Book: Выбор оружия. Последнее слово техники (сборник)



Выбор оружия. Последнее слово техники (сборник)

Иэн М. Бэнкс

Выбор оружия. Последнее слово техники

Сборник

Iain M. Banks

USE OF WEAPONS

Copyright © 1990 by Iain M. Banks

THE STATE OF THE ART

Copyright © 1991 by Iain M. Banks

© Гр. Крылов, перевод, 2016

© О. Мороз, перевод, 2016

© М. Немцов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА ®

Выбор оружия

Мик посвящается

Благодарности

Вину за все я возлагаю на Кена Маклеода. Это ему пришла в голову мысль выманить на поле битвы заслужившего отставку старого воина; упражнения по избавлению от лишнего веса тоже предложил он.

Небольшая механическая поломка

Закалве наконец свободен;

Ленивые дымы над городом,

Темные червоточины в воздухе, где был эпицентр взрыва.

Сказали они тебе то, что ты хотел услышать?

Или, промокший до костей на бетонном острове —

Крепости среди потопа, —

Ты шел среди разбитых машин

И трезвым взглядом оценивал

Орудия другой войны:

Изношенная душа, изношенные механизмы.

Машина, корабль, самолет,

Ракета, беспилотник – вот твои игрушки.

Иносказательно изобразил ты возвращение свое,

Макая кисть то в кровь, то в слезы других людей;

Неуверенное, поэтичное восхождение

Благодаря простой и жалкой милости.

И те, кто нашел тебя,

Взял и переделал

(«Ну, мой мальчик, теперь ты имеешь дело с нами,

      ножевыми ракетами,

С нашей скоростью и стремительностью,

      с нашей кровавой тайной:

Путь к сердцу мужчины лежит через его грудь!»),

Они считали – ты игрушка в их руках,

Дикий найденыш, реликт прошлого,

Полезный, ибо утопия почти не рождает воинов.

   Но ты-то знал, что можешь

   Смять любой план.

И, играя всерьез в нашу игру,

Проник в секреты наших починочных работ,

Наших своенравных желез,

Найдя в костях свою собственную истину.

Эти тепличные жизни

Улавливаются не плотью,

И то, что мы только знали,

Ты чувствовал

Сердцевиной своих измененных клеток.

Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да’Маренхайд.Передать через ОО, год 115 (Земля, кхмерский календарь).Оригинал на марейне, авторский перевод. Не опубликовано.

Пролог

– Скажи мне, что такое счастье?

– Счастье? Счастье… это проснуться ярким весенним утром после упоительной первой ночи, проведенной с прекрасной… страстной… серийной убийцей.

– …Черт побери, и это все?


Бокал в его пальцах выглядел пойманным зверьком, излучавшим свет. Жидкость того же цвета, что и его глаза, лениво плескалась внутри, в сиянии солнечных лучей, под взглядом, устремленным сквозь полуопущенные веки. Поблескивающая поверхность напитка посылала на его лицо зайчики – прожилки жидкого золота.

Он опрокинул содержимое бокала в рот и в ожидании реакции организма принялся разглядывать стекло. В горле стало жечь, и в глазах как будто бы тоже – от света. Он осторожно и неторопливо покрутил бокал в руке, явно очарованный неровностью отшлифованных участков и шелковистой гладкостью непротравленных граней. Стекло сверкало, как сотня крохотных радуг. Тоненькие нити пузырьков в стройной ножке отливали золотом на фоне голубого неба, закручиваясь в двойную желобчатую спираль.

Он медленно опустил бокал, и его взгляд упал на безмолвный город. Прищурившись, он смотрел поверх крыш, шпилей и башен, поверх куп деревьев в редких и пыльных парках, и дальше, поверх зубчатой городской стены – туда, где под ясным небом в зыбком мареве лежали бледные поля и подернутые голубоватой дымкой холмы.

Не отрывая глаз от этой картины, он внезапно дернул рукой и бросил бокал через плечо в прохладный темноватый зал. Бокал исчез, затем раздался звон стекла.

– Ты урод, – сказал через несколько секунд чей-то голос, звучавший приглушенно и в то же время невнятно. – Я думал, это тяжелая артиллерия. Чуть не обделался. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме?… О черт, я еще и порезался… кровь идет.

Последовала еще пауза.

– Ты слышишь?

Затем приглушенный, невнятный голос зазвучал чуть громче:

– У меня кровь идет. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме и благородной крови?

Раздались скрежет и звяканье, потом настала тишина.

– Ты поганец, – заключил голос.

Молодой человек на балконе отвернулся от притягивавшего его взгляд города и, чуть пошатываясь, направился в гулкий, прохладный зал. Он шагал по тысячелетней мозаике: пол недавно покрыли прозрачной износостойкой пленкой, чтобы защитить крохотные кусочки керамики от разрушения. В центре зала стоял массивный резной банкетный стол, окруженный стульями. Вдоль стен расположились столы поменьше, низкие комоды и высокие буфеты – все массивные, из такого же темного дерева.

Некоторые стены были расписаны выцветшими, но до сих пор впечатляющими фресками, в основном на батальные сюжеты. На других стенах, выкрашенных в белый цвет, висело старое оружие, собранное в некое подобие мандал, – сотни пик, ножей, мечей и щитов, копий и булав, стрел и бол[1]. Щербатые лезвия, расположенные в виде огромных завитков, торчали, словно обломки, оставшиеся после невероятно симметричных взрывов. Ржавеющие стволы многозначительно целились друг в дружку над каминами с заглушенной трубой.

На стенах висели одна-две блеклые картины и потрепанные гобелены, но свободного места еще вполне хватало. Косые солнечные лучи падали на мозаичный пол и дерево сквозь цветные стекла в высоких треугольных окнах. Белые каменные стены наверху заканчивались красными пилястрами, которые поддерживали громадные черные балки из дерева. Те перекрывали зал во всю его длину – гигантский навес из прямоугольных пальцев.

Молодой человек пинком перевернул старинный стул и рухнул на него.

– Что еще за благородная кровь? – спросил он, положив одну руку на огромный стол; затем поднял другую руку и провел ею по голове, словно приглаживая густые длинные волосы, хотя и был побрит наголо.

– Э? – отозвался голос.

Казалось, он доносится из-под громадного стола, за которым сидел молодой человек.

– Что за аристократические связи были у тебя, старый пьяница?

Молодой человек потер кулаками глаза, потом принялся ладонями массировать щеки. Последовало долгое молчание.

– Ну, один раз меня укусила принцесса.

Молодой человек поднял взгляд на потолочные балки и фыркнул.

– Недостаточное доказательство.

Он поднялся, снова пошел на балкон, взял бинокль, лежавший на перилах, поднес к глазам и неодобрительно щелкнул языком. Нетвердым шагом подошел к окну, прислонился к раме, обретя устойчивость, снова поднес бинокль к глазам и покрутил кольца настройки – но потом, тряхнув головой, вернул прибор на перила. Затем прислонился к стене, скрестил руки на груди и устремил взгляд на город.

Тот выглядел испеченным – бурые двускатные крыши и грубоватые торцовые стены, точно корки и краюхи хлеба; пыль, точно мука.

И вдруг из-за нахлынувших воспоминаний город, что виднелся сквозь горячий, дрожащий воздух, мигом посерел, потом потемнел. Он увидел перед собой другие крепости (обреченный палаточный лагерь внизу, на плацу, и стекла, дребезжащие в рамах; молоденькую девушку – теперь уже мертвую, – которая свернулась на стуле в башне Зимнего дворца). Невзирая на жару, его пробрала дрожь, и он прогнал воспоминания.

– А у тебя?

Молодой человек повернулся в сторону зала.

– Что у меня?

– У тебя были… гмм… связи с… ну, с благородными?

Молодой человек внезапно посерьезнел.

– Когда-то… – начал было он, но запнулся, помолчал и через несколько секунд продолжил: – Когда-то я знал одну… она была почти принцессой. И некоторое время я носил часть ее в себе.

– Повтори-ка, что ты сказал. Ты носил…

– Часть ее в себе. Некоторое время.

Пауза. Потом вежливо:

– Не правильнее ли сказать наоборот?

Молодой человек пожал плечами:

– Это были странные отношения.

Он снова повернулся к городу в поисках дыма, людей, животных – чего угодно, лишь бы оно двигалось, но город застыл на месте, как задник декорации. Двигался только воздух, и все казалось подернутым рябью.

Он подумал о том, можно ли сделать подрагивающий задник, чтобы получился такой же эффект, – но тут же прогнал эту мысль.

– Видишь что-нибудь? – прогрохотал голос из-под стола.

Ничего не ответив, молодой человек почесал грудь под рубашкой и распахнутым мундиром – генеральским, хотя сам он генералом не был.

Он снова отошел от окна и взял большой кувшин с одного из низких столиков у стены. Подняв кувшин над собой, он осторожно наклонил его, закрыв глаза и запрокинув голову. Воды внутри не было, и ничего не случилось. Молодой человек вздохнул, окинул взглядом изображение старого парусника на кувшине и осторожно вернул сосуд на стол – ровно на то же место, откуда взял.

Тряхнув головой, он повернулся, сделал несколько шагов, забрался на широкую полку одного из двух гигантских каминов и принялся внимательно разглядывать древнее оружие, висевшее на стене, – большое ружье с раструбом на конце ствола, разукрашенным прикладом и открытым ударным механизмом. Он попытался снять мушкетон со стены, но тот держался крепко – не оторвать. Вскоре он оставил попытки и спрыгнул на пол, пошатнувшись, но не потеряв равновесия.

– Видишь что-нибудь? – с надеждой спросил голос.

Молодой человек осторожно прошел в угол зала, где располагался длинный резной буфет. На нем и рядом с ним, занимая немалую часть пола, стояло множество бутылок. Молодой человек перебрал несколько: почти все были битые или пустые, но одна все же оказалась полной и целой. Осторожно сев на пол, он отбил горлышко о ножку стула и вылил себе в рот ту часть содержимого, что не успела пролиться ему на одежду или на пол. Он поперхнулся, закашлялся, поставил бутылку, пнул ее, и та отлетела под буфет.

Он направился в другой угол зала, где громоздились одежда и оружие, вытащил одну винтовку из-под груды ремней, рукавов и патронташей, осмотрел и бросил на пол. Раскидав несколько сотен опустошенных небольших магазинов, он достал еще одну винтовку; но и эта в итоге оказалась на полу. Тогда он вытащил еще две, осмотрел, одну закинул на плечо, а другую положил на сундук, покрытый грубой материей, и продолжил перебирать оружие. Скоро на его плечах уже висели три винтовки, а сундука почти не стало видно под всякими железками. Оружие с сундука он сунул в прочную сумку, покрытую масляными пятнами, и бросил ее на пол.

– Нет, – сказал он.

В это время послышался непонятный низкий гул – неизвестно откуда; но рождался он скорее на земле, чем в воздухе. Голос из-под стола что-то пробормотал.

Молодой человек подошел к окну, положил автоматы на пол и постоял, глядя в окно.

– Эй! – окликнул его голос из-под стола. – Помоги мне вылезти. Я под столом.

– А что ты делаешь под столом, Куллис? – спросил молодой человек, становясь на колени, чтобы осмотреть оружие. Он постукивал по индикаторам, крутил циферблаты, поправлял установки, прищуренным глазом заглядывал в прицелы.

– Что делаю, что делаю – всего помаленьку, сам знаешь.

Молодой человек улыбнулся и подошел к столу. Пошарив под ним одной рукой, он вытащил крупного краснолицего мужчину в слишком большом для него фельдмаршальском мундире, с ежиком седых волос на голове и искусственным глазом. Молодой человек помог ему подняться. Тот неуверенно выпрямился, потом осторожно стряхнул с мундира осколки стекла и поблагодарил молодого человека медленным кивком.

– А который теперь час? – спросил он.

– Что? Слова жуешь – ничего не понять.

– Время. Который теперь час?

– Сейчас день.

– Ага. – Крупный мужчина понимающе кивнул. – Я так и думал.

Куллис проводил взглядом молодого человека, который вернулся к окну и отобранному оружию. Потом он тяжело зашагал к столику, на котором стоял большой кувшин с изображением старого парусника. Слегка покачиваясь, Куллис поднял кувшин, опрокинул его над головой, моргнул, отер лицо руками и поднял воротник мундира.

– Ну вот, – сказал он, – так-то лучше.

– Ты пьян, – бросил ему молодой человек, продолжая заниматься оружием.

Куллис взвесил его слова.

– Тебе почти удалось сделать так, чтобы это прозвучало критически, – с достоинством ответил он, постучал по искусственному глазу и поморгал им.

Затем он с нарочитой неторопливостью повернулся к дальней стене и уставился на фреску, изображавшую морское сражение. Внимание его в особенности привлек большой корабль – Куллис, казалось, даже слегка сжал челюсти.

Голова его откинулась назад. Негромкий кашель, взвизг, короткий разрыв – и в трех метрах от корабля на стене рассыпалась большая напольная ваза, оставив облачко пыли. Седоволосый печально покачал головой и снова постучал по искусственному глазу.

– Что ж, правильно, – сказал он. – Я пьян.

Молодой человек встал, держа выбранные им винтовки, и повернулся к Куллису:

– Будь у тебя два глаза, в них бы двоилось. На, лови.

Он кинул одну из винтовок Куллису, который вытянул руку, чтобы поймать оружие, – в тот самый момент, когда оно стукнулось о стену позади него и упало на пол.

Куллис мигнул.

– Залезу-ка я лучше обратно под стол, – объявил он.

Молодой человек подошел к нему, подобрал винтовку, снова проверил ее и протянул пожилому, помогая его большим рукам обхватить длинный предмет. Потом он подвел Куллиса к груде оружия и одежды.

Пожилой был выше молодого. Оба его глаза, нормальный и искусственный (на самом деле – микропистолет), смотрели на молодого, который вытащил из груды пару патронташей и накинул их на плечи Куллиса. Тот посмотрел на него. Молодой человек, скорчив гримасу, протянул руку и повернул лицо Куллиса в другую сторону, потом вытащил из нагрудного кармана фельдмаршальского мундира нечто похожее на бронированную глазную повязку (оно действительно оказалось бронированной повязкой). Аккуратно наложив повязку, он затянул ее на коротко стриженных седых волосах.

– Боже мой! – выдохнул Куллис. – Я ослеп!

Молодой человек снял повязку и затянул ее с другой стороны.

– Прошу прощения. Не тот глаз.

– Так-то лучше. – Пожилой подтянулся и глубоко вздохнул. – Ну так где эти выродки?

Голос его по-прежнему звучал невнятно – так, что возникало желание откашляться.

– Не вижу. Наверное, еще не вошли. Вчерашний дождь прибил пыль.

Молодой человек сунул Куллису еще одну винтовку.

– Выродки.

– Да, Куллис.

К винтовкам, лежавшим на согнутой руке пожилого, добавились две коробки с патронами.

– Грязные выродки.

– Верно, Куллис.

– Это… Гмм, знаешь, я не прочь выпить.

Куллис качнулся и посмотрел на оружие в своих руках, явно пытаясь понять, откуда оно взялось.

Молодой человек повернулся, чтобы вытащить еще несколько винтовок из груды, но, услышав у себя за спиной сильный грохот, передумал.

– Черт, – пробормотал Куллис с пола.

Молодой человек подошел к буфету, уставленному бутылками, взял столько полных, сколько сумел найти, и вернулся туда, где под кучей винтовок, коробок, патронташей и обломков банкетного стула мирно посапывал Куллис. Разбросав кучу, он расстегнул пару пуговиц на фельдмаршальском мундире Куллиса и засунул под него бутылки.

Тот открыл глаз и несколько секунд наблюдал за происходящим.

– Который час, ты сказал?

Молодой наполовину застегнул на нем мундир.

– Думаю, уже пора.

– Гмм, что ж, справедливо. Тебе лучше знать, Закалве.

И Куллис снова закрыл глаз.

Молодой человек, которого Куллис назвал Закалве, быстро подошел к концу большого стола, покрытому сравнительно чистым одеялом. Там лежала большая, солидная винтовка. Он взял ее, вернулся к большому, несолидному человеку, храпевшему на полу, ухватил его за воротник и потащил за собой к дверям в конце зала. По пути он остановился, подобрал сумку в масляных пятнах – ту самую, в которую недавно свалил отобранное оружие, – и повесил на плечо.

На полпути до двери Куллис проснулся и уставился на него снизу вверх нормальным глазом. Взгляд его был мутен.

– Эй!

– Чего тебе, Куллис? – проворчал тот и протащил его еще метра два.

Куллис оглядел тихий белый зал, ползущий мимо него.

– Все еще думаешь, что они будут обстреливать это место?

– Ммм-гмм.

Седоволосый тряхнул головой.

– Не, – сказал он и, глубоко вздохнув, прибавил: – Не будут.

Куллис тряхнул головой.

– Никогда, – закончил он.

– Сейчас убедишься, – пробормотал молодой человек, оглядываясь.

Но пока что везде стояла тишина. Добравшись до дверей, он пинком распахнул их. Лестница, которая вела к заднему аванзалу, а оттуда – во внутренний дворик, была из сверкающего зеленого мрамора, обрамленного агатом. Он начал спускаться – бутылки и оружие позвякивали, винтовка болталась на плече, – таща Куллиса вниз по лестнице. Каблуки Куллиса стукались о ступеньки, оставляя царапины.

На каждой ступеньке тот кряхтел, а один раз невнятно пробормотал: «Поосторожнее, женщина». Молодой человек остановился и посмотрел на старика, который вдруг захрапел; из уголка его рта стекала слюна. Молодой человек покачал головой и продолжил спуск.

На третьей площадке он остановился, чтобы выпить, оставив Куллиса храпеть и дальше; решив, что достаточно подкрепился, он продолжил спуск. Он еще облизывал губы и только-только успел ухватить Куллиса за ворот, когда раздался свист. Свист постепенно усиливался и становился выше по тону. Молодой человек бросился на пол и наполовину прикрыл себя Куллисом.



Взрыв прогремел так близко, что треснули несколько высоких окон и повалилась штукатурка, элегантно пролетев через треугольные световые клинья и просыпавшись легким градом на лестницу.

– Куллис!

Он снова ухватил своего товарища за ворот и заспешил дальше по лестнице.

– Куллис! – прокричал он снова, поворачиваясь на площадке и чуть не падая с ног. – Куллис, старый хрен! Давай продирай глаза!

Еще один воющий звук вспорол воздух; все здание сотряслось от взрыва, наверху вылетело окно. На лестницу посыпались стекла и штукатурка. Полупригнувшись и продолжая тащить Куллиса, он проковылял по следующему пролету, сыпля проклятиями.

– КУЛЛИС! – заорал он, таща старика мимо пустых альковов и изящных фресок с пасторальными сценами. – Задница ты старая! Куллис, ПРОСНИСЬ!

Он миновал еще одну лестничную площадку. Оставшиеся бутылки оглушительно звенели, большая винтовка выбивала куски из декоративных панелей. Снова свист. Он упал лицом вниз, лестница задрожала под ним, сверху посыпалось стекло, все вокруг стало белым от пыли. Он поднялся и увидел, что Куллис сидит, стряхивая с груди куски штукатурки и протирая нормальный глаз. Следующий взрыв прогремел на некотором отдалении от них.

Куллис, выглядевший совершенно несчастным, помахал рукой, отгоняя пыль.

– Это не туман. А гремел не гром, верно?

– Верно! – прокричал молодой человек, спеша вниз.

Куллис откашлялся и поплелся следом.

Когда молодой человек вышел во двор, снова стали рваться снаряды. Один ударил слева от него, когда он выходил из дворца. Он прыгнул в полугусеничный автомобиль и попытался его завести. Снаряд разнес крышу королевских апартаментов. Во двор посыпались куски плитки и черепицы, которые производили собственные взрывчики, так что в воздух поднимались облачка пыли. Одной рукой молодой человек прикрыл голову, а другой рукой стал шарить перед пассажирским сиденьем в поисках шлема. Большой кусок штукатурки отскочил от капота открытой машины, оставив заметную вмятину и подняв облако пыли.

– Черррт! – выкрикнул он, найдя наконец шлем, который напялил себе на голову.

– Грязные вырод… – завопил Куллис.

Он споткнулся перед автомобилем и растянулся в пыли, потом выругался и кое-как залез внутрь. Последовал еще один взрыв и еще один, в покоях слева от них.

Облака пыли, поднятой снарядами, висели перед фасадами зданий. Солнечные лучи, обрамляя тень светом, высекли гигантский клин посреди двора, где царил хаос.

– Я-то думал, что они примутся за здания парламента, – тихо сказал Куллис, рассматривая догорающий грузовик на другом конце двора.

– А они не стали этого делать!

И с громким криком он снова ударил по стартеру.

– Ты оказался прав, – вздохнул Куллис с озадаченным видом. – Так на что мы спорили?

– Какая разница? – заорал он, нанося удары ногой куда-то под торпедо.

Двигатель ожил.

Куллис стряхнул хлопья штукатурки с волос. Его товарищ тем временем застегнул на себе шлем и протянул ему другой. Куллис с облегчением взял шлем и начал обмахивать им лицо, поглаживая грудь в районе сердца, – так, словно желал приободрить себя. Потом он оторвал руку от груди, недоуменно созерцая теплую красную жидкость на ладони.

Двигатель заглох. Куллис услышал, как его спутник выругался и снова ударил по стартеру. Двигатель закашлялся и кое-как затарахтел под свист снарядов.

Куллис разглядывал сиденье под собой. Несколько взрывов, поднявших столбы пыли, на сей раз прогремели чуть подальше. Автомобиль сотрясся.

Сиденье под Куллисом было залито красной жидкостью.

– Врача! – закричал он.

– Что?

– Врача! – Голос Куллиса перекрыл звук очередного взрыва; он держал перед собой свою ладонь, всю в красном. – Закалве! Я ранен!

Нормальный глаз Куллиса расширился от страха, рука тряслась. Молодой человек раздраженно стукнул его по руке.

– Это вино, кретин.

Он подался вперед, вытащил бутылку из-под мундира Куллиса и бросил ему на колени. Куллис изумленно уставился на нее.

– Вот как, – сказал он. – Хорошо.

Он заглянул себе под мундир и осторожно извлек оттуда несколько осколков.

– А я-то удивлялся, что он стал так хорошо на мне сидеть, – пробормотал он.

Внезапно двигатель заработал устойчиво и заревел, словно разозлившись на сотрясаемую землю и клубы пыли. От взрывов в саду бурые комья земли и отколотые куски от статуй полетели в стену, ограждавшую двор, а потом градом просыпались вокруг машины.

Молодой человек подергал рычаг коробки передач. Наконец передача включилась и машина рванулась вперед, отчего они с Куллисом чуть не вывалились наружу. Автомобиль выехал со двора на пыльную дорогу. Несколько секунд спустя бóльшая часть зала обвалилась – артиллеристы пристрелялись и положили точно в цель с десяток тяжелых снарядов. Стены обрушились прямо во двор, наполняя его, вместе с прилегающим пространством, кусками дерева, кирпичами и новыми облаками пыли.

Куллис поскреб голову и что-то пробормотал в шлем, куда его только что вырвало.

– Выродки, – сказал он.

– Верно, Куллис.

– Грязные выродки.

– Да, Куллис.

Автомобиль завернул за угол и с ревом понесся в сторону пустыни.

1. Хороший солдат

Глава первая

Она шла через турбинный зал, окруженная постоянно меняющейся по составу толпой друзей, поклонников и животных, – туманность, центром которой была она сама, – разговаривала с гостями, отдавала распоряжения персоналу, делала предложения и комплименты самым разным артистам. Гулкое пространство над древними сверкающими машинами, что безмолвно расположились среди ярко разодетых гостей, наполнялось музыкой. Она грациозно поклонилась и улыбнулась проходящему мимо адмиралу, поднесла к носу изящный черный цветок и вдохнула его головокружительный аромат.

Два гральца у ее ног подпрыгнули, скуля и пытаясь опереться передними лапами на ее вечернее платье; лоснящиеся морды потянулись к цветку. Нагнувшись, она легонько постучала их по носу цветком, и животные снова опустились на пол, чихая и тряся головами. Люди вокруг нее рассмеялись. Она наклонилась – платье встало колоколом – и погладила одного из гральцев, потрепав его большие уши. Потом она подняла взгляд на мажордома, который почтительно приблизился к ней, протиснувшись сквозь толпу.

– Да, Майкрил? – обратилась она к нему.

– Фотограф из «Системного времени», – тихо подсказал мажордом.

Он выпрямился одновременно с женщиной, и его подбородок оказался на уровне ее обнаженных плеч.

– Признал поражение? – улыбнулась она.

– Видимо, так. Просит аудиенции.

Она рассмеялась:

– Хорошо сказано. Сколько у нас есть на этот раз?

Мажордом подошел к ней чуть поближе, нервно глядя на одного из гральцев, заворчавших при его приближении.

– Тридцать две кинокамеры и больше сотни фотоаппаратов.

Она заговорщицки склонилась к уху мажордома:

– Не считая тех, что нашли на гостях.

– Именно так.

– Я приму его… Или ее?

– Его.

– Я приму его позже. Скажите ему, что через десять минут, а мне напомните через двадцать. В западном атриуме.

Она посмотрела на платиновый браслет – свое единственное украшение. Распознав рисунок сетчатки, крохотный проектор, замаскированный под изумруд, направил прямо в ее глаза два световых конуса с голографическим планом старой электростанции.

– Слушаюсь, – сказал Майкрил.

Она прикоснулась к его руке и прошептала:

– Мы ведь направляемся в дендрарий, да?

Мажордом едва заметно кивнул. Она с сожалением повернулась к окружающим ее людям, сложив руки, словно в мольбе:

– Прошу прощения. Я должна вас оставить ненадолго.

Улыбнувшись, она склонила голову набок.


– Здравствуйте. Привет. Рада видеть. Как дела?

Они быстро пробирались сквозь толпу, мимо серых радуг наркопотоков и плещущихся винных фонтанов. Шурша юбками, она шла впереди, быстро шагая на своих длинных ногах, – мажордом едва поспевал за ней. Она приветственно махала рукой тем, кто здоровался с ней, – министрам и теневым министрам, иностранным знаменитостям и атташе, медиазвездам самых разных убеждений, революционерам и адмиралам, крупным промышленникам и коммерсантам, владельцам акций их компаний, богатым до неприличия. Гральцы лениво пощелкивали зубами у ступней мажордома, их когти неуклюже скользили по полированному слюдяному полу. Наконец, ступив на один из множества бесценных ковров турбинного зала, они понеслись вперед.

На ступеньках, ведущих в дендрарий, – скрытый за корпусом самого восточного из генераторов, так что из главного зала его не было видно, – она помедлила, поблагодарила мажордома, отогнала гральцев, пригладила безупречно уложенные волосы, расправила и без того идеально сидевшее на ней платье, удостоверилась, что единственный белый камень располагается точно по центру черного стоячего воротничка. Затем она принялась спускаться к высоким дверям дендрария.

Один из гральцев заскулил с верхней ступени, подпрыгивая на передних ногах; глаза его слезились. Она раздраженно посмотрела наверх:

– Фу, Прыгун! Пошел вон!

Животное опустило голову и, засопев, поплелось прочь.

Она тихо закрыла за собой дверь, погружаясь в тишину дендрария, где буйствовала зелень.

Снаружи, за стеклами высокого полукупола, царила черная ночь. На высоких столбах внутри дендрария горели маленькие яркие огоньки, и глубокие неровные тени от столбов падали на тесно растущие растения. В теплом воздухе стоял запах земли и живицы. Она глубоко вздохнула и пошла в дальний конец дендрария.


– Привет.

Мужчина быстро повернулся и увидел, что она стоит за его спиной со скрещенными руками, прислонясь к осветительному столбу и улыбаясь глазами и губами. Глаза и волосы ее были иссиня-черными, кожа чуть-чуть отливала желтизной, и она выглядела стройнее, чем в новостях, поскольку на видео выглядела довольно приземистой, несмотря на свой рост. Мужчина был высок, очень строен и по-старомодному бледен; большинство людей решили бы, что его глаза посажены слишком близко друг к другу.

Он посмотрел на листик с тонкой сетью прожилок, который все еще держал в хрупкой с виду руке. Потом, неопределенно улыбнувшись, он выпустил лист, вышел из куста с пышными цветками, который обследовал, и сконфуженно потер ладони.

– Извините, я… – начал он, нервно жестикулируя.

– Все в порядке, – сказала она, протягивая руку и обмениваясь с ним рукопожатием. – Вы Релстох Суссепин?

– Гмм… да, – сказал он, явно удивленный.

Осознав, что все еще держит ее руку, он совсем смутился и отпустил ее пальцы.

– Дизиэт Сма.

Она чуть-чуть поклонилась – очень медленно, не сводя с него глаз. Ниспадавшие на плечи волосы всколыхнулись.

– Да, я, конечно же, знаю. Гмм… рад познакомиться.

– Хорошо. – Она кивнула. – Я тоже рада. Я слышала ваши сочинения.

– Вот как? – Лицо его по-мальчишески озарилось от удовольствия, и он хлопнул в ладоши, казалось, незаметно для самого себя. – Это очень…

– Я ведь не сказала, что мне понравилось, – сказала она, улыбаясь теперь только половиной рта.

– Вот как.

(Удрученно.)

«До чего жестоко».

– Нет, на самом деле мне очень понравилось, – сказала она, и внезапно на ее лице появилось выражение веселого – даже заговорщицкого – раскаяния.

Суссепин рассмеялся, и она почувствовала, как что-то в ней успокоилось. Все должно быть в порядке.

– Вообще-то, я удивился, получив приглашение, – признался он, и его глубоко посаженные глаза ярко засветились. – Тут все, кажется, такие… – продолжил он, пожав плечами, – важные персоны. Вот почему я…

Суссепин смущенно махнул в сторону растения, которое только что рассматривал.

– По-вашему, сочинители музыки не относятся к важным персонам? – спросила женщина с легким упреком.

– Ну… в сравнении со всеми этими политиками, адмиралами и предпринимателями… если говорить о власти, которой они обладают… А я даже не очень известен как сочинитель. Другое дело – Савнтрейг, или Кху, или…

– Да, они очень хорошо сочинили свои карьеры, тут сомнений нет, – согласилась женщина.

Он помолчал несколько мгновений, хохотнул и опустил глаза. Его красивые волосы сверкали в свете фонаря на мачте. Теперь настал ее черед рассмеяться вслед за ним. Может быть, следует сразу же упомянуть о вознаграждении? Не стоит оставлять это до следующей встречи, когда она сузит круг приглашенных – пусть прямо сейчас приглашенные и пребывали вдалеке от них – и тот станет более приятельским… И до интимного свидания – еще позднее, когда она будет наверняка знать, что он пленен, – оставлять это тоже не стоит.

Да и зачем тянуть? Именно такой ей и нужен. Но с другой стороны, после насыщенной дружбы все вышло бы гораздо острее. Долгий, утонченный обмен все более и более сокровенными признаниями; проведенные вместе часы, которых становится все больше; томный, затягивающий танец взаимного тяготения – сближаться и расходиться, сближаться и расходиться, сплетаясь все теснее, пока неспешное кружение не увенчается всепоглощающим пожаром.

Он заглянул ей в глаза:

– Вы мне льстите, госпожа Сма.

Женщина выдержала его взгляд, чуть подняв подбородок, остро ощущая тончайшие оттенки своей речи, тщательно переведенной на телесный язык. Теперь выражение лица Суссепина вовсе не казалось ей ребяческим; глаза мужчины напоминали камень на ее браслете. У нее слегка закружилась голова, она глубоко вздохнула.

– Гмм.

Сма замерла.

Хмыканье прозвучало позади и чуть сбоку от нее. Она увидела, как метнулся взгляд Суссепина.

Поворачиваясь, Сма напустила на себя безмятежный вид и наконец вперилась взглядом в серо-белый корпус автономника – так, словно пыталась просверлить в нем дыры.

– Что? – сказала она голосом, который мог бы протравить сталь.

Автономник был размером с небольшой чемодан, да и формой очень его напоминал. Он подплыл почти вплотную к лицу женщины.

– Неприятности, красавица, – сказал он и резко подался в сторону, наклонив корпус. Можно было подумать, что он созерцает чернильное небо за стеклянной полусферой.

Сма уставилась в кирпичный пол, сложив губы трубочкой и позволив себе лишь едва заметно тряхнуть головой.

– Господин Суссепин. – Она улыбнулась, разведя руками. – Мне очень досадно, но… прошу вас…

– Конечно.

Он уже двинулся с места и быстро прошел мимо нее, кивнув на ходу.

– Может быть, нам удастся поговорить попозже, – добавила она.

Суссепин повернулся, продолжая двигаться задом наперед.

– Да. Я бы… с удоволь…

Вдохновение, казалось, покинуло его, и Суссепин, опять нервно кивнув, быстро пошел к дверям в дальнем конце дендрария. Больше он не оборачивался.

Сма повернулась к автономнику, который что-то невинно напевал и, видимо, изучал ярко раскрашенный цветок, сунув в него тупоносое рыло. Заметив, что Сма изменила позу, автономник повернулся к ней. Та стояла, расставив ноги и упершись кулаком в бедро.

– Значит, «красавица»?

Аура автономника вспыхнула оранжевым и серо-стальным – смесь раскаяния и недоумения, впрочем неубедительная.

– Не знаю, Сма… как-то вырвалось. Звучит хорошо.

Сма пнула засохшую ветку и сердито уставилась на автономника:

– Ну?

– Вам это не понравится, – тихо сказал тот, чуть отступая. Аура его печально потемнела.

Сма задумалась. Несколько секунд она смотрела в сторону. Плечи ее внезапно опустились, и она уселась на корень дерева. Вечернее платье собралось в складки.

– Что-то с Закалве?

Аура автономника засветилась всеми цветами радуги в знак удивления. Сма даже подумала, что, может, машина изумилась вполне искренне.

– Боже мой! Да как же вы догада…

Женщина отмахнулась от него:

– Не знаю. По тону. Человеческая интуиция…

Значит, опять. Жизнь становилась слишком уж развеселой. Сма закрыла глаза и прислонилась головой к грубому темному стволу.

– Итак? – сказала она.

Автономник Скаффен-Амтискав опустился до уровня ее плеча и остановился. Сма посмотрела на него.

– Нужно его вернуть, – сказал автономник.

– Я думала об этом, – вздохнула Сма, стряхивая насекомое, которое уселось ей на плечо.

– Что ж, согласен. Боюсь, ничто другое не сработает. Только его личное присутствие.

– Да. А мое личное присутствие – оно необходимо?

– Таково… общее мнение.

– Замечательно, – кисло проговорила Сма.

– Вы хотите услышать все остальное?

– Разве это будет приятнее?

– Не то чтобы очень.

– Черт! – Сма хлопнула ладонями по коленям и погладила их. – Ладно, выкладывайте все сразу.

– Вам придется уехать завтра.

– Ах, да бросьте вы! – Она закрыла лицо руками, потом подняла глаза. Автономник играл веточкой. – Вы шутите.

– Боюсь, нет.

– А как же все это? – Она показала на двери турбинного зала. – Как же мирная конференция? Как же это отребье, люди с потными ладонями и глазами-бусинками? Что – три года работы коту под хвост? Как же вся эта долбаная планета?…

– Конференция будет продолжаться.

– Да, конечно, но что с моей «центральной ролью» на конференции?

– Понимаете, – сказал автономник, поднося веточку к чувствительной полосе на передней части корпуса, – дело в том…



– Нет-нет.

– Слушайте, я знаю, вам это не нравится…

– Нет, автономник, дело не в этом…

Сма внезапно встала и пошла к стеклянной стене, остановилась, вглядываясь в ночь.

– Диз… – произнес автономник, подплывая поближе.

– Я вам не Диз.

– Сма… это же не по-настоящему. Это же будет дублерша – электронная, механическая, электрохимическая, химическая. Машина. Машина, управляемая Разумом, неодушевленная материя. Не клон и не…

– Я знаю, что это будет, автономник, – сказала она, сцепляя пальцы за спиной.

Автономник подплыл поближе и легонько обнял ее за плечи своим полем. Сма стряхнула его поле и опустила глаза.

– Нам нужно ваше разрешение, Дизиэт.

– И об этом я тоже знаю.

Она устремила взгляд к звездам, невидимым не только из-за туч, но и из-за огней дендрария.

– Если хотите, то, само собой, можете остаться здесь. – Голос автономника звучал тяжело и укоризненно. – Мирная конференция – дело, конечно, важное… нужен посредник, чтобы устранять противоречия. Обязательно нужен.

– А что произошло такого страшного, что я должна завтра бежать отсюда, задрав хвост?

– Вы помните Воэренхуц?

– Я помню Воэренхуц, – сказала она ровным голосом.

– Так вот, мир длился сорок лет, но теперь он рушится. Закалве работал с человеком по имени…

– Мейтчай?

Она нахмурилась, наполовину повернув голову к автономнику.

– Бейчи. Цолдрин Бейчи. После нашего вмешательства он стал президентом Скопления. Пока власть принадлежала ему, он служил скрепой для политической системы, но восемь лет назад он ушел в отставку, задолго до истечения своих полномочий, чтобы посвятить себя науке и созерцанию.

Автономник тяжело вздохнул и продолжил:

– С того времени у нас наблюдался регресс. Хозяева той планеты, где теперь живет Бейчи, тайно враждебны силам, которых представляли Закалве и Бейчи и поддерживали мы; это они в первую очередь стоят за расколом. Сейчас разгораются несколько малых конфликтов, а назревает куда больше. Говорят, что неизбежна крупная война, которая охватит все Скопление.

– А что Закалве?

– Он должен вылететь на планету, убедить Бейчи в том, что он нужен… или хотя бы побудить его заявить о своей позиции. Но не следует исключать и применение силы. Сложность еще и в том, что Бейчи могут убедить лишь очень сильные аргументы.

Сма задумалась, продолжая смотреть в ночь.

– И никаких хитростей у нас в запасе нет?

– Эти двое знают друг друга слишком хорошо, только реальный Закалве может что-то сделать… Точно так же для воздействия на политические механизмы требуется Цолдрин Бейчи. Тут вовлечено слишком много воспоминаний.

– Да, – тихо сказала Сма. – Слишком много воспоминаний.

Женщина потерла обнаженные плечи, словно ей стало холодно.

– А как насчет больших пушек? – поинтересовалась она.

– Мы собираем флот туманности. Его основу составляют один корабль ограниченной дальности и три экспедиционных корабля Контакта, дислоцированные вокруг Скопления. Кроме того, около восьмидесяти ЭКК двигаются в нашем направлении и находятся на расстоянии месяца пути. Через два-три месяца прибудут четыре-пять всесистемников, которые смогут оставаться здесь в течение года. Но это уже на самый крайний случай.

– В перспективе – огромная гора трупов, и это будет неважно выглядеть? – горько спросила Сма.

– Можно сказать и так, – согласился Скаффен-Амтискав.

– Черт побери, – тихо произнесла Сма, закрыв глаза. – Как далеко находится Воэренхуц? Я запамятовала.

– Всего в сорока днях пути, но нам сначала нужно подобрать Закалве… так что, скажем, девяносто дней на все путешествие.

Сма повернулась:

– А кто будет контролировать мою дублершу, если я улечу?

Взгляд ее устремился в небеса.

– «Всего лишь проба» в любом случае останется здесь, – сказал автономник. – В ваше распоряжение предоставлен сверхбыстрый дозорный корабль «Ксенофоб». Он может стартовать завтра, не ранее полудня… если вы пожелаете.

Сма несколько мгновений стояла неподвижно – ноги вместе, руки скрещены на груди, губы сложены трубочкой, лицо искажено гримасой. Скаффен-Амтискав, поразмыслив, решил, что сочувствует ей.

Женщина постояла молча, затем резко зашагала к дверям турбинного зала, стуча каблучками по кирпичной дорожке. Автономник ринулся вслед за ней, догнал и опустился к ее плечу.

– Хотелось бы, – сказала Сма, – чтобы вы научились выбирать время для своих визитов.

– Прошу прощения. Я появился не вовремя?

– Вовсе нет. И что это за сверхбыстрый дозорный корабль?

– Новое название класса кораблей быстрого реагирования. Разоруженных, – пояснил автономник.

Женщина посмотрела на него. Автономник покачался в воздухе – аналог пожатия плечами.

– Считается, что так звучит лучше.

– И зовется он «Ксенофоб». Да уж, здорово. Дублерша способна занять мое место немедленно?

– Завтра в полдень. Как вы, сможете проинструктировать ее до…

– Завтра утром, – сказала Сма.

Автономник метнулся вперед и при помощи своего поля открыл высокие двери. Сма прошла через них и легко поднялась по ступеням в турбинный зал, подобрав юбки. Из-за угла появились гральцы, галопом прискакавшие из зала. Тявкая и подпрыгивая, животные окружили ее, стали обнюхивать подол ее юбки, пытались лизнуть руки.

– Нет, – сказала она автономнику. – Знаете, я передумала: просканируйте меня сегодня, как только я скажу вам. Постараюсь избавиться от этого сборища как можно раньше. Мне нужно сейчас найти посла Онитнерта. Пусть Майкрил скажет Чузлейс, чтобы она через десять минут привела министра к бару у турбины номер один. Извинитесь от моего имени перед писаками из «Системного времени», отвезите их в город и отпустите. Дайте каждому из них по бутылке ночецвета. Сессию с фотографом отменить – выдайте ему одну камеру, и пусть он сделает… шестьдесят четыре снимка, причем публикация каждого требует моего согласия. Кто-нибудь из персонала… мужчина, должен найти Релстоха Суссепина и пригласить его в мои апартаменты через два часа. Да, и еще…

Сма внезапно замолчала, опустилась на колени и погладила длинную морду одного из скулящих гральцев – беременную самку. Та, скуля, лизнула ее лицо.

– Грация, Грация, я знаю, знаю. Я хочу быть здесь и увидеть, как рождаются твои детки, но не могу… – Она вздохнула и потрепала животное по морде, потом взяла его за подбородок. – Что мне делать, Грация? Я могла бы усыпить тебя до своего возвращения, и ты бы никогда не узнала… но твоим друзьям будет тебя не хватать.

– Усыпите их всех, – предложил автономник.

Сма покачала головой.

– Позаботься о них, пока меня не будет, – сказала она другому гральцу. – Хорошо?

Она поцеловала животное в нос и поднялась. Грация чихнула.

– И еще кое-что, автономник, – сказала Сма, проходя через стайку возбужденных зверьков.

– Слушаю.

– Первое: не называйте меня больше «красавицей», договорились?

– Хорошо. Что еще?

Они обогнули сверкающую шестую турбину, которая давно бездействовала. Сма на мгновение остановилась, разглядывая суетливую толпу перед собой, глубоко вздохнула, расправила плечи, потом двинулась дальше. На губах ее уже играла улыбка.

– Второе: я не хочу, чтобы моя дублерша трахалась с кем-нибудь, – тихо сказала она автономнику.

– Хорошо, – ответил автономник. Они приближались к гостям. – Ведь это все-таки, в каком-то смысле, ваше тело.

– Проблема именно в том, автономник, – сказала Сма, кивая официанту, что метнулся навстречу ей с подносом напитков, – что это не мое тело.


Летательные аппараты и наземные транспортные средства устремлялись прочь от старой электростанции. Важные персоны уже убыли. В зале оставались еще несколько человек, но Сма им была не нужна. Она чувствовала себя усталой и секретировала немного энергетина, чтобы поднять настроение.

Стоя на балконе с южной стороны апартаментов, устроенных в бывшем административном корпусе станции, она смотрела вниз, на долину и линию задних фонарей машин, вытянувшуюся вдоль Приречного шоссе. Над головой просвистел летательный аппарат, заложил вираж и исчез за изгибом высокой старой дамбы. Сма проводила его взглядом, потом повернулась к дверям пентхауса, сняла свой узкий пиджак для официальных приемов и набросила себе на плечо.

Далеко внутри роскошных апартаментов, под висячим садом, играла музыка. Но Сма направилась в кабинет, где ее ждал Скаффен-Амтискав.

Сканирование информации для последующей передачи информации дублерше заняло всего несколько минут. Сма, как обычно, чувствовала себя не в своей тарелке, но это быстро прошло. Она сбросила туфли и зашлепала по темным коридорам, устланным мягкими коврами, – туда, где играла музыка.

Релстох Суссепин поднялся со стула, все еще держа в руке чуть посверкивающий стакан с ночецветом. Сма остановилась в дверях.

– Спасибо, что остались, – сказала она, бросая пиджак на диван.

– Не за что. – Он поднес к губам стакан со сверкающей жидкостью, но потом, казалось, передумал и взял его в обе руки. – Чего… э-э… вы хотели… чего-то конкретного?…

Сма печально улыбнулась и оперлась на подлокотники большого вращающегося кресла, за спинкой которого стояла. Затем, опустив взгляд на широкое кожаное сиденье, она сказала:

– Возможно, я льщу себе. Но если не бродить вокруг да около… – Она смерила его взглядом. – Как вы смотрите на то, чтобы потрахаться?

Релстох Суссепин замер на несколько секунд, потом поднес стакан к губам, сделал большой неторопливый глоток и медленно поставил его.

– Да, – сказал он. – Да, я захотел этого… сразу же.

– У нас есть только эта ночь, – объяснила Сма, поднимая руку. – Только эта. Мне трудно объяснить, но я буду страшно занята, начиная с завтрашнего дня… где-то полгода. Буду занята сразу в двух местах, понимаете?

Суссепин пожал плечами:

– Конечно. Как скажете.

Сма расслабилась, на ее лице появилась неторопливая улыбка. Она развернула кресло и сбросила браслет с руки на сиденье, потом медленно расстегнула верхние пуговицы на платье и осталась стоять так.

Суссепин допил стакан, поставил на полку и подошел к ней.

– Свет, – прошептала она.

Свет начал медленно тускнеть и наконец погас совсем. Теперь в комнате не было ничего ярче тусклого сверкания капель в стакане Суссепина.

XIII

– Просыпайся.

Он открыл глаза.

Темно. Он выпрямился под одеялом, недоумевая, кто это заговорил с ним. Никто не говорил с ним таким тоном; по крайней мере, никогда с тех пор. Полусонный, внезапно разбуженный – видимо, посреди ночи, – он расслышал в этом тоне нечто такое, чего не слышал два, а то и три десятилетия. Дерзость. Недостаток почтения.

Он высунул голову из-под балдахина и оглядел теплую комнату, освещенную единственным светильником: кто смеет говорить с ним таким тоном? Длившийся мгновение страх – неужели кто-то смог проникнуть сюда, минуя охрану и систему безопасности? – сменился яростным желанием увидеть того, у кого хватило наглости так говорить с ним.

Незваный гость сидел на стуле у другого конца кровати. Выглядел он странно, и эта странность сама по себе была странной – необычность совершенно незнакомого вида, неопределенная, даже нечеловеческая. Возникало ощущение слегка искаженной проекции. Одежды незнакомца тоже выглядели странно – мешковатые и цветастые, что позволял различить даже тусклый свет ночника. Человек выглядел одетым как клоун или шут, но выражение его слишком симметричного лица было… мрачным? Презрительным? Эта… нездешность не позволяла сказать точно.

Он начал шарить в поисках очков, совершенно ему не нужных, – просто глаза еще толком не проснулись. Пять лет назад хирурги вставили ему новые глаза, но шестьдесят лет близорукости породили неискоренимую привычку искать очки по пробуждении. Но очков уже не было. Не слишком высокая цена, думал он, а теперь, после курса омоложения… Наконец перед глазами все прояснилось. Он сел, глядя на незнакомца, и решил, что это сновидение – или призрак.

По виду человек был молод – широкое загорелое лицо, черные волосы, собранные в хвост на затылке; но мысль о духах и мертвецах пришла не из-за этого. Было что-то такое в темных, впалых глазах и непривычном очертании лица.

– Добрый вечер, этнарх Кериан.

Голос молодого мужчины звучал неторопливо и размеренно. Но казалось, что он принадлежит человеку в летах – такому старому, что этнарх в сравнении с ним почувствовал себя молодым. От этого голоса мороз подирал по коже. Этнарх оглядел комнату. Кто это? Как он сюда попал? Дворец считался неприступным. Повсюду были охранники. Что происходит? Страх вернулся к нему.

Девушка, которую он подобрал прошлым вечером, тихо лежала на дальней стороне широкой кровати – комочек под одеялом. В двух темных экранах, висевших на стене слева от этнарха, отражался слабый свет ночника.

Хотя им овладел испуг, сон прошел окончательно, и соображал он быстро. В изголовье кровати был спрятан пистолет; человек на стуле, похоже, был безоружен (но тогда зачем он пришел сюда?). Но к пистолету стоило прибегать лишь в крайнем случае. Куда надежнее был голосовой код. Микрофоны и камеры в комнате находились в режиме ожидания, автоматические цепи ждали условной фразы, чтобы замкнуться. Иногда ему требовалось уединение, иногда же хотелось записать что-то только для себя. И конечно, он никогда не исключал чьего-нибудь проникновения, несмотря на все меры безопасности.

Этнарх откашлялся.

– Ну и ну, какой сюрприз, – сказал он ровным, спокойным голосом.

Довольный собой, он ехидно улыбнулся. Сердце – одиннадцать лет назад оно было сердцем молодой спортивной анархистки – билось быстро, но не настолько, чтобы вызывать опасения. Он кивнул.

– Вот уж точно – сюрприз, – повторил он.

Все, теперь дело сделано. В подвальной пультовой уже загорелся сигнал тревоги, и через несколько секунд в комнату ворвутся охранники. Или же охранники не рискнут сделать это, а предпочтут выпустить газ из резервуаров на потолке, отчего они оба, окутанные ослепляющим туманом, лишатся сознания. Есть, конечно, риск разрыва барабанных перепонок (подумал он, сглатывая слюну), но всегда можно взять новые у какого-нибудь здорового диссидента. Даже и это может не понадобиться – ходят слухи, что после курса омоложения организм сам выращивает заново различные органы. Что ж, лишние предосторожности – это неплохо, можно ничего не бояться. Ему нравилось это чувство безопасности.

– Ну и ну, – услышал он собственный голос, повторяющий контрольную фразу на тот случай, если первые два раза цепи не сработали, – вот уж в самом деле сюрприз.

Охрана могла ворваться в любую секунду.

Ярко одетый молодой человек улыбнулся, странно наклонился, подвинулся вперед и сел так, что его локти оказались на изножье кровати. Губы его шевельнулись, сложившись в подобие улыбки. Он засунул руку в карман мешковатых панталон, вытащил маленький черный пистолет и нацелил его на этнарха со словами:

– Твоя контрольная фраза не действует, этнарх Кериан. Никаких сюрпризов для меня больше не будет, чего нельзя сказать про тебя. Сотрудники центра безопасности в подвале мертвы, как и все прочие.

Этнарх Кериан уставился на пистолетик. Он видел водяные пистолеты, куда более внушительные с виду.

«Что такое? Неужели он и в самом деле пришел, чтобы убить меня?»

Нет, незнакомец одет не как убийца – и уж конечно, истинный убийца прикончил бы его во сне. Чем дольше этот тип сидит здесь и говорит, тем большей опасности он подвергается, независимо от того, оборвана связь с подвалом или нет. Может быть, он сумасшедший, но только не убийца. Да нет, не могут настоящие, профессиональные убийцы вести себя так – но, с другой стороны, проникнуть сквозь все заслоны службы безопасности дворца мог только чрезвычайно опытный и профессиональный убийца… Этнарх Кериан пытался убедить свое бешено забившееся, взбунтовавшееся сердце. Куда подевались эти чертовы охранники? Он снова подумал о пистолете, спрятанном в изголовье кровати у него за спиной.

Молодой человек сложил руки. Маленький пистолет больше не был нацелен на этнарха.

– Ты не против, если я расскажу тебе одну маленькую историю?

«Он наверняка сумасшедший».

– Конечно не против, рассказывай, – ответил этнарх так приветливо и добродушно, как только мог. – Да, кстати, а как тебя зовут? Похоже, здесь у тебя преимущество передо мной.

– Так и есть, правда? – Слова, произнесенные голосом старика, срывались с молодых губ. – Вообще-то, у меня имеются две истории, но одна тебе известна почти целиком. Я буду рассказывать их одновременно. Посмотрим, сможешь ли ты отличить одну от другой.

– Я…

– Ш-ш-ш, – сказал человек, поднося ствол пистолета к губам.

Этнарх метнул взгляд на девушку на другом конце кровати – и вдруг понял, что говорит вполголоса, как и незваный гость. Если удастся разбудить девушку, та может отвлечь огонь незнакомца на себя. Или, например, тот на несколько мгновений отвернется, и этнарху удастся достать пистолет. Благодаря новым достижениям медицины он стал проворнее, чем когда бы то ни было за последние два десятилетия…

«Где эти чертовы охранники?»

– Слушай меня, молодой человек! – закричал он. – Я хочу знать, что ты здесь делаешь! А?

Его голос – голос, который без всяких усилителей заполнял залы и площади, – гулко разнесся по комнате. Черт! Охранники в подвале должны были услышать его без всяких микрофонов. Девушка на другом конце кровати даже не шелохнулась.

На лице молодого человека появилась ухмылка.

– Они все спят, этнарх. Кроме нас с тобой, тут никого нет. А теперь слушай мою историю…

– Что… – Этнарх Кериан сглотнул слюну и натянул одеяло себе на ноги. – Ты зачем сюда пришел?

Пришелец посмотрел на него с легким удивлением:

– Чтобы увести тебя, этнарх. Ты будешь удален. А теперь…

Он положил пистолет на широкую панель изножья. Этнарх уставился на оружие. Пистолет был слишком далеко, чтобы мгновенно дотянуться до него, и все же…

– Итак, история, – сказал пришелец, откидываясь к спинке стула. – Давным-давно по ту сторону гравитационного колодца, очень далеко отсюда, была волшебная страна, где не знали ни королей, ни законов, ни денег, ни нищеты, но все жили как принцы, вели себя достойно и ни в чем не испытывали нужды. Люди эти жили в мире, но томились от скуки – так случается в любом раю по прошествии какого-то времени. А потому они стали отправляться с благотворительными миссиями, с филантропическими визитами в менее процветающие, так сказать, края. И они всегда пытались облагодетельствовать тех, кого посещали, самым драгоценным из даров – знанием, информацией, стараясь распространить ее как можно шире, потому что это были странные люди: они презирали чины, ненавидели королей… и любую иерархию… даже этнархов.

Молодой человек слабо улыбнулся. То же самое сделал и этнарх, затем отер лоб и чуть подался назад, словно устраиваясь поудобнее на кровати. Сердце его все еще колотилось.

– Так вот, некая сила грозила уничтожить плоды их филантропии, но они оказали ей сопротивление и одержали победу, став еще сильнее. Не будь в них полного равнодушия к власти ради власти, они страшно испугались бы, а так испугались лишь чуть-чуть: вполне естественно, поскольку власть их стала громадной. Им нравилось использовать свою власть, вмешиваясь в жизнь обществ, которые, по их мнению, могли от этого выиграть. А один из самых действенных способов такого вмешательства – налаживание связей с местной элитой… Многие их посланцы стали врачами у популярных вождей. Употребляемые ими лекарства и способы лечения казались волшебными сравнительно примитивным народам, и у самых выдающихся и гуманных вождей появлялось больше шансов на выживание. Эти люди предпочитают действовать именно так – предлагая жизнь, а не принося смерть. Можешь называть их мягкотелыми, ведь они не любят убивать, – и, наверное, они согласятся с тобой. Но они мягкотелы, подобно океану, а спроси у любого моряка, так ли безобиден и ничтожен океан.

– Да, я понимаю, – сказал этнарх, подвигаясь еще немного назад, подтыкая себе под спину подушку и проверяя, далеко ли до той части изголовья, где спрятан пистолет. Сердце его чуть не выпрыгивало из груди.

– Есть у этих людей и еще кое-что, еще один способ нести жизнь, а не смерть. Вождям некоторых обществ, не достигших известного технологического уровня, они предлагают то, чего не дают ни власть, ни деньги, – лекарство от смерти. Возвращение молодости.

Этнарх уставился на молодого человека – его страх сменился любопытством. О чем это он говорит? Не об омоложении ли?

– Ага, наконец-то схватываешь, да? – улыбнулся молодой человек. – Верно. Речь именно о том, чему подвергся ты, этнарх Кериан. О том, за что ты платил весь последний год и обещал платить не только платиной. Помнишь?

– Я… я не уверен.

Этнарха одолевали сомнения. Краем глаза он видел доску в изголовье, за которой лежал пистолет.

– Ты обещал прекратить убийства в Юрикаме, помнишь?

– Возможно, я говорил, что пересмотрю нашу политику сегрегации и переселения в…

– Нет. – Молодой человек взмахнул рукой. – Я говорю об убийствах, этнарх. Поездá смерти, помнишь? Поезда, за последним вагоном которых тянется газовый шлейф.

Рот молодого человека искривился в ухмылке, он покачал головой:

– Ну как, освежил память? Или еще нет?

– Понятия не имею, о чем ты, – сказал этнарх.

Ладони его вспотели, стали холодными и скользкими. Он потер их о простыню – если удастся схватить оружие, оно не должно выскользнуть из руки. Пистолет пришельца по-прежнему лежал на изножье.

– А я думаю, что имеешь. Даже точно знаю.

– Если сотрудники службы безопасности допускали злоупотребления, будет проведена тщательная…

– Мы не на пресс-конференции, этнарх.

Молодой человек чуть откинулся назад, отдалившись от пистолета. Этнарх напрягся, его пробрала дрожь.

– Проблема в том, что ты заключил сделку, но не стал выполнять ее условия, – продолжил незнакомец. – И я прибыл сюда, чтобы применить санкции. Тебя предупреждали, этнарх. То, что дано, может быть отобрано.

Он подался еще немного назад, оглядел темное помещение и, сомкнув пальцы на затылке, кивнул этнарху:

– Попрощайся со всем этим, этнарх Кериан. Ты…

Этнарх повернулся, стукнул локтем по нужной доске, открывая тайник в изголовье, затем выдернул пистолет из зажимов, направил его на пришельца и нажал на спусковой крючок.

Ничего не случилось. Молодой человек продолжал смотреть на него, по-прежнему держа руки на затылке и медленно покачиваясь взад-вперед. Этнарх еще несколько раз нажал на спусковой крючок.

– Вот с этим он действует лучше. – Молодой человек вытащил из кармана рубашки с десяток блестящих патронов и высыпал их у ног этнарха.

Те зазвенели и закатились в складки простыни. Этнарх смотрел на них широко открытыми глазами.

– …Я дам тебе, что захочешь, – сказал он, едва ворочая тяжелым сухим языком. Он понял, что кишечник сейчас может опорожниться, и весь сжался в отчаянии. Внезапно он почувствовал себя ребенком, словно омолодился с избытком. – Что угодно. Что угодно. Я могу дать тебе то, о чем ты даже и не мечтал. Я могу…

– Меня это не интересует, – сказал незнакомец, покачивая головой. – Моя история еще не закончена. Понимаешь, эти люди, эти милые, добрые люди, такие мягкотелые, что предпочитают сеять жизнь, а не смерть… так вот, если кто-нибудь не выполняет условий сделки с ними, – и даже если продолжает убивать, пообещав не делать этого, – они все-таки не желают убивать в ответ. Они употребляют свое волшебство и свое драгоценное сострадание, чтобы найти другой выход, тоже неплохой. И кое-кто исчезает.

Молодой человек снова подался вперед и оперся об изножье кровати. Этнарх, дрожа, смотрел на него.

– Они, эти добрые люди, делают так, что плохие исчезают, – продолжил молодой человек. – Нанимают людей, которые приходят за этими плохими и уводят их. Те, кто приходит, любят до смерти напугать тех, за кем пришли, и предпочитают одеваться, – он показал на свою пеструю, цветастую одежду, – кое-как. И конечно, благодаря волшебству у них никогда не возникает проблем. Они проникают в любые покои, как бы крепко те ни охранялись.

Этнарх проглотил слюну и положил бесполезное оружие на постель трясущимися пальцами.

– Постой, – сказал он, стараясь говорить спокойно. Простыни уже намокли от его пота. – Ты хочешь сказать…

– Мы почти подошли к концу, – прервал его молодой человек. – Эти милые люди – как я сказал, ты назвал бы их мягкотелыми – удаляют плохих людей, увозят их, помещают в место, где те не могут принести вреда. Это, конечно, не рай, но и на тюрьму не похоже. Плохим время от времени приходится выслушивать от милых людей упреки в том, как они плохо себя вели. Им больше не выпадает шанса влиять на исторический процесс. Зато их ждет комфортная, безопасная жизнь и спокойная смерть… благодаря этим милым людям. Кое-кто скажет, что эти милые люди слишком мягкотелы. Но те ответят, что преступления, совершенные плохими, обычно так ужасны, что нет способа обречь их хотя бы на миллионную часть причиненного ими зла. А потому есть ли смысл в возмездии? Прекратить жизнь тирана насильственным путем будет еще одним злодеянием.

На лице молодого человека появилось и тут же пропало обеспокоенное выражение. Он пожал плечами.

– Итак, кое-кто скажет, что они слишком мягкотелы.

Он взял маленький пистолет, лежавший на изножье, и сунул в карман панталон, потом медленно встал. Сердце этнарха по-прежнему бешено колотилось, но в глазах его стояли слезы.

Молодой человек наклонился, подобрал кое-что из одежды и кинул это этнарху. Тот схватил тряпки и прижал к себе.

– Мое предложение остается в силе, – сказал этнарх Кериан. – Я могу дать тебе…

– Удовлетворение от хорошо сделанного дела, – вздохнул молодой человек, разглядывая ногти на своей руке, – вот все, что ты можешь мне дать, этнарх. Больше меня ничто не интересует. Одевайся. Ты уходишь.

Этнарх принялся натягивать на себя рубашку.

– Ты уверен? Мне кажется, я придумал кое-какие новые пороки, о которых не догадывались даже в старой империи. Мы можем предаваться им вместе.

– Спасибо, не надо.

– И вообще, кто эти люди, о которых ты говоришь? – Этнарх застегнул пуговицы. – И позволь мне узнать твое имя.

– Ты лучше одевайся.

– И все же, я думаю, мы могли бы прийти к соглашению… – Этнарх прикрепил воротник. – Это и вправду смешно, но, видимо, я должен благодарить тебя за то, что ты – не убийца?

Молодой человек улыбнулся – казалось, он выковыривает что-то из-под ногтя. Потом он сунул руки в карманы панталон, а этнарх тем временем сбросил с себя одеяло и взял штаны.

– Да, – сказал незнакомец. – Наверное, это ужасно – думать, что вот сейчас ты умрешь.

– Не самое приятное ощущение, – согласился этнарх, засовывая в штанины сначала одну, потом другую ногу.

– Но какое облегчение – получить отсрочку.

– Гмм.

Этнарх натужно хохотнул.

– Вроде того, что вот тебя гонят в деревню, и ты думаешь, что близок расстрел, – задумчиво сказал молодой человек, глядя на этнарха из-за изножья, – а потом тебе сообщают, что ты приговорен всего лишь к переселению.

Он улыбнулся. Этнарх поколебался, но ничего не сказал.

– К переселению, и ты поедешь на поезде, – продолжил молодой человек, доставая из кармана маленький черный пистолет. – И на этом поезде поедут твои родные, соседи по улице, односельчане…

Молодой человек отрегулировал что-то на своем оружии.

– И все это кончается тем, что в вагон отводят выхлопные газы двигателя и все умирают, – закончил он, скупо улыбнувшись. – Что ты об этом скажешь, этнарх Кериан? Как-то так все и происходит?

Этнарх замер, уставившись широко раскрытыми глазами на пистолет.

– Эти милые люди называются Культурой, – пояснил молодой человек. – И я всегда считал, что они слишком мягкотелы.

Он выставил вперед руку с пистолетом.

– Некоторое время назад я перестал работать на них, – добавил он. – Теперь я свободный художник.

Потерявший дар речи этнарх смотрел в темные глаза – по ним было не прочитать возраста – над стволом черного пистолета.

– Меня зовут Чераденин Закалве, – сказал незнакомец, нацеливая пистолет на переносицу этнарха. – А тебя зовут мертвецом.

Он нажал на спусковой крючок.

Этнарх закинул назад голову и закричал, а потому пуля пробила его верхнее нёбо и взорвалась внутри черепа.

Резная панель изголовья покрылась ошметками мозга. Тело рухнуло на мягкую кровать и, истекая кровью, судорожно дернулось один раз.


Он моргнул несколько раз, глядя, как собирается в лужицу кровь, потом неторопливо снял с себя цветастые одежды и уложил их в маленький черный рюкзак, оставшись в темном комбинезоне.

Он вытащил из рюкзака матово-черную маску и набросил себе на шею, но не на лицо. Подойдя к изголовью кровати, он сорвал с шеи спящей девушки прозрачный лоскуток, потом вернулся в темные глубины комнаты, натягивая на лицо маску.

Используя прибор ночного видения, он поднял крышку блока управления системами безопасности и осторожно вытащил несколько небольших коробочек. Потом – очень тихо и медленно – подошел к порнографической картине, занимавшей всю стену. За картиной скрывалась потайная дверь, через которую можно было проникнуть в канализацию и на крышу дворца.

Он повернулся, посмотрел на кровавые ошметки, разбрызганные по головной панели кровати, и улыбнулся скупой, чуть неуверенной улыбкой.

Тихонько закрыв дверь, он нырнул в каменно-черное чрево дворца, сливаясь с мраком.

Глава вторая

Плотина вклинивалась между лесистыми холмами, напоминая отколотый кусок огромной чашки. Утреннее солнце заливало долину, лучи его падали на серую вертикальную поверхность плотины и, отражаясь, превращались в белый поток света. Продолговатое водохранилище – некогда оно было намного обширнее – казалось темным и холодным. Вода не доходила даже до середины бетонной стены, и леса отвоевали часть склонов, прежде затопленных водой. Парусники стояли вдоль одного из берегов водохранилища, пришвартованные к причалам; волны ударяли в блестящие борта.

Высоко вверху птицы кружили, рассекая воздух, нежась в тепле солнечных лучей над тенью плотины. Одна из птиц спикировала к дугообразной плотине и пустынной дороге, проходившей по ее верху. Птица расправила крылья за миг до неизбежного, казалось бы, удара о белое ограждение вдоль дороги. Проскользнув между стойками, усеянными каплями росы, она сделала переворот через крыло, снова распахнула крылья – не до конца – и метнулась к заброшенной электростанции. Теперь электростанция была резиденцией – величественной, необыкновенной и, разумеется, намеренно символичной – женщины, что звалась Дизиэт Сма.

Птица камнем пошла вниз, поравнялась с крышей сада и расправила крылья. Сделав несколько взмахов, она резко остановилась, зацепившись коготками за оконный карниз на верхнем этаже бывшего административного корпуса.

Сложив крылья, птица склонила набок черную как смоль голову; в одном глазу-бусинке отражался бетонный цвет. Затем она запрыгала к приоткрытому окну, где ветерок колыхал мягкие красные шторы, подсунула голову под рубчик материи и заглянула в темную комнату.

– Ты опоздала, – с тихой насмешкой в голосе заметила Сма, как раз в этот момент проходившая мимо окна, и отхлебнула воды из стакана, который держала в руке. Ее смуглое тело сверкало от капель: Сма только что приняла душ.

Птица повернула голову, наблюдая за женщиной, которая подошла к шкафу и начала одеваться. Затем она обратила взгляд в другую сторону, остановив его на мужчине, – тот висел в воздухе почти в метре над основанием кровати, вмонтированной в пол. Бледное тело Релстоха Суссепина повернулось, окутанное дымкой антигравитационного поля кровати. Его руки плавали в воздухе по бокам, но вскоре придвинулись ближе к телу – сработало слабое центрирующее поле со стороны Суссепина. В туалете Сма прополоскала горло водой и проглотила ее.

В пятидесяти метрах восточнее них Скаффен-Амтискав плавал высоко в воздухе посреди турбинного зала, обозревая послевечериночный кавардак. Через подконтрольное ему охранное устройство, замаскированное под птицу, он в последний раз обозрел вязь царапин на ягодицах Суссепина и следы укусов на плечах Сма – в этот момент она прикрывала их блузкой из полупрозрачной ткани. Наконец он предоставил устройству полную свободу действий.

Птица чирикнула, скрылась за шторой и, топорща перья, бросилась вниз с карниза. Потом она раскрыла крылья и, снова набрав высоту, вернулась к сверкающей плотине. Пронзительные, взволнованные крики крылатого создания, отражаясь от бетонных склонов, еще больше тревожили его. Сма услышала в отдалении эти беспокойные сигналы и улыбнулась, застегивая жилет.


– Хорошо провели ночь? Выспались? – спросил Скаффен-Амтискав, встретив ее у портика старого административного блока.

– Хорошо провела ночь, но не выспалась.

Сма зевнула и шикнула на гральцев, прогоняя их в мраморный холл, где с несчастным видом стоял мажордом Майкрил, держа в руке связку поводков. Шагнув на солнечный свет, Сма натянула перчатки. Автономник открыл дверцу автомобиля. Она вдохнула полной грудью свежий утренний воздух, сбежала по ступенькам, стуча каблучками, и запрыгнула в машину. Слегка поморщившись, она устроилась на водительском сиденье и щелкнула выключателем, приведя в действие механизм складывания крыши. Автономник тем временем заталкивал в багажник ее вещи. Сма постучала по аккумуляторным вольтметрам на приборной доске и поставила ногу на педаль газа, желая ощутить, как колесные двигатели пытаются преодолеть хватку тормозов. Автономник закрыл багажник, заплыл на заднее сиденье и махнул Майкрилу. Тот гнался за одним из гральцев по ступенькам, ведущим в турбинный зал, и не заметил жеста автономника. Сма рассмеялась, нажала на педаль и отпустила тормоза.

Машина рванулась с места – из-под колес полетел гравий, – повернула направо, едва не задев деревья, стрелой проскочила через гранитные ворота, вильнув на прощание задком, и на полной скорости понеслась к Приречному шоссе.

– С таким же успехом можно было полететь, – сказал автономник, перекрывая свист воздуха. Однако он подозревал, что Сма его не слушает.


Архитектура крепости очень характерна для Культуры – так подумала Сма, спускаясь по каменным ступеням с куртины. Она окинула взглядом цилиндрический донжон на холме, окруженный еще несколькими рядами стен; издалека тот казался подернутым дымкой. Пройдя по траве – Скаффен-Амтискав парил у ее плеча, – Сма вышла из крепости через потерну.

Перед ней открылся вид на новый порт и пролив, где в лучах утреннего солнца неторопливо двигались корабли, направлявшиеся, в зависимости от маршрута, к океану или внутреннему морю. С другой стороны крепости давал о себе знать город – далеким рокотом и (поскольку легкий ветерок дул именно оттуда) запахом… Чего? Проведя там три года, Сма считала его просто запахом города. Но она полагала при этом, что у каждого города есть свой запах.

Дизиэт Сма сидела в траве, подтянув колени к подбородку, и смотрела на другую сторону пролива, на субконтинент, куда вели подвесные арочные мосты.

– Что-нибудь еще? – спросил автономник.

– Да. Исключите мое имя из списка членов жюри Академии… и отправьте письмо тому парню с Петрейна – пусть подождет. – Она прищурилась от солнца и прикрыла глаза. – Больше ничего не приходит в голову.

Автономник переместился, сорвал в траве маленький цветок и принялся играть им перед женщиной.

– «Ксенофоб» только что вошел в систему, – сообщил он.

– Я страшно рада, – горько сказала Сма и, послюнив кончик пальца, стерла грязное пятнышко с туфли.

– А этот молодой человек в вашей постели только что проснулся. И спрашивает у Майкрила, куда вы делись.

Сма ничего не ответила, хотя ее плечи дрогнули, а на губах появилась улыбка. Она легла на траву, подложив руку под голову.

По аквамариновому небу бежали барашки облаков. Сма вдыхала запах травы, наслаждаясь ароматом маленьких смятых цветов, потом обернулась и поглядела на серо-черные стены. Штурмовали ли когда-нибудь этот замок в такие вот дни? Казались ли небеса бескрайними, воды пролива – такими же свежими и чистыми, цветы – такими же яркими и пахучими, когда люди сражались и кричали, рубились, спотыкались и падали, глядя на то, как их кровь увлажняет траву?

Туманы и сумерки, дожди и низкие тучи казались более подходящими декорациями для такой сцены: занавеси, призванные скрыть позор кровопролития.

Сма потянулась, почувствовав внезапную усталость, и вздрогнула, вспомнив о ночных упражнениях. И как человек, который держит нечто драгоценное, ускользающее из его пальцев, но достаточно ловкий, чтобы подхватить предмет, прежде чем тот ударится об пол, она сумела – где-то в глубинах своего «я» – оживить ускользающие воспоминания, чуть не утонувшие в хаосе и шуме ее повседневных забот. Секретировав помнин, она удержала в памяти эту картину, сохранила ее, пережила все вновь. Дрожь снова пробрала женщину, несмотря на солнечное тепло, и она чуть было не издала сладострастный стон.

Поэтому Сма отбросила воспоминания, кашлянула и села, кинув взгляд на автономника – заметил ли он? Тот собирал маленькие цветы неподалеку от нее.

Из выхода станции метро появилась стайка школьников: болтая и визжа, они пошли по дорожке в сторону потерны. Спереди и сзади шумной колонны шагали взрослые со спокойным, устало-настороженным видом, который Сма и прежде замечала у многодетных матерей и учителей. Ребята показывали на плавающий в воздухе автономник, глядя на него широко раскрытыми глазами, хихикали, задавая вопросы; но взрослые стали поторапливать их, и вскоре дети исчезли в узком проходе.

Сма давно заметила, что автономник вызывает повышенный интерес именно у детей. Взрослые просто предполагали, что это какой-то фокус, – как может плавать в воздухе такая машинка? Но дети хотели знать, как она устроена. Несколько ученых и инженеров тоже выказали недоумение. Но Сма догадывалась, что именно из-за сверхъестественности зрелища никто не верил, будто за ним скрывается нечто необычное. За ним скрывалась антигравитация, и автономник в этом обществе был подобен фонарику в каменном веке, но – к удивлению Сма – отрицать очевидное оказалось на удивление просто.

– Корабли только-только встретились, – сообщил ей автономник. – Они решили доставить дублершу физически, а не использовать перемещатели.

Сма рассмеялась, сорвала стебелек травы и пососала его.

– Старина «Всего лишь проба» не очень-то доверяет своему перемещателю, да?

– Думаю, он впал в маразм, – высокомерно заявил автономник и проделал аккуратные дырочки в сорванных им тоненьких цветочных стебельках. Затем он принялся сплетать из них маленькую цепочку. Сма наблюдала за машиной, невидимые поля которой манипулировали цветами с ловкостью женщины, плетущей тонкое кружево.

Он не всегда был таким утонченным.

Как-то раз, лет двадцать тому назад, Сма оказалась на совсем другой планете, в совсем другой части галактики, на дне высохшего моря, выскобленном воющими ветрами, под плоскогорьем, которое прежде было группой островов, на песке, который прежде был донным илом. Она поселилась в маленьком приграничном городке, где кончалась железная дорога, и собиралась нанять вьючных животных, чтобы отправиться в пустыню на поиски нового ребенка-мессии.

В сумерки на площади появились всадники, чтобы забрать ее из гостиницы: за пришлую женщину со странным оттенком кожи, по слухам, можно было выручить неплохие деньги.

Хозяин гостиницы совершил ошибку, попытавшись вразумить этих людей, – его пригвоздили мечом к дверям дома. Дочери рыдали над телом отца, пока их не утащили прочь.

Чувствуя тошноту, Сма отвернулась от окна, слыша, как сапоги грохочут по хлипкой лестнице. Скаффен-Амтискав расположился около двери и спокойно смотрел на нее. До них донеслись крики – с площади и из самой гостиницы. Кто-то шарахнул по двери их комнаты, подняв столб пыли и сотрясая пол. Сма стояла с широко раскрытыми глазами, не думая ни о каких хитростях.

Она посмотрела на автономника.

– Сделайте что-нибудь, – сказала она, сглотнув слюну.

– С удовольствием, – пробормотал Скаффен-Амтискав.

Дверь распахнулась, ударившись о саманную стену. Сма отступила в сторону. В проеме появились двое мужчин в черных плащах; она чувствовала их запах. Один из мужчин, с мечом в одной руке и веревкой в другой, направился к ней, не обращая внимания на автономника у двери.

– Прошу прощения, – сказал Скаффен-Амтискав.

Человек, не останавливаясь, бросил взгляд на машину.

А в следующую секунду его больше там не было, номер заполнился пылью, в ушах Сма стоял звон, с потолка падали комочки глины, куски бумаги порхали в воздухе, в стене зияла дыра, открывая вид на соседнюю комнату; напротив дыры парил Скаффен-Амтискав, не двинувшись с места, словно опровергал закон действия и противодействия. В соседней комнате истерически вскрикнула женщина – то, что осталось от мужчины, впечаталось в стенку над ее кроватью. Кровь обильно увлажнила потолок, пол, стены, кровать и саму женщину.

В комнату ворвался второй человек, паля в автономника из невероятно длинного пистолета; пуля расплющилась, не долетев сантиметра до передней части машины, и плюхнулась на пол. Человек мигом обнажил меч и, стоя в дыму и пыли, замахнулся на автономника. Соприкоснувшись с красным полем над корпусом машины, клинок сломался – ровно, аккуратно. Незваного гостя приподняло над полом.

Сма скорчилась в уголке. Пыль была у нее во рту, на руках, в ушах, слушавших ее собственный крик.

Несколько секунд человек бешено бился посреди комнаты, потом сделался пятном в воздухе, где-то наверху. Еще один сильный звуковой удар – и в стене над головой Сма, рядом с окном, выходящим на площадь, появилась еще одна дыра. Доски пола подпрыгнули, и Сма оказалась в облаке пыли.

– Прекратите! – закричала она.

Стена над дырой треснула, появилась трещина в потолке, который стал проваливаться, сверху повалились солома и глина. Пыль забила Сма рот и нос. Она с трудом поднялась на ноги и чуть не выбросилась из окна, отчаянно пытаясь глотнуть свежего воздуха.

– Прекратите, – прохрипела она, кашляя от пыли.

Автономник спокойно подплыл к Сма, отгоняя пыль от ее лица плоскостным полем и подпирая провисший потолок тонкой колонной. Оба компонента поля были темно-красными – признак удовольствия.

– Ну-ну, успокойтесь, – сказал Скаффен-Амтискав, поглаживая ей спину; Сма закашлялась и закричала, в ужасе глядя на площадь внизу.

Тело второго человека лежало, точно красный мешок, в облаке пыли. Вокруг столпились всадники, недоуменно смотревшие на груду костей. Они даже не успели обнажить мечи, а дочери хозяина гостиницы – которых привязывали к двум вьючным животным – даже не успели понять, что это такое лежит на земле, и снова завопить, как что-то просвистело мимо плеча Сма, направляясь к людям на площади.

Один из воинов закричал и, размахивая мечом, устремился к дверям гостиницы. Ему удалось сделать только два шага. Он еще продолжал кричать, когда ножевая ракета, вытянув поле, отделила его голову от плеч. Крик превратился в звук, похожий на порыв ветра, потом густая жидкость, булькая, хлынула из трахеи, и тело повалилось на землю.

Двигаясь и поворачиваясь быстрее, чем любая птица или насекомое, ножевая ракета почти невидимо для глаза описала круг, пройдясь по всем всадникам со странным щебечущим звуком.

Семь наездников – пятеро стояли, двое так и не выбрались из седла – оказались в пыли, превратившись в четырнадцать кусков плоти. Сма попыталась прикрикнуть на автономника, чтобы тот остановил ракету, но воздуха все еще не хватало, и к тому же ее стало рвать. Автономник похлопал ее по спине.

– Ну-ну, – с тревогой в голосе произнес он.

На площади обе девушки соскользнули на землю с вьючных животных – убив воинов, ракета заодно разрезала их путы. Автономник удовлетворенно вздрогнул.

Один из воинов уронил меч и пустился наутек. Ножевая ракета пронзила его насквозь, потом заложила вираж – в воздухе словно нарисовался красный зигзаг – и рассекла шеи еще двух спешившихся всадников. Те мгновенно рухнули в пыль. Оставался последний. Животное под ним встало на дыбы перед ракетой, обнажило клыки, выставило когти и принялось бить ногами перед собой. Ракета прошла сквозь его шею и попала прямо в лицо всаднику.

Пролетев еще немного, ракета замерла в воздухе. Обезглавленное тело всадника соскользнуло с умирающего, охваченного судорогами животного. Ракета медленно развернулась – точно обозревала плоды своих недолгих трудов – и поплыла назад к окну.

Дочери хозяина гостиницы упали в обморок.

Сма вырвало.

Животные, обезумев, с воем скакали по площади; двое волочили за собой то, что осталось от их наездников.

Ракета развернулась и боднула одно из взбесившихся животных в лоб – иначе лежащие без сознания девушки были бы растоптаны. Потом она уволокла обеих подальше от жуткой сцены, к дверям, где лежало тело их отца.

Наконец стремительное маленькое устройство – на нем не было заметно ни пятнышка – легко поднялось к окну и, аккуратно обогнув то, что исторгла из себя Сма, скользнуло назад в корпус автономника.

– Мерзавец! – Сма попыталась ударить автономника, потом пнуть его; наконец она подняла табуретку и шарахнула ею по корпусу машины. – Мерзавец, выродок, убийца!

– Сма, вы же сами просили сделать что-нибудь, – резонно возразил автономник, оставаясь неподвижным среди вихря пыли и продолжая поддерживать потолок.

– Мясник херов!

Она шарахнула столом по его спине.

– Госпожа Сма, что за выражения!

– Мерзавец, негодяй, я ведь говорила – прекрати!

– Правда? Говорили? Значит, я не расслышал. Извините.

Она замолчала, поняв, что в голосе машины совсем не слышно раскаяния. Стало ясно, что у нее есть две возможности. Можно биться в истерике, рыдать и надолго выйти из строя – и, возможно, до конца своих дней переживать этот контраст между холодной расчетливостью автономника и своей истерикой. Или же…

Сма глубоко вздохнула, успокаивая себя, потом подошла к автономнику и хладнокровно сказала:

– Хорошо… считайте, что на этот раз все сошло вам с рук. Можете вспоминать об этом с удовольствием. – Она прикоснулась рукой к плоской боковине автономника. – Да, с удовольствием. Но если это случится еще раз…

Она легонько ударила его по боковине и прошептала:

– Вы – металлолом, ясно?

– Абсолютно ясно, – сказал автономник.

– Мусор, запасные части, хлам.

– Нет, пожалуйста, не надо, – вздохнул Скаффен-Амтискав.

– Я серьезно. С сегодняшнего дня вы будете использовать силу по минимуму. Ясно? Договорились?

– И то и другое.

Она повернулась, подняла свою сумку и направилась к двери, заглянув в соседнюю комнату через дыру, проделанную первым из убитых. Его тело так и осталось впечатано в стену. Кровь вокруг отверстия-кратера напоминала вылетевшую лаву.

Сма оглянулась на машину и плюнула на пол.


– Сюда направляется «Ксенофоб», – сказал Скаффен-Амтискав, внезапно появившись перед ней; корпус его сверкал на солнце. – Это вам.

Он вытянул поле, протягивая женщине небольшую гирлянду из ярких цветов.

Сма наклонила голову, и машина набросила цветы ей на шею, наподобие ожерелья. Затем женщина встала, и они вместе направились к замку.


Верхняя часть донжона была закрыта для публики: здесь из башни торчали антенные мачты и два медленно вращающихся радара. Когда туристы скрылись за изгибом галереи, Сма и машина остановились перед толстой металлической дверью двумя этажами ниже запретного пространства. Автономник с помощью электромагнитного эффектора отключил сигнализацию и открыл электронные замки, потом завел поле в механический замок, пошевелил язычки и распахнул дверь. Сма проскользнула внутрь. Машина вплыла следом, после чего закрыла и заперла дверь. Они поднялись на широкую крышу, загроможденную стойками антенн, оказавшись под бирюзовым небом. Крохотная ракета-разведчик, которую автономник выслал вперед, вернулась и втянулась в него.

– Когда он появится? – спросила Сма, прислушиваясь к свисту теплого ветра в антенных усах.

– Он уже здесь, – сказал Скаффен-Амтискав, показывая прямо перед собой.

Сма посмотрела туда и смогла разглядеть округлые очертания гладкого четырехместного модуля, расположившегося поблизости. Тот весьма искусно создавал иллюзию собственной прозрачности.

Сма несколько мгновений оглядывала лес мачт и растяжек; ветер трепал ее волосы. Она направилась к модулю, и на секунду у нее закружилась голова от мысли, что там ничего нет; но это моментально прошло. В боковине модуля распахнулась дверь. Сма увидела внутренности машины, которые показались ей частью иного мира; в каком-то смысле, подумала она, это и есть иной мир.

Она проследовала внутрь, автономник – за ней.

– Добро пожаловать на борт, госпожа Сма, – сказал модуль.

– Привет.

Дверь закрылась. Модуль наклонился, как готовящийся к прыжку хищник, и подождал, когда стайка птиц освободит пространство в сотне метров над ним, а потом исчез, взметнувшись вверх. Если бы какой-нибудь остроглазый наблюдатель смотрел снизу – и не моргнул в этот момент, – он мог бы увидеть колонну дрожащего воздуха, которая устремилась в небо от вершины донжона, но при этом ничего не услышал бы. Даже преодолевая звуковой барьер, модуль производил шума не больше, чем птица, вытесняя непосредственно перед собой тонкие слои воздуха, устремляясь в создаваемый вакуум, выбрасывая газы в невероятно узкое пространство, что оставалось позади. Даже падающее перо поколебало бы воздух сильнее.

Стоя внутри модуля, Сма наблюдала на главном экране, как стремительно уменьшаются постройки внизу; концентрические круги стен замка переместились с краев экрана в центр и исчезли, словно обращенные во времени волны. Замок превратился в точку между городом и проливом. Потом исчез и сам город, и ракурс стал изменяться – модуль делал поворот, направляясь на рандеву с дозорным кораблем «Ксенофоб».

Сма села, не отрывая взгляда от экрана, тщетно пытаясь отыскать долину на окраине города, где находились плотина и старая электростанция. Смотрел туда и автономник, одновременно посылая сведения на ожидающий корабль. «Ксенофоб» в ответ подтвердил, что вещи Сма перемещены из багажника машины в каюту, отведенную ей на корабле.

Скаффен-Амтискав наблюдал за Сма, смотревшей – как ему показалось, с печалью – на пейзаж, который затягивался дымкой. Он размышлял над тем, в какой момент лучше всего преподнести ей все прочие дурные новости.

Ведь, невзирая на все их удивительные устройства, человек по имени Чераденин Закалве как-то сумел (невероятно; единственный случай, насколько знал автономник… да как, поглоти его хаос, комок плоти может перехитрить и уничтожить ножевую ракету?) оторваться от наблюдения, установленного за ним после его ухода в отставку.

А значит, прежде чем что-то предпринимать, ему и Сма надо найти этого типа. Если удастся.


Из-за корпуса радара появился некто и прошел по крыше донжона под гудящими антеннами. Некто спустился по винтовой лестнице, убедился, что внизу, за металлической дверью, никого нет, и открыл ее.

Минуту спустя некто, как две капли воды похожий на Дизиэт Сма, присоединился к группе туристов: гид объяснял им, как развитие артиллерии, летательных аппаратов тяжелее воздуха и ракет сделало ненужными древние крепости.

XII

Они делили жилище с парадной каретой Мифоборца, беспорядочной армией статуй и разнообразными сундуками, чемоданами, шкафами, набитыми сокровищами десятка великих родов.

Астил Тремерест Кейвер взял из шифоньера короткий плащ, закрыл дверку и принялся с восторгом разглядывать себя в зеркало. Да, плащ сидел на нем прекрасно, просто прекрасно. Он расправил его, крутанулся, извлек из чехла церемониальное ружье, потом обошел большую парадную карету. Приговаривая «пиф-паф», он направлял ружье по очереди на каждое из окон, задернутых черными шторами; тень его победно танцевала на стенах и холодных серых изваяниях. Наконец он вернулся к камину, сунул ружье в чехол и с властным видом брякнулся на замысловатый резной невысокий стул из лучшего красного дерева.

Стул тут же сломался, и он повалился на плиточный пол. Зачехленное ружье рядом с ним выстрелило, послав пулю в угол между полом и изогнутой стеной позади него.

– Черт, черт, черт! – воскликнул он, рассматривая свои штаны и плащ: штаны были обожжены, а в плаще зияла дыра.

Двери парадной кареты распахнулись. Оттуда выскочил человек и, врезавшись в письменный стол, разнес его в щепки. Через мгновение человек замер, сжавшись – бешено, но по-военному умело – так, чтобы стать минимальной по размерам целью. Свое ужасающе большое и уродливое плазменное ружье он направил прямо в лицо заместителю статс-вице-регента Астилу Тремересту Кейверу Восьмому.

– Эй-эй! Закалве! – услышал Кейвер свой голос и набросил себе на голову плащ.

(«Черт!»)

Когда Кейвер стянул плащ с головы – чувствуя, что делает это со всем достоинством, какое только может выказать, – наемник уже поднимался над обломками столика, бегло оглядывая комнату и выключая плазменное оружие.

Кейвер, естественно, тут же почувствовал ненавистное сходство между его положением и своим – и быстро поднялся на ноги.

– Эй, Закалве, приношу свои извинения. Я тебя разбудил?

Человек нахмурился, посмотрел на остатки стола, захлопнул дверь парадной кареты и сказал:

– Нет. Просто приснился дурной сон.

– А-а, ну хорошо, – сказал Кейвер, касаясь богато украшенного приклада своего ружья и сетуя про себя, что в присутствии Закалве (совершенно несправедливо, черт его дери!) ощущает свою второсортность.

Он подошел к камину и сел – теперь уже осторожно – на нелепый фарфоровый трон сбоку от очага. Затем Кейвер стал смотреть, как наемник устраивается у камина, кладет плазменное ружье на пол перед собой и потягивается.

– Проспал полвахты – этого должно хватить.

– Гмм, – промычал Кейвер, чувствуя себя неловко, и поглядел на парадную карету: в ней только что спал этот другой и теперь ее освободил. – Так-так.

Кейвер запахнул на себе плащ и улыбнулся.

– Ты, верно, не знаешь истории этой старой кареты? – спросил он.

Наемник – так называемый (ха!) военный министр – пожал плечами.

– Я слышал, – сказал он, – что во время междуцарствия архипресвитер сказал Мифоборцу, что тот имеет право получать дань, доход и души от всех монастырей, над которыми сумеет поднять свою парадную карету, взяв только одну лошадь. Мифоборец согласился, построил этот замок и на зарубежные кредиты воздвиг эту башню. Потом с помощью превосходно работающей системы шкивов, приводимой в действие его призером-жеребцом, он поднял сюда карету во время Тридцати Золотых Дней – и пожелал распоряжаться всеми монастырями. Он выиграл пари и последовавшую войну, упразднил Непререкаемое Священство и выплатил свои долги. А погиб только потому, что конюх, заботившийся о жеребце, был очень расстроен смертью животного, наступившей от перенапряжения, и задушил Мифоборца лошадиной уздечкой, пропитанной кровью и пеной… Эта уздечка, если верить легенде, вделана в основание фарфорового трона, на котором ты сидишь. Так говорят.

Кейвер посмотрел на своего собеседника, снова пожал плечами и вдруг понял, что у него отвисла челюсть. Он закрыл рот и сказал:

– Так ты об этом уже слышал?

– Нет. Просто догадался.

Кейвер помедлил, потом громко рассмеялся:

– Черт побери! Ну ты и чудила, Закалве!

Наемник пошевелил обломки стула из красного дерева тяжелым ботинком и ничего не ответил.

Кейвер понял, что надо сделать что-нибудь, а потому встал. Подойдя к ближайшему окну, он отодвинул штору, отпер внутренние ставни, распахнул наружные и стал глядеть в окно, опершись локтем о камень.

Зимний дворец в осаде.

На припорошенных снегом полях, среди костров и траншей, стояли огромные осадные машины и пусковые ракетные установки, тяжелые пушки и катапульты, импровизированные излучатели поля и газовые прожектора. Чудовищная смесь вопиющих анахронизмов, парадоксальных разработок и технологически несовместимых устройств. И это у них называлось прогрессом.

– Прямо не знаю, – выдохнул Кейвер. – Они запускают управляемые ракеты, сидя в седле. Сбивают самолеты самонаводящимися стрелами. Метательные ножи взрываются, как снаряды, или отскакивают от дедовских доспехов с этими чертовыми излучателями поля… Когда все это закончится, Закалве?

– Секунды через три. Если ты не закроешь ставни или не задернешь шторы.

Закалве взял кочергу и принялся ворошить поленья в камине.

– Ага! – Кейвер быстро отошел от окна и пригнул голову, поворачивая рычаг, закрывавший наружные ставни. – Справедливо.

Он задернул штору и отряхнул руки, глядя на Закалве, орудующего кочергой.

– В самом деле! – воскликнул Кейвер и снова занял свое место на фарфоровом троне.

Конечно, так называемый военный министр Закалве прикидывался, будто прекрасно знает, когда и как все это закончится. Он заявлял, что у него есть объяснение всему этому: вмешательству внешних сил, технологическому равновесию и хаотическому наращиванию военной мощи благодаря появлению все более хитроумных устройств. Казалось, он всегда намекал на более важные ситуации и конфликты, что стояли за очевидными событиями, и делал смешные попытки продемонстрировать свое превосходство как существа из иного мира. Разве это могло изменить его положение? Он был всего лишь жалким наемником – пусть и очень удачливым, – которому удалось завладеть вниманием Священных Наследников и произвести на них впечатление своими нелепо-рискованными подвигами и подлыми планами. А тот, с кем ему выпало работать в паре – он, Астил Тремерест Кейвер Восьмой, будущий заместитель вице-регента, – происходил из тысячелетнего рода. Естественно, он был старшим из них двоих и – это играло главную роль, черт побери, – превосходил Закалве по всем статьям. Да, дни настали отчаянные, но что это за военный министр, который неспособен никому передать даже часть своих полномочий и вынужден торчать здесь сложа руки, в ожидании атаки, которая может и не произойти?

Кейвер посмотрел на Закалве, сидевшего в отблесках пламени, – о чем он задумался?

«Это Сма виновата. Она отправила меня в эту навозную кучу».

Закалве оглядел тесное, захламленное пространство. Что у него общего с такими идиотами, как Кейвер, которым место на свалке истории, и со всем, что вокруг него? Он не чувствовал себя частью происходящего, не мог отождествить себя с этим – и не очень винил этих людей за то, что они его не слушают. Пожалуй, он даже испытывал удовлетворение от того, что предупредил этих идиотов. Но эта мысль почти не грела его в такую холодную и мрачную ночь.

Он сражался. Он рисковал ради них своей жизнью, одержал победу в нескольких арьергардных боях и пытался объяснить, что они должны делать. Но они послушали его слишком поздно и дали ему кое-какие полномочия лишь после того, как война оказалась практически проиграна. Что делать – они были хозяевами. Мир, в котором жили эти люди, рухнул из-за их убежденности в том, что они и им подобные знают, как нужно воевать, знают лучше, чем самый опытный и искушенный в подобных вещах простолюдин или чужестранец. Что ж, они получили по заслугам: в конце концов, все получают по заслугам. И если это означало их гибель, пускай.

А тем временем, пока снабжение не прекращалось, что могло быть приятнее? Ни долгих маршей по холоду, ни посиделок в болоте под названием «биваки», ни сортиров на открытом воздухе, ни выжженной земли, где не найти жратвы. Никаких тебе военных действий. И если им овладеет чемоданное настроение, можно будет прибегнуть к помощи благородных дам, тоже запертых в замке, – теми владели настроения куда более чувственные.

Так или иначе, в глубине души он знал: если тебя не слушают, в этом порой можно найти облегчение. Власть означает ответственность. Не принятый совет почти всегда можно было назвать правильным, а осуществление любого плана требовало крови – и пусть эта кровь лучше будет на их руках. Хороший солдат делает то, что приказано, а, обладая толикой здравого смысла, не напрашивается ни на что, особенно на продвижение по службе.

– Ха, – сказал Кейвер, покачиваясь на фарфоровом троне. – Сегодня мы нашли еще немного семян травы.

– Отлично.

– Ага.

Большую часть дворов, садов и патио уже отдали под пастбища. Кроме того, они сорвали крыши со строений, не представляющих особой архитектурной ценности, и посадили траву на последних этажах. Если их не сотрут в порошок, то они – теоретически – смогут сколь угодно долго кормить четверть гарнизона.

Кейвера пробрала дрожь, и он плотнее завернул ноги в плащ.

– Ну и холодища тут, Закалве. Правда?

Тот собирался сказать что-то в ответ, но в это время дверь в дальнем конце помещения чуть-чуть приоткрылась. Закалве схватился за плазменное ружье.

– У вас… у вас все в порядке? – послышался тихий женский голос.

Закалве положил ружье, улыбаясь маленькому бледному лицу в дверном проеме. Длинные черные волосы, ниспадая, окаймляли край двери, усеянной декоративными гвоздями.

– А, Нейнти! – воскликнул Кейвер, поднимаясь, чтобы низко поклониться молоденькой девушке (настоящей принцессе!); та – по крайней мере, формально, что не исключало более продуктивных и даже выгодных отношений в будущем, – находилась под его опекой.

– Заходите, – услышал он голос наемника, обращенный к девушке.

«Черт побери, вечно он перехватывает инициативу; да что это он о себе думает?!»

Девушка осторожно вошла в комнату, подбирая перед собой юбки.

– Мне показалось, я слышала выстрел…

Наемник рассмеялся.

– Это было какое-то время назад, – заметил он, поднимаясь и показывая девушке на место у огня.

– Но ведь мне нужно было одеться… – сказала девушка.

Закалве рассмеялся еще громче.

– Моя госпожа, – сказал Кейвер, поднимаясь с некоторым опозданием и кланяясь. Но теперь его поклон, в сравнении с жестом Закалве, казался, пожалуй, чуть нелепым.

– Приносим прощения – мы должны были беречь ваш девичий сон…

Кейвер услышал, как чужестранец, заталкивая полено в камин, подавил смешок. Принцесса Нейнти хихикнула. Кейвер почувствовал, как вспыхнуло его лицо, и решил рассмеяться.

Нейнти – все еще очень юная, но уже красивая нежной, хрупкой красотой – обхватила руками колени и уставилась на огонь.

В последовавшей тишине (которую нарушило только «гмм, да» будущего заместителя вице-регента) Закалве перевел взгляд с нее на Кейвера и подумал – под потрескивание поленьев и танец алого пламени – о том, что эти двое молодых людей сейчас очень похожи на изваяния.

«Узнать бы хоть сейчас, хоть раз, – подумал он, – на чьей я стороне. Вот я сижу здесь, в этой дурацкой крепости, набитой сокровищами, нашпигованной аристократами, какими уж ни есть, – (он заглянул в пустые глаза Кейвера), – которую осаждают бесчисленные орды противников с веревками и крючьями, грубой силой и грубым умом, сижу, пытаясь защитить этих хрупких самодовольных созданий, вскормленных тысячелетними привилегиями, и совершенно не понимаю, правильно ли поступаю в тактическом и стратегическом плане».

Разумы Культуры не проводили таких различий, для них это были вещи взаимосвязанные. На подвижной шкале их диалектической нравственной алгебры тактические ходы объединялись в стратегию, стратегия раскладывалась на тактические ходы. Они не предполагали, что мозг млекопитающего может справиться с такими вещами.

Закалве вспомнил слова Сма, сказанные давным-давно – в том новом начале (которое само по себе было производным от вины и боли). Сма говорила, что они имеют дело с непредсказуемой ситуацией, где правила создаются по мере того, как ты действуешь, и годны лишь на один раз, где по природе вещей ничего нельзя знать наперед, где ничего нельзя предвидеть или даже прикинуть с ощутимой вероятностью. Все это звучало очень мудрено и отвлеченно, порождая желание в этом разобраться, – но на деле сводилось к людям и проблемам.

На этот раз все свелось к этой вот девушке, почти ребенку, запертой в большом каменном строении вместе с подонками или сливками общества (зависит от того, как посмотреть), чтобы выжить или умереть здесь, – это зависело от правильности его советов и от того, насколько точно шуты из замка смогли бы их выполнять.

Он заглянул в лицо девушки, освещенное отблесками пламени, и почувствовал нечто большее, чем смутное желание (девушка была привлекательна) или отеческая забота (она была так юна, а он, невзирая на свою внешность, так стар). Назовите это… он не знал как. Наверное, пониманием того, что за этим эпизодом стоит подлинная трагедия: крушение Установлений, исчезновение власти и привилегий, а с ними и всей сложной иерархической системы, символом которой был этот ребенок.

Грязь и нечистоты, обовшивевший король. За воровство – увечье, за инакомыслие – казнь. Смертность среди младенцев астрономически высока, средняя продолжительность жизни микроскопически низка. Нищий трудовой люд видит рядом с собой тонкую прослойку богатых и привилегированных, которые стремятся сохранить темную власть знания над невежеством (хуже всего, что так было везде; все повторялось; самые разные вариации одной и той же искаженной темы во множестве мест).

И эта девушка, которую называют принцессой. Суждено ли ей умереть? Закалве знал, что против них идет война, и та же логика, по которой в случае победы ей доставалась власть, требовала ее исчезновения, устранения в случае неудачи. Высокое положение обязывало, и девушку ждал или раболепный поклон, или подлый удар ножом – в зависимости от исхода борьбы.

Внезапно, среди отсветов пламени, он увидел ее постаревшей, запертой в сыром подземелье, одетой в жалкие лохмотья, поедаемой вшами: она ждет и надеется, голова обрита наголо, лицо посерело, глаза потемнели и впали. Наконец в снежный день ее выводят наружу и ставят к стене, чтобы расстрелять из луков или ружей, – или кладут на плаху.

Нет, пожалуй, это слишком романтично. Может, ее ждет отчаянное бегство, безопасное убежище, одинокая и горькая ссылка, в которой она будет стареть и грубеть. Чрево ее сделается бесплодным, мозг отупеет, она всю жизнь будет вспоминать о золотых днях, сочинять тщетные воззвания, надеяться на возвращение – и, окруженная заботой, непременно станет ненужной, будучи обречена на такую участь всей своей предшествующей жизнью. Но это не возместится ничем из того, что причиталось ей по праву рождения.

Закалве понял, с болью в душе, что девушка – пустое место, всего лишь бесполезный элемент совсем другой истории; история эта – с подсказками или без подсказок Культуры, которая будет изменять ход событий так, как считает правильным, – закончится тем, что для большинства жителей планеты настанут лучшие времена, их будет ждать не такая тяжелая жизнь. Но не эту девушку. Все произойдет позже.

Если бы она родилась двадцатью годами ранее, то вполне могла бы рассчитывать на удачный брак, доходное имение, доступ ко двору, могла надеяться родить здоровых сыновей и талантливых дочерей… А двадцатью годами позднее – на то, что отыщет мужа с деловой хваткой, или даже (если это патриархальное общество вдруг станет развиваться неимоверно быстрыми темпами) на то, что заживет собственной жизнью: посвятит себя науке, коммерции, благотворительности.

А возможно, и встретит смерть.

Высоко в башне огромного замка, стоящего на черной скале, над заснеженной долиной, осажденного, грандиозного, набитого сокровищами империи, он сидит у камина рядом с печальной и прекрасной принцессой… А ведь когда-то он мечтал об этом, снедаемый жаждой и тоской. Это казалось тканью жизни, самой ее сутью. Так откуда же горечь?

«Нужно мне было остаться на том берегу, Сма. Может, я и в самом деле слишком стар для таких дел».

Он заставил себя отвернуться от девушки. Сма утверждала, что он слишком склонен к сопереживанию, и, пожалуй, была недалека от истины. Он сделал то, о чем его просили; он получит плату, а когда все это закончится, он будет просить прощения за преступление, совершенное когда-то.

«Ливуета, скажи, что простишь меня».

– Ой! – воскликнула принцесса, глядя на обломки стула.

– Да, – смущенно сказал Кейвер. – Это… гмм… боюсь, что это я. Это был ваш стул? Вашей семьи?

– Нет-нет, просто я помню его, это стул моего дяди, эрцгерцога. Из охотничьего домика. Над ним висела большущая звериная голова. Я всегда боялась садиться на него – вдруг голова сорвется со стены, клык вонзится мне в голову, и я умру? – Девушка обвела взглядом обоих мужчин и нервно хихикнула. – Вот дуреха, правда?

– Ха! – сказал Кейвер.

(Он смотрел на них обоих, объятый дрожью, и пытался улыбаться.)

Кейвер рассмеялся:

– Обещайте не говорить дядюшке, что это я сломал его стул, иначе он больше никогда не пригласит меня на охоту! – Смех его стал еще громче. – А что, может, однажды он повесит на стену мою голову.

Девушка взвизгнула и прижала ладонь ко рту.

(Он отвернулся, снова дрожа, бросил новое полено в огонь – и не заметил ни тогда, ни позже, что это был обломок того самого стула красного дерева, а вовсе не полено.)

Глава третья

Сма подозревала, что на многих кораблях экипаж состоит из безумцев. Более того, она подозревала, что некоторые корабли и сами не вполне в себе. На сверхбыстром дозорном корабле «Ксенофоб» команда насчитывала всего двадцать человек, а Сма давно заметила: чем меньше экипаж, тем удивительнее его выходки. А потому, еще до того, как модуль пришвартовался в ангаре, она приготовилась к странным поступкам со стороны ксенофобцев.

Когда Сма выходила из модуля, ей протянул руку молодой парень; другой рукой он закрыл нос и чихнул. Сма отдернула свою ладонь, глядя на его красный нос и слезящиеся глаза.

– Эйс Дисгарб, госпожа Сма, – сказал парень со слегка обиженным видом, шмыгая носом и моргая. – Добро пожаловать на борт.

Сма снова протянула руку – осторожно. Рука парня была горячей, как огонь.

– Спасибо, – сказала Сма.

– Скаффен-Амтискав, – произнес автономник за ее спиной.

– Привед. – Молодой человек помахал автономнику, затем вытащил из рукава кусочек материи и промокнул нос и глаза.

– Вы что, нездоровы? – спросила Сма.

– Небного. Простудился. Прошу бас. – Он показал рукой направо. – Пожалуйста, за бной.

– А, простудились. – Сма кивнула и зашагала в ногу с ним.

Одет он был в джелабу, словно только что встал с постели.

– Да. – Молодой человек повел их к выходу из ангара, мимо малых летательных аппаратов, спутников и прочих подобных штуковин. Он снова чихнул. – У дас да корабле что-то броде эпидебии.

Они проходили в этот момент между двумя стоявшими близко друг к другу модулями. Сма, шедшая вплотную за молодым человеком, быстро повернулась и посмотрела на Скаффен-Амтискава, беззвучно спросив: «Что?», но машина качнулась туда-сюда, словно пожимая плечами. «Я ТОЖЕ НЕ ПОНЯЛ», вывел он в поле своей ауры – серыми буквами на розовом фоне.

– Бы бсе дубали, что было бы забабно расслабидь иббунную систебу и бростудидца, – объяснил молодой человек, приглашая ее и автономника войти в лифт в конце ангара.

– Значит, все? – поинтересовалась Сма, когда дверь закрылась и лифт поехал вверх. – Весь экипаж?

– Да, хотя не бсе б одно бребя. Те, кто уже быздоробел, гоборят, что когда бсе кончается, то чубстбуешь себя просто прекрасно.

– Да, – согласилась Сма, посмотрев на автономника: стандартная официальная аура синего цвета, не считая большой красной точки сбоку, видеть которую, вероятно, могла только Сма; точка быстро пульсировала. Заметив это, она чуть не прыснула со смеху, но сдержалась и откашлялась. – Наверно, чувствуешь.

Молодой человек громко чихнул.

– Так вы, значит, скоро в отпуск? – спросил его Скаффен-Амтискав.

Сма толкнула автономника локтем. Молодой человек недоуменно посмотрел на машину.

– Бообще-до долько чдо из одбуска.

Он повернулся к дверям, которые как раз стали открываться. Скаффен-Амтискав и женщина переглянулись. Сма скосила глаза.

Они вошли в обширную гостиную: пол и стены из отполированных до блеска панелей красного дерева, всевозможные диваны, стулья с роскошной обивкой и низкие столики. Потолок был не очень высок, но привлекал своей необычностью – составленный из длинных чешуйчатых желобков, что тянулись со стен, он был увешан множеством небольших светильников. Освещение говорило о том, что по корабельному времени – раннее утро. Несколько человек, сидевшие за одним из столиков, встали и направились к Сма.

– Госпожа Сба, – сказал молодой человек, указывая на новопришедшую; речь его с каждой минутой делалась все более невнятной.

Остальные – мужчины и женщины, примерно в равном количестве – с улыбкой представились. Сма покивала и немного поговорила с ними. Автономник поздоровался со всеми. Один из мужчин держал в руках комок желто-коричневого меха – у плеча, как держат ребенка.

– Прошу, – сказал он, передавая крохотное существо Сма.

Та неохотно взяла пушистый комок. Существо было теплым, с четырьмя лапами, большими ушами, крупной головой и приятным запахом – прежде Сма таких не видела. Когда она взяла зверька, тот открыл огромные глаза и посмотрел на нее.

– Это корабль, – пояснил мужчина, вручивший Сма крохотное существо.

– Привет, – пропищало оно.

Сма оглядела его.

– Вы – «Ксенофоб»?

– Его представитель, с которым вы можете говорить. Зовите меня Ксени. – Существо улыбнулось, обнажив маленькие круглые зубы. – Я знаю, что большинство кораблей пользуется автономниками, но, – оно кинуло взгляд на Скаффен-Амтискава, – автономники порой страдают занудством, ведь так?

Сма улыбнулась и краем глаза увидела, как мигнула аура Скаффен-Амтискава.

– Случается иногда, – согласилась она.

– О да. – Маленькое существо кивнуло. – А вот я гораздо симпатичнее.

Оно со счастливым видом поерзало в руках Сма.

– Если хотите, – хихикнул зверек, – я покажу вам вашу каюту.

– Да, неплохая мысль, – кивнула Сма и положила пушистый комок себе на плечо.

Они направились втроем в жилой отсек: Сма, необычный корабельный автономник и Скаффен-Амтискав. Остальные попрощались с ней.

– Ой, вы такая милая и теплая, – сонным голосом пробормотал зверек, притулившись к плечу Сма, которая направлялась к своей каюте по коридору, устланному толстым ковром; затем он пошевелился, и Сма вдруг поняла, что поглаживает его спинку.

– Налево, – сказал он на развилке. – Кстати, небольшой толчок означает, что мы сходим с орбиты.

– Хорошо, – сказала Сма.

– Можно я буду спать у вас под боком?

Сма остановилась, одной рукой сняла зверька с плеча и заглянула ему в мордочку:

– Что?

– Чисто по-дружески, – сказало маленькое существо, широко зевая и мигая. – Я не имею в виду ничего неприличного. Это укрепляет дружбу, только и всего.

Сма заметила, что аура Скаффен-Амтискава позади нее покраснела. Она поднесла желто-коричневый комок к лицу:

– Слушайте, «Ксенофоб»…

– Ксени.

– Ксени, вы звездный корабль массой в миллион тонн, боевой корабль быстрого реагирования класса «Палач». Даже…

– Но я разоружен!

– Даже с вашим штатным оборудованием вы при желании наверняка можете аннигилировать планету…

– Да ну вас! Это может любой недоумок вроде ЭКК!

– Что за бред вы несете?

Она встряхнула пушистого автономника. Зубы его клацнули.

– Это же шутка! – воскликнул он. – Сма, вы что, шуток не понимаете?

– Не знаю. Вы не возражаете, если я вас зашвырну к чертовой матери обратно в общую зону?

– Да что с вами такое, моя дорогая? У вас предубеждение против пушистых зверьков? Послушайте, госпожа Сма, я прекрасно знаю, что я – корабль. Я делаю все, о чем меня просят, включая доставку вас в место, обозначенное лишь приблизительно, – и делаю это довольно неплохо. Если появится хоть малейший намек на опасность, если мне придется вести себя как настоящему боевому кораблю, конструкт в ваших руках тут же станет безжизненным и обмякшим, а я буду сражаться со всей яростью и решительностью, как меня учили. Но пока я, как и мои коллеги-люди, безобидно развлекаюсь. Если вам не по душе мой нынешний облик, я изменю его – стану обыкновенным автономником или просто голосом без тела. Могу также разговаривать с вами через Скаффен-Амтискава или через ваш персональный терминал. Меньше всего мне хотелось бы обидеть гостью.

Сма сложила губы в трубочку, потрепала зверька по голове и вздохнула:

– Ладно.

– Так мне сохранить этот вид?

– Безусловно.

– Ах, какая милая! – Зверек съежился от удовольствия, потом широко раскрыл свои большие глаза и с надеждой посмотрел на нее: – Ты меня обнимешь?

– Обниму.

Сма прижала его к себе и погладила по спине, затем обернулась и посмотрела на Скаффен-Амтискава. Тот театрально перевернулся на спину, моргая трагически-оранжевой аурой: «Мне плохо, я в крайнем расстройстве».


Сма кивнула на прощание желто-коричневому зверьку, который полетел по коридору назад, в гостиную, помахав ей на прощанье пухленькой лапкой. Она закрыла дверь и проверила, выключено ли в каюте внутреннее наблюдение, после чего повернулась к Скаффен-Амтискаву:

– Сколько мы пробудем на этом корабле?

– Дней тридцать, – предположил тот.

Она заскрежетала зубами и оглядела довольно уютную на вид, но – в сравнении с гулкими залами бывшей электростанции – не слишком большую каюту.

– Тридцать дней в компании вирусных мазохистов и корабля, который считает себя плюшевой игрушкой. – Сма покачала головой и села на поле кровати. – Знаете, автономник, это путешествие может показаться довольно долгим.

И она с недовольным ворчанием рухнула на кровать. Скаффен-Амтискав решил, что пока не стоит сообщать женщине об исчезновении Закалве.

– Я тут посмотрю как и что, если вы не возражаете, – сказал автономник, плывя к двери над стройным рядом саквояжей – багажом Сма.

– Да-да, отправляйтесь.

Сма лениво махнула ему, стянула с себя пиджак и бросила на пол.

Автономник был уже у самой двери, когда она вдруг резко села и, нахмурившись, спросила:

– Постойте-ка, а почему корабль сказал: «Место, обозначенное лишь приблизительно»? Он что, не знает, куда мы направляемся?

«Ай-ай», – подумал автономник и развернулся в воздухе.

– Гмм, – промычал он.

Сма прищурилась:

– Мы ведь должны забрать Закалве, верно?

– Да, конечно.

– И больше ничего?

– Абсолютно ничего. Мы находим Закалве, инструктируем его и доставляем на Воэренхуц. Все очень просто. Возможно, нас попросят какое-то время побыть поблизости, понаблюдать, но пока сказать трудно.

– Да-да, я это знала, но… где именно находится Закалве?

– Где именно? – сказал автономник. – То есть, я хочу сказать, ну, вы знаете, это же…

– Ну хорошо, – раздраженно сказала Сма, – хотя бы приблизительно.

– Нет проблем, – сказал Скаффен-Амтискав, направляясь назад к двери.

– Нет проблем? – недоуменно переспросила Сма.

– Никаких. Мы это знаем. Где он находится.

– Хорошо, – кивнула Сма. – Итак?

– Что «итак»?

– Итак, где он находится?

– Крастейлер.

– Крас?…

– Крастейлер. Туда-то мы и летим.

Сма потрясла головой и зевнула.

– Никогда не слышала. – Она снова плюхнулась в поле кровати и потянулась. – Крастейлер.

Сма зевнула еще раз, прикрыв рот рукой.

– И вы мне говорите об этом только сейчас, черт побери, – упрекнула она автономника.

– Прошу прощения.

– Гмм. Ладно, проехали.

Сма выставила вперед руку. Та пересекла прикроватный луч, управлявший светом, и в каюте потемнело. Женщина снова зевнула.

– Я, пожалуй, посплю. Снимите с меня, пожалуйста, обувь.

Автономник мягко, но быстро стянул со Сма сапожки, поднял пиджак и повесил во встроенный шкаф, куда засунул и багаж. Потом – когда Сма повернулась на кроватном поле и, моргнув, закрыла глаза – он выскользнул из ее комнаты.

Повиснув за дверью, Скаффен-Амтискав разглядывал свое отражение в полированном дереве на другом конце коридора.

– Чудом выкрутился, – сказал он сам себе и отправился на прогулку по кораблю.


Сма прибыла на «Ксенофоб» сразу после завтрака по корабельному времени. Когда она проснулась, день уже клонился к вечеру. Она заканчивала свой туалет, а автономник сортировал ее одежду по типу и цвету, вешал или складывал ее в шкафу, когда раздался звонок в дверь. Сма вышла из маленькой ванной в шортах, с полным ртом зубной пасты и попыталась сказать «открой», – но из-за пасты каютный монитор явно не распознал слово. Ей пришлось самой подойти к двери и нажать кнопку.

Глаза Сма широко раскрылись, она вскрикнула, залопотала что-то бессвязное и отпрыгнула от двери. Крик застрял у нее в горле.

В тот момент, когда ее глаза расширились, – и прежде, чем до мышц дошло приказание отпрыгнуть от двери, – она вроде бы уловила еле заметное движение внутри каюты, за которым последовали, но не сразу, удар и шипение.

Открыв дверь, Сма увидела, что все три ножевые ракеты автономника парят в воздухе на уровне ее глаз, груди и паха. Она смотрела на них сквозь дымку поля, сгенерированного перед ней Скаффен-Амтискавом. Затем поле исчезло.

Ножевые ракеты неторопливо проплыли по воздуху и втянулись обратно в корпус автономника.

– Не делай больше так со мной, – пробормотала машина, возвращаясь к сортировке одежды.

Сма вытерла рот и уставилась на трехметрового мохнатого желто-коричневого монстра, который еле помещался в коридоре за дверью.

– Корабль… Ксени, какого черта вы тут делаете?

– Прошу прощения, – сказало громадное существо. Голос его был лишь немногим ниже, чем тогда, когда он был размером с новорожденного. – Я решил, что если вам не по душе маленькое пушистое животное, то, может, став крупнее…

– Черррт! – Сма тряхнула головой и отступила в ванную. – Входите. Или вы просто хотели показать мне, что выросли вот настолько?

Она прополоскала рот и сплюнула.

Ксени протиснулся через дверь, ссутулился и пристроился в уголке.

– Извините, Скаффен-Амтискав.

– Да ладно уж, – ответил тот.

– Нет-нет, госпожа Сма, – продолжил Ксени, – я хотел поговорить с вами о…

Скаффен-Амтискав на мгновение замер. Вообще-то в это время между ним и Разумом корабля шел довольно длинный и обстоятельный разговор на повышенных тонах. Но Сма знала только, что Ксени, начав говорить, запнулся.

– …вечернем маскараде в вашу честь, – сымпровизировал корабль.

Сма улыбнулась из ванной:

– Прекрасная мысль, корабль. Спасибо, Ксени. Почему бы и нет?

– Хорошо. Я подумал, что сначала нужно все обсудить с вами. Есть у вас соображения насчет костюмов?

Сма рассмеялась:

– Да. Я появлюсь в вашем облике. Соорудите один из тех костюмов, что носите сами.

– Ха! Да. Хорошая идея. Вообще-то, наверное, многие этого захотят. Но мы не допустим появления людей в одинаковых костюмах. Отлично. Поговорим позже.

Ксени поплелся к двери и исчез из каюты. Сма появилась из ванной, слегка удивленная его неожиданным уходом, но только пожала плечами.

– Короткий, но насыщенный визит, – заметила она, перебирая чулки, только что аккуратно разложенные автономником в хроматической последовательности. – У этой машины мозги набекрень.

– А чего вы хотите от звездолета?

«Вы бы могли, – передал Разум корабля Скаффен-Амтискаву, – сообщить, что она не знает о размерах пункта нашего назначения».

«Я надеюсь, – ответил автономник, – что наши люди, уже прибывшие туда, найдут нужного нам парня и сообщат его точные координаты. Тогда Сма вообще не узнает о том, что были проблемы».

«Но почему вы не хотите быть с нею откровенны?»

«Ха! Вы не знаете Сма!»

«А-а. То есть она слишком темпераментна?»

«А как иначе? Она же человек!»


Готовясь к вечеринке, корабль добавил в блюда и напитки психотропные препараты – не больше определенной дозы, сверх которой требовалось прикреплять особый ярлык к тарелкам, чашам, кувшинам и бокалам. Он известил экипаж и переоборудовал пространство, служившее для развлечений, установив множество зеркал и обратных полей: всего ожидалось двадцать две персоны, без самого корабля, и следовало создать иллюзию многолюдья, чтобы попойка выглядела серьезной и масштабной. Это было непросто.

Сма позавтракала, потом ей устроили экскурсию по кораблю (смотреть, правда, было нечего – сплошные двигатели и связанные с ними устройства). Остальную часть дня она провела, пополняя свои знания об истории и политической структуре Воэренхуца.

Корабль разослал официальные приглашения всем членам экипажа и указал строгое условие: никаких деловых и профессиональных разговоров. Вместе с наркотическими добавками это помогло бы обойти вопрос о месте их назначения. Сперва он хотел попросить всех не касаться этой темы, но потом решил, что два-три человека обязательно сочтут запрет покушением на свои права – и при первой возможности нарушат его. Именно в таких случаях «Ксенофоб» раздумывал, не стать ли ему безэкипажным кораблем. Но он знал, что будет тосковать по людям, обычно таким забавным.

Корабль включил громкую музыку, показывал увлекательные голограммы, даже развернул волшебный голографический ландшафт: буйная зелень и голубое небо, летающие кусты и парящие деревья, по ветвям которых скакали удивительные восьмикрылые птицы. Дальше в матово-белом тумане виднелись перистые облака, которые простирались до головокружительно высоких утесов пастельных тонов. Между утесами парили маленькие облачка, там и сям виднелись синие искрящиеся водопады, а на вершинах стояли сказочные города со шпилями на башнях и ажурными мостами. Среди гостей бродили управляемые кораблем солиграммы знаменитых людей прошлого, еще больше увеличивавшие иллюзию многолюдья: известные персонажи охотно общались с гуляками. Позже обещались новые угощения и сюрпризы.

Сма отправилась на вечеринку в облике Ксени, Скаффен-Амтискав – в виде модели «Ксенофоба». Сам корабль создал еще одного дистанционного автономника, по-прежнему желтовато-коричневого, но на этот раз водного жителя: что-то вроде жирной большеглазой рыбы, плававшей в водяном шаре метрового диаметра, который удерживался полем. Водяная сфера дефилировала среди собравшихся, словно воздушный шарик странного вида.

– Эйс Дисгарв, вы с ним уже знакомы, – довольно игриво сказал автономник корабля, представляя Сма молодому человеку, который встречал ее в ангаре. – И Джетарт Хрин.

Сма улыбнулась, кивнула Дисгарву – отметив про себя, что нужно не думать о нем как о Дисгарбе, – и молодой женщине рядом с ним.

– Еще раз добрый день. Здравствуйте.

– Добрый дедь, – сказал Дисгарв, весь в мехах, точно полярный исследователь из былых времен.

– Хэлло, – сказала Джетарт Хрин, довольно невысокая и плотно сбитая, очень молодая с виду.

Кожа ее была настолько черной, что отливала синевой. Она пришла в старинной – на удивление яркой – военной форме, с гладкоствольным кинетическим ружьем на плече.

Отхлебнув из стакана, Хрин проговорила:

– Я знаю, что деловые беседы запрещены, госпожа Сма, но если откровенно, мы с Эйсом недоумеваем, почему наш пункт назна…

– Ой! – воскликнула рыба-автономник; ее сфера вдруг лопнула, и вода хлынула на ноги Сма, Хрин и Дисгарву.

Все трое отпрыгнули назад. Рыба упала на красный пол и забила хвостом, прохрипев:

– Воды!

Сма подняла ее за хвост.

– Что случилось? – спросила она.

– Сбой поля. Воды! Быстро!

Сма посмотрела на Дисгарва и Хрин: оба выглядели озадаченными. Скаффен-Амтискав – маленький звездолет – быстро пролетел между гостей, поспешивших к месту происшествия.

– Воды! – повторил автономник корабля, извиваясь всем телом.

Сма нахмурила лоб под нависавшим на него желтовато-коричневым мехом и посмотрела на женщину-солдата:

– Что вы собирались сказать, госпожа Хрин?

– Я собиралась… оп!

Модель дозорного корабля «Ксенофоб» в одну пятьсот двадцатую натуральной величины ткнулась в женщину, отчего та пошатнулась и выронила стакан.

– Эй! – воскликнула Хрин, отталкивая назойливого Скаффен-Амтискава, и с обиженным видом стала потирать плечо.

– Простите. Ах, какой я неловкий! – громко извинился тот.

– Воды! Воды! – вопил корабельный автономник, извиваясь в пушистых руках Сма.

– Замолчите! – велела ему Сма и подошла к Джетарт Хрин, встав между ней и Скаффен-Амтискавом. – Госпожа Хрин, закончите, пожалуйста, свою фразу.

– Я просто хотела узнать, почему…

Пол задрожал, голографический ландшафт затрясся, над головами собравшихся замигал свет. Когда все подняли головы, то увидели, как сказочные сверкающие города далеко вверху, на утесах, исчезают в ярких вспышках постепенно угасающего света, меж тем как в облаках пыли рушатся здания, башни и мосты. Могучие утесы раскололись на куски, взвились кипящие серо-черные облака дыма и пепла, хлынул поток лавы километровой высоты. Внизу, куда оседали пыль и пепел, все тряслось, восьмикрылые птицы вращались так быстро, что крылья у них отрывались, а сами они отлетали в сине-зеленые кустарники – верещащие взрывы перьев и листьев.

Джетарт Хрин недоуменно взирала на происходящее. Сма одной лапой схватила женщину за воротник и встряхнула ее.

– Он пытается вас отвлечь! – закричала она, затем повернулась к рыбе и заорала на нее: – Пошла вон отсюда!

Она снова встряхнула женщину. Дисгарв попытался скинуть ее лапу с воротника Хрин. Сма отбросила его руку.

– Что вы хотели сказать? – спросила она.

– Почему мы не знаем, куда летим? – прокричала Хрин ей в лицо сквозь шум и треск: земля разламывалась, извергая столбы пламени; из разверзшейся пропасти всплыла огромная черная фигура, сверкая красными глазами.

– Мы летим на Крастейлер! – проорала Сма.

В небесах появился громадный серебряный младенец с блаженной улыбкой на лице, сверкающий, освещенный лучами. Вокруг него вращались другие фигуры.

– Ну и что? – взревела Хрин, когда молния от мегамладенца ударила в зверя-землю и прогрохотали невыносимые раскаты грома. – Крастейлер – это Открытое скопление, в нем не меньше полумиллиона звезд!

Сма замерла.

Голограмма приняла тот же вид, что до катаклизма. Снова послышалась музыка, только теперь более тихая, очень успокаивающая. Вокруг стояли ошарашенные члены экипажа; многие озадаченно пожимали плечами.

Рыба и Скаффен-Амтискав обменялись взглядами. Корабельный автономник в руке Сма вдруг превратился в голограмму рыбьего скелета. Маленький «Ксенофоб» – Скаффен-Амтискав – задымился, начав кувыркаться и распадаться на части. Тот и другой обрели свой прежний облик. Сма медленно повернулась и посмотрела на них обоих.

– Открытое… скопление?… – повторила она и сняла желто-коричневую голову маскарадного костюма.

Рот ее искривился в улыбке. Скаффен-Амтискав за долгие годы научился воспринимать такую улыбку не иначе как с трепетом.

«О, черт».

«Кажется, перед нами рассерженная женщина, Скаффен-Амтискав».

«И не говорите. Есть предложения?»

«Никаких. Берите все это дело в свое поле, а я уношу мою рыбью задницу подальше».

«Корабль! Вы не можете так со мной поступить!»

«Могу и поступаю. Это ваш прототип. Поговорим позже. Пока».

Сма почувствовала, как рыба обмякла в ее руке, и выронила водного обитателя на залитый водой пол.

Скаффен-Амтискав, теперь уже в своем обличье, парил перед ней, излучая бесцветную ауру и чуть наклонившись вперед.

– Сма, – тихо сказал он. – Мне очень жаль. Я не лгал, но я обманывал.

– В мою каюту, – спокойно проговорила Сма после небольшой паузы. – Извините нас, – сказала она Дисгарву и Хрин и пошла прочь в сопровождении автономника.


Сма, одетая лишь в шорты, парила над кроватью в позе лотоса. Костюм Ксени валялся на полу. Она секретировала спокойствие и выглядела скорее грустной, чем разъяренной. Скаффен-Амтискав, ожидавший взбучки, при виде такого сдержанного разочарования чувствовал себя ужасно.

– Я думал, что если скажу вам, то вы не полетите.

– Автономник, это моя работа.

– Я знаю. Но вы так не хотели улетать…

– По прошествии трех лет, без всякого предупреждения – а вы чего хотели? Но вспомните: разве я долго сопротивлялась? Даже зная про дублершу. Бросьте, автономник. Вы мне все объяснили, и я согласилась. Не стоило скрывать, что Закалве от нас ускользнул.

– Извините, – тихим голосом сказал автономник. – Я понимаю, что повел себя неправильно, но мне и правда очень жаль. Пожалуйста, скажите, что сможете простить меня… когда-нибудь.

– Только не пережимайте с раскаянием. Просто в будущем говорите все напрямую.

– Хорошо.

Сма на мгновение опустила голову, потом снова подняла ее.

– Можете начать прямо сейчас. Расскажите, как ушел Закалве. Остались ли следы, по которым его можно найти?

– Ножевая ракета.

– Ножевая ракета? – Сма удивленно посмотрела на него и потерла подбородок.

– Да, и довольно современная, – добавил автономник. – Наностволы, моноволоконная оболочка, эффектор. Интеллектуальный уровень ноль семь.

– И Закалве ушел от такого зверя?

Сма только что не смеялась.

– Не только ушел, но и прибил его.

– Черт возьми, – выдохнула Сма. – Я и не думала, что Закалве так умен. Он действительно так умен или ему просто повезло? Что случилось? Как он это сделал?

– Это страшная тайна, – сказал автономник. – Пожалуйста, никому не говорите.

– Слово чести, – с иронией заверила его Сма, приложив ладонь к груди.

– Так вот, – сказал автономник, издавая что-то вроде вздоха. – Он работал над этим целый год там, куда мы его высадили по выполнении последнего задания. Тамошние гуманоиды делят планету с крупными морскими млекопитающими почти равного интеллекта. Довольно плодотворный симбиоз, обширные культурные контакты. На средства, полученные за выполнение задания, Закалве купил компанию, производившую медицинские и сигнальные лазеры. Его уловка заключалась в использовании строящейся больницы: гуманоиды возводили ее на берегу океана, чтобы лечить морских млекопитающих. Там испытывалось разное медицинское оборудование, и в том числе – очень большой ЯМР-томограф.

– Что-что?

– Ядерный магнитный резонанс. Четвертый из наиболее примитивных способов исследования внутренних органов обыкновенного водного обитателя.

– Продолжайте.

– При этом используются очень сильные магнитные поля. Закалве, видимо, испытывал лазер – в праздничный день, когда в больнице никого не было. Он каким-то образом уговорил ножевую ракету проникнуть в сканер, а потом включил питание.

– Я думала, что ножевые ракеты не боятся магнитного воздействия.

– Да. Но в них достаточно металла, чтобы вызвать электрические помехи, если ракета попытается двигаться слишком быстро.

– Но она ведь по-прежнему могла двигаться.

– Но недостаточно быстро, чтобы уйти от лазера, установленного на конце сканера. Вообще-то, там должен был стоять осветительный лазер, который служит для получения голограмм млекопитающих. Однако Закалве установил вместо него боевой, который сжег ножевую ракету до углей.

– Черт! – Сма покачала головой, уставившись в пол. – Этот человек не перестает удивлять.

Она посмотрела на автономника.

– Видимо, Закалве страшно хотелось избавиться от нас, – добавила она.

– Похоже, что так, – согласился автономник.

– Возможно, он не захочет больше на нас работать. И вообще нас видеть.

– К сожалению, это не исключено.

– Даже если нам удастся его найти.

– Вот именно.

– А нам известно только, что он где-то в Крастейлере, Открытом скоплении? – Голос Сма звучал озадаченно.

– Ну, круг поиска не так широк, – сказал Скаффен-Амтискав. – Сейчас он может находиться на одной из десяти – двенадцати систем – если улетел сразу же после уничтожения ножевой ракеты и сел на самый быстрый из доступных кораблей. К счастью, уровень технического развития этой метацивилизации не очень высок.

Автономник помедлил и продолжил:

– Откровенно говоря, мы могли бы его найти, если бы действовали немедленно и энергично… Но я думаю, что Разумы, контролировавшие ситуацию, были так поражены трюком Закалве, что решили не препятствовать ему – он это заслужил. Мы вели наблюдение за этим объемом пространства, но не пристальное, и только десять дней назад начали серьезные поиски. Мы отовсюду доставляем туда корабли и людей. Уверен, что мы его найдем.

– Десять или двенадцать систем, автономник? – спросила Сма, тряхнув головой.

– Двадцать с небольшим планет, сотни три довольно внушительных орбиталищ… не считая, конечно, кораблей.

Сма закрыла глаза и снова покачала головой:

– Не верю.

Скаффен-Амтискав счел за лучшее промолчать. Женщина открыла глаза:

– Хотите выслушать пару-другую предложений?

– Конечно.

– Забудьте про орбиталища. Исключите планеты, не отвечающие стандартному типу; проверяйте пустыни, жаркие зоны. Леса, но не джунгли… и не города. – Она пожала плечами и потерла губы. – Если он по-прежнему изо всех сил пытается спрятаться, мы его никогда не найдем. Если же он просто хотел удрать, чтобы жить своей жизнью и не быть объектом наблюдения, то шанс есть. И конечно, ищите там, где ведутся боевые действия. В особенности малые войны… интересные войны. Понимаете меня?

– Да. Уже передано.

В другой ситуации автономник презрительно отверг бы эти любительские психологические рассуждения, но на сей раз решил прикусить свой воображаемый язык. Он транслировал соображения Сма помалкивающему кораблю для дальнейшей передачи на поисковый флот, летевший впереди них.

Сма глубоко вздохнула, плечи ее поднялись и опали.

– Вечеринка все еще продолжается?

– Да, – удивленно ответил Скаффен-Амтискав.

Сма спрыгнула с кровати и принялась натягивать на себя костюм Ксени.

– Что ж, не будем портить другим настроение.

Она застегнула на себе костюм, надела желто-коричневую голову и пошла к двери.

– Сма, – сказал автономник, следуя за ней, – я думал, вы будете злиться.

– Может, и буду, когда пройдет действие спокоина, – призналась она, открывая дверь и высовывая голову в коридор. – Но сейчас меня трудно вывести из себя.

Они пошли по коридору. Сма оглянулась на машину – аура была прозрачной.

– Слушайте, автономник, вам нужно надеть маскарадный костюм. Но постарайтесь на сей раз придумать что-нибудь позаковыристей боевого звездолета.

– Гмм, – пробормотал тот. – Есть предложения?

– Не знаю. Что вам подходит? Я хочу сказать, какой костюм будет идеальным для трусливого, лживого, поучающего, лицемерного типа, который не верит другим и не уважает их?

Впереди их ждали шум и свет вечеринки, но за спиной у Сма царила мертвая тишина. Повернувшись, она увидела вместо автономника юношу, идущего за ней по коридору, – с классическим телосложением, красивого, но какого-то невыразительного. Взгляд его в этот момент перемещался с ягодиц на лицо женщины.

Сма рассмеялась.

– Да, отлично. – Сделав еще несколько шагов, она добавила: – Но если поразмыслить, мне больше нравился боевой корабль.

XI

Он никогда ничего не писал на песке, даже следов своих ног не хотел оставлять. Он смотрел на это как на коммерческую сделку, выгодную только одной стороне; он прочесывал прибрежную полосу, и море обеспечивало его материалами. Песок был посредником, предлагавшим товар, – длинный, мокрый магазинный прилавок. Приятно было вести такой простой образ жизни.

Иногда он смотрел на корабли, проплывавшие далеко в море. Временами ему хотелось превратиться в один из этих крохотных темных предметов, идущих к необычным и ярким местам, или – если поднапрячь воображение – на пути к тихой гавани, мерцающим огням, дружескому смеху, приятелям: туда, где тебе рады. Но чаще всего он не обращал внимания на медленно движущиеся точки – шагал без остановки и собирал нужные ему вещи, не отводя взгляда от серо-коричневого пологого берега. Горизонт был чист, далек и пуст, в дюнах завывал ветер, морские птицы кружились в холодных небесах с нестройными и сварливыми криками, и эти звуки успокаивали его.

Иногда из глубин материка появлялись резвые, шумные дома-машины, сверкая металлом и мигающими огнями, с многоцветными окнами и украшениями на решетках радиатора, с флагами, с неумелыми, но зато вдохновенно исполненными рисунками на боках. Перегруженные, они стонали и прогибались, двигаясь по пыльной дороге из парковочного городка, кряхтели, плевались и извергали дым. Взрослые высовывались из окон или стояли одной ногой на подножке; дети бежали рядом или цеплялись за лестницы и ремни, свисавшие сбоку, а порой, визжа и крича, сидели на крышах.

Они приезжали посмотреть на странного человека, который живет в забавном деревянном сарае среди дюн. И приходили в восторг, хотя их слегка отталкивала эта причуда – жить в доме, который стоит на земле, не двигается и не может двигаться. Они глядели туда, где дерево и толь встречались с песком, покачивали головами, обходя маленькую покосившуюся хижину, – так, словно искали колеса. В разговорах друг с другом они пытались выяснить, как можно жить, когда за окном всегда один и тот же пейзаж, одна и та же погода. Они открывали хлипкую дверь, вдыхали темный, полный дыма и человеческих запахов воздух – и тут же захлопывали ее, восклицая, что жить в таком месте вредно для здоровья. Насекомые. Гниль. Застоявшийся воздух.

Он не обращал на них внимания. Он понимал их язык, но делал вид, что не понимает. Он знал, что постоянно меняющиеся жители парковочного городка, расположенного вдали от побережья, называют его «человек-дерево»: им нравилось думать, что он пустил корни в землю, как и его бесколесное жилище. Когда они приходили к его развалюхе, его там обычно не было. Он выяснил, что люди быстро теряют интерес к этому сооружению. Они шли к береговой линии, визжали, намочив ноги, бросали в воду камешки и строили машинки из песка; потом снова забирались в дома-машины и уезжали, галдя, мигая огнями, гудя клаксонами. Он снова оставался один.

Он ежедневно находил мертвых морских птиц, а раз в несколько дней – выброшенные на берег тела морских млекопитающих. На песке валялись, словно серпантин, водоросли и морские цветы. Со временем они высыхали, шелестя на ветру, потом распадались на части, и их уносило в море или в глубь суши – яркие вспышки тления.

Однажды он нашел мертвого моряка, голого и распухшего: руки и ноги его были обгрызены, одна нога шевелилась согласно ритму пенистого прибоя. Некоторое время он стоял и смотрел на безжизненное тело, потом выкинул из своей холщовой сумки подобранный им плавучий хлам, разорвал ее и аккуратно укрыл лицо и верхнюю часть тела мертвеца. Наступал отлив, а потому он не стал вытаскивать тело дальше на берег. Он направился в парковочный городок – на сей раз без тачки с найденными сокровищами – и сообщил о происшествии шерифу.

В другой раз он обнаружил маленький стул, но не стал его брать. Когда он возвращался тем же путем, стул оставался на месте. На следующий день он прочесывал берег в другом направлении – к другому плоскому горизонту. Разыгравшийся шторм почему-то не унес стул в море, и тот остался лежать там, где лежал. Тогда он взял стул к себе в лачугу и отремонтировал – связал разошедшиеся части веревкой, приделал вместо ножки выброшенный на берег сук. Он поставил стул у двери, но никогда не садился на него.

Каждые пять-шесть дней в его лачугу приходила женщина. Он познакомился с ней в парковочном городке вскоре после приезда, на третий или четвертый день своего загула. Он платил ей по утрам и всегда больше, чем, по его мнению, та ожидала, – поскольку знал, что странная неподвижная лачуга пугает ее.

Женщина рассказывала ему о своих прежних любовниках, прежних и новых надеждах, а он слушал вполуха: все равно женщина считала, что он толком ее не понимает. Если он говорил, то на другом языке, и его истории вызывали еще меньше доверия. Женщина лежала, прижавшись к нему и положив голову на его гладкую, лишенную шрамов грудь, а он говорил, обращаясь к темному воздуху над кроватью; речи никогда не отдавались эхом внутри шаткого деревянного строения. Словами, недоступными ее пониманию, он рассказывал о чудесной земле, где каждый – волшебник, где никогда не приходится делать страшного выбора, где чувство вины почти неизвестно, где нищета и упадок – понятия отвлеченные, и дети узнают о них в школе: пусть понимают, как им повезло – родиться в мире, где нет разбитых сердец.

Он рассказывал ей о мужчине, о воине, который работал на волшебников, делая для них то, что они сами не могли или не хотели делать. И этот человек перестал на них работать: он делал это, страстно желая избавиться от чувства вины, которую не хотел признавать за собой и которую не смогли обнаружить даже волшебники, но в итоге это чувство только усиливалось и, наверное, стало бы для него непереносимым.

А иногда он рассказывал о другом времени и другом месте, далеко в космосе и во времени и еще дальше – в истории, об огромном прекрасном саде, где играли четыре ребенка; но эта идиллия была разрушена выстрелами. Он рассказывал о мальчике, который стал юношей, а потом мужчиной, но всю свою жизнь носил в сердце любовь к девочке. Многие годы спустя в том далеком месте, говорил он, разыгралась небольшая, но опустошительная война, и сад погиб. (А мужчине удалось вырвать девочку из своего сердца.) Наконец, когда от долгого говорения его начинало клонить в сон, а ночь вступала в свои темные права и женщина давно уже пребывала в стране сновидений, он порой шептал ей о громадном корабле, громадном корабле из металла, замурованном в камень, но по-прежнему страшном, опасном и могучем, и о двух сестрах, державших в своих руках судьбу корабля, и о судьбе этих сестер, и о Стуле, и о Стульщике.

Потом он засыпал и каждый раз, просыпаясь, обнаруживал, что ни женщины, ни денег нет.

Тогда он поворачивался назад к темной стене из толя и пытался уснуть, но напрасно. А потому он вставал, одевался и уходил, снова прочесывал берег до самого горизонта под голубыми или грозовыми небесами, где кружили птицы, обращая свои бессмысленные песни к морю и соленому ветру.

Погода менялась, но он никогда не интересовался, какое теперь время года. Тепло и свет сменялись холодом и полумраком, случалось, что шел дождь со снегом, и тогда его пробирала дрожь. Ветры гуляли вокруг темной лачуги, завывали, пробираясь в щели между досками и дыры в толе, шевеля песок, который ворочался на полу, словно кучка омертвевших воспоминаний.

Песок накапливался в лачуге – ветер вдувал его то с одной, то с другой стороны. Он тщательно выметал песок и выбрасывал через дверь, словно делал подношение ветру, и ждал следующего шторма.

Он всегда подозревал, что в этих неторопливых песчаных наводнениях есть какая-то закономерность, но не мог заставить себя поразмыслить, чтобы выявить ее. Так или иначе, каждые несколько дней ему приходилось тащиться с маленькой деревянной тачкой в парковочный городок и продавать там дары моря, получая за них деньги, а значит, и пищу, а значит, и женщину, которая приходила в лачугу каждые пять-шесть дней.

Парковочный городок менялся с каждым его приходом. Дома-машины прибывали и убывали, улицы появлялись и исчезали – все зависело от того, где люди выбирали место для стоянки. Были тут и более-менее постоянные элементы пейзажа: например, дом и двор шерифа, огороженная территория для хранения топлива, вагончик кузнеца, торговая зона из легких фургонов, – но даже и они медленно менялись, а вокруг них все пребывало в постоянном течении, и поэтому география городка всякий раз была для него другой. Он получал тайное удовольствие от этого первобытного непостоянства и был не прочь навестить городок, хоть и притворялся, что терпеть его не может.

Земляная дорога, ведущая в парковочный городок, была вся в выбоинах и не становилась короче. Он все время надеялся, что хаотичные перемещения городка могут постепенно приблизить к нему суету и свет, но этого не случалось, и он утешал себя мыслью, что приближение городка означало бы и приближение людей с их навязчивым любопытством.

Одной девушке в городке – дочери дилера, с которым ему доводилось торговать, – он, казалось, был небезразличен. Девушка готовила ему выпивку, приносила конфеты из лавки отца и почти никогда ничего не говорила – только подталкивала еду и робко улыбалась, а потом быстро уходила. Ее ручная морская птица с подрезанными крыльями, квохча, ковыляла за ней.

Он не рассказывал девушке ничего сверх положенного и всегда отводил глаза от ее стройного загорелого тела. Ему были незнакомы здешние традиции ухаживания: он принимал еду и питье, считая это самым простым для себя, но не хотел вмешиваться в жизнь местных больше необходимого. Он говорил себе, что девушка со своим семейством скоро уедет, и принимал ее подношения с благодарным кивком, но без улыбки и без единого слова, – и не всегда доедал и допивал полученное. Он заметил, что каждый раз, когда девушка одаривала его, поблизости оказывался молодой парнишка. Несколько раз он перехватывал взгляд парня и знал, что тот хочет девушку, и поэтому теперь отводил глаза.

Однажды, когда он возвращался в свою лачугу в дюнах, парнишка увязался за ним, затем опередил его, пытался завязать разговор, толкал его в плечо, кричал ему в лицо. Он сделал вид, что ничего не понимает. Молодой человек чертил линии на песке перед ним; он перекатывал через линии тачку, останавливался, смотрел на парнишку, мигая и не выпуская тачки из рук, а тот кричал еще громче и чертил между ними еще одну линию.

Наконец ему все это надоело, и в следующий раз, когда юноша ткнул его в плечо, он выкрутил ему руку. Парень упал в песок, и он продержал его там некоторое время, выкручивая руку достаточно сильно, но все же надеясь, что не сломает ее, а лишь обездвижит парня на минуту-другую. А потом отпустит, снова возьмет тачку и покатит ее через дюны.

Казалось, это сработало.

Двое суток спустя, вечером – на следующий день после того, как приходила его женщина и он рассказывал ей об устрашающем боевом корабле, двух сестрах и мужчине, который еще не был прощен, – в дверь лачуги постучала девушка. Ручная птица с подрезанными крыльями подпрыгивала и кудахтала снаружи, девушка, плача, говорила, что любит его и что поссорилась с отцом. Он попытался вытолкать девушку из хижины, но та проскользнула под его рукой и, рыдая, упала на его кровать.

Он выглянул в беззвездную ночь, посмотрел в глаза искалеченной безмолвной птице, потом вытащил девушку из кровати, вытолкнул ее на улицу и запер дверь.

Какое-то время сквозь щели в досках проникали, словно заносимый ветром песок, крики девушки и птицы. Он заткнул пальцами уши и натянул на голову грязное одеяло.

На следующий вечер за ним пришли семья девушки, шериф и еще человек двадцать из парковочного городка.

Прошлым вечером ее нашли – избитую, изнасилованную и мертвую – на дороге, невдалеке от лачуги. Он встал в дверях, глядя на толпу, на лица, залитые светом факелов, отыскал взглядом парня, который хотел девушку, и все понял.

Он ничего не мог поделать: да, в глазах парня читалась вина, но в глазах остальных – лишь жажда мести. Тогда он захлопнул дверь, метнулся к стене, сбитой из едва державшихся досок, а оттуда – в дюны и в ночь.

В ту ночь он уложил пятерых из приходивших к нему и тяжело, почти до смерти, ранил еще двоих. Потом наконец он обнаружил парня – тот вместе с приятелем вяло искал его неподалеку от дороги. Приятеля он оглушил дубинкой, затем ухватил парня за горло. Подобрав ножи того и другого, он приставил один к горлу парня и повел его назад к лачуге, которую поджег. На огонь сбежалось с десяток человек. Он поднялся на самую высокую дюну, что нависала над впадиной, держа парня одной рукой.

Жители парковочного городка смотрели на чужестранца, освещенного пламенем пожара. Он отпустил парня, который повалился на песок, и швырнул ему оба ножа. Схватив ножи, тот бросился на него.

Он шагнул в сторону, так что парень пролетел мимо, обезоружил его, подобрал оба ножа и снова бросил их перед своим противником, вогнав в песок. Тот опять кинулся на него, держа в каждой руке по ножу. И опять, почти незаметно отклонившись в сторону, он дал парню пронестись мимо себя и выбил ножи из его рук. Потом он сбил парня с ног и, пока тот лежал, растянувшись, на вершине дюны, швырнул ножи так, что они вонзились в песок в считаных сантиметрах от головы парня, по обе стороны от нее. Его недруг закричал, вытащил ножи из песка и метнул в него.

Его голова лишь чуть-чуть отодвинулась в сторону; оба лезвия просвистели мимо. Люди, наблюдавшие за этим в освещенной пламенем впадине, обернулись туда, куда должны были полететь ножи, – в сторону дюн. Но когда они в недоумении повернули головы назад, оба ножа, подхваченные на лету, были в руках чужестранца, который снова кинул их парню.

Парень поймал их, с криком перехватил окровавленными руками и снова бросился на чужеземца. Тот повалил его на песок, выбил ножи из рук и мучительно долгое мгновение удерживал локоть молодого человека над своим коленом, готовый сломать руку… но потом оттолкнул поверженного недруга прочь. Подняв ножи, он вложил их в открытые ладони парня.

Он прислушался к рыданиям парня, лежащего на темном песке. Люди вокруг стояли и глядели на происходящее.

Приготовившись снова броситься наутек, он оглянулся.

Искалеченная морская птица подпрыгивала на вершине дюны, била подрезанными крыльями по воздуху и песку. Наклонив голову, она посмотрела горящим глазом на чужестранца.

Люди во впадине, казалось, были заворожены пляшущими языками пламени.

Птица вперевалочку подошла к рыдающему человеку, распростертому на песке, и закричала. Она хлопала крыльями, пронзительно гоготала и пыталась клюнуть парня в глаза.

Парень хотел отогнать ее, но та подпрыгивала вверх с громкими воплями и наскакивала на него, теряя перья. А когда парень сломал ей одно крыло и птица упала на песок задом к нему, из-под ее хвоста прямо на него хлынула струя помета.

Парень упал лицом в песок, сотрясаясь от рыданий.

Чужестранец смотрел в глаза тем, кто собрался во впадине. Лачуга обрушилась, и оранжевые искры взлетели в спокойное ночное небо.

Наконец шериф и отец девушки подхватили парня под руки и увели. Через один лунный месяц семейство девушки уехало, а через два лунных месяца мертвое тело парня, крепко связанное, опустили в свежевырытую яму и засыпали ее камнями.


Люди из парковочного городка не желали с ним разговаривать, хотя один из торговцев продолжал брать у него дары моря. Резвые и шумные дома-машины перестали подъезжать по дороге, проделанной среди песка. Он и не подозревал, что ему будет не хватать их. Он поставил небольшую палатку рядом с обугленными останками лачуги.

Женщина перестала приходить к нему – он больше никогда ее не видел. Он сказал себе, что все равно получает слишком мало за свой товар и не может тратиться одновременно на нее и на пропитание.

Хуже всего было то, что ему стало не с кем говорить.


Примерно через пять лунных месяцев после сожжения лачуги он увидел, что вдалеке, на берегу, кто-то сидит. Поколебавшись, он направился в ту сторону.

В двадцати метрах от женщины он остановился и внимательно осмотрел рыболовную сеть на линии прилива. Поплавки все еще были на месте и сияли в низком утреннем свете, как прикрепленные к земле солнца.

Потом он посмотрел на женщину: та сидела, скрестив ноги, сложив руки на коленях и уставившись в море. На ней было простое платье небесного цвета.

Он подошел к женщине и положил свою новую холщовую сумку рядом с ней. Женщина не шелохнулась.

Он сел рядом точно в такой же позе и тоже уставился в море.

Около сотни раз волны накатывались на берег и рассыпались, после чего вода отступала. Он откашлялся и сказал:

– Несколько раз у меня было такое чувство, что за мной наблюдают.

Сма не стала отвечать сразу. Морские птицы закладывали круги наверху, крича на языке, который он так и не выучился понимать.

– Ну, люди всегда это чувствуют, – сказала наконец Сма.

Он разровнял кучку песка, оставленную пескожилом.

– Я не принадлежу вам, Дизиэт.

– Да, – согласилась она, поворачиваясь к нему. – Не принадлежишь, ты прав. Мы можем только просить.

– О чем?

– О том, чтобы ты вернулся. Для тебя есть работа.

– Какая?

– Ну… – Сма разгладила платье у себя на коленях. – Помочь перетащить кучку осажденной знати в следующее тысячелетие.

– Зачем?

– Это важно.

– Все важно.

– На сей раз тебе хорошо заплатят.

– Вы неплохо заплатили и в прошлый раз. Дали кучу денег и новое тело. О чем еще можно просить? – Он показал на холщовую сумку и на себя, облаченного в пропитанное солью тряпье. – Пусть это тебя не обманывает. Я не растранжирил заработанное. Я богатый человек. Здесь я очень богат.

Он посмотрел на бегущие к ним волны – те разбивались, и обессиленное море откатывалось назад.

– Просто мне какое-то время захотелось пожить простой жизнью, – добавил он, усмехнувшись, и тут понял, что смеется впервые после своего появления здесь.

– Я знаю, – сказала Сма. – Но на сей раз будет иначе. Я уже сказала: тебе хорошо заплатят.

Он посмотрел на нее.

– Хватит говорить загадками. Что ты имеешь в виду?

Она повернулась и встретилась с ним взглядом. Ему пришлось напрячься, чтобы не отводить глаз.

– Мы нашли Ливуету, – сообщила она.

Некоторое время он смотрел на нее в упор, потом мигнул, отвернулся и откашлялся, уставившись в сверкающее море; пришлось шмыгнуть носом и отереть глаза. Сма видела, как он медленно подносит руку к груди, не отдавая себе в этом отчета, и потирает кожу над сердцем.

– Ммм. Ты уверена?

– Да, мы уверены.

Он принялся разглядывать волны, вдруг почувствовав, что они перестали быть источником пропитания, посланниками далеких штормов, приносящими дары, и стали обещанием, средством получить то, чего он так желал. И это было так далеко отсюда.

«Неужели все так просто? – подумал он. – Сма произнесла слово – всего лишь имя, – и я уже готов сорваться с места, понестись прочь, снова взять их оружие? Из-за нее

Он подождал еще немного. Море несколько раз накатывалось и отступало. В небе кричали морские птицы. Он вздохнул.

– Ну хорошо, – проговорил он, проведя пятерней по спутанным волосам. – Расскажите мне все.

Глава четвертая

– Факт остается фактом, – гнул свое Скаффен-Амтискав. – Когда у нас в последний раз была вся эта тягомотина, Закалве обделался. Замерз в этом Зимнем дворце.

– Ладно, – сказала Сма, – это было совсем не похоже на него. Ну, один раз случилось… мы не знаем почему. Может быть, он смог преодолеть кризис и теперь ждет случая показать, что способен на настоящее дело. Может быть, он сгорает от желания быть найденным.

– О, черт, – вздохнул автономник. – Циничная Сма выдает желаемое за действительное. Может быть, вы тоже начинаете терять квалификацию.

– Заткнитесь.

Сма смотрела на экран модуля – на планету, которая увеличивалась в размерах.


Они летели на «Ксенофобе» уже двадцать девять дней.

Маскарад имел успех – сокрушительный, точно ледокол. Сма проснулась совершенно обнаженная в устланном подушками алькове зоны отдыха, среди таких же неодетых людей. Она осторожно высвободила руку из-под сладострастно раскинувшейся Джетарт Хрин, кое-как поднялась на ноги и оглядела мирно посапывающих членов экипажа, в первую очередь мужчин. Потом, очень осторожно, чуть не падая на пухлых подушках – мышцы, подрагивая, жалобно отзывались на каждое движение, – она прошла на цыпочках мимо спящих людей и наконец ступила на долгожданно твердый пол красного дерева. Остальная часть гостиной уже была прибрана. Корабль, видимо, разобрал и рассортировал всю одежду, и та лежала аккуратными стопками на двух больших столах вблизи алькова.

В промежности у Сма саднило. Она помассировала гениталии, скривилась и нагнулась, чтобы посмотреть: там все было густо-розовым, виднелись ссадины. Сма решила принять ванну.

Автономник встретил ее у входа в коридор. Его красное поле служило – по крайней мере, отчасти – комментарием к случившемуся.

– Хорошо выспались? – спросил он.

– Только не начинайте снова.

Она шла к лифту, а автономник плыл рядом у ее плеча.

– Похоже, вы подружились с экипажем.

Она кивнула.

– Судя по ощущениям, прекрасно подружилась со всеми. Где здесь бассейн?

– Над ангаром, – ответил Скаффен-Амтискав, заплывая в лифт вслед за женщиной.

– Записали что-нибудь соблазнительное прошлой ночью? – спросила Сма, прислоняясь к стене спускающегося лифта.

– Сма, – воскликнул автономник, – разве я могу вести себя столь невежливо?!

– Гмм.

Она подняла бровь. Лифт остановился, дверь открылась.

– Но зато какие воспоминания, – с придыханием сказал автономник. – Думаю, такие аппетиты и такая выносливость делают честь вашему виду.

Сма нырнула в небольшую вихревую ванну, затем вынырнула и пустила изо рта струю воды прямо в Скаффен-Амтискава. Тот увернулся и отплыл назад в лифт.

– Пожалуй, я оставлю вас тут. Судя по прошлой ночи, даже невинный боевой автономник может пострадать в вашем присутствии… стоит вам, так сказать, закусить удила.

Сма плеснула в него водой.

– Убирайся отсюда, похотливая тварь.

– Сладкими словами меня не… – сказал автономник сквозь закрывающуюся дверь.

Сма ничуть не удивилась бы, если бы атмосфера на корабле в течение последующих дня-двух оказалась чуточку напряженной. Но экипаж, казалось, ни о чем не вспоминал, и Сма решила, что по большому счету ребята они хорошие. К счастью, желание простужаться у них быстро прошло. Она принялась изучать Воэренхуц, пытаясь понять, где в этом клубке цивилизаций искать Закалве… и, конечно, предавалась удовольствиям, хотя не так широко и не так исступленно, как в первую ночь на «Ксенофобе».

Прошли десять дней, и корабль «Всего лишь проба» сообщил, что Грация родила двойню и что мать и щенки в полном порядке. Сма подготовила было сообщение о том, что дублерша должна поцеловать гральцев от ее имени, но потом задумалась. Замещавшая ее машина наверняка уже сделала это. Ей стало не по себе, и она послала лишь короткое подтверждение о том, что получила известие.

Она следила за развитием событий на Воэренхуце. Прогнозы Контакта становились все мрачнее. Локальные конфликты на десятке планет угрожали разгореться в полномасштабную войну, и – хотя утверждать стопроцентно было нельзя – ей казалось, что, даже если они приземлятся, тут же найдут Закалве, убедят его лететь с ними, а «Ксенофоб» разовьет максимально возможную скорость, шансы прибыть на Воэренхуц вовремя и успеть повлиять на события составляют пятьдесят на пятьдесят.

– Черт побери, – сказал автономник в один из дней, когда Сма сидела в своей каюте, с сомнением просматривая оптимистические сообщения о ходе мирной конференции на своей планете. И действительно, конференция теперь вызывала у нее сомнения.

– Что?

Сма повернулась к автономнику. Тот посмотрел на нее:

– Они изменили курс корабля «Каковы гражданские применения?».

Сма ждала, что еще скажет автономник.

– Это всесистемный корабль класса «Континент», – пояснил Скаффен-Амтискав. – Подкласс «Быстрый», ограниченный.

– Сначала вы говорили, что это всесистемник, теперь – что это корабль ограниченного радиуса действия. Что-нибудь одно, пожалуйста.

– Я хочу сказать, что выпустили ограниченную партию таких кораблей. Форсированный двигатель. Он еще проворнее, чем этот зверек, стоит ему развить скорость, – сказал автономник и подплыл к ней поближе. Его поля окрасились зеленым и пурпурным: насколько помнила Сма, это означало душевный трепет. Такого выражения у Скаффен-Амтискава она еще не видела. – Он направляется в Крастейлер.

– За нами? Чтобы подобрать Закалве? – нахмурилась Сма.

– Никто этого не скажет, но мне представляется, что дела обстоят именно так. Целый всесистемник – и все ради нас. Ух ты!

– Ух ты, – кисло передразнила его Сма и вывела на экран вид пространства перед «Ксенофобом», все еще несшимся через звездные системы к Крастейлеру.

Звезды на экране отображались условно – бело-синим цветом. При правильном увеличении можно было видеть всю структуру Открытого скопления.

Сма покачала головой и вернулась к отчетам с мирной конференции.

– Закалве, урод ты несчастный, – пробормотала она себе под нос, – лучше тебе найтись поскорее.

Пять дней спустя – и за пять дней пути до Скопления – экспедиционный корабль Контакта «Ничего серьезного» подал сигнал из глубин Крастейлера о том, что, кажется, след Закалве нашелся.


Сине-белый шар заполнял экран целиком. Модуль опустил нос и нырнул в атмосферу.

– У меня такое предчувствие, что все закончится полным фиаско, – сказал автономник.

– Да, – согласилась Сма, – но вы тут не главный.

– Я серьезно. Закалве больше непригоден. Он не хочет, чтобы его нашли, уговорить его не удастся, а если каким-то чудом и удастся, он не сможет уговорить Бейчи. Его время прошло.

В этот момент память Сма вдруг странным образом вспыхнула: перед ней предстали берег до самого горизонта и человек, который сидел рядом с ней и смотрел на бескрайний океан, на волны, бившие в сверкающий песок.

Она встряхнулась.

– Он еще в форме – настолько, что может обдурить ножевую ракету, – сказала она автономнику, глядя, как под снижающимся модулем разворачивается хмурый океан. День был пасмурным. Они приближались к вершинам туч.

– Это он делал для себя. А мы получим что-нибудь в духе Зимнего дворца. Я это чувствую.

Сма тряхнула головой, явно загипнотизированная видом туч и океана с его изгибистым берегом.

– Я не знаю, что там случилось. Он оказался в осаде и не смог прорваться. Мы его предупреждали, твердили ему, но он не пожелал… не смог. Не знаю, что с ним случилось, правда не знаю. Он был сам не свой.

– Ну, он ведь потерял голову на Фолсе. А может, и не только голову. Может, он там все потерял, на Фолсе. Может, мы опоздали с его спасением.

– Мы вытащили его вовремя, – возразила Сма, вспомнив теперь и Фолс.

Тут они нырнули в верхние слои вздыбившихся туч, и экран посерел. Она не стала настраивать длину волны, предпочитая созерцать сплошную массу мерцающих облаков.

– Тем не менее бесследно это не прошло, – заметил автономник.

– Я уверена, но… – Сма пожала плечами.

На экране снова появились океан и хорошо различимые очертания туч. Модуль стал спускаться по более крутой траектории. Море метнулось им навстречу. Сма выключила экран и смущенно взглянула на Скаффен-Амтискава.

– Мне никогда не нравилось смотреть на это, – призналась она.

Автономник ничего не ответил. Внутри модуля все было тихо и спокойно. Мгновение спустя Сма спросила:

– Мы уже на месте?

– Изображаем подводную лодку, – сухо ответил автономник. – Будем на суше через пятнадцать минут.

Сма снова включила экран, дождалась появления звука и принялась разглядывать качающееся под ними морское дно. Модуль маневрировал: закладывал виражи, нырял, набирал высоту, следовал вдоль шельфового склона к суше, уворачиваясь от морских животных. Устав от мельтешения на экране, Сма выключила его и повернулась к автономнику:

– С ним все будет в порядке, и он полетит с нами. Мы все еще знаем, где эта женщина.

– Ливуета Высокомерная? – язвительно сказал автономник. – Да уж, она с ним быстро разделалась в прошлый раз. Без меня не сносить бы ему головы. На кой черт Закалве снова встречаться с ней?

– Не знаю. – Сма нахмурилась. – Сам Закалве не говорит, а на той планете, откуда, видимо, он родом, Контакт еще не произвел всех необходимых действий. Думаю, это связано с его прошлым… с тем, что он сделал до того, как мы о нем услышали. Не знаю. Думаю, он любит ее или любил. Или все еще думает, что любит… или просто хочет…

– Чего? Чего хочет? Продолжайте же.

– Прощения?

– Сма, если вспомнить все, что сделал Закалве после нашего с ним знакомства, то нужно изобрести для него персональное божество, чтобы он мог хотя бы надеяться на прощение.

Сма отвернулась, посмотрела на пустой экран, покачала головой и тихо сказала:

– Нет, так быть не может, Скаффен-Амтискав.

«И никак иначе тоже не может», – подумал автономник про себя, но ничего не сказал.


Модуль всплыл в центре города, в заброшенном доке, среди обломков судов и их грузов. Он взъерошил свои внешние поля, и на нем осела только маслянистая пена с поверхности воды.

Сма посмотрела, как закрывается верхний люк модуля, и шагнула с корпуса автономника на шершавый бетон дока. Модуль погрузился на девять десятых и напоминал сейчас плоскодонку, ставшую черепахой. Сма разгладила брюки – к сожалению, здесь и сейчас это был последний писк моды – и оглядела пустующие, полуразрушенные склады, почти полностью окружавшие тихий док. Из-за складов доносился гул города. Как ни странно, Сма была рада оказаться в нем.

– Вы ведь говорили, что не стоит его искать в городах? – заметил Скаффен-Амтискав.

– Не дурите. – Сма хлопнула в ладоши, потерла руки и, опустив взгляд на автономника, усмехнулась. – В любом случае вам пора уже стать чемоданом, дружище. И не забудьте про ручку.

– Надеюсь, вам понятно, что это для меня настолько унизительно, насколько вы этого и хотели, – со смиренным достоинством произнес Скаффен-Амтискав, потом выпустил из одного бока солиграмму ручки и перевернулся.

Сма ухватилась за ручку и попыталась его поднять.

– Пустым чемоданом, жопа с ручкой, – проворчала она.

– Ой, извините, – пробормотал автономник и стал легким, как пух.


Сма открыла бумажник, набитый деньгами, – всего несколько часов назад «Ксенофоб» услужливо переместил их из центрального городского банка, – и заплатила водителю такси. Она посмотрела на прогрохотавшую по бульвару колонну машин с солдатами, потом села на скамеечку у каменной стены, отгораживавшей узкую полоску растительности. Взгляд ее устремился в сторону широкого тротуара и бульвара за ним, на большое, впечатляющее каменное здание по другую сторону улицы. Автономника она положила рядом с собой. По дороге мчались машины, мимо нее в обе стороны спешили люди.

«По крайней мере, – подумала Сма, – они вполне укладываются в рамки Стандарта».

Ей никогда не нравилось перевоплощаться в аборигенов. Но тут уже совершались межсистемные перелеты, и местные привыкли к людям, непохожим на них самих, порой даже очень непохожим. Сма, как и обычно, была куда выше среднего аборигена, но любопытствующие взгляды не могли ее смутить.

– Он все еще там? – тихо спросила она, глядя на вооруженных охранников перед министерством иностранных дел.

– Обсуждают странное джентльменское соглашение с высшим генералитетом, – прошептал автономник. – Хотите подслушать?

– Гмм. Нет.

У них имелся жучок в зале заседаний – самая настоящая муха на стене.

– Ух ты! – воскликнул Скаффен-Амтискав. – Нет, что он говорит!

Сма автоматически перевела на него взгляд и нахмурилась:

– И что же он говорит?

– Только не это! – выдохнул автономник. – «Ничего серьезного» только что вычислил, что именно задумал этот маньяк.

Экспедиционный корабль Контакта все еще был на орбите, обеспечивая поддержку «Ксенофобу». Приемы и технологии Контакта давали бóльшую часть информации об этой планете, а жучок корабля позволял прослушивать разговоры в зале заседания. Одновременно он сканировал компьютеры и банки данных по всей планете.

– Ну? – сказала Сма, глядя, как по бульвару проезжает еще один транспорт с солдатами.

– Он спятил. Помешался на власти! – пробормотал автономник, словно разговаривая сам с собой. – Забудьте про Воэренхуц, мы должны вытащить его отсюда ради местных жителей.

Сма толкнула автономник-чемодан локтем:

– Да что вы там мелете, черт возьми!

– Ну, хорошо. Слушайте, Закалве – чертов магнат, так? Море власти, интересы повсюду; начальный капитал он привез с собой оттуда, где прикончил ножевую ракету. То, что он получил в прошлый раз, плюс доход с этого. А на чем построена его бизнес-империя здесь? На генных технологиях.

Сма немного поразмыслила.

– Ну и ну, – сказала наконец она, откинувшись к спинке скамьи и скрестив руки на груди.

– Что бы вы себе ни воображали, Сма, дела обстоят еще хуже. На этой планете есть пять престарелых автократов, которые борются за власть. Они все становятся здоровее – фактически молодеют. Этого не следовало допускать по крайней мере еще лет двадцать – тридцать.

Сма ничего не сказала, ощущая странное покалывание в животе.

– Корпорация Закалве, – быстро проговорил автономник, – получает сумасшедшие деньги от каждого из этих пятерых. От шестого получала тоже, но он умер дней двадцать назад – был убит. Этнарх Кериан. Он контролировал другую половину континента. Именно его кончина и вызвала все эти военные приготовления. Кроме того, у всех внезапно омолодившихся автократов, за исключением этнарха Кериана, характер неожиданно стал меняться, становиться более мягким. И одновременно с этим они начали проявлять подозрительную мягкость.

Сма на мгновение зажмурилась, потом открыла глаза.

– Ну и каковы результаты? – спросила она, ощущая сухость во рту.

– Хуже некуда. Они все постоянно боятся заговора со стороны своих же военных. Смерть Кериана подожгла запал – горит он медленно, но взрыв понемногу близится. А о том, что в перспективе, не хочется даже думать – у этих сумасшедших недоумков есть ядерное оружие. Да он просто спятил! – неожиданно взвизгнул автономник.

Сма шикнула на него, хотя и знала, что тот защищает свою речь полем и его слова слышит она одна. Скаффен-Амтискав снова залопотал:

– Он, вероятно, расшифровал собственный геном, раскрыв тайну постоянного омоложения, которым пользуется благодаря нам. Он торгует этим! За деньги и услуги он пытается заставить этих одержимых вести себя порядочно. Сма! Он пытается создать свой собственный Контакт! Но у него все идет прахом. Абсолютно все!

Она стукнула по машине кулаком.

– Успокойтесь вы, черт побери.

– Сма, – сказал автономник почти что вяло. – Я спокоен. Я просто пытаюсь дать вам понятие о том всепланетном ералаше, что умудрился устроить Закалве. «Ничего серьезного» подключил к работе тех, кого смог. И уже в этот момент Разумы Контакта, число которых все время увеличивается, прочищают свои мыслительные блоки и пытаются понять, что нужно сделать, черт побери, для прекращения этой чудовищной катавасии и наведения порядка. Если бы этот всесистемник уже не мчался сюда, они бы перенаправили его. Кусок говна размером с пояс астероидов готов шлепнуться на вентилятор размером с эту планету. А все из-за дурацких попыток Закалве наставить их на путь истинный. Контакту придется вмешаться.

Автономник немного помолчал.

– Ну да, вот только что поступили сведения, – сказал он с некоторым облегчением. – У вас есть день, чтобы вытащить отсюда этого идиота. Иначе мы сами схватим его – чрезвычайное перемещение любым способом.

Сма глубоко вздохнула.

– Ну а в остальном… все в порядке?

– Сейчас, госпожа Сма, не время для легкомысленных шуток, – серьезно сказал автономник, потом выругался: – Черт!

– Что еще?

– Заседание закончилось, но Закалве Безумный не идет к своей машине, а направляется к лифту и собирается воспользоваться подземкой. Место назначения… военно-морская база. Там его ждет подводная лодка.

Сма встала.

– Значит, подводная лодка? – Она разгладила на себе штаны. – Ну что, назад в доки, так?

– Так.

Она подняла автономника и пошла, ища глазами такси.

– Я попросил «Ничего серьезного» подделать радиовызов, – сказал ей Скаффен-Амтискав. – Такси будет через считаные секунды.

– А говорят, что, если тебе нужно такси, его никогда не найти.

– Вы меня беспокоите, Сма. Вы слишком легко относитесь ко всему этому.

– Ну, паниковать я буду позже. – Сма глубоко вздохнула и медленно проговорила: – Это что, такси?

– Похоже.

– Как будет «в доки»?

Автономник подсказал нужные слова, Сма повторила их водителю. Такси рванулось с места, обгоняя военные машины, которые преобладали в общем потоке.


Шесть часов спустя они все еще следовали за подводной лодкой, которая, урча и завывая, двигалась сквозь толщу океана, в сторону экваториального моря.

– Шестьдесят километров в час, – раздраженно пробурчал автономник. – Шестьдесят километров в час!

– Для них это быстро. Почему вы так нетерпимы к своим собратьям-машинам?

Сма смотрела на экран, в то время как судно, плывшее примерно в километре перед ними, резало волны океана. В нескольких километрах под ними была абиссальная равнина.

– Эта машина не такая, как мы, Сма, – устало сказал автономник. – Это лишь подлодка. Самое умное, что в ней есть, – это капитан-человек, я бы выразился так.

– Вы знаете, куда идет судно?

– Нет. Капитан получил приказ доставить Закалве туда, куда он пожелает, а тот задал общий курс и теперь помалкивает. Там есть целая куча островов и атоллов, куда он может направляться. И тысяча километров береговой линии другого континента – при такой скорости понадобится несколько дней пути.

– Проверьте и острова, и береговую линию. Должна ведь быть причина, по которой он выбрал этот курс.

– Уже проверяем! – отрезал автономник.

Сма посмотрела на него. Скаффен-Амтискав излучал нежно-пурпурный цвет раскаяния.

– Сма, этот… человек… в прошлый раз потерпел полное фиаско. Во время последней миссии мы потеряли пять или шесть миллионов человек лишь потому, что он не пожелал прорваться из Зимнего дворца и все привести в норму. Я могу показать, что за ужасы там творились, – вы вмиг поседеете. А теперь он в шаге от того, чтобы учинить глобальную катастрофу здесь. Теперь, после приключения на Фолсе, после того как он попытался стать пай-мальчиком, это не человек, а катастрофа. Если мы его вытащим и переправим на Воэренхуц, интересно, что за кавардак он устроит там. От него сплошные неприятности. Забудьте про операцию с Бейчи. Ликвидация Закалве всем пойдет на пользу.

Сма посмотрела в центр сенсорной полосы автономника.

– Во-первых, – сказала она, – не говорите о человеческих жизнях так, словно это что-то второстепенное. – Глубоко вздохнув, она спокойно спросила: – Во-вторых, вы не забыли бойню на площади перед маленькой гостиницей? Когда людьми пробивали стены? Когда ваша ножевая ракета словно с цепи сорвалась?

– Во-первых, мне очень жаль, что я затронул ваши инстинкты млекопитающего. А во-вторых, Сма, вы когда-нибудь забудете об этом?

– Помните мое предупреждение? О том, что произойдет, если подобное повторится?

– Сма, – устало проговорил автономник, – если вы серьезно намекаете на то, что я способен убить Закалве, то могу лишь сказать: не смешите меня.

– Не забывайте о моих словах. – Сма смотрела на экран, где изображение медленно менялось. – У нас есть приказ.

– Согласовано общее направление действий. Никаких приказов у нас нет, Сма, вы не забыли?

Сма кивнула:

– Да, согласовано общее направление действий. Мы забираем господина Закалве и доставляем его на Воэренхуц. Если на каком-либо этапе вы не согласитесь со мной, то можете свалить. И тогда ко мне прикомандируют другого боевого автономника.

Скаффен-Амтискав помолчал несколько мгновений, потом сказал:

– Сма, думаю, ничего обиднее вы мне еще не говорили – а я выслушал от вас много обидных слов. Но я, пожалуй, не стану обращать внимания, потому что сейчас мы оба пребываем в состоянии стресса. Пусть за меня говорят мои поступки. Как вы уже сказали, этот хренов погубитель планет отправится с нами на Воэренхуц. Правда, если наше путешествие затянется, то контроль над ситуацией ускользнет из наших рук… или полей. Тогда Закалве проснется на «Ксенофобе» или ЭКК, не понимая, что с ним случилось. Нам остается только ждать и наблюдать.

Автономник помолчал.

– Похоже, мы направляемся на эти экваториальные острова, – сказал он. – Половина из них принадлежит Закалве.

Сма молча кивнула, наблюдая за бегущей вдалеке субмариной. Немного спустя она почесала низ живота и повернулась к автономнику:

– Вы уверены, что не записали ни одного эпизода той… скажем так, оргии… в первую ночь на «Ксенофобе»?

– Абсолютно.

Сма снова повернулась к экрану и нахмурилась:

– Гмм. Жаль.


После девятичасового плавания под водой субмарина всплыла у атолла; с нее спустили надувную лодку, которая пошла к берегу. Сма и автономник смотрели, как вылезший из лодки человек идет по золотому, залитому солнцем берегу к комплексу невысоких зданий – фешенебельному отелю для высших руководителей страны, которую он покинул.

– Что делает Закалве? – спросила Сма, когда тот провел на острове минут десять. Как только надувная лодка вернулась обратно, субмарина снова ушла под воду и взяла курс на порт приписки.

– Прощается с девушкой, – вздохнул автономник.

– Вы уверены?

– Похоже, он здесь только за этим.

– Черт! Он что – не мог прилететь самолетом?

– Гмм. Нет. Здесь нет посадочной полосы, но в любом случае это демилитаризованная зона со множеством всяческих сложностей. Незапланированные полеты запрещены, а следующий гидроплан будет только через два дня. Подлодка – самое быстрое средство…

Автономник замолчал.

– Скаффен-Амтискав? – вопросительно произнесла Сма.

– Ну да, – неторопливо произнес автономник, – эта шлюшка разбила немало украшений и сломала кое-какую ценную мебель, а потом убежала и спряталась, рыдая, в своей кровати… ну да ладно. Закалве сел в центре гостиной, взял большой стакан с выпивкой и сказал (я цитирую): «Хорошо, Сма, если это ты, выйди и поговори со мной».

Сма посмотрела на экран с изображением маленького атолла. Центральный островок, весь зеленый, казался со всех сторон сдавленным яркой зеленью и синевой океана и небес.

– Знаете, – сказала она, – мне кажется, я бы с удовольствием убила Закалве.

– Ты не одна такая, придется стать в очередь. Всплываем?

– Всплываем. Нужно поговорить с этим уродом.

Х

Свет. Хоть сколько-то света. Не очень много. Невозможный воздух, повсюду боль. Ему хотелось закричать и вырваться, но он даже не мог набрать в грудь воздуха, а тем более шевельнуться. Внутри его рос опустошительный мрак, губящий всякую мысль, и он потерял сознание.


Свет. Хоть сколько-то света. Не очень много. Он знал, что была и боль, но почему-то это казалось не слишком важным. Теперь он смотрел на это по-другому. Надо было всего лишь посмотреть на это по-другому. Интересно, откуда взялась эта мысль. Кажется, его учили так делать.

Все было метафорой, все вещи были чем-то иным, а не собой. Боль, например, была океаном, по которому он плыл. Его тело было городом, а разум – крепостью. Связь между ними, казалось, полностью прервалась, но в пределах крепости-разума он все еще сохранял власть. Та часть его сознания, что говорила: «Боль не причиняет страданий, все вещи не похожи на себя», была вроде… вроде… он затруднялся подыскать сравнение. Может быть, волшебное зеркало?

Он все еще продолжал думать об этом, когда свет погас и он снова провалился в темноту.


Свет. Хоть сколько-то света (это ведь уже было, правда?). Не очень много. Он, казалось, оставил крепость-разум, и теперь плыл в утлой лодчонке посреди шторма; перед его глазами плясали разные картины.

Свет медленно набирал силу, пока не стал почти ранящим. Внезапно пришел ужас – ему показалось, что он действительно сидит в утлой, протекающей, трещащей по швам лодчонке, которую швыряет разбушевавшийся, кипящий океан и гонит ревущий ветер. Но теперь хотя бы пробивался свет – кажется, откуда-то сверху. Правда, когда он попытался взглянуть на свою руку или на утлую лодчонку, то по-прежнему ничего не увидел. Свет лишь заливал глаза, все остальное оставалось во тьме. От этой мысли он пришел в ужас. Лодчонку захлестнула волна, и он снова погрузился в океан боли, пронзавшей каждую частицу тела. К счастью, где-то кто-то повернул выключатель, и он соскользнул вниз, где оказалось темно, тихо и где… не было боли.


Свет. Хоть сколько-то света. Он это помнил. В этом свете была видна маленькая лодочка – игрушка волн, бушующих в безбрежном темном океане. А дальше, пока недостижимая, высилась крепость на островке. А еще звук. Звук. Нечто новое. Это было и прежде, но не в виде звука. Он попытался прислушаться, изо всех сил напрягая слух, но не мог разобрать ни слова. И все же ему показалось, что кто-то задает вопросы.

Кто-то задает вопросы… Кто?… Он ждал ответа – извне или изнутри себя самого, но ничто ниоткуда не пришло; он чувствовал себя потерянным и покинутым, хуже того – покинутым самим собой.

Он решил задать себе несколько вопросов. Что это за крепость? Крепость – его разум. Но рядом должен располагаться город, его тело; правда, город, похоже, захвачен, и оставался один замок, один донжон. Что такое лодка и океан? Океан – это боль. Он теперь в лодке, но перед этим был по самую шею в океане, над его головой разбивались волны. Лодка – это… некий мудреный способ защиты от боли, не дающий забыть, что боль никуда не делась, но в то же время предохраняющий от ее изнурительного воздействия, позволяющий думать.

Ну ладно, с этим вроде разобрались. Но что это за свет?

Возможно, к этому еще придется вернуться. И к другому вопросу тоже: что это за звук?

Он попробовал найти ответ на еще один вопрос: где все это происходит?

Он принялся обыскивать свою промокшую одежду, но карманы были пусты. Он стал искать бирку с именем, пришитую к воротнику, но ее, видимо, оторвали. Порылся в лодчонке, но опять не удалось ничего прояснить. И тогда он попытался представить себя в далеком донжоне над вздымающимися волнами, вообразил, как заходит в гулкое хранилище, набитое всякой всячиной – пустяками, воспоминаниями, спрятанными в глубинах замка… вот только толком разглядеть не получалось. Веки его опустились, и он заплакал от разочарования, меж тем как лодчонка сотрясалась и накренялась под ним.

Когда он открыл глаза, в руке у него был клочок бумаги со словом ФОЛС. Он так удивился, что выпустил бумажку из рук, и ветер унес ее прочь – к темному небу и черным волнам. Но теперь он вспомнил. «Фолс» – вот ответ. Планета Фолс.

Стало легче. Ему удалось кое-что вспомнить.

Что он здесь делает?

Похороны. Да, что-то с похоронами. Но хоронили явно не его.

Умер ли он? Некоторое время он размышлял об этом и решил, что такое возможно. Не исключено, что загробная жизнь все же существует. Что ж, если есть жизнь после смерти, это послужит ему уроком. Вдруг это море боли – божье наказание? Вдруг свет – это бог? Он опустил руку за борт. Если так, бог жесток. «А как насчет того, что я делал для Культуры?» – захотел спросить он. Не заглаживает ли это его дурных поступков? Или же эти самодовольные, самоуверенные мерзавцы не правы от и до? Боже, как ему хотелось вернуться и сказать им это. Стоит только представить лицо Сма!

Нет, вряд ли он был мертв. Хоронили не его. Он помнил башню с плоской крышей на береговом утесе, помнил, как помогал затаскивать туда тело какого-то старого воина. Да, кто-то умер, и его хоронили со всеми положенными почестями.

Что-то мучило его.

Он вдруг ухватился за подгнившие борта лодки и устремил взгляд в бушующий океан.

Он увидел корабль. Время от времени тот появлялся вдалеке – размером с точку, по большей части скрытый волнами, но все же корабль. Показалось, что где-то в его теле открылась дыра и в эту дыру вывалились его внутренности.

Ему показалось, что он узнал корабль.

Потом лодчонка развалилась, и он рухнул – упал вниз, ушел под воду, потом снова всплыл, поднялся в воздух, увидел океан под собой и крохотное пятнышко на поверхности воды, к которому летел. Это была еще одна лодчонка; он проломил ее, пронесшись через воду, через воздух, через обломки лодки, опять через воду и через воздух…

Эй (думала во время падения какая-то часть его мозга), ведь именно так Сма и описывала Реальность.

…снова пронесся через волны и через воду, вылетел на воздух к новым волнам…

И так без конца. Он вспомнил, что Реальность, которую описывала Сма, все время расширялась – ты мог падать через нее вечно, на самом деле вечно, а не до конца Вселенной, в буквальном смысле вечно.

Нет, так не пойдет, подумал он. Надо встретиться с кораблем.

Он упал в маленькую утлую лодчонку.

Теперь корабль был гораздо ближе. Громадный, темный, ощетинившийся пушками корабль направлялся прямо на него. Перед судном мчалась стрела пены.

Черт, ему не удастся уйти от этого корабля. Жестокие кривые корабельного носа, рассекая волны, мчались на него. Он закрыл глаза.

Когда-то, давным-давно, жил да был… корабль. Громадный корабль. Корабль, задуманный для уничтожения – других кораблей, людей, городов… Очень большой, предназначенный для того, чтобы убивать людей и не давать убивать людей внутри его.

Он пытался не вспоминать название этого большого корабля. Вместо этого он видел, как корабль почему-то оказался почти в самом центре города; от такого видения мысли смешались – сообразить, как корабль попал туда, он не мог. Корабль по непонятной причине стал приобретать очертания замка, что имело некий смысл и не имело никакого. Он вдруг почувствовал испуг. Название корабля наводило на мысль об огромном морском животном, бьющемся в борта его лодки, словно таран в стены донжона. Он попытался выкинуть из головы название корабля, зная, что это лишь слово, и не желая слышать его: от этого сочетания звуков ему всегда делалось не по себе.

Он зажал уши руками. Это помогло на несколько секунд. Но потом корабль, вделанный в камень почти в центре разрушенного города, дал залп, извергая черные клубы дыма и желто-белые вспышки, и он знал, чту сейчас произойдет, и попытался закричать, чтобы заглушить шум, но когда шум все-таки донесся до него, это было имя корабля, выкрикнутое корабельными орудиями, и оно сотрясло лодку, разрушило замок, гулким нескончаемым эхом стало отдаваться среди костей и пустот его черепа, словно смех обезумевшего бога.

Затем свет погас, и он с благодарностью выплыл из этого жуткого обвиняющего звука.


Свет. «Стаберинде», – сказал спокойный голос откуда-то изнутри. «Стаберинде». Это лишь слово.

«Стаберинде». Корабль. Он отвернулся от света – назад, в темноту.


Свет. И звуки – голос. О чем я только что думал? (Он вспомнил что-то про название, но решил не обращать на это внимания.) Похороны. Боль. И корабль. Да, тут только что был корабль. Или это случилось давно. А может, длится до сих пор… И да, что-то насчет похорон. Похороны – вот почему ты здесь. Именно это и спутало тогда твои мысли. Ты решил, что умер, а на самом деле был жив. Он помнил что-то о лодках, океанах, замках и городах, но на самом деле не мог больше их увидеть.

И вот откуда-то прикосновение, прикосновение откуда-то извне. Не боль, а прикосновение. Это две разные вещи…

Снова прикосновение. Похоже на руку. Рука дотрагивается до его лица, снова причиняя боль, но все же это прикосновение, и именно руки. Его лицо страшно болит. У него, верно, ужасный вид.

Где я опять? Крушение. Похороны. Фолс.

Крушение. Конечно. Меня зовут…

Слишком трудно.

Но что я тогда делаю?

Это проще. Ты платный агент самой продвинутой (ну и самой действенной) гуманоидной цивилизации в… Реальности? (Нет.) Во Вселенной? (Нет.) В галактике? Да, в галактике… и ты их представитель на… на… похоронах, и ты возвращался на каком-то дурацком самолете, желая, чтобы тебя забрали и увезли от всего этого, и что-то случилось на борту самолета, и он… он видел пламя и… и помнил, как джунгли надвинулись на него… потом – ничего, и боль, и ничего, кроме боли. Потом он, словно качаясь на качелях, погружался в боль и выходил из нее.

Рука снова коснулась его лица. На сей раз можно было что-то увидеть. Это выглядело как облако или луна, наблюдаемая сквозь облако: невидимая, но излучающая свет.

Возможно, это вещи взаимосвязанные, подумал он. Да… вот оно снова, и да, вот вам, пожалуйста: ощущение, чувство; снова рука на его лице. Горло, глоток, вода или какая-то жидкость. Тебе дают что-то выпить. Судя по тому, как она стекает, кажется… Да, прямо, ты стоишь прямо, не лежишь на спине. Руки, собственные руки, они… чувство открытости, ощущение собственной открытости, крайней уязвимости, наготы.

Он подумал о своем теле, и боль вернулась. Он решил оставить это. Попробовать что-нибудь другое.

Снова попробовать крушение. Назад от похорон и пустыни к… нет, от гор. Или от джунглей? Он не мог вспомнить. Где мы? Джунгли, нет… пустыня, нет… что же тогда? Не знаю.

Я сплю, подумал он вдруг. Ты спал в самолете в тот вечер, и у тебя хватило времени, чтобы проснуться в темноте, увидеть пламя и начать понимать, прежде чем свет взорвался в твоей голове. После этого – боль. Но ты не видел, как земля надвигается/наплывает навстречу тебе, потому что было очень темно.


Когда он опять пришел в себя, все изменилось. Он чувствовал себя уязвимым и беззащитным. Глаза его открылись, и он попытался вспомнить, что это такое – видеть. Ему удалось разглядеть пыльные полосы света в коричневатом мраке, керамические кувшины около глинобитной или земляной стены, маленькое кострище в центре помещения, копья, стоящие у стены, другое оружие. Он напряг шею, чтобы поднять голову, и увидел кое-что еще – грубую деревянную раму, к которой был привязан.

Рама имела форму квадрата с двумя диагоналями. Он лежал на ней, совершенно голый, ноги и руки его были привязаны к углам рамы, стоявшей у стены под углом в сорок пять градусов. Его поясница была схвачена толстым ремнем из шкуры в точке пересечения диагоналей, а на всем теле виднелись следы крови и краски.

Он расслабил шею.

– О, черт, – услышал он свой хриплый голос.

Увиденное ему не понравилось.

Куда девались ребята из Культуры, черт бы ее драл? Почему они не спасали его – ведь это была их обязанность? Он делал за них грязную работу, а они приглядывали за ним. Такова была договоренность. Куда же они пропали?

Боль вернулась, словно старый друг, и теперь болело почти все. Он напрягал шею, и это отзывалось во всем теле. Тяжесть в голове (сотрясение?), разбитый нос, треснутые или сломанные ребра, одна сломанная рука, две сломанные ноги. Возможно, внутренние повреждения – внутри тоже все болело, и это было хуже всего. Он чувствовал, что распух и наполнился гноем.

«Черт, – подумал он, – может, я и вправду умираю».

Он повернул голову, сморщился (боль влилась в тело, словно некая защитная оболочка на коже дала трещину из-за этого движения) и посмотрел на веревки, которыми был привязан к раме. Растяжка – не способ лечения перелома, сказал он себе и коротко рассмеялся, потому что при первом же сокращении мышц живота ребра резко запульсировали, словно разогретые докрасна.

Он слышал что-то – далекие голоса людей, выкрикивающих что-то время от времени, детские вопли, звериный вой.

Он закрыл глаза, но ничего более отчетливого не услышал и снова открыл их. Стена была земляная; возможно, он находился под землей, потому что из стен торчали толстые отпиленные корни. Два столба прямого солнечного света – почти вертикальные, лишь слегка наклонные… время – около полудня, место – где-то вблизи экватора.

«Под землей», – подумал он и почувствовал приступ тошноты.

Здорово. Найти его будет непросто. Любопытно, шел ли самолет своим курсом, когда случилось крушение, и как далеко от места катастрофы его уволокли? Впрочем, беспокоиться на сей счет не имело никакого смысла.

Что еще он видит? Примитивные скамьи. Грубую, примятую подушку – словно кто-то сидел на ней лицом к нему. Он решил, что это был владелец руки, прикосновение которой он чувствовал, если все случилось на самом деле. В обложенном камнями круглом очаге, устроенном под одним из отверстий в крыше, не горел огонь. У стены стояли копья, там и сям было разбросано другое оружие. Небоевое – может, оно предназначалось для церемоний или для пыток. Тут он почувствовал отвратительный запах и понял, что это гангрена, и понял, что гангрена, видимо, поразила его самого.

Он снова начал соскальзывать в небытие, не зная, засыпает или теряет сознание, – но надеялся на один из этих исходов и призывал любой из них, потому что переносить реальность стало слишком тяжело. Потом появилась девушка с кувшином в руке и поставила свой сосуд, прежде чем взглянуть на него. Он попытался заговорить, но не смог. Может быть, он и не говорил ничего, хотя ему показалось, что он произнес «черт». Он посмотрел на девушку и попытался улыбнуться.

Та вышла.

Увидев девушку, он немного воодушевился. Появление мужчины было бы плохой новостью. А так дела его, возможно, обстояли не настолько плохо. Возможно.

Девушка принесла таз с водой, обмыла его, стерла краску и кровь. Он чувствовал боль, но не очень сильную. Как и следовало ожидать, от прикосновения пальцев девушки к его гениталиям ничего не случилось – но он был бы рад продемонстрировать признаки жизни, просто для порядка.

Он попытался заговорить, однако ничего не вышло. Девушка дала ему отхлебнуть воды из мелкого таза, и он промычал что-то неразборчивое. Она снова вышла.

Потом девушка опять вернулась, но не одна, а с мужчинами в странных одеяниях – перья, шкуры, кости, деревянные доспехи, связанные жилами. Мужчины тоже были раскрашены и держали в руках горшки с маленькими палочками, которыми снова разрисовали его.

Закончив, они отступили прочь. Он хотел сказать, что красное ему не идет, но язык не слушался. Он почувствовал, что проваливается в темноту.


Он снова пришел в себя и обнаружил, что движется.

Раму, к которой он был привязан, подняли и извлекли из мрака. Он видел небо в вышине. Ослепляющий свет заполнял глаза, пыль заполняла нос и рот, крики и вопли заполняли голову. Он почувствовал, что его трясет, как в лихорадке; каждый поврежденный орган отзывался болью. Он попытался закричать и поднять голову, стремясь хоть что-то увидеть, – но ничего, кроме пыли и шума, тут не было. Внутри все стало еще хуже, кожа на животе натянулась.

Потом он снова оказался в вертикальном положении, а под ним была деревня: маленькая деревня с шатрами, плетеными и глинобитными домиками и ямами в земле. Полупустыня. Непонятный кустарник: заросли кустов, примятых внутри деревни, исчезали в желтоватом мерцающем тумане почти сразу же за ее пределами. Низкое солнце еле-еле можно было разглядеть. Ему никак не удавалось сообразить, рассвет это или закат.

Что он видел, так это людей, которые все собрались перед ним. Он находился на возвышении, рама была привязана к двум большим кольям. Люди стояли внизу, склонив головы: маленькие дети, которым взрослые наклоняли головы, дряхлые старики, которых приходилось поддерживать, и представители всевозможных других возрастов – старше первых и младше вторых.

Потом к нему подошли трое – девушка и двое мужчин по сторонам от нее. Мужчины наклонили головы, быстро опустились на колени и, снова поднявшись, сделали знак. Девушка не шелохнулась, устремив взгляд ему между глаз. Теперь на ней было ярко-красное одеяние; что на ней было раньше, он не мог вспомнить.

У одного из мужчин в руках был глиняный горшок, у другого – длинная кривая сабля.

– Эй, – прохрипел он, неспособный выдавить из себя ничего другого; боль все усиливалась – так откликались его руки и ноги на вертикальное положение.

Распевающие люди, казалось, кружились вокруг его головы; солнце ушло вниз и в сторону. Трое перед ним увеличились в числе, множились, подрагивали и колебались за туманом и клубами пыли.

Куда, черт побери, делась Культура?

В его голове раздался ужасный рев, и неясное мерцание за маревом – солнце – начало пульсировать. Сабля поблескивала с одной стороны, глиняный горшок сверкал с другой. Девушка стояла прямо перед ним. Подняв руку, она вцепилась ему в волосы.

Рев заполнял уши, и он сам не понимал, кричит и визжит он или же нет. Человек справа от него поднял саблю.

Девушка дернула его за волосы, оттягивая голову. Он закричал, заглушая рев, и крик тут же отозвался в сломанных костях. Он уставился на пыль, осевшую на рубчике одеяния девушки.

«Ах вы, уроды», – подумал он, даже сейчас не осознавая, кого в точности имеет в виду.

Ему удалось выдавить из себя один слог:

– Эл!..

И меч вошел в его шею.

Имя умерло. Все кончилось, но это по-прежнему продолжалось.

Боли не было. Рев стал тише. Он смотрел на деревню и на коленопреклоненных людей. Все наклонилось перед его глазами; ощущения остались при нем, и он чувствовал, как корни волос тянут за собой скальп. Его перевернули.

Его безжизненное, безголовое тело истекало кровью, которая стекала на грудь.

«Это был я! – подумал он. – Я».

Его снова перевернули. Человек с саблей стирал тряпкой кровь со своего клинка. Человек с горшком, стараясь не глядеть в его выкаченные глаза, протягивал к нему горшок, держа другой рукой крышку.

«Так вот это для чего», – подумал он, чувствуя себя оглушенным – и потому объятым каким-то жутким спокойствием. Потом рев, казалось, собрался в одну точку и тут же начал ослабевать. Перед глазами все стало краснеть.

«Сколько это еще может продолжаться? – недоумевал он. – Как долго может существовать мозг без кислорода?»

Закрывая глаза, он подумал: «Теперь я действительно стал двумя».

И еще он подумал о своем сердце, которое, как ему стало понятно лишь теперь, остановилось, и захотел заплакать, но не мог, потому что наконец потерял ее. Еще одно имя всплыло в его мозгу: Дар…

Грохот расколол небеса. Хватка девушки ослабла. На лице парня, державшего горшок, нарисовался почти комический испуг. Люди из толпы подняли головы. Рев перешел в крик. Столб пыли с резким звуком взметнулся в воздух. Девушка, державшая его, пошатнулась. Над деревней пронеслась темная тень.

«Припозднились…» – подумал он про себя, уходя в никуда.

Еще секунду или две шум усиливался – может, это были крики, – что-то ударило его по голове, он покатился прочь, пыль забивалась в рот и глаза… но он начал терять интерес к происходящему и был рад погрузиться в темноту. Может быть, позже его подобрали снова.

Но это, казалось, случилось уже с кем-то другим.


Когда раздался страшный шум и громадная резная скала черного цвета приземлилась в центре деревни – сразу после того, как подношение небесам было отделено от его тела и тем самым соединилось с воздухом, – все бросились в рассеивающийся туман, чтобы скрыться от пронзительного света. Жалобно крича, люди сбились в кучу у небольшого пруда.

Спустя всего пятьдесят сердцебиений нечеткий темный силуэт снова появился над деревней, поднимаясь к небесам, где туман был не таким густым. На сей раз грохота не последовало: двигаясь быстро, загадочный предмет исчез с шумом, похожим на вой ветра.

Шаман отправил ученика посмотреть, как обстоят дела. Дрожащий юнец исчез в тумане, а потом вернулся целым и невредимым. Тогда шаман повел селян, все еще охваченных ужасом, назад в деревню.

Тело, от которого взяли подношение небесам, по-прежнему безвольно висело, привязанное к раме на вершине кургана. Голова исчезла.

После долгих ритуальных песнопений, измельчения внутренностей, разглядывания фигур в тумане и троекратного вхождения в транс жрец и его ученик пришли к выводу, что это хороший знак, но в то же время и предупреждение. Они принесли в жертву животное мясной породы, принадлежавшее семейству девушки, которая уронила голову-подношение. Вместо нее они положили в глиняный горшок голову скотины.

Глава пятая

– Диз. Как ты там, черт возьми? – Он взял ее за руку, помог подняться на деревянную пристань с крыши только что всплывшего модуля, обнял женщину и рассмеялся: – Рад тебя видеть!

Сма похлопала его по пояснице, поняв вдруг, что уклоняется от ответных объятий. Он, похоже, ничего не заметил и, отпустив ее, стал смотреть, как из модуля поднимается автономник.

– И Скаффен-Амтискав! Тебя по-прежнему выпускают одного, без охраны?

– Привет, Закалве, – сказал автономник.

Он обвил рукой талию Сма.

– Ну, идем в мою лачугу. Позавтракаем.

– Идем, – согласилась та.

Они пошли по маленькой деревянной пристани к выложенной камнем тропинке среди песка, направляясь в тень деревьев, синих и пурпурных. Громадные распушенные кроны – темные массы на фоне бледно-голубого неба – шевелились от порывов теплого ветерка. От верхней части серебристо-белых стволов исходил тонкий аромат. Несколько раз на тропинке появлялись другие люди, и тогда автономник поднимался к вершинам деревьев.

Мужчина и женщина прошли по залитым солнцем проходам между деревьями и наконец оказались у большого озера, в воде которого отражались с два десятка белых строений; у деревянного причала стоял небольшой обтекаемый гидроплан. Пройдя между зданиями, они поднялись по ступенькам на балкон, выходивший на озеро и узкий канал, который вел в лагуну на дальней стороне острова.

Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи. По веранде, маленькому столику и двум гамакам скользили тени.

Он предложил Сма сесть на один из гамаков. Появилась девушка-служанка, и он попросил принести ланч на двоих. Когда служанка ушла, к ним подплыл Скаффен-Амтискав и приземлился на парапете веранды, прямо над озером. Сма устроилась в гамаке поудобнее.

– Это и правда твой остров, Закалве?

– Гмм… – Он оглянулся с неуверенным видом, потом кивнул: – О да, мой.

Скинув сандалии, он плюхнулся на другой гамак и стал слегка покачиваться, потом взял с пола бутылку и с каждым качком гамака принялся разливать вино по двум стаканам, стоявшим на столике. Закончив, он качнулся посильнее, чтобы передать один из стаканов женщине.

– Спасибо.

Отхлебнув вина, он закрыл глаза. Сма разглядывала стакан на его груди, который он придерживал рукой, следя за тем, как вяло покачивается коричневатая жидкость, а потом перевела взгляд на его лицо. Нет, он не изменился. Волосы – чуть более темные, чем ей помнилось, – были убраны с широкого загорелого лба и связаны сзади в конский хвост. Судя по внешнему виду, он, как и всегда, был в форме. И конечно, ничуть не постарел, потому что возраст его оставался неизменным – это являлось частью платы за услуги.

Глаза его медленно открылись; он посмотрел на женщину, медленно растягивая рот в улыбке. Пожалуй, глаза стали старше – так показалось ей. Но это впечатление могло быть ошибочным.

– Ну так что, Закалве, – сказала она, – играем здесь в игрушки?

– О чем ты, Диз?

– Меня прислали за тобой. Они хотят, чтобы ты сделал для них еще кое-что. Ты, видимо, уже догадался, так что скажи, попусту я трачу время или нет. Нет никакого желания тебя уговаривать…

– Диз! – обиженно воскликнул он, сбрасывая ноги с гамака и убедительно улыбаясь. – Не говори так. Конечно, ты не тратишь время попусту. Я уже собрался.

– Тогда к чему вся эта беготня?

– Какая беготня? – невинным голосом произнес он, снова укладываясь в гамак. – Я отправился сюда, чтобы попрощаться с близким другом, только и всего. Но я готов лететь. В чем проблема?

Сма посмотрела на него, открыв рот, потом повернулась к автономнику:

– Ну так что, отправляемся?

– Не имеет смысла, – возразил Скаффен-Амтискав. – Судя по курсу всесистемника, вы можете пробыть еще два часа здесь. Потом мы возвращаемся на «Ксенофоб», а он встретится с кораблем «Каковы последствия» примерно через тридцать часов.

Автономник повернулся и посмотрел на мужчину.

– Но только нам нужно знать наверняка, – добавил он. – Громадный всесистемник с двадцатью миллионами человек на борту меняет направление. Если он будет дожидаться нас, то должен для начала замедлиться, так что он должен быть уверен. Вы летите? Сегодня?

– Автономник, я только что сказал об этом. Я лечу. – Он повернулся к Сма. – Что за работа?

– Воэренхуц. Цолдрин Бейчи.

Он засиял в улыбке, сверкнув зубами.

– Старина Цолдрин все еще жив? Буду рад снова его увидеть.

– Тебе придется уговорить его снова надеть рабочую одежду.

Закалве беззаботно махнул рукой.

– Нет проблем, – сказал он и отхлебнул из стакана.

Сма посмотрела, как он пьет, и покачала головой.

– И ты не хочешь узнать зачем, Чераденин? – спросила она.

Он хотел было сделать жест, равнозначный пожатию плечами, и уже дернул рукой, но потом передумал.

– Гмм, ну да. Так зачем, Дизиэт? – вздохнул он.

– На Воэренхуце наметилось противостояние двух групп. Та, которая сейчас взяла верх, собирается взять курс на масштабное приспособление планеты к обитанию людей…

– Что-то вроде, – он рыгнул, – переделки экстерьера планеты?

Сма на мгновение закрыла глаза.

– Да, примерно. Называй это как хочешь, но, мягко говоря, это грозит тяжелыми последствиями для экологии. Эти люди – они называют себя Гуманистами – хотят ввести, ко всему прочему, подвижную шкалу прав для разумных существ, что при достаточной военной мощи позволит им захватывать любые миры, населенные мыслящими обитателями. Сейчас там идет несколько локальных конфликтов, и любой может перерасти в большую войну. Гуманисты в какой-то мере поощряют все это, ведь войны вроде бы подтверждают их тезис о том, что Скопление перенаселено и необходимо искать новые планеты, пригодные для обитания.

– А еще, – добавил Скаффен-Амтискав, – они отказываются считать машинный разум полноценным. Тамошние компьютеры пока обладают лишь протосознанием, и эти люди утверждают, что только субъективный человеческий опыт имеет истинную ценность. Органофашисты.

– Понятно. – Закалве кивнул, на лице его появилось озабоченное выражение. – И вы хотите, чтобы старина Бейчи оказался в одной упряжке с этими ребятами… Гуманистами, верно?

– Чераденин!

Сма нахмурилась, а поля Скаффен-Амтискава, казалось, стали ледяными. Закалве уязвлено посмотрел на нее:

– Но ведь они называются Гуманистами!

– Это лишь название, Закалве.

– Названия важны, – сказал он, причем, судя по всему, серьезно.

– Они так себя называют, но от этого вовсе не становятся хорошими парнями.

– Ну ладно. – Он ухмыльнулся, глядя на Сма, и попытался напустить на себя деловой вид. – Вы хотите, чтобы Бейчи склонил чашу весов на другую сторону, как в прошлый раз?

– Да.

– Отлично. Похоже, это будет нетрудно. Никаких игр в солдатики?

– Никаких игр в солдатики.

– Ладно, – кивнул Закалве.

– Кажется, я явственно слышу скрип, – пробормотал Скаффен-Амтискав.

– Отправляйте подтверждение, – велела ему Сма.

– Хорошо. Подтверждение отправлено. – Он выразил свое одобрение впечатляющими переливами ауры. – Только вы уж не передумайте.

– Одна лишь мысль о необходимости быть в вашем обществе, Скаффен-Амтискав, могла бы заставить меня отказаться от полета на Воэренхуц с прекрасной госпожой Сма. – Он кинул озабоченный взгляд на женщину. – Ты ведь летишь, я надеюсь.

Сма кивнула и отхлебнула из своего стакана. Служанка тем временем поставила несколько маленьких блюд на столик между гамаками.

– Значит, вот просто так, Закалве? – спросила она, когда служанка ушла.

– Что «просто так», Дизиэт? – улыбнулся он, держа стакан у самых губ.

– Улетаешь спустя сколько?… Пять лет. Строил свою империю и планы, как сделать мир безопаснее, использовал наши технологии, пытался применять наши методы… И ты готов бросить все, сколько бы времени ни потребовало новое дело? Черт возьми, ты сказал «да», еще не зная, что речь идет о Воэренхуце. А если бы речь шла о другом конце галактики? Где-нибудь в Облачностях? Ты мог бы, не зная того, подписаться на путешествие длиной в четыре года.

– Я люблю долгие путешествия.

Некоторое время Сма смотрела в его глаза: перед ней был спокойный человек, полный жизненной силы. При виде его на ум приходили слова «энергия» и «жизнерадостность». Сма почувствовала к этому человеку подспудное отвращение. Закалве пожал плечами и положил в рот какой-то плод с одного из блюд.

– И потом, за моими владениями присмотрят до моего возвращения. Станут распоряжаться ими по доверенности.

– Если будет к чему возвращаться, – заметил Скаффен-Амтискав.

– Конечно будет, – сказал Закалве, выплевывая косточку поверх стены веранды. – Эти люди любят говорить о войне, но они не самоубийцы.

– Ну, тогда все в порядке, – отворачиваясь, сказал автономник.

Закалве улыбнулся в ответ на эти слова и кивнул на нетронутое блюдо, стоявшее перед Сма.

– Ты не голодна, Дизиэт?

– Потеряла аппетит.

Он качнул гамак, выпрыгнул из него и потер рука об руку.

– Пойдем искупаемся.


Сма наблюдала за тем, как он пытается поймать рыбу из маленького пруда, бродя по воде в своих длинных шортах. Она уже искупалась – в трусах.

Закалве нагнулся – весь внимание – и принялся сосредоточенно вглядываться в воду, где отражалось его лицо. Казалось, он говорит со своим двойником.

– Знаешь, ты по-прежнему отлично выглядишь. Надеюсь, это тебе льстит.

Сма продолжала вытираться.

– Я слишком стара для лести, Закалве.

– Чепуха, – рассмеялся Закалве; вода зарябила у него подо ртом. Он сурово нахмурился и медленно погрузил руки в воду.

Сма видела, как он сосредоточен; руки мужчины тем временем уходили все глубже под воду, отражаясь в ней.

Закалве снова улыбнулся, сощурившись. Руки его замерли, погруженные глубоко под воду. Он облизнул губы.

Резко дернув руками, он испустил радостный крик, сложил ладони чашечкой, вытащил их из воды и подошел к Сма: та сидела у груды камней. Широко ухмыляясь, он протягивал к ней руки – мол, погляди. Она привстала и увидела, как в его ладонях бьется маленькая рыбка – блестящая, цветастая, пестрая, сине-зелено-красно-золотая вспышка. Закалве вновь удобно устроился на камне, и Сма нахмурилась.

– А теперь верни ее туда, где взял. И чтобы все осталось, как было, Чераденин.

Лицо его погрустнело. Сма хотела было сказать ему еще два-три слова, не столь резких, но тут Закалве снова ухмыльнулся и бросил рыбку в пруд.

– Как будто я мог сделать что-то еще.

Он подошел к ней и сел на соседний камень.

Сма посмотрела в сторону моря. Автономник тоже расположился на берегу, но чуть дальше – метрах в десяти. Она тщательно пригладила темные волоски на своих предплечьях – так, чтобы те прилегали к коже.

– Зачем ты сделал все это, Закалве?

Он пожал плечами.

– Зачем я дал эликсир молодости нашим славным вождям? В то время это казалось хорошей идеей, – беззаботно признался он. – Не знаю. Я думал, это возможно. Я решил, что вмешаться – это далеко не так сложно, как считаете вы. Если человек имеет разумный план действий и не заинтересован в собственном возвеличивании…

Он пожал плечами и посмотрел на женщину.

– Из этого еще может что-то получиться, – заявил он. – Заранее сказать трудно.

– Ничего не получится, Закалве. Ты оставляешь нам здесь черт знает что.

– Ага, – кивнул он. – Значит, вы не останетесь в стороне. Я так и думал.

– Думаю, нам так или иначе придется это сделать.

– Желаю удачи.

– Удача… – начала было Сма, но потом замолкла и провела пятерней по влажным волосам.

– Меня ждут неприятности, Дизиэт?

– Из-за этого?

– Да. И еще из-за ножевой ракеты. Ты слышала о ракете?

– Слышала. – Она покачала головой. – Вряд ли неприятностей будет больше, чем обычно. А обычно неприятности у тебя возникают просто потому, что ты – это ты, Чераденин.

Он улыбнулся.

– Ненавижу эту… толерантность людей Культуры.

– Ну, – сказала Сма, натягивая через голову блузку, – так каковы твои условия?

– Без платы не обойдется, да? – Он рассмеялся. – За вычетом омоложения… то же, что и в прошлый раз. Плюс на десять процентов больше свободно конвертируемых.

– Именно то же, что и в прошлый раз?

Сма печально посмотрела на него, качая головой; ее мокрые длинные волосы колыхались в такт. Закалве кивнул:

– Именно.

– Ты идиот, Закалве.

– Не оставляю попыток.

– Все будет как раньше.

– Этого никто не может знать.

– Я могу предполагать.

– А я могу надеяться. Слушай, Диз, это мой бизнес, и если ты хочешь, чтобы я полетел с тобой, то должна согласиться на это. Так?

– Так.

Он подозрительно посмотрел на нее:

– Вы по-прежнему знаете, где она?

Сма кивнула:

– Да, знаем.

– Значит, договорились?

Она пожала плечами и перевела взгляд в сторону моря:

– Да-да, договорились. Просто я думаю, что ты не прав. Мне кажется, не надо тебе больше встречаться с ней. – Она заглянула ему в глаза. – Это совет.

Закалве встал и отряхнул песок с ног.

– Я его запомню.

Они пошли назад, к зданиям и спокойному озерцу в центре острова. Сма села на стенку, дожидаясь, когда Закалве попрощается со всеми. Она прислушалась – не донесется ли плач или шум скандала, – но ничего не услышала.

Ветер легонько поигрывал ее волосами. Удивительно, но, несмотря ни на что, ей было тепло и хорошо. Вокруг стоял запах высоких деревьев, а их подрагивающие тени создавали иллюзию, будто с порывами ветра земля колеблется и покрывается рябью, как ярко-темная вода в лагуне. Сма закрыла глаза, и звуки пришли к ней, как преданные домашние зверьки, стали тыкаться мордой ей в уши: шелест крон, вроде шороха подошв сошедшихся в танце усталых любовников; плеск волн, что перекатывались через скалы и ласкали золотой песок; совсем незнакомые звуки.

Может, она вскоре вернется в дом под серо-белой плотиной.

«Какая же ты скотина, Закалве, – подумала она. – Я могла бы остаться дома, они могли бы послать мою дублершу… да черт побери, просто отправить автономника. А ты бы все равно согласился…»

Он появился, бодрый и свежий, в пиджаке, наброшенном на плечо. Служанка – другая – несла сумки.

– Ну, я готов, – сказал он.

Они пошли к пристани. Автономник, поднявшись повыше, следовал за ними.

– Кстати, а почему денег больше на десять процентов? – спросила Сма.

Они ступили на деревянную пристань. Закалве пожал плечами:

– Инфляция.

Сма нахмурилась:

– Это что еще такое?

2. Вылет на задание

IX

Когда спишь рядом с головой, полной всяких образов, происходит осмос, ночной обмен мысленными картинами. Так думал он. Он много думал тогда – пожалуй, больше, чем когда-либо прежде. А может, просто острее осознавал процесс и глубинное тождество мысли и течения времени. Иногда ему казалось, будто каждое проведенное с нею мгновение – это драгоценный футляр любви: тебя помещают в него и осторожно переносят в прекрасное место, где нет никаких опасностей.

Но целиком он осознал это позднее, а в то время не понимал до конца. В то время ему казалось, что полностью он осознает лишь ее.

Нередко он лежал, глядя на нее спящую, на ее лицо в свете нового дня, который проникал сквозь открытые стены этого странного дома. Он разглядывал ее кожу и волосы с открытым ртом, завороженный ее живой неподвижностью, ошеломленный самим фактом ее существования – вот некая беззаботная звезда, которая спит, совершенно не осознавая своего яркого могущества. Его поражало, как небрежно и легко она спит, – трудно было поверить, что такая красота может существовать без сверхчеловеческого и притом сознательного усилия.

В такие утренние часы он лежал, смотрел на нее и прислушивался к звукам, которые издавал на ветру дом. Ему нравился этот дом, казавшийся… вполне нормальным. В обычной обстановке он бы его возненавидел.

Но здесь и сейчас он ценил этот дом, радостно проникаясь символическим значением постройки, открытой и закрытой, непрочной и крепкой, разомкнутой и замкнутой. Когда он впервые увидел этот дом, то подумал, что первый же серьезный порыв ветра сдует его, – но такие постройки, похоже, рушились крайне редко. При сильном шторме люди уходили в центр дома и собирались вокруг главного очага; различные слои и пласты внешнего покрытия, прикрепленные к вертикальным опорам, сотрясались и раскачивались, постепенно поглощая силу ветра и защищая обитателей.

И все же, впервые увидев эту постройку с пустынной океанской дороги, он сказал, что дом будет легко поджечь или ограбить – место ведь где-то у черта на куличках. (Она посмотрела на него так, будто он сошел с ума, но потом поцеловала.)

Эта уязвимость увлекала и беспокоила его. В чем-то она, как поэт и женщина, походила на этот дом, который был созвучен – подозревал он – ее стихотворным образам, символам и метафорам. Он любил слушать, как она читает вслух свои стихи, но никогда не понимал их до конца – слишком много культурных аллюзий, да и мудреный язык он знал плоховато, порой смеша ее своими оборотами. Их физическая связь казалась ему невероятно цельной, полной и вызывающе сложной – прежде он не ведал ничего подобного. Его брал за живое этот парадокс: оказывается, физическая сторона любви и схватка один на один ничем не различались. Порой же этот парадокс вызывал у него тревогу – посреди наслаждения он изо всех сил старался понять, какие ему светят надежды и истины.

Секс для него был вмешательством, схваткой, вторжением и ничем иным; каждое действие, каким бы волшебным и невыносимо сладостным оно ни было, с какой бы готовностью ни совершалось, казалось, имело наступательный подтекст. Он брал ее, и сколько бы ни получала она сама благодаря наслаждению и его усиливающейся страсти, она ведь была лишь объектом действия, совершавшегося над ней и в ней. Он понимал, что нелепо напрямую отождествлять секс и войну. Несколько раз он чувствовал себя неловко, пытаясь объяснить это сходство и выслушивая ее насмешки. («Закалве, у тебя серьезные проблемы», – говорила она с улыбкой, когда он пытался передать, что чувствует, и прикладывала свои холодные тонкие пальцы сзади к его шее, глядя на него из-под буйной копны черных волос.) Но облик и характер обоих явлений, как и ощущения от них, были в его сознании так тесно и очевидно связаны, что подобная реакция лишь усиливала его замешательство.

Но он старался не брать это в голову; он мог в любое время просто посмотреть на нее и облечься в свое восхищение, как в пальто холодной зимой, увидеть ее жизнь и тело, настроения, выражения лица, речь, движения как цельный и захватывающий объект для изучения. Можно было погрузиться в исследование его, как ученый, занятый делом всей своей жизни.

(«Ну вот, уже больше похоже на правду, – вещал тоненький укоризненный голос внутри его. – Больше похоже на то, как оно должно быть; с этим легче отрешиться от всего, что ты несешь с собой – чувство вины, молчание и ложь, корабль, стул и тот человек…» Но он старался не слушать этот голос.)


Они познакомились в портовом баре. Он только что объявился в городе и собирался убедиться в достоинствах местной выпивки – по слухам, весьма приличной. Слухи подтвердились. Она сидела в соседней темной выгородке, пытаясь избавиться от какого-то назойливого мужчины.

– Ты говоришь, ничто не длится вечно, – жалобно произнес мужчина.

(«До чего банально», – подумал он.)

– Нет, – возразила, – я говорю, что ничто не длится вечно, за редчайшими исключениями. Но среди этих исключений нет ни творений, ни мыслей человека.

После этого она говорила что-то еще, но он сосредоточился на этих словах.

«Вот это уже лучше, – думал он. – Это мне нравится. Интересные вещи говорит. Неплохо бы посмотреть на нее».

Он высунул голову из-за стенки своей выгородки и бросил взгляд на них. Мужчина был в слезах, а женщина… много волос… невероятно впечатляющее лицо – точеные черты, почти агрессивное выражение. Прекрасная фигура.

– Извините, – сказал он им, – я только хотел заметить, что утверждение «ничто не длится вечно» может иметь положительный смысл… по крайней мере, в некоторых языках…

Тут ему пришло в голову, что именно на этом языке произнесенные слова отнюдь не несут положительного смысла. «Ничто» в нем делилось на разные виды, и каждый имел отдельное обозначение. Он улыбнулся, скрылся в своей выгородке и, внезапно почувствовав смущение, свирепо уставился в стакан с выпивкой. Затем он пожал плечами и надавил на кнопку вызова официанта.

Крики из соседней выгородки. Звон, потом визг. Он повернул голову и увидел, как мужчина устремляется прочь из бара.

У его локтя появилась девушка. С нее капало.

Он поднял взгляд на ее лицо – оно было мокрым, и она вытерла его платком.

– Спасибо за участие в беседе, – ледяным тоном произнесла она. – Я вела дело к плавному завершению, пока не вмешались вы.

– Мне очень жаль, – сказал он, не испытывая ни малейшего сожаления.

Она выжала свой платок над его стаканом.

– Гмм, очень мило, – сказал он и кивнул на темные пятна, которыми был усеян ее серый плащ. – Это ваша выпивка или его?

– Обе, – сказала она, складывая платок и начиная отворачиваться.

– Пожалуйста, позвольте мне восполнить ваши потери.

Она помедлила. В этот момент появился официант.

«Хороший знак», – подумал он.

– Принесите мне еще… того, что я пил, а для дамы…

Она посмотрела на его стакан.

– Того же самого, – сказала она и села напротив него.

– Рассматривайте это как репарации, – сказал он, выудив словечко из словаря, внедренного в его разум по случаю посещения этой планеты.

Вид у нее был недоуменный.

– «Репарации»… что-то я забыла это слово. Кажется, оно связано с войной, да?

– Ага. – Он приложил руку ко рту, скрывая отрыжку. – Это что-то вроде… возмещения ущерба?

Она покачала головой:

– Замечательно неясные слова и совершенно неправильная грамматика.

– Я приезжий, – беззаботно сказал он, не греша против истины: ему не доводилось приближаться к этой планете больше чем на сто световых лет.

– Шиас Энжин. – Она кивнула. – Я пишу стихи.

– Вы – поэт? – довольным голосом спросил он. – Я всю жизнь был в восторге от поэтов. И тоже когда-то пытался писать стихи.

– Да… – Она вздохнула и опасливо посмотрела на него. – Я думаю, все пишут. А вы?…

– Чераденин Закалве. Моя профессия – война.

Она улыбнулась:

– Насколько мне известно, войн не было уже триста лет. Вы не потеряли квалификацию?

– Есть такое. Приятного мало, правда?

Она откинулась к спинке стула и стянула с себя плащ.

– И из каких же дальних мест вы явились к нам, господин Закалве?

– Ах, черт, вы догадались! – Он понуро посмотрел на нее. – Да, я родился на другой планете… О, спасибо, – поблагодарил он официанта, принесшего выпивку, и передал один стакан своей собеседнице.

– У вас действительно забавный вид.

– Забавный? – с негодованием переспросил он.

Она пожала плечами.

– Другой. – Она отхлебнула из стакана. – Но не то чтобы совсем другой.

Она наклонилась над столом.

– Почему вы так похожи на нас? – спросила она. – Я знаю, что многие инопланетяне – гуманоиды, хотя далеко не все.

– Тут дело вот в чем, – сказал он, снова держа руку у рта. – Возьмите галактику. Она питается пылевыми облаками, – (он рыгнул), – и прочей материей. Это… ее пища, от которой галактику постоянно мутит. Вот отчего так много гуманоидных видов. От последней пищи, которую потребила галактика, ее мутит.

Она улыбнулась:

– Только и всего? Так просто?

Он покачал головой:

– Не настолько. Все очень сложно. Но, – он поднял палец, – я думаю, что знаю истинную причину.

– И что же это за причина?

– Спирт в пылевых облаках. Эту дрянь можно найти повсюду. Любой, даже самый захудалый, вид изобретает телескоп и спектроскоп и начинает разглядывать звезды. И что они видят? – Он стукнул по своему стакану. – Материю в разных обличиях, и прежде всего – в форме спирта.

Он отпил из стакана.

– Гуманоиды – это придуманный галактикой способ избавиться от всего этого спирта, – заключил он.

– Ну вот, теперь кое-что прояснилось, – согласилась она, с серьезным видом кивая головой, затем пытливо посмотрела на него. – Так почему вы здесь? Ведь не для того, чтобы развязать войну, я надеюсь.

– Нет. Я в отпуске. Хочу отдохнуть от войн. Вот почему я выбрал это место.

– И надолго вы к нам?

– Пока не наскучит.

Она улыбнулась ему:

– И когда же вам наскучит?

– Не могу сказать, – улыбнулся он в ответ и поставил стакан на стол.

Она допила свое вино. Он потянулся к кнопке вызова официанта, но ее палец успел раньше.

– Моя очередь, – заметила она. – То же самое?

– Нет. На этот раз, думаю, что-нибудь совсем другое.


Когда он пытался разложить по полочкам свою любимую, перечислить те ее качества, что привлекали его, выяснялось, что приходится начинать с чего-то общего – ее красоты, отношения к жизни, творческих способностей, – но, размышляя над прошедшим днем или просто наблюдая за ней, он обнаруживал, что его внимание ничуть не меньше привлекают отдельные жесты, слова, шаги, движения глаз или руки. И тогда он сдался – и утешился ее фразой: невозможно любить то, что ты понял до конца. Любовь, утверждала она, это процесс, а не состояние. Если любовь не движется, то, значит, умирает. Он не был в этом уверен; казалось, он нашел в себе спокойную, ясную безмятежность, о существовании которой даже не подозревал. Благодаря ей.

Немало значило и то, что она была талантлива – может, даже гениальна. Эта способность все время открываться с новой стороны, представать совершенно в ином обличье перед другими делала ее еще более удивительной. Она была тем, что он видел перед собой, – совершенная, одаренная, неисчерпаемая. Но все же он знал, что после смерти их обоих – выяснилось, что теперь ему удается думать о своей смерти без страха, – мир (или, по крайней мере, многие цивилизации) увидит в ней нечто совершенно иное: поэта, создателя смыслов, которые для него были только словами на листе бумаги или названиями, услышанными от нее.

Однажды она сказала, что напишет стихотворение о нем, но не сейчас – позже. Он решил, что ей хочется узнать о его прошлом, – но еще раньше он предупредил, что никогда не сможет сделать этого. Он не собирался исповедоваться перед ней: в этом не было нужды. Она уже освободила его от тяжкого бремени, хотя он и не понимал толком, как именно. Воспоминания – это истолкования, а не истины, утверждала она, а рациональное мышление было, по ее мнению, всего лишь одним из инстинктов.

Он чувствовал, как разум его животворно поляризуется, как мысли – ее и его – сближаются, как его предрассудки и заблуждения перестраиваются согласно магнитному полю образа, которым она была для него.

Она помогала ему, сама не зная об этом. Она лечила его, опускаясь в такие глубины его «я», которые казались ему недостижимыми, и вытаскивая занозы, оставленные в далеком прошлом. И это также было поразительно – ее способность влиять на воспоминания, настолько невыносимые для него, что он давно уже смирился с их все усиливающейся мучительной остротой. Она умела смягчать боль от этих воспоминаний, отсекать их и выкидывать прочь, но даже не понимала, что делает это, не представляла себе, насколько велика ее власть.

Он держал ее в объятиях.


– Сколько тебе лет? – спросила она в их первую ночь, ближе к рассвету.

– Я старше и моложе тебя.

– К черту загадки. Отвечай нормально.

Он скорчил гримасу в темноте.

– Ну хорошо… сколько живут на вашей планете?

– Ну… не знаю. Восемьдесят, девяносто лет.

Он вспомнил, что год здесь длится почти столько же, сколько в его системе.

– Тогда мне… около двухсот двадцати, ста десяти и тридцати.

Она свистнула и шевельнула головой, лежавшей на его плече.

– У тебя богатый выбор.

– Да, вроде того. Я родился двести двадцать лет назад, прожил из них сто десять, а физически мне тридцать.

Она рассмеялась низким гортанным смехом и взгромоздилась на него. Он почувствовал, как ее груди трутся о его кожу.

– Значит, я трахаюсь со стодесятилетним стариком? – весело спросила она.

Он положил руки на низ ее спины, гладкой и холодной.

– Да. Здорово, правда? Все преимущества опыта без всяких…

Она пригнулась и поцеловала его.


Он прижал голову к ее плечу, притянул поближе к себе. Она шевельнулась во сне, слегка подвинулась, обняла его, прижалась к нему. Он вдыхал запах ее кожи, дышал воздухом, обволакивающим ее тело, напитанным ею, насыщенным одним лишь благоуханием ее плоти. Он закрыл глаза и сосредоточился на этом ощущении, потом снова открыл, продолжая разглядывать ее спящую, прижал свою голову к ее голове, высунул язык и поднес к ее носу, желая ощутить поток воздуха из ноздрей: ему хотелось коснуться нити ее жизни. Кончик его языка и маленькая впадинка между ее ртом и носом – выступ и углубление, словно созданные друг для друга.

Губы ее раздвинулись, потом снова сомкнулись и потерлись друг о дружку; нос сморщился. Он наблюдал за этим с тайным наслаждением – ребенок, захваченный игрой в жмурки со взрослым, который прячется от него за краем детской кроватки.

Она не проснулась, и он снова положил голову на подушку.


Их первое утро. Серый рассвет. Он лежал в постели, а она тщательно исследовала его тело.

– Столько шрамов, Закалве, – сказала она, качая головой и проводя пальцем по линиям на его груди.

– Все время попадаю в переделки, – признался он. – Я мог бы залечить их полностью, но… они нужны, чтобы… не забывать.

Она положила подбородок ему на грудь.

– Да брось ты. Признайся, что тебе просто нравится показывать их девушкам.

– Не без этого.

– Вот этот – совсем страшный, если сердце у тебя там же, где у нас… ведь все остальное вроде устроено так же. – Она провела пальцем по маленькой морщинистой впадинке около левого соска, почувствовала, что он напрягся, подняла на него взгляд и вздрогнула от увиденного в его глазах. Внезапно ей показалось, что он выглядит на все свои годы и даже старше. Она выпрямилась и провела рукой по волосам. – Этот совсем еще свежий, да?

– Этот… – Он сделал над собой усилие, пытаясь улыбнуться, и провел собственным пальцем по тоненькой впадинке-складке на его коже. – Это, как ни странно, один из самых старых.

Испугавшее ее выражение исчезло из его глаз.

– А этот? – весело спросила она, прикасаясь сбоку к его голове.

– Пуля.

– Серьезная схватка?

– Как сказать. В машине. Женщина.

– Не может быть! – Она прижала ладонь ко рту, якобы придя в ужас.

– Это было довольно глупо.

– Ну, не будем вдаваться в подробности… а что насчет этого?

– Лазер… очень сильный луч, – добавил он, видя недоумение на ее лице. – Ну, это было гораздо раньше.

– А это?

– Гмм… тут целый набор; а в конечном счете насекомые.

– Насекомые?

Она вздрогнула.

(Воспоминания снова перенесли его туда – в затопленный вулкан. Это было так давно, но все еще оставалось с ним, в нем… и все же думать об этом было безопаснее, чем о кратере над сердцем, где хранилось другое, еще более давнее воспоминание. Он вспомнил кальдеру и снова увидел перед собой пруд со стоячей водой, камень в центре пруда и стены, окружавшие этот отравленный водоем, снова ощутил трение своего тела о землю и близость насекомых… Но те безжалостные концентрические водоемы остались далеко в прошлом; теперь он был здесь и знал только настоящее.)

– Лучше тебе этого не ведать, – усмехнулся он.

– Поверю тебе на слово, – согласилась она, неторопливо кивнув; ее длинные черные волосы тяжело качнулись. – Я знаю. Тогда я тем более перецелую их все.

– Ну, на это может уйти много времени, – заметил он, когда она крутанулась и оказалась у его ног.

– Ты куда-то торопишься? – спросила она его, целуя палец у него на ноге.

– Совсем нет. – Он улыбнулся, устраиваясь поудобнее. – У тебя будет столько времени, сколько тебе понадобится. Целая вечность.


Он почувствовал, как она шевельнулась, и опустил взгляд. Она терла глаза кулаками. Волосы ее растрепались. Погладив себя по носу и щекам, она улыбнулась ему. Он смотрел на ее сияющее лицо. Он видел несколько улыбок, за которые мог бы убить, но ни одной такой, за которую мог бы умереть. Оставалось лишь улыбнуться ей в ответ.

– Почему ты всегда просыпаешься раньше меня?

– Не знаю. – Он вздохнул, как вздыхал дом, когда ветерок шевелил его сомнительные стены. – Мне нравится смотреть, как ты спишь.

– Почему?

Она перекатилась, легла на спину, повернула к нему голову, и в его сторону хлынула волна пышных волос. Он положил голову на это темное пахучее поле и вспомнил запах ее плеча; как она пахнет теперь, когда проснулась, – иначе, чем во сне, или нет?

Он уткнулся носом в ее плечо. Хохотнув, она выставила плечо вперед и прижалась головой к его голове. Он поцеловал ее в шею и ответил, пока не совсем еще забыл вопрос:

– Когда ты не спишь, ты двигаешься, и многое проходит мимо меня.

– Многое – это что?

Он почувствовал, что она целует его в голову.

– Все, что ты делаешь. Во время сна ты почти не двигаешься, и тогда я успеваю воспринять все. Тогда у меня хватает времени.

– Странно, – медленно проговорила она.

– Знаешь, что ты пахнешь одинаково, когда спишь и не спишь?

Он поднял голову и, ухмыляясь, заглянул в ее лицо.

– Ты… – начала было она, но замолчала, потом снова посмотрела на него – теперь уже с печальной улыбкой. – Я люблю слушать всякие такие глупости.

Он услышал и недосказанную часть фразы.

– То есть ты любишь слушать всякие такие глупости сейчас, но когда-нибудь тебе это надоест.

Ему не нравилась ужасающая банальность этих слов, но у нее тоже были свои шрамы.

– Наверное, – ответила она, держа его за руку.

– Ты слишком много думаешь о будущем.

– Может, нам удастся избавить друг друга от навязчивых мыслей.

– Похоже, я крепко попал, – рассмеялся он.

Она потрогала его лицо, заглянула в глаза:

– Знаешь, не стоило мне влюбляться в тебя, Закалве.

– Почему?

– Много причин. Все прошлое и все будущее. Потому что ты – это ты, а я – это я. В общем, из-за всего сразу.

– Мелочи, – сказал он, взмахнув рукой.

Она рассмеялась, тряхнула головой, и ее лицо исчезло за волосами. Убрав волосы с глаз, она посмотрела на него:

– Я боюсь, что это скоро кончится.

– Ничто не вечно, ты помнишь?

– Помню, – медленно произнесла она.

– Значит, ты думаешь, это скоро кончится?

– Вот сейчас… ощущение такое… не знаю. Но если мы вдруг захотим причинить боль друг другу…

– Давай не будем этого делать, – предложил он.

Она опустила веки и наклонила к нему голову, а он, выпростав руки, обнял ее за шею.

– Или же все очень просто, – сказала она. – Мне нравится размышлять о том, что может случиться, ведь так я не получу горького сюрприза.

Теперь их лица почти соприкасались.

– Тебя это беспокоит? – спросила она; голова ее чуть подрагивала, а на лице, у глаз, нарисовалась едва ли не гримаса боли.

– Что? – Он с улыбкой приподнялся, желая поцеловать ее, но она отрицательно покачала головой, и он снова лег.

– Что моя вера… не настолько сильна, чтобы преодолеть сомнения.

– Нет, не беспокоит.

Он все-таки поцеловал ее.

– Странно, что у вкусовых сосочков на языке нет никакого вкуса, – пробормотала она, уткнувшись ему в шею, и оба рассмеялись.

Иногда по ночам, когда она спала или безмолвствовала, а он лежал без сна в темноте, ему казалось, что он видит призрак настоящего Чераденина Закалве: тот проходит сквозь стены, черный и суровый, держа в руках громадный смертоносный пистолет, заряженный и взведенный, а войдя, смотрит на него, и воздух вокруг наполняется ядом… даже не ненависти – издевательской насмешки. В такие мгновения он ясно осознавал, что лежит с нею, – ни дать ни взять опьяненный, одурманенный любовью мальчишка, – лежит, держа в объятиях прекрасную девушку, талантливую и юную, для которой готов сделать что угодно, но при этом прекрасно понимает, что для прежнего Закалве (того, каким он стал когда-то или родился) эта безусловная, самозабвенная, альтруистическая преданность есть позор, который надлежит смыть. И настоящий Закалве поднимал пистолет, заглядывал ему в глаз через прицел и спокойно, без колебаний нажимал на спусковой крючок.

Но он тут же начинал смеяться, поворачивался к ней, целовал ее, или она целовала его – под этим и под каким угодно солнцем ничто не могло отнять ее у него.

– Не забыл, что сегодня надо сходить к кригу? Причем утром.

– Да-да, – согласился он и перекатился на спину.

Она села и, зевая, вытянула руки, отчего ее глаза, устремленные в матерчатый потолок, широко распахнулись. Потом веки ее слегка опустились, рот закрылся. Она посмотрела на него, оперлась локтем об изголовье кровати и пригладила пальцами его волосы.

– Может, он и не застрял вовсе.

– Ммм, да, может, и не застрял.

– Может, его там не будет, когда мы придем.

– Да.

– Но если он все еще там, мы поднимемся.

Он кивнул, взял ее руку и пожал.

Она улыбнулась, чмокнула его, выпрыгнула из кровати и отправилась на другой конец комнаты, где раздвинула подрагивающие прозрачные шторы и сняла с крючка полевой бинокль. Он лежал и смотрел, как она подносит бинокль к глазам и вглядывается в склон холма.

– Все еще там, – донесся издалека ее голос. Он закрыл глаза.

– Мы пойдем туда сегодня. Может, попозже. Днем.

– Непременно. (Голос издалека.)

– Хорошо.

Возможно, это глупое животное вовсе и не застряло, а просто, задремав, впало в длительную спячку. Скорее всего, так. С ними это случалось. Почему-то они вдруг переставали есть и смотрели перед собой большими, глупыми глазами, потом веки их сонно смыкались, и они впадали в кому. Первый же дождь или усевшаяся на животное птица будили его. Но, может, он действительно застрял. Из-за густого меха криги иногда запутывались в кустах или ветках деревьев, а потом не могли выбраться. Сегодня они оба заберутся наверх, откуда открывается такой замечательный вид. К тому же он чувствовал, что ему пойдет на пользу физическая активность – помимо той, которая происходила в горизонтальном положении. Они будут валяться на траве, болтать, смотреть на серебристую рябь моря сквозь дымку. Может быть, придется освободить крига или разбудить его, и она будет ухаживать за животным, словно говоря всем своим видом: «Просьба не беспокоить». А вечером она возьмется за перо, и родится новое стихотворение.

Он не раз появлялся в ее недавних стихах как безымянный любовник – правда, большая часть написанного обыкновенно отправлялась в мусорную корзину. Она обещала написать стихотворение, посвященное именно ему, – может, после того, как он расскажет побольше о своей жизни.

Дом нашептывал что-то, шелестя стенами, двигая своими частями, шевелился, то распространяя свет, то загораживая его; драпировки и шторы разной толщины и прочности образовывали стены и перегородки и терлись друг о друга с тихим шумом, словно вели только им понятные разговоры.

Там, вдалеке, она поднесла руку к волосам, рассеянно взъерошила их с одной стороны, потом принялась одним пальцем ворошить бумаги на столе. Он смотрел на нее. Палец шевелил листы, исписанные вчера, играл рукописями, медленно сгибался, медленно поворачивался под ее взглядом, под его взглядом.

В другой ее руке висел на ремешке бинокль, о котором она уже забыла, и он обвел ее всю, стоявшую на фоне света, долгим внимательным взглядом – ноги, ягодицы, живот, груди, плечи, шею; лицо, голову, волосы.

Палец двигался по столу, за которым она вечером напишет о нем короткое стихотворение, а он скопирует его на всякий случай – вдруг ей разонравится написанное и она выкинет листки. В нем росло желание, а она со спокойным видом перенеслась куда-то, даже не замечая движений собственного пальца. Один из них двоих был чем-то преходящим, листом дерева между страниц дневника, который вел другой; а то, что выстраивалось между ними в разговорах, могло быть разрушено молчанием.

– Сегодня я должна поработать, – сказала она себе.

Последовало молчание.

– Эй? – позвал он.

– А-а? – прозвучал ее голос откуда-то из далекого далека.

– Давай поваляем немного дурака?

– Замечательный эвфемизм, – задумчиво и отчужденно проговорила она.

Он улыбнулся:

– Иди сюда. Придумаем вместе что-нибудь получше.

Она улыбнулась. Оба посмотрели друг на друга.

Последовало долгое молчание.

Глава шестая

Чуть покачиваясь и почесывая голову, он упер приклад в пол малого пакгауза, взял оружие за ствол и заглянул в него одним глазом, прищурившись и бормоча что-то себе под нос.

– Закалве, – сказала Дизиэт Сма, – мы на два месяца изменили курс космического корабля, который весит триллионы тонн и везет двадцать восемь миллионов человек, чтобы вовремя доставить тебя на Воэренхуц. И мне бы хотелось, чтобы ты сначала сделал свою работу, а уж потом вышибал себе мозги.

Он повернулся и увидел, как Сма и автономник входят в депо; за ними мелькнула удаляющаяся капсула транспортной трубы.

– Что? – спросил он, потом махнул рукой в знак приветствия. – А, привет.

Закалве был в белой рубашке с закатанными рукавами, в черных штанах и босиком. Взяв плазменное ружье, он встряхнул его, хлопнул по нему свободной рукой и прицелился в дальнюю стенку пакгауза, потом замер и нажал спусковой крючок.

Последовала короткая световая вспышка. Из-за отдачи рука Закалве с ружьем дернулась назад; раздался гулкий звук выстрела. Он посмотрел в сторону дальней стенки в двухстах метрах от себя, где под потолочными лампами был установлен черный мерцающий куб со стороной метров в пятнадцать. Уставившись на этот далекий объект, Закалве снова нацелил на него ствол и осмотрел куб в увеличенном виде на одном из экранов ружья.

– Вот загадка, – пробормотал он и поскреб голову.

Рядом с ним в воздухе висел небольшой поднос, на котором стояли изукрашенный металлический кувшин и хрустальный кубок.

– Закалве, что ты делаешь? – спросила Сма.

– Упражняюсь в меткости, – ответил он и еще раз отпил из кубка. – Хочешь выпить, Сма? Я закажу еще стакан…

– Нет, спасибо. – Сма посмотрела в дальний конец помещения, на сверкающий черный куб странного вида. – А это что?

– Лед, – подсказал Скаффен-Амтискав.

– Да, – кивнул Закалве. Поставив кубок на поднос, он принялся что-то настраивать в ружье. – Лед.

– Крашеный черный лед, – добавил автономник.

– Лед, – сказала Сма, кивая, хотя так ничего толком и не поняла. – Почему лед?

– Потому что, – раздраженно стал объяснять Закалве, – на этом… этом корабле с его невероятно дурацким названием, с его двадцатью восемью триллионами людей, с его гиперквадриллионами тонн массы нет подходящего материала, вот почему. – Он перевел пару выключателей на боковине ружья в другое положение и прицелился снова. – Триллион долбаных тонн, а мусора нигде нет, кроме его мозгов видимо.

Он снова нажал на спусковой крючок. Из ствола полыхнуло пламя, раздался оглушительный звук. Руку и плечо Закалве опять отбросило назад. Он посмотрел на экран ружья.

– Это идиотизм! – сказал он.

– Но почему ты стреляешь в лед? – не унималась Сма.

– Сма! – воскликнул он. – Ты что, оглохла? Эта жалкая груда металлолома уверяет, что на борту нет мусора, в который можно пострелять.

Он покачал головой и открыл смотровой щиток на боковине ружья.

– Но почему ты не стреляешь, как все, в голографические мишени?

– Голографки – штука неплохая, Дизиэт, но… – Он повернулся и протянул ей ружье. – Ну-ка, подержи это одну минуту. Спасибо.

Он подергал что-то внутри смотрового отверстия, пока Сма обеими руками держала ружье – метр с четвертью в длину и невероятно тяжелое.

– Голографки хороши для калибровки и всякой такой ерунды, – стал объяснять Закалве, – но если ты хочешь… почувствовать оружие, нужно что-нибудь разгрохать по-настоящему. Понимаешь? – Он посмотрел на нее. – Нужно почувствовать отдачу и увидеть осколки. Настоящие осколки, а не голографическое дерьмо. Настоящие.

Сма с автономником переглянулись.

– Подержите-ка эту… пушку, – велела Сма машине.

Поля Скаффен-Амтискава были розового цвета: «до чего забавно». Он принял от Сма тяжелое ружье, а Закалве продолжил настраивать что-то внутри.

– Знаешь, Закалве, для всесистемного корабля вряд ли существует такое понятие, как мусор, – сказала Сма. Она с сомнением принюхалась к содержимому богато украшенного металлического кувшина и сморщила нос. – Есть материя, которая в настоящий момент используется, и та, которая подлежит переработке и последующему использованию. А мусора нет.

– Ну да, – пробормотал Закалве. – Вот он мне и предложил это дерьмо.

– Дал вместо мусора лед? – спросил автономник.

– Пришлось согласиться. – Закалве кивнул, с щелчком захлопнул крышку смотрового лючка и взял ружье у автономника. – Да, лед вполне должен подойти, но теперь не работает это проклятое ружье.

– Ничего удивительного, Закалве, – вздохнул автономник. – Эту штуковину давно пора сдать в музей. Сейчас производят пистолеты, которые в десятки раз мощнее.

Закалве тщательно прицелился, ровно дыша, затем чмокнул губами, отложил ружье, отпил из кубка и посмотрел на автономника.

– Но эта штука прекрасна, – сказал он машине, беря ружье и размахивая им. Он похлопал по ружью, на боку которого громоздились всяческие приспособления. – Посмотрите на него – вот это мощь!

Он восхищенно зарычал, потом занял прежнюю позицию и выстрелил – все так же безуспешно. Вздохнув, Закалве покачал головой; взгляд его был устремлен на ружье.

– Оно не работает, – жалобно сказал он. – Не работает, и все. Отдача есть, а выстрела нет.

– Вы позволите? – спросил Скаффен-Амтискав, подплыв к нему.

Закалве подозрительно посмотрел на автономника и протянул ему ружье.

Оружие замерцало всеми своими экранами, замигало и запикало. Крышка смотрового лючка открылась и закрылась. Автономник вернул ружье Закалве.

– Оно в идеальном порядке, – сказал Скаффен-Амтискав.

– Ну-ну.

Закалве взял ружье в одну руку, взвесил его и шлепнул другой рукой по боковой стороне приклада, отчего длинный предмет закрутился перед ним. Проделывая все это, он не отводил взгляда от автономника. Он продолжал смотреть на Скаффен-Амтискава и в тот момент, когда, слегка вывернув кисть, остановил вращение ружья, причем оно оказалось нацелено на ледяной куб вдалеке. Не прерывая долгого плавного движения, Закалве нажал на спусковой крючок. Ружье, казалось, опять выстрелило, но ледяной куб остался неповрежденным.

– Черта с два оно в порядке.

– Как именно проходил ваш разговор с кораблем, когда вы просили у него «мусор»? – поинтересовался автономник.

– Не помню, – громко ответил Закалве. – Я сказал ему, что, раз у него нет мусора для стрельбы, он полный кретин. А корабль ответил, что когда люди хотят стрелять в реальную дрянь, то обычно используют лед. Ну я ему и сказал – мол, ладно, дебильная ракета… или как-то так… давай сюда лед!

Он драматически выкинул перед собой руку.

– Вот и все, – заключил он и уронил ружье, тут же подхваченное автономником.

– Попросите его очистить депо для стрельбы, – предложил Скаффен-Амтискав. – А конкретнее – снять антидетонационную защиту.

Закалве с надменным видом взял ружье у автономника.

– Хорошо, – неторопливо сказал он, потом пробормотал что-то в никуда, и на лице у него появилось неуверенное выражение.

Он поскреб голову и посмотрел на автономника, словно собираясь что-то сообщить ему, но затем опять отвернулся. Наконец Закалве наставил палец на Скаффена-Амтискава:

– Попросите его об этом… сами. Одна машина всегда договорится с другой.

– Прекрасно. Дело сделано, – сказал автономник. – Вам и нужно было только попросить.

– Гмм, – сказал он.

Он перевел свой подозрительный взгляд с автономника на далекий черный куб, поднял ружье и прицелился в ледяную глыбу.

Прогремел выстрел.

Ружье ударило Закалве по плечу, и он тут же обзавелся тенью от ослепляющей вспышки. Звук был таким же, как при взрыве гранаты. Белая линия толщиной в карандаш пропорола помещение по всей его длине, соединив ружье с пятнадцатиметровым кубом, который разлетелся на миллион осколков. Пол сотрясся от взрыва: свет, дым и яростно распустившееся облако черного пара.

Сма стояла, сцепив руки за спиной, и наблюдала за происходящим. Фонтан осколков ударил в крышу пакгауза на высоте пятьдесят метров и отрикошетил от нее. Еще больше черной шрапнели пролетело те же полсотни метров до боковых стен. Сверкающие черные осколки, кувыркаясь, поскакали к Сма, Закалве и автономнику. В большинстве своем они, не долетев, остались лежать на рифленом полу. Но несколько мелких кусочков – проделавших немалое расстояние по воздуху, прежде чем упасть на пол, – просвистели мимо двух людей и автономника, после чего ударились в заднюю стену помещения. Скаффен-Амтискав подобрал обломок размером с кулак, замерший неподалеку от ноги Сма. Звук взрыва несколько раз эхом прокатился по помещению и наконец затих.

Сма почувствовала, что вся эта какофония больше не терзает ее уши.

– Ну что, Закалве, доволен? – спросила она.

Тот моргнул, потом выключил ружье и повернулся к женщине.

– Теперь, похоже, работает, – прокричал он.

Сма кивнула:

– М-да.

Закалве покрутил головой:

– Пойдем выпьем.

Он взял кубок и, отхлебывая из него, направился к транспортной трубе.

– Выпьем? – переспросила Сма, догоняя Закалве и кивая на кубок, из которого тот пил. – А это у тебя что?

– Это я уже почти допил, – громко сказал он и вылил из кувшина остатки. Набралось на полкубка.

– Лед не нужен? – вмешался автономник, державший черный осколок, с которого капала вода.

– Нет, спасибо.

В транспортной трубе что-то мелькнуло, появилась капсула, откатилась дверь.

– А что это за антидетонационная защита? – спросил он машину.

– Это защита всесистемных кораблей от внутренних взрывов, – объяснил автономник, пропуская людей в капсулу. – Перенаправляет любые сотрясения сильнее пука в гиперпространство – взрывы, радиацию, много чего.

– Черт, – зло сказал Закалве. – Вы хотите сказать, что в этой херне можно взорвать атомную бомбу, а она даже ничего не заметит?

Автономник покачался – аналог кивка.

– Она-то заметит, но никто больше, пожалуй, нет.

Закалве, пошатываясь, стоял в капсуле, глядя, как закрывается дверь. Он печально потряс головой:

– У вас нет никакого понятия о честной игре, да?


В последний раз он был на всесистемнике десять лет назад, после того как чуть не погиб на Фолсе.

– Чераденин?… Чераденин?…

Он слышал голос, но не был уверен, что женщина на самом деле говорит с ним. Красивый голос. Он хотел ответить ему, но не мог сообразить как. Было очень темно.

– Чераденин?

Очень терпеливый голос. Почему-то озабоченный, но в то же время исполненный надежды; веселый, даже любящий. Он попытался вспомнить свою мать.

– Чераденин? – снова произнес голос, пытаясь разбудить его. Но он не спал. Он попытался пошевелить губами.

– Чераденин… ты меня слышишь?

Он пошевелил губами, одновременно выдохнув, и подумал, что мог бы издать звук. Он попытался открыть глаза. Темнота колебалась перед ним.

– Чераденин?…

К его лицу прикоснулась рука и нежно погладила щеку.

«Шиас!» – подумал он, но через секунду прогнал это воспоминание туда, где хранились все остальные.

– К… – удалось выдавить ему один только звук, да и то не до конца.

– Чераденин… – произнес голос, теперь совсем рядом с его ухом. – Это Дизиэт. Дизиэт Сма. Помнишь меня?

– Диз… – смог выговорить он после нескольких попыток.

– Чераденин?

– Да-а… – услышал он собственный выдох.

– Попытайся открыть глаза.

– Пы-та-юсь… – сказал он.

Появился свет – так, словно это не имело никакого отношения к его попытке открыть глаза. Вскоре все вокруг более или менее устоялось, и он увидел потолок успокоительно зеленого цвета, подсвеченный с боков веерами света от скрытых светильников, а потом и лицо Дизиэт Сма, смотревшей на него.

– Молодец, Чераденин. – Сма улыбнулась ему. – Как себя чувствуешь?

Он подумал и сказал:

– Как-то странно.

Он изо всех сил напрягал мозги, пытаясь вспомнить, как попал сюда. Это что, больница? Как он здесь оказался?

– Где это все? – спросил он.

Впрочем, он мог бы попробовать задать и более прямой вопрос. Он попытался шевельнуть руками, но ничего не вышло. Сма посмотрела куда-то над его головой.

– Это всесистемник «Прирожденный оптимист». Ты в порядке… Все будет хорошо.

– Если я в порядке, то почему мне никак не пошевелить рукой или ног… черт.

Внезапно он снова оказался привязанным к деревянной раме, а перед ним опять стояла девушка. Он открыл глаза и увидел ее – Сма. Вокруг мерцал туманистый, неясный свет. Он попытался пошевелиться, стянутый путами, но те не подавались – безнадежно… Его потащили за волосы – потом мясницкий удар клинка, потом он увидел девушку в красном платье, смотревшую откуда-то сверху на его отделенную от тела голову.

Все вращалось. Он закрыл глаза.

Прошло мгновение. Он проглотил слюну, набрал в грудь воздуха и снова открыл глаза. По крайней мере, это ему удавалось. Сма смотрела на него с облегчением:

– Ты вспомнил?

– Да. Вспомнил.

– Ну что? Выдюжишь? – Голос ее звучал серьезно, но в то же время и утешительно.

– Выдюжу, – ответил он. Потом добавил: – Царапина. Ерунда.

Она рассмеялась и на секунду отвернулась от него, а когда посмотрела снова, он увидел, что она кусает губы.

– Ну что, на сей раз едва-едва? – улыбнулся он.

Сма кивнула:

– Можно сказать. Еще несколько секунд – и ты получил бы необратимое повреждение мозга. Еще несколько минут – и был бы мертв. Будь у тебя имплант-маячок, мы бы забрали тебя за несколько дней до этого…

– Да ладно, Сма, – мягко сказал он, – ты же знаешь, я терпеть этого не могу.

– Да, знаю. Ну а теперь тебе придется некоторое время побыть вот в таком состоянии. – Сма убрала волосы с его лба. – Чтобы вырастить новое тело, понадобится дней двести. Меня просили узнать, что ты хочешь – спать все это время или бодрствовать, как обычно… или серединка на половинку? Тебе решать. Процесс это не затронет.

– Гмм. – Он задумался. – Пожалуй, я мог бы заняться самосовершенствованием – слушать музыку, смотреть фильмы, что-нибудь такое. Читать?

– Как хочешь. – Сма пожала плечами. – Хочешь – прокрутят все, что тебе взбредет в голову.

– А выпить?

– Выпить?

– Да. Напиться я могу?

– Не знаю, – сказала Сма, глядя куда-то вверх и вбок. Послышался еще чей-то неразборчивый голос.

– Кто это? – спросил он.

– Стод Перис.

В поле его зрения вверх тормашками появился молодой человек и кивнул.

– Я врач. Здравствуйте, мистер Закалве. Я буду приглядывать за вами, какое бы времяпрепровождение вы ни выбрали.

– Если я отключусь, то буду видеть сны? – спросил он врача.

– Все зависит от глубины погружения. Мы можем погрузить вас так глубоко, что две сотни дней покажутся вам секундой. А если захотите, то каждую секунду будете видеть яркие сны. Как сами решите.

– А что выбирает большинство?

– Полное отключение. Просыпаются с новым телом, будто ничего и не было.

– Я так и думал. А я смогу напиваться, пока вот так вот подвешен?

Стод Перис ухмыльнулся.

– Мы наверняка сможем устроить это. Если хотите, вам вживят наркожелезы. Идеальная возможность для этого – только скажите…

– Нет, спасибо. – Он на мгновение закрыл глаза и попробовал покачать головой. – Напиваться время от времени: этого мне хватит.

Стод Перис кивнул:

– Думаю, это мы сделаем.

– Отлично. Сма? – Он посмотрел на нее; женщина подняла брови. – Я буду бодрствовать.

Сма улыбнулась неуверенной улыбкой:

– Мне так и казалось.

– Ты будешь поблизости?

– Наверное, смогу. Ты этого хочешь?

– Я был бы рад.

– И я не против. – Она задумчиво кивнула. – Хорошо. Буду смотреть, как ты набираешь вес.

– Спасибо. И спасибо, что не привела с собой этого чертова автономника. Могу себе представить его шутки.

– Да… – сказала Сма, но так нерешительно, что он спросил:

– Сма, в чем дело?

– Понимаешь…

Судя по всему, ей было неловко.

– Скажи, в чем дело.

– Скаффен-Амтискав, э-э-э… передал подарок для тебя. – Она вытащила из кармана маленький пакетик и смущенно помахала им. – Я… я не знаю, что там, но…

– Ладно, открывай – сам-то я не могу.

Сма вскрыла пакетик и заглянула внутрь. Стод Перис наклонился к ней, но тут же отвернулся, закашлявшись и зажав рот рукой.

Сма сложила губы трубочкой.

– Я, пожалуй, попрошу выделить мне нового автономника сопровождения.

Он закрыл глаза.

– Что там?

– Шапочка.


Он посмеялся над этим. Сма в конце концов тоже засмеялась (правда, потом она кидалась в автономника чем попало). Стод Перис счел шапочку подарком на будущее.

И только уже потом, в тускло-красном свете больничного отсека, когда Сма танцевала с новым поклонником, а Стод Перис обедал с друзьями, рассказывая им про шапочку, когда повсюду в громадном корабле кипела жизнь, он вспомнил, как несколько лет назад, очень далеко отсюда, Шиас Энжин трогала шрамы на его теле (холодные, тонкие пальцы на его сморщенной, так и не зарубцевавшейся до конца плоти, запах ее кожи, щекочущее прикосновение ее волос).

А через двести дней у него будет новое тело. И («А этот?… Извини. Вот этот все еще свежий?»)… шрам над его сердцем исчезнет навсегда, а сердце под ним уже не будет таким, как прежде.

И он понял, что потерял ее.

Не Шиас Энжин, которую любил – или думал, что любит, – которую он точно потерял… а ее, другую, настоящую, ту, что жила в нем, пока он спал вековым ледяным сном.

Раньше он думал, что потеряет ее лишь в день своей смерти.

Теперь он знал иное и чувствовал, как тяжелы для него это знание и эта утрата.

Он прошептал ее имя тихой красной ночи.

Неусыпный медицинский монитор вверху увидел, как из слезных протоков человека, лишенного тела, вытекло несколько капель жидкости, и безмолвно задумался над этим.


– Сколько теперь старику Цолдрину?

– Восемьдесят относительных, – ответил автономник.

– И как по-твоему, он пожелает вернуться? Только из-за того, что я его попрошу? – спросил он со скептическим видом.

– Нам больше не к кому обратиться, – объяснила Сма.

– Почему бы не оставить старика спокойно доживать свой век?

– На карту поставлено гораздо больше, Закалве, чем спокойствие стареющего политика.

– И что же это? Вселенная? Жизнь как она есть?

– Да. Может быть, десятки, сотни миллионов жизней.

– Весьма философично.

– Но ты ведь не позволил этнарху Кериану спокойно дожить свой век?

– Абсолютно верно, – сказал он и сделал еще несколько шагов по оружейному складу. – Этот старый засранец миллион раз заслужил смерть.

В переоборудованном пакгаузе имелся потрясающий набор оружия Культуры и других цивилизаций. Сма подумала, что Закалве выглядит мальчишкой в игрушечном магазине. Он выбирал оружие и нагружал его на поддон, который нес плывущий следом Скаффен-Амтискав. Все трое двигались по проходам между стеллажей, полок, паллет с кинетическим оружием, линейными винтовками, лазерными ружьями, плазменными проекторами, разнообразными гранатами, эффекторами, плоскостными зарядами, защитной одеждой с пассивной и реактивной броней, сенсорными и охранными устройствами, полными бронекостюмами, ракетными комплексами и еще как минимум десятком других типов оружия, о которых Сма ничего не знала.

– Ты не сможешь все это унести, Закалве.

– Это лишь самое необходимое, – сказал он, потом взял с полки кургузое, почти без ствола, коробкообразное ружье и протянул его автономнику. – Это что?

– Излучатель когерентной радиации. Штурмовая винтовка, – ответил Скаффен-Амтискав. – Семь батарей, мощность которых эквивалентна четырнадцати тоннам взрывчатки. Каждую можно настроить на различную скорострельность – от одиночного залпа до сорока четырех и восьми десятых килокомплектов в секунду, минимальная длительность очереди – восемь целых семьдесят пять сотых секунды. Максимальная мощность одиночного залпа – два с половиной килограмма, умноженные на семь. Частота излучения – от середины видимого спектра до рентгеновских лучей.

Он поднял ружье.

– Плоховато отбалансировано, – заметил Закалве.

– Это положение для переноски. Отведите назад всю верхнюю часть.

– Гмм. – Закалве отвел верхнюю часть и сделал вид, что прицеливается. – Ну и что помешает вам угодить второй рукой в лучеиспускатель?

– Здравый смысл? – предположил автономник.

– Ну-ну. Нет, я, пожалуй, оставлю себе свое старое плазменное ружье. – Он положил винтовку назад. – В любом случае, Сма, ты должна быть довольна, что старики ради тебя готовы возвращаться на поле боя. Черт возьми, мне пора выращивать розы или что-то в этом роде, а не мчаться на задворки галактики, чтобы выполнять за вас грязную работу.

– О да, – сказала Сма. – Мне пришлось сильно потрудиться, чтобы убедить тебя расстаться с твоими «розами» и вернуться к нам. Черт побери, Закалве, твой багаж был уже собран.

– Должно быть, я телепатически воспринял всю серьезность положения. – Он снял со стеллажа массивное черное ружье, взвесил его в обеих руках и крякнул от усилия. – Тысяча чертей! Из этой штуковины стреляют или она служит тараном?

– Идиранская ручная пушечка, – вздохнул Скаффен-Амтискав. – Не размахивайте ею: вещь очень старая и весьма редкая.

– Ну и хреновина. – Закалве с трудом водрузил пушечку назад на стеллаж и пошел дальше по проходу. – Если подумать, Сма, я ведь очень стар: прожил не меньше трех жизней. И я беру слишком мало за эту унылую вылазку.

– Если уж пошел такой разговор, нам бы следовало брать с тебя плату за… нарушение патентных прав. Ты возвращаешь этим старикам молодость, пользуясь нашей технологией.

– Не суди меня слишком строго. Ты понятия не имеешь, что значит постареть так рано.

– Да, но это касается всех, а ты возвращал молодость только самым злобным, помешавшимся на власти.

– Это же иерархические общества! Чего же ты хочешь? И если бы я возвращал молодость всем подряд, подумай, какой бы случился демографический взрыв.

– Закалве, я думала об этом в пятнадцать лет. Люди Культуры узнают о таких вещах в начальной школе. Все это давным-давно продумано. Это часть нашей истории, часть нашего воспитания. Вот почему сделанное тобой показалось бы безумием даже первоклашке. С нашей точки зрения, ты ведешь себя хуже школьника. И даже не собираешься взрослеть. В жизни не сталкивалась с такой незрелостью.

– Ух ты, – сказал он, внезапно останавливаясь и беря что-то с открытой полки. – А это что?

– Это лежит за пределами ваших знаний, – сказал Скаффен-Амтискав.

– Красота!

Закалве стал вертеть в руках неимоверно сложное с виду оружие.

– Это не просто ружье, а комплекс оружейных микросистем, – стал вещать автономник. – Это… слушайте, Закалве, здесь десять различных систем, не считая полуразумного охранного устройства, щита с реактивными компонентами, быстрореагирующего мобильного модуля с системой опознавания «свой-чужой» или антигравитационного устройства. Опережая ваш вопрос, скажу, что органы управления расположены не на той стороне, так как модель рассчитана на левшу, а балансировку можно отрегулировать. Уверенно пользоваться этим оружием можно лишь после шестимесячной подготовки, так что вы не можете его взять.

– Оно мне и не нужно, – возразил Закалве, поглаживая ружье. – Но какая штучка!

Он положил ружье на место и посмотрел на Сма.

– Диз, – сказал он, – я знаю образ мышления людей Культуры и, пожалуй, уважаю его… но твоя жизнь – не моя жизнь. Я живу в небезопасном мире и совершаю рискованные поступки. Всегда так жил и буду жить. Я все равно скоро умру, так зачем мне еще возлагать на себя бремя старения, пусть и медленного?

– Не пытайся прикрываться неизбежностью, Закалве. Ты мог бы изменить свою жизнь. Тебе вовсе не обязательно жить так, как сейчас. Ты мог бы влиться в Культуру, стать одним из нас – по крайней мере, жить так, как мы. Но…

– Сма! – воскликнул он, поворачиваясь к женщине. – Такая жизнь подходит тебе, но не мне. Ты считаешь, что я совершил ошибку, стабилизировав свой возраст. На твой взгляд, допустить даже малую вероятность бессмертия – уже ошибка. Ну хорошо, я это могу понять. Конечно, в вашем обществе, при вашем образе жизни бессмертие – это ошибка. Вам отпущено триста пятьдесят – четыреста лет жизни, вы знаете, что проживете весь этот срок и умрете в своей постели. Но для меня… это не годится. У меня нет этой уверенности. Мне нравится стоять на краю, Сма. Я получаю удовольствие, чувствуя, как ветер опасности обдувает мое лицо. И я все равно умру, рано или поздно – скорее всего, от чьей-нибудь руки. Может, даже умру глупо, как нередко бывает. Вы стараетесь держаться подальше от ядерных бомб и убийц-фанатиков, а если человек вдруг подавится рыбьей костью? Да какая разница? Вы находите опору в своем обществе, а я – в своем возрасте. Но все мы уверены в неизбежности смерти.

Сма уставила взгляд в пол, сцепив руки за спиной.

– Ну ладно, – проговорила она. – Только не забывай, от кого ты получил эту возможность стоять на краю.

Закалве печально улыбнулся.

– Да, вы меня спасли. Но вы же меня и обманули. Послали… нет, ты только послушай… послали меня с дурацким заданием, заставили сражаться не на той стороне, на которой я предполагал, – драться за недоумков-аристократов, которых я бы с удовольствием удавил, и не сообщили, что на самом деле поддерживаете обе стороны. Вы наполнили мои яйца инопланетным семенем, которое я должен был впрыснуть в какую-то несчастную женщину… поставили меня на грань гибели… и еще десятки раз подвергали меня смертельной опасности…

– Вы мне так этого и не простили? – с напускной горечью спросил Скаффен-Амтискав.

– Слушай, Чераденин, – сказала Сма, – только не делай вид, что ты не получал от этого удовольствия.

– Сма, можешь мне поверить: удовольствия никакого, – возразил Закалве, прислонившись к шкафу с древним кинетическим оружием. – А хуже всего то, что карты приходится смотреть вверх ногами.

– Что? – недоуменно спросила Сма.

– Приходится смотреть карты вверх ногами, – повторил он. – Ты хоть немного представляешь, как это неудобно и как действует на нервы? Ты попадаешь куда-нибудь и обнаруживаешь, что карты у них перевернуты по сравнению с твоими. Какая-нибудь глупость – например, некоторые считают, что стрелка компаса указывает на небеса, а другие думают, что из-за своей тяжести она указывает, наоборот, вниз. Или же за основу берется, например, плоскость галактики. Со стороны это может показаться ерундой, но здорово выводит из себя.

– Закалве, я об этом и понятия не имела. Позволь принести тебе извинения от своего имени и от имени Особых Обстоятельств… нет, даже от имени Контакта. Культуры. Всех разумных видов.

– Сма, ты бессердечная сучка. Я же пытаюсь быть серьезным.

– Не думаю, что пытаешься. Карты…

– Но это так и есть! Они составляют их вверх ногами!

– Значит, у них есть для этого основания.

– Какие? – спросил Закалве.

– Психологические, – хором ответили Сма и автономник.


– Два скафандра? – спросила Сма позднее, когда он заканчивал приготовления.

Оба по-прежнему оставались в арсенале. Скаффен-Амтискав удалился, решив найти себе занятие поинтереснее, чем наблюдение за ребенком в магазине игрушек.

Расслышав обвинительную нотку в голосе Сма, Закалве поднял глаза:

– Да, два скафандра. А что?

– Эти скафандры можно использовать, чтобы содержать людей в заточении. Мне это известно. Они служат не только для защиты.

– Сма, если мне нужно вызволить этого парня из враждебного окружения без всякой помощи от вас, потому что вы должны остаться в стороне и не замараться… хоть ваша чистота и есть сплошное притворство… у меня для этого должны быть необходимые средства. Среди таких инструментов – серьезные скафандры ПВНХ.

– Один скафандр, – уточнила Сма.

– Сма, ты что, не доверяешь мне?

– Один, – повторила она.

– Черт побери! Ладно.

И Закалве оттащил скафандр от груды отобранных им предметов.

– Чераденин, – сказала Сма, меняя тон на примирительный, – помни, пожалуйста, что нам нужна… лояльность Бейчи, а не просто его присутствие. Поэтому мы не могли выставить вместо него дублера. Поэтому мы не могли воздействовать на его разум…

– Сма, ты отправляешь меня воздействовать на его разум?

– Ну, пусть так, – сказала Сма, теперь уже нервно, и с несколько смущенным видом хлопнула в ладоши. – Кстати, Чераденин… а какие планы конкретно у тебя? Я, конечно, не спрашиваю о программе и вообще о чем-то формальном, но как ты собираешься добраться до Бейчи?

Он вздохнул.

– Я сделаю так, что он сам захочет ко мне прийти.

– Каким образом?

– Всего одно слово.

– Слово?

– Имя.

– Чье – твое?

– Нет. Мое следовало держать в тайне, когда я был советником Бейчи, но теперь оно, видимо, стало известно. Слишком опасно. Я воспользуюсь другим именем.

– Ну и?

Сма смотрела на Закалве, ожидая продолжения, но тот снова принялся что-то выбирать из уже отложенного оружия.

– Бейчи сейчас работает в том университете, да? – спросил он, не поворачиваясь к Сма.

– Да. Почти все время проводит в архивах. Но архивов много, и он часто перемещается между ними, всегда с охраной.

– Понятно. Если хочешь сделать что-нибудь полезное, попытайся выяснить, что может быть нужно этому университету.

Сма пожала плечами:

– Это капиталистическое общество. Как насчет денег?

– Тут уж я сам позабочусь… – Закалве помолчал, потом с подозрительным видом спросил: – Мне предоставят большую свободу действий в этом районе, так?

– Неограниченные траты, – кивнула Сма.

Он улыбнулся:

– Замечательно. – После паузы: – А какой источник? Тонна платины? Мешок бриллиантов? Мой собственный банк?

– Да, примерно так. После окончания войны мы учредили так называемый «Авангардный фонд». Это торговая империя, относительно этичная, потихоньку увеличивающая свое влияние. Вот из этого фонда ты и будешь черпать средства на неограниченные траты.

– Ну, с неограниченными тратами я, вероятно, предложу университету кучу денег. Но лучше, если у нас найдется что-нибудь реальное, вещественное, чем можно их соблазнить.

– Хорошо, – кивнула Сма, а потом, наморщив лоб, показала на боевой скафандр. – Как ты это назвал?

Закалве озадаченно посмотрел на нее:

– Ах, это… Это скафандр ПВНХ.

– Да. Серьезный скафандр ПВНХ – именно так ты сказал. Я думала, что знаю всю оружейную номенклатуру, но этого сокращения никогда не слышала. Что оно означает?

– Скафандр «пошли все нахер», – усмехнулся Закалве.

Сма прищелкнула языком.

– Вот идиотка. Могла бы и сама догадаться.


Два дня спустя они стояли в ангаре «Ксенофоба». Сверхбыстрый дозорный корабль покинул всесистемник днем ранее и направился в Скопление Воэренхуц. Быстро разогнавшись до немыслимой скорости, он теперь производил резкое торможение. Закалве собирал вещи, готовясь сесть в капсулу и спуститься на планету, где находился Цолдрин Бейчи. В систему он должен был войти на трехместном скоростном модуле. Предполагалось, что модуль останется в атмосфере расположенного неподалеку газового гиганта, а «Ксенофоб» будет ждать в межзвездном пространстве, готовый оказать помощь в случае надобности.

– Ты уверен, что тебе не понадобится Скаффен-Амтискав?

– Абсолютно. Оставь этого летающего мудака при себе.

– А другого автономника?

– Нет.

– Ножевую ракету?

– Да нет же, Дизиэт! Мне не нужен Скаффен-Амтискав. И не нужна любая машина, считающая, что может думать сама по себе.

– Эй, вы можете говорить обо мне так, будто меня тут и нет, – заметил Скаффен-Амтискав.

– Хреновая мысль, автономник, – вы ведь здесь.

– Лучше, чем отсутствие мыслей, вот как, например, у вас.

Закалве посмотрел на него:

– Вы уверены, что производитель не отозвал партию, к которой вы принадлежали?

– Я никогда не понимал, – высокомерно заявил автономник, – чем гордятся те, кто на восемьдесят процентов состоит из воды.

– Ладно, – вмешалась Сма, – ты знаешь все, что полагается?

– Да, – устало ответил Закалве.

Мускулы заиграли на мощном загорелом теле мужчины, когда он наклонился, закрепляя плазменное ружье в капсуле. На Закалве были шорты, а на Сма – все еще растрепанной после сна, ведь по корабельному времени утро только начиналось, – балахон с капюшоном.

– Ты знаешь, с кем связаться? – обеспокоенно спросила она. – И кто там главный и на чьей стороне…

– И что делать, если я вдруг останусь без средств. Да, я все знаю.

– Если… когда ты его вытащишь, вам надо направиться в…

– Обворожительную, залитую светом систему Импрен, – устало проговорил он нараспев. – Где аборигены приветливы и обитают в экологически чистых орбиталищах. Которые нейтральны.

– Закалве. – Сма внезапно взяла его лицо двумя руками и поцеловала. – Я надеюсь, все будет хорошо.

– И я тоже, как это ни забавно, – сказал он, поцеловав Сма в ответ. Та отпрянула от него. Закалве потряс головой, обвел взглядом фигуру женщины и усмехнулся. – Ну, может, когда-нибудь… Дизиэт.

Она отрицательно покачала головой и неискренне улыбнулась:

– Только если я буду без сознания или мертва, Чераденин.

– О, значит, у меня остается надежда?

Сма шлепнула его пониже спины.

– Двигай, Закалве.

Он вошел в бронированный боевой скафандр, тот закрылся. Закалве откинул шлем назад и внезапно посерьезнел.

– Ты только узнай точно, где…

– Мы знаем, где она, – быстро сказала Сма.

Несколько мгновений он смотрел в пол ангара, потом заглянул женщине в глаза и улыбнулся.

– Хорошо, – объявил он, хлопнув в ладоши. – Здорово. Я отправляюсь. Если повезет, встретимся.

И Закалве шагнул в капсулу.

– Береги себя, Чераденин.

– Да-да, – сказал Скаффен-Амтискав, – берегите свою мерзкую раздвоенную задницу.

– Можете не сомневаться, – сказал Закалве, посылая обоим воздушный поцелуй.


Со всесистемника – на сверхбыстрый дозорник, оттуда – на небольшой модуль, из модуля – в катапультируемую капсулу, а из нее – в скафандр, который теперь стоял на холодном песке пустыни, с человеком внутри.

Он посмотрел через открытую лицевую панель и вытер редкие капли пота со лба. На плато стояли сумерки. В нескольких метрах от себя, в свете двух лун и заходящего солнца, он увидел покрытую инеем скалу, а еще дальше – громадную расщелину посреди пустыни. На дне расщелины стоял древний полупустой город, где сейчас жил Цолдрин Бейчи.

По небу плыли облачка, ветер вздымал песок.

– Ну что ж, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности и поднимая взгляд к очередному чужому небу. – Вот оно опять.

VIII

Человек стоял на крохотном глинистом уступе и смотрел, как журчащий буроватый поток обнажает и очищает от земли корни громадного дерева. Дождь буравил воздух; широкая струя воды, колебавшая корни дерева, дробилась на хлесткие струйки помельче. Один только дождь снижал видимость до двух сотен метров; человек в форме давно промок до костей. Дождь и грязь сделали серую форму темно-бурой. Отличная, хорошо подогнанная, она превратилась теперь в мокрое тряпье.

Дерево накренилось, рухнуло в бурый поток и обрызгало человека грязью. Тот отошел назад и поднял лицо к мрачному, серому небу, чтобы непрекращающийся дождь смыл грязь с кожи. Громадное дерево, упав в ревущий буроватый поток, разделило его, и вода теперь лилась на глинистый уступ. Пришлось отступать по грубой каменной стене к высокой, возведенной давным-давно бетонной перемычке – потрескавшаяся и неровная, она тянулась вплоть до бетонного холма, у самой вершины которого притулился уродливый домик. Человек стоял, глядя на длинный бурый шрам раздувшейся реки, которая подмывала маленький глинистый полуостров. И тут уступ рухнул, дерево потеряло опору на другой стороне реки, закрутилось и понеслось, увлекаемое ревущим потоком по затопленной долине к низким холмам. Человек посмотрел на обваливающийся противоположный берег: из земли торчали корни громадного дерева, похожие на оборванные кабели. Он повернулся и тяжело побрел к домику.

Приблизившись, он обошел домик кругом. Громадный бетонный цоколь – квадрат со стороной почти в полкилометра – все еще омывался со всех сторон бурыми волнами. Древние металлические конструкции, давно уже пришедшие в негодность, неясно вырисовывались сквозь завесу дождя: водруженные на бетонный постамент, покрытый трещинами и щербинами, они казались забытыми фигурами в некоей великанской игре. На фоне бетонной громады домик выглядел совсем маленьким, а из-за близости к заброшенным машинам – совсем нелепым, даже больше, чем они.

Обходя здание, человек оглядывался, но не видел ничего такого, что рассчитывал увидеть. Наконец он вошел внутрь.

Когда человек открыл дверь, девушка-убийца вздрогнула. Небольшой деревянный стул, к которому она была привязана, стоял наклонно, опираясь о невысокий комод. Когда девушка дернулась, ножки заскользили по каменному полу, и она вместе со стулом рухнула на пол. Раздался грохот. Ударившись головой о плитки, девушка вскрикнула.

Он вздохнул, обошел ее, хлюпая ботинками, и поставил стул обратно, откинув ногой куски разбитого зеркала. Девушка безвольно повисла в путах, но он знал, что это лишь притворство. Он передвинул стул в центр комнаты, внимательно наблюдая за девушкой и держась подальше от ее головы. Недавно, когда он связывал ее, девушка боднула его в лицо и чуть не сломала ему нос.

Он проверил веревки. Та, при помощи которой руки были прикручены к спинке, оказалась растрепанной – девушка пыталась разрезать путы, используя разбитое зеркальце из верхнего ящика комода.

Он оставил ее безвольно висеть посередине комнаты, чтобы все видеть, потом подошел к небольшой кровати, встроенной в толстую стену, и тяжело упал на нее. Кровать была грязной, но он, усталый и промокший, плевать на это хотел.

Он слушал, как дождь барабанит по крыше, как ветер завывает в дверях и ставнях, как размеренно падают капли на плитки пола – крыша протекала. Он прислушивался, не раздастся ли звук вертолета, но пока ничего такого не доносилось. Радио у него не было, и непонятно, знали они, где его искать, или нет. Искать они, конечно, будут, когда позволит погода, но не его самого, а штабной автомобиль, который унесло бешеным потоком. Возможно, на поиски уйдет несколько дней.

Он закрыл глаза и почти сразу начал засыпать. Но воспоминание о поражении не давало ему покоя, не отпускало его даже теперь, заполняя его сонный мозг картинами потопа и разгрома, мучило, возвращало туда, в тревожное бодрствование при беспрестанной боли. Он потер глаза; от грязной воды на руках остались песчинки, которые попали под веки. Он кое-как вытер один палец о грязное тряпье, лежавшее на кровати, и втер немного слюны в глаза: если разрешить себе заплакать, подумал он, то потом можно не остановиться.

Он посмотрел на девушку. Та делала вид, что приходит в себя. Жаль, что не было ни сил, ни желания подойти и ударить ее. Он слишком устал. К тому же получалось, что он собирается выместить на ней злость за поражение целой армии. Отколотить кого-нибудь (не говоря уже о беззащитной косоглазой женщине), чтобы хоть как-то уравновесить столь грандиозный провал? Жалкий поступок: если он останется жить, то всегда будет стыдиться.

Девушка театрально застонала. На ее тяжелое пальто полетела тонкая сопля. Он с отвращением отвернулся.

Он услышал, как она громко шмыгнула носом. Когда он снова повернулся к женщине, оказалось, что та злобно смотрит на него. Ее косоглазие, пусть и едва заметное, страшно раздражало его. Умытая и прилично одетая, эта девушка показалась бы даже хорошенькой. Но теперь она утопала в зеленом, запачканном от верха до низа пальто. Грязного лица почти не было видно – его скрывал отчасти воротник, а отчасти – длинные нечистые волосы: кое-где они приклеились к зеленому пальто из-за лоснящихся комков грязи. Девушка как-то странно шевельнулась на стуле – словно почесалась о спинку. Он не мог понять, проверяет она веревки или страдает от блох.

Вряд ли девушке велели его убить; судя по форме, она состояла во вспомогательных частях. Возможно, ей, оставленной во время отступления, пришлось прятаться – а сдаться в плен не давали страх, гордость или глупость. А потом она увидела штабную машину, которая боролась с бурным потоком. Попытка убить его была смелым, но глупым поступком. По чистой случайности она одним выстрелом прикончила водителя; другая пуля по касательной задела его голову, отчего он на секунду потерял сознание, а девушка тем временем, выбросив пистолет с пустой обоймой, прыгнула в машину с ножом в руке. Автомобиль, лишенный управления, сполз по скользкому травянистому склону в бурый поток.

Что за глупость! Порой героизм вызывал у него отвращение. Героизм был оскорблением для него, солдата, который взвешивает риски и принимает взвешенные, хитрые решения, основываясь на опыте и воображении: незаметный боец, ищущий не награды, а победы.

Машина накренилась и перевернулась, подхваченная буйной рекой, и он, все еще оглушенный выстрелом, оказался между задним и передним сиденьями. Девушка в толстом пальто почти погребла его под собой, не давая как следует замахнуться, – к тому же голова его гудела от пули, царапнувшей череп. Эта нелепая, недолгая, бестолковая схватка представилась ему миниатюрной версией гигантской неразберихи, охватившей его армию. Он нашел силы, чтобы отбить удар, но тесное пространство и тяжелое, обволакивающее пальто сковали его движения, не дали нужной свободы – а потом стало уже слишком поздно.

Машина ударилась о бетонную возвышенность, на которой стоял дом, и перевернулась; оба вывалились на щербатую серую поверхность. Девушка вскрикнула и подняла нож, который застрял в складках ее зеленого пальто, но его кулак к тому времени уже обрел прежнюю силу, и он с удовольствием соединил его со скулой девушки.

Та рухнула на бетон. Он повернулся и увидел, как бурые волны подхватывают лежащую на боку машину и несут ее вниз по пандусу, как она почти сразу же тонет.

Затем он опять повернулся к девушке, подавляя в себе желание пнуть безжизненное тело. Вместо этого он пнул нож, и тот, крутясь, улетел в реку следом за машиной.


– Вам не победить, – сказала девушка, сплюнув. – Вы не сможете победить нас.

И она сердито затряслась на стуле.

– Что? – сказал он, очнувшись от своих воспоминаний.

– Победим мы, – заявила она, яростно сотрясая стул, ножки которого заскрежетали по каменному полу.

«Зачем я привязал эту идиотку к стулу?» – подумал он.

– Возможно, вы правы, – устало произнес он. – Положение дел сейчас представляется… довольно паршивым. Вам от этого стало лучше?

– Ты сдохнешь, – пообещала девушка, пожирая его взглядом.

– Без всякого сомнения, – согласился он, глядя на потолок над кроватью: оттуда капала вода.

– Нас не победить. Мы никогда не сдадимся.

– Ну, в прошлом вас не раз побеждали.

Он вздохнул, вспоминая историю этой планеты.

– Нас предавали! – прокричала она. – Наши армии никогда не терпели поражения. Нам нанесли…

– Удар в спину. Я знаю.

– Да! Но наш дух никогда не умрет. Мы…

– Заткнись! – велел он, сбрасывая ноги с узкой кровати и поворачиваясь к девушке. – Я такую брехню уже слышал. «У нас украли победу», «В тылу оказались предатели», «Пресса была против нас». Дерьмо собачье… – Он провел пятерней по влажным волосам. – Только юнцы или полные идиоты считают, что войны ведут одни военные. Когда новости распространяются быстрее, чем скачет гонец или летит почтовая птица, воюет весь народ… или что там есть. Воюют ваш дух, ваша воля, а не солдат, топающий по земле. Но если проиграл – то проиграл, и нечего хныкать. Вы бы и на этот раз проиграли, если бы не этот сраный дождь.

Девушка набрала в грудь воздуха, а он поднял руку.

– И я не верю, что Бог на вашей стороне, – заключил он.

– Еретик!

– Спасибо.

– Надеюсь, твои дети умрут медленной смертью!

– Гмм, – произнес он, – не уверен, что это вообще может ко мне относиться, но даже если так, ждать придется долго. – Он снова рухнул на кровать, но потом снова поднялся; на лице его читался ужас. – Проклятье. Они, верно, забивают вам головы с самого детства. Говорить такие вещи просто омерзительно. А тем более женщине.

– Наши женщины мужественнее ваших мужчин, – язвительно заметила его противница.

– И все же вы размножаетесь. Выбор, видимо, ограничен.

– Пусть твои дети сдохнут в мучениях! – взвизгнула девушка.

– Ну, если это искренне, – вздохнул он, снова укладываясь, – то вот тебе мое самое страшное пожелание: чтобы ты и вправду была такой жопоголовой, какой кажешься.

– Варвар! Неверный!

– Скоро у тебя закончатся бранные слова. Советую сохранить что-нибудь на потом. Хотя вы, ребята, никогда не отличались способностью держать силы в резерве, правда?

– Мы вас сокрушим!

– О, я уже сокрушен. Я сокрушен. – Он медленно помахал рукой. – А теперь помолчи.

Девушка зарычала и снова принялась сотрясать стул.

Может быть, думал он, я должен быть ей благодарен за то, что все это уже не имеет ко мне отношения: обязанности командующего; ежеминутные изменения в обстановке, с которыми эти дураки не могли справиться сами и в которых ты увязал, совсем как в грязи; непрестанный поток сообщений о воинских соединениях – остановленных, рассеянных, бежавших с поля боя, попавших в окружение, оставляющих жизненно важные позиции; отчаянные просьбы о помощи, о присылке свежих подкреплений, грузовиков, танков, плотов, еды, раций… Начиная с какого-то момента он становился бессилен и мог только подтверждать, отвечать, отказывать, отсрочивать, отдавать приказы держаться – больше ничего. Ничего! Сообщения продолжали поступать, скапливаться – одноцветная бумажная мозаика из миллиона кусочков, которая изображала армию на стадии распада, размытую дождем, как лист бумаги, что впитывает влагу, становится непрочным и наконец распадается на части.

Вот от чего он спасся, оказавшись здесь… И все же он не был втайне благодарен, не был рад. Он пребывал в ярости и бешенстве, оттого что оставил все в руках других людей и больше не находится в центре событий, не знает, что происходит. Он беспокоился, как беспокоится мать за юного сына, ушедшего воевать, крича и рыдая от сознания собственного бессилия перед этой бездушной, бесчеловечной машиной. (Ему пришло в голову, что присутствия противника вообще не требовалось. Он и его армия вели сражение с природной стихией. Третья сторона была лишней.)

Сначала дожди, потом невероятно сильные дожди, потом оползень, который отрезал их от остальной части штабной колонны, потом эта замызганная идиотка, несостоявшаяся убийца…

Он снова сел и обхватил голову руками.

Может, он взял на себя слишком много? За последнюю неделю он спал в общей сложности десять часов. Может быть, от этого мозги стали плохо соображать? А может, он, наоборот, спал слишком много, и несколько лишних бессонных минут в корне все изменили бы?

– Чтоб ты сдох! – раздался визгливый голос девушки.

Он посмотрел на нее и нахмурился. Зачем она прервала его раздумья? И что это она открывает рот? Может, соорудить кляп?

– Это шаг назад, – сказал он. – Только что ты говорила, что я непременно сдохну.

Он снова улегся на кровать.

– Подонок! – воскликнула она.

Он посмотрел на нее, подумав вдруг, что оба они – пленники, только женщина сидит, а он лежит. Под носом у нее снова собрались сопли. Он отвернулся.

Девушка шмыгнула носом, потом сплюнула. Будь у него силы, он бы улыбнулся. Плевок выражал презрение. Что значил ее сопливый нос в сравнении с потоком, захлестнувшим боевую машину, которую он отлаживал и настраивал целых два года?

И почему, почему он привязал ее именно к стулу? Может быть, интригуя против самого себя, он пытался повысить свои шансы, снискать расположение судьбы? Стул. Девушка, привязанная к стулу… почти такого же возраста, может, чуть старше… но такая же худенькая, в обманчиво-толстом пальто, чтобы выглядеть больше, хотя это не помогало. Примерно такого же возраста, с такой же фигурой…

Он покачал головой, пытаясь забыть о том сражении, том провале.

Девушка увидела, что он смотрит на нее и качает головой.

– Прекрати смеяться надо мной! – завопила она, сотрясая стул и впадая в бешенство от того, что противник демонстрирует презрение к ней.

– Заткнись, а? – устало проговорил он, зная, что эти слова звучат вяло; но ничего более убедительного не приходило в голову.

Как ни странно, девушка замолчала.

Эти дожди. И она. Иногда он жалел, что не верит в судьбу. Может быть, вера в бога иногда помогает. Иногда (вот в такие моменты, когда все оборачивается против тебя, когда, что ни делай, перед тобой вновь будет мелькать жестокое лезвие, оставляя на теле все новые шрамы) легче думать, что все предопределено, спланировано, записано, а ты только переворачиваешь страницы огромного фолианта, содержащего непреложный канон… Возможно, у человека вообще нет ни малейшего шанса написать собственную историю (а потому его собственное имя – даже этот промежуточный вариант – звучало для него издевательски).

Он не знал, что думать. Неужели и в самом деле есть некая ничтожная, удушающая судьба, в существование которой, похоже, многие верят?

Ему хотелось быть не здесь, а там, где все прочие мысли подавляются непрерывными донесениями и необходимостью отдавать приказы.

– Вы проигрываете. Ведь вы проиграли это сражение, верно?

Он поначалу не хотел отвечать, но потом решил, что девушка сочтет его молчание признаком слабости и продолжит свои наскоки.

– Удивительная прозорливость, – вздохнул он. – Ты напоминаешь кое-кого из тех, кто спланировал эту войну. Косоглазая, глупая и косная.

– Я не косоглазая! – взвизгнула она и тут же расплакалась.

Голова ее поникла на грудь под тяжестью страшных рыданий, которые сотрясали ее тело и колебали складки пальто. Стул заскрипел.

За длинными грязными волосами, ниспадавшими на отвороты пальто, не было видно лица. От рыданий она склонилась вперед – так, что руки почти касались пола. Увы, у него не было сил, чтобы подойти к ней и, приобняв, успокоить или же вышибить ей мозги – что угодно, лишь бы прекратился этот назойливый звук.

– Ну хорошо, хорошо, ты совсем не косоглазая, извини.

Он лежал на спине, прикрывая одной рукой глаза. Ему хотелось, чтобы слова его звучали убедительно; но все равно в голосе слышалась неискренность.

– Мне не нужно твое сочувствие!

– Извини еще раз. Забираю назад свои извинения.

– Это… я ничего такого… всего лишь небольшой дефект, меня даже призывная комиссия не забраковала.

(Он вспомнил, что в армию брали даже детей и пенсионеров, но решил не говорить этого.) Девушка пыталась отереть лицо о лацканы пальто.

Она громко шмыгнула носом, затем снова подняла голову и откинула назад волосы. На кончике носа виднелась большая прозрачная капля. Он машинально поднялся – его усталость протестующе крякнула, – оторвал кусок от занавески, закрывавшей альков с кроватью, и направился к ней.

Увидев, что он приближается с обрывком тряпки, девушка закричала во всю мочь, оповещая исхлестанный дождем мир, что ее собираются убить. Она раскачивалась, так что ему пришлось поставить одну ногу на поперечину стула и прекратить это.

Он поднес тряпку к лицу девушки.

Та перестала сопротивляться, тело ее обмякло. Она не брыкалась и не ерзала, зная, что все это совершенно бесполезно.

– Хорошо, – с облегчением сказал он. – А теперь высморкайся.

Девушка высморкалась.

Он отнял тряпку от ее лица, сложил, снова поднес к ее носу и велел высморкаться еще раз. Когда девушка сделала это, он снова сложил тряпку и с силой вытер ее нос. Она пискнула от боли. Он снова вздохнул и выкинул тряпку.

Он не стал ложиться – на кровати к нему приходили разные мысли и сонливость. Он не хотел засыпать, чувствуя, что может никогда не проснуться, и не хотел думать, понимая, что в этом нет никакого толка.

Он отвернулся и встал у двери, от которой до любого места было рукой подать. Дверь была полуоткрыта, и вода проникала внутрь.

Он подумал о других – о других командирах. Черт возьми, он доверял одному только Рогтам-Бару, но тот был еще слишком молод, чтобы взять командование на себя. Он ненавидел все это – внедряться в уже существующую структуру, обычно пораженную коррупцией и непотизмом, и брать на себя столько, что любое его отсутствие, любое колебание, даже кратковременный отдых позволяли окружавшим его бестолковцам ухудшить и без того непростое положение. Правда, есть ли генерал, полностью довольный своим штабом?

Как бы то ни было, он им оставил очень мало – несколько сумасшедших планов, которые почти наверняка не удастся осуществить, попытки использовать неочевидные виды оружия. Все это большей частью оставалось в его голове – в том единственном укромном месте, куда не заглядывала даже Культура, но лишь из-за ее странных представлений о порядочности, а не из-за недостатка технических средств.

Он напрочь забыл о девушке. Та словно переставала существовать, когда он не смотрел на нее, а ее голос, ее попытка освободиться были следствием какого-то нелепого сверхъестественного феномена.

Он распахнул дверь домика. В дожде можно увидеть что угодно. Отдельные капли, заторможенные взглядом, превращались в струи, снова и снова делаясь знаками для тех образов, которые роятся в голове. Они пропадали в одно мгновение и длились вечность.

Он увидел стул и корабль, который не был кораблем, увидел человека с двумя тенями, увидел то, что увидеть невозможно, – идею, гибкую эгоистичную потребность выжить и для этого – подчинить все в пределах досягаемости, удалить или добавить, сокрушить или создать, чтобы данная совокупность клеток существовала, двигалась дальше, решала, продолжала двигаться, продолжала решать, зная, что она, по крайней мере, живет, если даже с ней не происходит ничего другого.

И у нее были две тени, она была двоякой: потребность и метод. Потребность была очевидна – победить то, что угрожает ее жизни. А метод был таков: взять и подчинить себе материалы и людей для достижения единственной цели. Основой его являлось представление о том, что в драке можно использовать все, что угодно, все, что является оружием, и нужно уметь пользоваться этим оружием, уметь найти его и выбрать, из чего именно прицелиться и выстрелить. Особый талант, способность сделать правильный выбор оружия.

Стул и корабль, который не был кораблем, человек с двумя тенями и…

– Что ты собираешься надо мной учинить? – Голос девушки дрожал.

Он повернулся к ней:

– Не знаю. А ты как думаешь?

Девушка посмотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами: казалось, она набирала в грудь воздуха для нового вопля. Он не понимал такого поведения. Он задал ей вполне обычный, вполне уместный вопрос, а она повела себя так, словно он сказал, что убьет ее.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, не делай этого, – без слез зарыдала она, а потом, казалось, переломилась пополам, и голова ее чуть не упала на колени.

– Не делай чего? – ошеломленно спросил он.

Казалось, та не слышала его, повиснув на своих путах. Тело ее сотрясалось от рыданий.

Именно в такие моменты он переставал понимать людей – он и представить себе не мог, что происходит у них в мозгу, закрытом и непостижимом. Покачав головой, он прошелся по комнате с сырым и затхлым воздухом, словно появление двоих людей его не освежило. Домик этот всегда был вонючей дырой. Может быть, здесь жил невежественный сторож брошенных машин, созданных в ином, более блистательном веке и давно поломанных из-за того, что эти люди питали несомненную любовь к войне. Убогая жизнь в жалком месте.

Когда они придут? Когда они найдут его? Возможно, они считают его мертвым? Дошло ли до них его послание, переданное по радио после того, как оползень отрезал их от остальной части штабной колонны?

Правильно ли он обращался с этой дурацкой рацией?

Может, и нет. На нем могут поставить крест – мол, поиски бесполезны. Его это почти не волновало. Вряд ли его боль усилится, если он попадет в плен; он уже утонул в этой боли – порождении своего сознания – и почти уже был рад ей: нужно только настроиться на боль. И он знал, что может настроиться, нужны только силы.

– Если хочешь меня убить, пожалуйста, сделай это быстро.

Эти постоянные возгласы, прерывавшие его мысли, начинали действовать на нервы.

– Я не собирался тебя убивать, но если продолжишь скулить, то могу и передумать.

– Я тебя ненавижу.

Казалось, ничего иного изобрести она не могла.

– А я – тебя.

Девушка вновь громко разрыдалась.

Он снова выглянул наружу, где лил дождь, и увидел «Стаберинде».

Поражение, поражение, шептал дождь; танки застряли в грязи, солдаты сдаются в плен под проливным дождем, все разваливается на части.

И еще – глупая девушка с сопливым носом… Он мог бы посмеяться над этим; над тем, что тратит время, перемещаясь между великим и малым, великолепно громадным и низкопробно нелепым. Это вроде того, как если бы шокированным аристократам пришлось ехать в одном вагоне с пьяными, грязными крестьянами, которые блюют на них сверху и совокупляются под их полкой: изысканность и блохи.

Смех был единственной реакцией, единственным ответом, который невозможно было превзойти или заглушить, в свою очередь, смехом; наименьшим из всех общих знаменателей.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он, внезапно поворачиваясь.

Ему вдруг пришло в голову, что девушка может и не знать этого. Он бы ничуть не удивился, узнав, что она пыталась убить его только потому, что он сидел в большой машине, а не потому, что узнала в нем главнокомандующего. Ничуть не удивился бы. Он почти ждал этого.

Девушка подняла голову:

– Что?

– Ты знаешь, кто я? Знаешь мое имя и звание?

– Нет. – Она сплюнула. – А что, должна?

– Нет-нет, – рассмеялся он, отвернулся и на мгновение перевел взгляд на серую стену дождя, словно это был старый друг, после чего снова рухнул на кровать.

Правительству это тоже не понравится. Он им столько всего наобещал – изобилие, новые земли, рост богатства, престижа, власти. Если не вмешается Культура, его просто расстреляют – казнят за поражение. Все должно было закончиться их победой, а закончится его поражением. Стандартное обвинение.

Он пытался убедить себя, что по большому счету он победил. Он знал, что победил, но только при поражении, при полном развале он начинал по-настоящему думать и восстанавливать в уме всю картину своей жизни. Именно тогда его мысли возвращались к кораблю «Стаберинде» и тому, что означал этот корабль. Тогда-то он и вспоминал о Стульщике – это древнее словечко неизменно обостряло у него сознание своей вины…

На сей раз все оказалось лучше – никто не был единственным виновником поражения. Он командовал армией, нес ответственность перед правительством, которое могло его снять: в конечном счете ответственность лежала на власть предержащих. Сам конфликт не носил личной окраски. Он никогда не встречался с вождями противника, не ведал, кто они такие, – ему было известно лишь о военных предпочтениях врага, о способах передвижения войск и сосредоточения сил. Это четкое разделение между противоборствующими силами, казалось, смягчало сыпавшиеся на него удары. Ненамного.

Он завидовал людям, которые рождались, росли, взрослели среди им подобных, обзаводились друзьями, потом оседали где-нибудь, окруженные одними и теми же соседями, проживали обычную, неприметную, спокойную жизнь, старели, затем на смену им приходили другие, а дети приезжали их навещать… и они умирали от старости, в полном маразме, довольные тем, что осталось позади.

Он не верил, что сможет испытать такие чувства, захочет вдруг быть похожим на них: неглубокое отчаяние, тихие радости, нить судьбы никогда не натягивается до предела, скромное, незначительное, незаметное существование.

Это казалось таким привлекательным, бесконечно желанным – отныне и навсегда. Если однажды попасть в такое положение, побывать там – можно ли затем испытывать жуткую потребность совершать то, что совершал он, штурмовать эти высоты? Вряд ли. Он повернулся и посмотрел на привязанную к стулу девушку.

Бессмыслица, глупость; в голову лезла всякая ерунда. Будь он морской птицей… но как можно быть морской птицей? Будь он морской птицей, тупой, с крохотным мозгом, он любил бы есть пованивающие рыбьи потроха и выклевывать глаза маленьким грызунам; он не знал бы поэзии и никогда не смог бы жаждать полета так, как жаждет его стоящий на земле человек, желающий стать птицей.

Если ты хотел быть морской птицей, то, значит, заслуживал быть ею.

– Ага, вот они – генерал и маркитантка. Вы поступили не совсем правильно, ее следовало привязать к кровати…

Он вскочил и развернулся, нащупывая кобуру на поясе.

Кирив Сокрофт Рогтам-Бар захлопнул дверь и, остановившись на пороге, принялся стряхивать воду с большого клеенчатого плаща. Он иронически улыбался и выглядел до омерзения свежим и привлекательным, хотя и не спал несколько дней.

– Бар!

Он чуть ли не бегом бросился к Рогтам-Бару. Обнявшись, оба рассмеялись.

– Все такой же. Генерал Закалве. Здравствуйте. Я подумал, может, захотите присоединиться ко мне в угнанной машине. У меня тут амф за дверью…

– Что?!

Он снова распахнул дверь, пытаясь увидеть что-нибудь за стеной воды. Метрах в пятидесяти, рядом с одним из старых механизмов, стоял большой потрепанный грузовик-амфибия.

– Это же их грузовик, – рассмеялся он.

Рогтам-Бар кивнул с несчастным видом:

– Да. Боюсь, что так. К тому же они, похоже, хотят заполучить его обратно.

– Хотят? – снова рассмеялся он.

– Да. Кстати, боюсь, что правительство пало. Пришлось уйти в отставку.

– Как? Из-за этого?

– Мне кажется, что да. Думаю, они слишком усердно винили вас в проигрыше своей идиотской войны и не понимали, что народ винит и их тоже. Как обычно, все проспали. – Рогтам-Бар улыбнулся. – Да, а эта ваша навязчивая идея – послать взвод коммандос, чтобы открыть сливы водохранилища Маклин? Все получилось прекрасно. Вода перелилась через дамбу, и та, судя по докладам разведки, не разрушилась – ее просто… захлестнуло. Так вроде говорят? В общем, громадная масса воды устремилась в долину и смыла бóльшую часть командования Пятой армии… Плюс сколько-то простых солдат и офицеров: тела и палатки вот уже несколько часов плывут мимо наших боевых порядков… А мы-то думали, что вы сошли с ума, таская с собой целую неделю этого гидролога.

Рогтам-Бар хлопнул ладонями в перчатках и продолжил:

– Впрочем, дела обстоят неважно. Боюсь, что уже начали поговаривать о мире. – Он обвел генерала взглядом. – Но я подозреваю, что положение дел придется приукрасить, если вы начнете переговоры с нашими друзьями по ту сторону линии фронта. Вы что, сражались в грязи, генерал?

– Да. Сражался со своей совестью.

– Вот как? И кто же победил?

– Это был один из тех редких случаев, когда от силы ничего не зависит.

– Знакомая проблема. Чаще всего возникает, когда надо решить: открывать следующую бутылку или нет. – Бар кивнул на дверь. – После вас.

Он вытащил из-под плаща большой зонтик, раскрыл его и поднял над головой.

– Генерал, позвольте? – предложил он и посмотрел на середину комнаты. – А что будем делать с вашей приятельницей?

– Ах да. – Закалве оглянулся на девушку, которая развернулась вместе со стулом и в ужасе смотрела на них, затем пожал плечами. – Я видел существ и диковиннее. Возьмем ее с собой.

– Никогда не спорь с начальством, – сказал Бар и протянул зонтик. – Держите это, а я возьму ее.

Он подбадривающе посмотрел на девушку и поднес пальцы к фуражке.

– «Возьму» в самом невинном смысле, сударыня, – пояснил он.

Та испустила пронзительный крик. Рогтам-Бар поморщился и спросил:

– Она это часто делает?

– Да. И берегитесь, когда будете поднимать даму, – она мне чуть нос головой не сломала.

– Такой прекрасный нос! Я догоню вас, господин генерал.

– Договорились, – сказал он, протискивая зонтик в дверной проем, потом вышел на бетонный цоколь и присвистнул, ступив на его наклонную грань.

– Мерзавец! Неверный! – завопила девушка со стула, когда Рогтам-Бар осторожно приблизился к ней сзади.

– Тебе повезло, – заметил военачальник. – Обычно я не останавливаюсь, чтобы кого-нибудь подвезти.

Подняв девушку вместе со стулом, Рогтам-Бар донес ее до машины и вывалил в кузов. Все это время визг и вопли не прекращались.

– И она все время орала? – спросил Рогтам-Бар, направляя машину назад в поток.

– Бóльшую часть времени.

– Удивительно, как вы могли слышать собственные мысли.

Он посмотрел на стену дождя и грустно улыбнулся.


После заключения мирного договора его понизили в звании и лишили нескольких наград. Он покинул эти края в том же году, и Культура вроде бы не выказала ни малейшего неудовольствия его действиями.

Глава седьмая

Город располагался в каньоне двухкилометровой глубины и десятикилометровой ширины. Каньон – рваная рана в коре планеты – протянулся на восемьсот километров среди пустыни. Только тридцать из них приходилось на город.

Он стоял на уступе скалы, глядя вниз – на замысловатое скопление домов и коттеджей, улиц и лестниц, канав и железнодорожных путей. Все это было затянуто серым маревом под мутно-красным закатным солнцем.

Бесформенные валы облаков, как неторопливые волны со сломанной дамбы, закатывались в каньон, упорно оседали среди выступов и впадин города и растворялись, точно усталые мысли.

Кое-где высокие здания поднимались над кромкой каньона, возвышаясь над пустыней, но остальному городу, казалось, не хватало энергии или инерции, чтобы последовать за ними. А потому он оставался внутри каньона с умеренным микроклиматом, защищенный от ветров.

Город, пестревший тусклыми огоньками, выглядел странно безмолвным и неподвижным. Он прислушивался изо всех сил и наконец уловил что-то вроде воя животного на городской окраине, подернутой туманом. Оглядывая небо, он видел далекие точки: это птицы описывали круги в тяжелом холодном воздухе. Именно они, паря где-то там, над устроенными вплотную друг к другу террасами, ступенчатыми улицами и петляющими дорогами, издавали далекие, хриплые крики.

Еще дальше можно было видеть бесшумные поезда – тонкие линии света, медленно двигающиеся от туннеля к туннелю. Виднелись черные линии – каналы и акведуки. Повсюду проходили дороги, по ним ползли машины. Бегущие огоньки фар напоминали искры, что удирают от охотящихся на них с высоты птиц.

Стоял холодный осенний вечер, воздух жег лицо. Боевой скафандр он снял, оставив его в капсуле, которая зарылась в песчаную впадину. Сейчас на нем была мешковатая одежда, снова вошедшая в моду, – как и в те времена, когда он работал здесь в последний раз. Он испытывал странное удовольствие от того, что довольно долго отсутствовал и прежняя мода за это время успела вернуться. Он не был суеверен, но совпадение его развеселило.

Он присел, потрогал скалу и захватил горсть камушков вместе с травой. Пропустив камушки сквозь пальцы, он вздохнул, встал, натянул перчатки и надел шляпу.

Город назывался Солотол, и в нем жил Цолдрин Бейчи.

Он отряхнул пыль с плаща – старого дождевика из дальних мест, взятого с собой по чисто сентиментальным соображениям, – надел темные очки, поднял небольшой чемоданчик и направился в город.


– Добрый вечер. Чем могу служить?

– Мне бы хотелось занять два верхних этажа.

Портье посмотрел на него ошеломленным взглядом, потом подался вперед:

– Прошу прощения?…

– Два верхних этажа отеля. Мне они нравятся. – Он улыбнулся. – К сожалению, я не забронировал их.

– Так-так… – сказал портье и со встревоженным видом посмотрел на свое отражение в темных очках. – Два…

– Не комнату, не номер, не этаж, а два этажа. И не просто два этажа, а два верхних. Если там уже есть постояльцы, я попросил бы вас вежливо предложить им другие номера. С этого момента я буду оплачивать их счета.

– Понятно… – сказал портье, похоже не знавший, относиться к этому всерьез или нет. – И… как долго вы собираетесь пробыть у нас?

– Пока неизвестно. Я заплачу за месяц вперед. Мои юристы переведут деньги завтра днем. – Он открыл чемоданчик, вытащил пачку банкнот и положил ее на стойку. – Если хотите, за одни сутки я заплачу наличными.

– Понятно, – сказал портье, вперившись взглядом в деньги. – Будьте так добры, заполните этот бланк…

– Спасибо. Еще мне понадобится персональный лифт и выход на крышу. Полагаю, лучше всего предоставить мне универсальный ключ.

– А-а. Верно. Извините меня, я на минуту. – С этими словами портье направился к администратору.

Он выговорил скидку за два этажа, потом согласился заплатить отдельно за лифт и крышу, и цена стала такой же, как вначале. Он любил поторговаться.

– Как вас записать?

– Стаберинде.

Он выбрал угловой номер на верхнем этаже; окна выходили на глубокий каньон и город в нем. Он открыл все шкафы, двери, ставни, балконные шторы и подвесные полочки и так все и оставил, потом зашел в ванную. Горячая вода текла нормально. Он вынес из ванной два небольших стульчика, потом взял еще четыре из гостиной и составил все стулья рядком в соседнем номере. После этого, включив свет, он стал обследовать все.

Он изучил рисунок штор, занавесок, гардин и ковров, рассмотрел стенные росписи и картины, разобрался в конструкции мебели. Он заказал себе еду, а когда ее привезли на маленькой тележке, принялся есть на ходу, толкая тележку из номера в номер. Он прошел по пустым помещениям отеля, осматривая все вокруг и порой бросая взгляд на крохотный датчик, который обнаруживал устройства наблюдения. Датчик так ни разу и не сработал.

Он остановился у окна, выглянул наружу и рассеянно потер у себя на груди маленькую впадинку, которой там больше не было.

– Закалве? – раздался тоненький голосок из его груди.

Он опустил взгляд, вытащил из кармана рубашки бусинку и прикрепил ее к уху, затем снял темные очки и засунул их в карман, где лежала бусинка.

– Привет.

– Это Дизиэт. У тебя все в порядке?

– Да. Я нашел место, где остановиться.

– Отлично. Слушай, мы тут кое-что обнаружили. Это просто идеально!

– Что? – спросил он с улыбкой: голос Сма выдавал сильное возбуждение. Потом он нажал кнопку, закрывавшую шторы.

– Три тысячи лет назад здесь жил человек, который стал знаменитым поэтом. Он писал на восковых табличках, вставленных в деревянные рамочки. Он создал цикл из сотни стихотворений и считал, что это лучшее из написанного им. Но опубликовать их никак не удавалось, и тот человек решил стать скульптором. Он расплавил воск с девяносто восьми табличек, оставив только первую и сотую, и вылепил восковую скульптуру. А потом сделал песчаную форму и отлил бронзовую статую, которая существует по сей день.

– Сма, к чему весь этот рассказ? – спросил он, нажимая другую кнопку, чтобы снова открыть шторы. Ему нравилось, как те двигаются.

– Не торопись! Когда мы обнаружили Воэренхуц и провели стандартное полное сканирование каждой планеты, то, естественно, получили голограмму бронзовой статуи. В трещине были найдены следы песка из формы – и следы воска.

– И оказалось, что воск не тот!

– Состав не совпадал с составом воска на двух сохранившихся табличках! И потому ЭКК дождался окончания сканирования, а потом провел некоторые изыскания. Человек, который отлил статую и писал стихи, впоследствии стал монахом и закончил жизнь настоятелем монастыря. Во время его настоятельства к монастырю было пристроено одно здание. Согласно легенде, он ходил туда вспоминать уничтоженные девяносто восемь стихотворений. У этого здания двойная стена. – Голос Сма зазвучал торжествующе. – Догадайся, что нашлось в полости между стенами?

– Непослушные монахи?

– Стихи! Восковые таблички! – воскликнула Сма. Потом ее голос зазвучал чуть тише. – Точнее, большинство из них. Монастырь был заброшен лет двести назад. Похоже, какой-то пастух разложил костер недалеко от стены, и воск на трех-четырех табличках растаял… но остальные все еще там, в целости!

– И это хорошо?

– Закалве, это величайшие литературные сокровища планеты, которые считались утраченными! В университете Джарнсаромол, где обретается твой приятель Бейчи, есть большинство рукописей на пергаменте, оставшихся от того парня, две восковые таблички и знаменитая статуя. Они все отдадут, чтобы заполучить эти таблички! Неужели ты не понимаешь? Это же идеальная ситуация.

– Звучит, кажется, неплохо.

– Черт тебя побери, Закалве! Это все, что ты можешь сказать?

– Диз, везение никогда не бывает долгим. В конце концов все выходит пятьдесят на пятьдесят.

– Не будь таким пессимистом, Закалве!

– Хорошо, не буду.

Он вздохнул и снова закрыл штору.

Дизиэт Сма раздраженно буркнула:

– Ну, я решила, что тебе будет интересно. Мы скоро убываем. Приятного сна.

Бииип. Связь прекратилась. Он печально улыбнулся и оставил терминал в ухе – словно сережку.

Он распорядился, чтобы его не беспокоили, а когда сгустилась ночь, включил на полную мощность все обогревательные приборы и открыл все окна. Некоторое время он занимался проверкой балконов и водосточных труб на наружных стенах. Спустившись чуть ли не до самой земли, он обошел отель кругом, проверяя на прочность карнизы, трубы, откосы, окна. Свет горел меньше чем в десятке номеров. Решив, что достаточно хорошо изучил отель снаружи, он вернулся на свой этаж.

Он стоял, опираясь на перила балкона, с дымящейся чашей в руках. Порой он подносил чашу к лицу и делал глубокий вдох, а все остальное время, посвистывая, разглядывал город.

Изучая усеянное яркими точками пространство, он думал, что если большинство городов похожи на плоское и тонкое полотно, то Солотол напоминает полуоткрытую книгу: V-образная выемка, глубоко врезавшаяся в геологическое прошлое планеты. Наверху, над каньоном и пустыней, облака отливали оранжево-красным, отражая направленный свет города.

Он подумал, что с другой стороны города отель должен выглядеть довольно странно – верхний этаж полностью освещен, а остальные почти совсем черны.

Пожалуй, он забыл, что из-за каньона Солотол совершенно не походил на другие города. Впрочем, нет, этот тоже похож на другие, решил он. Все города похожи друг на друга.

Он посетил столько разных мест, видел столько похожего и столько ни на что не похожего, что его удивляло и то и другое… Но город, где он сейчас находился, и вправду не так уж отличался от других известных ему городов.

Они были повсюду, галактику, которая бурлила жизнью, мутило от ее основной пищи – именно об этом он поведал когда-то Шиас Энжин (вспомнив о ней, он снова ощутил прикосновение ее кожи, услышал звук ее голоса). И все же он подозревал, что если бы Культура действительно захотела, то нашла бы для него работу на совсем особенных, совсем экзотических планетах. Но, конечно, в Культуре могли сослаться на то, что он был существом, приспособленным к жизни лишь на определенных планетах, в определенных обществах, и умел вести военные действия лишь определенного вида. Это был его удел как воина, по словам Сма.

С мрачноватой улыбкой он поднес чашу к лицу и сделал еще один глубокий вдох.


Мимо пустых аркад и заброшенных лестниц шагал человек. На нем был поношенный дождевик – неизвестного фасона, но выглядевший старомодно – и темные очки. Человек шел экономной походкой, расходуя минимум энергии. Казалось, он был начисто лишен индивидуальных черт.

Он вошел во двор большого отеля, который умудрялся одновременно выглядеть дорогим и в то же время немного обветшалым. Садовники в строгой одежде, вылавливавшие листья из бассейна, уставились на незнакомца так, словно у того не было прав находиться здесь.

Маляры красили подъезд снаружи, и человеку пришлось пробираться между ними, чтобы оказаться внутри. Маляры использовали особую низкокачественную краску, изготовленную по очень старому рецепту, – она с гарантией начинала самым естественным образом выцветать, трескаться и отваливаться через год, максимум через два.

Вестибюль был богато отделан. Человек дернул толстую алую веревку у угла стойки, и тут же появился улыбающийся портье:

– Доброе утро, господин Стаберинде. Хорошо прогулялись?

– Да, спасибо. Пришлите мне, пожалуйста, завтрак.

– Разумеется. Пришлем немедленно.


Солотол – это город арок и мостов, где лестницы и мощеные улицы петляют между высоких зданий, перебегают через крутоберегие реки и овраги по изящным подвесным мостам и хрупким каменным аркам. Вдоль берегов рек петляют дороги, извиваясь и пересекая речные русла поверху или под ними; рельсовые пути разбегаются в стороны на множестве уровней, мчатся по сети туннелей и пещер, где сходятся подземные резервуары и дороги. Пассажиры бегущего поезда могут видеть галактики огней, что отражаются в темной воде рек и каналов, пересеченных линиями подземных фуникулеров, дамбами и туннелями.


Положив темные очки на подушку, он сел на кровати и стал есть свой завтрак, смотря рекламный ролик отеля. Зазвонил древний телефон, и он выключил звук на экране.

– Слушаю.

– Закалве? – раздался голос Сма.

– Черт побери, ты еще здесь?

– Сейчас сходим с орбиты.

– Только не задерживайся из-за меня. – Он засунул пальцы в карман рубашки и вытащил бусинку терминала. – А почему по телефону? Приемопередатчик уже не работает?

– Нет, просто хотела убедиться, что проблем с внедрением в телефонную сеть нет.

– Отлично. Это все?

– Нет. Мы точнее определили местонахождение Бейчи – он все еще в университете Джарнсаромол, но теперь в четвертом библиотечном корпусе. Это в сотне метров под городом. Самое надежное университетское хранилище. Там должно быть безопасно, если не случится лишних осложнений. И есть дополнительная охрана – правда, ни одного военного.

– А где он живет, где спит?

– В апартаментах хранителя, которые примыкают к библиотеке.

– А на поверхность вообще выходит?

– Нам это выяснить не удалось.

Он присвистнул.

– Что ж, это может стать проблемой, а может и не стать.

– Как дела у тебя?

– Отлично. – Он надкусил конфетку. – Жду, когда откроются конторы. Я оставил послание юристам, чтобы они мне позвонили. После этого начну производить шум.

– Хорошо. Никаких проблем возникнуть не должно: необходимые инструкции разосланы, и ты должен получить все, что попросишь. Если будут сложности, свяжись с нами, и мы отправим им негодующее послание.

– Хорошо. Сма, я тут размышлял: насколько велика эта коммерческая империя Культуры, эта корпорация «Авангард»?

– «Авангардный фонд». Достаточно велика.

– Да, но насколько? Как далеко я могу зайти?

– Ну, не покупай ничего крупнее страны. Слушай, Чераденин, можешь производить какой угодно шум. Только добудь для нас Бейчи. Быстро.

– Да-да. Хорошо.

– Мы уходим, но остаемся на связи. Помни: мы здесь для того, чтобы помочь тебе в случае надобности.

– Да. Пока.

Он повесил трубку и снова включил звук на экране.


Пещеры, естественные и искусственные, пронизывают породы, образующие каньон, и встречаются так же часто, как постройки на стенках каньона. Многие из старых городских гидроэлектростанций находятся там и гудят в скальных пустотах. Под толщей камня и сланца есть и несколько небольших фабрик и заводиков – их выдают лишь торчащие над пустыней пеньки дымоходных труб. Наряду с этими потоками теплого дыма, что устремляются вверх, есть и обратные потоки, текущие в канализационных и дренажных трубах, которые тоже порой выходят на поверхность и образуют сложную структуру, вплетенную в ткань города.


Снова зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Господин… Стаберинде?

– Да.

– Доброе утро. Меня зовут Киаплор, я из…

– Ах да, из юридической конторы.

– Да. Спасибо за ваше послание. У меня тут лежит телеграмма, согласно которой вы получаете неограниченный доступ к доходам и ценным бумагам «Авангардного фонда».

– Я знаю. Вы этим расстроены, господин Киаплор?

– Гмм… Я… да. Текст ее не оставляет никаких сомнений… хотя это беспрецедентный случай индивидуальной ссуды, я имею в виду размеры. Впрочем, «Авангардный фонд» всегда вел себя необычно.

– Хорошо. Для начала мне нужны средства, чтобы снять на месяц два верхних этажа отеля «Эксельсиор». Эти деньги следует немедленно перевести на счет отеля. А потом мне понадобится кое-что купить.

– Так… хорошо. А что именно?

Он вытер губы салфеткой.

– Ну, для начала – улицу.

– Улицу?

– Да. Ничего слишком демонстративного – небольшая улица недалеко от центра города. Вы не могли бы немедленно подыскать что-нибудь?

– Так… да, конечно, мы сразу же начнем поиски. Я…

– Хорошо. Я позвоню вам в офис через два часа. Я хочу, чтобы к тому времени у меня была возможность принять решение.

– Через два? Гмм… хорошо…

– Главное – скорость, господин Киаплор. Пусть этим займутся ваши лучшие люди.

– Да. Хорошо.

– Прекрасно. Увидимся через пару часов.

– Да. Хорошо. Всего доброго.

Он снова включил звук.


За последние несколько сотен лет появилось очень мало новых зданий. Солотол – это памятник, институция, музей. В нем почти не осталось фабрик, как и населения. Три университета придают некоторым районам города живость в течение нескольких месяцев, но все же многие считают Солотол архаичным и даже нелепым, хотя некоторым нравится жить, по существу, в прошлом. В Солотоле вы не увидите подсвеченного неба. Поезда продолжают ходить по металлическим рельсам, а наземный транспорт должен передвигаться только по поверхности земли: полеты в пределах города или непосредственно над ним категорически запрещены. Солотол часто может показаться древним и печальным; многие кварталы остаются необитаемыми, полностью или бóльшую часть года. Город формально остается столицей, однако уже не представляет цивилизацию, к которой принадлежит. Это экспонат, посмотреть который приезжают многие, но остаются здесь единицы.


Он покачал головой, надел темные очки и выключил экран.


Когда ветер дул в нужном направлении, он заряжал старую пушку для фейерверков, установленную в висячем саду, комками банкнот. Купюры затем неторопливо кружились в воздухе, как ранние снежинки. Он украсил улицу флажками, вымпелами и шариками, заставил столами и стульями, открыл бары с бесплатными напитками; по всей длине улицы были уложены ковры, играла музыка; самые важные места – эстрады для оркестров и бары – были прикрыты цветастыми навесами, но нужды в них не было, поскольку день стоял яркий и необъяснимо теплый. Он выглянул из одного из верхних окон самого высокого здания на улице и улыбнулся при виде толпы.

В мертвый сезон в городе почти ничего не происходило, а потому все эти праздничные приготовления мгновенно вызвали интерес. Он нанял людей, чтобы подавать наркотики, еду и напитки; он запретил автомобили и грустные лица, а на тех, кто не улыбался, оказавшись на улице, надевали развеселые маски и разрешали снять их лишь тогда, когда те слегка развеселятся. Он глубоко дышал, стоя у высокого окна, легкие наполнялись пьянящими парами из забитого людьми бара; наркотический дымок поднимался как раз до окна и повисал облачком. Он улыбнулся, обнадеженный. Все шло идеально.

Люди бродили по улице целыми компаниями, разговаривали друг с другом, обменивались дымящимися чашами, смеялись, улыбались, слушали оркестр и смотрели, как танцуют другие. Каждый выстрел пушки вызывал крики восторга. Многие смеялись над листовками с политическими шутками, которые выдавались с каждой чашей наркотиков и с каждым блюдом еды, а также вместе с масками и сувенирами. Веселья добавляли большие цветастые знамена на фасадах обветшалых зданий и транспаранты, протянутые через улицу. Надписи на знаменах были нелепыми либо смешными, например: «Пацифистов к стенке» или «Эксперты? Что они понимают?» – но большинство не поддавались переводу.

Устраивались игры и состязания на сообразительность и силу, бесплатно раздавались цветы и карнавальные шляпы. Большим успехом пользовались комплимент-будки, где за небольшие деньги или бумажную шапку людям говорили, какие они милые, приятные, хорошие, искренние, сдержанные, ненавязчивые, спокойные, откровенные, уважительные, веселые, доброжелательные.

Он смотрел на все это, сдвинув темные очки на макушку; волосы его были связаны сзади в хвост. Внизу, в гуще веселья, он все равно не принимал бы в нем участия. С этой высоты он мог видеть людей как разноликую массу. Люди были достаточно далеко, чтобы разглядеть в них индивидуальности, и достаточно близко, чтобы являть картину гармоничного разнообразия. Они веселились, смеялись, хихикали, их побуждали вдыхать дурман из наркотических чаш, говорить глупости, очаровываться музыкой, наслаждаться этой бесшабашной атмосферой.

Его внимание в особенности привлекли двое – мужчина и женщина.

Они медленно шли по улице, глядя по сторонам. Мужчина был высок, элегантно одет, с темными волосами, коротко подстриженными и искусственно растрепанными. В одной руке он держал небольшой темный берет, с другой свисала маска.

Женщина не уступала мужчине ростом, но выглядела стройнее. Одеяние на ней, как и на ее спутнике, было простым – серо-черное, с белым плиссированным воротником. Черные, довольно прямые волосы доходили до плеч. Шла она так, будто на нее со всех сторон устремлялись восторженные взгляды.

Они шли бок о бок, но не касались друг друга и время от времени перекидывались фразами, то чуть поворачивая голову к другому, то куда-то в сторону – видимо, на то, о чем говорили.

Ему показалось, что фотографии этих двоих демонстрировали во время одного из брифингов на всесистемнике. Он слегка повернул голову, чтобы пара попала в поле зрения терминала у него в ухе, а потом велел крохотной машине сделать видеозапись.

Несколько мгновений спустя мужчина и женщина исчезли под транспарантами в дальнем конце улицы, так и не поучаствовав во всеобщем веселье.

Гулянье продолжалось. Стал накрапывать дождичек, и люди попрятались под балдахинами и навесами, внутри киосков – но дождь скоро прекратился. Меж тем на улице появлялись все новые люди. Детишки бежали с яркими бумажными серпантинами, обматывая цветными лентами столбы, людей, ларьки, столы. Взрывались шутихи, оставляя цветные пахучие облачка, люди, смеясь и кашляя, бродили в дыму, натыкались друг на друга, покрикивали на смеющихся детей, которые устраивали еще и еще взрывы.

Он отошел от окна, потеряв интерес к происходящему, и немного посидел в комнате на старом пыльном сундуке, задумчиво потирая рукой подбородок. Наконец мимо окна пролетела перевернутая связка воздушных шариков; лишь тогда он поднял голову и опустил на глаза темные очки. С этого места шарики выглядели точно такими же, как если наблюдать за ними, стоя у окна.

Он спустился по узкой лестнице, стуча подошвами по старым деревянным ступеням, снял плащ с вешалки на первом этаже и через заднюю дверь вышел на другую улицу.

Машина тронулась. Сидя сзади, он обозревал проплывающие мимо ряды старых зданий. Когда улица закончилась, машина свернула на крутую дорогу, перпендикулярную обеим улицам – и этой, и той, на которой шло веселье. Затем они проехали мимо длинного черного автомобиля, в котором сидели те самые мужчина и женщина.

Он оглянулся. Темная машина последовала за ними.

Он велел водителю превысить официально разрешенную скорость, но преследователи не отставали. Он ухватился за подлокотник, глядя на бегущий мимо город. Машина мчалась по бывшим правительственным кварталам. На величественных серых зданиях в изобилии имелись настенные фонтанчики и каналы для воды, по стенам текло множество замысловатых вертикальных потоков, вместе напоминавших театральные занавесы. Кое-где стены поросли плющом, но не так сильно, как он ожидал. Он не мог вспомнить, что делали с водяными занавесами: позволяли им заледеневать, отключали воду или добавляли в нее средство против замерзания. Многие здания стояли в лесах. Рабочие, выскабливавшие обветренные камни, поворачивали головы и провожали взглядом две большие машины, несущиеся по площадям и эспланадам.

Он вцепился в подлокотник задней двери и принялся перебирать связку ключей.

Шофер остановил машину на старой узкой улочке – почти на берегу большой реки. Он ловко выбрался наружу и поспешил юркнуть в маленькую дверь, что вела в высокое здание. Автомобиль преследователей с ревом въехал на улочку в тот момент, когда он закрыл дверь, при этом не заперев ее. Он спустился по небольшой лестнице, несколько раз отпирая заржавленные дверцы. Дойдя до самого низа, он увидел на платформе стоявший в ожидании вагончик фуникулера, вошел туда и потянул рычаг.

Вагончик дернулся и довольно плавно пополз вверх. Сквозь заднее окно он увидел, как мужчина и женщина вышли на платформу, и улыбнулся: задрав головы, преследователи провожали взглядом исчезающий в туннеле вагончик, который устремлялся к свету по некрутому склону.

Когда его вагончик встретился со вторым, едущим вниз, он вышел на наружную ступеньку и перескочил в тот, другой. Вагончик резво опускался благодаря весу воды, которая закачивалась в его резервуары из реки на верхней станции этой старой линии. Он подождал немного, а потом выпрыгнул на ступеньки сбоку от путей, примерно в четверти пути от нижней станции, потом поднялся по длинной металлической лестнице в другое здание.

Добравшись до верха, он слегка вспотел, а потому снял плащ, накинул на руку и пешком вернулся в отель.


Комната с большими окнами была вся отделана белым и выглядела очень современно. Мебель составляла одно целое с покрытыми пластиком стенами, а свет шел из светильников в цельном потолке. Мужчина стоял и смотрел, как первый зимний снег медленно падает на серый город. День клонился к вечеру, с каждой минутой становилось все темнее. На белом диване лежала женщина: локти выставлены в стороны, сцепленные руки подложены под голову, повернутую набок. Глаза женщины были закрыты. Рядом стоял седоволосый мужчина могучего сложения, со шрамами на лице, и с видимой силой массировал ее бледное, натертое маслом тело.

Человек у окна наблюдал, как падает снег, – двумя способами попеременно. Сначала он следил за снежной массой, уставившись в неподвижную точку, отчего снежинки превращались всего лишь в вихри и благодаря кружению, верчению, падению белых хлопьев можно было различать двигавшие их потоки воздуха и порывы ветерка. А потом он начинал смотреть на отдельные снежинки, выбирая какую-нибудь повыше в этой однородной галактике – серое на сером, – и тогда видел обособленную дорожку, тропинку, проложенную среди массы неторопливо падающего снега.

Он смотрел, как снежинки ударяются о черный оконный карниз, как постепенно, незаметно растет мягкий белый гребень. Другие же ударялись о стекло, ненадолго прилипали к нему, потом отпадали, сдувались ветром.

Женщина, казалось, дремала, едва заметно улыбаясь. Четкие очертания ее лица искажались из-за того, что седоволосый давил ей на спину, плечи, бока. Натертое маслом тело ходило ходуном, а скользящие пальцы, казалось, воздействовали на кожу, не производя трения, – так колышутся придонные водоросли в такт движениям моря. Зад женщины был укрыт черным полотенцем, распущенные волосы закрывали часть лица, а бледные груди, сплющенные под весом стройного тела, превратились в удлиненные овалы.

– Так что же нужно делать?

– Мы должны узнать больше.

– Это справедливо всегда и везде. Ближе к делу.

– Можно его депортировать.

– За что?

– Мы не обязаны ничего объяснять, но изобрести предлог нетрудно.

– Есть риск развязать войну, к которой мы не готовы.

– Тихо! Пока мы не должны говорить ни о какой «войне». Официально мы состоим в прекрасных отношениях со всеми членами нашей Федерации. Нет поводов для беспокойства. Все под контролем.

– …заявил официальный представитель… Так что – нам следует от него избавиться?

– Возможно, это самое разумное решение. Без него будет лучше… У меня есть ужасное предчувствие, что он здесь не случайно. Ему разрешено неограниченно пользоваться средствами «Авангардного фонда», а эта… нарочито таинственная организация уже тридцать лет противится каждому нашему шагу. Личность и местонахождение ее владельцев и управляющих – один из самых охраняемых секретов Скопления. Беспримерная скрытность. И вот – ни с того ни с сего – появляется этот человек, швыряет деньги направо и налево, с одной стороны, афиширует себя, а с другой – кокетливо прячет свое лицо… подливает масла в огонь, когда положение и без того крайне щекотливое.

– Может быть, он и есть «Авангардный фонд»?

– Ерунда. Если это действительно что-то серьезное, то здесь не обошлось без иносистемного вмешательства. Или же это благотворительный механизм, созданный по завещанию какого-нибудь умершего магната, а то и действующий под чью-то диктовку. А может, за этим стоит машина, которая вышла из-под контроля и пустилась во всякие проделки. Прошло уже много лет, и ясно, что все прочие варианты отпадают. Этот человек – Стаберинде – чья-то марионетка. Он тратит деньги с отчаянием избалованного ребенка, который боится, что такая щедрость – дело временное. Он похож на крестьянина, выигравшего в лотерею. Отвратительно. Но наверняка – повторяю еще раз – он появился здесь с определенной целью.

– Если мы его убьем, а он окажется важной персоной, то есть риск развязать войну раньше времени.

– Может быть. Но я думаю, мы должны делать то, чего от нас не ждут. Доказать превосходство человека над машиной, использовать наши естественные преимущества. Хотя бы по этим соображениям.

– Верно. Но разве он не может быть нам полезен?

– Может.

Мужчина у окна улыбнулся своему отражению в стекле и принялся ритмично постукивать пальцем по подоконнику. Женщина на диване не открывала глаз, ее тело двигалось под напором рук, охаживавших талию и бока.

– Хотя… постой. Между «Авангардным фондом» и Бейчи существовала некая связь. А если это так…

– Если это так… то, возможно, нам удастся склонить Бейчи на свою сторону, используя этого человека, этого Стаберинде.

Мужчина скосил глаза и провел пальцем по стеклу, повторяя путь снежинки, съехавшей вниз с другой стороны.

– Мы могли бы…

– Что?

– Принять систему Дэхеввофф.

– Что это? Я про нее ничего не знаю.

– Система Дэхеввофф – это наказание болезнями. Есть разные его степени, вплоть до высшей меры. Чем серьезнее преступление, тем более тяжелой болезнью заражают преступника. За небольшие преступления – слабая лихорадка: человек лишается источников дохода и вынужден тратиться на лечение. Кара за более опасные злодеяния – недуг, который может длиться несколько месяцев и сопровождается болями. Выздоровление идет медленно и нелегко, счета за лечения громадны, с виновным обходятся безжалостно, иногда последствия проявляются через много времени. А уж за самые мрачные преступления полагаются болезни, которые практически не поддаются излечению. Смерть почти неизбежна, но, правда, не исключаются божественное вмешательство и чудесное исцеление. Конечно, чем ниже социальное положение преступника, тем жестче наказание, при этом рабочие наказываются сильнее других. Можно усовершенствовать систему путем комбинаций болезней и их рецидивов.

– Ближе к делу.

– И я ненавижу эти темные очки.

– Я повторяю: ближе к делу.

– …нам нужно узнать больше.

– Именно это все и говорят.

– И я думаю, мы должны с ним поговорить.

– Да. А потом мы его убьем.

– Не спеши. Мы поговорим с ним. Найдем его и спросим, чего ему надо, а заодно можем спросить, кто он такой. Мы не станем высовываться, будем осторожны и убьем его лишь в случае необходимости.

– Мы почти что поговорили с ним.

– Не стоит дуться. Зачем было проделывать все это? Мы здесь не для того, чтобы гоняться за автомобилями и преследовать слабоумных затворников. Мы составляем планы. Мы думаем. Мы пошлем этому господину записку в отель…

– «Эксельсиор». Вообще-то можно было надеяться, что такое почтенное заведение не польстится на легкие деньги.

– Нам определенно не следует являться к нему. А если пригласить его к нам, он может и отказаться. «К сожалению… Непредвиденные… Ранее принятые обязательства не позволяют… Полагаю, сейчас это неблагоразумно – может, в другой раз…» Представляешь, как это будет унизительно?

– Ну хорошо. Мы его убьем.

– То есть попытаемся убить. Если он останется в живых, мы с ним поговорим. Если он останется в живых, то сам захочет с нами поговорить. Достойный план. Нужно согласиться. Нет вопросов, выбора не остается, пустая формальность.

Женщина погрузилась в молчание. Седоволосый человек громадными руками мял ее бедра; пятна пота образовали странные рисунки на его лице – там, где не было шрамов. Руки его крутили и месили ягодицы женщины. Та чуть прикусила нижнюю губу, наслаждаясь этим подобием происходившего снаружи – ритмичным воздействием на белую поверхность. За окном падал снег.

VII

– Знаешь, – сказал он скале, – у меня было жуткое чувство, будто я умираю… с другой стороны, в такие минуты меня всегда охватывают жуткие чувства. Что скажешь?

Скала ничего не ответила. Некоторое время назад он решил, что скала – центр вселенной и он может доказать это. Но скала никак не желала признавать свою ключевую роль в мироздании – по крайней мере, пока, – и ему оставалось лишь говорить с собой. Или с птицами и насекомыми.

Все снова заколыхалось. Вокруг него смыкалось что-то вроде волн или туч птиц-падальщиков: они окружали его, прицеливались, примеривались, пристреливались и разносили его разум на куски, как пулеметная очередь разносит на куски гнилой плод.

Он попытался незаметно уползти, представляя, что будет дальше: вся его жизнь промелькнет перед ним. Вот ужас.

К счастью, возвращались лишь обрывки прошлого – некая проекция его измочаленного тела. Вспоминалось посещение бара на маленькой планете и то, как отблески от его темных очков складывались в странные рисунки на затемненных стеклах окна; вспоминалось место, где дул такой ветер, что его силу оценивали по числу перевернутых ночью грузовиков; вспоминалось танковое сражение на огромных полях, засеянных монокультурой – целое море травы, повсюду безумие и скрытое отчаяние, командиры стоят на танках, колосья объяты пламенем, которое медленно распространяется, пылает в ночи, – распространяется темнота, окольцованная огнем… Это ухоженное поле было причиной и целью войны, разорившей его. Вспомнился шланг, что извивался под водой, пронизанной прожекторным светом, эти безмолвно змеящиеся спирали; вспомнились бесконечная белизна столовых айсбергов и утомительные картины их разрушения – горькое окончание медленного векового сна.

И сад. Ему вспомнился сад. И стул.

– Кричи! – закричал он и начал размахивать руками, словно хотел разбежаться, взмыть в воздух и улететь от… от… он плохо понимал от чего.

К тому же он едва двигался. Руки его, шевелясь еле-еле, отбросили еще несколько шариков помета, но терпеливые падальщики все собирались и собирались вокруг человека в ожидании его смерти. Взмахи крыльев лжептицы не могли их обмануть.

– Ну хорошо, – пробормотал он и рухнул на землю, прижав руки к груди и уставившись в успокаивающе голубое небо. Что такого ужасного было в этом стуле? Он не мог вспомнить. Затем он снова пополз.

Он кое-как миновал небольшую лужицу – земля под ним была вся в темных птичьих шариках, – прополз еще сколько-то и свернул к водам озера. Там он остановился и повернул назад, снова прополз вокруг лужицы, отшвыривая шарики помета и извиняясь перед крохотными насекомыми за то, что потревожил их. Вернувшись на прежнее место, он остановился и оценил обстановку.

Теплый ветерок донес до него запах серы с озера.

…И снова он был в саду – и вспоминал запах цветов.


Был когда-то большой дом, и было поместье на полпути между морем и горами, с трех сторон окаймленное широкой рекой. Здесь имелись и вековые леса, и полные скота пастбища, и невысокие холмы, по которым бродили пугливые дикие звери, и петляющие дорожки, и петляющие ручейки с перекинутыми через них мостиками; а еще – беседки, павильоны, невысокие заборчики, декоративные пруды и тихие летние домики.

В большом доме в течение многих лет и поколений рождались дети, много детей, которые играли в великолепных садах вокруг дома. Судьба четверых из них стала связана с судьбами людей, которые никогда не видели этого дома или не слышали об этом семействе. Двое сестер – Даркенс и Ливуета, и их старший брат Чераденин, все из семейства Закалве. Четвертый ребенок не состоял с ними в родстве, но его семью издавна связывали с родом Закалве тесные отношения. Звали его Элетиомель.

Чераденин был старшим. Он помнил шумиху, поднявшуюся, когда в большом доме появилась мать Элетиомеля – с огромным животом, в слезах, окруженная суетливыми слугами, верзилами-охранниками и заплаканными горничными. Несколько дней жизнь всего дома, казалось, вращалась вокруг женщины, вынашивающей дитя. Сестры Чераденина безмятежно предавались своим играм, радуясь, что нянюшки и охранники стали не так бдительны, а сам он тут же проникся неприязнью к нерожденному ребенку.

Неделю спустя в доме появился отряд королевской кавалерии. Чераденин помнил, как отец стоял на широкой лестнице, ведущей во двор, и спокойно разговаривал с военными, а его люди бесшумно разбегались по дому, становясь у окон. Чераденин побежал искать мать. Он несся по коридорам, выставив вперед одну руку, словно держал в ней вожжи, а другой похлопывая себя по бедру, – цок-цок-цок, цок-цок-цок, – как настоящий кавалерист. Мать была вместе с женщиной, которая носила в себе ребенка. Женщина плакала, и Чераденину велели уйти.

В ту ночь под крики роженицы появился на свет мальчик.

Чераденин заметил, что после этого атмосфера в доме сильно изменилась: теперь все больше хлопотали, но меньше тревожились.

В течение нескольких лет он куражился над младшим мальчиком, но потом Элетиомель, который рос быстрее, начал давать сдачи – так установилось хрупкое перемирие. Обоих воспитывали учителя, и Чераденин со временем понял, что Элетиомель – их любимчик, что учение дается Элетиомелю легче, чем ему, что Элетиомеля все время хвалят за его рано раскрывшиеся способности, называют развитым, умным, сообразительным. Чераденин изо всех сил старался не отставать, и его старания отчасти вознаграждались – но лишь настолько, чтобы не опускать руки. Наставники в боевых искусствах раздавали похвалы более равномерно: Чераденин был лучшим в борьбе и боксе, Элетиомель – в стрельбе и фехтовании (если за ним наблюдали как следует – мальчишку иногда заносило), хотя в схватке на ножах Чераденин, пожалуй, ему не уступал.

Две сестры одинаково любили их обоих. Все четверо играли вместе долгим летом и короткой, холодной зимой. На весну и осень их – кроме первого года жизни Элетиомеля – отправляли в большой город, стоящий далеко вниз по реке, где у родителей Даркенс, Ливуеты и Чераденина был высокий городской дом. Но детям это место не нравилось: сад при доме был крошечным, а в городских парках толпилось множество народа. Когда они переезжали в город, мать Элетиомеля сникала и чаще заходилась в рыданиях, а нередко пропадала на несколько дней. Перед ее уходом все пребывали в возбуждении, а когда она возвращалась – плакали.

Как-то раз осенью, когда четверо детей старались пореже попадаться на глаза издерганным взрослым, пришел посыльный.

Они, конечно же, расслышали крики, тут же бросили свою игрушечную войну и выбежали из детской на площадку, откуда через прутья перил открывался вид на большой зал внизу. В зале стоял, склонив голову, посыльный, а мать Элетиомеля испускала жалобные крики и вопли. Мать и отец Чераденина, Ливуеты и Даркенс вполголоса увещевали ее. Наконец их отец дал знак посыльному, и тот удалился, а впавшая в истерику женщина рухнула на пол, зажав в руке клочок бумаги.

Тут отец поднял голову и увидел детей; смотрел он, однако, не на Чераденина, а на Элетиомеля. Вскоре всех четверых отправили в постель.

Несколько дней спустя они вернулись в загородный дом. Мать Элетиомеля все время плакала и не приходила к столу.


– Твой отец был убийцей. Его казнили, потому что он убил много людей.

Чераденин сидел на каменном фальшборте, болтая ногами. День стоял прекрасный, деревья в саду едва слышно шелестели кронами под легким ветерком. Сестры смеялись и валяли дурака внизу, срывали цветы с клумб на палубе каменного корабля. Корабль, стоявший посреди западного пруда, соединялся с садом короткой насыпью, мощенной плитами. Они немного поиграли в пиратов, а потом принялись исследовать цветочные клумбы на двух верхних палубах. Рядом с Чераденином лежала горстка камушков. Он бросал камни по одному в спокойную воду; круги напоминали мишень для лука, потому что он все время целился в одну точку.

– Ничего такого он не делал, – возразил Элетиомель, постукивая ногами о фальшборт и глядя вниз. – Он был хороший человек.

– Если хороший, почему же король его казнил?

– Не знаю. Наверно, люди его оговорили. Наврали всякого.

– Но король ведь умный, – торжествующе заявил Чераденин, бросая еще один камушек в центр расходящихся кругов. – Умнее всех. Поэтому он и король. Он бы знал, если бы твоего отца оговорили.

– Мне все равно, – гнул свое Элетиомель. – Мой отец был хороший человек.

– А вот и нет. И твоя мать, наверно, тоже была ужасно гадкой. Иначе ей не запретили бы выходить из комнаты все это время.

– Она ничего плохого не сделала! – Элетиомель посмотрел на другого мальчишку, почувствовав, как что-то распирает его голову и вот-вот прорвется через нос, глаза. – Она больна. Она не может выйти из комнаты!

– Это она только так говорит, – сказал Чераденин.

– Смотрите! Миллионы цветов! Смотрите! Мы сделаем из них духи! Хотите нам помочь? – послышалось щебетание сестер, которые подбежали к ним сзади с сорванными цветами в руках.

– Элли… – сказала Даркенс и попыталась взять Элетиомеля под руку. Он оттолкнул ее.

– Ну, Элли… Чер, пожалуйста, не надо, – сказала Ливуета.

– Она не сделала ничего плохого, – закричал он в спину приятеля.

– А вот и сде-ла-ла, – нараспев произнес Чераденин и бросил в воду еще один камушек.

– А вот и нет! – воскликнул Элетиомель и, подавшись вперед, толкнул его в спину.

Чераденин ойкнул и, свалившись с резного фальшборта, ударился головой о камень. Две девочки закричали.

Элетиомель свесился вниз и увидел, как Чераденин упал прямо в центр расходящихся кругов и исчез под водой, потом всплыл лицом вниз.

Даркенс издала вопль.

– Нет, Элли, нет! – крикнула Ливуета и, бросив все свои цветы, побежала к ступенькам. Даркенс, крича и прижимая цветы к груди, присела на корточки и привалилась к каменному фальшборту, на котором только что сидели мальчики.

– Дарк! Беги в дом за помощью! – крикнула с лестницы Ливуета.

Элетиомель увидел, как тело в воде чуть-чуть шевельнулось и из-под него стали всплывать пузыри. Внизу стучали по палубе туфельки Ливуеты.

Через несколько секунд девочка прыгнула в мелкий пруд, чтобы вытащить оттуда брата. Даркенс продолжала визжать, а Элетиомель смел оставшиеся камушки, и те упали в воду вокруг мальчика.


Нет, не то. Должно было случиться что-то похуже, правда? Он точно помнил что-то про стул (он помнил что-то также про корабль, но и это было не совсем то). Он попытался представить, что за ужасы могут произойти с сидящим на стуле человеком, отбрасывая варианты один за другим, – ни с ним, ни с его знакомыми ничего подобного не случалось, или, по крайней мере, он этого не припоминал. Наконец он пришел к выводу, что зациклен на стуле по чистой случайности: просто был какой-то стул, и ничего больше.

Потом были имена; имена, которыми он пользовался, выдуманные имена, которые на самом деле ему не принадлежали. Подумать только – назвать себя именем корабля! Глупый, гадкий мальчишка; вот что он пытался забыть. Он не знал, не понимал, как он мог быть таким глупцом. Теперь все казалось ясным, очевидным. Он хотел забыть о корабле, изгладить всякую память о нем, чтобы не называть себя именем корабля.

Теперь он понял, теперь он осознал – когда было уже поздно.

От воспоминаний его затошнило.

Стул, корабль, еще что-то… а что – он забыл.


Мальчики учились работе по металлу, девочки – гончарному делу.

– Но мы же не крестьяне какие или… или…

– Ремесленники, – подсказал Элетиомель.

– Не спорьте. Вы должны научиться обрабатывать металл, – сказал мальчикам отец Чераденина.

– Но это занятие простолюдинов!

– Как умение писать и считать не сделает вас клерками, так и умение работать с металлом не сделает вас кузнецами.

– Но…

– Будете делать, что сказано. Если же вы считаете, что имеете склонность к военному делу, можете изготавливать на уроках клинки и доспехи.

Мальчики переглянулись.

– И еще: не возьмете ли на себя труд сказать своему учителю языка, что я поручил вам спросить у него, приемлемо ли для молодого человека благородного происхождения почти любое предложение начинать со злополучного слова «но»? Это все.

– Спасибо, сударь.

– Спасибо, сударь.

Выйдя из дома, они решили, что обработка металла – не такое уж плохое занятие.

– Но нам придется сказать Носатому насчет «но». И он надает дополнительных заданий!

– Нет. Твой старик спросил: «Не возьмете ли на себя труд?» Это пожелание, а не приказание.

– Ха! Верно.

Ливуета тоже хотела заниматься работой по металлу, но отец не разрешил – мол, это не подобает девушке. Ливуета настаивала. Отец не уступал. Она надулась. В конце концов сошлись на столярном деле.

Мальчики делали ножи и мечи, Даркенс – глиняную посуду, а Ливуета – мебель для летнего домика в глубине имения. Именно в этом домике Чераденин увидел…


Нет-нет-нет, он не хотел об этом думать, ни в коем случае. Он знал, что за этим последует.

Черт побери, лучше уж думать о другом неприятном происшествии – о том, как они взяли ружье из оружейного склада.

Не-е-ет, он не хотел думать вообще. Он пытался прогнать все мысли об этом, глядя на сумасшедшее голубое небо и стукаясь головой – вверх-вниз, вверх-вниз – о бледные чешуйчатые камни, с которых он уже смел шарики гуано, но это было слишком больно, и камни вминались в землю, и все равно ему не хватило бы сил, чтобы справиться даже с мухой, а потому он бросил это занятие.

Где он?

Ах да, кратер, затопленный вулкан… мы в кратере; старый кратер старого вулкана, давно потухшего. Кратер, заполненный водой. А в центре кратера был маленький островок, и он находился на этом островке, и смотрел с этого островка на стены кратера, и он был мужчиной, не так ли, дети, и был он славным человеком, и вот теперь он умирал на островке и…

– Кричать? – сказал он.

Сверху на него, полное сомнения, смотрело небо.

Голубое.


Это Элетиомель придумал взять ружье. Арсенал не запирался, но в то время был под охраной; взрослые все время были заняты и чем-то обеспокоены, даже поговаривали, что детей лучше отослать куда-нибудь. Лето прошло, а они еще не ездили в город. Им было скучно.

– Можно убежать.

Они шли, волоча ноги, по дорожке внутри имения, усеянной опавшими листьями. Элетиомель говорил вполголоса. Теперь им даже здесь не разрешали гулять без охранников, которые шли в тридцати шагах спереди от них и в двадцати – сзади. Когда вокруг было столько охранников, никакой игры толком не выходило. Ближе к дому, правда, позволялось играть без охраны, но это было еще скучнее.

– Не говори глупостей, – сказала Ливуета.

– Это не глупости, – возразила Даркенс. – Можно поехать в город. Хоть какое-то развлечение.

– Да, – сказал Чераденин. – Ты права. Хоть какое-то.

– Зачем вам в город? – спросила Ливуета. – Там может быть… опасно.

– Ну а здесь скучно, – отрезала Даркенс.

– Ага, скучно, – согласился Элетиомель.

– Можно взять лодку и уплыть, – предложил Чераденин.

– И даже не придется ставить парус или грести, – подхватил Элетиомель. – Надо лишь столкнуть лодку в воду, и в конце концов мы окажемся в городе.

– Нет, я против, – сказала Ливуета, пиная груду листьев.

– Да брось ты, Лив, – сказала Даркенс. – Что ты на всех нагоняешь тоску? Перестань. Мы должны все делать вместе.

– Нет, я против, – повторила Ливуета.

Элетиомель сжал губы и со всей силы пнул большую груду листьев: те разлетелись в желтом взрыве. Двое-трое охранников быстро развернулись, но тут же, успокоившись, пошли дальше.

– Надо что-то сделать, – сказал Элетиомель, глядя на охранников впереди себя и восхищаясь их большими автоматическими винтовками. Ему не разрешали прикасаться к настоящему, серьезному оружию – разве что давали иногда поиграть мелкокалиберным пистолетиком или легким карабином.

Он поймал лист, пролетавший рядом с его лицом.

– Листья… – Элетиомель покрутил лист перед глазами. – Деревья глупые, – сказал он остальным.

– Конечно, – подтвердила Ливуета. – У них ведь нет мозгов и нервов, правда?

– Я не об этом. – Элетиомель смял лист. – Деревья глупо устроены. Столько всего пропадает попусту осенью. Дереву, которое сохранило бы свои листья, не пришлось бы отращивать новые. Оно смогло бы вырасти выше всех других. И стало бы царем деревьев.

– Но листья так прекрасны! – воскликнула Даркенс.

Элетиомель покачал головой, заговорщицки переглянувшись с Чераденином.

– Девчонки! – с ухмылкой сказал он.


Он забыл другое слово для кратера. Было ведь и другое слово для кратера, большого вулканического кратера, совершенно точно было.

«Я только на секунду положил его сюда, и какая-то скотина его сперла… если бы я только мог его найти… Я положил его сюда секунду назад».

Где был вулкан?

Вулкан был на большом острове где-то посреди внутреннего моря.

Он окинул взглядом далекие стены кратера, пытаясь вспомнить, где же это «где-то». Движения болью отдавались в плече, куда ударил кинжалом один из грабителей. Он шикал на мух, слетавшихся тучами, но был уверен, что те уже отложили в рану свои яйца.

(Рана довольно далеко от сердца, где он все еще носит ее; инфекция дойдет до сердца еще нескоро. К тому времени он уже умрет – они не успеют добраться до его сердца, а значит, и до нее.)

Но почему нет? Давайте, маленькие личинки, добро пожаловать, жрите, наедайтесь; к тому времени, как вы станете мухами, я, вероятно, буду уже мертв, а вы избавитесь от боли и мучений, ведь я не стану соскребать вас… Мои дорогие маленькие личинки, бедные маленькие личинки. (Бедный маленький я – ведь это меня пожирают.)

Он оставил эти мысли и вспомнил о прудике, о той маленькой лужице, вокруг которой он ползал, подобно камню на орбите. Лужица эта находилась на дне неглубокой впадины, и ему почудилось, что он все время пытается отползти подальше от вонючей воды, грязи и мух, которые роились вокруг нее… Ничего не выходило – он почему-то, казалось, неизменно возвращался к воде; но он много думал об этом.

Лужица была неглубокой, заиленной, вонючей и полной камней, грязной, омерзительной; она разлилась больше обычного от его рвоты и крови. Он хотел уйти, отползти подальше. Потом он направит сюда эскадрилью тяжелых бомбардировщиков.

Он снова пополз к озеру, принуждая себя огибать прудик, раскидывая по пути шарики помета и насекомых, – и все-таки вернулся, вернулся туда же, откуда начал свой путь, и остановился, глядя в изумлении на пруд и на камень.

Что он тут делал?

Как всегда, помогал аборигенам. Честный советник, который помогает держать психов на расстоянии, а народ – в довольстве. А потом он встал во главе маленькой армии. Но они решили, что он их предаст и использует обученное им войско для захвата власти. Поэтому накануне победы, в тот самый час, когда начался штурм Святилища, они схватили его.

Они притащили его в котельную и раздели. Ему удалось уйти, но внизу у лестницы топтались солдаты, и пришлось убегать от них. Его прижали к реке, снова загнав в угол. Он прыгнул в воду, чуть не потеряв сознание от удара, река подхватила и неторопливо закрутила его… Пришел он в себя утром, на большой речной барже, под лебедкой, не понимая, как здесь оказался. С кормы свисал канат, и он мог только предполагать, что забрался на судно по этому канату. Голова по-прежнему болела.

Он взял какую-то одежду, сушившуюся на бечевке за рулевой рубкой, но тут его заметили. С одеждой в руке он прыгнул в воду и поплыл к берегу. Его продолжали преследовать; приходилось все больше удаляться от города и от Святилища, где его могла искать Культура. Он часами ломал голову над тем, как связаться с ней.

На украденном скакуне он мчался по кромке заполненного водой кратера, и тут на него напали грабители. Они избили его, ограбили, перерезали сухожилия на ногах и швырнули в вонючее желтое озерцо на дне кратера, а когда он, работая одними руками – ноги стали бесполезным грузом, – попытался уплыть, стали закидывать его камнями.

Он знал, что один из камней рано или поздно попадет в цель, и попытался исполнить один из тех замечательных трюков, которым его научила Культура: набрал полные легкие воздуха и нырнул. Ждать пришлось всего несколько секунд. Огромный камень упал в воду в том месте, где после его нырка остались пузыри. Он обхватил камень, как любовницу, позволил увлечь себя в темные водные глубины и отключился, как его учили, не очень думая о том, выйдет ли из этого что-нибудь и придет ли он вообще в сознание.

Ныряя, он сказал себе: «Десять минут». Он пришел в сознание среди удушающей темноты, вспомнил обо всем и отпустил камень. Он попробовал дрыгнуть ногами и направиться к свету, но ничего не произошло. Он стал работать руками. Поверхность устремилась навстречу и наконец встретила его. Никогда еще воздух не казался ему таким сладким.

Стены кратера, окружавшие озеро, были отвесными. Оставалось лишь плыть к крохотному скалистому островку. Птицы с недовольными криками покинули островок, и он с трудом поплыл к этому кусочку суши.

«По крайней мере, – подумал он, выбираясь на берег, густо покрытый птичьим пометом, – меня нашли не жрецы. Иначе мне действительно пришлось бы худо».

Боли в ногах начались несколько минут спустя, словно кислота медленно просачивалась во все суставы, – и тогда он пожалел, что его не поймали жрецы.

«И все же, – говорил он себе (чтобы отвлечься от боли), – они придут за мной». Люди Культуры спустятся на большом прекрасном корабле, заберут его, вылечат.

Ну конечно. Им займутся врачи, поставят его на ноги, он будет в безопасности, полной безопасности, боль перестанет мучить его, он вернется в рай, словно… словно в детство, словно в тот самый сад. Вот только – напоминала ему непослушная часть разума – в том саду тоже случались всякие неприятности.


Даркенс попросила охранника, стоявшего у входа в арсенал, помочь ей с дверью за углом коридора: дверь заело, и открываться она не желала. Тем временем в арсенал проскользнул Чераденин, взял автоматическую винтовку, согласно описанию Элетиомеля, и вернулся, прикрывая ружье плащом. Даркенс в это время многословно благодарила охранника. Все четверо встретились в гардеробной малого зала. Вдыхая приятные запахи мокрой одежды и мастики для пола, они принялись передавать друг другу винтовку и возбужденно шептаться. Оружие было очень тяжелым.

– Тут всего один магазин!

– Больше я не нашел.

– Да ты просто слепой, Зак. Ну да ладно, думаю, нам хватит.

– Ой, она вся в масле, – сказала Даркенс.

– Это чтобы не ржавела, – объяснил Чераденин.

– И где мы будем стрелять?

– Пока спрячем винтовку здесь, а после обеда улизнем, прихватив ее, – сказал Элетиомель, беря оружие у Даркенс. – У нас занятие с Носатым, а он все равно всегда спит на уроках. Мама и папа будут развлекать этого полковника. Мы выберемся в лес и постреляем там.

– Нас могут убить, – сказала Ливуета. – Охрана решит, что это террористы.

Элетиомель терпеливо покачал головой.

– Лив, какая же ты глупая. – Он направил на нее ружье. – Здесь есть глушитель. Для чего, по-твоему, вот эта штуковина?

– Эй. – Ливуета отвела ствол в сторону. – Тут хоть предохранитель есть?

Элетиомель на секунду задумался.

– Конечно, – громко произнес он, затем чуть вздрогнул и бросил взгляд на закрытую дверь в зал. – Конечно, – прошептал он. – Давайте спрячем его здесь, а потом вернемся за ним и удерем от Носатого.

– Здесь его не спрячешь, – возразила Ливуета.

– А я вот спрячу.

– Слишком сильный запах, – заметила Ливуета. – Запах масла. Если кто зайдет сюда, то сразу почует. Что, если папа решит прогуляться?

На лице у Элетиомеля появилось озабоченное выражение. Ливуета прошла мимо него и открыла маленькое высокое окошко.

– А что, если спрятать винтовку на каменном корабле? – предложил Чераденин. – В это время года туда никто не заходит.

Элетиомель задумался, потом схватил плащ, в котором Чераденин вынес ружье, и снова завернул оружие в него.

– Хорошо. Бери.


Нет, это не слишком далеко во времени. Или слишком далеко… он не был уверен. То самое место. Именно его он и искал. То самое место. Место имело огромную важность, место значило все. Вот взять этот камень…

– Взять тебя, камень, – сказал он, скосившись на него.

О да: отвратительный здоровенный плоский камень бездельничает, безнравственный и тупой, торчит себе островком посреди грязной лужи. Лужа эта – крохотное озерцо вокруг островка, а островок находится в затопленном кратере. Кратер – вулканический, вулкан расположен на острове в большом внутреннем море. Внутреннее море похоже на гигантское озеро посреди континента, а континент – это что-то вроде острова в морях планеты. Планета – это что-то вроде острова в архипелаге планетной системы, а система плавает в Скоплении, похожем на остров в море галактики, которая напоминает остров в группе галактик, группа же есть остров во Вселенной. А Вселенная похожа на остров, плавающий в море Континуумов, которые плавают, как острова, в Реальности, а…

Но внутри Континуумов, Вселенной, группы галактик, галактики, Скопления, планетной системы, планеты, континента, острова, озера, острова… оставался камень. А ЗНАЧИТ, КАМЕНЬ, ПАРШИВЫЙ КАМЕНЬ, ЯВЛЯЕТСЯ ЦЕНТРОМ ВСЕЛЕННОЙ, КОНТИНУУМОВ, ВСЕЙ РЕАЛЬНОСТИ!

Он вспомнил это слово: «кальдера». Озеро образовалось, когда вода затопила кальдеру. Он поднял голову, поглядел на спокойную желтоватую воду и дальше – на скалы, и ему показалось, что он видит кораблик, вырезанный из камня.

– Кричи, – сказал он.

– Пошел в задницу, – услышал он неуверенный голос с неба.


Тучи затянули небо; темнеть уже начинало рано. Учителю языка на сей раз понадобилось больше времени, чтобы уснуть за высоким столом, и они уже решили было отложить задуманное на завтра, но не выдержали. Они осторожно выбрались из комнаты, изо всех сил стараясь держаться естественно, и спустились в малый зал, где надели сапоги и куртки.

– Я же говорила, – заметила Ливуета, – что все равно слегка пахнет маслом.

– А я ничего не чувствую, – солгал Элетиомель.

Банкетный зал, где в этот вечер трапезничали и пили вино заезжие военные – полковник со своим штабом, – выходил в парк со стороны фасада. Озеро с каменной лодкой было по другую сторону.

– Мы только прогуляемся вокруг озерца, сержант, – сказал Чераденин охраннику, остановившему их на щебенчатой тропинке, по пути к каменному кораблю.

Сержант кивнул и посоветовал торопиться – скоро будет темно. Они проскользнули в корабль. Винтовка лежала там, где ее спрятал Чераденин, – под каменной скамейкой на верхней палубе.

Поднимая винтовку с палубы, выложенной плиткой, Элетиомель задел стволом за кромку скамейки.

Раздалось клацанье, магазин отсоединился и упал. Потом послышался звук разжимающейся пружины, и по камням, позвякивая, посыпались пули.

– Идиот, – бросил Чераденин.

– Заткнись!

– Не надо, – сказала Ливуета, затем нагнулась и начала поднимать пули.

– Давайте вернемся, – прошептала Даркенс. – Мне страшно.

– Не бойся, – приободрил ее Чераденин, похлопав по руке. – Давай искать. Нужно найти все пули.

Они нашли пули, отерли их и засунули назад в магазин: казалось, на это ушло сто лет. Но не было уверенности, что все пули найдены. Когда они подсоединили наконец магазин, почти совсем стемнело.

– Слишком темно, – сказала Ливуета.

Они сидели на корточках у борта, глядя через озеро на дом. Элетиомель держал винтовку.

– Нет, – заявил он. – Еще видно!

– Ничего толком не видно, – сказал Чераденин.

– Давайте отложим до завтра, – предложила Ливуета.

– Они нас скоро хватятся, – прошептал Чераденин. – У нас нет времени!

– Нет! – отрезал Элетиомель, глядя на охранника, который прохаживался у конца мощеной дорожки; Ливуета тоже посмотрела туда: это был сержант, с которым они недавно говорили.

– Не валяй дурака! – сказал Чераденин и, протянув руку, схватил винтовку. Элетиомель потянул оружие на себя.

– Она моя. Не трогай.

– Ничего не твоя! – прошипел Чераденин. – Наша. Она принадлежит нашей семье, а не твоей!

И он ухватил винтовку обеими руками. Элетиомель снова потянул ее в свою сторону.

– Прекратите! – велела Даркенс тоненьким голоском.

– Не будьте вы такими… – начала было Ливуета, затем повернула голову в ту сторону, откуда вроде бы донесся какой-то шум.

– Давай сюда!

– Отпусти!

– Да прекратите же, пожалуйста, прекратите. Давайте вернемся домой, пожалуйста…

Ливуета не слышала их: во рту у нее пересохло, она смотрела поверх каменного фальшборта широко раскрытыми глазами. Одетый в черное человек поднял винтовку, уроненную охранником-сержантом. Сам сержант лежал на гравийной дорожке. Незнакомец держал что-то, сверкнувшее в свете, который лился из окна. Потом он столкнул неподвижное тело сержанта в озеро.

У Ливуеты перехватило дыхание, и она присела.

– Ти… – сказала она.

Мальчишки продолжали возню с винтовкой.

– Ти…

– Мое!

– Отпусти!

– Тише! – прошипела она и стукнула обоих по лбам. Мальчики уставились на нее. – Кто-то убил сержанта. Вон там.

– Что?

Чераденин и Элетиомель подняли голову и стали глядеть поверх борта. Винтовка так и осталась у Элетиомеля.

Даркенс присела и заплакала.

– Где?

– Вон там. Вон его тело! В воде!

– Вижу, – сказал Элетиомель протяжным шепотом. – А кто?…

И тут они втроем увидели темный силуэт – кто-то пробирался к дому, держась в тени кустов, что окаймляли дорожку. Еще с десяток человек – сгустки темноты – двигались вдоль озера по узкой, поросшей травой тропинке.

– Террористы! – возбужденно сказал Элетиомель. Они втроем нырнули за борт, где бесшумно рыдала Даркенс.

– Нужно предупредить всех в доме, – сказала Ливуета. – Стрельни из ружья.

– Сначала сними глушитель.

Элетиомель вцепился в глушитель на конце ствола.

– Его заело!

– Дай я попробую.

Попробовали все втроем.

– Все равно стреляй, – велел Чераденин.

– Да! – прошептал Элетиомель, встряхнул винтовку и взвесил ее в руке. – Да.

Он присел, положил винтовку на каменный фальшборт и стал целиться.

– Осторожнее, – предупредила Ливуета.

Элетиомель навел винтовку на группу людей, что пересекали тропинку, направляясь к дому, и нажал на спусковой крючок.

Винтовка словно взорвалась. Вся палуба каменного корабля осветилась. Звук был оглушительным. Элетиомеля отбросило назад, но винтовка продолжала стрелять; трассирующие пули пронзали черное небо. Он рухнул на скамью. Даркенс взвизгнула так громко, как могла, и подпрыгнула. Послышались звуки выстрелов где-то рядом с домом.

– Дарк, пригнись! – вскрикнула Ливуета.

Над каменным кораблем вспыхивали световые линии.

Даркенс стояла и визжала, а потом бросилась к лестнице. Элетиомель потряс головой и поднял взгляд, когда девочка пробегала мимо него. Ливуета попыталась ее схватить, но промахнулась. Чераденин попробовал опрокинуть ее.

Светящиеся линии снижались, откалывали куски камня вокруг них, поднимали облачка пыли, а Даркенс, крича и спотыкаясь, продвигалась к лестнице.

Пуля вошла ей в бедро. Чераденин, Ливуета и Элетиомель довольно отчетливо услышали, несмотря на стрельбу, свист той самой пули и вопль девочки.


Его тоже задело, хотя в тот момент он не знал этого.

Атаку на дом отбили. Даркенс выжила. Она чуть не умерла от потери крови и болевого шока, но все же выжила. Лучшие хирурги восстанавливали ее тазовый сустав, раздробленный пулей на десяток больших частей и сотни осколков.

Куски костей проникли в тело Даркенс – их нашли в ногах, в одной руке, во внутренних органах. Один даже застрял в подбородке. Армейские хирурги хорошо разбирались в такого рода ранениях. У них имелись время (война тогда еще не началась) и стимул (отец девочки был очень важной персоной), чтобы сделать все возможное. Но все же ходила она с трудом – по крайней мере, до совершеннолетия.

Один из осколков вылетел за пределы ее тела и проник в тело Чераденина. Чуть выше сердца.

Армейские хирурги решили, что извлекать его слишком опасно, и сказали, что со временем организм сам отторгнет инородное тело.


Но этого так и не случилось.

Он снова начал свой путь вокруг лужицы.

Кальдера! Вот оно, нужное слово, нужный термин.

(Такие сигналы были важны, и он получил тот, на который надеялся.)

«Победа! – сказал он себе, продолжая ползти, откидывая со своего пути остатки птичьего помета и извиняясь перед насекомыми. – Все будет хорошо».

Теперь он знал это – и еще он знал: в конце концов ты непременно выигрываешь, и даже если ты проиграл, никогда нельзя знать наперед, было только одно сражение, и он все равно оказался в центре этой дурацкой истории, а слово было – «кальдера», а еще было слово «Закалве», а еще – «Стаберинде» и…


Они нашли его. Спустились в большом прекрасном корабле, взяли его, снова вылечили, поставили на ноги.

– Они никогда не учатся, – отчетливо произнесло небо и вздохнуло.

– Пошло в задницу, – сказал он.


Много лет спустя Чераденин приехал из военной академии и стал искать Даркенс. Немногословный садовник указал ему, куда идти. Он прошел по мягкому ковру из опавших листьев к летнему домику.

Изнутри раздался крик. Даркенс.

Он ринулся вверх по ступенькам, вытаскивая на бегу пистолет, затем пинком распахнул дверь.

Испуганное лицо Даркенс, голова, повернутая к нему через плечо, уставленные на него глаза. Ее руки все еще были на шее Элетиомеля, который сидел, спустив брюки до щиколоток, держал руки на обнаженных – платье задрано – ягодицах Даркенс и спокойно смотрел на него.

Элетиомель сидел на маленьком стуле, который некогда соорудила Ливуета на уроках столярного дела.

– Привет, старина, – сказал он молодому человеку с пистолетом в руке.

Чераденин секунду-другую смотрел в глаза Элетиомеля, потом развернулся, сунул пистолет в кобуру, застегнул ее, вышел и закрыл за собой дверь.

За его спиной раздались плач Даркенс и смех Элетиомеля.


Островок в центре кальдеры снова стал безопасен. Часть птиц вернулась туда.

Островок изменился благодаря человеку. Вокруг центрального углубления все было теперь очищено от помета. Из центра этого светлого круга шел проделанный в птичьих испражнениях короткий отросток. Остров выглядел пиктограммой – белое на черном.

Это был местный знак – «Помогите!», и увидеть его можно было только с самолета или из космоса.


Несколько лет спустя после происшествия в летнем домике – ночью, когда горел лес и вдалеке грохотала артиллерия, – один молодой майор запрыгнул в танк из своего батальона и приказал водителю гнать его по лесной дорожке, извивавшейся между деревьями.

Позади остались развалины отбитого ими особняка и сверкающие языки пламени, что освещали величественный когда-то интерьер. Пламя отражалось в декоративном пруду с разбитым каменным корабликом.

Танк продрался сквозь лес, сминая деревца и мостики, переброшенные через ручьи.

За деревьями он увидел полянку с летним домиком. Полянка освещалась мигающим белым светом, который казался светом с небес.

Они выехали на полянку. Высоко на дереве висела осветительная ракета, парашют которой запутался в ветвях. Она шипела и искрилась, проливая чистый, резкий, сильный свет на лесную прогалину.

Внутри летнего домика стоял маленький деревянный стул, видный снаружи. Пушка танка нацелилась на маленькую постройку.

– Господин майор? – спросил командир танка, обеспокоенно глядя на него из люка.

Майор Закалве посмотрел на него.

– Огонь, – приказал он.

Глава восьмая

Выпал первый снег, засыпав верхние склоны приютившей город расселины. Снег спускался с серо-коричневого неба и оседал на улицах и зданиях, словно простыня, наброшенная на мертвое тело.

Он обедал в одиночестве за большим столом. Номер был ярко освещен. На экране, который он откатил на середину комнаты, мелькали лица пленников, освобожденных на какой-то планете. Через открытую балконную дверь залетали частички падающего снега. Ворсистый ковер на полу заиндевел со стороны балкона, а ближе к середине комнаты потемнел – там кристаллы льда таяли и превращались в воду. Город за окном казался скоплением полуразличимых серых силуэтов. Ряды уличных фонарей порой тянулись по прямой, а порой петляли, теряясь вдали или за снежной пеленой.

Темнота пришла, как черный флаг, которым взмахнули над каньоном. Этот взмах вымел серый цвет из пределов города, а потом, словно в виде компенсации, разбросал по нему пятна света – огни окон и фонарей.

Безмолвный экран и безмолвный снег вступили между собой в сговор; свет прожег дорожку в безмолвном хаосе снегопада за окном. Он встал, закрыл двери и ставни, задернул шторы.


Следующий день оказался светлым и прозрачным. Каньон можно было отчетливо видеть настолько, насколько позволяла кривизна его склонов; здания, ленты дорог и акведуков казались свеженарисованными, сверкавшими новой краской, а холодное неумолимое солнце добавляло лоска самому тусклому и серому камню. Верхнюю часть города занесло снегом. Внизу, где температура колебалась не так резко, выпал дождь. Теперь здесь тоже было ясно. Он смотрел в окно машины, изучая город, и восхищался каждой деталью; он считал арки и автомобили, прослеживал направление водных артерий, дорог, трубопроводов, тропинок – со всеми поворотами и укромными местами. Сквозь черные очки он разглядывал каждый солнечный зайчик, косился на каждую кружащую птицу и отмечал каждое разбитое окно.

Машина была самой длинной и обтекаемой из всех, что он покупал или брал внаем: семиместный лимузин с роторным двигателем – большого объема, но слабым – и приводом на обе задние оси. Крыша автомобиля была опущена. Он сидел на заднем сиденье и наслаждался холодным воздухом, обдувавшим лицо.

Внезапно терминал в его ухе запищал:

– Закалве?

– Да, Дизиэт?

Он ответил вполголоса, полагая, что водитель за воем ветра ничего не услышит, – но все же поднял перегородку, отделявшую передние сиденья от салона.

– Привет. Слушай, у нас тут небольшая задержка. Совсем небольшая. Как дела?

– Пока ничего. Меня называют Стаберинде, вокруг меня поднялась шумиха. Я владею «Авиалиниями Стаберинде», тут есть улица Стаберинде, универмаг «Стаберинде», железная дорога Стаберинде, телерадиокомпания «Стаберинде»… даже круизный лайнер «Стаберинде». Я тратил деньги, как водород. Всего за неделю создал деловую империю – другим требуется на это целая жизнь. Я в мгновение ока стал одним из самых знаменитых людей на планете, а может, и в Скоплении.

– Да, но, Чера…

– Пришлось сегодня утром выбираться из отеля через служебный вход и туннель: двор забит журналистами. – Он обернулся. – Удивительно, что удалось от них оторваться.

– Да, Чер…

– Черт побери, может быть, война откладывается только из-за моего безумного поведения. Люди хотят не сражаться, а посмотреть, как я дальше буду разбазаривать свои деньги.

– Закалве, Закалве… Отлично. Великолепно. Но к чему все это?

Он вздохнул; они проезжали мимо заброшенных зданий по одну сторону дороги неподалеку от уступа скалы, и он обвел их внимательным взглядом.

– К чему? Имя Стаберинде услышат все – даже затворник, изучающий старинные рукописи.

– И?…

– Мы с Бейчи как-то раз устроили одну штуку на войне. Придумали одну военную хитрость и назвали ее «стратегией Стаберинде». Но только между нами. Строго между нами. Слово «Стаберинде» кое-что значит только для Бейчи, так как я рассказал ему о… происхождении этого слова. Если Бейчи услышит его, то наверняка задумается о том, что же тут происходит.

– Теоретически все прекрасно. А что на практике? Пока ничего?

– Нет. – Он вздохнул и нахмурился. – Туда, где он находится, поступают новости? Ты уверена, что он не узник?

– Там есть доступ к сети, но не прямой. Информация фильтруется. Даже мы толком не знаем, что там происходит. Но мы уверены, что Бейчи – не узник.

Он задумался на секунду.

– А что с близостью войны?

– Полномасштабная война, кажется, неизбежна. Но, судя по всему, срок между принятием решения и началом военных действий увеличился на два-три дня. Теперь это дней восемь-десять после крупной провокации. Итак… если смотреть на вещи оптимистически, пока все хорошо.

– Гмм. – Он потер подбородок, глядя на проносящийся внизу, в пятидесяти метрах под ним, акведук с замерзшей водой. – Ладно. Я сейчас еду в университет. Завтрак с деканом. Я учреждаю стипендию Стаберинде и научный фонд Стаберинде. А еще… кафедру Стаберинде.

Он скорчил гримасу.

– И даже, может, институт Стаберинде, – продолжил он. – Возможно, в разговоре с деканом я коснусь этих табличек, имеющих колоссальную важность.

– Да, неплохая мысль, – согласилась Сма после короткой паузы.

– Ну хорошо. Ведь они, наверное, не связаны с теми проблемами, в которые с головой ушел Бейчи, а?

– Нет, не связаны. Но таблички наверняка отправят на хранение туда, где он работает. Я полагаю, что у тебя есть все основания побывать там под предлогом проверки мер безопасности. Или для того, чтобы ознакомиться с условиями хранения.

– Хорошо. Я скажу о табличках.

– Сначала убедись, что с сердцем у него все в порядке.

– Ладно, Дизиэт.

– И еще одно. Та пара, которой ты интересовался… Те двое, что появились на твоем уличном празднестве.

– Ну?

– Они из Администрации. Так здесь называют крупнейших держателей акций, которые указывают главам корпораций…

– Да, Дизиэт, я помню, что это значит.

– Эти двое представляют Солотол, и им повинуются беспрекословно. Главы корпораций почти наверняка последуют их рекомендациям насчет Бейчи, а значит, правительство сделает то же самое. Кроме того, они стоят над всеми законами. Не связывайся с ними, Чераденин.

– Чтобы я с кем-то связался? – сказал он, невинно улыбаясь холодному, сухому ветру.

– Да-да, именно ты. У меня все. Желаю хорошо позавтракать.

– Пока, – попрощался он.

Город пролетал мимо. Покрышки автомобиля шуршали и визжали на темном дорожном покрытии. Он включил обогрев ног.

Машина ехала по спокойной части дороги, проходившей под скалой. Водитель притормозил, увидев предупреждающий знак и мигающие огни впереди, потом перед ним неожиданно возник знак объезда. Машина чуть не пошла юзом, но все же свернула на съезд, а затем въехала в длинный бетонный коридор с отвесными стенами.

Они подъехали к крутому подъему, за которым было видно только небо. Красные линии указывали направление объезда – наверх. Водитель сбросил газ, пожал плечами и прибавил скорость. Нос длинного автомобиля задрался на бетонном возвышении, а того, что находилось по другую сторону вершины, не было видно.

Увидев то, что было по другую сторону, водитель закричал от страха, нажал на педаль тормоза и попытался свернуть в сторону. Лимузин клюнул носом, скатился на лед и заскользил.

Подпрыгнув на сиденье во время поворота, он испытал приступ раздражения – почему не видно того, что впереди? – и в недоумении посмотрел на водителя.

Кто-то направил их с дороги в ливнеотводный канал. Дорога подогревалась, а потому не замерзала. Ливневка же была покрыта льдом. Машина въехала в нее вблизи самой высокой точки, из небольшого ответвления, – всего ответвлений было несколько десятков, и они сходились в одном месте, образуя полукруглую площадку. Широкая ливневка километровой длины вела в глубины города и пересекалась мостами.

Автомобиль повернул чуть в сторону, перевалив через искусственную неровность перед входом в ответвление, и принялся скользить по склону; колеса его вращались, двигатель ревел. Сначала медленно и неуклюже, а потом все быстрее и быстрее лимузин устремился вниз по крутому спуску.

Водитель снова надавил на педаль тормоза, потом включил заднюю передачу и наконец попытался направить машину боком на стенку, но скорость сбросить не удалось: тормозить на льду было делом неблагодарным. Колеса автомобиля сотрясались, весь корпус вздрагивал на ледяных ухабах. Воздух завывал, покрышки визжали.

Он вглядывался в стены ливневки, проносившиеся мимо с бешеной скоростью. Автомобиль продолжал медленно поворачиваться вокруг своей оси. Водитель закричал, увидев впереди массивную опору моста. Задок машины поднялся, затем она врезалась в бетон и подпрыгнула. Куски металла взлетели в воздух, потом упали на лед позади машины и понеслись следом за ней, а сама она изменила направление движения.

Мосты, впадающие в ливневку стоки, виадуки, здания по сторонам, акведуки, огромные трубы, шедшие над ливневкой, – все это неслось мимо крутящейся машины, оставалось позади, освещенное ярким светом, вместе с потрясенными лицами людей, взиравших поверх ограждений и из открытых окон.

Он посмотрел вперед и увидел, что водитель открывает дверь.

– Эй! – закричал и, подавшись вперед, ухватил его.

Машина грохотала по неровному льду. Водитель выпрыгнул.

Он оттолкнулся и оказался на переднем сиденье, едва разминувшись с коленями водителя. Ноги его уперлись в педали, руки схватили баранку, и он кое-как устроился в водительском кресле. Машина поворачивалась все быстрее, подпрыгивая и лязгая на ухабах и на приподнятых металлических решетках. Он увидел одно из колес и части кузова – те неслись следом за машиной. Еще одно зубодробительное столкновение с опорой моста вырвало целую ось, которая полетела по воздуху и ударилась о стальную опору какого-то здания. Посыпались кирпичи, стекло, металлическая шрапнель.

Он вцепился в рулевое колесо, которое бесполезно вертелось в его руках, и решил, что попытается направлять машину вперед, пока постепенно поднимающаяся температура в каньоне не растопит лед. Но если колеса по-прежнему не станут слушаться руля, стоит последовать примеру шофера.

Рулевое колесо дернулось и обожгло ладони. Покрышки дико визжали. Он ударился носом о баранку, подумав, что это был небольшой сухой участок, и посмотрел вперед. Дальше по склону лед сохранялся лишь там, где на ливневку падали тени зданий.

Машина летела почти по прямой. Он снова вцепился в баранку, давя на педаль тормоза. Это не помогло. Он включил заднюю передачу – коробка скоростей заверещала. От ужасного шума лицо его исказилось гримасой; нога продолжала давить на дрожащую педаль. Баранка снова ожила и оставалась живой чуть дольше. Его опять бросило вперед. На этот раз рулевое колесо удалось удержать – а кровь из носа была сущим пустяком.

Теперь все ревело – ветер, покрышки, кузов машины. В ушах у него трещало и пульсировало от быстро растущего давления воздуха. Он посмотрел вперед и увидел бетон, покрытый сорняками.

«Черт!» – сказал он про себя.

Впереди был очередной крутой склон – он еще не доехал до самого низа.

Он вспомнил, что водитель говорил об инструментах под передним пассажирским сиденьем, откинул сиденье, схватил самый большой на взгляд металлический стержень, ударом ноги распахнул дверь и выпрыгнул наружу, упав на бетон. Стержень чуть не вылетел из его рук. Автомобиль начал разворачиваться перед ним, покинув последний покрытый льдом участок: дальше по склону виднелась лишь трава. Из-под оставшихся колес полетели брызги. Он перекатился на спину и, извиваясь, полетел вниз по крутому, поросшему зеленью склону. Брызги хлестали его по лицу. Он держал стержень обеими руками, зажав его между грудью и плечом и крепко упираясь им в бетон, сквозь воду и заросли травы.

Металл гудел в его руках.

Выступающий борт ливневки несся ему навстречу. Он уперся стержнем еще сильнее. Тот врезался в бетон, сотрясая все его тело. Зубы его выбивали дробь, в глазах помутнело. Под рукой вдруг возник плотный комок вырванной травы – ни дать ни взять клок волос какого-то мутанта.

Машина первой достигла борта ливнеотводного канала, сделала кульбит в воздухе, закрутилась и исчезла из вида. Потом он сам ударился о борт, опять едва не выпустив стержень из рук, и полетел наверх, замедлившись, хотя и недостаточно. Темные очки слетели с его носа, и он чуть не потянулся за ними.

Водослив продолжался еще полкилометра. Автомобиль перевернулся и ударился о бетонный склон. Обломки его полетели вниз, к реке на дне каньона. Коробка передач и оставшаяся ось отделились от рамы, ударились о какие-то трубы, проходившие поверх ливневки, и проломили их. Из труб хлынула вода.

Он снова принялся работать металлическим стержнем, словно ледорубом, гася скорость своего падения.

Он пролетел под разбитыми трубами, из которых хлестала теплая вода.

«Ну, слава богу, хоть не канализация», – весело подумал он. Явная перемена к лучшему.

Он встревоженно посмотрел на металлический инструмент, продолжавший вибрировать в его руках, пытаясь понять, что же это такое. Оглядываясь, он подумал, что это может служить для демонтажа покрышек или для запуска двигателя.

Он перевалил через последний уступ водостока и медленно соскользнул в широкую и мелководную реку Лотол. Части автомобиля уже были там.

Он встал и, шлепая по грязи, выбрался на берег. Проверив, не летит ли на него сверху что-нибудь еще, он сел. Его трясло. Он потрогал кровоточащий нос. Тело болело – он ушибся в машине. Сверху, с набережной, на него смотрели люди, и он помахал им.

Он встал, прикидывая, как ему выбираться из этого бетонного каньона, посмотрел вверх по водостоку, но увидел лишь короткий его отрезок – за последним уступом ничего не было видно.

«Что случилось с водителем?» – подумал он.

Бетонный уступ, на который он смотрел, четко вырисовывался на фоне неба – темная выпуклость. Уступ повисел несколько секунд и устремился вниз, окрашивая в красное тонкий слой воды на водостоке. То, что осталось от водителя, пролетело мимо него, упало в реку, ударилось о раму разбитого автомобиля и неторопливо поплыло вниз, вращаясь в воде: розоватая масса.

Он тряхнул головой, поднес руку к носу, попробовал покрутить кончик и застонал от боли. Он уже в пятнадцатый раз ломал нос.


Он скорчил гримасу, глядя на себя в зеркало, и сплюнул кровь, смешанную с теплой водой. В черной фарфоровой раковине бурлила, готовясь исчезнуть, вода с мыльной пеной в красных крапинках. Он осторожно потрогал нос и нахмурился, рассматривая свое отражение.

– Я пропускаю завтрак, теряю великолепного водителя и свою лучшую машину. Мало того, я ломаю нос, а мой старый плащ, к которому я привязан, пачкается так, как никогда прежде. И что, «забавно» – это все, что ты можешь сказать?

– Извини, Чераденин. Я только хочу сказать, что это странно. Не знаю, зачем им это нужно. Ты уверен, что все это подстроили? О-о-о.

– Что-что?

– Ничего. Ты уверен, что это не простая случайность?

– Абсолютно. Я вызвал другой автомобиль и полицию, потом вернулся туда, откуда все это началось. Никакого объезда – все знаки исчезли. Остались только следы промышленного растворителя, которым они смывали фальшивую красную разметку на поверхности ливневки.

– Ага. Ага. Да-а-а… – Голос Сма звучал как-то необычно.

Он вытащил бусинку приемопередатчика из уха и уставился на нее:

– Сма…

– У-у-у. Ну-у, хорошо, как я сказала, если это те двое из Администрации, то полиция против них бессильна. Но не могу представить, чтобы они вели себя вот так.

Он дал воде всосаться в раковину, потом осторожно промокнул нос ворсистым гостиничным полотенцем и вставил сережку назад в ухо.

– Может, им просто не нравится, что я использую деньги «Авангардного фонда». Может, они думают, что я и есть господин Авангард. – Он подождал ответа. – Сма, я говорю, может, они…

– О-о-о, да. Извини. Я тебя слышала. Наверное, ты прав.

– Но тут есть и еще кое-что.

– Боже мой. Что еще?

Он взял изящно разукрашенную пластиковую экран-карточку с изображением буйной вечеринки. На этом фоне медленно мигало послание.

– Приглашение. Мне. Зачитываю: «Господин Стаберинде, поздравляю с чудесным спасением. Пожалуйста, приходите на маскарад сегодня вечером. Машина будет ждать вас на закате. Костюм приготовлен». Адреса нет. – Он засунул карточку назад за кран раковины. – Портье говорит, что карточка пришла приблизительно тогда же, когда я вызвал полицию, после моих пируэтов на льду.

– Маскарад, говоришь? – хихикнула Сма. – Смотри, Закалве, береги задницу.

Послышалось еще чье-то хихиканье, причем не одного человека.

– Сма, – сказал он ледяным тоном, – если я позвонил в трудную минуту…

Сма откашлялась, и внезапно тон ее стал деловым.

– Да нет, я вполне. Похоже, это те же ребята. Ты пойдешь?

– Пожалуй. Только не в их костюме, что бы они ни предложили.

– Хорошо. Мы будем наблюдать. Ты абсолютно уверен, что тебе не нужна ножевая ракета или…

– Я не хочу возвращаться к этому, Дизиэт, – сказал он, вытирая лицо и вновь усиленно сморкаясь, после чего осмотрел свое отражение. – Я вот о чем думал. Если эти люди так ведут себя только из-за фонда, может, нам удастся нарисовать для них кое-какие перспективы.

– Что за перспективы?

Он прошел в спальню, рухнул на кровать и уставился на расписанный потолок.

– Ведь поначалу Бейчи тоже был связан с «Авангардным»?

– Почетный президент-директор. Когда мы начинали, Бейчи служил залогом надежности фонда в глазах посторонних. Но всего год-два.

– Но все равно Бейчи был связан с ним. – Он скинул ноги с кровати и сел, уставившись на ярко-снежный город за окном. – И кажется, эти ребята считают, помимо прочего, что «Авангардным» управляет машина, у которой развились совесть, сознание и сентиментальные наклонности…

– Или какой-нибудь старый затворник, пожелавший стать филантропом, – подхватила Сма.

– И что? Сказать, что эта мифическая машина или личность и в самом деле существовали, но потом кто-то другой прибрал все к рукам – машину поломал, филантропа прикончил? И начал тратить неправедно нажитые капиталы.

– Да-а. Гмм. Гмм. – Сма снова кашлянула. – Да… ага. Что ж, думаю, они действовали бы точно так же, как и ты.

– И я тоже так думаю, – сказал он, подходя к окну, затем взял темные очки с маленького столика и надел их. В этот момент возле кровати раздалось «бииип». – Сейчас.

Он повернулся, подошел к кровати, взял приборчик, с помощью которого проверял два верхних этажа, посмотрел на дисплей, улыбнулся и вышел из комнаты. Идя по коридору с прибором в руках, он сказал:

– Извини. Кто-то направил луч лазера в окно комнаты, где я был: пытался подслушивать.

Он вошел в номер, окна которого выходили на склон, и сел на кровать.

– Ладно: нельзя ли сделать вид, что за несколько дней до моего появления в «Авангардном фонде» произошло некое… событие? Некие катастрофические перемены, последствия которых проявляются только теперь? Я не знаю, какое событие придумать, особенно потому, что все нужно делать задним числом. Такое, на которое рынки прореагировали только сейчас. Данные, похороненные среди финансовой отчетности… Можно это устроить?

– Я… – неуверенно ответила Сма. – Я не знаю. Корабль?

– Привет, – сказал «Ксенофоб».

– Мы могли бы сделать то, о чем просит Закалве?

– Сейчас послушаю, о чем он просит, – сказал корабль. И через секунду: – Да. Лучше пусть этим займется один из ЭКК. Но сделать можно.

– Отлично, – одобрил он, снова ложась на кровать. – Кроме того, с сегодняшнего дня – и опять же задним числом, если мы сможем залезть в компьютеры, – «Авангардный» ставит себя вне этических норм. Продайте отдел, разрабатывающий сверхпрочные материалы для орбиталищ, и тому подобные подразделения. Пусть фонд закупит акции компаний, занимающихся приспособлением планет для обитания человека. Закройте несколько производств, предпримите несколько локаутов. Приостановите все благотворительные программы. Сократите пенсионный фонд.

– Закалве! Нас ведь считают хорошими ребятами!

– Знаю. Но если мне удастся убедить ребят из Администрации, что я прибрал к рукам «Авангардный», а судя по тому, как они… – Он помолчал секунду-другую. – Сма, я что, должен все объяснять от и до?

– А-а-а. Ой. Что? Нет-нет. Думаешь, они попытаются заставить тебя убедить Бейчи, что «Авангардный» по-прежнему исполняет наши указания? И ему придется публично высказаться?

– Именно. – Он завел руки на затылок, поправляя хвост волос. В этой комнате на потолке были зеркала, а не роспись. Он принялся разглядывать далекое отражение своего носа.

– По-моему, это слишком сложно, Закалве, – сказала Сма.

– Я думаю, стоит попробовать.

– Рухнет коммерческая репутация, которая создавалась десятилетиями.

– Это важнее, чем предотвращение войны, Дизиэт?

– Конечно нет, но… гмм… Конечно нет, но неясно, сработает ли это.

– Я предлагаю начать прямо сейчас. Все-таки лучше, чем предлагать университету дурацкие таблички.

– Тебе этот план сразу не понравился, да, Закалве? – В голосе Сма послышались раздраженные нотки.

– То, что предлагаю я, эффективнее. Я это чувствую, Сма. Запускайте мой план, чтобы слухи дошли до них еще до того, как я появлюсь на маскараде.

– Ладно, но эта история с табличками…

– Сма, я переназначил встречу с деканом на послезавтра. Ясно? Я могу коснуться в разговоре этих дурацких табличек. Ты только проследи, чтобы дело с «Авангардным» закрутилось немедленно. Договорились?

– Я… ох… ах… да… хорошо. Я думаю так… так… ох… а-а-а. Слушай, Закалве, тут у меня кое-какие дела. У тебя есть что-нибудь еще?

– Нет, – громко сказал он.

– А-а-а… отлично. Гмм… хорошо, Закалве. Пока.

Приемопередатчик бипнул. Он вытащил его из уха и швырнул в угол.

– Похотливая сучка, – выдохнул он, глядя в потолок, и поднял трубку телефона, стоявшего на прикроватном столике.

– Да. Могу я поговорить с Трейво? Да, прошу вас. – В ожидании он стал ковырять ногтем между зубами. – Да-да. Ночной портье Трейво? Мой добрый друг, послушайте… Мне нужна, как бы это сказать, маленькая компания, понимаете? Да-да… будут очень щедрые чаевые, если… именно… и вот что, Трейво: если окажется, что она сотрудничает с какой-нибудь газетенкой, то вы – труп.


Скафандр можно было разнести лишь из тяжелого оружия, да и то не из всякого. Он посмотрел, как капсула, подрагивая, снова уходит под поверхность пустыни. За это время скафандр застегнулся на нем. Он залез назад в машину и отправился в отель, а когда приехал, обещанный лимузин уже ждал.

По его указанию дворик отеля очистили от журналистов с планет Скопления, так что ему не пришлось унизительно прятаться от камер со вспышками и отворачиваться от микрофонов. Он остановился на ступеньках отеля; лицо его прикрывали темные очки. Громадный темный автомобиль (куда как более внушительный, разочарованно отметил он, чем тот, в котором чуть не закончилась его жизнь) плавно остановился перед ним. Огромный седоволосый человек с бледным, покрытым шрамами лицом покинул водительское сиденье и, слегка поклонившись, открыл заднюю дверь.

– Спасибо, – сказал он здоровяку, садясь в машину. Тот опять поклонился и закрыл дверь. Он устроился на роскошной мягкой обивке – чего: сиденья или дивана? Окна автомобиля потемнели в ответ на вспышки корреспондентов, стоявших на выезде из внутреннего дворика. И все же он по-королевски – как надеялся – помахал им рукой.


Мимо неслись огни вечернего города, автомобиль тихо погромыхивал. Он осмотрел лежавший на сиденье-диване пакет, завернутый в бумагу и перевязанный цветными ленточками. На бумаге от руки было написано «ГОСПОДИН СТАБЕРИНДЕ». Он надел на голову шлем скафандра, аккуратно развязал ленточку и открыл пакет. Внутри оказалась одежда. Он вытащил ее и осмотрел.

В подлокотнике обнаружилась кнопка связи с водителем.

– Я так полагаю, это мой маскарадный костюм?

Водитель обернулся к нему, вытащил что-то из кармана пиджака и поколдовал над этим предметом.

– Добрый день, – произнес искусственный голос. – Меня зовут Моллен. Я не могу говорить, поэтому пользуюсь этим устройством. – Он бросил взгляд на дорогу, потом на аппарат, который достал из кармана. – Что вы хотите у меня спросить?

Ему не понравилось, что громила отводит взгляд от дороги всякий раз, когда ему нужно что-то сказать. А потому он ответил:

– Неважно. Не беспокойтесь.

Откинувшись к спинке, он принялся смотреть на проносящиеся мимо огни, опять сняв шлем скафандра. Наконец лимузин въехал во внутренний двор большого темного дома. Дом стоял на берегу реки, что протекала в боковом ответвлении каньона.

– Пожалуйста, следуйте за мной, господин Стаберинде, – сказал Моллен при помощи аппарата.

– Непременно.

Он надел шлем и, держа в руке маскарадный костюм, последовал за высоким Молленом вверх по ступеням. Они вошли в большой холл, где со стен смотрели головы животных. Моллен закрыл дверь и провел его в лифт. Гудя и лязгая, лифт поднялся на несколько этажей. Он услышал шум вечеринки и почувствовал запах наркотиков еще до того, как открылись двери.

Он протянул сверток с одеждой Моллену, оставив себе только тонкий плащ.

– Спасибо. Остальное мне не понадобится.

Оба вошли в зал – шумный, полный людей в необычных костюмах: все выглядели ухоженными и сытыми. Он вдохнул наркотический дымок, окутывавший гостей в пестрых одеяниях. Моллен шел впереди него, рассекая толпу, – люди при виде их затихали, а стоило им пройти, как за спиной у них начинался оживленный разговор. Несколько раз послышалось: «Стаберинде».

Они прошли через дверь, у которой стояли охранники еще крупнее Моллена, спустились по лестнице, устланной мягким ковром, и наконец оказались в большом зале – одна из его стен была стеклянной. На черной воде у подземной пристани покачивались лодки, видные через стеклянную стену. В стекле отражалась не столь многочисленная, но еще более странная компания. Он окинул взглядом комнату, смотря из-под темных очков, – однако окружающее пространство светлее не стало.

Этажом выше люди дефилировали по комнате с наркочашами, а самые отважные сжимали в руках бокалы с алкоголем. Все они были серьезно ранены либо искалечены.

Когда он вслед за Молленом вошел в комнату, все повернулись в сторону новоприбывших. У одних были сломаны и выкручены руки, через кожу виднелись белевшие в ярком свете кости; на телах других зияли огромные раны; у третьих не хватало целых кусков мяса; у четвертых были ампутированы груди или конечности; нередко отрезанные части прикреплялись к телу в другом месте. К нему подошла женщина – та, которую он видел на уличном празднестве. У нее был вырезан лоскут кожи шириной в ладонь: теперь этот лоскут болтался на животе, над переливчатой юбкой. Мышцы диафрагмы шевелились внутри, словно темно-красные струны.

– Господин Стаберинде, вы пришли в костюме космонавта, – сказала она. В голосе женщины слышались такие прихотливые подрагивания, что он мгновенно почувствовал раздражение.

– Это компромиссное решение, – сказал он, взмахивая плащом, чтобы забросить его на плечо.

Женщина протянула руку:

– Все равно, добро пожаловать.

– Спасибо, – сказал он, беря ее руку и целуя.

Он не удивился бы, если бы сенсорные поля скафандра уловили на хрупкой руке пары какого-нибудь смертельного яда и подали сигнал опасности. Но система безопасности молчала. Он ухмыльнулся, отпуская руку незнакомки.

– Что же вам показалось смешным, господин Стаберинде?

– Это!

Он рассмеялся, показывая на людей вокруг.

– Хорошо, – сказала она, хохотнув (живот ее при этом задрожал). – Мы очень надеялись, что наша вечеринка вам понравится. Позвольте представить вам нашего доброго друга, который сделал все это возможным.

Она взяла его под руку и повела через мрачное сборище калек к небольшому человеку, сидевшему на стуле рядом с высокой тускло-серой машиной. Человек улыбался и непрестанно вытирал нос большим платком, который затем комкал и засовывал в карман безупречного по чистоте пиджака.

– Доктор, вот тот, о ком мы говорили. Господин Стаберинде.

– Сердечно приветствую, и все такое, – сказал маленький человек; лицо его сложилось в сопливо-зубастую улыбку. – Добро пожаловать на нашу вечеринку ущербных.

Доктор показал на комнату с калеками, потом восторженно взмахнул рукой и продолжил:

– Хотите какую-нибудь рану? Все совершенно безболезненно, никаких неудобств: восстановление идет быстро, следов не остается. Что бы вам предложить? Рваную рану? Сложный перелом? Кастрацию? А как насчет множественной трепанации? Таких здесь больше нет – вы будете единственный.

Он скрестил руки на груди и рассмеялся.

– Очень любезно с вашей стороны, но все же нет.

– Ах, прошу вас, – обиженно сказал человечек. – Не портите вечеринку. Все остальные согласились. Неужели хотите чувствовать себя белой вороной? Нет ни малейшего риска того, что вы испытаете боль или останетесь калекой. Я проводил такие операции во всех цивилизованных местах Вселенной и не слышал ни одной жалобы – разве что от людей, которые так привыкли к своим травмам, что не хотели с ними расставаться. Мы с моей машиной наносили новаторские раны и травмы в каждом из крупных центров Скопления. Такого случая может никогда больше не представиться – завтра мы убываем, а на ближайшие два года у меня все расписано. Вы совершенно уверены, что не хотите участвовать?

– Более чем уверен.

– Доктор, оставьте господина Стаберинде в покое, – вмешалась женщина. – Если он не желает к нам присоединяться, мы должны уважать его желания. Ведь так, господин Стаберинде?

Женщина взяла его руку в свои ладони. Он посмотрел на ее травму, размышляя над тем, что за прозрачный материал предохраняет внутренние органы. Груди ее были усыпаны мельчайшими слезками из драгоценных камней и поддерживались снизу полем из маленьких излучателей.

– Да, конечно.

– Хорошо. Подождите одну минуту, ладно? Попробуйте это.

Она сунула ему в руку стакан и, наклонившись к доктору, заговорила с ним.

Он повернулся и окинул взглядом собравшихся. С красивых лиц свисали лоскуты кожи, на загорелых спинах покачивались груди, тонкие руки висели, как вспухшие ожерелья. Осколки костей, торчавшие из прорванной кожи, вены, артерии, мышцы, железы подергивались и сверкали под ярким освещением.

Он поднял стакан так, чтобы пары жидкости попали в поле вокруг шеи скафандра. Зазвучал сигнал тревоги, и экранчик на рукаве показал наличие в стакане яда – алкоголя. Он улыбнулся, провел стакан через поле, окружавшее шею, опрокинул содержимое в рот, немного закашлялся, когда опьяняющий напиток попал в горло, и чмокнул губами.

– Ой, да вы все выпили, – сказала женщина, вернувшись к нему.

Она погладила свой ровный живот, теперь обтянутый нормальной кожей, и жестом пригласила своего собеседника пройти в другой конец комнаты. Пробираясь через толпу калек, она надела короткую переливчатую жилетку.

– Да, – сказал он и вернул ей стакан.

Они оказались в старой мастерской. Здесь стояли станки, токарные и сверлильные, и прессы, покрытые пылью; от всех них отслаивалась краска, а порой отходил и металл. Под висячим светильником стояли три кресла, а рядом с ними – шкафчик. Женщина закрыла дверь и показала на один из стульев. Он сел, положив шлем на пол рядом с собой.

– Почему вы не надели тот костюм, что прислали мы?

Женщина щелкнула дверной задвижкой, повернулась к нему и неожиданно улыбнулась, поправляя свою переливчатую жилетку.

– Он мне не подошел.

– А этот, думаете, вам подходит?

Она села, закинув ногу на ногу, и показала на его черный скафандр, затем постучала по шкафчику. Тот открылся. За дверцей стояли стаканы и уже дымящиеся наркочаши.

– Мне в нем спокойнее.

Женщина наклонилась вперед, протягивая ему стакан со светящейся жидкостью. Он взял стакан и поудобнее устроился в кресле.

Она тоже откинулась к спинке, держа обеими руками наркочашу, потом наклонилась над ней, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Дым проник под лацканы жилетки, и, когда женщина заговорила, тяжелые пары заструились от ее груди, медленно достигая лица.

– Мы очень рады, что вы смогли прийти, и не важно, в каком костюме. Скажите, пожалуйста, как вам нравится «Эксельсиор»? Отвечает ли он вашим требованиям?

Он скупо улыбнулся:

– Ничего, сойдет.

Дверь открылась, и вошел мужчина – тот, что вместе с женщиной приходил на праздник, а после этого гнался за ним в машине. Мужчина отступил, пропуская Моллена, потом уселся в свободное кресло. Моллен остался стоять у двери.

– О чем вы тут говорили? – спросил мужчина, отводя в сторону протянутую руку женщины с зажатым в ней стаканом.

– Он собирается сказать нам, кто он такой, – объяснила женщина и посмотрела на него; мужчина сделал то же самое. – Вы ведь собираетесь, господин… Стаберинде?

– Нет, не собираюсь. Лучше уж вы скажите мне, кто вы такие.

– Я думаю, вам это известно, господин Стаберинде, – сказал мужчина. – Мы думали, что знаем, кто вы такой, но несколько часов назад начали сомневаться. Теперь мы совсем не уверены в этом.

– Я? Простой турист.

Он пригубил напиток, глядя на них поверх стакана, потом перевел взгляд на его содержимое. Глубоко в светящейся жидкости плавали золотые крошки.

– Вы накупили слишком много сувениров для простого туриста, и вам не увезти их с собой, – возразила женщина. – Улицы, железные дороги, мосты, каналы, здания, магазины, туннели. – Она сделала жест рукой: мол, список этим далеко не исчерпывается. – И все это в Солотоле.

– Ну, меня занесло.

– Вы пытались привлечь к себе внимание?

Он улыбнулся:

– Да, пожалуй.

– Мы слышали, сегодня утром вы попали в неприятное происшествие, господин Стаберинде, – сказала женщина. Она устроилась поудобнее и подтянула к себе ноги. – Оказались в водоотводной системе, кажется.

– Верно. Мою машину направили в ливневку, вниз по склону.

– Вы не пострадали? – Голос женщины зазвучал сонно.

– Ничего серьезного. Я оставался в машине, пока…

– Пожалуйста, не надо. – Из бесформенной массы в кресле высунулась рука и устало отмахнулась. – Я не улавливаю детали.

Он сложил губы в трубочку и замолчал.

– Насколько я понимаю, вашему водителю повезло меньше, – заметил мужчина.

– Да, водитель погиб. – Он подался вперед на своем стуле. – Вообще, я думаю, что все это подстроили вы.

– Да. – Голос женщины воспарил, подобно дыму, из массы на стуле. – Все это подстроили мы.

– Лично мне откровенность симпатична. А вам? – Мужчина восторженно посмотрел на колени, груди и голову женщины, которые только и выступали над подлокотниками, обтянутыми ворсистой тканью. На лице его появилась улыбка. – Моя напарница, конечно же, шутит, господин Стаберинде. Мы бы никогда не пошли на столь ужасное преступление. Но мы могли бы оказать вам помощь в нахождении истинных преступников.

– Правда?

Мужчина кивнул:

– Мы теперь считаем, что для нас предпочтительнее помогать вам. Понимаете?

– О, конечно.

Мужчина рассмеялся:

– Так кто же вы такой, господин Стаберинде?

– Я же сказал: турист. – Он сделал вдох, втягивая дым из чаши. – Недавно я заработал немного денег. И мне всегда хотелось побывать в Солотоле… но только чтобы с шиком. Именно это я и делаю.

– Как вам удалось заполучить контроль над «Авангардным фондом», господин Стаберинде?

– Мне кажется, задавать прямые вопросы вроде вот этого – невежливо.

– Вы правы. – Мужчина улыбнулся. – Прошу прощения. Позвольте высказать предположение относительно вашей профессии, господин Стаберинде? Конечно, до того, как вы стали жить в свое удовольствие.

Он пожал плечами:

– Если хотите.

– Компьютеры, – сказал мужчина.

Еще до этого слова он начал подносить стакан к губам, чтобы можно было изобразить замешательство, – это он теперь и сделал.

– Без комментариев, – сказал он, не глядя в глаза мужчине.

– Значит, в «Авангардном фонде» сейчас новое руководство?

– Совершенно верно. И гораздо более эффективное.

Мужчина кивнул.

– Именно это мне говорили сегодня днем. – Он подался вперед на стуле и потер ладони. – Господин Стаберинде, я не собираюсь спрашивать о ваших коммерческих операциях и планах на будущее. Но, может быть, вы расскажете – хотя бы в общих чертах – о том, куда, по-вашему, будет двигаться «Авангардный фонд» в течение ближайших лет? Нам просто любопытно.

– Ну, это просто, – ухмыльнулся он. – Увеличение прибылей. «Авангардный» мог бы стать самой крупной из всех корпораций при более агрессивной политике. Но прежнее руководство сделало из него благотворительную организацию и в случае отставания от конкурентов полагалось на очередной технологический прорыв, чтобы восстановить свое положение. Теперь же фонд будет драться, как и другие большие мальчики. И поддерживать победителей. – (Мужчина с умным видом кивнул.) – «Авангардный фонд» был до сих пор слишком… мягок. – Он пожал плечами. – Может быть, именно это и происходит, если предоставить машинам свободу действий. Но с этим покончено. С этого дня машины будут выполнять мои приказы, а «Авангардный» начнет жесткую конкурентную борьбу. Станет хищником, если угодно.

Он рассмеялся, но не слишком резко, стараясь не переусердствовать. Мужчина в ответ улыбнулся – осторожно, но широко.

– Вы верите… что машинам можно указать на их место?

– Верю. – Он энергично кивнул. – Конечно верю.

– М-да. Господин Стаберинде, а вам не приходилось слышать о Цолдрине Бейчи?

– Конечно. Кто же о нем не знает?

Мужчина плавно поднял брови:

– И вы думаете?…

– Я полагаю, он мог бы стать великим политиком.

– Многие считают, что он был великим политиком, – подала женщина голос из глубин кресла.

Он покачал головой, глядя в свою наркочашу:

– Бейчи оказался не на той стороне. Жаль, но… чтобы стать великим, нужно быть на стороне победителей. И часть величия состоит в том, чтобы знать об этом заранее. Он не знал. Как и мой старик.

– Вот как… – протянула женщина.

– Ваш отец, господин Стаберинде? – спросил мужчина.

– Да. Он и Бейчи… это долгая история, но когда-то, давным-давно, они знали друг друга.

– У нас есть время, чтобы выслушать долгую историю, – весело заметил мужчина.

– Нет, – сказал он, вставая, поставил чашу и стакан и поднял с пола шлем. – Что ж, благодарю за приглашение, но мне, пожалуй, пора. Устал немного, и к тому же меня слегка помяло в автокатастрофе.

– Да, – сказал мужчина, тоже вставая. – Нам очень жаль, что так все получилось.

– О, благодарю.

– Не можем ли мы предложить вам какую-нибудь компенсацию?

– Да? И что же? – Он погладил шлем. – Денег у меня хватает.

– А если мы дадим вам возможность поговорить с Цолдрином Бейчи?

Он поднял глаза и нахмурился.

– Не знаю, нужно ли мне это. Он что – здесь?

Он махнул рукой в сторону двери и гостей по ту ее сторону. Женщина хихикнула.

– Нет. – Мужчина рассмеялся. – Бейчи не здесь, но он в городе. Хотите поговорить с ним? Обаятельный человек и теперь уже не сотрудничает активно с проигравшими. Целиком погрузился в науку. Но, как я уже сказал, обаятельный.

Он пожал плечами:

– Что ж, может быть. Я подумаю. После утреннего происшествия я решил, что мне лучше уехать отсюда.

– Умоляю вас, господин Стаберинде, не торопитесь. Утро вечера мудренее. Вы можете принести большую пользу всем нам, если поговорите с ним. Кто знает, может, благодаря вам он достигнет величия. – Мужчина указал на дверь. – Но я вижу, вы торопитесь. Позвольте проводить вас до машины.

Оба подошли к двери. Моллен отступил в сторону.

– А это Моллен. Поздоровайся, Моллен, – велел мужчина седоволосому. Тот дотронулся до маленькой коробочки у себя на боку.

– Добрый день, – сказал он.

– Видите, Моллен не может говорить. За все то время, что мы его знаем, не сказал ни словечка.

– Да, – сказала женщина, почти целиком утонувшая в кресле. – Мы решили, что ему нужно откашляться, а потому отняли у него язык.

И она то ли хихикнула, то ли рыгнула.

– Мы уже знакомы.

Он кивнул Моллену, чье покрытое шрамами лицо странно перекосилось.

Вечеринка в подвале, где располагалась пристань, шла своим чередом. Он чуть не налетел на женщину с глазами на затылке. Некоторые из гостей обменивались конечностями. У одних было четыре руки, у других – ни одной (эти умоляли поднести им ко рту стакан с выпивкой), у третьих имелась лишняя нога, а кому-то достались руки и ноги от особ другого пола. Одна из женщин прогуливалась взад-вперед с мужчиной на поводке; лицо его освещала дурацкая улыбка. Женщина приподнимала юбку, демонстрируя полноценное мужское хозяйство.

«Под конец все забудут, что у кого было вначале», – с надеждой подумал он.

Они прошли через самую благопристойную из всех групп, где на гостей лились холодные искры от фейерверков. Собравшиеся смеялись и резвились – другого слова ему не приходило в голову – по-обезьяньи.

Ему пожелали счастливого пути. Он сел все в тот же лимузин – правда, водитель был уже другой. По пути он смотрел на огни города, на безмолвные заснеженные просторы и думал о людях на вечеринках и людях на войне. Перед глазами его предстала вечеринка, которую он только что оставил, а потом – серо-зеленые траншеи и заляпанные грязью люди, замершие в нервном ожидании. Он видел людей в сверкающих черных одеждах, хлеставших друг друга бичами, – затем их связывали… и видел людей, привязанных к кроватям или стульям и пронзительно кричавших, когда военные оттачивали на них свои навыки.

Он понимал: ему порой надо напоминать о том, что он еще не утратил способности к презрению.

Машина мчалась по тихим улицам. Он снял темные очки. Мимо проносился пустой город.

VI

Как-то раз (после того, как он провел Избранного по пустошам, и перед тем, как он, изломанный наподобие насекомого, оказался в затопленной кальдере и стал процарапывать знаки в грязи) он взял отпуск. Он даже подумывал: что, если бросить работать на Культуру и заняться чем-нибудь другим? Ему всегда казалось, что идеальный человек – это либо воин, либо поэт, а потому, проведя большую часть в одном из этих полярных (для него) состояний, он исполнился решимости сделать крутой поворот в своей жизни и перейти в другое.

Он поселился в небольшой деревушке в маленькой аграрной стране, на маленькой, слаборазвитой, не знавшей спешки планете. Он нашел себе комнату в коттедже, что принадлежал пожилой паре и стоял в рощице под высокими горными пиками. Он просыпался рано и отправлялся на долгую прогулку.

Окрестности выглядели зелеными и свежими, словно были только что сотворены. Стояло лето; поля, леса, обочины дорог и речные берега пестрели безвестными цветами самой разной окраски. Высокие деревья покачивались на теплом весеннем ветерке, яркие листья полоскались, как флажки, и сверкающие ручьи, словно очищенный концентрат воздуха, бежали между грудами камней по равнинам и холмам. Он поднимался, весь в поту, до неровных хребтов, взбирался по обнажениям пород до самых макушек, с уханьем и смехом бегал по плоским вершинам под недолговечными тенями маленьких облачков, паривших высоко в небе.

И на равнинах, и на холмах ему попадались животные: маленькие, которые бросались чуть ли не из-под ног у него и убегали в чащу; среднего размера, которые, отпрыгнув, останавливались, оглядывались, а потом скакали дальше, исчезая в норах или между камней; крупные, которые перебегали по полям стадами, наблюдая за ним, а если переставали щипать траву, то становились почти невидимыми. Птицы кружили над ним, если он слишком близко подходил к их гнездам, а некоторые тревожно кричали и размахивали одним крылом, пытаясь отвлечь его от птенцов. Он шел осторожно, чтобы ненароком не наступить на гнездо.

Отправляясь на прогулку, он всегда брал с собой блокнот и, если случалось что-нибудь любопытное, непременно записывал. Он пытался описать ощущения от травинки в своей руке, звуки, издаваемые деревьями, разнообразие цветов, движения и реакции зверей и птиц, цвет камней и небес. Настоящий дневник он вел, возвращаясь в свою комнату. Он делал записи каждый вечер, словно составлял доклад некоему высокому начальству.

Он начал еще один большой дневник, куда переписывал свои заметки и делал к ним комментарии, а потом вычеркивал слова из этих откомментированных записей, тщательно вымарывая одно слово за другим, пока не оставалось нечто вроде стихотворения. Он полагал, что именно так и пишутся стихи.

Он привез с собой несколько поэтических сборников, и если шел дождь (что случалось редко), то оставался дома и пытался их читать. Но обычно те нагоняли сон. Взял он и книги о поэзии и поэтах, но эти труды еще больше запутывали его. Ему приходилось постоянно перечитывать пассаж за пассажем, чтобы все запомнить, но и после этого он не чувствовал себя умнее.

Раз в несколько дней он заходил в деревенскую таверну и играл с местными в кегли или камушки. Утро после такого вечера он считал восстановительным периодом и, отправляясь на прогулку в эти дни, не брал с собой блокнота.

Оставшееся время он изнурял себя упражнениями, чтобы сохранить форму. Он забирался на деревья, проверяя, как высоко может залезть, пока выдерживают ветки; карабкался по отвесным скалам и стенам старых карьеров; перебирался по упавшим стволам через глубокие овраги; прыгая с камня на камень, пересекал реки; иногда подстерегал и преследовал животных на вересковых равнинах, зная, что догнать их не сможет, – но все равно он бежал следом и смеялся.

На холмах ему встречались только фермеры и пастухи. Иногда он видел рабов в полях и уж совсем редко наталкивался на людей, решивших прогуляться, как и он. Останавливаться и заговаривать с ними ему совсем не хотелось.

Регулярно он встречал лишь одного человека, который запускал воздушных змеев в высоких холмах. Они видели друг друга лишь издалека. Поначалу их пути никогда не пересекались по чистой случайности, а потом уже он сам старался, чтобы этого не случилось. Он сворачивал в сторону, если видел, что тощий змеепускатель движется к нему, забирался на другой холм, если видел маленького красного змея над вершиной, к которой поначалу направлялся. Это стало для него чем-то вроде привычки, маленьким личным обыкновением.

Шли дни. Как-то раз, сидя на холме, он увидел внизу рабыню, бегущую по полю, – по странным, плавно изогнутым тропинкам, проделанным порывами ветра в золотисто-рыжих зарослях. Оставляя за собой след, похожий на кильватерную струю, рабыня добежала до самой реки, где ее догнал конный надсмотрщик землевладельца. Он видел, как надсмотрщик бьет женщину: длинная палка, казавшаяся издалека тоненькой, поднималась и опускалась, но криков женщины не было слышно, потому что ветер дул в другую сторону. Когда женщина наконец упала на прибрежный песок, надсмотрщик спрыгнул с коня и встал на колени у ее головы. Он видел, как что-то сверкнуло, но не знал в точности, что происходит. Надсмотрщик ускакал; чуть позже приковыляли другие рабы и унесли женщину.

Он сделал запись в блокноте.

Тем вечером он рассказал хозяину коттеджа о том, что видел, – когда жена старика улеглась в постель. Тот неторопливо кивнул, жуя дурманящий корень, сплюнул в огонь, а потом рассказал о надсмотрщике. Известно было, что это человек жестокий, который отрезает языки у рабов, пытающихся бежать, потом нанизывает их на бечевку и оставляет висеть у входа в лагерь рабов, близ фермы землевладельца.

Они со стариком выпили крепкого зернового спирта из маленьких чашечек, и тогда хозяин рассказал ему сказку.

Шел по чащобе человек, говорилось в ней, увидел прекрасный цветок, сошел с тропинки, чтобы разглядеть его, и тут же увидел прекрасную молодую женщину, спящую на поляне. Он приблизился к женщине, и та пробудилась. Он присел рядом с ней, завязал беседу и понял, что от незнакомки пахнет цветами – такого прекрасного запаха он прежде не встречал. Аромат был так силен, что голова у него закружилась. Еще немного – и он, опьяненный запахом, мягким мелодичным голосом и застенчивыми манерами женщины, попросил разрешения поцеловать ее. Та, хотя и не сразу, согласилась. Они стали целоваться – все более и более страстно – и наконец соединились в любовных объятиях.

Но уже тогда, с самого первого мгновения, мужчина видел – если закрывал один глаз, – как женщина меняется. Когда он смотрел одним глазом, женщина оставалась такой, какой он увидел ее сначала; когда он смотрел другим, она казалась старше, уже совсем не юной девушкой. С каждой любовной судорогой она делалась старше (хотя это и было видно только одним глазом) – сначала женщиной в расцвете лет, потом зрелой матроной, потом хилой старухой.

Но, закрыв этот глаз, человек видел ее во всем блеске юности – и еще горячее продолжал начатое. А затем он поддавался искушению посмотреть другим глазом и сокрушался, видя, сколь ужасные перемены происходят под ним.

Последние телодвижения он совершал с закрытыми глазами. Открыв их, сразу оба, в миг высшего наслаждения, он увидел, что совокупляется с разложившимся трупом, уже изъеденным червями и личинками. В это мгновение аромат цветов сменился всеподавляющей вонью тления. Но он сразу же понял, что от женщины всегда исходил такой запах, и в тот миг, когда его чресла осеменили лоно трупа, содержимое его желудка изверглось наружу.

Лесной дух к этому моменту держал нить его судьбы с двух сторон – и, распутав ее с того конца, что тянулся к клубку жизни, уволок человека в мир теней.

Его душа разлетелась на миллион кусочков и, разбросанная по миру, дала начало душам всех тех насекомых, которые несут цветам одновременно новую жизнь и старую смерть.

Он поблагодарил старика и сам рассказал ему кое-какие истории, оставшиеся в памяти с детства.

Несколько дней спустя он бежал по равнине за одним из небольших животных. Животное поскользнулось на мокрой траве, споткнулось о камень, перевернулось через голову, упало; ноги его расползлись в стороны, и оно забилось на месте. Он издал громкий победный клич и бросился вниз по склону – к животному, которое пыталось подняться на ноги. Пробежав последние два-три метра, он прыгнул и приземлился на обе ноги рядом с тем местом, где упал зверь, но тот, целый и невредимый, уже успел подняться и убраться прочь, а затем исчез в норе. Вспотев и тяжело дыша, он рассмеялся и постоял некоторое время, чтобы отдышаться, – согнувшись и уперев руки в колени.

Что-то шевельнулось у него под ногами. Он увидел это, почувствовал это.

Оказалось, что он приземлился прямо на гнездо. Пятнистые яйца раскололись, содержимое их испачкало его подошвы, растеклось по траве и мху.

Он приподнял ногу, уже начиная чувствовать терзания. Внизу шевелилось что-то черное, которое переместилось на солнце. Черная головка и шейка. Черный глаз уставился на него, яркий и пронзительный, словно темный камушек со дна ручья. Птица стала бороться и заставила его слегка отпрыгнуть назад – так, словно он босой ногой приземлился на гремучую змею. Безнадежно припадая на одну ногу и таща за собой одно крыло, она упорхнула в высокую траву, потом остановилась сбоку от человека и наклонила голову, словно разглядывая его.

Он вытер подошву башмака о мох. Все яйца были разбиты. Птица издавала жалобные звуки. Он развернулся и пошел прочь, но по пути остановился, выругался, нашел птичку и без труда поймал ее, хотя та отчаянно пищала и била крылом.

Он свернул ей шею и бросил трупик в траву.

В тот вечер он прекратил вести дневник и больше к нему не возвращался. Воздух стал влажным и гнетущим, хотя дождь ни разу не шел. Однажды человек с воздушным змеем призывно помахал ему с вершины холма, но он поспешил прочь, весь в поту.

Дней десять спустя после случая с птицей он сказал себе, что никогда не сможет стать поэтом.

Еще два-три дня спустя он уехал, и больше о нем в тех краях не слышали. Правда, главный охранник фермы послал гонцов во все города, ибо чужеземца заподозрили в причастности к происшествию, случившемуся в ночь его отъезда: надсмотрщика над рабами нашли связанным в его кровати, с лицом, искаженным жуткой гримасой ужаса. Надсмотрщик умер от удушья: его рот и горло были забиты сушеными человеческими языками и клочьями чистой бумаги.

Глава девятая

Он проспал до рассвета, а потом отправился прогуляться и поразмыслить, выйдя через служебный туннель из здания отеля в пристройку. Темные очки он оставил в кармане, а старый плащ, уже почищенный, надел вместе с теплыми перчатками и шарфом, который намотал себе на шею.

Он осторожно прошелся по прогревшимся улицам и мокрым мостовым, высоко задрав голову, чтобы смотреть на небо. Изо рта его шел пар. Со зданий и проводов падали комки снега – температура поднималась под воздействием неяркого солнца и теплого ветерка. По канавам струилась чистая вода и несла с собой куски льда – тающего, напитанного влагой. Водосточные трубы на зданиях обильно исторгали из себя капли, а порой и целые ручейки. Проезжали машины – с влажным шипением. Он перешел на другую, солнечную сторону улицы.

Он поднимался по ступенькам и переходил мосты, с опаской ступая по обледенелым тротуарам там, где тепла не было совсем или не хватало. Он пожалел, что не надел ботинки получше: эти тоже были ничего, но не помешала бы рифленая подошва. Чтобы не упасть, нужно было идти по-стариковски: выставить в стороны руки, словно пытаешься ухватиться за палку, и слегка согнуться. А хотелось идти, расправив плечи. Это раздражало его – но идти, не учитывая изменившихся обстоятельств, чтобы грохнуться на спину, казалось еще более мрачной перспективой.

Он все-таки поскользнулся – прямо на виду у компании молодежи, когда осторожно спускался по обледенелым ступенькам к широкому подвесному мосту над железной дорогой. Молодые люди шли навстречу, смеясь и обмениваясь шутками. Он делил свое внимание между предательскими ступеньками и этой стайкой. Незнакомцы выглядели совсем молодыми, их поведение, жесты, звонкие голоса – все, казалось, выдавало кипучую энергию, и он внезапно почувствовал тяжесть своих лет. Их было четверо: двое молодых людей громко говорили, пытаясь произвести впечатление на двух девушек. Одна была особенно хороша – высокая, темноволосая и элегантная, еще не сознающая, что вполне созрела. Он задержал на ней взгляд, выпрямил спину и, перед тем как рухнуть на лестницу, почувствовал, как его походка невольно становится вальяжной. Упав на последней ступеньке, он посидел секунду-другую, кисло улыбнулся и встал – перед тем, как молодые люди поравнялись с ним. (Один из них гоготал, демонстративно прикрывая рот рукой в перчатке.)

Он отряхнул снег со своего плаща так, чтобы накидать хоть немного на того парня. Все четверо прошли мимо и со смехом принялись подниматься по лестнице. Он дошел до середины моста (спина болела после падения, лицо исказилось гримасой боли), когда услышал, что его зовут. Он обернулся и получил снежком прямо в лицо.

Он мельком увидел, как парни и девушки удирают прочь, но разглядеть их толком не сумел, так как был слишком занят – выплевывал снег изо рта и протирал глаза. Нос ужасно ныл, но сломан не был. Он пошел дальше и поравнялся с мужчиной и женщиной средних лет, шедших рука об руку: неодобрительно покачав головой, они сказали что-то об окаянных студентах. Он кивнул им и вытер лицо носовым платком.

Сходя с моста, он улыбнулся и поднялся по ступеням до эспланады, проходившей под старыми конторскими зданиями. Раньше ему было бы стыдно за все это: за то, что он поскользнулся, причем на глазах у людей, за то, что получил удар снежком, после того как доверчиво обернулся на окрик, за то, что мужчина и женщина стали свидетелями его неприятностей. Когда-то он мог бы пуститься за этими сопляками – по крайней мере, для того, чтобы напугать их. Но не теперь.

Он остановился на эспланаде, у киоска с горячими напитками, заказал кружку бульона и оперся о прилавок. Зубами стащив с руки перчатку, он взял дымящуюся кружку, чувствуя кожей ее тепло, затем подошел к перилам, сел на скамейку и медленно, маленькими глотками стал пить бульон. Продавец в киоске, слушавший радио, стал вытирать прилавок и закурил керамическую сигарету, висевшую у него на шее.

В спине по-прежнему ощущалась тупая боль от падения. Он улыбался, глядя на город сквозь пар из кружки с бульоном.

«Так тебе и надо», – сказал он сам себе.

В отеле ему вручили записку: его хочет видеть господин Бейчи, после ланча за ним пришлют машину, если он не возражает.


– Замечательная новость, Чераденин.

– Что ж, пожалуй.

– Ты перестанешь наконец уже быть пессимистом?

– Я всего лишь говорю, что не стоит обольщаться. – Он лег на кровать и принялся разглядывать роспись на потолке, продолжая разговор со Сма по крохотному приемопередатчику. – Встретиться с ним, может, и удастся, но вряд ли будет хоть малейший шанс вытащить его оттуда. Может, он впал в маразм и при виде меня скажет: «Привет, Закалве. Как всегда, с Культурой против этих неудачников?» Тогда вам придется спасать мою задницу. Так?

– Не волнуйся, спасем.

– Когда я все же его вытащу – если вытащу, – вы по-прежнему хотите, чтобы я направился к обиталищам Импрен?

– Да. Придется воспользоваться модулем. Мы не можем рисковать, сажая «Ксенофоб». Если тебе удастся выкрасть Бейчи, они объявят состояние наивысшей боевой готовности и нам не удастся незаметно приземлиться или стартовать. А если нас заметят, то мы восстановим против себя все Скопление.

– А сколько лететь до Импрена на модуле?

– Два дня.

Он вздохнул.

– Что ж, думаю, это нам по силам.

– Ты готов начать действовать сегодня, если придется?

– Да. Капсула зарыта в пустыне и заряжена. Модуль спрятан в ближайшем газовом гиганте – ждет того же сигнала. Если у меня заберут приемопередатчик, как с тобой связываться?

– Ну вот, – сказала Сма. – Мне страшно хочется сказать: «Я же сто раз говорила» и послать к тебе ракету, разведывательную или ножевую. Но сделать это мы не можем. Местные локаторы способны засечь перемещение ракеты. Мы можем разве что вывести на орбиту микроспутник и начать пассивное сканирование, то есть наблюдать. Если спутник увидит, что ты попал в передрягу, мы пошлем сигнал на капсулу и на модуль. Другой вариант, как это ни смешно, – пользоваться телефоном. У тебя уже есть не внесенные в телефонную книгу номера «Авангардного»… Ты меня слышишь? Закалве?

– Да-а?

– У тебя есть эти номера?

– Да-да.

– Еще вариант: у нас есть линия связи «космос – земля» в местной службе срочной помощи. Наберешь три единицы и крикнешь оператору: «Закалве!» – мы услышим.

– Теперь я совершенно спокоен, – выдохнул он, покачивая головой.

– Не волнуйся, Чераденин.

– Когда это я волновался?


Подъехала машина – он увидел ее из окна. Он спустился. Из машины вышел Моллен. Он жалел, что был без скафандра, – но вряд ли его в таком виде впустили бы в зону повышенной усиленной охраны. Он взял свой старый плащ и темные очки.

– Добрый день.

– Добрый день, Моллен.

– Хорошая погода.

– Да.

– Куда мы направляемся?

– Не знаю.

– Но вы же поведете машину.

– Да.

– Значит, вы должны знать.

– Пожалуйста, повторите.

– Вы должны знать, куда мы направляемся, раз вы поведете машину.

– Прошу меня извинить.

Он стоял у машины. Моллен держал для него дверь открытой.

– По крайней мере, скажите, далеко ли меня повезут? Если это надолго, то мне нужно кое-кого предупредить.

Дюжий Моллен нахмурился, его лицо перекосилось так, что шрамы на нем сложились в странный рисунок. Он задумался, какую кнопку на аппарате нажать, и облизнул губы, сосредоточиваясь. Значит, язык ему все же отрезали не в буквальном смысле.

Скорее всего, у Моллена были неполадки с голосовыми связками. Но почему его хозяева не поставили своему слуге искусственные связки или не нарастили новые? Не исключено, что они предпочитали прислужников с ограниченными возможностями для общения: ругать начальство в этом случае не очень-то легко.

– Да.

– Что «да» – далеко?

– Нет.

– Вы уж выберите что-нибудь одно.

Он стоял, положив руку на открытую дверь, нисколько не волнуясь, что грубо обращается с седоволосым. Он хотел проверить встроенный словарь Моллена.

– Прошу меня извинить.

– Значит, это довольно близко? В пределах города?

Иссеченное шрамами лицо снова исказилось гримасой. Моллен задвигал губами, напустил на себя извиняющийся вид, нажал новую комбинацию кнопок.

– Да.

– В пределах города?

– Возможно.

– Благодарю.

Он сел в машину. Это был другой автомобиль – не тот, что прошлым вечером. Передние сиденья от салона отделяла перегородка. Моллен тщательно пристегнулся, потом нажал на педаль газа, и машина плавно тронулась. Немедленно в хвост им пристроились еще две машины и при выезде с территории отеля остановились, блокируя путь автомобилям журналистов, которые рванулись следом.

Он наблюдал за птицами высоко в небе – крошечными точками, – как вдруг небо стало исчезать. Поначалу он решил, что справа, слева и сзади поднимаются специальные защитные экраны, но потом увидел пузыри: между двойных стекол заливалась черная жидкость. Он нажал кнопку связи с водителем и закричал:

– Эй!

Черная жидкость поднялась уже до половины двойной перегородки между ним и Молленом – как и до половины всех наружных стекол.

– Да? – сказал Моллен.

Он ухватился за ручку двери – та открылась, и внутрь хлынула струя холодного воздуха. Черная жидкость продолжала подниматься.

– Это что еще за штучки?

Он увидел, как Моллен аккуратно нажимает кнопку на своем аппарате, но тут шофера не стало видно за черной жидкостью.

– Не волнуйтесь, господин Стаберинде. Это лишь меры предосторожности, призванные соблюсти право господина Бейчи на приватность, – выдал Моллен явно заготовленную фразу.

– Гмм. Ну ладно.

Он пожал плечами, закрыл дверь и сидел в темноте, пока в салоне не зажглась слабенькая лампочка. Он откинулся к спинке и замер. Видимо, хозяева Моллена рассчитывали напугать пассажира неожиданным затемнением и проверить его реакцию.

Машина ехала дальше. Слабенькая желтоватая лампочка, казалось, проливала унылое тепло в салон, который был велик, но казался маленьким из-за отсутствия вида за окном. Он включил вентиляцию, снова откинулся к спинке и замер, так и не сняв темных очков.

Они делали повороты, ехали то в гору, то под гору, мчались по гулким туннелям, пересекали мосты. Наверное, без внешних зрительных ориентиров маневры автомобиля ощущались явственнее.

Долгое время они ехали по туннелю, спускались – вроде бы по прямой, но, возможно, это была широкая спираль. Потом машина остановилась. Несколько мгновений стояла тишина, после чего снаружи раздались неразборчивые звуки – в том числе, кажется, голоса. Затем они проехали еще немного. Приемопередатчик тихо запищал, и он засунул приборчик поглубже в ухо. «Рентгеновское излучение», – прошептала сережка.

Он позволил себе улыбнуться. Вот сейчас они откроют дверь и потребуют у него приемопередатчик… но машина лишь проехала еще несколько метров.

Машина пошла вертикально вниз. Двигатель был выключен. Он решил, что автомобиль въехал в большой лифт. Наконец лифт остановился. Машина снова тронулась с места – хотя двигатель по-прежнему не работал, – остановилась, потом покатилась вперед и вниз. На этот раз они совершенно явно ехали по спирали. Звука двигателя по-прежнему не слышалось: значит, машину тащили на буксире либо она сама собой двигалась под уклон.

Автомобиль остановился. Уровень черной жидкости между стеклами стал понемногу снижаться. Они находились в широком туннеле; из длинных полос в потолке лился белый свет. Сзади туннель шел по прямой, а затем делал поворот. Спереди туннель заканчивался большой металлической дверью.

Моллена нигде не было видно.

Он дернул дверь, та открылась, и он вышел наружу.

В туннеле было тепло, хотя воздух казался довольно свежим. Он снял свой старый плащ и посмотрел на металлическую дверь, в которой была еще одна дверь, поменьше. Никаких ручек не наблюдалось. Он толкнул маленькую дверь, но ничего не случилось. Тогда он вернулся к машине и нажал на клаксон.

Звук клаксона разнесся по туннелю, гулким эхом отдавшись в его ушах. Он постоял немного, вернулся в машину и сел на прежнее место.

Прошло какое-то время. Из маленькой двери появилась та самая женщина, подошла к машине и заглянула внутрь через стекло:

– Здравствуйте.

– Добрый день. Вот и я.

– Да. И по-прежнему в очках, – улыбнулась она. – Пожалуйста, идите за мной.

С этими словами женщина быстро зашагала прочь. Он взял свой старый плащ и последовал за ней.


Туннель продолжался и за дверями. Вскоре они прошли через другую дверь – в стене туннеля, и маленький лифт опустил их еще ниже. На женщине было строгое закрытое платье черного цвета с тонкими белыми полосами.

Лифт остановился. Они вошли в небольшой холл, напоминавший обычную прихожую обычного дома: растения в горшках, картины на стенах, отделанных отполированным пестрым дымчатым камнем. Они спустились по ступеням – толстый ковер заглушал шаги – на большой балкон, который располагался посередине между полом и потолком большого зала. Вдоль всех остальных стен зала стояли книжные стеллажи или столы. Они прошли вниз по лестнице; над ней и под ней – везде были книги.

Женщина провела его мимо стеллажей к столу, окруженному стульями. На столе стоял какой-то прибор с маленьким экраном, вокруг него валялись катушки с проводами.

– Прошу вас, подождите здесь.

Бейчи отдыхал в спальне – лысый старик с морщинистым лицом, в халате, скрывавшем животик: тот стал отрастать, когда Бейчи посвятил себя исследовательской работе. Когда женщина постучала в открытую дверь, Бейчи мигнул. Глаза его оставались живыми, как и прежде.

– Цолдрин, извините, что беспокою. Посмотрите, кого я к вам привела.

Старик пошел вместе с ней по коридору и остановился в дверях. Женщина указала ему на человека, стоящего у стола с прибором для считывания информации с магнитных лент.

– Вы его знаете?

Цолдрин Бейчи нацепил очки на нос – он был слишком старомоден, чтобы скрывать свой возраст, – и уставился на гостя. Тот был довольно молод, длинноног, темноволос, с волосами, зачесанными назад и собранными в хвост; лицо – поразительное, даже красивое, с синевой, которая не уничтожается никакой бритвой. Губы порождали чувство тревоги – если смотреть только на них, человек казался самоуверенным и жестоким. Правда, если перевести взгляд выше, это впечатление смягчалось, и наблюдатель приходил (возможно, против воли) к выводу, что черные очки не могут целиком скрыть крупных глаз и густых бровей, благодаря которым человек в целом выглядел весьма привлекательно.

– Может быть, я с ним и встречался. Не уверен, – медленно проговорил Бейчи. Ему подумалось, что он когда-то видел этого мужчину – в лице, даже частично скрытом очками, было что-то тревожно знакомое.

– Он хочет поговорить с вами, – пояснила женщина. – Я взяла на себя смелость сказать ему, что это желание взаимно. Он полагает, что вы были знакомы с его отцом.

– С его отцом? – переспросил Бейчи.

Может, дело в этом? Видимо, парень похож на кого-то из знакомых ему людей. Тогда понятно, откуда это странное, слегка беспокоящее чувство.

– Давайте послушаем, что скажет он сам, – предложил старик.

– Почему бы и нет? – сказала женщина.

Они вышли на середину зала. Бейчи подтянулся: он не полностью утратил тщеславие и хотел встречать гостей с прямой спиной, а между тем в последнее время стал заметно сутулиться. Человек повернулся им навстречу.

– Цолдрин Бейчи, – представила его женщина. – А это господин Стаберинде.

– Для меня это большая честь, – сказал Стаберинде, глядя на Бейчи со странно-напряженным выражением на лице, сосредоточенно и настороженно. Он пожал руку старику.

Женщина недоуменно смотрела на них. Старое, изборожденное морщинами лицо Бейчи осталось непроницаемым. Он стоял, глядя на гостя, его рука безвольно застыла в чужой руке.

– Господин… Стаберинде, – неуверенно проговорил Бейчи и повернулся к женщине в длинном черном платье: – Спасибо.

– Я рада, – пробормотала она и подалась назад.

Бейчи явно узнал его. Он повернулся и пошел к проходу между стеллажами. Бейчи побрел следом, изумленно глядя на него. Он встал между книг на полках и, заговорив с Бейчи, поцарапал пальцем мочку уха, будто машинально.

– Я так думаю, вы знали моего… предка. У него было другое имя.

Он снял темные очки. Старик посмотрел на него. Выражение лица Бейчи не изменилось.

– Кажется, знал, – сказал Бейчи, оглядывая пространство вокруг, затем указал на стол и стулья. – Присаживайтесь.

Он снова надел очки.

– И что же привело вас сюда, господин Стаберинде?

Он уселся напротив старика.

– Любопытство, если говорить о вас. А если говорить о Солотоле – то желание увидеть город. Я… гм… связан с «Авангардным фондом». Там произошли кое-какие перемены в руководстве. Не знаю, известно ли вам об этом.

Старик покачал головой:

– Нет, я здесь не слежу за новостями.

– Да.

Он демонстративно оглянулся.

– Полагаю… – продолжил он, снова заглянув в глаза Бейчи, – полагаю, это не лучшее место для разговора. Правда?

Бейчи открыл рот – и вдруг вид его стал раздраженным. Повернув голову, он кинул взгляд назад.

– Видимо, не лучшее, – согласился Бейчи и встал. – Прошу меня извинить.

Он смотрел вслед удаляющемуся старику, с трудом заставляя себя оставаться на месте.

Он обвел взглядом библиотеку. Много старых книг. Исходящий от них запах. Столько напечатанных слов, столько жизней, потраченных на переписку, столько глаз, ослабших из-за чтения. Его удивляло, что люди все суетятся, чего-то ищут.

– Сейчас? – услышал он голос женщины.

– Почему бы и нет?

Он повернулся на своем стуле и увидел, как Бейчи и женщина появляются из-за стеллажей.

– Понимаете, господин Бейчи, – сказала женщина, – это может быть неудобно.

– Почему? Разве лифты больше не работают?

– Нет, но…

– Тогда что нас может остановить? Идемте. Я слишком долго не был на поверхности.

– Гмм… Ну что ж, хорошо… Я распоряжусь.

Она неуверенно улыбнулась и ушла.

– Итак, За… Стаберинде. – Бейчи снова сел, на губах его мелькнула извиняющаяся улыбка. – Мы немного прогуляемся по поверхности, хорошо?

– Хорошо. Почему бы и нет? – Он изо всех сил старался скрывать радость. – Как вы себя чувствуете, господин Бейчи? Я слышал, вы вышли в отставку.

Они несколько минут поговорили о пустяках, потом из-за стеллажей вышла молодая блондинка с кипой книг в руках. Увидев незнакомца, она недоуменно заморгала, прошла мимо мужчин и встала за спиной Бейчи. Тот поднял голову и улыбнулся девушке:

– Дорогая, это господин… Стаберинде. – Бейчи робко улыбнулся, глядя на него. – Моя помощница, госпожа Убрель Шиоль.

– Очень рад, – сказал он, кивая.

«Вот черт», – подумал он.

Госпожа Шиоль поставила книги на стол и положила руку на плечо Бейчи. Старик погладил тонкими пальцами ее руку.

– Я так понимаю, что мы собираемся в город, – сказала девушка. Она посмотрела на старика и свободной рукой разгладила на себе рабочий халат. – Очень неожиданно.

– Да, – согласился Бейчи, улыбнувшись ей. – Ты узнаешь, что даже старики иногда могут удивлять.

– Там холодно, – заметила девушка, снимая руку с его плеча. – Я возьму теплые вещи.

Бейчи посмотрел ей вслед.

– Замечательная девушка, – сказал старик. – Не знаю, что бы я без нее делал.

– Вам повезло, – ответил он.

«Может, скоро узнаешь», – подумал он.


Подготовка путешествия наверх заняла целый час. Бейчи, похоже, пребывал в возбуждении. Убрель Шиоль заставила его надеть теплую одежду, а сама переоделась в комбинезон и убрала волосы. Они сели в ту же машину, которая привезла гостя. За рулем по-прежнему был Моллен. Гость, Бейчи и Шиоль разместились сзади, а женщина в черном платье – на откидном сиденье, напротив них.

Они выехали из туннеля на яркий свет дня. Широкий двор был покрыт снегом. Лимузин остановился перед высокими воротами из проволочной сетки. Охранники открыли их и проводили машину взглядом. Та свернула на боковую дорожку, направляясь к ближайшему путепроводу, и остановилась на въезде.

– Есть сейчас где-нибудь ярмарка? – спросил Бейчи. – Мне всегда нравилась ярмарочная суета. Шум и все такое.

Он вспомнил, что неподалеку от реки Лотол на лугу поставили цирк-шапито, и предложил отправиться туда. Моллен свернул на широкий, почти пустой бульвар.


– Цветы, – сказал он вдруг.

Все уставились на него.

Он завел руку за головы своих спутников и, потрепав волосы девушки, уронил заколку, вставленную в волосы Шиоль, после чего рассмеялся и поднял заколку с полки под задним стеклом. Этот маневр дал ему возможность кинуть взгляд назад.

Следом за ними шла большая полугусеничная машина.

– Цветы, господин Стаберинде? – спросила женщина в черном платье.

– Я бы хотел купить цветов, – объявил он, улыбаясь сначала ей, потом Шиоль, и хлопнул в ладоши. – А почему нет? Моллен, на Цветочный рынок!

Он откинулся к спинке, блаженно улыбаясь, затем подался вперед – весь сплошное извинение.

– Если никто не возражает, – сказал он женщине.

Она улыбнулась:

– Конечно нет. Моллен, вы все слышали?

Машина свернула еще раз.

На Цветочном рынке, где царили толкотня и возбуждение, он купил цветов и подарил их женщине и Убрель Шиоль.

– Вон ярмарка! – сказал он, указывая на реку, где сверкали и крутились ярмарочные палатки и голограммы.

Как он и рассчитывал, они погрузились на паром Цветочной ярмарки – крохотный, на одну машину. Он оглянулся: полугусеничный автомобиль остался на другой стороне. Когда они ехали по другому берегу, Бейчи разговорился, рассказывая Убрель Шиоль о ярмарках своей юности.

– Спасибо за цветы, господин Стаберинде, – сказала женщина, что сидела напротив его. Поднеся букет к лицу, она сделала вдох.

– Очень рад, – сказал он, потом наклонился через Шиоль и похлопал Бейчи по руке, чтобы привлечь его внимание к ярмарочным аттракционам: разнообразные кабинки взлетали над крышами.

Машина остановилась перед светофором на перекрестке. Он снова потянулся к Бейчи через Шиоль и, прежде чем девушка успела что-то сообразить, расстегнул на ее комбинезоне молнию и вытащил пистолет, который вычислил какое-то время назад. Посмотрев на оружие, он расхохотался, словно все это было какой-то глупой ошибкой, потом направил пистолет на голову Моллена за стеклом и выстрелил.

Стекло треснуло, и тут же, приподнявшись, он ударил ногой в трещину. Нога пробила стекло и врезалась в голову водителя.

Машина дернулась и остановилась. Моллен обмяк.

Удивленная тишина длилась всего пару мгновений – достаточно для того, чтобы он успел прокричать: «Капсула, сюда!»

Женщина на откидном сиденье шевельнулась. Ее рука, державшая цветы, выронила их и устремилась к складке платья на талии. Он ударил женщину в челюсть, и ее голова стукнулась об уцелевшую часть стекла. Затем он развернулся и присел около двери, меж тем как женщина, потеряв сознание, соскользнула с сиденья. Цветы рассыпались по полу. Он посмотрел на Бейчи и Шиоль: оба сидели с открытым ртом.

– Планы изменились, – сказал он, снимая темные очки и кидая их вниз, после чего вытащил обоих из машины.

Шиоль закричала. Он швырнул ее на багажник машины.

Бейчи обрел голос.

– Закалве, какого черта…

– У нее было вот это, Цолдрин! – закричал он, размахивая пистолетом.

Убрель Шиоль воспользовалась той секундой, когда пистолет не был направлен на нее, и попыталась лягнуть его в голову. Он уклонился, позволив девушке развернуться, и ударил ее ребром ладони по шее. Шиоль рухнула на землю. Цветы, которые он ей вручил, полетели под машину.

– Убрель! – воскликнул Бейчи, склоняясь над девушкой. – Закалве! Что ты с ней сде…

– Цолдрин… – начал было он, но тут распахнулась водительская дверь, и на него бросился Моллен.

Они с водителем покатились по шоссе к канаве. Пистолет выпал из его руки.

Моллен прижал его к бордюрному камню, ухватив одной рукой за лацканы, а другую занося для удара. Голосовой аппарат отлетел прочь, удерживаемый шнурком, когда покрытый шрамами кулак метнулся к его лицу. Он сделал ложное движение, крутанулся в другую сторону, вскочил на ноги – и в этот момент кулак Моллена ударился о бордюрный камень.

– Добрый день, – произнесла голосовая коробочка, стукнувшись о поверхность дороги.

Он попытался принять устойчивое положение и нанести удар Моллену в голову, но не смог сохранить равновесие – водитель здоровой рукой ухватил его за ногу. Ногу удалось высвободить, но для этого пришлось развернуться.

– Рад с вами познакомиться, – сказала коробочка на шнурке, опять отлетевшая в сторону, когда Моллен поднялся, тряся головой.

Он еще раз нацелился ногой Моллену в голову.

– Чем могу служить? – спросила машина, когда здоровяк увернулся от удара и бросился вперед.

Он бросился головой вперед, пропахал бетон, перевернулся, встал. Моллен с окровавленной шеей стоял лицом к нему. Водитель пошатнулся, потом, словно вспомнив что-то, сунул руку в карман куртки.

– Я здесь, чтобы помочь вам, – сказала голосовая коробочка.

Он бросился вперед и заехал кулаком в голову Моллену. Тот как раз поворачивался, извлекая из куртки маленький пистолет. Он был слишком далеко, чтобы завладеть оружием, а потому с разворота ударил ногой по руке Моллена, и та ушла вверх. Седоволосый пошатнулся, потирая запястье и морщась от боли.

– Меня зовут Моллен. Я не могу говорить.

Он надеялся, что выбьет пистолет из руки Моллена, но ничего не вышло. Потом он понял, что прямо за его спиной – Бейчи и потерявшая сознание Шиоль. На секунду он остановился, и Моллен наставил на него пистолет. Он принялся раскачиваться из стороны в сторону. Здоровяк, тряся головой, пытался водить пистолетом туда-сюда вслед за движениями противника.

– Рад с вами познакомиться.

Он нырнул и ударил головой Моллену в ноги. Столкновение получилось хорошим.

– Нет, спасибо. – Они упали у бордюрного камня. – Извините…

Он занес кулак, чтобы снова ударить Моллена по голове.

– Не могли бы вы сказать, где это находится?

Но Моллен увернулся, и удар пришелся мимо. Дернувшись, седоволосый попытался стукнуть его головой. Пришлось уворачиваться, и он треснулся головой о бордюрный камень.

– Да, пожалуйста.

Голова звенела, все вокруг помутилось. Он растопырил пальцы и ткнул туда, где должны были быть глаза Моллена. Пальцы попали во что-то мягкое, и сразу же раздался крик шофера.

– Я не знаю, что вам ответить.

Он подпрыгнул, отталкиваясь руками и ногами и одновременно пиная Моллена.

– Спасибо. – Его нога попала в голову противника. – Повторите, пожалуйста.

Моллен тихо рухнул в канаву и замер.

– Который час? Который час? Который час?

Он встал на тротуаре. Ноги подкашивались.

– Меня зовут Моллен. Чем я могу вам помочь? Вам сюда не разрешено. Это частная собственность. Куда это вы направляетесь? Стойте, или я стреляю. Деньги не имеют значения. У нас есть влиятельные друзья. Скажите мне, где ближайший телефон. Я тебя так оттрахаю, сучка, что ты навсегда запомнишь. Вот тебе.

Он стукнул каблуком по голосовому аппарату. Послышалось громкое «хрррряп».

– Внутри нет частей, обслуживаемых пользователем…

Еще один удар – и машинка замолкла.

Он посмотрел на Бейчи: тот сидел на корточках рядом с машиной, держа на коленях голову Убрель Шиоль.

– Закалве! Ты с ума сошел! – завизжал Бейчи.

Он отряхнулся и посмотрел в сторону отеля.

– Цолдрин, – спокойно сказал он. – Ситуация чрезвычайная.

– Что ты сделал? – закричал на него Бейчи, широко раскрыв глаза, с гримасой ужаса на лице.

Он перевел взгляд с неподвижного тела Шиоль на тело Моллена, потом – на ноги женщины, лежавшей без сознания в машине, среди цветов, потом – опять на Шиоль, шея которой уже посинела.

Он поднял глаза в небо, увидел там точку и с облегчением повернулся к Бейчи.

– Они собирались убить тебя, – сказал он. – Меня прислали, чтобы их остановить. У нас есть около…

Со стороны Цветочного рынка и реки, из-за домов, послышались звук взрыва и свист. Оба посмотрели вверх, на точку – капсулу, – которая увеличивалась в размерах и наконец распустилась пышным цветком на стебельке, протянувшемся от неба до Цветочного рынка. Капсула проплыла сквозь раскаленный, сияющий воздух, затем, кажется, слегка дрогнула – и, будто в ответ, луч света устремился от нее назад к земле по той же линии.

Небо над Цветочным рынком вспыхнуло, дорога под ними сотряслась, раздался оглушительный звук взрыва, который докатился до скал и пошел вверх, к городу.

– У нас оставалось около минуты перед тем, как уходить, – сказал он, переводя дыхание.

Капсула полетела вниз и со стуком опустилась на поверхность дороги: четырехметровый черный цилиндр. В цилиндре открылись люки. Он подошел к капсуле, вытащил оттуда громадное ружье и стал переводить на нем рычажки.

– Теперь времени у нас не осталось, – сообщил он.

– Закалве! – сказал Бейчи неожиданно спокойным голосом. – Ты что, тронулся?

Над городом разнесся раздирающий уши вой – источник его находился где-то у верхней кромки каньона. Двое мужчин подняли глаза на тонкий предмет, который несся к ним, раздуваясь на лету.

Он сплюнул, поднял плазменное ружье, прицелился и выстрелил в быстро увеличивающийся предмет.

Из ружья вылетела яркая молния. Аппарат задымился и разлетелся на части, обломки его с жутким грохотом упали в каньоне, ниже по склону. Эхо падения прокатилось по всему городу.

Он снова посмотрел на старика:

– Так о чем ты спрашивал?

V

Через черную ткань палатки он мог видеть дневное небо, голубоватое и яркое, но в то же время черное, ибо его взгляд пронзал обманчивую голубизну вплоть до черноты – более густой, чем мрак внутри палатки, черноты, в которой там и сям горели солнца: крохотные светляки в холодной черной пустыне ночи.

К нему потянулся темный пучок звезд и мягко подхватил своими громадными пальцами, словно нежный зрелый плод. В этой колоссальной ладони он чувствовал себя безумно надежно и знал, что в одно мгновение (в любое мгновение и почти без усилий) сможет понять все; вот только он не хотел этого. Он чувствовал себя так, словно некая поразительная машинерия, что сотрясает галактику и всегда скрыта под поверхностью Вселенной, соединилась с ним и влила в него часть своей силы.

Он сидел в палатке, скрестив ноги и закрыв глаза. Вот уже четыре дня он сидел так. На нем был свободный балахон, вроде тех, что носят кочевники. Аккуратно сложенная форма лежала в метре позади него. Волосы его были коротко подстрижены, на лице отросла щетина, на коже проступали капельки пота. Ему порой казалось, что он находится вне своего тела и смотрит, как оно покоится на подушках под темной матерчатой крышей. Лицо его потемнело – черные волосы прорастали сквозь кожу, – но казалось посветлевшим от пота, который сверкал в свете ламп и лучей, проникавших сквозь отверстие для дыма. Его забавлял этот противоречивый симбиоз, соперничество, создающее равновесие. Если бы он воссоединился со своим телом или еще больше отдалился от него, то не утратил бы твердой убежденности в правильности мироустройства.

Внутри палатки было темно; ее наполнял плотный, тяжелый воздух, одновременно застоялый и свежий, насыщенный ароматами и пропитанный благовониями. Богатое и пышное убранство ласкало глаз. Ковры, висевшие по стенкам палатки, были толстыми, многоцветными, с драгоценными металлическими нитями. Ковер на полу казался полем с золотыми колосьями, а мягкие ароматные подушки и роскошно-толстые покрывала создавали сказочный ландшафт под темными складками крыши. От маленьких курильниц поднимались ленивые дымки; небольшие жаровни для ночного обогрева погасли; коробочки с сонными листьями, хрустальные чаши, ларцы с драгоценностями и книги с застежками были разбросаны по волнообразному матерчатому ландшафту, словно сверкающие храмы по долине.

Ложь. Палатка была пуста, а сидел он на мешке, набитом соломой.

Девушка увидела, как он задвигался. Это было гипнотическое движение, поначалу почти неуловимое, но стоило его заметить, стоило глазу привыкнуть к нему, как оно становилось совершенно явным и завораживающим. Верхняя часть тела крутилась, не медленно и не быстро, голова двигалась в одной плоскости, описывая круг. Девушке это напомнило дым, который иногда вдруг закручивается внутри палатки, поднимаясь к отверстию наверху. Глаза мужчины, казалось, вторили этому легкому, беспрестанному движению, слабо двигаясь под коричневато-розовыми веками.

Палатка, достаточно большая – девушка могла встать в ней в полный рост, – была разбита на перекрестке посреди пустыни, там, где встречались две дороги, пересекавшие море песка. Тут давно уже мог бы вырасти поселок или даже город, но ближайший источник воды был в трех днях пути. Палатка стояла на этом месте уже четыре дня и могла простоять еще два-три – смотря по тому, сколько времени мужчина будет пребывать под действием сонного листа. Девушка взяла кувшин с маленького подноса и налила в чашку воды, потом поднесла чашку к губам мужчины и осторожно наклонила, а ладонью другой руки подперла его подбородок.

Мужчина выпил полчашки, не прекращая своих движений, а затем повернул голову. Девушка взяла тряпочку и провела по его лицу, стерев часть пота.

Избранный, сказал он себе. Избранный, Избранный, Избранный. Долгий путь в неведомое место. Провести Избранного по опаленной пустыне, по пустошам, населенным безумцами, – к цветущим лугам и сверкающим шпилям Благоуханного дворца на скале. Он заслужил небольшой отдых.

Палатка стоит на торговых путях, вывернута наизнанку, соответственно времени года, а внутри сидит человек, солдат, вернувшийся после бесчисленных войн, покрытый шрамами и рубцами, переломанный, вылеченный и снова переломанный и вылеченный, заштопанный, заделанный… Хоть раз он мог расслабиться, не быть все время начеку, отдать свой разум на волю сильнодействующего наркотика, а свое тело вверить заботам и попечению молоденькой девушки.

Девушка, чьего имени он не знал, подносила воду к его губам и холодную материю – ко лбу. Он помнил лихорадку, которой переболел больше сотни лет назад, больше тысячи лет назад, и руки другой девушки, холодные и нежные, успокаивающие и утешающие. Он слышал, как птицы голосят на лугу, рядом с большим усадебным домом в широкой речной излучине, в тихой заводи яркого ландшафта его воспоминаний.

Вызывающий оцепенение наркотик, растворенный в крови, тек по его жилам, действуя то сильнее, то слабее, – поток нес все в случайном порядке. (Он помнил каменистый берег реки, куда неутомимое течение приносило ил, песок, гравий, гальку, камушки и валуны в порядке возрастания, по размеру и тяжести; постоянный напор воды укладывал камни в форме кривой, напоминающей кривую графика.)

Девушка смотрела и ждала, сохраняя спокойствие, – ведь незнакомец принял наркотик, давно известный ее соплеменникам, и оставался спокоен под его действием. Она надеялась, что этот человек не только кажется необычным, что он таков на самом деле: тогда получалось, что их кочевое племя – не единственное сильное, как они считали.

Она боялась, что мужчина не вынесет действия сонного листа и разлетится на мелкие кусочки, как раскаленный горшок, упавший в воду. Говорили, что именно это случалось с другими чужаками, тщеславно полагавшими, что сонный лист – всего лишь очередное развлечение в их беспечной жизни. Но этот не боролся с действием листа. Для солдата, привычного к сражениям, он продемонстрировал редкостную проницательность, сдавшись без борьбы и согласившись со всем, что требовал наркотик. Она восхищалась этим качеством в чужаке, поскольку не думала, что завоеватели могут быть такими сильными в своей уступчивости. Даже юноши из ее собственного племени – в других отношениях порой весьма интересные – не могли совладать с сокрушающими дарами сонного листа: они орали и бредили во время короткого кошмара, хныкали, просили материнскую грудь, мочились и обделывались, плакали и кричали, повествуя ветрам пустыни о своих самых постыдных страхах. Наркотик редко приводил к смерти в дозированном количестве, которое стало ритуальным. Но все же без последствий часто не обходилось. Не один храбрый юноша предпочел удар клинка себе в живот позору: вдруг все узнают, что сонный лист сильнее его?

Жаль, думала она, что этот мужчина – не ее соплеменник. Из него вышел бы хороший муж, способный подарить много сильных сыновей и проницательных дочерей. Многие браки заключались в соннолистных палатках, и поначалу, когда ее попросили провести чужеземца через дни сонного листа, девушка сочла это оскорблением. Но вскоре она поняла, что это честь, что он оказал их народу великую услугу, и когда настанет время инициации юношей, ей позволят выбрать одного из них.

Чужеземец настоял, чтобы ему дали столько же листа, сколько давали закаленным солдатам и матриархам: детские дозы – не для него. Девушка смотрела, как извивается верхняя половина его тела, словно он хотел расшевелить что-то у себя в голове.

У дорог, у пересечения этих малозаметных троп, проторенных для обмена, торговли, передачи знаний. Тонкие следы в пыли, бледные метки на оберточной бумаге пустыни. Если палатка была вывернута белой стороной наружу, а черной – внутрь, значит стояло лето. Зимой было наоборот.

Кажется, он физически ощущал, как мозг крутится у него в черепе.

В белой палатке, она же черная, умудрявшаяся быть одновременно и такой, и такой, на перекрестке дорог пустыни; черно-белая однодневка, похожая на лист, что опал до начала сезона ветров и подрагивает от легкого дуновения под застывшей волной – каменной полусферой гор, со снежными и ледяными шапками: пена, замерзшая в разреженном высокогорном воздухе.

Он выскользнул из палатки, которая опала позади него, став точкой рядом с ниточками следов в пыли. Мимо пронеслись горы – белое на охряном, – а следы и палатка исчезли. Потом горы сжались, а ледники и истончившиеся летние снега превратились в белые когти на скалах. На него надвинулась изогнутая кромка, сужая обзор, и планета внизу превратилась в цветной валун, камень, камушек, зернышко, песчинку, пылинку, а потом исчезла в песчаном вихре, среди вращения громадной линзы, что была домом для всех них и одновременно – точкой на тонкой оболочке вокруг пустоты, связанной с себе подобными материалом, который представлял собой лишь разновидность полного ничто.

Еще и еще пылинки. Все исчезло. Воцарилась чернота.

Он оставался здесь.

Ему сказали, что подо всем этим было что-то еще. Нужно только, сказала Сма, думать в семи измерениях и представлять Вселенную линией на поверхности тора: сначала есть точка, которая при рождении становится кругом, потом расширяется, движется внутрь тора и через его верхнюю часть – наружу, а потом складывается, уменьшается, сжимается. До этой точки были и другие, и после нее будут тоже (сферы побольше/поменьше, вне/внутри их собственной вселенной, видимые в четырех измерениях). Вне тора и внутри его существовали разные временные шкалы. Одни вселенные вечно расширяются, другие существуют лишь мгновение.

Но это было слишком. Это значило слишком много, чтобы иметь значение. Он должен был сосредоточиться на том, что знает, на том, чту он есть, на том, чем он стал, – по крайней мере, вот сейчас.

Он нашел солнце и планету, выбрав их из всего множества, и направился к планете, зная, что она – источник всех его мечтаний и воспоминаний.

Он искал смысл, а нашел прах. Откуда шла боль? Ну да, вот отсюда. Разрушенный летний домик, разбитый, сожженный. И никаких следов стула.

Иногда, как теперь, от банальности всего этого прямо-таки перехватывало дыхание. Он все еще дышал. Возможно, его тело уже было запрограммировано на непрекращающееся дыхание, но Культура (да благословит ее Хаос) для надежности ввела в него дополнительную программу. Для людей племени это было обманом (он видел девушку перед собой, следил за ней сквозь полуприкрытые веки, потом снова закрывал их совсем), но пускай; он кое-что сделал для них, хоть они не осознавали всей важности этого, – а теперь они могли сделать кое-что для него.

Но трон, как заметила однажды Сма, есть главный символ во многих культурах. Сидеть в блеске величия – вот наивысшее воплощение власти. Остальные приходят к тебе, опускают голову, часто кланяются, нередко отступают задом, иногда простираются ниц (хотя благословенная статистика Культуры говорила о том, что это всегда плохой знак). Тот, кто сидит, – поза, не вызванная необходимостью, последствие эволюции, удаляющей человека от животного, – способен манипулировать другими.

Были малые цивилизации – в сущности, большие племена, говорила Сма, – представители которых спали сидя, на специальных стульях, потому что верили: лечь – значит умереть (вот, например, мертвецы всегда лежат).

Закалве (это ли его настоящее имя? Внезапно оно показалось ему странным и чужим, когда нахлынули воспоминания), Закалве, сказала Сма, я была в одном месте (как они перешли на эту тему? Что заставило его упомянуть об этом? Может, он был пьян? Опять развязался язык? Или он пытался соблазнить Сма, но снова оказался под столом?), Закалве, я была там, где людей убивают на стуле. Не пытают (такое встречалось часто – кровати и стулья использовались, чтобы сделать человека бессильным и несвободным, причинить ему боль), а убивают, когда они сидят. Они – слушай внимательно – либо травят их газом, либо пропускают через них ток высокого напряжения. В контейнер под сиденьем – бесстыдное подобие стульчака – падает шарик, содержащий смертельный газ; или же человеку на голову надевают специальную шапочку, а руки погружают в проводящую жидкость, чтобы поджарить мозги.

Ты хочешь узнать, в чем соль?

Да, Сма, объясни, в чем соль.

В том же самом государстве есть закон, запрещающий – цитирую – «жестокие и необычные наказания»! Можешь себе представить?

Он кружил над планетой, такой далекой планетой.

Потом упал на нее – через атмосферу на поверхность.

Он нашел каркас особняка, похожий на забытый череп, нашел разрушенный летний домик, похожий на расколотый череп, нашел каменный кораблик – одинокое подобие черепа. Обман. Этот кораблик никогда не плавал.

Он увидел другой корабль, куда больше по размеру: сто тысяч тонн, предназначенных для разрушения, являли зрелище ненужности и упадка. Корабль щетинился всеми своими слоями: первый, второй, третий, противовоздушный, малый…

Он кружил, потом попытался приблизиться, прицелиться…

Но слоев было слишком много, и он потерпел поражение.

Ему, снова выкинутому с планеты, пришлось сделать над ней еще один круг, и тогда он увидел Стул и Стульщика (не того, о котором думал прежде, а другого Стульщика, настоящего, к которому он все время возвращался в своих воспоминаниях) во всей его ужасающей славе.

Но некоторые вещи были слишком тяжелы.

Некоторые вещи было слишком трудно переносить.

Будь прокляты люди. Будь прокляты другие. Будь проклято то, что есть другие люди.

Назад к девушке. (Зачем они нужны, эти другие люди?)

При ее совсем небольшом опыте проводника девушке все же поручили этого человека: он был чужаком, а она считалась лучшей из неопытных. Но она им покажет. Возможно, такое испытание для нее приготовили, видя в ней будущего матриарха.

Когда-нибудь она возглавит их. Она чувствовала это своими костями – теми, что отзывались болью при виде упавшего ребенка; та же боль, что возникает в ее чашевидных детских костях, если кто-нибудь на ее глазах со всего размаху падает на землю, проведет ее через политические хитросплетения внутри ее племени и невзгоды, постигающие его. Она победит, как победит человек перед ней, – но по-другому. В ней тоже была внутренняя сила. Она поведет свой народ: эта уверенность росла в ней, точно ребенок. Она поднимет свое племя против завоевателей, она покажет, чего стоит их недолгое владычество; ответвление от главной дороги, проходящей через пустыню, – вот судьба захватчиков. Люди, живущие далеко за равнинами, в развратном благоуханном дворце, подчинятся их племени. Могущество и проницательность их женщин, могущество и храбрость их мужчин – терний пустыни – сокрушат растленных людей-лепестков со скал. Пески снова будут принадлежать их племени.

Ложь. Девушка была юна и не знала ничего о мыслях или судьбе племени. Ее бросили чужестранцу, как кость собаке, чтобы облегчить ему переход к смертному сну, как считали ее одноплеменники. Судьба ее побежденного народа мало что значила для девушки; этот народ забросил наследие предков ради погони за престижем и побрякушками.

Пусть девушка мечтает. Он погрузился в спокойное безумие наркотического сна.

Была некая точка, где сходились угасающие воспоминания и луч времени из другого места, но он пока не был уверен, что догнал ее.

Он попытался снова разглядеть большой дом, но тот не был виден за дымом и вспышками осветительных снарядов. Он наблюдал за громадным боевым кораблем, застрявшим в сухом доке, но тот больше не увеличивался в размерах. Это был корабль первого ранга – ни больше ни меньше; но что значил для него этот корабль, до конца понять не удавалось.

Он всего лишь провел Избранного по пустынным землям к Дворцу. Зачем им было нужно, чтобы Избранный добрался до Дворца? Нелепость. Культура не верила в такие сверхъестественные вещи, не предавалась таким суевериям. Но Культура попросила его помочь Избранному добраться до Дворца, невзирая на все препятствия.

Чтобы увековечить порок. Чтобы продлить господство глупости.

Ну да ладно, у них были свои причины. А ты брал деньги и делал ноги. Вот только денег как таковых не было. Что оставалось парню?

Верить. Пусть даже они презирали веру. Делать. Действовать, хотя они подозрительно относились к действиям. Он понял, что был их чернорабочим. Героем, которого брали взаймы. Они не очень-то чтили героев, а потому героизм не подстегивал твое самомнение.

Иди с нами, делай, что тебе говорят и что ты делал бы в любом случае, даже с еще большим рвением, и мы дадим тебе то, чего ты не получил бы никогда и нигде: вот истинное доказательство того, что ты на верной стезе, что ты не только получаешь громадное удовольствие, но и работаешь для общего блага. Пользуйся этим.

Он так и делал – пользовался этим, хотя и не всегда был уверен, что это правильно. Но им было все равно.

Провести Избранного во Дворец.

Он посмотрел на свою жизнь со стороны – и не испытал стыда. Все, что он делал, он делал по необходимости. Ты использовал оружие, которое подворачивалось под руку. Если тебе давали задание или ты сам выдумывал его, то следовало идти к цели, несмотря на любые препятствия. Даже Культура признавала это. Она давала ему задания, исходя из того, чту может быть сделано за данный промежуток времени и при данных технологиях, – но признавала, что все это относительно, что все течет и меняется…

Он вдруг попытался – надеясь, что внезапность решения поможет сделать это, – перенестись назад, туда, где стояли искалеченный войной особняк, и сожженный летний домик, и затонувший каменный кораблик… но его памяти такой груз оказался не по силам. Он был выкинут оттуда, вышвырнут, выброшен в пустоту, обреченный жить с мыслями, которых разум не желал помыслить.

Палатка стояла на перекрестке двух дорог среди пустыни. Белая снаружи, черная внутри, она, казалось, была отражением противоречивых образов у него в голове.

Эй, эй, эй, это же только сон.

Но это был не сон, и он полностью владел собой, и если бы открыл глаза, то увидел бы сидящую перед ним девушку – та с удивлением смотрела на него, и он не испытывал ни малейших сомнений в том, кто, и что, и когда совершил, и в некотором роде это было худшим свойством наркотика: он позволял оказаться в любой точке времени и пространства (как, впрочем, и многие другие вещества), но не прерывал связи с реальностью, куда ты мог легко вернуться – стоило лишь захотеть.

Жестоко, подумал он.

Может быть, Культура все же была права? Если прежде способность людей Культуры секретировать любой наркотик или комбинацию наркотиков выглядела в его глазах признаком распущенности и упадочничества, то теперь он смотрел на это снисходительнее.

В одно жуткое мгновение он понял, что девушка будет творить великие дела. Она станет знаменитой, станет важной персоной, и собравшееся вокруг нее племя совершит великие – и страшные – деяния, и все это ни к чему не приведет. Какая бы страшная цепь событий ни последовала за приходом Избранного во Дворец, это племя не выживет: они все были уже мертвы. Их след в пустыне жизни уже становился неотчетливым, его заносило песком – песчинка за песчинкой… Он уже поспособствовал исчезновению племени, хотя местные этого еще не понимали. Они поймут – когда он их покинет. Культура заберет его отсюда и пошлет в другое место, а это приключение, вместе со всеми прошлыми, утратит всякий смысл. От всех этих событий почти ничего не останется, когда он отправится совершать примерно то же самое где-то еще.

Вообще-то, он с удовольствием убил бы Избранного, потому что мальчик был дурачком: ему редко доводилось бывать в обществе таких идиотов. Парень был кретином и даже не отдавал себе в этом отчета.

Более катастрофичной комбинации он и представить себе не мог.

Он снова перенесся на планету, которую оставил когда-то.

Все его предыдущие попытки потерпели неудачу. Он попробовал еще раз, но довольно неуверенно.

Не вышло. Что ж, иного он и не ждал.

Стул сделал вовсе не Стульщик, с неожиданной ясностью подумал он. Это был он и не он. Нам говорят, что богов нет: значит, я должен сам заняться своим спасением.

Глаза его уже были закрыты, но он закрыл их еще раз.

Он ходил кругами, не зная этого.

Ложь. Он плакал и рыдал, падал к ногам презрительной девушки.

Ложь. Он все ходил кругами.

Ложь. Он упал перед девушкой, вытянув руки в сторону матери, которой там не было.

Ложь.

Ложь.

Ложь. Он шел по кругу, чертя в воздухе свой собственный, личный символ – между своей макушкой и полной света дырой: дымоходом палатки.

Он снова упал на планету, но девушка в черной/белой палатке протянула руку, отерла пот у него со лба и этим едва заметным движением, казалось, стерла все его существо…

(Ложь.)


…И лишь много спустя он обнаружил, что привел Избранного во Дворец только потому, что этот щенок должен был стать последним в роду. Избранный был не только идиотом, но еще и импотентом, не оставившим после себя ни сильных сыновей, ни проницательных дочерей (Культура все это знала заранее), и мятежные обитатели пустыни десять лет спустя ворвались во Дворец, возглавляемые матриархом – женщиной, которая благодаря сонному листу подчинила себе большинство воинов, и видела чужеземца: тот был сильнее их всех и, оказавшись под действием сонного листа, остался невредимым, но неудовлетворенным, – и поняла через это, что жизнь в пустыне куда богаче, чем об этом говорят мифы и рассказывают старейшины.

3. Воспоминание

Глава десятая

Ему нравилось плазменное ружье. Он владел им виртуозно. С помощью этого оружия он мог рисовать холсты разрушения, сочинять симфонии уничтожения, писать элегии истребления.

Он стоял, размышляя над этим; мертвые листья шелестели на ветру у его ног, древние камни подставляли ветру свои лбы.

Им не удалось покинуть планету. По капсуле ударило… что-то. По характеру повреждений он не мог сказать, что именно: лучевое оружие или боеголовка, взорвавшаяся поблизости. Так или иначе, капсула вышла из строя. Ему повезло: когда это случилось, он оказался на другой стороне капсулы и не был задет. Окажись он на той стороне, которая подверглась удару, он был бы уже мертв.

Видимо, против них использовали еще и примитивный эффектор: плазменное ружье расплавилось. Оно лежало между его скафандром и кожухом капсулы, и то, что повредило капсулу, не могло повредить ружье. Однако ружье задымилось и нагрелось, и после приземления (Бейчи испытал крайнее потрясение, но остался невредим), открыв смотровой лючок, он обнаружил внутри расплавленное, все еще горячее месиво.

Может быть, следовало побыстрее убедить Бейчи… Может быть, стоило оглушить старика, оставив разговоры на потом. Он потратил слишком много времени – дал им слишком много времени. Тут имела значение каждая секунда. Да что там секунда, черт побери, – миллисекунда, наносекунда! Слишком много времени.


– Да они же тебя убьют! – кричал он чуть раньше. – Они хотят, чтобы ты был на их стороне, а иначе прикончат тебя. Скоро начнется война, Цолдрин, и либо ты будешь с ними, либо с тобой произойдет несчастный случай. Они не позволят тебе остаться нейтральным!

– Ты тронулся, – повторил Бейчи, держа в руках голову Убрель Шиоль. Изо рта ее капала слюна. – Ты тронулся, Закалве. Тронулся.

И старик заплакал.

Он подошел к Бейчи и встал на одно колено, держа пистолет, который вытащил у Шиоль.

– Цолдрин, для чего, по-твоему, ей было нужно вот это? – Он положил ладонь на плечо старика. – Ты видел, как она двигалась, пытаясь лягнуть меня? Цолдрин, библиотекарши, секретарши – они так не двигаются.

Он вытянул руку и поправил воротничок на неподвижной женщине.

– Она была одним из твоих тюремщиков, Цолдрин, – добавил он. – И наверное, стала бы твоим палачом.

Сунув руку под машину, он вытащил оттуда букет цветов и плавным движением положил его под голову блондинки, отстраняя руки Бейчи.

– Цолдрин, – сказал он, – нам пора. С ней все будет в порядке.

Он придал рукам Шиоль более естественное положение. Девушка лежала на боку и, значит, задохнуться не могла. Потом он осторожно подхватил Бейчи под руки и медленно поставил на ноги. Ресницы Убрель Шиоль дрогнули, глаза открылись, она увидела перед собой двух мужчин и пробормотала что-то; рука ее потянулась к шее. Девушка начала переворачиваться – неуверенно, все еще пребывая в полубессознательном состоянии. В руке, которая только что тянулась к шее, оказался небольшой – вроде авторучки – цилиндр. Он почувствовал, как напрягся Бейчи, когда девушка посмотрела на него, подалась вперед и попыталась нацелить маленький лазер в голову старика.

Бейчи смотрел поверх цилиндрика с лазером в темные глаза Шиоль, чей взгляд еще не успел сосредоточиться, и ощущал какое-то ужасное одиночество. Девушка изо всех сил старалась унять дрожь в руке, целясь в него.

«Не в Закалве, – подумал он. – В меня. В меня

– Убрель… – начал он.

Девушка потеряла сознание, голова ее упала на землю.

Бейчи посмотрел на тело, безвольно распростершееся на дороге. Потом он услышал, как кто-то произносит его имя, почувствовал, что кто-то тянет его за руку.

– Цолдрин… Цолдрин… Идем, Цолдрин.

– Закалве, она целилась в меня – не в тебя!

– Я знаю, Цолдрин.

– Она целилась в меня!

– Я знаю. Идем – вон капсула.

– В меня…

– Я знаю, знаю. Идем…


Он наблюдал за серыми облаками, стоя на плоской вершине высокого холма, – вокруг возвышались такие же поросшие лесом холмы. Потом он с досадой посмотрел на лесистые склоны и странные, усеченные столбы и постаменты из камня, торчавшие над платформой. Голова у него закружилась от необозримых горизонтов – ведь он столько времени провел внутри каньона. Он спустился с вершины, шаркая ногами по опавшим листьям, и вернулся к Бейчи и к плазменному ружью, прислоненному к большому круглому камню. До капсулы, лежавшей среди деревьев, отсюда было метров сто.

Он в пятый или шестой раз взял ружье и осмотрел его.

Он только что не выл от отчаяния – прекрасное оружие! Было. Снова и снова беря ружье, он всякий раз надеялся, что оно окажется в порядке, что Культура придала ему функцию самовосстановления, что повреждения исчезли…

Ветер гнал по земле листья. Он раздраженно покачал головой. Бейчи, одетый в брюки на толстой подкладке и длинную куртку, повернулся, не вставая, и посмотрел на него.

– Сломано? – спросил старик.

– Сломано.

На его лице появилось выражение крайней досады. Он взял ружье за ствол, занес над головой и швырнул вниз, в заросли деревьев. Ружье исчезло в кронах; зашелестели сбитые им листья.

Он сел рядом с Бейчи.

Итак, у него остался лишь пистолет. И только один скафандр. Вероятно, воспользоваться антигравитационной системой скафандра было нельзя: это могло выдать их местоположение. Капсула погибла. Модуля нигде поблизости не наблюдалось. Приемопередатчик в ухе и скафандр молчали… Дело дрянь. Он проверил скафандр на предмет приема новостей. По наручному экрану шли заголовки: о Солотоле – ни слова. Вскользь упоминалось о локальных конфликтах.

Бейчи тоже посмотрел на экранчик.

– Ты можешь сказать, глядя на это, ищут они нас или нет? – спросил он.

– Только если будет что-то в новостях. Военные передают сведения по защищенному каналу, и у нас практически нет шансов их перехватить. – Он посмотрел на тучи. – Возможно, мы получим эти сведения напрямую. И довольно скоро.


– Гмм. – Бейчи нахмурился, глядя на плиты, потом сказал: – Кажется, я знаю, где мы, Закалве.

– Да? – без особого энтузиазма спросил он, уперев локти в колени, а подбородок – в ладони, и посмотрел в сторону горизонта, где за лесистыми долинами возвышались низкие холмы.

Бейчи кивнул:

– Я думал об этом. Мне кажется, это обсерватория Строметрен в Дешальском лесу.

– Далеко отсюда до Солотола?

– Это другой континент. Тысячи две километров, не меньше.

– Та же самая широта, – сказал он, мрачно поглядывая на холодное серое небо.

– Приблизительно. Если это именно то место, о котором я думаю.

– А тут кто главный? – спросил он. – Кто всем распоряжается? Та же компания, что и в Солотоле? Гуманисты?

– Они, – подтвердил Бейчи, затем встал, отряхнул штаны и оглядел уплощенную вершину с непонятными каменными инструментами, выложенную плитами. – Обсерватория Строметрен! Вот ирония судьбы: на пути к звездам оказаться здесь.

– Может, это не случайно, – заметил он, подбирая веточку и чертя на слое пыли что-то неопределенное. – Известное место?

– Конечно, – сказал Бейчи. – Здесь в течение пятисот лет ученые Врегидской империи вели все основные астрономические наблюдения.

– А туристы здесь появляются?

– Конечно.

– Тогда, может, поблизости есть радиомаяк для самолетов. И капсула, поняв, что серьезно повреждена, направилась именно сюда, чтобы нас легче было найти. – Он посмотрел на небо. – Правда, найти нас могут и те и другие.

Покачав головой, он снова принялся рисовать прутиком на пыли.

– И что будет теперь? – спросил Бейчи.

Он пожал плечами:

– Подождем и посмотрим, кого сюда принесет. Я не могу заставить работать ни одно из средств связи, которые есть у нас. Поэтому мы не знаем, известно Культуре об этом происшествии или нет… Насколько я понимаю, к нам направляется модуль, а то и целый корабль Культуры. Или, что более вероятно, твои дружки из Солотола…

Он пожал плечами, бросил веточку и сел, опершись спиной о камень и задрав голову.

Бейчи тоже посмотрел на небо:

– Сквозь тучи?

– Сквозь тучи.

– Может, тебе стоит спрятаться? Скрыться в лесу?

– Может, и стоит.

Бейчи встал, глядя снизу вверх на своего спутника.

– И куда ты собирался меня увезти? – спросил старик.

– В систему Импрен. Там есть орбиталища. Они нейтральны. Или, по крайней мере, настроены не так воинственно, как здешние.

– Твои… начальники и в самом деле считают, что война настолько близка?

– Да, – вздохнул он.

Он уже поднял забрало, а теперь, еще раз взглянув на небо, вообще снял шлем. Он провел пальцами по своему лбу и по черным волосам, потом стянул с них резинку, убрав хвост сзади, и тряхнул длинной гривой.

– Это может случиться через десять дней или через сто, но это непременно случится. – Он слабо улыбнулся, глядя на Бейчи. – По тем же причинам, что и в прошлый раз.

– Я думал, мы выиграли экологический спор относительно приспособления планет под обитание гуманоидов.

– Выиграли. Но времена меняются. Меняются люди, сменяются поколения. Мы добились признания машин разумными существами, но, как ни крути, этот вопрос потом замяли. Теперь люди говорят: да, они разумны, но в счет идет только человеческое сознание. А кроме того, людям не нужно особых доводов, чтобы чувствовать свое превосходство над другими видами.

Бейчи помолчал, потом проговорил:

– Закалве, тебе никогда не приходило в голову, что Культура в этих делах, возможно, не так уж и бескорыстна, как думаешь ты и как об этом заявляет она сама?

– Нет, не приходило, – ответил он; правда, у Бейчи создалось впечатление, что Закалве не подумал как следует.

– Они хотят, чтобы все были похожи на них, Чераденин. Они не приспосабливают планеты под обитание гуманоидов и не хотят, чтобы это делали другие. Ты ведь знаешь, что существуют и доводы в пользу приспособления; увеличение количества видов всегда казалось людям более важным, чем сохранение дикой природы, а ведь речь идет еще и о дополнительном пространстве для обитания. Культура всей душой верит в машинный разум и считает, что остальные тоже должны верить в это. Но я думаю, ей кажется еще, что все цивилизации должны управляться ее машинами. Не так уж многие хотят этого. Терпимое отношение к скрещиванию видов – совсем другая проблема, но и тут, похоже, Культура считает преднамеренное скрещивание не только допустимым, но и желательным: чуть ли не всеобщим долгом. И опять же, кто может утверждать, что это истина в последней инстанции?

– А значит, нужно объявить войну… для чего? Чтобы очистить воздух?

Он посмотрел на шлем скафандра.

– Нет, Чераденин, я просто хочу донести до тебя, что Культура, возможно, не так беспристрастна, как ей кажется. И предположение насчет вероятности войны тоже может быть ошибочным.

– На дюжине планет уже сейчас ведутся локальные войны, Цолдрин. Люди открыто говорят о войне – о том, как избежать ее или ограничить ее масштаб, или о том, что войны может и не случиться… Но она близка, это чувствуется. Посмотри новости, Цолдрин, и твои сомнения рассеются.

– Ну хорошо, пусть война неизбежна, – сказал Бейчи, глядя на лесистые долины и холмы за обсерваторией. – Может, просто… время пришло.

– Ерунда, – сказал он. Бейчи удивленно посмотрел на него. – Есть такая пословица: «Война – это высокий утес». Вы можете вообще его обойти. Вы можете забраться наверх и ходить по краю, пока у вас хватает духу, или даже решить, что лучше спрыгнуть: и если вы пролетели лишь небольшое расстояние, то всегда сможете вскарабкаться обратно на утес. Если вы не подверглись прямому вторжению, всегда существует выбор, но и в этом случае вы могли что-то упустить, не сделать чего-то, что могло бы предотвратить вторжение. Выбор всегда остается. И никакой предопределенности нет.

– Закалве, ты меня удивляешь. Я-то думал, что ты…

– Ты думал, что я предпочитаю воевать? – сказал он, вставая. На его губах появилась едва заметная улыбка. Он положил руку на плечо старика. – Ты слишком долго сидел, зарывшись в свои книги, Цолдрин.

Он пошел к каменным инструментам и остановился за ними. Бейчи посмотрел на шлем скафандра, лежавший на плитах, затем встал и направился к Закалве.

– Ты прав, я долго пребывал вдали от событий. Наверное, я не знаю даже половины из тех, кто сейчас стоит у власти, не знаю ничего о нынешних проблемах или о расстановке сил. Так что Культура может… особо не беспокоиться – я вряд ли могу что-то изменить. Как ты считаешь?

Он повернулся и заглянул в глаза Бейчи.

– Цолдрин, по правде говоря, мне это неизвестно. Не думай, что я не размышлял об этом. Может быть, ты послужишь символом и тем окажешь воздействие на происходящее. А может, все просто ждут повода, который позволил бы им отказаться от войны. И ты можешь стать таким поводом, если вдруг объявишься, – ты не замешан в последних событиях, ты словно восстал из мертвых и предлагаешь компромисс, позволяющий всем сохранить лицо. А может быть, Культура полагает, что ограниченная и короткая война пойдет на пользу. Или даже она знает, что не может предотвратить полномасштабный конфликт, но все ждут от нее каких-то действий, пусть и с очень дальним прицелом, чтобы люди потом не говорили: «Отчего же вы не попытались сделать это?»

Он пожал плечами.

– Я никогда не пытаюсь проникнуть в ход мыслей Культуры, – сказал он. – Не говоря уже о Контакте и тем более – об Особых Обстоятельствах.

– Ты просто выполняешь их распоряжения.

– За хорошую плату.

– Но ты ведь считаешь, что творишь добро, да, Чераденин?

Он улыбнулся, уселся на каменную плиту и свесил ноги.

– Я понятия не имею, хорошие они ребята или нет, Цолдрин, – признался он. – Определенно похожи на хороших, но кто знает, что у них внутри? – Он нахмурился и отвернулся. – Я никогда не видел, чтобы они проявляли жестокость, даже имея для этого серьезные основания. Вот почему они порой кажутся равнодушными.

Он снова пожал плечами.

– Но есть племена, которые скажут тебе, что у плохих богов лица всегда прекрасны, а голоса нежны. Черт, – сказал он, вскакивая с каменной плиты, потом подошел к стойке у балюстрады вдоль края площадки и уставился туда, где небо начало краснеть; через час должна была наступить темнота. – Они держат слово и платят по высшей ставке. Они хорошие работодатели, Цолдрин.

– Но это вовсе не означает, что им нужно позволить решать нашу судьбу.

– Ты предпочитаешь, чтобы этим занималась прогнившая Администрация?

– По крайней мере, они всерьез участвуют в этом. Для них это не просто игра.

– А я так не думаю. Я думаю, для них это именно игра. Но, в отличие от Разумов Культуры, они слишком невежественны, чтобы относиться к игре всерьез. – Он глубоко вздохнул, глядя, как ветер шевелит ветви деревьев внизу, как с ветвей срываются листья. – Только не говори, что ты на их стороне, Цолдрин.

– Что касается сторон, все было всегда непонятно, – сказал Бейчи. – Мы все говорили, что наша цель – благо Скопления, и думаю, большинство говорили это искренне. Мы все по-прежнему хотим этого. Но я не знаю, как нужно поступать. Иногда мне кажется, что я слишком много занимался своими штудиями, что у меня в голове слишком много информации. И сведения нейтрализуют друг друга. Это словно пыль, которая оседает на… приводящих нас в движение внутренних механизмах, которая все уравновешивает, чтобы можно было видеть хорошее и дурное качества с каждой стороны, и неизменно находятся доводы и случаи из прошлого, говорящие в пользу того и другого образа действий… В итоге мы предпочитаем не делать вообще ничего. Может, это и правильно, может, этого и требует эволюция – предоставить все молодым и непредвзятым, тем, кто не боится действовать.

– Ну хорошо, значит, существует равновесие. Все общества одинаковы: старик с трясущимися руками и горячий юноша действуют заодно. Для этого есть механизм смены поколений, есть существующие институты, с возможностью их модификации и даже отказа от них ради новых институтов. Но Администрация… но Гуманисты взяли худшее от обоих вариантов. Древние, жестокие, дискредитировавшие себя идеи вместе с подростковой одержимостью войной. Это куча дерьма, Цолдрин, и ты это знаешь. Ты заработал право на заслуженный отдых, никто не спорит. Но это тебе не поможет – ты все равно будешь испытывать чувство вины, когда наступят плохие времена, а они непременно наступят. Нравится тебе это или нет, но у тебя есть власть, Цолдрин. Бездействие – это тоже позиция, разве ты не понимаешь? Чего стоят все твои штудии, вся твоя ученость, все твое знание, если они не ведут к мудрости? А мудрость есть знание того, как поступать правильно. А как поступать правильно? В этой цивилизации ты для некоторых людей – почти бог, Цолдрин, опять же, нравится тебе это или нет. Если ты ничего не станешь делать… они почувствуют себя брошенными. Впадут в отчаяние. И разве можно их за это винить?

Он устало положил ладони на каменный парапет, вглядываясь в темноту. Бейчи хранил молчание.

Он дал старику еще некоторое время, чтобы подумать, потом оглядел плоскую каменную вершину холма со странными инструментами.

– Говоришь, обсерватория?

– Да, – после секундной паузы сказал Бейчи и прикоснулся к одной из плит. – Считается, что здесь погребали людей четыре или пять тысяч лет назад, а потом в этом месте обосновались астрологи. Еще позже здесь, видимо, делались наблюдения и вычисления, чтобы предсказывать затмения. И наконец, врегиды построили эту обсерваторию для изучения движения лун, планет и звезд. Здесь есть водяные часы, солнечные диски, секстанты, планетные диски… частичные модели планетной системы… а еще – примитивные сейсмографы или, по крайней мере, инструменты, предсказывающие направления землетрясений.

– У них здесь есть телескопы?

– Очень несовершенные. Появились всего лет за десять до падения империи. Наблюдения при помощи телескопов вызвали немало проблем – они вошли в противоречие с тем, что уже было известно или считалось, что известно.

– Это важно. А что это такое? – показал он на один из постаментов, увенчанный большой ржавой чашей с заостренным штырем в центре.

– Наверное, компас. Работает благодаря полям, – улыбаясь, пояснил Бейчи.

– А это? Похоже на пенек. – Он указал на огромный, грубый, с неглубокими желобками цилиндр метровой высоты и метра два в диаметре, а затем постучал по его краю. – Гмм, камень.

– Да? – Цолдрин подошел поближе. – Если это то, что я думаю… то изначально тут стоял, конечно, пенек…

Он провел рукой по камню и осмотрел его с другой стороны.

– Но он уже давно окаменел. Правда, годовые кольца все еще видны, – закончил старик.

Закалве наклонился над камнем, разглядывая его в тускнеющем свете дня. На давно окаменевшем дереве и в самом деле были заметны годовые кольца. Он наклонился, снял перчатку скафандра и потрогал цилиндр пальцами. Неравномерное выветривание сделало окаменевшие кольца различимыми на ощупь. Его пальцы нащупали едва ощутимые выступы под поверхностью, словно отпечатки пальцев какого-то могущественного каменного бога.

– Столько лет, – выдохнул он, кладя пальцы в самый центр пенька: тот существовал, когда дерево было еще молодым побегом. Потом он убрал руку; Бейчи ничего не сказал.

Каждый год – полное кольцо. Годы оставляли свои подписи: плохой год – узкое кольцо, хороший – широкое. Каждое кольцо – замкнутое, запечатанное, закрытое. Каждый год – часть приговора, каждое кольцо – звено кандалов, связанное с другими звеньями и с прошлым; каждое кольцо – стена, тюрьма. Приговор, заключенный в дереве, а теперь и в камне, дважды утвержденный, дважды вынесенный, один раз – на мыслимое время, другой – на немыслимое. Его пальцы пробежали по кольцевым стенам: казалось, они касаются сухой бумаги, наложенной на неровности породы.

– Это лишь оболочка, – сказал Бейчи, присевший с другой стороны цилиндра, в расчете что-то найти на боковине большого каменного пня. – Тут должна быть… ага, вот она. Только не надейся, что мы и в самом деле сможем ее поднять.

– Оболочку? – спросил он, снова надевая перчатку и подходя к Бейчи. – Оболочку чего?

– Это что-то вроде игры-загадки. Ее предлагали императорские астрономы, когда небо было пасмурным, – сказал старик. – Видишь эту ручку?

– Секундочку, – сказал он. – Отойди-ка немножко.

Бейчи отошел.

– Тут нужны четверо сильных мужчин, Закалве.

– Этот скафандр куда как сильнее, хотя нужно бы ухватиться со всех сторон. – Он нашел на камне два места, за которые можно было взяться. – Команда скафандру: максимальное усилие в пределах нормы.

– Что, со скафандром нужно говорить? – поинтересовался Бейчи.

– Да.

Он нагнулся и приподнял каменную оболочку с одной стороны; крохотный взрыв пыли под подошвой скафандра возвестил о том, что какой-то камушек не выдержал противостояния и сдался.

– С этим скафандром нужно говорить, – подтвердил он. – А есть такие, что стоит подумать о чем-нибудь, и… Но… – Он потащил вверх оболочку с одной стороны, расставив ноги пошире, чтобы лучше распределить центр тяжести. – Но мне всегда даже мысль об этом претила.

Он поднял оболочку окаменевшего пня над головой, потом сделал несколько неуклюжих шагов к другому каменному постаменту – камушки под ногами скрежетали и хрустели – и стал опускать оболочку, пока она не коснулась постамента, затем оставил ее и вернулся. Он сделал ошибку, хлопнув в ладоши: получился звук наподобие выстрела.

– Опа, – ухмыльнулся он. – Команда скафандру: усилие прекратить.

После снятия каменной оболочки обнажился невысокий конус – казалось, высеченный из окаменевшего пенька. Приглядевшись, он увидел на конусе рифление: древесные кольца, одно за другим.

– Остроумно, – с легким разочарованием произнес он.

– Ты плохо смотришь, Чераденин, – заметил Бейчи. – Приглядись получше.

Он пригляделся.

– Вряд ли у тебя найдется что-нибудь маленькое и круглое, да? – сказал Бейчи. – Что-нибудь вроде… шарикоподшипника.

– Шарикоподшипника? – переспросил он с мучительным выражением на лице.

– У тебя такого нет?

– Полагаю, в большинстве обществ шарикоподшипники быстро выходят из употребления после открытия сверхпроводимости при комнатной температуре. Я уж не говорю о полях. Разве что вы занимаетесь промышленной археологией и пытаетесь запустить какую-то древнюю машину. Нет, у меня нет никаких шарико… – Он пригляделся к центральной части каменного конуса. – Насечки.

– Именно, – улыбнулся Бейчи.

Он отошел чуть подальше, чтобы рассмотреть рифленый конус целиком.

– Это же лабиринт!

Лабиринт. В саду у их дома был лабиринт. Они переросли его, выучили его наизусть и пользовались путаницей дорожек лишь изредка – когда в большой дом приезжали малосимпатичные им дети. Гости терялись в лабиринте на час-другой.

– Да, – кивнул Бейчи. – Они брали цветные бусинки или камушки и пытались докатить их до ребра.

Он присмотрелся внимательнее.

– Наверное, есть способ превратить это в игру, нарисовав линии, которые разделят каждое кольцо на сегменты, – продолжил старик. – Можно воздвигать деревянные мостики и стенки, чтобы самому двигаться быстрее или затруднить продвижение противника.

Бейчи прищурился в сумеречном свете:

– Гмм, похоже, краска стерлась.

Он посмотрел на сотни крохотных рубчиков, что покрывали поверхность невысокого конуса (точь-в-точь модель громадного вулкана, подумал он), улыбнулся, потом со вздохом взглянул на экран, вделанный в запястье скафандра, и еще раз нажал на кнопку экстренного вызова. Безрезультатно.

– Пытаешься связаться с Культурой?

– Ммм, – промычал он, снова обратив взгляд на окаменевший лабиринт.

– А что случится с тобой, если нас найдет Администрация?

– Что случится? – Он пожал плечами и прошел назад к ограждению, у которого они стояли раньше. – Думаю, ничего особенного. Они вряд ли пожелают вышибить мне мозги – скорее решат меня допросить. И у Культуры окажется вдоволь времени, чтобы вызволить меня путем переговоров либо просто выкрасть. Не беспокойся обо мне.

Он улыбнулся старику.

– Скажешь им, что я силой запихнул тебя в капсулу. А я скажу, что затащил тебя туда, сначала оглушив. Так что не беспокойся. Тебя, вероятно, сразу же вернут к твоим штудиям.

– Понимаешь, – сказал Бейчи, присоединяясь к нему у ограждения, – мои штудии были довольно хрупким сооружением. Они помогали мне упорно культивировать безразличие к происходящему. Пожалуй, будет непросто возобновить их после твоего… чрезмерно грубого вмешательства.

– Вот как. – Пытаясь сдержать улыбку, он посмотрел на деревья, потом на свою перчатку, словно проверяя, все ли пальцы на месте. – Ну да. Слушай, Цолдрин… мне жаль, что так получилось… я говорю о твоей подружке Убрель Шиоль.

– Мне тоже жаль, – тихо сказал Бейчи и неопределенно улыбнулся. – Я чувствовал себя счастливым, Чераденин. Я так не чувствовал себя уже… с очень давних пор.

Они наблюдали, как солнце скрывается за тучами.

– Ты уверен, что она была одной из них? – спросил Бейчи. – Я хочу сказать, стопроцентно уверен?

– Никаких сомнений, Цолдрин. – (В глазах старика как будто блеснули слезы, и он отвернулся.) – Я уже сказал: мне очень жаль.

– Надеюсь, это не единственный способ сделать счастливым старика… Можно быть счастливым и по-другому. Не благодаря обману.

– Может, это был не совсем обман. И потом, старость в наши дни – совсем не то, что прежде. Я ведь тоже стар, – напомнил он Бейчи, который кивнул, вытащил платок и высморкался.

– Конечно, ты стар. Я забыл об этом. Странно, правда? Встречая человека, которого долго не видел, всегда удивляешься, как он возмужал или постарел. Но когда я увидел тебя… ты ведь ничуть не изменился, а вот я чувствую себя совсем стариком – несправедливо, неоправданно старым рядом с тобой, Чераденин.

– Вообще-то, я изменился, Цолдрин. – Он усмехнулся. – Нет-нет, я не постарел.

Он заглянул в глаза Бейчи.

– Ты тоже получишь это, если попросишь, – сказал он. – Культура омолодит тебя, а потом стабилизирует твой возраст. Или сделает так, что ты продолжишь стареть, но только очень медленно.

– Это что, взятка, Закалве? – улыбаясь, осведомился Бейчи.

– Просто такая вот идея. И потом, не взятка, а вознаграждение. И тебе ничего не будут навязывать. Ладно, все это досужие размышления. – Он помолчал и кивнул, задрав голову к небу. – А теперь уже совсем досужие. Вон там – летательный аппарат.

Цолдрин посмотрел в сторону красных облаков заката, но никакого аппарата не увидел.

– Это Культура? – осторожно спросил Бейчи.

Он улыбнулся:

– В данных обстоятельствах, Цолдрин, если ты можешь видеть летательный аппарат, то это не Культура.

Он развернулся, быстро подошел к своему шлему, надел его – и внезапно обрел нечеловеческие черты из-за бронированного, утыканного датчиками забрала. Затем он вытащил большой пистолет из кобуры скафандра.

– Цолдрин. – Голос его гулко доносился из динамиков на груди. Он проверил пистолет. – На твоем месте я бы скрылся в капсуле или просто убежал и спрятался.

Существо в скафандре повернулось лицом к Бейчи. Шлем напоминал голову гигантского, устрашающего насекомого.

– Я хочу дать этим мудилам бой, просто ради удовольствия, – сказал он. – А тебе лучше оказаться где-нибудь подальше.

IV

Корабль восьмидесятикилометровой длины назывался «Размеры – еще не главное». Последний объект, на котором он задержался сравнительно надолго, был еще больше. Но то был столовый айсберг, на котором могли поместиться две армии, и по длине он ненамного превосходил всесистемник.

– И как только такие вещи не распадаются?

Он стоял на балконе, разглядывая что-то вроде миниатюрной долины, составленной из жилых блоков. Каждая ступень террасы была покрыта зеленью, повсюду виднелись дорожки и легкие мостики, а в самом низу бежал ручеек. Люди сидели за столами в маленьких двориках, валялись на траве у ручья, возлежали на подушках и диванах в кафе и барах, притулившихся на террасах. Над центральной частью долины, повторяя ее изгибы, под потолком небесной голубизны, висела транспортная труба, которая пропадала где-то вдали с обоих концов. Под трубой сияло искусственное солнце, похожее на громадную лампу дневного света.

– Ну? – сказала Дизиэт Сма, подходя к нему с двумя бокалами и протягивая один из них.

– Слишком большие, – сказал он, повернувшись к женщине.

Он видел отсеки, которые назывались доками, – там строились малые космические корабли (около трех километров в длину): громадные, без опор ангары с тонкими стенками. Он побывал рядом с гигантскими двигателями, которые, насколько он понял, были твердотопливными, недоступными (как это?) и явно очень массивными. Он почему-то ужаснулся, узнав, что на грандиозном корабле нет пульта управления, штурманской рубки, капитанского мостика – только три Разума, иными словами, мощнейших компьютера, которые контролируют все (как – совсем все?!).

А теперь он выяснял, где живут люди. Но все было слишком большим, слишком невероятным, слишком неповоротливым, особенно если корабль и в самом деле ускорялся так быстро, как уверяла Сма. Он покачал головой.

– Не понимаю, – сказал он. – Как же все это не разваливается?

Сма улыбнулась:

– Пораскинь мозгами. Поля, Чераденин. Силовые поля. – Она потрепала его по щеке. – Да не смотри ты так ошарашенно. И не пытайся понять все это сразу. Впитывай понемногу. Поброди. Углубись в корабль на несколько дней. И возвращайся, когда сочтешь нужным.


Немного позже он отправился в путешествие. Гигантский корабль был зачарованным океаном, в котором никто никогда не мог утонуть, и он бросился в этот океан, пытаясь понять если не корабль, то хотя бы создавших его людей.

Он бродил целыми днями, заглядывая в бары и рестораны, если хотел поесть, попить или отдохнуть. Большинство заведений были автоматическими, и вместо обслуги там были небольшие летающие подносы, хотя кое-где работали и люди: они казались посетителями, которые пожелали кого-то выручить.

– Конечно, я могу этим не заниматься, – сказал средних лет официант, вытиравший стол влажной тряпкой. Сунув тряпку в маленький мешок, мужчина сел рядом с ним. – Но видите, теперь этот стол чист.

Он согласился: да, стол чист.

– Вообще-то, – продолжил официант, – я занимаюсь инопланетными – без обид – инопланетными религиями. Моя специализация – «Пространственный аспект религиозных обычаев»… Ну, например, храмы, могилы или молящиеся всегда должны быть обращены в одну сторону, и все такое. Я все это каталогизирую, оцениваю, сравниваю, предлагаю свои теории, спорю с коллегами – здесь и в других местах. Но… работа никогда не заканчивается. Всегда находятся новые примеры. А старые подвергаются переоценке. Появляются новые люди с новыми идеями насчет проблем, которые казались уже решенными… Но, – он хлопнул ладонью по столешнице, – когда ты убираешь стол, ты убираешь стол. Ты чувствуешь, что сделал что-то, совершил некое достижение.

– Но ведь это лишь уборка стола.

– А потому в космическом масштабе это не важно?

Он улыбнулся в ответ на ухмылку незнакомца:

– Что ж, можно сказать и так.

– Но тогда что имеет значение? Мое исследование религий? Неужели это настолько важно? Я мог бы начать сочинять прекрасную музыку или развлекательные романы, но к чему? Чтобы доставить людям удовольствие? Вытирая этот стол, я получаю удовольствие. А люди садятся за чистый стол, что доставляет удовольствие им. И в любом случае, – рассмеялся человек, – люди умирают, звезды умирают, вселенные умирают. Что значит любое достижение, даже самое крупное, если само время однажды умрет? Конечно, если бы я ничего не делал, а только вытирал столы, это было бы презренным расходованием моего громадного интеллектуального потенциала. Но поскольку я сам сделал выбор, это доставляет мне удовольствие, – сказал мужчина с улыбкой. – Это позволяет мне знакомиться с людьми. Вот вы, например, откуда?


Он все время разговаривал с людьми – по большей части в барах и кафе. Жилые помещения всесистемника, видимо, различались по планировке; долины (или зиккураты, если угодно) встречались чаще всего, хотя имели разную конфигурацию.

Он ел, когда чувствовал голод, и пил, когда чувствовал жажду, пробуя всякий раз новые блюда и напитки из умопомрачительно сложного меню. Когда ему хотелось спать (корабль периодически погружался в красноватые сумерки, а лампы дневного света вверху тускнели), он просто спрашивал у одного из автономников, и тот говорил, где ближайшая свободная комната. Комнаты были примерно одинаковые по размерам, но отличались друг от друга. Некоторые были очень простыми, другие – крайне замысловатыми. Необходимый минимум имелся всегда: кровать (иногда настоящая, физическая кровать, а иногда – удивительная кровать-поле), умывальник, унитаз, шкафчик, место для личных вещей, ложное окно, голографический экран и устройство для вхождения в коммуникационную сеть, как внутрикорабельную, так и общую. В первую ночь он с помощью прибора, лежавшего под подушкой, вошел в один из сенсорных развлекательных порталов.

Той ночью он не спал. Он был отважным принцем-пиратом, который наплевал на свое происхождение и повел отважных соратников против кораблей свирепой рабовладельческой империи, владевшей островами, полными пряностей и драгоценностей. Их маленькие верткие суденышки сновали между неповоротливыми галеонами, ломая такелаж книппелями. Они высаживались на берег безлунными ночами, атаковали огромные замки-тюрьмы, освобождали счастливых пленников. Сам он сражался на мечах с главным палачом коварного губернатора, пока тот не свалился с высокой башни. Он заключил союз с прекрасной пираткой, который перерос в более тесную связь, а дерзкая попытка спасти женщину из монастыря, куда ее заточили…

Он вышел из игры спустя несколько недель сжатого времени; шестое чувство подсказывало, что все было понарошку, – но это казалось самым малосущественным в его приключении. Он с удивлением обнаружил, что, несмотря на несколько откровенно эротических эпизодов, у него не случилось семяизвержения, и понял, что прошла всего одна ночь, что теперь настало утро следующего дня и что в этой странной истории участвовали другие пассажиры. Это явно была игра. Ему оставляли записки с просьбой откликнуться: людям очень понравилось играть с ним. Он испытывал необычное для себя чувство стыда и никому не ответил.

В комнатах, где он спал, всегда было место для сидения – поля, приспособления, выдвигавшиеся из стены, настоящие диваны, временами – обычные стулья. Стулья он всегда выставлял в коридор или на балкон.

Он не знал иного способа не подпускать к себе воспоминания.


– Не-а, – сказала женщина в главном доке. – Так это не сработает.

Они стояли на недостроенном корабле, в середине будущего силового отсека, и смотрели, как специальные подъемники перемещают по воздуху громадный генератор поля – из технической зоны за доком к каркасу ЭКК.

– Вы хотите сказать, что это не имеет никакого значения?

– Почти не имеет, – сказала женщина. Нажав на кнопочку маленького пульта, который держала в руке, она заговорила так, словно обращалась к своему плечу: – Принимаю.

Наконец генератор проплыл над ними: ничего особенного – обычная плита. Его красный цвет контрастировал с чернотой гладкой поверхности силового отсека. Женщина нажимала на кнопочки пульта, чтобы поставить красную махину в нужное место. Двое других людей, стоявших в двадцати метрах от них, контролировали монтаж установки с другой стороны.

– Все дело в том, – продолжила женщина, глядя, как опускается громадный кирпич, – что, даже если люди заболевают и умирают молодыми, они неизменно удивляются тому, что заболели. Как думаете, сколько здоровых людей говорят себе каждый день: «Ура, я сегодня здоров!», если только перед этим не пережили серьезную болезнь?

Она пожала плечами, снова нажала кнопочку на пульте, и генератор замер в двух сантиметрах над поверхностью двигателя.

– Стоп, – тихо проговорила она. – Инерцию уменьшить на пять единиц. Проверка.

На поверхности силового блока замигали лампочки. Женщина положила руку на блок и надавила. Тот шевельнулся.

– Вниз. Минимальная скорость, – сказала она и нажала на блок, устанавливая его на место. – Сорж, все в порядке?

Ответа он не расслышал, но женщина явно расслышала.

– Порядок. Встал на место. Все чисто, – подтвердила она. Он поднял голову: подъемник пополз сначала назад в техническую зону, а потом снова к нему. – Ведь что произошло: реальность стала соответствовать тому, как люди ведут себя на самом деле, только и всего. А потому вы не чувствуете чудесного избавления от изнурительной болезни.

Женщина почесала мочку уха.

– Ну, может, за исключением тех случаев, когда вы об этом думаете, – усмехнулась она. – Я полагаю, что в школе, узнавая, как люди жили прежде… как до сих пор живут на некоторых планетах… вы начинаете кое-что понимать. И мне кажется, это навсегда остается с вами, просто вы мало думаете о таких вещах.

Они двинулись по черной, абсолютно ровной поверхности. («Вот если бы, – ответила женщина, когда он сказал ей об этом, – вы посмотрели на него под микроскопом. Ах, какая красота! А вы чего ждали? Коленчатые валы? Шестеренки? Емкости, наполненные химическими веществами?»)

– Разве машины не могли бы строить это быстрее? – спросил он у женщины, оглядывая корпус корабля.

– Конечно могли бы! – рассмеялась она.

– Тогда почему этим занимаетесь вы?

– Это же интересно. Когда видишь, как один из этих красавцев впервые выплывает через двери шлюза и направляется в глубокий космос с тремя сотнями человек на борту, когда все работает, когда Разумы довольны, ты думаешь: «Я в этом участвовала». Знание того, что машина сделала бы это быстрее, не влияет на сознание того, что сделал это ты.

– Гмм, – хмыкнул он.

(Учитесь плотницкому делу, кузнечному. Умение работать с металлом не сделает вас кузнецами, как умение писать и считать не сделает вас клерками.)

– Можете хмыкать сколько угодно, – сказала женщина, приближаясь к прозрачной голограмме полузавершенного корабля. Рядом с ней стояли еще несколько строителей, указывая на внутренности голограммы и о чем-то беседуя. – Скажите, вы когда-нибудь летали на дельтаплане? Плавали под водой?

– Да.

Женщина пожала плечами.

– Птицы летают лучше нас, а рыбы плавают лучше нас. Но мы продолжаем парить в воздухе и нырять под воду.

Он улыбнулся:

– Согласен.

– И правильно, что согласны. А почему мы так делаем? Нам это интересно. – Она разглядывала голографическую модель с одной стороны. Один из строителей позвал ее, указывая на какую-то деталь. Женщина посмотрела на своего собеседника. – Прошу меня извинить.

Он кивнул и напоследок сказал:

– Желаю строить на славу.

– Спасибо. Думаю, у нас получится.

– Да, кстати, а как будет называться этот корабль?

– Его Разуму нравится название «Мил и полон грации», – рассмеялась женщина и принялась что-то оживленно обсуждать с другими строителями.


Он наблюдал за тем, как пассажиры корабля занимаются спортом, и попробовал позаниматься сам. Большинства здешних видов спорта он не понимал. Он немало плавал – похоже, здесь любили сооружать бассейны и водные комплексы. Многие из пассажиров плавали нагишом, что слегка смущало его. Позднее он обнаружил, что на корабле имелись целые секции (поселки? районы? кварталы?), обитатели которых никогда не надевали одежды – только украшения. Он с удивлением осознал, что очень быстро привык к этой манере, но сам никогда не ходил раздетым.

Лишь через некоторое время он понял, что не все виденные им автономники (а по конструкции они разнились не меньше, чем люди по своему характеру) принадлежали кораблю. Напротив, таких было довольно мало. Автономники обладали искусственным интеллектом (он по-прежнему думал о них как о компьютерах). И каждый, похоже, был отдельной личностью – правда, он смотрел на это довольно скептически.

– Позвольте мне предложить вам проделать мысленный эксперимент, – сказал как-то старый автономник, с которым он вел карточную игру: азартного типа, как уверял тот.

Они сидели – автономник, впрочем, парил – под бледно-розовой каменной аркой, близ небольшого бассейна, окаймленного кустами и невысокими деревьям. По другую сторону бассейна раздавались крики людей, игравших в мяч.

– Забудьте о том, как собираются мозги машины, – предложил ему автономник. – Подумайте о машинном мозге – электронном компьютере, – который творится по примеру человеческого. Мозг может начинаться с нескольких клеток, как и человеческий эмбрион. Клетки начинают делиться, постепенно устанавливают между собой связи. Так непрерывно наращиваются новые компоненты и создаются релевантные, даже (если точно следовать развитию одной человеческой особи на различных этапах) идентичные связи.

Конечно, приходится ограничивать скорость передачи информации по этим каналам связи до ничтожной величины по сравнению с их нормальными возможностями, но это нетрудно. Нетрудно и заставить работать эти волокна подобно нейронам, чтобы они отправляли информацию в зависимости от типа полученного сигнала. Все это довольно просто. Постепенно наращивая возможности электронного устройства, можно в точности имитировать и развитие человеческого мозга, и его мыслительную деятельность. Эмбрион в материнском чреве воспринимает звук, прикосновения и даже свет; вы можете посылать подобные же сигналы на развивающийся электронный эквивалент его мозга. Вы можете воспроизвести условия родов и использовать сенсорную стимуляцию, чтобы обмануть машину, и она сочтет себя чувствующей, воспринимающей своими тактильными, вкусовыми, обонятельными, слуховыми и зрительными рецепторами все, что воспринимают люди. Конечно, можно и не обманывать ее, а просто всегда вызывать у нее те же ощущения, что испытывают люди.

И я спрашиваю вас: в чем же разница? Оба мозга работают абсолютно идентично, одинаково реагируют на внешние возбуждения, как не делают даже однояйцевые близнецы. Как после этого можно один из них называть мыслящей сущностью, а другой – нет?

Ваш мозг состоит из материи, господин Закалве, это комплекс устройств по получению, обработке и хранению информации, сконфигурированный в соответствии с вашим генетическим наследием и биохимическим составом организма – сначала организма вашей матери, а позднее и вашего собственного. И разумеется, в соответствии с приобретенным вами опытом начиная с того времени, когда вы находились в утробе.

Электронный компьютер тоже состоит из материи, только организована она по-другому. Что такого чудесного в работе громадных, неповоротливых клеток животного мозга? Почему наделенные им существа называют себя «мыслящими», но отказывают в этом определении более быстродействующим и тонко устроенным конструкциям? Ведь эти конструкции ни в чем им не уступают, а иногда их быстродействие даже ограничивают, чтобы подстроить их под человека. Ну?

Аура автономника сделалась розоватой. Человек уже начинал догадываться, что машина пребывает в шутливом настроении.

– А может, предрассудки мешают вам быть объективным? Вы верите в богов? – добавил автономник.

Человек улыбнулся.

– Никогда не замечал за собой такой склонности, – сказал он.

– Как же вы тогда ответите на мой вопрос? Является ли машина в глазах человека мыслящей, наделенной сознанием?

Он разглядывал карты у себя в руках.

– Я размышляю, – ответил он и рассмеялся.


Иногда он встречал других инопланетян – то есть таких, чья инопланетность бросалась в глаза. Некоторые из тех, с кем он сталкивался каждый день, явно не были людьми Культуры, хотя без дополнительных расспросов утверждать это было невозможно. Кое-кто одевался как дикарь или откровенно не на культурианский манер – но, возможно, делал это в шутку или же собирался на карнавал. Однако встречались и представители совершенно негуманоидных видов.

– Слушаю вас, молодой человек, – сказал инопланетянин.

У него было восемь конечностей, четко различимая голова с двумя небольшими глазками и странной, похожей на цветок ротовой полостью и большое красно-пурпурное тело – более-менее сферическое и слегка волосатое. Говорил он при помощи щелчков, вылетавших изо рта, и почти инфразвуковых вибраций тела. Маленькая коробочка все переводила.

Он спросил у инопланетянина, можно ли присесть и поговорить с ним. Тот пригласил его сесть за стол напротив себя. Несколько минут назад это существо, разговаривая с проходившим мимо гуманоидом, упомянуло Особые Обстоятельства.

– …Это многослойная штука, – ответил инопланетянин на его вопрос. – Крохотное зернышко Особых Обстоятельств, дальше – оболочка, то есть Контакт, и огромная, неупорядоченная экосфера, то есть все остальное. Слегка похоже на… вы ведь родились на планете?

Он кивнул. Существо посмотрело на свою коробочку, ожидая перевода человеческого жеста – люди Культуры выражали согласие по-другому, – и продолжило:

– Понимаете, это как планета, только ядро очень маленькое, совсем крохотное. А экосфера более разнородна и не так отчетливо выражена по сравнению с атмосферной оболочкой вокруг планеты. Лучше, наверное, уподобить это красному гиганту. Так или иначе, вы никогда не узнаете их толком. Работая в Особых Обстоятельствах, вы, как и я, будете знать лишь одно: что за вами стоит огромная, неодолимая сила. Вы, я, нам подобные – это передний край, режущая кромка. Со временем вы почувствуете себя зубом на самой большой пиле галактики.

Глаза инопланетянина закрылись, он энергично покачал конечностями, и из его ротовой полости вылетел щелчок.

– Ха-ха-ха, – чопорно произнесла коробочка.

– Откуда вам известно, что я связан с Особыми Обстоятельствами? – спросил он, откидываясь к спинке.

– Ах! Тщеславие побуждает меня сказать, что я догадался обо всем, лишь увидев вас, что для моего ума – это игрушки. Но мне просто стало известно, что на борту появился новобранец, что это полноценный гуманоид мужского рода. От вас исходит тот самый запах, если позволите мне так выразиться. И вы… задавали правильные вопросы.

– Вы тоже в ОО?

– Уже десять стандартных лет.

– Так как, по-вашему, стоит мне это делать? Работать на них?

– О да. Полагаю, это лучше вашего прежнего занятия, разве нет?

Он пожал плечами, вспомнив метель и лед.

– Пожалуй.

– Вам нравится… воевать?

– Ну… может, иногда, – признался он. – Говорят, у меня это неплохо получается. Хотя сам я не очень уверен.

– Поражения случаются у каждого, – заметило существо. – И дело тут не только в умении. К тому же Культура не верит в везение: по крайней мере, считает, что оно переменчиво. Возможно, им понравилась ваша жизненная позиция. Хи-хи.

И оно тихо рассмеялось.

– Быть хорошим солдатом, – прибавил инопланетянин, – это истинное проклятие. Так мне иногда представляется. Но работа на этих людей, по крайней мере, снимает с вас часть ответственности. У меня никогда не было повода жаловаться. – Он почесался, опустил взгляд вниз, вытащил что-то из волос вокруг (предположительно) живота и положил в рот. – Конечно, не следует ждать, что вам всегда будут говорить правду. Вы можете потребовать, чтобы вам всегда говорили правду, и они будут это делать, но тогда не смогут использовать вас так часто, как им нужно. Иногда требуется скрыть от вас, что вы сражаетесь за плохих парней. Вот мой совет: делайте, что они просят, – это куда интереснее.

– Так вы работаете в ОО из интереса?

– Частично да. А частично из соображений чести. Некогда ОО сделали кое-что для моего народа. Мы не могли не дать ничего взамен: наша честь пострадала бы. Я буду работать, пока не выплачу долг целиком.

– И надолго это?

– На всю жизнь, – сказало существо, приняв позу, выражавшую, судя по всему, удивление. – До самой смерти, конечно. Но кому какое дело? Я уже говорил: это интересно. Эй! – Он стукнул своим стаканом по столу, привлекая внимание пролетающего мимо подноса. – Давайте выпьем еще. Посмотрим, кто напьется первым.

– У вас больше ног. – Он ухмыльнулся. – Думаю, мне будет труднее сохранять равновесие.

– Да, но чем больше ног, тем легче им запутаться.

– Согласен.

Он стал ждать нового стакана.

С одной стороны от них располагались небольшая терраса и бар, с другой – открытое пространство. Корабль, всесистемник, вышел за свои формальные границы. На его корпусе было множество террас, балконов, открытых окон и дверей. С наружной стороны корабль был окружен огромным эллипсовидным пузырем воздуха, который удерживали десятки различных полей: они-то, вместе взятые, и представляли собой истинный, хотя и невещественный, корпус корабля.

Он посмотрел на поданный ему полный стакан, кинул взгляд на неторопливо пролетающий мимо дельтаплан с бумажными крыльями – поршневой двигатель безбожно трещал – и помахал летчику, потом тряхнул головой.

– За Культуру, – сказал он, поднимая стакан и приближая его к инопланетянину, который сделал то же самое. – За полное отсутствие в ней уважения ко всякой парадности.

– Не возражаю, – сказал инопланетянин, и они выпили.


Инопланетянина звали Чори. Он узнал это позднее. Лишь случайно выяснилось, что Чори – существо женского пола. В тот момент это показалось ему невероятно забавным.

На следующее утро он проснулся, мокрый и хмельной, под маленьким водопадом, в одной из долин с жилыми секциями. Чори висела на ближайших перилах, зацепившись за них всеми восемью ногами-крючьями, и время от времени громко стрекотала. Он решил, что это храп.


В первую ночь, проведенную с женщиной, он подумал, что та умирает, что он убил ее. Оба, похоже, одновременно достигли высшего наслаждения, но потом у женщины явно случился какой-то приступ, и она с криком вцепилась в партнера. Ему пришла в голову ужасная, тошнотворная мысль: несмотря на внешнее физиологическое сходство, представители его расы и культурианцы – плод смешения разных видов – были несовместимы друг с другом. На несколько жутких мгновений он даже подумал, что его семя – своего рода кислота для ее чрева. Казалось, она хочет сломать ему позвоночник руками и ногами. Он попытался отодвинуться от женщины, называл ее по имени, пытаясь понять, что произошло, что он наделал, чем может помочь ей.

– Что с тобой? – выдохнула она.

– Со мной? Ничего. Что с тобой?

Она сделала недоуменный жест и озадаченно посмотрела на него.

– Я кончила – только и всего. А что… Ой. – Она закрыла рот рукой, глаза ее широко раскрылись. – Я забыла. Извини. Ты ведь не… Боже мой. – Она хихикнула. – Как неловко.

– Что?

– Понимаешь, мы… ну, ты ведь знаешь. У нас это занимает больше… продолжается дольше. Ты ведь знаешь?

До этого момента он, видимо, не до конца верил в рассказы о преобразованной физиологии культурианцев, не представлял, что они настолько видоизменили себя. Он не верил, что люди Культуры решили продлить мгновения экстаза, что они отращивают железы для усиления любых ощущений, в том числе, конечно, сексуальных.

В каком-то смысле, решил он, это оправданно. Машины культурианцев делали все лучше их самих, так что не имело смысла выводить сверхлюдей с необыкновенной силой и колоссальным интеллектом – ведь автономников и Разумы превзойти все равно бы не удалось. А вот наслаждения – совсем иное дело.

Для чего еще пригодна человеческая оболочка?

Он решил, что такая целеустремленность в некотором роде восхитительна, и снова заключил женщину в объятия.

– Не бери в голову, – сказал он. – Качество, а не количество. Попробуем еще?

Она рассмеялась и взяла его лицо в свои ладони.

– Самоотверженность – превосходное качество в мужчине.

(Крик в летнем домике, привлекший его внимание. «Привет, старина». Загорелые руки на бледных ягодицах…)


Он отсутствовал пять дней – просто бродил по кораблю. Насколько он мог судить, он ни разу не пересекал свой путь, ни разу не оказывался дважды в одном и том же месте. Три ночи он провел с женщинами – всегда разными, а однажды вежливо отказал молодому человеку.

– Ну как, Чераденин, немного освоился? – спросила Сма и повернулась на спину, чтобы посмотреть на него. Она плыла впереди, он – за ней.

– Ну, я, например, больше не предлагаю денег в барах.

– Для начала неплохо.

– Отказаться от этой привычки было нетрудно.

– Это нормально. И все?

– Ну, еще… ваши женщины очень приветливы.

– И мужчины тоже.

Сма выгнула бровь.

– Жизнь здесь кажется… идиллией.

– Да, только при этом нужно любить скопления народа.

Он оглядел почти пустой бассейн.

– Мне кажется, все относительно.

(И подумал: сад. Сад. Их действительность устроена наподобие сада!)

– А что, – улыбнулась Сма, – у тебя возникло искушение остаться?

– Ничуть. – Он рассмеялся. – Я бы тут свихнулся или с головой ушел в одну из коллективных игр. Нет, мне нужно больше.

– Но ты готов взять это «больше» у нас? – спросила Сма и остановилась, по-прежнему двигая руками и ногами, чтобы держаться на воде. – Ты будешь работать с нами?

– Похоже, все считают, что мне стоит этим заняться. Они думают, что вы сражаетесь на правильной стороне. Но дело вот в чем… когда все единодушны, меня начинают одолевать сомнения.

Сма рассмеялась:

– Ну а если бы мы сражались на неправильной стороне? И ты работал бы на нас только за плату и интерес? Была бы разница?

– Не знаю, – признался он. – Тогда было бы еще труднее. Я бы хотел… Мне бы хотелось уверовать, узнать в конечном счете, получить доказательства того, что я… – Он пожал плечами, ухмыльнулся. – Сражаюсь за правое дело.

Сма вздохнула, а так как она была в воде, то сперва чуть всплыла, а потом погрузилась обратно.

– Кто знает, Закалве? Мы этого не знаем. Мы считаем, что мы правы. И даже думаем, что способны это доказать. Но уверенности быть не может. Всегда найдутся доводы против наших действий. Никакой определенности нет, тем более в Особых Обстоятельствах, где действуют совсем другие правила.

– Мне казалось, что правила должны быть одни для всех.

– Так и есть. Но с точки зрения нравственности Особые Обстоятельства действуют, так сказать, внутри черных дыр, где обычные правила – представления о добре и зле, которые считаются универсальными, – не действуют. За границами этих представлений существуют… особые обстоятельства. – Сма улыбнулась. – И это мы. Это наша территория, наши владения.

– Некоторые могут подумать, что это хорошее оправдание для плохого поведения.

Сма пожала плечами.

– И наверное, будут правы. Может быть, так и есть. – Она покачала головой и провела пальцами по длинным влажным волосам. – Но нам хотя бы требуется оправдание. Подумай, скольким людям не требуется даже этого.

Она поплыла прочь.

Несколько секунд он смотрел, как Сма, совершая мощные гребки, уплывает от него. Он безотчетно потрогал маленький складчатый шрам на груди, прямо над сердцем, потер его и нахмурился, глядя на сверкающую, покрытую рябью поверхность воды.

Потом он поплыл следом за женщиной.


Года два он провел на корабле «Размеры – еще не главное» и на нескольких планетах, астероидах, орбиталищах, у которых останавливался всесистемник. Он проходил подготовку, учился пользоваться новыми способностями, которые согласился получить от своих хозяев. Когда он наконец покинул всесистемник, отправляясь на первое задание Культуры – ряд операций, увенчавшихся препровождением Избранного в Благоуханный дворец на скале, – ему пришлось пересесть на корабль, который отправлялся в свой второй поход. Это был экспедиционный корабль Контакта «Мил и полон грации».

Он больше никогда не видел Чори – только слышал, что она погибла во время боевого задания, лет пятнадцать спустя. Ему сообщили об этом, когда он отращивал новое тело на всесистемнике «Прирожденный оптимист», будучи обезглавленным (а потом спасенным) на планете под названием Фолс.

Глава одиннадцатая

Он присел за ограждением в дальнем – если смотреть с приближающегося летательного аппарата – конце старой обсерватории. За его спиной простирался крутой склон, заросший кустами и деревьями; было там и несколько домов без крыш, сдавшихся растительности. Он наблюдал за аппаратом. Проверив остальные направления, он убедился, что больше в воздухе никаких объектов нет, и нахмурился внутри скафандра, рассматривая картинку на экране. Летательный аппарат приближался, снижая скорость; грузный стреловидный силуэт хорошо просматривался на фоне заката.

Аппарат медленно спустился к площадке обсерватории, выпустив три ноги-опоры и трап. Закалве получил кое-какие данные о машине при помощи эффектора, покачал головой и побежал вниз по склону.

Цолдрин, сидевший в одном из разрушенных домов, удивленно посмотрел на человека в скафандре, входящего в увитую плющом дверь.

– И что, Чераденин?

– Это гражданский аппарат, – сказал он, поднимая забрало шлема. На его лице виднелась ухмылка. – Вряд ли они ищут нас. Но могут предоставить нам путь к отходу.

Он пожал плечами.

– Стоит попытаться, – добавил он и показал на вершину холма. – Ты идешь?

Цолдрин Бейчи посмотрел в сумерках на матово-черный силуэт в дверях. Он сидел в этом разрушенном доме и думал, что ему делать дальше, но пока ничего не придумал. В какой-то мере он хотел вернуться к тишине, спокойствию и определенности университетской библиотеки, где мог жить счастливо, без суеты, не обращая внимания на происходящее в мире, мог погружаться в старые книги, пытаясь понять древние идеи и истории, надеясь найти в них зерно истины, а впоследствии попробовать изложить свои собственные мысли, попытаться извлечь урок из этих древних историй – и, возможно, заставить людей задуматься о нынешней эпохе и об идеях, господствующих сегодня. Одно время – долгое время – ему казалось, что это, безусловно, самое достойное и продуктивное занятие… Теперь он не был уверен в этом.

Не исключено, думал он, что есть занятия и поважнее, которым можно посвятить себя. Не отправиться ли вместе с Закалве, как хочет тот, как хочет Культура?

Смог бы он после этого вернуться к своим штудиям?

Закалве вернулся из прошлого – такой же дерзкий и безрассудный, как прежде. Убрель – неужели это правда? – просто играла отведенную ей роль, отчего он чувствовал себя очень старым и глупым, но еще и был рассержен. А неуправляемое отныне Скопление снова неслось на скалы.

Есть ли у него право оставаться в стороне и не пытаться ничего сделать, даже если Культура ошибается насчет его положения в этой цивилизации? Он не знал ответа. Он видел, что Закалве взывает к его тщеславию. Но если хотя бы половина из сказанного им – правда, разве он, Цолдрин Бейчи, может сидеть сложа руки и просто наблюдать за событиями – пусть это и самый легкий, самый безболезненный путь? Если война все-таки случится и он будет знать, что ничего не сделал для ее предотвращения, как потом он станет себя чувствовать?

«Черт бы тебя драл, Закалве», – подумал Бейчи и встал.

– Я все еще думаю, – сообщил он. – Но давай посмотрим, как далеко тебе удастся продвинуться.

– Вот и славно.

Голос человека в скафандре не выдавал никаких эмоций.


– …Приношу свои извинения, господа, но мы были абсолютно бессильны – в центре управления воздушным движением отчего-то случилась паника. Позвольте мне еще раз принести извинения от имени туристической фирмы «Наследие». Итак, мы с вами все-таки добрались сюда, хотя и позже намеченного… но посмотрите, что за прекрасный закат. Та самая знаменитая обсерватория Строметрен. Под вашими ногами почти четыре тысячи лет истории, господа. Я буду очень краток и постараюсь уложиться в оставшееся у нас время, поэтому слушайте внимательно…

Аппарат парил в воздухе над западной оконечностью площадки. Гудела антигравитационная установка, опоры висели в воздухе – их явно выдвинули только для страховки. Около сорока человек окружили один из каменных инструментов, меж тем как молодой, исполненный энтузиазма гид вел свой рассказ.

Он смотрел сквозь каменные столбики балюстрады, сканируя группу эффектором скафандра; результаты отображались на экране шлема. У тридцати с лишним человек имелись терминалы для связи с коммуникационной сетью планеты. Компьютер скафандра скрытно проверил терминалы посредством эффектора. Два были включены: один принимал спортивные новости, другой – музыку. Остальные находились в режиме ожидания.

– Скафандр, – прошептал он (даже Цолдрин, стоявший рядом, ничего не услышал, не говоря уже о туристах), – я хочу вывести из строя эти терминалы. Только тихо. Мне нужно, чтобы они не работали на передачу.

– Два принимающих терминала передают код местонахождения, – сказал скафандр.

– Можно заблокировать функцию передачи, не изменяя нынешнего кода местонахождения и не нарушая приема?

– Можно.

– Хорошо. Главное – не допустить передачи новых сигналов. Все терминалы нужно вывести из строя.

– Выведение из строя всех персональных некультурианских терминалов в пределах досягаемости. Подтвердите.

– Подтверждаю, черт побери. Давай…

– Приказ выполнен.

Показания на экране шлема изменились: подача энергии на терминалы упала почти до нуля. Гид повел экскурсантов по каменной площадке, через сооружения обсерватории, в ту сторону, где находились они с Бейчи, – прочь от зависшего в воздухе аппарата.

Подняв забрало шлема, он посмотрел на Бейчи и сказал:

– Ну, идем. Только без шума.

Он пошел первым между тесно растущих деревьев подлеска, где было довольно темно: листва с крон опала еще не полностью. Бейчи, ковылявший следом, пару раз споткнулся, но все же оба двигались почти беззвучно по ковру из мертвых листьев, что устилали с обеих сторон землю вокруг площадки.

Оказавшись под летательным аппаратом, он просканировал его при помощи эффектора.

– Ах ты, чудесная машинка, – выдохнул он, считывая результаты; аппарат был автоматическим и очень глупым, с начинкой, устроенной проще птичьих мозгов. – Скафандр, внедряйся в программу аппарата и бери на себя контроль: так, чтобы никто не догадался.

– Взять под контроль и юрисдикцию летательный аппарат в пределах досягаемости. Подтвердите.

– Подтверждаю. И прекрати постоянно запрашивать подтверждение.

– Контроль и юрисдикция установлены. Исключаю протокол подтверждения. Подтвердите.

– Подтверждаю, черт побери.

– Протокол подтверждения исключен.

Он подумал, не лучше ли вплыть в самолет на антигравитационнике, держа Бейчи. Но не было уверенности, что создаваемое скафандром поле будет полностью скрыто антигравитационным полем самолета. А значит, кто-нибудь мог обнаружить скафандр. Он смерил взглядом крутой склон, потом повернулся к Бейчи и прошептал:

– Давай руку – и наверх.

Старик подчинился.

Они карабкались по склону; скафандр делал в земле выемки для ног. Добравшись до балюстрады, они остановились. Аппарат закрывал небо над ними, из отверстия для трапа лился желтый свет, едва освещая ближайшие каменные инструменты.

Пока Бейчи переводил дыхание, он проверил группу туристов – те находились в дальнем конце обсерватории. Гид освещал фонариком древние изваяния. Он выпрямился и сказал:

– Идем.

Бейчи тоже выпрямился. Оба перелезли через перила, подошли к трапу и забрались в самолет. Он шел вторым, наблюдая с помощью экрана за тем, что происходит сзади. Но было непонятно, заметил их кто-нибудь из туристов или нет.

– Скафандр, поднять трап, – сказал он, когда они с Бейчи вошли в просторный салон самолета без всяких перегородок.

Обстановка была роскошной – портьеры на стенах, толстый ковер на полу; на ковре стояли кресла и диваны. В одном конце салона располагался автоматический бар, в другом – огромный экран, показывавший заход солнца.

Трап втянулся, шипя и позвякивая.

– Скафандр, убрать ноги, – велел он, опуская забрало; к счастью, тот был достаточно сообразительным и понял, что речь шла именно о ногах аппарата. Он решил исключить возможность того, что кто-нибудь запрыгнет с перил на выдвинутые опоры. – Скафандр, высота аппарата – десять метров.

Тональность легкого гудения в салоне ненадолго изменилась. Он посмотрел на Бейчи – тот снял свою теплую куртку, – потом оглядел салон. Эффектор сообщил, что на борту больше никого нет, но он хотел убедиться в этом наверняка.

– Посмотрим, куда эта птичка должна была направиться после обсерватории, – сказал он. Бейчи уселся на длинный диван, вздыхая и потягиваясь. – Скафандр, каков следующий пункт назначения аппарата?

– Космический терминал «Джиплайн», – сообщил ему невыразительный голос.

– Отлично. Скафандр, доставь нас туда, и пусть все выглядит по возможности законно и нормально.

– Выполняю, – отозвался скафандр. – Прибытие ориентировочно через сорок минут.

Шумовой фон снова изменился, тональность его стала выше. Пол под ними шелохнулся. На экране в дальнем конце салона виднелись поросшие лесом холмы, которые проплывали внизу, постепенно уменьшаясь, – аппарат набирал высоту.

Он прошелся по аппарату, убедился, что на борту никого нет, потом сел рядом с Бейчи, на котором лица не было от усталости. Да, у старика выдался нелегкий день.

– Ты как – в порядке?

– Я рад, что можно посидеть, вот что я тебе скажу.

И Бейчи сбросил ботинки.

– Давай-ка я принесу тебе выпить, Цолдрин, – сказал он, снимая шлем и направляясь к бару. Тут его посетила одна мысль, и он обратился к скафандру: – Скафандр, тебе известны каналы связи Культуры в Солотоле?

– Да.

– Соединись с каким-нибудь через канал аппарата. – Он наклонился, разглядывая автобар. – А эта штуковина как работает?

– Автобар активируется голосом…

– Закалве! – Голос Сма перекрыл голос скафандра. Он даже вздрогнул. – Где?… – Сма сделала секундную паузу. – Ага, ты обзавелся летающей штуковиной?

– Да, – подтвердил он и посмотрел в сторону Бейчи: старик наблюдал за ним. – Мы направляемся в порт «Джиплайн». Так что случилось? Где модуль? И потом, Сма, я обижен. Ты не звонишь, не пишешь, не присылаешь цветов…

– Как там Бейчи? – взволнованным голосом спросила Сма.

– Цолдрин в порядке, – сказал он ей, улыбаясь старику. – Скафандр, пусть автобар приготовит нам пару порций освежающего, но крепкого напитка.

– В порядке. Это хорошо. – Женщина вздохнула; автобар щелкнул и слегка побулькал. – Мы не звонили, потому что не хотели выдать тебя. А защищенный канал мы потеряли вместе со сбитой капсулой. Закалве, это было глупо. Когда капсула уничтожила грузовик на Цветочном рынке, а ты сбил тот истребитель, настал полный хаос. Тебе повезло, что ты вообще выкрутился. Кстати, а где сейчас капсула?

– Рядом с обсерваторией Строметрен, – сказал он, глядя на лючок, открывшийся в автобаре, затем взял поднос с двумя стаканами и, подойдя к Бейчи, сказал: – Сма, поздоровайся с Цолдрином Бейчи.

И он протянул старику один стакан.

– Господин Бейчи… – раздался голос Сма из скафандра.

– Да? – отозвался тот.

– Рада слышать вас, господин Бейчи. Очень надеюсь, что господин Закалве ведет себя с вами подобающим образом. Как ваше самочувствие?

– Устал немного, но вообще в форме.

– Я полагаю, господин Закалве нашел время, чтобы сообщить вам обо всей серьезности политической ситуации в Скоплении.

– Да, – подтвердил Бейчи. – Я… Я, конечно, обдумываю вашу просьбу и в настоящий момент не имею желания возвращаться в Солотол.

– Понимаю. Ваши слова для меня очень ценны. Уверена, господин Закалве всемерно постарается, чтобы вы приняли решение в безопасной и комфортной обстановке. Так, Чераденин?

– Конечно, Дизиэт. Где же модуль?

– Торчит там же, где и раньше, – под вершинами туч на Сорерорте. После твоих недавних эскапад все силы на планете пребывают в состоянии высшей готовности. Мы и шага не можем ступить, чтобы нас сразу же не заметили, а если наше вмешательство обнаружат, это вполне может стать поводом для войны. Опиши еще раз местонахождение капсулы. Нам придется найти ее с микроспутника методом пассивной локации, а потом взорвать дистанционно, чтобы уничтожить улики. Черт побери, Закалве, ну и наследил же ты.

– Виноват, – сказал он и приложился к стакану. – Капсула под большим желтолистым деревом в промежутке от восьмидесяти до… ста тридцати метров к северо-востоку от обсерватории. Ах да, еще плазменное ружье приблизительно… в двадцати – сорока метрах к западу.

– Ты его потерял? – недоверчиво спросила Сма.

– Выкинул в приступе раздражения, – признался он, зевнув. – Оно попало под эффектор.

– Я же говорил, что его место в музее, – послышался еще один голос.

– Помолчите, Скаффен-Амтискав, – велел он. – Итак, Сма, что теперь?

– Теперь, я так полагаю, космический терминал «Джиплайн», – ответила женщина. – Посмотрим, удастся ли зарезервировать для вас места на каком-нибудь корабле, который следует на Импрен или в ближайшее к нему место. В худшем случае вас ждет пассажирский рейс продолжительностью в несколько недель. Если повезет и они отменят тревогу, можно будет послать модуль и вывезти вас. Но в любом случае сегодняшнее происшествие приблизило войну. Подумай об этом, Закалве.

Канал связи закрылся.

– Похоже, она недовольна тобой, Чераденин, – сказал Бейчи.

Он пожал плечами.

– Как всегда, – сказал он, вздохнув.


– Я приношу вам самые искренние извинения, господа. Такого еще не случалось. Никогда. Мне искренне жаль… Я просто не понимаю… Я… гм… я попытаюсь… – Молодой человек нажимал кнопки своего карманного терминала. – Алло? Алло! АЛЛО!

Он потряс терминал и постучал по нему ладонью.

– Это просто… такого… никогда, никогда не случалось, в самом деле, это…

Он обвел извиняющимся взглядом туристов, которые собрались вокруг единственного источника света. Большинство людей смотрели на него, некоторые пытались реанимировать свои терминалы, тоже без всякого успеха, а двое-трое оглядывали западную часть небосвода, словно последние красные отсветы в той стороне могли вернуть им таинственно удалившийся аппарат.

– Алло? Алло? Кто-нибудь? Пожалуйста, отвечайте. – В голосе молодого человека слышались почти истерические нотки. Дневной свет окончательно погас, и его сменил лунный – в тех местах, где завеса туч была тоньше всего. Мигнул фонарик. – Кто-нибудь, умоляю, отзовитесь! Пожалуйста!


Скаффен-Амтискав вышел на связь несколько минут спустя и сообщил, что для них с Бейчи зарезервированы каюты на клипере «Осом Эмананиш», направляющемся в систему Брескиал, всего в трех световых годах от Импрена. Оставалась надежда, что модуль подберет их вовремя. Впрочем, выбора особого не имелось, ведь обоих все равно бы скоро выследили.

– Пожалуй, господину Бейчи стоило бы изменить внешность, – ровным голосом произнес автономник.

Закалве посмотрел на драпировку стен.

– Можно сварганить ему одежду из того, что есть под рукой, – неуверенно сказал он.

– Вдруг в багажном отделении найдется что-нибудь получше? – пробормотал автономник, а затем сообщил, как открыть люк в полу.

Закалве вытащил наверх два чемодана и вскрыл их.

– Одежда! – крикнул он и извлек нечто в стиле унисекс.

– Вам придется оставить скафандр и оружие, – сказал автономник.

– Что?!

– С этими вещами, Закалве, вам никогда не сесть на борт корабля. Даже с нашей помощью. Придется упаковать их во что-нибудь: один из чемоданов отлично подойдет. Оставите его в порту. Мы попытаемся все это подобрать, когда напряжение спадет.

– Но…


Когда они решали, как изменить внешность Бейчи, тот предложил побрить голову. Хитроумный боевой скафандр напоследок послужил в качестве бритвенного прибора, после чего был снят. Оба облачились в довольно кричащие, но, к счастью, просторные одеяния.

Аппарат приземлился. Космический терминал представлял собой бетонную пустыню, расчерченную, словно игровая доска, лифтами, которые доставляли работников порта в погрузочно-разгрузочную зону и обратно.

Защищенный канал связи был восстановлен, терминал в сережке снова начал шептать ему в ухо, наставляя его и Бейчи.

Но без скафандра он чувствовал себя голым.


Они вышли из аппарата в ангар, где звучала приятно ненавязчивая музыка. Никто их не встречал. Вдалеке раздавался сигнал тревоги.

Терминал-сережка сообщил, в какую дверь следует идти. Они прошагали по коридору, предназначенному для персонала, миновали две распахнувшиеся заранее защитные двери, потом, чуть помедлив, вышли в огромное, заполненное людьми помещение с экранами, киосками и креслами. Их никто не заметил, потому что движущаяся дорожка в этот момент неожиданно остановилась и десятки людей попадали друг на друга.

Камера наблюдения в зале хранения багажа внезапно повернулась к потолку именно тогда, когда они сдавали чемодан со скафандром. Как только они покинули зал, камера приняла прежнее положение. Приблизительно то же самое случилось, когда они забирали свои билеты у стойки. А позже, когда они шли по коридору, с другого конца в их сторону двинулась группа вооруженных охранников.

Он не замедлил шага, но почувствовал, что Бейчи, идущий рядом с ним, колеблется. Тогда он повернулся к старику и весело ему улыбнулся, потом снова повернул голову вперед: охранники стояли. Старший, прижимая ладонь к уху, глядел в пол. Он кивнул, повернулся и показал на боковой коридор. Охранники направились туда.

– Я так понимаю, это не просто отчаянное везение? – пробормотал Бейчи.

Он покачал головой.

– Если только не называть отчаянным везением действие почти боевого электромагнитного эффектора, управляемого гиперскоростным Разумом космического корабля, который контролирует весь этот космопорт с расстояния в один световой год или около того.


Они прошли по ВИП-коридору в небольшой космический челнок, который должен был доставить их на орбитальную станцию. Проверка перед посадкой была единственной, на которую не мог воздействовать корабль. Проводил ее человек с наметанным глазом и натренированными руками и глазами – и, казалось, был счастлив не обнаружить ничего опасного. На последнем отрезке пути к кораблю – еще один коридор – сережка стала покалывать ему ухо: снова рентгеновские лучи и сильное магнитное поле, управляемые вручную. Двойная проверка.

Полет на челноке оказался небогат событиями. В транзитной зоне на станции случилась заминка: человек с прямым мозговым имплантом бился на полу в приступе. Дальше их ждала последняя проверка.

Идя по коридору между шлюзом транзитной зоны и кораблем, он услышал у себя в ухе тоненький голос Сма:

– Пока все, Закалве. На корабле мы не можем общаться по скрытому каналу – нас сразу обнаружат. Связываться будем только в чрезвычайной ситуации. Если захочешь поговорить, воспользуйся телефонной связью с Солотолом, но помни о прослушке. Ну, пока. Счастливо.

Потом они с Бейчи прошли через еще один воздушный шлюз и оказались на клипере «Осом Эмананиш», направлявшемся в межзвездное пространство. До старта оставался примерно час. Он решил прогуляться по клиперу и проверить, где что находится.

Об отходе корабля сообщили по громкоговорителям и через большинство видимых экранов. Клипер тронулся с места, замер – и затем понесся молнией, промчавшись мимо местного солнца и газового гиганта Сорерорт. На Сорерорте и был спрятан модуль: в сотне километров под верхним слоем атмосферы, в которой вечно царили штормы. Атмосферы, которую собирались использовать, разграбить, растащить, изменить Гуманисты, если им удастся взять верх. Он смотрел на газовый гигант, исчезающий вдали, спрашивая себя, кто же все-таки прав, и испытывал странное чувство беспомощности.

Он проходил через маленький шумный бар, направляясь к Бейчи, когда услышал голос у себя за спиной:

– Мои искренние приветствия! Господин Стаберинде, если не ошибаюсь?

Он медленно повернулся.

Это оказался маленький доктор с вечеринки калек, который стоял в переполненном баре и махал ему рукой.

Он протиснулся к нему сквозь толпу оживленно беседующих пассажиров.

– Здравствуйте, доктор.

Человечек кивнул.

– Стапангардерслинейтэррей. Зовите меня просто Стап.

– С удовольствием и даже с облегчением. – Он улыбнулся. – А меня, пожалуйста, называйте Шерад.

– Отлично. Как невелико Скопление, да? Позвольте вас угостить?

Доктор сверкнул зубастой улыбкой: в свете маленькой лампы, укрепленной над барной стойкой, она производила довольно зловещее впечатление.

– Прекрасная мысль.

Они нашли небольшой столик, втиснутый между стеной и переборкой. Доктор вытер нос, затем поправил свой безукоризненный костюм.

– Итак, Шерад, что же привело вас на этот кораблик?

– Вообще-то… Стап, – тихо сказал он, – я путешествую, э-э-э, инкогнито и не хочу, чтобы вы… во весь голос произносили мое имя.

– Можете не сомневаться! – заверил его доктор Стап, кивая изо всех сил, потом заговорщицки оглядел пассажиров и наклонился поближе к собеседнику. – На меня можно положиться, как ни на кого другого. Мне самому довелось один раз «путешествовать без помпы»… – Его брови взметнулись вверх. – Дайте мне знать, если я могу чем-то быть вам полезен.

– Вы очень любезны.

Он поднял стакан, и оба выпили за путешествие без приключений.

– Вы летите до самого конца? До Брескиала? – спросил Стап.

Он кивнул.

– Да. Вместе со своим деловым партнером.

Доктор Стап кивнул, ухмыляясь.

– Ну-ну, «деловой партнер», понятно.

– Нет-нет, доктор, не «деловой партнер», а деловой партнер. Мужчина. И довольно пожилой. И в другой каюте. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы все было ровно наоборот.

– О, разумеется! – воскликнул доктор.

– Выпьем еще?


– Ты полагаешь, ему ничего не известно? – спросил Бейчи.

– А что ему может быть известно? – Он пожал плечами и взглянул на экран в тесной каюте Бейчи. – Есть новости?

– Ничего. Сообщали об учениях службы безопасности во всех портах, но конкретно о тебе или обо мне – ничего.

– Что ж, нам все равно грозит опасность, как и раньше. Присутствие доктора на корабле ничего не изменит.

– И насколько велика эта опасность?

– Очень велика. Они непременно сообразят, что произошло, и доберутся до Брескиала прежде нас.

– И что тогда?

– Тогда, если я ничего не придумаю, они увезут нас назад, и Культуре придется смолчать. Другой вариант – Культура захватит корабль, но объяснить это будет затруднительно, и доверие к тебе в этом случае уменьшится.

– Если я соглашусь делать то, что вы просите, Чераденин.

Он посмотрел на старика, сидящего рядом с ним на узкой кровати.

– Да. Если согласишься.


Он бродил по кораблю, который выглядел тесным и многолюдным. Видимо, он слишком привык к кораблям Культуры. Он изучал план звездолета на экранах, но те предназначались лишь для ориентировки пассажиров, давая мало информации о том, как захватить корабль или вывести его из строя. Судя по действиям членов экипажа, когда те появлялись в пассажирской зоне, доступ в служебные помещения открывался голосовой командой и/или приложением ладони.

На борту почти не было воспламеняющихся веществ и вовсе не имелось взрывчатых, а большинство сетей было оптическими, а не электронными. «Ксенофоб» самым слабым своим эффектором – как человек, вынужденный действовать, хотя одна его рука привязана к телу за спиной, – мог заставить «Осом Эмананиш» петь и плясать даже из другой звездной системы. Но сам он без боевого скафандра или оружия мало что мог сделать при необходимости.

Клипер тем временем полз по межзвездному пространству. Бейчи сидел у себя в каюте, смотрел новости на экране и спал.

– Похоже, я сменил одну мягкую форму заточения на другую, Чераденин, – заметил он на второй день полета, когда Закалве принес ему ужин.

– Цолдрин, не сходи ты с ума в этой каюте. Хочешь выйти – выходи. Сидеть в каюте чуточку безопаснее, но… только чуточку.

– Понимаешь, – сказал Цолдрин, беря поднос и поднимая крышку, чтобы рассмотреть содержимое, – пока мне довольно легко видеть в новостях очередной материал для исследования. А потому я не чувствую себя особо стесненным.

Старик положил крышку в сторону.

– Но если это будет продолжаться две-три недели, я вряд ли выдержу, – заключил Бейчи.

– Не волнуйся, – удрученно сказал он. – До этого вряд ли дойдет.


– А, Шерад! – Маленький суетливый Стап подкатился к нему день спустя; люди, собравшиеся в большом салоне, смотрели, как на главном экране проплывает впечатляющий газовый гигант из ближайшей системы. Маленький доктор взял его под локоть. – У меня состоится небольшая вечеринка сегодня вечером в гостиной «Звездный свет», одна из моих, гмм, особых вечеринок. Вы понимаете, о чем я. Я подумал, может, вы и ваш затворник-партнер пожелаете участвовать?

– И вас пустили на борт с этой штуковиной? – рассмеялся он.

– Тише, мой дорогой господин Шерад, – сказал доктор, оттаскивая своего собеседника подальше от кучки людей. – У меня долгосрочный договор с перевозчиком. Считается, что мой аппарат служит для оказания неотложной помощи.

– Похоже, это дорогостоящая штука. Вы, верно, берете немалые деньги.

– Конечно, приходится взимать кое-какую плату, но все это вполне в пределах возможностей большинства культурных людей. И я могу заверить вас в том, что компания подберется изысканная, а полная конфиденциальность гарантируется, как и всегда.

– Благодарю за предложение, доктор, но боюсь, что нет.

– Такая возможность предоставляется один раз в жизни. А вам – уже во второй. Вы везунчик.

– Несомненно. Не исключено, что это произойдет и в третий раз. Прошу меня извинить. – Он похлопал Стапа по плечу. – Кстати, пропустим вечером по стаканчику?

Доктор покачал головой.

– К сожалению, Шерад, я буду готовиться к вечеринке. – С жалостью посмотрев на него, Стап сварливо проговорил: – Просто исключительная возможность.

– Я это прекрасно понимаю, доктор Стап.


– Вы коварный человек.

– Спасибо. На это ушли годы кропотливого труда.

– Сразу видно.

– Нет-нет, вы должны мне сказать, что никакой я не коварный. Я это вижу по вашим глазам. Да-да, по вашим глазам. Эта невинность! Я узнаю симптомы. Но, – он положил руку на ее предплечье, – не беспокойтесь. Это лечится.

Она отодвинула его руку, но крайне мягко.

– Вы жуткий человек. – Отодвинувшие его руку пальцы задержались на секунду у него на груди. – Вы нехороший.

– Все так, признаюсь. Вы заглянули мне в душу… – Он повернул на мгновение голову, потому что фоновый шум корабля изменился, потом снова улыбнулся собеседнице. – Но до чего же приятно признаваться в этом женщине, наделенной божественной красотой.

Та гортанно рассмеялась, потом закинула назад голову, обнажив гибкую шею.

– И что, эта вот тактика приносит плоды? – спросила женщина, тряхнув головой.

Он напустил на лицо обиженное выражение и печально покачал головой:

– Ну почему красивые женщины стали так циничны?

Потом он заметил, что ее взгляд переместился куда-то за его спину, и обернулся.

– Слушаю вас, – сказал он, обращаясь к одному из двух охранников невысокого ранга, стоявших у него за спиной. У обоих в расстегнутых кобурах были пистолеты.

– Господин… Шерад? – спросил молодой человек.

Он посмотрел в глаза молодого человека, и ему тут же стало не по себе: тот все знал. Их выследили. Кто-то где-то умножил два на два и получил правильный ответ.

– Да? – сказал он с глуповатой улыбкой. – Хотите выпить, ребята?

И, рассмеявшись, он повернулся к женщине.

– Нет, спасибо. Не могли бы вы пройти с нами?

– А что за базар? – сказал он, шмыгнув носом, и опустошил свой стакан, после чего вытер руки о лацканы пиджака. – Капитан забыл, как управлять корабликом?

Расхохотавшись, он соскользнул со стула, повернулся к женщине, взял ее руку и поцеловал.

– Моя дорогая, я прощаюсь с вами. До скорой встречи. – Он положил обе ее руки себе на грудь. – Но запомните на всю жизнь: часть моего сердца вечно будет принадлежать вам.

Женщина неопределенно улыбнулась. Он громко рассмеялся, повернулся и наткнулся на стул.

– Опа! – вскрикнул он.

– Сюда, господин Шерад, – сказал первый.

– Да-да, куда угодно.

Он рассчитывал, что охранники поведут его в помещение для персонала, но те препроводили его в маленький лифт и нажали кнопку «Нижняя палуба»: кладовые, не подлежащий хранению в вакууме багаж, арестантские помещения.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказал он, когда двери закрылись, согнулся и стал блевать, выдавливая из себя последние порции выпивки.

Один из охранников отскочил в сторону, чтобы струя рвоты не попала на его сверкающие туфли; другой наклонился, положив руку задержанному на спину.

Он перестал блевать и заехал локтем в нос охраннику, который держал руку у него на спине. Тот отлетел к задним дверям лифта. Другой не удержал равновесия. Он выпрямился и нанес ему удар в лицо. Второй охранник сложился пополам и, не устояв на ногах, рухнул на пол. В лифте раздался звонок, кабина остановилась между этажей – заваруха привела в действие весовые ограничители. Он нажал верхнюю кнопку, и лифт пошел вверх.

Он взял пистолеты у двух потерявших сознание парней – это были нервно-паралитические шокеры – и покачал головой. Снова раздался звонок: лифт вернулся наверх, на тот же этаж. Он шагнул вперед, засунул шокеры в карманы пиджака и поставил ноги в противоположные концы небольшой кабинки, оказавшись поверх двух лежащих охранников. Руками он уперся в двери, не давая им открыться, и застонал от чрезмерного усилия. Наконец лифт сдался. Продолжая удерживать двери, он вывернул шею и, дотянувшись лбом до верхней кнопки, нажал ее. Лифт снова загудел и двинулся вверх.

Дверь открылась: кабина была на этаже, где располагались небольшие гостиные. Трое, стоявшие напротив лифта, уставились на лежащих без сознания охранников и лужицу рвоты. Он уложил их при помощи шокеров, потом наполовину вытащил из лифта одного из охранников, чтобы дверь не могла закрыться, и оглушил обоих парней тоже.

Дверь гостиной «Звездный свет» была закрыта. Он нажал кнопку, оглядывая коридор: двери лифта мягко подергивались, обжимая тело лежащего без сознания человека, точно грубоватая любовница. Издалека послышался звук звонка, а за ним – голос: «Пожалуйста, освободите дверь. Пожалуйста, освободите дверь».

– Да? – откликнулась дверь в гостиную «Звездный свет».

– Стап, это Шерад. Я передумал.

– Отлично!

Дверь открылась.

Он быстро вошел внутрь и нажал кнопку, закрывающую дверь. В небольшой гостиной нельзя было дышать от наркотического дыма; в сумеречном свете виднелись калеки. Играла музыка. Все глаза – правда, не все они были в глазницах – обратились на вошедшего. Высокий серый аппарат доктора стоял у барной стойки, за которой две девицы разливали напитки.

Он подтащил к себе доктора, приставил пистолет к его подбородку и сказал:

– Плохие новости, Стап. Такие штуки на близком расстоянии убивают, а эта установлена на максимальную мощность. Мне нужна ваша машина. Я бы предпочел сотрудничество с вами, хотя могу без него обойтись. Я серьезно, очень серьезно. К тому же я страшно спешу. Что скажете?

Стап издал булькающий звук.

– Три, – сказал он, вжимая пистолет еще сильнее в шею маленького доктора. – Два…

– Хорошо! Сюда!

Он отпустил доктора и пошел за ним – руки сцеплены, шокеры спрятаны в рукавах – к высокой машине, которой Стап пользовался для своих странных надобностей. По дороге он кивал собравшимся. На мгновение перед ним освободился удобный сектор для стрельбы по сидящим в дальнем углу. Выстрел – и несколько человек эффектно рухнули на заставленный блюдами столик. Пока все смотрели в ту сторону, они с доктором (получившим тычок в спину за то, что замедлил шаг, когда за дальним столиком раздался грохот) подошли к машине. Там он обратился к одной из барменш:

– Прошу прощения, не поможете ли доктору? – Он кивнул, указывая на пространство за баром. – Доктор хочет поставить туда свою машину. Правда, док?

Оба вошли в маленькую кладовку позади бара. Поблагодарив девушку, он запер дверь, потом завалил ее грудой контейнеров и улыбнулся, посмотрев на встревоженного доктора.

– Видите эту стену за вашей спиной, Стап?

Доктор бросил взгляд в ту сторону.

– Мы пройдем через нее. С помощью вашей машины.

– Это невозможно! Вы не…

Он приставил шокер к виску доктора. Тот закрыл глаза. Кончик платка, торчавшего из его нагрудного кармана, дрожал мелкой дрожью.

– Стап, мне кажется, я знаю, как должна работать эта машина. Мне нужно режущее поле: ножницы, которые разрушают межмолекулярные связи. Если вы не сделаете этого немедленно, я отправлю вас отдыхать и попробую сам. Но если я ошибусь и сожгу эту херню, на этом корабле у вас появятся очень, очень недовольные клиенты. И возможно, они пожелают сделать с вами то, что вы сделали с ними, но уже без машинки. Ясно?

Стап проглотил слюну.

– Ммм, – промычал он. Одна его рука медленно потянулась к карману. – Ммм… ммм… м-мои инструменты.

Доктор извлек коробочку с инструментами, повернулся к машине – ноги его подкашивались – и открыл панель.

Дверь за спиной у них зазвонила. Закалве нашел на полке какой-то хромированный стержень, отодвинул контейнеры от двери (Стап оглянулся, но, увидев направленный на него пистолет, повернулся назад) и засунул металлическую штуковину в зазор между сдвижной дверью и ее рамой. Дверь исступленно заскрипела, и кнопка «открыто/закрыто» замигала красным. Он побросал контейнеры на прежнее место.

– Скорее, Стап.

– Я делаю все, что в моих силах! – воскликнул маленький доктор.

Машина издала низкое гудение, и ее цилиндрическая секция, расположенная примерно в метре над полом, засияла синим светом.

Прищурив глаза, он взглянул на светящуюся секцию.

– Что вы хотите сделать? – дрожащим голосом спросил доктор.

– Продолжайте работать, док. У вас осталось полминуты до того, как я начну делать это сам.

Заглянув через плечо Стапа, он увидел, что тот возится с круглой панелью управления, размеченной в градусах.

Он мог надеяться сделать лишь одно: запустить машину и атаковать те части корабля, которые получится, чтобы вывести его из строя. Все корабли были довольно сложными аппаратами, и в каком-то смысле самые примитивные корабли являлись, парадоксальным образом, и самыми сложными. Оставалось рассчитывать лишь на то, что ему удастся вывести из строя жизненно важные узлы, не уничтожив при этом корабль.

– Почти готово, – сообщил доктор, нервно оглянулся и потянулся трясущимся пальцем к маленькой красной кнопке.

– Отлично, док, – сказал он дрожащему человечку, подозрительно глядя на синий свет, мерцающий по окружности цилиндрической секции, а затем присел рядом с доктором и кивнул ему. – Валяйте.

– Гмм… – Стап проглотил слюну. – Вам бы лучше отойти немного назад. Вон туда.

– Нет. Давайте попробуем. Ну?

Он сам нажал маленькую красную кнопку. Из цилиндрической секции вырвался полудиск синего цвета, прошел над головами обоих мужчин и прорезал сваленные у двери контейнеры; оттуда хлынули струи жидкости. Полки с одной стороны рухнули – их основание было подрублено гудящим синим полудиском. Он усмехнулся, глядя на кавардак в кладовке. Если бы он стоял на прежнем месте, синее поле рассекло бы его пополам.

– Неплохая идейка, док, – сказал он.

Зарокотал шокер, и маленький доктор мешком повалился на пол. С рухнувших полок посыпались на пол пакеты с едой и напитками; некоторые разрубались, проходя через синее поле. Жидкость из пробитых пакетиков образовала лужу перед дверью. Из-за контейнеров раздавался звук ударов – кто-то бил по двери.

Его порадовал дурманящий запах алкоголя, который заполнял кладовку, – но он решил, что спиртовых паров не хватит для возникновения пожара. Он развернул машину, расплескивая жидкость, что собиралась на полу тесной кладовки. Подрагивающий полудиск разрубил еще сколько-то полок и врезался в перегородку напротив двери.

Машина задрожала, воздух наполнился зубодробительным воем, рухнувшие полки окутались черным дымом, клубившимся так, словно синий режущий свет раскручивал его. Потом дым спустился к луже жидкости, поднявшейся уже сантиметров на десять, и остался там, словно тонкий слой темного тумана. Он принялся манипулировать кнопками на панели управления машины. Маленький голографический экран показывал форму поля. Он нашел пару небольших джойстиков и с их помощью сделал поле эллиптическим. Гудение машины стало громче и выше по тону. Черный дым теперь окружал его со всех сторон.

Стук в дверь усилился. Темный дым заполнял комнату. У него закружилась голова. Он надавил на машину плечом. Та с визгом качнулась вперед, и что-то за ней подалось.

Он уперся спиной в машину, а ногами – в дверь. В машине что-то бабахнуло, и она стала откатываться прочь. Повернувшись, он навалился на нее плечом, проталкивая аппарат мимо окутанных дымом полок, через светящуюся красным дыру, в другое помещение: там стояло множество высоких металлических шкафов. Жидкость устремилась в дыру. Ненадолго перестав толкать машину, он открыл один из шкафов и обнаружил там посверкивающую массу тонких – в волос толщиной – волокон, намотанных на кабели и стержни. На тонкой, длинной панели управления помаргивали огоньки, словно он смотрел ночью на вытянутый в длину город.

Он сложил губы трубочкой и послал воздушный поцелуй волокнам.

«Мои поздравления, – сказал он сам себе. – Ты сорвал большой куш».

Склонившись над гудящей машиной, он вернул все рычаги управления приблизительно в те положения, которые придал им Стап, но при этом не стал убирать поле. Потом он включил аппарат на полную мощность.

Синий диск с леденящим сердце звуком вонзился в серые шкафы, выкинув сноп искр. Он оставил машину на месте, нырнул под синий диск, вернулся в кладовку, помочился на остававшегося без сознания доктора, раскидал контейнеры и вытащил металлический стержень, запиравший дверь. Синее поле высовывалось из комнаты со шкафами, но не очень сильно, а потому он выпрямился, толкнул дверь плечом и рухнул в объятия испуганного корабельного офицера. В этот момент машина взорвалась, и оба полетели через стойку бара в гостиную.

Свет в гостиной погас.

III

Потолок в палате госпиталя был белым, как стены и простыни. Снаружи, на поверхности айсберга, все тоже было белым. Сегодня все было затянуто белой мглой; сухие кристаллы ярким потоком проносились мимо госпитального окна. Штормовой ветер дул уже четыре дня, и в ближайшие двое-трое суток метеорологи не ожидали никаких изменений. Он подумал о солдатах, что ежатся в траншеях и ледяных пещерах, боясь проклинать воющую метель – ведь пока она продолжалась, сражения ждать вряд ли стоило. Пилоты тоже, наверное, радовались, но притворялись раздраженными и громко проклинали снежный шторм, не дававший подняться в воздух. Большинство из них, узнав о прогнозе, должно быть, основательно напились.

Он смотрел на белые окна. Считалось, что видеть голубое небо полезно. Поэтому госпитали стояли на поверхности – все остальное было подо льдом. Наружные стены госпиталя были выкрашены ярко-красной краской, чтобы вражеская авиация не бомбила здание. Он видел с воздуха госпитальные постройки противника: вытянувшись на ярко-белых холмах айсберга, они походили на замерзшие капли крови раненого солдата.

Снежная пелена закрутилась в вихре, и на несколько мгновений за окном появилась белая спираль, а потом исчезла. Прищурив глаза, он смотрел на хаос за слоями стекла, словно, сосредоточившись, в порывах метели можно было найти некую систему. Он поднял руку и прикоснулся к белым бинтам на своей голове.

Глаза его закрылись, когда он, в очередной раз, попытался вспомнить. Потом его рука упала на грудь – на одеяло.

– Ну, как мы сегодня? – спросила молоденькая медсестра, входя и ставя маленький стул между его кроватью и пустой кроватью справа.

Все кровати, кроме его собственной, стояли пустые: он был единственным пациентом в палате. Крупных военных операций не было уже с месяц.

Девушка села. Он улыбнулся, радуясь, что медсестра пришла и что у нее есть время поговорить с ним.

– Замечательно, – кивнул он. – Все еще пытаюсь вспомнить, что же произошло.

Сестра разгладила белый халат у себя на коленях.

– А как сегодня ваши пальцы?

Он поднял обе руки, пошевелил пальцами на правой, посмотрел на левую. Пальцы немного двигались. Он нахмурился.

– Почти без изменений, – сказал он так, словно извинялся за это.

– Во второй половине дня придет доктор. Он наверняка захочет, чтобы вас осмотрел физиотерапевт.

– Мне нужен врач для моей памяти, – сказал он, закрывая на мгновение глаза. – Я знаю, что должен был вспомнить что-то важное…

Голос его замер, когда он понял, что забыл имя медсестры.

– Не думаю, что у нас есть такие специалисты, – улыбнулась она. – А в ваших краях есть?

Это уже случалось: вчера, так? Ведь и вчера ее имя выскользнуло из головы? Он улыбнулся.

– Должен признаться, что не помню, – сказал он с улыбкой. – Но вряд ли.

Он забывал ее имя вчера. И позавчера. Но ведь он выдумал некий план, изобрел что-то…

– Может, они там и не нужны… при таких толстых черепных костях.

Девушка продолжала улыбаться. Он рассмеялся, пытаясь вспомнить, что же такое он изобрел. Что-то, связанное с дуновением, дыханием, бумагой…

– Может, и не нужны, – согласился он.

Толстые черепные кости: вот почему он здесь. Толстые черепные кости – толще или, по меньшей мере, прочнее тех, с кот