы привезли, а шелк, говорят, из самого Китая. Жаль, что вы не можете видеть, какая дивная на нем вышивка, но поверьте мне на слово. Однажды у нас тут был проездом губернатор, так губернаторская супруга с дочкой у меня почти все платья скупили, потому что ни в каких столицах не найти такой красоты по ценам, более чем разумным. Примерьте, милочка! Сделайте мне приятное!

И Настя примерила: и шелковое, и шерстяное, и еще муаровое, и шляпки, сшитые по последней парижской моде. Были еще перчатки, белье и прочие дамские мелочи. Каждую мадам Ладинская нахваливала и каждую придирчиво изучала Ксения, которая пустым речам не верила, а крепость петель с пуговицами и надежность строчек проверяла очень внимательно. Не понравилась ей лишь одна пара перчаток, в которых горничная углядела крошечную дырочку, а вот все остальное было признано годным.

– Годно! – возмущенно басила мадам Ладинская. – Великолепно, а не годно, глупая ты женщина!

– Может, и глупая, а только белошвейкой три года в ателье самой Синицкой проработала.

Наверное, Ксения сказала что-то особенное, непонятное простому смертному, но понятное мадам Ладинской, потому что хозяйка тут же перестала возмущаться и спорить, но лишь затем, чтобы попытаться переманить Ксению к себе. Она обещала золотые горы, и Настя вдруг испугалась, что молодая женщина согласится. Зачем ей ехать с крошечным Венечкой на край земли, когда можно хорошо устроиться под крылом предприимчивой и вполне сносной мадам Ладинской? Но Ксения соблазнам не поддалась, сказала строго:

– Я Анастасии Алексеевне по гроб жизни обязана. Она меня в беде не бросила, с дитем малым приютила, и я ее не брошу.

Этого оказалось достаточно, чтобы мадам Ладинская перестала настаивать, но тут же вспомнила, что у нее есть чудеснейшая, тончайшей работы ночная сорочка.

Из магазина Настя с Ксенией вышли через несколько часов, уставшие, но довольные, нагруженные коробками с обновками, только сейчас вспомнив об ожидающих их мужчинах. Настя вспомнила первой и застонала от неловкости. Как можно было заставлять людей столько ждать! Тем более мужчин… Папа ненавидел дамские салоны и наотрез отказывался сопровождать маму и Настю.

– Вы уж, дорогие мои, сами, – говорил он, виновато прячась за утренней газетой, а я тут… по хозяйству…

Так то родной, любящий отец, а тут случайный попутчик…

– Ксения, где они? – спросила Настя шепотом.

– Лежат, Анастасия Алексеевна.

– Как лежат?

– А вот туточки, под деревом на травке. Трофим Изотович, кажется, уснул, умаялся, верно. А Виктор Андреевич встает, рукой нам машет.

– Злой?

– Отчего же злой? Обыкновенный. Надо будет у них одежу забрать да на ночь постирать, а то…

Ее оборвал радостный лай: Теодор заприметил новую хозяйку, а Настя вдруг решила, что щенка никому не отдаст, даже Виктору Андреевичу. Ей он нужнее. А Тео тем временем уже вскочил к ней на руки, лизнул в щеку, а потом в нос, и Настя рассмеялась, уворачиваясь от щенячьих ласк.

– Теодор, фу! – Ксения пыталась забрать щенка, но Настя не давала. Спавший все это время Венечка проснулся, но не заплакал, а радостно загулил.

– А у вас тут весело! – Настя и не услышала, как подошел Виктор Андреевич. Стало вдруг неловко от такого вот ребячества.

– Простите, что заставили вас так долго ждать, – проговорила она церемонно и опустила Тео на землю.

– Ничего, мы провели это время с пользой. Вы, как я погляжу, тоже. – Глядел он наверняка на небрежно брошенные на землю покупки. Будет теперь считать ее легкомысленной кокеткой. И ведь не станешь же объяснять, что тут только самое необходимое. Да и зачем что-то объяснять едва знакомому человеку?

Наверное, что-то изменилось в Настином лице, потому что Виктор Андреевич вдруг взял ее за руку, спросил:

– С вами все хорошо?

– Все замечательно. – Она убрала руку, отступила на шаг, едва не сшибив Тео. – Все просто великолепно.

– А у меня для вас подарок. Вернее, не совсем подарок, а так… безделица. Мы с Трофимом пока вас дожидались, прогулялись по улице, и я нашел для вас трость.

В Настину ладонь легла теплая, гладкая на ощупь рукоять.

– Ваша ведь сгорела, а эта, пусть и не такая изящная, но тонкая и легкая. Даже удивительно, что в здешней глуши нашлась такая удивительная вещица.

– Вы бы видели, Виктор Андреевич, какие вещицы нашлись в магазине мадам Ладинской.

Настя пробежалась пальцами по всей длине трости, нащупала тонкий, растительный, кажется, узор. Трость в самом деле была и легкой, и тонкой, и, хочется верить, удобной. Получалось нечестно, Виктор Андреевич ее спасал, подарки дарил, а ей и отдариваться нечем. Или есть чем? Трофим, помнится, сказал, что вместе с деньгами и документами сохранил и ее побрякушки. Надо будет уточнить при случае. Побрякушки там были непростые.

Ужинали вчетвером. По случаю чудесной погоды стол накрыли не в ресторане, а во дворе, под старой раскидистой яблоней. Про то, что яблоня старая и раскидистая, Настя придумала себе сама, а вот яблочки на ней зрели непридуманные, по-настоящему вкусные, сочные, с легкой кислинкой. Яблоко сорвал для нее Виктор Андреевич, сказал заговорщицки, что те, что подали к столу, не такие вкусные и красивые, как те, что висят на ветках. И Ксения тут же подтвердила: на ветках яблоки краше, а хозяин ресторана выжига, если не постыдился угощать гостей такой кислятиной.

Есть при Викторе Андреевиче Настя стеснялась, помнила тот ужин с Дмитрием, помнила свою неловкость и боялась показаться неуклюжей. Но за разговорами, за обсуждением яблок и немногих здешних достопримечательностей неловкость ее прошла сама собой. А смех Виктора казался искренним, а не вежливо-натянутым. И Тео вертелся под столом, просился на руки и клянчил угощения. Настя подкармливала его украдкой и свято верила, что она одна такая благодетельница. Верила до тех пор, пока под столом ее руки не коснулась рука Виктора.

– Буженинка? – спросил он заговорщицким шепотом.

– Домашняя колбаса, – отозвалась она, разжимая пальцы и роняя угощение под стол.

– Буженинку он больше уважает, но предупреждаю, Ксения меня уже отругала, сказала, что настоящим немецким догам такое есть вредно, и вообще нечего продукты переводить. Так что вы, Анастасия Алексеевна, осторожнее, а то еще, чего доброго, испортите породу.

От его слов хотелось улыбаться, но Настя сдержалась, спросила строго:

– А буженинка у нас где?

– А вот, если позволите, уже на вашей тарелке. Но имейте в виду, меня Теодор любит больше. У нас с ним настоящая мужская дружба, безо всякой там буженинки.

– Я его себе оставлю, – заявила Настя очень серьезно, так, чтобы Виктор сразу понял, что для нее это очень важно. – Я слыхала, есть специальные собаки, с ними таким, как я, легче.

– Конечно, Анастасия Алексеевна! Мне кажется, Теодор – пес очень смышленый, я только не знаю, как его следует дрессировать.

– А ничего, мы с ним как-нибудь без дрессуры договоримся. – Настя подцепила вилкой кусочек буженины. Получилось ловко, с первого раза.

* * *

Сиротка приплыл на остров следующим утром, чтобы лично убедиться в том, что городская молва не лжет и полнолуние получило-таки свою кровавую жертву. Был он мрачен, и хлыст в его руке вздрагивал очень недобро. А все строители, кроме Августа, стояли по струнке и глаз не могли отвести от змеиного жала хлыста.

– Почему мои люди?! – Сиротка остановился, обвел их тяжелым взглядом. – Я спрашиваю, почему вы, сучьи дети, все живы, а два моих человека пропали?! Два пропали, а третий в одночасье стал полудурком!

Этот третий, некогда огненно-рыжий и злобный, а сейчас седой и смирный, безучастно стоял в сторонке, смотрел не на Сиротку, а на синее небо. По подбородку его снова стекала слюна. Три оставшихся в живых пса сбились в кучу, зыркали мрачно и вместе с тем испуганно.

– Молчите? – Звонко щелкнул хлыст. – По-хорошему, значит, не хотите! Будем тогда разговаривать по-плохому!

Хлыст ударил Игната по руке, до крови рассек кожу.

– Говори, – прохрипел Сиротка. – Говори, пока я тебе второй глаз не вышиб.

Больно не было, но ярость душила, мешала дышать полной грудью. И бур в голове все еще медленно-медленно проворачивался, а ступни ощущали угасающее биение серебряного сердца. Все чувствовали – это биение, даже вода в оставшейся после вчерашнего дождя луже шла мелкой рябью.

– Земля дрожит. – Игнат старался говорить спокойно, а окровавленную руку вытер о штанину. – Чувствуешь?

Готовый снова взвиться в воздух хлыст замер.

– И что с того, что земля дрожит? – спросил Сиротка, сощурившись. – Отчего она дрожит?

– Этого никто не знает, но люди не зря обходят остров стороной.

– Не остров убил Шрама с Косым. Кто их убил?

– Не знаю. – Игнат пожал плечами. – Шрам ночью пропал, а про Косого тебе лучше вон у него спросить. – Он кивнул в сторону полудурка. – Это он все видел, а нас с ними в лодке не было.

– Я у тебя спрашиваю. – Сиротка приблизился вплотную. – И ты должен отвечать, когда я спрашиваю, если сам не хочешь пойти на корм этому вашему змею. Так кто убил моих людей?

– Ты же сам сказал – змей.

Кнут щелкнул у самого лица, глаз не выбил, но щеку распорол.

– Прекратить! – закричал вдруг Август и встал между Игнатом и Сироткой. – Не позволю! Слышите, не позволю своих людей калечить! Кто работать станет, а? По собственной воле на остров и раньше мало кто шел, а теперь ни одного не сыщется! Сроки, говорите?! – Он кричал и животом теснил Сиротку от Игната, спасал. – Так вот таким макаром мы дом еще десять лет будем строить! Ваши люди пропали? А я вам скажу, почему они пропали! Потому что не послушались совета тех, кто про Стражевой Камень поболе вашего знает! Я человек образованный, просвещенный, а на острове этом такого навидался! И я вам заявляю, нельзя его злить, по правилам нужно жить!

– Какая речь, мастер Берг! – Сиротка посмотрел на него сверху вниз и ухмыльнулся. – Вот только ответов на свои вопросы я так и не получил. И обещаю, если узнаю, если только заподозрю, что кто-то из вас причастен, – он обвел затаившихся рабочих тяжелым взглядом, – пожалеют все. И вы в том числе, мастер Берг, – сказал и Августа оттолкнул. Вроде бы и легонько, но тот на ногах не удержался, свалился прямо в грязь. – Работать пошли! – рявкнул, засовывая рукоять хлыста за пояс.

Сиротка уплыл с острова, а псы его остались, вот только прежнего рвения к своей песьей работе уже не проявляли, больше опасливо косились по сторонам, чем приглядывали за строителями. Вот и хорошо – для того, что Игнат с Августом задумали, лишние глаза ни к чему.

Август злился, оттирал со штанин грязь и ругался громко, чтобы псы непременно расслышали.

– Одежда грязная! Теперь переодеваться придется! – выкрикнул зло, и Игнат понял, для чего все это представление: чтобы они могли уйти со стройки. – А ты со мной пойдешь! – На Игната он зыркнул так недобро, что любой бы поверил: мастер Берг злится, что из-за своего подопечного попал в неловкую ситуацию. – На маяке входная дверь просела. А ты мне обещал, что она на века поставлена! Ну, чего стал? Слыхал, что Сиротка сказал? Работать надо!

И сам пошел вперед, не оглядываясь. Игнат, бросив быстрый взгляд на псов, направился следом.

– Сильно он тебя? – спросил Август, когда Игнат его догнал.

– Бывало и хуже.

– Все равно надо перевязать.

– Само заживет. Уже даже не кровит.

– Вот потому, что уже даже не кровит и быстро заживает, надо перевязать, чтобы не так подозрительно было.

До маяка они не дошли, свернули за ближайшим валуном и вдоль берега направились к Змеиной Голове.

– Веревку взял? – спросил Август.

– Вот. – Игнат задрал рубаху, демонстрируя обмотанную вокруг пояса веревку.

– А огонь? Может быть, все-таки стоило зайти на маяк?

– Не нужно, там не слишком темно.

Вход в пещеру Игнат нашел не сразу. За годы его отсутствия тот зарос кустарником. Но, наверное, так оно и лучше, незаметнее.

– А я пролезу? – В узкий пролом в земле Август заглянул с опаской.

– Не застрянете. – Игнат уже обматывал веревку вокруг валуна. – Да вы не бойтесь, мастер Берг, здесь неглубоко, чуть глубже, чем в пещере под маяком. Но я полезу первым, вы уж не обижайтесь.

Август не обиделся, наоборот, вздохнул с облегчением. Боялся увидеть на дне пещеры еще одно серебряное сердце? А что же тогда рассчитывал найти?

Оказалось, веревка не нужна, спуститься можно было по довольно пологой стене пещеры, перебираясь с камня на камень, как по гигантским ступеням. Внизу все было таким, каким он запомнил. Не было только Айви. А света хватало. Только света не небесного, а подводного. Подземное озеро светилось ровным серебряным светом, а вода в нем была ледяной.

– Впечатляет! – Август, сопя и отдуваясь, замер, любуясь открывшейся картиной. – И никакого сердца, – сказал едва слышно.

– Что дальше? – Игнат присел на камень. – Что там было в вашем сне?

– Не знаю. – Архитектор растерянно мигнул. – Знаю только, что нам нужно было найти озеро.

– Ну вот, мы его нашли.

– Отчего оно светится? Что там на дне?

– Думаете, там что-то есть?

Август обвел пещеру взглядом, сказал не слишком уверенно:

– Если под землей ничего нет, может, это под водой?

– Это?

– То, что нам нужно найти. Мы ведь уже отыскали подземный лабиринт и серебряное сердце, а теперь пришел черед еще чего-то. Я только пока не могу понять, чего именно. Как думаешь, – он дотронулся до воды и тут же отдернул руку, – там что-то есть?

– Сейчас проверим, – Игнат принялся раздеваться.

– Ты полезешь в воду?

– Хотите сами?

– Боже упаси! – Август испуганно замотал головой. – Стар я уже для таких фокусов. Только давай обвяжем тебя вокруг пояса веревкой, чтобы я, случись что, смог тебя вытащить.

– Что должно случиться, мастер Берг? – спросил Игнат насмешливо, но веревку вокруг талии все-таки обвязал. – Думаете, там, на дне, Желтоглазый?

Август ничего не ответил, поежился.

– А я думаю, что он давно мертв. Тело его, каким бы оно ни было, мертво. Он там же, где и моя Айви. Поэтому я и не видел его ни разу в Нижнем мире. Он здесь в ловушке, не страж, а скорее узник на острове. Так что не бойтесь, мастер Берг, отсюда он не вынырнет.

– Я не за себя боюсь, я за тебя боюсь, – пробормотал Август смущенно.

– Не надо за меня бояться. Если это он нас сюда привел, то ему от нас что-то нужно. Хотел бы убить, давно бы уже убил.

– Меня однажды чуть не убил…

– Не хотел он вас убивать, он просто хотел до вас дотянуться, в голову к вам забраться. То, что в вашей голове, ему тоже очень нужно. Так что вы за меня не бойтесь, мастер Берг. И если меня долго не будет, тоже не пугайтесь, не тащите меня сразу из воды.

– А когда тащить? – спросил Август и огляделся опасливо. Перспектива остаться одному в пещере ему очень не нравилась.

– Досчитайте до трехсот и, если я не выплыву, тащите.

– В такой холодной воде ты столько не продержишься. Да в любой воде ни один нормальный человек не продержится.

– Я не могу отнести себя к нормальным людям. – Игнат усмехнулся, подошел к краю озерца.

Есть ли у него вообще дно? Он в этом сомневался, но не делиться же этим с и без того напуганным Августом. В воду он вошел «щучкой», не оставляя ни себе, ни Августу времени для раздумий, и тут же задохнулся от холода. Вода в подземном озере была не просто холодной, Игнату вдруг подумалось, что он застрял в куске льда. Тело не слушалось, не шевелилось. Он даже не мог понять, спускается ли он на дно или так и болтается в толще враз замерзшего озера беспомощным истуканом. Он и не видел ничего – только холодный серебряный свет, такой яркий, что, кажется, заставил прозреть даже слепой глаз.

Холод выпивал из тела тепло и силы, медленно, каплю за каплей, высасывал жизнь, подменяя горячую кровь ледяной водой, все той же водой просачиваясь в легкие. Игнат умирал и ясно осознавал, что Август ему не поможет. Но страха не было. Не оттого ли, что слишком часто он умирал? Было обидно, что Желтоглазый снова его обманул, заманил в ловушку. И было обидно, что Айви теперь никто не сможет помочь. От осознания этого Игнат закричал. Он захлебывался озерной водой и сам превращался в воду, терял тело и форму. Потерял бы окончательно, если бы зубами не вцепился в ошметки памяти.

Он не вода!

Он Федор Шумилин…

Он Игнат Вишняков…

Он есть!

…Нижний мир принял его в свои объятья ласково, как родная мать непутевое дитя, качнул, уложил на дно мертвого озера рядом с чем-то сияющим, невыносимо ярким. Это сияющее оказалось змеиной чешуей. Большие серебряные пластины были отполированы до зеркального блеска, но сколько Игнат в них ни вглядывался, собственного отражения не видел. Видел чужие лица, и чужие жизни, и чужие миры, в каждый из которых вела одна-единственная дорога. Айви увидеть бы…

– …Увидишь. – Обещание не то шепотом, не то шорохом, а то и вовсе шелестом прямо в голове. – И она тебя увидит.

А желтые огни в пещере светят ярко, насмешливо…

– Покажись! – Игнат вскочил на ноги. Потревоженная серебряная чешуя мелодично зазвенела. – Я и тебя видеть хочу!

– Чтобы меня увидеть, нужен свет. Нету тут света. Разве ты забыл?

– Что тебе нужно? Чего ты хочешь? – Нельзя ему верить, но так хочется. – Ты знаешь, как спасти Айви? Говори!

– Знаю. Вот только говорить мне тяжело… Отвык за столько лет. Я тебе лучше покажу. Смотри.

Откуда в его руке взялась серебряная чешуя? Игнат не знал, но в зеркальную гладь ее всматривался очень внимательно, чтобы ничего не упустить, и чем больше смотрел, тем яснее понимал, чего хочет от него Желтоглазый, какую плату потребует за спасение Айви. Ладно бы жизнь Игнатову забрал. Нет, ему другое нужно, куда более ценное… Но торговаться бессмысленно и правила изменить не получится, а значит, придется согласиться…

Он согласился. Знал, что исполнит все, что от него потребуют, понимал, чем станет расплачиваться, но все равно согласился. И муторно теперь было на душе так, что хоть волком вой. Или нет у него больше души? Заложил? Обменял на другую, невинную душу?

– Хорошо, – прошуршало в голове. – Я тебя услышал, а теперь уходи.

И земля под ногами вспучилась, превращаясь в топкое болото, засасывая сначала по колено, потом по пояс, забиваясь в глаза и горло, не давая дышать. Убивая…

– …На живот его переверни! Вот так, вот так…

Набившаяся в горло грязь сделалась вдруг ледяной, рвалась наружу, и Игнатово нутро вслед за ней выворачивалось наизнанку.

– …Сколько он в воде пробыл?

– Триста…

– Что – триста?

– Не знаю, долго. Я тянул-тянул, а его будто не пускало что-то.

– Не пускало… Может, и не пускало. Эй, кунак, слышишь меня? Ты дыши, дыши, я тебе говорю!

А ледяная жижа из него все лилась и лилась, до тех пор, пока не вылилась вся, до последней капельки, и ему вдруг захотелось хлебнуть воздуха. До боли в истерзанных легких захотелось.

Вздохнул. Закашлялся и снова вздохнул.

– Вот и правильно. Давно бы так.

Цепкие руки перевернули его на спину, бесцеремонно ощупали немое тело.

– Ледяной, как сосулька. – А вот на-ка, выпей! – И к губам прижали что-то твердое, заставляя пить.

Этот обжигающий вкус он помнил. Как и руки. Как и голос.

– Спасибо, Тайбек, – прохрипел он и открыл глаза.

– Живой, – сказал Тайбек с мрачной удовлетворенностью. – А мастер Берг кричал, что помер. Так громко кричал, что Тайбек с берега услышал, прибежал.

Август сидел тут же, мокрый с головы до пят. Неужто лазил за ним в озеро? Вид у него был испуганный, и зубы отбивали чечетку.

– Ж-ж-живой! – повторил он за Тайбеком и икнул.

– Вот, для сугреву. – Тайбек сунул Бергу свою флягу.

Архитектор выпил все одним глотком и даже не поморщился, за что удостоился от татарина уважительного взгляда. Сам же он смотрел только на Игната.

– Ты утонул, – сказал, зажимая озябшие руки под мышками. – Камнем вниз ушел, а веревка все разматывалась и разматывалась, хорошо, я успел конец к камню привязать. – Он кивнул на обмотанный веревкой валун. – И начал считать, как ты и велел. А потом кричать и веревку тянуть, а она ни в какую. Испугался я, Игнат. Знал бы ты, как я испугался! Хорошо, что Тайбек мимо проходил…

– Мимо проходил? – Игнат бросил быстрый взгляд на татарина, тот пожал плечами.

– Мы с ним вместе стали тянуть, только все равно ничего не получалось. Тебя будто держал кто-то.

Держал… Желтоглазый на дне Нижнего мира удерживал его обещаниями. А потом отпустил.

– Когда мы тебя вытащили, ты как каменный был, неживой. – Август посмотрел на него с укоризной. Игнат его за это не винил. Во всем, что случилось и еще случится, виноват только он один.

– А зачем ты нырял? – спросил Тайбек, деловито сматывая мокрую веревку.

Игнат надел штаны, подошел к озеру. Со дна его, если в этом подземном озере вообще есть дно, что-то медленно поднималось. И он знал, что.

Водяной пузырь вздулся и лопнул, выпуская на поверхность серебряную змеиную чешую.

– Вот за этим, – сказал он, вылавливая одну чешуйку за другой, заворачивая их в рубашку.

– Что это? – спросил Август. Он тянул шею, но с места своего не вставал и подходить близко к озеру опасался.

А вот Тайбек не боялся, на гигантскую чешую смотрел с превеликим интересом. Видел ли он то же, что видел сам Игнат?

– Это чешуя, – сказал Игнат, не оборачиваясь. – С его шкуры чешуя. Только вам, мастер Берг, на нее смотреть не надо.

– Почему? – Любопытство в Августе медленно побеждало страх.

– Не знаю, но уверен, что для простого человека это опасно.

При этих словах Тайбек хмыкнул, многозначительно приподнял седые брови. Ему, тоже помеченному Полозовой кровью, бояться было нечего. Они оба это понимали.

– И зачем нам эта… чешуя? – спросил Август и покосился на Тайбека. Наверное, гадал, как следует относиться к татарину, который, оказавшись в такой необычной ситуации, не задавал никаких вопросов. Да и случайно ли он появился в пещере? Все это читалось во взгляде Августа.

– Я вам потом объясню, – пообещал Игнат, доставая последнюю, девятую чешуйку и завязывая рубаху узлом. – А теперь пойдемте, пока псы нас не хватились. Нам ведь еще и переодеться надо. – Он обернулся к Тайбеку, сказал: – Спасибо, снова вы меня спасли.

– Сочтемся, кунак. – Тайбек хитро сощурился. – Ты только дорогу мне не переходи, и все у нас будет хорошо.

Ничего у них не будет хорошо. Ни у него, ни у Тайбека. Обоих их отравила горькая месть. Вот только враг Игната далеко, а Тайбека близко. И не нужно быть гадалкой, чтобы понять, кто этот враг. А ведь давно уже мог убить, со своими-то умениями. Но не убил, значит, смерть готовит лютую. Но это его дело, не Игната. Значит, есть за что наказывать и расплаты ждать терпеливо, как награды.

– Придет время, – Тайбек смотрел ему прямо в глаза, – и я тебя кое о чем попрошу. Обещай, что не откажешь.

Он не стал спрашивать, о чем просит его Тайбек, просто молча кивнул в ответ.

* * *

В поезде разместились в двух соседних купе: Настя с Ксенией и Венечкой в одном, Виктор Андреевич с Трофимом и Теодором в другом. Хотя Тео не признавал ни границ, ни закрытых дверей, то и дело норовил из купе удрать. Сейчас, когда с Настей была Ксения, путешествовать, да и просто жить стало намного проще. Особенно днем. Ночью снова возвращались страхи, выползали из темных углов, окружали плотной стеной, не позволяли уснуть. Днем Настя бодрилась, убеждала себя, что всему научится и жить станет как любой нормальный человек. Вот и с тростью она управляется ловко, на стены и мебель почти уже не натыкается, научилась пусть не видеть, но чувствовать пространство, людей различала по звукам и запахам. Трофим пах самосадом, Ксения и Венечка – молоком, Тео, как и положено, собакой, а от Виктора пошел запах металла. Так пахли папины серебряные часы, хотя кому-то могло показаться, что все это глупости – и металл ничем не пахнет. Пахнет! Настя знала.

Ночь пришла привычно тяжелая и душная. Ксения с Венечкой давно уже уснули, и прокравшийся в их купе Тео тоже спал, тихо повизгивая во сне. А Насте, как обычно, не спалось. Из купе она вышла тихонько, на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Захотелось выйти наружу, глотнуть свежего воздуха. Самое время для прогулок, в вагоне все спят, даже из клетушки проводника доносится раскатистый храп.

Настя ошиблась. Спали не все, на открытой площадке тамбура кто-то был. Пахло табаком и, кажется, металлом. Уйти бы, да уже поздно.

– Анастасия Алексеевна? – послышался удивленный и немного смущенный голос Виктора.

– Не спится. – Она расправила плечи, улыбнулась. – Не знала, что вы курите.

– Да какое это курение? Так, баловство. Позвольте я вам помогу. – Ее руки коснулась его ладонь, а в волосах запутался приправленный сигаретным дымом ветер. – Вообще-то я не курю, но иногда, знаете ли, хочется. Особенно когда бессонница. Нечасто со мной такое случается, но вот… – Настя чувствовала, сейчас он улыбается и виновато пожимает плечами. – А вам отчего не спится, Анастасия Алексеевна? Боитесь, что все может повториться? Не бойтесь, снаряд в одну воронку дважды не попадает.

Да, она боялась, вот только страх ее никак не был связан с железной дорогой. И не расскажешь никому о таком. Особенно случайному попутчику. Сейчас в обществе Виктора ей спокойно. Вот и слава богу! Нужно учиться радоваться тому, что есть.

– Я не боюсь. – Настя решительно мотнула головой. – С чего вы взяли?

На открытой площадке оказалось неожиданно холодно, и она пожалела, что вдобавок к чудесным платьям мадам Ладинской не купила ничего теплого, пусть бы даже шаль.

– Как я мог забыть, что вы очень смелая девушка? – В голосе Виктора не слышалось иронии. – Просто я за вас беспокоюсь. Вам холодно. – Сейчас он не спрашивал, он утверждал и на Настины плечи набросил свой пиджак.

– Спасибо. – Сразу стало теплее и уютнее, а ночные страхи отступили. Возможно, ей даже удастся уснуть. Потом, когда они с Виктором разойдутся по своим купе. А пока пусть все идет своим чередом.

На площадке они простояли долго, до тех пор, пока Настины руки и нос окончательно не заледенели. Да и Виктор наверняка замерз без своего пиджака. А уходить в тепло все равно не хотелось, и Настя чувствовала, что это их взаимное нежелание. Вдруг вспомнился Дмитрий со своими самодельными виршами, и стало вдруг дико, что это насквозь фальшивое казалось ей тогда настоящим. Виктор не читал вирши и если рассказывал, то не про себя, а про свою работу, про маяки и мосты. А еще про далекое море и домик маячного смотрителя, который знает тысячу удивительных историй. Вот бы ей познакомиться с этим смотрителем! Или сделать так, чтобы Виктор никуда не ушел и рассказывал истории за него. Он ведь тоже великолепный рассказчик, когда он говорит, Настя словно бы видит все своими глазами. Особенно Насте понравилась история про маяк в центре озера, тот самый маяк, который Виктору предстояло запустить. Было в этом что-то загадочное. Озеро, остров, маяк… И название у острова какое необычное – Стражевой Камень! Кого или что будет сторожить построенный Виктором маяк? Насте хотелось спросить, но она стеснялась. Она и так задавала слишком много вопросов. И с каждым новым вопросом Виктор становился все ближе, а так нельзя. Это неправильно и опасно. Пусть не для Виктора, но для нее точно. И причина тут не в том, что Виктор Серов подл и мелочен. Все наоборот, и от этого втройне тяжелее.

Он проводил Настю до купе, прощаясь, легонько сжал заледеневшие пальцы. Его собственные руки тоже были холодные, а девушке все равно почудилось, что горячие.

Ксения не спала, баюкала Венечку, ждала Настю. Интересно, долго ли?

– Не замерзли, Настасья Алексеевна? – спросила шепотом.

О том ли хотела спросить? Или слышала голос Виктора?

– Замерзла, Ксения. – Она с ногами забралась на сиденье, до самого подбородка натянула шерстяной плед.

– Так, может, я за чаем к проводнику схожу?

– Не надо, он спит. Жалко будить.

– Работа у него такая. Чего жалеть?

– Ксения, ты мне лучше подай шкатулку, ту, что Трофим утром отдал.

– С побрякушками? – Ксения уже возилась в ее немногочисленных вещах.

– С побрякушками. Трофим все, что считает бесполезным, называет побрякушками.

– Так разве же можно драгоценности считать побрякушками? – В шкатулку Ксения все-таки заглянула, но Настя ее не винила. – Это ж сколько пользы от них, ежели продать. А уж какая красота! Глаз не оторвать.

Красоту Настя больше не видела, разбирая содержимое шкатулки, полагалась лишь на осязание и воспоминания. То, что ей было нужно, нашлось быстро. Серебряный портсигар в виде крошечного фолианта, сделанный под заказ специально для Феди, единственного любимого брата. Помнится, Федя, так же, как и Виктор, сигареты не курил, но баловался. И чтобы баловство это выглядело красиво, Настя и придумала заказать портсигар. Вот только пользовался им брат недолго…

От воспоминаний, даже со временем не ставших менее мучительными, сделалось больно в груди, и глаза защипало от непрошеных слез. После того свидания с Федей Настя тоже плакала, потому что хоть и была тогда еще совсем девчонкой, но понимала: все, что происходит с ее любимым братом, – очень серьезно, смертельно серьезно.

– Забери портсигар, Настя. – Федя смотрел на нее ласково, улыбался беспечно. – Зачем он мне там? Еще, чего доброго, потеряю. А так ты сохранишь его для меня. Или подаришь какому-нибудь по-настоящему хорошему парню. Тому, кто заслужит.

Он говорил и улыбался, а Настя по глазам видела – врет, хочет успокоить ее, младшую сестренку. С бессрочной каторги не возвращаются…

Федя и не вернулся. Вместо него пришло письмо, которое читали всей семьей, и вслух, и по очереди. Читали, перечитывали, а потом бабушка сказала решительно:

– Я еду. Разберусь там на месте, что к чему.

Мама тоже хотела ехать, но у папы было больное сердце, Федин арест его подкосил, в одночасье превратил крепкого, моложавого еще мужчину почти в старика, и мама осталась. А Настю вообще никто не спросил.

– Детка, тебе нужно устроить свою жизнь, – сказала бабушка, целуя ее в лоб. – Останься, поддержи родителей. Им нужна твоя любовь.

Не помогли ни любовь, ни поддержка. Не спасли родителей из горящего дома. И теперь Настя сама вот такая… бесполезная. А портсигар пах так же, как и Виктор, просился к новому хозяину. Федя бы не обиделся, узнай, что его подарок достался человеку достойному. Федя сказал бы: «Ты все делаешь правильно, сестренка».

Рядом присела Ксения, обняла за плечи, спросила испуганно:

– Настасья Алексеевна, вы что же это, голубушка?

– Ничего, Ксения. – Она решительно вытерла слезы, спрятала портсигар. – Это так… воспоминания.

В Пермь прибыли на рассвете. Чужая земля встретила их неласково: холодом и дождем. А бабушка не встретила. Да и откуда ей было знать, каким поездом приедет Настя! Ничего, главное – они добрались, закончилось ее дорожное приключение. Только вот ни удовлетворения, ни радости в сердце не было. Сердце щемило от предчувствия скорого расставания. Она останется в Перми, а Виктор отправится дальше, к своему сказочному маяку. И все…

Прощание получилось быстрым и бестолковым, как это и бывает в вокзальной суете. А Насте хотелось по-другому, чтобы хотя бы в тишине, без посторонних глаз. Знать бы, чего хотелось Виктору.

Он стоял напротив, так близко, что Настя чувствовала тепло его дыхания на своем виске. Стоял и молчал, никак ей не помогал. Значит, придется самой.

– Спасибо, Виктор Андреевич, – сказала она и даже заставила себя улыбнуться. – За все, что вы для нас… для меня сделали. – Сейчас главное – говорить, не останавливаться, покончить со всем одним махом. – Вот это вам в знак моей глубочайшей признательности. Возьмите, пожалуйста…

Портсигар нагрелся в ее ладонях и был почти таким же горячим, как дыхание Виктора. Он не оскорбил ее отказом и пустыми, ничего не значащими словами тоже не оскорбил.

– Спасибо, Настя. – Впервые он обратился к ней не по имени и отчеству и прежде чем взять портсигар, поцеловал ее онемевшие пальцы. – Но я бы хотел… – он запнулся, – если вы позволите, я бы хотел навестить вас как-нибудь.

– Здесь?

– Здесь. Возможно, по долгу службы я могу оказаться в Перми, и мне бы хотелось…

Настя зябла в пусть шерстяном, но все равно тонком платье, и Виктор набросил на ее плечи свой пиджак. Зачем? Все равно ведь им через минуту расставаться…

– Я продиктую вам адрес, – сказала она решительно. – Вы его запомните?

– Запомню. И обязательно приеду. Надеюсь, Теодор будет по мне скучать.

– Вы приедете к Теодору? – Стало еще холоднее. Пусть бы поскорее забрал свой пиджак.

– Настя, я приеду к вам. – Он не юлил и не кокетничал и ладони ее сжимал крепко, почти до боли. – Если вы мне позволите.

Это было ошибкой. Однажды она уже доверилась мужчине. Нет, настоящий мужчина сейчас стоит перед ней, а тот был ничтожеством.

– Запоминайте адрес, Виктор. – Сказала, как в прорубь с головой нырнула. Будь что будет! Он ведь спрашивает не из вежливости, не из тех он людей. А она хочет, чтобы он к ней приехал. Только этого одного и хочет. Бывают же такие чудеса.

Он запомнил. Настя была в этом уверена, как и в том, что Виктор сдержит слово.

– Вы удивительная, Настя, – сказал он и снова коснулся губами ее пальцев, а потом бережно заправил ей за ухо выбившуюся из прически прядь. – Всегда хотел это сделать. У вас очень красивые волосы. И веснушки тоже.

– Веснушки?

Разве могут быть веснушки красивыми? Но коль уж на то пошло…

– Тогда позвольте и мне?

Его щека была немного колючей от пробивающейся щетины, губы его улыбались, когда Настя коснулась их самыми кончиками пальцев. И глаза улыбались. Она поняла это по похожим на солнечные лучики морщинкам в их уголках. А волосы у него были вихрастые, как у мальчишки. Не обманула Ксения, он и в самом деле очень красивый. Ну и что, что красоту эту она не может видеть? Зато она может это чувствовать.

– Настя, я хотел сказать… – Он накрыл ее ладони своими, но так ничего и не сказал. Не успел.

– Настасья Алексеевна, нам пора. – К привычно мрачному тону Трофима прибавились нотки сожаления. Как же не вовремя…

– До встречи, – сказал Виктор так тихо, что расслышала только она одна.

– До свидания. – Не могла она убрать руки от его лица. Прошлось себя заставлять.

Виктор с Трофимом прощались сдержанно, по-мужски, а Ксения со слезами и причитаниями. Даже привычно спокойный Венечка проснулся и всплакнул, а Тео так и вовсе не хотел уходить. Трофиму пришлось взять его на руки.

И лишь оказавшись в экипаже, Настя с запозданием подумала, что не спросила даже названия города, в который предстояло отправиться Виктору. Стало вдруг жарко и душно, и к горлу подкатил колючий ком. Чтобы никто не заметил ее слез, девушка отвернулась к окну.

* * *

Осень пришла в Чернокаменск с проливными дождями. Размякли и превратились в непролазную кашу дороги. Посыпались на землю еще зеленые, живые на первый взгляд листья. Люди попрятались в домах и без лишней надобности на улице старались не появляться. А Стражевой Камень окутал туман, такой густой и непроглядный, что с берега не было видно даже маяка. Август из-за этакой погоды хандрил и от хандры все чаще поглядывал в сторону подполья, где Евдокия, он знал это достоверно, прятала бутыль самогона. Пока только поглядывал, ослушаться жены не решался, крепился из последних сил, боролся с самим собой. Верно, из-за этой внутренней борьбы и слег с простудой. А может, из-за дождей и сырости.

Он лежал на печи, разбитый и измученный лихорадкой, когда в их с Евдокией дом незваным гостем заявился Сиротка.

– И кто это у нас тут бездельничает? Кто от работы отлынивает? – спросил управляющий с порога и, не дожидаясь приглашения, прошел в комнату, уселся на лавку. Затаившийся на печи Август видел, как с сапог визитера прямо на половики стекает черная грязь. Вот ведь поганец!

– Чего надо? – спросила Евдокия неласково. – Август Адамович болеет. Жар у него.

– Как заболел, так и выздоровеет. Слышите меня, мастер Берг? – Сиротка ткнул рукоятью кнута в сторону печи. – Слезайте, хватит бока отлеживать. Разговор у меня к вам есть.

Пришлось спускаться. От этого злыдня так просто не избавишься. Сейчас все полы Дуне перепачкает. Кряхтя и постанывая от боли в пояснице, Август слез с печи, на развалившегося на лавке Сиротку посмотрел с вызовом.

– Что угодно?

– Угодно. – Сиротка хищно улыбнулся. – Угодно, чтобы вы приступили наконец к своим обязанностям.

– Он болеет, – повторила Евдокия зло.

– Молчать, – процедил Сиротка, не переставая улыбаться; и опасаясь, что Дуня не сумеет сдержаться, Август встал между нею и Сироткой.

– Защищаете? – Сиротка смерил его презрительным взглядом. – Поражаюсь я вам, мастер Берг. На вашем месте я бы научил жену покорности. – Кончик кнута нервно дернулся. – Чтобы держала язык за зубами и не совалась под горячую руку. Ну да дело ваше, а я по другому поводу. Приехал инженер, тот самый, которого вы так давно ждали. Разместил я его в кутасовской усадьбе в гостевом флигеле, в работу не вводил, остров и хозяйство не показывал, решил доверить это ответственное дело вам. Сегодня его, понятно, трогать не нужно. Добирался он к нам с приключениями, пережил крушение поезда, оттого и задержался на несколько дней. Пусть передохнет с дороги, а завтра утречком вы, мастер Берг, возьмете этого своего одноглазого и заберете инженера из усадьбы. Отвезете его на остров, все покажете, расскажете, введете в курс дела. Ясно вам?

Август молча кивнул. Испачканные Дунины половики волновали его сейчас отчего-то куда больше незнакомого столичного инженера. Хотя стоило признаться, на инженера глянуть тоже было интересно. А то ведь одичал уже в этой глуши, мхом порос.

– Люблю понятливых. – Сиротка встал, бросил насмешливый взгляд на Евдокию и быстрым, неуловимым для взгляда движением дернул рукояткой кнута. Стоящая на столе чашка с молоком раскололась надвое. Молоко пролилось на пол, смешиваясь с грязью, натекшей с Сироткиных сапог.

Евдокия дернулась было вперед, но Август не позволил, мертвой хваткой вцепился в ее руку, почти с мольбой заглянул в глаза.

– Не понимаю я Сергея Демидовича, – сказал Сиротка уже с порога. – Почему он вас до сих пор не убил и в лесу не зарыл? Видно же, что вы себе на уме, что задумали что-то.

– Может, это оттого, что я гений? – спросил Август с вызовом.

– Может, и оттого. – Управляющий сунул кнут за пояс. – Да вот только я не Сергей Демидович, могу нечаянно забыть, что вы гений. Или решить, что гению жена ни к чему, только от работы отвлекает.

Теперь уже Евдокия вцепилась в мужа обеими руками, не пуская к Сиротке.

– Не нравитесь вы мне, – сказал тот на прощание и ушел, даже дверь за собой не прикрыл.

– Ненавижу… – прохрипел Август в злом бессилии и полез под стол собирать черепки от разбитой чашки.

– На печь иди, – велела Евдокия, – я сама тут приберусь. – Отдыхай. Этот упырь с тебя не слезет, хочешь не хочешь, а все равно придется завтра ехать в усадьбу. Интересно, что там за инженер такой пожаловал.

– Вот завтра и увидим, что за инженер, – проворчал Август, выбираясь из-под стола.


К кутасовской усадьбе подъехали ранним утром. В отсутствие хозяев выглядела она неприветливой и заброшенной. Первым делом Август направился не к флигелю, а к часовой башне. На что надеялся, и сам не знал, но когда увидел потемневшие, утратившие праздничную белизну стены и наглухо заколоченную дверь, застонал, схватился за голову.

– Изверги… сволочи, – процедил сквозь сцепленные зубы. – Такая красота пропадает, а я даже войти не могу, посмотреть.

– Если хотите, я вышибу дверь, – предложил Игнат очень серьезно, и Август понял, он не шутит.

– Не надо. Я потом как-нибудь. Ключи найду…

– Нет ключей. – Игнат покачал головой. – Мари их в реку выбросила.

Об этом некогда судачил весь Чернокаменск, но Августу все не верилось, что можно вот так… бесчеловечно.

Долго горевать ему не позволили: по усыпанной первыми опавшими листьями аллее к часовой башне энергичным шагом шел высокий, черноволосый молодой человек. Слишком молодой, на взгляд Августа, чтобы быть хорошим инженером.

– Август Адамович, я не ошибаюсь? – Он остановился напротив, протянул руку, сначала Августу, потом Игнату. – А я Виктор Андреевич Серов, инженер из Санкт-Петербурга.

У него была по-мальчишески открытая улыбка и по-мужски крепкое рукопожатие. В этот момент инженер Виктор Серов напомнил ему другого инженера – Федора Шумилина. Не нынешнего, жесткого и бескомпромиссного, а того искреннего, немного наивного мальчика, каким он когда-то был.

– Рад знакомству. – Август бросил быстрый взгляд на Игната.

Тот стоял с равнодушным лицом, особого интереса к залетному инженеру не проявлял, но Берг понимал: каждый новый человек на острове – это помеха в Игнатовых делах. А тут не на острове даже, а на маяке, в святая святых.

А вот Виктор Серов на Игната смотрел, но без привычного отвращения или жалости, а с каким-то пристальным, непонятным Августу интересом.

– Как устроились? – Архитектор глянул сначала на инженера, а потом на хмурое, уже начинающее накрапывать дождем небо. – Освоились?

– Да некогда мне было особо осваиваться, Август Адамович. – Инженер обеими руками пригладил вихрастые волосы, но помогло это не особо. Выглядел он все равно несолидно. – А вот на ваше детище посмотреть очень не терпится.

– Ну, раз не терпится, тогда поехали. Кстати, познакомьтесь, это Игнат Вишняков, мой помощник, можно сказать, правая рука. В инженерном деле разбирается получше некоторых инженеров.

Вот не хотел он обижать парня, как-то само собой получилось. А парень если и обиделся, то виду не подал, хмурому Игнату кивнул приветливо.

До озера добирались на бричке. Игнат правил, а Август решил провести для новичка краткий экскурс в историю, загладить свою недавнюю бестактность. Виктор слушал очень внимательно, но по сторонам смотрел зорко, головой вертел как мальчишка, а когда дорога свернула к озеру, так и вовсе шею вытянул, вглядываясь в открывающиеся перспективы. И Август замолчал. Стало вдруг интересно, что скажет этот сопливый мальчишка, когда увидит остров своими глазами, что почувствует. И почувствует ли вообще что-нибудь.

В лодку пересаживались в полной тишине. Виктор Серов не проронил ни слова. Может, маяк плохо видно из-за тумана? Но ведь что-то же все равно видно, а он молчит…

Волны плескались. Не слишком сильно, но достаточно для того, чтобы Августа замутило. Или причиной тому была не качка, а волнение? Глупость какая – волноваться из-за мнения безусого мальчишки!

Когда сошли на сушу, дождь усилился, в мгновение вымочил их до нитки. А Бергу переохлаждаться нельзя, он и так простуженный. К маяку Август пошагал первым, не оборачиваясь и не дожидаясь всяких там столичных выскочек. Отпер дверь, шагнул внутрь, привычно затаив дыхание от монументальности собственного творения. А вот Серов, несмотря на дождь, внутрь заходить не спешил. Мало того, он имел наглость обойти маяк по кругу и что-то там внимательно разглядывать. Игнат тоже молчал, понаблюдал немного за мечущимся Августом и принялся растапливать железную печку.

Серов явился, кажется, спустя целую вечность. Вид у него был сосредоточенный и задумчивый, и Август не выдержал:

– Ну, что скажете, милейший? – От излишнего волнения или, может, от простуды голос его дал петуха. – Каков ваш вердикт?

– Я не могу так сразу ничего сказать, Август Адамович. – Внутреннее устройство башни он изучал с тем же пристальным интересом. – Если бы ваш маяк был лишь произведением архитектурного искусства, как часовая башня, я бы сказал, что он прекрасен. – От сердца отлегло. Все-таки прекрасен! – Но, поскольку это не произведение искусства, а в первую очередь инженерно-техническое сооружение, я бы хотел детально осмотреть и сам маяк, и чертежи к нему. Если вас не затруднит.

Чертежи ему подавай! Каков наглец!

– Меня не затруднит, – буркнул Август и направился к шкафу, в котором держал все документы.

А Серов уже взбирался по винтовой лестнице, и по башне разносилось гулкое эхо его шагов.

– Каков, а? – сказал Август шепотом и глянул на Игната.

Тот уже пристраивал над печкой чайник с водой.

– Парень делает свое дело.

– Да я уже сделал за него все дела! – зашептал Август злой скороговоркой. – Ему осталось только восхититься и признать мой гений.

– Вы когда-нибудь раньше строили маяки, мастер Берг? – Вместо того чтобы поддержать, Игнат вдруг взялся задавать каверзные вопросы.

– Я строил башни!

– А это маяк. Сдается мне, для сведущего человека тут есть определенные тонкости.

– Да какие тут могут быть тонкости! – Август забылся, перешел на крик.

– Вот сейчас господин Серов спустится, и мы у него спросим.

Серов спускаться не спешил, подозрительно долго осматривал фонарное помещение. У Августа аж сердце зашлось от переживаний. Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, он принялся раскладывать на столе чертежи. Пусть приезжий посмотрит, пусть убедится, что они тут тоже не лыком шиты. А Игнат к тому времени уже разлил чай по кружкам.

– Эй, Виктор Андреевич, где вы там запропастились? Спускайтесь уже с небес на землю! – Все-таки терпения Августу недоставало. Никогда раньше не доводилось ему сталкиваться с таким явным пренебрежением.

Серов спустился и сразу же направился к столу с чертежами. Август коршуном ринулся следом. Игнат тоже подошел, встал за их спинами.

– Вы знаете, Август Адамович, – наконец заговорил Серов, – когда мне сделали это необычное предложение, я сначала обрадовался, а потом испугался.

– И что же вас так напугало, позвольте поинтересоваться? – Берг уперся ладонями в стол, на столичного выскочку смотрел недобро и слега снисходительно.

– В строительстве маяков есть определенные особенности, даже не столько архитектурные, сколько сугубо технические. И если мелкие огрехи можно исправить, то что-то по-настоящему существенное может свести на нет все наши усилия.

Наши! Да он к строительству маяка вообще не имеет никакого отношения, приехал, понимаешь, на все готовое!

– Но вы, Август Адамович, на самом деле гений. – В голосе Серова послышалось неподдельное восхищение, и восхищение это вмиг примирило Августа с незваным гостем. – Все самое критичное, самое важное вы учли. Думается мне, такое сооружение запросто выдержало бы морской шторм. Что уж говорить про обыкновенное озеро!

– Вы еще не знаете, какое это озеро, – хмыкнул Берг и многозначительно добавил: – При строительстве своего маяка я учитывал многое, даже тот факт, что этот остров иногда потряхивает.

Теперь уже хмыкнул Игнат, наверное, хотел дать понять, что в своем желании поразить залетного инженера Август явно переборщил. Легкую дрожь никак нельзя было сравнивать с землетрясением.

– Но, Август Адамович, позвольте! – Серов смотрел на него с недоверием. – Этот регион безопасен в сейсмическом плане.

– Регион, может, и безопасен, а вот остров – нет. И ты, Игнат, не лыбься. То, что на земле ощущается как легкая вибрация, в фонарном помещении чувствуется уже совсем по-другому. Если не веришь, дождись полнолуния и сам проверь.

– А при чем здесь полнолуние? – Серов казался окончательно озадаченным.

– При том, – буркнул архитектор. – Придет время – сами все поймете. А мне, знаете ли, недосуг вас обманывать, я человек занятой.

Серов перевел взгляд на Игната, но тот лишь равнодушно пожал плечами.

– Ну, сам так сам! Тогда давайте поговорим о том, что я понимаю уже сейчас.

Ах, какой это получился разговор! Не разговор, а спор – отчаянный и злой, до осипшего от крика голоса. Осип Август. Инженер говорил спокойно и уважительно, но при том был чертовски дотошен.

– Винтовую лестницу нужно переделать.

– Почему? Такая чудесная лестница! Чем она вам не угодила, милейший?

– Всем угодила, кроме одного. На ней нет площадок для отдыха. А на такую высоту их нужно как минимум пять, а лучше шесть.

– И зачем же нужны эти ваши площадки? Я, знаете ли, давно уже не мальчик, но вполне еще могу взобраться на верхний ярус.

– Это если с пустыми руками. А представьте, что на верхний этаж потребуется доставить тяжелый груз. Такая необходимость возникнет не единожды, уверяю вас. На узкой винтовой лестнице вдвоем маневрировать будет очень тяжело, руки поудобнее перехватить, передохнуть можно только на площадке.

Он говорил, а Игнат кивал, соглашаясь. Эта молчаливая солидарность с чужаком была Бергу едва ли не обиднее всего остального. И когда речь зашла о необходимости переделки фонарного помещения, а Игнат в очередной раз поддержал Серова, Август не выдержал, заорал:

– Ты, Игнат, конечно, человек образованный, инженерную академию окончил, да только все время забываешь, что к строительству твои знания не имеют никакого отношения! Многого ты просто не понимаешь!

Выкрикнул, выпустил пар и под тяжелым Игнатовым взглядом прикусил язык. Если бы хватило духу, то и откусил бы, но слово не воробей…

Серов тоже смотрел очень внимательно, только не на Берга, а на Игната.

– Я пошутил, – сказал Август и вытер выступивший на лбу пот. – Шучу я так, ясно вам? Не люблю, знаете ли, чтобы всякие недоучки меня жизни учили. Понимаешь ты меня, Игнат?

– Понимаю. – Тот отвел взгляд.

– Ну почему же? Игнат дело говорит. Вы, Август Адамович, можете на меня обижаться, но фонарное помещение переоборудовать все равно придется. Для приличной линзы Френеля там и места почти нет. Надеюсь, тут вы со мной согласитесь?

Август согласился. Он бы согласился, даже если бы Серов предложил разрушить башню до основания, а на ее месте построить новую, только бы увести разговор подальше от опасной темы. Но Серов, слава богу, ненужных вопросов не задавал, то ли был полным дураком, то ли, наоборот, слишком умным. Август не знал, какой вариант в их случае предпочтительнее. А вообще, если положить руку на сердце, парень ему нравился. И Игнату, кажется, тоже. Хотя про Игната ничего нельзя было сказать наверняка.

Пока спорили, не заметили, как выпили весь чай и съели все припасенные Августом баранки. И одежда, развешанная перед печкой, просохла, а дождь наконец закончился.

– А хотите, Виктор Андреевич, я вам остров покажу! – предложил Август.

Показать он хотел не остров, а замок, похвалиться еще одним своим детищем.

Конечно, приезжий захотел, потому что, несмотря на образование, цепкий ум и пробивающуюся на щеках щетину, все еще оставался мальчишкой. А какой же мальчишка откажется посмотреть на замок?

Замок Серова впечатлил, это стало ясно, стоило только взглянуть на его восхищенное лицо, но Август не удержался, все равно спросил:

– Ну, а теперь что вы скажете, милейший Виктор Андреевич?

– Скажу, что поражен. Признаться, не ожидал встретить в такой глуши подобное. Вы в самом деле гений, Август Адамович.

Вот теперь он полюбил мальчишку всем сердцем и даже простил ему недавние придирки. В конце концов даже гениям не дано объять необъятное и учесть всякие малозначительные мелочи. На то и существуют обычные инженеры. И Игнат, кажется, не злится на тот его прокол на маяке. По крайней мере, когда Август попробовал извиниться, он лишь отмахнулся:

– Пустое, мастер Берг. Я знаю, что вы не со зла.

Он-то не со зла, но давно уже следовало бы научиться держать язык за зубами. Чай, не маленький. Но как бы то ни было, а денек выдался неплохим. Даже погода наладилась, выглянувшее из-за туч солнце позволило в деталях рассмотреть все красоты Стражевого Камня. И природные, и рукотворные. Виктор Серов смотрел во все глаза, и то, что он видел, ему очень нравилось. А Августу нравилась эта его увлеченность, преданность своему делу. Вполне возможно, что они сработаются.

* * *

Город встретил Виктора неприветливо: проливным дождем и промозглой слякотью. Из-за дождя он, считай, ничего толком не рассмотрел, пока добирался до заводской конторы. Там, в конторе, ему надлежало найти приказчика. Искать пришлось долго, расспрашивать людей. На его невинные вопросы люди реагировали странно: дичились, поглядывали искоса. Виктор понял причину такого поведения, когда увидел наконец приказчика. Он не мог похвастаться особым чутьем на людей, но черное от белого отличить умел. Приказчик Сиротин был чернее сажи, несмотря на широкую улыбку и кажущееся добросердечие. В тот момент, когда Виктор пожал твердую ладонь Сиротина и заглянул в холодные глаза, пришло ясное осознание того, что с этим человеком нужно держать ухо востро, потому что он опасен. Уверенность эта не была ничем подкреплена, но молодой человек привык доверять своей интуиции. Наверное, поэтому он вздохнул с облегчением, когда Сиротин, сославшись на занятость, приставил к нему паренька-провожатого и пообещал, что завтра за гостем заедет здешний архитектор мастер Берг, чтобы собственнолично показать остров и ввести в курс дела.

Про Берга Виктор слыхал еще в Петербурге, там опальный архитектор считался фигурой скандальной, но гениальной. Очень скоро ему самому предстояло убедиться и в гениальности, и в остальном, но кое-какие выводы Виктор мог сделать прямо сейчас. Он видел водонапорную башню и часовую. Каждая из них была по-своему красива и уж точно очень необычна для серого провинциального городка. Признаться, предстоящего знакомства с гением Виктор немного побаивался. Может, из-за этого, а может, из-за мыслей о Насте спал он плохо и проснулся очень рано, как раз, чтобы подготовиться к грядущей встрече.

Август Берг приехал не один, а с помощником. И помощник этот заинтересовал Виктора куда сильнее архитектора. Он был среднего роста, но крепкого телосложения, из-за шрамов, обезображенного лица и отсутствующего глаза выглядел гораздо старше своих лет, хотя, если присмотреться, становилось ясно, что он немногим старше самого Виктора. Но было в помощнике мастера Берга что-то еще, едва уловимое, совершенно не мужицкое, никак не вяжущееся с общим простецким обликом. А еще Виктора не покидало совершенно иррациональное чувство, что это лицо он уже где-то видел раньше, хотя быть такого не могло. Увидев однажды такого необычного человека, он бы никогда его не забыл.

А вот Август Берг Виктора не впечатлил. Не таким суетливым и мелочным, на его взгляд, должен быть настоящий гений, не должен он обижаться на каждое сказанное слово и так яростно и бескомпромиссно отметать дельную критику. Но мастер Берг и в самом деле оказался гением.

Маяк был прекрасен. В том, как он возвышался над островом, ощущалось что-то величественное и хищное. Издалека кладка из черных камней напоминала чешую гигантской змеи. В каплях дождя башня влажно поблескивала чешуйчатым боком и казалась живым существом. Одной только этой удивительной иллюзии хватило бы на то, чтобы признать ее создателя гением, но Виктор твердо решил не доверяться чувствам. В маяке главное не красота, а надежность. И за надежность отвечает именно он. Поэтому Виктор, видя очевидное нетерпение мастера Берга, не спешил с выводами, с максимальной тщательностью изучал то, что только можно было изучить и проверить. Грубых конструктивных нарушений Виктор не углядел, лишь несколько достаточно легко устранимых мелочей. Но даже из-за мелочей архитектор бросался в бой, спорил до хрипоты не только с Виктором, но и со своим помощником. И вот в этом боевом запале он сказал кое-что необычное, заставившее Игната нахмуриться и сжать кулаки. Не простой работяга, а инженер, интеллигент в мужицком обличье. Кто станет по доброй воле скрывать такое, терпеть пинки и унижения? Впрочем, с пинками Виктор явно погорячился, не думал он, что найдется желающий пнуть Игната Вишнякова. Было в нем то, что Викторова мама называла железным стержнем. В Игнате было, а вот в Августе Берге нет, и поэтому он тут же начал юлить и врать. Получалось у него плохо, слишком уж по-театральному. Не может гениальный архитектор быть еще и гениальным актером.

Виктор сделал вид, будто ничего не понял, что слова про инженерную академию расценил как не слишком удачную шутку. Нет ему дела до чужих тайн, а вот послушать истории про остров очень даже любопытно. Особенно его заинтриговали слова о том, что в полнолуние на острове приключается что-то вроде землетрясения. Быть такого не могло, а если бы и было, то никакой связи с луной точно не имело бы. Но опровергнуть эту небылицу достаточно просто, требовалось лишь дождаться полнолуния. И ждать уже совсем недолго осталось, всего каких-то пару недель.

В Чернокаменске Виктор освоился на удивление быстро. Наверное, оттого, что таких, как он, чужаков, в городе было много. Расширялся и модернизировался железоделательный завод, открывались новые шахты, разрабатывались золотые прииски, со всех уголков страны съезжались желающие заработать люди, или те, кто просто любил приключения. Город гудел, как растревоженный улей, и только стройка на острове шла ни шатко ни валко. Август постоянно жаловался на нехватку рабочих рук. Сначала Виктор думал, что это из-за плохой оплаты, но оказалось, что рабочим платили хорошо.

Местные про озеро и остров говорили неохотно, с оглядкой, а если и говорили, то несли несусветную чушь про огромного змея, живущего на дне. Просвещенный век на дворе, паровые двигатели, электричество, а тут мракобесие какое-то! И самое удивительное – Август Берг эти слухи не опровергал, и когда однажды Виктор не выдержал и резко отозвался о местном фольклоре, посмотрел как-то слишком уж пристально, а потом сказал:

– Фольклор это или не фольклор, а пока луна полная, все работы на острове мы сворачиваем, расходимся по домам.

– Почему? – Ну никак Виктор не мог взять в толк, что даже такой образованный человек, как Август Берг, поддерживает эти бредовые россказни.

– Вы можете не верить в фольклор, но, я думаю, поверите фактам. А факты таковы, что каждое полнолуние на озере и на острове бесследно пропадают люди. Тела находят очень редко, а если и находят, то в жутком состоянии.

– И вы, Август Адамович, на самом деле считаете, что все это происки мифического чудовища? Не смешите меня!

– Я вас не смешу, я вас предупреждаю. Если хотите, запрещаю появляться на острове в такие дни и уж тем более ночи. Видите вон того блаженного?

Виктор обернулся. Совершенно седой мужчина сидел на камне и увлеченно разглядывал плывущие по небу облака. Вид у него был отрешенный, нижняя губа отвисла.

– Еще месяц назад он был совершенно нормальным, пока на его глазах то самое мифическое чудовище не утащило под воду его товарища. Надо ли говорить, что товарища так и не нашли? Виктор Андреевич, дорогой мой, – голос мастера Берга смягчился, сделался вкрадчивым, – вы не первый, кто смеялся над особенностями Стражевого озера, и, думаю, не последний. Да что греха таить, я и сам таким был, ни черта, ни дьявола не боялся. А вот прожил здесь больше десяти лет, насмотрелся на всякое и честно вам заявляю – теперь я боюсь, а тех, кто не боится, считаю дураками. И поверьте, многих таких дураков я уже пережил. Вы мне нравитесь, и мне бы очень не хотелось, чтобы вы пополнили ряды тех, кто исчез бесследно.

Эта длинная и очень проникновенная речь лишь сильнее укрепила Виктора в желании разобраться в происходящем на озере. И предпосылки к тому были отнюдь не мифические, а вполне материальные.

У него имелись собственные ключи от маяка. Очевидно, Август Берг не хотел их ему давать, но Виктор настоял. В конце концов маяк очень скоро станет его детищем тоже, да и как же можно без ключей!

Тем утром он собрался на остров очень рано, появилась у него одна мысль, как малой кровью перестроить фонарное помещение, захотелось определиться на месте. Светало теперь поздно, поэтому на остров он плыл почти в темноте. Плыл, вглядывался в светлеющий горизонт и думал, какое это будет чудо, когда заработает маяк. Только чудо техническое, а не сказочное, без всяких там глупостей.

Дверь, ведущая в маячную башню, оказалась лишь прикрыта, но замка на ней не было. Неужто скрупулезный и въедливый мастер Берг с вечера забыл запереть? Оставаться внизу Виктор не стал, сразу поднялся наверх, по ходу прикидывая, как лучше переделать и лестницу. В том, что это не прихоть, а жизненная необходимость, мастер Берг с ним все-таки согласился.

Наверху гулял ветер и холодно было уже совсем по-осеннему, а зимой станет многим хуже. Зимы тут, говорят, суровые и снежные, а значит, нужно хорошенько утеплить маячную комнату и позаботиться об отоплении. Стены в башне толстые, но под лютыми зимними ветрами и они могут промерзнуть насквозь. Вид со смотровой площадки открывался удивительный. Восходящее солнце золотило верхушки вековых сосен, первыми робкими лучами скользило по озерной глади, вспыхивало красными искрами на черных валунах. В предрассветной дымке уже полностью достроенный дом казался сказочным замком, вот только Виктору вдруг подумалось, что жить в такой громадине, должно быть, не слишком уютно. Он бы точно не смог. Усадьба со старым парком, аллеи и словно из кружева сделанная часовая башня виделись ему куда более пригодными для жизни. И Насте там, наверное, понравилось бы.

Про Настю Виктор думал каждый день, что уж говорить про ночь? Вспоминал их прощание, ее почти неощутимые прикосновения к своему лицу, и щеки тут же вспыхивали, как тогда, на вокзале, и дыхание сбивалось. Он навестит ее обязательно, вот перестроит лестницу, окончательно определится с фонарным помещением и рванет в Пермь. Ему будет что рассказать девушке. Да вот хотя бы одну из этих сказок про озерного змея. Или не нужно ее пугать? Она и без того плохо спит. Значит, он расскажет ей про мастера Берга и про его удивительные башни. И про замок посреди озера тоже расскажет, потому что это необычно и увлекательно.

Его раздумья прервали доносящиеся снизу голоса. Разговаривали Игнат и мастер Берг, негромко, вполголоса. И это тоже было необычно, потому что со смотровой площадки Виктору открывался отличный обзор и все подступы к маяку он видел прекрасно. Подступы видел, а вот Августа с Игнатом отчего-то не углядел и теперь никак не мог взять в толк, как такое возможно.

По лестнице он спускался не таясь, и голоса внизу тут же стихли, как только от стен башни отразилось громкое эхо его шагов. Похоже, его присутствие на маяке тоже оказалось кое-для кого сюрпризом. Неприятным сюрпризом, если судить по ножу, который Игнат сжимал в руке и, кажется, собирался метнуть…

– Господа, это я! – Виктор поднял вверх руки, мысленно прикидывая, долетит ли до него нож. По всему выходило, что долетит, да и выражение лица Игната не сулило ему ничего хорошего.

– Виктор Андреевич, что вы тут делаете?! – Мастер Берг выступил вперед, заслоняя от Виктора Игната. Или наоборот?

– Тот же вопрос я мог бы задать и вам. – А еще он мог бы спросить, каким образом они оказались на маяке, но не стал, потому что заприметил неплотно прикрытый люк в полу.

– Мы работали. – Мастер Берг развел руками, словно показывая, какие масштабы у их работы. – Вот решили с Игнатом кое-что обмозговать на месте.

А нож исчез, словно его и не было. Примерещилось? Ну, тогда и незапертый люк тоже примерещился.

– Мне вот тоже не спалось. – Виктор улыбнулся. – Кажется, я придумал, как обустроить фонарный отсек, не нарушая ваши архитектурные задумки, мастер Берг. Но потребуются кое-какие расходы.

– Расходы – это тьфу! – Август сплюнул себе под ноги. – Скажите Сиротину, он все устроит. Ну-ка, поведайте мне, что вы там придумали!

Дверь в маячную башню была открыта не случайно. Когда Виктор пришел, Игнат с Августом уже были внутри, скорее всего, в подвале. Что они там делали и почему предпочитают врать – это отдельный вопрос, но Виктор дал себе слово во всем разобраться, а пока почему бы не поговорить о деле! Дело его по-настоящему увлекло. И работать на острове с мастером Бергом и Игнатом тоже нравилось. Это если не обращать внимания на кое-какие мелочи.

Для того чтобы понять, что полнолуние близко, Виктору не требовалось смотреть на небо, достаточно было посмотреть на строителей. Люди нервничали и мрачнели с каждым днем, по одному не ходили, в сторону озера поглядывали с опаской, а когда оказывались в лодках, гребли изо всех сил, стараясь побыстрее очутиться на суше. Не боялись, кажется, только Игнат и Август. Это было особенно удивительно, принимая во внимание ту страстность, с которой мастер Берг рассказывал о местных ужасах. И на маяке они Виктора одного больше не оставляли, всегда кто-нибудь из них находился рядом. Это чтобы он не совал нос куда не следует? Так он все равно сунет.

Специально следить за Игнатом и мастером Бергом Виктор не собирался, получалось как-то само собой. С той же силой, с которой озеро остальных пугало, его оно манило. Молодой инженер взял за правило совершать к нему вечерние конные прогулки. Ему позволили выбрать лошадь на кутасовских конюшнях. Виктор остановил свой выбор на поджаром вороном, отзывавшемся на кличку Орлик. Жеребец был молод и норовист, но Виктор любил лошадей и умел с ними ладить. После того как Орлик дважды сбросил его на землю, между ними установилось полное взаимопонимание, которое укреплялось с каждой прогулкой к озеру. Прогулки Орлик очень уважал.

Тем вечером Виктор задержался в усадьбе и к озеру прискакал позже обычного, но оказалось, как раз вовремя, чтобы увидеть, как мастер Берг и Игнат грузят в лодку что-то громоздкое, тяжелое с виду. Луна была почти полной, и света от нее хватало, чтобы видеть все если не в мельчайших подробностях, то очень хорошо. Эти двое собирались вернуться на Стражевой Камень, и ночь, которой на острове все так боялись, похоже, не являлась для них серьезной помехой. С чего бы это?

– Ну-ка, дружок, отдохни. – Виктор спешился, привязал Орлика к дереву, потрепал по холке. – Я скоро!

Лодок на берегу хватало. Они стояли, зарывшись носами в черную гальку, и – удивительное дело! – их никто не пытался украсть, хотя Виктор знал, воровство в городе процветает. В лодку он запрыгнул, не задумываясь о том, что станет делать дальше, налег на весла, направился к острову.

Ночью озеро выглядело как-то иначе, вода отливала серебром и словно бы подсвечивалась изнутри. Или причиной тому луна – необычно яркая, непривычно большая? Мелкую рябь на воде Виктор заметил, когда уже подплывал к острову. И не рябь это была вовсе, а круговая волна, как от брошенного в воду камня. Волна брала свое начало от острова и уходила к берегам озера, все расширяясь, все увеличиваясь. Он сошел на землю и почти сразу же почувствовал дрожь. Остров и в самом деле вибрировал. Не обманул мастер Берг, хоть в этом не обманул. Виктор огляделся в поисках лодки, на которой приплыли Август и Игнат, но не нашел. Значит, спрятали. Ну что же, он тоже спрячет.

К маяку он пробирался украдкой, почти уверенный в том, что дверь окажется открыта. Ошибся, маяк был заперт. Выходит, Август и Игнат отправились куда-то еще. Может, в замок? Так, пожалуй, даже лучше, никто не помешает ему осмотреть подвал.

В башне было темно. Виктор на ощупь добрался до стола, зажег керосинку. Стены башни мелко вибрировали, и захотелось подняться в фонарное помещение, проверить утверждение мастера Берга, но он не стал, прихватив со стола лампу, направился к ведущему в подвал люку. И тут его ждало первое разочарование – люк был заперт на замок. Зачем запирать подвал? Что там такого ценного? Виктор не считал себя безрассудным человеком, но азарт был ему не чужд. И некоторая доля авантюризма, если уж на то пошло, тоже. А маяк – это в первую очередь навигационное сооружение, и Виктор, как инженер, обязан иметь доступ ко всем его помещениям. Справиться с замком помог лом, при этом Виктор чувствовал себя не инженером, а настоящим медвежатником, но отступать он был не намерен.

В подвале царил хаос. Вместо ожидаемого склада чего-нибудь запретного, контрабандного Виктор увидел нагромождение камней. В этом не было никакого смысла, никто не станет прятать от посторонних глаз обычные камни. Если только эти камни обычные. Виктор спрыгнул в подпол, осветил узкое пространство керосинкой, всмотрелся, пытаясь в хаосе найти закономерность. Ничего не получилось, не выводилась закономерность. Наверное, он ошибся в своих подозрениях, можно уходить.

Перед тем как уйти, Виктор в последний раз обвел внимательным взглядом подвал. Один камень отличался от остальных своей почти идеально круглой формой, а земля возле него была прочерчена глубокими бороздами, словно камень неоднократно сдвигали с места. Виктор тоже сдвинул. Получилось неожиданно легко, потому что камень заскользил по невидимым направляющим. Впрочем, почему невидимым? Вот они, стальные рейки, похожие на миниатюрные рельсы. Умно, продуманно и, очевидно, создано не природой, а человеческими руками. Снизу, из открывшегося лаза, тянуло сыростью, разглядеть ничего не получалось. Пришлось возвращаться на первый этаж. Виктор был уверен, что найдет там все необходимое для спуска. Он не ошибся, моток крепкой веревки, факелы лежали на полке, заваленные всякими полезными и не очень вещами. Не подвела интуиция, в который уже раз.

В подземелье Виктор спускался осторожно, не зная глубины, не хотел рисковать, а когда ноги коснулись наконец дна, вздохнул с облегчением и чиркнул спичкой, зажигая факел.

Это было не подземелье, а пещера, на первый, беглый взгляд нерукотворная, но почти идеальной сферической формы. В центре возвышалось нечто. Виктор не сразу понял, что это, подошел поближе. Это было похоже на огромное, отлитое из цельного куска серебра сердце. Или не отлитое, а с мясом вырванное из чьей-то груди? Мысль оказалась настолько дикой и несуразной, что Виктор не удержался от нервного смешка, который тут же подхватило гулкое эхо, забилось о стены, заставляя их пульсировать. Или пульсировали не стены, а вот это серебряное сердце? Пульсировало, и биение его передавалось сначала стенам пещеры, а потом маяку и всему острову. Тук-тук… Тук-тук…

Виктор потер глаза, замотал головой, прогоняя морок. Или не морок, а галлюцинацию из-за какого-нибудь подземного газа. Не метан, как в шахтах, а что-нибудь более необычное, неизученное. Определенно газ. И из-за его паров в обычном куске металла или и вовсе в каменном валуне ему мерещится гигантское, пульсирующее сердце.

Нужно уходить, потому что неизвестно, насколько опасен этот газ и чем все может закончиться, но сначала лучше убедиться, что все это не по-настоящему, и он не видел другого способа, чтобы подтвердить свою догадку. Каменный валун, прикидывающийся сердцем, манил, и Виктор пошел на его зов.

Он ошибся. Ладони коснулись не шершавого камня и не холодного металла – под его пальцами билась и пульсировала живая горячая плоть. Эта пульсация проникала в кожу, по костям и сосудам разносилась по всему телу, невыносимой болью вгрызалась в мозг. Сердце нагревалось, а Виктор, наоборот, остывал и крупицами угасающего сознания понимал – нужно бежать, пока еще остались силы.

У него получилось оторвать заледеневшие ладони от все ускоряющего свой ритм сердца, но уйти не получилось. Теперь пульсировало не только сердце, но и стены пещеры, приближались и отдалялись, шли трещинами, прорастали каменной чешуей, и чешуя эта обваливалась, падала на дно с гулким уханьем, превращаясь в валуны. От одного такого Виктору увернуться не удалось. Боль в сломанной ноге пересилила головную боль, вспыхнула ослепительно ярко, вырывая из горла отчаянный крик, вышибая дух.

Наверное, Виктор потерял сознание, потому что, когда пришел в себя, пещера изменилась. Стены больше не щетинились каменной чешуей, а факел погас, потушенный водой.

Вода! Ледяная, она сочилась из щелей пещеры, скапливалась на дне лужицами, которые все увеличивались, сливаясь в одно целое…

Вода светилась ровным жемчужно-молочным светом. Или это светилась не вода, а серебряное сердце? Виктору было все равно, нужно было выбираться. Он привстал на локте, свободной рукой попробовал столкнуть с ноги валун. Не получилось. Малейшее движение причиняло боль, а валун не двигался с места, пророс, пустил корни в Викторову ногу и дно пещеры.

А пещера наполнялась водой, которая поднималась все выше и выше, медленно, но неуклонно. И Виктор, плавающий хорошо, как рыба, ничего не мог поделать с этой каменной ловушкой. От безысходности и отчаяния молодой инженер закричал. Он кричал, звал на помощь и понимал – пещера не выпустит его крик наружу, поймает в сети эха.

Серебряное сердце билось все быстрее, как насос засасывало озерную воду, и та выливалась из обрывка аорты, разлеталась на миллиарды брызг. Одежда промокла, пропиталась водой и, кажется, Викторовой кровью.

Если поврежден крупный сосуд, долго он не протянет. Господи, да он в любом случае долго не протянет! За глупость и любопытство ему уготована вот такая жуткая смерть рядом с мертвым, но все равно живым сердцем. И Настю он так и не навестил, не рассказал ей про остров и про маяк, не сдержал обещание. А она ведь будет ждать, она тоже обещала. Не дождется и решит, что он болтун и обманщик, а потом выбросит его из головы. И никто больше не станет о нем вспоминать, потому что у него никого нет. А когда найдут его холодный труп – когда-нибудь ведь все равно найдут, – решат, что так ему, дураку, и надо…

Виктор закрыл глаза, зажмурился крепко-крепко, чтобы не расплакаться, как мальчишка, а когда снова открыл, увидел ее…

Она сидела на валуне и расчесывала гребнем белые, как лунь, волосы. Кончики волос спускались до самой воды и там, в воде, становились похожими на диковинные серебряные водоросли. А сама она напоминала русалку – с кожей бледной, почти прозрачной, с черными провалами огромных глаз. Красивая, но какой-то неземной, пугающей красотой. На Виктора она смотрела очень внимательно, и острые ноготки ее звонко цокали по костяному гребню.

– Помогите, – прохрипел он севшим от крика голосом. – Позовите кого-нибудь, пожалуйста.

В ответ она улыбнулась, втянула узкими ноздрями воздух и посмотрела не на Виктора, а на воду вокруг него, подкрашенную его кровью воду…

Стало страшно. Куда страшнее, чем тогда, когда Виктор осознал, что попал в ловушку. Эта девушка с прозрачной кожей и черными как ночь глазами была страшнее самой лютой смерти. Виктор понял это за мгновение до того, как она начала меняться, из юной красавицы превращаться в безобразную старуху. Очень голодную старуху…

Она кралась к нему по воде, и кончики ее мокрых волос больше не напоминали водоросли, они извивались слепыми змеями, шарили по дну в поисках крови. Его крови. Длинные птичьи когти скребли придавивший Виктора камень, а в черных глазах была бездна, утонуть в которой проще, чем в воде.

Он сразу понял, что смерть его будет лютой, вот только смириться никак не мог, не получалось.

– Уходи! – заорал он во все горло. – Вон пошла!

Она замерла, по-птичьи наклонила голову, всматриваясь, примеряясь, а потом бездна в ее глазах посветлела, зажглась серебром, и она отпрянула, когтями прочерчивая на камне глубокие борозды. Ее черное, похожее на хламиду платье вдруг разлетелось на клочки, превращаясь в сотни ласточек. Безмолвной стаей ласточки взвились к куполу пещеры, исчезли в проломе, оставляя Виктора наедине с собственным громко ухающим сердцем. Или то было не его сердце?.. Он уже почти перестал видеть разницу. Он снова попытался сдвинуть камень. Безуспешно.

А вода теперь прибывала с утроенной силой; чтобы иметь возможность дышать, Виктору пришлось привстать, упереться в землю руками, но надолго его точно не хватит.

Подумалось вдруг, что мастер Берг был прав: озеро коварно и питается вот такими, как он, глупцами. И еще долго будет питаться, потому что кто же поверит этим диким россказням про серебряное сердце и ведьму?..

Он держался до последнего, тянулся вверх, к воздуху, из последних сил, но озеро все равно победило, ворвалось ледяной водой в ноздри и горло, накрыло с головой…

* * *

Август спешил воспользоваться моментом и закончить работу над потайными ходами в доме, пока остальные островные обитатели еще помнили ужас минувшего полнолуния, и на ночь на острове не оставался никто, даже охранники. Сегодня им предстояло установить последний механизм. Был он сложный и громоздкий, собирали его в сарае у Евдокии и, дождавшись темноты, переправили на остров. Здесь, на Стражевом Камне, уже чувствовалось приближение полнолуния, дрожь усиливалась, поднималась с глубины, и причиной тому было оживающее в пещере под маяком сердце.

В замок входили практически не таясь, знали, что никого на острове нет. Если только Тайбек, но Тайбек сам по себе, в их дела не вмешивается, в свои не пускает. Не друг, но и не враг.

Работали быстро, не отвлекаясь на разговоры. Игнат чувствовал, что Август нервничает, хоть и храбрится. Завтра ему на остров точно нельзя, даже днем, а сегодня нужно поспешить. Они почти закончили, когда в окно комнаты врезалась ласточка, ударилась, черным комочком упала вниз.

– Что это было? – спросил Август испуганно.

А Игнат уже настежь распахнул окно, впуская внутрь холодный ночной воздух.

Айви стояла у колодца. Не Албасты, мерзкая старуха, а его любимая жена. Она смотрела на Игната, прямо в душу его смотрела, а потом поманила пальцем.

Он бросился вниз по каменной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, не обращая внимания на уговоры и мольбы бегущего следом Августа, распахнул дверь, едва не сорвав с петель, выскочил во двор.

У колодца никого не было. Не успел… Не дождалась… Но все равно оставила весточку, с ворота колодца взмыла ласточка, закружилась над головой, едва не задевая крылом, направляясь в сторону маяка.

Ласточка летела быстро. Так быстро, что Игнату пришлось приложить все силы, чтобы полететь за ней. А Август отстал, его грузная фигура затерялась в темноте далеко позади. Остановиться бы, дождаться, но нельзя, нет времени.

Следующий раз Айви Игнат увидел уже у маяка. Она стояла в проеме настежь распахнутой двери, взмахнула на прощание рукой и исчезла, а в ночное небо взмыла стая ласточек, закружилась в хороводе вокруг почти полной луны.

Стены маяка вибрировали в такт биению мертвого серебряного сердца. Тут-тук… Тук-тук… Внутри не было никого, но Игнат уже знал, искать нужно не в башне, а под ней. Открытый люк являлся лишним тому доказательством. Он не стал тратить время на поиски веревки и факела, спрыгнул в люк, заглянул в открытый лаз.

Внизу плескалась вода, пещера была затоплена уже на треть, и на самом ее дне в тусклом молочно-сером сиянии Игнат увидел человеческую фигуру…

Опоздал. Никого уже не спасти. Но он все равно, не раздеваясь, бросился в холодную озерную воду. Мертвое сердце забилось сильнее. Обрадовалось старому знакомцу? Или еще одной жертве?

На дне, придавленный камнем, лежал Виктор Серов. Вот ведь упрямый дурак! А камень не поддавался, не желал отпускать свою добычу, но и Игнат не собирался сдаваться. Пусть мертвого, он вытащит Виктора, не позволит Желтоглазому забрать еще одного.

Камень поддался, уступил Игнатовой злости и силе. Игнат подхватил инженера под мышки, рванул вверх, к воздуху, закричал, что было сил:

– Мастер Берг! Вы где?!

– Я здесь! – В провале показалась взъерошенная голова Августа. – Что это, господи?!

– Сбросьте веревку! Я его не вытащу один!

К счастью, Август не запаниковал, не ударился в истерику. Он исчез, но очень быстро вернулся.

– Лови! – В воду упала веревка, свободный конец которой Игнат обмотал вокруг пояса Виктора.

– Тяните, мастер Берг!

Он боялся, что Август не выдюжит, что не хватит у него сил, чтобы вытащить на поверхность такой груз, но у Берга получилось.

– Все, – послышалось сверху.

– Теперь мне веревку бросьте!

– Игнат, он не дышит!

– Я сказал, сбросьте мне веревку! И на бок его переверните! Вспомните, как делал Тайбек, и делайте то же самое!

Из пещеры Игнат выбрался без посторонней помощи, не оставляя себе ни секунды на отдых, бросился к лежащему на боку Виктору. Толку от Августа было мало, спасать утопленников он не умел. Игнат и сам не умел, но ведь попробовать же можно. Он обязан сделать все от него зависящее.

И он сделал! Сколько у него ушло на это времени, один бог знает, но Виктор сначала закашлялся, а потом и задышал. Вот и хорошо.

– Глаза открой. – Игнат поддерживал его за плечи, не давая упасть. – Ты как?

– Живой, – сказал молодой инженер, не открывая глаз. – Кажется.

– Хорошо, что живой. Считай, второй раз на свет народился, потому что, по мнению мастера Берга, ты был уже мертв, когда мы тебя вытащили.

– Спасибо. – Он дышал часто, со свистом, говорить ему было тяжело. Да и выглядел не лучше покойника, синий от холода, осунувшийся и вроде бы даже постаревший. И с ногой его поломанной нужно было что-то делать. Вон кость торчит и кровь сочится. Кость – это ерунда, а вот кровотечение – очень серьезно.

– Спасибо потом говорить будешь, а сейчас потерпи. Перелом у тебя серьезный. Ни я, ни мастер Берг в таких вещах не разбираемся, надо везти тебя в город к врачу. Готовься, сейчас будет больно.

Виктор молча кивнул, сжал зубы – приготовился терпеть боль.

– А пока нужно остановить кровотечение. Мастер Берг, посветите!

Август подошел поближе, поднял лампу, и Игнат внимательно осмотрел рану. На первый взгляд она была страшной, но неопасной, кровотечение уже почти прекратилось, значит, осколок кости не задел крупный сосуд. Это хорошо, Виктору еще раз повезло. Но рану все равно перевязали. Пришлось порвать рубашку Августа, единственную сухую и более-менее чистую вещь.

– Все, теперь будем выбираться. Терпи!

Инженер терпел. Сцепил зубы, зажмурился от боли, но молчал. Вскрикнул только, когда сломанной ногой задел за край люка. Но кто бы не закричал?

Оказавшись наверху, немного отдышались, готовясь к марш-броску до лодки.

– Сухой одежды у нас нет, мокрую сушить некогда, так что… – Игнат развел руками.

– Ясно, потерплю. – Виктор попытался улыбнуться, но у него не получилось, зубы клацали от холода, а онемевшие губы не желали растягиваться в улыбке. Игнат его понимал, он и сам мерз. Возможно, не так сильно, но все же. Им всем сейчас не помешал бы напиток Тайбека или на худой конец самогон. Но ни первого, ни второго у них, увы, не было.

До лодки добрались без приключений. Виктора Игнат тащил на себе, так было сподручнее. Оказавшись в лодке, тот затих. Может, уснул, а может, провалился в беспамятство.

– Откуда ты узнал, что он там? – спросил Август шепотом.

– Айви показала.

– Это ее ты увидел из окна?

– Ее. Она поманила, я пошел.

– А если бы она тебя в другое место заманила? Если бы убила?

– Замолчите. – У него не было сил спорить, доказывать, что его Айви сильная и борется с темной своей стороной.

Август замолчал, но ненадолго.

– Откуда там вода?

– Это же остров, тут кругом вода.

– И что теперь? Все подземные переходы затопило? Работа наша насмарку?

– Увидим. Сейчас главное, чтобы он выжил. – Игнат посмотрел на Виктора. – Зря мы, что ли, его спасали?

– Как он там оказался? Как вообще додумался?! Я же его предупреждал, говорил, что в полнолуние на острове опасно.

– Слишком настойчиво предупреждали. Я бы на его месте тоже сунулся проверить, собственными глазами все увидеть.

– Проверил. Как ему все это, – Август неопределенно развел руками, – объяснить? Он же теперь не успокоится после всего, что видел.

– Пусть сначала выкарабкается, а потом решим, что объяснять, о чем промолчать.

На берегу Виктор пришел в себя, наверное, очнулся от боли. Его погрузили на телегу, на которой привозили детали для механизма.

– Там привязан мой конь.

– Отвяжем.

Игнат сходил за конем, привязал его к телеге.

– Часто конные прогулки совершаешь?

– Каждый вечер.

– Скажешь, что сломал ногу, упав с лошади. Ясно?

Виктор кивнул. В отличие от Августа он не задавал вопросов, и это было хорошо.

Несмотря на поздний час, Евдокия не спала, услышав скрип открываемых ворот, выбежала во двор, бросилась к телеге и, лишь убедившись, что с Августом все в порядке, вздохнула с облегчением, спросила про незнакомого ей Виктора:

– Что с ним?

– Сломал ногу и искупался в озере, – проворчал Август.

– В дом несите. – Она бросила быстрый взгляд на ногу Виктора, покачала головой. – Врача надо.

– Схожу, – пообещал Август. – Вот сейчас его в дом перетащим и пойду.

– Тоже в озере искупался? – Евдокия потрогала рукав мокрой Игнатовой куртки.

Тот молча пожал плечами.

Дальше Евдокия взяла все хлопоты на себя. Пока Август ходил за врачом, согрела воды, принесла Виктору и Игнату сухую одежду, напоила горячим чаем с медом, а потом после недолгих колебаний плеснула Игнату еще и самогону.

Виктор лежал молча. Он отогрелся, и кожа его больше не напоминала цветом кожу покойника, но вид у него был задумчивый, если не сказать отрешенный. Наверное, вспоминал случившееся. Такое не скоро забудешь.

Доктор пришел быстро, сонный и оттого раздраженный, но дело свое он знал хорошо, осмотрел ногу Виктора, озадаченно покачал головой, а потом сказал:

– Нужно составить отломки костей. Эфира у меня нет, а это значит, молодой человек, что вам будет больно.

– Это я уже понял. – Виктор улыбнулся.

– Может, самогоночки? – спросил Август робко. – Как обезболивающее?

– Пациенту – сейчас, мне – после операции. – Доктор уже закатывал рукава. – И мне понадобится помощь. Извините, молодой человек, но в этом деле исключительно на вашу силу воли я полагаться не могу. Придется вас зафиксировать.

– Фиксируйте. – Виктор уже не улыбался и снова побледнел.

Доктор был молодец, действовал ловко и споро. И Виктор был молодец, хоть и орал, но почти не вырывался, а когда экзекуция закончилась, даже нашел в себе силы доктора поблагодарить.

– Все, что в моих силах. – Доктор принял из рук Евдокии доверху наполненный самогоном стакан, выпил его одним махом, довольно крякнул и вытер усы. От закуски он отказался, но на бутыль самогона посмотрел многозначительно. По его сизому носу было видно, что выпить он любил.

Евдокия взгляд поняла правильно. Из подполья достала еще одну полную бутыль, добавила к ней внушительных размеров узелок с гостинцами.

– Да-с, все, что от меня зависело, я сделал, а дальше вы уж сами. Не стану скрывать, перелом у вас очень серьезный, но моими стараниями и с божьей помощью вы справитесь. У молодого организма большие запасы сил. И вот еще что, – врач глянул на Евдокию, – лучше бы его теперь лишний раз не тревожить. Ноге нужен покой, а ему уход.

– У нас останется, – сказала Евдокия и на Виктора посмотрела таким взглядом, что если тот и собирался спорить, то передумал. – Я за ним присмотрю.

* * *

Как же ему было неловко! Это чувство заглушало даже нестерпимую боль в ноге. Мало того что полез не в свое дело и едва не погиб, так еще стал обузой для совершенно чужих людей. И ведь никто не упрекает, даже не смотрит в его сторону. Нет, Евдокия, жена мастера Берга, посматривает время от времени, но не сердито, а задумчиво. Наверное, уже жалеет о своем решении. Ничего, вот боль немного стихнет – ведь должна же она стихнуть! – и он уйдет, уползет, если идти не сможет.

Мастер Берг отправился провожать доктора, его жена хлопотала у печи, несмотря на поздний час, накрывала на стол, а Игнат придвинул стул поближе к кровати Виктора, спросил:

– Болит?

– Болит. – Врать не было смысла.

– Говорить можешь?

Говорить Виктор не хотел, но понимал – без разговора не обойтись. Не понимал он только того, о чем из увиденного можно рассказать, чтобы его не сочли сумасшедшим.

– На-ка, выпей. – Игнат протянул ему стакан с самогоном. – Должно полегчать.

Виктор не отказался, выпил, и Евдокия проворчала что-то неодобрительное.

– А теперь рассказывай, что случилось. И не юли, не забывай, я тебе жизнь спас.

– Спасибо. – Мог и не напоминать, такое не забудешь.

– Следил за нами?

– Не следил, но случайно увидел, как вы плывете к острову на ночь глядя. Всем рассказываете, как на острове опасно, а сами отчего-то не боитесь.

– На острове и в самом деле опасно, ты в этом убедился.

Виктор усмехнулся.

– Вот я потому и поплыл, чтобы убедиться.

– Про пещеру как догадался?

– Тем утром, когда мы с вами на маяке столкнулись, я ведь понял, что вы не только что приплыли, а раньше меня пришли. А потом заметил незакрытый люк.

– Наблюдательный. Но глупый, если не послушался доброго совета и сунулся один на остров.

– Так ведь дикость же! Бредни! – Виктор даже сесть попытался, но Игнат не дал, ладонью придавил к кровати. И откуда в нем такая силища?

– Убедился, что не бредни? – спросил неожиданно зло. А Евдокия перестала греметь посудой, посмотрела настороженно, наверное, решала, стоит ли вмешиваться.

– Убедился. – Стало стыдно и жарко. Раньше вот было холодно, а теперь жарко.

– Что в пещере видел? – Игнат руку не убирал, смотрел внимательно. И жена Берга отложила посуду, подошла, скрестив руки на груди. Она тоже знает? Можно ли при ней?..

– Она знает. – Игнат словно мысли его читал. – Рассказывай!

– Я видел сердце, большое, в человеческий рост, сделанное словно бы из серебра, но при этом мне показалось, что оно пульсирует. Показалось ведь? – Молодой инженер посмотрел на Игната требовательно.

– Не показалось, – как отрезал тот и объяснять ничего не стал. Хорошо хоть сумасшедшим не обозвал. – Откуда вода взялась?

– Не знаю. Я там как-то плохо соображать стал. Еще подумал, что это галлюцинация из-за какого-то подземного газа. Меня словно потянул кто-то.

– К сердцу?

– Да.

– Зов услышал, – сказала Евдокия тихо и как-то совершенно обыденно.

– И я, кажется, до него дотронулся. И все, почти сразу же пещера задрожала, будто запульсировала, стены то приближались, то удалялись. А потом начали падать камни. Один из них меня придавил. Вода стала просачиваться из щелей, сначала медленно, потом все быстрее. – Виктор замолчал, задумался. Его не торопили. – Может быть, это был какой-то механизм? – Он посмотрел на Игната. – Это сердце? Я дотронулся до него, может, нажал на что-то. Я не понимаю…

Он и в самом деле ничего не понимал, а от выпитого самогона голова начинала кружиться. Евдокия заметила, сказала строго:

– Тебе есть надо, а не пить. Сейчас принесу. – Она вернулась к столу, снова загремела посудой.

– Это не механическое сердце. – Игнат все-таки ответил на его вопрос. – Оно живое. В некотором смысле…

И Виктор как-то сразу поверил, что оно живое, отбросил логику и здравый смысл, потому что помимо серебряного сердца в пещере была еще и женщина…

– Ты еще кого-то видел. – Игнат убрал руку, и Виктор смог дышать полной грудью. – Ты ее видел?

– Я видел… ведьму. – Слово это само сорвалось с языка.

Игнат дернулся, словно от пощечины, а подошедшая Евдокия тяжело вздохнула, положила ладонь ему на плечо.

– Она не ведьма, – не сказал, а прорычал Игнат и кулаки сжал.

– Сначала девушка. Беловолосая, очень красивая. – Виктор говорил медленно, с кровью выдергивая из памяти страшные воспоминания. – Сидела на камне, расчесывала волосы гребнем. Я попросил, чтобы она позвала кого-нибудь на помощь, а она вдруг изменилась. Прямо на глазах превратилась в уродливую старуху с такими когтями… На камне остались от них следы. Должны были остаться… Она двигалась как-то по-змеиному, и волосы ее были похожи на змей. Они плавали в воде сами по себе, словно чуяли мою кровь. И она тоже чуяла.

– Она тебе что-нибудь сделала? – Игнат говорил тихо, с усилием.

– Нет. Я думал, убьет, был в этом почти уверен, а она отпрянула и потом исчезла. Была старуха, остались ласточки. Сумасшествие, да?

– Она тебя спасла. – Игнат улыбался, а Евдокия, кажется, украдкой смахивала слезу. – Ты просил, чтобы она позвала на помощь, и она позвала меня.

Он бы поверил. Если бы не видел бездну в ее глазах. Она не хотела спасать, она хотела убить. Но все равно не убила…

– Кто она?

Не надо было спрашивать, потому что Игнат потемнел лицом, нахмурился. Но Виктор не мог остановиться, ему было важно знать.

– Она… живая?

– А сердце, которое ты видел, живое? Вот она такая, как это сердце: ни живая, ни мертвая. Но она никому не причинила зла, а тебя так и вовсе спасла. И ты даже представить себе не можешь, чего ей это стоило, какую муку она терпит, чтобы не замараться, не стать такой, как он!

– Игнат, хватит! – Евдокия обняла его за плечи. – Он ведь мальчишка еще совсем. Он не понимает.

– Мальчишка?.. – В мутном взгляде было безумие. – Я тоже был мальчишкой! Помнишь, тетушка? А она? Она бы и сейчас была моложе его. Только эта тварь все у нас отняла. – Он оттолкнул ее руки, встал и вышел во двор.

Евдокия не стала его догонять, села на освободившийся стул, посмотрела на Виктора долгим взглядом.

– Не злись на него, – сказала устало. – Он столько пережил, что на пять жизней хватило бы.

А Виктор вдруг понял, понимание это было как вспышка, как озарение.

– Эта… женщина. Он любил ее?

– Любил. И сейчас любит. И она его тоже любит, если смогла продержаться так долго. Но хватит тебе сегодня и испытаний, и откровений. Лучше поешь, а то ведь и в самом деле захмелеешь. Что мне потом с тобой пьяным делать?

– Я к себе уйду. Вот только немного…

– Уйдешь, – она не дала ему договорить, – вот как научишься на ногах стоять, так сразу и уйдешь. А пока слушайся меня – ешь.

Виктор поел и почти сразу же провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Он проспал до утра, а проснулся от боли в сломанной ноге. Болело сильно, едва ли не сильнее, чем вчера. Евдокия хлопотала у печи. Неужто вообще спать не ложилась?

– Как самочувствие? – спросила она, не оборачиваясь. Откуда узнала, что он очнулся?

– Хорошо. – Соврал, не хотел ее тревожить по пустякам. Хорошо ему не было, скорее наоборот, от попытки сесть закружилась голова. Не от боли, а от слабости. И в глазах потемнело.

– Что-то по голосу твоему не слышно, что хорошо. – Евдокия подошла, положила ладонь ему на лоб. Рука у нее была приятно холодной. Пусть бы не убирала.

– Доплавался, – сказала сердито. – У тебя жар.

Не было у него никакого жара – одна только слабость. Но слабость пройдет. Должна пройти. Не желает он быть обузой.

Хлопнула дверь, в комнату вошел мастер Берг. В отличие от жены он вид имел невыспавшийся и помятый.

– Ну, как ты? – спросил мрачно.

– Жар у него. – Евдокия руку убрала, отошла к печи. – Надо снова доктора звать, а я пока травки кое-какие заварю.

– Не надо доктора, я как-нибудь сам. – Виктор хотел сказать бодро и громко, а получилось сипло, и в груди заболело.

– Как-нибудь сам ты, Виктор Андреевич, уже вчера сделал. – Мастер Берг обращался к нему на «ты», но хороший это был признак или плохой, Виктор не понимал. А мастер Берг неожиданно спросил: – Она до тебя не дотрагивалась?

– Кто? – Из горла рвался кашель, но Виктор еще сдерживался.

– Албасты, та девушка из пещеры, она до тебя не дотрагивалась?

– Нет.

– Хорошо. – Мастер Берга кивнул, посмотрел на Евдокию, сказал: – Пойду за доктором.

Визит доктора Виктор не запомнил, почти сразу же провалился то ли в сон, то ли в беспамятство. Там было то жарко, то холодно, там чудились яркие вспышки света и слышались обрывки каких-то разговоров. Чего там не было, так это боли. Зачем же возвращаться? Он цеплялся за эту странную полужизнь-полусмерть, свыкался с ней, прикипал. Но остаться ему не позволили, вытянули, вернули. И вместе с ним вернулась боль. Теперь болела не только нога, но и грудь. Дышать было тяжело. Виктор не сразу понял, что этот хриплый, натужный звук – его собственное дыхание.

Евдокия всегда находилась рядом, выпаивала то горькими микстурами доктора, то не менее горькими отварами, меняла мокрое полотенце на лбу. Менять приходилось часто, потому что жар все никак не спадал, а рана на ноге загноилась.

По вечерам приходили Игнат и мастер Берг. С Виктором они почти не разговаривали, да у него и не оставалось сил для разговоров, чувствовал он себя беспомощнее младенца. И смерть свою близкую тоже чувствовал. Она пахла кровью и гноем, разрывала легкие кашлем, пульсировала в поломанной ноге. И однажды доктор сказал:

– Надо делать ампутацию, боюсь, что начинается гангрена.

Виктору показалось, что Евдокия испугалась больше его самого. Самому ему было уже все равно, с одной ногой умирать или с двумя.

– Игнат, помоги ему! – Евдокия не говорила, а кричала. Сдержанности ее хватило только на то, чтобы дождаться ухода доктора. – Ты ведь можешь…

Тот ответил что-то очень тихо, встал из-за стола и ушел, а Евдокия расплакалась. Она сидела рядом с Виктором, гладила его по голове, и горячие слезы падали ему на щеку. Хотелось утешить, сказать, что он не боится, но сил не было, и Виктор просто смотрел.

Вечером или утром – он уже не мог понять – вернулся Игнат, но не один, а с татарином. Виктор видел его раньше на острове. Татарин вежливо кивнул Евдокии, подошел к Виктору, стянул одеяло, ощупал ногу. Больно уже почти не было, только гноем запахло очень сильно.

– Я попробую, – сказал татарин и вытащил диковинный нож с длинным узким лезвием и костяной рукоятью. – Сначала надо выпустить гной. Будет больно. – Он посмотрел в глаза Виктору. – Ты меня слышишь?

Он кивнул. Боли за последнее время было столько, что Виктор почти перестал ее чувствовать.

– Мне понадобится Полозова кровь. – Татарин искоса посмотрел на Игната. – Немного, размером с дробину. Дашь?

Игнат кивнул, поддернул рукав, посмотрел на браслет на своем запястье. Раньше Виктор никакого браслета не видел, хоть и работал с Игнатом плечом к плечу.

– Выдержишь? – спросил мастер Берг, но не у Виктора, а у Игната.

– Мы не на озере, да и до полнолуния еще далеко. Надо только его расклепать.

Мужчины вышли из комнаты, с Виктором осталась только Евдокия.

– Все будет хорошо. – Она улыбнулась. – Ты поправишься.

Игнат с Татарином вернулись быстро. Или это Виктор снова провалился в беспамятство. Все, что было потом, он помнил обрывочно. Докрасна раскаленное лезвие ножа, запах горелой плоти, боль, забвение и снова боль, но уже не от ножа, а от льющегося прямо в рану расплавленного серебра. Он думал, что сил нет и на то, чтобы дышать, но сил хватило даже на крик. Жидкое серебро растекалось по жилам, выжигало изнутри и не позволяло потерять сознание, невидимыми нитями привязало к реальности.

– Три дня будет очень плохо, – сказал татарин, вытирая ветошью окровавленный нож. – Если выдержит, будет жить.

Виктор знал, что не выдержит. Потому что выдержать такую боль не может никто.

Но он выдержал. Три дня и три ночи нестерпимых, не прекращающихся ни на мгновение мучений. Голос он сорвал от крика в первый день, оглох во второй, ослеп на третий…

Четвертый день прокрался в комнату мутным серым рассветом, погасил свечу, горящую в изголовье Викторовой кровати, взъерошил волосы прохладной лапой сквозняка, улегся на грудь старым одноглазым котом, замурлыкал, и Виктор в одночасье почувствовал себя живым. От света, запахов и звуков закружилась голова. Когда он попытался привстать, потревоженный кот предупреждающе выпустил когти, но мурлыкать не перестал.

– Васька, да что ж ты делаешь, паршивец? – Евдокия согнала кота на пол и лишь потом увидела, что Виктор пришел в себя. – Мальчик… – Она тяжело опустилась на стул, осторожно, словно молодой человек был сделан из хрусталя, потрогала его лоб. – Вернулся, – сказала и вдруг расплакалась.

А он не знал, как ее успокоить, какие найти слова. Чувство неловкости смешивалось в нем с дикой радостью от того, что он есть, а боли больше нет. Это было похоже на чудо, а может, и являлось настоящим чудом.

Евдокия успокоилась быстро, уголком платка вытерла глаза и, не обращая внимания на протесты Виктора, стащила с него одеяло.

– Все хорошо, – проговорила она твердо. Кому сказала: ему или себе самой? – Теперь точно заживет.

А он смотрел на свою ногу и не узнавал. Худая, как у ребенка, исполосованная шрамами, с бурой, высохшей до состояния пергаментной бумаги кожей.

– Были бы кости, а мясо нарастет. – Евдокия поймала его взгляд. – Она ведь у тебя страшная была, распухшая, как колода, черная. Доктор хотел делать ампутацию.

Про ампутацию Виктор помнил и сейчас был счастлив от того, что ампутации не случилось. Куда ему с одной ногой?

– Теперь все сладится, все заживет. – Евдокия аккуратно укрыла его одеялом. – Еще Настю свою на руках поносишь.

– Настю?..

– Звал ты ее, когда был в беспамятстве. И меня Настей называл. Невеста твоя?

– Невеста. – Виктор улыбнулся. – Только она пока об этом не знает.

* * *

Теперь, когда самое страшное осталось позади, Виктор пошел на поправку, но, увы, не так быстро, как ему хотелось. Оказалось, что между жизнью и смертью он болтался три недели, и за это время тело разучилось слушаться хозяина. Всему приходилось учиться заново. Евдокия считала, что это оттого, что во время болезни Виктор почти ничего не ел, и сейчас кормила его как на убой. С Евдокией, лишь с виду строгой и неприветливой, было легко, к Виктору она относилась как к родному. А вот с остальными оказалось сложнее. Мастеру Бергу не нравилось присутствие постороннего в его доме, он никогда не говорил об этом и даже снова перешел на вежливое «вы», но Виктор все равно это чувствовал. А Игнат его вроде бы и не замечал, первым никогда не заговаривал, на вопросы отвечал коротко и сухо. Только сказал однажды, что Сиротка злится из-за внезапной Викторовой болезни. Виктор и сам на себя злился. Приехал работать, а сам слег на целый месяц. И неизвестно, сколько еще проваляется.

Чтобы не быть никому обузой, поскорее перебраться в свой флигель, вставать он начал рано, как только появились хоть какие-то силы. Приспособил в качестве опоры старый стул, но все равно не устоял на одной ноге, упал. Прибежавшая на шум Евдокия долго ругалась, отобрала стул, унесла в другую комнату, чтобы было неповадно заниматься всякой ерундой. Так она сказала. Помощь пришла неожиданно, откуда не ждали. Однажды вечером Игнат принес ему самодельные костыли.

– Держи, – сказал мрачно. – Только ногу первое время сильно не нагружай.

Эти пахнущие свежеструганым деревом костыли стали для Виктора едва ли не самым дорогим подарком. Он пошел тем же вечером или скорее поскакал. Сразу же хотел выйти во двор, но Евдокия не пустила.

– Попробуй сначала тут, – сказала строго и встала в дверях, грозно уперев кулаки в бока.

Хотелось на волю, на тронутый первыми заморозками свежий воздух, но Виктор терпел, не желал расстраивать Евдокию.

В день, когда Виктор вышел наконец во двор, выпал первый снег. Редкие снежинки кружили в воздухе, падали на землю и тут же таяли.

– Что-то рановато в этом году, – заметила Евдокия, кутаясь в пуховую шаль.

А Виктор был рад и первому снегу, и хмурому небу, и пробирающему до костей ветру. Все это лишний раз напоминало ему, что он живой.

На Стражевой Камень он выбрался спустя еще две недели, уговорил Игната и мастера Берга взять его с собой.

– Какой с вас там толк, Виктор Андреевич? – спрашивал Август и поглядывал искоса. – По винтовой лестнице на костылях не поскачешь.

– А я не буду по лестнице, Август Адамович, я буду по земле. Работа стоит, Сиротка, сами говорили, злится. Здесь от меня пользы никакой, а на острове я пригожусь.

Но последнее слово – они оба это знали – было за Игнатом. От него одного сейчас зависело, возьмут Виктора на борт или спишут на сушу. Наверное, Игнат решил, что после того, что инженер видел в пещере, за ним нужно присматривать, потому что затею Виктора неожиданно поддержал, только спросил:

– Не испугаешься?

Можно было соврать, сказать что-то бравое, но Виктор сказал правду:

– Не знаю. Но я точно знаю, что с островом шутки плохи. Я буду осторожен.

– Хорошо. – Кажется, такой ответ Игната удовлетворил. – Просто держись рядом.

Вот и все. Ничего они ему не объяснили, не рассказали, чем занимаются ночами на острове. Не заслужил. Да и чем бы он заслужил? Своим дурацким поступком? Ногой переломанной? Не прогнали, и на том спасибо. Но все-таки было обидно. Немного, самую малость. Хотелось доказать, что он заслуживает большего, чем жалость и снисхождение.

А на острове снова были потери. Но не из-за полнолуния, а из-за Сиротки. Один из строителей решился бежать, и тело его нашли в лесу возле озера, иссеченное хлыстом, обезображенное. Сиротка больше не скрывал свою волчью суть. Так сказал мастер Берг, а Виктор ужаснулся, что об убийстве можно говорить вот так запросто, не бить во все колокола, не сообщать властям. Ведь есть же закон!

– В Чернокаменске закон – это Злотников, – Игнат снизошел до объяснения. – А в его отсутствие – Сиротка. Все куплены. А кто не куплен, тот запуган до смерти.

– И вы?

– Мы – нет. – Игнат улыбнулся кривоватой, недоброй какой-то улыбкой. – Но мы – другое дело.

– А он, значит, так и будет творить беззаконие? Никто его не остановит?

Все это было в разы страшнее рассказов о мифическом озерном змее. Поверить в то, что один человек может безнаказанно убить другого, было тяжело.

– Остановят, но не мы с тобой. Возмездие его найдет, не переживай. – Игнат сказал это так, что Виктор сразу ему поверил.

А на маяке уже началась переделка лестницы. Пока Виктор болтался между небом и землей, Игнат и мастер Берг времени зря не теряли, незаконченным оставался лишь самый верхний пролет. Скоро можно будет заняться фонарной комнатой, выписать линзу Френеля, если уж позволено не ограничиваться в средствах. Инженер думал о фонарной комнате, но тянуло его не вверх, к небу, а вниз, в подвал. И он не выдержал, спросил:

– Там по-прежнему вода?

– Нет, – Игнат покачал головой. – Ушла на следующий день.

– А… сердце?

– А сердце на месте.

– И оно… бьется?

– Не так ощутимо, как в полнолуние, но тебе туда лучше не спускаться.

– Я и не смогу. – Виктор посмотрел на свои костыли. – Доктор сказал, что мне еще месяц на трех ногах скакать.

– Быстрее заживет.

– Почему?

Игнат ничего не ответил.

– Это из-за того металла, который Тайбек называл Полозовой кровью?

– Надо же, ты, оказывается, еще что-то соображал тогда. – Игнат посмотрел на него с удивлением.

– Что это было? У меня начиналась гангрена, я помню. А ты дал Тайбеку кусок от своего браслета, и все прошло.

– Не сразу. Я думал, ты не выдержишь, умрешь.

– Я не умер. Так что же это было?

– Ты сам сказал – Полозова кровь.

– Того полоза, что в озере? – Собственные слова больше не казались Виктору дикими. Наоборот, в них виделась логика.

– Да.

– А сердце чье?

– Его.

– Но как же он может… без сердца?

– Многие люди живут без сердца и даже не задумываются над этим. А что касается его, то в этом мире его нет, но дотянуться сюда он все равно может. Особенно в полнолуние. Вот поэтому в полнолуние на острове никто не остается.

– Но вы с мастером Бергом остаетесь.

– Мы – другое дело, считай, у нас с ним договор. Временный.

– Какой договор?

– Много вопросов задаешь, инженер, да все не по делу. Жив остался, вот и радуйся, а куда тебя не просят, не суйся.

Виктор не обиделся, не увидел обиду в этих словах – только горечь, поэтому сказал:

– Возможно, я смогу помочь.

– Поможешь. – Игнат сел рядом, посмотрел на свои обезображенные рубцами руки, сжал и разжал кулаки. – Кроме тебя, тут никто не разбирается в маяках. Август больше по строительной части, а не по инженерной.

– Ты разбираешься.

Игнат не стал отрицать. Было ли это доказательством доверия? Виктор не знал.

– Не в навигационных сооружениях. Но кое-что я все-таки понимаю. Я слышал, ты хочешь установить на маяке линзу Френеля.

– Хочу. Знаю, что масштабы тут не те, но если есть возможность… Ты понимаешь, Игнат, какое это будет зрелище, когда маяк заработает?! Какая мощь!

– Понимаю. – Он кивнул. – Но не надо зрелищ. Не устанавливай линзу, Виктор.

– Почему? – Он и в самом деле не мог понять, зачем отказываться от достижений прогресса, когда есть такая замечательная возможность.

– Сделай зеркальный осветитель. Вот я нарисовал, как это примерно должно выглядеть. – Игнат протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.

То, что нарисовал Игнат, было похоже на примитивный зеркальный осветитель с девятью лампами Арганда, окруженными девятью параболическими зеркалами.

– Зеркала и лампы можно поместить на поплавок, – сказал Игнат. – Если использовать шестереночный механизм, как в часах с гирями, можно заставить поплавок вращаться с заданной скоростью. Получится проблесковый механизм. Понимаешь?

– Я-то понимаю, а ты точно не принимал участия в строительстве маяков?

– Только этого.

– Все это, – Виктор постучал пальцем по листу бумаги, – очень толково и давно уже придумано. Откуда тебе знать технические подробности?

– Технических подробностей я и не знаю, ты здесь как раз для этого. Но я могу сконструировать поворотный механизм.

– Но я по-прежнему думаю, что светооптический аппарат Френеля был бы эффективнее и надежнее.

– Нет. – Игнат покачал головой. – Нужен именно такой. – Он показал на рисунок. – И еще, зеркала я сделаю сам, из своего собственного материала.

– Я не понимаю.

– Виктор, я тебе жизнь спас, – сказал он веско. – Я не прошу тебя делать ничего крамольного, но осветитель на этом маяке должен быть зеркальный.

– Хорошо. – Он сложил листок, сунул в карман куртки. – Я думаю, нет смысла спрашивать, для чего тебе это надо?

– Нет.

– Это как-то связано с тем, что творится на острове?

– Напрямую.

– И это может помочь?

– Может. – Вот только ответил Игнат не сразу, а после заминки, и отвернулся, чтобы Виктор не видел выражения его лица. Или чтобы не задавал лишних вопросов?

– Хорошо, мне понадобятся еще материалы, оборудование. Придется покупать.

– Покупай.

– Только, боюсь, до зимы мы не успеем, а зимой смонтировать все будет затруднительно.

– Злотников появится в городе только весной. Так что время еще есть.

– И что же я буду делать все это время?

– Поможешь тут, на острове. Работы хватит всем, особенно сейчас, когда мы потеряли строителя. Я тебя, Виктор, только об одном прошу. Вижу, кровь у тебя горячая и честь для тебя не пустое слово, обходи Сиротку стороной, не лезь на рожон.

– Почему?

– Потому что для Сиротки люди – это пыль на его сапогах. Ты тоже пыль, только чуть более ценная. Станешь у него на пути, он тебя убьет.

– Пусть только попробует. – Стало обидно, что Игнат считает, что он не может за себя постоять.

– Он непременно попробует, и чтобы этого не случилось, мне придется его убить. А я дал слово, что не сделаю этого. Сиротка – не мой кровный враг.

– А чей?

– Это не моя тайна. – Игнат пожал плечами. – Просто не лезь на рожон, и все будет хорошо.

Вот только не было в его голосе оптимизма, совсем не было.

* * *

Зима нагрянула внезапно, пришла вслед за первым снегом, замела, завьюжила. Таких яростных метелей и сильных снегопадов не помнили даже старожилы. Из леса пришли голодные волки, заходили в город, прорывались во дворы, душили скотину. Появились и человеческие жертвы. Теперь по улицам города, а уж тем более за его пределами люди ходили с большой опаской, детей не выпускали за ворота, мужчины вооружались. Все чаще звучали разговоры про необходимость волчьей охоты. Но дальше разговоров дело не заходило. Потому что, даже если бы нашлись смельчаки, готовые сунуться в лес, метель бы их все равно остановила. Виктор окончательно перебрался жить к Евдокии и Августу. Евдокия настояла.

– Куда тебе по такой погоде мотаться? Пока от усадьбы до острова доберешься, околеешь. И волки, Витя, волки! Да и мне спокойнее, когда вы все рядом. – Когда она говорила про всех, бросила многозначительный взгляд на Игната.

– Никитичну одну оставлять не хочу, – заметил он. – Она тоже волков боится. Да и помощь по хозяйству ей сейчас очень нужна. Это у тебя, тетушка, вон сколько помощников: и мастер Берг, и Виктор.

Виктор хотел спросить, почему он называет Евдокию тетушкой, ведь родства между ними не было, но не стал, решил, что это не его дело.

– Я лучше буду к вам в гости захаживать вечерами.

– Не надо вечерами! – всполошилась Евдокия. – Дома сиди.

– Не бойтесь, тетушка, волк волку глотку не перегрызет. – Игнат усмехнулся. – Я сумею с ними договориться.

– А ну как не сумеешь?

– А если не сумею, так у меня ружье есть и нож.

– Бестолочь, – вздохнула Евдокия и тут же добавила: – И к озеру по ночам не ходи. Не надо, Игнат.

– Надо. Только впустую все. Не вижу ее. Никто не видит.

– Так, может, это хорошо? – робко спросил Август. – Может, она ушла?

– Не ушла. – Игнат покачал головой, искоса посмотрел на Виктора.

Тот не стал делать вид, что ничего не слышит и ничего не понимает. В конце концов он не напрашивался, они сами решили, что ему среди них место. И пусть при нем они никогда не обсуждают ни того, кого Игнат однажды назвал Желтоглазым, ни ту, которую Август однажды назвал албасты, женщиной-демоном, но особо больше не таятся. Другое дело, что из их разговоров Виктор мало что понимал. Вот и сейчас он понял лишь, что Игнат нарочно ищет встречи с албасты, а она куда-то пропала. Ну и пусть бы себе пропала, потому что от воспоминаний о ней до сих пор по телу ледяная дрожь.

Помимо Игната, в дом к Евдокии иногда захаживал странного вида мариец по имени Кайсы. Был он высокий, но сутулый, никогда не снимал косматую волчью шапку, из-за которой Виктору никак не удавалось хорошенько разглядеть его лицо. На Виктора Кайсы внимания, считай, не обращал, большей частью о чем-то тихо разговаривал с Игнатом. Приходил он не с пустыми руками, а всегда с охотничьими трофеями; судя по ним, охотником он являлся знатным, а если в лес ходил, значит, волков не боялся.

Обычно Кайсы был очень немногословен, большей частью он молчал, с отрешенным видом правил свой нож и напоминал бездушного истукана. Он проявил себя лишь однажды, когда, войдя в дом, не здороваясь и не разуваясь, сразу же подошел к Евдокии, взял ее за локоть, сказал:

– Есть разговор.

Евдокия бросила быстрый взгляд на Виктора и Августа, поманила Кайсы в другую комнату. Берг насторожился, подобрался весь, но следом за Кайсы и Евдокией не пошел, проворчал лишь:

– Принесла нелегкая.

Было очевидно, что Кайсы он недолюбливал и, кажется, немного опасался.

Разговор за закрытыми дверями получился короткий, Кайсы сразу же ушел, отказался от ужина, а Евдокия до самого ужина была сама не своя. Даже разбила тарелку, а убирая черепки, порезала руку. Ее беспокойство передалось и Августу, архитектор не выдержал, спросил:

– Что он тебе сказал, Дуня?

– Пойду-ка я покормлю Рыжика. – Виктор встал из-за стола, накинул на плечи тулуп, взял прислоненную к стене палку, которую приспособил вместо костылей. Евдокия посмотрела на него благодарно и чуть виновато, но останавливать не стала.

Она вышла за ним во двор минут через пятнадцать. К этому времени Виктор успел выкурить сигарету и изрядно замерзнуть.

– Не знала, что ты куришь, Витя. – Евдокия потрепала его по непокрытой голове. – Пойдем в дом.

Голос ее был ровный и спокойный, но Виктору все равно почудились в нем невыплаканные слезы.

– Он вас обидел?

– Кто, Кайсы? Нет, он просто принес дурную весть.

– Это касается Игната? – Отчего-то Виктору казалось, что из всех них опасность угрожает только Игнату.

– Нет, – Евдокия покачала головой. – Не думай об этом, бросай свою папиросу, и пойдем домой, а то совсем замерз.

– А я чем-нибудь вам помогу?

Она посмотрела на него ласково, погладила по заросшей щетиной щеке и сказала:

– Ты хороший мальчик, Витя, но тут никто не сможет помочь. Все идет так, как должно идти. И пожалуйста, ничего не говори Игнату. У него и без нас хлопот хватает.

– Как я могу рассказать то, о чем не слышал? – Виктор сделал последнюю жадную затяжку, бросил сигарету в сугроб, а потом спросил, наверное, уже в сотый раз: – Евдокия Тихоновна, а вы уверены, что до Перми сейчас никак не добраться?

– Уверена, Витя. Дороги замело. И волки… – Она посмотрела на него внимательно, сказала: – Да ты не переживай, дождется тебя твоя Настя. Вот как дороги станут безопасными, так сразу и поедешь.

– Это когда? – спросил он с надеждой.

– Боюсь, что теперь только весной. Видишь, что творится кругом? Зверье словно с ума посходило. А она, твоя невеста, мне кажется, девушка неглупая, понимает, почему тебя нет. Думаешь, захотела бы она, чтобы ты ради встречи с ней рисковал своей жизнью?

Настя бы не захотела, но он ведь обещал. А теперь даже письмо отправить не может, потому что дороги замело и волки…

О Насте он думал все чаще и чаще. Она ему даже снилась. И сны это были такие, что просыпался Виктор весь в огне и спешил поскорее умыться ледяной водой, чтобы погасить этот жар. А метель и волков он теперь ненавидел и считал личными врагами. Может, за эту ненависть они ему и отомстили…

Добираться до Стражевого Камня становилось все тяжелее и тяжелее. Лошади по самый круп проваливались в снег, хрипели, не желали идти на остров. А Сиротка с каждым днем свирепел все сильнее, его злили проволочки, и лютовал он теперь не только с рабочими, но и со своими собственными людьми. Больше всего доставалось Гришке, тому самому слабоумному увальню, которого Виктору едва ли не в первый день показал Август. Гришка отчего-то к острову прикипел, увезти его оттуда можно было только силой, но он все равно возвращался, как брошенный пес возвращается к своему хозяину. Гришку терпели, не жалели особо, но и не обижали, работу давали такую, где нужна сила и не нужны мозги. А Сиротка злился, считал не сумевшего постоять за себя Гришку слюнтяем, гнал с острова и с глаз долой, все чаще хватался за хлыст. Бил с оттяжкой, со всей силы, а Гришка истуканом стоял на месте, не пытался ни убежать, ни защищаться. Виктору довелось увидеть это лишь однажды, и он не выдержал, ринулся вперед. Не оказалось рядом ни Игната, ни мастера Берга, чтобы его остановить. Да и не остановили бы.

– Да что же вы творите?! – Удар хлыста пришелся по рукаву и до кожи не достал. – Он же человек!

Гришка стоял безучастный к происходящему, разглядывал падающие на снег капли крови.

– Человек? – Мутные от бешенства Сироткины глаза превратились в узкие щелочки. – Он не человек, господин инженер, а мусор. Ненужный мусор. А от мусора принято избавляться до того, как он начнет смердеть. Кстати, – он хлопнул рукоятью хлыста по раскрытой ладони, – не уверен, что вы так уж полезны в нашем деле.

– Вы мне угрожаете? – Виктор перехватил палку поудобнее. Одно дело – избивать беспомощного и безответного, и совсем другое – поднять руку на того, кто может за себя постоять. Пусть попробует.

Сиротка рисковать не стал. Не в этот раз.

– Я не угрожаю, я предупреждаю, – процедил сквозь стиснутые зубы. – Меня опасно злить. Очень опасно…


– Зря, ой зря, – сказал Тайбек, когда Сиротка убрался с острова. – Этот шакал обид не прощает.

– Нужно было позволить ему убить Гришку? – Кровь все еще кипела, и спросил Виктор, возможно, излишне зло, но Тайбек не обиделся. Кажется, он вообще никогда не пребывал в дурном расположении духа.

– Если самому Гришке все равно, отчего же вам, господин инженер, не должно быть все равно?

– Мне не все равно. – Злость схлынула, на ее место пришла усталость. – И я вас до сих пор не поблагодарил.

– За что? – Черные глаза Тайбека хитро блеснули.

– За свое спасение.

– У меня бы ничего не вышло. – Тайбек пожал плечами. – Человек сам решает, сдаться ему или бороться до последнего. Вам было не все равно, а я всего лишь вскрыл загноившуюся рану. Нож не всегда убивает, господин инженер.

Сказал и ушел, оставляя Виктора наедине с Гришкой.

– Не стой на морозе, – сказал Виктор. – Иди в сторожку.

Гришка посмотрел на него пустым взглядом, зачерпнул пригоршню снега, попытался вытереть лицо, но лишь размазал кровь.

– Иди же. – Виктор легонько толкнул его в грудь, ощущая под одеждой гору мышц. Если бы Гришка захотел, он бы свернул Сиротке шею, как куренку, но Гришка больше не хотел убивать. Узор, нарисованный кровью на снегу, интересовал его куда сильнее. В узоре этом Виктору вдруг почудилась раззявленная змеиная пасть, но через мгновение наваждение исчезло.

Тем же днем было решено ночевать на острове, чтобы не гонять лошадей туда-сюда по непогоде и бездорожью. Привезли на остров все самое необходимое, запаслись провизией и керосином. Остаться планировали на шесть дней, чтобы уехать сразу перед полнолунием. Работать им предстояло в помещениях: на маяке и в замке.

– Заодно и систему отопления проверим. – Август бодрился, но было видно, что оставаться на острове надолго ему не хотелось, как не хотелось надолго оставлять одну Евдокию.

– За меня не бойтесь, – сказала она, собирая их в дорогу, – чай, не маленькая девочка, за себя постоять смогу. – И многозначительно посмотрела на висящее на стене ружье. – А вы себя берегите, мальчики.

Она всегда называла их мальчиками, их, взрослых мужчин, но им это казалось правильным и совсем не обидным.

На острове поселились на маяке, отдельно от строителей. Август решил навести порядок на цокольном этаже, Игнат собирался сбить лежак, ну а Виктор помогал чем мог. В первый же день он забрался на самый верх. Здесь буйство стихии ощущалось с утроенной силой, ветер едва не сбивал с ног. Но Август знал свое дело, маячная башня была сложена на совесть и могла выдержать любую бурю, а не только эту легкую метелицу.

Наверное, своими крамольными мыслями Виктор и оскорбил стихию, накликал беду. Буря налетела в тот день, когда они собирались возвращаться, встала белой стеной, завыла сотней волчьих глоток, затрещала лютым морозом. Лошади отказывались выходить из сарая, испуганно мотали головами, взбрыкивали, ржали жалобно. Но даже если бы с ними удалось справиться, было ясно, что далеко с острова никто не уйдет, не прорвется через снежные заносы.

Люди запаниковали. Не считая Виктора, Августа и Игната, их на острове было семеро. И каждый из них знал, что близится полнолуние. Спокойным оставался только Гришка. Не обращая внимания на холод, не сгибаясь под напором ветра, он всматривался в затянутое серой пеленой небо. Нет, был еще один человек, которого, кажется, не пугало происходящее. Тайбек не смотрел на небо, он смотрел на поленницу дров.

– Дров должно хватить, – прокричал он, стараясь заглушить завывание ветра.

– Провизии мало, – возразил Август. – Мы ведь не рассчитывали…

– Поголодаем. А если совсем станет тяжело, есть лошади. Не пропадем. Только держаться всем нужно вместе, Игнат. Перебирайтесь с маяка в дом. Здесь места больше и надежнее.

– На маяке тоже надежно, – попытался возразить Август, но голос его потонул в реве бури.

– А здесь лошади. Их нужно защищать от волков. – Игнат поддержал Тайбека.

– Думаешь, придут волки? – спросил не вмешивавшийся до этого в разговор Виктор.

– Я не думаю, я знаю. Давайте, пока еще хоть что-то видно, сходим на маяк за вещами. Скоро стемнеет.

До маяка добирались долго, усиливающийся ветер сшибал с ног, и редкая пока ледяная крошка грозилась в скором времени превратиться в снегопад.

– Думаешь, это его рук дело? – спросил Август, когда, оказавшись наконец на маяке, они отогревались горячим чаем.

– Не знаю, – Игнат покачал головой.

– Может, буря скоро закончится? – предположил Виктор.

– Не закончится. – Не боясь обжечься, Игнат прихлебывал горячий чай. – Полнолуние нам придется встречать на острове. И поделать с этим ничего нельзя. Вам придется туго. Я не знаю, как защитить вас от зова.

– Лучше всего цепь, – сказал Август задумчиво. – Ну, помнишь, та, на которую Аким Петрович тебя…

– Помню, – Игнат не дал ему договорить.

Виктор тоже вспомнил. Старожилы рассказывали, что лет шесть-семь назад на острове жил старик с внучкой. Старик сошел с ума, перебил кучу народа, утопил внучку в озере. Его звали Акимом Петровичем, память на имена у Виктора была отменная. И использовать мозги по назначению он тоже умел. У внучки сумасшедшего старика был муж – скрывавшийся на острове беглый каторжник. Каторжника арестовали по доносу, и вестей о нем с тех пор никаких не было. А потом, спустя шесть лет, на острове появился Игнат. Появился или вернулся?..

– Догадался. – Игнат смотрел на него в упор. – А я все думал, когда же ты сообразишь.

– Ты – это он. – Виктор взъерошил волосы, потряс головой. – Ты жил на острове.

– Жил.

– А она… та женщина, была твоей женой.

– Она и сейчас моя жена. – Нож появился словно из ниоткуда, блеснул отполированным лезвием. Вскрикнул Август, попытался схватить Игната за руку, но не сумел. Игнат лишь легонько повел плечом, и Берг свалился на пол.

– Что теперь? – Виктор на нож не смотрел, он смотрел Игнату в глаза. – Убьешь меня?

– Не убью, – тот покачал головой, – если дашь слово, что никому не расскажешь.

– И ты так просто мне поверишь?

– Тебе поверю, ты человек слова. Ну, так что?

– Он тоже человек слова. – Август встал на ноги, подошел не к Игнату, а к Виктору. – Я больше скажу, Витя, он хороший человек. Не стала бы Евдокия его защищать, если бы он того не заслуживал. А от сумы и от тюрьмы… Ты же сам знаешь, как это бывает. Понимаешь меня?

Виктор понимал и хотел верить каждому сказанному слову. Он почти и верил.

– Я никому ничего не расскажу, – сказал он, – но мне нужно знать правду.

Август с Игнатом переглянулись.

– Будет тебе правда. – Игнат спрятал нож. – Я только не знаю, поверишь ли ты ей…


В замке устроились в той комнате, которая планировалась как кабинет. Здесь был камин, и Август сразу же занялся его растопкой. Выстуженный бурей до костей, он никак не мог согреться. Строители заняли комнату для прислуги на первом этаже. Там были лавки и русская печь. Да и места там оказалось побольше, чем в кабинете.

Ночью почти не спали. Игнат рассказывал, Виктор слушал. Доведись ему услышать такое раньше, ни за что бы не поверил, но теперь верил каждому сказанному слову. Этот остров переделывал, перекраивал людей, ломал судьбы. Или причина была не в острове? Он просто действовал как призма, собирал и усиливал многократно как хорошее, так и плохое. Плохого отчего-то всегда было больше…

Уснули только под утро. Август свалился первым, забылся тяжелым, беспокойным сном. Проснулись от доносящихся снизу голосов и мелкой, идущей по стене и полу дрожи. Значит, проснулись не только они, просыпалось и мертвое сердце.

Внизу в людской не просто разговаривали – там спорили. Двое из строителей собирались уходить с острова, остальные пытались их отговорить, но, видно, что безуспешно. Люди боялись и из-за страха были готовы бежать куда глаза глядят, пусть даже и навстречу собственной погибели. Как только рассвело, они ушли. Лишь шагнули за порог и сразу же растворились в мутной круговерти.

– Аждарха обрадуется новым мертвецам, – сказал Тайбек едва слышно и подкинул еще дров в огонь.

– Кто такая аждарха? – спросил Виктор.

– Аждарха – это демон, который живет в озере. Любой татарский ребенок расскажет вам, кто такой аждарха. Его видят в разных обличьях, кто драконом, а кто огромным…

– Змеем, – закончил за него Виктор.

– Вот видите, господин инженер, вы уже такой же знающий, как татарский ребенок. – По тону его было не понять, шутит он или говорит серьезно. – Аждархи любят глубокие озера и бесконечные норы. И с людьми любят поиграться. Только вот игрушки их быстро делаются мертвыми. Мало радости в мертвой игрушке. – Он сунул в печь котелок с растопленным снегом, задвинул заслонку. – А будущей ночью почти все игрушки могут стать мертвыми. Кроме тех, кто помечен его кровью.

– Я помечен? – спросил Виктор.

– Если того, что ты получил, окажется достаточно, то да. А вот за мастером Бергом вам стоит приглядеть. В полнолуние не только игрушки теряют контроль над своими желаниями, но и сам аждарха. Змеиная его суть становится особенно сильной.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Виктор.

– Когда-то я тоже был ребенком и любил слушать сказки. – Тайбек улыбнулся, но не Виктору, а своим воспоминаниям. – Мой дед знал много удивительных сказок, да и рассказчиком был куда более талантливым, чем я. Присматривайте за архитектором, он сейчас самый беззащитный.

Тайбек оказался прав. День они кое-как пережили, занимали себя делами по дому, на бьющуюся о стены замка вьюгу старались не обращать внимания, но с приближением ночи становилось все тяжелее. Дом дрожал, и дрожь эта сводила с ума. Не всех, но многих. Оставшиеся в замке строители боялись и, чтобы заглушить страх, запили. Вскоре к ним присоединился Август. Виктор хотел было его остановить, но Игнат сказал:

– Пускай. Напьется и уснет. С пьяным меньше хлопот.

Вот тут он ошибся, что-то не просчитал. Наверное, из-за головной боли. То, что у Игната болит голова, было видно невооруженным глазом. Виктор только не знал, связано ли это с полнолунием. Сам он чувствовал себя вполне сносно, разве что почти уже незаметная хромота усилилась. Но с этим можно было мириться.

Пьяного вдрызг Августа перетащили в кабинет ночью. Строители к тому времени уже спали мертвецким сном, даже непьющий Тайбек прикорнул у печи. А Гришка сидел у окна, рисовал пальцем узоры на его обындевевшей поверхности. Узоры были похожи на змеиный след.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Игнат, когда они уложили Августа.

– Кажется, хорошо.

– Когда на мне еще не было вот этого, – Игнат вытянул перед собой руку с браслетом, – и зов я слышал очень хорошо, Аким Петрович посадил меня на цепь. Так было надежнее всего. Вас с Августом я просто свяжу. Не обижайся, это для вашей же безопасности.

– Может, вообще спать не ложиться? – спросил Виктор.

– Давай попробуем, только я все равно вас свяжу.

Ничего у них не получилось. Может, причиной тому была минувшая бессонная ночь, а может, полная луна, свет от которой пробивался даже сквозь метель, только они уснули. А когда проснулись, Августа на месте не оказалось. Разрезанные веревки лежали на полу, и дверь, ведущая в коридор, была приоткрыта. Игнат вскочил на ноги, выругался сквозь стиснутые зубы, когда в петлях веревки увидел собственный нож. Пьяный, беспомощный Август обхитрил их всех. Или это был не Август, а тот, кого Тайбек называл аждархой?

– Развяжи меня, – попросил Виктор. – Тайбек сказал, что того серебра, что во мне, должно хватить.

– Смотри, с вами двумя я не справлюсь. – Игнат поморщился, перерезая веревки. – И если придется решать, кого из вас первым спасать, я буду спасать Августа.

– Я понимаю. – Виктор потер затекшие руки. – Я не стану тебе обузой.

Первым делом проверили выходы. Центральная дверь была заперта изнутри на засов, а черный ход возле людской охранял Тайбек.

– Август пропал, – сказал Игнат.

– Мимо меня бы не прошел. – Тайбек посмотрел на закрытую дверь. – Видишь?

Игнат кивнул и бросился вверх по лестнице. Виктор со своей больной ногой едва за ним поспевал. Оказавшись на втором этаже, он направился не в кабинет, а к неприметной каморе и снова выругался. Виктору хватило одного взгляда, чтобы понять причину его беспокойства. В каморе имелась потайная дверь, она была приоткрыта, и из нее тянуло сыростью.

– Он ушел в подземелье, – сказал Игнат, не оборачиваясь. – Тебе лучше остаться в доме.

Но как же он мог остаться?!

– Я с тобой.

– Помни, что я тебе сказал. – Игнат уже протискивался в узкий лаз.

– Помню, ты будешь спасть Августа, а не меня. – Виктор шагнул следом.

По сделанной прямо внутри стены лестнице они спустились в подвал. Виктор уже знал, что там увидит, поэтому не удивился, вслед за Игнатом оказавшись в подземной пещере. Игнат зажег лежащие тут же факелы, осветил черный провал идеально круглого лаза.

– Он ведет к той самой пещере, – сказал, морщась от боли.

Здесь, в подземелье, Викторова нога заболела сильнее, словно он сломал ее не много недель назад, а только что.

– Если ты услышишь его зов, я не уверен, что смогу тебе помочь.

А еще под землей его может поджидать албасты, девочка-старуха, которая борется со своей темной сутью и пока побеждает. Ее Виктор боялся сильнее, чем мертвое сердце, но сказать о таком Игнату не решился бы даже под страхом смерти.

Пламя факелов вылизывало гладкий, словно сделанный из черного стекла потолок подземного туннеля. Шли быстро, и всю дорогу Виктор прислушивался, не раздастся ли крик Августа или журчание прибывающей воды. Или не будет воды, если озеро замерзло? А может, промерзло оно не до дна? Каждая из этих трусливых мыслей отзывалась болью в ноге, и с каждым шагом он отставал от бегущего впереди Игната. Несколько раз молодой инженер упал, и, чтобы подняться, пришлось собрать в кулак всю силу воли, потому что гладкие стены змеиного лаза уговаривали прилечь, закрыть глаза, забыть обо всем.

К пещере он вышел измотанный, почти полностью обессиленный, будто из него, капля за каплей, высасывали не только силы, но и саму жизнь.

Август стоял перед серебряным сердцем, тянул к нему руки, словно хотел заключить в объятия. А сердце оживало, пульсировало все сильнее, все нетерпеливее. В этом нетерпении чувствовалась жажда, утолить которую не в силах вся вода мира. Сейчас, в разгар полнолуния, это мертвое серебряное сердце было живее их, сделанных из плоти и крови. И оно позвало Августа…

– Мастер Берг, отойдите! – закричал Игнат, но Виктор знал, какое коварное здесь эхо. Никто ничего не услышит. А та, которая может услышать, про ту думать не хотелось.

Архитектор готовился обнять мертвое сердце, отдать ему тепло своего тела и свою жизнь.

Игнат не позволил. Он двигался медленно, через силу, как застрявшая в киселе муха. Каждое движение давалось ему с трудом, но оттолкнуть, а затем и оттащить Августа от нетерпеливо пульсирующего сердца у него получилось. Хорошо, что Берг в своем нынешнем сомнамбулическом состоянии не сопротивлялся. В противном случае им, обессиленным, выпитым почти до донышка, пришлось бы тяжело. Им и так пришлось тяжело. Путь обратно растянулся, кажется, на часы. Когда они выбрались наконец из подземелья, за стенами замка начинался тусклый зимний рассвет, ничем не отличимый от ночи, а полная луна, так и не получив свою жертву, закатывалась за острые шпили сосен.

Август пришел в себя ближе к обеду, выглядел он как после тяжелой болезни, и даже чудодейственный напиток, который Тайбек всегда носил с собой, не мог вернуть ему силы. Про случившееся в пещере он помнил смутно, рвался в Чернокаменск к Евдокии. Это не был зов, а осознанное решение, и отговорить от него Августа не мог никто, даже Игнат.

Буря стихала, ветер больше не бился в стены замка бешеным зверем, он все еще был сильный, но больше не сбивал с ног. Полнолуние уже закончилось, но все понимали, вне стен замка все еще опасно. Доказательством тому служил волчий вой и жалобное ржание запертых в сарае лошадей.

Августа пришлось связать, скрутить по рукам и ногам, чтобы уж точно не смог освободиться. Вахту несли по очереди, выслушивали то уговоры, то проклятия, то мольбы, охраняя Августа не столько от Желтоглазого, сколько от самого себя. Он затих лишь под утро, свернулся калачиком, втянул голову в плечи, но даже во сне продолжал звать Евдокию.

Август проспал всего пару часов. К тому времени вьюга уже почти стихла, оставляя после себя цепочки волчьих следов. Но волки ушли с острова, хорошо бы, чтобы как можно дальше. Лошади были измучены и напуганы не меньше людей, но когда Тайбек запрягал их в сани, стояли смирно, чувствовали близкое возвращение домой.

Обратная дорога была тяжелой, лошади вязли в снегу. Приходилось спрыгивать с саней, толкать. На середине пути обнаружился кровавый след. Те двое, что ушли раньше, так и не добрались до берега. То, что от них осталось, если вообще что-нибудь осталось, волки растащили по всему озеру, марая темно-красным девственную белизну снега.

К городу подъезжали в темноте. Дом встретил их тишиной и черными глазницами окон. Не залаял, не выбежал навстречу Рыжик, не вышла на скрип открывающихся ворот Евдокия. И сердце вдруг занялось от дурного предчувствия.

Рыжик лежал посреди двора, почти полностью заметенный снегом, мертвый…

Август закричал, бросился к распахнутой настежь двери. Виктор с Игнатом побежали следом. Дом выстыл и окоченел, огонь в печи давно погас, а в открытую дверь пробралась поземка, белым языком вылизала половицы, прозрачным саваном укрыла лежащую на полу Евдокию.

Распущенные волосы и сорочка до пят, когда-то белоснежная, а сейчас бурая от запекшейся крови. И рана в груди – большая, страшная. Август взвыл, дико, по-звериному, упал на колени рядом с женой, заглядывал в невидящие глаза, своим дыханием пытался согреть окоченевшие руки, звал, просил вернуться. А Виктор с Игнатом стояли двумя истуканами, не в силах пошевелиться, не в силах понять, что все это на самом деле, что Евдокии больше нет, потому что они оставили ее одну. Берегли от змея, не уберегли от человека… Они знали, кто это сделал. Одним-единственным выстрелом Сиротка отомстил им троим, убил женщину, которую все они любили…

* * *

Скованная морозом земля была твердой, как камень. Могилу копали вдвоем с Игнатом. Копали с раннего утра. Молча, сосредоточенно, с нерастраченной яростью врубаясь в кладбищенскую землю. Август, выпивший все имевшиеся в доме запасы самогона, но все равно трезвый, остался дома с Евдокией. Сидел у гроба, держал ее за руку, а потом в сумасшедшем каком-то порыве взялся рисовать портрет. Мертвый портрет своей мертвой жены…

Тайбек пришел, когда могила была уже почти готова, молча стал на краю.

– Я не смогу сдержать свое обещание, – сказал Игнат, не глядя в его сторону. – Я убью Сиротку.

– Не убьешь. – Тайбек покачал головой. – Я, как только узнал, что этот пес сделал, пошел к нему, решил сам… Его нет, кунак. Уехал, сбежал. Но он вернется, он привык доводить дело до конца. Зимой на острове нет никакой работы. Он вернется весной, чтобы все подготовить к приезду хозяина. И мы его дождемся. Захочешь убить – убивай. Но знай, я приготовил для него лютую смерть и я тоже привык доводить дело до конца.

Никогда раньше Тайбек не говорил так много и так страстно. Он говорил, а Виктор верил каждому сказанному слову и знал, татарин не обманет – умирать Сиротка будет в муках.

– Я поймал одного из его псов, допросил. – Острое жало ножа вынырнуло и снова спряталось в рукаве. – Тот не знает, куда уехал Сиротка, но он знает, кто дал ему разрешение убить жену мастера Берга.

– Злотников, – процедил Игнат сквозь стиснутые зубы и, упершись посиневшими от холода руками в края могилы, выбрался наружу. – Злотникову нужен Август и нужен он, – выпачканный в земле палец указал на Виктора. – Остальные его не интересуют. А Евдокию он ненавидел…

– Давай поделим врагов. – Тайбек скрестил руки на груди, смотрел на Игната твердо. – Тебе – Злотников, мне – Сиротка.

– Почему? – спросил Игнат. – Что он тебе сделал? Я должен знать.

Тайбек долго молчал. Вспоминал? Или не хотел говорить?

Игнат не торопил, ждал.

– Я из древнего рода. – Тайбек усмехнулся. – Древнего, со своими тайнами. И дед мой, и прадед, и отец могли общаться с духами, могли даже заставить некоторых из них подчиняться себе. Или другим людям. Если люди были готовы заплатить. И цена не всегда была в золоте. Но чаще мои предки служили защитниками. Защищали дома от нечисти. Это была опасная работа, за нее тоже хорошо платили. Я не умею и половины из того, что умели мои предки, раньше думал, что вообще ничего не умею, выбрал путь не шамана, но воина, наемника. И преуспел. Я хороший убийца. – Тайбек усмехнулся, а Виктор подумал, что убийца не может быть хорошим, что это неправильно. – Могу подарить смерть легкую, как прикосновение перышка, а могу убивать долго. Но смерть – не самая верная женщина. Приходит время, и понимаешь, что у тех, с кем ты когда-то рос, уже давно семьи, дети и внуки, а ты все один. Я все это понял, когда увидел свою Балкыш. Знаете, что по-русски означает Балкыш? Сияющая. Вот она и сияла, светилась вся. Я чуть не ослеп от этого ее света. Посватался, забрал хозяйкой в свой дом. Она из бедной семьи была, младшая дочь, нелюбимая. Я хороший калым предложил, вот и отдали девочку за старика. – Он снова усмехнулся. – Она ласковая была, послушная, но боялась меня. Она, единственная, которой ничего не угрожало, боялась. Я ее не обижал, подарки дорогие дарил, одежду, золото. У нее раньше совсем не было украшений, только костяные бусики. Привыкла. Сначала бояться перестала, а потом полюбила и подарок мне сделала дороже любого золота – двух сыновей родила, Фархата и Тимура. И стал я счастливейшим человеком на земле. И жена у меня любимая, и сыновья растут настоящими богатырями. Простил Аллах мне мои прегрешения.

Тайбек говорил, а Виктор уже понимал – не будет у этой сказки счастливого конца.

– Он их убил. – Игнат не спрашивал, Игнат уже знал правду.

– Убил. – Тайбек кивнул и кулаки сжал с такой силой, что побелели пальцы. – Я с прошлым своим покончил, жил только ради них. Денег хватало, любви хватало. Все было, а он отнял. Пришел, когда я отсутствовал, не один, с бандой. Банды той у него больше нет, я всех вырезал, одного за другим, но легче мне не стало. Мертвец перед вами стоит. Вот тут, – он стукнул себя кулаком в грудь, – ничего нет. Мертвец. Ты меня понимаешь, кунак, у тебя там тоже ничего нет.

Игнат промолчал, ничего не сказал, но было видно – не ошибся татарин.

– Они ночью налетели, полдеревни вырезали, ни женщин, ни детей не пощадили. Искали золото. Нашли. Исчезли. Я тоже искал, у людей спрашивал, деньги обещал. Никто мне ничего не сказал, потому что залетные. Сегодня здесь, завтра там. И свидетелей нет. Никто ничего не видел. А тот, кто видел, молчал, даже за деньги не хотел говорить, потому что боялся.

– Как же ты его нашел? – спросил Игнат, стряхивая со штанов комья кладбищенской земли.

– Нашел, потому что только в этом теперь был смысл моей жизни. Пошел к отцу. Не виделись мы с ним много лет. Он шаман, я воин, разные у нас дороги. Думал, может, и нет его уже в живых. Ошибся. Он меня ждал, и зачем пришел, знал. Духи рассказали. Вот только помогать не захотел, дал вот этот нож, – Тайбек показал свой нож, – сказал: «Сам решай. К реке иди, воду кровью пои. Если вода откликнется, если есть в тебе родовая сила, сам со всем справишься». А не было во мне силы. Той, про которую отец говорил, не было. Тогда мне так казалось. И надежды не осталось, только тьма вокруг, и в душе тьма. К воде иди, кровью пои… Я пошел. И поил. – Он поддернул рукав, показывая длинный белый шрам. – Умереть хотел.

– Не приняли?

– Меня не приняли, а кровавой жертвой не побрезговали. Она красивая была. Волосы – серебро, глаза – безлунная ночь. Только руки ледяные. Дотронулась, и все, понял я, что умираю, заберет она меня с собой.

– Кто – она?

– Албасты.

– Айви? Моя Айви?!

– Не твоя. – Тайбек покачал головой. – Твоя молодая, а эта старая, сильная. Когда старухой оборачивается, сил нет на нее смотреть, а когда девкой – сил нет глаза отвести. Вот такая она. Почему сразу не убила, не знаю. Может, почуяла и во мне силу, те крупицы, что от рода остались, а может, злость мою почуяла. И боль. Из реки меня вытащила, на берег бросила, сама напротив села, волосы распустила, стала гребнем расчесывать. А волосы как живые, кольцами змеиными сворачиваются, вокруг рук ее обвиваются.

Виктора замутило от рассказа Тайбека и от своих собственных жутких воспоминаний.

– «Говори» – велела и посмотрела так, что не захочешь, а заговоришь. А я ведь хотел. Я не боялся ни ее, ни смерти. Наоборот, ждал, когда же она наконец коготь свой мне в горло воткнет. И рассказал все, что душу жгло, покаялся перед смертью. Ей же скучно небось, вековухе неупокоенной. Места там дикие, людей нет, а тут я с рассказами. Слушала она меня и все время менялась: то старуха, то девка. А потом вдруг сказала: «Хочешь, я тебе помогу, покажу, кто твою жену и детей убил? Своими собственными глазами все увидишь». Я согласился, даже не стал спрашивать, что албасты взамен попросит. Что бы ни попросила… А она, прежде чем показать, подарила мне вот это. – Тайбек посмотрел на свое кольцо. – Велела надеть и больше не снимать. Надел. Кольцо впору пришлось, хотя поначалу казалось, что велико.

– Она показала тебе Сиротку? – спросил Игнат.

– Нет. – Тайбек поморщился, как от боли. – Она, бездушная, показала мне все, что Сиротка сделал с моей женщиной и моими детьми. В зеркале серебряном показала, на чешую похожем. Я смотрел и не мог отвести глаз, даже зажмуриться был не в силах, трижды умер с каждым из них, и смерть их на всю жизнь запомнил. Бездушная… Или просто не умеет по-другому, разучилась, потому что старая очень. Теперь я все знал, я только не знал, как эту падаль отыскать.

– Она подсказала.

– Подсказала. Стражевой Камень в своем зеркале показала, обещала помочь. И вот я здесь. Полгода на острове штаны просиживал, ждал. Уже начал думать, что обманула меня албасты, а тут он объявился. – Тайбек улыбнулся, и улыбка его была пугающая. Неживая албасты из Викторовых кошмаров улыбалась точно так же. – Не обманула.

– Не обманула. – Игнат подошел к нему вплотную, спросил: – А что она потребовала взамен?

– Тебе ли не знать, что нежить просто так ничего не делает. – Тайбек усмехнулся теперь уже своей прежней хитроватой ухмылкой. – Сам-то что пообещал? Молчишь? Вот и я промолчу. Ты теперь про меня и так почти все знаешь. Другому бы я за такие знания давно глотку перерезал, а с тобой, кунак, видишь, по-доброму разговариваю. Не трогай Сиротку и мастера Берга придержи. Все будет, смерть его женщины неотомщенной не останется. Я ее имя Сиротке тоже назову, когда он будет умирать. А умирать он будет долго, потому что много имен ему услышать придется. Я все эти имена знаю. Вот тут они у меня все. – Он постучал себя пальцем по лбу.

– Почему ты его до сих пор не убил? – спросил Игнат. – Зачем тянул? Евдокия сейчас была бы жива.

– Евдокия была бы жива, так другая какая-нибудь женщина умерла бы. Он никого больше не убьет. Обещаю. – Тайбек задумчиво посмотрел на разверстую могилу, сказал: – А ты, кунак, мне тоже кое-что обещал. Пришло время.

– Что ты хочешь, Тайбек?

– Чешую. Ту, что ты из озера выловил. Одну-единственную чешуйку. Не переживай, остальных для твоего дела хватит.

– После похорон ко мне зайди, – велел Игнат после недолгого молчания. – Отдам…


Когда хоронили Евдокию, выглянуло солнце, желтыми лучами растолкало тучи, зажгло румянец на безмятежном Евдокиином лице. Пришел Кайсы. Как узнал? Молча шагнул к гробу, накинул на ноги Евдокии полог из лисьих шкур, чтобы не замерзла по дороге в лучший мир.

Август не плакал, только шептал что-то неразличимое. Может, молитвы, а может, проклятия. А когда первые комья земли забарабанили по крышке гроба, развернулся и побрел прочь. Они нашли его на маяке, в стельку пьяного, расхристанного, в ворохе валяющихся на полу набросков. Август рисовал памятник, готовился к самому скорбному своему проекту.

Начавшаяся снова метель продержала их четверых на острове почти две недели. Даже Кайсы не рискнул уйти, сказал, что волчья стая уж больно большая, одному ему с ней не справиться. Эти две недели вынужденного затворничества каждый из них жил своей жизнью, другим не мешал, но присматривал, чтобы не случилось беды. В сердцах их рождалась необъяснимая уверенность, что весной все случится: обретут плоть и их страхи, и их надежды. До весны оставалось тридцать пять дней…

* * *

Весна началась так же внезапно, как до этого зима. Не было борьбы и передачи власти, просто начал таять снег, превращая дороги в непролазное грязевое месиво. А лед на Стражевом озере исчез в одну ночь, ни льдинки не осталось. Серые волны пригнали к берегу кости тех, кто не пережил зиму, кого не отпустило озеро. Костей оказалось много, значит, зиму не пережили не только те, о ком знали, были и другие несчастные.

Август окончательно поселился в маячной башне, оставался там даже в полнолуние, к уговорам не прислушивался. Он больше ничего не боялся, и терять ему было нечего. Тайбек, Игнат и Кайсы его понимали, поддерживали каждый по-своему и жить так, как ему хочется, не мешали.

После смерти Евдокии Август изменился, словно бы потерял себя. Он то становился суетливым и говорливым, то замыкался в себе, уходил в запой. Теперь все свободное время он посвящал работе над памятником, делал, переделывал. На взгляд Виктора, получалось красиво, но архитектор оставался недоволен – нервничал, злился, уничтожал уже созданное, чтобы начать все сначала.

А чудовище со множеством имен, то, которое живет в озере, его не трогало.

– Это потому, что у мастера Берга больше нечего отнять, – сказал как-то Тайбек. – У него все отняли. Не осталось ни радости, ни надежды, ни страха. Аждархе такой без надобности. Пустой сосуд жажду не утолит.

Все они в той или иной мере являлись пустыми сосудами, и только Виктор был наполнен чувствами по самое горлышко. Он мечтал о скорой встрече с Настей и одновременно боялся, не знал, что скажет, как признается в своих чувствах.

Игнат о его душевных терзаниях слушал с улыбкой. Наверное, вспоминал что-то свое, светлое. Ведь и в его жизни было место светлому, только оно затмевалось болью от потерь. Может, в память о том светлом, что в нем еще осталось, он и решил ехать вместе с Виктором в Пермь.

– Ты не бойся, под ногами у тебя я путаться не стану, – сказал он со смущенной улыбкой. – И даму твоего сердца смущать не буду, только увижу, что у тебя все хорошо, и уйду.

– Она не видит, Игнат. А даже если бы и видела, не думаю, что смутилась бы. Она не из тех барышень, которые судят о человеке по внешнему виду.

– Необычная, значит, барышня.

– Необычная, самая лучшая.

В Пермь они отправились, как только подсохла грязь и дороги сделались проходимыми. Виктор рвался раньше, но Игнат не пустил.

– Увязнем, – сказал резонно. – Столько терпел, потерпи еще пару дней. Тем более что Кайсы снова куда-то исчез. Не хочется оставлять Августа на острове одного. Дождемся Кайсы и поедем.

Кайсы появился через три дня. Был он мрачнее тучи, но о том, что его тревожит, никому рассказывать не стал, сказал только:

– Четыре дня у вас на все про все, а потом я снова уйду. Дела у меня.

Виктору вдруг показалось, что дела эти напрямую связаны с тем зимним разговором с Евдокией и Игната они все-таки каким-то образом касаются. Но что-то говорить, а тем более задавать вопросы он не стал. Чувствовал, не пришло еще время для ответов.

До Перми добирались долго, но без приключений. А вот заветный дом пришлось поискать. Города не знал ни Виктор, ни Игнат. Нашли ближе к вечеру. Даже неловко как-то являться к даме с таким поздним визитом, но и сил ждать до утра никаких нет, когда вот за этим забором, вон в том небольшом каменном доме – Настя. И ведь можно не оставаться надолго, просто поздороваться, сказать, что он в городе, попросить о будущей встрече. Нету же в этом ничего недозволенного.

На стук калитку открыла невысокая, щупленькая девчонка, посмотрела опасливо.

– Чего надо? – спросила строго и тут же добавила: – У меня здесь собаки злые, так что смотрите мне.

Одну собаку по кличке Теодор Виктор знал, но не верил, что добродушный щенок мог вырасти во что-то по-настоящему лютое. Не с такой хозяйкой.

– Будь любезна, передай Анастасии Алексеевне, что прибыл Виктор Андреевич Серов, – попросил он.

– Не передам. – Девчонка замотала головой.

– Отчего же? – Сердце екнуло. Вдруг Настя так на него обиделась, что приказала прислуге не пускать его на порог.

– Так нету хозяек. Ни старой, ни молодой. – Девчонка простуженно шмыгнула носом.

– А где же они?

– Третьего дня съехали.

– Уехали куда-то?

– Нет, совсем съехали, со всеми своими вещами, детями и собакой.

– Какими детьми? – Виктор ничего не понимал и уже начал подумывать, что от волнения неправильно запомнил адрес. – С Венечкой?

– С Венечкой и Анечкой. С Венечкой-то что станется? Ему и так, и этак хорошо, лишь бы Ксюша поблизости была. А вот Анечка заболела очень сильно. Еще зимой. Уж сколько к ней старая хозяйка докторов всяких приглашала, а никто помочь не мог. Мамка моя тайком от старой хозяйки приводила к Анечке бабку-шептуху, но даже она ничего сделать не смогла. А если бабка не смогла, то все… – Девчонка снова хлюпнула носом, на сей раз расстроенно, а потом вдруг словно опомнилась, спросила подозрительно: – А вы кто такие будете? Почему интересуетесь нашей Анечкой?

Виктор интересовался не тяжело больной незнакомой девочкой, а Настей, но кое-что из спутанного рассказа он все-таки вынес: адресом он не ошибся и Настя живет – или жила? – в этом доме.

– Я друг Анастасии Алексеевны.

– Нет у нее никаких друзей, – фыркнула девчонка. – Целыми днями дома сидела, бедняжечка, если гулять выходила, так только со старой хозяйкой или с этой своей псиной. Знаете, какая у нее псина? Огромная, теленок, а не собака! А друзей у нее нет.

– Есть, – сказал Игнат вкрадчиво и выступил вперед, под свет фонаря, чтобы глупая девчонка смогла его хорошенько разглядеть, и ногу поставил так, чтобы калитку не захлопнула. – Ты не бойся, мы тебя не обидим, нам только надо знать, куда уехали твои хозяйки.

Девчонка все равно испугалась, побледнела даже, но не сдалась, сказала твердо:

– Не знаю я ничего. А если вы сейчас не уйдете, так я закричу. Голос у меня громкий. А городовой туточки, за забором живет, сразу же прибежит. Даже не сомневайтесь, господа хорошие.

– Но ведь кто-то же знает?! – Виктор никак не мог поверить, что придется уйти вот так, несолоно хлебавши. И это после стольких месяцев ожиданий!

– Никто не знает. Ночью собрались, утром, на рассвете, уехали. Все, некогда мне тут с вами!

– Погоди! – На клочке бумаги Виктор написал адрес гостиницы, в которой они с Игнатом остановились, протянул девчонке: – Вот здесь мой адрес. Если вдруг кто-то вспомнит или кто-то что-то знает, мы будем в городе еще сутки. Я отблагодарю, – сказал он как можно мягче. – Деньги заплачу. Ты подумай, если сама не знаешь, у других поспрашивай. – Вместе с бумажкой с адресом он вложил в руку девчонки пятак. – Не потеряй адрес, – сказал на прощание.

Девчонка проворно сунула пятак в карман, переспросила:

– Как, говорите, вас звать?

Виктор снова представился. В эту самую минуту у него земля уходила из-под ног, рушились хрустальные замки, которые он построил в своих мечтах. Настя пропала, не оставила даже весточки. Впервые в жизни ему захотелось напиться, очень сильно, чтобы до беспамятства, как Август, а еще курить. Серебряный портсигар в виде старинного фолианта, который он побоялся оставлять в Чернокаменске и взял с собой, был единственной вещью, которая связывала его с Настей.

Наверное, от волнения или от усиливающегося к ночи морозца пальцы не слушались, портсигар упал к ногам Игната. Тот наклонился, поднял, вот только отдавать Виктору не спешил, рассматривал портсигар очень внимательно, открыл, закрыл, а потом спросил незнакомым, осипшим вдруг голосом:

– Откуда это у тебя?

– Это подарок. Отдай.

– Я спрашиваю, откуда?

– Это она мне подарила, Настя. Сказала, что когда-то портсигар принадлежал ее брату, но брат погиб. Там случилась какая-то трагичная история, она не вдавалась в подробности, а я не спрашивал. Мне хватило того, что она подарила мне вещь, которой очень дорожила. Поэтому отдай портсигар, Игнат.

– Ты сказал, она слепая. – На него Игнат не смотрел, водил пальцем по узорам на серебряной крышке. – Почему она слепая? Что случилось?

Виктор понимал, что происходит что-то странное, что все эти вопросы неспроста. Но Игнат спрашивал, и он ответил:

– Был пожар. Кажется, около года назад. Дом сгорел, в пожаре погибли ее родители. Настю вынес из огня Трофим. Он был денщиком у ее отца. Она осталась жива, но ослепла.

Не бывает такого, чтобы человек менялся прямо на глазах, старел, ломался и терял опору. Виктор так думал, пока не взглянул Игнату в лицо.

– А бабушка? – спросил Игнат шепотом.

– Бабушка к тому времени была уже в Перми. Старая хозяйка – это и есть графиня Шумилина. Погоди, Игнат, откуда тебе знать про бабушку?..

Прежде чем ответить, Игнат открыл портсигар, одну сигарету сунул себе в зубы, вторую протянул Виктору. Они закурили и мучительно долго смотрели друг на друга в тусклом свете угасающего дня.

– Она на тебя похожа. – Виктор заговорил первым.

– Она гораздо красивее меня. – Игнат улыбнулся. – Возьми. – Он протянул Виктору портсигар. – Я отдал его Насте, когда попал в тюрьму, сказал, чтобы она подарила его хорошему парню. Видишь, как оно бывает?

– Ты граф Шумилин?

– Был им когда-то очень давно, пока по собственной глупости не накликал беду на самых близких людей. Родители умерли… – Он глубоко затянулся сигаретой, закашлялся с непривычки, сказал с горькой усмешкой: – Кажется, последний раз я курил на сходке бомбистов. Вот такой я был дурак… А они умерли, и с моей любимой сестренкой случилось несчастье. Во всем этом я буду винить себя.

– Они тебя не винили. Настя не винила. Она говорила о тебе с любовью. Твоя семья любила тебя.

Он кивнул, загасил недокуренную сигарету, сказал:

– Пойдем, ты должен мне все рассказать. Нам нужно решить, как быть дальше, где их искать.

Они сидели в кабаке за дальним уединенным столом, больше пили, чем ели, разговаривали. Говорил в основном Виктор. У него оказалось очень много связанных с Настей воспоминаний, каждое из них он бережно хранил в своей памяти. Иногда они прокрадывались в его сны, но про сны он рассказывать Игнату не стал, побоялся получить в морду.

– А Трофим всегда таким был. – Игнат улыбался собственным светлым воспоминаниям. – У него весь мир делится на своих и чужих. Значит, тебя он признал?

– Признал. – Виктор кивнул. – После того как сначала едва не придушил.

– Со мной он тоже строгим был, особенно когда учил драться. А Настю любил, баловал всегда.

– Он и сейчас ее любит. Там, в горящем вагоне, если бы я не пришел, он бы с ней остался. До самого конца.

– Почему ты пришел? – спросил Игнат. – Зачем тебе было жизнью расковать?

– А как иначе? – Виктор посмотрел на него удивленно. – Ты бы тоже пришел.

Игнат не ответил, только кивнул каким-то своим мыслям, разлил водку по стопкам.

– Почему они здесь? – спросил, когда они, не чокаясь, выпили. – Почему моя бабушка жила в Перми эти годы? Ничего не понимаю. Это ведь не из-за меня. Я далеко был. Да и каторга – это не курорт, родных туда с визитами не пускают. Ты не знаешь, как давно они здесь?

– Они не здесь, Игнат. Вот о чем надо подумать.

– Найдем, – пообещал он твердо. – Если сами не сможем, попросим Кайсы. Кайсы знатный следопыт. А мы с тобой поутру в тот дом еще раз сходим, если потребуется, правду силой выбьем.

Не понадобилось. Неприметного вида старичок вырос перед их столом словно из-под земли.

– Насилу вас отыскал, – сказал ворчливо и, не спрашивая разрешения, уселся на пустующий стул. – Кто тут из вас Серовым будет?

– Я. – Сердце забилось чаще, а весь хмель мигом выветрился из головы. – А ты кто такой?

– А я Лаврентий Терентьевич. Вы с Нюркой, внучкой моей, давеча разговаривали, про хозяек ее выспрашивали, денег обещали. – Он хитро сощурился.

– Рассказывай. – Виктор достал из кармана портмоне, но деньги вынимать не спешил.

– Мне бы горло прочистить для начала, умаялся я с другого конца города до вас добираться. Годы мои уже не те.

Виктор сделал знак половому, и через пять минут перед старичком стояли и выпивка, и закуска. Он ел неспешно, с великим аппетитом, а Виктор видел, что Игнат уже теряет терпение.

– Рассказывай, – велел он и положил перед Лаврентием Терентьевичем рубль. – Остальное потом, как расскажешь.

Старичок заграбастал рубль, вытер редкие усы и наконец заговорил:

– Старая хозяйка не хотела, чтобы кто-то знал, куда они съезжают, а вот Настасья Алексеевна все переживала, инженера какого-то ждала. Тебя? – Он посмотрел на Виктора.

– Меня.

– Так она тебя с самой осени ждала, а уже весна на дворе, – сказал старичок с укором.

– Вот он я, пришел.

– Это хорошо, что пришел. Плохо, что опоздал. Но весточку она для тебя все равно оставила, велела передать, что если надумаете ее искать, то искать нужно в Чернокаменске.

– Где? – спросили они с Игнатом в один голос.

– В Чернокаменске. Уезжали они спешно, где станут там жить, пока не знали, но Настасья Алексеевна надеялась, что городишко небольшой.

– Городишко и в самом деле небольшой, – пробормотал Виктор растерянно.

– Почему они так спешно уехали? – спросил Игнат.

– Из-за девочки.

– Из-за какой девочки?

– Из-за девочки, которая старой хозяйке приходится правнучкой, а молодой, стало быть, племянницей. Заболела девочка.

– Погоди… – Игнат подался вперед, сжал руку старика с такой силой, что тот вскрикнул от боли. – Еще раз повтори, что сказал.

– Силища, – проворчал старик, вырывая руку. – Что повторить-то? Анечка, правнучка старой хозяйки, никогда крепким здоровьем не отличалась, хиленькая была девочка. Уж как над ней все хлопотали, чтобы на ноги поставить, а ничего не получалось, то одна хворь, то другая. И так с самого младенчества, все шесть годков.

– Сколько годков? – спросил Игнат, и Виктор снова, второй раз за день, увидел, как может до неузнаваемости измениться человеческое лицо. Таким потрясенным, по-мальчишески растерянным он Игната не видел никогда.

– Да ты никак не только слеповатый, но еще и глуховатый, – проворчал старик. – Сказал же, шесть годков. Родители ее померли, и старая хозяйка специально в Пермь приехала, чтобы присматривать за сироткой, а она слабенькая была. То одни доктора в доме, то другие, а толку никакого. Этой зимой стало совсем плохо, слегла девочка. И видно, что долго не проживет, у меня же глаз наметанный. Только она все живет и живет. Мучается и все равно живет. Старая хозяйка уже перестала на докторов надеяться, позвала в дом шамана.

– Какого шамана?

– Да захаживал к нам один такой. Высокий, худой, в волчьей шапке. Даже в комнате девочки шапку свою лохматую не снимал, дикий человек.

– Кайсы, – сказал Игнат, глядя на Виктора каким-то странным, шальным взглядом.

– Точно, – оживился старик. – Кайсы его звали, шамана этого. А вы, значицца, его знаете?

– Знаем. – Игнат кивнул и велел: – Дальше рассказывай.

– Ну, вот этот ваш Кайсы на Анютку посмотрел и сказал, что ее нужно перевезти поближе к озеру, потому что, если и дальше тянуть и ничего не делать, дите умрет. Можно подумать, какое-то там озеро ее от хвори избавит. – Старик неодобрительно покачал головой. – Вот и весь рассказ. После прихода шамана хозяйка сразу же стала в дорогу собираться. Больше я ничего не знаю.

– Спасибо. – Виктор протянул ему второй рубль. – Ты нам очень помог.

– Ну, помог не помог, а Настасьи Алексеевны просьбу исполнил в точности. Вы, как ее увидите, так ей и передайте.

Он исчез так же незаметно, как и появился, оставляя их вдвоем.

– Нам надо ехать, – сказал Игнат.

– Поедем.

– Прямо сейчас.

* * *

Анечка… Девочка шести годков от роду… Сиротка, за которой присматривает его бабушка, потому что ее родители умерли…

В голове не укладывалось, но факты… Факты говорили о том, что эта маленькая девочка – его дочь. Его и Айви. По-другому никак не получалось…

Но почему, почему Кайсы ничего не рассказал про ребенка?! Ни Кайсы, ни Август, ни Евдокия… Они ведь все знали. Теперь Игнат ясно понимал, что знали. Все их недомолвки, многозначительные взгляды понимал. Не понимал он только одного, почему они скрыли это от него, почему лишили его, возможно, единственной в жизни радости. У них с Айви есть дочь!

Игнат гнал коня в промозглую весеннюю ночь, подстегивал, понукал, рвался в Чернокаменск.

– Не надо. – Виктор забрал у него поводья. – Ты его загонишь, а пешком мы далеко не уйдем.

Да, он все понимал, но бездействие убивало. Он обрел дочь, но девочка его болеет.

Кайсы сказал, ей нужно на озеро, и это было еще одним доказательством, что это не какая-то случайная девочка, а их с Айви дочка. Он помнил, как Аким Петрович рассказывал, что пытался увезти маленькую Айви подальше от Стражевого Камня, но вскоре был вынужден вернуться, потому что вдали от острова она начала болеть. Сколько они тогда пробыли в Перми? Кажется, всего несколько месяцев. А Анечка живет вдали от острова уже больше шести лет. Почему у его дочери получилось продержаться дольше, чем у его жены? Потому что серебра в ее крови меньше? Пусть бы так! Меньше серебра, меньше горя оно приносит.

В Чернокаменске оказались вечером и сразу же направились на остров. В маячную башню Игнат не вошел, а ворвался, едва не снеся дверь с петель. Не сумел Виктор его удержать. Да и кто бы удержал? Август возился со своими набросками, даже голову не поднял на грохот, настолько ему было все равно, что творится вокруг. Кайсы правил свой нож.

Не помог ему нож, когда Игнат сжал его глотку, впечатал в стену, заглянул в глаза.

– Ты знаешь, – прохрипел Кайсы.

– Игнат, ты его задушишь! – Подоспевший Виктор пытался разжать его онемевшие пальцы. – Отпусти!

Отпустил. И на шаг отступил, чтобы и в самом деле ненароком не убить.

– Где она? Где они все?!

Прежде чем ответить, Кайсы поднял упавший нож, провел пальцами по лезвию, проверяя его остроту.

– Мы пытались ее спасти, Игнат, защитить твою девочку.

– От меня? От родного отца?! Вы думали, что я смогу причинить ей вред?!

– Не от тебя. – Кайсы спрятал нож. – От матери.

– От… Айви? – Услышанное никак не укладывалось у него в голове, ничего-то он не понимал.

– Если позволишь, я начну с самого начала. Может быть, ты сумеешь меня понять. Евдокия рассказала бы лучше, но ее нет…

– Я расскажу, – вдруг заговорил Август. – Нас с Дуней это очень мучило. Особенно ее. Я должен покаяться, облегчить душу.

– Кайся, – сказал Игнат и сел напротив Августа.

– Когда тебя арестовали, Айви была уже беременна. О ее беременности знали только те, кто бывал на Стражевом Камне, самые близкие. Девочка родилась в срок, здоровенькая, красивенькая, на тебя похожая. Ее назвали Анечкой в честь жены Акима Петровича. Про то, что она родилась, никто из чужих не знал. Мы решили, что так для Айви и девочки будет безопаснее, что Злотников не должен знать про вашего ребенка.

– Я не Злотников, я родной отец!

– Погоди! – Август взмахнул рукой. – Сначала выслушай, а потом суди. Когда Злотников со своей бандой напали на остров, Анечка там тоже была, Айви с ней никогда не расставалась. А когда мы с Дуней приплыли, не было ни Айви, ни Анечки. Дуня не знала, я ведь к этому гаду ходил в тот же день, когда она слегла. Он ничего не стал от меня скрывать. – Август подобрал один из смятых набросков, бережно разгладил его ладонями. – Знаешь, что он мне рассказал? Он настолько ничтожным меня считал, настолько бесхребетным, что не побоялся сознаться в детоубийстве. Да, Игнат, он мне так и сказал, в глаза мне смотрел, улыбался и рассказывал, как на глазах у Айви швырнул беспомощного младенца в озеро, а ее держал, чтобы она дочку свою спасти не могла, чтобы видела, как ее ребенок тонет.

Стало плохо, стены закружились, Августа вдруг стало много, и все Августы говорили-говорили. А воздуха не хватало, Игнат задыхался. Словно тонул…

– Твоя девочка жива, Игнат. – Не плечи успокаивающе легли ладони Виктора. – Она не утонула.

Отпустило. Все Августы собрались в одного – равнодушно-задумчивого, ничего вокруг себя не замечающего, с головой ушедшего в воспоминания.

– А потом он ее отпустил, сказал – вот теперь живи. Только она жить не захотела, прыгнула в озеро вслед за своим ребенком. Вот такая, оказывается, у материнской любви великая сила… – Он помолчал, продолжая разглаживать набросок, а потом продолжил: – Дуня моя, как очнулась, сразу стала на озеро рваться, сказала, Айви ей привиделась, велела на остров плыть. А я что угодно был готов сделать, лишь бы она не металась, хоть немного успокоилась. Анечку мы нашли сразу, как только сошли на остров. Она лежала на берегу – голодная, замерзшая, но живая. Представляешь, Игнат, живая! И медальон на ней, тот, что ты Айви подарил. Дуня моя чуть с ума не сошла от счастья, ребенка в шаль завернула, домой отвезла, молоком напоила и ни разу не спросила, отчего же такое чудо приключилось.

– Отчего? – вместо мертвой Евдокии спросил Игнат.

– Оттого, что за спасение своего ребенка Айви заплатила страшную цену, – заговорил молчавший до этого Кайсы. – Аждарха услышал материнские мольбы, вернул девочку, но сама Айви превратилась в албасты. Знаешь, что это для нее значило?

– Она пришла к нам сразу после похорон Акима Петровича, – не дал ему договорить Август. – Стала у колыбели… Дуня проснулась, закричала, потому что видно было, что вернулась она со дна озера уже не человеком. Но человеческое в ней еще сильно было. «Увезите ее отсюда, – сказала, – спасите». И исчезла, никогда больше не появлялась.

– Ты думаешь, главное проклятие моей дочки в том, что она стала нечистью? – спросил Кайсы сипло и снова достал нож. – Знаешь, что албасты делают с маленькими детьми? Они их убивают, душат прямо в колыбели. Это жажда, справиться с которой очень тяжело, почти невозможно. И собственный ребенок, плоть от плоти, самая главная мишень. А девочка моя еще не растеряла человеческое, и все это в ней борется каждое мгновение.

– У Дуни был адрес твоих родителей, – сказал Август. – Аким Петрович дал незадолго до смерти, велел написать им, если что-то случится и Анечке понадобится защита семьи. Дуня написала, рассказала все как есть, и про тебя, и про Айви, и про вашу девочку, попросила помощи. Мы ждали письма, а приехала сама графиня Шумилина, твоя бабушка. Удивительная женщина, великой силы. Объяснений слушать не стала, сразу подошла к колыбели, посмотрела на Анечку, на руки взяла, сказала: «Наша кровь, шумилинская». Про то, что шумилинская кровь в малышке с серебряной смешана, мы с Дуней ей целый вечер растолковывали. И про то, что увозить далеко ее никак нельзя. Думали, не поверит, назовет сумасшедшими. Может быть, она бы нам и не поверила, если бы не письмо, которое оставил Аким Петрович. Что там между ними в молодости происходило, я не знаю, но знакомы они были. Про это мне Дуня на ухо шепнула. Бабушка твоя письмо читала-перечитывала, а потом ушла. А через неделю вернулась, сказала, что купила дом в Перми, что Анечка с ней там первое время поживет, а дальше будет видно. Адрес она оставила, по которому мы могли бы ее найти, пыталась нам денег дать, но поняла, что это лишнее, что для нас Анечка тоже родная, попросила отвести ее на могилу Акима Петровича, а потом забрала девочку, поблагодарила, попрощалась и уехала. Мы их с Дуней в Перми навещали так часто, как только получалось, чтобы не вызвать подозрений. Первое время все хорошо было, а потом Анечка начала болеть. Сначала не сильно, обычным детскими болезнями, но с каждым разом становилось все хуже. А этой зимой стало совсем плохо. Так плохо, что Анечка едва до весны дотянула. По бездорожью, в метель везти ее в Чернокаменск было опасно. Все это понимали. Когда волки ушли, Кайсы постоянно в Пермь мотался, отвозил какие-то снадобья.

– Мало помогали мои снадобья. – Отец Айви поморщился. – Вот озерная вода помогала, да только много ли привезешь той воды? Когда моей внучке стало совсем плохо, мы с твоей бабушкой решили, что тянуть дальше нельзя, надо перевезти Анечку хотя бы в Чернокаменск, поближе к озеру.

– А я? – Он не понимал, никак не мог взять в толк главное. – Почему я ничего не знал? Чем я провинился перед вами, что вы не рассказали мне про дочь?

– Прости, Игнат. – Август смотрел в пустоту перед собой, словно видел что-то невидимое остальным. – Евдокия так решила.

– Почему?! – Не могла тетушка причинить ему боль. Она же его любила, по-настоящему любила.

– Ты другим вернулся. Не чужим, но другим, поломанным. Вспомни, каким ты был, о чем мечтал. А она малышка еще совсем. Изменилось бы что-то, если бы ты узнал о ее существовании? Передумал бы? Отказался от мести? Только не лги, Игнат. Самого себя не обманешь. Теперь и я это знаю. – Август перевел на него тяжелый, недобрый взгляд. – И тебя я теперь понимаю как никто другой. Только вот мне терять больше нечего, никого у меня не осталось, а у тебя – дочка, бабушка и сестра. Семья у тебя. Но даже не в этом дело, узнай ты про Анечку, сдержался бы ты? Не пришел бы на нее посмотреть?

Игнат знал ответ. Не сдержался бы. Никто и ничто его бы не остановило. И сейчас не остановит.

– Вот видишь. – Август покачал головой. – Ты и сам все понимаешь. Ты только одного не понимаешь, что она по твоему следу пойдет…

– Айви?..

– Албасты. Она тебя увидела, почуяла. Связаны вы с ней теперь невидимыми нитями. Вот она за одну из таких ниточек потянет и придет, чтобы убить вашу дочь. И ведь убьет, не сомневайся. И когда это случится, что ты станешь делать с ней, с собой? Как жить сможешь?

Он не знал. Не было у него ответов на эти страшные вопросы. И выхода никакого он не видел. А та сделка, что предложил ему Желтоглазый, больше не имела смысла. Жизнью и будущим своей дочери он рисковать не желал. И выбор перед ним теперь стал страшный, мучительный: любимая жена или любимая дочь. Ведь когда-нибудь, рано или поздно, темная сторона, та, которую называют албасты, победит, и Айви придет за их ребенком и не сможет остановиться…

Здоровый глаз словно бы ослеп от невыплаканных горьких слез. Не было больше ни злости, ни решимости, осталось одно лишь отчаяние из-за выбора, который ему предстояло сделать.

Его не утешали, не останавливали. Эти трем мужчинам его слезы не казались проявлением слабости, но и помочь они ему были не в силах.

– Тебе нельзя с ней видеться, – заговорил Кайсы. – Даже знать, где они остановились, нельзя. Понимаешь?

– А ты понимаешь, что это ненадолго? – Он стер слезы. – Увозить мою дочь далеко от озера нельзя, но и оставлять ее здесь тоже нельзя, потому что… Айви ее найдет.

– Ты знаешь, что нужно сделать… – Кайсы на него не смотрел, острием ножа вырезал на своей ладони кровавые узоры и, кажется, не замечал, что делает.

– Я должен убить свою жену? Предать ее во второй раз?..

– Она сказала бы тебе, что это единственный выход. Чтобы спасти вашу дочь, она пожертвовала не только своей жизнью, но и своей душой.

– А если Айви еще можно спасти? Показать ей дорогу?

– Ты сможешь это сделать? – В голосе Кайсы послышалась надежда.

– Нет.

Он мог бы. Раньше, не сейчас. Он бы пожертвовал всем, даже дружбой, чтобы спасти Айви, но теперь жертвовать пришлось бы собственной дочерью. Приняла бы Айви такую жертву? Он знал ответ.

– Как можно убить того, кто и так уже мертв? – Август задал вопрос, произнести который не решался никто из них.

– Татарин знает. – Кайсы вытер окровавленную руку о куртку. – В нем шаманская кровь, он многое знает, даже если думает, что не знает ничего. Поговори с татарином, Игнат.

Кайсы был прав, Тайбек знал. Он даже был знаком с другой албасты – старой и сильной, взявшейся отчего-то ему помогать. Если нет иного выхода, Игнат пойдет до конца.

– Моя бабушка и моя сестра про меня знают? – Он посмотрел на Кайсы.

– Знают. – Тот кивнул. – Я им рассказал. Они счастливы, что ты жив, и очень хотят с тобой встретиться.

– Можно?

– Не в их доме. И лучше даже не в Чернокаменске. Я что-нибудь придумаю. Твоей дочке стало легче. Как только мы перевезли ее в город, она пошла на поправку, снова смеется. У нее удивительный смех. – Кайсы улыбнулся. – Звонкий, как колокольчик.

Как же Игнат ему завидовал! Вот этой возможности видеть Анечку, слышать ее смех. А ему, родному отцу, нельзя…

– Какая она?

– Красивая. – Кайсы продолжал улыбаться. – Красивая, как Айви, но похожа больше на тебя. И такая же упрямая, если что-то решит, не переиначишь.

– У меня есть ее портрет, – сказал вдруг Август и из вороха набросков вытащил один, протянул Игнату. – Вот такой она была год назад.

Она была чудесной – его маленькая девочка! И Кайсы ошибался, она оказалась похожа на Айви.

* * *

Это был особенный день. День, который Виктор ждал многие месяцы. День, наполненный новостями и событиями.

Кайсы организовал Игнату встречу с Настей и бабушкой. Как она прошла, о чем они разговаривали, Виктор не знал. Игнат вернулся с этой встречи молчаливый и задумчивый, с незнакомым светом в глазах. В обоих глазах, даже в незрячем.

– Смотри! – На его раскрытой ладони лежал медальон. – Это моя дочка.

Девочка, изображенная на крошечной гравюре, спрятанной в медальоне, была похожа на Настю, но говорить об этом Игнату Виктор не стал. Неважно, на кого похож ребенок, главное, чтобы он был здоровым и живым.

– Она – чудо. – Он вернул медальон.

– Чудо. – Игнат улыбнулся. И это была удивительная, ласковая улыбка, преобразившая до неузнаваемости его обезображенное лицо. – А Настя станет ждать тебя у озера. Кайсы ее привезет, а потом заберет. Знаешь, Витя, я не слишком хорошо разбираюсь в женщинах, но и моих скудных познаний хватило, чтобы понять, что моя сестра тебя любит.

– Я ее тоже люблю. – Признание далось легко. Он не кривил душой, просто высказал то, что было у него на сердце.

– Тогда иди. – Игнат легонько толкнул его в грудь. – И береги ее.

Он не пошел, а побежал. Несся через весь город сломя голову, а потом через лес к озеру. Боялся опоздать. Но все равно опоздал.

Настя гуляла по берегу. Тонкая фигурка на фоне светло-серого весеннего неба. Слишком хрупкая, слишком беззащитная для этого темного места. Нет, он ошибся – не беззащитная, а под охраной огромного черного пса, признать в котором толстолапого, неуклюжего Теодора получилось не сразу. А вот Тео его признал, сорвался с места, помчался навстречу резвым лошадиным галопом, набросился с совершенно щенячьими ласками.

– Тише, мальчик, тише! – Виктор одновременно пытался и обнять пса, и удержаться на ногах под его трехпудовым весом. – Я тоже рад тебя видеть.

– Тео! – Настя шла в их сторону. В руке у нее была та самая подаренная Виктором трость. – Тео, ты куда убежал?

– Настя… – Услышав ее голос, он совершенно забыл и про правила этикета, и про то, что она графиня, а он всего лишь инженер. – Настя!

– Виктор? – Она шла на его голос уверенно и решительно, словно видела и его, и эти его растрепанные вихры, и совершенно мальчишеский румянец. – Витя…

Она на ходу сдергивала перчатки, чтобы дотронуться до него, чтобы почувствовать. А он не удержался, сгреб ее в охапку, сжал в объятиях крепко, может быть, даже слишком крепко, по-мужицки, поцеловал сначала в холодный веснушчатый нос, а потом, осмелев окончательно, ошалев от свалившегося ему в руки счастья, и в губы. Он целовал ее и боялся, что она испугается этого дикого порыва, оттолкнет. Но она не испугалась и не оттолкнула, прижалась еще сильнее, зарылась ледяными пальцами в растрепанные волосы.

– Нашел, – прошептала, когда он позволил им передышку. – Приехал…

– Нашел, Настя. – Возможность целовать ее была сейчас для него важнее возможности дышать. Без воздуха он как-нибудь обойдется, а вот без Насти не сможет.

Скулил Тео, толкался лобастой башкой, стараясь протиснуться между ними. Нет, не вбить клин, а тоже стать частью того чудесного вихря, что их окружал. Целоваться и уворачиваться от Тео было тяжело, но какое-то время у них получалось, а потом пришлось разжать объятия, впустить Тео в свой вновь обретенный мир.

– Он очень умный. – Одной рукой Настя гладила Виктора по щеке, а второй – Теодора по загривку. И оба они были счастливы. – Он меня охраняет, как самый настоящий сторожевой пес. Не подпускает ко мне чужаков, показывает дорогу. Он даже трость мне приносит. Представляешь? – Настя продемонстрировала свою трость со следами от зубов Тео. – Но когда он со мной, мне не нужна трость. Просто здесь незнакомое место, я побоялась.

Она говорила, улыбалась, а он не мог на нее наглядеться, и не было в этом мире человека счастливее. – А как он играет с Анечкой! Она катается на нем верхом, как на пони. Бабушка ругается, но что я могу сделать, если у них заговор и любовь навеки?

– У меня тоже, – сказал Виктор и снова поцеловал ее в веснушчатый нос.

– Что – тоже? – Улыбка ее сделалась настороженной.

– Тоже любовь навеки. – Вот он и сказал, признался в своих чувствах. – Настя, я без тебя не жил, так, чтобы по-настоящему, в полную силу. Понимаешь?

– Понимаю. – Она все еще боялась, что все это не взаправду, но верила. И он поклялся себе, что сделает все для того, чтобы она поверила окончательно и бесповоротно. У них для этого впереди была вся жизнь.

* * *

В тот день, когда Игнат собрался к Тайбеку, в городе объявился Сиротка. На остров он пока носа не казал, но по злачным местам Чернокаменска прошелся шальным ураганом. Не один – со своей новой бандой. Хорошо, что Август пока ничего не знает.

Тайбек ждал Игната на острове, сидел, скрестив ноги по-турецки, на Змеиной Голове, смотрел в небо, но приближение человека почувствовал задолго до того, как он ступил на утес.

– Сиротка в городе, – сказал, не оборачиваясь.

– Я знаю. – Игнат сел рядом, прямо на холодный, вылизанный ветром и волнами камень. – Я пришел, чтобы попросить тебя о помощи.

– Проси.

– Как убить албасты? – Сердце сжалось, пропустило удар. – Так, чтобы насовсем.

– Ты сейчас говоришь о своей жене? – Тайбек глянул на него искоса. – О той, которую хотел спасти, показать дорогу в лучший мир?

– У меня нет другого выхода. Появились… обстоятельства.

– Знаю я о твоих обстоятельствах, кунак. Если бы передо мной встал такой страшный выбор, я бы убил себя.

– Я бы тоже убил. Но моя смерть не спасет ни одну из них. А ты знаешь про албасты больше моего. Помоги.

– Я знаю только про одну из них.

– Расскажи.

– У нее свой интерес. Я обещал молчать и сдержу слово. Но я могу помочь тебе спасти их обеих. Ты ведь собираешься зажечь маяк?

– Собирался. В день весеннего равноденствия.

– Хороший выбор. – Тайбек кивнул. – День, когда силы добра и зла равны. Когда достаточно соломинки, чтобы перешибить хребет верблюду.

– У меня нет этой соломинки. Если я зажгу маяк, света его хватит, чтобы Айви увидела путь и проход. Но этот путь увидит и он. Он придет в этот мир, Тайбек.

– Тот, кого ты называешь Желтоглазым?

– Тот, кого ты называешь аждархой. Что тогда станет с этим миром?

– Раньше ты не задавал себе этот вопрос.

– Раньше я не знал, что у меня есть дочь.

– Думаешь, я тебя осуждаю, кунак? Кто я такой, чтобы винить?

– Если я зажгу огонь на маяке, я уже не смогу его погасить. К тому времени я буду уже с Айви.

– Приведи мне Сиротку. Сюда, на остров. Приведи его, и я тебе помогу, погашу маяк, закрою проход. – Он смотрел на Игната взглядом одновременно решительным и отрешенным. Для себя он уже тоже все давно решил, сделал свой выбор.

– Приведу. Жди.

Искать Сиротку долго не пришлось, он пил в кабаке в шумной компании своих головорезов. Эта новая стая была страшнее предыдущей, не собачья – волчья. Уже стемнело, когда Сиротка вышел во двор по нужде. Не помог хлыст. Его же хлыстом Игнат и придушил управляющего. Не насмерть, а так, чтобы потерял сознание. Связал, перебросил через седло, хлестнул коня.

Сиротка пришел в себя уже в лодке, зарычал, как бешеный пес, заметался, догадался, что его ждет. Затем начал торговаться, предлагать золото.

– Мне от тебя не золото, а покаяние нужно. – Игнат мог бы снова его придушить, чтобы замолчал, перестал метаться, но Тайбек не обрадуется. Тайбеку эта падаль нужна живой и в сознании. Его право, Игнат же выполнит свою часть уговора.

Тайбек ждал их на берегу. Выступил бесшумной тенью из темноты.

– Спасибо, кунак. Сам бы я не удержался, убил бы его на месте, а теперь уж как-нибудь потерплю.

– Мне уйти? – спросил Игнат, вытаскивая Сиротку из лодки.

– Я скажу, когда уходить. А пока помоги мне его в пещеру отнести, ту, что с озером.

Несмотря на ночь, в пещере было светло, свет шел от воды. На берегу Тайбек и расположился, достал из-за пазухи завернутую в тряпицу серебряную чешуйку, разжег костерок так, чтобы огонь отражался в зеркальной чаше, полоснул по ладони ножом, брызнул кровью в костер, а потом поднес кровоточащую руку к озерной глади.

– Воду кровью поить, – сказал с дикой улыбкой.

Алая кровь в серебряной воде чернела, превращалась в черные нити, которые не тонули, а сплетались в затейливый узор, похожий на сеть. И эту сотканную из собственной крови сеть Тайбек потянул на поверхность, а вместе с ней и что-то большое, похожее на рыбу. Нет, не рыбу – девушку. Красивую, такую красивую, что глаз не отвести, почти такую же красивую, как Айви. И волосы – серебро, только спутанные в старушечий колтун.

– Плохо мне без гребня. – То ли голос, то ли воды журчанье. – Отдай.

– Отдам. Я же обещал. – Тайбек не переставал улыбаться. – А ты помнишь, что обещала, албасты?

– Я все свои обещания помню, человек. – Албасты стряхнула с себя сеть, длинным змеиным языком слизнула с пальцев капельки крови, посмотрела на Игната, усмехнулась: – Значит, вот ты какой, – проговорила почти ласково, а потом велела: – Уходи!

И он не посмел ослушаться. Таким ужасом, таким могильным холодом дохнуло от албасты. Была она старой как мир, хоть и выглядела юной девушкой. В этот момент она казалась опаснее Желтоглазого. Может, так оно и было на самом деле?

Из пещеры Игнат выбирался, не оглядываясь. Знал, если оглянется, она его не отпустит. А оказавшись наверху, упал в бессилии на камни, закрыл глаза.

Закричал Сиротка. Он кричал и захлебывался своим криком. Долго, очень долго. Но даже этот отчаянный крик заглушал громкий голос Тайбека:

– Балкыш, Тимур, Фархад, Евдокия…

И еще десятки имен. Тайбек не обманул, он и в самом деле помнил их все…

* * *

Сиротку, или то, что после него осталось, если вообще осталось, так и не нашли. Да и не особо искали. Стая его, потеряв вожака, разбрелась по Чернокаменску, затерялась в толпе таких же пришлых. Правду знали только Тайбек, Игнат и Август. Августу Игнат все рассказал. Не про старую албасты, а про то, что гад, убивший Евдокию, умер в адских мучениях.

– Хорошо, – сказал Август совершенно будничным тоном. – Остался еще один, но этот мой. – Он говорил о Злотникове, крепко запомнил, кто позволил Сиротке отнять у него Евдокию. – Прости, Игнат, но даже тебе я его не отдам.

Хотел бы Игнат добраться до Злотникова, услышать его предсмертные вопли, но Злотников возвращаться не спешил, а время уходило. Считай, не осталось у него уже времени. А вот дела кое-какие остались.

– Ты не думай, Игнат, я хоть и беспомощный пропойца, но за всех наших девочек отомщу. Как-нибудь… – Август перекладывал из одной стопки в другую изрисованные, исчерканные листы бумаги. На каждом из них была Евдокия.

– Я вам помочь не смогу, мастер Берг, у меня свои дела.

– А и не надо. – Архитектор улыбнулся. – Я как-нибудь сам. Может, Кайсы захочет мне помочь.

– Только Виктора не втягивайте, – попросил он. – Не надо ему… Пусть подальше от этого всего держится. И еще у меня есть к вам просьба. Поможете?

– Помогу. Может, хоть на что-то Август Берг еще сгодится. А ты, никак, прощаешься со мной, Игнат?

– Еще не прощаюсь, но уже скоро.

– Тайбек тебе подсказал, как?.. – Он недоговорил, замолчал и виски руками сжал.

– Все будет хорошо, мастер Берг. – Игнат похлопал его по плечу. – Все наладится. Вы только берегите себя.

– Сберегу. – В глазах Августа появился шальной блеск. – Ради Злотникова сберегу.


Виктор тоже почувствовал недоброе, даже несмотря на то, что последние дни пребывал в совершеннейшей эйфории. Должен хоть кто-то из них быть счастлив. А Виктор это счастье заслужил. Он хороший человек, и Настене с ним будет хорошо. Лучшего мужа для своей любимой сестренки Игнат и желать не мог. И за Анечкой они присмотрят, вырастят, защитят от невзгод. А он со своей стороны сделает все, что в его силах, чтобы так и случилось.

Они прогуливались по берегу острова. То есть это Виктору казалось, что они прогуливаются и беседуют, а у Игната была цель.

– Пришли. – Он остановился напротив гряды из черных валунов. – Видишь вот тот камень? Тот, самый дальний, почти полностью залитый водой.

– Да. – Чтобы лучше видеть, Виктор приложил ладонь ко лбу.

– Там глубоко, метра четыре-пять глубина. Но ты, помнится, говорил, что твое детство прошло на море. Значит, нырять и плавать должен уметь.

– Умею.

– Вот и хорошо. Там на дне – сундук с золотом, старый клад, который спрятал Демьян Злотников, когда от подельников своих убегал. Он отец того, кто считает остров своим.

– Того самого, кто Евдокию и твою жену…

– Да. – Игнат не позволил договорить. – Золота там очень много. Хватит и тебе с Настеной, и Анечке, и вашим внукам. Я только об одном прошу, береги их, любовь свою береги. И Анечку без защиты не оставляй. Сам понимаешь, далеко от озера ей уезжать теперь нельзя, значит, и вам тоже. А тут опасно…

– Я присмотрю. Не переживай об этом. За всеми твоими девочками присмотрю. А что ты задумал, Игнат?

Виктор за него волновался. Они все за него волновались, но не отговаривали, знали – бесполезно.

– Что задумал, то и сделаю. И тебе об этом лучше не знать. Ни тебе, ни уж тем более Насте с бабушкой. Им первое время будет тяжело, но ты скажи, что я ушел счастливый. И Анечке моей тоже, когда вырастет, расскажи и про меня, и про Айви. Страхов не рассказывай, не надо. Придумай что-нибудь, чтобы не напугать. Главное, скажи, что мы любили ее сильнее жизни.

– Расскажу. – Виктор кивнул, а потом спросил: – Игнат, а вдруг можно как-нибудь по-другому? Вдруг еще получится все исправить?

– Я и пытаюсь все исправить, чтобы вам всем потом легче было. С Кайсы я поговорил, он обещал вам помогать. Наседкой над вами он сидеть не станет, не тот у него характер, но в нужный момент появится и сделает все, что от него зависит. А вы приглядывайте за Августом, я за него тревожусь.

– Приглядим. – Виктор больше вопросов не задавал, только слушал. И его жизнь в Чернокаменске закалила, перековала. Это хорошо, по-другому тут никак.


С бабушкой и Настеной Игнат разговаривал о другом, о земном и радостном. О том, что Анечка уже совершенно поправилась и стала сущей егозой, за которой нужен глаз да глаз. О том, что Трофим – вот чудо-то! – позвал замуж Ксению и та согласилась. О том, что маленький Венечка подрос и научился не только ходить, но и бегать, и теперь глаз да глаз нужен не только за Анечкой, но и за ним тоже. О Викторе, Насте и их уже запланированной на конец весны свадьбе. Даже о немецком доге Теодоре, который хоть и вымахал ростом с теленка, но все еще сущий ребенок, и за ним тоже нужен глаз да глаз, как за Анечкой и Венечкой. Он слушал эти милые домашние новости и чувствовал себя почти счастливым. Семья дарила ему любовь и силы, утверждала в правильности принятого решения, в том, что все у них отныне будет хорошо.

* * *

Ночь наступила темная, непроглядная. Она с жадностью пожирала и свет керосиновой лампы, и робкий огонек свечи и, поглотив свет, становилась, кажется, еще чернее. Вот оно и наступило – весеннее равноденствие, когда черного и белого, злого и доброго в мире пополам. На маяке их собралось трое: Игнат, Тайбек и Август. Они не обсуждали предстоящее и почти не разговаривали. Каждый из них знал, что им предстоит, и этого было достаточно.

Наверху царствовал ветер, предвестник скорой бури, но они не боялись, что не смогут зажечь огонь. Этот огонь проще зажечь, чем загасить.

– Мастер Берг, не смотрите в зеркала, – велел Игнат. – Ни сейчас не смотрите, ни потом, когда все закончится. Просто снимите их и спрячьте как можно дальше.

– Хорошо, – Август кивнул и тут же спросил: – Как мы поймем, что уже пора гасить огонь?

– Поймем, не думай об этом. – Тайбек улыбнулся одновременно отрешенной и счастливой улыбкой, посмотрел на Игната. – Готов, кунак?

Вместо ответа Игнат шагнул в центр фонарной комнаты, повыше поднял факел.

– Спасибо, – сказал прежде, чем зажечь первую лампу. – Спасибо вам за все.

Огонь в лампах вспыхнул с такой яростью, что стало больно глазам, отразился в серебряных зеркалах и, многократно усиливаясь, превратился в прямой, как стрела, луч.

– Торопись! – послышался в этом ослепительном сиянии голос Тайбека. – Поспеши, кунак!

И Игнат шагнул в свет этого путеводного луча, уже зная, что на том конце встретит свою Айви.

…Она стояла возле детской кроватки и смотрела на их спящую дочь. Совсем юная, почти девочка, с заплетенными в косу серебряными волосами.

– Ты нашел меня, Федя, – сказала ласково. – Как же хорошо, что ты меня нашел.

– А ты меня дождалась, моя ласточка. – Он обнял жену за хрупкие плечи, прижал к себе.

– Она такая красивая – наша девочка. – Айви поправила край сползшего одеяла. – И так похожа на тебя. Мне страшно ее оставлять, Федя. Теперь, когда я снова могу чувствовать и вижу путь, мне страшно.

– Не бойся, ласточка. – Он поцеловал ее в висок. – За нашей девочкой присмотрят, а нам нужно уходить.

Она кивнула, взяла его за руку и заглянула в глаза.

– Ты должен сделать еще кое-что, Федя, – сказала твердо.


Настена спала, разметавшись, раскинув руки так, словно летала во сне. Он коснулся ее висков бережно, не боясь боли, а боясь разбудить, разрушить ее чудесный сон. А немецкий дог Теодор, даже ночью охранявший покой любимой хозяйки, следил за ним очень внимательно, с почти человеческим пониманием.

О том, что им пора уходить, напомнила пока еще легкая, но стремительно усиливающаяся дрожь. Тот, кто веками жил на границе миров, просыпался и оглядывался в поисках пути. Желтые глаза его наливались победным красным, а серебряное сердце, спрятанное в подземной пещере, пульсировало с неистовой силой, прорастало сосудами, наполнялось алой кровью, обретало плоть…

– Пора!

Они взялись за руки и шагнули на сияющий луч, навстречу свету и дарованному им наконец покою. Они жили честно, по совести, они любили искренне, боролись друг за друга до последнего. Они оставили после себя след на земле и сейчас уходили счастливые, с легким сердцем…


…Ветер ярился, бился о стены, и башня раскачивалась, точно маятник. Гигантский перевернутый маятник. А остров дрожал и ворочался, как огромное просыпающееся чудовище. Нет, он и был этим чудовищем, окаменевшим демоном с мертвым, заключенным в серебряный панцирь сердцем.

– Пора, – сказал Тайбек, который широко открытыми глазами всматривался в темноту.

– Он нашел ее? – Август вдруг почувствовал боль оттого, что кто-то нашел свою любовь в то самое время, когда он потерял.

– Они ушли. – Тайбек улыбнулся. В улыбке его была радость пополам с нетерпением. – И мне тоже пора. Я обещал ей, что сдержу свое слово, потушу этот огонь до того, как змей вырвется.

– Кому ты обещал? – спроси Август, просто чтобы спросить, в своих мыслях он был далеко.

– Это уже не имеет значения. Главное, что оба мы сдержали данное друг другу обещание. Отвернись, мастер Берг, прошу тебя.

Август послушно отвернулся, а когда повернулся обратно, Тайбек уже исчез и забрал огонь с собой. И от обрушившейся на башню темноты и тишины сделалось жутко, до дрожи в коленях. Но страх прошел, как только Август понял, что остров больше не дрожит. Тот, кто так рвался в мир живых, проиграл еще одну битву.

Выглянула луна, еще не идеально круглая, но уже достаточно сильная. Август знал, каким-то шестым чувством понимал, что опасность пусть не исчезла окончательно, но затаилась на долгие годы. Даст бог, навсегда.

Теперь в серебряных зеркалах отражался только холодный лунный свет. Луна любит заглядывать в зеркала, а ему Игнат не велел. На полу прямо у его ног что-то лежало. Нож с костяной рукоятью и серебряное кольцо Тайбека, прощальный подарок. Августу кольцо пришлось впору.

Он доставал серебряные зеркала из креплений на ощупь, отвернувшись, глядя на лунные блики на свинцовой глади озера. Когда в руках у него оказалось последнее зеркало, он не выдержал. Что ему терять? Чего бояться?

Август всматривался в свое отражение очень внимательно. Сначала в свое, потом в сотни и тысячи иных отражений. Когда он наконец отвел взгляд, наступил рассвет…


…Настю разбудил Тео, ткнулся холодным носом в шею, засопел требовательно. Тео хотел на прогулку, и гулять желал исключительно с Настей. Такая уж у них сложилась традиция. Летом гулять с Теодором было легко и приятно, но попробуй проснись в такую рань, когда за окном темно и промозгло.

– Тео, погуляй сам. Пусть Ксюша тебя выпустит.

Настя попыталась с головой укрыться одеялом, но Тео уже тащил его вниз, на пол. Пришлось вставать и открывать глаза.

Вокруг Насти была темнота, но не та, к которой девушка уже почти привыкла, а иная, сотканная из мельчайших оттенков, неровная. В собственной комнате она ориентировалась очень хорошо, знала каждый уголок, каждый выступ, и к окну шагнула смело, подчиняясь неожиданному порыву, отдернула портьеры и увидела зарождающийся рассвет. Солнечные блики на плотном сером покрывале тумана и черное перышко на белом подоконнике.

Увидела…

– Тео, – позвала она, вцепившись в подоконник, не отводя взгляда от перышка. Сейчас оно стало для нее путеводным светом маяка. – Теодор, иди сюда.

Пес – огромный, угольно-черный, с по-человечески умными глазами, ткнулся головой в дрожащие Настины коленки, а потом метнулся в сумрак комнаты, чтобы вернуться с тростью в зубах.

Все-таки не удержалась она на ногах, обхватив Тео за шею, опустилась на холодный пол и тут же увидела узор и трещинки на дубовой половице.

Увидела…

На глаза навернулись слезы, но Настя решительно стерла их ладонями, испугалась, что из-за слез снова может потерять зрение. Сидела, дышала открытым ртом и не смела моргнуть, пока на полу возле кровати не увидела серебряный браслет своего брата, пока не осознала, что минувшей ночью случилось что-то одновременно прекрасное и печальное. И осознав необратимость случившегося, все-таки заплакала, уткнувшись лицом в густую шерсть Теодора…

* * *

О том, что у Игната все получилось, что он нашел и свою Айви и выход, Виктору рассказал Август. Впрочем, рассказал – это громко сказано. Архитектор был молчалив и сосредоточен, каждое слово из него приходилось тянуть клещами, и голову от своих набросков он поднял лишь однажды, чтобы протянуть один из них.

– Смотри, – сказал и улыбнулся. – Вот такой она будет. Такой я ее видел этой ночью.

На рисунке была Евдокия. Она стояла, скрестив на груди руки, смотрела куда-то вдаль. На губах ее играла улыбка, заметить которую могли лишь те, кто знал Евдокию очень хорошо, кого она любила.

– Вот таким будет памятник. Я поставлю его здесь, рядом с маяком. Так она хотела.

– Очень хорошо и очень красиво, мастер Берг. – Виктор вернул рисунок Августу. Взгляд его остановился на простом серебряном кольце.

– Прощальный подарок Тайбека. – Ногтем Август поскреб тусклый металл. – Знаешь, с этим кольцом я снова почувствовал себя сильным, на башню поднялся совсем без одышки. Ты чувствуешь? – Он вдруг насторожился, невидящим взглядом вперился в пустоту перед собой.

Сказать по правде, Виктор не чувствовал ничего. А ведь должен был! Полнолуние уже этой ночью.

– Остров больше не дрожит, – прошептал Август. – Это значит, что сердце…

– Больше не бьется, – закончил за него Виктор.

– И мы с тобой не станем проверять, живое оно или нет. – Август поднес к губам указательный палец, будто боялся разбудить кого-то невидимого. – Мы замуруем вход в пещеру. Сегодня же.

Они проработали до самого обеда, но дело сделали. Август и в самом деле казался двужильным, работал так, что Виктор едва за ним успевал.

– Вот и все, – сказал Берг удовлетворенно, когда они закончили. – Вот и хорошо.

– А как быть со второй пещерой? – спросил Виктор.

– Не сейчас, я решу позже. А ты иди уже, уплывай с острова, Витя. Мне кажется, тебя ждут.

Его и в самом деле ждали. Стоило только сойти с лодки, как он увидел Настю и Тео. Тео привычно сорвался с места, помчался к Виктору здороваться. А Настя шла следом, медленно и уверенно. Она шла и не сводила с Виктора глаз, смотрела так, словно видела его впервые.

Смотрела…

Видела…

– Настя. – Он обнял ее за плечи, притянул к себе, поцеловал в губы. А она отстранилась, но лишь затем, чтобы коснуться его лица замерзшими пальцами, взъерошить его и без того растрепанные волосы.

– И вправду черные, – сказала с улыбкой. – Ксюша говорила, что у тебя волосы черные как смоль, а глаза как янтарь. Она была права… Витя, я проснулась сегодня утром и поняла, что вижу, – заговорила она скороговоркой, словно боялась, что он ее остановит. – Вижу, что рассвет серый, а Тео черный, что у Анечки волосы с рыжинкой, а у Венечки щечки румяные, как яблоки. Я вижу, Витя! – Она прижалась щекой к его груди, затаилась, но ненадолго. Переполнявшие девушку чувства рвались на волю, не позволяли долго молчать. – Сначала было слишком ярко, даже больно, а потом я привыкла. Представляешь, Витя, оказывается, к нормальной жизни тоже нужно привыкать. Это же все он, да? Это Федя сделал? Мне Кайсы рассказывал, что он мог вот так… А я думала, сказки все или совпадение просто. А теперь знаю, что он. Только не понимаю, как. – Она замолчала, посмотрела Виктору в глаза долгим, внимательным взглядом. – Его больше нет с нами, да? Это был его прощальный подарок?

– Он ушел, Настя. Нашел свою Айви, и они ушли вдвоем. Осталась Анечка, но они знают, что все мы ее любим, что присмотрим и защитим, если потребуется. Я буду вас защищать. Всех.

– Бабушка тоже так сказала. – Настя улыбнулась. – Она сказала, что Федя всегда был упрямым и своего добивался. Добился?

– Добился. – Он поцеловал ее в кончик носа.

– А тебе он тоже оставил подарок. Мне кажется, это тебе.

На ее раскрытой ладони лежал серебряный браслет. Игнат не расставался с ним никогда, и если уж расстался, значит, он ему больше не нужен. Не от кого ему больше защищаться. И может, их с Тайбеком жертва защитит тех, чьи судьбы теперь связаны со Стражевым Камнем. Может быть, она их уже защитила.


Эпилог

Человек сдержал слово и гребень ее вернул.

Гребень скользил по белым волосам гладко, разбирал на пряди, ласкал, успокаивал, уговаривал забыть, но она все вспомнила, даже то, что забыла за эти столетия. Она вспомнила даже свое имя. Кайна – вот как ее звали когда-то давным-давно. Не демон, не албасты – Кайна! Самая красивая девушка в деревне, самая желанная невеста. Многие к ней сватались, только она никого не хотела, никого не любила, ждала одного-единственного.

Дождалась. Высокий, красивый с глазами как серебро – чужак. Чужаку отдала она свое сердце, вслед за ним ушла жить на остров посреди озера. Не испугалась даже пророчеств старого шамана, который сулил погибель и ей, и ее роду. Ушла, потому что полюбила. А то, что муж ее не человек, что в полную луну оборачивается огромным серебряным змеем и уходит под воду до самого утра, так разве же это любви помеха? Сколько тех полных лун? В остальное-то время он человек, ласковый, заботливый. А то, что шаман называет его демоном, это от зависти, оттого, что у шамана нет той власти, что есть у ее мужа. Шамана только огонь слушается, а ее змей с водой и землей может разговаривать. Кайна сама видела, как по его зову серебряные жилы на поверхность выходили, а золотые слитки прямо из земли вырастали, как грибы. Вот такая сила была у ее мужа. Но Кайне не требовалось ни золото, ни серебро, она любила чужестранца не за щедрые подарки, и в любви этой родилась их дочка. Красотой своей она была похожа на Кайну, а серебром глаз – на отца. Маленькое чудо…

Счастье Кайны разрушил шаман. Появился на острове, когда не было мужа, цепко схватил за руку, так, что не вырваться, велел:

– Пойдем со мной, женщина. Покажу тебе, что любовь твоя натворила.

И Кайна пошла, даже про любимую доченьку забыла, не смогла противиться шаманским чарам. Шаман повел ее по деревне от одного дома к другому, от одного покойника к другому… Мужчины, женщины, дети малые…

– Видишь? – шептал шаман. – Каждое полнолуние кровавая жатва. Сначала по одному человеку недосчитывались. Засыпал человек и не просыпался. Но с каждой луной голод его растет, а покойники все множатся.

– Нет! – Она замотала головой, попыталась вырваться.

– Смотри! – Шаман подвел ее к колыбели. Девочка, такая же, как ее доченька, только мертвая… – Он не остановится. – Шаман качнул колыбель. – Когда-нибудь на ее месте окажется твоя дочь. А теперь уходи и думай над тем, что я тебе сказал, а как надумаешь, возвращайся! – Сказал и оттолкнул, словно это она девочку задушила.

А может, так оно и есть? Не своими руками, но мужа любимого змеиными объятиями…

Кайна мучилась месяц, до следующего полнолуния. Дождалась, когда серебряная тень скользнет в озеро, и села в лодку. Она увидела все своими собственными глазами, поняла в одночасье, что объятия ее любимого мужа могут дарить не только негу, но и мучительную смерть…

– Убедилась? – Шаман выступил из темноты, вложил в онемевшие пальцы нож с костяной рукоятью. – Спаси деревню, спаси свою дочь.

Она сделала все, как он велел. Змеиная шкура была холодной на ощупь, серебряная чешуя походила на броню и лишь на брюхе становилась нежной, беззащитной. Заговоренный нож вошел в змеиное сердце по самую рукоять. Нежность в желтых змеиных глазах сменилась сначала безмерным удивлением, а потом безмерной яростью. Тугие серебряные кольца обвились вокруг Кайны, сдавили в прощальных объятиях, каплю за каплей выдавливая жизнь, забирая с собой в иной, призрачный мир. Она не сопротивлялась, умирала почти с радостью. Как же ей жить после того, что она сделала?

Но даже смерть от нее отказалась, жестоко отомстила за вероломное убийство своего любимого сына. Когда Кайна снова смогла видеть, в руках у нее был не нож, а костяной гребень, а шаман к тому времени уже все закончил. На щите из звериных шкур лежало сердце. Мертвое сердце ее мертвого мужа. И содранная змеиная кожа отсвечивала холодным серебряным блеском. А шаман вытирал о штаны окровавленные руки. На Кайну он смотрел с жалостью.

Тогда она еще не понимала, что означает этот его взгляд, не понимала, что умерла в беспощадных объятиях любимого мужа и возродилась уже не человеком, а албасты. И костяной гребень, зажатый в длинных когтистых пальцах, – это теперь ее жизнь и есть…

– На остров не ходи, – сказал шаман. – Я все сделаю сам. – И о дочке твоей позабочусь. Буду растить и защищать ее как родную. Обещаю.

Обманул… Не мог он защитить ее девочку. От людей мог, но не от нее, родной матери, от албасты…

А остров стал змею могилой, погребальным курганом. Албасты знала, где спрятано его мертвое сердце, где схоронена серебряная чешуя. Знала она теперь многое. Знания эти впитывались в нее вместе с озерной водой, их нашептывал ветер и напевали птицы. Шаман не победил, любимого сына смерти нельзя убить, его можно лишь заточить. И никому не дано знать, сколько продлится это заточение.

Албасты тоже не была мертва, она просто не была. И в этом небытии ее все сильнее и сильнее мучил голод, а собственный ребенок больше не казался ей любимой девочкой, он казался ей добычей. И это было страшно и мучительно даже для нее, утратившей способность чувствовать. Страх пригнал албасты к шаману. Она знала, что сможет его убить. И он тоже это знал, но не боялся.

– Я виноват перед тобой, Кайна. – Он продолжал звать ее человеческим именем даже тогда, когда имени она лишилась. – Ты должна уйти. Пока не поздно, пока ты не стала таким, как он, не убила родное дитя.

Она согласилась. Человеческое еще было сильно в ней, и девочку свою она все еще любила. Вот только довериться человеку, отдать ему свой гребень, пусть даже на время, было тяжело, но албасты себя пересилила.

Мальчишка, которого шаман выбрал проводником, был худой, узкоглазый и лопоухий. Одного-единственного поцелуя хватило бы для того, чтобы выпить его до самого донца, но у мальчишки хранился ее гребень, и он обещал помочь, отвести как можно дальше и от озера, и от острова, и от дочери.

Мальчишка не обманул. Когда албасты, почуяв сладкий вкус человеческой крови, вынырнула из глубокого омута, он ждал ее на берегу с гребнем. И гребень вернул. Может быть, поэтому она и оставила его в живых, за эту смелость и эту честность? Или причиной тому заговоренный нож с костяной рукоятью, который отдал мальчишке шаман? А может, та сила, которую албасты почуяла в его крови? Как бы то ни было, но мальчишка сдержал слово, и она сдержит свое.

Он приходил к затону до самой своей смерти, а перед смертью привел своего сына, а потом тот своего… Длинная, бессчетная цепочка мальчиков. А у нее, уже почти забывшей свое настоящее имя, – девочек. Вода рассказывала ей о них, нашептывала об их тайнах и девичьих привязанностях, и она, проклятая на веки вечные, чувствовала себя почти счастливой. До тех пор, пока вода не принесла запах серебра, не заплескалась испуганно в ее длинных, давным-давно поседевших волосах. Тот, кого албасты предала, а шаман заточил, просыпался, обретал силу. А ее девочки становились заложницами на острове, связанные с мертвым змеем серебряными кровными узами. Из года в год, от дочки к дочке становилось все тяжелее, все страшнее. И решимость помочь своим девочкам росла в ней почти человеческая.

Этот человек, Тайбек, не был так силен, как его пращур, но бесстрашие и отчаяние она в нем почуяла. А еще жажду, почти такую же сильную, как ее собственная. Тайбек жаждал мести, и они оказались способны помочь друг другу. Албасты и человек…

Она больше не та испуганная и беспомощная девчонка по имени Кайна, она албасты, сильнейшая из этого проклятого рода. И годы не-жизни добавили ей не только сил, но и опыта. Она не допустит, чтобы одна из ее девочек повторила ее страшную судьбу. И она не допустила, обыграла своего мертвого, некогда так любимого мужа.

Гребень скользил по волосам, нашептывал, что есть еще одна девочка с волосами рыжими, как солнце. В ней почти нет серебра, но змей все равно поймал ее на крючок, привязал к острову.

Албасты, которая вдруг вспомнила свое настоящее имя, улыбнулась. Она повременит со знакомством, не станет рисковать тем единственным, что у нее еще осталось. А на озере много занятий для такой, как она. И сумасшедший архитектор, заглянувший в серебряное зеркало, уже ждет ее в гости на маяке…


Продолжение следует


home | my bookshelf | | Приди в мои сны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 27
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу