Book: История куртизанок



История куртизанок
История куртизанок

Элизабет Эбботт

История куртизанок

Памяти моей тети Маргарет Эббот Камерон, первой женщине в Канаде, участвовавшей в автомобильных гонках

ВВЕДЕНИЕ

Встречи с любовницами

О любовницах я знала еще тогда, когда была маленькая, потому что мой прадед – Стивен Адельберт Григгс, весьма обеспеченный пивовар из Детройта и политический деятель муниципального масштаба, – имел квартиру, которую моя мама презрительно называла любовным гнездышком. Там, сменяя друг друга, жили женщины легкого поведения. Прабабушке моей, Минни Лэнгли, приходилось с этим мириться, но отнюдь не безвозмездно: когда Стивен дарил своей очередной любовнице бриллиант, такой же драгоценный камень он был обязан купить прабабушке. Вот так «любовное гнездышко» прадедушки стало для прабабушки источником доходов в виде колец, серег, брошей и множества других драгоценностей, которые впоследствии Минни завещала своим потомкам по женской линии.

Мой прадед Стивен шел путем, проторенным задолго до него. Я поняла это, когда выросла и встретилась с настоящими любовницами и их партнерами. С первой из них я познакомилась летом, после окончания первого курса университета. Ею оказалась молодая женщина, поделившаяся со мной отчасти восхитительным, но преимущественно пошлым и достаточно жалким опытом запретной любви. Катерина была экстравагантной немкой из Восточной Германии с томным взглядом миндалевидных глаз. Ей удалось сбежать в Западный Берлин за две недели до окончания школы. Поэтому можно сказать, что за обретенную свободу Кати пришлось расплатиться аттестатом зрелости. Она исполняла обязанности воспитательницы, точнее говоря, была в какой-то степени привилегированной няней в той же семье, которая на время летних каникул наняла меня на работу в принадлежащий ей дом отдыха в Истерн Тауншипс (область на юго-востоке Квебека). Несмотря на протесты моих родителей – а может быть, именно в силу этого, – у нас с ней сложились доверительные, хоть и немного странные отношения. Худое, загорелое, плоскогрудое тело Кати, которое она с гордостью демонстрировала, нарочно опуская до предела бюстгальтер купальника без бретелек; ее крашенные в рыжий цвет длинные распущенные волосы, которые чуть не достигали колен; гортанный голос с сильным акцентом, превращавший меня в Элисабесс или, ради краткости, в Бесс, – все это мои родители считали воплощением вульгарности, а я воспринимала как нечто изысканное и утонченное.

В то первое лето Кати еще не сделалась любовницей. На самом деле ей очень хотелось стать женой, и она собиралась выйти замуж за Чарльза, офицера Канадской королевской конной полиции, приезжавшего к ней в длинном белом «кадиллаке» с откидывающимся верхом. Но после того, как Чарльз внезапно отменил их бракосочетание, жизнь Кати, и без того лишенная стабильности, совсем распалась на куски. Вскоре после этого я вернулась в Монреаль продолжать учебу на втором курсе университета.

Спустя несколько месяцев Кати вновь вторглась в мою жизнь: она позвонила мне и чуть ли не со слезами попросила привезти ей какой-нибудь еды. Деньги у нее есть, пояснила Кати, но она временно не может встать с постели и сходить в магазин. Кати жила на мизерном содержании состоятельного женатого адвоката в обшарпанной съемной комнатенке, неохотно сданной ему для свиданий другим жильцом. Неожиданно она поняла, что забеременела.

Я купила Кати продукты, исполнив ее просьбу. Мой скромный дар, как выяснилось впоследствии, оказался единственным источником питания, поддержавшим ее после того, как ей сделали аборт. Ей пришлось все переносить в одиночестве, поскольку врач, сделавший операцию, осмотрительно порекомендовал Кати никому об этом не сообщать. Я пыталась вывести ее из состояния глубокой депрессии, в котором она пребывала после аборта, но некоторое время спустя жизнь каждой из нас вернулась в привычное русло.

С годами я виделась с Кати все реже и реже. Последний раз мы встретились на горном озере в квебекских Лорентидах. Она сидела на носу быстроходного катера, ее восхитительными длинными волосами играл ветер. Я окликнула ее и помахала рукой. Стоявший у руля мужчина снизил скорость катера и подвел его к моей небольшой лодке. Кати, как мне показалось, была удивлена, даже напугана нашей встречей, она сразу же приложила палец к губам, как будто хотела дать мне понять, чтобы я не дискредитировала ее в глазах гламурных спутников. Я все поняла, сказала ей пару приветственных слов и улыбнулась на прощание. Больше я ее никогда не видела, но слышала, что она вышла замуж и вскоре развелась. Спустя годы, когда кто-нибудь заговаривал о любовницах, воображение рисовало мне образ Кати.

Я жила на Гаити, когда встретилась с Гислен Жёди, любовницей человека, который вернулся на остров после нескольких десятилетий жизни в Соединенных Штатах. В Нью-Йорке Жером Констан сделал себе состояние, занимаясь разными видами рэкета, однако в Порт-о-Пренс он явился в облике респектабельного бизнесмена. Платяной шкаф Констана был набит белыми льняными костюмами, в ларце у него хранилась масса золотых безделушек, но главным его приобретением, которое наполняло его сердце счастьем и гордостью, стала Гислен – его смуглокожая, блондинистая, развязная любовница средних лет. Гислен, конечно, была привлекательна, и в Гаити, бедной и голодающей стране, ее аппетитные формы выглядели соблазнительно и чувственно. Незадолго до нашей встречи она перешла в евангелическое христианство и с тех пор при каждом удобном случае – естественно, за исключением тех ситуаций, когда затрагивалось ее положение любовницы женатого мужчины, – не упускала возможности щегольнуть афоризмами из Священного Писания.

На деле Жером Констан не собирался разводиться с женой, какие бы напасти ни грозила наслать на него любовница. Материальное благополучие Гислен было обеспечено лишь постольку, поскольку длилась его к ней любовь. Прекрасно это понимая, Гислен делала все возможное, чтобы капиталовложения любовника в ее благополучие компенсировали ее уязвимость. Помимо того что он обеспечивал ее одеждой, дарил ювелирные украшения и брал в путешествия в разные страны, Констан построил для Гислен дом; он также оказывал значительную материальную поддержку ее взрослой дочери и предоставлял любовнице возможность тратить немалые суммы денег. Несмотря на сетования по поводу того, что она ему слишком дорого обходится, он обожал Гислен и очень гордился их связью.

Одной из главных причин привлекательности этой дамы была насыщенная история ее сексуальных похождений. В начале 1960-х годов Гислен стала первой привилегированной мулаткой, которая вступила в связь с одним из тонтон-макутов, вооруженных головорезов Франсуа Дювапье – Папы Дока, – служивших в гражданской милиции, созданной гаитянским диктатором с целью обезопасить себя от собственной армии и других потенциальных врагов. Гислен не знала, что такое стыд, и никогда не раскаивалась в том, что утешала этих бандитов, преследовавших других мулатов (и всех остальных, кого они подозревали в нелояльности к их пожизненному лидеру). Но, независимо от того, с каким презрением другие относились к Гислен, Констан восхищался ее бравадой, дурной репутацией, красотой и неизменной (хоть отнюдь не бескорыстной) преданностью ему. Даже когда у него возникли проблемы со здоровьем и он утратил мужскую силу, его отношения с Гислен оставались для него настолько важными, что он и не думал их прерывать. «Ее чувства совпадают с моими», – так он объяснял лишившуюся чувственности связь с любовницей.

Я никогда не была близка с Гислен, но даже после возвращения в Северную Америку порой вспоминала ее, задумываясь над тем, как умело она использовала эмоциональное воздействие на любовника ради собственной выгоды. И все же не Гислен и не давняя моя приятельница Кати вдохновили меня на то, чтобы написать о любовницах. При работе над книгой «История целибата» у меня возникла мысль о том, что связи с любовницами, как и обязательное безбрачие католического духовенства, являются тем фактором, сквозь призму которого можно исследовать вопрос о внебрачных связях женщин с мужчинами. И в конце 1990-х годов, еще не завершив работу над «Историей целибата», я начала заниматься исследованиями, связанными с книгой, которая позже вышла из печати под названием «История куртизанок».

Как-то внезапно мне бросилось в глаза, что в книгах, которые я читала, в повседневных новостях – всюду шла речь о любовницах. Я принялась составлять списки и делать выписки, пытаясь понять природу внебрачных любовных отношений. Списки мои постоянно росли в объеме и множились. К числу наиболее ярких персонажей, попавших в мои записи благодаря прочитанным книгам и газетам, можно отнести Фиделя Кастро и Селию Санчес, его помощницу и любовницу. А также оперную певицу Марию Каллас и греческого судового магната, миллиардера Аристотеля Онассиса. И Вики Морган, любовницу Альфреда Блумингдэйла, одного из богатейших бизнесменов США, послужившую Доминик Данн прототипом главной героини ее романа «Неудобная женщина», который был экранизирован в 1991 г. И конечно, президента Франции Франсуа Миттерана, у гроба которого после его кончины в 1996 г. рядом стояли жена и любовница.

Работа над книгой была уже в самом разгаре, когда три любовницы раскрыли тайну отношений со своими партнерами, пожелав в судебном порядке взыскать с них деньги, на которые предъявили свои права. После смерти американского журналиста Чарльза Курапта в 1997 г. его двадцатидевятилетняя любовница Патрисия Шэннон обратилась в суд, претендуя на часть его наследства, и выиграла дело. В 2000 г. Грейс Луи, бывшая любовница мэра Торонто Мела Ластмана, заявила, что он – отец ее сыновей Кима и Тодда (они были очень похожи на мэра). В 2001 г. юрист Кэрин Стэнфорд выиграла дело об алиментах: суд обязал священника Джесси Джексона, от которого она родила дочь Эшли двумя годами ранее, выплачивать средства на содержание девочки.

Даже президенты и принцы не могут устоять против обуревающих их страстей и заводят любовниц, несмотря на то что связи на стороне могут опозорить их, получив широкую огласку в газетах и других средствах массовой информации. У президента Дуайта Эйзенхауэра была весьма специфическая «подруга» – англичанка по имени Кей Соммерсби. Джон Фитцджеральд Кеннеди имел связи со многими женщинами, включая кинозвезду Мэрилин Монро. Хоть история президента Билла Клинтона и незабываемой сотрудницы Белого дома Моники Левински по значимости сопоставима со скандальной связью английского принца Чарльза и Камиллы Паркер-Боулз, последний роман длился гораздо дольше. Когда я взялась писать эту книгу, принц вызывал всеобщую неприязнь. Лишь несколько лет спустя его репутация стала понемногу восстанавливаться по мере того, как он сам и его эксперты по связям с общественностью не без некоторого успеха попытались изменить в лучшую сторону отношение к его многолетней любовнице, делая из нее подходящую кандидатуру для вхождения в королевское семейство.

Годы исследований и откровения состоявших в долговременной внебрачной связи мужчин и женщин – представителей как верхов, так и низов общества – притупили мое восприятие супружеской неверности и изменили отношение к этой проблеме. Я стала больше внимания уделять структуре подобных отношений и присущим им общим чертах. Особенно меня интересовало то, как связи с любовницами сказывались на природе брака и отношениях между мужчинами и женщинами в разные исторические эпохи в культурах разных народов. После долгих раздумий я решила, что было бы неверно относиться к любовным связям вне брака как к некоему общественному институту. Более плодотворным мне показался такой подход, при котором на конкретных примерах рассматривается опыт любовниц, позволяющий осветить истории отношений между мужчинами и женщинами в обществах разных эпох. Объединяя любовниц по категориям, отражающим особенности разных культур и исторических периодов, я смогла отобразить присущие этим культурам и временам обстоятельства. Мне также удалось сделать выводы о специфике восприятия данными обществами того явления, которое олицетворяли собой любовницы, и о том, как мужчины и женщины вели совместную жизнь в разные времена. Результатом такого подхода к собранному материалу стала книга, которую я назвала «История куртизанок».

С самого начала исследований я много размышляла и уделяла большое внимание тому, как интерпретировать собранный материал. При этом меня постоянно смущал вопрос определений. Трактовки классических словарей оказывались не очень полезными, особенно по мере того, как мне становилось ясно, что в этой книге восточные наложницы занимают такое же место, как и западные любовницы. В «Новом кратком оксфордском словаре английского языка» любовница характеризуется как «женщина, отличная от жены, с которой мужчина состоит в длительных сексуальных отношениях», а наложница – как «женщина, которая сожительствует с мужчиной, но не является его женой». Эти формулировки настолько расплывчаты, что пользы от них немного, а в последнем определении не проводится различия между наложницей и сожительницей и не дается четкого представления о восточных наложницах, которые нередко – хотя, конечно, не всегда – жили под одной крышей со своим любовником-хозяином и его семьей. Другая проблема состоит в том, что в западном обществе слова «любовница» и «сожительница» часто используются как синонимы. В «Истории куртизанок» в качестве рабочего определения женщины, которая добровольно или по принуждению вступает в достаточно долговременные сексуальные отношения с мужчиной, не являющимся ее мужем, я решила использовать термин «любовница». Такое определение применимо и к наложницам, специфические отличия которых описаны ниже в разделах, посвященных соответствующим культурам.

Отношения между любовниками неразрывно связаны с браком, наиболее важным институтом человеческого общества, так что они почти автоматически подразумевают супружескую неверность, виновником которой иногда является муж, а иногда жена. И действительно, брак представляет собой основной показатель, позволяющий определить, кто является любовницей, а кто нет. Хотя многие полагают, что супружеские измены подрывают брак, другие – как ни парадоксально – считают, что они укрепляют отношения между супругами. Французы, например, могут оправдать cinq à sept[1] – свидания после окончания рабочего дня, во время которых мужчина встречается со своей любовницей, о чем французский писатель Александр Дюма как-то метко заметил: «Цепи брачных уз настолько тяжелы, что нести их часто под силу лишь двум людям, а иногда и трем».

Связь между браком и внебрачными любовными отношениями, как и сожительство, характерное для некоторых восточных стран, чрезвычайно широко распространена в пространстве и времени, это свойственно почти каждой крупной культуре. Британский мультимиллиардер сэр Джимми Голдсмит, рядом с которым в последний его день находились супруга, бывшие жены и любовницы, однажды произнес ставшее широко известным замечание о том, что, «как только мужчина женится на любовнице, он автоматически создает новое рабочее место». Неудивительно, что жителям Северной Америки лучше знакомы западные модели внебрачных любовных отношений, чем обычаи восточного мира с присущими им различными более разработанными версиями, в частности наличием узаконенных наложниц и гаремов.

Во всех обществах во все времена предпосылкой создания условий для внебрачных любовных связей и наличия наложниц был обычай заключения договорных браков. При этом родители или другие родственники выбирали детям супругов по экономическим соображениям или с целью упрочения семейных связей – либо, исходя из интересов деловых или политических союзов, они игнорировали романтическую любовь как несущественную, потворствующую прихотям, а порой даже опасную основу супружеских отношений. Предполагалось, что мужья и жены будут жить вместе и действовать как единая экономическая ячейка, рожая и воспитывая детей. Никого не волновало, будут ли они трепетать от прикосновения друг к другу, любить друг друга до беспамятства или стремиться жить так, чтобы сердца их бились в унисон.

Конечно, иногда случалось и так, что после заключения брачного союза по договору между супругами возникали романтические отношения. Но чаще при таком подходе в лучшем случае можно было рассчитывать на взаимную заботу, терпение, смирение, и большинство браков, заключенных на таких условиях, оказывались безнадежно несчастливыми. Не все разочарованные супруги искали внебрачных партнеров, с которыми получали то, чего были лишены в браке, но шли на это многие. И почти во всех обществах – кроме тех, где царили самые строгие нравы, – мужчинам с помощью любовниц или наложниц вне брака позволялось удовлетворять порывы романтического или похотливого свойства, которые они не могли ни сдержать, ни направить в иное русло. Что касается женщин, их стремления аналогичного характера никогда не поощрялись, и если они были уличены в прелюбодеянии, это жестоко каралось. Но многие, тем не менее, шли на такой риск.



Непреодолимость классовых и кастовых преград также приводила к возникновению внебрачных любовных связей мужчин с женщинами, которые при других обстоятельствах могли бы стать их женами. Блаженный Августин, епископ Гиппона, христианский теолог, живший в Северной Африке в IV в., соблюдал традиции своего общества, запрещавшие браки между представителями разных социальных слоев. Поэтому ему пришлось сожительствовать с женщиной, которую он любил, вместо того чтобы взять ее в жены, поскольку она стояла ниже него на общественной лестнице. А когда он решил жениться, мать подыскала ему подходящую девушку из «добропорядочной» семьи.

Наличие кастовых устоев, обусловленных национальными, расовыми или религиозными представлениями, также может низвести женщину до более низкого в социальном плане положения наложницы. Так, например, присущая Древней Греции ксенофобия запрещала ее гражданам сочетаться браком с иноземцами, поэтому Перикл, афинский государственный деятель, так и не смог жениться на Аспазии, его любимой сожительнице, чужестранке из Милета, которая родила ему сына.

Во многих восточных культурах сожительство было скорее интегральной или параллельной, чем побочной по отношению к браку формой связи, причем права и обязанности сожительниц были закреплены законодательно или в силу обычая. Сожительницы часто обитали в доме хозяина под одной крышей с его женой и другими наложницами. В небогатых семьях одна или две сожительницы помогали хозяйке дома в ее повседневных трудах. Они должны были исполнять те же сексуальные обязанности, что и жена хозяина, и, как и она, соблюдать верность и заниматься ведением домашнего хозяйства. Это объясняется просто: в отличие от любовницы в западном обществе, одна из основных обязанностей сожительницы в странах Востока состояла в том, чтобы рожать хозяину наследников.

В некоторых странах, в частности в императорском Китае и Турции, мужчины из правящих династий, аристократы и привилегированные представители верхов общества выставляли напоказ богатство и власть, создавая гаремы, где содержались захваченные в плен или купленные наложницы. Нередко перенаселенные, управлявшиеся евнухами гаремы представляли собой кипевшие страстями беспокойные сообщества, где постоянно плелись интриги и составлялись заговоры, шла полная конфликтов острая борьба, не говоря уже об отношениях с детьми. Достигшие зрелого возраста наложницы, которые уже лишились благосклонности хозяина гарема, проводили скучные дни в повседневных домашних заботах. Их еще полные надежд молодые соседки, чтобы заполнить тоскливо текущее время, тщательно ухаживали за собой и строили козни вместе с евнухами и против них, а также против жен, родственников, детей и друг друга. Единственной отдушиной в однообразной жизни оказывалась ночь, проведенная наложницей с обладателем гарема. В случае почти невероятной удачи наложница могла зачать ребенка, который со временем имел шанс вырвать мать из затворничества гарема и обеспечить ей жизнь, полную почестей и привилегий, а в редчайших случаях даже вознести к вершинам власти.

Такое положение вещей представляло собой разительный контраст обычаям западных обществ: на Западе почти всегда законы стояли на стороне законного брака, отказывая в правах незаконнорожденным детям любовниц – начиная с рабынь, которые находились на самой нижней ступени общественной иерархии, и заканчивая герцогинями, женщинами голубых кровей. Юридически и в силу традиции отцы не имели обязательств и не несли ответственности перед своими внебрачными детьми. Без всяких угрызений совести они нередко обрекали детей, рожденных от любовниц, на бесчестье и невзгоды, сопутствовавшие незаконнорожденным. По сути дела, именно законы затрудняли признание мужчинами их побочных отпрысков и создавали препятствия для оказания им поддержки.

Тем не менее некоторые отцы выступали против сложившихся общественных традиций, препятствовавших им поддерживать собственных незаконных детей. В частности, английский король Карл II даровал герцогское достоинство такому числу своих внебрачных сыновей, что пятеро из нынешних двадцати шести герцогов являются их потомками, если, конечно, исходить из того, что их родословная была достаточно благородной, чтобы не обращать внимания на такую мелочь, как закон. Что касается простых людей, они ставили собственные страсти выше общественных ценностей. Так же и рабовладельцы, в случае признания своими детей, рожденных любовницами-рабынями, подвергали себя риску серьезных преследований со стороны собственных сограждан – ярых расистов. Тем не менее в западном мире признание незаконнорожденных детей всегда было исключением из правила.

Современная любовница справедливо рассчитывает на лучшее отношение к ребенку, которого она может произвести на свет от своего партнера. Как и ее предшественницы, она выступает инициатором отношений между мужчиной и женщиной, и ее статус отражает тенденцию развития этих связей. Улучшившееся положение женщин, либерализация семейного законодательства и личных отношений, растущее значение результатов анализов ДНК – все это в немалой степени повышает вероятность признания любовником ребенка любовницы или, по крайней мере, позволяет ему вносить свой вклад в его содержание. В то же время появление доступных и надежных противозачаточных средств и легализация абортов способствовали значительному сокращению числа детей, которых хотелось бы иметь любовницам.

По тем же причинам там, где все еще царят законы прошлого, отношения между мужчинами и женщинами продолжают им подчиняться, а положение любовниц и сожительниц и сегодня ничем не отличается от положения их предшественниц. Одним из таких институтов, где все еще правит традиция, является римско-католическая церковь, непоколебимо отстаивающая глубоко укоренившееся недоверие к женщинам. Особенно отчетливо это проявляется в отказе от их посвящения в духовный сан и в упорном нежелании отменить целибат, что остается непреодолимым препятствием для вступления в брак священнослужителей. Женщины, в настоящее время состоящие в интимной связи со священниками, идут тем же путем, что и в прошлые века: их выдают за домоправительниц и вынуждают скрывать любовь за кухонными фартуками и половыми тряпками. Церковь продолжает рассматривать таких женщин как искусительниц и сосуды греха, причем ее больше всего заботит сохранение подобных отношений в тайне и сокрытие их от внешнего мира.

Во многих других отношениях характер внебрачных связей сегодня существенно изменился за счет развития феминизма, расширения прав женщин и доступности противозачаточных средств. По мере того как моральные нормы, касающиеся добрачных половых контактов, смягчились и совместная жизнь без регистрации брака постепенно превращается в общепринятую норму, различие между любовницей и подругой утрачивает определенность. Сегодня во многих случаях ответ на вопрос о статусе отношений следует искать в восприятии самих партнеров и, в определенной степени, в отношении к нему общества. Нынешние любовницы, как представляется, не так сильно стремятся выйти замуж или зависеть от любовника в финансовом плане, как их предшественницы. В наше время они обычно влюбляются в женатых мужчин, которые не хотят разводиться, чтобы узаконить отношения с ними. Поэтому единственным выходом в этом случае является примирение с существующим положением вещей, формально являющимся незаконным. Но часто современные любовницы не хотят с этим смиряться, они надеются на то, что в один прекрасный день все каким-то образом изменится и их связь с любовниками обретет законную силу через брак.

Нередко бывает и так, что значение имеют сами по себе любовные отношения: романтическое влечение, пробуждение страсти и ее бурное удовлетворение. Даже тогда, когда восхитительное ощущение любовного приключения и неизбежность вызова общественному мнению сопровождается чувством вины, сохраняется обоюдная верность любовников в том, что касается сокрытия разделенной тайны и лежащего в ее основе взаимного доверия. Запретная составляющая таких отношений влияет и на ситуацию в целом, которая отчасти определяется ограниченностью возможностей и рассудительностью незамужней любовницы. С одной стороны, встречи с любимым требуют, чтобы она располагала значительным свободным временем, особенно в нерабочие дни, а с другой – ее не тяготят повседневные домашние хлопоты жены, и потому ей легче проявлять все свое обаяние – как во внешнем облике, так и в поведении. Вместе с тем такие связи могут казаться или на самом деле быть равноправными, при этом оба партнера привносят в них то, что могут, и берут от них то, что хотят.

Какое множество разных историй могли бы поведать нам многие любовницы и сожительницы! Из огромного объема накопившегося материала для каждой категории я придирчиво отбирала женщин, жизнь которых полнее всего отражает отдельные вопросы и нюансы внебрачных любовных отношений. Дело это оказалось весьма нелегким, мне приходилось отказываться от многих персонажей, с сожалением вычеркивая из списка их имена – сначала робко, а потом все более решительно. Постепенно целый стеллаж заполнился отвергнутыми мной подчас захватывающими материалами. Как я досадовала, что из-за требований к объему книги мне пришлось расстаться с такими интригующими фигурами, как леди Эмма Гамильтон, Диана де Пуатье, Жорж Санд, Коко Шанель! Они пали жертвами объема книги не столько потому, что их истории выглядели бы в ней неуместными, сколько в силу моих предвзятых предпочтений в плане раскрытия темы, которой посвящено данное исследование.

Но какую замечательную группу составили те, кто остался! История каждой из любовниц уникальна, и в то же время она отражает жизненные пути большого числа других женщин. Они жили в разные эпохи, в разных частях света, в разных условиях, принадлежали к разным классам, кастам и расам. В их числе были аристократки и рабыни, жены, матери и старые девы, они жили в хижинах и гаремах, в квартирах и особняках. Некоторые из них получили широкую известность за счет их связей, о других мы знаем лишь благодаря воспоминаниям их любовников или других людей, а также из официальных документов. Но всех их объединяет то, что они были либо любовницами, либо сожительницами. Эта книга повествует об их судьбах и непростых жизненных путях. История каждой из них важна для понимания сути проблемы, потому что в уникальном опыте каждой героини отражается одна из граней многоликого феномена внебрачных любовных связей.

ГЛАВА 1

Любовь вне брака в Древнем мире1[2]

Агарь

Аспазия

Коринна

Долороза

Со времени возникновения институт брака был связан с разными формами сожительства – системами, которые позволяли и до определенной степени определяли параллельные интимные отношения между мужчинами и женщинами, не являвшимися их женами. Библия, составляющая одну из основ западной культуры и литературы, знакомит нас с множеством наложниц. У царя Соломона их было триста вдобавок к семи сотням жен, другие библейские цари и патриархи также наслаждались престижным обществом многих сотен наложниц. Наложницы использовались в сексуальных целях, а также для того, что японцы называют «заимствованная утроба». Если жена мужчины была бесплодна, а ему хотелось иметь наследников, от него могла зачать ребенка наложница, и потом мужчина признавал и растил его как собственного отпрыска. Наложницы имели статус второстепенных жен, но были лишены прав законной жены и гарантий, обусловленных ее положением. Часто наложницы были рабынями. Закон гласил, что рабыня женщины, предназначенной в наложницы ее мужу, все равно продолжала оставаться собственностью своей хозяйки.

С течением столетий изменившиеся обстоятельства и нравы привели к переменам в статусе наложниц. К концу эпохи Античности римское законодательство обеспечило наложницам защиту некоторых их прав, в частности гарантировало детям сожительниц небольшую часть наследства отцов, причем их доля увеличивалась, если отцы умирали, не оставив завещания, или если они не имели законных наследников. В начале IV в. император-христианин Константин I, скончавшийся в 337 г., попытался изменить юридическую основу отношений сожительства, предоставив мужчинам право жениться на наложницах и тем самым позволив признавать детей любовниц. Но искоренить сожительство не мог никакой закон, поскольку греко-римская культура в целом допускала мужскую неверность в браке. Блаженный Августин, больше десяти лет сожительствовавший с любимой женщиной, которая родила ему сына, пояснял, что мужчины оправдывают сожительство, поскольку в противном случае им пришлось бы соблазнять чужих жен или прибегать к услугам проституток. Подразумевающееся в данном случае представление о том, что мужчинам имманентно присуща неспособность к моногамии, вело к выводу о сожительстве как важнейшем дополнении к браку.

Агарь

Первой наложницей, имя которой донесли до нас письменные источники, вполне можно считать Агарь – египетскую рабыню, которая, возможно, принадлежала к черной расе. Агарь была рабыней праматери Сары, жены праотца Авраама (около 2000–1720 гг. до н. э.). Нам ничего не известно ни об обстоятельствах жизни Агари, ни о том, как и когда она стала собственностью Сары. Ее библейский биограф, несомненно считавший Агарь второстепенной фигурой, наверняка поразился бы тому, какое внимание ее образ продолжает привлекать спустя тысячелетия. Представив ее как часть ситуации, в которой развивалась трагедия бесплодия Сары, он посвятил Агари всего семь небольших библейских стихов.

Жизнь Сары и Авраама была богата приключениями. В частности, во время полного опасностей пребывания в Египте «прекрасная видом» Сара, сама того не желая, привлекла к себе внимание фараона, и тот пожелал взять ее к себе в гарем. Авраам, дабы не лишиться жизни, представил ее своей сестрой. После этого фараон одарил Авраама мелким и крупным скотом, ослами, лошадьми, верблюдами, рабами и рабынями – по всей вероятности, чернокожими.

Когда фараон понял, что Авраам и Сара его обманули, он приказал Аврааму взять жену и покинуть Египет, но милостиво позволил им забрать весь подаренный скот и рабов.

Авраам стал богатым человеком, и все у него было, кроме наследника, потому что Сара не могла производить потомство. Ждать изменения такого положения вещей было бессмысленно, поскольку в ту пору Саре уже исполнилось семьдесят шесть лет (так, по крайней мере, утверждает автор Книги Бытия). Неудивительно поэтому, что Авраам впал в отчаяние, понимая, что остался бездетным, – но он продолжал молить Господа о ниспослании ему наследника. Сара винила лишь себя за собственное бесплодие – в Древнем мире оно считалось проклятием, составлявшим вполне убедительную причину для развода. Но в обществе, где она жила, проблема бесплодия решалась просто: для этого требовалась лишь способная к деторождению наложница.

Именно в такой ситуации мы впервые встречаемся с Агарью. «Вот, Господь заключил чрево мое, чтобы мне не рождать, – сказала Сара супругу, – войди же к служанке моей: может быть, я буду иметь детей от нее»[3].

Авраам согласился, а мнение Агари на этот счет никого не интересовало. Вскоре, несмотря на то что Аврааму в то время было уже восемьдесят шесть лет, Агарь от него забеременела. Осознав это, наложница преобразилась. К удивлению Сары, ее покорная и приветливая рабыня стала самоуверенной, даже высокомерной женщиной, «с презрением» глядевшей на Сару сверху вниз. А почему бы и нет? Хоть Агарь и была рабыней, она могла выносить и подарить супругу хозяйки законного наследника.

Сара пришла в замешательство, она была сильно раздосадована поведением Агари и с горечью жаловалась на это Аврааму. Но тот напомнил жене, что она является законной хозяйкой Агари и потому может подвергнуть свою рабыню какой угодно каре. Мы не знаем, как поступила Сара, – одно из практиковавшихся тогда наказаний за надменность и высокомерие состояло в том, что провинившемуся запихивали в рот кварту соли, – но она настолько жестко притесняла Агарь, что та решила убежать из дома.

К счастью, когда Агарь блуждала по пустыне, ее нашел Ангел Господень и сказал ей: «Агарь, служанка Сарина! Откуда ты пришла, и куда идешь?» Агарь рассказала ему о том, в каком сложном положении оказалась. «Возвратись к госпоже своей и покорись ей», – приказал Ангел Господень. Потом смягчился и пообещал: «Умножая умножу потомство твое, так что нельзя будет и счесть его от множества». И еще сказал: «Вот, ты беременна, и родишь сына, и наречешь ему имя: Измаил [что значит “Господь слышит”]; ибо услышал Господь страдание твое».

После этой встречи Агарь вернулась и родила Аврааму сына, которого, как и было предначертано, назвали Измаилом. Вполне возможно, что она рожала его, тужась на корточках между ног Сары, с помощью повитухи, в обычной позе «родов на коленях»: так производили на свет ребенка, который должен был стать наследником своей «законной», а не родной матери.



Агарь продолжала жить в доме Авраама и Сары еще более тринадцати лет, вскармливая Измаила и заботясь о нем. Потом произошло чудо. Господь заключил с Авраамом непростое соглашение, в силу которого Сара должна была обрести способность родить ребенка. Сначала Сара рассмеялась, услышав о противоречащем здравому смыслу предсказании. Она ведь состарилась. Разве было возможно, чтобы она снова стала близка с мужем да еще и родила ребенка? Но Господь укорил ее за смех и произнес: «Есть ли что трудное для Господа?»

Оказалось, что ничего трудного для Господа нет – Сара зачала и родила Аврааму сына, которому отец дал имя Исаак. К тому времени ей уже исполнилось девяносто лет, Авраам же достиг столетнего рубежа. «Кто сказал бы Аврааму: “Сара будет кормить детей грудью?”, ибо в старости его я родила сына», – радовалась Сара.

Исаак вырос крепким ребенком, и Сара отняла его от груди. Но как-то раз, когда она наблюдала за тем, как ее малыш играет со старшим сводным братом Измаилом, в ней вскипела сильная обида и возмущение. Будучи первородным сыном Авраама, Измаил должен был получить часть наследства отца. «Выгони эту рабыню и сына ее, – сказала Сара Аврааму, – ибо не наследует сын рабыни сей с сыном моим Исааком».

Авраам сильно опечалился, но только из-за Измаила, Агарь его беспокоила мало. Он обратился с молитвой к Господу, и тот ниспослал ему указание слушаться Сару во всем, что она ему скажет, потому что и от Исаака, и от Измаила произойдут два великих народа. На следующий день Авраам встал рано утром и позвал к себе Агарь. Весьма состоятельный человек, он дал ей лишь хлеба и мех воды, велел взять Измаила, их сына, уже входившего в возраст, и вместе с ним отправляться куда глаза глядят.

В полном недоумении, Агарь с Измаилом побрели в пустыню. Через некоторое время они съели весь хлеб и выпили всю воду: их скудные припасы закончились. В отчаянии Агарь оставила под одним кустом Измаила, отошла от него на расстояние выстрела из лука и опустилась на землю. «Не хочу видеть смерти отрока», – рыдала она.

Но Господь, наблюдавший за ней, вновь послал к Агари Ангела Своего. Бог не даст Измаилу погибнуть, сказал ей Ангел Господень, потому что из потомков его Он произведет великий народ. Агарь удивленно раскрыла глаза и увидела, что Господь создал колодец. Она наполнила мех водой и напоила измученного жаждой сына.

Долгие годы Агарь с Измаилом жили в пустыне. Они знали других людей, которые расселились в округе, Агари удалось скопить достаточно средств, чтобы женить Измаила на девушке из земли Египетской. Хоть евреи обратили ее в рабство, Агарь помнила о своем египетском наследии и стремилась вновь им воспользоваться.

Так завершается история Агари, но, видимо, не ее жизнь. Библейские стихи, относящиеся к Измаилу, свидетельствуют о том, что Господь выполнил обет, данный Агари, так как у Измаила родилось двенадцать сыновей, сделавшихся родоначальниками племен измаильтян. Сам Измаил дожил до 137 лет – как и отец, он оказался долгожителем. (Авраам умер в 175 лет, и Измаил с Исааком погребли его в пещере Махпеле.)

Агарь провела в рабстве непродолжительное время, но ее нелегкая судьба и поныне находит отклик в людских сердцах и отражение в произведениях литературы. Спустя тысячелетия после ее кончины, благодаря нескольким фразам, составившим ее краткое жизнеописание, Агарь стала символом всех обездоленных и гонимых на земле, образом женщины, подвергавшейся сексуальной эксплуатации и жестоко притеснявшейся, лишенной прав, изгнанной в никуда без всякой поддержки. Но, в отличие от других женщин, которым довелось претерпеть такие же ужасные несчастья, Агарь спас от нищеты и погибели сам Господь.

Аспазия2

В середине V в. до н. э. город-государство Афины достиг наивысшего политического и культурного расцвета; утвердившаяся там демократия отражала лучшие достижения Древней Греции. Но золотой век Афин не сказался на афинских женщинах, большую часть жизни проводивших за стенами своих домов. Иноземным женщинам приходилось тяжело вдвойне: над ними тяготело проклятье не только их пола, но и социального положения. Одна из них – Аспазия, иммигрантка из Милета, города на юго-западном побережье Малой Азии – попыталась преодолеть ущербность своего статуса, вступив в близкие отношения с Периклом, крупнейшим из афинских государственных деятелей.

Аспазия прибыла в Афины после окончания ослабивших город греко-персидских войн и заключения пятилетнего перемирия 451 г. до н. э., завершившего враждебные действия между греческими государствами. Она приехала вместе с родственниками, которым пришлось покинуть Милет вследствие неизвестных нам обстоятельств. Несмотря на присутствие членов ее семьи, аристократическое происхождение и обширные связи, она не располагала достаточными средствами, и ей пришлось искать работу.

Приезд Аспазии в Афины, к несчастью для нее, совпал с наплывом беженцев, что вынудило Перикла принять драконовы меры для обеспечения социального превосходства афинских граждан. Он дал право афинского гражданина лишь тем афинянам, оба родителя которых являлись гражданами города, и значительно урезал права метеков – таких поселившихся в Афинах иноземцев, как Аспазия и члены ее семьи. Любой человек, пытавшийся выдать себя за гражданина Афин, мог быть обращен в рабство. Из-за принятого Периклом законодательства Аспазия лишилась возможности выйти замуж за афинянина или получить весьма ограниченные права, предоставлявшиеся афинским женщинам.

Таких прав было немного. В отличие от их братьев, афинские женщины не являлись потенциальными воинами, поэтому новорожденных девочек нередко оставляли на склонах холмов, где их пожирали дикие звери. К образованию тех, кому позволяли выжить, относились с безразличием, их держали дома и учили только навыкам ведения домашнего хозяйства. Когда девочки вступали в период полового созревания – обычно где-то в четырнадцать лет, – родители выдавали их замуж за мужчин значительно старше них, которые уже завершили военную службу и, наконец, могли жениться.

Замужество не делало жен греков свободными – после вступления в брак они оказывались привязанными к своим новым местам проживания. Дома в Афинах, как и в остальных полисах Греции, отражали главенствующий статус мужчин. Они были небольшими, потому что их хозяева проводили много времени вне дома с другими мужчинами. Большинство помещений выходили во внутренний двор. Самым большим и красивым помещением в греческом доме был андрон – место для пиров, – потому что там развлекались мужчины. Жены, дочери хозяина и другие женщины, жившие в его доме, к пирушкам не допускались. Мужчины же часто приглашали гетер – куртизанок высокого класса, а если были стеснены в средствах, то их ублажали проститутки.

Женщины в древних Афинах имели совсем немного прав, а для развода им непременно требовалось согласие мужей. Единственной гарантией их финансового положения служило приданое. В обществе, где восхвалялись скромные, покорные и трудолюбивые матери семейств, большинство женщин могли рассчитывать лишь на доброе имя.

На что же могла тогда претендовать молодая иноземка в Афинах, городе брутальных мужчин? Аспазия не только обладала красотой – она была необычайно умна, и, в отличие от большинства афинских женщин, ей каким-то образом удалось получить образование, хотя она никогда об этом не распространялась. Аспазия стала преподавать риторику и философию, и вскоре репутация ее достигла таких высот, что сам Сократ считал себя ее учеником, по крайней мере, об этом сообщает нам Платон в «Менексене»3.

Вполне возможно, что сначала Аспазия зарабатывала на жизнь, присоединившись к скрытому от посторонних взоров миру гетер – свободных женщин, обменивавших сексуальные услуги, общение и дружбу на дорогие подарки и деньги. В отличие от проституток (и большинства жен), гетеры были хорошо образованными и культурными, элегантными и утонченными женщинами. Остроумие, широкий кругозор, легкость в общении отличали их от других греческих женщин, с приятелями-мужчинами они говорили и спорили как равные в интеллектуальном отношении партнеры. Рисунки на вазах изображают их стройными, с небольшой грудью, в изящных одеяниях. Их было очень просто отличить от располневших, лишенных украшений греческих матрон.

Аспазии было около двадцати пяти лет, когда она встретилась с Периклом, которому внушила страстную любовь, продолжавшуюся до самой его смерти. Но принятые самим Периклом законы обрекли ее всю жизнь оставаться его любовницей, лишенной надежды на то, чтобы стать его женой. Перикл не мог без нее жить и потому поселил Аспазию в своем доме. Когда она родила ему сына, незаконнорожденность и статус метека маленького Перикла отца особенно не беспокоили, потому что он уже имел двух сыновей, рожденных в законном браке.

Перикл был далеко не единственным, кто восхищался неотразимой привлекательностью интеллекта Аспазии и ее эротической ауры. Когда она организовала нечто вроде интеллектуального салона, дом ее стали посещать выдающиеся афинские мыслители, ученые и государственные деятели, которые там обсуждали вопросы политики и философии, общались, упрочивая общественные и политические связи.

Аспазия не ограничивала круг своих интересов лишь государственными делами. Она также отвергала суровые доводы Сократа относительно проблемы супружеских отношений, обсуждение которой, несомненно, наводило ее на мысли о собственном положении. Позже Цицерон и Квинтилиан писали о разговоре Аспазии с женой Ксенофона, проходившем в присутствии самого философа.

– Скажи мне, – спросила Аспазия, – если бы золотые украшения твоей соседки были лучше твоих, чьи бы ты хотела иметь – свои или ее?

– Ее.

– А если бы ее одежды и другие предметы туалета были дороже твоих, что бы ты предпочла?

– Ее, конечно.

– Ну что ж, а если бы ее муж был лучше твоего, кого бы ты тогда предпочла – своего мужа или ее?4

Жена Ксенофона покрылась румянцем. Аспазия нарушила ее неловкое молчание. Чтобы видеть в партнере совершенство, пояснила она, самой необходимо быть самым лучшим партнером. И хотя мужчина и женщина выражают преданность друг другу через чувственность, добавила Аспазия, главным фактором привлекательности служит добродетель.

Был ли этот диалог придуман или действительно состоялся, нам не известно, тем не менее благодаря ему можно сделать следующий вывод о взглядах Аспазии на отношения между мужчинами и женщинами: они должны вступать в связь на одних и тех же условиях и в равной степени стремиться к тому, чтобы идти по пути добродетели. Иными словами, любовница Перикла, видимо, выступала за равноправие, что резко противоречило жесткой социальной стратификации и законодательно закрепленному неравенству в древних Афинах, где ей довелось жить.

Перикл проводил много времени дома, чтобы больше быть с Аспазией, но продолжал активно заниматься государственными делами и руководить восстановлением афинских храмов, поврежденных или разрушенных во время греко-персидских войн. В целом афиняне поддерживали политический курс Перикла, чего нельзя сказать о его не вполне личной жизни. Горожане обвиняли своего вождя в том, что он выгнал из дома жену, чтобы вместо нее поселить там Аспазию. Они не желали знать, что с женой он развелся более чем за десять лет до того, как встретился с любовницей. Поговаривали и о том, что ему, как и многим другим мужчинам, было бы лучше держать сожительницу подальше от посторонних глаз, а не выставлять напоказ их отношения, но Перикл не придавал значения этим пересудам. Недовольство Аспазией среди афинян нарастало, и расплачиваться за это приходилось не Периклу, а ей. О ней злословили на каждом углу и во всех общественных местах. Поэты-сатирики глумливо поливали ее грязью, сравнивая Аспазию с Таргелией – могущественной ионийской куртизанкой и женой четырнадцати (!) мужчин, которая использовала свое огромное влияние для помощи врагу во время греко-персидских войн.

В 440 г. до н. э., когда на имевшем важное стратегическое значение острове Самосе вспыхнуло восстание против Афин, нападки на Аспазию усилились. И хотя в итоге Периклу удалось подавить восстание, его глумливые противники принялись распускать слухи о том, что Аспазия, шлюха их лидера, по личным мотивам, связанным с ее милетским происхождением, убедила его ввязаться в войну с Самосом. В одной из своих сатир комедиограф Кратин высмеивал и Перикла, и Аспазию, которую называл шлюхой с собачьими глазами.

Это прозвище за ней закрепилось, и все больше афинян клеймили Аспазию как развратную женщину, презренную блудницу. Ее репутация гетеры вызывала в воображении встречавшиеся на греческих вазах и чашах грубо-сексуальные сцены, в которых гетеры представали обнаженными или задирающими юбки, чтобы продемонстрировать свои женские прелести потенциальным клиентам. Гетеры, представленные на подобной керамике, участвовали в групповом сексе, их изображали в разных позах, даже покорно склонившимися вперед и упирающимися руками в пол, готовыми к анальному половому акту. Иногда клиенты били их по обнаженным задам сандалиями или другими предметами, желая принудить к извращенным половым актам. Уподобление Аспазии этим карикатурным женщинам представляло собой самые мерзкие проявления нападок на нее – глубокого мыслителя, заботливую мать и любимую подругу Перикла.

Подлинная причина такого полного злобы и ненависти отношения к Аспазии заключалась в том, что ее взгляды представляли собой угрозу общественной структуре основанного на рабовладении и господстве мужчин афинского общества, где удел женщин ограничивался домашними хлопотами, а женщины из числа метеков были обречены на еще более печальную судьбу. Аспазии – женщине и чужеземке – пришлось смириться с узаконенным бесправием, обусловленным этими двумя ее «недостатками». Но ей удалось избежать предопределенной судьбы и каким-то образом так воздействовать на пожилого правителя, что тот не обращал внимания ни на ее пол, ни на социальный статус. Естественно, что Аспазия представляла собой угрозу установленному порядку, она оказалась бунтарем в облике искусительницы.

На протяжении десяти лет после событий на Самосе домашняя жизнь Аспазии текла гармонично, ничто не препятствовало развитию ее интеллектуальных способностей, но в общественном плане ее положение продолжало оставаться кошмарным. В 431 г. до н. э., когда началась Пелопоннесская война, оскорбления в адрес Аспазии и словесные нападки на нее зазвучали с новой силой. Поэт-комедиограф Гермипп выступил против нее с новыми придирками, обвиняя Аспазию в отсутствии почтения к богам и в том, что она сводит свободных женщин Афин с Периклом. Ему удалось вызвать такой взрыв народного негодования, что против Аспазии были выдвинуты обвинения в безнравственности и измене. Несмотря на заступничество Перикла, воля народа одержала верх.

Будучи иностранкой, Аспазия не могла предстать в суде, чтобы защищаться. Эту задачу взял на себя Перикл. Выступая там, он плакал, голос правителя дрожал от переполнявших его чувств, он говорил так красноречиво и убедительно, что суд согласился с его доводами о том, что Аспазию оклеветали, и оправдал ее по всем выдвинутым против нее обвинениям.

Победа над злостными клеветниками еще теснее связала Аспазию и Перикла. Вскоре ее публично признали его подругой. Но влюбленной паре не было суждено вместе дожить до глубокой старости. Военная стратегия Перикла, суть которой сводилась к защите жителей и армии афинской империи в стенах самого города, привела к чрезмерной перенаселенности Афин и тяжелым болезням среди осажденных. В 430 г. до н. э. во время свирепой эпидемии чумы погиб каждый третий воин и каждый четвертый житель города.

Перикл потерял двух своих законных сыновей, сестру, многих других родственников и друзей. Большинство остальных афинян тоже утратили многих близких, а тем, кто остался в живых, не терпелось кого-нибудь обвинить в постигшем их неутешном горе. Выбор Перикла в качестве козла отпущения был очевиден: его отстранили от власти, судили и обвинили во взяточничестве.

Перикл был опозорен и обесчещен, у него не осталось законных наследников. Но, как говорится, нет худа без добра: в определенном смысле это оказалось на руку Аспазии, поскольку статус ее сына, Перикла Младшего, внезапно изменился в лучшую сторону. Перикл, который отчаянно нуждался в наследнике, обратился к официальным лицам Афин с просьбой о том, чтобы положение Перикла Младшего, не имевшего законных прав в силу его собственного ксенофобского законодательства, было признано законным. На этот раз афиняне, наконец, сжалились над уже немолодым, потрепанным жизнью человеком и даровали гражданство – но лишь Периклу Младшему. Статус Аспазии не изменился, тем не менее успех сына не мог не доставить ей большого удовлетворения.

Перикл с Аспазией получили непродолжительную передышку: их уже не преследовали, правитель был реабилитирован и восстановлен в должности стратега. Но эпидемия чумы в Афинах не унималась, и вскоре он сам пал ее жертвой, оставив любовницу в одиночестве, беззащитной во враждебном городе, где моровая язва продолжала отбирать жизни.

Без Перикла – или, правильнее сказать, после Перикла? – Аспазия сошлась с другим мужчиной, торговавшим овцами, а также служившим военачальником, карьера которого шла на подъем. Поспешность, с которой она нашла себе нового сожителя, заставляет усомниться в искренности ее привязанности к Периклу. Вряд ли к такому шагу ее вынудила нужда – ведь сын Аспазии унаследовал все состояние отца. Может быть, она нуждалась в защите от ненавидевших ее граждан Афин. Не исключено, что ей нравился Лисикл – деятельный, честолюбивый, богатый мужчина, гораздо более близкий к ней по возрасту, чем Перикл. Она могла руководствоваться и другими соображениями. Например, в связи с тем, что афинские законы лишали ее прав как чужеземку, а жители Афин постоянно ее преследовали, решение Аспазии стать сожительницей другого влиятельного мужчины выглядит вполне резонным, поскольку лишь такой человек мог защитить ее от множества недругов.

Почти наверняка Аспазия познакомилась с Лисиклом через Перикла. Возможно, Лисикл был одним из ее поклонников, восхищавшихся ее умом и красотой. Или его привлекла к ней роль любовницы, которую она исполняла при Перикле. Как бы то ни было, Перикл сам выбирал людей своего окружения и требовал от них относиться к этой женщине с уважением.

Какими бы соображениями Аспазия ни руководствовалась, ее совместная жизнь с Лисиклом оказалась непродолжительной. Вскоре после того, как она родила ему сына, Лисикл погиб в бою, и ей вновь пришлось самой заботиться не только о себе, но и о незаконнорожденном малютке-сыне.

Однако афиняне никак не хотели оставить ее в покое. Когда Аспазии уже исполнилось сорок пять лет, Аристофан развязал против нее новую кампанию ожесточенных нападок. В комедии «Ахарняне» он обвинил ее – ни много ни мало – в том, что именно она стала причиной Пелопоннесской войны. Один из героев комедии, земледелец Дикеополь, подробно перечисляет события, которые привели к войне. Если верить его рассказу, несколько пьяных молодых повес прокрались в Мегару и похитили там Симефу-девку. Разгневанные мегарцы отплатили им той же монетой, похитив двух девок у Аспазии, которую называли сводней. Разгневанная похищением двух своих девок Аспазия вынудила Перикла начать Пелопоннесскую войну.

Мы не знаем, что случилось с Аспазией после смерти Лисикла, хотя и по сей день ее судьба продолжает вызывать оживленные споры среди специалистов. Очевидно, что Аспазия была достаточно умна, чтобы правильно оценить свое положение в зрелом возрасте, как она смогла это сделать в юности. Бесправная иностранка в обществе, которое ненавидело ее и боялось, она не молодела и не обладала надежной защитой. У нее, правда, еще оставались некоторые преимущества – природная, хоть и увядающая, красота, репутация женщины с искрометным остроумием, в полной мере обладавшей здравым смыслом, – и сын, законный наследник Перикла. А еще она прослыла потаскухой, что, несомненно, импонировало некоторым мужчинам.

Вполне возможно, что Аспазия вновь пыталась найти покровителя, как она сделала вскоре после смерти Перикла. Представляется менее вероятным, что роль защитника взял на себя ее старший сын Перикл. Если бы это случилось, какие-то сведения, скорее всего, сохранились бы в литературе, которая язвительно или иначе откликнулась бы на отношения матери и сына. Но настроенные против Аспазии сатирики хранили молчание, на основании чего вполне можно сделать вывод о том, что она связала свою жизнь с ничем не выдающимся мужчиной, который не удостоился внимания современников, покинула Афины или окончила жизненный путь в безвестности.

Если судить по дошедшим до нас сведениям о том, что она преподавала, а также о ее убеждениях, получается, что Аспазия ратовала за торжество справедливости и добродетели, за достижение равновесия в неустойчивом мире. Но она навсегда была обречена оставаться чужестранкой и женщиной в Афинах, где царили жесткие законы и нравы, а потому ей приходилось полагаться на отношения с Периклом, чтобы обеспечить себе некоторое влияние и материальный достаток.

Коринна5

Одной из самых загадочных и поразительных любовниц была женщина, которую воспел и обессмертил великий поэт Овидий в произведении «Любовные элегии» под вымышленным именем Коринна. Бурные отношения Коринны и Овидия развивались в Риме, упадок которого привел к принятию имперского законодательства о реформе нравов, но жаждавшие наслаждений граждане в большинстве случаев смотрели на него сквозь пальцы.

За два десятилетия до возникновения христианства Рим Овидия и Коринны был одновременно восхитителен и ужасен. В городе соседствовали прекрасные особняки и перенаселенные трущобы, протяженные акведуки и общественные бани производили неизгладимое впечатление. Город мог похвастаться замечательными театрами со сложным сценическим оборудованием и огромными цирками, где зрители восторженно вопили или негодующе свистели, когда на арене специально обученные львы задирали пытавшихся от них спастись преступников (позже так нередко казнили христиан), а лучники убивали обезумевших от страха диких слонов и пантер. Римские рынки поражали воображение разнообразием свезенных со всех концов империи товаров – экзотическими продуктами, шелковыми и шерстяными тканями, винами и перебродившими соусами для рыбы.

Гений градостроения и самовластия Цезарь Август взирал на свою империю с высоты холма Палатин, но картины, встававшие перед его мысленным взором, нагоняли на него безысходную тоску. Незадолго до конца правления, в 14 г. н. э., он украсил свой любимый, но уже клонившийся к упадку Рим мраморными зданиями, построив театр Марцелла, Большой цирк и восемьдесят храмов – столь же долговечных, как и его Рах Romana, или «Августов мир». Он также пытался изменить порочные нравы сограждан изданием законов Юлия (Августа), регулировавших брачные и сексуальные отношения, а также вопросы наследования.

Десятилетия анархии, восстаний и военных кампаний сильно поколебали моральные устои римского общества. Тосковавшего по старым порядкам Августа особенно беспокоило то обстоятельство, что римские женщины стали совсем не такими, какими были раньше добродетельные матери семейств, непритязательные и верные супругам труженицы. Почему с ними произошли такие перемены? Призывы мужчин в армию и участие в войнах привели к изменениям и в жизни женщин.

Когда мужей забирали в солдаты, остававшиеся дома жены в основном сами вели хозяйство, женщины из богатых семейств управляли своими большими имениями. Им приходилось общаться с внешним миром более активно, чем раньше, и – неизбежно – некоторые из них обзаводились любовниками.

Когда наступал мир, к прежним нравам римляне уже не возвращались. Они откладывали заключение браков, но не прерывали сексуальные отношения. Занимавшие высокое положение мужчины заводили любовниц, а когда находились подходящие невесты, они просто прекращали встречи с подругами. Многие женщины, способные вступить в брак, но незамужние, оставались без всяких надежд на то, что им когда-нибудь доведется выйти замуж за подходящего мужчину. В такой ситуации неопределенности некоторые женщины практиковали разные эротические и даже запретные наслаждения.

Коллективное желание римлян потакать своим страстям в ту эпоху переходило все границы. Граждане были одержимы развлечениями, толпами валили на пирушки и праздники, охотно посещали театры, спортивные состязания, цирки. Богатые римляне объедались, и их тут же выворачивало наизнанку на глазах у других собравшихся, причем такое поведение общество считало вполне допустимым. Уважаемые женщины, по вечерам возвращавшиеся домой, нередко становились свидетельницами пьяного разгула мужей, предававшихся разврату с куртизанками или проститутками. Даже сам добродетельный Август, создавший себе идола для поклонения из собственной жены Ливии Друзиллы, имел вполне заслуженную репутацию развратника.

При Августе в Риме сосуществовали два стандарта – юридический и фактический. Как и Греция, Рим представлял собой рабовладельческую демократию, в условиях которой вся власть и права принадлежали только свободным мужчинам – и больше никому. Положение свободных женщин и вольноотпущенниц было значительно лучше положения рабов, но ни одна женщина, из какой бы богатой и могущественной семьи она ни происходила, не обладала даже малой частью тех прав, которые получал ее брат, став взрослым, и которыми в полной мере обладал ее отец.

Юридически вся власть в семье принадлежала отцам семейств – pater familias. При таком порядке женщина оказывалась в положении полного подчинения. Юридическая власть отца семьи – patria potestas – отражала лишь его собственные интересы, игнорируя при этом интересы его жены и детей – даже тогда, когда те вырастали. Все начиналось с того, что новорожденного ребенка приносили к отцу и клали у его обутых в сандалии ног, чтобы он мог исполнить свое право фатального отбора. Если родитель поднимал хныкавшего мальчика с пола или приказывал накормить девочку, новорожденным даровалась жизнь. В противном случае младенцев душили, морили голодом, оставляли на склонах холмов или на берегах рек на растерзание диким зверям. Неудивительно, что такая участь гораздо чаще ожидала девочек, чем мальчиков.

Большинство беззащитных родившихся девочек погибало. Некоторых спасали сжалившиеся над ними посторонние люди. Других специально разыскивали, их ждало безрадостное детство, полное домашних трудов, а потом девочек продавали в рабство или – гораздо чаще – делали из них проституток.

Но дети, не обреченные на смерть сразу же после рождения, тоже не могли чувствовать себя в безопасности. Отец в любой момент мог продать их в рабство. Навлечь на себя гнев родителя было смертельно опасно: многие отцы сознательно лишали жизни раздражавших их отпрысков.

Замужество дочери не облегчало ее участь. Выбранный ей в мужья мужчина сменял отца, причем нередко это происходило тогда, когда она была еще ребенком. Если женщину уличали в супружеской измене, муж имел право ее убить. Он мог ее избить – даже до смерти, – если она пила вино. Если мужчина подозревал, что жена его пробовала вино (не в целях дегустации), он целовал ее, чтобы по запаху ее дыхания определить, пила она или нет; эти поцелуи получили название ius osculi. Вот в таких условиях оказывались свободные женщины, а положение вольноотпущенниц и рабынь было значительно более приниженным.

Сожительница – concubina – в Риме значительно уступала в правах жене. Свободная женщина или вольноотпущенница, она сожительствовала с мужчиной, не являвшимся ее мужем. Предполагалось, что мужчина не должен иметь и жену, и сожительницу – по крайней мере, одновременно. В этом заключался определенный смысл, поскольку сожительница мужчины, как правило, стояла ниже его на социальной лестнице. Поэтому он мог выгнать любовницу, если она рожала ему незаконных детей или если мужчина решал вступить в брак.

Вдовцы также предпочитали жить с любовницами, а не жениться снова. Такое положение не налагало на них никаких обязательств, а если сожительница рожала вдовцу детей, это не представляло никакой угрозы его законным отпрыскам в вопросе наследования. Вдовцам было значительно проще жить с любовницами, потому что ни они, ни их дети не могли предъявлять им никаких претензий, а после их смерти претендовать на наследство.

С другой стороны, сожительство имело и некоторые преимущества. С юридической точки зрения сожительницу нельзя было преследовать за измену, хотя от обвинений в разврате она защищена не была. В отдельных случаях мужчина мог обойти суровые римские законы и юридически усыновить или удочерить ребенка любовницы. Еще реже он мог на ней жениться.

Однако привилегированные римляне поступали так, будто неумолимых законов вообще не существовало. В отличие от Ливии Друзиллы, жены Августа, которая намеренно носила простые и достаточно скромные одеяния, новая женщина Рима не жаловала простоту, да и заботе о детях она уделяла далеко не все свое внимание. На деле уровень рождаемости тогда снижался из-за отравлений свинцом, из которого были сделаны в остальном замечательные городские водопроводы, а также из-за применения примитивных форм противозачаточных средств и абортов.

Представительницы знатных семейств в эпоху Августа начинали день отнюдь не с молитв, за которыми должны были следовать непрестанные хлопоты по дому. В то время привилегированная дама просыпалась с высохшей маской из муки с молоком на лице, которую накладывала перед тем, как лечь в постель. Рабыня приносила воду похожей на привидение госпоже, та ополаскивала лицо, а потом мокла в ванне, дожидаясь, когда придет unctor – «натирающий маслом» – с его притираниями. После того как массажист возвращал ее коже эластичность и придавал мышцам тонус, благоухающая ароматическими маслами дама одевалась и делала прическу, закалывая волосы, разглаживая их или завивая в кокетливые локоны. Потом она пудрила лицо, румянила щеки, красила губы, подводила веки и сурьмила брови. Последний штрих составляли ювелирные украшения с драгоценными камнями, привезенные со всех концов огромной империи: серебряные и золотые кольца, браслеты на ногах и на руках, ожерелья и броши.

Для женщин, которых привлекал этот новый, потворствующий людским слабостям стиль жизни, такой тщательный уход за собой составлял прелюдию сексуального приключения. Некоторые из них даже пытались подражать греческим гетерам. Август, который испытал потрясение и возмутился, узнав, что внебрачные интрижки интересуют женщин не меньше, чем его самого, стал решительным противником подобных любовных связей.

В таких условиях Август издал законы Юлия (18–17 гг. н. э.), предусматривавшие наказания за супружескую неверность, которая приравнивалась к уголовному преступлению и жестоко каралась. Но в измене можно было обвинить только замужних женщин, которые наставляли мужьям рога, и мужчин, которые вступали в половые отношения с замужними женщинами, а не мужей, развлекавшихся с незамужними любовницами. Вдовы и свободные незамужние женщины, которые вели сексуально активную жизнь, рисковали подвергнуться обвинению в разврате, менее тяжком преступлении. Эти новые законы были направлены на то, чтобы вынудить женщин – прежде всего представительниц высших слоев общества – выходить замуж или повторно вступать в брак, оставаясь при этом добродетельными, покорными и привязанными к домашнему очагу.

Однако, как нередко случается, когда вводятся чересчур строгие наказания, обвиненные в прелюбодеянии изменницы теряли половину наследства и треть собственности, а изменники половину собственности, и тех, и других ссылали на отдаленные острова, где принудительное исполнение закона практически было невозможно – на законы почти перестали обращать внимание. Август одержал лишь одну блистательную победу: он с успехом провел расследование, направленное против его собственной дочери – Юлии, одной из самых известных в Риме блудниц.

Великий римский поэт Овидий – аристократ, богатый и исключительно талантливый молодой человек, одержимый страстью к женщинам, любовью и сексом, – прекрасно вписывался в этот мир вседозволенности. В шестнадцатилетнем возрасте он вступил в первый из своих трех браков – женился на совсем молоденькой девушке, достоинство которой постоянно пытался принизить. В «Любовных элегиях», написанных, когда ему было двадцать три года, он представил читателю Коринну – свою своевольную, чувственную и неверную любовницу. Римляне восприняли его сочинение с небывалым энтузиазмом, некоторые из самых горячих поклонников Овидия исписывали его стихами стены общественных зданий. Вполне вероятно, что содержание и огромный успех «Любовных элегий», наряду с другими обстоятельствами, побудили Августа принять пуританское законодательство.

До сих пор среди специалистов не прекращаются споры о том, кем на самом деле являлась женщина, представленная под условным именем Коринна. Больше всего будоражит воображение предположение о том, что любовницей Овидия была Юлия, непокорная и дерзкая дочь самого императора Августа, – однако доводы, подтверждающие эту гипотезу, весьма сомнительны. Но кем бы она ни была, Коринна как живая представлена на страницах бередящего душу произведения Овидия. Достаточно немного воображения, симпатии и проницательности – и мы готовы с ней познакомиться.

Необходимые для этого факты предоставляют нам «Любовные элегии». Коринна была немного старше Овидия, но значительно моложе своего мужа (поэт неприязненно называет его дряхлым старцем), причем изменяла она и тому, и другому. Ей еще не исполнилось и двадцати лет, когда она стала любовницей мужчины, с которым испытала первый оргазм. После этого она всегда злилась и расстраивалась, если во время полового акта партнер не доводил ее до пика чувственного наслаждения.

Коринна была тщеславной и самовлюбленной, но в то же время весьма привлекательной, она обожала пользоваться косметикой. Ее отличали выдержка, порывистость и страстность. Коринне нравилось дразнить Овидия и возбуждать в нем ревность.

Она привыкла жить в роскоши и потому избегала мужчин, у которых не хватало средств на то, чтобы поддерживать ее материально и делать ей дорогие подарки. Под предлогом того, что ей нравится участвовать в скачках, она флиртовала с наездниками. Коринна рисковала сама и стремилась заручиться поддержкой слуг, в частности своей горничной Нале, вовлекая ее в свои любовные интриги. Она любила молодого любовника-поэта, но он любил ее еще сильнее.

Может быть, на самом деле Овидий был влюблен в любовь, поскольку, уверяя Коринну, что одна она навеки будет его любовью, он прибавляет:

Стань же теперь для меня счастливою темою песен, —

Знай, что темы своей будут достойны они.

…Прославят и нас мои песни по целому миру,

Соединятся навек имя твое и мое[4]6.

Овидий был прав. Продолжительные отношения с Коринной в изобилии давали ему материал для создания настоящей мыльной оперы, в которой перемешались горе, экстаз, непонимание, интрига, опасность, угрозы, ложь и комичное удивление. «Любовные элегии» блестяще отразили тончайшие оттенки отношений в среде представителей римской элиты.

Давайте посмотрим, как Овидий накануне ужина в гостях, где будут присутствовать они с Коринной и ее муж, наставляет любовницу, как надо вести себя. «Только в последний бы раз он возлежал за столом!»7 – желает поэт мужу любовницы и просит ее прийти раньше супруга, для того чтобы она, как только тот «ляжет за стол», с невиннейшим видом легла рядом, но его, Овидия, «трогала тихонько ногой».

Потом Овидий предлагает Коринне обмениваться тайными знаками во время ужина и поясняет, что будет бровями красноречиво с ней говорить и что речь им будут заменять пальцы и чаши с вином. Если Коринна вспомнит их сладострастные забавы, пусть коснется щеки большим пальцем, а если захочет в чем-то его упрекнуть, пусть слегка притронется к уху.

В словах Овидия часто звучит жгучая ревность: если муж предложит вина, «вели самому ему выпить»; не принимай от мужа угощенья, которое он уже отведал; не позволяй ему обнимать тебя. Не позволяй его пальцам тянуться «к лону, к упругим грудям», говорит любовник, который сам совершал немало «дерзкого»: часто «в торопливой страстности» они с Коринной делали «под полой сладкое дело свое». Но это еще не все.

Главное дело, смотри: ни поцелуя ему!

Если ж начнешь целовать, закричу, что твой я любовник,

Что поцелуи – мои, в ход я пущу кулаки!

Для Овидия непереносима мысль о том, что муж Коринны «по закону» наслаждается близостью с ней. Он требует, чтобы любовница его «без ласковых слов, через силу» отдавалась мужу, если тому ближайшей ночью вздумается уединиться с ней, и чтобы любовь ее была скупой. Если же Коринне придется исполнить супружеский долг, поэт желает, чтобы муж ее не испытал наслаждения, «а уж тем более» она.

Овидий повествует о физической красоте Коринны, не останавливаясь перед описанием интимных деталей. Однажды в жаркий день, разморенный зноем, он прилег на постель в своем доме, и в этот момент к нему вошла Коринна «в распоясанной легкой рубашке», с тонкими, как паутинки, цвета кедровой древесины распущенными волосами, спадающими на белоснежные плечи, – такой же, по преданию, в спальню входила восточная царица или куртизанка высокого полета, знавшая любовь многих мужчин. Овидий срывает легкую ткань с любовницы, и ее тело «в безупречной красе» предстает перед его взором. Он перечисляет многочисленные прелести Коринны: это и изящные плечи и руки, и соблазнительные, жаждущие ласки полные груди, и гладкий живот, и пышный прямой стан, и юные крепкие бедра, и… Тут даже не обремененный условностями Овидий останавливается и просто добавляет, что «все было восторга достойно».

Но когда любовники бранились, насмешки Овидия могли стать жестокими, его острый ум и критический взгляд подмечали в Коринне пороки и недостатки. Она красила роскошные волосы составом, который поэт называет смесью из ядов, и с помощью «огня и железа» завивала их жгутом. От такого обращения они поредели и стали клочьями выпадать, так что, неохотно глядя на себя в зеркало, Коринна начинала горько плакать. Пока же ее волосы снова не приобрели природную прелесть, ей приходилось пользоваться париком из присланных из Германии волос пленных. А поэт еще и выговаривает ей: сама во всем виновата!

Потом Овидий описывал свое отношение к тому, что беременная Коринна втайне решилась избавиться от плода, да так, что едва не умерла. Он вправе гневаться, однако его гнев меньше страха за любовницу, которая почти наверняка зачала от него. И поэт молит богов сохранить Коринне жизнь и просит ее больше никогда так не делать.

Овидий сильно досадовал, когда Коринна просила его о подарках. Ведь он своими стихами мог «славу доставить любой» – разве это не самый прекрасный дар, какой хотела бы получить каждая женщина? Но когда Коринна, обожавшая шелковые туники и золотые украшения, хотела получить от него более осязаемые доказательства привязанности, Овидию становилось противно до крайности. Прекрати досаждать мне своими просьбами, говорил он ей в таких случаях ледяным тоном. Я сделаю тебе подарок, но только тогда, когда мне самому этого захочется.

Когда им овладевал «буйный порыв», Овидий, как признается сам, мог оскорбить нежно любимых родителей и даже «удар нанести кумирам богов». Как-то раз он схватил Коринну за волосы и расцарапал ей лицо ногтями, а потом с ужасом увидел, как она в страхе «остолбенела», изумленная тем, как подобное могло случиться, потом затрепетала и разрыдалась. В этот момент, почувствовав себя виноватым, поэт предложил любовнице отомстить, впиться ногтями ему в лицо, не щадить ни волос его, ни глаз. Коринна не желала это делать, и Овидий попросил ее: «Чтоб знаки стереть злодеяний моих, поскорее, / В прежний порядок, молю, волосы вновь уложи!»8

Овидия также занимала организация тайных ночных свиданий. Они с Коринной были прекрасными стратегами, но оставались беспомощными без посредничества Нале, служанки Коринны. Нале была их постоянной связной, передавала им друг от друга записки и нередко организовывала встречи, убеждая колебавшуюся Коринну посетить Овидия.

Несмотря на взаимную страсть, Коринна и Овидий изменяли друг другу с другими любовниками. Как-то в жуткую ночь Коринна не пустила Овидия к себе домой, а сама в спальне предавалась любви, пока он как привидение слонялся у ее жилища. Когда утром утомленный любовник Коринны на нетвердых ногах вышел из дома, он, к стыду поэта, заметил, что Овидий сторожил запертый дом. После ссоры или непродолжительного расставания Коринна приходила к Овидию, садилась к нему на колени, ерошила ему волосы и ласково упрашивала вернуться. Она была так прекрасна, что он всегда уступал. Пожалуйста, просил он ее в своих стихах, хотя бы кажись скромной, «зловредной молве» сама не разглашай свои похожденья, не говори громко о том, «что свершалось в тиши». Ты слишком красива, чтобы быть добродетельной, потому что красота и добродетель несовместимы. Сотри следы поцелуев, причешись и застели постель перед тем, как меня принять.

Коринна была любовницей Овидия в течение нескольких лет, но потом прекратила их отношения. Почему? В «Любовных элегиях» есть намек на то, что она ушла от него к какому-то солдату – неотесанному мужлану, который существовал за счет каких-то незаконных махинаций. Может быть, она застала Овидия in flagrante[5] с собственной мастерицей по прическам, которую он соблазнил, или чьей-то неудовлетворенной женой? Или, несмотря на хвастливый рассказ поэта о том, что как-то раз Коринна заставила его испытать девять оргазмов за ночь, у Овидия нередко пропадала мужская сила, что вполне могло быть вызвано отравлением свинцом знаменитых римских водопроводов?

Он сам не без иронии признавался:

Тщетно, однако, ее я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был.

Хоть и желал я ее и она отвечала желаньям,

Не было силы во мне, воля дремала моя.

…Все повторяла она, чем возбуждается страсть.

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив-полумертв, мышцы утратили мощь.

Вот и лежал я, как пень, как статуя, груз бесполезный, —

Было бы трудно решить, тело я или же тень?[6]9

Каковы бы ни были на то причины, Коринна навсегда исчезла из жизни Овидия, но не из гипотез историков, которые тщетно пытаются выяснить: кем же она все-таки была? что ей довелось пережить в качестве любовницы Овидия? какие чувства она испытывала, читая новое сочинение ее бывшего любовника под названием «Наука любви» – назидательную поэму, предлагавшую конкретные советы в любовных делах?

Представьте себе Коринну, сохранившую остатки былой красоты вдову средних лет, чей хворый старый муж недавно отошел в мир иной. «Наука любви» вызвала небывалый резонанс. Все друзья Коринны только об этом произведении и говорили, а самые близкие из них знали, что оно многим обязано буйным годам, когда Коринну связывали с Овидием любовные отношения. Конечно, ее поразил цинизм бывшего любовника, откровенное бесстыдство его расчетливого, рационального подхода к отношениям с любовницей – а ведь он с такой глубокой убежденностью говорил ей, что будет любить ее вечно! А теперь пал так низко, по сути дела, создал нечто вроде пособия, в первой и второй частях которого наставлял мужчин, где искать любовниц и какими средствами приобретать и сохранять за собой женскую любовь, а в третьей советовал женщинам, как им лучше привлечь к себе мужчин и сохранять их привязанность.

Как же реагировала на это искушенная Коринна? Без негодования и даже без удивления, потому что всегда знала, что поэзия Овидия отражала его жизнь, что он брал на заметку каждый поцелуй, каждое возвышенное движение души, каждое возбуждающее прикосновение, каждый бурный оргазм. Коринна сознательно стала его любовницей, заранее зная правила игры. Как и тогда, когда вышла замуж за человека значительно старше нее, которого, возможно, выбрали ей в мужья родители, она ни во что не ставила такие ценности, как супружеская верность и воспитание детей, присущие римским матерям семейств в былые времена. Вместо этого она предпочла растрачивать долгие часы не обремененных заботами о детях дней в неистовстве праздников и исступленных наслаждениях, в частности на скачках, где наездники выглядели такими же холеными и лощеными, как их скакуны.

«Наука любви» должна была вызвать у нее ощущение дежавю, воскресить в памяти годы молодости, то время, когда она была любовницей Овидия. Все решает техника, так начал свое произведение Овидий, и Коринна, должно быть, понимающе кивнула, когда это прочла. Во-первых, где искать себе любовницу? Театры, скачки, цирки, пиры, даже храмы предоставляли для этого прекрасные возможности. (Мы встретились на званом обеде. На мне была пурпурная шелковая туника, а волосы я заплела в косу, которую красиво уложила на голове. Ты сел рядом и все время не сводил с меня глаз.) Помни при этом, что женщины более похотливы, чем мужчины, и не могут противостоять действительно опытному и настойчивому поклоннику. (Как это верно, по крайней мере в том, что касается похоти. Но опыт и настойчивость оправдывают себя лишь отчасти, они, как ты мог понять в отношениях со мной, порой причиняют немало неприятностей.)

Заручись поддержкой ее служанки, подкупи ее, чтоб она помогала вам общаться друг с другом и шпионила за хозяйкой. (Ах, Нале, ты помнишь те времена?) Давай сумасбродные обещания, потрать немного денег. Соблазни ее красноречием, не отказывай себе в удовольствии писать ей длинные письма. (Как всегда, дешевка, правда, дорогой? Иногда тебе приходилось расплачиваться чистым золотом и изумрудами.) Одевайся опрятно, будь подтянутым и чистоплотным. Сделай вид, что выпил лишнего, и признайся ей в вечной любви. (Значит, я оказалась права, называя тебя лжецом! Только не поняла тогда, что на самом деле ты был трезв.) Не жалей для нее лести, умоляй со слезами на глазах. Если она запрет дверь, заберись на крышу и проникни в ее покои через окно в потолке или в стене. Потом – если она сама не сможет решиться – возьми ее силой, потому что женщинам очень нравится грубое обращение, и они могут обидеться, если ты позволишь им отбить твою атаку. (Выходит, в итоге ты так ничего и не понял. Ты презирал солдат, но на меня набросился с такой яростью, что от испуга я даже не смогла тебя прогнать.)

Если не можешь избежать ссор, улаживай разногласия в постели. (Мы с тобой в постели и ссорились, и мирились.) Если тебе нужно, целуй ей ноги. Когда занимаешься с ней любовью, очень важно, чтобы она тоже достигала оргазма или, по крайней мере, мастерски его симулировала. (Значит, тебе совсем не нравится, когда оба любовника не достигают пика наслаждения? Интересно, что бы ты мне сказал сейчас обо всех тех ночах, когда, несмотря на все мои усилия, ты был как лист вчерашнего салата?)

В третьей части нашел яркое отражение неизменно высокомерный и снисходительный взгляд Овидия на женщин. Не пренебрегай своим внешним видом, поскольку немногим из вас присуща естественная красота. (Но ведь я была красавицей – и даже теперь не утратила привлекательности.) Особенно важны волосы. Делай элегантные прически, скрывай седые волоски и пряди, пользуясь краской или париком. (Мне все еще приходится полагаться на парик – мои чудесные кудри и теперь не переносят грубой краски.) Остерегайся запаха из подмышек и выщипывай волосы на ногах. Пользуйся румянами, пудрой, подводкой для бровей. Чисти зубы и следи, чтоб у тебя не пахло изо рта, иначе усмешка может стоить тебе любовника. Занимайся музыкой, стихосложением, танцами и играми. Играй азартно, но с холодной головой. Во время акта любви выбирай возбуждающие позы, шепчи запретные слова, стенай от исступленного наслаждения, только не открывай окна – наготу тела лучше всего оставлять в полутьме. (Но не моего, поэт, мое тело – само совершенство.)

Даже когда они пылали страстью друг к другу, Овидия мало волновало, как Коринна относится к его поэзии. Однако он опасался другого, потенциально опасного критика – самого императора Августа. Во 2 г. н. э., после того как тот осудил собственную дочь Юлию за прелюбодеяние и сослал ее на островок в Тирренском море, а десять лет спустя так же поступил с ее дочерью, Юлией Младшей, Август взялся за Овидия. Он обвинил лучшего римского поэта в поощрении супружеской измены и сослал его в отдаленный портовый городок Томы (на территории современной Румынии). Овидий провел остававшиеся ему десять лет жизни в постоянных просьбах и призывах, обращенных к влиятельным людям с тем, чтобы ему позволили вернуться, но Август был неумолим, и горевавший Овидий скончался в изгнании.

Если бы Коринна была тогда жива, наверное, ее потрясло бы известие о смерти Овидия. Как и большинство людей ее круга, она была не менее виновна в разврате. Однако Овидий привлек к себе внимание, став величайшим летописцем незаконной любви в римском мире, где процветали внебрачные любовные связи. А Коринна лишь предавалась в том мире пороку.

Сделав выбор в пользу наслаждений бездетной любовницы, Коринна восстала против навязанного ей в молодости договорного брака и стала жить так, как ей самой хотелось. Она решилась отвергнуть старый Рим ради нового, постоянно искала наслаждений, требовала за свое очарование ценные подношения и пренебрегла материнством. Бравада и неуважение к обычаям прошлого возвышали женское начало Коринны и придавали ему смысл – пусть даже лишь в ее собственных глазах.

Долороза10

Исторический источник, в котором содержатся сведения о Долорозе – такое имя я придумала сожительнице с печальной судьбой, – описывает ее до крайности скупо, и на протяжении всей своей «Исповеди»11 человек, позже получивший широкую известность под именем Августина Блаженного, ни разу не назвал подлинное имя этой женщины – женщины, которая прожила с ним пятнадцать лет и родила ему его единственного сына, Адеодата.

Отсутствие упоминания ее имени отнюдь не является свидетельством того, что Августин был к ней безразличен. И действительно, в своих произведениях он называет имя Моники, своей любимой матери, лишь один раз, хоть имена его лучших друзей, Апипия и Небридия, встречаются достаточно часто, как и имена других мужчин. Для общества, в котором жил Августин, мужчины имели большее значение, чем женщины, существа во всех смыслах подчиненные и униженные. Тем не менее первую половину жизни Августин провел с Моникой и Долорозой, причем глубина и страстность его привязанности к ним обеим стала важнейшим фактором его становления как христианина, учителя, теолога и проповедника.

О детстве и отрочестве Долорозы нам ничего не известно. Первое документальное подтверждение ее существования относится к 370 г. н. э. – именно тогда она встретилась с восемнадцатилетним Августином в Карфагене, где тот обучался красноречию. Он очень ее любил, причем гораздо дольше тех пятнадцати лет, что они прожили вместе. К сожалению, мы можем составить некоторое представление о жизни Долорозы до этой встречи лишь по аналогии с дошедшими до нас сведениями о детстве Августина.

Его отец, Патриций, был язычником, представителем гражданской аристократии в городе Тагасте на севере Африки (территория нынешнего Алжира). Он вел достойную жизнь, но неизменно испытывал недостаток в средствах, а потому вместе со своей женой Моникой постоянно был озабочен оплатой обучения их сына Августина – лучшего ученика городской грамматической школы, чья склонность к усвоению знаний намного превосходила способности его брата, Навигия, и сестры, которую звали Перпетуа.

В 371 г., проучившись год на окраине империи и потратив еще один на беспокойное ожидание того, соберет ли Патриций достаточно денег для продолжения его обучения, Августин приехал в Карфаген ради завершения образования. Для молодого ученика риторической школы и его приятелей, съехавшихся в великий город со всей Африки, Карфаген представлялся чем-то вроде кипящего котла, в котором космополитизм и разврат были неотделимы от опасности и свободы. Августин связался с так называемым демоническим братством, иначе именуемым «Эверсор» – «разрушитель» или, если дать этому названию более подходящее современное определение, «нарушитель спокойствия». Члены «братства» издевались над приезжими и учителями, подвергая их злобным розыгрышам и насмешкам. Молодой человек часто посещал театры, в основном он ходил на трагедии, чтобы со слезами избавиться от собственной печали.

Еще Августина непрестанно одолевала похоть: в семнадцать лет он был «влюблен в любовь», его глодал «тайный голод». Он стремился к любовным приключениям, а позже вспоминал о том, как «очертя голову летел навстречу любви, страстно желая попасть в расставленные ею сети»12. Августин был ревнив, подозрителен и боязлив, и эти качества нередко вызывали у него взрывы гнева и приводили к ссорам с приятелями. Он уже несколько месяцев так безнравственно и разнузданно проводил время, когда встретил покорную молодую Долорозу.

Именно тогда скончался Патриций, и бремя платы за учебу сына целиком легло на Монику. К тому времени Августин уже получил признание как лучший ученик, занимавшийся риторикой. Как и другие отличники из небогатых семей, он стал задумываться о выборе профессии (в его случае – о прибыльной должности в имперской юридической административной службе), а также о дальнейшем развитии своих способностей и налаживании связей, которые помогли бы ему осуществить это намерение.

Долороза вполне вписывалась в намеченный им план действий. Даже в IV в., когда полным ходом шел процесс христианизации, ученики риторических школ, как правило, заводили себе сожительниц, которых позже – когда находили подходящую для женитьбы девушку – бросали. Такое положение не смогли изменить ни столетия, ни процесс христианизации. Сожительство представляло собой долговременный союз, причем для женщины он был моногамным. Сожительницами становились либо рабыни, либо женщины, стоявшие на более низкой ступени социальной лестницы, чем их любовники, не собиравшиеся на них жениться, и такой сословный подход поддерживали отцы христианской церкви. Как учили эти святые мужи, изгнание сожительницы (и ее детей) составляло шаг к моральному совершенствованию.

Тем не менее на сожительниц нередко смотрели как на «матерей семейств», и хоть у них не было прав в рамках тех отношений, в которых они состояли, их ни в коем случае не уподобляли отбросам общества. Долороза была настолько набожной и порядочной, что недавно овдовевшая Моника без колебаний решилась на переезд к ним с Августином.

Позже Августин так писал о времени, прожитом с Долорозой: «В те годы у меня была женщина. Она не являлась моей партнершей в так называемом законном браке. Я сошелся с ней, когда меня обуревали страсти, а благоразумия не хватало»13. Долороза поняла и приняла такое положение вещей и потом до конца жизни хранила преданность Августину.

Нельзя не отметить, что далеко не все складывалось у них безоблачно. Их духовный мир был богат и насыщен, но вместе с тем между ними имели место серьезные религиозные расхождения. Как и Моника, Долороза неукоснительно следовала христианскому учению, поэтому принятие Августином манихейства – религиозно-философского учения, позже объявленного ересью, – должно было их серьезно беспокоить. Не меньшую важность представляла собой и другая проблема, а именно убеждение Августина в том, что он греховно похотлив и что каждый раз, уступая зову крови, он поддавался одолевающему его сексуальному искушению, в котором видел предательство собственной моральной чистоты.

После каждого полового акта его мучили угрызения совести из-за неуемной похотливости – «заразы плоти», которой он был одержим. Его страдальческие стоны и причитания огорчали и пугали Долорозу, верившую в то, что моногамные половые отношения ниспосланы человеку Господом для наслаждения. Августин же считал, что сожительство – это соглашение, заключенное мужчиной и женщиной ради удовлетворения похоти, а потому в сожительстве не следует иметь детей. Дол о роза с ним не соглашалась, по крайней мере в начале, и, скорее всего, отказывалась пользоваться противозачаточными средствами. В результате, когда Августину было девятнадцать лет, Долороза родила сына, которого назвали Адеодат, то есть «посланный Богом». Это имя пользовалось популярностью среди карфагенских христиан. Адеодат оказался незапланированным и нежеланным (как позже писал Августин) ребенком, но, как только мальчик появился на свет, он стал в семье общим любимцем.

На протяжении последующих тринадцати лет Августин, Долороза и Адеодат счастливо жили вместе. В отличие от Патриция, который изменял жене и даже не делал тайны из своих внебрачных любовных похождений, Августин хранил подруге верность, что было большим достоинством в эпоху широко распространенных мужских измен. По его словам, он встретился с Долорозой в тот период жизни, когда в нем бурлили чувства и когда его одолевало неуемное половое влечение, и, тем не менее, «она была единственной», и он «хранил ей верность».

Как и Моника, Долороза, скорее всего, не получила образования, но обладала природным умом, который помогал ей постоянно отстаивать свою позицию в противостоянии с высоким интеллектом Августина и его друзья ми-мужчинам и, дружбой с которыми он дорожил больше, чем отношениями с ней; позволял адекватно воспринимать его сетования на то, что ее сладострастие не дает ему возможности сосредоточиться на занятиях философией; примирял с его манихейством и смятением, охватывавшим его, когда он рассуждал о своем будущем; и, конечно, давал возможность совладать с проблемами, связанными с воспитанием маленького Адеодата и переездом к ним Моники.

Однако в целом положение Долорозы нельзя было назвать плохим. Августин вполне преуспевал на поприще преподавания риторики, что давало ему неплохой заработок и обеспечивало им с подругой достаток, хотя он жаловался ей на трудности в работе со своенравными карфагенскими учениками. Августин никогда не изменял Долорозе с другими женщинами, он души не чаял в Адеодате, одаренном и послушном ребенке. Переехавшая к ним Моника была настроена весьма дружелюбно, их с Долорозой объединяли общие религиозные убеждения и беспокойство по поводу заблуждений Августина. К тому же Моника обожала своего замечательного внука.

Тем не менее жизнь Долорозы с Августином и его матерью имела свои теневые стороны. Проповедники манихейства учили, что бездетное сожительство менее греховно, чем внебрачная связь, приводящая к рождению детей, и потому после рождения Адеодата Августин стал настаивать, чтобы Долороза применяла противозачаточные средства. Несмотря на любовь к сыну, его мучило чувство вины за то, что ребенок был зачат в грехе, и Августин постоянно открыто об этом говорил. Он ни разу не упомянул о Долорозе как о матери Адеодата, называя ее лишь своей сожительницей. Кроме того, с друзьями и матерью – причем зачастую, видимо, в присутствии Долорозы – он обсуждал возможность своего брака, но не с Долорозой, а того, который надо будет заключить ради продвижения по общественной лестнице.

Любовь Моники была всепоглощающей – как вспоминал Августин, его отличавшаяся строгим благочестием мать следовала за сыном и по суше, и по морю, желая жить с ним рядом, – и присутствие ее становилось навязчивым. Понимая ее и принимая такой как есть, он стремился к независимости или, по крайней мере, хотя бы к небольшой передышке, которая позволила бы ему отдохнуть от подавлявшего его присутствия Моники. В 383 г., прожив с Долорозой уже более десяти лет, Августин перешел к решительным действиям. Однажды ночью он с Долорозой и Адеодатом тайно отправился через море в Рим. Для Долорозы, его сообщницы, такой совместный побег мог быть чреват последствиями, причем весьма неприятными.

Рим не оправдал их ожиданий. Августин обзавелся многочисленными почитателями, но вскоре выяснил, что римские ученики тоже далеко не ангелы: они брали, что считали нужным, у одного преподавателя, а потом дружно переходили к другому.

Разочарованному Августину, который к тому же испытывал финансовые трудности, пришлось обратиться к его римским знакомым из числа манихеев с тем, чтобы они помогли ему получить должность публичного оратора в Милане, куда он раньше наведывался и где слушал Амвросия Медиоланского (которого стали почитать как святого вскоре после его смерти). Они познакомились, однако великий проповедник скептически отнесся к молодому ритору с резавшим слух африканским выговором. Тем не менее громадный авторитет и популярность Амвросия убедили Августина в том, что его собственное будущее связано с Миланом. Вскоре он отошел от манихейства и стал сторонником христианского неоплатонизма. Спустя некоторое время из Карфагена приехала Моника и обосновалась в новом доме Августина и Долорозы. Нет никаких сомнений в том, что Долороза, как и Моника, была очень рада обретению Августином новых религиозных убеждений, составлявших основу их веры, но следующий этап становления его собственных взглядов не мог ее не расстроить.

Сначала беспрестанно обсуждался вопрос о том, как женитьба на какой-нибудь богатой наследнице может помочь одаренному, но небогатому Августину сделать блистательную карьеру. Августин постоянно колебался: с одной стороны, он прислушивался к доводам своего лучшего друга Апипия, который говорил, что брак не даст возможности воплотить в жизнь их проект создания монастырской общины, члены которой стремились бы к постижению мудрости; с другой – сам он свято верил в то, что брак может стать для него самым лучшим способом достижения профессионального успеха. Моника убеждала сына в том, что брак подготовит его к принятию крещения, которое смоет с него все грехи, и стала активно заниматься поисками достойной Августина невесты.

Возражала ли Долороза против этих планов или, скрепя сердце, соглашалась с Моникой? Позже Августин писал о ней как о женщине, подчинившей свою волю его решениям и принимавшей их без возражений. Но при этом она не могла не страдать: они пятнадцать лет прожили вместе, воспитывая сына, и потому Долороза не могла не печалиться, не могла не горевать со слезами на глазах (даже если пыталась скрыть это от других), что жизнь ее оказалась разбитой.

Тем временем Моника с Августином настойчиво и целенаправленно занимались поисками соответствовавшей его планам невесты. Вскоре они нашли подходящую кандидатуру – юную девушку, которая «достаточно понравилась» Августину, чтобы он попросил ее руки. Родители одиннадцатилетней девочки согласились, и состоялась помолвка, хотя из-за детского возраста невесты нужно было ждать свадьбы еще около двух лет. Однако продолжавшееся пребывание Долорозы в доме Августина, в его постели и в сердце его могло сильно расстроить будущих тестя с тещей, если бы те об этом узнали. Поэтому Долороза вдруг превратилась в пресловутую ложку дегтя в бочке меда, и от сожительницы потребовалось избавиться. Августин дал ей это понять, хотя возможно, это сделала Моника.

Долороза приняла печальную новость со смирением и покорностью, сцен она устраивать не стала. Ради будущего материального и духовного благополучия Августина она согласилась добровольно покинуть их общий дом, в котором отныне стала лишней. Что она чувствовала, кроме мучительного горя, навсегда прощаясь с любимым Августином и своим единственным ребенком (в отличие от большинства других мужчин, расстававшихся с сожительницами, Августин решил оставить своего незаконнорожденного сына у себя)? Какие слова утешения произносила Долороза, когда говорила с Адеодатом, укладывая вещи перед разлукой?

Долороза отправилась в родную Африку одна, дав обет никогда больше не связывать жизнь с другим мужчиной. Ее отъезд разбил Августину сердце, превратив его в кровоточащую рану (по его собственным словам), и хоть неуемная похоть заставила его завести другую сожительницу в ожидании любовных утех с подраставшей будущей супругой, он никогда не оправился от удара, вызванного утратой Долорозы. Потом случилось так, что с ним говорил Бог, воспретивший Августину заниматься любовью с сожительницей и заставивший его еще раз подумать о матримониальных планах. Реакция Августина последовала незамедлительно: он дал обет безбрачия.

Мы можем предположить, что последствия разрушенной любви оказались для Августина такими же трагичными, как и для Долорозы, ведь он так и не смог оправиться от этого удара. Он расторг помолвку с юной невестой и целиком посвятил себя служению церкви, став выдающимся духовным деятелем. Но до конца дней Августин продолжал оплакивать свою утерянную возлюбленную. Их отношения вполне могли продолжаться на протяжении всей жизни, если бы Августин не испытывал отвращения к своей неуемной похоти, усугубленного его личными амбициями, которые вынудили его отречься от сожительницы, принадлежавшей к более низкому сословию.

Поскольку Августин ничего не сообщает о кончине Долорозы, можно предположить, что ее одинокая жизнь продолжалась. Впрочем, он писал лишь о собственных муках, собственных переживаниях, собственных страданиях. Августин не оставил упоминаний о том, пытался ли он что-то узнать о первой, любимой сожительнице, посылал ли ей деньги, известил ли ее о смерти шестнадцатилетнего Адеодата. А Долорозе должно было быть известно, что в 389 г. Августин вернулся в Африку, два года спустя был рукоположен в священники, а с 396 г. стал епископом Гиппона. Наверное, она чувствовала глубокое удовлетворение от того, что он, как и она, неуклонно придерживался основ христианского учения, а также потому, что Августин столь высоко поднялся по ступеням церковной иерархии.

Спустя века обращение в христианство Августина все еще ставят в заслугу Амвросию, а не той женщине, которая на протяжении пятнадцати лет убеждала его сделать этот шаг. Следовало бы воздать должное огромному вкладу любимой подруги Августина в его духовное становление, а она осталась в истории незамеченной и безымянной. Нам известно лишь то, что она была сожительницей Августина.

Примечания автора

1 Самым важным источником этого раздела является Книга Бытия, главы 16–25. Я пользовалась The New Oxford Annotated Bible (New York: Oxford University Press, 1989), а также следующими статьями, которые поясняют, уточняют и развивают соображения относительно соответствующего раздела Книги Бытия: John Otwell, And Sarah Laughed: The Status of Women in the Old Testament (Philadelphia: Westminster Press, 1977); Savina J. Teubal, Hagar the Egyptian: The Lost Tradition of the Matriarchs (San Francisco/New York/Grand Rapids: Harper & Row, 1990); Phyllis Trible, Texts of Terror (Philadelphia, USA: Fortress Press, 1984); John W. Waters, «Who Was Hagar?» в Stony the Road We Trod: African American Biblical Interpretation. В Книге Бытия, 16:1-16, 21:8-21 излагается драматическая история Агари в нескольких стихах, остающихся в высшей степени спорными, поскольку ученые продолжают дискуссии относительно их истинного значения. Они включают новое прочтение библейских текстов, действовавших тогда юридических документов и законов, а также скрупулезный анализ, сравнение и деконструкцию текстов. Я читала, размышляла и – не без доли волнения – пришла к собственному пониманию этого неясного образа, смутная тень которого будоражит умы уже много веков. (В статье Phyllis Ocean Berman «Creative Hidrash: Why Hagar Left», Tikkun 12, [март – апрель 1997], 21–25, сказано, что автор и студенты, с которыми она училась в еврейской школе, слушали «историю соперничества между Сарой и Агарью не единожды, а два раза в год во время циклов чтения Торы». Нет ничего удивительного в том, что образ Агари и поныне продолжает завораживать и привлекать такое пристальное и порой гнетущее внимание.)

2 Основными источниками этого раздела являются: http://langmuir.physics. uoguelph.ca/-aelius/hetairai.html; Shannon Bell, Reading, Writing & Rewriting the Prostitute Body (Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1994); Eva Cantarella, nep. Maureen B. Fant, Pandora’s Daughters: The Role and Status of Women in Greek and Roman Antiquity (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1987); James N. Davidson, Courtesans and Fishcakes: The Consuming Passions of Classical Athens (London: HarperCollins, 1997); Nancy Demand, Birth, Death and Motherhood in Classical Greece (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994); Robert Flacelieve, Love in Ancient Greece (London: Lrederick Muller Ltd., 1960); Rojer Just, Women in Athenian Law and Life (London, New York: Rutledge, 1989); Eva C. Keuls, The Reign of the Phallus: Sexual Politics in Ancient Greece (New York: Harper & Row, 1985); Jill Kleinman, «The Representation of Prostitutes Versus Respectable Women in Ancient Greek Vases». Дополнительные материалы можно найти в Интернете по адресу: http://www.perseus.tufts.edu/classes/JKp.html (1998, 6 августа); а также в Hans Licht, Sexual Life in Ancient Greece (London: George Rutledge & Sons, Ltd., 1932); Sarah B. Pomeroy, Goddesses, Whores, Wives, and Slaves: Women in Classical Antiquity (New York: Schocken Books, 1975).

3 Bell, 32–38, трактует смысл содержащихся в «Менексене» упоминаний об Аспазии как о преподавателе, составлявшем многочисленные политические речи, которые произносили публично ее ученики, включая Перикла.

4 Madeleine Mary Henry, Prisoner of History: Aspasia of Miletus and Her Bibliographical Tradition (New York: Oxford University Press, 1995), 44, цитаты из Цицерона и Квинтилиана, где отражен этот эпизод.

5 Основными источниками этого раздела являются: Richard A. Bauman, Women and Politics in Ancient Rome (New York: Routledge, 1992); Eva Cantarella, nep. Maureen B. Fant, Pandora’s Daughters: The Role and Status of Women in Greek and Roman Antiquity (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1987); Jane F. Gardner, Women in Roman Law and Society (Bloomington: Indiana University Press, 1986); Ellen Greene, The Erotics of Domination: Male Desire and the Mistress in Latin Love Poetry (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998); Mary R. Fefkowitz and Maureen B. Fant, Women’s Life in Greece and Rome: A Source Book in Translation (2-е издание) (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1992); Sara Mack, Ovid (New Haven: Yale University Press, 1988; Ovid, The Erotic Poems, пер. и ред. Peter Green (New York: Penguin Books, 1982); Sarah B. Pomeroy, Goddesses, Whores, Wives, and Slaves: Women in Glassical Antiquity (New York: Schocken Books, 1976); Ronald Syme, History in Ovid (Oxford: Clarendon Press, 1978); John C. Thibault, The Mystery of Ovid’s Exile (Berkley: University of California Press, 1964); F. P. Wilkinson, Ovid Recalled (Cambridge: Cambridge University Press, 1955).

6 Овидий, пер. и ред. Peter Green, «Любовные элегии. Книга первая», в The Erotic Poems, 89.

7 Там же, 89.

8 Там же, 97.

9 Овидий, «Любовные элегии», III, 7, в Latin Lyric and Elegiac Poetry: An Anthology of New Translations, ред. Diane J. Rayor и William W. Batshaw (New York: Garland Publishing, 1995).

10 Основными источниками этого раздела являются: Antti Arjava, Women and Law in Late Antiquity (Oxford: Clarendon Press, 1996); St. Augustine, Confessions (Fondon: Penguin Books, 1961); Gerald Bonner, St. Augustine of Hippo: Life and Controversies (Fondon: SCM Press Ptd., 1963); William Mallard, Language and Love: Introducing Augustine’s Religious Thought Through the Confessions Story (University Park: Pennsylvania: Pennsylvania University State Press, 1994); Margaret R. Miles, Desire and Delight: A New Reading of Augustine’s Confessions (New York: Crossroad Publishing Со., 1992); Kim Power, Veiled Desire: Augustine on Women (New York: Continuum Publishing Co., 1996).

11 Мемуары Августина стали важнейшим источником для посвященного Долорозе раздела так же, как жизнеописания Перикла и сочинения Овидия – при написании разделов об Аспазии и Коринне.

12 Bonner, 54.

13 Power, 98.

ГЛАВА 2

Восточные наложницы и гаремы

НАЛОЖНИЦЫ В КИТАЕ

Юйфан

Мэй-Йин


НАЛОЖНИЦЫ В ЯПОНИИ

Дама Нидзё


ГЕЙШИ


НАЛОЖНИЦЫ ГАРЕМА

Роксолана

Цыси

В странах Востока сожительство во многом напоминало брак, признавалось законом и принималось обществом. Развитие внебрачных отношений было обусловлено нежеланием мужчин довольствоваться лишь одной сексуальной партнершей и соответствовало их стремлению бахвалиться своей мужской силой и богатством, выставляя напоказ обладание другими женщинами, помимо жены. Такая узаконенная неверность могла существовать лишь в обществах, где безраздельно господствовали мужчины. Но даже при этом условии существование в отдельных семьях такого рода отношений, когда мужчина приводил в свой дом новую женщину, желая жить с ней супружеской жизнью, требовало хотя бы минимального их приспособления к потребностям как законных жен, так и наложниц. Поэтому законы, определявшие правила сожительства, были направлены на то, чтобы защитить жен от эмоционального предательства мужей, а наложниц – от возмездия со стороны эмоционально беззащитных жен. Самое важное различие между наложницами и любовницами состояло в том, что дети наложниц признавались законными.

НАЛОЖНИЦЫ В КИТАЕ1

«Как печально быть женщиной! Ничто на земле не ценится так дешево», – жаловался китайский поэт III в. Фу Сянь2.

В Древнем Китае всю жизнь женщин до мельчайших деталей строго регламентировали господствовавшие там отношения патриархата, что лишало представительниц слабого пола индивидуальности, не предоставляя им никакого выбора. С глубокой древности до современности китайские женщины неизменно находились в подчиненном положении на протяжении периодов правления всех сменявших друг друга династий. Условия жизни китаянок претерпели радикальные изменения лишь под влиянием революционных движений XX в., в результате которых старый уклад жизни был разрушен.

На протяжении двух тысячелетий духовная жизнь и социально-политическая структура китайского общества в основном определялись положениями конфуцианства – этико-политического и религиозно-философского учения, разработанного мыслителем и философом Конфуцием (551–479 гг. до н. э.). В период правления династии Хань (206–220 гг. н. э.) оно получило статус официальной идеологии. Конфуций учил, что семья составляет основу всего общества, но при этом полагал, что в интеллектуальном плане женщины неполноценны. Законы, на которые оказало влияние конфуцианство, требовали от жен подчинения мужьям, от дочерей – отцам, от вдов – сыновьям, а в целом женщины должны были быть покорны мужчинам.

Буддизм, зародившийся в Индии в VI в. до н. э., позже получил распространение и в Китае, соперничая там с конфуцианством. Буддизму не удалось разрушить устои традиционного китайского образа жизни, основывающиеся на философии Конфуция, и к IV в. эти системы сосуществовали, оказывая влияние друг на друга. Постепенно распространившийся в Китае буддизм также принижал роль женщин на том основании, что они более сладострастны, чем мужчины, и воля их слабее, чем у мужчин. И конфуцианство, и буддизм укрепляли образ жизни, при котором женщины подчинялись мужчинам, а их своенравная натура подавлялась.

Как и греки с римлянами, китайцы принимали рождение девочек без особого энтузиазма, нередко появление в семье дочерей вызывало у них недовольство. Маленькая девочка считалась лишним едоком, которого требовалось кормить, а семья ее не имела от этого никакого прока. Потом девушка выходила замуж и работала на мужа, либо ее продавали – она становилась наложницей или муи тунг, то есть рабыней, – причем нередко семья получала при этом меньше денег, чем затрачивала на то, чтобы ее вырастить. Так зачем ей было жить, этому воплощению утраченной возможности, если с того момента, как она появлялась на свет, от нее не было никакой пользы? А если девочке удавалось выжить в младенчестве, зачем было давать ей имя? Ведь она – лишь временный член семьи, и жить ей предстояло в другом месте, под крышей дома чужого мужчины. Поэтому на протяжении долгих столетий многих дочерей в Китае чаще просто нумеровали, вместо того чтобы давать им имена: «девочка номер один», «девочка номер два». Благодаря исследованиям психологов, работавших с заключенными, мы знаем, насколько подобная система деморализует человека. В Китае такое пренебрежительное игнорирование личности распространялось и на женщин, имевших имена, поскольку почти во всем остальном их положение ничем не отличалось от участи их нумерованных сестер.

Наложницы в Китае составляли часть семейной структуры, имевшей исключительно большое значение. Наложницам отводилась четко определенная роль, на них возлагались конкретные обязанности. Они исполняли дополнительные функции жен и имели собственный статус – весьма скромный, но четко определенный. Люди относились к ним без того презрения, какое испытывали к шлюхам, их воспринимали иначе, чем прекрасно образованную Аспазию, благочестивую Долорозу или подобных им других женщин Древней Греции и Древнего Рима, хотя китайские мужчины нередко находили себе наложниц в домах терпимости.

Некоторым наложницам, которым особенно везло, мужчины выделяли отдельные жилища, хотя большинство делили кров хозяина с его женой, детьми, слугами и, нередко, с другими наложницами. Это обеспечивало им определенную безопасность, но вместе с тем приводило к сложным и зачастую напряженным отношениям между обитателями дома. Благополучие и счастье наложницы обычно зависело от ее умения сориентироваться в хитросплетении домашних интриг, а также – в прямом смысле слова – от сексуальной политики.

Иметь наложниц в Китае было весьма престижно. Чем больше наложниц мог себе позволить содержать мужчина, тем уважительнее к нему относились. Наложницы служили подарками, которые получали чиновники или женихи. Вместе с тем все знали, что порядочная женщина никогда не станет наложницей, «в сраме отданной мужчине без свадьбы или церемонии»3.

Когда жена не могла отвлечься от исполнения обязанностей по дому, наложница сопровождала хозяина в деловых поездках. Важнее было то, что, когда его жена не могла производить потомство, наложница рожала ему наследников. Рождение сына хозяину обеспечивало определенные привилегии даже наиболее бесправной наложнице. В этом случае рабыне больше не грозило быть проданной по малейшей прихоти любого домочадца, занимавшего более высокое положение в семье.

Хоть китайская наложница имела юридический статус, прав у нее было мало, а обязанностей много. Когда она изменяла господину с другим мужчиной, ее обвиняли в прелюбодеянии, и если хозяин заставал ее в этот момент, он мог убить и ее, и ее любовника. Другими наказаниями являлись, соответственно, семьдесят семь и восемьдесят семь ударов бамбуковой палкой, кроме того, прелюбодеев могли утопить в некоем подобии корзины, служившей для перевозки на рынок свиней. В отличие от убийства жены, убийство наложницы влекло за собой лишь легкое наказание.

Мужчины могли расставаться с наложницами, пройдя процедуру, схожую с разводом, а наложницы – по крайней мере, в теории – могли покидать своих хозяев. Хозяин традиционно обладал правом обвинения наложницы в семи «грехах», являвшихся причинами для расставания, включая ее непристойное поведение и чрезмерную болтливость. Наложница имела право сослаться лишь на три причины, в частности на отсутствие дома, куда бы она могла вернуться, что часто служило намеком на бедность хозяина.

Происхождение наложниц было таким же разнообразным, как происхождение их хозяев. Некоторые принадлежали к уважаемым семьям, отцы которых, отдавая дочерей в наложницы, получали определенную выгоду. Многие из них были муи-жаис – рабынями, брошенными или проданными обнищавшими или разорившимися родителями. Нередко перед тем, как их обучали соответствующим навыкам и продавали в наложницы (с очень приличной или даже грабительской выгодой), эти женщины работали в публичных домах или занимались уличной проституцией4.

Критерии выбора жен и наложниц были очень разными. В отличие от жен, общественное положение и поведение наложниц большого значения не имело, но сожительницы должны были обладать необходимыми навыками работы по дому либо быть искушенными в искусстве любви и – если мужчина имел возможность выбора – физически привлекательными. Когда ревнивая или осмотрительная жена либо влиятельная наложница имели право влиять на выбор, они отдавали предпочтение самым неприглядным муи-жаис, чтобы те никогда не могли угрожать их собственному положению.

При продаже в наложницы муи-жаис выставляли напоказ как товар в соответствии с обычаем шоу-ма. Он заключался в том, что девушка должна была пройтись перед потенциальными покупателями, демонстрируя им свои достоинства, поговорить, показать лицо, руки и – главное – босые ноги. В Китае придавали большое значение форме и виду женской ножки, особенно ее размеру. Обращали внимание и на неповторимый запах тела потенциальной наложницы: сначала проверяли запах изо рта и чистоту дыхания, потом запах подмышек (покупатели их обнюхивали), а после этого – иногда – запах из влагалища. Туда могли ввести и вынуть финик, чтобы клиент получил возможность обнюхать его или лизнуть.

Однажды восхитительный ароматный запах тела оказался причиной того, что наложница превратилась в легендарную личность. И по сей день Сянфэй – «благоухающей наложнице», жившей в XVIII в. в период правления шестого маньчжурского императора династии Цин, – посвящаются литературные и музыкально-драматические произведения. Сказочное благоухание Сянфэй исходило из самых глубин ее естества, и потому ей не требовалось пользоваться ни духами, ни пудрой. Маньчжурский император, очарованный ее природной красотой, приказал похитить женщину у мужа и привезти ее в императорский дворец. Во время путешествия Сянфэй каждый день натирали душистыми маслами и купали в верблюжьем молоке, чтобы она не утратила свой дивный аромат.

Сянфэй не ответила взаимностью на восторженные чувства императора. Вместо этого она спрятала в спускавшиеся до земли рукава маленькие кинжалы и по секрету призналась служанке, что собирается воспользоваться ими для мести за похищение у любимого мужа и за то, что ее увезли из родного края.

Тогда, опасаясь за безопасность сына, в дело вмешалась вдовствующая императрица-мать, даровав Сянфэй «благоволение смертью» через удушение. Глубоко охваченный горем император обнял ее безжизненное тело. Даже после смерти от Сянфэй исходило благоухание.

Во внебрачных любовных отношениях с мужчинами обычных (и развратных) женщин не было ни романтики, ни героики. Как правило, жизнь наложницы отчасти напоминала домашний арест, при котором она сосуществовала с другими, соперничавшими с ней обитательницами дома – женой, остальными наложницами, даже со служанками, причем все они постоянно ссорились между собой и плели бесконечные интриги друг против друга. На кону состояла безопасность, точнее говоря, ее отсутствие. Поскольку все зависело от их мужа или хозяина, все женщины соперничали в борьбе за его внимание и благосклонность, будто участвовали в изнурительном забеге, призом в котором было достижение стабильно высокого положения, – так что каждая из них стремилась ослабить позиции соперниц. Самый верный способ добиться этой цели для наложницы состоял в том, чтобы родить хозяину мальчика.

В небогатых хозяйствах наложница проводила дни в тяжелой домашней работе, ее постоянно изводили и унижали неустанно наблюдавшие за ней жена хозяина или другие, соперничавшие с ней наложницы. В богатых домах время для наложниц текло медленно и однообразно, проходя в домашних заботах, уходе за собой, сплетнях и нескончаемой игре в маджонг. Борясь со скукой, наложницы часто курили опиум. Их партнеры поощряли такую практику, потому что пристрастившиеся к опиуму женщины были менее раздражительны и более покорны.

В Китае внебрачное сожительство практиковалось столетиями, и за это время наложницами становились миллионы женщин, но, как часто случается с простыми людьми, лишь единицы из них оставили записи о своей жизни. Некоторые – такие как «благоухающая наложница» XVIII в. – остались жить в легендах. Другие, жившие в XIX и начале XX в., сохранились в памяти детей и внуков. Лишь немногие оказались способны предоставить в распоряжение исследователей и писателей документы и воспоминания. Двумя такими наложницами, поделившимися своими воспоминаниями, стали Юйфан, жившая в Китае, и Мэй-Йин, которая недолгое время жила на содержании мужчины в Китае, а потом эмигрировала в Канаду.

Юйфан

Юйфан родилась в пятый день пятой луны в начале лета 1909 г. в юго-западной Маньчжурии, бурлившей многочисленными волнениями и беспорядками, в 250 милях к северо-востоку от Пекина. Она была очаровательной девочкой с овальным личиком, румяными щечками и светлой кожей. Иссиня-черные блестящие волосы, заплетенные в толстую косу, спускались ей до пояса.

Главным достоинством Юйфан были крошечные ножки, которые ей по обычаю с детства бинтовали, чтобы ступни не увеличивались в размере. Детского размера забинтованные ножки считались признаком элегантности, гарантией покорности и свидетельством красоты. Кроме того, она была скромна и всегда хорошо себя вела. В качестве наложницы она стоила достаточно, чтобы ее отец смог удовлетворить честолюбивою мечту всей своей жизни – обзавестись собственными наложницами. Он вступил в переговоры с генералом Сюэ, военачальником и шефом полиции, и вскоре Юйфан оказалась на попечении генерала.

Юйфан повезло, потому что генерал Сюэ не привез ее в дом, где жил с женой и другими наложницами. Он поселил ее в отдельном доме вместе со слугами и симпатичной кошкой, с которой любила играть Юйфан. Генерал, выделявший средства на ее содержание, часто приезжал и занимался с ней любовью. Он предлагал ей курить опиум, но не принуждал к этому девушку. Оставаясь в одиночестве дома, Юйфан коротала время, читая стихи и романы, ухаживая за розами в саду, забавляясь с кошкой. Генерал Сюэ позволял юной наложнице ходить в оперу и навещать родителей, хотя она к этому не стремилась. Когда Юйфан однажды со слезами на глазах пожаловалась отцу, что не имеет почти никаких прав на своего любовника, тому это сильно не понравилось.

Вскоре опасения Юйфан оправдались: генерал Сюэ перестал к ней наведываться. На протяжении шести лет Юйфан жила в одиночестве. Иногда генерал писал ей, всегда присылал деньги, но Юйфан была безутешна: она постоянно горевала и печалилась, скорбя из-за его необъяснимого отсутствия, все время вспоминала проведенные вместе часы, пытаясь понять, что с ним произошло. В один прекрасный день он снова к ней приехал, как будто и не было шести лет разлуки, и опять занимался с ней любовью.

Спустя месяц Юйфан, к большой своей радости, поняла, что забеременела. Родив их с генералом дочь, она по его указанию назвала девочку Баоцинь. Год спустя генерал Сюэ распорядился, чтобы Юйфан вместе с Баоцинь переехала в особняк, где он жил с женой и другими наложницами. С болью в сердце Юйфан подчинилась.

В новом доме все тайные страхи Юйфан стали явью. Как только она переехала, слуга отнял у нее Баоцинь и передал девочку госпоже Сюэ, которая решила воспитать ее как собственную дочь. Баоцинь запретили называть Юйфан мамой, и теперь привязанность и нежность ребенка принадлежали лишь госпоже Сюэ. Более того, Юйфан обязали впредь относиться к Баоцинь с таким же подобострастием, как и к госпоже Сюэ.

Юйфан в одночасье превратилась во второстепенную наложницу, положение которой мало чем отличалось от участи служанки. Госпожа Сюэ шпыняла ее по всякому поводу. Еще больше ее печалило то, что престарелый генерал Сюэ был при смерти. Лишь теперь Юйфан отчетливо поняла, почему он так внезапно снова появился в ее жизни. Бездетный, со слабым здоровьем, он с женой решил, что Юйфан даст жизнь его позднему ребенку.

Вскоре судьба Юйфан должна была оказаться в полном распоряжении сильно ее недолюбливавшей госпожи Сюэ. Ради того, чтобы избавиться от родной матери Баоцинь, та, вполне возможно, решилась бы продать Юйфан какому-нибудь состоятельному мужчине или даже в публичный дом.

Несчастную женщину спас генерал Сюэ. Перед смертью он велел жене вернуть Юйфан независимость. Госпожа Сюэ уважила его просьбу и отправила Юйфан в родительский дом, куда та вступила как на минное поле. К этому времени ее мать проиграла борьбу за власть и влияние двум наложницам, которых ее муж приобрел на деньги генерала Сюэ и к которым стал относиться гораздо лучше, чем к ней. Объединившись, наложницы держали в страхе всех домочадцев, включая недавно вернувшуюся Юйфан. Завершение ее истории, в отличие от многих других, оказалось счастливым. Не страдавший предрассудками друг семьи был поражен ее красотой и женился на ней, избавив от жалкого прозябания.

Мэй-Йин5

В 1907 г., за два года до рождения Юйфан, в провинции Квантунг в Южном Китае родилась Лён Мэй-Йин. Умерла она почти через шестьдесят лет в канадской провинции Британская Колумбия. Благодаря ее внучке Денизе Чонг, автору трогательных и вместе с тем обстоятельных воспоминаний «Дети наложницы: история китайской семьи, члены которой живут в разных концах мира», печальная история жизни Мэй-Йин стала доступна читателям.

Семья Мэй-Йин была не настолько бедной, чтобы топить или еще как-то избавляться от новорожденной девочки. В четыре года она была уже настолько смышленой, что не позволила матери бинтовать себе ноги, нарушив обычай, соблюдение которого могло еще в детстве позволить ей стать невестой. Вместо этого ее продали как служанку. В возрасте семнадцати лет, когда уже можно было выходить замуж, хозяин перепродал ее в качестве наложницы Чан Саму – имевшему дочь женатому крестьянину, которому понадобилась спутница в Канаде, где он работал, стремясь скопить денег, чтобы по возвращении в Китай улучшить условия жизни своей семьи.

Мэй-Йин пришла в ужас. Она считала, что порядочная девушка не может стать наложницей, но для нее единственным выходом из такого положения могло стать только самоубийство. Мэй-Йин выбрала жизнь и на пристани в Ванкувере впервые встретилась с Чан Самом. Он пригласил ее на обед и сказал, что в течение двух лет ей придется работать официанткой в закусочной, чтобы он мог вернуть деньги, взятые им в долг и потраченные на ее билет до Канады. Мэй-Йин испытала потрясение и пришла в негодование: по традиции в Китае к официанткам относились немногим лучше, чем к проституткам. Начало новых отношений оказалось для нее безрадостным.

Но Мэй-Йин пользовалась популярностью среди посетителей и получала неплохие чаевые. Она походила на куколку: ниже пяти футов ростом, худенькая, как стебель бамбука, с тонкими чертами напудренного лица, из-за чего казалась бледной, с выщипанными бровями и красиво уложенными густыми волосами.

Когда Мэй-Йин исполнилось девятнадцать лет, у них с Чан Самом родилась дочь, получившая имя Пин, а еще через год – вторая дочка, Нан, что расстроило Мэй-Йин так же, как ее собственное появление на свет в свое время огорчило ее мать. Вскоре небольшая семья надолго вернулась в Китай. Чан Саму хотелось успокоить и подбодрить свою жену, Хуанбо – та лишь недавно узнала, что у него есть наложница, – и сказать ей, что все они будут счастливо жить под одной крышей.

Сразу же после встречи женщины повздорили: властная Мэй-Йин начала давить на податливую Хуанбо и отказалась выполнять свою часть работы по дому. Для сохранения мира в доме Чан Сам отправил Мэй-Йин в школу и решил обзавестись второй наложницей, чтобы та помогала в работе по хозяйству. Узнав об этом, Мэй-Йин объединила усилия с Хуанбо, вынудила Чан Сама отказаться от его намерения и заставила изменить решение. Хоть обычно он спал с Хуанбо, вскоре от него забеременела Мэй-Йин. Она убедила Чан Сама в том, что его первый сын должен родиться в Канаде и получить преимущества канадского гражданства. Он согласился с тем, что Пин и Нан должны остаться в Китае с Хуанбо, которая, будучи законной женой Чан Сама, считалась их матерью.

Вернувшись в Канаду, Мэй-Йин безмерно расстроилась, когда родила еще одну дочку – мать Денизы Чонг, Инь, позже ставшую известной под именем Винни. Отношения родителей Инь быстро ухудшались. Экономика Британской Колумбии серьезно пострадала во время Великой депрессии, причем особенно сильно кризис ударил по китайским кварталам. Пока Мэй-Йин работала официанткой, чтобы поддерживать канадскую и китайскую части семьи Чан Сама, тот безуспешно искал работу. Однажды Мэй-Йин просто сбежала от него, не сказав ни слова и оставив на него маленькую дочку.

Однако далеко ей убежать не удалось. Чан Сам нашел ее в закусочной и напомнил о ее обязанностях наложницы. Мэй-Йин вернулась домой. Но теперь ее уже не устраивало положение наложницы, которое почти ничего не давало ей, но требовало от нее немало, и скоро она стала выпивать и играть в азартные игры с посетителями закусочной, которые относились к ней с большой симпатией. Стремясь отдохнуть от неустанного надзора и постоянных нравоучений Чан Сама, Мэй-Йин уговаривала его съездить в Китай, где он мог бы зачать сына, рождения которого хотела вся семья. Он согласился, и она заплатила за его билет, одолжив деньги в счет будущей зарплаты.

Вернувшись в свое селение, Чан Сам с Хуанбо принялись строить новый дом на деньги, которые им высылала Мэй-Йин, нередко удовлетворяя их постоянные запросы за счет того, что брала в долг у хозяина закусочной и на комиссионной основе продавала лотерейные билеты. Чан Сам и Хуанбо ее за это не благодарили – ничего другого они от нее и не ждали.

Однако Мэй-Йин не собиралась жертвовать собой, тем более что нудный Чан Сам спокойно жил себе в Китае. Она стала занимать больше денег, лучше одеваться, продолжала играть, а время от времени ненадолго уезжала отдохнуть и расслабиться в Викторию, столицу Британской Колумбии.

Мэй-Йин все больше и больше втягивалась в азартные игры и через некоторое время серьезно к ним пристрастилась: она уже не могла удержаться от того, чтобы играть на будущую зарплату, нередко ее проигрывая. В конце концов ее долг стал слишком большим, и в обмен на него или просто за деньги она начала оказывать посетителям закусочной услуги сексуального характера.

Но это было еще не самым плохим. В 1937 г. Чан Сам решил вернуться в Канаду, оставив Хуанбо, Пин, Нан и своего недавно родившегося сына Юэня в Китае. Когда мальчик появился на свет, семья не столько радовалась этому, сколько печалилась, потому что у долгожданного ребенка были сильно деформированы ноги: при взгляде на Юэня создавалось впечатление, что сам он хочет двигаться вперед, а ноги собираются нести его в обратном направлении. (Жившей в Канаде Мэй-Йин так хотелось иметь сына, что она пыталась превратить в мальчика Инь, собственную дочь: девочка ходила в штанах с коротко остриженными волосами.)

Несмотря на проблемы с деньгами, пристрастие к игре и необходимость зарабатывать, оказывая сексуальные услуги, Мэй-Йин была очень рада той личной свободе, которую обрела во время длительного пребывания Чан Сама в Китае. Их новая встреча очень скоро привела к печальным последствиям. Он осуждал ее за то, что она часто проигрывала, курила, много пила и сорила деньгами, а также «все более настойчиво пытался оказывать на нее моральное давление».

Мэй-Йин ни в грош не ставила его скаредность (например, на обед Чан Сам брал себе миску риса, приправленную томатным соусом или вареньем), злилась на то, что он пытался ее воспитывать, на конфуцианские афоризмы, которые тот постоянно повторял, на стремление во всем ее контролировать.

Как-то раз Чан Сам застал Мэй-Йин в квартире другого мужчины. Она окончательно его бросила, взяла с собой Инь и переехала в Нанаймо, город на острове Ванкувер. Чан Сам воспринял известие об этом без особых эмоций, ведь «Мэй-Йин продолжала оставаться его наложницей; единственной разницей было то, что теперь они жили раздельно». Сердце его принадлежало Хуанбо, и потому измена Мэй-Йин никак не сказалась на его чувствах. Кроме того, он знал, что его наложница, как и раньше, будет посылать деньги в Китай для поддержания семьи.

Мэй-Йин продолжала работать официанткой и играть в азартные игры, но пила теперь столько, что ее постоянно выворачивало наизнанку. Злость и досаду на то, во что она превратила собственную жизнь, Мэй-Йин вымещала на Инь, систематически избивая девочку и всячески изводя ее другими способами. «Чтоб ты подохла!» – постоянно повторяла она в сердцах, обращаясь к дочери.

Через какое-то время Мэй-Йин познакомилась с мужчиной, к которому относилась с уважением. Чоу Гуен был неглупым человеком, кризис конца 1920-х – начала 1930-х годов обошел его стороной. Они с Мэй-Йин сошлись, их отношения продолжались многие годы. Гуен, жена и дети которого жили в Китае, не содержал Мэй-Йин, он педантично вел учет всех денег, которые ей одалживал. Но он помог любовнице получить то, что она больше всего хотела, – сына, который заботился бы о ней в старости. Китайские мальчики для усыновления были большой редкостью, они стоили в десять раз дороже девочек, и Мэй-Йин пришлось заплатить триста долларов за малыша Гок-Лена, которого позже стали называть Леонард.

Изменившиеся обстоятельства жизни Мэй-Йин – снизившаяся после Великой депрессии зарплата, двое детей, Гуен – усилили ее неприязнь к Чан Саму и стремление к независимости. Завидев Чан Сама на улице, она нарочито не обращала на него ни малейшего внимания, к тому же Мэй-Йин запретила Инь называть его баба[7], якобы потому, что «он не твой отец». Она перестала давать ему деньги, и теперь ему самому приходилось платить за обучение Инь в школе.

В 1939 г. Мэй-Йин переехала в Ванкувер, где жил Гуен, пристроила Гок-Лена в дом к престарелой супружеской паре и сняла комнату, где поселилась вместе с Инь. Гуен был ее любовником, но он поставил ей обязательное условие для сохранения их отношений: она должна была сама снимать себе жилье и оплачивать все свои расходы.

Чан Сам, тосковавший по Хуанбо и страдавший от унижения, которое причиняла ему дурная репутация Мэй-Йин в китайской общине, решил, что из чувства собственного достоинства ему следует «развестись» с ней. «Это я привез ее сюда из Китая. И по традиции [Чоу Гуен] должен попросить у меня разрешения вступить с ней в связь».

Мэй-Йин была вне себя от гнева. «У меня на пальце нет кольца», – парировала она. А у Чан Сама, в отличие от его наложницы, кольцо на пальце имелось, поскольку он был женат. Чан Сам захотел продать свою непокорную и строптивую наложницу. Он сказал Мэй-Йин, что за право обладать ею Чоу Гуен должен ему заплатить три тысячи долларов.

«Я не продаюсь!» – огрызнулась Мэй-Йин. Чоу Гуен никогда не заплатит ему и цента, и она сама будет решать, как распорядиться собственной жизнью. Решение ее свелось к тому, что она продолжала пить и играть, закладывая, а потом выкупая свои украшения, и третируя дочку, смертным грехом которой был ее презренный пол. При этом она продолжала любить Гуена.

Однажды Чан Сам принес Мэй-Йин страшную новость о смерти их дочери Нан. Мэй-Йин передала свои соболезнования Хуанбо и написала старшей дочери Пин: «Больше мне не пиши. У меня сердце разрывается от горя». После этого она навсегда прервала связь с китайской частью семьи, из-за которой много лет ей приходилось поддерживать связь с Чан Самом.

Жизнь Мэй-Йин теперь текла по заведенному распорядку. Она постоянно искала все более дешевое жилье, переезжая из одной комнаты в другую. Через некоторое время после переезда она брала к себе детей. Как-то раз она решила обосноваться на одном месте всерьез и даже купила кое-какую мебель, в частности небольшое подержанное кресло для Инь. Позже в их жизни вновь появился Чан Сам, но теперь уже в качестве случайного знакомого: время развеяло их с наложницей былую неприязнь.

Инь постоянно беспокоили долги матери и неустроенность ее жизни с Гуеном, с которым та продолжала встречаться. Мэй-Йин настолько дорожила отношениями с ним, что иногда оставляла дочь без присмотра, желая следовать за любовником в другие места, куда он уезжал. Но даже в этом случае поздней ночью ей всегда приходилось возвращаться в свою комнату. Где же в такой ситуации, спрашивала себя Инь, были гордость и достоинство матери? В конце концов, ради избавления своей маленькой семьи от постоянной бедности, Инь поступила в медицинское училище, чтобы выучиться на медсестру. Там ей, азиатке, пришлось столкнуться с постоянными насмешками, нападками и издевательствами. Каждый месяц она посылала Мэй-Йин чек на 105 долларов – свою зарплату. Та его обналичивала и отправляла дочери обратно пять долларов на расходы.

Когда Инь, теперь называвшая себя Винни, обручилась, Мэй-Йин потребовала за невесту выкуп в пятьсот долларов и заручилась обещанием дочери воспитывать Гок-Лена, который уже стал Леонардом, в обмен на ее родительское благословение. Выкуп за невесту она получила, но жених Винни наотрез отказался заботиться о Леонарде. Мэй-Йин пришлось с этим смириться, и она подарила дочери традиционный свадебный подарок: пуховое одеяло и две подушки, а в придачу к ним купленный в рассрочку комод из кедра.

Мэй-Йин продолжала пить, ссориться с людьми, перестала следить за собой, ухаживать за сыном, за домом, даже любимый Гуен заботил ее теперь гораздо меньше, чем раньше. Она связывалась с Винни лишь тогда, когда ее охватывало отчаяние. Гуен ее бросил, сказав, что не даст ей ни цента, даже если она будет умирать от голода.

Через какое-то время она переехала к Винни, но постоянная потребность Мэй-Йин в выпивке и деньгах на ее приобретение создавали в семье невероятное напряжение. Как-то раз она пожелала Винни смерти, и та с горечью ей ответила: «Ты едва не забила меня до смерти; почему ты раньше не привязала меня к телеграфному столбу и не запорола насмерть? Тогда мне не пришлось бы пережить столько горя, сколько выпало на мою долю!»

Когда Мэй-Йин отказалась выехать из дома, муж Винни перенес ее в свою машину и отвез в китайский квартал к Чан Саму. Заключив между собой перемирие, они с Чан Самом на время ополчились против Винни. Потом вновь стали жить порознь. Чан Сам умер в 1957 г. от рака.

Жизнь Мэй-Йин продолжала катиться по наклонной: она так же пила, жила в отвратительных условиях, иногда нанималась на сезонную работу по сбору фруктов и овощей. Время от времени они с Винни встречались, вплоть до 1967 г., когда Мэй-Йин погибла в автомобильной аварии.

В отчете следователя было написано, что на момент смерти рост Мэй-Йин составлял четыре фута и девять дюймов, а вес – без малого девяносто фунтов[8]. Наследство ее тоже оказалось ничтожным: 40 долларов и 94 цента, закладная на нефритовые безделушки, склянки с высушенными травами и кашемировый свитер, подаренный ей Винни. Не особенно опечаленный ее смертью Гуен дал на похороны пятьдесят долларов, но сам на траурную церемонию не явился. С рождения обреченную нуждой и полом на тяжелую жизнь, Мэй-Йин погребли неподалеку от Чан Сама – как и при жизни, она и после смерти была от него отделена.

НАЛОЖНИЦЫ В ЯПОНИИ6

В отличие от Китая, в древней аграрной Японии женщин ценили, хотя не до такой степени, чтобы предоставить им равные с мужчинами права. Богинь, входящих в пантеон анимистической синтоистской религии, там высоко чтили, и когда богиня солнца Аматэрасу-омиками, «великое божество, озаряющее небеса», послала с небес внука править Японией, была основана правящая императорская династия.

Японцы также поклонялись синтоистским богиням, которые не отказывали себе в удовольствиях и пускались в многочисленные любовные похождения7. Сладострастие этих богинь являлось божественным доказательством того, что физическая близость дана для радости и удовольствия и женщины могут вступать в сексуальные отношения и наслаждаться так же, как и мужчины. В результате во времена господства синтоизма в Японии женщины наравне с мужчинами без особых проблем могли выражать свои сексуальные предпочтения и пристрастия. Лишь в среде самураев, военно-феодального дворянского сословия, бытовали ограничения сексуального характера. Даже в наши дни в основе национальной культуры лежит почтительное отношение японцев к сексуальным отношениям.

Культура Японии раннего периода, благоволившая к женщинам, положительно воспринимала женщин-правительниц. От древних легендарных времен, когда еще не существовало письменных документов, до XII в. женщины пользовались авторитетом и занимали должности, обеспечивавшие им немалую власть. Период с 522 по 784 г., например, остался в памяти народа, потому что правительницы оказывались у власти так же часто, как правители. По иронии судьбы, как раз в это время некоторые исключительно влиятельные женщины стали насаждать в Японии чужеродные верования, которые позже оказали глубокое влияние на синтоизм, а порой даже подменяли его положения. Императрица Суйко (годы правления: 593–628) преуспела в распространении корейского варианта буддизма, появившегося в Японии не менее чем за пятьдесят лет до начала ее правления, и покровительствовала буддийскому искусству. Две другие известные императрицы – Комио (годы правления: 729–749) и ее дочь и преемница Кокэн (годы правления: 749–758) – также получили известность как ревностные проповедницы буддизма.

Со временем японское общество усвоило присущее буддизму пренебрежительное отношение к женщине. Укоренились новые, двойные стандарты поведения. Права женщин стали нарушаться во всех областях жизни. Императрица Дзито (годы правления: 687–697) курировала составление японского законодательства при создании кодекса Тайхо, изданного в 701 г. Задачей кодекса, включавшего 30 разделов, являлось, в частности, оформление и уточнение налоговой и надельной систем. Согласно 9-му разделу, в котором определялись размеры подушного надела, свободная женщина могла получить лишь две трети нормы, полагавшейся мужчине. В XV в. кланы землевладельцев разработали «домашние законы», установившие правила, которые узаконивали подчиненное в юридическом и социальном плане положение женщин. Другие законодательные и социальные акты требовали от невест до вступления в брак хранить девственность, в то время как женихам полагалось обладать опытом сексуальных отношений.

В популярном пособии XVII в., посвященном роли женщины, отмечалось, что девушкам следует быть добродетельными, целомудренными, покорными и спокойными. Женщине вменялось в обязанность «смотреть на супруга своего как на повелителя», ей «надлежало служить ему с почтением и уважительностью, воспринимая его серьезно и без презрительности»8.

Однако женщинам, выданным замуж по воле родителей, не предписывалось ни любить своих мужей, ни преклоняться перед ними. Спустя столетия для брака в Японии все еще характерен прагматический подход, что делает внебрачные связи более соблазнительными, чем в обществах, традиции которых требуют от супругов взаимной любви.

Покорным, но не чувствующим к мужьям особой привязанности женам из процветающих семейств нередко приходилось делить свои дома или, по крайней мере, мужей с одной или несколькими наложницами. К XVII в. модель сожительства, распространенная среди буддистов в Китае и Корее, уже в значительной степени прижилась и в Японии, причем ее участники следовали детально разработанным правилам.

Очень часто между женами и наложницами не существовало никаких противоречий. Сожительство было широко распространенным явлением, и многие девочки – будущие жены – вырастали в домах, где жили наложницы. Нередко они сами были дочерями наложниц. И жены, и наложницы отлично знали правила игры и прекрасно сознавали, какие последствия их ждут за неисполнение этих правил.

Положение наложниц соответствовало статусу слуг, и они никогда не могли достичь положения жены. Даже если наложниц хотели взять в жены вдовцы или холостяки, им запрещалось это делать. Если наложницу поселяли в доме хозяина, она была обязана повиноваться его жене, никогда не посягая на занимаемое ею положение. Теоретически жены должны были предварительно одобрять выбор мужьями наложниц. Женщины с достаточно сильным характером, чтобы осуществлять это право на деле, жили с наложницами в согласии. Что касается более слабых женщин, то, несмотря на гарантии супружеского статуса, они могли погрязнуть в нескончаемых междоусобных дрязгах с волевыми наложницами, которые имели о себе слишком высокое мнение.

Обзаводившиеся наложницами мужчины руководствовались при этом самыми разными соображениями: ими двигали соображения престижа, или сексуальное влечение, или романтическая любовь, но главное, они стремились получить наследника в том случае, когда жена не могла зачать ребенка. Бесплодие женщины давало ее мужу юридическое право на развод, но от такой крайней меры ее могла спасти наложница супруга, которая была в состоянии выполнить эту обязанность за нее. По этой причине многие жены испытывали радость, если в их доме появлялись способные к деторождению молодые наложницы.

Одно из наиболее распространенных названий наложницы – мекаке – означает «заимствованная утроба». Сын мекаке, зачатый от хозяина, не считался ее сыном. Жена его отца растила мальчика как собственного ребенка, а отец признавал его наследником. Его родная мать оставалась в семье на правах служанки, причем в этом же качестве она прислуживала и собственному сыну. Впервые рожденного ею ребенка мекаке видела на тринадцатый день после его появления на свет, когда вместе с другими слугами наносила официальный визит хозяевам, чтобы принести дань глубокого уважения маленькому господину, своему будущему хозяину.

Многие отцы семейств заводили для себя наложниц исключительно по эротическим причинам. Мужчина мог даже влюбиться в красивую молодую женщину и содержать ее в отдельном жилище, чтобы жена не докучала ей своими требованиями и не возникало соперничества с другими наложницами, которые прежде пользовались его благосклонностью. Если жена обвиняла его в том, что к наложнице он относится лучше, чем к ней, в дело могла вмешаться ее семья и потребовать возвращения приданого. Раздельное проживание потенциальных соперниц имело к тому же немалый экономический смысл. Однако в большинстве семей хозяин считал, что правила сожительства являются достаточной гарантией для мирного сосуществования, которое будет благоприятно сказываться на его авторитете и сделает его жизнь спокойной и удобной.

Дама Нидзё9

Как и во многих подобных случаях, большинство японских наложниц жили и умирали, не оставляя после себя никаких документальных свидетельств. Но одна исключительная женщина составила подробные записи с описаниями впечатлений, которые ей довелось пережить в качестве наложницы при японском императорском дворе. Дама Нидзё не выступает от имени миллионов своих менее удачливых сестер, но когда читаешь повествование о ее жизни «Признания дамы Нидзё», захватывает дух, потому что она была так наблюдательна, откровенна и вместе с тем настолько поглощена собственными чувствами, что в ее автобиографию были ненамеренно внесены сатирические нотки.

В XIII в., когда ей было четыре года, маленькая Нидзё попала ко двору «прежнего» императора Го-Фукакусы сразу после смерти своей несовершеннолетней матери Дайнагонноскэ. Го-Фукакуса – болезненный и застенчивый молодой человек с деформированным бедром – значительно уступал как правитель своему привлекательному и уверенному в себе младшему брату Камэяме, но какое-то время ему очень нравилась Дайнагонноскэ. Часть неразделенной любви к ней он перенес на ее шаловливую, симпатичную маленькую дочку, ив 1271 г. Го-Фукакуса с согласия отца взял девочку себе в наложницы. Тогда Нидзё было лет двенадцать-тринадцать, она как раз достигла того возраста, в котором девочки вступали в мир взрослых, выходили замуж или становились наложницами. Го-Фукакуса был старше ее на тринадцать лет.

Нидзё не особенно печалилась по поводу кончины матери и не очень переживала из-за того, что в одночасье кончилось ее детство. В то время девушку больше всего волновали наряды – как окружавших ее людей, так и собственные. В остальном, если не считать этого наваждения, она была девушкой культурной, начитанной, занималась музыкой, рисованием и всерьез гордилась своими стихами (по большей части весьма посредственными).

В качестве наложницы Го-Фукакусы Нидзё проявила себя как искушенная представительница постоянно интриговавших и соперничавших друг с другом придворных, где изрядно злоупотребляли саке, непрестанно занимались любовью, а также музыкой и стихосложением. Она была очень живой и одаренной молодой женщиной. Вскоре у нее родился сын, которого Го-Фукакуса признал официально, хоть ему было известно, что его наложница имеет много других любовников. Он даже как-то убедил ее совратить верховного жреца Ариаке, несмотря на то (а может быть, именно потому) что тот дал обет безбрачия.

Вместе с тем молодая наложница допустила несколько промахов, которые омрачали ее успехи. После кончины отца, который оставил молодую женщину без покровителя и наставника, Го-Фукакуса не торопился сделать ее официальной наложницей.

Дама Нидзё также переоценила свою неотразимость. Поскольку Го-Фукакуса терпимо относился к ее кратковременным любовным связям с другими мужчинами, она опрометчиво попыталась выдать его за отца троих детей, которых зачала от других мужчин. (Один из любовников совратил ее «словами, [которые] вызвали бы слезы даже у корейского тигра», с нежностью вспоминала она.) Вместе с тем дама Нидзё явно не проявляла интереса к Го-Фукакусе. Этого не могла изменить ни смерть их младенца-сына, ни высокомерие, вызвавшее неприязненное отношение к ней со стороны императрицы Хигаси, жены Го-Фукакусы. Даже поглощенная собой, дама Нидзё обратила внимание на то, что супруга императора не испытывала к ней того дружелюбия, которое было ей свойственно раньше.

И последним просчетом дамы Нидзё стало ее романтическое увлечение Камэямой – младшим братом Го-Фукакусы, которому император сильно завидовал. Через двенадцать лет Го-Фукакуса внезапно прогнал свою наложницу. Во время их последней мучительной встречи на даме Нидзё была изящная накидка из блестящего шелка с красным капюшоном, а на кимоно выделялись вышитые синей шелковой нитью изображения корня маранты и кортадерии. Расставшись с ней, Го-Фукакуса вышел из помещения, пробурчав себе под нос: «Как же я ненавижу корень маранты!»

Через некоторое время дама Нидзё смирилась с утратой привязанности и уважения императора. «Как он мог быть таким бесчувственным?» – спрашивала она себя. Несмотря на то что она долго была (неверной) наложницей, Го-Фукакуса отказал ей в материальной поддержке. Даме Нидзё едва удалось избежать нищеты: чтобы заработать на жизнь, ей приходилось выступать со своими стихами, давать советы относительно внутреннего убранства жилищ – в общем, добывать средства к существованию любыми доступными способами. В это же время она стала буддийской монахиней, правда не совсем обычной, так как много путешествовала и встречалась с самыми разными людьми.

После семи лет странствий во время посещения одного святилища дама Нидзё неожиданно встретила Го-Фукакусу. (Он тоже совершал паломничество к святым местам.) На ней было изношенное монашеское одеяние – пыльное, обтрепанное и неопрятное, а сопровождал ее в странствиях горбатый карлик. Но Го-Фукакуса, тем не менее, ее узнал, и они провели всю ночь в ностальгических воспоминаниях. «Теперь любовь уже не имеет такого очарования, как в былые времена», – вздохнул он. Так, по крайней мере, писала дама Нидзё о его чувствах.

Несмотря на обычный финал своей жизненной истории, дама Нидзё, никогда не страдавшая избытком скромности, решила, что было бы интересно ее записать. Она оказалась права. Ее воспоминания стали одним из редких свидетельств любовных связей наложницы, ее мыслей и восприятия событий, а также обстановки при японском императорском дворе XIII в., где ей довелось прожить немало лет, и реалий повседневной борьбы за выживание среди простых японцев.

В воспоминаниях дамы Нидзё нашли отражение половая распущенность японской аристократии, откровенный прагматизм вельмож, их социальный снобизм и мудреные придворные ритуалы. Она разделяла распространенные тогда взгляды на любовь как на интимную игру, в которой имели значение романтика и поэзия, но никак не верность партнеру. И при дворе императора, и в доме преуспевающего торговца наложницы не имели той защиты, какой отличалось положение жен, – зато им часто была доступна эмоционально бурная и эротически разнообразная любовь. Что касается любви материнской, дама Нидзё была типичной придворной матерью-наложницей, жизнь ее проходила вдали от детей, за которыми следил отец и которых воспитывали слуги.

Но дама Нидзё была исключением в других отношениях, а именно в том, что оставила пространные воспоминания о своей жизни и проявила удивительную стойкость в борьбе с превратностями судьбы. Как ни странно, она сменила положение наложницы на тяжкую участь бродяжки-попрошайки без всякой жалости к самой себе, не впав при этом в отчаяние. Несомненно, в этом проявилась ее замечательная способность к преодолению жизненных невзгод. А может быть, дама Нидзё почувствовала облегчение от того, что в конце концов ей удалось избавиться от ограничений и неестественности положения придворной наложницы и перестать делать вид, что она любит непривлекательного, в чем-то даже отталкивающего Го-Фукакусу.

ГЕЙШИ

Отражением двойных стандартов в Японии служил не только институт наложниц и соответствовавшая ему структура семьи. Как и во многих других обществах, этот двойной стандарт распространялся и на широко практиковавшуюся проституцию. Проститутками в основном становились девушки из бедных семей: родители продавали их для занятия этой профессией. В период сёгуната Камакура (N85-1333 гг.) началось осуществление надзора за проститутками, а в годы правления сёгунов Асикага (1338–1573 гг.) была образована специальная служба, ведавшая налогообложением проституток. В эпоху сёгуната Токугава (XVII–XIX вв.) в этом направлении были сделаны следующие шаги, в ходе которых в Японии возникли широко известные кварталы удовольствий – лицензированные, чем-то напоминавшие зоопарки гетто для проституток, которые потрясали – и вместе с тем позже возбуждали – толпы зарубежных визитеров.

Однако в XIX в. для многих японцев, чьи договорные браки были бездетными, постоянно содержать наложниц было слишком обременительно, однако мужчинам не хотелось довольствоваться мимолетным вниманием проституток. Они стремились к установлению таких отношений с любовницами, какие в то время были распространены в западных обществах, но в японском стиле.

Одну из возможностей для встреч с любовницами предоставлял мир чайных домиков, где царили гейши. Первыми гейшами (что значит «люди, принимающие гостей», или «люди искусства») были мужчины, но к 1800 г. большинство гейш уже составляли женщины. Внешность типичной гейши отличала ее от всех других женщин. Цвет белого как мел лица резко контрастировал с темными обводами глаз и ярко-розовыми губами, а белая кожа шеи оттенялась тяжелым жестким париком из черных волос. В восхитительном и очень дорогом кимоно, подпоясанном оби, гейша казалась не столько женщиной, сколько каким-то неземным существом, невероятно привлекательным в сексуальном отношении. К XIX в. гейш стали называть ики, что можно приблизительно перевести как «потрясающая девица».

Обычно гейшами становились представительницы бедных слоев общества: девочек начинали обучать профессии в качестве учениц, когда им исполнялось лет десять – двенадцать. Для многих девушек из неблагополучных семей стать гейшей было самым верным способом занять более высокое положение в обществе. Они получали образование и могли помогать родителям, которым после заключения договора о том, что новая ученица-гейша должна будет работать в течение определенного срока, вручалось денежное вознаграждение.

Программа обучения гейш была детально разработанной и достаточно продолжительной. В нее входили пение и музыка, чрезвычайно сложная чайная церемония и искусство составления цветочных композиций. Элегантные ритуальные танцы гейши исполняли очень умело, поскольку во время танца на девушку мог обратить внимание состоятельный покровитель, или данна-сан. Много времени и денег тратилось на косметику и наряды. Каждый день гейши проводили перед зеркалом долгие часы: они делали макияж – в частности, наносили на кожу лица белила, превращающие его в подобие маски, – и надевали тщательно промасленный (пахучий и полный перхоти) парик.

Гейши перерабатывали, недоедали, их недооценивали – иначе говоря, к этим девушкам относились без всякого сочувствия и грубо с ними обращались. В соответствии с правилами этикета, принятыми в школах гейш, новенькую представляли как «девушку незначительных талантов», хотя, чтобы попасть в школу гейш, нужно было обладать незаурядными способностями.

Кроме того, будущие гейши проходили процедуру мицу-аге, представлявшую собой своеобразный обряд сексуальной инициации. Опытный мужчина старше девушки по возрасту проводил с девственной ученицей школы гейш семь ночей, втирая яичные белки ей между бедер, причем каждую ночь он поднимался все выше и выше, а на седьмую ночь его чувствительные пальцы оказывались внутри ее влагалища10.

Гейш учили предельной осторожности в общении, поскольку их покровители должны были быть абсолютно уверены в том, что, независимо от услышанного или подслушанного, гейша скорее отрежет себе язык, чем кому-нибудь расскажет о том, что узнала. В XIX в. самураи в чайных домиках обсуждали планы свержения правительства сёгуна, и ни одна из присутствовавших при этом гейш их не выдала. Японские политики нередко проводили тайные встречи в зашики, салонах чайных домиков, в присутствии их любимых гейш.

Новая ученица становилась «младшей сестрой», а более опытная «старшая сестра» всему ее обучала – от использования хранившихся в тайне составных частей косметических средств до искусства ведения беседы, которая должна понравиться клиентам. Оплата услуг «старшей сестры» производилась в счет части будущих доходов «младшей сестры», которые та должна была начать получать, став гейшей. Главная цель «младшей сестры» состояла в том, чтобы после перехода в разряд полноправных гейш обзавестись богатым покровителем.

Ученица становилась гейшей, лишь сдав экзамен, который у нее принимали хозяйка чайного домика, ее учительницы и чиновники из управления по делам гейш. После этого в течение двух или трех лет она работала за жилье, еду и одежду, на что требовались немалые средства. Потом она работала за чаевые, а высокие гонорары, которые получала за труды, присваивала хозяйка чайного домика. На деле гейши оставались постоянными должниками своего чайного домика, и лишь те из них, у кого имелись богатые покровители, данна-саны, могли выплатить непомерные долги. Как правило, гейша становилась любовницей своего данна-сана.

Потенциальный данна-сан гейши должен был представиться хозяйке чайного домика, после чего та тщательно наводила о нем справки – прежде всего о состоянии его финансов – и лишь затем принимала решение. Если оно оказывалось положительным, потенциальный покровитель подписывал договор, в котором обязывался помогать гейше выплачивать ее долги, частично покрывать ее повседневные, а в некоторых случаях и медицинские расходы, а также оплачивать почасовые услуги, когда захочет проводить с ней время. Некоторым гейшам, которым выпадала большая удача, удавалось иметь не больше двух состоятельных покровителей за всю жизнь, – а остальным приходилось рассчитывать на то, что их общество не наскучит данна-сану через полгода или год.

От гейши не требовалось любить своего данна-сана, хотя ее учили льстить ему, очаровывать и всячески выражать ему свое почтение, как будто она была от него без ума. Их отношения носили характер ритуального и регулируемого соглашения. Гейша брала на себя роль опытной хозяйки, а ее покровитель изображал признательного клиента. Если, как порой случалось, между гейшей и данна-саном возникало чувство взаимной любви, это воспринималось ими как дополнительное преимущество. Если же, как тоже иногда бывало, гейша влюблялась в другого мужчину, она рисковала потерять своего данна-сана, навлечь на себя гнев хозяйки чайного домика и серьезно подорвать свою репутацию.

Жизнь гейш в Японии, где даже сегодня женщины, жалующиеся на сексуальные домогательства, подвергаются остракизму, и лишь самые храбрые феминистки осмеливаются оспаривать существующее положение вещей и требовать равенства полов, имела некоторые преимущества. Обычно гейшами становились весьма привлекательные девочки из бедных районов, и обстановка, в которую они попадали, возносила их на такие высоты, какие в той жизни, что они оставляли в прошлом, не то что достичь, но даже представить себе было невозможно. Гейши получали хорошее образование и знания в области искусств. Они освобождались почти от всех тяжелых домашних работ – у них не оставалось на это времени, да и желания особого этим заниматься не было. Как составная часть совсем непростого и комфортного мира, в котором основную роль играли традиционализм, элитарность и эротика, они переносились в высшие слои общества.

Как и положение любовниц, статус гейш был слабо защищен, и никакого материального содержания им никто не выплачивал. Когда богатые покровители выполняли взятые на себя по договору обязательства, они могли бросать гейш – так многие данна-саны и поступали, – находя новых подруг вместо бывших. Тем не менее возможность вернуться обратно в чайный домик отчасти облегчала участь брошенной данна-саном женщины и смягчала причиненную ей боль, хоть это означало, что она снова должна была вернуться к повседневным обязанностям, включающим поиск клиентов и их развлечение. Некоторым гейшам удавалось отложить немного денег за время, проведенное с данна-саном, но в большинстве случаев после разрыва отношений с покровителем они терпели материальную нужду.

С учетом всех обстоятельств можно сказать, что жизнь ставшей гейшей девушки из малообеспеченной семьи существенно улучшалась, но только потому, что положение подавляющего большинства женщин в японском обществе оставалось недооцененным, и прежде всего это относилось к девушкам из бедных семей. Однако цена такого улучшения оказывалась высокой, поскольку за каждое преимущество, предоставлявшееся гейшам – образование, подготовку, введение в высшее общество, возможность получать денежное вознаграждение, – взималась плата. Они были связаны со своими покровителями договорными обязательствами и обременены огромными долгами, на выплату которых нередко уходила вся оставшаяся жизнь. Но самую высокую цену приходилось платить за то, что они становились заложницами чрезвычайно сложной и вполне вещественной экстравагантности собственных образов. Без макияжа и прически, без кимоно, оби и многочисленных аксессуаров своих одеяний гейши были обычными женщинами, и отношение к ним было соответствующим.

Институт гейш продолжает существовать и поныне, хотя численность их значительно сократилась. В отличие от 98 процентов японских женщин, гейши никогда не выходят замуж, они живут женскими общинами, которые называются хана-мачи. Хоть мужей гейши не имеют, нередко у них рождаются дети – некоторые от данна-санов, которые не заставляют их делать аборты, некоторые от тайных любовников. Дети доставляют много радости гейшам в их одинокой жизни. Интересно отметить, что лишь в хана-мачи и принадлежащих гейшам чайных домиках рождение девочки отмечается с большей радостью, чем появление на свет мальчика.

Во многих отношениях гейши продолжают хранить вековые традиции, но к некоторым вопросам проявляют на удивление ярко выраженный феминистский интерес.

В наши дни гейши продолжают встречаться с богатыми покровителями, которые обеспечивают им постоянный доход и общение. Но, несмотря на это, большинство гейш продолжают работать. Они живут на широкую ногу и всегда нуждаются в деньгах. Тех из них, кто с позволения хозяйки уходит из чайных домиков и устраивается самостоятельно, всегда с радостью принимают обратно: как правило, они возвращаются к работе в чайном домике после расставания с данна-саном, когда тот бросает свою гейшу или умирает, не оставив ей ничего по завещанию.

Однако, по отзывам гейш, самое тяжелое в их работе – это душевные страдания, вызванные тем, что любимый данна-сан – а многие гейши действительно любят своих покровителей – на ночь возвращается домой к жене. (Жен, как правило, гейши беспокоят меньше, поскольку они не представляют серьезной угрозы их браку.)

Кроме этой печали, присущей любовницам во всем мире, они мучительно переживают таинственность, окутывающую их отношения с любовниками, которые очень редко открыто появляются с ними на людях. Данна-сан одной гейши, известный высокопоставленный политик, скрывал ее от жены и общественности, хотя не делал из своих внебрачных отношений тайны для друзей и секретаря. Когда он умер через несколько часов после разговора по телефону с гейшей, никто ей об этом не сказал, и она узнала о его кончине из последних известий. Она попросила разрешения присутствовать на его похоронах, и секретарь с друзьями дали на это согласие, но при условии, что она придет в обычной одежде, а не в своем красноречивом кимоно. «Понятно», – сказала гейша, уяснив, что от нее требуется. Однако, поразмыслив, она изменила мнение и отправилась на процедуру прощания с любовником в кимоно.

Вскоре месячное пособие, которое она получала, перестало ей приходить. Она подумала, что это произошло из-за ее появления на похоронах в кимоно. Но на самом деле так случилось потому, что данна-сан в завещании не оставил никаких указаний насчет любовницы. К счастью, финансовых затруднений она не испытывала, потому что имела собственный чайный домик, и смерть данна-сана не лишила ее доходов.

Недавно гейши устроили в Японии большой скандал после того, как средства массовой информации отказались от традиционной практики хранения в тайне информации о частной жизни общественных деятелей. В 1989 г., когда выяснились некоторые пикантные подробности из его личной жизни, с позором ушел в отставку премьер-министр Сосуке Уно («господин Чистый»). На самом деле, за давностью традиции его поведение трудно было назвать предосудительным: многие поколения политиков и их оппонентов были завсегдатаями чайных домиков, содержали любовниц-гейш, и в Японии это ни для кого не составляло тайны. Но на этот раз пара гейш, с которыми Уно постоянно поддерживал связь, нарушили традицию и заговорили. «Он покупал мое тело за 300 000 иен в месяц», – в приступе гнева призналась гейша Мицуко Наканиси, бывшая любовница Уно. Репортеры, к которым обратилась возмущенная женщина, решили донести ее слова до внимания общественности и предали огласке полученные от нее сведения.

Эти события привели к тому, что Манае Кубота, член парламента Японии, нарушила традиционную парламентскую завесу молчания, окружающую личную жизнь политических деятелей: она вынудила премьер-министра объясниться, настаивая на том, что тот «обращался с женщиной как с товаром». Мицуко Наканиси добавила: «Такой человек, как он, который плохо обращается со слабой женщиной, не должен быть премьер-министром».

Основной причиной политического фиаско Уно стало существующее в Японии гендерное неравенство. В эпоху, когда в стене мужских привилегий появились маленькие трещины, женщина пошла на беспрецедентный шаг, который раньше нельзя было даже представить: она во весь голос поведала миру о том, что мир уже знал, но предпочитал хранить в тайне.

НАЛОЖНИЦЫ ГАРЕМА

Императорские гаремы вызывают в воображении образы чувственных наложниц, находящихся под присмотром озлобленных женоподобных евнухов, и сексуально ненасытных императоров и принцев. Однако истинное положение вещей в императорских гаремах Китая и Османской империи было в значительной степени больше связано с властью, чем с сексом.

Арабское слово харам – по-русски «гарем» – символизирует изолированную от внешнего мира жизнь и полную внутренних противоречий обитель для женщин, заточенных внутри неприступных стен. Последний гарем в Турции прекратил свое существование в 1909 г. Из многих десятков тысяч наложниц, которых поглотили гаремы за столетия выполнения отведенной им роли, самой известной – турки, возможно, предпочли бы эпитет «позорная» – оказалась жившая в XVI в. женщина, которая вошла в историю как Роксолана, или «русская».

Роксолана11

Роксолана была умной и честолюбивой красавицей, миниатюрной и энергичной, с вздернутым носиком и искрометным взглядом. Согласно польской литературной традиции, ее звали Александра Лисовская, она была дочерью обедневшего православного священника из городка Рогатин в Карпатских горах на территории современной Украины. В соответствии с этой версией, она попала в плен во время набега татар, которые впоследствии продали девушку Великому визирю Ибрагиму-паше, позднее подарившему ее Сулейману – возможно, величайшему султану Османской империи. Больше о ее происхождении, семье, детстве или образовании нам ничего не известно. Жизнь Роксоланы как исторической личности началась лишь в 1526 г., когда она, попав в гарем, спровоцировала на драку первую наложницу Сулеймана, и та расцарапала ей лицо.

Намеренно уступив в драке сопернице, Роксолана одержала одну из самых блестящих стратегических побед. Она уже была второй кадин, или султанской наложницей, но черкешенка Гюльбахар Махидевран – первая кадин и мать принца Мустафы, наследника престола – оказалась непреодолимым препятствием на ее пути к тому, чтобы стать первой наложницей Сулеймана. В ходе ссоры Роксолана спровоцировала Гюльбахар применить силу, тем самым заманив соперницу в ловушку. Та вцепилась Роксолане в волосы и расцарапала ей щеки ногтями, обезобразив на некоторое время ее красивое лицо.

Однако победа Гюльбахар оказалась пирровой. Хотя Роксолана вынудила ее начать драку, она знала, что по строгим правилам гарема Гюльбахар нельзя было распускать руки, потому что за это ее могли оттуда изгнать. Поэтому, когда соперница в ярости на нее напала, Роксолана не стала сопротивляться.

Однако позже она жестоко отомстила Гюльбахар. В течение нескольких дней после ссоры Роксолана отвергала приглашения Сулеймана под предлогом того, что ее изуродовали. Султан был настолько потрясен и взбешен, что изгнал Гюльбахар из гарема. Почти сразу же после этого Роксолана заняла ее место первой кадин.

Хоть Роксолану отличала пленительная красота, ее быстрый взлет к самому высокому положению в гареме Сулеймана был поразителен: он свидетельствовал о ее уме, целеустремленности и присутствии духа. В гареме султана жили триста наложниц, яростно соперничавших друг с другом, поскольку ставки были слишком высоки. Положение наложниц было далеко не одинаковым. Большинство из них проводили тоскливые дни за мытьем полов и выполняли другие нелегкие обязанности. В самом тяжелом положении находились чернокожие женщины: на их долю выпадала наиболее трудная и грязная работа. Белые женщины, такие как Роксолана, выполняли многие другие функции – от ведения счетов до приготовления кофе.

Гарем располагался в старом дворце султана, там царила строгая иерархия, все соблюдали сложные правила поведения. Господствующее положение – в соответствии с известной истиной, гласящей о том, что жены меняются, а матери остаются навсегда, – занимала Хафса Хатун, носившая титул валиде-султан («мать султана»). В иерархии власти всей империи она занимала второе место, уступая лишь сыну, а в старом дворце ее власть не имела ограничений. Но ее отношения с наложницами сына не отличались ни близостью, ни доверительностью. Хафса-султан общалась с этими женщинами, которые завидовали ей, ненавидели ее и плели против нее заговоры, через кизляра-агу, своего непосредственного подчиненного, которого называли «генералом девушек» и который командовал чернокожими евнухами. По сути, обитательницами гарема правили эта пожилая женщина и кастрированный нубиец.

Однако кизляр-ага был слишком занят делами, связанными с управлением империей, и не мог уделять достаточно времени проблемам, возникавшим в гареме, поэтому он поручал их решение другим евнухам. Эти мужчины в свою очередь сотрудничали с теми наложницами, которые исполняли в гареме функции подлинных надсмотрщиц. Управительница, казначей, хранительница драгоценностей и ответственная за чтение Корана женщина обычно выбирались из немолодых честолюбивых наложниц, которые практически не имели шанса вернуть себе расположение султана и с радостью брали на себя властные функции, позволявшие им укреплять свои позиции по отношению к другим наложницам.

Гарем представлял собой сложное, полное опасностей, закрытое сообщество, изолированное от внешнего мира и даже от самого султана и его окружения, которое располагалось в отдельных внутренних помещениях дворца султана. Обитавшие в гареме женщины и евнухи представляли самые разные этнические и расовые группы – там жили русские, черкесы, татары, греки, сербы, итальянцы, нубийцы и эфиопы. Многие из них исповедовали христианство. Мусульман там не было, поскольку закон запрещал обращать их в рабство. Все обитатели гарема оставались бесправными заложниками этого исключительно сложного сообщества, содержание которого требовало огромных финансовых и людских затрат, а цель существования состояла в удовлетворении похоти и гордости султана. Члены этого сообщества очень быстро постигали роли, которые им предстояло исполнять.

Однако это постижение ни в коей мере не примиряло наложниц с условиями их существования. Они постоянно ссорились и бранились между собой, соперничая в борьбе за внимание тех, кто был облечен в гареме властью, – кизляра-аги, валиде-султан и управительниц каждого подразделения. Наложниц насильно отрывали от их больших семей, увозили из нищих деревень. Там они могли бы выйти замуж и растить детей. А в гареме, где их окружали лишь женщины и евнухи, лишь при встрече с султаном они могли получить выход собственной сексуальной страсти. Однако тот выбирал для таких встреч лишь самых лучших наложниц, и потому остальные нескончаемо долго испытывали сильное сексуальное томление. Считалось, что в ожидании приглашения султана наложницы должны были подавлять сексуальные желания или направлять сексуальную энергию на возвышенные цели.

Некоторые из заточенных в гареме женщин так и делали. Другие – сознательно или по-иному – обращались к подругам с просьбой о сексуальном удовлетворении под видом массажа с использованием ароматических масел, расчесывания и укладки волос, а также других процедур, связанных с уходом за телом и прихорашиванием.

Наложницы, которые не могли выдержать отсутствия близости с мужчиной, иногда, рискуя жизнью и если подворачивалась возможность, подкупали евнухов с тем, чтобы те тайно сводили их в их покоях с полноценными и неболтливыми мужчинами. Известны случаи, когда удовлетворять наложниц пытались сами евнухи. Несмотря на то что они были кастратами, сексуальная страсть продолжала горячить их кровь. Поэтому некоторые евнухи затевали сексуальные игры с женщинами, которых они прекрасно знали и которые были единственными существами на земле, не позволявшими себе над ними издеваться. Они старались изо всех сил – эти отчаянные любовники в безнадежности своей любви.

Помимо сексуальной неудовлетворенности, другой проблемой, связанной с жизнью в гареме, были регулярные страдания, вызывавшиеся коллективными месячными наложниц. Каждый месяц в течение недели их феромоны взывали к остальным и отвечали друг другу взаимностью, устанавливая общий цикл. И тогда гарем оглашался стонами сотен женщин, которые на это время становились еще тоскливее и раздражительнее, чем обычно.

Но некоторые обстоятельства беспокоили нежеланных для султана наложниц гораздо больше полового воздержания. Они по секрету пересказывали друг другу страшные истории о женщинах, которых кизляр-ага и его подручные темными ночами тайно уводили к Босфору, а потом, запихнув в мешок и привязав к ногам камень, топили в море. По одной мрачной версии, какой-то ныряльщик как-то решил найти сокровища затонувшего корабля, но вместо них обнаружил на дне морском множество ритмично покачивавшихся мешков – саванов мертвых женщин, отнесенных течением к скалам.

Если наложница перечила евнухам, оскорбляла их или не повиновалась, они тоже могли представлять для нее опасность. Похищенные в детстве и искалеченные до наступления половой зрелости, эти люди пережили жесточайшее испытание: от варварской операции погибало более 90 процентов тех, кто подвергался оскоплению. Хоть интенсивная подготовка к выполнению обязанностей в гареме притупляла воспоминания евнухов о семье и культуре их народов, к своему положению они относились в лучшем случае двойственно. С одной стороны, они могли рассчитывать на продвижение по службе и рост материального благосостояния, с другой – их постоянно мучило осознание собственной ущербности и то, что большинство людей боялись и избегали их как мужбубов, мужчин без полового члена, и презирали за черный цвет кожи.

Большинство обольстительных и цветущих наложниц стремились приглянуться султану. Если это происходило, он бросал избраннице богато расшитый носовой платок – знак расположения, которое могло изменить ее жизнь.

Женщину, которой улыбнулась такая удача, отселяли от других наложниц в отдельное помещение и выделяли ей личных рабов. После этого служители гарема купали ее, делали ей массаж, умащивали ее тело благовониями, а потом брили. Далее следовали расчесывание и укладка волос, а также чистка и полировка ногтей.

Затем слуги одевали ее в изысканное белье и великолепные одежды. После этого ей надлежало ждать. Пригласит ли ее султан к себе в спальные покои? А если пригласит, сможет ли она околдовать его с помощью своей женской магии? Покорить его сердце и стать его возлюбленной? Или – предел мечтаний – зачать от него сына, благодаря которому она в один прекрасный день вознесется на недосягаемую высоту, став вапиде-султан?

Иногда султан вообще забывал, что та или иная женщина привлекала его внимание. Тогда забытая наложница лишалась всех богатых нарядов, отдельных комнат и возвращалась в переполненные общие покои, которые недавно с ликованием покидала. По мере того как шли годы и надежды наложницы увядали, у нее возникало лишь одно новое стремление: перейти в старый сераль, где ей могли бы позволить выйти замуж и покинуть дворец.

Но некоторым наложницам несказанно везло: султан помнил их и желал близости с ними. Каждая из них при этом испытывала более или менее сходные ощущения: темной ночью чернокожий евнух провожал ее до спальных покоев султана на женской половине его дворца, которые постоянно были готовы для визита правителя. Там всегда царила тишина. Никто не должен был знать, какую именно женщину выбрал для себя султан и когда он ее соблазнил (или – если та хорошо усвоила соответствующие уроки – она его соблазнила).

Наложница приближалась к изножью кровати, на которой лежал ожидавший ее султан. Всем видом демонстрируя покорность повелителю, она поднимала у него в ногах покрывало. Потом, следуя заведенной традиции, на животе осторожно проскальзывала под него и медленно придвигалась к султану с боку, опираясь при этом на локти и колени.

Но даже в эти моменты наложница с султаном оставались не в полной темноте и не в полном одиночестве: две пожилые чернокожие женщины по очереди охраняли вход в спальные покои, постоянно подливая масло в светильники. В их присутствии проходила ночь любви, причем новая избранница всеми силами старалась угодить повелителю. Обычно она была девственницей, но ее сожительницы по гарему и учителя-евнухи перед этим тратили немало сил, чтобы обучить ее искусству эротических наслаждений – ведь главным предназначением наложницы было ублажение повелителя. На следующее утро султан награждал ее за доставленное удовольствие, оставляя ей свои одеяния, в карманах которых лежали деньги. Позже, выражая признательность, он мог посылать ей дополнительные подарки.

Если наложнице выпадало счастье забеременеть, она становилась султаншей, и тогда ее будущее было обеспечено. А если ребенок оказывался мальчиком и становился наследником престола, она мечтала о том дне, когда сможет править как вал и де-султан.

Роксолана попала в неведомый, странный и загадочный мир гарема еще совсем юной и по большому счету непрактичной девушкой. В отличие от многих других наложниц, она не тяготилась уготованной ей судьбой. В серале ее звали Хюррем, что значит «веселая», потому что ее звонкий как колокольчик смех звучал даже в присутствии султана. Она сразу же влилась в жизнь султанского дворца и гарема. С самого начала Роксолана прельстила молодого Сулеймана, хоть этого было недостаточно, чтобы сместить Гюльбахар – его первую кадин и мать его бесспорного наследника, принца Мустафы.

Когда Роксолана одержала победу в поединке с Гюльбахар, которую Сулейман изгнал из гарема, она была значительно моложе тридцатилетнего султана. Однако он предпочел встречаться только с Роксоланой, и это решение оказалось неслыханным, поскольку в распоряжении императора были сотни доступных женщин. Сулейман пошел еще дальше: он выдал замуж самых привлекательных женщин гарема, стремясь предотвратить соблазн и ослабить ревность Роксоланы. Спустя годы иноземный наблюдатель поражался тому, что «он так сильно ее любит и столь ревностно хранит ей верность, что все его подданные… говорят, что она его околдовала, и называют ее… ведьмой»12. И действительно, верность Сулеймана одной женщине была уникальным явлением среди султанов Османской империи.

Роксолана не обращала внимания на то, что у многих вызывала неприязнь. Миллионы турок могли ненавидеть ее, сколько им заблагорассудится, но она дорожила мнением одного-единственного человека – обожавшего ее султана Сулеймана. Существовало лишь одно обстоятельство, которое Роксолана была не в силах изменить: Мустафа, сын опальной Гюльбахар, продолжал оставаться султанским наследником.

Роксолану ужасало то, что, став султаном, Мустафа в соответствии с законом должен был убить троих своих сводных братьев – ее сыновей. Этот «братоубийственный закон» был призван предотвратить ослабляющую страну междоусобную борьбу за власть в империи. Грядущее восшествие Мустафы к вершине власти было смертным приговором Джахангиру, Селиму и Баязиду – сыновьям Роксоланы. Когда оставалось немного времени до совершеннолетия Мустафы, Роксолана в отчаянии убедила Сулеймана услать его на окраину империи. Другую потенциальную угрозу для нее продолжала представлять Гюльбахар, которая после отлучения от двора жила с Мустафой, следуя за сыном в самые безотрадные, забытые богом уголки огромной державы. Так Роксолане удалось ослабить влияние Мустафы на отца.

Следующей ее целью стал хвастливый и надменный Великий визирь Ибрагим-паша, доверенный друг Сулеймана, муж его сестры и крупный государственный деятель13. Сулейман был неразлучен с Ибрагимом-пашой, даже их спальные покои располагались рядом. Паша был так же верен Сулейману, как и Роксолана, кроме того, он пользовался поддержкой валиде-султан Хафсы Хатун. Но когда в 1535 г. Хафса Хатун умерла, Ибрагим утратил своего самого главного союзника. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, Роксолана стала упорно настраивать Сулеймана против его старого друга.

Ее успех оказался смертельным. В ночь на 14 марта 1536 г. султан вызвал стражников сераля, немых воинов его личной охраны, никогда его не предававших, и повелел им удавить Ибрагима. Великий визирь отчаянно боролся с бессловесными убийцами за жизнь. На следующее утро прислуга нашла его труп. Одеяния его были изорваны, на стенах спальни виднелись пятна крови. Хоть паша был христианином, Сулейман велел похоронить его в монастыре, где жили дервиши, так, что даже могила второго лица в иерархии власти Османской империи не была отмечена надгробной плитой. Уже давно Роксолана устранила всех своих возможных сексуальных соперниц. Теперь же, руководствуясь тем же чувством слепой ревности, она уничтожила самого верного, преданного и способного друга Сулеймана.

Спустя несколько лет, в 1540 г., в старом дворце случился страшный пожар, после которого сотни наложниц, евнухов и обслуживавших их рабынь остались практически бездомными. Роксолана тут же убедила Сулеймана поселить ее в большом серале, хотя женщины там никогда не жили. Так она оказалась в самом средоточии имперской власти и политики. Через десять лет, когда закончилось строительство нового дворца, Роксолана просто осталась там, где жила. К тому времени она уже оказывала значительное влияние на правительство, и потому историки считают ее родоначальницей эпохи правления женщин в Османской империи, которая завершилась лишь в 1687 г.

Вскоре после того, как Роксолана стала жить вместе с Сулейманом в большом серале, она, видимо, сумела убедить султана жениться на ней, хотя достоверными подтверждениями этого мы не располагаем. Большинство турок отрицают тот факт, что Сулейман мог жениться на христианке (пусть даже перешедшей в ислам), чужестранке и наложнице. Но неделю публичных празднеств жившие в Турции дипломаты и приезжие приняли за грандиозное празднование свадьбы Сулеймана и Роксоланы. Если это так, то Роксолане удалось изменить свой статус и из наложницы превратиться в жену.

Императрица или первая наложница, Роксолана была близкой подругой и советницей Сулеймана, но больше всего ее заботил вопрос о том, как спасти своих сыновей от принца Мустафы, который должен был убить сводных братьев после смерти отца. В 1553 г. она прибегла к помощи тайно подброшенного письма, в котором говорилось, что Мустафа причастен к заговору против отца. Не подозревая о том, что она участвовала в этом бесчестном деле, Сулейман, как писали современники, очень мучился, не зная, как реагировать на это сообщение, и терзался сомнениями относительно того, помиловать сына или покарать. Но Роксолана настаивала на том, чтобы Сулейман осудил Мустафу и приговорил сына к традиционной казни через удушение.

В конце концов Сулейман принял решение и вызвал Мустафу к себе для разговора. Предупрежденный заранее принц смело подошел к отцу и сказал, что, если придется, он с гордостью примет смерть от рук человека, давшего ему жизнь. Как и великий визирь Ибрагим-паша, Мустафа был задушен немыми убийцами в серале.

Роксолана торжествовала победу. Вскоре ее сыну Селиму предстояло сменить на престоле отца. Что касается «братоубийственного закона», она полагала – как выяснилось, не без оснований, – что избранный престолонаследник никогда не поднимет руку на своих братьев. (Тем не менее она не смогла предвидеть, что ее жестокий сын Баязид задумает свергнуть отца и Сулейман его за это казнит.) Роксолане не было суждено дожить до вступления сына на престол. Пять лет спустя после убийства Мустафы она умерла, оплакиваемая Сулейманом и немногими из его подданных.

Роксолана была одной из самых могущественных наложниц в императорских гаремах. Ее обвиняли в жестокости и эгоизме, в том, что влияние ее на политику приблизило закат и падение Османской империи. Даже если в обвинениях такого рода и содержится доля истины, чего еще можно было ждать от заточенной в гарем женщины, жившей там вместе с другими униженными и оскорбленными? Игнорируя их насущные потребности и страстные желания, культура гарема могла породить лишь губительную политику.

Цыси14

Китайский Запретный город представлял собой огромный комплекс дворцов и более скромных строений с коричневатыми крышами и ярко-красными стенами, где размещался весь императорский двор, включая наложниц. Двор был средоточием китайской императорской власти в период правления династий Мин и Цин, продолжавшийся с 1368 по 1911 г. В архитектурном отношении Запретный город напоминал мощный укрепленный лабиринт: его защищали несколько крепостных стен, расположенных одна внутри другой. Великая Китайская стена защищала Китай от иноземцев, стены высотой в сорок и толщиной в пятьдесят футов защищали Пекин, а устремленные ввысь пурпурные стены, окружающие Запретный город, пропускали лишь тех, кто имел доступ ко двору.

За этими стенами жил Сын Неба. Считалось, что такое имя императора отражало его божественное происхождение. Помимо всей страны он правил огромным избранным сообществом сожительниц, насчитывавшим до 3 полноправных жен, 9 жен второй категории, 27 жен более низких категорий и 81 наложницы: на одного мужчину, таким образом, приходилась 121 женщина. И там же вместе с императорским семейством жили и работали сотни детей, тысячи родственников, евнухов, слуг, чиновников, астрологов и других должностных лиц.

Наложницы императора, как и наложницы мужчин более низкого ранга, считались членами семьи императора. Они должны были быть маньчжурками или монголками, ноги им не бинтовали, и каждая занимала строго определенное положение в семейной иерархии. Единожды избранные, они были вынуждены ожесточенно бороться за благосклонность императора или императрицы, либо, как в случае с императором Айсиньгёро Ичжу, добиваться расположения вдовствующей императрицы – его мачехи. Немногие из тех, кому это удавалось, получали в награду жизнь в роскоши, свободную от всякой работы по дому, и надежду зачать от императора ребенка. А если какой-нибудь счастливице повезло родить императору сына, такая наложница-мать могла рассчитывать даже на положение одной из полноправных жен императора.

Более тысячи лет назад две императорские наложницы сумели достичь вершин власти. Изящная Ян-гуйфэй использовала страсть императора Сюань-цзуна для обогащения своих родственников, но во время вспыхнувшего восстания ее задушили. Императрица У Цзэ-тянь начинала как наложница императора Тай-цзуна, а после того, как он умер, произвела настолько чарующее впечатление на его сына, императора Гао-цзуна, что тот сделал ее главной наложницей. После его смерти ей удалось провозгласить себя императрицей и править до тех пор, пока ее не свергли в результате заговора в возрасте восьмидесяти лет.

Самой известной придворной наложницей в следующем тысячелетии оказалась маньчжурка Цыси, которую, в соответствии с ее клановым именем, при дворе называли госпожа Ёханала. Она родилась 29 ноября 1835 г. в семье маловлиятельного мандарина Гуй Сяня, о котором почти ничего не известно. В отличие от тысяч других безвестных наложниц, заточенных в придворном императорском гареме, о госпоже Ёханале, вошедшей в историю под именем Цыси и Императрицы Запада, мы знаем очень много благодаря китайским источникам и письменным сведениям иностранцев, побывавших в Поднебесной. К сожалению, значительная часть записей о ней оставлена людьми, которым пришлось покинуть Китай, и политическими врагами вдовствующей императрицы. Одним из надежных источников является работа сэра Роберта Харта – иностранца, которому удалось преодолеть ненависть Цыси к «иностранным дьяволам» и получить должность генерального инспектора китайской таможни. (На протяжении десяти лет у него тоже была наложница – Аяу, которая родила ему троих детей. Он признал их и поддерживал материально, но когда дети достигли совершеннолетия, Харт прекратил общение с ними.) Другие интересные сведения содержатся в записях встречавшихся и беседовавших с Цыси иностранок, обследовавшего ее врача, китайских придворных (в частности, одной придворной дамы, принцессы Дерлин), а также зарубежных дипломатов, которые посылали достоверные отчеты в свои страны.

Рост Цыси составлял пять футов, она была стройной женщиной с прекрасной фигурой. Руки ее отличала необычайная грациозность, ногти на безымянных пальцах и мизинцах достигали четырех дюймов в длину, их прикрывали специальные нефритовые колпачки. У нее были широко посаженные лучистые глаза, красивый нос и выдающиеся скулы, тонко очерченные губы, на которых часто играла чарующая улыбка, и округлый подбородок. Как и большинству маньчжурских женщин, ноги ей не бинтовали: на фотографиях она изображена в изящных маленьких домашних туфлях.

В соответствии с уготованной ей судьбой наложницы или жены, Цыси ухаживала за своей желтоватой кожей – чтобы она всегда была гладкой, бледной и благоухающей, употребляла всякие притирки и ароматические масла. Она пользовалась традиционными маньчжурскими косметическими средствами: наносила на лицо пудру, сделанную на основе свинца, румянила щеки, нанося румяна на щеки в форме двух пятен, подчеркивала бледность нижней губы, рисуя на ней ярко-красное пятно в форме вишни. Блестящие черные волосы, которые она никогда не стригла, были зачесаны назад и уложены в сложную прическу с помощью украшенных драгоценными камнями заколок и булавок в виде насекомых и цветов, а также жемчужных нитей. «Многие люди мне завидовали, потому что в то время меня считали очень красивой женщиной», – вспоминала Цыси15.

Однако характер ее сильно отличался от традиционного. Знавшие Цыси люди отмечали, что она была девушкой серьезной и вдумчивой, спокойной и мечтательной, причем мысли свои хранила при себе, хотя позже признавалась, что всю жизнь не могла простить родителей за то, что они всегда предпочитали ей братьев и сестер. Как и все девушки, она была почти безграмотной, но говорила по-китайски так же хорошо, как и на маньчжурском, родном языке матери, а кроме того, весьма неплохо рисовала.

В 1851 г., когда ей исполнилось шестнадцать лет, китайский император Айсиньгёро Мяньнин умер, и Сыном Неба стал его девятнадцатилетний преемник Айсиньгёро Ичжу. Теперь, благодаря клановой принадлежности отца, Цыси и ее сестры могли отправиться на смотрины, проводившиеся с целью отбора девушек в новый императорский гарем. Многие маньчжурские семьи, имевшие на это право, неохотно отправляли подходящих по возрасту дочерей на эту процедуру, так как девушку, попадавшую в гарем, семья утрачивала навсегда. Если императора она не интересовала, даже в случае его смерти семья не могла выдать ее замуж за подходящего жениха. Она должна была оставаться в помещении забытых фавориток, где ей выделялась малюсенькая спаленка, из окна которой виднелись сучковатые, искривленные сосенки. От одиночества и безысходности она могла там отчаянно влюбиться в другую всеми позабытую наложницу. Однако в семье Цыси, которая стремилась повысить свой статус, по этому поводу не беспокоились, с радостью готовя дочерей к предстоящему испытанию.

Пришло время отборочной церемонии. Цыси, за которой во дворце уже присматривали евнухи, удалось пройти во второй тур.

Борьба оказалась напряженной и захватывающей. Девушек тщательно обследовали, чтобы убедиться, что они не имеют физических изъянов, полностью здоровы и являются девственницами. Самое пристальное внимание уделялось изучению их гороскопов. Проверке подвергалось все – от их умения вести себя в обществе до владения маньчжурским и китайским языками, поскольку такие, как Цыси, маньчжурские девушки нередко плохо говорили по-китайски. Совсем немногие претендентки были допущены к третьему туру – чаепитию с вдовствующей императрицей, мачехой Айсиньгёро Ичжу. Цыси зарекомендовала себя с хорошей стороны и стала одной из нескольких девушек, отобранных в ученицы наложниц.

Пока Цыси готовили к жизни императорской наложницы, император Айсиньгёро Ичжу женился на сестре своей скончавшейся первой жены. Новая императрица вошла в его гарем вместе с новыми наложницами, включая Цыси, которая к тому времени уже стала наложницей четвертого ранга.

Император Айсиньгёро Ичжу имел достаточно скромный гарем. В него входили одна императрица, две супруги и лишь одиннадцать наложниц – всего четырнадцать женщин. Подобная скромность объяснялась скорее незначительными поступлениями в казну, чем пуританскими соображениями. (Китай тогда переживал не лучшие времена из-за коррупции, бездарного руководства администрации, войн, наводнений, неурожаев и голода.) Теоретически император мог вступать в близость с каждой из четырнадцати женщин. Однако на деле некоторые из них никогда с ним даже не встречались, и роль их сводилась к тому, что они прислуживали вдовствующей императрице. Цыси решительно не хотела попасть в их число.

Отведенные Цыси покои выглядели восхитительно: дворец с мраморным полом, куда ее поселили с другими наложницами, стоял особняком, и там вполне хватало места для евнухов и служанок, обязанных обеспечивать ей хороший уход. Император дарил ей драгоценности и наряды, одеяния для выхода ко двору и обувь. Не был обойден вниманием и ее отец, получивший в подарок дорогие шелковые ткани, золото и серебро, коней, седла и сбруи, а также изящный чайный сервиз.

Серьезная и внимательная девушка, Цыси быстро разобралась в установленных во дворце порядках. Реальная власть там принадлежала евнухам, поэтому с ними разумнее было дружить, чем ссориться. Они единственные составляли компанию наложницам, и потому их лесть воспринималась скопцами приветливо, беседы с ними давали пищу для ума, а сплетни и слухи помогали понять, что происходит вокруг. Цыси предлагала евнухам крепкую и долгую дружбу. Кроме того, она неплохо ладила с императрицей Нюгуру, с которой в течение более двух десятилетий их связывали непростые отношения. Облегчить заточение в гареме Цыси отчасти помогали многочисленные собачки породы пекинес, которых разводили исключительно для жизни во дворце. Наложница Цыси продолжала оставаться девственницей, и эти собачонки имперского достоинства отчасти были для нее как enfants manqués[9].

Цыси сильно беспокоило то обстоятельство, что у нее все еще не было полового контакта с императором. Однако Сын Неба, одержимый неистовством плотской страсти, предпочитал проводить сексуальные эксперименты в публичных домах, не уделяя внимания томимым ожиданием наложницам. Желая исправить сложившееся положение вещей, мачеха Айсиньгёро Ичжу и чиновники дворца убеждали императора отвлечься от излюбленных домов терпимости и обратить внимание на собственный гарем. Он так и сделал, и вскоре от него забеременела кроткая красавица Ли Фей.

Беременность Ли Фей предоставила Цыси уникальную в своем роде возможность. Согласно правилам гарема, беременные наложницы ни при каких обстоятельствах не могли иметь половых контактов, и даже Сын Неба не имел права нарушить этот запрет. Вот почему в один прекрасный день в 1855 г. одержимый похотью Айсиньгёро Ичжу выбрал одну из тех нефритовых табличек, на каких значились имена женщин, которых он мог видеть у себя ночью. На этот раз на табличке значилось имя целомудренной Цыси. Айсиньгёро Ичжу передал табличку главному евнуху.

Цыси долго ждала этого момента. Войдя к ней в покои, главный евнух раздел девушку, завернул ее в алое покрывало, взвалил на спину и понес в императорскую спальню. (Эта традиция восходила корнями ко времени правления династии Мин, когда наложницам бинтовали ноги и сами они ходить не могли.) Там он поставил ее на ноги у изножья кровати и снял с девушки покрывало. Цыси, конечно, дрожала от страха, но при этом она прекрасно знала, что ей надлежит делать. Она покорно взобралась на кровать, где, развалившись, возлежал наблюдавший за ней император. Она доверчиво придвинулась к нему, с надеждой вручая повелителю свое миниатюрное тело, позволяя при этом возбужденному, но недостаточно опытному императору видеть лишь свою застенчивость, но не сковывающий ее ужас.

Встреча прошла успешно. Девять месяцев спустя в одном из павильонов величественного Летнего императорского дворца Цыси произвела на свет Айсиньгёро Цзайчуня – долгожданного сына императора. Это было ей особенно приятно, потому что немногим ранее Ли Фей родила принцессу Юнь Ань – с точки зрения династических интересов никчемную дочку. А Цыси обеспечила династическую преемственность – и в качестве сосуда, воспринявшего драгоценное семя, получила статус наложницы первого ранга или супруги, уступая теперь в положении лишь императрице.

Трудно предположить, что Цыси, Ли Фей или даже императрица испытывали романтическую любовь по отношению к развратному и малоприятному мужчине, которому принадлежали. Но с другой стороны, они были близко знакомы только с евнухами и редко оставались наедине с другими придворными, например с завистливыми сводными братьями императора. Поэтому желание Цыси быть любимой Сыном Неба было разумным, стратегически верным, и не исключено, что при этом молодая женщина испытывала гордость. Позже она с тоской вспоминала о том непродолжительном периоде жизни, когда «император сильно к ней привязался и даже не смотрел на других женщин»16.

Однако на деле император не испытывал сильной привязанности к этой наложнице, чье стремление подражать невозмутимости Будды нашло отражение в ее прозвище «маленький Будда». Все чаще по ночам он выбирал нефритовую табличку с именем восхитительно легкомысленной Ли Фей. Однако, наряду с этим, Айсиньгёро Ичжу все чаще отвечал на вопросы и выслушивал замечания Цыси по поводу текущих событий, о которых она поначалу почти не имела представления, и дворцовых делах, которые она знала очень неплохо, поскольку суждения ее в этой области были здравыми и не лишенными смысла. В результате он предоставлял в ее распоряжение некоторые документы, как бы молчаливо предлагая ей лучше разобраться в хитросплетениях интриг, затеваемых в темных дворцовых коридорах власти. Но она часто плакала от отчаяния, потому что император ее не любил.

Так текла жизнь Цыси до 1860 г. Она уделяла очень большое внимание своей внешности, никогда не нарушала продолжительный ежедневный ритуал – после омовения ухаживала за телом, причесывалась, душилась мускусом. (В этих процедурах всем наложницам помогали евнухи.) Цыси каждый день обязательно гуляла – даже под дождем, что очень раздражало придворных дам, которым приходилось ее сопровождать. Ела она немного, выбирая самые вкусные из разделенных на малюсенькие порции 150 блюд, значительную часть которых составляли засахаренные фрукты и сладости. Со своим сыном, наследником императора, она виделась редко. Вскармливали его кормилицы, заботились о нем евнухи, однако Цыси часто обсуждала с императрицей вопросы его воспитания.

Мать принца, Цыси проводила долгие часы за чтением и учебой, потому что теперь дворцовые преподаватели учили ее читать и писать. Она делала оригами – складывала из бумаги фигурки кроликов и птиц, играла со своими черношерстными пекинесами, которые содержались при дворе в отдельном помещении. Еще она украшала цветами, которые просто обожала, каждую свою комнату, вплетала их в волосы и даже обвивала ими Шадзу (что значит «дурак») – самого любимого в то время своего песика. Ночью она спала на подушечке, набитой чайным листом, полагая, что это полезно для глаз.

Жизнь Цыси, как уважаемой наложницы и матери будущего императора, была настолько целенаправленной, насколько это определялось силой ее воли, энергией и ресурсами. И тем не менее она, как и многие люди ее круга, весьма неплохо разбиравшиеся в хитросплетениях интриг дворцовой жизни, почти не имела представления о том сумасшедшем мире, который раскинулся за пределами Запретного города. А этот мир – подлинный Китай – сотрясали массовые волнения, правление было из рук вон плохим, коррупция отнимала у простых людей последнее, они страдали от чиновников, бунтов недовольных, а еще от жадных и хитрых европейцев – «иностранных дьяволов», которым Цыси имела все основания не доверять.

Право ввозить в Китай в огромных количествах опиум из Индии, которым безнравственно пользовались Британия и ее союзники, подготовило почву для наступления иноземцев. Маньчжурское правительство, оказавшееся не в состоянии контролировать наркоманию, установило государственную монополию на торговлю опиумом, обложив его продажу таким налогом, что позволить себе покупать наркотик могли только богатые китайцы. Однако британские торговцы стали ввозить опиум в Китай нелегально, тем самым увеличивая его употребление и усиливая наркотическую зависимость людей, что вело к распаду семейных связей и ускоряло обнищание населения.

Десять лет спустя после Первой опиумной войны Британия предъявила Сыну Неба новые требования, включавшие легализацию торговли опиумом. Стремясь оказать еще большее давление, британцы вторглись в Кантон (Гуанчжоу). В 1860 г. под Пекином они с варварской свирепостью разрушили и разграбили Летний дворец. Айсиньгёро Ичжу, императрица, Цыси и большинство придворных, включая три тысячи евнухов, к этому времени уже покинули дворец. Их до нелепости пышная процессия, состоявшая из паланкинов и тележек, запряженных мулами, растянулась на пять миль.

Через год, проведенный в изгнании в роскошном императорском охотничьем домике в 110 милях от Пекина, униженный поражением и жестоко страдавший от воцарившегося хаоса двадцатидевятилетний император заболел и умер. Айсиньгёро Ичжу слабел постепенно, и когда стало ясно, что жить ему осталось совсем недолго, придворные чиновники сообщили, что он еще не назначил себе наследника. Для Цыси это послужило сигналом к действию. «Как всегда в экстренных случаях, – вспоминала она впоследствии, – мне приходилось действовать соответственно создавшемуся положению, и я сказала ему: “Вот твой сын”. Услышав меня, он открыл глаза и произнес: “Конечно, он унаследует трон”»17. Через несколько минут Айсиньгёро Ичжу скончался.

Так Цыси впервые вмешалась в политическую жизнь страны, и это определило всю ее дальнейшую судьбу и будущее Китая. Ей совсем недавно исполнилось двадцать пять лет, и теперь она была предоставлена лишь самой себе. Цыси вовсе не улыбалась участь ушедшей на покой покорной вдовы. Вместо этого они с Нюгуру добились статуса вдовствующих императриц и стали соправительницами при ее сыне Айсиньгёро Цзайчуне. Ее стали называть Наложницей женской добродетели, и с тех пор она была известна как Вдовствующая императрица Цыси, Императрица Запада. (Нюгуру получила имя Цыань – Императрица Востока.) Цыси немедленно заключила союз со своим деверем, князем Гуном, и вдовствующей императрицей Цыань. Эти три человека стали подлинными правителями Китая. Первым делом, с целью укрепления своих позиций, они уничтожили так называемую банду восьмерых, которые составляли против них заговор. Главарь банды был обезглавлен, двум ее членам позволили самим лишить себя жизни, а остальных заговорщиков сослали.

Цыси наслаждалась властью, но старалась реже демонстрировать на людях свой ум. По оценке ее биографа Стерлинга Сигрейва, она «стремилась к тому, чтобы ее работа при дворе включала и определяла подход ко всем проблемам… В первые годы правления она избегала навязывать кому бы то ни было свое мнение… Она формулировала общую взвешенную позицию, которой должны были соответствовать все принимаемые политические решения»18.

В 1864 г. правительство покончило с продолжавшимся несколько лет на юге Тайпинским восстанием, в 1868 г. было подавлено восстание дунган на севере. В период наступившей после этого мирной передышки правительство Цыси и Цыань провело многообещающие реформы, направленные на искоренение коррупции и привлечение способных мужчин на государственную службу.

Двум императрицам не было еще и тридцати, им недоставало опыта и образования, не хватало управленческих навыков, они и писать-то не умели без ошибок. Ни одна, ни другая ни разу не встречалась с иностранцами: обеих отгораживала ширма, за которой они сидели с советниками-мужчинами. Закрепившаяся впоследствии за Цыси репутация жестокого и невежественного тирана была, по меньшей мере, незаслуженной.

К сожалению, обе императрицы, обе матери Сыновей Неба еще хуже справлялись со своими материнскими обязанностями. Айсиньгёро Цзайчунь был трудным ребенком – ленивым и жестоким, а в подростковом возрасте он стал чрезвычайно похотлив. Император сбегал из Запретного города ради запретных наслаждений в публичных домах, и даже с евнухами пытался проводить эксперименты. «Женщины, девушки, мужчины и мальчики – он делал свое дело так быстро, как только мог, со всеми без разбора»19. Когда Айсиньгёро Цзайчуню было четырнадцать лет, доктора уже лечили его от сифилиса.

Чтобы покончить с этим, Цыси и Цыань решили подыскать ему невесту и нескольких наложниц, надеясь, что он сможет удовлетворять свою неуемную похоть дома. Но спустя шесть месяцев после свадьбы Айсиньгёро Цзайчунь возобновил сексуальные набеги на Пекин. Он и в грош не ставил свои обязанности, сводил на нет все усилия чиновников, понижал в звании и унижал высокопоставленных должностных лиц, отправлял в отставку министров. Управлять страной становилось все труднее.

Обеим императрицам пришлось вмешаться и восстановить чиновников в прежних должностях. Правительство получило возможность возобновить нормальную работу. Китай лихорадило. Через три месяца Айсиньгёро Цзайчунь заразился оспой, свирепствовавшей тогда в Пекине. Не будучи в состоянии подняться с постели, он издал указ, в соответствии с которым вплоть до выздоровления его полномочия передавались императрицам. В январе 1875 г. Роберт Харт записал в дневнике слова иностранного врача, который сказал, что «император болен не оспой, а сифилисом»20.

Чем бы Айсиньгёро Цзайчунь ни болел, он умер 12 января. Цыси оплакивала сына; благодаря ему она взошла на императорский престол, но сам он, когда вырос, превратился в чудовище – невежественного и жестокого юношу, по мнению многих, лишь смертью искупившего страшный вред, который его правление нанесло стране. Другие, правда, поговаривали о том, что он был убит.

Айсиньгёро Цзайчунь не назначил преемника, поэтому императрицы должны были продолжать править до тех пор, пока не найдется достойная кандидатура на этот высокий пост. Запретный город стал поистине запретным, поскольку сторонники и родственники разных принцев, которые имели право претендовать на трон, поддерживали их всеми доступными средствами. Но эти принцы были либо слишком буйными, либо испорченными посещениями публичных домов. В конце концов Цыси нашла подходящего принца – трехлетнего племянника, сына своей сестры, кандидатуру которого одобрила Цыань. Так же, как она поступила при восшествии на престол Айсиньгёро Цзайчуня, Цыси озадачила придворных на первый взгляд странным заявлением. «Я усыновляю ребенка – сына седьмого принца», – объявила она. Потом вышла, тут же вернулась к собравшимся со своим новым «сыном» и сказала: «Это ваш император!»21

Малолетний император, который получил новое имя Айсиньгёро Цзайтянь и стал править под девизом «Славная преемственность» (Гуансюй), был несчастливым ребенком. Его тетка-императрица не только использовала его для того, чтобы к власти в Китае не могли прийти правители, похожие на ее покойного сына, – она спасла его от семьи, где мальчика сильно обижали. Его истеричная мать и без меры пьющий отец постоянно издевались над ним, он и его братья с сестрами часто голодали, некоторые из них даже умерли.

Два месяца спустя умерла Апют, беременная жена Айсиньгёро Цзайчуня. В официальном сообщении говорилось о ее самоубийстве, однако возможно, Апют убили, чтобы предотвратить рождение ребенка, который считался бы законным наследником Айсиньгёро Цзайчуня. Цыси оказалась в числе тех, кого подозревали в убийстве, и впоследствии сомнения в ее непричастности к смерти Алют отрицательно сказались на ее репутации.

Стерлинг Сигрейв приводит доказательства, призванные снять с Цыси эти подозрения. Именно она выбрала Алют в жены своему сыну, и нет никаких свидетельств того, что впоследствии императрица об этом сожалела. У нее не было причин опасаться ребенка Алют, который гарантировал бы ей, его бабушке, сохранение собственных позиций. Кроме того, в то же самое время, когда умерла Алют, пытались отравить и саму Цыси. Она себя очень плохо чувствовала, и, несмотря на поставленный диагноз – болезнь печени, – вплоть до 1883 г. было принято считать, что ее недомогание носит хронический характер. Она часто отсутствовала во время придворных церемоний и, как сообщалось, несколько раз даже находилась при смерти.

Роберт Харт полагал, что из двух вдовствующих императриц Цыси была более влиятельной и умной, а Цыань – более привлекательной. Цыси, как он отмечал в дневнике, «обладает вспыльчивым нравом, но надо отдать должное ее способностям»22. Однако это ее качество часто недооценивалось из-за стремления всем нравиться и предрасположенности к лести. «Наше сердце» – так называла Цыси преданного и способного иностранного чиновника, единственного покинувшего родину иностранца, который провел при китайском дворе двадцать три года и писал, что она «всегда вела себя как человек, а не как чудовище»23.

Теперь китайским императором стал душевно травмированный и заикавшийся ребенок, а сестра его матери слишком плохо себя чувствовала, чтобы уделять достаточно внимания его воспитанию. Несмотря на перенесенные в детстве страдания и неоправданно суровое дворцовое воспитание, которое было поручено евнухам со строгим наказом не испортить его, как испортили Айсиньгёро Цзайчуня, Айсиньгёро Цзайтянь стал преданным своим обязанностям императором. Тем не менее он постоянно оставался задумчивым и стремился к уединению.

В 1881 г. после болезни умерла Цыань, вследствие чего постоянно плохо себя чувствовавшая Цыси стала подлинной правительницей Китая. В 1887 г. по требованию нескольких придворных чиновников ее регентство было продлено еще на два года, хотя считалось, что по достижении пятнадцати лет Айсиньгёро Цзайтянь станет достаточно взрослым, чтобы взять бразды правления государством в свои руки. Такая отсрочка дала Цыси возможность выбрать для приемного сына жену и двух наложниц.

Новой императрицей стала племянница Цыси, Луньюй – стройная девушка с неправильным прикусом, которую Цыси очень любила. В наложницы были выбраны две миловидные сестры, рекомендованные влиятельным евнухом. Цыси надеялась, что у Айсиньгёро Цзайтяня родятся наследники и после этого он станет полноправным императором. Тогда она смогла бы оставить Запретный город, где царила напряженная суета, удалиться на покой и жить в роскоши вновь отстроенного Летнего императорского дворца.

Но Айсиньгёро Цзайтянь страдал от преждевременного семяизвержения, из-за чего при близости с женщинами ощущал себя импотентом. Положение осложнялось тем, что Луньюй отнюдь не стремилась выйти за него замуж: она уступила настоянию родителей. Хоть молодые люди не выражали особого желания вступить в брак, свадьба состоялась, и Цыси, которой уже исполнилось пятьдесят четыре года, посчитала, что вполне может уходить на покой. Чарльз Денби, оптимистически настроенный в отношении правления Айсиньгёро Цзайтяня американский дипломат, предсказывал, что «строительство железных дорог, линий электропередачи, естественные науки, создание нового флота и современной армии, внедрение национальной банковской системы и модернизация монетного двора скоро получат большое развитие»24.

Но вместо того, чтобы вести Китай к процветанию, нерешительному Айсиньгёро Цзайтяню пришлось руководить страной в период разрушительной японо-китайской войны 1894–1895 гг. Воинственная Япония, осуществившая модернизацию, пыталась противостоять российской экспансии в Корею и Северный Китай. Китай и Корея обоюдно стремились к сохранению отношений, при которых Китай защищал бы номинально являвшуюся вассальной по отношению к нему Корею. Но общественное мнение в Корее разделилось, и в 1894 г. вспыхнуло восстание. Китай послал войска для помощи корейскому правительству, а Япония стала оказывать военную поддержку оппозиции и захватила дворец. Официальному объявлению войны 1 августа 1894 г. предшествовали ожесточенные бои.

Японо-китайская война во многих отношениях стала началом конца династического Китая. Японцы легко одерживали победы над китайцами на суше и на море и вскоре уничтожили китайский военно-морской флот. Они вторглись в Маньчжурию, и Китаю пришлось просить мира. Договор, заключенный в Симоносеки, унизил и ослабил Китай, которому пришлось признать самостоятельность Кореи, передать навечно Японии остров Тайвань и две другие территории, открыть четыре порта для торговли и уплатить огромную контрибуцию в двести миллионов лян. В дело вмешались Россия, Франция и Германия, вынудившие Японию отказаться от аннексии одной из территорий Китая, но за это Китаю пришлось заплатить дополнительную контрибуцию в тридцать миллионов лян. (Один лян, служивший в Китае валютой, содержал около сорока граммов серебра.)

Сокрушительное поражение Китая в японо-китайской войне стало неоспоримым свидетельством вырождения династии Цин и неэффективности ее правления. Недовольные реформаторы, обращавшие внимание на то, как модернизация усилила Японию, все активнее выступали за модернизацию Китая, а в сельской местности усиливались революционные настроения. Критики и соперники Цыси сосредоточивали внимание на позорном поражении Китая, чтобы обвинить ее в незаконной растрате средств, которые предназначались на переоснащение военно-морского флота, на восстановление замечательного Летнего императорского дворца. Эти обвинения были несостоятельными. Цыси не руководила реставрационными работами, хотя по достоинству оценила их результаты, и у нее не было возможности воспользоваться выделенными на модернизацию флота средствами, поскольку этот вопрос находился в исключительной компетенции адмиралтейства.

Напряженность и неотложная необходимость изменения имперской политики назревали с каждым днем. Цыси охватил ужас, когда японские агенты организовали в Корее переворот, направленный против королевы Мин, которая получила многочисленные ножевые ранения, после чего ее заживо сожгли. Тем временем Айсиньгёро Цзайтянь решил отправить в отставку всех, кто подверг сомнению его решения о том, как следует проводить реформы. Консерваторов шокировало его очевидное и бесцеремонное игнорирование маньчжурских традиций и намеренное назначение японского государственного деятеля на ответственную должность в китайском правительстве. Это побудило Цыси вернуться к управлению государством. Выслушав все заявления, свидетельствовавшие о допущенных племянником ошибках, она волей-неволей согласилась с его оппонентами. После этого она решила снова взять на себя обязанности правительницы и продолжать руководить страной вместе с Айсиньгёро Цзайтянем.

Некоторые из начатых им реформ были свернуты. Однако нескольких реформаторов обвинили в предательстве, их наказали или казнили. Несмотря на явно хорошие личные отношения между императором и его стареющей теткой, стали распространяться слухи о том, что она с группой заговорщиков держит его во дворце под домашним арестом. Один человек, вынужденный бежать из Китая, распространял подстрекательские слухи о том, что у кормила правления в Китае встала злая ведьма. Другой, более изощренной его выдумкой, стала история о том, что шестидесятитрехлетняя Цыси тайком под видом евнухов приводит во дворец мужчин и совокупляется с ними. Этот же человек готовил против Цыси заговор с целью ее убийства.

В некоторых вопросах Роксолана могла бы понять обстановку, сложившуюся в императорском дворце. Например, на Цыси было оказано давление с тем, чтобы она предоставила двум принцам мечи санфан, даровав им таким образом право обезглавить любого человека, если они сочтут это нужным. Более умеренные придворные теперь имели все основания пристальнее следить за своими словами и действиями.

В 1898 г., стремясь противостоять грязным слухам, распространявшимся ее врагами, Цыси пошла на полный разрыв с традициями и пригласила во дворец на чай жен иностранных дипломатов. Ее гостьи нашли, что держится она по-дружески, проявляет любознательность, в ней не было и намека на жестокость, о которой они много слышали. К удивлению приглашенных, император тоже присутствовал на церемонии, хоть и не проявлял к гостьям большого интереса: он просто сидел там и беспрерывно курил.

В том же году в Китае вспыхнуло Боксерское восстание, направленное против иностранцев. Оскорбления христианских миссионеров, зачастую весьма невежественных, и принявших христианство китайцев перерастали в открытый террор. Потом, когда один молодой англичанин застрелил китайца, который на него накричал, разъяренная толпа китайцев сожгла пекинский ипподром, очень популярное среди иностранцев место. Повстанцы громили резиденции иностранных граждан и их церкви.

Когда Цыси вернулась во дворец, ее раздирали внутренние противоречия: она не знала, что делать – поддерживать восстание или подавлять его. Позже она вспоминала о том, что вопреки ее желанию поддерживавшие Боксерское восстание министры издали указ об убийстве всех иностранцев. В то же время иностранцы обвиняли ее в поддержке повстанцев и в том, что она посылала войска для предотвращения предпринимавшихся иностранцами военных попыток их разбить.

С 13 по 16 июня 1900 г. «боксеры» и их последователи разрушили и разграбили посольский квартал. Кроме того, они преследовали тех китайских торговцев, которые продавали свои товары иностранцам. Иностранцы и китайцы-христиане пытались найти убежище в храмах. Китайские слуги бежали от своих иностранных хозяев. В сельской местности «боксеры» перебили тысячи китайцев-христиан.

В этой напряженной ситуации германский посланник в Китае барон Клеменс Август Фрайхер фон Кеттелер приказал немецким морским пехотинцам расстрелять группу повстанцев. Цыси и Айсиньгёро Цзайтянь издали направленные против «боксеров» указы, запрещавшие убийства иностранцев и подстрекательство людей к убийству иностранцев. Тем не менее иностранцы продолжали погибать. Во время устроенной однажды резни были обезглавлены сорок пять миссионеров, которых сопровождали женщины и дети. На несколько дней их отрубленные головы были выставлены на всеобщее обозрение в укрепленной на стене клетке.

К 14 августа 1900 г. коалиционные войска подошли к Пекину, освободили иностранцев, разграбили город, а потом двинулись в направлении Летнего императорского дворца, куда бежали Цыси, император и многие придворные. По пути они перебили десятки тысяч китайцев, разорили и разграбили тысячи домов, а потом захватили Летний дворец, разрушив там буддистские храмы и статуи.

В новом дворце, где Цыси пыталась скрыться, она издала указ о наказании чиновников и представителей знати, которые подстрекали повстанцев. Двое из них были казнены. Потом они с императором и придворными вернулись в Запретный город. Иностранцы потребовали уплатить контрибуцию и продиктовали условия мирного договора. Цыси снова сосредоточила власть в своих руках, хотя и разделила бразды правления с племянником-императором. Вскоре она возобновила чаепития, на которые приглашали женщин-иностранок.

Когда Цыси было семьдесят лет, у нее случился удар, но вскоре императрица смогла вернуться к работе. 14 ноября 1908 г. постоянно недомогавший император Айсиньгёро Цзайтянь скончался. На следующий день умерла Цыси. Она слишком много работала, была до крайности измотана и болела гриппом. Маньчжурская династия пережила ее лишь на три года.

История сурово осудила Цыси. Многие современники видели в ней жестокого деспота. На деле же императрица стала жертвой собственной несостоятельности – отсутствия образования и недостатка опыта в том, что касается управления, придворных обычаев и процедур. Кроме того, она оказалась в зависимости от системы, заточившей ее в Запретном городе, где она не получала никакого представления о катастрофической ситуации в собственной стране. Помимо этого, личные качества мешали ей разумно и эффективно править государством. Постоянная потребность всем нравиться позволяла льстецам и подхалимам оказывать на нее большое влияние. Да и сама императрица нередко демонстрировала боязливость и нерешительность.

И тем не менее Цыси удавалось достигать значительных успехов. Если принять в расчет узкие рамки той жизни, которая выпала на ее долю, непреклонное стремление Цыси взойти на вершины власти просто поражает. При полном опасностей коррумпированном китайском дворе она с успехом применяла свои способности и смогла удовлетворить свои амбиции, чтобы достичь высшей власти в стране. Для неискушенной наложницы она добилась редчайшего успеха.

Ни Роксолану, ни Цыси нельзя рассматривать вне тех обстоятельств, в которых им было суждено жить. Объективная историческая оценка не может игнорировать тот факт, что обе эти женщины смогли успешно приспособиться к своему положению наложниц и усвоить правила, царившие в гареме, существовавший этикет и традиции, а потом установить такие отношения, которые не только привели их к власти, но и позволили сохранять ее на протяжении десятилетий. Они смогли сделать так, что принудительное сожительство возвело их к вершинам власти, и им даже удалось умереть естественной смертью в собственной постели.

Примечания автора

1 Основными источниками этого раздела являются: Jung Chang, Wild Swans: Three Daughters of China (New York: Simon & Schuster, 1991); Kang-i Sun Chang, The Late Ming Poet: Chen Tzu-lung, (New Haven: Yale university Press, 1991); Gail Hershatter, «Courtesans and Streetwalkers: The Changing Discourses on Shanghai Prostitution, 1890–1949», Journal of the History of Sexuality (Oct. 1992), 3, no. 2, 245–269; Inside Stories of the Forbidden City перевод Zhao Shuhan (Beijing: New World Press, 1986); Women in the Chinese Patriarchal System: Submission, Servitude, Escape and Collusion, ред. Maria Jaschok и Suzanne Miers (London: Zed Books Ltd., 1994); Maria Jaschok, Concubines and Bondservants (N.J.: Zed Books, 1989); Keith McMahon, Misers, Shrews, and Polygamists: Sexuality and Male-Female Relations in 18th Century Chinese Fiction (Durham: Duke University Press, 1995); Marinus Johan Meijer, Murder and Adultery in Late Imperial China (The Netherlands: E.J. Brill, 1991); James A. Millward, «А Uyghur Muslim in Qialong’s Court: The Meanings of the Fragrant Concubine», Journal of Asian Studies, 53, no. 2 (May 1994), 427–458; Albert Richard O’Hara, The Position of Women in Early China (Taipei: Mei Ya Publications, 1971); Sterling Seagrave, Dragon Lady: The Life and Legend of the Last Empress of China (New York: Knopf, 1992); Marina Warner, The Dragon Empress: Life and Times of Tz’u-hsi: 1835–1908, Empress Dowager of China (London: Weidenfeld & Nicolson, 1972).

2 Фу Сянь, III в., цит. no: Seagrave, 29.

3 Denise Chong, The Concubines Children (Toronto: Viking, 1994), 8.

4 В соответствии с указом 1923 г. о положении женщин в семье институт муи-жаи был упразднен, но его пережитки сохранялись еще достаточно долго.

5 Источник рассказа о Мэй-Йин: Denise Chong, The Concubine’s Children.

6 Основными источниками раздела о японских наложницах и гейшах являются: Liza Crihfield Dalby, «Courtesans and Geisha: The Real Women of the Pleasure Quarter» в Women of the Pleasure Quarter: Japanese Paintings and Prints of the Floating World, под ред. Elizabeth de Sabato Swinton (New York: Hudson Hills Press, 1995); Liza Crihfield Dalby, Ceisha (Berkeley: University of California Press, 1998); Liza Dalby, «Tempest in a Teahouse», Far Eastern Economic Review, 27 July 1989, 36–37; Sheldon Garon, Molding Japanese Minds: The State in Everyday Life (Princeton: Princeton University Press, 1992); Joy Henry, Understanding Japanese Society (New York: Routledge, 1987); Laura Jackson, «Bar Hostess», в Women in Changing Japan, под ред. Joyce Lebra, Loy Paulson и Elizabeth Powers (Boulder: Westview Press, 1976); Sumico Iwano, The Japanese Woman: Traditional Image and Changing Reality (Cambridge: Harvard University Press, 1993); Yamakawa Kikue, Women of the Mito Domain: Recollections of Samurai Family Life (Tokyo: University of Tokyo Press, 1992); Takie Sugiyama Lebra, Above the Clouds: Status Culture of the Modern Japanese Nobility (Berkeley: University of California Press: 1993); Lisa Louis, Butterflies of the Night: Mama-Sans, Ceisha, Strippers, and the Japanese Men They Serve (New York: Tengu Books, 1992); Lady Nijo, nep. Wilfrid Whitehouse и Eizo Yanagisawa, Lady Nijo’s Own Story (Rutland: Charles E. Tuttle Company, 1974); Bill Powell, «The End of the Affair?», Newsweek, July 10, 1989, 22–23; Albrecht Rothacher, The Japanese Power Elite (New York: St. Martin’s Press, 1993); Sharon L. Sievres, Flowers in Salt: The Beginning of Feminist Consciousness in Modern Japan (Palo Alto: Stanford University Press, 1983); Women of the Pleasure Quarter: Japanese Paintings and Prints of the Floating World, под ред. Elizabeth de Sabato Swinton (New York: Hudson Hills Press, 1995). Работа Артура Еолдена «Воспоминания гейши» (Toronto: Vintage Canada, 1999) – это вымышленная история жизни гейши, особенно интересная тем, что Минеко Иваскай, одна из самых известных гейш 1960-1970-х гг., подала на автора в суд. Еолден с благодарностью признал, что он в долгу перед Минеко, у которой неоднократно брал интервью. Минеко обвинила его в том, что на самом деле книга основана на искаженной истории ее жизни, но Еолден это обвинение отрицал.

7 На протяжении веков синтоизм был популярной религией, передававшейся из поколения в поколение на основе устной традиции. В XIV в. были составлены пять книг, в которые вошли основные положения синтоизма, где также излагались философские основы религии.

8 Benedict, 504.

9 Источник рассказа о даме Нидзё: The Confessions of Lady Nijo, под ред. Karen Brazell (London: Arrow Books Ltd., 1975).

10 Эту процедуру описала в книге «Рейша» Лайза Крифилд Дэлби, американка, обучавшаяся профессии гейши.

11 Основными источниками этого раздела являются: Andre Clot, Suleiman the Magnifcent: The Man, His Life, His Epoch (London: Al Saqi Books, 1989); Carla Coco, The Secrets of the Harem (New York: The Vendome Press, 1997); Zeynper M. Durukan, The Harem of The Topkapi Palace (Istanbul: Hilal Matbaacilik Koll, 1973); Jason Goodwin, Lords of the Horizons: A History of the Ottoman Empire (London: Chatto & Windus, 1998); Roger Bigelow Merriman, Suleiman the Magnifcent (New York: Cooper Square Publishers, 1966); Barnette Miller, Beyond the Sublime Portal: The Grand Seraglio of Stambul (NewYork: AMS Press, 1931); N. M. Penzer, The Harem: An Account of the Institution as It Existed in the Palace of the Turkish Sultans with a History of Grand Seraglio from Its Foundation to Modern Times (London: Spring Books, 1936); Yasar Yusel and M. Mehdi llhan, Sultan Suleiman: The Grand Turk (Ankara: Turk Tarih Kurumu Basimevi, 1991).

12 Miller, 87.

13 Через брак Ибрагима с Хадиджой – царственной сестрой Сулеймана.

14 Основными источниками этого раздела являются: Princess Der Ling, Two years in the Forbidden City (New York: Dodd, Mead and Company, 1929); Charlotte Haldane, The Last Great Empress of China (London: Constable, 1965); Sterling Seagrave with Peggy Seagrave, Dragon Lady: The Life and Legend of the Last Empress of China (New York: Alfred A. Knopf 1992); Marina Warner, The Dragon Empress: Life & Times of Tz’u-hsi 1835–1908 Empress Dowager of China (London: Hamish Hamilton, 1984 [первое издание вышло в 1972 г.]). В биографии Сигрейва исправлены многие фактические ошибки, на которых основывались работы предыдущих биографов.

15 Warner, 7.

16 Der Ling, 251.

17 Там же, 252.

18 Seagrave, 92.

19 Там же, 126.

20 Там же, 134.

21 Там же, 140.

22 Там же, 146.

23 Там же, 159.

24 Там же, 175.

ГЛАВА 3

Европейские королевские фаворитки

Нелл Гвин

Жанна Антуанетта де Помпадур

Жанна дю Барри

Лола Монтес

Катарина Шратт

Алиса Кеппел

Елена Лупеску

Камилла Паркер-Боулз

«Королей справедливо называют богами, – писал английский король Яков I в 1609 г. – В определенном смысле они осуществляют… божественную власть на земле». Как и Бог, «короли обладают властью над… жизнью и смертью… над всеми своими подданными… и тем не менее они не обязаны отчетом никому, кроме одного лишь Господа… А еще королей сравнивают с отцами семейств, потому что король – это поистине parens patriae, политический отец народа»1.

Сущность монархии определяется идеей божественного права королей; она по сей день узаконивает власть европейских правящих династий. Их стоявшие у власти представители были наделены широкими полномочиями, и до XVIII в., когда началось проведение реформ, они почти ни перед кем не отчитывались. Королевские дворы служили образцами расточительности и в то же время строго следовали правилам этикета. Там же возникали причины и поводы для интриг и угроз, поскольку придворные боролись друг с другом за благосклонность правителя и за возможность влиять на принимаемые им решения.

Одним из основных в перечне таких решений являлся вопрос о браке монарха. Цель бракосочетания состояла в сохранении божественной власти за счет передачи ее по наследству через брачные узы, а также в усилении страны путем установления стратегически важных экономических отношений и заключения военных союзов. Организация династических браков входила в сферу компетенции высокой дипломатии: опытные чиновники и придворные подыскивали подходящую кандидатуру в супруги правителя. Как и в большинстве случаев с договорными браками, романтическая любовь при этом не играла решающей роли, хотя иногда сопутствовала остальным условиям. Суть дела состояла в том, что чета монархов должна была произвести на свет законных царственных отпрысков – потенциальных наследников престола и других представителей высшей аристократии, которые в будущем могли бы стать королями и королевами в нескончаемо ведущейся в Европе матримониальной шахматной партии.

Неизбежным следствием династических браков, учитывая, что монарх обладал абсолютной властью, становились внебрачные связи, возникавшие на основе страсти, романтической любви, продиктованные гордостью от обладания и удобством. В результате наличие фаворитки у монарха составляло общую характерную черту, присущую большинству европейских правящих семейств.

Многие любовницы монархов являлись знатными особами, хотя с представительницами других сословий, например с актрисами, царственные правители, как правило, знакомились в театрах. Такие женщины привносили в атмосферу запутанных придворных взаимоотношений отличавшиеся от них элементы жизни простого народа. Нередко короли устраняли возникавшую при этом в силу социальных различий неловкость, возводя любовницу из народа в дворянское достоинство.

Однако независимо от того, голубых кровей была королевская любовница или простолюдинкой, она никакими средствами не могла скрыть позор своего статуса королевской шлюхи. Герцогиня Дорчестерская, любовница Якова II, сознательно это подчеркнула, встретившись как-то с герцогиней Портсмутской и графиней Оркни – любовницами Карла II и Вильгельма III: она без всякого смущения назвала себя и этих двух дам «тремя шлюхами». Такой грубый и презрительный ярлык навешивали в Европе не только на проституток, но и на титулованных «содержанок», голубая кровь которых пачкала смятые ими в порыве страсти простыни.

Борьба за внимание со стороны монарха, обладающего Богом данной властью, часто могла приобретать уродливые формы. Нелл Гвин – любовница Карла II, короля, правившего Англией с 1660 по 1685 г., – однажды пригласила к себе свою соперницу Молл Дэвис с тем, чтобы угостить ее деликатесами, в которые добавила слабительное. И ближайшей ночью, когда Молл нежилась в могучих объятиях Карла II, природа взяла свое – внезапно и неотвратимо.

Бедняжка Молл! Да и Нелл, которой для достижения того положения, к какому она стремилась, пришлось прибегнуть к «туалетной» тактике, счастливицей не назовешь. Став королевской любовницей, женщина могла вознестись на недосягаемую высоту, однако, мягко говоря, положение это было достаточно рискованным.

Нелл Гвин2

Нелл Гвин была самой веселой и хорошенькой из всех королевских фавориток. Девушка со слегка вздернутым носиком, блестящими каштановыми волосами, светло-карими глазами, открытым взглядом, отражавшим присущую ей прямоту и честность, упругой и изящной грудью, она немного напоминала подростка-сорванца. Нелл была настолько очаровательна, что Карл распорядился сделать несколько ее живописных портретов, и наверняка художник, изобразивший ее обнаженной, бросал на нее похотливые взгляды, когда она ему позировала.

Но Нелл покорила Карла прежде всего непринужденностью и великодушием. Он не мог не восхищаться ее острым умом и добрым нравом, делавшим девушку похожей на «записного придворного шута, веселящего гостей на холостяцкой пирушке»3. А со временем король узнал, что, несмотря на его бесчисленные похождения, Нелл его безумно любила и хранила ему верность. Она была женщиной без претензий, до конца жизни так и не научившись писать, когда требовалось, Нелл с трудом выводила корявые инициалы, – но ее энергия била ключом: она могла веселиться всю ночь напролет и встретить рассвет такой же полной сил и задора, какой была в полночь.

Нелл встретила тридцатисемилетнего Карла II, когда ей было семнадцать. Это случилось в 1667 г., восемнадцать лет спустя после казни его отца, Карла I, когда он уже семь лет правил страной, после долгого изгнания, проведенного на континенте, куда его переправили вслед за поражением монархии в гражданской войне в Англии. Англичане, разочарованные жесткими мерами Кромвеля, применявшимися на протяжении почти двух десятилетий, с восторгом приветствовали приход Карла к власти, хотя нация, которой он стал править, в политическом, социальном и религиозном отношении была разделена на противоборствующие лагеря.

Годы изгнания в Европе оставили в душе Карла неизгладимый эмоциональный след. С одной стороны, он так горячо приветствовал прекращение в Англии жестокой дискриминации римско-католической церкви, что некоторые подозревали его в тайном принятии католичества. С другой – его приводило в ужас удручающее состояние английского театра. Он сделал все возможное, чтобы ускорить его возрождение, и разрешил женщинам играть на сцене, полагая, что драматические представления станут глубже и реалистичнее. Не случайным поэтому было его пристальное внимание к актрисам, в частности к наиболее известным из них – Молл Дэвис и Нелл Гвин.

Незадолго до встречи с Нелл Карлу пришлось столкнуться с тремя тяжелыми, кризисными ситуациями – эпидемией бубонной чумы 1664–1666 гг., во время которой погибло около ста тысяч жителей Лондона; великим лондонским пожаром 1665 г., от которого до основания сгорело тринадцать тысяч домов, девяносто семь приходских церквей и замечательный собор Святого Павла; и англо-голландской войной 1665–1667 гг., которую Англия спровоцировала, но после нескольких унизительных поражений проиграла.

Однако ни одно из этих бедствий – равно как и его супруга, Екатерина Брагансская – не могло удержать Карла от посещений театра и заставить его отказаться от любовных похождений. «Господь никогда не проклянет мужчину, позволившего себе небольшое удовольствие», – часто шутил он, а его недруги называли его «величайшим врагом целомудрия и брака». Нелл, в то время еще подросток, со своей стороны, сумела преодолеть свое низкое происхождение – отец ее был солдатом, который умер в долговой тюрьме Оксфорда, а мать торговала пивом в публичном доме на улице Друри-лейн и как-то, будучи в изрядном подпитии, свалилась в канаву. Сама Нелл сначала продавала устрицы в Королевском театре, потом апельсины, а к четырнадцати годам уже дебютировала на сцене и стала любовницей внучатого племянника Шекспира – Чарльза Харта. Когда король Карл II встретил ее в 1667 г., Нелл уже завела нового любовника и стала признанной актрисой – сценической соперницей Молл Дэвис, бывшей в то время фавориткой короля.

Карл часто ходил на представления, в которых участвовала Нелл, но, встретив как-то девушку в театре, поразился ее бойкой развязности и полным отсутствием заносчивости. Она относилась к королю и повелителю без тени подобострастия, позволяя себе в его присутствии отпускать скабрезные шутки. Когда в первый раз они вместе вышли поесть, с ними был и тогдашний любовник молодой актрисы. Этот выход закончился анекдотически: Карл хотел было расплатиться за обед, но у него не оказалось денег, и пока Нелл весело подшучивала над его временной нищетой, расплачиваться за всех троих пришлось ее любовнику.

Вскоре после этого Нелл стала одной из любовниц Карла. В каком-то смысле их отношения можно назвать любовным приключением, хотя оба они скорее относились к числу прагматиков, чем романтиков. Они не изводили друг друга бурями страстей и не обременяли себя тратой времени на нескончаемые любовные послания. Вместо этого Карл причислил Нелл к числу своих любовниц, а она решила хранить ему верность, так прокомментировав свое решение: «Я – шлюха единственного мужчины». Она пыталась убедить Карла следовать ее примеру. «Одной шлюхи за раз вам будет вполне достаточно, ваше величество», – убеждала Нелл короля, отказавшись принимать соперницу на праздновании дня его рождения4.

Нелл и Карл, в принципе, придерживались единого мнения относительно положения королевской любовницы. Дом, содержание и щедрые подарки они считали de rigueur[10]. Обычно Карл жаловал своих любовниц титулами, а побочных сыновей герцогством, и Нелл надеялась, что эта традиция распространится и на нее. В 1670 г. она родила Чарльза Стюарта, а год спустя на Рождество – Джеймса. Поскольку у супруги Карла, королевы Екатерины, постоянно случались выкидыши и она не могла подарить ему законных наследников, Нелл, как и другие любовницы короля, имела основания рассчитывать на его благосклонное отношение к незаконнорожденным отпрыскам. И он оправдывал ожидания любовниц: пятеро из двадцати шести нынешних герцогов являются его потомками.

Когда Карл попытался немного урезать расходы на содержание Нелл и предложил арендовать для нее дом, она не только отвергла это предложение короля, но и, в знак протеста, решила вернуться в театр и продолжить карьеру актрисы. Точно так же как она отдала Карлу свое сердце, а не сдала его напрокат, говорила Нелл, ей хотелось быть полноправной хозяйкой собственного жилища, а не квартиросъемщицей. Поначалу Карл опечалился, но вскоре поселил ее на улице Пэл-Мэл, в прекрасном доме с садом, который примыкал к его собственному саду, что позволяло любовникам часто встречаться и разговаривать, не привлекая при этом излишнего внимания посторонних.

Эти беседы много значили для Нелл. Она делилась сокровенными мыслями с Карлом – мудрым и более опытным другом, к тому же еще и любовником. «Он был мне другом и позволял высказывать наболевшее, давал дружеские советы, говорил о том, кто мне друг, а кто нет», – с грустью вспоминала она после его кончины5.

Нередко любовники в подробностях обсуждали вопросы, касавшиеся денег. В отличие от других любовниц Карла, Нелл – как и Молл Дэвис, – по-видимому, была женщиной, которая хотела получать лишь то, что ей причиталось по праву, и потому просила выделить ей достаточно скромный годовой доход в размере 500 фунтов стерлингов. Несмотря на то что Карл отказал ей в этой просьбе, она умудрилась за четыре года выудить из королевского кошелька 60 000 фунтов стерлингов. Ей нужны были деньги! Из каких еще источников она могла получить средства на то, чтобы платить за прекрасную карету с шестеркой лошадей, выдавать жалованье восьми слугам, покупать лекарства больной матери, делать пожертвования и расплачиваться за серебряную раму кровати, украшенную великолепной гравировкой? Иногда Нелл посылала приходившие ей счета (за такие вещи, как белые атласные нижние юбки, пеньюары из красного атласа и алые атласные туфельки, расшитые серебром) в казначейство – министерство финансов королевского правительства, где их и оплачивали, возможно засчитывая эти расходы в качестве авансовых платежей или денег, которые, по ее словам, король ей задолжал.

Сколь бы крупными ни казались эти расходы, они были жалкой милостыней по сравнению с суммами, которые выделялись некоторым другим любовницам Карла. Барбара Палмер, позже ставшая графиней Кастлмейн, получала 19 600 фунтов стерлингов ежегодно из доходов казны и огромные деньги из других источников. Луиза де Керуаль, искушенная французская соперница Нелл, в качестве основного содержания ежегодно получала 10 000 фунтов стерлингов из доходов от продажи лицензий на торговлю вином, и лишь за один год ей было выделено 136 668 фунтов стерлингов на постройку нового дворца. Документы за 1676 г. свидетельствуют о том, что Луиза занимала более высокое положение при Карле, чем Нелл: она получила 36 073 фунта стерлингов, в то время как Нелл – 7938.

Но значительно больше, чем деньги, Нелл волновала проблема титулов. Карл даровал герцогское достоинство другим своим любовницам, но отказывался пожаловать дворянство Нелл, по всей видимости, из-за ее незнатного происхождения. Обиду и досаду Нелл вполне можно понять. Когда Карл увидел ее в новом платье и воскликнул, что в нем она выглядит как истинная королева, Нелл не преминула съязвить: «И как истинная шлюха, недостойная быть даже герцогиней!»6 Хоть Нелл продолжала оставаться без титула, она во что бы то ни стало хотела добиться от Карла, чтобы ее сыновья получили дворянское достоинство. Стремясь достичь этой цели как можно скорее, она называла сыновей «маленькие ублюдки». Когда Карл ее за это упрекал, Нелл резко ему возражала, говоря, что называть их по-другому у нее нет оснований. Избранная ею стратегия оказалась действенной. Карл уступил, однако возвел «ублюдков» не в герцогское, а в дворянское достоинство, сделав их лордами Боклерк или Бокпер. В 1680 г., спустя четыре года после смерти их младшего сына, о котором Нелл постоянно горевала, Карл даровал герцогское достоинство их оставшемуся в живых сыну Чарльзу, который стал герцогом Сент-Олбанс.

Отношения Нелл с королем длились семнадцать лет, и за все это время она никогда не была его единственной любовницей.

Ей не составило труда обставить соперницу-актрису Молл Дэвис, но при конкуренции с такими аристократками, как Луиза де Керуаль, Нелл подводило ее незнатное происхождение. Луиза являла собой противоположность Нелл во всем, кроме красоты. Царственная, образованная, культурная, самодовольная и амбициозная женщина, она поставила себе целью завладеть сердцем Карла. К 1671 г. Луиза проводила с ним столько же ночей, сколько Нелл. При каждом удобном случае она старалась принизить репутацию неграмотной соперницы, говорила, что та – вульгарная простушка, в юности приторговывавшая апельсинами.

Нелл постоянно отвечала ей той же монетой. Она дразнила соперницу, высмеивала, оскорбляла, показывала Луизе язык. Она называла ее Сквинтабелла[11], потому что Луиза слегка косила на один глаз. Почему же, спрашивала Нелл, женщина, постоянно выставляющая напоказ свою знатность, пала настолько низко, что согласилась стать любовницей? Луиза нередко появлялась на людях в трауре по случаю кончины кого-то из представителей зарубежных правящих династий, с которыми, по ее словам, состояла в родстве. Однажды, когда в Лондон пришло известие о смерти какого-то иностранного монарха, Нелл тоже облачилась в траур. «Давай поделим мир, – с издевкой предложила она Луизе. – Пусть у тебя будут все короли севера, а мне оставь всех правителей юга»7. Когда очаровательная итальянка Гортензия Манчини, герцогиня де Мазарен, сменила Луизу в качестве фаворитки Карла, Нелл почувствовала некоторое облегчение, потому что новая ее соперница оказалась не такой строптивой, как английская аристократка.

Нелл поступала разумно, воздерживаясь от вмешательства в дела управления государством. Она, несомненно, знала о насущных проблемах современности, но никогда не пыталась оказывать влияние на ход событий, политику или политических деятелей. Карл высоко ценил ее сдержанность в этом плане, как и широкая публика, в среде которой часто напевали такую шутливую песенку: «Она ловко управлялась с королевским причиндалом, но на скипетр его никогда не посягала».

Единственный раз Нелл позволила себе эпатажную выходку с политическим подтекстом в марте 1681 г., когда обострились отношения Карла с парламентом из-за разногласий, связанных с вопросами престолонаследия и легитимности римско-католической церкви в Англии. Страсти накалились до предела, толпы противников католицизма, запрудившие улицы, терроризировали жителей, скандируя: «Ни папства! Ни рабства!» По мнению некоторых, сам Карл тайно исповедовал католицизм, и многие говорили о том, что гнев народа был направлен против его надменной любовницы-католички Луизы де Керуапь. Как-то днем собравшиеся в толпу смутьяны обратили внимание на карету, двигавшуюся в направлении королевского дворца. «Это королевская шлюха-католичка!» – заорали в толпе и преградили карете путь, намереваясь напасть на ее пассажирку. Но в карете находилась не Луиза, а Нелл Гвин. Высунувшись в окно, она закричала: «Люди добрые, прошу вас, уймитесь – я протестантская шлюха!»8 Ее остроумная реплика разрядила обстановку, гнев толпы как рукой сняло, и с тех пор историки не раз хвалили Нелл за смелость, проницательность и прямоту. А Карл должен был воздать ей должное за смекалку и остроумие. Этот случай выявил отношение к Нелл его беспокойных подданных – ведь, по сути дела, она была одной из них, и за это они ее любили.

Мало того, Нелл даже удалось снискать расположение королевы Екатерины. Реальное положение дел, при котором король просто не мог не иметь любовниц, не оставляло королеве выбора: ей приходилось их терпеть. Но это вовсе не означало, что они должны были ей нравиться, и она постоянно проявляла по этому поводу недовольство. Но к Нелл она относилась с явной симпатией, потому что та никогда не пыталась оттеснить королеву на второй план. Приземленная практичность Нелл и ее грубоватый юмор, вне всякого сомнения, убеждали Екатерину в том, что она обычная потаскуха, лишенная претензий остальных развратных любовниц короля. (Другая английская королева, Каролина, супруга английского короля Георга II, ненавидела леди Генриетту Суффолкскую, которая на протяжении двадцати лет состояла в любовной связи с ее мужем, – но стала резко возражать против того, чтобы Георг дал Генриетте отставку как «старому, тупому, глухому, сварливому животному». Каролина вступилась за любовницу мужа, опасаясь появления более молодых и опасных соперниц.)

В 1685 г. в день рождения Нелл с Карлом случился удар, и несколько дней спустя он скончался. Нелл отдала ему семнадцать лет жизни, родила от него двоих детей и прервала блестяще складывавшуюся актерскую карьеру, чтобы стать его любовницей. Но относительно ее будущего король на смертном одре сделал лишь одно распоряжение: «Не допустите, чтобы бедная Нелл голодала». Несмотря на рыцарскую заботу Карла о ее благополучии, Нелл скончалась вполне обеспеченной женщиной – но только потому, что пережила короля всего на два года. Если бы она дожила до пятидесяти пяти лет, как и ее любовник, то наверняка умерла бы в нужде.

Со смертью Карла стало еще более очевидно, что семнадцать лет, на протяжении которых Нелл была его любовницей, не дали ей никакого положения при дворе, а их с королем сыновья так и не стали членами его семьи. Но Нелл любила Карла и хотела достойно с ним попрощаться. Она заказала черную драпировку для кареты и дома, собиралась провести другие траурные ритуалы. Однако вмешался судейский чиновник, запретивший Нелл проводить такие обряды, какие были позволены лишь августейшей семье, хоть она стремилась выразить этим свое горе и глубокую привязанность к любовнику. Семнадцать лет наградой ей было наслаждение и радость любимого человека, а его смерть вдребезги разбила ее мир.

Жан на-Антуанетта де Помпадур9

Vive la différence![12] Представители французской королевской семьи тоже не отказывали себе в удовольствии общения с любовницами. Ведь повсеместно династические браки входили в сферу государственных дел, и заключались они по дипломатическим или политическим соображениям. Но сердца правителей – как и их чресла – тоже требовали к себе внимания. И действительно, французские короли прославляли свои внебрачные любовные победы, а в королевской резиденции, замке Фонтенбло, из камня были вырезаны памятные изображения монархов и их любовниц – Генриха II (1519–1559 гг.) и Дианы де Пуатье, Генриха IV (1553–1610 гг.) и Габриэль д’Эстре.

В 1643 г. на трон взошел Людовик XIV, красивый сильный мужчина, который впоследствии получил прозвище Король-Солнце. Он стал воплощением идеи абсолютной монархии, самым могущественным правителем в Европе, и именно Людовик XIV объединил Францию. В числе других его достижений было укрощение своенравной знати, которую он заставил соблюдать тщательно разработанные придворные церемонии, призванные изменить дворцовый этикет с тем, чтобы приспособить его к потребностям собственных весьма непростых любовных отношений.

Если принять во внимание его положение и время, в которое он жил, Людовик оставался девственником на удивление долго – до семнадцати лет, когда мадам де Бове, одна из фрейлин королевы, совратила его после того, как он принял ванну. Впоследствии Людовик всегда относился к мадам де Бове с неизменным уважением. К любовным утехам у него возник поистине королевский аппетит, и, не переставая любить обожаемую супругу Марию Терезию, он использовал свои королевские прерогативы в амурных отношениях с многочисленными любовницами из числа привлекательных молодых придворных дам.

Следует отметить, что в этой области Людовик установил одно существенное нововведение. Он узаконил положение своих любовниц в качестве maîtresses en titre – официальных фавориток, переселяя их в дворцовые покои и признавая детей, которых они от него рожали. Это давало его любовницам такую власть, которая намного превосходила влияние придворных дам при других королевских дворах, поскольку дамы Людовика составляли неотъемлемую часть двора, причем нередко они находились в услужении королевы. Любовницы Людовика с ним вместе ужинали, общались с ведущими политиками королевства и иностранными дипломатами, а если хотели, сами могли играть в политике роль серых кардиналов.

Существовали, однако, некоторые формальности, которые требовалось соблюсти, чтобы из простой любовницы превратиться в официальную фаворитку. Потенциальной maîtresses en titre было необходимо, чтобы ее поддерживала и представляла при дворе какая-нибудь придворная дама. Луиза де Лавальер, первая кандидатура на это звание в списке Людовика, еще раньше долгое время состояла с ним в любовной связи, но их двое детей официально считались незаконнорожденными. Как-то раз Людовик, собираясь на войну и не будучи уверен, что вернется живым, решил пересмотреть свои взгляды на жизнь и внести в нее соответствующие коррективы. Он сделал Луизу герцогиней де Вожур и признал своей их выжившую дочь Марию-Анну де Бурбон. Мария-Анна воспитывалась как член королевской семьи, однако ни она, ни двое других детей, позже родившихся от этого союза, не получили права наследования престола.

Вскоре после того, как Луиза стала официальной фавориткой, внимание Людовика переключилось на ее приятельницу – Атенаис, мадам де Монтеспан. Луиза даже горевать и печалиться не могла в одиночестве. Вынужденная продолжить жизнь при дворе, она видела, как разгорается страсть к Атенаис ее обожаемого любовника. Набожность ее становилась все сильнее. Она постилась, под пышными придворными нарядами носила власяницу, спала на голом полу. Луиза дважды пыталась уединиться в женском монастыре, но оба раза Людовик возвращал ее ко двору. В 1674 г. ей удалось упросить короля дать ей свободу, чтобы она могла выполнить взятые на себя священные обеты. Ее печаль и увядший вид тронули короля до глубины души, и на этот раз он уступил. Луиза опустилась на колени перед королевой и публично покаялась в своих прегрешениях. Вскоре после этого она простилась с детьми, а потом навсегда скрылась за стенами парижского монастыря кармелиток, где постриглась в монахини и приняла имя Луизы Милосердной.

Следующая за Луизой де Лавальер официальная фаворитка – Атенаис де Монтеспан – придала своему положению новый характер, определявшийся ее матримониальным статусом. Теперь не только Людовик был повинен в нарушении супружеской верности с нею, но и она была виновна в том, что изменяет с ним мужу. Поскольку королева терзалась из-за его измен, Людовик пообещал ей расстаться с фаворитками, когда ему исполнится тридцать лет, – но его тридцатый день рождения пришел и прошел, а фаворитки как были, так и остались. Даже Королю-Солнцу было нелегко пресечь возмущенные разговоры о том, что измена женщины мужу – это грех и преступление. Было ясно, что Атенаис необходим легальный развод, но строптивый французский парламент дал на него разрешение лишь через пять лет, несмотря на постоянное внимание Людовика к этому вопросу.

К тому же ситуацию обострял супруг Атенаис. Маркиз де Монтеспан не очень жаловал свою женушку, однако его оскорбляло то обстоятельство, что король мог так просто ее у него отнять. Он в ярости приезжал в Париж и закатывал там сцены ревности, вламывался в опочивальню Атенаис и награждал ее оплеухами. Он нарочито входил в собственный замок только через главный вход, жалуясь при этом: «Мои рога настолько велики, что в низкую дверь мне не пройти»10. Как-то раз Людовик распорядился заключить его в темницу. Монтеспана это не испугало. Когда его выпустили, он разыграл похороны своей супруги, провозгласив ее жертвой собственной похоти и амбиций. К счастью для Людовика, назойливый муж его любовницы вскоре устал от своих игр. Тем не менее на стороне Монтеспана были принципы религии и морали. Короли могли стоять над законом, но их фавориткам этого не дозволялось. Браки заключались против желания людей, но нарушение супружеской верности продолжало считаться святотатством.

Несмотря на ситуацию с Монтеспаном, было очевидно, что, по большому счету, замужних фавориток проще приобщать к придворной жизни, чем одиноких девушек, которые могли скомпрометировать королеву так, как замужние женщины это сделать не могли. Замужество фаворитки – даже если оно служило лицемерным прикрытием бесстыдных действий – помогало обманутой мужем королеве сохранить лицо, хоть было слабым утешением при дворе, где всем постоянно перемывали кости и плодили нелепые слухи. Не проходило и дня, чтобы несчастная королева не видела и не слышала во дворце очередную maîtresse en titre, чьи покои соседствовали с покоями короля, которая вынашивала его отпрыска, а ее наряды и тело украшали драгоценные камни из королевской казны.

Людовик XIV был совсем не глупым человеком, он напряженно и подолгу размышлял о том, как лучше приобщить фаворитку к своей жизни и, соответственно, к жизни Франции. В назидание своему сыну Людовику он оставил записки о фаворитках и о том, как избегать опасностей, которым они подвергают своих любовников.

Во-первых, предупреждал Людовик, фаворитки не должны мешать заниматься делами управления государством. Во-вторых – и этого достичь труднее, – хоть сердце отдается им, король должен оставаться хозяином своего разума. Не следует позволять женщинам рассуждать о чем-то серьезном, потому что они тут же примутся мутить воду, впутываясь в заговоры и интриги, что внесет беспорядок в управление страной. В истории есть множество тому примеров, предупреждал он сына: козни женщин, вынашивавших тайные замыслы, приводили к вымиранию династий, свержению королей, разорению провинций, разрушению империй.

Правнук Людовика, неудачливый Людовик XV, не внял многим советам прадеда и позволил своим официальным фавориткам становиться при дворе влиятельными и могущественными фигурами. Кроме того, он нарушил традицию, в соответствии с которой фаворитки королей должны были иметь знатное происхождение: отдав ей сердце, он разделил ложе с простолюдинкой – Жанной-Антуанеттой Пуассон, позже снискавшей известность под именем мадам де Помпадур.

Прошлое Жанны-Антуанетты было необычным. Ее отца, поставщика провианта парижским финансовым чиновникам, несправедливо обвинили в растрате, и он пытался скрыться в Германии, чтобы избежать тюремного заключения. Жан на-Антуанетта, получившая прозвище Королевка, или Маленькая Королева, и ее брат Абель остались на попечении матери. Чтобы обеспечить детей, госпожа Пуассон подыскивала себе состоятельных любовников. Ей удалось дать своей хрупкой дочери блестящее образование и знания, необходимые стремящимся добиться в жизни успеха женщинам для того, чтобы привлечь достойного мужа или любовника.

Королевка высоко ценила усилия матери, особенно после того, как гадалка, взглянув в глаза девятилетней Жанны-Антуанетты, воскликнула: «Ты будешь фавориткой короля!» Королевка выросла и превратилась в утонченную и образованную женщину, отличавшуюся великодушием, актерскими способностями и, несмотря на (а может быть, именно благодаря этому) периодически повторяющиеся проблемы с гортанью и грудью, завораживающим голосом с легкой хрипотцой. А еще у нее была мечта: воплотить в жизнь предсказание ясновидящей.

Королевка стала очаровательной девушкой – стройной, с соблазнительными формами, овальным личиком, обрамленным темными волосами, с бледной кожей, которая, казалось, светилась румянцем. Весь ее облик был царственно элегантен. Когда ей уже исполнилось двадцать, мать устроила ее брак с государственным чиновником Шарлем-Гийомом Ле Норман д’Этиолем. Жанна-Антуанетта родила от Гийома несколько детей, но выжила только одна их дочка, получившая имя Александрина. Неожиданно случилось так, что Шарль-Гийом до беспамятства влюбился в свою молодую жену, которая со смехом уверяла его, что не расстанется с ним до самой смерти, если, конечно, ее не возжелает король.

Пришло время, и король возжелал Королевку. Людовик XV знал о ней понаслышке, а когда пути их пересеклись, не смог не обратить внимания на ее красоту. Она приобретала в обществе все большую известность, Вольтер и другие выдающиеся мыслители того времени восхищались ею и гордились ее дружбой. Но все помыслы короля в ту пору занимала его фаворитка – мадам де Шатору, младшая из трех сестер, в которую он был влюблен.

Однако случилось так, что в 1744 г. эта своенравная женщина, всегда пытавшаяся держать короля на коротком поводке, последовала за ним на поля сражений проходившей тогда Войны за Австрийское наследство. Глумление над приличиями обернулось для нее печальными последствиями, когда Людовик XV тяжело заболел и вызвали епископа, чтобы тот соборовал короля. Но священник отказался отпускать ему грехи, требуя от Людовика публичного признания и покаяния в прегрешениях. В страхе перед адскими муками король признался во внебрачной связи с мадам де Шатору, раскаялся в прелюбодеянии и приказал оскорбленной женщине его покинуть.

Однако на этом дело не кончилось, поскольку все только и говорили, что о признании им своих прегрешений. Людовика простили, а его фаворитку – нет. Когда она проезжала по городским улицам, парижане кидали в ее экипаж камни и выливали на него содержимое ночных горшков, над ней издевались, ее оскорбляли. Ужас, который она при этом испытывала, подорвал ее здоровье, и мадам де Шатору заболела воспалением легких. Король тем временем поправился и, поскольку теперь ему смерть не грозила, попросил фаворитку вернуться к нему в Версаль. Но вскоре мадам де Шатору скончалась.

Два месяца спустя, в 1745 г., во время празднества по случаю свадьбы дофина, его сына и наследника, Людовик, нарядившийся в костюм, который символизировал тисовое дерево, обратил внимание на обаятельную и элегантную Королевку в костюме богини Дианы и весь вечер от нее не отходил. Вскоре после этого она стала его любовницей.

Появление у короля новой фаворитки вызвало при французском дворе переполох. Сколько этот роман продлится? – хотели знать придворные. Какие у нее союзники? Какие враги? Как она обычно предпочитает действовать, что она любит и что ей не нравится, какие цели она перед собой ставит? В иерархической системе, имманентно присущей представлениям о божественном праве и голубой крови, потенциальная власть новой фаворитки, ее влияние на государственные дела и – что было еще важнее – на весь уклад жизни при королевском дворе и судьбы несметного числа кормившихся при нем прихлебателей и приживалок было поистине трудно переоценить. Разве мог себе кто-то вообразить, что мадам д’Этиоль, безродная выскочка, принадлежавшая к ненавистному классу буржуазии, эта близкая подруга таких атеистов, как Вольтер, сможет стать тем, кем стала?

Но Людовик все больше очаровывался своей новой фавориткой и все сильнее ополчался против всех, кто хоть в чем-то пытался ее критиковать. Королевка отвечала на его любовь взаимностью со страстью, подогреваемой фантазиями, которые с детства кружили ей голову. Несмотря на искренность ее чувств, при дворе о ней распространялось все больше слухов, причем в основном недобрых.

А Королевка с Людовиком тем временем были заняты собственными проблемами. Она просила его как-то определиться с ее положением, и король определился, предложив ей стать его официальной фавориткой. Королевка с радостью приняла предложение. Однако при этом она настаивала на том, чтобы Людовик устроил ее развод с мужем. Преданный ей Шарль-Гийом воспринял эту новость тяжело, он рыдал навзрыд и терял сознание. Лишь после того, как он понял, что решение Жанны-Антуанетты окончательно и бесповоротно, ему пришлось смириться с уходом горячо любимой супруги.

Несмотря на страсть к королю, ситуация Королевки-фаворитки оказалось непростой. Когда она была хрупкой девочкой, ее постоянно беспокоили горло и легкие. Когда повзрослела, здоровье ее ухудшилось, и она пыталась скрыть это от всех, кроме самых близких друзей. Но придворные злопыхатели, обращая внимание на то, какая она худенькая, как быстро устает и сплевывает сгустки крови, злорадно распускали о ней злые слухи. Врач рекомендовал ей больше отдыхать, гулять на свежем воздухе и заниматься гимнастикой. Да как же я смогу? – жалобно спрашивала она. Придворная жизнь была жестко регламентирована и очень утомительна, изысканные туалеты и уход за внешностью отнимали почти все время, от теплого воздуха можно было задохнуться. Что касается физических упражнений, она была слишком измотана и даже не пыталась их выполнять.

Ухудшение здоровья Королевки сказывалось и на ее чувственности: она страшно боялась, что, как сама выражалась, «фригидность ее натуры» приведет к тому, что Людовик бросится в объятия другой женщины. Как-то ночью он назвал ее «холодной как рыба», встал с кровати и пошел спать на диван. Королевка пыталась оттянуть их расставание, соблюдая диету, которая должна была разогреть ее холодную кровь: она пила горячий шоколад, приправленный ванилью и зверобоем, ела трюфели и суп из сельдерея. Спустя какое-то время она стала употреблять в пищу молоко ослиц. «Я жизни своей не пожалею, чтобы его ублажить», – призналась она по секрету подруге".

Несмотря на то что иногда ее подводило тело, Королевка как-то умудрялась оставаться необходимой королю. В 1745 г. он стал называть ее маркизой де Помпадур. Как замечал в этой связи Вольтер, это имя рифмовалось со словом l’amour – «любовь», которой Королевка щедро одаряла возлюбленного. В качестве официальной фаворитки Людовика она сумела добиться того, что королева смягчилась по отношению к ней, хотя Мария Лещинская иногда публично ее унижала. Королевка посвятила свою жизнь королю, компенсируя неискушенность в области секса проверенными временем методами очарования. Она охотно и восторженно проникалась интересами Людовика. Она играла с ним в карты, ненавидя при этом карточные игры. Она сопровождала его во время охоты, хоть это отнимало у нее, и без того слабой, много сил. Она правила местами неприличные, даже непристойные отчеты, еженедельно поступавшие от шпионов Людовика из разных мест. Она каждый день проводила краткие совещания с государственными министрами. Она давала королю советы и со временем, продолжая оставаться фавориткой, стала его ближайшей подругой.

Королевка постепенно все глубже вникала в дела государства, то есть делала именно то, чего в своих записках о фаворитках Людовик XIV советовал не допускать. Она убедила Людовика уволить и изгнать его министра Морепа, который, как говорили злые языки, сочинил стихотворение, в котором высмеивалась физиология фаворитки. Ей удалось пристроить своего брата Абеля на важную должность главного интенданта королевских зданий, и тот служил эффективно и честно. Она занималась распределением средств, выделявшихся королем на поддержку искусства и литературы, поскольку неплохо разбиралась в этих областях. Она принимала участие в создании офицерского военного училища и ставшей впоследствии знаменитой фабрики фарфора в Севре.

В 1751 г. после долгих раздумий Королевка отказалась от сексуальных отношений с королем и сделала так, чтобы об этом стало известно. Это дало им двоим возможность принять причастие, поскольку теперь они не нарушали супружеской верности друг с другом. Для Королевки этот отказ обернулся двойной выгодой: он успокоил ее религиозное сознание и освободил от обязанности, которую она не могла хорошо исполнять. Однако именно в этом таилась грозная опасность, ведь Людовик мог завести новую фаворитку. В 1752 г., когда он возвел Королевку в герцогское достоинство, досужие сплетники шептали, что это прощальная милость перед отставкой.

Чтобы сохранить влияние на Людовика, она стала подыскивать ему – такие, по крайней мере, ходили слухи – молоденьких девушек, которые не представляли бы угрозы ее положению. Современники обвиняли ее в сводничестве и организации королевских утех в особняке под названием «Олений парк», расположенном неподалеку от дворца. Туда поселяли девушек-подростков из семей бедных парижан и готовили их к любовным забавам короля, нередко группами по два-три человека. Этих девиц хорошо кормили, нарядно одевали, учили азам придворного этикета и постоянно подвергали медицинским осмотрам. Сменялись молоденькие «пансионерки» довольно часто, возможно, потому что получали неплохое содержание и нередко выходили замуж за состоятельных мужчин, которых соблазняли приобретенные ими навыки. Девушкам, рожавшим от Людовика детей, говорили, что младенцы умерли. Позже этим детям – princes et princesses manqués[13] – выделялось ежегодное содержание, и их усыновляли или удочеряли подходящие приемные родители.

Через два года после создания для Людовика «Оленьего парка» умерла Александрина, десятилетняя дочь Королевки. Жанна-Антуанетта была безутешна. «Все счастье мое умерло вместе с дочкой», – сказала она подруге12. Ее недоброжелатели опустились до измышлений о том, что плакала она потому, что теперь Александрина никогда не сможет подменить ее в постели Людовика.

Со временем жизнь Королевки снова как-то наладилась. В течение следующих десяти лет она была с головой погружена в государственные дела и отличавшиеся хитроумием и коварством придворные интриги: маркиза де Помпадур стремилась достичь такого положения, при котором ее союзники были бы достаточно сильны, чтобы одолевать растущее число ее врагов, включая сторонников других очаровательных женщин, считавших, что они могли бы сменить фаворитку Людовика. Она уговаривала короля увольнять тех министров, которые относились к ней с неприязнью. Она умудрялась уцелеть в придворных междоусобицах, и вновь обретенное ею целомудрие позволяло ей чувствовать себя столь добродетельной, что она поддерживала церковь в ожесточенных схватках с французским парламентом. Она действовала в тесном контакте со своим протеже – герцогом Шуазелем, чьи дипломатические авантюры привели к Семилетней войне, в ходе которой Франция, Австрия, Россия, Саксония, Швеция и Испания выступили против Пруссии, Великобритании и Ганновера. Война привела к катастрофе, которая поставила Францию на грань банкротства. Из обедневшей национальной казны маркиза де Помпадур тратила непомерные средства на произведения искусства и шедевры архитектуры; стиль рококо, развитию которого Королевка покровительствовала во Франции, был настолько восхитителен, что она говорила о том времени как об эпохе эстетики. Она снисходительно относилась к праздному королю даже тогда, когда за пределами дворца беспокойное население оказалось на грани голода.

Вскоре после того, как в 1763 г. Парижский мирный договор положил конец войне, Королевка скончалась, предположительно от рака легких. Ее друг Вольтер скорбел о смерти искренней женщины, которая бескорыстно любила короля. Но отношение к ней большинства ее современников выражала народная песенка, в которой ее немилосердно поносили: «Здесь лежит та, что двадцать лет была девой, восемь лет была шлюхой и десять лет – сводней»13.

Жанна дю Барри14

Следующей официальной фавориткой Людовика стала Жанна Бекю, позже получившая известность как графиня дю Барри. Происходила она из еще более низких слоев общества, чем Королевка де Помпадур. Жанна была незаконнорожденной дочерью Анны Бекю, красивой и предприимчивой поварихи, и монаха, брата Анжа, который не мог на ней жениться. Жанна узнала о том, что такое сожительство, еще в раннем детстве, после того, как ее мать получила работу и приют у парижского чиновника и Франчески, его замечательной итальянской любовницы. Франческа сделала чудесную белокурую малышку всеобщей любимицей и позаботилась о том, чтобы она получила образование в школе при женском монастыре. Там Жанна занималась литературой и искусством, именно в школе она воспылала страстью к Шекспиру и овладела искусством декламации, которым позже восхищала Людовика XV. Ко времени окончания учебы, когда ей исполнилось пятнадцать лет, Жанна выглядела настолько очаровательно, что Франческа вдруг увидела в своей бывшей протеже соперницу, способную отнять у нее любовника, и предоставила девушке самой заботиться о себе.

Жанна нашла работу в мастерской, где делали парики, и в восемнадцать лет ненадолго стала любовницей сына своего хозяина. После этого она сочетала работу с любовными похождениями, поднимаясь все выше по социальной лестнице и становясь все обеспеченнее по мере того, как все теснее общалась с крупными чиновниками и интеллектуалами. Молва о ней росла и ширилась. Высокая и стройная, с копной светлых волос, широко посаженными голубыми глазами и изящным орлиным носом, Жанна была так красива, что при взгляде на нее замирало сердце. Ее прекрасная грудь, красоту которой часто подчеркивало со вкусом скроенное декольте, поражала даже самых пресыщенных наблюдателей, причем Жанна делала выразительнее свое естественное обаяние с помощью ненавязчивой косметики и платьев из тонкой материи пастельных тонов, которые прекрасно оттеняли совершенство ее бледного очарования.

Жанна также слыла признанной специалисткой в искусстве любви. В отличие от хрупкой и фригидной мадам де Помпадур, Жанна была женщиной крепкой и сильно охочей до удовлетворения полового чувства. Ее сексуальные партнеры с восторгом отзывались о ее выносливости и ловкости, а также широком разнообразии приемов и способов плотской любви, которыми она владела в совершенстве. Ее никак нельзя было назвать застенчивой или скованной, она торговала эротическими свиданиями и брала за них крупные суммы денег или драгоценности. Основной любовник Жанны, граф Жан-Батист дю Барри, был одновременно ее агентом или сводником, который способствовал ее продвижению все выше и выше, к тому пределу, где она одержала свою величайшую победу, покорив сердце Людовика XV.

Известна одна история, описывающая первую встречу Жанны с Людовиком XV в Версале, однако подлинность ее вызывает сомнения. Жанна трижды сделала реверанс, как того требовал этикет, потом подошла к королю и поцеловала его в губы. Такого, конечно, просто не могло произойти, но эта история отражает представления современников о неуемной чувственности Жанны. На самом деле дю Барри, скорее всего, просто шла в направлении короля, зная, что Людовик обязательно обратит внимание на такую чаровницу, как она. Жанна оказалась права. Впервые после того, как он испытывал великую страсть к Королевке, Людовик отдал свое сердце единственной женщине, которой доверял, которая вновь могла заставить его почувствовать себя молодым.

Но знакомые дю Барри из числа придворных лгали Людовику, когда рассказывали о прошлом Жанны: они представили ее как респектабельную замужнюю даму аристократического происхождения. В действительности Жанна, происходившая из крестьян, была незаконнорожденной и незамужней куртизанкой, а в полицейских документах значилась как потаскуха дю Барри. Что было делать? Обеспокоенным придворным Людовика пришлось раскрыть ему истину. Король настолько томился любовью, что не стал удалять от себя пленительную молодую самозванку. «Выдать ее замуж!» – распорядился он.

Граф дю Барри пришел в бешенство. Сам он происходил из знатного рода и был бы рад жениться на Жанне, чтобы ее положение при дворе обрело законный статус. Но, к сожалению, он уже был женат на женщине, которую не любил и бросил, как только разбазарил ее состояние. Однако у графа был старший брат, настолько обедневший, что ни одна достойная женщина даже не рассматривала возможность сочетаться с ним узами брака. За приличное вознаграждение Гийом дю Барри согласился стать мужем Жанны.

Деньги снова сыграли решающую роль, и, как по мановению волшебной палочки, Жанна получила новое, «исправленное» свидетельство о рождении, в котором ее предки обрели дворянское достоинство, а сама она помолодела на три года. После непродолжительной церемонии венчания, проведенной в 5 часов утра с тем, чтобы избежать косых взглядов любопытных парижан, Жанна покинула церковь Святого Лаврентия уже как графиня дю Барри. Во время церковного бракосочетания – многие поговаривали, что его провел брат Анж, родной отец новобрачной, – Жанна первый и последний раз встретилась с Гийомом дю Барри. Ее законного супруга такое положение вещей вполне устраивало. Он стал счастливо жить на вполне приличное содержание с молоденькой любовницей, которую взял в жены после смерти законной жены.

Теперь Жанна, замужняя графиня, вполне могла быть представлена при дворе. Людовик попытался преодолеть враждебное отношение к ней знати, с помощью денег заставив одну обремененную долгами графиню взять Жанну под свое крыло. Графиня дю Барри прибыла ко двору с непростительно большим опозданием в ослепительном белом платье, украшенном бриллиантами, и на протяжении всей церемонии вела себя уверенно и с достоинством. В тот день, 22 апреля 1769 г., она стала официальной фавориткой Людовика XV.

На протяжении шести лет Жанна играла основную роль в общественной и сексуальной жизни Людовика. Старевший король был в восторге, поскольку, как и Королевка де Помпадур, новая фаворитка любила его за личные качества (такие, какие он имел) столь же сильно, как за власть и богатство. Хотя Жанна часто бывала на ужинах и других собраниях, где обсуждалась государственная политика, она никогда не вмешивалась в эти разговоры и не проявляла к ним сколько-нибудь значительного интереса. Гораздо больше ее привлекали литература и искусство, а кроме того, она постоянно пополняла свою огромную коллекцию драгоценных украшений, которая в итоге обошлась французской казне в сумму, превышавшую 2 500 000 ливров. Помимо этого, Жанна тратила большие деньги на платья, которые ей шила Роза Бертен[14], на ремонт и обстановку дома, подаренного ей Людовиком, на содержание многочисленной прислуги и на тысячи книг в кожаных переплетах, сделанных вручную.

Жизнь Жанны при дворе подчинялась установленному этикету, она уделяла большое внимание уходу за собой, прическам и бесконечным переодеваниям. Она постоянно посещала королевские аудиенции, спектакли, вечерние трапезы, музыкальные концерты и другие мероприятия. Нередко Жанна вместе с королем совершала конные прогулки и сопровождала его во время охоты. В отличие от кого бы то ни было другого, она всегда должна была находиться в распоряжении Людовика, отдохнуть от него у нее не было возможности. Каждый день ей приходилось иметь дело с людьми, цель которых состояла в том, чтобы поколебать ее позиции, включая Марию-Антуанетту – дерзкую молоденькую жену внука короля (который позже станет Людовиком XVI). Мария-Антуанетта считала Жанну тупой и наглой, а чувства Людовика по отношению к ней – недостойными короля.

От благоухающей утренней ванны до процедур отхода ко сну придворный этикет не предоставлял Жанне права на уединение. Рядом всегда находились придворные дамы, а нередко и посторонние люди – просители и заявители, стоявшие в бесконечных очередях в надежде на то, что публично обливаемая ими грязью женщина поможет им выпутаться из бедствий, в которые они попадали. Они просили Жанну о деньгах и о работе. Они просили ее вступиться за них перед строгими чиновниками, помочь их детям, поддержать их благотворительную деятельность. Свободной от пристального внимания публики Жанна была лишь тогда, когда занималась любовью с королем.

Несмотря на эти ограничения, она оставалась жизнерадостной и неутомимой женщиной – добросердечной и великодушной. Но в предреволюционной Франции ее гневно осуждали за непомерную расточительность и (в отличие от Нелл Гвин в Англии) винили за измену своему скромному происхождению. Вместо того чтобы выступать против некогда любимого короля, во всех своих бедах – голоде, нехватке хлеба, безработице – народ винил «королевскую шлюху». Когда Жанна рисковала выезжать из дворца, на ее экипаж нападали мятежники.

В 1774 г., после шести лет радости сексуального и эмоционального «омоложения», которую доставляла ему очаровательная официальная фаворитка, Людовик заболел: он заразился оспой неизлечимой формы. Король понимал, что умирает, и все чаще задумывался о Судном дне. Он сказал Жанне, что ради его вечного спасения ей надо покинуть двор. «Я принадлежу Господу и народу своему», – сказал он15. Жанна лишилась чувств, а как только пришла в себя, тут же направилась к карете и уехала из дворца. Ни слез, ни упреков – она тоже все понимала: как моральная скверна она была непреодолимым препятствием для искупления грехов Людовиком.

Лишившись постоянного общества и забот фаворитки, ее слов утешения и нежных, ласковых прикосновений, король немного поплакал. Потом он позвал служителей церкви с тем, чтобы те отпустили ему грехи, и, в частности, покаялся в страстной увлеченности графиней дю Барри. Он поцеловал распятие теми же губами, которыми много раз целовал Жанну. Несколько дней спустя спокойно и умиротворенно, уверенный в том, что раскаяние в последний момент обеспечит ему вечное спасение, Людовик XV отошел в мир иной.

Почти сразу же после этого новый король, Людовик XVI, и королева, Мария-Антуанетта, сослали Жанну дю Барри в женский монастырь и приказали держать ее там в изоляции. Оторванная от своего мира и немногих друзей, но затравленная кредиторами, Жанна приспособилась к скудости существования в заточении столь же легко, как в свое время адаптировалась к обстановке дворцового великолепия. Ей удалось сделать аббатису мать Габриэль де ла Рош-Фонтений своей верной подругой, которая убедила Людовика и Марию-Антуанетту проявить по отношению к Жанне милосердие и позволить ей принимать посетителей. Одним из них был ее нотариус, которому удалось продать кое-что из ее драгоценностей, чтобы расплатиться с большинством назойливых кредиторов.

Спустя одиннадцать месяцев Людовик и Мария-Антуанетта позволили Жанне покинуть монастырь, но запретили приближаться к Парижу и Версалю на расстояние меньше десяти лье[15]. Шестнадцать лет она жила спокойно, принимала любовников, ложилась с ними в постель, ела сколько душа пожелает, полнела и наслаждалась жизнью. По распоряжению, отданному Людовиком перед смертью, она получила единовременную выплату в размере 2 812 500 ливров.

Идиллическая жизнь Жанны дю Барри закончилась в 1791 г., когда в ее замок проникли грабители и украли драгоценности, стоившие миллионы. Спустя месяц, узнав о том, что эти драгоценности обнаружила лондонская полиция, она поспешила пересечь Ла-Манш, стремясь их вернуть. Ее поступок оказался опрометчивым, поскольку старый режим рушился, Людовик XVI в отчаянии обратился к Пруссии с просьбой о создании военной коалиции, а Мария-Антуанетта втайне молила испанского короля помочь французской королевской семье бежать из страны. Вместо того чтобы попытаться скрыться и спрятать свои богатства, как делали другие аристократы и состоятельные люди, этими действиями Жанна привлекла внимание к себе и своему состоянию. В Лондоне ей не удалось получить у английских властей свои драгоценности. Не обратила она внимания и на то, что агенты французской полиции ходили за ней в Англии по пятам и шпионили, когда она встречалась с контрреволюционными эмигрантами.

Опороченная в политическом и социальном отношении, заклейменная как роялистка и шлюха, укравшая у Франции миллионы, бывшая королевская фаворитка, Жанна дю Барри вновь стала притчей во языцех широкой публики. Хотя революционный политик Мирабо сам как-то заметил, что единственным ее грехом было то, что боги создали ее такой прекрасной, по декрету революционного правительства она была арестована. В первом выдвинутом против нее обвинении говорилось, что «даже после ее подразумеваемого позора… ее знакомили с теми людьми, которые сегодня являются нашими самыми заклятыми врагами»16. Кроме того, Жанну обвинили в злоупотреблении государственными средствами и контрреволюционных высказываниях.

В тюрьме Жанна оценила свое положение и решила, что ее помилуют. На протяжении месяцев, прошедших до судебного разбирательства, она поддерживала дружеские отношения с другими заключенными – аристократами, которых знала, и проститутками, с которыми не была знакома. Когда ей вынесли смертный приговор, Жанна истошно завопила от ужаса. И все же она не переставала надеяться, что ей удастся сохранить жизнь – выменять на остававшиеся у нее сокровища. Когда эти ее планы оказались несбыточными, Жанну парализовал страх: она поняла, что обречена. В жуткий, холодный день казни графиню дю Барри волоком тащили к гильотине. В какой-то момент, попытавшись вырваться, Жанна воскликнула: «Вы хотите сделать мне больно, пожалуйста, не надо причинять мне боль!» Нетерпеливые палачи скрутили ее и связали. Тяжелое лезвие скользнуло вниз, и тело ее забилось в агонии. Когда ей отсекали голову, собравшиеся поглазеть на кровавое зрелище зеваки злорадно кричали: «Да здравствует Республика!»17

Жанна дю Барри была последней официальной фавориткой, воплощавшей идею королевского фаворитизма. В ее распоряжении были огромные материальные средства, на которые Людовик опустошал государственную казну Франции: большие суммы денег, многочисленные шикарно обставленные и богато украшенные особняки и замки, коллекция драгоценностей, которой до сих пор восторгаются историки, роскошные одеяния. Но ее ненасытная жадность и безудержное хвастовство вызывали ярость народа, и в итоге ей пришлось заплатить за это собственной жизнью. По иронии судьбы, даже когда ее волокли на кровавую казнь, Жанна дю Барри не отдавала себе отчета в том, что на смерть ее обрекли те шесть лет, которые она прожила как фаворитка Людовика.

Лола Монтес18

Полвека спустя после гибели Жанны дю Барри другая фаворитка ненадолго завоевала сердце другого короля, и это стоило ему короны. Лола Монтес, действовавшая по принципу «что Лола хочет, то Лола получит», хотела иметь многое из того, что обрела Жанна дю Барри, – славу, богатство и неизменное поклонение богатых и могущественных мужчин. Самым богатым и самым могущественным мужчиной, покоренным Лолой, оказался король Баварии Людвиг I, с которым она встретилась в 1846 г. К счастью для нее, общаться с королями в то время в Германии было гораздо безопаснее, чем в революционной Франции.

Лола Монтес, которую на самом деле звали Элиза Гилберт, родилась в 1820 г. в Индии; жизнь ей дала четырнадцатилетняя жена наскоро вступившего в брак английского солдата. Ее отец умер, мать вторично вышла замуж, и Элизу послали в Англию получать образование. В семнадцать лет она сбежала из школы с лейтенантом Томасом Джеймсом, мужчиной старше ее на тринадцать лет, но оставила его вскоре после того, как стала его женой. Когда оскорбленный муж подал на развод, Элиза сбежала в Испанию, где стала заниматься танцами. Взяв новое имя и придумав себе новую биографию, она вернулась в Англию как Мария Долорес де Поррис-и-Монтес (она предлагала звать ее «просто Лола») – танцовщица и дочь обедневшего испанского аристократа. Кроме того, она стала начинающей куртизанкой, постоянно менявшей покровителей. Она даже как-то вышла замуж за одного из своих поклонников, несмотря на то что официально еще не получила развод.

У Лолы были голубые глаза и черные волосы, а также, как писал один биограф, «жгучий взгляд… прекрасной формы нос… красиво изогнутые брови»19. «Ее редкостная, полная чувственности красота превыше всякой похвалы. Но танцы ее скорее похожи на приглашение к физической близости… всем телом своим она пишет “Мемуары” Казановы», – отмечал один обозреватель20.

Лола торговала не только своей красотой. Умная и предприимчивая, разносторонняя и эксцентричная женщина, она хронически (или патологически) лгала, но при этом временами выказывала великодушное благородство. Она пускала на ветер деньги мужчины, а потом одерживала новую победу над другим, кошелек которого был еще полон. Во время полных приключений и авантюр странствий по Европе она вступала в близкие отношения с Ференцем Листом, сыном британского государственного деятеля Роберта Пила и множеством других поклонников, в число которых входили несколько журналистов. Самым крупным призом, который удалось завоевать Лоле, оказалось сердце старевшего короля Людвига Баварского.

В 1846 г. Людвигу было шестьдесят лет, он правил Баварией уже двадцать один год. Это был строгий и дисциплинированный правитель, начинавший работу до рассвета и превративший Баварию в преуспевающий и богатый край, а Мюнхен – в центр культуры и искусства, университет которого стал одним из лучших учебных заведений в Европе.

Но у Людвига было одно неоконченное дело. Тереза, преданная ему жена, мать его восьмерых детей, дала обет целибата. Тереза всегда мирилась с внебрачными связями любвеобильного Людвига, считая их неизбежными. Но внезапно, уже на пороге старости, непритязательный король с оспинами на лице, который к тому же сочинял стихи и слыл человеком широких взглядов, почувствовал усталость от встреч со случайными жрицами любви и загорелся желанием вступить в прочную связь с женщиной, которая отвечала бы взаимностью на его страсть и любила его таким, каким он был.

Появилась у Людвига и другая неожиданная блажь – страсть к Испании и испанскому языку, который он самостоятельно изучал. И вот невесть откуда возникает знающая себе цену «испанка» Лола Монтес, одетая в черное платье, придающее ей особенно соблазнительный вид. А ведь что Лола хочет, то Лола получит. И когда Людвиг дал ей личную аудиенцию, она использовала предоставленные ей несколько минут, чтобы очаровать туговатого на ухо, подозрительного и вспыльчивого короля.

С того самого дня Людвиг, который мог выйти из себя, если чувствовал, что к нему относятся без должного уважения, пытаются его обмануть или предать, верил всем лживым выдумкам Лолы. Окружавшие его люди намекали королю на то, что она ему беспардонно лжет, однако ей удалось убедить его в своей принадлежности к знатному семейству, которое пыталось оправиться от потери фамильного состояния. Надо отметить, что Лола владела несколькими языками, но у нее было забавное произношение, и Людвигу доставляло большое удовольствие читать по ее полным губам, как она говорит на «родном» испанском. («Люблю тебя своей жизнью», – напыщенно говорил он ей.) Лола могла быть импульсивной и потакала своим желаниям – например, отказывалась куда бы то ни было ходить без своей декоративной собачки по кличке Сампа, – но Людвиг приписывал это эксцентричности ее натуры. Как и многие мужчины до него, Людвиг безнадежно влюбился в Лолу.

«Я могу сравнить себя с Везувием, который, казалось бы, уже потух, но внезапно вновь ожил, – признался он старому другу. – Я испытываю такую сильную страсть, какой прежде не знал… Жизнь моя обрела новую живительную силу, я снова чувствую себя молодым, и мир мне улыбается»21.

Лола стала официальной фавориткой Людвига с ежегодным содержанием в десять тысяч флоринов, и еще двадцать тысяч король ей выделил на отделку ее роскошного нового дома. Хоть министры правительства получали шесть тысяч флоринов в год, а танцоры довольствовались жалкими двумястами, Лоле выделенных средств не хватало: ей требовались столовое серебро, хрусталь, драгоценности, роскошная мебель, да и на повседневные расходы всегда недоставало. Когда в казначействе не удалось сократить ее растраты, Людвиг добродушно прищелкнул языком и без долгих раздумий удвоил размер ежегодного пособия официальной фаворитки.

Узнав о том, что вокруг его Лолы постоянно крутится небольшая группа ее поклонников-студентов, Людвиг пришел в замешательство и почувствовал глубокую обиду, но не сделал должных выводов из того, каких она выбирает друзей. Даже когда Лола поразила весь Мюнхен тем, что ночью колотила в дверь квартиры молоденького лейтенанта, потом потребовала у Людвига перевести его из города, но позже попросила отменить это распоряжение, король упорно отказывался верить слухам о том, что она наставляет ему рога. «Лолиту (так я ее называю) пытаются чудовищным образом опорочить», – сетовал он другу22.

Прошло немного времени, и закрепившаяся за Лолой репутация авантюристки, выуживавшей у поклонников деньги, привела к реальной опасности физической расправы над ней разъяренными жителями Мюнхена, недовольными тем, что она приворожила их короля. Лола отвечала на это показной удалью, прогуливаясь по враждебным улицам города с огромным черным псом по кличке Турок. Но тут над ней нависла новая угроза: в печати появились сообщения о том, что ее настоящее имя Элиза Гилберт Джеймс.

Лола отчаянно защищалась, доказывая, что она – Мария Долорес Поррис-и-Монтес. Одновременно она стала выступать против иезуитов, которые, как она полагала, стояли за этими разоблачениями.

Между тем Людвиг лишь дважды удостоился чести провести с Лолой ночь любви, хотя фаворитка часто позволяла ему целовать себя в губы и ласкать ее изящные ноги танцовщицы. Словно околдованный ворожбой, он согласился возвести ее в дворянское достоинство. В 1847 г. Лола Монтес стала графиней Ландсфельд. «Я могу обойтись без солнца в небесах, – признался ей Людвиг, – но не без Лолиты, сияющей в моей душе»23. Он уверял близких друзей в том, что Лола его очень любит.

Получив титул графини Ландсфельд, Лола стала более властной и вызывающе дерзкой. Единственными ее друзьями были студенты-вольнодумцы, поддерживавшие ее тирады, направленные против иезуитов, а к числу ее врагов можно было отнести жителей всего Мюнхена, если не всей Баварии. Ее ненавидели так сильно, что Людвиг, ранее любимый народом король, оказался перед угрозой потери трона. Вскоре восстал весь Мюнхен, люди громили не только дом Лолы, но и все те здания, в которых, по подозрению ее врагов, она могла скрываться. Лола бежала во Франкфурт, а Людвигу пришлось лишить ее гражданства. «Люди тебя убьют, если ты сюда вернешься», – писал он ей. Для ее же блага, добавил король, он рассматривает вопрос об отречении от престола.

Проигнорировав это признание, графиня Ландсфельд уехала в Швейцарию с новым любовником, которого содержала на деньги Людвига даже после того, как тот отрекся от престола в пользу своего сына Максимилиана и его доходы резко сократились. И тем не менее бывший король не мог соединиться со своей любимой Лолой в изгнании, потому что в Баварии не утихавшая ненависть к ней народа вынудила его семейство запретить ему с ней встречаться. Даже простой визит, сказал новый король своему отцу, поставит под угрозу сам институт монархии.

Лола, занятая своими новыми любовниками, нечасто вспоминала о Людвиге, но ее редкие письма до слез трогали его своей сентиментальностью, и он послушно выполнял ее просьбы – срочно пересылал деньги и ее драгоценности. Потом объявился один из ее бывших мужей, и на этот раз Лоле не удалось избежать неприятностей и опровергнуть его разоблачения. Потрясенный и впавший в отчаяние Людвиг наконец осознал, что его долго водили за нос. Лола подтвердила это, запугивая бывшего короля угрозами продать газетчикам его страстные (и смешные, как он теперь понимал) письма.

Людвиг не мог себе позволить повторить дерзкую фразу лорда Нельсона: «Печатайте и будьте прокляты!» Он пытался ублажать авантюристку и вести с ней переговоры до тех пор, пока совершенно неожиданно и без всяких объяснений Лола не вернула ему все его письма. Людвиг в последний раз выслал ей деньги, а потом постарался уйти в тень зализывать раны.

Лола вспоминала о Людвиге с нежностью и публично: она пространно описала их отношения в своих мемуарах, ставших чрезвычайно популярными после опубликования в Северной Америке, где вместо танцев она выступала с лекциями. В «Лекциях Лолы Монтес», которые вышли из печати в 1858 г., она писала о своем годовом доходе, похваляясь тем, что он доходил до семидесяти тысяч флоринов, и об огромном влиянии, которое оказала на ход европейской истории.

Но суть ее позиции заключалась в следующем: Лола оправдывала воплощенный ею самой тип фаворитизма как поведение «женщины, стремящейся к обретению независимости и влияния, полагаясь при этом лишь на собственные силы, для полного раскрытия своей индивидуальности, а также защищающей всеми средствами, которыми наделил ее Господь, свое право на справедливую долю земных привилегий», – включая, очевидно, и привилегии Людвига. Во многих отношениях «Лекции» Лолы можно воспринимать как защиту фавориткой прав женщин. Вот что она, в частности, писала:

У гениев нет пола!.. С великими мужчинами дело обстояло до известной степени благополучно, поскольку, как мне представляется, мир не имел права судить о нравственности великого мужчины. Но женщина – увы! Она должна быть святой… ну что ж, пусть такой и будет, тем самым она оставит мужчине все права на все грехи мира!24

Достигнув зрелого возраста и позже начав увядать, Лола уже не стремилась к славе и почестям. Она все больше внимания уделяла религии и благочестивым делам. За недостатком средств она вела скромную жизнь. В сорок лет Лола скончалась от воспаления легких и осложнений после инсульта в Бруклине, в Нью-Йорке. Похоронили ее под именем Элизы Гилберт – простой женщины, которая покорила сердце короля, лишила его короны, а потом зарабатывала себе на жизнь воспоминаниями о подробностях одержанных ею любовных побед – подлинных и мнимых.

Катарина Шратт25

Два десятилетия спустя после того, как баварская чернь разлучила Лолу Монтес с ее королем, другой германский правитель встретил актрису, которой суждено было стать самой сильной любовью в его жизни. В 1873 г. австрийский император Франц Иосиф, которому тогда было сорок три года, впервые увидел на венской сцене красивую блондинку, дебютировавшую в «Укрощении строптивой». Двадцатилетнюю актрису звали Катарина Шратт. Но императора тогда всецело занимал недавно случившийся в Австрии биржевой крах, и он не обратил на нее внимания. В этом не было ничего удивительного, поскольку большую часть жизни Франц Иосиф уделял исполнению долга – вставал, когда не было еще пяти, и работал, решая государственные вопросы, до поздней ночи. Несмотря на значительные просчеты в области внешней политики, он считал себя специалистом в сфере международных отношений. Кроме того, он отлично знал, как организовать государственную службу, которая под его руководством стала в высшей степени эффективной.

Личная жизнь Франца Иосифа складывалась менее успешно, если мерой успеха считать счастье и самореализацию. В эпицентре венской роскоши император во многих отношениях вел спартанский образ жизни. Он спал на железной кровати и не признавал такие, например, предметы личного обихода, как новый купальный халат или коврик рядом с постелью, позволяющий по утрам не ставить ноги на холодный пол. Его жесткая самодисциплина и чувство династического долга распространялись и на семью, от членов которой он требовал поведения, диктовавшегося их высоким положением. Он заставил своего неуравновешенного сына Рудольфа жениться на принцессе Стефании, игнорируя его протесты. Равным образом Франц Иосиф оставался бесчувственным к потребностям и надеждам других членов семьи, а к тем, кто пытался ему перечить, относился с холодным презрением.

Женитьба Франца Иосифа на очаровательной и печально-рассеянной баварской принцессе Елизавете принесла много огорчений. В течение непродолжительного времени после свадьбы, состоявшейся в 1854 г., они были очень счастливы. Потом Елизавета почувствовала, что монотонность и ощущение подавленности, которыми была проникнута жизнь при дворе, угнетают ее, бередят ей душу, а королева хотела быть «вольной как чайка». Она искала выход в путешествиях, а где-то в 1867 г. окончательно покинула супружеское ложе и никогда больше не допускала до себя мужа. Франц Иосиф продолжал ее любить; долгие отлучки Елизаветы, вызванные тем, что она остро чувствовала себя несчастной, причиняли ему сильные нравственные страдания.

Катарина – или Кати – Шратт во многих отношениях составляла полную противоположность Елизавете. Она была честолюбивой и вполне состоявшейся актрисой. После того как ее муж влез в огромные долги, а потом трусливо сбежал, бросив ее с их сыном, ей пришлось полагаться лишь на собственные силы. Она смогла решить свои проблемы лишь после того, как ее почитатели создали для нее фонд пожертвований. Несмотря на печальный опыт, связанный с финансовыми трудностями, Кати не только расточительно тратила деньги, но и увлекалась азартными играми. В остальных отношениях она действовала методически и упорядоченно, много работала и успешно вела домашнее хозяйство, была заботливой матерью и прекрасно готовила, оставаясь чрезвычайно суеверным и глубоко религиозным человеком. Друзья считали ее великодушной и доброй, говорливой и предприимчивой, но, как вскоре убедился Франц Иосиф, она ненавидела, когда что-то складывалось не так, как она хотела, и постоянно жаловалась.

Именно императрица Елизавета зажгла ту искру, из которой возгорелось пламя любви между Кати и Францем Иосифом. Светлокудрая актриса очаровала ее так же, как всю просвещенную Вену, и в 1885 г. в голову Елизавете пришла мысль познакомить Катарину с Францем Иосифом, чтобы та помогла императору легче переносить одиночество.

Мечты Елизаветы стали явью. Через несколько месяцев Кати стала фавориткой императора во всех смыслах, кроме физической близости. Франц Иосиф осыпал ее восхитительными драгоценностями, давал ей крупные суммы денег. В ответ она дарила ему четырехлистный клевер и всякие безделушки, посещала ранние утренние мессы, чтобы он видел ее на балконе, а потом вместе с ним завтракала. Она жила скорее двойной, чем двуличной жизнью, дважды в день выступала на сцене и встречалась с друзьями, но остальное ее время было предназначено Францу Иосифу – совместным завтракам, продолжительным прогулкам, посещениям театра, чтению и письмам, которыми они обменивались почти каждый день.

В 1888 г. в одном из писем Кати вышла за рамки своих обычных банальностей и растрогала Франца Иосифа до глубины души. «Пожалуйста, – просил он ее в письме, с которым посылал деньги, – посчитай, сколько тебе еще потребуется на расходы, включая бальные платья и другую одежду, чтобы я мог выслать тебе эту сумму». Это послание задело такие струны в душе Кати, что в порыве благодарности она ответила ему «продуманным письмом», в котором предлагала себя императору в качестве полноценной фаворитки. (Нам остается лишь гадать о содержании ответного письма Франца Иосифа, которое незадолго до смерти он собственноручно уничтожил.)

Император, должно быть, перечитывал это письмо несчетное число раз. Он с нежностью ответил, что Кати, конечно, видела, с каким обожанием он к ней относился, точнее говоря, боготворил ее. Но он любил жену и никогда бы «не оскорбил ее доверие и дружеские чувства» по отношению к Кати. Он надеялся, что в сердце Кати всегда найдется место для него, хотя их отношения никогда не перейдут границы, которые они уже определили.

Кати раскаивалась, она переживала из-за того, что император, возможно, стал бы теперь относиться к ней как к «совратительнице и интриганке». Беспокоилась она зря. Франц Иосиф был зачарован каждым ее словом, каждым поступком, каждым знаком внимания, даже ее «спокойной неделей» – месячными, от которых она регулярно страдала так, что должна была лежать в постели. Но в его письме ясно говорилось о том, что если бы Елизавета была настроена против Кати, то ему пришлось бы положить конец их отношениям. Он также однозначно дал понять, что если бы проявил свою горячую любовь к Кати через физическую близость, то тем самым обесчестил бы Елизавету и нарушил брачные обеты.

Как ни странно, импозантный император пережил немало любовных приключений, но до встречи с Кати не принимал их близко к сердцу и потому не чувствовал за собой вины. Поскольку он ее любил, Кати Шратт приходилось довольствоваться положением его фаворитки, которая не исполняет своих сексуальных обязанностей. Вместо этого она оказывала любимому человеку другие услуги, в частности встречалась с ним на рассвете – и это была весьма обременительная привилегия, если принять во внимание, что днем и вечером ей, профессиональной актрисе, нужно было выступать на сцене. Кати говорила о своей новой жизни, что она «кажется ей не совсем реальной». Она состояла в близкой дружбе с императором. В ее распоряжении были роскошный дом в Вене и загородная летняя резиденция. Кати обладала богатством и ни в чем себе не отказывала, имела большое влияние в театре. Проблемы, с которыми она сталкивалась, были самыми заурядными: избыточный вес (она пеняла на «галопирующее ожирение») и нервное напряжение, которое она испытывала, когда приходилось давить на театральное руководство, чтобы ее утвердили на главную роль. Кати не собиралась бороться со своей страстью к азартным играм, получая удовольствие от выигрышей и позволяя Францу Иосифу оплачивать проигрыши. Она никогда не раздражала императрицу Елизавету, которая в любой момент могла вдребезги разбить ее жизнь, но не сделала этого.

Особенно нежными отношения Кати и Франца Иосифа становились в периоды тяжелых потрясений. Самым мучительным из них оказалась смерть кронпринца Рудольфа в 1889 г.: он выполнил обещание о самоубийстве, данное семнадцатилетней девушке, без которой, как ему казалось, не смог бы жить. Франц Иосиф пришел в ужас, императору претила мысль о том, что его сын пренебрежительно отнесся к своим обязанностям и опозорил свое высокое положение. Кати, однако, со временем удалось передать императору ощущение той боли, какую испытывал Рудольф, его мучений, чтобы отец мог вспоминать о погибшем сыне скорее с состраданием, чем со стыдом.

Такие бурные переживания усиливали зависимость Франца Иосифа от Кати и его доверие к ней. Но вместе с тем они разжигали его скрытую ревность: каждое ее объятие на сцене с другими актерами изводило его и заставляло быть к ней более требовательным. Суть проблемы (как он ее понимал) состояла в том, что Кати была театральной актрисой, и это определяло ее независимость и популярность. Он умолял ее прервать или вообще прекратить дальнейшие выступления, но Кати во что бы то ни стало хотела сохранить независимость, которая так его возмущала, и наотрез отказывалась покинуть сцену.

Несмотря на неразрешимость этого противоречия, они продолжали поступать благоразумно и осмотрительно в рамках их развивавшихся отношений. Они встречались за завтраком, иногда Кати принимала его, лежа в постели в неглиже. Потом они отправлялись в королевские сады и расположенный рядом с дворцом зоопарк, где кормили зверей тем, что осталось от завтрака. Иногда они ссорились, порой довольно серьезно, как тогда, когда она донимала его просьбами дать хорошо оплачиваемую работу ее мужу, с которым давно не жила. Порой у них случались размолвки из-за того, что он считал опасными и легкомысленными ее хождения по горам и перелет на воздушном шаре, который она как-то совершила. Временами она бывала раздражительной из-за диеты, вынуждавшей ее голодать; подчас он бывал раздражителен из-за напряженной работы. Но проблема, связанная с ее игрой в театре, так и не была решена.

Оставаясь необозначенным, невысказанное, видимо, сильно расстраивало двух привлекательных людей, выражавших друг другу свою любовь всеми способами, кроме сексуального. Они были вместе уже много лет, когда Франц Иосиф пошел на некоторое ослабление жесткости своих правил приличия и пригласил Кати вместе с ним отобедать. Его переполняло ощущение счастья, когда он объяснял ей каждую деталь меню. Если бы император мог, он, наверное, проглотил ее целиком, так он ее ревновал.

В 1897 г. случилось невообразимое несчастье. В Женеве молодой итальянец-анархист убил императрицу Елизавету. Горе Франца Иосифа, вызванное этой утратой, не покидало его до самой смерти. Кати тоже оплакивала Елизавету, несмотря на двойственность их дружеских отношений и неизменно сомнительное положение Кати.

Наверное, любая другая женщина – по крайней мере, в глубине души – задалась бы вопросом о том, изменит ли смерть жены любовника ее положение и обретет ли оно в связи с этим законный статус. Если Кати посещали такие мысли, ее должно было ждать жестокое разочарование. Францу Иосифу, который запрещал сыну и другим членам семьи вступать в неравные браки, никогда просто в голову не пришло бы жениться на простолюдинке, даже если бы он ее любил.

На самом деле смерть Елизаветы скорее отдалила их друг от друга, чем сблизила. Сразу же после произошедшей трагедии Кати утешала императора, но вскоре его дочь Мария Валерия, которая всегда считала неуместным присутствие Кати при дворе, стала против нее выступать. Через некоторое время Кати просто уехала. Император огорчился до крайности. В конце концов вмешались друзья, и в 1902 г. Кати вернулась в Вену, но уже на своих условиях. Прежде всего, она положила конец ужасным завтракам в семь часов утра, поскольку, по ее собственным словам, была просто не в себе, если просыпалась раньше девяти. Когда кто-то обнаружил, что ее нервы расстроены из-за пугающего размера долгов ее (неразведенного) мужа и сына, император оплатил их не раздумывая. Возможно, Кати чувствовала, что задыхается в обстановке двора так же, как в свое время Елизавета, и переняла у покойной императрицы страсть к путешествиям. Она ездила на Канарские острова, плавала по Средиземному морю, побывала на Мальте, в Тунисе, Алжире и Египте. А дома она проводила время с императором и работала на общественных началах.

Когда, в конце концов, скончался незадачливый супруг Кати, поползли слухи о том, что они с императором заключили морганатический брак[16]. Доказательств этого нет, но, если не принимать желаемое за действительное, можно предположить, что убеждения Франца Иосифа никогда бы не позволили ему на это пойти. Возможно, со временем он и Кати стали близки. А почему бы и нет? Она овдовела, он был вдовцом, они любили друг друга, он обладал более чем достаточными средствами и мог рассчитывать на ее безусловное благоразумие. Несмотря на десять с лишним лет отказа от интимной близости, их любовь носила эротический характер, и лишь несокрушимое чувство долга Франца Иосифа обеспечивало целомудренность их отношений.

Их любовная связь завершилась с кончиной Франца Иосифа 21 ноября 1916 г. В отличие от многих других фавориток, Кати Шратт получила приглашение на похороны возлюбленного, и во время церемонии ранее настроенная против нее Мария Валерия плакала у нее на груди. Фаворитка императора вложила в обе его окоченевшие руки по белой розе и навсегда с ним простилась.

Как и во всех других областях жизни, Франц Иосиф выполнил свои обязательства и в отношении Кати Шратт: он ей оставил большое наследство. Она пережила любовника почти на двадцать четыре года, и в 1929 г., когда обрушилась фондовая биржа и многие банки разорились, Кати с сыном, который благодаря Францу Иосифу был возведен в дворянское достоинство и стал бароном Хиршем, жили, ни в чем себе не отказывая.

Алиса Кеппел26

В 1898 г. Алиса Кеппел, замужняя англичанка, встретилась с сыном королевы Виктории Альбертом и в ту же ночь стала его фавориткой. В отличие от ее австрийской современницы Катарины Шратт, Алиса не имела никакой профессии. Возможно, по этой причине она отнеслась к исполнению роли фаворитки серьезно и самоотверженно.

Урожденная Алиса Эдмонстоун, Алиса Кеппел была девятым и последним ребенком в семействе шотландского дворянина не самых голубых кровей. Беззаботное детство она провела в замке, а во взрослую жизнь вступила остроумной и великодушной молодой женщиной. Она была удивительно красива: каштановые с рыжеватым отливом волосы, карие глаза, правильные черты лица и лучистый взгляд, отражавший душевное равновесие. Она была полногрудой и стройной, очень гордилась маленькой ножкой и изящными руками, которые постоянно удостаивались комплиментов.

Алиса вышла замуж по любви за статного и красивого дворянина Джорджа Кеппела – сына графа и лейтенанта Гордонского хайлендерского полка, – жизнь которого омрачало лишь одно обстоятельство: недостаток денег. Кеппелы держали меньше слуг, чем их друзья, а молодоженам очень хотелось быть не хуже других. Проанализировав сложившуюся ситуацию, Алиса заявила, что ей нужно завести состоятельного любовника, и ее покладистый муж молча с ней согласился. К тому времени, когда Алиса встретила Альберта, принца Уэльского, впоследствии ставшего королем Эдуардом VII, она уже имела на счету двух любовников, причем отношений с ними не скрывала.

Что касается Альберта – или Берти, как звали его близкие, – он отбывал воинскую службу в Ирландии, когда родители узнали о его неблаговидном поведении в отношении одной актрисы, с которой у него был роман. Его отец, принц-консорт[17] Альберт, поспешил в Ирландию, чтобы изменить ситуацию, но по дороге заразился тифом и вскоре скончался. Королева Виктория была безутешна, потом она до конца своих дней винила сына в смерти мужа. Так в двадцатилетием возрасте молодой человек потерял и отца, и любовь матери.

В то время, когда Берти встретил Алису, ему было пятьдесят шесть лет, за ним прочно закрепилась слава дамского угодника, наиболее известными любовницами которого были актриса Лили Лэнгтри и светская львица Дейзи Уорвик. Человек долга, Берти с уважением относился к традициям. В качестве принца Уэльского он исполнял свои обязанности добросовестно и со знанием дела. По мере того как Германия предпринимала все более решительные шаги к гегемонии на континенте, Берти направлял все свои усилия на создание «сердечного согласия», англо-французского союза, и эта деятельность снискала ему прозвище Дядя Европы. Европейцы ему аплодировали, а в Англии он пользовался невероятной популярностью.

Тем не менее в личной жизни Берти был неспособен к самодисциплине. Он очень любил поесть и устраивал по пять обильных трапез в день, которые заканчивались стопочкой бренди и сигарой. (Его также называли Тамтам, потому что обхват его талии составлял сорок восемь дюймов[18].) Берти фанатично любил играть в бридж по высоким ставкам и терпеть не мог проигрывать. У него был свирепый темперамент, приводивший в трепет всех, кроме Алисы.

С самой первой встречи Алиса заворожила Берти. Всю оставшуюся жизнь, когда они были вместе, но она беседовала с другим мужчиной, он пристально смотрел на нее и заметно волновался. Несмотря на то что Берти восхищался Алисой, он не хранил ей верность. Алиса понимала, что ревность и угрозы не привели бы ни к чему хорошему, и попросту игнорировала его ухаживания за другими женщинами. Но для того чтобы Берти даже не задумывался о том, чтобы бросить ее, как он поступил с Лили и Дейзи, она решила крепко-накрепко его к себе привязать.

Прекрасным союзником Алисы в этом намерении оказался ее супруг Джордж. Берти помог ему получить место в чайной компании «Липтон». Джордж занял там отличную должность, обеспечивавшую приличный доход и повод для того, чтобы исчезать из дома ровно в 12.1 5 пополудни – до прибытия Берти, который ежедневно наносил визит Алисе и оставался у нее достаточно долго.

Благодаря зарплате Джорджа и подаркам Берти Алиса могла себе позволить модно одеваться, принимать гостей и жить на широкую ногу. Она посвятила жизнь тому, чтобы доставлять удовольствие, ублажать, развлекать и любить своего любовника. Алиса с удовольствием бывала с ним на охоте, на представлениях и праздниках в Лондоне и на ужинах в узком кругу, всегда неизбежно завершавшихся игрой в бридж. Ее отличали остроумие, сообразительность и предприимчивость, казалось, она неспособна на низость. «Она никогда не использовала то, что знала, к собственной выгоде или выгоде своих друзей, – вспоминал ее знакомый, лорд Хардинг Пеншурст, – и я никогда не слышал, чтобы она плохо о ком-то отзывалась»27. Оставаясь наедине, Алиса и Берти занимались любовью в ее роскошной спальне с бесчисленными взбитыми подушечками, бархатными шторами и лилиями, благоухавшими в хрустальных вазах. А внизу она развлекала его в украшенных многочисленными коврами комнатах с серыми стенами, с цветом которых контрастировали алые лакированные шкафчики, и на их фоне резко выделялись величественные портреты, написанные маслом.

Когда Берти отправлялся в Биарриц, где каждый год проводил отпуск, Алиса с дочерьми Виолой и Соней, которых принц обожал, приезжали к нему; однако останавливались они на вилле у друзей, в то время как он жил в гостинице. Дни напролет пара проводила вместе, прогуливаясь по дощатым дорожкам или организуя пикники в английском стиле, когда слуги ждали рядом, пока они перекусывали на свежем воздухе.

Положение Алисы было официальным постольку, поскольку Берти признавал ее своей фавориткой, а британские аристократы из их круга называли ее La Favorita. Однако в 1901 г., когда скончалась его мать и он взошел на престол под именем Эдуарда VII, Берти не смог предложить Алисе никакого дохода из государственной казны, как Карл II выделял средства Нелл Гвин, а Людовик XV – мадам де Помпадур и мадам дю Барри. И когда Берти поехал в Австрию решать дипломатические вопросы, Алису он с собой не взял. Он знал, что австрийский император Франц Иосиф никогда не афишировал связь со своей фавориткой Кати Шратт, и прекрасно понимал, что австрийская императорская семья будет шокирована, если он приедет вместе с Алисой.

Еще больше Алису беспокоило то обстоятельство, что ее недолюбливала супруга Берти – королева Александра. Несколькими годами ранее Александра повздорила с мужем из-за Дейзи Уорвик, и это привело к ужасающему разговору о разводе. В итоге Александра поняла: ей надо самой справляться и с болью своей, и с гордостью – а с фаворитками мужа придется мириться. Когда Берти стал королем, новая королева заставила себя держаться с Алисой вежливо. Но когда у Берти возникли проблемы со здоровьем, всем стало ясно, что именно Александра все еще его жена, а Алиса – всего лишь фаворитка. В связи с этим, когда у него случился приступ аппендицита, Алиса потребовала, чтобы Берти написал ей письмо с просьбой к родственникам позволять ей быть подле него в любое время, если он серьезно заболеет.

Шестого мая 1910 г., услышав жуткую новость о том, что Берти и впрямь оказался на смертном одре, Алиса достала из потайного места это бесценное письмо и бросилась с ним во дворец. С царственным нерасположением Александра позволила бившейся в истерике женщине пройти в комнату больного короля, где тот сказал жене: «Ты должна поцеловать Алису». Александра позволила Алисе себя обнять и тут же прошипела лечащему врачу, чтобы тот избавился от незваной гостьи. Но Алиса утратила выдержку и рассудительность. Предсмертные муки короля так сильно на нее подействовали, что она стала похожа на предвещающее смерть визгливое обезумевшее привидение, вопли которого – «Я никогда никому не делала ничего плохого, у нас все было хорошо, что же теперь со мной станется?» – раздавались во дворце еще несколько часов28. Когда Алиса пришла в себя, ей стало ясно, что новый король, Георг V, уже принял меры к ее полному отстранению от придворной жизни. А Александра демонстративно вернула ей любимый портсигар Берти работы Фаберже, который Алиса ему подарила. Ее пригласили на похороны Берти, но наказали войти в церковь через боковую дверцу, чтобы она всем доставила как можно меньше беспокойства.

Алиса быстро оправилась от потери и вместе с Джорджем стала вести жизнь обеспеченных людей, проводя время в путешествиях и встречаясь со светскими людьми. Они купили во Франции виллу и сделали ее своим основным местом жительства. В 1932 г. шестидесяти четырехлетняя Алиса однажды отобедала вместе с Вирджинией Вулф, которая так ее описала: «Смуглая, плотно сложенная, потасканная… старая стяжательница… толстая, шумная, беспардонная, с внешностью потрепанной куртизанки, утратившей все былое обаяние… никакой сентиментальности… никакого снобизма»29.

Личная оценка Алисой Kennen собственной жизни опровергает вердикт Вулф: она печалилась лишь о том, что ее любовная связь с королем оказалась недостаточно долгой. Она прожила еще пятнадцать лет и скончалась во Флоренции в возрасте семидесяти девяти лет – самоуверенная престарелая дама, которая никогда не подвергала сомнению свое право быть последней официальной королевской фавориткой. В 1936 г., когда Эдуард VIII отрекся от престола, потому что хотел жениться на Уоллис Симпсон, Алиса хмыкнула: «В мое время такие дела делались куда лучше»30.

Елена Лупеску31

Шоа́́ породила Германия, но уже к 1920-м годам в Восточной Европе антисемитизм был распространен достаточно широко. Особенно силен он был в Румынии. Евреи составляли там меньше 5 процентов населения и не имели многих прав, которыми пользовались остальные жители страны. Некоторые честолюбивые иудеи жертвовали религиозными убеждениями, публично переходя в христианство, что позволяло им избежать наиболее суровых ограничений из тех, которые порой очень мешали жить их более стойким единоверцам. Однако, как бы они ни ухищрялись, ничто не могло скрыть их еврейского происхождения.

Одним из таких выкрестов был родившийся евреем Николае Грюнберг, который позднее стал именоваться Вольфом, а потом использовал румынский вариант этой фамилии: Лупеску. Чтобы получить румынское гражданство и успешно заниматься бизнесом, Лупеску стал прихожанином румынской православной церкви. Его жена Элизе, тоже еврейка, отдала предпочтение румынской грекокатолической церкви. В 1899 г. у них родилась дочь Елена, которая, как и ее брат Костика, были воспитаны как христиане. В отрочестве Елена даже посещала пансион благородных девиц, основанный немецкими монахинями, которые обучили ее правилам хорошего тона, а также французскому и немецкому языкам.

К окончанию пансиона Елена превратилась в очаровательную, смышленую и кокетливую молодую женщину, весьма миловидную, с безупречной кожей лица оттенка слоновой кости и зелеными глазами, цвет которых особенно подчеркивали рыжие волосы. У нее была соблазнительная фигура, плавная походка – когда шла, она покачивала бедрами, – и, несмотря на образование, полученное в пансионе благородных девиц, за ней закрепилась репутация женщины, склонной к беспорядочным половым связям. После непродолжительного брака с армейским офицером, который очень скоро с ней развелся, уличив ее в супружеской измене, Елена вновь вернулась к разгульной жизни, которая доставляла ей немало удовольствий.

Один из ее приятелей, стремившийся во что бы то ни стало наладить дружеские отношения с кронпринцем Каролем, который, как он полагал, мог помочь ему сделать карьеру, организовал ее первую встречу с ним. Этот приятель решил сыграть на сходстве Елены с супругой кронпринца – принцессой Еленой Греческой, которой, по слухам, тот нередко изменял. Уловка сработала. Кароль, очарованный красотой и joie de vivre[19] Елены, вскоре безумно в нее влюбился, как это уже с ним случалось, когда он жил со своей первой женой, Зизи Ламбрино. Зизи была простолюдинкой, и позже по настоянию семьи Каролю пришлось с ней развестись, чтобы жениться на принцессе Елене Греческой, равной ему по происхождению.

Их с Каролем отношения в браке были достаточно натянутыми, порой они обменивались язвительными замечаниями. В 1921 г. у них родился единственный сын Михай. К 1923 г., когда Михаю уже исполнилось три года, Кароль и Дюдюя, как он ласково называл Елену Лупеску, были исполнены любви и верности друг к другу. Вскоре Кароль купил Елене дом, который по причинам осмотрительности и осторожности был зарегистрирован на имя ее брата. С тех пор кронпринц мог встречаться со своей фавориткой в полной безопасности у нее дома на улице Михая Гики в Бухаресте.

Тот факт, что у кронпринцев были любовницы, уже давно никого не удивлял, но Кароль был так сильно влюблен, – причем в женщину, которая имела неблаговидную репутацию не только из-за развода, но также из-за еврейского происхождения, – что это выглядело из ряда вон выходящим. Отец Кароля, король Фердинанд I, был настолько взбешен горячей увлеченностью женатого сына, что даже рассматривал возможность высылки Елены из страны.

В 1925 г. ситуация достигла кульминационной развязки, когда Кароль поехал в Лондон, где представлял румынскую королевскую семью на похоронах их английской кузины – королевы Александры, вдовы Эдуарда VII. После этого он направился прямо в Париж, где его ждала Елена. Пытаясь предотвратить неизбежную огласку их отношений, он и Елена спали (или, по крайней мере, были зарегистрированы) в разных номерах гостиницы.

Однако парижане были слишком любопытны, а Париж находится не так уж далеко от Лондона. Любовники на машине уехали в Италию. Из Венеции в послании к матери Кароль с горечью писал, что жизнь стала для него непереносима и, несмотря на то что это могло ввергнуть всю семью в «великую печаль», он решил не возвращаться в Румынию. «Я еще достаточно молод, – писал он. – Я никогда не боялся работы, и как-нибудь сумею устроить свою жизнь»32. Иначе говоря, кронпринц предпочел мирную жизнь в изгнании со своей фавориткой борьбе с семьей, женой (которая позже развелась с ним) и политическими противниками. Конечно, ему помогло то, что он мог воспользоваться немалыми средствами трастовых фондов для поддержания привычного образа жизни, а также то обстоятельство, что он никогда на деле не ставил знак равенства между порывистым протестом и отречением от престола.

После провозглашения своей декларации независимости Кароль и его любимая Дюдюя вернулись во Францию. Они вместе арендовали в Нейи скромный дом, и Кароль стал заниматься самыми разными вещами – машинами, картами, музыкой, дорогой его сердцу коллекцией марок и Еленой. Елена, со своей стороны, ухаживала за собой, развлекала Кароля и занималась с ним любовью, внимательно следя, чтобы он не оставался в одиночестве и не проводил время с другими женщинами.

Сохранение связи с мужчиной, который только что ради нее отказался от королевского права первородства, стало для Елены главным делом жизни. Важнейшая составная часть ее стратегии заключалась в том, чтобы Кароль постоянно ощущал соблазнительную силу ее любви. Но самой главной своей целью Елена считала предотвращение влияния на него его отвратительного семейства, особенно матери – королевы Марии. Та терпеть не могла женщину, которую характеризовала следующим образом: «Привлекательная рыжеволосая маленькая еврейка с самой что ни на есть скандальной репутацией»33.

Счастливая размеренная совместная жизнь Кароля и Елены была нарушена менее чем через два года кончиной короля Фердинанда. Уже через несколько часов на престол взошел шестилетний сын Кароля и Елены Греческой. Перед смертью Фердинанд сделал все необходимое, чтобы процесс наследования престола прошел без сучка и без задоринки. «Пусть сын мой Кароль скрупулезно исполняет законные условия его отказа от престола, священный долг сына Румынии и отца и с уважением относится к взятым на себя по собственной воле обязательствам»34.

Кароль, однако, сожалея о жертве, принесенной им во имя любви, принялся поливать грязью тех, кто вынудил его это сделать, и публично заявил, что отрекся под принуждением. А в политически нестабильной Румынии лидеры оппозиции поддерживали передачу ему власти, надеясь, что тем самым будет покончено с репрессивным режимом, установленным людьми, правившими от имени Михая. Но даже эти сторонники Кароля требовали, чтобы он «отрекся от известной связи» с ненавистной Еленой Лупеску35. Кроме того, они наводнили Румынию листовками, в которых опровергалось то обстоятельство, что он покинул родину из-за Елены.

Каролю пришлось делать выбор между королевством и фавориткой. Вмешавшись в этот процесс, Елена заявила, что будет «самым счастливым человеком», если Кароль вернется в Румынию в роли короля36. И вот 8 июня 1930 г. после принятия конституционных изменений и поправок Кароль принес королевскую присягу и сменил на троне своего малолетнего сына.

Елена, оставшаяся во Франции, чувствовала себя глубоко несчастной. Поддастся ли Кароль на уговоры матери вторично жениться на Елене Греческой? Вынудит ли его давление политических сил бросить свою разведенную еврейскую фаворитку? Будет ли он ее любить как раньше? В смятении и страхе от перспективы его потерять, Елена похудела на семнадцать фунтов, ее постоянно терзали мигрени. Она даже угрожала покончить жизнь самоубийством. «Если бы ты меня любил, ты бы так не поступал. Будь великодушен. Не обманывай меня», – просила она37.

Спустя два мучительных месяца Елена тайком вернулась в Румынию. Кароль сердился, но, увидев ее вновь, как всегда, подпал под влияние ее чар. Сначала он поселил Елену в гостинице, потом во дворце в Бухаресте. В 1932 г. он купил ей двухэтажный особняк из красного кирпича на проспекте Вульпаче, в фешенебельном пригороде Бухареста.

Интересно, что хотя она кружила Каролю голову, дом, который он ей подарил, по словам одной саркастически настроенной современницы, имел сомнительную репутацию и «был битком набит безликой мебелью и всяким хламом… [Это] доказывало лишь одно: грех себя не оправдывал. Мадам Помпадур перевернулась бы в гробу, увидев, что стало с ее профессией»38. Если не считать замечательного биде из зеленого мрамора, ее ванную могли бы обставить Сирс, Робак и Компания. С другой стороны, Кароль оплачивал счета за изысканные, обычно черные наряды парижских модельеров, которые прекрасно оттеняли чудесный цвет ее лица и огненно-рыжие волосы. Он также следил за тем, чтобы она не испытывала недостатка в ювелирных украшениях.

Помимо респектабельного дома, изысканных нарядов и уникальных драгоценностей, Елена в избытке имела то, чем дорожила больше всего, – любовь и преданность Кароля, а также полную свободу влиять на представителей элиты румынского общества, которые собирались у нее дома, где можно было встретиться с самим королем. На самом деле именно эти люди, группировавшиеся вокруг нее, и правили Румынией – как друзья королевы Марии управляли страной в период царствования Фердинанда. (Возглавлял сторонников короля Фердинанда любовник Марии – князь Барбу Штирбей, который, как полагал Кароль, был настоящим отцом его сестры Илеаны.) Власть Елены над Каролем позволила одному историку сделать вывод о том, что «ключом к пониманию… его правления являются его отношения с фавориткой»39.

Вместе с тем Елена была дальновидной деловой женщиной и, имея возможность контролировать картели и даже извлекать выгоду из заказов Румынии на производство вооружений, сколотила собственное состояние. Единственным, в чем Кароль ей отказывал, была уверенность в завтрашнем дне и признание, которое мог дать только брак. «Король должен вести двойную жизнь – одну как монарх, другую личную», – говорил он40. Как бы то ни было, из-за усиления в Румынии и нацистской Германии официального антисемитизма, монархия Кароля не пережила бы его женитьбы на фаворитке-еврейке.

Молодой фанатик Корнелиу Зеля Кодряну, основавший крайне реакционную, антисемитскую, военизированную организацию «Железная гвардия», смог наладить тесные политические связи, в частности в Министерстве внутренних дел. Совместными усилиями «Гвардия» и министерство организовывали погромы, разрушали синагоги и на национальном уровне всячески разжигали ненависть к евреям.

В 1933 г. Ион Дука, премьер-министр страны, возглавлявший в то время Национальную либеральную партию и стремившийся установить в Румынии конституционную монархию, объявил «Железную гвардию» вне закона. Фашисты незамедлительно ответили ударом на удар: Кодряну распорядился убить Дуку. Позже «Гвардия» восстановилась и набрала такую силу, что Каролю потребовалось предпринимать какие-то шаги. Он попытался подорвать влияние «Гвардии», поддерживая другие политические группировки, в частности Румынский фронт, несмотря на то, что он также выступал против международного еврейства и так называемой иудизации прессы и национальной литературы.

На самом деле против евреев выступало большинство румынских политических партий, что дало возможность парламенту преследовать их с помощью репрессивного законодательства. Евреев-адвокатов вычеркивали из списков официально зарегистрированных юристов. Для евреев-студентов при поступлении в университеты вводились процентные нормы, иногда равнявшиеся нулю. Евреям-предпринимателям отказывали в импортных квотах на сырье и товары. Банки не хотели кредитовать евреев-промышленников, но в то же время их предприятия облагали огромными налогами специально, чтобы разорить.

По мере того как немецкий Голиаф пожирал своих европейских соседей, в 1938 г. проведя аншлюс Австрии, а в 1939 г. аннексировав Чехословакию и оккупировав западную Польшу, многие румынские политики стремились воспользоваться представившейся возможностью занять руководящие посты в совместных немецко-румынских предприятиях, и такие шаги неизменно приводили к увольнению всех сотрудников-евреев. В 1940 г., когда Румыния заплатила своей автономией за относительно безопасный статус сателлита нацистской Германии, положение евреев в стране еще более ухудшилось. И тем не менее, пока Кароль не покинул Румынию 6 сентября 1940 г., официальным руководителем процесса нацификации антисемитского румынского государства считался король, чья фаворитка и главная советница была еврейкой.

Очевидно, если бы стало известно, что Кароль II и Елена Лупеску геройски боролись с антисемитизмом, это произвело бы самое благоприятное впечатление. Но истинное положение вещей было иным. Ни он, ни она, как представляется, особенно не переживали по поводу лишения румынских евреев их прав и свобод, включая право зарабатывать себе на жизнь. Близкое окружение Елены представляло собой странную смесь евреев и антисемитов, как будто терпевших друг друга или, по крайней мере, откладывавших на потом взаимную вражду в присутствии женщины, которую многие историки признали, «возможно, самой могущественной фавориткой двадцатого столетия»41. Лишь неуязвимость положения фаворитки Кароля защитила ее от унижений, выпавших на долю других евреев.

Елене это было хорошо известно. Она резко отзывалась о Гитлере и замышляла заговор против Кодряну, но при этом категорически отрицала собственное еврейское происхождение. В воспоминаниях, опубликованных в лондонской «Санди ньюс», она писала: «Мой отец был румыном. Моя мать – русская. Мы не евреи, хотя о нас так говорят… У меня есть друзья-евреи, которых я очень люблю, и, если бы я была еврейкой, я бы этим гордилась»42. Тем не менее в более безопасной обстановке она признавалась, что в ее жилах течет (хоть такого не может быть) одна десятая еврейской крови. Однако, несмотря на это лукавство, румыны и другие, включая Гитлера, были уверены в том, что она еврейка.

Харизматический лидер «Железной гвардии» Корнелиу Зеля Кодряну заявил, что не убил Елену лишь потому, что опасался, как бы после этого Кароль не утратил контроль над своими действиями. Когда Кароль, в конце концов, понял, насколько опасной силой стала «Железная гвардия», он приказал убить Кодряну. Нет никаких свидетельств причастности Елены к убийству, но ее огромное закулисное влияние дает все основания полагать, что она могла, по крайней мере, побуждать Кароля избавить Румынию от одного из ее самых популярных и жестоких антисемитов.

Но Кодряну был лишь одним из ее бесчисленных врагов, Елену травили и преследовали и другие антисемиты. Студенты университетов на митингах требовали ее смерти. Шофер, отвозивший ее во дворец, где она по ночам встречалась в постели с королем Каролем II, был уволен, когда его жена проболталась о его суждениях об «этой грязной еврейке». Доктор Нойбахер, возглавлявший немецкую экономическую миссию в Бухаресте, говорил Елене о том, как трудно было Германии заключить союз с королем, фавориткой которого была еврейка. Он пытался убедить ее покинуть Румынию и перебраться в нейтральную Швейцарию, но Елена отказалась.

Жизнь самой влиятельной в Румынии женщины не была ни легкой, ни простой. Несмотря на то что она держала правящую клику в ежовых рукавицах, в королевском дворце ее считали persona non grata[20]. Бухарестские сплетники знали, что она ездит туда только по ночам. Это щекотало им нервы и одновременно пугало, когда они слышали невероятные истории о том, как Михай, молодой наследник престола, проснувшись однажды ночью, увидел голого отца, бежавшего по дворцовому коридору, и Елену, которая в неглиже гналась за королем с пистолетом в руке. В соответствии с другим шокирующим слухом, который, возможно, содержал в себе долю истины, Елена состояла в близких отношениях со своим новым шофером, который стал ее доверенным лицом и близким другом.

Если Елена иногда и спала с другими мужчинами, ее интерес к ним ограничивался физическим влечением и был мимолетным. А с Каролем ее связывало чувство сильной и трепетной любви. Это чувство прошло проверку временем, выдержало испытание огнем византийской политики Румынии и антисемитизма, а кроме того, разгоревшимся в Европе пожаром войны. Спальню Елены и дворец Кароля связывала специальная телефонная линия. «Она [Елена] приносит мне вечное блаженство», – признавался Кароль в своем дневнике. И еще: «Я постоянно ощущаю непреодолимую потребность в ней. Она составляет неотъемлемую часть моего существа». И еще год спустя: «Моя к ней любовь сильна как всегда. Не могу себе представить жизнь без нее»43.

Кароль хотел, чтобы Елена вникала во все аспекты его частной жизни, включая отношения с сыном. Ему очень не хотелось, чтобы Елена Греческая настраивала Михая против Елены, и он делал все возможное, чтобы удалить мать своего сына от двора. Вместе с тем Кароль всячески стремился к тому, чтобы Михай хорошо относился к Елене Лупеску. Та делала все, что было в ее силах, чтобы околдовать сына так же, как она сумела околдовать отца, и нередко говорила «мои мальчики», имея в виду Кароля и Михая.

По мере того как Елена укрепляла свои позиции во дворце, положение ее злейших врагов тоже упрочивалось. После убийства руководителя «Железной гвардии» к нему выросли симпатии среди определенных слоев населения, и популярность Кодряну после смерти возросла, подобно вере в Христа. Кароль ответил тем, что сам называл революцией сверху. Он запретил политические партии и профсоюзы, учредил Фронт национального возрождения, единую проправительственную политическую группировку, и провозгласил себя диктатором. Фронт национального возрождения с рабским подобострастием копировал введенные Муссолини и Гитлером порядки, вплоть до того, что перенял и фашистское приветствие. Даже настроенные против евреев румыны стали обвинять Кароля в сговоре с Гитлером, хотя сходились на том, что Елена из-за своего еврейского происхождения не могла принимать участия в таком предательстве.

К весне 1939 г., когда неумолимая сила нацизма, сокрушая все на своем пути, покатилась по Европе, СССР, союзник Германии, выступил против Румынии, аннексировав Бессарабию и Буковину. Кароль настойчиво призывал Гитлера защитить Румынию от коммунистов. Но вместо этого Германия помогла Венгрии захватить Трансильванию. В отчаянии Кароль решил заручиться поддержкой «Железной гвардии». Однако румынские националисты попытались организовать государственный переворот и вывели на улицы толпы народа, требовавшего крови Елены Лупеску. Елена скрылась во дворце, который собиралась разрушить. Она упаковала все попавшиеся ей под руку сокровища, а потом в течение двух дней жгла обличавшие ее документы. Вскоре она и Кароль были готовы к бегству из страны – но куда могла направиться эта пара? Кароль приказал доверенному человеку попросить об убежище Гитлера. «Его я приму, а женщину – нет», – ответил виновник Шоа́44.

Шестого сентября Кароль II с мрачным видом подписал документ, который фактически означал его отречение от престола восставшей и распадавшейся страны в пользу его девятнадцатилетнего сына Михая, хотя тот слезно просил не взваливать на его плечи такую колоссальную ответственность. Кароль оставил мольбы сына без внимания. Они с Еленой сели в стоявший наготове королевский поезд, полностью загруженный тоннами их имущества, включая машины, двух пекинесов и трех пуделей.

Но легко бежать им не удалось. Члены «Железной гвардии», которые хотели получить голову Елены, организовали нападение на поезд, когда он уже был в пути. Сначала беглецов сковала нерешительность, но вскоре Кароль принял предложение шофера Елены о том, чтобы просто протаранить паровозом устроенную на станции засаду. Когда удивленные «железные гвардейцы» обстреливали поезд, Елена распласталась в ванне, которую Кароль защищал собственным телом.

Беглецы прибыли в нейтральную Испанию, но непрестанная слежка вынудила их двинуться дальше, в Португалию. Когда они пересекали границу, Кароль, скрючившись, прятался в багажнике автомобиля. Во всей Европе, казалось, было неспокойно. Они решили пересечь Атлантический океан, но, когда попросили убежища в Соединенных Штатах, первой стране, к чьим официальным представителям обратились, Кароля обвинили в сотрудничестве с нацистами и аморальном поведении, заключавшемся в том, что он изменял Елене Греческой с Еленой Лупеску. Куба оказалась гораздо более терпимой и согласилась их принять, но в Гаване Елена мучилась от жары. Они уехали и оттуда – сначала в Мексику, а в 1944 г. в Бразилию, где решили остаться.

В 1947 г. Елена тяжело заболела: у нее диагностировали пернициозную анемию. Ее врач сказал Каролю, что болезнь дошла до неизлечимой стадии и Елена уже находится на пороге смерти. «Моя милая, чудесная подруга, – писала в телеграмме ее приятельница Барбара Хаттон, богатая наследница торгового магната Франка В. Вулворта, – я очень расстроилась, узнав о твоей болезни, и хочу сказать тебе, что всем сердцем, мыслями и молитвами я с тобой»45.

Кароль пришел в отчаяние. Будучи уверен, что теряет ее навсегда, он решил дать ей то, в чем всегда отказывал: брак. 5 июля 1947 г. в спальне гостиницы состоялась свадебная церемония, после которой фаворитка Кароля II стала ее королевским величеством принцессой Еленой Румынской.

Как это ни удивительно, ее королевское величество изволили чудесным образом выздороветь. Возможно, Елена подговорила своего врача преувеличить серьезность ее недуга в надежде на то, что Кароль на ней женится. Его нежелание пойти на этот шаг, скорее всего, объяснялось убеждением в превосходстве его королевской крови над ее кровью простолюдинки.

Вскоре после свадьбы королевская чета обосновалась в Португалии, где Кароль повторно сочетался браком со своей почти пятидесятилетней супругой; церковную церемонию провел епископ румынской православной церкви. Их брак продолжался до 3 апреля 1953 г., когда Кароль скончался от рака. Некоторые члены семьи присутствовали на пышной церемонии его похорон, во время которой измученная Елена рыдала и в отчаянии шептала: «Я хочу умереть».

Наследство Кароля – точнее, его очевидное отсутствие – вызвало гораздо больший интерес у его родственников, которые обратились в суд в надежде получить свою долю и пытаясь доказать, что бывший король где-то припрятал огромное состояние. Версия Елены была совершенно иной: по ее словам, Кароль оставил ей только четырнадцать тысяч долларов и оформил на ее имя дом, в котором они жили. Каким бы ни было истинное положение вещей, оставшись вдовой, Елена жила в свое удовольствие со слугами, ухаживавшими за ней и следившими за домом. Действительно, деньги, которые она тратила, вполне могли принадлежать ей – Елена могла их накопить в Румынии в бытность влиятельной фавориткой короля.

Без Кароля она во многом утратила присущую ей элегантность и респектабельность. Может быть, она постоянно вспоминала о своих царственных родственниках – истинных и мнимых. Она уже не отрицала свое еврейское происхождение и придумывала истории о том, как много сделала, чтобы помочь «своему народу» в годы Шоа́. К тому времени она уже знала о результатах кровавой расправы в ее стране: 264 900 румынских евреев (43 процента) погибли в результате погромов, массовых убийств, депортации и отправки в концентрационные лагеря либо стали жертвами болезней, голода или бездомных скитаний46. Хотя Елена, скорее всего, не могла бы облегчить страдания евреев, даже если бы попыталась, она старалась выдать желаемое за действительное. Скончалась Елена Лупеску 28 июня 1977 г., оставив по себе славу одной из самых влиятельных в мире фавориток.

Камилла Паркер-Боулз47

Наиболее известной фавориткой представителя королевской семьи в двадцатом веке, несомненно, является Камилла Паркер-Боулз. Несмотря на ее пренебрежение большинством условностей, традиционно связанных с женщинами такого рода, Камилла завоевала царственное сердце наследника британского престола принца Чарльза. Кроме того, ей удалось добиться того, что смягчился некогда враждебно относившийся к ней народ. При согласии британцев – если не поддержке, – вполне возможно, она все-таки выйдет замуж за своего принца[21].

Алиса Кеппел – прабабушка Камиллы и фаворитка прапрадедушки Чарльза, – вполне возможно, этого бы не одобрила. Когда Эдуард VIII отрекся от престола, чтобы жениться на Уоллис Симпсон, Алиса, как известно, усмехнулась и заметила, что в ее время такие дела делались куда лучше. В ее время у королей были жены и фаворитки – и всё тут. Точка. Теперь настали другие времена, и потребности принца Чарльза, как и методы достижения цели, существенно отличаются от тех, что существовали во времена его прапрадеда.

История отношений Камиллы и Чарльза хорошо известна. Впервые они встретились на поле для игры в поло после сильного дождя. Ничего особенно примечательного в их встрече не было. Тогда эту веселую девушку из аристократической семьи еще звали Камилла Шанд, она была в неприглядном костюме для игры в поло, который насквозь промок, и представилась Чарльзу, когда тот успокаивал своего мокрого пони. В тот раз они болтали больше часа. В какой-то момент Камилла напомнила Чарльзу, что ее прабабка была фавориткой его прапрадеда48.

Тогда – в 1970 г. – Камилле было двадцать три года, Чарльзу – двадцать два. Хоть она и ее семья не были баснословно богаты, в социальном плане Камилла и Чарльз отлично подходили друг другу. Камиллу готовили к тому, чтобы стать супругой богатого и высокопоставленного мужчины. «Куинз-гейт скул», школа в Южном Кенсингтоне, где она училась, воспитывала будущих жен для половины дипломатического корпуса и большинства представителей английской знати. «Милла, как тогда обычно называли Камиллу, была приятной, обстоятельной девушкой, на которую можно было положиться, заводной и веселой, все ее любили», – вспоминала одна из ее школьных подруг. Другая замечает, что, хоть красавицей ее назвать было нельзя, «она обладала определенным обаянием». И добавила: «Недостатки внешности она вполне компенсировала душевностью и искренностью». А по словам Кэролин Бенсон, Камилла, ее ближайшая подруга на протяжении всей жизни, была «веселой и яркой; ее обожали мальчики… Она могла говорить с парнями о том, что их интересует. Она всегда… была девочкой, созданной для мальчиков»49. Камилла никогда не прихорашивалась ради привлечения мальчиков, а позже мужчин: она одевалась просто, ногти у нее нередко бывали обкусанными и неухоженными, волосы растрепанными, она использовала минимум косметики и, тем не менее, выглядела необычайно сексуально, как магнитом притягивая к себе взгляды мужчин.

Когда Камилла встретилась с принцем Чарльзом, она жила вместе с подругой, которая терпимо относилась к тому, что та заваливала грязной одеждой комнату, потому что «была такой милой, что сердиться на нее было невозможно. Она чем-то напоминала большого и шумного любимого домашнего питомца»50. Уже тогда Камилла состояла в серьезных отношениях с Эндрю Паркер-Боулзом – армейским офицером и одним из друзей Чарльза. Эндрю был очаровательным, опытным в искусстве любви и щедрым молодым человеком, но его измены сильно задевали Камиллу.

Сначала Камилла побуждала Чарльза к ухаживаниям, желая как-то досадить Эндрю. Принц в нее влюбился, и вскоре все их приятели были в курсе того, что у них завязался роман. Чарльзу нравилось ироничное остроумие Камиллы, ее добродушие и непритязательность. Оба обожали лошадей, любили сельскую жизнь, как ее понимают верхи английского общества. И, как все остальные любовники Камиллы, Чарльз всецело попал под обаяние чар ее бившей через край сексуальной привлекательности.

Чарльз не ощущал официального противодействия роману с Камиллой. Но его наставник и приходившийся ему дядей близкий друг, лорд Луис Маунтбеттен, полагал, что она больше подходит на роль любовницы, чем супруги. Как-то он даже одобрительно заметил, что по внешнему виду и поведению Камилла «чрезвычайно сильно» напоминает Алису Кеппел51. Однако в отличие от своей предшественницы, целиком сосредоточившей внимание на одном объекте, сердце Камиллы вмещало столько симпатий, что она даже как-то спросила у подруги, можно ли одновременно любить двух мужчин.

В 1971 г. Чарльз поступил в военно-морской колледж в Дартмуте и ушел в плавание, отмечая свой путь длинными романтическими письмами, написанными на борту корабля. Эндрю был польщен тем, что Камилла, встречавшаяся с принцем Уэльским, вновь стала проявлять к нему интерес. Прошло совсем немного времени, и Камилла поддалась своей страсти к Эндрю.

Тем не менее она не прекращала отношения с Чарльзом окончательно, пока во время визита он не сделал ей предложение. Камилла мягко ему отказала. Она сказала, что любит его, но выйти за него замуж не может. Через некоторое время на борту военного корабля «Минерва» Чарльз узнал, что Камилла и Эндрю Паркер-Боулз помолвлены. Он ушел к себе в каюту. Позже те, кто был с ним на корабле, отмечали, что веки его покраснели.

Вернувшись на сушу и оправившись от удара, Чарльз встречался со многими молодыми женщинами, соответствовавшими его положению. Он возобновил дружеские отношения с уже замужней Камиллой и ее супругом.

К этому времени у Камиллы с Эндрю сложились отношения, которые их друзья характеризовали как открытый брак. По рабочим дням Камилла оставалась одна в Болехайде, их загородном особняке, а Эндрю жил в Лондоне и возвращался домой в основном на выходные. Камилла, казалось, вполне счастливо жила в деревне, занимаясь домом, садом, верховыми лошадьми, заботясь о детях и собаках. Когда родился ее сын Томас Генри Чарльз, крестным отцом мальчика стал ее бывший любовник и дорогой друг принц Чарльз.

В 1979 г., через год после того, как Камилла родила дочь, в результате террористического акта, организованного Ирландской республиканской армией, погиб лорд Маунтбеттен. Чарльз был подавлен и опустошен, он искал утешения у Камиллы. Вскоре они стали неразлучны. Под влиянием нахлынувших чувств Чарльз просил Камиллу развестись с Эндрю и выйти замуж за него. Она вновь мягко сказала ему нет, но на этот раз мотивировала отказ тем, что такой опрометчивый шаг может лишить его шансов когда-нибудь взойти на престол. Чарльз согласился с ее решением, но впоследствии, видимо, оказался не в состоянии справиться с бурными чувствами, которые к ней питал. Как-то на балу весь вечер Чарльз танцевал с Камиллой, а его официальная спутница взяла у хозяев машину и в бешенстве оттуда уехала.

Однако будущему королю все еще требовалась невеста – девственница, которая произвела бы на свет наследников престола. Камилла, как самое доверенное его лицо, стала подбирать подходящие кандидатуры. Она и королева-мать независимо друг от друга остановили выбор на леди Диане Спенсер – высокой, длинноногой и весьма привлекательной девушке из такой как надо семьи, с таким как надо прошлым, то есть вообще без прошлого, которая к тому же отличалась чрезвычайной скромностью.

По некоторым сведениям, накануне сказочной церемонии бракосочетания Чарльза и Дианы жених провел ночь в объятиях Камиллы52, с печалью в сердце прощаясь со своим эротическим прошлым. Диана вступила в супружескую жизнь с дурными предчувствиями в отношении Камиллы. «Я спросила Чарльза, любит ли он все еще Камиллу Паркер-Боулз, и он не дал мне однозначного ответа, – признавалась она помощникам Чарльза. – Что мне теперь делать?»53 И впрямь, что ей было делать? Близкие ей люди могли только сочувствовать, но не успокоить. На деле Чарльз подошел к своему бракосочетанию в «расстроенных и смущенных чувствах», причем это усугублялось тем обстоятельством, что он все еще любил Камиллу. И тем не менее он надеялся, что, женившись на Диане, со временем научится любить и ее.

Накануне свадьбы Диана обнаружила подарок с гравировкой, который Чарльз заказал для Камиллы; он сказал ей, что этот подарок прощальный. Но Диана ощутила ревность и в то же время испугалась. Она не поверила объяснениям Чарльза. Диана рыдала и негодовала, полагая, что эмоционально он привязан к другой женщине.

Брак Чарльза и Дианы с самого начала был омрачен пропастью, образовавшейся из-за их несовместимости, незрелости и непостоянства характера Дианы, сарказма и ледяных критических замечаний Чарльза, а также из-за присущей каждому из них сосредоточенности на самом себе и обоюдного эгоизма. Их занятия любовью также были омрачены неприязнью Дианы к половой жизни и приступами булимии, мучительного чувства голода, который ослаблял и постоянно беспокоил ее. Но, словно всего этого было мало, их отношения еще больше отравляли подозрения Дианы относительно того, что Чарльз продолжает состоять в интимной близости с Камиллой.

Сначала, когда Диана злилась или погружалась в печаль, Чарльз замыкался в себе и поверял свои горести друзьям, в первую очередь Камилле, которую считал самым лучшим в мире другом. Сторонники Дианы полагают, что Чарльз и Камилла состояли в близких отношениях с самого начала этого брака. Сторонники Чарльза и Камиллы настаивают на том, что на протяжении многих лет их отношения носили чисто платонический характер и что Чарльз на самом деле многое делал для того, чтобы сохранить их с Дианой непростой брак, не приносивший удовлетворения ни ему, ни ей. Вместе с тем не вызывает сомнения тот факт, что через пять лет этот брак распался. В окончательной редакции биографии «Принц Уэльский», которую Чарльз перед публикацией читал особенно внимательно, Джонатан Димблеби пишет о том, что этот брак распался не в результате какого-то одного события, а что он «рушился постепенно»54. По мере того как это происходило, Камилла всегда была готова выслушать версию Чарльза о его домашних невзгодах. В 1986 г. они с Чарльзом возобновили интимные отношения.

Вскоре после свадьбы Чарльз стал владельцем поместья Хайгроув, расположенного в одиннадцати милях от дома Камиллы. Там выстроен красивый дом в неоклассическом стиле, а вокруг раскинулись 340 акров живописных сельскохозяйственных угодий, которые очень нравились Чарльзу, а Диану только расстраивали. Двоюродный дядя Чарльза, принц Майкл, полагал, что Диана оказалась «катастрофой» и что Чарльз купил Хайгроув, чтобы быть поближе к своей бывшей подруге Камилле.

Продолжавшие усугубляться проблемы Дианы – булимия и периодически повторявшееся депрессивное состояние – отталкивали и раздражали Чарльза. Диана в отчаянии жаловалась на то, что не может его расшевелить, и даже симпатизирующий ему биограф признавал, что «принц не всегда был к ней внимателен»55. Однако когда Чарльз делился с Камиллой наболевшим или когда их общие друзья рассказывали им о последних выходках Дианы, преданная принцу любовница пренебрежительно отзывалась о его жене, говоря о ней как о «смешной женщине»: такое ее отношение как бы снимало с Чарльза какую бы то ни было ответственность за неуравновешенное состояние его супруги.

На деле отчаянные усилия Дианы, направленные на то, чтобы отношение к ней мужа улучшилось, привели лишь к еще более тесному сближению Чарльза и Камиллы. Их близкие отношения были не просто удовлетворением насущной потребности – они стали победой над Дианой. Чем хуже становились отношения принца и принцессы в браке, тем сильнее Чарльз нуждался в любви и поддержке Камиллы.

Брак Камиллы тоже не был счастливым. В течение многих лет она терпела ухаживания Эндрю за другими женщинами и его продолжительные отлучки. Но после того как ее дорогой старый друг Чарльз ясно дал ей понять, что любит ее и испытывает к ней неизменное влечение, Камилла вновь ответила на его чувства. Сочувствующие друзья помогали им решать возникавшие проблемы, предоставляя влюбленной паре свои дома, приглашая их к себе, когда они назначали друг другу свидания, и в определенном смысле легализировали их отношения, позволяя им расцветать в обстановке молчаливого одобрения и тактичного благоразумия.

Когда Диана узнала, что так называемые друзья помогали Чарльзу и Камилле за ее спиной, она почувствовала себя преданной и бессильной одержать победу над ненавистной соперницей. Одной из причин ее отчаяния было то, что, несмотря на ее красоту и прекрасный вкус, она оказалась не в состоянии одолеть невзрачную, игнорировавшую моду фаворитку мужа, которая к тому же была значительно старше ее. Огромное число обозревателей и комментаторов не без ехидства и язвительности разделяли такую точку зрения. Излюбленным журналистским приемом стало противопоставление фотографий двух женщин – опрятной и элегантно выглядящей Дианы и неряшливой и безвкусно одетой Камиллы. Нередко редакторы выбирали снимки, на которых лицо Камиллы искажала гримаса или она выглядела сердитой и недовольной. В действительности Камилла миловидная, аккуратная в одежде женщина с округлыми формами; природа также одарила ее прекрасными волосами, просто она десятилетиями предпочитает укладывать их в одну и ту же прическу.

Несмотря на то что Диана обладала восхитительной фигурой, Чарльз не поддавался обаянию жены – мало того, его шокировала ее экстравагантность. Что касается увеличивавшегося числа свидетельств того, что она тоже была ему неверна, Чарльза это попросту не интересовало – точнее, ему это было безразлично; близкие к нему люди делали вывод о том, что для него было приемлемо все, даже измена, лишь бы Диана находилась подальше от него. Все это ободряло Камиллу, которая каждый раз, когда просматривала газеты или включала телевизор, могла наткнуться на снимки Дианы или связанные с ней истории.

К 1986 г. Диана уже почти не наведывалась в Хайгроув, о котором отзывалась как о тюрьме, а Камилла уже почти поселилась там со своими джек-рассел-терьерами Тоской и Фредди и любимым гнедым гунтером Молли, расположившемся в конюшне Чарльза. Камилла принимала его гостей, которые оставались на ужин, а после вечерней трапезы она и Чарльз удалялись в спальню.

Как-то Камилла столкнулась с Дианой в один из ее редких визитов в поместье. Позже Диана рассказывала подруге: «Я накричала на Чарльза за то, что он спит с этой женщиной в моей постели… Я спрашивала его, почему он с ней трахается… Я была уверена в том, что он спит с этой сучкой… Я знала, что шансов у меня нет. Я знала, что он любит ее, а не меня – и всегда ее любил»56. К тому времени Диана, ставшая очень популярной в средствах массовой информации, всячески стремилась к тому, чтобы широкая публика так же ненавидела Камиллу, как и она.

По мере того как усиливались публичные нападки на Камиллу, Чарльз самоотверженно ее защищал и, общаясь с друзьями, называл ее единственной любовью своей жизни. Камилла поступала так же. На обломках двух несчастливых браков возникла новая великая любовь – так или примерно так полагали или стали считать сторонники Чарльза и Камиллы.

Если Камилле и Чарльзу требовалось моральное или даже социальное оправдание их измен, и он, и она могли сослаться на внебрачные похождения своих супругов. «Эта смешная женщина», – не уставала повторять Камилла, когда говорила о жене своего любовника. Диана, отзываясь в разговорах с друзьями о женщине, которая не желала оставить в покое ее мужа, называла ее не иначе как ротвейлер.

К 1988 г. ревнивая ненависть Дианы к Камилле усилилась, несмотря на то что к этому времени она уже сменила нескольких любовников. Диана говорила о сопернице со своими друзьями и сотрудниками, а в начале 1989 г. поинтересовалась у астролога, как ей быть с «присутствием Камиллы». В феврале во время приема по поводу дня рождения Анабел, сестры Камиллы, принцесса Диана решила выяснить отношения с любовницей мужа.

Уже было достаточно поздно, когда Чарльз с Камиллой куда-то ушли, но Диана их вскоре нашла: они общались с несколькими приглашенными гостями. Она сказала Камилле, что хотела бы переговорить с ней с глазу на глаз. Все отошли в сторону, но Чарльз сделал это неохотно. Диана, как сама она позже вспоминала, была «спокойна, мертвенно спокойна». По одной версии произошедшего, она вежливо спросила Камиллу: «Что я не так делаю? Или со мной что-то не так? Почему он хочет быть с тобой, а не со мной?»57 По другой версии, Диана сказала явно смущенной Камилле: «Я хочу, чтоб ты знала: мне точно известно о ваших с Чарльзом отношениях; я не вчера родилась». В этот момент в разговор попытался вмешаться один из гостей, но Диана продолжала: «Мне очень жаль, что я мешаю вашим отношениям. Ясно, что я вам стою поперек дороги, и вас двоих, должно быть, это бесит, но я прекрасно знаю, что происходит. Не надо меня считать идиоткой»58. По версии одного из приглашенных на ту вечеринку, Диана при всех спросила: «Почему бы тебе не оставить моего мужа в покое?»59 Чарльзу она, правда, сообщила, что сказала Камилле, что любит его. Как бы ни было на самом деле, Камилла больше никогда не разговаривала с Дианой.

В разразившейся в королевском семействе междоусобной войне очевидной победительницей оказалась Диана. Ее самой большой удачей стала договоренность с сотрудником дворцовой охраны, в соответствии с которой тот тайно записал на пленку телефонный разговор Чарльза и Камиллы. В этой беседе они говорили друг другу о том, как соскучились по физической близости, при этом Чарльз признавался любовнице, что хотел бы стать гигиенической прокладкой «тампакс» у нее в трусиках!60

Три года спустя, в 1992 г., эта запись была обнародована. Разразился скандал, получивший название «Камиллaгейт», и люди принялись соревноваться в пародиях на злосчастное высказывание Чарльза о «тампаксе». Некоторые говорили, что запись на магнитной пленке свидетельствовала о том, как Чарльз и Камилла поддерживали и утешали друг друга61. Камилле, например, очень хотелось прочитать речь, которую готовил Чарльз. Принц ответил на сетование Камиллы о том, что она немногого достигла в жизни, весьма своеобразно: он похвалил любовницу за то, что она его любит, и назвал это «главным ее достижением». На это Камилла ответила: «Мой дорогой, это легче, чем упасть со стула»62.

После «Камиллагейта» и выхода в свет в 1997 г. сенсационного издания «Диана. Ее истинная история – ее собственными словами» – откровенной книги Эндрю Мортона о жизни принцессы Дианы и неудавшейся любви, Камиллу стали узнавать всюду, где бы она ни появлялась. И она, и ее жизнь превратились в достояние общественности. Камилла потеряла в весе больше пятнадцати фунтов, она курила одну сигарету за другой и очень страдала из-за того непоправимого вреда, который нежелательная реклама нанесла Чарльзу, ее мужу и своей семье.

Но позже, когда некоторые журналисты высказали сомнения в том, что Камилла была искренне оскорблена как супруга, волна публичного осуждения перекинулась на Диану. Британская газета «Сан», например, решила опубликовать материал, позже получивший известность под названием пленка «Скуиджи». В этой шокирующей записи прослушки торговец подержанными машинами Джеймс Гилби признается Диане в любви, спрашивает ее о том, занималась ли она в последнее время мастурбацией, обсуждает с ней ее опасения по поводу вероятности забеременеть и выражает ей сочувствие, когда она жалуется на «эту мерзкую [королевскую] семейку»63.

Шумиха вокруг Чарльза и Дианы, затронувшая также нескольких любовников Камиллы и Дианы, подкреплялась фактами и в целом носила негативный характер; она нанесла репутации королевской семьи самый ощутимый урон с 1936 г., когда Эдуард VIII отказался от престола, чтобы жениться на Уоллис Симпсон – дважды разведенной американке, в которую влюбился. Чарльза эта история повергла в слезливое и озлобленное отчаяние, и в этом состоянии он даже, подобно Байрону, подумывал о том, чтобы из Англии перебраться в Италию. Королева Елизавета и принц Филипп от нападок прессы были в ярости. «Теперь вся эта проклятая страна знает, с кем ты спишь!» – кричал принц на сына64.

Отец Камиллы, майор Брюс Шанд, негодовал еще сильнее. «Жизнь моей дочери разрушена, ее детей высмеивают и презирают, – говорил он Чарльзу. – Из-за вас опозорена вся моя семья… Вы должны прекратить всякие контакты с Камиллой – и сделать это вы обязаны незамедлительно!»65

9 декабря 1992 г. в Букингемском дворце было объявлено о том, что Чарльз и Диана расстаются. Накануне Рождества 1993 г. Чарльз по телефону сообщил Камилле, что, несмотря на его любовь к ней, он прекращает их отношения. Камилла с достоинством приняла его «окончательное» решение. Но не прошло и трех месяцев, как Чарльз понял, что не может без нее жить. К февралю 1994 г. Камилла снова стала его любовницей.

В июне 1994 г. в телевизионной передаче Чарльз признал, что после пяти лет, прожитых с Дианой, когда надежд на сохранение их несчастливого брака больше не осталось, он и «миссис Паркер-Боулз» стали любовниками. «Она много лет была моей близкой подругой и на многие годы ею останется», – сказал он66. Камилла побуждала его выступить с чистосердечным признанием относительно их отношений, полагая, что сам по себе такой шаг положит конец повышенному вниманию прессы к этой теме.

Реакция общественного мнения на это телевизионное заявление подтвердила ее точку зрения. Чарльз по сути стал одним из множества других мужчин, которые заводили себе любовниц после того, как разочаровывались в браке. Камилла в передаче фигурировала лишь как «другая женщина», которая пользовалась поддержкой общественного мнения. Она вела себя с удивительной выдержкой, и в конце концов ее поддержали двор, отец и муж, который говорил, что вообще не понимает, из-за чего все так суетятся. «Дейли мейл» риторически спрашивала читателей: «Не настало ли время прекратить третировать эту достойную женщину?»67

Диана придерживалась иного мнения. После того как в прессе стали появляться материалы о ее, по всей вероятности, нескончаемых любовных похождениях, она вновь перешла в наступление. В 1995 г. во время заранее отрепетированного телевизионного интервью в программе «Панорама»[22] она призналась миллионам телезрителей: «В этом браке нас было трое, а для брака это многовато»68.

Друг Чарльза, министр обороны Николас Соме, назвал интервью Дианы «настолько жутким, что волосы встают дыбом». Ричард Кэй, журналист, с которым она нередко бывала откровенной, писал, что «повсюду чувствовался смрад возмездия. Она разделалась с мужем и соперницей с таким мастерством, на какое способна лишь женщина, которую предали». «Дейли телеграф», тем не менее, писала о том, что «отдельные сцены разыгранного ею спектакля, по-видимому, подтверждают… ее репутацию человека с неустойчивой психикой»69.

Но разделаться с Камиллой было не так-то просто – у них с Чарльзом все было в порядке. С Эндрю Камилла в конце концов развелась, причем они сделали это мирно, оставшись друзьями; ни бывший муж, ни друзья Камиллы никогда не позволяли себе в отношении нее никаких дурных или непочтительных замечаний. Чарльз выделил в ее распоряжение машину, и несколько дней в неделю они проводили вместе. Хоть Камилла не принадлежит к королевской семье, Чарльз предоставил подруге некоторые привилегии, распространяющиеся на ее членов.

Когда Камилле исполнилось пятьдесят лет, Чарльз решил отпраздновать это событие в Хайгроуве, где с его одобрения она заменила всю пастельную отделку, сделанную по распоряжению Дианы, интерьером, соответствующим его вкусу. Камилла сияла, они танцевали под песни группы «АББА», прижавшись друг к другу. Прием по случаю ее пятидесятилетия, по словам наблюдателей, стал публичным признанием Чарльза в том, какого характера отношения связывают его и Камиллу. Интерес средств массовой информации к их роману продолжался, но неприязни в нем больше не ощущалось. Позже, в 1997 г., Диана погибла в автомобильной катастрофе в Париже, и вновь внимание прессы сосредоточилось на тех, кто остался в живых. Суть этих публикаций отразилась в заголовке одного из материалов – «Может ли Камилла соперничать с погибшей Дианой?»70

Оказалось, что может. Отчасти растущая популярность Камиллы (или, по крайней мере, снижение ее непопулярности) определялась решимостью Чарльза восстановить ее репутацию. Вопрос о том, что он с ней живет, «не обсуждается», говорил он. В 1996 г. он нанял в качестве помощника своего личного секретаря американского специалиста по связям с общественностью Марка Болланда, и тот приступил к выполнению «Операции ПБ [Паркер-Боулз]», направленной на изменение к лучшему общественного мнения в отношении Камиллы с тем, чтобы повысить шансы на их с Чарльзом брак – как во дворце, так и в глазах широкой общественности. Отчасти потому, что уже прошло достаточно времени, Болланду это удалось настолько хорошо, что в ноябре 2001 г. издание «ПР Уик» назвало его лучшим специалистом года. Дело, в котором ему удалось одержать победу, состояло в «проведении кампании, направленной на то, чтобы снискать подруге принца Камилле Паркер-Боулз… которую бульварная пресса называла не иначе как самой непопулярной в Британии женщиной, поддержку общественного мнения»71.

Постепенно образ Камиллы в средствах массовой информации приобрел положительную окраску. В 2000 г. на приеме в честь Константина, бывшего короля Греции, королева Елизавета публично признала Камиллу, хоть раньше отказывалась находиться с ней в одном помещении. В июне 2001 г. Камиллу впервые пригласили в Букингемский дворец на обед к королеве. Месяц спустя Чарльз нежно поцеловал Камиллу на публике. В 2002 г. ее пригласили на похороны его бабушки. Конечная цель Чарльза состояла в том, чтобы жениться на Камилле и тем самым навсегда избавить ее от ярлыка любовницы.

Никогда прежде шансы любовницы на брак с любовником не обсуждались так оживленно. Проводятся исследования опросов общественного мнения и заключаются пари, но вопрос продолжает оставаться открытым, поскольку Чарльзу надо привести ситуацию в соответствие с законом, если он надеется когда-нибудь стать королем Англии. Все указывает на то, что Камилла в конце концов выйдет за него замуж, но не будет иметь права называться королевой. Ведь, как бы то ни было, она развелась с законным мужем и на протяжении долгого времени состояла в любовной внебрачной связи.

Когда Камилла была молода, она иногда в шутку говорила, что ее прабабушка научила ее «сначала приседать в реверансе, а уже потом прыгать в постель». Предания ее семьи об Алисе Kennen приучили Камиллу к мысли о том, что быть фавориткой представителя королевской династии не только вполне приемлемо, но и заслуживает всяческого поощрения. Однако Чарльз – идеалист, и как сентиментальный человек, несмотря на печальный опыт, он продолжает уважать узы брака и ведет себя по отношению к любовнице как к жене. Камилла, видимо, хочет выйти за него замуж, потому что это сделало бы Чарльза счастливым. Если бы Алиса Kennen была жива, такое положение вещей вполне могло бы ее озадачить. Но огромное число королевских фавориток, которых современники презрительно называли шлюхами, скорее всего, наградили бы ее бурными аплодисментами.

Примечания автора

1 King James I, Works, Chapter 20. Цит. по материалам сайта http://www.Norton.com/college/history/Ralph/workbook/ralprs20.htm

2 Основными источниками раздела о Нелл Гвин являются: Clifford Вах, Pretty, Witty Nell: An Account of Nell Gwyn and her Environment (New York: Benjamin Blom, Inc., 1969); Nigel Cawthorne, The Sex Lives of the Kings And Queens of England (London: Prion, 1994); Arthur I. Dasent, The Private Life of Charles the Second (London: Cassel & Company, Ltd., 1927); Christopher Falkus, The Life and Times of Charles II (London: Weidenfild & Nicolson, 1979); Alan Hardy, The King’s Mistress (London: Evans Brothers, 1980); Jane Hoare, «The Death of Nell Gwynne», History Today 1977, 27 no. 6, 396–399; Ronald Hutton, Charles the Second: King of England, Scotland, and Ireland (Oxford: Clarendon Press, 1989); H. M. Imbert-Terry, A Misjudged Monarch (London: William Heinemann, 1917); Roy MacGregor-Hastie, Nell Cwyn (London: Robert Hale, 1987); Tony Palmer, Charles II: Portrait of an Age (London: Cassell Ltd., 1979).

3 Palmer, 75.

4 Цит. no: Michael Kesterton, «Life Studies: The Strumpet Who Stole a King’s Heart», Globe and Mail, Nov. 18, 2000.

5 Там же.

6 В конце жизни Карл собирался предоставить Нелл графское достоинство, но скончался до того, как титул был утвержден.

7 Вах, 161–162.

8 Palmer, 2.

9 Основными источниками раздела о Жан не-Антуанетте де Помпадур являются: Jeremy Black, «Fit for a King», History Today, 37 (April 1987), 3; Susan Conner, «Sexual Politics and Citizenship: Women in Eighteen-Century France», Western Society for French History, 10 (1982), 264–273; Lucienne Ercole, Gay Court Life: France in the Eighteenth Century nep. Gleb Struve and Hamish Miles (London: Hutchison & Co., 1932); Mme du Hausset, Memoirs of Marguerite de Valois Queen of France, Wife of Henry IV of Madame de Pompadour of the Court of Louis XV and of Catherine de Medici Queen of France, Wife of Henri II (New York: P.F. Colloer & Son, 1914); Thomas E. Kaiser, «Madame de Pompadour and the Theaters of Power», French Historical Studies, 19, no. 4 (1996), 1025–1044; Jaques Levron, Pompadour, nep. Claire Eliane Engel (London: George Allen and Unwin Ltd., 1963); J.J. Mangan, The King’s Favour (New York: St. Martin’s Press, 1991). Основными источниками для обсуждения происхождения звания maLtresse еп titre – «официальная любовница» – являются: Oliver Bernier, Louis XIV: A Royal Life (New York: Doubleday, 1987); Vincent Cronin, Louis XIV (London: Collins, 1964); Robert B. Douglas, The Life and Times of Madame Du Barry (London: Leonard Smithers, 1881); James L. Ford, The Story of Du Barry (New York: Frederick A. Stokes Co., 1902); Ragnhild Hatton, Louis XIV and his World (London: Thams and Hudson, 1972); W.H. Lewis, The Splendid Century: Some Aspects of French Life in the Reign of Louis XIV (London: Eyre and Spottiswoode, 1953); Louis XIV, MEimoires for the Instruction of the Dauphin, nep. Paul Sonnino (New York and London: The Free Press and Collier-Macmillan Ltd., 1970.

10 Cronin, 176–177.

11 Levron, 121.

12 Там же, 90.

13 Mangan, 178.

14 Основными источниками этого раздела являются: Olivier Bernier, Louis the Beloved: The Life of Louis XV (London: Weidenfeld & Nicolson, 1984); G. P. Gooch, Louis XV: The Monarchy in Decline (London: Longman’s, Green and Со., 1956); Joan Haslip, Madame Du Barry: The Wages of Beauty (London: Weidenfeld & Nicolson, 1991); Philip M. Laskin, The Trial and Execution of Madame Du Barry (London: Constable & Co. Ltd., 1969); J. J. Mangan, The King’s Favour (New York: St. Martin’s Press, 1991).

15 Bernier, Louis the Belowed, 248.

16 Laskin, 125.

17 Там же, 203.

18 Основными источниками этого раздела являются: Lola Montez, Lectures of Lola Montez (New York: Rudd & Carleton, 1858) и Bruce Seymour, Lola Montez: a Life (New Haven and London, Yale University Press, 1996).

19 Seymour, 105.

20 Там же, 50.

21 Там же, 108.

22 Там же, 11 5.

23 Там же, 157.

24 Montez, 176–177, 190–191.

25 Основными источниками раздела о Катарине Шратт являются: The Incredible Friendship: The Letters of Emperor Franz Josef to Frau Katharina Schratt, ред. Jean de Bourgoing (New York: State University of New York, 1966); Francis Gribble, The Life and Times of Francis Joseph (Fondon: Eveleigh Nasz, 1914); Joan Haslip, The Emperor and the Actress: The Love Story of Emperor Joseph and Katharina Schratt (Fondon: Weidenfield & Nicolson, 1982); Joan Haslip, The Lonely Empress: A Biography of Elizabeth of Austria (New York: The World Publishing Со., 1965); George K. Marek, The Eagles Die: Frantz Josef, Elizabeth, and Their Austria (New York: Harper & Row, 1974); Alan Palmer, Twilight of the Elapsburgs: The Life and Times of Emperor Francis Joseph (Fondon: Weidenfeld & Nicolson, 1994); Joseph Redlich, Emperor Francis Joseph of Austria (Hamden: Archon Books, 1965); Henri Weindel and Philip W. Sargeant, Behind the Scenes at the Court of Vienna (Toronto: The Musson Book Co. Ltd., 1979).

26 Основными источниками раздела об Алисе Кеппел являются: Theo Aronson, The King in Love: Edward Vll’s Mistresses (London: John Murray Publishers Ltd., 1988); C. Carlton, Royal Mistresses (London: Rutledge, 1990); Graham Fisher and Heather Fisher, Bertie and Alix: Anatomy of a Royal Marriage (London: Robert Hale & Company, 1974); Christopher Hibbert, Edward VII: A Portrait (ThetFord: Lowe and Brydome, 1976); Richard Hough, Edward and Alexandra: Their Private and Public Lives (London: Hodder and Stoughton, 1992); Philippe Jullian, Edward and the Edwardians (New York: Viking Press, 1967); John Phillips, Peter Quennell, Lorna Sage, The Last of the Edwardians: An Illustrated Elistory of Violet Trefusis and Alice Keppel (Boston: Boston Athenaeum, 1985); George Plumptre, Edward VII (London: Pavilion Books Ltd., 1995); Diana Souhami, Mrs. Keppel and Her Daughter (London: HarperCollins, 1996).

27 Plumptre, 165.

28 Souhami, 91.

29 Там же, 12, цитата из дневника Вирджинии Вулф, март 1932 г.

30 Caroline Graham, Camilla: The King’s Mistress (Chicago: Contemporary Books, 1994), 152.

31 Основными источниками этого раздела являются: Alice-Leone Moats, Lupescu (New York: Henry Holt and Company, 1955); Prince Paul ot Hohen-zollern-Roumania, King Carol II: A Life of My Grandfather (London: Methuen, 1988); Paul D. Quinlan, The Playboy King: Carol II of Poumania (Westport and London: Greenwood Press, 1995); D. Quinlan, “Lupescu: Romania’s Gray Eminence”, East European Quarterly 28, no. I (1994), 95-104; M. J. Rooke, “Ё1епа Lupescu and the Court oF Carol II”, Contemporary Review, 232, no. 1345 (1978), 84–89. Также были использованы материалы сайта: http://www.heiritageFlms.eom/ROMANIA.html#lncreasing%20Anti-Semitism

32 Prince Paul oF Hohenzollern-Roumania, 94.

33 Quinlan, The Playboy King, 68.

34 Там же, 116.

35 Там же, 119.

36 Там же, 98.

37 Там же, 114.

38 Там же, 123, цит. по: Countess Waldeck.

39 Там же, 124.

40 Prince Paul of Hohenzollern-Roumania, 160.

41 Quinlan, “Lupescu”, 95.

42 Moats, 21.

43 Prince Paul of Hohenzollern-Roumania, 161.

44 Там же, 192.

45 Там же, 223.

46 “Jewish History of Romania”, http://jewishstudents.net/jewishl46/romania.html

47 Основными источниками этого раздела являются: Jonathan Dimbleby, The Prince of Wales: A Biography (London: Warner Books, 1995); Caroline Graham, Camilla the King’s Mistress (Chicago: Contemporary Books, 1994); Andrew Morton, Diana: Her True Story – In Her Own Words (New York: Simon and Schuster, 1997); Sally Bedell Smith, Diana in Search of Herself: Portrait of a Troubled Princess (New York: Signet, 2000); Christopher Wilson, A Greater Love: Prince Charles’ Twenty Year Affair with Camilla Parker-Bowles (New York: William Morrow and Со., 1994); а также многочисленные газетные и журнальные материалы. Существует огромное число (в большинстве своем посредственных) книг о Чарльзе, Камилле и Диане, но, по большому счету, наиболее достоверными и информативными являются работы Мортона, Беделл Смитт, Димблеби и Вилсона.

48 В официальной биографии принца Чарльза Джонатан Димблеби пишет, что их встречу организовала его близкая подруга Люсия Санта-Крус, сказав, что Камилла была «той самой девушкой» Чарльза (182). Смит пишет, что Эндрю Паркер-Боулз охарактеризовал этот рассказ как «чертовски точный» (82).

49 Graham, 8–9.

50 Там же, 12.

51 Там же, 21.

52 В сноске на стр. 288 Джонатан Димблеби отмечает, что истинность этого утверждения невозможно проверить, поскольку человек, представивший соответствующую информацию, скончался.

53 Dimbleby, 286.

54 Там же, 383.

55 Там же, 330.

56 Graham, 93.

57 Smith, 243.

58 “The Diana Tapes”, цит. no: People, 20 октября 1997 г., с. 107.

59 Graham, 106.

60 Там же, 159.

61 Как явствует из магнитофонной записи, которая привела к «Камилла-гейту», в разговоре с принцем-любовником Камилла называла собственного мужа «этот» и с раздражением говорила о том, в каком неудобном положении они с Чарльзом окажутся, если «этот» рано придет домой.

62 Graham, 155.

63 Там же, 131.

64 Там же, 165.

65 Там же, 170–171.

66 Там же, 203.

67 People, 20 марта 1998 г., http://bigmouth/pathfinder/com/people/970804/features/camilla.html

68 Smith, 19.

69 Там же, 350.

70 Associated Press, 5 сентября 1997 г., цит. по: Los Angeles Times.

71 The Times (Лондон), 1 ноября 2001 г. Уволившийся в 2002 г. Болланд называл Чарльза «замечательным человеком».

ГЛАВА 4

Супружеские отношения в аристократических кругах

Леди Бесс Фостер и Джорджиана, герцогиня Девонширская

Леди Каролина Лэм

Клер Клермонт

Графиня Тереза Гвиччиоли

В последней четверти XVIII в. Англия переживала важные изменения. Под воздействием промышленной революции аграрная Британия превращалась в индустриальную державу, где процветали торговцы, а рабочий класс численно увеличивался и все больше нищал. Революция в далеких американских колониях и последующие события во Франции способствовали созданию в Англии касты военных. Но именно Французская революция с ее кровожадными расправами над аристократией заставила своевольные и расточительные высшие слои английского общества содрогнуться и критически переоценить собственный меняющийся мир.

В исчезавшем мире привилегий брак оставался практической договоренностью, залогом которой становились дочери семейств. Счастье в такой ситуации было смутным идеалом, оно не имело ничего общего с браком.

Леди Бесс Фостер и Джорджиана, герцогиня Девонширская1

Счастье не входило в расчеты леди Джулии Стэнли – героини анонимно опубликованного в 1778 г. романа «Сильф», написанного Джорджианой, герцогиней Девонширской. По крайней мере, в ее расчеты на брак, который дал ей титул, звание и кое-что еще. Леди Джулия и лорд Стэнли раньше почти не встречались. Они прекрасно понимали, что браки заключаются так же, как и другие семейные союзы или коммерческие договоры – то есть когда к зову сердца никто не прислушивается. На самом деле со дня их вступления в брак у лорда Стэнли была любовница. «Какой закон не позволяет женщине делать то же самое?» – с грустью спрашивала себя леди Джулия.

Этот вопрос сам по себе содержит вызов, но ответ на него однозначен: закон двойного стандарта, закон, допускающий измену мужей, но осуждающий неверность жен, закон Англии, а на деле закон, распространенный в большинстве стран.

Создательница «Сильфа», которой в то время исполнился двадцать один год, прекрасно знала: это вопрос риторический. Даже когда она впервые выехала в свет легкомысленной шестнадцатилетней девушкой, родители которой только что дали согласие герцогу Девонширскому на предложение жениться на ней, леди Джорджиана Спенсер знала правила брака, по крайней мере те правила, которые распространялись на женщин из аристократической среды. От девушки, выбранной в качестве подходящего сосуда для семени знатного мужчины, ожидали рождения наследника. До этого момента ей вменялось в обязанность хранить мужу верность. А после рождения мальчика она должна была быть предельно осторожной и ни в коем случае не допускать беременности от другого мужчины. Огромную роль здесь играла репутация, и стоило ей лишь раз оступиться, доброе имя можно было утратить навсегда. Мужчина, со своей стороны, должен был защищать и обеспечивать жену и семью.

Джорджиана Спенсер всеми силами пыталась играть по правилам, а когда она чуть сбивалась с пути истинного, ее властная мать, леди Маргарет Спенсер, решительно и безапелляционно напоминала ей о ее обязанностях. Выполнять их было нелегко: муж Джорджианы – Вильям, пятый герцог Девонширский – в лучшем случае относился к ней безразлично, а в основном был замкнут, угрюм и враждебно настроен. Кроме того, с момента их вступления в супружескую жизнь, начало которой знаменовала свадьба, состоявшаяся за два дня до того, как Джорджиане исполнилось семнадцать лет, он изменял ей с любовницей – Шарлоттой Спенсер.

Шарлотта Спенсер (несмотря на фамилию, она никак не связана узами родства с восторженной Джорджианой), хорошо воспитанная девушка с прекрасными манерами, была дочерью бедного священника, со смертью которого осталась без средств к существованию. Шарлотта не могла заработать на жизнь в своем сельском приходе, поэтому решила отправиться в Лондон и стать там белошвейкой или шляпницей. На остановке экипажей она встретила отпетого негодяя – сутенера, выступавшего перед приезжими под личиной участливого друга. Почти сразу же по прибытии в Лондон он соблазнил Шарлотту и бросил. В отчаянии она стала любовницей престарелого гуляки, который вскоре умер, но оставил ей достаточно денег, чтобы открыть шляпную мастерскую.

Именно в этой мастерской ее впервые увидел Вильям, и его настолько поразили обаяние, почтительное обращение и чуткость молодой женщины, что он влюбился в нее до беспамятства. Шарлотта стала его любовницей, переехала в дом, который он для нее арендовал, и подарила этому инертному человеку ощущение счастья. Незадолго до того, как он женился на Джорджиане, Шарлотта родила ему дочь, которую тоже назвали Шарлотта.

Хоть разница в социальном положении делала юридическое оформление их отношений невозможным, Шарлотта покорила сердце Вильяма, и он даже мысли не допускал о том, что брак мог как-то сказаться на его отношениях с любовницей. Таким образом, Джорджиане пришлось бороться за любовь человека, который уже достаточно долго состоял в любовной связи с другой милой женщиной.

Однако вскоре после 1778 г. Шарлотта умерла, и следов ее жизни осталось совсем немного. До встречи с Вильямом она являла собой классический образец соблазненной и покинутой женщины, которой пришлось стать любовницей, чтобы иметь средства к существованию, Шарлотта была беззащитна и опорочена. Во многих отношениях ей повезло больше, чем многим другим: ее второй любовник оставил ей достаточно средств, чтобы она смогла открыть мастерскую, а третий, герцог Девонширский, содержал ее и заботился об их дочери.

Вильям по-своему, то есть в минимальной степени, выполнял свои отцовские обязанности. После смерти Шарлотты он взял маленькую Шарлотту и ее няню, миссис Гарднер, в свой дом в Девоншире, а Джорджиане сообщил, что удочерил девочку. Джорджиана, которую он укорял за то, что та не могла произвести на свет наследника, с радостью встретила девочку и подсказала мужу дать ей фамилию Вильямс, максимально созвучную с его именем. (Незаконнорожденным детям нередко давали фамилии, по которым можно было угадать имена их отцов.) Чета герцогов Девонширских придумала и достаточно убедительную причину удочерения девочки: малышка стала осиротевшей дальней родственницей Джорджианы. Будущее маленькой Шарлотты теперь определилось, причем большую роль в нем предстояло сыграть следующей любовнице ее отца.

Между тем Вильяму требовалась женщина, которая любила бы его так же, как Шарлотта Спенсер, и он обрел такую обожательницу в лице леди Элизабет – или Бесс, как ее называли родные, – Херви Фостер. Как и Шарлотта Спенсер, Бесс была дочерью священнослужителя, но ее отец, епископ Дерри, позже стал графом Бристольским. Тем не менее семья Херви в общественном и материальном отношении стояла неизмеримо ниже герцогов Девонширских. Еще важнее было то, что члены семейства Херви слыли вольнодумцами.

Бесс пережила непродолжительный и горький брак с Джоном Фостером – уважаемым другом семьи. Однако внешнее добродушие Джона не распространялось на его жену, по крайней мере после того, как она узнала, что он спит с ее служанкой, а он выяснил, что у нее есть другая «привязанность». Ни в одном документе до нас не дошли сведения о судьбе служанки-любовницы Джона: она, видимо, была весьма незначительной фигурой, чтобы удостоиться упоминания. Однако нам известно, что, узнав об измене Бесс, Джон пришел в ярость. Он отверг ее мольбы о примирении и вынудил к полному разрыву отношений, что, согласно английским законам XVIII в., давало ему полное право на попечение не только их маленького ребенка, но и того дитя, которое носила под сердцем Бесс. Как только этот ребенок был отнят от материнской груди, Бесс передала его Джону, который отказал ей в праве его навещать. Кроме того, он полностью лишил ее материальной поддержки. Поведение Джона выглядело чудовищным, но было вполне законным, так что Бесс дважды оказалась в роли жертвы.

Ее отец проявил себя таким же жестоким и скупым человеком, как и муж. Он неохотно выделил дочери скудное пособие, которое часто отказывался выплачивать, надеясь на то, что она как-нибудь сама заработает себе на жизнь. С ее несчастной матерью, которая очень страдала в браке, он был груб и не давал ей никаких средств, чтобы та не могла помочь дочери.

Положение Бесс, как это ни парадоксально, усугублялось тем обстоятельством, что графское достоинство ее отца делало ее леди, а этот титул существенно затруднял ей возможность заработать на жизнь в качестве гувернантки или компаньонки – то есть тем, чем традиционно занимались дамы из хороших семейств, испытывавшие материальные затруднения. Не могла она надеяться и на спасительный второй брак, так как для его заключения разведенным женщинам требовалось разрешение парламента, которое выдавалось далеко не каждому просителю. Для близкой к отчаянию молодой женщины чрезвычайно привлекательным в таких обстоятельствах становилось положение любовницы. Позже Бесс писала, что чувствовала себя как жена без мужа и мать без детей, при этом добавляя: «И не на кого мне было рассчитывать, чтобы одолеть все трудности и опасности, поджидающие молодую женщину в моем положении»2.

К счастью для Бесс, ее активы превышали ее пассивы. Она была миниатюрной, удивительно красивой и тщательно следившей за собой молодой женщиной. Она получила прекрасное воспитание, бегло говорила по-французски и по-итальянски. С ней было интересно беседовать, она помнила массу забавных историй. Бесс выбирала себе наряды со вкусом, причем только такие, которые ей шли и подчеркивали ее обаяние. В условиях присущей тому времени мелодраматической сентиментальности в выражении чувств ее можно было назвать человеком открытым и общительным. Она была способна к продолжительной эмоциональной привязанности, предана своим друзьям и детям, с которыми ее разлучили. Бесс необычайно глубоко проникала в свой внутренний мир, анализировала переживания, описывала чувства и действия в дневнике, который никому не показывала, намереваясь распорядиться о его публикации после своей кончины.

Несчастливой чете герцогов Девонширских эту женщину представила мать Джорджианы. Джорджиана прониклась по отношению к Бесс искренним расположением и привязанностью, которая вскоре переросла в любовь, сохранявшуюся всю жизнь. С Бесс обошлись бесчестно – Джорджиана попыталась это исправить. Бесс была бедна и одинока – Джорджиана ее материально поддержала и утешила. И, как это ни удивительно, после знакомства с Бесс холодный и замкнутый Вильям оттаял, раскрылся и даже стал внимательнее относиться к Джорджиане.

Бесс и чета герцогов Девонширских прекрасно ладили между собой. У каждого члена этой троицы было свое прозвище, подчеркивавшее близость их отношений: его женщины звали Канис за любовь к собакам, Бесс стала Рэки из-за хронического кашля, а Джорджиану неизвестно почему они с Вильямом называли Рэт[23]. Очарованная новой лучшей подругой, Джорджиана нашла оптимальный способ укрепить их отношения. Бесс должна была стать гувернанткой молоденькой Шарлотты Вильямс – такое решение очень понравилось Шарлотте, а для Бесс стало спасением в финансовом и социальном отношении.

Джорджиана была человеком незаурядным. Вскоре после свадьбы она оборудовала скромную геологическую и химическую лабораторию и с большим интересом проводила там опыты. Вильям счел, что его жене не пристало заниматься такими вещами, и закрыл лабораторию. Поэтому Джорджиане пришлось направить свою кипучую энергию на другие цели, в частности политические, что пришлось по душе Вильяму. И его семейство, и ее родственники были сторонниками вигов, решительной активисткой которых вскоре стала и она. Джорджиана организовывала бесконечные встречи с угощениями, на которые приглашала сторонников партии и пыталась привлечь потенциальных союзников вигов. Она принимала участие в уличных мероприятиях, связанных с проведением предвыборных кампаний, и, прекрасно зная обо всех опасностях и мерзостях самых неблагополучных кварталов, даже там призывала людей поддерживать вигов.

Политика занимала значительную часть ее времени, но Джорджиане требовались и другие возможности для выхода ее кипучей энергии. Она нашла их в развитии моды и азартных играх. Как законодательница мод она создала такие высокие шляпы, что они задевали низкие потолки, и на их украшение уходило столько перьев, что целым стаям павлинов это грозило остаться без оперения. Как заядлый азартный игрок она иногда проигрывала внушительные суммы, но никогда не признавалась в этом мужу. Большую часть жизни ей приходилось скрываться от кредиторов или морочить им голову, и она это очень переживала, считая свое пристрастие к азартным играм самым большим личным пороком.

Это пристрастие Джорджианы привело к еще большему ее отчуждению от Вильяма и предоставило Бесс чрезвычайно эффективное оружие против нее. Страсть Джорджианы была необузданной и безудержной, этот порок «все быстрее тянул меня к пропасти», признавалась она в дневнике3. Дружба женщин основывалась на безмерном доверии, они делились друг с другом самым сокровенным – Джорджиана целиком и полностью, а Бесс выборочно. Каждый раз, когда долги Джорджианы грозили ей разорением, она посвящала Бесс во все мерзкие подробности своих отношений с кредиторами и умоляла подругу вступиться за нее перед Вильямом, чтобы тот – в который раз уже – дал ей денег.

Мы не знаем, как скоро после знакомства с герцогом и герцогиней Девонширскими Бесс стала любовницей Вильяма. Учитывая своеобразие его характера, вполне вероятно, что он первый влюбился в нее без памяти, а потом какое-то время ждал, намекая ей на свой амурный интерес. Но сблизились они достаточно быстро, что внесло еще большую сумятицу в жизнь Бесс, и без того достаточно запутанную. Ее материальное и общественное благополучие полностью зависело от герцога и герцогини Девонширских, и она прекрасно понимала, что важнейшим фактором, определяющим ее дальнейший успех, является репутация. Джорджиана была бесспорным социальным лидером и держала судьбу Бесс в своих украшенных драгоценностями руках. Вместе с тем Бесс могла быть вполне уверена в том, что Джорджиана не предпримет против нее никаких враждебных действий из опасения, что она расскажет обо всем, что ей известно о ее жизни – от азартных игр до мучений, связанных с приходом «принца» (так они называли месячные), из-за чего регулярно разбивались ее надежды на зачатие ребенка.

Но что могла сделать Бесс в том положении, в каком находилась, с ее потребностями и поставленными целями? Если бы она отказала Вильяму в близости, он мог бы отказать в деньгах или – что представлялось еще худшим вариантом – завести другую любовницу. Если бы набралась храбрости и сказала Джорджиане правду, Бесс почти наверняка потеряла бы свою самую близкую и дорогую подругу. Как бы то ни было, злые языки распускали сплетни, и одной из сплетниц была леди Спенсер.

Бесс пришлось принимать жизнь такой как есть – с обманом и предательством. Она была вынуждена стать лгуньей и лицемеркой. Вновь и вновь она убеждала Вильяма избавить Джорджиану от долгов, а потом благосклонно принимала благодарность подруги. Бесс вместе с Джорджианой приходила в отчаяние от того, что та никак не могла родить ребенка, радовалась, когда Джорджиана произвела на свет маленькую Джорджиану, и все время скрывала ревность к Джорджиане, которая тоже спала с Вильямом. Она проклинала вечную преданность подруге, потом старалась справиться с собственным гневом, поскольку, как ей казалось, весь мир аристократии таял от обаяния и человеческой теплоты Джорджианы. А в тех редких случаях, когда ей представлялось, что подруга ее подозревает, Бесс впадала в ступор, как трус из поговорки умирала тысячью смертей, и воображение рисовало ей картины возвращения к предыдущей жизни.

Через некоторое время герцог и герцогиня Девонширские послали Бесс за границу под предлогом развития культурного образования Шарлотты, а на самом деле – чтобы пресечь разговоры о ее связи с герцогом. Эти слухи расстраивали Джорджиану и тревожили Спенсеров. Из Европы Бесс посылала им восторженные письма, стремясь сохранить влияние и на Вильяма, и на Джорджиану. Кроме того, она пыталась возбудить их зависть, описывая блестящую светскую жизнь при французском дворе, причем все это она придумывала.

Во время тягостного пребывания во Франции Бесс получила известие, подчеркивавшее ущербность и несправедливость ее положения. Примерно тогда же, когда Джорджиана сообщила ей радостную новость – написала о новой беременности, Бесс поняла, что тоже забеременела. По расчетам Бесс получалось, что герцог был близок с ней за несколько дней или даже часов до того, как был близок с Джорджианой. От этих подсчетов ее охватила жгучая ревность.

Еще большую досаду и раздражение у нее вызывало то, в каких условиях ей приходилось вынашивать ребенка. В то время как Джорджиана нежилась в роскоши, Бесс должна была скрывать округлявшийся живот, – а потом, когда пришло время рожать, она с трудом добралась до запущенной и грязной квартирки врача, который взялся принимать роды. Она делила эти унижения с Луисом, своим слугой, изображавшим ее мужа. Как только родилась малышка Каролина, ее тут же передали в бедную семью, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Бесс вернулась к обычной жизни, хотя грудь ее тяжелела от прибывавшего молока, а сердце сжималось от горечи обмана, потому что Каролину нужно было скрывать так же, как скрывают грязный секрет.

Но суть проблемы состояла в том, что, несмотря на жизнерадостные письма, которые она отправляла подруге, Бесс понимала, что рождение Джорджианой ребенка от Вильяма радикально изменило отношения в рамках их некогда такого счастливого трио, лишив их былой легкости. Вильям чувствовал эту тревогу и пытался успокоить любовницу: даже если Джорджиана знает об их отношениях, уверял он Бесс, она не станет против этого возражать. Бесс в этом сомневалась, к тому же она прекрасно понимала, что, в любом случае, все остальные будут ее сурово осуждать.

А в Англии тем временем семья Джорджианы резко критиковала возвращение Бесс в жизнь Вильяма и Джорджианы и выражала по этому поводу недовольство. Сама Джорджиана ничего не замечала. Она думала только о своем самом большом карточном долге: сумма была так велика, что герцогиня даже не надеялась расплатиться. Когда в конце концов она призналась во всем Вильяму, тот потребовал расторгнуть брак. Бесс тайно злорадствовала по поводу страха и отчаяния Джорджианы, но одновременно испытывала ужас при мысли о том, что если Вильям выгонит жену из дома герцогов Девонширских, то, следуя правилам приличия, он и ее должен будет оттуда выселить. Тогда вместо бурной социальной жизни, которую она обожала, в лучшем случае ей пришлось бы довольствоваться таким же положением, какое имела Шарлотта Спенсер, – его воплощением служил бы скромный дом на окраине, круг общения ее ограничился бы визитами Вильяма, будущее стало бы неопределенным и целиком зависящим от его прихотей.

По разным причинам, не в последнюю очередь из-за неуемного тщеславия, Бесс вступила в любовную связь с герцогом Ричмондским. Все это время она клялась в вечной любви и верности мужу Джорджианы и ей самой.

Со своей стороны, Джорджиана (при поддержке верных и преданных матери, сестры Хэрриет и брата Джорджа) противилась любым шагам, которые могли бы свести на нет все шансы на примирение с мужем. Она и ее семья справедливо полагали, что изгнание Бесс возымеет именно такое действие.

Вильям тоже не очень стремился к разводу: долги Джорджианы нанесли серьезный урон его ресурсам, а ее ложь просто выводила его из себя. Однако по закону лишь она могла произвести на свет долгожданного наследника. Кроме того, он уже привык к тому, что две женщины соперничали в борьбе за его внимание. В результате он, Джорджиана и Бесс вступили в нескончаемый переговорный процесс. Джорджиана, сама того не желая, изменила ход событий, рассказав Бесс о том, что жалеет о растрате денег герцога Девонширского. Бесс это поразило, поскольку она была совершенно не готова к доброму и достойному отношению женщины, у которой украла мужа. В такой ситуации ее симпатия к подруге пересилила зависть.

Как ни удивительно, Канис, Рэт и Рэки вернулись к своему ménage a trois[24], будто ничего не произошло. «Как я счастлива от того, что моя дорогая, любимая подруга и мужчина, которого я так сильно люблю и которому всем обязана, соединились как брат и сестра, что они, как мне бы того хотелось, будут делать друг друга счастливыми до самого преклонного возраста», – писала Джорджиана4. Она продолжала испытывать всепоглощающую страсть к азартным играм. Кроме того, у нее завязался роман с герцогом Дорсетским. Бесс снова забеременела, и Джорджиана позаботилась, чтобы у нее во Франции было более удобное прибежище, чем в прошлый раз. Но Вильям сомневался, что это его ребенок, равно как и Бесс, поскольку отцом маленького Огастеса мог быть и герцог Ричмондский.

Джорджиана тем временем тоже забеременела от Вильяма и в 1790 г., к всеобщей радости, произвела на свет Вильяма Хартингтона (Харта) Спенсера – наследника, появления которого с таким явным нетерпением ждал ее муж. Она посчитала, что рождение наследника освобождает ее от супружеских обязанностей. Она начала страстный роман с Чарльзом Греем, политиком гораздо моложе нее, который значительно позже, в 1830-е годы, провел через парламент законы об избирательной реформе. Как и Бесс, которой она продолжала всецело доверять, Джорджиана стала любовницей.

В 1791 г. Джорджиана забеременела от Грея. Вильям в гневе отослал ее во Францию, несмотря на то что там уже бушевала революция, а знакомство герцогини с Марией-Антуанеттой и связи со многими представителями крупнейших аристократических семейств делали ее положение небезопасным. Муж предоставил ей выбор: остаться с Греем или с детьми, которых она никогда бы больше не увидела, если бы решилась продолжать внебрачную любовную связь. Джорджиана сразу же капитулировала. Грей был безутешен и винил ее за принятое решение, но никакие его доводы не могли заставить ее остаться с ним и лишиться троих детей.

Элиза Коуртни родилась в 1792 г. и была отослана к родителям Грея. «Несчастное дитя неосторожности, укрывшееся на чужой груди, позор, сокрыть который нет возможности, любимая, гонимая – прости!» – так в раскаянии позже написала о ней Джорджиана в лирическом стихотворении5. Теперь она, как и Бесс, потеряла ребенка. Она не могла признать Элизу и во время нескольких тайных поездок к дочери обратила внимание на то, что родители Грея относились к ней без любви, как к обузе, обременявшей их существование. Как быки, которые могут тащить свою повозку лишь в одной упряжке, жена и любовница Вильяма Девонширского были обречены на нерасторжимый союз.

В 1796 г. Бесс неожиданно повезло: ее муж скончался, и теперь она, наконец, могла взять под опеку двух своих детей. Десять лет спустя Джорджиана тоже отошла в мир иной, ее здоровье подкосило нервное напряжение, которое она испытывала во время постоянных азартных игр, и преследования кредиторов. Оплакав подругу, Бесс стала убеждать Вильяма взять ее в жены. Неожиданная и преждевременная кончина Джорджианы предоставила Бесс, как она полагала, самый большой шанс в жизни – превратиться из незаметной спутницы герцога Девонширского в истинную герцогиню Девонширскую.

Вильям не поддавался. Он печалился по Джорджиане и беспокоился о том, что скажут люди, если он так быстро женится снова, да к тому же на бывшей любовнице. Но в 1809 г. он смягчился и сделал любовницу женой. Бесс носила титул герцогини Девонширской на протяжении двух лет, но счастья это ей не принесло. Большинство тех, чьего общества она жаждала, избегали ее. Но еще прискорбнее оказалось то, что Вильям вскоре заменил ее новой пассией, с которой стал проводить ночи. Когда в 1811 г. он скончался, его законные дети начали открыто выражать сдерживавшееся раньше недовольство. Они заставили Бесс вернуть семье герцогов Девонширских фамильные драгоценности, которые ей давал Вильям, и просто-напросто выдворили ее из герцогского дома. Пять лет она прожила, почти ни с кем не встречаясь, а потом покинула Англию и уехала в Италию.

В старости Бесс жила спокойно и в достатке. Сын Джорджианы, Харт, ставший новым герцогом Девонширским, пожаловал ей гарантированную пенсию. Бесс до конца сохраняла красоту, пользуясь ею для привлечения новых любовников, в частности одного итальянского кардинала. Она много читала и интересовалась раскопками древнеримских памятников. Больше всего (так Бесс, по крайней мере, полагала) доброта Харта способствовала восстановлению ее социального статуса в глазах хотя бы некоторых из тех, кто входил в круг общения герцогов Девонширских.

Критики Бесс – как современные ей, так и нынешние – оказались суровыми судьями, но, вынося обвинения, они не определили главного злодея, а именно двойной стандарт. Бесс, конечно, была человеком лицемерным и неискренним, но если изображать ее воплощением абсолютного зла, следует возвысить ее до уровня независимого человека, каким она не была. На деле до встречи с герцогом и герцогиней Девонширскими Бесс зависела от двух жестоких мужчин – ее мужа и отца.

Леди Каролина Лэм6

Сексуальная толерантность в отношениях герцогов Девонширских пережила Вильяма и Джорджиану, поскольку передалась дочери ее сестры Хэрриет. Дочь Хэрриет, леди Каролина Лэм, стала одной из самых известных в Англии любовниц. Каролина родилась в чрезвычайно несчастливом браке Хэрриет (Генриетты Френсис Спенсер) и Фредерика Понсонби, третьего графа Бессборо. Хэрриет была слишком сосредоточена на собственном личном кризисе, чтобы дать Каролине систематическое образование и приучить ее к дисциплине, в чем девочка, несомненно, нуждалась. Печальным результатом стал эгоцентричный и избалованный ребенок, отличавшийся грубыми манерами, пугающими приступами раздражения и невероятной лживостью.

Когда Каролине исполнилось девять лет, ее родители завязли в жесточайшей матримониальной распре. Мать закрутила бурный роман с лордом Гранвиллем Левенсон-Гоуэром, мужчиной значительно моложе ее, в надежде облегчить скандальные отношения с мужем. Каролину отправили пожить у тетки – Джорджианы Девонширской. В резиденции герцогов Девонширских атмосфера оказалась немногим лучше, чем дома, и Каролина изводила всех, кто там жил, вспышками ярости и криками, она била и кусала каждого, кто пытался ее приструнить.

Что было делать? Герцог и герцогиня Девонширские решили послать Каролину в светскую католическую школу для молодых дам. Но нрав Каролины оказался сильнее, чем характер директрисы учебного заведения. В отношении учебы эта затея также потерпела полный крах.

Леди Спенсер, властная бабушка Каролины, вызвала семейного врача, и тот, осмотрев строптивую пациентку, заключил: девочка она одаренная, но нервная, и ее чувствительную эмоциональную натуру не следует сдерживать и принуждать к интенсивному обучению. Каролине лучше было не столько учиться, сколько играть в спокойной обстановке, не провоцировавшей у девочки стрессов.

Вот она и играла, «предпочитая мытье собаки… или прогулки верхом всем другим свершениям в мире»7. Девочка вступила в возраст отрочества такой же избалованной и своевольной, какой была в детстве. Она стала очень набожна и на все вопросы, несмотря на почти полную безграмотность, искала ответы в Библии. В тринадцать лет Каролина прошла обряд конфирмации в Вестминстерском аббатстве и с самыми искренними чувствами подтвердила: она понимает, во что верует, и соглашается с этим.

Оформившись физически, Каролина превратилась в похожую на фею сирену, чье экстравагантное поведение восхищало мужчин так же, как и ее привлекательная внешность. Она сочиняла стихи и скакала верхом без седла. Она была веселой, общительной и элегантной. Одевалась она или так, как скорее подобало юношам, или в свободные просвечивающие платья, подчеркивавшие ее женственность. Она покорила сердца многих мужчин, включая своего двоюродного брата Харта, и стала любимицей в аристократических кругах, где ее называли феей, добрым гением Ариелем или – возможно, небезосновательно – дикарочкой, потому что для нее не существовало сдерживающих факторов.

В двадцать лет Каролина вышла замуж за Вильяма Пэма, мужчину значительно старше ее. Внебрачный сын леди Мельбурн и графа Эгремонта (хотя лорд Мельбурн его признал), Вильям познакомился с Каролиной еще тогда, когда она была ребенком. Брак стал итогом санкционированных семьей любовных отношений, при которых жених был добр и любил избранницу до беспамятства, а невеста была невинна и полна романтических иллюзий. Однако сюрреалистический мир Девоншира с его маниакальной страстью к азартным играм и растратам, приемами и спортивными состязаниями, романтической любовью и сексуальными отношениями не подготовил Каролину к замужеству.

Во время церемонии бракосочетания Каролина испытывала нешуточное беспокойство, но позже, оказавшись на брачном ложе, еще сильнее волновалась и дрожала от страха. Вильям очень ее любил, он был нежен в постели с нимфеткой, которая только что стала его женой. Тем не менее начало половой жизни вызвало у нее настолько глубокое отвращение, что потом на протяжении нескольких дней она никого не хотела видеть, даже ближайших родственников. Несколько месяцев спустя ее друзья говорили, что она очень бледна, а мать беспокоилась, потому что Каролина скорее походила на школьницу, чем выглядела как жена.

На деле объяснялось все просто: юная Каролина забеременела. До истечения срока беременности она родила мертвого ребенка. Каролина погрузилась в глубокую послеродовую депрессию и пыталась отогнать тупую боль горячими ваннами, опиумом и участием в безумных пирушках. В то же время она заметила, что Вильям стал уделять ей значительно меньше внимания, и призналась подруге, что испытывает безутешную печаль из-за того, что из преданного поклонника он превратился в невнимательного мужа. Позже Каролина родила другого ребенка, и когда выяснилось, что мальчик родился умственно отсталым и вылечить его было практически невозможно, впала в угнетенное состояние. Третья и последняя ее беременность закончилась выкидышем.

Горе и эмоциональная опустошенность Каролины усугублялись. Она пыталась вновь вызвать у Вильяма интерес к себе, угрожая тем, что станет заводить романы. Вильям в ответ только смеялся и с издевкой спрашивал ее, какой мужчина захочет близости с такой фригидной и сексуально бесчувственной женщиной, как она? «Вильяма совершенно не волновали мои моральные устои. Я могла флиртовать и делать все что угодно с кем захочу», – позже говорила Каролина8.

Она была подавлена, но не побеждена. Она много времени уделяла своей декоративной собачке, которую ей подарил будущий любовник, пока та не покусала ее сына. После этого Каролина дала обет вновь посвятить жизнь мужу, если их сын поправится. Маленький Огастес выздоровел, и благодарная Богу Каролина взялась выполнить свое обещание. Она вернулась к снова желавшему близости с ней Вильяму, но не смогла сделать так, чтобы он вновь стал таким же обожавшим ее поклонником, каким был до свадьбы. К этому времени они состояли в браке уже около семи лет.

Именно в это время подруга попросила Каролину оценить рукопись, которую готовила для публикации. Каролине не хватало общения с друзьями и флирта, чтобы избавиться от одиночества в браке. Она решила заняться самообразованием, последовательно и настойчиво постигая азы гуманитарных знаний. Прочитав «Паломничество Чайльд-Гарольда», она решила встретиться с автором очаровавшей ее поэмы – Джорджем Гордоном, лордом Байроном. После их первой встречи Каролина пророчески написала: «Сумасшествие, жуть, страшно признаться… Это прекрасное бледное лицо и есть моя судьба».

Так начался один из самых скандальных любовных романов девятнадцатого века. Поначалу двое завороженных друг другом любовников были невероятно счастливы. Они часто встречались, и Байрон сумел пробудить в ее стройном и сдержанном теле такую чувственность, о какой Вильям даже помыслить не мог. В разлуке они изливали талант своих сердец в письмах и стихах. Каролина обожала своего Байрона и полностью отдавалась своей любви.

В течение непродолжительного времени Байрон отвечал ей взаимностью, хотя в его к ней отношении были определенные ограничения. Он предпочитал сладострастных женщин в теле и не выносил взыскующих его внимания неуравновешенных субтильных искательниц любовных приключений. В Каролине он особенно ценил живой ум и глубокое понимание его блистательного поэтического мастерства. Также немалое значение для Байрона имели ее связи в обществе. Он очень старался продолжать ее любить, ради чего разжигал собственные чувства пылкими любовными письмами. Даже когда Каролина его чем-то раздражала, Байрон требовал, чтобы она оставила свою семейную жизнь (какой бы она ни была) и уединилась с ним для чтения и обсуждения прочитанного. Он настаивал на том, чтобы она забыла о танцах, потому что не мог спокойно смотреть на нее в объятиях других мужчин, а также из-за врожденной хромоты, которая не позволяла ему танцевать. Каролина уступала, несмотря на то что очень любила танцевать.

В течение нескольких месяцев они наслаждались обществом друг друга. Вильяма Пэма, казалось, это не беспокоило, и он не ставил Каролине палки в колеса, поэтому любовники могли свободно появляться вместе на публике. Некоторые дамы даже приглашали их как пару влюбленных. Но пренебрежение Каролины правилами приличия не на шутку тревожило Байрона, и почти с самого начала отношений из-за этого у них возникали ссоры. Байрон называл ее вулканической женщиной и просил хоть в незначительной степени придерживаться принятых в обществе норм поведения. Но она не могла и не хотела следовать его увещеваниям, причем чем больше Байрон пытался от нее отстраниться, тем активнее она его преследовала. Если они вместе бывали на каком-то мероприятии, Каролина всегда уезжала с ним в его экипаже. Но гораздо хуже было то, что когда он куда-нибудь ходил без нее, она, не обращая внимания на следивших за ней досужих зевак, ждала его на улице.

Поведение Каролины внушало ее любовнику все большую неприязнь. Преклонение перед его гением Байрон теперь воспринимал как подобострастие, а независимый дух Каролины раздражал его и казался поэту несовместимым с женской натурой. Он никогда не восторгался ее хрупкой красотой, которая ассоциировалась у него с истерией и слабым здоровьем. Он изводил Каролину, флиртуя с другими женщинами. Она воспринимала это особенно болезненно, поскольку прекрасно осознавала, что он молод, привлекательность его усиливается по мере того, как крепнет его репутация великого поэта, и он красив настолько, что его даже сравнивали с греческим богом. Однажды, когда Байрон, флиртуя, доверительно беседовал с какой-то женщиной, Каролина так сильно стиснула зубами стакан, что он раскололся.

Менее чем через четыре месяца после их встречи Байрон устал как от Каролины, так и от исступленности, с какой они вместе проводили это время. Он говорил об их отношениях как о «пленительном рабстве» и предлагал на месяц расстаться, чтобы остудить эмоции и вновь сосредоточиться на главном. Позже он объяснял свою неспособность просто прервать эти отношения как собственной инертностью, так и властью Каролины над ним.

Каролина чувствовала нараставшее в нем безразличие и раздражение и делилась своим горем с мужем, который на удивление хорошо ее понимал. Вильям, чувствуя, что Байрон скоро ее бросит, утешал жену как только мог. Но Каролина была безутешна, она поступала все более и более неразумно. Ей пришло в голову, что Байрон должен с ней тайно скрыться. Она переоделась в мужское платье, тайком пробралась к поэту в дом и стала его умолять бежать вместе с ней. Когда он отказался, она попыталась себя заколоть.

Байрон к тому времени уже испытывал серьезную тревогу, но все-таки пока не мог решиться на окончательный разрыв отношений. Вместо этого он посылал любовнице уклончивые сообщения, которые огорчали ее, но одновременно вселяли надежду. Каролина вновь попыталась сделать все возможное, чтобы сохранить возлюбленного. Она послала ему завиток волос с лобка – экстравагантный дар, который Байрон хранил до самой смерти. «Срезая волосы, я порезалась, и кровотечение было сильнее, чем ты того заслуживаешь», – написала она ему, как будто рассчитывая, что он ответит ей подобным образом9.

После этого Каролина сбежала, заложив кольцо с опалом и другие драгоценности, чтобы заплатить за проезд до Портсмута, где она собиралась сесть на первый же готовый к отплытию корабль, независимо от того, куда он направлялся. Ее семейство, придерживавшееся традиционных взглядов, выследило Каролину и вернуло домой. Ее возвращение было осложнено намеком – оказавшимся не соответствующим истине – на то, что она беременна от Вильяма. Она грозилась снова податься в бега – то ли для того, чтобы быть вместе с Байроном, то ли для того, чтобы скрыться от него.

Лава все еще бурлила в жилах байроновского «вулканчика», как он ласково называл Каролину, а сам поэт продолжал сводить ее с ума неопределенными обещаниями и несбыточными надеждами.

В какой-то момент он признался другу, что, если его прижать к стенке, он женится на Каролине, хоть станет после этого несчастным.

Семье Каролины удалось отослать ее в Ирландию, чтобы она поправила там существенно ухудшившееся душевное и физическое здоровье. Она сильно похудела от переживаний и мучилась от бурных перепадов настроения. Пребывая в душевном смятении, она получила последнее письмо Байрона – красноречивое и страстное, полное торжественных заверений в любви, чередовавшихся с сожалениями по поводу смятенного состояния ее души, и вместе с тем выражавшего надежду на то, что они вновь соединятся и до конца будут вместе. Но в то же самое время он параллельно ухаживал за Анабеллой Милбенк, отчасти в надежде на то, что только быстро заключенный брак с любой подходящей женщиной, которая «не выглядит так, будто собирается плюнуть мне в лицо», сможет спасти его от Каролины10. Тогда же он состоял в близких отношениях с леди Джейн Оксфорд – любвеобильной и уже немолодой дамой, изнывавшей от скуки в браке со своим известным, но нудным супругом и разгонявшей тоску любовными приключениями, которыми она с удовольствием хвалилась, и амурными победами, в частности романом с прославленным молодым поэтом.

Непростая любовная жизнь Байрона усложнилась еще больше после того, как Анабелла ответила отказом на его предложение руки и сердца. Он искал утешения в объятиях леди Оксфорд и замужней итальянской певицы, которой упивался в постели, но ее зверский сексуальный аппетит вызывал у него отвращение. Одновременно он намекал Каролине, что не прочь с ней увидеться.

Однако как-то, будучи в дурном расположении духа, он послал ей письмо, злонамеренно составленное леди Оксфорд. «Леди Каролина, – писал Байрон, – я люблю другую… Я более не являюсь вашим любовником»11. Каролина прочитала письмо, и ей стало так плохо, что вскоре она превратилась в похожий на тень, косноязычный, прикованный к постели скелет, обтянутый кожей. Под давлением своей семьи, настаивавшей на разводе с сумасшедшей женой, Вильям сделал отчаянную попытку помочь ей: он отвез Каролину в сельскую усадьбу, которую та очень любила. Тем не менее она была не в состоянии понять, что сама разрушает свой брак. Каролина думала только о Байроне и мстила себе за собственные ошибки членовредительством.

Каролина вновь стала очертя голову скакать верхом. Она резала бритвой себе горло. Она требовала от Байрона вернуть свои подарки, даже самые дешевые безделушки. Она пригласила девушек из местного селения, одела их во все белое и как-то зимней ночью разыграла гротескный спектакль, в ходе которого сожгла изображение Байрона и бросила в огонь копии его писем и разные памятные мелочи, а хор девушек тем временем исполнял саркастическую поэму, приравнивавшую ненавистного Каролине ее личного изменника – Байрона – к изменнику общественному – Гаю Фоксу[25]. Первоначально она собиралась обессмертить себя в пламени, как индийские вдовы во время сати[26]. Вернувшись домой, она послала Байрону описание событий той ночи. Его это оставило равнодушным, и он язвительно написал в ответ, что ею овладел «злой дух Пустобрех». Больше он ей не писал никогда.

Безумная мелодрама Каролины не привела к исцелению. Она забросала Байрона письмами и заявила, что разорит его. Она жалела о том, что сожгла картину, на которой он был изображен, и перехватила другой его портрет, предназначенный для леди Оксфорд. Байрон в гневе проклял ее как маньяка, в которого вселился дьявол, и поклялся, что будет ненавидеть ее до своего смертного часа.

В конце концов, утомленный и озлобленный, он согласился с ней встретиться, хоть раньше на протяжении нескольких месяцев всячески от этого уклонялся. Встреча была волнующей. Байрон плакал и молил Каролину о прощении, а она сначала держалась как каменный истукан, но потом ее охватила безудержная радость, она сказала ему, что он спас ее от отчаяния и одарил неземным счастьем. Они снова стали встречаться, и это продолжалось до тех пор, пока ею вновь не овладело безумие.

Бывшие любовники как-то встретились на званом вечере, и Байрон в насмешку осмелился пригласить Каролину на тур вальса, когда она танцевала с партнером. Она выбежала из танцевального зала, схватила нож и сильно порезала себе руку. Позже Каролина говорила, что сделала это случайно. Свекровь отзывалась о ней как о бочке с порохом, которая может взорваться от любой искры.

Каролина продолжала преследовать бывшего любовника. Ей удалось пробраться к нему в дом и оставить там наспех написанную записку, в которой она умоляла его не забывать о ней. Взбешенный Байрон написал гневное стихотворение «Помню тебя!», в котором проклинал ее как неверную жену и мерзкую любовницу. К этому времени ему уже удалось убедить Анабеллу Милбенк выйти за него замуж.

Каролина, нередко стоявшая на грани самоубийства, боролась за выживание. Жизнь, жаловалась она, вовсе не коротка, как часто сетуют люди, она очень долгая. В распоряжении такой активной натуры, как она, было слишком много свободного времени, особенно если учесть, что спала она совсем мало. Каролина пережила женитьбу Байрона, но когда вскоре брак его распался из-за того, что он часто обижал жену, Каролина вступилась за Анабеллу. Она в письменной форме заявила, что ей доподлинно известно о гомосексуальных похождениях Байрона и о том, что он состоял в связи со своей сводной сестрой Августой Ли. Ее разоблачения на деле были безосновательными, но вызвали столько грязных домыслов, что репутация Байрона и Августы была разрушена, и поэту стало очевидно, что его уже не будут принимать в аристократическом мире, двери которого некогда распахнула перед ним леди Каролина Лэм. В 1816 г. он отправился в добровольное изгнание в Италию и никогда больше в Англию не возвращался.

Байрон уехал незадолго до того, как Каролина предприняла против него новую неожиданную атаку – опубликовала роман. В течение двух лет, прошедших со времени их расставания с Байроном, она втайне писала трехтомное мелодраматическое художественное произведение «Гленварвон, или Фатальная страсть», в основу которого легла подлинная история их с поэтом любовных отношений. В нем она выставила на посмешище Байрона и многих их знакомых, а также почти дословно воспроизвела некоторые его письма. Себя она представила под именем Каланты – обманутой и порывистой героини, преданной ужасным Гленварвоном. «Гленварвон» был написан плохо, в стиле бульварной литературы, но читающая публика раскупала его с энтузиазмом, чтобы скорее узнать раскрытые там тайны. Вильям Пэм пришел в ужас. Каролина предала гласности личные привычки его самого, членов его семьи и его друзей. Он смог выдержать ее измену и открытое публичное преследование ее насмешливого любовника, но выход в свет «Гленварвона» окончательно выбил у него почву из-под ног. В какой-то момент он хотел умереть.

Каролина, не обращавшая внимания на боль мужа, горевала и печалилась по бывшему любовнику еще сильнее, чем раньше. Потом, совершенно одинокая в своем горе, изнуренная душевными муками – возможно, маниакальной депрессией, – она попыталась наполнить смыслом остававшиеся ей годы жизни. Она написала учебник домоводства, который не был опубликован. Она продолжила агитацию за вигов. У себя в спальне Каролина устроила что-то вроде алтаря, на котором стояло изображение Байрона. Она все время следила за его поэтической деятельностью, ростом его признания и славы, а также за ухудшением его душевного состояния.

В 1824 г. в кратком письме Вильям сообщил ей о смерти Байрона и обратился к ней с просьбой вести себя благоразумно. «Я очень жалею о каждом своем недобром слове, сказанном о нем», – жалостливо писала Каролина12.

За ударом, который она испытала после смерти Байрона, последовала публикация «Воспоминаний о лорде Байроне», написанных его близким другом Томасом Медвином. Каролина была совершенно подавлена, когда прочитала, что Байрон расстался с ней, потому что она была тощей и бессердечной чудачкой, которая никогда не любила мужа, и что этой победе на любовном фронте завидовали его друзья. Еще тяжелее она переживала новость о том, что на смертном одре Байрон о ней даже не вспомнил.

В какой-то момент Вильям понял, что уже не может продолжать совместную жизнь с Каролиной, и начал официальную процедуру развода. Каролина била посуду, устраивала жуткие сцены, ставила всех домочадцев в неловкое положение и довела всю семью до полного отчаяния. Она просила Вильяма пересмотреть свое решение и обещала ему быть послушной и тихой. Но было слишком поздно. После этого она сбежала и несколько месяцев бесцельно бродила по Парижу и Лондону. Наконец, Вильям смягчился и позволил ей вернуться домой, но никогда больше не был с ней близок. Ей поставили диагноз: невменяемость – и стали вином и опиумом пытаться избавить ее от страданий, которые она испытывала. Каролина написала еще один роман о потрясающем влиянии на нее наркотических средств и пришла в отчаяние от того, что ни один издатель не стал его печатать. Она написала и сама анонимно опубликовала третий роман, но он не имел успеха.

Жизнь Каролины по-прежнему оставалась безысходной. Общество ее отвергло. Тем не менее ей все еще удавалось привлекать достаточно интересных любовников. Она позволяла им носить подаренный Байроном перстень, избежавший церемонии сожжения. Как только Каролина от них уставала или утомляла их самих, она забирала перстень.

В 1828 г., когда ей было всего сорок два года, она скончалась, примирившись с Вильямом, но не с собственной жизнью, полной страданий. По некоторым сведениям, Вильям посвятил ей нежный и великодушный некролог, где писал, что любовниц поэтов следует судить снисходительно, поскольку их страсть скорее является результатом воспаленного воображения, чем порочности. Вильям также отметил, что, несмотря на неспособность жить ответственно и мудро, Каролина была одаренной и отзывчивой женщиной и скончалась без мучений. В смерти своей Каролина Пэм наконец обрела умиротворение.

Жизнь Каролины Пэм может показаться пустой, потраченной на метания, вызванные душевной неуравновешенностью, эгоцентризмом, а также нестабильным и во многом бессмысленным миром, в котором она появилась на свет, высшим обществом, которое слепило великолепием и одновременно поглощало самое себя, пожирая плоть своих заблудших или заурядных представителей. В истории она осталась лишь как любовница Байрона. Печально, что сама Каролина была согласна с такой интерпретацией своей жизни. Ее непродолжительный роман с присущей ему бурей страстей определил для Каролины суть ее жизни, тем самым придавая смысл ее бессмысленности. Со временем она стала верить, что ее любовь к Байрону и его любовь к ней составили главное достижение ее жизни.

Клер Клермонт13

Байрон еще поддерживал отношения с Каролиной Пэм, когда восемнадцатилетняя Клер Клермонт сообщила ему, что хочет просить его о протекции. Клер была весьма привлекательной, начитанной и независимо мыслящей атеисткой. Она приходилась единоутробной сестрой дочери Мэри Уолстонкрафт – Мэри Шелли, будущему автору романа «Франкенштейн» и жене великого поэта Перси Шелли. Ситуация Клер существенно отличалась от положения Каролины Пэм. В социальном плане она ей значительно проигрывала, а в финансовом отношении зависела от семейства Шелли, прекрасно понимая, что сама должна зарабатывать себе на жизнь.

Однако Клер отнюдь не считала, что достойна жалости. Она оценила свои способности – замечательный певческий голос и литературное дарование – и решила, что с их помощью может сделать сценическую карьеру. Кроме того, у нее вызывал глубочайшее восхищение поэтический гений Байрона, и, по ее собственному признанию, она полюбила его за годы до того, как обратилась к нему за поддержкой.

Свое обращение Клер облекла в форму письма – по-девичьи многословного и дерзкого, с приложением одного из ее литературных опусов и просьбой о встрече, в ходе которой, как она надеялась, Байрон подсказал бы ей лучший способ попасть в мир театра. Клер назвалась женщиной с «незапятнанной» репутацией и с «сердечным трепетом» призналась поэту в любви. Но она была лишь одной из множества доступных ему молодых женщин, а Байрон тогда все еще был потрясен и подавлен (необъяснимым для него) крахом своего брака. «Я чувствую себя так, будто слон истоптал мне… сердце, – печалился он. – Мне трудно дышать»14. Клер – назойливая и романтично настроенная поклонница – его не интересовала. Тем не менее девушка продолжала упорствовать. Они встретились, и Клер поведала ему историю своей жизни с Мэри и Перси Шелли, литературному партнерству которых она жаждала подражать в паре с самим Байроном.

Клер справедливо полагала, что ее сотрудничество с супругами Шелли заинтересует Байрона, однако к ней самой он оставался безразличен. Она предложила ему встретиться и провести вместе ночь. Байрон пожал плечами и принял ее предложение. «Я была молода, тщеславна и бедна», – говорила Клер спустя много времени. Их ночь любви – Байрон лишил ее невинности, и они еще несколько раз были близки – разожгла обожание Клер. «Я не жду от тебя любви; я не стою твоей любви, – писала она. – Я чувствую твое неизмеримое превосходство».

Байрон выполнил ее просьбу – он настолько не хотел ее снова видеть, что чуть было не отменил встречу с Шелли, опасаясь, что при этом будет присутствовать и Клер. Она знала об этом. «Я тебя люблю, ты не проявляешь ко мне никакого интереса, – печально писала она. – Если бы я утонула и дух мой проплыл мимо твоего окна, ты, возможно, сказал бы что-то вроде: “Ah voila!”[27]»15. Но любовь ее была так сильна, что она не могла его не преследовать.

Клер появилась в жизни Байрона именно в тот момент, когда он решил отправиться в добровольное изгнание. По случайному стечению обстоятельств, Мэри и Перси Шелли тоже решили покинуть Англию, чтобы избежать скандальных последствий ухода Перси от жены. Клер увидела в этом перст судьбы и (за их счет) поехала с ними в Женеву, надеясь снова встретиться с Байроном.

Как и в Англии, Байрон поддался ее настойчивым просьбам о встрече. Физическая близость разожгла страсть Клер, но поэт при этом оставался спокоен. «Я никогда не любил и не делал вид, что люблю ее, но мужчина есть мужчина, и если восемнадцатилетняя девушка постоянно перед тобой гарцует, выход из этого положения может быть только один», – признавался он другу16. Вместе с тем Байрон беззастенчиво использовал Клер в качестве переписчика своих рукописей. Несмотря на весьма прохладное его к ней отношение, она с радостью восприняла свою новую роль неоплачиваемой секретарши и сексуального партнера.

Через два месяца Клер поняла, что беременна. Шелли попытался договориться с Байроном о том, что он примет участие в заботе о ребенке, но поэт просто перестал разговаривать с Клер, и в конце концов она вернулась в Лондон. В январе, без какой бы то ни было материальной и моральной поддержки Байрона, она родила их дочь. «И это отродье мое?» – удивился Байрон17.

После рождения девочки Клер и Байрон будто решили померяться силой воли. Клер обожала малышку и хотела ее вырастить. Байрон же, обосновавшийся в Венеции, настаивал на том, чтобы девочку отослали к его сестре Августе. Когда Клер отказалась, поэт решил сам «избавиться от этого нового продукта». Придя в ужас при мысли о том, что Клер может внушить ребенку атеистические взгляды, он предложил передать дочку на воспитание в монастырь в Венеции, где та стала бы доброй католичкой, может быть, даже монахиней.

Клер поняла, насколько Байрона пугал ее атеизм, и нарушила свои принципы, крестив дочку. По настоянию поэта она даже переименовала ее в Аллегру, хотя в течение нескольких месяцев звала ее Альбой. К этому времени положение Клер существенно ухудшилось. Она не имела никаких средств на содержание ребенка, и ей пришлось полагаться только на помощь супругов Шелли. Но Мэри все время опасалась, что Клер попытается соблазнить Перси, который, в свою очередь, очень переживал по поводу слухов о том, что Аллегра – его дочь. Клер решила передать малышку Байрону на том условии, что он предоставит ей право навещать девочку.

Клер и чета Шелли привезли Аллегру в Италию, причем Клер надеялась, что ребенок сможет смягчить сердце Байрона и стать связующим звеном между родителями. Но Байрон отказался видеть Клер. Однако он предоставил приехавшим сельскую виллу, и Клер смогла провести с дочерью еще два месяца. После этого он разлучил Аллегру с матерью и отослал ее английскому консулу с женой, снимавшими временное жилье. Вместе с тем он дал понять Клер, что она никогда больше девочку не увидит.

В жизни Клер началась черная полоса. В течение двух лет она молила Байрона и юлила, желая получить разрешение на встречи с Аллегрой. Поэт был неумолим. Он обращался с Аллегрой как с одним из любимых домашних зверьков в странном зверинце, где растили питомцев, называл ее «мое отродье», хвалился ее байроновской красотой и с сожалением признавал, что девочка унаследовала его упрямство и своеволие. Потом он на какое-то время оставлял ее на попечении разных временных опекунов и собственной прислуги.

Клер в отчаянии обрушила на Байрона шквал писем с обвинениями. Он нарушил все данные ей обещания. Он лишил Аллегру матери. Он принудил ее обратить дочку в католичество, эту религию невежд. Кроме того, она подозревала, что Байрон не заботился о физическом развитии Аллегры. «Мне кажется, что мадам Клэр [так!] – сука проклятая», – жаловался Байрон другу18. На самом деле он чувствовал себя обиженным. Он предпринял несвойственные для него (и весьма благовидные, по его мнению) шаги, связанные с заботой о незаконнорожденной дочери, а ему за это отплатили такой черной неблагодарностью!

Кроме того, Байрон видел черты Клер в дочери, о которой писал, что она трудный и упрямый ребенок. Когда ей было четыре года, он передал ее в монастырь капуцинов Святого Иоанна, где его слава и двойная оплата убедили монахинь проигнорировать правило, запрещавшее брать на содержание детей до семи лет. Байрон объяснял свой поступок так: поскольку английское общество никогда ее не примет, он вырастит Аллегру как добрую католичку, получившую образование в монастыре, и она либо станет монахиней, либо удачно выйдет замуж в Италии. Вполне возможно, что ему просто хотелось избавиться от ее постоянной требовательности и назойливости.

После того как это случилось, Шелли посетил монастырь, где ему позволили встретиться с Аллегрой. Он нашел, что девочка подросла, стала изящнее и бледнее, возможно из-за недостаточного питания, но очень похорошела. Монахини, которых властная Аллегра первоначально приняла за служанок, хорошо к ней относились. Клер, которая в конце концов разлюбила Байрона, не удовлетворилась рассказом Шелли. Она стала готовить план похищения дочери с тем, чтобы потом где-то ее спрятать, но не успела привести его в исполнение – вскоре Аллегра заболела и умерла.

Клер отчаянно горевала, и печаль ее усугублялась сожалением о том, что она сама передала Аллегру Байрону. Он «бессмысленно, намеренно уморил мою Аллегру», писала она десятилетия спустя. И еще: «Если бы мне предложили все блага рая при условии того, что я делила бы их с ним, я бы от них отказалась»19.

Байрон тоже страдал – по-своему. Ужасная весть о смерти Аллегры заставила его «кровь стыть в жилах от скорби», сказал он другу. И добавил: «Возможно, это было самой сильной мукой, какую мне довелось испытать»20. Он также чувствовал некоторое раскаяние, но сохранял при этом самообладание и, в конце концов, легко себя простил. Клер не простила себя никогда.

Во время подготовки к похоронам Байрон согласился на три жалобные просьбы Клер: быть допущенной к гробу, получить изображение Аллегры и прядь ее волос. В остальном он оставался безжалостным. Поэт попросил свою тогдашнюю любовницу Терезу Гвиччиоли организовать доставку тела его дочери в Англию. Сам же заявил, что с него запросили завышенную плату за бальзамирование покойной Аллегры, гроб и услуги похоронного бюро, и отказался платить по счетам.

Позже, несмотря на просьбы нескольких друзей, действующих из лучших побуждений, и обещание, данное Мэри Шелли, Байрон отказал Клер в финансовой помощи. Бездетная, с опороченной репутацией, лишенная средств к существованию и хронически больная, Клер смирилась с мыслью о том, что настало время ей самой зарабатывать на жизнь в качестве гувернантки. Раньше она иногда называла представительниц этой профессии «живые мертвецы».

Следующую половину столетия Клер провела, работая гувернанткой или компаньонкой в Вене, России, Париже и Лондоне. Часто она бывала одинока и подавлена, боялась, что ее погубят лихорадки и болезни, истощавшие ее силы с самого детства. Хоть Клер считала работу гувернантки мукой и каторгой, она не решалась просить выходные или отпуска, опасаясь, что ей откажут от места и она будет голодать. И тем не менее она гордилась своей работой, и когда ее подопечными оказывались трудные или даже злобные дети, она глубоко им сочувствовала и объясняла их наглость и агрессивное поведение ограничениями, установленными для них родителями, что лишало их возможности естественно выражать свою индивидуальность.

Клер постоянно тревожила одна и та же мысль: если ее работодатель узнает, что у нее был рожденный вне брака ребенок, он откажется от ее услуг. Так однажды случилось, когда согласившаяся нанять ее семья взяла свое предложение обратно после того, как выяснилось, что Клер – свободомыслящая атеистка. «Я чувствую тайное смятение, которое пожирает меня тем сильнее, чем сильнее на меня пытаются давить», – признавалась она подруге в 1826 г.21

Несмотря на то что Клер была еще молода и привлекательна, она больше не стремилась к любви. «На лике счастливой страсти, как и смерти, большими буквами написано: finis[28]», – полагала она. Ее собственная страсть длилась всего лишь десять минут, «но эти десять минут исковеркали всю мою дальнейшую жизнь; однако страсть, Бог знает почему, без всякой моей вины исчезла, не оставив никакого следа, только сердце мое опустошено и разбито так, как будто его обожгла тысяча молний»22.

В 1841 г., девятнадцать лет спустя после смерти Перси Шелли, его наследник выделил Клер двенадцать тысяч фунтов – первые в ее скудной жизни средства, которые могли обеспечить ей финансовую безопасность. Она вложила все доставшееся ей наследство в приобретение ложи в Королевском оперном театре в Лондоне, но прибыль от ее сдачи в аренду была настолько незначительной, что Клер решила ее продать. Ей всегда не хватало денег, она переезжала с одной обшарпанной квартиры на другую в поисках такого жилья, где можно было бы сохранить хрупкое здоровье.

В неустроенности жизни Клер стремилась к интеллектуальному подъему, который испытывала в обществе Мэри и Перси Шелли. Она пыталась заработать на жизнь писательским трудом, и два ее рассказа были опубликованы, но – по ее собственному настоянию – под именем Мэри Шелли. У Клер было много друзей, их общество доставляло ей радость, и отношения с ними не прерывались, а, наоборот, углублялись, несмотря на ее острый язычок и склонность к пикировкам.

Позже Клер вернулась в Италию и, как это ни удивительно, стала ревностной сторонницей римско-католической церкви. Когда ей было уже под восемьдесят, один из ее гостей описал ее так: «Миловидная пожилая дама – все тот же ясный взгляд, порой искрящийся иронией и весельем; лицо ее гладкое и чистое, как было в восемнадцать лет, чудесные седые волосы, неизменной осталась ее гибкая и стройная фигура… смех как серебристый колокольчик»23. Клер наконец удалось избавиться от «этой печальной меланхолии», когда она думала о том, как много у нее было «выдающихся и достойных» друзей. Сожаление у нее вызывало лишь то, что она «прошла по жизни без наставника и без спутника»24.

Клер скончалась в 1879 г. во сне, не дожив месяца до своего восьмидесятого дня рождения. Эпитафию, которую она сама себе выбрала, гласит:

Она провела жизнь в страданиях,

расплачиваясь не только за грехи,

но и за добродетель25.

От других любовниц Байрона Клер Клермонт отличает то обстоятельство, что поэт никогда ее не любил. Она никогда не понимала по сути консервативные и элитарные социальные представления Байрона. Кроме того, она так и не смогла осознать, что ее постоянные притязания на его время (а также внимание и любовь), наряду с робкими попытками его изменить – убедить его правильно питаться и пить в меру, – а также колкие, саркастические замечания по поводу его друзей, – все это раздражало Байрона до такой степени, что порой он приходил в бешенство.

Придирчивый, требовательный тон ее писем может вызвать неприятие даже у самого доброжелательного читателя. Не удивительно поэтому, что многие из них смяты, как будто Байрон пытался задушить эти послания за неимением самой Клер.

Слишком поздно – уже потеряв ребенка – ей удалось распознать истинную сущность Байрона. Но Клер так никогда и не уяснила себе, что они с ним воплощали разные миры, которые лишь волею судьбы пересеклись: Байрона породил привилегированный и надменный мир, Клер – хрупкий и опасный. Клер (а позже Аллегра) стала заложницей жестких законов, лишавших незаконнорожденных детей большей части прав и усиливавших их осуждение обществом, – тех самых законов, которые Байрон использовал, чтобы лишить любовницу дочери.

Графиня Тереза Гвиччиоли26

Тереза Гвиччиоли стала последней и самой сильной любовью Байрона, хотя перед своей безвременной кончиной он к ней уже охладел и чувства его притупились. При этом с самого начала их отношений он не хранил ей верность. Циничный и неугомонный Байрон встретил восемнадцатилетнюю Терезу Гамба Гизелли через год после того, как она вышла замуж за весьма состоятельного шестидесятилетнего графа Алессандро Гвиччиоли.

Тереза отличалась необычайной красотой: широкие бедра, узкая талия и полная грудь, которая приводила Байрона в восторг. Ее пышные светлые волосы ниспадали до плеч крупными локонами. У нее были огромные глаза, изящно изогнутые брови, тонкий орлиный нос, на красиво очерченных полных губах ее часто играла улыбка. Лишь пропорции частей ее тела имели некоторую неправильность: из-за коротковатых ног складывалось впечатление, что туловище Терезы излишне массивно.

Общение с аристократкой Терезой доставляло Байрону удовольствие. Она получила образование в монастыре, ее брак устроил отец. Она много читала, была (по оценке Байрона) «в меру умна» и любила литературу. К тому же ее можно было назвать безнадежным романтиком, воспитанным на традициях обольщения и интриги. После года жизни в браке без любви и добросовестного исполнения супружеских обязанностей – то, что происходило в спальне, Терезу вполне удовлетворяло – она увлеклась Байроном столь же самозабвенно, как и он ею. Она называла их взаимное влечение «таинственным», бередящим душу и чарующе волнующим.

Тереза сдалась легко, после одной-единственной встречи наедине, во время которой расцвела их любовь – они так описывали зарождение чувственного влечения друг к другу. На следующий день они уже стали близки. В сексуальном отношении они прекрасно подходили друг другу, поскольку Тереза была так же раскованна, как и Байрон. Любовь обретала форму чувственной страсти, которой Байрон был подвержен в той же степени, что и Тереза. Почти. Если бы он узнал, что она способна на фальшь или обман, говорил он друзьям, у него достало бы самолюбия, чтобы прекратить с ней всякие отношения.

Любовники встречались и познавали тела друг друга в течение четырех дней. Но Байрон никак не мог ограничиться только одной женщиной. Он продолжал ухаживать за другой восемнадцатилетней аристократкой так усердно, что почти сразу же после признания Терезе в вечной любви бросался к Большому каналу и приезжал к другой своей даме, по дороге промокнув в гондоле до нитки. Тереза пребывала в блаженном неведении относительно внеурочных свиданий любовника; слишком наивная, чтобы переживать по поводу эпизодичных приступов сплина у поэта, она оставалась совершенно счастливой.

Байрон продолжал любить Терезу, но его все больше волновала ее бестактность, несдержанность и самонадеянность, подкрепленная тем, что ей удалось заполучить в любовники знаменитого английского поэта – «моего Байрона», как она его называла. И хоть он не терпел неловких ситуаций в обществе и от истерик в стиле Каролины Пэм у него кровь стыла в жилах, Байрон тоже при каждом удобном случае всем рассказывал о своей новой любви.

У любовников были сообщники: служанка Терезы Фанни Сильвестрини и священник, передававший страстные письма, которые они часто посылали друг другу. Как всегда, для Байрона такие послания составляли важнейшую часть отношений, хотя письма ему приходилось писать по-итальянски. С самого начала романа он скептически относился к неизменности их любви, предупреждая Терезу: «Чувствами нельзя управлять, но они составляют самое прекрасное и хрупкое достояние нашей жизни»27. Тем не менее он заверял ее в своей преданности и клялся, что теперь даже не взглянет ни на какую другую женщину.

Тем не менее он продолжал встречаться с другой молоденькой венецианкой, одновременно умоляя свою сводную сестру Августу вновь подарить ему любовь. Тереза об этом даже не подозревала. У нее возникли собственные проблемы. Она была на четвертом месяце беременности, и это был уже второй ребенок, которого она вынашивала. Годом ранее она произвела на свет мальчика-наследника, но он умер. Через десять дней сумасшедшей любви с Байроном, настолько страстной, что это могло повредить ее здоровью, она должна была последовать за мужем в Равенну.

В Равенне у Терезы начала развиваться затяжная болезнь, которую она приняла за чахотку, но на самом деле ее организм испытывал последствия выкидыша. В пламенных письмах Байрон бранил любовницу за расставание и молил сохранить их любовь. Вместе с тем он предупреждал Терезу о том, что, по крайней мере, в Англии его любовь оказывалась роковой для тех, кого он любил. С другой стороны, в письме к другу он язвительно написал: «Не я был отцом плода… был им граф или нет – понятия не имею; хотя он бы, наверное, мог»28.

Тереза тем временем жаловалась ему на то, что завистницы распускают о ней грязные слухи. Байрон был обеспокоен и как-то, поддавшись настроению, поехал в Равенну. Но Тереза держала его на расстоянии, и от этого тревога его нарастала. Потом она ненадолго с ним увиделась. После этого он предложил ей бежать вдвоем – словно вспомнил безумства, сопровождавшие его отношения с Каролиной Пэм. Но Тереза отказалась, поскольку знала то, что Байрону еще только предстояло узнать, а именно: в Италии замужняя женщина могла иметь cavaliere servente[29] – вечно преданного и верного ей кавалера, который следовал за ней всегда, когда она того желала. Терезе не надо было никуда бежать. Она могла иметь мужа, Гвиччиоли, и любовника, Байрона, одновременно.

Институт верных рыцарей был неразрывно связан с браком. Брак продолжал оставаться предметом договоренности родителей, и неудовлетворенные мужья просто заводили себе любовницу. Знали об этом их жены или нет, были ли они против – это мало кого интересовало. Важным считалось лишь то, чего хотел и в чем нуждался муж.

Но жены в этих запланированных родителями браках тоже имели свои желания и потребности, и их проблемы был призван решить необычный институт «верных рыцарей» с детально разработанными правилами поведения и знаками отличия. Cavaliere servente обычно появлялся после того, как женщина производила на свет наследника мужу и – желательно – еще одного или двух детей. После этого она была вольна весело проводить время с amico – «другом», который появлялся на сцене вроде бы в роли целомудренного почитателя, понимая, что эту роль при женщине ему придется играть вечно. Муж «подруги» его принимал, а на деле нередко и выбирал. Предпочтение мужья отдавали священникам благодаря их обету безбрачия, даже если те его нарушали, не вступая в брак.

Amico имел много обязанностей, в частности ему надлежало хранить верность даме сердца, он никогда не мог жениться и покидать Италию. В отношении ее мужа ему следовало проявлять самые сердечные чувства и всячески выказывать уважение, как будто они были близкими друзьями.

Вместе с тем система «верных рыцарей» в определенном смысле охраняла интересы мужей: если муж умирал, его веселая вдова никогда не могла выйти замуж за своего «друга». Иначе говоря, убийство или подозрительный несчастный случай не могли изменить статус amico, что, видимо, должно было утешать многих ненавидимых (и ненавидящих) мужей. Объяснение этого состояло в том, что отношения «друга» с его избранницей носили исключительно платонический характер, их любовь была чистой и целомудренной. Брак подразумевал сексуальные отношения, невообразимые (по крайней мере, так принято было считать) между ат/со и его замужней дамой сердца. Очевидно, что этого не происходило, а потому не должно было и не могло случиться просто из-за смерти мужа.

Поведение жены также регулировалось определенными правилами. Она могла встречаться с «другом» у себя дома, но не у него. Она могла приглашать его в театр, в ложу своей семьи, но даже помыслить не могла наблюдать представление из его ложи. На деле она навечно была привязана к мужу и даже не помышляла о том, чтобы от него сбежать. Замужняя женщина должна была проявлять восхищение мужем и привязанность к нему, никогда не срамить и не бесчестить ни его, ни его семью, ни собственного отца.

В первый год замужества Тереза старалась полюбить своего престарелого супруга, родить ему сына и не обращать внимания на рассказы о его недостойном поведении в отношении двух ее предшественниц. (После того как первая жена упрекнула его в том, что он совратил нескольких ее служанок, Гвиччиоли сослал ее в деревню. Потом он вызвал ее домой и убедил изменить завещание в его пользу. Вскоре после этого она умерла при подозрительных обстоятельствах. После ее кончины Гвиччиоли женился на одной из служанок, которая родила ему семерых детей. В тот вечер, когда его вторая жена умерла, он пошел в театр.)

Но любить Гвиччиоли было трудно – злобный взгляд и тяжелые, зловещие черты лица делали его крайне непривлекательным. Кроме того, его совершенно не волновали ни чувства Терезы, ни ее компания. Ей хотелось развлекаться с «верным рыцарем», пусть даже он хромой, лысеющий, полнеющий и, как говорят, богатый английский поэт. Почему бы и нет?

Байрон разделял нелестную оценку собственной внешности, которой придерживался Гвиччиоли. В тридцать лет он тучнел, седел, лысел и очень беспокоился о том, чтобы у него не выпадали зубы. Он пытался похудеть, соблюдая строгую и вредную для здоровья диету, принимая слабительное, слишком усердно занимаясь гимнастикой и потея. Он смазывал волосы маслом, чтобы скрыть седину, и пытался отвлечь внимание от своей неуклюжей походки. К счастью для Байрона, Тереза обожала поэта таким, каким он был, и пренебрежительное отношение к нему мужа ее более чем устраивало.

И действительно, Гвиччиоли способствовал развитию их связи, пригласив Байрона поселиться в его дворце. Кроме того, он «занял» у поэта приличную сумму денег и попросил его выхлопотать для него назначение почетным британским консулом в Равенне, о чем давно мечтал. (Положение консула давало ограниченные привилегии, в частности право свободно передвигаться по всей Италии. Гвиччиоли играл достаточно активную роль в оппозиционных политических кругах и боялся лишиться возможности наведываться в свои имения, расположенные в разных районах страны.) Байрон попытался выполнить просьбу Гвиччиоли, но у него ничего не получилось.

Жизнь под одной крышей не облегчала любовникам возможность заниматься любовью, и им приходилось придумывать предлоги для того, чтобы встречаться наедине в других местах. Они все реже бывали близки. Кроме того, Байрон решил взять к себе Аллегру, которая к тому времени стала серьезным и своевольным ребенком, страдавшим от того, что ее постоянно передавали от одних воспитателей другим.

Тереза была счастливее Байрона, который лицемерно жаловался на то, что мужчина не должен находиться в подчинении у женщины и что его «существование [в качестве cavaliere servente] следует осудить»29. Но сам он ничего не делал, чтобы изменить положение вещей, а Тереза не представляла себе силу глодавшей его тоски. Да и как она могла себе это представить? В его письмах, восторженных и страстных, говорилось о вечной любви и его ревности, вспыхивавшей, когда (как ему казалось) она смотрела на другого мужчину или – что было гораздо мучительнее – когда поэта одолевали мысли о том, что Терезе приходится исполнять ее супружеские обязанности.

Байрон скрывал нараставшее беспокойство, жалуясь на жизнь друзьям. Ночи проходят быстрее с любовницей, чем с женой, язвительно говорил он, но вечера кажутся нескончаемыми. В поэме «Дон Жуан» он выразил эту жестокую мысль в бессмертной форме:

              …будь Лаура

Повенчана с Петраркой – видит бог,

Сонетов написать бы он не мог![30]30

Вместе с тем Байрон считал, что амурные связи и отношения имеют решающее значение для его творчества. Как бы он мог писать такие замечательные стихи, спрашивал поэт друга, если бы не «соития» (или «совокупления», если использовать современный эквивалент) – в экипажах и гондолах, у стен, на столах и под столами? Он допускал, что был бы гораздо меньше сдержан в выражениях, если бы не возможное публичное возмущение публики, которого он опасался, работая над «Дон Жуаном». В этой связи поэт отмечал, что «ханжество несравненно сильней, чем п…а»[31]31.

Байрон продолжал терзаться молча, его доводили до белого каления неизменное обожание Терезы и ее восторженные высказывания о значении его поэзии, особенно об упоминании в его стихах бывших любовниц. Кроме того, его приводила в отчаяние тоска по родине, бич изгнанников. Поглощенная своими проблемами и самоуверенная Тереза отказывалась замечать многочисленные намеки Байрона на то, что он чувствует себя несчастным.

У графини в это время действительно были проблемы, которые она не могла игнорировать. Она и Байрон слишком явно издевались над итальянскими правилами приличия, причем потрясенные наблюдатели неоднократно ставили об этом в известность и ее мужа, и отца. В конце концов Терезе пришлось признать: она оказалась в весьма неловком положении.

Такого же мнения придерживался и Гвиччиоли. Он вручил ей список «Обязательных правил», определявших каждую деталь ее жизни. Граф решал, когда ей следует вставать по утрам («не поздно»), слушать музыку или читать («после полудня»), как ей надлежит себя вести («не проявляя тщеславия или нетерпения»), говорить («приятно, вежливо») и даже появляться на людях («с видом совершенной покорности»). Но прежде всего, значилось в «Правилах», она должна прекращать отношения с любым человеком, пытающимся привлечь ее внимание, которое целиком и полностью должно быть сосредоточено на муже. Неожиданно, по крайней мере для Гвиччиоли, Тереза отказалась выполнять его требования и быстренько составила свой список, в котором говорилось, что она хочет вставать, когда ей заблагорассудится, требовала предоставить в ее распоряжение полностью экипированную лошадь и – самое главное – право принимать любых посетителей, которых ей захочется видеть, иначе говоря, право на продолжение встреч с Байроном. Во время этого драматического столкновения Гвиччиоли потребовал от нее сделать выбор между мужем и любовником. «Я выбираю моего amico!» – воскликнула Тереза.

В какой-то момент Гвиччиоли попросил Байрона помочь ему укротить свою своенравную супругу. Байрон сказал, что готов уехать из Италии, если это поможет разрешить ситуацию. Тереза негодовала, а Байрон тем временем разрывался от желания увидеться с Августой дома в Англии и столь же сильного стремления остаться рядом с Терезой. Он вел себя непоследовательно: уложил вещи в сумки, вызвал гондолу, а потом, в последнюю минуту, решил остаться. У Терезы вновь обострилась прежняя болезнь, графиня истерично (и лживо) клялась отцу и мужу, что не спала с Байроном, и убеждала их в том, что ей нельзя запрещать с ним встречаться. В конце концов они согласились. Накануне Рождества 1819 г. Байрон с Терезой вновь соединились.

Гвиччиоли опять предложил Байрону комнаты в своем доме, и тот согласился. Потом граф приказал по меньшей мере восемнадцати своим слугам шпионить за женой и ее «другом». Он стал давить на Терезу, чтобы та убедила Байрона предоставить ему новый «заем». Но поэт, как известно, отличался скупостью, и финансовые требования Гвиччиоли больше всего осложняли отношения Байрона и Терезы.

Гвиччиоли тоже поднимал ставки. Он предъявил доказательства неверности Терезы, полученные от слуг, и потребовал развода. Семья Терезы, обладавшая обширными связями, объединила усилия и смогла предотвратить развод, который нанес бы урон ее репутации и повлек за собой неприемлемые финансовые потери, и вместо этого ее родственники стали настаивать на раздельном проживании супругов по решению суда. Байрон тоже подключился, уговаривая Терезу остаться с мужем. Она отказывалась, потом сказала, что готова пойти на это, но лишь при условии, что ее «друг» Байрон всегда будет рядом с ней.

Теперь положение стало резко ухудшаться. Байрон не хотел отрывать ее от мужа, от семьи, увозить из страны, а Тереза рыдала, сомневаясь в его любви. Гвиччиоли, надеясь на предотвращение решения суда о раздельном проживании, которое грозило ему не только публичным позором, но и выплатой пособия на содержание жены, умолял Байрона убедить Терезу любить его – ее мужа.

Конфликт между любовью и долгом сделал примирение графа и графини невозможным. Байрон, прижатый к стенке, согласился остаться подле любовницы. Тереза ликовала. «Обещание!!!! быть моим мужем!!» – позже напишет она на письме, в котором он объявил ей о своем решении. Даже оглядываясь назад, она отказывалась признать нежелание Байрона пойти на этот шаг, его фатализм, его усталость от всей этой запутанной истории.

Капитуляция Байрона привела к тому, что в их романе с Терезой наступил самый спокойный период. Графиня Гвиччиоли получила постановление суда о раздельном проживании. Это решение было мотивировано недостойным поведением супруга; таким образом, она сохранила свое приданое и имущество. Тереза тайком покинула дом мужа и перебралась в дом отца, где они с Байроном регулярно встречались на протяжении всей зимы. В тот период поэт уделял ей все меньше и меньше времени. По ночам он читал и писал, просыпался поздно и снова садился за работу. Потом он совершал конные прогулки с ее братом, ужинал, после чего ненадолго оставался с ней наедине.

Через некоторое время Байрон закончил новую книгу стихов, ставшую ему наградой за продолжение отношений с любовницей. Тереза была в восторге и, несмотря на свой далеко не безупречный английский, вчитывалась в каждое стихотворение, пытаясь проникнуться его образами, а также ощутить те переживания и чувства, которые вдохновляли ее любовника. Тереза верила, что в конце концов ей удалось сделать так, что Байрон рядом с ней проведет всю оставшуюся жизнь. Байрон тоже принимал жизнь с ней как свою судьбу, хотя, в отличие от Терезы, он уже не испытывал «безумной влюбленности». (Именно в этот период творчества Байрон передал Аллегру на воспитание в монастырь, который выбрал из-за того, что его покровителями были дедушка и бабушка Терезы. Потом он был слишком поглощен поэзией, чтобы наведаться к дочке, даже тогда, когда она серьезно заболела.)

Примерно в этот же период Тереза покинула дом отца и переехала к Байрону, тем самым серьезнейшим образом нарушив условия соглашения о раздельном проживании с мужем, равно как и правила отношений с «верным рыцарем». Однако порадоваться этому ей не удалось. Жара в то лето выдалась такая, что наступила засуха, а Байрон проводил с Терезой совсем немного времени. Но гораздо хуже оказалось то, что переезд не прошел для нее даром: папа римский распорядился приостановить выплату ей пособия.

В этот период изменчивая итальянская политика и активная поддержка семьей Терезы (и Байроном) карбонариев – членов тайных революционных обществ, требовавших национальной независимости и единства Италии, – заставила семейство Гамба перебраться в Геную. Там Тереза и Байрон снова жили под одной крышей, однако поэт до минимума ограничил отношения с любовницей: он запретил ей появляться в своей части дома и общался с Терезой только в письменной форме. Когда умерла ее любимая сестра Каролина, Байрон написал Терезе краткую записку с соболезнованиями, но навестил графиню лишь через четыре дня.

Жизнь Терезы разрушилась. Куда делась ее великая любовь? Все чаще и чаще она изводила Байрона приступами ревности, которые тот называл éclats[32]. Байрон отдалялся от своей сбитой с толка любовницы слишком явно, и той казалось, что он склонен ее бросить. Внезапно поэт заявил, что оставляет ее и уезжает в Грецию, где в то время разворачивалось восстание против турецкого владычества. Терезу эта новость сильно расстроила. Она сказала, что тоже отправится в Грецию. «Абсурдная женская натура», – так прокомментировал ее поведение Байрон, опасаясь, что она будет закатывать ему сцены. Делать это она не стала, но страдания Терезы не уменьшились: она горевала из-за того, что Байрон намеревался ее покинуть, иногда плакала и висла у него на шее, иногда высокопарно рассуждала о его благородстве и жертвенности.

Перед отъездом Байрон переделал завещание: он оставил Терезе пять тысяч фунтов, которые предназначались Аллегре. Тереза восприняла новость о наследстве с негодованием и слезами на глазах, так как всегда отказывалась от любых дорогих подарков, за исключением золотого кольца, которое вызывало у нее незабываемые воспоминания сентиментального характера. Ее любовь совершенно бескорыстна, говорила она Байрону, и ей от него ничего не надо, кроме такой же преданности. Поэт признавался друзьям, что, в отличие от большинства женщин, Тереза действительно была в высшей степени чужда корысти. Видимо потому, язвительно добавлял при этом он, что она была богатой наследницей.

Терезу сильно огорчала предстоящая разлука. Правила поведения «верных рыцарей» запрещали «другу» покидать избранницу, но Байрон сделал это, разбив ей сердце и унизив в глазах общества.

Тереза столкнулась и с проблемами практического характера, а именно с последствиями решения папы римского о приостановке выплаты ей пособия. Она и ее семья отвергли предложение Байрона о материальной помощи, и в результате Тереза оказалась без денег. В Риме, где она должна была жить по распоряжению папы, ей пришлось поселиться в мансарде Паоло Косты – ее старого друга и учителя. (Бедность Терезы была относительной. Она жила там со служанкой.) Отец ничем не мог ей помочь, потому что революционная деятельность довела его до тюрьмы.

Байрон больше не служил ей утешением. Время от времени он присылал ей краткие записки с обещаниями навестить ее или послать за ней кого-нибудь, но этого так и не произошло. Его последняя записка, посланная через год после того, как он уехал в Грецию, представляла собой написанное неразборчивым почерком приложение к длинному, полному нежности письму брата Терезы, который сопровождал Байрона.

Даже в тот безумный и захватывающий год, когда он донкихотствовал, принимая участие в освобождении Греции, которому отдал все силы и собственное состояние, Байрон испытал еще одну эмоциональную привязанность. Может быть, он даже влюбился в Лукаса, пятнадцатилетнего греческого мальчика, которого так баловал, что в какой-то момент отрядил под его командование тридцать солдат. Лукас, однако, не отвечал взаимностью на привязанность Байрона.

В 1824 г., в возрасте тридцати шести лет, Байрон скончался. Его предсмертные слова, записанные несколькими свидетелями, были обращены к Аде, дочери от Анабеллы, и Августе, его сводной сестре. Ни о Терезе, ни о Клер, ни о Каролине, ни о других своих любовницах он не вспомнил.

Великая любовь Терезы завершилась. Ей очень хотелось провести всю жизнь с любимым amico, чья смерть разрушила ее мечты, когда ей было всего двадцать три года. Все, что у нее осталось, – это стопки писем: ее переписка с Байроном и Байрона со многими другими людьми, включая флиртовавших с ним женщин. А еще у нее осталась брошь, которую прислала ей Августа, сводная сестра поэта. Как-то раз Тереза отказалась принять эту брошь, сказав Байрону, что она слишком дорогая.

Как же она прожила всю оставшуюся жизнь? На короткий срок Тереза вернулась к мужу. Они оставались вместе всего пять месяцев, а потом их союз вновь распался. На этот раз граф и графиня Гвиччиоли расстались полюбовно; они продолжали обмениваться письмами как старые друзья, вплоть до смерти ослепшего и состарившегося графа.

Когда-то Тереза сгоряча дала обет ждать Байрона в монастыре. Теперь, когда поэт ушел в мир иной, она посвятила жизнь сохранению памяти о нем. Достигнув зрелого возраста, Тереза вышла замуж за французского аристократа маркиза де Буасси, который так же гордился тем, что она была любовницей Байрона, как и она сама. Переиначив на свой лад историю их отношений, Тереза заявляла, что Байрон уехал в Грецию умирать, потому что не мог вынести жизни, в которой ему не было суждено на ней жениться.

В 1856 г. французский поэт Ламартин опубликовал книгу, в которой – с точки зрения Терезы – их с Байроном возвышенная любовь искажалась и высмеивалась, а сам поэт представал в образе злорадного калеки. На этот лживый пасквиль Тереза ответила написанными ею собственными воспоминаниями под названием Lord Byron jugé par les témoins de sa vie («Лорд Байрон в оценке свидетелей его жизни»). Она опубликовала их анонимно, но книга не получила признания – критики сочли ее скучной и неинтересной.

Тогда Тереза написала вторую, более подробную книгу о ее связи с Байроном, La Vie de Lord Byron en Italie («Жизнь лорда Байрона в Италии»). Она не стала ее публиковать, полагая, что при жизни нескромно выносить на суд общественности такие откровения, но ее биографы использовали эту работу и узнали – в числе других подробностей, – что Тереза выбрасывала из писем Байрона рисующие ее не в лучшем свете фрагменты, желая выглядеть непорочной и кроткой спутницей великого поэта.

Во многих отношениях такой она и была. Байрон сам говорил о неистребимом романтизме ее натуры. Такой Тереза и осталась. Даже состарившись, она необычайно дорожила связанными с ее давно прошедшей любовью мелочами, ее письмами к Байрону и письмами Байрона к ней, слегка подправленными с тем, чтобы показать миру скорее то, что он подразумевал, чем то, что он писал. У нее остались и его рисунки. На одном из них полноватый Байрон с вожделением смотрит на Терезу. Но ее лицо было заштриховано, как будто художник изобразил его не так, как ей бы того хотелось.

Тереза оставляла лишь измененные воспоминания, забывая все, что противоречило ее версии событий. Она была любовницей Байрона на протяжении двух лет, лгала отцу, обманывала мужа, пренебрегала принятыми в обществе правилами приличия, заботясь лишь о своих отношениях с Байроном. Эти два года стали определяющими для остальных пяти десятилетий ее жизни. Даже ее второй брак отчасти был заключен на основе воспоминаний о жизни с Байроном. Получалось так, что Байрон становился скорее чем-то вроде ее призвания, а не очарованным и печальным человеком, который некоторое время любил ее и желал. Байрон наполнил жизнь Терезы содержанием, как она страстно верила, и тем самым придал ей необычайную значимость.

Каролина Лэм и Тереза Гвиччиоли были аристократками, представительницами привилегированного мира, чья культура признавала и допускала романтические и эротические потребности женщин, состоявших в договорных браках с мужчинами, которые им совершенно не подходили. В этом мире имели место определенные негласные правила, связанные с тем, что допустимо, а именно: соблюдение женой супружеской верности до рождения достаточного числа наследников; уважительное отношение к мужу-рогоносцу; недопущение скандала (например, близость с кучером, хоть мужья и сыновья, как правило, совращали горничных, которые от них беременели); недопустимость побега ради сожительства с любовником; недопустимость непристойного поведения.

С другой стороны, общество осуждало Клер Клермонт за вступление в непризнанные законом отношения, за бедность, за то, что она стала любовницей. Когда ее тоже переполнила «истинная любовь», она начала играть против правил. Однако в итоге Клер рисковала немногим, сделав ставку на счастье быть любовницей. Общество восемнадцатого столетия было таково, что ее в любом случае ждала убогая и одинокая жизнь. И поскольку Байрон не отвечал на ее чувства взаимностью, вполне можно было предугадать ужасные итоги того положения, на какое обрекала ее роль любовницы32.

Примечание автора

1 Основными источниками этого раздела являются: Arthur Calder-Marshall, The Two Duchesses (London: Hutchinson & Co. Ltd., 1978); Phyllis Deutsch, “The Vortex of Dissipation”, под ред. Valerie Frith, Women & History: Voices of Early Modern England (Toronto: Coach House Press, 1995); Amanda Foreman, Georgiana: Duchess of Devonshire (London: HarperCollins, 1999); The Two Duchesses: Georgiana, Duchess of Devonshire, Elizabeth Duchess of Devonshire (Correspondence), ред. Vere Foster (Bath: Cedric Chivers, Ltd., 1978); Iris L. Gower, The Face Without a Frown: Georgiana, Duchess of Devonshire (London: Frederick Moller Ltd., 1944); James Lees-Milne, The Bachelor Duke: A Life of William Spencer Cavendish, 6th Duke of Devonshire, 1790–1858 (London: John Murray Publishers Ltd., 1991); Brian Masters, Georgiana, Duchess of Devonshire (London: Hamish Hamilton, 1981); и E. A. Smith, Lord Grey, 1764–1845 (New York: Oxford University Press, 1990).

2 Foreman, 102.

3 Masters, 135.

4 Там же, 107.

5 Foreman, 267.

6 Основными источниками этого раздела являются: Phyllis Grosskurth, Byron: The Flawed Angel (Toronto: Macfarlane Walter & Ross, 1997); Elizabeth Jenkins, Lady Caroline Lamb (Fondon: Sphere Books, 1972); Sean Manchester, Mad, Bad and Dangerous to Know: The Life of Caroline Lamb (Highgate, Fondon: Gothic Press, 1992); Peter Quinnell, Byron: The Years of Fame (Fondon: The Reprint Society, 1943); Margot Strickland, The Byron Women (Fondon: Peter Owen, 1974).

7 Manchester, 32.

8 Там же, 42.

9 Там же, 80.

10 Там же, 89.

11 Там же, 92.

12 Grosskurth, 474.

13 Основными источниками этого раздела являются: Robert Gittings and Jo Manton, Claire Clairmont and the Shelleys 1798–1879 (New York: Oxford, 1992); Phyllis Grosskurth, Byron: The Flawed Angel (Toronto: Macfarlane Walter & Ross, 1997); R. Glynn Grylls, Claire Clairmont: Mother of Byron’s Allegra (Fondon: John Murray, 1939); N. John Hall, Salmagundi: Byron and the Trollope Family (место издания отсутствует: Beta Phi Mu, 1975); The Journals of Claire Clairmont, ред. Marion K. Stocking (Cambridge: Harvard University Press, 1968); The Clairmont Correspondence: Letters of Claire Clairmont, Charles Clairmont and Fanny Imlay Godwin, Vol. I, 1808–1834, ред. Marion K. Stocking (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995).

14 Gittings and Manton, 27.

15 Там же, 28–29.

16 Там же, 29.

17 Hall, 7.

18 Там же, 12.

19 Grills, 218–219.

20 Там же, 17.

21 The Journals of Claire Clairmont, 228.

22 Там же, 241.

23 Gittings and Mantón, 242.

24 Там же, 244.

25 Там же, 245.

26 Основными источниками этого раздела являются: Austin К. Gray, Teresa: The Story of Byron’s Last Mistress (London: George G. Harrp and Company Ltd., 1948); Phyllis Grosskurth, Byron: The Flawed Angel (Toronto: Macfarlane Walter & Ross, 1997); Iris Origo, The Last Attachment: The Story of Byron and Teresa Guiccioli as Told in Their Unpublished Letters and Other Family Papers (London: Jonathan Cape & John Murray, 1949).

27 Origo, 45.

28 Там же, 49.

29 Там же, 81.

30 Grosskurth, 353.

31 Там же, 355.

32 Писатели нередко позволяют персонажам своих произведений преодолевать такого рода препятствия, придумывая маловероятный исход, при котором героини выходят замуж за своих работодателей, как, например, служанка Памела у Сэмюэла Ричардсона или Джейн Эйр у Шарлотты Бронте. Однако в реальной жизни Клер Клермонт ждала гораздо более типичная судьба.

ГЛАВА 5

Тайные спутницы священнослужителей, (не) давших обет безбрачия

«ДОМОПРАВИТЕЛЬНИЦА» СВЯЩЕННИКА


ФАВОРИТКИ РИМСКИХ ПАП

Феодора и Марозия Теофилакт

Ваноцца д’Ариньяно и Джулия Фарнезе


ЛЮБОВНИЦЫ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ В НАШЕ ВРЕМЯ

Анни Мерфи

Луиза Юшевиц

Памела Шуп

Кто бы мог подумать, что женщин, связавших судьбу со служителями Господа, святой Иероним будет поносить как «шлюх одного мужчины»? Тот самый Иероним, который в конце IV столетия, будучи еще совсем молодым монахом, яростно боролся за то, чтобы обуздать свою похоть. Многие служители церкви порой слишком легко поддавались соблазнам, терзавшим Иеронима, и, поскольку они не могли или не хотели жить без женщины, священникам приходилось либо жениться, либо заводить любовницу.

В ранний период развития христианства священники и монахи любили и жили вместе с женщинами точно так же, как миряне. Но к IV в. начала распространяться доктрина, предписывавшая лицам духовного звания соблюдать правила целибата. В теологическом плане вводившие среди клириков целибат отцы церкви проповедовали аскетизм, а также руководствовались соображениями практического и имущественного характера. Деятельность в этом направлении проводилась комплексно, целенаправленно и последовательно. Теологи обращались к догмам о развратной и аморальной природе дочерей Евы, греховности полового акта и стремились утвердить ценности христианской эстетики, в числе других запретов предписывая отказ от сексуальных отношений. Вместе с тем эти церковные чиновники обвиняли священнослужителей, живущих половой жизнью, в отсутствии морального превосходства, необходимого им, чтобы служить своей пастве. При этом они добавляли, что сексуальные отношения отвлекают священников, которые должны полностью сосредотачиваться на пастырской деятельности и духовной жизни.

Однако самый веский довод в пользу целибата не имел ничего общего с теологией. Суть его определялась растущим богатством церкви. Были священники женаты или нет, те из них, кто имел семейные обязательства, использовали средства, которые, как правило, накапливались в церковных сундуках: в отличие от их собратьев, связанных обетом безбрачия, они тратили деньги на поддержку жен, любовниц и детей, а также чаще завещали собственность родне, чем церкви.

Поместный собор христианской церкви, состоявшийся в Эльвире, на юге Испании, в 305 г., обязал всех женатых епископов, священников и дьяконов дать обет целибата. На соборе было решено, что целибат повысит моральный авторитет священников и обоснует их высокий социальный статус. Кроме того, там было принято решение о лишении духовного сана священнослужителей, продолжавших вести половую жизнь. В 325 г. решения Никейского собора, признанного первым вселенским, запретили служителям церкви состоять в браке и предостерегли епископов, священников, дьяконов и других клириков от совместного проживания с женщинами, «за исключением разве что матери, сестры и тетки или такой женщины, которая стоит превыше всяких подозрений»2. В решении собора, по сути дела, было дано определение сожительниц священнослужителей, которые после этого осуждались. Они считались презренными, и их преследовали во всех странах, где римско-католическая церковь занимала господствующие позиции.

Начиная с 370 г. папы еще сильнее затягивали петлю, запрещая не только брак, но вообще любые сексуальные связи. Идеал безбрачия священнослужителей получал все более широкое распространение, однако на практике большинство женатых священников продолжали вести супружескую жизнь со своими женами, хотя многочисленные эдикты призывали холостых клириков после посвящения в духовный сан не жениться. Тем не менее честолюбивые священники признавали, что соблюдение целибата гарантировало карьерный рост.

Несмотря на запрет, некоторые служители церкви женились, причем в таинство брака их посвящали священнослужители, либо не знающие об их статусе, либо игнорирующие папский запрет. Другие – холостые или женатые – заводили любовниц. Папа Агапит I, избранный в 535 г., был незаконнорожденным сыном Гордиана, одного из таких священников. Папу Иоанна XIII (годы понтификата: 965–972) убил муж, которому святой отец наставил рога. По иронии судьбы, папа Иннокентий[33] VIII (годы понтификата: 1484–1492) признал целый выводок своих незаконнорожденных детей. А с IX до середины XI в. папские любовницы – Феодора из рода Теофилактов, ее дочь Марозия и их потомки – оказывали настолько сильное влияние на римских понтификов, что часть этого периода, приходящаяся на первую половину X в., получила в истории папства название порнократия, или «правление блудниц».

Папские любовницы, конечно, были изнежены и защищены, но на более скромных сожительниц приходских священников такая защита, какую имели любовницы пап, не распространялось. Суровые германские епископы в X в. клеймили и унижали женщин, которых подозревали в интимной близости со священниками, приказывали рубить им голову. Испанские епископы отлучали от церкви сожительниц священников, а после смерти тела этих женщин сжигали или предавали земле без «обряда погребения» и ничем не отмечали место захоронения.

К XI в. каноническое право стало называть жен священников «сожительницами», а их детей считать незаконнорожденными. В 1022 г. синод в Павии объявил детей священнослужителей церковной собственностью, то есть фактически провозгласил их рабство. В 1089 г. синод в Амальфи распространил этот вид рабства на жен и сожительниц священнослужителей, а также на сексуальных партнерш иподьяконов и служителей церкви более высоких рангов, если феодалы захватывали их как рабов.

Против таких решений выступали многие священники. Некоторые говорили о том, что им придется выбирать между женами и профессиональной деятельностью. Другие предсказывали – и, как выяснилось, они оказались правы, – что запрещение вступать в брак приведет к тайным интимным связям и широко распространенному сожительству. Светские правители и прихожане также выступали против священников, имевших сожительниц, результатом чего стали смятение и хаос. В конце XI в. германские князья наказывали женатых епископов конфискацией имущества, а толпы разгневанных прихожан преследовали ненавистных священников по самым ничтожным поводам. С другой стороны, имевшие сожительниц священники расправлялись с агентами папы Григория VII – реформатора, окончательно утвердившего безбрачие духовенства. Реформы Григория привели к таким жестоким преследованиям любовниц священников, что некоторые из этих женщин кончали жизнь самоубийством.

По всей Европе разгоралась борьба. В 1215 г. папа-законник Иннокентий III созвал четвертый Латеранский собор, законом обязавший к безбрачию всех священнослужителей, даже тех, кто вступил в брак до посвящения в духовный сан. Как ни странно, это привело к тому, что католический брак стал уступать в святости посвящению в духовный сан. Кроме того, некоторые теологи полагали, что сожительство будет неизбежным дополнением к духовному сану. Частота, с которой одинокие священники совращали женщин или сами были совращены женщинами, желавшими получить духовные или практические советы, побуждала общины верующих приглашать таких пастырей, которые уже состояли в сожительстве с женщиной. Объяснялось это тем, что под воздействием одиночества, похоти или других причин священники стремились вступать в близкие отношения с женщинами своего прихода; если же у них была постоянная сожительница, это умеряло их вожделение.

Более того, как отмечают Дэвид Ледерер и Отто Фельдбауэр в работе «Сожительство: женщины, священники и Трентский собор», «долговременные отношения повышали внутреннюю социально-экономическую стабильность, связывали пастырей с общинами через полуформализованные родственные связи, и, видимо, прихожане считали, что приходские священники как ответственные отцы и мужья будут лучше исполнять свои обязанности. Светские чиновники, занимавшие невысокие должности, также рассматривали это как возможность лучше интегрировать священников в состав местной элиты»3. Зачастую прихожане, составлявшие важную и неотъемлемую часть церкви, от безбрачия священников утрачивали значительно больше, чем выигрывали.

С начала XVI до середины XVII в. протестантская Реформация вновь привлекла внимание к целибату, реформисты обрушивались на обязательное безбрачие с резкими нападками. Сам Мартин Лютер выступал в защиту плотских слабостей человека. Его женитьба на бывшей монахине Катарине фон Бора свидетельствует о позиции Лютера красноречивее слов. Многие реформисты обвиняли церковь в том, что она объявляла сожительство вне закона ради того, чтобы Рим мог штрафовать провинившихся священников. Один германский епископ брал штрафы только с тех священников епархии, которые усыновляли или удочеряли своих незаконнорожденных детей, другой, чтобы не тратить время и силы на выявление истинных нарушителей церковных постановлений, штрафовал всех своих священников подряд. Нередко священники выдавали рожденных от них любовницами детей за своих племянников и племянниц и брали их на воспитание.

«ДОМОПРАВИТЕЛЬНИЦА» СВЯЩЕННИКА

Излюбленный прием священников, который они используют и по сей день, состоит в том, чтобы выдавать своих сожительниц за домоправительниц. Обычай селить христианских девственниц и вдов в подходящих домах – а какой дом подходит им для жизни больше, чем дом священника? – обеспечивал этим женщинам убежище и средство к существованию. Между тем этот обычай провоцировал скандалы, поскольку близкое соседство в одном помещении заставляло многие сердца биться быстрее. Позднее для обозначения любовниц священников использовался термин фокария, значение его восходит к словам «домохозяйка, кухарка» или определению «сожительница солдата», а образ фокарии становится важной темой в литературе.

Жизнь настоящей фокарии была полна опасностей. Христианская церковь (не по-христиански) продолжала безжалостно преследовать этих женщин. Чтобы выявить нарушителей установленных порядков, ее служители приходили в тот или иной приход и как сыщики расспрашивали священников и прихожан. Допросы они вели парами, задавая такие вопросы: «Что вам известно о священнике? Есть ли у него любовница? Считает ли он себя женатым? Усыновлял ли он или удочерял детей? Танцует ли он со своей женщиной на свадьбах? Часто ли они вместе бывают в общественной бане?» Некоторые наивные прихожане, с уважением относившиеся к своему священнику и считавшие, что на него можно положиться, в частности, потому, что он хороший муж и отец, охотно делились с пришельцами информацией. Но результаты их откровений оказывались противоположны тому, на что они рассчитывали.

Поначалу такие «посещения» носили эпизодический характер, однако в XVI и XVII столетиях они уже постоянно сопутствовали жизни священнослужителей. Точно оценить достоверность собранной церковными чиновниками информации невозможно, но их отчеты, содержание которых существенно разнится, свидетельствуют как о том, что целибат получал все большее распространение, так и о том, что священники и их паства все старательнее скрывали от посещавших их церковных чиновников то, что не хотели им говорить. Так, например, результаты «посещений» в 1516 г. свидетельствовали о том, что в юго-восточной Германии лишь 15 процентов священников сожительствовали с женщинами, а отчеты о «посещениях» в 1560 г. позволяли сделать совершенно иные выводы. В ходе «посещений», предпринятых в 1560 г., церковные чиновники опросили 418 священников, из которых 165 отказались отвечать на вопросы, а 76 заявили, что никогда не вступали в сексуальную связь с домочадцами. Однако 154 священника признали, что состоят в долговременных сексуальных отношениях с женщинами, а 128 сознались в том, что имеют от одного до девяти детей.

Идеи Реформации, в частности вызов обязательному безбрачию католического духовенства, оказали глубокое влияние даже на тех священнослужителей, которые оставались в лоне римско-католической церкви. Значительно возросло число клириков, открыто живших вместе с женщинами; они рисковали навлечь на себя гнев церкви, а их любовницы – публичное осуждение как сожительницы.

Однако сторонники Контрреформации всеми силами пытались подавить такие проявления открытого неповиновения. Так, например, в XVI в. в Баварии герцог Альбрехт V со своим сыном и преемником Вильгельмом V Благочестивым развязали крестовый поход против сожительства и брака священнослужителей. Вильгельм разрешил своим чиновникам выслеживать нарушителей целибата. Церковь также предоставила ему право проводить светские «посещения», чтобы обыскивать дома жителей прихода и арестовывать как священников, так и их сожительниц.

В 1583 г. и 1584 гг. по инициативе Вильгельма баварские приходы подверглись массовым «посещениям». Можно лишь представлять себе угрюмое удовлетворение Вильгельма, когда ревностные агенты подтвердили его подозрения. В одном случае знатная дама разоблачила священника и его сожительницу. Их отношения настолько напоминали брак, что стряпуха-любовница принесла с собой приданое, как будто и впрямь вышла замуж, а кроме того, они со священником обменялись кольцами. Они жили вместе настолько открыто, что иногда, когда священник принимал людей по официальным делам, оба лежали в кровати. Кроме того, подруги кухарки заявили о том, что она забеременела, хотя из отчетов не ясно, рожала она или нет. Она также защищала своего любовника-священника от нападок тех, кто подвергал сомнению его мужскую силу; она утверждала, что он был «пылким мужчиной, который нуждался в женщине [и] вполне мог быть подходящим мужчиной для любой женщины». Любивший ее священник пошел дальше. Если власти вынудят его с ней расстаться, заявил он, ему придется «домогаться других местных женщин, как деревенскому бычку»4.

Из свидетельств священников и их паствы мы также узнаем о других отношениях, но что касается любовниц, очень немногие из них отвечали на поставленные вопросы; их свидетельства кто-то предусмотрительно изъял из отчетов. И тем не менее осторожные церковнослужители не видели причин для сокрытия того обстоятельства, что они были ничем не хуже имеющих детей женатых мужчин, которые с гордостью признавали своих отпрысков. Священники даже говорили, что совместно с любовницами владеют собственностью, а престарелые клирики рассказывали о финансовых распоряжениях, сделанных для того, чтобы женщины, которых они любили и с которыми состояли в близких отношениях, не испытывали нужды.

После усердной записи всех подробностей, касавшихся привязанностей и сексуальных отношений, рождения детей и совместного ведения хозяйства, чиновники, принимавшие участие в «посещениях» в 1584 г., сделали вывод о том, что в некоторых приходах почти 70 процентов священников сожительствовали с женщинами. Насколько бы внушительно ни выглядели эти оценки, в действительности процент почти наверняка был еще выше, поскольку точность данных «посещений» вызывает большие сомнения. Во-первых, миряне обычно смотрели сквозь пальцы на сожительство священников с женщинами, часто относились к этому с одобрением, а потому были не склонны откровенничать с церковными соглядатаями. Во-вторых, важнее было то, что священников нередко заранее предупреждал остававшийся неизвестным правительственный чиновник, который видел в этом прекрасное средство подзаработать. Его предупреждение и готовность местных чиновников к своевременному оповещению священников давали последним достаточно времени для того, чтобы перевезти любовниц в безопасное место либо дать им возможность покинуть Баварию.

Когда Вильгельм узнал о том, как саботируются его распоряжения, он поклялся наложить огромные штрафы на всех, кто снова осмелится разглашать секретную информацию. Однако он никак не мог судить имевших любовниц священников по светским законам. Они были подсудны лишь духовному суду. Что касается их любовниц, они не могли воспользоваться такой защитой, и потому Вильгельм стал притеснять их еще активнее.

Осужденный церковными властями за прелюбодеяние священник, как правило, платил штраф, три дня проводил на хлебе и воде, замаливая грех, нередко его обязывали совершить паломничество. Его любовница – сообщница на языке юристов того времени – также подвергалась штрафу и публичному унижению, а нередко ей выносили «общественный смертный приговор», то есть изгоняли ее из общины.

Сын Вильгельма, Максимилиан I, унаследовавший престол после того, как Вильгельм от него отрекся, желая уйти в монастырь, пошел еще дальше, чем его дед и отец. В результате Бавария стала, по определению историков, «религиозным полицейским государством», настолько репрессивным, что священники, сожительствовавшие с женщинами, скрывали эти отношения, а во многих случаях вообще от них отказывались. Однако похоть клириков от этого не меньше не стала, и мстительная политика Максимилиана привела к волне скандалов, поскольку расстроенные и обозленные священники, лишившиеся своих сожительниц, вступали в тайные сношения с женами мужчин прихода или незамужними женщинами из числа домашней прислуги. Дети, зачатые в результате таких тайных и опасных связей, оказывались не отпрысками любящих родителей, которых те холили и лелеяли, а бесспорными доказательствами греха прелюбодеяния. Иногда доведенные до отчаяния родители – отец-священник или мать, его сожительница, – бросали или даже убивали своих детей. Священники часто оставляли беременных любовниц, и тогда тем приходилось в одиночку нести бремя позора и нищеты, на которые их обрекало внебрачное материнство.

Многие священнослужители просто хранили личную жизнь в тайне. Под сильнейшим давлением церковного суда один престарелый клирик признался, что был отцом десятерых детей, которых родила от него сожительница, в то время серьезно болевшая шестидесятилетняя женщина. Другой служитель церкви, который уже явно утратил способность к интимным отношениям, рассказал, что все еще любит свою бывшую сожительницу. Некоторые священники оказывались неспособны сделать выбор между долгом, определявшимся их духовным саном, и семьями. Нередко они переезжали на заселенные протестантами территории, где получали возможность продолжать служение Господу, не отказываясь от общества любимых спутниц жизни.

Неослабное напряжение, определявшееся постоянной слежкой, ухудшало и портило сложившиеся отношения иногда настолько, что восстановлению они уже не подлежали. Особенно уязвимы были сожительницы. Гражданские власти, досадуя на то, что не могут ничего предпринять непосредственно против заблудших священников, терзали беззащитных женщин, с которыми те жили. Их подвергали допросам, причем они постоянно находились под угрозой «судебных пыток», не говоря уже об обычных обвинениях, осуждении и наказании.

Ко времени Реформации уголовное судопроизводство на законных основаниях велось с применением пыток. По словам известного римского юриста Ульпиана, они представляли собой «мучения и страдания, [причиняемые] телу в целях выявления истины»5. Пытка рассматривалась не как садистское насилие, а как преднамеренная процедура, призванная помочь осуществлению правосудия. Пытка не должна была приводить ни к смерти, ни к увечьям (хоть такое случалось нередко). Во время пыток непременно присутствовал лекарь, а нотариус при этом записывал все, что происходило. Признание, сделанное под пытками, следовало повторить на следующий день, а если обвиняемый от своих слов отказывался, его вновь подвергали пыткам. Но даже признание не всегда избавляло от пыток: допросы с пристрастием были нормой и после признания, поскольку виновных принуждали выдавать имена сообщников.

Женщин и детей обычно не подвергали самым мучительным и опасным для здоровья пыткам. Вместо этого им так крепко связывали руки, что прекращалась циркуляция крови, потом развязывали и связывали снова. Им не давали спать по сорок часов кряду. Иногда им обливали пятки горючей жидкостью и поджигали. Изредка женщин, как и мужчин, также растягивали на дыбе, пытали огнем и увечили. При мысли о пытках женщины, повинные лишь в том, что любили священника, приходили в ужас. Под влиянием напряжения, возникавшего из-за «посещений» и последующих репрессий, применяемых к нарушающим обет безбрачия священникам и их сожительницам, отношения между служителями церкви и их спутницами ухудшались.

Все чаще священнослужители, не желавшие соблюдать данный ими обет безбрачия, удовлетворяли плотские желания с помощью женщин, которых могли уложить в постель без всяких последствий. Вполне понятно, что претендентками на роль любовниц становились замужние прихожанки. Эти женщины были доступны, поскольку либо имели причины для встреч со священниками, либо могли их придумать. Им было совершенно ни к чему навлекать на себя гнев мужей, признаваясь в измене, а кроме того, они могли очень легко объяснить причину беременности.

Один священник стал настолько искусным совратителем, что превратил в любовное гнездышко свою церковь. Через потайную дверцу к нему по ночам украдкой приходили замужние любовницы. Потом он грешил с ними у самого алтаря. Немецкий священник Адам Захройтер действовал по-другому. Играя в азартные игры с мужем потенциальной любовницы, он усиленно подливал ему спиртное, пока тот не напивался до потери пульса. После этого Захройтер участливо помогал своему прихожанину добраться до дома, а когда мужчина засыпал крепким сном в собственной постели, клирик занимался любовью с его женой.

Другим отъявленным грешником был отец Георг Шерер; по собственному признанию, он начал грешить в 1622 г. и занимался этим до 1650 г. Шерер грешил по крайней мере с четырьмя служанками, каждую из которых отсылал в другой город, как только вступал в близкие отношения со следующей. Бывших любовниц отца Шерера, каждая из которых родила от него ребенка, причем двое детей умерли при подозрительных обстоятельствах, обвинили в грехе прелюбодеяния и в Мюнхене заточили в Соколиную башню, печально известную тем, что в ходе судебного разбирательства там проводились допросы с применением пыток. Перед допросами женщин предупредили, что, если они откажутся от сотрудничества, их подвергнут пыткам, а потом показали жуткого вида приспособления, действие которых им пришлось бы испытать на себе. При виде орудий пыток женщины проявили готовность давать показания. Троих из них признали виновными и наказали: они были либо публично опозорены – одеты в покаянное платье и оставлены на целый день у позорного столба перед церковью на виду у всех, – либо их навечно выслали. Шерер, ожидавший решения суда в тюрьме для лиц духовного звания, условия содержания в которой были значительно лучше, чем в Соколиной башне, подвергся символическому штрафу.

Клара Штраус была четвертой осужденной сожительницей Шерера и матерью одного из его сыновей. Шерер заявил, что инициатором их отношений являлась Клара, соблазнившая его, когда он был пьян, и в оплату своих услуг потребовавшая тридцать флоринов, что ставило ее в положение блудницы. И действительно, он так ее называл, а она в ответ смеялась и прозрачно намекала на его мужскую несостоятельность. Их половой акт произошел исключительно из корыстных побуждений, заявил Шерер, и был единственным случаем распутства. К сожалению, в ту же ночь его служанка забеременела. Как и другие женщины, с которыми сожительствовал Шерер, Клара понесла наказание.

Четыре года спустя Шерера вновь обвинили в том, что Клара от него забеременела. Несмотря на приведенные доказательства того, что он упрашивал другого священника крестить новорожденного ребенка, Шерер отрицал обвинение, и суд отпустил его без всякого наказания. Прошло еще четыре года, и Шерер вновь предстал перед духовным судом: он признал, что состоял в интимных отношениях с другой служанкой, и умолял о милости. И вновь суд проявил снисходительность. Вместо того чтобы изгнать Шерера из прихода, суд объявил ему строгое предупреждение, обязал три дня провести на хлебе и воде, а также оштрафовал.

Спустя еще двадцать лет уже престарелый Шерер вновь был обвинен: на этот раз клирика уличили в связи с его кухаркой Марией, которая сожительствовала с ним, будучи к тому же его невесткой. Его сын от Клары, женившись на Марии, видимо, хотел скрыть ее отношения с отцом. Священник, совершивший обряд церковного бракосочетания, показал на суде, что Шерер грозил его убить, если он не проведет церемонию. Другой свидетель указал на то, что Шерер помогал Марии избавиться от плода, причем, возможно, не один. И угрозы убийства, и, говоря современным языком, аборты считались тяжкими преступлениями, так что Шерер был осужден на пожизненное заточение в монастыре. Марию казнили – вероятно, ее сожгли у позорного столба, если только, как некоторых других приговоренных к смертной казни узников, ее не ждала более быстрая смерть от удушения при помощи гарроты. В отличие от Шерера, представшего перед духовным судом, Марию судили не отличавшиеся милосердием светские судьи, приравнявшие избавление от плода к детоубийству.

К концу XVI в. вместо целибата нормой для католических священников стало внебрачное сожительство. Это было вызвано Реформацией, решениями третьей сессии Трентского собора, проходившего в 1562–1563 гг., десятилетиями преследований священников и изменением методов их подготовки. Постепенно от характерной для Средних веков двойственности восприятия целибата, оказывавшего значительное влияние на отношение прихожан к священнослужителям, не осталось и следа. К этому времени прихожане полагали, что священник должен соблюдать обет безбрачия – тот идеал, который точно соответствовал тому, чему его учили в семинарии. От него ждали, что его одеяния будут отличать его от мирян, что он будет воздерживаться от приверженности таким светскими порокам, как азартные игры, пьянство и распутство. Действительность, конечно, существенно отличалась от этих ожиданий. Хоть большинство священников уже не осмеливались открыто состоять в сексуальных отношениях, многие все же проигрывали в непрестанной борьбе за целомудрие безбрачия, которое обязывались соблюдать. Как ни удивительно, история целибата одновременно является историей сожительства священнослужителей: когда брак под запретом, даже самые прочные союзы объявляются вне закона.

Последовавшие за Реформацией столетия не принесли с собой значительных перемен. Безбрачие для священников в основном продолжает оставаться делом добровольным, и, как свидетельствуют научные исследования, около половины всех служителей церкви – как это было всегда – целибат не соблюдают. Однако приоритеты церкви и церковных общин в этом вопросе теперь кардинально изменились. Поэтому нет ничего удивительного в том, что им так и не удается найти общий язык.

Публичное оправдание церковью преследования священников объяснялось традиционной теологической приверженностью целибату, а также убеждением в том, что безбрачие избавляет священнослужителей от обязательств, которые мешают им целиком посвятить себя пастырским обязанностям. Еще одна, не менее важная причина, о которой не принято говорить, заключается в том, что холостые священники обходится церкви гораздо дешевле по сравнению с женатыми клириками, которые пользуются церковными материальными ресурсами для того, чтобы содержать семью, давать образование и обеспечивать карьерное продвижения сыновьям, а также выделять приданое дочерям, когда те выходят замуж. Сожительницы и дети священников рассматривались как серьезные помехи преданности священников долгу и дополнительные статьи текущих расходов церкви.

С другой стороны, как отмечает историк Генри Ли, для церковной организации в целом эти обстоятельства «делали брак менее желательным, чем сожительство или блуд»6. В конечном итоге сожительство и блуд не обязывали священников ни к чему серьезному, в то время как брак и законные дети могли составить потенциальный ущерб церковным богатствам. Священник, состоящий в тайной связи с женщиной, в этом отношении был для церкви значительно менее опасен, чем женатый священнослужитель.

Следствием такой путаницы и противоречий стало увеличение числа сожительниц священников. И, несмотря на все постановления, запрещавшие священникам брать на место домоправительниц женщин моложе тридцати, а порой и сорока лет, любовницы, выступавшие в этой роли, чувствовали себя вполне уверенно. Тайна, окутывавшая эти отношения, и тот факт, что домоправительницы обычно имели самое низкое социальное происхождение, объясняют, что – вплоть до XX в., когда изменилось отношение общества к внебрачному сожительству священников с женщинами и об этом заговорили открыто, – удалось обнаружить совсем немного сведений об отдельных любовницах.

Исключение составляют отчеты об официальных «посещениях», где подробно зафиксированы детали личной жизни священников и их сожительниц и то, как они вели общее хозяйство. Новаторское исследование, проведенное Ледерером и Фельдбауэром, стало первым шагом, направленным на изучение этих источников. Тем не менее, как и многие другие повествования женщин, сыгравших роль в истории, рассказы «домоправительниц» могли быть выдуманными и сочиненными под влиянием тех обстоятельств, с которыми мы уже знакомы: страхом разоблачения и его последствиями; недовольством своим унизительным положением; обещаниями любовников-священников защищать их и содержать их общих детей. Знаем мы и о том, что многие из этих женщин испытывали любовь, страсть и гордость от того, что их выбрали себе в спутницы особенные мужчины, владевшие ключами к божественным таинствам и даже к спасению души.

Другим важнейшим фактором этих любовных отношений было то, что, пока целибат не стал важной частью клерикального modus vivendi[34], женщины смотрели на священников как на заманчивых холостяков, мужчин, имевших профессию, в чем-то схожую с профессией учителя или врача. Однако по прошествии столетий, по мере укоренения в клерикальной среде идеала безбрачия, священников все чаще воспринимали как неприкасаемых существ высшего порядка, окруженных мистическим ореолом. Это основополагающее изменение в большинстве случаев не затрагивало отношения между священниками и их сожительницами до периода позднего Средневековья. В либеральной второй половине XX столетия, когда выступающие за проведение реформ католики начали последовательное наступление на целибат, некоторые вольнодумствующие и склонные к приключениям женщины вновь стали рассматривать мужчин, связавших свою судьбу с религией, в качестве привлекательных кандидатов для воплощения в жизнь своих эротических желаний, равно как и для романтической любви.

ФАВОРИТКИ РИМСКИХ ПАП

Феодора и Марозия Теофилакт7

Феодора и Марозия Теофилакт, мать и дочь, составили дуэт папских любовниц. Эти женщины сосредоточили в своих руках огромную политическую власть, в связи с чем, в отличие от миллионов неизвестных «Март», современные им источники – по большей части язвительные и злобные – описывают их достаточно обстоятельно. В 890 г. Феодора и ее муж Теофилакт переехали из чудесного этрусского городка Тускулума в Рим, находившийся от него в пятнадцати милях. Теофилакт, смелый и способный мужчина, был избран сенатором и назначен судьей, а позже он получил графское достоинство и отвечал за финансы папы и римскую милицию. Феодора тоже стала сенатором.

Но ей хотелось больше, чем просто греться у папского огня в государстве, где понтифик был верховным правителем. Она мечтала о том, чтобы к власти пришла семейная династия, которой она, Феодора, могла бы манипулировать так, чтобы самой править Римом. Теофилакт, по всей видимости, разделял ее стремления. Совместными усилиями им с Феодорой удалось подчинить своему влиянию человека, вошедшего в историю папства под именем Сергия III: когда его сторонники оказались в изгнании, чета Теофилактов поддержала его в борьбе за Святой Престол.

Сделка, заключенная между Сергием и Теофилактами, подразумевала передачу будущему папе их пятнадцати летнюю дочь Марозию в качестве сожительницы. Марозия уже превращалась в женщину удивительной красоты, и у них с Сергием завязался бурный роман. Вскоре она родила от него сына.

Отправив свою достигшую половой зрелости дочь в кровать Сергия, Феодора упрочила собственные позиции и вскоре стала контролировать папское окружение. Когда в 91 I г. Сергий скончался, пробыв на папском престоле лишь семь лет, Феодора мудро предотвратила обычные для того времени кровавые войны за папский престол, сделав так, что его занял ее ставленник Анастасий III. После смерти Анастасия в 913 г. ей удалось быстро сделать понтификом Ландона, который оставался папой до смерти в 914 г.

Случилось так, что Феодора безумно влюбилась в мужчину, который был моложе нее, – епископа Равенны Иоанна. После смерти Ландона она решила возвести его на Святой Престол. Иоанн должен был переехать в Рим, чтобы там не только удовлетворять ее эротические фантазии, но и позволить ей продолжать играть роль éminence grise[35] папского престола. За это «чудовищное преступление» – возведение любовника в должность папы Иоанна X – широко цитируемый историк Лиутпранд Кремонский заклеймил Феодору как «шлюху»8.

Реализовав свой план, Феодора прочно и надежно закрепилась в структуре папской власти. Иоанн занимал папский престол значительно дольше своих предшественников, к тому же он оказался намного энергичнее предыдущих ставленников Феодоры. Он работал душа в душу с Теофилактом, ее готовым к сотрудничеству супругом, образовав союз итальянских правителей под эгидой папства.

Вскоре после того, как Иоанн стал папой, Феодора обратила внимание на вдовствующую дочь. Марозия все еще была вполне «ходовым товаром», и Феодора выдала ее замуж за Альбериха, маркграфа Камерино. И в этом случае, как и тогда, когда она сожительствовала с Сергием III, Марозия послужила вознаграждением за оказанные ее родителям услуги. Альберих был германским солдатом удачи, чей отряд испытанных в боях воинов играл жизненно важную роль для недавно объединившихся союзников Италии. В качестве зятя Альберих поселился с Феодорой и Теофилактом в их родовом дворце на холме Авентин, продолжая обеспечивать им надежную военную защиту.

Феодора и ее супруг скончались до 924 г., точно мы не знаем, где и как это произошло. По меркам своего времени они прожили исключительные жизни, особенно Феодора. Династия Теофилактов процветала, совместными усилиями муж Феодоры, ее любовник и сообщник папа Иоанн X облегчали ей тяжкое бремя власти. Как жена и любовница Феодора добилась того, что удается совсем не многим женщинам: она смогла объединить двух самых близких ей мужчин и господствовать над ними, причем все происходило открыто, без опасения, что ее сограждан охватят смятение и ужас. Теофилакт и Иоанн были умными, способными и храбрыми мужчинами. Они хотели того же, к чему стремилась она, и относились к ней с уважением. Действительно, доверяя ей как женщине и правительнице, они оказывали ей честь.

Но у Марозии отношения с папой Иоанном не складывались. После смерти родителей Марозия возглавила династию Теофилактов. В отличие от матери с отцом, она не намеревалась делить власть с их союзником, папой Иоанном. Более того, она относилась к нему как к своему злейшему сопернику. В 924 г., когда Альберих успешно противостоял набегам сарацин, власть перешла к Марозии. К этому времени, охладев к Альбериху как к мужу, она стала изменять ему с многочисленными любовниками. Однако эти мужчины удовлетворяли лишь ее похоть, но никак не личные амбиции. Ради осуществления своих честолюбивых стремлений Марозия объединила усилия с Иоанном – собственным сыном, рожденным вне брака от папы Сергия III.

Так же как Феодора мечтала об установлении династического правления, Марозии хотелось, чтобы папский престол передавался по наследству, и тем папой, которому наследовал бы его сын, стал Иоанн. Но для этого требовалось избавиться от действовавшего понтифика – бывшего любовника ее матери. Марозия смогла это сделать после того, как Альберих был убит. Сначала она вышла замуж за брата военного союзника папы Иоанна X, а потом, при энергичной поддержке римлян, вместе с армией нового мужа организовала осаду Ватикана. Вскоре папа Иоанн капитулировал, его заточили в темницу, где он и скончался либо от голода, либо от того, что его задушили.

Любившая его Феодора пришла бы в ужас и была бы глубоко опечалена, однако Марозия не жалела о содеянном. Вместо этого она посадила на престол Святого Петра поочередно двух своих ставленников, чтобы они занимали его до тех пор, пока ее сыну Иоанну не исполнилось двадцать лет. После этого Марозия организовала избрание его папой под именем Иоанна XI, а сама продолжала руководить светской и духовной жизнью Рима.

Когда ее сын стал Папой Римским, Марозия велела убить своего нового мужа, в котором больше не нуждалась. Потом по причинам, продиктованным соображениями военной стратеги, она предложила себя в жены его брату – женатому королю Италии, известному тем, что он завел у себя при дворе целый гарем. Тот с радостью принял ее предложение и «организовал» себе статус вдовца. Обряд их бракосочетания совершал сам папа – развратный и покорный сын Марозии. Но во время праздничного пира ее законный сын Альберих, вошедший в возраст рассудительный и изобретательный молодой человек, публично осудил свою вероломную мать, которая никого не любила, и ее супруга. «Величие Рима пало так низко, что теперь он подчиняется распоряжениям потаскух. Может ли быть что-то более гнусное, чем падение Рима из-за нечестивости одной женщины?» – негодовал он9.

Римляне прислушались к его словам, и толпы горожан бросились на штурм замка. Новоиспеченный муж Марозии смог улизнуть, спустившись по стене на веревке. Марозии повезло меньше. Восставший народ схватил ее, однако Альберих был против ее убийства. Вместо этого, понимая, что отпускать Марозию на свободу слишком опасно, он велел заточить ее в подземелье замка, где она и скончалась спустя несколько месяцев. Никто о ней не горевал и смерть ее не оплакивал.

Марозию постигла жуткая судьба: заточенная собственным сыном в темницу, куда не проникало ни тепло солнечных лучей, ни свежее дыханье ветра, она находилась там под охраной неподкупных мужчин, которых не могла ни совратить, ни принудить или убедить ее отпустить. Томясь в заточении и теряя силы, она, наверное, проклинала Апьбериха. Между тем снискавший любовь граждан Рима молодой человек лишил своего недалекого брата реальной власти, оставив ему лишь церемониальное исполнение обязанностей понтифика.

На смертном одре Альберих просил приближенных избрать папой его сына Октавиана. Так и произошло. Тем самым Марозии было обеспечено удивительное наследие: эта женщина не только сожительствовала с папой римским, но и стала родоначальницей целой череды римских пап. Сама она, наверное, в полной мере оценила бы иронию судьбы.

Жизнь Марозии была нелегкой. Родители ценили ее лишь в качестве ходового товара и вынуждали становиться любовницей. После смерти Сергия они заставили ее выйти замуж за Апьбериха. Когда и они перешли в мир иной, а Марозия, наконец, освободилась от родительской власти, она, глумясь над общепринятыми нормами, сама продала себя так же, как раньше ее продавали другие.

Но Марозия пошла гораздо дальше, чем ее амбициозная мать. Она убивала и никому не доверяла, включая собственных мужей и младшего сына, которого судьбе было угодно сделать орудием возмездия матери. А как любовница и мать римских пап Марозия, видимо, была лишена духовных убеждений, благочестия и веры во что бы то ни было, кроме ее собственного продажного мира.

Ваноцца д’Ариньяно и Джулия Фарнезе10

Спустя пять столетий могущественный папа Александр VI из рода Борджиа прославил двух своих любовниц. Родриго Ленсуоли родился в 1431 г. в чрезвычайно влиятельном семействе Борджиа. Как его брат, Луис, и дядя по материнской линии, Алонсо, – папа Каликст III, который в Испании преподавал право, – Родриго стал служителем церкви. Он был импозантным мужчиной, неглупым и образованным, энергичным и способным руководителем, умел красиво говорить, отличался элегантными манерами и внушительной внешностью. Высокий, подтянутый и физически сильный, он одним ударом валил с ног быка. Родриго был прекрасным наездником. О его удивительной мужской красоте ходили легенды, а женщин он притягивал, «как магнит притягивает железо».

Однако у Родриго были и менее привлекательные особенности, не делавшие чести служителю церкви (впрочем, священником он еще не стал – в то беспорядочное время не посвященные в духовный сан мужчины могли занимать определенные должности в церковной иерархии, а Родриго был рукоположен только в 1468 г.). Его неуемное распутство привело к рождению нескольких детей, которых он признал и щедро обеспечил за счет огромных доходов, получаемых им от церкви, нескольких итальянских и испанских монастырей и кафедральных соборов, жалованья вице-канцлера римской церкви (вступил в должность в 1457 г.) и денег, доставшихся ему по наследству. Жил Родриго на широкую ногу, как князь. Единственным исключением была еда: в его доме готовили так экономно, что друзья старались не появляться там на трапезах, хотя воздержанность в питании, несомненно, служила одним из источников его физической силы, стойкости и выносливости. Но князем Родриго не был, он был священнослужителем, и современники порицали его за то, что он вел себя непристойно и недостойно духовного сана.

Когда Родриго встретил Ваноццу, дочь вдовы, которой он помогал в судейских делах (он был сведущ еще и в практике стряпчего), а заодно и спал с ней, его дядя, Каликст III, уже возвел его в сан кардинала. Позже, после кончины вдовы, Родриго сделал ее восемнадцатилетнюю дочь Ваноццу своей любовницей, а ее невзрачную сестру сослал в монастырь. Но перед этим честолюбивый кардинал принял меры предосторожности: он заплатил престарелому юристу Доменико д’Ариньяно, чтобы тот женился на Ваноцце и дал свое имя ей, а также, что более существенно, рожденным ею от Родриго детям. После смерти д’Ариньяно и следующего ее мужа (Джордже делла Кроче) Борджиа находил им замену. Это было ему нужно, потому что год спустя после первого замужества Ваноцца родила первого из его четверых детей.

Прекрасная Ваноцца довольствовалась немногим: ей было нужно лишь ублажать Родриго и воспитывать у себя дома детей. Она всегда помнила о необходимости соблюдать в отношениях с ним формальности, поэтому даже в письмах никогда не упоминала об их близости. Родриго, сторонник соблюдения этикета, страстно желавший сменить дядю на престоле Святого Петра, высоко ценил ее осмотрительность. Как ни удивительно, Ваноцца, явно непритязательная женщина, имела собственное серьезное дело: она увеличивала личное состояние, занимаясь торговлей недвижимостью, а также содержала гостиницы и ссужала деньги под залог.

Со временем Родриго пришлось поменять в Риме место жительства. Хотя по неизвестным нам причинам он прекратил близкие отношения с Ваноццой, ему недоставало ее общества так сильно, что он поселил ее с детьми в доме рядом с собором Святого Петра, где она жила, по всей видимости, со своим тогдашним мужем. Но почти каждую ночь Ваноцца без лишнего шума принимала у себя любимого Родриго, с которым они вели дружеские беседы.

Потом, в 1483 г., без всякой видимой причины Родриго прервал их долговременные отношения и отдал детей на воспитание своей овдовевшей кузине Адриане да Мила. Единственной вероятной причиной столь резкого прекращения этого романа может быть то обстоятельство, что Ваноццу с ее якобы фиктивными мужьями связывали не только платонические отношения. Досужие сплетники того времени даже полагали, что пятого своего ребенка, Октавиана, Ваноцца родила от третьего и последнего мужа, Карло Канале. Кроме того, Родриго иногда со злостью публично отрицал, что четвертого своего сына, Жофре, Ваноцца родила от него.

Нам остается лишь гадать, как она отвечала на эти обвинения, но расставание с детьми, особенно с единственной любимой дочерью Лукрецией, мучило Ваноццу до самой смерти. Хотя Родриго – возможно, потому, что она с болью в сердце согласилась с его жестоким решением, – не пытался полностью исключить ее из их семейной жизни. Виделись Родриго и Ваноцца редко, но их отношения оставались дружескими, и он продолжал поддерживать ее материально. Он даровал ей и Карло право пользоваться гербом Борджиа, что освобождало их от уплаты налогов. Кроме того, он способствовал тому, что Карло получил место начальника тюрьмы Toppe Нона, завидную должность, которой многие добивались, потому что тамошние заключенные из числа знати не скупились на взятки. Но важнее было то, что он разрешил Ваноцце видеться с детьми, хотя на деле его кузина Адриана заменила им мать. Ваноцца это пережила и сосредоточилась на своих коммерческих делах. Однако письма к Лукреции она подписывала так: «Твоя счастливая и несчастная мать, Ваноцца Борджиа», – и эти слова свидетельствуют о печали и тоске, глодавших ее на протяжении всей остававшейся ей долгой жизни.

Вскоре после разрыва с Ваноццей Родриго нашел другую женщину, почти девочку, которая тешила его похоть. Шестнадцатилетняя Джулия Фарнезе была тогда удивительно хороша собой, ее даже звали Прекрасная Джулия. Лицо ее обрамляли очень красивые длинные и светлые волосы, держалась она всегда просто и отличалась веселым нравом.

Хоть Джулия была моложе Родриго на сорок лет, ей явно пришлась по душе его страстная любовь. Так же как и в случае с Ваноццей, он позаботился о замужестве Джулии – устроил ее брак с покладистым младшим сыном Адрианы Орсино Орсини, которого сразу же после свадьбы отослали в его загородное семейное имение Бассенелло. Джулия продолжала жить с Адрианой и детьми Родриго как признанная сожительница кардинала Борджиа.

Джулия уважала своего любовника, высокопоставленного церковного чиновника, он нравился ей, как и его подарки – переливающиеся всеми цветами радуги драгоценные украшения и великолепные одежды. Она блистала на приемах и пирах, на которые они ходили, и обычно сдержанный Родриго танцевал так же неутомимо, как и его молоденькая спутница. Его крепкое здоровье и спартанский образ жизни, должно быть, уберегли кардинала и от унижения импотенции, так досаждающей большинству стареющих мужчин.

Особенно радовала Джулию ее новая роль любовницы знаменитого кардинала, благодаря которой она, скромная девушка с небольшим приданым из ничем не выдающейся семьи, взлетела на недосягаемую высоту. Семейство ее тоже оценило поистине безграничные возможности, которые обеспечивало Джулии ее положение, и стало оказывать на нее давление с тем, чтобы она просила Родриго о предоставлении выгодных должностей и других привилегий членам клана Фарнезе. К счастью, Родриго импонировало стремление объединить состояния двух семей, и он охотно уступал смущенным просьбам Джулии.

Связь Родриго с Джулией ничем не напоминала его стабильные и уравновешенные отношения с Ваноццей, продолжавшиеся двадцать пять лет. Несмотря на очевидную привязанность юной любовницы к домашнему очагу – Джулия была близкой подругой его дочери Лукреции, причем и та, и другая постоянно находились под бдительным контролем Адрианы, – Родриго часто мучили острые приступы ревности. Главным раздражителем в данном случае выступал муж Джулии – очарованный ее обаянием Орсино, которого она отказалась оставить.

Вместе с тем Родриго вел профессиональную публичную жизнь, а кроме того, он был тем кардиналом, который с нетерпением ждал смерти находившегося у власти папы. Днем он усердно работал, демонстрируя показное благочестие, и энергично уговаривал других кардиналов голосовать за него, когда придет время. А свободное ночное время проводил у любовницы.

Двадцать пятого июля 1492 г. скончался Иннокентий VIII – первый папа, открыто признавший своих детей. Семнадцать дней спустя, в ночь с 11 на 12 августа, совет кардиналов избрал его преемника. Когда закончился подсчет голосов, Родриго Борджиа взволнованно воскликнул: «Я стал папой! Я – папа!» Так Джулия Фарнезе превратилась в любовницу папы римского Александра VI.

Как и его предшественник, не соблюдавший обет безбрачия, Александр открыто включил в свою свиту Джулию – остряки прозвали ее «невестой Христовой», – а Ваноццу признал матерью своих детей. Одним из первых указов в качестве понтифика Родриго назначил кардиналом брата Джулии, Алессандро, в связи с чем молодой человек – будущий папа Павел III – получил прозвище «кардинал под каблуком». Год спустя Джулия родила Лауру, свое единственное дитя, которое Родриго с радостью признал. А когда тринадцатилетняя Лукреция выходила замуж в Ватикане, Джулия была на свадьбе почетной гостьей. Ваноцца же, мать невесты, скорее всего, вообще не получала приглашения на церемонию.

Несмотря на ее веселый нрав и восторг, испытываемый ею на балах и других празднествах, Джулия могла быть и строптивой, причем ее характер проявился, в частности, в том, что она отказывалась игнорировать своего мужа. Когда она навещала его в Бассенелло, Родриго сходил с ума от ревности. Пробыв на папском престоле два года, он написал своей «неблагодарной и вероломной Джулии» полное горечи письмо. Он обвинял ее в том, что «душа ее полна зла», которое побудило Джулию нарушить данную ею «торжественную клятву не встречаться с Орсино… [и] не отдаваться снова этому жеребцу». Возвращайся ко мне немедленно, приказывал он ей, «под страхом отлучения от церкви и вечных мук»11.

Чтобы отвратить гнев Родриго, Орсино отослал Джулию со своей матерью назад в Рим. Но им сильно не повезло: в пути их захватили враждебные французские солдаты, предводитель которых уведомил Родриго о том, что, если он захочет снова увидеть Джулию, ему придется заплатить выкуп. Родриго был совершенно подавлен. Выкуп он заплатил, а потом ждал молодую любовницу у городских ворот. Она приехала в сопровождении четырехсот французов, глумившихся над вооруженным до зубов престарелым папой, забравшим домой выкупленную из плена красивую блондинку.

Тот факт, что папа угрожал любовнице церковными карами за визит к собственному мужу, кажется просто нелепым, хотя такие прецеденты бывали: на протяжении веков служители церкви не раз запугивали любовниц такими ужасающими и одновременно лицемерными наказаниями. Отчаянная потребность Родриго в обладании Джулией перевесила его рассудительность и гордость. Возможно, его яростные обвинения Джулии в том, что она тайно наведывалась в Бассенелло, имели под собой основания. Римляне, как всегда в таких случаях, перешептывались о том, что родной отец Лауры – не кто иной, как ее законный батюшка Орсино Орсини.

Как-то ночью в 1497 г. Джованни, сын Родриго и Ваноццы, исчез после ужина в доме матери. На следующий день его тело со связанными руками и перерезанным горлом выловили в Тибре. Убийцу, которым, возможно, был муж-рогоносец, не нашли. И Ваноцца, и Джулия пытались успокоить Родриго, но он был безутешен и убежден в том, что смерть его любимого сына стала карой Господней за его собственные прегрешения. Он дал обет исправиться. Но когда горе понемногу притупилось, Родриго Борджиа вновь вернулся к прежнему образу жизни.

Однажды в 1503 г., после ужина, папа, которому тогда уже исполнилось семьдесят два года, заболел «римской болезнью» – по всей видимости, холерой. Он мучился двенадцать дней, симптомы болезни усиливались, сильно менялось лицо, которое он скрывал под капюшоном. Восемнадцатого августа после соборования он скончался. Римляне к тому времени поносили его и оскорбляли за то, что он позорил и порочил папство ради упрочения власти своей семьи, и на его похоронах было совсем мало народа. Свидетель так описал кончину некогда могущественного папы: тело его почернело, нос и язык распухли, причем язык вывалился изо рта. Когда оказалось, что гроб слишком короткий и узкий, плотники просто закатали труп Александра VI в старый ковер, а потом затолкали останки папы в гроб.

Джулия оправилась быстро. Она вернулась в Бассенелло и спустя два года устроила свадьбу совсем еще молоденькой дочери Лауры с племянником злейшего врага Родриго, который 1 ноября 1503 г. взошел на престол Святого Петра под именем папы Юлия II. В бытность любовницей самого могущественного человека в Риме Джулия поняла, насколько важно иметь нужные связи.

Ваноцца после смерти Родриго Борджиа жила долго и совсем не плохо. В 1518 г. в возрасте семидесяти шести лет она отошла в мир иной прославившей свое имя благочестивыми делами уважаемой и набожной престарелой дамой, перед тем завещав церкви целое состояние, составленное ею на сделках с недвижимостью.

Феодора и Марозия Теофилакт выбирали мягких и податливых мужчин, превращали их в послушных ставленников-пап и основывали свои династии. Они бы никогда не избрали блистательного и коварного Родриго Борджиа, человека, который предотвратил войну между Испанией и Португалией, двумя великими державами, проведя посреди Атлантического океана линию и передав все, что находилось к западу от нее, Испании, а то, что лежало восточнее, – Португалии; который рисковал навлечь на себя гнев собратьев-католиков, отказавшись преследовать евреев; и который сформулировал положение о том, что коренные жители Америки ни в чем не уступают другим людям и что они вполне способны самостоятельно решать, принимать им христианскую веру или нет. В отличие от деятельных женщин из рода Теофилакт, Ваноцца и Джулия сами стали «созданиями» исключительного мужчины, который любил каждую из них, но при этом сознательно их использовал ради усиления династии Борджиа.

ЛЮБОВНИЦЫ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ В НАШЕ ВРЕМЯ12

Не принимая в расчет периодов церковного раскола, в каждый данный момент времени существовал только один папа, но на протяжении столетий на ниве пастырства трудились миллионы простых священников. В отличие от папских фавориток, Феодоры и Марозии, Ваноццы и Джулии, их сожительницы не могли рассчитывать ни на богатства, ни на привилегии. Вместо этого им грозили суровыми карами законы, их также ждали общественное порицание и другие тяжелые лишения, которые сопровождали жизнь со священниками, с трудом позволявшую сводить концы с концами.

В настоящее время, по имеющимся оценкам, от 20 до 30 процентов священников римско-католической церкви вовлечены в относительно стабильные сексуальные отношения с женщинами; иначе говоря, у них есть сожительницы. Многое в этих союзах поражает, в частности то, как умело они скрываются, и насколько часто как церковные чиновники, так и прихожане с ними мирятся, нередко молчаливо их принимая. Менее привлекательная сторона этих запретных отношений состоит в том, что преступивший закон священник нередко эксплуатирует свою сожительницу. Как человек, отличный от других и стоящий выше простых мирян, он может использовать свое положение, чтобы не только оказывать влияние на католичек, с которыми встречается при исполнении пастырских обязанностей, но и совращать их. Реже, как это ни удивительно, случается так, что священников обхаживают некоторые женщины, умело используя их одиночество и беззащитность. Однако независимо от того, кто является инициатором такого рода отношений, когда возникают проблемы, церковь неизменно выступает на стороне заблудших священников, а не страдающих католичек.

На деле современная церковь поощряет и облегчает половые связи священников с женщинами, глядя сквозь пальцы на все, кроме вопиющих нарушений целибата клириками. Но даже в таких случаях административный аппарат церкви реагирует лишь тогда, когда в дело вмешиваются средства массовой информации. Стратегически такой подход вполне оправдан. Поскольку обязательное безбрачие священнослужителей остается официальной доктриной, церковным чиновникам приходится закрывать глаза на их половую невоздержанность, чтобы клирики оставались в лоне церкви и не отказывались от исполнения своих обязанностей ради того, чтобы жениться или вступать в интимные отношения с женщинами. А для защиты церковных богатств они вынуждены продолжать прибегать к применяемой уже больше тысячи лет стратегии, при которой в жертву приносятся живущие со священниками женщины, а также их дети.

Одна из церковных уловок состоит в том, чтобы мудреным определением целибата как состояния безбрачия подменить то, что оно означает в действительности, а именно сексуальное воздержание. Другие, более практичные уловки дают священникам возможность тайно продолжать сексуальную жизнь.

Наиболее распространенная хитрость заключается в том, чтобы выдавать сожительницу за домоправительницу. Некоторые епископы и сейчас предлагают такой выход из положения священникам, которых не устраивает целибат13. А когда возникают проблемы – нередко в виде беременности, – церковь приводит в действие механизмы, призванные помочь испуганному священнику, но не его обременительной сожительнице, претендующей на материальную поддержку. Церковь часто помогает клирику взять отпуск, чтобы он обдумал положение, в котором оказался. Иногда духовные советники ему намекают, что аборт, который церковная доктрина клеймит как гнусное деяние, может оказаться менее позорным решением проблемы, чем рождение зачатого от священника ребенка. (Бывший священник и ученый Ричард Сайп пишет, что аборты зачатых от священников детей для американской католической церкви представляют собой «смертельные бомбы с заведенным часовым механизмом»14.) Церковные юристы оказывают на сожительниц священников давление, заставляя их подписывать документы с признанием своей вины в обмен на ничтожную материальную помощь за их молчание относительно отцовства ребенка. Церковные суды постоянно подтасовывают факты, чтобы снизить финансовые претензии к церкви и избежать огласки.

В классическом труде «Нарушенные обеты: ушедшие священники» бывший священник Дэвид Райс объясняет, что церковь реагирует на нарушение принципов целибата путем отрицания и сокрытия фактов. Если отрицание представляет собой «просто недостаточно продуманный ответ», то сохранение в тайне информации – в данном случае порочащих клириков сведений об их личной жизни – препятствует усилиям по выявлению и решению проблем, порождающих такое положение вещей. «Секреты этой огромной семьи, семьи, спаянной образом Христа, имеют особую разрушительную силу… они представляют собой источник болезненных отклонений, беспорядков и роста недовольства в лоне церкви», – делает вывод Райс15.

Жить во лжи мучительно. Через двадцать пять лет совместной жизни голландский священник Виллем Бергер и его сожительница Генриетта Роттгеринг нарушили молчание, оберегавшее их отношения от трагических последствий. Соучастниками их «преступления» были известные священники и миряне епархии, делавшие вид, что воспринимают Генриетту лишь как домоправительницу и секретаря Виллема. «Существовало что-то типа соглашения, – вспоминал он. – Они знали об этом, но молчали. Многие священники приходили к нам домой разделить с нами трапезу»16.

Другой священник во Франции слишком долго ждал, прежде чем выговориться. «Я несчастный человек», – горько раскаивался больной раком старик на смертном одре17. Он бросил сожительницу из-за малодушия, опасаясь, что отношения с ней повредят его карьере. Как писал Дэвид Райс, любовные отношения со священниками обходятся женщинам слишком дорого.

Интересно отметить, что за пять лет, прошедших между публикациями работ «Тайный мир» (1990 г.) и «Секс, священники и власть» (1995 г.), их автор Ричард Сайп, ученый, занимающийся исследованиями, касающимися священников и целибата, повысил оценку соотношения священнослужителей, сожительствующих с женщинами, с общим числом католических клириков с одной пятой до одной трети. Сайп проанализировал феномен, названный им «синдром Грили» и образующий сюжетную линию, лежащую в основе нескольких популярных романов, написанных отцом Эндрю Грили. Суть этого явления такова: сначала священники, описанные Грили, стремятся к сексуальным отношениям с женщинами, полагая, что имеют на это право, потом из-за этого они испытывают мучительные душевные терзания, после чего отрекаются как от сексуальных отношений, так и от женщин, возвращаются к одинокой аскетической жизни и стремятся получить сан епископа.

К сожалению, как отмечает Сайп, такой сценарий не редкость и в реальной жизни. Женщина для стремящегося к личному или духовному развитию священника становится инструментом, который, в случае везения, поможет ему достичь спасения души. Взаимная привязанность и гармония между двумя партнерами в таких отношениях достигаются редко. Одна отвергнутая женщина, сравнивая себя с героиней Грили, заметила: «Грили должен был бы еще написать о том, что происходит с женщинами, когда священники, многому у них научившись, бросают их»18.

В наше время сожительницами священников обычно становятся католички, которые знакомятся с потенциальными любовниками в церкви, во время причастия, бесед с новообращенными или такой приходской деятельности, как обучение в воскресной школе. Некоторые из этих женщин состоят в браке и в силу своего положения на многое не претендуют. У незамужних женщин и притязания другие, и ожидания. Нередко они хотят, чтобы их признали любовницами священников – то есть стремятся утвердиться в том качестве, в каком выступают на самом деле. Иногда они даже мечтают о браке со священником-любовником в будущем, причем в отдельных случаях достигают своей цели.

Ни в коем случае нельзя считать, что все женщины являются пассивными жертвами. После того как в незапамятные времена для священников был установлен целибат, как в собственных глазах, так и для католиков в целом, они как бы стали людьми из другого измерения. Образ мужественного, недосягаемого и связанного обетом безбрачия священника кажется некоторым женщинам романтичным и волнующим, составляя для них своего рода вызов.

Некоторые священники вполне отдают себе отчет в собственной привлекательности и бесстыдно ею пользуются для совращения женщин, признающихся в своей беззащитности во время исповеди или доверительной беседы либо при проведении приходских мероприятий: клирики тонко и ненавязчиво дают понять, что они доступны. Других священников, несмотря на благие намерения, охватывает непреодолимая страсть к прекрасным женщинам – или они испытывают растущую привязанность к нуждающимся и доверчивым женщинам, с которыми достаточно близко знакомы.

Обычно сожительницы священников обладают тем преимуществом, что по сравнению с ними имеют существенно более значительный сексуальный опыт. Но это не предоставляет им защиты от эмоциональной уязвимости и той боли, которая сопровождает разрыв отношений. Кроме того, они также чувствуют гнетущее давление могущественной церкви, осуждению которой прежде всего подвергаются сожительницы и лишь во вторую очередь – их облаченные в сутану партнеры в грехе.

Обычно церковные власти выдвигают три положения, направленные против сожительниц священников. Во-первых, любая женщина, которая сожительствует со священником, должна винить в этом только себя, поскольку это она воспользовалась своими эротическими чарами, чтобы соблазнить его и склонить к сексуальным отношениям. Во-вторых, ей повезло, что она вступила в близкие отношения со служителем Господа, и потому она должна выражать благодарность своим молчанием. В-третьих, она обладает дарованной Господом способностью спасти своего сожителя через любовь и самопожертвование. Если он поймет, как много значит для него его призвание, и разорвет с ней отношения, ее скорее следует вознаградить, чем наказать.

Анни Мерфи

Американка Анни Мерфи – одна из множества женщин, любивших священников. Впервые она встретила Эймонна Кейси, епископа Керри и дальнего родственника своего отца, когда тот навещал ее семью в Соединенных Штатах. В то время ему исполнилось двадцать девять лет, а Анни была семилетним ребенком. В апреле 1973 г., когда она уже стала взрослой женщиной, отец послал ее в Ирландию, поручив заботам Эймонна, чтобы она там оправилась от эмоционального потрясения, которое испытала, когда распался ее брак: он надеялся, что его дочь вновь обретет веру.

С того момента, как Эймонн встретил Анни в международном аэропорту Шаннон, он был ею очарован и сам пытался ее очаровать. Он заигрывал с ней, держал ее за руку. Через три недели в доме приходского священника, где он жил, они впервые стали близки. В ту ночь Эймонн снял свою выцветшую синюю пижаму и встал нагой и беззащитный перед двадцати четырехлетней американкой. «Вот так и стоял епископ, любовь моя, без пасторского воротничка, без распятия и без перстня, и не было на нем ничего надето. Великий лицедей скинул с себя покровы. Просто рождественская сказка!» – позже вспоминала Анни. В постели Эймонн, мужчина, двадцать пять лет соблюдавший обет безбрачия, оказался скор и неумел. «Я стала свидетельницей необычайного голода, – писала Анни. – То был ирландский голод плоти»19.

На следующее утро, наблюдая, как Эймонн облачается в епископскую сутану перед тем, как идти служить мессу, Анни страшно боялась, что он возненавидел ее за то, что произошло. Она сразу же столкнулась со сложностями, которые возникли в связи с ее любовью к служителю церкви. Но Эймонн оказался достаточно умен и изобретателен, чтобы не отказываться от плотских наслаждений, несмотря на то, что его исповедник посоветовал ему это сделать. Эймонн говорил, что страдания Анни затронули и тело ее, и дух. А излечить ее от этих страданий может только большая любовь – его любовь. «В твоей жизни настал переходный период, и в это время кто-то должен быть рядом с тобой, чтобы помочь тебе избежать опасности, которые могут тебе встретиться на этом пути, – говорил он Анни, с удовольствием потягивая коньяк. – Если бы здесь был Господь, Он одобрил бы то, что я делаю»20.

Их роман продолжал развиваться. Эймонн долго молился перед тем, как зайти в спальню Анни. Они занимались любовью, а потом, добродушно подшучивая друг над другом, вели задушевные беседы. Эймонн читал ей отрывки из Священного Писания, оправдывавшие то, чем они занимались. Скоро Анни полюбила озорного священника всем сердцем. Он тоже говорил, что любит ее, одновременно напоминая об обете вечного служения Господу.

Они становились все ближе друг другу, хотя Анни понимала, что при первом же намеке на неприятности Эймонн с ней расстанется. Как будто испытывая судьбу или вынуждая его сделать выбор между ней и своим призванием, она приходила в церковь и во время мессы, не отрывая взгляда, пристально на него смотрела, пугая и приводя в замешательство.

Что касается противозачаточных средств, сторонницей которых была Анни, Эймонн, по крайней мере публично, высказывался об их использовании резко отрицательно. «Если я хоть раз хоть на йоту отойду от позиции католицизма, мне придется оставить поприще священнослужителя, – пояснял он. – Церковь, Анни, простит мне любой грех – убийство, воровство, прелюбодеяние. Но одна неосторожная фраза [оправдывающая применение презервативов или противозачаточных таблеток либо направленная против наложенного на них церковью запрета] может свести на нет всю мою положительную работу»21. (В Соединенных Штатах иезуит Терранс Суини также пришел к выводу о том, что такой подход соответствует modus operandi[36] церкви.)

Однажды ночью в исступлении страсти Эймонн повалил Анни на пол не в своей спальне, а в церкви. Он с волнением признался ей в том, что даже во время мессы не мог о ней не думать. После этого Анни забеременела. Первая реакция Эймонна оказалась весьма характерной: он посчитал, что произошла страшная трагедия. Затем высказал предположение, что отец ребенка – другой мужчина. И тут же произошел поразивший Анни volte-face[37] – ему захотелось заняться с ней любовью.

Анни заверила любовника, что не рассчитывает на то, что он на ней женится, и ему не придется лишаться духовного сана. Когда он рассказал прихожанам о том, что у нее была связь с хозяином гостиницы в Дублине, после чего она «попала в беду», Анни подтвердила его слова. Она даже согласилась с настоятельным требованием Эймонна прислушаться к гласу Господню в сердце своем и позволить добропорядочному католическому семейству усыновить или удочерить ее младенца. Такая жертва, убеждал он ее, искупила бы совершенный ими грех зачатия ребенка.

Но, когда Анни взяла младенца Питера на руки, она отказалась от заключенного ранее соглашения. Эймонн, который теперь словно забыл, что был с ней нежным и участливым, потребовал, чтобы она избавилась от «этого», поскольку, по его мнению, Анни не имела морального права быть матерью. Когда Анни отказалась уступать, Эймонн велел ей переселиться в общежитие для одиноких матерей, где монахини по его распоряжению не оказали ей должной медицинской помощи, когда у нее образовался тромб, а потом ее подкосила инфекционная болезнь. Все это время он настаивал, чтобы она дала согласие на усыновление Питера.

Но Анни отказывалась, с горечью вспоминая о том, что даже Августин Блаженный с гордостью признал собственного внебрачного сына и назвал его Адеодат – «посланный Богом». Когда она решила вернуться из Ирландии в Соединенные Штаты и взять Питера с собой, Эймонн отвез ее на своем «мерседесе» в аэропорт и вручил 2000 долларов, предупредив Анни, чтобы она тратила деньги экономно, поскольку это все, что у него было.

Как ни удивительно, на этом их отношения не завершились. Шесть месяцев спустя Анни с родителями вернулась в Дублин, где она и Эймонн возобновили сексуальные отношения. Анни подозревала, что ее отец обо всем знает, но решил дать паре время и возможность определиться со своим будущим. Вскоре он понял, что Эймонн никогда не предпочтет Анни своим амбициозным намерениям стать известным спасителем третьего мира. Честолюбие, в частности, заставило его возглавить общество под названием «Трокер» (по-ирландски «сострадание»), которое занималось сбором средств для помощи беднякам третьего мира.

Вернувшись в кровать Эймонна, Анни отказалась признать свое поражение и оставалась в Ирландии до тех пор, пока, как и ее отец, не пришла к выводу, что священник никогда не покинет лоно церкви. Узнав, что она хочет снова увезти Питера с собой в Соединенные Штаты, Эймонн пришел в ярость, но в итоге стал оказывать ребенку скудную помощь. Проблемы, связанные с недостатком денег и отказом Эймонна признать Питера, которого он успел полюбить, так и не были решены.

Спустя шестнадцать лет, во время визита Эймонна в Соединенные Штаты, Питер нашел возможность с ним встретиться. Эймонн уделил сыну четыре минуты – священник вежливо поинтересовался, как у него дела, в каком колледже он собирается учиться, – после чего юноше пришлось удалиться. Питер был подавлен и зол, он решил подать в суд на собственного отца. Тем временем Анни потребовала – и получила – окончательную выплату на поддержку сына в размере 125 000 долларов. Она втайне провела последнюю ночь с Эймонном, хотя уже жила с другим мужчиной. Позже Анни в Ирландии предъявила Эймонну иск от имени Питера. Судебный процесс разрушил репутацию Эймонна и положил конец его церковной карьере. В 1992 г. он сложил с себя обязанности епископа и выступил с заявлением, в котором признал Питера своим сыном и сожалел, что причинил зло ему и его матери Анни Мерфи. Эймонн также признал, что украл 125 000 долларов из средств фонда «Трокер», предназначенных для бедняков в странах третьего мира, чтобы задобрить Анни и обеспечить ее молчание. Богатые прихожане тут же пришли к нему на помощь и возместили фонду ущерб.

Эймонн перебрался в церковь Святого Иосифа в Редхилле, в Суррее, что на самом деле стало его высылкой из Ирландии. Анни Мерфи написала книгу, в которой с множеством интимных подробностей рассказала о том, как развивались их с Эймонном отношения и как печально они завершились. Однако в 1999 г. она выразила сожаление по поводу своей откровенности. «Эймонн был одухотворенным человеком, а сейчас, мне кажется, он похож на лишенного родины скитальца», – сказала Анни22.

Скандал, связанный с именем Эймонна Кейси, напомнил людям о многочисленных разоблачениях епископов и рядовых священнослужителей в Ирландии и других странах, прибегавших к проверенной временем церковной стратегии: они представляли своих сожительниц домоправительницами, и когда те рожали от них детей, пытались их усыновить или удочерить. Эймонн Кейси не был исключением из этого правила – исключительным событием стало лишь его разоблачение.

Отец Пат Бакли, священник из города Ларн в Северной Ирландии, возглавляет группу, поддерживающую ирландских женщин, связанных со священнослужителями узами любви. Опыт отношений Бакли с почти сотней его несчастных подопечных подтверждает, что политика церкви в перспективе недальновидна, а сама она озабочена лишь собственными интересами. Молчание для церкви уже не просто дороже золота – оно стало для нее настоятельной необходимостью. Когда любовь делается неуправляемой, епископ (который сам в этом отношении может быть не без греха) вызывает к себе заблудшего пастыря и наставляет его на путь истинный или переводит в другой приход, подальше от сожительницы. «Я никогда не слышал, чтобы осуждали священника, – свидетельствует Бакли. – Основная задача состоит в том, чтобы защитить доброе имя церкви»23.

Проведенный Бакли анализ проблем, возникающих у священнослужителей и их сожительниц, полностью соответствует другим исследованиям, проведенным в Ирландии (которая, по выражению папы Иоанна Павла II, является «твердыней веры») и в других странах. Так, например, ирландский священник Майкл Клири соблазнил семнадцатилетнюю Филлис Гамильтон, выслушав ее исповедь. У них завязался роман, который привел к появлению на свет двух детей. Когда родился их первенец, Клири заставил Филлис отдать ребенка приемным родителям. В конце концов Филлис покинула Ирландию и, в надежде на лучшую жизнь, отправилась в Соединенные Штаты, взяв с собой Росса, их с Клири второго ребенка. Клири изводил ее безумными телефонными звонками, беспрестанно слал ей письма. Он умолял ее вернуться в его пастырский дом и обещал, что Росс будет жить с ними. Через некоторое время Филлис согласилась. Клири часто говорил о других священниках, чьими домоправительницами были сожительствующие с ними матери-одиночки.

Спустя почти двадцать лет, когда Клири скончался, Филлис обратилась к церкви с просьбой о поддержке и наставничестве. Суровые церковные чиновники ответили, что не собираются оказывать ей помощь, и дали ей понять, что ей и ее сыну, ставившему духовные власти в неловкое положение, было бы лучше просто исчезнуть.

Сотни тысяч священников во всем мире живут под одной крышей с любовницами, которые играют роль «домоправительниц», или время от времени встречаются с замужними или одинокими прихожанками, а порой и с монахинями, с которыми знакомятся в ходе пастырской деятельности. Каждый такой роман уникален в отличие от условий, в которых он развивается.

Замужнюю любовницу священника, как правило, ожидает меньше тяжелых последствий. Она понимает, что должна довольствоваться тем, что имеет, и не претендует на большее. К тому же она меньше рискует, потому что мужья-католики, как показала практика, проявляют удивительную терпимость, когда дело касается связи их жен со священниками. В этом находит отражение их сочувствие мужчинам, вынужденным отказываться от половой жизни, глубокое уважение даже к грешным священникам или удовлетворение от того, что внебрачная связь жены не угрожает их браку.

Одинокие любовницы священников, живущие отдельно от них, ожидают от своих имеющих духовный сан партнеров значительно большего, чем тайные совокупления. Они им нередко предлагают или даже требуют заключить брак. У их любовников этот вопрос вызывает опасение или даже страх. Ведь женитьба подразумевает, что священнику придется отказаться от данных обетов и оставить не только свое поприще, но и ту духовную и профессиональную атмосферу, которая воспитала его и вскормила.

Духовные проблемы столь же актуальны для священнослужителей, поскольку им постоянно приходится задумываться об обязательном безбрачии, прежде всего потому, что целибат ограничивает их отношения. Почему это настолько важно? Из-за проблем со здоровьем? Морального превосходства? Духовного совершенствования? Вопросы, стоящие перед теологами римской католической церкви уже более тысячи лет, обретают практическое значение для многих служителей церкви.

Когда женщина одновременно является монахиней и сожительницей священника, эти вопросы не дают покоя ни ей, ни ему.

Оба любовника сталкиваются с одной и той же моральной дилеммой: у них возникает необходимость оставить избранную стезю, они в равной степени подвергаются общественному порицанию и презрению окружающих их людей, но, прежде всего, и монахиня, и ее любовник-священник испытывают схожие душевные страдания. Однако тот факт, что значительное число бывших монахинь выходит замуж за бывших священнослужителей, по большому счету, является свидетельством того, что любовь, освященная таинством брака, часто представляет собой наиболее убедительный ответ на стоящие вопросы.

Самым тяжким бременем связанные с любовью к священнику невзгоды ложатся на женщину, которая считается его «домоправительницей». Она живет лишь его жизнью, у нее нет другого дома и очень мало дел, не связанных с заботами прихода. Она является воплощением греховности священника, постоянным и явным источником его позора, вечным укором в нарушении им обета безбрачия и обета послушания. В социальном плане ее статус сравним с положением уборщицы, у нее нет вообще никаких материальных прав, хотя во всех остальных отношениях она должна себя вести как жена.

Но суровая реальность жизни «домоправительницы» имеет и свои радости. Если эта женщина любит сожителя (что не всегда так), она находится в привилегированном положении, потому что ей известны самые интимные подробности его жизни, практически все, что его касается, включая его коллег и друзей, привычек и вкусов, пороков и добродетелей, его уязвимости, когда после интимной близости он лежит подле нее обмякший и опустошенный, его тревоги о том, что их тайна будет раскрыта, его раскаяния в том, что он порочен и слаб, опасений того, что он недостоин призвания, которое осквернил, и планов сохранения им своих позиций.

Как ни парадоксально, хотя сожительница священника, которая ведет его хозяйство, лучше всех смертных знает о его человеческих слабостях, он, тем не менее, может над ней издеваться и запугивать ее, опираясь на силу своего морального авторитета. Какого морального авторитета? Такого, каким он обладает как рукоположенный священник, причастившийся Святых Тайн. Однако многие священнослужители, наоборот, используют этот авторитет как дубинку, особенно в отношениях с сожительницами. Свидетельством тому служила угроза папы Александра VI отлучить от церкви его возлюбленную Джулию, если бы та продолжала посещать мужа, а также поведение епископа Эймонна Кейси, заставлявшего Анни Мерфи отдать ребенка чужим людям в наказание за грех любви к нему.

Даже монахини иногда испытывают на себе воздействие этой дубинки; связанные обетами с Господом, как и священники, они, тем не менее, остаются обычными женщинами, которые не могут быть посвящены в духовный сан. И, кроме того, если монахиня совершает плотский грех, ее монастырское начальство обычно воспринимает это менее терпимо, неохотно оправдывает ее греховность воздействием непреодолимых сил природы, меньше склонно винить ее партнера.

Луиза Юшевиц24

Некоторые женщины, состоящие в тайной любовной связи со служителями церкви, не согласны с тем, что их называют сожительницами. Они полагают, что это принижает природу их отношений, и не принимают целибат, отказывающий им в приобщении к таинству брака с любимым человеком. «Майкл был моим мужем, а я была его женой», – настаивает пятидесятичетырехлетняя американка Луиза Юшевиц, в 1994 г. от пули убийцы в Белфасте потерявшая партнера-иезуита, с которым прожила много лет.

Луизе оставалось всего несколько недель до шестнадцатого дня рождения, когда Майкл вошел в ее жизнь в качестве преподавателя философии в Чикагском университете. «Он выглядел великолепно, – вспоминает она, – выше шести футов ростом, плотный и широкоплечий. У него были потрясающие голубые глаза, странные глаза как будто из голубого атласа, которые сужались, когда он улыбался, и он замечательно смеялся».

Не по годам развитая Луиза скорее почувствовала интерес, чем влюбилась в тридцатидвухлетнего аспиранта, которого, казалось, окружал защитный барьер. «Готова с тобой поспорить, ты сможешь его заинтриговать», – сказала ей подруга. Луиза поспорила с ней на пять долларов, что и впрямь «заинтригует» Майкла, и начала оказывать ему знаки внимания. Время от времени они встречались, но Луиза уверяет, что до восемнадцати лет она понятия не имела ни о том, что он иезуит, ни о том, что он священник.

Как-то раз, незадолго до своего тридцать четвертого дня рождения, Майкл ей сказал: «Я хочу тебе рассказать, чем мне приходится зарабатывать на жизнь». Луизу настолько потряс рассказ Майкла, что две недели она отказывалась с ним разговаривать. «Я боялась, что попаду в ад», – вспоминала она. Однако вскоре она смирилась с ролью подруги иезуита.

Когда Луизе исполнилось девятнадцать, они с Майклом стали жить вместе в квартире около Гайд-парка, и именно там они впервые стали близки. Майкл, имевший и других любовниц, не форсировал события. Он вступил в интимные отношения с Луизой только тогда, когда понял, что она к этому готова. А ее подготовка к этому новому приключению состояла в чтении учебного пособия по сексологии. «Это была зачитанная книжонка в потрепанной обложке, – говорила она. – Читая ее, я от смеха свалилась с кушетки, но в ту ночь мы впервые стали близки».

Их сексуальные отношения осложнялись чувством вины, которое испытывал Майкл. Его чувственность притуплялась тем, что он слишком много пил. Но когда Луизе исполнился двадцать один год, архиепископ ордена иезуитов, которому подчинялся Майкл, вызвал его и предъявил ему ультиматум: или он бросит пить, или покинет орден, – и дал ему на размышления двадцать минут. Майкл выбрал трезвость и следующие три месяца провел в реабилитационном центре в Миннесоте. После этого он принимал участие в собраниях общества «Анонимные алкоголики».

Однако в трезвом состоянии он чувствовал себя неловко – его терзали переживания, связанные с духовными и профессиональными последствиями отношений с Луизой, которая, вспоминая об их сексуальной жизни в то время, называла их интимные отношения «просто жуткими». Даже верность друг другу они не смогли тогда сохранить. После того как Майкл изменил ей с другой женщиной, Луиза отплатила ему той же монетой – переспала с другим мужчиной, от которого забеременела. Как набожная католичка, она даже не думала об аборте и в 1969 г. родила сына Джоя, которого отдала приемным родителям.

После этого основной проблемой стало желание Луизы иметь ребенка от Майкла. Тот этого не хотел. В конце концов, в 1970 г., Луиза разорвала их отношения, предупредив его: «Я хочу иметь ребенка. Я выйду замуж за первого мужчину, который сделает мне предложение».

Этот мужчина оказался очень красив, но жить с ним было трудно. Луиза считала, что ее брак – Божья кара за то, что она спала со священником. Спустя десять лет, родив от мужа троих детей, Луиза с ним рассталась. Через две недели, в августе 1980 г., она вместе с Майклом переехала на новую квартиру.

В следующие четырнадцать лет, которые они прожили вместе, в их жизни было гораздо больше хорошего, чем в первые шесть лет их союза. Они стали зрелыми людьми, Луизу уже нельзя было назвать «восхитительной маленькой штучкой», боготворившей Майкла. Теперь она стала матерью троих детей, которые называли Майкла папочкой, и они вели такую же совместную жизнь, как и всех другие: готовка и покупки, споры и занятие любовью, воспитание детей.

Тем не менее их образ жизни отличался от обычного. Почти весь круг их друзей составляли священники с любовницами. В семье Майкла мнения о Луизе разнились диаметрально: его отец называл ее Иезавелью[38] и шлюхой, а мать говорила о том, что лишь благодаря ей дела Майкла шли неплохо. Оглядываясь назад, Луиза поняла, что вся их с Майклом жизнь строилась на обмане, и детей своих они тоже учили лгать. Луиза ненавидела эту составляющую их существования. «Мне противно жить во лжи, превращая всю мою жизнь во вранье», – говорила она позже с долей горечи.

Помимо необходимости поддерживать двойственность собственной жизни, им приходилось преодолевать и другие препятствия. Так, в частности, Майкл уезжал на работу в Милуоки, а возвращался к Луизе с детьми в Чикаго по четвергам, чтобы снова уехать от них в воскресенье. Кроме того, он настолько активно занимался сбором информации для Ирландской республиканской армии, что в итоге это стоило ему жизни. Луиза иногда ездила вместе с ним в Ирландию и контрабандой провозила запрещенные там презервативы и противозачаточные таблетки.

Тем не менее в основе их долговременных отношений лежало призвание Майкла. «Половина моих друзей – приходские священники, им гораздо проще жить и работать, если кто-то любит их и помогает им», – заявила Луиза. Она была убеждена в том, что чиновники ордена иезуитов все о ней знают. Они не предпринимали против нее никаких действий лишь потому, что ее отношения с Майклом не влияли на исполнение им пастырских обязанностей, а любовь не приводила к публичному скандалу.

Сам Майкл старался избегать конфликтов, он по-своему, не без доли иронии, дал своим обетам другое определение. Целибат – это дар Господень, а потому не образ жизни, который следует вменять в обязанность священникам. Целомудрие означало верность одному человеку – Луизе. Понятие бедности к американским иезуитам не относилось, все из них, кого он знал, жили очень неплохо. Подчинялся он генералу ордена, а не папе римскому, тем более что Иоанна Павла II он презирал и называл его антихристом. Что касается сексуальных отношений, Майкл полагал, что ощущение, испытываемое при мощном оргазме, «близко к пониманию глубины любви Господней».

Лишь единожды, в 1992 г., Майкл испытал сомнения и угрызения совести. Он позвонил Луизе и сказал, что хочет узаконить их отношения. «Я ответила ему, что не хочу быть его женой, – со смехом рассказывала Луиза. – Мне кажется, Майкл просто испугался, что я сбегу с одним из наших друзей, хотя тот был гомосексуалистом». Решение Луизы объяснялось просто: она прекрасно знала, что Майкл пропадет, если выйдет из ордена иезуитов. Знала она и о том, что такой шаг – это суровое испытание для иезуита, и те, кто на него решался, в мирской жизни ожесточались и чувствовали себя униженными и отвергнутыми.

Во время скромных похорон иезуита Луиза сидела в церкви вместе с семьей Майкла. Но вместе с детьми она держались особняком от других участников церемонии. Как и миллионы остальных сожительниц, она не имела права претендовать на скончавшегося любовника.

Шесть лет спустя после смерти Майкла Луиза все еще его оплакивала. Больше всего ей недоставало его общества. «Я – мыслящее существо, – говорила она, – и мне свойственно задумываться над причинами моей гордости и радости. Я знаю, что многим обязана Майклу».

После его смерти Луизе пришлось рассчитывать лишь на собственные силы. Майкл оставил ей всего пять тысяч долларов, и она снова должна была зарабатывать на жизнь. Однако гораздо хуже оказалось другое – «ужасное, эмоционально мучительное» состояние незащищенности одинокой женщины.

Луиза продолжала чувствовать призвание к священнической деятельности. «Я даже как-то провела мессу, и стены не рухнули, – вспоминала она. – А если говорить по большому счету, я благодарна судьбе за то, что в моей жизни был Майкл».

Памела Шуп

Некоторые подруги священнослужителей счастливы от того, что состоят с ними в тайных любовных отношениях. Кое-кто из них в конце концов выходит замуж за любовника после того, как тот отрекается от своих обетов и возвращается в мир. Случай с одним иезуитом, который влюбился, но ждал брачной ночи, чтобы вступить в близкие отношения с возлюбленной, свидетельствует о том, как церковь – в данном случае Общество Иисуса[39] – решает проблемы, связанные с недозволенными сердечными делами.

Отец Терранс Суини был иезуитом уже на протяжении двадцати трех лет, когда встретился с актрисой Памелой Шуп – последовательницей учения «Христианская наука», стремившейся обрести духовное успокоение в переходе в лоно римско-католической церкви. Терри и Памела считали себя типичным примером союза священнослужителя и его подруги, именно тех людей, чья романтическая любовь на протяжении столетий покоилась у подножия скалы целибата. «За каждым замученным священником… стоит женщина… в тени», – писали они. Эта женщина мало что решает. Обеты давал он, а не она, и потому, в изоляции и одиночестве, со страхом за свое будущее, ей с тревогой приходится ждать, какое решение примет священник, которого она любит.

Памела и Терри встретились и полюбили друг друга, когда оба пытались совладать с личным кризисом. Терри особенно беспокоили результаты экзамена о происхождении и истории целибата – института, который, как он стал подозревать, не соответствовал ни общепринятым этическим, ни христианским нормам. В лоне церкви к влюбленным священникам относились с еще большим презрением, чем к педофилам. «Почему наши преподаватели в семинарии не говорили нам о том, что женатых священников и их жен, которые отказались соблюдать обязательное воздержание, выгоняют из приходов, избивают, сажают в тюрьмы, а иногда даже убивают?» – спросил он своего духовного наставника25.

Но Терри любил церковь, иезуитов и свое призвание. «Дело обстоит так, Пам, будто я люблю тебя разделенным сердцем», – признавался он подруге. В конце концов он решил выйти из ордена иезуитов, но все никак не мог сделать заключительные шаги. Потом иезуиты вдруг приказали ему прекратить исследование, посвященное целибату. Терри настолько потрясла несправедливость такого решения, что он окончательно решил выйти из Общества Иисуса, в котором состоял двадцать четыре года.

Тем не менее Терри не собирался разрывать отношения с церковью, от которой ждал инкардинации – права осуществлять деятельность священника. Ему это разрешили, но поэтапно.

Пока совершался чрезвычайно сложный процесс перехода Терри от статуса иезуита к положению обычного священника, Памелу одолевали разные искушения. Она чувствовала себя одинокой, оторванной от деятельной общественной жизни – приемов, кампаний по сбору средств, вечеров с друзьями и прихожанами. Она ревновала и злилась, порой испытывая такую сексуальную неудовлетворенность, что до сих пор с грустью вспоминает, как приверженность Терри целибату мешала им выражать взаимную страстную любовь. Памела хотела обладать всем его телом, но смирялась с тем, что он чмокал ее в щеку, пожелав спокойной ночи, потому что знала: если она с ним переспит, это нарушит цельность ее собственной натуры и подорвет доверие к Терри, когда тот будет говорить об обязательном безбрачии священников.

Два года ожидая решения своей судьбы, Памела рассматривала себя исключительно как одну из сожительниц священников в многовековой цепочке подобных отношений, как одну из женщин, которые «отчаянно надеялись на то, что когда-нибудь, каким-то образом история сможет измениться, и все будет хорошо»26. Она вспоминала о Франко Тромботто – итальянском священнике, который двадцать лет состоял в тайной любовной связи с женщиной. Он не мог более переносить ни страдания жизни без своей сожительницы, ни двойственность собственного положения, которую испытывал, скрывая их отношения. Двадцать шестого января 1985 г. он повесился, объяснив свой поступок в предсмертной записке так: «Я долго нес свой крест – теперь он меня придавил»27.

Горечь, которую ощущала Памела, отравляла ее отношения с Терри. Она была вне себя от того, что он менял собственную жизнь невероятно медленно, а когда она его в этом упрекала, отвечал ей, что, пробыв иезуитом двадцать четыре года, он двигался необычайно быстро. Со временем он стал понемногу уступать стремлению Памелы к интимной близости. Вместо чувства вины за собственное желание он ощущал радость от того, что Господь ниспослал ему этот дар любви. Как-то ночью он разорвал черные кружевные трусики Пам, чтобы лучше ощутить ее наготу, но все еще не мог себе позволить вступать в сексуальные отношения вне брака.

Долгое ожидание Памелы завершилось в пасхальное воскресенье, когда Терри сделал ей предложение. Их свадьба имела привкус горькой радости. Старший брат Терри отказался быть его свидетелем, потому что тот нарушил свои обеты и к тому времени уже перестал быть не только иезуитом, но и священником. Многие знакомые избегали общения с Памелой, считая ее соблазнительницей, которая переманила Терри у святой матери церкви. Архиепископ Махони даже отлучил Терри от святого причастия на все время, пока тот будет жить в «не соответствующем нормам священнослужителей союзе», то есть пока не разведется с женой28.

После свадьбы Памела и Терри работали в комитете советников «Благой вести» – неприбыльной организации, основанной в 1983 г. для поддержки священников и связанных с ними любовными узами женщин29. Следует отметить, что «Благая весть» была основана после самоубийства женщины, брошенной любовником-священником.

«Благая весть» – одна из организаций, каких много во всем мире, чья деятельность определяется фактической, прагматической стороной проблемы. Вместе с тем она сохраняет христианскую традицию и подход, определяя себя как миссионерскую организацию. Миссия «Благой вести» заключается в поисках духовных, психологических и эмоциональных решений. Это значит, что ищущие ее поддержки должны «определить пред Господом, чем являются их отношения и чем они должны быть». Они могут быть как внебрачными, так и супружескими.

«Правовое руководство», составленное священником и юристом Рональдом А. Сарно, служит в «Благой вести» практическим справочником для «матерей или будущих матерей детей служителей римско-католической церкви». Откровенное до грубости «Руководство» представляет собой средство борьбы с церковным аппаратом, задача которого состоит в том, чтобы подавлять этих запуганных матерей. Ни у кого из тех, кто прочел эту работу, не должно оставаться никаких иллюзий относительно важнейшей роли церковной благотворительности в позиции церкви.

Несмотря на публичное осуждение абортов, священники и церковные чиновники нередко молчаливо соглашаются на их проведение. «Священнослужителям очень просто говорить мирянам о том, что такое моральные требования, – отмечает Сарно, – но они не всегда столь же четко определяют требования к себе самим». «Соглашения об урегулировании» или «Распоряжения об урегулировании» могут обязать женщину не разглашать информацию о том, кто приходится отцом ее ребенку. Как и на протяжении предыдущих двух тысяч лет, институциональная церковь отговаривает священников принимать на себя какую бы то ни было родительскую ответственность за своих отпрысков.

Такое решительное нежелание поддерживать детей восходит к исходному стремлению церкви не позволять женатым священникам использовать церковные доходы и материальные ресурсы для нужд их семей. Если клирик-отец является приходским священником или членом духовного ордена, его епархия или орден может быть назначен доверенным лицом в любом возбужденном против него судебном процессе. Это положение, так же ужасающее церковь нынешнюю, как и церковь прошлого, определяется правовой теорией respondeat superior, подразумевающей, что «поскольку, в принципе, институциональная церковь контролирует деятельность своих официальных членов, она несет финансовую ответственность за вред, который они могут причинить».

Что касается канонического права, Сарно пишет: «Независимо от содержания положений церковного права, на практике церковные суды и/или церковные расследования в качестве единственной цели имеют защиту церкви от финансовой ответственности и сохранение в тайне от средств массовой информации неугодных для нее фактов. Церковные суды и/или церковные расследования действуют не для того, чтобы помогать женщинам, беременным от служителей католической церкви»30.

Если женщина подаст в суд, церковь наймет юристов, цель которых будет состоять в том, чтобы поставить ее в неловкое положение и максимально снизить ее финансовые притязания. Эти же юристы попытаются составить «Распоряжение об урегулировании», в котором речь пойдет о том, чтобы не обращаться в суд, а достичь договоренности. Поскольку священник и институциональная церковь стремятся к сохранению секретности почти так же настойчиво, как к освобождению от выплат, они разработают план платежей в обмен на обещание матери не обращаться в средства массовой информации и прекратить предъявлять судебные претензии.

Для сожительниц священнослужителей главным средством в борьбе с церковью является ее страх перед оглаской. Если переговоры заходят в тупик либо если священник или его представители предлагают слишком маленькую выплату, угроза привлечения внимания средств массовой информации часто способствует достижению положительного результата в споре с церковниками.

Другим часто неприемлемым советом для одиноких женщин, родивших детей от священников, является назначение церкви в качестве соответчика, «особенно если церковь была непосредственно вовлечена в сокрытие родного отца» от нее и от суда. На деле «институциональная церковь почти всегда высылает отца из того государства, где находится мать». Нелепо – и это грустно осознавать, – что церковь, основанная на жизни и учении Иисуса Христа, родившегося при обстоятельствах столь щекотливых, что лишь вера людей в его непорочное зачатие спасла его от положения ребенка, рожденного вне брака, изобрела так много механизмов для того, чтобы предотвратить попытки дочерей Пресвятой Девы Марии претендовать на то, что им принадлежит по праву.

Проходят столетия, а в римско-католической церкви почти не происходит изменений. Сожительницы священнослужителей продолжают считаться «шлюхами одного мужчины», а дети их – презренными плодами греха. Их любовники остаются женатыми на церкви, которая требует от них соблюдения безбрачия, а также верности и послушания в качестве цены за призвание, позволяющее им следовать церковными путями и служить Господу.

Примечания автора

1 Основными источниками этого раздела являются: Anne Llewellyn Barston, Married Priests and the Reforming Papacy: The Eleventh Century Debates (New York: Edwin Mellen Press, 1982); James Brundage, “Concubinage and Marriage in Medieval Canon Law”, Journal of Medieval History I, no. I (April 1975), 1-17; Eamon Duffy, Saints & Sinners: A History of the Popes (New Haven: Yale University Press, 1997); Otto Feldbauer and David Lederer, The Concubine Women, Priests and the Council of Trent (неопубликованная рукопись, August 2002); Robin Lane Fox, Pagans and Christians (London: Viking, Penguin Inc., 1986); Henry C. Lea, The History of Sacerdotal Celibacy in the Christian Church (New York, Russell and Russell, 1957); и Edward Peters, Torture (Oxford: Basil Blackwell Ltd., 1985).

2 Feldbauer and Lederer, набросок введения, 11–12.

3 Там же, 64.

4 Feldbauer and Lederer, набросок введения.

5 Peters, 55.

6 Lea, 11 5.

7 Основными источниками этого раздела являются: Е. R. Chamberlin, The Bad Popes (New York: The Dial Press, 1969); Pope Alexander and His Court, под ред. F. L. Glaser (New York: Nicholas L. Brown, 1921); Horace K. Mann, The Lives of the Popes in the Early Middle Ages (London: Kegan Paul, Trench, Trubner, & Co., 1910); Arnold H. Mathew, The Life and Times of Rodrigo Borgia (London: Stanley Paul & Co., 1912); Peter Stanford, The She-Pope: A Quest for the Truth Behind the Mystery of Pope Joan (London: Heineman, 1998).

8 Chamberlin, 29.

9 Там же, 37.

10 Основными источниками этого раздела являются: Pope Alexand