Book: Сиротка. В ладонях судьбы



Сиротка. В ладонях судьбы

Мари-Бернадетт Дюпюи

Сиротка

В ладонях судьбы

Купить книгу "Сиротка. В ладонях судьбы" Дюпюи Мари-Бернадетт

Слова благодарности

Я бы хотела выразить свою благодарность людям, помогавшим мне в поиске документов, жизненных историй.

Огромное спасибо Жан-Клоду Ларушу, моему издателю. Благодаря ему я каждый год приезжаю в Квебек, где встречаюсь с моими дорогими друзьями.

И сердечный привет Алисии, одной из моих юных читательниц в Дебьене, с которой я имела удовольствие встретиться в Квебеке.

От автора

Написав последние строки III тома под названием «Дыхание ветра», я оставила Эрмину и Тошана обнимающимися возле водопада Уиатшуан в Валь-Жальбере. Война начинала охватывать смертельным пламенем весь мир и уже нарушила привычный ход жизни моих персонажей.

Я не могла на этом остановиться и снова погрузилась в изучение объемного материала, чтобы описать приключения и переживания моих любимых героев.

Разумеется, мне пришлось смешать вымысел с реальностью, и порой реальные персонажи живут бок о бок с теми, чью захватывающую судьбу я выдумала.

Канадцы понесли моральные и физические потери в этой долгой войне, повлекшей за собой столько жертв на нашей планете.

Мне очень хотелось всем своим сердцем француженки воздать должное их самоотверженности, духу и сопричастности, включив в свое повествование подлинные факты.

Со времени ужасной войны прошло немало лет. И я хочу прояснить один основной момент. Подобно большинству романистов, стремящихся передать атмосферу конкретной эпохи, я была вынуждена представить немцев врагами. Тем не менее из соображений этики я подчеркнула, что многие из них тоже прошли через ужасные испытания на своей родине или в других странах, страдая от всеобщей ненависти, тогда как зачастую у них просто не было выбора. Одни перешли на сторону французского Сопротивления, другие лишились жизни за отказ подчиниться Гитлеру. Не следует забывать ничего: ни добра, ни зла.

Вместе с тем я не могла не затронуть деликатную тему детских приютов для индейских детей, открывших свои двери в 20-х годах прошлого столетия, где творились чудовищные бесчинства. Однако я должна уточнить, что подобных заведений не было в Шикутими[1] и в окрестностях реки Перибонки. Я поместила их там в романе. Было бы неэтично с моей стороны упоминать реальные места, особенно для жертв этих приютов.

Надеюсь, что проделанная мной работа не обманет ожидания моих читателей в Квебеке и других уголках земного шара.

М.-Б.Д.

Глава 1

Предчувствие ада

Залив Сен-Лоран, ночь с 11 на 12 мая 1942 года

— Вы не слишком переживаете из-за своего отъезда в Европу? — спросил по-французски капитан — суровый парень, высокий рост которого невольно внушал уважение.

— Нет, капитан, я ждал этого момента два года, — ответил Арман Маруа.

Он только что поднялся на палубу и встал рядом с капитаном голландского грузового судна, направлявшегося к берегам Соединенного Королевства. Молодой человек, уроженец здешних мест, был одет в униформу повара. Положив одну руку на леер[2], он задумчиво смотрел на огни южного берега Сен-Лорана, тающие в темноте справа по борту. Он плохо знал Гаспези[3], но эта земля, постепенно исчезающая из виду, все же была частью его родины.

— Решив поступить на службу в Королевский флот, — продолжил Арман, — я не думал, что окажусь на корабельной кухне. И все потому, что врачи нашли у меня проблему со слухом! Только я смекалистый, как говорили мои родители. И вот тому доказательство: я плыву с вами. Ведь я так люблю море! Мне очень хочется путешествовать и приносить пользу. Я вырос в рабочем городке Валь-Жальбере, который сейчас заброшен. Там больше нечего делать.

Капитан рассеянно кивнул с вежливой улыбкой на губах, затем направился к капитанскому мостику, откуда ему подавал знаки старший помощник.

— Пойду вниз, — крикнул им Арман. — Все уже легли спать.

Он с удовольствием остался бы на свежем воздухе. Младший сын Жозефа и Элизабет Маруа совсем не изменился с тех пор, как покинул свою семью. Стройный, загорелый, с короткими золотистыми волосами, молодой человек осознавал свою привлекательность и быстро вызывал симпатию у окружающих. Он всегда был доволен собой. А сложившиеся обстоятельства лишний раз позволяли ему поздравить себя с успехом, поскольку он сумел занять место на этом корабле благодаря освободившейся должности работника камбуза. Судно входило в группу из шести торговых судов. Арман еще раз повернулся в сторону берега.

«Что я здесь оставляю? — спросил он себя. — Моя мать умерла, и я даже не успел с нею попрощаться, обнять в последний раз. Девушки? Я встречаюсь с ними только для развлечения. Единственная, кто действительно меня интересует, ко мне безразлична».

На него внезапно нахлынула тоска, и он вспомнил кроткое лицо Бетти, своей матери, в обрамлении локонов цвета меда, вновь ощутил ее бархатную кожу под своими губами, когда целовал ее в щеку. Он подумал о Шарлотте и тут же увидел ее шелковистые темные волосы, черные глаза и розовые губы. Она уже не была обручена с Симоном, его старшим братом, но упрямо продолжала оставаться одна.

«Она даже не ответила на мое последнее письмо, — подумал Арман. — Если бы она согласилась встретиться со мной в Квебеке, меня бы не было сейчас на этом судне. Я попытал бы счастья с ней».

Он еще раз вдохнул свежего воздуха. Внезапно в ночи раздался оглушительный взрыв — чудовищный звук, сопровождаемый яркой вспышкой.

— Торпеды! — закричал капитан. — Первое судно подбито!

Арман ощутил, как от страха свело желудок, и бросился по железной лестнице на нижнюю палубу. Страшная угроза, о которой все говорили уже несколько месяцев, внезапно стала реальностью. Немецкие подводные лодки вели свою дьявольскую охоту, подобно своре волков, рыскающих в темных глубинах Сен-Лорана. Поступая на службу, он прекрасно знал, что эти корабли не будут сопровождаться корветами[4].

«Да и что бы это изменило? — подумал Арман на бегу, направляясь к каютам матросов. — Все происходит так быстро!»

Эхо взрыва неотступно преследовало его. Он наивно полагал, что успеет собрать свои вещи в сумку на случай, если придется прыгать в спасательные шлюпки.

— Парни, подъем! — крикнул он. — Wake up! Wake up![5] Немецкие подлодки атакуют!

Он не знал голландского языка, поэтому использовал английский. Питер, один из солдат, сел на своей койке с оторопевшим видом. В ту же секунду начался настоящий ад. Вся масса тяжелого корабля судорожно затряслась. Вражеская торпеда пробила корпус и угодила в кочегарку. Послышались вопли ужаса, перекрываемые пугающим гулом и пронзительным свистом вырывающегося, словно из пасти огромной чудовищной змеи, пара.

Армана бросило на пол. Его сердце бешено колотилось.

«Господи, это конец! Мама! Мама! — взмолился он. — Я не хочу умирать!»

От криков вокруг него кровь застыла в жилах. Он понял, что люди неподалеку горели заживо. Воцарился такой хаос, что думать было некогда. Матросы бросились на палубу. Арман побежал вместе со всеми. Старший помощник капитана спустил шлюпку на воду, но в нее могли поместиться лишь двадцать пассажиров.

— Мы тонем! — надрывался один из матросов.

Те, кто спал в своих каютах и кого не задел взрыв котлов, бросались прямо в пижамах в ледяную воду. Они боролись с мощным течением, которое тянуло их на дно. Тонущее судно создавало водоворот, которому, казалось, невозможно было сопротивляться. Оно скрылось под водой через шесть минут.

«Плыви, дружище, нужно плыть, — повторял Арман, который прыгнул в воду вместе с остальными. — Мама! Шарлотта! Господи, Шарлотта, любимая!»

Охваченный паникой, Арман нахлебался воды. С безумной скоростью в его голове замелькали картинки. Он увидел себя семилетним ребенком, рыскающим по территории целлюлозно-бумажного завода в Валь-Жальбере в поисках разных интересных вещей: ржавых болтов, гвоздей, шпагата. Чаще всего он устраивал свои вылазки на запретную зону в летние воскресные дни. В следующую секунду он вновь оказался на улице Сен-Жорж вместе с Симоном и Шарлоттой. Она была еще совсем девчонкой, а они подростками. Это было перед Рождеством. Они кидались друг в друга снежками. Из дома доносился восхитительный аромат свежих оладий, испеченных Бетти.

— Мама! Мамочка моя! — позвал он, выныривая на поверхность и отплевываясь. — Шарлотта, я люблю тебя! Ты слышишь? Я люблю тебя!

Продрогший, измученный парень неожиданно заметил шлюпку, танцующую на волнах. Он замахал рукой и издал крик отчаяния:

— Сюда! Ко мне!

— Держись, Арман! — услышал он чей-то голос.

Перед ним показалась мокрая голова Питера, соседа по каюте. Английский солдат плыл в его сторону.

— Ящики, — добавил он. — Нужно забраться на ящик!

— Хорошо! — ответил Арман, клацая зубами.

Вокруг них плавали огромные ящики, которые перевозило судно. Если использовать один из них в качестве плота, возможно, появится шанс остаться в живых. С перекошенным от напряжения лицом Питер поплыл в их сторону. Казалось, им движет невероятная энергия.

— Я за тобой! — прошептал младший из Маруа, менее тренированный, чем его спутник.

Ему хотелось в это верить, но он был не очень хорошим пловцом. Оцепеневшее от холода тело не слушалось.

«Господи, нет! — взмолился он. — Нет… Мама… Я не хочу умирать, нет…»

Вода поглотила его и понесла по течению. Последним, что промелькнуло перед его взором, были лукавая улыбка Шарлотты и солнечный луч, блеснувший на ее розовых губах, нежности которых он уже никогда не познает.

Квебек, улица Сент-Анн, четверг, 14 мая 1942 года

Эрмина Дельбо, известная оперная певица, читала текст статьи, которая завтра должна была появиться в «Пресс». Его принесла некая Бадетта — журналистка и давняя подруга Эрмины.

Слезы застилали глаза, тем не менее она прекрасно видела эти строки, смысл которых разбивал ей сердце. Речь шла о показаниях капитана одного из голландских грузовых судов, которое затонуло два дня назад, подбитое немецкими подводными лодками.

«Ночь была холодной, вода — ледяной. Один из моих людей умер от холода. Мы опустили его тело в море, согласно морскому обычаю. Экипаж состоял из голландских моряков и четырех английских солдат. Невзирая на опасность рыщущих поблизости подлодок, которые невозможно было разглядеть в этой темноте, остальные корабли группы помогали проводить спасательные работы. Атака была такой стремительной и судно затонуло так быстро, что мы успели спустить на воду только одну шлюпку. Нас было двадцать два человека в шлюпке, рассчитанной максимум на тринадцать. Вторую шлюпку спустить не удалось, поскольку заело механизм. К тому же следовало торопиться: корабль мог взорваться в любую минуту, а сильный крен мешал маневрированию»[6].

— Боже мой, какой ужас! — воскликнула Эрмина. — Судьба Армана изложена всего в нескольких словах! Я не могу в это поверить. Он умер от холода, пережив столько суровых зим в Валь-Жальбере!

— Держитесь, моя дорогая, — прошептала Бадетта, участливо коснувшись ее плеча. — Я принесла вам эту статью, потому что вы меня об этом попросили. Вы хотели понять, что произошло той трагической ночью.

Сдерживая рыдания, Эрмина кивнула. Нервным движением она пригладила свои длинные светлые волосы, мягкие и волнистые, обрамляющие ее красивое, как у Мадонны, лицо.

— Вчера я получила телеграмму, сообщавшую о смерти Армана. Она была такой краткой, что я решила позвонить вам, раз уж вы оставили мне свой новый адрес. Бадетта, как вы думаете, он сильно страдал? Как это должно быть ужасно — утонуть! Подумать только, он был так счастлив, что попал на этот корабль пусть даже в качестве работника кухни! Ему было только двадцать четыре года! Боже мой!

— Должно быть, он сначала потерял сознание из-за холода. Я не знаю, что вам сказать; мне очень жаль, что мы видимся с вами при таких обстоятельствах, моя дорогая Эрмина. Переехав в Квебек, я надеялась видеть вас и ваших родителей чаще, но наша встреча оказалась печальной.

Эрмина попыталась улыбнуться и взяла свою подругу за руку. Более твердым голосом она произнесла:

— Благодарю вас за то, что вы оказали мне эту услугу…

— Мне просто повезло, что я получила это место в «Пресс», — ответила Бадетта. — Здесь я в курсе всего, что происходит в стране. И это зловещее событие вызвало резонанс в общественном мнении. Люди встревожены. На этот раз речь идет не о слухах. Немецкие подводные лодки проникли в Сен-Лоран. Люди хотят знать правду! И мои коллеги мне ее сказали. Два голландских грузовых судна были атакованы торпедами и затонули за несколько минут. Жители рыбацкой деревушки Клоридорм в Гаспези могут это подтвердить. Сначала они решили, что началось землетрясение. От взрыва первого корабля содрогнулась земля. А поутру они увидели этих несчастных уцелевших в пижамах, которым пришлось плыть более двух часов.

— Но Армана среди них не было, — простонала Эрмина. — Мне нужно срочно позвонить своей матери, чтобы она сообщила новость бедному Жозефу. Он потерял жену всего два года назад. Теперь ему придется оплакивать сына.

Бадетта усадила ее в кресло.

— Успокойтесь, прошу вас. Вам нужно что-нибудь выпить. Вы такая бледная.

Эрмина промокнула свои большие голубые глаза вышитым батистовым платочком и оглядела гостиную блуждающим взглядом, словно эта милая, уютная обстановка была ей незнакома.

— Я должна объяснить вам, что послужило причиной отъезда Армана, — произнесла она неуверенным тоном. — Он заезжал ко мне в конце апреля. У нас ничего не бывает просто, моя дорогая Бадетта. Мало что изменилось с того Рождества 1934 года, когда вы приезжали на праздники в Валь-Жальбер.

— И когда вы украдкой покинули нас, чтобы встретиться со своим лесным красавцем, — попыталась пошутить журналистка. — Простите, я просто пытаюсь вас утешить.

Из соседней комнаты послышался какой-то металлический звук. Почти сразу же в комнату вбежала миловидная смуглая особа, одетая в серое платье с белым воротничком, спрятанное под широким ситцевым фартуком, тоже серым. Это была Мадлен, индейская подруга Эрмины, последовавшая за ней в Квебек и взявшая на себя хлопоты по ведению хозяйства.

— Мина, мне очень жаль, — сообщила она, — но придется подождать. Я опрокинула чайник. Здравствуйте, мадам Бадетта! Как хорошо, что вы с нами!

— Никаких мадам между нами, — запротестовала журналистка. — Вы совсем не изменились, Мадлен! Как я вижу, вы больше не присматриваете за детьми?

— Нет, они остались у мадам Лоры. Там более безопасно, — ответила бывшая няня и кормилица Мари и Лоранс, дочерей Эрмины, близняшек восьми с половиной лет.

— И я очень этому рада, — добавила Эрмина. — Нацистская угроза становится все реальнее. Один торговец сказал мне вчера, что нас могут подвергнуть бомбардировкам. По крайней мере, трое моих детей будут в безопасности.

Она замолчала, снова погрузившись в свою печаль. Конечно, она не была очень близка с Арманом, который единственный из троих сыновей Маруа отличался особым характером — циничным, насмешливым. «Когда мне было шесть лет, а ему всего два, Бетти оставляла меня с ним и я кормила его кашей, — вспомнила она. — Я все время боялась, что он упадет со своего высокого стула. Мы вместе выросли. Я должна отправить телеграмму Симону».

На нее нахлынули воспоминания из детства. Тогда она была маленькой сиротой, которую приютили монахини Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, преподававшие в монастырской школе в те времена, когда целлюлозно-бумажный завод работал на полную мощность и рабочий городок Валь-Жальбер населяли более пятисот жителей. Настоятельница монастыря часто доверяла ее заботам семьи Маруа, жившей на улице Сен-Жорж.

«Бедный Арман, — снова подумала Эрмина. — В последние недели он стал намного мягче. Но Шарлотта в очередной раз ему отказала, а ведь он искренне любил ее».

— Эрмина, — позвала Бадетта, — у вас такой потерянный вид.

— Мне сложно смириться со смертью Армана. Боже, какие глупости я говорю! Кто в состоянии смириться с такой внезапной, несправедливой смертью? Но война идет уже два года, и я боюсь, что ситуация будет лишь ухудшаться, особенно здесь. До настоящего времени нам не на что было жаловаться. Франция оккупирована. По всей Европе и по всему миру потеряли счет жертвам. Я очень встревожена, Бадетта. Гитлер — безумец, монстр, жаждущий власти, и его антисемитская кампания вызывает у меня отвращение.

— Согласна, это принимает пугающие масштабы, — подтвердила журналистка. — Но вы хотели объяснить мне причины отъезда Армана. Расскажите! Может, это хоть немного облегчит ваше горе.

— Или, напротив, усилит его, — вздохнула Эрмина. — Впрочем, вы правы. Мне нужно выговориться, «поболтать», как говорит наша славная экономка Мирей. Дело в том, что Арман был влюблен в Шарлотту: вы ее знаете — это та девушка, которая нам с мамой почти что приемная дочь. Но она была обручена с Симоном, старшим сыном Маруа. Они должны были пожениться в июне 1940 года. Шарлотта собиралась осуществить свою подростковую мечту — выйти замуж за любимого. Когда Бетти скончалась при родах, свадьбу, разумеется, отложили. А осенью того же года Симон поступил на службу в армию. Он разорвал помолвку, освободив девушку от всяких обязательств.



— Арман покинул родные края много месяцев назад. Он больше не видел свою мать живой. И уехал он только из-за любовных терзаний.

Голос Эрмины прервался. Ей показалось, что она пересказывает какую-то дешевую мелодраму. Тем не менее она продолжила:

— Этой зимой Арман снова встретился с Шарлоттой: она сейчас работает на заводе в Монреале. Так она противостоит войне, по ее собственному выражению. Арман был уверен, что она вышла замуж за его брата. Узнав, что это не так, и поскольку его не взяли в армию из-за нарушения слуха, он решил попытать счастья. Но мадемуазель ничего не захотела слышать.

— И несчастный парень нашел себе место на голландском грузовом судне, — продолжила Бадетта.

— К несчастью, да! А Жозеф даже не сможет помолиться на могиле своего сына! Армана похоронили по морскому обычаю, и его тело будет покоиться на дне Сен-Лорана.

Она снова заплакала. Мадлен принесла поднос с чаем. Весенний ветерок проникал в открытое окно. Солнце освещало занавески. Фруктовые деревья покрылись бело-розовыми цветами, на луга легло ярко-зеленое покрывало из нежной травы. Природе не было дела до смертоносного безумия, охватившего людей.

— А как поживают ваши детки? — спросила журналистка. — Они были такие славные, когда мы с вами встретились прошлым летом в Шикутими!

— Мукки растет на глазах, — поспешила ответить Эрмина. — Он стал гораздо сдержаннее, все такой же смуглый, с бархатным темным взглядом, как у его отца. Думаю, что со временем он станет точной копией Тошана.

Когда она произносила индейское имя своего мужа, ее голос слегка задрожал. Она на несколько мгновений прикрыла глаза, чтобы вызвать в памяти образ мужчины, которого любила всей душой и с которым ее связывала чувственная страсть, не ослабевающая с годами. Будучи романтичной натурой, Бадетта ощутила смутную тоску.

— Эрмина, история вашей любви всегда будет меня восхищать. Я ведь пишу новеллы, но до сих пор не решалась написать о вас с Тошаном. Но я обязательно это сделаю! Помнится, как все заголовки газет пестрили сообщениями о вас. «Метис и Снежный соловей…»

Ей удалось вызвать улыбку у своей подруги. Мадлен, которая пила чай вместе с женщинами, подбадривала журналистку настойчивым взглядом.

— Я также вспоминаю нашу первую встречу, — добавила Бадетта. — Мы ехали в одном поезде в Квебек, вам предстояло пройти прослушивание. Прямо перед станцией Лак-Эдуард случилась авария, и нам пришлось провести ночь в местном туберкулезном санатории. Ваш Мукки был тогда еще младенцем. И вы принялись петь для больных. Никогда не забуду того волнения, которое я испытала, слушая вас. Я сказала себе: «У этой очаровательной особы огромный талант» и не ошиблась. Кстати, насколько мне известно, вы подписали контракт на три оперетты, которые пройдут этим летом?

Эрмина молча кивнула. Прежде чем ответить, она некоторое время разглядывала кружевную скатерть.

— Не могу сказать, что это мой любимый музыкальный жанр, но я должна зарабатывать на жизнь, а люди хотят развлечений. Повсюду пестрят афиши с Морисом Шевалье[7]: американские фильмы задают тон. Поэтому директор Капитолия решил поставить «Страну улыбок» и «Веселую вдову» Франца Легара. Репетиции начнутся на следующей неделе. Мне будет очень не хватать Октава Дюплесси, моего импресарио. У меня нет от него вестей уже целый год. Возможно, он тоже погиб.

— Не нужно видеть все в черном цвете, моя дорогая, — пожурила ее Бадетта. — Не теряйте надежды! Я с удовольствием буду вновь вам аплодировать.

По своему обыкновению Мадлен молча наблюдала за журналисткой, вызывавшей у нее симпатию. Это была красивая женщина, очень живая, порой проявляющая поистине детскую импульсивность. Было видно, что она нежный, преданный человек, немного взбалмошная в своих словах и поступках. У нее красивые зеленые глаза с золотистыми вкраплениями, светло-русые волосы до плеч, и она тщательно следит за модой в своей родной Франции.

— У меня нет выбора! — воскликнула Эрмина. — Я действительно настроена пессимистически. Мой муж готовится отплыть в Соединенное Королевство. Его корабль тоже может потопить торпеда. Я не смогу пережить его потерю! Здесь тоже все не так просто. Два года назад Тошан совершил акт неповиновения. Если говорить начистоту, Бадетта, он дезертировал!

— Боже мой! — испуганно воскликнула журналистка. — В военное время?!

— Он сделал это, чтобы встретиться со мной. И еще потому, что отказался стрелять в немецкого военнопленного в месте, которое я не должна называть, и при обстоятельствах, о которых не должна говорить… О! Это было почти государственной тайной! Умоляю вас, не выдавайте меня!

— Я ничего не слышала, — отрезала Бадетта с серьезным видом. — Прекрасный повелитель лесов может поступать лишь в согласии со своим собственным моральным кодексом. И какое чудесное доказательство любви! Дезертировать, чтобы встретиться с вами…

— Тошан воспрянул духом рядом со мной и нашими детьми за эти несколько осенних дней 1940 года. Затем он вернулся в гарнизон и признал свою вину. Получил взыскание, отсидел в карцере. Потом все наладилось. Его даже зачислили в батальон парашютистов. А через неделю он отправляется в Европу…

Эрмина растерянно оглядела комнату.

— Вы же помните, моя дорогая Бадетта, мы снимали эту квартиру, когда я пела в «Фаусте» в декабре 1934 года. После этого моя мать ее купила. Мы живем здесь летом. Так я могу быть ближе к своему мужу. Мы видимся с ним, иногда он приходит сюда на обед или ужин.

Журналистка еле слышно вздохнула, подумав о Лоре Шарден, богатство которой казалось неисчерпаемым.

— Моя милая Эрмина, к сожалению, я должна вас покинуть, — сказала она несколько смущенно. — Благодарю за вкусный чай, но меня ждут в издательстве. Я буду навещать вас как можно чаще, как только вам понадобятся мои дружба и участие.

— Да, сударыня, — вмешалась Мадлен, — заходите к нам, когда у вас будет свободная минутка. Я вижу, что ваше общество приносит Мине утешение. Она так скучает по своим детям! И потом, мы чувствуем себя немного одиноко. У нас так мало визитов!

— Вот и договорились, — заключила Бадетта, пылко обнимая по очереди обеих женщин.

После ее ухода они некоторое время сидели молча.

— А теперь мне нужно позвонить родителям, — наконец произнесла Эрмина. — Им предстоит нелегкая задача — сообщить о смерти Армана его отцу.

— Не переживай, — тихо произнесла индианка. — Завтра мы поедем в Сент-Анн-де-Бопре и помолимся у статуи Катери Текаквиты[8]. Мы уже несколько лет собираемся это сделать, но так до сих пор и не выбрались. Мина, покинувшие нас близкие слышат наши молитвы. Твой малыш Виктор[9], Бетти и Арман знают, что ты их любишь.

— Ты права, мы обязательно туда поедем. Для тебя так важно это паломничество, а я лишаю тебя этой радости…

Непоколебимая вера Мадлен, отказавшейся от монастырской жизни из любви к Эрмине и ее дочерям, всегда вызывала восхищение у певицы. Она ласково коснулась щеки Мадлен и встала со стула, стройная и грациозная в голубом трикотажном платье, красиво облегающем ее тонкую талию, широкие бедра, восхитительную грудь.

Перед тем как снять трубку, она закрыла глаза, чтобы мысленно вернуться в свой городок-призрак Валь-Жальбер. Совсем скоро зацветут яблони, а на заброшенных полях белые головки ромашек будут освежать заросли диких трав. Она представила Мари и Лоранс, своих очаровательных девочек восьми с половиной лет, бегающих по пустынным улицам Лак-Сен-Жана с развевающимися на ветру русыми локонами, в то время как Мукки наверняка отправился к водопаду Уиатшуан.

«В это время года водопад очень мощный, так как он освободился от снега и сковывавшего его льда и напитался талой водой, — подумала она. — Каждое утро, перед уроками, Арман бегал посмотреть на это зрелище. Арман… Он умер! Его тело покоится на дне Сен-Лорана…»

Валь-Жальбер, тот же день

Жозеф Маруа сидел на крыльце под навесом и точил свой нож. Лицо бывшего рабочего, увенчанное копной седых волос, носило следы глубокой печали. Приближавшаяся дата кончины его супруги вызывала у него страх. Снова нахлынут воспоминания, как в прошлом году, и он выпьет лишку, разглядывая немногочисленные фотографии покойной. Вечером, положив на могилу Бетти букет пышных красных роз, которые росли под окнами дома и хмельной аромат которых она так любила, он предастся горестным раздумьям.

Услышав звук чьих-то шагов, он поднял голову и увидел своего ближайшего соседа, Жослина Шардена. Это был высокий мужчина, еще крепкий, несмотря на приближающееся шестидесятилетие. Сейчас он шел медленнее, чем обычно, и выглядел озабоченным.

— Что привело вас ко мне? — спросил его Жозеф. — Надеюсь, моя дочь не причиняет вам хлопот?

— Нет, что вы, Жо! — поспешно ответил Жослин. — Мари — послушный и тихий ребенок, который тянется к знаниям. Думаю, со временем она вполне может стать учительницей. Если ваша дочь проявит себя такой же компетентной, как особа, нанятая Лорой, она сможет работать где угодно.

— Господи, и что бы я без вас делал? — горестно вздохнул Жозеф.

— Точнее, без моей жены, — поправил его Жослин. — Ведь именно ей пришла в голову мысль устроить у нас школу на дому. Чтобы найти достойную учительницу, Лора разместила объявление в трех журналах и, не теряя времени, переоборудовала свой кабинет под учебный класс. Из Шикутими поездом доставили пять парт, черную доску, весь необходимый материал.

Они обменялись дружеским рукопожатием, закончив обсуждать проблему, которая причиняла им немалое беспокойство, пока за ее решение не взялась Лора Шарден с присущей ей энергией.

При помощи долларов мать Эрмины могла справиться с любой проблемой. Имея на своем попечении сына Луи, которому вот-вот должно было исполниться восемь, а также внуков Мукки, Лоранс и Мари, она решила давать им уроки на дому, поскольку с 1939 года в Валь-Жальбере больше не осталось учителей. Весной и осенью дети могли посещать школу в Робервале, но зимой ежедневные походы туда значительно усложнялись.

— Во всем мире идет война! — горячо восклицала Лора. — Малыши будут в большей безопасности здесь, вдали от городов. Не думаю, что немцы станут бомбить полупустой рабочий городок.

Разумеется, Мари Маруа тоже заняла место в классе, как только Лора нашла в лице некой Андреа Дамасс идеального кандидата на роль учительницы. Незамужняя, не отличающаяся красотой женщина тридцати восьми лет была буквально напичкана дипломами. Занятия начались в середине апреля, и с тех пор в красивом доме Шарденов с утра и после обеда слышались объяснения арифметических правил, декламировались стихи, давались уроки географии и священной истории.

— Выпьете чашечку кофе, Жослин? — предложил Жозеф.

— Я бы лучше пропустил стаканчик чего-нибудь покрепче.

— Вы хотите что-то отпраздновать или, наоборот, забыть?

— Мой бедный Жозеф, у меня для вас очень плохое известие. Только что нам позвонила Эрмина. В Квебеке она быстрее нас узнает последние новости. В Сен-Лоранс произошла трагедия: немецкие подлодки торпедировали голландские грузовые судна, направлявшиеся в Англию.

Лицо бывшего рабочего посерьезнело. Он решил, что случилось несчастье с Тошаном, супругом молодой женщины.

— Я знаю об этом, ведь я купил себе радиоприемник.

Удрученный своей миссией, Жослин сел на верхнюю ступеньку крыльца и почесал густую бороду с проседью.

— Вы знали, что ваш сын Арман нанялся на одно из этих судов? — спросил он, все больше чувствуя себя не в своей тарелке:

— Арман? К чему вы клоните? Пару недель назад я получил от него письмо, в котором он сообщал, что собирается устроиться на военный завод.

— Жо, мне тяжело об этом говорить, но Арман погиб. Он был на борту одного из этих судов. Торпеда угодила в кочегарку. Матросы бросились в воду. Ваш сын, работавший помощником на кухне, прыгнул за ними. Но он не выдержал холода и утонул.

Некоторое время Жозеф сидел молча. Затем он медленно поднялся и, сжав кулаки у груди, издал крик ярости и боли:

— Нет! Нет! Господи! Нет!

Жослин, сгорбившись, опустил голову. Хриплые стоны его соседа и друга разрывали ему сердце.

— Мой сын, мальчик мой! Господи! За что мне все это?!

От глухого удара затряслась стойка навеса. Это отец, не в силах совладать со своей болью, ударил по деревяшке. На его пальцах выступила кровь; шатаясь, он подошел к креслу-качалке, где любил часами сидеть в хорошую погоду, и тяжело опустился в него.

— Мне следовало как-то подготовить вас к этой вести, — выдохнул Жослин. — Простите меня.

Жозеф рыдал, закрыв лицо руками.

— Он так мечтал плавать в море! Но недалеко же он уплыл, мой Арман. А его тело? Нужно похоронить его здесь, рядом с матерью.

— Вы не сможете этого сделать, Жо. Его отправили в последний путь по морскому обычаю, опустив гроб в воду. Мне искренне жаль! Я хотел бы найти слова утешения, но у меня их нет. У меня ведь тоже есть сын. Когда его похитили в начале той ужасной зимы 1940 года, я думал, что потерял его. Поверьте, я всем сердцем разделяю ваше горе.

— Теперь у меня осталась только Мари, — с удивлением осознал бывший рабочий. — Эдмон поступил в семинарию. Симон получил очередное назначение в какую-то часть. Он пишет мне раз в месяц, чтобы рассказать о своей службе. Какой идиот! Ему следовало жениться на Шарлотте и возделывать целину, как он планировал раньше. Эти двое должны были подарить мне внуков.

Жослин молча вошел в дом Маруа, вытащил из буфета бутылку и наполнил два стакана.

— Выпейте Жо, это вас немного подбодрит.

Совет был не самым лучшим, поскольку Жозеф боролся с явно выраженной склонностью к выпивке, но бывают обстоятельства, при которых без алкоголя просто не обойтись.

Монреаль, лагерь пленных на острове Сент-Элен, суббота, 16 мая 1942 года

Симон Маруа смотрел на солнечные блики, играющие на водной глади пролива Ле-Муан, отделяющего остров Сент-Элен[10] от острова Монреаль. Он стоял в карауле с другим солдатом. Они оба следили за передвижениями двадцати заключенных, направленных на укрепление бараков. Когда Италия во главе с Муссолини объявила войну Франции, канадская полиция приступила к массовым арестам жителей, имеющих итальянское гражданство. В старых зданиях, построенных на острове несколько веков назад, разместился лагерь. Среди заключенных также были немцы и с десяток японцев.

— Хорошая погода долго не продержится, — сказал Симон просто для того, чтобы поддержать разговор. — Могу поспорить, что со следующей недели зарядят дожди.

Он умирал от скуки: ему не нравилось его новое назначение. Но в армии не принято обсуждать приказы.

— Раз уж я ношу форму и держу в руках оружие, лучше бы отправиться в Европу, — добавил он. — А на этих несчастных заключенных тяжело смотреть. Они не имеют права с нами разговаривать, но я знаю, что несколько поколений их жили в Квебеке и они попали сюда ни за что.

Его товарищ усмехнулся и ответил:

— Даже если кто-то из этих итальяшек и сторонник Муссолини, он не станет кричать об этом на всех углах. Зато фрицы причиняют много хлопот. Уже не один пытался бежать отсюда. Смотри, капрал идет!

Они встали и отдали честь старшему по званию. Тот протянул Симону маленький голубой листок.

— Вам телеграмма, рядовой Маруа.

— Благодарю, капрал, — ответил Симон, не скрывая удивления.

Обычно эти срочные отправления не сулили ничего хорошего. Он повертел телеграмму в руках, прежде чем открыть. «Мама умерла два года назад, неужели что-то случилось с отцом?» — мысленно спрашивал он себя, ощутив внезапное волнение.

Телеграмма все прояснила. Очень коротко в ней сообщалось, что его брат Арман погиб на затонувшем торговом судне. Новость пришла из гарнизона.

— Я получил это извещение от офицера 22-го Королевского полка, — пояснил капрал. — Знакомая вашей семьи посчитала своим долгом вам сообщить. Я в курсе. Ваш брат… Примите мои соболезнования, рядовой Маруа. Грузовые суда были атакованы в ночь со вторника на среду в районе берегов Гаспези.

Симон кивнул, ошеломленный полученным известием. Он слышал об атаке немецких подлодок по радио в столовой.

— Корабли затонули из-за торпед? — уточнил он. — Но что делал на борту мой брат? Ничего не понимаю. Ведь он был освобожден от воинской службы!

— К сожалению, я не владею информацией, рядовой Маруа. Я разрешаю вам позвонить тому, кто сможет дать нужные сведения.

— Спасибо, — вздохнул Симон.

Он закурил сигарету со странным ощущением, что спит и видит дурной сон.

— Мне очень жаль, — сказал его товарищ. — Прими мои соболезнования.

Не в состоянии что-либо ответить, Симон отошел на несколько шагов. Прошлое навалилось со всей силой, хотя он уже несколько месяцев пытался стать другим человеком. В глазах защипало от подступивших слез.

— Арман… Нет, — прошептал он.

Братья несколько лет изображали вражду друг к другу. Но в эту секунду в его памяти всплыл образ маленького светловолосого мальчишки, неугомонного сорванца. «Он постоянно ходил с разбитыми коленками и царапинами на щеках. Маме туго с ним пришлось. Она жаловалась, что ей с трудом удается отстирывать одежду своего младшего сына. А папа так хотел, чтобы он стал механиком! Арман… В последний раз я видел его в Валь-Жальбере. Он принес цветы на могилу матери. Тогда он даже не остался ночевать дома».



Все это казалось Симону нереальным. Он раздавил каблуком окурок. Внезапно его пронзила мысль о Шарлотте. «Арман умер, так и не простив меня. Он был уверен, что я увел у него единственную, интересующую его девчонку. Боже мой, ведь он любил ее! Возможно, они были бы счастливы вместе».

Симон решил позвонить Эрмине. Он направился к административному зданию. Капрал дал необходимые распоряжения, и его оставили одного в небольшом кабинете, стены которого были увешаны топографическими картами региона.

«Зачем мне ей звонить? — спросил он себя. — Хороший сын позвонил бы сначала своему отцу. Но это не про меня: я не был ни хорошим сыном, ни хорошим братом, ни хорошим женихом».

Он в замешательстве потер подбородок. Одно время ему казалось, что он сможет жениться на очаровательной Шарлотте Лапуэнт, которая выросла в их семье. Испытывая нежность к этому ребенку, Симон наблюдал ее медленное превращение из почти слепой девочки в лукавого подростка. Неизменным оставалось лишь одно: она его обожала.

«Увы! Меня не привлекают женщины, даже самые красивые, — сказал он себе. — И я живу с этой тайной в исключительно мужской среде…»

Тошан, муж Эрмины, был первым, кто догадался, что гложет молодого парня, стыдящегося своих гомосексуальных наклонностей. После двух попыток самоубийства старший сын Маруа смирился с тем, что он не такой, как все, но считал долгом чести скрывать свою истинную природу.

Наконец Симон решился и спустя несколько минут услышал в трубке пронзительный голос Лоры Шарден. Она рассказала ему о трагедии, осыпая словами утешения. Когда он повесил трубку, его горло сжалось от сухого рыдания. «Значит, это правда. Арман умер, — подумал он. — А Эрмина живет в Квебеке». Он почувствовал себя ужасно одиноким. Тщательно сдерживаемое горе вызвало дрожь во всем теле. Неуверенным шагом он вышел на улицу с желанием кричать от ярости.

«Господи, ведь это был мой брат! Я считал, что ненавижу его, но на самом деле любил».

Квебек, улица Сент-Анн, тот же день

Эрмина писала письмо своей матери, когда звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Мадлен вышла за покупками. Отложив письмо, молодая женщина пошла открывать. Она никого не ждала и приняла приветливое выражение лица на тот случай, если это будет Бадетта, которая вполне могла забежать неожиданно. Но на пороге стояла девушка в черной юбке и бежевой блузке, с чемоданом в руке. Ее черные локоны были собраны гребнями с обеих сторон изящного чистого лица. Золотисто-карие глаза смотрели с глубокой скорбью.

— Шарлотта! — воскликнула Эрмина. — Дорогая моя, как я тебе рада! Входи скорее!

Как только закрылась дверь, они обнялись, не в силах сдержать слез.

— Получив твое письмо, Мимина, я сразу поехала к тебе. Это так ужасно и несправедливо! У Армана впереди была целая жизнь, но он умер!

— Знаю, моя Лолотта, — ответила Эрмина, целуя ее в лоб. — Я очень хотела встретиться с тобой и поговорить. Мне так тебя не хватало! Да еще я разлучена с детьми.

— Я бросила работу, — призналась ее подруга. — В Квебеке тоже можно работать. Учитывая обстоятельства, я хочу быть рядом с тобой.

— В таком случае ты снова займешь свое место гримерши известной оперной певицы Эрмины Дельбо, — пошутила она. — Даже если мне придется платить тебе из своего гонорара. Я не перестаю плакать с самой среды, так что Мадлен уже не знает, что делать. Разве можно было такое представить? Арман погиб в расцвете лет!

Шарлотта печально кивнула. Всю дорогу в поезде она без конца повторяла такую короткую, но полную тяжелого смысла фразу: «Армана больше нет…»

— Завтра утром мы собираемся в Сент-Анн-де-Бопре, — сообщила ей Эрмина, словно речь шла о крайне важном событии. — Мадлен была уверена, что ты приедешь сегодня. Она обязательно хотела дождаться тебя. Возможно, вместе мы легче переживем это горе.

— Больше всего меня беспокоит наша недавняя встреча с Арманом. Он пригласил меня в известный ресторан в Монреале. Боже мой, как же мне тяжело! Мимина, я резко оборвала его признание в любви. Я была жесткой, холодной. Бедняга даже не смог доесть свой десерт. А я, идиотка, снова заговорила о Симоне, о своем разочаровании, об этой свадьбе, которая так много значила для меня, но так и не состоялась. Лучше бы я сказала ему правду!

— Какую правду? — спросила Эрмина, беря ее за руку и увлекая в гостиную.

— Просто я начала думать, что, возможно, смогу быть счастливой с Арманом.

— Ты не могла предвидеть, что случится такое, Шарлотта. Ты думала, что у тебя еще есть время. Вовсе не ты решила его судьбу, а немецкие торпеды. Давай выпьем чаю. Теперь, когда ты здесь, я чувствую себя лучше.

Между ними не было кровного родства, но они считали себя родственными душами. История их знакомства началась в коридорах монастырской школы Валь-Жальбера в тот памятный день, когда монахини покидали эти места. Мэр городка организовал для них прощальный праздник. Шарлотта, обладавшая слабым зрением, ошиблась этажом в поисках туалета. В ту пору она была десятилетней девочкой, плохо одетой и жутко грязной. Проникнувшись жалостью, Эрмина стала заботиться о ней. Ребенок буквально чах с матерью-инвалидом и грубым отцом-алкоголиком. Когда Шарлотта осиротела, несмотря на ближайшее соседство ее единственного брата Онезима Лапуэнта, девочку приютила у себя Бетти Маруа, а потом практически удочерила Лора, оплатив дорогостоящую операцию, позволившую вернуть ей зрение.

— Мимина, я должна была дать надежду Арману. Тогда бы он остался в Монреале.

— Уверяю тебя, в этом нет твоей вины. Милая моя, ты не должна себя казнить. Ты проголодалась?

— Нет, я не хочу есть. Моя бедная Мимина, я надоедаю тебе своим нытьем, даже не спросив, виделась ли ты с Тошаном. У тебя такой грустный вид.

— Поводов для веселья нет… Тошан позвонил мне, когда узнал, что Арман стал одной из жертв этой трагедии. Я надеялась, что он хотя бы придет. Но нет! А ведь из центра города видны крыши гарнизона. Мы так близко друг от друга, но нас разделяет устав его полка.

Шарлотта сочувственно кивнула. Она обвела взглядом элегантную и уютную обстановку.

— Здесь гораздо красивее, чем в пансионе Монреаля, где я жила. У тебя, Мимина, я наконец чувствую себя в безопасности… Я хотела бы переодеться. Какую комнату ты мне отведешь?

— Розовую, как окрестила ее мама. Не беспокойся, места у нас хватает. Иди ополоснись с дороги. А я пока приготовлю чай.

С чемоданом в руке Шарлотта направилась по коридору. В ту же секунду открылась входная дверь. Решив, что это Мадлен, Эрмина задержалась на пороге кухни. И вздрогнула от неожиданности, увидев своего мужа в форме.

— Тошан! Слава Богу! Все же это хороший день, несмотря ни на что. Сначала ко мне вернулась Шарлотта, теперь ты… наконец-то!

Он протянул к ней руки, пораженный, насколько глубоко ее потрясло известие о гибели Армана Маруа. Она спрятала лицо у него на груди. Он крепко обнял ее, словно хотел защитить от всех несчастий мира.

— Мина, милая, мне очень жаль! Я хотел прийти раньше, но не мог, — прошептал он ей на ухо.

В свои тридцать три года Тошан Клеман Дельбо был очень красивым мужчиной. Индейская кровь, текущая в его жилах, придала коже медный оттенок, выгодно подчеркивающий темные глаза и волосы. Он был крепким, но стройным, среднего роста. От всей его фигуры исходил какой-то особый шарм благодаря его мягкой, немного кошачьей походке и гордым чертам лица, которое редкие улыбки делали еще более привлекательным. От своего отца, Анри Дельбо, выходца из ирландской семьи, он унаследовал чувственные сочные губы, прямой нос и широкие плечи.

— Любовь моя, — выдохнула Эрмина, — умоляю тебя, не уезжай! Я не хочу, чтобы ты тоже погиб! Немецкие подводные лодки добрались до Сен-Лорана. Теперь этого никто не станет отрицать. Корабль, на который ты сядешь, тоже может потопить торпеда. Два года назад, когда ты дезертировал, мне следовало заставить тебя прятаться в лесах до конца этой проклятой войны.

Она разрыдалась. Тошан гладил ее по спине, покрывал легкими поцелуями ее волосы с ароматом меда.

— Ты права, угроза реальная, не стану тебе лгать, — ответил он. — Но очень скоро будут усилены воздушные патрули. Корабли с грузом — излюбленная мишень подлодок, а у голландских судов не было конвоя. До последнего года немцы держались в стороне от американских берегов, чтобы не спровоцировать вступление в войну Соединенных Штатов. Но тебе известно, что после нападения на Пёрл-Харбор ситуация изменилась. Не волнуйся: судно Королевского флота, на котором я поплыву, оснащено всем необходимым. Мина, женушка моя, тогда, дезертировав, я просто поддался секундной слабости. Теперь все по-другому. В Европе я смогу сражаться так, как хотел.

Подобно большинству женщин, Эрмина была глуха к таким аргументам.

— Ты будешь так далеко от меня, от наших детей! Нас будут разделять тысячи километров, и одна мысль об этом сводит меня с ума. Я крепилась изо всех сил, полная решимости не жаловаться, но смерть Армана кажется мне дурным предзнаменованием. Что со мной будет, если ты погибнешь?

— Прошу тебя быть сильной, если это случится. Ты вырастишь наших троих малышей в строгости и нежности, я тебе доверяю. Эрмина, не будем обольщаться. Я всей душой хочу вернуться к тебе, но не могу этого обещать.

Его слова отозвались болью в сердце молодой женщины, словно это было последнее прощание. Она подняла голову, чтобы навсегда запечатлеть в памяти образ своего мужа. Кончиками пальцев она провела по его скулам, лбу, задержалась на губах.

— Ты хочешь, чтобы я отказалась от тебя. Я с ужасом представляю твое родное лицо в крови или обожженным. На голландском судне люди погибли, когда взорвались котлы. Ты — мой супруг, моя любовь, я рассчитывала прожить рядом с тобой всю свою жизнь. Тошан, они причинят тебе боль!

— Прекрати говорить такие вещи! Кого ты имеешь в виду? — несколько сухо оборвал он ее, схватив за запястья.

— Я говорю о наших врагах, немцах. Неужели ты не боишься? Тебе все равно, что ты можешь умереть, получив пулю или утонув?

Внезапно он отпустил ее и принялся ходить по гостиной. За десять лет брака и страсти они знали и периоды раздора, конфликтов. Временами жесткий характер Тошана доставлял немало мучений его супруге. Сейчас он тоже упрекнул себя в излишней резкости.

— Мина, прости меня! — бросил он. — Мы уже обсуждали это в декабре 1939 года, когда я сообщил тебе, что иду добровольцем в армию. Не стану отрицать, что я не раз жалел о своем решении из-за тебя. Я оставил вас с детьми одних, и у тебя были серьезные неприятности. Но я хочу, чтобы ты уважала мой выбор. Я уезжаю на следующей неделе, и тебе придется с этим смириться. Все нормальные мужчины, имеющие чувство долга, должны сражаться с Гитлером. Прошлым летом во Франции прошли массовые аресты евреев. Облавы производились полицией страны под бесстрастным взглядом оккупантов. Может, я и боюсь, но что с того? Сможешь ли ты гордиться трусливым мужем, прячущимся в лесу?

— Нет, — согласилась она удрученно.

Встревоженная, Шарлотта вошла в комнату. Извинившись, она подошла к Эрмине.

— Здравствуй, Тошан, — мягко поздоровалась девушка. — Что происходит?

— Судя по всему, моя жена теряет хладнокровие. Я рассчитываю на тебя, Шарлотта. После моего отъезда ей нужна будет твоя поддержка.

Шарлотта молча кивнула. Стыдясь своего поведения, Эрмина не решалась поднять взгляд на Тошана. Он снова обнял ее.

— Я пришел, чтобы утешить тебя, а сам обижаю. Дорогая моя, у меня увольнительная. Мне так не терпелось сообщить тебе об этом. Я смогу остаться здесь на ночь, быть может, и в остальные дни тоже, до самого отъезда. Я планировал повести тебя в ресторан. Гораздо разумнее наслаждаться каждой минутой, проведенной вместе, чем терзать себя или сетовать на судьбу. Какой в этом смысл?

Он взял ее лицо в свои теплые ладони и некоторое время рассматривал, прежде чем поцеловать. Прикоснувшись к его губам, она едва сдержала стон, в котором радость смешивалась с тоской по их красивым ночам любви.

— Ты благоразумнее меня, — тихо призналась она. — Я сделаю невозможное, лишь бы не разочаровывать тебя, Тошан.

— Расскажи, как там дети? — с улыбкой спросил он.

— Мама открыла свою частную школу, — ответила она более твердым голосом. — У учительницы нет никаких шансов соблазнить моего отца. Похоже, образованность — ее единственный козырь. Мукки учится хорошо, особенно успевает по математике и географии. Лоранс по-прежнему много рисует, а Мари-Нутта не дружит с орфографией.

Эрмина говорила быстро, ища забвения в словах, возвращающих ее к привычной, мирной жизни.

— Мари-Нутта… — повторил ее муж. — Ты не забыла, что индейское имя нашей дочери, Нутта, означает «мое сердце». Мне кажется, она его заслуживает. Она самая недисциплинированная из наших детей, но я чувствую в ней невероятный темперамент. Плевать на орфографию, ее ждет блестящее будущее.

— Лоранс тоже подходит ее индейское имя. Нади означает «смирная». Надеюсь, она станет художницей.

Беседа ослабила напряжение. Шарлотта выскользнула, чтобы приготовить чай, а Мадлен, в свою очередь, появилась на пороге. Лицо индианки озарилось, когда она увидела своего кузена.

— Тошан! Ты здесь!

Он звонко чмокнул ее в щеку, что было ему несвойственно. Она смущенно засмеялась.

— Мина, я купила печенье и выпечку. Я была уверена, что приедет Шарлотта. Тебе тоже достанется, Тошан.

— Мои товарищи по комнате умерли бы от зависти, если бы узнали, что я буду лакомиться сладостями в окружении трех прекрасных женщин. Насколько мне известно, раньше индейские воины имели право на всевозможные почести перед тем, как отправиться воевать с бледнолицыми. Благодарю вас, дамы!

Красавец метис закурил сигарету. Эрмина пожирала его глазами. Она все прекрасно понимала. Тошан так искрометно шутил и бахвалился лишь для того, чтобы изгнать призрак смерти из гостиной, залитой солнцем. Растроганная, она взяла руку мужа и переплела его пальцы со своими. «Любимый, я буду молиться, чтобы ты вернулся ко мне, — подумала она. — Я буду молиться своему Богу и твоему, и ты снова увидишь свои леса, свою реку, своих детей… и свою любимую женушку-ракушку, поскольку я буду ждать тебя все годы напролет. И если понадобится, я переплыву океан, чтобы встретиться с тобой».

Глава 2

Раздоры

Квебек, вторник, 19 мая 1942 года

Эрмина сидела у окна своей гостиной в домашнем платье. Тошан, проведя с ней очередную ночь, только что ушел. Несмотря на страстную нежность их объятий, она не могла избавиться от легкого чувства горечи. Все равно это были лишь короткие свидания, несмотря на то что в преддверии скорого отъезда он старался навещать ее как можно чаще, пусть даже на часок среди дня.

«Мужчина получает удовольствие, дарит его нам, но в глубине души ему не терпится скорее отправиться в другую вселенную — в мир армии, оружия, моторов, самолетов», — думала она.

Заметив фарфоровую чашку на круглом столике, она смахнула ее тыльной стороной ладони. Хрупкий предмет ударился о ножку кресла и разлетелся вдребезги. Из кухни прибежала Шарлотта и увидела осколки.

— Что с тобой, Мимина? — спросила она. — Ты стала такой неловкой. Во всем виноваты твои нервы.

— Да, мои нервы! И я не более неловка, чем обычно: я сделала это специально. Тошан уезжает в субботу. За две недели я удостоилась всего нескольких встреч, а сегодня он целое утро рассказывал мне о своих прыжках с парашютом! Какое необыкновенное ощущение — быть на борту, лететь над землей! Господи, я никогда не пойму упорства мужчин, с которым они стремятся убить себя! Как вообще эти железные машины умудряются летать? Ответь мне, пожалуйста!

Шарлотта лишь молча пожала плечами. Она заметила некоторую небрежность в облике своей подруги. Редко когда можно было увидеть ее непричесанной, бледной, с синевой под глазами.

— Дорогая моя, — укоризненным тоном сказала она, — тебе следует привести себя в порядок и одеться. Я причешу тебя и подкрашу. Ты же не собираешься оставаться весь день в таком виде?

— А почему нет? Репетиции снова отложили. Я даже не уверена, что мой контракт будет оплачен. Все очень плохо, Шарлотта! Весь мир погряз в войне. Япония, Россия, Африка… А у меня нет никаких вестей ни от родителей, ни от Симона. К тому же сегодня день рождения Луи. Моему братику исполнилось восемь лет, а я даже забыла ему написать.

— Но ты можешь позвонить!

— Да, конечно, но это не одно и то же. Я же говорю тебе, что все очень плохо. Еще хуже обстоит дело с Талой. Я не знаю, где она сейчас и что с ней! Представляешь? Я не видела Киону с прошлого лета, да и тогда мы провели вместе всего одну неделю.

Ее голос задрожал. Она всем сердцем любила свою сводную сестру, родившуюся от короткой любовной связи ее собственного отца Жослина и матери Тошана, прекрасной индианки Талы. Ребенок ничего не знал об их родстве. Это была необычная девочка, обладающая редкими способностями ясновидения и билокации[11], подобно шаманам своего народа или великим католическим мистикам. Два года назад Киона показала, на что способна, и это очень впечатлило Эрмину. Она на несколько секунд закрыла глаза, чтобы вызвать в памяти образ девочки с матовой кожей, золотисторыжей шевелюрой и янтарными глазами.

— Тошан уверяет меня, что его мать по-прежнему живет у Шогана, брата Мадлен, — продолжила она. — Я понимаю, письма из глубины лесов идут очень долго, тем не менее…

— И все-таки уже полдень, а ты никак не можешь расстаться с этим креслом. Давай, встряхнись.

Звонок в дверь прервал ее на полуслове. На лице девушки появилось выражение триумфа.

— Вот видишь! У нас гости, а ты в таком виде. А если это кто-нибудь из театра? Беги скорее в свою комнату, я открою.

— Наверное, Мадлен забыла ключи, — предположила Эрмина, даже не думая вставать.

— На нее это не похоже! Тем хуже для твоей репутации, — вздохнула девушка, направляясь к входной двери.

Несколько секунд спустя она оказалась лицом к лицу с Симоном Маруа. Молодые люди не виделись с тех пор, как расторгли помолвку, то есть два года. Шарлотта покраснела до кончиков ушей. Она с трудом справилась с желанием захлопнуть дверь из лакированного дуба, чтобы убрать с глаз долой облик мужчины, которого так любила, почти обожала.

— Привет, мисс, — произнес он со смущенной улыбкой. — Я не знал, что ты в Квебеке.

Слово «мисс» отозвалось болью в сердце Шарлотты. Симон часто ее так называл, когда она была подростком. Девушка опустила голову, сожалея, что не может забиться в мышиную норку.

— Привет. Полагаю, ты приехал к Эрмине, — сухо ответила она. — Входи, я как раз собиралась гладить белье. Не буду вам мешать.

— Но ты и не мешаешь, — возразил он.

— Перестань ломать комедию, — прошипела девушка сквозь зубы. — Что касается меня, то я надеялась, что больше никогда не встречу тебя на своем пути. Никогда!

С этими полными ненависти словами она оставила его одного. Эрмина, слышавшая основную часть их разговора, медленно подошла к юноше и, увидев такое родное лицо Симона, которого любила как брата, заплакала.

— Входи скорее, — рыдая, пробормотала она и раскрыла объятия.

Взволнованные, они долго стояли обнявшись. Каждый думал об Армане, вычеркнутом из списка живых менее чем за час и покоящемся в холодных водах Сен-Лорана.

— Ты получил увольнительную? — наконец спросила Эрмина. — Учитывая ситуацию, это нормально. И мне нравится, что ты не в форме. Я могу уговаривать себя сколько угодно, но начинаю ненавидеть армию.

Как только она задвинула засов на двери, Симон судорожно вздохнул и признался:

— Я дезертировал…

— Господи, — простонала Эрмина, растерянно глядя на него. — Ты с ума сошел?!

— Нет, позавчера вечером я стоял в карауле и воспользовался этим, чтобы сбежать. Я спрятал в рюкзаке свою гражданскую одежду. Удача была на моей стороне: водитель грузовика подбросил меня до станции. В поезде я переоделся. Мимина, ты должна мне помочь. Мне нужны деньги.

Она взяла его за руку, словно он был потерявшимся ребенком.

— Я не стану помогать тебе совершить такую глупость, Симон, — тихо заявила она, усаживая его на диван. — Ты будешь благоразумным и вернешься в Монреаль. Твое начальство поймет. Ты скажешь им, что был потрясен смертью брата. Прошу тебя, это наилучшее решение. Тошан скажет тебе то же самое. Ты немного с ним разминулся, очень жаль. Он бы тебя вразумил.

Симон вздрогнул при мысли, что мог бы увидеть красавца метиса, в которого был тайно влюблен. Эрмина заметила, как изменилось его лицо. Ее это шокировало, но она не подала виду.

— И потом, куда ты пойдешь? — спросила она. — Полагаю, ты хочешь спрятаться в лесной чаще и играть в патриота?

— Я собирался укрыться в вашем доме в Перибонке, — признался он. — Никто не станет меня там искать. Я буду очень осторожен. Летом я буду выходить только вечером, а с приходом зимы мне уже ничего не грозит. Только не считай меня трусом! В лагере острова Сент-Элен я целыми днями наблюдал за беднягами, полностью подавленными своим заключением, отрезанными от своих семей, — за итальянцами, единственное преступление которых состоит в том, что они иностранцы. Что касается нацистов, они меня пугают. Есть еще кое-что…

— Что? — встревожилась она.

Они не заметили присутствия Шарлотты за стеклянной дверью, отделяющей гостиную от столовой. Снедаемая любопытством, та прислушивалась к их разговору.

— Вчера утром в лагере ко мне подошел санитар, когда я оплакивал своего брата. Я не думал, Мимина, что смерть Армана так меня потрясет… Этот тип сначала сочувственно похлопал меня по плечу, потом неожиданно его рука спустилась вниз по спине. Я был парализован, словно мышь перед змеей. «Маруа, я могу вас утешить», — сказал он мне. Я вскочил и убежал. Думаю, он тоже гомосексуалист. Если бы ты только знала, Эрмина, как мне хотелось броситься в его объятия! Но что потом? У меня нет опыта… А если бы нас кто-нибудь увидел?

Сбивчивые слова Симона, которые он бубнил монотонным голосом, возмутили молодую женщину, несмотря на все ее сочувствие и желание быть толерантной.

— Прошу тебя, — оборвала она его. — Не говори здесь об этом.

— Почему? — спросил он с потерянным выражением на лице. — Именно из-за «этого», как ты говоришь, я и дезертировал. Тот санитар догадался о моей истинной природе. Я больше не мог там оставаться. Для меня нигде нет места на этой земле. Лучше бы я сдох! Арман должен был жить, а не я!

В его последних словах было столько страдания, что Эрмина сжалилась и взяла его за руку.

— Я дам тебе денег. Но тебе лучше отправиться в Штаты и найти себе работу. Твоя идея спрятаться у нас, в чаще леса, не самая лучшая. Одиночество сведет тебя с ума.

— Я и так чувствую себя безумцем. Ты единственная, кому я могу довериться. Если бы ты только знала, какие мне снятся сны! Просыпаясь, я умираю от стыда.

Шарлотта уловила суть беседы. Ее сердце бешено заколотилось. Теперь она не сомневалась в противоестественных наклонностях своего бывшего жениха. Охваченная непонятной яростью, она ворвалась в комнату и встала перед Симоном.

— Убирайся отсюда! — закричала она. — Сейчас же! Ты оскорбляешь память своей матери и своего брата! Сейчас ты снова ведешь себя как эгоист, жалуясь на свою судьбу! Никто не обязан выслушивать твою похабщину! Как я могла любить тебя, готовая отдаться душой и телом! При одной только мысли о твоих поцелуях меня начинает тошнить! Убирайся отсюда, грязный извращенец!

— Шарлотта, успокойся! — возмутилась Эрмина. — Ты потеряла рассудок?

— Да, потеряла! Я сгорала от любви к этому грязному типу, в то время как он с вожделением пялился на красивых ребят! Я многое узнала, работая на заводе в Монреале. У моих коллег язык был хорошо подвешен. И мне тоже было что рассказать. Два года я пережевывала свое унижение, свою печаль. Дошла до того, что все время твердила Арману, что не могу забыть его брата. Ты сломал мне жизнь, Симон! Убирайся!

Тот растерянно посмотрел на Эрмину, хозяйку дома.

— Мне уйти, Эрмина? — спросил он.

— Нет, только не при таких обстоятельствах! Шарлотта, успокойся. Ты не должна так обращаться с Симоном. Мир и без того в войне, так давай не будем устраивать ее в семейном кругу.

— В каком семейном кругу? — вскричала Шарлотта. — С каких это пор Маруа стали членами твоей семьи? А Лапуанты? Лора меня не удочеряла.

В ярости девушка была еще прекраснее. Ее потемневшие глаза сверкали. Губы искривились в презрительной гримасе, которую вполне можно было принять за провокационную. Эрмина озадаченно посмотрела на нее, затем перевела взгляд на Симона.

— Это уже слишком для меня, — сказала она. — Тошан уезжает через четыре дня, и я не увижу его долгие месяцы. Если вообще увижу… С момента смерти Армана не прошло и недели… У меня нет сил выносить эту сцену. Шарлотта, прошу тебя, иди в свою комнату. Мне нужно успокоиться. Смею тебе заметить, что ты наговорила ужасных вещей Симону. Ты должна перед ним извиниться.

— Не нужно, — вздохнул он. — По крайней мере, она была искренна. Ничего другого я и не ожидал. Зря ты помешала мне повеситься, Мимина, в тот печальный день, когда умерла мама. С тех пор я не сделал ничего стоящего ни в личной жизни, ни в армии.

Шарлотта не двигалась с места. Сжав кулаки, она смотрела на Симона жестким взглядом. «Если бы я могла, то набросилась бы сейчас на него, расцарапала лицо, вырвала волосы. Господи, как же я его ненавижу! Он мне противен, омерзителен!» — думала она, находясь, тем не менее, под впечатлением от этой встречи.

Симон был очень красивым мужчиной. Приближаясь к своему тридцатилетию, он демонстрировал мужественные черты своего отца, и на лице его не было изъянов. Он больше не носил усов, что подчеркивало его чувственный рот с яркими губами. Высокий, стройный, с загорелой кожей и золотисто-карими глазами, он нередко вызывал восторженные взгляды у встречавшихся ему женщин.

«Я по-прежнему его хочу, — с горечью подумала Шарлотта. — Ну почему он оказался ненормальным?!»

Звук хлопнувшей двери заставил вздрогнуть всех троих.

— Я забыл свой бумажник, — сказал Тошан, входя в переднюю. — Мина, дорогая?

Шарлотта убежала в свою комнату. После гневного выступления ее нервы были на пределе и она не могла сдержать слез глубокой скорби. Симон вскочил со своего места. Он не был готов к этой встрече. Крайне взволнованный, он, тем не менее, принял непринужденный вид.

— Какая встреча! — весело воскликнул молодой человек. — Мой друг Тошан!

Эрмина заметила удивление на лице своего мужа, когда он пожимал ему руку.

— Ты в увольнительной, рядовой Маруа? — пошутил он. — А почему без формы? На улице это поднимает престиж.

Симон ограничился улыбкой. Он смотрел на Тошана, даже не пытаясь скрыть свои истинные чувства. Это вызвало раздражение у Эрмины.

— Где твой бумажник? — спросила она натянутым голосом.

— Наверное, на ночном столике.

— Если у тебя есть несколько минут, я схожу за ним и заодно переоденусь. Выпейте пока кофе. Симону нужен твой совет. Он дезертировал из армии.

С этими словами женщина вышла в коридор и направилась в свою комнату. «Я не могу видеть, как Симон смотрит на Тошана, — сказала она себе. — Боже мой, как сложна жизнь! Вот я уже ревную мужа к своему лучшему другу, которого люблю как брата!»

Потрясенная, она принялась разглядывать свое отражение в зеркале шкафа. Льняные занавески на окне смягчали яркий свет дня, но даже в этом выгодном освещении она испугалась своего вида.

«Шарлотта права. Я похожа бог весть на кого. И выгляжу ужасно».

Эта констатация факта еще больше усилила ее депрессию. Эрмина быстро причесала волосы, собрала их на затылке и надела легкое голубое платье.

«Неужели я превращусь в собственную тень, когда Тошан уедет в Европу?» — спросила она себя, снова вглядываясь в свое отражение, которое ей по-прежнему не нравилось.

Устало пожав плечами, она взяла бумажник своего мужа и вернулась в гостиную. То, что она там увидела, заставило ее похолодеть: Симон рыдал в объятиях Тошана.

Валь-Жальбер, тот же день

Лора Шарден любовалась медной табличкой, украшавшей стену ее дома слева от входной двери. Она не удержалась и провела пальцем по буквам, выгравированным на металле.

— Какая красота, — тихо произнесла она.

Мирей, подметавшая крыльцо, покачала головой. Очередная причуда хозяйки забавляла ее.

— Боже милосердный! Мадам, по крайней мере, в этом городке вы войдете в историю, — пошутила она.

— Насмехайся, если хочешь, но в этой надписи нет ни слова лжи. «Частная школа Лоры Шарден».

Экономка с беспокойством огляделась вокруг. Валь-Жальбер более, чем когда-либо, казался пустынным. Правда, ей было известно, что около пятидесяти жителей все же продолжали жить здесь, но речь шла о владельцах собственных домов. Все они сгруппировались возле региональной дороги. Но на улице Сен-Жан сейчас остались лишь Маруа, Шардены и Онезим Лапуэнт, брат Шарлотты, со своей супругой Иветт и двумя сыновьями.

— У меня не было выбора. Идет война, Мирей. Но мой сын и мои внуки должны получить образование. Позже, когда все наладится, они поступят в пансион в Шикутими.

— Вы сделали огромное дело, мадам, — похвалила ее экономка с едва заметной иронией.

С неизменно зачесанными назад прямыми белоснежными волосами, эта уроженка Тадуссака[12] скоро собиралась отпраздновать свои шестьдесят восемь лет. Казалось, время не властно над ее энергией: она в одиночку справлялась с хозяйством и кухней.

— Единственное, что меня беспокоит, мадам, — позволила она себе уточнить, — это ваша учительница. Мадемуазель пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне утром. Она завтракает в гостиной, а затем запирается в вашем кабинете… пардон, в классе, и ждет малышей… пардон, учеников.

— Замолчи, Мирей! Я нанимала не домработницу, а преподавательницу. К тому же занятия отвлекают Мукки и девочек от грустных мыслей. Когда они увидят свою мать? Никто этого не знает.

Лора вздохнула, на этот раз совершенно искренне. Она скучала по Эрмине, а также по Шарлотте.

— Наш Соловей подписал контракт, — напомнила экономка. — В такое сложное время ей просто повезло.

— Если только немцы не примутся бомбить Квебек, как делали это с Лондоном, — возразила Лора.

Они обменялись тревожными взглядами. В ту же секунду из дома послышалась песня, с энтузиазмом исполняемая детскими голосами:

Трое молодых парней вернулись с войны.

А! А! Тра-ля-ля!

Вернулись с войны!

Самый юный держал в руках букет роз.

Лора на цыпочках подошла к своему бывшему кабинету. Представшее ее глазам зрелище наполнило ее радостью: дети стояли возле своих парт — мальчики с одной стороны, девочки с другой. Мари Маруа была одета в розовую блузку, а на Лоранс и Мари-Нутте красовались свитера в серо-голубую клетку. И вся эта маленькая компания пела от души.

Обладая немалым состоянием, Лора Шарден купила все необходимое для своей частной школы: шесть парт и шесть стульев, классную доску, географические карты, а также библиотеку с классической литературой, размещенную в застекленном шкафу. Недостатка не было ни в чем: ни в бутылочках с фиолетовыми чернилами, ни в перьях и пеналах. Она также позаботилась о запасах мела.

— Мадам, — прошептала экономка, — если дети вас увидят, отвлекутся.

Со своего возвышения мадемуазель Андреа Дамасс заметила движение за кружевными занавесками. Испытывая легкую досаду, она велела своим ученикам сесть.

«Мадам Шарден следит за мной, — подумала она. — Возможно, она не одобряет выбор песни. Ну и что, она же предоставила мне свободу действий!»

Тем не менее, полная решимости сохранять это место за собой как можно дольше, учительница поспешила перейти к уроку математики.

— Возьмите свои доски, — объявила она. — Луи, будьте внимательнее сегодня. Вчера вы решили задачу неправильно.

Андреа Дамасс повернулась спиной к ученикам, чтобы написать задание на классной доске. Слушая особый стук мела, осторожно касающегося доски, Лоранс улыбнулась. Цифры ее не пугали. Зато ее сестра принялась с досадой отбивать чечетку.

— Мари, прекратите стучать ногой, — сделала ей замечание учительница. — Это невежливо.

— Во-первых, меня зовут Нутта, — вызывающим тоном ответила девочка. — Здесь две Мари. И я вам уже говорила, что я — Нутта.

— В этом имени нет ничего католического. Я предпочитаю его не использовать, и ваша бабушка того же мнения. К тому же вы не смеете разговаривать со мной в таком тоне!

— В таком случае, мамзель, меня нужно звать Жослином! — воскликнул Мукки. — У меня тоже два имени: Жослин и Мукки. Мы, знаете ли, немного индейцы, дикари!

Луи прыснул со смеху, спрятавшись за своей доской. Он был в курсе бунта, зреющего со вчерашнего дня. После относительно спокойной недели Мари-Нутта и Мукки решили вывести мадемуазель Дамасс из себя в тайной надежде, что она быстренько упакует свои вещи и сбежит отсюда. Лоранс отказалась участвовать в их затее.

— Это не очень хорошо, — сказала она. — И бабушка накажет нас, когда узнает.

Но доморощенных мятежников было не остановить. Андреа Дамасс колебалась. В итоге она решила проявить строгость.

— Ладно, раз вы решили поиграть в героев, в частности вы, Мукки, и вы, Мари Дельбо, сегодня вечером вам будет чем заняться. Запишите фразу, которую вы должны будете написать сто раз без орфографических ошибок: «Я обязан уважать взрослых и поэтому больше не буду дерзить своей учительнице».

— Вполне заслуженное наказание! — воскликнула Лора, входя в класс. — Я все слышала из коридора и очень недовольна. Дорогая мадемуазель, хочу вас поздравить с принятым решением! Эти двое нуждаются в твердой руке.

Она устремила свой прозрачно-голубой взгляд на Мукки, затем на Мари-Нутту и добавила:

— Дети мои, ваша мать поручила вас мне на долгие месяцы. Если вы будете себя плохо вести, я имею полное право отправить вас в пансион Шикутими. И придет конец субботним прогулкам по городу и пирожным по воскресеньям! К тому же вы срываете занятия, тогда как Мари Маруа очень хочет учиться. Есть также Луи. Он младше вас, не подавайте ему плохой пример. Вы не забыли, что мы празднуем его восьмилетие сегодня вечером? А непослушные дети останутся без торта.

Во время этой краткой речи Андреа Дамасс с оскорбленным видом разглядывала носки своих туфель. Лора воспользовалась этим, чтобы лишний раз окинуть взглядом учительницу. Будучи уверенной в своей красоте и элегантности, она ощутила жалость к этой старой деве, приближающейся к сорокалетию. «Бедняжка! Росточка она невысокого, зато какие грудь и бедра! Лодыжки толстоваты. И, разумеется, очки и слишком длинный нос. Жослину она явно не по вкусу!»

Несколько жестокий осмотр сделал ее приветливой и полной сострадания. При этом она проигнорировала красиво вьющиеся светло-русые волосы Андреа и ее карие глаза с густыми ресницами.

— Дорогая мадемуазель, — продолжила она, — они больше не будут вам досаждать. Продолжайте называть Мари ее католическим именем, а ты, Мукки, во время уроков будешь Жослином. Нет ничего стыдного в имени твоего деда.

— Нет, я не хочу! — проворчал мальчик.

— Не спорь, иначе не будет никакого пони, — отрезала Лора.

Это заявление вызвало всеобщее потрясение. Чтобы помочь пережить своим внукам отсутствие родителей, Жослин Шарден собирался купить пони, выдрессированного для верховой езды и даже для упряжки. Лоранс от неожиданности заплакала.

— Дедушка обещал, — простонала она. — Я не сделала ничего плохого.

Но Лора не дала себя разжалобить. Она молча вышла, довольная своим вмешательством, и бодрым шагом направилась к кухне. Мирей уже была там, склонившись над кастрюлей со свиным рагу, которое томилось на слое лука красивого рыжего цвета.

— По сути, я могу считать себя директрисой школы, — сообщила она экономке. — Мадемуазель Дамасс, конечно, знает толк в наказаниях, но и я буду приглядывать за детьми.

— Обязательно, мадам, — пробурчала Мирей. — У вас есть хватка. Мальчишка возраста Мукки, которому скоро будет десять, нуждается в авторитете отца.

Лора непринужденно взобралась на табурет и налила себе бокал черничного вина. Устремив взгляд в пустоту, она уже представляла себе будущие результаты уроков. Внезапно она произнесла вслух:

— Дети должны выучить английский. Это необходимо, уверяю тебя. В Квебеке говорят по-французски, но английский распространен на остальной части Канады. Я хочу предоставить этим деткам все возможности.

Мирей выразила свое одобрение чуть слышным бормотанием. Держа ложку в руке, она, казалось, вспомнила о чем-то важном.

— Прошу прощения, мадам, но я забыла вам кое-что сказать. Месье собирает вещи. Он попросил меня собрать ему в дорогу какой-нибудь еды.

— Что?! — взвилась Лора. — Мой муж? Куда это он собрался?!

— Лучше спросить его об этом самого, мадам.

Квебек, улица Сент-Анн, тот же день

Не сводя взгляда с вздрагивающей от рыданий спины Симона, Эрмина боялась пошевелиться. Тошан, казалось, не испытывал неловкости, держа в объятиях своего друга, но ей эта сцена внушала сильное беспокойство. «Какая же я глупая! — подумала она. — Будь они братьями, их поведение было бы нормальным. Полагаю, что нервы Симона сдали после всего того, что ему наговорила Шарлотта».

Ее муж подал ей знак, чтобы она пока не подходила. Эрмина молча кивнула и отвернулась к окну. Ее охватило странное оцепенение, вызывающее желание уснуть, ничего не видеть и не слышать.

«Как все это ужасно! — снова подумала она. — Бедный Арман умер, так и не познав счастья. Я разлучена со своими детьми, а Тошан вот-вот уедет. Скоро я начну ненавидеть этот город».

Наконец она услышала сбивчивое бормотание Симона. Он выплескивал на Тошана все, что у него накопилось в душе.

— Помню, как мама два года назад истекала кровью. Я до сих пор ощущаю этот запах в ночных кошмарах… И я больше никогда не увижу своего брата… Если бы ты только слышал, что Шарлотта высказала мне в лицо! Для нее я монстр, ничего более. Я хочу сдохнуть, сдохнуть прямо сейчас!

— Успокойся, Симон, — произнес чуть слышно Тошан. — Давай пропустим по стаканчику. Я найду решение. Мой бедный друг, я ведь догадался о твоей проблеме. Ты изводишь себя, пытаясь справиться со своей природой.

К великому облегчению Эрмины, ее муж мягко оттолкнул от себя Симона и отправился на кухню за виски. Молодой человек повернулся к ней.

— Прости меня, Мимина. Это должно было выйти: вся эта боль и отвращение, накопившиеся во мне.

— Разумеется! Если хочешь, я могу оставить тебя вдвоем с Тошаном.

— Нет, останься, — слишком поспешно ответил Симон.

Она подошла к нему ближе и тихо спросила:

— Ты ведь влюблен в моего мужа? Ты не осмелился мне об этом сказать, но я это чувствую.

— Не говори ерунду, Мимина! Я питаю к Тошану только дружеские чувства, ничего более. Возможно, я бы точно так же плакал в объятиях своего отца, если бы он был отцом, достойным этого названия, а не пьяницей и мужланом. Люди, подобные мне, становятся изгоями общества; мне нужно с этим смириться или умереть.

— Симон, прошу тебя, не строй из себя жертву. Я не заметила, чтобы ты был изгоем, скорее наоборот: ты вызываешь у людей симпатию. Помню, как ты без проблем получал работу, в которой отказывали Арману.

Появился Тошан, держа в руках бокалы и бутылку спиртного. Эрмина невольно восхитилась его горделивой осанкой. И в военной форме, и в куртке из оленьей кожи он выглядел неотразимо. Она тут же упрекнула себя: «Я тоже без ума от своего мужа. Его притягательность одинаково действует и на женщин, и на мужчин. Почему меня это так шокирует?»

Она молча присутствовала при их беседе. Тошан много говорил, призывая Симона сегодня же вечером вернуться в лагерь на остров Сент-Элен. Его друг отказывался и в основном отмалчивался.

— Я доложу о тебе своему начальству, — добавил красавец метис. — Не упоминая, разумеется, о твоей главной проблеме. Ты только что потерял брата, тебе не нравится караулить заключенных. В день моего отплытия в Англию меня назначат адъютантом. Капрал ценит меня. Я могу добиться твоего назначения здесь, в Квебеке.

— Нет, я хочу жить в лесу, — упорствовал Симон. — Это будет лучшим способом больше не встречаться с такими людьми, как тот санитар.

Эрмина бросила раздраженный взгляд на часы. Было уже больше полудня. Только что до нее дошло, что Мадлен до сих пор не вернулась. «Куда она подевалась? — удивилась Эрмина, не испытывая тревоги. — Я отправила ее в прачечную и булочную на углу улицы. Она должна была вернуться уже через четверть часа».

Казалось, беседа двух друзей будет тянуться вечно. Симон с насупленным видом выслушивал аргументы Тошана. Эрмина в итоге отвлеклась от происходящего и вспомнила о недавней воскресной поездке в Сент-Анн-де-Бопре. Погода стояла чудесная, небо было ярко-синим, с пушистыми белыми облачками. Мадлен смогла помолиться у подножия статуи Катери Текаквиты, кроткое лицо которой, высеченное в камне, действительно внушало благоговейный трепет. Даже взволнованная Шарлотта преклонила колени. Само место, расположенное среди чудесного пейзажа, действовало умиротворяюще.

«Однако сама я чувствовала себя холодной, отстраненной от Бога, — вспоминала Эрмина. — Я снова увидела умирающую Бетти, потом Армана, когда он был еще маленьким мальчиком. Смерть наносит все новые удары. И это зачастую так несправедливо!»

Тошан погладил ей запястье, что заставило ее вздрогнуть. Она посмотрела на своего мужа отсутствующим взглядом.

— Я победил, — сказал он ей. — Симон сдался и последует моим советам.

— Именно так! — воскликнул молодой человек. — Я тебе доверяю, ты вселил в меня уверенность.

— На всякий случай я все же провожу тебя на вокзал, — уточнил метис. — Ты поедешь в Монреаль. И совсем скоро я пришлю тебе весточку.

— Теперь я спокойна за Симона, — подтвердила Эрмина, в то же время прислушиваясь к малейшим звукам, доносящимся с лестничной клетки, в надежде различить знакомые шаги Мадлен.

— Где моя кузина? — словно прочитав ее мысли, спросил Тошан.

— Она вышла сразу после твоего ухода и давно должна была вернуться. Не в ее привычках слоняться по улицам.

— Держу пари, она просто решила прогуляться. День сегодня замечательный, яблони цветут. Мадлен просто не устояла перед теплой весенней погодой.

С этими словами Тошан взял свой бумажник и поцеловал Эрмину. Она провела по его щеке тыльной стороной ладони, с нежностью глядя на него.

— Возвращайся скорее, любовь моя, — прошептала она.

Он рассеянно кивнул, затем на его лице появилось выражение досады.

— Мина, дорогая, я совсем забыл! Полковник просил тебя спеть для нашего полка накануне отплытия. Небольшой концерт на полчаса в офицерской столовой. Ты ведь не откажешь? Во всяком случае, я уже сказал, что ты согласна.

— Тошан, о чем ты вообще думаешь? Не нужно было этого делать! Как я смогу петь в этот вечер, зная, что ты покинешь меня на следующее утро? Ты пообещал мне провести последнюю ночь здесь, со мной! О! Все, с меня довольно!

Она схватила свою сумочку и торопливо, почти бегом, выскочила в коридор, хлопнув дверью. Опешившие Симон и Тошан услышали, как она сбегает по ступенькам.

— Я допустил ошибку, — с сожалением произнес Тошан. — Тем хуже. Идем скорее, у меня есть расписание поездов.

Он несколько сурово похлопал по плечу Симона, который принял этот дружеский жест как ласку.

— Дай мне еще несколько минут, — попросил он. — Я не могу уехать, не попрощавшись с Шарлоттой. Я и так остался без поцелуя Мимины.

— Тогда догоняй, я буду ждать тебя на стоянке такси возле Капитолия. Попробую отыскать свою жену и успокоить ее.

Тошан вышел за дверь. Симон не знал, в какой комнате поселилась девушка. Он вычислил ее по характерным звукам рыданий, перемежаемых глухими стонами. Шарлотта лежала на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку. Он на цыпочках подошел к кровати и сел рядом с девушкой.

— Мимина? — позвала она.

— Нет, это я, Симон.

Она обернулась и вскочила как ужаленная. На ее красивом личике не осталось и следа гнева, теперь там читалось лишь безысходное отчаяние.

— Ты еще здесь? Убирайся из моей комнаты! Мне не нужна твоя жалость.

— Моя маленькая Шарлотта, мне очень жаль. Прости меня, я причинил тебе столько боли, я знаю. Я был искренен, когда мы собирались пожениться. Ты единственная, с кем я мог бы жить. Ты не обязана мне верить, но я очень тебя люблю.

— Замолчи! — закричала она, затыкая себе уши.

— Будь благоразумна, выслушай меня. Я разорвал нашу помолвку так резко лишь для того, чтобы избавить тебя от страданий и вернуть тебе свободу. Шарлотта, однажды ты встретишь своего мужчину, который сделает тебя счастливой. И я прошу тебя сообщить мне об этом, если я еще буду жив.

Эти слова проникли ей прямо в сердце. Взволнованная близостью Симона, девушка внезапно бросилась ему на шею.

— Почему ты так говоришь? Ты умрешь, как и Арман? Не надо! Сжалься надо мной, давай все-таки поженимся! Мы будем вместе днем и ночью. Я не прошу ни о чем другом.

Она прижалась к нему своим гибким телом, провела пальцами по его спине и обняла его с неожиданной силой. Поддавшись порыву так долго сдерживаемого желания, ее девственное тело задрожало. Симон не осмелился высвободиться из ее объятий. Нежные горячие губы коснулись его губ.

— Нет, нет! Я не могу, остановись!

Она отпрянула назад, издав крик раненого животного. На этот раз не было ни оскорблений, ни упреков — только рыдания.

— Ты не представляешь, как мне жаль, — вздохнул Симон, вставая. — Желаю тебе скорее меня забыть, Шарлотта. Мне пора идти, меня ждет Тошан.

Он произнес это имя с невольной теплотой.

— Его-то ты не станешь отталкивать! — жестко бросила она.

— Не говори глупости, — оборвал он ее, выходя из комнаты.

Девушка зарыдала еще сильнее. Ее тонкие пальчики судорожно сжимали покрывало.

«Меня больше не полюбит ни один мужчина, — с отчаянием подумала она. — Арман желал меня, он бы женился на мне. Многие годы он пытался признаться мне в своей любви, но я была одержима Симоном. Господи, сжалься надо мной! Я не прошу ничего особенного, только мужа и детей…»

Шарлотта представила полумрак теплой ночи, смятую постель, пару, обнявшуюся в порыве страсти. Об этом она постоянно мечтала. Наконец отдаться, довериться кому-то и познать великую тайну разделенного удовольствия. Ее правая рука медленно скользнула к низу живота. Она подняла юбку и принялась ласкать себя, раздвинув ноги. Церковь это запрещала, но ей уже было все равно.

* * *

Эрмина испытывала все большее беспокойство. Со сжавшимся сердцем она шла быстрым шагом в сторону Капитолия.

«Может быть, Мадлен встретила кого-нибудь из театра, — пыталась успокоить себя молодая женщина. — На самом деле, я не знаю, чем она занимается, когда выходит из дому. Нужно будет расспросить Лиззи»[13].

Тошан встретил ее на тротуаре, стройную и грациозную в своем легком платье. Ее светлые волосы переливались на солнце.

— Куда ты мчишься? — воскликнул он, загораживая ей путь. — Ты заводишься из-за всякой ерунды, выбегаешь из квартиры, не сказав, куда идешь. Такое воспоминание о себе ты хочешь мне оставить?

Она удивленно уставилась на него, явно не ожидая его здесь увидеть.

— Сейчас не лучший момент для упреков, Тошан. Я ищу Мадлен. Булочница ее видела, а вот прачка — нет. Она исчезла где-то между двумя этими заведениями, которые разделяет от силы сотня метров. Я понимаю, что у тебя полно других забот, в частности утешение Симона, но…

— Прошу тебя, не говори глупости! — отрезал он. — Что касается моей кузины, то, не находясь рядом с ней каждый день, я все же лучше осведомлен, чем ты. Мадлен никогда не упускает возможности сходить помолиться. Я даже знаю, что она предпочитает Нотр-Дам-дю-Сакре-Кёр на улице Сент-Юрсюль. Это недалеко от тебя. Пока ты ее ищешь, она, наверное, уже вернулась.

— О, спасибо, Тошан! — воскликнула Эрмина. — Я испугалась. Как это глупо! Она столь набожна, что я сама должна была об этом догадаться. Но обычно она никогда не задерживается.

Молодая женщина наконец вздохнула с облегчением. Одновременно ей стало стыдно за свое поведение.

— Прости меня, дорогой, — прошептала она, взяв его за руку. — Я почти лишилась рассудка из-за твоего скорого отъезда. А что ты здесь делаешь?

— Симон должен сейчас подойти, я отвезу его на вокзал на такси, чтобы быть уверенным, что он поедет в Монреаль… Мина, меня очень беспокоит, что ты остаешься в Квебеке, вдали от детей.

— Директор Капитолия наметил всего шесть представлений. Я вернусь в Валь-Жальбер, как только смогу. И скажи своему начальству, что я буду для вас петь. Я не могу отказать храбрым солдатам, отправляющимся воевать в Европу.

Она посмотрела на него своими голубыми глазами. Ее губы, такие розовые и чувственные, немного дрожали. Тошан поцеловал их, не в силах устоять перед искушением.

— Ты ведь не ревнуешь меня к этому бедняге Симону? Я люблю только тебя и буду любить до последнего дыхания.

— Я тоже, — ответила Эрмина, с сожалением отстраняясь от мужа. — Побегу на улицу Сент-Анн, любовь моя, чтобы убедиться, что Мадлен вернулась. Умоляю тебя, приходи сегодня вечером! Или завтра.

— Если смогу, обязательно приду, — ответил он.

Она побежала дальше, а Тошан долго смотрел вслед жене, очарованный ее легкой походкой. Теплый ветерок приподнимал подол ее голубого платья. Его вдруг пронзила странная мысль, что она может исчезнуть из его жизни, и это вызвало в нем чувство невыносимой тревоги.

«Это случится в субботу, — сказал он себе. — Корабль увезет меня на другую сторону океана, и я буду разлучен со своей любимой женушкой-ракушкой».

Валь-Жальбер, тот же день

Не подозревая об эмоциях, которые переживала ее дочь в Квебеке, Лора осторожно поднялась на цыпочках по красивой лакированной лестнице своего дома. Она хотела застать Жослина врасплох, чтобы понять, что он замышляет. Тогда у него не будет времени придумать лживое объяснение. Мирей сказала правду: ее супруг как раз закрывал чемодан средних размеров.

— Жосс, куда это ты собрался? — воскликнула она, входя в комнату. — Мне кажется, ты должен был предупредить меня еще вчера вечером или хотя бы сегодня утром, за завтраком. Нет тебе больше доверия! Позволь напомнить, что сегодня день рождения твоего сына!

— Лора, дорогая, не заводись! Разумеется, я собирался рассказать тебе о своем решении и о том, что меня гложет.

Она окинула его проницательным взглядом. На нем были брюки и куртка из серой холщовой ткани, а не элегантный костюм. Это ее заинтриговало.

— Жосс, — настойчиво повторила она. — Я требую ответа!

— Вот он, мой ответ, — проворчал он. — У меня давно нет новостей от Кионы. Каждое лето Тала разрешает мне взять ее на неделю, что, конечно, очень мало.

— Недостаточно мало, на мой взгляд. Но я держусь молодцом, надеюсь, ты это заметил!

Жослин Шарден сдержал вздох раздражения. В последние два года, постоянно разъезжая между Робервалем и Перибонкой, ему удавалось видеться со своей внебрачной дочерью довольно регулярно. Изображая из себя образцового крестного отца, он пытался завоевать любовь этого ребенка, которого обожал, несмотря на то что Лора пыталась препятствовать этим встречам.

— Не перебивай меня! — возмутился он. — Хочешь объяснений? Тогда слушай! Если ты помнишь, я смог повидаться с Кионой накануне Рождества, что позволило мне вручить ей подарок. Но в тот день я имел неосторожность сказать Тале, что хочу чаще видеться со своей малышкой. Я даже предложил ей составить график и назначить время, когда смогу забирать ее сюда, чтобы она училась в твоей частной школе.

Скрестив руки на груди и поджав губы, Лора молча слушала его. Однако было видно, что она едва сдерживает гнев.

— Я совершил промах, — продолжил Жослин. — Тала не дала сразу своего согласия. Сказала, что подумает, но сейчас у меня не осталось сомнений, что она испугалась. Она перестала мне писать и звонить. Я опасаюсь худшего. Она вполне могла увезти Киону за тысячи километров, на какое-нибудь затерянное стойбище в глубине лесов. И я больше никогда не увижу свою дочь.

— Какой же ты глупец, Жосс! Какая мать согласится с легким сердцем разлучиться со своим ребенком? Впервые я одобряю поведение Талы. Она решила спрятать твою малышку, и она права.

Она сделала акцент на словах «твоя малышка», разозлившись, что ее муж так назвал Киону.

— А тебя это, конечно, устраивает! — закричал он. — Ты вполне способна предложить ей деньги, только бы они обе исчезли с моего горизонта! Ты бы опустилась до любой низости, лишь бы отправить Киону ко всем чертям!

— Жосс, ты совсем потерял рассудок, — спокойно ответила его супруга. — Во-первых, индейцы равнодушны к деньгам. Во-вторых, я не знаю, где найти Талу. Ты жалуешься, что она сюда не звонит, но ты же здравомыслящий человек! В лесу редко встретишь почтовое отделение, если они вообще там есть. Лучше бы подумал о Луи, он ведь тоже твой сын. Если ты уедешь в его день рождения, даже не посидев за праздничным столом, он очень расстроится.

Жослин взял свой чемодан и надел на голову новую соломенную шляпу.

— Луи быстро успокоится. Ты, как обычно, будешь его баловать, и он почти не заметит моего отсутствия. А мне необходимо все выяснить.

И сухо добавил:

— Имей в виду, рано или поздно я узнаю о твоем возможном участии в этой истории. Лора, я отправляюсь на поиски своей дочери. В Робервале я сяду на корабль, а по прибытии в Перибонку найду какое-нибудь средство передвижения. Я почти потерял сон, не получая от них известий. И знай: если я найду Киону, то привезу ее к нам на все лето. Тебе не удастся водить меня за нос до конца жизни.

— К нам? — усмехнулась Лора. — Но здесь, в Валь-Жальбере, нет ничего твоего, мой бедный Жослин. Это я богата, именно я купила этот дом, самый красивый в городке! Я всех здесь кормлю и одеваю благодаря доходам от моего завода в Монреале, которые значительно выросли с тех пор, как мы стали производить боеприпасы для армии. Я имею полное право закрыть двери своего дома для твоей грязной девчонки!

Испытав унижение, смешанное с яростью, Жослин потерял контроль над собой, наотмашь дал пощечину жене и зарычал:

— С первого дня, когда мы с тобой снова соединились, мне было мучительно жить за твой счет. Спасибо за напоминание, что я сижу на твоей шее! Возможно, я поселюсь в индейском стойбище, рядом с женщиной, которая до сих пор меня любит, и ребенком, которого я обожаю на расстоянии. Ты посмела оскорбить невинное дитя. Ты перешла все границы!

Жослин вышел из комнаты и сбежал вниз по лестнице. Напуганная ужасными словами, которые наговорила своему мужу, но еще больше тем, что от него услышала, Лора бросилась за ним на лестницу.

— Боже мой, Жосс! — закричала она, перегнувшись через перила. — Жосс, не уезжай, не поцеловав Луи! Твой сын… наш маленький мальчик… Жосс!

Спускаясь вслед за ним, она увидела, как захлопнулась входная дверь. Остатки гордости не позволили ей броситься на улицу и догнать Жослина. Ведь он осмелился ее ударить! Женщина коснулась своей пылающей щеки. «Господи, что я наделала?! Я не сумела сдержать свой язык. Теперь Жосс меня ненавидит!»

Экономка слышала отголоски их ссоры. Она вышла в коридор к своей хозяйке.

— Мирей, это ужасно! Я наговорила гадостей своему мужу. Теперь я его потеряла. Он никогда мне этого не простит.

— И получили пощечину! Боже милосердный, месье явно себя не сдержал! У вас на щеке остались следы от его пальцев.

— Этот мужлан меня изуродовал, — простонала Лора, сдерживая слезы досады. — Он также заявил мне, что собирается жить с индейцами. Ну и бог с ним!

— Мадам, что же вы стоите? — воскликнула Мирей. — Бегите скорее за ним, иначе будете потом жалеть!

— Нет, у меня есть гордость. Он дал мне пощечину!

— Если бы у меня была такая дочь, как вы, мадам, я бы только и успевала отвешивать ей оплеухи, — пробормотала экономка.

— Как ты смеешь говорить мне такие вещи, Мирей?! — вскричала уязвленная Лора. — Может, кому-то пора собрать свои вещи и отправиться прямиком в Тадуссак? Подумать только, какая наглость!

— Вы меня увольняете, мадам? — уточнила крепкая пожилая индианка, сделав вид, что снимает свой фартук.

— Нет, конечно! Просто я на грани нервного срыва, а ты подливаешь масла в огонь. Ты прекрасно знаешь, Мирей, что я не смогу без тебя обойтись!

Лора осторожно коснулась своей щеки, припудренной ее верной экономкой. Затем внезапно бросилась на улицу, пробежала по цветочной клумбе, чтобы попасть на аллею, обсаженную елями. Каблуки мешали ей бежать. Тем не менее она довольно быстро добралась до дома Маруа. Черный автомобиль удалялся в сторону региональной дороги. Это была их машина, которую они часто одалживали Жозефу. Должно быть, за рулем был их сосед, поскольку впереди сидели двое.

— Жосс! О нет, вернись! — тихо взмолилась она.

Квебек, тот же день

Эрмина вихрем ворвалась в квартиру на улице Сент-Анн. Ее встревожила царившая там мертвая тишина. Из кухни не доносилось ни звука, не было ни малейшего намека на какое-либо движение.

— Мадлен? — позвала она. — Мадлен?

Она бросилась в комнату к Шарлотте, где ее глазам предстало печальное зрелище. Сидя на кровати, ее бывшая подопечная рыдала горючими слезами.

— Что с тобой? — спросила ее Эрмина. — Снова плохие новости?

— Нет, это Симон. Я сделала последнюю попытку вернуть его, но он убежал.

— О! Но зачем так настаивать? — ответила Эрмина, сделав нетерпеливый жест. — Мадлен исчезла. Я искала ее полчаса. Затем встретила Тошана возле стоянки такси. Он сказал мне, что она часто ходит в церковь на улице Сент-Юрсюль. Я думала застать ее здесь. Шарлотта, прошу тебя, помоги мне! С ней могло случиться несчастье.

Девушка кивнула, не разжимая губ. Вытерев слезы, она обулась.

— Я расспросила булочницу, и та видела ее в обычное время, но хозяйка прачечной утверждает, что Мадлен не приходила, — уточнила Эрмина, находясь на грани паники.

— Может, у нее есть любовник? — предположила Шарлотта.

— У Мадлен любовник?! Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

— Может, она и очень набожная, но вполне способна кем-нибудь увлечься.

Эти слова, брошенные равнодушным тоном, еще больше вывели Эрмину из себя.

— Нет, нет и нет, я ее знаю. И даже если это так, она могла бы встретиться с ним позже, предупредив меня.

— Она бы ни за что не осмелилась сказать тебе об этом, — отрезала Шарлотта, все еще пребывая в скверном расположении духа.

В глубине души она рассчитывала на сочувствие своей подруги и, возможно, на слова утешения. Но это ей напомнило, как много значила молодая индианка для Эрмины.

— Ты любишь ее больше, чем меня, — бросила она, расчесывая свои черные вьющиеся волосы. — Я у тебя на последнем месте. И не пытайся утверждать обратное, Мимина.

— Лолотта, ты такая глупенькая, — ответила та, намеренно употребив уменьшительное прозвище, которое раздражало ее подругу. — Разве ты не понимаешь, что мы живем в смутное время, что люди становятся подозрительными, агрессивными? Я хочу скорее найти Мадлен и мне нужна твоя помощь!

Пять минут спустя они вдвоем шли по почти пустой улице. Эрмина решила вернуться в прачечную. Там ей пришлось разговаривать с помощницей, которая гладила рубашку.

— Прошу вас, мадемуазель, если вы видели что-то необычное, расскажите мне. Ваша хозяйка утверждает, что моя экономка не приходила сюда сегодня, и это меня удивляет. Между вашим заведением и булочной не больше сотни метров.

Помощница бросила взгляд на застекленную дверь, прикрытую кружевной занавеской, по всей видимости ведущую в заднюю часть прачечной. Чувствовалось, что она напряжена.

— Я не знаю, как выглядит ваша экономка, — тихо сказала девушка.

— Нет, знаете! — возмутилась Эрмина. — И она больше, чем экономка! Я считаю ее своей сестрой. Она индианка двадцати лет, одета в серое платье с белым воротником, на голове соломенная шляпка.

— Девушка с таким описанием ушла незадолго до полудня с двумя мужчинами. Они некоторое время разговаривали на тротуаре напротив. После этого она пошла с ними.

Шарлотта недвусмысленно хмыкнула, чем вызвала раздражение Эрмины. Ей захотелось дать девчонке оплеуху. «Несмотря на свое доброе сердце, в чем я не сомневаюсь, Шарлотта может быть мелочной и несправедливой, — подумала она. — Если бы я ее слушала, то начала бы думать, что моя дорогая Мадлен имеет постыдные связи, ходит к мужчинам тайком, что совершенно невозможно».

Она молча вышла, прекратив расспросы, слишком потрясенная, чтобы выдержать осуждающий взгляд помощницы. Шарлотта догнала ее на улице.

— Держу пари, ты обиделась, что я осмелилась заподозрить в недостойном поведении твою лучшую подругу. Но у меня есть другая информация, которая тебя заинтересует. Мадлен сопротивлялась, когда один из мужчин попытался взять ее за руку.

— Боже мой, какой ужас! — воскликнула Эрмина. — Ты понимаешь, что это значит? Ее наверняка похитили!

— Среди бела дня? И с какой целью?

— Шарлотта, я не чувствую никакого сострадания в твоем голосе. А ведь мне казалось, что ты любишь Мадлен. Она живет с нами уже много лет. Она преданный, щедрый, нежный человек… У меня такое ощущение, что ты ей завидуешь.

Взгляд прекрасных голубых глаз Эрмины стал пристальным, испытующим. В нем читалась глубокая тревога, и Шарлотта опустила голову.

— Я сейчас всем завидую. Согласна, ты меня любишь, твои родители замечательно ко мне относятся, но это не заполняет мою жизнь. Я сейчас в том возрасте, когда люди женятся, обзаводятся детьми. Складывается впечатление, что я не нравлюсь мужчинам, тогда как тебе достаточно просто смеяться, двигаться, разговаривать, чтобы вызывать у них страсть.

— О какой страсти ты говоришь, когда я принадлежу только Тошану? И при чем здесь Мадлен? Она не крала у тебя женихов.

— Я завидую ее мягкости, кротости, — призналась темпераментная девушка. — И я так корю себя за то, что оттолкнула Армана! Он любил меня, когда я еще была девчонкой. Если бы я не влюбилась в Симона, наверняка вышла бы замуж за Армана. У нас был бы свой дом, дети. А сейчас он умер…

Шарлотта заплакала и ускорила шаг. Эрмина, ощутив укол жалости, догнала ее.

— Прошу тебя, сейчас не лучшее время для выяснения отношений. Нравится тебе это или нет, я ужасно волнуюсь за Мадлен. Я должна предупредить Тошана. Если возьму такси, у меня еще есть шанс застать его на вокзале.

— А если она вернулась в квартиру? — шмыгнув носом, предположила Шарлотта. — Может, прачка ошиблась и это была вовсе не Мадлен. Прости меня, Мимина! Я тебя так люблю и причиняю тебе беспокойство. Давай вернемся домой. Если Мадлен там нет, подумаем, что делать дальше. Лучше всего сообщить о ее исчезновении в полицейский участок, но для этого еще слишком рано. Нам объяснят, что эта молодая женщина совершеннолетняя и вольна ходить, куда хочет.

Эрмина согласилась с такими аргументами. Однако она испытывала странное чувство. «Я уже переживала нечто подобное, когда Луи похитил этот грязный тип, Поль Трамбле. Пропавшего человека ищешь с каким-то недоверчивым удивлением, а страх тем временем нарастает…»

Так она потеряла драгоценные минуты, затем два решающих часа. В это время Мадлен казалось, что она на пороге ада.

Глава 3

Помощь фронту

Квебек, улица Сент-Анн, вторник, 19 мая 1942 года

Эрмина не сводила глаз со своих часов. Было уже шесть вечера. Сидя на диване, Шарлотта разглядывала свои чулки, состояние которых оставляло желать лучшего.

— Все, можно их выбрасывать, — заявила она. — А другие я купить не смогу. Эти были из шелка, сейчас таких не найдешь. Здесь и синтетику-то не купишь. Надо было мне оставаться в Монреале. Одна женщина на заводе знала, где их можно достать.

— Ты что, нарочно это делаешь? — разозлилась Эрмина. — В конце концов, это мерзко! Если бы ты только знала, как ты меня разочаровываешь! Ты беспокоишься о своих чулках, тогда как Мадлен пропала уже несколько часов назад. Я последовала твоему совету, мы прождали ее здесь полдня, но с меня хватит. Я сейчас же отправлюсь в гарнизон, чтобы предупредить Тошана. Он ее кузен и обязательно добьется увольнительной, чтобы помочь мне ее найти.

— Ой, прости, пожалуйста, — насмешливо произнесла Шарлотта. — Надо же чем-то себя занять. К тому же я говорю правду: вводится карточная система, и это только начало. Вот увидишь, даже если Капитолий сохранит твой контракт, ты будешь иметь право лишь на старые поношенные платья и слабое освещение на сцене.

— Да мне на это плевать, Шарлотта! — закричала певица. — Я даже подумываю о том, чтобы собрать вещи и вернуться в Валь-Жальбер, как только Тошан отплывет в Англию. Меня больше ничто не держит в Квебеке. Но прежде я хочу найти Мадлен.

Она сдержала нервное рыдание. Уже дважды она пыталась дозвониться в ближайший полицейский участок, но ей это не удавалось.

— Я ухожу, — заявила она. — А ты, Шарлотта, оставайся здесь и, если Мадлен вернется, будь с ней любезна.

— Я всегда со всеми любезна, — недовольно огрызнулась девушка.

Эрмина многозначительно вздохнула. Она сменила свое голубое платье на более изысканный наряд: атласную бежевую юбку и блузку в тон. С волосами, собранными в пучок, и жемчужным ожерельем на шее она выглядела очень элегантно.

«Иногда красота может стать оружием», — как-то сказал ее импресарио, Октав Дюплесси.

Она вспомнила об этом, торопливо шагая в сторону улицы, ведущей к военному гарнизону, многочисленные серые здания которого возвышались над рекой Сен-Лоран. Ей редко доводилось заходить так далеко, но иногда она провожала мужа до ворот после его увольнительных, которые оставляли им обоим горьковатый привкус запретного рая.

Двое солдат охраняли вход. Эрмина поприветствовала их робкой улыбкой. Она вдруг ощутила сильное смущение.

— Я хотела бы повидать своего мужа, — сказала она. — Клемана Тошана Дельбо. Это очень важно: семейные проблемы.

— Сожалею, но мы не можем вас пропустить. Вам лучше позвонить ему вечером. Три батальона сейчас на занятиях.

— Но его кузина пропала! Вы знаете рядового Дельбо? Прошу вас, передайте ему, чтобы он подошел сюда.

Чувствуя себя неловко, самый юный из караульных оглянулся назад.

— У нас приказ, мадам, — мягко сказал он. — Гражданские больше не имеют права проходить на территорию гарнизона, учитывая последние события. В городе могут скрываться немецкие шпионы.

Эрмина поняла, что он намекает на недавнюю торпедную атаку торговых судов, унесшую жизнь Армана. Она спросила себя, не подозревают ли в ней врага, с ее светлыми волосами и голубыми глазами.

— Я требую встречи с кем-нибудь из вашего начальства! — воскликнула она. — Я — Эрмина Дельбо, оперная певица, которая должна выступать в гарнизоне в пятницу вечером. Конечно, мне нужно встретиться с мужем, но я хочу также осмотреть зал, где буду давать концерт.

— Да, я слышал об этом, — признался один из охранников. — Только не знаю, можно ли…

Случай распорядился так, что в эту секунду к воротам подъехала машина. В ней сидели три офицера, один из которых в свое время получил фотографию с автографом знаменитого Соловья из Валь-Жальбера. Он велел шоферу притормозить и выскочил из автомобиля.

— Дорогая мадам! — воскликнул офицер, энергично пожимая ей руку. — Какая честь для меня наконец-то с вами познакомиться! И какой приятный сюрприз! У вас какие-то проблемы? Скажите мне! Я сделаю все, что в моих силах. Майор Дешам к вашим услугам.

Офицер не сводил с нее восхищенного взгляда. Будь он более дерзким или менее воспитанным, то сразу сказал бы ей, что она еще красивее, чем он себе представлял.

— Мне срочно нужно поговорить со своим мужем, рядовым Дельбо, — тихо произнесла она.

— Это один из наших будущих адъютантов, — заметил офицер. — И он очень увлечен авиацией. Я лично знаком с вашим супругом и уважаю его.

— Спасибо, — прошептала она.

— Думаю, я смогу удовлетворить вашу просьбу, дорогая мадам. Следуйте за мной.

Он пригласил ее занять место в машине, двигатель которой продолжал работать на малых оборотах во время их беседы. Майор Дешам представил ее остальным офицерам.

«Боже мой, что подумает Тошан? — заволновалась она. — Я рассталась с ним в час дня возле Капитолия, а теперь преследую его в гарнизоне. Но он все поймет, ведь Мадлен его кузина».

Майор провел ее в небольшую гостиную, соседствующую с офицерской столовой. Пепельница была переполнена окурками, в комнате стоял неприятный запах застоявшегося табака.

— Мой ординарец отправился искать вашего мужа. Прошу вас немного подождать. К моему великому сожалению, я не могу составить вам компанию, но мне не терпится услышать ваше пение в пятницу вечером.

— Если это поможет поддержать боевой дух наших солдат, как это принято говорить, я рада таким образом принять участие в помощи фронту, — ответила она с ангельской улыбкой.

Майор отступил на шаг назад, словно сопротивляясь чарам своей собеседницы.

— Я хочу добавить, что мои жена и мать, узнав о вашем предстоящем выступлении в «Стране улыбок», уже зарезервировали себе ложу.

— Мне очень приятно, что мое творчество им интересно.

Он попрощался и вышел. Эрмина немного расслабилась, несмотря на бешено бьющееся сердце. Решение прийти сюда, непривычная обстановка — все это ее тревожило. Когда Тошан внезапно появился в маленькой гостиной, она бросилась ему на шею.

— О, мой дорогой! — простонала женщина, еле сдерживая слезы.

— Что случилось? — тут же спросил Тошан, осторожно отстранившись. — С Мадлен случилось несчастье?

— Нет, то есть я не знаю. Я нигде не могу ее найти. Мы с Шарлоттой искали всюду, а помощница хозяйки прачечной утверждает, что видела, как она ушла с двумя мужчинами. Она вырывалась. Я схожу с ума от тревоги, Тошан! Я пыталась дозвониться в полицейский участок, но меня с ним так и не соединили. Мне нужна твоя помощь, я так больше не могу!

Ее муж покачал головой. Он не выглядел взволнованным, но она почувствовала его замешательство.

— Тошан, только не говори мне, что это нормально! Мадлен живет со мной с момента рождения наших дочерей. То есть восемь с половиной лет. Никогда она не исчезала на несколько часов, не предупредив меня!

— Я согласен, что это странно. Но должно быть какое-то объяснение. Моя кузина могла подружиться с индейцами. Не надо на меня так смотреть. Некоторые из них приехали сюда работать. Мадлен не ушла в монастырь. Она вполне может с кем-нибудь встречаться.

Вне себя от изумления, Эрмина не знала, что ответить. Предположение Тошана казалось ей нелепым.

— Но она бы мне об этом рассказала!

— Не обязательно. Она могла побояться шокировать тебя, разочаровать. Мина, у меня очень мало времени: у меня сейчас учебный полет. Нет, не за штурвалом, я пока осваиваю наши самолеты. Потом будут вечерние занятия. И лучше тебе все-таки обратиться в полицейский участок и в больницу. Если Мадлен стала жертвой несчастного случая, тебе об этом скажут.

— Тошан, она пошла с этими мужчинами не по своей воле, — настаивала Эрмина, будучи на грани нервного срыва. — Я от тебя такого не ожидала! Получается, тебе безразлична судьба твоей кузины. Что ж, не буду тебя отвлекать по пустякам, сама справлюсь. И не удивляйся, если в пятницу я буду не в состоянии петь для твоих сослуживцев.

Она бросилась к двери, но он удержал ее за талию. Прикосновение его теплых рук подействовало на нее успокаивающе.

— Мина, дорогая, какой же у тебя характер! Учись держать себя в руках. Я никак не могу покинуть гарнизон сейчас. Я ночевал у тебя, затем мне пришлось провожать Симона на поезд в Монреаль. Не сердись, Мадлен обязательно найдется.

— Если только ее не изнасиловали и не бросили в воды Сен-Лорана, — тихо произнесла она. — Отпусти меня, Тошан. Ты прав. Поскольку ты все равно уезжаешь, мне пора учиться жить одной.

Словно получив ушат холодной воды, он отпустил ее и закурил сигарету. Эрмина бросилась на улицу, злясь на себя и на весь мир. Полчаса спустя она вошла в полицейский участок в верхней части города, где в основном располагались буржуазные кварталы. Поэтому один из полицейских оказал ей довольно любезный прием. Когда она упомянула об исчезновении Мадлен, ее проводили в кабинет начальника сыскной полиции, но его не было на месте. Помощник предложил ей присесть. Его густые черные усы напомнили портреты ужасного Гитлера, которые она видела в газетах.

— Чем могу вам помочь, мадам? — рявкнул он, не поднимая глаз от своих бумаг.

— Я очень встревожена, месье. Сегодня, около полудня, пропала женщина. Это моя подруга, а также кузина моего супруга, военнослужащего.

— На какой улице это произошло? Личность пропавшей? — сухо спросил полицейский.

— На улице Сент-Анн. Ее зовут Мадлен…

— Мадлен, а дальше? Как ее фамилия?

Эрмина не знала, что ответить, сбитая с толку надменным тоном мужчины.

— Мадлен была кормилицей моих девочек-близняшек. Сейчас она выполняет у меня функции экономки, но это также моя родственница. Увы! Боюсь, я не знаю ее фамилии…

Полицейский окинул ее подозрительным взглядом, вертя в пальцах карандаш.

— То есть вы заявляете, что у этой девицы нет документов, в то время как мы живем под угрозой проникновения немецких шпионов в наш город, в нашу страну? А сами вы кто? С кем я имею дело?

Сохраняя спокойствие, Эрмина поспешила представиться, доставая из сумочки свое удостоверение личности.

— Мадлен — индианка, — сочла нужным добавить она. — Народность монтанье[14] из Лак-Сен-Жана.

— Судя по тому, то вы мне сейчас рассказали, ваш муж тоже индеец. Определенно, за неимением добровольцев, армия довольствуется разным отстоем.

Возмущенная до глубины души, Эрмина сделала невозможное, чтобы удержать себя в руках. Ей доводилось и раньше сталкиваться с проявлениями расизма, но это не мешало ей всякий раз испытывать настоящий шок. Ее голубые глаза потемнели, когда она смерила чиновника презрительным взглядом.

«Ведь Тошан предупреждал меня, — подумала она. — В Квебеке существует фашистское движение, поддерживающее позорную идеологию нацистов. А к индейцам всегда относились плохо, считая их людьми второго сорта. Господи, какая мерзость!»

— Мой супруг — индеец по матери и ирландец по отцу, — твердым голосом произнесла она. — В субботу он отправляется в Европу и скоро будет повышен до адъютанта. К вашему сведению, именно из винного отстоя получается самый лучший уксус, придающий остроту соусам!

Полицейский опешил от такого отпора. Помолчав несколько секунд, словно раздумывая над ответом, он недовольно бросил:

— Мне не нравится ваш тон, мадам! Равно как и ваша история с прислугой, которая также приходится вам кузиной. Вы платите ей жалованье?

— У нас своя договоренность, — возразила она.

— Полагаю, весьма сомнительная. Итак, я подвожу итог: вы ищете свою экономку, предположительно индейского происхождения. Наверняка она стащила ваши драгоценности и сбежала куда подальше.

Чаша терпения Эрмины переполнилась. Она вскочила так резко, что опрокинула стул. Голос ее зазвенел от возмущения:

— Месье, я не позволю вам выдвигать подобные недостойные обвинения против моей подруги! Я узнала от лавочницы с моей улицы, что к Мадлен подошли двое мужчин и силой увели ее с собой.

— Так, чем дальше, тем интереснее. Ваша Мадлен пристает к мужчинам на улице! Вы еще не поняли, чем она занимается? У меня больше нет времени, мадам. Советую вам не беспокоить полицию из-за ерунды.

Эрмине казалось, что ей снится кошмар. Она устремила на своего собеседника полный ненависти взгляд.

— Люди вашего сорта должны гнить в лагерях, как эти несчастные итальянцы, которых арестовали в самом начале войны без всяких на то причин, только из-за их происхождения.

— Идет война, голубушка!

Не в силах совладать с гневом, терзаясь тревогой за Мадлен, Эрмина заметила лежащую на столе папку и стопку документов. Она схватила их и бросила в лицо полицейскому. Тот издал крик ярости и вскочил со своего места.

— Эта женщина сумасшедшая! — завопил он.

В ту же секунду в кабинете появился жандарм в сопровождении высокого, довольного элегантного мужчины.

— Что здесь происходит? — сурово спросил он. — Но…

Едва сдерживая слезы, Эрмина объяснила суть ситуации.

— Пропала моя лучшая подруга, и никто не хочет мне помочь, — пожаловалась она.

— Вы ведь Эрмина Дельбо, оперная певица? — воскликнул вновь прибывший. — Позвольте представиться, Эрве Лапуэнт, начальник провинциальной полиции. Я имел счастье слушать вас в Капитолии, а моя сестра вырезает все газетные статьи о вас. Мадам, какая честь встретиться с вами! Но в чем проблема? Бернар, вы должны были узнать мадам Дельбо! Это наша канадская звезда масштаба Эммы Лаженесс[15].

Осознав свой промах, полицейский с досадой развел руками.

— Откуда мне было знать, — проворчал он. — Нам даны указания следить за подозрительными личностями, которые могут оказаться немецкими шпионами, поэтому…

— Значит, вы проявили ненужное усердие, — перебил его начальник. — Дорогая мадам, я готов вам помочь в меру своих возможностей.

Приободренная любезностью Эрве Лапуэнта, она вновь рассказала об исчезновении Мадлен.

— Индианка монтанье? — немного помолчав, уточнил он. — По доносу почтенной горожанки двое полицейских в штатском сегодня задержали женщину с похожим описанием. Они решили, что это итальянская шпионка. Она отказывается разговаривать, к тому же при ней нашли нож, что свидетельствует не в ее пользу. Пойдемте, я покажу вам эту особу, но только не подходите близко. Потом я запишу приметы вашей подруги.

— Я вам так благодарна, месье! Без вас я тоже могла бы оказаться за решеткой.

Он повел ее по длинному коридору, продолжая пояснять:

— Конечно, мы живем в неспокойное время, но не настолько, чтобы сажать в тюрьму невиновных. У нас здесь всего три маленьких камеры, так сказать, предварительного заключения.

Эрмина молча кивала, крайне взволнованная, поскольку услышала чьи-то рыдания. Почти тут же за решетчатой дверью показался знакомый силуэт. Это была съежившаяся фигура на деревянной скамье, но она не могла ошибиться.

— Мадлен! О! Бог мой!

При звуке ее голоса несчастная вскочила и выпрямилась. Лицо ее было залито слезами.

— Господь услышал мои молитвы, — пробормотала она. — Эрмина! Ты здесь!

— Да, это я, не бойся, — ответила она, одновременно испытывая радость и возмущение. — Месье Лапуэнт, прошу вас поверить мне. Мадлен не совершала ничего плохого. Я прослежу, чтобы ей обязательно сделали документы. Я ручаюсь за нее! Моя подруга крещеная и очень набожная. Как ее могли принять за итальянку, да еще шпионку?!

Начальник полиции выглядел смущенным.

— Но у нее под юбками был спрятан нож. Смуглая кожа, черные волосы… Мои люди действовали добросовестно.

— Но кто донес на нее? Кто? — воскликнула Эрмина. — Вы говорили о доносе. Моя мать купила эту квартиру на улице Сент-Анн восемь лет назад. Все соседи нас знают!

— Успокойтесь, дорогая мадам, — посоветовал полицейский. — Мы сейчас во всем разберемся.

Ей пришлось пройти за ним в кабинет. После долгих споров, особенно по поводу пресловутого ножа, Мадлен отпустили. Она дрожала всем телом. Когда они вышли на улицу, Эрмине пришлось поддержать ее за талию.

— Ты сможешь идти?

Индианка молча кивнула. В ее темные глаза отчасти вернулся блеск, когда она подняла их к бледному сумеречному небу. Вечерний воздух был очень мягким.

— Мадлен, милая, если бы ты знала, как я волновалась! Но все закончилось, ты здесь, со мной. Пойдем скорее домой. Одна ты больше никуда не пойдешь, я буду тебя сопровождать.

— Мина, я так испугалась!

— Но ты могла бы назвать мое имя или мамино! Судя по всему, ты не сказала ни слова, отказываясь отвечать на вопросы.

— Я слишком сильно испугалась. Они трогали меня, обыскивали, смеялись… Я подумала, что… Я боялась, что они со мной это сделают.

Эрмина ужаснулась, поняв, какие муки испытала ее подруга, если была не в состоянии ни защититься, ни даже объясниться. «Мадлен такая робкая, сдержанная. Она поддалась панике. Возможно, эти полицейские превысили свои полномочия и грубо обращались с ней».

Женщина приберегла свои вопросы на потом, когда они окажутся под кровом своей уютной квартиры, которая виделась ей безопасной гаванью во враждебном городе.

— Пойдем, моя бедняжка, пойдем скорее, — повторила она, принуждая подругу ускорить шаг. — Я приготовлю тебе что-нибудь на ужин, и этой ночью ты будешь спать со мной.

На улице Сент-Анн они прошли мимо прачечной. Металлическая штора была опущена, но из задней части помещения пробивался свет.

— Больше мы сюда ни ногой, — объявила Эрмина. — Начальник сыскной полиции сказал мне по большому секрету, что на тебя донесла хозяйка прачечной. Я и представить себе такое не могла! Она выкупила это заведение только в марте и не так часто тебя видела. И поскольку полиция охотится за возможными шпионами — итальянцами, японцами и прочими, — она приняла тебя за опасную иностранку. Какая глупость! В какое печальное время мы живем!

Мадлен ничего не ответила. Взгляд ее был потухшим, лицо напряженным.

— Хвала Господу, что благодаря моей так называемой известности я смогла тебя вызволить! Два раза сегодня со мной обращались уважительно, потому что я оперная певица Эрмина Дельбо. Хоть какая-то польза от этого!

Странно, но именно эти последние слова заставили Мадлен отреагировать. Ее взгляд ожил, когда они вошли в вестибюль дома.

— Не говори так. Твой голос так же красив, как твоя душа, так же нежен, как твое сердце. Я никогда не забуду момента, когда ты окликнула меня, отчаянно рыдающую в камере. Мина, без твоего вмешательства они совершили бы зло ночью, я это чувствовала.

— Что ты, это же служители закона! — возразила Эрмина. — Они могут быть грубыми и злыми, согласна, но зачем им мучить невиновную?

— Индейцы не бывают невиновными!

— Но ведь они приняли тебя за итальянку!

— Я уверена, они прекрасно знали, что я индианка.

Они молча поднялись на второй этаж. Шарлотта тут же распахнула дверь. Искренне встревоженная, она прислушивалась к малейшему шуму на лестнице.

— Слава Богу! — воскликнула она. — Я совсем измучилась, ожидая вас. Наконец-то! Что случилось, Мимина?

— Я тебе все сейчас расскажу, — оборвала она ее. — Не могла бы ты наполнить для Мадлен ванну?

Час спустя, уютно устроившись в окружении подушек, Мадлен восседала на кровати Эрмины. Ее распущенные, еще влажные волосы сохранили волнистые линии от повседневных кос. В розовой ночной сорочке, с подносом еды на коленях, она выглядела умиротворенной.

Сидящая у постели Шарлотта грызла печенье. Узнав, что случилось с индианкой, она терзалась мучительным чувством стыда.

— Я плохая, — внезапно заявила девушка. — Мы сидим здесь сейчас втроем радостные, и я осознаю, насколько я плохая. Мадлен, прости меня! Я вообразила такие глупости про тебя и совсем не поддержала Мимину, у которой были все основании для тревоги. Не нужно на меня обижаться. С тех пор как Симон разорвал нашу помолвку, я стала плохой, да, плохой!

Она несколько раз повторила это слово со слезами на глазах, сжав кулаки, с выражением грусти на красивом личике.

— Шарлотта, ты преувеличиваешь, — возразила Эрмина. — Самое главное — это то, что мы нашли Мадлен. Я испытала такое облегчение!

— Но я должна попросить у нее прощения, — настаивала девушка. — За то, что я была такой глупой, завистливой, ревнивой и плохой.

— Я прощаю тебя, Шарлотта, — заверила ее Мадлен. — Ты слишком много страдала из-за Симона и несчастного Армана. Я очень тебя люблю и каждое утро, просыпаясь, молюсь за тебя, как и за всех тех, кто мне дорог. Перестань плакать.

— Да, это бесполезное занятие! — воскликнула Эрмина. — Лучше попытайся исправить свой плохой характер. Я бы так хотела видеть в тебе мою прежнюю Лолотту, услужливую, ласковую! Сегодня я поняла одну вещь: наш мир изменился, война перевернула все. Вроде бы жизнь продолжается, но вокруг бродит ненависть. Люди жалуются на введение карточной системы, потому что больше не могут покупать то, что им нравится. Но они должны помнить о том, что это куда меньшее зло по сравнению с тем, что терпят евреи, вынужденные бежать из Европы, и французы, чья страна почти полностью оккупирована. Не секрет, что и у нас итальянцы удерживаются пленниками в лагерях. Женщины, оставшись одни, вынуждены растить детей в нищете. Так что сейчас не лучший момент сожалеть о женихе или жаловаться на то, что муж уезжает далеко.

Голос Эрмины слегка задрожал. Тошан скоро покинет ее, и она осознавала очевидный факт: ей придется в одиночку вести собственные сражения.

— Я приняла решение, — добавила она. — Завтра вы обе вернетесь в Валь-Жальбер. Мадлен, я хочу, чтобы ты была в безопасности, и мама нуждается в твоей помощи. Лоранс и Мари будут так рады тебя видеть! Они ведь немного и твои дочки. Ты тоже, Шарлотта, будешь там более полезной. А я присоединюсь к вам в августе, после последнего представления «Веселой вдовы».

Это решение далось ей нелегко. Несмотря на неизбежные иногда ссоры, их троица переживала и радостные мгновения, и моменты душевной близости.

— Нет, — отрезала ее бывшая няня. — Нет, Мина, я останусь с тобой. Пожалуйста, не отсылай меня! Я хочу быть рядом.

— Я тоже никуда не поеду, — добавила Шарлотта. — И докажу тебе, что сделала нужные выводы. Я уже чувствую, что становлюсь лучше.

Взволнованная, Эрмина не смогла сдержать улыбку. Она не стала настаивать.

— Вы уверены?

— Да. С чего это вдруг ты решила от нас отделаться? — спросила Шарлотта.

— Спасибо, — ответила певица. — На самом деле у меня нет ни малейшего желания с вами расставаться. Я просто подумала, что так будет лучше для вас.

Они взялись за руки, словно маленькие девочки, собравшиеся водить хоровод, и образовали круг. Мадлен увидела в этом знак. Несмотря на то что была крещеной, она оставалась верной религии своего народа. И она с жаром произнесла:

— Пока мы будем вместе и преданы друг другу, нам не страшны никакие беды!

— Как бы мне хотелось, чтобы так оно и было! — воскликнула Эрмина. — А теперь, может, мы поужинаем? Еда, наверное, уже остыла, ну и пусть!

Невидимый наблюдатель наверняка по достоинству оценил бы очаровательное зрелище, которое они собой представляли, сидя втроем на кровати, смеясь и болтая, отщипывая крошки хлеба. Плитка шоколада послужила им десертом. Мягкий свет лампы с кружевным абажуром золотил смуглую кожу одной женщины и молочно-белую двух других. Развеселившись, Шарлотта сверкала своими мелкими белыми, словно жемчуг, зубами.

Они смаковали черничное вино, разбавленное водой, когда раздавшийся телефонный звонок заставил их вздрогнуть.

— Я отвечу, — воскликнула Эрмина.

Прямо босиком она побежала в гостиную. Это был Тошан. Услышав его голос, она вздрогнула от радости.

— Я не решилась тебе звонить, — сразу же сказала она. — Но я была уверена, что ты захочешь узнать новости о Мадлен. Я нашла ее, целую и невредимую.

Дрожащим от негодования голосом, словно вновь переживала минуты, проведенные в полицейском участке, она поведала ему о злоключениях кузины.

— Я должен был об этом подумать, — вздохнул ее муж на другом конце провода. — Но массовые аресты граждан Квебека итальянского происхождения проводились в основном в начале войны. Я сожалею, что отнесся к этому несерьезно. И прими мои поздравления. Ты была молодцом! Поддержи Мадлен. А сейчас мне пора бежать. Я приду в пятницу, в конце дня, и провожу тебя в гарнизон. Целую тебя, женушка моя.

Ошеломленная, Эрмина услышала в трубке щелчок, свидетельствующий об окончании их такого короткого разговора.

— Любимый мой, — едва слышно прошептала она. — Ты мог бы уделить мне больше времени!

Женщина почувствовала горечь. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать от разочарования. «Куда подевался мой красавец Тошан с длинными волосами, с гордостью носивший одежду из оленьей шкуры с бахромой? Где тот Тошан, который открывал мне тайны леса и бережно относился к природе? Прошло десять лет, и красавец метис, очаровавший меня, изменился. Все так быстро меняется и, к сожалению, в худшую сторону!»

Вспомнив образ своего мужа в форме канадской армии, отныне страстно увлеченного самолетами и оружием, она вздрогнула. «Я не увижу его до пятницы. Господи, как же мне его не хватает!»

Но когда она вернулась к своим подругам, лицо ее было спокойным. Эрмина больше не хотела жаловаться и проявлять признаки слабости.

— Звонил твой кузен, — сообщила она индианке. — Он тревожился за тебя, но я его успокоила. А теперь, думаю, после такого тяжелого дня нам следует ложиться спать.

Шарлотта поцеловала их и ушла в свою комнату. Эрмина погасила свет и смогла наконец вытянуться на кровати. Мадлен поспешила прижаться к ней.

— Мина, я причинила тебе столько хлопот! Прости меня…

— Не говори ерунду! Это полицейские должны просить у тебя прощение.

— Я так хотела им все объяснить! Мысленно я произносила имя твоей матери и твое, но не могла издать ни звука. Даже на улице… Мне стыдно за свою трусость! Они могли убить меня на месте, а я бы даже не стала защищаться.

Признание Мадлен взволновало Эрмину.

— Однако у тебя был с собой нож. Меня заинтриговала эта деталь.

— Да это нож Шогана! Брат сделал его, когда мы были еще детьми. Он служит мне защитным амулетом. Есть вещи, которых ты не знаешь, Мина, они касаются моего прошлого. Поступив к тебе на службу, я постаралась о них забыть.

— О! Не говори этого слова! Это тоже в прошлом. Ты стала для меня сестрой и лучшей подругой.

— Но сначала ты наняла меня как няню. И твоя доброта помогла мне стереть воспоминания о том, что случилось со мной в детстве. Кроме Талы, никто из моих близких об этом не знает. Тетя помогла мне залечить душевные раны. Мне было семь лет, когда белые люди, тоже полицейские, отобрали меня у матери. Мне пришлось ходить в школу, учить другой язык и принять другую религию.

Как громом пораженная, Эрмина затаила дыхание. Она погладила Мадлен по щеке, и та продолжила свой рассказ.

— Монахини были очень суровы. Они обрили меня наголо и, если я произносила хоть одно слово на своем языке или просилась к матери, били по кончикам пальцев железной линейкой. Потом я привыкла. Я полюбила историю Христа и с удовольствием молилась. Меня это утешало, потому что…

— Потому что ты чувствовала себя несчастной? — спросила молодая женщина.

— Да, несчастной и опозоренной. Один из полицейских, прежде чем отвезти в пансион, завел меня в сарай на краю дороги. Он утверждал, что меня нужно наказать, потому что я слишком громко плакала. И там, Мина, произошло нечто ужасное. Нет, я не могу тебе этого рассказать!

Кроткая индианка заплакала. Эрмина догадалась о главном и обняла ее с безграничной нежностью.

— Говори, Мадлен, тебе станет легче.

— Я была совсем маленькой… Ничего не понимала! Он заставил меня трогать свой пенис, потом засунул его мне в рот. Я задыхалась, мне было страшно, ужасно страшно. И он везде меня трогал. Он делал все, что мужчины делают со взрослыми женщинами, а я молчала, как и сегодня днем, когда они меня обыскивали, выкрикивали вопросы, которых я не слышала. Я была уверена, что все повторится!

Ужаснувшись гнусности некоторых людей, Эрмина ощутила ледяной холод в груди. Она уже почти удивлялась своему спокойному детству, воспитанию, полученному у строгих, но добрых сестер из Бон-Консея, преподававших в монастырской школе Валь-Жальбера.

Вместе с тем признания Мадлен вызвали в ней тяжелые воспоминания. Два года назад Пьер Тибо, их давний друг, пытался ее изнасиловать. А несколькими годами раньше им с матерью пришлось вытаскивать Шарлотту из лап ее отца, который, напившись, начал к ней приставать.

— Бедная моя Мадлен, как мне тебя жаль! — с трудом выговорила она пересохшими от волнения губами. — И ведь этот мерзавец никогда не будет наказан!

Это слово вырвалось у Эрмины, которая редко бывала грубой. Она тихо повторила его, вне себя от отвращения:

— Мерзавец, гнусный мерзавец! Ты должна была довериться одной из сестер.

— Она бы назвала меня лгуньей, диким отродьем. Тот полицейский бормотал это, засовывая в меня свой пенис: «Держи, дикое отродье, это собьет с тебя спесь!»

— Но впоследствии ты все же решила уйти в монастырь. Почему?

— Сестры в Шикутими были добрыми, преданными, милосердными, и я подумала, что там буду вдали от мужчин — от всех белых мужчин. Увы! Мои родственники не разрешили мне этого сделать. Мне пришлось выйти замуж за того, кого они выбрали для меня. По крайней мере, это был индеец — кто-то из моего народа. Но с ним я тоже страдала. От его прикосновений мне становилось плохо, начиналась рвота. После рождения ребенка он оставил меня в покое. Моей девочке было бы сейчас десять лет, как твоему Мукки[16].

Мадлен замолчала. Эрмина почтительно поцеловала ее в лоб.

— Жизнь тебя не щадила, моя милая Соканон[17]. Мне часто казалось, что Тошан относится к нам, белым людям, с чрезмерным презрением. Он даже ненавидел нас. Но теперь я этому не удивляюсь. Он стал солдатом только для того, чтобы сражаться с нацизмом. Антисемитизм, пропагандируемый Гитлером, его возмущает. Господи, как вообще можно сортировать людей по цвету их кожи, по их национальности?!

— Не знаю, Мина. Но те, кого истязали по этой причине, никогда полностью не оправятся от душевных ран. Я тому доказательство. Перед этими полицейскими я была похожа на мышь, которую вот-вот проглотит змея. Прошу тебя, сохрани тайну о моем прошлом!

— Обещаю тебе, Мадлен. После твоего рассказа мне хочется уже завтра уехать в глубь лесов, подальше от этого города. Я бы так хотела иметь волшебную палочку, чтобы перенести тебя на берег Перибонки! Медведи, волки и лоси пугают меня гораздо меньше, чем некоторые люди. Мы поедем туда в сентябре вместе с детьми.

— Думаешь, получится? — спросила ее подруга слабым голосом.

Она была так измучена, что уже засыпала, хотя еще и не оправилась от ужаса, пережитого в полицейском участке. Эрмина продолжала убаюкивать ее ободряющими словами:

— Да, мы обязательно поедем. И сможем искупаться в речке, пройтись босиком по песку… А вечером мы разожжем костер на поляне, и я буду петь. Тала и Киона тоже придут. Мукки с девочками поджарят на углях сосиски. На небе будут сиять звезды, и мы забудем о войне, о ненависти и обо всем, что с этим связано.

Дыхание индианки стало размеренным. Она спала, прижавшись щекой к плечу Эрмины, которая долго не могла уснуть. Рассказ Мадлен преследовал ее непристойными словами и образами. Невольно она представила собственных дочерей и свою сводную сестру Киону в подобной ситуации и, охваченная ужасом, задрожала всем телом. «Осквернить невинную душу — это самое гнусное преступление на свете, — подумала она. — Что я делаю здесь, так далеко от моих любимых деток и еще дальше от Кионы?»

Ответ отозвался болью в душе и заключался в одном имени: Тошан. «Я должна попрощаться с тобой, любовь моя, — подумала Эрмина со слезами на глазах. — Но это будет всего лишь “до свидания”! Только не “прощай”! Нет, нет!»

Гарнизон, пятница, 22 мая 1942 года

Эрмина раскланивалась перед толпой солдат, которые устроили ей овацию. Она закончила свой концерт, и теперь ей хотелось только одного — быть рядом с Тошаном. Но аплодисменты не смолкали. Ординарец одного из офицеров поднялся на эстраду и подарил ей букет роз.

— Спасибо, большое спасибо! — воскликнула она.

В лучах прожектора певица казалась сотканной из перламутра и золота. Она распустила свои длинные светлые волосы и надела восхитительное шелковое платье цвета слоновой кости, оттеняющее ее молочную кожу. Лазурно-голубые глаза, старательно накрашенные Шарлоттой, сияли, словно сапфиры.

Для этих мужчин, лишенных женского общества порой месяцами, она являлась воплощением супруги, невесты, сестры, образ которых они нежно лелеяли по вечерам. Более того, она представляла собой возвышенную красоту, грацию и талант.

— Для нас пела сама Соловей из Валь-Жальбера! — восторгался Гамелен, бросая заговорщицкий взгляд на Тошана, сидящего рядом. — Как тебе повезло, дружище!

Гамелен был крепким парнем из Лак-Сен-Жана. Раньше он работал на бумажной фабрике Ривербенда, где и познакомился с метисом во время соревнований — гонках на собачьих упряжках. Теперь оба были в армии и стали хорошими друзьями.

— Да, я горжусь тем, что я ее муж! — ответил Тошан.

Из скромности он сдерживал свой восторг. Эрмина умело подобрала репертуар. Исполняя шедевр Рины Кетти[18]«Я буду ждать», а также невероятно популярные «Странствующего канадца», «Вы проходите мимо, не замечая меня», прославившими французского певца Жана Саблона[19], классическую балладу «Где-то над радугой» и некоторые другие песни на английском языке, Эрмина очаровала публику в военной форме, погрузив ее в сладостные грезы.

Тошан хотел поздравить ее первым, но майор Дешам его опередил. Из вежливости муж Эрмины держался немного в стороне.

— Ваше искусство — настоящее волшебство, дорогая мадам! — воскликнул офицер. — Приглашаю вас пройти со мной в офицерскую столовую: мы решили устроить небольшой ужин в вашу честь. Несмотря на нынешний дефицит, у нас есть две бутылки шампанского!

— Благодарю вас, — ответила Эрмина. — Потрясающие розы, мое любимое вино… Вы меня балуете!

— Вы нас тоже!

Эрмина бросила удрученный взгляд на своего мужа, который по-прежнему не решался подойти.

— Майор, — тихо произнесла она, — я хотела бы сначала ненадолго уединиться, привести себя в порядок. Пусть мой супруг проводит меня, так мне будет удобнее.

Она не осмеливалась сказать ему прямым текстом про туалет, но офицер, чувствуя себя еще более неловко, моментально все понял. Он подал знак Тошану.

— Мы будем ждать вас, мадам, — вполголоса сказал он.

Супруги наконец были вместе. Эрмина взяла под руку Тошана, что вызвало восторженные овации у солдат, видевших эту сцену.

— Скорее уведи меня отсюда, — прошептала Эрмина. — Я придумала этот предлог, чтобы немного побыть с тобой.

— Я догадался, — также тихо ответил он, с удовольствием становясь ее сообщником.

Они вышли из зала и направились по коридору в туалет. Каблуки молодой женщины звонко стучали по плиточному полу.

— Здесь никогда не слышно этого приятного звука, — с улыбкой заметил красавец метис. — Ты была восхитительна, дорогая Мина!

— Ты придешь сегодня ночевать? — встревоженно спросила она. — Я знаю, что корабль отплывает рано утром, но ты мог бы проводить меня и остаться на ночь дома.

— Нет, мне очень жаль, но это невозможно. Так что это наши последние минуты вместе. Поверь, я бы дорого отдал, чтобы оказаться в твоей постели сегодня ночью!

Он замолчал, легко коснувшись губами ее губ. Она прижалась к нему и страстно поцеловала.

— Давай вести себя прилично, — шутливо сказал он. — Мы пришли. Это туалетная комната для офицеров. Ты увидишь, там очень чисто. Есть зеркало, мыло — все необходимое, даже задвижка.

Эрмина не отпускала его. Он был ее любовью, великой любовью, отцом ее детей, и должен был уехать на долгие месяцы.

— Идем! — позвала она его, увлекая за собой в довольно просторное помещение. — Ты сам сказал, что здесь есть задвижка. Идем!

— Мина, но…

Она крепко держала его за запястье. Тошан, возбужденный желанием, которое было во взгляде жены, закрыл дверь.

— Неужели ты думал, что я отпущу тебя вот так, не ощутив в последний раз вкуса твоих губ, не вдохнув аромат твоей кожи? — спросила она, прерывисто дыша. — Я хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь, скорее… Хочу быть твоей еще раз, Тошан!

Вызывающе глядя на него, она подняла платье и прислонилась к фаянсовому краю умывальника. Он увидел ее стройные ноги, обтянутые шелковыми чулками, обнаженные бедра, на которых вырисовывались серые атласные подвязки. Он потерял голову. Все перестало быть важным, кроме огня, вспыхнувшего и пробежавшего по всему его телу. Из его груди вырвался глухой стон, когда он нежно сжал ее грудь через ткань платья. Она тоже застонала, гладя его по спине. Некоторое время они стояли так, прижавшись друг к другу. Почувствовав прикосновение твердого пениса мужа, Эрмина обняла его за шею. Она словно опьянела от печали и все нарастающего желания.

— Скорее, скорее, — повторяла она. — Возьми меня, люби меня!

Тошан наклонился, чтобы снять с нее трусики. Он не устоял перед желанием поцеловать ее нежный бутон, приникнув к нему лицом.

— Я обожаю твой запах! Так пахнет мед.

Дрожа от страсти, он спустил брюки и приподнял ее. Она обхватила его ногами за талию. Он тут же вошел в нее, прикрыв глаза, наслаждаясь ощущением полного обладания любимой женщиной. Близость в этом необычном, мало романтичном месте вызвала у них большое возбуждение. Еще никогда они не испытывали такого сильного оргазма. Их тела слились в единое целое, и самым сложным для них было сдержать крик наслаждения.

— Мина, я забыл об осторожности, — сказал Тошан. — Я не вышел вовремя…

— Я бы тебе и не позволила это сделать. Я так хочу ребеночка, мальчика! Которого я с гордостью предъявила бы тебе, если бы мы, не дай Бог, расстались больше чем на год!

— Боюсь, так оно и будет. Но завтра утром я уеду с двумя восхитительными воспоминаниями. Этот момент здесь, с тобой, и кое-что еще!

Растроганный до слез, он с улыбкой поднял с пола розовые трусики с серым кружевом по краю и положил их себе в карман, добавив дрогнувшим голосом:

— По ночам в Европе я буду вдыхать твой запах и думать о тебе, моя любимая женушка-ракушка, мой перламутровомолочный цветок, моя милая, моя певчая птичка!

— Замолчи, — взмолилась она. — Если ты не остановишься, я буду держать тебя пленником, все равно где, только бы не потерять! О! Я так люблю тебя, Тошан!

Они снова прижались друг к другу и обменялись долгим поцелуем.

— Майор Дешам, наверное, обо всем догадался, — произнесла она, с сожалением поправляя свое платье. — Ну и пусть бросает на меня подозрительные взгляды!

— Скорее, полные обожания, — поправил Тошан. — Сегодня вечером все солдаты будут мечтать о фее с золотыми волосами и обворожительным голосом. И я на них не сержусь. Ты такая красивая!

Эрмина крепко сжала в объятиях своего любимого.

— Пора идти, — сказала она.

Когда она вошла в офицерскую столовую, ей снова устроили овацию. Никто не счел ее отсутствие слишком долгим. Такая красивая женщина, звезда вечера, имела полное право заставить их ждать. Ей протянули бокал шампанского, не переставая осыпать комплиментами, перемежающимися разговорами о Франции.

«Неужели и правда идет война? — не переставала спрашивать себя Эрмина, слегка оглушенная вином и гулом голосов. — Ну да, в эту самую минуту гибнут и страдают люди. А я проживаю последние счастливые мгновения, пока Тошан еще здесь».

Она попыталась представить себе ужас бомбардировок, боль от разрывающей плоть пули. Перед глазами снова возникли газетные снимки разрушенных городов, сложенных в ряды трупов. Она поискала глазами мужа. Он спокойно смотрел на нее своими темными глазами, но она сумела уловить терзающую его тревогу. «Мой любимый повелитель лесов, что ждет тебя на чужбине, вдали от меня? Пусть все лесные духи и Великий Дух, к которому взывают люди твоего народа, хранят тебя, чтобы ты вернулся на родную землю невредимым душой и телом».

Она нежно улыбнулась Тошану, и он воспринял эту улыбку, предназначенную ему одному, как безмолвное обещание хранить верность, уважение и безграничную любовь.

Валь-Жальбер, суббота, 23 мая 1942 года

Лора повесила телефонную трубку. Мирей тут же подошла, чтобы узнать новости. Как только раздавался телефонный звонок, экономка моментально оказывалась рядом.

— Кто звонил, мадам?

— Эрмина, — ответила Лора, давно привыкшая к уловкам Мирей. — Она плакала. Тошан отплыл на рассвете. Дочери захотелось его проводить. К счастью, с ней рядом Шарлотта и Мадлен, они помогут ей пережить это испытание. Господи, хоть бы эти проклятые немецкие подлодки не атаковали корабль Тошана!

— Боже милосердный! Как жаль, что она проводит лето в Квебеке! — воскликнула Мирей. — Нашей Мимине было бы лучше здесь, среди нас. И дети ее отвлекли бы.

— Если бы я слушала свое сердце, то поехала бы к ней. В это время года поезда ходят хорошо… Если только правительство не решит отправить их на металлолом.

Введение ограничений на все подряд выводило ее из себя. Богатый ты или бедный, приходилось подчиняться нуждам военного времени.

— Бензин наливают по капле. И то, если предъявишь волшебный талон! У нас скоро не будет мяса, масла, молока для детей…

— Из-за нехватки сахара я и так больше не пеку ни оладий, ни пирогов. Хорошо хоть Жозеф Маруа основательно запасся кленовым сиропом. А эта новая мода на повторное использование бумаги и металла! Я оставила ваши стопки журналов для зимы: будет война или не будет, а печку все равно топить придется. К тому же, мадам, я не советую вам уезжать в Квебек, поскольку месье может вернуться в любой день.

Жослин не подавал признаков жизни после своего отъезда. Лора тщательно скрывала свою тревогу и печаль.

— В доме не очень весело без месье, — настаивала Мирей. — К тому же мне приходится самой кормить собак.

— Хватит причитать, — раздраженно оборвала ее Лора. — Иди-ка лучше готовь обед. И прояви фантазию: мадемуазель Андреа больше не может есть твою фасоль и бобы.

— О да, эта здесь совсем освоилась, — проворчала экономка. — Вы ее еще и кормите! Я готовлю из того, что есть в моих шкафах. А у вашей учительницы задница и без того здоровая.

Прежде чем изобразить возмущение, Лора сдержала невольную улыбку.

— Кому-то здесь сейчас достанется за длинный язычок. Ну все, беги, а я, наверное, перезвоню Эрмине. Никак не решусь ей сказать, что отец собрал чемодан и отправился жить к Тале и их драгоценному ребенку.

— Не делайте этого, мадам! Месье скоро вернется, зачем причинять лишнее беспокойство нашей бедной Мимине?

— Я не нуждаюсь в твоих советах! Меня тоже нужно пожалеть, только никто этого не замечает. А теперь возвращайся на кухню.

— Хорошо, мадам, оставляю вас в покое, раз от меня все равно нет пользы.

Оставшись одна, Лора подошла к ближайшему окну. Ее пальцы коснулись шелковистой ткани занавесок из вощеного ситца, который она заказала в Лондоне пять лет назад. Мысли ее были полны горечи. «Я создавала роскошную обстановку для моей наконец-то объединившейся семьи. Но зачем мне все эти произведения искусства, красивая мебель, если я обречена жить одна, без своего мужа? У меня остались только мой нежно любимый сын и внуки. Неужели Жосс о чем-то догадался?..»

В ту же секунду маленький мальчик вприпрыжку вбежал в гостиную. Луи Шарден, отметивший свое восьмилетие четыре дня назад, бросился к матери и потерся о ее юбку своей головкой с тонкими светлыми волосами.

— Мама, Мукки плохой! Он сказал мадемуазель Андреа, что ты мне вчера помогала делать упражнения по математике. Теперь я наказан и должен переписывать слова.

— Ангел мой, ты не будешь ничего переписывать. Я все объясню твоей учительнице. Но ты весь взмок! Пойдем наверх, я тебя помою и переодену.

— Мадемуазель Андреа водила нас на прогулку, и мне очень жарко.

— Я знаю, но у вас ведь был урок естествознания, не так ли?

— На черта мне сдались эти лягушки и водяные растения!

— Нельзя так говорить, — пожурила его мать.

— А Ламбер так говорит!

Ламбер, ужасный отпрыск Онезима Лапуэнта и Иветт, дочери бывшего местного кузнеца, выражался, как его родители. Поднявшись по социальной лестнице, Лора тщательно следила за речью детей, которые были на ее попечении. Она взяла сына за руку и отвела его в современную ванную комнату, стоившую ей немалых средств.

— Теплая вода тебя успокоит, милый, — с нежностью сказала она. — А потом ты наденешь свой новый фланелевый костюм.

— Мама, а почему папы не было на моем дне рождения? А пони? Вы же с папой обещали купить мне пони!

— Мы передумали, Луи. В следующем году будет видно. И не спорь со мной. Идет война, и ты должен быть благоразумным.

Она включила воду. Мальчик, раздевшись, подпрыгнул на месте и, громко крикнув, очутился в ванне. Лора смотрела на него теплым материнским взглядом. Супруга Жослина была страстной натурой, не признающей полумер. Из-за своего несдержанного темперамента она страдала амнезией несколько лет, и ее мозг отказывался признать, что они с Жослином бросили свою годовалую малышку Мари-Эрмину. Хотя сестры Нотр-Дам-дю-Бон-Консей с любовью воспитали подкидыша, Лора так и не смогла до конца оправиться от этой разлуки. Вот и сейчас ей тоже хотелось оказаться рядом со своей дочерью, обнять ее, взять под свое крыло.

— Луи, ты брызгаешь на меня. Вредный мальчишка! Мое платье все мокрое!

Но ее сын продолжал резвиться, по его обнаженному телу струилась вода. Она завороженно смотрела на мальчика, испытывая болезненное чувство. Луи немного похудел за последнее время, и его хрупкое тело, лицо с высоким лбом, изгиб бровей невольно напоминали ей одного человека. Была также похожа и улыбка, и ямочки на щеках. «Господи, сделай так, чтобы я ошиблась, — беззвучно молилась она. — Разве я это заслужила? Получить такое наказание за минутную слабость!»

Она тяжело вздохнула, удрученная жестокостью судьбы. Если бы у Лоры была верная подруга, достойная доверия, она могла бы поделиться с ней своими сомнениями и тревогой. «Я никогда не осмелюсь признаться в этом Эрмине. Она будет меня презирать. Мне нужно просто забыть о том, что я совершила, и повторять себе, что этого не было. Тем более что, если Жосс меня бросил окончательно, проблема исчезнет сама собой».

Несмотря на попытку успокоить себя, Лора расплакалась, что случалось с ней крайне редко. Встревоженный, Луи замер на месте.

— Мама, почему ты плачешь? — спросил он.

— Потому что я люблю тебя, мое сокровище! Я очень сильно люблю тебя и хочу сделать тебя счастливым. Вылезай из ванны, скоро будем обедать.

Она завернула его в большое полотенце, посадила к себе на колени и закрыла глаза.

— Мой драгоценный мальчик!

Она снова увидела себя в конце августа 1933 года в номере отеля Шабора. Они с Жослином провели яркое лето, встретившись после долгой разлуки. «О да, это было прекрасное лето! Я считала Жослина погибшим, а накануне моей свадьбы с Хансом он появился. Поначалу он вел себя сдержанно и не приближался ко мне».

Но она сумела вновь покорить своего супруга и восстановить их семейную жизнь. Хансу Цале, не ожидавшему такого удара судьбы, пришлось смириться с неизбежным. «И 20 августа 1933 года я получила телеграмму от Ханса! Он окончательно покидал страну и просил меня о встрече. Жослина дома не было: он поехал с Жозефом Маруа на сахароварню. И я согласилась на это свидание! Онезим подвез меня на грузовике до Шамбора. Я хорошо ему заплатила, чтобы он никому не рассказывал о моей вылазке. Беднягу Ханса, открывшего дверь, сотрясала нервная дрожь. Похоже, он испытывал невыносимые муки».

Лора встряхнула головой, чтобы не думать о продолжении. Луи, любящий ласку, поудобнее устроился у нее на коленях.

— Еще немного, мам. Мне так хорошо!

— Да, мое сокровище.

Воспоминания вновь нахлынули сами собой. Ханс сказал, что понимает ее выбор, что она проявила преданность, вернувшись к своему мужу. Он добавил, что будет всегда ее любить, что она озарила его жизнь робкого, близорукого и неловкого музыканта. Тем не менее этот мягкий и нежный мужчина, чуть моложе ее, в течение двух лет был ее любовником. Оказавшись с ним наедине, она ощутила волнение. Было душно, надвигалась гроза. Когда Ханс Цале, подавив рыдания, стал целовать ее руки в перчатках, она почувствовала, что слабеет. Потом он обнял ее и прижал к стене.

— В последний раз, я хочу тебя в последний раз, — стонал он, лаская ее.

Она позволила довести себя до кровати, желая поскорее утолить свое желание и уйти. Ханс оказался не на высоте, но, когда он набросился на нее, у него было выражение потерявшегося ребенка, словно само удовольствие доставляло ему страдания.

Лора выскользнула из отеля со спокойной совестью. Она не думала, что у этой короткой встречи будут какие-то последствия. «Вечером я легла спать с Жослином и больше не вспоминала о Хансе, который сел на поезд до Монреаля. В первые годы жизни Луи я ни на секунду не предполагала, что он может быть не от моего мужа. Но теперь это подозрение сводит меня с ума: Луи все больше становится похож на Ханса! В любом случае тот уже умер и никто не сможет меня выдать, никто. Если только Онезим? Но нет, ему не поверят на слово, к тому же он не знает, что я делала в тот день в Шамборе».

— Мама, не плачь, — попросил маленький мальчик. — Я тоже тебя люблю!

— Тогда у нас с тобой все будет хорошо, — ответила Лора, заставив себя улыбнуться.

Глава 4

Волчица

Северная часть Перибонки, вторник, 15 сентября 1942 года

— Я не знаю, где сейчас моя тетка, — повторил Шоган в третий раз, не удостоив взглядом своего собеседника, Жослина Шардена.

Тот сдержал раздраженный вздох. Он покинул Валь-Жальбер в середине мая, и эти последние недели, проведенные в бесконечных странствиях, его окончательно измотали. Все складывалось не так, как ему хотелось. После тщетных поисков Талы и Кионы в окрестностях Перибонки Жослин снова начал кашлять. Когда у него поднялась температура, его встревожила мысль, что, возможно, это рецидив опасной болезни, которой он переболел десять лет назад. Он обратился к врачу в соседнем городке, и тот посоветовал ему вновь поехать в туберкулезный санаторий Лак-Эдуарда, раз уж ему хорошо знакомо это заведение.

Раздосадованный и крайне обеспокоенный, Жослин был вынужден вернуться в Валь-Жальбер и сообщить Лоре о своем состоянии здоровья, после чего попросил необходимую сумму денег на свое лечение. У него не было никакого личного дохода, а последние сбережения он истратил на поиски. Лора была несказанно рада его возвращению и с энтузиазмом организовала поездку в санаторий.

— Это всего лишь небольшой сигнал тревоги, Жосс, — повторяла она, окидывая его почти материнским взглядом. — В твоем возрасте не очень-то благоразумно бегать по лесам.

Все лето ему пришлось провести в Лак-Эдуарде в основном в тягостных размышлениях. Местные врачи его успокоили — это были всего лишь пневмония и сильная усталость. Его поместили отдельно от остальных пациентов в довольно уютной комнате. Коротая время, он много писал Эрмине, в компании других пациентов санатория внимательно следил за тем, что творится в мире. В июле Вермахт[20] взял Севастополь, а Париж стал свидетелем самой крупной полицейской операции, когда-либо проводимой во французской столице: облавы Зимнего велодрома. Более двенадцати тысяч евреев — мужчин, женщин и детей — были арестованы и депортированы. Эта новость потрясла Жослина.

В конце августа, почувствовав себя лучше, он покинул санаторий; в России в это время началась Сталинградская битва. «Мир сошел с ума, — думал он, сидя в поезде, везущем его в Роберваль. — На этот раз, невзирая на здоровье, я найду Талу и Киону».

Местный лесоруб дал ему необходимые сведения. Шоган, племянник индианки, разбил стойбище возле небольшого озера, чтобы наловить и накоптить рыбы к зиме. На своем грузовике лесоруб подвез Жослина как можно ближе к нужному месту. Полный надежды, тот долго шел по лесной тропинке. Но Шоган встретил его холодно и отказывался отвечать на терзавший его вопрос.

— Где Тала и Киона? — снова спросил Жослин у него.

Сидевших друг напротив друга мужчин разделял круг камней, в котором горел огонь. Было уже темно, и в отблесках пламени лицо индейца выглядело угрожающе. Позади них возвышалась убогая хижина, сооруженная из стволов деревьев и натянутых на каркас шкур и покрытая корой.

— Прошу вас, не упрямьтесь, — вздохнул Жослин. — Я прошел более трех километров, чтобы добраться сюда. Я устал. Без этого лесоруба, которого вы знаете, я бы еще долго бродил по местным тропам. Господи, ну почему вы не можете жить в резервациях, которые создало для вас правительство? У вас были бы комфортабельные дома.

Ему не нужно было этого говорить. Он тут же понял это по озлобившемуся лицу индейца.

— Я не нуждаюсь в вашем Боге и еще меньше в этих бараках, куда хочет нас загнать правительство! Моя жизнь здесь, в лесу. И потом, у меня было достаточно неприятностей из-за вашей семьи. Вам лучше убраться отсюда завтра же на рассвете.

— Спасибо, что позволили мне провести здесь хотя бы ночь, — ответил Жослин насмешливым тоном.

Не в силах пробиться сквозь упрямство Шогана, он потерял терпение.

— Черт возьми, я не виноват, что Трамбле хотели отомстить Тале! Ваш кузен Тошан сейчас, должно быть, уже прибыл в Европу. Я действую от его имени, а также от имени своей дочери Эрмины. Тала и Киона исчезли, я хочу их найти. Они мне очень дороги.

Шоган закурил цигарку, которую долго скручивал пальцами, загрубевшими от работ в лесу. Из-под полуприкрытых век он внимательно разглядывал лицо своего гостя.

— Почему они вам-то дороги? — наконец проворчал он.

— Мне небезразлично все, что касается моей семьи, — отрезал Жослин. — Эрмина, которую вы называете Канти[21], обожает Киону и очень привязана к Тале, матери своего мужа. Нужны ли другие объяснения? Мы все о них беспокоимся.

Рассчитывая, что это поможет взаимопониманию, он достал из внутреннего кармана куртки небольшую бутылку.

— Будете виски? — предложил он.

— Вы рассчитываете задобрить меня этой гадостью? Я не хочу ослабеть от алкоголя, как многие из моих собратьев.

Быстрым движением мужчина схватил бутылку, открыл ее и вылил содержимое в костер. Белые языки пламени поднялись так высоко, что коснулись рук Жослина, который не смог сдержать негодования.

— Вы с ума сошли!

— Я всего лишь индеец, дикарь. И мне не нравятся ни ваши манеры, ни ваши лживые слова.

— Ладно, — надменно произнес Жослин. — Скажу тебе правду, Шоган. И не буду утруждать себя «выканьем». Киона — мой ребенок. Ты доволен? Несколько дней я делил ложе с Талой, когда меня съедала чахотка. Но Тала вылечила меня. И у нас родилась дочь, Киона! Слышишь? Киона — моя дочь!

Он почти прокричал эти слова, устремив сверкающий взгляд на индейца.

— Бледнолицый мерзавец, — выругался Шоган. — Я об этом догадывался. Клона похожа на Эрмину. Белые мужчины силой берут наших женщин, наплевав на последствия.

Жослин настороженно следил за малейшим движением индейца. Тот вполне был способен перерезать ему горло ножом и бросить труп в реку. Но тот лишь презрительно процедил:

— Убирайся! И больше никогда сюда не возвращайся. Я читаю страх в твоих глазах. Ты боишься, что я убью тебя. Но я не стану этого делать, потому что Тала, видимо, любит тебя всей душой, раз родила на свет твоего ребенка. Моя тетя — великая женщина. Она обладает бесценными знаниями и добрым сердцем. К тому же было бы неразумно убивать отца Кионы.

Едва нарушаемые потрескиванием огня, последние слова прозвучали странно в тишине ночи. Жослин вздрогнул. Он почувствовал себя потерянным в этом сумраке, окруженным бескрайним лесом.

— Ты признаешь, что Тала меня любит, — сделал он еще одну попытку. — Почему же тогда утверждаешь, что я взял ее силой? Скажи мне, где ее найти. В конце весны, когда я покинул свою супругу и свой дом, я собирался жить вместе с Талой. Но болезнь вновь сразила меня. Возможно, мне недолго осталось. Помоги мне!

— Хватит лгать! — внезапно рявкнул Шоган, поднимаясь. — Ты хочешь украсть у нее Киону, моя тетя сказала мне об этом. Чтобы отправить ее в ваши школы, где малышка забудет свой народ, где она будет сломлена и унижена. Ты ничем не лучше других бледнолицых! Убирайся отсюда!

Вдалеке протяжно завыл волк. Ему ответили другие. Шоган прислушался, показав пальцем в сторону склонов, ощетинившихся елями, и тихо произнес:

— Долгие годы все думали, что тебя разорвали волки. Не боишься, что это случится с тобой по-настоящему?

Чувствуя себя все более неуютно, Жослин снова бросил взгляд на хижину, стоящую в нескольких метрах.

— Это здесь вы все живете? Эрмина часто говорила мне, что ты приглашаешь к себе мать Талы, Одину, и ее дочь Аранк. Но здесь явно мало места…

— В этом месте я провожу лето один, — ответил Шоган, который, казалось, успокоился. — Рыбачу и охочусь в преддверии зимы. А теперь убирайся. Я тебе уже три раза это повторил.

Разозлившись в свою очередь, Жослин Шарден встряхнул головой.

— Я ищу свою дочь уже две недели. Сегодня я не сделаю больше ни шагу. Я буду спать вот под этим деревом, Шоган. Я вдвое старше тебя, и я устал. Когда Мадлен живет у нас в Валь-Жальбере, она всегда советует мне больше отдыхать и готовит для меня травяные настои. Почему ты относишься ко мне с ненавистью, когда твоя сестра так дружелюбна со мной?

— С ней ты тоже спишь? — вскричал индеец, вне себя от ярости. — Соканон заслуживает уважения! Она посвятила свою жизнь вашему Богу!

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился Жослин. — Когда мы с Талой зачали Киону, моя супруга Лора собиралась выйти замуж за другого. Я считал себя свободным, понимаешь? И должен тебе сказать, что я не из тех, кто может совершить насилие над женщиной. Все, что происходило между твоей тетей и мной, нравилось нам обоим. Твои предрассудки ослепляют тебя. Уверяю, мне ты можешь доверять. И если ты что-то знаешь, прошу, скажи мне. Я хочу их защитить, убедиться, что у них все хорошо.

В лесу вновь раздался волчий вой. Шоган внезапно сменил гнев на милость. Задумчиво глядя на языки пламени, он тихо сказал:

— Следуй за мной… Если ты добрался сюда, значит, так было нужно.

Индеец направился к хижине. Заинтригованный, Жослин не стал спорить. Вскоре он заметил слабый свет, пробивающийся сквозь ветки.

— Входи, — вздохнул индеец. — Моя тетя там. Она умирает.

Одной рукой он отодвинул широкую ороговевшую шкуру, служащую дверью. Сильно похудевшая Тала с восковым лицом лежала на медвежьей шкуре. Если бы не хриплое дыхание, приподнимавшее ее грудь, женщину можно было бы принять за мертвую. Это неожиданное зрелище потрясло Жослина. Он не решался переступить через порог.

— Подойди! Я знала, что ты здесь, — слабым голосом произнесла прекрасная индианка. — Вы с моим племянником галдите, словно стая ворон. Подойди. Каждое слово причиняет мне боль.

Он подчинился, задаваясь вопросом, где же Киона. Из-за своего высокого роста мужчина чувствовал себя неповоротливым гигантом, поэтому поспешно сел. Вблизи Тала показалась ему еще более худой. Он испугался.

— Тебя нужно отвезти в больницу, — с горячностью сказал он. — Ты заболела, потому что скрывалась в лесах, голодала… Почему ты мне не сообщила? Я или Эрмина…

— Помолчи, Жослин, мое время сочтено. Я больше не увижу бледного рассветного неба, не порадуюсь пению птиц. Я так тебя звала! Спаси нашу дочку, спаси нашу малышку Киону. Они украли ее у меня. Я не приняла должных мер предосторожности. А ведь я знала, что в это время года они забирают наших детей! Как только они ее увезли, мое сердце не выдержало. У меня не осталось больше сил. Я не смогла выследить их лошадей.

Он подумал, что она бредит, и спросил сочувственно:

— О ком ты говоришь? Я ничего не понимаю, моя бедная Тала! Кто забрал Киону?

— Конная полиция и сотрудник Бюро по делам индейцев. Соканон когда-то тоже отобрали у ее матери. Это закон, их закон. Наши восьмилетние малышки должны отправиться в пансион. Но этого нельзя допустить… Киона умрет там! Жослин, умоляю тебя, ты ее отец, ты белый человек, спаси ее! То, что творится в этих школах, хуже, чем смерть.

Ценой нечеловеческого усилия Тала взяла своего бывшего любовника за руку. Ее горячие изможденные пальцы вцепились в него.

— Если ты здесь, значит, ты любишь дочь, которую я тебе подарила. Найди ее и защити, Жослин. Вспомни о круге из белых камней, который я выложила вокруг своей хижины тогда, в июне 1933 года. Я любила тебя всем своим существом. Любила до такой степени, что побудила тебя вернуться к твоей жене, хотя мечтала только о том, чтобы ты остался. Но я ни о чем не жалею. Ты сделал меня такой счастливой! Теперь тебе нужно спешить. Не дай умереть нашей маленькой Кионе, моей Золотистой Долине[22]! Когда она родилась зимним вечером, в небе вспыхнул солнечный луч. Этот свет, отличающий ее от других детей, не должен погаснуть.

Встревоженный до крайности, потрясенный спутанной речью Талы, Жослин выругался в бороду, как делал всегда в драматических ситуациях.

— Но где она? Скажи мне, где она находится, и я сделаю все, чтобы привезти ее к тебе. Ты должна поправиться! Шоган поможет мне перевезти тебя в Перибонку. Оттуда мы доплывем на корабле до больницы Роберваля. И ты зря так терзаешься: с Кионой не случится ничего страшного в правительственном пансионе.

— Я знаю, какая ей грозит опасность! Мне известны вещи, о которых вы, белые, даже не подозреваете, — возразила индианка, пытаясь приподняться.

Сильный приступ кашля отбросил ее назад. На губах появилась розоватая пена.

— У тебя туберкулез? — спросил Жослин.

Раздался голос Шогана. Он все это время оставался поблизости. С трудом сдерживая гнев, он объяснил:

— Нет, одна из лошадей ударила ее копытом в грудь. Она пыталась помешать им увезти Киону. Я не смог ей помочь — в тот момент я был на рыбалке.

В голосе индейца слышалась глубокая скорбь. Шоган больше не был ни озлобленным, ни враждебным. Жослин был потрясен до глубины души. Внезапно он осознал плачевное положение индейского населения. Его былые предрассудки окончательно рухнули. Их основа уже давно была подорвана Эрминой и ее любовью к индейской семье мужа.

«Поначалу я осуждал брак моей дочери с Тошаном, потому что он был метисом, — поймал он себя на мысли. — В сущности, я был расистом. Но у индейцев есть все основания нас презирать. Они населяли Канаду за несколько веков до нас, колонистов, которые явились сюда с желанием захватить их земли, словно они были не в счет, а мы имели право их грабить. И что я узнаю сейчас? Детей силой увозят в пансионы, вопреки воле их родителей! Господи, в каком мире мы живем?!»

Тала продолжала держать его правую руку. Растроганный, Жослин склонился над умирающей.

— Я обещаю тебе позаботиться о Кионе, — тихо произнес он. — Я хочу верить, что ты выздоровеешь и будешь еще долго рядом с ней. Ты ранена, просто ранена, врачи смогут тебя вылечить.

Он сам не верил в то, что говорил. По взгляду Талы, лишенному иллюзий, он понял, что она тоже в это не верит. Она слабо улыбнулась и спросила:

— Я слышала твои слова. Ты правда хотел жить со мной и нашей дочерью?

— Да, я этого хотел! Не стану тебе лгать: это не было окончательным решением, но, уезжая из Валь-Жальбера той весной, я крикнул Лоре, что еду к тебе. Она никак не может смириться с тем, что я люблю Киону, и я предположил, что она помогла тебе ее спрятать. Это было глупо: тебе плевать на деньги, я это знаю. Вспомни, Тала, те несколько дней, которые мы провели вместе — ты и я. Мне было так хорошо с тобой! Я ничего не забыл. Ты отправляла меня на охоту, но чаще всего я возвращался с пустыми руками. Ты немного подтрунивала надо мной, я тоже смеялся. Ночью мы любовались звездами, и ты держала меня за руку, как сейчас.

Голос Жослина дрожал. Конечно, последние девять лет он редко виделся с Талой и, несмотря на рождение Кионы, совсем о ней не заботился. Тем не менее эта женщина и их общий ребенок много для него значили.

— Я помню каждую минуту, каждую секунду, — вздохнула индианка. — Это были самые лучшие дни и ночи в моей жизни.

— Да, благодаря тебе, Тала. Я очень грустил, когда ты меня прогнала. Я хотел жить внутри твоего круга из белых камней. Знаешь почему? Мне нравилось засыпать и просыпаться рядом с тобой. Если бы я остался, то в итоге узнал бы, что ты носишь моего ребенка. Я бы никогда тебя не оставил, клянусь тебе, хоть и слишком поздно. Что касается Лоры, то, сочтя меня мертвым, она бы вышла замуж за своего пианиста, Ханса Цале.

— Благодарю тебя, Жослин! Твои слова — как бальзам на раны моих сердца и души. Я с сожалением отправляюсь в мир иной. Я больше никогда не увижу своего сына Тошана, Эрмину, Мукки, Нутту и Нади. Если бы не война, мы бы не были разлучены.

— В этот момент Тошан, должно быть, уже в Европе. Дела там совсем плохи, как и во всем мире. Гитлер атакует по всем фронтам: в России, в Африке — повсюду. Японцы тоже не сидят смирно. Прости меня, Тала, я ничем не лучше нацистов, которые подвергают гонениям евреев, хотя наконец стал понимать страдания твоего народа.

— Ты вовсе не плохой, — заверила она. — Я бы никогда не полюбила мужчину с нечистым сердцем, но я любила тебя и ненавидела с одинаковой силой. Жослин, ты можешь спасти Киону, потому что ты богатый и белый. Если ты потребуешь вернуть ее через суд, осмелившись сказать, что она твоя дочь, ее освободят. Киона, моя малышка Киона, свет моей жизни! Ее янтарные глазки, медовая кожа, волосы цвета солнца… Как мне всего этого не хватает! Жослин? Ты здесь? Я тебя больше не вижу, а ведь ты держишь меня за руку. Умоляю тебя, зажги керосиновую лампу, я хочу тебя видеть! И сожми крепче мою руку, ради Бога! Эта темнота меня пугает, она хочет меня забрать!

Огонь в хижине продолжал гореть. Жослин понял, что Тала постепенно погружается в небытие. Его горло сжалось от сдавленного рыдания.

— Тала! Не бойся, я здесь.

Он лег рядом с ней и обнял ее. Красавица индианка, казалось, обрела в нем убежище, продолжая страдать, но получив огромное утешение.

— Волки воют на холме, — с трудом произнесла она. — Волчица — это по мою душу[23]. Они чувствуют, что здесь бродит смерть. Мне плохо, так плохо здесь, в сердце. Обними меня крепче, прошу тебя.

В эту секунду в жалкую хижину вошел Шоган. Он все слышал и наконец признал благие намерения Жослина. Свою тетку он жалел. Она любила этого мужчину долгие годы, ничего не требуя от него. Пряча свое волнение под маской безразличия, индеец опустился на колени с торжественно-серьезным выражением лица. Гортанным голосом он затянул старинную грустную песню народа инну.

— Тала, — тихо сказал Жослин, — Тала, позови нашу малышку Киону, чтобы попрощаться с ней, чтобы увидеть ее в последний раз. Она может использовать свой дар перемещения.

— Нет, нет, — отказалась Тала. — Моя девочка потеряла свои способности, и это к лучшему. Поезжай, прошу тебя, отправляйся на ее поиски.

Эта была последняя мольба прекрасной индианки. Жослин ощутил, как расслабились ее мышцы, как она слабо вздрогнула и застонала. Она тяжело задышала, снова закашлялась, затем началась агония. Ее хрупкое тело отказывалось уступать сотрясающему его предсмертному хрипу.

— Тала, Тала… — повторял Жослин, поглаживая лоб бывшей возлюбленной.

Внезапно он поцеловал ее в губы, преисполнившись сострадания к этой неукротимой женщине, близкий конец которой его пугал.

— Иди с миром, Тала, — пробормотал он, немного отстранившись, чтобы посмотреть на нее. — Я буду хорошим отцом для Кионы. Знай: я любил тебя недостаточно долго, но, когда мы с тобой жили внутри круга из белых камней, под луной, я не обманывал тебя, прекрасная дикая волчица.

Слышала ли она его? Ее лицо вдруг преобразила блаженная улыбка. Она так и умерла, словно заснула с надеждой на прекрасное завтра.

— Все кончено: ее душа улетела, — резко сказал Шоган. — Ее убили законы белых. Если бы Киону не увезли, Тала не получила бы эту травму. Я ухожу. Мне невыносимо тебя видеть, Жослин Шарден, поскольку все это в конечном счете случилось по твоей вине.

Гордый индеец поднялся. Он взял рюкзак из оленьей шкуры и достал ружье, спрятанное под тростниковой циновкой.

— Подожди! — воскликнул Жослин, не решавшийся двигаться, поскольку по-прежнему прижимал к себе Талу. — Мы должны похоронить ее достойно. Ты ведь знаешь молитвы вашего народа?

— Вот уже долгие годы их пытаются заглушить, — презрительно ответил Шоган. — Наши дети скоро забудут наши обычаи, наши легенды, радость свободной жизни в лесах… Я не стану тебе помогать. Она мечтала стать твоей женой, вот и хорони ее сам.

С этими словами он вышел из хижины и растворился в ночи.

— Вернись! — закричал Жослин. — Мне даже нечем вырыть могилу! Шоган! Вернись!

Вскоре ему стало стыдно за свои крики, и он замолчал, считая недостойным повышать голос в присутствии покойной. С огромной осторожностью он положил неподвижное тело Талы на ее убогое ложе.

— Бедная женщина!

Но, вглядевшись в ее лицо, он упрекнул себя за этот порыв жалости. Покойная приобрела какую-то странную, возвышенную красоту, а нежная улыбка, застывшая на устах, сделала ее моложе; черты ее лица выражали невероятное, чарующее достоинство и безмятежность.

— Неужели мой поцелуй сделал тебя такой счастливой? — спросил он ее, не в силах сдержать слезы. — Тала, мне так жаль, что ты ушла…

Жослин встал, чувствуя какое-то странное оцепенение, горло его сжалось. Волки замолчали. Опустив руки, не в силах оставить индианку, он принялся с ней разговаривать.

— Ты могла бы жить еще долгие годы, — вполголоса произнес он. — Конечно, в святых книгах написано, что мы не знаем ни дня, ни часа своей смерти, но все же ты имела право видеть, как растут Киона и твои внуки. Им будет тебя не хватать. Они так тебя любили! Мне придется сообщить им эту грустную весть.

С сердцем, наполненным огромной печалью и горечью, Жослин вышел наружу. Поднявшаяся луна окутала дикий пейзаж своим призрачным светом. Трава покрылась серебристым сиянием, но под деревьями притаилась тень. Ему почудились глаза хищника, чьи-то осторожные движения.

— Волки? — тихо спросил он вслух. — Черт! Огонь гаснет!

Будучи на грани паники, он схватил охапку хвороста, видимо сложенного здесь Шоганом, и бросил ее в угли. Затем, присев на корточки, он дунул изо всех сил, чтобы разжечь огонь. За его спиной послышался шорох, словно там рыскало какое-то крупное животное.

— Кто здесь? — закричал он. — А ну, покажись!

В эту самую секунду огонь вспыхнул с новой силой. Темнота отступила на несколько метров. Жослин выхватил из костра еловую ветку, горящую с одного конца, и принялся ею размахивать. Он был готов ко всему, вообразив жаждущих отомстить индейцев или даже стаю волков, явившихся почтить память Талы.

— Идите сюда! — снова исступленно крикнул он. — Сборище трусов!

Его разум под воздействием страха и волнения рисовал самые мрачные картины. Ему казалось, что Шоган, полный ненависти, вернулся в сопровождении других индейцев, чтобы расправиться с ним.

— Выходите, я вас не боюсь! — кричал он, потрясая кулаком.

Но существо, которое наконец перед ним появилось, было всего лишь крупным дикобразом — безобидным и пугливым животным. Шарден встречал их более сотни за свою жизнь. Тем не менее он испуганно отпрянул назад.

«Народ Дикобразов[24], — сказал он себе. — Этот зверь тут не случайно. Это знак! Душа Талы уже дает о себе знать».

Жослин пошатнулся, словно пьяный. Его лоб покрылся холодной испариной.

— Что со мной? — спросил он, уставившись на животное, которое держалось на безопасном расстоянии. — А тебе что от меня нужно, грязная тварь?

Он бросил свой импровизированный факел в сторону животного, длинные черные иглы которого тут же встали дыбом.

— Боже мой! — простонал Жослин. — О! Господи! Прости меня!

Странное зрелище представлял собой этот высокий мужчина, который рыдал, закрыв руками лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. Единственным свидетелем происходящего был дикобраз.

— Тала! — снова закричал он. — Тала! Что я делаю здесь совсем один? И моя дочь, моя малышка Киона, где она?

Он издал страшный стон и упал на землю. Она показалась ему теплой и удобной. Лежа на животе, раскинув руки в стороны, Жослин потерся щекой о траву. Вскоре он начал бредить. Перед закрытыми глазами мелькали картинки. Они то приближались, то отступали, словно волны возле берега.

Вначале он увидел прекрасную индианку обнаженной и очень молодой, какой ее никогда не знал. Она танцевала и громко смеялась, показывая свои маленькие перламутровые зубы. Ее грудь вздрагивала в ритме тамтамов, рождающих настойчивую, словно желание, музыку. Тала была сияющей, стройной и гибкой, как лиана. Ее волосы спускались до самого пояса, образуя водопад черных шелковистых волос. После этого он заново пережил один из самых трагических моментов своей жизни, случившийся около двадцати шести лет назад. Он убегал, оставляя Лору голодной, изможденной, обезумевшей. Она с ужасом смотрела на него, спрятавшись под скамьей в убогой постройке из досок. «Это было на отрогах гор Отиш в январе 1916 года. Я не хотел видеть, как она умирает от холода и голода. Я попытался ее убить, чтобы избавить от страданий, но не смог… Прости меня, Господи, прости! Но что со мной? Что со мной творится?»

Он впился ногтями в землю. Его сердце бешено колотилось в груди, он больше не чувствовал некоторых частей своего тела. И тогда в его голове раздался хрустальный голос Эрмины. Его дочь пела оперную арию, которую он никогда не слышал. Но чем выше ноту она брала, тем сильнее искажалось ее лицо. В итоге пение переросло в пронзительный крик, к которому добавился детский плач, очень тонкий, монотонный, но оглушающий. И среди этого хаоса возник образ Кионы, таинственной малышки с золотистым взглядом и волосами цвета заходящего солнца. Но что такое? Она рыдала в какой-то темной камере…

— Нет! — вскричал Жослин, пытаясь встать. — Нет! Киона!

Ему удалось только поднять голову, и он увидел дикобраза прямо рядом с собой.

— Убирайся прочь, чертова тварь! — задохнулся он. — Убирайся!

Язык его еле ворочался. Почти сразу же Жослин провалился в тяжелый сон.

При первых проблесках зари он еще спал. Над лесом, словно зацепившись за еловые ветви, повисла белесая дымка. Из оцепенения его вывел легкий топот. Олень со своими самками пересекал поляну.

— Где я? — спросил себя мужчина, открывая глаза.

Костер давно погас, дикобраз исчез. Внезапно он вспомнил все: смерть Талы, уход Шогана и все, что за этим последовало. Он удивился:

— Я опьянел, не выпив ни капли алкоголя. Что со мной было?

Продрогший, Жослин с трудом поднялся, сделал несколько шагов. Ночь была свежей. Бледный утренний свет вернул пейзажу привычный вид. Мужчина в замешательстве почесал бороду.

— Мне не раз доводилось проводить ночь в лесу или на темных окраинах городка, — проворчал он. — И по натуре я не из пугливых. Должно быть, на меня так подействовало зрелище умирающей на моих руках Талы.

Он нехотя подошел к хижине, не горя желанием вновь увидеть мертвое тело. В голове пронеслась ужасная мысль, и он замедлил шаг: «Вдруг ночью в хижину пробрались волки и растерзали ее? Этот мерзкий дикобраз мог выесть ей глаза или нос. Я должен был оберегать ее! Я не исполнил своего долга христианина…»

Несмотря на опасения, мужчина приподнял шкуру над входом и испытал облегчение: Тала лежала нетронутой. Она выглядела так безмятежно, что он на мгновение поверил в чудо. Сейчас она проснется и заговорит с ним своим низким, немного строгим голосом.

— Я должен ее похоронить, — произнес он, оглядываясь в поисках какой-нибудь лопаты или кирки.

Но никакого инструмента не нашлось, и это его совсем не удивило. Жослин вышел из хижины и осмотрел местность вокруг, но все было тщетно.

— Раз так, буду рыть землю руками, — проворчал он. — У меня нет выбора.

Он снял свою холщовую куртку и засучил рукава. Ему еще нужно было определиться с местом захоронения. Походив по поляне, он выбрал участок земли, показавшийся ему более рыхлым, возле березовой рощи.

— За работу! — воскликнул он.

Его взгляд упал на широкий плоский камень. Можно воспользоваться им. С напряженным лицом, чувствуя себя на взводе, он принялся рыть могилу. Этот изнурительный труд отвлекал его от горестных раздумий, и постепенно Жослин расслабился, но чем жарче припекало солнце, тем больше он потел. К полудню он снял с себя рубашку.

— Мне следует поторопиться, — громко сказал он. — Я обещал Тале разыскать Киону, мою красивую малышку, нашего ребенка…

Представив хрупкий силуэт девочки, он чуть не зарыдал от тревоги. Вчера все произошло так быстро, что он еще не до конца осознал смысл последних слов индианки. «Я пришел сюда. Шоган долгое время игнорировал меня, отказываясь разговаривать. Затем он принялся обвинять меня и только после этого отвел к своей тетке, и она умерла у меня на руках. Но мне это не приснилось: она сказала, что конная полиция забрала Киону. Но зачем?»

Жослин не обращал внимания на свои израненные, черные от земли пальцы. Сломав ноготь, он даже не заметил этого. Земля была тверже, чем он ожидал, но он продолжал рыть, задыхаясь, торопясь, словно одержимый.

— Я ни о чем не жалею, Тала! — внезапно воскликнул он. — Разве можно о чем-то жалеть, имея такую дочь, как Киона? Судьба подтолкнула нас друг к другу, чтобы этот ребенок появился на свет. Ты согласна, Тала? Разумеется, согласна! И я хочу, чтобы ты знала, даже если я повторяюсь, что я бы с удовольствием остался с тобой восемь лет назад. Да! У нас было столько хорошего! Ты учила меня смотреть на звезды по вечерам и бросала в костер душистые травы. Твоя кожа была нежной, золотистой… Но с другой стороны, я ведь был женат. Да, женат на Лоре.

По его лбу струился пот. Жослин решил отдышаться. Это позволило ему услышать шум мотора. Он с недоумением оглянулся. По лесной тропе, подпрыгивая на кочках, ехал мотоцикл, за рулем которого сидел крупный мужчина в соломенной шляпе. Незнакомец остановился неподалеку.

— Эй! Вы что, клад ищете, дружище? — поинтересовался он.

— Я рою могилу, — торжественно ответил Жослин.

Ему совсем не хотелось отвлекаться, но в глубине души он надеялся на помощь. Мужчина слез с мотоцикла, вытер лоб носовым платком и подошел, чтобы поздороваться.

— Позвольте представиться: Морис Летурно. Я поставил палатку на берегу небольшого озера, к югу отсюда. Вы кого хороните? Собаку? Яма не очень глубокая.

Этот тип, поглядывавший в сторону хижины, не внушал доверия Жослину. В оценке людей интуиция его никогда не подводила.

— Я хороню индианку, которая недавно умерла, точнее, вчера вечером. Может, у вас есть в палатке лопата?

Морис Летурно мгновенно изменился в лице. Он презрительно скривился, прежде чем ответить:

— Лучше подожгите ее хижину вместе с ней! Все равно у этих дикарей нет религии. Еще один индеец бродит где-то поблизости, но мое ружье заряжено, можете мне поверить.

— Несчастный кретин! — закричал Жослин. — Эта индианка была моей женой! Не болтай глупости, иначе я набью тебе морду! Убирайся отсюда!

Он выпрямился во весь рост, выставив кулаки. На него было страшно смотреть: мертвенно-бледный, мокрый, всклокоченный, с руками, по локоть испачканными в земле.

Мужчина предусмотрительно отошел на несколько метров, прежде чем плюнуть в его сторону. Он сел на свой мотоцикл и развернулся на сто восемьдесят градусов.

«Что я опять натворил? — встревожился Жослин. — Этот болван вполне способен доехать до первого полицейского участка и обвинить меня в убийстве индианки… Нет, ерунда. От него за версту несет трусостью».

Но инцидент заставил его задуматься. Он ни за что не успеет похоронить Талу до наступления ночи. Дрожа от бессильного гнева, Жослин снова вошел в печальную хижину. Над лицом усопшей роились мухи. Жара вот-вот начнет портить тело.

«Этот тип прав в одном: гораздо проще предать ее сожжению», — сказал он себе.

Его внимание привлекла миска, вырезанная из светлого дерева, стоявшая возле ложа Талы. Ее стенки покрывала черная мазь. Он взял миску, чтобы рассмотреть содержимое. Запах показался ему знакомым.

«Когда я поцеловал ее в губы, они пахли именно так, — вспомнил он. — Еще одно лекарство из трав. Несчастная думала, что сможет вылечиться подобной микстурой!»

Он растер между пальцев немного мази, чтобы лучше почувствовать запах. В эту секунду в хижину вошел Шоган. Жослин вздрогнул от неожиданности.

— Ты передумал? — резко спросил он. — Немного опоздал: я не смог вырыть глубокую яму. Поэтому собираюсь сжечь хижину.

— Поступай, как знаешь, — высокомерно ответил индеец. — Советую тебе не трогать содержимое этой миски. Тала слишком сильно страдала, зная, что скоро умрет. И принимала эти травы, которые помогают общаться с миром духов.

— Как думаешь, в меня могло попасть это зелье, когда я целовал ее? Вчера вечером, после твоего ухода, я еле стоял на ногах и у меня начались галлюцинации.

— Разумеется, ты достаточно принял, чтобы войти в состояние транса, — сделал вывод индеец, нисколько не удивившись его словам. — У Талы оно наверняка осталось на губах. Но это неважно. Я вернулся, потому что этой ночью мне приснилась Киона. Я спал на склоне горы и увидел девочку. Она плакала и звала свою сестру Эрмину. Поэтому я решил тебе помочь, чтобы ты смог отправиться на поиски как можно скорее.

— Благодарю тебя, — вздохнул Жослин, озадаченный поведением Шогана. — Кстати, должен тебя предупредить: неподалеку отсюда остановился белый человек. Он вооружен и, думаю, способен палить по малейшему поводу.

Индеец презрительно рассмеялся.

— Я его не боюсь, — ответил он. — Я наблюдаю за ним с самого начала, когда он меня еще даже не слышал. Но спасибо, что предупредил.

Между ними пробежала искра симпатии. Шоган, казалось, смягчился, а Жослин был рад, что теперь не один.

Час спустя золотисто-красный костер вспыхнул в центре поляны. Бренные останки Талы сгорели в этом огне. Жослин положил ей на грудь два своих любимых предмета: серебряные часы и перочинный нож. Он хотел было покрыть ее тело лесными цветами, но это заняло бы много времени.

— Огонь очищает все, — сказал индеец. — Маниту позаботится о душе Талы. Теперь нужно спасать Киону. Как ты собираешься ее искать?

Жослин перекрестился, пробормотав молитву.

— Я буду действовать, как все белые. Вернусь в Перибонку, а оттуда сяду на корабль до Роберваля. Начальник полиции обязательно сообщит мне, куда отвозят детей твоего народа. Затем я расскажу о нашем родстве и сделаю все, что в моих силах.

— Я тебе доверяю. Меня бы никто и слушать не стал. Я бессилен против законов белых.

— У меня, возможно, есть шанс. До свидания!

С этими словами Жослин удалился. Он продолжит поиски, желая решить эту проблему как можно скорее, так как Эрмина собиралась вернуться в Валь-Жальбер в начале октября.

«У меня для нее печальное известие, — думал он, шагая по тропинке. — Но если со мной будет Киона, это ее немного утешит».


Киона сидела у стены карцера, где ее заперли. Она не сводила глаз с узкого окошка, через которое проникало немного света. Девочка знала, что на улице сейчас ярко светит солнце, а теплый июньский ветер ласкает листву деревьев. Здесь же земляной пол пропах мочой, а от каменных стен тянуло сыростью.

— Они забрали мои амулеты, — жалобно произнесла она, поднеся руку к шее.

Ее маленькое сердечко отчаянно стучало. Никогда еще Киона не испытывала такого сильного страха. Она даже не осмеливалась думать о своей матери из-за ужасного звука, с которым копыто лошади ударило ту в грудь. Все было похоже на кошмарный сон. Однако это не было сном.

— Бедная мамочка, — простонала девочка.

Уже больше двух лет Киона безмятежно жила с Талой, бабушкой Одиной и тетей Аранк. Их часто навещал кузен Шоган, приносил свежей рыбы или кусок мяса. Жизнь была спокойной, простой, с восхитительным ароматом полной свободы. Ее странные способности больше не беспокоили. Никакие видения не будоражили душу.

«Курум[25] учила меня снимать кору с ивы и делать красивые цветы, — вспомнила она. — Я плавала в речке, а когда она замерзала, каталась по льду…»

Ее тонкие пальчики снова попытались нащупать кожаный шнурок, на котором были подвешены маленькие мешочки с крошечными предметами, призванными ее защищать и, главное, сделать из нее нормального ребенка. Тала попросила старого индейского шамана применить самые сильные чары, чтобы избавить ее дочь от сверхъестественных способностей.

Этого Киона не знала или притворялась, что не знала. Горестно вздохнув, она снова увидела толстую монахиню, неуклюжую в своем платье и капоре, которая склонилась над ней, чтобы сорвать с ее шеи амулеты.

— Завтра я остригу твою грязную шевелюру, — презрительно бросила она. — Вши в ней наверняка кишмя кишат.

— Нет, ты не отрежешь мне волосы! — закричала Киона. — И вообще, ты не настоящая сестра Иисуса! Настоящие сестры добрые!

После этого гневного заявления ей влепили пощечину и бросили в эту темную вонючую дыру. Со вчерашнего дня она ничего не ела и не пила. Особенно сильно ее мучила жажда.

— Я сбегу отсюда, — решила она, бросив на дверь решительный взгляд. — А потом я пойду далеко-далеко и найду Мину, мою любимую Мину, потому что я знаю: мама уже умерла.

Эта чудовищная уверенность вызывала в ней тошноту, желание кричать, царапать каменную стену. Но она не поддавалась горю, которое сделало бы ее слишком слабой. Наделенная исключительным умом, а также необычной для восьмилетней девочки зрелостью, она попыталась привести мысли в порядок, чтобы использовать имеющиеся в ее распоряжении природные силы. После нескольких часов, проведенных без амулетов, она чувствовала, как на нее медленно накатывают волны ясновидения.

— Мама! Тала! — шепнула она, прикрыв глаза.

Среди синеватого тумана показался большой костер. Языки пламени извивались. Оранжевые, желтые, иногда лиловые… Ее мертвая мать сгорала в этом огне.

— Мама, — повторила она, не вытирая слез, струящихся по ее щекам. — Не нужно было мешать жандармам забирать меня, лошадь не нарочно ударила тебя копытом. Она просто испугалась, мама…

Киона сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Зловонный воздух наполнил ноздри, и ее затошнило.

— Нет, мне нельзя думать о маме!

Девочка изо всех сил сконцентрировалась на том, что увидела по прибытии в пансион: девочек в серых блузах, бритых наголо или с коротким ежиком черных волос — индианок ее возраста или на несколько лет старше. Ими занимались монахини. Она также видела с десяток мальчиков, тоже с бритыми головами, в изношенной холщовой одежде, за которыми следили трое кюре. Горе царило в этом месте — она ощущала его всем своим телом.

— Я должна отсюда сбежать, — тихо повторила она. — Я не могу здесь оставаться.

Киона боролась, стараясь держать глаза открытыми, но все же погрузилась в эту странную полудрему, которая позволила видениям нахлынуть на нее. Ужасные образы осаждали ребенка. Она увидела безжизненное тело девочки, лежащее под кустом. Ее губы посинели, ноги были босыми. Затем перед ней возникло лицо плачущего мальчика, над которым мужчина в сутане издевался таким отвратительным образом, что девочка вскрикнула, несмотря на свое состояние транса.

— Здесь было много смертей, — пробормотала она, встряхнув головой. — Дети… Как же они страдали! И какой дикий страх испытывали!

Ужас выдернул ее из оцепенения. Она вскочила и бросилась к двери.

— Мина, спаси меня! — слабо позвала она.

Ей не хотелось быть ни побритой наголо, ни избитой, а меньше всего не хотелось подчиниться воле этих людей, пропитанных ненавистью и презрением к ее народу, словно индейцы были животными.

По ту сторону двери послышался шум. Ей крикнули, чтобы она замолчала. Это означало, что за ней следят или, возможно, принесли хлеба и воды.

— Я хочу пить, — осмелилась сказать она.

— Пей свою мочу, маленькая безбожница, — ответили ей.

Испуганная, Киона неподвижно застыла. Теперь она боялась, что дверь откроется. Она съежилась возле стены, во рту у нее пересохло, живот свело от страха.

«Они забрали мои амулеты. И мою тунику из оленьей кожи, и сапоги, которые сшила мне мама…»

Ей хотелось сорвать с себя грубое платье, которое на нее надели, но она не делала этого из осторожности. Инстинкт диктовал ей, как выжить. Она могла замерзнуть предстоящей ночью, оставшись без одежды.

Сжав губы, широко раскрыв свои янтарные глаза, Киона всей душой призвала образ Эрмины — своей Мины, такой нежной и доброй. Она старательно сконцентрировалась на дорогом ей лице.

«Мама больше не сможет мне в этом помешать», — подумала она.

При этой мысли по ее щекам потекли крупные слезы, но воля от этого лишь укрепилась.

Капитолий Квебека, тот же день, тот же час

Эрмина в последний раз пела в «Стране улыбок». Одетая в костюм китаянки и черный парик, она играла нежную Ми, влюбленную в европейца. Оперетта пользовалась огромным успехом, превзойдя по популярности «Веселую вдову». Ее партнер, дородный тенор, исполняющий роль ее брата Су-Шонга, затянул наиболее известный припев. Певица находила эти слова мучительно правдивыми.

Всегда улыбаться,

Хоть на сердце тяжело,

Насмехаясь над злодейкой судьбой.

Это наш девиз: идти по жизни с улыбкой.

А глаза пусть хранят свою тайну.

«Я тоже должна всегда улыбаться на этой сцене и в своей уборной, чтобы успокоить Шарлотту, которую пугает моя худоба, и сделать приятное Лиззи, оптимистично утверждающей, что война закончится в этому году. Но я думаю о папе, которому пришлось провести все лето в туберкулезном санатории и который вот уже три недели носится по лесам в поисках Талы и Кионы, переставших подавать признаки жизни. У меня также нет известий от Тошана. Возможно, мой любимый уже погиб, а я должна продолжать петь! И потом, мне так не хватает моих детей, что это становится невыносимым! К счастью, совсем скоро мы возвращаемся в Валь-Жальбер, мой родной городок».

В эту самую секунду она увидела Киону, бледную, испуганную, сидящую на подмостках сцены с заплаканным лицом, одетую в серое платье без рукавов, больше напоминающее тряпку. Девочка протягивала к ней руки.

— Нет! — воскликнула она. — О, нет!

Тенор изумленно уставился на нее и запел громче, чтобы публика не обратила внимания на испуганный крик Эрмины. За декорациями отчаянно жестикулировала Лиззи. Она призывала молодую женщину продолжать петь.

— Я не могу! — воскликнула та. — Киона, я видела Киону!

Публика заволновалась. Каждый заплатил за свое место. По рядам партера пробежал недовольный ропот.

— Простите меня! — воскликнула Эрмина, убегая со сцены. — Мне очень жаль!

За кулисами ее схватила за руку Лиззи.

— Ты хочешь нас разорить, — проворчала она. — Я не знаю, что с тобой, но ты должна взять себя в руки. Поторопись! Через несколько секунд будет уже поздно. Нам придется возвращать всем деньги.

Подавленная, Эрмина была вынуждена вернуться на сцену. Оркестр пытался спасти ситуацию, повторив мелодию с того места, где прервался дуэт:

Всегда улыбаться,

Хоть на сердце тяжело…

Эрмина старательно пела, устремив взгляд голубых глаз на то место, где недавно сидела девочка. Слова лились сами собой, она знала их назубок, но мысли были далеко.

«Два года! Уже два года ничего такого не происходило. Если я увидела ее сегодня, значит, мы нужны ей. Где она? Моя сестренка, моя Киона… Завтра же я еду домой! Да, прямо завтра!»

Валь-Жальбер, тот же день, тот же час

Луи гладил пони, которого Лора все же купила. Это было послушное животное рыжей масти с черной гривой. Его бывший хозяин передал им также небольшую деревянную тележку, выкрашенную в зеленый цвет.

— Хороший Базиль, хороший, — напевал Луи.

Для детей было настоящим счастьем чистить пони щеткой, надевать на него искусно сделанное кожаное седло и ездить верхом. После уроков каждый по очереди катался по аллее, ведущей к улице Сен-Жорж. Мукки и Мари-Нутта, более отважные, чем Лоранс и Луи, иногда направлялись в сторону региональной дороги, за что получали нагоняй от бабушки.

— Смотри, Базиль, у меня для тебя есть черствый хлеб, — гордо сообщил он. — Знаешь, скоро приедет моя старшая сестра, и папа тоже.

Летние месяцы казались Луи бесконечными, хотя он много веселился и очень полюбил чтение.

— Этой зимой будет много снега, — продолжал он разговаривать с пони. — У тебя будут подковы с шипами — мама обещала.

Лора попросила Жозефа Маруа расширить сарай, чтобы обустроить в нем миниатюрную конюшню. Луи очень нравилось это место. Новые доски пахли смолой, от соломы тоже шел ароматный дух. Он протянул хлеб Базилю и обернулся, чтобы проверить, есть ли вода в ведре.

— Луи! Мне страшно!

Там была Киона. Она разговаривала с ним. Он тут же узнал ее, несмотря на спутанные волосы и очень грустное лицо.

— Киона! Что с тобой? — удивленно спросил мальчик.

Полный сострадания, а также вне себя от радости, что наконец видит ее, он бросился к ней, чтобы поцеловать. И ударился лбом о деревянную перегородку.

— Ты с ума сошел? — встревожилась Лора, только что вошедшая в конюшню. — Время полдника. Я повсюду тебя ищу. Луи, сокровище мое, мне не послышалось, ты сказал: «Киона»?

Он повернулся к матери, на его лице читалось разочарование.

— Мама, я видел Киону, вон там! Ей очень страшно.

— Прошу тебя, Луи, не болтай глупости, — оборвала его Лора. — Мой бедный мальчик, ты ушибся! Пойдем, я обработаю тебе рану.

Луи заплакал. Он показал пальцем на соломенную подстилку.

— Мама, она была там, клянусь тебе! — повторил он.

— Ты прекрасно видишь, что ее там нет. Там никого нет. Пойдем, иначе я рассержусь.

Лора стала очень раздражительной. Ей было ненавистно это лето, проведенное исключительно в обществе детей, учительницы и Мирей. Лишившись ежедневного присутствия своего мужа, дочери и Шарлотты, женщина умирала от скуки.

— Не добавляй хлопот, Луи, — сказала она, увлекая сына в сторону дома. — Мне и так их хватает с карточной системой, да еще твоего отца нет рядом. И я запрещаю тебе рассказывать эту ахинею Мукки и девочкам. Киона живет в лесу со своей семьей, за много километров отсюда. Ты не можешь ее видеть! Мы договорились?

Луи проглотил слезы. С тяжелым сердцем он позволил себя увести.

— Просто ты не любишь Киону, — бросил он. — Поэтому хочешь, чтобы я всем врал. Ты прекрасно знаешь, что она приходила по-настоящему.

— Еще одно слово, и я тебя отшлепаю! — не выдержав, взорвалась Лора.

Она верила своему сыну, и именно в этом состояла проблема. Но пока лучше было все отрицать. Появление этой странной девочки не предвещало ничего хорошего.

Полицейский участок Роберваля, на следующий день

Сидя в кабинете начальника полиции, Жослин начинал терять терпение. Он прождал час, пока его приняли, и теперь чиновник с недоумением смотрел на него. Молча выслушав его рассказ, он наконец открыл рот:

— Месье Шарден, простите мне мою некомпетентность в этой области, но я ничем не могу вам помочь. Этим занимается Бюро по делам индейцев. Но почему вас это так беспокоит?

— Я же вам объясняю, что девочка, которую я разыскиваю, — метиска, к тому же крещеная! Она посещала школу здесь, в Робервале. Умеет читать и писать. Поэтому ей необязательно учиться в пансионе, предназначенном для индейских детей.

Он теребил свое обручальное кольцо, которое стало ему велико. Несмотря на все свои благие намерения, он так и не решился представить Киону как свою внебрачную дочь. «Старый трус, — молча упрекал он себя. — Давай же, скажи правду!»

— Вы что же, крестный отец этой Киолы? — поинтересовался полицейский.

— Кионы, — поправил его Жослин. — Да, я ее крестный отец. Ее мать умерла, и я хочу воспитывать свою крестницу. Я вам уже объяснял почему. Моя дочь Эрмина, которую вы наверняка знаете, супруга Тошана Дельбо, сына индианки Талы. Мой зять сейчас сражается в Европе. Поэтому я — единственная опора для малышки.

— Да почему я должен знать вашу дочь? Я работаю здесь всего два месяца и не могу запомнить лица и имена всех жителей региона. Месье Шарден, мой вам совет: дождитесь следующего лета. Ведь у индейских детей тоже есть каникулы, как и у наших, так ведь? Киола вернется в свою семью.

— Черт возьми! — выругался Жослин, побледнев от гнева. — Ее зовут Киона.

— Мне легче запоминать католические имена, месье, — проворчал мужчина менее радушным тоном. — И прошу вас здесь не выражаться!

Жослин встал. По его лицу стекали крупные капли пота. Вспомнив о статье, рассказывающей об облаве Зимнего велодрома в Париже, он бросил:

— По сути, некоторые относятся к индейцам точно так же, как фашисты к евреям. Дайте мне адрес сотрудника, который занимается местными индейцами.

Но он зашел слишком далеко. Побагровев от возмущения, чиновник показал ему пальцем на дверь:

— Сейчас же покиньте помещение, месье! Вы только что оскорбили честного гражданина, сравнив его с гитлеровским нацистом! Вон отсюда! Я не знаю, где находятся пансионы, о которых вы говорите, но убежден, что это единственный способ вырвать невежественных детей из их дикого существования. В глубине лесов нет ни религии, ни образования, ни дисциплины, месье.

— Эта девочка — моя дочь, — ответил Жослин, держась рукой за грудь, в которой поднималась глухая боль. — Да, моя дочь. И я имею право воспитывать ее, как считаю нужным, и заботиться о ней!

Он знал, что этим признанием навлечет на себя гнев Лоры, которой пообещал держать свое отцовство в тайне.

— Я не видел, как растет моя дочь, поскольку стыдился того, что она метиска, — признался он. — Однако, вот парадокс! Мои внуки тоже метисы! И я их люблю.

Жослин больше не смог ничего сказать. Его лицо исказила гримаса боли. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, и рухнул всем своим весом на стол, заваленный папками.

Пять минут спустя в Валь-Жальбере, в гостиной Лоры Шарден, зазвонил телефон.

Глава 5

Потерянный ребенок

Больница Роберваля, пятница, 18 сентября 1942 года

Испытывая опасение, Эрмина вошла в палату своего отца. Она боялась увидеть его постаревшим, ослабленным болезнью.

«Мы узнали друг друга девять лет назад. Этого недостаточно, чтобы создалась крепкая связь. Однако мне кажется, что мы очень близки, что я могу на него рассчитывать. Я не хочу его потерять… только не сейчас».

Она даже не догадывалась, что Жослин тоже страшится этой встречи.

— Здравствуй, папа! — весело сказала она. — Хорошо выглядишь!

— Моя дорогая доченька! Утром приходила твоя мать. Она сообщила мне, что ты приезжаешь.

— Я сошла с поезда полчаса назад и сразу побежала к тебе.

Эрмина успокоилась. Жослин сидел в кровати и держал в руке газету. Сдвинув очки на нос, он безмятежно улыбался ей, но она уловила выражение скорби в его темных глазах.

— Я испугалась за тебя, — призналась Эрмина, усаживаясь рядом с ним. — Сердечный приступ — это не шутки! К тому же мама мне не сообщила никаких деталей.

Жослин с жадностью разглядывал свою дочь. Эрмина была одета в голубое платье с широкой юбкой, сверху — белый шерстяной жилет. Это был достаточно простой наряд, удобный для путешествия в поезде. Ему нестерпимо захотелось погладить ее по золотистым волосам, которые, казалось, озарили его палату с белыми стенами.

— Да, мое сердце не выдержало, и это неудивительно, — сказал он, опустив глаза. — Мне придется пробыть здесь еще пару недель. А потом нужно будет принимать лекарства. И разумеется, не перенапрягаться и не нервничать.

Эрмина погладила его по щеке. Она испытывала явное облегчение.

— Мой дорогой папочка! Я буду о тебе заботиться. И Шарлотта с Мадлен тоже. Сейчас они ждут меня в городе. Мне хотелось побыть с тобой наедине.

— Спасибо тебе, дочка. Так даже лучше, учитывая то, что я должен тебе сообщить.

— Что случилось? — тут же встревожилась она. — Папа, посмотри мне в глаза. У тебя плохая новость, я это чувствую. Господи, ты плачешь! Неужели что-то с Кионой?

— Да, я очень беспокоюсь за свою дочь, — подтвердил Жослин. — Но это не самое худшее, Эрмина. Тала умерла.

Он решил сказать ей это прямо, не тратя время на преамбулу.

— Что? Тала умерла? Но это невозможно! Что случилось? Несчастный случай?

— И да и нет. Она угасла от травмы груди. Ее лягнула лошадь, и, думаю, у нее были сломаны ребра, которые могли пробить легкое. Она харкала кровью. Без медицинской помощи у Талы не было шансов выжить.

Эрмина не могла в это поверить. Она вспомнила гордый силуэт своей свекрови, которая была небольшого роста, но всегда держалась очень прямо, с высоко поднятой головой. У нее были поразительные черты лица, пристальный взгляд и кожа цвета подгоревшего хлеба.

— О нет! Я так ее любила! А Тошан… Он больше никогда ее не увидит. Боже мой! Дети… Как же они будут плакать!

Она зарыдала. Жослин немного приподнялся и взял ее за руку.

— Будь мужественной, моя милая дочка. Мне тоже очень тяжело. Она умерла у меня на руках.

Эта важная деталь немного утешила молодую женщину. Дрожащим голосом она попросила его все рассказать. Когда Жослин закончил свой рассказ, они плакали оба, но каждый по своей причине.

— Боже, моя бедная Тала, вы ее сожгли! — возмущалась Эрмина. — Вы с Шоганом осмелились сделать это! Как вы до этого додумались? Ведь вы буквально стерли ее с лица земли, не оставив следа! Папа, нужно было похоронить ее и усыпать могилу дикими цветами. Что вы натворили!

— Девочка моя, но Шоган сам меня к этому подтолкнул. У нас не было никакого инструмента, чтобы выкопать могилу. А я пообещал Тале разыскать Киону. У меня была только одна мысль в голове — скорее найти ее и увезти с собой.

По бледным щекам Эрмины текли слезы. Ее красивые голубые глаза были устремлены на распятие, висевшее над кроватью.

— Киона! Бедная малышка Киона! Куда они ее увезли?

Женщину охватила тревога. Она вдруг вспомнила откровения Мадлен о том, что та пережила в возрасте Кионы. Не выдавая этой ужасной тайны, она добавила:

— Папа, я наслышана, как обращаются с индейскими детьми в этих пансионах. Возможно, это не повсеместно, но монахини и кюре, которые воспитывают несчастных детей, напрочь лишены совести и позабыли о заповедях Христовых. Меня это уже не удивляет. Столько людей считают индейцев чем-то вроде животных! Я в ужасе от той ненависти, которая царит в нашем мире! Порой мне стыдно за то, что я принадлежу к белой расе. В прошлом мы обращали негров в рабов, и они до сих пор остаются в стороне. Мы подвергаем гонениям евреев, индейцев…

Жослин слушал ее, не перебивая и не возражая, чего бы никогда не сделал раньше.

— Пусть Тала покоится с миром, — добавила она. — Я найду Киону. Завтра же отправлюсь на ее поиски. Никто не посмеет ее тронуть, иначе я умру от горя. А мне нельзя умирать: у меня трое детей, я нужна им.

Она замолчала, пытаясь справиться с рыданиями.

— Тала не одобрила бы моих слез. Единственный способ почтить ее память — это защитить Киону.

— Прости меня, Эрмина. Я не выполнил своего долга. Смалодушничал с самого начала, а когда решил противостоять Лоре, было слишком поздно. Я люблю эту девочку, восхищаюсь ею. Нужно обязательно ее найти!

— Думаю, это будет не так сложно и не займет много времени. Мадлен в детстве уже побывала в одном из таких пансионов. Она сможет меня сориентировать. Мне пора бежать, папа. Хочу поскорее обнять Мукки и дочек.

— Поцелуй своего глупого отца, — попросил Жослин.

Эрмина отреагировала неожиданно. Она поспешно вскочила, чтобы увернуться от его объятий.

— Прости, но я не могу. Я слишком разгневана. Не именно на тебя, но твоя вина в этом тоже есть. Тала столько страдала из-за твоего эгоизма и трусости! А что пережил Тошан, узнав, что ты был любовником его матери! Мне нужно успокоиться, и, пока не найду Киону, я не смогу тебя обнять.

С этими словами она вышла из палаты, даже не улыбнувшись на прощание.

— Эрмина, доченька! — воскликнул он.

Она сделала вид, что не слышит. В ее душе разыгралась настоящая буря. Смерть Талы казалась ей огромной трагедией. «Если бы только Тошан был здесь!» — с горечью подумала она.

Шарлотта и Мадлен ждали Эрмину возле больницы. По ее расстроенному лицу они сразу поняли, что случилась беда.

— Что случилось, Мина? Не молчи! Твоему отцу стало хуже? — всполошилась индианка.

— Тала умерла, — ответила молодая женщина, снова разрыдавшись. — Несчастный случай. Она пыталась помешать конной полиции забрать Киону в пансион. Лошадь лягнула ее в грудь.

Мадлен потрясенно перекрестилась и заплакала. Она нежно любила свою тетку. Взволнованная, Шарлотта протянула руки к Эрмине, и та позволила себя обнять.

— Господи! Как же тебе сейчас плохо, Мимина! Но зачем они забрали Киону? Она же не сирота!

— Я тебе потом объясню, — ответила молодая женщина. — Мадлен, мне понадобится твоя помощь. Я уезжаю завтра.

— Конечно, я помогу тебе.

Услышав гудок автомобиля, они замолчали. Онезим Лапуэнт припарковал свой грузовик неподалеку от троицы. Лора попросила его доставить их в Валь-Жальбер.

Валь-Жальбер, тот же день, час спустя

Онезим выключил двигатель машины и высадил Эрмину, Шарлотту и Мадлен рядом с домом Шарденов. Этот гигант с нежным сердцем был очень взволнован, вновь увидев свою сестру Шарлотту, которой искренне гордился. Он считал ее красивой, умной и элегантной.

— Идите в дом, барышни, — сказал он им. — Я принесу ваш багаж.

Ближе к вечеру небо приобрело невероятно нежный, фиалковый оттенок. Ветер, дувший с озера Сен-Жан, нес легкую прохладу, предвещавшую первые осенние заморозки.

— Спасибо, Онезим, — ответила Эрмина. — Держите, купите игрушку сыновьям.

Она сунула ему в руку купюру. Времена были тяжелые, и мужчина счел это настоящей удачей. Лора тоже заплатила за эту поездку, и вообще, ему вполне удавалось сводить концы с концами, подрабатывая шофером.

— С возвращением в Валь-Жальбер! — воскликнул он, обнажив в широкой улыбке свои плохие зубы. — А ты, Шарлотта, заходи повидаться с племянниками, раз уж ты здесь.

Эрмине не хватило мужества улыбнуться простодушию их соседа. «Тала умерла, — повторяла она, по-прежнему недоверчиво и потрясенно. — Папа и Шоган посмели сжечь ее, словно она не заслуживала лучшего, словно нужно было срочно избавиться от тела! Господи, я не должна больше думать об этом, мне нужно быть сильной, чтобы спасти Киону!»

При одной только мысли о том, что ее любимая младшая сестренка может оказаться во власти извращенного желания мужчины, Эрмина была готова разрушить все преграды. А пока что она застыла возле дома своей матери, не в силах сделать ни шагу, глядя в распахнутые настежь окна. Через несколько секунд выбегут ее дети и начнется безумный хоровод вокруг так долго отсутствовавшей матери.

— Мадлен, Шарлотта, идемте, — тихо сказала она.

Они направились к цветочной клумбе с одинаково удрученным видом. Смерть прекрасной индианки с неукротимым нравом омрачила радость их возвращения. Они едва обратили внимание на пышно цветущие кусты роз. Выжженная летним солнцем, трава хрустела под их ногами. Здесь все осталось по-прежнему. Эрмина заметила шезлонг своей матери на просторной крытой террасе, украшенной керамическими горшками с геранью и георгинами. Занавески в гостиной колыхались от легкого ветерка.

— Я думала, мои дети бросятся ко мне, — удивилась она. — Какая тишина! Однако время полдника уже прошло.

На крыльце показалась Лора и помахала им рукой. Своей бодрой походкой она устремилась навстречу дочери.

— Дорогая моя, наконец-то ты здесь! — воскликнула она драматическим тоном. — Если бы ты знала, как мне тебя не хватало!

Эрмина позволила обнять себя и приласкать. Она снова заплакала, вдохнув тонкий аромат белокурых волос матери.

— Мама! Мне тебя тоже не хватало, — призналась она. — Ты знаешь о смерти Талы?

— Да, разумеется, — вздохнула Лора. — Мне искренне жаль! Она была примерно моего возраста, и очень прискорбно умирать при таких обстоятельствах. Я тоже ею восхищалась, несмотря ни на что.

Она казалась искренней. Эрмина была тронута до глубины души. «У мамы взрывной характер, но она всегда сочувствует бедам других. Но осознала ли она, что означает смерть Талы? Ведь я найду Киону и она будет жить здесь, вместе с нами».

Но Эрмина пока не стала озвучивать свои планы: ей не терпелось наконец обнять своего сына и дочек.

— Что ж, надо держаться! — добавила Лора с ободряющей, как она надеялась, улыбкой. — Идите отдохните немного. Вы же столько тряслись в поезде. Здравствуй, моя маленькая Шарлотта! У тебя бледный вид. А ты, Мадлен, молчишь, но я понимаю, как ты потрясена. Ведь Тала была твоей тетей.

Молодая индианка молча кивнула. Мирей встретила путешественниц в коридоре. Она звонко чмокнула каждую в щеку.

— Боже милосердный, я так счастлива, что вы здесь! Теперь нам будет не так одиноко. Правда, мадам?

— Надеюсь, — ответила Лора, снова с нежностью обнимая Эрмину. — Последние дни были не самыми легкими. Жослин покинул санаторий Лак-Эдуарда раньше положенного срока, чтобы бегать по лесам. У него, конечно, не было рецидива, но пневмония — тоже штука серьезная. И вот результат: я думала, что потеряю его! Какой шок я испытала после этого телефонного звонка! Начальник полиции сообщает мне, что у моего мужа случился удар… К счастью, это оказалось лишь сердечное недомогание, но впредь Жоссу нужно будет поберечь себя.

Растроганная взволнованным лицом своей матери, Эрмина обняла ее крепче.

— Мы здесь, мама, теперь ты сможешь отдохнуть. Мадлен займется детьми. Мне пришлось оставить их на тебя на целых три месяца. Кстати, где они? В доме так тихо!

— У них что, тихий час? — предположила Шарлотта.

Мадлен хранила молчание, несмотря на ураган чувств, распирающих ей сердце. Мысль о том, что она скоро увидит Лоранс и Мари-Нутту, заставляла ее забыть обо всем. Этих девочек она кормила грудью два года, охраняла их сон, обрабатывала их царапины и любила всей душой. «Мои малышки, — думала она, не сводя глаз с лестницы. — Теперь, когда Тала уснула крепким сном[26], я буду рассказывать вам о народе монтанье, о ваших предках из племени Дикобразов».

— Они все наказаны, — ответила Лора. — Эрмина, я согласна, что это совершенно некстати, поскольку сегодня день твоего возвращения. Наказание будет отменено только к ужину. Дорогая, я не хочу лишать тебя их общества, но они совершили нечто серьезное. У нас одна виновная и трое сообщников. Я была вынуждена проявить строгость, иначе в следующий раз они придумают что-нибудь похлеще.

— Что они натворили? — всполошилась молодая женщина.

— Пойдем со мной, сама все увидишь!

— Подожди минутку, мама. Я очень несчастна. Моя свекровь умерла в убогой хижине из веток, вдали от меня, от своего сына и внуков. Я очень ее любила. Мне придется сообщить эту ужасную новость моим детям. Отмени наказание прямо сейчас. Им и так будет несладко.

— Хорошо, — согласилась Лора. — Идем, на это стоит взглянуть.

Она начала подниматься по лестнице в сопровождении трех прибывших женщин. Посреди лестничного марша Эрмина снова остановила мать.

— Знаешь, мама, я получила письмо от Тошана как раз перед тем, как сесть в такси до вокзала. Его полк расквартировали возле Лондона. Он жив мама, с ним все в порядке. Он написал послания детям. Я прочту их перед тем, как сообщить о смерти бабушки.

— В самом деле, Тала была их бабушкой, — с некоторым удивлением заметила Лора. — Это постоянно вылетает у меня из головы. Но поверь мне, Мари-Нутта об этом не забыла.

Эрмина получила объяснение последним словам, войдя в чулан, где Мирей хранила веники, тряпки и бидоны с мастикой. Главная нарушительница спокойствия сидела здесь, прямо на полу.

— Но… О нет! — воскликнула молодая женщина. — Доченька, что ты с собой сделала? Твои волосы, кожа…

Девочка встала с непримиримым видом. Однако ее светлые глаза, унаследованные от северных предков, заискрились от радости.

— Мама! Ты вернулась!

— Хорошо же ты меня встречаешь, — раздраженно отрезала Эрмина, не в силах поверить своим глазам. — Разве можно подумать, глядя на тебя, что тебе исполнится девять лет в декабре? Что это еще за маскарад?

Мадлен и Шарлотта с изумлением разглядывали Мари-Нутту: ее черная шевелюра была липкой и разделялась на две косы, а красивая мордашка была похожа на странную маску из красной охры.

Лора резким тоном прокомментировала ситуацию:

— Эта барышня решила, что она чересчур белая. Мукки помог ей приготовить жуткую бурду на базе растительного масла и морилки. Флакон ее они купили тайком в скобяной лавке в Робервале на сбережения Лоранс, казалось бы самой благоразумной из всех. Что касается этого цвета, превратившего ее в маленькую дикарку, он, должно быть, состоит из украденного у меня дорогущего крема и, не знаю какой, краски. Луи похвастался, что принимал в этом участие.

— Мы измельчили бурый уголь, а потом я смешала порошок с топленым салом, — звонко сказала девочка. — Мама, учительница постоянно говорит гадости про мой народ монтанье! Я хотела ей показать, что я индианка. И мне надоело ходить блондинкой.

Эрмина не знала, плакать ей или смеяться. Мари-Нутта выглядела довольно комично.

— Ты и так не блондинка, доченька, у тебя светло-русые волосы.

Она не смогла сдержать нервного смеха. Шарлотта присоединилась к ней, Мадлен с трудом удержалась. Экстравагантная выходка девочки вернула их всех в благословенный и невинный мир детства, где еще живет уверенность, что можно изменить ход вещей подручными средствами.

— Дай я обниму тебя, моя индейская подруга! — воскликнула Эрмина. — Ты правильно делаешь, что отстаиваешь свои индейские корни! Я поговорю с мадемуазель Дамасс. Она должна учитывать ваше происхождение.

Лора лишь всплеснула руками и отправилась освобождать Мукки, Лоранс и Луи, которые были заперты на ключ в бывшей детской комнате.

— Мама! Мама! — хором закричали они.

— Мина! — запрыгал Луи.

Молодую женщину атаковала целая ватага. Крошечные ручки вцепились в ее одежду, поцелуи щекотали руки и пальцы. Она по очереди прижала к себе детей.

— Мне вас так не хватало, — повторяла она, испытывая безумное счастье, оттого что может к ним наконец прикоснуться и поцеловать. — Мои любимые детки! Мукки, ты еще больше вырос! Как же ты похож на своего отца! Лоранс, девочка моя, не плачь, я вернулась и проведу всю зиму здесь, вместе с вами. А ты, Луи, мой маленький Луизон, я знаю, что ты уже хорошо читаешь.

Мари-Нутта не уступала своего места, тайно гордясь тем, что первая повисла на матери.

— Пойдемте вниз, — предложила Эрмина. — Мне так хочется выпить чашку чаю с оладьями Мирей! Я знаю, что они есть: их запах ощущается еще в коридоре.

Но дети с возбужденными криками уже бросились к Мадлен и Шарлотте.

— Жизнь прекрасна! — воскликнул Мукки. — Мама здесь, и няня, и Лолотта!

— Ах ты, озорник! — шутливо возмутилась девушка, смеясь от души. — Меня нельзя так называть!

Эти мгновения высшего счастья долго не продлились. После полдника Эрмина прочла детям строки, которые Тошан написал для них. Это очень тронуло их. Затем она сообщила о смерти Талы, стараясь сделать это как можно бережней, но тщетно: Мукки и девочки тут же разрыдались. Для них бабушка была нерушимой скалой, с которой ничего не могло случиться.

— Курум обещала мне рассказать легенды нашего народа, — жалобно сказала Мари-Нутта, всхлипывая. — А следующим летом взять меня на стойбище к кузену Шогану. Я нарисовала для нее рисунок с орлом и каноэ на реке.

— Это несправедливо! — вторил ей брат. — Папа далеко, а бабушка умерла. Жизнь вовсе не так прекрасна! Мама, скажи, ты уверена, что она умерла?

— Да, сынок, — твердо ответила Эрмина. — Но у меня осталось несколько ее фотографий, которые я сделала прошлым летом в Перибонке. Я вставлю их в рамки и повешу в вашей комнате. Так вам будет легче думать о Тале, доверять ей свои маленькие тайны, говорить, как вы ее любите. Я долгие годы так же бережно хранила портрет одной монахини из монастырской школы, сестры Сент-Мадлен. Ее настоящее имя было Анжелика. Грипп «испанка» унес ее на Небеса. Мне было всего четыре года, но я помню о ней всю жизнь, а ее фотография долгое время служила мне утешением.

У Лоранс дрожали губы, но она до последнего пыталась сохранить достоинство. Не выдержав, девочка бросилась в объятия своей матери.

— Мама, как это грустно! Мы обязательно пойдем на ее могилу! Я соберу для нее цветы, последние лесные цветы.

Эрмина упрекнула себя в том, что не открыла им всей правды. Она сама была шокирована и удручена и не могла сказать детям, что случилось с телом Талы. «Пепел! От этой необыкновенной женщины остался только пепел», — с горечью подумала она.

Эрмина еще долго разговаривала с детьми. Луи несколько раз хотел ее перебить, но не решался, поскольку был хорошо воспитан. Наконец он воспользовался коротким моментом тишины.

— А что с Кионой, Мина? Я видел ее в стойле, где живет наш пони. Она сказала мне, что ей очень страшно.

Пылкое заявление брата потрясло молодую женщину. Это подтверждало ее худшие опасения. Она постаралась, чтобы голос звучал спокойно:

— Не волнуйся, Луи. Я завтра же отправляюсь на ее поиски.

Маленький мальчик вроде бы успокоился. Лора лишь молча подавила вздох. Отныне в ее доме не будет покоя.


Мирей хлопотала на кухне, мурлыча себе под нос. Ничто не доставляло ей такого удовольствия, как готовить настоящую трапезу на несколько персон. Некоторое время назад французской певице Эдит Пиаф удалось затмить знаменитую мадам Больдюк, скончавшуюся от рака 20 февраля 1941 года в возрасте сорока шести лет. Экономка долго оплакивала смерть своего кумира, а потом прониклась симпатией к той, кого Париж называл «малюткой Пиаф». Откровенные слова, необычный голос певицы покорили ее сердце. Разминая комок белесого теста, она напевала один из куплетов «Аккордеониста»:

Она слушает танец яву[27],

Но она не танцует его.

Она даже не смотрит на танцплощадку,

И ее влюбленные глаза

Следят за нервной игрой

И сухими и длинными пальцами музыканта.

Музыка проникает ей под кожу

Снизу, сверху,

Ей хочется петь.

Это что-то физическое:

Все ее существо напряжено,

Она затаила дыхание.

Она просто помешана на музыке…

Каждое слово вызывало яркие образы в голове Мирей, которая всем сердцем жалела проститутку, о которой говорилось в песне. Так и оставшись девственницей в свои шестьдесят с лишним лет, почти несведущая в вопросах любви, она чувствовала, как по ее телу пробегает дрожь от этих простых слов.

— Я не успела тогда на корабль, — пробормотала она, перестав петь. — Какая же я идиотка! Мне следовало броситься в воду, и я бы давно была замужем! Ладно, сейчас самое главное — чтобы удался мой мясной пирог. Пусть мясо хорошенько потомится, меньше уйдет времени на выпекание. Пусть сегодня не Рождество, но возвращение нашей Мимины следует отпраздновать. Даже если она в трауре.

Экономка искренне считала, что вкусные блюда помогают справиться с печалью.

— Лук у нас свой, с огорода. И не нужно предъявлять талон для его покупки. Благодаря месье Маруа, этому славному Жозефу, у меня есть курица и заяц. Он молодец, не растерялся: сохранил свой курятник, да еще ходит на охоту! Правительству нечего на это сказать. Хорошо, что эта Дамасс не отведает моего пирога! Она как раз сегодня отправилась навестить свою мать.

Мирей мелко нарезала петрушку и прочую зелень с огорода, выложила слоями мясо и жареный лук.

— Не хватает утки или индюшки, зато я добавила кусок сала. Мадам права: на будущий год нам лучше откормить свинью. Война, похоже, не собирается заканчиваться.

Только приготовление теста, необходимого для этого традиционного местного блюда, стало для нее проблемой, поскольку приходилось экономить сливочное масло. Но она с гордостью улыбнулась:

— Пирог все равно будет вкусным! И Эрмина наверняка удивится. На десерт я подам торт с черникой, прекрасной черникой Лак-Сен-Жана.

С тех пор как Мирей заведовала кухней, она консервировала на зиму ягоды, фрукты и овощи. Черника не была исключением.

— С пирогом отлично пойдет фондю из красной капусты. Если бы месье не был в больнице, он бы попировал на славу, бедняга.

Она с нежностью относилась к Жослину, наверное, потому, что ему, так же как и ей, приходилось терпеть перепады настроения Лоры.

Проститутка грустит

На углу улицы.

Ее аккордеонист ушел на фронт…

Это было сильнее ее, песня не давала ей покоя. В эту секунду в кухню стремительно вошла Лора, сверкая глазами.

— Да замолчишь ты наконец, Мирей! Где уважение к горю моей дочери и внуков? Тебя слышно из гостиной. Налей мне лучше стаканчик.

— Мадам, это входит у вас в привычку.

— По одному стаканчику каждый вечер! Какое преступление! Мне это необходимо. Эрмина собирается привезти Киону сюда, ко мне, и, надо полагать, не на один год.

— В сущности, мадам, что плохого вам сделала эта малышка?

— Она — живое доказательство неверности моего мужа, его влечения к другой женщине, — сквозь зубы процедила Лора.

— Что вы придумываете, мадам! Месье не изменял вам, поскольку тогда еще не воскрес для вас, а вы были обручены с месье Цале.

Лора провела рукой по лбу. Она еле держалась на ногах. Ей пришлось сесть. Облокотившись на стол, женщина задумчиво разглядывала свои пальцы, унизанные кольцами.

— Я все это знаю, Мирей, — мрачно призналась она. — Но я очень ревнива по природе, и ты меня не изменишь. В будущем будь любезна, не произноси больше имени Ханса. Что поделать, я не выношу вида Кионы! Эта девочка причиняет мне боль. Она слишком красива, слишком умна, слишком проницательна — все у нее слишком!

— Все слишком, — повторила экономка. — В таком случае почему это вас беспокоит? По мне, так лучше иметь вундеркинда, чем умственно отсталого дебила, к тому же уродливого.

— О! Ты невыносима, Мирей! Эрмина утверждает, что Киону поместили в пансион для юных индейцев. И что в этом плохого? Ее обучат, воспитают. Пусть там и остается!

* * *

Киону выпустили из карцера. За окнами столовой лил дождь. К ней подошли две монахини, вооружившись расческой и ножницами.

— Сиди спокойно, не дергайся! — велела ей одна из них. — Иначе мы можем тебя поранить.

Киона дрожала всем телом. Она вконец обессилела от голода. Совсем недавно она снова попросила пить, но тщетно. Сделав последнее усилие, девочка взмолилась:

— Прошу вас, не трогайте мои волосы! У меня нет вшей, к тому же я крещеная. У меня даже есть крестный, знатный господин, Жослин Шарден.

— У нее и правда какой-то странный цвет волос, — заметила вторая сестра. — Рыжий. Наверное, мать специально ее выкрасила.

— А еще я умею читать и писать, — добавила Киона. — Я ходила в начальную школу в Робервале.

— Замолчи, маленькая лгунья! — рявкнула самая импозантная из монахинь, та, которая сорвала с нее ожерелье с амулетами. — Мы проверим это, когда ты пойдешь в класс, но после того, как побреем.

Прядь светлых волос упала на каменный пол. Киона подавила яростный крик, чтобы избежать нового наказания.

— Вы плохие люди, — все-таки не удержалась она.

Тут же в ее голую руку впились ногти.

— Еще одно слово, и ты отправишься обратно в карцер, где будешь сидеть без хлеба и воды.

— Но я и так ничего не ела и не пила со вчерашнего вечера! — простонала девочка.

Она слышала, как ножницы с хрустом отрезают ее косы. Вскоре у нее на голове остался лишь золотистый ежик.

— Теперь машинкой. — В голосе монахини сквозило явное ликование.

Киона закрыла глаза. Она подумала о своей любимой Мине, которая обожала ее волосы.

«Они отрастут, — успокаивала она себя. — Пусть это будет самое худшее, что здесь со мной сделают…»

— Наверное, это метиска, к тому же внебрачная. Эти дикарки развращают порядочных мужчин своими постыдными нравами. Эй, рыжая мадемуазель, готова поклясться, что ты никогда не видела своего отца!

«Если бы я не боялась умереть, то схватила бы сейчас ножницы со стола и защитила себя, — подумала Киона. — Я их ненавижу!»

Ее красивое личико напряглось от чувства небывалого протеста. Ей хотелось обладать гораздо более сильными способностями, чем у нее были, чтобы вызвать пожар или удар молнии в крышу. Но она была всего лишь маленькой хрупкой девочкой, впервые столкнувшейся с ненавистью в чистом виде.

— Иисус не говорил в Евангелии, что нужно обрезать волосы индейским детям, — внезапно произнесла она. — Иисус говорил, что нужно любить ближнего своего как самого себя!

Эти слова сорвались с ее губ сами собой. Киона была удивлена. Ей показалось, что кто-то пришел ей на помощь.

Монахини переглянулись почти испуганно. Они с подозрением уставились на эту девочку с бритым черепом, кожа которой была светлее, чем у других обитателей пансиона. На ее руке выступили капли крови там, где ее оцарапали.

— Можешь налить себе стакан воды, — сказала одна из сестер.

— Я отведу тебя в класс, — добавила другая.

Киона поняла, что выиграла крошечную битву, наставляемая кем-то невидимым. Это ее немного утешило. Прохладная вода потекла в пересохшее горло, и это было восхитительное ощущение. «Благодарю тебя, Иисус», — с чувством подумала девочка.

Шикутими, Бюро по делам индейцев[28], понедельник, 21 сентября 1942 года

Эрмина очутилась в точно такой же ситуации, как ее отец несколько дней назад. Она видела перед собой относительно вежливого чиновника, явно питающего к ней недоверие. Подробно изложив ему цель своего визита, она так и не получила удовлетворительного ответа.

— Мадам, у меня нет никакой информации о ребенке, про которого вы мне рассказали, — во второй раз заявил мужчина. — Прежде чем ехать сюда, вам следовало послать письменный запрос. К тому же нет никакого официального документа, подтверждающего вашу родственную связь с этой Кионой, что меня, впрочем, не удивляет, учитывая, что у индейцев вообще нет удостоверений личности.

Молодая женщина смерила своего собеседника холодным взглядом.

— Месье, в субботу я была в полицейском участке Роберваля, где мне посоветовали прекратить поиски. В воскресенье я села на поезд до Шикутими. Вчера вечером такси доставило меня в пансион, где одна из моих подруг, кузина моего мужа, училась в детстве. Я говорю «училась», но правильнее будет сказать «мучилась»! Меня приняли лишь потому, что я грозилась устроить скандал. Увы! Кионы не было среди несчастных детей, которых я видела во дворе. А мне так нужно ее найти! Куда мне ехать теперь? Прошу вас, помогите мне, месье!

Чиновник, нахмурившись, закурил сигарету. Он полистал свой толстый журнал с притворно внимательным видом.

— Мадам, сожалею, но вам лучше послать письменный запрос в вышестоящую инстанцию в Монреале. К тому же вы, возможно, забыли, что сейчас идет война! Наши солдаты сражаются вдали от родины, бензин продается по карточкам, многие товары первой необходимости тоже. А вы не придумали ничего лучше, как колесить по региону в поисках какой-то дальней родственницы, к тому же метиски! Позвольте мне высказать свое мнение. Если эта девочка попала в правительственное учреждение, то это для ее же пользы. Она больше не будет умирать от голода и холода в лесах, когда наступит зима. Я хотел бы вам помочь, но прежде вы должны доказать, что ребенок действительно является сводной сестрой вашего мужа и крестницей вашего отца. Вы же явились сюда без единого документа, который мог бы подтвердить ваши слова.

Эрмина была вынуждена согласиться. Она покинула Валь-Жальбер поспешно, очень расстроив своих детей и даже не удосужившись запросить свидетельство о крещении Кионы. У кюре, крестившего ее в больнице, когда ей было всего девять месяцев, должны были остаться доказательства этого таинства.

— Признаю, что допустила промах, — согласилась она. — Я думала, что все будет намного проще. Но я утверждаю, что моя сводная сестра была отправлена в пансион по ошибке.

«Какая же я идиотка! — подумала Эрмина. — Я буквально сбежала из Валь-Жальбера, считая, что нужно действовать без промедления. Мне так хотелось, чтобы со мной поехала Мадлен или Шарлотта! Но я чувствовала, что детям необходимо их присутствие. Они так опечалены смертью Талы!»

В глубине души ей нравилась эта поездка в одиночестве. Она вспомнила, как ехала в поезде из Лак-Сен-Жана. Небо было нежно-серого цвета. «Красивый пейзаж успокаивал мою тревогу и страх. Я всем сердцем молилась о Тале, чтобы ее душа нашла покой. Но какая мать будет спокойна, зная, что ее дочь в опасности?»

— Месье, вы могли бы, по крайней мере, сообщить мне адреса пансионов, которые вам известны, — более мягким тоном сказала она. — Я готова их все посетить.

— Мне очень жаль, но я располагаю информацией лишь по своему округу, — ответил он.

Молодая женщина чувствовала, что он лжет. Она раздумывала, имеет ли смысл давать ему деньги. Именно это ей посоветовала Лора, снабдив определенной суммой на случай подобного отношения. «Пачка долларов откроет рот самым неразговорчивым, — уточнила ее мать. — Я вовсе не такое ревнивое чудовище, как считает твой отец. Я тоже переживаю за Киону. Мадлен рассказала мне о том, что ей пришлось пережить в пансионе…»

Вспомнив дрожащий от волнения голос Лоры, когда та произносила эти слова, Эрмина почувствовала, как к горлу подступили слезы. «Мама больше не вспоминает о своем прошлом[29], но она очень чувствительна к таким вещам. Она не выносит насилия по отношению к женщине, тем более к ребенку. Когда отец Шарлотты начал распускать руки, она оказала мне неоценимую помощь».

— Месье, я позволю себе настаивать, — помолчав, заявила она. — У меня есть связи в Квебеке, в частности я знакома с одной журналисткой из «Пресс». Она может написать статью об истинных условиях жизни юных индейцев в этих пансионах.

— Это ваше право, — ответил чиновник. — Но только скажите мне, кому это интересно? Кому? Мы вкладываем деньги, чтобы вытащить индейский народ из нищеты. Эти дети, которых вы так жалеете, научатся читать и писать, смогут найти себе работу, поймут, что должны отказаться от жалкого образа жизни своих родителей. А теперь я попрошу вас уйти. У меня много работы.

Исчерпав все аргументы, потеряв последнее терпение, Эрмина сдалась. Она бы с удовольствием встряхнула изворотливого чиновника за воротник его рубашки, высказав все, что о нем думает, но это было не самым лучшим выходом, учитывая, что в ближайшем будущем ей придется снова к нему обращаться.

Оказавшись на тротуаре улицы Жак-Картье, молодая женщина с облегчением вздохнула. После этих тягостных переговоров ей требовались свежий воздух и пространство. Она подняла задумчивый взгляд вверх, к колокольням собора Сен-Франсуа-Ксавье. Шикутими славился улицами с крутыми склонами. Не торопясь, она направилась в сторону отеля «Шикутими» на улице Расин.

На нее нахлынули чудесные воспоминания. Она вспомнила, как они катались на санях с Тошаном, затерявшись вдвоем среди огромного заснеженного пейзажа. Собаки лаяли, подгоняемые холодом. «Я всегда чувствовала себя счастливее на берегу Перибонки, возле своего мужа и Талы. Сейчас я это осознаю. Религия монтанье лучше всего соотносится с моим мироощущением».

Она шла, не глядя по сторонам. Моросил мелкий дождь, мостовые блестели. В бежевом плаще, с прикрытыми платком волосами, она чувствовала себя чужестранкой в незнакомом городе. Ничто не привлекало ее внимания: ни вывески магазинов, ни шум проезжающих автомобилей.

Из дома вышел мужчина, и его сердце забилось быстрее, когда он увидел, кто идет ему навстречу. Эрмина собиралась пройти мимо. Только от него зависело, заметит она его или нет.

— Мадам, — тихо позвал он. — Мадам Дельбо!

Она остановилась, подняла голову и бросила на мужчину отсутствующий взгляд.

— Простите, что окликнул вас, — сказал он. — Но я так удивился, встретив вас здесь.

— Овид Лафлер? — воскликнула она. — Вот это сюрприз! Я так редко бываю в Шикутими, что никак не ожидала встретить здесь знакомого!

Эрмина говорила быстро и казалась взвинченной. Она пожала руку учителю.

— Скоро будет три года, как ваша свекровь представила нас друг другу на платформе Перибонки, — заметил он.

— Да, действительно, — вздохнула молодая женщина. — Сколько всего произошло за эти три года! Простите меня, я немного не в себе. Мой муж уехал в Англию, и у меня от него так мало известий. Всего три коротких письма.

Овид Лафлер незаметно разглядывал ее. Эрмина Дельбо была все такой же красивой, как в его воспоминаниях, но от нее сейчас исходила какая-то непонятная лихорадочность. Было видно, что она страдает.

— Могу я вам чем-то помочь? — инстинктивно, почти не раздумывая, спросил он.

— Возможно, — ответила мадам Дельбо, словно очнувшись от дурного сна. — Я очень нуждаюсь в помощи. Я как раз возвращалась в свой отель. Вы меня проводите?

Предложение само по себе прозвучало странно. Эрмина это заметила. Она бросила полный отчаяния взгляд на молодого человека, которого прекрасно помнила. «Он мне нравился, но тогда я не смела себе в этом признаться. Я даже пела для него “Палому”, когда он приезжал в Валь-Жальбер».

— Скажите, что у вас случилось? — спросил Овид, обеспокоенный ее расстроенным видом.

— Пойдемте, я не могу стоять на месте, — перебила она его. — Вы все еще занимаетесь индейскими детьми?

— Да, когда мне это удается! — воскликнул он. — Идите скорее под зонтик. Господи, вы выглядите такой взволнованной!

Открыв свой потрепанный черный зонт, он пошел рядом с ней. Она согласилась воспользоваться этим временным укрытием, но близость молодого человека смущала ее. Это было именно то, чего она желала, — опереться на мужчину, взять его под руку. Но она не стала этого делать.

— Овид, у меня плохие новости. Тала умерла. Я узнала об этом в пятницу, когда вернулась в Квебек. И теперь я должна разыскать Киону — ее дочь, мою сводную сестру. Я люблю эту малышку, а ее отправили в пансион. Я опасаюсь худшего.

Задыхаясь, она рассказала ему все, что знала. Овид Лафлер пришел в ужас.

— Теперь я понимаю, отчего вы так взвинчены, — сказал он с глубоким сочувствием.

— Этот сотрудник Бюро по делам индейцев с удовольствием выставил бы меня за дверь, если бы мог. Он солгал мне. Учитывая его должность, он не может не знать, где находятся эти позорные школы.

Эрмина распалилась, щеки ее порозовели. Взгляд прекрасных голубых глаз, затуманенных слезами, встретился с зелеными глазами Овида.

— Почему? — простонала она. — Почему люди так жестоки, так уверены в своей безнаказанности?

— Не все, — возразил учитель. — Не нужно обобщать. С самого начала истории человечества были добрые и злые люди, более или менее добрые и более или менее злые. Прошу вас, успокойтесь, вы вся дрожите! Я обещаю помочь. Вам повезло: я сейчас без работы, поэтому располагаю своим временем. Я надеюсь получить должность учителя в какой-нибудь престижной школе Сен-Фелисьена. Моя супруга Катрин скончалась год назад. На моем иждивении мать, а времена настали трудные. Без моих скудных сбережений мы с мамой жили бы в нужде.

— Мне очень жаль! — воскликнула Эрмина. — Примите мои соболезнования. Я нагружаю вас своими проблемами, а вам самому столько пришлось пережить.

В первую же их встречу Овид искренне рассказал ей о своей жене, ставшей почти инвалидом после неудачных родов близнецов, которых не удалось спасти.

— Какая жалость! Вы без работы! А ведь моя мать наняла учительницу для обучения моих детей и младшего брата. Эта особа, несомненно очень компетентная, получает неплохое жалованье с проживанием и питанием. Лучше бы это место досталось вам!

— Не жалейте ни о чем, я все равно стараюсь чаще бывать с матерью, — успокоил он ее. — Но спасибо за заботу.

Немного успокоившись, Эрмина улыбнулась ему. Прошло всего несколько минут с момента их встречи, а ей уже казалось, что она находится в обществе давнего друга. «Так уже было раньше, когда он подвозил нас до Роберваля в повозке, запряженной крупной серой лошадью, в декабре 1939 года. Каждое слово Овида находило в моей душе отклик. Он высказывает свое мнение сразу, в довольно выразительной манере».

— Вы только что употребили очень точное слово, — внезапно произнес он. — Позорные школы! Эти пансионы не заслуживают другого названия. Помните, о чем я вам рассказывал три года назад? Я посвятил свой отпуск обучению маленьких индейцев, чтобы их не отправили в эти заведения, скрытой целью которых является сломать их, унизить. Их наказывают, если они произносят хоть слово на своем родном языке. И наказывают порой таким омерзительным способом, который я даже не осмеливаюсь вам описать. Поэтому как же я могу отказать в помощи? Я не знаю ни одной женщины, которая вышла бы замуж за метиса, не скрывая этого! Обратное встречается гораздо чаще. Но индианки, сочетающиеся браком с белыми, подчиняются их воле и принимают их религию.

Эрмину успокаивал голос Овида, мягкий, но уверенный. Горячность, с которой он говорил, лилась бальзамом на ее душевную рану. Они подошли к элегантному фасаду отеля «Шикутими».

— Пойдемте, я угощу вас чаем. Возле ресепшена есть небольшой зал. Мне вас послало само Провидение! Я совершенно растерялась.

Вскоре они уже сидели за маленьким столиком. Небо было темным, розовые опаловые лампы распространяли приглушенный свет. Большие зеркала украшали стены, обитые зеленым бархатом.

— Лучший способ отыскать Киону как можно скорее — это опросить индейцев, живущих поблизости от того места, где забрали девочку, — вполголоса сказал Овид Лафлер. — Они наверняка будут более разговорчивы, чем чиновники.

— Какая же я глупая! — воскликнула Эрмина. — Я должна была об этом подумать. Но в таком случае Шоган, племянник Талы, возможно, тоже знает, куда увезли Киону.

— Думаю, вряд ли, иначе он направил бы вашего отца. Шоган не задерживается на одном месте больше года. Я наслышан о нем. Он скрывает своего девятилетнего сына от конной полиции, поэтому постоянно меняет стойбище.

— Вы в этом уверены? — перебила его молодая женщина. — Папа сказал мне, что Шоган был один с моей свекровью. Я даже не знала, что у него есть ребенок и жена.

— Я имел в виду стойбище, где живут его женщина и сын, — уточнил Овид. — А также Одина и Аранк — члены его семьи.

— Да, мать и младшая сестра Талы. Обе эти женщины присутствовали при рождении Мукки, моего первенца. Господи, почему нельзя оставить индейцев в покое?

— Их отрезают от их прошлого, от их культурных корней, их образа жизни, и они деградируют, спиваются. Я просто вне себя от ярости!

Эрмина помолчала. Овид совершенно не походил на разгневанного человека. Из этого она сделала вывод, что он скрывает страстную натуру за спокойным лицом и размеренными интонациями. Но его зеленые глаза сияли странной энергией. Она невольно окунулась в этот взгляд цвета весенней листвы.

— Спасибо, что понимаете меня. Как мы будем действовать?

— Нам нужна машина, а лучше две лошади. Автомобиль не проедет по тропинкам.

— Может быть, мотоцикл? — предложила она. — Я могла бы взять его напрокат.

— Вы не умеете ездить верхом?

— Умею! Мой сосед в Валь-Жальбере может одолжить мне Шинука. Это красивая лошадка рыжей масти, с кротким нравом, как у ягненка.

— Замечательно! Хоть я и беден, но лошадь у меня имеется. Нам лучше выехать в среду: мы как раз успеем съездить домой. Мадам, для вас не будет проблемой провести со мной наедине несколько дней? Люди судачат по любому поводу. А если с нами поедет кто-то третий, понадобится еще одна лошадь.

— Мне глубоко плевать на пересуды, — твердо ответила Эрмина. — Моя единственная забота — вырвать малышку Киону из пансиона, пока не будет слишком поздно. Вы сами сказали, что индейских детей истязают, покушаясь на их невинные души и тела. Мне сейчас не до соблюдения приличий.

По ее щекам потекли слезы. Овид вытер их тыльной стороной ладони. На Эрмину было больно смотреть. Ее светлые волосы, еще влажные от дождя, обрамляли красивое лицо, измученное тревогой.

— Не плачьте, — взмолился он. — Я вам уже говорил три года назад: у каждого своя война. Ваш муж уехал в Европу воевать с нацизмом, я предпочитаю действовать здесь, где свирепствует другая форма нетерпимости и беззакония.

Молодая женщина опустила взгляд на янтарный чай, дымящийся в ее чашке. Нежный жест Овида ее взволновал.

— Эти месяцы в Квебеке были такими долгими. Я подписала контракт на две оперетты, но сердце к ним совсем не лежало. Я пела, не испытывая радости, потрясенная смертью одного из моих друзей, Армана Маруа, погибшего на подбитом немецкой торпедой голландском грузовом судне. И думала о Тошане, который плыл через Атлантический океан, постоянно подвергаясь опасности.

Овид Лафлер молча кивнул. Эрмина доверилась ему, словно хотела освободиться от всех своих тревог. Она рассказала и об аресте Мадлен по доносу хозяйки прачечной на улице Сент-Анн.

— Эта женщина, видите ли, решила, что Мадлен — итальянская шпионка. Какая глупость! Выходит, достаточно иметь смуглую кожу и черные волосы, чтобы попасть под подозрение. Меня саму спасло чудо. Один полицейский, похоже, тоже принял меня за шпионку, немецкую разумеется. Но его начальник оказался более покладистым, узнав, что я знаменитая Эрмина Дельбо. Простите меня, я иронизирую. Моя так называемая слава мне ничем не помогла в Робервале, в этом Бюро по делам индейцев.

Она оживилась, описывая ему свою жизнь с Шарлоттой и Мадлен.

— После ужина мы даже не решались выходить на улицу. За это лето я прочла больше книг, чем за всю жизнь. Я покупала французские романы в книжном магазине рядом с Капитолием. Мне очень понравился гонкуровский лауреат[30] прошлого года «Мартовский ветер» Анри Пурра. А также «Ноль и бесконечность»[31] Артура Кёстлера, не получивший премии.

— А я открыл для себя Полное собрание сочинений Рамю[32], который так замечательно описывает горы и чувства, которые они вызывают у человека. Люсьен Надо, мой друг, прислал мне из Франции. Он живет в Лионе.

Они еще долго беседовали о литературе, что немного отвлекло Эрмину от ее тревог. На душе у нее стало чуть легче. «Наверное, Овид пытался таким способом утешить меня», — подумала она, когда они попрощались.

Они договорились о встрече, и теперь ей не терпелось скорее оказаться в Сент-Эдвидже, где он жил со своей матерью.

— Еще раз огромное спасибо! Благодаря вам я снова воспрянула духом.

— Никогда не теряйте надежды, мадам, — с улыбкой ответил он.

— Зовите меня Эрминой, прошу вас. Мы ведь с вами друзья, можно сказать, старинные!

— Вы правы. До свидания!

Он мило улыбнулся ей и удалился своей стремительной походкой, лавируя между столиками.

«Держись, Киона, — взмолилась она. — Я нашла тебе ангела-хранителя в потертом плаще, все богатство которого — его храбрость. Будь сильной, моя сестренка, сильнее всех бед! Я бы так хотела, чтобы ты явилась мне!»

Ей было очень страшно. Если девочка больше не просила ее о помощи, значило ли это, что ее уже нет в живых?

Валь-Жальбер, вторник, 22 сентября 1942 года

Эрмина только что приехала. В столовой, где сверкала хрустальная люстра, накрыли стол для ужина. Дом Шарденов, самый роскошный в полупустом городке, походил на волшебную гавань. Лора позаботилась обо всем: каждый кусочек ткани, каждая безделушка способствовали созданию очаровательной и уютной обстановки.

Мирей встретила путешественницу и звонко расцеловала в обе щеки.

— Моя дорогая Мимина, у тебя измученный вид! Иди наверх, переоденься и умойся. Я приготовила свиное рагу с картофелем и фасолью.

— Здравствуй, Мирей! Да, я очень устала. Поездка была долгой и хлопотной. А где дети?

— Они ухаживают за своим пони. Мадам следовало подумать, прежде чем покупать это животное. Зимой нам понадобится сено.

— Не волнуйся, мы его достанем. Пойду к ним.

Она снова вышла на улицу. Было ветрено, желтые кленовые листья с красными прожилками летали над лужайкой. Эрмина обогнула дом и подошла к сараю, приспособленному под конюшню. Увидев ее, Луи беззвучно рассмеялся. Ее младший брат был снаружи один. Он наливал в ведро воду из-под крана.

— Привет, Луи, — сказала она, целуя его. — Базиль хорошо себя чувствует?

— Да, Мина, — звонко ответил ребенок. — Сегодня я объехал поле, и никто не держал его за веревку. Я сам управлял им, представляешь?

— Это очень славный пони, — согласилась Эрмина. — Скажи мне, Луи, ты больше не видел Киону?

— Нет, не видел. Я обязательно скажу тебе, когда она вернется. А может, ты нашла ее? Привезла с собой и хочешь сделать мне сюрприз?

— К сожалению, нет! Но я встретила друга, который поможет ее разыскать.

— Если она больше не приходит ко мне, значит, ей уже не так страшно и она перестала грустить…

Слова ребенка проникли в душу Эрмины. Это было вполне логично, и она подумала, что Луи обычно лучше взрослых понимал непредсказуемые появления девочки.

— Будем надеяться, что так оно и есть, — вздохнула женщина, входя в конюшню.

Ее взору предстало очаровательное зрелище: Мукки чистил щеткой пони, а Лоранс с Мари-Нуттой расстилали на полу чистую солому.

— Мама! — воскликнул ее сын. — Как я рад, что ты здесь!

Мукки прижался к ней. Он был рослым для своих десяти лет. Она растроганно подумала, что через пару годков он станет выше ее.

Дочки тоже подбежали, чтобы обнять мать, подставляя свои очаровательные мордашки для поцелуя.

— У бабушки плохое настроение, — сообщила Мари-Нутта. — А мадемуазель Дамасс снова меня наказала. Мама, скажи ей, чтобы она отменила наказание, я не хочу по сто раз писать одно и то же!

— Посмотрим, — ответила молодая женщина.

Объяснение произошло во время ужина. Как обычно, Лора сидела во главе стола, Луи и Шарлотта — справа от нее, а Мукки — слева. Мадлен снова заняла место между Мари-Нуттой и Лоранс. Андреа Дамасс обедала вместе со всеми. Она села напротив Эрмины, которая незаметно ее разглядывала. Учительница сразу показалась ей неприятной, но она сделала над собой усилие и завела беседу.

— Рада наконец с вами познакомиться, мадемуазель Андреа, — начала она. — От мамы я узнала, что мои дети доставляют вам много хлопот. Прошу вас проявить понимание: они только что потеряли бабушку с отцовской стороны.

— Я пять лет преподавала в сиротском приюте Онтарио, — возразила та. — Многие мои ученики оплакивали смерть отца или матери, но это не мешало дисциплине. При этом хочу заметить, что у меня нет претензий к Мари Маруа, послушной девочке, желающей учиться.

Лора поспешила добавить:

— Ты ведь знала, что я взяла в свою частную школу Мари Маруа?

— Да, мама, ты рассказывала мне об этом в одном из своих писем.

— Луи также был бы примерным учеником, если бы Мукки и Мари-Нутта не подбивали его на глупости и небрежное выполнение домашних заданий, — заметила Андреа Дамасс.

— Выходит, только мои дети, в жилах которых течет индейская кровь, доставляют вам неприятности? — не выдержала Эрмина. — Может, вы поддерживаете политику государства, которое отправляет в пансионы маленьких индейцев, чтобы усмирить их, сделать покорными?

— Эрмина, ты в своем уме? — возмутилась Лора. — Каким тоном ты разговариваешь с мадемуазель Дамасс? Она не имеет никакого отношения к этой грустной истории. Простите мою дочь, дорогая Андреа. Ее сводную сестру забрали в пансион. Полагаю, что с малышкой хорошо обращаются, но мы переживаем за нее. Ее мать недавно умерла, и она наверняка чувствует себя потерянной.

Лора бросила на Эрмину суровый взгляд, но та не собиралась успокаиваться.

— Мадлен, расскажи мадемуазель Андреа, что тебе пришлось пережить в пансионе, — настойчиво сказала она. — Удары железной линейкой по пальцам за малейшее слово, произнесенное на языке монтанье, обритые наголо головы, протухшая еда, вода, в которой плавали картофельные очистки, заплесневелый хлеб, карцер в случае непослушания…

Учительница пожала плечами, всем своим видом показывая, что не верит в это.

— Это чистая правда, — подтвердила Мадлен. — Летом нас возвращали в наши семьи, но мы не осмеливались рассказывать, что нам приходилось терпеть в пансионе. Если бы я призналась в этом своему отцу или дяде, они совершили бы что-нибудь противозаконное. Я не хотела, чтобы они попали в тюрьму. Родители радовались, что я умею читать и писать. Они так ничего и не узнали.

— С тех пор многое изменилось, — успокаивающим тоном подвела итог Лора. — А теперь давайте ужинать. Мирей старается изо всех сил приготовить нам достойную еду, несмотря на карточную систему. Так воздадим должное ее стряпне.

Дети набросились на рагу. Они всегда были голодными. Эрмина без удовольствия проглотила несколько кусочков, после чего вернулась к разговору.

— Как бы то ни было, мадемуазель Андреа, у вас скоро будет еще одна ученица. Я рассчитываю привезти сюда Киону к концу недели. Она очень способная, вам не придется жаловаться. Кстати, мама, завтра утром я отправляюсь отсюда на лошади. Сразу по приезде я отправилась к Жозефу, чтобы попросить у него на время Шинука. У меня пока не было возможности сказать тебе, но в Шикутими я встретилась с Овидом Лафлером. Он поможет мне разыскать Киону.

После этого заявления в столовой повисла напряженная тишина. Мукки довольно быстро нарушил ее:

— Мама, можно я поеду с тобой? Верхом на Базиле. Мама, прошу тебя, скажи «да»!

— Об этом не может быть и речи, мой мальчик. Будь благоразумным: это не увеселительная прогулка, пони не справится с такой нагрузкой. Но когда я вернусь, мы покатаемся с тобой вдвоем верхом на Шинуке и Базиле.

Учительница до сих пор не раскрыла рта. Закончив ужин, она попыталась оправдаться.

— Мадам, — сказала она, глядя Эрмине в глаза, — я хотела бы уточнить, что у меня нет никаких предубеждений против индейского народа, тем более против ваших детей. Ваша мать оказала мне любезность, предложив эту должность, и я стараюсь быть достойной ее доверия. Заметьте, что я не сказала ничего плохого о Лоранс, в адрес которой у меня нет никаких нареканий. Она трудолюбива, вежлива и очень способна к рисованию.

— Я знаю, — вздохнула Эрмина. — И сожалею о своих словах. Просто у меня душа не на месте.

Это заявление положило конец спору. Лора бросила на свою дочь подозрительный взгляд. «Господи, спаси и сохрани нас! Эрмина собирается скакать по лесам в обществе этого мужчины, который всегда смотрел на нее так, словно хотел бы вставить в оправу и поклоняться ей всю жизнь. Овид Лафлер! Он наверняка преследует свои интересы. Я не отпущу ее без предостережений».

Час спустя Лора отвела дочь в сторонку, чтобы высказать ей свое мнение.

Глава 6

Маленькая колдунья

Среда, 23 сентября 1942 года

Киона мыла посуду после обеда, что представляло собой тяжелый труд. Здесь были тарелки и приборы сестер и трех братьев, а также миски пансионеров. Она безмолвно напевала, музыка звучала в ее голове, где наконец воцарился порядок. Ей часто приходилось вставать на цыпочки, чтобы справиться с работой.

Луи был прав, когда сказал Эрмине, что Киона больше не является ему, потому что перестала бояться. Странный ребенок Талы, индианки монтанье, и Жослина Шардена, уроженца Пуатье[33], чувствовал себя полезным в этом прóклятом месте. С самого рождения она дарила людям утешение своей невероятно светлой улыбкой. В пансионе утешение требовалось многим. Глядя на эти худые, измученные лица, выражающие горе или стыд, Киона хотела вернуть им хоть немного света. И она начала поддерживать других девочек, возраст которых варьировал от восьми до шестнадцати лет.

Из видений, нахлынувших на нее в карцере, она знала, чему подвергаются ее подруги по несчастью. Три монахини были чудовищами, готовыми надругаться как над мальчиками, так и над девочками. Киона, до этого дня ничего не знавшая о сексуальных отношениях, мгновенно повзрослела.

Но она не жалела о том, что перестала быть ребенком. Ее мать умерла и больше не могла ее защищать. Во всем случившемся был определенный смысл. «Если мама отдала свою жизнь, чтобы я здесь не оказалась, но я все равно сюда попала, значит, это должно было случиться. Здесь живут такие несчастные дети!»

Она начала с Акали, двенадцатилетней девочки, которая беззвучно рыдала по ночам в своей кровати. Но эти молчаливые слезы Киона ощущала всем своим существом. Как-то ночью она встала и прошептала на ухо Акали слова утешения на языке монтанье:

— Не грусти, больше никто не причинит тебе вреда. И не нужно призывать смерть. Ты должна жить. Когда сестра захочет увести тебя в свою спальню, просто скажи ей, что Иисус не желает, чтобы хоть волос упал с головы его детей. И перекрестись несколько раз.

Этот совет был плодом серьезных размышлений. Киона давно прочла Евангелие. Она также использовала знания, полученные от Мадлен, которая много рассказывала ей о религии белых. Киона добавила:

— У здешних братьев и сестер черная душа, но единственное, что может их напугать, — это их Бог! По крайней мере, попробуй. Пообещай, что повторишь несколько раз то, что я тебе сказала.

Акали сомневалась. Ей казалось, что ничто не может остановить монахиню, которая за ухо отводила ее к своей большой кровати за шторами.

И случилось чудо: повернув обратно, сестра с порочным правом буквально бежала впереди своей жертвы. Впервые за все время юная пансионерка осознанно произносила слова Христа, да еще крестилась при этом. Это простое действо вернуло на место далекие от религии мысли монахини, волнующие ее по вечерам, и напомнили ей о назначении креста, который она носила на груди. С тех пор Акали начала улыбаться. На улице, когда они мыли мощеный двор и подметали листья, Киона подходила к другим девочкам. Она призывала их быть храбрыми, тихо разговаривая с ними на родном языке, расспрашивала, где живут их семьи. Даже самые недоверчивые в итоге открывали душу этой наголо обритой маленькой девочке с золотистым взглядом, которая, казалось, светилась в своем невзрачном сером платье.

Гораздо сложнее было помочь мальчикам. Половину дня они проводили на тяжелых работах: заготавливали дрова на зиму. Один из них особенно привлекал Киону, поскольку бунтовал по любому поводу. Она слышала, как он не раз спорил в столовой. Его звали Делсен[34], и это был его первый год в пансионе, хотя ему было уже десять лет, как Мукки. Его тоже обрили наголо, и он поклялся отомстить. Не во весь голос, конечно, из страха быть наказанным, но он это сказал. Теперь девочка очень боялась за него. Она узнала от Акали, что противостоять братьям опасно, поскольку они используют особые методы наказания, чтобы укротить строптивых.

Делсен был крепким, рослым для своего возраста, с четко очерченными скулами, прямым носом, черным взглядом под бровями, похожими на крылья птицы. Киона находила в нем сходство с Тошаном, и, возможно, именно этим объяснялся ее интерес к нему. Было также еще кое-что. Она чувствовала в нем необычайно сильный характер.

— Не отлынивай, маленькая дрянь, — раздался голос за спиной Кионы, когда она ополаскивала кастрюлю, еще липкую от жира.

Толстая монахиня схватила ее за ухо и ущипнула изо всех сил. Девочка не смогла сдержать крика боли. Садистские наклонности сестры были удовлетворены. Она склонилась над раковиной с брезгливой гримасой и провела по ней пальцем.

— Начинай все сначала, жалкая грязнуля, — проворчала она. — Нужно отмыть это от жира. Мы же не свиньи, как вы, индейцы, которые едят прямо с земли! Я хочу, чтобы посуда блестела. Ты слышишь?

Киона не успела убрать руки из бака. Сестра схватила чайник, кипевший на плите, и плеснула воду прямо ей на пальцы. Маленькая жертва вскрикнула от боли.

— Давай, мой как следует, — приказала женщина.

Сердце девочки словно сжало тисками. Она была так ослаблена голодом, что казалось, сейчас потеряет сознание. Но ребенок изо всех сил стиснул зубы, хотя хлынувших слез сдержать не смог. Прикрыв глаза, малышка попросила Иисуса дать ей силы остаться стоять на ногах и не плакать слишком сильно. И тогда ей неожиданно явилось страшное видение. Она невольно вскрикнула:

— Вы очень плохая! Вы всегда такой были, даже в детстве, когда обожгли своего брата кочергой, чтобы наказать его! Он был совсем маленьким! Он не знал, что поступает неправильно! Вы отправитесь в ад!

Монахиня застыла на месте от изумления. Киона только что упомянула об инциденте пятидесятилетней давности, о котором никто на земле не знал, даже ее родители, скончавшиеся десять лет назад. Она открыла рот, чтобы не задохнуться, и заорала:

— Маленькая грязная колдунья! Ты одержима дьяволом! Как ты смеешь говорить такие вещи? Я тебя сейчас проучу…

Киона почувствовала, как ее хватают за талию, и, пролетев по воздуху, плашмя упала на каменный пол. Сильнейший удар оглушил девочку.

— Никогда такого не говори! — орала сестра. — Никогда, никогда!

С этими словами монахиня принялась бить ее ногами по ребрам и животу. Киона решила, что сейчас умрет и ей больше нечего терять.

— Злая женщина! — воскликнула она. — Вы уже убили одну девочку таким способом! Я знаю! Это вы колдунья, а не я!

После этого обвинения последовала пауза, затем удары посыпались с новой силой. Брат Марселлен, входивший в этот момент в столовую, счет нужным вмешаться. Он попытался утихомирить сестру.

— Успокойтесь, иначе вы ее убьете, — обеспокоенно сказал он. — Рано или поздно нам придется давать объяснения по некоторым смертям.

— Она назвала меня колдуньей! — возмутилась монахиня. — Но могу вас заверить, брат Марселлен, эта девчонка — настоящая приспешница Сатаны! Она одержима дьяволом.

Киона не могла пошевелиться от боли. Наибольшее страдание ей причиняли руки. Она бы с удовольствием опустила их в снег, чтобы ослабить невыносимое жжение, распространяющееся до самых локтей.

— Ничего, посидит в карцере — поумнеет, — сказал брат.

— Мне кажется, она также подстрекает к бунту других пансионеров, — добавила женщина, еще красная от гнева.

В столовую вошла молодая монахиня, работающая здесь совсем недавно. Увидев Киону на полу, она испуганно прикрыла ладонью рот.

— Господи, она хотя бы жива?

— Девочка получила заслуженное наказание, — отрезал брат. — Это дерзкая бунтовщица!

— Я ее узнаю, — осмелилась высказаться вновь прибывшая. — Я обратила на нее внимание еще в тот вечер, когда ее сюда привезли. Возможно, она говорит правду. До того как ее обрили, у нее были золотисто-рыжие волосы. Она умеет читать и писать и, судя по всему, очень рано получила знания о Законе Божьем. Мне кажется, следует сообщить о ней сотруднику Бюро по делам индейцев. Если она крещеная и у нее белый крестный, мы можем отдать ее этому человеку.

— Да все это лживые бредни! — громко воскликнул брат Марселлен. — Я не отрицаю, что она метиска: мне редко доводилось видеть рыжих монтанье. Но это ничего не меняет, мы должны ее воспитать и привить ей истинную веру.

«Истинная вера, — подумала молодая сестра. — Какое лицемерие! Если бы я рассказала о том, что здесь творится, кое-кто мигом лишился бы духовного сана».

Она решила не вмешиваться и вышла за дверь, опасаясь ухудшить ситуацию. Когда Киона поднялась, брат Марселлен отправил ее на уборку двора.

— Листья осыпаются и загрязняют двор. Беги, ты еще хорошо отделалась. В следующий раз провинишься — сразу окажешься в карцере.

Киона с облегчением вышла на улицу и сразу же направилась к крану, под которым стоял цинковый таз, всегда наполненный водой. Она быстро опустила руки в прохладную влагу.

«Мне нельзя звать Мину на помощь, — молча повторила она себе. — Я должна остаться здесь, чтобы спасти Делсена. Особенно его!»

Сент-Эдвидж, суббота, 26 сентября 1942 года

Эрмине казалось, что она попала в другое время. Дом матери Овида, Сельвини, вдовы Лафлер, был довольно скромным, особенно по сравнению с роскошным жилищем Лоры. Но здесь было уютно и чисто. Молодой учитель готовил чай, присев возле очага, в котором горели три небольших полена.

— Мама пока не топит печь, — сказал он. — Она экономит дрова. Это ее навязчивая идея с тех пор, как умер мой отец. А ведь я все лето пополняю запасы. Вода никак не закипит. Вы не очень устали?

— Нет, совсем не устала, — солгала она. — Надеюсь, я не очень побеспокоила вашу маму. Она выглядела растерянной, увидев меня, и пришла в еще большее замешательство, когда вы ей сообщили, что я останусь у вас ночевать.

— Она, должно быть, ломает голову, что приготовить на ужин, — с улыбкой ответил Овид. — Держитесь, Эрмина, мы почти у цели. Я не хочу, чтобы вы провели еще одну ночь в заброшенном сарае лесоруба или в индейской хижине.

Молодая женщина массировала свои икры, затекшие от многочасовой езды на лошади. На ней были вельветовые брюки и пуловер из голубой шерсти. Она заплела свои светлые волосы в тяжелую косу, которую перекинула через плечо. Лично ей нравились их ночные посиделки у костра под открытым небом и возле окруженного камнями очага в хижине девяностолетнего индейца. Она лучше узнала Овида благодаря их оживленным дискуссиям на темы литературы, войны, детей. Она догадывалась, что он пытался тем самым отвлечь ее от грустных мыслей, и испытывала к нему горячую благодарность, которую пока не выразила словами.

Проскакав два дня верхом по юго-западной части Лак-Сен-Жана, Эрмина была рада оказаться в Сент-Эдвидже. Теперь они смогут отдохнуть, прежде чем отправиться в сторону Перибонки.

— Этот почтенный старый индеец оказался нам очень полезен, — заметила она. — Благодаря ему у нас появилась нужная информация. Он утверждает, что в районе Перибонки есть пансион. Если это так, то Киона вполне может там находиться.

— Мы выясним это послезавтра. На самом деле я бы не очень удивился. Этим объясняется неразговорчивость сотрудника из Шикутими. Он пытался скрыть от вас ближайший пансион, что доказывает одно: этому типу наверняка известно, что там творится.

— Я хотела бы отправиться в путь прямо сейчас. Два дня — это так долго…

— Лошади изнурены. Отправляться в путь под дождем, в темноте довольно опасно. И потом, вы не держитесь на ногах, Эрмина. Вам нужно отдохнуть.

Она послушно кивнула с задумчивым видом. Овид умел ее успокоить и призвать к благоразумию. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Эти два дня и две ночи в его обществе казались ей одновременно естественными и необыкновенными. Она полностью доверяла ему, и ее ни на секунду не посещала мысль о том, что в их путешествии наедине может быть что-то предосудительное. «Мама напридумывала себе бог весть что. Господи, каких советов я от нее наслушалась накануне отъезда! Еще немного, и она отправилась бы с нами, чтобы убедиться, что я не упаду в объятия Овида. Иногда она бывает невыносима. Ведь он единственный, кто согласился мне помочь! И в любых обстоятельствах ведет себя как друг, как брат».

Жослин, которого она навестила в больнице перед встречей с учителем, оказался более покладистым, чем Лора.

— Если тебе предлагают конкретную помощь, соглашайся без колебаний, доченька, — сказал он. — Киону нужно найти как можно скорее. Пообещай мне привезти ее сюда, перед тем как вернуться в Валь-Жальбер. Я бы так хотел ее поцеловать!

Эрмина не стала ничего обещать, не зная, сколько дней будет отсутствовать.

— Ты едешь на этом славном Шинуке, — вздохнул Жослин, — как когда-то первопроходцы… Ты всегда меня удивляешь, дочка.

— Папа, будь реалистом: многие люди в наших краях до сих пор ездят на лошадях. Машины стоят очень дорого. А с введением талонов на бензин лошади вообще стали необходимостью.

С этими словами они расстались. Она чмокнула отца в лоб и быстро убежала, торопясь скорее приступить к делу. Участь Кионы не давала ей покоя.

Эрмина мечтала скорее обнять свою сводную сестренку и утешить ее. Вот и сейчас, устремив взгляд своих голубых глаз на огонь, она представляла себе, как бежит к девочке и поднимает ее на руки, чтобы расцеловать.

— У вас все в порядке? — спросил дребезжащий голос с ярко выраженным провинциальным говором.

Сельвини Лафлер спустилась из своей комнаты в длинном черном платье, ее белоснежные волосы были собраны в безукоризненный пучок. На худой груди красовалась серебряная брошь. Мать Овидия позаботилась о своем внешнем виде.

— Да, мама, не беспокойтесь. Я готовлю чай для нашей гостьи.

— Я ничего не поняла из твоего рассказа, сын. Эта красивая особа — твоя девушка? Рановато тебе снова жениться, Овид!

— Что вы, мама! Это моя знакомая! Только знакомая. Я просто ей помогаю.

Эрмина невольно покраснела и тут же упрекнула себя за это. Она также отметила, что Овид называет свою мать на «вы», что издавна было принято в простых семьях. «Мы, Шардены, совсем другие, — сказала она себе. — В сущности, мои родители — современные люди, и мне это нравится!»

Чтобы взять себя в руки, она принялась незаметно разглядывать комнату. Паркет был из еловых досок, которые требовали ежегодной покраски. Желтая эмалированная печь сияла чистотой, но стены были безнадежно пустыми. Ни одной картины, фотографии, даже календаря. Камин на колесиках, низкий и массивный, казалось, занимал собой все пространство. Посреди комнаты стояли стол и две скамьи, также из ели. Между дверью и окном возвышался буфет с двумя зелеными занавесками по бокам.

— Овид, нужно поставить варить картошку, — продолжила Сельвини. — По такому случаю отрежешь кусочек сала, но небольшой.

— Не беспокойтесь, мадам, — возразила Эрмина. — Я не голодна. Спасибо за гостеприимство!

Сельвини покачала головой, почти неслышно прошептав: «Боже правый!»

— Вы не из наших краев, мадемуазель? — спросила она.

— Мама говорит так, потому что у вас почти нет местного акцента, — тихо сказал Эрмине Овид, протягивая ей дымящуюся чашку.

— Что ж, мадам, я выросла в Валь-Жальбере, и я замужем, — ответила Эрмина, обращаясь к женщине приветливым тоном. — У меня даже есть трое детей.

— Всего трое? — удивилась Сельвини. — Хотя вы еще молодая. У меня их было девять. Овид — самый младший. Четверо умерли в раннем возрасте. А где же ваш супруг?

Подозрительная интонация вопроса говорила о многом. Будучи честной женщиной, набожной и заботящейся о приличиях, Сельвини Лафлер давала понять, что со стороны Эрмины было неприличным разъезжать по здешним краям в обществе вдовца.

— Ее муж уехал воевать в Англию добровольцем, — объяснил Овид. — Мама, совсем необязательно устраивать нашей гостье допрос.

— Что, разве нельзя поболтать немного перед ужином, сынок? — возмутилась женщина.

Воцарилась тишина. Эрмина подавила вздох, подумав о Тошане. В последний раз она видела его в то утро, когда он в военной форме садился на корабль вместе с другими солдатами. Теперь их разделял океан.

— Пойду покормлю лошадей, — сказал Овид, надевая плащ на шерстяной подкладке.

Он бросил ободряющий взгляд на молодую женщину, которая предпочла бы пойти с ним. Но ей не хотелось шокировать Сельвини. Как только они остались вдвоем, вдова вернулась к интересующей ее теме.

— В чем вам помогает мой сын? Провожает к какому-то родственнику?

— Да, так и есть, — ответила Эрмина, не желая рассказывать об истинных причинах их похода. — Семейные проблемы.

— Разве у вас нет отца или брата, которые могли бы этим заняться? Овид из кожи вон лезет ради других, но лучше бы он нашел себе новое место в какой-нибудь школе. Времена сейчас тяжелые. А скоро зима.

Изможденное лицо Сельвини Лафлер несло на себе следы нелегкой жизни, проведенной в борьбе с нищетой и холодом, в которых ей приходилось растить своих детей. Об этом говорили горестный изгиб рта и глубокая морщина между бровей.

— Мой отец лежит в больнице в Робервале, а брату всего восемь лет, — ответила Эрмина, пытаясь определить возраст женщины.

— Мне нечасто доводилось выходить из дома, — сказала Сельвини, словно прочтя ее мысли. — Девять малышей, двенадцать беременностей… Наконец Господь меня пощадил: я перестала рожать каждые полтора года, а то и каждый год. Овид рассказывал вам о своем старшем брате Жаке? Это его лошадь. Мой Жак работал мастером на лесопильном заводе, но он утонул шесть лет назад. Тогда Овид пообещал мне заботиться о его лошади. Жак ею так гордился!

— Мне очень жаль, мадам. Я этого не знала. Но признаю, что это великолепное животное черной масти с каштановой гривой.

— Мужчины безрассудны. Жак поспорил, что доберется вплавь от Роберваля до Перибонки. И утонул. Ваш муж отправился воевать тоже из гордыни. Он вовсе не обязан был этого делать, имея троих детей и жену. Но мужчинам необходимо доказывать, на что они способны, сражаться, пренебрегать опасностью. Господи, я никогда не знала, как удержать их дома!

После этой тирады она завязала на талии фартук и, поджав губы, принялась чистить картошку. Чувствуя себя неловко, Эрмина встала и предложила свою помощь.

— Лучше отнесите это ведро на конюшню. Овид его забыл. Он замочил в нем зерно для лошадей. Обычно он не такой забывчивый. У бедного мальчика голова не на месте, и одному Богу известно почему.

— Конечно, отнесу. Мне как раз нужно взять кое-что из своей дорожной сумки, привязанной к седлу, — поспешила согласиться Эрмина, которая чувствовала, что последние слова суровой Сельвини относятся к ней.

Она выскочила на улицу, не обращая внимания на порывы ветра с дождем, и побежала к соседней постройке, стараясь не рассыпать зерно. Овид как раз собирался выходить, когда она ворвалась внутрь. Они столкнулись лоб в лоб. Учителю ничего не оставалось, как схватить ее в охапку, чтобы не упасть и не увлечь ее за собой.

— Простите меня! — запыхавшись, воскликнула она.

— Это я виноват. Я собрался идти за этим ведром и натолкнулся на вас.

Но он не отпускал ее. Это было выше его сил. Он наслаждался ее близостью. Его руки касались ее спины. Эрмина с бешено бьющимся сердцем сопротивлялась желанию прижаться к груди Овида, уткнуться лицом в расстегнутый ворот его плаща. Внезапно он отстранился.

— Какой же я идиот! Давайте сюда зерно. Вы и так устали, а я вынуждаю вас бегать под дождем.

Эрмина подошла к Шинуку, который поприветствовал ее тихим ржанием.

— Мне это было совсем несложно. В детстве я ухаживала за коровой своих соседей Маруа. А потом они купили эту лошадь. С тех пор я начала ее чистить и кормить. Мы с Шинуком хорошие друзья. К тому же я хорошо себя чувствую в подобных местах. Аромат соломы и свежего сена вызывают во мне приятные воспоминания.

Она гладила Шинука, не решаясь посмотреть на Овида. Только что она видела на его лице такое выражение любви и желания, что до сих пор ощущала дрожь во всем теле. «Он, конечно, не красавец, но сколько обаяния! — говорила она себе. — Я чувствую к нему нежность. Он кажется хрупким и в то же время сильным. Его глаза меня зачаровывают. Я никогда не видела таких зеленых глаз. Господи, дай мне силы! Ведь я люблю Тошана, только его».

Но ее муж был далеко. Молодая женщина, лишенная нежности и удовольствий, неосознанно реагировала на влечение, которое испытывала к Овиду.

— Я вас оставлю, — выдохнула она. — Думаю, мне лучше отправиться спать прямо сейчас, без ужина. Вы правы, я очень устала.

— Моя мать обидится, если вы не разделите с нами ужин. Но поступайте как знаете, Эрмина.

Она вышла, ничего не ответив, что выдавало ее волнение больше, чем какая-нибудь безобидная реплика. Овид это заметил. «Господи, что я натворил! Полюбив эту женщину, я поклялся, что она никогда об этом не узнает. Но теперь, я думаю, она все поняла».

С мрачным видом он прижался щекой к боку Шинука. Вот уже три года он бережно хранил образ Эрмины, вспоминая ее улыбку, звук ее голоса, когда она пела. Днем он запрещал себе думать о ее теле, о соблазнительных губах, но ночью он мечтал о том, как прикасается к ней, целует…

«Послезавтра мы вытащим Киону из пансиона и все будет кончено, — сказал он себе. — Мама не так уж права: мне пора снова жениться».


Сельвини окинула Эрмину пристальным взглядом, как только та вошла в комнату.

— Вы промокли! — воскликнула она. — Не нужно было выходить без куртки. Этот дождь — предвестник снега.

— О нет, только не сейчас! Мой сосед из Валь-Жальбера утверждает, что октябрь будет солнечным.

С этими словами она снова села в углу у камина, скрестив руки на коленях. Несмотря на свое взволнованное состояние после инцидента на конюшне, ее мысли вновь вернулись к Кионе. «Я ни на секунду не забываю о тебе, моя маленькая сестренка! Надеюсь, послезавтра мы наконец-то будем вместе. И я перестану чувствовать себя слабой и глупой».

Она вздохнула спокойнее, отнеся волнение, охватившее ее при близком контакте с учителем, на счет усталости и нервозности. «Что ты хочешь, моя Киона? Наше сердце иногда играет с нами злую шутку. Позже ты это поймешь. А может, уже знаешь».

Овид, вошедший в это время в дом, застал ее погруженной в свои мысли. Она показалась ему такой красивой, со слегка склоненной головой, большими голубыми глазами, наполненными грустью, что он не смог сдержать вздоха. Мать бросила на него подозрительный взгляд.

— У тебя были какие-то проблемы на конюшне, сынок? — сухо поинтересовалась она.

— Никаких, мама, я просто устал.

— Ужин будет скоро готов. С таким парнем, как ты, нам не выбраться из нужды. Ты тратишь свое время на что угодно, только не на ферму своего отца, которая совсем развалилась. Не знаю, известно ли вам, мадам, но Овид из кожи вон лезет ради индейцев, которым никто не нужен, чтобы напиваться и обирать честных людей. Да, жить стало тяжело. Мой муж Фюльбер обрабатывал наши земли в поте лица. У нас был скот: три коровы и стадо овец. Мои старшие сыновья помогали нам в этом. Мы собирали урожай картофеля, фасоли, гороха, бобовых. А теперь у нас почти ничего не осталось!

— Мама, прошу вас, перестаньте жаловаться. У нас осталось десять овец, и в этом году они принесли ягнят. У нас есть молоко, я делаю сыр.

— Но масла-то у нас нет. А вы, мадам, на что вы живете в отсутствие вашего супруга?

Овид зажег керосиновую лампу и начал расставлять на столе тарелки и приборы. Внезапно Эрмине стало стыдно за свою обеспеченную жизнь и неистощимое богатство ее матери, которая всегда была готова потратиться на комфорт для своих близких.

— У меня есть сбережения, — призналась она тоном, в котором сквозило замешательство. — К тому же я работаю.

— Эрмина — оперная певица, мама, — отрезал Овид. — Это уважаемая профессия, приносящая солидный доход. Вы смущаете ее своими бесконечными расспросами.

Сельвини Лафлер изумленно оглядела гостью с головы до ног. Затем более мягким тоном добавила:

— Оперная певица? А я решила, что вы секретарша. Ну-ка, спойте нам что-нибудь!

Застигнутая врасплох, Эрмина не знала, как ей выбраться из затруднительного положения. Ей совершенно не хотелось петь. Ей казалось неуместным делать это в доме с угрюмой обстановкой, где скончалась супруга Овида. К тому же она считала себя в трауре по Тале и очень тревожилась за Киону.

— Мне очень жаль, мадам, но я не смогу.

Затем она вспомнила о том, что говорил ей Овид три года назад: «Мне кажется, артисты, даже когда им грустно, должны петь или играть комедию, чтобы отвлечься от своих забот».

— Впрочем, после ужина я попытаюсь, — добавила она, не сводя взгляда с молодого учителя. — Если это доставит вам удовольствие.

Эрмина обращалась к Сельвини, но ему хотелось надеяться, что она будет петь только для него. Ужин был молчаливым и быстрым. Картошка оказалась недоваренной, а сало, разделенное на три части, было очень жестким. На десерт вдова достала железную коробку с печеньем.

— С горячим чаем оно восхитительно.

Овид не заводил никакой беседы, видимо чувствуя себя неловко в присутствии матери. В комнате было темно и прохладно. Атмосфера казалась настолько тяжелой, что Эрмина все-таки решила спеть какую-нибудь арию из оперетты и отправиться спать.

— Этим летом в Квебеке, — с улыбкой сказала она, — я играла китаянку в «Стране улыбок» Франца Легара. Невозможная история любви, как это часто бывает в кино и театре.

Она тут же пожалела о своих словах. Овид мог увидеть в них намек, и его мать тоже.

— Боже правый! Я ни разу в жизни не была в театре! — воскликнула Сельвини. — Странная вы женщина: болтаете что вздумается, не заботясь о приличиях.

— Мама, прошу вас! — не выдержал Овид, который, похоже, испытывал невыносимые муки. — Я ведь приносил вам журналы и держал в курсе событий! Ручаюсь, если хорошенько поискать, мы обязательно найдем фотографию Эрмины в одной из газет, которые вы храните.

— Милый мой! Если твоя подружка знаменитость, я не понимаю, что она делает здесь, на лошади и в брюках! И не очень-то хорошо переодеваться в китаянку: китайцы ведь тоже воюют! Ты мне сам это говорил, Овид.

Эрмина не смогла сдержать тихого смеха, растроганная наивностью матери Овида.

— Думаю, будет разумнее исполнить какую-нибудь духовную песню, — предложила она. — Или «Ла Палому».

Она бросила взгляд на Овида, который слабо улыбнулся.

— Мне больше нравятся песни Нормандии, — отрезала Сельвини. — Мои предки родом оттуда.

Послушно кивнув, Соловей из Валь-Жальбера запела старинную французскую балладу:

Когда природа возрождается

И зима убегает прочь

Под красивым небом нашей Франции,

Когда солнце становится теплее,

Когда поля зеленеют,

Когда возвращаются ласточки,

Я любуюсь своей Нормандией,

В этих краях я родилась.

Я видела поля Гельвеции[35],

Ее шале и ледники,

Я видела небо Италии,

Венецию и ее гондольеров.

Приветствуя каждую страну,

Я говорила себе: нет ничего прекраснее моей Нормандии!

В этих краях я родилась.

Эрмина пела негромко, очень проникновенно, хотя на некоторых нотах ее хрустальный тембр вибрировал в воздухе. Ее душевное исполнение во многом определяло успех ее выступлений. Сильвини стала тому доказательством, поскольку даже пустила слезу, которую быстро вытерла.

— Очень красиво, — пробормотала она.

— Если бы вы слышали, мама, как она поет «Аве Мария», — сказал Овид. — Не удивляйтесь, Эрмина, я был в церкви Сен-Жан-де-Бребеф накануне Рождества 1939 года. Вы тогда просто очаровали публику.

«В своем черном бархатном платье, с распущенными светлыми волосами, вы были похожи на ангела, а я, несчастный идиот, проделал этот путь только для того, чтобы вас увидеть», — подумал он, опустив голову.

Эрмина была искренне польщена, убедившись, что Овид полюбил ее с их первой встречи, о чем в глубине души она давно догадывалась.

— Чтобы отблагодарить вас за гостеприимство, дорогая мадам Лафлер, я исполню «Аве Мария», — решила она, вставая.

Прикрыв глаза, молодая женщина полностью отдалась божественной песне, которую знала с восьми лет. На этот раз ее невероятно чистый голос зазвучал во всю мощь в скромном жилище. Это было также молитвой Тале, которую она больше никогда не увидит, Кионе и всем тем, кто сейчас страдал на земле. Когда она замолчала, зеленые глаза Овида блестели от волнения, а Сельвини беззвучно шевелила губами: судя по всему, молилась.

— Спасибо, — сказал учитель. — Я никогда еще не получал такого прекрасного подарка.

— А сейчас пора идти спать. Спокойной ночи, мадам.

Овид проводил ее до двери комнаты на первом этаже, которую показал ей по приезде.

— Обычно я сплю здесь, — уточнил он. — Мне не хочется пользоваться спальней Катерины. Она умерла, и у меня связаны с ее комнатой слишком страшные воспоминания. Поэтому я оборудовал эту бывшую кладовку для личного пользования.

Маленькая комнатка напоминала бы келью монаха, если бы не афиши, покрывающие стены. Это были анонсы фильмов, театральных пьес, а также яркая реклама местных горнолыжных и лодочных станций.

— Спокойной ночи, Эрмина.

— Мне кажется, моя «Аве Мария» не понравилась вашей матери, — тихо сказала она. — Она не пожелала мне доброй ночи и даже не взглянула на меня после пения.

— Не беспокойтесь, у мамы странный характер. Ей многое пришлось испытать в жизни, и мне самому непросто понять, когда она довольна, а когда нет. Мы отправляемся завтра ранним утром. Отдыхайте.

Овид оставил ее. Она вздохнула, без видимых причин чувствуя раздражение. Лежа в пижаме на шершавых простынях узкой железной кровати, она пыталась разобраться в реальных причинах своей нервозности. «Господи, дай мне силы не поддаться искушению! — взмолилась она. — Мне так хотелось обнять Овида, прижаться губами к его губам. Я слишком одинока ночью и днем — вот мое несчастье! Если бы только я была беременна, но нет! Еще немного, и я начну думать, что стала бесплодной».

Она всей душой надеялась на беременность после отъезда Тошана. Они не принимали никаких мер предосторожности, и это решение исходило от Эрмины.

— Я хочу носить нашего ребенка, пока ты будешь далеко от меня, в Европе, — настаивала она. — Так мне будет казаться, что у меня есть частичка тебя, что я не одна. И если ты вдруг не вернешься, я отдам этому ребенку всю любовь, которую испытываю к тебе. А если вернешься, ты увидишь нашего сына или дочку. И наша жизнь продолжится, наша семейная жизнь.

Но Тошан смотрел на вещи по-другому.

— Я не буду чувствовать себя спокойно так далеко от тебя, от вас всех, зная, что ты беременна. Роды чреваты риском. Подумай о Бетти, которая умерла при родах.

Но ничего такого не произошло. Эрмина уже трижды получила доказательство тому, что не ждет никакого ребенка, и очень об этом сожалела. Ее неудовлетворенное молодое тело требовало ласки, поцелуев и того восторженного опьянения, которое дарит разделенное удовольствие. Раньше она не была такой чувственной. Но в двадцать семь лет, более зрелая и познавшая секс без запретов, она вся истомилась в отсутствие своего мужа.

«Я вздрагиваю от странной радости, как только Овид приближается ко мне. Я не обращала на это внимания два прошлых вечера или не хотела этого признавать. Но сейчас мне так хотелось взять его за руки, притянуть к себе. Прости меня, Господи, прости, Тошан, любовь моя… Когда я привезу Киону домой, я буду держаться в стороне от этого мужчины. Даю себе клятву… Нет, нет, я не смогу. Я не знаю, что со мной происходит: мне кажется, что я схожу с ума, что это уже не я! Он ведь мой друг, замечательный друг! Зачем лишать себя его? Он единственный, кто может мне помочь».

Вконец запутавшись в противоречивых мыслях, Эрмина принялась читать молитвы «Отче наш» и «Пресвятая Дева Мария», но быстро это прекратила, ощутив еще большее раздражение. «Наверняка эти же молитвы читают те, кто насилует индейских детей, не снимая креста с сутаны, — возмущенно подумала она. — Мадлен была категорична: мальчики в возрасте Луи были осквернены братьями самым омерзительным образом. Я больше не хочу молиться. Господь не должен допускать подобных извращений».

Ее правая рука скользнула вдоль живота и остановилась между бедрами. Она вспомнила последние объятия Тошана в туалете офицерской столовой. Никак не наступавший оргазм пришел молниеносно, как только она представила такое милое лицо Овида Лафлера. Эрмина уснула, мучаясь от стыда.

В пансионе, тем же вечером

Под проливным дождем Акали и Киона убирали двор. Девочке было непросто с этим справляться: ее руки все еще болели. Но она упорно продолжала работать, опасаясь, что ее снова посадят в карцер, как пригрозил брат Марселлен.

— Тебе лучше ничего им больше не отвечать, — посоветовала Акали на языке монтанье. — Иначе тебя накажут еще сильнее.

— У меня все болит, — пожаловалась Киона.

— Боль — это еще ничего, — ответила ее подруга. — Другой брат, лысый с большим животом, делал такие ужасные вещи с малышом Тобой… в рот…

Киона кивнула, дав понять, что знает об этом, не уточняя откуда. Она не хотела рассказывать о своих видениях. Ее золотистый взгляд был устремлен в глубину двора. Делсен и еще двое мальчиков носили поленья от навеса, под которым стояла дисковая пила, к дровяному сараю.

— Идем, Акали, — прошептала она. — Подойдем поближе. Мне очень неспокойно. Боюсь, сейчас что-то случится! Идем же, говорю тебе, я должна помочь Делсену.

— Нет, нам нельзя туда ходить, — выдохнула Акали. — И потом, за ними наблюдает брат, тот самый жирный боров, который мучает Тобу… Почему ты так говоришь, Киона? Что с тобой? У тебя странный вид!

Янтарные зрачки Кионы расширились и приобрели необычный блеск. Сердце ее колотилось так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди.

— Я не могу тебе объяснить, Акали, но мне нужно туда идти. Оставайся здесь.

В подтверждение ее предчувствия монах, следивший за передвижениями мальчиков, неожиданно разозлился.

— Эй ты, бездельник! — набросился он на Делсена. — Ты берешь вдвое меньше дров, чем остальные, а когда роняешь полено, даже не подбираешь его!

— Если бы твоя голова упала, я бы подобрал ее, чтобы поиграть, — ответил Делсен на монтанье недобрым тоном.

Остальные ребята поняли смысл, так же как и Киона. Раздался приглушенный смех, больше нервный, чем искренний. Брат выпрямился во весь рост, выпятив свой огромный живот.

— Думаешь, я не понял, что ты сказал? — заорал он. — Я научу тебя дисциплине. Иди за мной в сарай.

Делсен уже познакомился с особым наказанием на следующий день своего прибытия в пансион. Это привело его в такую ярость, что он был способен убить.

— Нет, жирное дерьмо, я не пойду! — выкрикнул он.

Не сводя глаз со своего врага, он отпрыгнул назад и наткнулся на Киону. Она схватила его за руку и прошептала:

— Спасайся! Беги быстрее, чем волки, перелезь через забор! Уходи в лес и скажи своим родным, чтобы они сменили стойбище. Ты будешь свободен!

Бунтовщик смотрел на нее несколько секунд. Этого хватило, чтобы убедить его послушаться. Он бросился вперед, полный надежды, но его уже настигал брат. И тогда Киона подставила свою метлу под ноги мужчины, который растянулся во весь рост на мокрой дорожке.

— Ах ты, грязная дикарка! Ты мне за это ответишь!

Девочке было уже все равно. Она только что видела, как Делсен с проворностью белки взобрался на ограду и, прыгнув вперед, исчез из виду.

Десять минут спустя Киона уже была в карцере. Она дрожала, живот свело от страха, но ее не ругали и не били. Она вспомнила, что не раз слышала в свой адрес слова: «Эта девчонка одержима дьяволом, у нее пугающий взгляд!» Но больше ничего: ни угроз, ни оскорблений.

— Делсен спасен, — тихо повторяла она. — Это было необходимо. Все дети могли бы так убежать. Почему они этого не делают? Почему?

Шли часы. Ей не приносили ни воды, ни хлеба. Ночью Киона уснула, съежившись на полу, пропитанном мочой и усеянном экскрементами. Она так устала, что ее сон был глубоким, без снов и видений.

Брат Марселлен, не любивший развлекаться с мальчиками, не спал. Он вспоминал некоторые детали хрупкого силуэта маленькой индианки, которую сам отвел в карцер. Он снова видел ее мускулистые икры, тонкие руки, сочный рот. Он пообещал себе привести ее к послушанию завтра же утром, а также в последующие дни, поскольку она должна была провести в карцере не меньше недели. Он мог бы нанести ей визит прямо сейчас, но ожидание было частью садистского удовольствия, которым он упивался.


Дверь карцера открылась в десять часов утра. Киона по-прежнему лежала на полу в полудреме. Увидев брата Марселлена, она вскочила на ноги и прижалась к стене. По его сальной гримасе она сразу догадалась о его намерениях. В руках он держал табурет, который поставил на пол, чтобы сесть.

— Иди сюда, маленькая чертовка! Ты полна пороков, дочь моя, дьявол сделал тебя лживой и ленивой. Ты совершила слишком много грехов. Я покажу тебе, как можно получить прощение. Подойди!

Монах поднял сутану и выставил напоказ свой огромный пенис. Он довольно посмеивался, увидев выражение невероятного страха на лице своей будущей жертвы.

— Нет, нет! — взмолилась Киона. — Не надо!

— Я могу подняться со своего места и поймать тебя, но ты ведь будешь послушной и подойдешь сама. Это твое наказание, и оно вполне заслуженное. Ты помогла этому поганцу Делсену сбежать. Из-за тебя брат Роже повредил себе колено. Так что иди сюда!

Ощущение сильного холода сковало девочку. Она знала, чего потребует от нее этот мужчина, так как уже видела его в своих видениях. А если она не подойдет к нему, будет еще хуже. Никто не придет ей на помощь. Мысль о том, что придется подчиниться воле брата, повергла ее в шок. Ее глаза округлились, по всему телу пробежали судороги. Она рухнула на землю, забившись в конвульсиях и издав леденящий душу крик.

Брат Марселлен вовсе не хотел быть застигнутым врасплох. Здесь все развлекались с пансионерами тайком, стараясь ничем себя не выдать. Он предпочел убраться восвояси.

Привлеченная пронзительным криком, раздавшимся в коридоре, одна из сестер пришла узнать, в чем дело.

— Похоже, у нее эпилептический припадок, — проворчал монах, принимая благостный вид, чтобы скрыть свою истинную природу. — Дайте ей успокаивающего, чтобы она нас не оглушила. Я хотел пожурить ее, научить молитвам. Даже принес с собой табурет. Сестра моя, сделайте что-нибудь, чтобы она замолчала!

Монахиня вошла в карцер. Она с отвращением взглянула на девочку, извивающуюся на полу с лицом, искаженным ужасом.

— Эта дрянь просто ломает комедию, — заявила она.

С этими словами монахиня подняла ребенка за грудки и дала ей несколько сильных пощечин. Воцарилась тишина. Дверь закрылась. Почти оглушенная, Киона погрузилась в состояние оцепенения, не лишенное сладости. Она решила умереть.

Возле Перибонки, понедельник, 28 сентября 1942 года

После того как Эрмина с Овидом выехали из городка Сен-Метод, где провели ночь в небольшой гостинице, молодые люди проехали верхом много километров. Дождь лил не переставая, и даже в плащах они вымокли насквозь. Эрмина не жаловалась, но у нее было странное ощущение, что она погрузилась в озеро Сен-Жан. Неужели ей придется провести еще несколько дней вот так, под проливным дождем, с липкими волосами, заледенелыми ногами в кожаных сапогах, потемневших от воды?

Вчера они преодолели расстояние между Сент-Эдвиджем и Сен-Методом, и погода была к ним благосклонна. Странно, но Эрмина и Овид бóльшую часть пути молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Вечером, уставшие до изнеможения, они отправились в свои комнаты, не слишком задерживаясь. Желание, овладевшее ими накануне, казалось, растаяло без следа, ослабевая с каждым проходящим часом.

Однако в этот дождливый и холодный понедельник они вернулись к своим обычным беседам, словно пытаясь справиться с тоской, навеваемой погодой. Вскоре они вновь понимали друг друга с полуслова.

— Смотрите! Слева от нас сеновал, — внезапно произнес учитель. — Лошади измотаны и вымокли не меньше нас. Нам нужно отдохнуть под крышей хотя бы полчаса. Да и дождь должен когда-нибудь прекратиться.

— Не стоит, мы почти у цели.

— Но вы дрожите от холода. У меня в сумке термос с горячим чаем, он нас согреет.

Она согласилась в основном из жалости к Шинуку. Ей казалось настоящим чудом, что где-то можно укрыться от ветра и проливного дождя. Овид спрыгнул на землю и подошел к ней, чтобы помочь спуститься с лошади.

— Просто небольшой привал, — сказал он. — Я уже пожалел, что навязал вам эту поездку верхом. Лучше бы мы взяли машину. Я просто идиот. К тому же как мы повезем Киону?

Овид снял свою промокшую кепку и встряхнул светло-русыми волосами, потемневшими от влаги. Лицо его было бледным и осунувшимся, но большие глаза сохранили свой блеск.

— Я совсем обескуражена, — призналась Эрмина, с наслаждением усаживаясь на сено. — Какое счастье просто иметь крышу над головой! Овид, не упрекайте себя ни в чем. Сегодня могла быть хорошая погода, и мне очень нравится ехать на моем старом Шинуке. Но проблема не в этом.

Он слушал ее, энергичными движениями обтирая пучками сена уже расседланных лошадей.

— Ничего не говорите, пока не выпьете чашку чаю, — остановил он ее. — Сейчас я вам налью.

Она растроганно вздохнула, чувствуя себя неловко от нахлынувших мыслей. «Это так волнующе — быть с ним наедине целых пять дней! Я помню, как мы с Тошаном убежали, чтобы обвенчаться в Сент-Антуане. Тогда я испытывала такое же возбуждение, считая, что переживаю самое захватывающее приключение в своей жизни. И здесь я чувствую себя совсем другой Эрминой, не той, которую все знают. Если бы я не тревожилась за Киону, то могла бы продолжать путешествие с Овидом хоть на край света».

Это признание ее расстроило. Она сняла платок с головы и выжала из него воду.

— Итак, в чем проблема? — спросил молодой человек, протягивая ей эмалированную кружку с чаем.

Она с тревогой посмотрела на него.

— Накануне нашей с вами встречи в Шикутими я ездила в один пансион на окраине города. Я никогда не забуду, какое там царило уныние и сколько отчаяния читалось на лицах индейских детей, которых я видела во дворе. Если нам повезет и мы совсем скоро найдем Киону, никто не сможет помешать нам ее увезти, а я сделаю все возможное, чтобы утешить ее, если ей причинили боль, но… другие пансионеры! Они так и останутся взаперти, во власти несправедливости и жестокости тех, кому вверили их судьбы. Как с этим смириться? Спасти одну девочку, бросив всех остальных… Овид, мое сердце будет разбито, даже если я смогу прижать к себе свою сестренку и вырвать ее из этого заведения. Я думаю, что Киона считает так же, как и я. Иначе я бы снова ее увидела.

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю.

— Овид, это необычный ребенок. Если бы вы знали, какими способностями она обладает!

Молодой человек недоуменно сдвинул брови. Эрмина взяла его за руку и пылко произнесла:

— Три года назад мы встретились с вами возле туберкулезного санатория в Робервале, и тогда я рассказала вам о билокации. Помните?

— Кажется, да…

— Киона может передавать свой образ в пространстве. Во время последнего представления «Страны улыбок» в Квебеке я увидела ее на сцене в слезах, одетую в убогое серое платье. Она плакала. В тот же день мой брат Луи тоже видел ее и слышал, как она сказала, что ей страшно. Овид, это мало кому известно, но Киону также посещают видения, она предвидит события. И ее улыбка служит окружающим утешением. Я так ее люблю! Стоит мне только подумать, что ее мать умерла… Величественная, прекрасная Тала! Мой священный долг — защитить эту девочку, мою любимую младшую сестренку.

Эрмина замолчала, стараясь не разрыдаться. Она еще сильнее сжала пальцы молодого учителя.

— Плачьте, если это принесет вам облегчение, — сказал он. — Я вам верю. Никогда я не подвергну сомнению ни единое ваше слово. В таком случае я, возможно, смогу вас хоть немного успокоить. Если Киона — кто-то вроде шамана, феи или волшебницы, значит, у нее должны быть силы победить своих врагов!

Свободной рукой он гладил ледяную щеку Эрмины с бесконечной нежностью, легонько вытирая слезы, текущие из ее красивых глаз.

— Прошу вас, — всхлипнула она. — Обнимите меня, пожалуйста. Спасибо, что вы поддерживаете меня, верите мне. Я чувствую себя такой потерянной.

Овид осторожно обнял ее, исполненный уважения и любви. Молодая женщина положила голову ему на плечо. Для нее в это мгновение не было лучшего убежища. Они не испытывали никого желания, просто чувствовали себя счастливыми. Оба понимали, что поцелуй разрушит очаровательную чистоту этих целомудренных объятий.

— Ну что ж, нам пора отправляться дальше, — сказал он. — Надеюсь, ваши документы не слишком пострадали от этого ливня.

— Да, вы правы. Но, прошу вас, не сердитесь на меня за мою слабость.

— Сердиться на вас? Да для меня настоящий подарок судьбы ваше присутствие, ваше пение у меня дома, ваше доверие ко мне!

Овид улыбался ей. От него исходила странная притягательность, отличающаяся от той, что излучал Тошан. Эти двое мужчин были как день и ночь. Один — бескомпромиссный, авторитарный, иногда насмешливый или молчаливый, другой — внимательный, сопричастный, сдержанный.

— В путь! — ответила она, избегая его взгляда. — Мне не терпится добраться до цели.

Час спустя они подъехали к воротам пансиона. Возле внушительной постройки из красного кирпича с многочисленными окнами по бокам раскинулся мощеный двор.

— Точная копия заведения на севере Шикутими, где я была в начале недели.

— Большинству этих зданий всего двадцать лет. Должно быть, их возвели поспешно, в преддверии знаменитого Закона 1920 года, обязавшего индейских детей в нашей стране учиться и забыть о своих корнях и культуре.

Учитель говорил тихо, но эмоционально. Потом добавил чуть громче:

— Вот уже два десятилетия маленьких индейцев загоняют в эти так называемые школы. Когда они выходят отсюда, им сложно восстановить связь со своими семьями, и многие начинают спиваться. Это меня возмущает. На самом деле наши соотечественники нашли тихое и эффективное средство истребить народ, взявшись за его детей.

— После исповеди моей подруги Мадлен и смерти Талы я осознала масштабы катастрофы, — призналась Эрмина.

Она наконец решилась и дернула за цепочку медного колокольчика, который тут же зазвенел. После нескончаемо долгих минут к воротам подошла монахиня.

— Здравствуйте, сестра, — любезно сказала молодая женщина. — Я бы хотела знать, есть ли среди ваших пансионеров девочка по имени Киона, Киона Дельбо. Ей восемь с половиной лет, у нее светло-рыжие волосы. Она не должна находиться у вас. Мой отец — ее официальный крестный, она умеет читать и писать. Я хочу забрать ее домой прямо сегодня.

— Нет, мадам, насколько мне известно, такой девочки у нас нет, — отрезала сестра, с подозрением разглядывая мужчину и женщину в непромокаемых плащах, держащих поводья своих лошадей.

Главная монахиня, которая как раз и истязала Киону, строго-настрого наказала никому не рассказывать о девочке, запертой в карцере.

— Я позволю себе настаивать, — продолжила Эрмина. — У меня есть официальные документы, доказывающие мои слова. Письмо от моего отца, подтверждающее, что он желает взять на себя расходы по воспитанию девочки, свидетельство о крещении и мой паспорт. К тому же есть все основания полагать, что Киону привезли именно к вам, поскольку она жила с матерью всего в шестнадцати километрах отсюда.

Монахиня сделала ошибку, бросив быстрый взгляд назад, во двор. Казалось, она в замешательстве.

— Мадам, я обучаю девочек этого заведения вот уже пять лет, и, если бы здесь была Киона, я бы об этом обязательно знала. Я немного понимаю язык монтанье. Ни у кого из здешних детей нет такого имени. Но наша начальница пошлет запросы в другие школы.

Овид начал терять терпение. Он был уверен, что сестра лжет. Имея опыт общения с разными людьми, он научился читать по взгляду, мимике. Нервным движением он привязал лошадей к воротам и, не ожидая приглашения, вошел в калитку, вынудив монахиню отступить. Эрмина поспешно прошла за ним.

— Послушайте меня, сестра! — воскликнул он. — Индейские дети, удерживаемые здесь насильно, отрезанные от своей семьи и привычной жизни, могут страдать расстройствами поведения на фоне пережитого страха. Поэтому Киона могла и не назвать своего имени. Поскольку у мадам Дельбо имеются все необходимые документы, будьте любезны, сестра, показать нам всех пансионеров.

В устах Овида обращение «сестра» прозвучало, словно удар кнута.

— Господь свидетель, что мы никогда не удовлетворяли подобные запросы, — проворчала монахиня. — Входите, наши подопечные в классе, кроме мальчиков, которые сегодня трудятся на улице. Я предупрежу начальницу. Извольте подождать во дворе, я быстро.

Терзаемая тревогой, Эрмина едва могла дышать. Везде царили порядок и чистота.

— Спасибо, Овид, — прошептала она. — Без вас я не смогла бы сюда проникнуть так, как это сделали вы. Я так надеюсь, что Киона сейчас появится и я смогу прижать ее к себе!

— Не радуйтесь раньше времени. У нас нет никакой уверенности, только уклончивые слова старого индейца.

— Киона должна быть здесь! — взмолилась женщина.

Она не могла устоять на месте от нетерпения. Наконец они увидели, как из здания вышли двадцать девочек и выстроились вдоль стены. Две сестры наблюдали за процессом. Одна из них, высокая, тучная, вполголоса раздавала указания.

«Это, должно быть, их начальница, — сказала себе Эрмина, придя в смятение от душераздирающего зрелища. — Боже мой! Бедные девочки! У всех острижены волосы и такая тоска в глазах… Но Кионы среди них нет. Мы проделали весь этот путь напрасно. Придется продолжить ее поиски и оставить здесь этих несчастных. Мадлен тоже жила в таком месте. Как мне ее жаль, как мне жаль их всех…»

Толстая монахиня подошла к ним со слащавой улыбкой на губах.

— Здравствуйте, мадам, месье! Видите ли вы здесь девочку, которую разыскиваете? — спросила она. — Киона, если я не ошибаюсь? У нас нет никого с таким именем.

— Увы, я ее не вижу.

Эрмина прикусила губу, чтобы не расплакаться от жалости и разочарования. Напрасно она вглядывалась в каждое лицо: нигде не было видно прелестной мордашки ее сводной сестры.

Во дворе стояла мертвая тишина. Овид поднял лицо вверх и увидел кусок голубого неба между тучами. Дождь закончился.

— Нет смысла здесь задерживаться, Эрмина. Кионы здесь нет, мне очень жаль. Мы бы ее уже увидели, у них нет никаких причин ее скрывать. Это место вызывает у меня отвращение. Пойдемте отсюда.

Но его спутница сделала вид, что не слышит, переведя взгляд на лица сестер. Она спрашивала себя, скрывают ли эти женщины в длинных черных платьях и белых капорах извращенные и садистские наклонности. Одна из них, самая молодая на вид, смотрела на нее как-то странно. «Должно быть, я похожа на искательницу приключений, на эксцентричную особу в своем мужском наряде, — решила она. — Овид прав: нет смысла здесь торчать. Нужно ехать дальше, но куда?»

Акали, держа руки за спиной, опустив голову, прекрасно знала, где находится Киона. Она незаметно разглядывала лицо молодой светловолосой женщины, такой красивой, с невероятно голубыми глазами, и сделала вывод, что это и есть та самая Мина, о которой ей много рассказывала ее новая подруга. Маленькая индианка колебалась, раздираемая страхом перед наказанием и любовью к Кионе.

«Если никто ничего не скажет этой даме, Киона умрет, — в ужасе подумала она. — Но главная монахиня предупредила нас в классе, что нельзя разговаривать с этими людьми».

Монахиня, открывшая калитку посетителям, повела их обратно. И тогда произошло нечто непредвиденное: одна из пансионерок вышла из строя и подбежала к Эрмине.

— Киона в карцере, — сказала она по-французски. — Ее много били. Я не хочу, чтобы она умерла! Спасите ее, мадам! Вы ведь Мина? Да, я знаю, что это вы!

Если бы молодой женщине понадобилось доказательство, этого уменьшительного имени ей хватило бы с лихвой. Она посмотрела на начальницу с таким презрением и гневом, что та больше не думала скрываться.

— Их необходимо наказывать, — только и проворчала она. — Ваша Киона одержима дьяволом! Настоящая колдунья.

— Это еще надо выяснить, кто здесь колдунья! — воскликнула Эрмина. — Почему вы так поступили? Почему бессовестно солгали нам? Вы что, испугались последствий своих поступков?

Не утруждая себя выслушиванием аргументов сестры, она бросилась к главному зданию, Овид последовал за ней.

Акали стояла ни жива ни мертва. Она знала, что дорого заплатит за свой храбрый поступок, но гордилась тем, что спасла Киону.

Глава 7

Во имя невинности

Пансион Перибонки, тот же день

В коридорах пансиона царила паника. Небольшая группа монахинь тихо переговаривалась в вестибюле. Брат Марселлен беспокойно расхаживал взад-вперед.

Эрмина шла подлинному коридору за главной монахиней, учащенное дыхание которой выдавало сильную тревогу. Молодая женщина ничего не замечала: ни серого цвета стен, ни окон с решетками.

— «Карцер» — это сильно сказано, мадам Дельбо, — заявила мучительница Кионы, спускаясь по лестнице, ведущей в подвал. — Не будем ничего преувеличивать. Наши так называемые карцеры — это всего-навсего две бывшие кладовки. У нас непростая задача. Нам приходится воспитывать детей, у которых нет никакого понятия о религии и дисциплине. А любое воспитание предполагает наказание.

— Разве это причина наказывать их так жестоко? — спросил Овид. — Наказание! Было бы любопытно узнать подробности о применяемых здесь методах наказания. А также хотелось бы понять, почему вы нам солгали.

Вместо ответа монахиня лишь пожала плечами. Оказавшись на последних ступеньках, молодые люди почувствовали неприятный запах: смесь сырости, мочи и плесени. Сестра остановилась перед дверью, снабженной узкой квадратной щелью с заслонкой, и сунула ключ в замочную скважину. Когда она потянула на себя дверь, ее руки задрожали, поскольку на этот раз до компетентных органов могла дойти катастрофическая информация, особенно если девочка расскажет обо всем, что ей пришлось пережить.

— Упомянутая вами Киона здесь, вы можете ее забрать, — сухо сказала она, силясь придать себе уверенности. — Мы будем только рады от нее избавиться. Все две недели, что она провела у нас, от нее были одни неприятности. Она дерзкая, лживая, несдержанная. Позавчера она спровоцировала падение брата Рожера, который поранил себе колено. Так что мы не могли проявлять мягкость.

Услышав эти слова, Эрмина начала опасаться худшего. Она вошла внутрь, борясь с подступающей тошнотой: запах здесь стоял невыносимый.

— Киона? — позвала она, увидев маленькое тело, скрючившееся на полу. — Нет, это не она, это не может быть она…

Овид подошел к ней и инстинктивно поддержал за талию. Оба с ужасом смотрели на лежащего у их ног ребенка, повернутого лицом к стене, на бритый череп и бледные руки, покрытые синяками.

— Но эта девочка мертва! — испуганно воскликнула Эрмина. — Овид, я ее не узнаю. Это не моя Киона!

Потрясенная невыносимым зрелищем, она не могла ни плакать, ни кричать. Учитель, знаком попросив ее оставаться на месте, нагнулся и осторожно приподнял девочку, затем пощупал ей пульс.

— Эрмина, она жива! Замерзшая, грязная, но живая! Мы успели вовремя, — заметил он голосом, дрожащим от возмущения. — Не беспокойтесь, это действительно Киона. Я часто встречал ее с матерью в Перибонке и не могу ошибиться.

Молодая женщина вышла из своего оцепенения. Она наклонилась, чтобы разглядеть лицо своей сводной сестры, на котором тоже виднелись следы от ударов.

— Да здесь работают убийцы! — воскликнула она. — Господь не может этого допустить, нет, нет!

— Оставьте Господа в покое, — оборвал ее Овид. — Или же вспомните о том, что он дал свободу выбора людям, которые могут быть монстрами или ангелами.

Придя в себя от этого короткого нравоучения, Эрмина погладила лицо безжизненно лежавшей маленькой девочки.

— Моя Киона, любимая сестренка, прости меня! Прости, что приехала за тобой так поздно! Что они с тобой сделали?! Они истязали тебя! А твои красивые волосы…

Охваченная леденящим ужасом, она разрыдалась. Те, кто так издевался над девочкой, могли развлекаться с ней, как с игрушкой. Киона наверняка подвергалась сексуальному насилию. Овид снова призвал ее к действиям.

— Сейчас не время лить слезы. Нужно увезти несчастную подальше от этого ада и как можно скорее доставить в больницу. Надеюсь, что…

Он не договорил, но Эрмина поняла, что он подумал о том же, что и она.

— Вы правы, идемте. Почему она не просыпается, Овид?

С лицом, выражающим сомнение, он взял Киону на руки. Переживаемые им гнев и отвращение сделали его молчаливым. Будучи по натуре человеком миролюбивым, он с трудом сдерживал желание наброситься с кулаками на братьев, которых неизбежно встретит на своем пути, или на тучную монахиню, которая пыталась их одурачить, а сейчас предпочла незаметно ретироваться.

Они поднялись по лестнице. Эрмина не могла отвести глаз от своей драгоценной сестренки, но ее потрясенное сознание медленно возвращалось к реальности. Она уже размышляла над тем, как лучше везти девочку и куда обратиться за медицинской помощью.

Когда они добрались до коридора, Эрмина заметила черное платье одной из сестер, метнувшейся в сторону столовой.

— Овид, не будем торопиться. В этом проклятом месте должны быть теплая вода, чистая одежда и мази. Будет более благоразумно осмотреть Киону здесь и согреть ее. И еще я хотела бы получить объяснение от главной монахини. Если она думает, что легко отделалась, удрав из подвала, то глубоко заблуждается. Мне, конечно, хочется разорвать ее на куски, но я ограничусь тем, что сообщу обо всем в прессу. Следует предупредить правительство о жестокости, которой подвергаются эти дети. Так не может продолжаться дальше!

Она в отчаянии выкрикнула последние слова. Учитель бросил на нее озадаченный взгляд, прежде чем ответить.

— Вы абсолютно правы. Займемся малышкой здесь. Нам также потребуется машина. А позже, да, нужно будет объявить войну этим пансионам!

В этот момент кто-то подал им знак из приоткрытой двери. Это была сестра Аньес, молодая монахиня.

— Мадам, месье, прошу вас сюда, — тихо позвала она. — Я помогу вам с девочкой. У меня есть все необходимое в кухне. Входите скорее!

— Вам не кажется, что ваше милосердие несколько запоздало? — сурово отрезала Эрмина. — Зло свершилось! Киона не заслуживала такого обращения! Ни один ребенок его не заслуживает! Это невинные создания, будь то индейцы, чернокожие или евреи!

Молодая монахиня молча кивнула. Она бросила испуганный взгляд на девочку, по-прежнему не подающую признаков жизни. Овид спорить не стал. Он осторожно положил Киону на стол.

— Вы знаете, как только я попала сюда, я пыталась высказывать свое мнение, но мне тут же пригрозили увольнением. Я очень беспокоилась за эту девочку. Она несколько раз пыталась защищаться от такого обращения, говорила о вас, о своем крестном, который живет в Валь-Жальбере. Не далее как вчера я обращала внимание сестер на то, что она умеет читать и писать, что она цитирует Священное Писание. Но это ничего не изменило.

Эрмина почувствовала, что молодая женщина говорит искренне. Смягчившись, она решила ей довериться. Вдвоем они обмыли Киону теплой водой, сняв с нее отвратительное серое платье, напоминающее тряпку.

— Что с ее руками? — возмутилась Эрмина. — Это ожоги! Кто это сделал? Кто посмел?

Овид, который отошел в сторону, когда они раздевали Киону, обернулся.

— Это начальница, — жалобно ответила монахиня. — Она вылила кипяток из чайника на ее руки. Эта женщина управляет с помощью насилия. Она применяет ужасные наказания. Могу вас заверить, что бедная Акали будет строго наказана, поскольку ослушалась, сказав вам правду.

Молодая женщина бросила на Овида взгляд, полный отчаяния. Именно этого она и боялась. Они вытащат Киону из лап палачей, но остальные пансионеры будут брошены на произвол судьбы. Тем временем, продолжая раздевать девочку, она обнаружила огромные синяки на ребрах и бедре. Это было уже слишком.

— Бог мой! — внезапно воскликнула она. — Нет, я не могу в это поверить. Нет…

Вне себя от гнева, она выбежала из комнаты.

— Телефон, здесь должен быть телефон! — закричала Эрмина, пытаясь найти кабинет главной монахини. — Нужно срочно вызвать врача!

Дверь одного из классов открылась, и путь ей преградил брат Марселлен.

— Мадам, прошу вас вести себя скромнее! Вы забыли, где находитесь? Вы нарушаете порядок, который мы с таким трудом устанавливаем.

Она смерила его презрительным взглядом сверкающих голубых глаз. Этот мужчина с румяным лицом, возможно, изнасиловал Киону. Не раздумывая, она сорвала крест с его шеи.

— Вы все здесь лицемеры! — воскликнула она. — Развратники, гнусные извращенцы! Вы надели сутаны, чтобы вам было удобнее удовлетворять свои постыдные наклонности. Я была воспитана монахинями, настоящими святыми женщинами, которые никогда бы не ударили невинного ребенка, отданного им на попечение. Никогда! Церковь не должна терпеть таких паршивых овец, как вы!

Мужчина побагровел. Он схватил Эрмину за плечи и уставился на нее угрожающим взглядом.

— Ко мне еще никто не проявлял подобного неуважения, мадам! Истеричек вашего рода следует выставить вон!

Она плюнула ему в лицо в тот самый момент, когда совсем рядом раздался голос Овида.

— Не смейте ее трогать! — крикнул он. — Сейчас же уберите свои грязные лапы! Это вы к себе требуете уважения?!

Молодой учитель бросился между Эрминой и братом, оттолкнув того с неожиданной силой.

— Скажите, разве девочка, которую мы обнаружили полуживой в подвале, не заслуживала хоть немного уважения? И не говорите мне, что вы истязаете этих бедных детей во имя Христа!

Он держал его за воротник сутаны, судорожно сжимая пальцами ткань.

— Придет день, и вас разоблачат — вас и всех остальных! Думаю, на этой земле все же есть люди, верящие в справедливость, и скандал неминуемо разразится! Наконец-то все увидят ваше истинное лицо!

Эрмина наблюдала эту сцену с яростным ликованием. Она с трудом сдерживала себя. Не осталось и следа от скромной маленькой сиротки, которой она была когда-то, набожной и кроткой, от робкого подростка, никогда не повышавшего голоса в присутствии взрослых. Сжав кулаки, она смотрела на Овида с восхищением, граничащим с любовью. Учитель бросил на нее взгляд, и сердце его замерло. Он тут же отпустил брата.

— Вам лучше не попадаться мне на глаза до нашего отъезда! — сказал он ему неприязненным тоном. — Если вы трогали Киону, я задушу вас собственными руками, и пусть меня посадят в тюрьму! По крайней мере, в мире станет на одного подонка меньше!

— Но я ничего не делал, — пролепетал мужчина.

— Это засвидетельствует врач, — бросила Эрмина. — Овид, спасибо, возвращайтесь к девочке, мне нужно позвонить.

Он молча кивнул, все еще взволнованный яростью, внезапно проснувшейся в нем, а также тем, что он прочел в голубых глазах молодой женщины.

А она уже бежала дальше в поисках кабинета начальницы. «Они сломили, растоптали, осквернили мою Киону! Я схожу с ума, видя ее в таком состоянии!»

Вскоре она ворвалась в кабинет главной монахини, которая от неожиданности попятилась назад. Эрмина выглядела более чем странно — бледная, растрепанная, в плаще и сапогах. Увидев телефон, она кивнула в его сторону.

— Наверняка вы знаете номер ближайшего врача. Позвоните ему, чтобы он срочно приехал. У вас здесь есть какая-нибудь машина?

Она не могла выдавить из себя слова «сестра», поскольку каждая монахиня вызывала подозрение и ей казалось невозможным применять к ним это слово, являвшееся для нее символом чистоты и самоотверженности.

— Доктор живет слишком далеко, — сказала монахиня. — Лучше обратиться к фельдшеру в Перибонке. У нас есть двуколка и мул. Можете ими воспользоваться. Но должна сказать вам, мадам Дельбо, что эта девочка бесноватая. Она несет вздор и страдает серьезным недугом. Думаю, что она поранилась во время приступа, случившегося с ней вчера утром. Настоящая фурия! Она билась о стены и так сильно дергалась, что, разумеется, вся покрылась синяками. Это зрелище могло напугать других девочек, поэтому мы ее и заперли.

— Замолчите! — оборвала ее Эрмина. — Вы постоянно меняете версии. Только что вы утверждали, что наказали ее за дерзость, а сейчас уже дело в эпилептическом припадке. Я вовсе не дура и не слепая! Синяки на теле Кионы — это следы от ударов! Вы только и делаете, что лжете, начиная с того момента, когда хотели отправить нас отсюда как можно дальше, лишь бы мы не обнаружили полумертвую Киону. Я обещаю вам, что подниму всю общественность! У меня в «Пресс» работает знакомая журналистка.

— Страна сейчас в состоянии войны, если вы забыли, мадам! Кто станет беспокоиться об индейцах — этих безбожниках, дикарях? И что плохого мы делаем? Эти дети — грязные, невежественные, у них нет никакого представления об истинной религии. Мы здесь для того, чтобы спасти их от жалкого существования!

Вне себя от гнева, Эрмина стукнула кулаком по столу.

— Мне прекрасно известно, что они гораздо счастливее чувствуют себя в лесу, со своими родителями! Я замужем за метисом. Он подарил мне троих детей, которых я обожаю! И горжусь ими! Так что избавьте меня от своей омерзительной пропаганды расизма. Вы должны стыдиться слов, которые произносите. У меня сейчас лишь одно желание — оказаться как можно дальше отсюда вместе с Кионой. К сожалению, у вас останутся другие невинные создания, которых вы будете продолжать истязать!

Молодая женщина сбросила на пол стопку папок и вышла из кабинета. Навстречу ей по коридору шел Овид. Он нес девочку, завернутую в одеяло. За ним семенила молодая монахиня.

— А, вот вы где. Сестра Аньес раздобыла сухие чулки, шерстяные носки и платье. Не будем терять времени, сегодня здесь врач не появится. Я положу Киону на лошадь перед собой. Нам лучше как можно скорее сесть на корабль до Роберваля и поместить ее в больницу.

— Мы позаимствуем двуколку в пансионе, — решила Эрмина. — Шинук приучен к упряжке. Про врача мне известно, но мы можем проконсультироваться у фельдшера в Перибонке.

— Я хочу вам помочь, — произнесла молодая монахиня своим робким голосом. — Я покажу, где находится конюшня.

— Хорошо! Проводите туда месье Лафлера. Я вас догоню. Мне нужно еще кое-что уладить.

Она немного отстала от них и тоже вышла на улицу. Странно, но пансионерки с серьезными лицами до сих пор стояли во дворе, выстроившись в ряд у стены. Ни одна из них не сдвинулась с места. Эрмина подшила ближе и обратилась к самой старшей девочке, на вид лет пятнадцати:

— Чего вы ждете? За вами же никто не следит?

— За нами следят из окна, мадам. И нам велели не расходиться. Здесь нельзя не слушаться.

— Но где же Акали? Я ее не вижу! Ведь ту девочку, что сказала, где находится Киона, зовут Акали?

В голосе Эрмины слышался страх.

— Да, мадам, — подтвердила девочка. — Она побежала прятаться, но это не поможет, они все равно ее найдут.

— Скажите, где она, я хочу с ней поговорить. Мне так жаль, что я не могу вам помочь! Но я обещаю сделать все возможное, чтобы вытащить вас отсюда.

Со сжавшимся сердцем она смотрела на них. Некоторых девочек, по всей видимости, побрили наголо несколько месяцев назад, поскольку их жесткие черные волосы прикрывали затылок. В их взглядах читалось невыразимое отчаяние, а поджатые губы словно говорили о том, что лучше хранить молчание, чтобы избежать лишних страданий.

— Прошу вас, мне нужно поблагодарить Акали и предложить ей кое-что, — тихо сказала она.

— Акали наверняка в кладовке, прячется за бочками, — прошептала другая маленькая индианка. — Зеленая дверь, вон там.

— Спасибо, — выдохнула Эрмина.

Она направилась к указанному месту, не решаясь оглянуться. Ее сердце словно сдавило тисками. «Я должна думать о Кионе, прежде всего о Кионе», — говорила она себе, входя в помещение, в котором царил полумрак.

— Акали! — позвала она. — Не бойся, это Мина! Светловолосая дама. Иди ко мне, Акали!

Ориентируясь на свистящий звук дыхания, она прошла вперед и склонилась над огромной бочкой. Дрожа всем телом, в углу съежилась Акали. Эрмина погладила ее по плечу.

— Акали, ты была очень храброй сегодня, — сказала она на языке монтанье. — Я хочу забрать тебя с собой, вместе с Кионой. С тобой не будут больше плохо обращаться, обещаю тебе. Ты можешь мне доверять. У меня трое детей, которые будут с тобой дружить. Знаешь, как их имена? Мукки, Нутта и Нади! А мою лучшую подругу зовут Соканон. Она потеряла свою маленькую дочку, которой сейчас было бы столько же лет, сколько тебе. Я уверена, что она будет счастлива позаботиться о тебе, Акали. Ты хочешь поехать со мной?

Девочка подняла к молодой женщине лицо, на котором читалось недоверие со слабым проблеском надежды.

— Вы увезете меня отсюда?

— Да, я не хочу, чтобы тебя наказали. Я не смогу спать, если уеду, зная, что тебе причинят зло, — тебе, которая спасла Киону. Я так люблю свою младшую сестренку! Скорее пойдем со мной.

Акали встала и взяла ее за руку. Они добежали вдвоем до двуколки, стоящей у ворот. В нее был запряжен Шинук. Овид привязывал свою лошадь сзади.

— Что вы задумали, Эрмина? — удивился он, увидев Акали.

— Я спасаю хотя бы одну невинную душу из этого ада, — ответила она. — Поспешим, боюсь, как бы все эти фальшивые монахини не выбежали, чтобы вернуть ее.

Сестра Аньес устроила Киону на заднем сиденье. Овид взобрался на узкое место кучера и взял в руки вожжи.

— Я был уверен, что вы ее здесь не оставите, — бросил он.

— Мадам, вы просто ангел, спустившийся с Небес! — воскликнула молодая монахиня. — У Акали больше нет семьи, она проводит лето в пансионе. И будьте спокойны, не думаю, что кто-то осмелится вам помешать.

Эрмина ничего не ответила, лишь рассеянно улыбнулась сестре Аньес, усаживаясь между Кионой и Акали.

— И вы тоже бегите отсюда, — посоветовал Овид хрупкой монахине.

— Нет, благодаря вашему появлению Господь меня просветил. Я принесу больше пользы здесь, пытаясь хоть немного облегчить судьбу наших пансионеров. Отныне я буду смелее. До свидания!

Шинук припустил рысью. Эрмина бросила вызывающий взгляд назад, на суровый фасад здания. Она только что одержала маленькую победу в долгом и трудном сражении, которое собиралась вести и дальше.

Двуколка двигалась в хорошем темпе. Овид часто оборачивался, чтобы взглянуть на своих пассажиров и перекинуться парой слов с Эрминой, вглядываясь в ее красивое лицо и восхищаясь решимостью, которую она только что проявила.

— Киона так и не проснулась? — забеспокоился он, проехав километр.

— Нет, но я не удивляюсь. Это ее способ укрыться от того, что ее пугает.

— Но опасности больше нет! Она должна почувствовать ваше присутствие, узнать ваш голос…

— Может, она просто измучена, особенно если у нее действительно случился эпилептический припадок. Киона придет в сознание, когда сама этого захочет. Ей же нужно будет есть и пить.

Акали жадно ловила каждое слово. Несмотря на свое желание рассказать обо всем, что ей было известно, она предавалась чудесному чувству безопасности, которое ее убаюкивало. Омерзительное лицо главной монахини больше не прижмется к ее губам. Вечером брат Марселлен больше не будет трогать ее под платьем.

— Отдохни, милая, — шепнула ей на ухо Эрмина. — Нам еще долго ехать.

— Хорошо мадам, — поспешно ответила маленькая индианка. «Милая!» Это слово отозвалось в ней как самая красивая музыка. Никто и никогда ее так не называл. Это было нечто новое, странное, соответствующее тому приключению, которое она переживала.

Несколько минут спустя Акали уже спала с улыбкой на губах. Бледное личико Кионы с закрытыми глазами было грустным. Теперь молодые люди могли разговаривать более свободно.

— Даже боюсь себе представить, что ей пришлось пережить, — сказала Эрмина Овиду. — Я больше никогда ее не оставлю, буду нежить ее и холить, постараюсь стереть из ее памяти ужасные воспоминания.

— Вам придется сообщить ей о смерти Талы. Каким это будет для нее ударом! А как вы собираетесь организовать свою жизнь в Валь-Жальбере? Дом у вашей матери, конечно, большой, но ведь речь идет о двух девочках.

— Я кое-что придумала. К тому же мама вряд ли долго выдержит Киону.

Заинтригованный, Овид снова обернулся.

— Почему?

— О! Вам я могу доверить секрет, который со дня на день все равно станет всем известен. Киона — не только сводная сестра моего мужа, но и моя тоже. Она родилась в результате короткой связи моего отца с Талой. Это не было адюльтером, нет! История нашей семьи такая сложная, Овид! Расскажу вам ее вкратце. Мои родители не виделись семнадцать лет с тех пор, как оставили меня на крыльце монастырской школы Валь-Жальбера. Сначала я нашла маму, которая потеряла память и все это время была замужем за богатым промышленником из Монреаля — оттуда ее нынешнее состояние. Затем, когда она собиралась выйти замуж за музыканта Ханса Цале, появился мой отец, считавшийся погибшим. Однажды вечером он нашел нас, но не подошел, скрывшись в ночи, так как болел туберкулезом и считал себя обреченным. Он не хотел мешать счастью своей бывшей жены. С Талой он встретился как раз в ту пору, когда в отчаянии скитался по лесам. Она позаботилась о нем, утешила его и даже вылечила. Мне кажется, она страстно его любила, но пожертвовала собой, отправив к своей сопернице Лоре, моей матери. Теперь вы знаете все. Когда Киона родилась, Тала представила нам ее сиротой, которую взяла к себе.

— Да эта история достойна романа. А ваш отец? Он знает?

— Разумеется! Однако его отцовский инстинкт проявился очень поздно, около двух лет назад. Он пообещал моей матери хранить все это в секрете, оставаясь крестным Кионы. Но мне уже надоела вся эта ложь. Я хочу крикнуть на весь мир, что эта необыкновенная девочка — моя сестра.

Горло Эрмины сдавило, и она замолчала. Ошеломленный, Овид принялся насвистывать мотив «Паломы». Киона сделала вид, что еще спит. Судьба или случай распорядились так, что она очнулась в начале рассказа молодой женщины. За несколько секунд девочка поняла, что спасена, что ее голова лежит на коленях Мины и что сейчас она узнает, кто ее отец. Бесконечное удивление перевернуло все ее мысли. «Жослин! А я даже не догадывалась. Интересно почему? Жослин Шарден! Вот почему он так часто меня обнимал прошлым летом и дарил столько подарков! И поэтому меня ненавидит Лора. А Луи мой брат! Мой сводный брат, как Мина».

Еще очень слабая, она принялась представлять лицо Жослина, его голос, походку, движения, но ей пока не удавалось испытать радость.

«Если бы он действительно меня любил, то сказал бы мне, что я его дочь… Но я все же рада, что теперь у меня есть отец».

Пока она думала об этом, снова послышался голос учителя, который задал другой вопрос укоризненным тоном:

— Почему ваша семья это скрывает?

— Так решила мама. Она считает, что детям не нужно знать правду. Моя мать — сложная натура. Иногда она бывает жесткой и эгоистичной, но способна и на огромную щедрость и искреннее самопожертвование. Увы! Со временем ее характер лучше не становится. Она упрямится, как только речь заходит о Кионе. Делать нечего, она все простила моему отцу, но при одном условии: малышка никогда не должна узнать о своем происхождении.

Слово «происхождение» показалось Кионе неприятным. Она предпочла сконцентрироваться на образе Делсена. «Надеюсь, он уже далеко и сможет продолжать жить в лесу. Делсен…»

Она вновь погрузилась в благодатную дрему. Сон, который был ей так дорог и благодаря которому она подтолкнула Делсена к побегу, не заставил себя ждать. Они вдвоем купались в небольшом озере, окруженном елями. Они смеялись и брызгали друг в друга прохладной водой. Это происходило в будущем, через несколько лет, когда они уже были взрослыми или почти взрослыми. И они бросались друг к другу, чтобы обменяться поцелуем. Этого видения Кионе хватило, чтобы осознать всю важность юного индейца в ее будущей жизни.

Эрмина, с тревогой разглядывающая девочку, увидела, как та улыбнулась во сне. Этот явный признак внутреннего спокойствия обнадежил ее. Она даже не догадывалась, что девочка слышала большую часть ее рассказа.

— Овид, — тихо сказала она. — Киона улыбнулась. Бедная малышка! Возможно, я глупая, но меня так удручает, что ее обрили наголо! У нее были потрясающие волосы. Золотисто-рыжий водопад.

— Они отрастут, — ответил учитель. — Это меньшее зло в сравнении с остальным.

— Да, я же вам говорила, что я глупая.

— Вы храбрая женщина, верная своим обязательствам. Когда я увидел вашу стычку с этим братом Марселленом, всем своим видом источающим порок, я еле сдержался, чтобы не ударить его.

— Могли бы и ударить. Я уверена, что он принимал участие в истязании детей.

— В таком случае я вас разочаровал, — пошутил он с легкой горечью.

— О нет, Овид, я никогда не забуду, до какой степени вы поддерживали меня в этом испытании. Ваше дружеское участие давало мне необходимую энергию, ведь я не чувствовала себя одинокой. Вы были рядом.

Безотчетно она вложила в эти последние слова нежные нотки. По телу Овида пробежала дрожь. «Спокойно, дружище, — внутренне приструнил он себя. — Она испытывает к тебе только благодарность, ничего больше. И ты не должен пользоваться ситуацией».

Гостиница в Перибонке, тот же день

Эрмина оставила фельдшерицу наедине с Кионой в лучшей комнате гостиницы Перибонки. Это была крепкая дама лет сорока, очень приятная на вид. Она пообещала осмотреть ребенка как можно деликатнее.

Сходя с ума от тревоги, молодая женщина нервно расхаживала по коридору. Маленькое окно выходило на набережную. Она подошла к нему и сразу увидела Овида и Акали. Учитель держал за руку девочку. Они оба следили за чайками, парящими над водой.

«Только что, — подумала Эрмина, — Овид сказал мне, что я поставила себя вне закона, похитив Акали. С Кионой я могу оправдаться, предоставить документы, но эту девочку я увезла с собой, не имея на то права. Ну и что! Никогда она не вернется в этот ад. Там правят безумцы, и я не хочу, чтобы ей причинили боль. Тошан был бы со мной согласен».

Эрмина поймала себя на мысли, что впервые за два последних дня вспомнила о своем муже. «Прости меня, любимый! У меня просто не было времени: меня затянул водоворот событий и эмоций. Эти странствия на лошади, две ночи, проведенные у костра, изменили меня, я была не совсем твоей Миной, твоей маленькой женушкой-ракушкой».

Она встряхнула головой и пригладила свои растрепавшиеся волосы, словно хотела прогнать недавние воспоминания, вызывавшие в ней волнение. Овид Лафлер был в их центре. «Это нормально, что я испытываю к нему такие чувства. Он проявил себя настоящим другом, деятельным, смелым, надежным». Но она прекрасно понимала, что лжет самой себе.

Фельдшер вышла из комнаты и сделала ей знак. Эрмина бросилась к ней, сердце ее сжалось.

— Ну что?

— Не беспокойтесь, девочка не подвергалась сексуальному насилию, — заверила ее женщина, немного смущенная подобной темой. — Но у нее наверняка трещина в ребре. Она вскрикнула, когда я надавила на один из ее ушибов. Я наложила ей повязку. Не волнуйтесь, мадам, в ее возрасте кости быстро срастаются. В первые дни ей будет немного больно дышать. И нужно стараться избегать резких движений. Но, я думаю, она скоро поправится.

У Эрмины словно камень с души упал. Она рассказала женщине, откуда приехала девочка, и та преисполнилась сострадания. Дрожа от негодования, она воскликнула:

— Это просто возмутительно, что там творится! Я уверена, что эти братья и сестры — отбросы духовенства, их направляют на эти должности, чтобы избавиться от них, не думая о том, какой вред они могут причинить.

Эрмина была рада найти в ее лице союзницу. Ей вдруг захотелось обнять женщину прямо здесь, в темном коридоре: редко в последнее время ей встречались душевные люди.

— Спасибо, спасибо вам большое, что приехали так быстро! Я безумно переживала за свою сестру! То есть мою сводную сестру, но я люблю ее как родную дочь.

— Входите, ваша Киона вас ждет. Сейчас она пришла в сознание и хочет видеть вас. Какой у нее светлый взгляд! Янтарный! Он проник мне в самую душу, и она мне улыбнулась. Поразительная улыбка, прекраснее, чем рассвет над озером. Мне хотелось плакать и одновременно петь от счастья.

Услышав эти слова, Эрмина поняла, что бояться больше нечего. Киона была спасена.

Несколько минут спустя, попрощавшись и расплатившись с фельдшером, молодая женщина вошла в комнату. Киона с серьезным лицом сидела на кровати.

— Мина! — позвала она. — Моя Мина!

Эрмина подошла, не в силах сдержать слез, брызнувших из ее глаз. Она обняла девочку и прижала ее к своему сердцу.

— Моя любимая малышка, наконец-то ты со мной. Я больше не хочу никогда с тобой расставаться.

Киона уткнулась лицом в плечо Эрмины, обхватив ее шею тонкими руками.

— Я должна была остаться там. Поэтому и не просила тебя приезжать за мной, — призналась она, тоже заплакав. — Но ты правильно сделала, потому что я была недостаточно сильной, чтобы помочь другим детям. Они наказывали меня. Я их ненавижу, всех!

Рыдания сотрясали ее тело. Эрмина догадалась, что Киона дошла до предела своих сил, ощутила собственную беспомощность и теперь ей было стыдно за это.

— Милая моя, все закончилось, ты должна забыть об этом ужасе. Теперь ты будешь жить со мной, потому что…

Она не знала, как сказать ей о смерти Талы. Девочка слишком много страдала, чтобы вынести эту страшную новость.

— Я знаю, мама умерла, — вздохнула Киона. — Я ее видела, она горела. Именно так она хотела уйти: в большом огне.

Не решаясь ответить, Эрмина лишь крепче обняла свою сводную сестру. За эти два года они редко бывали вместе. Молодая женщина успела отвыкнуть от странных способностей Кионы.

— Толстая дама, самая злая, украла мое ожерелье с амулетами, — пожаловалась девочка. — И тогда, Мина, когда меня в первый раз заперли в карцере, я увидела столько отвратительных вещей!

— Ты можешь мне о них рассказать, и мы поговорим об этом.

— Нет, — отрезала Киона. — Не сейчас.

В дверь постучали, и в комнату вошел Овид в сопровождении Акали, которая держала в руках сверток.

— Взгляни-ка, кто здесь! — весело воскликнула Эрмина. — Наш очень хороший друг месье Лафлер и твоя подружка Акали. Благодаря ей я смогла тебя вытащить из пансиона. Она тебя спасла!

Изобразив удивление так же, как она делала вид, что спит в двуколке, Киона широко улыбнулась. Она знала, что Эрмина взяла с собой ее подругу, поскольку видела ту, приоткрыв глаза в дороге.

— Месье купил нам красивые платья, — сказала Акали. — И новые туфли, и платки на голову! Никто не увидит, что у тебя нет волос, Киона!

— О! Спасибо, месье, — вежливо ответила девочка, устремив на него свой лучезарный взгляд.

— Нужно благодарить Эрмину — это она дала деньги. Я просто выбрал платья на свой вкус. Надеюсь, они вам понравятся, барышни. А вот эти анисовые конфеты я купил на свои последние сбережения.

Веселый тон противоречил драматичности этого заявления. Киона тихо ответила:

— Вы очень добры, месье.

Акали взяла бумажный пакетик и робко затеребила его в руках. Эрмина разделила сладости между девочками, пригласив свою новую подопечную занять место на кровати.

— Сегодня вечером, — продолжил Овид, — у нас будет вкусный ужин. Официантка сообщила мне меню: суп с фасолью и капустой, жареная курица с картошкой.

— Нужно будет дать им небольшие порции, — посоветовала молодая женщина. — Они слишком долго голодали и могут почувствовать себя плохо.

Не сводя глаз с обеих девочек, с восхищенным видом пробующих сладости, они тихо переговаривались. Не озвучивая своих мыслей вслух, они знали, что в эту секунду испытывают одинаковую радость и волнение.

— Я пойду в комнату, которую вы мне великодушно предоставили, — наконец сказал Овид. — Мне очень хочется помыться и отдохнуть. И вы сможете примерить свои платья, не стесняясь меня.

— Хорошо, до скорой встречи! Мы закажем ужин сюда.

Эрмина была рада остаться наедине с Кионой и Акали, даже если общество учителя было ей очень приятно. Казалось, девочки забавляются от души, непринужденно смеясь и болтая. «Словно они не пережили всего этого ужаса и мерзости. Возможно, они специально стараются об этом не думать, поскольку чувствуют себя вне опасности».

Это было именно так. Касаясь пальцем цветастой ткани своего платья, Киона то и дело вспоминала огромный пенис брата Марселлена и всякий раз испытывала тошноту. Чтобы оттолкнуть от себя ненавистное видение, она повторяла, что теперь у нее есть отец, Жослин. Хотя он ей совсем не нравился. Она считала его слишком старым и зачастую суровым.

Акали, которая была старше ее на четыре года, откровенно наслаждалась своей свободой. Ей было так страшно, так плохо в пансионе! Ее заставляли делать такие отвратительные вещи, что простой факт ее присутствия здесь, вдали от пансиона, возле красивой светловолосой дамы и Кионы, вызывал у нее эйфорию. Ей казалось, что в течение нескольких месяцев она была мертва, а сейчас неожиданно воскресла.

— Тебе очень идет этот платок, — сказала Эрмина, повязав его на бритой голове Кионы. — Хочешь взглянуть на себя в зеркало в шкафу?

— Нет, Мина! Я хочу, чтобы у меня были волосы, — жалобно сказала она и заплакала.

— Они быстро отрастут. Ты заметила, что у Акали волосы уже прикрывают уши и скоро она сможет заплетать косы? Я понимаю твою печаль, твое огромное горе. Ты потеряла маму, и эти люди из пансиона мучили тебя. Но только вдумайся! Тошан остриг себе волосы, чтобы отправиться на войну, а у него они всегда были длинными. Ты просто говори себе, что тоже вела войну против главной монахини и тебе пришлось пожертвовать своими прекрасными волосами, чтобы победить.

Эта небольшая речь, кажется, успокоила Киону. Эрмина баюкала ее на коленях, закрыв глаза, чтобы не видеть синяков на ее щеках.

Сидевшая на стуле Акали наконец решилась все рассказать. Рассеянно глядя перед собой, она детскими словами поведала подробности своего личного ада, иногда упоминая о том, что приходится переживать другим пансионерам — девочкам и мальчикам. С особым энтузиазмом она рассказала о том, как Киона помогла ей избежать извращенных происков главной монахини, посоветовав произнести слова из Евангелия и многократно перекреститься. Закончила она свое повествование рассказом о страданиях Тобы, семилетнего сироты.

— Он любимчик братьев, — смущенно добавила она.

Эрмина побледнела, во рту у нее пересохло, она не могла вымолвить ни слова. Ей на самом деле казалось, что она теряет веру в Бога, в церковь и ее святых. Все, что она узнала от сестер Бон-Консея о католической религии, теперь казалось ей бессмысленным. А ведь кроткая Мадлен, изнасилованная в восемь лет жандармом, стала глубоко верующим человеком.

— Мне так жаль! Я бы очень хотела увезти и Тобу тоже, — наконец произнесла она. — Обещаю тебе, Акали, сделать все возможное и невозможное, чтобы ситуация изменилась и чтобы эти монахи были наказаны. Овид думает так же.

— Этот месье ваш муж? — спросила Акали.

— Не говори глупости! — возмутилась Киона. — Мина замужем за моим братом Тошаном. Он сейчас воюет в Европе.

Эрмина покраснела. Она встала несколько поспешно и начала рыться в своей дорожной сумке.

— Мне нужно позвонить в Валь-Жальбер. А вы укладывайтесь вдвоем в кровать и читайте эти журналы. Я специально привезла их для тебя, Киона. Они вымокли из-за дождя, но в них есть красивые рисунки и захватывающие истории. Мама выписала их для моих дочек Мари и Лоранс, то есть Нутты и Нади.

Она протянула им четыре номера известного французского журнала «Лизетт»[36]. Эрмине очень нравилось это издание, и она была рада предложить девочкам мир доброты и невинности, где взрослые не мучают детей.

— Я скоро вернусь, и мы поужинаем здесь, в этой уютной комнате.

Эрмине хотелось бы обладать волшебной палочкой, чтобы стереть из памяти этих двух малышек все, что им пришлось пережить. От терзавшего ее отвращения нервы были на пределе. Направляясь к телефонной кабинке через холл гостиницы, она бросала подозрительные взгляды на сидевших за столиками людей, словно после того, как узнала правду о некоторых духовных лицах, угроза могла исходить от кого угодно. Овид пил чай, облокотившись на стойку бара. Он увидел, как она быстрым шагом прошла мимо в ореоле своих роскошных светлых волос, в тонком свитере, обтягивающем грудь.

— Черт! — выругался какой-то мужчина. — Вот это красотка!

Учитель вздохнул. С каждым часом он влюблялся в Эрмину все больше. Смирившись со своим страданием, он поджидал возвращения молодой женщины. Она вернулась довольно быстро. Щеки ее раскраснелись, чувственные губы приоткрылись, обнажив перламутровые зубы. Она без колебаний подошла к нему и коснулась рукой его руки.

— Дело сделано, — сказала она. — Я предупредила мать. Она передаст новость отцу, он еще в больнице. И я организовала наш приезд.

— Могу я узнать подробности? — шутливо спросил он с обезоруживающей улыбкой.

Она заметила, что он побрился и надел свежую рубашку. Даже его бледность казалась ей привлекательной. Овид не отличался особой красотой, но взгляд его зеленых глаз излучал такое обаяние, что у нее закружилась голова.

— Я расскажу вам о своих планах завтра на корабле.

— Я не поплыву на корабле, Эрмина. Мне предстоит неприятная задача доставить двуколку к воротам пансиона и вернуться домой верхом; я также должен привести вашего Шинука.

— И о чем я только думаю! Овид, если бы вы знали, что я только что услышала! Киона еще молчит, но Акали уже нужно было выговориться. Я чувствую себя совершенно уничтоженной и даже хуже. Повторить вам эти мерзости я не смогу.

— Дорогая Эрмина, я вижу, вы потрясены. Идите скорее к девочкам.

В полном смятении она покорно пошла, раздираемая желанием приглядеть за Кионой и Акали и настойчивой потребностью остаться с молодым учителем. «Господи, что со мной творится? — всполошилась она, остановившись посреди лестницы. — Я думаю только о том, чтобы оказаться в объятиях Овида, почувствовать его рядом С собой. Но ведь я люблю Тошана, своего мужа! Зачем он уехал?! Я уже ничего не понимаю!»

Прежде чем войти в комнату, она прислонилась к стене в коридоре. «Всего за несколько дней мой привычный мир перевернулся. Вернувшись в Роберваль, я узнала о смерти Талы, и папа умолял меня разыскать Киону. У меня не было времени ни оплакать свою свекровь, ни толком побыть с детьми. Эти три месяца в Квебеке с Шарлоттой и Мадлен прошли одновременно и быстро, и медленно. Я репетировала, пела, ужинала и ложилась спать. Когда я пыталась представить Тошана на корабле или в Европе, я видела его только со спины, похожего на других солдат. И он так мало мне пишет! Но разве это достаточный повод для того, чтобы потерять голову от обаяния и доброты первого встречного? Нет, Овид не первый встречный. Он образован и умен, увлекается литературой. И потом, вот уже несколько лет он посвящает себя индейским детям, ездит по резервациям, чтобы обучить их грамоте и математике. И он так же, как и я, полон решимости бороться, чтобы добиться скорейшего закрытия этих ужасных пансионов».

Она вздохнула, одновременно счастливая и удрученная. Овид был наделен массой достоинств, но, признавая их, она все же корила себя за излишний интерес к нему.

«Я не могу с собой справиться. Это сильнее меня. Я постоянно думаю о нем… Но этого нельзя делать!» Она вспомнила их первую встречу три года назад. Уже тогда она подумала, что, возможно, была бы счастливее с таким мужчиной, как он. И сегодня потрясенно думала то же самое. «Нет, нет, я возьму себя в руки. Это какой-то бред. Я слишком устала, чтобы мыслить здраво».

Немного успокоившись, Эрмина открыла дверь. Киона и Акали спокойно читали, забравшись под теплое одеяло.

— Я не надолго вас оставила? — спросила она.

— О нет, Мина! — ответила Киона. — Мне так нравится «Лизетт»! Ты позвонила в Валь-Жальбер? Скажи, с кем ты разговаривала? Со своим отцом или матерью?

— Я сообщила хорошую новость всей семье: ты цела и невредима.

— А ты сказала им, что Акали едет с нами? — встревожилась Киона. — Лора вряд ли будет рада. Мина, я не хочу жить у твоей матери.

С лукавым выражением лица молодая женщина присела на край кровати.

— Завтра вечером у нас троих будет свой дом.

— Это тот, который в Робервале? Он мне не нравится, Мина.

— В любом случае я больше не сдаю его семейству Дуне[37]. Там теперь живет очень серьезная супружеская пара. Я попросила Шарлотту предоставить в наше распоряжение свой дом в Валь-Жальбере, в котором она сделала ремонт еще в начале войны.

Акали внимательно слушала, ошеломленная всеми этими именами. Она немного опасалась знакомства с таким количеством людей.

— А кто такая Шарлотта? — осмелилась спросить девочка.

— Одна красивая темноволосая девушка, которую мы с мамой взяли к себе, когда она была твоего возраста. Она тогда почти не видела, но операция помогла вернуть ей зрение. Для меня она как сестра.

— У тебя так много сестер и подруг…

— Этот дом Шарлотта обустраивала, собираясь жить там вместе со своим будущим мужем Симоном, но свадьба не состоялась. Никто там не живет, и это очень прискорбно. Там мы и поселимся, когда приедем. В доме четыре комнаты на втором этаже. Мадлен с Шарлоттой приготовят их к нашему приезду.

Эрмина еще раз порадовалась, что ей пришла в голову эта идея, поскольку Киона тут же успокоилась. Даже похудевшая, с синяками на щеках, девочка казалась необычайно красивой в платке, подчеркивающем ее совершенные черты лица и открывающем лоб. Ее золотистые глаза казались еще больше.

— Я буду читать дальше, Мина, — важно сказала она.

Молодая женщина только сейчас поняла, до какой степени девочка была грустной. Она пообещала себе баловать ее, научить вновь быть счастливой.

Ужин, на который был приглашен Овид, прошел в довольно веселой атмосфере. Стараясь развлечь детей, учитель нашел интересную тему для разговора. Он перечислил всех диких животных этих мест, по очереди расспрашивая Акали и Киону.

— Видели ли вы волков?

— О да, месье, и не раз! — заверила его одна девочка.

— А медведей?

— Тоже. Они бродят по ночам в полнолуние, — воскликнула другая.

Список продолжили рыси и лоси. Эрмина рассказала, как однажды в рождественский вечер волки вплотную подошли к дому ее матери в Валь-Жальбере.

— Мы возвращались из церкви, где я пела, и пригласили к себе аббата Деганьона и наших соседей Маруа. Когда мы подошли к крыльцу, Мирей, наша экономка, испуганно вскрикнула. Она показала пальцем на двух крупных волков с густой серой шерстью клоками, которые стояли шагах в тридцати от нас, в темноте. Жозеф Маруа поднял свою палку и начал ею размахивать, громко крича. Волки убежали, но все очень испугались. А когда ты была еще младенцем, Киона, мне довелось встретиться с большим черным медведем, воровавшим у нас продукты на берегу Перибонки.

— Правда? — удивилась Киона. — И что же ты сделала?

— Я — ничего. Медведь, старый самец, встал на задние лапы и поднял свою черную морду, испачканную в муке. Наш славный пес Дюк угрожающе зарычал на него. Я была напугана, но знаете, кто прогнал непрошеного гостя?

— Нет, скажи, — попросила Киона.

— Пронзительные крики Мари-Нутты, которая требовала свою порцию молока! Мадлен пыталась ее накормить, чтобы она замолчала, но этой голодной малютке было всего несколько месяцев, и она визжала от нетерпения. Черному медведю явно не понравились звуки такой высоты.

Обе девочки рассмеялись. Овид тоже выглядел довольным, так как он был рад узнать чуть больше о жизни Эрмины.

Акали ела с аппетитом, восхищенная всеми этими историями, приоткрывающими перед ней другой мир, полный красок и предстоящих сюрпризов, куда ее совсем недавно пригласили войти. Она никак не могла поверить, что с ней случилось такое чудо. Всю свою жизнь маленькая индианка будет вспоминать об этом ужине в гостинице Перибонки, где она лакомилась жареной курицей и блинами с кленовым сиропом, больше не опасаясь своих палачей.

Овид заказал себе пива. Эрмина тоже выпила несколько глотков.

— Благородные дамы не пьют алкоголь, — пошутил учитель.

Но он с удовольствием слушал ее тихий, мелодичный смех, смягченный присутствием девочек.

— Думаю, самое время ложиться спать, — сказал он после десерта. — Желаю вам доброй ночи, барышни, мадам!

Он склонился в реверансе и вышел.

— Какой он все-таки забавный, этот месье! — зевая, сказала Акали.

— Как бы я хотела иметь такого отца, как он! — вздохнула Киона, бросив печальный взгляд на Эрмину.

Молодая женщина, казалось, не обратила на это внимания. Она помогла девочкам раздеться, уложила их в кровать и закутала в одеяло. Затем погасила люстру, оставив гореть лампу на ночном столике.

— Сладкого вам сна, милые мои. Я буду спать рядом с вами, на этой раскладушке. Завтра мы сядем на корабль. Он отплывает от пристани в полдень. У нас еще будет время прогуляться по городку.

Она нежно поцеловала детей. Ей было неизмеримо приятно видеть их здесь, под своей защитой, вдали от того ада на земле, которым являлся пансион. Девочки уснули очень быстро. Эрмина подошла к окну. Ночное небо было ясным, с редкими вкраплениями звезд. Лунный серп отражался в темных водах реки Перибонки, по которой пробегала рябь. Пришвартованные лодки покачивались на волнах.

«Мой край, мой любимый край, — подумала она. — Сколько лет я любуюсь этими озерами, горами, а за ними Роберваль, Валь-Жальбер».

По набережной шел мужчина. Это был Овид. Он поднял голову и заметил ее у окна. Она отпрянула, потом, посчитав свой поступок глупым, вернулась назад, чтобы помахать ему рукой. Но учителя уже не было.

«Видимо, он вышел прогуляться, а теперь вернулся в гостиницу».

Она услышала звук шагов на лестнице. Сердце ее забилось сильнее, и, подчиняясь скорее какому-то импульсу, а не рассудку, она тихо подошла к двери комнаты и выскользнула в коридор. Овид с ключом в руке стоял возле другой двери примерно в трех метрах от нее.

— Я хотела пожелать вам доброй ночи, — сказала она, приближаясь. — Погода наладилась, дождя нет.

— Я привык прогуливаться перед сном. Мне нравится это место, берег реки, аромат ветра, плеск воды у пирса.

Она сделала еще два шага и оказалась в опасной близости от мужчины. Его лицо было таким же грустным и серьезным, как у Кионы.

— Эрмина, вы измучены, ложитесь спать. Я сделаю то же самое в чересчур широкой для меня одного кровати.

— Я совсем не устала, — тихо возразила она. — Овид, я вас еще толком не отблагодарила. Без вас Киона могла умереть, и я оплакивала бы ее всю оставшуюся жизнь.

Она вглядывалась в лицо Лафлера, взволнованная его бледными губами, тонким носом, изгибом бровей… Светло-русая прядь закрывала его высокий лоб. Инстинктивным движением она отодвинула ее. Тело Эрмины дрожало от желания этого мужчины, а рассудок превратился в пустыню, где больше не было ни Тошана, ни Лоры и Жослина, ни ее детей — никого. Ей казалось, что она осталась одна, но не одинокая, а независимая впервые за всю свою жизнь и свободная, абсолютно свободная, на краю света, где не нужно ни перед кем отчитываться.

— Овид, — прошептала она. — Я не могу…

— Что вы не можете? — настороженно спросил он.

— Уйти от вас здесь, сейчас.

— Это будет более благоразумно. Сюда может подняться какой-нибудь постоялец и застать нас здесь, посреди коридора.

— Тогда давайте войдем в вашу комнату, только на одну секунду, прошу вас, — взмолилась она, положив руки ему на плечи. — Мне нужно с вами поговорить.

Он отрицательно покачал головой и попытался ее оттолкнуть. Однако это стоило ему нечеловеческих усилий. Эрмина была неотразима со своими опьяняюще-ясными глазами, розовым ртом, растрепанными волосами, мягкими, блестящими, белокурыми. Он старался не думать о ее теле, на секунду прижавшемуся к нему, о ее груди, животе, об источнике наслаждения между бедрами. Еще немного, и он не сможет справиться со своей страстью, порывы которой сдерживал уже три дня.

— Пожалейте меня, Эрмина, перестаньте подвергать такой пытке, — простонал он. — Вы прекрасно знаете, что мы не должны этого делать! Нам нельзя входить в мою комнату. Я не святой, а вы мне слишком нравитесь.

Потеряв голову от этих недвусмысленных слов, от того, как он отпрянул назад, она бросилась ему на шею и прижалась щекой к его щеке, затем, более дерзкая, чем он, поцеловала. Его губы были теплыми и нежными. Ему оставалось лишь ответить на этот поцелуй со сдержанной страстью, тем не менее ощутимой. Молодая женщина, закрыв глаза, почувствовала, как ее наполняет желание. Жаркие волны, похожие на электрические разряды, пробегали по всему ее телу.

— Эрмина, прошу вас, давайте остановимся, — сказал он, снова пытаясь отстраниться. — Я мог бы завести вас в эту комнату и был бы счастливейшим из мужчин, обладая вами пусть даже только одну ночь. Возможно, вы получили бы удовольствие, но завтра… Зная вас, я уверен, что завтра утром вы пожалеете о своем временном помешательстве. Хуже того: если это произойдет, я запрещу себе с вами видеться. А на это я не могу пойти. Я предпочитаю остаться вашим другом и иметь право и удовольствие видеть вас, ужинать с вами, вести рядом с вами борьбу, на которую мы решились.

Овид сумел подобрать нужные слова. Она согласилась, что, если они пойдут на поводу своего желания, на следующий день их замучает совесть и, по обоюдному согласию, они перестанут видеться. Тем не менее он снова прижал ее к себе, положив ладони на ее округлые бедра. Эрмина вздрогнула всем телом от почти животного счастья. Но пальцы молодого учителя уже медленно поднялись по ее спине, чтобы погрузиться в шелковистые волосы. Наконец он погладил ее ладонью по лицу, как сделал бы слепой, желая навсегда запечатлеть в памяти любимые черты.

— Откройте свою дверь, — взмолилась она. — Кто-то поднимается по лестнице, я боюсь, что нас увидят вместе.

Он подчинился, охваченный таким сильным возбуждением, какого никогда еще не испытывал. Эрмина скользнула в комнату, где царил спасительный полумрак. Он вошел следом за ней. Они снова обнялись, пошатываясь, их губы слились в поцелуе. Ощущение одежды на теле было невыносимым, и она принялась расстегивать свой жилет. Ей не терпелось ощутить губы Овида на своей груди, животе, слегка округлившемся после нескольких беременностей.

— Теперь слишком поздно, я вас не отпущу, — выдохнул он голосом, изменившимся от возбуждения.

Она легла поперек кровати. Для вечера она надела юбку и чулки, с облегчением расставшись со своими промокшими от дождя брюками. Молодой человек упал на колени и потерся лицом о ее бедра, опьяненный тонким женским ароматом. Она с трудом сдержала крик, но выгнулась еще больше, задыхаясь, просто умирая от желания.

— Вы красивы, вы так красивы, — тихо произнес он, выпрямляясь, чтобы полюбоваться ее грудью с сосками цвета клубники. — Как я мечтал о вас!

Он подкрепил это признание нежным, долгим поцелуем. Эрмина открывала его для себя кончиками пальцев. Его стройный торс покрывали мягкие курчавые волосы, кожа была шелковистой.

— Я тоже, — прошептала она, дрожа всем телом.

Овид не торопился входить в нее, щедро осыпая ласками. Она себя уже не контролировала, извиваясь под ним, горячая и ослабевшая. Ее дыхание стало прерывистым.

— Сейчас, да, сейчас! Сейчас! — взмолилась она.

В эту секунду тишину разорвал пронзительный крик. Он раздался совсем близко. Учитель встал, моментально отрезвленный. Молодая женщина последовала за ним. Крик повторился.

— Это кто-то из девочек, — пробормотала она. — Боже мой, а меня нет рядом!

Она быстро оделась и бросилась в коридор с растрепанными волосами. Акали кричала во сне, размахивая руками.

— Нет, нет, я не хочу, пожалуйста! — испуганно повторяла она.

Эрмина скользнула под одеяло. Она наклонилась к девочке и погладила ей лоб.

— Мама? — позвала Акали, щуря глаза.

— Нет, это я, Мина. Тебе нечего бояться, я с тобой.

Тут же успокоившись, маленькая индианка прижалась к ней, еще вздрагивая от рыданий. В эту секунду проснулась ничего не понимающая Киона.

— Акали приснился кошмар. Спи, моя дорогая! Все хорошо. Мы в гостинице Перибонки, ты помнишь?

— Да, я знаю, — ответила Киона. — А где ты была?

— Здесь, на раскладушке возле шкафа, — солгала Эрмина. — Но теперь я буду спать между вами. Подвигайся ко мне.

Сонная Киона послушно прижалась к ней, уткнувшись в подушку. Акали уже успокоилась. Эрмина повторяла:

— Все закончилось, никто не причинит тебе зла, я с тобой.

Сердце ее бешено колотилось, было трудно дышать. Она резко вернулась в реальность, туда, где нельзя бросаться в объятия другого мужчины, стремиться к удовольствию, слушать свои чувства. Она взволнованно подумала об Овиде, который, должно быть, сожалел об инциденте. «Возможно, он будет меня ждать, — сказала она себе. — Нет, он прекрасно знает, что я не вернусь. И раз мы не сделали ничего плохого, я его еще увижу».

Это значило продолжать идти по опасному пути, но Эрмина на это решилась. Она будет играть с огнем, поскольку Овид того стоит.

«Он борется с несправедливостью, защищая невинные души, и я им восхищаюсь. Это не запрещено — восхищаться такими людьми!» Но в глубине души она испытала облегчение. Ее место сегодняшней ночью было здесь, в этой кровати, между Кионой и Акали.

Глава 8

Овид Лафлер

На озере Сен-Жан, вторник, 29 сентября 1942 года

Эрмина сидела на скамье, Киона рядом с ней. Белый корабль, везущий их в Роберваль, быстро скользил по синей воде широкого озера Сен-Жан. В этот день на борту было очень мало пассажиров, и, поскольку девочка в основном молчала, Эрмина смогла полностью погрузиться в свои мысли. Акали, опьяненная обретенной свободой, гуляла по палубе, пообещав быть осторожной.

Исполняя фигуры высшего пилотажа, за судном следовали чайки, и их распахнутые крылья четко вырисовывались на фоне неба.

«Овид выглядел очень грустным, когда мы с ним прощались. Простое рукопожатие и ничего больше, тогда как накануне я, полуобнаженная, наслаждалась его поцелуями. Как я могла до такого дойти? Ни один мужчина, кроме Тошана, не касался моей груди, не целовал мой живот. Боже мой! Похоже, вчера я совершенно потеряла голову! Видимо, во всем виновато пережитое волнение. За несколько часов я испытала столько потрясений, особенно когда обнаружила Киону в ужасающем состоянии и попыталась вытащить ее вместе с Акали из этого пансиона… И этот кошмар, который я услышала от бедной девочки. Перед Овидом, живым воплощением доброты, преданности, храбрости, нежности, я позволила растаять своему сердцу… и телу. И мне даже не стыдно. Это было так приятно, так восхитительно!»

Она подумала о Бетти Маруа, своей второй матери, трагически скончавшейся при родах три года назад. Эта серьезная, набожная женщина, прекрасная хозяйка, полностью преданная своей семье, совершила грех прелюбодеяния с неким Полем Трамбле — настоящим бандитом без чести и совести. «Бедная Бетти! Когда она мне в этом призналась, я сурово ее осудила. Несчастная пыталась оправдаться, она говорила мне о неконтролируемом влечении к этому грязному типу, а я, оскорбленная до глубины души, не хотела ее слушать! А ведь я ничем не лучше. У Бетти были на то свои причины. Жозеф далеко не подарок. Он скуп, резок, ворчлив и любит выпить».

— Мина, о чем ты думаешь? — внезапно спросила Киона, беря ее за руку.

— О! Я просто смотрю на птиц и приглядываю за Акали. Но она послушная девочка, далеко не уходит.

— Ты хорошо сделала, Мина, что забрала ее тоже, — тихо сказала девочка. — Но ведь за остальными детьми никто не приедет!

— Я знаю, Киона, и это меня очень огорчает.

— Да, я знаю. Меня тоже, — вздохнула девочка.

Она замолчала и задумалась. Эрмина не решалась расспрашивать ее о том, что ей пришлось пережить. Ее женская интуиция и чувствительность подсказывали, что Киона еще не была готова к разговору. Однако одна деталь ее заинтриговала, и она спросила непринужденным тоном:

— Ты посоветовала Акали, если к ней снова начнет приставать главная монахиня, процитировать ей слова Иисуса и перекреститься. Как ты до этого додумалась?

— Кто-то сказал мне это в моей голове. А Мадлен мне часто читала Евангелие зимними вечерами.

— Но ты тогда была совсем маленькой, — удивилась Эрмина. — А в последние два года Мадлен проводила с тобой мало времени.

— Ладно, я солгала, — сдалась Киона. — Я сама прочла историю Иисуса. Стащила книгу в школе Роберваля. Я несколько раз ее перечитывала тайком от мамы. Я люблю Иисуса. Думаю, что это он мне помог в пансионе. Ему просто пришлось это сделать, Мина, потому что сестрам и братьям было плевать на него и его слова. Они вовсе не священнослужители, а настоящие демоны!

Эти необычные слова взволновали молодую женщину. Ничто не могло быть простым и заурядным с Кионой, которая была слишком юна для того, чтобы контролировать свои видения и развитый не по годам интеллект. Девочка говорила об ужасных вещах с невозмутимым видом, что вызывало у окружающих дискомфорт.

— Демоны существуют, Мина, — добавила она. — Мой дед-шаман рассказывал мне об этом. Но Иисус может их оттолкнуть.

— Конечно, моя дорогая, — согласилась Эрмина, прижимая ее к себе.

Они замолчали, наслаждаясь этим моментом нежности. Прибежала Акали.

— Мадам, я видела, как рыба выпрыгнула из воды! Пойдем погуляем вместе, Киона. Волны такие красивые!

— Нет, мне не хочется. Лучше я останусь с Миной.

По щекам девочки потекли крупные слезы. Она вытерла их дрожащей рукой. Теперь, когда опасность миновала, ее душу заполнила печаль.

— Мама умерла, — жалобно сказала она. — Я бы так хотела ее увидеть!

От этого душераздирающего признания сердце Эрмины сжалось. Глядя на маленькое страдающее личико, она тут же забыла о собственных сомнениях, сожалениях и угрызениях совести.

— Моя любимая девочка, иди ко мне! Плачь, ты имеешь право плакать. Ты потеряла свою маму, мне очень жаль. Мне тоже тяжело, ведь я так любила Талу!

Акали, наблюдавшей за этой сценой, стало стыдно за свою радость. Она села на скамейку и сложила руки на коленях.

— Ты была такой храброй, милая! — продолжила молодая женщина. — Тебя отобрали у матери и заперли в ужасном месте, а ты думала о том, как помочь другим детям. Ты никогда не забудешь свою маму, тебе долго будет ее не хватать, но я останусь с тобой, я тебя больше не покину. Скоро ты встретишься с Мукки, близняшками и Луи! Они сделают все, чтобы утешить тебя. Мы твоя семья, Киона.

Закрыв глаза, прижавшись к груди Эрмины, девочка беззвучно плакала. Она решила не отвечать, не рассказывать о том, что знала, что предвидела. «Ты все же покинешь меня, Мина. И тот, кто оказался моим отцом, Жослин, будет страдать из-за меня. И Луи тоже. Как бы мне хотелось прямо сейчас стать взрослой, чтобы найти Делсена и купаться с ним в том озере в лучах солнца! Только тогда я буду счастлива, но не раньше».

Валь-Жальбер, тот же день

Черный автомобиль Шарденов, сверкающий чистотой, с отполированными до блеска хромированными деталями, медленно ехал по улице Сен-Жорж. Лора отправила своего соседа и друга Жозефа Маруа в Роберваль, чтобы привезти домой Эрмину и девочек. Акали, никогда раньше не ездившая на машине, сидела, прилипнув носом к стеклу. Ей не терпелось увидеть дом, где она будет жить с Кионой и другими детьми.

«Мама прислала Жозефа, — подумала молодая женщина, растроганно созерцая свой любимый городок. — Могла бы и сама нас встретить. А папа? Я не сочла нужным навестить его в больнице. Боюсь, он испытает шок, увидев Киону в таком состоянии».

Обычно молчаливый, Жозеф разговаривал всю дорогу, в основном расхваливая замечательную идею Лоры открыть частную школу для детей.

— Мадемуазель Андреа — квалифицированный преподаватель, — восторгался он. — Железная рука в бархатной перчатке, как говорят французы. Мари сильно продвинулась с тех пор, как ходит на ее уроки. Но сегодня детям дали выходной, чтобы они тоже могли вас встретить.

Эрмина объяснила Акали, кто такая Мари.

— Месье рассказывает про свою дочку. У нее такое же имя, как у одной из моих близняшек. Поэтому моя Мари решила называться Мари-Нуттой. А потом и просто Нуттой.

Машина проехала мимо монастырской школы, величественное строение которой прекрасно вписывалось в окружающий пейзаж. Погода стояла ясная, пурпурное солнце, предвещавшее бабье лето, озаряло холмы, поросшие елями и кленами. Решающий момент приближался.

— Мы сейчас зайдем к моим родителям, — сказала Эрмина Акали. — А потом отправимся к нам домой. Киона, ты хорошо себя чувствуешь?

Ее сестренка сидела бледная, с мрачным взглядом и поджатыми губами. Она молча кивнула.

— Держись, моя девочка, — подбодрила ее Эрмина. — Ты знаешь, что у нас теперь есть пони? Ты сможешь ездить на нем верхом.

Эта новость, похоже, воодушевила Киону. Она улыбнулась.


Лора поджидала прибытия автомобиля. Стоя у окна, выходящего во двор, она готовилась как можно приветливее принять Эрмину и обеих девочек. В доме каждый получил конкретные указания. Детям она порекомендовала не показывать свое удивление при виде Кионы.

— У нее бритая голова, на лице синяки, треснуло ребро. С ней нужно быть деликатнее. Я не хочу услышать ни одного слова, которое могло бы ее расстроить.

Мирей напекла оладий на полдник и заварила много чаю. Шарлотта и Мадлен должны были ждать в бывшей детской в компании мадемуазель Дамасс.

— Если их встретит слишком много народу, когда они войдут, — сказала Лора, — будет очень шумно, а я не хочу тревожить этих маленьких страдалиц.

Несмотря на свой вспыльчивый нрав, она обладала бесценными качествами, зачастую незаметными за ее капризами. Она не выносила, когда кто-либо посягал на невинные души. Поэтому женщина искренне жалела Киону. Антипатия, которую она испытывала к странной девочке, объяснялась лишь одним, по ее мнению, важным пунктом: ребенок родился от связи Талы и Жослина. Отчаянно ревнуя, она так и не смогла с этим смириться. Но теперь прекрасная индианка умерла, и все ее мысли были заняты здоровьем Жослина. Поэтому Лора сложила оружие.

— Ты просто ангел, дорогая, что вытащила меня из больницы, — раздался голос мужа за ее спиной.

— Это нормально, Жосс. В любом случае за тобой здесь лучше ухаживают. И Эрмина будет довольна, что ты здесь.

— Если только мое сердце выдержит шок от встречи с Кионой. Подумать только, ее били и держали в карцере!

Все больше нервничая, Лора покусывала ногти. Она с жалостью взглянула на своего мужа: он был так слаб…

— Держись, Жосс. Я люблю тебя и не хочу потерять. Везде война. Мы должны поддерживать мир хотя бы в нашем доме.

Услышав шум мотора, оба вздрогнули. Лора прижалась лицом к стеклу.

— Господи, вот они! Делаем, как договорились. Я выйду встречать их на крыльцо, одна.

Жослин согласно кивнул. Он все равно не мог сдвинуться с места от волнения, в горле стоял ком.

Эрмина вышла из машины первой. Она сразу же увидела под козырьком свою мать с копной светлых волос, в скромном платье из серой шерсти.

— Пойдемте, мои хорошие, — мягко сказала молодая женщина.

Она направилась к дому, держа девочек за руки. Жозеф Маруа не пошел за ними сразу, он закурил трубку.

— Добро пожаловать в Валь-Жальбер! — произнесла Лора с почти робкой улыбкой.

Мать Эрмины не смогла ничего добавить, охваченная безмерной жалостью. Она с трудом узнала Киону в этой маленькой изможденной девочке с бледной кожей, кровоподтеками на щеках. Под розовым платком угадывался бритый череп. Акали выглядела чуть лучше со своими черными, очень жесткими волосами, закрывающими затылок. Обе девочки были одеты в нарядные платья.

— Эрмина, дорогая, какой у тебя усталый вид! — наконец вымолвила она, обнимая дочь. — Входите! Здравствуй, Киона, здравствуй, Акали! Пойдемте в гостиную. Кое-кому не терпится вас увидеть.

Киона ничего не ответила. Ее сердце билось очень сильно. Она представляла Лору жестоким врагом, но ничего плохого от этой женщины не исходило. Акали еле слышно поздоровалась, ослепленная красотой дома, в который она попала.

— Папа, ты здесь? — удивилась Эрмина, увидев своего отца. — А я еще раздумывала, не стоит ли заехать к тебе в больницу.

Жослин поднялся с кресла. На нем были халат из шотландской шерсти и мягкие домашние туфли. Эрмине показалось, что он постарел на десять лет всего за неделю. Он взволнованно обнял ее.

— Спасибо, доченька, что привезла Киону, — тихо сказал он, показывая взглядом на девочку. — Бог мой! Бедная малышка! Ее просто не узнать.

Стараясь дышать ровнее, он повернулся к девочке и знаком попросил подойти.

— Здравствуй, моя милая, подойди, поцелуй своего крестного! — попросил он неуверенным голосом. — Я ждал тебя с таким нетерпением и очень тревожился за тебя. Теперь ты здесь, и мы все будем о тебе заботиться.

— Здравствуйте, месье, — ответила Киона, не сдвинувшись с места.

Она смотрела на него холодно и недоверчиво. Он был потрясен этим безжалостным взглядом. Если что-то и осталось прежним в Кионе, так это ее янтарные глаза, порой такие же загадочные, как у волков.

Удивленная сдержанностью своей подруги, Акали робко улыбнулась Жослину. В гостиную вошла Мирей с блюдом оладий в руках. Улыбчивая, румяная, она одним своим видом могла разрядить обстановку.

— Полдник накрыт, барышни, — сообщила она, подмигивая обеим девочкам. — Теперь, когда вы здесь, мы можем позвать детей, а то они уже потеряли последнее терпение. Не так ли, мадам?

— Так, Мирей, — мягко ответила Лора. — Я этим займусь.

Она направилась к коридору. Воспользовавшись паузой, Эрмина расцеловала экономку.

— Ах! Моя Мимина! — воскликнула та. — Ты выглядишь как побитая собака, вся бледная, с черными кругами под глазами. Но я поздравляю тебя, ты сделала все, что нужно. Ну что, мои хорошие, поцелуете старушку?

Киона всегда испытывала симпатию к Мирей. Она без колебаний подошла к ней и обняла под растерянным взглядом Жослина, который рассчитывал на такую же встречу. Акали переминалась с ноги на ногу, разглядывая безделушки, красивые гардины в цветочек, люстру с хрустальными подвесками, ковры, резную мебель. Топот, раздавшийся на лестнице, отвлек ее от восхищенного созерцания. Ее взору предстал темноволосый мальчик с золотистым цветом лица, крепкий и стройный, который радостно воскликнул:

— Мама! Киона!

За ним появились две девочки, очень похожие друг на друга, со светло-русыми волнистыми волосами и серо-голубыми глазами.

— Мукки, Нутта и Нади, то есть Лоранс, — произнесла Эрмина, обнимая своих троих детей и одновременно представляя их Акали.

Они расцеловали ее в обе щеки, затем в едином порыве устремились к Кионе. Вспомнив в последний момент о рекомендациях бабушки, Мукки тут же успокоился.

— Привет, я очень рад, что ты дома, — сказал он, лучезарно улыбаясь.

— Мы с Нуттой тоже, — добавила Лоранс. — Мы будем заботиться о тебе, Киона.

Добрая и преданная натура Лоранс проявлялась все очевиднее. А своенравная Нутта присмирела от сострадания, увидев Киону, которую считала своей сестрой.

— Теперь я буду тебя защищать, — заявила она. — Больше никто не посмеет тебя обидеть.

Появилась Лора, подтолкнув к девочке своего сына Луи. Дети посмотрели друг на друга и одновременно заплакали.

— Мой ангел, какая ты некрасивая, — удивленно и жалобно произнес он.

Для Луи с самой первой встречи Киона была ангелом, сотканным из золота и света. Ее сегодняшний вид так жестоко ранил его душу, что он не смог сдержать рыданий, бессильно опустив руки. Жослин, не в силах справиться с волнением, отвернулся.

— Ну-ка, перестаньте реветь! — воскликнула Мирей. — Вы что, хотите, чтобы мои оладьи стали солеными? Месье, садитесь за стол, я налью вам рюмочку бренди.

Эрмина приласкала Киону, и та улыбнулась Луи. В эту самую секунду Акали, глаза которой разбегались, заметила молодую женщину своего народа в сером платье с белым воротником, с волосами, заплетенными в две густые черные косы. Это была Мадлен. Они с Шарлоттой бесшумно спустились по лестнице и стояли у входа в гостиную.

— Ты Соканон? — осмелилась спросить Акали на языке монтанье.

— Да, ты угадала, — ласково ответила Мадлен. — Мне не терпелось с тобой познакомиться, Акали.

Обе испытывали странное чувство, словно встретились после долгой разлуки. При этом они были уверены, что никогда раньше не виделись. Счастливая Шарлотта бросилась к Эрмине.

— Браво! Я была уверена, что ты справишься со своей миссией! Сегодня вечером ты мне все расскажешь, обещаешь? А у тебя, Киона, очень красивое платье.

Девочка позволила себя поцеловать. Она любила Шарлотту. Среди этой суматохи никто не заметил отсутствия Андреа Дамасс. Стремясь доказать свое хорошее воспитание, та сочла уместным не присутствовать при этой встрече. От Лоры она узнала, что ее класс пополнится двумя новыми ученицами, и считала, что еще успеет быть представленной им. Поэтому она решила прогуляться во дворе, пока солнце не село.

Жозеф Маруа, куривший свою трубку, стоя у машины, увидел, как она идет в его сторону. Учительница поздоровалась с ним, склонив голову, так как считала этот жест сдержанным и элегантным.

— Добрый вечер, мадемуазель, — громко сказал он. — Вышли подышать воздухом? Внутри-то небось слишком оживленно! Я решил покамест не входить, чтобы им не мешать.

— Я подумала точно так же, как и вы, месье, — ответила она. — Ничуть не желая вас обидеть, призываю больше не употреблять слово «покамест». Ваша дочь Мари — моя лучшая ученица. В будущем она планирует стать учительницей. Не подавайте ей плохой пример.

Бывший рабочий растерянно почесал густую бороду с вкраплениями нескольких седых волосков. Андреа вызывала в нем робость.

— Если это доставит вам удовольствие, мадемуазель, я постараюсь. Моя покойная супруга, бедняжка Бетти, всегда бросала на меня косые взгляды, когда я говорил неправильно. Но с тех пор как я остался один с дочкой, мне становится все сложнее следить за собой.

Учительница сочувственно улыбнулась. Жозеф, считавший ее непривлекательной из-за слишком длинного носа и чересчур тонких губ, вдруг заметил ее светлые глаза и русые локоны. Затем он опустил взгляд на пышную, тяжелую грудь своей собеседницы, выпирающую из-под облегающей белой блузки. Неожиданно его бросило в жар. Он выбил трубку о каблук, и в этот момент его взгляд остановился на талии учительницы. Юбка обтягивала округлые ягодицы, тоже впечатляющих размеров. Внезапно он представил себя в постели с этой женщиной и ощутил нарастающее желание.

— Думаю, мне лучше пойти домой, — произнес он странным голосом, на лбу его выступила испарина. — Мари варит суп, а мне еще нужно подоить корову. До свиданьица, мадемуазель Андреа!

— До свидания, месье Жозеф, — лукаво заметила она. — Нужно говорить «до свидания». И до завтра, если вы приведете Мари на занятия.

— Да, я к этому пристрастился, — признался он. — Это не так далеко, и небольшая прогулка поднимает мне настроение.

Андреа Дамасс удалилась. Она заметила волнение мужчины, и в глубине души ей это польстило. Будучи девственницей и гордясь этим, она долгие годы отваживала от себя потенциальных ухажеров. Но сейчас произошло нечто необычное. «Такое ощущение, что он был готов наброситься на меня, — подумала она. — Мирей говорила, что ему пятьдесят восемь лет. Надо же, в таком возрасте ему в тягость одиночество! Он еще хорошо выглядит, высокий, крепкий, не очень седой. Должно быть, в молодости он был красивым мужчиной!»

Экономка не любила учительницу. Тем не менее она охотно болтала с ней за чаем, особенно когда Лора была не в настроении. В Валь-Жальбере было так мало жителей, что беды семейства Маруа часто становились темой разговоров. Андреа знала все, начиная от внезапной смерти красавицы Элизабет, которую все звали Бетти, при родах мертвого ребенка до трагической гибели младшего сына Армана несколько месяцев назад. Что касается Эдмона, третьего сына, экономка не уставала его нахваливать.

— Копия матери, что внешне, что по характеру, — повторяла она.

Узнавая эти сведения изо дня в день, Андреа проявляла особую мягкость и терпение по отношению к Мари Маруа, даже если в этом и не было необходимости, поскольку девочка по характеру была трудолюбивой и сдержанной. «Бедная малышка, как печально жить без матери, — подумала она, возвращаясь к дому. — Боже, как порой бывает жестока жизнь!»

Полдник в гостиной закончился. Теперь Мукки хотелось только одного — отвести Киону и Акали посмотреть на пони.

— Бабушка, можно мы пойдем на конюшню? — во второй раз спросил он. — Мне нужно проверить, есть ли у него чистая вода и сено.

— Если твоя мама не против, — ответила Лора.

— Конечно, я не возражаю, — подтвердила Эрмина.

— Только будьте осторожны, не напугайте Базиля, набившись всем скопом в стойло, — посоветовал Жослин. — Он может брыкнуться и поранить кого-нибудь из вас.

— Хорошо, дедушка, — крикнула Нутта.

— Я пойду с ними, — предложила Мадлен. — Не волнуйтесь, месье, я за ними пригляжу.

— Папа! — тихо воскликнула Эрмина, как только дети ушли. — Тебе необязательно было это говорить. Ведь именно так погибла Тала!

— Но Киона этого не знает. Почему я не могу предостеречь детей?

— Она знает, что ее мать умерла и как это произошло. Мне не пришлось ей рассказывать: у нее было видение в карцере, куда ее бросили эти мерзавцы.

Мирей испуганно перекрестилась. Лора вздохнула. Способности Кионы теперь были общепризнанным фактом.

— Мы будем так ее баловать, что она быстро поправится, — воскликнула Шарлотта. — Мой дом в полной готовности. И я рада предоставить его вам на любой срок. Мне все равно не хочется там жить: каждая комната напоминает, какое счастье я испытывала в предвкушении свадьбы и как рухнули все мои мечты.

— Не нужно упрекать Симона в том, что он отправился воевать, — пожурил ее Жослин. — Он поступил порядочно, вернув тебе свободу.

— Знаю, — отрезала Шарлотта.

— Ты уже не в первый раз горюешь по этому поводу, — продолжил он. — Пора перевернуть страницу. И мне не нравится, когда ты разговариваешь со мной таким тоном!

— Прости меня, папа Жосс, — вздохнула девушка. — Мне очень трудно забыть свое разочарование. Так вот, Мимина, я говорила тебе, что мы с Мадлен трудились не покладая рук с самого рассвета. Проветрили все комнаты, вытряхнули ковры. Ни пылинки в доме не осталось.

— А я принесла туда продуктов, — вмешалась Мирей. — Шкафы заполнены, печка растоплена.

— Так что там есть все необходимое, — добавила Шарлотта. — Соль, перец, сахар, сгущенное молоко, которое Лора закупила на зиму… Мы также развесили одежду детей по шкафам.

— Я вам так благодарна, — вздохнула Эрмина. — Мы не смогли бы все разместиться здесь. Шарлотта, располагайся в моей комнате окончательно, раз уж мадам Дамасс заняла твою.

— О боже! — воскликнула Шарлотта с притворным жеманством. — Какое счастье! Мне досталась самая красивая комната! Я столько лет о ней мечтала.

Лору рассмешила мимика девушки. Такой вариант ее вполне устраивал.

— Со мной останется мой прелестный маленький клоун, — заметила она, — моя деточка. Правда, Шарлотта?

— Да, мама Лора! Ты пока не в курсе, Мимина, но я имею право называть так твою маму. А твоего отца — папа Жосс!

— Давно бы так!

С этими словами Эрмина встала, направилась к фортепиано и задумчиво коснулась клавиш. «Я чувствую себя странно. Мне трудно не думать об Овиде. Сегодня утром мы едва перемолвились парой слов перед отплытием судна. Возможно, он считает меня легкомысленной, и я разочаровала его своим поведением».

Эрмина снова увидела себя в полумраке, с поднятой юбкой и обнаженной грудью. Ей казалось, что она до сих пор слышит учащенное дыхание молодого человека и ощущает под своими пальцами его бархатистую кожу. От воспоминаний об их поцелуях ее щеки залила краска.

— Кстати, дорогая! От Тошана из Лондона пришло письмо, — сообщила Лора. — Оно лежит на круглом столике.

— Я прочту его вечером, — вяло ответила Эрмина. — Ты же меня знаешь, мама, я люблю это делать в одиночестве.

Мать подошла к ней и вложила конверт в руки.

— Лучше открыть его прямо сейчас. Почта идет к нам долго. Твой муж мог сообщить что-нибудь очень важное. А если он получил увольнительную? Или его ранили?

В светлых глазах Лоры читалось недовольство. Она проворчала:

— Когда возвращаешься из пятидневного похода в обществе молодого вдовца, следует выказывать больше энтузиазма при получении весточки от своего мужа, к тому же солдата!

Чувствуя себя неловко, поскольку слова матери были более чем справедливы, Эрмина распечатала конверт. Лора отошла в сторону.


«Моя дорогая женушка-ракушка!

Пишу тебе из Лондона, пользуясь вылазкой, о которой не могу рассказать. Просто знай, что здесь происходят интересные вещи и что совсем скоро я полечу к новым горизонтам. Это будет Италия, или Африка, или что-нибудь поближе. Я не жалею о своем решении пойти в армию: теперь я наконец могу сражаться за справедливость.

Надеюсь, что ты уже вернулась в Валь-Жальбер к своим родителям и пробудешь там всю зиму. Передай Мукки, что его отец прыгнул с парашютом после упорных тренировок. Поцелуй сына крепко-крепко, мне очень его не хватает. Скажи Мари-Нутте и Лоранс, чтобы вели себя хорошо и прислали мне свои рисунки или вязаные шарфики. Посылка к Рождеству была бы очень кстати! Я разделю ее со своими товарищами, включая бравого Гамелена, который по-прежнему со мной.

Дорогая Мина, сообщи мне скорее новости о моей матери, о Кионе и, конечно же, о себе. Береги себя, свой красивый голос и все, что принадлежит мне и что я обожаю.

Поцелуй всех от меня,

Тошан».


Чувствуя глубокое разочарование, Эрмина сложила листок голубой бумаги. Она догадалась, что Тошан писал это письмо в спешке, сообщив о главном и не забыв напомнить о своих правах мужа.

— Ну, что там? — спросил Жослин.

— У него все хорошо, — безразличным тоном ответила она. — Никаких увольнительных не ожидается. А мне придется сообщить ему о смерти его матери. Каким это будет для него ударом! Господи, ну зачем он уехал так далеко? Ничто не вынуждало его стать солдатом, уезжать в Европу! Его место здесь, да, здесь, рядом со своей семьей! Тошан мог бы предотвратить это несчастье, защитить свою мать и сестру! Можно сражаться с тиранами и в своей собственной стране.

Молодая женщина почти кричала от гнева, повергнув всех в ступор. Мирей и Лора встревоженно переглянулись. Жослин буквально остолбенел, Шарлотта тоже.

— Перестаньте смотреть на меня так, словно я сошла с ума! Вот уже три года я успокаиваю себя, повторяя, что Тошан поступил так из лучших побуждений, но в глубине души я в этом сомневаюсь. У него трое детей, супруга и сестра, которых нужно беречь и защищать. Вы все видели Киону! Она не должна была провести эти две недели в жестокости и ненависти! Мы с Овидом спасли ее в последний момент. Да, в последний момент! Пока Тошан в Англии бездействовал!

Ее нервы не выдержали. Разрыдавшись, она выбежала из гостиной.

— Ты куда? — закричала Лора. — Не выходи из дома в таком состоянии!

— Мама, прошу, оставь меня, — взмолилась молодая женщина, которая была уже в конце коридора. — Я больше не могу…

Потрясенный, Жослин воздел руки к небу.

— Бедная Эрмина, — вздохнул он. — В ее словах есть доля правды.

Никто не осмелился ему перечить.

Молодая женщина, задыхаясь, выбежала на крыльцо. Ее сердце бешено колотилось в груди, ей казалось, что она сейчас лишится чувств. Как раз в это мгновение по деревянным ступенькам поднималась Андреа Дамасс.

— Вам плохо, мадам? — спросила она. — Вы такая бледная!

— Нет, все в порядке, просто устала, — отрезала Эрмина, недоверчиво глядя на нее. — Раз уж мы с вами встретились без свидетелей, хочу дать вам один совет, мадемуазель. Завтра или послезавтра у вас появятся две новые ученицы — юная индианка и сводная сестра моего мужа. Я вас предупреждаю: в ваших же интересах обращаться с ними уважительно и не наказывать за малейшую провинность. Эти дети вернулись из ада, где с ними обращались как с животными, которых можно бить и унижать. Даже не думайте их изводить, иначе мигом окажетесь за дверью!

Андреа ошеломленно уставилась на Эрмину, взгляд которой был холоден как лед.

— Мадам Дельбо, прошу вас, успокойтесь! Я буду по-прежнему проявлять справедливость и действенность — качества, которые так ценит во мне ваша мать.

— Мне кажется, так бывает не всегда. Но теперь вы предупреждены.

Потрясенная этим инцидентом, учительница устремилась в холл. «Надо же, какая фурия! — подумала она. — Неудивительно, что она связалась с метисом. Несмотря на свои манеры, знаменитый Соловей, которого все боготворят, предпочитает язычников порядочным католикам».

Не в силах унять нервную дрожь, Эрмина направилась к сараю, обустроенному для пони. Дети столпились возле открытой двери, кроме Мукки, который расстилал внутри чистую солому. Базиль смирно стоял в глубине небольшой постройки.

— Мина, этот пони такой милый! — заметив ее, крикнула Киона. — Завтра я поеду на нем верхом. Мукки будет идти рядом. Он пообещал научить меня держать поводья.

Девочка сияла от радости. В суматохе она не заметила, как потеряла свой платок, обнажив лысую голову, покрытую легким светлым пушком. Луи держал ее за руку и выглядел вполне довольным.

— Дорогие мои, нам пора устраиваться в доме Шарлотты, то есть… в нашем доме. У Базиля есть все необходимое. Идемте! А где же Мадлен?

— Не волнуйся, мама, — ответила Мари-Нутта, — она только что отошла, потому что Мирей позвала ее из окна кухонной подсобки.

Эрмина обняла Акали за плечи, в то время как Лоранс повисла на ее руке. В окружении своей маленькой оживленной компании она ощутила невероятное чувство комфорта.

«Вот где мое место, — подумала она. — Рядом с детьми, купаясь в их смехе, звонких голосах, оптимизме. Киона тоже нуждается в этом, как и я».

Полчаса спустя Шарлотта и Мадлен уже показывали им их новое жилье. Все действительно было безупречно: и выкрашенные стены, и сверкающий чистотой паркет. Букеты полевых цветов украшали возвышающийся между окнами буфет с короткими кружевными занавесками. Белая фарфоровая ваза посередине стола была наполнена яблоками и сливами.

Киона оглядела обстановку с удовлетворенным видом. Акали бегала следом за Мари-Нуттой, с которой успела подружиться. Затем начались осмотр комнат и их распределение. Речь шла о четырех комнатах скромных размеров.

— Мадлен хочет взять Акали к себе, — объяснила Шарлотта. — Близняшки будут жить вместе. У Мукки, уже взрослого мальчика, будет своя комната. Ты, Мимина, поначалу можешь спать с Кионой. Если она захочет, позже переберется к Лоранс и Нутте. Достаточно будет передвинуть ее кровать.

— Замечательно, — согласилась Эрмина. — Мы словно попали в кукольный домик! Спасибо тебе еще раз, Шарлотта. Оставайся с нами ужинать, ты наша первая гостья. И мы откупорим бутылку черничного вина.

Валь-Жальбер, понедельник, 5 октября 1942 года

В маленьком доме, где поселилась Эрмина, примерно в двухстах метрах от дома своей матери, царило спокойствие. Молодая женщина месила тесто, собираясь испечь на ужин детям мясной пирог. Хлопоты по хозяйству были ей совсем не в тягость. Разминая муку, куда она добавила воду, топленое сало и яичный желток, Соловей из Валь-Жальбера увлеченно пела:

Чистые ангелы, лучезарные,

Придите ко мне с Небес!

Боже праведный, на тебя я уповаю…

Ты милостив, меня прости!

Несмотря на торжественность этих слов, Эрмина не забывала следить за шкварчащим на сковороде мясом. Она хотела, чтобы оно немного подрумянилось.

— Хвала Жо, нашему официальному поставщику, — тихо пошутила она, в перерыве между куплетами.

Жозеф Маруа, всегда стремящийся подзаработать, разводил кур. Лора была его лучшей клиенткой. Продуктовые ограничения в стране ужесточались, но здесь, в рабочем городке, опустевшем пятнадцать лет назад, немногочисленные жители оказались в более выгодном положении. Огороды давали хороший урожай овощей. Люди продолжали откармливать свиней и держали коров, что гарантировало им ежедневное молоко и сливочное масло, ставшее дефицитом.

«Чистые ангелы, лучезарные!»


Эрмина дала волю своему голосу. Молодая женщина была одна и решила воспользоваться этим. Она чувствовала умиротворение, беря все более высокие ноты, модулируя звук и даже подражая патетическому выражению лица Маргариты. Это была одна из ее любимых ролей. «Мое первое выступление на публике в Квебеке!» — вспомнила она.

Чувствуя смутное волнение, женщина бросила взгляд на часы. Уроки мадемуазель Дамасс закончатся через час. Когда в дверь постучали, она вздрогнула, недоумевая, кто бы это мог быть.

«На улице моросит дождь и ветер ледяной. Мадлен и Шарлотта уехали в Роберваль вместе с мамой. А отец вряд ли вышел бы из дому в такую погоду».

Она торопливо вытерла руки о фартук.

— Иду! Одну секунду!

Испытывая досаду, она повернула задвижку и увидела перед собой Овида Лафлера, пытавшегося укрыться от непогоды под козырьком, которым было снабжено крыльцо каждого дома в Валь-Жальбере. В непромокаемом плаще и кепке, по которым ручьями стекала вода, он был похож на заблудившегося путника.

— Вы?! Входите скорее, — сказала она, чувствуя неловкость. — Что вы здесь делаете?

Она отступила назад, чтобы дать ему возможность вытереть сапоги о половик. Ее сердце бешено стучало.

— Я привел коня, Шинука. Простите, что так долго. К счастью, я встретил вашего соседа, месье Маруа. Он отвел свою лошадь на конюшню, а заодно и мою.

Овид явно был взволнован, снова увидев ее, и несколько смущен. Окинув взглядом уютную обстановку, он добавил:

— И этот господин любезно показал мне, где вы живете. Такой большой городок, и не видно ни души.

— Это мой городок-призрак, — пошутила Эрмина. — Выпьете чашку горячего кофе?

— Спасибо, но лучше чаю, — ответил он, снимая дождевик. — Я испачкаю ваш паркет…

Они не решались смотреть друг другу в глаза. Воспоминание о мгновении сладострастного безумия, охватившего их в гостинице, воздвигло между ними барьер.

— А я занимаюсь стряпней, — сказала Эрмина. — Но мне приходится бороться с упрямой Мирей, нашей экономкой, которая все время норовит нам что-нибудь приготовить.

— А как себя чувствует Киона? Ее сейчас здесь нет?

— Нет, начиная с прошлой среды, они с Акали ходят на уроки мадемуазель Дамасс. Я считаю это правильным. Учеба поможет им отвлечься от пережитого горя. И дети все время вместе. Даже Луи, мой младший брат, постоянно прибегает сюда под любым предлогом.

Продолжая говорить, Эрмина накрыла миску с тестом и приготовила чай. Она принесла две чашки, сахарницу и жестяную банку, в которой хранилось печенье.

— С момента моего возвращения я почти все время здесь. В воскресенье мы переехали в этот дом, и я всю себя посвятила Кионе. Она вызывала у меня беспокойство в день нашего приезда. Я ощущала ее холодность, недоверие, в частности по отношению к моему отцу. И вы не поверите, Овид, я совсем забыла, что вы должны привести Шинука.

— Вы правы, я вам не верю, — с серьезным видом ответил он. — Это значило бы, что вы забыли и об остальном.

— Увы, нет! Но я прошу вас, давайте больше не будем об этом. Итак, насколько я поняла, вы приехали верхом на своей лошади, ведя за собой Шинука?

Учитель взял Эрмину за руку. Он немного наклонился вперед, чтобы вглядеться в ее лицо.

— Ради бога! Не уподобляйтесь тем женщинам, которые одним движением ресниц вычеркивают из своей жизни так называемый момент безумия. Они дарят вам поцелуй и ласки, а потом запрещают даже намекать на это. Мне ничего не приснилось, я знаю, что это было на самом деле. Мы уступили сильному взаимному влечению. Конечно, волшебство долго не продлилось, но я впервые в жизни ощутил такой порыв, такое лихорадочное счастье, экстаз перед экстазом.

Взволнованная, Эрмина молчала. Однако, когда он погладил ее по щеке, она запротестовала:

— Овид, в тот вечер я находилась в непривычно возбужденном состоянии. Да, не стану отрицать, меня влекло к вам. И если я не хочу об этом говорить, то только по конкретной причине. Я замужем уже десять лет за мужчиной, которого люблю всей душой. Не умаляя своих чувств к вам, я обязана с уважением относиться к Тошану. Я уже и так достаточно поглумилась над ним, бросившись в ваши объятия и критикуя его перед своими родителями. Вчера наконец я набралась смелости и написала ему письмо. Совсем скоро он узнает, что его мать умерла, да еще при таких ужасных обстоятельствах. И меня не будет рядом, чтобы утешить. Овид, я очень дорожу вашей дружбой. Не портите все, требуя от меня невозможного.

— Я ничего от вас не требую, Эрмина, только искренности.

— Я искренна, сообщая вам о своем решении. Я буду счастлива встречаться с вами, как с другом… Мы ведь в состоянии поддерживать недвусмысленные отношения?

Учитель отпил глоток чаю и поставил чашку на стол.

— Простите, но мне эта затея кажется очень рискованной. Всю дорогу, пока ехал сюда, я дрожал от нетерпения, словно влюбленный подросток. Я воображал, что вы поджидаете меня у окошка. Что вы хотите — я неисправимый романтик! В тот памятный вечер в гостинице я поначалу вам сопротивлялся. И знаете почему?

Она отрицательно покачала головой.

— Потому что я хорошо себя знаю и не хотел страдать. Эрмина, я мечтатель, пылкий и увлеченный. Говорят, что мужчинам нужно удовлетворять свои физические потребности. Мне на это наплевать. Я ищу любовь! Настоящую любовь! Мне показалось, что такая женщина, как вы, не стала бы отдаваться, не испытывая таких же чувств. Я хочу вам сказать, Эрмина, хотя и не должен бы, я люблю вас уже три года. Да, три года!

Эрмина встала и подошла к окну. Так она пыталась защититься от себя самой. Признания Овида тронули ее сердце, и, если бы он сейчас подошел к ней и обнял, она бы снова потеряла над собой контроль.

— Умоляю вас, замолчите, не говорите больше ничего. Вы мой друг, и я бы хотела, чтобы вы дождались детей. Акали с Кионой будут очень рады вас видеть. Они уже скоро придут. Почему бы нам не поболтать всем вместе, не выпить еще чаю?

Она сбивчиво пыталась объяснить ему, чего бы ей хотелось.

— Мы собирались вместе добиваться закрытия этих гнусных пансионов, — продолжила она. — Стоит ли отказываться от этого из-за ошибки с моей стороны? Да, это была ошибка. Я невольно причинила вам боль.

— Не оправдывайтесь, Эрмина. Я так глупо надеялся, что вы меня любите. Возможно, это прозвучит некрасиво, но я скажу вам, что о вашей паре в Перибонке ходили определенные слухи.

Встревожившись, она вернулась на свое место и подняла на него вопросительный взгляд. Он продолжил:

— Говорили, что вы с мужем расстались восемь лет назад. И при нашей первой встрече вы выглядели очень несчастной — это когда Тошан пошел добровольцем в армию. Я сделал поспешный вывод, что вы готовы развестись.

Оправившись от изумления, она бросила на Овида по-женски сочувствующий взгляд.

— Боже мой, мне так жаль! Развестись? Нет, никогда! Конечно, у нас с Тошаном был период кризиса, но он уже прошел.

Эрмина была не до конца честна, утверждая это. Независимый, почти эгоистичный характер мужа часто тяготил ее. Тошан дорожил своей свободой, и, отплывая в мае в Европу, он не выглядел слишком расстроенным. То, что разбивало ей сердце, у него вызывало лишь раздражение и озабоченность.

— Овид, пожалуйста, будьте моим другом, моим драгоценным другом, — взмолилась она. — Я дам вам прочесть мои любимые книги, а потом мы поговорим о них. Вы будете приходить к нам на чай или на ужин. Вы так мне нужны!

Он долго смотрел на нее. Без следов макияжа, с молочно-белой кожей, приоткрытыми губами, молодая женщина была потрясающе красива. Она убрала волосы назад, надев повязку из голубой ткани.

— Если я люблю вас так, как утверждаю, — наконец произнес он, — то должен пойти на эту жертву. В конце концов, в Средние века благородные дамы заставляли годами томиться своих верных рыцарей. Во время турниров те имели право нести их флаг только по прошествии нескольких недель. Необходимо было доказать свою отвагу и любовь. Поцелуя они удостаивались лишь через год или два, да и то не всегда…

В этом и состоял особый шарм учителя. Его упоминания о какой-либо книге или старинных французских обычаях не были лишены выразительности и чувства юмора. Эрмина не удержалась от тихого смеха.

— Моя целомудренная дружба вам обеспечена, — подвел он итог, вознагражденный ее улыбкой. — Но я прошу об одной милости: если я буду вас навещать, вы будете петь для меня?

— Я вам это обещаю! — порывисто ответила она.

Эрмина чувствовала себя спасенной, избавленной от соблазна, отныне уверенная, что Овид будет вести себя более благоразумно. Снаружи послышались голоса. Дверь распахнулась, и в коридор ворвался Мукки в брюках для верховой езды и резиновых сапогах. Сзади его подтолкнули близняшки, прижавшиеся друг к другу под одним большим плащом. Шествие завершали Киона и Акали.

— Здравствуйте, мои дорогие! — воскликнула молодая женщина. — А у нас гость. Месье Лафлер.

— Добрый вечер, месье! — вежливо сказал Мукки. — Я вас уже видел у моей бабушки. Вы были вместе с Пьером Тибо, приятелем моего отца.

Овид пожал руку этому рослому мальчику десяти лет, который вполне мог сойти за чистокровного монтанье. Он удивился, не найдя в нем никакого сходства с Эрминой. Лоранс и Мари унаследовали светлые глаза своей матери, а также красивые черты ее лица. Они грациозно его поприветствовали. Киона подошла не спеша, в зеленой вязаной шапочке и с шарфом в тон вокруг шеи. Овид с радостью убедился, что девочка хорошо выглядит и синяки исчезли с ее лица.

— Я рада вас видеть, месье Лафлер, — с улыбкой сказала она. — Сегодня после обеда у нас был урок геометрии и английского языка. Мадемуазель Дамасс поставила мне отличную оценку.

— По какому же предмету?

— По английскому.

— У Кионы хорошие оценки по всем предметам, — вмешался Мукки. — Это самая умная девочка на свете. Мама, я пойду оседлаю Базиля, Киона хочет проехаться верхом.

— Но на улице дождь, — возразила Эрмина. — И довольно холодно.

«Она просто прелесть!» — с отчаянием подумал Овид, восхищенный молодой женщиной, которая казалась беспомощной перед своим сыном. В это время кто-то постучал сзади по его плечу. Он обернулся и увидел Акали, глаза которой радостно блестели.

— Здравствуйте, милый месье! — воскликнула маленькая индианка. — Вы видели дом, где я теперь живу? Он мне очень нравится.

Искренний восторг Акали, ее счастливое возбуждение, чудесная улыбка Кионы — все это утешило учителя в его печали. Он почувствовал себя обновленным, веселым, освобожденным от страсти к замужней женщине.

— Я бы охотно выпил еще чаю, моя дорогая подруга. Я уже успел забыть, насколько общение с детьми делает нас лучше. А ведь я учитель, хотя и безработный, увы!

— Это дело времени, — заверила его Эрмина, которая поняла намек и была этому безмерно рада. — Я открою банку с вареньем из вкуснейшей черники Лак-Сен-Жана. Сегодня утром Мирей испекла бриошь[38] и дала мне половину.

Мукки и Киона убежали на улицу без полдника. Лоранс уселась за маленький столик и принялась рисовать. Она продолжала делать успехи и проводила все свободное время, делая наброски животных или людей. Мари-Нутта предложила Акали сыграть партию в шашки. Девочки очень хорошо ладили между собой.

— Овид, вы сегодня же вечером отправитесь в Сент-Эдвидж? — с беспокойством спросила Эрмина, протягивая ему чашку.

— У меня нет выбора, — со вздохом ответил он. — Жаль. Ваш дом — самый уютный из всех, что я знаю. Вы зажгли лампы, подбросили в печку дров, а варенье просто восхитительно. Здесь настоящий маленький рай, но мне придется его покинуть.

— Мама! — завопила Мари-Нутта. — Месье Лафлер придумал название для нашего дома: мы будем звать его «маленьким раем»!

— Не кричи так, милая, — пожурила ее мать. — Можно сказать то же самое, но гораздо тише. Но я с тобой согласна, мы назовем наше скромное жилище «маленьким раем».

— Потому что я дикарка! — буркнула девочка, обидевшись, что ее отчитали перед гостем.

Овид рассмеялся. Громкий крик, раздавшийся снаружи, прервал его смех. Пять секунд спустя кто-то уже барабанил в дверь.

— Мимина, это Жозеф! Пусть месье Лафлер срочно бежит к нам! У его лошади колики!

Молодой человек бросился на улицу. Там его встретил вымокший до нитки Жозеф Маруа, он был в панике.

— Мне пришлось вывести корову и Шинука из конюшни, — крикнул он. — Ваша лошадь катается по земле, месье! Идемте скорее!

Валь-Жальбер, вечер того же дня

Смеркалось. Овид продолжал выгуливать свою лошадь, держа ее за уздечку. Эрмина его сопровождала. Поскольку Мадлен вернулась домой, она оставила на нее детей и приготовление мясного пирога.

— Вашей лошади уже лучше? — спросила Эрмина.

— Надеюсь. У нее урчит в животе — это хороший знак. Мой старший брат хотел разводить лошадей, но смог купить только эту. Отец научил нас, как нужно действовать в случае колик. Прогулка расслабляет кишечник лошади, а главное, не позволяет ей кататься по земле. Ведь животное может пораниться или спровоцировать грыжу.

— Боже мой! Я этого не знала, — ответила она. — Шинуку повезло: у него никогда не было колик.

— Да, на страдания животных всегда тяжело смотреть. Эрмина, вы не обязаны со мной оставаться. Вы можете простудиться.

— Нет, я составлю вам компанию. Я же видела, до какой степени вы встревожились. Так что я хочу быть уверена, что животное больше ничем не рискует и вы спокойно переночуете у Жозефа. Видите, как все хорошо устроилось. Наш сосед приютит вас у себя, а ваша лошадь проведет ночь в стойле в моей конюшне, то есть в постройке, когда-то служившей конюшней Лапуэнтам. Вы только что встретились с Шарлоттой. Она получила в наследство дом, где я сейчас живу. У ее родителей была корова, но они продали ее еще до того, как она отелилась. Отец моей подруги был не очень достойным человеком.

Овид слушал молодую женщину, упиваясь мелодичными интонациями ее голоса и отвлекаясь от своей тревоги.

— Если б вы знали, каким оживленным был Валь-Жальбер, когда мне было десять лет! В школе я написала сочинение, уже после закрытия завода. Я описывала свой городок, людей, водопад — все, что находилось на самой прекрасной в мире земле, рассказывала о хоккейных матчах на катке, расположенном за товарным складом — вон тем высоким зданием… Я тогда получила «отлично», и сестра зачитала мое сочинение в классе. Жозеф и Бетти очень мною гордились.

— Почему они вами гордились? — удивился он.

— О! В ту пору я жила у них. Монахини отдали меня в семью Бетти. Маруа хотели меня удочерить, но этого так и не случилось. К счастью, моя мать нашла меня.

Молодая женщина подняла голову и вгляделась в небо. Дождь закончился, но над холмами висело плотное покрывало облаков. Лошадь фыркнула. Овид остановился и приник ухом к ее животу.

— Скоро можно заводить ее в конюшню, — сказал он. — Ей явно хочется спать. Кризис миновал. Еще один круг, и я буду спокоен.

— В таком случае пойдемте до монастырской школы, — предложила Эрмина. — Моя судьба решилась на этом крыльце.

Она поведала ему свою историю подкидыша, сделав акцент на ее романтичной стороне.

— Сестра Сент-Мадлен обнаружила меня, возвращаясь с товарного склада. Я лежала, завернутая в мех, у меня был сильный жар. Настоятельница уложила меня в свою постель и вызвала кюре, который меня осмотрел. Сестры холили меня и лелеяли, дали мне образование и научили петь. Я им многим обязана.

Молодые люди одинаково задумчивым взглядом смотрели на элегантный фасад монастырской школы, колоколенку, возвышающуюся над крышей, балконы и высокие окна.

— Надеюсь, это великолепное сооружение будет неподвластно времени, — сказал Овид. — И нужно повесить медную табличку на дверь, указав, что здесь началась судьба великой Эрмины Дельбо.

— Вы надо мной подтруниваете! — шутливо возмутилась она. — В наказание я приглашаю вас на ужин.

— Месье Маруа это уже сделал, — ответил молодой человек. — Он обидится.

— Вы правы. Тогда приходите к нам на чай, заодно проверите, все ли в порядке с вашей лошадью.

Овид с улыбкой согласился. Его зеленые глаза светились невыразимой нежностью.

— Я приду.

— Я буду вас ждать.

* * *

На следующее утро, когда дети были на занятиях, Эрмину навестила мать. Лора, не снимая мехового манто, знаком попросила Мадлен оставить их вдвоем. Это не ускользнуло от внимания молодой женщины.

— Мама, что с тобой? Ты можешь говорить в присутствии моей подруги, мне нечего от нее скрывать!

— Я предпочитаю остаться с тобой наедине.

Мадлен поспешно поднялась на второй этаж. Она старалась никогда не досаждать вспыльчивой Лоре Шарден.

— Слушаю тебя, мама! И могу поклясться, что ты собралась читать мне мораль. Ладно, снимай свое манто, будем пить кофе.

Лора подошла к своей дочери и сказала ей на ухо:

— Я обеспокоена! Вчера вечером я видела тебя с Овидом Лафлером, когда вы прогуливались с лошадью. Дорогая, о чем ты только думаешь? Ты брала за руку этого мужчину, прижималась к нему. Ты что, совсем потеряла голову? Хочу тебе напомнить, что ты замужем, а супруга солдата не появляется на улице в обществе другого мужчины. Это я и хотела тебе сказать.

— Овид — мой духовный брат, бесценный друг. Ты напрасно сомневаешься в моей верности Тошану.

— Тогда объясни мне, почему он вышел от Жозефа после ужина, — прошептала Лора с насмешливой гримасой. — Дорогая, я пришла не отчитывать тебя, а предостеречь. Поклянись, что ты не спала с ним этой ночью!

— Но, мама! Ты сошла с ума! Совсем необязательно было шпионить за нами и следить за его поступками и жестами! Овид просто хотел убедиться, что у его лошади не возобновились колики. Уверяю тебя, он пробыл здесь лишь до полуночи, Мадлен может это подтвердить. Мы втроем трудились над письмами в правительство, в Бюро по делам индейцев. Мы хотим сообщить о том, что на самом деле творится в этих пресловутых пансионах, созданных для того, чтобы постепенно истребить народ монтанье. Я ведь уже объясняла все это тебе и папе! Бадетте я тоже написала письмо, попросив ее в своей статье рассказать о творящихся безобразиях. Я сообщила ей все необходимые сведения.

Они вызывающе и настороженно смотрели друг на друга. Лора вглядывалась в лицо дочери в поисках малейших следов, которые могла оставить ночь любви: распухшие губы, более красные, чем обычно, или круги под глазами. Но ей пришлось признать, что во внешности Эрмины не было ничего подозрительного.

— Неужели ты действительно считаешь меня способной изменить Тошану, мама? Мы с Овидом поклялись друг другу в дружбе, тебе не о чем беспокоиться. Даже во время нашего похода верхом ничего не случилось.

Она лгала, и на ее щеках выступил легкий румянец. Лора, внезапно смягчившись, обняла дочь.

— Девочка моя, я знаю, как слаба порой бывает плоть. И сердце тоже… Я была на грани паники. Я так испугалась, что ты разрушишь свой брак из-за минутного помешательства. Это будет катастрофой для детей, не забывай об этом никогда. Тошан страстно любит тебя, и ты его тоже, я в этом уверена, несмотря на его недостатки и былые ошибки. Прошу тебя, будь осторожна в будущем. Я допускаю, что ты хочешь изобличить мерзости, в которых виновны эти монахи из пансиона. Ты мне достаточно поведала о них, мне даже спились кошмары. Но местные люди не поймут твоих дружеских отношений с этим учителем!

Лора сделала акцент на слове «дружеских». Потом она добавила:

— Народ будет судачить здесь и в Робервале, а также в Сент-Эдвидже, и, когда Тошан вернется, пусть даже просто приедет в увольнительную, до него могут дойти эти слухи. Он оскорбится и начнет сомневаться в твоей верности. Твой муж ревнивый собственник. Даже если ты сможешь убедить его, что ничего плохого не делала, его еще долго будут терзать подозрения.

Эрмина согласно кивнула. Слова матери были разумными и пугающе точными. Сраженная этой неумолимой логикой, она с трудом сдерживала слезы. Взволнованная, Лора нежно обняла ее.

— Доченька моя любимая, ты такая отважная! И такая хрупкая! Тебе приходится поднимать Киону, и ты была так великодушна, что взяла под свое крыло Акали. На твоих плечах столько ответственности, а Тошана нет рядом.

— Мама, мне приятно баловать эту малышку. С Кионой все по-другому: она должна войти в нашу семью официально. Если бы папа ее узаконил, она бы навсегда была избавлена от подобного обращения.

— С тобой ей тоже ничего не грозит, Эрмина. Она сводная сестра твоего мужа, — отрезала Лора, тут же отстранившись. — Зачем спешить? Позже будет видно. Я хорошо отношусь к Кионе и, повторяю, испытываю к ней искреннее сострадание. Но я не вижу необходимости в публичном признании отцовства.

— Мама, Шарлотта уже в курсе, Мадлен тоже, и Мирей наверняка догадалась. Это секрет полишинеля. И Луи будет приятно узнать, что она его сводная сестра. Ты же видишь, как он ее любит!

— Мы еще поговорим об этом, — вздохнула мать, направляясь к двери. — Я не могу остаться: Жослин должен отвезти меня в Роберваль. До свидания, дорогая!

Лора вздохнула свободнее, оказавшись одна на улице, под моросящим ледяным дождем. Она открыла зонтик и медленно пошла к своему дому. «Какая же я идиотка! — думала она. — Я дрожу от страха, как бы моя дочь не совершила адюльтера, тогда как сама отдалась другому мужчине без всяких оправданий. Господи, помоги мне, пошли мне знак! Сама я никогда не пойму, кто настоящий отец моего сына, моего любимого Луи! Жосс или Ханс? Сегодня мне кажется, что это один, завтра я уже уверена, что другой. Должна ли я говорить своему ребенку, что Киона его сводная сестра, если на самом деле это, возможно, не так? Боже, если бы только у меня появилось доказательство!»

Она заметила Жослина под широким козырьком, прикрывающим крыльцо. Он улыбался ей, держа шляпу в руке, одетый в выходной костюм.

«Мой Жосс, я люблю тебя, — подумала Лора. — И не хочу, чтобы моя Эрмина совершила такую же глупость, как я! Овид Лафлер больше к ней не приблизится, я об этом позабочусь».

Глава 9

Отец и его дочери

Валь-Жальбер, понедельник, 19 октября 1942 года

С момента визита Овида Лафлера прошло две недели. После холодных дождливых и ветреных дней, когда все местные жители уже решили, что зима на подходе, осень развернулась всей палитрой своих красок. Валь-Жальбер наполнила целая симфония красок, от золотисто-коричневой до темно-зеленой. Но красота пейзажа с каждым днем все больше подвергалась опасности. Иней припудривал серебром заросшие сорняками обочины пустых улиц, и ночи становились холодными. Повсюду землю устилали опавшие листья. Эрмина полностью погрузилась в повседневные хозяйственные хлопоты, чтобы занять себя и как можно меньше размышлять. У нее не было никаких известий от молодого учителя, и она повторяла себе, что так даже лучше. Наливая кипяток в таз, она думала: «Ни одного поцелуя! Я даже не поцеловала его на прощание. Когда он пошел убедиться, что его лошадь больше не страдает коликами, я проводила его в конюшню. Мы ощутили такое волнение, оставшись наедине, что я вся дрожала, и он тоже. Но ничего не произошло, ничего!»

Она решила перестирать все свои вещи, которые можно было высушить на улице. Сидя за столом, Мадлен лущила фасоль. В маленьком доме приятно пахло мылом и горящими дровами.

— Акали читает все лучше и лучше, — порывисто произнесла Эрмина. — Вчера она прочла целую страницу «Робинзона Крузо». Это любимый роман Мукки. Он дал ей почитать книжку.

— Да, она делает большие успехи, — ответила Мадлен. — Мина, милая моя, если бы ты только знала, сколько радости мне приносит этот ребенок! До сих пор я не могла говорить с тобой об этом откровенно, но у меня странное ощущение, что мы с Акали очень близки. С первой секунды, когда я увидела ее, мы понимаем друг друга без слов. Я больше не хочу с ней расставаться. И именно тебе я обязана этим счастьем.

Эрмина помешала свое белье старой деревянной ложкой. Подняв взгляд, она задумчиво смотрела перед собой.

— Ты ничем мне не обязана, Мадлен. Уже столько лет ты живешь рядом со мной, терпеливая, сдержанная, неутомимая. Ты кормила моих девочек своим молоком, баюкала их и утешала, когда я была в разъездах. В тебе столько нерастраченной любви! Акали это чувствует. Бедной малышке потребовалось много мужества, чтобы ослушаться главную монахиню и сказать мне, где эти изверги прячут Киону. Она пожертвовала собой, а для двенадцатилетней девочки это совсем непросто. Я бы никогда не оставила ее в лапах этих палачей. Я сразу же рассказала ей о тебе в сарае, где она пряталась за бочкой.

— Да, я знаю, — тихо рассмеялась молодая индианка, — от Акали. Она погладила меня по щеке и сказала, что будет мне теперь вместо дочери, которую я потеряла и которая сегодня была бы ее возраста.

Они собирались продолжить беседу, когда в комнату внезапно ворвался Мукки. Немного запыхавшись, он крикнул:

— Скорее, мама, папа позвонил! Бабушка записала телефон, чтобы ты ему перезвонила! Она послала меня за тобой!

— О боже, бегу!

Эрмина завернулась в шаль и выбежала на улицу в сопровождении сына. На ходу она расспрашивала Мукки:

— Что сказал отец? Откуда он звонил?

— Не знаю, мама, я был в классе. Бабушка попросила меня сбегать за тобой. Может, папа приедет сюда и мы вернемся в наш дом на берегу Перибонки? И он возьмет меня на охоту, как раньше!

— Я бы очень этого хотела, милый. Ты скучаешь по папе?

— Конечно, ведь его так давно нет с нами.

— Это все из-за войны! Твой отец хочет сражаться с несправедливостью. В Европе есть люди, которые решили покорить весь мир и истребить евреев. Я тебе уже объясняла ситуацию.

— Мадемуазель Дамасс нам тоже об этом рассказывала.

Они были уже на крыльце дома Шарденов, как называли его немногочисленные оставшиеся жители Валь-Жальбера. Мукки поцеловал мать и постучал в дверь класса.

— Учись хорошо, милый, — сказала она.

Родители ждали ее в гостиной. На их лицах читалось волнение.

— Скорее звони своему мужу, — посоветовал отец. — Ты же понимаешь причину его звонка: он получил твое письмо.

— И разумеется, он потрясен, — добавила Лора. — Как это должно быть ужасно — узнать о смерти своей матери, находясь в чужой стране, вдали от близких. Мы оставим тебя, милая, и не спеши, постарайся его успокоить. Жосс только что повесил трубку, и их объяснение показалось мне несколько бурным.

Находясь во власти сильного волнения, Эрмина была не в состоянии задать ни одного вопроса. Как только ее родители вышли из комнаты, она сняла трубку и набрала цифры, которые Лора записала в блокноте. Ее сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Когда она услышала в трубке голос своего мужа, серьезный и такой родной, то чуть не лишилась чувств.

— Тошан? Это Мина, любящая тебя Мина, — с трудом выговорила она.

— Ты могла бы прислать телеграмму, — жестко перебил он ее. — Мама умерла больше месяца назад! Ты должна была сразу меня предупредить! Я имел право узнать об этом как можно скорее. Я не могу поверить, что потерял ее навсегда. Скажи мне, что это неправда, что вы все ошиблись.

Он замолчал. Испуганная Эрмина поняла, что ее муж плачет. И тут же вся любовь, которую она испытывала к нему, нахлынула на нее с новой силой, сметая все на своем пути. Она отдала бы десять лет своей жизни, только бы оказаться сейчас рядом с ним, прижать его к сердцу.

— Тошан, умоляю тебя, поговори со мной! Мне так жаль Талу! Я подробно написала тебе о происшедшем, чтобы ты знал всю правду. Прошу тебя, не молчи!

— У меня даже не было никакого предчувствия. Ни один сон не подготовил меня к этой смерти. Ты должна была защитить ее, приглядеть за Кионой. Но ты снова выбрала карьеру! Вместо того чтобы подписывать контракт в Квебеке, тебе следовало разыскать их обеих и жить вместе с ними на берегу Перибонки.

Сейчас он был несправедлив, почти жесток. Эрмина возмутилась.

— Я высказывала тебе свое беспокойство на их счет как раз в Квебеке, — напомнила она ему. — Ты успокаивал меня, утверждая, что твоя мать всегда знает, как поступать! Тошан, как ты можешь упрекать меня в ее смерти? Я не могла отказаться от этого контракта, ведь нам нужны были деньги. Я днем и ночью думаю о Тале, молча оплакивая ее. Я любила ее! И я спасла Киону. Это нужно было делать срочно, понимаешь? Я надеялась, что ты позвонишь, но никак не ожидала, что станешь обвинять меня!

Последние слова отозвались мрачным эхом в ее душе, поскольку она сразу вспомнила о том, как потеряла голову в гостинице.

— Когда тебе плохо, — заметила она, — ты нападаешь на меня: твоя печаль превращается в гнев, и от этого страдаю я!

— Сожалею! Ты меня хорошо изучила, — ответил он более спокойно. — Не обижайся, я получил твое письмо сегодня утром. Можешь себе представить, какой день я провел, оглушенный этой новостью! Смерть мамы кажется мне чем-то нереальным. Я столько месяцев ее не видел! И не смог отдать ей последнюю дань уважения, когда она погрузилась в вечный сон. Ведь я так далеко, под Лондоном. Но к счастью, я пробуду здесь только одну неделю. А потом…

— Что потом? Ты вернешься? Тебе дали увольнительную? О, Тошан, дети скучают по тебе, они были бы так счастливы тебя видеть! А я хотела бы утешить тебя в твоем горе, прикоснуться к тебе, ощутить тебя рядом.

— Я не могу тебе сказать, куда отправляюсь. Одно известно наверняка: увольнительной не предвидится и домой я не возвращаюсь. Если твой отец по-прежнему следит за новостями, то наверняка сможет тебя просветить. Скажи ему, что я сейчас в Лондоне, там, где Шарль де Голль организовал сопротивление правительству Виши. Это вождь «Свободной Франции». Но мне лучше не распространяться на эту тему.

В это самое мгновение Эрмине было глубоко наплевать на военные тайны, на Виши и Шарля де Голля. Ее любимый повелитель лесов не проявил к ней никакой нежности, лишь огорчил своими обвинениями.

— Тошан, скажи мне, что ты меня любишь. Скажи мне, что я по-прежнему важна для тебя! Ты уехал в конце мая, сейчас середина октября, а я получила от тебя всего три письма. К тому же ты холоден и сдержан. Почему? Что я тебе сделала? Я вынуждена жить без мужчины, за которого вышла замуж. Я лишена его поддержки, его любви. Я страдаю от этого! У меня больше нет сил.

Воцарилась глубокая тишина. Она рыдала, раненная в самое сердце, измученная равнодушием мужа.

— Мне кажется, что наша любовь — признанный факт, о котором незачем все время твердить, — наконец сказал он. — Я только что узнал о смерти своей матери, я собираюсь вступить в новое сражение, которое может стать для меня роковым, а ты погрязла в романтизме, как наивная девушка! Я люблю тебя, Мина, часто вечерами мечтаю о тебе и дорого бы дал, чтобы ты оказалась рядом со мной. Но я не единственный в такой ситуации, и многие женщины испытывают то же, что и ты. Мы же не будем без конца причитать на эту тему! Будь сильной, наберись терпения. Что касается меня, я сделаю все возможное, чтобы почтить память Талы, Талы-волчицы, необыкновенной женщины. Это был не ее час, я в этом уверен. Нет, она не умерла, она будет жить во мне, пока я дышу. Я прощаюсь с тобой, милая, на время или навсегда. Крепко поцелуй детей, скажи им, чтобы они были послушными и честными, чтобы хорошо учились. И не забывай, что я люблю тебя, моя женушка-ракушка.

— Нет, пожалуйста, Тошан, не клади трубку! — закричала она. — Не сейчас!

— Мина, мне нечего тебе предложить, кроме своей любви к тебе и к нашим детям. Поддерживай себя лучшими воспоминаниями о нас. Целую тебя.

Послышался характерный щелчок. Обезумев от горя, Эрмина держала в руках трубку, глядя на нее с гневом и отчаянием.

— Тошан, — позвала она, захлебываясь горькими слезами.

Молодая женщина выпустила трубку из рук и, не положив ее на место, бросилась на стоящую рядом софу. Она чувствовала себя разбитой, униженной. Лора подошла к ней на цыпочках и погладила ее по плечу.

— Моя бедная девочка! Поплачь, тебе станет легче.

— Оставь меня, мама. Тошан меня больше не любит, я в этом уверена. Он думает лишь о своей войне, об этой проклятой войне! Мужчины ценят нас только тогда, когда их головы не заняты ничем другим! Они развлекаются с нами, гордятся детьми, которых мы рожаем, и им плевать, если нас это убивает! Бетти умерла в родах! Я ненавижу Жозефа. Он мог бы сдерживать себя, чтобы она больше не беременела!

Никогда еще Эрмина не произносила таких откровенных слов, в которых ощущалось смутное недовольство своим уделом матери и супруги.

— Ну что ты, тише, — проворчала шокированная Лора. — Не дай бог, кто услышит… Мадемуазель Дамасс частенько выходит из класса, и Мирей внимательно следит за нашей личной жизнью.

— Пусть слушают, я говорю, что думаю! — не успокаивалась Эрмина.

— Не суди строго своего мужа, он потрясен смертью матери. Еще несколько недель назад ты бы не стала так реагировать. Но с тех пор как ты увлеклась этим учителем, я тебя не узнаю.

— Мама, не вмешивай сюда Овида. Он совсем другой!

— Разумеется, — насмешливо ответила Лора. — Я предпочитаю не дискутировать на эту деликатную тему. Лучше пойду в кухню к Мирей. Приходится проявлять фантазию с нынешним дефицитом продуктов.

В комнату вошел Жослин. Он все слышал из коридора. Странное возбуждение дочери его расстраивало. Но как ни странно, он лучше понимал ее, чем Лора.

— Пойдем, доченька, прогуляемся вдвоем.

Эрмина встала и взяла его за руку. Ей было хорошо рядом с отцом; его высокая фигура и ласковый голос действовали на нее успокаивающе. Они медленно вышли из дома под раздраженным взглядом Лоры.

— Взгляни на это мягкое октябрьское солнце, — тихо сказал Жослин, спускаясь с крыльца. — Как было бы хорошо с легким сердцем встретить приближающуюся зиму! Бедное дитя, тебе кажется, что твой муж тебя отверг, не так ли?

— Да, — всхлипнув, ответила она. — Даже хуже: мне кажется, что у меня больше нет мужа.

Жослин молча погладил ее по руке. Потом продолжил:

— Твоя мать поделилась со мной своими опасениями. Она боится, как бы ты не совершила глупость, привязавшись к Овиду Лафлеру. Мне непросто говорить об этом: я не привык обсуждать подобные темы с тобой. Однако, если ты поддашься терзающему тебя чувству одиночества, оказавшись вдали от мужа, может случиться беда. Подумай о последствиях.

На этот раз Эрмина не стала возмущаться. Спокойные слова отца обижали ее меньше, чем бурные предостережения Лоры.

«Если бы тогда, в гостинице, Акали не приснился кошмар, я бы занялась любовью с Овидом. От этого один шаг до зачатия. Какое безрассудство! Тогда я об этом не думала. Папа прав, это могло привести к ужасной трагедии!»

— Я ведь тоже чувствую себя несчастным, — добавил Жослин. — Я не хотел беспокоить тебя своими мрачными мыслями — у тебя и без того хватает забот. Но поведение Кионы приводит меня в отчаяние. Помнишь, несколько недель назад, в день вашего приезда, она отказалась со мной разговаривать. Во время ужина я пытался поймать ее взгляд, но она отводила глаза. А если решалась взглянуть на меня, я читал в ее глазах нечто вроде ненависти. Для девочки ее возраста это ужасно. Господи, в последние два года, встречая ее летом, я был с ней крайне доброжелателен и ласков и она платила мне тем же! Каждый день я жду окончания уроков мадемуазель Дамасс, чтобы поговорить с Кионой, но она убегает. Лишь одно меня утешает: учительница считает ее очень умной и способной к учению. Эрмина, попробуй ее спросить, в чем она меня упрекает?

Так, под ручку, они дошли до сарайчика, оборудованного под конюшню. В двадцати метрах от него располагался загон для собак.

— Бедные животные скучают без дела, — заметил Жослин. — Раньше я их выгуливал, но теперь у меня нет на это сил. Мукки предложил делать это вместо меня. Но я ему не доверяю. Вдруг они убегут…

— Папа, Мукки с девочками вполне могут этим заняться. По поводу Кионы я тоже сильно беспокоюсь. Я не осмеливаюсь ее расспрашивать о том, что ей пришлось пережить в пансионе. Думаю, проблема именно в этом. Они били ее, но могло произойти и кое-что похуже.

— Ты сказала мне, что она не была изнасилована, — сказал он, чувствуя себя неловко. — Господи, применять это слово к девочке ее возраста! Какой ужас! Ведь ее осматривала медсестра из Перибонки. Вряд ли она солгала в таком важном вопросе.

Не имея привычки обсуждать подобные темы со своим отцом, Эрмина покраснела, но нужно было прояснить ситуацию раз и навсегда.

— Это серьезная женщина, — начала она. — Она не стала бы меня обманывать. Но увы! Акали поведала мне ужасные вещи простыми детскими словами. Папа, как рассказать тебе, что мне известно… Брат Марселлен, тот самый, который запер Киону в карцере, делал отвратительные вещи с детьми, даже с мальчиками.

С пылающими от смущения щеками она прошептала несколько слов на ухо Жослину, уточнив излюбленные приемы брата. Настала очередь покраснеть этому зрелому мужчине, много повидавшему в жизни.

— Черт побери! Если он проделал это с моей дочерью, я сам поеду к нему и кастрирую собственными руками! В конце концов, в этой стране существуют законы! Следует бросить в тюрьму этого мерзавца, прикрывающегося сутаной! Эрмина, почему ты не рассказала мне об этом раньше? Если Киона подверглась такому извращению, бедная девочка наверняка получила душевную травму.

— Я рассказала все маме. Она была потрясена до глубины души. Вот куда я клоню, папа. Возможно, Киона боится мужчин — всех мужчин, которые могут иметь над ней власть, включая тебя, ее крестного.

Жослин сел на скамейку, которую Лора установила для того, чтобы наблюдать за детьми, когда они ездят верхом на пони. Подавленный услышанным, он закурил сигару.

— Врачи запретили мне курить, — проворчал он, — но мне плевать! Боже всемогущий, какая мерзость! Послушай, как-то вечером Мукки сообщил мне, что Киона получила самую высокую оценку по географии. Чтобы поощрить ее, я хотел дать ей пять долларов, но она отпрянула назад. Я схватил ее за запястье, и она принялась вырываться, готовая закричать.

— Она не выносит прикосновений, — вздохнула Эрмина.

— Моих прикосновений, — поправил ее отец. — В четверг утром она столкнулась на крыльце с Жозефом. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она улыбнулась ему и совершенно не выглядела испуганной. Ты ошибаешься, милая, она ненавидит именно меня! Может, я чем-то похож на этого брата Марселлена?

— Нет! Ему лет пятьдесят на вид, он лысый и полный. Достаточно высокий, как ты. И очень грубый! Если бы Овид не вмешался, он ударил бы меня.

На следующий день после своего возвращения Эрмина рассказала самое главное об их визите в пансион, оставив за кадром некоторые перипетии, включая эту стычку с монахом.

— Я плюнула ему в лицо, — призналась она. — Он требовал, чтобы я относилась к нему с уважением. И я не смогла сдержаться. Папа, я сблизилась с Овидом только для того, чтобы добиться закрытия этих заведений, сообщить о творящихся там преступлениях. Ничего больше!

Она снова лгала, но Жослин поверил ей на слово. Он покровительственно обнял ее.

— Эрмина, что мне сделать, чтобы завоевать любовь Кионы? Умоляю, помоги мне!

— Лучше всего сказать ей, что ты ее отец. Мы не знаем, что ее сейчас тревожит. Ее мать умерла, она могла подвергнуться сексуальному насилию. Если ты расскажешь ей правду, есть шанс, что это повлияет на нее положительно. Папа, сейчас самый подходящий момент сделать это. Не забывай о способностях Кионы. Она может чувствовать твое волнение, неловкость по отношению к ней.

— Если она обладает ясновидением, почему же до сих пор не догадалась, что нас с ней связывает кровное родство?

— Я тоже задавала себе этот вопрос, для Меня это загадка. Думаю, будь у нее хоть малейшее подозрение, она вела бы себя по-другому.

— Я бы предпочел, чтобы ей сообщила об этом ты, доченька. Меня она и слушать не станет. Просто убежит в очередной раз.

— А как же мама? Она так и не дала своего согласия. Я пыталась ее убедить, но она пока хочет подождать, опасаясь, что это взбудоражит Луи и детей.

— Поставим ее перед свершившимся фактом, — отрезал Жослин. — У нас больше нет выбора. Эрмина, я люблю Киону всем сердцем. Твое детство прошло мимо меня. Мне бы очень хотелось провести оставшиеся годы жизни в радости и покое. Я совершил столько ошибок! Хочу наверстать упущенное.

— Хорошо, папа, я поговорю с ней, обещаю.

Они замолчали, погрузившись каждый в свои грустные мысли.

Валь-Жальбер, полдень того же дня

Андреа Дамасс только что отпустила учеников на обед. Она убирала тетради в свой стол, когда Мари Маруа вернулась в класс, порозовев от смущения. Десятилетняя дочка Бетти была очень робкой.

— Вам следует поторопиться, Мари, — ласково сказала ей учительница. — Вы что-то забыли?

— Нет, мадемуазель, просто мой отец попросил меня передать вам приглашение на обед. Он просит прийти вас к нам в полдень. Вчера вечером он забил курицу и поджарил ее. Если вы согласны, я должна вас подождать.

Андреа ощутила странное волнение. Она вспомнила жадный взгляд Жозефа в их последнюю встречу во дворе. С тех пор они просто здоровались на крыльце утром и вечером, но у бывшего рабочего больше не наблюдалось такого ощутимого напряжения, близкого к желанию. Прекрасно понимая, в чем дело, она покачала головой:

— Моя дорогая Мари, скажите своему отцу, что я не могу ответить согласием на его любезное приглашение. Экономка мадам Шарден готовит определенное количество приборов и соответственно блюд. Было бы невежливо с моей стороны нарушать этот обычай.

Мари молча кивнула. Некоторые слова сбивали ее с толку, такие как «соответственно» и «обычай».

— Хорошо, мадемуазель, тогда я побегу. Но папа будет расстроен. Он забил курицу специально для вас.

Улыбнувшись, Андреа чуть было не сказала, что основной рацион семейства Шарденов как раз составляли куры Жозефа Маруа и они успели ей надоесть, но она была слишком хорошо воспитана.

— Возможно, в другой раз, — сказала она.

— Мне бы это доставило удовольствие, — заявила Мари. — До свидания, мадемуазель!

С этими словами девочка выбежала из класса, оставив Андреа в замешательстве. «Бедное дитя! Конечно, не очень-то весело жить одной с отцом. Наверняка она до сих пор оплакивает свою мать, которая была очень достойной женщиной, судя по отзывам Мирей и мадам Лоры. Но прилично ли отправляться на обед к Жозефу Маруа?»

Сомнения терзали ее до самого десерта, отчего она была непривычно молчалива за столом. Жослину это было только на руку, поскольку ему нередко приходилось поддерживать с ней беседу. Когда экономка принесла кофе, девушка решила поделиться своей тревогой с хозяевами. Она тихо произнесла со смущенным видом:

— Уважаемые мадам, месье, мне хотелось бы услышать ваше мнение. Только что Мари, дочка Маруа, пригласила меня к ним на обед. Ее отец забил курицу по этому случаю. Я, разумеется, отказалась, поскольку на меня накрывают стол здесь.

— Достаточно было нас предупредить, мадемуазель, — проворчал Жослин. — Это похвальное усилие со стороны Жо, который стал замыкаться в себе.

— Да, нас это ничем не ущемило бы, — добавила Лора, наблюдавшая за Луи.

Ее сын уже несколько минут играл с хлебным мякишем. Он слепил из него шарик и теперь катал его по скатерти.

— Прекрати сейчас же, милый! — воскликнула она. — Пища священна, особенно теперь. Мирей поднимается на рассвете, чтобы замесить тесто. Нельзя разбрасываться мякишем.

Мальчик откровенно скучал. Каждый день он тщетно просил разрешения обедать у Эрмины вместе с Мукки, близняшками, Акали и Кионой.

— Я могу поиграть на фортепиано? — спросил он.

— Ни в коем случае! — отрезала его мать. — У тебя грязные руки, и ты лупишь по клавишам как оглашенный. Сегодня после обеда мадемуазель Дамасс поведет вас в лес собирать опавшие листья. Иди отдохни немного в своей комнате, ты должен быть в хорошей форме для прогулки.

— Не хочу! — закричал Луи. — Лучше пойду налью воды Базилю.

— Нет! — раздраженно воскликнула Лора. — Ты не имеешь права входить в стойло к пони без Мукки. Луи, хватит спорить, иди в свою комнату.

Жослин не хотел вмешиваться. Он пожалел об отсутствии Шарлотты, которая поехала на велосипеде в Роберваль. Она умела успокоить ребенка, ставшего очень капризным в последнее время.

— Луи, нужно слушаться взрослых, — сочла должным сказать учительница.

— Не утруждайтесь, — сказала Лора, поднимаясь из-за стола. — Сейчас он сделает, что я прошу.

С этими словами она схватила сына за ухо, заставив его встать со стула.

— Уй-я! — завопил он. — Мне больно! Уй-я! Ты злая, мама! Злая!

Мирей уже собралась заступиться за малыша. Несмотря на свой суровый вид, она не выносила детского плача.

— Мадемуазель Дамасс тебя не раз наказывала за твою неправильную речь! — воскликнула его мать. — Нельзя говорить «уй-я»!

И под изумленными взглядами Жослина и экономки она отвесила мальчику пощечину. Лора ни разу не била своего сына. Она даже поклялась, что этого никогда не случится. Обещание это было дано зимой 1940 года, когда ребенка похитили и она думала, что никогда его больше не увидит.

— Лора, что на тебя нашло? — возмутился ее муж. — Луи тоже можно понять. Ты нянчишься с ним, как с младенцем, постоянно опекаешь. Пусть себе идет к пони или играет на фортепиано.

— О да! — закричала Лора. — Тебе вообще наплевать на воспитание сына!

Не желая присутствовать при ссоре, Андреа уже собиралась покинуть комнату, когда Луи принялся вопить, растирая покрасневшее ухо:

— Ты очень злая, мама, я тебя больше не люблю! Ты злая со всеми, даже с бедной Кионой! Из-за тебя папа не может ей сказать, что она его дочь! Да, я знаю, что Киона дочка папы! Она моя сестра!

В гостиной повисла мертвая тишина. Лора побледнела и бросила на Луи испуганный взгляд. Андреа поспешно ретировалась в свой класс, а Мирей выскользнула в коридор и направилась к кухне. Жослин с ошеломленным видом застыл на месте.

— Прекрасно, — сказала Лора. — Жосс, я вижу, тебе плевать на мое мнение, раз ты предал огласке эту тайну, видимо, для того, чтобы сильнее меня унизить. Все, хватит, это уже слишком! Настроить против меня сына — какая жестокость!

— Дорогая, — наконец возразил ее муж, поднимаясь из-за стола, — что ты себе напридумывала? Сегодня утром я действительно попросил Эрмину поговорить об этом с Кионой, но она просто не успела бы этого сделать. И даже если она сделала это во время обеда, как Луи узнал бы об этом?

Лора плакала, тихо всхлипывая. Ее плечи под серым бархатным платьем вздрагивали в почти детских рыданиях, на нее было жалко смотреть. Жослин хотел ее обнять, но она отстранилась.

— Я знала, что никто не будет меня здесь любить из-за этой девчонки. Я не могу этого вынести, нет!

Увидев, что натворил, потрясенный Луи тоже заплакал. Он проводил взглядом свою мать, которая быстрым шагом вышла из комнаты, прислушался к ее шагам на лестнице.

— Что ты наделал, маленький идиот, — проворчал его отец. — Ты сам это выдумал или кто-то тебе сказал? Только не лги, Луи, мне нужна правда!

— Это Киона, — признался испуганный мальчик. — Она нам все рассказала, мне и остальным: Мукки, Лоранс, Нутте и Акали. Мы все знаем, что она твоя дочь. И что ты стыдишься ее, потому что она индианка!

— О господи! — простонал Жослин, опускаясь на стул. — Вот, значит, почему она так холодна со мной! Луи, быстро беги наверх и проси у мамы прощения. Она очень расстроена. Ты был неправ, проявив к ней неуважение и ослушавшись ее. Сходи также к мадемуазель Дамасс и предупреди ее, что Киона не вернется в класс после обеда. Поторопись.

Ребенок вытер слезы тыльной стороной ладони и вышел из комнаты. Тут же в нее проскользнула Мирей, держа под мышкой бутылку хереса.

— Месье, — вполголоса позвала она, — я подумала, что рюмочка вам не помешает.

— О да, моя славная Мирей! Мне это необходимо. Представляешь, на секунду я подумал, что это ты не удержала язык за зубами! Ведь я не сомневаюсь, что ты обо всем догадалась…

— Я, месье, не вмешиваюсь в жизнь своих хозяев и, даже если бы что-то и знала, ни за что не стала бы болтать об этом направо и налево. Желаю вам удачи!

Жослин остался сидеть один, положив локти на стол. Он тщетно ломал себе голову, пытаясь понять поведение Кионы. «Значит, она знает, что я ее отец, но относится ко мне с ненавистью. Почему? Я не виновен в смерти Талы и в том, что она попала в этот проклятый пансион! Мне нужно идти к Эрмине как можно скорее. И собрать в кулак все свое мужество».

Он налил себе еще одну рюмку хереса и залпом проглотил ее.

«Маленький рай», Валь-Жальбер, тот же день

Эрмина и Мадлен убирали со стола после обеда. Пятеро детей с аппетитом поели наваристого супа: вкусной смеси картофеля, лука, репы и фасоли. Это был один из любимых рецептов Эрмины, даже если ей сейчас пришлось добавить немного сала вместо ветчины.

— На полдник я напеку оладий по рецепту Мирей. Здесь мне нравится заниматься стряпней.

— У нас почти не осталось сахара, — заметила Мадлен, — но зато хорошие запасы кленового сиропа.

Обе женщины прислушались. На втором этаже было очень шумно. В этом галдеже преобладал голос Мукки. Он упрекал Мари-Нутту в том, что она взяла его майку.

— Перестаньте ссориться! — крикнула их мать. — Вам осталось всего полчаса до возвращения в класс. Проведите их с пользой!

В эту секунду в дверь кто-то постучал. Эрмина открыла, вопреки всякой логике надеясь, что это Овид.

— Папа! — удивилась она. — Хочу думать, ты пришел не затем, чтобы снова меня утешать. Моя милая Мадлен тоже меня успокаивала. Тошан мне перезвонит, я в этом уверена. И не переживай по поводу Кионы: я поговорю с ней вечером, в своей комнате.

Жослин вошел внутрь и усталым жестом снял шляпу.

— В этом нет необходимости. Где она? Позови Киону, доченька, и отправь детей к нам. Нам нужно поговорить, всем троим. Мадлен, не хочу тебя обидеть, но, если бы ты смогла нас оставить, я бы чувствовал себя свободнее.

— Разумеется, месье, — с улыбкой ответила она. — Пойду наверх наведу порядок: дети что-то слишком расшумелись. И скажу Кионе, чтобы она спустилась.

— Что с тобой, папа? — встревожилась Эрмина, когда они остались одни. — У тебя удрученный вид.

— Она все знает, — грустно сказал он. — Киона знает, кто я, и рассказала об этом твоим детям и Луи. Мой сын бросил это в лицо Лоре в конце обеда, в присутствии учительницы. Можешь себе представить результат! Твоя мать в слезах убежала в свою комнату, оскорбленная до глубины души. К тому же Луи назвал ее злой.

Эрмина была ошеломлена. Но она не успела ничего сказать. Мадлен сбежала по лестнице и ворвалась в кухню.

— Кионы наверху нет, — встревоженно сказала экономка. — Мукки утверждает, что она отправилась прогуляться, выйдя через дверь кухонной подсобки. Пойду отыщу ее, месье, и приведу к вам.

Она бросилась на улицу. Жослин всплеснул руками:

— Должно быть, она увидела меня в окно и сбежала. Я же не могу пробираться к тебе тайком!

— Я разрешаю им гулять на улице, пока погода еще не испортилась, — сказала Эрмина. — Киона могла выйти без задней мысли. Бедный папа, вот так история! Это означает, что она уже несколько дней знает о вашем родстве и даже рассказала детям. Не могу в это поверить! Но почему она не поговорила со мной?

— Я не понимаю, кто открыл ей тайну, которую мы все так тщательно хранили! — негодовал Жослин. — Или она узнала ее благодаря своим способностям? Да, скорее всего.

— Нет, папа, — вздохнула Эрмина. — Мне кажется, я понимаю, откуда ей это известно.

Ноги подкашивались от волнения, и женщине пришлось сесть. «Наверняка это случилось в двуколке пансиона, когда мы с Овидом ехали в Перибонку, — подумала она. — Акали уснула. Киона еще не пришла в себя с тех пор, как мы обнаружили ее в карцере. По крайней мере, я так думала. Я рассказала Овиду обстоятельства ее рождения, поскольку была уверена, что она ничего не слышит. Но я могу и ошибаться. Возможно, у нее возникло видение, когда она начала жить рядом со своим настоящим отцом».

— Эрмина, скажи что-нибудь, — терял терпение Жослин.

И она призналась ему во всем.

— Мне очень жаль, папа! Я была так счастлива, что мы ее спасли, но также шокирована, потрясена. В тот день мне захотелось рассказать всю правду о Кионе.

— Черт возьми! Что на тебя нашло? А твои дети, мой сын — какая банда скрытников! Они вели себя со мной так же, как прежде! Господи, я лишился последней надежды. Моя маленькая дочка меня ненавидит…

Мукки и Акали спустились по лестнице в сопровождении Лоранс и Мари-Нутты.

— Еще раз здравствуй, дедушка, — крикнула последняя.

Эрмина уловила насмешливые нотки в ее звонком голосе. Она вскочила со стула и встала перед ней.

— Нутта, стой на месте. Вы тоже, Мукки и Лоранс. Выражаясь вашим языком, Луи проболтался. И я вами недовольна, всеми, за исключением тебя, Акали, ты здесь ни при чем.

— А! Предатель! — презрительно бросил Мукки. — Луи не имел права нарушать договор! Он поклялся Кионе молчать.

— Чем дальше, тем лучше! — воскликнула Эрмина. — В ваших же интересах все мне рассказать. И в интересах Кионы тоже.

Жослин пришел к ней на подмогу. Он навис над внуками всей своей внушительной фигурой. Его темные глаза сверкали от грусти и гнева.

— Нет нужды продолжать ломать комедию, дети, — сухо сказал он. — Мы с бабушкой хотели подождать, прежде чем раскрыть вам тайну, столько лет тяготившую всю нашу семью. Это взрослые истории, и вас они не касаются, но я очень разочарован вашим поведением. Очень. Особенно твоим, Мукки. Ты самый старший и должен был довериться своей матери, если не хотел разговаривать со мной.

Лоранс шагнула вперед первой, еле сдерживая слезы.

— Прости, дедушка, но Киона попросила нас дать клятву. Мы так за нее переживаем! Поэтому не посмели ей отказать.

— И не очень-то хорошо было бросать ее в этом пансионе, — агрессивно добавила Мари-Нутта.

Рассерженная, Эрмина холодно взглянула на своих детей.

— Замолчите сейчас же, я больше ничего не хочу слышать! А ты, Нутта, не смей разговаривать с дедушкой таким тоном. Нельзя никого осуждать, не зная всех деталей. Мадемуазель Дамасс вас ждет. Бегите! Я вами очень недовольна.

Дети вышли из дома, виновато понурив головы. Жослин проводил их взглядом, пока они шагали в сторону улицы Сен-Жорж. Он также увидел бегущую им навстречу Мадлен, которая что-то спросила у них с обеспокоенным видом.

— Месье! — крикнула она с крыльца. — Я дошла до вашего дома. Киона взяла пони тайком, не оседлав его. Уздечки нет. Мирей думает, что малышка сбежала вместе с Базилем.

— О нет! Господи, только не это! — простонала Эрмина. — Папа, нужно срочно ее разыскать! Она не могла уйти далеко, ведь прошло не так много времени.

Вцепившись в руку отца, она увлекла его на улицу. Оба внимательно огляделись по сторонам. Мадлен сделала то же самое.

— Вон там! — почти сразу воскликнула индианка. — Я ее вижу! На тропе, идущей вдоль водопада, в том месте, где она возвышается над заводом!

— Но это же опасно! — воскликнул Жослин. — Я пойду за ней!

— Нет, папа, — возразила Эрмина. — Ты недостаточно крепок, чтобы ее догнать. Подумай о своем сердце. Еще две недели назад ты лежал в больнице. Я хожу быстрее тебя.

Он схватил ее за руку, глядя со странным выражением, которого она раньше никогда не видела.

— Доченька, я должен пойти к Кионе. Один! Я чувствую это в себе, как если бы она сама меня об этом попросила. Это мой последний шанс. Окажи мне услугу, сходи к Лоре и объясни, что моей вины в случившемся нет. Успокой ее. Сделай это для своего отца, Эрмина, прошу тебя!

Молодая женщина вынуждена была уступить. Она поцеловала Жослина в щеку, полная сострадания к нему.

— Будь осторожен, папа, я тебя очень люблю, — прошептала она. — А я пойду к маме.

Жослин Шарден пошел вперед решительным шагом, не сводя взгляда с крошечной точки, передвигавшейся по соседнему холму. И эта точка, розовое платье Кионы, непреодолимо влекла его к себе, придавая силы ушедшей юности. Это был его любимый ребенок, столько раз им отвергнутый! Он должен догнать ее, поговорить с ней, чтобы успокоить терзавшую ее боль.

Валь-Жальбер, дом Шарденов, тот же день

Эрмина несколько раз постучала в комнату своих родителей, но так и не добилась ответа. Наконец она позвала:

— Мама, я могу войти? Мама, прошу тебя, открой.

Она тщетно поворачивала ручку двери. Лора заперлась на ключ. Через несколько нескончаемых минут Эрмина начала волноваться.

— Мама, ты можешь кричать, рыдать, оскорблять меня, но ты должна мне открыть, — настаивала она. — Иначе я попрошу Онезима выломать дверь. Нам необходимо поговорить. Мама, открой, это уже становится нелепым!

С огромным облегчением она услышала приглушенный звук шагов, затем раздался щелчок в замочной скважине. Лора приоткрыла дверь. Комната была погружена в полумрак.

— Я не собираюсь тебя слушать, Эрмина, — заявила она. — Слишком поздно: самое плохое уже случилось. Я так хотела это предотвратить!

— Я знаю, мама, но все не так ужасно. Боже мой, ну и денек! Ну, впусти же меня. Где Луи?

— В классе, на уроках в моей частной школе. Еще один ничтожный повод для радости: я ни на что не годна, я плохая, злая.

Она рыдала. Эрмина мягко увлекла мать в сторону кровати. Поперек лежала диванная подушка в темных пятнах от слез.

— Бедная моя мамочка, ну зачем ты так переживаешь? Не изводи себя из-за глупых слов восьмилетнего ребенка. Луи любит тебя и будет любить всегда. Он совершил ошибку, спровоцировав тебя и открыв эту тайну. Но теперь, когда правда вышла наружу, мы сможем дышать свободнее. Киона продолжит жить у меня. Когда Тошан вернется, он займется воспитанием своей сводной сестры. Дети устроили заговор за нашей спиной, но совершенно не выглядели взволнованными. Главное — это правда, мама.

Эти слова, призванные успокоить Лору, вырвали у той жалобный стон. Она заплакала еще сильнее, и это ошеломило Эрмину. Чувствуя себя неспособной утешить свою мать, она обняла ее.

— Мама, ты поговорила с Луи? — спросила она.

— Да. Он, мое сокровище, извинился передо мной, тогда как я ущипнула его за ухо и отвесила пощечину. Я ничем не лучше этих сестер из пансиона, которые истязают невинных детей. Мой Луи ни в чем не виноват. Он ничего не понял в силу возраста. Я, как смогла, объяснила ему все.

— Ну вот видишь, все налаживается! Мама, прошу тебя, не сравнивай себя с этими людьми, так называемыми священнослужителями. Многие дети получают оплеухи, но при этом не становятся жертвами.

Лора растерянно заметила:

— Он просто хотел поиграть на фортепиано.

— Кто?

— Луи! Я ему запретила, а потом не разрешила пойти к пони.

— Мама, ты все правильно сделала. Мы запретили всем детям трогать фортепиано. У них не всегда чистые руки, а я очень дорожу этим инструментом. Что касается пони, я снова с тобой согласна, ведь Луи мог раздразнить Базеля, и тот бы его укусил.

Она подумала о Кионе, которая без колебаний взобралась на неоседланное животное. Лора достала из своего ночного столика батистовый носовой платок и промокнула им глаза.

— Мадемуазель Андреа не должна была об этом знать. Я не знаю, можно ли ей доверять. Если она начнет болтать без разбору, скоро все узнают, что у моего мужа была связь с индианкой… О! Прости меня, Эрмина. Мне плевать, индианка это или японка, я хотела сказать, с другой женщиной. В Робервале мне и так многие завидуют из-за моего состояния. А теперь я стану всеобщим посмешищем для почтенных домохозяек и злых языков.

— Какое это имеет значение, мама? Главное — это наша семья. Здесь, в Валь-Жальбере, нам не грозит война. То есть я на это надеюсь. Несмотря на дефицит продуктов, мы питаемся лучше большинства наших соседей. Вы с папой любите друг друга. Тебе повезло: твой муж рядом с тобой ночью и днем. Знаешь, я тебе завидую, ведь мой Тошан так далеко! Киона не угроза для тебя, а растерянная маленькая девочка, которая лишилась мамы и, возможно, подверглась сексуальному насилию.

Лора выпрямилась, глаза ее были сухими. Она с нежностью взглянула на Эрмину.

— Я не сержусь на Киону, доченька. Я даже корю себя за то, что считала ее опасным врагом. Спасибо, что ты пришла ко мне! Но где же Жосс?

Молодая женщина пустилась в очередные объяснения. Она очень хотела восстановить в семье гармонию, невзирая на хаос, царящий в ее собственном сердце.

— Какой странный ребенок! — подвела итог Лора, узнав, что произошло. — Только бы с ней ничего не случилось возле водопада! Это убьет твоего отца.

Они с задумчивым видом взялись за руки. Эрмина вспомнила себя в пятнадцатилетнем возрасте, когда она сама была готова броситься в бурлящую пропасть Уиатшуана: незнакомые ей бабушка и дедушка без обиняков сообщили в письме, что ее мать, Лора, таинственная дама в черном из замка Роберваля, с которой она наконец вновь встретилась после долгих лет разлуки, занималась проституцией…

— Господь этого не допустит, мама, — заверила она.

* * *

Киона уселась как можно ближе к водопаду. Она слушала его пение, суровое, мощное, вечное. Гигантские потоки воды разбивались о крупные черные камни, блестящие от воды. Брызги долетали до девочки, и она протягивала руки к шальным каплям, похожим на серебристые жемчужины.

— Спасибо, Уиатшуан! — каждый раз кричала она. — Ты мой друг, спасибо!

Невидимый свидетель вряд ли смог бы понять, от чего было мокрым лицо девочки — от слез или от прозрачной воды, — но он наверняка бы различил в ее золотистых глазах глубокую печаль. Освобожденный от уздечки, пони бродил по склону, пощипывая сухие листья и пучки травы.

— Он идет, — тихо сказала себе Киона. — Мой отец идет. У меня еще есть время убежать. Он наверняка накажет меня за то, что я рассказала все ребятам. А Лора давно об этом знала, поэтому и ненавидела меня.

Головокружительная бездна, куда устремлялась река, притягивала ее к себе так же, как еловые леса на вершине холмов. Она вскочила на ноги и подошла к самому краю, где был небольшой выступ.

— Я должна изгнать страх из своего сердца. Мама, помоги мне! Тала-волчица, помоги мне!

Раскинув руки в стороны и прикрыв глаза, Киона принялась читать молитву, которой ее научила мать, когда она уже могла понять смысл. Ее тонкий голос был словно легкий вздох среди гула водопада:

О Великий Дух,

Голос которого я различаю в ветре

И дыхание которого дает жизнь всему сущему!

Услышь меня, маленькую и слабую.

Дай мне силы и мудрости.

Жослин увидел ее, такую хрупкую в своем светлом платье, стоящую на краю бурлящей пропасти, и начал звать ее, боясь, что не успеет вовремя и не помешает ей прыгнуть.

— Нет, Киона, нет! Не делай этого! — закричал он, взбираясь еще быстрее по крутому неровному склону. — Моя дорогая доченька, не делай этого! Твоя жизнь слишком драгоценна! Если ты бросишься вниз, я последую за тобой! Я умру вместе с тобой! Ты слышишь? Я умру вместе с тобой!

Он действительно решил, что она хочет броситься в Уиатшуан, бурное течение которого разбило бы ее и унесло, словно невесомую соломинку. Обезумев от ужаса, он кричал это изо всех сил. Несмотря на оглушающий шум, Киона поняла смысл его слов.

«Я умру вместе с тобой!» — повторила она про себя. Эти слова отдались радостным эхом в ее сердце.

Она продолжала неподвижно стоять на месте. Вне себя от тревоги, Жослин подбежал к ней и схватил за талию. С неожиданной силой он поднял девочку и отнес на безопасное расстояние от пропасти.

— Спасибо, Господи! Спасибо! — простонал он. — Доченька моя любимая, почему? Почему тебе причинили столько боли? Прости, прости меня тоже, твоего отца, я обидел тебя!

Он упал на землю, не выпуская Киону из рук. Она не вырывалась, но он не заметил этого сразу, будучи оглушенным и испытывая облегчение от того, что успел предотвратить самую ужасную трагедию в своей жизни. Прижимая ее к себе изо всех сил, он целовал ее щеки, лоб.

— Не нужно умирать, малышка, нет! Тебя ждет долгая и счастливая жизнь, а я, твой отец, буду с тобой, чтобы защищать тебя. Больше никто не посмеет тебя тронуть, обидеть. Я пообещал Тале заботиться о тебе, и даже без обещания я сделал бы это, потому что люблю тебя, моя доченька. Господи, если бы я тебя потерял, то, поверь мне, не смог бы жить без тебя!

От сухого рыдания у него перехватило горло. Наконец он добавил:

— Славу Богу, я успел вовремя!

— Но я вовсе не хотела умирать, — удивленно ответила девочка. — Я молилась Великому Духу, как мама. Я просила его сделать меня сильной и мудрой, каковой не являюсь. Я не смогла защититься от сестер в пансионе, и мне все время хочется делать глупости. Иногда я ненавижу здесь всех, и меня это пугает. Скажи, ты правда меня любишь?

— Люблю ли я тебя? — воскликнул он. — О да! Я не смог тебе этого доказать, но я люблю тебя всем сердцем. Так ты действительно не собиралась прыгать вниз?

— Конечно нет, — подтвердила Киона. — Я должна стать взрослой, это я знаю.

Они осмелились посмотреть друг другу в глаза, немного отстранившись, что вынудило Жослина ослабить объятия. И тогда он заметил, что его дочь продолжает обнимать его за шею. От этого проявления доверия, почти нежности, на его глазах выступили слезы.

— Что ты себе напридумывала, малышка? — тихо спросил он. — Представляю, какие глупости! Ты думала, что я отвергаю тебя, потому что в тебе течет индейская кровь? Ты решила, что я тебя стыжусь. Но я знаю, почему ты ошиблась на мой счет. Не так давно ты узнала, что я твой отец, и судила меня по прошлому. Однако я столько раз пытался доставить тебе радость! Когда Тала привозила тебя в Роберваль, мне хотелось баловать тебя, покупать тебе одежду, сладости, и это был мой способ доказать тебе свою любовь. Я пообещал Лоре и Тале открыть тебе правду только тогда, когда ты станешь взрослой. Эта ситуация была деликатной, очень запутанной, поскольку твоя мать тоже хотела сохранить все в тайне.

Этой главной детали Киона не знала. Она пристально вгляделась в темные глаза отца, чтобы убедиться, что он не лжет.

— Мама говорила мне, что мой отец умер, — вздохнула она. — Я просила Великого Духа показать мне во сне моего отца. Однако я никогда тебя не видела.

Она с любопытством разглядывала Жослина, а потом улыбнулась, сначала робко. Вскоре ее лицо осветилось безграничной радостью. Он тоже не сводил с нее глаз, очарованный необычным блеском ее янтарного взгляда. Она казалась ему очаровательной, со своим бритым черепом совершенной формы, на котором уже переливались немного отросшие очень тонкие золотистые волосы, со своим задорным носиком и кожей цвета меда.

— Доченька моя, — повторил он. — Моя маленькая доченька! Ты моя гордость и радость! Я столько лет был лишен моей нежной Эрмины. Я не видел, как она росла, и до сих пор страдаю от этого. Я бы так хотел видеть тебя рядом каждый день!

— Больше не надо плакать, — возразила она. — Ты обрел Мину и меня, я очень хочу, чтобы ты был моим отцом.

— Я тебе хоть немного нравлюсь? — попытался пошутить он. — Я уже не так молод, у меня седые волосы и морщины, но я буду стараться изо всех сил, чтобы увидеть, как ты станешь красивой молодой женщиной.

— О! Ты это увидишь, — сказала Киона, словно это было признанным фактом.

Взволнованному Жослину хотелось целовать свою обретенную дочку вновь и вновь, но он сдерживал себя, боясь отпугнуть ее. Она спокойно сидела у него на коленях — это уже было маленьким чудом.

— Я бы так хотел сделать тебя счастливой, облегчить твое горе, а главное — стереть из твоей памяти все, что ты пережила в пансионе, — убежденно сказал он. — Ты должна мне столько всего объяснить, Киона! Как ты узнала правду? Когда ты рассказала об этом Мукки, Луи и девочкам? Ты также можешь мне сказать, что с тобой сделал брат Марселлен. Я отправлю его в тюрьму, все равно каким способом. И расскажи мне, почему ты сбежала вместе с пони.

Погрузившись в свои мысли, Киона опустила голову и секунду помолчала.

— В полдень, во время обеда, я увидела, что происходит у тебя дома. Луи нарушил клятву. Я испугалась наказания, особенно от Лоры. Поэтому решила вернуться в лес, к моей бабушке Одине и тете Аранк. Но меня позвал Уиатшуан. Он пел для меня, и я пришла его послушать. И здесь я уже не знала, нужно ли мне ехать дальше. Я позвала тебя, потому что уверена, что в глубине души ты совсем не злой. Ты не кричишь так громко, как Лора. И если бы я нашла бабушку Одину, возможно, она попросила бы шамана сделать мне другие амулеты. Главная монахиня, та, что остригла мне волосы, сорвала с меня ожерелье, и ко мне вернулись видения. Как только я задремала, я сразу увидела, что творилось в карцере, и это было ужасно. Там убивали детей моего народа. У меня больше нет моих волшебных амулетов. Они защищали меня от страшных картинок, которые приходят ко мне в любое время.

Тонкий голосок Кионы задрожал, потом прервался. Жослин прижал ее к себе и принялся баюкать.

— Я съезжу за ними с моим другом Жозефом, нашим соседом.

— Она бросила их в печь. Вместе с моей туникой с бахромой, вышитой красным и синим бисером, и брюками. Их сшила мне мама. Мина очень добрая, и я не хочу ее расстраивать, но она одевает меня в платья, а я хотела бы носить свою одежду из оленьей шкуры, которую шила мне мама. Я индианка, а не белая!

— Да, я понимаю…

Он осознал, до какой степени на девочку повлияло все, что ей пришлось пережить за последние недели.

— Я рассказала им вчера, в воскресенье, то, что я узнала о тебе и обо мне. Близняшкам, Мукки и Луи. Они были очень удивлены. Луи меня поцеловал. Он был так рад, что я его сестра! Перед рассказом я попросила их поклясться, что они никому об этом не скажут. Они поверили мне, потому что я слышала, как Мина рассказывала об этом месье Лафлеру в двуколке. У Мины не было никаких причин для лжи.

Жослин поцеловал Киону в бархатную щечку. Она тихо рассмеялась хрустальным смехом, от которого вздрогнуло его сердце.

— Бедная малышка! Не пугай нас больше своими побегами. Завтра же я отправлюсь в Пуэнт-Бле и постараюсь привезти тебе одежду твоего народа. А по поводу амулетов у меня есть одна идея.

Он порылся во внутреннем кармане своей куртки и достал оттуда кожаный футляр, содержимое которого вытряхнул на ладонь своей левой руки.

— Помнишь, Киона, этот золотой кулон на цепочке? Я хотел тебе подарить его два года назад, в день похорон Бетти, нашей соседки. Ты отказалась и бросила мой подарок в траву. Эрмина его подобрала. Это украшение, медальон, принадлежало моей прабабушке Альетт, которая покинула Францию, чтобы поселиться здесь. На ее родине люди считали ее колдуньей. Но это была очень добрая, великодушная и красивая женщина с золотистыми волосами и янтарными глазами, как у тебя.

— Да, я помню. Ты рассказывал мне о ней, когда я болела и лежала в большой кровати Эрмины. Но почему люди считали ее колдуньей?

— Потому что она тоже могла предвидеть будущее и умела лечить болезни растениями, а главное — своей душой. Ты унаследовала ее доброту и свет, моя девочка, и поэтому я хочу, чтобы ты носила это украшение. А дама, изображенная на кулоне, — это Мария, мать Иисуса. Верь мне, Киона, я уверен, что он будет тебя оберегать.

Не дожидаясь ответа, Жослин застегнул цепочку на шее девочки. Она погладила медальон, сияя от счастья.

— Сегодня я принимаю твой подарок, — радостно сказала она. — Я могу называть тебя папой?

— Конечно, ты просто обязана это делать! Ну-ка, скажи прямо сейчас, доставь мне удовольствие!

Киона улыбалась, восхищенная, очарованная тем, что она ощущала в глубине своего сердца. Это было благодатное тепло, неимоверное облегчение.

— Папа?

— Да?

— Папа, брат Марселлен не смог ничего со мной сделать! Когда он поднял свою сутану, я увидела… то, что видела в своих дурных снах. Я изо всех сил попросила Иисуса, и он забрал меня в красивое место, полное цветов и птиц. А потом я проснулась в двуколке, и Мина гладила меня по щеке.

— Ты меня успокоила, — произнес Жослин.

«Тот самый эпилептический припадок, о котором твердила главная монахиня, — подумал он. — Оказавшись перед этим мерзким боровом, бедняжка так испугалась, что потеряла сознание. А что, если Иисус, наш Господь, возмущенный поступками своих лживых служителей, действительно пришел ей на помощь?»

Охваченный сильным волнением, он перекрестился, готовый бежать в ближайшую церковь, чтобы восхвалить Христа и выразить свою глубокую благодарность.

— Папа?

— Да, мой ангелочек?

— А как же Лора? Возможно, она так разгневается, что я больше не смогу ходить в ее частную школу.

— Тебе нечего опасаться. Лора совсем не злая, но у нее очень сложный характер. Она научится тебя любить. Киона, мы все должны приложить усилия, чтобы жить в мире. Теперь у нас не осталось никаких тайн. И пора возвращаться домой и привести назад Базиля. Смотри, он около завода.

— Хорошо, папа. Скажи, ты правда меня любишь?

— Правда! Пойдем, моя доченька.

Жослин поднялся и взял за руку Киону. Он больше не хотел задавать себе вопросов. Будущее само предоставит все ответы, в которых он уже не нуждался. В этот день он был самым счастливым человеком — отцом, достойным этого звания.


Эрмина поднималась по улице Сен-Жорж, покинув Лору, которая уснула, измученная слезами. Ощущая легкое беспокойство, она решила пойти в сторону бывшей фабрики. Ее прошлое неотступно следовало за ней. Она взглянула на фасад товарного склада, куда прежде не раз приходила покупать сахар и свечи для сестер монастырской школы. Величественное здание выглядело таким же заброшенным, как дома, выстроившиеся вокруг. На нее нахлынуло самое дорогое ей воспоминание, когда однажды зимним вечером, привлеченная таинственным насвистыванием, она пошла в сторону катка. Там она встретила Тошана. Его грациозные и быстрые движения заворожили ее. Позабыв о наставлениях сестер, она не могла сдвинуться с места, заинтригованная, восхищенная. Когда он приблизился к робкой девочке, какой она тогда была, они обменялись парой слов и она тут же влюбилась в него.

«Господи, верни мне его! — взмолилась она. — Верни мне красивого и дикого Тошана, каким он был тогда, со своими длинными черными волосами и пылким взглядом».

Эрмина ускорила шаг, бросив меланхоличный взгляд на крыльцо, где пятнадцать лет назад часто стояла очаровательная старушка, вдова Мелани Дуне, с волосами, собранными в безупречный пучок. «Я приносила ей травы, высушенные сестрой Викторьен, и готовила из них чай. Я всегда должна была петь ей “Странствующего канадца”. Но эта песня вызывала у нее слезы, поскольку ее обожал покойный муж, а я расстраивалась, видя, как она плачет».

Поддавшись ностальгии по своей ранней юности, Эрмина принялась напевать:

Странствующий канадец, изгнанный из дома,

Скитался в слезах по чужбине.

Однажды, сидя на берегу реки,

Печальный и задумчивый,

Он сказал быстрому течению:

«Если ты увидишь мою страну,

Мою несчастную страну,

Передай моим друзьям,

Что я вспоминаю о них».

Продолжая тихо петь, она приближалась к заводской площади. Неожиданно перед ней возникли две фигуры. Жослин и Киона шли, держась за руки. Они улыбались друг другу, за ними послушно следовал пони.

— Папа! Киона! — позвала она.

— Мина! — закричала девочка. — Мина! Мой отец меня нашел!

В это мгновение молодая женщина поняла, что очередная страница их истории перевернута. Она подбежала к ним, смеясь и плача одновременно. Жослин обнял обеих.

— Мои доченьки! — воскликнул он. — Мои родные доченьки!

Глава 10

Головокружение

Валь-Жальбер, среда, 11 ноября 1942 года

Шел снег. Прижавшись лбом к стеклу, Эрмина любовалась белым пушистым пейзажем. Она испытывала ту же радость, что и в детстве, когда первые хлопья возвещали о веселых играх на улице Сен-Жорж в компании Симона, Армана и маленького Эдмона. Элизабет разрешала им лепить огромного снеговика, и заканчивалось это обычно смехом и шутками.

«Мы брали старую соломенную шляпу Жозефа и морковку для носа. Однажды Симон стащил у отца трубку и сунул снеговику в рот, нарисованный углем. Было еще не очень холодно, и мы были такие счастливые».

Теперь им на смену пришли ее дети. Мукки, видимо подражая своему отцу, попросил на Рождество пару коньков. И теперь с нетерпением ждал морозных ночей, когда вокруг реки появится импровизированный каток.

— Все наладилось, — вполголоса произнесла она. — У мамы замечательное настроение, и я вижу, как она часто улыбается Кионе. Она опасалась сплетен и пересудов, но у людей полно других забот.

— Мина, ты разговариваешь сама с собой? — с улыбкой спросила Мадлен, которая вышивала салфетку, сидя у печки.

— Да! Я размышляла, как замечательно у нас все устроилось. Мадемуазель Дамасс эффективно обучает детей. Они даже становятся прилежными. Папа с Кионой прекрасно ладят. А когда мы отправляемся в Роберваль, я с удовольствием представляю этого ребенка как свою сводную сестру. По сути, это немногое меняет: все и так знали, что она из семьи моего мужа. Но мне этого достаточно для счастья.

— Ты в этом уверена? — спросила ее подруга. — В последние несколько дней ты мне кажешься довольно нервной.

— Тошан мне не перезвонил и не написал. Я не знаю, где он и чем занимается. И у меня нет никаких известий от Овида Лафлера. Тем не менее я прекрасно помню, как месяц назад, в день своего отъезда, он пообещал нам скоро вернуться, чтобы показать письма, которые мы вместе составили, но уже отпечатанные на машинке.

— Да, так и было. Он хотел позаимствовать пишущую машинку у мэра Сент-Эдвиджа. Не волнуйся, возможно, он получил место и у него нет времени приехать.

— Это не помешало бы ему отправить мне письмо, чтобы держать в курсе, — отрезала Эрмина. — Я не понимаю, мне он казался серьезным.

Мадлен склонилась над вышивкой, не решаясь затрагивать деликатную тему.

— Я считала его своим другом, — добавила молодая женщина, отходя от окна.

— Мина, ты можешь мне довериться, я умею держать язык за зубами, когда это нужно. Мне кажется, у Овида к тебе чувства. И поскольку ты замужем, он решил держаться в стороне. Я даже спрашивала себя, не было ли это решение обоюдным.

Эрмина вернулась к прерванному занятию: она чистила яблоки, которые уже немного увяли от долгого хранения. Ей хотелось испечь пирог детям на полдник.

— Я просто испытывала к нему уважение и чувство привязанности, — после долгого молчания ответила она. — Но возможно, так даже лучше. Мама очень переживала, уже воображая меня падшей женщиной, изгнанной из общества. А ведь я не способна изменить Тошану. Хотя мне понятно твое беспокойство: я же супруга твоего кузена.

Мадлен молча кивнула, не осмеливаясь смотреть на Эрмину, которой внезапно стало стыдно. «Я не должна ей лгать, — сказала она себе. — То, что я пережила в гостинице Перибонки, не дает мне покоя, а я даже не могу никому довериться. Мои мысли без конца возвращаются к этому. Я совершенно себя не контролировала. Я вся дрожала от желания. Мне хотелось оставаться обнаженной в объятиях Овида, покрывавшего меня поцелуями. Больше ничего не имело значения. Я растоптала свои обещания в вечной верности Тошану. Я вела себя так же бесстыдно, как течная кошка».

Напрасно она корила и бичевала себя: от живота к груди поднялась горячая волна. Закрыв глаза, она представила продолжение этих объятий, тот особый и невероятно волнующий момент, когда мужчина проникает в женщину, чтобы сделать ее своей и подарить наслаждение. Ее соски затвердели. Она с трудом сдержала стон.

— Мина, тебе плохо? — забеспокоилась Мадлен.

— Нет, все нормально! Может, небольшой жар или начало мигрени. Пойду отдохну полчасика.

— Ты права, так будет лучше, — согласилась ее подруга.

Эрмина с облегчением вошла в свою спальню, которую она делила с Кионой. В комнате было темно и достаточно тепло. Почти ненавидя себя и свое тело, игравшее с ней такие злые шутки, она раздраженно сняла с себя одежду. Оставшись обнаженной, женщина замерла перед зеркалом. Волосы, собранные в пучок на затылке, ее нервировали. Она распустила их и рассыпала по плечам.

— Тошан, — прошептала Эрмина. — Ты должен вернуться! Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной.

Она внимательно вгляделась в свое отражение, почти заинтригованная красотой своих форм. Ее грудь показалась ей прекрасной и упругой, округлой, как два красивых яблока, с сосками клубничного цвета и шелковой кожей. Она коснулась руками стройных бедер, и взгляд ее голубых глаз опустился к тонкой талии и золотистому треугольнику между ног.

— Я так больше не могу, — простонала она. — Тошан, вернись ко мне, сделай мне ребеночка! Иначе я сойду с ума. Я не знаю, что со мной. Я чувствую себя шлюхой, потаскухой…

Она ударила себя по животу, рыдая от отчаяния. Желание отдаться мужу или Овиду превратилось в навязчивую идею, но она отказывалась удовлетворять себя сама, как делала иногда в ванной, тщательно заперев дверь.

— Я ненавижу тебя! — крикнула она своему отражению. — Я тебя презираю! Ты сучка, мерзкая шлюха!

В дверь постучали. Это была Мадлен, напуганная ее воплями.

— Мина! Мина, что с тобой? Я слышала, как ты кричишь, и это ужасные вещи! Милая моя, прошу, скажи мне, что тебя так мучает?

Тяжело дыша, Эрмина завернулась в атласный пеньюар и открыла дверь.

— Входи, — сказала она. — Прости, у меня просто сдали нервы. Я собиралась лечь в кровать.

Мадлен бросила взгляд на одежду, разбросанную по полу. Не говоря ни слова, она подняла вещи и повесила на спинку стула. В это время Эрмина скользнула в постель. Дрожа всем телом, она натянула одеяло до подбородка.

— Как у тебя получается все время быть спокойной и безмятежной? Я завидую тебе, Мадлен, что ты так хорошо переносишь одиночество! Должна тебе признаться, мне очень не хватает Тошана и нашей близости. Неужели тебе никогда не хотелось мужских объятий, ласк? О, прости меня! Я знаю, даже если ты не ушла в монастырь, ты все равно посвятила себя Господу.

Молодая индианка с задумчивым видом села на край кровати, скрестив руки на коленях.

— Меня изнасиловали в девять лет. С тех пор я испытываю к физической близости глубокое отвращение. Муж, которого выбрали мне родители, был очень грубым, я не знала, что такое нежность. А когда я родила дочь, он разозлился на меня за то, что это не мальчик. И мне снова пришлось терпеть эти мучения. Он надеялся, что я быстро забеременею. Тала спасла меня, посоветовав спрятаться у сестер из Шикутими. Там я научилась любить Бога Отца и Иисуса. Остальное тебе известно: мой приезд сюда, моя роль кормилицы и любовь, которую я испытываю к твоим дочкам и к тебе. Как-то вечером Шарлотта задала мне те же вопросы, что и ты. Она томится без мужчины, ей хочется семью, детей. Я не чувствую в себе такой потребности. Но если быть честной до конца, три года назад в течение нескольких недель мое сердце билось быстрее, когда я видела вашего друга Пьера Тибо. Ты это заметила?

— Да, и это меня тогда встревожило. Теперь я могу тебе сказать, что это очень ненадежный мужчина. Он обманывает свою жену, и все знают о его похождениях.

Она не сочла нужным рассказывать Мадлен о том, как два года назад пьяный Пьер пытался ее изнасиловать. С тех пор он стал ей очень неприятен, и она старательно избегала его, если им приходилось сталкиваться в Робервале.

— Почему ты говорила такие ужасные вещи только что? — настаивала ее подруга.

— Мне стыдно за себя. И порой я боюсь того, что чувствую. Я, я…

— Говори без опасений, вдруг тебе это поможет. Если озвучивать некоторые проблемы, они порой теряют свою силу.

— Я солгала тебе насчет Овида. Я боюсь влечения, которое толкает меня к нему, боюсь той части себя, о существовании которой я даже не подозревала!

Тихо всхлипывая, она рассказала ей о том, что случилось в гостинице.

— Я сама его спровоцировала, Мадлен, я умоляла его впустить меня к себе в комнату. Он не хотел. Как я могла пасть так низко, да еще желать повторения этого?! С первой же нашей встречи, когда Тошан пошел добровольцем в армию, я подумала, что была бы счастливее с таким мужчиной, как Овид. Это уже было предательством по отношению к моему мужу, которого я обожаю. Господи, я думала, что со мной такого никогда не случится!

— Успокойся, Мина, дорогая, в этом нет твоей вины! С начала войны твоя жизнь изменилась, ты часто остаешься одна, без поддержки и любви своего мужа. Тошан доверился мне, прежде чем отправиться в Европу. Ты его знаешь, он ужасно ревнив! Он опасался как раз подобной ситуации и даже попросил меня следить за тобой.

— Какая наглость! — ошеломленно произнесла Эрмина. — И ты согласилась?!

— Нет, я сказала ему: «Кузен, если хочешь караулить свою жену, самую красивую и восхитительную женщину в окрестностях Лак-Сен-Жана, тебе лучше уйти из армии и остаться дома».

Мадлен лукаво улыбнулась, показав ямочку на своем пухлом подбородке. Она начала полнеть, но это только добавляло ей шарма.

— Ты правда так сказала? Правильно сделала! Так ему и надо! Сам отправляется на край света, а я должна избегать других мужчин. Если бы я только была беременна от него, все стало бы проще. Но нет, мое тело отказывает мне и в этой радости.

На секунду повеселев, она снова впала в отчаяние.

— Я бы так хотела иметь еще одного ребенка! Это лучшая защита от глупых мыслей. Когда городок был полностью заселен и походил на улей, женщины из Валь-Жальбера рожали по младенцу каждый год или каждые полтора года. В Робервале тоже некоторые семьи могли похвастаться десятком детей, а то и больше. Я не способна на такие подвиги. Моему бедному малышу Виктору исполнилось бы три года в этом месяце, если бы он выжил. Я часто думаю о нем. На кого бы он был похож? На Тошана или на меня? Как бы я была сейчас счастлива с ним!

— Господь посылает нам испытания, чтобы сделать нас сильнее или лучше, Эрмина, — подвела итог Мадлен. — Смерть Виктора — это одно испытание, а твое влечение к Овиду — другое, не такое жестокое. Если ты его больше не увидишь, тебе ничего не грозит. А если он вернется, я постараюсь не оставлять тебя с ним наедине… Боже, как холодно в твоей комнате! Сегодня же вечером растоплю печку. А сейчас одевайся и заканчивай свой яблочный пирог. Внизу нам будет уютнее.

Они улыбнулись друг другу. Странно, но Эрмина почувствовала себя лучше. Впредь она будет делиться переживаниями со своей подругой, не смущаясь и не испытывая неловкости. Это действительно отличное средство изгнать своих внутренних демонов. По крайней мере, ей так казалось.

— Спасибо, Мадлен, забудь все, что ты слышала. Пообещай мне больше не вспоминать те ужасные слова, которые я кричала, — попросила она.

— Обещаю. А когда мой кузен вернется с войны, ты сможешь спокойно смотреть ему в глаза, не краснея и не дрожа от страха. Я буду хранительницей твоей нравственности, но с твоего согласия, а не по приказу Тошана.

Ферма семьи Манн, Германия, район Гессен, суббота, 14 ноября 1942 года

Лежа в кровати, Симон Маруа смотрел в потолок тесной комнаты, где он жил. Белая штукатурка напоминала ему снежные просторы его страны. Он бы дорого дал за то, чтобы оказаться сейчас на берегу озера Сен-Жан под ледяным северным ветром, грозным посланцем зимних бурь. «Я чертовски скучаю по своим родным местам», — подумал он, взволнованный тем, что даже в мыслях употребляет манеру разговора своих соотечественников.

Он представил свой дом в нижней части улицы Сен-Жорж, между монастырской школой и товарным складом, где маленьким мальчиком покупал себе шарики жевательной резинки. Чуть дальше возвышался красивый дом Шарденов, построенный для отдыха сюринтенданта Лапуэнта во времена расцвета Валь-Жальбера.

«Как там мой старый отец? А мой брат Эдмон? Нравится ли ему в семинарии? Мари, должно быть, выросла. После смерти мамы я видел ее всего раз. Получают ли они мои весточки? Неизвестно. Письма идут по нескольку месяцев, если не теряются в пути».

Старший сын Маруа порылся в кармане брюк и вынул пачку табака. Он скрутил себе цигарку и закурил ее.

«Я в плену у немцев, — с горькой усмешкой подумал он. — Какой парадокс! Не так давно я присматривал за пленными в Монреале, а теперь сам работаю на фрицев».

Симон потянулся, загадочно улыбнувшись. Он считал, что ему повезло, поскольку его отправили работать на молочную ферму. Это была завидная участь, даже очень завидная, по сравнению с судьбой тех его соотечественников, которые нашли смерть на французском побережье во время операции «Юбилей»[39], обернувшейся кровавой бойней.

Симон отплыл из порта Квебек в конце июля в составе канадского военного контингента. Он не захотел сообщать об этом ни отцу, ни Эрмине. Освобожденный от службы в лагере пленных на острове Сент-Элен, он смог попасть на корабль в качестве простого солдата, поскольку уже отслужил в армии два года. В Атлантическом океане, наивно радуясь приключению, он уже представлял, как встретится с адъютантом Тошаном Дельбо на английской земле.

Но разочарование наступило быстро. Тот, к кому он испытывал тайную страсть, постыдную в глазах общества, оказался в другом округе.

Неделю спустя он принял участие в первом амфибийном наступлении, проводимом британскими и американскими союзниками Франции, задумавшими крупномасштабную атаку на один из портов Ла-Манша. Выбор пал на Дьепп, населенный пункт среднего значения, побережье которого позволяло высадку значительного десанта и постоянное авиационное прикрытие. Но после ожесточенных боев на земле и в воздухе Вермахт одержал победу. «Это был хаос и ужас», — подумал Симон, вспоминая те кошмарные события, из которых он чудом выбрался живым, но попал в плен к немцам вместе с двумя тысячами своих товарищей по оружию.

Итог битвы 19 августа 1942 года был трагическим: около тысячи восьмисот солдат сложили головы менее чем за десять часов. Говорили, что на побережье и в порту было убито более девятисот канадцев, не считая раненых. Симон с невольным уважением вспомнил тех, кто геройски сражался в тот день рядом с ним. «Каким же я был идиотом, когда хотел повеситься после смерти мамы! К счастью, Эрмина не спускала с меня глаз. Все эти солдаты погибли в считанные часы. Черт возьми, жизнь слишком ценна, чтобы добровольно расставаться с ней! Если Господь уберег меня, значит, у него были на то причины».

В комнату вошел мужчина лет тридцати, среднего роста, хорошо сложенный, с правильными, мягкими чертами лица, короткими светлыми волосами и серо-голубыми глазами. Это был Хенрик, польский заключенный, также отправленный немцами на работы.

— Симон, пора отправляться на дойку, — сообщил он на хорошем французском. — Поднимайся, иначе мы опоздаем и хозяйка будет злобно коситься на нас.

Они заговорщицки рассмеялись, посмотрев друг на друга. Тут же Хенрик бросился на кровать и лег на Симона. Они страстно поцеловались.

Пути судьбы неисповедимы. Понадобились меры Третьего рейха, использовавшего военнопленных в качестве замены огромному числу мобилизованных немцев, чтобы наконец подарить Симону возможность познать любовную связь, соответствующую его природным наклонностям. Когда он под охраной прибыл на ферму Маннов, Хенрик жил там уже месяц и обдумывал план побега. По, увидев этого высокого темноволосого парня с задумчивым взглядом, он испытал шок. Поначалу они были просто хорошими товарищами, которые с удовольствием беседовали по вечерам после тяжелого трудового дня. Однако, постепенно переходя к более серьезным темам, они поняли, что могут пойти дальше.

— Чего нам здесь будет недоставать, — как-то утром бросил Симон, — так это красоток. В наших краях их много, и блондинок, и брюнеток.

Это была бравада с его стороны. С момента своего поступления на военную службу сын Маруа приписывал себе многочисленные любовные романы с женщинами, чтобы отвести от себя подозрения.

— Здесь у нас есть только красивые коровы, но они не в моем вкусе, — ответил поляк.

Квебекский акцент его товарища сильно забавлял Хенрика, и он часто в шутку передразнивал его. Затем молодой человек тихо добавил удрученным тоном:

— Впрочем, твои блондинки мне тоже не нужны. Я гомосексуалист, Симон. Надеюсь, ты не станешь презирать меня за то, что я сказал тебе правду? В юности я вынес достаточно унижений и даже побоев.

— Не волнуйся, я не вижу в этом проблемы, — ответил молодой человек. — У меня на родине есть подруга, почти сестра, Эрмина. Она оперная певица, и в ее среде к таким людям относятся нормально. Так что не бойся, Хенрик, я все понимаю.

Эти дружеские отношения сблизили их еще больше. Но Симону приходилось скрывать то, что он испытывал в глубине души, буквально одержимый общением с поляком, вызывавшим в нем все большее желание. Они жили в одной комнате с побеленными известью стенами, где стояли две узкие железные кровати. У них была прекрасная возможность незаметно разглядывать друг друга по утрам, когда они по очереди мылись в единственном цинковом тазу, который был в их распоряжении.

Ни один, ни другой больше не думали о побеге. Их хозяин следил за ними, и каждый вечер им надлежало являться в деревню, чтобы расписаться в журнале у чиновника Рейха, который удостоверял их присутствие на ферме.

Месяц назад, в середине октября, Симон перестал ломать комедию. Когда они заканчивали доить коров, Хенрик получил удар копытом от одной из них, самой беспокойной. Он согнулся пополам от боли, держась руками за пах.

— Пойдем в комнату, я тебя осмотрю! — воскликнул Симон. — Если у тебя идет кровь, я попрошу этих поганых хозяев позвать врача.

— Поганых, — простонал поляк, передразнивая своего товарища, несмотря на боль. — Да, поганые фрицы!

Корчась от боли и смеха, Хенрик спустил брюки и лег на кровать. На внутренней части ляжки красовалась огромная гематома.

— Слава богу, ничего страшного, — произнес Симон, почувствовав, как горит все его тело и путаются мысли. — Я немного помассирую.

— Не стоит, — прерывисто дыша от волнения, ответил его друг. — У тебя нет ни мази, ни спирта. Слушай, я бы сейчас не отказался от рюмочки водки. У нас дома ее делают не хуже, чем русские.

Симон его больше не слушал. Он напрочь забыл красавца метиса, о котором столько мечтал, и его руки стали блуждать по молочно-белой коже Хенрика, спускаясь от бедер к коленям, затем поднимаясь к животу.

— Я солгал тебе, — признался он дрожащим голосом. — Я такой же, как ты. Три года назад я чуть не покончил с собой от стыда. А мой отец, ограниченный мужлан с каменным сердцем, задушил бы меня, если бы узнал, или вышвырнул бы из дому.

Охваченный недоверчивой радостью, поляк направил пальцы Симона к своему пенису, набухшему от желания. Затем, сгорая от нетерпения, он поднялся, чтобы поцеловать прекрасного любовника, упавшего на него с неба в затерянной долине Германии.

С тех пор оба пленника жили в полной гармонии. Никогда еще Симон не чувствовал себя таким счастливым. И в этот дождливый вечер они никак не могли оторваться друг от друга.

— Вставай, лодырь! — во второй раз сказал Хенрик. — Фрау Манн пожалуется своему мужу, если ты сейчас же не выпустишь меня из кровати. У нас будет полно времени ночью.

— К черту коров и молоко! И этого бульдога из деревни, который готов нас расстрелять, отдавая нацистское приветствие. Мерзавец высшей пробы.

Симон, оттолкнув Хенрика, вскочил. Он выпятил грудь, вскинул руку вверх и воскликнул:

— Хайль Гитлер! Хайль грязный фюрер!

— Ты с ума сошел? Не так громко!

Но поляк не мог справиться с приступом смеха. Гордый своей выходкой, старший сын Маруа принялся маршировать по обветшалому полу. Возбужденный и хохочущий Хенрик подошел к нему и обнял его для последнего поцелуя, лаская нижнюю часть спины. Фрау Манн, вошедшая без стука, обнаружила их в этой недвусмысленной позе.

— Mein Gott![40] — тихо воскликнула она и убежала.

— Теперь она расскажет об этом своему мужу, — встревожился Симон, тут же растеряв всю веселость. — Ну и пусть, им-то какая разница?

— Не знаю, — вздохнул Хенрик. — Пойдем вниз.

Сорок восемь часов спустя за ними пришел патруль. Им не предоставили никаких объяснений. Когда Симон залезал в грузовик, он получил удар прикладом ружья по спине. Солдат, ударивший его, презрительно бросил на хорошем французском:

— Мужчина, предающийся противоестественным развратным действиям с другим мужчиной, подлежит аресту.

Хенрик испуганно плакал под равнодушными взглядами фермеров. Он не осмелился рассказать своему любовнику, как нацисты относятся к гомосексуалистам. Подобно евреям и цыганам, последние считались низшими существами, от которых надлежало очищать арийское общество.

Любовников отправили в лагерь Бухенвальд, где на их полосатые куртки нашили перевернутые розовые треугольники, указывающие на их гомосексуальную ориентацию.

Симон Маруа переступил порог ада с гордо поднятой головой, взволнованно думая о единственной женщине, которая сумела пробудить в его сердце любовь, — об Эрмине, Соловье из Валь-Жальбера.

Сент-Эдвидж, четверг, 19 ноября 1942 года

Эрмина слезла с лошади возле дома Лафлеров, расположенного в километре от Сент-Эдвиджа. Она опять взяла старого Шинука у Жозефа. Снег шел с перерывами, было около двух градусов мороза, что вполне комфортно для молодой женщины, привыкшей к куда более суровым холодам.

«Что я здесь делаю? — упрекнула она себя. — Я безрассудно отправилась сюда, потому что больше не могла выносить молчание Овида. Но его, возможно, нет дома. Что скажет его мать, если я побеспокою ее без уважительной причины?»

Она никак не могла решиться постучать, но дверь вдруг открылась, и в проеме показался учитель. Увидев ее, он побледнел.

— Эрмина? Но…

— Я хотела узнать, как ваши дела, — призналась она. — Вы можете уделить мне несколько минут?

На нем были черный свитер и вельветовые брюки. Судя по всему, он начал отпускать бороду.

— Я подойду к вам в конюшню, — сказал Овид. — Только сапоги надену. Дорогу вы знаете…

Эрмина сочла такой прием несколько прохладным. Она была разочарована и подумывала о том, чтобы вскочить в седло и уехать отсюда как можно скорее.

«Слишком поздно, — усмехнулась она про себя. — Ладно, раз уж я здесь, нужно все выяснить».

Она привязала Шинука в пустом стойле. Конь Овида громко заржал, словно узнал своего собрата. Молодая женщина расстегнула кожаную куртку, подбитую овечьей шерстью, сняла с головы шапочку и встряхнула волосами.

— Я была неправа, сто раз неправа, — упрекнула она себя.

Молодой человек был уже здесь, на пороге конюшни. Он сделал два шага в ее сторону.

— В чем вы были неправы? — спросил он. — Что решили навестить друга? Думаю, вы правильно сделали. Я уже смирился с тем, что больше никогда не увижу свою воплощенную мечту.

— О, не надо громких слов, Овид! Я приехала, чтобы обсудить наши планы, которые, похоже, вам уже не интересны. Я больше месяца ждала писем, которые вы обещали отпечатать на машинке и в которых рассказывалось о судьбе индейских детей в пансионах. Помните? Мы собирались вести борьбу вместе.

Овид опустил голову. Эрмина взглянула на него, и он показался ей похудевшим, еще более хрупким, чем она себе его представляла. Когда он в свою очередь поднял на нее необыкновенные зеленые глаза, она смутилась.

— У меня не было выбора, Эрмина. Но пойдемте в дом, я могу хотя бы предложить вам чашку чаю.

— О чем вы? — встревожилась она. — Я не понимаю ваших намеков, вы ведете себя странно. Если я вам помешала, скажите об этом.

Он не ответил, повернулся и вышел во двор. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Ваша мать чувствует себя хорошо? — спросила она.

— Скажем, у нее был сильный насморк, и мне пришлось отвезти ее к моей сестре Режине, которая живет в деревне. Я редко бываю дома, и в это время года мне спокойнее, когда я знаю, что она не одна.

Нейтральная, почти безразличная интонация учителя задела за живое Эрмину.

— Мне не нужен ваш чай! — возмутилась она. — Я чувствую, что у вас нет ни малейшего желания общаться со мной. Напрасно я приехала.

Он удержал ее за запястье, когда она отпрянула назад, собираясь убежать.

— Входите, прошу вас, — настойчиво сказал он. — Вода закипает, это не займет много времени.

Овид закрыл дверь и подошел к печи, чтобы помешать угли. При этом он не произнес ни слова. Молодая женщина имела достаточно опыта, чтобы понять, что он ведет себя неестественно.

— Что я вам сделала? — рискнула спросить она. — Вы меня игнорируете. Я ничего не понимаю.

— Ваши родители в курсе, что вы здесь? — сухо поинтересовался он.

— Нет, я не обязана перед ними отчитываться!

— Я был уверен в обратном. В таком случае можете мне объяснить, по какому праву ваша мать, Лора Шарден, позволяет себе распоряжаться моей жизнью и как она вообще посмела предлагать мне деньги? За мое молчание, за то, чтобы я держался подальше от вас. Заметьте, я упоминаю об этом только для того, чтобы ответить на ваши упреки.

Растерявшись, Эрмина не знала, что сказать. Она смотрела на Овида с изумлением.

— Мама предлагала вам деньги? — наконец вымолвила она. — Что за чушь вы несете? Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Мне стоило больших трудов отказаться от такого выгодного предложения. Но я не выношу, когда оказывают давление на бедных, когда пытаются купить их при помощи пачек долларов. И все это ради того, чтобы сохранить ваше целомудрие и пощадить вашу чрезмерную чувствительность!

Оскорбившись, молодая женщина встала. Она с трудом сдерживала слезы.

— Значит, теперь вы унижаете и отвергаете меня. Вы, Овид, бросаете мне в лицо обвинение в чрезмерной чувствительности. Назовите меня сразу шлюхой, чего уж там! А я-то считала вас особенным, не таким, как другие мужчины! Повелась на ваши красивые речи. Прощайте, месье Лафлер, и простите за назойливость!

— Эрмина, не уходите! — взмолился он. — Простите, если я вас обидел!

— Да, обидели, и совершенно незаслуженно! Мне было грустно, и я подумала о вас, как о верном и надежном друге. Я говорила себе, что вы будете рады узнать новости об Акали и Кионе.

— Почему вам было грустно?

— Это уже неважно, — отрезала она. — Но прежде чем покинуть ваш дом, я хотела бы подробней узнать о роли, которую сыграла моя мать во всей этой неразберихе.

Овид достал из кармана листок бумаги, сложенный вчетверо. Он протянул его Эрмине, затем, передумав, решил сам прочитать послание Лоры Шарден.

— «Месье Лафлер, я решила вам написать, повинуясь просьбе моей дочери Эрмины, у которой не хватает смелости сделать это самой. Выслушав ее признания, я сделала вывод, что вы пытаетесь соблазнить ее любыми средствами, которыми располагает мужчина вашего возраста, холостой и образованный. Оставшись из-за войны в одиночестве, которое ей тяжело выносить, она боится, что не устоит перед вами, а мой долг матери — защитить ее от нее самой и от вас. Поэтому я прошу вас больше не навещать ее ни в Валь-Жальбере, ни где-либо еще. Вы не должны ей писать, искать с ней встреч. Подумайте о ее репутации, о ее достоинстве замужней женщины и пожалейте моих внуков, которые и так достаточно страдают из-за отъезда их отца, солдата Ее Величества, как вам известно. В качестве награды за ваше молчание, за ваш отказ от моей дочери я готова выплатить вам тысячу долларов наличными. Деньги окажутся в вашем распоряжении, когда вы ответите мне письменным обещанием больше не беспокоить мою дорогую девочку. Всем своим материнским сердцем надеюсь, вы поймете, что я действую в ваших же интересах… и в интересах Эрмины. Лора Шарден».

Эрмина вырвала письмо из рук Овида и пробежала его глазами, чтобы убедиться, что она не ослышалась.

— Чудовищная бестактность! — воскликнул он. — Прямо какая-то дешевая мелодрама.

— И вы хотя бы на секунду посмели допустить, что я сама заварила всю эту кашу?! — оскорбилась Эрмина. — Господи, это уж слишком! Вам было достаточно получить это нелепое письмо, чтобы ополчиться на меня? Если вы отказались от денег, почему не написали мне? Овид, отвечайте! Моей матери удалось осуществить задуманное, не дав вам ни цента.

Разгневанная молодая женщина выскочила из дома, хлопнув дверью. Она в слезах добежала до конюшни, сгорая от стыда, страдая от чувства несправедливости. «Мама, я никогда тебе этого не прошу, никогда! Ты перешла все границы!» Дрожащими руками она затянула подпруги седла Шинука.

— Эрмина!

Овид подбежал к ней и обнял. Он прижал ее к себе так сильно, что она задохнулась.

— Письмо вашей матери лишь позволило мне понять, как сильно я вас люблю. То, что она мне предлагала деньги, было омерзительно, но в этом есть доля правды: я не имел права марать вашу честь, вредить вашим детям, угрожать вашей семейной жизни. Эти жалкие строки позволили мне взять себя в руки. Узы брака, гражданского или церковного, священны для меня. И я был готов их попрать, чтобы добиться вас, а это так на меня не похоже… Да, я решил воспользоваться ситуацией! Каждое утро я повторял себе: «Овид, забудь ее, вычеркни из своей жизни!» И какой же шок я испытал, увидев вас перед собой! Я истязал себя, чтобы отречься от вас, а вы приехали сюда.

Сотрясаясь от рыданий, Эрмина едва осознавала, что прижимается к груди молодого человека.

— Жозеф, наш сосед, сегодня утром узнал, что его сын Симон считается пропавшим без вести после битвы за Дьепп, унесшей столько жизней наших соотечественников, — всхлипывая, выпалила она. — Почти три месяца пребывать в полном неведении, чтобы в итоге узнать такую ужасную новость! «Пропал без вести» — то же самое, что «погиб», только в более вежливой форме. Симон был моим братом, многие воспоминания связаны с ним. Мы выросли в Валь-Жальбере. Он был красивым, молодым, но таким несчастным и измученным! Я даже помешала ему покончить с собой два с половиной года назад. И зачем? Смерть все равно подстерегала его. Он искал ее, так и не познав любви…

— Моя бедная маленькая подруга, успокойтесь, — прошептал Овид. — Вы приехали ко мне за поддержкой, а я встретил вас сарказмом. Простите меня.

Он поцеловал ее волосы, затем лоб. Эрмина продолжала плакать, возмущенная, опьяненная горем.

— Сначала Арман, утонувший в начале мая из-за немецких торпед, теперь Симон. Бедный Жозеф не держался на ногах. Он рыдал в голос. Это было ужасно!

— Я жалею его всем сердцем. Потерять двух сыновей за несколько месяцев — настоящая трагедия. Несмотря ни на что, я слежу за ситуацией. Мы имеем дело с беспощадным врагом, лучше нас оснащенным и подготовленным к войне. Немецкий военно-морской флот стал еще сильнее. У них двести подводных лодок. Мы же потеряли три эсминца, два из которых — в сентябре[41]. А недавно «Сагеней» был выведен из строя случайно протаранившим его торговым судном, спровоцировав тем самым взрыв глубинных бомб[42]. Мой младший брат на прошлой неделе приезжал в увольнение. Он лейтенант, и некоторые точные сведения я получаю от него.

— Когда все это кончится? Сколько людей еще погибнет? Мой отец считает своим долгом рассказывать мне о международной ситуации, но я ничего в этом не понимаю! Он утверждает, что от нас многое скрывают, что пресса публикует новости таким образом, чтобы не вызвать панику. Но что это меняет? Арман покоится на дне Сен-Лорана. От Симона, возможно, осталось лишь искромсанное тело, затерянное в океане. А меня упрекают в слабости одинокой женщины. Мать выставляет меня на посмешище, не считаясь с моими чувствами.

Теперь Овид нежно баюкал Эрмину. Ему бы хотелось никогда не выпускать ее из объятий.

— Прошу вас, простите меня, — сказал он ей на ухо. — Простите за то, что я так люблю вас, за то, что полюбил вас сразу, в тот самый вечер, когда расстался с вами в Робервале. Моя белокурая, милая, такая хрупкая и такая сильная. Женщинам это свойственно. Напрасно мы считаем их неспособными себя защитить, полагая, что наша роль доминирующего самца состоит в том, чтобы их оберегать. Однако они зачастую бывают непобедимыми, дерзкими, смелыми. Я видел, какой растерянной вы казались с Мукки, не желая навязывать ему свою волю, но при этом были готовы наброситься на этого мерзкого брата Марселлена, глумившегося над невинными детьми. Я мог бы петь вам дифирамбы день и ночь, Эрмина. Для меня было невыносимой пыткой отказаться от нашей дружбы, не навещать вас в вашем городке-призраке. Мне все там мило сердцу: ваш дом, присутствие преданной Мадлен, улыбка Кионы…

— Киона! Моя дорогая Киона! Сегодня утром, пока родители хлопотали вокруг Жозефа, который пришел сообщить горестную весть и рухнул на софу, моя маленькая сестренка взяла меня за руку. Она тихо сказала мне, что не нужно плакать, что я еще встречусь с Симоном. У меня появилось хотя бы немного надежды. Киона редко ошибается.

— Но все-таки ошибается? — спросил учитель.

— Однажды она сказала Шарлотте, что видит ее в белом подвенечном платье рядом с Симоном, а это невозможно.

— Но почему? Если он не погиб, а попал в плен, он еще может вернуться и жениться на ней.

— Нет, Симон гомосексуалист. Он скрывал свою истинную природу несколько лет, и это его терзало. По крайней мере, теперь он обрел покой. Прошу вас, отпустите меня.

Эрмина попыталась высвободиться, хотя ей этого совсем не хотелось. Она испытывала восхитительное ощущение безопасности в объятиях Овида, чувствуя его теплое тело. Он снова поцеловал ее в щеку, затем в шею… Она слишком много ему позволяла.

— Я также хотела вам сказать, что в нашей семье наконец-то все наладилось. Больше нет никаких тайн, теперь у Кионы есть отец, который ее балует и потакает всем капризам. Она одевается как индианка-монтанье и молится Великому Духу посреди гостиной мамы. У нее даже будет собственный пони на Рождество. Я очень рада за нее!

— А ее волосы? Они отросли?

— Немного отросли, конечно. Вы об этом прекрасно знаете.

— Я пошутил, — сказал он, с любовью глядя на нее. — Вы ведь так переживали, что ее обрили наголо! Зато ваши волосы по-прежнему красивые и шелковистые.

Молодой человек погрузил пальцы в белокурую шевелюру Эрмины. Она воспользовалась этим, чтобы ускользнуть от него.

— Я запрещаю вам подобные жесты! Не думайте, что ласками вы сможете заслужить прощение. Я вам прощаю гнев, поскольку письмо моей матери вполне могло вас шокировать и огорчить. Но не следовало отыгрываться на мне: я здесь ни при чем, и, если бы вы любили меня так, как утверждаете, вы бы не стали меня оскорблять. Это подло, говорить о моей чрезмерной чувствительности! Я едва не дала вам пощечину.

С легкой улыбкой на губах Овид направился к ней. Она попятилась, споткнулась о стоявшую вертикально доску, поддерживавшую большую кучу сена, и упала навзничь.

— О нет! — возмутилась она. — Вы специально это сделали!

— Я ничего не делал!

Чем больше Эрмина старалась выбраться, тем глубже увязала в мягком душистом сене с пьянящим ароматом лета.

— Помогите мне! — попросила она. — Должно быть, я выгляжу жалко.

Но учитель подошел к двери конюшни и запер ее на засов. Сразу стало темнее. Затем он лег в сено рядом с ней, к великому отчаянию молодой женщины.

— Вы заметили, как здесь хорошо, рядом с лошадьми? — вполголоса спросил он. — Эрмина, позвольте мне вас утешить, вернуть вам веру в жизнь.

Она покачала головой, выражая свой отказ. Овид снова обнял ее.

— Мужчины обожают женщин с чрезмерной чувствительностью, — со смехом сказал он. — Вы не истинная канадка, не дама из Лак-Сен-Жана, вы — женщина, которая срывает с себя одежду, чтобы заняться любовью. Я никогда не видел свою супругу полностью обнаженной. Как-то летней ночью, когда я попытался снять с нее длинную ночную рубашку, она обозвала меня извращенцем. Это был союз по договоренности. Я был очень молод и гордился тем, что даю свое имя девушке из наших краев. Я дал клятву верности в церкви, поскольку тогда еще верил в Бога. Когда я похоронил своих сыновей, близнецов, проживших всего несколько дней, я перестал наивно верить всякому вздору, который мне вдалбливали с детства, о справедливом, милостивом, всемогущем Боге. Он проигнорировал мои молитвы. Бедняжка Катрин умерла, перебирая свои четки. А вы, Эрмина, — я почувствовал это — в любви свободны, открыты и восхитительно бесстыдны.

— Это не так! В тот вечер я просто выпила в гостинице. Вы напоили меня пивом.

Вместо ответа он наклонился над ней и поцеловал в губы, но так коротко, что она даже не успела его оттолкнуть.

— Это для того, чтобы заставить вас замолчать, Эрмина. А сейчас послушайте меня. Вы должны разрешить мне ласкать вас, восхищаться вами, утешить ваше прелестное тело, такое же печальное, как ваше сердце. Позвольте мне это сделать; я обещаю быть почтительным и уверяю, что вы ничем не рискуете.

Она изумленно уставилась на него. Он уже снимал с нее сапоги.

— Но… — запротестовала Эрмина.

— Ни слова, закройте ваши прекрасные глаза, я теряю из-за них голову.

Она подчинилась, решив ни о чем не думать. Ей показалось, что она вновь услышала жесткий голос Тошана, его резкие упреки — совершенно несправедливые. В голове пронеслись картинки, когда ее муж был высокомерным, всегда торопящимся с ней расстаться.

«Он попросил Мадлен следить за мной, потому что совсем не доверяет мне. Разве я устанавливала за ним слежку всякий раз, когда он пропадал где-то неделями, не считая нужным сообщать о себе? По телефону он практически распрощался со мной и не казался очень расстроенным при мысли, что может никогда больше меня не увидеть. Когда он далеко от меня, я ничего для него не значу».

Эти мысли мелькали одна за другой, мимолетные, похожие на знакомый припев, в то время как ловкие руки Овида стягивали с ее бедер трикотажные брюки, которые она надевала для верховой езды.

— Нет, не надо, — тихо сказала она.

— Надо, вы в этом нуждаетесь.

С бесконечной нежностью учитель расстегнул ее шерстяной жилет, затем блузку.

— Умоляю вас, остановитесь, — выдохнула она, по-прежнему с закрытыми глазами, расслабившись на уютной подушке из сена.

Вскоре ее розовый атласный бюстгальтер тоже оказался расстегнутым. Странно, но Эрмине совсем не было холодно. Казалось, ее кожа горела под ласкающими пальцами Овида. Через несколько секунд, словно по мановению волшебной палочки, она оказалась полностью обнаженной.

— Это так приятно, и мне тепло, очень тепло, — призналась она, всхлипнув, поскольку вспомнила свою первую брачную ночь.

Тошан тогда также раздел ее, положив на медвежью шкуру возле большого костра, который он разжег посреди поляны, в окружении столетних лиственниц. Он тоже полностью разделся, и она не осмеливалась смотреть на него, сгорая от стыда и смущения… Но когда она наконец подняла глаза, ее молодой муж показался ей самим воплощением чувственности, с его прекрасным телом цвета бронзы. Стоял сильный мороз, было начало января. Однако Эрмина чувствовала то же самое, что в этот ноябрьский день: удовольствие быть полностью освобожденной от одежды, предоставив себя взгляду влюбленного мужчины.

Стоя на коленях, Овид наслаждался очаровательным зрелищем. Он с восторгом подумал, что она оказалась еще прекраснее, чем в его воображении. Ее округлые формы были молочно-белого цвета, с перламутровым сиянием. Высокая грудь вздрагивала в такт учащенному дыханию. Эта женщина была совершенством. «Ее прекрасные стройные ноги… А бедра! И какая тонкая талия! Идеальный живот, слегка выпуклый…» Неподвижно застыв, учитель обвел восхищенным взглядом маленькие ступни с розовыми ногтями, плавный изгиб плеч.

— Я маг, прибывший с Востока и преклоняющийся перед вами, — торжественно продекламировал он.

— О! Перестаньте, прошу вас! — воскликнула она, выпрямляясь. — Вы не маг, а колдун, белый шаман! Вы используете свои чары, чтобы сделать меня послушной. Я совсем потеряла голову, красуясь перед вами в таком виде.

Молодая женщина схватила свою блузку и белье, но Овид быстрым движением отобрал их у нее.

— Я еще не закончил. Между прочим, я мог бы сказать вам, что вы должны мне тысячу долларов. Я поддался шантажу вашей матери, не взяв с нее денег, и это вы, вы, Эрмина, явились сюда, чтобы меня провоцировать. За вами должок!

— Но, но… — ошеломленно пробормотала она. — Это что, очередная шутка?

Он рассмеялся и снова обнял ее. Обхватив ладонью ее левую грудь и нежно помяв ее, он погладил темно-розовый сосок, затем поцеловал его, покусывая и посасывая. Женщина сдержала стон, охваченная блаженством, смешанным со стыдом.

— Нет, нет, не надо!

— Только поцелуи и ласки, ничего больше, — прошептал он, целуя ее в шею, трепещущую от волнения.

Овид был похож на служителя древнего культа первых цивилизаций, которые преклонялись перед богиней-матерью, женщиной с широкими бедрами и плодородным чревом, обеспечивающим выживание вида.

Его руки касались каждой частички тела Эрмины: спины, поясницы, ягодиц, которые он осмелился разминать, словно в предвкушении изысканного блюда.

— О, нет! — повторяла она, не в силах сопротивляться.

Под его легкими прикосновениями она возвращалась к жизни. Ее кровь быстрее бежала по жилам, волны изысканного удовольствия разливались по животу, между слегка раздвинутыми ногами, где виднелся треугольник золотистых курчавых волос. Когда молодой человек коснулся губами ее лобка, она вскрикнула от нетерпения. Тогда он подарил ей более интимный поцелуй, который вплотную подвел ее к границе наслаждения. Он приподнялся, чтобы увидеть ее лицо. Эрмина прерывисто дышала, приоткрыв губы в блаженной улыбке и широко раскрыв глаза.

— Возьми меня! Я этого хочу, очень хочу.

Однако он остался глух к ее мольбе. Не раздеваясь, он все же вошел в нее, сложив вместе три пальца, чтобы удовлетворить ее, как мужским пенисом. Охваченная почти безумным упоением, она исступленно двигалась, приподнимая таз, чтобы получить большее наслаждение. Каждый ее крик эхом отдавался в возбужденном мозгу Овида, в свою очередь отдавшемуся во власть неистовой страсти.

Наконец красивое тело женщины напряглось, сотрясаемое долгими спазмами, затем обмякло, умиротворенное.

— Бог мой! — по привычке вздохнула Эрмина, но вовсе не для того, чтобы воззвать к Творцу.

— Сколько прекрасных одалисок[43] призывают Бога в такие моменты! — заметил учитель. — Мне всегда было забавно слышать «бог мой» во время оргазма.

Смутившись, она прикрыла свою наготу шерстяным жилетом и брюками.

— Если я правильно поняла, вы стали вольнодумцем, с тех пор как отреклись от веры… Отвернитесь, мне нужно одеться.

Ей хотелось бы чувствовать обжигающий стыд или даже оскорбить Овида, бросить ему в лицо резкие упреки. Но то, что случилось только что в полумраке конюшни, уже казалось ей сном наяву, после которого она чувствовала себя отдохнувшей, безмятежной, повеселевшей. Единственной фальшивой нотой прозвучало слово «оргазм», которое она считала немного варварским и встречала пару раз во французских романах, никогда не произнося его вслух.

— А вы? — тихо спросила она. — Вы ведь не получили удовольствия? То есть, возможно, я об этом ничего не знаю. Я хочу сказать, что вы мне столько дали, ничего не получив взамен.

— Я получил все, чего желал, — ответил он. — Половой акт сам по себе, обладание женщиной, удовлетворение, которое получает от этого мужчина, — сегодня мне это было не нужно. Если это может вас успокоить, я еще долго буду получать удовольствие, вспоминая о вашем прелестном забвении.

Эрмина залилась краской. Она быстро опустила голову и добавила встревоженным тоном:

— Так мы по-прежнему друзья?

— Разумеется! Я только что вел себя как преданный друг, даже если вам так не кажется. Индейцы рекомендуют сексуальные игры для достижения гармонии по обоюдному согласию взрослых партнеров — это важное уточнение. Умоляю, не позволяйте чувству вины грызть вас ни сегодня вечером, ни завтра. У меня было два возможных варианта: удовлетворить вашу чрезмерную чувствительность или напоить вас до беспамятства. Эрмина, вокруг нас и во всем мире смерть уносит жизни людей. Но никогда не забывайте, что вы живая, красивая, благородная и никто не имеет права вас в чем-либо ограничивать. Ни ваша мать, ни ваш муж.

— Не говорите о нем сейчас! — воскликнула она. — Тошан действительно особенный человек, но со своими достоинствами и недостатками, как и все мы. Я бы также сказала, что с ним бывает нелегко, с его перепадами настроения, взрывами холодной ярости или необъяснимыми приступами смеха. Он нравится женщинам. Я видела, как многие заигрывают с ним или провожают заинтересованным взглядом, который выводит меня из себя. В общем, если бы вы его знали, то лучше поняли бы меня. Можете поворачиваться, я готова.

Он повернулся к ней, засунув руки в карманы, с насмешливой улыбкой на лице.

— Не нужно было говорить о Тошане. Однако вы это сделали. Кстати, кто вам сказал, что я его не знаю?

Заинтригованная, Эрмина пожала плечами.

— Вы бы наверняка об этом упомянули…

— Ну что вы, подумайте хорошенько! Кто не знает красавца метиса Тошана Клемана Дельбо? Полагаю, что учитель, который живет в Сент-Эдвидже, таскает свои стоптанные сапоги вокруг озера Сен-Жан и порой ужинает в гостинице Перибонки, неизбежно должен был встретить вашего мужа, если он, конечно, не глухой и не слепой. К тому же у нас есть общий друг, Пьер Тибо. Однако я ни разу не заговаривал с Тошаном.

— Когда он вернется, умоляю вас, не подходите к нему! У него волчье чутье. Бог мой, он вполне способен убить вас, если узнает, что вы сделали!

Эрмина растерянно покачала головой. В эту секунду она осознала, что тщательно скрывала от своего мужа попытку изнасилования, жертвой которого она чуть не стала три года назад. И это был тот самый Пьер — верный друг, который попытался взять ее силой. «Без вмешательства Симона этот пьяница, к тому же жуткий бабник, добился бы своего. Я тогда очень испугалась, почувствовала себя грязной, оскверненной теми жестами, которые он делал. Я должна бы презирать Овида, как презираю Пьера, но не могу. Возможно, он говорит правду, что просто хотел вернуть мне веру в себя, утешить меня».

Молодой человек открыл дверь конюшни. Хлопья снега еще летали в воздухе, но небо очистилось.

— Эрмина, сделайте мне одолжение, научитесь мыслить более оригинально, чем другие женщины. Я не толкаю вас к распутству или разнузданному образу жизни, но чувство стыда или страха еще никому не помогало выполнять повседневные задачи. Скоро наступит зима, несущая с собой скуку. Вам нужно будет развлекать своих детей, готовить им вкусные и полезные блюда, следить за их учебой… Не забывайте читать новые романы, чтобы открыть для себя новые литературные течения. Я люблю свою страну. Однако менталитет здесь зачастую ограниченный, обращенный к прошлому, полностью подчиненный религии. Что плохого в том, что вы позволили себе сегодня расслабиться, поддаться порыву? За это вы не попадете в ад, я вас уверяю. Мы оба знаем, кто достоин гореть в очищающем огне, если он вообще существует: это такие типы, как брат Марселлен или Гитлер! Я ни в чем не уверен, но меня беспокоят облавы, проводимые в Германии с момента его прихода к власти. Все, кто не соответствует его арийскому идеалу, таинственно исчезают. Во Франции, где живет мой кузен, евреев арестовывают и вывозят в лагеря, на работы. В сравнении с подобными бесчинствами, разве имеют значение эти короткие моменты так называемого распутства?

— Спасибо, что пытаетесь меня оправдать. С этой точки зрения признаю, что чувственное удовольствие, нежность, ласки не заслуживают порицания. Но все же я отчасти изменила своему мужу. Он такой ревнивый!

Погрустнев, Эрмина застегнула свою кожаную куртку и надела шапочку.

— Значит, вы уезжаете, — вздохнул учитель.

— Да, мне придется проделать часть пути в сумерках. В ноябре дни короткие. Овид, прошу вас, не оставляйте меня! Я имею в виду как друг. Не лишайте меня удовольствия угощать вас чаем и пирогом с изюмом, который мне прекрасно удается. Лоранс покажет вам свои рисунки — она очень способная. Зима в Валь-Жальбере будет слишком длинной и мрачной, если вы не оживите ее своим присутствием. Я ведь сюда больше не приеду.

Представив Эрмину одну на региональной дороге, в сумерках, Овид принял решение.

— Я вас провожу. Жакобу надо прогуляться. Только дам сена овцам и зерна курам и буду готов служить вам эскортом. Не могли бы вы пока оседлать мою лошадь?

Она с улыбкой согласилась, с трудом сдерживая желание прижаться к нему и поцеловать.

— Овид, вы сделали мне столько комплиментов, я могу ответить вам тем же, — сказала она, чтобы избавиться от этого наваждения. — Тала описывала вас как робкого, неразговорчивого человека. Но это неправда: вы красноречивый, интересный и такой необычный! Я счастлива, что встретилась с вами.

Явно польщенный, он склонился в легком поклоне. И тогда Эрмина поняла, почему он ей нравился. Он тоже был особенным, как и Тошан.

Валь-Жальбер, тот же день

На городок опустилась ночь. Шарлотта, решившая навестить Мадлен, заодно сопровождала пятерых учеников мадемуазель Дамасс. Ей нравилось идти за ними следом, слушая их забавную болтовню. Акали распустилась, словно дикий цветок, с которым до этого плохо обращались: теперь она держалась прямо, часто смеялась, купаясь в нежности и наслаждаясь невинными играми. Невысокая для своих двенадцати лет, она с радостью надевала платья, которыми пренебрегала Киона. Та сейчас шла впереди, в своей одежде из оленьей кожи, украшенной бахромой и разноцветным бисером. С тех пор как начал идти снег, она носила меховую шапку, что делало ее еще более живописной.

Мукки тоже требовал одевать его как индейца, но Эрмина отказывалась. В этот вечер он снова высказал свой протест против того, что называл вопиющей несправедливостью. Слово «вопиющая» приводило его в восторг.

— Скорее бы папа вернулся! Он-то разрешит мне показывать всем, что во мне течет кровь монтанье. И позволит отрастить длинные волосы. Бабушка Лора остригает их слишком коротко.

— Хватит болтать попусту, — посоветовала Шарлотта. — Уверяю тебя, Мукки, ты просто копия своего отца! Твоя индейская кровь видна невооруженным глазом. А монтанье из Пуэнт-Блё одеваются, как мы с тобой.

— Тогда почему Киона имеет право так одеваться?

— Потому что я дочь Талы-волчицы и внучка могущественного шамана, — ответила девочка. — Я знаю молитвы своего народа и легенды предков.

— Ты становишься чересчур самодовольной, — упрекнула ее Лоранс. — Если бы мама слышала, как ты хвастаешься, она бы тебя отчитала.

— Мина меня никогда не ругает!

— Лоранс, как тебе не стыдно! — возмутилась Шарлотта. — Это не самодовольство, она права. Думаю, ты просто завидуешь ей, как и Мукки.

Мари-Нутта шепнула что-то на ухо Акали, которой доверяла все свои тайны. Девочки прыснули со смеху.

— Что вас рассмешило? — поинтересовалась Шарлотта.

— Мы только что заметили, что Киона, оказывается, моя тетя, — сказала Мари-Нутта. — Ну да, ведь она сестра моей матери. Мне кажется это забавным — иметь тетю своего возраста!

— Согласна, — признала девушка.

Они подошли к крыльцу дома. Дети потопали ногами на первой ступеньке, чтобы стряхнуть налипший на подошвы снег. На знакомый звук выглянула Мадлен.

— Наконец-то вы пришли, — с облегчением произнесла она. — На улице уже так темно! Хорошо, что ты проводила их, Шарлотта. Я приготовила полдник, но Эрмина еще не вернулась.

Маленькая ватага ринулась в дом, позабыв обо всех разногласиях. Печка уютно гудела. Сладкий аромат меда и печеных фруктов витал в теплом воздухе.

— Надевайте домашнюю обувь и мойте руки, — велела Мадлен своим кротким голосом.

Она ласково коснулась щеки Шарлотты, лицо которой осунулось, глаза опухли.

— Ты проплакала весь день из-за ужасной новости, которую мы узнали сегодня утром. Я молилась за Симона.

— Спасибо, Мадлен. Сначала Арман, которого я так глупо отвергла, теперь Симон, которого я тщетно любила столько лет, с самого детства. На Жозефа больно смотреть. Лора боится, как бы он не тронулся умом, настолько он потрясен очередным несчастьем.

Шарлотта села за стол, накрытый скатертью в красно-белую клетку. Она не могла смириться со смертью Симона и цеплялась за официальную формулировку: «Пропал без вести».

— Жослин утверждает, что его могли взять в плен и отправить в какой-нибудь лагерь в Германии, — добавила она. — В таком случае у нас еще есть надежда увидеть его. А куда поехала Эрмина, да к тому же на лошади?

— Она чувствовала себя очень несчастной, — ответила Мадлен. — Думаю, ей захотелось побыть одной. В последнее время у нее совсем сдают нервы. Я посоветовала ей больше двигаться, не сидеть взаперти. Так ей будет крепче спаться. Надеюсь, она уже скоро приедет. У меня тут возникла одна проблема.

— Какая? — поинтересовалась Шарлотта в надежде отвлечься.

— Ты же знаешь, я не закрываю кухонную подсобку раньше ночи, поскольку она сообщается с дровяным сараем. Все наши продукты разложены по полкам, а некоторые хранятся в холодильнике. Сегодня днем, около трех часов, мне послышался какой-то шум. Я как раз молилась и не придала этому значения. И напрасно. Шарлотта, нас обокрали! Взяли кусок сала, шесть банок сардин и сухой хлеб, который я оставила для пони.

— Ты в этом уверена? Виновный наверняка оставил следы на снегу. Ты проверяла?

— С введением карточной системы я постоянно пересчитываю наши запасы. А на улицу мне выходить было страшно.

— Наверняка это какой-нибудь бродяга, к тому же голодный. Увы, людям сейчас не хватает самого необходимого. Отныне нужно закрывать дверь на ключ раньше. А еще возьмите сюда одну из собак и оставляйте в загоне, который Симон соорудил для кур.

Мадлен кивнула с задумчивым видом. Киона, слушавшая их разговор, подошла к столу и улыбнулась.

— Никакой опасности нет, — заявила она.

— Это что, одна из ваших шуток? — оскорбилась Мадлен. — Хотя вы в это время учились… У тебя было видение?

— Нет, у меня больше нет видений благодаря кулону, который подарил мне отец, — солгала девочка. — Но бояться все равно нечего. Вот.

Она пристально смотрела на Шарлотту, глаза ее хитро блестели. Затем она покинула кухню, прыгая на одной ноге, как любила делать в последнее время.

— Эта малышка насмехается над нами, — сделала вывод Мадлен.

Но Киона никогда ни над кем не насмехалась. Она хотела, чтобы мир и счастье царили на всей земле и, особенно, в Валь-Жальбере — городке-призраке, который был так дорог сердцу ее Мины.

Глава 11

Зимние сцены

Валь-Жальбер, четверг, 10 декабря 1942 года

Было где-то около полудня. Мадемуазель Андреа Дамасс сидела под лампой в кухне Жозефа Маруа. Она только что привела Мари домой, поскольку девочка плохо себя чувствовала. Причина ее прихода вызывала у учительницы крайнее смущение.

— Я оставила других учеников на попечение няни, — тихо сказала она. — Мадам и месье Шарден уехали на четыре дня и взяли с собой Луи. Кажется, они каждый год ездят в Шикутими перед праздниками, чтобы сделать покупки к Рождеству. А мадемуазель Шарлотта сейчас в Робервале, не знаю зачем. Что касается мадам Дельбо, я к ней сходить не успела. Лоранс сказала мне, что она сейчас принимает гостя — одного из моих коллег-учителей, месье Лафлера.

Жозеф согласно кивнул, тоже чувствуя себя неловко.

— Хороший парень, — заметил он. — Если бы мои сыновья стали учителями, они женились бы и поселились здесь. Но скажите, что случилось с Мари? Вы долго пробыли с ней в комнате, я уже начал беспокоиться. Надеюсь, у нее не насморк…

Андреа сняла очки и принялась протирать их носовым платком. Это давало ей возможность видеть отца девочки в успокаивающей пелене и оттого чувствовать себя увереннее.

— У нее менструация, — быстро произнесла она, полная решимости больше никогда не употреблять этого слова.

— Что?! — воскликнул бывший рабочий. — Однако она ранняя! Десять с половиной лет и уже… эти дела?

— Говорите тише, месье Маруа, — пожурила его Андреа. — Бедная девочка чуть не умерла от стыда. Она не понимала, что с ней случилось. Сначала мы пошли за помощью к Мирей, которая все ей объяснила. Но я решила освободить Мари от занятий: у нее очень болит живот.

Выражение изумления на лице Жозефа внезапно сменилось грустью. Он отвернулся, сдерживая рвущееся из горла рыдание.

— В такие минуты особенно не хватает матери. Моя Бетти нашла бы правильные слова, помогла бы ей привести себя в порядок. Черт возьми! Это могло бы подождать еще года три-четыре! Я ничего в этом не смыслю. У меня ведь были только парни до Мари.

Учительница была вынуждена снова надеть очки. Она откашлялась и положила свои пухлые руки на клеенку.

— С завтрашнего дня мадам Дельбо и ее экономка будут поддерживать Мари. Я сделала все, что могла, месье Маруа, и сочла необходимым вас предупредить. Поверьте, мне это было нелегко! Я не привыкла обсуждать подобные темы с мужчиной.

— Благодарю вас, мадемуазель, это очень любезно с вашей стороны, — ответил он. — С самого начала войны на меня сыплются одни несчастья. Я похоронил жену — самую лучшую женщину в мире, потерял двух сыновей. Еще неизвестно, что готовит мне третий сын, Эдмон. В свой последний визит он рассказывал, что собирается стать миссионером. Мне следовало подчиниться воле моей Бетти и снова жениться. Умирая, супруга просила меня найти вторую мать для Мари. Но я хотел сохранить ей верность.

Андреа Дамасс еле слышно поддакивала. Темные глаза Жозефа пристально смотрели на нее.

— Вы очень миленькая без очков. Не сочтите за неуважение, но меня это поразило. Ведь ничего плохого нет в комплименте, когда он искренний?

— Разумеется нет! Я бы с удовольствием обходилась без очков, но у меня близорукость. Что вы хотите, месье Маруа: Господь не всем раздает козырные карты, — к своему собственному изумлению, изрекла учительница. — Матушка-природа была ко мне не слишком щедра.

Впервые в жизни Андреа так откровенничала. Перед этим вдовцом с горящим взглядом она внезапно ощутила потребность пожаловаться на свою внешность, зная, что некрасива. Застигнутый врасплох, Жозеф попытался найти достойный ответ:

— Вы крепкая женщина! И к тому же ученая, вежливая, воспитанная. Мари очень вас любит. Бог свидетель, будь я лет на двадцать моложе, я бы приударил за вами!

От этого неожиданного заявления старая дева залилась краской. Она уткнулась носом в чашку чаю, которую налил ей Жозеф.

— Месье, прошу вас! — дрогнувшим голосом сказала она. — Я дорожу своим именем. Мое призвание — обучать детей, я посвятила этому свою жизнь. Я работала у крупных буржуа в Монреале и Квебеке, у меня безупречная репутация.

— Не вижу связи, — перебил ее бывший рабочий.

Андреа предпочла бы сейчас исчезнуть, ускользнуть от этого зрелого и опытного мужчины, в последнее время слишком часто занимавшего ее мысли.

— Я совершенно не хочу, чтобы за мной приударяли. Ни вы, ни другой мужчина… Вынуждена вас оставить, месье Маруа. Позаботьтесь о вашей дочери Мари.

Она встала и надела свой твидовый пиджак. При этих движениях ее пышная грудь заколыхалась под тканью серого жилета. У Жозефа перехватило дыхание. Он представил, как обхватывает ладонями эту грудь, сжимает ее и ласкает. На его лбу выступила испарина. Когда учительница наклонилась, чтобы взять сумку, черная юбка натянулась на внушительных ягодицах.

«Черт возьми! Я обязательно должен на ней жениться!» — решил он.

Валь-Жальбер, дом Шарденов, тот же день

Тепло укутанная, Мадлен постучала в дверь кухонной подсобки Шарденов, служившей кладовкой, как и в большинстве местных домов. Там всегда было прохладно, но не морозно.

Мирей поспешила ей открыть. Индианка сияла обувь и аккуратно поставила ее возле стены.

— Нечасто ты меня навещаешь, — удивилась экономка. — Пойдем попьем кофейку, ветер на улице неприятный. Ночью опять намело полные улицы снегу.

— Эрмина отправила меня к вам за топленым салом и мукой, если у вас их достаточный запас, — пояснила Мадлен, следуя за ней в кухню, где, как ей показалось, стояла ужасная духота.

— Боже милосердный, опять! — воскликнула Мирей. — Я знаю, что у вас семеро едоков, но все же следует быть поэкономнее. Мадам правильно говорит: вам лучше приходить ужинать сюда, вместе с нами. Я всегда стараюсь готовить супы и рагу. Сейчас посмотрю, смогу ли я вас выручить. Садись и не смотри на меня виноватыми глазами. Поболтаем с тобой немного. Скажи, долго еще Мимина собирается дуться на мадам? Никто не знает, какая кошка между ними пробежала, но каждая стоит на своем. И знаешь, что случилось с малышкой Маруа?

Экономка никогда не упускала случая посплетничать. Она постоянно твердила своим хозяевам, что было бы лучше перебраться в Роберваль, где гораздо оживленнее и много магазинов. Она продолжила:

— У нее пришли месячные! Мадемуазель вела урок английского, когда бедной девочке показалось, что она описалась. Ее платье под попой было все в крови. Как мне ее жаль: с десяти с половиной лет мучиться каждый месяц! Сколько у нас, женщин, хлопот с этим!

Целомудренная Мадлен молча покачала головой. Она выглядела озабоченной.

— Мирей, простите за беспокойство. Эрмина хотела испечь бисквиты с корицей на полдник. У нас в гостях месье Лафлер.

— Бисквиты! — воскликнула экономка. — Но я передала вам две коробки позавчера, с апельсиновым ароматом.

— В этом-то и проблема! Они исчезли. Коробки тоже.

— Мои красивые жестяные коробки? Боже милостивый, я ими так дорожила! Но послушай, Мадлен, ты же закрываешь подсобку на ключ после той истории с кражей в ноябре. Я могу понять, когда бродяге удалось один раз стащить сало и хлеб. Но если дверь закрыта, здесь пахнет чьими-то проделками. Дети играют на втором этаже, в комнате Луи, ты должна их расспросить. Эти маленькие монстры дурачат вас! Я уверена, что это их рук дело. Поройся в их шкафах или поищи под кроватями — наверняка найдешь пропажу.

— Мы с Эрминой уже проверяли.

Мирей налила себе в чашку кофе и тяжело опустилась на стул.

— А я все продолжаю толстеть! Чем больше хлеба вынимает у нас изо рта государство, тем жирнее я становлюсь. Так значит, месье Лафлер все еще здесь? Эрмина играет с огнем.

— Они друзья, ничего больше, — сухо ответила индианка. — Овид привозит нам французские романы или те, что были переведены с английского. Могу вас заверить, что он никогда не остается наедине с Миной. Мы готовим материал для журналистки из Квебека, этой очаровательной дамы, Бадетты. Почта работает медленно, но в своем последнем письме она пообещала написать громкую статью о пансионах, где истязают детей моего народа.

— Никогда не остаются наедине… — проворчала Мирей. — А сейчас они, по-твоему, что делают, раз ты здесь? Ладно, поболтаем о другом. Ваши продукты куда-то исчезают, и это очень серьезно! Шарлотта права: привяжите одного из псов за домом. Это быстро отвадит воришек.

— Киона считает, что это бесполезно. Не беспокойтесь, мы с Миной в субботу поедем в Роберваль и купим все, что нужно, на оставшиеся талоны.

— Девчонка насмехается над вами, — заявила Мирей. — И потом, не ей решать! Если она не советует вам брать собаку, значит, я права. Она защищает виновного, и я думаю, что это Мукки, любитель вкусно поесть.

В эту секунду в кухню вошла мадемуазель Дамасс. Лицо ее раскраснелось, она выглядела растерянной.

— Здравствуйте, Мадлен. Мирей, не накрывайте на меня, я не буду обедать. Беседа с месье Маруа меня взволновала. Ему не хватает его покойной жены, и это нормально. Больше всего мне жаль Мари. Она призналась мне у себя в комнате по поводу своих месячных: «Как я буду подмываться так, чтобы папа меня не видел?!» Боже мой, как это трогательно!

С этими словами, произнесенными дрожащим голосом, Андреа выскользнула из кухни, оставив экономку в недоумении.

— Идем, Мадлен, я дам тебе муки и сала. Если хочешь услышать мое мнение, то Жозефу лучше снова жениться. Знавала я одного такого вдовца в Тадуссаке, который принялся бегать за женщинами до потери пульса. Я тогда была совсем юной, и мать советовала мне и моим кузинам обходить его стороной. В итоге он изнасиловал тринадцатилетнюю девочку.

— Месье Маруа не такой, — оборвала ее кормилица. — Мне он кажется порядочным мужчиной.

Мирей состроила гримасу. Накинув шаль на плечи, она разглядывала свои запасы, разложенные по порядку, — паштеты, рыба в масле, фасоль, горошек… В холщовых мешках, стоявших на деревянных решетках, были рис и картофель. На самой верхней полке выстроились банки с вареньем и бутылки с кленовым сиропом.

— Боже милосердный! У меня было тридцать банок черничного варенья, а теперь осталось только двадцать пять! — вскричала Мирей. — И не хватает двух банок яблочного компота, который я закрывала в прошлом месяце!

— Значит, это происходит не только у Мины, — заметила Мадлен. — Кто-то питается за наш счет.

— Я поняла, — проворчала гувернантка. — Это Лапуэнты, то есть разбойник Онезим. Мадам ему платит за то, чтобы летом он рубил дрова, колол их и складывал в сарае. Он спокойно может подобраться к нашей провизии. То же самое и у вас.

— Да, Онезим действительно заготавливает нам дрова на зиму, — признала Мадлен. — Месье Жослин не может этим заниматься, у него слабое сердце. Но мы не можем голословно обвинять нашего любезного соседа. И потом, Онезим кажется мне честным.

— Для тебя, наивная ты душа, все эти люди честные: Маруа, Лафлер, Лапуэнт… Как только мадам вернется, я сразу ей об этом расскажу. Во всяком случае, в последние дни собаки не лаяли. Значит, это кто-то из знакомых. Тебе повезло, что вор не стал брать муку и сало.

— Спасибо большое, Мирей. Не мерзните, возвращайтесь в кухню.

— До свидания, Мадлен, и будь осторожна! Городок теперь словно вымер.

Киона слушала их разговор из кухни. Она проворно попятилась, выскользнула в коридор и с досадой вздохнула.

«Придется прекратить, — подумала она. — Поначалу это было незаметно, но теперь есть риск, что они вызовут полицию».

Девочка на цыпочках поднялась на второй этаж так же бесшумно, как это делал ее сводный брат Тошан.

«Это уже неважно, сейчас у него достаточно еды», — успокоила она себя.

Мукки играл со своими шариками на ковре в спальне. Лоранс, Мари-Нутта и Акали разыгрывали партию «желтого карлика»[44].

— Где ты была, Киона? — спросил Луи. — Я выиграл тебе красивый агатовый шарик.

— Ходила в туалет, — ответила она. — Покажи мне его.

Киона с задумчивой улыбкой смотрела на крошечный стеклянный шарик. Никто ее не подозревал, и это было хорошо.

«Маленький рай», тот же день

Эрмина и Овид просматривали стопку документов, которые им удалось собрать за две недели. Они устроились за столом в кухне, где молодая женщина проводила большую часть своего времени, в кругу света от люстры из розового опалового стекла. В помещении было тепло, из чугунной кастрюли вырывалась аппетитно пахнущая струйка пара.

— Этот запах сводит меня с ума! — воскликнул учитель. — Никак не могу понять, что там у вас варится.

— Это заяц. Сначала он был поджарен кусочками, теперь тушится в бульоне со специями, которые придадут мясу нежность. Это рецепт Мадлен, доставшийся ей от матери. Только не спрашивайте, откуда взялся заяц: я не могу вам этого сказать. Жители Лак-Сен-Жана снова достали свои охотничьи ружья и тайком продают дичь.

— Очень интересно, — улыбнулся Овид. — Буду приезжать к вам почаще. Пока ваша мать не подстрелит меня как гигантского зайца.

Эрмина рассмеялась, затем снова посерьезнела. Она внимательно разглядывала фотографию.

— Я смотрю, вам пригодился мой фотоаппарат.

— Мне пришлось схитрить, чтобы получить этот снимок. Я переоделся! Надвинул кепку на уши и надел солнцезащитные очки. Я бродил вдоль ограды пансиона в то самое время, когда мальчики обычно пилят дрова странным приспособлением на основе старого стационарного мотора, вышедшего из строя. Я уверен, что многие из них часто ранятся, так как агрегат далеко не безопасен. Взгляните, какие несчастные эти дети.

— Да, если этот снимок появится в «Пресс», мы достигнем своей цели.

Эрмина не могла оторвать глаз от худых силуэтов, столпившихся вокруг пилы, в дырявых ботинках на босу ногу, с бритыми головами.

— Мощеный двор блестит, всюду лужи воды, — сказал Овид. — Понятно, что идет дождь. Пансионеры не должны работать на улице в такую погоду. На другой фотографии девочки выстроились в ряд; все с отсутствующим взглядом, в плохой одежде. Ничто не указывает на жестокое обращение, которое мы изобличаем, но только человек с каменным сердцем может остаться равнодушным к отчаянию, написанному на их лицах.

— Моя подруга Бадетта точно будет потрясена. В тот вечер, когда я с ней познакомилась, она сказала мне, что борется за права детей и всех тех, кто страдает. Это случилось на железной дороге, немного не доезжая до станции Лак-Эдуард. Локомотив потерпел аварию, и всем пассажирам пришлось покинуть поезд. Я ехала в Квебек вместе с Шарлоттой и Мукки, который был тогда младенцем.

— Расскажите еще, — попросил Овид. — У вас жизнь такая захватывающая!

— Я решила пройти прослушивание в Капитолии, но только Мирей, наша экономка, была в курсе моей затеи. Какой я была тогда юной, робкой и наивной! Нас приютили в туберкулезном санатории, и я спела для больных в помещении столовой. Там я и познакомилась с Бадеттой, которая обожала мой голос, поскольку — еще одно совпадение — она слышала мое пение в Шамборе на рождественской мессе. Она представилась мне в поезде, который вез нас в безопасное место.

— А прослушивание в Квебеке? Надеюсь, вы всех там поразили?

— Нет, по той простой причине, что на следующий день я решила вернуться домой. Но эта авария, моя безумная идея уехать тайком от всех — все это должно было случиться. Если бы я подчинилась своему мужу, то, наверное, так никогда бы и не нашла своего отца… Но это такая длинная история! Я не могу все рассказать вам сегодня.

— Ну хотя бы вкратце! — с улыбкой взмолился Овид.

— Мы думали, что папы нет в живых, об этом я вам, кажется, уже говорила. Но он, оказывается, был болен туберкулезом и находился в санатории. Он назвался Элзеаром Ноле — это имя его деда. Разумеется, он понял, что я его дочь, и попытался со мной заговорить, но я испугалась его вида. Представьте себе изможденного, бледного мужчину в слезах… С тех пор он сильно изменился, слава Богу! На следующий день он сбежал. Я вам все это рассказывала в двуколке пансиона. Судьба бывает так непредсказуема! Без этого злоключения моего отца, возможно, сейчас уже не было бы с нами и Киона не родилась бы. Вы увидите ее на полднике. Она так преобразилась! Веселая, сияющая и такая красивая! И волосы у нее отросли.

— Если я правильно понял, ваш муж не разрешал вам проходить прослушивания.

— У Тошана были на то свои причины. Он считал меня слишком юной, к тому же нашему ребенку было всего несколько месяцев. Дело было зимой. И я была наказана за свою глупость: обратная дорога спровоцировала выкидыш. Господи, как же я жалела об этой поездке!

Она замолчала, погрузившись в воспоминания. Вошла Мадлен, ее капюшон был засыпан снегом.

— Я принесла то, что ты хотела, Мина: муки и топленого сала.

Молодая индианка сняла пальто, быстро повязала фартук вокруг талии.

— Начну делать тесто для бисквитов. А вы оба продолжайте работать. И не забудьте, мой рассказ нужно подписать именем Соканон, а не Мадлен!

— Не беспокойся, — успокоила ее Эрмина. — Ты правильно сделала, что описала все, что с тобой произошло в детстве. Это обязательно найдет отклик у читателей газеты.

Овид дружески подмигнул индианке. Они очень сблизились все трое, пока трудились над дорогим их сердцу делом.

«Как нам хорошо сегодня здесь, в нашем маленьком раю! — подумала Эрмина. — Это и правда странно, но, после того что произошло в конюшне Овида, я освободилась от желания, которое испытывала к нему. Такое ощущение, что меня вылечил доктор, очень необычный доктор, тогда как любой человек, заботящийся о приличиях, счел бы мое поведение непристойным. Но мне все равно. Кто об этом узнает? Зато теперь мы хорошие друзья».

Со своим умением общаться на любую тему, своими шутками, широким взглядом на вещи и анархистской жилкой, Овид Лафлер внес в жизнь молодой женщины важное дополнение. Она научилась терпимее относиться к собственным слабостям и иметь свое мнение, не поддаваясь влиянию других людей. Благодаря ему она стала оптимистичнее смотреть на жизнь и часто не боялась отказываться следовать общепринятым нормам. Ее внутренний мир раскрывался, и это приводило в восторг учителя.

— Вы еще сердитесь на вашу мать?

— Да. Я помирюсь с ней накануне Рождества, чтобы не расстраивать детей. Мама заслужила это наказание. А папа никак не поймет, что она натворила. Я не стала объяснять ее проступок всем, поскольку на меня это тоже бросает тень. Только Мадлен в курсе.

— Мадам Лора написала это письмо, чтобы защитить тебя, Мина, — вмешалась индианка. — Это долг каждой матери. Знаешь, должна тебе сказать, что из подсобки твоих родителей тоже пропадают продукты. Мирей испытала настоящий шок. Не хватает банок с вареньем и компотом. Она думает, что это Онезим Лапуэнт, потому что собаки его хорошо знают и не лают.

— Онезим! Но это невозможно! Нужно пролить свет на эту тайну как можно скорее. У нас могут возникнуть проблемы зимой, если кто-то продолжит таскать у нас съестные припасы. Вряд ли это медведь!

— Медведь оставил бы после себя погром, — заметил Овид. — Меня заинтриговало это дело. Если речь идет о бродяге, можно пойти по его следам. Они наверняка остались на снегу. Возможно, это какой-нибудь дезертир, который прячется в лесах на холме и готовится пережить зимние месяцы. Он мог поселиться где-нибудь в охотничьем домике или хижине дровосека.

— Киона утверждает, что опасности нет, — сказала Эрмина. — Я ей доверяю.

— Ваша вера в этого ребенка меня восхищает. А ты, Мадлен, тоже доверяешь Кионе?

— Да. Думаю, что виновники как раз дети. Они не всегда у нас под присмотром и могут без труда обвести любого вокруг пальца. Мирей тоже так считает. Но если это правда, значит, и опасности нет.

Она была далека от истины, но Эрмина присоединилась к ее мнению.

— Это какая-нибудь новая игра. Дети сейчас увлечены приключениями Робинзона Крузо. Думаю, они спрятали все, что стащили, в каком-нибудь укромном месте. К счастью, сегодня они обедают у Мирей, и нам не придется их допрашивать. Я займусь этим вечером или во время полдника.

Овид сложил в стопку бумаги, разбросанные по столу. Аромат рагу из зайца не давал ему покоя. Четверть часа спустя они втроем с аппетитом пообедали.


В это время в какой-нибудь сотне метров от них Киона доедала свой ванильный флан[45]. Внезапно она закрыла глаза, неподвижно застыв с ложкой в руках. Мадемуазель Дамасс, которая спустилась из своей комнаты, чтобы выпить чашечку кофе, удивленно посмотрела на девочку.

— Что с вами? — спросила она.

— Тише, — сказал Мукки. — Не отвлекайте ее. Это она молится, произносит заклинания нашего народа.

Мирей, присутствовавшая при это сцене, подошла к мальчику и дернула его за ухо.

— Не болтай глупости!

Но Киона их не слышала. В ее голове пронеслось видение, и она пыталась понять его смысл. Ее любимый сводный брат Тошан летел по небу. Он планировал, словно орел в темном ночном небе. «Я знаю, — сказала она себе. — Должно быть, он спрыгнул с парашютом! Мина объясняла мне, как это работает… а иногда не работает!»

Ее маленькое сердечко испуганно сжалось. Она не решалась открыть глаза в надежде увидеть что-нибудь еще. Лоранс погладила ее по руке.

— Киона, нам пора идти в класс. Мы будем рисовать гуашью. Ты не забыла?

— Нет, я иду.

В этот день Киона, не имевшая способностей Лоранс, неумело изобразила на белом листе огромную птицу с раскинутыми крыльями. Андреа Дамасс долго изучала рисунок, пытаясь понять, почему у птицы человеческое лицо.

— Вы не хотите мне объяснить, Киона? — в итоге спросила она.

— Это Тошан, мой брат, сын Талы-волчицы. Он прыгал с парашютом, но я не знаю, где он приземлился.

Мукки и близняшки встревоженно переглянулись. Речь шла об их отце.

— Скажи нам, где он, — тут же встряла Мари-Нутта. — Киона, скажи!

— Но я ничего не знаю!

Учительница испуганно перекрестилась. Потом, упрекнув себя в том, что поддается детским фантазиям, подрывая свой авторитет, хлопнула в ладоши.

— А теперь отложите свои рисунки и возьмите ручки. Мы будем писать диктант, причем в тишине, прошу вас.

Киона пообещала себе впредь быть осторожнее. После уроков она скажет всем, что выдумала историю про Тошана и парашют. «Это их папа. Они за него переживают. Я бы тоже расстроилась, если бы мой отец ушел на войну!» Чтобы оградить от волнений тех, кого она любила, странная девочка стала спецом в искусстве лжи. Перед сном она просила Иисуса простить ее и была уверена, что он это делает.

В то самое время, когда ученики мадемуазель Дамасс писали диктант в своих тетрадях, адъютант Дельбо приземлился на французской земле после головокружительного прыжка с самолета. Старый дуб спас ему жизнь, задержав купол парашюта, раскрывшегося в последний момент. Но дерево, растущее на земле провинции Лимузен, взяло свое. Кровь красавца метиса оросила серую кору. Почувствовав, как пах пронзила острая ветка, сломавшаяся под его весом, Тошан подумал, что пришел его последний час.

Валь-Жальбер, тот же день

Шарлотта вернулась домой. Онезим привез ее из Роберваля в своем грузовике, на колеса которого он на зиму надел цепи. Девушке была необходима эта поездка. Она помолилась в церкви Сен-Жан-де-Бребёф за упокой Симона и Армана Маруа. Гибель этих двух парней с интервалом в несколько месяцев привела ее в отчаяние. Одетая во все серое, она зажгла свечу и долго плакала.

Сняв пальто и шарф, Шарлотта отправилась в кухню к Мирей, которая радостно встретила ее.

— А! Вот и ты, моя милая! Наконец-то! Без мадам и месье в этом большом доме так пусто! Детей даже не слышно, настолько мадемузель Дамасс загружает их в последние дни. Хочешь чашку горячего чая?

— Да, я замерзла.

Мирей заметила припухшие глаза Шарлотты и покрасневший кончик носа, но не прокомментировала это. Желая отвлечь девушку, она поведала ей о своих тревогах.

— Боже милосердный! Тебе известно, что кто-то таскает наши продукты, как и у Эрмины? Нужно найти вора или воровку. Дети не выйдут из дома, пока я не узнаю правду!

— Что же у тебя украли, моя бедная Мирей?

— Варенье, компоты… и мыло. Я заметила это после ухода Мадлен, которая приходила за мукой и топленым салом. Целый брусок мыла! Не для того же, чтобы его съесть! Здесь творятся странные вещи.

В эту секунду в комнату ворвался Мукки в сопровождении своих сестер и Акали.

— Как раз вовремя, вы, трое. Прежде чем убежать, я хочу получить ответы на волнующие меня вопросы. А Киона где?

— Она захотела прокатиться на пони, как и каждый день после уроков, — сказала Лоранс. — Но мы, Мирей, зашли пожелать тебе доброго вечера.

— Что-то вы подозрительно любезны! А вы в курсе, что из моей подсобки пропадают продукты? Представьте себе, на мои банки тоже покушаются! Я уверена, что вы знаете виновного. И не надо мне рассказывать, что это Вендиго[46]!

Девочки недоуменно переглянулись, а Мукки рассмеялся:

— Вендиго? Это еще кто?

— Только взгляните на этого маленького невежду! Я могу рассказать тебе о Вендиго. Когда я была в твоем возрасте, то не выходила на улицу с наступлением темноты из страха встретить его. Нас с сестрой предостерегла наша мать. В окрестностях Сен-Адельф-де-Шамплена, где жили мои бабушка и дедушка с материнской стороны, все знают Вендиго! Это невидимый зверь, который передвигается быстрее ветра и может бежать по поверхности озера и не тонуть. Огромный зверь и всегда голодный! Чтобы выжить, ему нужно съедать в день в семь раз больше еды, чем весит он сам. Он крадет дичь из капканов охотников, а также бродит вокруг курятников и таскает яйца и кур.

— Нет никакого Вендиго, Мирей, — заявил Мукки. — Но когда Луи вернется из Шикутими, я его напугаю. Он-то наверняка поверит в твоего невидимого зверя!

Шарлотта вмешалась в разговор:

— Я запрещаю тебе пугать Луи, особенно перед Рождеством! Мукки, ты самый старший и должен показывать всем пример. Но прежде всего ответь Мирей. Кто стащил варенье? И мыло?

— Вендиго, — прыснула Мари-Нутта. — Он проглотил мыло и, когда попьет воды, будет пускать пузыри!

Акали расхохоталась, а вслед за ней и Лоранс. Разъяренная Мирей схватила половник и погрозила детям.

— Убирайтесь отсюда, маленькие монстры! — завопила она. — Не очень-то умно с вашей стороны злить нас за две недели до Рождества! Завтра я хотела напечь вам оладий, но теперь передумала. Тем хуже для вас.

Это не сильно расстроило маленькую ватагу, которая развернулась и, перешептываясь и смеясь, двинулась к выходу. Шарлотта посмотрела в окно над раковиной.

— Мирей, у меня идея! Ты слышала, как Лоранс сказала, что Киона каждый вечер катается на пони? Я об этом не знала. Интересно, кто ей это разрешил: Мимина или папа Жосс?

— Да месье на руках готов ходить ради Кионы! Теперь у нее здесь все права. Я предупредила Эрмину: они испортят ребенка и она станет капризной и надменной.

— Пойду немного прогуляюсь.

— Куда ты на ночь глядя?

— Посмотрю, куда поехала Киона. Я уверена, что она от нас что-то скрывает. Снег твердый, немного осевший от мороза. Я еще не снимала сапоги. Скоро я все выясню, моя славная Мирей.

Шарлотта испытала облегчение, оказавшись на улице, в ватной вечерней тишине. Опускались сумерки, и снег казался голубоватым. Ветер стих. Она смотрела на окружающий пейзаж, знакомый ей до мельчайших деталей. Все было на своих местах: деревья, монастырская школа — внушительная темная масса с возвышающейся наверху колоколенкой под белой шапкой снега. Впав в меланхолию, она вспомнила, как бегала к дому Маруа, начиная с двенадцати лет и до двадцати, всегда с одной надеждой — увидеть красавца Симона.

«Скоро я стану такой же старой девой, как Андреа Дамасс, — подумала она. — Либо мне катастрофически не везет, либо я слишком глупа!»

Она повернула за угол дома Шарденов и направилась к сараю, обустроенному для пони. Там не хватало седла и уздечки. «Киона почти одного возраста с Луи, разница всего в три месяца, и она может одна ездить верхом на Базиле! Я бы еще поняла, если бы это была Мари-Нутта или Мукки, но Киона…»

Копыта пони оставили на снегу вполне четкие следы. По всей видимости, девочка каждый раз выбирала один и тот же маршрут. «Киона не едет по улице Сен-Жорж. Она сворачивает на старую дорогу, ведущую к заводу и на улицу Сент-Анн».

В те времена, когда сестры Бон-Консея преподавали в Валь-Жальбере, они запрещали своим ученикам — и девочкам, и мальчикам — ходить в эту часть рабочего городка, представлявшую собой большой пустырь, поросший кустарником, где могли произойти нежелательные встречи: несмотря на бдительность и проповеди аббата Деганьона, среди служащих завода находились те, кто напивался и дебоширил.

В этот вечер пустырь казался таким заброшенным, таким темным, что Шарлотта ощутила в груди тревогу. Восьмилетнему ребенку требовалась недюжинная храбрость, чтобы разгуливать здесь, особенно зимой. Позади домов вполне могут бродить волки. «Если я не возьму себя в руки, то начну бояться встречи с Вендиго, о котором рассказывала Мирей. Боже, какая странная легенда!»

Внезапно ей почудилось ржание лошади. Она ускорила шаг, чувствуя себя неуютно. «Я уже начинаю думать, что мама Лора права, — думала она, почти переходя на бег. — Мимина забывает обо всем, как только приезжает Овид Лафлер. Еще один привлекательный мужчина, для которого я как будто не существую. Да, в его глазах я такая же невидимка, как этот Вендиго! Мне следовало родиться со светлыми волосами и голубыми глазами». Едва сдерживая слезы от накопившихся обид, разочарований и сожалений, Шарлотта вскрикнула от неожиданности, увидев перед собой Киону.

— Господи, как ты меня напугала! — простонала она. — Я искала тебя, Киона. Тебе не следует ездить верхом на Базиле в это время года, тем более так поздно! Это небезопасно. Я скажу об этом Мимине.

— Обещаю, больше не поеду, — с улыбкой сказала девочка. — Это было в последний раз.

Шарлотта внимательно осмотрела животное со всех сторон, но не увидела ничего подозрительного. Затем она перевела взгляд на Киону.

— У тебя нет с собой сумки?

— Нет, а зачем мне сумка? — удивилась девочка.

— Выслушай меня спокойно, Киона. Я уверена, что это ты таскаешь продукты у Мирей, то есть у Лоры и своего отца, а также у Эрмины. Я требую немедленно мне все объяснить! Может, вы — я думаю, что Мукки и близняшки твои сообщники, — прячете свою добычу где-то в городке? А потом играете в какую-нибудь игру в своем тайнике?

— Ты ошибаешься, — ответила Киона кротким голоском. — Это не игра. Тебе я открою свою тайну, только тебе, но ты должна поклясться, что никому об этом не расскажешь. Прошу тебя, это очень важно!

В интонации ребенка чувствовалась глубокая искренность. Однако Шарлотта отнеслась к этому несерьезно, забыв, что речь идет о Кионе.

— Клясться нехорошо, но, если ты доверишься мне, обещаю, что это останется между нами.

— Я спасаю одного несчастного, — заявила девочка. — Иисус тоже помог бы ему. Он был так голоден…

Моментально встревожившись, Шарлотта принялась озираться по сторонам. Ее воображение нарисовало страшные вещи: какой-то бродяга вызвал симпатию Кионы и побудил ее обворовывать свою семью. Подобный тип мог в итоге злоупотребить невинностью девочки… Но она быстро спохватилась. После того что Киона пережила в пансионе, она наверняка с недоверием отнеслась бы к мужчине зрелого возраста с подозрительной внешностью.

— Пойдем, я тебе его покажу. Только не шуми, умоляю тебя. Если он тебя увидит, бросится бежать, и это может его погубить. Здесь он в безопасности.

Быстрыми ловкими движениями Киона привязала пони к ветке кустарника, наполовину засыпанного снегом. Она показала Шарлотте дом, который та сразу узнала. Это было красивое здание, построенное для одного из бригадиров завода на окраине улицы Сент-Анн.

Пройдя вдоль ограды, потускневшей от непогоды, они молча подошли к дому.

— Сядь на корточки, — посоветовала Киона. — И посмотри вон туда.

Шарлотта различила почти у самой земли крошечное окошко, затянутое паутиной, за которым угадывался едва различимый огонек.

— Он поселился в подвале, там, где раньше была бойлерная, — прошептала девочка.

Заинтригованная, но вместе с тем все более беспокоясь, Шарлотта увидела мужской силуэт, который немного сутулился, по всей видимости закуривая сигарету.

— Я взяла их у тебя вчера, — шепнула ей на ухо Киона.

Незнакомец выпрямился. Его голова касалась потолка. Походка и движения выдавали в нем молодого человека, как и его очень светлые вьющиеся волосы.

— Кто это, Киона? Ты ведешь себя безрассудно, помогая этому человеку прятаться!

— Тихо! Не так громко!

Они отпрянули от окна и спрятались за дровяным сараем — такие сараи были во дворе каждого дома в городке.

— Он сказал тебе, как его зовут? Это дезертир? Мне очень жаль, Киона, я не смогу сдержать свое обещание. Нужно сообщить о нем властям. А ты больше не вздумай носить ему еду и тем более мои сигареты!

— Ты же обещала! — запротестовала девочка. — Я тоже дала клятву помогать ему. Даже плюнула на землю!

— Нет, Киона. Мы быстро возвращаемся домой, и я все рассказываю Эрмине, поскольку папа Жосс в отъезде.

— Прошу тебя, Шарлотта! Это немец, немецкий солдат! Если ты расскажешь о нем, он вернется в лагерь и ему будет очень плохо!

Шарлотте показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Ужаснувшись, она задрожала всем телом.

— Что?! — вскричала она. — На этот раз все слишком серьезно! Ты сошла с ума, моя бедная девочка! Немец! Это же наш враг! Они погубили Армана, торпедировав судно, на котором он плыл, и Симона в Дьеппе убили они! И ты надеешься, что я буду молчать?!

— Он ничего не сделал! — запротестовала Киона. — Он не убивал людей!

— Откуда ты знаешь? Что он делает здесь, в Валь-Жальбере? Папа Жосс говорит, что нацисты отправляют шпионов на побережье Квебека и, возможно, дальше, в глубинку.

Охваченная настоящей паникой, Шарлотта схватила девочку за руку и потащила ее назад, к пони, который смирно стоял на месте.

— Нужно позвонить в полицию, чтобы они приехали и арестовали этого грязного боша, — сквозь зубы добавила она. — Во Франции их называют именно так, бошами!

Киона отказывалась следовать за Шарлоттой, вцепившись в ее пальто.

— Ты не можешь его выдать, — тихо настаивала она. — Его зовут Людвиг. Он не хотел этой войны! Его привезли в Канаду на корабле, потому что он попал в плен. Но он оттуда сбежал!

— Ну конечно, и все это он рассказал тебе по-немецки, а ты его поняла! Даже если он говорит по-французски, он солгал тебе.

— Он немного говорит по-английски и на языке монтанье. Шарлотта, есть вещи, которые я узнаю по-другому, и ты об этом знаешь!

— Как же, помню твои знаменитые видения! — совершенно вышла из себя девушка. — Ты видела меня в белом платье и фате рядом с Симоном! И все это ложь, свадьбы никогда не будет! Гроша ломаного не стоят твои видения, маленькая задавака! Пойдем домой, ты невыносима. Тебя следует наказать!

Неожиданно Киона отпустила Шарлотту, и та, потеряв равновесие, пошатнулась. Вне себя от гнева и страха, она взглянула на девочку, угрожающе направив на нее палец.

— Идем, иначе…

Но тут произошло нечто странное: янтарные глаза девочки приобрели золотистый оттенок, лицо стало сияющим, невероятно безмятежным; она будто стала выше ростом, чем была на самом деле, и старше своего возраста.

— Ты не можешь его выдать, Шарлотта, — повторила она. — Только не сегодня вечером. Дай ему еще один день, во имя Господа нашего Иисуса Христа. Людвиг должен остаться здесь, в Валь-Жальбере. Если ты донесешь на него, станешь несчастной!

С этими загадочными словами Киона бросилась бежать. Быстрая, словно молния, она отвязала пони, взобралась в седло и пустила его галопом. Совершенно растерявшись, Шарлотта осталась стоять на месте, опустив руки.

— Она сумасшедшая! Господи, какой же странной она была только что! Как будто… это был кто-то другой!

По ее спине пробежали мурашки. В полном замешательстве, не зная, что делать дальше, она вернулась к дому, чтобы в последний раз взглянуть на чужака, врага ее страны. Она опустилась на колени и приникла к крошечному окошку. С другой стороны стекла, почти вплотную к ней, виднелось лицо.

Шарлотта вскрикнула от неожиданности, не решаясь пошевелиться. Никогда еще она не видела выражения такого отчаяния, как в этих светлых глазах, похожих на воды Уиатшуана. Опасный Людвиг больше напоминал ангела, в ореоле светлых кудрей. Он казался таким юным, таким хрупким, что у нее сжалось сердце. И тогда она поняла Киону.

Это длилось от силы десять секунд. Девушка выпрямилась, не зная, что делать дальше. По ту сторону стекла уже никого не было.

— Боже мой! — прошептала она.

Подчиняясь неосознанному импульсу, она обогнула дом и поднялась по ступенькам, ведущим в кухню. Все дома Валь-Жальбера были однотипными. Если Киона смогла сюда войти, она тоже сможет. Девушка бесшумно проникла в ледяное жилище, сохранившееся в довольно хорошем состоянии.

«Что я делаю? — подумала она. — Я теряю рассудок! Я же не собираюсь с ним разговаривать!»

Но она открыла дверь возле лестницы, ведущую в подвал. Ее сердце отчаянно стучало, во рту пересохло.

«Я скажу ему, чтобы он уходил отсюда ночью, что это его единственный шанс», — решила она.

В прошлом году Эрмина рассказывала ей об этих лагерях, разбросанных по канадской территории, где содержались немецкие военнопленные — офицеры и простые солдаты, — которых английское правительство переправило за океан. Тошан тоже коснулся этой темы как-то за ужином в Квебеке. «Он утверждал, что некоторые заключенные даже сбегали, рискуя умереть от холода в лесу», — вспомнила девушка.

Ее зубы стучали, она боялась упасть в обморок. Тем не менее она спустилась вниз. Людвиг стоял посреди комнаты, подняв руки на уровень груди, как бы показывая, что он не вооружен.

— Вы не бояться, — отрывисто произнес он. — Сорри, сорри! Я уходить!

Он смотрел на нее безумным взглядом, в то же время испытывая явное облегчение, что это она. Когда он увидел ее за узким окошком с металлической решеткой, ему сначала показалось, что у него галлюцинации. Его еще преследовал ее образ, когда он увидел перед собой реальную девушку. Такой же напуганный, как Шарлотта, он закрыл глаза, чтобы, открыв их, снова увидеть овал лица, красивый розовый рот в форме сердца, курносый нос, темные вьющиеся локоны, обрамляющие щеки и лоб. У нее было одновременно наивное и нетерпеливое выражение лица.

— Да, нужно уходить! Уходить далеко отсюда! — велела она.

— Да, я быстро уходить, фройлен, — ответил он, щуря глаза.

Немного успокоившись, Шарлотта быстро огляделась по сторонам. В одном из углов комнаты она увидела толстую соломенную подстилку и одеяло. Ящики служили полками, и на них были нагромождены банки Мадлен и Мирей, рыбные консервы и хлеб.

— Мне все это давать девочка, — произнес Людвиг, проследив за ее взглядом.

— Я знаю, я шла за ней сегодня вечером, — ответила она слишком быстро, так как он жестом показал, что не понимает.

Она показала на себя рукой и повторила то же самое медленнее. Он покачал головой, по-прежнему не двигаясь с места.

— Я немец, — сказал он. — Но не враг!

Шарлотта завороженно кивнула. Перед ней стоял человек. Он прерывисто дышал, напуганный тем, что его обнаружили. И он плакал, возможно не осознавая этого, поскольку даже не вытирал слез, текущих по щекам. Парень ее возраста, оказавшийся вдали от дома…

— Сигарету? — предложила она, доставая пачку из кармана своего пальто.

«Маленький рай», вечер того же дня

Киона осторожно открыла дверь. В некоторых обстоятельствах ее дар предвидения не проявлялся и интуиция давала сбой. Поэтому она не знала, что ее ждет. Шарлотта могла ее опередить и все рассказать Эрмине. Она в этом сомневалась, но сомнение само по себе вызывало в ней нервозность.

— Вот и моя маленькая сестренка! — воскликнула молодая женщина, увидев ее.

Мина протянула к ней руки, лицо ее было взволнованным. Мадлен дома не было, не было также ни Мукки, ни близняшек, ни Акали.

— Почему ты одна? — удивилась девочка.

— Овид только что уехал. Он хотел попрощаться с тобой, но не мог задерживаться. Мадлен наверху с Нуттой и Лоранс. Она объясняет им, что случилось с Мари Маруа сегодня утром, и я хотела поговорить с тобой об этом без свидетелей. Мирей и ваша учительница не думали, что это может вас напугать, и мы решили вас подготовить. Это по поводу пятна крови на платье Мари.

Чувствуя себя неловко, Эрмина подвела, Киону к стулу. Сев на него, она взяла девочку на колени.

— Я знаю, что это, — довольно сухо перебила она Эрмину. — Мама рассказывала мне летом. И потом, я не слепая!

Уже не в первый раз девочка отвечала ей резким, раздраженным тоном. Молодой женщине это не нравилось, но она воздерживалась от нотаций.

— Раз ты все знаешь, закроем эту тему. Мукки также поведал мне о том, что произошло сегодня на уроке рисования. Киона, милая, судя по всему, ты увидела, как Тошан прыгает с парашютом. Прошу тебя, расскажи мне, как это было, хоть что-нибудь, любые детали! Я так беспокоюсь за него!

— Я все придумала, Мина, — вздохнула девочка. — Я закрыла глаза за столом просто потому, что хотела посмеяться над мадемуазель Дамасс. Она часто закрывает глаза, когда ест! А как прыгают с парашютом, ты сама мне объясняла. Думая об этом, я сделала этот рисунок.

— Нутта и Лоранс, а также Мукки уверены, что ты видела их отца и не решаешься сказать нам правду!

Эрмина хотела приласкать свою сестренку, но Киона отстранилась и, еле сдерживая слезы, возразила:

— У Тошана все хорошо. Я ничего не видела! Я стала нормальной с тех пор, как мой отец подарил мне этот кулон. Раньше он принадлежал его прабабушке, Альетте Шарден. Разве я не могу развлекаться, как все, нарисовав птицу с человеческой головой?

— Ладно, я тебе поверю, — нехотя сдалась Эрмина. — У меня остался один маленький вопрос, и ты сможешь пойти наверх переодеться. Ты ведь знаешь наши правила на зимние месяцы? Все в ночных рубашках, тапочках и халатах на ужине, а потом быстро в кровать с правом почитать полчасика.

Киона не сводила глаз с входной двери, опасаясь вторжения Шарлотты в сопровождении ее брата-здоровяка Онезима. Чем больше проходило времени, тем сильнее ее обуревали сомнения. «Имела ли я право прятать немецкого солдата? Но это же не настоящий солдат! Я сердцем почувствовала, что он добрый и очень грустный».

— Милая моя, ты сегодня выглядишь странно, — встревожилась Эрмина. — Мадлен и Мирей подозревают тебя в том, что ты таскаешь у них продукты. Но я не верю, что это ты. У тебя нет никаких причин для этого, но мы должны найти виновного. А если ты действительно замешана в этой истории, скажи мне, я не стану тебя ругать.

Попав в ловушку, Киона расплакалась окончательно.

— Я очень устала, Мина, — пожаловалась она. — И хочу спать. Я замерзла, когда каталась на Базиле.

Эрмина прижала девочку к себе, шепча ей на ухо извинения. Она уже начала забывать, что пришлось пережить ребенку в пансионе, и в очередной раз упрекнула себя за то, что проявила излишнюю настойчивость.

— Скоро станет очень холодно. Выпадет слишком много снега для твоих прогулок на пони. Разумеется, ты устала, моя дорогая. Пойдем, я уложу тебя в кровать и принесу тебе тарелку супа.

Проявляя заботу, она отнесла девочку на второй этаж. Радуясь тому, что так легко вышла из затруднительного положения, Киона промурлыкала:

— Не бойся, моя Мина! Тошан жив. Если бы его не было в живых, я бы знала. И если бы ему грозила опасность, я бы тоже это почувствовала. Я еще чувствую какие-то вещи, меньше, чем раньше, но все же немного.

— О, ты меня успокоила! Спасибо, моя родная!

Киона позволила себя раздеть, помыть и уложить. Она с улыбкой устроилась под толстым розовым одеялом. Лампа у изголовья излучала приятный свет. Чугунная печка мирно гудела.

— Как ты думаешь, Мина, Шарлотта придет сегодня вечером? — неуверенно спросила девочка.

— Думаю, да… Наша Лолотта любит поболтать за чашкой чаю! Она поднимется тебя поцеловать, если ты еще не будешь спать. Сейчас принесу тебе ужин.

Эрмина вышла, легкая и грациозная. Киона с облегчением вздохнула. Она была почти уверена, что Шарлотта не выдаст Людвига, поскольку иначе быть не могло. «Если за мной сегодня пошла именно она и никто другой, значит, так должно было случиться!» Никогда бы Киона не стала показывать крошечное окошко Мадлен и даже своей Мине, и еще меньше Мукки и близняшкам. Только Шарлотта имела право увидеть молодого немца.

«Завтра я все узнаю, — сказала она себе, коснувшись золотого медальона на своей груди. — Завтра».


Тем временем Шарлотта входила в роскошный дом Шарденов. Мадемуазель Дамасс играла на фортепиано в гостиной, и музыка соответствовала мечтательному настроению девушки. Она направилась в кухню, подавляя робкое желание танцевать. Экономка бросила на нее сердитый взгляд и заворчала:

— Где ты так долго бродила? Я уже начала беспокоиться. Киона вернулась час назад. И даже не зашла пожелать мне доброго вечера! Надеюсь, она хорошо закрыла дверь сарая.

— Да, я проверила. У Базиля достаточно воды и сена. Мне нужно с тобой поговорить, Мирей. Но мне бы хотелось, чтобы ты не распространялась на эту тему.

— Боже милосердный! Какие тайны? Хватит меня интриговать, переходи к делу!

— Продукты у тебя действительно таскала Киона, — тихо призналась Шарлотта.

— Да? Но зачем?

— Я взволнована до глубины души! Она хотела приготовить посылку для своей бабушки Одины и тети Аранк. Монтанье сейчас тоже голодают. Малышка объяснила мне, что Тала всегда делилась своими запасами с родней, когда жила на берегу Перибонки. В общем, Киона все организовала. Она прятала все, что ей удавалось стащить, в дровяном сарае на соседней улице. Она также отнесла туда деревянный ящик и упаковочную бумагу. Мне пришлось ей объяснить, что она не сможет донести это в одиночку на почту. К тому же посылка никогда не дойдет до места назначения, поскольку почтальоны в лес не ходят. Завтра же пойду и все принесу обратно. А также расскажу об этом Эрмине, хотя она наверняка сильно расстроится.

Экономка опустилась на табурет.

— Вот, значит, как! Какая добрая девочка! Я даже прослезилась. Она добрее всех нас! Послушай, Шарлотта. Раз эти продукты уже покинули нас, тебе лучше попросить своего брата отвезти тебя в Роберваль и раздать все это нуждающимся в городе. Киону это утешит. В любом случае мадам привезет из своей поездки в Шикутими массу разных вкусностей. Я ее знаю, она достанет все, что ей захочется, даже на черном рынке, как говорят французы!

— Мне бы хотелось услышать мнение Мимины, — ответила Шарлотта.

— Твоей Мимине сейчас не до наших запасов. Овид Лафлер здесь, Овид Лафлер там! Мадам права, что так беспокоится, но ты же видела результат. Она высказала свое мнение о месье учителе, и теперь Эрмина с ней не разговаривает.

Запахло горелым, Мирей вскочила и бросилась к плите.

— Боже милосердный, моя фасоль! Я забыла про бульон! Она пришкварилась ко дну кастрюли!

Экономка засуетилась, пытаясь спасти ужин и стыдясь своей оплошности. Мадемуазель Дамасс продолжала играть какую-то грустную мелодию, и Шарлотта погрузилась в сладостную задумчивость. Она снова увидела детскую улыбку Людвига, когда они выкурили последнюю сигарету, сидя рядышком на соломенной подстилке. Им удалось понять друг друга, смешивая французский и английский язык. «У себя на родине он работает столяром. Он показал на мыло и жестами изобразил, как умывается, растопив немного снега на спиртовке, которую принесла ему Киона. Ох уж эта Киона! Маленькая скрытница. Настоящая мышка, снующая повсюду, не привлекая нашего внимания».

— Чему это ты улыбаешься? — проворчала Мирей. — Словно увидала младенца Иисуса в пеленках. Помоги мне лучше накрыть на стол.

— Я думала о Кионе. Она пообещала мне, больше ничего не брать.

Шарлотта оживленно носила тарелки. Людвиг был красивым, его голос — низким и мягким. Он был немцем, но это уже не имело никакого значения. «Завтра вечером я отведу его на мельницу Уэлле. Там он будет в большей безопасности… Завтра вечером я снова его увижу. Завтра!»

Глава 12

Миссия Лоры

Валь-Жальбер, понедельник, 14 декабря 1942 года

Лора, Луи и Жослин наконец вернулись. Они ускорили свой отъезд из Шикутими, не дав четкого объяснения. Все собрались в гостиной, под искрящимся светом люстры с хрустальными подвесками.

— Это такое счастье гулять по настоящему городу! — воскликнула Лора, усаживаясь на софу и удовлетворенно оглядывая внимательно слушающую аудиторию. — Дефицит товаров там ощущается гораздо меньше, особенно если раздобыть нужные адреса. Война войной, но Рождество мы встретим достойно! Не правда ли, Луи, сокровище мое?

Сокровище кисло улыбнулось. Ребенок умирал от скуки в окружении своих родителей и мечтал лишь об одном — скорее вернуться к своей обычной жизни, урокам мадемуазель Дамасс, к игре в шарики с Мукки и, конечно, чудесному обществу Кионы. С тех пор как он узнал об их родственно