Book: Песнь шаира или хроники Ахдада



Шабельник Руслан Вл


Песнь шаира или хроники Ахдада



РУСЛАН ВЛ. ШАБЕЛЬНИК

МИХАИЛ АЛ.САЛЬЕ

Роман написан под впечатлением и по мотивам сборника "1001 ночь" в переводе М. Салье, так что Михаил Александрович является полноправным соавтором.



ПЕСНЬ ШАИРА ИЛИ ХРОНИКИ АХДАДА


ЧАСТЬ 1.



Вступление, которое мы, пренебрегая гневом Царя Царей, едва не назвали "Открывающая", но одумались и не впали в ересь.



Хвала Аллаху, господу миров! Привет и благословение господину посланных, господину и владыке нашему Мухаммаду! Аллах да благословит его и да приветствует благословением и приветом вечным, длящимся до судного дня!

Поистине, сказания о первых поколениях стали назиданием для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли с другими, и поучался, и чтобы, вникая в предания о минувших народах и о том, что случилось с ними, воздерживался он от греха. Хвала же тому, кто сделал сказания о древних уроком для народов последующих.

Шел год 835 от переселения Мухаммада, гонимого идолопоклонниками, из Мекки в город Ясри, названного по воле Аллаха всевидящего и всезнающего Мадинат-ан-Набийй - город Пророка, или год 1432 по летоисчислению кафиров, почитающих пророка Ису (да будет с ними благословение Аллаха, и да прольется свет Истины на их заблудшие души). И собралось в хане на пути между Багдадом и Басрой некоторое количество людей, и был среди собравшихся шаир. А так как по воле Ахала всевидящего и всезнающего шел месяц рамадан, в который истинно верующим от фаджра до магриба запрещено потреблять пищу, присутствующие обратились к шаиру с просьбой развлечь собрание повествованием. И он согласился.



Рассказчик, кряхтя и отдуваясь, долго мостился на деревянном возвышении. Большие руки с черной, огрубевшей кожей то и дело поправляли полы выцветшего гунбаза, оглаживали бороду, волос которой коснулась первая седина, поправляли одетую на манер арабов-кочевников куфию с рисунком, некогда имевшим цвет дерева аргаван.

Те же руки, но уже по другому, трепетно, как невинный юноша касается тела распутницы, как познавший жизнь старик дотрагивается до кожи купленной на последние динары девственницы, черные руки ласкали ореховый стан кануна, что углобедрой бесстыдницей покоился рядом с шаиром.

Знатоки с пониманием поглядывали на рассказчика. Только неопытные юнцы, чалма которых не превышает размеров их горячей головы, способны кидаться на каждое дело, как на необъезженного скакуна. Лихо, с присвистом, и сжав кривыми ногами вздрагивающие бока, в несколько мгновений доводить до конца начатое.

Мужам зрелым приличествует достоинство и почтенность.

Певец взял канун. Зрители, против воли, зашевелились, лишь молодой суфий в латанной хирке сохранял невозмутимость, а может молился.

Длинные пальцы прошлись по струнам.

- Хвала Аллаху, господу миров! Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад пророк его! - прорезал тишину звонкий, несвойственный почтенному виду достойного шаира (да благословит его Аллах и приветствует) голос.

- Хвала Аллаху, господу миров! Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад пророк его! - повторили вслед за ним присутствующие и даже люди книги: копт и еврей произнесли что-то свое, так чтобы никто не расслышал.

Пальцы вновь заставили канун родить волшебные звуки.

- Повесть моя о преданиях народов, о том, что было, прошло и давно минуло (а Аллах более сведущ в неведомом и премудр и преславен, и более всех щедр, и преблагосклонен, и милостив). В древние времена и минувшие века и столетия царствовал в городе Ахдаде величайший среди великих султан Шамс ад-Дин Мухаммад из рода...




1.



Рассказ о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада и визире его Абу-ль-Хасане.



- Нет, повелитель, нет!

- Молчи, молчи, собака среди визирей! Сказано в Книге: "Кто обманет - придет c тем, с чем обманул, в день воскресения". (Коран пер. И. Крачковского) Не увеличивай ношу, с которой предстанешь пред очи Аллаха в день смотра, а в истинности этого нет сомнения.

- Клянусь связью своего рода с халифами из сыновей Муавийа ибн Абу Суфьяна, клянусь своей головой, вины на мне не больше, чем на младенце в седьмой день, день обрезания, не больше, чем на Дубане, а ты помнишь, о повелитель, историю врача Дубана и царя Юнана.

Абу-ль-Хасан - визирь правителя славного города Ахдада - султана Шамс ад-Дина Мухаммада упал на колени и, волоча тяжелые полы парчового халата, пополз к повелителю. Он припал к правой туфле повелителя, именно правой, ибо, как известно, Пророк повелел входить в отхожее место с левой ноги, а выходить в правой, впрочем - на все воля Аллаха - вполне возможно несчастный Абу-ль-Хасан припал к той, к которой удалось припасть, почти удалось. Султан Шамс ад-Дин брезгливо отдернул ногу и тут же вернул ее, метя в лобызающие уста.

Без успеха стараясь попасть по ловко увертывающемуся визирю, Шамс ад-Дин произнес такую речь:

- Оросились глаза мои слезами, и стеснилась грудь моя. О, Аллах, за что, за что наказываешь верного раба своего! Я ли не пропускал ни одного намаза, я ли, как сказано, не соблюдал пост в месяц рамадан, я ли не раздавал деньги бедным и нуждающимся именем твоим, карал виновных и награждал отличившихся! За что! За что!

- Повелитель, я...

- Молчи, молчи, ишак и сын ишака! Где, где славные времена Харуна ар-Рашида из рода Аббасидов и не менее славного - первого среди визирей - Джафара Бармакида. О, Аллах, где они! Нет, нет сейчас тех слуг и визирей, - султан, не забывая метить туфлей, воздел руки в гору и прочел следующий стих:


Мы делаем добро - клянусь что поделом

Нам горькая судьба спасителя гиены.

(Здесь и далее стихотворные вставки из сборника "1001 ночь" без пометок - перевод с араб. М.Салье, отмеченные двумя звездочками - перевод Д.Самойлова, тремя звездочками - А.Ревича. Цитаты в прозе из того же сборника в пер. М. Салье)


Каждый, каждый из приближенных и возвышенных не заслугами своими, а добротой и кротостью моей, подобен спасенной гиене, что съела своего спасителя.

- Повелитель, я... - распростертый визирь, являя чудеса ловкости, мало свойственные преклонным годам, вновь попытался поймать туфлю. На сей раз, Аллах смилостивился над рабом своим, и цепкие пальцы обхватили алый сафьян, после чего потянули его к губам, заблаговременно вытянутым в трубочку.

Шамс ад-Дин запрыгал на одной ноге.

- Клянусь памятью отца моего Нур ад-Дина, клянусь табушем Пророка, своим вероломством ты поразил меня в печень, теперь я должен проткнуть твою, в противном случае не станет покоя мне до последнего вдоха. Хоть сказано в священной Книге: "Чтоб вы не проливали крови (ваших братьев)" (Коран, пер. В Проховой), пусть кровь твоя будет на моей ответственности в день воскресения, ибо иначе не вернутся ко мне сон и душевное равновесие.

Абу-ль-Хасан, наконец, дотянул туфлю и таки приложился к ней, и судорожно дергающийся султан ничего не смог поделать.

- Нет, сегодня же, до заката велю повесить тебя и сорок твоих близких. Сейчас же отправлю глашатаев кричать на всех улицах и улочках Ахдада о том, чтобы приходили посмотреть на казнь визиря Абу-ль-Хасана из рода Аминов.

- Повелитель, заклинаю тебя именем Аллаха, не принимай скорых решений, вспомни слова поэта:


Кто справедливым был - добра вкушает мед,

Кто был несправедлив, того судьба доймет!**


- Но тот же поэт сказал:


Не упрекай судьбу! Она не виноватит,

А только часть за часть, за меру меру платит.**


Ты хуже гуля! Те хоть прямо едят людей, не притупляя бдительность сладкими речами. Ты змея, да змея, пробравшаяся в теплую постель и ждущая своего часа, чтобы укусить! Нет, не повесить! Слыхал я в заморских странах, где живут только кафиры и люди книги (а им - на все воля Аллаха - уготован шестой, предпоследний слой ада - аль-Хутама) провинившихся привязывают к колесу. Большому колесу, и ломают руки и ноги. Так, только так умрешь ты! Подобно неверным, подобно огнепоклонникам и - если будет на то воля Аллаха - попадешь в седьмой - последний слой ада - аль-Хавия, который уготовал Аллах для лицемеров, а не в легкий Джаханнам - для тех, кто умер без покаяния.

Вчера, еще вчера, с утра, день славного визиря города Ахдада - Абу-ль-Хасана начался более чем удачно. Он возблагодарил Аллаха за такое начало дня, и хотя Абу-ль-Хасан сам привел себя к сегодняшним обстоятельствам, ничто не предвещало...



2.



Рассказ о визире Абу-ль-Хасане и о еврее Ицхаке, и о том, что случилось между ними.



- Десять тысяч динаров, о щедрейший среди визирей и, клянусь верой моих предков, меньше я не могу взять, и лишь забота о твоем, о мудрейший среди визирей, положении заставляет меня настаивать на цене, в противном случае, я бы скинул, да что там - подарил товар, только лишь за удовольствие видеть и говорить с сиятельнейшим из сынов Измаила.

Визирь Абу-ль-Хасан после утреннего намаза пребывал в благостном расположении духа. С утра он - хвала Аллаху - имел удовольствие вкусить ароматный кебаб, затем поел риса с медом. Приближался месяц рамадан и по велению Аллаха всевидящего и всезнающего - от фаджра до магриба запретны утренние вкушения, равно как и полуденные, и вечерние. А визирь Абу-ль-Хасан любил вкушать, посредством чего и приобрел неторопливость суждений, свойственную ученым мужам, а также тучность, отнюдь им не характерную.

- Что ты такое говоришь, неверный, как это не можешь снизить цену из заботы обо мне!

- О щедрейший среди визирей, послушайте бедного торговца Ицхака. Вот продам я вам невольницу за пять тысяч, и когда сиятельнейший господин будет идти по улице, утренней улице славного Ахдада, люди станут говорить: "Вот идет визирь Абу-ль-Хасан из рода Аминов, он купил невольницу за пять тысяч динаров. Разве он самый бедный человек в городе? Разве славный род Аминов обнищал? У купца Нурулы есть белокурая франкская невольница за пять тысяч, но разве равны визирь Абу-ль-Хасан и купец Нурула? У кади Салаха есть темнокожая текрурка за восемь тысяч динаров, но разве выше кади Салах визиря Абу-ль-Хасана!" Нет, клянусь здоровьем моей бабушки Хавы, а вы знаете мою бабушку Хаву - ей столько лет, сколько этому миру и, клянусь создателем, она еще увидит его конец. Так вот, клянусь здоровьем моей бабушки Хавы, я не осмелился бы предложить вам невольницу дешевле, чем за десять тысяч динаров, но - кривой, с желтым ногтем палец еврея указал в расписной потолок жилища, призывая его в свидетели, - и не дороже пятнадцати тысяч. Ибо не далее как в прошлом месяце, славном месяце раджабе, я имел удовольствие продать господину вашему и нашему - султану Шамс ад-Дину Мухаммаду нубийскую невольницу за пятнадцать тысяч динаров. А кто такой бедный Ицхак, чтобы ставать между двумя такими большими людьми, как султан Шамс ад-Дин Мухаммад и визирь Абу-ль-Хасан? Кунжутовое зернышко, которое без труда перемелют жернова вашего величия. Именно поэтому, я прошу за эту невольницу всего лишь десять, а никак не пятнадцать тысяч полновесных (а каких же еще) дамасских динаров. Но, клянусь здоровьем бабушки Хавы, а, как вы знаете, она вознамерилась дожить до страшного суда, эта невольница, жемчужина среди невольниц, стоит никак не меньше пятнадцати тысяч, да что пятнадцати - двадцати тысяч! Но двадцать тысяч динаров - это цена халифа, а я пришел к вам, достопочтенный Абу-ль-Хасан и прошу всего-навсего десять.

Еврей замер в поклоне, изобразив крайнюю степень почтения.

- Согласен, речи твои не лишены смысла, но ведь ты не желаешь даже показать товар!

- Ай, визирь, - Ицхак цокнул языком и даже всплеснул руками, - если вы увидите эту невольницу, если вы бросите всего один, даже мимолетный, как дуновение ветра взгляд, разум покинет вашу мудрую голову, ибо как сказал поэт:


Разгневается, и видишь: все убиты,

Простит, и снова души к ним вернутся.

Глазами мечет взоры колдовские,

Шлёт смерть и жизнь тому, кому желает,

Зрачками в плен берет она народы,

Как будто стали люди ей рабами.


Что говорить, даже я, а ведь у меня есть жена - смиреннейшая среди дочерей Евы - необъятная Сара, вы знаете мою Сарочку? - Абу-ль-Хасан кивнул, о да, Сарочку он знал, знал и сочувствовал Ицхаку за то, что вера того не позволяла взять ему развод. - Так вот, даже я, рискуя вызвать неудовольствие Сарочки, а это, как вы можете догадаться, пострашнее страшного суда, едва не набрался храбрости, чтобы оставить себе этот цветок сред невольниц. Но, хвала создателю, одумался, ибо страшный суд на миг оказался ближе ко мне, чем к остальным созданиям господа. Что же касается вас, о визирь Абу-ль-Хасан, который не имеет счастья иметь в своем доме женщину, подобную моей несравненной Сарочке, нет, я не покажу вам невольницу, сохраняя ваше душевное спокойствие, пока она не станет всецело вашей. Но что могу сказать, она обладает всеми качествами красоты, как то: миловидность лица, гладкость кожи, красивая форма носа, привлекательность черт, а завершение красоты - волосы. И всеми этими качествами она обладает в полной мере, и даже сверх того. А главное украшение сей прекраснейшей среди дочерей Хавы - родинка, родинка, подобная кружку амбры над верхней губой. Как говорил поэт:


Клянусь точкой родинки, что зернышку мускуса

Подобна! Не удивись словам ты сравнившего, -

Напротив, дивись лицу, что прелесть присвоило

Себе, не забывши взять мельчайшего зернышка.


И еще:


О ты, чей лик украсила родинка,

Что мускусу подобна на яхонте, -

Не будь жесток и близость даруй ты мне,

Желание и пища души моей!


Вот, насколько она прекрасна. И если вам и этого мало, я скажу, что она с гладкими щеками, высокой грудью, длинной шеей, крутыми бедрами, глаза ее, как глаза газели, брови, как луки, уши, как мешочки, груди, точно гранаты, рот - печать Шломо, губы, словно кораллы и сердолик, стан подобен ветви ивы, и она стройна, как тростник, а дыхание ее - бальзам. И разгоняет она заботы нежностью своего кроткого сердца, исцеляет болезнь звучными, сладкими речами, и это лишь малая толика присущих ей достоинств.

Абу-ль-Хасан почувствовал некоторое томление пониже пупка. Ицхак - седой, сгорбленный старик, когда доходило до товара, умел описывать его, подобно увлеченному безусому юноше, или будить юношу в покупателе.

- Введи ее! - голос визиря Абу-ль-Хасана прогремел, подобно послегрозовым раскатам, или - что не менее страшно - подобно гласу сиятельнейшего Шамс ад-Дина Мухаммада, когда тот оглашал свою волю.

- Господин...

Абу-ль-Хасан остановил возражения Ицхака движением длани. Пухлой длани с переливающимися перстнями на каждом из пальцев.

- Если она так же прекрасна... если она в половину так же прекрасна, как описываешь ее мне ты, неверный, клянусь Аллахом - да будет он превознесен и прославлен, я дам тебе за эту невольницу... двенадцать тысяч!

- О, мудрейший среди визирей...

И снова сияние перстней остановило причитания старца.

- Но, если она...- в голосе снова проступил гром, а редкие брови сдвинулись к переносице, - ты не получишь ничего, грязный еврей! Ни данника!

Ицхак отпрянул в ужасе. И даже закрыл лицо руками. Сухими руками с синими венами.

Купцом еврей был отменным, но актером никаким. Слишком притворно. Абу-ль-Хасану показалось, он видит, как сквозь вены посверкивают лукавые глазки Ицхака. Может, хитрый еврей, зная характер Абу-ль-Хасана, рассчитывал на такой поворот разговора с самого начала. Что ж, тем лучше, значит, новая невольница торговца действительно хороша.

Абу-ль-Хасан нетерпеливо заерзал на подушках, нежнейших подушках, набитых страусовым пухом, в один момент сделавшихся жесткими.

Ицхак доковылял до дверей, сделал знак слугам, и девушку ввели.

В подушки, вместо перьев птицы, будто натолкали камней. Крупных камней с острыми сторонами.

Черная хабара прикрывала лицо, плечи, стан и прочие достоинства товара. Впрочем грудь - высокая, достаточной полноты поднимала шелковую ткань, да еще бедра, пышные бедра. Как сказал поэт:


И бедра её ко слабому прикрепились,

А бедра ведь те и к ней и ко мне жестоки.

Как вспомню я их, меня поднимут они тотчас,

Её же они, коль встанет она, посадят.


С ловкостью факира, Ицхак сдернул хабару, открыв лицо невольницы.

Дыхание Абу-ль-Хасана задержалось в груди, а затем с шумом вышло наружу. Визирь славного города Ахдада испытал одновременно восхищение и сожаление.

Восхищение от того, что торговец оказался прав.

- Ты получишь свои двенадцать тысяч, Ицхак.

Сожаление - правота торговца оказалась сверх слов его. Невольница была вдвойне прекрасна. Подобная красота не для визиря - смиренного слуги. Подобная красота для... султана.



3.



Продолжение рассказа о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада и визире его Абу-ль-Хасане





- Что молчишь, жеребец! Объездил кобылку!

Страшен гнев. В гневе Кабил лишил жизни своего брата Хабила, в гневе говорят слова, о которых потом жалеют, в гневе совершают поступки, о которых потом жалеют, но втройне, вдесятерне страшен гнев султана Шамс ад-Дина Мухаммада, ибо гнев его - смерть для подданного. Длинная конопляная смерть с петлей на конце. И если посетит светлейшего сожаление, что до него тому, чью душу уже ласкают черноглазые гурии. На все воля Аллаха! Кроме сияющего Джанны, Господин Миров создал еще огненный Джаханнам и семь слоев, и первый слой для ослушников из правоверных, умерших без покаяния, и второй слой - для неверных, и третий слой для Яджуджа и Маджуджа, и четвертый слой для племени Иблиса, и пятый слой для переставших молиться, и шестой слой для евреев и христиан, и седьмой, последний слой для лицемеров.

- Как посмел ты, неблагодарный, как ты даже подумал, после этого... своему господину...

Узор сафьяна натирал губы. Султан прыгал на одной ноге. Левой, ибо, как сказано - в отхожее место входите с левой ноги, а выходите с... Мысли необъезженными табунами неслись в голове. Голове, обмотанной запрещенной, но такой приятной потному лбу, шелковой чалмой.

Он поднес невольницу султану. В тот же день, после зухры - полуденной молитвы. Аллах свидетель - жаль было двенадцати тысяч, двенадцати тысяч полновесных дамасских динаров. Но что деньги - пыль под стопами Аллаха. Еще больше жаль было невольницы. Глаз, напоминающих серн и газелей, бровей, подобных луку новой луны в шабан, щек, как анемоны, рта - Сулейманова печать, губок, как коралл, зубов, как стройно нанизанный жемчуг, груди, словно мраморный бассейн, пупка вмещающего унцию орехового масла, стана, похожего на букву алиф. И конечно - родинки над верхней губой, подобной кружку амбры.

Но что красота - пыль под ногами Аллаха.

Прознай султан о новой наложнице в гареме визиря - а слух об этом непременно достигнет ушей Шамс ад-Дина - о ее красоте, и прелести, и соразмерности, желание увидеть товар поселится в груди повелителя.

Дальше Шамс ад-Дину достаточно одного, легкого, как дуновение ветра взгляда на прекрасное личико Заримы - а именно так звали наложницу - чтобы ту же голову посетили совсем иные мысли. И мысли эти - о том, как заполучить прекрасные глаза серны, губы - коралл, груди - мрамор и ровный стан, и самое главное - родинку, подобную кружку амбры.

Абу-ль-Хасан знал, случись подобное, упади он в ноги повелителю, умоляй принять в подарок прекрасный цветок Зариму, Шамс ад-Дин Мухаммад холодно отвернется от своего визиря. Недостойно султана брать то, чем пользовались слуги. По городу, по соседним городам пойдут слухи - султан Ахдада взял наложницу после своего визиря. О-о-о, слухи, как сказал поэт:


Бери же ты счастье в жизни,

Радости ведь её исчезнут;

Останутся лишь слухи и вести.


Но... прикажи повелитель казнить верного Абу-ль-Хасана. Все имущество визиря перейдет в казну, все, включая дом, его женскую половину и тех, кто на этой половине обитает. Тогда никто не скажет, что султан Шамс ад-Дин Мухаммад взял в жены девушку после своего визиря. Люди скажут: "На все воля Аллаха". Скажут и будут правы. Но что до правоты людей несчастному Абу-ль-Хасану.

Так, или примерно так, а Аллах лучше знает, рассуждал Абу-ль-Хасан, когда вел Зариму ко дворцу.

Как и ожидал Абу-ль-Хасан, Зарима пришлась по сердцу султану. И в ту же ночь - хвала Аллаху милостивому и всемогущему - Шамс ад-Дин ввел к себе новую наложницу.

Это должна была быть ночь, которая не идёт в счёт ночей жизни, так как она заключает сближение с прекрасным, объятия, и игры, и сосанье, и пронзание до утра. И девушка должна была вскрикнуть криком, который неизбежен.

Так думал визирь Абу-ль-Хасан, и лишь слегка стесненная грудь мешала в полной мере порадоваться за повелителя Ахдада.

Наверное, так думал и султан Шамс ад-Дин, хотя только Аллаху ведомы мысли и поступки наши - тайные и явные. О чем думала прекрасная Зарима неведомо, ибо даже Аллаху трудно постигнуть помыслы женщины.

И никто из троих не ожидал, что наутро Абу-ль-Хасан будет стоять на коленях, припав алебастровыми губами к правой туфле султана, а сам повелитель будет скакать на оставшейся свободной левой ноге, с которой - по велению Аллаха всемилостивейшего и всезнающего - должно вступать в отхожее место, впрочем, в это место Шамс ад-Дин Мухаммад, похоже, не собирался.

- Ишак и сын ишака. Где, где славные времена повелителя правоверных Харуна ар-Рашида из рода Аббасидов и не менее славного - первого среди визирей - Джафара Бармакида. О, Аллах, где они!

Увы, увы. Кобылица оказалась объезжена, жемчужина сверлена, из пиалы прекрасных губ с родинкой над верхней уже кто-то пил.

И тем обиднее было Абу-ль-Хасану, и тем сильнее алый сафьян жег губы, ибо пил не он.

- Клянусь Аллахом господином миров, клянусь всем, что свято, я даже пальцем не притронулся к Зариме! - в перерывах между обещанием казни и проклятиями успел вставить Абу-ль-Хасан. - Не далее, как вчера утром, о свет очей пророка, я купил ее у Ицхака - еврея-купца за пятнадцать тысяч полновесных золотых динаров, - всегда полезно приврать насчет суммы, и хоть Аллах всеведущий говорил: "A кто обманет - придет c тем, чем обманул, в день воскресения" (Коран, пер. И.Крачковского), но то ж пророку, - а в полдень того же дня, я поднес ее моему господину!

- Врешь, врешь, собака!

- Клянусь твоей милостью, клянусь тем, кто возвысил небеса и простёр землю, клянусь своей головой!

- Своей головой, говоришь, - гнев султана покидал праведную грудь, чему способствовало и шаткое положение повелителя. - Но если ты врешь, если только в словах твоих правды не больше, чем в лае гиены...

- Нет, повелитель, нет! И пусть падет на меня гнев Аллаха. Пусть разверзнется земля и поглотит меня гиена, пусть я потеряю вкус, пусть...

- Ладно, ладно, будет тебе. Пойдем, еврея спросим. Ногу-то отпусти.



Тяжелые пальцы шаира прекратили ласкать струны постанывающего кануна. Ласкали не только пальцы, но и рише с закрепленным в нем кусочком буйволового рога. Единение овечьих кишок - струны и рише-буйвола рождало неповторимые звуки. Рассказчик сдвинул черные брови, вместо струн, пальцы принялись перебирать завитки курчавой бороды.

Слушатели заерзали на своих местах. Уж не вздумал ли рассказчик уподобиться хитроумной Шахразаде и закончить рассказ на самом интересном месте. Так он не красавица - дочь визиря, да и они не обманутые женой цари.

- Здесь следует прервать нить повествования, - над нарастающим шумом толпы вновь зазвучал звонкий, такой несвойственный почтенному виду голос. - Чтобы рассказать о царе Юнане и враче Дубане.



4.



Повесть о царе Юнане, враче Дубане и о коварном визире.



В древние времена и минувшие века и столетия был в городе персов и в земле Румана царь по имени Юнан. И был он богат и велик и повелевал войском и телохранителями всякого рода, но на теле его была проказа, и врачи и лекаря были против неё бессильны. И царь пил лекарства и порошки и мазался мазями, но ничто не помогало ему, и ни один врач не мог его исцелить. А в город царя Юнана пришёл великий врач, далеко зашедший в годах, которого звали врач Дубан. Он читал книги греческие, персидские, византийские, арабские и сирийские, знал врачевание и звездочетство и усвоил их правила и основы, их пользу и вред, и он знал также все растения и травы, свежие и сухие, полезные и вредные, и изучил философию, и постиг все науки и прочее.

И когда этот врач пришёл в город и пробыл там немного дней, он услышал о царе и поразившей его тело проказе, которою испытал его Аллах, и о том, что учёные и врачи не могут излечить её. И когда это дошло до врача, он провёл ночь в занятиях, а лишь только наступило утро и засияло светом и заблистало, он надел лучшее из своих платьев и вошёл к царю Юнану.

Облобызав перед ним землю, врач пожелал ему вечной славы и благоденствия и отлично это высказал, а потом представился и сказал:

- О царь, я узнал, что тебя постигла болезнь, которая у тебя на теле, и что множество врачей не знает средства излечить её. Но вот я тебя вылечу, о царь, и не буду ни поить тебя лекарством, ни мазать мазью.

Услышав его слова, царь Юнан удивился и воскликнул:

- Как же ты это сделаешь? Клянусь Аллахом, если ты меня исцелишь, я обогащу тебя и детей твоих детей и облагодетельствую тебя, и все, что ты захочешь, будет твоё, и ты станешь моим сотрапезником и любимцем!

Потом царь Юнан наградил врача почётной одеждой и оказал ему милость, и спросил его:

- Ты вылечишь меня от этой болезни без помощи лекарства и мази?

И врач отвечал:

- Да, я тебя вылечу.

И царь до крайности изумился, а потом спросил:

- О врач, в какой же день и в какое время будет то, о чем ты мне сказал? Поторопись, сын мой!

- Слушаю и повинуюсь, - ответил врач, - это будет завтра.

А затем он спустился в город и нанял дом и сложил туда свои книги и лекарства и зелья, а потом он вынул зелья и снадобья и вложил их в молоток, который выдолбил, а к молотку он приделал ручку и искусно приспособил к нему шар. И на следующее утро, когда все это было изготовлено и окончено, врач отправился к царю и, войдя к нему, облобызал перед ним землю и велел ему выехать на ристалище и играть с шаром и молотком. А с царём были эмиры, придворные, и визири, и вельможи царства. И не успел он прибыть на ристалище, как пришёл врач Дубан, и подал ему молоток, и сказал:

- Возьми этот молоток и держи его за эту вот ручку и гоняйся по ристалищу и вытягивайся хорошенько - бей по шару, пока твоя рука и тело не вспотеют и лекарство не перейдёт из твоей руки и не распространится по телу. Когда же ты кончишь играть, и лекарство распространится у тебя по всему телу, возвращайся во дворец, а потом сходи в баню, вымойся и ложись спать. Ты исцелишься, и конец.

И тогда царь Юнан взял у врача молоток и схватил его рукою, и сел на коня, и кинул перед собою шар и погнался за ним, и настиг его, и с силой ударил, сжав рукою ручку молотка. И он до тех пор бил по шару и гонялся за ним, пока его рука и все тело не покрылись испариной, и снадобье не растеклось из ручки. И тут врач Дубан узнал, что лекарство распространилось по телу царя, и велел ему возвращаться во дворец и сию же минуту пойти в баню. И царь Юнан немедленно возвратился и приказал освободить для себя баню; и баню освободили, и постельничьи поспешили, и рабы побежали к царю, обгоняя друг друга, и приготовили ему бельё. И царь вошёл в баню, и хорошо вымылся, и надел свои одежды в бане, а затем он вышел и поехал во дворец и лёг спать.

Вот что было с царём Юнаном. Что же касается врача Дубана, то он возвратился к себе домой и проспал ночь, а когда наступило утро, он пришёл к царю и попросил разрешения войти. И царь приказал ему войти; и врач вошёл, и облобызал перед ним землю, и сказал нараспев, намекая на царя, такие стихи:


Само витийство чтит в тебе отца,

Когда другой от страху - ни словца.


Твое лицо чудесным светом

От гнева очищает все сердца.


И да не хмурят брови времена

Перед лицом, что светит, как луна.


Ты сотворил со мною милосердьем

То, что с лугами делает весна.


Стремясь к добру, добра ты не жалел

И скряжливость судьбы преодолел.**


И когда он кончил говорить стихи, царь поднялся на ноги и обнял его, и посадил с собою рядом, и наградил драгоценными одеждами. (А царь, вышедши из бани, посмотрел на своё тело и совершенно не нашёл на нем проказы, и оно стало чистым, как белое серебро; и царь обрадовался этому до крайности, и его грудь расправилась и расширилась).

Когда же настало утро, царь пришёл в диван и сел на престол власти, и придворные и вельможи его царства встали перед ним, и к нему вошёл врач Дубан, и царь, увидев его, поспешно поднялся и посадил его с собою рядом. И вот накрыли роскошные столы с кушаньями, и царь поел вместе с Дубаном и, не переставая, беседовал с ним весь этот день.

Когда же настала ночь, царь дал Дубану две тысячи динаров, кроме почётных одежд и прочих даров, и посадил его на своего коня, и Дубан удалился к себе домой. А царь Юнан все удивлялся его искусству и говорил:

- Этот врач лечил меня снаружи и не мазал никакой мазью. Клянусь Аллахом, вот это действительная мудрость! И мне следует оказать этому человеку уважение и милость и сделать его своим собеседником и сотрапезником на вечные времена! - и царь Юнан провёл ночь довольный, радуясь здоровью своего тела и избавлению от болезни; а когда наступило утро, он вышел и сел на престол, и вельможи его царства встали перед ним, а визири и эмиры сели справа и слева.

Потом царь Юнан потребовал врача Дубана, и тот вошёл к нему и облобызал перед ним землю, а царь поднялся перед ним и посадил его с собою рядом. Он поел вместе с врачом, и пожелал ему долгой жизни, и пожаловал ему дары и одежды, и беседовал с ним до тех пор, пока не настала ночь, - и тогда царь велел выдать врачу пять почётных одежд и тысячу динаров, и врач удалился к себе домой, воздавая благодарность царю.



5.



Повествование о еврее Ицхаке и султане славного города Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде.



- Какие люди, ах какие люди в моем скромном жилище. О горе мне - без предупреждения. Если бы знал, если бы Господь Всевидящий надоумил ничтожнейшего из своих рабов, я бы велел прибраться, накупил лучших, сладких, как губы чужой жены, кушаний. Сара! Сарочка, золотце, выйди к гостям...

Ицхак кланялся, тряся седой бородой и шелковым тюрбаном. Ицхак приговаривал, Ицхак не замолкал ни на минуту, Ицхак улыбался, и все разом выдавало страх, охвативший купца с шаркающих ног до дрожащей желтой - цвет евреев - чалмы.

- А что же мы стоим? Вай, что же мы стоим. Специально для дорогих гостей у меня имеются подушки. Невесомые, будто перо, мягкие, как ладонь матери, расшитые лучшими мастерицами страны Хинд. Каждая обошлась... не стоит осквернять низменными интересами столь высокое собрание. Что деньги - пыль под ногами. Дружба, расположение, счастье лицезреть в собственном доме таких больших людей - вот стоящие упоминания ценности этого - не самого худшего из миров.

"Бойся, бойся, старый пройдоха, - Абу-ль-Хасан стоял в стороне, наблюдая метания еврея. - Специально для таких, как ты, Аллах - да встретит тебя воздаянием, заготовил шестой и один из самых страшных слоев Ада. Огонь, в шестьдесят девять раз сильнее огня, разводимого человеком, сжигает грешника, ничего не оставляя и не щадя. Подобные дьявольским главам плоды дерева заккум - пища грешников - расплавленной медью вскипают в желудках. И нет вам искупления, и продлятся муки ваши до веков скончания, и даже дольше..."

- ... тебе позволили жить в моем городе, больше того, тебе - неверному - позволили вести торговлю. Так-то ты благодаришь меня, - Абу-ль-Хасан на время потерял нить разговора, а когда обрел, говорил уже повелитель Ахдада - светлейший Шамс ад-Дин Мухаммад. - Вы - евреи - худшие из неверных, вы хуже коптов, хуже прочих почитателей Исы - те хоть верят в слова пророка, вы же поклоняетесь лишь своим свиткам, свиткам, которые даровал Аллах Мусе, но которые извратили последующие поколения. И разве не сказал Бог:


И есть среди людей Писания такие,

Которым бы хотелось вас увлечь с пути,

Но лишь себя самих с пути они сбивают,

И сами этого не понимают.

О вы, кто получил Писание (святое)!

Что ж вы не верите знамениям Господним,

Коль им - свидетели вы сами?

О вы, кто получил Писание (святое)!

Что ж истину вы облекаете покровом лжи,

И ведая ее значенье, таите от других ее? (Коран, пер. В. Проховой)


- Повелитель, за что, за что наказываешь преданного слугу своего! Заклинаю богом, который для нас один, заклинаю самым дорогим, что имею - здоровьем Сарочки - вспомни слова поэта:


Спеши творить добро, когда только властен ты,

Не всякий ведь будешь миг на доброе властен ты.


Ицхак упал на колени, пополз к повелителю и даже попытался схватить туфлю... правую. Шамс ад-Дин, наученный сегодняшним опытом, ловко отскочил, и находись в доме полорогий сайгак, и наблюдай прыжок повелителя, снедаемая желчью, лопнула бы печень несчастного животного, настолько Шамс ад-Дин Мухаммад был хорош в движении, достойном лучших сынов степных троп.

- Молчи, молчи собака! Ты ли продал присутствующему здесь визирю Абу-ль-Хасану прекрасную наложницу, подобную луне в четырнадцатую ночь с родинкой над верхней губой, подобной кружку амбры.

- Э-э-э, - Ицхак почесал бороду. - Повелитель, так мне молчать, или отвечать?

- Ах ты, сын шайтана! Клянусь бородой пророка, клянусь памятью моего отца - храбрейшего Нур ад-Дина, еще до того, как муэдзин прокричит призыв к асру, палачу будет работа!

- Не вели казнить!

- Отвечай!

- Я, я продал присутствующему здесь визирь славного города Ахдада наложницу по имени Зарима, обе половинки ее лба походили на молодую луну в месяц шабан, ее нос походил на острие меча, щеки на анемоны, а рот - на печать Шломо, но разве продажа рабов запрещена вашими законами, разве это поступок достойный того, чтобы беспокоить умелого среди умелых Абульхаира - палача светлейшего султана? Да и взял я за нее всего каких-то двенадцать тысяч динаров, разве это цена за розу среди терновника, ароматный персик среди кислых гранатов - прекраснейшую Зариму.



При упоминании двенадцать тысяч, султан скосил черные глаза на визиря.

Абу-ль-Хасан счел за лучшее внимательно рассмотреть носок своей туфли. Правой.

- Значит, ты подтверждаешь свою вину.

- В чем, в чем она? Только лишь в честной сделке! Подтверждаю.

- В том, что товар - порченный!

Страшен повелитель в гневе. Вдвойне страшен, ибо над Ицхаком стоял не только повелитель, но и оскорбленный мужчина. Абу-ль-Хасан возблагодарил Аллаха за то, что тот отвратил от верного раба своего праведный, вкупе с неправедным гнев Шамс ад-Дина. И хотя обещано каждому правоверному браслеты из золота и одеяния из атласа и парчи и возлияния без последствий, и, конечно же, черноокие гурии, Абу-ль-Хасан не торопился вкусить неотвратимых радостей зеленого рая.

- Э-э-э, в смысле порченный?

- Не притворяйся, о презреннейший среди евреев и грязнейший и ничтожнейший из них, облегчи душу, а даже у неверных она есть, признай вину!

- Если признаю, мудрейший среди султанов сменит праведный гнев на милость?

- Нет.

- Тогда какой, э-э-э, смысл, тем более, что - Бог свидетель, а мой бог тоже не жалует лживые языки, в чем вина моя, ведомо мне не больше, чем глухому от рождения о песнях, слепцу о красках мира, безрукому о...

- Ну хватит! Невольница, что ты продал Абу-ль-Хасану, а он подарил мне, оказалась не... не невинной. Чей-то твердый плуг уже вспахал девственное поле!

- Ах, вот оно что! Мудрейший среди султанов льстит несчастному Ицхаку. Если плуг того и был тверд, память о тех далеких и славных годах давно стерлась, затуманенная более свежими и более приличествующими седой старости делами. Как то - вкусная похлебка из жирной баранины, теплое джуббе, запретное для почитающих Аллаха, но такое сладкое вино...

- Казню, сегодня же, до асра.

- Если и это не убеждает узел мира - султана среди султанов Шамс ад-Дина Мухаммада, - затараторил Ицхак, - пусть он вспомнит мою жену, податливую, словно свежезамешанная глина Сарочку. Ужели шахиншах султанов видит в несчастном Ицхаке огонь отваги, способный вызвать неудовольствие диаманта среди жен - Сарочки. А вспаши я, э-э-э, поле молодой наложницы, а хоть и немолодой, Сарочка обидится, ай как обидится. А ее обида, не в обиду будь сказано светлейшему Шамс ад-Дину, не ровня обиде султана Ахдада, как не равны равнинная река и горный ручей.

Шамс ад-Дин Мухаммад задумался и даже почесал красную щеку рукой, правой. Слова, готовые сорваться с губ повелителя правоверных, и хоть это титул халифа, но кто сказал, что в своем городе султан - не халиф, или не амир аль-муаминин, заготовленные слова так и остались на губах, ибо Шамс ад-Дин Мухаммад знал Сарочку. Да и кто ее не знал.



6.



Рассказ о Сарочке - жене Ицхака, о джине и о царе гулей



Жил в городе Ахдаде купец, и звали его Ицхак, и была у него жена по имени Сарочка. Как сказал о ней поэт:


Грузна как бурдюк она с мочою раздувшийся,

И бедра её, как склоны гор возвышаются.

Когда в землях западных кичливо идёт она,

Летит на восток тот вздор, который несёт она.


И в ночь, когда Ицхак вошел к Сарочке (а было это много лет назад), она взяла с него клятву, что он не приведет в дом ни одной женщины, кроме нее. И хоть вера Ицхака запрещала тому клясться, он дал обещание и с той поры ни разу не нарушил его.

Надо сказать, что к шикарным формам Сарочки прилагался более чем скверный характер, и не раз, и не два Ицхак жалел о необдуманно данном обещании. Одно вселяло радость в сердце несчастного еврея - Ицхак, как и его отец, был купцом, вследствие чего много времени проводил вне дома. Одно омрачало светлые дни радости - домой приходилось возвращаться, к тому же приближалась старость, а значит тот день, когда Ицхак не сможет отправиться в очередное путешествие.

В один из дней, возвращаясь из очередного путешествия в соседний город, куда Ицхак ездил взимать долги, жара и усталость одолели еврея. Тогда он присел на берегу пруда и, сунув руку в седельный мешок, начал подкрепляться. Неожиданно Ицхак увидел, как что-то блестит в прибрежном песке. Подойдя, Ицхак увидел, что это кувшин из желтой меди чем-то наполненный, и горлышко его было запечатано свинцом. А Ицхак был купцом из купцов и воскликнул: "Я продам его на рынке медников, он стоит десять динаров золотом!" Потом он подвигал кувшин, и нашёл его тяжёлым, и увидел, что он плотно закрыт, и сказал себе: "Взгляну-ка, что в этом кувшине! Открою его и посмотрю, что в нем есть, а потом продам!" И он вынул нож и старался над свинцом, пока не сорвал его с кувшина, и положил кувшин боком на землю и потряс его, чтобы то, что было в нем, вылилось. Но оттуда не полилось ничего, и еврей до крайности удивился. А потом из кувшина пошёл дым, который поднялся до облаков небесных и пополз по лицу земли, и когда дым вышел целиком, то собрался и сжался, и затрепетал, и сделался джинном с головой в облаках и ногами на земле. И голова его была как купол, руки как вилы, ноги как мачты, рот словно пещера, зубы, точно камни, ноздри как трубы, и глаза как два светильника, и был он мрачный, мерзкий.

И когда Ицхак увидел этого джинна, у него задрожали поджилки и застучали зубы, и высохла слюна, и он не видел перед собой дороги. А джинн, увидя еврея, воскликнул:

- Нет бога, кроме Аллаха, Сулейман - пророк Аллаха! - потом он вскричал, - о пророк Аллаха, не убивай меня! Я не стану больше противиться твоему слову и не ослушаюсь твоего веления!

До крайности удивленный Ицхак сказал ему:

- О джинн, ты говоришь: "Сулейман - пророк Аллаха", а Сулейман уже тысяча восемьсот лет как умер, и мы живём в последние времена перед концом мира. Какова твоя история, и что с тобой случилось, и почему ты вошёл в этот кувшин?

И, услышав слова рыбака, джинн воскликнул:

- Нет бога, кроме Аллаха! Радуйся, о человек!

- Чем же ты меня порадуешь? - спросил еврей.

И джинн ответил:

- Тем, что убью тебя сию же минуту злейшей смертью.

- О проклятый, - воскликнул еврей, - за что ты убиваешь меня и зачем нужна тебе моя жизнь, когда я освободил тебя из кувшина и спас?

- Пожелай, какой смертью хочешь умереть и какой казнью казнён! - сказал джинн.

И еврей воскликнул:

- В чем мой грех и за что ты меня так награждаешь?

- Знай, о человек, - сказал джинн, - что я один из джиннов-вероотступников, и мы ослушались Сулеймана, сына Дауда, - мир с ними обоими! И Сулейман прислал своего визиря, Асафа ибн Барахию, и он привёл меня к Сулейману насильно, в унижении, против моей воли. Он поставил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев меня, призвал против меня на помощь Аллаха и предложил мне принять истинную веру и войти под его власть, но я отказался. И тогда он велел принести этот кувшин и заточил меня в нем и запечатал кувшин свинцом, оттиснув на нем величайшее из имён Аллаха, а потом он отдал приказ джиннам, и они понесли меня и бросили посреди моря. И я провёл в заточении сто лет и сказал в своём сердце: всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но прошло ещё сто лет, и никто меня не освободил. И прошла другая сотня, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я открою сокровища земли. Но никто не освободил меня. И надо мною прошло ещё четыреста лет, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я исполню три желания. Но никто не освободил меня, и тогда я разгневался сильным гневом и сказал в душе своей: всякого, кто освободит меня сейчас, я убью и предложу ему выбрать, какою смертью умереть! И вот ты освободил меня, и я тебе предлагаю выбрать, какой смертью ты хочешь умереть.

Услышав слова джинна, Ицхак воскликнул:

- О диво божье! А я-то пришёл освободить тебя только теперь! Избавь меня от смерти - господь избавит тебя. Не губи меня.

- Твоя смерть неизбежна, пожелай же, какой смертью тебе умереть, - сказал джинн.

И когда Ицхак убедился в этом, он снова обратился к джинну и сказал:

- Помилуй меня в награду за то, что я тебя освободил.

- Но я ведь и убиваю тебя только потому, что ты меня освободил! - воскликнул джинн.

И еврей спросил джинна:

- Моя смерть неизбежна?

И джинн отвечал:

- Да.

Тогда Ицхак сказал:

- Знай, о неблагодарнейший из джиннов, что на мне лежит долг, и у меня есть жена и дети, и чужие залоги. Позволь мне отправиться домой, я последний раз увижусь с родными и отдам долг каждому, кому следует, и возвращусь к тебе к концу месяца. Я обещаю тебе, что вернусь назад, и ты сделаешь со мной, что захочешь.

И джинн заручился его клятвой и отпустил его.

Ицхак вернулся в Ахдад и покончил все свои дела, увиделся с женой и детьми, но не стал им ничего рассказывать, а, напротив, сказал, что едет по делам в соседний город.

К концу месяца, как и обещал, Ицхак оставил дом и отправился на встречу с джинном.

Сарочка же, увидев, что муж не взял с собой товаров, заподозрила того в том, что он тайком посещает другую женщину и решила проследить. Переодевшись, сев на мула, она отправилась вслед за мужем.

Приехав в условленное место, Ицхак сел на берегу и принялся грустить и лить слезы, оплакивая свою судьбу.

И вот налетел из пустыни огромный крутящийся столб пыли, и когда пыль рассеялась, перед Ицхаком предстал джинн, и в руках у него был обнаженный меч.

- Вставай! - сказал он Ицхаку, - воистину, сегодня счастливый для тебя день, ибо суждено тебе предстать на нашем празднике перед королем гулей.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил Ицхак, - я засвидетельствую ему свое почтение.

- Да, и после этого мы тебя съедим, - сказал джинн и подхватил купца на руки, и закружился с ним в столбе пыли.

Сарочка же, которая наблюдала за всем издалека, увидев, как муж исчезает, вместе с джинном, кинулась и себе в столб пыли, так, что он подхватил и ее и унес в страну джиннов.



Едва пыль рассеялась, Ицхак увидел дворец, что стоял посреди моря, а к нему вели мостки шириной в двадцать локтей. Вокруг дворца шли окна, выходившие на море.

- Вот, это дворец царя гулей, - сказал джинн.

И они вошли в него, и встретили их молодые девы одна прекраснее другой. И невольно взгляд Ицхака задерживался на их волосах, что были чернее ночи, на их грудях, что были подобны колышущимся холмам, на их бедрах, что были подобны набитым подушкам. Но, вспомнив о причине своего пребывания здесь, Ицхак заплакал, так что стали не милы ему волосы - ночь, груди - холмы, бедра - подушки.

И джинн привел его в центральную залу. И пол в ней был выстлан разноцветным мрамором, а потолок был покрыт разными прекраснейшими маслами и разрисован золотом и лазурью. Посередине залы, на огромном золотом троне восседал главный джинн. И голова его была, как сундук, а плечи, словно горы, а руки, как два дерева. И вокруг него было множество джиннов, и каждый следующий страшнее предыдущего, да так, что у Ицхака высохли слезы, и сердце ушло в пятки, а душа подошла к носу, готовая вот-вот покинуть тело.

- Ты привел его! - воскликнул царь гулей, и стены задрожали от его крика. - Клянусь Сакром, тем, кто обманул самого Сулеймана и сорок дней правил вместо него, славный сегодня будет обед!

- Попался, старый хрыч! - крик, не тише предыдущего потряс стены дворца гулей. Все присутствующие, в том числе и Ицхак, который забыл, как дышать, обернулись на крик. В дверях, уперев руки в объемные бока, стояла Сарочка. - Что же это получается, люди добрые, этот ко... горный муфлон, заимел себе джинна, так нет, чтобы чего-то путного загадать - жене там подарок - так он решил пожелать дворец, подальше от семьи и девок с сиськами до пупа!

- Сарочка... - едва живой выдавил Ицхак.

- Трепещи, женщина, - вперед вышел джинн, что перенес Ицхака, - и склонись! Перед тобой царь...

- А ты вообще молчи! Моду взяли чужим мужьям потакать!

И, подбежав к джинну, схватила его за бороду и давай таскать.

Несчастный джинн вскоре взмолился о пощаде.

Оставив его, Сарочка взялась за других джиннов, присутствующих в зале.

- Будете знать, как всяким бабникам способствовать! Правильно Шломо вас в кувшины засовывал!

Гули, видя такой поворот дел, кинулись спасаться бегством. Ицхак, видя такой поворот дел, спрятался за троном царя.

А Сарочка, разогнав джиннов и охрану, подбиралась уже к самому повелителю.

- А ты, сундукоголовый, не покрывай моего неверного, вот я вас обоих!..



Кончилась история тем, что царь гулей велел своим слугам перенести обоих: еврея и его жену обратно в Ахдад. Ицхаку же он выдал из своих запасов мешок золота и мешок драгоценностей, пораженный его мужеством. Между собой же гули поклялись - с этого дня, ни под каким предлогом не есть евреев и прочих людей книги, а ну как снова попадется такая Сарочка.



7.



Продолжение повествования о еврее Ицхаке и султане славного города Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде.



- Слова твои, о еврей, не лишены основания и мудрости, - султан славного города Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад смягчил свои речи.

- Благодарю, о шахиншах султанов, - прежние краски вернулись на лицо еврея, и дух возвратился в тело, да настолько, что Ицхак осмелился на стих:


По сердцу ему пришлось внимать мне, и молвил он:

"Ты знанья прошел предел, о россыпь премудрости!"

И я отвечал: "Когда б не ты, о владыка всех,

Излил на меня познанья, не был бы мудрым я".


- Ну, ну, полно те. Могу я узнать, с позволения Аллаха милостивого и высокого, и великого, и всезнающего, где взял ты, пусть и сверленную, но жемчужину среди невольниц, несравненную Зариму?

Визирь Абу-ль-Хасан помотал головой, отгоняя наваждение. Тот ли это султан, что некоторое время назад наливался красным и грозился еще до захода солнца поставить работу палачу. Если одно упоминание в разговоре имени Сарочки так меняет настроение и отношение светлейшего, не стоит ли взять за обычай вставлять его в собственные речи. Особенно на собраниях дивана...

- С любовью и охотой, если разрешит мне безупречный султан. Не далее третьего дня несравненную Зариму, чей лик подобен луне в полнолуние, чьи глаза и брови совершенны по красоте, привел мне и продал (а указанием суммы я не стану утомлять светлейшую голову) Халифа-рыбак, что живет на желтой улице.

- Врешь, врешь, собака, откуда у нищего рыбака наложница с бровями тонкими и длинными, глазами, как глаза газелей, зубами, точно нанизанные жемчужины и пупком, вмещающим унцию орехового масла, - лицо повелителя правоверных (а кто сказал, что султан в своем городе не повелитель правоверных) вновь начало наливаться дурной кровью.

- Клянусь всем ценным, что у меня есть, в конце-концов, клянусь здоровьем моей Сарочки, и всевидящий Яхве в том, что я говорю поручитель, это знание закрыто от меня. Пусть великий султан сходит к Халифе и сам спросит его, и убедится, и увидит мою правдивость, и отсутствие лжи, если захочет всемилостивейший Бог.

- Рыбак, говоришь, - рука повелителя правоверных вновь потянулась к щеке, и вновь принялась задумчиво чесать, - где-то я это имя уже...

- Осмелюсь напомнить, - бывают минуты, когда смиренным среди смиренных, к которым без сомнения принадлежал визирь Абу-ль-Хасан, должно возвысить голос (смиренный), и этот миг, без сомнения, принадлежал к таким. - Халифа - тот самый рыбак, гм, хозяин великого султана.

- Точно Халифа-рыбак, мой хозяин!



8.



История о рыбаке Халифе и султане славного города Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде, и о том, почему первый имеет основания называть себя хозяином второго.



Жил в городе Ахдаде человек-рыбак по имени Халифа, и был это человек бедный по состоянию, который никогда еще в жизни не женился.

Случилось в один из дней, что он взял сеть и отправился с нею, по обычаю, к реке, чтобы половить раньше других рыбаков.

Он закинул в реку сеть и потянул ее, но для него ничего не поднялось. И тогда он перешел с этого места на другое место и закинул там сеть, но для него ничего не поднялось. И он переходил с места на место, пока не отдалился от города на расстояние половины дня пути. И каждый раз закидывал сеть, но ничего для него не поднималось. И тогда сказал он в душе: "Клянусь Аллахом, я брошу сеть в воду еще только этот раз. Либо будет, либо нет!" И он бросил сеть с великой решимостью от сильного гнева, и начал тянуть, но сеть зацепилась за корягу, и сколько не старался Халифа, не мог он ее вытащить.

Тогда рыбак бросил из рук сеть, обнажился от одежды и, оставив ее на берегу, отплыл на достаточное расстояние и нырнул, чтобы освободить сеть.

И он нырял и выныривал много раз, пока его силы не ослабели, и пока сеть не освободилась.

Когда Халифа вышел на берег он увидел только палку и сеть. Он начал искать свою одежду, но не нашел и следа ее. И тогда он сказал себе: "Правильно говорится в поговорке: Паломничество не завершено без сношения с верблюдом". И он развернул сеть и завернулся в нее и, взяв в руки палку, понесся, как распаленный верблюд, взлохмаченный, покрытый пылью, точно взбунтовавшийся ифрит, когда он вырвется из сулеймановой тюрьмы.



В это же время султан Шамс ад-Дин Мухаммад отправился с визирем Абу-ль-Хасаном на охоту и ловлю. И они поехали, и достигли пустыни. И султан и визирь ехали верхом на мулах, и они занялись беседой, и свита опередила их.

А их палил зной, и Шамс ад-Дин Мухаммад сказал:

- Абу-ль-Хасан, мной овладела сильная жажда.

А потом Шамс ад-Дин напряг зрение и увидел какую-то фигуру на высокой куче и спросил визиря:

- Видишь ли ты то, что я вижу?

- Да, о повелитель, - ответил визирь, - я вижу какую-то фигуру на высокой куче, и это либо сторож сада, либо сторож огорода, и при всех обстоятельствах в той стороне не может не быть воды. Я поеду к нему и принесу тебе от него воды.

Но Шамс ад-Дин молвил:

- Мой мул быстрее твоего мула. Постой здесь, а я поеду сам, напьюсь у этого человека и вернусь.

И Шамс ад-Дин погнал своего мула, и мул помчался, как ветер в полёте или вода в потоке, и нёсся до тех пор, пока не достиг этой фигуры во мгновение ока. И оказалось, что фигура - не кто иной, как Халифа рыбак.

И Шамс ад-Дин увидел, что он голый и завернулся в сеть и глаза его так покраснели, что стали, как огненные факелы, и облик его был ужасен, и стан изгибался, и он был взлохмаченный, запылённый, точно ифрит или лев.

И Шамс ад-Дин пожелал ему мира, и Халифа возвратил ему пожелание, разъярённый, и его дыхание пылало огнём.

И Шамс ад-Дин спросил его:

- О человек, есть у тебя немного воды?

- Эй, ты, - отвечал Халифа, - слепой ты, что ли, или бесноватый? Вот тебе река - она за этой кучей.

И Шамс ад-Дин зашёл за кучу и спустился к реке, и напился и напоил мула, а затем он тотчас же и в ту же минуту поднялся и, вернувшись к Халифе рыбаку, спросил его:

- Чего это ты, о человек, стоишь здесь, и каково твоё ремесло?

- Этот вопрос удивительней и диковинней, чем твой вопрос про воду, - ответил Халифа. - Разве ты не видишь принадлежности моего ремесла у меня на теле?

- Ты как будто рыбак, - сказал Шамс ад-Дин.

- Да, - молвил Халифа.

И Шамс ад-Дин спросил:

- А где же твой халат, где твоя повязка, где твой пояс и где твоя одежда? - а вещи, что пропали у Халифы, были подобны тем, которые назвал ему султан, одна к одной.

И, услышав от султана эти слова, Халифа подумал, что это он взял его вещи на берегу реки, и в тот же час и минуту спустился с кучи, быстрее разящей молнии и, схватив мула султана за узду, сказал ему:

- О человек, подай мне мои вещи и брось играть и шутить!

И султан воскликнул:

- Клянусь Аллахом, я не видал твоих вещей и не знаю их!

А у Шамс ад-Дина были большие щеки и маленький рот, и Халифа сказал ему:

- Может быть, ты по ремеслу певец или флейтист? Но подай мне мою одежду по-хорошему, а не то я буду бить тебя этой палкой, пока ты не обольёшься и не замараешь себе одежду.

И султан, увидав палку Халифу рыбака и его превосходство над ним, сказал себе: "Клянусь Аллахом, я не вынесу от этого безумного нищего и пол удара такой палкой!" А на Шамс ад-Дине был атласный кафтан, и он снял его и сказал Халифе:

- О человек, возьми этот кафтан вместо твоей одежды.

И Халифа взял его и повертел в руках и сказал:

- Моя одежда стоит десяти таких, как этот пёстрый халат.

- Надень его пока, а я принесу тебе твою одежду, - сказал Шамс ад-Дин.

И Халифа взял кафтан и надел его и увидел, что он ему длинен. А у Халифы был нож, привязанный к ушку корзины, и он взял его и обрезал полы кафтана примерно на треть, так что он стал доходить ему ниже колен, и обернулся к Шамс ад-Дину и сказал ему:

- Ради достоинства Аллаха, о флейтист, расскажи мне, сколько тебе полагается каждый месяц жалованья от твоего господина за искусство играть на флейте?

- Моё жалованье каждый месяц - десять динаров золотом, - сказал султан.

И Халифа воскликнул:

- Клянусь Аллахом, о бедняга, ты обременил меня твоей заботой! Клянусь Аллахом, эти десять динаров я зарабатываю каждый день! Хочешь быть со мной, у меня в услужении? Я научу тебя искусству ловить и стану делиться с тобой заработком, так что ты каждый день будешь работать на пять динаров и сделаешься моим слугой, и я буду защищать тебя от твоего господина этой палкой.

- Я согласен на это, - молвил Шамс ад-Дин.

И Халифа сказал:

- Сойди теперь со спины ослицы и привяжи её, чтоб она помогала нам возить рыбу, и пойди сюда - я научу тебя ловить сейчас же.

И Шамс ад-Дин сошёл со своего мула и, привязав его, заткнул полы платья вокруг пояса, и Халифа сказал ему:

- О флейтист, возьми сеть вот так, положи её на руку вот так и закинь её в реку вот так.

И Шамс ад-Дин укрепил своё сердце и сделал так, как показал ему Халифа, и закинул сеть в реку и потянул её, но не мог вытянуть. И Халифа подошёл к нему и стал её тянуть, но оба не смогли её вытянуть.

- О злосчастный флейтист, - сказал тогда Халифа, - если я в первый раз взял твой кафтан вместо моей одежды, то на этот раз я возьму у тебя ослицу за мою сеть, если увижу, что она разорвалась, и буду бить тебя палкой, пока ты не обольёшься и не обделаешься.

- Потянем с тобой вместе, - сказал Шамс ад-Дин. И оба потянули и смогли вытянуть эту сеть только с трудом, и, вытянув её, они посмотрели и вдруг видят: она полна рыбы всех сортов и всевозможных цветов.

И Халифа сказал:

- Клянусь Аллахом, флейтист - ты скверный, но если ты будешь усердно заниматься рыбной ловлей, то станешь великим рыбаком. Правильно будет, чтобы ты сел на твою ослицу, поехал на рынок и привёз пару корзин; а я посторожу рыбу, пока ты не приедешь, и мы с тобой нагрузим её на спину твоей ослицы. У меня есть весы и гири и все, что нам нужно, и мы возьмём все это с собой, и ты должен будешь только держать весы и получать деньги. У нас рыбы на двадцать динаров. Поторопись же привезти корзины и не мешкай.

И султан отвечал:

- Слушаю и повинуюсь! - и оставил рыбака и оставил рыбу и погнал своего мула в крайней радости. И он до тех пор смеялся из-за того, что случилось у него с рыбаком, пока не приехал к визирю.

И, увидав его, Абу-ль-Хасан сказал:

- О повелитель, наверное, когда ты поехал пить, ты нашёл хороший сад и вошёл туда и погулял там один?

И, услышав слова Абу-ль-Хасана, султан засмеялся. И вся свита поднялась и поцеловала землю меж его рук и сказала:

- О повелитель, да увековечит Аллах над тобой радости и да уничтожит над тобой огорчения! Какова причина того, что ты задержался, когда поехал пить, и что с тобой случилось?

- Со мной случилась диковинная история и весёлое, удивительное дело, - ответил султан. И затем он рассказал им историю с Халифой рыбаком и рассказал о том, что у него с ним случилось, как Халифа ему сказал: "Ты украл мою одежду", и как он отдал ему свой кафтан, и рыбак обрезал кафтан, увидав, что он длинный.

- Клянусь Аллахом, о повелитель, - сказал Абу-ль-Хасан, - у меня было на уме попросить у тебя этот кафтан! Но я сейчас поеду к этому рыбаку и куплю у него кафтан!

- Он отрезал треть кафтана со стороны подола и погубил его! - воскликнул султан. - Но я устал, о Абу-ль-Хасан, от ловли в реке, так как я наловил много рыбы и она на берегу реки, у моего хозяина Халифы, который стоит там и ждёт, пока я вернусь, захватив для него две корзины и с ними резак. А потом я пойду с ним на рынок, и мы продадим рыбу и поделим плату за неё.

- О повелитель, - сказал Абу-ль-Хасан, - а я приведу вам того, кто будет у вас покупать.

- О Абу-ль-Хасан, - воскликнул халиф, - клянусь моими пречистыми отцами, всякому, кто принесёт мне рыбину из рыбы, что лежат перед Халифой, который научил меня ловить, я дам за неё золотой динар!

И глашатай кликнул клич среди свиты: "Идите покупать рыбу повелителя!" И невольники пошли и направились к берегу реки. И когда Халифа ждал, что слуга принесёт ему корзины, невольники вдруг ринулись на него, точно орлы, и схватили рыбу и стали класть её в платки, шитые золотом, и начали из-за неё драться. И Халифа воскликнул:

- Нет сомнения, что эта рыба - райская рыба! - и взял две рыбины в правую руку и две рыбины в левую руку и вошёл в воду по горло и стал кричать. - Аллах! Ради этой рыбы пусть твой раб-флейтист, мой товарищ, сейчас же придёт!

И вдруг подошёл к нему один евнух. А этот евнух был начальником всех евнухов, что были у султана, и он отстал от невольников, потому что его конь остановился на дороге помочиться. И когда этот евнух подъехал к Халифе, он увидел, что рыбы не осталось нисколько - ни мало, ни много. Он посмотрел направо и налево и увидал, что Халифа рыбак стоит в воде с рыбой, и сказал:

- Эй, рыбак, пойди сюда.

- Уходи без лишних слов, - ответил рыбак.

И евнух подошёл к нему и сказал:

- Подай сюда эту рыбу, а я дам тебе деньги.

- Разве у тебя мало ума? - сказал Халифа рыбак евнуху. - Я её не продаю.

И евнух вытащил дубинку, и Халифа закричал:

- Не бей, несчастный! Награда лучше дубинки! -

А потом он бросил ему рыбу, и евнух взял её и положил в платок и сунул руку в карман, но не нашёл там ни одного дирхема.

- О рыбак, - сказал тогда евнух, - твоя доля злосчастная, клянусь Аллахом, со мной нет нисколько денег. Но завтра приходи в султанский дворец и скажи: "Проведите меня к евнуху Сандалю", - и слуги приведут тебя ко мне, и когда ты придёшь ко мне туда, тебе достанется то, в чем будет тебе счастье, и ты возьмёшь это и уйдёшь своей дорогой!

И Халифа воскликнул:

- Сегодня благословенный день, и благодать его была видна с самого начала.

А потом он положил сеть на плечо и шёл, пока не вошёл в Багдад, и прошёл по рынкам, и люди увидели па нем одежду султана и стали смотреть на него.

И Халифа вошёл в свою улицу, а лавка портного султана была у ворот этой улицы, и портной увидал Халифу рыбака в халате, который стоил тысячу динаров и принадлежал к одеждам султана, и сказал:

- О Халифа, откуда у тебя эта фарджия?

- А ты чего болтаешь? - ответил Халифа. - Я взял её у того, кого я научил ловить рыбу, и он стал моим слугой, и я простил его и не отрубил ему руки, так как он украл у меня одежду и дал мне этот кафтан вместо неё.

И портной понял, что султан проходил мимо рыбака, когда тот ловил рыбу, и пошутил с ним и дал ему эту фарджию. И рыбак отправился домой, и вот то, что с ним было.



Когда наступило утро и засияло светом и заблистало, Халифа рыбак сказал себе:

"Нет у меня сегодня лучшего дела, чем пойти к тому евнуху, что купил у меня рыбу, - он со мной условился, чтобы я пришёл к нему в султанский дворец". И Халифа вышел из своего дома и направился во дворец султана, и, придя туда, он увидел там невольников, рабов и слуг, которые стояли и сидели. И он всмотрелся в них и вдруг видит: тот евнух, что взял у него рыбу, сидит, и невольники прислуживают ему. И один слуга из невольников закричал на него, и евнух обернулся, чтобы посмотреть, что такое, и вдруг видит - это рыбак! И когда Халифа понял, что он увидал его и узнал, кто он такой, он крикнул ему:

- Ты не оплошал, о Рыженький! Таковы бывают люди верные!

И, услышав его слова, евнух засмеялся и сказал:

- Клянусь Аллахом, ты прав, о рыбак!

И потом евнух Сандаль хотел дать ему что-нибудь и сунул руку в карман. И вдруг раздались великие крики, и евнух поднял голову, чтобы посмотреть в чем дело, и видит: визирь Абу-ль-Хасан выходит от султана. И, увидав его, евнух поднялся на ноги и пошёл к нему навстречу, и они стали разговаривать и ходили, и время продлилось, и Халифа простоял немного, но евнух не обращал на него внимания. А когда рыбак простоял долго, он встал против евнуха, будучи в отдалении, и сделал ему знак рукой и крикнул:

- О господин мой Рыжий, дай мне уйти!

И евнух услышал его, но постыдился ему ответить в присутствии визиря Абу-ль-Хасана и стал разговаривать с визирем, притворяясь, что ему не до рыбака. И тогда Халифа воскликнул:

- О затягивающий плату, да обезобразит Аллах всех неприветливых и всех тех, кто берет у людей их вещи и потом неприветлив с ними! Я вхожу под твою защиту, о господин мой Отрубяное Брюхо, дай мне то, что мне следует, чтобы я мог уйти!

И евнух услышал его, и ему стало стыдно перед Абу-ль-Хасаном. И Абу-ль-Хасан тоже увидел, что Халифа делает руками знаки и разговаривает с евнухом, но только не знал, что он говорит. И визирь сказал евнуху, не одобряя его:

- О евнух, чего просит у тебя этот бедный нищий?

И Сандаль евнух сказал ему:

- Разве ты не знаешь этого человека, о владыка визирь?

- Клянусь Аллахом, я его не знаю, и откуда мне его знать, когда я его только сейчас увидел? - ответил визирь Абу-ль-Хасан.

И евнух сказал ему:

- О владыка, это тот рыбак, у которого мы расхватали рыбу на берегу реки. А я уже ничего не застал, и мне было стыдно вернуться к повелителю ни с чем, когда все невольники что-нибудь захватили, и я подъехал к рыбаку и увидел, что он стоит посреди реки и призывает Аллаха и у него четыре рыбы, и сказал ему: "Давай то, что у тебя есть, и возьми то, что это стоит". И когда он отдал мне рыбу, я сунул руку в карман и хотел дать ему что-нибудь, но ничего не нашёл и сказал рыбаку: "Приходи ко мне во дворец, и я дам тебе что-нибудь, чем ты поможешь себе в бедности". И он пришёл ко мне сегодня, и я протянул руку и хотел что-нибудь ему дать, но пришёл ты, и я поднялся, чтобы служить тебе, и отвлёкся с тобою от него. И дело показалось ему долгим, и вот его история и причина того, что он стоит.

И, услышав слова евнуха, визирь улыбнулся и сказал:

- О евнух, этот рыбак пришёл в минуту нужды, и ты её не исполняешь? Разве ты не знаешь его, о начальник евнухов?

- Нет, - отвечал евнух.

И визирь сказал:

- Это учитель повелителя правоверных и его товарищ. А сегодня у нашего владыки султана стеснена грудь, и опечалено сердце, и ум его занят, и ничто не расправит ему груди, кроме этого рыбака. Не давай же ему уйти, пока я не поговорю о нем с султаном и не приведу его к нему. Может быть, Аллах облегчит его состояние по причине прихода этого рыбака, и султан даст ему что-нибудь, чем он себе поможет, и ты будешь причиной этого.

- О владыка, делай что хочешь, Аллах великий да оставит тебя столпом правления повелителя правоверных! Продли Аллах его тень и сохрани его ветвь и корень! - сказал евнух.

И визирь Абу-ль-Хасан пошёл, направляясь к султану, а евнух велел невольникам не оставлять рыбака. И тогда Халифа рыбак воскликнул:

- Как прекрасна твоя милость, о Рыженький, - с требующего стали требовать. Я пришёл требовать мои деньги, и меня задержали за недоимки.

А Абу-ль-Хасан, войдя к султану, увидел, что он сидит, склонив голову к земле, со стеснённой грудью, в глубоком раздумье.

И Абу-ль-Хасан, оказавшись меж рук султана, сказал ему:

- Мир над тобой, о повелитель, да благословит Аллах и да приветствует тебя и весь твой род!

И султан поднял голову и сказал:

- И над тобой мир и милость Аллаха и благословение его!

И тогда Абу-ль-Хасан молвил:

- С позволения повелителя заговорит его слуга, и не будет в этом прегрешения.

- А когда было прегрешение в том, что ты заговаривал, когда ты - господин визирей? Говори что хочешь, - сказал султан.

И визирь Абу-ль-Хасан молвил:

- Я вышел от тебя, о владыка, направляясь домой, и увидел, что твой наставник, учитель и товарищ, Халифа рыбак стоит у ворот и сердится на тебя и жалуется и говорит: "Клянусь Аллахом, я научил его ловить рыбу, и он ушёл, чтобы принести мне корзины, и не вернулся ко мне. Так не делают в товариществе и так не поступают с учителями!" И если у тебя, о владыка, есть желание быть с ним в товариществе, тогда - не беда, а если нет, - осведоми его, чтобы он взял в товарищи другого.

И когда султан услышал слова Абу-ль-Хасана, он улыбнулся, и прошло стесненье его груди, и он сказал визирю:

- Заклинаю тебя жизнью - правду ли ты говоришь, что рыбак стоит у ворот?

- Клянусь твоей жизнью, повелитель, он стоит у ворот, - сказал Абу-ль-Хасан.

И тогда султан воскликнул:

- О Абу-ль-Хасан, клянусь Аллахом, я постараюсь сделать ему должное, и если желает ему Аллах через мои руки несчастья, он получит его, а если он желает ему через мои руки счастья, он получит его! - и потом султан взял бумажку и разорвал её на куски и сказал, - о Абу-ль-Хасан, напиши твоей рукой двадцать количеств - от динара до тысячи динаров, и столько же степеней власти и визирства - от ничтожнейшего наместничества до султаната, и двадцать способов всяких пыток - от ничтожнейшего наказания до убиения.

И Абу-ль-Хасан отвечал:

- Слушаю и повинуюсь, о повелитель!

И он написал на бумажках своей рукой то, что приказал ему султан. И султан молвил:

- О Абу-ль-Хасан, клянусь моими пречистыми отцами, я хочу, чтобы привели Халифу рыбака, и прикажу ему взять бумажку из этих бумажек, надпись на которых известна только мне и тебе, и что там окажется, то я и дам ему, и если бы оказался это султанат, я бы сложил его с себя и отдал бы его Халифе, и не пожалел бы, а если окажется там повешение, или рассечение, или гибель, я сделаю это с ним. Ступай же и приведи его ко мне!

И Абу-ль-Хасан, услышав эти слова, воскликнул про себя: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Может быть, выйдет этому бедняге что-нибудь, несущее гибель, и я буду причиной этого! Но султан поклялся, и рыбаку остаётся только войти, и будет лишь то, чего желает Аллах". И он отправился к Халифе рыбаку и схватил его за руку, чтобы увести его, и разум Халифы улетел у него из головы, и он подумал: "Что я за дурень, что пришёл к этому скверному рабу - Рыженькому, и он свёл меня с Отрубяным Брюхом!" А Абу-ль-Хасан все вёл его, и невольники шли сзади и спереди, и Халифа говорил:

- Недостаточно того, что меня задержали, то ещё идут сзади и спереди и не дают мне убежать.

И Абу-ль-Хасан шёл с ним, пока не прошёл через семь проходов, и потом он сказал Халифе:

- Горе тебе, о рыбак! Ты будешь стоять меж руками повелителя.

И он поднял самую большую завесу, и взор Халифы-рыбака упал на султана, который сидел на своём престоле, а вельможи правления стояли, прислуживая ему. И, узнав султана, рыбак подошёл к нему и сказал:

- Приют и уют, о флейтист! Нехорошо, что ты стал рыбаком, а потом оставил меня сидеть сторожить рыбу, а сам ушёл и не пришёл. А я не успел опомниться, как подъехали невольники на разноцветных животных и похватали мою рыбу, когда я стоял одни, и все это из-за твоей головы. А если бы ты быстро принёс корзины, мы бы продали рыбы на сто динаров. Но я пришёл требовать то, что мне следует, и меня задержали. А ты? Кто задержал тебя в этом месте?

И султан улыбнулся и, приподняв край занавески, высунул из-за неё голову и сказал:

- Подойди и возьми бумажку из этих бумажек.

И Халифа рыбак сказал повелителю:

- Ты был рыбаком, а теперь ты, я вижу, стал звездочётом. Но у кого много ремёсел, у того велика бедность.

- Бери скорей бумажку, без разговоров, и исполняй то, что тебе приказал повелитель, - сказал Абу-ль-Хасан.

И Халифа рыбак подошёл и протянул руку, говоря:

- Не бывать, чтобы этот флейтист снова стал моим слугой и ловил со мной рыбу! - и затем он взял бумажку и протянул её султану и сказал, - о флейтист, что мне в ней вышло? Не скрывай ничего!

И султан взял бумажку в руку, подал её визирю и сказал:

- Читай, что в ней написано!

И Абу-ль-Хасан посмотрел на бумажку и воскликнул:

- Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!

- Добрые вести, о Абу-ль-Хасан? Что ты в ней увидел? - спросил халиф.

И Абу-ль-Хасан ответил:

- О повелитель, в бумажке оказалось: "Побить рыбака сотней палок!"

И султан приказал побить его сотней палок.

И его приказание исполнили и побили Халифу сотнею палок, и потом он поднялся, говоря:

- Прокляни, Аллах, эту игру, о Отрубяное Брюхо! Разве заточение и побои тоже часть игры?

И Абу-ль-Хасан сказал:

- О повелитель, этот бедняга пришёл к реке, и как ему вернуться жаждущим? Мы просим от милости повелителя, чтобы этот рыбак взял ещё одну бумажку. Может быть, в ней что-нибудь для него выйдет, и он уйдёт с этим обратно и будет помощь ему против бедности.

- Клянусь Аллахом, о Абу-ль-Хасан, - сказал султан, - если он возьмёт бумажку и выйдет ему в ней убиение, я непременно убью его, и ты будешь этому причиной.

- Если он умрёт, то отдохнёт, - сказал Абу-ль-Хасан.

И Халифа-рыбак воскликнул:

- Да не обрадует тебя Аллах вестью о благе! Тесно вам стало, что ли, из-за меня в Ахдаде, что вы хотите меня убить?

- Возьми бумажку и проси решения у великого Аллаха, - сказал ему Абу-ль-Хасан.

И рыбак протянул руку и, взяв бумажку, подал её Абу-ль-Хасану, и Абу-ль-Хасан взял её и, прочитав, молчал.

- Что же ты молчишь, о визирь? - спросил султан.

И Абу-ль-Хасан ответил:

- О повелитель, в бумажке вышло: "Не давать рыбаку ничего".

- Нет ему у нас надела, - сказал султан, - скажи ему, чтобы он уходил от моего лица.

- Заклинаю тебя твоими пречистыми отцами, - сказал Абу-ль-Хасан, - дай ему взять третью, может быть, выйдет ему в ней достаток.

- Пусть возьмёт ещё одну бумажку - и больше ничего, - сказал султан.

И рыбак протянул руку и взял третью бумажку, и вдруг в ней оказалось: "Дать рыбаку динар!"

И Абу-ль-Хасан сказал Халифе рыбаку:

- Я искал для тебя счастья, но не захотел для тебя Аллах ничего, кроме этого динара.

И Халифа воскликнул:

- Каждая сотня палок за динар - великое благо, да не сделает Аллах здоровым твоего тела!

И султан засмеялся, а Абу-ль-Хасан взял Халифу за руку и вышел.

И когда рыбак подошёл к воротам, его увидел евнух Сандаль и сказал ему:

- Пойди сюда, о рыбак, пожалуй нам что-нибудь из того, что дал тебе повелитель, когда он шутил с тобой.

- Клянусь Аллахом, твоя правда, о Рыженький, - отвечал Халифа. - Разве ты хочешь, чтобы я с тобой поделился? Я съел сотню палок и взял один динар, и ты свободен от ответственности за него! - и он бросил евнуху динар и вышел, и слезы текли по поверхности его щёк.

И, увидав его в таком состоянии, евнух понял, что он говорит правду, и вернулся к нему и крикнул слугам, чтобы они привели его обратно. И когда рыбака привели обратно, евнух сунул руку в карман и, вынув оттуда красный кошель, развязал его и вытряхнул, и вдруг в нем оказалось сто золотых динаров.

- О рыбак, возьми это золото за твою рыбу и ступай своей дорогой, - сказал евнух.

И тут Халифа рыбак обрадовался и, взяв сотню динаров и динар султана, вышел, уже забыв о побоях.

Вот, милостью Аллаха, и вся история о Халифе-рыбаке и султане Шамс ад-Дине Мухаммаде, и о том, что случилось между ними.



9.



Рассказ о посещении Шамс ад-Дином Мухаммадом - султаном славного города Ахдада дома своего хозяина Халифы-рыбака.



Солнце перешло на вторую половину неба, когда султан Шамс ад-Дин Мухаммад, да продлит Аллах годы его правления и жизни, сопровождаемый визирем Абу-ль-Хасаном и челядью и слугами; а был среди слуг и Джавад - огромный нубиец, начальник охраны султана, а был у Джавада шамшер, вах какой шамшер, из индийского сплава вутц, кованый в городе Дамаске, славного не только полновесными динарами, но и умелыми оружейниками. День перешел за полдень, когда Шамс ад-Дин Мухаммад в составе процессии приблизился к дому Халифы-рыбака.

Ворота дома оказались заперты, и Джавад, чье имя означает "великодушный" выхватил саблю, предлагая повелителю правоверных (а кто сказал, что султан в своем городе не повелитель правоверных) услуги своих рук, и плеч, и кистей, и, конечно же, стального в разводах шамшера дамасской работы.

Но Шамс ад-Дин не зря слыл среди подданных милостивым и не склонным к скорым решениям, советчиком в которых служит горячая голова.

Движением руки (правой) Шамс ад-Дин Мухаммад остановил благородный порыв чуть менее благородного слуги.

Шамс ад-Дин Мухаммад изволили лично подойти к воротам и легонько толкнуть их ногой (правой), створки с небольшим шумом и великой скоростью разошлись, да так, что одна перекосилась и повисла, и было это, несомненно, следствием слабости креплений, а не силы прикосновения повелителя.

Сопровождаемый визирем и челядью, и слугами, и, несомненно, Джавадом, Шамс ад-Дин вошел во двор Халифы.

Рыбак сидел посередине двора и чинил сеть.

При виде повелителя правоверных (а кто сказал, что султан в своем... впрочем, не важно) и его величии, и значимости (Джавад все еще сжимал саблю), Халифа затрясся мелкой дрожью, после чего бросил сеть и, пораженный пышностью процессии, сделал попытку протиснуться в дыру с противоположной стороны забора.

Верный Джавад, быстрый, как горный ко... благородный муфлон с вершин кавказских гор, слегка подзадержал Халифу, легонько взял его за платье, немного поднял и направил порыв подданного в сторону повелителя. Подданный, сам не чая, оказался у много повидавшей за сегодняшний день сафьяновой туфли. Правой.

- О, флейтист, если ты пришел снова мучить меня своими бумажками, лучше сразу дай сто палок, и пусть каждый после этого пойдет своей дорогой. А если желаешь назад свой динар, знай, его уже нет у меня, я купил на него кунафы, сладкой кунафы с пчелиным медом, но и кунафы у меня нет, ибо ее - милостью Аллаха всевидящего и всезнающего - я уже съел, и даже после этого изволил посетить отхожее место. Но вместо него я могу дать тебе сто динаров, ибо не далее как третьего дня...

- Молчи, молчи, несчастный, ибо не спасет тебя даже то, что научил ты меня ловить рыбу! И скажи, откуда у тебя - бедного рыбака - невольница, подобная луне в четырнадцатую ночь по имени Зарима, которую ты сподобился продать Ицхаку-еврею.

- Так молчать, или говорить...

- Говори, говори, ибо клянусь Аллахом, мое доброе сердце сейчас изойдет кровью, и я велю отрубить тебе голову.



10.



Рассказ Халифы-рыбыка о том, что приключилось с ним и о том, что привело его к сегодняшнему положению.



- Знай, о флейтист среди флейтистов, - молвил Халифа-рыбак, - ровно три дня и три ночи назад, я, произведя утренний намаз, произнеся две суры про себя и две суры вслух, и отбив положенное количество поклонов, по воле Аллаха всемилостивейшего и всезнающего, взяв сеть, отправился к реке, чтобы половить раньше других рыбаков.

И, придя к реке, я подпоясался, подоткнул платье и подошёл к реке и, развернув свою сеть, закинул её первый раз, но вернулась сеть с тиной речною. Тогда закинул я ее во второй раз, но вернулась сеть с травою речною. И стеснилась моя грудь, и смутились мысли, и я воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Чего хочет Аллах, то бывает, а чего не хочет он, то не бывает! Надел - от Аллаха, - велик он и славен! И когда даёт Аллах рабу, не отказывает ему никто, а когда отказывает Аллах рабу, не даёт ему никто!" И потом, от охватившего меня великого огорчения, произнёс я такие стихи:


Когда поражает рок своею превратностью,

Терпение ты готовь, и грудь для него расправь,

Поистине, ведь господь миров, в своей щедрости

И милости, после горя даст облегчение.


- Короче, о несчастный среди рыбаков, - молвил Шамс ад-Дин, - еще один стих и я велю Джаваду отрубить твой лживый язык!

- Но тогда шахиншах флейтистов никогда не узнает окончания истории.

После прочтения этих стихов, я сказал себе: "Брошу ещё этот раз и положусь на Аллаха. Может быть, он не обманет моей надежды". И я подошёл и бросил сеть в реку, размахнувшись на длину руки, и свернул верёвки и подождал некоторое время, а потом я потянул сеть и нашёл её тяжёлой. И, почувствовав, что сеть тяжёлая, стал я действовать с нею осторожно и тянул её до тех пор, пока она не вышла на сушу. Но оказалась в ней всего одна рыбка, и даже не с золотой чешуей, как в сказке Аль-сандара ибн Сергия, а обычная щука, средних размеров. И, увидав её, я воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Что это за скверное счастье и зловещее предзнаменование! Что случилось со мной в этот благословенный день! Но все это - по предопределению великого Аллаха!"

И потом я взял рыбу и хотел было бросить ее в корзину, как вдруг заговорила она со мной на человечьем языке.

- Врешь, врешь, собака, не бывать такому, чтобы рыбы говорили словами людей. Или ты возомнил себя Сулейманом ибн Даудом - мир с ними обоими - который, с позволения Аллаха всемилостивейшего и всезнающего, понимал язык животных и птиц!

- Не знаю, не знаю, но щука сказала: "О Халифа, удержи твою руку и не бросай меня в корзину, а выпусти обратно в реку, в благодарность за это, я что хочешь для тебя сделаю".

И, услышав слова щуки, я тут же пожелал себе в этот день большого улова. По велению щуки, я взял сеть, подошёл к реке и закинул её, отпустив верёвки, а потом я потянул сеть и нашёл, что она тяжелей, чем когда бы то ни было. И я до тех пор бился над сетью, пока она не вышла на берег, и вдруг она оказалась полна рыбы всевозможных сортов и размеров. И я высыпал улов в корзины, и они оказались полны сверх меры.

Тогда щука снова сказала: "Я выполнила твое условие, отпусти меня обратно в реку, и всякий раз после этого, как ты будешь приходить к реке и звать меня, я стану выплывать и выполнять любое твое желание".

Но, увидев, что корзины полны рыбы, я понял, что мне самому не донести их до города.

Тогда я сказал:

"Погоди, о говорящая рыбина, вот мое второе повеление: желаю, чтобы корзины пошли на базар сами!" И в тот же миг у корзин выросли ноги, и они зашагали к городу, а люди, что попадались у них на пути, и другие рыбаки, в испуге шарахались в стороны.

Тогда щука сказала: "О, Халифа, я выполнила второе твое желание, и клянусь Аллахом всевидящим и всезнающим, а мы щуки тоже верим в Аллаха и пророка его, если ты сейчас же выпустишь меня, всякий раз как станешь ты приходить к реке, я стану выполнять любое твое желание, и даже если ты захочешь жениться на дочери султана, я выполню и это желание".

Но тут я заметил (а род Халифов-рыбаков славится наблюдательностью и умом), что у щуки румяные бока и упитанность ее выше всяких похвал, а у меня с утра кунжутового зернышка во рту не было, и я почувствовал страшный голод. Тогда я взял в руки дубинку и, покрутив ею в воздухе три раза, опустил ее на голову щуки.

- О полоумный, - воскликнул Шамс ад-Дин, - только не говори, что ты убил рыбину, исполняющую желания!

- Если бы Аллах всевидящий и всезнающий хотел, чтобы корзины ходили по земле, как люди, он бы сам приделал им ноги, а если этого не случилось, значит это против воли Аллаха, - важно изрек Халифа.

- Горе мне горе! Горе правителю у которого такие подданные! - закрыв лицо руками, воскликнул Шамс ад-Дин. - Ну, продолжай же дальше, что произошло с тобой и щукой, и откуда у тебя невольница по имени Зарима.

Придя домой, я зажарил и съел щуку, и надо тебе сказать, о флейтист, она обманула мои ожидания, ибо оказалась костлява сверх меры, к тому же в животе у нее обнаружилась медная пластина, которую я сперва принял за кость и хотел выбросить, но потом заметил (а род Халифов-рыбаков славится наблюдательностью и умом) на пластине некоторые письмена, и не стал выбрасывать, а напротив, отнес пластину к соседу жестянщику, который обладает искусством распознавания написанного, и даже более того - произнесения этого вслух.

- Что, что оказалось на той пластине?

- Стихи, такие стихи, что пролились сладчайшим бальзамом на мою душу (пусть и взятую взаймы), потратив некоторое количество времени, я выучил их и сейчас услажу слух султана дивными строчками.

- Я уже предупреждал тебя, насчет стихов...

Но Халифа закрыл глаза и, раскачиваясь, и время от времени причмокивая языком, начал читать:


Там за речкой тихоструйной

Есть глубокая нора;

В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

Не видать ничьих следов

Вкруг того пустого места,

В том гробу твоя невеста.


- Какой гроб, чья невеста! Что ты такое несешь! Джавад, мальчик мой, поди сюда, для твоего шамшера, замечательного шамшера дамасской работы есть... работа.

- Погоди, о флейтист султанов и султан флейтистов! - в страхе воскликнул Халифа. - Моя история близится к концу, ах, что за история, и будь она даже написана иглами в уголках глаз, она послужила бы назиданием для поучающихся!

- Ладно, продолжи, но клянусь связью своего рода с халифами из рода Аббасидов, если она в полной мере не удовлетворит меня, и не объяснит происхождение в твоем доме красавицы Заримы, нежнейшему Абульхаиру-палачу, чье имя означает "совершающий доброе", а воистину так и есть, ибо он приближает время встречи с Аллахом всепрощающим, еще до вечернего намаза будет работа.

- Надо сказать, о флейтист султанов и султан флейтистов, что за нашей рекой, которую только поэт мог назвать тихоструйной, в самом деле есть нора. О глубине ее мне не ведомо, как неведомо никому из сынов Адама, ибо (и об этом знают многие) в черные норы с неведомой глубиной лучше не заглядывать, и хоть Аллах всеведущий и всезнающий и дал рабам своим душу взаймы и в положенный срок (а Аллах лучше знает), мы вернем ее, но зачем приближать этот срок, тем более что Аллах не очень-то и настаивает, ведь душ у него этих... (а нет никого богаче Аллаха, тем более, богаче на души).

- Короче, рыбак!

- Я и говорю коротко, о флейтист султанов и султан флейтистов. Иблис, не иначе побиваемый камнями Иблис привык к боли и подбежал на достаточное расстояние к твоему покорному слуге, достаточное, чтобы смутить душу, хотя что Иблису до души смиренного Халифы-рыбака. Но, да будет тебе известно, о шахиншах султанов, несчастный Халифа-рыбак никогда еще не женился. Но разве Аллах отнял у Халифы уши, чтобы он не слышал истории об удовольствиях, которые могут доставить дочери Хавы мужчине, разве он отнял у Халифы прочие, гм, части тела, отличающие сынов Адама от племени жены его, и разве не за эти самые удовольствия пострадали первые люди и были изгнаны из рая, так почему же жертва их должна пропадать втуне, туне несчастного тела смиренного Халифы-рыбака? Услышав в стихах слово "невеста", Халифа-рыбак, обуреваемый этими мыслями и еще несколькими мыслями о которых не стоит упоминать в столь благородном обществе, полез в нору. Надо сказать, неизвестный поэт оказался не так прав, дыра оказалась совсем не глубока, и в конце ее действительно оказался прозрачный ящик, в котором возлежала прекрасная девица, подобная... подобная... лучше я прочту стих.

Султан сделал знак Джаваду, тот вытянул саблю.

- Или не буду, - мудро решил рассказчик.

- Это была Зарима? - лицо султана слегка налилось красным, и возможно припекающее ахдадское солнце было тому причиной.

- Ну, тогда я не знал имени прелестницы, я заметил только родинку над верхней губой, подобную...

- Что, что ты сотворил со спящей девушкой, отвечай сейчас же, или клянусь Аллахом, не дожидаясь вечера, я велю повесить тебя сейчас же, на собственных воротах, в назидание всем словоохотливым рассказчикам, испытывающим языками своими терпение сильных мира сего!

- Ничего, о светоч мира, ничего. Мне вспомнилась сказка, старая сказка все того же Аль-сандара ибн Сергия о царевне, которую заколдовала злая джиния, и которую расколдовал могучи батыр Лис-сай одним лишь поцелуем. Потом царевна стала его женой, и жили они...

- Короче!

- Подобно могучему батыру Лис-саю, я поцеловал обитательницу стеклянного ящика и, милостью Аллаха всевидящего и всезнающего, а ничего в мире не совершается без веления его, она открыла глаза. Я совсем уж собрался вести спасенную к кади, чтобы он объявил нас мужем и женой, как спасенная мной девушка, совсем не по сказке, скривилась и задала вопрос недовольным голосом: "Кто ты?"

"Халифа-рыбак, - отвечал я ей, - о, владетельница моих грез и будущая мать моих детей, маленьких Халиф-рыбаков".

Но девушка сказала: "Как смеешь ты прикасаться ко мне, Халифа-рыбак? Разве не видишь, что я благородных кровей!"

"Но ведь в сказке сказано..." - попытался смиренно возразить я.

"Что это за место?" - спросила девушка.

"Дыра, о госпожа, - ответил я, - дыра за рекой возле славного города Ахдада".

"А скажи, рыбак, есть ли в вашем городе правитель - халиф, или на худой конец султан?"

"Есть, - ответил я, - светлейший султан Шамс ад-Дин Мухаммад, состоящий пусть и в дальнем, но родстве со славным родом Аббасидов, ведущим, как известно, начало от Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба, дяди пророка, и которые..."

"А скажи, рыбак, есть ли в вашем городе человек, который поставляет наложниц в гарем султана?"

"Есть, есть, - воскликнул я, обрадованный своей осведомленностью, - Ицхак - еврей из евреев поставляет наложниц в гаремы знатных жителей нашего города и гарем самого султана Шамс ад-Дина Мухаммада, состоящего пусть и в дальнем, но родстве со славным родом Аббасидов, ведущим, как известно, начало от Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба, дяди пророка, и который... постой, но зачем тебе, о будущая жена моя, какой-то еврей, пусть и совершающий сделки с султаном и влиятельнейшими людьми нашего города?"

"Размечтался, никакая я тебе не жена! Сейчас же ты отведешь меня к Ицхаку-еврею и продашь за тысячу динаров золотом, и в этом будет тебе сегодняшняя прибыль и награда!"

- Клянусь Аллахом, я так и сделал, - закончил Халифа-рыбак свой рассказ.



11.



Рассказ о красавице Зариме и о султане славного города Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде



Позади остался призыв слепого Манафа - муэдзина Ахдада к асру - послеполуденной молитве. Позади осталась сама молитва, состоящая из четырех ракаатов фард.

Султан Шамс ад-Дин Мухаммад обещал еще до асра найти работу Абульхаиру - добрейшему палачу, чье имя означает "совершающий доброе".

Впереди оставался магриб - вечерняя молитва и визит Шамс ад-Дин Мухаммада на женскую половину дворца, куда, кроме Шамс ад-Дина закрыт доступ мужчинам, а значит, для умелого Абульхаира, чье имя означает "совершающий доброе", еще не все потеряно. Как сказал поэт:


Помни, влюбленных всегда за любимых бранят,

Ибо безумием всякий влюбленный объят.


Как-то спросили меня: "Страсть на вкус какова?"

Я отвечал: "Это сладость, таящая яд"***


Туфли светлейшего вступали в соприкосновение с полом дворца, едва тревожа слух. Словно любовники, страшащиеся быть застигнутыми за непристойным занятием. Султан Шамс ад-Дин Мухаммад хотел, чтобы они гремели, о-о-о, как гремели, ибо его шаги - поступь судьбы, но коже подошв и камню пола не было никакого дела до желаний и настроений сиятельнейшего среди правителей Шамс ад-Дина Мухаммада.

У дверей покоев новой наложницы Шамс ад-Дин замедлил шаг. Кожа подошв, сбившись с привычного ритма, любовницей, достигшей желаемого, родила чуть более громкий скрип.

Шамс ад-Дин помотал головой, отгоняя мучительные сравнения.

По знаку султана, Сандаль - старший над евнухами - распахнул дверь покоев.

Подошвы испуганно пискнули, Шамс ад-Дин Мухаммад шагнул внутрь.



Зарима сидела на подушках, подобрав под себя полные ноги в атласных шальварах, тонкие пальчики перебирали серые струны елового уда.

Девушка подняла глаза на шум. Ах, глаза, огромные глаза.


Что за очи! Их чье колдовство насурьмило?

Розы этих ланит! - чья рука их взрастила?


Эти кудри - как мрака густые чернила,

Где чело это светит, там ночь отступила.***


И губы, коралловые губы, с родинкой над верхней растянулись в жемчужной улыбке.

- Ты пришел, о повелитель моего сердца.

Слова, слова, они ранят больнее кинжала, иногда убивают надежней яда, портят жизнь, но те же слова, произнесенные в иных обстоятельствах, возвеличивают тебя, вселяют надежду, веселят сердце, излечивают от болезней, или просто доставляют радость.

Двигаясь к покоям, Шамс ад-Дин подбирал слова, складывал их в фразы. Эти фразы должны были вызвать смятение, поселить в сердце страх, родить раскаяние и обозначить правду.

Но, другие слова, произнесенные губами-корал, рассеяли предыдущие слова, растворили фразы и даже мысли, мысли одна прочнее другой, потекли совсем в ином направлении.

"Ах, как она молода, прекрасна, Аллах, единственно Аллах величием своим создает подобную красоту... и посылает ее в испытание рабам своим".

- Ответь, о Зарима.

"Трепещи несчастная! - где, где заготовленная фраза!"

- Все, что прикажет мой повелитель.

"Твоя тайна раскрыта! Своей порочностью ты опозорила мой дом и меня!"

- Как ты оказалась в стеклянном ящике, в норе за рекой?

Глаза, прекрасные насурьмленные глаза затянула поволока.

- Это грустная история, мой царь, но если ты приказываешь, я поведаю ее тебе, с любовью и удовольствием.



12.



Рассказ красавицы Заримы о том, что привело ее в стеклянный ящик в норе за рекой возле славного города Ахдада.



- Знай, о великий царь, - начала Зарима, что происхожу я из рода царей Рюриковенидов. Отец мой - великий царь Яхья ибн Вас владел многими богатствами, да такими, что сам легендарный Хосрой Сасанид восстань из гроба и увидя их, снова лег бы в могилу, снедаемый великой завистью и желчью. А земли отца моего были столь обширны, что если бы ты, о великий царь, оседлал самого быстрого скакуна из твоей конюшни и скакал на нем без перерыва и отдыха тридцать дней и тридцать ночей, ты проехал бы только малую часть их. А чтобы объехать их из конца в конец потребовалось бы тысяча таких коней, каждый из которых скакал бы тысячу дней тысячу ночей, но и тогда бы потребовался еще один конь, одна ночь и один день - вот насколько обширны были владения отца моего.

И имел царь Яхья ибн Вас четырех жен и еще четырех наложниц, и имел от них множество детей, а от самой младшей и самой любимой наложницы, была я - младшая и любимая дочь.

Детство мое прошло в забавах и развлечениях, и прислуживало мне множество слуг. И тысяча темнокожих невольниц было у меня, чтобы одеваться, и еще тысяча была, чтобы снимать платье, и охраняли меня тысяча евнухов, и столько же было у каждого из моих братьев и сестер, и еще три раза по столько у каждой из жен и наложниц отца моего Яхья ибн Васа.

Все это я говорю тебе, о сиятельнейший и великий Шамс ад-Дин, чтобы ты понял и проникся величием моего рода.

Случилось в один из дней, по воле Аллаха милостивого и всезнающего, а в моих землях мы тоже чтим Бога и Пророка его, мой отец поехал на охоту.

И долго охотился он, но Аллах милостивый и всемогущий не послал в этот день ему дичи. И усталость, и жара одолели его.

Тогда он остановил коня, присел под дерево и, сунув руку в седельный мешок, вынул ломоть хлеба и финики и стал есть финики с хлебом. И съев финик, он кинул косточку - и вдруг видит: перед ним стоит ифрит высокого роста, а на голове у него рога, закрученные, словно буква вав, а глаза у него, как блюдца, а в руках у него обнаженный меч.

Ифрит приблизился к отцу и сказал:

- Вставай, я убью тебя, как ты убил моего сына!

- Как же я убил твоего сына? - спросил отец.

И ифрит ответил:

- Когда ты съел финик и бросил косточку, она попала в грудь моему сыну, и он умер в ту же минуту.

- Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! - воскликнул отец. - Нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха, высокого, великого! Если я убил твоего сына, то убил нечаянно. Я хочу, чтобы ты простил меня!

- Нет, я непременно должен тебя убить, - сказал джинн и потянул отца и, повалив его на землю, поднял меч, чтобы ударить его.

И отец заплакал и воскликнул: "Вручаю своё дело Аллаху! - и произнёс:


Два дня у судьбы: один - опасность, другой - покой;

И в жизни две части есть: та ясность, а та печаль.

Скажи же тому, кто нас превратной судьбой корит:

"Враждебна судьба всегда лишь к тем, кто имеет сан".


Не видишь ли ты, как вихрь, к земле пригибающий,

Подувши, склоняет вниз лишь крепкое дерево?

Не видишь ли - в море труп плывёт на поверхности,

А в дальних глубинах дна таятся жемчужины?


И если судьбы рука со мной позабавилась

И гнев её длительный бедой поразил меня,

То знай: в небесах светил так много, что счесть нельзя,

Но солнце и месяц лишь из-за них затмеваются.


И сколько растений есть, зелёных и высохших,

Но камни кидаем мы лишь в те, что плоды несут.

Доволен ты днями был, пока хорошо жилось,

И зла не страшился ты, судьбой приносимого".


А когда отец окончил эти стихи, джинн сказал ему:

- Сократи твои речи! Клянусь демонами Ада, я непременно убью тебя! - а он был из тех джинов, что не признали Ахала и пророка его, и не поклонились им.

Видя, что его не переубедить, отец сказал тогда:

- Знай, о ифрит, у меня четыре жены и множество детей, и слуги, и подданные, позволь мне отправиться домой, я прощусь со всеми им, и улажу дела, и отдам долги, кому следует, а в начале года я возвращусь к тебе. Я обещаю и клянусь Аллахом, что вернусь назад, и ты сделаешь со мной, что захочешь. И Аллах тебе в том, что я говорю, поручитель.

- Не могу ждать до начала года, - ответил ифрит, размахивая мечом, я непременно должен убить тебя сегодня же!

- Три дня, дай мне всего лишь три дня, чтобы я простился с родными и близкими, и клянусь Аллахом, до того как настанет четвертая ночь я вернусь к тебе, и ты сделаешь свое дело.

Подумав, джинн дал отцу эту отсрочку и заручился его клятвой и отпустил его. И еще дал кольцо.

- До того, как муэдзин закончит призыв к магрибу - вечерней молитве, надень его на палец, и в тот же миг перенесешься ты ко мне, где я и отрублю тебе голову, а до тех пор я буду точить меч и горевать о своем убитом сыне, - так сказал джинн.



И отец вернулся во дворец. Он осведомил обо всем своих жен и детей, и составил завещание, и прожил с ними три дня, а потом совершил омовение, взял под мышку свой саван и, простившись с семьей и родными, стал ожидать начала призыва к магрибу. А родные и близкие подняли о нем вопли и крики, а сам отец сидел и плакал о том, что должно случиться с ним.

Наблюдая обстоятельства, в которых оказался мой отец и, жалея его, сердце мое преисполнилось горечи, - продолжила Зарима.

Втайне от всех, я вытащила из отцовского кошеля кольцо, что дал ему ифрит, и которое должно было возвратить его обратно. И еще до того, как муэдзин прокричал: "Ля иляха илляллах!" - "Нет бога, кроме Аллаха!", я надела кольцо на палец, и в тот же миг оказалась рядом с ифритом.

Надо тебе сказать, о владетель моего сердца, джин до крайности удивился, увидев меня, вместо моего отца. А он как раз точил меч, которым собирался отрубить ему голову. Тогда он поднялся во весь свой рост, а он был огромен, и прокричал:

- Кто ты и, во имя демонов Ада, как оказалась в этом месте с моим кольцом, когда я жду совсем другого человека!

- О, ифрит, - ответила я, - я дочь того царя, что убил твоего сына и я пришла в назначенный час вместо него, чтобы принять предназначенную кару и то что положил на мою долю Аллах милостивый и всемогущий!

- Дальше, что было дальше! - закричал султан Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад, и даже затопал от великого нетерпения ногами. - Не молчи, поведай окончание этой истории!

- Увы, увы, господин мой, - Зарима опустила веки, и взор ее преисполнился грусти. - Окончание истории скрыто от меня, так же, как и от моего повелителя. Память о последующих событиях покинула мой ум. Последнее, что я помню, это разговор с ифритом, а очнулась я уже в стеклянном ящике, и вместо рогатой рожи ифрита увидела немногим более привлекательное лицо Халифы-рыбака. Об остальных злоключениях, думаю, тебе ведомо, о милостивейший и великий царь.



13.



Продолжение рассказа о красавице Зариме и о султане славного города Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде.



- О, душа моя! - едва Зарима закончила свой рассказ, воскликнул Шамс ад-Дин Мухаммад. - Сколько испытаний послал Аллах на твою долю. Но нет у нас права упрекать его, ибо как сказал поэт:


Страшащийся судьбы - споен будь!

Ведь все в руках великого провидца


Пусть в книге судеб слов не зачеркнуть,

Но что не суждено - тому не сбыться.**


Сколько злоключений по милости Аллаха милостивого и милосердного довелось испытать тебе.

- О владетель моего ума, - со всей возможной скромностью ответила Зарима, - клянусь, и Аллах в том свидетель, я не жалею ни об одном потраченном мгновении, ни об одном поступке, ибо все они по воле Аллаха милостивого и милосердного привели меня к тебе. Единственное омрачает мое сердце и смущает душу, и отравляет существование - султан моего сердца изволил гневаться, женщины видят это, и это доставляет им многие печали. Пусть мой господин назовет причину своего гнева, клянусь Аллахом, я устраню ее, пусть бы на это потребовалось отдать и мою жизнь. Если же причина во мне - смиреной рабе твоей, повинной лишь в безмерной любви к повелителю, пусть господин мира возьмет меч и выпустит всю мою кровь, если это хоть на треть развеселит его. И не будет ему в том упрека, и не будет вины на нем в день воскресения, ибо упреки и вину я возьму на себя.

При звуках речей этих, глаза Шамс ад-Дина наполнились слезами, и он залил ими усы и бороду, и верх рубахи.

- Клянусь, и Аллах в том поручитель, - Шамс ад-Дин подошел и обнял наложницу, - если и есть в чем твоя вина, то только в том, что похитила сердце мое, а вместе с сердцем и разум, но рассказ твой разогнал сомнения и укрепил душу, и с этого дна (а Аллах в том поручитель) доверия к тебе будет больше, чем к кому бы то ни было.

- Господин грез моих, - ответила Зарима, - я недостойна такого расположения. Пусть лучше господин возьмет меч и убьет меня, только так я не стану чувствовать себя виноватой и обязанной моему султану.

- Клянусь всем, что свято, если еще раз, всего лишь раз сомнения в твоей добродетели посетят мой ум, или моя рука с зажатым в ней мечом поднимется на тебя, пусть падет на голову мою гнев Аллаха милостивого и всезнающего, и пусть покарает он меня самой страшной карой из тех, что есть на земле!

- Да будет так. Ты сказал!



14.



Продолжение повести о царе Юнане, враче Дубане и о коварном визире



А у царя Юнана был один визирь гнусного вида, скверный и порочный, скупой и завистливый, сотворённый из одной зависти; и когда этот визирь увидел, что царь приблизил к себе врача Дубана и оказывает ему такие милости, он позавидовал ему и затаил на него зло. Ведь говорится же: "Ничьё тело не свободно от зависти, - и сказано: несправедливость таится в сердце; сила её проявляет, а слабость скрывает".

И вот этот визирь подошёл к царю Юнану и, облобызав перед ним землю, сказал:

- О царь нашего века и времени! Ты тот, в чьей милости я вырос, и у меня есть для тебя великий совет. И если я его от тебя скрою, я буду сыном прелюбодеяния; если же ты прикажешь его открыть тебе, я открою его.

И царь, которого встревожили слова визиря, спросил его:

- Что у тебя за совет?

И визирь отвечал:

- О благородный царь, древние сказали: "Кто не думает об исходе дел, тому судьба не друг". И я вижу, что царь поступает неправильно, жалуя своего врача и того, кто ищет прекращения его царства. А царь был к нему милостив и оказал ему величайшее уважение и до крайности приблизил его к себе, и я опасаюсь за царя.

И царь, встревожившись и изменившись в лице, спросил визиря:

- Про кого ты говоришь и на кого намекаешь?

И визирь сказал:

- Если ты спишь, проснись! Я указываю на врача Дубана.

- Горе тебе, - сказал царь, - это мой друг, и он мне дороже всех людей, так как он вылечил меня чем то, что я взял в руку, и исцелил меня от болезни, против которой были бессильны врачи. Такого, как он, не найти в наше время нигде в мире, ни на востоке, ни на западе, а ты говоришь о нем такие слова. С сегодняшнего дня я установлю ему жалованье и выдачи и назначу ему на каждый месяц тысячу динаров, но даже если бы я разделил с ним своё царство, и этого было бы поистине мало. И я думаю, что ты это говоришь из одной только зависти.

Услышав слова царя Юнана, визирь сказал:

- О царь, высокий саном, что же сделал мне врач дурного? Я не видел от него зла и поступаю так только из жалости к тебе, чтобы ты знал, что мои слова верны. И если ты, о царь, доверишься этому врачу, он убьёт тебя злейшим убийством. Тот, кого ты облагодетельствовал и приблизил к себе, действует тебе на погибель. Он лечил тебя от болезни снаружи чем то, что ты взял в руку, и ты не в безопасности от того, чтобы он не убил тебя вещью, которую ты так же возьмёшь в руку.

- Ты прав, о визирь, - сказал царь Юнан, - как ты говоришь, так и будет, о благорасположенный визирь! Поистине, этот врач пришёл как лазутчик, ища моей смерти, и если он излечил меня чем то, что я взял в руку, то сможет меня погубить чем нибудь, что я понюхаю, - после этого царь Юнан сказал визирю, - о визирь, как же с ним поступить?

И визирь ответил:

- Пошли за ним сейчас же, потребуй его, и если он придёт, отруби ему голову. Ты спасёшься от его зла и избавишься от него. Обмани же его раньше, чем он обманет тебя.

- Ты прав, о визирь! - воскликнул царь и послал за врачом; и тот пришёл радостный, не зная, что судил ему милосердный, подобно тому, как кто то сказал:


Страшащийся судьбы своей, спокоен будь,

Вручи дела ты тому свои, кто мир простер!

О владыка мой! Ведь случится то, что судил Аллах,

Но избавился ты от того, чего не судил Аллах.


И когда врач вошёл к царю, то произнёс:


Коль я не выскажу тебе благодаренье,

Скажи: "Кому ж ты посвятишь стихотворенье?"


Ты милости свои мне щедро расточал

Без отговорок и без промедленья.


Так почему хвалу не вправе я изречь,

И что мешает ей шуметь иль тайно течь?


Я восхвалю тебя за все благодеянья,

Хотя тяжел их груз для этих слабых плеч.**


- Знаешь ли ты, зачем я призвал тебя? - спросил царь врача Дубана.

И врач ответил:

- Не знает тайного никто, кроме великого Аллаха!

А царь сказал ему:

- Я призвал тебя, чтобы тебя убить и извести твою душу.

И врач Дубан до крайности удивился и спросил:

- О царь, за что же ты убиваешь меня и какой я совершил грех?

- Мне говорили, - отвечал царь, - что ты лазутчик и пришёл меня убить! И вот я убью тебя раньше, чем ты убьёшь меня, - потом царь крикнул палача и сказал, - отруби голову этому обманщику, и дай нам отдых от его зла!

- Пощади меня - пощадит тебя Аллах, не убивай меня - убьёт тебя Аллах, - сказал тогда врач и повторил царю эти слова.

И царь Юнан сказал врачу Дубану:

- Я не в безопасности, если не убью тебя: ты меня вылечил чем то, что я взял в руку, и я опасаюсь, что ты убьёшь меня чем нибудь, что я понюхаю, или чем другим.

- О царь, - сказал врач Дубан, - вот награда мне от тебя! За хорошее ты воздаёшь скверным!

Но царь воскликнул:

- Тебя непременно нужно убить, и не откладывая!

И тогда врач убедился, что царь несомненно убьёт его, он заплакал и пожалел о том добре, которое он сделал недостойным его, подобно тому, как сказано:


Поистине, рассудка у Меймуны нет,

Хотя отец её рождён разумным был.

Кто ходит по сухому иль по скользкому

Не думая, - наверно поскользнётся тот.


После этого выступил вперёд палач, и завязал врачу глаза, и обнажил меч, и сказал: "Позволь!"

А врач плакал и говорил царю:

- Оставь меня - оставит тебя Аллах, не убивай меня - убьёт тебя Аллах. - И он произнёс:


От сердца дал совет - и не был я счастлив,

Счастливее они, от мира правду скрыв.

Унижен я - они стократ блаженней.

Теперь, коль буду жив. Пребуду в немоте,

А если сгину - пусть меня оплачут те,

Кто не жалел для ближних откровений.**


Затем врач сказал:

- О царь, вот награда мне от тебя! Ты воздаёшь мне воздаянием крокодила.

- А каков рассказ о крокодиле? - спросил царь, но врач сказал:

- Я не могу его рассказать, когда я в таком состоянии. Заклинаю тебя Аллахом, пощади меня - пощадит тебя Аллах!

И врач разразился сильным плачем, и тогда поднялся кто то из приближённых царя и сказал:

- О царь, подари мне жизнь этого врача, так как мы не видели, чтобы он сделал против тебя преступления, и видели только, как вылечил тебя от болезни, не поддававшейся врачам и лекарям.

- Разве вы не знаете, почему я убиваю этого врача? - сказал царь. - Это потому, что, если я пощажу его, я несомненно погибну. Ведь тот, кто меня вылечил от моей болезни вещью, которую я взял в руку, может убить меня чем нибудь, что я понюхаю. Я боюсь, что он убьёт меня и возьмёт за меня подарок, так как он лазутчик и пришёл только затем, чтобы меня убить. Его непременно нужно казнить, и после этого я буду за себя спокоен.



15.



Рассказ о султане Ахдада Шамс ад-Дине Мухаммаде, о сыне его Аль Мамуне и о красавице Зариме



Надо сказать, что был у султана Шамс ад-Дина Мухаммада старший сын Аль Мамун, рожденный от любимой жены - Оксаны, уроженки земель гяуров.

В день рождения Аль Мамуна, Оксану забрал к себе Аллах, и было это четырнадцать весен назад.

По прошествии этого времени, Аль Мамун вырос в приятного и приветливого юношу с изящными чертами, стройным станом и блестящим лбом, и лицом, как месяц и, глядя на сына, наполнялось радостью сердце султана.

Еще больше радовался Шамс ад-Дин Мухаммад, глядя, что и новой наложнице Зариме пришелся по сердцу мальчик. Она выделяла его среди прочих детей, не раз и не два, Шамс ад-Дин заставал их за играми, или за беседой. Зарима рассказывала Аль Мамуну о далекой стране своего отца, в которой она выросла, о других странах, в которых ей довелось побывать, или знания о которых она почерпнула из свитков и бесед с мудрецами.

Аль Мамун внимал новой возлюбленной отца с неизменным интересом. И огонь, не тот огонь, что сжигает сердца, а тот, что толкает к поступкам, горел в юношеских глазах.

И глядя на этих двоих, наполнялось сердце Шамс ад-Дина радостью и спокойствием.



16.



Рассказ Халифы-рыбыка о том, что он видел с утра, и о том, что так испугало его в увиденном



- Ашхаду алляя иляяхэ илля ллах, ва ашхаду анна мухаммадан абдуху ва расуулюх - Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад пророк его! - глаза Халифы-рыбака горели огнем. Не тем огнем, что сжигает сердца и души, оставляя лишь пепел там, где билась живая плоть и не тем огнем, что толкает к поступкам, и кости смельчаков усеивают дороги и пещеры далеких земель, а тем огнем, что заставляет замирать сердца, и поднимает души к горлу, и расширяет зрачки, и останавливает дыхание или замутняет разум и побуждает бежать. Да мало ли что приключается с человеком, будь он хоть правоверным мусульманином, хоть огнепоклонником маджусом, охваченным огнем страха.

Сейчас такой огонь пылал в очах Хплифы-рыбака, бестелесной чумой захватывая глаза и души слушателей.

- Помолясь Аллаху милостивому и всемогущему, и совершив положенное количество поклонов - поясных и земных, и произнеся суры положенное количество раз, вышел я сегодня утром из славного нашего города Ахдада, чтобы половить, по своему обыкновению, раньше других рыбаков.

Слушатели: горшечник аль Куз аль Асвани, медник Хумам и башмачник Маруф, чьей сварливой жены нрав славился на весь Ахдад, внимали Халифе с неизменным интересом.

- Придя к реке, я разложил сеть и, испрося у Аллаха милостивого и всемогущего удачного лова, приготовился ее забросить, как...

- Ай, Халифа-рыбак, заклинаю тебя именем Аллаха и всем, что свято, не продолжай, - взмолился Хумам, чье имя означает "отважный", ибо, если скажешь еще хоть слово, клянусь Аллахом милостивым и всезнающим, в тот же миг опозорюсь я, и испачкаю платье, а нет для мусульманина большего стыда, чем предстать в общественном месте нечистым.

- Стыдись, Хумам, - сказал Маруф-башмачник, закаленный каждодневным общением с женой. - Это всего лишь слова, и мы еще не слышали окончания истории, только после которого можно будет составить суждения и испугаться. К тому же Халифа здесь, живой, а значит, у истории благополучный конец.

- Ладно, пусть продолжит, - согласился Хумам, чье имя означает "отважный", но если там есть ужасы и злые духи, и звон мечей, при подходе к этим местам, пусть Халифа предупредит заранее, чтобы я успел закрыть уши и глаза, а как пройдет эта часть повествования, дотроньтесь до меня, только осторожно, помня об испачканном платье, и я с удовольствием и вниманием дослушаю оставшуюся часть истории.

- Клянусь Аллахом, если там и есть мечи, то нет их звона, а если присутствуют духи, то очень похожие на людей, - ответствовал Халифа-рыбак.

- Что ж, тогда продолжи, - согласился Хумам, чье имя означает "отважный".

- Так вот, едва я приготовился забросить сеть, как услыхал шум.

- А-а-а! - закричал Хумам. - Я знал, знал, что так и будет. Это джин, страшный джин, который вылез из бутылки, которую ты выловил и который поклялся убить всякого, кто освободит его мученической смертью.

- Да нет же, это был караван.

- А-а, караван, - Хумам опасливо потрогал платье пониже спины, - ну тогда ладно.

- Но что за караван! - и зрачки Халифы-рыбака снова расширились, и дыхание участилось, и страх рассказчика вновь передался слушателям. - Малое количество мулов и верблюдов, хоть и груженных, но совсем не отягощенных поклажей, окружали невольники. И каждый из них был ростом с Джавада, а вы знаете евнуха Джавада, нет в Ахдаде человека выше и больше него. И у каждого за поясом торчала сабля, вдвое шире и длиннее, нежели знаменитый шамшер Джавада.

- А-а-а! - Хумам закрыл уши дрожащими ладонями и зажмурил глаза, затем подумал и отнял одну руку от уха, прижав ее к другому месту, пониже спины. Таким образом, несмотря на все предосторожности, он продолжал слышать рассказ Халифы.

- А на голове их были тюрбаны, а в ушах и носах кольца, блестящие золотом.

- Носах?

- Да, да, ушах и носах, и кожа каждого была чернее безлунной ночи, чернее эбенового дерева, что привозят купцы с далеких островов.

- Нет, нет, не продолжай, вот, чувствую, началось!

- Но самое страшное, в середине каравана высились...

- А-а-а! - Хумам вскочил со своего места и, прижав на этот раз обе ладони к низу спины, высоко задирая пятки, побежал к... месту, которое принято называть "место отдохновения" и куда по воле Аллаха милостивого и всезнающего следует ступать с левой ноги, а выходить с правой, впрочем, это было одно из тех редких мгновений, когда истинно правоверным, к коим без сомнения принадлежал и Хумам, не до наставлений всевидящего.

- Дальше, дальше-то что, - нетерпеливо заерзали на своих местах Маруф и аль Куз аль Асвани, причем последний, как бы случайно, опустил и себе руку пониже спины.

- Высились... - если бы не запрет Аллаха на потребление спиртных напитков, можно было бы подумать, Халифа-рыбак, пренебрегая словами Бога и огненным Джаханнамом для совершающих харамное, испробовал с утра дурманящий напиток лоз, причем в изрядном количестве.

- Высились? - в один голос вопросили слушатели, и даже закаленный в боях с женой Маруф, готовясь к худшему, опустил руку.

- Носилки! - выдохнул Халифа. Выдохнул, словно сбросил тяжкую ношу, и обессиленный откинулся на своем месте.

- Носилки? - переспросили слушатели, и руки обоих поднялись.

- Ну да, носилки. Но какие! Величиной с дом, и полог из плотной ткани опускался до самой земли, не позволяя заглянуть внутрь, и несли их, сгибаясь под тяжестью, с каждой стороны по дюжине невольников, черных, как ночь. И если взять самого большого зверя на свете, зверя с двумя хвостами спереди и сзади из зверинца султана, зверя по имени слон, то, клянусь, и Аллах в том свидетель, в эти носилки их поместилось бы... два.

- Носилки? - слушатели все еще пребывали в некотором недоумении. - И все?

- Ну... да.

- Так чего ж ты пугал нас?

- Как чего - страшно ведь!

- А куда шел караван?

- Известно куда - в Ахдад.



17.



Поучительный рассказ о ночном страже ворот Наджмуддине, о верности долгу и о благочестии



Ветер, бесстыдник ветер, вольный ветер захватил ледяное дыхание ночной пустыни и закружил его в безумной пляске дервишей на улочках, улицах и площадях спящего Ахдада.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Погремушка сторожа заменяла ветру удары дафа.

Наджмуддин - страж ворот, чье имя означает "звезда веры", поежился, кутаясь в теплую шерсть джуббе. Джуббе он купил на рынке еще в прошлом году и каждый раз, заступая на ночное бдение, благодарил Аллаха, надоумившего его на эту покупку. Да, не украшено затейливой вышивкой, как одеяния царедворцев, и ткань не радует глаз яркими красками, но зато для таких вот, как сегодня, ночных стояний, лучше старого доброго верблюжьего джуббе не сыщешь.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Муфиз-сторож, миновав улицу горшечников, повернул на базарную площадь и уже надрывался оттуда. За рынком он свернет в переулок, где стоит дом Ицхака-еврея и через него выйдет на площадь перед воротами.

У ворот Муфиз сделает остановку, чтобы поговорить с Наджмуддином. Неизменный обычай, повторяющийся каждую смену Наджмуддина.

Зажав колотушку сухой рукой, цедя слова, как скряга монеты, Муфиз начнет рассказывать последние городские сплетни. Когда только успевает - ночью работает, днем отсыпается - а знает все, о чем говорят на оживленных улочках Ахдада. На самом интересном месте, подобно хитроумной Шахразаде, Муфиз прекратит речи, чтобы продолжить обход.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

За ночь, короткую ахдадскую ночь, он еще трижды подойдет к воротам и - если позволит Аллах - доскажет начатое.

Единственное развлечение ночного стража. Муфиз знал это и получал удовольствие, мучая огнем недосказанности Наджмуддина и его сменщиков.

Наджмуддин плотнее закутался в джуббе. Вот бы придумать такую одежду, которая, напитавшись тепла днем, потом всю ночь отдавала бы его мерзнущим стражникам.

"Иблис побери старого султана Нур ад-Дина!" - еще не успев додумать, Наджмуддин испугался - не произнес ли страшные слова вслух.

Но это он, он - отец нынешнего султана Шамс ад-Дина Мухаммада - да продлит Аллах время его царствования, да умножит богатства и мудрость - придумал не запирать на ночь одни из ворот дворца. Чтоб, значит, подданные, в любое время дня и ночи могли обратиться к своему повелителю!

Даже днем этих самых подданных не подпускали ко дворцу на бросок копья, а уж ночью-то. Да и кто в своем уме, будь он даже вхож во внутренние покои, рискнет сунуться к султану, когда повелитель изволят почивать. От злого с спросонья Шамс ад-Дина многого же он добьется.

Наджмуддин удобнее пристроил древко копья на подрагивающем плече. Попрыгал. Подумал и пробежался от одной распахнутой створки до другой. Вообще, у ворот положено быть двум стражникам, но в эту ночь Наджмуддину выпало караулить с Максудом. Тем самым Максудом, который заимел где-то в торговых кварталах богатую вдовушку. Каждое ночное дежурство Максуд пропадал у нее, появляясь только под утро - довольный и разомлевший.

Ох, поймает, поймает его когда-нибудь Джавад - начальник охраны султана. А у Джавада есть крутой нрав, совсем не приличествующий скопцам, а у Джавада есть тяжелая рука, а к руке и нраву есть еще острый шамшер, изогнутый, словно буква "ба", с благородными разводами, из лучшего сплава вутц, изготовленный лучшими мастерами славного города Дамаска.

Глупый, глупый Максуд. Зачем мертвому горячие, как свеженадоенное молоко губы богатой вдовушки, зачем мертвому Максуду податливые, как тесто, груди богатой вдовушки, зачем... иные достоинства. Гурии, черноокие гурии будут ласкать сладострастную душу недалекого Максуда, если Джавад прослышит, краем уха о ночных походах любвеобильного мамлюка.

Подумав о прелестях вдовушки и о делах, которым сейчас предается Максуд, Наджмуддин испытал некое томление, внизу живота.

Хорошо Джаваду, нет ему интереса до губ - парное молоко - богатой вдовушки и всех вдовушек и женщин мира, нет ему интереса до грудей - податливое тесто - богатой вдовушки и всех вдовушек и женщин, нет ему интереса до... прочих достоинств.

Ледяной озноб пробежал спиной Наджмуддина. Томление, испытываемое им, Наджмуддин не променял бы на все богатства и положение Джавада.

Легкий шорох отвлек Наджмуддина от мыслей о вдовушке и начальнике стражи Джаваде. Так шуршит песок, гонимый проказником ветром ночными улицами Ахдада, так шуршит змея, подкрадывающаяся к жертве.

Змея!

Наджмуддин обернулся, ибо шорох доносился из-за спины, со стороны дворца. Обернулся и замер, подобно жителям селения Лута, что оказались наутро недвижимы, покаранные Аллахом.

Холодные пальцы обхватили копье, словно знамя Пророка.

Змея.

Обычная змея.

Наджмуддин жил в пустыне и видел змей.

Два глаза, вечно открытые ноздри, дрожащий язык меж сомкнутых губ. Черное тело в безлунной ахдадской ночи.

Только... тело змеи, извивающееся тело, было с бедро Джавада, а его бедро, о-о, понадобится две ноги Наджмуддина, чтобы составить одно бедро Джавада. И голова, величиной с голову Наджмуддина. Тихо шурша, змея проползла мимо Наджмуддина, то ли не заметив его, то ли посчитав недостойным внимания. Преодолев площадь перед воротами, гибкое тело скрылось в одном из переулков.

И, словно гром среди ясного неба, ударила колотушка Муфиза.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!



18.



Рассказ о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане Ахдада, о жене его Зариме и о трех набегах



- О, свет очей моих, о услада моих губ, повелитель мыслей и тела, царь царей и шахиншах султанов, о ты, чей ум простирается далеко за горизонт, а умение управляться с делами шире пустыни, позволишь ли ты, недостойнейшей и ничтожнейшей среди рабынь твоих сказать слово.

Повелитель города Ахдада и земель, и подданных пребывал в благостном расположении тела и - как следствие - духа. Он возлежал на шелковых подушках, рядом покоилась Зарима, и обнаженное тяжелое бедро красавицы терлось об ногу султана.

Шамс ад-Дин Мухаммад был доволен собой. В эту ночь его копье трижды вонзалось в жаждущую плоть, его всесокрушающий мул трижды ночевал в храме Абу-Мансура, его ненасытный баран трижды пасся на обильных растительностью лугах. И слова Заримы - все они, каждое слово было истиной.

- Говори, женщина.

И не из-за одного расположения, Шамс ад-Дин так ответил, шахиншах султанов держал в уме пословицу: "Только три вещи в мире невозможно сделать: обратить реку вспять, сдвинуть гору и заставить замолчать женщину".

- Слушаю и повинуюсь, - со всем возможным смирением ответствовала Зарима, и тяжелое бедро красавицы вновь тернулось об ногу Шамс ад-Дина. - Дошло до меня, о муж мой, что ты владетель не только обширных земель и города, равного которому нет под солнцем, и подданных, чьи сердца преисполнены благодарности к светочу среди правителей, но и сокровищницы, чье содержание соперничает с сокровищницами царей из рода Хосроев.

- Клянусь Аллахом, женщина, это так.

Султану одинаково приятны были и слова, и бедро, и он расслабился, и мысли его начали уноситься далеко.

- Позволено ли будет мне - смиреной рабе твоей, недостойной целовать пыль у ног султана над султанами, взглянуть хоть раз, бросить один лишь, мимолетный, как дуновение крыльев мотылька, взгляд на великолепие и значимость моего мужа?

- О, женщина, - ум султана все еще блуждал высоко, - клянусь доблестью моих предков, а доблесть рода Аббасидов, как ты понимаешь, совсем не та, что доблесть простолюдинов и даже высоких правоверных, и уж конечно, не та, что доблесть огнепоклонников-магов и кафиров-неверных, наша доблесть... это... ого-го... О чем я? Ага! Так вот, клянусь доблестью рода Аббасидов, а что такое его доблесть, я уже имел удовольствие сказать, ты не только увидишь, но и сама выберешь, что тебе придется по сердцу. И что бы ты ни выбрала, на что не укажет твой пальчик, будь это хоть изумруд "Звезда Пророка", что привез мой досточтимый предок - султан ас-Синдбад из похода в Индию, или наполняющий сердца воинов храбростью и весельем напиток Гор-илка, что привез другой мой предок из похода на далекий север, клянусь Аллахом, все это в тот же миг будет твоим!

Очи Заримы, подобные очам газели, наполнились радостью. И она захлопала в ладоши, и бедро начало часто тереться о ногу султана, и он почувствовал некоторое томление, хотя всесокрушающий мул продолжал лежать, истощенный тремя набегами.

- Клянусь, а Аллах лучше знает, если и есть на свете лучший среди мужей, то он находится в этой комнате!

- Но знай, о женщина, - усилием воли, железной воли рода Аббасидов, Шамс ад-Дин делал попытки поднять мула на штурм крепости в четвертый раз. - На сокровищнице лежит великое колдовство, столь великое, что даже я - тот, кому она принадлежит - не в силах снять его.

- Что это за колдовство. Умоляю, расскажи!

На миг, короткий, как взмах ресниц миг, Шамс ад-Дину показалось, мул поднял голову... нет - всесокрушающий, в отличие от его хозяина, спал сном праведника.

Шамс ад-Дин Мухаммад вздохнул.

- Слушай же, женщина. В далекие времена, в давние века...



19.



Повествование о том, что было, или не было, которое волею Аллаха милостивого и всезнающего перекликается с рассказом султана Ахдада Шамс ад-Дина Мухаммада, поведанным прекрасной Зариме в ночь, что не идет в счет ночей жизни, и которое причудливым образом дополняет рассказ Шамс ад-Дина Мухаммада, но никоими образом не умаляет его, впрочем, мы выносим суждение из известного нам, а Аллах лучше знает.



- В далекие времена, в давние века стоял на земле бусурманской город, а город это я вам скажу не то, что наш хутор, он... он... раза в два поболе будет. А то и во все три, - рассказчик - совсем не старый еще козак с седыми, словно обсыпанными мукой длинными вусами, потеребил грубыми пальцами белый кончик вуса, опускающийся много ниже улыбающегося рта. Словно дивчина свесила белоснежную ножку с моста, что висит над дальней балкой у края хутора, того края, что ближе к дому Пузатого Пацюка.

- Дядьку Панас, - один из хлопчакив, шо слушали рассказчика, усевшись здесь же, на траве, коло ганку, тряхнул рудим чубом, что словно золотая пряжа заиграл на солнце.

- Чего тебе? - по чубу и конопатой физиономии, Панас распознал в нем сына Панько пасечника.

- А город этот - Ахдад, он, как... как... Миргород! - хлопец выдохнул слово и сам испугался собственной смелости. Мало кто на хуторе мог похвастаться тем, что бывал аж в самом уездном Миргороде. А если и бывал, вон как Охрим Голопупенко, так цельный рик, а то и два после ходил, высоко задравши чуприну.

- Миргород! Скажешь тоже. Не, таких городов, как Миргород - раз, два и нету. Разве только Петенбург. Да и то - вряд ли. Точно - Ахдад, словно наш хутор, ну в... два раза больше.

- Ух ты! - дружно выдохнули остальные слушатели - детинчата разных возрастов и чумазости.

- И был в том городе султан, - продолжил рассказчик.

- Дядьку Панас, а султан кто это?

- Как бы тебе... это кто-то, навроде нашего старосты, только у них...

- А он тоже горилку хлещет?

- А как напьется с голым задом по хутору бегает - чертей ловит!

- Или за теткой Мотрей с ухватом.

- А она кричит: "Люди добреньки, рятуйте!"

- А он ей: "Убью, сука!"

- А ну цыть! - прикрикнул на расшалившихся слушателей рассказчик.

- Такой султан, да? - сын пасечника вновь тряхнул золотой чуприной.

- Ну, навроде... - пальцы вновь затеребили ножку вуса. - А может, не такой... у бусурман энтих, все не как у людей. Как бы то ни было, было у бусурмана этого вещей всяких ценных, дорогих, цельная камора.

- Вроде, как у Ицхака - корчмаря?

- Ну, вроде...

- А колбасы в ней были?

- Жареные и шоб жира побольше!

- А сало?

- С прорезью!

- Дурак! В сале самое смачное - шкурка!

- Нет - прорезь!

- Нет - шкурка!

- А я люблю, шоб потолще, и соломой смолено!

- Не, самое ценное, шо в каморе может быть - это конфеты!

- Конфеты - это да! Ее в рот и на языке катаешь.

- А она сладкая, как вишня спелая!

- Дурак! Сравнил тоже. Слаще!

- Сам дурак!

- У тетки Наталии, шо за большой балкой живет - вишни сладкие, - со знанием дела заявил сын пасечника Панько.

- Ага, только Сирко кусючий.

- А ленты у султана того были? Цветные, - робко спросила малолетняя Оксанка и часто заморгала черными оченятами.

- И колбаса домашняя, и колбаса кровяная, и сало с прорезью и со шкуркой, и конфеты, и ленты, и еще много чего, шо мы и видать не видывали, и знать не знаем, - говорю ж - бусурман, да еще и султан.

- Ух ты!!! - снова выдохнули слушатели.

- И задумал он камору эту, а точнее будет - богатства, что в ней, от воров уберечь.

- Так это - известное дело - замок нужен!

- И засов!

- И дверь железом оббить.

- Вакула-кузнец - батькин брат, враз сделает!

- Созвал он, значить, умельцев и мудрецов всяких к себе, шоб они ему что присоветовали. Один говорит - вот как ты - замок навесить, а то и два, другой советует - дверь покрепче, третий - охрану выставить...

- Можно еще грабли поставить. Тать заходит, а они его р-раз по лбу!

- Можно и грабли, - пряча усмешку, согласился рассказчик. - Только был среди советчиков один... как бы это вам... колдун!

- Навроде нашего Пузатого Пацюка? - спросил все тот же рыжий Панько.

- Не, колдун, но их - бусурманский. Да такой шо, говаривали, как ночь, к нему черти гурьбой прилетают - горилку вместе пить.

- А они потом голые по городу бегают?

- Друг друга ловят?

- И ухват...

- А ну цыть! Может бегают, может не бегают, откуда я знаю, у бусурманов этих все не как у... Словом, предложил колдун наложить на камору с сокровищами заклятие.

- Дядьку Панас, дядьку Панас, а заклятие это чего?

- Заклятие, это вроде как, помните на прошлый покос Параска с Палажкой поругались, а Параска соседке в очи плюнула, сказала, шоб ее дидько лысый забрал, а ту и перекосило.

- Я помню!

- И я!

- Тетка Палажка еще потом ходила к тетке Параске и все глечики на плетне поразбивала.

- А тетка Параска ходила к тетке Палажке и шибки ей попрокалывала.

- А тетка Палажка жабу на порог подбросила, дохлую.

- А тетка...

- А ну цыть! Словом, уразумели шо за штука - заклятие.

- Он тоже камору дохлыми жабами забросал?

- Не, сперва плюнуть надо!

- Цыть, я сказал! Не плюнуть и не жабами. Врать не буду - не знаю как, но наложил на камору колдовство, да такое, что с того дня ни охрана, ни замок...

- А грабли?

- ... ни грабли не нужны.

- Не знаю... грабли - верное средство. Моя мамка, как горилку от тата ховали, так завсегда грабли...

- Такое колдовство - всем колдовствам колдовство! Теперь в камору эту, с сокровищами мог войти только сам султан, ну или тот, кому он передаст эту силу, сыну там, или еще кому, но только одному, и сам он после этого силу теряет.

- Тю! А ежели кому потребуется за колбасой там.

- Или за салом со шкуркой!

- Или за конфетами!

- За лентами, - вставила большеглазая Оксанка.

- Сказал же - только султан! А ежели кто, кроме него, в тот же миг, человек тот обращается в камень, то есть падает и шевельнуть ни рукой, ни ногой не может.

- А головой?

- И головой тоже! Не дышит, и глазами вертит, и все слышит и понимает.

- Тю! Какой же это камень.

- Не нравится, не слушай! - цыкнули на умника. - Ну а дальше, дальше-то что?

- А дальше так и будет лежать, пока не помрет от голоду, или пока не придет султан и не выволокет его оттуда.

- Это шо ж, султану первым делом, как встал - иди в камору и тягай ворье всякое.

- Дурак! Зато сокровища целые!

- Тоже мне - сокровища. Больно надо колбаса его! Вот у батьки моего сапоги есть - юфтевые. Вот где сокровище, так сокровище.

- И у моего есть!

- У твоего! Да откуда, все знают - Голопупенки голодрабцы из голодрабцев...

- Сам ты голодрабец!

- А ну повтори!

- И повторю!

- А ну цыть! - в который раз возвысил голос рассказчик. - Досказывать, али нет?

- Досказывайте, дядьку Панас. Только пусть этот не обзывается.

- Ты сам первым начал!

- Нет ты!

- Нет ты!

- Да я тебя!

- Цыть, я сказал!..



Было это, не было. Если было - то когда? И где тот хутор? Где тот Миргород?

Мы же, волею Аллаха всемилостивого и всезнающего, вернемся в Ахдад.

Ахдад, в котором немногим, или многим ранее происходило следующее:



20.



Продолжение рассказа о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане Ахдада, о жене его Зариме и о трех набегах



Бритый полководец так и не смог поднять армию на четвертый приступ. Увы, увы, похоже, на этот час, пушка истратила все свои заряды. А ведь, говорят, предок Шамс ад-Дина - великий и могучий Мусса-аль-Хади в лучшие годы производил до десяти выстрелов за ночь, да и в старости... О, Аллах, где, где времена славных героев прошлого!

- История твоя, о муж мой, удивительна и преисполнена мудрости, и поучительности, и наставления для последующих, и будь она даже написана иглами в уголках глаза, она послужила бы назиданием для поучающихся! Но ты обещал, что я попаду в сокровищницу, и все, на что ни укажу, станет моим. Мои мысли так же далеки, как колодцы в пустыне для умирающего от жажды, от того, что светоч мира бросил слова на ветер, что обещания его - пустой звук, подобный шелесту песка, но как же, о султан моих помыслов, ты исполнишь свое обещание, в котором поручительством выступила доблесть твоих предков.

- Или ты сомневаешься в моих словах, женщина! Так, знай же, они тверже... - взгляд Шамс ад-Дина упал на поникшего полководца, - в общем, твердые. Да, сокровищница охраняется колдовством, лучше любой стражи, но разве в радость обладание жемчужиной, если не имеешь возможности показать ее. О-о-о, преисполненные желчи взгляды завистников проливаются живительной влагой на иссохшую душу. Что может быть лучше лица высокого гостя, старающегося скрыть разливающуюся по членам желчь. Знай же, о женщина, любого, будь то мужчина или женщина, сын Адама или ифрит, кого я возьму за руку и введу в сокровищницу, не коснется колдовство. И он сможет находиться там достаточное время. Достаточное, пока я не выведу его, или посетитель по милости Аллаха милостивого и милосердного - не отдаст душу, как известно, взятую взаймы, от голода, либо от какого иного случая.

- О, муж мой, - произнесла Зарима, - ты окажешь недостойной жене своей эту честь. Введешь меня?

- Так будет, и это также верно, как то, что нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад пророк его!

- Но, муж мой, твоя сокровищница без сомнения так велика, а женское естество так непостоянно, как я успею рассмотреть все и выбрать подарок себе по-сердцу.

- Клянусь Аллахом, - ответил Шамс ад-Дин, - я введу тебя перед зухром, а выведу сразу после асра. Хватит ли тебе этого времени, женщина?

И Зарима сказала:

- Хватит.

- Да будет так, и Аллах в том поручитель!



21.



Окончание повести о царе Юнане, враче Дубане и о коварном визире



- Пощади меня - пощадит тебя Аллах, не убивай меня - убьёт тебя Аллах! - взмолился врач Дубан, но, убедившись, что царь несомненно его убьёт, он сказал. - О царь, если уж моя казнь неизбежна, дай мне отсрочку: я схожу домой и накажу своим родным и соседям похоронить меня, и очищу свою душу, и раздарю врачебные книги. У меня есть книга, особая из особых, которую я дам в подарок тебе, а ты храни её в своей сокровищнице.

- А что в ней, в этой книге? - спросил царь Юнан врача.

И тот ответил:

- В ней есть столько, что и не счесть, и самая малая из её тайн - то, что когда ты отрежешь мне голову, повернёшь три листа и прочтёшь три строки на той странице, которая слева, моя голова заговорит с тобой и ответит на все, о чем ты её спросишь.

И царь изумился до крайности и затрясся от восторга и спросил:

- О мудрец, когда я отрежу тебе голову, она со мной заговорит?

- Да, о царь, - сказал мудрец.

И царь воскликнул:

- Это удивительное дело!

Потом он отпустил врача под стражей, и врач пошёл домой и сделал свои дела в тот же день, а на следующий день он пришёл в диван, и пришли все эмиры, визири, придворные, наместники и вельможи царства, и диван стал точно цветущий сад. И вот врач пришёл в диван и встал перед царём между двумя стражниками, и у него была старая книга и горшочек с порошком. И врач сел и сказал:

- Принесите мне блюдо.

И ему принесли блюдо, и он высыпал на него порошок, разровнял его и сказал:

- О царь, возьми эту книгу, но не раскрывай её, пока не отрежешь мне голову, а когда отрежешь, поставь её на блюдо и вели её натереть этим порошком, и когда ты это сделаешь, кровь перестанет течь. А потом раскрой книгу.

И царь Юнан приказал отрубить врачу голову и взял от него книгу, и палач встал и отсек голову врача, и голова упала на середину блюда. И царь натёр голову порошком, и кровь остановилась, и врач Дубан открыл глаза и сказал:

- О царь, раскрой книгу!

И царь раскрыл её и увидел, что листы слиплись, и тогда он положил палец в рот, смочил его слюной и раскрыл первый листок и второй и третий, и листки раскрывались с трудом. И царь перевернул шесть листков и посмотрел на них, но не увидел никаких письмён и сказал врачу:

- О врач, в ней ничего не написано.

- Раскрой ещё, сверх этого, - сказал врач.

И царь перевернул ещё три листка, и прошло лишь немного времени, и яд в одну минуту распространился по всему телу царя, так как книга была отравлена.

И тогда царь затрясся и крикнул:

- Яд разлился во мне!

А врач Дубан произнёс:


Землёй они правили, и было правленье их

Жестоким, но вскоре уж их власти как не было.

Будь честны они, и к ним была бы честна судьба;

За зло воздала она злом горя и бедствия.

И ныне язык судьбы всем видом вещает их:

Одно за другое; нет упрёка на времени.


И когда голова врача окончила говорить, царь тотчас же упал мёртвый.



Вот и вся история о царе Юнане, враче Дубане и о коварном визире, а в завершении истории следует знать, что голова мудреца Дубана, волею судеб, оказалась в сокровищнице султана Ахдада. Отец Шамс ад-Дина - благородный султан Нур ад-Дин, говорят, любил скрашивать досуг долгими беседами с мудрой головой, однако сын не унаследовал склонности отца, и голова вот уже много лет скучала в сокровищнице.



22.



Рассказ о пропаже



- Нет, повелитель, нет!

- Молчи, молчи, собака среди визирей! Сказано в Книге: "Кто обманет - придет c тем, чем обманул, в день воскресения". Не увеличивай ношу, с которой предстанешь пред очи Аллаха в день смотра, а в истинности этого нет сомнения.

- Клянусь связью своего рода с халифами из сыновей Муавийа ибн Абу Суфьяна, клянусь своей головой, вины на мне не больше, чем на младенце в седьмой день, день обрезания, не больше, чем на Дубане, а ты помнишь, о повелитель, историю врача Дубана и царя Юнана.

Абу-ль-Хасан - визирь правителя славного города Ахдада - султана Шамс ад-Дина Мухаммада упал на колени и, волоча тяжелые полы парчового халата, пополз к повелителю. Он припал к правой туфле повелителя, именно правой, ибо, как известно, Пророк повелел входить в отхожее место с левой ноги, а выходить в правой, впрочем - на все воля Аллаха - вполне возможно несчастный Абу-ль-Хасан припал к той, к которой удалось припасть.

Шамс ад-Дин попытался отдернуть ногу, но тренированный Абу-ль-Хасан крепко держал лодыжку повелителя, и даже сам ангел Микаил, явись сей момент во всей мощи и великолепии, и с мечом, не смог бы отодрать стонущего визиря от ноги повелителя правоверных (а кто сказал, что султан в своем городе не повелитель правоверных).

- О, Аллах, за что, за что наказываешь верного раба своего! Я ли не пропускал ни одного намаза, я ли, как сказано, не соблюдал пост в месяц Рамадан, я ли не раздавал деньги бедным и нуждающимся именем твоим, карал виновных и награждал отличившихся! За что! За что!

Слышалось, Шамс ад-Дин говорил без должного вложения чувств, скорее по привычке. На все воля Аллаха. Возможно, причиной тому было отличное от стойкого положение светоча мира (а кто сказал, что султан в своем городе не светоч мира). Возможно, ограниченное поступление крови и иных жидкостей в пережатую верноподданными руками правую конечность правителя. Именно правую, ибо, как известно, Пророк повелел входить в отхожее место...

- Повелитель, я...

- Молчи, молчи ишак и сын ишака! Где, где славные времена Харуна ар-Рашида из рода Аббасидов и не менее славного - первого среди визирей - Джафара Бармакида. О, Аллах, где они! Где, где мой сын - радость отцовского сердца, услада глаз, опора в старости - Аль Мамун, - плечи, как и руки повелителя правоверных опустились, глаза до этого пылавшие адским огнем Джаханнама наполнились слезами. - Отыщи его, Абу-ль-Хасан, заклинаю всем, что свято, отыщи его.

- Да, повелитель, - Абу-ль-Хасан ослабил хватку, и туфля Шамс ад-Дина, правая туфля с которой положено ступать из отхожего места, коснулась пола.

Позади, за раскрытыми и закрытыми дверьми, за стенами ширмами и пролетами, дворец множился криками.

- Аль Мамун!

- Молодой господин, где вы!

- Отзовитесь!

- Аль Мамун!

Он пропал. Радость сердца, услада глаз и наследник титула и богатств, и власти - юный принц Аль Мамун.

С утра, едва рассветное солнце позолотило вершину минарета, ту самую вершину, откуда слепой Манаф пять раз на дню призывал правоверный Ахдад к саляту, евнух Башаар - личный слуга принца вошел в его покои; вошел и не обнаружил мальчика ни спящим, подобно нерадивым детям, ни занятым омовением, готовясь к утреннему намазу, к которому, равно как и к полуденному, и к вечернему нельзя приступать нечистым. Башаар не нашел мальчика вообще.

И тут бы несчастному Башаару и поднять тревогу, но он подумал - горе правителям, слуги которых думают - что ребенок вышел погулять в сад дворца. Тихий, зеленый садик с птицами, беседками и фонтанами, или по своему обыкновению проводит время с Заримой - новой любимой наложницей султана.

Горе правителям, слуги которых не делают, руководствуясь лишь словом господина, а думают.

Голова, недавно думающая голова Башаара-евнуха с обеда сохла на копье у ворот, но Аль Мамуна отыскать это не помогло.

- Аль Мамун!

- Молодой господин, где вы!

- Отзовитесь!

Аль Мамун!

Отряды стражи с обеда рыскали по городу, без спросу заходили в дома, взламывая запоры на дверях и сундуках.

Невольники - от последнего носильщика в конюшне до первого евнуха Сандаля, ходили по городу, расспрашивая жителей, не видел ли кто чего.

Еще с утра была объявлена награда всякому, кто укажет путь, или местонахождение сына султана. К зухру награда выросла втрое.

В гареме стоял непрестанный, вечный, как знамя пророка, женский вой. Каждый помогал, как мог.

И от фаджра к зухру, от зухра к асру наливалось зеленью знамени лицо несчастного отца Шамс ад-Дина Мухаммада.

- Это выкуп, Абу-ль-Хасан, я знаю, это выкуп. Одноглазый Рахман, промышляющий на восточных караванных тропах, его рук дело. Давно надо было заняться этой шайкой!

- Мой повелитель, - осторожно вставил Абу-ль-Хасан, - Рахман не так глуп, чтобы связываться с тобой. Случись подобное, он, равно как и его люди, недолго будут радоваться приумноженным богатствам.

- Тогда Дау аль Макан - султан Тросдада, что к северу от пустыни. О-о-о, расположение Ахдада на пересечении караванных троп многих, многих лишает сна.

- Господин мой, сотвори Дау аль Макан подобную глупость, не миновать войны. Ахдад много сильнее Тросдада, да и султаны Олеши и Пологт станут на нашу сторону.

- Тогда, кто, о верный мой Абу-ль-Хасан, кто?

- Не знаю, господин, не знаю...

Голова Башаара подмигивала с копья. Хорошо Башаару, ему, ей уже все равно. Черноокие гурии ласкают Башаара. Хотя, зачем гурии евнуху. Или в раю утраченное отрастает вновь...

- Аль Мамун!

- Молодой господин, где вы!

- Отзовитесь!

- Аль Мамун!

Возле ворот еще много места, и много поместится копий. Если он, они в скором времени не отыщут пропавшего принца, голове Башаара недолго скучать в одиночестве.



23.



Ахдадская ночь, или путешественница



Знаете ли вы Ахдадскую ночь? О, вы не знаете Ахдадской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба горит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Пустыня вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен и полон неги, и движет океан запахов. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стали барханы, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Тихи и спокойны дворы; холод и мрак их угрюмо заключен в серые каменные стены. Девственные чащи фиников и смоковниц пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник - ночной ветер, подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине.

Божественная ночь! Очаровательная ночь!

И вдруг все ожило: и деревья, и дворы, и барханы. Сыплется величественный гром ахдадского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посреди неба... Как очарованный дремлет город. Еще более, еще лучше блестят при месяце толпы домов; еще ослепительнее вырезываются из мрака низкие их стены. Звуки умолкли. Все тихо. Благочестивые люди уже спят. Где-где только светятся узенькие окна. За порогами иных только домов запоздалая семья совершает свой поздний ужин, и, перекрикивая соловья, мерный звук колотушки одиноким вороном прорезает темень.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

И вместе с размеренными звуками этими, вползало в дома, уши, головы жителей Ахдада спокойствие. Сегодняшний день, слава Аллаху, закончен. Завтра будет новый. И слепой Манаф разбудит их призывом к утреннему намазу, и если позволит Аллах, день этот будет лучше предыдущего. А что до того, что у султана сын пропал, так какое дело до сына султана горшечнику Аль-Куз-аль-Асвани, чье имя означает "Ассуанский кувшин", или башмачнику Маруфу, или меднику Хуману, да и самому ночному сторожу Муфизу, по большому счету, все равно.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Ночными улицами и улочками Ахдада двигалась женщина. Шелковый плащ спорил в шелесте с ветром, стосковавшимся по ласкам паломником, прижимаясь к стану, бедрам, груди незнакомки. Темный никаб прикрывал нечестивое, но, наверняка, милое личико.

Маленькая ручка коварной обольстительницей белела в темноте ночи, сжимая обтрепанный конец толстой веревки. Второй конец той же веревки был обмотан вокруг шеи, белой пуховой шеи молоденького ягненка, что неумело упираясь, волочился следом за женщиной. И жалобное блеяние сливалось с криком Муфиза.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Стопы незнакомки, маленькие, белые стопы, скрытые тканью джилбаба, ибо по ведению Аллаха милостивого и всемогущего женщинам верующим не следует выставлять напоказ своих прикрас, вели ночную путницу к дому повара Пайама.

Ай, Пайам, ни одно мало-мальски стоящее упоминания событие не обходилось без искусства Пайама. Свадьба и обрезание, рождение и поминки. Если правоверные хотели, чтобы чесучие языки соседей остались без работы, и если они могли себе это позволить, они приглашали Пайама - лучшего повара Ахдада.

Женщина трижды постучала в ворота дома повара. Ее здесь ждали, ибо почти сразу скрипнул убираемый засов. Ворота открылись, женщина вошла. Внутри она отдала свой конец веревки повару (а открывшим был именно хозяин дома).

- Вот, зажаришь печень этого барашка, как договаривались в ночь на полную луну. Блюдо принесешь в дом, какой я тебе указала.

Вслед за веревкой несколько монет. Полновесных золотых монет перешли в пухлые руки повара.

Пайам почтительно поклонился.

- Слушаю и повинуюсь.



24.



Рассказ о евнухе Джаваде, о мамлюке Наджмуддине, и о том, что последний поведал первому



Джавад пребывал в благостном расположении тела и - как следствие - духа. Он восседал на шелковых подушках, рядом покоилось блюдо с кебабом, и восхитительный аромат жареного мяса со специями ласкал широкие ноздри Джавада.

Одна рука потянулась к истекающему жиром куску мяса, вторая любовно огладила муаровое лезвие шамшера, что пышнобедрой красавицей возлежал рядом с Джавадом.

Его жена - верная сабля, его удовольствия - еда и драгоценности. Жалел ли Джавад о своей участи? Нет. Чего не знаешь - того не существует.

И лишь память, воспоминание о той боли, когда его - маленького мальчика - оскопили и на три дня закопали в песок - рана должна была зарубцеваться или загноиться - иногда тревожили душу. Джаваду еще повезло - он не пользовался в месте отдохновения серебряной трубочкой, как Сандаль - старший над евнухами в гареме. Сандалю тогда отрезали все - и верная трубочка навсегда заняла почетное место в складках тюрбана.

- Говори!

Сочный кусок отправился в рот, и горячий жир опалил небо телохранителя султана.

- Я... это... не посмел бы... думал, показалось... поначалу... но каждую ночь... да и Максуд видел, а двоим казаться... не может...

- Чего ты там бормочешь?

Наджмуддин - стражник-мамлюк еще ниже склонил голову в шлеме, вокруг которого, как вокруг фески, был намотан тюрбан.

- Я и говорю, - Наджмуддин забормотал не громче прежнего, - змея. Поначалу думал - показалось, но каждую ночь, да и Максуд видел...

- Ты что же это - змей боишься! - очередной кусок приласкал небо.

- Нет! То есть, да, боюсь, но это ж, не просто змея, а... во! - Наджмуддин широко расставил руки, покрутил головой, подумал и слегка приблизил ладони. - Ну во.

Аллах, Аллах! Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад - пророк его. Их хотя сказано в священной книге:

"И хочет Сатана азартом и вином

Вражду и ненависть средь вас посеять

И уклонить от поминанья Бога и молитвы.

Ужель вы не сумеете сдержаться?" (Коран 5.91, пер. И.В. Проховой)

Джавад знал - многие правоверные, а в казармах мамлюков особенно, сдерживаться не умеют.

- Пил? - задал он вопрос напрямую.

- Кто? Я? - Наджмуддин закивал головой, что означало отрицание, и приблизил ладони еще немного. - Никогда! А на посту, так и капли в рот... да и двое нас было, Максуд же тоже видел.

Рука Джавада перебирала куски, выискивая наиболее жирный.

- Хорошо, вы с Максудом видели большую змею, видели не один раз...

- Страшно, - отыскал смелость вставить Наджмуддин.

Джавад скривился - послал Аллах воинов.

- Испугались. Зачем, во имя Аллаха, ты ко мне пришел?

- Ну так, как же, это, она ж из дворца выползает!



25.



И еще раз ахдадская ночь или путешественница



- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Джавад расправил плечи, перекатился с пятки на носок. Ночная прохлада, поначалу казавшаяся освежающей, легко преодолела непрочные стены куфтана и камиса - нижней рубахи, всесокрушающей конницей перепрыгнула ров кожи, неудержимой пехотой перекинулась через валы мяса и сейчас неумолимым ассасином добиралась до подрагивающих костей. Фарджия, теплая, украшенная вышивкой и вставками фарджия - подарок султана - осталась во дворце. Фарджия - единственное, что смогло бы сейчас остановить победоносное шествие неприятеля-холода. Она и еще глоток хорошего свежепроцеженного вина. Джавад помотал головой, отгоняя недостойные мысли. "Вино, майсир, жертвенники, стрелы - мерзость из деяния сатаны", - да, так, только так, по велению Аллаха милостивого и всезнающего. Но чем больше Джавад думал о вине, тем больше Иблис украшал эту идею в его уме. Не спросить ли о глотке солнечных лоз у стражника? Джавад знал - у них есть. Как иначе согреться длинными ночными бдениями? Но если старший начнет подавать дурной пример младшим, как потом требовать с них должного почтения и исполнения приказов.

- Ну и где, во имя Аллаха, эта ваша змея! - вопрос получился излишне резким, искаженным дрожанием нижней челюсти.

Наджмуддин и Максуд стояли здесь же, прильнув к стене, словно паломники к черному камню, и не стеснялись дрожать. Страх и холод были тому причиной, и неизвестно что в большей степени.

- В-вот.

Дрожащий палец Наджмуддина указал за спину Джавада, но за мгновение до ответа мамлюка, Джавад услышал шорох. Ночной город таит в себе множество шорохов. Шорох листвы, с которой играет расшалившейся ветер. Шорох стираного белья, что качается во дворах правоверных. Наконец, едва слышный шорох перекатываемого песка, что сплетается с шорохом гонимого ветром мусора, веток, травы.

Но шорох, который послышался за спиной Джавада, поднял сердце бесстрашного воина, вместе с душой, как известно, взятой взаймы, едва не к самому горлу.

И страх, древний страх - наследие ушедших в песок предков, страх, которому безразлично, кто перед ним - пятилетний мальчишка перед раздутой от возмущения коброй, или умудренный годами и отнятыми жизнями зрелый муж с кривой саблей на жирном боку, страх завладел Джавадом, сковал его члены, запер дыхание.

В плохом есть хорошее, или - нет худа без добра - он согрелся.

Даже стало жарко.

И дающие прохладу ручейки потекли по потной спине.

Черное тело змеи прошелестело мимо.

И скрылось в одной из улиц на том конце площади.

И Джавад, а следом за ним Наджмуддин с Максудом, вздрогнули, когда рядом с ними ударил звонкий крик Муфиза.

- Спите спокойно, жители Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

- Следует доложить Абу-ль-Хасану - визирю.

Джавад не без удивления обнаружил в себе умение говорить.



26.



Рассказ о поваре Пайаме, дочери его Зайне и о барашке



Вечер, усталый вечер тихо крался улицами, улочками и площадями Ахдада.

Утомленные дневными трудами и заботами правоверные мирно собирались в кружки, взвалить тяготы на плечи собеседника, обсудить последние городские новости, обсмаковать, словно косточки молоденького барашка, свежие сплетни.

- Слышали, у Шумана коза начала доиться черным молоком! Не к добру это, ох, не к добру!

- Вах! Вах! Вах! - слушатели важно качали головами, отягощенными грузом забот и локтями чалмы.

- А купец Али Катф опять Иблиса видел! На ногах - копыта, сам черный, с бородой, как раз из дома Али Катфа выбирался, когда тот возвращался из лавки.

- Вах! Вах! Вах! - и снова ветерок удивления колышет укутанные головы.

- Это не тот ли купец Али Катф, у которого молодая жена?

- Он самый. Мало того, Иблис подошел к купцу и обозвал того рогатым!

- Вах! Вах! Вах! Что бы это означало!

- Не спроста, ой неспроста, еще и у султана сын пропал!

Для звезд еще рано. А месяц, величавый месяц поднялся на небо посветить добрым правоверным и всему миру.

Вечер перед четырнадцатой ночью луны. Ночь договора.

Пайам - повар отвязал барашка. Как и было уговорено, он зарежет его и приготовит печень. Почему именно этот барашек? Почему в четырнадцатую ночь? Пайам был всего лишь поваром, и причуды тех, кто платил, мало заботили его голову.

Барашек жалобно блеял и слабо сопротивлялся. Животные чувствуют смерть.

Во дворе, пока светлом дворе сидела Зайна - дочь Пайама, чье имя означает "красавица". Зайне шел тринадцатый год, совсем скоро она превратится в женщину.

При виде отца, с барашком, Зайна проворно отвернулась и закрыла себе лицо руками.

- О, батюшка, мало же я для тебя значу, если ты водишь ко мне чужих мужчин.

Пайам не сразу сообразил, о чем говорит дочь.

- Мужчин? Каких мужчин?

Ох, Аллах свидетель, зря, зря он позволял общаться Зайне со старухой - невольницей с далекого севера, что одно время жила в доме Пайама. Знал же, старая - колдунья. Потому и продал.

- Где ты видишь, дочь моя, чужих мужчин?

- Этот барашек, что с тобою, не кто иной, как заколдованный юноша.

- О горе мне, горе! - вскричал расстроенный до крайности Пайам. - Аллах, за что, за что наказываешь! Моя дочь, моя единственная дочь, и разум покинул ее.

- Не кричи, батюшка, и не кори тому, кто выше нас, - отвечала Зайна. - Этот барашек - заколдованный юноша, но я могу его расколдовать. Подай чистую чашку со свежей водой.

Убитый горем и снедаемый любопытством Пайам вошел в дом, а вернулся оттуда, неся то, что просила дочь.

Зайна взяла чашку, произнесла над ней какие-то слова, а затем брызнула на ягненка, говоря:

- Если ты баран по творению Аллаха великого, останься в этом образе и не изменяйся, а если ты заколдован, прими свой прежний образ с позволения великого Аллаха!

Пайам моргнул. А барашек вдруг встряхнулся и стал человеком.



27.



И еще раз ахдадская ночь или путешественница



Визирь Абу-ль-Хасан кутался в теплую ткань джуббе. Джуббе ему поднес в подарок один из караванщиков еще в прошлом году; и каждый раз, покидая дом холодными вечерами, Абу-ль-Хасан благодарил Аллаха, надоумившего просителя на этот подарок. Верблюжье, а верхняя ткань радует глаз затейливой вышивкой и яркими красками.

Рядом мелко трусился огромный Джавад. Замерз что ли? Так на евнухе тоже теплая фарджия.

- И где эта ваша змея?

Абу-ль-Хасан знал - Джавад не станет беспокоить зря. Змея есть. Всем мерещиться не может - стражники трусились здесь же, за спиной. Знал, но молил Аллаха, чтобы все это оказалось дурной шуткой. Ну зачем, зачем Абу-ль-Хасану змея, выползающая из дворца. Мало ему пропажи сына султана! Копья, копья с отрубленными головами высились недалеко - у центральных ворот. А у султана Шамс ад-Дина много копий, а у ворот много места...

Разум Абу-ль-Хасана улетел так далеко, что он не услышал шуршания за спиной, а когда услышал, черное, чешуйчатое тело уже проползало мимо.

И хоть визирь был подготовлен словами Джавада, увиденное потрясло его, и прибавило еще заботу к его заботам.

Черный хвост уже втягивался в один из переулков.

- Скорее, - холодные пальцы Абу-ль-Хасана сжали дрожащий локоть Джавада. - За ней!



28.



Продолжение рассказа о поваре Пайаме, дочери его Зайне и о барашке



- Воистину, нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммад пророк его! - повар Пайам не без удивления наблюдал юношу, что сидел на полу его дома и не без удивления наблюдал Пайама.

На молодом человеке переливались богатые одежды, а высокое чело уже опоясала чалма. И был он подобен свежей ветке и чаровал сердце своею красотою и умы своею нежностью, так что Пайаму пришли на ум слова поэта:


Когда б красу привели бы, чтоб с ним сравнить

В смущенье бы опустила краса главу.

И если б ее спросили: "Видала ли ты подобного?"

То сказала б: "Такого? Нет!"


- Кто ты, господин? - осмелился обратиться Пайам, ибо было видно, что сидящий перед ним благородного происхождения. - Как твое имя и как во имя Аллаха милостивого и милосердного ты очутился у меня в доме в образе барашка?

Юноша помотал головой, словно отгоняя тяжелые думы.

- Если позволите, я отвечу с конца. Последнее, что помню, это, как я засыпал у себя в постели, затем что-то произошло, и я почувствовал, что у меня четыре ноги и ни одной руки, а вместо пальцев - копыта, и я хотел воззвать к Аллаху милостивому и могучему, но горло всякий раз рождало блеяние. И если бы не вы, милостивый господин, и не ваша прекрасная дочь, ходить бы мне в шкуре ягненка до скончания времен.

При последних словах, Зайна опустила глаза и кожа на лице девушки стала красной.

- Воистину, господин, окончание времен для тебя было ближе, чем ты думаешь, ведь не далее, как сегодня ночью я должен был зажарить твою печень, дабы отнести ее заказчику.

- Воистину, на все воля Аллаха, мы уходим от него и к нему же возвращаемся, и если не настал положенный срок, Аллах убережет нас! Тогда я вдвойне обязан твоей прекрасной дочери - за то, что она меня расколдовала и за то, что спасла от смерти!

Зайна еще ниже опустила глаза.

- Воистину, это правда, господин мой. И еще одна правда в том, что своим умением Зайна спасла и меня, ведь я чуть было не пролил кровь своего брата - правоверного.

- Выходит, мы оба обязаны тебе, прекрасная девушка.

- Если позволено мне будет говорить, - ответила смущенная Зайна, - на все воля Аллаха, это он привел вас в наш дом, и с его позволения и его именем я сняла с господина заклятье.

- Воистину, сегодня ты выступила рукой его, и воистину - скромность - лучшее украшение женщины. Но что же мы стоим (а юноша уже стоял на ногах) поспешим же скорее к моему отцу! Клянусь Аллахом, обрадованный моим возвращением, он тотчас же устроит пиры, и будет кормить бедных, и нуждающихся, а вас вознаградит величайшими ценностями из своей сокровищницы.

- Поспешим! - подхватил Пайам. - Однако, господин мой, ты так и не назвал своего имени. В какой из домов нам стоит отвести тебя. Куда в эту ночь войдет радостная весть.

- Знайте же, мое имя Аль Мамун и я не кто иной, как сын Шамс ад-Дина Мухаммада - султана города Ахдада!

При этих словах Пайам упал на колени и протянул руки, благодаря бога.

- Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад - прок его! Будь благословенная эта ночь среди тысячи ночей, а наш правитель среди тысячи правителей. Аллах уберег меня от участи убийцы сына правителя и наградил спасением его! Поспешим, поспешим же во дворец!



29.



И еще раз ахдадская ночь



Черная чешуя шелестела по песку.

И звук этот далеко разносился тихими, ночными улочками Ахдада.

Шум ветра.

Шелест чешуи.

И...

- Спите покойно, жителя Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Абу-ль-Хасан каждый раз вздрагивал при крике Муфиза, и Джавад вздрагивал, стражники - те дрожали не переставая.

Кто не вздрагивал, так это - змея, спокойно волочащая длинное тело извилистой вязью улиц. Или правы некоторые мудрецы, утверждающие, что змеи не имеют слуха.

Когда не дрожал, визиря Абу-ль-Хасана занимали мысли. О-о-о, скакуна мыслей, когда он понес, не укротить и самому опытному наезднику. А у Абу-ль-Хасана понес, да и как не понести, когда из дворца, самого дворца выползает змея! И не просто змея, а настоящая царица змей! В состоянии ли эдакая гадина слопать, скажем... человека... мальчика... сына... копья, копья у ворот неотвратимой карой Аллаха преследовали Абу-ль-Хасана. Дорога мыслей, имея разное начало, неизменно сворачивала к ним.

- Спите покойно, жителя Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Тьфу ты, Иблис тебя забери! Как, во имя Аллаха, можно спать, да еще спокойно, когда так орут всю ночь. Муфизу бы не ночным сторожем, а муэдзином служить, только глаза выколоть, чтоб с высоты минарета не мог заглядывать во внутренние дворики жилищ и видеть нечестивые, но такие милые личики чужих жен.

- Спите покойно, жителя Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

А вслед за криком - шелест, на этот раз совсем рядом, Абу-ль-Хасан научился не вздрагивать при нем - это Джавад в который раз прятал верный шамшер в чуть менее верные ножны. Пройдет время, и при следующем крике, евнух вновь обнажит его. Оружие и игрушку - замена тех, что лишился в детстве.

Каждый показывал волнение по-своему.

А змея ползла, ползла, пока... ворота одного из домов, богатого дома, с высоким забором, с садом, были полураспахнуты. Черная щель створок втянула в себя гибкое тело.

- Пришли, - выдохнул Джавад и обнажил шамшер.



30.



Повар и султан



- Мой сын, ах, мой сын, хвала Аллаху, ты вернулся! Пощекочи меня, чтобы я убедился, что это не сон, и что передо мной мой мальчик, мой Аль Мамун! Клянусь Аллахом, каждый день без тебя, был подобен тысяче дней и тянулся, словно изголодавшийся мул. Как сказал поэт:


Утратил терпенье я в разлуке и изнурен.

О, сколько в разлуки день спадает покровов!


Слезы выступили на глазах великого султана, великого города Ахдада. И он омыл этими слезами лицо сына, затем поднялся и, пренебрегая разностью в значимости и положении, обнял спасителя наследника - повара Пайама. Затем произнес такие стихи:


Когда б мы знали, что придете к нам,

Мы б под ноги зрачки стелили вам,

Мы щеки по земле бы расстелили,

И вы б прошли по векам и сердцам!**


Затем усадил сына по левую руку, а повара по правую, кликнул слуг и прислужников и велел, чтобы принесли лучших кушаний и старого замечательного вина. Затем снял халат со своего плеча и надел его на Пайама.

- Отныне ты всегда желанный гость в моем доме и друг султана, а дружба Шамс ад-Дина Мухаммада многое значит, и можешь просить все, что захочешь. И, клянусь Аллахом, в тот же миг, я это тебе дам, пусть будет это самая ценная вещь из моей сокровищницы, или невольница из гарема, и даже после этого моя расплата требе не будет полной!

Обрадованный повар открыл было рот, намереваясь испросить, ибо благодарность, в отличие от гнева сильных мира сего, скоротечна и не оставляет и следа на песке памяти, как султан перебил его, обращаясь к сыну:

- Не молчи же, расскажи, расскажи, что случилось с тобой, где пропадал ты эти дни, воистину, ставшие для меня годами, и какие обстоятельства или чья злая воля привели тебя, сын мой, в дом этого доброго и благородного человека?

- Видишь ли, батюшка... - и Аль Мамун повторил историю, рассказанную Пайаму о том, как он превратился в ягненка. - Затем меня некоторое время держали в темном месте, скудно кормили и скверно обращались, и тюремщиком моим была женщина. Однако лица мучительницы я не видел, а голоса не узнал.

- Клянусь Аллахом, я найду, отыщу, кто это сделал. Я соберу всех женщин дворца, если понадобиться - всех женщин Ахдада, и заставлю повторить слова, что она говорила тебе, а ты станешь слушать, пока не отыщем мерзавку! - вскричал Шамс ад-Дин Мухаммад.

- Затем меня вывели на воздух и вели по улицам, потом снова держали в темном месте, а очнулся я уже в доме Пайама.

- Нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммад пророк его! Воистину, калам начертал, что было суждено! А суждено нам было разлучиться, а затем снова встретиться, благодаря этому замечательному человеку, а с сегодняшнего дня, еще и моему другу!

- Э-э-э, как друг великого султана, я бы хотел...

- Ну а теперь ты, мой друг, поведай свою часть истории и, клянусь Аллахом, я уверен, она будет не менее загадочна и занимательна, чем повествование моего сына!

- Э-э-э, ну женщина привела ягненка и заказала, чтобы я определенным образом приготовил блюдо из его печени...

- Из моего сына! Когда отыщу, я вытяну ее печень и заставлю саму же съесть, затем тело брошу уличным собакам, пусть обглодают мясо и разнесут кости, и не будет мерзавке погребения!

- ...и велела, чтобы я принес это блюдо в указанный дом.

- Когда?

- Сегодня, в полночь.

- Сегодня! Так что же ты молчишь, несчастный! Или решил испытать терпение султана! О-о-о, воистину, Аллах начертал все, что произойдет, и по его велению сегодняшняя ночь станет для меня ночью двойного праздника: возвращения сына и наказания врага. Будь благословенна эта ночь, среди тысячи ночей! Будь славен Аллах и трижды славны его деяния и калам, созданный прежде всех вещей! Ты укажешь мне дом, Пайам, и мы ворвемся туда! Джавад! - голос султана возвысился до крика. - Мой верный телохранитель! Собирай же людей, клянусь Аллахом, твоему шамшеру сегодня ночью будет работа!

Вместо голоса преданного слуги, эхо служило султану ответом.

- Джавад! Джавад! Где ты!

И снова эхо, и скрип двери, и черное перепуганное лицо евнуха.

- Его нигде нет, мой господин!

- Что ты такое говоришь, как это нет!

- Еще как только молодой господин вернулся, я послал невольников разыскать Джавада, но каждый из них вернулся с дурной вестью и пустыми руками. Также я послал человека к дому визиря, но и достопочтенного Абу-ль-Хасана также не оказалось на месте.

Глаза Шамс ад-Дина налились кровью.

- Собери людей, стражников, две дюжины, пусть пойдут со мной. А когда мы вернемся... клянусь Аллахом, чьей-то голове, или двум головам еще до рассвета сохнуть на копьях у дворцовых ворот.



31.



И еще раз ахдадская ночь



- Мы ворвемся и изрубим тело твари на куски! - словно формулу Корана, Джавад всякий раз повторял эти слова, и верный шамшер сверкал в ночи кривым зубом.

- Огромная, со ствол пальмы змея - это удивительное дело, - терпеливо объяснял визирь Абу-ль-Хасан, - кто, или что она такое, что она делает во дворце, почему покидает его каждую ночь и, во имя Аллаха, как возвращается, ведь, насколько я понял, возврата змеи никто не видел.

- Мы ворвемся и изрубим тело твари на куски! - и шамшер подтвердил слова хозяина ущербной луной.

- Не следует забывать и о пропаже сына султана - да продлит Аллах его дни. А ну как окажется, что эти дела имеют связь.

- Мы ворвемся и изрубим тело твари на куски!

- Ворвемся, ворвемся, заладил, как торговка на базаре! - Абу-ль-Хасан потерял терпение. - А если внутри засада!

- Победим!

- А если там много воинов!

- На куски!

- С кем, с кем ты собираешься побеждать на куски! Со мной - безоружным, единственной защитой которого является возраст и положение.

- С нами стражники. Два отважных мамлюка! Клянусь Аллахом, каждый из них стоит тысячи простых воинов!

Абу-ль-Хасан взглянул на "армию". Великие воины мелко трусились и тихо шептали молитвы побелевшими губами.

- Каждый из них с радостью отдаст жизнь за нашего султана! - продолжил мысль евнух.

Дрожь стала сильнее, а молитвы громче.

- И покроет себя неувядающей славой!

Мамлюки дружно упали на колени, то ли намереваясь бить поклоны, то ли из ног ушла сила.

- Или попытаются покрыть, - уверенности в голосе телохранителя немного убавилось.

- Более разумным в нашем положении будет послать за помощью, - задумчиво произнес Абу-ль-Хасан.

И стражники дружно закивали.

- Да, да, за помощью!

- Я готов!

- Нет, я!

- Да оба побежим!

- А змея тем временем уползет! - Джавад был непреклонен.

- Кто-то останется сторожить дом.

- Вы оставайтесь! - дух единодушия охватил отважных мамлюков.

- Вы смелые!

- И умные!

- А значимость, не забудь про значимость!

- Верно, верно - значимые!

- А мы за помощью!

- Мы быстро.

Не поднимаясь с колен, не дожидаясь указаний, поднимая тучи песка, отважные воины поползли в сторону дворца. Довольно быстро.

Возможно, они бы так и доползли, возможно, вернулись бы с пополнением. Возможно - на все воля Аллаха - не ползущим.

На все воля Аллаха. С противоположного конца переулка, навстречу гонцам, двигалось нечто темное.

- Змея! Еще одна!

- У них тут логово!

Не поднимаясь с колен, даже не развернувшись, гонцы с удивительной ловкостью припустили в обратную сторону.

Тень увеличилась в размерах, вскоре можно было различить отдельные очертания, явно человеческие, к очертаниям прибавился металлический лязг - явно оружия.

Оттопыренные зады смельчаков уперлись в ноги телохранителя. Велика улица, а отступать некуда - позади Джавад!

Мысли Абу-ль-Хасана тщетно искали... нет, не спасения, как ни удивительно - объяснения.

Змея.

Вооруженные люди.

Логово.

Разбойники!

Точно - шайка одноглазого Рахмана.



32.



Целиком и полностью история о разбойниках, промышляющих в окрестностях славного города Ахдада, об Одноглазом Рахмане и о том, как и при каких обстоятельствах, он получил это прозвище.



В недавние времена, в текущие века промышляла в окрестностях Ахдада шайка разбойников. И предводителем у них был Рахман. Отличался Рахман свирепым нравом и буйной храбростью. Случилось так, что в один из набегов Рахману выбили правый глаз. С той поры стал он носить повязку и называться Одноглазым Рахманом.



33.



Рассказ о султане Шамс ад-Дине Мухаммаде и о превратностях судьбы



Султан Шамс ад-Дин Мухаммад вышагивал ночными улочками Ахдада полный решимости покарать похитителей сына.

Впереди, излучая страх, вышагивал повар Пайам, указывающий дорогу.

Позади, вселяя уверенность, вышагивали верные мамлюки.

Полная луна освещала дорогу.

Ай ночь, что за ночь. Ночь смерти врага. Разве может хоть какая из ночей сравниться с этой. Разве может хоть какая радость сравниться с удовольствием видеть, как жизнь по каплям вытекает из нанесенной тобой раны.

Женщинам не понять радости воинов. Как не понять простолюдинам забот сильных мира сего.

Аллах, Аллах, единственно он карает и награждает, но в эту ночь Всемогущий выбрал его - Шамс ад-Дина - своей дланью. И да свершится воля его!

У дома, искомого дома на который указал Пайам, у высокого забора шевелились тени.

Сообщники! Пособники! Охрана!

Тем лучше, кое-кто из виновных понесет наказание раньше.

По знаку султана, воины обнажили сабли. Стальные клыки зверя возмездия. Обнажил свою верную махайру и Шамс ад-Дин.

Вслед за султаном, оттолкнувшего с дороги ненужного теперь Пайама, мамлюки перешли на бег.

С той стороны лунный свет также отразился на полосках стали.

Одна, две, три.

Всего трое! Тем лучше, или хуже - для кого как.

Приближаясь, султан благоразумно замедлил бег, как мудрый правитель, позволяя верным воинам проявить должную доблесть.

Сейчас раздадутся первые звоны, и серый песок обагрит первая кровь. Но не последняя. О-о-о ночь обещала быть кровавой!

Мамлюки обогнали, однако звона не послышалось, как и криков. Даже предсмертных.

Может... Аллах вселил проворство в руки воинов?

Или защитники благоразумно бросили оружие. Или неблагоразумно - в эту ночь Шамс ад-Дин не собирался щадить никого!

Протолкавшись в первые ряды, Шамс ад-Дин увидел картину, от которой замер, подобно воинам, с полуоткрытым ртом и полуопущенной саблей.

Возле ворот дома, с не меньшим удивлением глядя на них, стояли пропавшие визирь Абу-ль-Хасан, евнух Джавад и два стражника. Стражники, выказывая дюжий ум, отнюдь не приписываемый воинам, дружно бросили сабли и повалились в песок.

- Во имя Аллаха милостивого и всемогущего, что вы здесь делаете! - вслед за стражниками, опомнился султан. Его голос бы прогремел, но ночь и тайна предприятия вынудили говорить тихо.

- А-а, а вы? То есть, простите, повелитель, мы выслеживали змею, - вслед за султаном, опомнился Абу-ль-Хасан.

- Какую змею, о чем ты толкуешь!

- Змею, что выползала из дворца и заползла в этот дом.

- Если позволите, расскажу я, - отодвинув визиря, вперед выдвинулся Джавад. - О, повелитель правоверных, все началось с того... телохранитель султана обстоятельно и во всех подробностях описал дела и обстоятельства, что привели присутствующих к сегодняшнему положению.

-... и это правда, как и то, что я стою сейчас перед очами царя времени и владыки веков и столетий, ожидая его решения, - такими словами черный телохранитель закончил свое повествование.

Султан почесал под чалмой.

- Змея, тело которой толщиной со ствол пальмы, говорите. И все это правда?

Вместо Джавада дружно закивали два воина, уткнувшись в песок.

- Возможно, одно и то же дело привело нас в столь поздний час к этому дому. В моем городе что-то творится, что-то мне не ведомое, но, клянусь Аллахом, не далее, как сегодня ночью разгадка этой тайны не уйдет от меня, как не ушла разгадка тайны от Харуна ар Рашида в деле, известном, как рассказ о трех яблоках.



34.



Рассказ о трех яблоках



Шаир - рассказчик вновь взял паузу, уподобившись хитроумной Шахразаде, оканчивающей повествование на самом интересном месте.

- Здесь следует прерваться, чтобы поведать историю о многомудром халифе Багдада Харуне ар-Рашиде, его верном визире Джафаре, о найденном ими в сундуке трупе женщины, о невольнике и о трех яблоках, которые стали причиной многих бедствий многих достойных людей.

- Нет!

- Нет!

И хор слушателей возвысился до деревянного потолка, благо, ввиду низости постройки, время возвышения оказалось недолгим.

- Желаем услышать продолжение истории султана Шамс ад-Дина и визиря его Абу-ль-Хасана!

Шаир пожевал губами, на низком лбу четче проступил рисунок морщин - украшение не юноши, но мужа.

- Хорошо, - наконец произнес шаир. - Я продолжу историю султана Шамс ад-Дина Мухаммада и визиря его Абу-ль-Хасана, но вы - все, здесь присутствующие должны пообещать, не мне, но себе, когда в следующий раз встретите шаира, упросить его поведать историю о трех яблоках.

- Обещаем!

- Обещаем!

- Или прочесть ее в свитках и книгах, которые - а слухи об этом не пустой звук - ходят в среде обученных грамоте и письму людей.

- Обещаем!

- Обещаем!

- Давай уже дальше!

И шаир склонил голову.

- Слушаю и повинуюсь.



35.



Продолжение рассказа о султане Шамс ад-Дине Мухаммаде и о превратностях судьбы



- Аллах свидетель - удивительные вещи творятся в моем городе, и разгадка их за этими воротами, - султан славного города Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад, ввиду секретности предприятия, произносил речи громким шепотом, ибо шепот, как и радость, и горе также может быть громким. Особенно, если шепчет владыка местности и жизней.

Вперед вышел Джавад и тем же шепотом произнес:

- О царь времени, владыка веков и столетий, ворвемся же внутрь, и кто бы ни был за воротами: огромная змея или коварная колдунья, клянусь Аллахом, не избежит муарового лезвия моего верного шамшера.

- Ворваться-то мы ворвемся, но твой шамшер, наряду с жизнями, заберет и разгадку тайны, и огонь недосказанности будет еще долго мучить славного султана, как и всех здесь присутствующих, пусть одним ухом и одним глазом, но посвященных в загадку из загадок, - голос разума, голос визиря Абу-ль-Хасана.

Шамс ад-Дин почесал под чалмой, силясь выбрать наиболее мудрое решение из возможных.

Аллах защити - выбрал, ибо глаза султана засияли в ночи собственным светом, словно две звезды, упавшие с неба прямо в глазницы повелителя правоверных (а кто сказал, что султан в своем городе не повелитель правоверных).

Шамс ад-Дин обратил огонь глаз на притихшего и даже благоразумно отошедшего в тень повара Пайама.

- Раздевайся!

- Я-а-а...

Путаны тропы мыслей человека, а если этот человек - высок, а если поставлен над другими, а если держит в своих руках жизни и судьбы, если султан... путанее в тысячу раз. Аллах, только Аллах, тот, кто возвысил небеса и простер землю, читает в умах, как в открытой книге, да и он, услышав в ночи, в близости опасности, слова великого султана... что подумал Аллах - неведомо, да и возможно ли смертным постичь замыслы и мысли бога. А вот подданные подумали, что султан того... умом тронулся, или, выражаясь ученым языком придворного лекаря из северных земель - сбрендил.

- Раздевайся!

- Ну... я... э-э-э... - ища защиты, повар посмотрел полными жалости глазами на окружающих.

Мамлюки старательно прятали глаза, а Джавад начал усиленно ковырять кладку каменного забора, делая вид, что всецело поглощен этим занятием.

- Быстро, я кому сказал! - словно нетерпеливый юноша в преддверии брачной ночи, султан начал разоблачаться сам. В пыль переулка безжалостно полетели и дорогой гиббе, и нижний кафтан. - И ты! - последний окрик относился к визирю.

- Я-я-я? Ваше сиятельство, мин херц, - Абу-ль-Хасан знал множество языков, и во времена сильных волнений, переходил на них. - Ясновельможный пан изволят шутить.

- А вы, - Шамс ад-Дин обращался к мамлюкам, пристраивающимся к стене, рядом с Джавадом, - отыщите ему небогатую одежду, если потребуется, поднимите соседей. Мы войдем в дом под видом повара и его помощника. Да, и корзины, не забудьте корзины, вроде мы с собой принесли заказанное блюдо. В корзины мы сложим оружие. Еще до первого азана я узнаю, что творится в этом доме. А вы не зевайте, обнажите мечи и ждите. Как только услышите: "Во имя Аллаха милостивого и справедливого, верные воины, ваш повелитель призывает вас!" - тут же врывайтесь в дом.



36.



Рассказ о визире Абу-ль-Хасане и о превратностях судьбы



У Абу-ль-Хасана тряслись ноги, кроме ног, дрожали руки. Все бы хорошо, но руки сжимали корзины, и лежащие в них сабли издавали негромкий, но хорошо слышимый, особенно в ночи, звон.

Надвинув небогатую чалму повара почти на самые брови, султан Шамс ад-Дин Мухаммад уверенно вышагивал впереди.

А ну как колдунья внутри разгадает обман и обратит их в... аистов. А ну как за воротами окажется множество воинов и султан не успеет произнести и первых трех слов спасительно фразы. Нельзя было придумать покороче! Например: "Убивают!!"

У входа в дом, богатый дом с колоннами и лепкой, их встретило двое слуг. Словно сама ночь соткала из нитей тьмы две огромные фигуры. Абу-ль-Хасану они показались демонами ночи, черными ифритами, из тех, что прокляты Аллахом и навечно приняли на облик и душу печать тьмы. Хотя нет, у ифритов нет души. Значит - на облик.

Только зубы и глаза жемчужными вставками белели на эбеновых лицах. Черные руки сжимали рукояти вороненых сабель. Если воины и уступали в размерах Джаваду, то ненамного.

- П-пайам, п-повар...

Голос султана заметно дрожал, и Абу-ль-Хасан уже отыскал достаточно храбрости, чтобы обратиться к владыке, дабы он прекратил безумное предприятие... храбрость собралась, а голос пропал. Вместо высокоотважного: "Бежим!" - горло родило лишь тихий хрип.

Слуги дружно указали на двери дома. Султан переступил порог, визирь за ним. Абу-ль-Хасану казалось, звон оружия в корзине был подобен крику муэдзина во влажном утреннем воздухе.

Длинный коридор освещался тусклыми светильниками, прикрепленными на большом расстоянии друг от друга.

Они шли, визирь дрожал, оружие звенело.

Двери, большие двери преграждали путь, двери и щель света меж приоткрытыми створками, и голоса из этой щели.

- О, господин мой, о мой возлюбленный, - говорила женщина, и голос ее показался Абу-ль-Хасану смутно знакомым, - позволь мне покидать дворец так же, как я возвращаюсь в него - твоим волшебством. Превращение в змею слишком мучительно, а острые камни царапают мое нежное тело.

- Горе тебе, проклятая, - отвечал мужской голос, и он был подобен разлаженному ребабу. - Клянусь доблестью черных (а не думай, что наше мужество подобно мужеству белых), если ты еще раз заведешь этот разговор, я перестану возиться с тобой и не накрою твоего тела своим телом. Разве не знаешь ты, что я болен, что силы уходят из меня, где обещанное лекарство, которое должно вернуть соки жизни в измученное болезнью тело! Или ты играешь со мной шутки себе в удовольствие, о вонючая сука, о подлейшая из белых!

- О любимый, о свет моего глаза, клянусь всем, что свято, лекарство есть и это так же верно, как то, что я в эту ночь стою перед тобой, ожидая расположения. Голова лекаря Дубана, которая помогла мне отыскать тебя, сказала следующее, а я в точности передаю ее слова: "Печень невинного юноши королевской крови, убитого и зажаренного в полнолуние, приготовленная лучшим в городе поваром, только она прогонит, описываемые тобой язвы и излечит тело от болезни". - И это так же верно, как и то, что сегодня полнолуние и с мгновения на мгновение в эту дверь постучится лучший в городе повар по имени Пайам, и принесет заказанное.

"Дубан? Колдунья разговаривала с головой врача Дубана? - подумал Абу-ль-Хасан. - Но как же так? Приближенным известно, что голова Дубана находится в сокровищнице султана, и многим известно, что никто не сможет войти в сокровищницу, если его не ввел сам султан. Ужели колдунья вхожа к Шамс ад-Дину? Ужели..." - взгляд визиря коснулся лица Шамс ад-Дина Мухаммада. Коснулся и бежал в испуге. Сейчас лицо султана Ахдада Шамс ад-Дина Мухаммада, было чернее ночи.

- Лучше ему поторопиться, - произнес мужской голос, - в противном случае, я потеряю терпение! Язвы, страшная болезнь, насланная Гассаном Абдуррахманом, точит мое тело!

При последних словах, Шамс ад-Дин Мухаммад выхватил корзины из рук Абу-ль-Хасана и ударил ими об пол. Крышка слетела, и оружие высыпалось на ковры. Схватив саблю, Шамс ад-Дин Мухаммад распахнул ногой двери и шагнул в комнату.

Абу-ль-Хасан, выбрав оружие и себе, поспешил за господином.



37.



Окончание рассказа о визире Абу-ль-Хасане и о превратностях судьбы



Первое, что увидел Абу-ль-Хасан, войдя в комнату, вслед за султаном, был огромный черный человек. Полураздетый, он лежал на полу, на обрезках тростника. И одна губа его была, как одеяло, другая - как башмак, и губы его подбирали песок на камнях. И тело все было в струпьях и язвах. И настолько ужасен был вид его, что Абу-ль-Хасан сначала принял черного за дэва, что вылез из гор, дабы занять человеческое жилище.

Рядом с ужасным черным, склонив голову в почтительном поклоне, стояла... Заприма. Любимая наложница султана. Та самая Зарима, из-за которой Абу-ль-Хасан едва не закончил жизненный путь раньше отмерянного.

Увидев султана Шамс ад-Дина с оружием в руке, по облику которого было видно, что разум его улетел, и он перестал сознавать себя, Зарима закричала, и всплеснула руками, и попыталась закрыть собой черного возлюбленного, ибо Шамс ад-Дин Мухаммад направился к нему.

Но гнев мужчины сильнее любви женщины, Шамс ад-Дин оказался на месте раньше и, занеся саблю, ударил ею великана по шее и отрубил ему голову.

Увидев это, царевна тут же закричала страшным криком, а затем зашипела, словно змея.

Из коридора позади уже доносился топот слуг.

Не дожидаясь развязки, Абу-ль-Хасан закричал страшным голосом, так сильно, как позволяло ему желание жить:

- Во имя Аллаха милостивого и справедливого... Спасите!!!

Между тем, с царевной творились странные вещи. Тело ее удлинялось, руки втягивались, на коже, гладкой персиковой коже Заримы начали проступать темные чешуйки.

- Ты убил моего любимого, - говорила царевна, и слова ее походили на шипение. - Ты умрешь-ш-ш.

- Спасите! Спасите! - слова заготовленной фразы начисто покинули голову визиря.

- Сейчас-с-с-с.

Не дожидаясь окончания, Шамс ад-Дин шагнул к царевне, которая все больше напоминала змею, и, замахнувшись, рубанул по удлиняющейся морде. Змея шарахнулась от султана, из страшной раны полилась кровь.

Крики в коридоре усилились и умножились. Абу-ль-Хасан обхватил саблю потными руками, приготовившись сражаться или умереть, хотя одно другому отнюдь не мешало. Змея билась и шипела - страшная рана причиняла ей боль. Крики приблизились, и в помещение вбежали... верные мамлюки, во главе с черным, но таким родным Джавадом. С дождавшегося своего часа шамшера на пол капала рубиновая кровь.

Увидев это, а видимо боль еще не окончательно затмила разум, змея, бывшая царевной, изогнулась и стремительно скрылась в дыре, проделанной в противоположной стене комнаты. Дыра оказалась слишком мала, чтобы туда протиснулся взрослый мужчина, да еще в латах, но как раз достаточная для гибкого змеиного тела.

- Мы еще встретимс-с-с-ся, - донеслось из глубины, или это только показалось Абу-ль-Хасану, или его ушей достиг шепот султана:

- Мы еще встретимся.



ЧАСТЬ 2.



Вступление к части 2, которое мы снова едва не назвали "Корова", но Царь Царей уберег нас и в этот раз, и ересь, разъедающая ум и душу - на все воля Аллаха - прошла стороной.

Во вступлении говорится о путниках, что волею судеб и того, кто вершит судьбами, собрались в некоторой пещере, что находится на далеком острове. Также повествуется о причине их неудобств и смятения чувств, но ни слова не говорится о том, что собрало столь разных людей на далеком острове.




Камень, закрывающий вход, отошел в сторону, и сердца сидящих были сжаты клещами страха. На все воля Аллаха - в этот раз камень был откинут только для того, чтобы, вместе с толикой света, впустить очередного узника, человека - как все здесь сидящие, волею Аллаха, в ожидании приговора судьбы.

Камень стал на место, и тиски страха ослабили неутомимую хватку, как раз настолько, чтобы позволить биться им - сердцам, до следующего раза. Раза, когда камень вновь отойдет в сторону, знаменуя окончание жизни одного из присутствующих.

Новоприбывший, брошенный сильной рукой в пещеру, невольно сбил собой несколько стоящих на пути узников. Пытаясь придать телу подобающее вертикальное положение, новоприбывший отдавил еще несколько ног и, возможно, рук старожилов. Однако, вместо ожидаемых слов упрека, в ответ услышал следующую речь:

- Приветствуем тебя в этом узилище страха и ожидания (а что может быть страшнее ожидания), о брат по несчастью. Я сказал: "брат", - ибо мы все здесь братья, несмотря на разность в возрасте и положении. Возраст и положение остались там, за этими каменными стенами, которые, вместе с небольшой толикой воздуха и света, впускают лишь страх, задерживая все остальные эмоции и чувства, но самое главное, задерживая надежду. Надежду - отдушину отчаявшихся и обреченных, к коим, без сомнения, имеют честь принадлежать здесь присутствующие, а теперь и ты, брат, ибо также присутствуешь в этом месте.

- Я... - новоприбывший поправил небольшую чалму, повязанную на манер жителей Индии, и даже отряхнул халат.

- Не говори своего имени, - произнес иной голос. - Здесь ни у кого нет имен, как нет выхода отсюда, кроме одного, о котором ты скоро узнаешь, но, клянусь Аллахом, лучше бы не знал.

- Что это за место?

- Как видишь, это пещера в горе на одном из островов. Название острова, если оно и есть, неизвестно никому из здесь присутствующих, - и снова рассказчик поменялся.

- А что за чудовище схватило меня и бросило в эту пещеру, словно тюк с легкой одеждой. Клянусь Аллахом, я не только не видел, но и не слышал ни о ком подобном. Огромная голова с одним глазом и безобразным ртом, тело, покрытое шерстью, да и росту в нем не меньше тридцати локтей.

- Мы называем его - Гуль. За неимением лучшего, ибо никому из присутствующих он не представился.

- Но для чего он держит нас здесь?

- Ответ прост и ужасен в своей простоте. Чтобы есть. Раз в день, на рассвете, камень откидывается и Гуль входит в пещеру. Он выбирает одного из нас и уносит. И неизвестно что хуже - участь уносимого, или ожидание остальных подобной участи.

- Но как же так, нас много, давайте попробуем навалиться все вместе, откинуть камень!

- И этот, и множество иных способов уже были опробованы до тебя. Возможно, будут опробованы после. Ни одному человеку, даже дюжине человек, не откинуть этот камень, а даже если он и будет откинут. Как уже говорилось - мы на острове. Где скроешься? Да и как убежишь от Гуля, один шаг которого равен десяти человеческим.

- Так что же - сидеть и ждать!

- На все воля Аллаха! Можешь сидеть и трястись в ожидании приговора судьбы, а можешь присоединиться к нам.

- Присоединиться к кому?

- "Клубу Смертников" - так назвал наше собрание один из братьев, что закончил свой путь в желудке Гуля две ночи назад.

- Клубу смертников?

- Можно ждать, можно трястись и лелеять свой страх, а можно... развлечь братьев.

- Развлечь?..

- За неимением иных развлечений, мы развлекаем друг друга историями, ибо один рассказчик способен занять многих слушателей. И если ты сочтешь возможным присоединиться к нам и рассказать свою, то все вместе проведем время отпущенное Аллахом (если ты веришь в истинного бога) с пользой.

- Рассказываемые истории, - возвестил новый голос, - могут в равной степени быть выдумкой и правдой, а могут сочетать и то и другое. Здесь нет придирчивых судей.

- Могут случиться с тобой, или с кем-то из твоих близких. А могут и с малознакомым человеком. А поведать каждому есть что.

- Итак, брат, есть ли у тебя история, достойная внимания присутствующего здесь высокого собрания?

- Есть!

- О-о-о, я так и знал. Возблагодарим же, братья, Аллаха милостивого и всезнающего за ниспосланного нам брата. Идите все сюда, и послушаем историю, но говори кратко, ибо конец ее не всякому дано услышать, равно как и рассказчику досказать...



1.



Начало рассказа первого узника



Султан города Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад пребывал в скверном расположении духа, и - как следствие - тела.

Скверное расположение тела было связано с туфлей, правой туфлей повелителя правоверных (а кто сказал, что султан в своем городе не повелитель правоверных) с которой, как известно, Пророк повелел выходить из отхожего места.

Привычную к подобному туфлю привычно сжимали привычные к подобному руки визиря славного города Ахдада Абу-ль-Хасана.

- Говори!

Шамс ад-Дин осторожно придвинул скамью - резную скамью, оббитую нежнейшим китайским шелком - и осторожно опустился на нее. Когда Абу-ль-Хасан облюбовывал туфлю о том, чтобы вырваться не могло быть и речи.

- О повелитель правоверных, о узел чалмы Пророка, о светоч мира...

- Сколько? - Шамс ад-Дин желал, чтобы голос гремел, поднимался высокими стенами дворца, отражался от изукрашенного лепкой потолка и опускался на склоненную голову визиря. Вместо ожидаемого, получился вопрос, усталый вопрос усталого человека.

- Восемь, - ответил Абу-ль-Хасан, - это те, о ком нам известно, о светоч мира. Есть еще квартал нищих, пусть и - стараниями славного султана - не такой большой и населенный, как квартал купцов, или иные кварталы славного Ахдада. О том, что там творится - одному Аллаху ведомо.

"А Абу-ль-Хасан постарел, - неожиданная мысль посетила славную голову Шамс ад-Дина. Раздутый живот мешает опускаться на колени. Трясущиеся ноги - мешают подниматься. Да и руки, некогда проворные руки далеко не с первого раза ловят привычную туфлю".

- Как смеешь ты, несчастный, являться ко мне с дурными вестями! Завтра... нет, сегодня же велю повесить тебя и сорок твоих родственников на воротах моего дворца. Пусть люди, славные жители славного города Ахдада придут посмотреть на славную казнь Абу-ль-Хасана из рода Аминов. Того, кто разочаровал своего господина и не смог уберечь их от напасти, поразившей любимый город!

Абу-ль-Хасан вздохнул.

Вздохнул и Шамс ад-Дин.

Если бы помогло - он бы повесил. Малая цена за спокойствие в городе.

Причиной скверного расположения духа славного султана, славного города Ахдада была болезнь. Слава Аллаху - не болезнь самого султана, или кого-либо из близких, хотя - на все воля Аллаха.

Хворали жители Ахдада. Богатые - бедные, ремесленники - чиновники, мусульмане - неверные. Болели давно - скоро месяц будет, как первый несчастный свалился в лихорадке. Лихорадка продолжалась три дня и три ночи. Ни старания лекарей, ни молитвы родственников не облегчали состояния больного. На четвертое утро он... исчезал. Больной. Оставляя лишь пропитанные потом одежды. Ни дежурившие у ложа родственники, ни стражники, которых позже начал приставлять Шамс ад-Дин не помогали делу, как и не проливали свет на поистине небывалое действо. Больной исчезал, а на утро ни те, ни другие не могли рассказать, что случилось ночью. Шамс ад-Дин даже казнил пару человек - помогло слабо. Колдовство, не иначе колдовство творилось под небом Ахдада. О Аллах, на все воля твоя, но зачем ты желаешь такое! Плач, стон и проклятия ширились небом Ахдада. Плакали родственники пропавших. Если больные живы - где они? Почему не подадут весть? Если мертвы - где тело? Тело, которое необходимо похоронить, соблюдая обряды и церемонии.

Страх, страх овладевал сердцами и умами живых. Пока живых, ибо на все воля Аллаха, и неизвестно на кого падет выбор в следующую ночь.

- Даю тебе срок до конца месяца, славного лунного месяца раджаба. Если в первый день шаабана ты не предоставишь мне средство лечения болезни, клянусь всем, что свято, Абу-ль-Хасан, я повешу тебя, тебя и твоих близких. Народ должен видеть - султан помнит и заботится о них.



2.



Начало рассказа второго узника



Дело случилось в окрестностях города Ахдада, в котором правит славный делами предков и своими собственными славный султан Шамс ад-Дин Мухаммад.

Случилось в один из дней, что Халифа-рыбак по своему обыкновению пришел на берег реки и кинул в реку сеть, и потянул, и сеть поднялась пустая. И тогда он забросил ее во второй раз, и она опять поднялась пустая. И Халифа сказал про себя: "В этом месте нет рыбы!" И перешел на другое место и закинул там сеть, и она поднялась пустая, и тогда он перешел в другое место и переходил с утра до обеда, но не поймал даже маленькой рыбешки.

"Чудеса! - воскликнул он. - Рыба что ли в реке вышла, или этому другая причина?"

Надо сказать, неподалеку от города находился пруд - странный пруд - злые языки чесали, а добрые цокали им вслед, в каждую четырнадцатую ночь месяца на том пруду собираются дэвы и ифриты, и гули, и устраивают пляски и ловлю рыбы - вот почему никто из рыбаков не промышлял в том пруду. И назывался он - Пруд Дэвов.

"Пойду к Пруду Дэвов, - решил Халифа-рыбак, - до четырнадцатой ночи еще далеко, может быть там удача будет на моей стороне".

И только он это подумал, как приблизился к нему магрибинец, ехавший на муле. И был он одет в великолепную одежду, а на спине мула лежал вышитый мешок, и все на муле было вышито. И магрибинец сошел со спины мула и сказал:

- Мир тебе, о Халифа сын Халифы.

И Халифа, удивленный, что тот знает его, в то время, как сам Халифа видел магрибинца впервые, ответил:

- И тебе мир, о господин мой, хаджи. Но ответь мне, как так получилось, что ты знаешь меня, в то время как я вижу тебя впервые?

И магрибинец ответил:

- Я прибыл в ваш город из дальних стран. И первым делом я пришел на рынок и поинтересовался, кто в вашем городе самый удачливый и умелый рыбак, и самый честный, и - самое главное - умный. И все в один голос указали на тебя.

- Что ж, в этом есть правда, - Халифа нашел объяснение достаточным. - Особенно, что касается последнего - ума мне не занимать. Впрочем, ты еще не упомянул мою скромность.

- Конечно! - всплеснул руками магрибинец, - оправданьем мне служит то, что твоя скромность, поднимающаяся выше полумесяца самого высокого минарета Ахдада, заслуживает отдельного упоминания.

- Ну так уж... - Халифа потупил очи и копнул сандалией песок. - А не рассказывали ли тебе историю, которая приключилась между мной и султаном нашего города Шамс ад-Дином Мухаммадом не так давно - десять весен назад...

- Я уверен, - перебил Халифу магрибинец, - история твоя достойна упоминания в самом высоком собрании, и будь она даже написана иглами в уголках глаза, она послужила бы назиданием для поучающихся. Однако, Халифа-мудрый, а с этого момента позволь называть тебя так.

Важным кивком головы, магрибинец получил разрешение.

- У меня есть к тебе просьба, и если ты меня послушаешься, ты получишь большие блага и станешь по этой причине моим другом и исполнителем моих желаний.

- Ну я, конечно, не джин, чтобы исполнять желания, но ты можешь сказать, что у тебя на уме, а я стану слушать, не перебивая.

- Дошло до меня, где-то неподалеку имеется небольшой пруд, называемый Пруд Дэвов.

- Твои уши не обманули тебя, хаджи, - Халифа, польщенный словами о себе, каждое из которых было словом правды, продолжал важно кивать. - Такой пруд есть, и я как раз направляюсь к нему.

- Воистину, Аллах все видит, все знает и начертал все пути раньше нас, а мы лишь слепо следуем ими. Знай же, Халифа-мудрый (а я уже получил разрешение называть тебя так) обстоятельства, что привели меня в ваш город, касаются как раз этого пруда. Продолжим же путь, и на месте, я открою тебе остальную часть моего дела.



3.



Начало рассказа третьего узника



Имя мое - Хасан, и хоть и был уговор меж нами не называть имен, нарушу я его, ибо терять мне нечего, а история моя грустнее и печальнее всех ваших вместе взятых.

Я, как и отец мой и дед мой происхожу из земель Басры. Отец мой был ювелиром и имел свою лавку. Жили мы не богато, но и не в нужде. И определил Аллах всеслышащий и премудрый, чтобы в один из дней преставился мой отец к милости великого Аллаха и оставил свою лавку. И я сел в нее вместо него, и тоже начал заниматься ювелирным делом, благо был обучен этому с детства

В один из дней, сижу я у себя в лавке и вдруг вижу - идёт на рынке, среди людей, человек персиянин с черной кожей. И он прошёл мимо моей лавки и взглянул на мои изделия и осмотрел их с пониманием, и они ему понравились.

После чего персиянин покачал головой и сказал:

- Клянусь Аллахом, ты хороший ювелир! - и стал смотреть, как я работаю.

А когда настало время послеполуденной молитвы, лавка очистилась от людей, персиянин обратился ко мне с такими словами:

- О дитя моё, ты красивый юноша! У тебя нет отца, а у меня нет сына, и я знаю ремесло, лучше которого нет на свете. Много народу из людей просило меня научить их, но я не соглашался, а теперь моя душа согласна, чтобы я научил тебя этому ремеслу и сделал тебя моим сыном. И я поставлю между тобою и бедностью преграду, и ты отдохнёшь от работы с молотком, углём и огнём.

- О господин мой, а когда ты меня научишь? - спросил я.

И персиянин ответил:

- Завтра я к тебе приду и сделаю тебе из меди чистое золото, в твоём присутствии.

И я обрадовался и простился с персиянином и пошёл к своей матери. Я вошёл и поздоровался и поел с нею и рассказал ей историю с персиянином, ошеломлённый, потеряв ум и разумение.

И мать сказала:

- Что с тобой, о дитя моё? Берегись слушать слова людей, особенно персиян, и не будь им ни в чем послушен. Это великие обманщики, которые знают искусство алхимии и устраивают с людьми штуки и берут их деньги и съедают их всякой ложью.

- О матушка, - ответил я, - мы люди бедные, и нет у нас ничего, на что бы он позарился и устроил с нами штуку. Этот персиянин - старец праведный, и на нем следы праведности, и Аллах лишь внушил ему склонность ко мне.

И мать умолкла, затаив гнев. А мое сердце было занято, и сон не брал меня в эту ночь, так сильно я радовался тому, что сказал персиянин.

А когда наступило утро, я взял ключи и отпер лавку, и подошел ко мне тот персиянин. И я поднялся для него и хотел поцеловать ему руки, но старик не согласился на это и сказал:

- О Хасан, приготовь плавильник и поставь мехи.

И я сделал то, что велел мне персиянин.

Когда огонь разгорелся, персиянин спросил меня:

- О дитя моё, есть у тебя медь?

- У меня есть сломанное блюдо.

Персиянин велел тотчас сжать блюдо и разрезать его ножницами на мелкие куски. И я сделал так, как сказал старик, и изрезал блюдо на мелкие куски и, бросив их в плавильник, дул на огонь мехами, пока куски не превратились в жидкость. И тогда персиянин протянул руку к своему тюрбану и вынул из него свёрнутый листок и, развернув его, высыпал из него в плавильник с полдрахмы чего то, и это был порошок похожий на жёлтую сурьму. И старик велел мне дуть на жидкость мехами, и я делал так, как он велел, пока жидкость не превратилась в слиток золота.

И когда я увидел это, я оторопел, и мой ум смутился от охватившей его радости. И я взял слиток и перевернул его и, взяв напильник, обточил слиток, и увидел, что это чистое золото высшей ценности. И мой ум улетел, и я был ошеломлён и склонился к руке персиянина, чтобы её поцеловать, но тот не дал мне, а сказал:

- Возьми этот слиток, пойди на рынок, продай его и получи его цену поскорее, и не разговаривай.

И я пошёл на рынок и отдал слиток посреднику, и тот взял его и потёр и увидел, что это чистое золото. И ворота цены открыли десятью тысячами дирхемов, и купцы стали набавлять, и посредник продал слиток за пятнадцать тысяч дирхемов, и я получил его цену. И я пошёл домой и рассказал матери обо всем, что сделал.

Но мать стала надо мной смеяться и воскликнула:

- Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! - и умолкла, затаив досаду.

А я взял по своей глупости ступку и пошёл с нею к персиянину, который сидел в лавке, и поставил её перед ним.

- О дитя моё, что ты хочешь делать с этой ступкой? - спросил старик.

- Мы положим её в огонь и сделаем из неё золотые слитки.

И персиянин засмеялся и воскликнул:

- О сын мой, бесноватый ты, что ли, чтобы выносить на рынок два слитка в один и ют же день! Разве ты не знаешь, что люди нас заподозрят и пропадут наши души? О дитя моё, когда я научу тебя этому искусству, не применяй его чаще, чем один раз в год, - этого хватит тебе от года до года.

- Ты прав, о господин мой, - сказал я и сел в лавке и поставил плавильник и бросил уголь в огонь.

Тогда персиянин спросил меня:

- О дитя моё, что ты хочешь?

- Научи меня этому искусству!

И персиянин засмеялся и воскликнул:

- Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Ты, о сын мой, малоумен и совсем не годишься для этого искусства. Разве кто нибудь в жизни учится этому искусству на перекрёстке дороги или на рынках? Если мы займёмся им в этом месте, люди скажут на нас: "Они делают алхимию". И услышат про нас судьи, и пропадут наши души. Если ты хочешь, о дитя моё, научиться этому искусству, пойдём со мной ко мне в дом.

И я поднялся и запер лавку и отправился с персиянином. И когда я шёл по дороге, то вдруг вспомнил слова своей матери и стал строить в душе тысячу расчётов. И я остановился и склонил голову к земле на некоторое время, и персиянин обернулся и, увидев, что я стою, засмеялся и воскликнул:

- Бесноватый ты, что ли? Я затаил для тебя в сердце благо, а ты считаешь, что я буду тебе вредить! Если ты боишься, я пойду с тобою к тебе домой и научу тебя там.

- Будет так, - ответил я.

И персиянин сказал:

- Иди впереди меня!

И я пошёл впереди него, а персиянин шёл сзади, пока мы оба не дошли до моего жилища. И я вошёл в дом и нашёл свою мать, и рассказал о приходе персиянина (а персиянин стоял у ворот), и она убрала для нас дом и привела его в порядок и, покончив с этим делом, ушла. И тогда я позволил персиянину войти, и тот вошёл, а я взял в руку блюдо и пошёл с ним на рынок, чтобы принести в нем чего нибудь поесть. И принеся еду и, поставив её перед персиянином, сказал:

- Ешь, о господин мой, чтобы были между нами хлеб и соль. Аллах великий отомстит тому, кто обманывает хлеб и соль.

И персиянин ответил:

- Ты прав, о сын мой, кто знает цену хлеба и соли!

И мы ели, пока не насытились, а затем персиянин сказал:

- Да воздаст тебе Аллах благом, о дитя моё! С подобным тебе водят люди дружбу, открывают свои тайны и учат тому, что полезно! О Хасан, принеси инструменты.

И я не верил этим словам, и побежал, точно жеребёнок, несущийся по весеннему лугу, и пришёл в лавку и взял инструменты и вернулся и положил их перед персиянином. И персиянин вынул бумажный свёрток и сказал:

- О Хасан, клянусь хлебом и солью, если бы ты не был мне дороже сына, я бы не показал тебе этого искусства, так как у меня не осталось эликсира, кроме того, что в этом свёртке. Но смотри внимательно, когда я буду составлять зелья и класть их перед тобой. И знай, о дитя моё, о Хасан, что ты будешь класть на каждые десять ритлей меди полдрахмы того, что в этой бумажке, и тогда станут эти десять ритлей золотом, чистым и беспримесным.

И я взял бумажку и увидел в ней знакомый желтый порошок, и спросил:

- О господин, как это называется, где его находят, и что станется, когда он закончится?

И персиянин засмеялся и сказал:

- О Хасан, ты стал моим сыном и сделался мне дороже души и денег, и я вижу, что не ошибся в своем выборе, ты мудр не по годам и мысли твои достигают дальше завтрашнего дня. Знай же, порошок этот добывается из травы, что растет только на одной горе, местоположение которой известно мне одному.

И я был захвачен видом волшебного порошка и воскликнул:

- Я твой слуга, и все, что ты со мной сделаешь, будет сохранено у Аллаха великого, только укажи мне место, где находится эта гора!

Тогда персиянин ответил:

- Завтра приходи на пристань, и мы отправимся с тобой к этой горе.



4.



Начало рассказа четвертого узника



Даже не знаю, чем развлечь столь высокое собрание. И хоть по положению я купец, клянусь - и Аллах в том свидетель - в моей жизни случалось мало событий достойных внимания. Особенно, внимания в тот час, когда злой рок в образе одноглазого чудища распростер над нами свои когтистые лапы. Однако, одна история, приключившаяся с вашим покорным слугой на заре его юности, а именно - двадцать весен назад, хоть и не надолго, но - смею надеяться - скрасит мучительные часы ожидания неминуемой смерти. А в том, что она неминуема нет сомнения, ибо все мы приходим в этот мир по милости Аллаха всевидящего и всезнающего, и так же покидаем его в строго отмерянный срок.

И всякое дело, какое только не замыслит человек, должно совершать во имя того, кто положил начало всему сущему. Вот почему и я, раз уж мне выпал жребий продолжить наши собеседования, намерен поведать вам одно из его поразительных деяний, дабы мы, услышав о таковом, положились на него, как на нечто незыблемое, и вечно славили его имя.

Как известно, все временное преходяще и смертно; и оно само, и то, что его окружает, полно грусти, печали и тяготы и всечасным подвергается опасностям, которые нас неминуемо подстерегли бы и которых мы, в сей временной жизни пребывающие и составляющие ее часть, не властны были бы предотвратить и избежать, когда бы Аллах по великой своей милости не посылал нам сил и не наделил нас прозорливостью. Не следует думать, будто милость эту мы заслужили, - нет, Аллах ниспосылает ее нам, потому что он всеблаг.

То, что я сейчас скажу, может сойти за небылицу, и когда бы этому не было множества свидетелей, и когда бы я сам этого не наблюдал, ни за что бы я этому не поверил, даже если б узнал из достоверного источника, и, уж конечно, не стал бы о том рассказывать.

Как уже упоминалось ранее, я - тогда молодой купец - двадцати с чем-то весен от роду, имел несчастье отправиться в свое четвертое путешествие...



5.



Продолжение рассказа первого узника



- О, батюшка, отчего лицо твое чернее безлунной ночи? Отчего барханы морщин бродят твоим челом, а губы подобны перевернутому молодому месяцу? - Рашида - младшая дочь Абу-ль-Хасана - визиря славного города Ахдада - обращалась к отцу. - Открой причину своей печали, и если она во мне, клянусь Аллахом, я тут же выну сердце и положу его к ногам твоим, я выпущу кровь, всю, без остатка, если это хоть на миг отгонит темные думы, одолевающие тебя.

- О, дитя, воистину ты родилась в несчастливое время. О, Аллах, я ли не пропускал ни одного намаза, я ли не соблюдал пост в месяц рамадан, я ли не помогал малоимущим и обездоленным, и чело мое дважды украшала чалма, цвета знамени пророка, за что, за что наказываешь меня! Если угодно, если смиренный раб прогневил тебя, возьми мою жизнь, возьми мою душу, которая и так принадлежит тебе, но пусть огонь твоей немилости не опалит Рашиду - мою дочь и других моих близких.

- О, батюшка, от речей твоих разрывается мое сердце и вот-вот готово выпрыгнуть из груди. Поведай мне причину твоей печали, и если будет на то воля Аллаха, разделю я ее с тобой, и понесем мы дальше ношу вместе. Как сказал поэт:


Нас порою идти заставляет нужда

По стезе, где иные умрут со стыда.

И когда бы несчастия не вынуждали,

На такое никто б не пошел никогда.***


- Султан, наш славный султан, Иблис его забери! Но не повторяй, дочь моя, слов этих ни в присутственном, ни в каком ином месте, и даже пребывая одна в доме, не повторяй их, ибо и у стен есть уши, а у ушей есть языки, длинные языки, кончики которых упираются прямо в стены дворца, в его двери, в его окна и крышу.

- Но, батюшка, ведь ты только что...

- Я пожил на этом свете, а старость, наряду с мудростью, дарит еще и некоторую смелость перед той, которую принято называть: "Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний". Султан, султан Шамс ад-Дин Мухаммад - да дарует Аллах ему малую горсть мудрости, а к ней несколько горстей рассудительности, до конца месяца, славного месяца раджаб повелел мне отыскать средство от страшной болезни, что, как ты знаешь, поражает жителей Ахдада и подданных нашего славного султана. Горе, ох горе мне, я ли не приглашал лучших лекарей и ученых мужей, сведущих в иных науках, я ли не осыпал их золотом, я ли не обещал великую награду - тысячи и тысячи динаров тому, кто освободит нас от этой напасти. Я ли - отчаявшись, не обращался к сихрам, колдунам-магрибинцам, огнепоклонникам магам и иным неверным. Не прогневил ли Ахдад их бога, хотя все мы знаем, а я свидетельствую в числе первых - нет бога, кроме Аллаха и Махаммад - пророк его. Словно этого мне мало, еще и рыбы!

- Что за рыбы, батюшка?

- Странные рыбы четырех цветов: белые, красные, голубые и желтые, что в последнее время все чаще начали вылавливать в прудах Ахдада. Иблис, Иблис поднял бурю и загородил Ахдад от взглядов Всевидящего! Горе, горе мне горе! Ну почему, почему я не погиб тогда, на охоте, когда жеребец - бесценный Ясир, что означает "легкий" понес подо мной, испугавшись крика загонщиков. Почему эта болезнь не пристала ко мне, тогда б я умер и не увидел бы тех несчастий, что постигнут близких по вине моей!

- Батюшка, - перебила отца Рашида, - когда я была маленькая, помнится ты рассказывал мне историю о царе Юнане, враче Дубане и об отрубленной голове.

- Ну да, это здесь при чем?

- Среди прочего, ты упоминал, что говорящая голова несчастного врача находится в султанской сокровищнице Ахдада.

- Находится, то есть, находилась, Шамс ад-Дин редко заходит...

- Почему бы не спросить у нее.



6.



Продолжение рассказа второго узника



На берегу Пруда Дэвов Халифа-мудрый (а вслед за спутником станем и мы называть его так) и магрибинец остановились.

- Прочитай со мной "Фатиху", - сказал магрибинец, опускаясь на колени.

И Халифа прочитал с ним "Фатиху".

Затем магрибинец вытащил из своей поклажи шелковый шнурок и сказал Халифе:

- Скрути мне руки и затяни шнурок покрепче, и брось меня в пруд, и подожди немного, и если увидишь, что я высуну из воды поднятую руку, прежде чем покажусь весь, накинь на меня сеть и вытащи меня поскорее. Если же ты увидишь, что я высунул ногу, знай, что я мертв и оставь меня.

- Но, господин мой, хаджи, как же так... - всей мудростью своей Халифа старался понять происходящее.

- Не перебивай! Убедившись, что я мертв, возьми тогда моего мула и мешок и пойди на рынок купцов. Ты найдешь там еврея по имени Шамиа, которому отдашь мула, а он даст тебе сто динаров. Возьми их, скрывай тайну и уходи своей дорогой.

Упоминание платы развеяло сомнения Халифы, и он взял шнурок и крепко скрутил магрибинца. А тот еще говорил ему:

- Стягивай крепче!

Когда последний узел был затянут, магрибинец велел:

- Толкай меня, пока не сбросишь в пруд.

- С превеликим удовольствием, о господин мой, хаджи, - и Халифа толкнул его и сбросил.

Магрибинец погрузился в воду, а Халифа сел на берегу с намерением ждать его.

Прошло некоторое время, и вдруг высунулись ноги магрибинца. И Халифа-мудрый понял, что он умер, и взял мула и, оставив магрибинца, отправился на рынок купцов.

На рынке он увидел еврея, что сидел на скамеечке у входа в кладовую. И когда еврей увидел мула, он воскликнул:

- Погиб человек! Его погубила одна лишь жадность.

Потом он взял у Халифы мула, дал ему сто динаров и наказал ему хранить тайну.

И Халифа взял динары и пошел.



7.



Начало рассказа пятого узника



"Все истории ваши - одна занимательнее другой. Аллах свидетель - теряюсь в догадках, чем занять благородное собрание в свой черед, - сказал пятый узник, когда пришла его очередь рассказывать. - Один из вас упоминал в своем рассказе цветных рыб, а именно - белых, красных, голубых и желтых. При упоминании их, пришла мне на ум одна история. Случилась она пятнадцать весен назад, и не со мной, а с моими отцом. Возвратившись из очередного своего путешествия, он поведал мне ее, я же, с позволения Аллаха всемилостивого и всезнающего перескажу ее вам".


Случилось в один из дней отец мой - купец из купцов Дамаска оказался в незнакомой местности, брошенный спутниками, без лошади, поклажи, но опоясанный мечом. Не стану рассказывать, что привело его к таким обстоятельствам, ибо это отдельная история достойная упоминания, но недостойная времени, которого у нас осталось счетное число. Итак, отец мой шел по незнакомой местности ночь, утро и весь день, и вторую ночь до утра, пока не увидел вдали что-то черное. И отец обрадовался и воскликнул: "Может быть, там я найду кров, еду и воду!"

И он приблизился и увидел дворец, выстроенный из чёрного камня и выложенный железом, и один створ ворот был открыт, а другой заперт.

И отец обрадовался и остановился у ворот и постучал лёгким стуком, но не услышал ответа. И тогда он постучал второй раз и третий, но ответа не услыхал, и после этого он ударил в ворота страшным ударом, но никто не ответил ему.

"Дворец, наверное, пуст", - сказал тогда отец и, собравшись с духом, прошёл через ворота дворца до портика и крикнул:

- О жители дворца, тут чужестранец и путешественник, нет ли у вас чего съестного?

Он повторил эти слова второй раз и третий, но не услышал ответа; и тогда он, укрепив своё сердце мужеством, прошёл из портика в середину дворца, но не нашёл во дворце никого, хотя дворец был украшен шёлком и звездчатыми коврами и занавесками, которые были спущены. А посреди дворца был двор с четырьмя возвышениями, одно напротив другого, и каменной скамьёй и фонтаном с водоёмом, над которым были четыре льва из червонного золота, извергавшие из пасти воду, подобную жемчугам и яхонтам. Склонившись над водоемом, отец обнаружил там диковинных рыб четырех цветов - белых, красных, голубых и желтых. А вокруг дворца летали птицы, и над дворцом была золотая сетка, мешавшая им подниматься выше. И отец не увидел никого и изумился и опечалился, так как никого не нашёл, у кого бы мог спросить о дворце и дороге домой. Затем он сел у дверей, размышляя, и вдруг услышал стон, исходящий из печального сердца, и голос, произносящий нараспев:


Когда я скрыл, чем дорожил, но сердце бушевало,

Когда бессонница очам покоя не давала,

Я страсть, возросшую во мне, призвал и ей сказал:

"Не оставляй меня в живых, срази, как сталь кинжала,

Не дай, чтоб средь трудов и бед я долго пребывал!"**


И когда отец услышал этот стон, он поднялся и пошёл на голос и оказался перед занавесом, спущенным над дверью покоя. И он поднял занавес и увидел юношу, сидевшего на ложе, которое возвышалось от земли на локоть, и это был юноша прекрасный, с изящным станом и красноречивым языком, сияющим лбом и румяными щеками, и на престоле его щеки была родинка, словно кружок амбры, как сказал поэт:


О, как строен он! Волоса его и чело его

В темноту и свет весь род людской повергают.

Не кори его ты за родинку на щеке его:

Анемоны все точка чёрная отмечает.


И отец обрадовался, увидя юношу, и приветствовал его; а юноша сидел, одетый в шёлковый кафтан с вышивками из египетского золота, и на голове его был венец, окаймлённый драгоценностями, но все же вид его был печален.

И когда отец приветствовал его, юноша ответил ему наилучшим приветствием и сказал:

- О чужестранец, ты выше того, чтобы пред тобой вставать, а мне да будет прощение.

- Я уже простил тебя, о юноша, - ответил отец. - Я твой гость и пришёл к тебе с нуждой, но теперь хочу, чтобы ты рассказал мне об этом дворце, и о причине твоего одиночества в нем и плача.

И когда юноша услышал эти слова, слезы побежали по его щекам, и он горько заплакал, так что залил себе грудь, а потом произнёс:


Скажите тому, кого судьба поражает:

"Сколь многих повергнул рок и скольких он поднял!

Коль спишь ты, не знает сна глаз зоркий Аллаха,

Чьё время всегда светло, чья жизнь длится вечно?.."


Потом он глубоко вздохнул и произнёс:


Ты дела свои вручи владыке всех;

Брось заботы и о думах позабудь.

Не пытай о том, что было, - почему?

Все бывает, как судьба и рок велят.


И отец удивился и спросил:

- Что заставляет тебя плакать, о юноша?

И юноша отвечал:

- Как же мне не плакать, когда я в таком состоянии? - и, протянув руку к подолу, он поднял его; и вдруг оказывается - нижняя половина его каменная, а от пупка до волос на голове он - человек.



8.



Продолжение рассказа третьего узника



На следующее утро, сразу после молитвы, я направился к кораблю, который стоял на якоре. А персиянин уже ждал меня, и капитан корабля ожидал меня. Едва я поднялся на корабль, персиянин закричал капитану и всем матросам:

- Поднимайтесь, дело кончено, и мы достигли желаемого!

И капитан крикнул матросам:

- Выдёргивайте якоря и распускайте паруса!

И корабль тотчас отчалил и поплыл при хорошем ветре.

Прошел день и ночь, и еще день и еще ночь, и я заметил, что ни капитан корабля, ни команда не выполняют обязательный пятикратный намаз, а молятся каким-то доскам с изображенными на них запретными человеческими лицами. Я рассказал об увиденном персиянину, а он ответил:

- Мы находимся на корабле неверных христиан, мало того, что они поклоняются доскам с изображенными на них запретными человеческими лицами, так еще время от времени, они зажигают перед ними огонь, и поклоняются и ему.

- Горе, горе им! Они поклоняются огню и доскам, вместо всевластного владыки, творца ночи и дня, и эта религия - бедствие среди религий!

И персиянин закивал головой и сказал:

- Воистину это так, сын мой, но мы плывем в страны, где все молятся только этому богу, и только этот корабль может доставить нас туда, так что наберись терпения и пусть Аллах всевидящий и всеслышащий укрепит твою душу и сердце и наполнит их терпением и кротостью.

И я ответил:

- Будет так.

И плыли мы по морю три месяца, и я плыл с неверными, подвергаясь мучениям. И когда три месяца исполнились, Аллах великий послал на горизонте сушу. И когда я увидел землю, я спросил у персиянина:

- О господин, куда мы направляемся? И не это ли цель нашего путешествия?

И тот ответил:

- О дитя моё, мы направляемся к Горе Облаков, где находится трава, с которой мы делаем алхимию. Но до нее еще плыть столько же.

И так мы непрерывно плыли еще в течение ещё трех месяцев, а после этого наш корабль пристал к длинной полосе суши, которая была вся покрыта камешками: белыми, жёлтыми, синими, чёрными и всевозможных других цветов, и когда корабль пристал, старик поднялся на ноги и сказал:

- О Хасан, поднимайся, выходи! Мы прибыли к тому, что ищем и желаем.



Пристав в берегу, я поднялся и вышел вместе с персиянином, и мы отдалились от корабля и скрылись с глаз. И персиянин сел и отыскал среди своих вещей кожаный мешок, расписанный письменами. Персиянин запусти в мешок обе руки, и вытащил их, и я увидел, что каждая рука сжимает по змее, и змеи шипели и извивались. Тогда персиянин бросил их на землю и произнес несколько слов на незнакомо языке, и в тот же час поднялась пыль, да такая что солнце скрылось от глаз. Я удивился поступкам старика и испугался и раскаялся, что пошёл с ним. И цвет его лица изменился, и персиянин посмотрел на меня и сказал:

- Что с тобой, о дитя моё? Клянусь огнём и мечом, тебе нечего меня бояться! Если бы моё дело не было исполнимо только с помощи твоего имени, я бы не увёл тебя с корабля. Радуйся же полному благу. А эту пыль подняло то, на чем мы поедем, и что поможет нам пересечь пустыню и облегчит её тяготы.

И прошло лишь небольшое время, и пыль рассеялась, открыв двух верховых верблюдов.

- Знай же, Хасан, - сказал персиянин, - это не змеи, а джины, и они могут принимать облик, какой пожелают, но не бойся, ибо поклялись они страшной клятвой служить мне.

И персиянин сел на одного верблюда, а я сел на другого, и припасы мы разделили между нами, и тронулись в путь.

Верблюды скакали по пустыне быстрым шагом, и от скачки развязался и упал мой пояс.

- Постой! - сказал я персиянину, - развязался и упал мой пояс, надо вернуться и забрать его.

И персиянин ответил:

- Как я уже говорил, о сын мой, это не простые верблюды, пока ты говорил, мы проскакали уже три месяца пути обычным шагом, а пока говорю я - еще три месяца.

К началу следующего дня мы подъехали к высокой горе, и остановились под нею. И вершина ее поднималась много выше туч и облаков.

- Что это за гора? - спросил я у персиянина.

- Знай же, о Хасан, эта гора - и есть цель моих стремлений, и на вершине её - то, что нам нужно, и я из за этого привёл тебя с собою, и моё желание исполнится твоей рукою.

И я отчаялся, что буду жив, и сказал старику:

- Ради того, кому мы поклоняемся, и ради той веры, которую мы исповедуем, скажи мне, что это за желание, из за которого ты меня привёл?

И персиянин ответил:

- Искусство алхимии удаётся только с травой, которая растёт в таком месте, где проходят облака и разрываются. Такое место - эта гора, и трава - на её вершине, и когда мы добудем траву, я покажу тебе, что это за искусство.

И я сказал ему со страху:

- Хорошо, о господин!

И персиянин сошёл со своего верблюда и велел сойти мне и, подойдя вплотную, поцеловал меня в голову.

- На вершине горы ты найдешь траву, что превращает медь в золото, но там будет еще кое-что, и ты должен поклясться сейчас страшной клятвой, что выполнишь все, что я скажу, и принесешь мне то, что я скажу, и не обманешь меня ни в чем, и мы будем с тобою равны.

И мне ничего не оставалось, как ответить:

- Внимание и повиновение!



9.



Продолжение рассказа второго узника



"Ассаляму аляйкум уа рахмату Аллах!"

Закончив фардж такими словами, Халифа-рыбак, или Халифа-мудрый (а, как мы помним, вслед за магрибинцем - мир его праху - мы и сами стали называть Халифу так) взял сеть с намерением отправиться к Пруду Дэвов.

Вчерашним днем Халифе улыбнулось счастье в размере утонувшего магрибинца и ста динаров, и сегодня Халифа решил испытать свое везение еще раз.

Подойдя к пруду, Халифа остановился и хотел закинуть сеть, как вдруг к нему приблизился другой магрибинец. Верхом на муле, еще более нарядный, чем тот, что умер. И с ним был седельный мешок, а в мешке две шкатулки, и в каждом кармане по шкатулке.

- Мир тебе, о Халифа, - сказал магрибинец.

- И тебе мир, о господин мой хаджи, - ответил Халифа, а внутри у него все сжалось.

- Приезжал ли к тебе вчера магрибинец верхом на таком же муле, как этот? - спросил магрибинец.

Халифа-мудрый понял, что сбываются его самые дурные предчувствия, и пришло время держать ответ. И он начал все отрицать.

- Я никого и ничего не видел! - Халифа боялся, что магрибинец спросит, куда тот поехал, а если Халифа ответит, что он утонул в пруде, магрибинец решит, что это Халифа его утопил.

- О, бедняга! - воскликнул магрибинец, - это мой брат и он опередил меня.

- Я ничего не знаю!

- Разве ты не связал его и не бросил в пруд, и он не говорил тебе: "Если высунуться мои руки, набрось на меня сеть и вытащи меня поскорее, а если высунуться мои ноги, я буду мертв, а ты возьми мула и отведи его к еврею по имени Шамиа, и он даст тебе сто динаров". И высунулись его ноги, и ты взял мула и отвел его к еврею, и тот дал тебе сто динаров.

- Если ты это знаешь, зачем же ты меня спрашиваешь, тем самым повергая в испуг честных людей?

И магрибинец ответил:

- Я хочу, чтобы ты сделал со мною то же, что сделал с моим братом.

И он вынул шелковый шнурок и сказал Халифе:

- Свяжи меня и брось в пруд, и если со мной случиться то же, что с моими братом, возьми мула, отведи его к еврею и возьми у него сто динаров.

- Подходи! - обрадовался Халифа.

И магрибинец подошел, и Халифа со всей тщательностью связал его, и толкнул в пруд, испытывая величайшее удовольствие, и тот упал в пруд и погрузился в воду.

Халифа подождал немного, и показались ноги. Тогда халифа воскликнул:

- Он умер! Если захочет Аллах, ко мне будут каждый день приезжать магрибинцы, и я стану их связывать, и они поумирают, пока в Магрибе не останется жителей!

И он взял мула и пошел, и когда еврей увидел его, он сказал:

- И этот тоже умер! Вот воздаяние жадным!

Еврей взял у Халифы мула и отдал ему сто динаров, а Халифа, занятый своими мыслями, спросил:

- Не скажешь ли, почтенный, много ли в Магрибе живет народа?

- Много, - ответил еврей.

- Сколько много? - настаивал на своем Халифа.

- Тысячи тысяч.

- Спасибо тебе, добрый человек, - сказал Халифа, весьма обрадованный таким поворотом дела. Если каждый день он станет топить по магрибинцу, то уже к следующему году сможет купить себе новый дом. Большой, с колоннами, а еще невольников и, конечно же, невольниц. Чернооких, с глазами, как у газели, с бедрами, подобными набитым подушкам. Сегодня же, после обеда, Халифа решил наведаться на невольничий рынок, дабы прицениться, да и платье обновить не мешает. А к тому времени, как последний магрибинец скроется под поверхностью пруда, он станет настоящим богачом. Можно будет даже не топить самому, а посылать невольников, из тех, что посмышленее.

Одно беспокоило Халифу - вместит ли Пруд Дэвов всех желающих?



10.



Продолжение рассказа четвертого узника



Как уже упоминалось ранее, я - тогда молодой купец - двадцати с чем-то весен от роду, имел несчастье отправиться в свое четвертое путешествие.

Я сложил мои тюки на корабль и присоединился к нескольким знатным людям Басры, и мы отправились в путь. Корабль ехал с нами, с благословения Аллаха великого, по ревущему морю, где бились волны, и путешествовали мы таким образом дни и ночи, передвигаясь от острова к острову и из моря в море. И надо же было такому случиться, в один из дней напали на нас ветры, дувшие с разных сторон, тогда капитан бросил корабельные якоря и остановил корабль посреди моря, боясь, что он окончит свой путь в пучине.

Пребывая в данном положении, вся команда, включая вашего покорного слугу, взывала к Единому Богу, умоляя создателя. Но как гласит восточная мудрость (а в странах Индии и Китая ваш покорный слуга имел честь оставить свой след), будь осторожен в желаниях, ибо они имеют свойство сбываться. Еще мы не закончили молитву, как напал на нас порывистый и сильный ветер, который порвал паруса, разодрав их на куски. И люди, и имущество, которое у них было, начали тонуть. И я не являлся тому исключением. Но природная жажда жизни, умение плавать, а также врожденное упрямство держали вашего покорного слугу на поверхности воды полдня, а то и дольше, пока Аллах великий не приготовил для раба своего кусочек деревянной доски из корабельных досок. Таким образом, я оказался на доске, посреди моря, вместе с несколькими спасшимися, как и я, купцами.

Прижавшись друг к другу, мы плыли, сидя на этой доске отталкиваясь ногами, и волны и ветер помогали нам.

Ваш покорный слуга со спутниками провели в таком незавидном положении день и ночь. А на заре следующего дня, поднялся против нас ветер, и море забушевало, словно в плавании легендарного Нуха, между тем волнение и ветер усиливались, пока вода не выбросила нас на неизведанный остров. К тому времени, я и мои товарищи по несчастью, пребывали в состоянии близком к обморочному от переизбытка чувств, а также сильной бессонницы, утомления, холода, голода, страха и жажды.

По прошествии некоторого времени, обретя слабое подобие чувств, некоторые из нас, и ваш покорный слуга в числе этих некоторых, взялись исследовать остров. В скором времени, мы обнаружили множество растений. За неимением лучшего, полажась на Аллаха великого и милостивого, мы употребили их в пищу, чтобы задержать дух в теле и напитаться. Таким образом, была проведена еще ночь на краю острова, а когда настало утро и засияло светом и заблистало, мы поднялись и стали ходить по берегу направо и налево, пока один из нас не увидел вдали некую постройку.

Немного посовещавшись, мы решили двигаться в указанном направлении. Не стану утомлять высокое собрание тяготами пути, но по прошествии продолжительного времени, я со спутниками, подошли к постройке и увидели, что это не что иное, как городская стена. И путь наш оканчивался как раз у единственных (единственно видных нам) ворот этой самой стены.

Пока мы стояли там, совещаясь, что предпринять далее, ворота открылись, и из них показалась толпа совершенно голых людей. Вместо приветствия, аборигены схватили нас и отвели - как позже выяснилось - к своему правителю.



11.



Продолжение рассказа пятого узника



Как я уже говорил, юноша протяну руку к подолу, он поднял его; и отец увидел, что нижняя половина его каменная, а от пупка до волос на голове он - человек.

И увидев юношу в таком состоянии, отец мой опечалился великой печалью, и огорчился, и завздыхал и воскликнул:

- О юноша, ты прибавил заботы к моей заботе! Я хотел узнать о городе и о дороге, а теперь приходится спрашивать о тебе. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Поспеши, о юноша, рассказать свою историю!

- Отдай мне твой слух и взор, - отвечал юноша.

И отец воскликнул:

- Мой слух и взор здесь!

И тогда юноша сказал:

- Поистине, со мной произошло удивительное дело, и будь оно даже написано иглами в уголках глаз, оно послужило бы назиданием для поучающихся.

- А как это было? - спросил отец.

- Господин мой, - сказал юноша, - знай, что мой отец был царём этого города, и звали его Махмуд, владыка чёрных островов. Он жил на этих четырех горах и царствовал семьдесят лет; а потом мой отец скончался, и я стал султаном после него. И я взял в жены девушку из простонародья, прекрасную, словно луна в четырнадцатую ночь, с родинкой, подобной кружку амбры, над верхней губой. И она полюбила меня великой любовью, так что, когда я отлучался от неё, она не ела и не пила, пока не увидит меня подле себя. Она прожила со мною ровно год. Однажды, в один из дней, она пошла в баню, и тогда я велел повару поскорее приготовить нам что нибудь поесть на ужин; а потом я вошёл в этот покой и лёг там, где мы спали, приказав двум девушкам сесть около меня: одной в головах, другой в ногах. Я расстроился из за отсутствия жены, и сон не брал меня, хотя глаза у меня были закрыты, душа моя бодрствовала. И я услышал, как девушка, сидевшая в головах, сказала той, что была в ногах: "О Масуда, бедный наш господин, бедная его молодость! Горе ему с нашей госпожой, этой проклятой шлюхой!" - "Да, - отвечала другая, - прокляни Аллах обманщиц и развратниц! Такой молодой, как наш господин, не годится для этой шлюхи, что каждую ночь ночует вне дома". А та, что была в головах, сказала: "Наш господин глупец, он опоён и не спрашивает о ней!" Но другая девушка воскликнула: "Горе тебе, разве же наш господин знает или она оставляет его с его согласия? Нет, она делает что то с кубком питья, который он выпивает каждый вечер перед сном, и кладёт туда бандж, и он засыпает и не ведает, что происходит, и не знает, куда она уходит и отправляется. А она, напоив его питьём, надевает свои одежды, умащается и уходит от него и пропадает до зари. А потом приходит и курит чем то под носом у нашего господина, и он пробуждается от сна".

И когда я услышал слова девушек, у меня потемнело в глазах, и я едва верил, что пришла ночь. И моя жена вернулась из бани, и мы разложили скатерть и поели и посидели, как обычно, некоторое время за беседой, а потом она потребовала питьё, которое я пил перед сном, и протянула мне кубок, и я прикинулся, будто пью его, как всегда, но вылил питьё за пазуху и в ту же минуту лёг и стал храпеть, как будто я сплю. И вдруг моя жена говорит:

- Спи всю ночь, не вставай совсем! Клянусь Аллахом, ты мне противен, и мне ненавистен твой вид, и душе моей наскучило общение с тобой, и я не знаю, когда Аллах заберёт твою душу.

Она поднялась и надела свои лучшие одежды и надушилась курениями и, взяв мой меч, опоясалась им, открыла ворота дворца и вышла.



12.



Продолжение рассказа второго узника



На третий день, совершив более ценный, чем жизнь, предрассветный намаз, взяв сеть, Халифа-мудрый отправился к Пруду Дэвов и принялся ждать, скрашивая ожидание мыслями о том, на что истратит очередные сто динаров.

Ожидание оказалось недолгим, вскоре показался магрибинец верхом на муле и с мешком. И он был одет еще наряднее, чем два первые.

- Мир тебе, о Халифа, - сказал магрибинец, едва подъехав.

Халифа ответил на приветствие, не забыв добавить, мол, сколько можно ждать.

- Проезжали ли в этом месте магрибинцы? - спросил путник.

- Двое, - ответил Халифа.

- Куда они направились?

- Я их связал и сбросил в этот пруд, и они утонули, и для тебя исход будет такой же.

И Халифа стянул магрибинца с мула и принялся его вязать.

- Что ты делаешь, добрый человек? - спросил тот не без удивления.

- Вяжу, чтобы бросить тебя в пруд, разве ты не за этим сюда пришел?

- Именно за этим.

- Еще до полуденного зноя я хочу вернуться на рынок и получить положенные сто динаров, мне некогда с тобой разговаривать, так как, пока я ждал, я уже придумал, куда истрачу их, и мне не терпится совершить задуманное.

- У всякого живущего своя судьба, - сказал магрибинец.

А Халифа прикрикнул на него:

- Вытяни руки, чтобы можно было крепче связать, я спешу!

- Но помни, - напутствовал магрибинец, - если увидишь, что я высунул из воды ногу, зная, что я мертв и делай, что задумал. Но если из воды покажется рука, прежде чем покажусь весь, накинь на меня сеть и вытащи меня поскорее.

- Да, да, - и Халифа не без удовольствия столкнул того в пруд.

В нетерпении прохаживаясь по берегу, Халифа принялся ожидать, что будет.

И вдруг показалась рука магрибинца, а за ней и голова, и он крикнул Халифе:

- Кидай сеть, о бедняга!

И Халифа накинул на него сеть и вытащил его. И вдруг оказалось, что магрибинец держит в каждой руке по рыбе, цвета красного, как коралл.

- Открой мешок и вытащи из него две шкатулки сандалового дерева, - велел магрибинец.

- Слушаю и повинуюсь.

И халифа развязал мешок, и нашел там две шкатулки, и открыл их.

Магрибинец положил в каждую шкатулку по рыбе, закрыл их, а потом обнял Халифу и поцеловал его в щеки, справа и слева, и воскликнул:

- Да избавит тебя Аллах от всякой беды!

Клянусь Аллахом, если бы ты не накинул на меня сеть и не вытащил меня, я не перестал бы держать этих рыб и погружался бы в воду, пока не умер, и я не мог бы выйти из воды.

- Заклинаю тебя Аллахом, - сказал Халифа, - расскажи мне, каковы дела тех, что утонули раньше, и что такое поистине эти рыбы, и в чем дело с евреем?

И магрибинец ответил:

- Слушаю и повинуюсь, отдай мне свои уши и внимание.



13.



Продолжение рассказа третьего узника



После того, как персиянин взял с меня клятву выполнить все, что он прикажет, он вытянул нож и зарезал одного из верблюдов, и содрал с него шкуру, и, обратившись ко мне, сказал:

- Войди в эту шкуру, и я зашью тебя и брошу на землю, и прилетит птица ястреб, и понесёт тебя, и взлетит с тобою на вершину горы. Возьми с собой этот нож, и, когда птица перестанет лететь, и ты почувствуешь, что она положила тебя на гору, проткни ножом шкуру и выйди, птица тебя испугается и улетит, а ты нагнись ко мне с вершины горы и крикни мне, и я скажу тебе, что делать.

И я залез в шкуру, а персиянин зашил её.

А потом персиянин удалился, и прилетела птица ястреб и понесла меня и взлетела со мной на вершину горы. И она положила меня, и когда я понял, что ястреб положил меня на гору, я проткнул шкуру и вышел из неё.

Свесившись вниз, я крикнул старику, что достиг делаемого и, услышав мои слова, старик обрадовался и заплясал от сильной радости и крикнул:

- Обернись кругом и скажи, видишь ли ты золотые ворота, величиной с ворота города, с двумя кольцами из металла?

И я обернулся, и увидел на земле золотые ворота, величиной с ворота города.

- Да, вижу! - крикнул я.

- Подойди к воротам, постучись лёгким стуком и подожди немного, потом постучись в другой раз, стуком более тяжким, чем первый, а потом подожди немного и постучись тремя ударами, следующими один за другим, и ты услышишь, как кто то говорит: "Кто стучится в ворота, а сам не умеет разрешать загадки?" А ты скажи: "Я, ювелир Хасан, сын Омара", - и ворота распахнутся, и выйдет из них человек с мечом в руке и скажет тебе: "Если ты этот человек, вытяни шею, чтобы я скинул тебе голову". Вытяни шею, не бойся; когда он поднимет руку с мечом и ударит тебя, он упадёт перед тобой, и через некоторое время ты увидишь, что это - человек без духа. Тебе не будет больно от удара, и с тобой ничего не случится, но если ты ослушаешься этого человека, он убьёт тебя. А когда ты уничтожишь его чары повиновением, входи и увидишь ещё ворота. Постучись в них, и к тебе выедет всадник на коне, и на плече у него будет копьё. И всадник спросит тебя:

"Что тебя привело сюда, куда не входит никто из людей и джиннов?" И взмахнёт над тобою копьём, а ты открой ему свою грудь, и он ударит тебя и сейчас же упадёт, и ты увидишь, что он - тело без духа. Но если ты ослушаешься его, он убьёт тебя. Затем войди в третьи ворота, и выйдет к тебе потомок Адама с луком и стрелами в руках, и он метнёт в тебя из лука, а ты открой ему свою грудь, и он поразит тебя и упадёт перед тобою бездыханным телом. Но если ты ослушаешься его, он убьёт тебя. Затем войди в четвёртые ворота и постучись - они распахнутся, и к тебе выйдет лев, огромный телом, и бросится на тебя, и разинет пасть, показывая, что хочет тебя съесть, но ты не бойся и не беги, а когда лев дойдёт до тебя, дай ему руку - он сейчас же упадёт, и с тобой ничего не случится. А потом войди в пятые ворота, и к тебе выйдет чёрный раб и спросит тебя: "Кто ты?" А ты скажи ему: "Я Хасан". И раб скажет тебе: "Если ты этот человек, отопри шестые ворота". А ты подойди к воротам и скажи: "О Иса, скажи Мусе, чтобы он отпер ворота!" И ворота откроются. И тогда входи и увидишь двух драконов, одного справа, другого слева, и каждый из них разинет пасть и бросится на тебя. Протяни им руки, и каждый дракон укусит тебя за руку, а если ты ослушаешься, они убьют тебя. А потом подойди к седьмым воротам и постучись, к тебе выйдет твоя мать и скажет: "Добро пожаловать, о мой сын! Подойди, я с тобой поздороваюсь!" А ты скажи ей: "Держись от меня вдали и сними с себя одежду!" И она скажет тебе: "О сын мой, я твоя мать, и у меня над тобой право кормления и воспитания - как же ты меня обнажаешь?" А ты скажи: "Если ты не снимешь с себя одежду, я убью тебя". И посмотри направо - увидишь меч, повешенный на стене, возьми его и обнажи над ней и говори ей: "Снимай!" И она будет тебя обманывать и унижаться перед тобой, но не жалей её и, всякий раз как она что нибудь снимет, говори ей: "Снимай остальное!" И не переставай угрожать ей убийством, пока она не снимет всего, что на ней есть, и не упадёт. Вот тогда ты можешь считать, что разрешил загадки и уничтожил чары и находишься в безопасности. Входи и увидишь золото, наваленное кучами внутри, но пусть тебя ничто из этого не прельщает. Посредине ты увидишь комнату, перед которой повешена занавеска, приподними её и увидишь кувшин, лежащий на золотом ложе. Возьми его и берегись что нибудь забыть из того, что я тебе назвал, и не ослушайся - будешь раскаиваться, и за тебя придётся тогда опасаться.

- О, господин мой, хаджи, а где же среди этого волшебная трава, что превращает медь в золото?

Тогда старик затопал ногами и закричал?

- Что за глупый сын мне попался! Пойди и сделай, как я велел, а иначе я разозлюсь!

И персиянин повторил мне свои наставления во второй, в третий и в четвёртый раз.

- Я запомнил, но кто может устоять против чар, о которых ты упомянул, и вытерпеть такие великие ужасы?

- О Хасан, не бойся, это все тела без духа, - отвечал персиянин и стал меня успокаивать. А я воскликнул:

- Полагаюсь на Аллаха!

Я вернулся к воротам и постучал в них и услышал, как кто то говорит:

- Кто это стучит в ворота клада и не умеет разрешать загадки?

- Я, Хасан, сын Омара.

И ворота распахнулись, и ко мне вышел тот человек и обнажил меч и сказал:

- Вытягивай шею.

И я вытянул шею, и человек ударил меня и упал. И то же было у вторых ворот и дальше, пока не уничтожились чары семи ворот. И тогда вышла моя мать и сказала:

- Будь здоров, о дитя моё!

И я спросил:

- Что ты такое?

И женщина сказала:

- Я твоя мать, и у меня над тобой право кормления и воспитания, я носила тебя девять месяцев, о дитя моё.

- Снимай одежду, - сказал я.

- Ты мой сын, как же ты меня обнажаешь?

Но я воскликнул:

- Снимай, или я сниму тебе голову вот этим мечом! - И я протянул руку и, взяв меч, обнажил его над женщиной и сказал ей, - если ты не скинешь одежды, я убью тебя!

И спор между ними затянулся, и, наконец, когда я умножил угрозы, женщина скинула кое что, но я воскликнул:

- Скидывай остальное, - и долго с ней спорил, пока она не скинула ещё кое что, и дело продолжалось таким образом, и женщина говорила: "О дитя моё, обмануло в тебе воспитание!" Пока на ней не осталось ничего, кроме рубахи.

И тогда она сказала:

- О дитя моё, разве сердце у тебя каменное, и ты опозоришь меня, обнажив мою срамоту? О дитя моё, разве это не запретно?

Но, помня наставления, я оставался непреклонен и воскликнул:

- Снимай проклятая!

И она скинула рубаху и стала телом без духа.

И я вошёл и увидел золото, наваленное кучами, но не обратил ни на что внимания, и затем вошёл в комнатку и увидел кувшин, лежащий на золотом ложе. Тогда я взял кувшин и вынес его и подошел с ним к краю скалы и крикнул персиянину:

- Кувшин у меня, что дальше делать?

- Брось мне скорее его!

И я преклонился через край и бросил кувшин.

Когда персиянин поймал его, он запрыгал на одной ноге и воскликнул:

- О, негодяй, исполнено дело, которое я хотел от тебя! Если хочешь, оставайся на горе или кинься вниз на землю, чтобы погибнуть!

- О мой родитель, что это за поступки, и где хлеб и соль и клятва, которой ты мне поклялся?

И персиянин посмотрел на меня и сказал:

- О пёс арабов, разве подобный мне признает хлеб и соль? Я убил тысячу юношей таких, как ты, без одного, и ты завершишь тысячу! Я поклоняюсь лишь доскам с нарисованными человеческими лицами - это мой бог и только ему я служу!

И я понял, что стрела судьбы пронзила меня и воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Этот неверный схитрил со мной!" И я сел и принялся оплакивать себя и произнёс такие стихи:


Когда Аллах захочет сделать что нибудь

С разумным мужем, видящим и слышащим,

Он оглушит его, и сердце ослепит,

И разум вырвет у него, как волосок!

Когда же суд над ним исполнит свой господь,

Вернёт он ум ему, чтоб поучался он.

Не спрашивай о том, что было, "Почему?"

Все будет, как судьба твоя и рок велит.



14.



Продолжение рассказа второго узника



- Заклинаю тебя Аллахом, - воскликнул Халифа, - расскажи мне, каковы дела тех, что утонули раньше, и что такое поистине эти рыбы, и в чем дело с евреем?

И магрибинец ответил:

- Слушаю и повинуюсь, отдай мне свои уши и внимание. Я расскажу тебе историю во всех подробностях, ибо - благословение Аллаху - ты, Халифа-рыбак, мой спаситель, но сперва я должен закончить свое дело с этими рыбами.

- Какое дело у честного мусульманина может быть с рыбами, - сказал Халифа, но так, чтобы незнакомец не услышал.

Магрибинец между тем открыл одну из шкатулок и вытащил из нее рыбу. Держа ее обеими руками у себя перед лицом, он заговорил, обращаясь к ней.

- Принеси мне то, что вы прячете, в противном случае, я убью твою сестру, и зажарю ее здесь же на углях и съем!

Халифа-мудрый и раньше имел догадки, что ум магрибинцев далеко улетел из головы, ибо кто в своем уме позволит вязать себя и бросать в воду. Теперь же, видя, как незнакомец разговаривает с рыбой, Халифа окончательно утвердился в своей догадке. Одна из рук нащупала камень и притянула его. Халифа слышал, что некоторые умалишенные имеют привычку кидаться на людей.

Неожиданно рыба заговорила человеческим голосом:

- Нет, ты не получишь того, за чем пришел сюда. Я и моя сестра поклялись защищать и беречь это страшной клятвой, и мы останемся верны ей, пусть даже смерть стоит на берегу.

Рыба - разговаривает!

Халифа-мудрый помотал головой, но этого ему показалось мало, и он пару раз ударил себя по щекам, используя всю силу. Щеки горели, ладони жгло огнем, но помогло. Рыба молчала, а магрибинец между тем положил ее обратно в шкатулку и открыл вторую, и вытащил из нее рыбу, неотличимую от первой.

Держа ее обеими руками у себя перед лицом, он заговорил, обращаясь к рыбе.

- Принеси мне то, что вы прячете, в противном случае, я убью твоего брата страшной смертью и зажарю его здесь же на углях и съем!

Халифа с волнением принялся ожидать ответа рыбы, ибо, если он услышит, как она заговорит человеческим голосом (а так уже один раз было, много лет назад Халифа поймал говорящую щуку, которая исполняла желания, но Халифа-мудрый зажарил и съел ее). Так вот, если он снова услышит, как рыба говорит, значит зря бил себя по щекам и жег ладони. И самое место ему - Халифе в доме для тех, у кого Аллах забрал их разум, но Халифа не хотел в такой дом. Ах, как не хотел!

- Хорошо, - ответила рыбина, а Халифа застонал, услышав голос, - я принесу тебе, что ты просишь, а взамен ты отпустишь меня и моего брата. Но знай, что не принесет тебе это ни счастья, ни удачи.

- Да, да, делай свое дело и неси скорее! - и магрибинец бросил рыбу обратно в пруд.

А Халифа между тем размышлял о своей жизни в доме для умалишенных. Если подумать - там не так плохо. Кормят, работать не заставляют, во всяком случае, можно притвориться буйным и его не заставят. Лежи себе целыми днями, отдыхай...

Между тем магрибинец повернулся к Халифе и сказал:

- У нас есть время, и я расскажу тебе свою историю, ведь ты спас меня и стал мне почти братом.

- Ага, - ответил Халифа.



15.



Продолжение рассказа четвертого узника



Итак, аборигены схватили нас и отвели к своему правителю. Был это человек весьма тучный, возраста скорее зрелого, нежели среднего, в отличие от подданных, одетый в весьма роскошные одежды. Он любезно предложил нам присесть, что мы и сделали, затем по знаку правителя, в покои принесли кушанья, которого мы не знали и в жизни не видели ничего подобного. Но моя душа, несмотря на голод, не склонилась к этому кушанью, и я съел его немного, в отличие от моих товарищей. И то, что я съел мало этого кушанья, было милостью от Аллаха великого, из за которой я дожил до сих пор.

Когда мои товарищи начали потреблять поданную пищу, их разум пошатнулся, и они стали есть точно одержимые, и их внешний вид изменился. После этого им принесли кокосового масла и напоили их им и намазали, и когда мои товарищи выпили этого масла, у них перевернулись глаза на лице, и они стали есть это кушанье не так, как ели обычно.

И я не знал, что думать о происходящем на глазах моих, и начал горевать, и овладела мною великая забота, так как я очень боялся для себя зла от этих голых.

Когда же я внимательнее всмотрелся в хозяев, то понял, что это маги, а правитель их не кто иной, как гуль. И всех, кто приходит к ним в город, кого они видят и встречают в долине или на дороге, они приводят к своему правителю, кормят этим кушаньем и мажут маслом, дабы брюхо их расширилось, и они могли есть много. Несчастные лишаются ума, и разум их слепнет, а маги заставляют их есть ещё больше и больше, дабы они разжирели и потолстели. Затем их режут и кормят ими правителя. Что же касается приближённых, то они потребляют человеческое мясо, не жаря его и не варя.

Узрев подобное дело, я почувствовал великую скорбь о самом себе и о моих товарищах, а разум у них был так ошеломлён, что они не понимали, что с ними делают.

Нас отдали одному человеку, он брал нас каждый день и выводил пастись, точно скотину. Что же касается меня, то от сильного страха и голода я стал слаб и болезнен телом, и мясо высохло у вашего покорного слуги на костях. Но нет худа без добра, и Аллах в мудрости свей ежедневно доказывает нам эту истину; маги, увидев мое состояние, оставили меня и забыли. Слава Аллаху никто из них не вспомнил обо мне, и я не приходил им на ум.



16.



Из рассказа пятого узника



Продолжу рассказ каменного юноши, поведанный мне моим отцом со слов его.


Моя жена поднялась, надела свои лучшие одежды и надушилась курениями и, взяв мой меч, опоясалась им, открыла ворота дворца и вышла.

И я поднялся и последовал за нею, а она вышла из дворца и прошла по рынкам города и достигла городских ворот, и тогда она произнесла слова, которых я не понял, и замки попадали, и ворота распахнулись. И моя жена вышла, и я последовал за ней (а она этого не замечала). И, дойдя до свалок, она подошла к плетню, за которым была хижина, построенная из кирпича, а в хижине была дверь. И моя жена вошла туда, а я влез на крышу хижины и посмотрел сверху - и вдруг вижу: жена моя подошла к чёрному человеку, у которого одна губа была как одеяло, другая - как башмак, и губы его подбирали песок на камнях. И он был болен проказой и лежал на обрезках тростника, одетый в дырявые лохмотья и рваные тряпки. И моя жена поцеловала перед ним землю, и раб поднял голову и сказал:

- Горе тебе, чего ты до сих пор сидела? У нас были наши родные - чёрные - и пили вино, и каждый ушёл со своей женщиной, а я не согласился пить из за тебя.

- О господин мой, о прохлада моих глаз, - отвечала она, - разве не знаешь ты, что я замужем за султаном этого города и мне отвратителен его вид и ненавистно общение с ним! И если бы я не боялась за тебя, я не дала бы взойти солнцу, как его город лежал бы в развалинах, где кричат совы и вороны и ютятся лисицы и волки, и камни его я перенесла бы за гору Каф.

- Ты лжёшь, проклятая! - воскликнул чернокожий. - Клянусь доблестью чёрных (а не думай, что наше мужество подобно мужеству белых), если ты ещё раз засидишься дома до такого времени, я с того дня перестану дружить с тобой и не накрою твоего тела своим телом.

И когда я услышал его слова (а я смотрел и видел и слышал, что у них происходит), мир покрылся передо мною мраком, и я сам не знал, где я нахожусь. А моя жена стояла и плакала над чернокожим и унижалась перед ним, говоря ему:

- О любимый, о плод моего сердца, если ты на меня разгневаешься, кто пожалеет меня? Если ты меня прогонишь, кто приютит меня, о любимый, о свет моего глаза?

И она плакала и умоляла черного, пока он не простил её, и тогда она обрадовалась и встала и сняла с себя платье и рубаху и сказала:

- О господин мой, нет ли у тебя чего нибудь, что твоя служанка могла бы поесть?

И он отвечал:

- Открой чашку, в ней варёные мышиные кости, - съешь их; а в том горшке ты найдёшь остатки пива, - выпей его.

И она поднялась и попила и поела и вымыла руки и рот, а потом подошла и легла с рабом на тростниковые обрезки и, обнажившись, забралась к нему под тряпки и лохмотья. И когда я увидел, что делает моя жена, я перестал сознавать себя и, спустившись с крыши хижины, вошёл и обнажил меч, намереваясь убить их обоих. Я ударил сначала раба по шее и подумал, что порешил с ним...



17.



История магрибинца, поведанная Халифе-мудрому на берегу пруда, именуемого "Пруд Дэвов" в ожидании говорящей рыбины, или продолжение рассказа второго узника



О, Халифа, - начал магрибинец, - знай же, что те, кто приходили к пруду ранее и утонули - мои братья. И одного из них звали Абд-ас-Селлям, а второго - Абд-ас-Ахад. Меня же зовут Абд-ас-Самад, а тот еврей на рынке - наш брат, и зовут его Абд-ас-Рахим, но только он не еврей, а мусульманин, маликит по исповеданию. Наш отец научил нас разгадывать загадки и открывать клады. И наш отец умер и оставил нам много денег. И стали мы делить сокровища, деньги и талисманы, и дошли до книг, и разделили их, и возникло между нами разногласие из-за книги, называемой "Сказания Древних", которой нет подобия, и нельзя определить ей цены или уравновесить ее драгоценными камнями, так как в ней упомянуты все клады и разрешены все загадки. Наш отец поступал, согласно этой книге, а мы запомнили из нее немногое, и у каждого из нас было желание завладеть ею, чтобы узнать то, что в ней содержится. И когда возникло между нами разногласие, явился к нам Шейх нашего отца, который его воспитал и обучил, а звали его волхв Пресокровенный, и сказал нам:

- Подайте книгу!

И мы подали ему книгу, и он молвил:

- Вы дети моего сына, и невозможно, чтобы я кого-нибудь из вас обидел. Знайте же, основное знание, которое содержится в этой книге, касается перстня... - здесь он назвал имя того, кто владел этим перстнем. Я не стану повторять его, ибо имя слишком известно, а тебе, Халифа, лишь скажу, что получил он этот перстень в дар от самого Аллаха. Между тем, Шейх продолжил. - О дети мои, знайте, отец ваш потратил на поиски перстня большую часть жизни. В конце концов, он узнал, что перстень находится под властью детей Красного Царя. Ваш отец рассказал мне, что он старался завладеть им, но дети Красного Царя убежали от отца к одному из прудов, называемому Пруд Дэвов, и бросились в него. И ваш отец настиг их, но не смог схватить, потому что они исчезли в пруде, а пруд тот заколдован. И тогда он вернулся, побежденный детьми Красного Царя. После этого он пришел ко мне и стал жаловаться, и я начертил для него гадательную таблицу и увидел, что этот перстень будет добыт только при помощи рыбака по имени Халифа сына Халифы - он станет причиной поимки детей Красного Царя, и встреча с ним произойдет у пруда Дэвов. И колдовство разрешится, только если Халифа свяжет обладателя счастья и бросит его в пруд, и он будет сражаться с детьми Красного Царя. И тот, кому предназначено счастье, схватит их, а тот, кому счастья нет, погибнет, и его ноги покажутся из воды. У того же, кто останется цел, покажутся из воды руки, и будет нужно, чтобы Халифа накинул на него сеть и вытащил его из пруда.

И мои братья сказали:

- Мы пойдём и довершим начатое, даже если погибнем!

И я сказал:

- Я тоже пойду.

А что касается до нашего брата, который в обличье еврея, то он сказал:

- Нет у меня к этому желания.

И мы договорились с ним, что он отправится за нами в обличии еврея купца, чтобы, когда кто нибудь из нас умрёт в пруду, взять у Халифы мула и мешок и дать ему сто динаров. И когда пришёл к тебе первый из нас, его убили дети Красного Царя, и они убили второго моего брата, но со мной они не справились, и я схватил их.

- Где те, которых ты схватил? - спросил Халифа.

И магрибинец сказал:

- Разве ты их не видел? Я их запер в шкатулки.

- Это рыбы, - удивился Халифа.

А магрибинец молвил:

- Это не рыбы, а ифриты в обличий рыб.

Тут над водой показалась голова рыбины, и во рту она держала перстень из золота.

Магрибинец поспешно поднялся и принял перстень, а рыба сказала:

- Я выполнила свою часть уговора, выполни и ты свою.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил магрибинец, и он достал шкатулку, и открыл ее, и выпустил вторую рыбину, а это, как уже знал Халифа, была не рыба, а ифрит. И освобожденный тут же принялся ругать и корить сестру за то, что она отдала перстень. А затем повернулся к магрибинцу и сказал:

- Ты получил желаемое, о человек, но знай, что не принесет оно тебе ни счастья, ни удачи.

Затем обе рыбины (а Халифа уже знал, что это ифриты в образе рыб) всплеснули хвостами и скрылись в глубине пруда.



18.



Продолжение рассказа первого узника



- Ты отыскал средство от болезни, несчастный, - брови, черные, как косы нубийских невольниц брови султана Шамс ад-Дина Мухаммада, не утратившие с годами первозданный блеск и черноту брови, были сдвинуты, являя пример заботы правителя о подданных. - Отвечай, ибо если ты посмел явиться без средства, можешь сразу возвращаться домой, чтобы попрощаться с родными, но скажи им, пусть не оплакивают тебя, ибо их участь также незавидна. Еще до того, как темнота скроет тени от предметов, нашему палачу, умелому Абульхаиру, чье имя означает "совершающий доброе", будет работа.

- У меня есть ответ и нет его, - отвечал Абу-ль-Хасан.

- Что ты такое говоришь, несчастный. Или это уловки, чтобы избежать справедливого наказания (а в справедливости его нет сомнения).

- Ответ есть, но не у меня, а чтобы получить его, необходимо заручиться помощью светлейшего султана.

- Светлейший султан теряет терпение!

- Терпение - добродетель, присущая немногим, но господин мой одарен им, как и прочими достоинствами сверх всякой меры. Как сказал поэт:


Высшей славы повелитель мой достиг,

И стезёй великих, славных он грядёт.

Справедливыми все страны сделал он,

Безопасными и путь закрыл врагам.


Это набожный и прозорливый лев;

Царь, ты скажешь, или ангел - он таков.

Все богатыми уходят от него,

Описать его в словах бессилен ты.


В день раздачи он сияет, как заря,

В день же боя тёмен он, как ночи мрак.

Его щедрость охватила шеи нам,

Над свободными он милостью царит.


Да продлит Аллах надолго его век

И от гибельной судьбы да сохранит!


- Пала-ач, кликните дорогого моему мягкому сердцу Абульхаира!

- Погоди, о светоч мира. Стоит ли беспокоить пустяками умелого среди умелых Абульхаира. Не у тебя ли в сокровищнице находится голова умнейшего среди лекарей и лекаря среди ученых - врача Дубана.

- Ну, да, кажется...

- Сам Аллах послал нам этот дар, ибо ничто творящееся на земле, в небе, под землей, на воде и под водой не скрыто от творца мира. Спросим же ее, и если сам врач Дубан, сумевший сохранить жизнь в своей голове после смерти не знает средство от болезни, странной болезни, поражающей твоих подданных, наверняка, его не знает никто, кроме самого творца мира, но кто мы такие, чтобы обращаться к нему с такой малостью.

И султан Шамс ад-Дин Мухаммад ответил:

- Ты сказал!



19.



Продолжение рассказа третьего узника



После того, как проклятый персиянин бросил меня и я остался на горе один, некоторое время я скитался по ней, пока не почувствовал голод (а день уже перешел за вторую половину). Тогда я вернулся к воротам и снова вошел в них, и увидел золото, наваленное кучами, я начал пересыпать и перебирать его в поисках съестного, но не отыскал даже кунжутового зернышка.

"Вот насмешка судьбы, - подумал я, - умереть богатым от голода".

Тогда я вознес молитву Аллаху всезнающему и всеслышащему, а после нее произнес такие стихи:


И вот твоя судьба - не свяжет, не развяжет,

Не вызволит перо, и надпись не расскажет.**


Едва я закончил стих, как услышал журчанье воды, и доносилось оно с наружи.

Выйдя снова на гору, я обнаружил небольшой ручеек, который брал начало из ледника, пройдя вдоль него, увидел я, что далее ручеек расширяется в реку.

И я подумал про себя и сказал: "Клянусь Аллахом, у этой реки должен быть конец, и на ней обязательно должно быть место, через которое можно выйти в населённую страну. Правильное решение будет, если я сделаю себе маленький плот такого размера, чтобы я мог сесть на него, и я пойду и спущу его на реку и поплыву, и если я найду себе освобождение, то буду свободен и спасусь, по изволению Аллаха великого, а если я не найду себе освобождения, то лучше мне умереть на этой реке, чем здесь".

И я стал горевать о самом себе, а затем я поднялся на ноги и пошёл собирать на горе бревна и сучья и связывал их на берегу частями моего платья. Я сделал плот шириной в ширину реки, или меньше её ширины, и хорошо и крепко связал его.

И я захватил с собой денег и золота из тех, что лежали в сокровищнице, сложил все это на плот, а затем я спустил этот плот на реку и положил по обеим сторонам его две палки вроде весел и сделал так, как сказал кто то из поэтов:


Покинь места, где зло тебя гнетет,

И дом, куда удача не идет.


Покинувший - найдет другую землю.

Но дважды жизнь нигде не обретет.


Не бойся зла, что ночью нападет,

А вдруг иной случится поворот.


Кому же суждено погибнуть где-то -

В других местах вовек не пропадет.**


И я поехал на этом плоту по реке, раздумывая о том, к чему приведёт моё дело, и все ехал, не останавливаясь, к тому месту под горой, в которое втекала река. И я ввёл плот в этот проход и оказался под горой в глубоком мраке, и плот уносил меня по течению в теснину под горой, где бока плота стали тереться о берега реки, а я ударялся головой о своды пещеры и не мог возвратиться назад. И я стал упрекать себя за то, что я сам с собою сделал, и подумал: "Если это место станет слишком узким для плота, он едва ли из него выйдет, а вернуться назад нельзя, и я, несомненно, погибну здесь в тоске".

И я лёг на плот лицом вниз - так было мне на реке тесно - и продолжал двигаться, не отличая ночи ото дня из за темноты, окружавшей меня под горой, и страха и опасения погибнуть. И я продолжал ехать по этой реке, которая то расширялась, то сужалась, и мрак сильно утомил меня, и меня взяла дремота от сильного огорчения.

И я заснул, лёжа лицом вниз на плоту, и он продолжала меня везти, пока я спал (не знаю, долго или недолго); а затем я проснулся и увидел вокруг себя свет. И тогда я открыл глаза, то увидел обширную местность, и мой плот оказался у подножия горы.

А недалеко раскинулась долина, где были деревья, плоды и птицы, которые прославляли Аллаха единого, покоряющего. И когда я увидел эту долину, то обрадовался великой радостью и покинул плот, и направился в долину, и шел, не переставая, в течение некоторого времени, пока не дошёл до нее. И, войдя в долину, я стал там ходить направо и налево, и ходил и смотрел до тех пор, пока не дошёл до высокого дворца, возвышающегося в воздухе.

И я приближался к этому дворцу пока не дошёл до его ворот, и увидел там старца, прекрасного обликом, лицо которого блистало светом, а в руке у него был посох из рубинов, и этот старец стоял у ворот дворца.



20.



История о Халифе-мудром и магрибинце и том, что приключилось с ними после того, как дети Красного Царя отдали перстень, или продолжение рассказа второго узника



После того, как дети Красного Царя отдали перстень, магрибинец по имени Абд-ас-Самад поднял его на уровень глаз и произнес:

- Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха великого, и все что случается, свершается по воле и с позволения его!

Тут Халифа поднялся и выхватил из рук Абд-ас-Самада перстень и отбежал на достаточное расстояние.

- Халифа, спаситель мой, зачем ты это сделал, верни мне мое.

- Как же, верни! Ты получил перстень, а я? Где мои сто динаров! А ведь я в доброте своей не дал тебе утонуть. Клянусь Аллахом, это стоит вдвое, нет - вчетверо дороже! К тому же, как я понял (а род Халифов-рыбаков не зря славится своею мудростью) братьев, готовых лезть в пруд, у тебя больше не осталось. А ведь я уже присмотрел невольницу на рынке, не очень молодую и не совсем красавицу, зато бедра - во - руками обхватишь, а они не смыкаются!

На это магрибинец ответил:

- Халифа, брат мой, спаситель мой, клянусь Аллахом, клянусь памятью моего отца и моих братьев, если ты сейчас же отдашь мне перстень, я озолочу тебя, я дам тебе тысячу динаров, нет - две тысячи, ты сможешь выбрать более молодую наложницу, а, если останется, ты даже обновишь себе платье и...

- Давай! - согласился Халифа.

- Но, Халифа, спаситель мой, у меня нет при себе таких денег.

- Тогда иди и принеси, а я стану ждать тебя на этом месте.

- Пойдем со мной на рынок к еврею-купцу, и он тут же отсчитает тебе две тысячи динаров.

Но Халифа рассудительно ответил (а род Халифов-рыбаков славится своею рассудительностью):

- Чтобы вы вдвоем напали и скрутили меня, и отобрали перстень, и надавали тумаков и затрещин, и вышвырнули прочь! Нет уж, я стану ждать тебя здесь. Евреи известны своим коварством.

- Но он не еврей!

- Тем более. Не станет честный мусульманин скрываться под маской неверного, если ему нечего скрывать! Ты иди, а я стану ждать тебя здесь!

Сколько ни уговаривал Абд-ас-Самад, ему так и не удалось убедить Халифу вернуть перстень, или пойти с ним в город.

- Твоя взяла! - наконец воскликнул Абд-ас-Самад. - Жди меня на этом месте. Еще до того, как муэдзин прокричит призыв к асру, я вернусь и принесу тебе деньги, а ты отдашь мне перстень!

- До асра, - согласился Халифа. - Не дольше.



21.



Продолжение рассказа четвертого узника



Итак, меня и моих товарищей, пасли, точно скотину. В один из дней, я ухитрился и вышел из проклятого места и пошёл по острову, удаляясь и славя Аллаха милостивого и всепрощающего. Пройдя некоторое расстояние, я увидел пастуха, который сидел на высоком кургане, посреди луга. Всмотревшись, я узнал незнакомца, это был тот человек, которому отдали моих товарищей, чтобы он их пас; надо сказать, на лугу бродило много, подобных им.

Увидев меня, этот человек понял, что я владею своим умом. Он сделал мне издали знак и произнес следующие слова:

- Возвращайтесь назад и идите по дороге, которая будет от вас справа. Вы выйдете на султанскую дорогу.

Послушавшись совета, я повернул назад, и действительно, через некоторое время увидел справа от себя дорогу. Двигаясь по ней, не останавливаясь, я то бежал от страха, то шёл не торопясь.

Без отдыха, двигаясь таким образом, я удалялся, пока не скрылся с глаз пастуха. Вскоре зашло солнце, и наступила тьма, сев отдохнуть, я попытался заснуть, но сон не пришёл ко мне в эту ночь от сильного страха, голода и утомления. Когда же наступила полночь, я поднялся и пошёл по острову, и шёл до тех пор, пока не взошёл день.

С наступлением утра, я почувствовал голод и жажду. За неимением лучшего, я стал употреблять траву и растения. Таким образом, я насытился и задержал дух в теле, после этого, всякий раз, начиная чувствовать голод, я употреблял в пищу растения.

В мучениях и мытарствах истекло семь дней с ночами, а на заре восьмого дня я посмотрел и увидел вдали некоторое движение. Подобравшись ближе, ваш покорный слуга обнаружил толпу людей, что собирали зёрнышки перца. Увидев меня, люди поспешили навстречу и, обступив со всех сторон, задали вопрос:

- Кто ты, о незнакомец, и откуда пришёл в наши края?

На что я ответил:

- Знайте, о люди, что я человек бедный и испытал немало мытарств на своем пути, - после чего рассказал им обо всех ужасах и бедствиях, которые пришлось перенести.

- Клянёмся Аллахом, это дело диковинное! - был ответ. - Но как, о незнакомец, ты спасся от голых и как ты прошёл мимо них на этом острове? Их много, и они едят людей, и никто от них не спасается, и ни один человек не может мимо них пройти.

И я со всеми подробностями рассказал им о том, что у меня случилось с голыми, и как они взяли моих товарищей и накормили их тем кушаньем, а я не ел его. Меня поздравили со спасением и подивились тому, что со мной случилось.



22.



Начало рассказа шестого узника



Расставшись с Халифой-несговорчивым, Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели помнят, как магрибинца, поспешил на рынок к своему брату Абд-ас-Рахиму, который сидел там, переодевшись евреем.

К разочарованию Абд-ас-Самада, брата не оказалось в лавке. Расспросив соседей, Абд-ас-Самад выяснил, что тот отлучился на некоторое время. Разрываемый нетерпением, он принялся его ждать.

Наконец брат пришел, а он отлучался, чтобы посетить домик с водой, и Абд-ас-Самад кинулся к нему и поделился радостью, и изложил обстоятельства, отчего радость не стала полной, а Абд-ас-Рахим радовался и удивлялся тому, что брат жив и достиг желаемого. И он произнес такие стихи:


Счастлив, кого всегда поддерживал Аллах, -

Желанного во всех достигнет он делах.


А юноша, кому с небес подмоги нет,

Желанного не жди, и труд тебе во вред.**


Едва закончив говорить, Абд-ас-Рахим отсчитал брату две тысячи динаров, и еще тысячу сверх того и напутствовал, чтобы тот поспешил на берег пруда выкупить перстень.

Абд-ас-Самад взял кошель, спрятал его в складках одежды и поспешил к Халифе завершить начатое.



23.



Повествование пятого узника



Продолжу рассказ каменного юноши, поведанный мне моим отцом со слов его.


Когда я ударил раба, чтобы отрубить ему голову, я не разрубил яремных вен, а рассёк горло, кожу и мясо, но я думал, что убил его. Он испустил громкое хрипение. И моя жена зашевелилась, а я повернул назад, пошёл в город и, войдя во дворец, пролежал в постели до утра. И жена моя пришла и разбудила меня; и вдруг я вижу - она обрезала волосы и надела одежды печали.

И она сказала:

- О мой господин, не препятствуй мне в том, что я делаю. До меня дошло, что моя матушка скончалась и отец мой убит в священной войне, а из двух моих братьев один умер ужаленным, а другой свалился в пропасть, так что я имею право плакать и печалиться.

И, услышав её слова, я смолчал и потом ответил:

- Делай, что тебе вздумается, я не стану тебе прекословить.

И она провела, печалясь и причитая, целый год, от начала до конца, а через год сказала мне:

- Я хочу построить в твоём дворце гробницу вроде купола и уединиться там с моими печалями. И я назову её "Дом печалей".

- Делай, как тебе вздумается, - отвечал я.

И она устроила себе комнату для печали и выстроила посреди неё гробницу с куполом, вроде склепа, а потом она перенесла туда чернокожего и поселила его там, а он не приносил ей никакой пользы и только пил вино. И с того дня, как я его ранил, он не говорил, но был жив, так как срок его жизни ещё не кончился. И она стала каждый день ходить к нему утром и вечером, и спускалась под купол и плакала и причитала над ним, и поила его вином и отварами по утрам и по вечерам, и поступала так до следующего года, а я был терпелив с нею и не обращал на неё внимания. Но в какой-то день я внезапно вошёл к ней и увидел, что она плачет, говоря:

- Почему ты скрываешься от моего взора, о услада моего сердца? Поговори со мной, душа моя, о любимый, скажи мне что-нибудь! - И она произнесла такие стихи:


Что значит - я еще жива, когда разлучена с тобой?

Ведь сердце любит лишь тебя, моя душа полна тобой.


Ты тело мертвое мое возьми, возлюбленный, с собой

И там его похорони, куда заброшен ты судьбой.


И если назовешь меня, хотя бы два раза подряд,

Сухие косточки мои из-под земли заговорят.**


Когда же она кончила говорить и плакать, я сказал ей:

- О жена моя, довольно тебе печалиться! Что толку плакать? Это ведь бесполезно.

- Не препятствуй мне в том, что я делаю! Если ты будешь мне противиться, я убью себя, - сказала она; и я смолчал и оставил её в таком положении.

И она провела в печали, плаче и причитаниях ещё год, а на третий год я однажды вошёл к ней, разгневанный чем-то, что со мной произошло (а это мучение уже так затянулось!), и нашёл жену мою у могилы под куполом, и она говорила:

- О господин мой, почему ты мне не отвечаешь? - А потом она произнесла:


Могила, исчезла ли в тебе красота его?

Ужели твой свет погас - сияющий лик его?

Могила, не свод ведь ты небес

Так как же слились в тебе

И не гладь земли, месяц и солнце вдруг?


И, услышав её слова и стихи, я стал ещё более гневен, чем прежде, и воскликнул:

- Ах, доколе продлится эта печаль! - и произнёс:


Могила, исчезла ли в тебе чернота его?

Ужели твой свет погас - чернеющий лик его?

Могила, не пруд ведь ты стоячий и не котёл,

Так как же слились в тебе и сажа и тина вдруг?


И когда дочь жена услышала эти слова, она вскочила на ноги и сказала:

- Горе тебе, собака! Это ты сделал со мной такое дело и ранил возлюбленного моего сердца и причинил боль мне и его юности. Вот уже три года, как он ни мертв, ни жив!

- О грязнейшая из шлюх и сквернейшая из развратниц, любовниц подкупленных рабов, да, это сделал я! - отвечал я, и, взяв меч в руку, я обнажил его и направил на мою жену, чтобы убить её.



24.



Начало рассказа седьмого узника



В городе болеют люди. Болеют правоверные мусульмане и заезжие копты, болеют люди книги и огнепоклонники маги. Добро б болели, а так по истечении трех дней, они исчезают. Иблис, Иблис метет рыжей бородой улицы, площади и улочки Ахдада, подбирая праведные души, вкупе с неправедными. Хотя... что есть праведность? Праведен ли судья, принимающий решение в пользу богатого купца, ущемляя бедного башмачника. Праведен ли сборщик налогов, отбирающий у земледельца последнее. Праведен ли вор, облегчая чрезмерную ношу презренного металла.

Так, или примерно так рассуждал Ахмед Камаким. Некоторые знали его под именем Камакима-вора. К счастью, переменчивому, как настроение красавицы, непостоянному, как горный ручей счастью под этим именем не знали Камакима ни Салах - достойнейший кади славного города Ахдада, ни Абульхаир - не менее достойный палач все того же славного Ахдада, ни даже - Джавад - начальник стражи султана Шамс ад-Дина Мухаммада - да благословит его Аллах и приветствует.

И пусть так остается. Пусть у славного кади, не менее славного палача, чуть более славного Джавада будет много дел. Реки, моря дел, и пусть все они будут славными, лишь бы никто из этой троицы так и не узнал Ахмеда Камакима.

Так, или примерно так рассуждал Ахмед Камаким, которого лишь некоторые знали под именем Камакима-вора. Еще он рассуждал, куда деваются люди, заболевшие, по прошествии трех дней, хоть и не пристало простому вору сушить голову мыслями, достойными визиря, а то и султана. Но мысли эти крутились, вертелись и жужжали в его голове, словно мухи над медовой лепешкой, и из этого жужжания выходило, что надо "рвать когти". Смысл загадочного сочетания слов, доставшегося Камакиму, вместе с именем, от папаши, не совсем доходил его сознания. Однако папаша, имевший обыкновение употреблять его к месту и без оного, часто рвал, благодаря чему и дожил до глубокой старости, даже больше того - чудо Аллаха - с обеими руками.

Хорошо богатому купцу "рвать когти", нагрузив полные повозки дорогим товаром, да еще припрятав среди вещей мешочек, другой звонкой монеты. Хорошо султану "рвать когти" в сопровождении слуг, наложниц и любимой охраны. А с чем прикажете "рвать когти" бедному вору? Всего богатства - линялая чалма, да ловкие пальцы. Хотя, если подумать, это совсем не мало.

Аллах услышал молитвы, или мысли бедного, пока бедного Камакима, ибо нет тайного для господина миров. Толкаясь в торговых рядах, Камаким увидел лавку купца-еврея. Из этой лавки выходил человек, судя по одеянию - чужеземец. И под этим самым чужеземным одеянием, человек прятал кошель. У кого-кого, а у Камакима глаз наметан. Не очень большой, как раз достаточный, чтобы бедный (пока бедный) вор мог без дальнейших раздумий начать (и закончить) "рвать когти".

Мысленно поблагодарив Аллаха, ибо, как ведомо, все в мире свершается с позволения и по замыслу Его, Камаким двинулся за чужеземцем.



25.



Продолжение рассказа третьего узника



Как я уже говорил, подойдя к дворцу, я увидел там старца, прекрасного обликом, лицо которого блистало светом, а в руке у него был посох из рубинов, и этот старец стоял у ворот дворца. И я шёл, пока не приблизился к старцу, и тогда я приветствовал его, и старец ответил на мое приветствие и сказал:

- Добро пожаловать! - и молвил: - Садись, о дитя моё!

И я сел у ворот дворца, а старец спросил меня:

- Откуда ты пришёл в эту землю, которую никогда не попирал ногами сын Адама, и куда ты идёшь?

И, услышав слова старца, я заплакал горьким плачем из-за великих тягот, которые перенёс, и плач задушил меня.

- О дитя моё, - сказал старец, - оставь плач, ты причинил боль моему сердцу.

И старец поднялся и принёс еды, и поставил её передо мной, и сказал:

- Поешь этого!

И я поел и восхвалил Аллаха великого, а после этого старец спросил меня:

- О дитя моё, я хочу, чтобы ты рассказал твою историю и поведал мне, что с тобой случилось.

И я рассказал ему свою историю и поведал ему обо всем, что со мной случилось, от начала и до тех пор, пока не дошёл до него. И, услышав слова мои, старец удивился сильным удивлением.

- Я хочу от тебя, - сказал я старцу, - чтобы ты рассказал мне, кому принадлежит эта долина и этот большой дворец.

- Знай, о дитя моё, - отвечал старец, - что эта долина с тем, что в ней есть, и этот дворец со всем, что в нем заключается, принадлежат господину нашему Сулейману, сыну Дауда (мир с ними обоими!), а меня зовут шейх Наср, царь птиц. И знай, что господин наш Сулейман поручил мне этот дворец и научил меня речи птиц. Он сделал меня властным над всеми птицами, которые есть в мире, и каждый год птицы прилетают к этому дворцу, и мы производим им смотр, а потом они улетают. И в этом причина моего пребывания здесь.

Услышав слова шейха Насра, я заплакал горьким плачем и сказал:

- О родитель мой, как мне ухитриться, чтобы уйти в мою страну?

И старец ответил:

- Знай, о дитя моё, что ты близко от горы Каф, и нет для тебя ухода из этого места раньше, чем прилетят птицы. Я поручу тебя одной из них, и она тебя доставит в твою страну. Сиди же у меня в этом дворце, ешь, пей и ходи по этим комнатам, пока не прилетят птицы.

И я зажил у старца и стал ходить по долине и есть плоды, и гулять, и смеяться, и играть. И пребывал в самой сладостной жизни некоторый срок времени, пока не приблизилась пора птицам прилететь из их мест, чтобы посетить шейха Насра. И когда узнал шейх Наср о скором прилёте птиц, он поднялся на ноги и сказал мне:

- О Хасан, возьми эти ключи и открой комнаты, которые есть во дворце, и смотри на то, что есть в них всех, кроме одной комнаты; остерегайся открыть её, а если ты меня ослушаешься и откроешь эту комнату и войдёшь в неё, тебе не будет никогда блага.

И он дал мне такое наставление и твёрдо внушил его и после этого ушёл встречать птиц. И когда птицы увидели шейха Насра, они устремились к нему и стали целовать ему руки, один род птиц за другим, - и вот что было с шейхом Насром.

Что же касается меня, то я поднялся на ноги и стал ходить вокруг дворца, смотря направо и налево, и открыл все комнаты, которые были во дворце. И дошёл до той комнаты, открывать которую не велел шейх Наср, и посмотрел на двери этой комнаты, и они мне понравились. Висел на них золотой замок и сказал себе: "Поистине, эта комната лучше всех других комнат, которые во дворце! Посмотреть бы, что такое в этой комнате, что шейх Наср не позволил мне туда входить! Я обязательно войду в эту комнату и посмотрю, что в ней! То, что предопределено рабу, он неизбежно получит все полностью".

И затем я протянул руку и, открыв комнату, вошёл в неё.



26.



Продолжение рассказа шестого узника



- Кому орехи! Жаренные, вкусные орехи! С медом, с сиропом, с кунжутом, начнешь - не оторвешься. Орехи!

- Лепешки. Сдобные, воздушные лепешки. Не успеешь донести до рта, тает в руках!

- Кунафа! Сладкая кунафа. С миндалем, орехами, тростниковым медом! В саду Аллаха нет такой кунафы!

Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели помнят, как магрибинца, двигался сквозь рынок, и крики торговцев входили в его уши и выходили из головы, не задерживаясь в ней, так сильно он был занят предстоящей сделкой.

Юноша в линялой чалме и старой фаржие, толкнувший Абд-ас-Самада, на время отвлек его от мыслей. Против ожидания, юноша учтиво поклонился и принес свои извинения, и Абд-ас-Самад подумал, какие вежливые и обходительные в Ахдаде люди.

Не успел он пройти сколько-нибудь значительное расстояние и в полной мере насладиться мыслями о сокровище, обладателем которого вот-вот станет, как разум отвлекло новое событие.

На сей раз это был крик.

- Держи вора!

Кричал медник из лавки напротив.

Абд-ас-Самад подумал, что в многолюдном месте, а на рынке в особенности, следует быть внимательнее, особенно, если у тебя с собой имеются некоторые ценности. Когда он уже заканчивал эту мысль, какие-то люди схватили его.

Абд-ас-Самад дернулся раз, другой, но понял, что держат его достаточно крепко.

Медник, успевший к этому времени оставить лавку, надрывался рядом с Абд-ас-Самадом.

- Держи вора! Держи его!

Абд-ас-Самад хотел сказать, что он не вор, как увидел, что с другой стороны улицы к ним приближается похожая толпа, только вместо Абд-ас-Самада ахдадцы держали того самого вежливого юношу в старой фарджии.

- Поймали! Поймали! - надрывался медник, а затем выхватил у одного из державших юношу кошель, чтобы предъявить его начавшей собираться толпе.

- Вот! Я заметил!

И Абд-ас-Самад узнал кошель. С трудом высвободив одну руку, он хлопнул себя по платью, чтобы убедиться, что глаза не обманули его. Медник сжимал тот самый кошель с тремя тысячами динаров, что некоторое время назад вручил ему брат.

- К кади! К кади! - заволновалась толпа.



27.



Продолжение рассказа четвертого узника



Итак, после моего рассказа обо всех ужасах и бедствиях, которые мне пришлось перенести, люди посадили меня в лодку и перевезли на острова, к жилищам в которых они обитали.

В городе я был представлен тамошнему царю. Ваш покорный слуга, как человек воспитанный и учтивый пожелал ему мира, на что он с не меньшей учтивостью ответил:

- Добро пожаловать, о чужеземец!

Без ложной скромности замечу, что царь проявил ко мне уважение, наш разговор продолжался и я рассказал ему о бывших со мной делах и обо всем, что со мной случилось и произошло с того дня, как я вышел из города Багдада, до того времени, как я прибыл в его владения.

Зачарованный моим рассказом, царь до крайности удивился, так же как и те, кто присутствовал в его зале. Потом правитель велел мне сесть подле себя, что я не замедлил сделать, и он приказал принести еду. Её принесли, и ваш покорный слуга съел столько, сколько было достаточно, после чего вымыл руки и поблагодарил Аллаха великого за милость и прославил господа и воздал ему хвалу.

Покинув покои правителя, я вышел и стал гулять по городу. Не обделенный природной наблюдательностью, я заметил, что он благоустроен и в нем достаточное количество жителей и богатств, а также немало кушаний, рынков и товаров, и продающих, и покупающих. Вознеся молитву Аллаху, обрадовался я, что достиг этого города, и душа моя отдохнула. Надо сказать, что вскорости я привык к этим людям и - без ложной скромности замечу - стал пользоваться у них и у царя уважением и почётом большим, чем жители его царства и вельможи его города.

Уже упоминаемая ранее природная наблюдательность позволила мне заметить, что жители города ездят на чистокровных конях без сёдел. Немало удивившись этому факту, при очередной встрече, ваш покорный слуга задал вопрос царю:

- Почему, о владыка мой, вы не ездите на седле? Седло даёт отдых всаднику и укрепляет его силу.

- Что такое седло? - ответил царь. - Эго вещь, которую мы в жизни не видали и никогда на ней не ездили.

- Не разрешите ли мне сделать для вас седло? Вы будете на нем ездить и увидите, как это приятно.

И царь ответил мне:

- Сделай!

Тогда я сказал:

- Велите принести мне немного дерева.

В тот же миг, царь приказал принести все, что я потребую.

Затем я позвал ловкого плотника и, сев рядом с ним, принялся учить его, как изготовляются седла.

Не стану утомлять высокое собрание описанием процесса в подробностях, скажу только, что я взял шерсти и расчесал её и сделал из неё войлок. Затем я принёс кожу, обтянул ею седло и придал ей блеск. После этого приладил к седлу ремни и привязал к нему подпруги. Затем я призвал кузнеца и описал ему, как выглядит стремя. Кузнец выковал большие стремена, а я отполировал их и вылудил оловом и подвязал к ним шёлковую бахрому.

После этого ко мне был приведен конь из лучших царских коней и ваш покорный слуга привязал к животному изготовленное седло, подвесил стремена и взнуздал коня уздой, после чего привёл его к царю.

Без ложной скромности замечу, что мое седло понравилось царю и пришлось ему по сердцу. Правитель города поблагодарил меня и сел на седло, и его охватила из-за этого великая радость, и он дал мне много денег за мою работу.

Когда же визирь царя увидал, что я сделал это седло, он потребовал от меня ещё одно такое же. Естественно, я сделал ему такое же седло, после чего все вельможи правления и обладатели должностей стали требовать от меня сёдел, и я делал их им.

Ваш покорный слуга научил плотника делать седла и стремена и продавал их вельможам и господам. Скопив таким образом большие деньги, ваш покорный слуга занял высокое место у жителей города. Они полюбили меня сильной любовью, также мной было занято высокое положение у царя и его приближённых, и вельмож города, и знатных людей царства.



28.



Продолжение рассказа шестого узника



- Ты - дочь ифрита и гуля, унаследовавшая от отца огненный язык-жало, а от матери скверный характер.

- Тогда ты - сын жеребца и ослицы и - Аллах свидетель - ни мыслью, ни словом я не желаю обидеть память твоих родителей, а лишь сравниваю потомство, рождающееся от такого союза, способное только кричать да жрать!

- Ты, да ты! Да я!.. Да я, если хочешь знать, стоит только бросить клич, со всего Ахдада сбегутся женщины, и каждая будет умолять, чтобы я стал ее мужем!

- Тогда поднимись повыше и кричи погромче, ибо самой молодой из желающих окажется не меньше ста лет.

- Ты, да ты!.. Да я!.. клянусь Аллахом - господином миров, если бы не дети, благословенные дети: Аджиб, чья красота подобна детям рая и Бахия, что блеском лица затмила сияющую луну, я еще десять весен назад трижды произнес бы талак, чтобы избавиться от худшей из дочерей Хавы.

- А кто сказал, что они твои! Бывает ли у лошака потомство...

У кади была очередь.

Очередь из двух человек.

Милостью Аллаха - мужа и жены.

Той же милостью, они пришли сюда, чтобы покончить с совместной жизнью.

Занятый грызней, муж никак не мог найти время, дабе произнести формулу развода, да еще трижды, а кади не мог объявить о своем решении.

- Не может этого быть, женщина! Ты говоришь так, только чтобы позлить меня! Я уезжал утром одного дня, а вернулся уже вечером следующего! Как тебе хватило времени!

- Для этого дела времени хватит и пол дня, или пол ночи, хотя некоторым, хе, хе, хватает и нескольких вздохов.

- Врешь, врешь! Помнишь тогда, после дня рождения у Ляика, я был неистов, как горный ко... в общем, неистов. Ночной сторож дважды успел сделать обход, а пушка моя все еще была полна заряда.

- Один раз и ты тогда напился, как не подобает истинному мусульманину!

Поначалу кади пытался прервать их, несколько раз. Затем махнул рукой и с тоской смотрел, как тень от смоковницы растет на песке.

Они уже прерывались один раз - на зухр. Теперь, когда тень превысила размеры дерева, приближалось время асра - предвечерней молитвы.

На ту же тень, с большей тоской, смотрел и Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели помнят, как магрибинца.

Единственный, кого не угнетала задержка, был глазастый медник.

Слушатели менялись, а он, не уставая, пересказывал историю, как стал свидетелем кражи. К десятому разу у него выходило, что не кто иной, как он следил за вором, едва тот появился на рынке, выделив наметанным глазом подозрительного среди прочих посетителей. Затем он же кинулся на вора, причем к последнему разу в руках у того оказался лук со стрелой, а за пазухой - кинжал, и с риском для жизни задержал его. И что, если бы не он - медник - и не его отвага, достойная великих воителей прошлого, то этот почтенный господин - небрежный кивок в сторону Абд-ас-Самада - неизменно пошел бы по миру. Кошель с тремя тысячами динаров он не выпускал из рук, как доказательство своей правдивости и отваги.

- Это Хасим, да, Хасим. Я так и знал. Ты думала, я не вижу, как вы всякий раз перемигиваетесь, когда мы проходим мимо его лавки. Клянусь Аллахом, я сейчас же пойду к нему и заставлю во всем признаться!

- Ага, и весь город узнает о твоем позоре! Иди. Только мудрец, подобный тебе, мог додуматься до такого!

Абд-ас-Самад сначала осторожно, а затем настойчивее уже несколько раз пытался вырваться. Бдительные горожане, возглавляемые медником, держали его едва ли не крепче вора.



29.



Повествование пятого узника



Продолжу рассказ каменного юноши, поведанный мне моим отцом со слов его.


Я взял в руку меч и обнажил его, и направил на мою жену, чтобы убить ее.

Но она, услышав мои слова и увидав, что я решил её убить, засмеялась и крикнула:

- Прочь, собака! Не бывать, чтобы вернулось то, что прошло, или ожили бы мёртвые! Аллах отдал мне теперь в руки того, кто со мной это сделал и из-за кого в моем сердце был неугасимый огонь и неукрываемое пламя!

И она поднялась на ноги и, взяв кувшин, (а я его уже видел ранее при ней) потерла его, произнеся слова, которых я не понял. И в тот же миг из кувшина появился огромный джин с красной кожей и ветвистыми, как у оленя рогами.

Жена моя сказала джину:

- Повелеваю тебе, о раб кувшина, сделать так, чтобы человек этот стал наполовину камнем, наполовину человеком!

- Слушаю и повинуюсь, - ответил джин.

И я тотчас же стал таким, как ты меня видишь, и не могу ни встать, ни сесть, и я ни мёртвый, ни живой. И когда я сделался таким, джин заколдовал город и все его рынки и сады. А жители нашего города были четырех родов: мусульмане, христиане, евреи и огнепоклонники, и он превратил их в рыб: белые рыбы - мусульмане, красные - огнепоклонники, голубые - христиане, а жёлтые - евреи. А, кроме того, жена меня бьёт и пытает и наносит мне по сто ударов бичом, так что течёт моя кровь и растерзаны мои плечи. А после того она надевает мне на верхнюю половину тела волосяную одежду, а сверху эти роскошные одеяния.

И потом юноша заплакал и произнёс:


О боже, я стерплю твой приговор и рок,

Ведь я привык терпеть, пускай судьба жестока.


В беде, которую ты на меня навлек,

Прибежище одно - бессмертный род пророка.**



30.



Продолжение рассказа седьмого узника



-... он бежать, а я за ним! Бегу и думаю: "О, Аллах, зачем ты создал меня с честностью, подобной незамутненному горному хрусталю? О, Аллах - владыка миров, зачем, помимо честности, вложил ты еще в мою душу отвагу, более приличествующую великим борцам за веру прошлого, нежели бедному меднику!"

Ахмед Камаким, которого лишь немногие знали под именем Камакима-вора, вздохнул, заодно испробовав на крепость, держащие его руки. Руки крепки и ноги их быстры. В истинности последнего Камаким убедился некоторое время назад. В истинности первого - убеждался всякий раз, вздыхая.

- ... он в переулок, тот, возле входа в который сидит старый Манмун. Я за ним. А сам думаю: "О, Аллах..."

Десятки раз, много десятков раз он воровал плохо и хорошо лежащие кошели. О, Аллах, надеюсь сейчас ты не слушаешь мои мысли! Случалось и в менее оживленных местах, чем ахдадский рынок в середине дня. Случалось - один на один, посреди тихой улочки. И ни разу, ни разу клиент ничего не заподозрил. Ну, до того времени, как Камаким оказывался на безопасном расстоянии.

- ... а бежать-то некуда. Велика улица, а позади - стена. Тогда он остановился и поворачивается ко мне. Ну, думаю, Хумам, пришел твой последний час. И хоть жил я жизнью праведной, выполнял все заветы и предписания, а все ж страшно предстать пред светлые очи господина миров.

Камаким не любил сознательных граждан. Кое-кто из коллег - воров не любил кади за то, что тот выносит чересчур суровые приговоры. Кое-кто не любил палача за то, что тот... ну, это, понятно. Кто-то не любил стражников, кто-то городскую власть, кто-то самого султана. Камаким не любил сознательных граждан. Судья, палач, стражники, даже султан - все они выполняют свою работу. Хорошо, плохо ли, но за это им платят деньги, а значит, хочешь - не хочешь, каждый день, с утра до вечера, будь добр - выполняй.

Но сознательные граждане...

Ну увидел ты, как кто-то стянул у клиента кошель. Видел - и хорошо, благодари Аллаха за то, что наградил тебя острым зрением. Благодари и продолжай выполнять свою работу. Свою! За которую получаешь деньги, кормишь семью, покупаешь наложниц, ну и все такое прочее. Зачем же орать на весь базар: "Держи вора!" Вор тоже человек - создание Аллаха. У вора, может, душа нежная. Вор, может, этого самого крика не переносит, с детства. С того самого счастливого детства, когда промышлял воровством фруктов и сладостей, а "держи вора" заканчивался едва ли не каждый выход в город.

- ... нож! Огромный! Видели саблю Джавада? Так этот еще больше!

- Вах. Вах. Вах, - зацокали слушатели.

- И на меня. А у самого глаза горят, борода торчком!

Камаким даже потрогал себя за подбородок... почти потрогал. Сознательные граждане держали его... сознательно.

Да что ж они слушают этого ремесленника! Разве не видят - нет у него бороды! И никогда не было! Как и ножа, любого, захудалого, не говоря уже о размером с саблю Джавада. И поймал его совсем не этот медник.

- Поднырнул, руку подставил, а сам думаю: "Аллах, защити и сбереги раба твоего!" и нож - дзинь... Вдребезги!

- Вах. Вах. Вах.

- А этот на колени упал, кошель обратно протягивает - прощения просит, значить. Испугался - понятное дело. Нет, думаю, не будет тебе прощения! На землю повалил и связал его собственной чалмой.

- Так он же в чалме, - среди слушателей нашелся один не обделенный наблюдательностью.

- Кто? - насторожился медник.

- Ну вор твой. Как же ты связал руки его чалмой, когда он вот - в чалме, и руки не связаны.

- А-а-а, ну так это я после развязал и чалму обратно намотал. Потому как не подобает стоять перед справедливейшим кади с непокрытой головой! - кривой палец поучительно уперся в небо Ахдада.

Руки, руки. Вздохнул Камаким. Скоро, совсем скоро будет нечего связывать.



31.



Продолжение рассказа второго узника



Халифа-рыбак, Халифа-мудрый сел на берегу озера с твердым намерением дождаться магрибинца.

Чтобы скрасить ожидание, Халифа принялся развлекать себя мыслями, куда потратит две тысячи динаров.

Через некоторое время Халифа-мудрый понял, что на все желаемое двух тысяч никак не хватит. Больше того - не хватит и десяти тысяч, окажись они у него по воле Аллаха милостивого и щедрого. Жаль, ах как жаль, что у магрибинца больше не осталось братьев. Его отец мог бы поменьше времени уделять поискам кладов, а больше собственной семье. Как, к примеру, сосед Халифы - Абу-селим - обладатель кучи отпрысков обоего пола, точное количество которых Халифа никак не мог запомнить, ибо время от времени оно менялось.

Солнце перешло высшую точку, и тени принялись расти, из чего Халифа понял, что пришло время зухра. Повернувшись лицом к Каабе, Халифа совершил молитву, сделав положенное количество ракаатов, и даже один сверх положенного.

Дальше следовало ожидать асра - предвечерней молитвы, время которой наступит, едва тень от Халифы в два раза превысит рост самого Халифы.

Но вот что делать, если магрибинец не появится, Халифа пока не знал.

А он не появлялся, а тень росла, и мысли о потраченных динарах тускнели, вместе с уходящим днем.

Наконец пришло время асра - Халифа совершил и его. За ним пришло время магриба. С уходом солнца, так и не дождавшись ни Абд-ас-Самада, ни обещанных денег, проклиная необязательность и вероломство всех иноземцев, а магрибинцев в особенности, богатый перстнем и мечтами, Халифа вернулся домой.



32.



Продолжение рассказа третьего узника



Войдя в комнату, я не нашёл в ней никаких богатств, но увидел в глубине каменную винтовую лестницу из йеменского оникса. И я стал взбираться по этой лестнице и поднимался до тех пор, пока не достиг крыши дворца, и тогда я сказал себе: "Вот отчего он меня удерживал".

И я обошёл по крыше кругом и оказался над местностью под дворцом, которая была полна полей, садов, деревьев, цветов, зверей и птиц, щебетавших и прославлявших Аллаха великого, единого, покоряющего. И я начал всматриваться в эту местность и ходить направо и налево, пока не дошёл до помещения на четырех столбах. И в нем я увидел залу, украшенную всевозможными камнями: яхонтами, изумрудами, бадахшанскими рубинами и всякими драгоценностями, и она была построена так, что один кирпич был из золота, другой - из серебра, третий - из яхонта, и четвёртый - из зеленого изумруда. А посредине этого помещения был пруд, полный воды, и над ним тянулась ограда из сандалового дерева и алоэ, в которую вплетены были прутья червонного золота и зеленого изумруда, украшенные всевозможными драгоценностями и жемчугом, каждое зерно которого было величиной с голубиное яйцо. А возле пруда стояло ложе из алоэ, украшенное жемчугом и драгоценностями, и в него были вделаны всевозможные цветные камни и дорогие металлы, которые, в украшениях, были расположены друг против друга. И вокруг ложа щебетали птицы на разных языках, прославляя Аллаха великого красотой своих голосов и разнообразием наречий.

И не владел жилищем, подобным этому, ни Хосрой, ни кесарь.

И я был ошеломлён, увидя это, и сел и стал смотреть на то, что было вокруг меня, и я сидел в этом помещении, дивясь на красоту его убранства и блеск окружавшего меня жемчуга и яхонтов и на бывшие внутри всевозможные изделия и дивясь также на эти поля и птиц, которые прославляли Аллаха, единого, покоряющего. И я смотрел на памятник тех, кому великий Аллах дал власть построить такую красоту, - поистине, он велик саном!

И вдруг появились десять птиц, которые летели со стороны пустыни, направляясь в это помещение к пруду.

И я понял, что они направляются к пруду, чтобы налиться воды. И я спрятался от птиц, боясь, что они увидят меня и улетят. А птицы опустились на большое дерево и окружили его. И я заметил среди них большую прекрасную птицу, самую красивую из всех, и остальные птицы окружали её и прислуживали ей. И потом птицы сели на ложе, и каждая из них содрала с себя когтями кожу и вышла из неё, и вдруг оказалось, что это одежды из перьев. И из одежд вышли десять невинных девушек, которые позорили своей красотой блеск лун. И, обнажившись, они все вошли в пруд и помылись и стали играть и шутить друг с другом, а птица, которая превосходила их, тоже шутила и играла и плескалась водой.

И, увидав её, я лишился здравого рассудка, и мой ум был похищен. И меня охватила любовь к этой девушке, так как я увидел её красоту, прелесть, стройность и соразмерность. Я стоял и смотрел на девушек и вздыхал от того, что был не с ними, и мой ум был смущён красотой девушки. Мое сердце запуталось в сетях любви к ней, и я попал в сети страсти, и глаза мои смотрели, а в сердце был сжигающий огонь - душа ведь повелевает злое. И я заплакал от влечения к её красоте и прелести, и вспыхнули у меня в сердце огни из-за девушки, и усилилось в нем пламя, искры которого не потухали, и страсть, след которой не исчезал.

А потом, после этого, девушки вышли из пруда, и я стоял и смотрел на них, а они меня не видели, и я дивился их красоте, и прелести, и нежности их свойств, и изяществу их черт. И я бросил взгляд и посмотрел на самую прекрасную девушку, а она была нагая, и стало мне видно то, что было у неё между бёдер, и был это большой круглый купол с четырьмя столбами, подобный чашке, серебряной или хрустальной

А когда девушки вышли из воды, каждая надела свои одежды и украшения, а что касается понравившейся мне девушки, то она надела зеленую одежду и превзошла красотой красавиц всех стран, и сияла блеском своего лица ярче лун на восходах. И она превосходила ветви красотою изгибов и ошеломляла умы мыслью об упрёках, и была она такова, как сказал поэт:


Вот девушка весело, живо прошла,

У щёк её солнце лучи занимает.

Явилась в зеленой рубашке она,

Подобная ветке зеленой в гранатах.

Спросил я: "Одежду как эту назвать?"

Она мне в ответ: "О прекрасный словами,

Любимым пронзали мы жёлчный пузырь,

И дул ветерок, пузыри им пронзая...


А девушки сели и стали беседовать и пересмеиваться, а я стоял и смотрел на них, погруженный в море страсти, и блуждал в долине размышлений.

И я принялся смотреть на прелести понравившейся девушки, а она была прекраснее всего, что создал Аллах в её время, и превзошла красотой всех людей. Её рот был подобен печати Сулеймана, а волосы были чернее, чем ночь разлуки для огорчённого и влюблённого, а лоб был подобен новой луне в праздник Рамадана, и глаза напоминали глаза газели, а нос у неё был с горбинкой, яркой белизны, и щеки напоминали цветы анемона, и уста были подобны кораллам, а зубы - жемчугу, нанизанному в ожерельях самородного золота. Её шея, подобная слитку серебра, возвышалась над станом, похожим на ветвь ивы, и животом со складками и уголками, при виде которого дуреет влюблённый и пупком, вмещающим унцию мускуса наилучшего качества, и бёдрами - толстыми и жирными, подобными мраморным столбам или двум подушкам, набитым перьями страусов, а между ними была вещь, точно самый большой холм или заяц с обрубленными ушами, и были у неё крыши и углы. И эта девушка превосходила красотой и стройностью ветвь ивы и трость камыша и была такова, как сказал о ней поэт, любовью взволнованный:


Вот девушка, чья слюна походит на сладкий мёд,

А взоры её острей, чем Индии острый меч.

Движенья её смущают ивы ветвь гибкую,

Улыбка, как молния, блистает из уст её.

Я с розой расцветшею ланиты её сравнил,

И молвила, отвернувшись: "С розой равняет кто?

С гранатами грудь мою сравнил, не смущаясь, он:

Откуда же у гранатов ветви, как грудь моя?

Клянусь моей прелестью, очами и сердцем я,

И раем сближенья, и разлуки со мной огнём -

Когда он к сравнениям вернётся, лишу его

Услады я близости и гнева огнём сожгу.

Они говорят: "В саду есть розы, но нет средь них

Ланиты моей, и ветвь на стан не похожа мой".

Коль есть у него в саду подобная мне во всем,

Чего же приходит он искать у меня тогда?


И девушки продолжали смеяться и играть, а я стоял на ногах и смотрел на них, позабыв о еде и питьё, пока не приблизилось время предвечерней молитвы, и тогда понравившаяся мне девушка сказала своим подругам: "О дочери царей, уже наскучило оставаться здесь. Поднимайтесь же, и отправимся в наши места". И все девушки встали и надели одежды из перьев, и когда они завернулись в свои одежды, они стали птицами, как раньше, и все они полетели вместе, и понравившаяся мне девушка летела посреди них. И я потерял надежду, что они вернутся, и хотел встать и уйти, но не мог встать, и слезы потекли по моим щекам. И усилилась моя страсть, и я произнёс такие стихи:


Влюбленному, коль его оставит любимая,

Останутся только скорбь и муки ужасные.


Снаружи его - тоска, внутри его - злой недуг,

Вначале он говорит о ней, в конце - думает.


И потом я прошёл немного, не находя дороги, и спустился вниз во дворец. И я полз до тех пор, пока не достиг дверей комнаты, и вошёл туда и запер её и лёг, больной, и не ел и не пил, погруженный в море размышлений.



33.



Продолжение рассказа шестого узника



- А дети, благословенные дети - Бахия, она так похожа на тебя в молодости. Помнишь тот день, когда мы встретились. Это было у лавки еврея Ицхака. Шелковая хабара обвивала твой стройный стан, подобно вьюнку, ползущему по дереву. Подул ветер - о, благословен будь тот ветер - и краешек материи, закрывающей лицо, поднялся, и в то же мгновение разум покинул меня, и покой оставил мое сердце, и мысли всякий раз возвращались к тому, что я увидел под платком. И я захотел стать этим вьюнком...

- Аджиб, он точно, как ты в молодости, такой же стройный, горячий и...

- У Аджиба твои глаза! - настоял на своем мужчина.

- Хорошо, у Аджиба мои глаза, - покорно согласилась женщина, - но во всем остальном - он слепок своего отца. И такой же глупый. Если бы тогда, у лавки Ицхака я ждала ветра, то до сих пор бы ходила необъезженной кобылицей. Едва завидев тебя, муж мой, я поняла - вот идет моя судьба. Это я, а не ветер отодвинула края материи, закрывающей лицо, чтобы ты мог оценить товар. А потом еще шла по улице, собрав спереди материю, так, чтобы платье обтягивало, ну словом, твои взгляды я чувствовала, словно мы стояли лицом к лицу.

- Так ты!..

- Конечно.

- А я!..

- Да.

- О, жена моя, я люблю тебя, и пусть все тяготы мира обрушатся на мою голову, пусть все сплетники Ахдада станут шептать мне в уши, это чувство не изменится, как неизменна вера в Аллаха, того, кто создал небо и землю, и людей, и дал нам души, чтобы пользовались ими до назначенного срока.

- Я тоже люблю тебя, муж мой.

Ожидающие своей очереди к кади вздохнули с облегчением. И даже кади пробормотал что-то, в чем можно было расслышать: "Аллах", "благодарю" и "дай терпения".

Едва ли не громче прочих вздохнул Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели должны помнить, как магрибинца, ибо следующим делом кади должен разобрать его, а значит скоро он получит свой кошель обратно и отправиться, да что там - побежит, понесется необъезженным скакуном на Пруд Дэвов, где заждался его и своих динаров упрямец Халифа.

Внимательный медник распрямил спину и шагнул к кади, ибо настал его час. Язык облизал губы, приготовившись в который раз за сегодняшний день повторить историю. Медник открыл рот, язык уперся в небо, и... раздался крик. Крик доносился сверху, с самого высокого минарета Ахдада, и издал его отнюдь не медник. Кричал Манаф - слепой муэдзин Ахдада. А кричал он, ибо тень от предмета ровно в два раза превысила его длину, и пришло время асра - предвечерней молитвы.

Кади поднялся со своего места.

- На сегодня рассмотрение дел закончено. Приходите завтра.

Взвыл обиженный медник.

Взвыл Абд-ас-Самад, и дернулся так, что на время потерявшие бдительность стражи выпустили его. Не дожидаясь возвращения бдительности, Абд-ас-Самад кинулся вверх по улице, к лавке брата.

Не вдаваясь в подробности, он получил у него еще один кошель с тремя тысячами динаров. Необъезженным жеребцом он помчался к Пруду Дэвов. Когда достиг его - длинные лунные тени опутали крутые берега. У пруда, кроме теней, никого не было.



34.



Продолжение рассказа четвертого узника



Итак, благодаря седлам, вашим покорным слугой было занято высокое положение у царя и его приближенных, а также знатных людей царства.

Прошло с того события некоторое время, и вот в один из прекрасных своей ясностью дней, сидя в покоях у правителя и ведя с ним беседу, речь наша, а точнее - правителя коснулась следующего вопроса:

- Знай, о друг мой, что ты стал у нас почитаемым и уважаемым жителем города, и - без преувеличения - стал одним из нас. Наше величество не может с тобой расстаться и не в состоянии перенести твоего ухода из нашего города. Я желаю от тебя одной вещи, в которой ты меня послушаешь и не отвергнешь моих слов.

- Чего же желает мой царь? - спросил я. - Я не отвергну ваших слов, так как вы оказали мне благодеяние и милость и добро. И, слава Аллаху, я стал одним из ваших слуг.

- Я желаю, - ответствовал царь, - дать тебе прекрасную, красивую и прелестную жену, обладательницу богатства и красоты. Ты поселишься у нас навсегда, и я дам тебе жилище у себя, в моем городе. Не прекословь же мне и не отвергай моего слова.

Услышав слова царя, я застыдился и промолчал и не дал ему ответа от великого смущения. Тогда царь спросил меня:

- Отчего ты мне не отвечаешь, о дитя моё?

- О господин, - отвечал я, - приказание принадлежит тебе, о царь времени!

И царь в тот же час и минуту послал привести судью и свидетелей и тотчас женил меня на женщине, благородной саном и высокой родом, с большими деньгами и богатствами, великой по происхождению, редкостно красивой и прекрасной, владелице поместий, имуществ и имений. Затем он дал мне большой прекрасный отдельный дом и подарил мне слуг и челядь и установил мне жалованье, как самому высокому сановнику. И стал я жить в великом покое, веселье и радости, позабыв о всех тяготах, затруднениях и бедах, которые мне достались.

"Когда буду возвращаться на родину, то возьму жену с собой, - думал я в то время. - Все, что суждено человеку, непременно случится, и никто не знает, что с ним произойдёт".

Следует отметить, я полюбил жену, и она полюбила меня великой любовью. Как во всякой образцовой семье, между нами наступило согласие, и мы пребывали в сладостнейшей жизни и в приятнейшем существовании.

Таким образом, мы прожили некоторое время. И в это же время, Аллах великий лишил жены моего соседа, который был мне кем-то вроде приятеля. В сей скорбный день, я вошёл к приятелю, дабы утешить его в его потере, ибо нет ничего лучше вовремя сказанного слова. Против ожидания, я увидел, что приятель в наихудшем состоянии, озабочен и утомлён сердцем и умом. Естественно, я стал ему соболезновать и утешать следующими словами:

- Не печалься о твоей жене, друг мой! Аллах великий даст тебе взамен благо и жену лучшую, чем она, и будет жизнь твоя долгой, если захочет Аллах великий.

Но сосед мой заплакал сильным плачем и ответил мне:

- О друг мой, как я женюсь на другой женщине, и как Аллах даст мне лучшую, чем она, когда моей жизни остался один день?

- О брат мой, - был ответ, - вернись к разуму и не возвещай самому себе о смерти. Ты ведь хорош, при здоровье и благополучен.

- Друг мой, - воскликнул сосед, - клянусь твоей жизнью, сегодня ты потеряешь меня и в жизни меня не увидишь!

- Как это? - сказать, что я пребывал в недоумении, значит не сказать ничего.

Сосед между тем отвечал:

- Сегодня станут хоронить мою жену, и меня похоронят вместе с ней в могиле. В нашей стране есть такой обычай: если умирает женщина, её мужа хоронят с ней заживо, а если умирает мужчина, с ним хоронят заживо его жену, дабы ни один из них не наслаждался жизнью после своего супруга.

- Клянусь Аллахом, - воскликнул я, - это очень скверный обычай, и никто не может его вынести!

- Так есть. Не далее, как прошлой весной, со смертью мужа, подобным образом ушла от нас наша дочь - прекрасная Зарима. Кто теперь любуется прекрасным станом нашей дочери, подобным букве алиф, кто теперь любуется прекрасными глазами нашей Заримы, подобным глазам серны, кто теперь любуется родинкой, подобной кружку амбры над верхней губой!

Мы еще вели этот разговор, как вдруг пришло большое количество жителей города, и они стали утешать моего друга в потере жены и его собственной жизни, после чего принялись обряжать мёртвую, следуя своему обычаю.

С собой они принесли ящик и, положив в нее женщину, понесли ее, (а её муж был с ними).

Процессия покинула город, и пришла в некую местность возле горы, у моря. За городом мы подошли к одному месту и подняли большой камень. Под камнем обнаружилась каменная крышка, вроде закраины колодца. Затем присутствующие бросили женщину в отверстие, оказавшиеся ни чем иным, как большим колодцем под горой. Затем присутствующие подвели её мужа, и, привязав несчастному под грудь верёвку из пальмового лыка, спустили его в этот колодец. Затем туда же были спущены объемный кувшин с пресной водой и семь хлебных лепёшек.

Когда все свершилось, мой сосед отвязал от себя верёвку, которую не замедлили вытащить. Затем отверстие было закрыто тем же большим камнем, как прежде. И все ушли своей дорогой, оставив моего друга подле его жены в колодце.



35.



Продолжение рассказа шестого узника, которое странным образом переплетается с окончанием рассказа второго узника



- Не подскажите ли, любезные, где живет Халифа-рыбак?

- Рыбак? Не знаю я никакого рыбака!

- Рыбак? Здесь, насколько я знаю, живет Джудар-рыбак, а Халифа...

- Нет, во имя Аллаха, ты не прав! Джудар-рыбак живет на восточной улице, а эта - западная и здесь живет Халифа!

- Ты знаешь Халифу-рыбака?

- Конечно! И это так же верно, как то, что все в этом мире свершается по велению и милостью Аллаха. Мне ли не знать Халифу-рыбака! Вот слушай, что расскажу. Вижу я - ты человек нездешний, войдем же в тень и согнем колени, ибо история эта не коротка, но - клянусь Аллахом - достойна она быть написана на лучшем пергаменте золотыми чернилами. Так вот - отцы наши - мой и Халифы были дружны. А дружны они были, как река и рыба, птица и воздух, верблюд и колючка, то есть, жить не могли друг без друга...

- Что ты рассказываешь. Твой отец дружил с отцом Джудара-рыбака! И историей своей ты всех уже замучил!

- Джудар, Халифа, какая разница! Не перебивай! Видишь - человеку интересно!

- Я это... вспомнил... у меня дела. Идти надо... бежать. Мир с вами, добрые люди.

- И с тобой мир, незнакомец.

- Так вот, я и говорю - это был Халифа.

- Нет Джудар!

- Халифа!

- Джудар!

Тени, тени еще не появились вновь, слепой Манаф еще не прокричал призыв к фаджру - предрассветной молитве, а Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели помнят, как магрибинца, уже был на ногах и искал дом Халифы.

Два раза его обругали, один раз - отнеслись с подозрением, только что - едва спасся из словоохотливых объятий городского сплетника.



Халифа-рыбак, Халифа-мудрый имел дом в конце прохода мастеровых.

И вот он заперся у себя в доме, зажег лампу и принялся рассматривать перстень. Сделан тот был из желтого металла, и Халифа решил, что это - золото. И была сверху на нем печать, а на печати - письмена. Хоть Халифа и не очень понимал, но вещь казалась дорогой

Подумав, Халифа-мудрый сказал сам себе: "О, Халифа, все люди знают, что ты - бедный человек, рыбак, а теперь у тебя завелся золотой перстень. Когда-нибудь ты не сдержишься и расскажешь о нем. И историю эту непременно услышит султан Шамс ад-Дин Мухаммад. И он придет к тебе и скажет: "Покажи мне перстень!"

А ты скажешь ему:

"О, повелитель, я человек бедный, и кто тебе сказал, что у меня есть перстень, который стоит две тысячи динаров и на котором имеется печать с письменами - налгал на меня. Ни со мной, ни у меня ничего такого нет".

А султан не поверит, передаст тебя вали и скажет ему:

"Обнажи его от одежды и мучай побоями, и заставь его сознаться".

При последних словах, Халифе стало так страшно, что он забился в самый дальний угол дома и накрылся одеялом.

И здесь Халифе-мудрому пришло в голову спасительное решение.

"Вот то, что освободит меня из ловушки: я сейчас встану и буду пытать себя бичом, чтобы закалиться против побоев".



Позади. Позади остался крик Манафа и полуденная молитва зухр, в которой Абд-ас-Самад проделал положенное число ракаатов фард и еще некоторое количество сверх положенного.

Старик в пыльной чалме сказал, что знает дом Халифы и сейчас подробнейшим образом описывал путь к нему.

- Пройдешь по этой улице до конца и выйдешь на площадь, с нее будет несколько выходов, так ты выбери тот, где угол мокрый. Пес Муслима по нескольку раз в день метит его, выделяя этот угол, среди прочих. Хозяева дома уже и ругались с хозяином пса, и даже водили его к кади.

- Муслима?

- Нет - собаку. И кади присудил тому не мочиться на чужое имущество, но пес - создание Аллаха - остался глух к словам судьи. Так вот, по этой улице дойдешь до переулка, где живет старая Фатима. Ты без труда узнаешь его, ибо с фаджра до иша Фатима ругается с соседями, и крик ее с легкостью перекрывает даже крик Манафа, так что жители переулка позже других приступают к молитвам.

- Мне свернуть в этот переулок?

- Зачем? Разве я говорил, чтобы ты в него сворачивал?

- Но... зачем же...

- Про Фатиму это я так, к слову. Ты же идешь дальше. Доходишь до середины, а вот здесь - сворачивай, в аккурат к дому Али-Шара, у него еще одна створка ворот перекосилась, и он никак не соберется подчинить ее.

- Здесь?

- Не перебивай! Зайдешь во двор Али-Шара и передашь ему от меня привет, спросишь, как здоровье.

- И здесь будет дом Халифы?

- Во дворе чужого дома? Ты безумен? Дался тебе этот Халифа! Выслушаешь ответ Али-Шара, покинешь двор и пойдешь дальше по улице. По дороге заглянешь во двор Бахрама, забор у него ниже положенного и это не составит особого труда, а если и составит - у забора лежит перевернутая корзина, милостью Аллаха она всегда валяется там. И если тебе повезет, если тебе очень повезет, если праведной жизнью, ежедневными молитвами и богоугодными поступками ты заслужил милость Аллаха, увидишь ты черные, как ночь волосы Аматуллы - жены Бахрама, увидишь ты бездонные, как колодцы в пустыне глаза Аматуллы - жены Бахрама, увидишь ты прекрасное, как луна лицо Аматуллы - жены Бахрама. И клянусь Аллахом, поймешь ты, что день сегодняшний прожит не зря!

- Халифа! - напомнил Абд-ас-Самад.

- Не перебивай, я и рассказываю, как добраться к Халифе. У дома Бахрама ты тоже не сворачивай, а иди дальше. Минешь переулок, что ведет к дому Ицхака-еврея и жены его - несравненной Сарочки. Ох, ох, все мы создания Аллаха. Говорил я ему - принял бы истинную веру, глядишь, Аллах бы смилостивился, а так...

- Сворачивать? - Абд-ас-Самад начал терять терпение.

- Хочешь - сворачивай, если тебе нужен Ицхак, но, как я понял, помыслами своими стремишься ты к дому Халифы. Если я прав - идешь дальше.

- Прямо?

- Ну, не так, чтобы прямо. Улицы в Ахдаде подобны замыслам Аллаха. Никогда не знаешь, к чему приведет тот, или иной поступок. Вот взять, к примеру, моего соседа Пайама-повара. Ты думаешь, он родился поваром? Или мечтал всю жизнь стать им?

- Халифа! - воздев руки к небу, напомнил Абд-ас-Самад.

- Халифа, Халифа, заладил, как... - надулся старик. В конце улицы будет дом твоего Халифы. Тупик там - упрешься точно в его ворота, да и сети он во дворе сушит - запах, не проминешь.

- В конце улицы, отмеченной мочою пса?

- Ну, да.

- И никуда не сворачивать?

- Я же говорил, или Аллах в отместку за грехи заложил твои уши...

- Упрусь в ворота.

- Тупик там.

- А если пес Муслима еще не сделал свое благородное дело? Или ахдадское солнце сушит с утра больше обычного?

- На все воля Аллаха - тогда ты никогда не усладишь уши и не обогатишь словесные знания, испробовав речи Фатимы. Не засвидетельствуешь почтение Али-Шару - благороднейшему из мужей, и перекосившиеся ворота в том не помеха. Не увидишь черные, как ночь волосы Аматуллы, жены Бахрама, бездонные, как колодцы в пустыне глаза Аматуллы, подобное луне в четырнадцатую ночь лицо Аматуллы, и когда настанет последний день - а в истинности этого нет сомнения - не будет что тебе вспомнить, и поймешь ты, что зря истратил отмерянный срок...

- Благодарю, я пошел.

- Пусть пребудет с тобою милость Аллаха, пусть дорога твоя будет короче ожидания, пусть...

Но Абд-ас-Самад уже пошел, побежал, мысленно молясь Аллаху, чтобы не чтящий законов пес благородного Муслима и сегодня с утра не переменил свое отношение к законам.



"Вот то, что освободит меня из ловушки: я сейчас встану и буду пытать себя бичом, чтобы закалиться против побоев", Халифе-мудрому пришло в голову спасительное решение.

И тот час же, Халифа поднялся, освободился от одежды и взял в руку бывший у себя бич и начал стегать себя.

Было больно, и с каждым ударом он кричал:

"Ах, ах, клянусь Аллахом, это пустые слова, о господин мой, люди лгут на меня!"

А в следующий раз он кричал:

"Ах, ах, клянусь Аллахом, ни о каком золотом перстне с печатью и письменами я слыхом не слыхивал".

И Халифа своими криками и ударами разбудил всех соседей, и они повставали со своих постелей и вышли на середину улицы, и принялись требовать, чтобы Халифа прекратил, но он еще сильнее бил себя и кричал:

"Я бедный рыбак и нет у меня ничего, кроме мира!"

И так он бил себя и пытал всю ночь, а на утро Халифа-мудрый понял, что не сможет выдержать побоев.

Тогда он оделся, взял перстень и пошел ко дворцу султана и там потребовал встречи с ним.

Помня, что это тот рыбак, который научил Шамс ад-Дина ловить рыбу, Халифу пустили во дворец.

Представ перед очи Шамс ад-Дина Мухаммада, Халифа швырнул ему перстень со словами:

"На, забери! Если ты готов мучить несчастного рыбака из-за какой-то побрякушки! Подавись своим перстнем!!"

И гордый удалился к себе.



Уже на подходе к дому Халифы, Абд-ас-Самад заметил рыбака, что сидел у ворот, прямо на земле, подобно попрошайке с базарной площади. Не забыв поблагодарить Аллаха, Абд-ас-Самад ускорил шаг. К Халифе он уже приближался бегом.

- Вот, возьми свои две тысячи динаров, и даже тысячу сверх договоренного, отдай мне мой перстень!

- Будь проклят ты и все магрибинцы, и все перстни, и все богатства мира! - был ответ. - Воистину, от них только горе!



Вот и вся история про Халифу-мудрого, а откуда она известна мне, про то я промолчу.



36.



Продолжение повествования седьмого рассказчика



Голые стены.

Холодный камень выдавливал из воздуха остатки влаги, так что казалось - камень сочится слезами тысяч узников, побывавших здесь.

Света узникам не давали, и Камаким-вор руками прощупал каменный мешок, в котором очутился по милости Аллаха и не в меру глазастого медника.

Руками.

До рассвета, до крика слепого Манафа, обозначающего начало нового дня, оставалось всего ничего. А значит - прощай рука. Правая.

У Камакима не было сомнений в решении кади. Милостивый Аллах придумал только одно наказание для вора.

А Камаким был вор. И гордился этим.

Кому будет нужен однорукий? Кто возьмет его на службу? Да и умеет ли он что-либо, кроме воровства?

Камаким не спал всю ночь. Придумывал планы побега. Остроумные и, вместе с тем, полные уважения свои ответы кади. Оправдания, как и почему кошель чужеземца мог оказаться у него. Честно пытался выдавить слезу раскаяния.

И баюкал, баюкал правую руку, как мать баюкает любимое дитя.

Он думал, за ним придут сразу после фаджра. Крик слепого Манафа доставал даже сюда. До самого дна Ахдада. Думал, ждал, боялся, надеялся. Злился.

Не пришли.

Потом думал, придут после зухра.

Думал, ждал, надеялся, злился.

Не пришли.

Потом думал, придут после асра.

После асра пришли.

Дверь отворилась, плечистый тюремщик бросил короткое:

- Выходи!

Камаким вышел.

За дверью, вместо стражников, стоял чужеземец, тот самый у которого Камаким стянул кошель.

- Пошли со мной, - сказал чужеземец.

Мало что понимая, Камаким пошел.



37.



Продолжение повествования пятого узника



Выслушав рассказ заколдованного юноши, отец обратился к юноше и сказал ему:

- О, ты прибавил заботы к моей заботе, после того как облегчил моё горе. Но где твоя жена, о юноша, и где могила, в которой лежит раненый черный?

- Черный лежит под куполом в своей могиле, а жена - в той комнате, что напротив двери, - ответил юноша. - Она приходит сюда раз в день, когда встаёт солнце, и как только придёт, подходит ко мне и снимает с меня одежды и бьёт меня сотней ударов бича, и я плачу и кричу, но не могу сделать движения, чтобы оттолкнуть её от себя. А отстегавши меня, она спускается к рабу с вином и отваром и поит его. И завтра, с утра, она придёт.

- Клянусь Аллахом, о юноша, - воскликнул отец, - я не премину сделать с тобой доброе дело, за которое меня будут поминать, и его станут записывать до конца времён!

- Знай, о чужеземец, - ответил юноша, - жена моя - страшная колдунья и черный тоже колдун, и тебе не одолеть их, пока прислуживает им джин - раб кувшина.

- Что же мне делать! - воскликнул отец.

- Завладей кувшином, и тогда джин станет прислуживать тебе, и мы с помощью Аллаха сможем победить колдунов.

И отец с юношей беседовали до наступления ночи и легли спать; а на заре отец поднялся и направился в помещение, где был черный.

Он увидел свечи, светильники, курильницы и сосуды для масла и, подкравшись к черному, ударил его один раз и оглушил и, взвалив его на спину, оттянул в самую дальнюю комнату, бывшую во дворце. А потом он вернулся и, закутавшись в одежды черного, лёг в гробницу.

Через минуту явилась проклятая колдунья и, как только пришла, сняла одежду со своего мужа и, взяв бич, стала бить его. И юноша закричал:

- Ах, довольно с меня того, что со мною! Пожалей меня, о жена моя!

Но она воскликнула:

- А ты пожалел меня и оставил мне моего возлюбленного?

И она била его, пока не устала, и кровь потекла с боков юноши, а потом она надела на него волосяную рубашку, а поверх неё его одежду и после этого спустилась к черному с кубком вина и чашкой отвара. Она спустилась под купол и стала плакать и стонать и сказала:

- О господин мой, скажи мне что-нибудь, о господин мой, поговори со мной!

И произнесла такие стихи:


Доколе будешь ты дичиться, сторониться,

Достаточно того, что страстью я спален.

Из-за тебя одной разлука наша длиться.

Зачем? Завистник мой давно уж исцелен!**



38.



Продолжение рассказа третьего узника



Я провёл без чувств весь день, и, когда я лежал в своей комнате, пришёл шейх Наср, после встречи с птицами, а он искал меня, чтобы отослать с птицами и чтобы я мог отправиться в свою землю. И шейх говорил птицам: "У меня есть маленький мальчик, которого привела судьба из дальних стран в эту землю, и я хочу от вас, чтобы вы понесли его на себе и доставили в его страну". И птицы сказали: "Слушаем и повинуемся!" И шейх Наср искал меня, пока не подошёл к двери моей комнаты и не увидел, что я лежу на ложе и покрыт беспамятством. И тогда старец принёс благоухающих вод и обрызгал ими лицо мое, и я очнулся от обморока и стал осматриваться направо и налево, но не увидел подле себя никого, кроме шейха Насра. И увеличились тогда мои печали, и я произнёс такие стихи:


Явилась она, как полный месяц в ночь радости,

И члены нежны её, и строен и гибок стан.

Зрачками прелестными пленяет людей она,

И алость уст розовых напомнит о яхонте,

И тёмные волосы на бедра спускаются, -

Смотри, берегись же змей волос её вьющихся!

И нежны бока её, душа же её жестка,

С возлюбленным крепче скал она твердокаменных.

И стрелы очей она пускает из-под ресниц,

И бьёт безошибочно, хоть издали бьёт она.

О, право, краса её превыше всех прелестей,

И ей среди всех людей не будет соперницы.


И, услышав от меня такие стихи, шейх Наср понял, что я не послушался его и входил в дверь комнаты.

- О дитя моё, не говорил ли я тебе: "Не открывай этой комнаты и не входи в неё?", - молвил он. - Но расскажи, о дитя моё, что ты в ней видел, и поведай мне твою повесть, и сообщи мне причину твоей печали.

И я рассказал ему свою историю и поведал ему о том, что видел я, когда он тут сидел.

И, услышав мои слова, шейх Наср сказал:

- О дитя моё, знай, что эти девушки - дочери джиннов, и каждый год они приходят в это место и играют и развлекаются до послеполуденного времени, а затем они улетают в свою страну.

- А где их страна? - опросил я.

И Наср ответил:

- Клянусь Аллахом, о дитя моё, я не знаю, где их страна!

Потом шейх Наср сказал мне:

- Пойдём со мной и бодрись, чтобы я мог отослать тебя в твою страну с птицами, и оставь эту любовь.

Но, услышав слова шейха, я испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством, а очнувшись, воскликнул:

- О родитель мой, я не хочу уезжать в мою страну, пока не встречусь с этой девушкой. И знай, о мой родитель, что я не стану больше вспоминать о моей семье, хотя бы я умер перед тобой! - И я заплакал и воскликнул. - Согласен видеть лицо тех, кого я люблю, хотя бы один раз в год!

И затем я стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:


О, если бы призрак их к влюблённым не прилетал,

О, если бы эту страсть Аллах не создал для нас

Когда жара бы не было в душе, если вспомню вас,

То слезы бы по щекам обильные не лились.

Я сердце учу терпеть и днями, и в час ночной,

И тело моё теперь сгорело в огне любви.


И потом я упал к ногам шейха Насра и стал целовать их и плакать сильным плачем и оказал ему:

- Пожалей меня - пожалеет тебя Аллах, и помоги мне в моей беде.

- Аллах тебе поможет! О дитя моё, - сказал шейх Наср, - клянусь Аллахом, я не знаю этих девушек и не ведаю, где их страна. Но если ты увлёкся одной из них, о дитя моё, проживи у меня до такого же времени в следующем году, так как они прилетят в будущем году в такой же день. И когда приблизятся те дни, в которые они прилетают, сядь, спрятавшись в саду под деревом. И когда девушки войдут в бассейн и начнут там плавать и играть и отдалятся от своих одежд, возьми одежду той из них, которую ты желаешь. Когда девушки увидят тебя, они выйдут на сушу, чтобы надеть свою одежду, и та, чью одежду ты взял, окажет тебе мягкими словами с прекрасной улыбкой: "Отдай мне, о брат мой, мою одежду, чтобы я её надела и прикрылась ею". Но если ты послушаешься её слов и отдашь ей одежду, ты никогда не достигнешь у неё желаемого. Она её наденет и уйдёт к своим родным, и ты никогда не увидишь её после этого. Когда ты захватишь одежду девушки, береги её и положи её под мышку и не отдавай её девушке, пока я не возвращусь после встречи с птицами. Я помирю тебя с ней и отошлю тебя в твою страну, и девушка будет с тобою. Вот что я могу, о дитя моё, и ничего больше.



39.



Продолжение рассказа седьмого узника



- Насколько ты ловок?

- О, господин, о мудрейший и щедрейший господин - небо свидетель, солнце свидетель, земля и вода свидетели, неведомо мне, как ваш кошель очутился в одеянии Ахмеда Камакима. Чудо, не иначе чудо, которое сотворил Аллах в мудрости своей, ниспослав бедному Камакиму богатого господина в час нужды. Как сказал поэт, хоть и не пристало простолюдину повторять слова великих, но после того, как великие произнесли их, слова принадлежат всем. Так вот, как сказал поэт:


О ты, кто десницу мне не раз уж протягивал,

О тот, чьих подарков ряд исчислить числом нельзя,

Как только превратностью судьбы поражён я был,

Всегда находил твою я руку в своей руке.


Еще раз говорю, вина на мне не больше, чем на повитухе, принимающей в морщинистые руки дитятко женского пола, вместо ожидаемого продолжателя рода. На все воля Аллаха. И я готов поклясться в том самым дорогим, что имею - памятью отца - досточтимого Хайри Камакима - праведника из праведников, прожившего жизнь долгую, полную забот и смирения, и ушедшего в назначенный срок...

- Ты - вор! - сказал чужеземец, освободивший Камакима, и в словах его не было и намека на вопрос. Надо сказать, не до конца освободивший, ибо они все еще были в тюрьме, пусть и во дворе этой самой тюрьмы, освещенной дневным ахдадским солнышком. До ворот, спасительных ворот с не менее спасительной дверью оставалось несколько десятков шагов. Но даже если Камаким и пройдет, что там - пробежит их, помимо оббитых железом дверей, помимо незнакомца - да благословит его Аллах и приветствует - между ним и свободой, стояло еще два стражника, два плечистых мужа тюремной охраны. Явно скучающих. У таких одно развлечение - чтобы кто-нибудь, вроде Камакима, сделал какую-нибудь глупость, вроде побега. О-о-о, тогда скуке придет конец. Худой конец в виде несчастного вора. И заждавшимся кулакам будет работа, и застоявшимся ногам будет работа, а если сглянется Аллах, то и саблям - обоюдоострым клинкам "воинов веры" перепадет часть работенки. Малая часть, но не война же, слава Аллаху.

- Ты - вор, - повторил незнакомец, убеждая не себя, но собеседника.

Камаким подумал... и решил согласиться. Не перед кади же, в конце-концов.

Он гордо выпрямил спину, он вздернул подбородок и важно покачал головой, выражая согласие. Папаша - досточтимый Хайри - мир его праху, проживший жизнь отнюдь не праведную, да и смирения в ней было не больше, чем поживности в кунжутовом зернышке, сейчас бы гордился своим сыном.

- Я повторю свой вопрос: "Насколько ты ловок?" - от ответа на него зависит, увидишься ли сегодня ты с кади, или пойдешь со мной и выйдешь, вот за эти ворота.

- Ловчее Ахмеда Камакима не сыскать во всем Ахдаде, господин, - каков вопрос - таков ответ, даже если он и приукрашен, за ворота-то хочется.

- Можешь ли ты забраться в дом?

- Легко, пусть только господин укажет место и вещь, и он может считать - она уже у него.

Незнакомец кивнул - ответ его явно порадовал. Камаким давно понял, куда тот клонит.

- Я хочу, чтобы ты поклялся, прежде чем мы выйдем за эти ворота. Самой страшной из всех клятв - именем Аллаха, своею бессмертной душой, памятью предков, что ты выполнишь, выполнишь, что я скажу. И принесешь мне необходимое. Это одно дело, одна кража, и все - ты свободен. От клятв и от меня. Больше того, я отблагодарю тебя, заплачу денег - десять тысяч динаров. С этими деньгами, ты станешь не только свободным, но и богатым.

- Д-десять тысяч!

Чутье, опыт, все внутри Камакима говорило, да что там - кричало - не соглашаться. Но на другой стороне - его ждал Кади, и скучающий палач, и его острая сабля...

- Клянусь, - мотнул головой Камаким.

Незнакомец смотрел на него, ожидая продолжения.

- Клянусь Аллахом - господином миров, создавшим небо и землю, и все что в небе, и все что в земле и на земле, клянусь своею душой, пусть, если я нарушу клятву, вечно гореть и плавиться ей в огненном Джаханнаме, клянусь памятью своего отца - не совсем досточтимого Хайри Камакима, клянусь памятью его отца и всех предков до десятого колена, я выполню, что ты скажешь, если на то будет воля Аллаха и хватит моих сил.

Незнакомец кивнул и направился к воротам.



40.



Продолжение рассказа третьего узника



Вот что шейх Наср говорил мне: "Береги одежду той, которую ты желаешь, и не отдавай её девушке, пока я к тебе не вернусь после встречи с птицами. Вот что я могу, о дитя моё, и ничего больше".

И когда я услышал слова шейха, мое сердце успокоилось, и я прожил у него до следующего года и считал проходившие дни, после которых прилетят птицы. И когда наступил срок прилёта птиц, шейх Наср подошёл ко мне и сказал:

- Поступай по наставлению, которое я тебе дал, в отношении одежды девушек; я ухожу встречать птиц.

- Слушаю и повинуюсь твоему приказанию, о родитель мой! - ответил я.

И затем шейх Наср ушёл встречать птиц. А после его ухода я поднялся и шёл, пока не вошёл в помещение, и спрятался, так что никто меня не видел.

И я просидел первый день и второй день и третий день, и девушки не прилетали, и я начал тревожиться, плакать и испускать стоны, исходившие из печального сердца, и плакал до тех пор, пока не потерял сознания. А через некоторое время очнулся и стал смотреть то на небо, то на землю, то на бассейн, то на равнину, и сердце мое дрожало от сильной страсти. И когда я был в таком состоянии, вдруг приблизились ко мне по воздуху птицы в образе голубей (но только каждый голубь был величиной с орла), и они опустились около бассейна и посмотрели направо и налево, но не увидели ни одного человека или джинна.

И тогда они сняли одежду и, войдя в бассейн, стали играть, смеяться и развлекаться, и были подобны слиткам серебра. И одна из них сказала:

- Я боюсь, о сестры, что кто-нибудь спрятался из-за нас в этом дворце.

Но другая молвила:

- О сестра, в этот дворец со времени Сулеймана не входил ни человек, ни джины.

А еще одна воскликнула, смеясь:

- Клянусь Аллахом, сестрицы, если кто-нибудь здесь спрятан, то он возьмёт только меня!

И затем они стали играть и смеяться, а сердце мое дрожало от чрезмерной страсти. И я сидел, спрятавшись, и смотрел на девушек, а те меня не видели. И девушки поплыли по воде и доплыли до середины бассейна, удалившись от своих одежд, и тогда я поднялся на ноги и помчался, как поражающая молния, и взял одежду младшей девушки, а это была та, к которой привязалось мое сердце, и звали её Ситт Шамса.

И девушки обернулись и увидели меня, и задрожали их сердца, и они закрылись от меня водой и, подойдя близко к берегу, стали смотреть на меня.

- Кто ты и как ты пришёл в это место и взял одежду Ситт Шамсы? - спросили они.

И я сказал:

- Подойдите ко мне, и я расскажу вам, что со мной случилось.

- Какова твоя повесть, зачем ты взял мою одежду и как ты узнал меня среди моих сестёр? - спросила Ситт Шамса.

И я молвил:

- О свет моего глаза, выйди из воды, и я поведаю тебе мою историю и расскажу тебе, что со мной случилось, и осведомлю тебя, почему я тебя знаю.

- О господин мой, прохлада моего глаза и плод моего сердца, - оказала она мне, - дай мне мою одежду, чтобы я могла её надеть и прикрыться ею, и я к тебе выйду.

- О владычица красавиц, - отвечал я, - мне невозможно отдать тебе одежду и убить себя от страсти. Я отдам тебе одежду, только когда придёт шейх Наср, царь птиц.

И, услышав мои слова, она стала кричать и бить себя по лицу и разорвала на себе нижнюю одежду, и её сестры начали кричать и бить себя и умолять, чтобы я отдал одежду из перьев, но я оставался непреклонен, как и велел мне шейх Наср.

Когда же наступила над ними ночь, они не могли оставаться с нею и улетели, оставив её в верхней части дворца.



41.



Продолжение рассказа седьмого узника



- Что-о, влезть во дворец султана! Нашего султана - досточтимого Шамс ад-Дина Мухаммада - да благословит его Аллах и приветствует. Господин Абд-ас-Самад шутит, конечно шутит. О-о-о, Камаким тоже любит шутить, больше того - понимает хорошие шутки, однажды я...

Незнакомец, или уже не незнакомец, ибо Камакиму было названо имя, оставался серьезен, как верблюд за едой. Больше того, брови, черные густые брови Абд-ас-Самада были сдвинуты, соединившись в одну линию, пусть и не совсем ровную.

- Не просто во дворец султана - в его сокровищницу.

- А почему не в личные покои, давайте сразу в личные покои, или лучше в гарем, да в гарем, ведь его охраняет всего-навсего пол сотни евнухов. Пол сотни отборный нубийских невольников с черной, как обожженное дерево кожей и такими же душами, ибо ничего хорошего за этой кожей быть не может. А у каждого евнуха - по сабле, а у каждой сабли - по заточенному краю. Острому, как язык сплетницы, тонкому, как лесть искусителя.

- Мне не нужен гарем, мне нужна сокровищница. И ты поклялся, не забывай.

- Ай, где была моя голова, где был мой ум. Почему, ну почему я не отрезал свой неразумный язык до того, как он произнес проклятые слова. Горе мне, горе. И даже сейчас он ворочается и выдает то, о чем я, может быть, потом пожалею. Когда я давал клятву, самую неразумную из всех клятв, которые давались от сотворения мира, я думал речь идет о доме какого-нибудь купчишки, на худой конец - богатого купца, со слугами и охраной, пусть и многочисленной, но уступающей в количестве и свирепости охране султана. Я думал речь идет о доме кого-нибудь из тех, кто вершит судьбами правоверных, а заодно и неверных в этом городе. Славном городе Ахдаде. Кто дни напролет просиживает шальвары в диване. Благословенном диване. А видит Аллах - это тяжкая ноша, ибо шальвары нынче дороги. На худой конец - речь могла идти о Абу-ль-Хасане - благословенном визире нашего славного султана. Род Аминов славится своим богатством, и если из дома Абу-ль-Хасана пропадет какая-нибудь вещь, пусть и обладающая ценностью, мало кто, ну может, кроме самого визиря Абу-ль-Хасана, хватится пропажи. А если повезет, если мне, нам очень повезет, если Аллах, всевидящий Аллах именно в этот момент будет смотреть в другую сторону, ибо много чего творится в мире, достойное внимания Аллаха...

- Ты проникнешь во дворец султана. Там - отыщешь сокровищницу. Бери, что пожелаешь и сколько унесешь, но не жадничай, впрочем, бывалый вор должен знать это лучше кого бы то ни было. Мне же доставишь следующее...



42.



Продолжение рассказа четвертого узника



Итак, моего соседа спустили в колодец, закрыли отверстие камнем, и все ушли, оставив соседа подле его жены в колодце.

Увидев, более того, став свидетелем подобного варварства, ваш покорный слуга не удержался, чтобы воскликнуть:

- Клянусь Аллахом, эта смерть тяжелей, чем первая смерть!

Обуреваемый чувствами, я пошел ни к кому иному, как к правителю страны, как вы помните, бывшему моим другом.

- Господин, - сказал я, - как это вы хороните живого вместе с мёртвым в вашей стране?

На что царь ответил:

- Знай, что таков обычай в наших странах: когда умирает мужчина, мы хороним вместе с ним жену, а когда умирает женщина, мы хороним с ней её мужа заживо, чтобы не разлучать их при жизни и после смерти.

- О царь времени, - спросил я, - а если у чужеземца, как я, умирает жена, вы тоже поступаете с ним так, как поступили с тем человеком?

- Да, - отвечал царь, - мы хороним его вместе с ней и поступаем с ним так, как ты видел. Больше того, в этот же колодец сбрасываем мы и преступивших закон, только не оставляем им ни еды, ни пищи. Так две весны назад был сброшен чернокожий колдун из племени людоедов, и, клянусь Аллахом, поделом ему, ибо не только деяния, но и внешний облик его был омерзителен.

- О царь времени, если позволено будет сказать - это скверный обычай.

- Этот обычай идет от наших дедов, и не нам его рушить!

От слов этих и от сильной печали и огорчения о самом себе, у меня лопнул жёлчный пузырь. Ум мой смутился, в результате я стал опасаться, что моя жена умрёт раньше меня и меня похоронят с нею живым. Но затем я стал утешать себя и сказал:

- Может быть, я умру раньше неё, никто ведь не отличит опережающего от настигающего.

Успокоенный такими мыслями, я стал жить прежней жизнью.

И надо же было такому случиться, после этого прошёл лишь малый срок, и моя жена заболела. Прожив немного дней, она умерла.

Большинство жителей пришло утешать меня и утешать родных моей жены в потере её. Даже царь пришёл утешать меня.

Затем они привели обмывальщицу, которая обмыла женщину и одела её в наилучшие, какие у неё были, одежды, украшения, ожерелья, драгоценные камни и металлы. Нарядив таким образом мою жену, её положили в ящик и понесли. Все вместе мы двинулись к горе с колодцем. Уже знакомый мне камень был поднят, и мертвая была сброшена вниз. Затем все мои друзья и родственники жены подошли и стали со мной прощаться. А я кричал, стоя между ними: "Я чужеземец, и нет у меня силы выносить ваши обычаи!"

Но они оставались глухи к моим словам и не обращали внимания на мои речи.

Затем я был схвачен и насильно связан, также ко мне были привязаны семь хлебных лепёшек и кувшин пресной воды, как полагалось, как вы помните, по обычаю. Меня спустили в этот колодец. Осмотревшись, я понял, что это огромная пещера под горой.

- Отвяжи от себя верёвки! - последовал приказ сверху.

Однако я не согласился отвязаться, тогда они бросили верёвки вниз. Затем отверстие было прикрыто камнем и люди, видимо, ушли своей дорогой.



43.



Продолжение рассказа первого узника



- А ведомо ли тебе, визирь, не далее, как на прошлой неделе в моей сокровищнице был обнаружен вор.

- Вор, мой повелитель, - визирь Абу-ль-Хасан крепко держал за руку повелителя правоверных (ибо султан в своем городе - повелитель правоверных), боясь отпустить.

Немногим было ведомо, а визирь Абу-ль-Хасан имел счастье входить в число немногих, о колдовстве, охраняющем сокровищницу султана Шамс ад-Дина Мухаммада.

- Вор, и судя по всему - из умелых, раз ему удалось добраться до самого сердца дворца.

- Но не очень умелый, раз его поймали.

- На все воля Аллаха! Скорее - не очень везучий. Пожелай он забраться в сокровищницу любого другого султана, и полное риска предприятие увенчалось бы успехом. Бедняга пролежал недвижим несколько дней, чем уже начал нести заслуженное наказание.

- Что с ним стало, о повелитель?

- Отправил на галеры.

Они, наконец, оказались в центре сокровищницы, и Шамс ад-Дин отпустил руку визиря.

Абу-ль-Хасан осмотрелся. Не часто, ой не часто за многолетнюю службу выпадала ему честь оказываться здесь: китайская парча, венецианский бархат и фламандский батист соседствовали с индийскими мечами и арраскими шпалерами. А вон и сбруя с седлом, инкрустированные слоновой костью, по белому полю которой, как миндаль в молоке, плавали разновеликие драгоценные камни - подарок халифа Дамаска.

Шамс ад-Дин направился к столику эбенового дерева с резными ножками, что скучал у пузатого сундука с оббитыми зеленой медью боками. На столике стояло блюдо, на блюде покоилась голова. Глаза были закрыты.

"Не померла бы," - испуганно подумал Абу-ль-Хасан.

- Эй ты, как тебя там, - Шамс ад-Дин легонько пнул столик, блюдо слегка съехало, голова закачалась.

"Точно померла! Нет бога, кроме Аллаха и Махаммед - посланник его!"

Пергаментные веки поднялись. Глаза, полные тоски глаза того, кто некогда звался врачом Дубаном, посмотрели на султана.

- А-а-а, это ты.

- Глупая голова, ай глупая голова, - затопал ногами Шамс ад-Дин Мухаммад, - гибнут жители Ахдада, гибнут правоверные. Души, бессмертные души - собственность Аллаха, которым положено вкушать вечный покой в зеленых садах солнечного Джанната, отправляются неизвестно куда, а ты спишь! Глупая, ай глупая голова!

- Ты пришел ко мне узнать средство от болезни?

- Клянусь памятью предков, а особенно моего отца - светлейшего Нур ад-Дина, который только из природной мягкости любил и привечал тебя - это так. И если ты сейчас же не назовешь мне способ изгнать болезнь из Ахдада, клянусь Аллахом, я прикажу...

- Что? Отрубить мне голову? - то, что осталось от врача Дубана начало смеяться. - А, может быть, повесить?

Визирю Абу-ль-Хасану сделалось страшно. Хорошо шутить с сильными мира сего, когда тебе нечего терять. А если, кроме головы, Аллах дал тебе еще и тело. Милое уму, несколько тучное тело, да поясница побаливает, но за столько лет привык.

- Я... да ты... - лицо султана Ахдада налилось дурной кровью, затем пошло пятнами, тоже дурными. - Я велю тебя стянуть с твоего блюда, а затем изжарить на медленном огне, посмотрим, как тогда ты посмеешься!

- Жарь. Я живу в таком положении уже много лет. Чуть меньшее количество лет, я пребываю в этой сокровищнице. Когда был жив твой отец - достопочтенный султан Нур ад-Дин, которого никто, даже в бреду не назвал бы мягким - еще ничего, а сейчас... я устал жить. Убивай, жарь и покончим с глупыми разговорами.

Шамс ад-Дин Мухаммад взглянул на визиря. У Абу-ль-Хасана тут же высохла слюна, и он чуть не облился от страха. Вот уж кого светлейший прикажет поджаривать на медленном огне, да и при наличии шеи повесить не составит особого труда.

- Достопочтенный Дубан, о шахиншах лекарей и шейх ученых, не сыщется ли в сундуке мудрости, коим - Аллах тому свидетель - является твоя бесценная голова, среди прочих м-м-м, э-э-э, мудростей средства от болезни, доставляющей столько неприятностей славным жителям, э-э-э славного Ахдада, - запинаясь, вопросил Абу-ль-Хасан.

- Не сыщется, - ответил Дубан, часто моргая.

Абу-ль-Хасан почувствовал, как душа его подошла к носу, готовая вот-вот вылететь из него.

- Ай, глупая голова, от тебя никакого толку! - Шамс ад-Дин вновь затопал ногами. - Ай, глупый визирь, от тебя толку еще меньше...

- Однако в сундуке мудрости имеется средство от сна. Семена одного дерева страны Аль-Хабаш, их следует высушить, затем обжарить без масла и пряностей, затем измельчить, после залить горячей водой и выпить этого настоя не меньше трех чашек. Посадите человека, рядом с постелью больного, и он своими глазами увидит, куда исчезают несчастные.

- Узнай, кто в городе заболел в последнее время, - Шамс ад-Дин прекратил топать ногами, и даже обычная бледность вернулась на щеки повелителя правоверных (а султан в своем городе - повелитель правоверных). - И достань мне этих семян! Сегодня же, к вечеру!

- О, светоч мира, да где ж я...

Голова вздохнула.

- Вон, два мешка у стены валяются, жареные уже. Бери - не хочу.



44.



Продолжение рассказа третьего узника



Когда я взял одежду девушки, и её сестры улетели и оставили её одну. И когда они скрылись от неё и исчезли из глаз, Ситт Шамса сказала:

- О тот, кто взял мою одежду и оставил меня нагою! Прошу тебя, верни её мне и прикрой мою срамоту. Да не даст тебе Аллах вкусить мою печаль!

И когда я услышал от неё такие слова, ум мой был похищен страстью к девушке, и усилилась моя любовь к ней. И я не смог утерпеть и поднялся с места и побежал и бросился на девушку и схватил её и потащил и спустился с ней вниз, и принёс её к себе в комнату, и набросил на неё свой плащ, а девушка плакала и кусала себе руки.

И я запер её и пошёл к шейху Насру и осведомил его о том, что получил девушку, завладел ею и снёс её вниз, в свою комнату, и сказал:

- Она теперь сидит и плачет и кусает себе руки.

И, услышав мои слова, шейх поднялся и пошел в комнату и, войдя к девушке, увидел, что она плачет и опечалена. И шейх поцеловал перед ней землю и приветствовал её, и она сказала:

- О старик, разве делают люди, подобные тебе, такие скверные дела с дочерьми царей? Ты должен знать, что мой отец - великий царь и что все цари джиннов его боятся и страшатся его ярости, у него столько колдунов, мудрецов, кудесников, шайтанов и маридов, что не справиться с ними никому, и подвластны ему твари, числа которых не знает никто, кроме Аллаха. Как это подобает тебе, о старик, давать у себя приют мужчинам из людей и осведомлять их о наших обстоятельствах и твоих обстоятельствах.

- О царевна, - ответил шейх Наср, - этот человек совершенен в благородстве и не стремится он к делу дурному. Он только любит тебя, и женщины сотворены лишь для мужчин. Если бы он не любил тебя, он бы из-за тебя не заболел, и его душа едва не покинула его тела из-за любви к тебе.

И он передал ей обо всем, что рассказал ему я о своей страсти, и о том, что делали девушки, летая и умываясь, и из них всех мне никто не понравился, кроме неё. И шейх Наср поднялся и вышел от неё и, принеся роскошную одежду, отдал девушке, а потом он принес ей кое-чего поесть и попить и поел вместе с нею и стал успокаивать её душу и рассеивать её страх. И он уговаривал её мягко и ласково и говорил ей:

- Пожалей того, кто взглянул на тебя одним взглядом и стал убитым любовью к тебе, - и успокаивал её и умилостивлял, употребляя прекрасные слова и выражения.

И девушка плакала, пока не взошла заря, и душа её успокоилась, и она перестала плакать, когда поняла, что попалась и освобождение невозможно.

И тогда она сказала шейху Насру:

- О старик, так судил Аллах моей голове, что буду я на чужбине и оторвусь от моей страны и родных и сестёр. Но прекрасно терпение в том, что судил мой господь.

И потом шейх Наср отвел ей комнату во дворце, лучше которой там не было, и оставался у неё, утешая её и успокаивая, пока она не сделалась довольна, и её грудь расправилась, и она засмеялась, и прошло её огорчение и стеснение в груди из-за разлуки с её близкими и родиной и разлуки с сёстрами, родителями и царством.

И шейх Наср вышел ко мне и сказал:

- Поднимайся, войди к ней в комнату и поцелуй ей руки и ноги.

И я вошёл и сделал это, а потом поцеловал девушку между глаз и сказал ей:

- О владычица красавиц, жизнь души и услада взирающих, будь спокойна сердцем. Я взял тебя лишь для того, чтобы быть твоим рабом до дня воскресенья, и я, о госпожа, хочу только взять тебя в жены, по обычаю Аллаха и посланника его, и отправиться в мою страну, и будем мы с тобой жить в городе Басра, и я куплю тебе невольниц и рабов, и есть у меня мать из лучших женщин, которая будет служить тебе, и нет нигде страны прекраснее, чем наша страна, и все, что есть в ней, лучше, чем во всех других странах и у других людей. И её жители и обитатели - хорошие люди со светлыми лицами.

И затем шейх Наср сговорился с царевной и принял полномочие на заключение брака, и заключил брак царевны со мной. И я взял её за руку и вложил её руку в свою, и шейх выдал её за меня с её дозволения, и устроил торжество, подобающее для царевен, и ввел меня к жене. И я поднялся, и открыл дверь, и откинул преграду, и сломал печать, и увеличилась моя любовь к ней, и усилилось мое влечение и страсть, и, достигнув желаемого, я поздравил себя и произнёс такие стихи:


Чарует твой стройный стан, и чёрен твой томный взгляд,

И влагою прелести покрыто лицо твоё.

Ты взорам моим предстала в виде прекраснейшем,

Там яхонт наполовину, треть тебя - изумруд.

А пятая часть - то мускус; амбра - шестая часть,

И жемчугу ты подобна, нет, ты светлей его.

И Ева не родила подобных тебе людей,

И в вечных садах найти другую, как ты, нельзя.

Коль хочешь меня пытать, - обычай таков любви,

А хочешь меня простить, так выбор ведь дан тебе.

Земли украшение, желаний моих предел,

Кто против красы твоей, прекрасная, устоит?


А шейх Наср стоял у двери, и, услышав эти стихи, он сказал:

- О царевна, ты слышала слова этого человека? Как ты упрекаешь меня, когда он произнёс эти стихи из любви к тебе?

И, услышав это, царевна повеселела, развеселилась и обрадовалась. И я провёл с нею сорок дней, счастливый и радостный, наслаждаясь и блаженствуя, и шейх каждый день доставлял нам новую радость и счастье, подарки и редкости, и мы жили у него в радости и веселье. И понравилось царевне жить со мной, и она забыла свою семью.



45.



Продолжение рассказа шестого узника



- А я ему и говорю: "Хочешь денег?" А он мне: "Конечно, хочу!" А я ему: "На!" А он мне: "На!" И вот - пф-ф-ф.

Абд-ас-Самад пил. И хоть Аллах всевидящий и всезнающий и запретил потреблять правоверным напитки, дурманящие ум, а Абд-ас-Самад считал себя ревностным мусульманином, он все равно пил. Ибо - и Аллах свидетель - бывают в жизни моменты, когда не пить просто нельзя.



Слепой Манаф уже несколько раз призывал правоверных к молитвам. Сначала к предрассветному фаджру, потом к полуденному зухру, потом к асру, Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели должны помнить, как магрибинца, ждал. В условленном месте ждал Камакима-вора. С добычей. Перстнем. И каждый раз он исправно справлял намаз, моля Аллаха об удаче. Не себе - Камакиму. О-о-о, ожидание. Что может быть тягучее и мучительнее ожидания. Когда день кажется вечностью, и пекучее солнце с живостью разомлевшего варана ползет по небу.


Полоненная страстью душа изнывает от мук.

Так доколе же будешь вдали ты держаться, доколе?

Я совсем не виновна, зачем отвращаешь свой лик? -

Вспомни, даже газель, оглянувшись, уносится в поле.

Отдаленье, разлука и эта безмерная даль -

Как снести это все? Как, скажи, не погибнуть от боли?***


И хотя стих касался ожидания любимого, Абд-ас-Самад чувствовал себя не лучше, если не хуже. Что такое любовь? Сегодня ты любишь одну, завтра грезишь о другой, а через год не вспомнишь имен их обоих. А вот ожидание обладания вещью. Ценной вещью, особенно для тех, кто знает истинную ее ценность, о-о-о, оно мучительнее влюбленности, тяжелее ноши перегруженного, больнее слез невинно обвиненного.



- Слушай, а ты меня уважаешь? И я тебя уважаю.

Собеседники, или сокувшинники Абд-ас-Самада куда-то делись. Остался только один. Но зато какой - внимательно слушал Абд-ас-Самада и кивал.

- Слушай, мы с тобой уважаемые люди!



От зухра к асру, от асра к магрибу уходила в песок обреченности вода надежды Абд-ас-Самада

Если к фаджру он был уверен, что вор вернется, к зухру почти знал, к асру надеялся на успех предприятия, то уже начиная с магриба, надежда таяла быстрее льда на солнце. И так ли уж важно - поймали Камакима-вора, или он просто решил нарушить клятву, главное Абд-ас-Самад не получал желаемое. А что может быть мучительнее, чем почти схватить удачу за хвост, обонять ее запах, ощущать дыхание и упустить, сжимая жалкие несколько волосков меха. Да и то - линялых.



- По последней! - подал голос собутыльник.

Ни кривая рожа со шрамом, ни отсутствие руки не смущали Абд-ас-Самада.

- Т-ты х-хороший ч-человек! - не без труда родил он.

- Я тебе поднесу чашу, друг мой!



Абд-ас-Самад так и не дождался Камакима, да и не важно, когда вокруг столько хороший людей. Не дождавшись, пришел в припортовый квартал, где единственно подавали крепкие напитки.



- Т-ты м-меня?..

Да, привычка к питию многое значит. Но это ничего, научится, у него впереди много времени. Река времени, море времени, океан...

- Пей! - глиняная чаша ткнулась в губы.

- З-за т-тебя!

Абд-ас-Самад выпил, а после... да, привычка к питию многое значит.



46.



Продолжение рассказа пятого узника



Как я уже говорил, колдунья спустилась к черному и произнесла такие стихи:


Доколе будешь ты дичиться, сторониться,

Достаточно того, что страстью я спален.

Из-за тебя одной разлука наша длиться.

Зачем? Завистник мой давно уж исцелен!**


Затем она опять заплакала и сказала:

- Господин мой, поговори со мной, скажи мне что-нибудь!

И мой отец (а как вы помните, на месте черного был он) понизил голос и заговорил заплетающимся языком на наречии чёрных и сказал:

- Ах, ах, нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!

И когда женщина услыхала его слова, она вскрикнула от радости и потеряла сознание, а потом очнулась и сказала:

- О господин мой, это правда?

А отец ослабил голос и отвечал:

- О проклятая, разве ты заслуживаешь, чтобы с тобой кто-нибудь говорил и разговаривал?

- А почему же нет? - спросила женщина.

- А потому, что ты весь день терзаешь своего мужа, а он зовёт на помощь и не даст мне спать от вечера до утра, проклиная тебя и меня, - сказал отец. - Он меня обеспокоил и повредил мне, и если бы не это, я бы, наверное, поправился. Вот что мешало мне тебе ответить.

- С твоего разрешения я освобожу его от того, что с ним, - сказала женщина.

И отец отвечал ей:

- Освободи и дай нам отдых.

И она сказала:

- Слушаю и повинуюсь! - и, выйдя из-под купола во дворец, взяла кувшин (а мой отец следил за ней), потерла его и проговорила что-то, и в тот же миг появился перед нею джин с красной кожей и рогами как у оленя, и колдунья ему сказала:

- Приказываю тебе этим кувшином и печатью, что связывает тебя, сделай так, чтобы муж мой, ставший таким по моему желанию и ухищрению, изменил этот образ на свой прежний.

Мой отец кинулся к юноше и увидел, что тот встряхнулся и встал на ноги.

И он обрадовался своему освобождению и воскликнул:

- Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад - посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует!

А колдунья вошла в покои (а мой отец к тому времени вернулся на прежнее место) и сказала:

- Выходи и не возвращайся сюда, иначе я тебя убью! - и закричала на мужа.

И юноша вышел.

А колдунья вернулась к куполу, сошла вниз и сказала:

- О господин мой, выйди ко мне, чтобы я видела твой прекрасный образ.

И отец сказал ей слабым голосом:

- Что ты сделала? Ты избавила меня от ветки, но не избавила от корня!

- О мой господин, о мой любимый, - спросила она, - а что же есть корень?

И отец воскликнул:

- Горе тебе, проклятая! Что я тебе должен все объяснять, подай мне кувшин с джином и скажи слова, которые ты говорила, я сам все сделаю! Иди же и принеси его скорей мне!



47.



Продолжение рассказа третьего узника



Таким образом я, со своей женой Ситт Шамсой прожили у шейха Насра еще три месяца, проводя время в еде, питьё, играх и великом веселье. А потом, через три месяца, я спал и увидел свою мать, которая печалилась обо мне, и кости её стали тонки, и тело её исхудало, и цвет её лица пожелтел, и состояние её изменилось, а я был в хорошем состоянии. И когда моя мать увидела меня в таком состоянии, она сказала: "О дитя моё, о Хасан, как ты живёшь на свете, благоденствуя, и забыл меня? Посмотри, каково мне после тебя: я тебя не забываю, и язык мой не перестанет поминать тебя, пока я не умру. Я сделала тебе у себя в доме могилу, чтобы никогда не забыть тебя. Посмотреть бы, доживу ли я, о дитя моё, до того, что увижу тебя со мною, и мы снова будем вместе, как были".

И я пробудился от сна, плача и рыдая, и слезы текли по моим щекам, как дождь, и стал я грустным и печальным, и слезы не высыхали, и сон не шёл ко мне, и я не находил покоя, и не осталось у меня терпения. А когда наступило утро, вошел ко мне шейх Наср и пожелал доброго утра и стал со мной разговаривать по своему обычаю, но я не обращал на него внимания. И он спросил жену, что со мной, и она ответила:

- Не знаю.

И тогда шейх сказал ей:

- Спроси его, что с ним?

И царевна подошла ко мне и спросила:

- Что случилось, о господин мой?

И я вздохнул и затосковал и рассказал ей, что видел во сне, а потом произнёс такие стихи:


Смущены мы, что делать нам, мы не знаем,

И к сближенью желанному нет дороги.

Умножает над нами жизнь беды страсти,

Что легко в ней, то кажется нам тяжёлым.


И жена рассказала шейху, что я ей говорил, и, услышав эти стихи, он пожалел меня в моем положении и сказал:

- Сделай милость! Во имя Аллаха, отправляйся в твою страну, и заботься о девушке.

- Слушаю и повинуюсь! - отвечал я.

А потом Ситт Шамса попросила свою одежду и сказала:

- О шейх Наср, прикажи ему дать мне мою одежду, чтобы я могла её надеть!

И шейх Наср сказал мне:

- О Хасан, отдай её одежду!

И я отвечал:

- Слушаю и повинуюсь!

И я поспешно поднялся и вошёл во дворец и, принеся одежду Ситт Шамсы, отдал её девушке. И та взяла от меня одежду и надела её и сказала:

- О муж мой, садись мне на спину, закрой глаза и заткни уши, чтобы не слышать гуденья вращающегося небосвода. Схватись руками за мою одежду из перьев, сидя у меня на спине, и берегись упасть.

И, услышав её слова, я сел ей на спину.

И, когда она собралась лететь, шейх Наср сказал ей:

- Постой, я дам вам золота и камней и драгоценностей из тех, что есть во дворце.

И девушка стояла, пока шейх Наср не насыпал два мешка золота и два мешка камней и два мешка драгоценностей и мешок пряностей и еще немного сверх того, и он поручил ей заботиться обо мне, а затем простился с нами.

И потом Ситт Шамса взлетела, в тот же час и минуту, и помчалась по воздуху, точно дуновение ветра или блистающая молния. И с той минуты, как Ситт Шамса взлетела, она летела, не переставая, от зари до послеполуденного времени, и я сидел у неё на спине. А после полудня показался вдалеке город с башнями и минаретами, и я узнал в нем Басру, и сердце мое возрадовалось, и дух мой поднялся, и плечи расправились, а глаза же, напротив, окропились слезами.



48.



Продолжение рассказа седьмого узника



Ленивые удары барабана.

Войлочная колотушка истомившейся любовницей ласкает натянутую верблюжью кожу.

Ленивый скрип весел. Дерева о дерево. Широкая лопасть уставшим паломником опускается в воду.

Даже Люфти-надсмотрщик сегодня ленив. Плеть, кожаная плеть лениво поднимается и так же лениво опускается, лаская спины... гребцов.

- Собачьи потроха! Гребите! Гребите лучше!

Они и гребли. Никак не лучше, да и кричал Люфти скорее так, по привычке, ибо никакого иного умения, кроме кричать, да еще махать плеткой Аллах Люфти не дал. И слава тому же Аллаху, что не дал, ибо им - подопечным Люфти с головой хватало и первых двух.

Так, или примерно так рассуждал Ахмед Камаким, которого все мы помним под именем Камакима-вора. Хотя, какой сейчас вор. Впору переименоваться в Камакима-гребца, или Камакима-галерника, ибо пребывал он - милостью Аллаха, а больше милостью Шамс ад-Дина Мухаммада славного султана славного города Ахдада - на галерах.

- Плевки верблюда! Гребите!

И плеть опускается. И кожа, мертвая кожа соприкасается с живой... пока живой.

От жары, от еды, от работы и не в последнюю очередь от усердия Люфти редко кто на галерах доживал до второго года заключения. Об этом Камакима просветили в первый же день. Сверкая беззубой ухмылкой и дыша зловонием. А вон и просветитель - Муайид-гончар, попавший на галеры, как он говорил, по несправедливому обвинению. Корячится, тянет весло, упираясь в скамью. Витые мышцы натянулись под тонкой кожей. Сейчас пойдет вперед - и мышцы расслабятся. Ловя короткий отдых перед следующим рывком.

Сегодня еще ничего. Сегодня они идут медленно, а вот когда, прихотью капитана, галера начнет увеличивать скорость. Когда по знаку Люфти они возьмут в рот по деревянному чурбачку, чтобы не прикусить себе язык от боли и напряжения. Когда войлочная колотушка начнет в два, три раза быстрее ударять в шкуру барабана, когда плетка Люфти... тогда смерть, огненный Джаханнам покажется раем.

В такие минуты Камаким думал, что лучше бы ему лишиться руки. Сидел бы сейчас у дастархана, вкушал плов. Пряный, жирный, еще теплый плов.

- Отрыжка Иблиса. Гребите! Гребите веселее!

Куда уж веселей.



А потом началось это.

За недолгую жизнь галерника Камакиму довелось побывать в штормах... в шторме.

Когда ветер, холодный ветер, забираясь в трюм, ласкает шершавым языком голые спины гребцов и надсмотрщика. Когда солнце, палящее солнце, иногда доставляющее мучений больше, чем ненавистное весло, прячет слепящий лик за плотной чадрой туч. Когда воздух, сам воздух сгущается до плотности киселя, а несправедливо обвиненный Муайид-гончар, хрустя суставами, возвещает - быть беде. Да, Камакиму довелось побывать в шторме.

Довелось испытать удары волн, что рвут из рук весло. И истошные визги Люфти, и удары плети, которых ты не чувствуешь, потому что, вместе с Люфти, с барабанщиком, отмеряющим ритм, с капитаном, указывающим, куда плыть, борешься за жизнь. И тесный трюм кажется милым домом, а истертая скамья - троном, устланным нежнейшим страусовым пухом.

Это был не шторм.

Вернее, шторм, но... Муайид-гончар не сыпал предсказаниями, словно дервиш после пляски. И Люфти не бегал испуганным ишаком, сыпя ударами.

Потемнело в один миг. Только что светило солнышко, разжаривая и без того печной воздух, а здесь - темень, как ночью. Потом пришел удар. Волны не было, именно удар, пришел - казалось - откуда-то сверху. За ударом уже были и истошные визги Люфти, и звуки колотушки. Но куда там. Гребцов, как и самого Камакима повалило на пол. Дощатый пол трюма. Камакиму еще повезло - его повалило вперед, и весло - ненавистная деревянная рукоять - пролетела над самой головой, едва задев бритую макушку.

Упав, Камаким понял, что ему дважды повезло. А в этом уже просматривалась воля Аллаха. По счастью, переменчивому, как погода на море воровскому счастью, замок, старый железный замок, замыкающий цепь, которой они все крепились к галере, оказался как раз перед лицом Камакима.

Корабль крутился.

Люфти кричал.

Гребцы молились всем богам, которых знали и о которых хоть когда-нибудь слышали.

Камаким же... крепкие, пока крепкие зубы Камакима уже грызли чурбачок, откалывая щепку. Достаточной прочности и длины.

Ибо не было для Камакима-вора замков, которые он не мог открыть.



49.



Окончание рассказа четвертого узника



Итак, меня спустили в колодец, бросили вниз веревки и ушли своей дорогой.

Осмотревшись, я увидел в этой пещере много мёртвых, издававших зловонный и противный запах. Отчаявшись, я стал упрекать себя за то, что я сделал, и воскликнул: "Клянусь Аллахом, я заслуживаю всего того, что со мной случается и что мне выпадает!"

Пребывая в таком состоянии, я услышал некое шуршание, раздавшееся за спиной. И так как своими мыслями в этот момент ваш покорный слуга обращался к Аллаху, он уберег меня. Отбежав, я увидел девушку. Длинные волосы незнакомки были спутаны, лицо все измазано, глаза же горели безумным блеском. Руки ее сжимали человеческую берцовую кость, которой она намеревалась ударить меня. Потеряв дар речи от увиденного, я стоял не в силах двинуться.

Незнакомка между тем произнесла:

- Вот еще один пришел к нам сверху, и у него есть лепешки и вода, чистая вода.

Из темноты ей ответил скрипучий голос:

- Лепешки оставь себе, недостойная, а мне неси мясо. Вкусное свежее мясо, мне надоела мертвечина.

Тогда я обратил свой взор к новому источнику звука и увидел, что это был чернокожий человек, но какой - страшнее и ужаснее не доводилось видеть мне ни до, ни после за всю жизнь. Одна губа его была, как одеяло, другая - как башмак, и губы его подбирали песок на камнях, а тело все было в струпьях и язвах.

- Что ты копаешься, несчастная, - произнес этот черный, я хочу есть и теряю терпение. Вырви печень, сладкую свежую печень у новенького и неси скорее сюда!

И девушка, издав крик, кинулась на меня. И кость была занесена над моей головой, и лицо, некогда прекрасное лицо с родинкой над верхней губой, было искажено гневом и голодом, и я прочитал свою смерть в ее глазах, подобных глазам серны.

Аллах и в этот раз уберег раба своего - девушка зацепилась за одно из мертвых тел, в изобилии усеивающих пол, и упала. В тот же миг, обретя вновь подвижность членов, я побежал от этих двоих в глубь пещеры.

Надо сказать, пещера оказалась довольно обширна, а ходы ее запутаны. Блукая ими, я перестал отличать ночь ото дня. Питался же я тем немногим, что было с собой, начиная есть только тогда, когда голод едва не разрывал меня, и не пил, раньше, чем жажда становилась очень сильной.

"Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! - говорил я. - Что заставило меня, на беду мне, жениться в этом городе! Едва я скажу: вот я вышел из беды, как сейчас же попадаю в беду ещё большую. Клянусь Аллахом, такая смерть - смерть плохая! О, если бы я потонул в море или обезумел у людоедов - это было бы лучше такой скверной смерти!"

И я пребывал в таком состоянии, упрекая себя, и спал на костях мертвецов, взывая о помощи к Аллаху.

Несколько раз мимо меня проходила девушка и звала меня, и всякий раз мне удавалось скрыться от нее.

И я продолжал жить таким образом, опасаясь, раздумывая, что буду делать, когда у меня кончатся вода и пища. Несколько раз камень откидывался, и в пещеру спускали умерших, вместе с их супругами, и всякий раз (а я был тому свидетелем) девушка убивала супруга, отбирала воду и пищу, а печень убитого подносила чернокожему. Потом они вместе поедали мертвеца.

Я устроил себе местечко на краю пещеры, подальше от чернокожего и его безумной сожительницы, и дошел до того, что ел и пил раз в неделю, и жребий убиенных уже не казался мне таким ужасным. И вот однажды я спал и пробудился от сна из-за шума в углу пещеры.

"Что это такое может быть?" - спросил я себя.

Тогда я встал и пошёл по направлению шума (а к тому времени я уже престал бояться и пребывал, словно во сне). Когда шумевший почуял меня, он убежал и умчался, и оказалось, что это дикий зверь. Я двинулся за ним по ходу, которого раньше не замечал, и в конце его передо мной появился свет, светивший из маленькой щели, точно звезда.

Увидев свет, я направился к тому месту и, подойдя вплотную, убедился, что это пролом в пещере, выходивший наружу. Брешь эту проломили дикие звери, привлеченные запахом падали. Они входили через неё в это место и ели мёртвых, пока не насытятся, а потом выходили через эту брешь.

Когда ваш покорный слуга увидел это, дух мой успокоился, тревога моей души улеглась, и сердце отдохнуло, и я уверился, что буду жив после смерти.

Хотя силы почти оставили мое тело, я трудился до тех пор, пока не расширил пролом и не вышел через него. Оказавшись под небом и глотнув свежего воздуха, ваш покорный слуга обнаружил, что находится на берегу моря, на вершине большой горы, которая отделяла море от острова и города.

Тогда я прославил Аллаха великого и возблагодарил его, и обрадовался великой радостью, и сердце моё возвеселилось. Тогда я сел на берегу моря, ожидая, что Аллах великий поможет мне и пошлёт корабль, который пройдёт мимо меня. Питался я яйцами птиц, которые находил в расселинах и которых - слава Аллаху - было здесь в изобилии.

И вот однажды увидел я корабль, плывущий посреди моря. Тогда я взял длинную палку, привязал к ней одежду и стал делать этой одеждой знаки, пока плывущие на корабле не бросили взгляд на гору и не увидели меня на этой горе.

Через некоторое время, с корабля была послана лодка в которой сидели люди. Взяв меня в лодку, они перевезли вашего покорного слугу на корабль к капитану.

- О человек, - спросил меня капитан, - как ты пробрался к этому месту, когда это большая гора, за которой стоит большой город, а я всю жизнь плаваю по этому морю и проплываю мимо этой горы, но не вижу на ней никого, кроме зверей и птиц.

- Я купец, - отвечал я, - и был на большом корабле, который разбился, и все мои вещи стали тонуть, но я схватился за большую доску из корабельных досок, и моя судьба и счастье помогли мне подняться на эту гору, и я стал ожидать, пока кто-нибудь проедет и возьмёт меня с собой.

Я не рассказал спасителям, что со мной случилось в городе и пещере, боясь, что на корабле окажется кто-нибудь из этого города.

Через некоторое время мы благополучно достигли, по могуществу Аллаха, города Басры, и там я, поблагодарив капитана и команду, сошел на берег.

Вот самое удивительное, что приключилось со мной за мою жизнь. Что же касается чернокожего и его спутницы, слышал я, как один из кораблей, проплывая мимо того острова через год после моего спасения, подобрал на том же берегу странную пару - чернокожего мужчину ужасного обликом и прекрасную девушку, чей лик подобен луне в четырнадцатую ночь. Они ли это, или другие мужчина и женщина - Аллах лучше знает, а его рабу сие неведомо.



50.



Продолжение рассказа шестого узника



- Очухался, работай!

Абд-ас-Самад, которого мы знаем под этим именем, а Халифа-рыбак помнит под именем магрибинца, услышал крик, а после почувствовал удар. Что за удар - воздух покинул его стесненную грудь, и душа подошла к носу, едва не вылетев из тела. Абд-ас-Самад в ужасе зажал пальцами нос, и не одна не в меру летучая душа была тому причиной, ибо в то же тело, оттуда, снаружи, навстречу душе ринулись запахи. Один зловоннее другого и все стойкие, как мамлюки личной гвардии султана при личном досмотре.

Водоросли, морская вода, но самое главное - запах рыбы, не перебиваемый даже ежедневными купаниями и сменой одежды.

Но, откуда здесь рыба?

Последнее, что помнил Абд-ас-Самад - припортовое заведение, где...

- Работай, я сказал!

Над Абд-ас-Самадом стояло нечто. У нечто было голое пузо, поросшее рыжим волосом, у нечто был беззубый рот, у нечто были красные глаза и голос, подобный трубе Исрафила.

- Да оставь ты этого доходягу. Скоро сам очухается.

- Я не для того заплатил пятьдесят динаров, чтобы он отлеживался на досках палубы!

Не будь Абд-ас-Самад достаточно сведущ, он бы принял чудовище за худшего из представителей племени дэвов, или гулей.

Абд-ас-Самад изучил немало древних и не очень свитков, чтобы не пасть жертвой подобной ошибки; Абд-ас-Самад пожил достаточно, чтобы знать - иной раз лучше попасть к дэвам, чем к потомкам славного племени Адамова.

- А ну вставай и работай! - и сапог, добротный сапог из крашеной египетской замши второй раз ткнулся в ребра Абд-ас-Самада. - Или, клянусь Аллахом, я наплюю на пятьдесят динаров и сей же час скормлю тебя рыбам!

Абд-ас-Самад поднялся. Голова болела и болела нещадно. Не зря, ох, не зря мудрый Аллах запретил правоверным потребление дурманящих ум напитков. И не одна головная боль поутру была тому причиной. Для Абд-ас-Самада причина была еще в том, что очнулся он на палубе. Палубе корабля, посреди океана.

- Работай, собака!



51.



Продолжение рассказа третьего узника



Как я уже говорил, Аллах предначертал нам благополучие, и мы с моей женой достигли города Басры и шли до тех пор, пока не оказались у ворот моего дома. И потом я подошёл к воротам, чтобы отпереть их, и услышал, что моя мать плачет тоненьким голосом, исходящим из истомлённого сердца, вкусившего пытку огнём, и произносит такие стихи:


О, кто может сон вкусить, когда и дремоты нет,

И ночью он бодрствует, а люди заснули.

И деньги и славу он имел, и велик он был,

И стал одиноким он в стране чужеземцев,

Меж рёбер его горящий уголь, и тихий стон,

И горесть великая - сильней не бывает.

Волненье владеет им, волненье ведь властелин,

И плачет, страдая, он, но стоек в страданьях.

Его состояние в любви повествует нам,

Что грустен, печален он, а слезы - свидетель.


И я заплакал, услышав, что моя мать плачет и рыдает, а затем я постучал в ворота устрашающим стуком. И мать спросила:

- Кто у ворот?

И я ответил ей:

- Открывай!

И она открыла ворота и посмотрела на меня и, узнав меня, упала, покрытая беспамятством. И я до тех пор ухаживал за ней, пока она не очнулась, и тогда я обнял её, и она обняла меня и стала целовать. И потом я принялся переносить вещи и пожитки внутрь дома, а молодая жена смотрела на меня и мою мать. И мать моя, когда её сердце успокоилось, и Аллах свёл её с сыном, произнесла такие стихи:


Пожалело время меня теперь

И скорбит о том, что в огне горю.

Привело оно, что хотела я,

Прекратило то, что страшит меня,

Я прощу ему прегрешения,

Совершённые в годы прошлые,

И прощу ему также тот я грех,

Что седа теперь голова моя...


Затем она села со мной, и мы принялись разговаривать, и мать стала меня спрашивать:

- Каковы были твои дела с персиянином, о дитя моё?

И я отвечал ей:

- О матушка, он был не персиянин, нет, он был маг и поклонялся доскам с нарисованными на них запретными человеческими лицами, вместо всевластного владыки.

И я рассказал ей, что персиянин со мной сделал, и как он положил меня в шкуру верблюда и зашил в неё, и понесла меня птица и положила на гору. И рассказал ей, что я видел на ней, и поведал, как отправился на плоту с вершины горы, и сохранил меня Аллах великий и привёл во дворец к шейху Насру. И рассказал ей о своей любви к девушке и о том, как поймал её, и сообщил матери всю историю до того, как Аллах свёл нас друг с другом.

И, услышав эту историю, моя мать удивилась и прославила великого Аллаха за здоровье и благополучие сына, а затем она подошла к мешкам и посмотрела на них и спросила про них меня. И я рассказал ей, что в них находится, и она обрадовалась великой радостью. И она подошла к молодой женщине и стала приветливо с ней разговаривать, и когда её взоры упали на эту женщину, ум её был ошеломлён её красотой, и она радовалась и дивилась красоте женщины и её прелести, и стройности, и соразмерности.

- О дитя моё, - сказала она потом, - хвала Аллаху за благополучие и за то, что ты вернулся невредимый!

И затем моя мать села рядом с женой и стала её развлекать и успокаивать её душу, а утром следующего дня она пошла на рынок и купила десять перемен самого лучшего, какое было в городе, платья, и принесла девушке великолепные ковры и одела её и убрала всякими красивыми вещами. А затем она обратилась ко мне и сказала:

- О дитя моё, мы с такими деньгами не можем жить в этом городе. Ты знаешь, что мы бедняки, и люди заподозрят нас в том, что мы делаем алхимию. Встанем же и отправимся в город Багдад, Обитель Мира, - чтобы жить в святыне халифа. И ты будешь сидеть в лавке и продавать и покупать, опасаясь Аллаха, великого, славного, и откроет тебе Аллах удачу этим богатством.

И, услышав слова своей матери, я нашёл их правильными, и тотчас же поднялся и вышел от неё и продал дом и, вызвав верблюдов, нагрузил на них все свои богатства и мать и жену, и поехал. И ехал до тех пор, пока не доехал до Тигра, и тогда я нанял корабль в Багдад и перенёс на него все свои богатства и вещи, и мать, и жену, и все, что у меня было. И затем я сел на корабль, и корабль плыл с нами, при хорошем ветре, в течение десяти дней, пока мы не приблизились к Багдаду. И, приблизившись к Багдаду, мы обрадовались, и корабль подошёл с нами к городу. И я, в тот же час и минуту, отправился в город и нанял склад в одном из ханов, а потом я перенёс туда свои вещи с корабля и пришёл и провёл одну ночь в хане. А наутро я переменил бывшую на мне одежду, и посредник, увидав меня, спросил, что мне нужно и что я хочу, и я сказал:

- Я хочу дом, который был бы прекрасен, просторен.

И посредник показал мне дома, о которых он знал. И мне понравился один дом, принадлежавший кому-то из визирей, и я купил его за сто тысяч золотых динаров и отдал посреднику его цену. Но перед тем как переселить в дом жену и мать, я велел строителям принести столб из белого мрамора и просверлить его и выдолбить, и придать ему вид сундука. И они это сделали. И тогда я взял одежду Ситт Шамсы, в которой она летала, и положил её в этот столб, а столб зарыл в саду, сделав его опорой для беседки.

А затем я вернулся в хан, в котором остановился, и перенёс все свои богатства и вещи в тот дом, и пошёл на рынок, и взял то, что было нужно для дома из посуды, ковров и другого, и купил слуг, в числе которых был маленький негр для дома.



52.



Окончание рассказа первого узника



Повелитель правоверных, султан славного города Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад, вместе с верным визирем Абу-ль-Хасаном сидели у постели больного.

Сегодня это был еврей-лекарь до последнего дня врачевавший других, а теперь волею Аллаха сам занявший место несчастных.

- Если бы признал истинного бога, принял веру, возносил бы пять раз в день молитву, сейчас бы не лежал недвижим в поту и страданиях, - зашептал Абу-ль-Хасан на ухо султану.

Шамс ад-Дин поднял руку, велев своему слуге хранить молчание. Повелитель правоверных (а султан в своем городе - повелитель правоверных) как раз заканчивал опустошать последнюю из трех пиал бодрящего напитка. Тот оказался на редкость горек и неприятен на вкус.

Здесь же, рядом с повелителем правоверных, бились в плаче жена и четыре дочери несчастного.

Слезы катились по искаженным горем, но таким милым личикам, на которые Шамс ад-Дин нет, нет, да поглядывал.

Это была третья ночь болезни несчастного врача. Ночь, в которую все прочие больные до него исчезали.

Неизменный, как вера в истинного бога, голос Муфиза - ночного сторожа уже дважды призывал славных жителей славного Ахдада спать спокойно. Выходит - скоро полночь.

За дверьми, тонкими, как пергамент, стояла наготове дюжина мамлюков, во главе с постаревшим, но по-прежнему грозным Джавадом, готовых по первому подозрению ворваться в жилище.

- Если бы признал истинного бога, принял веру, возносил бы пять раз в день... - верный визирь пытался умными речами скрасить тяготы ожидания, тем более что султан таки допил третью пиалу.

На все воля Аллаха, истинность веры в которого не признал несчастный еврей, да теперь и не признает, ибо часы ожидания скрасились и без потуг Абу-ль-Хасана. И имя этому развлечению было... тишина. Она навалилась так внезапно, словно кто-то надел на уши войлочный колпак.

Шамс ад-Дин даже помотал головой, призывая слух вернуться. Однако слух и не думал покидать своего господина. Он по прежнему верно служил ему. Тяжело хрипел на своем ложе больной, замер с полуоткрытым ртом и шумно сопел Абу-ль-Хасан. И мирно посапывали жена и четыре дочери еврейки, сейчас лежащие в самых различных позах и... спящие. Удивительное дело, тем более что мгновение назад они громко стонали и причитали в пять глоток.

- Ты видишь то же, что я? - шепотом, боясь нарушить тишину, спросил Шамс ад-Дин.

- Да, мой повелитель, - не громче султана ответил Абу-ль-Хасан.

- Пойди проверь, как там Джавад с мамлюками.

- Да, мой повелитель, - Абу-ль-Хасан не сдвинулся с места.

- Оглох, или на виселицу захотелось, иди, глянь!

От выполнения приказа, Абу-ль-Хасана избавил шум, новый шум, сродни шипению закипающей воды, что начал звучать в комнате. Сначала тихо, затем нарастая. На самой высокой ноте шум оборвался, и взору удивленных и (от Аллаха ничего не скроешь) испуганных мужчин предстал... джинн.

Красная, будто отлитая из раскаленного металла кожа переливалась в тусклом свете лампы. Огромный рот скалился в клыкастой ухмылке, а голова с ветвистыми, как у оленя рогами упиралась в самый потолок жилища.

Джинн склонился над больным, приготовившись произвести какие-то действия. Но тут его большие, круглые, как блюдца глаза заметили султана с визирем.

- Вы почему не спите? - и голос был подобен грому.

Шамс ад-Дин Мухаммад не нашел ничего лучше, как виновато пожать плечами.

- Раз не спите, я должен забрать вас, чтобы моя тайна до поры осталась не разгаданной.



"Так - и Аллах тому свидетель - я и мой, гм, спутник оказались в этой пещере, - закончил свой рассказ первый узник, - джинн засунул нас к себе под мышки, очень неприятно пахнущие мышки, и перенес сюда. Нам на погибель, себе на развлечение".



53.



Продолжение рассказа седьмого узника



Удар.

Еще удар.

Камаким почти нащупал заветный язычок внутри замка, как обломалась отмычка-щепка.

Зубы вновь вгрызлись в дерево, откалывая куски.

Удары сыпались пустынным дождем, раскалывая... галеру.

Вот их закрутило, и волна, большая волна почти залила трюм.

По счастью, переменчивому, как настроение красавицы воровскому счастью, зубы Камакима-вора откололи следующий кусок щепки нужной длины и - он надеялся - прочности.

Сильно надеялся, ибо галера, добротный корабль под ногами, да и вокруг Камакима начал... разваливаться. Расходились доски обшивки, образуя темные щели, трещал пол, и соленая холодная вода уже не стекала с него, или в него, а поднималась, снизу, или это они опускались в нее.

- Тон-нем!!

Крик разнесся трюмом. И десятки рук задергали цепь. Десятки глоток обратились к Люфти с проклятиями, просьбами, мольбами, чтобы он выпустил их.

Но где усталый праведными трудами Люфти-надсмотрщик? Где неутомимый владетель колотушки и повелитель натянутой шкуры? Нет их. Спасают свои жизни, ибо собственная шкура куда ближе к телу.

Пальцы, ловкие пальцы Камакима вновь нащупали замок, что оказался теперь в воде. Это не беда. Так даже лучше, привычнее. Камаким может работать с закрытыми глазами, в темноте.

Еще бы не дергали цепь...

Щепка уперлась в язычок.

Аллах помоги!

Хотя и не мог - Камакиму показалось - слышал его. Милый слуху, а куда больше сердцу - щелчок - путь на свободу.

И пальцы уже поднимают дужку, освобождая кольцо, и руки уже тянут цепь, высвобождая закованную ногу.

А вода добралась до груди.

И руки уже гребут туда, наверх, к выходу. Хотя, в расползающейся галере, чего-чего, а выходов было хоть отбавляй. Хочешь - наверх, хочешь - вбок, а для особых ценителей, можно и вниз, под днище.

Выбравшись на палубу, Камаким прыгнул за борт, в аккурат на головы барахтающегося экипажа.

Экипаж орал и молился.

А этим-то чего неймется? Они ж не прикованы.

Чего неймется, Камаким понял почти сразу, как и причину их неожиданного крушения.

Ибо причина эта стояла, или висела прямо над ними, и была огромна, клыкаста и рогата.

Камаким никогда не видел джиннов. Признаться честно - никогда особо и не верил в них. Не потому, что не понимал, как такое огромное существо может поместиться в небольшом кувшине или лампе, а потому что привык всего в жизни добиваться сам. Потереть лампу и получить все, что хочешь это, конечно, хорошо... в сказках. А в жизни, чтобы получить хоть что-нибудь, надо хорошо поработать руками, а не просто смахнуть пыль с медных боков.

Но сейчас, Камаким понял, над ним, ними летал именно джинн. Красная кожа переливалась огнем, огромные руки опускались в воду и поднимались, сжимая очередного человека.

Несчастный орал и брыкался.

Хотя, почему несчастный?

Может, джинн их спасает?

Отчего-то, Камакиму не хотелось быть спасенным таким образом.

"Спасенных" джинн прятал себе под мышки.

Камаким еще молился Аллаху, а красная рука уже подхватила его, вытаскивая из воды.



"Так я оказался здесь, на этом острове, - закончил свой рассказ седьмой узник. Меня и других людей, кто был спасен при крушении галеры, которую сам же спаситель и разрушил, джинн перенес на этот остров, в эту пещеру. Друзья они с Гулем что ли, вот и кормит. Многие из команды уже съедены. Оставшимся предстоит последовать за ними. Вот и вся история от начала до... где конец - Аллах лучше знает".



54.



Продолжение рассказа третьего узника



Как я уже говорил, купив дом, я вернулся в хан и перенёс все свои богатства и вещи в тот дом, и пошёл на рынок, и взял то, что было нужно для дома из посуды, ковров и другого, и купил слуг, в числе которых был маленький негр для дома.

Когда Ситт Шамса вошла в этот дом, она почувствовала запах своей одежды из перьев, в которой она летала, и узнала, в каком месте она находится. И она захотела её взять и, дождавшись полуночи, когда я погрузился в сон, поднялась и пошла в сад и стала копать рядом с тем местом. И она проникла к столбу, в котором находилась одежда, и, удалив свинец, который был на нем налит, вынула одежду и надела её и тотчас же полетела. Она села на верхушку беседки и сказала слугам:

- Я хочу, чтобы вы привели ко мне Хасана, и я бы простилась с ним.

И мне рассказали об этом, и я пошёл к Ситт Шамсе и увидел, что она сидит на крыше беседки, одетая в свою одежду из перьев.

- Как ты совершила такое дело? - спросил я.

И Ситт Шамса сказала:

- О мой любимый, прохлада моего глаза и плод моего сердца, клянусь Аллахом, я люблю тебя великой любовью, и я очень радовалась, когда привела тебя в твою землю и страну и увидела твою мать. Если ты любишь меня, как я тебя люблю, найдешь меня на островах Вак.

И затем, в тот же час и минуту, она взлетела и отправилась к своим родным, а я, услышав слова Ситт Шамсы, сидевшей на крыше беседки, едва не умер от горя и упал без памяти.

И слуги пошли к моей матери и осведомили ее об этом, и мать вышка ко мне и увидела, что сын лежит на земле. И мать заплакала и поняла, что ее сын охвачен любовью к Ситт Шамсе. Она побрызгала мне на лицо розовой водой, и я очнулся и увидел рядом с собою свою мать. И я заплакал из-за разлуки со своей женой, и мать опросила меня:

- Что с тобою случилось, дитя моё?

И я ответил:

- Знай, о матушка, что Ситт Шамса - дочь джиннов, и я люблю её и увлечён ею и влюбился в её красоту. А у меня была её одежда, без которой она не может летать, и я взял её и спрятал в столбе, имевшем вид сундука, и залил его свинцом и вложил в фундамент беседки. И она подрыла фундамент и взяла одежду и надела её и полетела, а потом она села на крышу беседки и сказала мне: "Я люблю тебя, и я тебя привела в твою землю и страну, и ты встретился с твоей матерью. Если ты меня любишь, отыщешь меня на островах Вак." - а затем она улетела с крыши дворца и отправилась своей дорогой.

- О дитя моё, - сказала мать, - не обременяй себя заботой. Мы соберём людей торговли и путешествующих по странам и спросим их об этих островах и, когда узнаем, отправимся туда и пойдём к родным Ситт Шамсы и попросим Аллаха великого, чтобы они её тебе отдали.

И затем мать в тот же час и минуту вышла и, призвав слуг, сказала им:

- Опросите всех, кто есть в городе из купцов и путешественников, и спросите их про острова Вак, и всякому, кто о них знает и укажет к ним путь, я дам пятьдесят тысяч динаров.

И, услышав эти слова, слуги ответили:

- Слушаем и повинуемся! - а затем, в тот же час и минуту, они ушли и сделали так, как приказала им мать.

И они стали спрашивать купцов, путешествующих по странам, про острова Вак, но никто про них им не рассказал, и они пришли к матери и сообщили ей об этом.

И, услышав их слова, мать тотчас же, в ту же минуту, поднялась и велела привести ко мне прекрасных невольниц и девушек, владеющих инструментами, и наложниц, увеселяющих тем, чему нет подобного нигде, кроме как у царей, надеясь, что, может быть, я забуду о любви к Ситт Шамсе. И ей привели тех, кого она потребовала.

А после этого мать послала разведчиков и соглядатаев во все стороны, земли и климаты, чтобы те расспросили об островах Вак. И посланные расспрашивали о них два месяца. Но никто не рассказал им про них, и они вернулись и осведомили мать об этом. И мать заплакала сильным плачем и пошла ко мне и увидела меня среди наложниц и невольниц и обладательниц музыкальных инструментов (арфы, сантира и других), но я не забывал с ними Ситт Шамсы.

- О дитя моё, - сказал мне мать, - я не нашла никого, кто знает эти острова, но я привела к тебе девушек красивее Ситт Шамсы

И, услышав такие слова от своей матери, я заплакал и пролил из глаз слезы и произнёс такие два стиха:


Терпенье ушло моё, а страсть остаётся,

И телом недужен я от страсти великой,

Когда же сведут меня дни долгие с Шамсою?

Ведь кости мои в огне разлуки истлели.


И еще:


Постойте, взгляните на того, кого бросили:

Быть может, и сжалитесь вы после суровости.

Его не узнаете, увидев, вы, - так он хвор -

Как будто, клянусь Аллахом, он не знаком был вам!

Поистине, он мертвец от страсти великой к вам,

Считался бы мёртвым он, когда б не стонал порой.

Разлуку ничтожною считать вам не следует:

Влюблённым она горька, и легче им будет смерть.


А окончив свои стихи, я поднялся и стал кружить по дому, стеная, плача и рыдая, и делал так пять дней, не вкушая в это время ни пищи, ни питья. И моя мать подошла ко мне и стала брать с меня клятвы и заклинать, чтобы я умолк и перестал плакать. Но я не принимал её слов и, не переставая, рыдал и плакал. И мать утешала меня, а я ничего не слушал.

И я все время плакал таким образом до утра, а потом мои глаза заснули, и я увидел свою жену, печальную и плачущую. И я поднялся от сна, с криком, и произнёс такие стихи:


Твой призрак передо мной, на миг не уходит он,

И в сердце ему назначил лучшее место я,

Когда бы не надежда встречи, часа б не прожил я,

Когда б не видение во сне, не заснул бы я.


А когда наступило утро, мои рыдания и плач усилились, и я все время был с плачущим оком и печальным сердцем, и не спал ночей и мало ел. И я провёл таким образом еще месяц. И когда этот месяц миновал, пришло мне на ум поехать к шейху Насру - царю птиц, чтобы он помог мне в намерении разыскать жену. И я призвал верблюдов и нагрузил поклажей, и сел на одного из них, поручив своей матери заботиться о доме.

И затем я поехал и направился к шейху Насру, надеясь, что, может быть, найду у него помощь, чтобы соединиться со своей женой.



55.



Продолжение рассказа шестого узника



Абд-ас-Самад работал, не покладая рук и не вытягивая ног.

Служба на корабле его заключалась в том, чтобы выносить помои с кухни, мыть и чистить помещения корабля, выполнять всяческие поручения любого из членов команды, а вечерами читать священные книги, ибо Абд-ас-Самад - единственный, среди плавающих на корабле, оказался сведущ в грамоте.

И не проходило и дня, чтобы Абд-ас-Самад не проклинал Халифу-рыбака, Камакима-вора, а также свою беспечность, вовлекшие его в эту неприятность.

А ведь еще перед началом всего предприятия, до того, как отправиться в Ахдад, Абд-ас-Самад совершил гадание по звездам и увидел, что в восхождении, согласно правилам науки счисления, стоял Марс, а противостоял ему Меркурий, и все вместе указывало на благополучное завершение предприятия и обретение желаемого. Вот и верь после этого науке.

- Буря! Буря!

Это надвигалось с запада. А что хорошего может идти с запада? День сделался чернее ночи, небо заволокло тучами, и молнии соединили небесный свод с морем.

Буря была необычная, ибо всего мгновение назад ничто не предвещало ненастья.

Абд-ас-Самад, подобно другим членам команды, начал... нет, не молиться. Сперва следовало привязать себя, чтобы не в меру сильная волна не утянула за борт, ибо, как говорили великие мудрецы прошлого Ильяс Аилф и Дженг Пеет: "Спасение утопающих - дело рук самих утопающих". А в истинности изречения Абд-ас-Самад смог убедиться, когда в прошлый шторм смыло за борт одноногого Искандера, небрежно отнесшегося к искусству привязывания себя к мачте.

Ну а после следовало молиться Аллаху, ибо привязавшие поручали себя и судно его власти.

Праведной жизнью или иными поступками, кто-то из команды, видимо, заслужил милость Всевышнего, ибо центр бури бушевал в стороне от их корабля.

Но доставало и грешников, ибо Абд-ас-Самад, а с ним и остальные увидели волну. Подобно гигантскому бархану она вспучила середину моря. Уменьшая подобие с барханом, она двигалась, двигалась быстро на их корабль, обрастая шапкой пены и скручиваясь, подобно свитку, каких не мало скрутил в свое время Абд-ас-Самад.

Волна подошла и ударила.



56.



Окончание рассказа пятого узника



Как я уже говори, мой отец, бывший на месте черного колдуна, произнес такие слова:

- Горе тебе, проклятая! Что я тебе должен все объяснять, подай мне кувшин с джином и скажи слова, которые ты говорила, я сам все сделаю! Иди же и принеси его скорей мне!

И когда колдунья услышала слова отца (а она думала, что это черный), она обрадовалась и воскликнула:

- О господин мой, твой приказ на голове моей и на глазах. Во имя Аллаха!

И она встала, радостная, и побежала, и взяла кувшин, и принесла его отцу, и сказала слова, которые следует говорить, когда трешь его.

И отец тотчас потер кувшин, и сказал слова, и появился перед ним джин с красной кожей и рогами, как рога оленя, и отец велел ему:

- Возьми эту колдунью и ее возлюбленного и убей их страшной смертью, какую только придумаешь.

И джин ответил отцу:

- Господин наш Сулейман, заточивший меня в этот кувшин и сделавший рабом его, повелел выполнять всякое желание того, кто владеет кувшином и знает тайные слова, кроме смертоубийства. Проси, что хочешь, но этого я не в силах сделать.

Тогда отец спросил:

- Можешь ли ты расколдовать жителей города?

И джин ответил:

- Могу, господин.

- Тогда сделай это!

И джин ответил:

- Слушаю и повинуюсь.

И в тот же час, рыбы запрыгали в пруду, и подняли головы, и тотчас же вышли, и чары оставили их, и город сделался населённым, и торговцы стали продавать и покупать, и всякий принялся за своё ремесло, и город вновь сделался такой, каким был.

После этого отец сказал джину:

- Тогда придумай для этих двоих такое наказание, чтобы они были разлучены и никогда не могли встретиться, и еще мучились.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил джин, и тотчас исчез, а вместе с ним исчезла и колдунья и ее возлюбленный.

Выйдя из могилы, отец мой нашел город населенным, а его жителей радостными, и правитель города, вместе с другими знатными жителями стоял в ожидании его, и отец поздравил их со спасением.

И правитель поцеловал отцу руку и поблагодарил его. И они обнялись, обрадованные до крайности, а потом пришли во дворец; и султан, который был заколдован, посадил отца возле себя и принялся уговаривать его, чтобы тот остался в его городе, и предлагать всяческие богатства и должности. Но отец отказался, тогда юноша, огорченный до крайности, приказал вельможам снарядиться в путешествие и приготовить припасы и драгоценности, и охрану, и все, что требовалось по обстоятельствам. И отец принялся собираться и собирался десять дней, а султан все десять дней уговаривал его остаться, и сердце его пылало от предстоящей разлуки. И отец поехал, и вместе с ним пятьдесят невольников и большие подарки. И путешествовал он непрерывно, днём и ночью, в течение целого года, и Аллах предначертал ему безопасность, так что он достиг города Дамаска. Что же касается волшебного кувшина, то по дружному уговору с султаном, они велели джину спрятать его, так, чтобы ни колдун, ни его возлюбленная, ни какой другой человек не могли добраться до него.

Вот и вся история о заколдованном юноше, злой колдунье и черном колдуне - от начала и до конца, поведанная мне моим отцом, а мной поведанная вам.



57.



Окончание рассказа третьего узника



Как я уже говорил, нагрузил я поклажей верблюдов и отправился к шейху Насру, надеясь отыскать у него помощь, чтобы соединиться со своей женой. И я ехал, ехал, пересекая степи и пустыни, и всякий раз, как подъезжал к какому нибудь городу, спрашивал про острова Вак, но никто про них не рассказывал, и все только говорили: "Мы никогда не слышали такого названия". А потом я стал спрашивать про шейха Насра - царя птиц, и один из купцов рассказал мне, что дворец шейха на краю земель восточных, и сказал: "В этом месяце поезжай с нами в город Мизракан, он в Индии, а из этого города мы направимся в Хорасан, а оттуда поедем в город Шимун, и будет дворец шейха Насра поблизости от Шимуна - между ними расстояние в один год и три месяца пути".

И я подождал, пока отправился караван, и ехал вместе с ним, пока не достиг города Мизракана, а вступив в этот город, стал спрашивать про острова Вак, но никто мне ничего о них не рассказал. И караван двинулся дальше, и везде я спрашивал про острова Вак, но никто мне о них не рассказал, и все говорили: "Мы никогда не слышали такого названия".

И терпенье мое иссякало, но всякий раз я вспоминал слова поэта:


Оставь же бежать судьбу в поводьях ослабленных

И ночь проводи всегда с душою свободной.

Пока ты глаза смежишь и снова откроешь их,

Изменит уже Аллах твоё положенье.


И я снова и снова терпел в дороге большие бедствия и тяжкие ужасы, и голод, и жажду. И я выехал из Индии и ехал до тех пор, пока не достиг страны Хорасан, и прибыл в город Шимун и вступил туда и стал спрашивать про дворец царя птиц. И мне рассказали про него и описали туда дорогу. И я ехал дни и ночи, пока не доехал до того места, откуда вытекала река. И я начал подниматься по реке с плачущими глазами и опечаленным сердцем, и когда чувствовал голод, ел земные растения, а когда чувствовал жажду, пил воду из каналов. И наконец я достиг дворца господина нашего Сулеймана и увидел шейха Насра, сидевшего у ворот дворца, и подошёл к нему и поцеловал ему руки.

И шейх Наср сказал:

- Добро пожаловать! - и приветствовал меня и спросил: - О дитя моё, что с тобой случилось, что ты пришёл в это место, когда ты отправился отсюда вместе с Ситт Шамсой, с прохлажденным оком и расширившейся грудью?

Я заплакал и рассказал ему, что произошло из за Ситт Шамсы, когда она улетела и сказала мне: "Если ты меня любишь, приходи ко мне на острова Вак".

И шейх Наср удивился этому и воскликнул:

- Клянусь Аллахом, о дитя моё, я не знаю этих островов и, клянусь господином нашим Сулейманом, я в жизни не слышал такого названия.

- Что же мне делать, когда я умер от любви и страсти?

И шейх Наср молвил:

- Подожди, вот прилетят птицы, и мы спросим их про острова Вак. Может быть, кто нибудь из них знает.

И успокоилось мое сердце, и я вошёл во дворец и отправился в то помещение, где находился бассейн и где видел девушек. Я провёл у шейха Насра некоторое время. И однажды, когда я сидел, как обычно, шейх Наср вдруг сказал мне:

- О дитя моё, приблизился прилёт птиц!

И я обрадовался этой вести. И прошло лишь немного дней, и птицы прилетели, и тогда шейх Наср пришёл ко мне и сказал:

- О дитя моё, выйди к птицам.

И птицы прилетели и приветствовали шейха Насра, один вид птиц за другим, а потом шейх Наср спросил их об островах Вак, но ни одна из них не сказала: "Я их видела или слышала о них", - а напротив, все говорили: "Я не видела этих островов и не слышала о них".

И я начал плакать и стонать и умолять Аллаха великого, и когда я был в таком состоянии, вдруг прилетела одна птица, последняя из птиц, чёрная цветом и огромная телом, и, опустившись по воздуху с вышины, она подошла и поцеловала у шейха руки. И шейх Наср опросил её про острова Вак.

И птица сказала:

- О шейх, мы жили позади горы Каф на Хрустальной горе, в большой пустыне, и были мы с братьями малыми птенцами, и наши мать и отец каждый день вылетали и приносили нам пропитание. И случилось, что однажды они вылетели и отсутствовали семь дней, и усилился наш голод, а на восьмой день они прилетели к нам плача. И мы опросили их: "Почему вы отсутствовали?" И они сказали: "На нас напал марид и схватил нас и унёс на острова Вак, и принёс к царю Шахлану, и, увидав нас, царь Шахлан хотел нас убить, но мы сказали: "Позади нас малые птенцы", - и он освободил нас от казни. И если бы мой отец и моя мать были в оковах жизни, они бы, наверное, рассказали вам об этих островах".

Услышав эти слова, я заплакал сильным плачем и сказал шейху:

- Я хочу, чтобы ты приказал этой птице доставить меня к гнезду её отца и матери, на Хрустальной горе, за горой Каф.

И старик сказал птице:

- О птица, я хочу, чтобы ты слушалась этого юношу во всем, что он тебе прикажет.

И птица ответила шейху Насру:

- Слушаю и повинуюсь тому, что ты говоришь! - а потом она посадила меня к себе на спину, и шейх Наср оказал мне:

- Берегись и остерегайся наклониться набок: тебя разорвёт в воздухе, и заткни себе уши от ветра, чтобы тебе не повредил бег небосводов и гул морей.

И я послушался того, что оказал мне шейх Наср, и потом птица взвилась со мной и поднялась на воздух и летела один день и одну ночь а потом еще день. И она бы доставила меня к Хрустальной горе, но как назло на вторую ночь усталость и волнения последних дней сомкнули мои веки, и я заснул. А заснув, ослабил хватку и наклонился вбок. В тот же миг сильный ветер сорвал меня со спины птицы. Хвала Аллаху упал я в море, три дня и три ночи волны носили мое тело, и когда уже дух был готов покинуть его, увидел я землю и, собрав силы, поплыл к ней. Это оказался остров, на которым мы все сейчас находимся, остров Гуля. Страшный Гуль поутру обнаружил меня и бросил в эту пещеру. Так я оказался здесь, вместе с вами. Вот моя история от начала и до конца.




58.



Окончание рассказа шестого узника



После крушения, Абд-ас-Самад, которого внимательные слушатели должны помнить, как магрибинца, очнулся на острове.

Вокруг лежали доски и прочие остатки кораблекрушения, но не было никого из команды.

Мало огорченный этим обстоятельством, ибо за время пребывания на корабле он ни с кем не свел дружбы, Абд-ас-Самад осмотрелся и двинулся вглубь острова.

Вскоре он приблизился к оросительному колодцу у ручья, а около колодца сидел красивый старик.

Абд-ас-Самад обрадовался и подумал про себя: "Может быть он знает, что это за место и куда закинула меня злодейка судьба по велению Аллаха всемилостивого".

Подойдя к старику, Абд-ас-Самад приветствовал его, и старец возвратил ему приветствие. Тогда Абд-ас-Самад спросил:

- О, старик, скажи, что это за место, и куда закинула меня судьба по велению Аллаха всемилостивого?

- Знай же, чужеземец, - ответил старик, - этот остров, как и другие острова вокруг него - владения злого колдуна. У него черная кожа, а душа вдвое чернее. Но не это самое страшное, ибо над колдуном стоит прекрасная женщина, чей лик подобен полной луне, с родинкой, подобной кружку амбры над верхней губой. И она тоже колдунья. И насколько она прекрасна внешне, настолько страшна внутри. И все жители островов стонут и изнывают под их властью, но никто ничего не может поделать, ибо даже корабли не причаливают к нашим островам, и нет никакой возможности сбежать, или что-либо изменить.

Услышав такие слова, Абд-ас-Самад ужаснулся, и ум чуть не покинул его.

- А пробовали ли вы объединиться, чтобы победить злого колдуна и его жену?

- Ах, чужеземец, - всплеснул руками старик, - знай же, что в услужении у них джинн с красной кожей и рогами, подобными рогам оленя. И он выполняет все их желания. Недовольных же джинн переносит на дальний остров, где живет Гуль-людоед. Раньше джинн брал для Гуля каждый день по жителю острова, теперь же - слава Аллаху - не трогает нас. А мы тому рады.

Слезы полились из глаз Абд-ас-Самада.

- Сначала глупый рыбак обманул меня, потом вор, теперь вот это! - воскликнул он. - Видно совершил в своей жизни я достаточно грехов, раз Аллах так наказывает меня!

Кончив плакать, он спросил старика:

- Ты, я вижу, человек рассудительный, к тому же пожил на этом свете, посоветуй, что же мне делать?

И старец горестно покачал головой и сделал мне знак рукой, приглашая приблизиться.

- Подними меня на шею и перенеси в тень на другую сторону колодца.

И Абд-ас-Самад подошел к старику, поднял его на плечи и перенес его в то место, которое он указал.

- Сходи не торопясь, - сказал Абд-ас-Самад, заботясь о старике.

Но тот не сошел, а наоборот, обвил шею Абд-ас-Самада ногами, и тот увидел, что они черные и жесткие, как буйволова кожа.

И Абд-ас-Самад испугался и хотел сбросить старика, но тот уцепился в его шею ногами и стал душить, так что мир почернел перед лицом Абд-ас-Самада, и он потерял сознание и упал на землю, покрытый беспамятством, точно мертвый.

А старик поднял ноги и стал бить Абд-ас-Самад по спине и по плечам, и Абд-ас-Самад почувствовал сильную боль и поднялся на ноги, а старик все сидел у него на плечах.

И он сделал знак Абд-ас-Самад рукой.

- Подойди к деревьям с самыми лучшими плодами.

И если Абд-ас-Самад его не слушался, старик наносил ему удары ногами, сильнее, чем удары бичом, и все время делал знаки рукой, указывая то место, куда хотел идти, и Абд-ас-Самад ходил с ним. А если Абд-ас-Самад медлил, или задерживался, старик бил его, и он был у старика, точно в плену.

Так продолжалось день, или два. Старик мочился и испражнялся на плечах Абд-ас-Самада и не сходил с них ни днем, ни ночью. А когда он хотел спать, то обвивал шею ногами и немного спал, а потом поднимался и бил Абд-ас-Самада.

И они продвигались вглубь острова.

На исходе второго дня Абд-ас-Самад увидел дворец с золотыми куполами, высокими стенами, только стены те были, чернее ночи и охраняли их невольники, каждый, как обожженное дерево, а в руках они сжимали по вороной кривой сабле.

И старик подвел Абд-ас-Самада к воротам. Неожиданно он распустил ноги, и Абд-ас-Самад почувствовал себя свободным.

- Передайте госпоже, - сказал старик, - я привел нового пленника, пусть отправляет его на остров к людоеду.



ЧАСТЬ 3



Часть третья нашего повествования, оставленная без вступлений, ибо когда события ускоряют ход, злоупотребление излишними речами утомляет, как слушателя, так и рассказчика.



1.



Повествование об узниках и седом старце



Едва закончил свою речь шестой рассказчик, в пещере повисло продолжительное молчание. И каждый думал о своем.

Затем, то один, то другой из пленников начал подавать голос, выказывая свое мнение и суждение по поводу услышанного. В конце-концов разговор вернулся к излюбленной теме - изменение обстоятельств, в коих оказались здесь присутствующие. И снова спорщики сошлись во мнении, что даже если удастся каким-то чудом победить Гуля, с острова им все равно не выбраться.

А был среди пленников старец с белой бородой и черной, как уголь кожей. До сегодняшнего утра старец пребывал в компании друга, с которым они вместе попали сюда, и с которым не прекращали спорить, едва выдавалось свободное от рассказов время.

Спор происходил в пол голоса, так что никто из присутствующих не имел понятия о причине разногласия двух почтенных мужей, да еще перед лицом смерти.

В это утро друг старца был съеден ненасытным Гулем, вследствие чего, а может по иным причинам, старец пребывал в крайней задумчивости.

- Если вам удастся заманить Гуля в пещеру и умертвить его, клянусь Аллахом, я найду способ вытащить нас с этого острова, - подал голос старец.

- Что ты такое говоришь, старик, - обратился к нему первый рассказчик. - Не оглохли ли мои уши, не помутился ли мой разум, ибо я услышал то, что хотел услышать и о чем молил все дни, проведенные здесь. Но правда ли это, и так ли чист и незамутнен разум твой?

- Я мыслю так же ясно, как в день своего тридцатилетия, - ответил старец, - а чтоб вы знали в это день, я был самым сведущим среди жителей своего города в грамматике, синтаксисе, риторике, правоведении, астрономии, геометрии, правоведении, логике и толкованиях Корана. Я читал книги и вытвердил их, принимался за дела и постигал их, выучил науки и познал их, изучил ремесла и усвоил их и занимался всеми вещами и брался за них. Так вот, я снова повторюсь: клянусь Аллахом - а клятва эта не пустые слова - если вам удастся умертвить Гуля, я отыщу способ вытащить нас с этого острова. Но знайте - сделать это следует не позднее сегодняшнего вечера.

- Откуда такая возможность и чем обусловлено твое условие?

И был ответ:

- Есть причина.

- Даже если нам удастся заманить Гуля в пещеру и умертвить его, - произнес один из пленников, - как мы отодвинем огромный камень, закрывающий вход?

На что старец ответил:

- Сделайте, как я сказал, остальное моя забота.

- Ну что ж, для утопающего и соломинка в помощь.

- Если нет, чего желаешь, желай того, что есть.



2.



Рассказ об узнике по имени Никто, о страшном Гуле и о том, что случилось между ними



После слов старца все присутствующие (а было их достаточное количество), принялись думать и размышлять, как им завлечь Гуля в пещеру и победить его.

Тогда один из них произнес:

- Я - купец и плыл на той самой галере, что попала в крушение, вызванное джинном, о котором рассказывал седьмой рассказчик. С нами, джинн перенес в пещеру часть моих товаров, а также обломки корабельных снастей, вместе с куском мачты. Они-то нам и пригодятся, только для осуществления задуманного, мне требуются помощники.

Многие вызвались помогать, а старец спросил купца:

- Кто ты, и как твое имя, о спаситель?

- Зовите меня - Никто. Мне такое название дали мать и отец, и товарищи все меня так величают.

Повинуясь указаниям Никто, мачту освободили от веревок и остатков парусов, а конец ее заострили, наподобие кола. Затем обрывки веревок связали между собой, сделав длинный канат.

Среди множества бочек, Никто выбрал несколько и приказал выкатить их на середину пещеры.

- Теперь все готово, зовите Гуля.

Тогда люди кинулись к камню, закрывающему вход, и принялись громко кричать и стучать в него.

Усилия их увенчались успехом, вскоре послышались тяжелые шаги, и громовой голос с той стороны произнес:

- Что случилось и по какому праву вы поднимаете такой шум и мешаете моему отдыху?

Тогда вперед вышел Никто и, напрягая легкие, крикнул:

- О, царь Гулей и Гуль царей, отодвинь камень, я тебе имею что сказать!

Удивленный таким поворотом дел, Гуль отодвинул камень, загораживающий вход.

- Прошу тебя, войди внутрь, - пригласил Никто со всей возможной учтивостью и обходительностью.

Удивленный еще больше, Гуль вошел, не забыв задвинуть камень на место.

- Если это какая-то хитрость, клянусь всем, что свято, я отобедаю тобой в неурочный час, не дожидаясь следующего утра, - произнес Гуль.

- Никакой хитрости, о мерило осторожности и кладезь добродетели, - по знаку Никто выбранные бочки подкатили к Гулю.

- Что это, о несчастный и что вы теперь задумали.

- Это вино, выпей, о Гуль, человечьего мяса поевши. Чтобы узнал ты, какой в нашем судне напиток хранился.

Взяв бочку двумя руками, Гуль принюхался, а затем опрокинул ее содержимое себе в глотку.

- Гм, гм, клянусь всем, что свято, ничего вкуснее в жизни своей не пил, - произнес Гуль.

- А вот еще, - по знаку Никто, пленники подкатили Гулю вторую бочку.

И ее постигла участь первой.

Затем третью.

И она последовала за первыми двумя.

Выпив третью бочку, Гуль обратился к Никто.

- Кто ты, и как твое имя, о мудрейший среди еды.

Никто повторил ему, что сказал остальным.

- Знай же, - сказал Гуль (а глаз его уже слипался, и его клонило в сон). - Самым последним из всех, я съем тебя. Вот мой подарок! - сказавши это, Гуль повалился на пол и захрапел сильным храпом.



3.



Продолжение рассказа об узнике по имени Никто, о страшном Гуле и о том, что случилось между ними



Едва Гуль повалился на пол и захрапел сильным храпом, Никто стал торопить пленников.

- Поднесите мачту! - приказал он.

И люди, бывшие у Никто в помощниках, поднесли мачту.

Направляемые командами Никто, они приставили заостренный конец мачты к глазу Гуля и с силой и решимостью налегли на нее.

И глаз Гуля ушел внутрь, и Гуль вскочил и закричал великим криком, да так, что сердца людей устрашились.

- Кто, кто посмел подкрасться ко мне и выколоть мой единственный глаз!

Тогда вперед вышел Никто и сказал:

- Я посмел!

А мачта к тому времени уже была вынута из глазницы, и Никто при содействии помощников, держал ее поднятой вертикально, острием вверх.

- Знай же, - взревел Гуль. - Я проклинаю тебя и потомков твоих до десятого колена! Не подумал ты об этом, когда сделал глупость и назвал свое имя. А теперь я найду тебя и ударю тобой о пещеру, и забрызгаю внутренностями твоими и мозгом всю ее, и будет мне от этого великое облегчение.

Сказав это, Гуль сделал шаг вперед, намереваясь схватить Никто. Но бдительные пленники, что расположились по обеим сторонам пещеры, натянули канат. Сделав шаг, Гуль запнулся об него и начал падать. Тогда Никто побежал вперед с таким расчетом, чтобы заостренный конец мачты пришелся как раз на сердце Гуля. И расчет его оправдался. Гуль упал, вытянувши руки, а мачта вошла ему в область сердца и вышла со спины.

Взревев, Гуль в тот же час умер.

И вместе с последним вздохом его, возликовали пленники.

Едва Гуль испустил дух, Никто повернулся к белобородому.

- Я сделал, что должно, теперь твоя очередь, старик.

Тогда белобородый указал на Гуля.

- Вспорите ему брюхо!

Несколько человек, из числа самых отчаянных (а смерть людоеда придала им храбрости) перевернули Гуля и тут же вспороли ему брюхо.

- Разрежьте желудок, - командовал старец, - внутри вы найдете медную пластину!

Удивленные пленники разрезали желудок, из которого тут же хлынуло вино и остатки человечьего мяса и, действительно, среди прочего обнаружили медную пластину, испещренную письменами.

- Подайте мне ее! - скомандовал старец.

- Погоди, добрый человек, - остановил остальных Никто, - поведай нам свою историю, и откуда ты знал, что в животе Гуля обнаружится медная платина.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил старец.



4.



История старца



Ой не в славном городе Багдаде,

Славном городе Багдаде белокаменном,

Да у ласкового халифа Харуна,

А на далеком острове буяне

Средь моря синего, неспокойного,

Да народилося у отца три сына.

Три сына, три добра молодца.

Двое старших от одной матери,

Младший же - от любимой наложницы.

А отец-то был не простой купец,

А колдун черный, злокозненный.

И была у колдуна черна кожа и черна душа.

И все жители того острова,

Черны кожей и душой были,

Из одежды ничего не носили,

И господа единого Аллаха всемилостивого

Не почитали.

А как начиналося на острове

Столованье, да почестен пир,

Так поедали жители злокозненные

Людей других, мусульман правоверных.

И противно стало младшенькому

Житье-бытье такое.

Пристала душа его к богу истинному,

Аллаху всемилостивому и всезнающему.

И пренебрегая заветом почитания,

Сбежал он из дома родимого,

От отца-матери, от братьев старших,

Братьев старших, единокровных.

Слыхал потом он (а слухи ходили разные),

Что старший брат от коварства своего

В беду попал.

Беду великую, невосполнимую.

Но отыскал его средненький,

И повез в город,

Город далекий, белокаменный.

На беду и погибель его.

Ибо нашел в том городе белокаменном,

Брат старший, злокозненный,

Не леченье, а смерть свою.

А был у брата старшего

Кувшин волшебный, запечатанный.

Запечатанный печатию Сулеймановой,

Сулеймана сына Даудова,

Да прибудет мир с ними обоими.

И раскрыл брат кувшин волшебный,

И сорвал печать свинцовую,

А в кувшине том жил джин огненный,

С красной кожею и рогами ветвистыми.

И случилося по велению Аллаха.

Аллаха всемилостивого и всезнающего,

Потерял брат кувшин волшебный,

Вместе с джинном огненным,

Краснокожим с рогами ветвистыми.

И как умер брат старшенький,

Черный кожей и душою бывший,

Средний брат, да с вдовою старшего.

Принялись искать кувшин волшебный.

Спрашивали у духов лесных,

И у дэвов горных,

И великанов пустынных,

И стариков мудрых,

И безумцев озаренных,

И купцов путешествующих,

И дервишей танцующих,

И книжников читающих,

И не прошло и десяти лет,

Как узнали они, что кувшин тот,

Вместе с джинном огненным

Краснокожим с рогами ветвистыми,

Покоится на высокой горе,

Да в пещере за семью печатями.

Под охраной страшного заклятия.

И снять его может только один человек.

Долго ль, коротко ль, отыскали они того человека,

Посулили богатства несметные,

Обманом и хитростью заманили на гору высокую.

И отдал он им тот кувшин волшебный,

Вместе с джинном огненным,

Краснокожим с рогами ветвистыми.



5.



Продолжение повествования об узниках и седом старце



- Погоди, старик, - остановил рассказчика Никто (а он, как и остальные, уже начал терять терпение), - я просил тебя рассказать о медной пластине с загадочными письменами, а не историю своего семейства, ибо время историй уже прошло и, если верить тебе, старик, пришло время выбираться отсюда. И, клянусь Аллахом, лучше бы это оказалось правдой, ибо тело Гуля в скором времени начнет разлагаться, и нам ничего не останется, как закончить свои дни, задохнувшись от зловония.

- Как я уже говорил - это правда, - ответил старик, - и я как раз хотел приступить к освобождению, но ты не дал мне пластину. Что ж, доскажу свою историю в следующий раз, тем более что конец ее еще не наступил. Что же касаемо пластины, так знайте, ее свойство таково, что она может вызывать джинна. Не пугайтесь, не того джинна, что заточил многих из присутствующих в эту обитель скорби, а джинна из тех, что на заре времен произнесли формулу и приняли истинную веру, признав господина миров владыкой своим. Много времени мы с моим спутником искали эту пластину, и вот, когда поиски увенчались успехом, волею судеб попали в эту пещеру. Спутник мой спрятал пластину у себя на теле, и, сколько я не уговаривал, не соглашался отдать ее мне. А не далее, как сегодня утром, людоед отобедал им, и я разумно предположил, что пластина должна находиться в желудке у Гуля. Вот почему следовало торопиться, пока содержимое желудка не переварилось и не вышло наружу.

- Отчего же твой спутник ранее не воспользовался силой пластины и не освободился?

- Увы, увы, "Гость ест не то, на что рассчитывал, а то, что нашел". Вызвавший джинна может поручить ему исполнить только три желания, после чего пластина на сто лет теряет свою силу. Друг же мой хотел быть халифом в знатном городе, иметь жизнь долгую, сокровищницу, полную богатств и знания, сравнимые со знаниями древних мудрецов. И даже перед лицом смерти не смог поступиться ни одним из своих желаний. И это при том, что количество их изначально было отлично от трех, да и одно желание, по общему уговору, принадлежит мне.

- Иными словами, ты возьмешь пластину, вызовешь джинна...

- Все, что требуется, это прочесть письмена, выгравированные на ней, но язык этот из всех ныне живущих знали только я и мой друг, теперь же я остался один.

- ... и освободишь нас отсюда.

- Я поклялся в том именем Аллаха, а как уже было сказано ранее - клятва эта не пустые слова.

- Но у тебя всего три желания.

- И я отдам их вам.

- Тогда я предлагаю, как следует подумать, перед тем, как вызвать джинна и загадывать желания.

- Мудрость, подобно славе - бежит впереди тебя. Если нельзя достигнуть всего, не следует отказываться от части.



6.



Рассказ об узниках, о сложности выбора и о взаимной выручке



- Я предлагаю, пусть джинн построит корабль, и мы уберемся на нем отсюда, и таким образом сохраним еще два желания.

- Или голод окончательно иссушил твои мозги, а если корабль попадет в бурю? Нет, я предлагаю, пусть джинн даст каждому из нас по десять... нет - сто тысяч динаров, и вернет туда, откуда мы попали в это место.

- Я попал с тонущей галеры, посреди океана.

- А я с острова злой колдуньи.

- Ну, тогда - домой.

- У меня нет дома, - сказал седьмой рассказчик, тот, который поведал историю Камакима-вора.

- Если я окажусь дома, то вернусь к тому, с чего начал, - с грустью и вздохом заметил третий рассказчик, тот, который поведал историю несчастного в любви Хасана.

- А я вообще не хочу домой, да еще, если будет сотня тысяч динаров - у меня жена старая.

- Динары и домой - уже два желания, - тихо напомнил старец.

- Отлично, останется еще одно!

Они бы так и спорили, если бы вперед не вышел первый рассказчик, тот самый, что поведал историю султана Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммада.

- Братья мои, - сказал он, - а все мы братья, ибо сплотило нас не только общее несчастье и совместно перенесенные тяготы, не только рассказы наши в которых каждый волей-неволей поведал частицу того, что в иных обстоятельствах не решился бы вынести на всеобщее слушанье, но и совместный труд, повлекший за собой избавление от, казалось неминуемой, смертельной опасности. Так вот, братья мои, я - богат, больше того - правитель города, и история, поведанная мной в час скорби - моя история. Если на то будет воля Аллаха и ваше согласие, предлагаю загадать джинну, чтобы он перенес нас, всех нас в мой город, город Ахдад, славный своими рынками и приветливыми жителями. Оказавшись там, я награжу каждого из вас - по-королевски. Если на то будет воля кого бы то ни было - он останется в моем городе и будет до конца жизни мне побратимом, ибо, как я уже сказал - многое связывает нас. Если не захочет - снабжу я того деньгами, чтобы он мог отправиться туда, куда больше лежит его сердце.

И после этих слов, своды пещеры озарились приветственными криками.

Каждый из присутствующих выражал свое согласие с предложением Шамс ад-Дин Мухаммада (а теперь уже можно называть его так).

- Клянусь Аллахом, клянусь всем, что свято, это - отличное предложение, и мы все с радостью воспользуемся им! - высказал общее мнение их избавитель - Никто.

И лишь один из присутствующих - третий рассказчик, тот самый, что поведал историю несчастного в любви Хасана, оставался невесел.

- Что случилось, брат мой, почему ты не разделяешь ликование с другими, почему, вместо слез радости, видим мы на твоих глазах слезы печали? - обратился к нему Шамс ад-Дин Мухаммад. - Или ты не желаешь покинуть это место страха и скорби, вместе со всеми? Или ты не радуешься избавлению от, казалось, неминуемой участи?

- Все это так, - отвечал третий рассказчик, - и я убеждаю себя и заставляю радоваться, и разум мой понимает это, но сердце, сердце противится дороге в Ахдад славный - а в истинности этого нет сомнения.

- О, ты прибавил свою заботу к моим заботам! - воскликнул Шамс ад-Дин. - Поведай нам, куда же лежит путь твоего сердца?

И все остальные подступили к третьему рассказчику с требованием открыть им причину его грусти.

- Мне нечего добавить, о братья, к тому, что уже известно вам. Путь моего сердца лежит к островам Вак, островам, расположение которых никто не знает и на которых ждет меня моя жена - несравненная Ситт Шамса

- О-о-о, ты прибавил свою заботу к нашим заботам! - воскликнул Никто. - И клянусь Аллахом, я не сдвинусь с этого места, пока не придумаю, как помочь нашему брату!

- И мы!

- И мы! - подхватили остальные, забегав, вслед за Никто, по пещере.

- А скажи, старик, - обратился к владельцу пластины Никто, - твой джинн сможет перенести нашего брата на острова Вак?

- Появившийся джинн должен выполнить любые три желания владельца пластины, - сказал старик. - Любые!

- Братья! - Никто остановился, да так, что остальные налетели на него. - А не пожертвовать ли нам одно желание на воссоединение влюбленных, ведь у нас остается еще одно.

- Верно.

- Верно.

- Пожертвуем.

Голоса казались грустными, но глаза горели огнем радости.

- Клянусь Аллахом - это богоугодное дело.

Глаза третьего рассказчика наполнились слезами.

- Вы... я...

- Что ж, старик, читай табличку, вызывай своего джинна! - повелел Никто.



7.



Начало повествования о седом старце и джинне



И старик взял медную пластину, и принялся читать, и едва он закончил чтение, раздался сильный шум, словно шумели тысячи водопадов, и дым, словно горели тысячи костров, и посреди пещеры появился джинн.

Был он огромен, как гора, и имел голову, подобную голове быка, а тело, подобное телу человека.

- Кто прочитал письмена и вызвал меня! - и голос джинна, был подобен грому.

- Я прочитал письмена и вызвал тебя, - старик вышел вперед и замер перед джинном.

- Загадывай свои три желания, или, клянусь честью джиннов, я потеряю терпение, - прогремел джинн.

- Для начала ответь, знаешь ли ты острова Вак и путь туда?

- Да, я знаю острова Вак и путь туда, - ответил джинн.

- Тогда, вот мое первое желание: возьми этого юношу и перенеси его на острова Вак, после чего возвращайся сюда.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил джинн, и в тот же миг исчез, вместе с третьим рассказчиком.



8.



Рассказ о Хасане



И джин принес Хасана на берег, который весь был усеян каменными скамьями.

И Хасан спросил джина:

- Это острова Вак?

И джин ответил:

- Да, клянусь Аллахом это начало владений царя Шахлана, что правит островами Вак. Дальше мне нельзя, ты же выбери себе скамью, сядь под неё и не шевелись. И когда наступит ночь, ты увидишь войско из женщин, которые окружат тебя. И ты протяни тогда руку и схвати ту женщину, что сядет на скамью, под которой ты спрятался, и попроси у неё защиты. И знай, о несчастный, что если она возьмёт тебя под свою защиту, - твоё дело исполнится, и ты доберёшься до жены, а если она тебя не защитит, - горюй о себе, оставь надежду на жизнь и будь уверен, что твоя душа погибнет. Знай, о несчастный, что ты подвергаешь себя опасности, и я ничего не могу для тебя, кроме этого.

И после этого Хасан выбрал себе скамью и спрятался под нею.

И когда приблизилась ночь, пришло множество женщин, подобно распространившейся саранче, и они шли на ногах, и мечи у них в руках были обнажены, и женщины были закованы в кольчуги. И, утомившись, женщины сели отдохнуть, и одна из воительниц села на ту скамью, под которой был Хасан. И Хасан схватился за край её подола и положил его себе на голову и бросился к женщине и стал целовать ей руки и ноги, плача.

И женщина сказала:

- Эй, ты, встань прямо, пока никто тебя не увидел и не убил.

И тогда Хасан вышел из под скамьи и встал на ноги и поцеловал женщине руки и сказал ей:

- О госпожа моя, я под твоей защитой! - и потом заплакал и сказал, - пожалей того, кто расстался с любимой женой и поспешил, чтобы соединиться с ней, и подверг опасности свою душу и сердце. Пожалей меня и будь уверена, что получишь за это рай. А если ты не примешь меня, прошу тебя ради Аллаха, великого, укрывающего, укрой меня.

И, услышав его слова и увидев, как он её умоляет, женщина пожалела его, и сердце её к нему смягчилось, и она поняла, что Хасан подверг себя опасности и пришёл в это место только ради великого дела. И она сказала Хасану:

- О дитя моё, успокойся душою и прохлади глаза, и пусть твоё сердце и ум будут спокойны! Возвращайся на твоё место и спрячься под скамьёй, как раньше, до следующей ночи, и пусть Аллах сделает то, что желает.

И потом она простилась с ним, и Хасан залез под скамью, как и раньше, а воительницы жгли свечи, смешанные с алоэ и сырой амброй, до утра.

А Хасан прятался под скамьёй с плачущими глазами и печальным сердцем, и не знал он, что определено ему в неведомом. И когда он сидел так, вдруг подошла к нему женщина из воительниц, у которой он просил защиты, и подала ему кольчугу, меч, вызолоченный пояс и копьё и потом ушла от него, опасаясь других воительниц. И, увидев это, Хасан понял, что женщина принесла ему эти доспехи лишь для того, чтобы он их надел. И тогда он поднялся, и надел кольчугу, и затянул пояс вокруг стана, и привязал меч под мышку, и взял в руки копьё, и сел на скамью, и язык его не забывал поминать великого Аллаха и просить у него защиты.



9.



Окончание повествования о седом старце и джинне



После того, как джинн вернулся, к нему снова подошел старик, сжимающий пластину.

- Я выполнил твое желание, осталось еще два! - прогремел под сводами пещеры голос огненного создания.

Тогда старик поднял пластину и произнес таки слова:

- Силою написанного здесь, повелеваю тебе взять всех присутствующих и перенести в славный город Ахдад.

- К султанскому дворцу, - вставил Шамс ад-Дин.

- К султанскому дворцу, - согласился старик.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил джинн.



10.



Продолжение рассказа о Хасане



И Хасан взял оружие, данное ему женщиной у которой он попросил защиты. И Хасан надел его, а потом сел на скамью, и язык его не забывал поминать Аллаха, и стал он просить у Аллаха защиты. И когда он сидел, вдруг появились факелы, фонари и свечи, и пришли женщины воины, и Хасан встал и смешался с толпой воительниц, и стал как бы одной из них.

А когда приблизился восход зари, воительницы, и Хасан с ними, пошли и пришли к своим шатрам, и Хасан вошёл в один из них, и вдруг оказалось, что это шатёр его подруги, которую он просил о защите.

И когда эта женщина вошла в свой шатёр, она сбросила оружие и сняла кольчугу и покрывало, и Хасан сбросил оружие и посмотрел на свою подругу и увидел, что это полуседая старуха с голубыми глазами и большим носом, и было это бедствие из бедствий и самое безобразное создание: с рябым лицом, вылезшими бровями, сломанными зубами, морщинистыми щеками и седыми волосами, и из носу у неё текло, а изо рта лилась слюна.

И была она такова, как сказал о подобной ей поэт:


И в складках лица её запрятаны девять бед,

Являет нам каждая геенну ужасную.

С лицом отвратительным и мерзкою сущностью,

Похожа на кабана, губами жующего.


И была эта плешивая уродина, подобная пятнистой змее. Она стала расспрашивать Хасана о его положении, дивясь его прибытию, и Хасан упал к её ногам и стал тереться об них лбом и плакал, пока его не покрыло беспамятство, а очнувшись, он произнёс такие стихи:


Когда же дни даруют снова встречу,

И вслед разлуке будем жить мы вместе?

И снова буду с тою, с кем хочу я, -

Упрёки кончатся, а дружба вечна.

Когда бы Нил, как слезы мои, струился,

Земель бы не было непрошенных,

Он залил бы Хиджаз, и весь Египет,

И Сирию, и земли все Ирака.

Все потому, что нет тебя, любимой!

Так сжалься же и обещай мне встречу!


А окончив свои стихи, Хасан схватил полу платья старухи и положил её себе на голову и стал плакать и просить у неё защиты. И когда старуха увидела, как он горит, волнуется, страдает и горюет, её сердце потянулось к нему, и она взяла его под свою защиту и молвила:

- Не бойся совершенно!

А потом она спросила Хасана о его положении, и он рассказал ей о том, что с ним случилось, с начала до конца, о деле своей жены и о птицах, и как он её поймал среди остальных и женился на ней и жил с нею, пока она не узнала дорогу к одежде из перьев и не улетела. И он не скрыл в своём рассказе ничего, с начала и до того дня, который был сейчас.

И старуха удивилась его рассказу и сказала ему:

- Успокой свою душу и успокой своё сердце! Не осталось для тебя страха, и ты достиг того, чего ищешь, и исполнится то, что ты хочешь, если захочет этого Аллах великий.

И Хасан обрадовался сильной радостью. А потом старуха послала за предводителями войска, чтобы они явились (а было это в последний день месяца). И когда они предстали перед ней, она сказала:

- Выходите и кликните клич во всем войске, чтобы выступали завтрашний день утром, и никто из воинов не оставался сзади, а если кто-нибудь останется, его душа пропала!

И предводители сказали:

- Слушаем и повинуемся!

И затем они вышли и кликнули клич во всем войске, чтобы выступать завтрашний день утром, и вернулись и осведомили об этом старуху. И понял тогда Хасан, что она и есть предводительница войска и что ей принадлежит решение, и она поставлена над ними начальником.

А имя старухи, у которой находился Хасан, было Шавахи, и прозвали её Умм ад Давахи. И эта старуха не кончила приказывать и запрещать, пока не взошла заря, и все войско тронулось с места, - а старуха не выступила с ним. И когда воины ушли и их места стали пустыми, Шавахи сказала Хасану:

- Подойди ко мне ближе, о дитя моё!

И Хасан приблизился к ней и стал перед нею, и она обратилась к нему и сказала:

- Хвала Аллаху, который сохранил тебя и привёл сюда и бросил ко мне! Если бы ты попал к другому, твоя душа пропала бы, и твоё дело не было бы исполнено. Но искренность твоих намерений и любовь и крайнее влечение твоё к жене - вот что привело тебя к достижению желаемого. Если бы ты не любил её и не был взволнован любовью к ней, ты бы не подверг себя такой опасности. Хвала Аллаху за твоё спасение, и теперь нам надлежит помочь тебе в том, чего ты добиваешься, чтобы ты вскоре достиг желаемого, если захочет великий Аллах. Но только знай, о дитя моё, что царь Шахлан на седьмом острове из островов на котором мы сейчас находимся, и расстояние между нами и им - семь месяцев пути, ночью и днём. Мы поедем отсюда и доедем до земли, которая называется Земля Птиц, и от громкого птичьего крика и хлопанья крыльев одна птица не слышит там голоса другой. А потом мы выедем оттуда в землю, которая называется Землёй Зверей, и от рёва животных, гиен и зверей, воя волков и рычания львов мы не будем ничего слышать. Мы проедем по этой земле и потом выедем в землю, которая называется Землёй Джиннов, и великие крики джиннов и взлёт их огней и полет искр и дыма из их ртов и их глубокие вздохи и дерзость их закроет перед нами дорогу, оглушит нам уши и ослепит нам глаза, так что мы не будем ни слышать, ни видеть. И не сможет ни один из нас обернуться назад - он погибнет.

И всадник кладёт в этом месте голову на луку седла и не поднимает её три дня. А после этого нам встретится большая гора и текучая река, которые доходят до островов Вак. И знай, о дитя моё, что все эти воины - невинные девы с семи островов Вак. А протяжение этих семи островов - целый год пути для всадника, спешащего в беге. И на берегу этой реки и другая гора, называемая горой Вак, а это слово - название дерева, ветви которого похожи на головы сынов Адама. Когда над ними восходит солнце, эти головы разом начинают кричать и говорят в своём крике: "Вак! Вак! Слава царю создателю!" И, услышав их крик, мы узнаем, что солнце взошло. И также, когда солнце заходит, эти головы начинают кричать и тоже говорят в своём крике: "Вак! Вак! Слава царю создателю!" И мы узнаем, что солнце закатилось. Ни один мужчина не может жить у нас и проникнуть к нам и вступить на нашу землю, и между нами и царицей, которая правит этой землёй, расстояние месяца пути по этому берегу. Все подданные, которые живут на этом берегу, подвластны этой царице, и ей подвластны также племена непокорных джиннов и шайтанов. Под её властью столько колдунов, что число их знает лишь тот, кто их создал. И если ты боишься, я пошлю с тобой того, кто отведёт тебя на берег, и приведу того, кто свезёт тебя на своём корабле и доставит тебя в твою страну. А если приятно твоему сердцу остаться с нами, я не буду тебе прекословить, и ты будешь у меня, под моим оком, пока не исполнится твоё желание, если захочет Аллах великий.

- О госпожа, я больше не расстанусь с тобой, пока не соединюсь с моей женой, или моя душа пропадёт! - воскликнул Хасан.

И старуха сказала ему:

- Успокой твоё сердце, и ты скоро придёшь к желаемому, если захочет Аллах великий.

И Хасан пожелал старухе блага и поцеловал ей руки и голову и поблагодарил её за её поступок и крайнее великодушие, и пошёл с нею, размышляя об исходе своего дела и ужасах пребывания на чужбине. И он начал плакать и рыдать и произнёс такие стихи:


Дует ветер с тех мест, где стан моей милой,

И ты видишь, что от любви я безумен.

Ночь сближенья нам кажется светлым утром,

День разлуки нам кажется чёрной ночью.

И прощанье с возлюбленной - труд мне тяжкий,

И расстаться с любимыми нелегко мне.

На суровость я жалуюсь лишь любимой,

Нет мне в мире приятеля или друга.

И забыть мне нельзя о вас - не утешит

Моё сердце хулящих речь, недостойных.

Бесподобная, страсть моя бесподобна.

Лишена ты подобия, я же - сердца.

Кто желает слыть любящим и боится

Укоризны - достоин тот лишь упрёка.



11.



Повествование о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления



- Славим нашего хозяина - славного султана, славного города Ахдада - Шамс ад-Дина Мухаммада!

- Славим!

- Славим!

- Пусть Аллах дарует ему долгие годы жизни!

- Жизни!

- Жизни!

- Пусть правление его будет радостным, а заботы необременительны!

- Пусть!

- Пусть!

По возвращении в славный город Ахдад, султан Шамс ад-Дин Мухаммад сперва принимал поздравления по поводу чудесного возвращения. Затем принимал ванну. После ванны снова принимал поздравления. Сейчас принимал пищу. Вместе с побратимами, которые время от времени не забывали выкрикивать здравицы в честь хозяина.

- Пусть мудрость славного султана (а в мудрости его ни у кого нет сомнения) с годами умножится, а ум станет острее!

- Острее!

- Острее!

- Пусть мужская сила его не иссякнет, а копье выдержит не один набег!

- Пусть!

- Пусть!

Радость возвращения очень скоро сменилась горечью забот.

И визирь Абу-ль-Хасан, за годы научившись понимать состояние султана, тревожно потирал шею и ерзал на подушках, словно они были набиты не нежнейшим пухом, а заостренными кольями.

- Пусть...

- Пусть!

- Пусть!

И даже посещение гарема не развеяло заботу султана. И даже предстоящая ночь с любимой женой Гюльчатай, которую уже обрадовали, и которая сейчас готовилась, не прибавляли радости к его радости. Ибо, если к пустому прибавить пустое, останется... пусто.

- А богатства его множатся!

- А слава растет!

- А город процветает!

- А враги помирают!

- Пусть!

- Пусть! Хорошо Аллах запретил питье вина. Шамс ад-Дин слышал, на пирах неверных, которые имеют скверную привычку злоупотреблять напитком лоз, подобные обеды заканчиваются всеобщей дракой.

Хотя, какая драка в султанском дворце. Отважные мамлюки за дверьми, и бдительный Джавад то и дело поглаживает рукоять верного шамшера.

- А глаз остер!

- А рука тверда!

- А копье выдерживает пять набегов!

- Шесть!

- Восемь!

- За ночь.

- За пол ночи!

- За четверть!

- Пусть!

- Пусть!

Вторым, кто заметил состояние султана - ибо право первенства принадлежит визирю - был Никто, сидевший по правую руку - как их избавитель - от Шамс ад-Дина.

- Что же наш хозяин не весел? Какие заботы омрачили твои мысли? Поделись ими, ибо для чего еще нужны друзья, и как говорили древние: разделенная радость - двойная радость, а разделенное горе - полгоря.

И разговоры стихли, и взоры обратились к Шамс ад-Дину.

- Как же мне веселиться, дорогие братья, - вздохнул Шамс ад-Дин, когда мне доложили - в моем городе продолжают болеть и пропадать люди. И увеличивается в прудах количество цветных рыб. Я издал указ, запрещающий под страхом смерти отлавливать и принимать их в пищу, особенно белых. И хоть здесь присутствующим ведома разгадка этой тайны, сделать мы ничего не можем. Уже летят во все страны и города и стороны гонцы, призывая лекарей и ученых людей, и магов, и богословов, и тот из них, кто поможет, до конца жизни не познает, что такое нужда. Но, боюсь, награда так и останется без обладателя.

- О-о-о, ты прибавил свою заботу к нашим заботам, - воскликнул Никто, а вслед за ним повторили и остальные.

Тогда поднялся магрибинец - тот самый, чье имя Абд-ас-Самад и кто подговорил Халифу-рыбака помочь достать ему из Пруда Дэвов перстень. Тот самый, что вынудил Камакима-вора забраться в сокровищницу султана.

- А скажи, брат, - обратился к султану Абд-ас-Самад, - перстень, брошенный тебе Халифой-рыбаком все еще в сокровищнице?

- Да, - ответил Шамс ад-Дин, - и, клянусь Аллахом, узнав сколько бед и горестей пережил ты, чтобы обладать перстнем, я с радостью верну его тебе... потом... как-нибудь.

- Благодарю величайшего среди султанов и щедрейшего среди правителей, - смиренно поклонился Абд-ас-Самад, - так как твоя забота теперь стала нашей заботой, открою я великую тайну - перстень этот не простой, и он поможет нам приручить джинна и победить тех, кто насылает его на Ахдад.

- Говори же, скорей! - воскликнул Шамс ад-Дин, а следом за ним и все остальные.

- В первую голову, вели узнать, не заболел ли кто в городе в последнее время.



12.



Продолжение рассказа о Хасане



После того, как Хасан прочитал стихи старухе, он некоторое время шел с ней, погруженный в море размышлений и еще раз произнося стихи, а старуха побуждала его к терпению и утешала его. Но Хасан не приходил в себя и не разумел того, что она ему говорила. И они шли до тех пор, пока не достигли первого острова из семи островов, то есть Острова Птиц.

И когда они вступили туда, Хасан подумал, что мир перевернулся - так сильны были там крики, - и у него заболела голова, и его разум смутился, и ослепли его глаза, и ему забило уши. И он испугался сильным испугом и убедился в своей смерти и сказал про себя: "Если это Земля Птиц, то какова же будет Земля Зверей?"

И когда старуха, называемая Шавахи, увидела, что он в таком состоянии, она стала над ним смеяться и сказала:

- О дитя моё, если таково твоё состояние на первом острове, то что же с тобой будет, когда ты достигнешь остальных островов?

И Хасан стал молить Аллаха и умолять его, прося у него помощи в том, чем он его испытал, и исполнения его желания. И они ехали до тех пор, пока не пересекли Землю Птиц и не вышли из неё.

И они вошли в Землю Зверей и вышли из неё и вступили в Земли Джиннов. И когда Хасан увидел её, он испугался и раскаялся, что вступил с ними в эту землю. И затем он попросил помощи у великого Аллаха и пошёл с ними дальше, и они вырвались из Землю Джиннов и дошли до реки и остановились под большой вздымающейся горой и разбили свои шатры на берегу реки.

И старуха поставила Хасану возле реки скамью из мрамора, украшенную жемчугом, драгоценными камнями и слитками червонного золота, и Хасан сел на неё, и подошли воины, и старуха провела их перед Хасаном, а потом они расставили вокруг Хасана шатры и немного отдохнули и поели и попили и заснули спокойно, так как они достигли своей страны. А Хасан закрывал себе лицо покрывалом, так что из под него видны были только его глаза.

И вдруг толпа девушек подошла близко к шатру Хасана, и они сняли с себя одежду и вошли в реку, и Хасан стал смотреть, как они моются. И девушки принялись играть и веселиться, не зная, что Хасан смотрит на них, так как они считали его за воительницу, и у Хасана натянулась его струна, так как он смотрел на девушек, обнажённых от одежд, и видел у них между бёдрами всякие разновидности: мягкое, пухлое, жирное, полное, совершённое, широкое и обильное. И лица их были, как луны, а волосы, точно ночь над днём, так как они были дочерьми царей.

И потом старуха поставила Хасану седалище и посадила его. И когда девушки кончили мыться, они вышли из реки, обнажённые и подобные месяцу в ночь полнолуния. И все войско собралось перед Хасаном, как старуха велела. Может быть, жена Хасана окажется среди них и он её узнает.

И старуха стала спрашивать его о девушках, проходивших отряд за отрядом, а Хасан говорил:

- Нет её среди этих, о госпожа моя. И среди всех девушек, которых я видел на этих островах, нет подобной моей жене и нет ей равной по стройности, соразмерности, красоте и прелести.

- Опиши мне её и скажи мне все её признаки, чтобы они были у меня в уме, - молвила тогда старуха. - Я знаю всякую девушку на островах Вак, так как я надсмотрщица женского войска и управляю им. И если ты мне её опишешь, я узнаю её и придумаю тебе хитрость, чтобы её захватить.

И тогда Хасан сказал старухе:

- У моей жены прекрасное лицо и стройный стан, её щеки овальны и грудь высока; глаза у неё чёрные и большие, ноги - плотные, зубы белые; язык её сладостен, и она прекрасна чертами и подобна гибкой ветви. Её качества - невиданны, и уста румяны, у неё насурьмленные глаза и нежные губы. Её лицо светит, как округлённая луна, её стан тонок, а бедра - тяжелы, и слюна её исцеляет больного, как будто она Каусар или Сельсебиль.

- Прибавь, описывая её, пояснения, да прибавит тебе Аллах увлечения, - сказала старуха.

И Хасан молвил:

- У моей Жены лицо прекрасное и щеки овальные и длинная шея; у неё насурьмленные глаза, и щеки, как коралл, и рот, точно сердоликов печать, и уста, ярко сверкающие, при которых не нужно ни чаши, ни кувшина. Она сложена в форме нежности, и меж бёдер её престол халифата, и нет подобной святыни в священных местах, как сказал об этом поэт:


Владеет моей душой возлюбленная моя,

И все, что судил Аллах, ничем отвратить нельзя.

Арабов всю красоту она собрала в себе,

Газель, и в моей душе резвится она теперь.

Мне тяжко терпеть любовь, и хитрости больше нет,

И плачу я, хотя плач мне пользы и не даёт.

Красавица! Ей семь лет да семь: как луна она,

Которой четыре дня и пять и ещё пять дней.


И старуха склонила на некоторое время голову к земле, а потом она подняла голову к Хасану и воскликнула:

- Хвала Аллаху, великому саном! Поистине, я испытана тобою, о Хасан! О, если бы я тебя не знала! Ведь женщина, которую ты описал, по приметам схода со старшей дочерью царя величайшего, которая правит этим островом. Открой же глаза и обдумай своё дело, и если ты спишь, - проснись! Тебе никогда нельзя будет её достигнуть, а если ты её достигнешь, ты не сможешь получить её, так как между нею и тобой то-же, что между небом и землёй. Возвращайся же, дитя моё, поскорее и не обрекай себя на погибель: ты обречёшь меня вместе с тобой. Я думаю, что нет для тебя в ней доли. Возвращайся же туда, откуда пришёл, чтобы не пропали наши души.



13.



Продолжение повествования о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления




Султан Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад сидел у постели больного. Рядом сидели его друзья, почти все - старик с пластиной, как и Никто, выразили желание остаться во дворце. На этот раз больным оказался небогатый горшечник. Комната была маленькая, поэтому рыдающую жену и двух малолетних детей выставили за дверь, к мамлюкам, чтобы не мешали и не отвлекали своими криками и стенаниями от рассказа Абд-ас-Самада - магрибинца. Еще бы больного заставить замолчать...

- Все вы знаете легенду о перстне Сулеймана ибн Дауда - мир с ними обоими, - рассказывая, Абд-ас-Самад то и дело поглаживал перстень, отданный ему султаном. Тот был необычный, вместо одного камня, верх украшала шестиконечная звезда, но также украшенная каменьями. - Именно благодаря этому перстню, Сулейман укрощал джиннов, понимал язык птиц, и именно этим перстнем обманом завладел шайтан Сахр, правивший Израилем сорок дней, пока не потерял его в море, а Сулейман, как известно, не обнаружил перстень в чреве рыбы.

В борьбе со сном, Шамс ад-Дин допивал уже третью пиалу бодрящего напитка. Странно, он уже начинал ему нравиться. Как все закончится, надо будет завести у себя чудное растение.

Крик ночного сторожа только что прозвучал во второй раз - значит скоро полночь, и появится джинн.

- ... после смерти Сулеймана, считалось, что перстень потерян. Многие искали его, и отец мой в числе многих. Как вы помните из поведанного вам в пещере, отцу почти удалось добыть перстень. Почти удалось моим братьям. Почти удалось мне... - Абд-ас-Самад снова погладил перстень. - Удалось.

Шамс ад-Дин Мухаммад уже слышал эту историю, и неоднократно. Он даже придумал, как отберет перстень, когда все закончится. Перстень Сулеймана, ха, мыслимое ли дело - простому магрибинцу владеть эдаким сокровищем! Сокровищем, достойным царя... султана.

- Обладая перстнем, я прикажу джинну, превращающему людей в рыб, и он выполнит любое мое желание!

Тишина навалилась, как и тогда - внезапно, словно вор в ночи, или задули свечу, только вместо света, дающую звук. Переругивание мамлюков за дверью, плач жены и детей - смолкло все.

Удивленные побратимы завертели головами. Затем появился шум, будто кипит вода, затем появился джинн.

Точно такой, как помнил Шамс ад-Дин - краснокожий, с рогами и большими круглыми глазами.

Те, кто видел джинна впервые, дружно ахнули. Да и вор, которого джинн перенес в пещеру людоеда, тоже выглядел не лучшим образом.

Опомнившийся магрибинец вышел вперед. Поднятая так, чтобы было видно джинну, рука с перстнем заметно дрожала.

- Именем Сулеймана сына Дауда, властью этого перстня, приказываю тебе, порождение огня, в сей же час вернуть всем заколдованным тобой прежний облик, а присутствующих в этом доме, кроме горшечника и его семьи, перенести к тем, кто отдает тебе приказы, для м-м-м, э-э-э, разговора.

Джинн заскреб огненный лоб, как раз между рогами, а затем схватил всех присутствующих и... полетел.



14.



Продолжение рассказа о Хасане



- Возвращайся же, дитя моё, поскорее и не обрекай себя на погибель: ты обречёшь меня вместе с тобой. Я думаю, что нет для тебя в ней доли. Возвращайся же туда, откуда пришёл, чтобы не пропали наши души, - вот что сказала старуха Хасану.

И, услышав слова старухи, Хасан так сильно заплакал, что его покрыло беспамятство. И старуха до тех пор брызгала ему в лицо водой, пока он не очнулся от обморока. И он заплакал и залил слезами свою одежду, от великой тоски и огорчения из за слов старухи, и отчаялся в жизни и сказал старухе:

- О госпожа моя, а как я вернусь, когда я дошёл досюда, и не думал я в душе, что ты не в силах помочь достигнуть мне цели, особенно раз ты надсмотрщица войска женщин и управляешь ими.

- Заклинаю тебя Аллахом, о дитя моё, - сказала старуха, - выбери себе девушку из этих девушек, и я дам её тебе вместо твоей жены, чтобы ты не попал в руки царям. Тогда у меня не останется хитрости, чтобы тебя выручить. Заклинаю тебя Аллахом, послушайся меня и выбери себе одну из этих девушек, но не ту, и возвращайся поскорее невредимым и не заставляй меня глотать твою горесть. Клянусь Аллахом, ты бросил себя в великое бедствие и большую опасность, из которой никто не может тебя выручить!

И Хасан опустил голову и горько заплакал и произнёс такие стихи:


Хулителям сказал я: "не хулите!"

Ведь лишь для слез глаза мои существуют.

Их слезы переполнили и льются

Вдоль щёк моих, а милая сурова.

Оставьте! От любви худеет тело,

Ведь я в любви люблю моё безумье.

Любимые! Все больше к вам стремленье,

Так почему меня не пожалеть вам?

Суровы вы, хоть клятвы и обеты

Я дал, и, дружбу обманув, ушли вы.

В день расставанья, как вы удалились,

Я выпил чашу низости в разлуке.

О сердце, ты в тоске по ним расплавься,

Будь щедрым ты на слезы, моё око!


А окончив стихотворение, он так заплакал, что его покрыло беспамятство.

И старуха до тех пор брызгала ему в лицо водой, пока он не очнулся от обморока, а затем она обратилась к нему и сказала:

- О господин мой, возвращайся в твою страну! Когда я поеду с тобой в город, пропадёт твоя душа и моя душа, так как царица, когда она об этом узнает, будет упрекать меня за то, что я вступила с тобою в её страну и на её острова, которых не достигал никто из детей сынов Адама. Она убьёт меня за то, что я взяла тебя с собой и показала тебе этих дев, которых ты видел в реке, хотя не касался их самец и не приближался к ним муж.

И Хасан поклялся, что он совершенно не смотрел на них дурным взглядом, и старуха сказала ему:

- О дитя моё, возвращайся в твою страну, и я дам тебе денег, сокровищ и редкостей столько, что тебе не будут нужны никакие женщины. Послушайся же моих слов и возвращайся скорее, не подвергая себя опасности, и вот я дала тебе совет.

И Хасан, услышав слова старухи, заплакал и стал тереться щеками об её ноги и воскликнул:

- О моя госпожа и владычица и прохлада моего глаза, как я вернусь после того, как дошёл до этого места, и не посмотрю на тех, кого желаю?! Я приблизился к жилищу любимой и надеялся на близкую встречу, и, может быть, будет мне доля в сближении!

И потом он произнёс такие стихи:


О цари всех прекрасных, сжальтесь над пленным

Тех очей, что могли б царить в царстве Кисры,

Превзошли вы дух мускуса ароматом

И затмили красоты роз своим блеском,

Где живёте, там веет ветер блаженства,

И дыханьем красавицы он пропитан.

О хулитель, довольно слов и советов -

Ты явился с советами лишь по злобе.

Ни корить, ни хулить меня не годится

За любовь, коль не знаешь ты, в чем тут дело.

Я пленён был красавицы тёмным оком,

И любовью повергнут был я насильно.

Рассыпая слезу мою, стих нижу я,

Вот рассказ мой: рассыпан он и нанизан.

Щёк румянец расплавил мне моё сердце,

И пылают огнём теперь мои члены.

Расскажите: оставлю коль эти речи,

Так какими расплавлю грудь я речами?

Я красавиц всю жизнь любил, но свершит ведь

Вслед за этим ещё Аллах дел не мало.


А когда Хасан окончил свои стихи, старуха сжалилась над ним и пожалела его и, подойдя к нему, стала успокаивать его сердце и сказала:

- Успокой душу и прохлади глаза и освободи твои мысли от заботы, клянусь Аллахом, я подвергну с тобою опасности мою душу, чтобы ты достиг того, чего хочешь, или поразит меня гибель.

И сердце Хасана успокоилось, и расправилась у него грудь, и он просидел, беседуя со старухой, до конца дня.

И когда пришла ночь, все девушки разошлись, и некоторые пошли в свои дворцы в городе, а некоторые остались на ночь в шатрах. И старуха взяла Хасана с собой и пошла с ним в город и отвела ему помещение для него одного, чтобы никто не вошёл к нему и не осведомил о нем царицу, и она не убила бы его и не убила бы того, кто его привёл. И старуха стала прислуживать Хасану сама и пугала его яростью величайшего царя, отца его жены. И Хасан плакал перед нею и говорил:

- О госпожа, я избрал для себя смерть, и свет мне противен, если я не соединюсь с женой! Я подвергну себя опасности и либо достигну желаемого, либо умру.

И старуха стала раздумывать о том, как бы Хасану сблизиться и сойтись со своей женой, и какую придумать хитрость для этого бедняги, который вверг свою душу в погибель, и не удерживает его от его намерения ни страх, ни что нибудь другое, и он забыл о самом себе, а сказавший поговорку говорит: "Влюблённый не слушает слов свободного от любви".



15.



Продолжение повествования о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления



Они стояли во дворце.

Многое указывало на это. И большие окна, забранные цветными стеклами, и высота колонн, поддерживающих свод, да и само наличие колонн, и более чем богатая отделка, и мраморный пол с мозаикой, наконец, инкрустированное слоновой костью и драгоценными камнями золотое кресло, что стояло на возвышении в центре зала.

Опустив их на пол, джинн замер в стороне, покорно сложив красные руки на огненной груди.

- Мог бы и поаккуратнее! - недовольно пробурчал Абд-ас-Самад, поправляя одежду и не забывая поглаживать магический перстень.

В кресле сидела женщина. Богатые одежды, достойное слов поэтов лицо с милой родинкой над верхней губой и... шрам. Начинаясь на лбу, кровавой рекой он тек по лицу, искажая все то прекрасное, что было в нем, чтобы у основания шеи соединиться устьем с одеждой.

Рядом с женщиной, почтительно облокотясь на золото кресла, стоял старик. Выдубленная годами и солнцем морщинистая кожа казалась угольно-черной в сравнении с белоснежным шелком тюрбана и одежд.

- Зачем ты приволок их сюда! - женщина обращалась к джинну, и голос, гневный противный голос окончательно разогнал остатки очарования этой представительницы части рода людского, который принято называть "прекрасным".

И тут глаза, колючие, злые глаза хозяйки дворца (а в истинности этого пока не было сомнений), встретились с чуть менее злыми глазами султана Ахдада Шамс ад-Дина Мухаммада.

- Т-ты!!

И два возгласа сплавились в тигле эха. И удивление, и гнев одного страстным любовником обняло удовлетворение и предвкушение другого, чтобы слиться в судорогах высшего наслаждения.

- Т-ты!!!

Султан Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад вышел вперед, и поднятая рука с вытянутым пальцем почти не дрожала.

- Т-ты! Колдунья! Распутница! Ответишь за все злодеяния, причиненные мне, моему городу, моим людям!..

Смех. Нарочито громкий, выдавливаемый, как остатки влаги из пустого бурдюка, но смех был ему ответом. И слышалось в нем и горечь, и злость, и предвкушение, но не было и следа радости, обычно свойственной смеху.

Женщина опустила голову, и глаза, черные большие глаза в окружении пушистых ресниц горели огнем, соперничая в цвете с аргавановой полосой шрама.

- Ты убил моего возлюбленного! Ты нанес мне увечье, из-за которого люди избегают смотреть мне в лицо!

- Ты изменяла мне! С этим... с черным... Ты чуть не убила моего сына!

- В тот день, в тот проклятый богами день, когда я потеряла своего любимого, я поклялась всем богам, которых знала, я поклялась самой страшной клятвой из тех, что могла вспомнить. Поклялась, сколько бы ни прошло времени, где бы ты ни был, и сколько бы сил на это не понадобилось, отомстить тебе, Шамс ад-Дин Мухаммад. Отомстить так страшно, как только смогу придумать.

- И ты не придумала ничего лучше, как превратить моих подданных в рыб?

И снова смех потряс своды дворца, и снова в нем было что угодно, но только не веселье.

- Рыбы! Глупец! Рыбы это только начало! Глупые люди ловили их и ели, не зная, что, возможно, насыщают желудок тем, кого больше всего на свете любили. Эпидемия, страшная болезнь собирала урожай в твоем городе. Люди уже начинали роптать. Несколько слухов, полуправдивых историй, подброшенных то здесь, то там, и ропот очень скоро перерос бы в гул недовольства. Затем правда о рыбах, и немного лжи о тебе, что ты знал, знал и ничего не делал, более того, принимал в пищу эту рыбу, вместе со всеми! Люди любят, да что там - обожают кого-то винить в своих грехах. Нужно только вовремя дать им этого - кого-то. В Ахдаде почти не осталось семей, не потерявших своих родных или близких. Люди бы восстали. Ни мамлюки, ни войска не способны совладать с народным бунтом, когда он горит в полную силу. Ты был бы смещен и убит, ты и твои сыновья. Дворец бы разграбили, любимый гарем... сам понимаешь. Причем, сделали бы это те самые люди, подданные, о благе и благополучии которых ты пекся всю свою жизнь. Чем не сладкая месть? О-о-о, ты узнал бы, кто за всем этим стоит... перед смертью... когда поздно не только что-то исправить, но и молиться.

Вздох. Вздох прервал речь женщины. Вздыхала она сама. На удивление - искренне.

- Но этому замыслу не суждено сбыться. Ты - здесь и знаешь, кто зачинщик и исполнитель всех тех бед, что обрушились на тебя и твой город в последнее время.

И снова смех. На этот раз слабо, слабо в нем проступил шлейф радости.

- Так даже лучше! Мне надоело ждать! Ждать и знать, что где-то ты и твои отпрыски топчут эту землю! Джинн, приказываю тебе, возьми этих людей...

- Нет! - вперед вышел магрибинец и замер, рядом с султаном, также вытянув вперед руку. Только палец был загнут, являя миру перстень. Перстень с шестиконечной звездой на кольце. - Именем Сулеймана ибн Дауда (мир с ними обоими), властью этого перстня, повелеваю тебе, о порождение огня, в сей же час, закуй этих двоих в цепи, самые прочные, какие сможешь найти, и сделай нашими пленниками!



16.



Продолжение рассказа о Хасане



А царицей острова, на котором расположились Хасан с Шавахи, как уже сказано, была старшая дочь царя величайшего, и было имя её Нур-аль Худа. И было у этой царицы семь сестёр - невинных девушек, и они жили у её отца, который правил семью островами и областями Вак, и престол этого царя был в городе, самом большом из городов той земли. И вот старуха, видя, что Хасан горит желаньем встретиться со своей женой, поднялась и отправилась во дворец царицы Нур аль Худа и, войдя к ней, поцеловала землю меж её руками. А у этой старухи была перед нею заслуга, так как она воспитала всех царских дочерей и имела над всеми ими власть и пользовалась у них почётом и была дорога царю.

И когда старуха вошла к царице Нур аль Худа, та поднялась и обняла её и посадила с собою рядом и спросила, какова была её поездка, и старуха отвечала ей:

- Клянусь Аллахом, о госпожа, это была поездка благословенная, и я захватила для тебя подарок, который доставлю тебе. О дочь моя, о царица века и времени, - сказала она потом, - я привела с собой нечто удивительное и хочу тебе эго показать, чтобы ты помогла мне исполнить одно дело.

- А что это такое? - спросила царица.

И старуха задрожала как тростинка в день сильного ветра и наконец упала перед царевной и сказала ей:

- О госпожа, попросил у меня защиты один человек на берегу, который прятался под скамьёй, и я взяла его под защиту и привела его с собой в войске девушек, и он надел оружие, чтобы никто его не узнал, и я привела его в город. - И потом ещё сказала царевне: - Я пугала его твоей яростью и осведомила его о твоей силе и мощи. И всякий раз, как я его пугаю, он плачет и произносит стихи и говорит мне: "Неизбежно мне увидеть мою жену, или я умру, и я не вернусь в мою страну без нее!" И он подверг себя опасности и пришёл на острова Вак, и я в жизни не видела человека, крепче его сердцем и с большей мощью, но только любовь овладела им до крайней степени.

И, услышав её слова, царица разгневалась сильным гневом и склонила на некоторое время голову к земле, а потом она подняла голову и посмотрела на старуху и сказала ей:

- О злосчастная старуха, разве дошла твоя мерзость до того, что ты приводишь мужчин и приходишь с ними на острова Вак и вводишь их ко мне, не боясь моей ярости? Клянусь головой царя, если бы не воспитание и уважение, которым я тебе обязана, я бы убила тебя с ним сейчас же самым скверным убиением, чтобы путешествующие поучались на тебе, о проклятая, и никто бы не делал того ужасного дела, которое сделала ты и на которое никто не властен. Но ступай, приведи его сейчас же ко мне, чтобы я на него посмотрела.

И старуха вышла от царевны ошеломлённая, не зная, куда идти, и говорила:

- Все это несчастье пригнал ко мне Аллах через руки Хасана!

И она шла, пока не вошла к Хасану, и сказала ему:

- Вставай, поговори с царицей, о тот, конец чьей жизни приблизился!

И Хасан вышел с нею, и язык его неослабно поминал великого Аллаха и говорил:

- О боже, будь ко мне милостив в твоём приговоре и освободи меня от беды!

И старуха шла с ним, пока не поставила его перед царицей Нур-аль Худа (а старуха учила Хасана по дороге, как он должен с ней говорить). И, представ перед Нур аль Худа, Хасан увидел, что она закрыла лицо покрывалом. И он поцеловал землю меж её руками и пожелал ей мира и произнёс такие два стиха:


Продли Аллах величье твоё и радость,

И одари господь тебя дарами!

Умножь Аллах величье твоё и славу

И укрепи тебя в борьбе с врагами!


А когда он окончил свои стихи, царица сделала старухе знак поговорить с ним перед нею, чтобы она послушала его ответы. И старуха сказала Хасану:

- Царица возвращает тебе приветствие и спрашивает тебя: как твоё имя, из какой ты страны, как зовут твою жену, из за которой ты пришёл, и как называется твоя страна?

И Хасан ответил (а он укрепил свою душу, и судьбы помогли ему):

- О царица годов и времён, единственная в века и столетия! Что до меня, то моё имя - Хасан многопечальный, и город мой - Басра, а жена моя - Ситт Шамса.

И, услышав слова Хасана, царица сказала ему:

- Откуда она сбежала от тебя?

И Хасан ответил:

- О царица! Из города Багдада.

- А говорила она вам что нибудь, когда улетала? - спросила царица.

И Хасан ответил:

- Она сказала: "Если ты любишь меня, как я тебя люблю, найдешь меня на островах Вак".

И тогда царица Нур аль Худа покачала головой и сказала:

- Не желай она тебя, она не сказала бы этих слов, и если бы она тебя не хотела и не желала бы близости с тобой, она бы не осведомила тебя, где её место и не позвала бы тебя в свою страну.

- О госпожа царей и правительница над всеми царями и нищими, - ответил Хасан, - о том, что случилось, я тебе рассказал, ничего от тебя не скрывая. Я прошу защиты у Аллаха и у тебя, чтобы ты меня не обижала. Пожалей же меня и воспользуйся наградой за меня и воздаянием. Помоги мне встретиться с женой и прохлади глаза мои встречей и помоги мне ее увидеть.

И он начал плакать, стонать и жаловаться и произнёс такие два стиха:


Тебя буду славить я, пока голубок кричит,

Усиленно, хоть бы не исполнил я должного.

Всегда ведь, когда я жил в былом благоденствии,

Я видел в тебе его причины и корни все.


И царица Нур аль Худа склонила голову к земле на долгое время, а потом она подняла голову и сказала Хасану:

- Я пожалела тебя и сжалилась над тобой и намерена показать тебе всех девушек в этом городе и в землях моего острова. Если ты узнаешь твою жену, я отдам её тебе, а если ты её не узнаешь, я тебя убью и распну на дверях дома старухи.

И Хасан молвил:

- Я принимаю это от тебя, о царица времени.

И он произнёс такие стихи:


Вы подняли страсть во мне, а сами сидите вы,

Вы отняли сон у всех горящих, и спите вы,

Вы мне обещали, что не будете вы тянуть,

Но, повод мой захватив, меня обманули вы.

Любил вас ребёнком я, не зная ещё любви.

"Не надо же убивать меня?", - я вам жалуюсь.

Ужель, не боясь Аллаха, можете вы убить

Влюблённого, что пасёт звезду, когда люди спят?

О родичи, если я умру, напишите вы

На камнях моей могилы: "Это влюблённый был".

И, может быть, юноша, что страстью, как я, сражён,

Увидя мою могилу, скажет мне: "Мир тебе!"


А окончив свои стихи, Хасан сказал:

- Я согласен на условие, которое ты мне поставила, и нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!

И тогда царица Нур аль Худа приказала, чтобы не осталось в городе девушки, которая не поднялась бы во дворец и не прошла бы перед Хасаном, и царица велела старухе Шавахи самой спуститься в город и привести всех бывших в городе девушек к царице во дворец. И царица принялась вводить к Хасану девушек сотню за сотней, так что в городе не осталось девушки, которую она бы не показала Хасану, но Хасан не увидел среди них своей жены.

И царица спросила его:

- Видел ли ты свою жену среди этих?

И Хасан отвечал:

- Клянусь Аллахом, о царица, её среди них нет.

И тогда царицу охватил сильный гнев, и она сказала старухе:

- Пойди и выведи всех, кто есть во дворце, и покажи их ему.

И когда Хасану показали всех, кто был во дворце, он не увидел среди них своей жены и сказал царице:

- Клянусь жизнью твоей головы, о царица, её среди них нет.

И царица рассердилась и закричала на тех, кто был вокруг неё, и сказала:

- Возьмите его и утащите по земле лицом вниз и отрубите ему голову, чтобы никто после него не подвергал себя опасности, не узнал о нашем положении, не прошёл по нашей стране и не вступал на нашу землю и наши острова!

И Хасана вытащили лицом вниз и накинули на него подол его платья и закрыли ему глаза и остановились подле него с мечами, ожидая разрешения.



17.



Продолжение повествования о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления




- Именем Сулеймана ибн Дауда (мир с ними обоими), властью этого перстня, повелеваю тебе, о порождение огня, в сей же час, закуй этих двоих в цепи, самые прочные, какие сможешь найти, и сделай нашими пленниками!

И вслед за этими словами, в зале повисла тишина. Джинн виновато переминался с одной огненной ноги на другую.

- Выполняй! - крикнул магрибинец.

Джинн заскреб лоб между рогами.

Смех. Он нарастал, подобно шуму ветра, подобно песчаной буре, заявляющей о себе мелкими песчинками только затем, чтобы через время обрушиться на тебя кинтарами песка. Он поднимался к сводам, ширился и упирался в стены, только затем, чтобы отразиться от них и обрушиться на слушателей громовым хохотом.

Смеялась царевна Зарима.

И радостью смех на этот раз был полон доверху.

- Глупец! - Сулейману дал перстень сам Аллах, перстень похоронен, вместе с царем Израиля, и он до сих пор в его могиле. Только никто не знает, где эта могила, а даже если и узнает - из смертных только Сулейман мог носить его и повелевать джиннами.

- Но... как же... мой отец... братья... книга... и джинн, он выполнил приказ, перенес нас сюда... - магрибинец часто моргал, совсем, как ребенок, готовый вот-вот заплакать.

Джинн виновато пожал плечами и снова заскреб лоб.

- Верно! Зачем ты притащил их сюда? - спросила у огнеголовогого царевна.

- Ну... они не спали... а что еще делать, не в рыб же... а этот говорит: "перенеси", ну я и перенес, - голос у огненного создания оказался на удивление тихий и даже приятный.

Женщина задумалась, стоящий рядом с ней чернокожий старец наклонился к уху Заримы и зашептал.

Остальные мужчины мужественно стояли в ожидании своей участи, и только несчастный Абд-ас-Самад тер перстень, приговаривая:

- Но, как же... отец... столько лет... и дети Красного Царя... соврали...

- Не бойся, - закончив совещаться со стариком, Зарима обратила свой взор к Шамс ад-Дину, - убивать тебя я не стану, не сейчас. Больше того, как я закончу говорить, джинн вернет тебя и твоих спутников обратно в Ахдад.

Мужчины вздохнули с облегчением, и лишь Шамс ад-Дин Мухаммад весь в напряжении, ждал, что еще скажет царевна.

- С завтрашнего дня, я стану разрушать твой город. Сначала стену, затем квартал за кварталом. Каждый день, пока не подберусь к дворцу. Последним я разрушу его и убью тебя, вместе с твоими отпрысками. Ты сам будешь видеть, своими глазами, каждый день, как гибнет слава и богатства твоего рода, рода, который прекратится на тебе. От Ахдада не останется даже камня, чтобы никто не вспомнил, что некогда был такой город, а у города был правитель, - царевна сделала знак джинну. - Верни их!



18.



Продолжение рассказа о Хасане



И вот Хасана вытащили лицом вниз и накинули на него подол его платья и закрыли ему глаза и остановились подле него с мечами, ожидая разрешения царицы.

И тогда Шавахи подошла к царице и поцеловала землю меж её рук и, схватившись за полу её платья, положила её себе на голову и сказала:

- О царица, во имя воспитания, не торопись с ним, особенно раз ты знаешь, что этот бедняк - чужеземец, который подверг свою душу опасности и испытал дела, которых никто до него не испытывал, и Аллах - слава ему и величие! - спас его от смерти из за его долгой жизни, и он услышал о твоей справедливости и вошёл в твою страну и охраняемое убежище. И если ты его убьёшь, разойдутся о тебе с путешественниками вести, что ты ненавидишь чужеземцев и убиваешь их. А он, при всех обстоятельствах, под твоей властью и будет убит твоим мечом, если не окажется его жены в твоём городе. В какое время ты ни захочешь, чтобы он явился, я могу возвратить его к тебе. И к тому же я взяла его под защиту, только надеясь на твоё великодушие, так как ты обязана мне воспитанием, и я поручилась ему, что ты приведёшь его к желаемому, ибо я знаю твою справедливость и милосердие, и, если бы я не знала в тебе этого, я бы не привела его в твой город. И я говорила про себя: "Царица на него посмотрит и послушает стихи, которые он говорит, и прекрасные, ясные слова, подобные нанизанному жемчугу", Этот человек вошёл в наши земли и поел нашей пищи, и соблюдать его право обязательно для нас, особенно, раз я обещала ему встречу с тобою. Ты ведь знаешь, что разлука тяжела, и знаешь, что разлука убийственна, в особенности - разлука с любимой. У нас не осталось ни одной женщины, кроме тебя; покажи же ему твоё лицо.

И царица улыбнулась и сказала:

- Откуда ему быть моим мужем, чтобы я показывала ему лицо?

И затем она велела привести Хасана, и его ввели к ней и поставили перед нею, и тогда она открыла лицо. И, увидев его, Хасан испустил великий крик и упал, покрытый беспамятством. И старуха до тех пор ухаживала за ним, пока он не очнулся, а очнувшись от беспамятства, он произнёс такие стихи:


Ветерочек из Ирака, что подул

В земли тех, кто восклицает громко: "Вак!"

Передай моим возлюбленным, что я

Горький вкус любви моей вкусил давно.

О, смягчитесь, люди страсти, сжальтесь вы.

Тает сердце от разлуки мук моё!


А окончив свои стихи, он поднялся и посмотрел на царицу и вскрикнул великим криком, от которого дворец чуть не свалился на тех, кто в нем был, и затем упал, покрытый беспамятством.

И старуха до тех пор ухаживала за ним, пока он не очнулся, и спросила его, что с ним, и Хасан воскликнул:

- Эта царица - либо моя жена, либо самый похожий на мою жену человек.

И царица сказала:

- Горе тебе, о нянюшка, этот чужеземец бесноватый или помешанный, потому что он смотрит мне в лицо и таращит глаза.

- О царица, - сказала старуха, - ему простительно, не взыщи с него. Ведь пословица говорит: "Для больного от любви нет лекарства". Что он, что бесноватый - все равно.

А Хасан заплакал сильным плачем и произнёс такие стихи:


Увидя следы любимых, с тоски я таю

И слезы лью на месте их стоянки,

Прося того, кто нас испытал разлукой,

Чтоб мне послал любимых возвращенье.


И потом Хасан сказал царице:

- Клянусь Аллахом, ты не моя жена, но ты самый похожий на неё человек!

И царица Нур аль Худа так засмеялась, что упала навзничь и склонилась на бок и сказала:

- О любимый, дай себе отсрочку и рассмотри меня и ответь мне на то, о чем я тебя спрошу. Оставь безумие, смущение и смятение, - приблизилось к тебе облегчение.

- О госпожа царей и прибежище всех богатых и нищих, спрашивай меня, о чем хочешь, - сказал Хасан.

И царица спросила его:

- Что в твоей жене на меня похоже?

- О госпожа моя, - ответил Хасан, - все, что есть в тебе красивого, прекрасного, изящного и изнеженного - стройность твоего стана и нежность твоих речей, румянец твоих щёк, и выпуклость грудей и все прочее, - на неё похожи.

И тогда царица разозлилась и воскликнула:

- Как смеешь ты сравнивать меня с какой-то девкой, пусть и твоей женой!

И велела, чтобы Хасана в тот же час бросили в темницу.

Увидев такое дело, Шевахи бросилась к царице, умоляя о милости, и произнесла такие стихи:


Ты милостив был, о дарующий свет голытьбе!

Подобной награды в моей не бывало судьбе.

Пребуду всю жизнь я до гроба тебе благодарен,

Из гроба мой прах вознесет благодарность тебе.***


Но даже после этих слов не смягчилось сердце царицы.

- Довольно я потакала твоим просьбам и терпела неподобающее. Завтра, с восходом он будет казнен, и это мое последнее слово!

И услышав эти слова, Хасан горько заплакал, а вместе с ним и Шевахи, так ей было жаль юношу.



19.



Продолжение повествования о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления



- Господин, скорее, во имя Аллаха, тут такое... - верный Джавад пританцовывал на месте. Шамс ад-Дину даже на миг, краткий взмах ресниц сделалось смешно - словно по нужде просится. Бледность, бледность покрывала эбеновые щеки Джавада, окрашивая их в цвет пепла. И миг веселья улетучился так же быстро, как пришел.

- Что! - голос, обычно грозный голос, был полон... Кто знает, чего был полон голос правителя Ахдада Шамс ад-Дина Мухаммада в этот час. Страха, отчаяния, а может... скуки.

- Там такое... у городских стен... вам лучше самому...

Шамс ад-Дин Мухаммад поднимается с подушек, Шамс ад-Дин Мухаммад твердым, как окаменевшее дерево, шагом пересекает покои. Шамс ад-Дин Мухаммад садится, нет - вскакивает в седло взнузданного и приготовленного коня. Породистого жеребца Фатеха, купленного за двадцать тысяч, и чье имя означает "победитель". Шамс ад-Дин скачет по улицам Ахдада, и пыльный смерч в страхе бежит позади него. Шамс ад-Дин подъезжает к стене. Городской стене. Шамс ад-Дин бросает поводья и взбегает по лестнице. Шамс ад-Дин видит поле и... джинна.

Огненнотелый вырос с их последней - вчерашней встречи. Сейчас городские, каменные в пятьдесят локтей стены ему едва ли не по грудь. Он все так же виновато переминается с одной красной ноги на другую.

- Гм, гм, в наказание вашего султана, по велению своей госпожи, в этот день я разрушу стену... стены города Ахдада... вместе с вратами.

- Стреляйте! - кричит Шамс ад-Дин Мухаммад, но лучники, не дожидаясь приказа, уже пускают стрелы. Целая туча стрел. Не попасть невозможно - цель огромна!

Стрелы пролетают сквозь огненное тело джинна и усевают землю позади него.

Рогатый обиженно чешет красную грудь.

- Теперь огнем! Попробуйте огнем!

Лучники послушно подпаливают стрелы, и огненные птицы летят в джинна. Огонь к огню. И земля позади красного тела расцветает пляшущими желтыми цветками.

"Ночью должно быть красиво..." - проскакивает нелепая мысль, но Шамс ад-Дин поспешно отгоняет ее.

Между тем, джинн подходит к стене, ударяет в нее огромным кулаком, и стена... рушится. Джинн делает шажок в сторону и начинает крушить соседний участок.

Войска в панике.

Храбрые мамлюки сыпятся со стен, словно чечевица. Джинн неторопливо продолжает свое дело. Только разрушив участок до основания, он приступает к следующему. Довольно быстро, словно до этого неоднократно тренировался в разрушении стен. Некоторые из воинов продолжают храбро стрелять, впрочем, с тем же успехом, что и ранее.

- Старик! Приведите мне старика с пластиной из моего дворца! - пересиливая крики храбрых воинов, отдает приказ Шамс ад-Дин.

Впрочем - старик уже здесь. Не иначе - предусмотрительный Абу-ль-Хасан расстарался. Не зря, ох не зря уже который год он занимает должность визиря. Даже перестарался - все верные побратимы стоят тесной кучкой, в окружении дворцовых стражников. Мужественно трясутся.

- Ты! - Шамс ад-Дин не помнил, когда слетел со стены. - Осталось еще одно желание, читай свою пластину, вызывай джинна!

Трясущиеся руки выуживают блестящую медь. Трясущиеся губы читают загадочные слова.

Шум, дым - появляется джинн

- Вели ему, чтобы сразился с этим! - Шамс ад-Дин тычет трясущимся пальцем в рогатого гиганта.

Трясущийся старик поспешно повторяет приказание.

Джинн чешет низкий лоб.

- Ну же, скорее! - торопит Шамс ад-Дин.

- Я раб пластины и, конечно, выполню приказание, о господин и повелитель, - вопреки словам, голос джинна ни на дирхам не наполнен смирением. - Да только того, кто сейчас рушит стены, зовут Гассан Абдуррахман сын Хоттаба, в былые времена он состоял в личном войске короля джиннов и был первым среди них.

- Что ты там бормочешь! Выполняй!

- Он много сильнее меня, больше того - он много сильнее любого из известных мне джиннов а, поверьте, знал я немало. Сразившись с ним, я попросту погибну. Погибну напрасно.

- Все равно сразись! - Шамс ад-Дин топчет ногами.

- Погоди, о брат, - вперед выступил тот, кого они знали, как Никто. - Не лучше ли будет использовать последнее желание с большей пользой.

- Какая большая польза! О чем ты толкуешь!

- Давайте прикажем нашему джинну... поговорить с рогатым.

- Поговорить?

- Да. Если есть средство победить, или хотя бы остановить огненного джинна, пусть выведает его.

- Ты слышал его. Это ты сможешь?

- Слушаю и повинуюсь.

И джинн исчез.



20.



Продолжение рассказа о Хасане



И царица велела бросить Хасана в темницу, и сказала слова такие:

- Завтра, с восходом он будет казнен, и это мое последнее слово!

И воительницы тотчас схватили Хасана и бросили его в темницу.

А как взошло солнце, пришел к Хасану палач и велел, чтобы тот выходил. Хасан же произнес такие стихи:


Я увидал палача, его меч и ковер.

Я закричал: "Это горе мое и позор!"

Кто поможет мне, кто руку дружбы протянет?

Отзовется и этим смягчит приговор?

Пробило время мое, и погибель совсем уже рядом.

Может, даже в раю повстречаю укор?

Кто воды поднесет, облегчит мои муки?

Кто на меня обратит свой сочувственный взор?***



И палач вывел его на площадь, а там уже была царица и Шевахи, и другие жители островов, и перед ними было место, а на нем расстелен ковер, в который следовало завернуть отрубленную голову Хасана. И царица сделал знак палачу, и тот подвел Хасана к тому месту, и поставил на колени. И Хасан заплакал и произнес такие стихи:


Клянусь Аллахом, брат, что не был я злодей

И злоумышленник, о лучший из людей.

Внезапная судьба меня ошеломила,

И горе возросло, и бедность надломила.

Нет, сам я не стрелок - Аллахова стрела

Венец величия с главы моей сняла.**


И палач замахнулся, но тут раздались звуки труб, и шум, и на площадь выехала процессия. Воительницы на чистокровных жеребцах с богатой сбруей, и невольники, каждый из которых был одет, словно царь, и ифриты и телохранители окружали процессию, а во главе ее ехал царь на белом коне, в белоснежных одеждах. И приблизившись к Хасану, царь спешился, и поднял, и обнял его, а затем приказал дать ему великолепную почётную одежду из разноцветного шелка, вышитую золотом и украшенную драгоценными камнями.

Потом он надел ему венец, подобного которому не видел никто из царей человеческих, и велел привести ему великолепного коня из коней царей джиннов и посадил на него Хасана. И тот, мало что понимая, сел на коня, а телохранители ехали от него справа и слева, и ехал с царём в великолепном шествии, пока они не достигли ворот дворца. И Хасан спешился в этом дворце и увидел, что это большой дворец, и стены его выстроены из драгоценных камней, яхонтов и дорогих металлов, а что до хрусталя, топазов и изумрудов, то они были вделаны в пол. И он стал дивиться на этот дворец и плакать, и спрашивать о перемене своего положения, на что царь ответил:

- Уменьши плач и не обременяй себя заботой! Знай, что ты достиг того, чего желал.

И когда Хасан дошёл до середины дворца, его встретили прекрасные невольницы, рабы и слуги и посадили его на самое лучшее место, и стояли, прислуживая ему, а он не знал что подумать о красоте этого помещения и стен, которые были построены из всевозможных металлов и дорогих камней.

И вот открылись двери, и вышла к нему девушка прекрасная станом, и откинула она покрывала, и в тот же час увидел Хасан, что это его жена - Ситт Шамса, и в тот же миг упал Хасан, объятый беспамятством.

Когда он очнулся, увидел рядом с собой свою жену Ситт Шамсу, и наполнились глаза его слезами, и протянул он руки, желая убедиться, что это не сон.

- О, моя любимая, неужели это ты, неужели после всех тягот, что навалились на меня, я достиг желаемого.

И со слезами ответила Ситт Шамса:

- Да, о муж мой, это я. Кончились твои страдания, и ты достиг желаемого.

И снова открылись двери, и вошел царь этих островов, а звали его Шахлан, и вывел Хасана, и привел в тронный зал, и усадил на престол, рядом с собой. И сказал слова такие:

- Ситт Шамса - моя младшая, любимая дочь, она рассказала нам о тебе, и с самого первого дня, как ты ступил на острова Вах, мы знали о твоем прибытии. Наша старшая дочь и наши слуги по велению моему проверяли твою верность Ситт Шамсе и твою любовь к ней. Клянусь Аллахом, ты с честью выдержал испытание.

И после этого пришла к Хасану мать Ситт Шамсы и приветствовала его, сказав ему:

- Добро пожаловать! - и добавила. - Ты достиг своей цели после тягот, и заснул твой глаз после бессонницы. Слава Аллаху за твоё благополучие!

И затем она тотчас же пошла к своей дочери Ситт Шамсе и привела её к Хасану, и Ситт Шамса пришла к нему и приветствовала его и поцеловала ему руки и опустила голову от смущения перед ним и матерью и отцом.

И пришли её сестры, которые были с нею во дворце, и поцеловали Хасану руки и приветствовали его.

А потом мать Ситт Шамсы сказала:

- Добро пожаловать, о дитя моё! Моя дочь Шамса сделала ошибку по отношению к тебе, улетев на острова, но не взыщи с неё за то, что она совершила с тобою ради нас.

И, услышав все это, Хасан вскрикнул и упал, покрытый беспамятством, и царь подивился на него, а потом ему побрызгали на лицо розовой водой, смешанной с мускусом и щербетом, и он очнулся и посмотрел на Ситт Шамсу и сказал:

- Слава Аллаху, который привёл меня к желаемому и потушил во мне огонь, так что не осталось огня в моем сердце.

- Да будешь ты опасен от огня, - сказала ему Ситт Шамса. - Но я хочу, о Хасан, чтобы ты рассказал мне о том, что с тобою случилось после разлуки со мной, и как ты пришёл в это место, когда большинство джиннов не знают об островах Вак.

И Хасан рассказал ей обо всем, что с ним случилось, и как он сюда попал, и осведомил их всех о том, что случилось у него с Гулем-людоедом. Он рассказал, какие видел он в дороге ужасы и диковины, и сказал девушке:

- Все это случилось из за тебя, о Ситт Шамса!

- Ты достиг желаемого, - оказала ему мать девушки, - и Ситт Шамса - служанка, которую мы приведём к тебе.

И когда Хасан услышал это, он обрадовался великою радостью.

А потом царь Шахлан сел на престол и приказал вельможам своего царства устроить великое веселье и украсить город. И они сказали ему:

- Слушаем и повинуемся! - и в тот же час ушли и принялись за приготовления к веселью.

И они провели за приготовлениями некоторое время, а после этого устроили великое веселье, подобного которому не было.



21.



Продолжение повествования о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о его побратимах, о дивном избавлении и о чудесах, что произошли с ними после избавления



Рогатый разрушил уже треть стены, когда джинн - раб пластины вновь возник перед ними.

- Ну, как его убить! - Шамс ад-Дин подскочил к посланнику.

- Ни один джинн, да и человек, если он в своем уме, не расскажет другому, тем более незнакомцу, в чем его слабое место.

- А-а, ты обманул нас, значит, ты зря летал!

Только Аллах и Сулейман - именем Аллаха - могли указывать и повелевать джиннами. Гассан Абдуррахман - раб кувшина, как и я - раб пластины. Он выполняет приказания того, кто владеет кувшином. Он сказал, что не может оставить рушить стены, хоть и очень тяготиться этим поручением. Еще сказал, что прилетит завтра и разрушит квартал горшечников. У вас есть время предупредить людей, чтобы они успели оставить дома.

- Что толку предупреждать, люди и так бегут из города, - Шамс ад-Дин Мухаммад указал на вереницу беженцев, толкущихся у пока целых ворот. - Скоро, совсем скоро я - султан - останусь без владений и без подданных. А что такое правитель без этого - нищий. Хорошо, что Зарима в конце заберет мою жизнь.



22.



Продолжение рассказа о Хасане



И Хасана ввели к Ситт Шамсе, и он провёл с нею какое-то время в сладостнейшей и приятнейшей жизни, за едой и питьём.

А затем Хасан сказал Ситт Шамсе:

- Твой отец обещал нам, что мы уедем в мою страну, и будем проводить там год и здесь год.

И Ситт Шамса ответила:

- Слушаю и повинуюсь!

А когда наступил вечер, она пошла к своему отцу и рассказала ему о том, что говорил ей Хасан, и отец её молвил:

- Слушаю и повинуюсь, но потерпи до начала следующего месяца, пока мы соберём для вас подарки и ценности.

И она рассказала Хасану, что говорил её отец, и Хасан терпел в течение того срока, который тот назначил.

А после этого царь Шахлан собрал подарки и ценности и назначил телохранителей, чтобы служили Ситт Шамсе и Хасану, и велел доставить их, куда укажет Хасан. Он приготовил им большое ложе из красного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, на котором стояла палатка из золотого шелка, разрисованная во все цвета и украшенная дорогими каменьями, красота которых смущала взирающих.

И Хасан с Ситт Шамсой поднялись на это ложе, а потом царь выбрал четырех телохранителей, чтобы нести его, и они понесли ложе, и каждый телохранитель стал с одной стороны, а Хасан с Ситт Шамсой сидели на ложе. И Ситт Шамса простилась со своей матерью и отцом, сёстрами и родными, и отец её сел на коня и поехал с Хасаном, а телохранители пошли, неся это ложе.

И царь Шахлан шёл с ними до середины дня, а потом телохранители поставили ложе на землю, и все сошли с коней и простились друг с другом. И царь Шахлан поручил Хасану заботиться о Ситт Шамсе, а телохранителям он поручил заботиться о них обоих.

А потом он приказал телохранителям нести ложе, и Ситт Шамса простилась с отцом, и Хасан тоже простился с ним, и они отправились, а отец девушки вернулся назад. И отец дал Ситт Шамсе триста девушек из прекрасных наложниц и дал Хасану триста мамлюков из детей джиннов. И они отправились в тот же час после того, как все взошли на это ложе и четыре телохранителя подвели его и полетели с ним между небом и землёй.

И они пролетали каждый день расстояние тридцати месяцев пути и летели таким образом, пока не достигли Ахдада..



23.


Хасан и Шамс ад-Дин



- Ох, ох, не в добрый час решил ты вернуться, брат мой, - султан Ахдада, точнее - того, что осталось от Ахдада - Шамс ад-Дин Мухаммад сидел в своих покоях и громко плакал.

Перед султаном стояли Хасан с женой, позади них толпились побратимы - те, что остались, а численность их за последнее время значительно уменьшилась.

- Но что случилось, брат мой, - обратился Хасан к Шамс ад-Дину, - оставил вас я на острове, полными сил и желания вернуться домой. Не ты ли сам приглашал меня поселиться в твоем городе. И вот я и моя жена - прекрасная Ситт Шамса, вернуть которую мне удалось только благодаря вашей доброте и пониманию - здесь. С нами ценности - богатые дары тебе - султан и всем побратимам. Но, вернувшись, что я вижу - город наполовину разрушен...

- Или наполовину цел, - вставил один из побратимов. Все зависит от того, как посмотреть... - под взглядом Шамс ад-Дина побратим замолчал и поспешно задвинулся в задние ряды.

- Город не только наполовину разрушен, но и пуст, - произнес султан. - В нем почти не осталось жителей. Ох, ох, не в добрый час решил ты вернуться, брат мой.

- Но...

- Джинн, огромный огненный джинн - раб кувшина, некогда добытого тобой, рушит город, - поспешил с объяснениями другой побратим.

После чего, они все, сбиваясь и перебивая, поведали историю, которая случилась между ними и царевной Заримой, и о страшной мести, которой она подвергла город.

По окончании истории, Шамс ад-Дин Мухаммад вновь горько заплакал, а побратимы дружно опустили головы.

- Воистину, если Аллах закрывает одну дверь, он открывает тысячу других, - вскричал Хасан, - знайте же, что мой тесть не кто иной, как царь джиннов! Стоит мне только попросить, и он прикажет Гассану Абдуррахману...

- Гассан Абдуррахман - раб кувшина, он не станет подчиняться никому, кроме хозяина кувшина, даже моему отцу, - без должного разрешения Ситт Шамса подала голос. И обстоятельства, в которых оказался Ахдад были тому извинением.

- Тогда, пусть пришлет войско и сразит...

Ситт Шамса покачала головой.

- Мой отец не станет вмешиваться в дела людей. Много веков назад он дал в том клятву. Отец может прислать подданных, чтобы спасти тебя, меня, твоих близких, но сражаться... войско... нет.

- Пусть не с джинном. Ведь можно же полететь на острова и умертвить колдунью, вместе с ее помощником! - не сдавался Хасан.

И снова Ситт Шамса покачала прекрасной головкой.

- Мой отец не станет вмешиваться в дела людей.

- Нет выхода! Нет выхода! - в отчаянии Шамс ад-Дин воздел руки к небу.

С не меньшим отчаянием, Хасан обратился к жене:

- Ситт Шамса, любовь моя, ты же знаешь джинов. Их сильные стороны и слабости. Чего они боятся и от чего впадают в радость. Кто, как не ты, может придумать способ избежать этой беды! Ну же!

И Ситт Шамса скромно потупила очи.

- Я подумаю.



24.



Хасан и джинн



Воистину, Мы сотворили человека из сухой звонкой глины, из ила, отлитого в форме. А до того Мы сотворили джиннов из палящего огня.



Красный кулак опустился на крышу, и глиняные стены не выдержали. Во все стороны полетели куски и осколки, а дом укутался пылью. Джинн дунул, и могучее дыхание унесло пыль, обнажив развалины на том месте, где мгновение назад возвышался дом. Смяв забор огромной ногой, джинн приступил к следующему строению. Сегодня это был небогатый квартал, и на каждый дом Гассан Абдуррахман не тратил много времени.



Ангелы созданы из света, а джинны - из огня без дыма.

Мы сотворили джиннов и людей только для того, чтобы они поклонялись Нам.



Хасан двигался по улице, и пыль карликовыми самумами бежала вслед торопливым шагам.

Сегодня джинн появился раньше обычного, и Хасан торопился. Однако страх, страх, присущий каждому созданию Аллаха, а людям в особенности, мешал ему перейти на бег.

Шум впереди лучше путеводной звезды указывал направление.



Как Мы сказали ангелам: "Падите ниц перед Адамом!" Все поклонились, кроме Иблиса. Он был из джиннов и ослушался воли своего Господа. Так неужели же вы признаете его и его потомков правителями взамен Меня? Ведь они для вас - враги. Плохая замена для тех, кто поступает несправедливо!



Красный кулак походя смел забор и на том же замахе врезался в стену, превращая дом в кучу мусора.

Из земли вышел и в землю возвратился.

Сейчас, когда Хасан увидел джинна сблизка, увидел его силу и мощь, былая решимость улетучилась, сложилась, осыпалась, словно дом, сминаемый ударом огненнокожего.

Джинн подобрался к следующему дому, Хасан, опасаясь, что решимость вновь оставит его, громко прокашлялся.



Для тварей простер Он землю.

И тогда Мы повелели: "Изыдите, и да пребудет с вами вражда! Земля пусть станет вам временным местопребыванием, и от нее вы будете получать средства к существованию".



Несмотря на шум, порождаемый своим занятием, джинн услышал Хасана.

Он обернулся и совсем незлобиво спросил:

- Чего тебе?



Мы покорили Сулейману ветер, который одним утренним дуновением пролетает месячный путь и ночным дуновением проходит такой же путь. Мы заставили для него течь родники расплавленной меди. И часть джиннов работала на него по повелению его Господа. А тому, кто из них ослушается Нашего повеления, Мы дадим вкусить наказание огнем. Они создают для него то, что он пожелает: алтари, изваяния, чаши, огромные, как водоемы, прочно стоящие котлы.



Хасан снова прокашлялся, и не одна пыль была причиной сухости в горле.

- О, Гассан Абдуррахман, да, да, не удивляйся, мне известно, как тебя зовут, хотя истинное имя ведомо лишь Аллаху! - Хасан снова прокашлялся. - Не поведаешь ли мне, о дитя огня, каким образом... - Хасан понял, что не может больше говорить, и не одна сухость в горле была тому причиной. Слова, иногда слова теряются в водовороте мыслей, не поспевают, или становятся малыми, и не одна недостаточная ученость тому причиной. - Слушай, Гассан Абдуррахман, а тебе обязательно, э-э-э, рушить город?



А ослушавшихся или высказавших неповиновение заточал он (Сулейман) в медные кувшины и заливал горлышко свинцом и запечатывал своей печатью. И бросал те кувшины в море, чтобы мучились джинны в них до скончания времен.



- Я был горд тогда, горд и молод. Я посмел спорить с Сулейманом ибн Даудом (мир с ними обоими). Он повелел мне рыть каналы для дворца Билкис. Я отказался, тогда Сулейман властью, дарованной ему Аллахом, заточил меня в кувшин.

Гассан Абдуррахман сидел на стене одного из домов, он уменьшился в размерах, и красные ноги свисали и болтались, не доставая до земли. Словно мальчишка на соседском заборе.

Джинн рассказывал свою историю, а Хасан слушал.

- Но мудрый Сулейман наложил на меня еще одно заклятие. Если я когда-нибудь освобожусь, я должен буду служить хозяину кувшина. Выполнять все желания и прихоти любого сына Адама. Так он наказал меня за гордыню и отказ повиноваться.

- И нет никакого выхода...



Среди нас есть и предавшиеся Аллаху, и отступившиеся от Него. Те, кто предался Аллаху, встали на прямой путь.

Вероотступники же - это топливо для ада.

Если бы они были стойки на прямом пути, Мы бы напоили их водой вволю, чтобы тем самым подвергнуть их испытанию. Если же кто-либо предает забвению Господа своего, Мы подвергаем его тяжкому наказанию.



- Если выход и есть - мне он неизвестен. Это мое проклятие, и я буду нести его до последнего дня.



Вы не войдете в царство Божье, пока не будете иметь веры. Если же ты отвернулся от истинной веры, то ты в разладе, но Аллах избавит тебя от ответственности за разлад, ибо Он - слышащий, знающий.



- Есть тот, кто сильнее и выше Сулеймана! - произнес Хасан.

- Кто же это? Ни один из людей ни до, ни после не мог сравниться в величии и знании с сыном Дауда!



А если будешь следовать прихотям, после того, как к тебе явилось истинное знание, то, воистину, ты станешь нечестивцем.

Те, что не уверовали, подобны бессловесной скотине, которую кличет пастух, а она ничему не внемлет, кроме зова и крика. Они глухи, немы, слепы и ничего не разумеют.



- Тот, кто создал небо и землю и все сущее! Тот, кто создал тебя и меня! Кому ведомы пути и тайны земные и небесные!

- Аллах? Но...



Аллах - нет божества, кроме Него, живого, сущего; не овладевает Им ни дремота, ни сон. Ему принадлежит то, что в небесах и на земле. Кто заступится пред Ним, иначе как c Его позволения? Он знает то, что было до них, и то, что будет после них, a они не постигают ничего из Его знания, кроме того, что Он пожелает. Трон Его объемлет небеса и землю, и не тяготит Его охрана их; поистине, Он - высокий, великий!



- Я забыл, что создан Аллахом. Я поклонялся другому и другим. Я предал истинную веру, - Гассан Абдуррахман обхватил рогатую голову руками. - За что поплатился, и нет мне прощения!



Воистину, вера Аллаха - это ислам. Аллах каждому из нас предначертал устав для жизни и дорогу к свету.



- Есть! - ответствовал Хасан. - Есть, если намерение твое твердо, а помыслы чисты!

- О чем ты говоришь, о человек?

- Желаешь ли ты избавиться от проклятия?

- Что за вопрос? Да!

- Жалеешь ли ты о том, что не поклонялся и не почитал Истинного Бога?

- Да!

- Примешь истинную веру?

- Да!

- Тогда повторяй за мной: "Ашхаду алля иляха Илляллаху уа ашхаду анна Мухаммадар - расулюллах!"

И Гассан Абдуррахман с горячим сердцем повторил:

- Свидетельствую, что нет бога кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад - Посланник Аллаха!

Едва Гассан Абдуррахман произнес последнее слово, тучи, до этого затянувшие небо, рассеялись, и солнце простерло свои руки, осветив джинна и человека.

Джинн спрыгнул со стены. Хасан кинулся к нему с объятиями.

- Брат мой, теперь ты свободен, и ты с нами!

- Свободен? - удивленно повторил Джинн. - Но как...

- Ты сам только что сказал: "Нет бога, кроме Аллаха!"

- Но... так просто...

- Не просто, с принятием истинной веры ты наложил на себя обязанности и обязательства, и ты должен выполнять их.

- Свободен... - повторил джинн, смакуя желанное слово. - Но как... проверить...

Хасан улыбнулся.

- Истинная вера не нуждается в доказательствах. Но ты можешь, против приказания хозяйки кувшина, восстановить разрушенный город и тем самым убедиться, что она более не властна над тобой!

- С радостью! - джинн начал увеличиваться в размерах.

- Да, и рыб обратно в людей не забудь превратить.



25.


Окончание истории о Шамс ад-Дине Мухаммаде - султане славного города Ахдада, о визире его Абу-ль-Хасане, о царевне Зариме и о Хасане басрийском, волею Аллаха вовлеченного в нее



- Хвала Аллаху Великому, Милостивому и милосердному к своим созданиям! Господи, да как же это... да каким же это... - султан Ахдада Шамс ад-Дин Мухаммад плакал. Соленая влага лилась из черных глаз, стремительно преодолевая невысокий вал щек, чтобы затеряться в густом лесу бороды. - Хвала Аллаху - господину миров! Да как же это... да каким же это...

Султан Шамс ад-Дин Мухаммад ходил по городу, славному городу Ахдаду и трогал стены домов, трогал заборы... испустив крик радости, забыв о слугах и лошадях, он припустил к городской стене, сейчас вновь окольцовывающей Ахдад.

Припав к ней, со сбитым дыханием, Шамс ад-Дин расставил руки, словно намеревался объять необъятное.

- Господи, да как же это... да каким же это... за одну ночь, всего за одну ночь... Ахдад! Мой Ахдад!

- Джинн перенес трон Билкис, прежде чем Сулейман опустил веки, - рядом с Шамс ад-Дином стоял Хасан, запыхавшийся от бега за султаном. - Гассану Абдуррахману достаточно ночи, чтобы восстановить город.

- Хасан! Друг мой! Брат мой! - Шамс ад-Дин оставил стену и кинулся с объятиями к спасителю города. - Отныне и навеки, ты навсегда поселился в моей голове и моем сердце и место твое по правую руку от меня! Но... - султан оставил Хасана. - Как же люди, жители Ахдада: верные мусульмане, неверные евреи, огнепоклонники маги и христиане, они же ушли, все ушли, устрашившись джинна. Что я за правитель без подданных!

- Успокойся, брат мой, - Хасан положил руку на вздрагивающее плечо Шамс ад-Дина, - по моей указке, джинн расколдует тех, кого он превратил в рыб, они станут жить в Ахдаде. За ними вернуться их близкие и семьи, и город снова наполнится гомоном и толкотней.

- О, брат мой, ты не только спас меня, но и успокоил мое сердце! Проси, проси всего, что пожелаешь, сейчас же, и, клянусь Аллахом, если ты пожелаешь забрать мою жизнь, я с радостью отдам ее тебе!

- Султан, я...

- Впрочем, награда подождет, ведь в этом мире все еще живет и обладает достаточной силой и властью, и ненавистью главный виновник и источник всех несчастий - царевна Зарима! Ах, если бы знать, если бы узнать, на каком из островов...

- Брат мой, - слово вновь взял Хасан. - Гассан Абдуррахман, который теперь верит в истинного бога и который восстановил твой город, велел передать, что он выполнит еще одно желание, всего одно, что бы это ни было, только бы это оказалось в его силах. Желаешь ли ты наказать царевну?

- Желаю!

- Тогда, говори.

- Пусть он ее!.. - глаза Шамс ад-Дина, горящие глаза внезапно потухли. - Впрочем, нет, кто я такой, чтобы судить и наказывать. Вели Гассану Абдуррахману, пусть построит дворец, на самой высокой вершине, самой непреступной горы. Пусть перенесет Зариму, вместе с ее прислужником - братом колдуна - в этот дворец. Если кто из слуг или невольников захочет последовать за ними, пусть перенесет и их. И даст им верблюдов и иной живности, чтобы могли размножать их и иметь мясо, жир и шкуры. И даст им семян, и устроит поля, чтобы они могли собирать урожаи и иметь еду.

- Но ведь они станут искать способ сбежать оттуда и отомстить тебе!

- Если будет на то воля Аллаха - не сбегут, и я закончу свои дни в мире и спокойствии. Если же сбегут - на все воля Аллаха, а кто я, кто мы такие, чтобы противиться этой воле.

- Речь твоя наполнена мудростью и рассудительностью. Да будет так.

- Ас-саламу алейкум ва рахмату-ллах!* (мир вам, милость Аллаха и Его благословение).



КОНЕЦ


home | my bookshelf | | Песнь шаира или хроники Ахдада |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу