Book: Санта действительно существует?



Санта действительно существует?

Eric Kaplan



Does

Santa

exist?

A philosophical investigation













DUTTON

Эрик Каплан



Санта

действительно

существует?

Философское расследование



















Москва


«Манн, Иванов и Фербер»


2016

Информация


от издательства

На русском языке публикуется впервые

Издано с разрешения Pengiun Book Ltd. и литературного агентства Andrew Nurnberg




Каплан, Эрик

Санта действительно существует? Философское расследование / Эрик Каплан; пер. с англ. И. Айзятуловой — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016.

ISBN 978-5-00057-703-5

Существует ли Санта на самом деле? Что этот вопрос вообще значит — и значит ли он что-то персонально для вас?

Эрик Каплан решил серьезно исследовать этот несерьезный вопрос — и в поисках ответа он проводит читателя через философию, науку, мистицизм, мораль, мифологию, логику, этику и психологию.

Получилась очень интересная книга по философии, совсем непохожая на те классические труды и учебники, что можно найти в библиотеке вашего дедушки.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

© All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition is published by arrangement with Dutton, a member of Penguin Group (USA) LLC, a Penguin Random House Company

© Перевод, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Примечание для читателя

У этой книги есть целых три названия, которые обращаются к трем разным аудиториям, но, к счастью, в письменном виде они выглядят совершенно одинаково, а именно: «Санта действительно существует?»

Первый заголовок, в котором все три слова более-менее равнозначны по важности, предназначен для тех, кто хочет порассуждать, существует или нет добродушный бородач, раздающий подарки. Во втором названии акцент сделан на слове «существует». Оно может соблазнить читателей, которые интересуются, допустимо ли назвать то, что делает Санта (если он что-то делает), в онтологическом смысле «существованием». Иначе говоря, их интересует скорее не сам Санта, а концепция бытия. Третий заголовок можно воспринимать как окончание коротенького диалога об отношениях между наукой и верой:

Наука: «Если что-то не является частью научного дискурса, это еще не значит, что оно не существует».

Вера: «Правда? Санта действительно существует?»

Читатели, привлеченные этим названием, произносят вопрос так, как будто он доводит до абсурда предположение, что за горизонтом науки что-то существует. Больше всего их интересует в этой книге — если интересует вообще что-то — рассуждение о том, допустимо ли доказательство от абсурдного.



Эрик Каплан

Введение

Мой сын, мать его друга и два объяснения

Проблема онтологии Санта-Клауса не волновала меня до тех пор, пока мой сын Ари не пошел в детский сад. Мальчик не верил в Санту. Однажды в начале декабря он решил сходить в зоопарк со своим другом Шайлером, но Тэмми, мама Шайлера, позвонила мне и сказала, что не хочет, чтобы ее сын шел с моим. В зоопарке среди прочих животных содержались олени, и она боялась, что дело может закончиться обсуждением Санта-Клауса. Шайлер верил в Санту — он был милым ребенком, еще не достигшим мрачного и мятежного подросткового возраста, и Тэмми хотела, чтобы он оставался таким еще хоть какое-то время. Так что она отменила ту встречу, чтобы Ари не сказал ее сыну: «Нет никакого Санты, это все твои родители» и тем самым не пошатнул его веру.

Я счел подобное решение немного странным, поскольку, по моему мнению, Тэмми была готова пожертвовать дружбой своего сына с Ари, существующим в реальности, ради сохранения его отношений с Санта-Клаусом, которого нет.

Но почему я настолько был убежден, что его нет? Не потому, что я ни разу его не видел — я никогда не видел израильскую супермодель Бар Рафаэли, но она существует или, по крайней мере, существовала на момент написания этих строк. И не потому, что, даже если бы я отправился к Санте на Северный полюс, я не нашел бы ни его самого, ни эльфов — поскольку факту их отсутствия можно найти множество объяснений: например, что борода Санты создает особое поле, делающее его незаметным для людей, или что у эльфов есть особое устройство, преломляющее лучи света, или же что наша встреча все-таки состоялась, но миссис Клаус уговорила меня сделать операцию на мозге, и эти воспоминания оказались начисто стерты из моей памяти. Нет, я уверен, реальная причина заключается в том, что никто никогда не убеждал меня в существовании Санты, а вера в него не сочетается с другими фактами, которые, как мне известно, являются правдой: олени не умеют летать, игрушки покупают в магазинах и т. д.

Я рассказал эту историю дочери, и она ответила: «А я верю в Санту». Тогда я спросил, верит ли она в Пасхального Кролика, и она сказала: «Да. Я же ребенок, поэтому я верю во все».

Поделившись своими соображениями с женой, психологом по образованию, которая воспитывалась в коммунистической Румынии, я услышал что-то наподобие: «Американцы говорят своим детям неправду о подобных вещах, а потом дети вырастают и понимают, что родители им врали. Ничего удивительного, что юные американцы такие ненормальные».

Я до сих пор озадачен поведением Тэмми, но мне удалось придумать два возможных объяснения.



Объяснение через ложь

В прошлом по какой-то причине американских детей при­учали верить в Санта-Клауса: возможно, родители считали, что это отличный способ припугнуть своих чад и заставить их хорошо себя вести. Повзрослев, дети перестали верить в Санту, но решили, что было бы неплохо убедить уже собственных детей поверить в него. Так общество разделилось на две группы: тех, кто обманывает, и тех, кого обманывают. При этом мотивы у лжецов могут быть самыми разными: от доброжелательных (главным образом у родителей) до эгоистичных (у продавцов рождественских товаров и американских политиков, желающих объединить страну иммигрантов с помощью национального мифа). Давайте будем откровенны и назовем это объяснением через ложь.

Я лично наблюдал, что объяснение через ложь вполне функционально. Я работаю в Голливуде, накачивающем земной шар образами и сюжетами. Когда мы писали сценарий одного из эпизодов сериала «Теория Большого взрыва», в котором персонаж по имени Шелдон убивает Санта-Клауса в игре Dungeons & Dragons, один из сценаристов пожелал оставить вопрос о существовании Санты открытым, поскольку сериал смотрели его дети, которые верили в добродушного рождественского деда. Разумеется, поскольку этот человек был сценаристом американского ситкома, финансируемого за счет рекламы, его доброжелательные мотивы для лжи смешались с менее доброжелательными мотивами рекламщиков.



Объяснение через безумие

Другое решение загадки заключается в том, что в разуме Тэмми что-то оказалось разделено или не связано между собой. Согласно этой гипотезе, часть разума Тэмми верит в Санту. Она молчит об этом, разговаривая с другими взрослыми, но верит в него, оставаясь наедине с детьми. Не исключено, что та часть Тэмми, которая верит в Санту, лишена права голоса — она может ни разу не заявить о себе, но при этом обладать мечтами, фантазиями и эмоциями по отношению к святому Николаю. В результате ей становится неприятно от мысли, что ее сын утратит веру в Санта-Клауса, потому что какая-то часть ее мозга тоже в него верит.

Как один человек способен одновременно верить и не верить в Санта-Клауса? Если вы — убежденный сторонник теории заговора, вы можете считать, что даже если Тэмми когда-нибудь признается в том, что верит в Санту, она соврет. В конце концов она ведь покупает игрушки в магазине — как она может думать, что они попадают в дом через дымоход?

Однако люди верят в разные вещи в разное время в разных контекстах. Давайте представим, что Тэмми приходит домой и ложится спать. Засыпая, она слышит голос в своей голове, похожий на ее собственный. Он говорит: «Санта существует. Я помню, как ждала его появления. Откуда мне знать, что его нет? Да, часть меня полагает, что он не пришел и никогда не придет, но почему я должна слушать именно эту часть?»

В ее разуме находятся две разные Тэмми. Одна из них — та, которая раньше верила в Санту, а теперь покупает игрушки в магазине, а вторая — Тэмми, которая до сих пор верит в Санту. Последней нравится думать о Санте, и она злится, когда ей кажется, что Ари в него не верит. Эта Тэмми без проблем реагирует на изображения Санты, на телевизионные передачи и песни про него.

«Я» Тэмми способно разделяться. В ней может быть одновременно несколько Тэмми. Один голос в ее голове утверждает: «Ну конечно же, никакого Санты нет», в то время как другой восклицает: «Надеюсь, он подарит мне что-то хорошее!» Ее «я» также способно разделяться по времени. То есть Тэмми может смеяться при одной мысли о Санте вплоть до Рождества, а затем в Рождество говорить так, будто она верит в веселого старого святого.

Поскольку эта версия связана с голосами в голове, мы беспощадно назовем ее объяснением через безумие.

Объяснения через ложь и через безумие в глубине схожи между собой, поскольку ложь подразумевает диссоциацию на межличностном уровне, а безумие — на внутриличностном. Общества, основанные на лжи, безумны, а безумцы лгут сами себе.

Объяснение через безумие подразумевает некое разъединение внутри Тэмми на части: ту, которая верит, и ту, которая не верит. Объяснение через ложь подразумевает разъединение внутри Америки на аналогичные части. И в обоих случаях в отношениях между этими частями что-то, мягко говоря, не в порядке. Объяснения можно даже поменять местами, сказав, что Тэмми лжет сама себе, а Америка слегка свихнулась по поводу Санта-Клауса.

Верно ли объяснение через безумие или объяснение через ложь?

Варианты каждого из них можно найти в рационалистической критике религии и в научных наблюдениях за человеческим поведением в целом. Вот несколько примеров.





Марксизм (ложь): священники обманывают людей, рассказывая им о райских кущах на небесах, чтобы сохранить обладающих властью на их месте.


Психоаналииз (безумие): разум создает иррациональные убеждения, чтобы защититься от психологического давления, вызванного боязнью смерти или желанием спать с собственной матерью.


Нейробиология (безумие): в человеческом мозге выработалась система, позволяющая воспринимать людей как живых существ, поскольку с точки зрения эволюции было очень важно понимать, что в твоей пещере кроме тебя находится кто-то еще. И мы считаем, что Санта существует, из-за участка нервной ткани, подающего ненужный сигнал, — подобно тому как возникает сенная лихорадка, когда чихательный рефлекс срабатывает в ненужный момент под воздействием некоего антигена.


Теория мемов (ложь по причине безумия): мемы — программы культурной ДНК, воспроизводящиеся тогда и только тогда, когда они заставляют нас верить в них и распространять их.

В подобного рода дискуссиях мы ожидаем, что наши убеждения подвергнутся сомнению, а эксперты приведут какие-нибудь научные данные. Однако наука не может сказать, почему мы должны руководствоваться ею при восприятии реальности. Некоторые ученые и философы не согласятся с этим утверждением, заявив, что, конечно же, наука говорит нам, как воспринимать нашу жизнь и остальную реальность, — а именно с точки зрения научного подхода. Но подобные заявления представляют собой научную публицистику или популяризацию науки, а не ее саму.

Наука не говорит нам, что мы должны о ней думать. Для примера возьмем любое из представленных выше объяснений — марксистское, психоаналитическое, нейробиологическое или меметическое — и применим по отношению к ним самим. Так, марксисты верят в марксизм только потому, что это в их классовых интересах; психоаналитики верят в психоанализ для защиты от раздражающих факторов; нейробиологи верят в нейробиологию, потому что в ходе эволюции мозг научился искать причинно-следственные связи; а сторонники теории мемов верят в нее, потому что мемплекс «теория мемов» проник в их разум и заставил воспроизводить себя. Все эти теории объясняют себя в той же степени, в какой они объясняют Санту. А то, как рассматривать данные теории или как рассматривать Санту, принимая во внимание вышесказанное, уже не является научным вопросом.

Роль интеллектуальной теории сравнима с ролью денег. Вы можете прочитать в учебниках по экономике или финансам, что нужно сделать, чтобы много заработать, но они не расскажут вам, как определить важность денег в нашей жизни. По поводу этого вопроса можно вести споры, сравнивать точки зрения и принимать различные решения — от полного подчинения своей жизни финансовой выгоде до игнорирования денег и превращения в странствующего хиппи; впрочем, можно вести образ жизни, находящийся где-то между крайностями. Подобное положение дел мы наблюдаем и в науке: мы или полностью принимаем ее, или игнорируем, или располагаемся посередине между двумя предыдущими вариантами.

Вы можете счесть очевидным, что если Тэмми утверждает, будто верит в Санту, то она либо безумна, либо лжет, и аргументировать свою точку зрения тем, что безумные люди не знают о своей ненормальности, а лжецы, как правило, врут, заявляя, что они не лжецы. Но с данным подходом связаны две проблемы — этическая и эпистемологическая.





Этическая проблема: оскорблять родителей друзей твоего ребенка, называя их сумасшедшими и лжецами, — грубо и некрасиво. Тэмми не производит впечатления лжеца: по-видимому, она действует из лучших побуждений, руководствуясь заботой о сыне.


Эпистемологическая проблема отражена в старой шутке, в которой один англиканский священник объясняет другому значение ортодоксальности: «Моя “докси”1 ортодоксальна, твоя — неортодоксальна».

Смысл последней шутки заключается в том, что понятия «здравомыслящий» и «честный» должны определяться таким образом, чтобы мы могли сказать, кто безумец, а кто лжец, не примешивая наши собственные взгляды. В противном случае утверждать «Ты безумен, потому что ты веришь в Санту» будет сродни попыткам сказать «Санты не существует» как-нибудь погрубее — в форме личного оскорбления, замаскированного под психологическое объяснение.

Если мы предполагаем, что Санты нет, мы можем сказать, что Тэмми безумна, но мы не имеем права использовать факт ее безумия для опровержения существования Санты. Не исключено, что имеется более простой способ доказать, что Санты нет. Если мы хотим узнать, есть ли Санта-Клаус, почему бы нам не поискать объект, соотносящийся с нашими убеждениями? Но как представления «соотносятся» с объектом? Идет ли речь о ясной идее или о расплывчатой метафоре, слишком неоднозначной, чтобы можно было четко понять, что существует, а чего нет? Давайте рассмотрим следующий мысленный эксперимент.

Вообразим себе поле, настолько большое, что на нем можно провести самую крупную перекличку в истории. Из нашей черепной коробки, выходят, держась за руки, все наши представления и становятся в один конец поля. С другой стороны располагаются все объекты. Представления, одно за другим, называют себя. Когда наша вера в Африку кричит: «Я — представление об Африке», реальный объект — Африка — поднимает руку, и они уходят к краю поля с таб­личкой «Истинные представления». «Пчелы! Я — представление о пчелах!» — «Круто! Мы — пчелы!» — и они уходят вместе. «Я — представление о планете Нептун!» — «А я и есть планета Нептун! Пойдем выпьем!» — и они удаляются вдвоем. К концу дня несколько убеждений будут одиноко стоять на своем краю поля. Они тянут руки: «Я — представление о пропавшем континенте Атлантида». В ответ — тишина с другого конца поля. Не существует пропавшей Атлантиды. «Я — представление о феях!» Нет ответа. Фей не бывает. «А я — представление о Санта-Клаусе!» Безмолвие. Санта-Клауса не существует. Вера в Санту ошибочна, потому что с ней не соотносится Санта-Клаус.

Первая проблема заключается в том, что наши убеждения не делятся на меньшие части. Как пересчитать все наши представления? Является ли моя вера в существование Африки сверхпредставлением, состоящим из представления обо всех людях, животных и странах, которые, по моему убеждению, находятся в Африке? Или она сама по себе является частью представления о том, что мир разделен на материки и острова? Или частью чего-то еще большего: представления о существовании физических объектов, примером которых может послужить Африка? Все — и ничего. Мои представления образуют сеть, или, лучше сказать, мир. И если что-то и соответствует чему-то, то это все мои убеждения (держащиеся за руки) соотносятся со всеми фактами (держащимися за руки). Мой разум соотносится со всем миром в целом.

Но есть и более серьезная проблема. Когда мы представляем себе такую перекличку, мы присутствуем на поле в качестве некоего арбитра, взирающего на убеждения с одной стороны поля и объекты — с другой. Однако, если мы смотрим на объект и видим его, это и означает, что мы верим в его существование. Нельзя выйти за рамки самого себя и изучить мир и наши убеждения со стороны.



Давайте рассмотрим классический пример, иллюстриру­ющий эпистемологию.

Допустим, у нас в голове есть представление о яблоке. Чем же будет это яблоко внутри нашей головы? Это просто совокупность атомов либо, если хотите, нейронов и глиальных клеток, либо же орган, состоящий из префронтальной коры, мозжечка, преакведуктального серого вещества, гиппокампа и т. д.? Но ничто из этого не похоже на яблоко. И можем ли мы со стороны посмотреть одновременно и на яблоко, и на себя, воспринимающего яблоко и имеющего о нем представление? Нет. Мы находимся в рамках наших представлений и развиваем их.

Мы не в силах изучать представления и яблоки по отдельности, потому что они образуют единый феномен. Они развиваются вместе, подобно тому как совместно эволюционируют зрение пчел и цветы.

В связи с этим я хотел бы представить проблему Санта-Клауса как проблему решения внутреннего напряжения в человеческом «я» и внешнего напряжения, существующего между одним «я» и другими. Таким образом, мы можем считать, что в вере в Санту есть что-то забавное, не апеллируя к туманным понятиям соотнесенности между содержанием внутренних представлений и внешней реальностью.

Эта книга посвящена вещам, относительно которых мы сомневаемся, что верим в них; а также в которые мы верим наполовину; в которые верим время от времени; в которые, как нам кажется, мы верим, но не настолько сильно, как хотелось бы; в которые мы бы охотно перестали верить, но не знаем, кем будем без такой веры. Я попробую найти подход к этим вещам — на личностном уровне и в рамках человеческого сообщества — и понять, есть ли что-то лучшее, чем кричать друг на друга (или на непокорные части самих себя) «Ты лжец!», «Ты безумец!» и т. п. Если вас устраивает Санта — прекрасно. Если же вы вдруг не верите в него (например, потому что какой-то умник вроде моего сына сказал, что его нет), выберите что-то, во что вы верите, но что при этом не является повсеместно признанным в качестве реально существующего. Я бы предложил смысл жизни — и, по сути, всего. Ваша жизнь, как и все остальное, когда-то подойдет к концу — данный факт влечет за собой вопрос: в чем заключается смысл чего угодно? Одни ответят, что смысл заключается в следовании Божьей воле, но почему тогда у Его жизни есть смысл — или же, если такового нет, почему Его бессмысленное существование должно придавать смысл нашему? Другие скажут, что смысл жизни заключается в воспроизводстве наших генов, но эта версия тоже выглядит натянутой. Предположим, что в далекой галактике есть «червоточина» и все, что попадает в нее с одной стороны, выходит с другой, будучи воспроизведенным триллион триллионов триллионов триллионов раз. Мы же не бросим все наши дела и не организуем экспедицию к этой «червоточине», чтобы забросить в нее клетку человека, даже если тем самым мы сумеем воспроизвести наши гены лучше, чем когда-либо раньше, — это просто бессмысленно. Таким образом, дупликация наших генов тоже не является в полной мере осмысленным занятием и определенно не придает смысл всему остальному.

Некоторые полагают, что смысл жизни обусловлен свободой выбора. На первый взгляд, данная идея обладает определенным мачистским шармом, но если обдумать ее пару секунд, то и в ней обнаружатся недостатки. Если я способен по собственной воле придать моей жизни смысл ровно в два часа дня, тогда я могу наделить ее другим смыслом в два часа и одну минуту. Таким образом, моя жизнь будет последовательностью актов свободной воли — но в чем заключается их смысл? Почему один смысл предпочтительнее другого? И если я наделяю смыслом всю свою жизнь, что делает этот акт наделения смысла именно моим, а не просто случайным событием?

Я хочу сказать, что ни один из ответов на вопрос «В чем смысл жизни?» не является правильным или ошибочным, но каждый из них противоречив и недоказуем. Если вы подобны большинству людей, я рискну предположить, что у вас нет однозначного ответа на этот вопрос, возвышающегося над остальными, потому, каким бы ни был ваш ответ, он вполне может выступать в роли вашего личного Санта-Клауса.



Часть I

Логика

Глава 1

Заголовок, который не описывает содержание дальнейшего текста

Никто из нас не может выйти из собственного тела, исследовать свои представления о мире и объективно сравнить их с реальным положением вещей. Как же нам понять, что реальность и наше мнение о ней соответствуют друг другу? Специалисты по логике говорят, что для того, чтобы стать успешным мыслителем, нужно выполнять одно минимальное требование — избегать противоречий. Например, нельзя сказать, что одна и та же вещь сразу и является А, и не является А. Фраза «Эверест — это и гора, и не гора» звучит бессмысленно. Почему? Потому что, говоря так, мы, по сути, не говорим вообще ничего. В итоге слушатель переспросит нас: «Так гора он все-таки или нет?» В данном случае происходит «противоречие» в буквальном смысле — то, что мы говорим, оборачивается против нас. Как мы могли заметить, Тэмми испытывает противоречивые чувства в отношении Санта-Клауса. Она одновременно и верит в него, и не верит. Для логического пути противоречие является препятствием, которое необходимо устранить. Поэтому в логике существует своеобразный набор инструментов для борьбы с противоречиями.

Логика зародилась примерно в VI веке до нашей эры. Судя по всему, ею одновременно начали заниматься в Греции, Китае и Индии. Неудивительно, что местом возникновения логики стали именно эти страны, а не, например, Египет или Мексика. Ведь здесь частенько случалось, что обычному земледельцу, который молился своему богу, действовал по своим законам и танцевал под свою дудку, приходилось встречаться на рынке и вести дела точно с такими же земледельцами, боги, законы и мелодии у которых были абсолютно другими. Ни одна из этих цивилизаций в тот момент еще не превратилась в монолитную империю, насадившую во всех своих концах одну религию, юриспруденцию и музыку. Потому таким разным людям приходилось искать способы взаимодействия.

Я называю логику путем, потому что мы сами выбираем ее, делая частью своей жизни, если хотим, чтобы она принесла нам пользу. Сама логика совершенно ничего от нас не требует. Можно считать ее инструментом нашего мышления, а можно — частью реальности, которая нас окружает. Но если логика — это элемент структуры окружающего мира, то она существует сама по себе. Она не раздражается, не грустит, не разочаровывается, не злится на нас за нелогичное или нерациональное поведение. Логика — это не ваша мама. Она просто существует и ждет, пока мы ею воспользуемся. Итак, либо логика представляет собой конструкт, который мы создаем для достижения собственных целей, либо она — один из аспектов реальности, который мы можем использовать, когда нам это требуется. В любом случае у логики есть цель.

Какова же она?

Аристотель, оказавший такое огромное влияние на западную (и мусульманскую) культуру мышления, что его в течение многих веков называли просто Философом, говорил, что суть логики составляет закон внутреннего противоречия. Ни один предмет не может одновременно быть А и не быть А. Цель логики состоит в том, чтобы вывести нас из неясности и переместить в состояние соответствия. Это путь от когнитивного диссонанса к гармонии и ясности. Если мы четко определим свои представления, а затем путем исследования и дальнейшего объяснения удалим те из них, которые имеют внутренние противоречия, мы достигнем своей цели — стройной системы взглядов. Например, мы будем знать, что существует, а чего не существует. Мы станем самопоследовательными.

Вот пример того, как это работает.

Джордж и Эдди — друзья. Однажды Эдди совершает кражу в магазине. Продавец спрашивает Джорджа, действительно ли Эдди что-то украл. Джордж не знает, как поступить: с одной стороны, он предан своему Эдди, а с другой стороны, ему прекрасно известно, что хорошо, а что плохо.

Представим, что между Джорджем и Логиком происходит следующий диалог:

Логик: «Ну, сынок, и попал же ты в переплет».

Джордж: «Ты прав, Логик! Помоги мне!»

Логик: «Для начала давай определим, в чем состоит твоя проблема. Считаешь ли ты, что утверждение “О преступниках всегда нужно сообщать властям” верно?»

Джордж: «Конечно!»

Логик: «А выражение “Своих друзей нужно защищать” тоже верно?»

Джордж: «Разумеется!»

Логик: «Но Эдди — одновременно и твой друг, и преступник. Получается, ты считаешь оба утверждения —Джордж должен сдать Эдди властямиДжордж должен защитить Эдди— верными. Мы столкнулись с противоречием».

Джордж: «Именно так! Что же мне делать?»

Логик: «Давай точно определим понятия и проанализируем твои принципы. Что такое преступление?»

Джордж: «Нарушение закона».

Логик: «Действительно ли нужно сообщить властям обо всех преступниках? Если бы ты жил в нацистской Германии и твой друг вопреки закону укрывал бы в своем доме евреев, ты бы сдал его полиции?»

Джордж: «Нет».

Логика: «Значит, выражениеО преступниках всегда нужно сообщать властямневерно. Ты можешь защитить своего друга, и совесть твоя при этом будет чиста. Мы разрешили противоречие!»

Джордж: «Спасибо, Логик!»

Разумеется, эта беседа пошла бы совсем по-другому, если бы Логик подвергнул сомнению утверждение «Своих друзей нужно защищать» и сослался на примеры, когда люди сообщали властям о близких, если те делали что-то плохое. Или же Логик мог углубиться в нюансы значений слова «защищать» — в некоторых случаях защита друга, совершившего преступление, состоит как раз в том, чтобы сообщить о нем куда следует. Так человек получит помощь, которая убережет его от еще большей беды. Так или иначе, оба этих рассуждения дают Джорджу возможность уйти от противоречия.

Иногда логика прекрасно помогает нам решать наши проблемы. Например, в одном из диалогов Платона софист пытается сбить с толку покупателя собаки следующим рассуждением.




У тебя появилась собака.

У собаки появились щенки.

Если у А появилось В, а у В появилось С, значит, у А по­явилось С.

Единственное животное, которое может иметь щенков, — это собака.

У тебя появились щенки (что вытекает из пунктов 1, 2 и 3).

Ты — собака (что вытекает из пунктов 4 и 5).

Стоит отметить, что собеседник софиста в этом диалоге — все-таки не собака, а человек2. К счастью для него, в рассуждениях софиста есть логическая ошибка. Если у вас появилась собака, а у нее появились щенки, это не значит, что вы — собака. Почему?

Потому что слово «появиться» используется здесь в двух разных значениях. В первом случае оно означает «приобретение в собственность», а во втором — «рождение». Как только мы понимаем, что речь идет о двух разных концепциях, выражаемых одним словом, мы сразу же видим, что это рассуждение не имеет смысла.

Смысл выражения «появилась собака» в утверждении 1 не равнозначен смыслу выражения «появились щенки» в утверждении 2. Пускай в некоторых юридических обстоятельствах утверждение 3 и является верным, к рождению потомства оно не имеет никакого отношения.

Логика снова всех спасла.

Она может вывести нас из любого концептуального лабиринта.

Она по-настоящему крута.

Вперед, логика!

Впрочем, в некоторых случаях логика оказывается не просто бесполезна, но вредна. Даже если мы проанализируем все свои утверждения и найдем ответы на все сложные вопросы вроде «Когда допустимо предавать друга?», «Когда хорошие люди совершают преступления?» или «Что означает слово «защищать»?», у нас все равно останутся кое-какие сомнения, которые невозможно будет разрешить логическим путем. Это так называемые логические парадоксы — фразы, которые с точки зрения логики одновременно являются верными и неверными. Вот вам пример одного из них: «Это предложение неверно».

Если предложение неверно, то оно верно. Но если оно верно, значит, оно неверно! Даже если мы очистим все свои представления о мире от противоречий, прибегнув к логике, данный парадокс все равно встанет у нас на пути. Иными словами, ни один из методов, которые помогли нам решить задачку Джорджа и Эдди, в этом случае неприменим, потому что приведенное выше предложение состоит из исключительно логичных слов.

Когда логики пытаются применить свое искусство к теории множеств, возникает еще одна важная группа парадоксов, которые называются теоретико-множественными. Вот пример теоретико-множественного парадокса.

Существует множество различных типов прилагательных. Некоторые из них описывают сами себя. Например, прилагательное «русскоязычный» является русскоязычным прилагательным. Другие прилагательные не имеют такого свойства. Например, прилагательное «длинный» не описывает само себя, потому что слово «длинный» не очень длинное.

Давайте назовем прилагательные, которые описывают сами себя, «самоописательными», а все остальные прилагательные — «несамоописательными».

Примером самоописательных слов и выражений могут служить «прилагательное», «трудновыговариваемое», «многосложное» или «содержащее гласные».

Парадокс возникает, когда мы беремся за слово «несамо­описательный». Является ли оно самоописательным или несамоописательным? Если оно описывает само себя, то не описывает само себя, а если оно не является самоописательным, то одновременно и является таковым. Как и в случае с парадоксом лжеца, нашему сознанию приходится метаться между двумя взаимоисключающими понятиями.

Философ Бертран Рассел3 предложил для таких парадоксов решение, которое еще называют простой теорией типов. Суть данной теории состоит в том, что если мы будем правильно и очень точно подбирать слова, то никогда не попадем в ловушку парадокса. Вот как это работает.

Нельзя применять к прилагательным ту логику, которую мы только что применили к слову «самоописательный». Мы должны очень четко определить прилагательное и тип объектов, которое оно характеризует, чтобы избежать парадоксов любого рода. Например, слово «длинный» должно применяться к предметам, а не к словам. Если вам требуется слово, описывающее слова, которые описывают предметы, то такое слово должно принадлежать к другому типу прилагательных. Представьте, что у вас есть отдельная коробочка с прилагательными, которые характеризуют не предметы, а слова. Если же перед вами находится предмет и вы хотите обозначить его характеристики, то для этого вы используете прилагательные из другой коробочки, относящиеся только к предметам.

Если же вы хотите описать качества какого-то слова, то вы можете использовать прилагательные только из коробки для характеристики слов, не трогая коробку с описаниями предметов. А если вы захотите сказать что-то о самих прилагательных, характеризующих слова? Никаких проблем! У вас есть коробка с прилагательными второго порядка — теми, что описывают прилагательные, которые описывают слова. Количество коробок в вашем распоряжении бесконечно, но Рассел составил свод правил, позволяющих ориентироваться в них и избегать парадоксов.

В простой теории типов Бертрана Рассела вопрос «Является ли слово “самоописательный” самоописательным?» невозможен. Так как прилагательные и все другие части речи описывают разные типы прилагательных, то самоописательных прилагательных не существует. Придерживаясь этого правила, вы не будете создавать парадоксов. Это что-то вроде логической гигиены для мозга.

Логик и философ Альфред Тарский4 сделал примерно то же самое с парадоксом лжеца. Он определил понятие «истина» таким образом, что его невозможно стало применить к выражению, содержащему слово «истинный» в себе.

Для начала Тарский определил понятие «истинный» для объектного языка L при помощи правил составления так называемых предложений истины. Сами правила не так уж и важны. Все, что нам нужно знать, — как с их помощью генерировать предложения истины, не используя при этом понятие «истинности». Такие предложения выглядят следующим образом.





«Фраза “Снег белый” истинна-в-языке-L» в том и только в том случае, если снег белый.


«Фраза “Трава зеленая” истинна-в-языке-L» в том и только в том случае, если трава зеленая.

Иными словами, если вы хотите описать выражение «Снег белый», вы можете это сделать, добавив к утверждению дополнительное условие «истинно-в-языке-L». Однако, говоря так, вы используете уже не язык L, а метаязык L1. Объектный язык называется так, потому что на нем мы говорим о предметах. Метаязык L1, в свою очередь, используется, чтобы говорить о предложениях объектного языка. Метаязык содержит выражения «истинно-в-языке-L» и «ложно-в-языке-L». Кроме того, существует еще и метаметаязык, описывающий выражения на метаязыке. На нем вы можете сказать следующее: «Выражение “Фраза «Снег белый» истинна-в-языке-L” истинно-в-языке-L1».

Какой же язык нужно использовать, чтобы сказать «Это предложение неверно»? Такого языка нет. Существует истина-в-языке-L, истина-в-языке-L1, истина-в-языке-L2, но не абсолютная истина, из-за которой и возникает парадокс.



Те из читателей этой книги, которые любят решать головоломки, наверняка уже заметили нестыковку. Чтобы сформулировать проблему и описать свое решение, Расселу и Тарскому приходится нарушать собственные правила!

Представим, будто Рассел сказал нам: «Не нужно ставить вопрос следующим образом: “Является ли слово «самоописательный» самоописательным?” Такая фраза абсолютно бессмысленна. Лучше используйте мою теорию типов, в которой прилагательные имеют смысл только в том случае, когда мы правильно их применяем».

Но ведь то, что он сказал, противоречит его же правилам! Рассел заявил: «Вопрос, является ли слово “самоописательный” самоописательным, бессмыслен». Но ведь в нем есть смысл. Сам Рассел только что задал этот вопрос, и мы его поняли. Он не сказал: «Не нужно ставить вопрос следующим образом: “Оаывваывсфывсваыфват?” Такая фраза абсолютно бессмысленна». Подобное выражение было бы последовательным и непротиворечивым. Вместо этого Рассел сказал: «Не нужно ставить вопрос следующим образом: “Является ли слово «самоописательный» самоописательным?” Такая фраза абсолютно бессмысленна».

Очевидно, что это утверждение неверно. Вопрос «Является ли слово “самоописательный” самоописательным?» должен иметь определенный смысл, иначе между ним и вопросом «Оаывваывсфывсваыфват?» не было бы никакой разницы и мы не смогли бы рассуждать о нем, применяя описанную выше логику.

Это серьезная нестыковка! Но еще бóльшая проблема состоит в том, что ответ Рассела тоже нарушает его собственные правила: «Не используйте слова таким образом, чтобы они широко характеризовали всю окружающую реальность, но прилагайте их только к тому типу или уровню реальности, который им позволительно описывать». Чтобы описать, как следует использовать слова, он применяет понятие «слова», которое как раз таки широко характеризует всю окружающую реальность.

Некоторые профессора философии, с кем я обсуждал эту проблему, пытались защищать Рассела и Тарского, указывая на разницу между понятиями «использовать» и «упоминать». По их мнению, когда Рассел говорит: «Не используйте самоописательные слова», он лишь упоминает слово «слова», а не использует его. Лично мне этот аргумент не кажется убедительным, ведь упоминание представляет собой разновидность использования. Упомянуть слово означает использовать его. И когда мы используем слово «слова» в выражении вроде «Слова — это весело!», и когда мы упоминаем его во фразе «избегайте самоописательных слов», мы задействуем один и тот же участок мозга, отвечающий за восприятие языка. Слова можно сравнить с поцелуями. Если я поцелую вас, чтобы показать, что целоваться непристойно, в итоге все равно окажется, что я вас поцеловал. Поцелуй невозможно взять в кавычки, чтобы подтвердить с его помощью свою точку зрения. Если вы мне не верите, то попробуйте провернуть это на следующем семинаре по предотвращению сексуальных домогательств на работе, а потом напишите мне о результатах. Поцелуи невозможно цитировать — они слишком реальны. Равно как и слова.

Логика обещает вывести нас из дебрей неясностей к четкости и пониманию. Но, когда дело доходит до парадоксов, логика начинает путаться в собственной терминологии, которая не позволяет ей ни описать проблему, ни сформулировать решение.

Стоит нам увидеть одно слабое место логики — и мы тут же начинаем замечать их повсеместно. К примеру, в начале XX века в философии существовало течение под названием логический позитивизм. Его приверженцы пытались решать любые задачи (даже те, что не относились к логике), предъявляя очень жесткие требования к понятию смысла. По их мнению, для того чтобы предложение считалось осмысленным, оно должно было быть или логически истинным, как, например, «а = а», или научно доказуемым.

Позитивисты пытались очистить мышление и язык от метафизики и религии, которые считались среди этих философов абсолютным злом. В то время европейская цивилизация, которая едва избежала уничтожения в ходе Первой мировой войны, стремилась к радикальным решениям. Главная проблема логического позитивизма состояла в том, что, по его же собственным критериям, он оказывался совершенно бессмысленным. Очевидно, что утверждение «Осмысленное предложение должно быть логически истинным или научно доказуемым» само по себе не является ни логически истинным, ни научно доказуемым. Вряд ли хоть один ученый в истории, заглянув в пробирку с натрием или посмотрев под хвост бобру, записал в отчете о своей работе: «Я обнаружил, что все осмысленные предложения являются логически истинными или научно доказуемыми».

Итак, логический позитивизм либо неверен, либо не имеет смысла. Я склоняюсь к первому варианту. Позитивисты любили сравнивать свою работу с искусством. Они писали, что язык убеждает людей при помощи аргументов, а искусство воздействует на них через эмоции. То есть утверждение «Осмысленное предложение должно быть логически истинным или научно доказуемым» само по себе не имеет смысла, но может вызвать в вас эмоциональный отклик, как, например, строчки из любимой песни. Однако любому очевидно, что фраза «Логический позитивизм — это искусство» не имеет с искусством ничего общего.

Более сложную версию принципов логического позитивизма изложил Людвиг Витгенштейн5 в своем «Логико-философском трактате». Он выдвинул теорию смысла, аналогичную позитивистской: предложение имеет значение в том случае, если оно обращает наше внимание на несколько различных состояний реальности и выбирает из них то, которое соответствует действительности. Кроме того, Витгенштейн пытается разрешить проблему, о которую споткнулись позитивисты: каков статус предложений, которые произносит он сам? Если единственно верными высказываниями являются те, которые указывают на истинное положение вещей, то верно ли утверждение «Единственно верными высказываниями являются те, которые указывают на истинное положение вещей»? Уверенный в своей теории, Витгенштейн утверждает, что эта фраза не имеет смысла.

«Мои предложения поясняются фактом, что тот, кто меня понял, в конце концов уясняет их бессмысленность, если он поднялся с их помощью — на них — выше их (он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как он взберется по ней наверх)».

Витгенштейн был ужасно умным, но такое сравнение звучит невероятно глупо, и это легко заметить любому, кто хоть раз взбирался куда-нибудь по лестнице. Ведь если отбросить лестницу, по которой ты только что поднялся, то обязательно застрянешь на высоте! Почему мы должны ее отбрасывать? А если нам не понравится то место, куда мы взобрались? Или мы вдруг поймем, что забыли что-то внизу? Или захотим подниматься сюда лишь изредка, под настроение? В конце концов что делать, если ты залез куда-то высоко и начался дождь? Не лучше ли спуститься и подождать, пока он не прекратится? Почему Витгенштейн хочет, чтобы мы выбрасывали лестницу сразу же, как заберемся повыше? Это очень вредный совет!

Мы начали беседу об онтологическом статусе Санта-Клауса с наблюдения о том, что наше сознание постоянно колеблется между двумя точками зрения: «Санта реален» и «Санта — выдумка». Поможет ли нам в данном случае логика? Не странно ли использовать для разрешения противоречия науку, девиз которой — «Отсутствие внутренних противоречий»? К сожалению, говоря о самой логике, ученые высказываются абсолютно нелогично. Они утверждают, что их мнения о взаимоотношениях логики и реальной жизни одновременно истинны и бессмысленны. Итак, даже в высших сферах логического мышления человеческое сознание мечется от одного варианта к другому. Логики тоже чувствуют противоречия, как обычные люди! Одна половина позитивиста уверена, что его утверждения имеют ценность, а другая — что в них нет смысла. Одна половина Витгенштейна считает «Логико-философский трактат» ясным и четким, а вторая — полной чепухой. Великий философ ничем не отличается от Тэмми!

Так что же, все эти ученые — сумасшедшие? Или, может быть, они просто врут нам, придумывают какую-то ерунду, чтобы заполучить теплые местечки в университетах и пригласительные на роскошные вечеринки для логиков? Может, все это делается ради дешевой популярности на каком-нибудь логическом шоу в Лас-Вегасе?

Или логика просто не имеет средств, чтобы бороться с логическими парадоксами, возникающими в моменты ее собственной рефлексии? Может, все не так уж плохо?

Нет, это плохо — и плохо по двум причинам. Во-первых, задача логики — улучшать жизнь, делая ее максимально последовательной. И если логика непоследовательна сама в себе, то ее существование неоправданно. Если бы я был рок-звездой, то непоследовательность не стала бы для меня проблемой, потому что я пытался бы добиться славы за счет классной музыки и сомнительной популярности у молоденьких девушек. Но раз уж я логик, то единственный путь к общественному признанию и финансовому благополучию для меня — это логичность.

Вторая причина состоит в том, что мы так и не продвинулись в нашем деле и не выяснили, как следует относиться к Санта-Клаусу.

Вот смотрите. Мы начали с того, что отметили двойственность данного отношения. Каждый из нас хочет верить в то, что Санта реален, но одновременно чувствует, что это не так. Мы попробовали придерживаться строгой критической точки зрения и столкнулись с логическими теориями, которые одновременно имеют смысл и полностью бессмысленны. Логика — тот же Санта-Клаус. Одна часть нашего сознания считает ее истинной, а другая — ложной.

Глава 2

Как не прожить жизнь дураком

У юристов есть поговорка: «Чем труднее дело, тем хуже прецедент». Возможно, фраза «Это предложение неверно» одна из тех, о которых нужно думать поменьше, если не хочешь, чтобы у тебя разболелась голова. Хорошо, что люди — не роботы из «Звездного пути»6, у тех от подобных размышлений головы вообще взрывались. Тем не менее такие мысли заставляют нас чувствовать себя очень неуютно. Кстати говоря, на это часто жалуются философы — что странно, ведь, казалось бы, чем больше сложных мыслей философ способен удержать в голове, тем он круче коллег. Давайте попробуем найти такой рациональный и логический путь, который не приведет нас в ловушки, описанные в предыдущей главе.

Возможно, логика и рациональность служат для того, чтобы приводить в порядок не наши убеждения, а нашу жизнь. Возможно, рациональным подходом нужно руководствоваться в первую очередь не в мыслях, а в действиях. Возможно, плохие убеждения плохи именно тем, что ведут к глупым и обреченным на провал поступкам. Возможно, плоха не вера в Санта-Клауса (хотя и она тоже), а то, что она заставляет нас делать. Возможно, из-за нее мы рискуем попасть в беду. Я не имею в виду, что над нами будут насмехаться философы, — я говорю о настоящих неприятностях. Мы можем потерять деньги.

Лучше всего данный принцип отражается в понятии практической рациональности. Грубо говоря, ее суть заключается в том, что, если вам чего-то хочется, вы должны найти способ это получить. А если у вас слишком много желаний, вам нужно пересмотреть свои убеждения, которые помогут вам получить все, что вы хотите, а заодно убедиться, что вы последовательны в этих желаниях, — иначе за всю жизнь вы так и не почувствуете удовлетворения. Например, если вам больше хочется съесть кусок пиццы, чем выпить стакан колы, вы не можете одновременно больше хотеть колы, чем пиццы. Иначе возникнет парадоксальная ситуация, в которую попал герой моей маленькой пьесы.



Непоследовательность в предпочтениях (трагедия в одном акте)

Действующие лица: вы, я.

Входите вы со стаканом колы и сотней долларов. Следом вхожу я.

Я: Вам больше хочется съесть пиццу, чем выпить стакан колы, так ведь?

Вы: Точно!

Я: Отлично. Дайте мне доллар, и я обменяю вашу колу на вот этот кусок пиццы.

Вы: Да, давайте так и сделаем!

Вы меняете колу на пиццу, и теперь у вас есть кусок пиццы и 99 долларов.

Вы: Спасибо!

Я: Обращайтесь! Кстати говоря, вам же больше хотелось колы, чем пиццы, а?

Вы: Именно! Кола такая вкусная!

Я: Ничего себе! А у меня как раз есть стаканчик!

Вы: Я же только что вам его дал.

Я: Да-да, тот самый. Вы хотите за один доллар обменять его на кусок пиццы?

Вы: Да, у меня же есть кусок пиццы.

Я: Который отдал вам я.

Вы: Верно!

Вы меняете пиццу на колу, и теперь у вас есть стакан колы и 98 долларов.

СМЕНА КАДРА

98 долларов спустя. Вы сидите со стаканом колы в руке. Денег у вас больше нет. Вы плачете.

Вы: Вот черт!

Я: Что такое?

Вы: Мне так хочется пиццы, а денег у меня совсем не осталось.

Я: Я знаю, как решить вашу проблему.

Вы: Здорово! Как?

Я: Вы можете расплатиться кредитной картой.

ЗАНАВЕС

Это очень грустная пьеса, потому что она показывает непоследовательность в предпочтениях, из-за которой хитрый человек (я) получает возможность надуть простака (вас). Интуитивно понятно, что подобных предпочтений стоит избегать. Они иррациональны. Что бы вы ни предпочитали, одно не должно противоречить другому. Точно так же и ваши убеждения должны быть последовательными. Иначе вы рискуете потерять деньги и жизненные шансы. Все, что вы цените, можно разрушить нерациональным поведением или приумножить рациональным.

Подобные рассуждения, вероятно, покажутся вам милыми, забавными и интересными, но абсолютно бессмысленными, потому что ни один человек не может одновременно предпочесть колу пицце, а пиццу коле. Но теоретики практической рациональности скажут вам на это, что существуют куда более глубокие уровни иррационального поведения. Даже непоследовательные предпочтения легко подвергаются усложнению. К примеру, стакан колы может нравиться вам меньше сэндвича с тунцом, сэндвич с тунцом — меньше куска пиццы, а кусок пиццы — меньше стакана колы. В итоге мы приходим к той же ситуации, которую я описывал ранее. Если вы непоследовательно оцениваете вероятности, то другой, более хитрый игрок может постоянно делать ставки на ваш проигрыш и побеждать на них. Если вы играете в игру под названием «жизнь» таким образом, что все время проигрываете вне зависимости от обстоятельств, значит вы ведете себя нерационально.

Любая теория в начале своего существования кажется очень простой, но со временем запутывается и усложняется. Одни мыслители выдвигают опровержения, другие отметают их, делая свою теорию все тоньше, сложнее и подробнее. А затем она умирает. Вернее, перед смертью она еще некоторое время живет в специальном заповеднике для теорий, которые стали слишком сложными и не могут выжить в дикой природе. Такие заповедники обычно называют университетами. Практическая рациональность тоже прошла все эти этапы и на сегодняшний день существует в изощренной форме, называемой теорией субъективно ожидаемой полезности. Согласно ей, мы относимся к каждому состоянию окружающего мира с определенной степенью одобрения и принятия, а также верим, что любое наше действие изменяет такое состояние мира. Чем рациональнее мы действуем, тем больше становится произведение значений уровня одобрения и вероятности изменений. Это называется максимизацией нашей субъективно ожидаемой полезности.

Как она работает? Представьте, что в мире есть что-то очень плохое и существует способ предотвратить это, не требующий никаких затрат. В подобных обстоятельствах мы должны выбрать именно такой способ. Иными словами, если вы не хотите, чтобы весь мир взлетел на воздух, и вы можете помешать этому, пошевелив мизинцем, и такое шевеление мизинцем ничего вам не будет стоить — то шевелите скорее!

Или, к примеру, вы любите апельсины и перед вами стоит автомат с двумя кнопками. Нажмете на первую — выпадет один апельсин, на вторую — два. Стоимость нажатия обеих кнопок одинакова. Раз так, при прочих равных вам стоит нажимать на вторую кнопку — если, конечно, вы не найдете способ получить желаемое, вовсе ни на что не нажимая. Возвращаясь к Санта-Клаусу, можно сказать, что взрослому человеку лучше в него не верить, потому что действия, связанные с этой верой (например, развешивание носков на каминной полке), вряд ли приведут к достижению желаемой цели. То есть такие действия неэффективны. Мысль о том, что вера в Санта-Клауса ущербна с практической точки зрения, отлично сочетается с нашим представлением о том, что в него верят только сумасшедшие или лжецы. И то и то является ошибкой в действиях, а не в мышлении.

Но можно ли назвать практическую рациональность лучшим способом прожить жизнь? Одна из самых известных рождественских историй в мире доказывает нам, что нет.

Я говорю о рассказе О. Генри «Дары волхвов». Это история о двух новобрачных — девушке, которая гордится своими прекрасными длинными волосами, и молодом мужчине, чья самая большая драгоценность — роскошные карманные часы. Оба очень бедны, но каждый хочет подарить другому что-то на Рождество. Наступает рождественское утро, и муж делает жене подарок — красивый, но очень дорогой гребень для волос. Она удивляется, на какие деньги тот ее купил, и муж признается, что он продал свои часы. Тогда жена дарит ему свой подарок — цепочку для часов. На вопрос, откуда она взяла деньги, девушка отвечает, что остригла и продала волосы.

Как вам кажется, какое будущее ждет эту семью? Лично я думаю, что их жизнь окажется счастливой, хотя бы если судить по моей собственной эмоциональной реакции. Я был бы не прочь оказаться на месте одного из влюбленных, о которых написал О. Генри, пускай они и получили абсолютно бесполезные подарки — расческу для отсутствующих волос и цепочку для отсутствующих часов. Окончилась бы эта история лучше, окажись наша парочка более рациональной? Если бы они придерживались принципа максимальной рациональности, то сначала спросили бы друг у друга, чего хочется каждому, а потом купили бы оба подарка вскладчину. Или, что еще вероятнее, просто подарили бы друг другу деньги. Или, раз уж оба они оперируют примерно равными суммами, просто оставили бы вырученные средства себе, и каждый купил бы то, что хочется ему. То есть если я захочу сделать своей жене самый рациональный подарок на свете, я должен купить что-то на собственные деньги самому себе и позволить ей поступить так же. Но ведь такой жест уже не будет подарком! Он превратится в обычную покупку. Задумайтесь о том, что делает подарки такими приятными: это всегда что-то неожиданное, что-то, о чем мы не просили, что укрепляет важные для нас отношения, а не удовлетворяет наши мелкие прихоти. Ни одна из характеристик подарка не соответствует теории практической рациональности.

Если задуматься, то Рождество как будто специально создано для того, чтобы мы отошли от практической рациональности как можно дальше. Во-первых, оно посвящено рождению Иисуса Христа, который, если верить источникам7, считается даром Бога всему человечеству. Соответственно, сначала сам Бог отказался от практической рациональности, а затем Его примеру последовал и Иисус, который довольно иррационально пожертвовал своей жизнью (я не христианин, потому прошу простить мне некоторые вольные обороты). Через восемнадцать с небольшим столетий после этого события вышла «Рождественская песнь в прозе» Диккенса. Ее герой, Эбенезер Скрудж, считает, что не следует подавать деньги нищим, ведь это побуждает их жить дальше, в то время как в их ситуации самым логичным выходом было бы умереть. Однако затем при участии трех духов Рождества он узнаёт, что если придерживаться в жизни исключительно практической рациональности, то в конце концов можно превратиться в несчастную бесформенную тень, в призрака, прикованного к сундуку с деньгами. Иисус учит нас, что единственный способ обрести себя — это потерять себя. Скрудж показывает нам, что для того, чтобы прожить счастливую жизнь, не нужно искать способы прожить счастливую жизнь. Влюбленные из «Даров волхвов» понимают, что бессмысленный подарок — самый лучший. Ни один из этих примеров не имеет отношения к практической рациональности.

Когда мы рассуждали о теоретической логике, я обращал ваше внимание на то, что наше отношение к вещам, которые для нас важны, неоднозначно. Логика в данном случае не помогает решить проблему, а лишь дает ей формальное определение. Однако, если мы переводим проблему в плоскость исключительно интеллектуальных рассуждений, мы лишаемся многих источников информации о ней, которые не имеют отношения к мышлению: тела, воображения и эмоций.

С другой стороны, это всего лишь истории. Они апеллируют к нашему воображению и к эмоциям, но, возможно, будучи твердыми рационалистами, мы должны игнорировать их, как игнорируем, к примеру, рекламные сообщения. Рекламный ролик говорит нам, что стоит правильно подобрать дезодорант — и на тебя со всех сторон набросятся роскошные красотки. Но мы, умные люди, понимаем, что это не так. Все шло бы хорошо, будь практическая рациональность надежным путем, ведущим к цели. Но, как и теоретики, практики тоже сталкиваются с парадоксами — водоворотами, затягивающими их в пучину замешательства.

Одним из них является парадокс Ньюкома, который стал известен в 1960-х годах благодаря трудам моего однокашника по Бруклинскому колледжу Роберта Нозика. Вот как работает этот парадокс. Представьте, что очень состоятельный и эксцентричный психиатр — назовем его Доктор Богач — предлагает вам принять участие в одном заманчивом эксперименте, который проходит в его лаборатории или загородном домике. В первый день Доктор Богач проводит над вами ряд тестов: дает вам анкеты и опросники, сканирует мозг и т. д. Во второй день он подводит вас к двери в комнату, внутри которой находятся две абсолютно идентичные закрытые коробки. Прежде чем войти в комнату, вы должны объявить о своем выборе — откроете вы обе коробки или только одну. Доктор Богач наполнил их еще вечером первого дня, и никакие ваши действия или слова уже не изменят их содержимого. В обеих коробках находятся деньги, и те из них, которые вы обнаружите, подняв крышку, причитаются вам.

Казалось бы, что может быть проще: открывайте обе коробки и забирайте свою награду. Но есть одна деталь, которая превращает ситуацию в парадокс.

Оказывается, что тесты, которые Доктор Богач проводил в первый день, должны были показать, откроете вы одну коробку или две. Тесты дают стопроцентно верные результаты. Получив данные о вас, Доктор Богач выбрал один из двух вариантов действий. Если результаты тестов показали ему, что вы откроете обе коробки, он положил в каждую по новенькой хрустящей десятидолларовой бумажке. А вот если он решил, что вы откроете только одну из коробок, то поместил в какую-то из них целый триллион долларов, а во второй оставил десятку.

Как же вам теперь поступить? Стоимость лотерейного билета определяется размером выигрыша и вероятностью его получения. Сколько будет стоить 50%-ный шанс получить десять долларов? Правильно, пятерку. А если поднять ставку до ста долларов, а вероятность выигрыша уменьшить до одного из десяти? Верно, десять долларов. А сколько стоит возможность выиграть триллион долларов при шансах один к двум? Пятьсот миллиардов долларов — столько, например, потребуется всем ирландцам, чтобы пить пиво на протяжении 250 лет. Это гораздо больше, чем гарантированные вам 20 баксов из обеих коробок. Но деньги уже на месте, их разложили по коробкам еще вчера вечером, и вы ничего не сделаете с этим фактом. В данном случае вы можете рассуждать одним из следующих способов.




«Лучше всего сказать, что я открою одну коробку. Если я это сделаю, то я действительно окажусь человеком, который готов открыть только одну коробку. Доктор Богач еще вчера знал, к какому типу я отношусь, соответственно, принимая решение открыть одну коробку, я имею шанс разбогатеть».

«Лучше всего сказать, что я открою обе коробки. Каким бы ни было их содержимое, я не смогу изменить прошлого. А раз деньги уже внутри, значит, нужно действовать с выгодой для себя. В двух коробках денег в любом случае больше, чем в одной».

Парадокс возникает, потому что вы смотрите на свой выбор с двух разных точек зрения. Вы либо считаете его свободным, что ведет вас к варианту 2, либо верите, что он уже известен психиатру, и это подталкивает вас к варианту 1.

И снова наше сознание мечется между двумя вариантами выбора — или, в данном случае, точками зрения на выбор.

Когда мы говорили о логике, то сталкивались с парадоксами, во время которых наш мозг колебался между двумя противоречивыми взглядами на ситуацию. Парадокс Ньюкома заставляет его колебаться между двумя несопоставимыми решениями.

По тому же принципу можно создавать и другие парадоксы аналогичного типа.

Допустим, вы сидите на диете и знаете, что всегда теряете в два раза меньше фунтов, чем рассчитывали. Какой вес вы должны запланировать потерять, если хотите сбросить десять фунтов? В данном случае наше сознание переключается между двумя следующими вариантами:





1)- 20 фунтов — вы знаете, что всегда добиваетесь своей цели лишь наполовину, так что планировать нужно в два раза больше, чем хочется;

2)- 10 фунтов — ведь именно столько вам и нужно сбросить!





Примерно то же происходит с самосбывающимися и не сбывающимися пророчествами. Люди платят огромные деньги тренерам по мотивации только за то, чтобы услышать «Ты справишься!». Почему? Потому что, если вы думаете, что у вас все получится, шансы на то, что так и будет, гораздо выше. Представим, что вы копите деньги на такого рода мотивирующий семинар. Какое из приведенных ниже утверждений будет верным?




Вы должны верить в то, что вам удастся накопить достаточно денег, потому что, если вы будете в этом уверены, у вас все получится и вы попадете на семинар.

Вы не должны верить в то, что вам удастся накопить достаточно денег, потому что если вы будете в этом уверены, то не попадете на семинар, ведь в таком случае он вам и не нужен.

Вы должны верить в то, что вам удастся накопить достаточно денег, потому что если это сработает, то вы поймете, что семинар вам не нужен, ведь вы сами в состоянии себя мотивировать.

Какой сложный выбор! Так что же, про практическую рациональность стоит забыть? Или то, что мы рассматривали, — это исключительные ситуации? Можем ли мы следовать правилам практической рациональности в обычной жизни, просто избегая щекотливых тем?

Ну ладно, допустим. Но каких именно щекотливых тем нужно избегать?

Во-первых, подарков. Когда мы говорили о «Дарах волхвов», то отметили, что обмен подарками — не просто передача экономических ценностей от одного лица к другому (иначе подарки ничем не отличались бы от платежей). Это щекотливая ситуация, ведь непонятно, что в ней делать с эмоциями. Если вы собираетесь подарить человеку что-то, что ему не понравится, то таким образом вы сделаете плохой подарок. С другой стороны, вы знаете, что важна не вещь, а внимание. Однако если вы отправитесь в магазин подарков с мыслью «Какая разница, что я куплю, главное, чтобы предмет передавал мои чувства», то ваши чувства уже будут совсем не теми, что требуются для хорошего подарка! Мы станем похожими на раскаявшегося Скруджа, или на пару из «Даров волхвов», или на Иисуса только тогда, когда перестанем им подражать. Если начать думать о подарках рационально, то наше сознание начинает метаться между двумя вариантами: мы думаем, что не должны об этом думать, и одновременно понимаем, что сама такая мысль тоже не должна приходить нам в голову.

Все это звучит так запутанно, что мне почти хочется извиниться перед вами. Кстати, об извинениях. Вот еще один щекотливый аспект практической рациональности. Если я сломаю вам палец, извинюсь и вы меня простите, это будет великодушно. Но если я подумаю про себя: «Почему бы мне не сломать палец вон тому человеку? Ведь затем я всего лишь должен буду попросить прощения», то весь процесс перевернется с ног на голову. Вы почувствуете, что вами манипулируют, и не станете меня прощать. А если я знаю, что вы добрый человек и всегда прощаете своих обидчиков? Мне придется как-то заставить себя забыть об этом, иначе я стану постоянно вами пользоваться! Если я окажусь в трудной ситуации, единственным выходом из которой будет сломать кому-то палец, то я выберу вас, а не других, менее великодушных людей. А это совсем не честно!

Если я начну слишком много думать о возможности прощения, то в итоге перестану быть частью общества, члены которого обладают этим прекрасным качеством. В итоге, пытаясь максимизировать свою полезность и прикидывая, кто готов будет меня простить, а кто нет, я наношу вред сам себе.

Этот парадокс наиболее ярко проявляется в тех случаях, когда два врага пытаются заключить мир. Я бы с удовольствием опустил оружие (в буквальном или переносном смысле — например, прекратил пропаганду) и искренне отреагировал бы на жест доброй воли со стороны моего соперника. Однако если я так сделаю, то окажусь безоружен. Поэтому если я считаю, что такой жест доброй воли — всего лишь уловка, которая позволит моему врагу быстро меня застрелить, оружие останется в моих руках, и не важно, что мы оба хотим мира.

Итак, подарки и прощение — это щекотливые вопросы. К таковым еще можно отнести и открытость характера. Я работаю в Голливуде и частенько наблюдаю истории, когда искренний, открытый, ранимый творческий человек, великолепно поющий, пишущий или обладающий отменным чувством юмора, решает заработать своим искусством и переезжает в Лос-Анджелес — а там его обманывают и обирают до нитки первые же полсотни знакомых. Он становится недоверчивым, а в таком состоянии очень сложно продолжать творить или взаимодействовать с людьми, ведь главное условие творчества — открытость и чувствительность. Вот почему нужно иметь дело только с лучшими друзьями. Или со мной — ведь я надежный парень. В любом случае герои такого рода историй попадают в замкнутый круг: чтобы быть открытым и чувствительным, нужна наивность, но если ты сознательно решаешь быть наивным, значит, ты вовсе не наивен.

Еще одна щекотливая и очень неоднозначная вещь — эмоции. Существует множество причин, почему я могу хотеть испытывать искренние эмоции. Они помогают устанавливать взаимоотношения с другими людьми. Они сами по себе приятны. Они полезны для здоровья. Однако я не могу сознательно заставить себя почувствовать искреннюю эмоцию, потому что искренность — это по определению естественное явление. Допустим, я прочитал в журнале, что для здоровья полезно трижды в день спонтанно рассмеяться. Если я сяду, сконцентрируюсь и заставлю себя захохотать, принцип не сработает, ведь на самом деле я буду слишком серьезен. Смех невозможно запланировать. Жизнь, основанная только на расчете, слишком суха. В ней нет места ни радости, ни горечи.

Одна интересная гипотеза гласит, что человек научился чувствовать злость, чтобы выбраться из еще одного рационального парадокса, связанного с выбором. Предположим, что я снова стал школьником и меня обижает более сильный мальчик. Допустим, его зовут Джимми Тоскано (разумеется, я взял имя с потолка). Если бы мы оба вели себя рационально и знали об этом, у Джимми Тоскано не было бы поводов меня опасаться. Ему известно о моей осведомленности в том, что он сильнее меня, а значит, в драке он, скорее всего, меня побьет, следовательно, мне нет смысла давать сдачи. А если задира вроде Джимми Тоскано знает, что я не способен дать ему сдачи, то мне придется до окончания школы отдавать ему свои завтраки. Однако, стоит мне как следует рассердиться, я забуду о рациональности и накостыляю ему по шее. В случае если Джимми Тоскано знает, что я способен на злость, он вынужден контролировать себя и не задирать меня так часто, как задирал бы слабого сверхрационального ботаника. Для того чтобы эта схема сработала, я должен хотя бы раз разозлиться по-настоящему. Если Джимми Тоскано узнает, что мне только лишь известно о пользе злости, теоретически заставляющей задир держаться на расстоянии (например, если он увидит, как я читаю статью по эволюционной биологии гнева, а потом попросит кого-нибудь объяснить ему значение этих слова), то однажды он засунет меня вместе с моей книжкой по психологии в мусорный контейнер. Мне нужно выйти из себя по-настоящему, а не потому, что я хочу разозлиться.

Есть еще одно понятие, имеющее отношение к эмоциям и страстям, — привязанность. Эмоции заставляют нас выходить за пределы собственного «я» и формировать взаимоотношения с отдельными людьми или группами. Кроме того, чувствовать поток сильных, сбивающих с ног эмоций всегда очень приятно. Вот только страсти и привязанности — это не блюда на шведском столе. Нельзя подойти и набрать себе в тарелку по чуть-чуть всего, чего хочется. Вторая сторона в отношениях быстро поймет, что если я привязался к ней по какой-то причине, то точно так же могу и отвязаться, когда подвернется кто-то еще. Мысли и поводы вообще меняются гораздо быстрее, чем привязанности. Пусть я могу заставить себя вступить в отношения при помощи логических рассуждений, я все равно не должен этого делать, иначе отношения окажутся ненастоящими. А хуже такого ничего и быть не может! Представьте, каково писать любовные письма тому, кого не любишь!

Все это возвращает нас к начатому ранее обсуждению открытости и творчества. Творчество есть страстная преданность самому себе, своим идеям, впечатлениям, которые человек переживает каждый день. Копируя что-то, что уже было создано нами раньше, мы не творим, а лишь пародируем наши прошлые «я». Потому, если мы заранее рассчитываем свои творческие порывы, рассуждаем, что к ним нужно добавить, а что лучше убрать, мы не участвуем в творчестве. Я хочу быть не только креативным в своем писательском труде, но и спонтанным и творческим в жизни в целом. Однако если я скажу себе: «Нужно вести себя спонтанно!» — то по определению результат уже не будет спонтанностью.

Вера — еще одно понятие, которое заставляет наш разум метаться между двумя вариантами. Предположим, я хочу поверить в Бога (или в справедливое общество, или в абсолютную нравственность человека), потому что я устал от бессмысленности жизни (несправедливости, отвратительных людей вокруг). Я считаю, что если обрету веру, то сверну горы и смогу творить чудеса, ведь я перестану постоянно сомневаться в своих действиях. Однако если я понимаю, что верю в Бога только потому, что хочу в Него верить, а не потому, что уверен в Его существовании, то на самом деле я вовсе не верю. Я должен верить, что верю в Бога потому, что Он действительно существует.

Из своего практического опыта мы знаем, что иногда развитие чего-либо идет постепенно, шаг за шагом. Если бы вы решили стать плотником, то сначала научились бы делать полки, а потом взялись за стулья. Однако иногда развитие означает резкую перемену — как если бы вы, добившись успеха в плотницком ремесле, вдруг бросили все и уехали в Эфиопию помогать бедным.

В детстве мы точно знали, какой должна быть наша жизнь. А потом вдруг — бац! — наступил переходный период, и все, что казалось нам важным, потеряло смысл. Затем мы создали семью и поняли, как нужно жить вдвоем, и вдруг — бум! — у нас родился ребенок, и все снова пошло кувырком. Человечество долго верило в ньютоновскую физику, а тут — бах! — появился Эйнштейн и, как сказал Томас Кун8, «полностью изменил доминирующую парадигму». Я сидел дома и расставлял по полочкам свою коллекцию кукол, и в этот момент кто-то открыл мне дверь в большой мир.

Психотерапия, образование или изменение парадигмы не обещают нам того, чего мы хотим. Они обещают изменить то, чего мы хотим в данный момент, повернуть наши приоритеты на 180 градусов. Мы можем планировать изменения, но наши прогнозы никогда не сбудутся. Мы можем обещать себе постепенное развитие, а в итоге получить революцию. И осознать тот факт, что она произошла, сумеет лишь новый, изменившийся человек.

Еще один интересный пример — романтическое влечение. Давайте представим себе двух рациональных людей. Его зовут Ричи Розеншток, а ее — Анна-Мари Лесли-Колокова. Они коллеги — Ричи пришел в компанию на время, чтобы установить на всех компьютерах новый почтовый клиент, а Анна-Мари работает секретарем вице-президента по кадровым вопросам. Они нравятся друг другу и не прочь стать парой. Допустим, однажды они неожиданно сталкиваются в пустой комнате, где стоит ксерокс, и… Вот он, тот момент, после которого они могут из коллег стать чем-то бóльшим! А теперь представьте, что каждый из них думает: «Было бы неплохо, если бы именно сейчас мы познакомились ближе. Ведь чаще всего коллеги начинают встречаться после того, как сталкиваются в пустой комнате». Из-за этой неромантичной мысли между Ричи и Анной-Мари никогда не случится романа! И дело не только в человеческой природе или в особенностях нашей культуры. Для того чтобы испытать интерес и влюбленность, нужно быть открытым для неожиданностей. В тот момент, когда я думаю, что столкновение в пустой комнате — это очень романтично, ситуация утрачивает всю интимность и превращается в простую неловкость.

Детская непосредственность — это мило, трогательно и смешно. Но взрослый, который пытается имитировать наивное поведение ребенка, выглядит мерзко и пугающе.

Самые счастливые моменты в жизни — когда тебя настолько захлестывает потоком эмоций, что даже не приходит в голову проверить почту. Если человек живет моментом, то полностью погружается в него и перестает волноваться обо всем остальном. Погружение — это хорошо, но невозможно быть погруженным в момент, одновременно думая: «Как же мне нравится матч!» или «Как же я полностью погружен в момент!» По крайней мере, такое погружение будет неполным.

Так что, если вы не хотите прожить свою жизнь дураком, следуйте правилам практической рациональности. Правда, при этом вы не сможете творить, верить, переживать бурные эмоции, прощать и получать прощение, испытывать привязанность к чему-то, кроме самого себя, быть спонтанным, погружаться в момент или чувствовать себя живым. Но зато дураком-то вы точно не станете!

Глава 3

Нужно ли быть глупым, чтобы быть умным?

Кажется, у нас возникла проблема. Логика закручивается в кольцо, как Уроборос9, кусает саму себя за хвост и исчезает. Рациональный выбор, говорящий нам, что главное в жизни — поставить на правильную лошадку, сам оборачивается не такой уж выгодной ставкой. Теория субъективно ожидаемой полезности оказывается вредной вдвойне: она неправильно описывает, как люди добиваются успеха в жизни, и дает вредные советы, как преуспеть.

И теория, и практика сталкиваются с одними и теми же парадоксами. Если кто-нибудь скажет вам «Это предложение неверно», ваше сознание начнет колебаться между двумя вариантами: либо предложение верно, либо нет.

Если вам скажут «Единственный способ стать счастливым — не пытаться стать счастливым», ваше сознание начнет метаться между двумя возможными решениями: пытаться все-таки или нет? По крайней мере, для того чтобы оценить правильность этого совета, вам нужно будет отметить момент, в который вы не пытаетесь. Тарский и Рассел пробовали бороться с интеллектуальными парадоксами, проводя различия между непосредственно мыслями и мыслями о мыслях. Точно так же теоретики рационального выбора создают для устранения парадоксов новые концепции, объясняющие, почему для того, чтобы быть рациональным, нужно иногда не быть рациональным. Например, Йон Эльстер10 вводит понятие «внутреннего побочного преимущества». Если у вас бессонница и вы изо всех сил пытаетесь заснуть, у вас ничего не выйдет — вы так и продолжите бодрствовать. Вместо этого вы должны начать считать сон «внутренним побочным преимуществом» и попытаться делать что-то другое, к примеру считать овец. На самом деле вам совсем не интересно, как много овец пройдет перед вашими глазами, но вы считаете их, поскольку знаете, что это настраивает вас на сон и помогает заснуть.

Рациональный человек, который пытается вести себя иррационально, похож на логика, использующего системы Рассела или Тарского, чтобы избежать парадокса. В какой-то момент Тарскому приходится понять смысл выражения «Это предложение неверно», чтобы сформулировать, как его избежать. Точно так же приверженец рационального выбора, пытающийся действовать спонтанно, осознаёт, что спонтанность — это внутреннее побочное преимущество и что на самом деле нужно пытаться не пытаться его получить. Чтобы попытаться, я не должен пытаться. Но если я пытаюсь достичь успеха (путем отсутствия попыток), то мне периодически надо как-то оценивать свой прогресс. Я должен проверять, насколько я приблизился к спонтанности, и, если что-то пойдет не так, внести изменения в свои действия. По сути, мне нужно разделиться надвое: одна половина станет считать, что пытаться быть спонтанным — нерационально, а вторая половина забудет об этом и все-таки попытается!

Рациональная теория нерациональности разделяет нас не только на внутреннем, но и на общественном уровне.

Существует множество примеров того, как группа людей стремилась к общей цели, но не достигала ее, потому что каждый думал о личной выгоде. Такое часто происходит, когда людям нужно делиться чем-то друг с другом. В XIX веке в Англии произошла так называемая трагедия общинного поля, которая была вызвана как раз парадоксальной логикой. Британские фермеры активно пользовались общинными полями (то есть землями, которые не принадлежали никому). Любой человек мог выгнать туда свой скот и оставить его пастись. При этом каждый фермер рассуждал так: если взять небольшой кусочек поля, примыкающий к моей ферме, и огородить его, то у меня будет и собственное место для выпаса, и общинное поле. Проблема заключалась в том, что такие мысли пришли в голову абсолютно всем. Общинные поля поделили, и фермеры в итоге остались внакладе. Эти люди — так же как и те, что пытаются достичь спонтанности и потому не достигают ее, — повели себя рационально и в результате потеряли все.

Как же нам решить эту проблему? Один из вариантов — создать тайное общество, группу мудрых философов (то есть вас и ваших друзей11), которая будет рассказывать фермерам, что общинными полями управляет невидимая фея Общиния. Она ездит на волшебной мыши, носит корону из боярышника, а если кто-то покушается на ее поля, тут же награждает нарушителя неоперабельным раком глазного яблока.

Теперь фермер, которого рациональность заставляет отгородить для себя часть пастбища, не станет этого делать из страха перед Общинией. Вы со своими друзьями придумали откровенную чушь, но полезную для всех.

«Трагедия общинного поля» осталась в далеком прошлом, но не так давно, в XIX веке, человечество столкнулось с другой проблемой глобального характера. Старый образ жизни с его бескорыстными и спонтанными взаимоотношениями между людьми и обоюдной щедростью постепенно заменялся новым порядком — четким и рациональным. Об этом говорили не только консерваторы. Карл Маркс, не имевший никаких склонностей к консерватизму, писал в своем «Манифесте коммунистической партии»: все, что казалось нам привычным и стабильным, тает на глазах. Капитализм заменил человеческие отношения, основанные на чувствах и взаимности, экономическими, строящимися на деньгах. И тогда несколько мудрых жителей Нью-Йорка решили создать легенду, чтобы остановить постоянное давление на культуру и позволить людям видеть мир не таким приземленным и прагматичным (это было что-то вроде нашей фантазии о фее Общинии). Как рассказывает историк Стивен Ниссенбаум в своей книге «Битва за Рождество» (Battle for Christmas), такая легенда появилась в кругу богатых ньюйоркцев, выходцев из голландских семей, среди которых были, в частности, Вашингтон Ирвинг и Клемент Кларк Мур. Уже в начале XIX века этих людей беспокоил тот факт, что их некогда мультикультурный город может стать безликим и скучным. Чтобы предотвратить такое, они изобрели Санта-Клауса. Конечно же, они не выдумали его полностью, как мы — фею Общинию. Они объединили несколько сказочных персонажей Северной Европы (например, Криса Крингла и кнехта Рупрехта), добавили в эту смесь распространенную среди бедняков традицию приходить в Рождество к особнякам богачей и петь до тех пор, пока им не дадут еды и пива, переориентировали на дом и семью — и в итоге получили современное Рождество.

Прав Ниссенбаум или нет, нам стоило бы спросить себя, действительно ли мы хотим следовать подобной культурной традиции.

Давайте рассмотрим некоторые нюансы мифа о Санте и проанализируем, как они вписываются в теорию заговора, призванного помочь нам справиться с негативными сторонами рациональности.

Во-первых, Санта старый. В основе института семьи лежит страх перед немощной старостью, и семейная жизнь строится на негласной договоренности между поколениями: родители защищают своих детей, а затем дети заботятся о родителях. Мы возмущаемся, когда слышим рассказы о семьях, в которых плохо обращаются с пожилыми людьми. Семью, состоящую из нескольких поколений, можно сравнить с общинным полем: мы ухаживаем за детьми, пока они слишком малы и слабы, а когда мы станем дряхлыми и беспомощными, наши сыновья и дочери будут заботиться о нас. Санта-Клаус — старый, но чудесным образом очень сильный человек. Его образ воплощает надежду на долгую и хорошую жизнь и приглушает наш страх перед старостью и смертью, на котором строится семья. День зимнего солнцестояния имел для наших предков-фермеров особое значение. Это был самый короткий день в году, и, оценив оставшиеся к тому времени запасы, хозяева могли понять, переживут они зиму или умрут с голоду. Мы не испытываем подобной нужды, но все же страдаем от сезонных депрессий. Санта приходит к нам в буквальном смысле в самый черный день в году и приносит с собой надежду.

А кроме нее, он приносит подарки, которые, как мы уже выяснили, являются довольно щекотливым местом в теории субъективно ожидаемой полезности. Если я сделаю подарок сам себе, он уже не будет подарком. Если вы скажете мне, что именно вы желаете от меня получить, и я дам вам то, что вы хотите, это тоже не будет подарком. Если я преподнесу вам некую вещь в обмен на что-то, что вы как бы подарите мне, это опять-таки не будет подарком. Если я дам вам нечто полезное, чтобы укрепить наши отношения, люди назовут это взяткой. Но если верить, что Санта приносит нам подарки на Рождество, то можно больше не волноваться, что институт подарков когда-нибудь исчезнет и мы все станем просто говорить друг другу, чего нам хочется, и заказывать это в интернете. Вера в Санту окутывает процесс дарения завесой тайны, защищая от пристальных взглядов практической рациональности.

Но если Санта — это продукт тайного заговора, то заговорщикам нужно было создать некие механизмы защиты, чтобы люди не думали о нем слишком много. Для того чтобы заснуть, нужно считать овец, но это работает, только если вы не думаете о том, что считаете овец, чтобы заснуть. Вера в Санта-Клауса помогает вам проявлять щедрость и создавать уютную домашнюю атмосферу, но ровно до тех пор, пока вы не начнете об этом размышлять. Абсолютно иррациональные элементы легенды о Санта-Клаусе (летающие олени, способность сразу появляться во всех домах на свете в нарушение известных нам законов времени и пространства, странные эльфы) — это сигналы, предупреждающие рациональную часть нашего сознания, чтобы она держалась подальше. Очевидно, что мы не можем просто приказать себе: «Не думай о Санте», потому что наш мозг тут же начнет метаться между двумя вариантами. Вместо этого мы обозначаем ту же мысль метафорически: дескать, Санта приходит к нам ночью, пока мы спим. Когда рациональное сознание отдыхает, когда отвечающие за логику участки мозга отключены, Санта входит в наше жилище (средоточие наших представлений о доме) через каминную трубу (основной источник домашнего тепла). Мы даем ему то, что больше всего любят наши дети (молоко и печенье), а он оставляет нам подарки. И, насколько я помню, еще засахаренные сливы.

Если предположить, что моя идея об ограничении рационального выбора верна и что вера в Санта-Клауса необходима нам, чтобы сохранить и подчеркнуть ценные для нас иррациональные компоненты жизни, то какое из приведенных ниже утверждений окажется верным?





Санта-Клаус не существует, но мы должны в него верить.


Санта-Клаус существует.

Сложный вопрос, но его можно свести к одной из двух концепций этой веры: Санта-ложь или Санта-сумасшествие.

Представьте, что у вас есть волшебный шлем. Когда вы его надеваете, вы можете заставить другого человека поверить во все что угодно. Это что-то вроде пульта управления, только вместо телевизора у вас чужое сознание. Шлем выпускает облако нанодронов, которые проникают в мозг, находят там веру во что-то и — щелк-щелк-щелк! — заменяют ее другим убеждением. Предположим, я заставил вас считать, что теория субъективной полезности ведет к плохим последствиям: к потере искренности, отсутствию веры, неловкому флирту, невозможности взаимодействовать с другими людьми, нанесению вреда окружающей среде и т. д. и т. п. Предположим также, что вам понравилась моя идея о том, будто бы вера в Санта-Клауса помогает избавиться от таких последствий. Вы надеваете волшебный шлем и заставляете всех людей на свете поверить, что Санта существует. Наступает сочельник, и весь мир с нетерпением начинает ждать Санту — все люди, кроме вас. Что же вам делать?

Стоит ли вам испробовать действие шлема на себе самом? Если вы этого не сделаете, то утром в Рождество будете чувствовать себя самым одиноким человеком на планете. С другой стороны, копаться в собственном мозгу довольно страшно, да и вообще это кажется чем-то вроде интеллектуального самоубийства. Итак, вы отказываетесь от такой мысли. Вы — единственный человек на Земле, который не верит в Санта-Клауса. А теперь представьте, что в сочельник к вам в гости приходит друг.





Друг: Привет. Ты чего такой унылый?

Вы: Да ничего.

Друг: Небось хочешь, чтобы Санта поскорее пришел?

Вы (врете): А то!

Друг: Кажется, ты меня обманываешь.

Вы: Да нет, что ты! Тра-ля-ля! Где ты, старый добрый Санта? Хо-хо-хо!

Друг: Ладно, слушай, я знаю, что ты не веришь в Санту. Ты веришь в учение этих древних скучных антисантианцев, которые утверждали, будто люди сами покупают и упаковывают подарки.

Вы: Я? Да что ты!

Друг: Я знаю, что я прав. Всем известно, что мешок Санты испускает особые волны, которые заставляют нас думать, будто мы сами покупаем подарки и упаковку к ним. Только ты почему-то считаешь, что это сумасшедшая идея. Я все знаю, потому что я взломал твою почту. А еще ты писал там, что люди верят в Санту из-за тебя и из-за твоего волшебного шлема.

Вы: Ну ладно. Я это писал, потому что так оно и есть! Только никому не рассказывай, я не хочу оскорблять людскую веру. Я сделал то, что сделал, ради всего человечества! Не сердись на меня!

Друг: Конечно, я не сержусь. Просто у меня есть другое объяснение.

Вы: Что значит «другое объяснение»? Я сам создал волшебный шлем! Он спрятан у меня под кроватью! Я могу его тебе показать!

Друг: Я все это знаю. Но все равно верю в Санту.

Вы смотрите на него с изумлением. Елочная игрушка, которую вы вертели в руках, падает на пол и разбивается вдребезги.

Вы: Но почему?

Друг: Все люди на Земле больны гиперрационализмом. Скорее всего, он появился во времена промышленной революции, когда наша жизнь стала гораздо сложнее и нам пришлось больше думать. Один из симптомов этой болезни — неспособность видеть духовную реальность, проявлением которой и является Санта-Клаус. А твой шлем нас всех исцелил.

Вы (начиная раздражаться): Нет. Все было не так. Я создал шлем, так что я знаю, как все произошло. Он промывает людям мозги и заставляет их верить в Санту. Я промыл мозги всем вам!

Друг: Я понимаю, как это выглядит с твоей точки зрения. Но ты похож на незрячего, который изобрел лекарство от слепоты. Так как ты до сих пор слеп, ты не можешь увидеть блестящих, великолепных результатов своего труда. Тебе нужно всего лишь надеть свой шлем и нажать на кнопку — ты тут же поймешь, о чем я говорю. Дай-ка я тебе помогу.

Вы: Нет! Нет! Только не это!

Завязывается борьба, вы падаете на пол, сбивая по пути наряженную елку. На шум в комнату прибегают дети.

Дети: Санта! К нам пришел Санта!

ЗАНАВЕС





Как понять, кто из двух собеседников в приведенном диалоге прав? Может, это сумеют определить ученые, специалисты по мозгу? А вот и нет. Предположим, что ваш шлем работает следующим образом: пучок нейронов из того участка мозга, который отвечает за воображение, посылает сигнал в участок, ответственный за рациональное мышление (это упрощенное описание, но в нем есть доля истины: часть нашего мозга, которая называется корой больших полушарий, подавляет деятельность более старых эмоциональных центров лимбической системы, таких как гипоталамус, передняя поясная кора и гиппокамп). Сигнал не говорит вам, реален Санта или нет, и даже не помогает понять, хорошо или плохо в него верить. Он просто сообщает, что два участка мозга, которые долгое время обходились без контакта, теперь вступили во взаимодействие.

Значит ли это, что когда-нибудь вы используете свой шлем на себе самом и поверите в Санту?

Стоит ли вам так поступить?

А если вы должны поверить в Санту, следует ли считать, что он действительно существует?

С одной стороны, очевидно, что да. Если каждый должен верить в то, что нечто существует, следовательно, оно существует. Возьмем, к примеру, силу тяготения. Если вы хотите понять, как функционирует наш мир, то вы должны ее учитывать. Соответственно, она существует.

Но есть и аргументы sed contra, как говаривал святой Фома12, то есть «с другой стороны». Давайте предположим, что все виды живых существ во Вселенной, которые понимали, что они живут на планете, в конце концов изобретали ядерное оружие и уничтожали самих себя. Надеюсь, это неправда и я не взлечу на воздух, пока работаю над книгой, но давайте допустим, что такое теоретически возможно. Из триллиона разумных видов, существующих в нашей Вселенной, миллиард понял, что живет на планетах, — и полностью исчез. Что ж, тогда нам не стоит верить в то, что мы тоже живем на планете, иначе и нас может постигнуть подобная участь. Но Земля от этого не перестанет быть планетой, верно? Чтобы запретить всему миру думать о планетах, нужно для начала подумать о планетах, то есть признать, что и мы живем на одной из них! Точно так же нам стоило бы верить в то, что Санта существует, пусть в действительности это и не так. Сложно сформулировать. Стоит, но не стоит? Верить, но не верить? Одна половина нашего сознания верит в Санту, а вторая — нет? А какая из них только что написала это предложение?

Теперь я начинаю сомневаться, действительно ли в мире существует разделение на благонамеренных заговорщиков и легковерных профанов. Каким образом заговорщики передают информацию о заговоре своим детям? Если заговор по-настоящему хорош, разве он не постарается уничтожить все сведения о себе и не прекратит в итоге существование? А когда он исчезнет и люди осознают, что наша Общиния — всего лишь выдумка, не случится ли еще одна «трагедия общинного поля»13? Или, может, последователи феи решат удвоить усилия, снесут все свои фермы, начнут строить храмы Общинии на полях, и в итоге расходы на строительство во много раз превысят издержки от разделения полей на частные пастбища? Как нам предотвратить такое развитие событий? Если ты сознательно сводишь людей с ума, невозможно предугадать, к чему это приведет!

С другой стороны, если заговор действительно работает как надо, что мешает заговорщикам придумать еще пару хит­рых схем и в итоге получить всю власть, все деньги и всех женщин в мире? Для того чтобы система работала, нужно, чтобы кто-то оценивал и возможности заговорщиков, и глупость народных масс. А людей, способных обладать такими знаниями, не существует. Точно так же если я знаю, что спонтанность — это внутреннее побочное преимущество, я никогда не смогу стать спонтанным, ведь ни одна часть моего мозга не является носителем знаний, позволяющих добиться спонтанности. Получается, спонтанность — это внутреннее побочное преимущество, о котором никто не должен знать?

И что насчет Санты? Допустим, мы решили, что лучше всего врать себе и верить в него. Означает ли это, что мы по-настоящему верим в Санту, или нет? Судя по всему — и да и нет, причем как на личном, так и на общественном уровне. Но ведь отсюда мы и начинали! Путь логики завел нас в тупик.

Настало время пересмотреть предпосылки наших логических рассуждений. Возможно, говоря и думая о вещах, содержащих внутреннее противоречие, мы вовсе не делаем ошибки. Возможно, это как раз таки знак того, что мы правы. Во всех культурах, от самой глубокой пещеры в Тибете до магазинчика оккультных товаров на соседней улице, существуют традиции, говорящие, что нам следует принимать противоречия как должное, потому что они дают нам глубокие и важные знания о мире. Реальность, по их мнению, превосходит логику. Жизнь не постигнуть человеческой мыслью и не описать человеческим языком. Жизнь может одновременно быть А и не быть А. Эта альтернатива логике называется мистикой. Посмотрим, что она расскажет нам о Санте.

(Раздается звук ситара14…)



Часть II

Мистицизм

Глава 4

Палец, познакомься с Луной; Луна, познакомься с пальцем

Я провел детство в викторианском доме, расположенном в непрестижном и опасном районе Бруклина. В моем квартале не было убийств, но они случались неподалеку, прямо рядом с кондитерским магазином на проспекте. Мой отец снимал офис, перед которым располагалась реклама его адвокатской практики. В этом помещении была железная дверь и сигнализация, потому что однажды местные наркоманы залезли туда через потолок, чтобы украсть копировальную машину. Моя мать работала в местной школе и преподавала биологию ученикам, многие из которых использовали эту науку, только чтобы понять, как делать детей. В нашей семье не было принято делиться чувствами — мои родители пережили трагедию незадолго до моего появления на свет, и те эмоции, которые они могли выразить, были очень болезненными. Поэтому семейный разговор за нашим обеденным столом основывался на логике, о которой я уже рассказал в первой части книги. Но было и кое-что еще, а именно — мистицизм.

Я узнал о нем из местной библиотеки, а еще от хиппи. Хотя расцвет их движения в США пришелся на 1960-е15, в 1970-х все еще можно было встретить много хиппи. Они исповедовали философию преодоления пределов рационального мышления при помощи наркотиков — преимущественно марихуаны и психоделиков.

Я был слишком мал для тусовок, но все же увлекся философией хиппи с легкой руки друга моей няни, который иногда спорил со мной, стремясь поколебать мою уверенность в рациональном мышлении.

«Почему ты позволяешь ограничивать себя сознанием и языком? Откуда ты знаешь, что мыслишь правильно? Люди в других культурах думают иначе. Тебе нужно выйти за пределы своего мышления при помощи трансцендентального опыта».

Рано или поздно ему всегда надоедало спорить с восьмилетним пацаном, и он усаживал меня смотреть телевизор.

В конце концов я решил, что в словах этого хиппи есть смысл, пошел в библиотеку (там работал парень с синдромом Туретта — он мог спокойно сидеть и читать, а потом внезапно обругать вас, когда вы этого меньше всего ожидаете) и взял книгу по философии, в которой на нескольких страницах излагались индийские Упанишады16 и которая утверждала, что я ошибался, а хиппи был прав.

Высшей или окончательной реальностью, согласно Упанишадам, является Самость, потому что она находится внутри меня и лежит в основе Вселенной.

Разумное «я», то есть самость, «не рождается и не умирает. Оно не возникло из чего-то, ничто не возникало из Него. Оно нерожденное, вечное, неразрушимое, древнее. Оно не повреждено, даже когда убито тело» (Катха-упанишада, 2: 18). Как же мы можем понять ее? Не думая! «Очистив разум от лености и рассеянности, сделав его непоколебимым, / Он освобождается от разума и идет к высшему уделу» (Майтри-упанишада, 6: 34).

Когда я читал это в детстве, оно казалось великолепным. Смысл и бессмертие! Те самые штуки, которые нравятся мне больше всего! Когда я был еще младше, то сильно расстраивался из-за того, что однажды умру. Я лежал ночью в кровати и пытался представить себя несуществующим. Когда мне это удавалось и я пугался, то сразу же понимал, что на самом деле мне не удалось достичь желаемого и я все еще существую, только представляя себя несуществующим. Тогда я пытался вообразить, что и этого тоже не существует, и пугался еще больше. Затем я понимал, что и то состояние, которого я достиг, — все еще не полное исчезновение, так как существует личность, представляющая это исчезновение. В конце концов я убегал в спальню к родителям и забивался там под кровать.

Логика тут не спасала. На самом деле она все только усугуб­ляла, потому что какой могла бы быть логическая причина того, что я стану жить после смерти? И на каком логическом основании мне следовало верить, что при этом условии у чего-либо есть смысл? Я мог умереть, все могли умереть, Вселенная могла исчезнуть. Зачем вылезать из кровати? Мистицизм казался более перспективным! Я вместе с моим другом, Джонатаном Блейном, сидел на матрасе на чердаке, скрестив ноги, и пытался достичь Самости.

Позже я изучал буддизм, был монахом в Вал Чуламани в Таиланде, получил мантру от индийского гуру, который путешествовал по миру, чтобы обнимать людей. Я хотел получить тот опыт, о котором рассказывали Упанишады и мой знакомый хиппи.

Что же мистик узнаёт о реальности, исходя из полученного мистического опыта? Трудно сказать, потому что поведать об этом невозможно. Озарения не передать словами. Когда мистики пытаются облечь свой опыт в слова, то начинают противоречить сами себе.

Можно сказать, что реальность, познаваемая мистиком, противоречит сама себе. Но в мистицизме мы не пытаемся избежать самопротиворечия, как в логике. Мы понимаем, что реальность действительно самопротиворечива.

Герметический философ Николай Кузанский в своей работе с парадоксальным названием De docta ignorantia («Об ученом незнании») пишет, что реальность может быть охарактеризована как coincidentia oppositorum — совпадение противоположностей. Упанишады согласны: «Оно движется, оно не движется, оно далеко, оно близко, оно внутри этой Вселенной, оно этой Вселенной вовне» (Иша-упанишада, 5).

Противоречива не только реальность, но и процесс ее познания: «Кем не понят, тем понят, кем понят, тот не знает [его]. Кто из нас знает его, [тот] знает его, и он не знает, что не знавшими» (Кена-упанишада, 2: 3).

Кажется, Упанишады подразумевают, что тот, кто не понимает, тот понимает, а кто понимает, тот не понимает. Это тяжело осмыслить! Возможно, нам удастся понять, если мы не поймем! Но в таком случае мы будем думать, что поняли, а на самом деле не поймем! Логика подсказывает нам, что это утверждение нужно отбросить как чепуху, но почему мы должны доверять логике? Если мы заинтересуемся данным вопросом, то выясним, что многие представители разных эпох и культур высказывались самопротиворечиво, когда хотели поделиться глубочайшими озарениями о жизни. Самопротиворечиво, но истинно.

Христианский теолог Дионисий Ареопагит писал: «В этой Тьме, в которой нет Света, мы молимся о пришествии и о том, чтобы видеть, не видя, и о том, чтобы знать то, что за пределами всякого восприятия и понимания». С этим согласны не только хиппи; некоторые из самых ортодоксальных католических теологов согласны с такой негативной теологией (хотя и монахов можно рассматривать в качестве одного из видов институализированных хиппи).

Согласно Фоме Аквинскому, строго говоря, Бога нельзя описать при помощи какого-либо высказывания. Он на самом деле не «благ», и он на самом деле не «существует» — это просто аналогии, помогающие нам понять то, что неподвластно нашему сознанию.

Кажется, что для понимания всего этого нужно обратиться к философу, принявшему большую дозу наркотиков. Лучшее философское обоснование мистицизма было представлено Уильямом Джемсом в описании его опыта, но не с ЛСД, который тогда еще не был изобретен, а с закисью азота, тем газом, который школьники в моем районе называли «взбивалкой», потому что мы добывали его из баллонов со взбитыми сливками.

Джемс писал, что полученный им при употреблении закиси азота мистический опыт был одновременно абстрактным и неизъяснимым, подразумевая, что вы знаете что-то, но не можете облечь это что-то в слова. Что в точности означает «облечение в слова»? Сочинивший «Песни без слов» Феликс Мендельсон говорил, что чувства, которые он передал через музыку, были невыразимы при помощи слов, так как те слишком грубы. Но, вероятно, начнете спорить вы, их можно выразить при помощи слов «те мысли, которые Мендельсон выразил в “Песне гондольера”». Джемс утверждает, что чувство дежавю является одновременно абстрактным и неизъяснимым, точно так же как и чувство озарения, касающееся того, что мы ранее знали, но до сего момента не ощущали по-настоящему. Ни один из этих опытов не может быть облечен в слова, но каждый позволяет нам узнать что-то прежде нам неизвестное.

Рассказывая о своем опыте употребления закиси азота, Джемс пишет: «Я пришел тогда к такому выводу — который и до настоящего времени не поколебался в моих глазах, — что наше нормальное, или, как мы его называем, разумное, сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой. Мы можем совершить наш жизненный путь, даже не подозревая об их существовании; но как только будет применен необходимый для их пробуждения стимул, они сразу оживут для нас, представляя готовые и определенные формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения».

Таким образом, Джемс верит в существование неизъяснимого опыта, приобретенного под кайфом, который открыл ему, что мозг может познавать реальность несколькими способами.

«Возвращаясь к моим собственным переживаниям этого рода, я должен признать, что они сводятся к особому просветленному состоянию, которому я не могу не придать мистической окраски. Основной чертой такого состояния всегда является примиренность, словно две противоположные стороны мира, столкновения между которыми составляют причину всех наших внутренних бурь и неурядиц, расплавились и образовали единое целое. Они не принадлежат к одному роду, как два различных вида, но один из видов — более возвышенный — сам становится родом по отношению к противоположному виду и растворяет его в себе. Я знаю, что эта мысль с логической стороны темна, но я не могу избавиться от ее влияния на меня».

Мой знакомый хиппи согласился бы с такими словами. Но что нам это говорит о противоречиях? Могут ли два противоречащих друг другу метода быть верными? Обладает ли жизнь смыслом, одновременно оставаясь бессмысленной? Существует ли Санта-Клаус, при этом не существуя? Если мистик постиг что-то, о чем не в силах рассказать, как мы узнаем об этом? Если оно неизъяснимо, то почему о нем можно говорить одними выражениями и нельзя другими? Что если мой брат Флиппи — драматург, сотрудник банка, отец двоих детей, который побеждал меня в борьбе и шахматах, пока я не стал лучше его, — на самом деле — величайший мистик в мире? Как он мог бы сказать мне об этом? Не исключено, что, когда он говорит: «Я отсканировал несколько слайдов нашей поездки в Гранд-Каньон и выложил их в Facebook», на самом деле он пытается выразить неизъяснимое озарение о природе всего сущего? Надеюсь, проблема заключается не в том, что Флиппи не носит мантию и бороду и не бреет голову, потому что это слишком мелко, а мистицизм должен быть глубоким! Возможно, дело в том, что фраза «Я отсканировал несколько слайдов» звучит недостаточно мистически. Но что означает «звучать мистически»? Ну, обычно вы можете обнаружить мистически звучащие высказывания на маленьких деревянных табличках или на гладких камнях, продающихся на кассе в книжных магазинах, например «Бесконечность вокруг вас, просто оглянитесь». Если вы напишете «Я отсканировал несколько слайдов из Гранд-Каньона и выложил их в Facebook» на куске дерева и попробуете продать, то его никто не купит, так как фраза звучит недостаточно мистически. Но если «Я отсканировал несколько слайдов» не означает невыразимого, а «Бесконечность вокруг вас» — означает и разница заметна покупателям, то не следует ли из этого, что все-таки есть способ как-нибудь выразить невыразимое мистическое озарение и оно может быть каким-либо образом выражено? И в жестокосердном, несущемся куда-то мире не означает ли фраза «может быть каким-либо образом выражено» просто «может быть выражено»? Кто-то в конце концов сумеет выразить это достаточно хорошо, чтобы продать маленький нарисованный слоган. Но кто вообще мог бы захотеть выразить все без остатка — разве у вас нет желания отложить что-то на будущее? Несмотря на всю бедность и неадекватность языка, он остается нашим главным инструментом коммуникации, и, если мы хотим узнать, что говорит мистика, мы должны его использовать. Но как?

Глава 5

Санта-йога

Мистики иногда сравнивают свою речь с пальцем, указывающим на луну. Даже если сторонники мистических традиций иногда утверждают, что они не согласны друг с другом, они могут ошибаться. Так, буддисты иногда говорят, что они отличаются от индуистов, потому что последние верят, будто все сущее обладает личностью, хотя Будда учил, что личность — иллюзия. Тем не менее мне не ясно, почему буддисты имеют право говорить вам такое, потому что индуисты утверждают, что личность есть то, о чем вы не можете сказать ничего. Это «нети-нети» — не имеющее ничего общего с емкостью для промывания носа, но в переводе с санскрита означающее «ни то ни другое». Иначе говоря, на вопросы «Это ум?», «Это тело?», «Это время и пространство?» дается ответ «Ни то ни другое». Потому, возможно, реальность, о которой, как считают индуисты, нельзя говорить, но которую они тем не менее называют личностью, — та же самая, в которую верят буддисты, о которой нельзя говорить и которую они называют «не-я». Забудьте слово «возможно». Если реальность — это все, что существует, так должно быть. Двум реальностям надлежит быть одной, потому что нет двух реальностей. Индуисты указывают на луну большим пальцем, буддисты — мизинцем. Тантристы — чем-то еще.

Мысль о том, что могут существовать какие-то невысказанные знания, привела меня к конфликту с Дональдом Дэвидсоном, крупнейшим философом Беркли в мою бытность там. Тогда, в середине 1990-х годов, Дэвидсон считался настолько важной фигурой, что студенты совершали паломничество к нему даже из таких отдаленных мест, как Тайбэй и Гамбург, чтобы писать монографии, посвященные исследованию какой-нибудь малюсенькой извилинки коры его головного мозга. Дэвидсон развивал философию, которая толковала понятие благотворительности, но, по иронии судьбы, он был зол на всех, кто с ним не соглашался, и называл своих оппонентов дураками. Это сочетание благотворительности в качестве предмета исследования и презрения в реальной жизни делало его очень грозным соперником. Вслед за своим наставником, профессором Уиллардом Куайном, он утверждал, что никто не может иметь радикально иную концепцию реальности и что понятие «концепция реальности» даже лишено смысла, поскольку, чтобы понять кого-то, говорящего на своем языке, мы должны интерпретировать то, что он говорит, а чтобы интерпретировать, мы должны верить, что речь идет о реальности: о предметах, воде, соли, перце и т. д. Я нашел это довольно обидным, потому что в то время мне казалось, что такая постановка вопроса делает мистицизм невозможным. Дэвидсон и Куайн презирали обсуждение «внутреннего света» и Альфреда Норта Уайтхеда, склонного к мистике соавтора Рассела (Куайн однажды сказал, послушав речь Уайтхеда: «Альфред Норт Уайтхед, Мэри Бейкер Эдди, Иисус Христос…»).

В своей работе «Об идее концептуальной схемы» Дэвидсон, в частности, разнес в пух и прах диссертацию и репутацию Бенджамина Уорфа. Тот был инженером и лингвистом-любителем, он изучал язык хопи и пришел к выводу, что у этой народности нет принятого на Западе понятия о времени. Исследование Уорфа о способах описания времени у хопи стимулировало невзаимную любовь хиппи к хопи. Опровергая выводы Уорфа в своей книге, Куайн и Дэвидсон писали, что система времен в языке хопи все-таки существует, поскольку мы понимаем, когда наш собеседник-хопи использует одно слово, чтобы рассказать о чем-то, имевшем место вчера, и другое слово, чтобы рассказать о том, что будет завтра.

Я обратился с вопросом об этом к своему двоюродному брату Гарри, хиппи и лингвисту, в надежде, что он примет мою сторону, а не сторону Дэвидсона, — но он этого не сделал! Он сказал, что Дэвидсон прав! Тем не менее даже без моральной поддержки двоюродного брата я начал бороться против философии Дэвидсона — и боролся все время, что учился аспирантуре. Высокомерный Дэвидсон был у меня на устной защите. Он поставил зачет, хоть и выглядел при этом недовольным — впрочем, возможно, он просто хотел есть. Я почувствовал, что должен принять вызов Дэвидсона, потому что мои надежды на мистическое прозрение — и, следовательно, счастье, и, следовательно, жизнь после смерти — зависели от него. Если бы оказалось, что Дэвидсон прав, я бы никогда не встретил индейца-шамана, или тибетского ламу, или таинственную женщину с длинными черными волосами, имеющую представление о реальности, выходящее за рамки того, что я знал, пока рос в странном и грустном доме со своей семьей в Бруклине. Такое развитие событий казалось очень обидным!

Я отчаянно хотел верить, что мистики — не просто жулики или сбитые с толку, запутавшиеся люди, которые завалили «Введение в философию языка» — этот предмет Дэвидсон преподавал в Куинс-колледже. Есть ли способ ухватиться за их сообщения? Будда иногда говорил: он мог бы рассказать о том, что знает, но не будет, так как считает, что это не важно. В Чуламалунковаде, или сутте об отравленной стреле, он заявляет, что учит возникновению страдания и прекращению страдания, и приводит в пример своих последователей, которые задают вопросы о реальности людей, получивших ранение отравленной стрелой и, перед тем как начать извлекать яд, спрашивающих о цвете волос поразившего их лучника. Это довольно странный момент. Во-первых, даже если жизнь есть страдание, мы не спешим, особенно если время есть иллюзия. Будда должен быть в состоянии ответить на наши вопросы о Вселенной примерно за десять минут, а затем рассказать, как избавиться от страданий. А во-вторых, страдание является в некотором смысле ложным ощущением себя как отдельной сущности, так что можно подумать, будто извлечение яда укажет, что вера является ложной, и заменит ее на истинную. Но хоть Будда и говорит нам, что наша наивная вера в самих себя ложна и приводит к неприятностям, он никогда не дает нам более правильного предположения о самом себе. Все, что он делает, — одобряет все другие способы, которыми мы можем думать о проблеме, и сообщает нам, что все они неправильные. В Палийском каноне, который является лучшим собранием того, что на самом деле говорил Будда, есть запись его беседы с последователем о том, что происходит с монахом, когда он освобождается от иллюзии веры в собственное «я».





Аггивессана Ваччхаготта: «Таким образом, когда ум монаха освобожден, учитель Гаутама, где он возродится (после смерти)?»

Будда: «Термин “возродится” не используется, Ваччха».

Аггивессана Ваччхаготта: «То есть он не возрождается, учитель Гаутама?»

Будда: «Термин “не возрождается” не используется, Ваччха».

Аггивессана Ваччхаготта: «…одновременно возродится и не возродится, учитель Гаутама?»

Будда: «…не используется, Ваччха».





Когда учителю Гаутаме задают четыре вопроса, он отвечает: «“Возрождается” не используется», «“Не возрождается” не используется», «“И возрождается, и не возрождается” не используется», «“Ни возрождается, ни не возрождается” не используется». Я в недоумении, учитель, я в замешательстве, и доверие, установившееся во время прошлого разговора с Гаутамой, исчезло.

Бедный Ваччха! Почему бы Будде не сказать то, что он должен сказать? Прикидывается ли он скромным? Несет ли он ахинею (этот термин философ Гарри Франкфурт определяет как вращающиеся слова без подтверждения их истинности или ложности, используемые в целях продвижения собственных замыслов)? В это тоже трудно поверить, потому что, согласно легенде, у Будды было все, чего только может пожелать человек: богатство, власть, статус, гарем женщин, гороскоп, который показал ему короткий путь, как стать владыкой всей Индии, — но Будда отказался от всех благ, потому что понял: это не принесет ему долговечного счастья. Сейчас мы могли бы подумать, что такая легенда — просто реклама, но почему бы не отнестись с некоторым доверием к словам тех, кто находил в учении Будды удовлетворение в течение многих столетий? Если допустить, что они не все время были обмануты, как это станет работать? Как то, что говорит Будда, может одновременно оказаться абсолютно истинным — и абсолютно не заслуживающим доверия?

Может, Будда так же относится к обычному человеку, как тот относится к Эбенезеру Скруджу. Скрудж — субъект, который думает только о деньгах. У него нет близких друзей, он никого не любит, и единственное, что он делает, — это зарабатывает деньги и наблюдает, как растут его банковские счета. У него очень ограниченная эмоциональная жизнь и совсем нет воображаемой или духовной жизни.

Представьте, что мы пытаемся донести до него свои чувства о наших детях. Скрудж считает, что все определяется стоимостью. Мы заявляем: «Любовь к собственному ребенку — то, что я никогда не продам». Скрудж отвечает: «Тогда она бессмысленна!» Мы говорим: «Нет. Это важнее всего на свете». Скрудж: «Ага! Она очень дорога! Как спортивный автомобиль, но еще дороже?» Мы: «Да нет же! Любовь не имеет ни ценности, ни стоимости». Скрудж: «О’кей, то есть она обладает высокой ценностью и не обладает ценностью». Мы: «Нет!» Скрудж: «Ни высокой ценности, ни ценности вообще?..»

Нет! Неправильно! Скрудж просто пребывает в ограниченном, невротическом, измененном состоянии сознания — наверное, он употребляет закись азота или ЛСД (хиппи, конечно, так и думали!). Мы же находимся в более возвышенном состоянии сознания, чем он, и поэтому ему может быть непросто понять то, о чем мы говорим. Мы — лучше, и мы используем более развитый язык и более совершенное мышление, потому способны думать о том, о чем он (пока) не может. Ему нужно изменить свое сознание, чтобы попасть в другое свободное пространство, или, в терминологии хасидов, перейти от закрытого сознания к расширенному.

Если мы хотим помочь Скруджу, мы можем предложить ему пройти терапию, чтобы выйти за рамки его денежного сознания. Мы можем предложить ему отправиться на прогулку, не думать о деньгах так много и просто попробовать ценить красоту в жизни. Если он послушает нас, то столкнется с довольно непростой задачей — увидев красивый солнечный луч, он будет сперва думать: «Вау! Восхитительно!» — а потом: «Эй, если я установлю тут солнечные батареи, то получу пониженную налоговую ставку!» Если мы дадим ему стихи и музыку, написанные людьми, не одержимыми деньгами, это может всколыхнуть его эмоции. Тем не менее есть вероятность, что он поймет наш жест неправильно и решит, что ему следует собирать стихи и музыку авторов, не заботящихся о деньгах, чтобы в результате получить ценную коллекцию и, вероятно, когда-нибудь продать на eBay за миллионы. Это путь, по которому Скрудж, финансовый маньяк, может пройти маленькими шажками, чтобы понять, что жизнь есть нечто большее, чем просто деньги; но также существует путь, по которому он не сумеет сделать ни шага, — ему придется совершить прыжок в новую форму сознания, в новую форму бытия. Если он преуспеет в этом, то сможет сказать, что его жизнь стала лучше, что он видит гораздо более красивую вселенную, а его старый взгляд на вещи станет казаться ему темным и неполным. Прежде чем достигнуть просветления, Скрудж видел, как мы делаем и говорим вещи, не имеющие смысла. Теперь они обрели смысл и для него, но это не означает, что он может объяснить их в понятиях, которыми оперировал в прошлом.

С этой точки зрения, то, что предлагает буддист, является реальным пониманием, но оно состоит в том, что наша обычная ошибочная структура мышления всегда понимается неправильно. Так что, если Куайн и Дэвидсон с детства имеют невротическую необходимость контролировать жизнь и мышление людей, они не смогут интерпретировать то, что говорит мистик. Для них двоих слова мистика покажутся пустыми и бессмысленными, но проблема будет заключатся в Куайне и Дэвидсоне, а не в мистике. Можно сказать, что часть идей остаются невыразимыми для некоторых людей, а проблема состоит вот в чем: люди, которые находят, что Будда должен сказать то, что труднее всего услышать, оказываются теми, кому больше всего надо это услышать. Если дело обстоит так, вполне логичными представляются колебания между попыткой сделать буддийское учение достаточно ясным, чтобы оно приносило пользу людям, и беспокойством о том, что сделать его «полезным» означает пожертвовать всем ценным, что в нем есть. Так, в самом начале Будда учил, что есть такая вещь, как «ниббана»17 — приостановка эгоцентрических способов мышления. Однако потом возникло движение махаяна, последователи которого утверждали, будто хинаяна18 (их предшественники), рассматривая ниббану как нечто отличное от обычной жизни, придерживались очень небуддийского отношения: если есть что-то отличное, но не у нас, мы должны сделать все, чтобы заполучить его. Как мы с вами ранее находили различные способы, позволяющие привести Скруджа к осознанию факта, что любовь — это не дорогая в денежном исчислении вещь, что она принадлежит к другой категории бытия, так и буддист должен убедить нас, что то, о чем он говорит, — не просто еще одна вещь, которую нам нужно получить.

Когда приверженцы хинаяны высказали свое понимание метафизически, они заявили, что все формы пусты. Вы думаете, что правда есть что-то, что можно удержать или укусить, но на самом деле это иллюзия. Нет ничего, что имеет смысл получить, и нет ничего, чье существование осмысленно. Но сторонники махаяны решили, что такой подход упускает из вида главное, и выразили эту мысль в диалоге между несколькими головами божества Авалокитешвары и монаха старой школы хинаяны по имени Шарипутра. Вот цитата из Сутры сердца, которая названа так, потому что она — сердце сутр совершенства мудрости, которые имеют более-менее краткие формы19: «Здесь, Шарипутра, форма есть пустота, и пустота есть форма; форма не отличается от пустоты, и пустота не отличается от формы; и все, что есть форма, то есть пустота, и все, что есть пустота, есть форма, такая же, как чувства, восприятие, импульсы и сознание».

Авалокитешвара сказал Шарипутре: «Ты думаешь, что Будда учил другому образу жизни, свободному от жажды эгоизма, и ты отчаянно хочешь вести такой образ жизни. Но само мышление является формой эгоистического влечения. Все, что ты делаешь в жажде просвещения, превращается в желание сигарет, виски и диких, диких женщин».

Эта точка зрения в более философской, диалектической форме лежит в основе школы буддистов махаяны, известной как Мадхъямака. Она была основана философом, алхимиком и йогом Нагарджуной, который якобы узнал свою философию от змееподобных нагов на дне океана. (Интересно, что в то время как в истории об Эдемском саду змей становится источником понимания того, что отделяет нас от реальности, в мифе о Нагарджуне змеи — отличные ребята.) Волшебные змеи показывают, как все, с чем мы имеем дело, в действительности очищается от любого независимого состояния.

Сказанное выше относится и к нам, и к тому, что мы хотим получить или чего стремимся избежать. Это шуния — пустота собственной природы. И она появляется только в контексте: цветок есть цветок только потому, что он становится плодом, плод есть плод только потому, что он полон семян, семена есть семена только потому, что из них вырастает трава, трава есть трава только потому, что на ней появляются цветы. Нельзя ничего определенного сказать о высшей реальности. Тем не менее Мадхъямака различает две истины: условную истину, также известную как рыночная, и абсолютную истину. Итак, давайте зададимся вопросом: «Пуста ли сама пустота?» Утверждение «Ничто не существует» — это абсолютная истина или все-таки условная?

Запишите свой ответ до того, как продолжите чтение.

Если вы предположили, что, в соответствии с Мадхъямакой, истина существования абсолютна, — вы ошибаетесь. Потому что все — пустота, и пустота — тоже пустота. Потому что языком невозможно выразить высшую реальность, и даже утверждением «языком невозможно выразить высшую реальность» ее нельзя выразить. Различие между условной и абсолютной истиной есть условная истина. Мадхъямака предлагает нам движение по кругу, которое приводит нас туда, откуда мы начали.

Подобный парадокс существует и у даосов. В Дао дэ цзин, основополагающем тексте даосизма, Лао-цзы утверждает: «Тот, кто знает, — не говорит, а тот, кто говорит, — не знает». Следовательно, Лао-цзы не знал — но он основал даосизм. Китайский философ Ту Вэймин как-то заявил, что Конфуций был лучшим даосом, потому что он учил, как люди могут ужиться в обществе, и, следуя изречению Лао-цзы, ничего не сказал про даосизм. Конечно, Ту Вэймин был конфуцианцем.

Как все, о чем я только что рассказывал, связано с Санта-Клаусом?

Это один из возможных подходов: сказать, что Санта-Клаус и все то, во что мы верим в Америке, — личность, любовь, смерть, наука — явления одной природы. Ничего этого не существует на самом деле. А если мы посмотрим на Санту сквозь призму диалектики Мадхъямаки, мы в конце концов в каком-то смысле поверим в него. Мы не будем привязаны к нему, но мы сможем использовать его по своему усмотрению. Наше отношение к Санте будет чем-то сродни мировоззрению тибетцев, практикующих божественную йогу. Они сначала осознают, что все свободно от материи, а затем представляют себя тантрическими божествами: красочными, хорошо одетыми сексуальными сущностями с несколькими головами и руками, полными оружия для спасения людей.

Таким образом, мы могли бы медитировать на Санта-Клауса, закрыв глаза и пытаясь получить его опыт.

Мы могли бы повторять его имя снова и снова: «Санта, Санта, Санта, Санта…» — такая практика называется джапа-йога.

Мы могли бы искать прибежище в храмах Санты, полных его статуй, и слушать лекции на Северном полюсе.

При этом нам не пришлось бы беспокоиться о том, существует он или нет, потому что парадокс заключается в самих особенностях реальности. Перефразируя Нагарджуну, можно сказать:

Неправда, что Санта-Клаус существует.

Неправда, что Санта-Клаус не существует.

Неправда, что Санта-Клаус ни не существует, ни существует.

Неправда, что Санта-Клаус одновременно и существует, и не существует.

И сказанное было бы правдой! Капля катится к сияющему морю.

Глава 6

Я делаю, и я не делаю

Какого типа возмущения будет испытывать капля, скатывающаяся в сияющее море?

Давайте начнем с выводов Джемса о мистике. Он утверждает, что последователи мистических учений, как правило, склонны к оптимизму и пантеизму. Они считают, что Вселенная — хорошая штука, поэтому они счастливы и верят, что все в каком-то смысле является проявлением первичной, невыразимой, по-настоящему удивительной и потрясающей реальности. Далее Джемс задает вопрос: «Имеет ли это значение? Разве сам факт, что мистики так ощущают реальность, доказывает, что она и вправду настолько удивительна и потрясающа?» В конце концов наркоманы, употребляющие героин, считают, что все великолепно и что волноваться не о чем, но они не правы. А еще есть активисты, выходящие на митинги против политиков, с чьим курсом они не согласны, — эти люди считают, будто они точно знают, что случилось со страной, но и они ужасно заблуждаются. Джемс утверждает, что мистические состояния авторитетны для человека, который с ними знаком, но отнюдь не для остальных людей. Последние должны проверить, являются ли границы реальности, про которые говорит мистик, действительно существующими или тот их домыслил. Джемс допускает, что, например, люди, утверждающие, что в мистическом экстазе видели дьявола, и страдающие от этого, — шизофреники.

Таким образом, мистицизм авторитетен для человека, но не для человечества. Такая формулировка звучит как хороший компромисс — она демократична, взаимоуважительна, вежлива. На самом деле она улаживает огромную проблему. Потому что есть одна вещь, которую мистики настойчиво пытаются донести: что границы между людьми не существуют. Так что если Джемс прав в том, что авторитетные для мистика вещи несущественны для остальных людей, не означает ли, что мистик ошибается? Как может существовать то, что авторитетно только для кого-то из нас, если мы все едины?

Пропаганда мистического смирения Джемса также, кажется, не отражает отношения мистиков к своим внутренним взглядам. Да, есть неустановленное число молчаливых приверженцев мистических учений, но те мистики, чьи произведения дошли до нас, довольно многословны. Они чрезвычайно активно говорят о необходимости молчания и очень хотят, чтобы все остальные поняли, насколько важны их мысли о самоотверженности. Они утверждают, что добились понимания самых потаенных глубин реальности — серьезная заявка, и не важно, сообщают они это громогласным голосом или застенчиво хихикая. Даже если мистик не утверждает сам: «Я — бог, поклоняйтесь мне» (а некоторые заявляют и такое), их последователи часто говорят: «Ты — бог, мы будем тебе поклоняться» и «Мой гуру — бог, вы должны ему поклоняться» (и в этой настойчивости мистиков обычно трудно остановить20). Последователи таких наставников утверждают, что разница между нами и гуру — как между безумным человеком и здоровым или как между животным и человеком. Если они и не считают это в буквальном смысле магией — а они часто так считают, — то они верят, что их гуру — образец святости, энергии, любви, стойкости и так далее.

На самом деле наличие внутреннего противоречия — еще не признак хорошего человека. В таком случае вы можете быть, и я уже говорил об этом, либо жуликом, дурачащим людей, либо сумасшедшим. Как показал Джордж Оруэлл в романе «1984», нечто похожее на свойственные для мистицизма парадоксы вполне способны проявлять тоталитарные режимы, деятели которых утверждают: «Мир — это война» и «Свобода — это рабство». Если вам хочется почитать что-нибудь не имеющее смысла, но свеженькое, поищите материалы по северокорейской философии чучхе. Последние книги по сайентологии21 показывают, как Рон Хаббард пудрил мозги своим адептам нелогичными поступками и утверждениями, как выбрасывал их с корабля и заставлял скитаться по миру в поисках кладов из предыдущих жизней; Георгий Гурджиев22 также вел себя ужасно по отношению к своим последователям.

Буддисты часто утверждают, что мы становимся менее эгоистичными, когда понимаем, что сами являемся иллюзией. Нагарджуна написал суньяту «Пустота — чрево сострадания». То есть осознание факта, что все самости пусты и взаимосвязаны, должно заставить нас любить и проявлять сострадание. Роберт Турман, первый американец, ставший буддийским монахом (и первый мой учитель), пишет в предисловии к сутре Вималакирти: «[буддийские учителя] рекомендуют культивацию большой любви и великого сострадания, сохраняя при этом общую осведомленность о полном отсутствии чего-то подобного живому существу, страдающему существу, существу в неволе. Короче говоря, они показывают путь к полной недвойственной мудрости и великому состраданию».

Это не обязательно, но, как мы видели при обсуждении Мадхъямаки, определенные допущения возможны. Буддисты скажут, что когда они приспосабливаются — они приспосабливаются к более спокойной, менее сумасшедшей обстановке. Но почему? Не должны ли они приспосабливаться таким образом, чтобы сто процентов тревог и безумия были в начале? Если путь и вправду круг, не должен ли он привести нас в начальную точку?

Турман продолжает: «Мудрость не позволяет нам довольствоваться привычными чувственными объектами (например, “дано” или “там”) и заставляет учиться и практиковаться в вылазках под поверхность видимой “реальности”, чтобы получить абсолютное осознание конечной реальности всех вещей. В то же время великое сострадание не позволяет нам настроить материальную “объективную реальность”, погрузиться в квиетический транс или принять нелогичное релятивистское стремление, но в обязательном порядке заставляет нас действовать самоотверженно».

Аргумент Вималакирти, изложенный Турманом, состоит в том, что понимание пустоты, а затем пустоты пустоты даст нам свободу от навязчивого мышления и сделает нас сострадающими. Но надо учитывать следующее. Когда я слышу, что кто-то кричит «Спасите! Спасите!» из квартиры этажом выше, я — если только я хороший человек — почувствую себя обязанным пойти помочь. Но если это MP3-плеер проигрывает аудиофайл с записью криков «Спасите! Спасите!», а в квартире нет никого, я не должен ничего делать. Не чувствуют ли буддисты нечто подобное: что смысла в неоказании помощи столько же, сколько в ее оказании?

Это не только теория. Если вы перешли к тантрической буддийской йоге перед ужином, посмотрите меню, перед тем как начать. Как говорит «Йогаратнамала» («Ожерелье из йоги»): «Еда и питье должны быть, и от них нельзя отказаться из-за того, что что-то разрешено, а что-то запрещено. Не следует выполнять ритуалы омовения и очищения и избегать вульгарного поведения… Он должен есть все виды мяса… Он любит всех женщин, свободных от предрассудков… Он должен есть пять нектаров, пить ликер из черной патоки, есть ядовитый ним и пить плацентарную жидкость. Он должен есть кислые, сладкие, горькие, горячие, терпкие, соленые, гнилые, свежие и кровавые жидкости вместе со спермой. Из понимания недвойственности знаний следует, что не существует ничего несъедобного. Получив менструальную кровь, он должен поместить ее в чашу из черепа, смешать с мокротой и слизью и, давая клятву, выпить это».

Подобное касается не только диеты. «Вы должны убивать живых существ, говорить ложь, принимать то, что не дано, и использовать чужую жену».

Некоторые из самых приятных тантрических буддистов, например Далай-лама, говорят, что все эти заявления про убийства и блуд — только метафора. Но многие воспринимают их как инструкцию к действию. Лидер тантрического буддизма Осел Тендзин продолжал заниматься сексом, не предохраняясь, уже после того, как узнал, что он заразился ВИЧ. Тем самым он распространял болезнь среди последователей обоего пола. В его организации с этим мирились: будучи высшим духовным существом, превзошедшим дуальность, наместник дхармы делал то, что делал, чтобы открыть сознание своих учеников. Спасибо, учитель!

Еще одна проблема с мистиками состоит вот в чем: даже если они не сторонники авторитаризма, они все равно могут быть глупцами. Когда студент спросил ныне покойного профессора Колумбийского университета Сидни Моргенбессера, согласен ли он с Мао Цзэдуном, что что-то может быть одновременно А и не-А, Сидни сказал: «Я согласен и не согласен». Это означало, что логика и проверка должны помочь нам приблизиться к реальности и улучшить наши убеждения, принять такую точку зрения на противоречия и мистику, которая позволяет не пинать мяч одновременно во все стороны. Если вы хотите знать что-то про диких сумчатых Северной Америки, вам не поможет, если вам скажут, что они то ли есть, то ли их нет; поможет вам, если кто-то скажет, что они существуют. Когда же вы потребуете доказательств, вам предъявят опоссума. Моргенбессер перефразировал Аристотеля, который сказал, что бесполезно спорить с теми, кто не принимает закон противоречия, это все равно, что спорить с овощами. Вы не хотели бы спорить с овощами, равно как не хотели бы оказаться у алтаря с тем, кто скажет: «Я согласен, и я не согласен».

Мистик может оказаться одновременно глупцом и тираном, потому что главное оружие, которое ум может использовать в борьбе с несправедливой властью, это выявление ее внутренних противоречий. И если мистик в ответ скажет «жизнь противоречива» (вторя нашим родителям, которые, устав придумывать оправдания для наказаний, говорили просто «жизнь несправедлива»), он наголову разобьет одну из лучших стратегий сознания, подвергающих сомнению нечестное и несправедливое положение вещей. Стоит отметить, что индийская культура, давшая нам Упанишады, также породила и Шиталу — богиню оспы. Когда индийские дети умирали от этой болезни, их родители ублажали Шиталу и говорили, что ничего сделать нельзя. А потом живший на другом краю Евразии Эдвард Дженнер заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, не заболевают оспой натуральной, и изобрел прививку — так болезнь была искоренена. Это пример рациональной точки зрения.

Иногда граница между самоотверженной простотой дзена и глупостью очень тонка. Как мы видели, хинаяна учит, что «я» — это иллюзия, и предлагает всем жить как монахам, без имущества, семьи и ужина23, чтобы освободиться от иллюзии самости. По махаяне буддийские монахи создавали психологические структуры, убеждавшие людей, что существует такая великая вещь — свобода от страданий и что ее нужно пытаться достигнуть. Приверженцы махаяны утверждают, что, в то время как они сами делают это, последователи хинаяны культивируют в людях жадность, но дают им нечто новое — щедрость. Тем не менее приверженцы махаяны — все еще буддисты. Они учат людей, как следовать учениям Будды, как одеваться, как медитировать — хотя иногда им проходится задаваться парадоксальным вопросом: «Если я просветлен, зачем я медитирую?» На одном из шагов этого пути некоторые учителя24 начинают говорить, что не нужно не только пытаться достичь ниббаны, но и даже верить в истинность буддизма. Таких учителей легко можно раскритиковать в том же ключе, в котором сторонники махаяны высказываются в отношении сторонников хинаяны: что мы не должны быть нездорово привязаны ни к чему, в том числе к вере в то, что мы не должны быть ни к чему привязаны. В этом месте вы, вероятно, зададитесь вопросом, почему они должны получить микрофон, если, по их собственному мнению, им нечего сказать. Один мой друг увлекался французской философией деконструкции25. Во время наших разговоров он превозносил возможности этого учения, утверждая, что деконструкция способна разобрать сама себя. Я отвечал, что, если деконструкция разбирает сама себя, зачем вообще читать эту скучную толстую книгу? Не лучше ли отправиться на пробежку или потратить время на какую-нибудь из морских историй Патрика О’Брайана26?

Задумайтесь на минуту об истории Кришнамурти и Теософского общества. Последнее было основано мадам Блаватской, русской шарлатанкой, которая утверждала, что является ученицей тибетских махатм, в частности некоего Кут Хуми. Слово «шарлатанка» может показаться немного жестковатым, но достаточно будет сказать, что слово «Кут Хуми» совсем не похоже на то, как в действительности звучат тибетские имена, что в описаниях Тибета Блаватской нет ничего общего с тем, что там есть на самом деле, и что ее учение, описанное в «Разоблаченной Изиде», — это просто какая-то фантастика, повествующая о затонувших континентах и исчезнувших человеческих расах, обладавших магической силой. После Блаватской духовным лидером теософского движения выступал найденный Чарльзом Уэбстером Ледбитером красивый молодой индиец по имени Кришнамурти — он считался воплощением Майтреи, Учителя Мира. Впрочем, через несколько лет Кришнамурти отказался от роли мессии и заявил своим последователям, что вера в духовные общества и особую мудрость их адептов — ловушка.

Молодец, Кришнамурти! Мне кажется, это замечательная демонстрация чувства ответственности и гражданской позиции — игнорирование, когда кто-то говорит, что ты бог, воплощение Майтреи. Полностью одобряю такой поступок.

Несмотря на то что Кришнамурти отрицал, что он воплощение Майтреи, он говорил и такие вещи: «Состояние души, когда некуда стремиться, — это истинное религиозное мышление, и в таком состоянии мышления вы можете прийти к тому, что называется истиной, или реальностью, или блаженством, или богом, или красотой, или любовью. Такое нельзя призвать. Пожалуйста, поймите очень простой факт. Это нельзя призвать, это не может быть дано, это не может быть доступным для многих, потому что ум слишком глуп и мал, эмоции — ничтожны, а образ жизни чересчур запутан для такой значительной величины, для того огромного нечто, которое войдет в ваш маленький дом, в ваш маленький жизненный уголок, который вы топтали и в который плевали. Вы не можете призвать это. Чтобы призвать, вы должны его знать, а вы не знаете. Не важно, кто говорит “Я знаю”, — как только он произносит такое, он уже не знает. В тот момент, когда вы заявляете, что нашли такое состояние, вы теряете его. Если вы утверждаете, что пережили его, значит, вы никогда не испытывали его. Это все способы ввести в заблуждение другого человека — вашего близкого или врага».

Сложно не относиться к данной цитате с иронией, равно как и к высказыванию Сократа о том, что он ничего не знает. В конце концов почему Кришнамурти меня оскорбляет, называя мои эмоции ничтожными, если он сам не знает что-то лучше меня? Кстати, ему случалось даже отчитывать слушателей за то, что они слишком сильные, — он объяснял это так: «Если вы хотите остановить насилие, если вы хотите остановить войны, сколько жизненных сил вы готовы на это потратить? Разве не важно, что ваши дети гибнут, что ваши сыновья идут в армию, где над ними издеваются, где их убивают? Вас это не волнует? Вы хорошо проводите время? Принимаете наркотики? Разве вы не замечаете, что насилие над собой разрушает ваших детей? Или для вас это абстракция?»

Так что даже отрицая, что сам он — мессия или Майтрея, Кришнамурти считает нас черствыми, недостаточно обеспокоенными миром во всем мире, лицемерными, ленивыми и сонными. И хотя он также говорит, что никто ничего не может знать и ничто не истинно, он продолжает вести себя так, будто знает что-то, чего не знаем мы, а именно — какую позицию мы должны иметь в отношении насилия.

Да, Кришнамурти не утверждает, что он религиозный лидер, тем не менее он позволяет себе некоторые высказывания, имеющие определенный смысл: да, есть тайное знание, его существование очень важно, и Кришнамурти владеет им, а мы — нет. И не важно, что он протестует против такого положения дел. Если бы он действительно верил в то, что ему нечего сказать, он должен был бы замолчать или хотя бы прекратить нравоучения. Он не стал бы утверждать, будто знает, как покончить с насилием, и другие важные вещи. А раз он не замолчал, трудно поверить, что ему нечего сказать и что он не выставляет себя гуру.

Давайте рассмотрим следующее высказывание: «Только через полное отрицание, являющееся высшей формой страсти, вещью, называемой любовью, возникает бытие. Оставаясь смиренным, вы не можете культивировать любовь. Смирение наступает, когда сходит на нет самосознание, — вы никогда не поймете, как это — быть смиренным. Человек, который знает, что он смиренный, — тще­славен. Точно так же, когда вы используете свой ум, свое сердце, свои нервы, глаза, все существо, чтобы найти образ жизни, чтобы увидеть, как оно есть на самом деле, выйти за пределы и достигнуть полного отрицания той жизни, которой вы живете сейчас, — само отрицание оказывается некрасивым, жестокость приходит в бытие. И вы никогда не постигнете его. Человеку, который знает, что молчит, который знает, что любит, — не известны любовь и молчание».

Это высказывание Кришнамурти кажется противоречивым. Внутри меня сейчас звучат два голоса, которые говорят следующее.

Голос 1: «Красиво сказано, Кришнамурти! Любовь, смирение и молчание — реальны, они велики, и попытка понять их умом ни к чему хорошему не приведет».

Голос 2: «Ерунда! Либо “любовь”, “смирение” и “молчание” что-то значат и есть способ определять вещи, на которые они влияют или не влияют, или же это пустые слова. Кришнамурти либо говорит что-то, и тогда он неправ, либо он не говорит ничего — и в таком случае он просто ничего не говорит».

В этот момент я чувствую себя примерно так же, как моя собака, когда она видит свой хвост и начинает за ним гоняться: хоть я и бегу, причем быстро, — я ничего не поймаю. Кстати, мы начали с тех же двух голосов, когда завели разговор про Санта-Клауса.

Голос 1: «Санта-Клаус существует».

Голос 2: «Санта-Клауса не существует».

Мы вернулись к тому же, но уже на более высоком уровне.

Голос 1-б: «Вовлеки себя в борьбу между двумя голосами и с помощью логики выясни, кто из них прав».

Голос 2-б: «Не беспокойся о борьбе голосов, смирись с тем, что реальность противоречива. Будь мистиком».

Само собой, мы можем забавляться подобной аргументацией, пока не решим принять какую-нибудь точку зрения. Мы будем бегать за собственным хвостом, как моя собака, — на что бы мы ни осмеливались, мы раз за разом приходим в то же место, с которого начинали.

Голос 1-в: «Используй логику, чтобы разрешить спор между голосом 1-б и голосом 2-б».

Голос 2-в: «Придерживайся мистицизма».

Но что на самом деле заставляет нас становиться мистиками? Мне кажется, мы хотим каким-то образом сосуществовать и с людьми, которые верят в Санту (или в то, что у жизни есть смысл), и с частями собственной личности, верящими в эти вещи. Похоже, когда мистик говорит, что слова не имеют отношения к реальности, он тем самым прекращает идеологическую баталию. Все в равной степени правы, и все в равной степени неправы. Санта-Клаус, Бог, равенство людей и справедливость — все существует. Но как Тацит справедливо ругает римлян за создание пустыря, который они назвали миром, так и мистик завершает идеологическую войну, опустошая все. Если все существует, мы в беде, потому что рядом с Богом, равенством, Сантой существуют такие вещи:





Манта-Клаус — почти как Санта, только рыба;


Мантис-Клаус27 — почти как Санта, но с головой богомола;


права человека для всех, кроме Эрика Каплана, который должен получить по голове;


Миланта-Клаус28 — почти как Санта, но приносит антациды маленьким мальчикам и изжогу маленьким девочкам;


бог, который проклял всех людей с именем Джошуа;


бог, который даровал спасение всем, кого зовут Джошуа;


права человека, распространяющиеся только на рыжих, — остальные должны быть их рабами;


Санта-Хантавирус29 — приходит в канун Рождества с мешком инфицированного помета грызунов и т. д.

Другими словами, если все это существует, то вопрос, существует ли что-то, не имеет смысла.

Надо как-то приблизиться к противоречиям, не отрицая их, но и не принимая. Они должны пришпорить наш эмоциональный и интеллектуальный рост. Мистика заявляет, что тот факт, что вещи существуют и не существуют одновременно, — прекрасен, логика говорит: «Ерунда!» — а нам нужен какой-то третий вариант. Что бы это могло быть?



Часть III

Юмор

Глава 7

Студень Санты и желе Сары Сильверман

Когда я рассказал своей невестке, что работаю над книгой о Санта-Клаусе и что сам до конца не понял, к какому лагерю примкнуть, она ответила: «Все ясно. Ты колеблешься». Но в действительности я испытывал нечто совершенно противоположное. Колебание — это всего лишь метание от одной крайности к другой, а я хотел найти способ существовать в обеих реальностях одновременно. Даже если мы поймем, что для успешного взаимодействия с миром нам нужно каким-то образом признать существование парадоксов, на этом наше исследование не закончится. Существуют разные способы разрешить противоречие, некоторые из них лучше, другие — хуже. Мы вовсе не хотим, чтобы парадоксы вызывали у нас панику. Мы не хотим, чтобы наше сознание разделилось надвое и сегодня мы придерживались одной крайности, а завтра переключались на другую. Мы не хотим преследовать и ненавидеть тех людей, которые по-другому воспринимают реальность. Мы не хотим ни абстрагироваться от него, ни быть поглощенными им целиком.

Итак, нужен такой подход к Санта-Клаусу, который позволил бы нам разобраться в противоречиях в целом и объединил бы в себе все лучшее от логики и мистики. К счастью, нам указывает путь сам Санта. В конце концов если уж мы что-то и знаем о нем, так это то, как он выглядит:




Сияют глаза, будто звезды в мороз,

два яблока — щеки и вишенка-нос.

Улыбка — забавней не видел вовек!

Бела борода, словно утренний снег.

…а кругленький толстый животик от смеха

как студень дрожал — доложу вам, потеха!


(Клемент Мур)

Забавный… Потеха… Могучий хохот, который заставляет живот дрожать, словно студень. Санта подсказывает нам, что лучший подход к парадоксам — это юмор.

Демокрита называли «смеющимся философом», а вот у западных рационалистов дела с юмором обстояли туго. Например, Томас Гоббс говорил, что мы смеемся, когда вдруг чувствуем себя выше других. «Внезапная слава есть страсть, производящая гримасы, известные как смех. Она вызывается у людей или каким-нибудь их собственным неожиданным действием, которое им понравилось, или восприятием какого-либо недостатка или уродства у другого, по сравнению с чем они сами неожиданно возвышаются в собственных глазах».

Иными словами, когда мы видим, как мимо проезжает аристократ на лошади, мы чувствуем, что он лучше нас. Но если он внезапно свалится на землю, мы рассмеемся, потому что теперь мы оказались лучше него.

Это довольно несмешная карикатура на юмор, и неудивительно, что ее создателем был Гоббс — мыслитель, одержимый чувством превосходства. Тем не менее ему удалось отметить один ключевой элемент: юмор подходит к противоречиям с позиции времени. Сначала всадник кажется нам лучше нас, а затем — хуже. Наша точка зрения внезапно изменяется. Логика и мистика, каждая по-своему, заставляют нас выйти за пределы времени, а юмор последовательно ведет нас от напряжения к разрядке. Я полагаю, что именно благодаря этому он оказывается в состоянии склеить две половины парадокса и не отказываться ни от одной из них. Юмор — третий возможный подход к противоречиям, наряду с логикой и мистицизмом.

Давайте рассмотрим этот подход на практическом примере. Предположим, что Брендан — доктор психологии, который борется с агрессивным поведением в школах. Он написал огромное количество статей, посвященных причинам детской агрессии. Когда он не занят исследованиями или телевизионными лекциями, он ездит по школам и выступает перед учениками младших классов вместе со своей куклой, которую зовут Задира Джимми. Представим, что мы еще учимся в школе, нас всех согнали в актовый зал, директор представил нам Брендана, и тот вышел на сцену. Брендан говорит, что сейчас познакомит нас со своим другом, и наклоняется к сумке, чтобы достать Джимми. И тут мы слышим звук, который ни с чем невозможно спутать — Брендан испражняется в штаны. Для Брендана этот день, видимо, окажется одним из самых худших в жизни, но большинство десятилетних мальчиков и девочек в зале посчитают происшествие ужасно смешным и даже через много лет будут вспоминать его с улыбкой. Почему?

Мы смеемся над шутками о предметах, которые вызывают у нас сильные и противоречивые чувства. Смех — это снятие напряжения, но он отличается от физиологической разрядки. Дети только недавно научились не ходить под себя. Они знают, что, когда твой кишечник полон, освободить его бывает приятно, но этого делать не следует, особенно в классе. Взрослые (например, учителя и родители) могут все на свете, значит, и свою дефекацию30 они тоже контролируют. Тот факт, что Брендан наложил в штаны, кажется смешным, потому что в нем вступают в конфликт две реальности: та, в которой какать в штаны смешно, и та, где это запрещено.

Думаю, большинству из нас сложно понять подобное противоречие, потому что времена, когда нас приучали к горшку, безвозвратно канули в прошлое. Однако если задуматься, то есть ли у нас стройная философская теория по поводу дефекации? Некоторые люди считают ее сексуальным элементом и прибегают к ней во время любовных утех — потому что им нравится делать что-то запретное, а возможно, и потому, что так они могут представить себя ребенком, которого любят и принимают таким, какой он есть (нельзя исключать и того, что некоторым просто нравится процесс). Когда у нас появляются дети, мы постоянно занимаемся тем, что меняем подгузники. Те из нас, чьи родители дожили до глубокой старости, тоже могут столкнуться с такой проблемой. Фекалии — это что-то постыдное, но почему? Если бы вы были настоящим фанатом Мэрилин Монро, разве вы не захотели бы иметь дома одну из ее какашек, оправленную в золото? Очень интимный сувенир, не правда ли?

Как следует относиться к подобному с точки зрения философии? Некоторым мистикам это бы понравилось. Более того, часть из них была бы готова схватить вилку и нож и съесть сувенир от Монро, чтобы показать, что категории священного и непристойного, мерзкого и вкусного имеют трансцендентную природу. Лично я бы не решился на такое, а еще не согласился бы поцеловать ни одного из этих мистиков после столь яркой демонстрации трансцендентности категорий. Логическое объяснение того, почему даже самые ярые фанаты Мэрилин Монро не должны коллекционировать ее окаменелые фекалии, меня не удовлетворяет, ведь оно не показывает, что эта идея может одновременно и привлекать, и отвращать людей. Я вообще не уверен, что тут помогут логические аргументы. Если мы считаем сексуальными лицо и грудь актрисы, то почему тогда ее экскременты не вызывают у нас влечения? Тому, кто целует любимого человека, нравится вкус его слюны. А что насчет содержимого носа? Или насчет слез? Или грудного молока? Пота? Нагноений в уголках глаз? По сути, все зависит от того, насколько вы любите Мэрилин Монро. Наша сексуальная реакция на человека означает одновременно и принятие всего плотского, что есть в нем, и отстранение от физических проявлений, так что единственный здоровый подход к такому противоречию — это смех. Он сводит воедино привлекательность и отвращение. Иногда запах пота или чего похуже кажется приятным, потому что напоминает вам, что любимый человек находится поблизости, — но, сознавая это, нельзя не смеяться.

К чему еще мы испытываем смешанные чувства? Если присмотреться, то оказывается, что такие предметы и темы встречаются нам на каждом шагу. Возьмем, к примеру, смерть. Мы любим себя и своих близких, но, когда они умирают, мы перестаем обнимать и целовать их и закапываем тела в землю. Любим мы их при этом или нет? Мистики наверняка скажут, что человек и его тело — разные вещи, что на самом деле люди не мертвы и вообще смерть не имеет значения. Но почему нам так нравилось прикасаться к этим телам, когда они были живы, и почему мы грустим после их смерти? Если мистика утверждает, что смерть любимого человека не должна ничего значить для нас, что умереть для человека — это не больше, чем для букв исчезнуть с экрана, когда я выключу компьютер, и что печалиться по обоим поводам одинаково глупо, то что мистика вообще знает о жизни? Даже утверждение, что мистика помогает нам любить, в этом случае не имеет смысла. Если смерть — всего лишь иллюзия, то почему мы почитаем героя, пожертвовавшего своей жизнью, а не убийцу, который его прикончил? Помогает ли нам здесь логика? Израильский историк Отто Дов Кулька, который ребенком попал в Освенцим, описывает в своих мемуарах «Пейзажи метрополии смерти» (Landscapes of the Metropolis of Death) шутки, которые ходили среди детей в концлагере. Дети говорили, что когда они умрут, то попадут в рай, а потом тамошние власти решат, кого отправить в райские газовые камеры. Могли бы они отреагировать на происходящее более адекватно, если бы применили логику?

Мистика и логика — это безразмерные костюмы, которые подходят каждому. В юморе же мы слышим индивидуальный голос комика. Вот несколько шуток, придуманных юмористом Робертом Шиммелем, который пятнадцать лет боролся с раком (а потом погиб в автокатастрофе).

«Говорят, Бог дает тебе столько, сколько ты можешь унести. Судя по всему, меня он переоценил, потому что я вот-вот сломаюсь под грузом».

«Священник сказал мне, что смерть — еще не конец. Я попросил его повторить это моему дяде, который почему-то считает, будто умер в 1976 году. В свое время он настолько был уверен в данном факте, что нам пришлось даже устроить ему похороны и закопать в землю».

«Один мой друг заявляет, что смерть — это начало нового приключения. Да ладно! То-то я столько раз говорил:Давно у меня не было приключений. Может, мне умереть? Меня засунут в коробку, как пиццу с пеперони, закопают в землю, забросают грязью, и я смогу гнить там, сколько захочу. Ну что, парни, кто со мной?».

Шутки Шиммеля позволяют нам почувствовать свое противоречивое отношение к смерти. Мы думаем, что это конец, и боимся, что наши мысли верны, но в то же время надеемся, что все не так.

Но лучшую шутку Шиммеля рассказал мне мой брат, когда ему поставили диагноз «лейкемия»: «У моего сына обнаружили рак, и я подумал: «Хуже и быть не может». А потом рак обнаружили у меня».

Социальные условности требуют, чтобы мы не желали зла другим людям. Если бы наш друг заболел или потерял работу, а мы бы сказали ему: «Ну, слава богу, что это произошло не со мной!» — на нас бы обрушилось общественное осуждение, и очень скоро у нас не осталось бы друзей. Общество ждет от нас, что мы будем радоваться, когда другие люди что-то приобретают, и огорчаться, когда они что-то теряют, но при этом не выражать свое счастье слишком бурно, если что-то хорошее происходит с нами, а не с кем-то еще. Нам нравятся герои и святые, которые посвящают свои жизни служению другим людям. На самом деле это показывает только то, как мы любим, когда нам служат. Если бы ни у кого из нас не было потребностей, мы бы не восхищались героями и святыми. Они вообще остались бы без работы. В мире есть люди, которые больны раком и не могут заплатить за лекарство, потому теоретически каждый раз, когда мы покупаем что-то для себя, а не отдаем деньги этим несчастным, мы ставим собственные интересы превыше их потребностей.

Впрочем, мы все когда-нибудь умрем, и если всю свою жизнь мы будем думать только о себе, то проживем ее довольно ограниченно. Мы не делаем вид, что нам интересны другие люди, — мы и в самом деле о них заботимся. Например, после появления детей в семье мы жертвуем ради них собственными удовольствиями.

С другой стороны, насколько далеко мы готовы зайти? Сможем ли мы пожертвовать собственной жизнью ради спасения детей? Если у ребенка обнаружат рак, будем ли мы готовы забрать эту болезнь себе? Некоторые из нас окажутся способными на подобное, но нельзя заранее определить, кто именно. Когда я представляю себе подобный сценарий в своей семье, то сначала думаю «Не дай бог», а затем понимаю, что, каким бы героем, мучеником и идеальным отцом я себя ни воображал, я не могу быть уверен, насколько эти фантазии воплотятся в жизнь.

Вот почему шутка Шиммеля так хороша. Она заставляет нас взглянуть в лицо противоречию. Нам хочется крикнуть: «Ты что! Нельзя такое говорить! Болезнь ребенка важнее твоих собственных проблем!» Но какая-то часть нашего сознания понимает: «А ведь он прав». Я не герой и никогда не отдавал свою жизнь за других. Максимум, что я отдавал, — костный мозг для спасения своего брата, но это было всего лишь неприятно, не страшнее гриппа. Если бы мне пришлось пожертвовать жизнью, чтобы спасти своего ребенка (например, стать донором сердца, чтобы вылечить его от рака), я бы не засмеялся, услышав шутку Шиммеля. А может, и засмеялся бы, потому что герои и мученики — это не роботы, логическим образом выбирающие оптимальный вариант без всяких эмоций, и не мистики, которые позволяют себя убить, потому что мы едины, а смерть не имеет значения. Как показывает нам Роден в своих «Гражданах Кале», герой должен бороться. Только борьба делает его героем. Он лицом к лицу сталкивается с противоречием между любовью к себе и любовью к своему ребенку. Так что, я думаю, настоящему герою шутка Шиммеля понравилась бы еще больше, чем всем нам.

А вот еще один важный аспект юмора. Как мы помним из стихотворения Клемента Мура, когда Санта смеется, его живот напоминает трясущийся студень или желе. Желе — еще один источник противоречий в нашей жизни, и у комика Сары Сильверман есть отличная шутка на этот счет: «Я как раз слизывала смазку31 с члена моего парня, будто желе с ложки, как вдруг мне в голову пришла мысль: “Господи, я превращаюсь в собственную мать!”»

Ладно, на самом деле я тоже над вами подшутил. Это шутка вовсе не о желе, а о сексе.

Это сложная шутка, состоящая из нескольких слоев. Обычно объяснения сводят на нет комический эффект, но Сильверман настолько хороша, что она в состоянии выдержать такую вивисекцию.

В первую очередь это шутка про матерей. Сексуальны матери или нет? С одной стороны, если не они, то кто? Мать по сравнению с двумя другими классическими ипостасями женщины — то есть с Девой и Старухой32 — разумеется, кажется самой сексуальной. С другой стороны, думаем ли мы о своих матерях в сексуальном контексте? Учитывая, что у каждой из них есть ребенок (вы или я), правомерно было бы утверждать, что хоть раз в своей жизни они приглянулись какому-то мужчине. Но мы не можем постоянно думать о них в подобном ключе. Единственная картинка, которую нам хотелось бы представлять, когда мы слышим слова «мать» и «желе» в одном предложении, — как наша мамочка сидит в кафе и ест десерт.

Во-вторых, это шутка о сексе. Юмор Роберта Шиммеля пользовался популярностью, поскольку у него действительно был рак. Слушатели представляли, что он умирает, и такая мысль пугала и огорчала их. Сара Сильверман оказывает такое же сильное воздействие на аудиторию, потому что любому гетеросексуальному мужчине или лесбиянке эта женщина кажется сексуальной, и когда они представляют, как Сара облизывает чей-то член, то чувствуют возбуждение. А затем она предлагает аудитории представить на своем месте мать, и люди начинают панически гасить возбуждение в своем мозгу. Их нервная система превращается в настоящие американские горки. Для достижения этого эффекта Шиммель использует тревогу от встречи с умирающим человеком, а Сильверман — противоречие, возникающее во время встречи с сексуально привлекательной женщиной, которая оказывается мыслящим человеческим существом и беспокоится о том, как бы не пойти в будущем по стопам собственной матери. Мы одновременно должны представлять ее и секс-бомбой, и этическим философом.

Когда мы испытываем сексуальное возбуждение, нас не волнует, стареем мы или идем по стопам родителей. Вряд ли кто-то может заниматься любовью и в процессе рассуждать о смысле собственной жизни. Но женщина, которая слизывает смазку с члена своего парня, и женщина, которая боится стать похожей на собственную мать, — один и тот же человек. Мы все одновременно сексуальны и моральны, но притворяемся, что это не так. Потому мы испытываем шок, когда узнаем, что Билл Клинтон одной рукой ласкал Монику Левински, а другой реформировал экономику страны. Мы осуждаем президента, чтобы забыть о противоречиях внутри себя, но факт состоит в том, что такова жизнь. Клинтону одинаково нравились и реформы, и занятия любовью с Моникой. Всякий человек, имеющий сексуальный опыт, сталкивался с моментами, когда определенные части тела становились для него важнее мира во всем мире. Попытки в такие моменты обуздать страсть чреваты недовольством партнера и сексуальными расстройствами. Борясь за мир во всем мире, невозможно жить настоящим днем. Наши родители, и их родители, и сам Моисей, и, вероятно, Иисус переживали моменты, когда им куда больше хотелось засунуть свой язык в чей-то рот, чем положить конец расизму, прекратить страдания человечества или сделать мир лучше. Как реагировать на подобные ситуации? Логика — не самый сексуальный подход, а вот юмор позволяет нам принять собственную сексуальность и одновременно наше отношение к ней.

Глава 8

Гигантский огурец Сеньора Бабаха

Шиммель демонстрирует нам, что при помощи юмора мы можем справиться со своим противоречивым отношением к смерти. Но не все парадоксы оказываются смешными, равно как и не все шутки предназначены для того, чтобы научить нас смело глядеть в лицо жизненным противоречиям. С первой проблемой — несмешными парадоксами — справиться легче. Я могу схватить клавиатуру от своего компьютера и сказать: «Эй, смотрите, это сэндвич! Дайте-ка я полью его кетчупом!» Или наоборот, я могу взять сэндвич и начать печатать на нем, приговаривая: «Глядите-ка, я написал письмо! Отправить!» Такие действия не просто не будут смешными, они будут странными. Этот вопрос никому не интересен. Никому нет никакого дела до того, похожа клавиатура на сэндвич или нет. Но если вы попытаетесь придумать для подобной шутки контекст (например, представите, что вы — очень голодный программист, которого не отпустили на обед и который в отчаянии пытается съесть свою клавиатуру), то сможете нащупать тему, в отношении которой ваша публика испытывает смешанные чувства.

А что насчет тех ситуаций, когда старшеклассник в школе хватал вас за руку, бил вас ею, а потом, хохоча, спрашивал, почему вы деретесь сам с собой? Давайте признаем, что это может казаться смешным хотя бы с точки зрения такого хулигана. Его веселит, что жертва, которая не хочет, чтобы ее били, в итоге сама вынуждена себя наказывать. Но мы-то вовсе не смеемся, потому что мы не школьные задиры. Для нас между правами жертвы и удовольствием от насилия нет никакого противоречия. Это не значит, что юмор — зло. Это значит, что люди могут применять даже самые лучшие вещи в скверных целях: благотворительность — чтобы унизить, язык — чтобы солгать, а юмор — как анестезию от страданий других людей.

Моралисты, которых шокирует резкий юмор, очень часто сами оказываются бесчувственными к окружающим. После того как комик Сара Сильверман выступила на конференции TED, организатор встречи Крис Андесон разорвал все последующие договоренности с нею и сказал, что ее речь была чудовищна. Позже он немного смягчил определение, заявив, что к Саре Сильверман нужно привыкнуть, но вот только никто не хочет этого делать, потому что она якобы «издевалась над психически больными людьми». Знаете, как звучала ее шутка?

«Я собираюсь усыновить ребенка с отставанием в развитии. На то есть три причины: во-первых, их больше никто не берет, во-вторых, мне будет кого любить, а в-третьих, мне нравится компания таких ребятишек. Но я поняла, что в моем плане есть один недочет. Ребенок с отставанием не вылетит из родного гнезда в восемнадцать. Когда я, дай бог, буду умирать от старости в своей постели, мне придется волноваться, на кого же оставить моего 60-летнего малыша. А потом мне в голову пришла прекрасная мысль: а что если усыновить смертельно больного ребенка с отставанием в развитии? Да-да, я знаю, о чем вы думаете. Кому придет в голову брать на воспитание маленького психа, который скоро умрет. И я вам скажу кому: только очень хорошему человеку».

Сначала кажется, что Сильверман подшучивает над звездами шоу-бизнеса, которые усыновляют детей только затем, чтобы хвастаться этим перед всем миром. Но, если копнуть глубже, выясняется, что она затрагивает противоречия, лежащие в основе самого нашего представления о доброте.

В конце концов если бы она действительно усыновила смертельно больного ребенка с отставанием в развитии, она и вправду оказалась бы очень хорошим человеком. Не важно, какие у нее на то были бы причины. На месте такого ребенка меня бы это не волновало. Ведь у нее наверняка оказался бы уютный дом, полный холодильник еды и качели во дворе. Конечно, многие заявили бы, что человеку, про­явившему подобное милосердие, неплохо бы еще и вести себя поскромнее. Но даже если и нет — кому какая разница? Разве милосердие без скромности становится хуже? Если человек хорошо играет в теннис и имеет здоровую кожу, это лучше, чем если бы он просто хорошо играл в теннис. Но тот факт, что у вас плохая кожа, вовсе не значит, что ваши теннисные достижения ничего не стоят. Если выбирать между человеком, который готов усыновить больного ребенка и гордится этим, и человеком, который не собирается никого усыновлять и тоже горд данным фактом, разве мы не предпочтем первого второму? И можно ли быть на сто процентов уверенным, что скромность — это хорошо? Усыновление смертельно больного и отстающего в развитии ребенка — настоящий подвиг, так почему же человек, совершающий его, не должен это признавать? Обычно нам нравится, когда люди говорят правду. Так почему же в данном случае мы хотим, чтобы они врали, тем более если речь идет об их собственных моральных качествах? Жизнь со смертельно больным ребенком, имеющим проблемы с психикой, будет тяжелой, и, возможно, приемного родителя поддержит вера в то, что он делает что-то важное. Мы хотим, чтобы наши герои вели себя скромно, иначе мы начнем хуже думать о себе. Но если они окажутся слишком смиренными, у них не хватит сил быть героями. Уход за больным ребенком — нелегкий труд. Пускай тот факт, что Сара выбирает детей как товары в магазине, и покажется кому-то оскорбительным. Но почему она должна уделять этому выбору меньше внимания, чем выбору блендера для кухни? Прагматизм, который она (или ее героиня) демонстрирует, описывая будущее своего психически неполноценного ребенка, необходим во всех аспектах нашей жизни. Если монахиня решает покинуть свою уютную обитель, переселиться в тюрьму и начать проповедовать свою веру тем, кого ждет смертная казнь, это благородный шаг. Но, чтобы сделать его, она должна уметь по крайней мере водить машину. Если она попытается уехать из монастыря верхом на банане, вряд ли ей удастся выполнить свою миссию. Если уж вы хотите кому-то помогать, вам нужно быть к этому готовым.

Так что же, действительно ли Сара Сильверман (или ее героиня) жестока к страданиям психически неполноценных людей? Даже если предположить, что они и вправду страдают (а на этот счет у ученых есть сомнения), какой подход оказался бы лучше? Сара что, должна плакать над судьбой таких детей? Вряд ли людям с задержкой развития понравилась бы компания рыдающего комика. На самом деле большинство из нас просто делает вид, что их не существует. Что мы вообще думаем об умственно отсталых людях? Согласились бы вы на операцию, если бы ее проводил психически неполноценный хирург? Нет. А если бы ваш брак оказался под угрозой, пошли бы вы с супругом к психотерапевту с задержкой развития? Тоже нет. Организатор TED осуждает «издевательство над психически больными людьми», но до сих пор ни один человек с подобным диагнозом не участвовал в его конференциях. Так насколько Крис Андесон на самом деле их любит? Я уверен, что многие люди с задержкой развития с удовольствием приняли бы участие в подобном мероприятии! Ты ходишь по сцене, говоришь что хочешь, тебе аплодируют — кому такое может не понравиться? Наше отношение к уму и глупости достаточно противоречиво. Если ваш босс — идиот, то вы наверняка будете подшучивать над ним вместе с коллегами, а вот если у него обнаружат рак, шутки тут же закончатся. При этом он может заболеть раком по собственной вине (например, из-за того, что ест слишком много бургеров или живет в городе с нездоровой атмосферой), а вот глупость не имеет к его действиям никакого отношения. С другой стороны, мы можем подшучивать над тупым начальником, но не должны смеяться над тем, кто действительно имеет задержку в развитии. Но ведь разница порой заключается всего лишь в нашем восприятии! У каждого из нас хоть раз да случался начальник, который перешагивал эту тонкую грань.

Мы испытываем противоречивые чувства по отношению к психически больным, и наши желания оставаться хорошими людьми и получать за это признание тоже вступают в конфликт. Иисус осуждал фарисеев за то, что они публично раздают милостыню. Но, призывая своих учеников делать подаяния втайне, Он не запретил им гордиться ни своим милосердием, ни своим смирением. Шутка Сильверман шокирует нас, как пробуждение после сна. Самая распространенная реакция человека перед лицом противоречий (мы хотим, чтобы люди относились к нам хорошо, но одновременно не желаем быть такими, кому важно одобрение других; мы беспокоимся о психически больных, но не хотим о них думать) — это бесчувственность или переключение внимания на что-то еще. Юмор Сары Сильверман наполняет эмоциями обе части противоречия, но при этом не смягчает боль красивыми формулировками или ловкими этическими компромиссами. Организатор конференции TED сказал, что к шуткам о психически больных людях можно привыкнуть, но лично он не собирается. Почему кому-то кажется, что нельзя шутить о смерти и страданиях? Потому что у таких людей нет чувства юмора.

Если вы злобно хохочете над чужой бедой, вы — жестокий человек, но если вы улыбаетесь с состраданием, с вами все в порядке. Один мой друг любит говорить: «В мире есть два типа людей: те, кто плачет от счастья, и те, кто не плачет. Они жалеют друг друга: последние первых, потому что видят их слезы, первые последних, потому что те никогда не были счастливы». Возможно, людям, которые не смеются над пошлыми шутками и черным юмором, вообще никогда не бывает смешно33.

Эпизод шоу Мэри Тайлер Мур под названием «Хихик повержен в прах» (Chuckles Bites the Dust), сценарий которого создал Дэвид Ллойд, описывает наше противоречивое отношение к юмору. Клоун Хихик погибает во время циркового парада — он оделся в костюм Питера-Ореха, и злобный слон попытался расколоть его скорлупу. Лу Грант и Мюррей Слотер смеются над этим; их поведение шокирует Мэри — человек же умер! Будучи протестанткой, она с детства сопереживает бедам ближних. Смех кажется ей неуместным и жестоким, и она бранит коллег за бесчувственность. Лу объясняет ей: «Мы смеемся над смертью, потому что когда-нибудь она посмеется над нами». Мэри проникается идеей Лу и понимает, что была не права. Позже, на похоронах клоуна, священник произносит над его могилой последние слова, которые одновременно кажутся и смешными, и очень грустными.

«Клоун Хихик приносил радость миллионам детей и взрослых. Мы навсегда запомним его персонажей: и Питера-Ореха, и Мистера Фи-Фай-Фо, и Билли-Банана, и мою любимицу Тетушку Ю-Ху». В этот момент Мэри уже едва сдерживает смех. Она вспоминает, как клоун Хихик заканчивал шоу в образе Тетушки Ю-Ху — разворачивался к камере и показывал зрителям слово «Конец», написанное на его штанах. Мюррей предлагает похоронить Хихика именно в таком наряде.

Между тем священник продолжает свою речь: «Мы будем чтить его память не только потому, что он веселил нас. Все, что делал Хихик, имело глубокое значение. Помните излюб­ленную фразу Мистера Фи-Фай-Фо? Когда его заклятый враг Сеньор Бабах сбивал его с ног гигантским огурцом, Мистер Фи-Фай-Фо всегда вставал, отряхивался и говорил: “Я ударился своим фу-фу”. В его словах — мудрость жизни. Время от времени мы все падаем и ударяемся своими фу-фу. Давайте же отныне будем относиться к этому с такой же простотой, смелостью и честностью, как Мистер Фи-Фай-Фо».

В течение всей проповеди Мэри пытается удержаться от смеха, и наконец священник это замечает и обращается к ней: «Вы хотите рассмеяться? Не сдерживайте себя. Вперед, хохочите от души. Это понравилось бы Хихику. Он жил для того, чтобы давать людям смех. Слезы его оскорбляли. Он ненавидел плачущих людей. Так что вперед, милочка, посмейтесь как следует».

В этот момент Мэри начинает рыдать.

Данный эпизод показывает нам, почему так трудно написать философскую книгу о юморе. Как только мы понимаем, что юмор — единственная адекватная реакция на какую-либо ситуацию, он перестает быть неприличным, и мы уже не можем рассмеяться.

Удивительно и то, что похороны предназначены для выражения скорби — а Мэри слишком стесняется показывать свои чувства на публике. Зачем мы вообще кого-то хороним? Зачем нам церемонии, предназначенные для грусти и слез, если на них мы боимся грустить и плакать? И, если уж на то пошло, зачем в мире существуют церемонии плотской любви, которые уничтожают в ней всю сексуальность, или философские книги о юморе, которые делают его менее смешным? Скетч комик-труппы «Монти Пайтон» о сырном магазине посвящен противоречию между нашими социальными ролями и истинными желаниями. Все начинается с того, что явно богатый и знатный покупатель просит продавца в магазине взвесить ему сыра. Первый перечисляет разные сорта сыров, а второй все время отвечает, что их у него нет. В конце концов покупатель начинает подозревать, что, хоть он и находится в сырной лавке, сыра тут нет вообще. Разговор продолжается следующим образом.

Покупатель: «Что насчет венесуэльского бобрового сыра?»

Продавец: «Сегодня его нет, сэр».

Это совершенно дурацкий вопрос, и продавец мог бы на него не отвечать. Кажется, будто он в курсе дела, что они с покупателем играют в какую-то игру, но не показывает, что знает об этом, — и одновременно показывает, так что покупатель начинает чувствовать, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Покупатель: «Хорошо, не будем мудрить. Чеддер?»

Продавец: «Боюсь, здесь он не пользуется спросом».

Покупатель: «Да в мире нет сыра популярнее!»

Продавец: «Только не здесь, сэр».

Покупатель: «Какой же сыр пользуется спросом здесь?»

Продавец: «Ильчестер».

Покупатель: «Понятно».

Продавец: «Да, сэр, он необыкновенно популярен».

Покупатель: «Вот как?»

Продавец: «Точно, это сыр номер один!»

Покупатель: «Правда?»

Продавец: «Да».

Покупатель: «Ильчестер?»

Продавец: «Именно».

Покупатель: «Ладно, идет. Уж он-то у вас есть? Только не говорите “нет”».

Продавец: «Сейчас взгляну, сэр. Э-э… нет».

Покупатель: «Плоховатый у вас магазин».

Продавец: «Лучший в округе».

Покупатель: «Почему вы так думаете?»

Продавец: «Он очень чистый».

Покупатель: «И явно не осквернен сыром».

Продавец: «Вы еще не спрашивали про лимбургский сыр».

Покупатель: «А стоит?»

Продавец: «Как знать…»

Покупатель: «Ладно. У вас есть… ДА ПРЕКРАТИТЕ УЖЕ ИГРАТЬ!»

(Ранее в этом скетче продавец спросил покупателя, не раздражает ли его человек, играющий в углу на греческой гитаре бузуки, и тот ответил, что ему «по душе любые проявления терпсихорического характера». Тем не менее монотонная музыка, сопровождающая скетч с самого начала, явно действовала покупателю на нервы, и наконец он не выдержал.)

Продавец: «Я же говорил».

Покупатель: «Так у вас есть лимбургский сыр?»

Продавец: «Нет».

Покупатель: «Ну естественно. Нетрудно было догадаться. Вряд ли стоило рассчитывать на иной ответ. Скажите…»

Продавец: «Да?»

Покупатель: «…у вас вообще-то есть сыр?»

Продавец: «Да, сэр».

Покупатель: «Правда?»

Продавец (помолчав какое-то время): «Нет. На самом деле нет, сэр».

Покупатель: «Значит, нет?»

Продавец: «Нет. Ни крошки. Я сознательно вас обманывал, сэр».

Покупатель: «Что ж, мне жаль, но тогда мне придется вас пристрелить».

(Достает пистолет и стреляет в продавца.)

Покупатель: «Какая бессмысленная трата человеческой жизни!»

Вся шутка строится на британской вежливости и классовой системе. Аристократ считает себя слишком хорошо воспитанным, чтобы разозлиться на представителя среднего класса, а тот не может прямо послать аристократа ко всем чертям. Вместо этого он использует социальные условности, чтобы провести пассивно-агрессивную атаку на покупателя и потянуть его время. Любые социальные контракты (не важно, действующие в американском или британском обществе, классовые или неклассовые) пугают нас. Мы хотим молока и не получаем его, а когда пытаемся разрешить эту загадку, чувствуем себя настолько подавленными, что готовы убить любого из-за своего несчастья.

Разумеется, также этот скетч рассказывает нам о Холокосте, о смерти европейской цивилизации и обеих мировых войнах.

Томас Манн в своем романе «Волшебная гора» сравнил довоенную Европу с туберкулезным диспансером, пациенты которого спорят, что лучше — вера или логика. Скетч о сырном магазине идет дальше. Он показывает нам, что довоенная европейская цивилизация представляла собой смертельный танец людей, привязанных к своим социальным ролям, в которые они больше не верили. Владелец знает, что у него нет сыра, а покупатель — что он ничего не получит. Этот разговор неприятен каждому из них, но люди постоянно делают то, чего им не хочется: священники проповедуют веру в Бога, в которого сами не верят, короли правят странами и казнят людей, хотя и в королей тоже никто не верит. Каждый совершает какие-то бессмысленные движения, пока кому-нибудь это не надоедает и он не начинает убивать.

Неужели все так и есть? Нет, все гораздо глубже. В одной из версий скетча, которую я нашел в интернете, владелец наконец признается, что сыра у него нет. Тогда покупатель говорит: «Я задам вам этот вопрос еще раз, и, если вы скажете “нет”, я прострелю вам башку». Продавец отвечает «ладно», покупатель снова спрашивает, есть ли у него сыр, слышит ответ «нет» и достает пистолет.

Так что же, «Монти Пайтон» считают, что все вопросы нужно решать насилием? В еще одной слегка измененной версии скетча, попавшей на пластинку «Галстук в тон носовому платку» (1973), владелец признается, что намеренно тратил время покупателя, хотя ему известно, что тот в итоге его застрелит.

Покупатель: «…у вас вообще-то есть сыр?»

Продавец: «Да, сэр».

Покупатель: «Я задам вам этот вопрос еще раз, и, если вы скажете “нет”, я прострелю вам башку. Итак, у вас есть сыр?»

Покупатель: «Значит, нет?»

(Достает пистолет и стреляет в продавца.)

Покупатель: «Какая бессмысленная трата человеческой жизни».

Почему владелец магазина признается, что у него нет сыра? Вероятно, в конце концов он предпочитает честную смерть жизни во лжи. Или он настолько глуп, что не верит, будто покупатель способен его убить. Или, возможно, он открыл сырную лавку без сыра именно потому, что захотел умереть подобным образом — как человек, не оскверненный сыром.

Когда мы смеемся над чем-то недопустимым, становится понятно, что юмор сродни мистике, он говорит нам то же, что и она, но не попадает в ее ловушки (или делает это намеренно). Не хочу показаться пафосным — или хочу, но только уникально, по-своему, — но юмор безграничен. В ту секунду, когда мы придумываем оправдание для смеха, он перестает быть забавным и становится постыдным. И это тоже смешно. Логика надеется, что она сможет раз и навсегда понять и определить человека. Однажды мы будем знать все факты на свете и иметь какие-то соображения относительно каждого из них. Логика имеет конец, а вот юмор — нет. Если вы сформулируете собственную теорию юмора, вы сами сможете над ней посмеяться. В действительности это легче, чем вы думаете. Сначала вы говорите: «О’кей, я все понял. Я считал, что недопустимо смеяться над шутками Сары Сильверман о психически больных детях и над анекдотами Шиммеля про рак, обнаруженный у его сына, но теперь я думаю, что это нормально. Сара Сильверман ничего не имеет против людей с задержкой развития, а Шиммель всего лишь притворяется. На самом деле он не рад, что его ребенок заболел. Из книжки Каплана про Санту я узнал, что черный юмор на самом деле никого не оскорбляет, а помогает лучше понять парадоксы жизни. — А сказав так, вы можете добавить: — Я не шучу про людей с отклонениями. Я стараюсь объяснить эту шутку идиотам». Сначала вы нейтрализуете юмор, объясняя, что допустимо, а что нет, а затем делаете шаг вперед и снова вступаете в область недопустимого.

Мне кажется странной идея объяснять людям хорошие шутки и тем самым портить их. Она совсем не веселая. Что смешно, так это книжка о Санта-Клаусе, полная философии и приколов про рак. Ну, или все это было смешным, пока я вам не растолковал смысл.

Глава 9

Боль — это юмор минус время

В телесериале «Теория Большого взрыва» есть эпизод, который прекрасно подходит к одной из тем этой книги. Он поднимает вопрос о том, могут ли наука и рациональное мышление объяснить людей и человеческую жизнь, и если да, то в какой степени. Шелдон Купер, самовлюбленный и холодный физик, и его девушка, нейрофизиолог Эми Фара Фаулер, спорят о том, какая из наук справится с этим лучше. За разговором они подсаживаются к своим друзьям в столовой Калифорнийского технологического института.

Шелдон: «Приветствую».

Леонард: «Привет».

Шелдон: «Я пригласил Эми, чтобы показать ей кое-что из того, чем я занимаюсь».

Эми: «Очень впечатляюще. Для теоретической работы».

Шелдон: «Что это сейчас было? Снисходительность?»

Эми: «Извини, я недостаточно ясно выразилась? Я хотела сказать, что по сравнению с нейробиологией, которая имеет практическое применение, теоретическая физика — это… как бы так сказать… миленько».

Леонард и Говард: «О-о-у!»

Шелдон: «То есть ты хочешь сказать, что нейробиолог вроде Бабинского может достичь таких же высот, как физики Клерк Максвелл или Дирак?»

Эми: «Именно так. Бабинский ест дираков на завтрак и испражняется клерк-максвеллами».

Шелдон: «Возьми свои слова обратно».

Эми: «Ни за что. Мы с моими коллегами описываем неврологический субстрат, на котором основывается глобальная обработка информации, необходимая для когнитивных процессов, включая процессы научного познания. Соответственно, моя работа ipso facto имеет большее значение для ordo cognoscendi. То есть она важнее всех его исследований. Ну и, по умолчанию, ваших тоже».

Леонард: «Извини, я все еще пытаюсь представить себе испражнение клерк-максвеллами».

Шелдон: «Погодите-ка! Но если теория великого объединения объясняет все на свете, значит, ipso facto, она объясняет и нейробиологию».

Эми: «Да, но если моя работа увенчается успехом, то я смогу воспроизвести твои мыслительные процессы, которые привели тебя к созданию теории великого объединения, и, соответственно, подчинить твое сознание своей парадигме».

Шелдон: «Что за оскорбительный психологизм! Еще Готлоб Фреге в 1890-х годах сказал, что это полная чушь!»

Эми: «Судя по всему, мы зашли в тупик».

Шелдон: «Согласен. Выдвигаю предложение немедленно расторгнуть наши отношения».

Эми: «Поддерживаю».

Шелдон: «Возражения отсутствуют?»

Все: «Не-а, нет-нет».

Шелдон: «Предложение принято. Хорошего дня, Эми Фара Фаулер».

Эми: «Хорошего дня, Шелдон Купер».

Говард: «Ох уж мне эти женщины! И жить с ними невозможно, и их гипотезы опровергнуть не получается».

Шелдон: «Аминь, брат».

Этот эпизод полон противоречий. С одной стороны, кажется, что физика должна объяснять биологию. С другой стороны, и биология должна объяснять физику. С интеллектуальной точки зрения, мы мечемся между двумя вариантами. Но писатель (то есть я) подходит к этому эпизоду с юмором. Юмор чем-то похож на мистику, потому что он не пытается разрешить парадокс, а принимает его как естественную часть жизни. Он похож и на логику, потому что не дает нам просто наслаждаться парадоксом, а позволяет увидеть его со стороны и критикует оба его элемента. Мы видим, что и позиция Эми, и позиция Шелдона неверны, так как они оба игнорируют еще один уровень происходящего — тот факт, что они встречаются, ссорятся из-за своих взглядов и пытаются сохранить собственную индивидуальность.

Кроме того (я надеюсь), эта сцена показывает, что хороший юмор приносит нам удовольствие. Возможно, оно объясняется разрядкой напряжения, которое накапливается, когда наш мозг мечется от одной половины парадокса к другой. Или же ему просто нравится метаться. Как бы там ни было, юмор помогает нам принять две разные части себя, интегрировать их и жить с ними дальше.

В конце этого эпизода Шелдон и Эми мирятся и снова становятся парой. Это традиция. С древнейших времен комедии всегда заканчивались свадьбой, потому что юмор объединяет — и людей в семейные союзы, и раздробленные части нашего сознания в единое целое.

На нейробиологическом уровне юмор и смех связаны с системой игры, которая, по мнению ведущего нейрофизиолога Яака Панксеппа, возникла в процессе эволюции еще у крыс. Крысам нравится щекотка, они любят играть и смеяться34.

Над какими парадоксами смеется крыса? Возможно, ее забавляют противоречия вроде «Сейчас я укушу вон ту крысу, или нет, сейчас она укусит меня». Игра — это веселое взаимодействие с другими живыми существами, в котором лидерство постоянно переходит от одного участника к другому.

Ученые доказали, что в игре двух детей (или двух крыс) один участник не может победить более чем в 70% случаев. Если вы побеждаете чаще, это уже не игра, а издевательство над слабым.

Юмор позволяет нам точно так же взаимодействовать друг с другом — переключаться между ролями начальника и подчиненного, победителя и проигравшего. Мы играем с противоречивыми идеями и половинками парадокса. Резкий переход от одной половины к другой заставляет нас смеяться — но только если мы все делаем правильно. Если нет, то мы превращаемся в интеллектуальных хулиганов. Я заставляю вас причинить себе вред вашими собственными словами, а затем, смеясь, спрашиваю, зачем вы себя обижаете.

В отличие от логики юмор (как и мистика) принимает противоречия. Он объединяет две половины парадокса в большее и живое целое, не отказываясь ни от одной из них. В отличие от мистики юмор (как и логика) не является авторитарным35. Он указывает на противоречия и дает нам инструменты для их разрешения. Но по сравнению с логикой юмор позволяет нам подходить к собственным ограничениям с большей мягкостью и сопереживанием. Итак, именно юмор в состоянии примирить мистику и логику.

Если для того чтобы стать человеком в полной мере, необходимо свести воедино эмоциональные и интеллектуальные процессы, то логично предположить, что диалектика, с которой мы столкнулись, говоря о познании, будет иметь свое отражение и на чувственной стороне нашей личности. Иными словами, если вы рассказываете кому-то историю о двух половинах, стремящихся к соединению, то на самом деле это две истории.

Одна история посвящена борьбе нашего сознания с противоречиями и парадоксами, которая в итоге помогает ему воссоединиться с эмоциями и стать более цельным. Та же история, но с эмоциональной стороны, будет посвящена борьбе с травмами. И она тоже закончится юмором.

Психолог Мэри Эйнсворт разработала метод диагностики нарушений привязанности, который называется «собеседование о привязанностях у взрослых». Он показывает, что способность здраво и с юмором оценивать пережитые травмы является основным диагностическим маркером психической стабильности.

Врач, проводящий собеседование, просит пациента рассказать о травмирующих событиях, которые произошли в его детстве. Неуверенные в себе люди обычно попадают в одну из двух категорий — кто-то отказывается, а кто-то начинает испытывать тревогу. Пациенты из первой группы отрицают, что с ними вообще что-то происходило. Они отвечают нечто вроде «Ничего плохого со мной не происходило!», «Я был нормальным ребенком» или «Я доволен своими родителями, чего вы от меня хотите?». Вторая группа переживает свою травму повторно: «Мама говорила, что я толстая, но ведь это не было моей виной! Я просто нервничала! Зачем сначала меня кормить, а потом обзываться? Чего ей от меня надо?» Лично мне кажется, что такие тревожные пациенты в чем-то похожи на мистиков, потому что говорят нелогичные вещи, а отказники подобны логикам, потому что оценивают свою жизнь со стороны как проблему, которую нужно решить. Ни логики, ни мистики не в состоянии здраво и с юмором описать свою травму и простить себя за нее. Если верить статистике, такие люди не просто испытывают нарушения привязанности сами, но и передают их своим детям. Психиатр Дэниэл Сигел объясняет, что цель такого собеседования — поиск баланса между автобиографической памятью (функцией правого полушария) и речью (функцией левого полушария). По сути, это задача на интеграцию полушарий. Тревожный пациент подвержен воздействию правого полушария — моментальному, эмоциональному, контекстному — и поэтому не может адекватно оценивать речевую ситуацию, в которой он находится. Пациент-отказник отвечает на вопрос при помощи только левого полушария, потому доступ к эмоцио­нальной автобиографической памяти для него закрыт.

Наш интеллект стремится осмыслить происходящее и проводит грань между понятным и непонятным, допустимым и тем, во что мы не верим. Что касается нашей эмоциональной жизни, то здесь мы пытаемся преодолеть противоречие между опасностью и безопасностью. Мы стремимся к безопасности, но понимаем, что она невозможна. Наша фундаментальная задача — достичь такого состояния, в котором мы бы чувствовали себя достаточно защищенными для того, чтобы исследовать мир вокруг себя, но также принимали во внимание реальные опасности. Угрожает нам что-нибудь или нет? На этот вопрос невозможно дать объективный и логичный ответ. Любая человеческая жизнь, от стоического отречения до истеричных метаний, — это попытка на него ответить. Юмористический вариант позволяет нам чувствовать радость, расти над собой, прощать себя и других.

То, что логики называют парадоксом, на эмоциональном уровне представляет собой травму. Мы ощущаем конфликт между своими ожиданиями и болезненной реальностью, которая им противоречит.

Историю всего человечества можно воспринимать как биографию одного человека, прожившего очень долгую жизнь. Это не мистический, а вполне практический подход, потому что вся культура представляет собой попытку продлить жизнь конкретного человека, превращающую нашу историю в коллективную память.

Если воспринимать культуру как единое коллективное воспоминание, тот факт, что наши подходы к жизни делятся на логические и мистические, означает, что мы как культура или как вид, помнящий свое прошлое, страдаем от нарушения привязанности. Люди вырастают с таким нарушением, если они испытывали насилие в детстве. То, к чему мы привязаны, причиняет нам боль. Нам хочется оказаться к нему поближе и держаться подальше, но такое невозможно сделать одновременно, а если попытаться, наверняка сойдешь с ума. Нас разрывает надвое этим парадоксом — и в качестве лекарства я предлагаю юмор.

В конце своей жизни Сидни Моргенбессер сказал: «За что Бог меня наказывает? Только за то, что я в Него не верю?» Что бы мы ни считали источником собственной безопасности (Бога, других людей или доброту человеческой натуры в целом), за всю нашу жизнь нам не раз разбивали сердце. Юмор — это способ попросить себя склеить сердце и, если повезет, даже сделать его чуточку больше.



Часть IV

Жизнь

Глава 10

Доведенная до абсурда

Так что же, существует Санта-Клаус или нет?

Мы уже поговорили о том, что жизнь полна противоречий, исследовали несколько подходов к ней — логический, мистический и комический — и пришли к выводу, что юмор работает в нашей ситуации лучше всего. Он помогает нам совмещать несовместимое и прощать другим людям, если у них вдруг окажется мнение, отличное от нашего. Он приносит нам удовольствие и позволяет нам двигаться от жестких рамок к безграничному творчеству. Только юмор в состоянии разобраться с неразрешимыми противоречиями нашей жизни, одним из которых является Санта-Клаус. Потому, чтобы узнать, существует ли Санта на самом деле, нам нужно взглянуть на мир с юмором.

Но разве это не означает свести к абсурду все, о чем мы говорили в предыдущих главах? Как может чье-то существование зависеть от смеха?

Давайте разберемся.

Во-первых, не все виды юмора рассказывают нам о том, что нечто существует в реальности. Конечно, есть и черный юмор, и скабрезные анекдоты, и расистские шутки36. Нас интересует хороший юмор. Во-вторых, это не единственный подход к жизни, рассказывающий нам о существующих в ней вещах. О них же могут сообщить и страх, и нежность, и даже танец, но юмор справляется с этим делом не хуже прочего.

Тем не менее даже со всеми оговорками трудно поверить, что чье-то существование может зависеть от шуток и анекдотов. Казалось бы, объекты должны быть… как бы это сказать... плотнее и тверже. Не в буквальном смысле, иначе не существовало бы подушек. Но тем не менее.

Мне кажется, что я знаю выход из этого затруднения. Все дело в том, что наши суждения о вещах, которые существуют в мире, совпадают с нашими суждениями о том, как нужно прожить свою жизнь. Логично было бы разбить данный процесс на два этапа: сначала понять, что действительно существует, а затем уже решить, что с ним делать. Но на самом деле процесс всего один — наша собственная жизнь, которую мы можем рассматривать с той или иной степенью абстракции. Предположим, я пришел домой поздно, и моя жена накричала на меня за это, а я в ответ выбранил ее за то, что она-де слишком много шумит. Если я несколько абстрагируюсь от ситуации, то подумаю: «Действительно ли я хочу спорить со своей женой в таком тоне?» Если я абстрагируюсь еще на один уровень, то мне в голову придет другая мысль: «Справедливо ли говорить ей, что она слишком много кричит? Может, это подло?» Еще несколько уровней абстракции — и я начну задумываться, существуют ли вообще такие понятия, как «справедливость» и «подлость». Но не важно, кричу я на жену или возвышаюсь над ситуацией на очередном уровне абстракции, рассуждая о справедливости. Суть заключается в том, что в этот момент я все равно живу своей жизнью и анализирую ее.

Так что если наши суждения о существовании чего-либо оказываются связаны с суждениями о смешном, в этом нет никакого абсурда. Наоборот, в этом есть смысл. И вся история, с которой началась книга, — когда я сперва не мог понять свое отношение к Тэмми, ее сыну и своему сыну, потом начал рассуждать о Санта-Клаусе, потом перескочил на различные подходы к логическим противоречиям, потом задумался о том, что смешно, а что нет, — тоже имеет смысл. Все это были попытки понять мою жизнь на более или менее абстрактном уровне.

Чтобы лучше понять эту идею, давайте сделаем вид, что мы с ней не согласны. Допустим, некий философ Q заявляет, что существование реальности вокруг нас никак не зависит от того, ссорюсь ли я с женой и что я при этом чувствую. Оно зависит от науки, а если вы отказываетесь верить в правомерность данного подхода или понимать его, то вы либо дурак, либо обманываете себя. С такой точки зрения, существовать могут только те объекты, к которым относятся последние физические теории. Но если следовать этой логике, то не существует ни самого Q, ни смысла его рассуждений, ни добра, ни зла. Единственная существующая вещь во Вселенной — квантовые поля. Так кто же прав? Я или Q?

Во-первых, аргументам Q очень сложно противостоять. Если вы решите поверить Q и стать его приверженцем, он научит вас спорить с неверными так, чтобы вас невозможно было опровергнуть. Спросите ученого, что считается существующим согласно последней научной теории. Не волнуйтесь, саму теорию понимать не нужно, вам просто надо научиться ее повторять. Предположим, ученый отвечает вам: «Последняя теория гласит, что существуют квантовые поля»37. Теперь, если кто-то спросит вас, существует ли Х, отвечайте «да», если Х — это квантовое поле, и «нет», если Х представляет собой что-то другое. На вопрос «Существуете ли вы сами?» придется ответить «Нет. Квантовые поля», а на вопрос «Есть ли у вас желание понять существующее?» — «Да это просто квантовые поля какие-то!». «А что насчет беседы, которую мы сейчас ведем?» — «Квантовые поля». — «Почему вы вообще таким занимаетесь?» — «Квантовые поля». Вам даже не нужно слушать сам вопрос, ведь ответ у вас уже готов. В этом-то и заключается проблема.

То, что никто не может опровергнуть вашу правоту, не означает, что вы правы. Если утверждение не поддается никакой критике, это не значит, что оно истинно. У Уильяма Джемса есть такой анекдот. Психиатр приходит к психически больному пациенту, который считает себя мертвым, и задает тому вопрос: «Идет ли у мертвых кровь?» Пациент отвечает: «Нет». Тогда психиатр достает скальпель, делает на руке пациента небольшой надрез, и оттуда вытекает капля крови. Пациент смотрит на нее с изумлением, а потом говорит: «Ничего себе! То есть все-таки идет!»

Больные, страдающие аутизмом, видят других людей только кусками материи, и их невозможно убедить в обратном — для этого требуется курс лечения. Солипсист полагает, что в мире существует только он один, но мы знаем, что он не прав. Я-то точно уверен, что я существую, пускай и не могу ему этого доказать. Даже если он достанет меня своим солипсизмом настолько, что его придется убить, до момента своей смерти он все равно не поверит, что я существую, а после не будет существовать он сам, так что мою правоту он признать уже не сможет. То есть ни на одном этапе нашего социального взаимодействия я не сумею убедить его в существовании других людей (хотя насчет самого процесса убийства я не вполне уверен). Но я существую, и вы существуете, а еще существуют проблемы, которые надо решать. Честное слово!

Почему я так в этом уверен? Давайте снова предположим, что я неправ и вас нет. Что ж, тогда бы вам не пришлось рассуждать о том, что существует, ведь вас самого бы не было. Существовали бы только квантовые поля, но квантовому полю нет нужды думать о существовании — оно просто занимается тем, чем обычно занимаются ему подобные. Например, флуктуирует. Если бы не существовали другие люди, вам не пришлось бы ни принимать их слова во внимание, ни делиться с ними своими мыслями. А если бы не существовали проблемы, требующие решения, и трудности, которые надо преодолеть, вам не захотелось бы заниматься наукой, а значит, вы не сумели бы развить свои взгляды от менее научных к более научным. Значит, в мире должны существовать как минимум три вещи — вы, я и незавершенные дела, например задачи, которые нужно решить, или работа, которую надо выполнить.

Существует ли все это? На такой вопрос невозможно ответить правильно. Потому что иногда задачи, которые нужно решить, или работа, которую надо выполнить, требуют от нас изменить свои взгляды на существующую реальность. Раньше некоторые люди верили в Шиталу, богиню оспы. Сейчас люди думают, что оспу вызывает вирус Variola. Но ни те ни другие не могут защитить своих детей от заболевания. Философ Отто Нейрат, живший в начале ХХ века, разработал универсальный знаковый язык, который сейчас используется в указателях и обозначениях внутри зданий и на улицах. Он же придумал и символ, идеально описывающий нашу эпистемологическую ситуацию, — лодку Нейрата. По его мнению, люди похожи на моряков, выходящих в море на своих суденышках. Вот только те сделаны не из дерева, а из убеждений. Мы плывем посреди океана, нам никак не зайти в порт, чтобы поменять существующие убеждения на что-то получше, но мы можем проводить мелкий ремонт во время плавания. Так что если нам не нравится наша вера в богиню оспы, потому что та не защищает наших детей от болезни или потому что жрец в храме просит слишком много денег, мы отрываем от нашей лодки доску, которая отвечает за веру в богиню, и заменяем ее другой (например, верой в вирус оспы).

Поэтому, когда я говорил, что что-то существует только в том случае, если оно имеет какой-то контекст в вашей жизни, я вовсе не хотел сказать, будто в мире нет бессмысленностей или плохих вещей вроде расизма. Часть контекста вашей жизни заключается в самокритике и изменениях. Вы не обязаны верить в существование Санта-Клауса, если вам кажется, что когда-нибудь каждый человек и вся культура из него вырастут. Ведь здоровые люди и здоровые культуры должны изменяться. С другой стороны, если вы верите в существование чего-то и дыру от этого убеждения в лодке Нейрата невозможно заткнуть никакой другой доской, значит оно существует на самом деле.

Поскольку в своем плавании на лодке Нейрата мы никогда не доберемся до предположения о том, что Земли не существует, значит Земля реальна. Я не могу представить себе путешествие на лодке без доски, отвечающей за это убеждение. Следовательно, в соответствии с концепцией Нейрата научные понятия должны существовать. Но также должны существовать и люди, использующие такие понятия, и проблемы, и задачи, и вещи, которые хороши или плохи38. Вырвав из лодки Нейрата эти доски, вы быстро пойдете ко дну. Если человек придерживается мнения «Что-либо лучше, чем все остальное», он прекращает действовать. Он в буквальном смысле умирает, ведь он не верит, что есть лучше, чем голодать.

Судя по всему, Нейрат неплохо объяснил, как отправиться в путешествие с верой в богиню и закончить его с верой в вирусы. Раз уж мы беспокоимся о своем существовании, мы должны верить в то, что случаются и опасные ситуации. Для этого нам нужно оперировать такими понятиями, как «пространство», «время» и «причинно-следственная связь». Соответственно, если мы хотим, чтобы под нашей елкой оказались игрушки, мы должны понимать, что их делают бедные рабочие на фабриках в Китае, а не эльфы Санта-Клауса на Северном полюсе. Значит… Санты не существует.

Конец.

Есть только одна загвоздка: мы не знаем наверняка, куда мы движемся. В истории человечества были люди, которые объявляли голодовку и умирали в знак политического протеста. Другие считали свои религиозные и эстетические цели куда более важными, чем физическое выживание. У таких людей и конструкция лодки, и конечная цель путешествия будут отличаться от наших. Средневековые христиане, по крайней мере те, которые серьезно относились к своей вере, полагали, что материя в целом и человеческое тело в частности — это ловушки дьявола. Соответственно, они не могли развивать науку. Если вас не волнует собственная жизнь, мне будет сложно убедить вас в реальности вируса оспы. А если вы верите в дух Рождества и практику обмена подарками больше, чем в теорию максимальной субъективной полезности, то мне будет так же сложно убедить вас, что Санты не существует.

Концепция лодки Нейрата предполагает наличие двух вещей: самой лодки и мореплавателя, сидящего в ней. Но если присмотреться, сложно определить, где заканчивается одно и начинается другое. Если у моряка есть жизненные цели, а лодка состоит из его убеждений о том, что реально, а что нет, это одна история. Но если в конструкции чередуются убеждения относительно существования чего-либо и убеждения относительно того, что важно и логично, то — принимая во внимание факт, что наши убеждения о важном и логичном могут изменяться и уже несколько раз изменились за нашу жизнь, — метафорическая лодка Нейрата повезет нас совсем в другом направлении. Если существующая реальность зависит от наших успехов и неудач, а те, в свою очередь, — от наших целей, получается, именно мы решаем, что существует, а что нет.

Давайте более подробно обсудим мысль, что мы можем одновременно быть двумя вещами — и лодкой, и мореплавателем. Французский философ Рене Декарт думал именно так и на основе этой идеи разработал доктрину картезианского дуализма (что в переводе с латыни означает «идея Декарта о двойственности человека»). Он исходил из того, что каждый обладает диаметрально противоположными, но одновременно истинными характеристиками. Мы свободны в своих действиях, но наши действия предопределены. Мы носители морали, но нас можно познать при помощи науки. Мы бессмертны (или, по крайней мере, надеемся на это), но в то же время мы очевидно умираем. Представьте, что кто-то поставил перед вами закрытую коробку и сказал, что внутри животное, которое одновременно умеет и не умеет летать, имеет и не имеет зубы. Вы открываете коробку и обнаруживаете внутри орла, приклеенного к акуле. Возможно, люди парадоксальны и противоречивы именно потому, что в нас тоже сосуществуют две несовместимые половины! Этой идеи придерживались еще древние гностики, полагавшие, будто тело представляет собой тюрьму, в которую заключена душа. Декартова версия дуализма, появившаяся уже после научной революции, гласила, что две взаимоисключающие составляющие человека — это тело и сознание. Как летающий орел в нашем примере приклеен к плавающей акуле, так свободное мыслящее сознание неотделимо от бессознательного материального тела.

Но действительно ли мы похожи на эту воображаемую орлоакулу? Подобный образ выглядит странным и нелепым. Феноменологически жизнь не кажется нам сочетанием двух несочетаемых понятий. Лично я чувствую себя вполне цельным. Я говорю «У меня болит голова», а не «У моего сознания болит голова». Декарт считал совпадением тот факт, что чувство голода совпадает с нашим желанием есть, но это не так. Если бы при тех же ощущениях голод означал, что мы сыты, мы не смогли бы понять, что чувствуем. Даже когда нам кажется, что мы разрываемся между двумя вариантами (например, я хочу разозлиться, несмотря на то что я спокойный человек, или съесть мороженое, хотя я сижу на диете, или лечь спать и одновременно продолжать работу над книгой), это не является выбором между чисто духовной и чисто физической реальностью. Эмоции, настроения и привычки не относятся ни к телу, ни к сознанию. Они представляют собой и то и другое одновременно.

К примеру, материнство — это физическое или духовное состояние? Когда у женщины не было права выбора, весь вопрос сводился к телу. Либо она рожала ребенка, либо нет. Но сегодня существует искусственное оплодотворение, суррогатное материнство и усыновление. Материнство становится для женщины вопросом самоопределения, то есть проблемой сознания. Однако если какая-нибудь женщина станет зависима от усыновления детей и будет брать на воспитание все больше и больше в бесплодной попытке остановиться, мы скажем, что эмоциональная зависимость в данном случае относится к телу, в то время как более высокие уровни сознания пытаются ее преодолеть. Или представьте себе фантастический прибор, который позволяет вам модифицировать любые органы вашего тела: изменять пол, добавлять сколько угодно голов, регулировать электромагнитный спектр, в котором видят ваши глаза. Нужно лишь нажать несколько кнопок. В данном случае все сделанные вами изменения будут относиться к области сознания.

Феноменология может ошибаться, но если допустить, что мы неправы и сознание действительно искусственным образом прикреплено к телу, как работала бы эта связь? Каждый раз, когда вы переворачиваете страницу книги, желание (движение сознания) заставляет вас пошевелить рукой (то есть совершить движение тела). Каждый раз, когда фотон отскакивает от страницы книги и попадает вам в глаз, физическое изменение вызывает появление мысли. Вполне понятно, как совместить орла и акулу — нужен всего лишь клей, — потому что это материальные объекты. Но как закрепить нематериальное (сознание) в материальном? Если бы существовал клей, соединяющий материальное и нематериальное, он должен был бы быть одновременно и материальным, и нематериальным. Почему тогда не предположить, что мы целиком состоим из такого клея? Декарт считал такой точкой сборки эпифиз, но думаю, все согласятся, что это глупо.

Впрочем, давайте забудем на время о страшной орлоакуле и вернемся в лодку Нейрата.

Этот философ утверждал, что наш жизненный успех и наши убеждения — две переменные одного уравнения. Мы решаем, во что нам верить, основываясь на том, приведет ли нас такая вера к успеху. Но в уравнении есть еще два параметра — кто мы и куда мы идем. Наша жизнь — это не просто задача, в которой нужно найти все неизвестные. Мы сами — еще один «икс». Мореплаватель отнюдь не является неизменным пассажиром модифицируемой лодки, он преобразуется и сам. В открытом море человек и судно — единый организм, который стремится к решению своих проблем, но изменяется по пути. То, во что он верит, чего хочет и чем является, постепенно становится другим.

Сейчас я не описываю вам очередного склеенного монстра. Я говорю о человеческом мозге.

Соответственно, вопрос «Существует ли Санта?» можно сформулировать по-другому: «Хотим ли мы изменить свой мозг таким образом, чтобы он начал верить в Санту?»

Как можно ответить на подобный вопрос?

Глава 11

Санта и половина мозга

Давайте начнем с того, что найдем людей с разными мозгами и спросим, что они думают по поводу вопроса, которым завершилась предыдущая глава. Что значит «с разными мозгами»? Наш мозг имеет множество различных параметров, варьирующихся в зависимости от человека. Одним из таких параметров является доминантность полушария. Парадоксы, противоречия и сомнения — это не просто абстрактные понятия, которыми мы играем, чтобы показать свой ум. Двойственность присуща самой нашей анатомии, а парадоксы встроены в архитектуру мозга. У каждого из нас два глаза, две почки, два яичка или яичника и два полушария мозга. Левое и правое полушария связаны между собой небольшой полоской ткани, которая называется мозолистым телом. Основываясь на показаниях пациентов, перенесших апоплексический удар, мы можем сделать вывод, что оба полушария нашего мозга воспринимают реальность совершенно по-разному. Например, у нейрофизиолога Джилл Болти Тейлор случился инсульт, который уничтожил часть левого полушария ее мозга. Это событие в ее жизни имело как отрицательные, так и положительные последствия. С одной стороны, женщина потеряла возможность говорить и пользоваться телефоном. С другой — стала чувствовать всеобъемлющий покой, благость и красоту этого мира — примерно то же, что испытывал Уильям Джемс в своих экспериментах с закисью азота. Все в мире обрело смысл и начало сочетаться друг с другом. Когда работа левого полушария была восстановлена, Тейлор следующими словами описала свой опыт на лекции TED:

«Наше правое полушарие живет настоящим. Ему важно только то, что происходит здесь и сейчас. Оно мыслит образами и познает мир кинестетически, через движения тела. Информация в форме энергии поступает в него от всех органов чувств одновременно, а затем превращается в изумительный коллаж, описывающий, как выглядит, пахнет, звучит настоящий момент, каков он на вкус и на ощупь. Я чувствовала себя сгустком энергии, связанным со всеми энергиями вокруг меня через сознание, живущее в моем правом полушарии. Все люди — это одна семья энергетических существ, объединенных через правые полушария. Прямо сейчас все мы — братья и сестры, населяющие одну планету и пытающиеся сделать мир лучше. Прямо сейчас мы идеальны. Мы едины. Мы прекрасны».

Это настолько похоже на цитату из Упанишад, что мне хочется вернуться к нашему обсуждению мистицизма. Судя по всему, мистики испытывают подавление функций левого полушария и активацию правого. Если дело обстоит так, то можно предположить, что при логических рассуждениях левое полушарие активируется, а правое подавляется, юмор же представляет собой их совместное действие. Получается, что когда мы обвиняли мистику в глупости и авторитарности или осуждали логику за неспособность объяснить любовь или спонтанность, мы просто использовали не те настройки мозга. Следовательно, если мы хотим узнать, существует ли Санта, нам нужно сначала оптимальным способом настроить взаимодействие полушарий, а затем посмотреть, верят ли люди с такой конфигурацией мозга в Санта-Клауса.

Но каким будет такое оптимальное взаимодействие? Психолог Иэн Макгилкрист в своей книге The Master and His Emissary сравнивает правое полушарие с начальником, а левое — с клерком, который на него работает. Правое поручает левому те задания, что получаются у того лучше всего: разделить реальность на мелкие элементы, которыми удобно манипулировать, прикрепить к каждому такому кусочку слово или концепцию, а затем начать комбинировать их на основе строгих правил, игнорируя широкий контекст и понимание общей картины. Макгилкрист полагает, что это правильные взаимоотношения, но в западной культуре их баланс несколько сбился, и клерк занял место начальника. Скрудж не верит в благотворительность, потому что не может найти ей практического объяснения, а значит, им управляет левое полушарие. С другой стороны, Диккенс и духи Рождества, созданные его воображением, обращаются к правому полушарию, которое отвечает за взаимопомощь, прощение, щедрость и праздничный дух.

Что же оба полушария мозга думают о Санта-Клаусе? Левое полагает, что Санта либо существует, либо нет, а так как оно не видело Санту лично, то склоняется ко второму варианту. Считает ли правое полушарие так же? Оно не может точно сказать «Санта существует» или «Санты нет», потому что формулировка абстрактных утверждений — задача левого полушария. Но зато правое может подпевать рождественским песенкам про Санту или участвовать в праздничных ритуалах. У правого полушария нет своего мнения относительно того, существуют вещи или нет. Точно так же, когда нам снится сон, мы не отличаем его от реальности. Еще одна функция правого полушария связана с тем, что Дональд Вудс Винникотт называет «переходными объектами». К таковым можно отнести, например, плюшевого мишку. Ребенок, которому принадлежит мишка, не утверждает, что тот реален или нереален. В конце концов ребенок — не метафизик. Тем не менее он разговаривает с мишкой, говорит за него, играет с ним и скучает по нему. Во взаимоотношениях ребенка и мишки вопроса существования вообще не возникает.

Вместо того чтобы утверждать, что боги существуют, правое полушарие нашего мозга могло бы воспользоваться фразой, которую однажды сказал мой друг из Таиланда монах Чалор Косадаммо: «Боги доступны людям».

Итак, правое и левое полушария не только дают разные ответы, но и по-разному подходят к самому вопросу. Если мы будем полагаться только на левое, то попытаемся провести инвентаризацию всего сущего при помощи абстрактных истинных утверждений. Для того чтобы ответить на вопрос «Существует ли Санта-Клаус», мы возьмем утверждение «Санта-Клаус существует» и попытаемся приложить его к различным жизненным моментам и ситуациям. Если мы определим, что во все такие моменты утверждение остается верным, придет время решать, что мы чувствуем по этому поводу и что нам делать.

Очевидно, что с правым полушарием такая процедура не сработает. Так как для него существует только настоящий момент, правое полушарие просто не способно поверить, что одно утверждение может быть неизменно верным в будущем. Левое считает язык универсальным кодом, поэтому ему кажется логичным сформулировать утверждение (например: «Воспитывать детей — тяжелый труд»), а затем поставить к нему вопрос «Верно сказанное или нет?». Раз уж это предложение оказалось на странице прямо у нас перед глазами, то мы, разумеется, имеем полное право заинтересоваться его истинностью или ложностью, а также начать рассуждать о сути понятий «дети» и «труд». Все указывает на то, что перед нами логичный и осмысленный вопрос. Но так ли это? Возможно, он кажется нам осмысленным только потому, что существование письменности позволяет нам взять языковое утверждение, зафиксировать его на бумаге и затем переносить между контекстами. Предположим, я прихожу домой после тяжелого рабочего дня, вздыхаю, смотрю в глаза жене и с определенным тоном голоса и положением тела (например, упав на диван) говорю ей: «Растить детей — тяжелый труд». Таким образом я выражаю свое отношение к детям и передаю гораздо больше информации, чем содержится в последовательности символов «Растить детей — тяжелый труд». Данное выражение, произнесенное с определенной интонацией, сопровождаемое жестами и использованное в конкретном межличностном контексте, может иметь тот же смысл, что и выражение «Растить детей — так весело!», если, конечно, оно тоже будет сказано с каким-то определенным выражением и жестикуляцией и в определенной обстановке. Эти два утверждения («Растить детей — тяжелый труд» и «Растить детей — так весело!») являются противоположными по смыслу только на бумаге. В устном контексте они могут прекрасно уживаться друг с другом. Левое полушарие стремится говорить о мире исключительно на языке науки и логики, в котором нет места личностному контексту. Это взгляд из ниоткуда39. Левое полушарие пытается сформулировать ряд сентенций, которые были бы истинными и соответствовали реальности для всех людей во все времена и в любом месте. Правое полушарие считает эти попытки изначально обреченными на провал. Письменным утверждениям вроде «Мир состоит из атомов» или «Демократия — лучшая форма правления» не хватает стольких компонентов — интонации, языка жестов, эмоциональной наполненности и межличностного контекста, — что оценить их оказывается довольно сложно. Левое полушарие считает, что переход от конкретного языка к абстрактному — это путь от неопределенности к четкости. Для правого же полушария такой переход означает уничтожение всех элементов, определяющих значение и истинность утверждения.

Кроме того, оба полушария по-разному видят взаимоотношения между теорией и практикой. После того как левое полушарие составляет несколько истинных утверждений об окружающей реальности, оно оказывается перед еще одной проблемой — что с ними делать или что из этого можно вывести. Для правого полушария все языковые выражения и мысли уже являются частью конкретного момента человеческой жизни.

Кот использует язык, для того чтобы вылизывать свой мех. Он чувствует себя хорошо, если ведет по шерсти, и плохо, если против. Человек использует язык, для того чтобы говорить. Конкретное утверждение или мысль в конкретный момент времени и в конкретном контексте либо помогает нам, либо вредит. И теоретические, и практические рассуждения представляют собой абстракцию, не связанную с жизнью в данный момент.

Так как же настроить свой мозг таким образом, чтобы все-таки определить, реален ли Санта? Представьте, что вы сидите за столом, а напротив вас — два полушария вашего мозга, которые хотят устроиться к вам на работу.

Вы должны решить, стоит ли нанимать хотя бы одно из них, и если да, то на какую должность. Левое полушарие заявляет, что будет делать для вас логические расчеты, а правое обещает, что вы научитесь чувствовать, налаживать контакт с людьми и жить сегодняшним днем.

Левое полушарие умеет убеждать. Оно говорит: «Послушай. Если ты не будешь мыслить логически, то умрешь. Ты же не хочешь умереть? Значит, тебе нужно нанять меня». Правое полушарие выражается поэтично: «Мороз и солнце, день чудесный!»

Как же решить, какое из них принять на работу? Если вы попытаетесь наладить с ними логичный диалог, то подыграете левому полушарию, ведь правое не слишком сильно в разговорах.

Может, нужно внимательно посмотреть на них, прислушаться к себе и понять, кому вы больше доверяете?

Но тогда победит правое полушарие, ведь именно оно помогает нам формировать эмоциональные привязанности! (Например, успех психотерапии зависит не столько от теорий терапевта и анализа рассказов пациента, сколько от положительной связи между правыми полушариями говорящего и слушающего.) Итак, по итогам собеседования вы почувствовали душевное расположение к правому полушарию, но одновременно вас убедили логические рассуждения левого.

Так что же выбрать? Давайте проведем еще одну аналогию. Предположим, что вы — разведенная женщина с детьми и вы собираетесь повторно выйти замуж. Ваш избранник тоже уже был в браке, и у него тоже есть дети. Вы хотите, чтобы все члены семьи поладили друг с другом. Для этого вы начнете с занятий, которые объединяют людей: вы будете разговаривать, сидеть вместе у камина, стучать в барабан, спорить, обедать, играть в бейсбол, ходить на прогулки. Некоторые дни покажутся вам тяжелыми — не только интеллектуально, но и эмоционально. Вам будет немного страшно, но, когда вы их переживете, вы станете больше доверять друг другу. Если вы хотите, что оба ваших полушария хорошо взаимодействовали, вам нужно делать то же самое. Вам потребуются занятия, которые затрагивают и вовлекают и левое, и правое полушарие и которые нравятся им обоим. Например, совместная игра на пианино или пение помогают вам почувствовать связь с человеком как на эмоциональном, так и на интеллектуальном уровне. Если вы почувствуете боль, но будете в состоянии пошутить о случившемся, то это усилие тоже вовлечет в себя оба полушария. Наконец, когда они понравятся друг другу, начнут доверять и научатся вместе работать, вы сможете спросить их: «Существует ли Санта-Клаус?»

Давайте предположим, что ваш тимбилдинг сработал и оба полушария размышляют над этим вопросом совместно. Какими могли бы быть их ответы?

Левое полушарие сказало бы: «Слушайте, я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах. Я слишком ограничено эмоционально. Лично я не понимаю, с чего бы Санте существовать, но я доверяю правому полушарию. Я знаю, что оно меня не подведет». Или левое полушарие могло бы сказать «Санты не существует», но тогда вы бы перебили его: «А тебя я не спрашиваю, тема слишком эмоциональная». Или вы могли бы возразить — «Давай-ка вообще не будем это обсуждать, а то мы снова поссоримся» или предложить — «Послушай-ка, левое, выйди на минутку. Я тут собираюсь провести Рождество с семьей, а ты нисколько не помогаешь». А затем вы и ваше правое полушарие смогли бы верить в Санту сколько душе угодно.

Все это выглядит неплохо, только вот о каком «вы» идет речь? У вас ведь нет третьего полушария, которое контролировало бы первые два. Где находится то естество, которое пытается заставить оба полушария работать вместе? Этот вопрос всегда будет нас преследовать вне зависимости от достижений нейробиологии. Даже если Тейлор совершенно не права и через 25 лет ученые объявят, что мозг состоит не из двух полушарий, а из девяти виноградин, двух кокосов и банана, перед нами все равно встанет вопрос: «А где находится то, что упорядочивает их работу?»

Иными словами, как можно выйти за пределы самого себя, чтобы увидеть самую эффективную конфигурацию мозга?

Возможно, решить эту проблему нам поможет наука. Давайте проведем мысленный эксперимент. Представим, что после долгих лет, десятилетий, веков и тысячелетий исследований ученые объявляют, что теперь знают о мозге все. Абсолютно все. Их теория объясняет нам, за что отвечают разные части мозга, и дает неограниченную возможность ими манипулировать. Теперь мозг вполне реально подключить к пользовательскому интерфейсу. Нажмешь одну кнопку — станешь умнее, другую — обостришь внимание, третью — влюбишься, повернешь ручку — и станешь спортивным фанатом, повернешь другую — и навсегда забудешь, почему «Нью-Йорк Никс» не смогли выиграть в этом сезоне. Допустим, что ученые выбирают человека для эксперимента. Они надевают ему на голову свое устройство и поворачивают ручку ума на максимум. А затем он выходит из лаборатории и заявляет людям: «Санта-Клаус существует. Кстати говоря, вы все теперь служите мне. Падите на колени перед Золтаром!» Было бы удобно, если б его звали Золтаром. Потому что если бы, например, его имя оказалось Эдди, пришлось бы говорить: «На колени перед Эдди».

Могли бы мы считать это доказательством существования Санты? Нет, потому что кнопка, отвечающая за ум, на самом деле добавила бы и капельку сумасшествия40.

Возможно, как любит говорить моя мама, не стоит быть слишком умным. Если бы что-то подобное произошло в реальной жизни, многие люди наверняка стали бы приходить к Эдди, чтобы поговорить с ним. Затем они бы покидали его дом со словами «Все верно! Он поднялся на новую ступень эволюции. Мы должны ему поклоняться». После этого у вас бы возник резонный вопрос: «Действительно ли они так считают или он просто пообещал им награду, например руководящие должности, когда мировая Эддиократия придет к власти?»

Наш мысленный эксперимент может закончиться войной суперумного Эдди и его последователей против всего остального человечества! Если мы проиграем ее (да, я на вашей стороне), будет ли это означать, что вещи, в которые верит Эдди, существуют на самом деле? Предположим, что Эдди верит в Санта-Клауса и война вот-вот закончится в его пользу. Значит ли данный факт, что Санта уже почти существует? А что если мы проведем смелую контратаку и победим? Будет ли это означать, что Санта почти существовал, но в последнюю минуту все сорвалось? То, о чем я говорю, выглядит очень странно. Если Эдди превратится в сума­сшедшего монстра, захватит всю Землю и вдобавок к этому окажется, что он верит в бредовые идеи, наша жизнь станет только хуже. Нам придется, во-первых, жить под игом сбрендившего тирана, а во-вторых, придерживаться его идей. Но это не будет означать, что Санта-Клаус действительно существует.

Не исключено, что наша ошибка состоит в том, что мы создали только одного Эдди. Может, для того чтобы определить, что существует, а что — нет, нам нужно было выпустить полный ассортимент разных мозгов: мозг, который мыслит картинками, мозг, который мыслит статистическими данными, мозг — радикальный эгалитарист, получающий информацию от других, мозги-снобы, которые формируют свои представления о жизни на основе собственных мыслительных процессов. Кроме того, нам пришлось бы учесть умных животных вроде приматов и медведей, а еще компьютеры и дубы. Если бы мы не были ограничены во времени, то однажды создали бы все возможные виды мозгов и спросили бы у них, что они думают о Санта-Клаусе (и заодно, чтобы два раза не ходить, о Боге и о смысле жизни). Мы организовали бы такие мозги в группы и заставили их подавать нам отчеты. Конечно, на это потребовались бы деньги, но я лично готов стоять у входа в супермаркет и собирать подписи на такой проект, ведь в конце концов мы узнаем ответы на все вопросы!

Или нет? Или информации окажется слишком много? Не столкнемся ли мы снова с проблемой Санта-, Манта- и Миланта-Клауса? Мы можем настроить все эти мозги нужным способом, но стоит ли так делать?

Что если дать всем им работу? Нашу Вселенную когда-нибудь ждет неминуемая гибель, так почему бы нам не поставить перед супермозгами задачу предотвратить это? А потом не поверить тем, кто скажет, что знает решение, да? И даже в такой ситуации — особенно в такой ситуации! — мы можем столкнуться с неразрешимым противоречием. Некоторые из супермозгов скажут, что делать ничего не надо, потому что Вселенная возродится к новой жизни. Другие — что наша Вселенная всего лишь снится существу из другой Вселенной. Третьи — что это конец, но зато мы прожили достойную жизнь. Четвертые согласятся с мыслью про конец, но добавят, что жизнь была просто жестокой шуткой. В конце концов и самые тонко организованные, и самые грубо сделанные мозги способны ошибаться.

Может, нам нужно отойти в сторонку, посмотреть, как они будут драться за свои идеи, а затем выбрать то решение, которое победит? Но как засчитывать кому-то победу или поражение в битве супермозгов без тел? Это будет простой спор? Или мы дадим им огромные туши монстров и заставим сражаться на какой-нибудь другой планете? А если мы так сделаем, то не ущемим ли мы права тех мозгов, которые считают использование монстров в таких целях аморальным или неэстетичным поступком?

Тем не менее именно так и выглядит ситуация, где мы находимся. Убеждения, которые живут сейчас в головах более или менее мыслящих жителей планеты Земля, — лишь победители прошлых войн. Это были и религиозные войны, и войны мирных охотников и собирателей против капиталистов, расхищающих богатства Земли, и войны моногамистов против полигамистов, и войны тех, кто предпочитает водяные часы или электронные часы или считает, что все часы одинаково вредны.

Глава 12

Существует ли Один?

Фантастическая история, которую я рассказал вам в предыдущей главе, очень похожа на реальные события из прошлого человечества. Люди развивали в себе разные типы мышления, а затем использовали свои тела, чтобы выяснить, чей мозг лучше. В правом углу ринга стоит эпоха Просвещения и ее последователи. Они уверяют, что самый лучший мозг — это мозг взрослого независимого человека, отбросившего все детские суеверия. В левом углу ринга находится ее главный соперник, Романтизм, по мнению которого, в человеческой голове должно было остаться местечко и для Санта-Клауса. Романтики полагают, что в идеальном мозгу сочетаются жизненный опыт и детская непосредственность. Конечно, наука и независимость — это прекрасно, но и наив­ный взгляд на мир хорош точно так же. Когда мы были младенцами у мамы на руках или пятилетними детишками, играющими в песочнице, мы чувствовали себя хорошо. Так зачем же отказываться от этого? Подростки пытаются доказать всему миру свою самостоятельность, потому-то они и подчеркивают, что они больше не дети. Но лишь тот человек, которого можно спутать с ребенком и который недавно им был, вынужден доказывать всему миру, что он взрослый. Возможно, неприятие Просвещением любых мифов и легенд сродни отказу подростков от своего детства. Повзрослевший ребенок не хочет, чтобы его принимали за беспомощного младенца.

Гилберт Кит Честертон, интеллектуальный крестный отец Джона Рональда Руэла Толкиена, Клайва Стейплза Льюиса и действующего папы римского, говорил, что он одновременно верит и в христианство, и в то, что оно — волшебная сказка. Просто, по его мнению, эта сказка однажды стала правдой. Сказки представляют собой языческие мифы, которые няньки рассказывали детям в средневековой Европе. В отличие от моей няни из Бруклина те женщины были не хиппи, а самыми настоящими язычницами. В их переработанных мифах богини-девственницы становились принцессами, верховные боги — королями, а монстры, поедающие солнце, — лягушками, крадущими мячи у маленьких девочек. В дохристианскую эпоху викинги верили, что Один приносит им дары, и изображали его как сильного старика, приходящего к людям в самые лютые зимние дни. Некоторые считают Санта-Клауса современным образом одноглазого скандинавского бога41. Но насколько это хорошо для Санты и плохо для Одина?

Как развитая культура должна относиться к своим мифам? Точно так же можно спросить: «Как взрослый человек должен относиться к фантазиям своего детства?» Некоторые скажут, что, как бы это ни было болезненно, нам стоит отказаться от мифов — о Санта-Клаусе, об Одине или о Гос­поде Боге. Но такие действия и вправду неприятны, потому в эпоху Просвещения и последовавший за ней период романтизма можно было не раз услышать крики боли.

К примеру, вот что писал поэт-романтик Вордсворт в 1806 году:




Чрезмерен мир для нас: приход-расход

Впустую наши расточает силы.

Природе мы и чужды, и немилы:

Сердец опустошили мы оплот.

Грудь океана лунный свет зальет;

Взовьются ветры с ревом, легкокрылы

(Сейчас бутоны никнут их, унылы) —

Что толку? В нас — сплошной разлад, разброд.





Ничем нас не пронять. О Боже, мне —

Языческой религии забытой

С младенчества служить бы! По весне

Простор зеленый был бы мне защитой;

Мне б чудился Протей в морской волне

И дул при мне Тритон в свой рог извитый.

Вордсворт жалуется, что современные ему способы мышления и существования лишают его чего-то важного и мешают видеть богов. Чтобы понять его мысль, мы должны несколько изменить свои представления о восприятии. Мы считаем его чем-то вроде экрана для проектора. Если мы открываем глаза, видим что-то перед собой и наше зрение в порядке, значит то, что мы видим, существует. Если же экран остается пустым, значит того, что мы собирались узреть, не существует. Если я проснусь ночью под Рождество и проберусь к елке, то я не увижу там Санты. Я застану там своего папу. Соответственно, папа существует, а Санта — нет. Проблема состоит в том, что в мире есть много вещей, которые я тоже не вижу, например микробы или несправедливость. Но эту метафору можно развивать и дальше. Если я предполагаю, что около елки стоит мой папа, то я сумею сфокусировать глаза на нужном расстоянии и увидеть его. Если я смещу взгляд всего на миллиметр (или на несколько миль) в сторону, то папы я не увижу. Если бы я не знал, где начинается и заканчивается мой папа, если бы я не мог определить контуры его тела на фоне остальных предметов, я бы тоже его не увидел. Кроме того, мое зрение должно иметь достаточную степень резкости. Если она будет слишком низкой, то я увижу не папу, а размытое пятно. Если же резкость окажется слишком высокой, так что я смогу различать каждую пору на коже и каждый волосок на голове, я увижу не папу, а жуткого волосатого пористого монстра. Будь я рыбой, я б увидел только тень над водой. А может, не увидел бы вообще ничего, потому что в моем сознании нет такого понятия, как папа. Как вообще видят рыбы? Различают ли они формы объектов? Воспринимают ли они нас как людей? Или как хищников? Или, может, подобно лягушкам, они видят только движущиеся объекты и потому мы превращаемся для них во вспышку на экране, как герои видеоигр 1970-х? Чем дольше мы рассуждаем об этом, тем лучше понимаем, что видение есть нечто гораздо большее, чем образ на нашем мысленном экране. Образ становится образом только тогда, когда его кто-то видит. Это частный случай «ошибки гомункула» — теории, которая гласит, что люди совершают те или иные действия, поскольку их подталкивает к этому маленький человечек, сидящий внутри них. Сравните ее со следующим объяснением того, что такое еда: «Съесть что-то означает проглотить продукт, который после этого попадает в желудок, где его поглощает маленький человечек». Видите, в чем проблема? Кстати, вам не нужны глаза, чтобы ее увидеть. Когда слепым пациентам надевали протезы, в которых видеокамера была соединена с набором крошечных игл, прикасающихся к языку в определенной последовательности, пациенты утверждали, что могут видеть с их помощью своих родных и близких42. Видеть не метафорически, а физически. Глаз — это скорее не пустой экран, а манипулятор вроде руки. Он сообщает нам об очертаниях объектов точно так же, как рука, дотянувшись, сообщает нам об их форме. Зрение — это взаимодействие тела с окружающей средой, а не простая регистрация физических стимулов.

С учетом всего этого становится понятно, почему Вордсворт мечтал узреть в морской волне Протея. Если бы он рос в соответствующей культурной среде, то, глядя на воду, он мог бы заметить и Протея, и Тритона, дующего в свой извитый рог. Так почему же этого не происходит? Макс Вебер был больше социологом, чем поэтом (99% против 1%), но он так же полагал, что Тритон оказался бы неравной заменой современным научным достижениям. «По мере того как аскеза начала преобразовывать мир, оказывая на него все большее воздействие, — говорил он, — внешние мирские блага все сильнее подчиняли себе людей и завоевали наконец такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. В настоящее время дух аскезы — кто знает, навсегда ли? — ушел из этой мирской оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре, с тех пор как он покоится на механической основе. Уходят в прошлое и розовые мечты эпохи Просвещения, этой смеющейся наследницы аскезы. И лишь представление о «профессиональном долге» бродит по миру, как призрак прежних религиозных идей. <…> Никому не ведомо, кто в будущем поселится в прежней обители аскезы: возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления и идеалы или, если не произойдет ни того ни другого, не наступит ли век механического окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою значимость. Тогда-то применительно к «последним людям» этой культурной эволюции обретут истину следующие слова: “Бездушные профессионалы, бессердечные сластолюбцы — и эти ничтожества полагают, что они достигли ни для кого ранее не доступной ступени человеческого развития”».

Вебер считает, что современная культура прошла через три стадии развития: политеизм, монотеизм и атеизм. В эпоху политеизма людям чудился Протей в морской волне и дул Тритон в свой рог извитый. Мифы живо присутствовали в окружающей реальности: ближайший пруд охраняла нимфа, а гром означал, что боги на небесах играют в кости. Монотеизм перевернул этот мир, прогнал из него всех нимф и фей и заменил их единым Богом. Наконец, радикальная пуританская форма монотеизма, которую мы называем наукой, обратила свое оружие против последнего мифа — самого Бога, — опровергла его и оставила человечество вообще без мифов. То, что начиналось с религиозного идеала, превратилось в отвратительную материалистическую цивилизацию, из которой мы до сих пор не можем найти выхода. Вебер полагает, что мы последовали совету Витгенштейна: забрались по лестнице наверх в какое-то очень неприятное место, а затем выбросили лестницу и застряли.

Вы можете сказать, что мы продолжаем верить в мифы. Однажды я присутствовал на научной дискуссии с философом Куайном, где тот громко заявил, что психология — это биология, биология — это химия, а химия — это физика. С другой стороны, он же писал о том, что все, во что мы верим (за исключением чувственных ощущений), — миф: «С точки зрения феноменалистской концептуальной схемы, онтология физических и математических объектов является мифом. Тем не менее качество мифов — понятие относительное, в данном случае в рамках эпистемологической точки зрения. Это одна из многих точек зрения, которая соответствует одному из многих наших интересов и целей». В приведенной цитате он высказался куда более толерантно, чем обычно, потому что его представление о различных интересах и целях было очень узким, по сути, ограниченным выбором между физикой и математикой. Однако, если приложить эту идею к жизни в более широком масштабе, мы поймем, что действительно верим во множество мифов: в прогресс, в способность людей понимать и контролировать природу, в фондовый рынок, в стабильную работу. Мифы, как и история феи Общинии, несут социальную функцию. Это не просто верования, которым мы следуем или не следуем по своему выбору. Они неотделимы от ритуалов, которые, в свою очередь, помогают нам особым образом почувствовать время и собственный организм. Например, смена сезонов отмечается праздниками, а ритмы своего тела мы выражаем в танцах. Сообщества, основанные на мифах, часто используют практику совместной трапезы, которая связывает тела присутствующих через поедание одной и той же пищи, а также через пение и разговоры. Ритуалы вводят нас в новое измерение времени, которое румынский религиовед-компаративист и писатель-фантаст Мирча Элиаде назвал illo tempore. Каждое празднование Нового года должно быть шумным и суетливым, потому что оно воплощает собой первозданный хаос до начала творения. Каждый раз 1 января мы участвуем в создании мира заново. Каждое крещение — это рождение первенца. Мифы включают наше воображение. Когда мы принимаем участие в мифе, мы чувствуем, как размываются границы между нами и окружающим миром, как мы становимся едины с природой (испытываем то же, что и Джилл Болти Тейлор после инсульта). Миф о Санта-Клаусе включает в себя ритуалы — это ежегодное празднование солнцестояния с песнями, пирами и подарками.

Вордсворт чувствует себя обделенным, а Вебер горько замечает, что розовые мечты ушли. Так почему же они не попытались что-то с этим сделать? Почему они не научили своих детей верить в Санта-Клауса? Вебер называет исторический процесс, приведший нас от политеизма к секуляризму, словом Ent-Zauberung, то есть уничтожением магии в мире. Немецкое слово Zauber, означающее «волшебник», происходит от того же корня, что и староанглийское teafor, которым называли красную краску, потому что древние магические руны рисовали красным. Почему бы не вернуть этот волшебный цвет в наш мир и не выкрасить им, к примеру, костюм Санты? Почему бы людям тогда не верить в рождественского деда?

Что вы на это скажете?



Часть V

Вы и я

Глава 13

Домик на древе жизни

Чтобы расслабить сведенную мышцу, нужно растягивать ее постепенно, иначе она начнет сопротивляться и в итоге окажется еще более жесткой, чем была. То же самое можно сказать и о нашем мозге. Мы с вами обсуждали существование Санты, чтобы постепенно подойти к вопросу о том, как современные люди должны относиться к верованиям. Можем ли мы сегодня возродить в себе способность принимать миф? Можем ли мы взаимодействовать с реальностью через ритуалы и собственное воображение, чтобы чувствовать себя на своем месте в этом мире? Можем ли поверить, что наша жизнь имеет хоть какой-то смысл?

Судя по предыдущим главам, самым худшим подходом к этому вопросу представляется создание общей теории о реальности и человеческом мозге. Если б реальность была такой, как ее видят логики, тогда мы могли бы придумать абстрактный способ для упорядочения абстрактных категорий. Но если реальность такова, какой ее представляю я, то тогда мне не по силам рассказать вам обо всем на свете. Я могу лишь написать о том, как эти вопросы влияют на контекст моей собственной жизни. Но книгу-то читаете вы, и в вашей жизни решение придется принимать вам. Я могу лишь немного помочь в этом, ведь теперь, когда вы прочитали мою книгу, я в некоторой степени тоже стал частью вашей жизни. Привет!

Как я уже рассказывал, все мое детство прошло в атмосфере семейной грусти. За год до моего рождения мой старший брат с синдромом Дауна умер. Ощущение того, что жизнь бессмысленна, носилось в воздухе. И пускай никто никогда не озвучивал эту идею вслух — тем сложнее было с нею бороться. Мы не верили ни в Бога, ни в Санту. Я постоянно боялся своей неотвратимой гибели и чувствовал себя очень одиноким. Впрочем, иногда мне удавалось ощутить спокойствие и комфорт, которые не имели никакого отношения к событиям или людям моей жизни. Я был клаустрофобом наоборот (клаустрофилом?). Мне нравилось забираться поглубже в темные, закрытые места, вроде шкафа с зимней одеждой, сидеть там и наслаждаться самим фактом, что я существую.

Мне кажется, в том, что я, будучи взрослым, рассказываю вам историю своего детства и юности, кроется какая-то несправедливость. Я могу оценивать прошлого себя, но прошлый я ничего не может сказать обо мне настоящем. Мне кажется, что я стал тем, кем хотел стать в юности. Теперь я лучше понимаю себя-подростка и достиг тех из его целей, которые были достаточно реалистичными. Но все равно он наверняка бы подумал, что я слишком размяк под калифорнийским солнцем. В определенном настроении взрослые считают подростков монстрами, но точно то же думают о взрослых и сами подростки. Они похожи на оборотней, которые считают, что обычные люди заколдованы, потому что не изменяются при полной луне (кстати говоря, они правы, поскольку изменение — качество, присущее человеку).

Впрочем, историю пишут победители, и раз уж я-подросток не захотел расти дальше, то ему некого винить, кроме самого себя. Выходит, что сегодняшний я его победил. Если я правильно помню, то, пока я был подростком, передо мной стояли две основные проблемы: как найти любовь и как понять всю Вселенную и место человека в ней. С обеими я справлялся не очень-то хорошо. Я находил людей, которые могли меня полюбить (тут у меня трудностей не случалось), но был так напуган смертью и бессмысленностью существования, что сам разрушал собственные отношения. Для того чтобы отношения стали хорошими, нужно уважать человека, который тебя любит. Но как я мог почувствовать уважение к кому-то, кто влюблялся в кучу самовоспроизводящихся молекул? И почему вообще существование человечества или Вселенной имело хоть какой-то смысл (пускай он и не зависел от меня)? Часть меня полагала, что все это — и моя жизнь, и поиски любви, и мир вокруг — было важным, а другая часть считала, что верить в важность всего происходящего со мной — глупо. Если посмотреть на эту же проблему с когнитивной точки зрения, то ни одна из моих любимых теорий — ни материализм, ни монизм, ни буддизм — не придавала смысла жизни и живущим ее людям (включая меня самого). Даже если бы я предложил своей девушке прямо сейчас убежать со мной в Новый Орлеан, чтобы вместе писать там романы, какое значение имел бы ее ответ, окажись мы оба всего лишь частями первобытного сознания, или элементами дао, или наборами атомов?

Сейчас я понимаю, что все мои юношеские терзания были попытками найти связь. С интеллектуальной точки зрения, я пытался уложить все вокруг в стройную теорию Вселенной и моего места в ней, а с эмоциональной — наладить связь с людьми, но мысль о том, что суть обеих попыток была одной и той же, ускользала от меня. Я хотел понять мир и перестать чувствовать себя одиноким, но не видел связи между этими двумя желаниями.

Я не чувствовал не только горизонтальной связи (со своими современниками), но и связи вертикальной (с предками). Когда моя мать и родители моего отца переехали из Восточной Европы в современную Америку, они отказались от традиционного иудаизма. Мне было тяжело встречаться с дедушкой Вольфом и бабушкой Гасси, которые родились в Галиции, и разговаривать с ними на идиш. Если бы у нас была машина времени и мы смогли бы собрать за одним столом всех родственников семьи вплоть до брата Моисея, бабушка с дедушкой отлично бы вписались, а вот мы с папой выглядели бы незваными гостями. Мы зажигали свечи на Хануку, но не верили, что Вселенная была сотворена любящим и разумным Богом. Частично это объясняется смертью моего брата Энди, а частично тем, что каждый день, открывая New York Post, мы видели заголовки вроде «Змея сбежала из террариума и проглотила младенца». Такие вещи заставляют сомневаться в существовании Божьей любви.

Окончив колледж, я начал работать секретарем в юридической фирме в Мидтауне. Вместо обеда я обычно ходил в библиотеку. Однажды я нашел там книгу Гершома Шолема «Основные течения в еврейской мистике» (Major Trends in Jewish Mysticism), в которой он рассуждает о концепции Ицхака Лурии, пытавшегося объяснить, каким образом в мире способны сосуществовать добрый Бог, синдром Дауна у моего брата Энди и змеи, глотающие детей: «Если Бог — “все во всем”, как могут существовать вещи, которые не являются Богом? Как Бог может сотворить мир из ничего, если не существует этого ничто? <…> Лурия утверждает, что для того, чтобы создать мир, Бог должен был как бы освободить в Себе самом место, покинув некую область, род мистического предвечного пространства, дабы вернуться в акте творения и откровения».

Значит, если верить Лурии, все это время я проводил свою жизнь в шкафу, который одновременно находился в Боге. И темно там было потому, что Он выключил внутри свет, но так, чтобы однажды человечество снова смогло его зажечь. Эта идея мне понравилась. Но кто такой Ицхак Лурия, спросил себя я, и почему я ничего не слышал о нем раньше?

С вопросом, кто он такой, проблем не возникло. Оказалось, это был каббалист43, живший в Израиле сразу после уничтожения иудейской диаспоры в Испании, торговавший перцем, а затем 12 лет занимавшийся медитациями в небольшой хижине на берегу Нила.

Потом он вернулся в Израиль, полтора года обучал небольшую группу последователей в галилейском городке Цфате и умер от холеры в возрасте 38 лет вместе со всей своей семьей. А не слышал я о нем по двум причинам. Иудеи-реформисты считали его средневековым сумасшедшим, который нес всякую чушь о перерождениях, множественности вселенных и душ, а также о биологической природе Бога, — в общем, апологетом всего, что они ненавидели в иудаизме. Для ортодоксальных иудеев он был глубочайшим из мистиков, обновленной душой, невероятно святым (его даже прозвали Ари, то есть «святой лев») и одновременно невероятно опасным человеком. Судя по всему, для этого были основания, если учесть, что идеями Лурии вдохновлялись такие одиозные личности, как темный маг Алистер Кроули, а через него — пионер воздухоплавания и волшебник Джек Парсонс, а через него — создатель существующего сегодня культа Рон Хаббард. Кроме того, один из радикальных последователь идей Ари, которого звали Натан из Газы, объявил, что грех необходим для спасения, провозгласил иностранца по имени Шабтай Цви мессией и почти треть иудеев того времени обратил в свою веру. В итоге Шабтаю пришлось принять ислам для спасения собственной жизни. После этого фиаско защитники традиционного иудаизма решили спрятать учение Ари подальше. Для того чтобы изучать его труды, мужчина должен был быть женат, иметь двоих детей, знать закон и достигнуть возраста 40 лет.

Время шло. Я стал писателем-юмористом, женился, завел детей (и назвал своего сына Ари в честь Ицхака Лурии), но моя душа продолжала напоминать вывихнутый сустав — те кости, которые не сходились вместе, пока я был подростком, в итоге так и не срослись. Затем, когда я начал чувствовать, что пустота внутри меня становится шире, я познакомился с наставником из Иерусалима, который считал себя прямым последователем традиции Ари, — бывшим жителем Лос-Анджелеса, происходившим из сирийской семьи и впоследствии переехавшим в Израиль; его звали Авраам Саттон. Я прочитал и прослушал все, что ребе Саттон говорил об Ари, съездил в Цфат, чтобы оросить слезами его могилу, перестал водить машину по субботам и начал носить такую огромную кипу, что от меня стали шарахаться родные и коллеги. С тех пор прошло пять лет, и я пишу это без кипы на голове. Хотя я до сих пор не работаю по субботам, я стал гораздо большим плюралистом, уже не смущаю людей своим внешним видом и в целом ассимилировался в либеральном американском обществе. Здесь у читателя может возникнуть проблема, с которой мы уже сталкивались, когда я говорил о своем детстве и юности. Почему вы должны верить мне сегодняшнему, а не мне из прошлого? Возможно, тот я, который придерживался традиционного уклада, был прав, а теперешний я просто отступил от нормы. Но какой бы вариант меня вам ни нравился больше (увы, оба они были и остаются поглощенными самими собой), важно, что Ари — часть моей истории, а теперь, когда вы это прочитали, — и вашей тоже. Все дело в том, что и ваша, и моя история призваны найти место для Санты в современной жизни, или, если говорить более абстрактно, интегрировать древние и современные способы мышления. Ари в силах помочь нам в этом, потому что все его идеи — гибриды, состоящие наполовину из мифов, наполовину из логики. Если вы попытаетесь свести его учение к чему-то вроде аналитической философии, то они просто утекут сквозь ваши пальцы и окажутся бессмысленными. Но если вы подключите логическое мышление, воображение и эмоции, то учение Ари позволит вам наладить коммуникацию между разными частями вашего сознания.

Начнем со слова, которым Ари обозначал все сущее. Он называет его ein sof, что переводится с арамейского как «безграничное» или «бесконечное». Мы не можем сравнить сущее ни с чем, потому что ничего больше нет. Если бы было что-то еще, то между этим чем-то и сущим находилась бы граница, а сущее безгранично. Мы не можем представить себе бесконечное сущее, потому что тогда нам пришлось бы сравнить его с чем-то другим, а ничего больше нет. Бесконечное включает в себя все. Значит ли это, что Бесконечное являет собой совокупность материи в пустом пространстве? Нет, потому что, кроме материи, оно включает в себя и мысли, и воображение, и возможности, и то, из чего появились пространство и материя, и числа и т. д.

Исаак Ньютон был каббалистом. Английский философ Джон Локк вспоминает рассказы Ньютона о том, что Бог создал Вселенную, удалившись из определенной ее части. Это чисто лурианская концепция. До того как стать отцом современной физики, Ньютон провел много лет за изучением пропорций Иерусалимского храма. Для каббалистов они имеют огромное значение, так как каббала считает храм физическим аналогом множества слоев человеческой души и окружающего мира.

Ньютон описывает свое отношение к Бесконечному в следующих строках: «Не знаю, как меня воспринимает мир, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, который развлекается тем, что время от времени отыскивает камешек более пестрый, чем другие, или красивую ракушку, в то время как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным».

Строго говоря, с логической точки зрения рассуждать о Бесконечном не имеет смысла. Оно находится за гранью нашего понимания, а значит, мы не можем о нем думать. Как сказал Фрэнк Рамсей, обращаясь Витгенштейну, «если что-то нельзя выразить словами, то это нельзя выразить и свистом». Тем не менее если бы когда-то в прошлом мы сказали, что реальность ограничена существующими на данный момент концепциями, мы были бы неправы.

Что же нам делать с этим противоречием? Думаю, единственное, что мы можем сказать о Бесконечном наверняка, — что оно вмещает в себя все представления и концепции, которые могут когда бы то ни было появиться у вас или у других людей.

Предположим, в детстве вы часто читали поэтов эпохи романтизма — Блейка, Вордсворта, Шелли и т. д. Теперь вы уверены, что природа — это живое существо, а все люди — братья. Но однажды вы встречаетесь с последователем Айн Рэнд, бессердечной писательницы, которая учит, что мир представляет собой бесчувственную машину, а единственные честные отношения между людьми — это отношения подчинения старшему. Вы глубоко вчитываетесь в книги Айн Рэнд, они переворачивают ваше сознание и открывают для вас новые подходы к людям и реальности в целом. Прочитав достаточно ее романов и как следует обсудив их содержание за чашечкой кофе со своим новым единомышленником, вы начинаете смотреть на мир с точки зрения Айн Рэнд. После этого вы двое знакомитесь с простым и честным парнем из глубинки, который говорит, что вы погрязли в городской жизни и книгах и не понимаете, что такое настоящая жизнь: смена времен года, умение обращаться со скотом и инструментами, способность выжить на природе в любую погоду. Знакомство с фанатом Айн Рэнд действительно стало для вас откровением, но не научило вас справляться с другими, не менее впечатляющими идеями. Что озарит вас в следующий раз? Может быть, вы встретитесь с ироничным и утонченным принцем Ганы? Или познакомитесь с политиком, который точно знает, как провести законопроект через Законодательное собрание штата Нью-Йорк? Или вашим новым другом станет морская черепаха? Вселенная настолько всеобъемлюща, что вы не знаете даже собственных границ, а также не можете себе представить, как вы будете себя чувствовать, если они исчезнут. Бесконечное — это Вселенная с исчезнувшими границами. Она непостижима — еще одно философское понятие, означающее, что вам никогда не удастся ее познать. Дело не в том, что это сложно. Это невозможно в принципе, потому что для того, чтобы что-то постичь, его нужно каким-то образом контролировать, а вы способны управлять разве что крошечной долей Бесконечного. Если вы захотите сравнить Бесконечное с чем-то, то вам придется использовать для сравнения всю Вселенную, а также все, что в ней существует, будет или могло бы существовать, то есть все прочие грядущие и возможные вселенные.

Это утверждение не очень-то проясняет дело, правда? Вряд ли я сумею понять концепцию Бесконечного, если буду сравнивать его с ним самим. Мне нужно найти способ почувствовать собственную связь с Бесконечным, вообразить его или познать, используя только тот мозг и то тело, которые у меня имеются. И тут Ари говорит: «О’кей. Ты сможешь. Для этого нужно сравнить Бесконечное с тремя объектами: с деревом, с человеком и с семьей».

Ари очень любил деревья. Он придумал новые церемонии для празднования Ту би-Швата, «Нового года деревьев», и назвал свою работу «Древо жизни». Так же называлось дерево в Эдемском саду, на котором росли плоды бессмертия. И это дерево — очень удачный образ для обозначения Бесконечного.

Во-первых, оно живое. Будучи также живыми существами, мы можем понять его на неконцептуальном уровне. Нам знакомы рождение, цветение и увядание, потому что они присутствуют и в нашем собственном жизненном цикле. Во-вторых, дерево имеет так называемое фрактальное самоподобие. Оно состоит из веток, которые состоят из более мелких веток, которые похожи на большие ветки. Если смотреть на участок дерева под микроскопом и постепенно увеличивать изображение, можно увидеть все более мелкие детали. Это похоже на береговую линию, которая состоит из бухт и полуостровов, которые, в свою очередь, сами имеют бухты и полуострова. На многих уровнях описания такое самоповторение продолжается до бесконечности. Дерево — это одновременно единая и безграничная система. В-третьих, между целым деревом и его частями имеются динамические взаимоотношения. Мы можем воспринимать дерево одновременно обоими полушариями мозга: левое будет отвечать за составные части, а правое — за ощущение живого организма в целом. Дерево имеет вертикальную ось симметрии и гомеостатические механизмы, позволяющие материи и энергии циркулировать сверху вниз и снизу вверх. Такая вертикальная интеграция также характерна для нашего восприятия действительности, которое, как я уже говорил ранее, представляет собой совокупность познания, воображения, эмоций и физического аспекта нашего существования.

На дереве Ари было изображено десять цветов. Почему именно десять? На самом деле это так называемые сферы. Сфера представляет собой определенную область, до которой сокращается Бесконечное, чтобы мы могли вступить с ним в контакт. Обычно в описании такого дерева используется слово «сефира», которое переводится с иврита как «число», а также является однокоренным слову «сапфир». Но лично я предпочитают называть сефиры сферами из-за очевидных математических и языковых аналогий (например, «сфера влияния»), а еще потому, что эти слова звучат похоже. Когда мы смотрим на небо, то видим бесконечное голубое пространство. Легко представить себе, будто это гигантский сапфир. Небо безгранично, но вы можете видеть его по-разному в зависимости от времени суток и своего настроения. Точно так же воспринимаются и сферы — определенные типы бесконечности. Сферы родственны цифрам, потому что десять сфер, как и десять цифр, можно сочетать бесчисленным количеством способов. Точно так же, как любое число сводится к нулям и единицам, сферы тоже делятся на два компонента — пустое пространство и сияющий в нем свет.

Но давайте вернемся к истории моей жизни. Я мечтал найти способ, который помог бы мне связаться с окружающим миром на интеллектуальном уровне, с другими людьми — на эмоциональном, а затем соединить два типа связи. Именно это и делает Ари при помощи своих сфер. Вот как оно работает. Одна из сфер называется Хесед, что я предпочитаю переводить как «дарение». Она обозначает то, каким образом Вселенная представляется нам, когда мы чувствуем благо окружающего мира. Вселенная предстает перед нами в качестве подарка. Еще одна сфера, Гвура, означает суд, силу и ограничение. Я бы перевел ее название как «рисование черты». Под этим подразумевается создание границ, которые позволяют нам воспринимать реальность практически. Когда мы пытаемся понять сущее, мы испытываем безграничную силу дарения, которая слишком велика, чтобы мы могли ее осмыслить. Нам нужен способ принять дар, интегрировать его в свою жизнь и далее существовать с ним. Для этого мы и рисуем черту. Каждый человек, как дерево, переживает постоянно сменяющие друг друга циклы роста и стабилизации. Если правильно подойти к самоанализу, можно даже подсчитать годовые кольца своего жизненного дерева и рассмотреть его во всех подробностях.

Но чередование дарения и рисования черты также описывает наши взаимоотношения с другими людьми. О людях, которые находятся в плохих отношениях друг с другом, мы говорим, что они «переходят все границы». То есть им не хватает рисования черты. Каждая секунда нашей жизни, каждое наше переживание имеет аспект избыточности и аспект ограничения, благодаря которым мы испытываем то, что испытываем. В отношениях с другим человеком мы постоянно колеблемся между двумя вариантами действий: быть открытым для будущего, прощая человека за то, что он совершил в прошлом, — и требовать от того же человека принятия ответственности за свои действия. Значит ли это, что наше сознание постоянно пребывает в шизофренических метаниях между прощением и призванием к ответу? Значит ли это, что никто из нас не может определиться, любить нам другого человека или ограничивать его? Нет, так как, по словам Ари, оба аспекта могут достичь оптимального динамического баланса. Он представляет собой еще одну сферу, которая называется Тиферет. Часто это название переводят как «красота и величие», но я предпочитаю вариант «давать и принимать». Просто запомните, что в фазе «давать и принимать» дела идут лучше всего.

Это немного похоже (но одновременно и непохоже) на то исчезновение противоположностей, которое Уильям Джемс испытывал под влиянием закиси азота.

Как и мир его наркотических галлюцинаций, эта система не поддается логическому осмыслению. Никогда нельзя знать наверняка, какое сочетание дарения и рисования черты будет оптимальным. Но отсюда вовсе не следует, что мы ничего не можем сделать или сказать на этот счет. Отчего бы нам не занять определенную позицию в динамическом балансе противоречий в течение собственной жизни? Как советует Ари, дарение в этом сочетании должно перевешивать. Мы понимаем, что наш мир представляет собой смесь любви и ограничений, но любви нам хочется больше, и потому мы должны жить соответствующим образом.

Даже если мы не знаем, как разрешить этот парадокс, мы можем воплотить решение в своей жизни. Например, знаете ли вы, как евреи завязывают шнурки? Мой прапрадед был лесничим на службе у императора Австро-Венгрии, и я всегда хотел узнать, как это произошло. Почему император решил нанять еврея, чтобы тот присматривал за его лесами? И вот однажды я поехал в Цфат, посетил могилу Ари, совершил омовение в ледяной воде ритуальной купальни, пришел на ужин с другими каббалистами и услышал от них эту историю. Оказывается, как-то раз к императору пришла делегация евреев-реформистов и попросила его прекратить поддерживать ортодоксальных евреев. Те, мол, погрязли в бессмысленных ритуалах и нелепых законах. Они даже шнурки завязывают по особым правилам! Император заинтересовался — если где-то было написано, как правильно завязывать шнурки, то он хотел об этом узнать. Видимо, он также посчитал, что раз уж евреи настолько дотошны, то им можно поручить любую работу. Как бы там ни было, император дал евреям (включая моего прапрадеда) работу при дворе.

Так как же нужно завязывать шнурки? Это правило представляет собой практическое применение или воплощение учения Ари. Сначала надевается правый ботинок, потому что дарение в жизни должно преобладать, а затем левый, обозначающий рисование черты. После этого завязываются шнурки на левом ботинке, что символизирует уменьшение ограничений, чтобы они не мешали вам видеть окружающий мир. Наконец, завязываются шнурки на правом ботинке, чтобы преумножить дарение. Воплощение системы сфер в ритуалах и с определенными целями является ключевым элементом учения Ари. Мы соединяемся с его концепциями через сознание, воображение и тело, а они выражаются на умственном, эмоциональном и ритуальном планах.

Как и теория типов лорда Рассела, сферы Ари представляют собой бесконечно разветвленную систему: мы можем рисовать черту для дарения, и осуществлять дарение для рисования черты, и осуществлять дарение для рисования черты для дарения.

Как это работает? Предположим, мой друг просит одолжить ему денег, и я соглашаюсь. По сути, совершаю акт дарения. Я перевожу определенный объем материальных благ на его счет в банке. Но присутствует ли здесь акт рисования черты? Разумеется. Я даю ему только то, что он попросил, а не все деньги, что у меня имеются, то есть ограничиваю свой поток дарения. Решение одолжить ему определенную сумму денег, а не все мои сбережения и последнюю рубашку в придачу, означает, что я рисую черту. Но предположим, что я согласился одолжить ему денег только потому, что совесть подсказывает мне не быть слишком скупым. Это значит, что я ограничиваю свое ограничение на дарение. С другой стороны, я могу решить, что не стоит одалживать другу слишком крупную сумму, ведь это поставит его в неловкое положение. Теперь перед нами акт дарения для рисования черты, ограничивающей дарение, плюс самая малость принципа «давать и принимать». Не правда ли, сложно? На самом деле эту цепочку можно продолжать до бесконечности, потому что наши переживания постоянно усложняются и углубляются.

Предположим, Джейн обидела Джо, а затем пришла к нему и спросила: «Джо, ты меня прощаешь?» Джо отвечает «да», и этот ответ мы характеризуем как дарение. Но мы понимаем, что Джо не всегда говорит правду, да и Джейн не так уж уверена, что он действительно больше не держит на нее зла. Так что она может задать вопрос еще раз, а Джо — снова на него ответить. Теоретически Джейн способна просить прощения бесконечное количество раз, а Джо — столько же раз отвечать ей «Да, прощаю». На самом деле мы можем доказать, что количество таких вопросов в состоянии дойти до бесконечности. Если бы Джейн знала, что на извинения существуют ограничения и Джо может простить ее только семь раз, она бы имела все основания сомневаться, действительно ли она прощена, — ведь он ответил «да» лишь установленное количество раз.

Итак, мы разобрались, почему сфера дарения является бесконечной. Но почему бесконечны способы взаимодействия между сферами? Потому что Джо не всегда обязан совершать акт дарения и говорить «Да, я тебя прощаю». В некоторых случаях он может ответить «Нет, я не прощаю тебя», то есть нарисовать черту, или предложить разобраться с проблемой вместе, то есть совершить акт, характерный для сферы «давать и принимать». Любой из этих ответов может, в свою очередь, обидеть Джейн, и тогда уже Джо придется извиняться. Джейн также имеет на выбор один из трех вариантов ответа: «Я тебя прощаю», «Я тебя не прощаю» и «Давай подумаем над этим вместе». Три сферы способны сочетаться бесконечно, и, если присмотреться, мы можем заметить их где угодно.

Однако если мы решим придерживаться только одной сферы, у нас ничего не выйдет. У меня есть друг, который много лет не мог завести ребенка, потому что двое его старших братьев были бездетными. Он боялся, что если добьется семейного счастья, то оскорбит их и опозорит перед всем миром. Можно сказать, что он действовал исключительно из сферы дарения и делал все, чтобы не рисовать черту, отделяющую его от братьев. Не осуждая их, он слишком строго относился к себе. Он считал, что в его искреннем желании счастья есть что-то постыдное! Попытка придерживаться исключительно дарения забросила его глубоко в другую сферу. Этот же эффект можно заметить и в большем масштабе. Культурный релятивизм, к примеру, основывается на стремлении избежать высокомерного отношения граждан метрополии к представителям других народов. Но если вы — женщина в традиционном обществе, которую застали обнимающейся с мужчиной, и ваши собственные сестры и подруги готовы побить вас камнями, искреннее желание местных представителей западной культуры не осуждать их поведение вряд ли вам понравится.

То, как Ари представляет знание, кажется мне шагом вперед от корреспондентной теории истины, о которой мы уже говорили ранее. Эта теория позволяет нам выйти за пределы Вселенной и создать ее связный образ в своем сознании. Если же он окажется несвязным, значит мы имеем нечеткие представления о мире и должны прояснить их. Ари, наоборот, считает нас частью растущего дерева, которое расширяется во всех направлениях. Чем больше мы думаем, тем выше и шире становится дерево. Соответственно, наши размышления не сокращают количество противоречий, а увеличивают его. Если же мы хорошо сыграем теми картами, которые нам сдали при рождении, и будем жить целостной и связной жизнью, то в результате избавимся от противоречий и научимся добиваться успеха в большем количестве ситуаций и плодотворно сотрудничать с большим числом людей. Если теория Ари верна, то становится понятно, почему в нашей жизни так много парадоксов. Никому не дано найти единственно верный баланс между интуицией и логикой. Никто не может знать наверняка, стоит ли проявить любовь к другому человеку, рискуя оказаться жертвой манипуляции, или отстраниться от него, рискуя остаться в одиночестве. Никто не знает, истинно ли его смирение или же он втайне гордится им (а это отнюдь не смиренный поступок). Никому не ведом ответ на вопрос «Должны ли мы взаимодействовать с миром, чувствовать его или думать о нем?». Подход Ари помогает нам понять, что чем больше у нас появляется вопросов без ответов, чем больше мы видим парадоксов, которые не можем разрешить, тем лучше мы проживаем свою жизнь. Все мы — части огромного цветущего древа жизни. Каждый парадокс — это не симптом проблемы, а признак успеха.

Глава 14

Лицо вопроса

Логик и даосист Рэймонд Смаллиан рассказал мне отличную историю про Будду. Однажды Будда пришел в какой-то город и пообещал ответить каждому из местных жителей на один вопрос. Некий мужчина не хотел упустить такой уникальный шанс. Он долго раздумывал, а затем спросил Будду: «Что мне лучше всего у тебя спросить и какой будет ответ?» Будда сказал ему: «Ты и задал свой лучший вопрос, а вот и мой ответ тебе».

На основании только что рассказанной истории я придумал загадку: «С этого обычно начинаются вопросы, но на сей раз им заканчивается ответ. Что я имею в виду?» Ответ у нее такой: «Это слово “что”».

Мой любимый нацистский философ Мартин Хайдеггер однажды сказал, что человек представляет собой существо, которое волнует вопрос «что это?». Для обозначения людей он использует слово Dasein — с немецкого оно приблизительно переводится как «существо “там”». Но Хайдеггер точно так же мог бы назвать всех нас «существо “где?”», потому что мы в чем-то похожи на пустое пространство, описываемое Ари, — мы пытаемся лучше узнать себя не при помощи более точных определений или новых фактов, а через более глубокие вопросы. Вопрос «Что я такое?» — не пустая риторика, а наша исключительная характеристика. Только мы способны задать себе вопрос о собственном существовании.

Ари называет сферу мудрости словом «Хохма», и каббалисты возводят это название к выражению koach ma — «сила вопроса “что?”». Теперь, когда мы прошли и через Бесконечное, и через сферы, до которых оно себя низводит, и через печали и радости моей жизни (которая, после того как вы прочитали эту книгу, стала частью вашей жизни), пора задать главный вопрос: «И что?»

Что нам делать с Бесконечным? Или, иными словами, что нам делать с собственными жизнями, которые целиком состоят из борьбы с ограничениями, иногда заканчивающейся победами, но чаще — поражениями, в то время как мир вокруг нас — безграничен? Почему это имеет значение? Как мы можем размышлять о пределах нашего мышления? Психологи часто говорят о когнитивных ограничениях — крошечных участках нашего мозга или сознания, которые заставляют нас видеть оптические иллюзии, или неправильно воспринимать время, или слышать два разных звука как один. Мы можем вспомнить и животных, которые являются ограниченной версией человека, и пациентов с психическими заболеваниями, представляющих собой ограниченные версии психически здоровых людей. Есть ли конец у этого разговора о границах? Поймем ли мы когда-нибудь, кто мы такие и что существует вокруг нас?

Мы снова сталкиваемся лицом к лицу со словом «что». Что существует и что оно значит? Само предложение «Мы снова сталкиваемся лицом к лицу со словом “что”» можно истолковать тремя разными способами. Во-первых, оно относится к вопросу «Что мы такое?». Об этом мы уже немного поговорили. Я рассказал вам о тараканах в собственной голове, чтобы вы могли почувствовать, что в чем-то похожи на меня, а в чем-то отличаетесь, и стали вместе со мной единым «мы». Второй способ истолкования — это вопрос о том, что мы изучаем при помощи нашей философии и науки: «Что существует?» Подход Ари позволяет нам увидеть и третий аспект. Раз уж мы сталкиваемся с вопросом «что» лицом к лицу, то нужно поговорить и об этом лице.

Можно ли так делать? Если мы представим, что у Бесконечного есть лицо, не нарушим ли мы таким поступком сразу и принципы современного мышления, и древнюю иудейскую заповедь «Не сотвори себе кумира»? Не будет ли это означать, что мы вернулись в прошлое и снова верим в невидимого супермена, который живет на небе? Не откажемся ли мы тем самым от современности и не примем ли миф как реальность?

Давайте-ка посмотрим на слово «принять». Наше сознание воспринимает что-то, а тело — принимает. Слово «воспринять» относится к умственной деятельности, а «принять» — к физической. Человек может сказать, что он принимает реальность своим телом или воспринимает ее своим мозгом. Вот почему десять сфер часто изображают в виде человека: например, сферы «Дарение» и «Рисование черты» отвечают за его руки, которыми он может обнимать, а сфера «Давать и принимать» — это его сердце. В любом случае восприятие означает принятие внутрь себя. Так как Бесконечное бесконечно, оно равно удалено и от нашего сознания, и от наших рук или ног. Или, если посмотреть на ситуацию под другим углом, Бесконечное должно иметь возможность ограничивать себя. Если б оно было не способно так делать, это означало бы, что у его действий есть границы.

Но лица — разве это не слишком?

Ари называет Лицами все человекоподобные проявления, через которые Бесконечное предстает перед нашим сознанием. По сравнению с более старыми каббалистическими учениями это инновационный подход, который и делает то, о чем говорил Ари, таким опасным и возмутительным как для традиционных иудеев, так и для деятелей эпохи Просвещения (между первыми и вторыми, по словам Вебера, больше общего, чем кажется на первый взгляд). Если бы мы сказали человеку эпохи Просвещения, что у реальности есть лицо, он бы просто посчитал, что мы проецируем на него свои инфантильные потребности и желания. Если бы мы сказали ортодоксальному еврею, что у Бога есть лицо, мы бы нарушили вторую заповедь. Каббалистам приходится очень осторожно описывать свои представления о Божественной реальности. Ребе Моше Хаим Луццатто, итальянский толкователь Ари, который всю жизнь провел на грани отлучения, утверждал, что тот вовсе не творил себе кумира.

«[Сферы] могут сиять сильным или приглушенным светом, — говорил Луццатто. — Они способны принимать любые формы и внешний вид, но на самом деле не имеют ни того ни другого. Они лишь проявляются в определенной форме или подобии, но тот, кто исследует их, понимает, что они полностью зависят от наблюдателя, как сказано в Писании: “Я говорил к пророкам, и умножал видения, и чрез пророков употреблял притчи” (Осия, 12: 10). По своей сути [сферы] — это силы, организованные в определенной последовательности, взаимозависимые, действующие по своим разнообразным законам, влияющие друг на друга для поддержания замысла их создания в идеальном состоянии».

Луццатто утверждает, что при помощи образов, возникающих в нашем сознании, мы пытаемся понять суть Бесконечного, а не то, как оно выглядит на самом деле, потому что оно ни на что не похоже. Оно безгранично в себе самом, а внешний вид уже является ограничением, ведь он означает соответствие определенному состоянию мозга и зрительной системы.

Нейрофизиология лишь недавно объяснила, почему в некоторых случаях мы реагируем на лица, а в других — нет. В своей книге «Поливагальная теория» (The Polyvagal Theory) Стивен Порджес описывает такую реакцию на основании новой теории парасимпатической нервной системы, которая позволяет ему разобраться с так называемым парадоксом блуждающего нерва. Суть состоит в том, что наша сложная кора больших полушарий — сравнительно недавний продукт эволюции, располагающийся поверх древней нервной системы, которая пронизывает все наше тело. Одним из самых крупных контактов, соединяющих тело и мозг, является блуждающий нерв, идущий от черепа к лицу, гортани, сердцу и желудку.

Парадокс заключается в том, что один и тот же нерв замедляет скорость сердцебиения в периоды отдыха и переваривания пищи и вызывает критическое падение частоты сердечных сокращений во время брадикардии. Ответ, предлагаемый теорией Порджеса, состоит в том, что нервные импульсы могут идти от стволовой части мозга к органам по блуждающему нерву двумя путями: более быстрым, на котором аксоны нервных клеток изолированы белым жирообразным веществом под названием миелин (миелинизированный блуждающий нерв), и более медленным, на котором такая изоляция отсутствует (немиелинизированный блуждающий нерв).

Если добавить к этому симпатическую нервную систему, то мы получим целых три способа, при помощи которых мы по-разному реагируем на жизнь.

Медленный путь, задействующий немиелинизированный блуждающий нерв, применяется в экстремальных травматических ситуациях — например, если за вами, разинув пасть, гонится большая белая акула на скорости 40 миль в час. В таких ситуациях мы притворяемся мертвыми, снижаем наш метаболизм до минимума и надеемся, что опасная ситуация пройдет сама по себе. Если вы — медлительная рептилия, то это сработает, но если вы — млекопитающее с высокой потребностью в энергии, то резкое падение метаболизма может привести к вашей смерти.

Симпатическая нервная система тоже включается в тех случаях, когда мы напуганы, но она не подавляет все процессы в теле, а переводит его в боевой режим. Мы перестаем связно мыслить, забываем о прошлом и будущем, а также, что особенно важно для нашего рассудка, теряем способность выражать сложные чувства мимикой и распознавать их на лицах других людей. Мы также утрачиваем возможность слышать человеческие голоса, и наш собственный голос становится менее человеческим — мы пищим, или хрипим, или вовсе немеем на время. Видимо, вся политика строится на том, чтобы убедить людей слушаться свою симпатическую нервную систему.

Третий нейронный путь, миелинизированный блуждающий нерв, останавливает действие симпатической нервной системы и выключает режим «бей или беги». В этом состоянии мы способны реагировать на изменения в мимике и голосе других людей и сами можем выражать эмоции лицом или голосом. Мы играем, смеемся, общаемся. Миелинизированный блуждающий нерв отвечает за наш сосательный рефлекс. Интересно, что Исаак Слепой, каббалист, живший примерно за век до Ари, говорил, что мы познаём высшие сферы, не размышляя о них, а всасывая их. Миелинизированный блуждающий нерв регулирует кости внутреннего уха таким образом, чтобы мы слышали низкие громкие звуки тише, а высокие — громче. Это объясняется тем, что наши далекие предки, первые млекопитающие, общались на «секретной частоте», которую не могли слышать динозавры.

«Развитие среднего уха позволило млекопитающим осуществлять коммуникацию на таких частотах, которые были недоступны слуху рептилий. В связи со специфическим строением костей рептилии в основном воспринимали лишь низкие частоты. Возможность слышать малоамплитудные высокочастотные звуки возникает при напряжении мышц среднего уха, фиксирующих цепь косточек. Этот механизм позволяет выделить высокочастотные звуки вокализации млекопитающих из фоновых шумов» (Порджес).

Сегодня мы можем автоматически включать и выключать эту секретную радиолинию у нас в голове, двигая косточками среднего уха. «Во время социального взаимодействия фиксация цепи косточек активно изменяет передающую функцию среднего уха, подавляет низкочастотные звуки и улучшает нашу способность распознавать особые типы вокализации. Однако за такую спецификацию приходится платить. Теперь нам сложнее распознавать звуки на низких частотах, которые издают хищники» (Порджес).

Мы используем миелинизированный блуждающий нерв для настройки восприятия, когда находимся в безопасности у себя дома (или в норе), но, если нас напугают динозавры, он не сработает. Когда миелинизированный блуждающий нерв активируется, мы начинаем слышать голоса и видеть лица, а когда он выключается — перестаем.

В свете достижений современной нейрофизиологии можно истолковать слова Ари о том, что у Бесконечного есть лицо, как совет реагировать на бесконечное с использованием миелинизированного блуждающего нерва. Когда мы говорим, что Бог имеет лицо, это не значит, что любой человек может выглянуть на улицу и увидеть там гигантские глаза, наблюдающие за ним.

Это было бы странно. Используя такое выражение, мы подразумеваем, что можем относиться к реальности, к текстуре собственной жизни тем же способом, что и к неявным, теплым, эмоциональным всплескам сознания, проявляющимся на человеческом лице. Мы слышим голос Бога, но не различаем слова. Мы ощущаем его присутствие, как чувствуем, что дом принадлежит кому-то, еще до встречи с его владельцем. Мы понимаем, что Вселенная — это наш дом. Или наша нора. Или наш шкаф с родительской одеждой.

Мне кажется, что построение параллели между современной нейрофизиологией и иудейским эзотерическим учением XVI века — это меньше, чем развитие любой из приведенных ранее идей, но больше, чем простая аналогия. Проведение таких параллелей возможно, потому что оба учения представляют собой попытки людей познать самих себя, а еще потому, что им обоим удалось избежать ошибок Декарта. И нейрофизиология, и эзотерика воспринимают человека как единое существо, считают знания результатом жизненной эволюции, а осмысление самого себя — ее этапом, который мы видим изнутри. Ари предполагает возможность расширения сознания, а нейрофизиология подтверждает существование определенных структурных элементов, демонстрирующих, что у нас есть левая и правая стороны (полушария) и, соответственно, более высокие и более низкие цепи обратной связи с окружающим миром.

Насколько я знаю, сам Порджес мог бы возразить так: «Что ж, даже если допустить, что миелинизированный блуждающий нерв позволяет нам воспринимать реальность как человеческое лицо, это ведь иллюзия. Мы берем часть нашего мозга, которая умеет распознавать эмоции там, где они существуют, и направляем ее внимание туда, где их нет. Это ошибочный путь». Но Ицхак Лурия мог бы ответить ему: «Почему при взаимодействии с миром мы обязательно должны выбирать кору больших полушарий, а не лимбическую систему? Если видение лица у реальности — это не более чем игра нашего мозга, то же самое можно сказать и о восприятии реальности как источника опасности, или сочетания нулей и единиц, или последовательности трехмерных объектов во времени и пространстве. Откуда нам знать, что Бесконечное действительно не играет с нами, не любит нас, не плачет о нас, не дразнит нас, не подмигивает нам, не улыбается, не хмурится и не говорит с нами?»

Без мозга и глаз мы бы не знали, как выглядит мир, а без мозга и ушей — как он звучит. Но его внешний вид и звучание зависят от того, как мы используем свой мозг. Если мы напуганы, мы не в состоянии реагировать на мимику и голоса других людей. Если мы жестоки к животным (подобно вивисектору Декарту), то мы не распознаем выражение их морд. Если мы погрязли в ужасе, то перестаем понимать мимику людей и животных. Аутисты не умеют читать эмоции на лицах собеседников. Ари говорит, что атеисты и материалисты ничем не отличаются от них, когда речь заходит о лицах Бесконечного. Они закрываются от настроений и эмоций Бесконечного, которые проявляются в человеческих жизнях.

Если вы не верите, что Бесконечное похоже на личность, спросите себя: «А что такое личность вообще? Похож ли на личность я? А моя собака?» Предположим, мне хочется секса, но я нуждаюсь в нем только как в физической разрядке. Значит, я рассматриваю личность (себя) всего лишь как паровой котел под слишком большим давлением, из которого нужно выпустить пар. Если я так представляю себе личность, что мешает мне поверить в антропоморфность Вселенной, то есть в то, что ее форма (morphos) напоминает человека (antropos)? Ведь под последним я понимаю всего лишь механическую систему. Или, предположим, я считаю, что человек — это один из видов животных, не более. В таком случае, с антропоморфистских позиций, я могу предположить, что и Бесконечное — тоже животное. Так ли это? Жизнь животного заключается в постоянном развитии и изучении окружающего мира. Так что — да, Бесконечное действительно похоже на животное, поскольку единственный способ познать границы неведомого — попытаться их достичь. Если же я романтик и считаю других людей загадочными и непостижимыми, то заявить, что Бесконечное похоже на человека, в моем случае означает признать, что оно непостижимо. Если я воспринимаю своего собеседника как независимый источник смысла и значений, совместно с которым я творю реальность, то персонализация Бесконечного будет означать, что оно тоже вовлечено в этот процесс.

На данном этапе кто-то из нас — вы или я, если у меня выдался плохой день, — может усомниться в том, что реальности что-то от нас нужно и что мы в состоянии находиться с реальностью (с жизнью, со Вселенной) в более глубоких отношениях, чем просто проецируя наши мечтания и желания на бесчувственную материю. Кто-то из нас может сказать, что к реальности логичнее всего применять подход «бей или беги», а реакции, проходящие по миелинизированному блуждающему нерву (коммуникации, игра, восприятие мимики и голоса), в данном случае бессмысленны. У реальности нет лица. Лица есть у людей.

Но так ли все обстоит на самом деле? У людей есть только мышцы, кожа и отверстия, через которые свет, воздух и пища попадают внутрь. Эти конструкции становятся лицами тогда, когда мы смотрим именно на лица и взаимодействуем с лицами. Точно так же Бесконечное не имеет лица до тех пор, пока оно не вступает в контакт с человеческим сознанием. Возможно, вы не хотите больше говорить о том, что Бесконечному от нас что-то нужно. Возможно, вы не согласны с тем, что у него есть план. Существуем только мы и наши случайные действия, скажете вы. Но почему? Назвать Бесконечное случайным, а не запланированным означает установить для него границы. И случайность, и упорядоченность являются конструктами человеческого сознания.

Тогда существует ли Бог? Некоторые говорят, что для того, чтобы описать веру в Бога, нужно составить список всех объектов во Вселенной: автомобилей, чизбургеров, гор, кварков и нейтронных звезд. Одним из пунктов этого списка будет сверхсущество, сотворившее все остальное, то есть Бог. Но Ари отрицает данный способ, ведь так мы ограничиваем Бога, а единственное, что мы можем знать о Нем наверняка, — это что Он безграничен. Когда Ари говорит, что Бог не входит в список всего сущего, он, по сути, выражает скорее атеистические взгляды. Еще один способ описать веру в Бога — это сказать, что на некоторые вещи следует реагировать эмоционально, задействуя миелинизированный блуждающий нерв. К таковым относятся люди, животные и наше восприятие жизни в целом. Ари считает, что это верный подход.

Итак, если Бесконечное обращает к нам свое лицо, то как оно выглядит? Ари выделяет два типа лица, которые он называет Arikh Anpin и Zer Anpin. Дословно эти выражения переводятся как «Долгое лицо» и «Короткое лицо», но слово «долгий» в данном случае означает «терпеливый» (как в слове «долготерпящий»). Лично я предпочитаю переводить эти фразы как «Нежное лицо» и «Вызывающее лицо». Ари ссылается на оба, пытаясь объяснить присутствие в мире зла. Почему бесконечно доброе и сильное существо создало мир, в котором New York Post каждый день пишет про мертвых младенцев? Хочется закричать этому существу: «Как ты могло!»

Луццатто, последователь Ари, утверждает, что, если бы в мире существовали одни только удовольствия, мы бы испытывали неловкость и стыд. Мы хотим чувствовать себя свободными, но если бы мы просто получали счастье даром от какого-то высшего существа, то очень скоро потребовали бы от него ограничений. В каком-то смысле мы желаем, чтобы в нашей жизни присутствовали не только успехи, но и неудачи, поэтому для неудач тоже должны существовать возможности.

Марсель Пруст выразил эту идею в следующих словах: «Обретение, воссоздание и познание реальности — несхожей с той, в которой мы живем и из которой мы все более и более устраняемся, когда наше условное, подменяющее ее познание становится медлительней, герметичней, — реальности, которую мы можем так и не узнать до смерти, реальности, которая и есть наша жизнь».

Пруст напоминает нам, что любая человеческая жизнь сопряжена с риском. Мы можем погрязнуть в банальности и умереть, так и не познав, что есть наша жизнь на самом деле. Генри Джеймс в своей новелле «Зверь в чаще» предупреждает нас, что банальность — это не единственный способ расстаться с жизнью. Главный герой рассказа мистер Марчер верит, что в какой-то момент жизни его уникальное, необыкновенное предназначение раскроется перед ним. Он так увлечен своей идеей, что не замечает любви лучшей подруги, а когда осознаёт это, оказывается поздно. Она умирает, а мистер Марчер понимает, что его необыкновенным предназначением было полностью утратить смысл жизни.

Когда мы волнуемся о том, что можем прожить жизнь зря, мы сталкиваемся с Вызывающим лицом Бесконечного. Это не значит, что сверхсильное существо гневается на нас. Это значит, что мы оцениваем собственную жизнь таким образом, что имеем шансы проиграть. Бесконечное бросает нам вызов, который мы можем принять или с которым можем не справиться. Когда мы сталкиваемся с Вызывающим лицом Бесконечного, мы чувствуем себя маленькими детьми в доме очень вспыльчивых родителей, которые постоянно хотят, чтобы мы хорошо учились и не дразнили младшую сестренку, и которые огорчаются и даже злятся, если мы их подводим. Не нужно представлять Бесконечное этаким великаном, который раздавит нас как букашек, если мы не будем вести себя хорошо. До тех пор пока мы не живем такой жизнью, которая является для нас наилучшей, на нас все время смотрит Вызывающее лицо. Именно оно порождает в нас чувство того, что миру требуется наша помощь, а мы уклоняемся от своих обязанностей.

Однако есть и еще один аспект жизни, и в нем нам не хочется ничего изменять. Это моменты чистого существования, за которые мы испытываем чувство благодарности: запах скошенной травы, глоток свежего воздуха, вид любимого человека. В таких вещах нам не нужно быть успешными или принимать вызовы. Это — проявления Нежного лица. Оно смотрит на нас каждый раз, когда мы чувствуем благодарность за свое существование, за то, что мы такие, какие есть, за мир вокруг.

Как соотносятся между собой Нежное и Вызывающее лицо? Точно так же, как выражения счастья и недовольства на вашем лице — это два проявления одного и того же, а не два разных человека. Ари не верит, что реальность можно разделить надвое, потому что такое деление тоже было бы ограничением. Гностики ошибались, говоря о «двух силах в раю». Ребенок не считает, что одна грудь его матери хорошая, а другая плохая. Нет разделения на Бога в небесах и Сатану на земле. Даже Создатель и его творение неразделимы. Жизненные сложности и радости представляют собой всего лишь выражения лица, разные настроения, в которых пребывает Бесконечное.

Но, учитывая сказанное, следует помнить, что Нежное лицо находится ближе к реальности Бесконечного, чем Вызывающее лицо. Что это означает? Как лицо может быть ближе к стоящей за ним реальности, если она бесконечна? Ари утверждает (или чувствует, или воображает), что желание Бесконечности состоит в счастье и свободе людей. Вызывающее лицо — всего лишь инструмент, задача которого — дать нам новые мгновения удовольствия и развития. Когда мы требовательно относимся к своим детям, желая, чтобы они выросли хорошими и успешными людьми, мы показываем им свое вызывающее лицо. Когда мы говорим им, что все равно будем любить их, что бы они ни натворили, мы смотрим на них своим нежным лицом, и оно куда точнее отражает наше истинное отношение.

Глава 15

Смысл всего

В самом начале книги я сказал, что если вдруг вы не верите в Санта-Клауса, выберите то, что считаете смыслом своей жизни (учитывая, что когда-нибудь вы умрете), и рассматривайте это в качестве вашего личного Санты.

На самом деле вопрос о смысле жизни состоит из двух: «В чем смысл жизни?» и «Каким образом у жизни может быть смысл?» Первый проще. Смысл вашей жизни, вероятнее всего, в том, в чем, по вашему мнению, он заключается. Если мафия решила захватить ваш квартал, вам необходимо как-то противостоять злодеям; если ваши интеллектуальные способности позволяют вам найти лекарство от болезни Альцгеймера — можете приступать к действию. Оба занятия — борьба с мафией и создание чудодейственного медикамента — наряду с бессчетным количеством других открыты для вас и могут стать смыслом вашей жизни. Куда более сложным вопросом является «Как наши жизни могут обладать смыслом? Почему это вообще имеет значение? Почему мир нуждается в изменении? Почему в нем существуют мафия, слабоумие и змеи, которые едят детей?». Ари отвечает на этот вопрос так: Бесконечное проявляет себя в качестве несовершенного мира, полного страданий, потому что только в таком случае наша жизнь обретает смысл, а без смысла она стала бы по-настоящему мучительной. Исправляя несовершенство мира и пытаясь создать рай на Земле, мы должны гордиться, а не испытывать стыд.

В некотором смысле, как сказал Ньютон Локку, Бесконечное сокращается, образуя очевидную пустоту, в которой мы можем действовать. Я говорю «очевидную», потому что сокращение Бесконечного представляет собой глубоко парадоксальную концепцию. Бесконечное должно уметь исчезать, чтобы создавать ограничения, но, даже когда оно исчезает, оно должно присутствовать. Если Бесконечное не способно исчезнуть и оставить нам немного места для наших действий, то оно ограничено. Но если оно может исчезнуть и перестать присутствовать, оно также ограничено. И да и нет. Это, как отметил Арье Каплан, послужило источником знаменитой загадки о том, способен ли Бог создать камень настолько тяжелый, что Он не сможет его поднять. Отношение Бесконечного к нам подобно отношению мужа к жене в «Дарах волхвов» — нельзя задумываться излишне много о даре свободы, который оно нам дает, иначе тот исчезнет. Смысл жизни — лучший подарок, который может дать нам Бесконечное, и для этого ему нужно освободить нам немного пространства.

Это ответ слишком наивный? Или поверхностный? Или нелогичный? Может, и то, и другое, и третье — но для объективности нам нужно сравнить его с другими попытками понять, как у жизни может быть смысл. Существует несколько уловок.

Первая из них — отрицание самого вопроса. «Я работаю, чтобы получать деньги, на которые я содержу семью, потому что так надо. Что ты ко мне пристал? Отвали!» Некоторые придерживаются такого взгляда всю жизнь, а многие — бóльшую ее часть. Если этот вариант вас устраивает, никто не сможет ничего вам возразить. В каком-то смысле вы живете как животное. Если бы собака умела говорить и мы спросили бы ее, зачем она ест из кошачьего лотка, она бы ответила что-то вроде: «Потому что так надо. Зачем вы все усложняете?» Быть животным — хорошо. Не в том случае, конечно, если кто-то съедает его или делает обувь из его кожи, но на обыденном уровне некоторые животные, руководствуясь таким подходом, чувствуют себя прекрасно. Я ничего не имею против.

Второй ответ заключается в том, что вопрос «Зачем вообще что-то делать?» не имеет смысла. Таков подход логических позитивистов, с которыми мы уже встречались ранее: можно задавать вопросы вроде «Зачем надо надевать свитер в холодный день?», но нельзя спрашивать «Зачем я должен что-то делать?». Я считаю, что такое заявление трудно оспорить, но в него невозможно поверить.

Третий ответ заключается в том, что есть некое высшее существо, указывающее нам, что делать, и звучит он так: «Потому что этого хочет оно». Я всегда считал, что в такое невозможно поверить, потому что при подобном подходе самые интересные и уникальные черты человеческой природы — свобода, способность оценивать и критиковать — перестают играть какую-либо существенную роль.

Четвертый ответ заключается в том, что жизнь имеет смысл, потому что мы, люди, решили придать ей таковой. Следовательно, Вселенная делится на материю, по сути, бессмысленную, и на людей, которые обладают способностью свободно наделять что-то смыслом. Это вновь Декартова дихотомия «орел — акула» или «тело — разум», затрагивающая ту же самую проблему: как могут существовать подобные создания? Как те, кто обладает способностью наделять смыслом, живут в бессмысленном мире? И если есть существа, способные создать некую цель, что мешает им поменять ее? Если в какой-то момент они установят один принцип, могут ли они в следующий момент поменять его? И если да, то зачем им устанавливать принципы?

Потому, если вы склоняетесь к мысли, что подобного рода вопрос нуждается в ответе (признаюсь, я не в силах доказать, что это так), я считаю, что ответ Ари вполне можно расценивать как подходящий.

По аналогии можно сказать, что Бесконечное желает предоставить нам свою безграничность. Для этого оно создает физическую Вселенную, которая эволюционирует до появления существ, способных программировать себя самостоятельно, освобождаясь от биологических ограничений и культурных особенностей.

Эти существа (то есть мы) нуждаются в Бесконечном, но их ограниченность вынуждает их существовать в ситуации, при которой вещи имеют смысл. Потому Вселенная и является незаконченной, пронизанной красотой и ужасом — благодаря этому каждый из нас может исправить ее особенным образом.

Вот к чему мы пришли. Снимая ограничения и избавляя друг друга от страданий, мы накапливаем опыт, приходим к новым открытиям и осознаём себя как выражение Бесконечного. И оно — проявляясь через всех нас — продолжает оставаться безграничным. В этом и заключается смысл жизни и то, каким образом всё, включая нас, имеет смысл.

Почему так сложно? Почему нам потребовался настолько долгий путь? Я считаю, дело в том, что — подобно ситуации, когда нам необходимо исправить мир, собирая элементы воедино, — нам нужно изменить наше понимание мира, и у каждого из нас есть какой-то свой элемент.

Мы уже знаем, что Ари сравнивал Бесконечное с деревом и человеком; последняя его аналогия — с семьей. Как муж и жена, по-разному смотрящие на мир, объединяют противоположности продуктивным, созидательным образом, Бесконечное проявляет себя конечным образом, принимая форму различных людей с разными взглядами, которые при этом способны уживаться вместе, любить и создавать семьи. Они дерутся и убивают друг друга, но каждая война, каждый геноцид в истории человечества — лишь ссора за праздничным столом, только в более широком масштабе. Мы также воплощаем Бесконечное отношениями, растянутыми по времени и степеням родства. Мы участвуем в отношениях «братья и сестры», «дети и родители», «прадеды и внуки» и т. д. Степень нашей готовности и желания прощать обиды зависит от близости поколений. Если мы братья, мы не прощаем ошибок, стремясь к совершенству. Будучи родителями, мы ожидаем совершенства от наших детей, но осознаём также необходимость менять им подгузники. Что же касается наших внуков, мы не горим желанием подвергать их жизненным испытаниям — мы просто дарим им сладости. Великий парадокс заключается в том, что члены этой большой человеческой семьи любят и ненавидят друг друга и занимают все возможные позиции в рамках стоящих перед ними проблем.

Хотите — верьте, хотите — нет. Мне кажется, я в это верю, по крайней мере в хорошие дни своей жизни. И, что более важно, я решил для себя вопрос, с которого начал. Потому что Долгое лицо — аспект Бесконечного, который любит нас, что бы ни произошло, и который всегда наделяет нас благословениями и подарками, — кажется мне знакомым. Каббала описывает Долгое лицо как имеющее длинную седую бороду. Оно никого вам не напоминает — например, того, кто дарит нам подарки, заслуживаем мы того или нет? Такого, с добрым лицом и седой бородой?

Да это же Санта-Клаус!

Санта-Клаус — способ представления аспекта Бесконечного, названного Ари Долгим лицом, — длинное, сочувствующее лицо с белоснежной бородой до пояса, соединяющей мозг с сердцем.

Санта-Клаус существует? Да. Он — лицо, принимаемое Бесконечным, когда то являет себя человеческому сознанию.

Санта-Клаус — это ваши родители?





Почему бы и нет.

Но это еще далеко не все…

Безусловно, выглядит подозрительно, что Эрик Каплан, еврей, комик и философ, увлекающийся буддизмом, выдвинул гипотезу, представляющую собой смесь философии, мистицизма, юмора и иудаизма. Хуже того, он оставил в стороне одну из наиболее известных черт иудаизма — запрет на обращение других в свою веру, — напротив, он рассказывал всем желающим, что Санта — это концепт, разработанный каббалистом из Цфата, жившим в XVI веке. Неужели мы вновь вернулись к «моя “докси” — ортодоксальна, твоя — неортодоксальна»?

Я не убеждаю вас принимать эту смесь, сделанную по моему рецепту. Я всего лишь показываю вам, как я пришел к таким выводам, чтобы вы сделали собственные умозаключения. Мой разум и моя жизнь привели меня к той точке, в которой я могу более-менее успешно функционировать, объединяя свои размышления о логике, мистицизме, юморе и каббале. Если вы наполовину бельгиец, наполовину пакистанец, неверующий и работаете укротителем львов, я могу предположить, что ваш подход к рождественскому деду будет включать в себя элементы суфизма, атеизма, дрессировки и трудов Люка Санте. Я не говорю, что я не пытаюсь основать культ — конечно, пытаюсь. Быть главой культа — бесподобно, и любого, кто отказался бы от подобной возможности, я назову безумцем. Однако и вам тоже стоит создать собственный культ — я разрешу вам стать последователем моего, если вы пустите меня в свой.

Вне зависимости от того, примкнете ли вы к моему культу или организуете собственный, я считаю, что было бы весьма полезно и здраво рассмотреть вопрос о том, что существует или что верно в контексте жизни, которую мы хотели бы вести как личности и как общество в целом.

До этого момента, задавая вопросы «Санта существует?» или «Хочу я быть логиком или мистиком?», мы проецировали себя в будущее и рассматривали другие возможные состояния существования. Супермен Эдди, шлем, заставляющий верить в Санту, лодка Нейрата — все они связаны с представлением как путешествием в будущее, и мы пытались разными способами найти ответ на вопрос, какой именно билет мы хотим купить у всемирного исторического туроператора. Однако все размышления о будущем «я» подталкивают нас к более фундаментальному вопросу: как мы хотим воспринимать жизнь сейчас? И, к счастью, он проще остальных, потому что для ответа на него нам не нужно забираться в дебри философии или науки. Достаточно просто задуматься о текущем моменте и о том, как вы себя чувствуете — эмоционально, интеллектуально и физически. Для ответа потребуетесь вы целиком, а не только ваш разум.

Давайте попробуем.

Что вы хотите от каждой секунды жизни? Если бы миг мог продолжаться вечность, каким бы вы пожелали его сделать? Что будет в вашем списке предпочтений?

Что ж, прежде всего вам не следует пропускать этот единственный миг. Значит, вы бы захотели ощущение присутствия.

Что еще?

Захотели бы вы испытывать зуд? Нет. Тошноту? Едва ли.

Физическую боль? О, это было бы ужасно.

Скорее всего, вы бы захотели удовольствия. Неврология утверждает, что оно подразделяется на две категории: удовольствие при мысли о том, что, если мы все сделаем правильно, мы испытаем оргазм (или поедим), — оно вызывается дофамином, — и удовольствие от непосредственного наслаждения, вызываемое эндорфинами. Мне кажется, бесконечно испытывать ощущение, что удовольствие вот-вот наступит, — значит чудовищно обделять себя. Я бы не пожелал такого злейшему врагу, а до сего момента мои отношения с вами складывались нормальным образом. Поэтому лучше предпочесть второе.

Итак, первая попытка: если бы у вас остался всего один миг в жизни — либо длящийся вечно, либо после которого вам пришел бы конец (надеюсь, что все-таки первое, потому что вы мне нравитесь), — вы бы выбрали оргазм, то есть высокую концентрацию эндорфинов.

Или нет? Эндорфины определенно лучше удара по зубам. И тем более лучше выплат по кредиту. Однако большинство людей, у которых есть возможность напрямую контролировать уровень эндорфинов, принимая героин или оксикодон — его более дешевую версию, — отказались бы от такого варианта. Например, я. Мне доводилось испытать на себе действие оксикодона, когда у меня брали костный мозг для моего брата, и я был счастлив до абсурда. Я распевал радостные песни в госпитале для больных раком. Унизительно сознавать, что в твоей голове есть рубильник, меняющий грустное состояние на веселое, достаточно принять какие-то дурацкие таблетки, — поэтому я был очень рад, когда действие оксикодона закончилось. Люди, которые выбирают контролируемое повышение уровня эндорфинов — зависимость от героина или опиатов, — впоследствии оказываются не рады сделанному выбору. Это унизительная и жестокая форма рабства.

Однако в нашем мысленном эксперименте вы можете выбирать — например, взять оргазм и подмешать к нему еще что-нибудь, что сделает этот момент по-настоящему достойным того, чтобы стать единственным в вашей жизни. Истинный пик удовольствия, как мне кажется, достаточно сложно хранить в памяти, потому что в какой-то степени вы отсутствуете. Поэтому, если вы выберете в качестве единственного момента вашей жизни оргазм, вы в определенном смысле покончите с собой. Вы не сможете наслаждаться моментом. А как я уже говорил ранее, мне бы этого не хотелось. Я ваш большой поклонник.

Так что давайте добавим еще и способность сознавать происходящее. Но что вы предпочли бы сознавать? Очевидно, что-то приятное, это же ваш последний момент, и я думаю, вы не захотели бы его упустить. Потому вы должны сознавать нечто хорошее.

Теперь идея кажется довольно заманчивой. Почему? Как она решает проблему наркомана? Дело в том, что самые лучшие моменты не просто ощущаются по-особому — они связаны с осуществлением чего-то важного для вас. Они имеют значимость. Чувство обыденности и отстраненности нельзя назвать приятным.

Я надеюсь, теперь вы можете оценить, что хорошего в объ­единении вопроса о существовании Санты и бытия в целом в контексте вашей жизни, поскольку теперь вы способны рассматривать проблему выбора любимого момента всей своей сущностью, а не только разумом. Вы можете достичь мудрости телесных ощущений. И все ваше «я» говорит вам — если только между мною и вами есть что-то общее, — что нарциссизм и солипсическая радость заставляют вас чувствовать себя плохо: испытывать неприятное ощущение, напоминающее морскую болезнь. Мы с вами понимаем, что если наши мозги воспарят в Матрице в пароксизме невероятного наслаждения, это будет странно и неприятно. Мне кажется, мы ощущаем, что подобное — далеко не лучший момент, который мы способны пережить. Другими словами, хотя вполне допустимо, что в эгоистичной, отстраненной манере, оказавшись перед выбором, испытать ли вам a) невероятное удовольствие, в то время как весь мир будет страдать, или b) легкую боль, в то время как весь мир будет чувствовать себя нормально, вы выберете вариант a, тем не менее нет такого нормального, здравого подхода, при котором ваше решение оказалось бы аналогичным.

Я же вас знаю, вы не можете пойти на такое. Я ваш поклонник, как я уже признавался ранее. Потому для вас (впрочем, не поручусь за кого-то из ваших родственников), если этот момент станет последним, при равенстве прочих условий вы не пожелаете провести его в злобе. Вы ведь хотите казаться хорошим не только себе, но и остальным — от этого чувствуешь себя гораздо лучше.

Что если мы придумаем ситуацию, в которой ваше удовольствие станет невероятно значимым? Допустим, Вселенной угрожает монстр, который вот-вот съест ее, и единственный способ его остановить — ваш оргазм. Тогда в последний момент вашей жизни вы окажетесь величайшим героем из всех, что когда-либо жили, и испытаете самое сильное удовольствие, какое только может быть доступно. Это гораздо лучше зависимости от опиатов — за вычетом того, что в историю пришлось добавить ужасного монстра. Бр-р-р… Зачем вам понадобилось создавать пожирателя Вселенной, чтобы просто испытать хороший момент? И, раз уже вы его придумали, зачем вам было убивать беднягу? Не хочу никого осуждать, но кто в таком случае настоящее чудовище?

О’кей. Что если ваш оргазм делает что-то хорошее и при этом не требующее убийства монстров? Что если существует второй человек и ваш оргазм доставит ему абсолютно такое же удовольствие?

Вот теперь мы уже близко. А можно сделать картину еще лучше? Разумеется. Что если благодаря нам этот человек испытал оргазм в первый раз — прежде он был сексуально скован или девствен — и лишь занятие любовью с вами помогло ему достигнуть блаженства? Мне нравится! А что если вместо одного человека было бесконечное число людей? Начинает звучать здорово.

Впрочем, есть одна проблема. Большинство из вас подумает: «Проблема? Бесконечный оргазм для всех и каждого, я что-то не вижу тут никакой проблемы. И видеть не хочу. Все, поехали».

В этом-то и заключается проблема. В скучности и очевидности. Как будто дурацкий форум Рenthouse объединился с двойным выпуском журнала Wired. Возможно, все дело в нашей биологии, но еще и в том, что месседж с подобным содержанием мы получаем из СМИ и рекламы 24 часа в сутки. Нет ничего плохого в том, чтобы повторять что-то, оказавшееся хорошим в первый раз, но это уже не будет самым лучшим. Самые лучшие моменты выделяются новизной и способностью удивлять. Мы не хотим испытывать скуку.

Что еще можно добавить в наш момент, учитывая, что он уже доставляет невероятнейшее удовольствие нам и бесконечному количеству других людей? Как сделать так, чтобы он перестал быть скучным клише?

Величайшее удовольствие, не наводящее скуку, связано со свершениями — c изучением чего-то нового и решением проблем. Это могут быть научные открытия, создание художественных объектов или личные достижения — миг, когда вы понимаете свое призвание, решаете, какого именно питомца завести, определяетесь, с кем связать себя узами брака или как построить дом. Невозможно превзойти ощущение открытия нового потрясающего решения. Поэтому почему бы вам в ваш идеальный момент не обнаружить новый способ заставить себя и всех остальных почувствовать себя просто замечательно? Причем настолько замечательно, что все, что было ранее, в сравнении с этим покажется тем самым монстром, который поглощает Вселенную? Пусть наилучший момент самим фактом своего существования сделает предыдущую жизнь скучной и пустой. Нечто подобное испытал Ньютон, увидев падающее яблоко, и Бетховен, когда сочинил свое «Па-па-па-ПАМ!».

Это мысленная аналогия. У нас уже была физическая аналогия. Как насчет эмоциональной? А величайшая вещь с точки зрения эмоций, как сообщает нам текст песни Nature Boy, — любить и быть любимым.

Итак… Лучшим моментом окажется тот, который доставит вам максимальное физическое наслаждение, эмоциональное удовлетворение, подобное тому, которое вы испытываете, когда вас любят и вы любите в ответ, и мысленное удовольствие — волнующий, свежий момент, на фоне которого всю вашу предшествующую жизнь можно сравнить с чайным пакетиком, который пытаются использовать в пятый раз.

Довольно неплохо, но не идеально. То, что вы испытываете негативные чувства по отношению к предыдущему моменту, — неправильно.

Чего я хотел бы от вашего восприятия предыдущего момента? Я хотел бы, чтобы текущий момент отличался от предыдущего в лучшую сторону, но при этом не превращал его в мусор. Вы хотели бы оставаться благодарными своему прошлому, но и наслаждаться новым ощущением, которое несравнимо насыщеннее, интереснее и приятнее.

Другими словами, лучший момент не выбрасывает прочь то, что было до него, заменяя чем-то новым. Он вырастает из предыдущего, как способный к творчеству взрослый человек — из забавного младенца или большая зеленая брокколи — из саженца с парой листьев.

А если вам кажется, что рост — это скучно? Если вам кажется неинтересным то, как жизнь создает большую зеленую брокколи из саженца с парой листьев, или креативного взрослого из ребенка, или все биологическое разнообразие Земли из бактерии? В этом случае, к сожалению, я вынужден сказать вам, что вы выжили из ума. Если вы предпочитаете смерть жизни, то я всерьез полагаю, что вам нужна помощь. Бросьте читать эту книгу и окунитесь в реальный мир. Вырастите брокколи. Присмотрите за ребенком. Подоите козу. Прогуляйтесь пешком. Изучите циклы вашего организма. Вот мой единственный догмат, и я привержен ему с праведным фанатизмом: если вам скучна жизнь, проблема не в жизни, а в вас, потому что жизнь чертовски увлекательна. Растения, животные, экосистемы — это самое интересное, что только может быть. И правильная реакция на ощущение скуки от жизни — погружение в плоть, эмоции и пульсацию других жизней, человеческих и не только.

Итак, вы ищете момент, который был бы действительно ценен, нов и бесконечен и прорастал бы из предыдущего, как росток из земли. Я убежден, что Санта-Клаус или смысл жизни существуют, если вера в них приводит ваш разум в то состояние, при котором вы можете испытывать подобные моменты. И единственный способ узнать, пребываете ли вы в подобном состоянии, приближаетесь к нему или, наоборот, отдаляетесь, — собрать воедино свой разум и проверить. Но разве вы не могли, не испытав на себе, узнать об этом от какого-нибудь очень умного ученого, или священника, или мистика или просто прочитать в «Википедии»? Нет. Самые интересные вещи, обладающие ценностью, происходят благодаря тому, что вы понимаете, почему и каким образом они важны, когда делаете их. Да, многое имеет ценность, о чем вы знали еще до того, как вы стали этим заниматься. Наверное, заставлять ребенка учить испанский очень важно — так я думал, социализируясь в окружении представителей среднего класса, и в голове у меня вертелось: «Заставляй детей учиться: это важно!» Но в данном случае мы имеем дело с ограниченной и скучной значимостью. Наиболее ценные моменты жизни позволяют вам понять, что многие вещи имеют ценность, о которой вам не было известно раньше. И по определению вы не можете этого узнать, не прожив соответствующий момент.

Так что, если вам интересно, существует что-то или нет, взгляните на него, будучи в хорошем состоянии ума. А если вы хотите знать, в хорошем ли вы состоянии ума, оцените текущий момент в соответствии с тем, насколько он связан с предшествующей жизнью и как много приносит радости и смысла. Нейрат был прав: мы начинаем, обладая концепцией о том, что имеет значение, и мы не отказываемся от нее. Но по пути мы встречаем других людей, влюбляемся, заводим детей, которые станут нашими потомками. И наша сеть генов и смыслов, создавшая нас, дает им жизнь, а вещи, поддерживающие наши представления, растут на древе, словно яблоки.

Каждое представление — о квантовых полях или о Санта-Клаусе — событие. Жизнь обладает логикой, превосходящей чисто механическую44. Механизм может сломаться (а является что-то механизмом или нет, зависит от цели создавшего его живого существа), в то время как живые существа проходят путь от незрелости к зрелости и к воспроизводству, затем к старости и в конце концов к смерти.

Теперь мы наконец-то готовы поговорить о смерти, потому что, представляя идеальный вечный момент, мы представляли идеальный последний момент жизни, поскольку оба они — момент вечности и момент смерти — являют собой последнее, что нам доступно. И если мы готовы принять его и увидеть в нем смысл или придать ему таковой, то мы можем увидеть смысл всей нашей жизни или привнести его, потому что любой момент способен стать последним.

И что же мы должны делать в момент, который может стать последним? Как ни удивительно, ответ нам подскажет наш старый друг — нейролог мистер Порджес, вернее, рассказанная им жуткая история об эксперименте над крысами.

Доктор Ричер в своей статье «О феномене внезапной смерти у животных и человека» (On the Phenomenon of Sudden Death in Animals and Man) пишет о том, как взял несколько крыс, предварительно «приведя их в состояние стресса» (он обрезал им усы), и кинул в цистерну, оставив плавать, пока они не утонут. Теоретик Уолтер Кэннон предсказывал, что в такой ситуации крысы будут находиться в состоянии «дерись или убегай» — симпатическом возбуждении, — пока не умрут, устав от бесконечного страха. Именно это и происходило с ручными крысами, которые плавали в ужасе несколько часов перед смертью. Дикие крысы, однако, отключали блуждающие нервы и спокойно шли ко дну через пятнадцать минут.

Кем бы вы предпочли быть: ручной крысой или дикой? Лично я — дикой. Если конец действительно настал, я предпочел бы уйти в спокойствии, мистически приветствуя то место, куда отправит меня этот переход, даже если он никуда не ведет. В особенности ужасно то, что ручные крысы впали в состояние отчаянного ужаса и боролись до последнего момента. Если мы можем мирно принять нашу смерть с помощью парасимпатической реакции, то мы должны принимать ее с надеждой. Не с надеждой на нечто конкретное — например, на то, что после смерти мы окажемся на зеленом лугу, — а с надеждой в принципе. Мне нравится мысль, что за несколько минут до смерти я буду весело шутить в компании друзей и родных. А когда настанет последний момент, я уйду как мистик: отключив нервную систему, освободившись от мыслей и преисполнившись любви к неизведанному.

Заключение

Моему внуку — на будущее

Я не знаю, что произойдет дальше, но допускаю несколько вариантов. Если я воспользуюсь научной стороной своей личности, то представлю эволюцию человечества, в будущем которого есть место искусственному интеллекту роботов и улучшенным версиям наших любимых животных и растений — медведей, собак, лошадей, дубов, — которые будут воссоздавать меня и рассказывать, как все выглядело с их точки зрения. Эта книга — моя проба такого возрождения, и я обещаю, что попрошу их взять с собой и вас. Если я начну чуть больше использовать правое полушарие своего мозга, я смогу поверить, что в глубине всего присутствует что-то напоминающее любовь и что именно оно лежит в основе совершения всех этих действий. Я не знаю, должны ли подарки быть упакованы и уместно ли их называть подарками, если их нельзя развернуть.

Если говорить о чем-то более конкретном, я могу представить, как через несколько лет отправлюсь повидать Тэмми и как попрошу у нее прощения за то, что ее малыш перестал верить в Санта-Клауса из-за моего ребенка, — потому что сейчас я сам в какой-то степени в него верю. Я думаю, что Санта — это Бесконечное в своей ипостаси Нежного лица. Я дал Тэмми прочитать изложенное выше, и вот что она сказала: «Честно говоря, Эрик, меня очень мало интересует логика, мистицизм или философия. Мне нравятся комедии, но я не принимаю их всерьез — ведь они предназначены для развлечения, правда? Я не знаю ничего об Ари или Нежном лице — все это звучит для меня странно. Я просто женщина из Нэшвилла, и больше всего, за исключением семьи, меня интересует моя коллекция статуэток мышей, играющих на музыкальных инструментах. Не думаю, что у каждого человека должна быть коллекция, но лично я своей горжусь. Я играю с ними, эти фигурки — очень большая ценность для меня. Я не хочу выносить их из дома, ведь за пределами моего маленького мира они могут потеряться или сломаться. Знаешь, у меня есть статуэтка мыши, одетой Санта-Клаусом. Я называю ее Санта-Усы-и-Лапки. Мне нравится сама фигурка, мне приятно с ней играть, но я всегда стараюсь быть аккуратной, чтобы не повредить ее. Когда я рассказывала своим детям о Санта-Клаусе, я давала им нечто, кажущееся мне ценным, то, что я не хотела впускать в этот мир — как не хочу выносить из дома свои статуэтки. Я не буду показывать свою коллекцию первому встречному, потому что не хочу, чтобы меня подняли на смех. Но у себя дома я могу позволить себе любить мышей. И на самом деле Санту-Усы-и-Лапки моей дочери подарил Санта-Клаус».

Почему я поднимаю этот вопрос? Тэмми вполне могла поставить на мне крест из-за всей той истории с нашими сыновьями, оленями в зоопарке и Санта-Клаусом. Однако по какой-то причине она этого все же не сделала, и постепенно Ари стал близким другом — и не для Шайлера, а для его сестры Кендры. Они начали проводить время вместе, их связь стала очень тесной и переросла в любовь и брак.

Сейчас у нас с Тэмми — общий внук. Когда-нибудь он станет взрослым и попытается разобраться в своем воспитании. Оглянувшись в прошлое, он увидит дедушку, который верит в Нежное лицо Бесконечного, и бабушку, которая верит в Санта-Клауса, а еще он вспомнит тот рассвет, когда идеи, теперь понятные ему, впервые проявились сквозь туман рождественского утра в виде подарков — мешков с надписями «логика», «мистицизм», «юмор». Разворачивая их, он скажет (и представит, как я говорю это вместе с ним): «Хо-хо-хо».

Рекомендации для дальнейшего чтения

Ainsworth, Mary D. S., Mary C. Blehar, Everett Waters, and Sally Wall.

Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation.

New York: Psychology Press, 1979.

(Мэри Эйнсуорт, Мэри Блехар, Эверетт Уотерс, Салли Уолл. Паттерны привязанности: Психологическое исследование странной ситуации.)

Строгая, эмпирическая, терапевтически ориентированная теория привязанности, незаменимый инструмент для понимания наших эмоциональных и, как мне кажется, наших религиозных жизней.



Carroll, Lewis. “What the Tortoise Said to Achilles.” Mind (1895): 278–280. Kindle edition.

(Льюис Кэрролл. Парадокс Кэрролла: что черепаха сказала Ахиллесу?)

Глубокое эссе по философии логики от автора книги «Приключения Алисы в Стране чудес».



Chesterton, Gilbert K. Orthodoxy: The Classic Account of a Remarkable Christian Experience.

Colorado Springs: Shaw Books, 2001.

(Гилберт Кит Честертон. Ортодоксия: классическое мнение о необыкновенном христианском опыте.)

Честертон был гуру для Толкиена и Льюиса и основным источником идей как для современного фэнтези, так и для христианской апологетики. Эта книга — вероятно, лучшее рассуждение о христианстве, которое я когда-либо читал.



Conze, Edward, trans. Buddhist Wisdom Books: The Diamond Sutra and the Heart Sutra. New York: Harper & Row, 1972.

(Эдвард Конзе. Буддийская книга мудрости: Алмазная сутра и Сутра сердца.)

Сверхглубокий материал о форме, пустоте и пустоте пустоты; основополагающий текст для приверженцев махаяны.



Davidson, Donald. Inquiries into Truth and Interpretation. New York: Oxford University Press, 1984.

(Дэвидсон Д. Истина и интерпретация. — М.: Праксис, 2003.)

Мастер американской аналитической философии и один из моих консультантов, Дэвидсон серьезно занимается вопросами языка, истины и разума. Хоть мне и не кажется, что он прав, поломать над его книгой голову стоит.



Descartes, René. Discourse on Method and Meditations on First Philosophy. 4th ed. Trans. Donald A. Cress. Indianapolis: Hackett Publishing, 1999.

(Рене Декарт. Рассуждение о методе. Размышление о первой философии.)

Я пролистал книгу Декарта. Прочтите ее, если еще не сделали этого и думаете, что я к ней несправедлив.



Dionysius the Areopagite. The Mystical Theology and the Divine Names. Trans. C. E. Rolt. Mineola: Courier Dover Publications, 2012

(Дионисий Ареопагит. О божественных именах. О мистическом богословии. — СПб.: Глаголъ, 1994.)

Основополагающий текст для западного мистицизма и негативной теологии (точка зрения, когда вы не можете сказать, что Бог существует, но и противного утверждать также не можете).



Dreyfus, Hubert L. Being-in-the-World: A Commentary on Heidegger’s Being and Time, Division I. Cambridge: MIT Press, 1991.

(Хьюберт Дрейфус. Бытие в мире: комментарии к книге «Бытие и время» Хайдеггера.)

Dreyfus, Hubert L. What Computers Still Can’ t Do: A Critique of Artificial Reasoning. Cambridge: MIT Press, 1992.

(Дрейфус Х. Чего не могут вычислительные машины. Критика искусственного разума. — М.: Книжный дом «Либроком», 2010.)

Дрейфус, мой консультант из Беркли, ниспровергает предположение о том, что компьютер с достаточно сложной программой сможет думать; автор предлагает альтернативный взгляд на то, что такое человеческий интеллект, и между делом объясняет идеи феноменологов Хайдеггера и Мерло-Понти, противников идей Декарта. Книга «Бытие в мире», представляющая собой комментарии Дрейфуса к «Бытию и времени» Хайдеггера, также чрезвычайно разумна.



Eliade, Mircea. The Myth of the Eternal Return: Cosmos and History. Trans. Willard R. Trask. Princeton: Princeton University Press, 2005.

(Элиаде М. Миф о вечном возвращении. — СПб.: Алетейя, 1998.)

Как и Честертон, Элиаде одновременно писатель-фантаст и религиовед-теоретик. Его феноменология архаичной религии дает нам представление, как могло бы выглядеть общество, живущее мифом, и что мы потеряли, став современными людьми.)



Elster, Jon. Ulysses and the Sirens: Studies in Rationality and Irrationality. New York: Cambridge University Press, 1979.

(Йон Элстер. Улисс и Сирены: исследования в рациональности и иррациональности.)

Элстер разбирает, когда и как рациональное может быть иррациональным: внутренние дополнительные преимущества, связывание воли и игры с собой.



Farrow, George W., and I. Menon. The Concealed Essence of the Hevajra Tantra: With the Commentary Yogaratnamala. Delhi: Motilal Banarsidass Publishers, 1992.

(Джордж Фэрроу, И. Менон. Скрытая сущность Хеваджра-тантры: комментарии «Йогаратнамалы».)

Хеваджра-тантра — это одна из важнейший тантр йоги с наиболее эзотерическими текстами Ваджраяны. Она содержит глубокий, захватывающий и сексуально откровенный анализ того, как постичь высшую реальность и регулярную реальность одновременно.



Heidegger, Martin. Being and Time. Trans. John McQuarrie and Edward Robinson. New York: Harper & Row, 1962

(Хайдеггер М. Бытие и время. — СПб.: Наука, 2002.)

Разгромная критика Декарта и всей западной философской традиции, восходящей к Платону. Хайдеггер обнаруживает, что существуют три различных способа существования чего-либо: Dasein (существа, чье бытие — проблема для них, то есть для нас), средство (вещь вроде молотка) и сущее (вещи, которые можно рассмотреть контекстно независимым способом). Эта книга будет вам чрезвычайно полезна, если вас волнует, существует ли Санта-Клаус, но из-за удивительно напыщенного текста ее лучше всего читать его с комментариями Хьюберта Дрейфуса под рукой.



Hobbes, Thomas. Leviathan. Ed. Marshall Missner. New York: Pearson Education, 2008.

(Гоббс Т. Левиафан. — М.: Мысль, 2001.)

Пессимистичное, материалистичное, авторитарное представление о человеческой природе и политике, а вместе с тем и о природе комедии.



James, William. The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature. London: Longmans, Green, 1902.

(Джемс У. Многообразие религиозного опыта. — М. : Наука, 1994.)

Прагматичный подход к изучению религии от основателя экспериментальной психологии, который придумал понятие «поток сознания».



Kaplan, Aryeh. Inner Space: Introduction to Kabbalah, Meditation and Prophecy. 2nd ed. Ed. Abraham Sutton. New York: Moznaim Publishing, 1991.

(Арье Каплан. Внутреннее пространство: введение в каббалу, медитацию и пророчества.)

Лучшие из известных мне комментариев к учению Ари на английском.



Kaplan, Aryeh. “Paradoxes”. The Aryeh Kaplan Reader: Collected Essays. Brooklyn: Mesorah Publications, 1983. 131–139.

(Арье Каплан. Парадоксы.)



Krishnamurti, J. Freedom from the Known. Ed. Mary Lutyens. New Delhi: B. I. Publications, 1959.

(Джидду Кришнамурти. Свобода от знаний.)

Мистик XX века, который как будто почти не имеет онтологических обязательств.



Luzzatto, Moshe Chaim. Openings of Wisdom. Trans. Avraham Yehoshua Greenbaum. Jerusalem: Azamra Institute, 2005.

(Моше Хаим Луццатто. Открытие мудрости.)

Родившийся в Италии раввин Моше Хаим Луццатто — драматург, философ и каббалист — жил в XVIII веке. Сочинения Луццатто были настолько спорными, что раввины угрожали ему отлучением от церкви и сожгли бóльшую часть его сочинений. Комментарии к «Дереву жизни» Ари, к счастью, сохранилось.



Magee, Glenn Alexander. Hegel and the Hermetic Tradition. Ithaca: Cornell University Press, 2008.

(Гленн Александр Мэйги. Гегель и герметическая традиция.)

Отличный мост между каббалой и западной философией — это учение Гегеля, соединяющего Канта в прошлом и континентальную философию — Маркса, Хайдеггера, Деррида и др. — в будущем.



McGilchrist, Iain. The Master and His Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World. New Haven: Yale University Press, 2012.

(Иэн Макгилкрист. Учитель и его эмиссар: разделенный мозг и создание западного мира.)

Блестящие, далекоидущие мысли про отношения между двумя полушариями на протяжении всей человеческой истории.



Merleau-Ponty, Maurice. Phenomenology of Perception. Trans. Donald A. Landes. New York: Routledge, 2012.

(Морис Мерло-Понти. Феноменология восприятия.)

Отличное мнение, не имеющее отношения к учению Декарта, о роли тела и восприятия в знании и в жизни в целом. Важно прочитать Мерло-Понти, чтобы в дальнейшем не быть обманутым моделями обработки информации мозгом.



Moore, Alan. Promethea, Book 1. New York: DC Comics, 2001.

(Алан Мур. Прометэа.)

Этот графический роман от автора «Хранителей» серьезно поднимает вопрос каббалы и того, в какой степени видимое является реальным.



Moore, Clement Clarke. ’Twas the Night before Christmas. Riverside, NJ: An-drews McMeel Publishing, 2009.

(Мур К. К. Ночь перед Рождеством. — М.: Махаон, Азбука-Аттикус, 2013.)

Важный оригинальный текст для понимания Санты.



Nanamoli, Bhikkhu, and Bhikkhu Bodhi, trans. The Middle Length Discourses of the Buddha: A Translation of the Majjhima Nikaya. Somerville: Wisdom Publications, 1995.

(Бхикху Нанамоли и Бодхи Бхиккху. Беседы средней длины с Буддой.)

В своих беседах древнеиндийский мыслитель Сиддхартха Гаутама объясняет, почему люди страдают и что с этим делать.



Nissenbaum, Stephen. The Battle for Christmas. New York: Vintage Books, 1997.

(Стивен Ниссенбаум. Битва за Рождество.)

Увлекательная социальная история Рождества, Санта-Клауса и связи между недвижимостью Нью-Йорка и «Визитом святого Николая».



Panksepp, Jaak, and Lucy Biven. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotions. New York: W. W. Norton, 2012.

(Яак Панксепп и Люси Байвен. Археология мышления: нейроэволюция человеческих эмоций.)

Важная с философской точки зрения работа про эмоции в головном мозге и их значение для мыслей и действий. Книга содержит также потрясающее описание природы игр и смеха у крыс.



Peirce, Charles S. Charles S. Peirce: Selected Writings. Ed. Philip P. Wiener. Mineola: Dover Publications, 1966.

(Чарльз Пирс. Избранные сочинения.)

Пирс, великий американский философ и учитель Уильяма Джемса, серьезно поднимает проблему того, что означает истина в недекартовой философии.



Porges, Stephen W. The Polyvagal Theory: Neurophysiological Foundations of Emotions, Attachment, Communication, and Self-Regulation. New York: W. W. Norton, 2011

(Стивен Порджес. Поливагальная теория: нейрофизиологические исследования эмоций, привязанностей, связей и саморегуляции.)

Отличная книга для самопонимания. Порджес создает удивительные связи между неврологией и широким спектром теоретических и клинических проблем.



Proust, Marcel. In Search of Lost Time, Vol. VI: Time Regained. Trans. Andreas Mayor and Terence Kilmartin. New York: Random House, 2000

(Пруст М. Обретенное время. — СПб.: Амфора, 2006.)

Последний том увлекательного цикла «В поисках утраченного времени», его название несколько раскрывает содержащуюся в книге интригу.



Quine, Willard Van Orman. “On What There Is.” From a Logical Point of View. Cambridge: Harvard University Press, 1953. 1–19.

(Куайн У. В. О. С точки зрения логики. — М.: Канон-плюс, 2010.)

Куайн важен, если вы хотите понять, как аналитическая философия занимается вопросами истины, языка и реальности. Насколько вам это нужно, зависит от вас и от того, как долго вы собираетесь продолжать исследование данного вопроса.



Roebuck, Valerie J., trans. The Upanishads. London: Penguin Books, 2003.

(Валери Робак. Упанишады.)

Важные древнеиндийские диалоги о связи между жизнью и высшей реальностью. Раньше считалось, что нужно совершить паломничество к месту уединения гуру и проработать в течение многих лет, чтобы доказать, что вы достойны воспринять эти писания. Теперь вы можете купить их в книжном магазине.



Russell, Bertrand. “On Denoting.” Mind 14.56 (1905): 479–493.

(Бертран Рассел. Об обозначении.)

Основополагающее эссе о том, как использовать логику, чтобы разобраться в проблемах сущего. Например, как может быть верным утверждение «Нынешний король Франции лыс», если во Франции сейчас нет короля?



Scholem, Gershom. Major Trends in Jewish Mysticism. New York: Schocken Books, 1995.

(Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. — М. : Мосты культуры, 2004.)

Непревзойденный обзор каббалы.



Siegel, Daniel J. The Developing Mind. New York: Guilford Press, 2012.

(Дэниэл Сигел. Разработка мышления.)

Сигел — психиатр, предметом интереса которого являются сосредоточение, медитация, неврология и теория привязанности. Я познакомился с некоторыми из неврологов, упомянутых в этой книге, на конференции в Лос-Анджелесе.



Smullyan, Raymond M. The Tao Is Silent. New York: HarperCollins, 1977.

(Смаллиан Р. Молчаливое Дао. — М.: Канон-плюс, 2012.)

Смаллиан — одновременно логик и глубокий философ мистицизма. Название первой главы моей книги — дань уважения к его работе. Он очень забавный. Если вы интересуетесь логикой, мистикой и комедией, он вам понравится.



Spence, Joseph. Observations, Anecdotes, and Characters, of Books and Men. 1820. Vol. 1. Ed. James M. Osborn. London, Walter Scott, 1966. Sect. 1259. 462. Quoted in David Brewster, Memoirs of the Life, Writings, and Discoveries of Sir Isaac Newton. Vol. 2. 1855. 407

(Джозеф Спенс. Наблюдения, анекдоты, и характеры в книгах и людях. Цит. по: Дэвид Брюстер. Воспоминания о жизни, письма и открытия сэра Исаака Ньютона. Ч. 2.)



Tarski, Alfred. “The Concept of Truth in Formalized Languages.” Logic, Se-mantics, Metamathematics: Papers from 1923 to 1938. Trans. J. H. Woodger. Indianapolis: Hackett Publishing, 1983. 152–278.

(Альфред Тарский. Понятие истины в формализованных языках. Логика, семантика, метаматематика: работы 1923–1938 годов.)



Taylor, Jill Bolte. My Stroke of Insight: A Brain Scientist ’s Personal Journey. New York: Viking Penguin, 2008.

(Тейлор Дж. Б. Мой инсульт был мне наукой. История собственной болезни, рассказанная нейробиологом. — М. : Астрель, 2012.)

Удивительный, рассказанный от первого лица текст невролога, чей обширный инсульт позволяет чувствовать единство со всем. В зависимости от вашей точки зрения, эта книга либо подтверждает истину мистики, либо полностью развенчивает ее.



Vimalakirti. The Holy Teaching of Vimalakirti: A Mahayana Scripture. Trans. Robert A. F. Thurman. University Park: Penn State University Press, 1976

(Сутра «Поучения Вималакирти». — Улан-Удэ, Издательство БНЦ СО РАН, 2005.)

Краткая, образная и вполне читаемая махаяна-сутра. Переводчик Роберт Турман строит связи с Тантрой, сутрой Аватамсака и сутрой Прежнапарамита.



Wasserstrom, Steven M. Religion after Religion: Gershom Scholem, Mircea Eliade, and Henry Corbin at Eranos. Princeton: Princeton University Press, 1999.

(Стивен Вассерстром. Религия после религии: Гершом Шолем, Мирче Элиаде и Генри Корбин в «Эраносе».)

В социальной истории научного исследования религии Вассерстром освещает духовную перспективу, которая связана с работами трех ученых, занимавшихся вопросом значимости религии и мифа в культуре постпросвещения.



Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. New York: Routledge, 2001.

(Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. — М. : Ист-Вью, 2002.)

Если вы покупаете вещи, если у вас есть работа и счет в банке, Вебер может объяснить вам, что происходит.



Wittgenstein, Ludwig. Tractatus Logico-Philosophicus. New York: Routledge, 2013.

(Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. — М. : Канон-плюс, 2008.)

Великолепная книга о различиях между тем, что можно и что нельзя рассматривать. Не менее хороши также и «Философские исследования», авторское продолжение.



Wolfe, Gene. “And When They Appear.” Strange Travelers: New Selected Stories. New York: Tom Doherty Associates, 2001.

(Джин Вульф. И когда они появляются. Странные путешествия: новые избранные истории.)

Один из самых душераздирающих рассказов о том, существует ли Санта.



Wordsworth, William. Selected Poetry. Ed. Mark Van Doren. New York: Random House, 1950.

(Уильям Вордсворт. Избранное.)

В жизни философа Джона Стюарта Милля был большой депрессивный период, вызванный тем, что он слишком много думал. Он утверждал, что его здравомыслие восстановилось благодаря чтению стихов Уильяма Вордсворта.

Благодарности

Эта книга — результат длительного, непланового, бессознательного процесса самосовершенствования, потому список людей, которым я благодарен за ее появление, существенным образом совпадает со списком людей, которым мне следует сказать спасибо за то, что я стал таким, какой я есть.

Это мои родители — Бенджамин и Шарлотта Каплан — и их родители, Вольф и Жизель Бухсбаум и Эдвард и Дора Каплан.

Это моя жена Радука и дети, Ари и Мира.

Это мои проводники в мире мистицизма — Фра Шалор Косадхаммо и Роберт Турман.

Это мои проводники в мире философии: Марк Аст, Стэнли Кэвелл, Сидни Моргенбессер, Бернард Уильямс, Джон Сирл, Хьюберт Дрейфус.

Это мои проводники в мире каббалы и иудаизма — Дэвид Сакс, ребе Симха Вайнберг, ребе Давид Фридерман, ребе Перес Ауэрбах, ребе Авраам Саттон.

Это мой редактор Стивен Морроу и все сотрудники издательства Dutton.

За чтение ранних версий книги и за необычайно полезные советы я хотел бы поблагодарить Чарли Бухгольца, ребе Симху Вайнберга и Ноама Коэна.

Кроме того, я признателен моим коллегам по работе над сериалом «Теория Большого взрыва», особенно его создателям — Чаку Лорри и Биллу Прэди, а также продюсеру Стиву Моларо, сценаристам Дейву Гётшу, Джиму Рейнольдсу, Стиву Холланду, Марии Феррари, Таре Эрнандес, Джереми Хоуву — и актерам: Маим Бялик, Кейли Куоко-Свитинг, Джонни Галэки, Саймону Хелбергу, Куналу Найяру, Джиму Парсонсу и Мелиссе Ройч.

Примечания


1. Doxy — проститутка (староангл.).


2. Это можно было понять хотя бы по тому, что собаки не участвуют в беседах.


3. Бертран Рассел (1872–1970) — британский философ, математик и общественный деятель. Один из главных основателей английского неореализма и неопозитивизма. Прим. ред.


4. Альфред Тарский (1901–1983) — польско-американский математик, логик, основатель формальной теории истинности. Прим. ред.


5. Людвиг Иозеф Иоганн Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ и логик, представитель аналитической филосфии. Прим. ред.


6. «Звездный путь» (англ. Star Trek) — популярная научно-фантастическая медиафраншиза, включающая на сегодняшний день шесть телевизионных сериалов (в том числе мультипликационный), 12 полнометражных фильмов, сотни книг и рассказов, огромное количество компьютерных игр. Прим. ред.


7. То есть Библии.


8. Томас Сэмюэл Кун (1922–1996) — американский историк и философ науки. Согласно Куну, научное знание развивается скачкообразно, посредством научных революций. Любой критерий имеет смысл только в рамках определенной парадигмы, исторически сложившейся системы воззрений. Научная революция — это смена научным сообществом объясняющих парадигм. Прим. ред.


9. Кстати, вы читали роман «Змей Уроборос» Эрика Рюкера Эддисона? Если вы любите фэнтези, или змей, или конкретно Уробороса, — очень рекомендую. Прим. авт.


10. Йон Эльстер (р. 1940) — норвежский социолог. Изучает философию социальной науки и возможности применения рационального выбора к различным областям поведения. Прим. ред.


11. «А можно у нас будет собственный клуб?» Ладно, так уж и быть. «А можно у нас будет своя форма? Шляпа с двойной подкладкой, под которой золотыми нитками вышито закодированное сообщение "Тайный союз мудрых философов"?» Ну конечно, как без этого.


12. Фома Аквинский (прим. 1225–1274) — философ и теолог, систематизатор ортодоксальной схоластики, учитель церкви. Канонизирован в 1323 году. С 1879 года признан наиболее авторитетным католическим философом. Прим. ред.


13. Вероятно, именно поэтому и говорят, что история движется по кругу.


14. Ситар — многострунный музыкальный инструмент, используемый для исполнения индийской классической музыки, относящийся к группе струнных щипковых музыкальных инструментов. Прим. ред.


15. Корни этой субкультуры можно найти в немецком движении нудистов и натуристов, возникшем в XIX веке, если не ранее.


16. Упанишады — древнеиндийские трактаты религиозно-философского характера. Являются частью Вед и относятся к священным писаниям индуизма категории шрути. В них в основном обсуждаются философия, медитация и природа Бога. Прим. ред.


17. Будда, возможно, назвал исчезновение страданий «ниббаной», а не «нирваной». «Ниббана» — слово на языке пали, который был разговорным. «Нирвана» — слово на санскрите, искусственном языке, созданном для литературы и философии.


18. Хинаяна, «маленькая колесница» — уничижительный термин, использующийся последователями махаяны, «большой колесницы» буддизма. Сами буддисты, которых называют «хинаяна», не используют этого слова, они называют себя «тхеравада» — «теми, кто следует путем старейшин». Сторонники махаяны говорят, что «маленькая колесница» у приверженцев хинаяны потому, что они заинтересованы только в нирване для себя, а не в спасении всего живого. Впрочем, поскольку никто из буддистов не считает, что личность существенна, для меня не ясно, насколько серьезно это различие.


19. Наиболее лаконичной формой является совершенство мудрости, выраженное всего в одном слоге: «Ах!»


20. Некоторые говорят, будто они не могут убедить своих последователей, что они не боги. Правда ли это? Если бы мне пришлось доказывать, что я не бог, уверен, я бы справился. Я мог бы, например, начать бросаться в них пиццей или признался бы в глупых поступках, за которые мне стыдно.


21. Сайентология — международное движение, основанное на созданной американским писателем-фантастом Роном Хаббардом системе верований и практик, состоящей из скомпилированных разного рода околонаучных и религиозных идей, и ориентированное на людей, стремящихся к карьере и успеху. Прим. ред.


22. Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) — философ-мистик, композитор и путешественник первой половины XX века. Прим. ред.


23. Ужин — это еще громко сказано. Виная, свод правил жизни буддийской общины, предписывает монахам не есть после полудня. Тайские буддисты не могут прийти к согласию, допустимо ли в это время выпить хотя бы йогурт: более мягкая Маханикая это разрешает, более суровое направление Таммают — запрещает.


24. Например, Тони Пакер.


25. Деконструкция — понятие современной философии и искусства, означающее понимание посредством разрушения стереотипа или включения в новый контекст. Прим. ред.


26. Патрик О'Брайан (1914–2000) — английский писатель и переводчик, автор культовой 20-томной эпопеи о капитане Джеке Обри и докторе Стивене Мэтьюрине. Прим. ред.


27. От лат. и англ. mantis — богомол. Прим. ред.


28. От Mylanta — названия средства от изжоги. Прим. ред.


29. От Hantavirus — названия рода вирусов, вызывающих заболевания у человека и разносимых мелкими грызунами. Прим. ред.


30. Пятиминутка этимологии. «Дефекация» — это латинский термин, обозначающее выделение фекалий. Соответственно, слово «фекация» должно означать процесс их формирования, то есть еду. И не пытайтесь искать в интернете картинки по запросу «рефекация»!


31. Jelly — смазка, также желе (англ.). Прим. ред.


32. Вероятно, автор ссылается на псевдомифологический образ Триединой Богини, имеющей три ипостаси — Девы, Матери и Старухи, — и созданный Робертом Грейвсом (1895–1985). Прим. ред.


33. Кстати говоря, наше отношение к IQ представляет собой сплошной самообман. Мы утверждаем, что нам нет никакого дела до уровня интеллекта и что мы очень демократичны в этом отношении. Но на самом деле многие книги, передачи и фильмы появляются в нашей жизни только для того, чтобы мы могли похвастаться, что понимаем их. Фраза «Я только что прочитал последнюю книгу Джорджа Сандерса» — интеллектуальный эквивалент заявлениям вроде «Я только что пробежал марафон за три часа, для меня это обычное дело» или «Мне только что повысили зарплату на 20 000 долларов». Впрочем, насчет этой книги можете не волноваться. Ее вы читаете потому, что вам нравлюсь я.

Финеас Тейлор Барнум однажды сказал, что никто еще не разорился от того, что недооценил американскую публику. С тех пор в Голливуде объявили не об одном банкротстве, так что, видимо, он был не прав. Лично я бы перефразировал его высказывание таким образом: «Никто еще не разорился, убедив недалеких покупателей в том, что они умные». Суть моей книги довольно проста: жизнь сложно понять, потому на нее нужно смотреть с юмором. Но эта идея завернута в цитаты из Рассела и целые главы, посвященные мистике, так что вы можете хвастаться перед друзьями, что осилили мою книгу. Ирония заключается в том, что я не только ужасно умный, но еще и очень скромный писатель! Вероятно, вам показалось, что я просто выпендриваюсь, но это не так. Я читаю книги философов с самого детства, потому что они помогают мне справляться с моими эмоциональными проблемами. Хвастаться тут нечем, если я прочел больше философской литературы, чем вы, значит, у меня были на то свои причины. Раньше я старался выглядеть глупее, чтобы люди меня не ненавидели, но в конце концов отказался от этой затеи, потому что она отнимала у меня слишком много сил.

Есть и еще одна причина, по которой вы не должны думать, что я хвастаюсь. Мой старший брат Энди родился с синдром Дауна. Именно поэтому моя семья была такой грустной. Я упоминал об этом в начале главы про мистику, но не вдавался в подробности, потому что еще не знал, могу ли я вам доверять. А теперь я открою вам жуткую тайну, после которой вы, вероятно, посчитаете меня сумасшедшим. Я верю, что после смерти его душа каким-то мистическим образом попала в меня. Я чувствую, что он живет во мне, что он мой невидимый друг. Соответственно, я стал эмоционально открытым, как все больные с синдромом Дауна, и одновременно очень умным, как все философы. По сути, я человек с задержкой развития и огромным IQ.


34. Смех крыс и собак не похож на человеческий, но его все равно можно назвать смехом, потому что животные стремятся к ситуациям, которые его вызывают, а прослушивание звуков смеха поднимает им настроение.


35. Контрпримером авторитаризма мистики можно считать влияние даосизма на развитие Восстания желтых повязок.


36. Из всех наций лучше всего расистского юмора умеют избегать финны.


37. Кстати говоря, именно так я и сделал. Я написал Дэвиду Зальцбергу, профессору физики, работающему в Калифорнийском университете, и научному консультанту сериала «Теория Большого взрыва», и спросил, в существование чего верят его коллеги. Он ответил, что они верят в квантовые поля. Знаю ли я, что такое квантовое поле? Нет. Мне оно кажется чем-то вроде странной флуктуации, происходящей то тут, то там во Вселенной. Кажется, это имеет отношение к виртуальным частицам, которые то появляются в реальности, то исчезают. Но точно я сказать не могу.


38. Есть ли разница между верой в добро и зло и верой в Бога? Некоторые философы считают, что есть и, более того, что она очень важна. Люди, которые верят в такую разницу, называют тех, кто верит в добро и зло, номиналистами, а тех, кто верит в Бога, реалистами. Лично я никогда не понимал ни в чем разница, ни какое это имеет значение.


39. Так говорил Томас Нагель.


40. На случай, если мой мысленный эксперимент сбудется на самом деле и суперумный сверхчеловек когда-нибудь это прочитает, предупреждаю: я не хотел никого обидеть.


41. Тор Уэбстер, последователь кельтской церкви, с которым я познакомился в Гластонбери, полагает, что образ Санты возник из легенды о Херне-Охотнике, самом сильном в своем племени, который убивал оленей зимой и возвращался к своему народу завернутым в кровавую оленью шкуру, припорошенную снегом. Поэтому, по мнению Тора, Санта и носит красно-белый костюм.


42. См. более подробную информацию в книге Нормана Дойджа «Пластичность мозга» (The Brain That Changes Itself; М.: Эксмо, 2010).


43. Слово «каббала» буквально переводится как «то, что принимается» и означает эзотерическое учение в иудаизме.


44. См. замечательную работу Майкла Томпсона «Жизнь и деятельность» (Life and Action: Elementary Structures of Practice and Practical Thought), в которой затрагивается проблема того, как логика живого объекта отличается от логики неодушевленного предмета. К примеру, утверждение «хвост сперматозоида помогает оплодотворить яйцеклетку» верно даже с учетом того, что подавляющее большинство сперматозоидов никогда не смогут выполнить свое предназначение.

Оглавление


Примечание для читателя


Введение


Мой сын, мать его друга и два объяснения


Часть I


Логика

Глава 1


Заголовок, который не описывает содержание дальнейшего текста

Глава 2


Как не прожить жизнь дураком

Глава 3


Нужно ли быть глупым, чтобы быть умным?


Часть II


Мистицизм

Глава 4


Палец, познакомься с Луной; Луна, познакомься с пальцем

Глава 5


Санта-йога

Глава 6


Я делаю, и я не делаю


Часть III


Юмор

Глава 7


Студень Санты и желе Сары Сильверман

Глава 8


Гигантский огурец Сеньора Бабаха

Глава 9


Боль — это юмор минус время


Часть IV


Жизнь

Глава 10


Доведенная до абсурда

Глава 11


Санта и половина мозга

Глава 12


Существует ли Один?


Часть V


Вы и я

Глава 13


Домик на древе жизни

Глава 14


Лицо вопроса

Глава 15


Смысл всего


Заключение


Моему внуку — на будущее


Рекомендации для дальнейшего чтения


Благодарности

Максимально полезные книги от издательства «Манн, Иванов и Фербер»




Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на [email protected], так мы быстрее сможем исправить недочеты.


Наши электронные книги:


http://www.mann-ivanov-ferber.ru/ebooks/


Заходите в гости:


http://www.mann-ivanov-ferber.ru/

http://blog.mann-ivanov-ferber.ru/

http://www.facebook.com/mifbooks

http://vk.com/mifbooks

https://twitter.com/mifbooks


Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег


Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Над книгой работали



18+

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Наталия Карташова

Литературный редактор Александр Петров

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Андрей Смирный

Верстка Елена Бреге

Корректоры Наталья Витько, Лев Зелексон


ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru


Электронная версия книги


подготовлена компанией Webkniga, 2016

webkniga.ru


home | my bookshelf | | Санта действительно существует? |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу