Book: Личный мотив



Личный мотив

Клер Макинтош

Личный мотив

Купить книгу "Личный мотив" Макинтош Клер

Пролог

Мокрые волосы под ветром хлестали ее лицо, и она щурила глаза от дождя. Такая погода заставляет поторапливаться, и все сломя голову несутся мимо по скользким тротуарам, пряча подбородки в поднятые воротники. Проезжающие машины обдают обувь тучей мелких брызг. Из-за уличного шума она выхватывает лишь отдельные слова из его болтовни, которая начинается, как только открываются ворота школы. Слова вырываются из него сплошным потоком, без перерыва, смешиваясь и путаясь от все нарастающего возбуждения, вызванного этим новым миром. Она улавливает что-то насчет его лучшего друга, космического проекта, нового учителя и, опустив на него глаза, улыбается его возбуждению, игнорируя холод, который пробирается под шарф. Мальчик улыбается ей в ответ и задирает лицо кверху, чтобы попробовать капли дождя на вкус; его мокрые ресницы кажутся темными зарослями вокруг глаз.

— А еще, мама, я могу написать свое имя!

— Ты у меня умный мальчик, — говорит она, останавливаясь, чтобы с чувством поцеловать его во влажный лоб. — Покажешь мне, когда вернемся домой?

Они идут так быстро, насколько это позволяют ноги пятилетнего ребенка; в другой руке она держит его портфель, который бьет ее по коленям.

Они уже почти дома.

От мокрого асфальта отражается свет фар, который слепит их через каждые несколько секунд. Дождавшись просвета в потоке машин, они резко ныряют через улицу с интенсивным движением, и она крепче сжимает маленькую ручку в шерстяной варежке, так что малышу приходится бежать, чтобы поспеть за ней. Опавшие листья, постепенно меняющие свою яркую осеннюю раскраску на унылый коричневый цвет, липнут к мокрым оградам.

Они идут по тихой улочке, уже за углом находится их дом, и мысли о его соблазнительном теплом уюте согревают им душу. Расслабляясь в родной обстановке, она отпускает его руку и смахивает с глаз прядь мокрых волос, смеясь при виде веера брызг, вызванных этим движением.

— Ну вот, — говорит она, когда они делают последний поворот. — Я для нас с тобой специально оставила свет зажженным.

На другой стороне улицы виден их дом из красного кирпича. Две спальни, крохотная кухонька и садик, уставленный горшками, которые она всегда мечтала заполнить цветами. Вокруг никого, их только двое.

— Я обгоню тебя, мама…

Он никогда не престает двигаться, энергия переполняет его с первых секунд после пробуждения и до того момента, когда голова бессильно падает на подушку. Все время прыгает, все время бегом…

— Давай!

Все происходит за один удар сердца. Она вдруг чувствует пустоту возле себя, когда он бежит к дому, к теплой прихожей, к манящему свету лампочки на крыльце. Молоко, печенье, двадцать минут телевизора, потом рыбные палочки на полдник. Привычный распорядок, к которому они привыкли очень быстро, за какую-то половину его первого семестра в школе.


Машина возникает из ниоткуда. Визг мокрых тормозных колодок, глухой звук от удара пятилетнего мальчика о ветровое стекло, маленькое тельце, перевернувшееся в воздухе, прежде чем упасть на дорогу. Она бежит к нему, прямо перед все еще движущейся машиной. Скользит и тяжело падает на вытянутые руки. От удара у нее перехватывает дыхание.

И через какой-то миг все уже кончено.

Она склоняется над ним и начинает лихорадочно искать пульс. Смотрит на одинокое белесое облачко пара из своего рта в прохладном воздухе. Видит темную тень, разливающуюся под его головой, слышит собственный вопль откуда-то со стороны, как будто кричит кто-то другой. Она поднимает глаза на забрызганное ветровое стекло, на струи воды из омывателя, улетающие в темноту сумерек, и кричит невидимому водителю, чтобы он помог ей.

Склонившись, чтобы согреть ребенка своим теплом, она распахивает пальто, пытаясь накрыть их обоих, и его полы пропитываются водой с дороги. Пока она целует его и умоляет очнуться, заливавшее их море желтого света сжимается в узкий луч — машина резко сдает назад. Двигатель отчаянно ревет, автомобиль делает попытку развернуться на узкой улице — две, три, четыре попытки… Наконец ему это удается, и он, чиркнув крылом по одному из громадных платанов, высаженных вдоль дороги, уносится прочь.

И наступает темнота.

Часть первая

1

Детектив-инспектор[1] Рей Стивенс стоял у окна и задумчиво созерцал свое рабочее кресло, у которого вот уже по меньшей мере год как был сломан подлокотник. До этого момента он ограничивался самым простым и прагматичным подходом — просто не облокачивался на левую сторону. Но, пока он выходил на обед, кто-то черным маркером написал на спинке «дефектив». И теперь Рей раздумывал, хватит ли у хозяйственной службы участка энтузиазма (недавно прорезавшегося с новой силой при ревизии оборудования) на то, чтобы заменить эту мебель или же ему суждено руководить Бристольским отделом криминальных расследований, ОКР, сидя в кресле, подвергающем серьезным сомнениям его профессиональные способности.

Порывшись в хаосе верхнего ящика своего стола, Рей нашел маркер и переправил «дефектив» на «детектив». В этот момент дверь его кабинета открылась, и он торопливо выпрямился, судорожно надевая на маркер снятый колпачок.

— А-а, Кейт… Я тут просто… — Он запнулся, внезапно узнав тревожное выражение ее лица еще до того, как увидел распечатку оперативной ориентировки. — Что там у тебя?

— Дорожно-транспортное происшествие в Фишпондсе, сэр. Виновник скрылся. Погиб пятилетний мальчик.

Рей протянул руку и, взяв у Кейт листок, быстро пробежал его глазами, пока она неловко мялась в дверях. Ее перевели к ним недавно, она проработала в отделе всего пару месяцев и еще не освоилась. Впрочем, работником она была хорошим — даже лучшим, чем сама об этом догадывалась.

— Номер кто-нибудь видел?

— Нет, насколько нам известно. Патруль выставил ограждение на месте происшествия, и, пока мы с вами разговариваем, старший группы записывает показания матери ребенка. Она, как вы понимаете, в глубоком шоке.

— Сможешь сегодня задержаться? — спросил Рей, и Кейт с готовностью закивала еще до того, как он закончил свой вопрос.

Они обменялись напряженными полуулыбками, как взаимным признанием в приливе адреналина, который кажется таким неуместным, когда происходят настолько ужасные вещи.

— Тогда поехали.


На выходе они кивнули группе курильщиков, толпившихся под навесом у заднего крыльца участка.

— Все в порядке, Стампи[2], — сказал Рей. — Я забираю Кейт в Фишпондс, на ДТП со сбежавшим водителем. Свяжись с региональным управлением и узнай, нет ли у них какой-нибудь информации по этому делу, хорошо?

— Будет сделано.

Пожилой полицейский последний раз затянулся своей самокруткой. Детектива-сержанта, или просто ДС, Джейка Оуэна звали «Стампи» настолько давно, что, когда в суде зачитывали его полное имя, это вызывало у знавших его невольное недоумение. Очень немногословный, Стампи, который побывал во множестве разных переделок, но при этом не торопился делиться с кем-то подробностями, был в управлении Рея, безусловно, лучшим его ДС. Они уже несколько лет работали вместе, и Рей был рад иметь в напарниках человека с такой физической силой, совершенно не соответствовавшей невысокому росту Стампи.

Помимо Кейт, в команду Стампи входили уравновешенный Малкольм Джонсон и молодой Дейв Хиллсдон, энергичный, но своенравный детектив-констебль, ДК, чья решимость предъявить кому-то обвинение, с точки зрения Рея, часто оказывалась на грани допустимого. Все вместе они были хорошей командой, и Кейт рядом с ними быстро училась. В ней горела страсть и желание действовать, вызывавшие в Рее ностальгические чувства по тем дням, когда и он был таким же жадным до работы ДК, пока семнадцать лет полицейского бюрократизма сильно не поубавили его пыл.


«Опель Корса» без опознавательных полицейских знаков двигался сквозь напряженное в час пик движение в сторону района Фишпондс. Кейт была нетерпеливым водителем — недовольно ворчала, когда они останавливались на светофорах, а в случае задержек на дороге вытягивала шею, пытаясь рассмотреть, что там случилось. Она все время была в движении — нервно барабанила пальцами по рулевому колесу, морщила нос, ерзала на сиденье. Когда движение транспорта возобновлялось, она всем телом подавалась вперед, как будто это могло продвинуть их быстрее.

— Тоскуешь по мигалке с сиреной?

Кейт ухмыльнулась.

— Вероятно, есть немного.

Глаза ее были слегка подведены карандашом, следов другой косметики заметно не было. На лицо беспорядочно спадали темно-каштановые вьющиеся пряди волос, хотя черепаховая заколка, по идее, должна была удерживать их.

Рей вытащил мобильный и сделал несколько звонков, дабы убедиться, что группа по оформлению ДТП в пути, что дежурный суперинтендант в курсе и что кто-то уже вызвал оперативный фургон — громыхающий драндулет, под завязку забитый тентами, аварийными огнями и горячими напитками. Все было сделано. Честно говоря, так происходило всегда, но как дежурный детектив-инспектор, ДИ, он был той инстанцией, на котором лежала вся ответственность. Сообщения от полицейского патруля частенько выводили ситуацию из состояния равновесия, и тогда работа всего управления сбивалась, но так в принципе и должно было быть. Они все прошли через это; даже Рей, который провел в форме патрульно-постовой службы минимальное время, прежде чем пошел на повышение.

Он сообщил в диспетчерскую управления, что они будут на месте через пять минут, но домой не позвонил. Он привык звонить своей Мэгс в тех редких случаях, когда собирался приехать пораньше, что представлялось гораздо более разумным и логичным, учитывая, сколько времени он проводил на работе.

Они повернули за угол, и Кейт, притормозив, поехала очень медленно. На улице в беспорядке стояло с полдюжины полицейских машин; место происшествия каждые несколько секунд освещалось голубоватым светом вспышек фотокамер. На металлических треногах были расставлены прожекторы, разрывавшие мощными лучами пелену моросящего дождя, который за последний час, к счастью, утих.

Когда они выходили из участка, Кейт задержалась, чтобы взять плащ и сменить туфли на каблуках. «Практичность превыше моды», — рассмеялась она, бросая туфли в свой шкафчик и натягивая резиновые сапоги. Рей редко задумывался о подобных вещах, но сейчас пожалел, что не прихватил хотя бы плащ.

Они припарковались в сотне метров от большой белой палатки, натянутой, чтобы защитить от дождя улики, которые могли остаться на месте происшествия. Одна сторона палатки была поднята, и внутри они увидели женщину-эксперта, которая стояла на коленях и что-то вытирала тампоном на асфальте. Чуть дальше по улице еще одна фигура в светлом бумажном костюме криминалиста изучала одно из громадных деревьев, росших вдоль дороги.

Подойдя ближе, Рей и Кейт остановились возле молоденького констебля, чья флуоресцентная куртка была застегнута на молнию так высоко, что между ее воротником и козырьком фуражки почти не было видно лица.

— Добрый вечер, сэр. Вы хотите зайти внутрь? Тогда я должен буду вас записать.

— Нет, спасибо, — сказал Рей. — Скажи-ка нам лучше, где твой сержант.

— Он сейчас в доме матери, — ответил констебль и, прежде чем вновь нырнуть в свой поднятый воротник, указал в сторону ряда домов дальше по улице. — Номер четыре, — с запозданием приглушенно добавил он.

— Боже, что за ужасная работа, — сказал Рей, когда они с Кейт отошли в сторону. — Помню, когда я был стажером, мне как-то пришлось сутки торчать на месте преступления под проливным дождем, а потом главный инспектор, который неожиданно появился там в восемь часов на следующее утро, еще и отчитал меня за то, что я после всего этого не улыбаюсь.

Кейт рассмеялась.

— Поэтому вы и стали полицейским начальником?

— Не только, — ответил Рей, — хотя, конечно, в этом тоже была своя привлекательность. Нет, в основном это было связано с тем, что мне просто надоело оставлять все большие дела специалистам и ничего не доводить до конца самому. А как было у тебя?

— Тоже что-то в этом роде.

Они дошли до ряда домов, на которые показал констебль. Пока искали номер четвертый, Кейт продолжала говорить:

— Я люблю дела посерьезнее. Но в основном это связано с тем, что мне быстро становится скучно. Мне нравятся сложные расследования, от которых голова кругом. Простым кроссвордам я предпочитаю криптические[3]. Даже не знаю, есть ли в этом какой-то смысл.

— Смысл есть, еще какой, — сказал Рей. — Хотя при решении криптических кроссвордов от меня всегда было мало толку.

— Там есть свои уловки, — сказала Кейт. — Я вас как-нибудь научу. Вот мы и пришли, номер четыре.

Аккуратно покрашенная входная дверь была слегка приоткрыта.

Рей толкнул ее и сказал:

— Отдел криминальных расследований. Можно войти?

— Проходите в гостиную, — последовал ответ.

Они вытерли ноги и прошли по узкому коридору, протиснувшись мимо перегруженной одеждой вешалки, под которой стояла пара красных детских резиновых сапожек, аккуратно пристроившихся к паре взрослых сапог.

Мать ребенка сидела на небольшом диванчике, неподвижным взглядом впившись в синий школьный рюкзак с затягивающимся шнурком, который лежал у нее на коленях.

— Я детектив-инспектор Рей Стивенс. Примите мои искренние соболезнования по поводу вашего сына.

Она подняла на него сухие глаза и так затянула шнурок рюкзака у себя на руке, что на коже остались красные вмятины.

— Джейкоб, — тихо сказала она, — его звали Джейкоб.

Рядом с диваном на краю кухонной табуретки примостился сержант в униформе, который делал записи в лежавшем на коленях блокноте. Рей видел его в участке, но по имени не знал, поэтому взглянул на его бейджик.

— Брайан, не мог бы ты пройти с Кейт в кухню и рассказать ей все, что известно на данный момент? Если не возражаешь, я бы хотел задать свидетельнице несколько вопросов. Я недолго. И было бы неплохо приготовить для нее чашку чая.

По выражению лица Брайана было понятно, что это было последним, что ему хотелось бы сейчас делать, но он встал и вышел с Кейт из комнаты. Можно было не сомневаться, что сержант сразу же начнет ворчать насчет того, что опять ОКР давит своим авторитетом, но Рея это не смущало.

— Простите, что мне придется снова задавать вам вопросы, но сейчас крайне важно, чтобы мы собрали как можно больше информации. И как можно скорее.

Мать Джейкоба кивнула, но глаз на него не подняла.

— Насколько я понимаю, номер машины вы не рассмотрели?

— Все произошло так быстро, — сказала она, давая хоть какой-то выход эмоциям. — Он что-то говорил о школе, а потом… Я только на секунду отпустила его. — Она еще туже затянула шнурок рюкзака на руке, и Рей заметил, что пальцы ее начали белеть. — Все было так быстро… Машина выскочила слишком быстро…

Она отвечала на вопросы тихо, никак не показывая отчаяния, которое должна была испытывать сейчас. Рей ненавидел лезть людям в душу в подобные моменты, но выхода у него не было.

— Как выглядел водитель?

— Я не видела ничего внутри машины, — сказала она.

— А пассажиры там были?

— Я не видела ничего внутри машины, — повторила она все тем же унылым, безжизненным голосом.

— Хорошо, — сказал Рей.

Черт, и с чего же им тогда начать?

Женщина взглянула на него.

— Вы его найдете? Того человека, который убил Джейкоба? Вы найдете его?

Голос ее надломился, слова рассыпались, превратившись в глухой стон. Она наклонилась вперед и судорожно прижала детский рюкзак к животу. Рей почувствовал, как сдавило грудь, и набрал побольше воздуха в легкие, чтобы прогнать это ощущение.

— Мы сделаем все возможное, — сказал он, презирая себя за это затертое до дыр клише.

Из кухни появилась Кейт; за ней шел Брайан с кружкой чая в руке.

— Можно я закончу со своим протоколом, сэр? — спросил он.

Ты хотел сказать: «Хватит уже мучить мою свидетельницу», подумал Рей.

— Да, конечно, спасибо, прости, что перебил вас. Ты узнала все, что нам нужно, Кейт?

Кейт кивнула. Она казалась бледной, и Рей подумал, что Брайан чем-то расстроил ее. Где-то через год он будет знать ее так же хорошо, как других членов своей команды, но на данный момент еще не вполне раскусил. Пока что он знал только, что она человек прямой, не слишком робкий, чтобы высказывать свое мнение на совещаниях, а еще — она быстро учится.

Они вышли из дома и молча вернулись к машине.

— Ты в порядке? — спросил он, хотя было совершенно очевидно, что это не так.

Кейт шла, крепко стиснув зубы, в лице ее не было ни кровинки.

— Нормально, — ответила Кейт, но голос был таким хриплым, что Рей понял: она изо всех сил старается не расплакаться.

— Эй… — сказал он и, протянув руку, неловко обнял ее за плечи. — Это связано с работой?

За долгие годы службы Рей выработал в себе защитный механизм против последствий подобных происшествий. Этот механизм, имеющийся у большинства офицеров полиции, также позволял не обращать особого внимания на грубые и циничные шуточки, отпускавшиеся в столовой их управления, но Кейт, видимо, была другой.



Она кивнула и сделала глубокий судорожный вдох.

— Простите, обычно я иначе воспринимаю все это, честно. Я бывала на десятках ДТП со смертельным исходом, но… Господи, ему было всего пять лет! Очевидно, отец Джейкоба не хотел иметь к нему никакого отношения, поэтому они всегда были только вдвоем с мамой. Не могу себе представить, через что она прошла.

Голос ее дрогнул, а Рей почувствовал, как тяжесть в груди вернулась. Действие его защитного механизма основывалось на том, чтобы сконцентрироваться на расследовании — а расследование предстояло сложное — и не погружаться слишком глубоко в переживания вовлеченных в это людей. Если он станет задумываться над тем, каково это — видеть, как у тебя на руках умирает ребенок, от него не будет никакой пользы никому, а тем более Джейкобу и его матери. Мысли Рея невольно переключились на собственных детей, и он поймал себя на абсурдном желании позвонить домой и убедиться, что с ними все хорошо.

— Простите. — Кейт сглотнула подступивший к горлу комок и смущенно улыбнулась. — Уверяю вас, я не всегда такая.

— Эй, да все нормально, — успокоил Рей. — Мы все через это прошли.

Она удивленно приподняла бровь.

— И даже вы? Не думала, что вы можете быть чувствительным, босс.

— У меня бывают свои моменты. — Рей слегка сжал ее плечо, прежде чем опустить руку. Он не помнил, чтобы проливал слезы на работе, однако несколько раз был очень близок к этому. — Ты как, справишься?

— Спасибо, со мной все будет хорошо.

Когда они отъезжали, Кейт задержала взгляд на месте происшествия, где по-прежнему напряженно трудились криминалисты.

— Какой же это мерзавец мог сбить насмерть пятилетнего мальчика и спокойно уехать?

Хороший вопрос, подумал Рей.

Именно это им и предстояло выяснить.

2

Я не хочу чаю, но все равно беру его. Обхватив чашку обеими руками, я прижимаюсь к ней лицом, пока горячий пар не начинает обжигать. Боль пронзает кожу, от нее немеют щеки и покалывает в глазах. Я борюсь с инстинктивным желанием отодвинуться: мне нужно состояние оцепенения, чтобы размыть картины, возникающие перед глазами.

— Может, принести тебе чего-нибудь поесть?

Он возвышается надо мной, и я понимаю, что нужно поднять на него глаза, но я этого не перенесу. Как он может предлагать мне еду и питье как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло? Из желудка поднимается волна тошноты, и я сглатываю ее едкий вкус. Он винит в случившемся меня. Он не говорит этого вслух, но ему и не нужно этого делать — за него говорят глаза. И он прав: это я во всем виновата. Мы должны были направиться домой другой дорогой, я не должна была с ним разговаривать, я должна была остановить его…

— Нет, спасибо, я не голодна, — тихо говорю я.

Трагедия прокручивается у меня в голове по замкнутому кругу. Я хочу нажать кнопку паузы, но этот безжалостный ролик идет без конца: его тельце снова и снова бьется о ветровое стекло машины. Я подношу чашку к лицу, но чай уже остыл и его тепла не хватает, чтобы обжигать кожу. Я не замечаю, как к глазам подкатились слезы, но чувствую тяжелые капли, падающие мне на колени. Я смотрю, как они впитываются в ткань джинсов, а потом соскребаю ногтем пятно грязи на бедре.

Я оглядываю комнату дома, на создание которого потратила столько лет. Занавески, купленные в тон обивке дивана; разные скульптурки — что-то я сделала сама, что-то нашла в галереях, и мне оно так понравилось, что жаль было пройти мимо. Я думала, что обустраиваю домашний очаг, но на самом деле все время выстраивала только здание.

Рука болит, я чувствую, как в запястье быстро и легко бьется пульс. Я радуюсь этой боли. Я хочу, чтобы она была сильнее. Хочу, чтобы это меня сбило машиной.

Снова слышится его голос:

— Полиция повсюду ищет эту машину… газеты просят отозваться свидетелей… все это будет в новостях…

Комната вертится вокруг меня, и я цепляюсь взглядом за журнальный столик, стараясь кивать, когда мне это кажется уместным. Он ходит взад-вперед: два шага к окну, два — обратно. Мне хочется, чтобы он наконец сел, — это заставляет меня нервничать. Руки у меня дрожат, и я ставлю свой нетронутый чай на стол, пока не уронила чашку на пол, при этом фарфор громко звякает о стеклянную столешницу. Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— Прости, — говорю я.

Во рту появился металлический привкус, и я понимаю, что прикусила губу. Я просто сглатываю кровь, не желая привлекать к себе внимание просьбой подать салфетку.

Все изменилось. В тот миг, когда автомобиль заскользил по мокрому асфальту, изменилась вся моя жизнь. Я все вижу очень четко, как будто стою на обочине. Так для меня продолжаться не может.


Когда я просыпаюсь, то какой-то миг не могу понять, что это за ощущение. Все то же самое — и тем не менее другое. И тут — еще до того, как я открываю глаза, — в голове резко возникает громкий шум, как от проезжающего поезда метро. Затем все возвращается: перед глазами те же яркие сцены, которые я не могу ни остановить, ни стереть. Я сжимаю виски ладонями, как будто грубой силой можно унять эти видения, но они никуда не пропадают, красочные и быстрые, словно без них я могла бы забыть о происшедшем.

На тумбочке рядом с кроватью стоит латунный будильник, который Ева подарила мне, когда я поступила в университет («Иначе тебе никогда не попасть на лекции!»), и я с ужасом замечаю, что уже половина одиннадцатого. Боль в руке заглушает головную боль, от которой меркнет в глазах, если я делаю резкие движения, и когда я поднимаюсь с постели, в моем теле ноет каждая мышца.

Я надеваю вчерашнюю одежду и иду в сад, даже не остановившись, чтобы сделать себе кофе, хотя во рту у меня так пересохло, что трудно глотать. Я не могу найти туфли, и холод жалит мои ступни, когда я босиком иду по траве. Садик у меня небольшой, но зима в разгаре, и к тому времени, когда добираюсь до его дальнего конца, пальцев на ногах я уже не чувствую.

Студия в саду была моим убежищем в течение последних пяти лет. Она чуть больше обычного сарая, как может показаться постороннему наблюдателю, но это место, куда я прихожу, чтобы подумать, чтобы поработать и чтобы спрятаться. Деревянный пол забрызган пятнами от капель глины, которые разлетаются с моего гончарного круга, стоящего в центре студии, где я могу подойти к нему с любой стороны, чтобы критическим взглядом оценить свою работу. Вдоль трех стен моего сарайчика стоят стеллажи, на полках я в упорядоченном беспорядке, принцип которого понятен только мне, расставляю свои скульптуры. Здесь незаконченные работы; здесь вещи обожженные, но не раскрашенные; работы, ожидающие своих покупателей, — тоже здесь. Здесь сотни разных изделий, и все же если я закрою глаза, то по-прежнему чувствую под пальцами форму каждого из них и прикосновение влажной глины к своим ладоням.

Я беру ключ из потайного места под планкой окна и открываю дверь. Здесь все хуже, чем я ожидала. Пола не видно под толстым слоем черепков, половинки разбитых кувшинов ощетинились острыми зазубринами неровных краев. Деревянные полки стеллажей пусты, с рабочего стола все сметено на пол, а от крошечных статуэток на подоконнике, которые теперь невозможно узнать, остались лишь груды осколков, поблескивающих на солнце.

У двери лежит небольшая статуэтка женщины. Я вылепила ее в прошлом году как часть серии фигурок, которые делала для магазина в Клифтоне. Я тогда хотела создать что-то подчеркнуто реальное, что-то максимально далекое от совершенства, но чтобы при этом оно все равно оставалось прекрасным. Я сделала десять таких женщин, и у каждой из них были отличительные линии изгибов, свои выпуклости, шрамы и прочие недостатки. Я лепила их со своей матери, с сестры, с девочек, с которыми училась гончарному делу, с женщин, которых видела, гуляя в парке. А эту фигурку я делала с себя. Очень неопределенно, так что никто другой никогда не смог бы узнать в ней меня, — но тем не менее это все же была я. Грудь, пожалуй, слишком плоская, бедра уж очень узкие, ступни слишком большие. Пучок волос завязан в узел на затылке. Я нагибаюсь, чтобы поднять ее. Я думала, что она не пострадала, но, когда я прикасаюсь к ней, глина под пальцами распадается и я остаюсь с двумя половинками. Я тупо смотрю на них, а затем со всей силы швыряю в стену, отчего они разлетаются вдребезги, покрывая мелкими осколками мой рабочий стол.

Я набираю в легкие побольше воздуха и очень медленно выдыхаю.


Я точно не знаю, сколько дней прошло с того трагического случая, как пережила ту неделю, когда двигалась так, будто переставляла ноги в густой патоке. Я не знаю, что заставило меня решить, что именно сегодня — тот день. Но это случилось. Я беру только то, что помещается в вещевой мешок, понимая, что если не уеду прямо сейчас, то, возможно, не смогу уехать никогда. Я бесцельно брожу по дому и пытаюсь представить себе, что больше никогда сюда не вернусь. Эта мысль пугает, но одновременно от нее веет избавлением. Смогу ли я это сделать? Можно ли просто так уйти от одной жизни, чтобы начать новую? Я должна попробовать: это единственный мой шанс пережить все целой и невредимой. В кухне лежит мой ноутбук. В нем фотографии, адреса, разная важная информация, которая может мне однажды понадобиться и которую я в свое время не додумалась сохранить где-нибудь еще. Мне некогда думать о том, как сделать это сейчас, и, хотя компьютер тяжелый и громоздкий, я отправляю его в вещевой мешок. Места там остается мало, но я не могу уехать без еще одного предмета из своего прошлого. Я вытаскиваю свитер и ворох футболок и на их место кладу деревянную шкатулку, в которой под кедровой крышкой спрятаны мои воспоминания. Внутрь я не заглядываю — нет необходимости. Там набор дневников, которые я беспорядочно вела в подростковом возрасте, с некоторыми отсутствующими страницами, выдранными в порыве раскаяния; пачка билетов на концерты, перехваченная эластичной повязкой; диплом об образовании; газетные вырезки о моей первой выставке. И фотографии сына, которого я любила, казалось, с немыслимой силой. Драгоценные для меня фотографии, но их слишком мало для человека, которого так любили. Такой маленький след в окружающей действительности, но при этом весь мой мир вращался именно вокруг него.

Не в силах противиться искушению, я открываю шкатулку и беру верхнюю фотографию. Этот снимок «Полароидом» сделала очень любезная акушерка в день его рождения. Здесь он просто крошечный розовый комочек, которого едва видно из-под белого больничного одеяла. На фото руки мои застыли в неуклюжем жесте новоиспеченной мамаши, изможденной родами, но утопающей в любви. Все было так стремительно, так пугающе и так не похоже на то, как об этом пишут в книгах, которые я буквально глотала в период беременности, но любовь к своему ребенку, которую я должна была ощутить, не задержалась и на миг. Внезапно мне становится трудно дышать, я кладу снимок обратно в шкатулку и сую ее в вещевой мешок.


Смерть Джейкоба кричит и взывает ко мне с первых страниц газет из палисадника перед гаражом, который я прохожу, из магазинчика на углу, из очереди на автобусной остановке, где я стою так, будто не отличаюсь от всех остальных. Как будто я не сбегаю отсюда.

Все говорят об этой катастрофе. Как такое могло случиться? Кто мог это сделать? Каждый подъехавший к остановке автобус приносит очередные новости, и над головами пассажиров волнами прокатываются обрывки сплетен, от которых мне никак не убежать.

— Это была черная машина…

— Машина была красная…

— Полиция вот-вот арестует виновного…

— У полиции нет никаких зацепок…

Рядом со мной сидит женщина. Она открывает газету, и возникает ощущение, будто кто-то сдавил мне грудь. На меня смотрит лицо Джейкоба. Его глаза упрекают меня в том, что я не уберегла его, что позволила ему умереть. Я заставляю себя не отводить взгляда, и к горлу подкатывает тугой комок. Перед глазами все расплывается, и я уже не могу прочесть слова, но мне это и не нужно: различные варианты этой статьи я видела в каждой газете, мимо которой проходила сегодня. Высказывания ошеломленных школьных учителей, записки на букетах цветов у края дороги, расследование — открытое, а затем отложенное. На втором снимке венок из желтых хризантем на немыслимо маленьком гробике. Женщина сокрушенно охает и говорит — себе, как мне кажется, но, возможно, она чувствует, что я тоже смотрю на это:

— Ужасно, не правда ли? Да еще и перед самым Рождеством.

Я молчу.

— И сразу уехал, даже не остановился. — Она снова вздыхает. — Причем заметьте, — продолжает она, — мальчику всего пять лет. Ну какая мать может позволить ребенку в таком возрасте самому переходить дорогу?

Я не могу сдержаться, всхлипываю и начинаю плакать. Горячие слезы сами собой льются по моим щекам на салфетку, осторожно засунутую мне в руку.

— Бедняжка… — говорит женщина, как будто успокаивает малое дитя. Непонятно, кого она при этом имеет в виду, Джейкоба или меня. — Вы просто не можете себе такое представить, верно?

Но я-то как раз могу. И мне хочется сказать ей, что, какими бы она ни представляла эти ощущения, на самом деле все в тысячу раз хуже. Она находит для меня еще одну бумажную салфетку, смятую, но чистую, и переворачивает страницу газеты, чтобы почитать, как в Клифтоне зажигают рождественскую иллюминацию.

Я никогда не думала, что сбегу. Никогда не думала, что мне это будет необходимо.

3

Рей поднялся на четвертый этаж, где напряженный ритм полицейского участка в режиме «двадцать четыре часа/семь дней в неделю» сменялся спокойными офисами отдела криминальных расследований, с ковровыми дорожками на полу и рабочими часами с девяти до семнадцати. Больше всего ему здесь нравилось по вечерам, когда можно было без помех поработать с никогда не иссякающей стопкой файлов на рабочем столе. Через просторный зал со свободной планировкой он прошел в угол, где перегородками был отгорожен кабинет ДИ.

— Как прошло совещание?

Неожиданно прозвучавший в тишине голос заставил его вздрогнуть. Обернувшись, он увидел Кейт, которая сидела за своим рабочим столом.

— Как вы знаете, я раньше работала в четвертой бригаде. Надеюсь, они хотя бы делали вид, что им интересно. — Она зевнула.

— Все было хорошо, — ответил Рей. — Они неплохая команда, и это, по крайней мере, освежило их восприятие.

Рею удалось сохранить вопрос о ДТП с бегством виновника с места происшествия в повестке дня совещаний в течение недели, но затем его, как и должно было в конце концов произойти, оттеснили другие текущие дела. Он изо всех сил старался достучаться до каждой дежурной смены, чтобы напомнить им, что они по-прежнему нуждаются в их помощи.

Он выразительно постучал пальцем по часам на руке.

— А ты что тут делаешь в такое время?

— Изучаю ответную реакцию на обращения в прессе, — сказала она, проведя большим пальцем по торцу стопки компьютерных распечаток. — Но толку от всего этого немного.

— Ничего заслуживающего внимания?

— Ноль, — ответила Кейт. — Замечено несколько машин, водители которых ехали неуверенно, есть одно самодовольное рассуждение насчет невнимательности безответственных родителей и обычный ворох заявлений от всяких психов и чокнутых, включая типа, предсказывающего Второе пришествие. — Она вздохнула. — Необходимо сделать перерыв — нужно за что-то зацепиться, чтобы ситуация сдвинулась с места.

— Я понимаю, что это унылое занятие, — сказал Рей, — но не бросай его, все обязательно произойдет. Так всегда бывает.

Кейт застонала и отодвинулась в кресле от горы бумаг на столе.

— Непохоже, чтобы Бог наградил меня терпением.

— Мне знакомо это чувство. — Рей присел на край стола. — Это как раз муторная часть расследования — та, которую не показывают по телевидению. — При виде страдальческого выражения на ее лице он усмехнулся. — Но результаты того стоят. Только подумай: среди всего этого вороха бумаг может лежать ключ к раскрытию дела.

Кейт с сомнением перевела взгляд на стол, и Рей расхохотался.

— Держись, сейчас сделаю тебе чашку чая и помогу.


Они тщательно просмотрели каждый печатный листок, но не нашли даже намека на информацию, на которую рассчитывал Рей.

— Ладно, по крайней мере, можно вычеркнуть еще один пункт из списка того, что нужно сделать, — сказал он. — Спасибо, что задержалась и проработала все это.

— Думаете, мы найдем водителя?

Рей решительно кивнул.

— Мы обязаны в это верить, иначе как кто-то еще сможет верить в нас? Через меня прошли сотни дел, не все из них я раскрыл — это в принципе невозможно! — но я всегда был убежден, что ответ рядом, прямо за углом.

— Стампи сказал, что вы дали команду выступить с обращением по телевидению в программе «Краймуотч».

— Да. Это стандартная практика для ДТП, когда виновник исчезает с места события, особенно если в этом как-то участвует ребенок. Но боюсь, что в результате вот этого будет намного больше. — Он указал на кипу бумаги, пригодной только в машинку для уничтожения документов.



— Все нормально, — сказала Кейт. — Я могу работать сверхурочно. В прошлом году я купила свою первую квартиру, и, честно говоря, с деньгами напряженно.

— Ты живешь одна?

Рей не был уверен, позволительно ли задавать девушке такие вопросы. Во времена, когда он был патрульным, политкорректность достигла такого уровня, что не допускалось ничего, даже отдаленно намекавшего на личные отношения. Если бы так пошло и дальше, люди вскоре вообще не смогли бы разговаривать.

— В основном одна, — сказала Кейт. — Квартиру я купила самостоятельно, но там часто живет мой парень. По мне, самый лучший на свете.

Рей забрал пустые кружки.

— Ну, тогда тебе лучше двигать домой, — сказал он. — А то твой парень будет ломать голову, где это ты ходишь.

— Да все нормально, он у меня шеф-повар, — сказала Кейт, но тоже встала. — Он работает еще больше моего. А вот вы как? Ваша жена не сокрушается по поводу того, что вас не бывает дома?

— Она уже привыкла, — сказал Рей, которому пришлось говорить громче, потому что он прошел в свой кабинет за курткой. — Она тоже служила в полиции, тут мы и познакомились.

В тренировочном центре по подготовке полицейских в Ритон-он-Дансморе было немного мест для развлечений, но одним из них, безусловно, оставался местный недорогой бар. Именно здесь в один из самых мучительных вечеров с караоке Рей увидел Мэгс, которая сидела со своими одногруппниками и, откинув голову, заразительно смеялась над тем, что рассказывал кто-то из ее друзей. Когда он увидел, как она встает, чтобы пропустить еще стаканчик в баре, то мгновенно опорожнил свою почти полную кружку — и все только ради того, чтобы присоединиться к ней у стойки, где он стоял, словно воды в рот набрал. К счастью, Мэгс оказалась не такой неразговорчивой, и остаток своего шестнадцатинедельного курса подготовки они были неразлучны. Рей усмехнулся, вспомнив, как пробирался из женского общежития к себе в комнату в шесть утра.

— Сколько вы уже женаты? — спросила Кейт.

— Пятнадцать лет. Мы расписались сразу после того, как закончился испытательный срок.

— Но она уже больше не работает?

— Когда родился Том, Мэгс взяла отпуск по уходу за ребенком, из которого так и не вышла, потому что потом родилась наша младшенькая, — пояснил Рей. — Люси сейчас девять, а Том в этом году уже пошел в среднюю школу, так что Мэгс начинает подумывать о том, чтобы вернуться на работу. Ей хочется пройти переподготовку в качестве преподавателя.

— А почему она сделала такой большой перерыв в работе?

В глазах Кейт Рей заметил искреннее любопытство и вспомнил, что Мэгс тоже была настроена очень скептически по этому поводу в те времена, когда они только начинали службу. Когда начальница Мэгс, сержант из ее подразделения, ушла в отпуск по беременности, Мэгс сказала Рею, что не видит смысла начинать карьеру полицейского, чтобы потом все бросить.

— Она захотела быть дома с детьми, — сказал Рей и вдруг почувствовал угрызения совести. А действительно ли Мэгс хотела этого? Или просто посчитала, что так будет правильно? Нанять кого-то для присмотра за ребенком было так дорого, что уход Мэгс с работы казался им очевидным выходом из положения, и он знал, что ей нравится водить детей в школу и забирать их оттуда, нравятся школьные спортивные праздники и праздники урожая. Но Мэгс была таким же способным и сообразительным копом, как и он сам, — а может быть, и получше, если уж на то пошло.

— Думаю, когда берешь в супруги работу, нужно смириться со всеми вытекающими из этого паршивыми условиями.

Кейт погасила настольную лампу, и они на мгновение погрузились в темноту, пока Рей не вышел в коридор и не включил автоматическое освещение.

— Профессиональный риск, — согласился Рей. — А сколько вы уже вместе?

Они шли по коридору в сторону двора, где стояли их машины.

— Всего около шести месяцев, — сказала Кейт. — Впрочем, для меня это уже отличный результат — обычно я бросаю парня через несколько недель. Мама говорит, что я слишком привередничаю.

— А что не так с твоими парнями?

— О, да что угодно, — бодро отозвалась она. — То слишком пылкий, то пылкий недостаточно. То чувства юмора нет, то вообще полный клоун…

— Жесткие требования, — заметил Рей.

— Возможно, — наморщила нос Кейт. — Но найти своего единственного — это ведь очень важно, разве не так? Мне в прошлом месяце стукнуло уже тридцать, у меня не так много времени.

На тридцать она не выглядела, впрочем, в вопросах определения возраста Рей всегда ориентировался очень слабо. Он смотрел на себя в зеркало и по-прежнему видел там человека, каким он был в расцвете молодости, хотя черты его лица говорили совершенно о другом.

Он полез в карман за ключами от машины.

— И все же не стоит слишком торопиться с окончательным выбором. Знаешь, розы под дверью — это еще не все.

— Спасибо за совет, папаша…

— Послушай, не такой уж я старый!

Кейт рассмеялась.

— Спасибо, что помогли мне сегодня вечером. Утром увидимся.

Выезжая со стоянки из-за служебного полицейского «Опеля Омега», Рей усмехнулся про себя. Это ж надо — папаша. Нахалка!


Когда он приехал доимой, Мэгс, по-детски поджав под себя ноги, сидела на диване в гостиной перед включенным телевизором. На ней были пижамные штаны и одна из его старых футболок с длинными рукавами. Диктор новостей в который раз перебирал подробности наезда на ребенка, на случай если кто-то из местных жителей еще не был охвачен широкой кампанией в СМИ, длившейся всю прошлую неделю.

Мэгс подняла глаза на Рея и сокрушенно покачала головой.

— Все смотрю и не могу остановиться. Бедный мальчишка!

Он сел рядом и взял пульт дистанционного управления, чтобы выключить звук. В сюжете показывали кадры с места событий, и Рей даже заметил собственный затылок, снятый, когда они с Кейт отходили от своей машины.

— Я знаю, — сказал он, обнимая жену. — Но мы его найдем.

Камера переключилась, и экран заполнило лицо Рея, который отвечал на вопросы корреспондента, находящегося за кадром.

— Ты вправду так думаешь? Есть какие-то зацепки?

— С этим плохо. — Рей вздохнул. — Никто не видел, как это произошло, — или видел, но говорить не хочет, — так что мы полагаемся только на криминалистов и собственную сообразительность.

— А мог водитель каким-то образом не понять, что он сделал?

Мэгс выпрямилась и села к нему лицом, нетерпеливым жестом заправив прядь волос за ухо. Сколько Рей знал ее, у Мэгс всегда была эта прическа: длинные прямые волосы без челки, такие же темные, как и у Рея, но, в отличие от него, без каких-либо признаков седины. Вскоре после рождения Люси Рей пробовал отрастить бороду, но через три дня отказался от этой затеи, когда выяснилось, что для его бороды цвет «соль с перцем» не получится — соли намного больше. Теперь он ходил гладковыбритым и старался не обращать внимания на проседь на висках, хотя Мэгс говорила, что это придает его лицу «изысканности».

— Исключено, — сказал Рей. — Удар пришелся прямо в капот.

При этих словах Мэгс даже не дернулась. Все эмоции на ее лице, которые он заметил, придя домой, сменились выражением полной концентрации, которое он помнил по временам, когда они работали вместе в одной смене.

— Кроме того, — продолжил Рей, — машина остановилась, затем сдала назад и развернулась. Водитель, может, и не знал, что Джейкоб погиб, но никак не мог не знать, что сбил его.

— А по больницам ты никого не посылал? — спросила Мэгс. — Возможно, водитель при этом тоже пострадал, и тогда…

Рей улыбнулся.

— Мы сделаем это, обещаю. — Он встал. — Послушай, не пойми меня неправильно, но день у меня был тяжелый, и теперь я хотел бы просто выпить пива, посидеть немного перед телеком и лечь спать.

— Конечно, — сдержанно сказала Мэгс. — Просто старые привычки и все такое… ну, ты понимаешь.

— Понимаю. И обещаю, что мы достанем этого водителя. — Он поцеловал ее в лоб. — Мы всегда так делаем.

Только сейчас Рей понял, что обещает Мэгс то, чего не мог пообещать матери Джейкоба, потому что никаких гарантий не было и быть не могло. Ей он сказал: «Мы сделаем все возможное». Оставалось только надеяться, что этого «возможного» окажется достаточно.

Он пошел в кухню, чтобы взять себе пиво. Мэгс расстроилась из-за того, что пострадал ребенок. Вероятно, рассказывать ей о подробностях этого дела было не самой удачной идеей — в конце концов, если ему трудно сдерживать эмоции, мог бы и догадаться, что Мэгс будет чувствовать что-то похожее. Нужно было приложить усилие к тому, чтобы попридержать язык. Взяв пиво, Рей вернулся в гостиную, сел рядом с ней на диван и принялся смотреть телевизор, переключив его с новостей на одно из телевизионных реалити-шоу, которое, как он знал, нравилось Мэгс.


Придя в кабинет с пачкой файлов, полученных в комнате почтовых отправлений, Рей свалил эту кучу бумаг на свой и без того перегруженный письменный стол, отчего вся пачка тут же соскользнула на пол.

— Вот блин! — пробормотал он, бесстрастно оглядывая свое рабочее место.

Здесь уже побывала уборщица, которая освободила корзину для мусора и предприняла жалкую попытку вытереть пыль в этом хаосе, оставив на краях пластмассового лотка для документов ворсинки тряпки. Рядом с клавиатурой стояли две кружки с недопитым холодным кофе, а на мониторе компьютера были прилеплены самоклеющиеся листки для заметок с телефонными сообщениями разной степени важности. Рей снял их и приклеил на обложку своего ежедневника, где уже и так красовалось неоново-розовое напоминание провести аттестацию в команде. Как будто всем им больше делать нечего! Рей постоянно вел внутреннюю борьбу с бюрократией повседневной работы. Он не мог открыто восстать против нее — особенно, когда манящее очередное звание было уже на расстоянии вытянутой руки, — но никогда и не приветствовал ее. Час, потраченный на обсуждение плана личного развития, он считал временем, потерянным впустую, — в особенности, когда нужно было расследовать гибель ребенка.

Ожидая, пока загрузится компьютер, он раскачивался в кресле и смотрел на фотографию Джейкоба на противоположной стене. Он всегда вывешивал снимок главного фигуранта расследования, после того как в самом начале его службы в ОКР сержант резко заметил ему, что задержания и аресты — это все, конечно, очень хорошо, но нельзя забывать, «ради кого они разгребают все это дерьмо». Эти фотографии раньше стояли у него на столе, пока однажды, много лет назад, в кабинет не зашла Мэгс. Она что-то ему принесла — забытый дома файл или пакет с бутербродами, сейчас он уже не мог этого вспомнить. Зато он помнил чувство раздражения, что его отвлекают от работы, когда она позвонила с проходной, чтобы сделать ему сюрприз; но раздражение быстро сменилось угрызениями совести, когда он понял, как она старалась, чтобы увидеть его. Они остановились по дороге в кабинет Рея, чтобы Мэгс могла поздороваться со своим бывшим начальником, ныне суперинтендантом.

— Держу пари, ты чувствуешь себя здесь непривычно, — сказал Рей, когда они дошли до его кабинета.

Мэгс тогда рассмеялась.

— Такое впечатление, будто я никуда не уходила. Девушку можно выдернуть из полиции, но выдернуть полицию из девушки не получится.

Она прошлась по его кабинету, слегка касаясь кончиками пальцев поверхности рабочего стола; лицо ее светилось от возбуждения.

— А это что у тебя за женщина? — насмешливо спросила Мэгс, беря снимок, прислоненный к фотографии в рамке, где была снята она с детьми.

— Жертва, — ответил Рей и, аккуратно забрав фото из ее рук, положил его снова на стол. — Она получила семнадцать ножевых ранений от своего бойфренда за то, что не вовремя принесла чай.

Мэгс была шокирована и не скрывала этого.

— Почему ты не держишь это в папке?

— Я люблю, чтобы такие снимки были там, где я могу их все время видеть, — ответил Рей. — Чтобы я не мог забыть, чем занимаюсь, почему столько работаю и ради кого все это делается.

Она согласно кивнула. Иногда она понимала его даже лучше, чем он мог себе это представить.

— Но, пожалуйста, Рей, только не рядом с нашей фотографией.

Мэгс взяла фото со стола и огляделась по сторонам в поисках более подходящего места. Взгляд ее остановился на запасной демонстрационной доске с пробковым покрытием, стоявшей в дальнем конце комнаты, и она, взяв кнопку из баночки на столе, приколола улыбающуюся фотографию погибшей женщины в самом ее центре.

Там она и осталась.

Бойфренд той улыбающейся женщины был давно уже осужден за убийство, и с тех пор на этом месте побывала длинная вереница снимков последующих жертв преступлений. Старик, забитый до смерти малолетними грабителями; четыре женщины, подвергшиеся нападению на сексуальной почве со стороны таксиста; и вот теперь Джейкоб, сияющий в своей новой школьной форме. Все они рассчитывали на Рея.

Готовясь к утреннему совещанию, он пробежал глазами заметки, которые сделал в ежедневнике накануне вечером. Из ранее запланированного основное было выполнено. Компьютер издал писк, сигнализируя, что загрузка закончена, и Рей мысленно встрепенулся. У них, возможно, было не так уж много ниточек, но все же оставалась работа, которая должна быть исполнена.


Незадолго до десяти Стампи и его команда толпой вошли в кабинет Рея. Стампи и Дейв Хиллсдон разместились в двух низких креслах рядом с кофейным столиком, тогда как остальные остались стоять в конце комнаты или прислонились к стене. Третье кресло было оставлено пустым в молчаливом порыве галантности, и Рей с удивлением отметил, что Кейт отказалась от такого джентльменского предложения и присоединилась к Малкольму Джонсону, стоявшему позади всех. Их команда получила временно усиление в лице двух офицеров из дежурной смены, которые чувствовали себя неуютно в наспех подобранных им штатских костюмах, и констебля Фила Крокера из отдела по расследованию ДТП.

— Всем доброе утро, — сказал Рей. — Надолго я вас не задержу. Хочу представить вам Брайана Уолтона из Бригады 1 и Пата Бриса из Бригады 3. Мы рады вам, ребята, работы у нас много, так что присоединяйтесь.

Брайан и Пат приветственно кивнули.

— О’кей, — продолжил Рей. — Цель этого совещания — подбить итоги того, что нам известно о наезде в Фишпондсе, и определить, куда двигаться дальше. Как вы догадываетесь, начальство нас все время подгоняет. — Он заглянул в свои записи, хотя и без того знал их наизусть. — В понедельник двадцать шестого ноября в 16:28 операторам службы 999 поступил звонок от женщины, проживающей по Энфилд-авеню. Она слышала удар, а потом крик. К моменту, когда она выскочила на улицу, все уже было кончено и мать Джейкоба сидела на дороге, склонившись над телом. Скорая помощь, приехавшая через шесть минут, констатировала смерть ребенка на месте происшествия.

Рей выдержал паузу, давая аудитории возможность проникнуться серьезностью расследования. Он взглянул на Кейт, но выражение ее лица было нейтральным, и он так и не решил для себя, испытывает облегчение или печалится, что ей так успешно удалось спрятать свои чувства. Впрочем, она была здесь не единственной, полностью лишенной проявления эмоций. Посторонний, заглянувший сейчас в эту комнату, мог бы решить, что полицию абсолютно не волнует смерть маленького мальчика, хотя Рей точно знал, что она задела за живое их всех. И он продолжил совещание.

— В прошлом месяце, вскоре после того как Джейкоб поступил в школу Святой Девы Марии, ему исполнилось пять лет. В день аварии Джейкоб был в группе продленного дня, пока его мать находилась на работе. Согласно ее показаниям, они шли домой и болтали о прошедшем дне, когда она отпустила руку Джейкоба и тот побежал через улицу к их дому. По ее словам, он и раньше делал такое — у него не было чувства опасности по отношению к транспорту, и мать всегда держала его за руку, когда они находились рядом с дорогой.

За исключением этого случая, мысленно добавил он. Одна-единственная короткая потеря концентрации, и она уже никогда не сможет себе этого простить.

Рей невольно содрогнулся от этой мысли.

— Что она запомнила по машине? — спросил Брайан Уолтон.

— Немногое. Она утверждает, что машина не тормозила, когда сбивала Джейкоба, а, наоборот, ускорилась, и что сама она тоже едва не попала под колеса. Она действительно упала и ушиблась. Врачи скорой помощи обратили внимание на ее повреждения, но от медицинской помощи она отказалась. Фил, что ты можешь нам сказать по поводу места происшествия?

Фил Крокер, единственный из присутствующих человек в форме, был специалистом по расследованию дорожно-транспортных происшествий, имел за плечами громадный опыт работы в дорожной полиции и для Рея был надежной инстанцией, к которой тот обращался по всем вопросам, связанным с транспортом.

— Рассказывать особо нечего, — пожал плечами Фил. — Асфальт был мокрый, и на нем не осталось следов от шин, так что я не могу оценить скорость автомобиля и даже сказать, тормозил ли он вообще до столкновения. Примерно в двадцати метрах от места наезда мы подобрали обломок пластмассового корпуса, и наш эксперт сделал заключение, что это фрагмент противотуманной фары с «вольво».

— Звучит обнадеживающе, — заметил Рей.

— Все подробности я передал Стампи, — сказал Фил. — Но кроме этого, боюсь, сказать мне больше нечего.

— Спасибо, Фил. — Рей снова заглянул в свои записи. — Результаты вскрытия тела Джейкоба показывают, что он умер от травмы, вызванной ударом тупого предмета. У него обнаружены многочисленные переломы и разрыв селезенки.

Рей лично присутствовал на вскрытии, и даже не от необходимости получения своего целостного представления, а потому что ему была невыносима мысль о Джейкобе, который лежит один в холодном морге. Он смотрел, но не видел, старался отводить глаза от лица мальчика и сосредоточиться на отрывистых, словно лай гончего пса, заключениях, которые делал патологоанатом министерства внутренних дел. Когда все это закончилось, оба испытали большое облегчение.

— Судя по точке удара, мы имеем дело с небольшим автомобилем, так что можно исключить машины с тремя рядами сидений и внедорожники. Патологоанатом извлек из тела Джейкоба осколки стекла, но, насколько я понимаю, невозможно как-то связать это с конкретным автомобилем. Я прав, Фил?

Рей вопросительно взглянул в сторону следователя по ДТП, который утвердительно кивнул.

— Само стекло одинаково для разных автомобилей, — сказал Фил. — Если бы у нас был преступник, на его одежде могли бы находиться такие же частицы стекла — избавиться от них практически невозможно. Но на месте происшествия мы стекла не обнаружили; это говорит о том, что при ударе ветровое стекло треснуло, но не рассыпалось. Найдите автомобиль, и мы сравним его стекло с частицами на жертве, но без этого…

— Однако это, по крайней мере, подтверждает, что на машине могли быть повреждения, — сказал Рей, пытаясь внести хоть какую-то позитивную ноту в те немногие направления расследования, которые у них фактически имелись. — Стампи, расскажи нам, что было сделано на данный момент.

Детектив-сержант взглянул на стену кабинета Рея, где ход расследования отображался набором карт, схем и плакатов, каждый из которых был снабжен списком мероприятий.

— Поквартирный обход был сделан в тот же вечер, а затем в течение следующего дня дежурной сменой. Несколько человек слышали, как они выразились, «громкий удар», за которым следовал крик, но машины никто не видел. Выставили полицейских общественной поддержки на путях следования детей из местной школы, чтобы поговорить с родителями, разложили в почтовые ящики по обеим сторонам Энфилд-авеню письма с просьбой откликнуться свидетелей. На обочинах дороги в том месте до сих пор стоят наши таблички, а Кейт отслеживает немногочисленные звонки, которые поступили к нам в результате всех этих мероприятий.

— Есть что-то полезное?

Стампи покачал головой.

— Выглядит глухо, босс.

Рей не обратил внимания на его явный пессимизм.

— Когда выйдет обращение в «Краймуотч»?

— Завтра вечером. Там будет схема воспроизведения происшествия, и они еще приложат несколько хитрых слайдов, показывающих, как могла выглядеть та машина, после чего дадут интервью ведущего в студии с главным инспектором.

— Я бы хотел, чтобы кто-то остался после работы, чтобы отвечать на серьезные звонки, которые могут поступить после выхода передачи в эфир, — сказал Рей, обращаясь к группе. — Все остальное мы обработаем постепенно. — В наступившей паузе он вопросительно обвел глазами аудиторию. — Кто-то же должен это сделать…

— Я могу. — Кейт подняла руку, и Рей с благодарностью посмотрел на нее.

— А что насчет противотуманки, о которой нам говорил Фил? — продолжил он.

— В компании «Вольво» нам дали каталожный номер этой запчасти, и у нас есть список всех станций обслуживания, куда эта деталь была выслана за последние десять дней. Я дал задание Малкольму связаться со всеми, начиная с местных, и получить номера машин, на которые эти фары были установлены после нашего ДТП.

— О’кей, — сказал Рей. — Делая запросы, давайте все-таки не забывать, что это всего лишь косвенная улика и мы не можем быть полностью уверены, что ищем именно «вольво». Кто занимается камерами наружного наблюдения?

— Мы, босс, — поднял руку Брайан Уолтон. — Мы собрали все, до чего смогли добраться: записи с муниципальных камер, а также камер на частных фирмах и заправочных станциях. Брали небольшой отрезок времени, начиная за полчаса до ДТП и заканчивая через полчаса после него. Но даже при этом нужно просмотреть несколько сотен часов съемки.

Рей поморщился, подумав об имеющемся у него бюджете на сверхурочные.

— Дайте мне взглянуть на список всех камер наблюдения, — сказал он. — У нас нет возможности смотреть все подряд, так что я хочу, чтобы вы сосредоточились на приоритетных точках.

Брайан кивнул.

— Сделать, как видите, нужно еще много, — сказал Рей и уверенно улыбнулся, несмотря на мучившие его дурные предчувствия. Прошло уже почти две недели с «золотого часа» для расследования, начинающегося непосредственно после преступления, когда шансы раскрытия самые высокие, но за это время они ни на шаг не продвинулись вперед, хотя группа делала все, что могла. Он выдержал паузу, прежде чем озвучить плохие новости. — Не удивляйтесь, если услышите, что все отгулы и отпуска отменяются до особого распоряжения. Мне очень жаль, и я постараюсь сделать все возможное, чтобы у вас было время побыть на Рождество с семьями.

Когда они выходили из кабинета, в воздухе висел недовольный ропот, но открыто никто не жаловался — и не пожалуется, Рей был в этом уверен. Хоть вслух этого никто и не сказал, все думали о том, каким в этом году будет Рождество для матери Джейкоба.

4

Моя решимость начинает таять практически сразу после того, как мы выезжаем из Бристоля. Я не подумала заранее, куда могла бы поехать. Я просто еду на запад, прикидывая, что можно было бы двинуться в Девоншир или в Корнуолл. Я с тоской вспоминаю о каникулах в детстве, о том, как мы с Евой, липкие от мороженого на палочке и крема для загара, строили замки из песка на пляже. Воспоминания тянут меня к морю, ведут подальше от усаженных деревьями улиц Бристоля и интенсивного дорожного движения. Я испытываю почти физически ужас перед машинами, которые ждут не дождутся, когда автобус подъедет к остановке, чтобы обогнать его. Некоторое время я просто бесцельно бреду вперед, а затем сую десять фунтов мужчине в кассе междугородних автобусных рейсов «Грейхаунд», которому еще в большей степени все равно, куда я поеду, чем мне самой.

Мы проезжаем по мосту через Северн, и я смотрю вниз на бурлящие серые воды Бристольского канала. В автобусе тихо, никто не читает здесь «Бристол пост». Никто не говорит о Джейкобе. Я откидываюсь на спинку кресла. Я измождена, но не смею закрывать глаза. Когда я засыпаю, на меня наваливаются картины и звуки аварии, а также сознание того, что, приди я на несколько минут раньше, ничего бы этого не произошло.

Автобус «Грейхаунд» направляется в Суонси, и я украдкой оглядываюсь по сторонам на компанию, в которой оказалась. Это большей частью студенты, уткнувшиеся в свои журналы и слушающие музыку через наушники. Женщина моего возраста просматривает газеты и делает заметки на полях. Кажется смехотворным, что я никогда не была в Уэльсе, но сейчас я рада, что там у меня нет никаких связей. Идеальное место, чтобы начать новую жизнь.

Я выхожу последней и остаюсь ждать на станции, пока автобус не уезжает. Адреналин моего отъезда в далеком прошлом. Теперь, когда я добралась до Суонси, я понятия не имею, куда дальше. Рядом со мной на тротуаре падает какой-то мужчина. Он поднимает на меня глаза и бормочет что-то несвязное, и я шарахаюсь от него. Оставаться здесь я не могу, куда идти — не знаю, поэтому просто бреду куда глаза глядят. Я играю с собой в игру: на этом повороте пойду налево, и неважно, куда это меня приведет; на следующем — направо; затем на первом перекрестке — прямо. Я не читаю таблички на домах, а просто на каждом перепутье выбираю улицу поуже, где меньше людей. У меня голова идет кругом, я на грани истерики. Что я делаю? Куда иду? Я думаю о том, что, наверное, именно так сходят с ума, но потом понимаю, что мне все равно. Для меня все это больше не имеет значения.

Я иду долго, много миль, и Суонси остается далеко позади. Каждый раз, когда мимо проезжает машина, я жмусь к живой изгороди вдоль дороги, хотя теперь, с приближением вечера, это происходит все реже. Вещевой мешок болтается у меня на спине, как рюкзак, и его ручки впились мне в плечи, но я продолжаю неуклонно двигаться вперед без остановок. Я ничего не слышу, кроме собственного дыхания, и чувствую, что успокаиваюсь. Я не позволяю себе думать о том, что произошло или куда я направляюсь, — просто иду себе и все. Вытащив из кармана мобильный и даже не взглянув, сколько там пропущенных звонков, я швыряю его в ближайшую канаву, где он плюхается в лужу. Это последнее звено, соединяющее меня с прошлым, и я мгновенно чувствую себя свободнее.

Ноги начинают болеть, и я понимаю, что если сейчас остановлюсь и лягу здесь, на обочине, то больше уже никогда не встану. Я замедляю шаг и сразу же слышу за собой шум автомобиля. Я ступаю на траву и отворачиваюсь от дороги, когда машина проезжает мимо, но вместо того, чтобы скрыться за поворотом, она притормаживает и останавливается в пяти метрах передо мной. Я слышу легкий скрип тормозов и чувствую запах выхлопа. В ушах моих начинает громко стучать кровь, и я, не задумываясь, разворачиваюсь и бегу, а мешок бьет меня по спине. Я бегу тяжело и неуклюже, ботинки болтаются на моих растертых ногах, а вдоль позвоночника и по груди текут струйки пота. Машины я больше не слышу, а когда неловко, едва не потеряв равновесие, оборачиваюсь через плечо, она уже скрылась.

Я тупо стою на пустой дороге. Я так устала и проголодалась, что туго соображаю. Я не знаю, была ли там машина или же это воображение спроектировало на пустынную дорогу писк резины по асфальту, который постоянно звучит в моей голове.

Опускаются сумерки. Я знаю, что сейчас я недалеко от побережья: на губах я чувствую привкус морской соли и слышу шум волн, бьющихся о берег. На дорожной табличке написано «Пенфач»; здесь так тихо, что я чувствую себя незаконно проникнувшей на чужую территорию, когда иду через деревню и поглядываю на занавески на окнах, плотно задернутые, чтобы не впустить в дома холод зимнего вечера. В блеклом белом свете луны все вокруг кажется двухмерным, а передо мной стелется моя длинная тень, отчего я кажусь себе намного выше, чем есть на самом деле. Я иду через городок, пока взору моему не открывается залив, где прибрежные скалы окружают полоску песка, словно защищая ее собой. Я начинаю спускаться по извилистой тропе, но вечерние тени обманчивы, и это пустынное место вызывает во мне панику — нога моя скользит на глине, и я вскрикиваю. Из-за своего импровизированного вещевого мешка я теряю равновесие и, упав, скатываюсь вниз. Подо мной хрустит влажный песок, и я перевожу дыхание, ожидая, не появится ли боль. Но со мной все в порядке. У меня даже мелькает мысль насчет собственного иммунитета к физической боли: типа, что человеческое тело не предназначено для того, чтобы страдать эмоционально и физически одновременно. Моя рука по-прежнему болезненно пульсирует, но все это как-то издалека, как будто она принадлежит кому-то другому.

Внезапно я ощущаю острую потребность что-то почувствовать. Неважно что. Я снимаю ботинки, несмотря на холод, и чувствую, как в подошвы ног давят песчинки. Безоблачное небо по цвету напоминает густые синие чернила, над морем тяжело повисла полная луна, отражаясь в неспокойной воде мерцающими полосками. Я не дома. Это самое важное. И я не чувствую себя как дома. Запахнув пальто, я сажусь на вещевой мешок, прижимаюсь спиной к твердой скале и жду.


Когда наступает утро, я понимаю, что, видимо, заснула; обрывки моей усталости разбиваются грохотом волн, накатывающих на берег. Я потягиваюсь, болезненно распрямляя замерзшие конечности, и встаю. Передо мной горизонт, который заливает ярко-оранжевым румянцем рассвет. Уже светло, но в лучах солнца не чувствуется тепла, и я начинаю дрожать. Мой план никак нельзя назвать хорошо продуманным.

При свете дня узкую тропинку преодолеть проще, и теперь я вижу, что скалы эти совсем не пустынные, как мне показалось вчера. В полумиле отсюда стоит невысокое строение, приземистое и практичное, а рядом рядами расставлены снятые с колес трейлеры. Начинать новую жизнь в этом месте ничем не хуже, чем в любом другом.


— Доброе утро, — говорю я, и мой голос в магазинчике на стоянке трейлеров звучит тонко и высоко. — Я ищу место, где можно было бы остановиться.

— Вы на выходные приехали? — Пышная грудь женщины за стойкой покоится на открытом номере журнала «Тейк э брейк». — Странное время года для таких вещей.

Улыбка сглаживает едкую подколку в ее словах, и я пытаюсь улыбнуться в ответ, но лицо меня не слушается.

— Думаю со временем переехать сюда, — выдавливаю я из себя.

Я понимаю, что должна выглядеть дико: немытая и нечесаная. Зубы у меня стучат, и я начинаю бешено дрожать — такое ощущение, что холод проник внутрь меня до самого мозга костей.

— А-а, ну тогда ладно, — бодро отзывается женщина, которую, похоже, мой внешний вид нисколько не смущает. — Так значит, вы хотите снять какое-то жилье? Но мы закрыты до конца зимы. До марта тут работает только этот магазин. Выходит, вам нужен Йестин Джонс — он вместе со своим коттеджем. Так я позвоню ему? Но для начала — как насчет чашки хорошего чая? С виду вы наполовину превратились в ледышку.

Она провожает меня к табурету за стойкой и исчезает в соседней комнате, продолжая болтать без умолку под звуки закипающего чайника.

— Я Бетан Морган, — говорит она. — Я управляю этим местом, в смысле Пенфачским парком трейлеров, а мой муж Глинн держит ферму. — Она заглядывает в комнату и улыбается мне. — Во всяком случае, так было задумано, хотя, знаете, сейчас заниматься сельским хозяйством очень непросто. Ой! Я же собиралась позвонить Йестину, верно?

Бетан не делает паузы для моей реплики и исчезает на несколько минут, в течение которых я сижу и кусаю нижнюю губу. Я пытаюсь продумать, что буду отвечать на ее вопросы, пока мы будем здесь пить чай, и невидимый воздушный шар в моей груди надувается все больше и сильнее.

Но когда Бетан возвращается, она меня вообще ни о чем не спрашивает. Ни когда я приехала, ни почему выбрала именно Пенфач, ни даже откуда я. Она просто протягивает мне облупленную кружку со сладким чаем, а сама усаживается в кресло. На ней надето столько одежек, что трудно понять, какая у нее фигура, но подлокотники так глубоко погружаются в ее мягкие руки, что это никак не может быть удобно. Думаю, Бетан где-то за сорок; у нее гладкое круглое лицо, которое делает ее моложе; длинные темные волосы завязаны на затылке в конский хвост. Она одета в черную юбку, из-под которой видны ботинки со шнуровкой, и в несколько футболок одновременно, поверх которых натянут длиннющий, до щиколоток, кардиган, который своими полами метет грязный пол, когда она сидит. Позади нее на подоконнике лежит полоска пепла от полностью сгоревшей ароматической палочки, и в воздухе чувствуется давнишний сладковатый запах восточных специй. К старомодному кассовому аппарату на стойке липкой лентой приклеена гирлянда мишуры.

— Йестин уже направляется сюда, — говорит Бетан.

На прилавок рядом с собой она поставила третью кружку чая, так что, думаю, Йестин — кто бы он ни был — в нескольких минутах пути отсюда.

— А кто он такой, этот Йестин? — спрашиваю я.

Я думаю, не допустила ли ошибки, когда приехала туда, где все друг друга знают. Мне следовало бы ехать в город, где чувствуешь себя более анонимно.

— У него тут ферма рядом с дорогой, — отвечает Бетан. — Она на другой стороне Пенфача, но он гоняет своих коз сюда, на холмы и вдоль берега. — Она неопределенно машет рукой в сторону моря. — Мы будем с вами соседями, если вы у него поселитесь, но предупреждаю: это не дворец.

Бетан заразительно смеется, и я тоже не могу сдержать улыбки. Своей непосредственностью и прямотой она напоминает мне Еву, хотя, подозреваю, моя изящная и стройная сестра была бы в ужасе от такого сравнения.

— Мне много и не нужно, — говорю я ей.

— На светские беседы с ним не рассчитывайте, — говорит Бетан таким тоном, будто это может меня разочаровать, — но мужик Йестин в общем-то довольно славный. Он пасет своих овец рядом с нашими, — она махнула рукой куда-то в сторону, противоположную морю, — и, как и все мы здесь, нуждается в источниках дохода. Как это там правильно называется? Диверсификация? — Бетан насмешливо фыркает. — Как бы там ни было, но у Йестина есть в деревне летний домик и еще Блаен Седи — коттедж там, дальше по дороге.

— И вы думаете, что мне нужно его снять?

— Если вы решитесь, то будете первой за довольно продолжительное время.

Мужской голос звучит неожиданно. Я вздрагиваю и, обернувшись, вижу в дверях худощавую фигуру.

— Да он вовсе не так плох! — ворчит Бетан. — А теперь пей свой чай, а потом бери Дженну и веди посмотреть жилье.

Лицо у Йестина такое смуглое и морщинистое, что глаз почти не видно. Поверх одежды надета темно-синяя спецовка, грязная и со следами от жирных рук на боках. Он, причмокивая, пьет чай через седые усы, местами пожелтевшие от никотина, и оценивающе оглядывает меня.

— Блаен Седи находится слишком далеко от дороги для большинства людей, — говорит он с сильным акцентом, поэтому мне непросто его понять. — Не хотят так далеко тащить свои вещи, понимаете?

— Можно взглянуть на него?

Я встаю — мне хочется, чтобы этот удаленный коттедж, который никто не хочет, сам ответил за себя.

Йестин продолжает неторопливо пить чай, процеживая каждый глоток через зубы, прежде чем проглотить. Наконец он удовлетворенно вздыхает и выходит из комнаты. Я вопросительно смотрю на Бетан.

— А я вам что говорила? Мужик немногословный, — смеется она. — Догоняйте — он ждать не будет.

— Спасибо за чай.

— Не за что. Приходите в гости, когда устроитесь.

Я автоматически обещаю, хотя сразу понимаю, что не сдержу слова, и торопливо выхожу на улицу, где обнаруживаю Йестина, сидящего верхом на квадрацикле, заляпанном грязью.

Я невольно отступаю. Не хочет же он, чтобы я села на это позади него? Притом что я знаю его меньше пяти минут?

— Это единственный способ попасть туда! — сообщает он, перекрикивая шум мотора.

Голова у меня идет кругом. Я пытаюсь соизмерить практическую необходимость увидеть этот дом с испытываемым мною первобытным страхом, из-за которого мои ноги приросли к земле.

— Если едете, тогда садитесь.

Усилием воли я заставляю ноги сдвинуться с места и робко усаживаюсь позади него. Никакой рукоятки передо мной нет, но я не могу отважиться на то, чтобы обхватить Йестина руками, поэтому, когда он жмет на газ и мотоцикл устремляется по ухабистой тропе вдоль моря, я просто вцепляюсь в свое сиденье. В заливе, который тянется рядом, сейчас прилив, и волны яростно бьют в скалы, но когда тропа начинает уходить вверх от берега, Йестин сворачивает в сторону от моря. Он что-то кричит мне через плечо и показывает, чтобы я посмотрела вперед. Мы перемахиваем через очередную неровность рельефа, и я ищу глазами то, что, как я надеюсь, станет моим новым пристанищем.

Бетан назвала это коттеджем, но на самом деле Блаен Седи недалеко ушел от хибарки пастуха. Слой штукатурки, некогда белой, давно проиграл свою схватку со стихией, и теперь домик выглядит грязно-серым. Деревянная дверь кажется непропорционально большой по сравнению с двумя крошечными окошками, выглядывающими из-под свеса крыши, в которой есть застекленный люк; это указывает на то, что, по идее, тут должен быть второй этаж, хотя места для него вроде как и нет. Теперь мне понятно, почему Йестин пытался представить это как домик для пикников, сдаваемый на выходные. Даже у самых изобретательных агентов по недвижимости были бы большие проблемы при попытке объяснить потенциальным клиентам сырость, карабкающуюся по наружным стенам, или покосившийся шифер на крыше.

Пока Йестин отпирает дверь, я стою спиной к коттеджу и смотрю в сторону побережья. Мне казалось, что отсюда я увижу парк трейлеров, но проселочная дорога здесь уходит от берега вниз, оставляя нас в неглубокой ложбине, прячущей линию горизонта. Залива отсюда я тоже не вижу, хотя могу слышать грохот волн, бьющихся о скалы, — каждый следующий удар доносится на мысленный счет «три». Над головой кружат чайки, их крики напоминают мяуканье котят; меня непроизвольно передергивает, и почему-то вдруг очень хочется зайти в дом.

Помещение на первом этаже имеет в длину меньше двенадцати футов. Шероховатый деревянный стол отделяет жилое пространство от кухонной зоны, приютившейся под мощными дубовыми стропилами.

Верхний этаж разделен на спальню и крохотную ванную комнату, где стоит сидячая ванна. Зеркало от возраста покрыто мутными пятнами; испещренная мелкими трещинками поверхность искажает мое отражение. У меня вообще бледное лицо, что часто встречается у рыжих, но из-за скудного освещения кожа кажется еще более прозрачной и очень белой по сравнению со спадающими до плеч темно-рыжими волосами. Я снова спускаюсь на первый этаж, где Йестин складывает дрова рядом с очагом. Закончив с этим, он пересекает комнату и останавливается напротив плиты.

— Она довольно темпераментная, такое уж это устройство, — говорит он и распахивает духовку. От этого резкого металлического звука я вздрагиваю.

— Так я могу снять этот коттедж? — спрашиваю я. — Пожалуйста! — В моем голосе звучат нотки безысходности, и я не знаю, что он может обо мне подумать.

Йестин подозрительно косится на меня.

— Но деньги-то у вас есть, да?

— Да, — твердо отвечаю я, хотя понятия не имею, на сколько хватит моих сбережений и что я стану делать, когда они подойдут к концу.

Мой ответ его не убеждает.

— У вас есть работа?

Я вспоминаю о своей студии со слоем глиняных черепков на полу. Боль в руке уже не такая сильная, но чувствительность пальцев очень ослабла, и я боюсь, что вообще не смогу больше работать. Если я больше не скульптор, тогда кто же я?

— Я художница, — в конце концов заявляю я.

Йестин хмыкает, как будто это все объясняет.

Мы договариваемся об аренде, и хотя плата смехотворно мала, вскоре она все равно съест все деньги, которые я откладывала. Но этот крошечный каменный коттедж на ближайшие несколько месяцев мой, и у меня вырывается вздох откуда-то взявшегося облегчения.

Йестин извлекает из кармана квитанцию и на обратной ее стороне коряво нацарапывает номер своего мобильного.

— Если хотите, занесите плату за этот месяц к Бетан.

Он кивает мне и, выйдя на улицу, с ревом запускает двигатель своего квадрацикла.

Я смотрю Йестину вслед, когда он уезжает, а потом запираю дверь и задвигаю неподатливый засов. Несмотря на зимнее солнце, я бегу наверх, чтобы задернуть занавески в спальне и закрыть окно в ванную, которое было оставлено распахнутым. Внизу кольца штор, которые явно не привыкли к тому, чтобы их задергивали, застряли на металлическом стержне карниза, и я, потянув за них, поднимаю клубы пыли, собравшейся в складках ткани. Стекла дребезжат под напором ветра, и шторы мало помогают в том, чтобы остановить ледяной холод, пробирающийся в дом через плохо прилегающие оконные рамы.

Я сажусь на диван и прислушиваюсь к звуку собственного дыхания. Моря я не слышу, но жалобный крик одинокой чайки кажется мне похожим на плач ребенка, и я судорожно закрываю уши ладонями.

Усталость берет свое, и я сворачиваюсь клубочком, обхватив руками колени и прижав лицо к грубой ткани джинсов. Хоть я и знала о ее приближении, волна эмоций захлестывает меня, прорываясь наружу с такой неистовостью, что становится трудно дышать. Свое горе я ощущаю физически с немыслимой силой и удивляюсь тому, что до сих пор жива, что сердце мое продолжает биться после того, как было разорвано на части. Я хочу восстановить в голове образ моего мальчика, но, когда закрываю глаза, вижу лишь его тело у себя на руках, неподвижное и безжизненное. Я отпустила его и никогда не прощу себя за это.

5

— Босс, есть время поговорить насчет того ДТП со сбежавшим водителем?

Стампи просунул голову в дверь, позади него стоит Кейт.

Рей поднял глаза. За последние три месяца это расследование постепенно отошло на второй план, уступив место более неотложным делам. Рей по-прежнему пару раз в неделю прорабатывал со Стампи и его командой комплекс разыскных действий, но телефонные звонки иссякли, и вот уже несколько недель не было никаких свежих идей.

— Конечно.

Они вошли и сели.

— Мы не можем связаться с матерью Джейкоба, — сказал Стампи, сразу переходя к делу.

— Что ты имеешь в виду?

— Это и имею. Телефон ее умер, дом пуст. Она исчезла.

Рей посмотрел на Стампи, потом на Кейт, которая явно чувствовала себя неловко.

— Пожалуйста, скажите мне, что это шутка.

— Если это и шутка, то мы, по крайней мере, не знаем, где нужно смеяться, — сказала Кейт.

— Она же была нашим единственным свидетелем! — взорвался Рей. — Не говоря уже о том, что она мать жертвы! Как, черт побери, вы могли ее упустить?

Кейт густо покраснела, и Рей заставил себя поубавить пыл.

— Расскажите подробно, что произошло.

Кейт вопросительно посмотрела на Стампи, и тот кивнул, предоставив это право ей.

— После той пресс-конференции у нас не было особого повода обращаться к ней, — сказала она. — У нас было ее заявление, она была допрошена, так что мы оставили ее на попечение ОСРП, офицера по связям с родственниками потерпевших.

— И кто это был? — спросил Рей.

— Констебль Диана Хит, — после паузы сказала Кейт, — из дорожной полиции.

Рей сделал пометку в своем синем ежедневнике и взглянул на Кейт, ожидая продолжения.

— На следующий день Диана поехала посмотреть, как дела у матери Джейкоба, но нашла ее дом пустым. Та съехала.

— Что говорят соседи?

— Немногое, — ответила Кейт. — Она была с ними недостаточно близко знакома, чтобы оставить свой новый адрес, а как она уезжала, никто не видел. Такое впечатление, что она просто растаяла в воздухе.

Она искоса взглянула на Стампи, и Рей подозрительно прищурился.

— Чего-то недоговариваете?

Наступила пауза, после которой заговорил Стампи:

— Похоже, на местном вэб-форуме по поводу катастрофы была бурная реакция, типа она плохая мать и разные такие вещи.

— Что-то порочащее ее?

— Потенциально. Теперь все это уже удалили, но я попросил наших компьютерных спецов попробовать восстановить файлы. Но это еще не все, босс. Судя по всему, когда патрульный наряд опрашивал ее сразу после происшествия, они, видимо, перегнули палку. Проявили некоторую бестактность и черствость. Похоже на то, что мать Джейкоба подумала, будто мы перекладываем всю ответственность за случившееся на нее, и, как следствие, решила, что мы не станем особо стараться, разыскивая того водителя.

— Боже… — простонал Рей и подумал, каковы шансы, что его начальница еще ничего об этом не узнала. — А она как-то намекала на то, что недовольна действиями полиции?

— Мы впервые услышали об этом от ОСРП, — сказал Стампи.

— Поговорите еще в школе, — распорядился Рей. — Кто-то должен поддерживать с ней контакт. И запросите практикующих врачей. В ее районе их не может быть больше двух-трех, а с ребенком она обязана была зарегистрироваться у кого-то из них. Если удастся, выясните, кто это: он мог переслать ее медицинскую карточку по новому месту жительства.

— Сделаем, босс.

— И ради всего святого, не допустите, чтобы в «Пост» пронюхали, что мы ее упустили! — Он криво усмехнулся. — Незачем устраивать праздник на улице Сьюзи Френч.

Никто даже не улыбнулся.

— Если отбросить в сторону потерю ключевого свидетеля, — сказал Рей, — есть что-то еще, о чем мне следовало бы знать?

— Я принесла бланк с результатами запроса по пересечению границы, — сказала Кейт, — и, в принципе, там есть несколько машин, подпадающих под наше описание, но все они уже взяты на заметку. Я проработала список машин, снятых автоматическими камерами превышения скорости, побывала в каждой автомастерской и каждом магазине запчастей в Бристоле. Никто не припоминает ничего подозрительного — по крайней мере, никто мне ничего такого не сказал.

— А как Брайан и Пат разбираются с записями камер видеонаблюдения?

— У них уже глаза на лоб лезут, — отозвался Стампи. — Они просмотрели записи с полицейских и муниципальных камер, сейчас занимаются заправками. У них есть кадры одной и той же, как им кажется, машины, которая выехала со стороны Энфилд-авеню через несколько минут после ДТП. Она предприняла несколько попыток опасного обгона, а потом скрылась из виду, и больше мы ее нигде не видели. Они пытаются установить марку автомобиля, хотя нет никаких указаний на то, что он имеет какое-то отношение к этому делу.

— Хорошо, спасибо, что ввели в курс. — Рей посмотрел на часы, чтобы скрыть разочарование отсутствием продвижения. — Почему бы вам, ребята, не отправиться в паб? Я должен сделать звонок суперинтенданту, а через полчасика подтянусь к вам.

— Заметано, — тут же отозвался Стампи, которого никогда не приходилось уговаривать выпить лишнюю пинту пива. — Как ты, Кейт?

— Почему бы и нет? — сказала она. — Особенно, если вы угощаете.


Прошел, похоже, скорее час, прежде чем Рей добрался в «Голову лошади», и все пили уже по второму заходу. Рей завидовал их способности отключиться: его разговор с суперинтендантом оставил в душе неприятный осадок. Начальница была с ним довольно любезна, но выразилась недвусмысленно: это расследование идет к концу и вскоре будет закрыто. В пабе было тепло и спокойно, и Рей пожалел, что не может хоть на час абстрагироваться от работы, чтобы поговорить о футболе, погоде, о чем угодно, только не о погибшем пятилетнем мальчике и исчезнувшей с места происшествия машине.

— Вы появились как раз тогда, когда я только пришел с кружками от стойки, — проворчал Стампи.

— Намекаешь, что забыл дома бумажник? — ответил Рей, подмигнув Кейт. — Чудеса продолжаются.

Он заказал себе в баре пинту горького и вернулся, бросив на стол три пакетика чипсов.

— Как прошел разговор с суперинтендантом? — спросила Кейт.

Пропустить ее вопрос мимо ушей он не мог, а врать не хотелось. Чтобы выиграть немного времени, Рей сделал глоток пива. Кейт смотрела на него, надеясь услышать, что им будут приданы дополнительные ресурсы или выделен больший бюджет. Очень не хотелось ее разочаровывать, но в любом случае рано или поздно она сама бы обо всем узнала.

— Хреново, честно говоря. Брайана и Пата забирают обратно в их команду.

— Что? Почему?

Кейт с такой силой поставила свой бокал на стол, что едва не расплескала пиво.

— Нам и так повезло, что они столько времени проработали с нами, — ответил Рей, — и к тому же проделали титаническую работу с записями камер видеонаблюдения. Но им нет замены в их дежурной смене, и суровая правда такова, что мы больше не можем оправдать расходы на это расследование. Мне очень жаль, — добавил он извиняющимся тоном, как будто нес личную ответственность за это решение; однако это никак не повлияло на реакцию Кейт.

— Мы не можем просто так сдаться!

Она взяла подставку под пивную кружку и начала нервно отрывать кусочки картона с ее краев.

Рей вздохнул. Это всегда тяжело: соизмерять расходы на расследование с ценой жизни — ценой жизни ребенка. Ну как можно повесить на такие вещи какой-то ценник?

— Мы и не сдаемся, — сказал он. — Ты ведь продолжаешь прорабатывать это направление, с противотуманными фарами, верно?

Кейт кивнула.

— За неделю после аварии было проведено двадцать три замены таких комплектующих, — сказала она. — Все, что было сделано по страховке, не вызывает никаких вопросов, и сейчас я через зарегистрированных владельцев частных мастерских отслеживаю тех, кто заплатил наличными.

— Вот видишь? Как знать, чем это может обернуться на выходе? Все, что мы делаем, понемногу продвигает нас к цели.

В поисках моральной поддержки Рей взглянул на Стампи, но ничего от него не дождался.

— Начальство заинтересовано в быстрых результатах, Кейт, — сказал Стампи. — Если нам не удается распутать дело в течение нескольких недель, — или нескольких дней, в идеале, — тема эта выпадает из списка приоритетов, а ее место занимает что-то другое.

— Да я знаю, как все это работает, — раздраженно сказала Кейт, — только ситуация от этого правильнее не становится, правда? — Она сгребла обрывки подставки в горку посредине стола. Рей обратил внимание, что ногти у нее обкусаны, без маникюра. — Понимаете, у меня такое ощущение, что последний кусочек этого пазла находится совсем близко, за следующим поворотом.

— Понимаю, — ответил Рей, — и вполне возможно, что ты права. Но на данный момент будь готова работать по этому ДТП в перерывах между другими заданиями. Время медового месяца подошло к концу.

— Я тут подумала, что можно было бы сделать запрос в Королевскую больницу, — сказала Кейт. — Возможно, при столкновении водитель тоже получил какие-то повреждения: хлыстовую травму шеи или что-нибудь в этом роде. В тот вечер мы посылали патрульную машину в отделение скорой помощи, но нужно бы отследить подобные травмы за некоторый период, на случай если он обратился за помощью не сразу.

— Хорошая идея, — похвалил Рей. Это предположение расшевелило какую-то смутную догадку в глубине его сознания, но уловить ее он не смог. — Не забудь также проверить госпитали Саусмид и Френчей. — Его телефон, лежавший монитором вниз, завибрировал, сигнализируя о приходе СМС, и он поднял его, чтобы прочесть сообщение. — Блин.

Остальные дружно посмотрели на него: Кейт вопросительно, а Стампи с ухмылкой.

— Вы забыли что-то сделать? — сказал он.

Рей скорчил гримасу, но объяснять ничего не стал. Он допил свою кружку и, вытянув из кармана десять фунтов, отдал их Стампи.

— Возьми еще выпивки для вас двоих — мне нужно домой.


Когда он вошел, Мэгс загружала посудомоечную машину, засовывая туда тарелки с такой злостью, что Рей вздрогнул. Волосы ее были заплетены в косу, одета она была в брюки от спортивного костюма и его старую футболку. Он подумал, когда это она перестала следить за тем, что носит, и тут же возненавидел себя за эту мысль. Не ему замечать подобные вещи.

— Прости меня, — сказал он. — Совершенно из головы вылетело.

Мэгс уже открыла бутылку красного вина. Рей заметил, что при этом она достала только один бокал, но решил, что неумно с его стороны сейчас заострять на этом внимание.

— Я очень редко, — начала она, — прошу тебя сделать что-то в какое-то определенное время. Я знаю, что иногда работа должна оказываться на первом месте. Я могу это понять. Правда. Но об этом собрании у тебя в дневнике было записано еще две недели назад. Две недели! И ты мне обещал, Рей.

Голос Мэгс предательски задрожал, и Рей осторожно обнял ее одной рукой.

— Еще раз прости. Это было ужасно?

— Это было нормально. — Она сбросила руку Рея и, сев за кухонный стол, сделала большой глоток вина. — Я имею в виду, что ничего страшного они не сказали, только то, что Том, похоже, не вполне освоился в этой школе, — так же, впрочем, как и другие дети, — и они немного обеспокоены этим.

— И что по этому поводу делают учителя? — Рей достал из шкафа бокал для себя, налил вина и присоединился к Мэгс за столом. — Вероятно, они беседовали с ним?

— Очевидно, Том сказал им, что все в порядке, — пожала плечами Мэгс. — Миссис Хиксон пыталась что-то сделать, чтобы мотивировать его и как-то вовлечь в занятия, но он все время молчит. Она сказала мне, что думает, может, он просто такой тихий ребенок.

Рей фыркнул.

— Тихий? Наш Том?

— Вот именно. — Мэгс взглянула на Рея. — Мне тебя там правда очень не хватало.

— Как-то совершенно вылетело из головы… Извини меня, Мэгс. Это был еще один длинный, напряженный день, а потом я зашел в паб пропустить кружку пива.

— Со Стампи?

Рей кивнул. Мэгс питала слабость к Стампи, который был крестным у их Тома, и прощала их с Реем пиво после работы с терпимостью жены, признающей потребность мужа в «мужской компании». Про Кейт он решил не упоминать, сам толком не поняв, почему так поступает.

Мэгс вздохнула.

— И что нам делать?

— С ним все будет хорошо. Послушай, это ведь новая школа, а для детей переход из младшеклассников в среднюю школу — большое событие. Долгое время он был крупной рыбой в маленьком пруду, а теперь он плавает бок о бок с акулами. Я поговорю с ним.

— Только не нужно читать ему одну из твоих лекций…

— Не собираюсь я читать ему никаких лекций!

— …этим ты только хуже сделаешь.

Рей прикусил язык. Они с Мэгс были неплохой командой, но во всем, что касалось родительского воспитания, их подходы совершенно разнились. Мэгс держалась с детьми намного мягче, была склонна баловать их, вместо того чтобы позволять им самим твердо становиться на ноги.

— Я не буду читать ему лекций, — пообещал он.

— В школе предложили понаблюдать за ситуацией месяц-другой, а через пару недель после каникул встретиться и еще раз поговорить на эту тему. — Мэгс выразительно посмотрела на Рея.

— Назови мне точную дату, — сказал он. — Буду там как штык.

6

Отражение фар на мокром асфальте, яркие блики, которые слепят их каждые несколько секунд. Прохожие торопятся по скользким тротуарам, проезжающие машины обдают их тучей мелких брызг. Вдоль заборов лежат промокшие кучи упавших листьев, постепенно меняющих яркую осеннюю раскраску на унылый коричневый цвет.

Пустая улица.

Джейкоб бежит.

Визг мокрых тормозов, глухой удар, когда его тело бьется в ветровое стекло и переворачивается в воздухе, прежде чем упасть на дорогу. Забрызганное ветровое стекло машины. Лужица крови, разливающаяся под головой Джейкоба. Одинокое облачко от дыхания в холодном воздухе.


Я кричу во сне и просыпаюсь от этого крика. Солнце еще не встало, но в спальне горит свет: мне трудно переносить темноту вокруг себя. Гулко стучит сердце в груди, и я сосредоточиваюсь на том, чтобы успокоить дыхание.

Медленный вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Тишина действует на меня угнетающе, а не успокаивающе; ногти впиваются в ладони, оставляя отметины в виде полумесяцев, пока я жду, когда уляжется паника. Мои сны становятся все более интенсивными, более яркими и реалистичными. Я вижу его. Я слышу леденящий душу стук, когда его голова бьется об асфальт…

Эти ночные кошмары начались не сразу, но сейчас они со мной, и они не прекращаются. Каждую ночь я лежу в постели, борюсь со сном и проигрываю в голове разные сценарии, как в детских книгах, где читатель сам может выбрать, чем закончится эта история. Я крепко зажмуриваю глаза и проживаю альтернативное окончание. То, в котором мы стартуем на пять минут раньше или на пять минут позже. То, в котором Джейкоб жив и даже сейчас спит в своей кроватке, а его густые темные ресницы спокойно лежат на округлых щечках. Но ничего не меняется. Каждую ночь я заставляю себя просыпаться затемно, как будто, переживая раз за разом этот кошмар, могу как-то изменить реальность. Однако это кажется уже устоявшейся системой поведения, и я на протяжении многих недель просыпаюсь по нескольку раз за ночь от глухого удара бампера в маленькое детское тельце и своего бессмысленного крика, когда оно переворачивается в воздухе и падает на мокрую дорогу.

Я превратилась в затворницу, замкнутую в каменных стенах этого коттеджа, отваживающуюся лишь на короткие походы в деревенский магазин за молоком и питающуюся практически только тостами и кофе. Трижды я принимала решение навестить Бетан в парке трейлеров и трижды передумывала. Я бы очень хотела заставить себя пойти к ней. У меня уже очень давно не было подруги — ровно столько, сколько прошло с тех пор, как я в последний раз нуждалась в друзьях.

Я сжимаю левую руку в кулак, а затем разжимаю пальцы, которые одеревенели во сне. Боль теперь уже редко беспокоит меня, но чувствительность в ладонь не вернулась, и два пальца остаются онемевшими. Я сжимаю кисть, чтобы разогнать покалывания невидимых иголочек. Мне, конечно, нужно бы обратиться в больницу, но все это кажется таким несущественным по сравнению с тем, что произошло с Джейкобом, и эта боль кажется мне справедливо заслуженной. Поэтому я просто забинтовываю руку, как могу, а потом каждый день, стиснув зубы, снимаю повязку с поврежденной кожи. Постепенно она заживает: теперь линия жизни на моей ладони навечно пропала под слоем шрамов.

Я высовываю ноги из-под груды одеял на кровати. Наверху отопления нет, и стены блестят от сконденсировавшейся на них влаги. Я быстро натягиваю тренировочные брюки и спортивный свитер, не вытаскивая волосы из-под воротника, и шлепаю вниз. От холода плитки на полу захватывает дыхание, и я быстро натягиваю кроссовки, после чего отодвигаю засов, чтобы открыть входную дверь. Я всегда вставала рано, с восходом солнца, чтобы работать в студии. Без работы я чувствую себя потерянной, как будто топчусь на месте в поисках своего нового «я».

Летом, думаю, тут будут туристы. Не в это время и, наверное, не так далеко от моря, как мой коттедж, но на пляже — определенно будут. Однако пока что все здесь мое, и это утешает. Тусклое зимнее солнце пробивается из-за верхушки утеса, и тропинка, бегущая вокруг залива, отмечена ледяным блеском гальки. Я начинаю бежать, оставляя за собой облачка влажного тумана. В Бристоле я никогда не бегала трусцой, но тут заставляю себя пробегать по нескольку миль.

Я вхожу в ритм с биением сердца и размеренно бегу в сторону моря. Мои кроссовки топают по каменистому грунту, но благодаря ежедневным пробежкам двигаюсь я уверенно и не спотыкаюсь. Ведущая к берегу дорога знакома мне настолько хорошо, что я могла бы пройти по ней даже вслепую, и я, спрыгнув вниз, через последние несколько футов тропы оказываюсь наконец на влажном песке пляжа. Держась поближе к скале, я медленно бегу вдоль залива, пока каменная стена не подталкивает меня вплотную к воде.

Сейчас отлив, и море отошло, оставив за собой полоску мусора и плáвника, которая напоминает линию в ванне, когда из нее спустили грязную воду. Свернув от скал, я ускоряюсь и бегу по обнажившемуся морскому дну, чувствуя, как намокают ноги в песке. Нагнув голову под обжигающим ветром, я убегаю от прилива и во весь опор мчусь вдоль берега. Легкие начинают гореть, а в ушах громко стучит кровь. Когда я подбегаю к краю песка, надо мной нависает следующий утес, но вместо того, чтобы притормозить, я ускоряюсь. Ветер хлещет волосами мне по лицу, и я мотаю головой, чтобы отбросить их назад. Я еще разгоняюсь, но за долю секунды до того, как врезаться в ожидающую меня скалу, выставляю руки и бьюсь ладонями о холодный камень. Я жива. Я окончательно проснулась. Ночной кошмар позади.

Адреналин постепенно рассасывается, и я, начиная дрожать, возвращаюсь обратно, туда, откуда пришла. Мокрый песок уже поглотил отпечатки моих ног, оставленные во время спринта между скалами. Мне попадается обломок ветки, я поднимаю его и очерчиваю круг вокруг себя. Но еще до того, как я отрываю деревяшку от земли, жидкий песок смыкается за ней, не оставляя следа. Разочарованная, я отхожу на несколько шагов дальше от моря и черчу еще один круг. Получается уже лучше. Внезапно мне хочется написать на песке свое имя, как ребенку, приехавшему к морю с родителями, и я улыбаюсь этой детской причуде. Палка у меня тяжелая и скользкая, но я все же вырисовываю все буквы, а потом отхожу назад, чтобы полюбоваться своей работой. Мне кажется странным увидеть собственное имя таким бесстыдно обнаженным. Я столько времени оставалась невидимой, что уже не знаю, кто я теперь. Скульптор, который ничего не лепит. Мать без ребенка. Но буквы эти очень даже видимые. Они кричат, и они достаточно большие, чтобы их можно было рассмотреть с вершины прибрежной скалы. Я ощущаю трепет от страха и возбуждения. Я иду на риск, но это приятное чувство.


На вершине скалы стоит невпечатляющее ограждение, которое должно предостерегать путников от того, чтобы слишком близко подходить к растрескавшемуся краю обрыва. Я игнорирую предупреждающую табличку и, переступив через проволоку, оказываюсь в считаных дюймах от пропасти. По мере того как поднимается солнце, полоска песка из серой становится золотистой, а мое имя красуется посредине пляжа — я еще успеваю увидеть его сверху, прежде чем оно исчезнет.

Нужно сфотографировать эту картину, пока прилив не поглотил надпись, решаю я, чтобы увековечить момент, когда я ощущала себя полной отваги. Поэтому я бегу в коттедж за своей камерой. Бежать мне легче, и я вдруг понимаю, что это происходит потому, что я бегу к чему-то, а не от чего-то.

Первая фотография не удалась. Рамки кадра выбраны неправильно — буквы слишком далеко от берега. Я отбегаю по пляжу, покрывая именами людей из моего прошлого гладкую полоску мокрого песка за собой, который вскоре поглощает их. Другие надписи я делаю дальше от воды: это имена персонажей книг, которые я читала в детстве или которые просто понравились мне из-за содержащихся в них звукосочетаний. Затем я вытаскиваю фотоаппарат и, склонившись к песку, начинаю играть с углами обзора, сочетая написанные мною слова сначала с прибоем, потом со скалами, а затем с яркой синевой неба. В конце я взбираюсь на вершину скалы, чтобы сделать последние снимки, необоснованно рискованно балансируя на краю и умышленно пренебрегая приступом страха, который это занятие у меня вызывает. Берег внизу покрыт надписями разных размеров, которые напоминают бессвязные каракули сумасшедшего, но я уже вижу, как начавшийся прилив слизывает отдельные буквы, дюйм за дюймом наползая на песок пляжа. К вечеру, когда вновь наступит отлив, песок снова будет чист, и я смогу начать все сначала.

Я понятия не имею, который теперь час, но солнце стоит высоко и у меня в фотоаппарате теперь не меньше сотни снимков. Моя одежда перепачкана мокрым песком, а когда я прикасаюсь к волосам, они на ощупь жесткие от соли. Перчаток у меня нет, и заледеневшие пальцы ноют от холода. Сейчас я вернусь домой и приму горячую ванну, после чего перегружу фотографии на свой ноутбук и посмотрю, есть ли среди них что-нибудь стоящее. Я ощущаю прилив энергии: впервые со времени аварии мой день имеет какую-то цель.

Я направляюсь в сторону коттеджа, но, дойдя до развилки тропы, в нерешительности останавливаюсь. Воображение рисует мне Бетан в парке трейлеров и то, как она напоминает мне мою сестру. Я испытываю укол тоски по дому и, прежде чем успеваю передумать, сворачиваю на тропинку в сторону парка трейлеров. Какую причину прихода мне назвать в магазине? Денег со мной нет, так что я не могу сделать вид, что пришла за хлебом или молоком. Думаю, я могла бы задать какой-нибудь вопрос, но мучительно стараюсь придумать что-то более правдоподобное. С чем бы я ни явилась к Бетан, та все равно поймет, что это просто отговорка. И найдет это умилительным.

Не успеваю я пройти и сотни ярдов, как моя решимость постепенно улетучивается, и, дойдя до парка трейлеров, я останавливаюсь. Я бросаю взгляд на магазинчик и вижу в окне какую-то фигуру. Я не знаю, Бетан это или нет, но не собираюсь это выяснять. Я просто разворачиваюсь и бегу обратно в свой коттедж.

Добежав до Блаен Седи, я вытаскиваю из кармана ключ, но, положив руку на дверь, вдруг чувствую, что она не заперта. Дверь старая, и механизм замка ненадежен: Йестин показал мне, как надо притягивать дверь к себе и под каким углом вставлять ключ, чтобы замок сработал, но иногда на эти попытки у меня уходит по десять минут. Он оставил номер своего мобильного, не зная, что свой телефон я выбросила. В коттедж протянут телефонный провод, но самого аппарата нет, так что мне придется идти в Пенфач и искать там телефонную будку, чтобы попросить его починить этот замок.

Я нахожусь в доме всего несколько минут, когда в дверь стучат.

— Дженна? Это Бетан.

Я рассматриваю вариант того, чтобы затаиться, но любопытство берет верх, и, испытывая порыв возбуждения, я открываю дверь. Хотя я сама хотела сбежать, я чувствую себя одинокой здесь, в Пенфаче.

— Я принесла тебе пирога.

Она приподнимает блюдо, накрытое посудным полотенцем, и заходит, не дожидаясь приглашения. Блюдо она ставит в кухне рядом с плитой.

— Спасибо.

Я ищу тему для разговора ни о чем, но Бетан только улыбается. Она снимает свое тяжелое шерстяное пальто, и это подталкивает меня к действию.

— Хочешь чаю?

— Если угостишь, — отвечает она. — Я решила: зайду посмотрю, как у тебя дела. Я думала, может, ты сама заглянешь ко мне до этого, но понимаю, как оно бывает, когда устраиваешься на новом месте.

Она крутит головой и умолкает, оглядывая гостиную, которая осталась точно такой же, какой была, когда Йестин привел меня сюда.

— Пожитков у меня немного, — смущенно говорю я.

— У нас у всех с этим не очень, — ободряюще заверяет меня Бетан. — Главное, чтобы у тебя было тепло и уютно.

Она говорит, а я хожу по кухне, готовя чай и радуясь, что у меня есть чем занять руки, после чего мы с кружками садимся за сосновый стол.

— Как тебе Блаен Седи?

— Идеально, — говорю я. — Как раз то жилье, что мне было нужно.

— В смысле, крошечное и холодное? — говорит Бетан, прыснув со смеху, отчего чай выплескиваются через край. Она неловко вытирает руку о брюки, и жидкость впитывается в ткань, оставляя на ней темное сырое пятно.

— Много места мне не надо, а огонь в очаге греет достаточно, — улыбаюсь я. — Нет, правда, мне нравится.

— Так в чем же твоя история, Дженна? Как ты докатилась до того, чтобы оказаться в Пенфаче?

— Здесь красиво, — просто отвечаю я, плотно обхватывая ладонями теплую кружку и заглядывая внутрь, чтобы избежать пытливого взгляда Бетан.

Она не подгоняет меня.

— Это правда. Есть места для жизни и похуже, хотя в это время здесь уныло.

— А когда ты начинаешь пускать людей в свои трейлеры?

— Мы открываемся на Пасху, — отвечает Бетан, — потом вся система запускается на летние месяцы, — ты не узнаешь этого места в сезон! — а после школьных каникул в октябре мы снова закрываемся. Дай мне знать, если к тебе приедет семья и понадобится вагончик: в этой тесноте гостей ты никак не поселишь.

— Очень любезно с твоей стороны, но я не жду никаких визитов.

— Так у тебя нет семьи?

Бетан смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, что просто не могу отвести взгляд в сторону.

— У меня есть сестра, — признаюсь я, — но мы с ней не разговариваем.

— А что случилось?

— Да так, обычные напряженные отношения между сестрами, — небрежно говорю я. Даже сейчас я вижу перед собой злое лицо Евы, умоляющей выслушать ее. Сейчас мне понятно, что я была слишком горда, слишком ослеплена любовью. Возможно, если бы я тогда послушала ее, все сложилось бы иначе.

— Спасибо за пирог, — говорю я. — Это очень мило с твоей стороны.

— Вздор, — говорит Бетан, невозмутимо восприняв такую резкую смену темы. Она натягивает пальто и несколько раз оборачивает шарф вокруг шеи. — Зачем тогда еще нужны соседи? А теперь ты приходи ко мне в парк трейлеров на чай. И не затягивай с этим.

Это не вопрос, но я согласно киваю. Бетан останавливает на мне взгляд своих темных глаз, и я снова чувствую себя перед ней ребенком.

— Я приду. Обещаю, — говорю я.

Я и вправду так думаю.

Когда Бетан уходит, я вынимаю карту памяти из своего фотоаппарата и перегружаю снимки в ноутбук. Большинство из них ни на что не годятся, но на нескольких прекрасно схвачены надписи на песке на фоне неистового зимнего моря на заднем плане. Я ставлю чайник на плиту, чтобы приготовить еще чаю, но теряю чувство времени и только через полчаса соображаю, что он так и не закипел. Я кладу ладонь на плиту, и тут обнаруживается, что она холодная. Ее опять выбило. Я была настолько поглощена редактированием фотографий, что не заметила, как температура в доме начала падать; теперь у меня бешено стучат от холода зубы и я никак не могу их унять. Я смотрю на пирог с курицей, который принесла Бетан, и чувствую, как в животе урчит от голода. Когда такое случилось с плитой в прошлый раз, у меня ушло два дня на то, чтобы она вновь заработала. При мысли о второй серии этого представления сердце у меня обрывается.

Я заставляю себя встрепенуться. Когда это я успела стать такой жалкой? Когда потеряла способность принимать решения и решать проблемы? Я ведь не такая.

— Правильно, — вслух заявляю я, и мой голос странно звучит в пустой кухне. — Поэтому давай все починим.


Когда в мой дом возвращается тепло, над Пенфачем уже снова встает солнце. Колени у меня занемели от долгих часов ползания по кухонному полу, а волосы вымазаны в кухонном жире. Но вот я ставлю пирог Бетан разогреваться на плиту, и меня переполняет ощущение важного достижения, какое я не испытывала очень давно. Меня не волнует, что это уже не ужин, а скорее завтрак, и что голодные колики сами собой прошли. Я накрываю обеденный стол и, откусывая пирог, наслаждаюсь каждым кусочком.

7

— Пошевеливайтесь! — крикнул Рей Тому и Люси на втором этаже и в пятый раз за пять минут посмотрел на часы у себя на руке. — Мы опаздываем!

Утро в понедельник само по себе было уже достаточным стрессом, а тут еще Мэгс заночевала у сестры и должна была вернуться не раньше ленча, так что Рею сутки пришлось находиться в одиночном плавании. Вчера вечером он — весьма опрометчиво, как оказалось, — разрешил детям посмотреть фильм и лечь поздно, и в итоге в семь тридцать даже всегда бодрую по утрам Люси пришлось поднимать с постели силой. Сейчас было уже восемь тридцать пять, начало рабочей смены. На девять тридцать Рея вызвали в офис начальницы регионального управления полиции, а с такими темпами он и через час будет торчать тут внизу и орать детям, чтобы они поторапливались.

— Шевелитесь!

Рей широким шагом подошел к машине и завел двигатель, оставив входную дверь распахнутой. Через нее тут же бегом выскочила Люси с нерасчесанными волосами, которые спадали ей на лицо, и быстренько проскользнула на переднее сиденье рядом с отцом. Ее темно-синяя школьная юбка была помята, а один из гольфов уже съехал до лодыжки. Через минуту вслед за ней к машине неторопливо вышел Том в не заправленной в штаны рубашке, полы которой развевались на ветру. Галстук он держал в руке и, похоже, не собирался его надевать. Он находился в периоде бурного роста и нес свое вытянувшееся угловатое тело неловко, сутулясь и наклоняя голову вперед.

Рей опустил стекло своего окна.

— Дверь, Том!

— Какую?

Том тупо взглянул на Рея.

— Входную!

Рей невольно сжал кулаки. Он, видно, никогда не сможет понять, как Мэгс справляется с этим каждый день, не выходя из себя. В голове у него крутился громадный список предстоящих дел, и надо же, чтобы как раз сегодня ему пришлось еще и отвозить детей в школу.

— А-а… — Том медленно побрел назад и с громким стуком с размаху захлопнул дверь. Вернувшись к машине, он бухнулся на заднее сиденье. — А почему Люси впереди?

— Моя очередь!

— Ничего подобного.

— Нет, моя!

— Довольно! — взревел Рей.

Установилось молчание, и за пять минут, которые потребовались, чтобы довезти Люси до начальной школы, подскочившее было давление у Рея немного снизилось. Он припарковал свой «Форд Мондео» за желтой зигзагообразной линией разметки, где остановка запрещена, широким шагом отвел Люси в класс, поцеловал ее на прощание в лоб и вернулся как раз вовремя, чтобы встретиться с женщиной, записывающей номерной знак его машины.

— А-а, это вы… — протянула она, когда он подошел к автомобилю. — Я думала, что как раз вы должны хорошо знать правила, инспектор.

— Простите, — сказал Рей. — Срочная работа. Вы же знаете, как это бывает.

Когда он уехал, она все еще стояла, постукивая карандашом по блокноту. Чертова мафия из родительского комитета, подумал он. Делать им нечего и валом свободного времени — в этом вся проблема.

— Итак… — начал Рей, взглянув на пассажирское сиденье рядом. Том перешел на него, как только Люси оттуда встала, и сейчас с отсутствующим видом смотрел в окно. — Как дела в школе?

— Хорошо.

Учительница Тома сказала, что если ситуация с учебой у Тома не ухудшилась, то и лучше определенно не стала. Они с Мэгс сходили в школу и услышали, что у их сына нет друзей, на уроках он делает лишь самый минимум и старается ни в чем не высовываться.

— Миссис Хиксон сказала, что по средам после занятий у них начинает работать секция футбола. Тебе это не интересно?

— Не особенно.

— А я в свое время неплохо играл — может, что-то из моих способностей перешло и к тебе, а?

Даже не глядя на Тома, Рей догадался, что его сын со страдальческим видом закатил глаза, и поморщился при мысли, как он сам сейчас напоминает себе собственного отца.

Том натянул наушники.

Рей вздохнул. В период полового созревания его мальчик превратился в ворчливого некоммуникабельного тинейджера, и он содрогался, думая о том дне, когда это же произойдет с дочкой. Среди своих детей не должно быть любимчиков, но к Люси он питал слабость, а та в девять лет до сих пор искала объятий папы и настаивала, чтобы он перед сном рассказывал ей всякие истории. С сыном же Рей начал сталкиваться лбами еще до наступления у Тома переходного возраста. Мэгс говорила, что они просто слишком похожи друг на друга, хотя Рей этого не замечал.

— Можешь выбросить меня прямо здесь, — сказал Том, отстегивая ремень безопасности, хотя машина продолжала ехать.

— Но до школы отсюда еще два квартала.

— Пап, все нормально. Я пройдусь.

Он решительно взялся за ручку, и в какой-то момент Рею показалось, что сын сейчас распахнет дверцу и просто выбросится на улицу.

— Ладно, я понял. — Рей остановился у тротуара, второй раз за утро игнорируя дорожную разметку и правила уличного движения. — Но ты понимаешь, что так опоздаешь на занятия, верно?

— Пока.

С этими словами Том ушел, на прощание хлопнув дверью, и тут же принялся перебегать дорогу между едущими машинами. Что же, черт возьми, происходит с его добрым и забавным сынишкой? Была ли эта лаконичность каким-то обрядом перехода в подростки или это нечто большее? Рей помотал головой. Считается, что иметь детей — это как прогулка в парке по сравнению с расследованием сложного преступления, но допросить подозреваемого получалось у Рея лучше, чем поболтать с Томом. И в любом случае это уж точно больше похоже на разговор, подумал Рей, криво усмехнувшись. Слава богу, забирать детей из школы будет уже Мэгс.

Ко времени, когда Рей доехал до управления, ему удалось отодвинуть Тома в своем сознании на второй план. Не нужно было быть гением, чтобы сообразить, зачем его вызывало начальство. Делу с наездом на ребенка и побегом с места преступления было уже полгода, и возникли все основания к закрытию расследования.

Рей сидел на стуле перед отделанным дубовыми панелями кабинетом начальницы регионального управления полиции, и секретарша сочувственно улыбнулась ему.

— Она сейчас договорит по телефону, — сказала она. — Это не должно занять много времени.

Начальница регионального управления полиции Оливия Риппон была блестящей женщиной, но наводящей ужас. Стремительно двигаясь по служебной лестнице, она вот уже семь лет была начальницей полиции округа Эйвон и Сомерсет. Одно время даже поговаривали, что она будет следующим комиссаром столичной полиции, однако Оливия «по личным причинам» предпочла остаться в своем родном управлении, где ей доставляло особое удовольствие на ежемесячных общих собраниях уничтожать старших офицеров до уровня бессвязно лепечущих неудачников. Это была одна из тех женщин, которые рождены носить военную форму — темно-каштановые волосы завязаны в строгий узел, крепкие ноги спрятаны под плотным черным трико.

Чтобы убедиться, что ладони у него идеально сухие, Рей вытер их о брюки. Он как-то слышал сплетню о том, что она блокировала продвижение одного офицера на обещанную ему должность главного инспектора из-за того, что потеющие руки бедняги «не внушают доверия» окружающим. Рей понятия не имел, правда это или вымысел, но на себе проверять не собирался. Они могли прожить на его зарплату инспектора, но было немного туговато. Мэгс по-прежнему вынашивала планы стать преподавателем, но Рей провел расчеты и прикинул, что, если ему удастся еще пару раз получить повышение, это обеспечит им необходимый дополнительный доход без того, чтобы она работала. Рей вспомнил о сегодняшнем утреннем хаосе и решил, что Мэгс уже и так сделала более чем достаточно, — она не должна идти работать только ради того, чтобы они смогли позволить себе что-то из предметов роскоши.

— Вы можете войти, — пригласила его секретарша.

Рей набрал побольше воздуха в легкие и толкнул дверь.

— Доброе утро, мэм.

В комнате повисло молчание, поскольку начальница спешно делала какие-то заметки в блокноте своим фирменным неразборчивым почерком. Продолжая топтаться в дверях, Рей сделал вид, что рассматривает многочисленные дипломы и фотографии, которыми были увешаны стены. Темно-синее ковровое покрытие было здесь толще и ворсистее, чем во всем остальном здании, а половину комнаты занимал громадный стол для совещаний. Оливия Риппон сидела за большим изогнутым письменным столом в дальнем конце кабинета. Наконец она закончила писать и подняла на него глаза.

— Я хочу, чтобы вы закрыли дело по ДТП в Фишпондсе.

Стало понятно, что присесть ему не предложат, так что Рей сам выбрал ближайший к начальнице стул и все равно сел.

— Я думаю, что если бы у нас было еще немного времени…

— Время у вас было, — отрезала Оливия. — Пять с половиной месяцев, если быть точным. Это просто конфуз, Рей. Каждый раз, когда «Пост» печатает так называемые свежие новости от вас, это служит лишь очередным напоминанием о деле, которое полиция не смогла раскрыть. Вчера вечером мне звонил член совета графства Льюис. И он, как и я, хочет, чтобы это дело было похоронено.

Рей почувствовал, как откуда-то из глубины в нем поднимается злость.

— Не тот ли это Льюис, который возражал против требования граждан снизить предельную скорость в населенных пунктах до двадцати миль в час?

Наступила мгновенная пауза, во время которой Оливия Риппон бросила на него холодный взгляд.

— Закройте его, Рей.

Они молча воззрились друг на друга через гладкую поверхность красивого письменного стола из орехового дерева. Как ни удивительно, но первой не выдержала начальница, которая откинулась на спинку своего кресла и всплеснула руками.

— Вы исключительно хороший детектив, Рей, и ваше упорство обеспечило вам кредит доверия. Однако если вы хотите прогрессировать, то вам следует понять, что полиция — это не только расследование преступлений, но в такой же степени и политика.

— На самом деле я понимаю это, мэм, — сказал Рей, стараясь, чтобы его разочарование не отразилось на его тоне.

— Вот и хорошо, — ответила Оливия, снимая колпачок со своей ручки и беря следующую служебную записку из лотка для входящих документов. — Тогда мы договорились. Это дело будет закрыто сегодня же.


В кои-то веки Рей был рад тому, что из-за напряженного дорожного движения возвращение в отдел получалось небыстрым. Он думал о том, как расскажет об этом решении Кейт, и удивлялся, почему эта мысль так заботит его. Наверное, все дело в том, что она еще не так давно в их отделе, она еще не прошла через разочарования, связанные с необходимостью закрыть расследование, в которое уже было вложено столько сил. Стампи смирится с этим проще.

Добравшись до участка, он вызвал их в свой кабинет. Первой пришла Кейт. С собой она принесла чашку кофе, которую поставила рядом с его компьютером, где уже и так стояли три выпитые до половины чашки с холодным черным кофе.

— Это у вас тут с прошлой недели?

— М-да… Уборщица уже отказывается их мыть.

— Меня это не удивляет. Вообще-то можно было бы сделать это и самому.

Кейт села, и в этот момент появился Стампи, кивнувший Рею с порога вместо приветствия.

— Помните машину, которую Брайан и Пат засекли на записях с камер видеонаблюдения по поводу нашего наезда? — сказала Кейт, пока Стампи усаживался. — Ну, ты самую, которая так спешила уехать?

Рей кивнул.

— По той записи мы не можем установить марку автомобиля, и я хотела бы показать ее Уэсли. По крайней мере, так мы могли бы вычеркнуть ее из наших запросов.

Уэсли Бартон был анемичным тощим типом, частником, которому каким-то образом удалось зарекомендовать себя в полиции в качестве эксперта по анализу записей с камер видеонаблюдения. Работал он в душном полуподвале дома на Редланд-роуд и располагал потрясающим набором оборудования, позволявшим улучшать качество записей с камер до такого уровня, чтобы их можно было использовать как улики. Рей полагал, что Уэсли должен был быть чист по их части, учитывая его связи с полицией, но было что-то нечистоплотное во всей этой системе, отчего Рея всегда передергивало.

— Прости, Кейт, но денег на это я выделить не могу, — ответил Рей.

Ему очень не хотелось говорить Кейт, что ее напряженная работа так ни к чему и не привела, а теперь будет закрыта. Услуги Уэсли были дорогим удовольствием, но они того стоили, и Рей был впечатлен тем, как всесторонне Кейт подходила к решению своей задачи. Неприятно было в этом признаваться, но в последние недели он не уделял должного внимания расследованию. Его отвлекали проблемы с Томом, и на мгновение он ощутил возмущение и обиду на сына. Недопустимо, чтобы домашние дела влияли на работу, особенно на такое резонансное расследование, как это. Впрочем, с горечью подумал он, теперь, после вердикта начальства, все это уже не имеет особого значения.

— Стоимость там не заоблачная, — сказала Кейт. — Я уже говорила с ним, и он…

Рей прервал ее.

— Я не могу выделить денег из бюджета больше ни на что, — многозначительно сказал он.

Стампи быстро взглянул на Рея. Он уже не раз бывал в такой ситуации, чтобы хорошо понимать, что из этого следует.

— Начальница сказала мне закрыть расследование, — сказал Рей, глядя только на Кейт.

Наступило короткое молчание.

— Надеюсь, вы сказали, куда ей засунуть это решение, — усмехнулась Кейт, но никто шутку не подхватил. Она растерянно переводила взгляд с Рея на Стампи и обратно, и лицо ее начало вытягиваться. — Так вы серьезно? Мы просто должны сдаться и бросить все как есть?

— Бросать нам особо нечего, — сказал Рей. — Что могли, мы уже сделали. А отслеживание разбитого корпуса противотуманной фары ведет в никуда…

— В нашем списке осталось еще с десяток номеров машин, — возразила Кейт. — Вы не поверите, сколько механиков в своих гаражах не ведут записей о выполненной работе. Но это означает не то, что я не могу отследить их всех, а что для этого мне просто нужно больше времени.

— Мы уже сделали все, что можно, — сказал Стампи, — но это все равно что искать иголку в стоге сена. Ни цвета машины, ни ее номера… Нам нужно хоть что-то, Кейт.

Рей был благодарен Стампи за поддержку.

— А у нас ничего нет, — добавил он. — Так что, боюсь, на данный момент нам необходимо подвести под расследованием черту. Разумеется, если у нас появится настоящая зацепка, мы ухватимся за нее, но иначе… — съехал он в последний момент, хорошо осознавая, насколько его слова напоминают сейчас один из обтекаемых пресс-релизов его начальницы.

— Так все упирается в политику, да? — сказала Кейт. — Начальство говорит: «Прыгайте», а мы только переспрашиваем: «Как высоко?»

Рей понял, насколько близко к сердцу она воспринимает все это.

— Перестань, Кейт, ты работаешь в полиции уже достаточно давно, чтобы знать, что порой нам приходится принимать трудные решения. — Он остановился, не желая сбиваться на покровительственный тон. — Сама посуди: прошло уже почти шесть месяцев, а у нас так и не появилось ничего конкретного. Ни свидетелей, ни результатов экспертиз, ничего. Можно было бы бросить на это дело все ресурсы мира и все равно не получить серьезных улик, за которые удалось бы зацепиться. Мне очень жаль, но у нас есть другие расследования и другие жертвы, интересы которых нужно защищать.

— Но вы хотя бы попробовали упереться? — настойчиво спросила Кейт, и щеки ее зарумянились от злости. — Или просто подняли лапки вверх?

— Кейт, тебе нужно остыть, — с нажимом сказал Стампи.

Но она проигнорировала замечание и вызывающе посмотрела Рею прямо в глаза.

— Думаю, вы забеспокоились о своем повышении. А это дело не стоило того, чтобы из-за него ссориться с начальством. Угадала?

— Это здесь абсолютно ни при чем!

Рей пытался сохранять спокойствие, но ответ прозвучал резче, чем ему того хотелось бы. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Краем глаза Рей заметил, что Стампи выжидательно замер. Рей должен был сказать Кейт, чтобы она немедленно оставила его кабинет. Напомнить, что она всего лишь детектив-констебль в отделе криминальных расследований, а если начальник сказал, что дело закрывается, значит, оно закрывается. И точка. Он уже открыл рот, но так и не смог произнести ни звука.

Беда была в том, что эта девушка попала в самую точку. Рей и сам не хотел, чтобы дело о наезде на ребенка закрыли, причем не меньше Кейт, и было время, когда он стоял бы за такое расследование горой и боролся — совсем как она сейчас. Возможно, он уже потерял хватку, а может, Кейт была права: он слишком много думает о повышении по службе.

— Я знаю, как это тяжело, когда на тебя наваливают слишком много работы, — примирительно сказал он.

— Дело не в работе. — Кейт ткнула пальцем в сторону фотографии Джейкоба на стене. — Дело в маленьком мальчике. По отношению к нему это неправильно.

Рей вспомнил мать Джейкоба, сидящую на диване, вспомнил ее лицо с печатью невыносимого горя. На этот аргумент Кейт возразить он не мог. Да и не пытался.

— Мне самому действительно очень жаль. — Он нервно откашлялся и постарался сосредоточиться на чем-то еще. — Чем еще занимается команда в данный момент? — спросил он у Стампи.

— Малкольм всю неделю в суде по делу Грейсона, а еще он получил распоряжение подключиться к расследованию по делу о нанесении тяжких телесных на Куинс-стрит — прокуратура уже готова выдвинуть обвинение. Я работаю по сбору информации об ограблениях кооперативных квартир, а Дейва откомандировали на программу по профилактике преступлений с применением холодного оружия. Он сегодня в колледже, организует встречу с общественностью.

Последние слова Стампи произнес с таким выражением, будто это было какое-то ругательство, и Рей рассмеялся.

— Стампи, нужно двигаться в ногу со временем.

— С этими мальчишками можно беседовать до посинения, — возразил Стампи. — Но это не заставит их перестать таскать с собой ножи.

— Что ж, может быть, но мы, по крайней мере, попробовали их остановить. — Рей сделал запись в своем ежедневнике. — Я хотел бы получить от тебя свежую информацию по этой теме до совещания завтра утром. Еще я хотел бы, чтобы в связи с профилактикой поножовщины вы не забывали о приближающихся школьных каникулах. Давайте постараемся, чтобы как можно меньше подростков шаталось по улицам.

— Будет сделано.

Кейт смотрела в пол, задумчиво ковыряя кожу вокруг ногтей. Стампи осторожно толкнул ее, и она подняла на него глаза.

— Как насчет сэндвича с беконом? — тихонько спросил он.

— От этого мне легче не станет, — пробормотала она в ответ.

— Верно, — продолжил Стампи, — но я буду чувствовать себя намного лучше, если ты не будешь все утро сидеть с видом бульдога, пережевывающего осу.

Кейт вяло усмехнулась.

— Увидимся в столовой.

По наступившей паузе Рей понял, что она ждет, пока Стампи выйдет из комнаты. Закрыв за ним дверь, он вернулся за стол, сел и сложил руки на груди.

— Ты в порядке?

Кейт кивнула.

— Хочу извиниться. Мне не следовало разговаривать с вами таким тоном.

— Бывало и похуже, — хмыкнул Рей. Кейт даже не улыбнулась, и ему стало ясно, что она не настроена шутить. — Я знаю, что это дело много для тебя значило, — сказал он.

Кейт снова взглянула на фотографию Джейкоба на стене.

— У меня такое ощущение, будто я его только что предала.

Рей чувствовал, как в душе рушатся его собственные защитные редуты. Все правильно, они действительно предали его, но если Кейт услышит это от него, легче ей не станет.

— Ты отдала ему все, что у тебя было, — сказал он. — Большего ты сделать не могла.

— Но ведь этого оказалось недостаточно, верно?

Повернувшись, она заглянула Рею в глаза.

— Да. Этого было мало.

Когда Кейт вышла и закрыла за собой дверь, Рей стукнул кулаком по столу. Ручка от этого удара покатилась и свалилась на пол. Он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на затылке. Волос под ладонями было мало, и он закрыл глаза, внезапно почувствовав себя очень старым и очень уставшим. Рей подумал о старших офицерах, с которыми встречался каждый день: большинство из них были старше его по возрасту, но было немало и более молодых, которые без устали шагали вверх, от звания к званию. Есть ли у него силы, чтобы конкурировать с ними? И хочет ли он это делать вообще?

Много лет назад, когда Рей пришел на эту работу, все казалось ему довольно просто. Нужно сажать плохих парней и охранять покой хороших. Расследовать случаи поножовщины и нападений, изнасилований и нанесения увечий и вносить свою лепту в то, чтобы этот мир стал лучше. Но делал ли он это в действительности? В основном торчал в своем кабинете с восьми до восьми, выезжая заниматься настоящим делом только тогда, когда глаза уже на лоб лезли от бумажной работы, и вынужденно осторожно придерживался корпоративной линии поведения, даже когда это шло вразрез со всем, во что он всю жизнь верил.

Рей взглянул на папку с делом Джейкоба, забитую результатами бесплодных поисков и отрицательными ответами на их запросы. Он вспомнил горькое выражение лица Кейт, ее разочарование тем, что он не боролся против решения начальницы, и почувствовал себя ужасно оттого, что она в итоге о нем подумала. Но слова Оливии до сих пор звучали в его ушах, и Рей был не настолько глуп, чтобы не подчиняться прямым приказам начальства, как бы сильно Кейт ни переживала по этому поводу. Он взял папку с делом Джейкоба и решительно сунул ее в нижний ящик своего стола.

8

Небо грозило дождем с самого начала, когда я только пришла на пляж на рассвете, и теперь при первых его каплях я натягиваю на голову капюшон. Я уже сделала все снимки, которые хотела, и весь берег покрыт словами. Я стала настоящим специалистом по части того, чтобы песок вокруг моих букв оставался гладким и нетронутым, да и с фотокамерой управляюсь уже гораздо лучше. У меня диплом о высшем образовании в области изобразительного искусства, и во время учебы нам читали курс фотографии, но по-настоящему я всегда увлекалась только скульптурой. Теперь я получаю удовольствие, вновь взявшись за фотоаппарат и играя настройками при разном освещении; я повсюду таскаю его с собой, и он буквально стал частью меня, как раньше это было с комками глины, с которой я работала. И хотя боль по-прежнему долбит в руку после того, как я целыми днями держу камеру, подвижности пальцев хватает на то, чтобы делать снимки. Я пристрастилась к тому, чтобы приходить сюда каждое утро, пока песок еще достаточно влажный, чтобы быть пластичным, но частенько я возвращаюсь домой уже во второй половине дня, когда солнце стоит в зените. Я изучила время приливов и отливов и впервые со времени катастрофы начинаю задумываться о будущем; я жду лета, чтобы посмотреть на берег, залитый лучами яркого летнего солнца. Сейчас, к началу туристического сезона, уже открывается парк трейлеров и в Пенфаче полно людей. Мне забавно, насколько «местной» я уже стала: недовольно ворчу насчет наплыва приезжих и ревную к ним мой тихий берег.

Песок покрывается отметинами капель дождя, и накатывающий прилив начинает слизывать фигуры, которые я оставила на мокром песке отступившего моря, уничтожая как мои триумфы, так и мои ошибки. Для меня стало привычным начинать каждый день с того, чтобы писать свое имя вплотную к суше, и меня всякий раз передергивает, когда я вижу, как оно всасывается водой. Несмотря на то что фотографии моих утренних трудов надежно сохранены внутри фотокамеры, я не могу привыкнуть к такому отсутствию постоянства и стабильности. Здесь нет куска глины, к которому я могу возвращаться снова и снова, улучшая его форму, открывая его истинную суть. По необходимости здесь я должна работать быстро, и я нахожу этот процесс одновременно как возбуждающим, так и изнурительным.

Дождь льет настойчиво, постепенно пробираясь под мой плащ и за отвороты сапог. Я уже разворачиваюсь, чтобы уходить, и вдруг вижу мужчину, рядом с которым бежит большая собака. Я затаиваю дыхание. Он еще далеко от меня, и я не могу сказать, идет он ко мне целенаправленно или просто направляется к морю. Во рту появляется металлический привкус, и я облизываю пересохшие губы в поисках влаги, но нахожу там только соль. Я видела этого человека с собакой и раньше — следила за ними с вершины скалы вчера утром, пока они не ушли и берег снова не стал пустынным. Несмотря на избыток свободного пространства, я чувствую себя загнанной в угол и иду вдоль кромки воды, словно с самого начала только туда и собиралась направиться.

— Доброе утро!

Он немного изменяет траекторию своего маршрута и идет параллельно со мной.

Я не могу ответить.

— Прекрасный денек для прогулки, — говорит он, кивая в сторону неба. С виду ему под пятьдесят: седые волосы под вощеной шляпой, нижнюю часть лица почти полностью закрывает аккуратно подстриженная борода.

Я делаю медленный выдох.

— Я должна вернуться, — неопределенно заявляю я. — Мне нужно…

— Хорошего вам дня.

Мужчина кивает мне и зовет своего пса, а я разворачиваюсь и трусцой направляюсь вверх, на обрыв. На полпути я оборачиваюсь, не идет ли он за мной, но он по-прежнему находится на пляже, бросает в море палку для собаки. Мой пульс постепенно успокаивается, и я уже чувствую себя совершенно нелепо.

К моменту, когда я взбираюсь на вершину утеса, я уже окончательно вымокла. Внезапно решив навестить Бетан, я быстрым шагом направляюсь в сторону парка трейлеров, не давая себе передумать.

Бетан встречает меня широкой улыбкой.

— Сейчас поставлю чайник.

Она возится в заднем помещении своего магазина, не прерывая оживленного монолога насчет прогноза погоды, угрозы отмены автобусных рейсов и поломанной изгороди Йестина, в результате чего за ночь пропало семьдесят его коз.

— Вот уж порадуется Алвен Рис, можешь не сомневаться!

Я смеюсь — не так над самой историей, как над тем, каким образом Бетан ее подает, сопровождая свой рассказ выразительными жестами прирожденной актрисы. Пока она готовит чай, я брожу по магазину. Пол здесь бетонный, стены побелены, две стены заняты полками, которые были пустыми, когда я пришла сюда в первый раз. Теперь же они плотно уставлены сухими завтраками из хлопьев, консервными банками, фруктами и овощами, ожидающими отдыхающих. В большом холодильном шкафу разместись несколько ящиков молока и другие свежие продукты. Я беру кусочек сыра.

— Это козий сыр от Йестина, — говорит Бетан. — Тебе стоит его брать, пока есть возможность: в разгар сезона он у нас просто улетает. А теперь иди сюда, садись у обогревателя и рассказывай, как ты там поживаешь.

У ног ее мяукает черно-белый котенок. Бетан подхватывает его и усаживает себе на плечо.

— Не хочешь котеночка для компании? У меня есть три штуки, которых нужно пристроить, — наша местная специалистка по мышам несколько недель назад родила целый выводок. А кто папаша, известно только Господу Богу.

— Нет, спасибо.

Котенок совершенно очаровательный: клубок меха, из которого торчит хвостик, дергающийся из стороны в сторону, как метроном. От его вида на поверхность всплывают воспоминания, и я откидываюсь на спинку стула.

— Ты вообще не кошатница?

— Я не могу о них заботиться, — говорю я. — У меня не выживают даже самые неприхотливые растения. Все, за чем я начинаю ухаживать, в итоге загибается.

— Ходила щелкать вот этой штукой? — Бетан показывает на фотокамеру, висящую у меня на шее.

— Всего несколько снимков на берегу.

— А можно посмотреть?

Я медлю в нерешительности, но потом снимаю камеру с шеи, включаю ее и показываю Бетан, как просматривать снятые кадры.

— Как красиво!

— Спасибо.

Я чувствую, что краснею. Мне всегда было непросто принимать признание. В детстве учителя хвалили мои работы и выставляли их в приемной школы, где сидели посетители, но только после двенадцати лет я начала понимать, что у меня есть талант, пускай еще сырой и не сформировавшийся. В нашей школе устроили выставку, маленькую экспозицию для местных жителей и родителей, и мои пришли туда вместе, что даже в те времена было большой редкостью. Отец молча стоял перед стендом, где были выставлены мои рисунки, а также фигурка птицы, которую я сделала из скрученной проволоки. Помню, что, глядя на него, я затаила дыхание и скрестила пальцы, спрятанные в складках юбки.

— Невероятно, — сказал он и посмотрел на меня так, будто видит в первый раз. — Ты просто потрясающая, Дженна.

Я чуть не лопнула от гордости и, взяв его за руку, потащила к миссис Бичинг, которая говорила с ним о художественных колледжах, стипендиях и менторстве в искусстве. А я просто сидела и смотрела на отца, который считал меня потрясающей.

Я рада, что его больше нет рядом. Было бы ужасно увидеть разочарование в его глазах.

Бетан все еще рассматривает пейзажи, которые я сняла в заливе.

— Нет, Дженна, честно, классные фотографии. Собираешься их продать?

Я готова рассмеяться, но вижу, что она даже не улыбается, и понимаю, что Бетан серьезно предлагает это.

Я не уверена, что это в принципе возможно. Ну, наверное, все-таки не конкретно эти снимки — я продолжаю экспериментировать, подбирать правильное освещение, — но если над ними поработать…

— Может быть, — говорю я и сама себе удивляюсь.

Бетан прокручивает оставшиеся фотографии и хохочет, когда натыкается на свое имя на песке.

— Так это же я!

Я краснею.

— Я тренировалась снимать что-то на природе.

— Мне очень нравится. Можно я это куплю?

Бетан держит камеру, вытянув руку, и любуется снимком.

— Не дури, — говорю я. — Я тебе его распечатаю. Это самое малое, что я могу для тебя сделать: ты была так добра ко мне.

— На почте в деревне есть одна из таких машин, там можно распечатать, — говорит Бетан. — Мне очень нравится вот эта, с моим именем, и еще вот эта — где снят отлив.

Она выбрала одну из моих самых любимых фотографий: я сняла ее вечером, когда солнце уже садилось за горизонт. Море здесь почти гладкое, мерцающее зеркало в розовых и оранжевых тонах, а окружающие залив скалы кажутся просто неясными силуэтами по обе стороны кадра.

— Я сделаю это сегодня после обеда.

— Спасибо, — говорит Бетан. Она кладет камеру набок и поворачивается ко мне лицом; я уже знаю этот серьезный, проницательный взгляд. — А теперь позволь мне сделать кое-что для тебя.

— Перестань, — говорю я, — ты и так уже столько…

Решительным жестом Бетан отмахивается от моих возражений.

— Я тут перебирала свои пожитки, и есть кое-какие вещи, которые мне не нужны. — Она показывает на два черных пластиковых мешка, стоящих возле двери. — Там ничего особенного: подушки и покрывала еще с тех времен, когда мы переоборудовали стационарные трейлеры, что-то из моих вещей, в которые мне уже никогда не влезть, даже если я до конца своих дней откажусь от шоколада. Не какие-то модные штучки — бальные платья у нас в Пенфаче особым спросом не пользуются, — а просто несколько пар джинсов, свитера да платья, которые мне не следовало покупать.

— Бетан, ты не можешь отдать мне свою одежду!

— Да почему, скажи на милость?

— Потому что…

Она смотрит мне прямо в глаза. Я не выдерживаю и умолкаю. Она такая естественная, что я не чувствую ущемленной гордости, да и просто невозможно изо дня в день таскать на себе одно и то же.

— Послушай, все это я по любому отнесла бы в благотворительный магазин. Посмотри и выбери, что тебе подходит. По-моему, вполне разумный подход.

Я покидаю парк трейлеров, нагруженная теплыми вещами и мешком того, что Бетан называет «элементами домашнего уюта». Вернувшись в свой коттедж, я раскладываю все это по полу, как рождественские подарки. Джинсы на меня великоваты, но под ремень будет нормально, и я едва не расплакалась от нежной мягкости флисового джемпера, который она отложила для меня. В коттедже стоит холод, и я постоянно хожу простуженная. Те немногочисленные вещи, которые я привезла с собой из Бристоля, — я ловлю себя на том, что перестала называть это место «своим домом», — пообносились и стали жесткими от соли и частой ручной стирки.

Но в самый большой восторг меня приводят «элементы домашнего уюта» от Бетан. Я драпирую потертый диван громадным лоскутным покрывалом в ярко-красных и зеленых тонах, и комната мгновенно преображается, становясь теплее и приветливее. На каминной полке у меня расположилась коллекция гладких, отполированных морем камней, которые я собрала на берегу, — я добавляю к ним вазу из мешка Бетан, предназначенного для благотворительного магазина, и решаю ближе к вечеру поставить в нее веточки ивы. Подаренные подушки отправляются на пол, к камину, где я взяла привычку сидеть, когда читаю или редактирую фотографии. На дне мешка я обнаруживаю два полотенца, коврик для ванной и еще одну накидку.

Я ни секунды не сомневаюсь, что Бетан не собиралась от всего этого избавляться, однако уже достаточно хорошо знаю ее, чтобы не задавать дурацких вопросов.

В дверь стучат, и я замираю. Бетан предупреждала меня, что сегодня должен зайти Йестин, но я все равно выжидаю — просто так, на всякий случай.

— Вы там дома?

Я отодвигаю засов и открываю ему. Йестин по своему обыкновению угрюмо здоровается, а я радушно приглашаю его войти. То, что я вначале принимала за пренебрежение и даже грубость, оказалось просто, как я потом поняла, отличительной чертой человека, который полностью замкнут в себе и больше беспокоится о благополучии своих коз, чем о впечатлении, которое производит на окружающих.

— Я привез вам немного дров, — говорит он, показывая на поленья, беспорядочно набросанные в прицеп его квадрацикла. — Вам не нужно выходить на улицу. Я сам занесу их в дом.

— Могу я предложить вам чашку чая?

— Два сахара, — бросает Йестин через плечо, широким шагом возвращаясь к своему прицепу. Он начинает накладывать поленья в ведро, а я ставлю греть чайник.


— Что я вам должна за дрова? — спрашиваю я, когда мы сидим за кухонным столом и пьем чай.

Йестин мотает головой.

— Это просто остатки того, что я привез для себя. И они недостаточно хорошие, чтобы брать за это деньги.

Дров, аккуратно уложенных возле очага, мне хватит по меньшей мере на месяц. Я подозреваю во всем этом участие Бетан, но сейчас я не в том положении, чтобы отказываться от таких щедрых подарков. Мне нужно думать о том, как иначе расплатиться с ним, а заодно и с Бетан.

Йестин отмахивается от моих благодарностей.

— Я бы не узнал этого места, — говорит он, оглядываясь на пестрое покрывало, на коллекцию ракушек и другие возвращенные к жизни сокровища. — А как вела себя эта плита? Не очень барахлила? — Он кивнул в сторону древнего изделия фирмы «Ага». — Эта штука может выделываться будь здоров.

— Нет, все было хорошо, спасибо.

Я едва сдерживаю улыбку. Я стала настоящим специалистом и возвращаю плиту к жизни за считаные минуты. Это, конечно, небольшое достижение, но я добавляю его к другим своим успехам и накапливаю их, словно когда-нибудь они в совокупности могут свести на нет мои неудачи.

— Ну, мне пора идти, — говорит Йестин. — На эти выходные к нам приезжают родственники, и по тому, как суетится моя Глинис, можно подумать, что ожидается визит особы королевской крови. Я сказал ей, что им все равно, чисто ли в доме и есть ли цветы в гостиной, но ей хочется, чтобы все было по высшему разряду.

Он закатывает глаза, и это, по идее, должно обозначать раздражение, но на самом деле интонации его теплеют, когда он заговаривает о своей жене.

— Это ваши дети приезжают? — спрашиваю я.

— Обе дочки, — отвечает он, — со своими мужьями и малышами. Тесновато будет, но ради своих не грех и потесниться, верно?

Йестин прощается со мной, и я смотрю ему вслед, когда квадрацикл уезжает, подскакивая на неровной дороге.


Я закрываю дверь и стою на пороге, оглядывая свой коттедж. Гостиная, которая всего несколько минут назад была такой уютной и приветливой, кажется пустой. Я представляю себе ребенка — моего ребенка! — играющего на ковре перед камином. Я думаю о Еве, о моих племяннике и племяннице, которые живут где-то своей жизнью без меня. Да, я потеряла своего сына, но у меня все равно есть семья, и неважно, что там произошло между нами, сестрами.

В детстве я прекрасно ладила с Евой, несмотря на четыре года разницы. Я смотрела на нее снизу вверх, а она, в свою очередь, заботилась обо мне и, казалось, нисколько не сердилась, когда младшая сестренка таскалась за ней. Мы были совсем разные: я с непокорной темно-рыжей копной на голове, и Ева с ее удивительно прямыми пепельно-каштановыми волосами. Мы обе хорошо учились в школе, но Ева была намного прилежнее меня, поэтому просиживала за учебниками еще долго после того, как я швыряла свои через всю комнату. Зато я больше времени проводила в художественной студии при школе или же на втором этаже нашего гаража — единственном месте, где мама разрешала мне заниматься лепкой и рисованием. Моя привередливая сестра воротила нос от таких занятий и пронзительно верещала, когда я гонялась за ней с расставленными руками, вымазанными в глине и красках. Я как-то назвала ее «леди Ева», и прозвище прилипло к ней, сохранившись даже через много лет, когда мы обе обзавелись своими семьями. Я всегда думала, что оно втайне ей нравилось: мне это было особенно заметно, когда я следила, как она принимает комплименты по поводу прекрасного званого обеда или красивой упаковки подарка.

После того как отец ушел от нас, мы уже не были так близки. Я не простила матери, что она выгнала его, и не понимала, как Ева могла это сделать. Тем не менее я отчаянно скучаю по своей сестре, а сейчас — еще больше, чем когда-либо. Терять пять лет жизни из-за брошенного на ходу замечания — это слишком расточительно.

Я смотрю на свой ноутбук и нахожу в нем фотографии, которые выбрала Бетан. К ним я добавляю еще три, которые хотела бы повесить на стенах своего коттеджа в деревянных рамках из топляка. Все это снимки залива, все сделаны из одного и того же места, однако они совершенно разные. Насыщенно синяя вода и сияющее солнце на первой фотографии сменяются на втором снимке серыми тонами и едва пробивающимся с неба солнечным светом. Третье фото — мое любимое. Сделано оно было в очень ветреную погоду, когда я с большим трудом сохраняла равновесие на вершине скалы и не было даже чаек, которые здесь кружат в небе всегда. Через весь кадр стремительно несутся низкие черные тучи, а море вздымает к ним гребни крутых волн. Залив в тот день буквально кипел, и я, когда работала, чувствовала, как взволнованно бьется сердце в груди.

Я добавляю в карту памяти еще одну фотографию, ту самую, которую сделала в первый день, когда начала заполнять песок пляжа именами из своего прошлого.

Леди Ева.

Я не могу рисковать до такой степени, чтобы сестра узнала, где я нахожусь, зато могу сказать ей, что я жива и здорова. И еще мне очень жаль, что так вышло.

9

— Я иду перекусить в «Гарри», босс. Принести вам что-нибудь?

В дверях кабинета Рея возникла Кейт. На ней были сшитые на заказ серые брюки и свитер в обтяжку, поверх которого она, готовясь выйти на улицу, накинула легкую куртку.

Рей встал и подхватил свою куртку со спинки кресла.

— Я пойду с тобой, мне полезно глотнуть немного свежего воздуха.

Обычно он ел в столовой или у себя за рабочим столом, но ленч с Кейт представлял собой заманчивую перспективу. К тому же на улице выглянуло солнце, а он не отрывал головы от бумаг с восьми утра, когда появился на работе. Он честно заслужил перерыв.


В «Гарри», как всегда, было многолюдно и очередь змейкой тянулась от стойки на тротуар. Это заведение было популярным среди офицеров полиции не только потому, что находилось оно рядом с участком; просто сэндвичи здесь готовили по приемлемым ценам и самое главное — быстро. А для голодного копа нет ничего хуже, если, пока готовится заказанный им ленч, уже нужно бежать на службу.

Они медленно двигались в общей очереди.

— Я могу принести ваш заказ в кабинет, если вы торопитесь, — сказала Кейт, но Рей покачал головой.

— Никакой спешки нет, — ответил он. — Я сейчас составляю планы по операции «Брейк», и мне полезно отвлечься. Давай поедим там, внутри.

— Хорошая идея. А «Брейк» — это что-то, связанное с отмыванием денег, да?

Кейт говорила тихо, помня о людях вокруг, и Рей кивнул.

— Точно. Если хочешь, я потом могу показать этот файл, чтобы у тебя было представление, как там все устроено.

— Классно, спасибо.

Они заказали сэндвичи и уселись на высоких табуретах, поглядывая одним глазом на Гарри, который уже через пару минут поднял над головой два бумажных пакета с их бутербродами. Мимо окна прошли несколько знакомых офицеров в форме, и Рей приветственно помахал им рукой.

— Мы тут как еще одно подтверждение, что «этот ОКР ни черта не делает», — сказал он Кейт с усмешкой.

— Да они и половины о нас не знают, — ответила Кейт, вытаскивая помидор из сэндвича и начиная его жевать. — Я еще никогда так напряженно не работала, как в деле Джейкоба Джордана. И все без толку.

От Рея не ускользнула нотка горечи в ее голосе.

— Все было не напрасно, и ты знаешь это. Однажды кто-то проговорится о том, что сделал, поползет молва, и тогда мы его найдем.

— Не самый лучший подход для полиции.

— Что ты имеешь в виду?

Рей не мог сказать, удивила его эта ее прямота или больше обидела.

Кейт опустила сэндвич.

— Это пассивная политика, а не проактивная. Мы не должны сидеть на месте, дожидаясь, пока информация попадет нам в руки. Мы должны сами шевелиться и искать ее.

Он словно слышал себя самого в бытность констеблем. Или, возможно, что-то подобное говорила ему Мэгс, хотя он не мог припомнить, чтобы она высказывалась так напористо и категорично. Сейчас Кейт уже снова жевала свой бутерброд, но даже это делала с какой-то бескомпромиссной решимостью. Рей про себя усмехнулся. Она говорила то, что думала, без всякой внутренней цензуры или раздумий по поводу того, что говорить и кому. Она еще наведет шороху в их участке, но Рей не видел проблем в такой откровенности. На самом деле он даже считал, что это вносит в работу свежую струю.

— Это по-настоящему задело тебя за живое? — спросил Рей.

Она кивнула.

— Меня бесит, что тот водитель сейчас на свободе и думает, что все сошло ему с рук. И я переживаю, что мать Джейкоба уехала из Бристоля, потому что решила, будто мы не будем особо стараться найти того, кто это сделал.

Она открыла рот, чтобы добавить что-то еще, но вдруг отвернулась, словно передумала.

— Что ты хотела сказать?

Она покраснела и вызывающе подняла подбородок.

— Я не перестала работать по этому делу.

За годы службы Рей несколько раз сталкивался с тем, что офицеры игнорировали изводившую их бумажную работу — из-за занятости или из лени. Но чтобы делать лишнюю работу и перерабатывать? Это было что-то новенькое.

— Я работала в свое свободное время. И не делала ничего такого, из-за чего у вас могут возникнуть проблемы с начальством, гарантирую. Я еще раз пересматривала записи с камер видеонаблюдения и по новой прорабатывала отклики на выход программы «Краймуотч», чтобы убедиться, что мы ничего не упустили.

Рей представил, как Кейт по вечерам сидит дома среди разложенных на полу бумаг по этому делу и упорно смотрит на крупнозернистое изображение записей с камер на экране своего телевизора.

— И ты делала это, потому что считаешь, что мы все-таки можем найти водителя?

— Я делала это, потому что не хочу сдаваться.

Рей улыбнулся.

— Вы сейчас скажете, чтобы я все прекратила?

Кейт закусила губу.

Именно это он и должен был сказать ей. Но она была такой увлеченной, такой целеустремленной… Кроме того, даже если она и не продвинется в расследовании, какой от этого может быть вред? Это был поступок, который в свое время он вполне мог бы совершить сам.

— Нет, — ответил он. — Я не скажу, чтобы ты с этим завязывала. Не скажу, главным образом, потому, что не уверен, что это на тебя как-то подействует.

Оба расхохотались.

— Но я хотел бы, чтобы ты держала меня в курсе того, что делаешь, и трудилась в разумных пределах в плане времени работы. И чтобы приоритет все-таки отдавала нашим текущим делам. Годится?

Кейт с благодарностью посмотрела на него.

— Годится. Спасибо вам, Рей.

Он скомкал бумажные пакеты из-под сэндвичей.

— Давай, нам уже пора возвращаться. Я покажу тебе папку по операции «Брейк», а потом мне нужно домой, иначе будут проблемы. Опять. — Он закатил глаза и скорчил мученическую гримасу.

— Я думала, что Мэгс не возражает против того, чтобы вы задерживались на работе, — сказала Кейт, когда они шли по направлению к участку.

— Не думаю, что у нас все гладко в последнее время, — сказал он и почувствовал угрызения совести, как будто предает жену. Он редко говорил о своей личной жизни с кем-то на работе, за исключением Стампи, который был знаком с Мэгс почти столько же, сколько и сам Рей. Но он не собирался жаловаться: это была всего лишь Кейт.

— Что значит «не думаю»? — засмеялась она. — В смысле, вы этого точно не знаете?

Рей криво усмехнулся.

— В данный момент я вообще уже ничего не знаю. Толком не пойму, в чем дело, просто… ох, ну, ты понимаешь… У нас проблемы с нашим старшим, с Томом. Он плохо адаптируется в новой школе, стал угрюмым и замкнутым.

— Сколько ему?

— Двенадцать.

— Похоже на нормальное поведение в таком возрасте, — сказала Кейт. — Моя мама рассказывала, что я в эти годы была вообще кошмар.

— Ха, могу себе представить… — фыркнул Рей. Кейт в шутку замахнулась на него, и он рассмеялся. — Я понимаю, о чем ты говоришь, но, честно говоря, для Тома такое поведение очень необычно, да и перемены произошли буквально мгновенно.

— Думаете, его затравили в школе?

— Эта мысль приходила мне в голову. Правда, мне не хотелось слишком уж расспрашивать его, чтобы он не подумал, что я его донимаю. В этих вопросах у Мэгс получается гораздо лучше, однако даже ей не удалось ничего выведать. — Он вздохнул. — Детки… Поймешь, когда у тебя будут свои.

— Нет, это не для меня, — сказала Кейт, когда они подошли к участку.

Она провела через щель терминала карточкой своего электронного пропуска и открыла боковую дверь.

— В ближайшее время, по крайней мере. Слишком хлопотное удовольствие.

Кейт усмехнулась, и Рей почувствовал, что завидует ее простой и беззаботной жизни.

Они вышли на лестницу. Дойдя до площадки третьего этажа, где размещался ОКР, Рей взялся за ручку двери и остановился.

— Насчет работы по делу Джордана…

— Это между нами. Я понимаю.

Она усмехнулась, и Рей внутренне вздохнул с облегчением. Если начальница узнает, что он выделяет ресурсы — пусть даже неоплачиваемые — на дело, которое она недвусмысленно приказала закрыть, то даже не удосужится рассказать ему, что думает по этому поводу. Он вылетит патрулировать улицы еще до того, как она положит трубку телефона.

Вернувшись в кабинет, он вновь принялся за оперативный план операции «Брейк». Начальница попросила его возглавить расследование предполагаемого отмывания денег. Два ночных клуба в центре города использовались в качестве прикрытия для целого набора противоправных действий, и у них была уже масса информации, которую следовало переработать. Владельцами этих ночных клубов были заметные фигуры в мире бизнеса, и Рей, понимая, что начальница хочет испытать его, был намерен принять этот вызов.

Остаток дня он провел, изучая личные дела команды номер три. ДС Келли Проктор была в отпуске по уходу за ребенком, и Рей попросил занять ее место самого опытного из тамошних констеблей. Шон справлялся хорошо, но Рей должен был быть уверен, что, пока нет Келли, через их сети ничего не ускользнет.

Очень скоро и Кейт можно будет поручать самостоятельные задачи, подумал он. Она очень сообразительная и уже сейчас могла бы кое-чему научить даже самых опытных из его детективов. К тому же она любила вызов. Он вспомнил ее дерзкий тон, когда она говорила о продолжении работы по расследованию ДТП с наездом на ребенка, — это было еще одним подтверждением ее преданности делу.

Интересно, что ею движет, подумал он. Она просто не любит проигрывать или на самом деле видит возможность получения положительного результата? Может, он и вправду слишком быстро согласился с решением начальства закрыть это дело?

Он задумался, барабаня пальцами по поверхности письменного стола. Формально он был уже не при исполнении, к тому же обещал Мэгс приехать пораньше, но все равно можно было найти еще полчаса и при этом явиться домой относительно вовремя. Не давая себе времени передумать, он полез в нижний ящик своего стола и извлек оттуда папку с делом Джейкоба.

Когда он в следующий раз взглянул на часы, прошло больше часа.

10

— Ох, я знала, что это ты! — Бетан, запыхавшаяся и с развевающимися полами расстегнутого пальто, догоняет меня на тропинке, ведущей в Пенфач. — А я решила выскочить на почту. Хорошо, что я тебя встретила, у меня есть новости.

— Что за новости?

Я терпеливо жду, пока Бетан отдышится.

— Вчера у нас был торговый представитель компании, которая занимается поздравительными открытками, — говорит она. — Я показала ему твои фотографии, и он думает, что из них могут получиться классные открытки.

— Правда?

Бетан смеется.

— Да, правда. Он хотел бы получить несколько распечатанных образцов и забрать их, когда в следующий раз заглянет к нам.

Я не могу сдержать улыбки, которая сама собой наползает на лицо.

— Это замечательные новости, спасибо тебе!

— А я, разумеется, выставлю твои снимки у себя в магазине. Если ты сможешь на скорую руку слепить свой веб-сайт и выложить несколько фотографий, я бы вставила его координаты в наш список для рассылки по электронной почте. Обязательно найдутся люди, которые захотят иметь красивый снимок места, где они отдыхали.

— Хорошо, — говорю я, хотя в действительности понятия не имею, как делаются веб-сайты.

— Ты ведь можешь писать там не имена, а, скажем, послания типа «Желаю удачи» или «Поздравляю», правда?

— Я сделаю это.

Я представляю серию своих открыток, выставленных на стеллаже и узнаваемых по косой букве «J», которую я буду использовать в качестве логотипа. Никаких имен, только инициалы. Они могут принадлежать кому угодно. Я должна что-то делать, чтобы начать зарабатывать деньги. Расходы у меня маленькие — я почти ничего не ем, — но все равно сбережения скоро подойдут к концу, а у меня нет никаких источников дохода. Кроме того, я скучаю по работе. Внутренний голос у меня в голове смеется надо мной, и я усилием воли заставляю его замолчать. Почему бы мне не запустить новый бизнес? Почему люди не могут покупать мои открытки, как до этого они покупали мои скульптуры?

— Я сделаю это, — еще раз говорю я.

— Что ж, с этим ясно, — удовлетворенно говорит Бетан. — А теперь расскажи, куда ты собралась сегодня.

Я и не заметила, как мы дошли до Пенфача.

— Я подумала, что можно было бы освоить этот берег немного больше, — говорю я. — Хочу сделать снимки в разных местах побережья.

— Красивее, чем у нас в Пенфаче, не найдешь, — говорит Бетан. Она смотрит на часы у себя на руке. — Через десять минут отсюда идет автобус на Порт-Эллис — неплохое местечко, с которого можно было бы начать.

Когда приезжает автобус, я с удовольствием сажусь в него. Автобус пустой, и я устраиваюсь достаточно далеко от водителя, чтобы избежать разговоров с ним. Автобус по узким дорогам уходит вглубь суши, и я сначала слежу, как море удаляется, а затем жду его повторного появления — по мере того, как мы приближаемся к месту назначения.


Тихая улочка, где останавливается автобус, плотно зажата между двумя каменными стенами, тянущимися, кажется, через весь Порт-Эллис, причем тротуара здесь нет, так что я бреду прямо по дороге туда, где, надеюсь, находится центр деревни. Сначала я исследую сам поселок, а затем направлюсь на берег.

Пакет наполовину скрыт живой изгородью — черный пластиковый мешок завязан на узел и брошен в неглубокую придорожную канаву. Я уже прохожу мимо, решив, что это просто мусор, выброшенный отдыхающими.

Но тут он едва заметно шевелится.

Движение очень слабое, и сначала я думаю, что мне это показалось, просто ветер играет тонкой пленкой. Когда я наклоняюсь, лезу в кусты и вытаскиваю пакет, у меня сразу же появляется безошибочное ощущение, что внутри находится что-то живое.

Я опускаюсь на колени и разрываю его. В лицо бьет зловонный запах страха и экскрементов; меня тошнит, но при виде двух щенков я сдерживаю позыв рвоты. Один из них лежит неподвижно, и кожа на его голове расцарапана когтями неистово извивающейся второй собачки, которая почти беззвучно скулит. Я ахаю и, вытащив живого щенка, беру его на руки, пряча под пальто. Покачиваясь, я поднимаюсь на ноги и, оглядевшись по сторонам, кричу мужчине, который переходит дорогу в сотне шагов от меня:

— Помогите! Пожалуйста, помогите!

Мужчина оборачивается и неторопливой походкой направляется ко мне — моя паника, по-видимому, нисколько его не тронула. Он уже старый, спина у него согнута, отчего подбородок почти упирается в грудь.

— Где у вас здесь ветеринар? — спрашиваю я, когда он подходит достаточно близко.

Мужчина смотрит на щенка, который умолк и неподвижно лежит у меня под пальто, а потом заглядывает в черный мешок на земле. Сокрушенно прищелкнув языком, он медленно качает головой.

— Сын Алуна Мэтьюза, — говорит он и кивает головой, вероятно, показывая направление, где этого сына можно найти, а затем поднимает черный мешок с его ужасным содержимым.

Я молча иду за ним, чувствуя тепло щенка у себя на груди.

Мы подходим к небольшому белому домику в конце переулка, над дверью которого висит табличка «Ветеринарная лечебница Порт-Эллиса». Внутри в маленькой приемной на пластиковом стуле сидит женщина с ящиком для транспортировки кошек на коленях. В комнате пахнет дезинфекцией и собаками.

Женщина за стойкой регистратуры отрывает глаза от компьютера.

— Здравствуйте, мистер Томас, чем мы можем помочь?

Мой провожатый кивает вместо приветствия и кладет черный пакет прямо на стойку.

— Вот она нашла пару щенков, которых бросили в канаву, — говорит он. — Такая жестокость, как не стыдно! — Потом он оборачивается и осторожно похлопывает меня по руке. — Они тут примут вас хорошо, — говорит он и выходит из больницы, отчего колокольчик над входной дверью весело звенит.

— Спасибо, что принесли их к нам.

Женщина за стойкой одета в ярко-синюю блузку с бейджиком на груди, на котором черным вытиснено «Меган».

— Знаете, очень многие так не поступили бы.

На шее у нее шнурок с ключами, украшенный яркими значками со всякими животными и бесплатно раздаваемыми заколками для галстуков, — такие носят нянечки, присматривающие за маленькими детьми в детских больницах. Она открывает пакет и моментально становится бледной как полотно, после чего вместе с мешком исчезает из виду.

Через пару секунд дверь в приемную открывается и Меган улыбается мне.

— Несите этого малыша сюда. Патрик осмотрит его прямо сейчас.

— Спасибо, — говорю я и вхожу в комнату странной формы, по углам которой втиснуты шкафы. В дальнем конце находится кухонная зона с небольшой раковиной из нержавеющей стали, где мужчина неестественно зеленым мылом моет руки, намыливая их до предплечий.

— Привет, я Патрик. Ветеринар, — после короткой паузы добавляет он и смеется. — Но вы, наверное, и сами уже догадались.

Он высокий — выше меня, что уже необычно, — с грязными светлыми волосами без какого-либо намека на прическу. Под синим медицинским халатом у него джинсы и клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Он улыбается, демонстрируя ровные белые зубы. На вид ему лет тридцать пять, может, чуть больше.

— Меня зовут Дженна.

Я отворачиваю пальто и достаю черного с белым щенка, который, избежав печальной участи брата, заснул и теперь издает тихие сопящие звуки.

— Кто это у нас здесь? — спрашивает врач, аккуратно забирая у меня щенка.

Это движение будит песика, он дрожит и вырывается у него из рук.

Патрик отдает мне щенка обратно.

— Подержите его на столе? — спрашивает он. — Не хочу волновать его еще больше. Если в мешок его посадил мужчина, то пройдет еще немало времени, прежде чем он снова начнет доверять мужчинам.

Он ощупывает собачку, а я наклоняюсь и шепчу ей на ухо что-то успокаивающее, не заботясь о том, что может подумать обо мне Патрик.

— А что это за порода? — спрашиваю я.

— Солянка сборная.

— Солянка?

Я встаю, не убирая руки́ со щенка, который уже расслабился под осторожными пальцами Патрика.

Ветеринар улыбается.

— Ну, знаете, немного того, немного этого. В большей степени, я бы сказал, здесь присутствует спаниель, судя по ушам, а остальное откуда — кто его знает. Вероятно, колли или немного даже от терьера. Будь они чистопородными, никто бы их не выбросил, это точно.

Он берет щенка и кладет мне на руки.

— Как это ужасно! — говорю я, вдыхая тепло маленькой собачки. Она тычется носом мне в шею. — Кто мог такое сделать?

— Мы сообщим об этом в полицию, но шансы, что они что-то выяснят, весьма призрачные. Народ тут замкнутый и неразговорчивый.

— А с этим что будет? — спрашиваю я.

Патрик засовывает руки в карманы халата и прислоняется к умывальнику.

— Вы можете взять его к себе?

В уголках его глаз заметны тонкие светлые складки, как будто он щурится на солнце. Должно быть, он много времени проводит на свежем воздухе.

— Учитывая то, каким образом он был найден, маловероятно, что кто-то предъявит на него права, — говорит Патрик, — а места в собачьих клетках у нас нет, это для нас проблема. Было бы чудесно, если бы вы смогли приютить его у себя. Это славный пес, судя по всему.

— Господи, я не могу ухаживать за собакой! — восклицаю я. Не могу отделаться от ощущения, что это произошло со мной только потому, что я именно сегодня приехала в Порт-Эллис.

— Почему нет?

Я колеблюсь. Как я могу объяснить, что вокруг меня происходят всякие плохие вещи? Я бы хотела иметь рядом кого-то, о ком могла бы заботиться, но это пугает меня. Что, если у меня не получится ухаживать за ним? Что, если он заболеет?

— Я даже не знаю, разрешит ли это хозяин квартиры, — наконец говорю я.

— А где вы живете? Где-то в Порт-Эллисе?

Я качаю головой.

— Я живу в Пенфаче. В коттедже неподалеку от парка трейлеров.

В глазах Патрика вспыхивает искра догадки.

— Так вы арендуете домик у Йестина?

Я киваю. Меня уже давно не удивляет, что Йестина здесь знает каждый.

— Предоставьте это мне, — говорит Патрик. — Йестин Джонс учился в одной школе с моим отцом, и компромата у меня на него столько, что хватит на то, чтобы вы могли поселить у себя стадо слонов, если пожелаете.

Я улыбаюсь. Да и как тут не заулыбаться?

— Ну, думаю, до слонов все-таки не дойдет, — говорю я и немедленно чувствую, как краснею.

— Спаниели прекрасно ладят с детьми, — говорит он. — У вас есть дети?

Тягостная пауза, как мне кажется, тянется целую вечность.

— Нет, — в конце концов отвечаю я. — Детей у меня нет.

Щенок крутится у меня на руках и начинает неистово лизать мне подбородок. Я чувствую, как его сердце бьется прямо напротив моего.

— О’кей, — говорю я. — Я возьму его к себе.

11

Рей выбрался из постели, стараясь не потревожить Мэгс. Он обещал ей свободный от работы уик-энд, но, если встать прямо сейчас, у него, прежде чем она проснется, будет еще целый час на работу с электронной почтой, чтобы можно было запустить операцию «Брейк» с места в карьер. По выданным ордерам одновременно произведут аресты в обоих клубах, где, если верить их источникам информации, они обнаружат большое количество кокаина, а также документацию, показывающую движение денежных потоков через, казалось бы, вполне легальный бизнес.

Рей натянул брюки и отправился на поиски кофе. Когда чайник уже закипел, он услышал позади себя мягкий топот и обернулся.

— Папочка! — Люси с размаху обняла его за талию. — Я не знала, что ты уже проснулся!

— А ты давно встала? — спросил он, высвобождаясь и наклоняясь ее поцеловать. — Прости, что вчера перед сном не заглянул к тебе. Как у тебя в школе?

— Думаю, о’кей. А как у тебя на работе?

— Думаю, тоже о’кей.

Они усмехнулись друг другу.

— Можно я посмотрю телек?

Затаив дыхание, Люси устремила на него снизу вверх умоляющий взгляд. У Мэгс были строгие правила насчет телевизора по утрам, но сегодня был выходной, а эта акция дала бы Рею возможность немного спокойно поработать.

— Что ж, иди.

Она спешно удрала в гостиную, пока Рей не передумал, и он услышал щелчок включенного телевизора, а затем пискливые голоса персонажей какого-то мультика или чего-то в этом роде. Рей сел за кухонный стол и взял в руки свой «Блэкберри».

К восьми часам он управился с большинством имейлов и готовил себе вторую чашку кофе, когда в кухню явилась Люси, чтобы пожаловаться, что ужасно проголодалась, и вообще — где завтрак?

— Том еще спит? — спросил Рей.

— Спит. Лентяюга.

— Я не лентяй! — послышался со второго этажа возмущенный голос.

— Нет, лентяй! — крикнула Люси.

Наверху послышались торопливые шаги, и вниз по лестнице прогрохотал Том с перекошенным от злости лицом и всклокоченными волосами. От гнева на лбу у него выступили красные пятна.

— Я НЕ ЛЕНТЯЙ! — прокричал он и, вытянув руку, толкнул сестру.

— Ой! — взвизгнула Люси, и из глаз ее мгновенно покатились слезы, а нижняя губа задрожала.

— Перестань, я же несильно!

— Нет, сильно!

Рей застонал: интересно, все братья и сестры постоянно дерутся, как эти двое? Когда он уже был готов разнять детей силовыми методами, сверху спустилась Мэгс.

— Вставать в восемь часов вряд ли означает быть ленивым, Люси, — спокойно сказала она. — Том, не бей сестру. — Она взяла у Рея чашку с кофе. — Это мне?

— Да.

Рей снова поставил греться чайник. Он взглянул на детей, которые, забыв о потасовке — на какое-то время, по крайней мере, — уже сидели за столом и планировали, что будут делать в летние каникулы. Мэгс всегда удавалось рассеивать любые их ссоры — ему так никогда не научиться.

— Как ты это делаешь?

— Это называется воспитанием детей, — сказала Мэгс. — Тебе иногда следовало бы тоже этим заниматься.

Рей не повелся на провокацию. В последнее время они только и делали, что язвительно подначивали друг друга, и он был не в настроении вступать в очередные дебаты по поводу того, что тяжелее — постоянно ходить на работу или круглосуточно выполнять родительский долг.

Мэгс двигалась по кухне, расставляя все для завтрака, ловко готовя тосты и в перерывах между глотками своего кофе разливая сок по стаканам.

— Когда ты пришел вчера вечером? Я не слышала, как ты входил в дом.

Она накинула передник поверх пижамы и начала взбалтывать яйца для омлета. Этот передник Рей подарил ей на Рождество в прошлом году. Собственно говоря, он хотел пошутить, сработав под тех ужасных мужей, которые дарят своим женам кастрюли или гладильные доски, но Мэгс с тех пор надевала его все время. На нем была изображена домохозяйка 50-х годов и игривый слоган «Я люблю готовить с вином — иногда я даже добавляю его в свои блюда». Рей вспомнил, как раньше приходил с работы и со спины обнимал стоящую у плиты жену, чувствуя под руками складки этого передника. Такого он уже некоторое время не делал.

— Думаю, в районе часа, — сказал Рей.

В пригороде Бристоля было совершено вооруженное ограбление на заправочной станции. Полиции удалось в течение нескольких часов после этого по горячим следам арестовать всех четверых участников преступления, и Рей остался в участке скорее в знак солидарности со своей командой, чем по реальной необходимости.

Кофе был слишком горячим, чтобы его пить, но Рей все равно хлебнул и обжег язык. Зазвонил «Блэкберри», и Рей быстро взглянул на экран. Это было сообщение от Стампи о том, что четверым нападавшим предъявлено обвинение и они предстали перед субботним утренним заседанием суда, где судьи вернули их обратно под арест. Рей быстро набрал текст на имейл суперинтенданта.

— Рей! — возмутилась Мэгс. — Никакой работы, ты же обещал!

— Прости, я просто наверстываю то, что было недоделано вчера ночью.

— Всего два дня, Рей! Они должны как-то справиться без тебя.

Мэгс поставила сковородку с омлетом на стол и села.

— Осторожно, — сказала она Люси, — он горячий. — И подняла глаза на Рея. — А ты завтракать будешь?

— Нет, спасибо, перекушу что-нибудь попозже. Пойду приму душ.

Уходя, он на мгновение прислонился к дверному косяку, глядя, как они втроем едят.

— Нужно оставить калитку открытой для мойщика окон в понедельник, — сказала Мэгс, — так что не запирай ее, когда завтра вечером будешь выставлять мусорные баки. Да, я ходила к соседям насчет деревьев, и они пообещали подрезать их в ближайшую пару недель, хотя я поверю в это только тогда, когда увижу собственными глазами.

Рей думал о том, напечатают ли в «Пост» репортаж о вчерашнем вечернем происшествии. В конце концов, по поводу дел, которые полиции раскрыть не удалось, они всегда реагируют очень оперативно и с особым рвением.

— Да, это классно, — рассеянно сказал он.

Мэгс отложила вилку и внимательно посмотрела на него.

— Что? — спросил Рей и отправился наверх принимать душ, прихватив с собой «Блэкберри», чтобы черкнуть пару слов дежурному офицеру по связям с прессой. Было бы позором не извлечь дивиденды из хорошо выполненной работы.


— Спасибо тебе за сегодняшний день, — сказала Мэгс.

Они вдвоем сидели на диване, но никто из них так и не удосужился пока включить телевизор.

— За что именно?

— За то, что хоть раз отложил работу в сторону.

Мэгс откинула голову назад и закрыла глаза. Морщинки в уголках глаз расслабленно разгладились, и она мгновенно стала выглядеть намного моложе. Рей вдруг понял, как часто в последнее время ей приходится хмуриться, и подумал, что он, видимо, делает то же самое.

Улыбка у Мэгс особенная: мать Рея называет ее «великодушной».

— Это всего лишь означает, что у меня большой рот, — рассмеявшись, сказала Мэгс, когда услышала это в первый раз.

При этом воспоминании губы у Рея скорбно скривились. Возможно, сейчас она реже улыбается, однако это та самая Мэгс, какой была все эти годы. Она часто стонала по поводу веса, который набрала после рождения детей, но Рею она сейчас нравилась даже больше, с округлым и мягким животом, с полной, чуть обвисшей грудью. Когда он говорил ей об этом, она его не слышала, и он давно уже оставил попытки раздавать подобные комплименты.

— Это было здорово, — сказал Рей. — Нам нужно делать так почаще.

Они весь день провели дома, занимаясь всякой ерундой, играя в крикет в саду и стараясь наилучшим образом использовать яркое солнце. Рей вытащил из сарая старый комплект для игры в свингбол, и дети баловались с ним весь остаток дня, несмотря на постоянные громкие высказывания Тома, что это «отстой».

— Приятно было снова видеть, как Том улыбается, — сказала Мэгс.

— В последнее время такое за ним замечалось нечасто.

— Я беспокоюсь за него.

— Хочешь еще раз пойти в школу и поговорить там?

— Думаю, это не имеет смысла, — ответила Мэгс. — Уже почти конец учебного года. Надеюсь, что новая учительница сыграет свою роль, плюс Том уже не будет там одним из самых младших — возможно, это добавит ему немного уверенности в себе.

Рей старался сочувственно относиться к сыну, который в последнем семестре учился с таким же отсутствием энтузиазма, какое тревожило его учительницу и в начале учебного года.

— Как бы мне хотелось, чтобы он сам поговорил с нами, — сказала Мэгс.

— Он клянется всем, чем угодно, что не делает ничего плохого, — вздохнул Рей. — Он типичный мальчик, который становится подростком, вот и все, но ему нужно выбираться из этого состояния, потому что если он будет относиться к занятиям так же, когда придет время получать аттестат о среднем образовании, то это его доконает.

— Похоже, вы с ним сегодня ладили получше, — заметила Мэгс.

Это было правдой: они прожили целый день, не вступая ни в какие перепалки. Рей прикусил язык и не реагировал на дерзкие ответы Тома, а тот, в свою очередь, не закатывал с мученическим видом глаза. В общем, это был хороший день.

— А еще ничего страшного с тобой не произошло, когда ты все-таки отключил свой «Блэкберри», — продолжала Мэгс. — Никакого зашкаливающего сердцебиения, холодного пота, приступов белой горячки, верно?

— Ха-ха. Нет, все, к счастью, не настолько запущено.

На самом деле он его, конечно, не отключал, и смартфон весь день отчаянно вибрировал у него в кармане. В конце концов он скрылся в туалете, чтобы просмотреть почту и убедиться, что в ней нет ничего срочного. Там же он ответил на письмо от шефа насчет операции «Брейк» и мельком взглянул на сообщение от Кейт по поводу расследования наезда на ребенка — его ему не терпелось почитать в спокойной обстановке. Мэгс не могла понять, что если он будет игнорировать «Блэкберри» все выходные, то в понедельник с утра на него навалится столько работы, что он будет разгребать ее до конца недели, не имея возможности заниматься вновь поступающими текущими делами.

Он встал.

— А сейчас я все-таки хочу пойти к себе в кабинет и часок поработать.

— Что? Рей, ты же сказал, что не будет никакой работы!

Рей смутился.

— Да, но ведь дети уже в постели.

— Да, но ведь я…

Мэгс запнулась и едва заметно встряхнула головой, как будто ей что-то попало в ухо.

— Что?

— Ничего. Все хорошо. Делай, что должен делать.

— Через час я спущусь, обещаю.


Прошло почти два часа, когда Мэгс толкнула дверь его кабинета.

— Я подумала, что тебе не помешает чашечка чая.

— Спасибо.

Рей потянулся и застонал, почувствовав, как в спине что-то хрустнуло.

Мэгс поставила кружку на стол и взглянула через плечо Рея на толстую пачку бумаг, которые он читал.

— Это насчет дела ночных клубов? — Она быстро пробежала глазами самый верхний листок. — Джейкоб Джордан? Это мальчик, который погиб в автокатастрофе в прошлом году?

— Тот самый.

Мэгс выглядела озадаченной.

— Я думала, что расследование давно закрыто.

— Так и есть.

Мэгс присела на подлокотник большого кресла, которое они поставили в кабинет, потому что оно не гармонировало по цвету с ковром в гостиной. На самом деле оно не подходило и к кабинету Рея, однако это было самое удобное кресло, в котором ему когда-либо приходилось сидеть, так что он отказался расставаться с ним.

— Тогда почему ОКР продолжает работать над этим делом?

Рей тягостно вздохнул.

— Отдел и не продолжает, — сказал он. — Дело закрыто, но документы в архив я не сдал. Мы просто просматриваем их еще раз, парой свежих глаз, чтобы убедиться, что ничего там не упустили.

Мы?

Рей выдержал паузу.

— Наша команда.

Он не мог понять, почему не назвал имя Кейт, но было бы странно заострять на этом внимание сейчас. Лучше держать ее от всего этого подальше — на случай, если начальница все-таки что-то пронюхает. Нечего портить ей послужной список в самом начале карьеры.

— Ох, Рей, — мягко сказала Мэгс, — тебе что, не хватает текущих дел, что ты занимаешься пересмотром закрытого?

— Это дело еще теплое, — возразил Рей. — И я не могу отделаться от ощущения, что мы отложили его слишком поспешно. Если бы мы взялись за него еще раз, то могли бы что-то найти.

Мэгс отозвалась не сразу.

— Знаешь, тогда, с Аннабель, был совсем другой случай.

Рей напряженно сжал кружку с чаем.

— Конечно.

— Нельзя так мучить себя по поводу каждого дела, которое не удалось раскрыть. — Мэгс наклонилась вперед и сжала его колено. — Так можно совсем голову потерять.

Рей отхлебнул чая. Дело Аннабель Сноуден было первым, которое он расследовал в должности детектива-инспектора. Она пропала после школы, и ее родители сходили с ума от горя. По крайней мере, казалось, что они сходят с ума. Через две недели Рей обвинил отца Аннабель в убийстве дочери, после того как тело девочки было найдено в отделении для постельного белья под кроватью в его квартире — она больше недели находилась там еще живой.

— Я знал, что с Терри Сноуденом что-то не так, — наконец ответил он, взглянув на Мэгс. — Мне нужно было тверже настаивать на его аресте сразу после исчезновения Аннабель.

— Не было никаких улик, — возразила Мэгс. — Инстинкт копа — это, конечно, очень хорошо, но нельзя строить расследование на подсказках интуиции. — Она осторожно закрыла папку с делом Джейкоба. — Это совсем другое дело, — сказал она. — Другие люди.

— Он же ребенок, — сказал Рей.

Мэгс взяла его за обе руки.

— Но ведь он уже умер, Рей. Ты можешь тратить на это все свое время, только все равно ничего не изменишь. Отпусти это.

Рей не ответил. Он вернулся к столу и снова открыл папку; Мэгс бесшумно вышла из комнаты и отправилась спать. Снова зайдя в почтовый ящик электронной почты, он обнаружил там новое сообщение от Кейт, отосланное несколько минут назад.


Не спишь еще?


Ответ пришел через несколько секунд.


Смотрю, есть ли мать Джейкоба в Фейсбуке. Просматриваю предложения на аукционе иБэй. А вы?


Смотрю полицейские рапорты о сгоревших машинах в соседних районах. Посижу еще немного.


Классно, вы не даете мне уснуть!


Рей представил себе Кейт, сидящую с ногами на диване: ноутбук с одной стороны, пачка какой-нибудь еды — с другой.


«Бен и Джерри»?[4]


Откуда вы знаете?


Рей ухмыльнулся. Он перетащил окошко почты в угол экрана, чтобы можно было одним глазом следить за ее новыми сообщениями, и начал читать присланные по факсу рапорты из больниц.


Разве вы не обещали Мэгс выходные без работы?


Я и не работаю на уик-энд! Просто выполняю кусочек работы сейчас, когда дети уже спят. Кто-то же должен составить тебе компанию


Я польщена. Как еще можно лучше провести ночь с субботы на воскресенье?


Рей рассмеялся.


Есть что-нибудь веселенькое в Фейсбуке?


Есть пара возможных вариантов, но в профайлах нет фотографий. Погодите немного, мне звонят. Вернусь через минуту.


Он неохотно закрыл электронную почту и вновь переключил внимание на кипу докладов из больниц. Прошло много месяцев со смерти Джейкоба, и назойливый голос в голове Рея занудливо твердил, что эта дополнительная работа — бесполезное занятие. Обломок корпуса противотуманной фары, как оказалось, принадлежал машине домохозяйки, которая во время гололедицы въехала в одно из деревьев, высаженных по бокам улицы. Многие часы напряженной работы были потрачены напрасно, и все же они продолжали двигаться дальше. Рей играл с огнем, идя против желания начальства, не говоря уже о том, что позволил это делать и Кейт. Но теперь он уже слишком глубоко погрузился во все это и просто не мог остановиться, даже если бы захотел.

12

Позже днем будет теплее, но сейчас воздух все еще прохладный, и я зябко сжимаюсь, поднимая плечи куда-то к ушам.

— Сегодня холодно, — вслух заявляю я.

Я начала разговаривать сама с собой, как старушка, которую встречала в Бристоле на Клифтонском подвесном мосту, нагруженную двумя сумками, набитыми газетами. Интересно, где она сейчас, по-прежнему ли переходит по мосту каждое утро в одну сторону и каждый вечер возвращается по нему обратно? Когда уезжаешь откуда-то, легко может показаться, что жизнь там продолжает течь, как и раньше, хотя на самом деле ничего долго не остается неизменным. Моя жизнь в Бристоле могла бы принадлежать и кому-то другому.

Встрепенувшись и отбросив мысли в сторону, я натягиваю ботинки и повязываю на шею шарф. Затем происходит моя ежедневная битва с замком, который закусывает ключ и не желает его отдавать. В конце концов мне удается запереть дверь, и я с облегчением бросаю ключ в карман. Боу[5] семенит за мной по пятам. Он следует позади как тень, ни на секунду не выпуская меня из виду. Когда он впервые попал сюда, то всю ночь проскулил, просясь ко мне в постель. Ненавидя себя за это, я прятала голову под подушку и игнорировала его вопли, зная, что если я позволю себе привязаться к нему, то пожалею об этом. Скулить он перестал только через несколько дней, но и теперь он, когда спит по ночам внизу лестницы, мгновенно просыпается, едва услышав, как скрипнули половицы в моей спальне.

Я пробегаю по списку дел на сегодня — я помню их все, но мне просто нельзя с этим ошибиться. Бетан продолжает рекламировать мои открытки отдыхающим, и я все время занята, хотя и не могу в это поверить. Занятость эта не та, что раньше, — не всякие там выставки и комиссионные, — но тем не менее я занята по-настоящему. Я уже дважды обновляла запас своих открыток в магазине парка трейлеров, а еще тоненький ручеек заказов течет через мой самодельный веб-сайт. Он очень далек от того навороченного сайта, который был у меня раньше, но каждый раз, когда я смотрю на него, меня охватывает чувство гордости за то, что я сделала его своими руками, без чьей-либо помощи. Это не бог весть какое свершение, но постепенно я начинаю думать, что не такая уж я безнадежная, как считала раньше.

На веб-сайте не указано мое имя, там просто галерея фотографий, довольно убогая и примитивная система для получения заказов и название моего нового бизнеса — «Написано на песке». Сочинить это название мне помогла Бетан однажды вечером за бутылочкой вина, когда мы разговаривали о моем новом деле с таким энтузиазмом, что я уже не могла удержаться, чтобы серьезно не заняться этим. «Как ты думаешь?» — постоянно спрашивала она у меня. Моим мнением до этого никто не интересовался уже очень и очень давно.

Август — напряженный месяц в парке трейлеров, и хотя я вижусь с Бетан минимум раз в неделю, я все же скучаю по спокойствию зимы, когда мы с ней могли болтать час или даже больше, прижавшись ногами к масляному обогревателю, стоящему в углу ее магазина. Все пляжи тоже заняты людьми, и, чтобы застать чистую полоску песка, мне приходится вставать на восходе солнца.

На нас кричит чайка, и Боу мечется по песку, лая на птицу, насмехающуюся над ним с безопасного расстояния, паря в небе. Я на ходу пинаю выброшенный морем мусор и подбираю длинную палку. Продолжается отлив, но песок теплый и уже начинает подсыхать. Сегодня буду писать свои послания вплотную к воде. Я вытаскиваю из кармана листок с записями и напоминаю себе первый заказ.

— Джулия… — говорю я. — Ну, это совсем просто.

Боу вопросительно смотрит на меня. Он думает, что я разговариваю с ним. Возможно, так оно и есть, хотя я не должна позволять себе полагаться на него. Я отношусь к нему так, как, по-моему, Йестин относится к своим пастушьим собакам: они — инструмент его ремесла и находятся здесь, чтобы выполнять свои функции. Боу — мой сторожевой пес. Защита мне не нужна, но в принципе может понадобиться.

Наклонившись, я рисую большую букву «Д», а потом отхожу назад, чтобы оценить правильность выбранного размера, прежде чем писать остальную часть имени. Удовлетворившись результатом, я откладываю палку и берусь за свою камеру. Солнце сейчас на нужной высоте, и его низкие лучи оставляют розовый отсвет на песке. Припадая к земле, чтобы смотреть через видоискатель, я делаю с дюжину снимков, пока моя надпись не покрывается белой морской пеной, словно инеем.

Я ищу чистую полоску песка для следующего заказа. Я работаю быстро и из того, что выброшено морем, собираю целую горсть палочек. Когда последний кусочек дерева помещен на свое место, я критическим взором оцениваю свое творение. Пряди все еще блестящих от воды водорослей цепляются за края палочек и камешков, которые я использовала для создания рамки своего послания. Выложенное из них сердце имеет в поперечнике шесть футов: достаточно пространства, чтобы вместить витиевато сделанную надпись «Прости меня, Элис». Я наклоняюсь, чтобы убрать кусочек древесины, когда из моря, возбужденно лая, вылетает Боу.

— Осторожно! — кричу я и выставляю руку, чтобы защитить прижатую к телу камеру, на случай, если он вдруг прыгнет на меня.

Но пес не обращает на меня внимания и, разбрасывая брызги мокрого песка, несется на другой конец пляжа, где принимается скакать вокруг идущего по берегу мужчины. Сначала я думаю, что это человек с собакой, который как-то заговорил со мной здесь, но потом он сует руки в карманы ветровки — и у меня перехватывает дыхание, потому что это движение мне знакомо. Как такое может быть? Я никого здесь не знаю, кроме Бетан и Йестина, и тем не менее этот человек, который сейчас находится в сотне шагов от меня, явно и целенаправленно идет в мою сторону. Я уже вижу его лицо. Я знаю его и в то же время не знаю, и эта неопределенность делает меня уязвимой. Я чувствую, как к горлу подкатывает волна паники, и зову Боу.

— Вы ведь Дженна, верно?

Мне хочется убежать, но ноги словно вросли в землю. Я мысленно лихорадочно перебираю всех, кого знаю в Бристоле, понимая, что уже видела его раньше.

— Простите, я не хотел вас напугать, — говорит мужчина, и тут я соображаю, что дрожу.

Он выглядит искренне раскаивающимся и широко улыбается мне, словно в качестве компенсации.

— Я Патрик Мэтьюз, ветеринар из Порт-Эллиса, — добавляет он.

И я тут же вспоминаю и его самого, и как он засовывает руки в карманы своего голубого халата.

— Извините, пожалуйста, — говорю я, наконец совладав со своим голосом, который звучит тихо и неуверенно. — Я не узнала вас.

Я бросаю взгляд на пустую тропинку вдоль берега. Скоро сюда начнут сходиться отдыхающие, защищенные от любых превратностей погоды щитами от ветра, экранами от солнца и зонтиками. Впервые я радуюсь, что сейчас разгар сезона и в Пенфаче полно людей: этот Патрик сердечно улыбается, но я уже однажды купилась на теплую мужскую улыбку.

Он наклоняется, чтобы почесать Боу за ухом.

— Похоже, вы сделали доброе дело с этим парнем. Как вы его назвали?

— Его зовут Боу.

Я не могу совладать с собой. Но я делаю два едва заметных шажка назад и мгновенно чувствую, как комок в горле размягчается. Я заставляю руки опуститься, но ловлю себя на том, что они сами подтягиваются куда-то на уровень талии.

Патрик приседает и дразнит Боу, который в восторге от столь непривычного для него внимания и сразу ложится на спину, чтобы ему почесали живот.

— Он, похоже, уже совсем не нервничает.

Такая расслабленная манера поведения Боу успокаивает меня.

— Да, с ним вроде все в порядке, — говорю я.

— Так оно и есть.

Патрик встает и отряхивает песок с колен, а я продолжаю стоять на месте.

— Насколько я понимаю, никаких проблем с Йестином не было? — улыбается он.

— Вообще никаких, — киваю я. — Он, похоже, думает, что собака является неотъемлемой частью любого дома.

— Я склонен с ним согласиться. Я бы и сам завел пса, но столько времени провожу на работе, что это было бы несправедливо по отношению к нему. С другой стороны, мне каждый день приходится сталкиваться с достаточным количеством животных, так что грех жаловаться.

Здесь, на берегу моря, он выглядит очень органично, как у себя дома: на сапогах морской песок, а в складках одежды видна выступившая соль. Он кивает в сторону сердца, выложенного на песке.

— Кто такая эта Элис и почему вы хотите, чтобы она вас простила?

— Ох, это не мое. — Он, должно быть, считает меня экстравагантной, если я рисую на песке. — По крайней мере, это не мои сантименты. Я просто делаю снимок для другого человека.

Патрик выглядит смущенным.

— Этим я, собственно, и занимаюсь, — говорю я. — Я фотограф. — Я приподнимаю камеру и показываю ему, как будто иначе он мне просто не поверит. — Люди присылают мне послания, которые они хотели бы написать на песке, а я прихожу сюда, пишу все это и потом высылаю им фотографию.

Я останавливаю себя, но ему, кажется, действительно интересно.

— А что это за послания?

— В основном любовные письма или предложения руки и сердца, но я получаю самые разные. Вот это, понятное дело, с извинениями, а иногда люди просят меня написать известную цитату или выдержку из любимой песни. Каждый раз что-то новое.

Я снова останавливаюсь и густо краснею.

— И этим вы зарабатываете себе на жизнь? Потрясающая работа!

Я вслушиваюсь в его голос в поисках ноток сарказма, но, не обнаружив таковых, позволяю себе немного возгордиться. Это действительно потрясающая работа, и я придумала ее из ничего.

— Я продаю и другие свои фотографии, — говорю я, — в основном этого залива. Он такой красивый, что многие хотят иметь у себя его снимок.

— Правда? Мне здесь тоже очень нравится.

Несколько секунд мы стоим молча, глядя, как волны сначала нарастают, а потом расплываются, набегая на песок. Меня вдруг одолевает беспокойство, и я начинаю придумывать, что бы еще такого сказать.

— А что вас привело на берег? — спрашиваю я. — Очень немногие решаются показаться здесь в это время суток, если, конечно, не прогуливают своих собак.

— Мне нужно было выпустить одну птицу, — объясняет Патрик. — Какая-то женщина принесла мне олушу со сломанным крылом, и до полного выздоровления та находилась в клинике. Она прожила у нас несколько недель, а сегодня утром я принес ее на вершину обрыва, чтобы выпустить на волю. В таких случаях мы стараемся выпускать животных там, где их подобрали, чтобы у них было больше шансов выжить. Когда я сверху увидел ваше послание, то не удержался и спустился: хотелось выяснить, кто это пишет. И только когда оказался на берегу, я вдруг понял, что мы с вами уже встречались.

— А ваша олуша улетела благополучно?

Патрик кивнул.

— С ней все будет нормально. Такое случается довольно часто. Вы ведь не местная, верно? Помню, когда вы принесли ко мне Боу, то говорили, что недавно приехали в Пенфач. А где вы жили до этого?

Прежде чем я успеваю подумать, что ответить, у него звонит телефон — его тоненький сигнал кажется совершенно неуместным здесь, на берегу. Я облегченно вздыхаю, хотя в запасе у меня уже есть хорошо отработанная история, специально подготовленная для Бетан и Йестина, а также случайного прохожего, которому просто захотелось поговорить. Согласно ей, я по профессии художница, но травмировала руку в катастрофе и не могу работать, так что занялась фотографией. В конечном итоге, это не так уж далеко от правды. О детях у меня не спрашивают, и я задумываюсь над тем, неужели ответ на этот вопрос так очевидно написан у меня на лице.

— Простите, — говорит Патрик. Он роется по карманам и достает маленький пейджер вкупе с орешками для пони и соломой, которые падают на песок. — Я должен ставить его на максимальную громкость, иначе не слышу. — Он смотрит на экран. — Боюсь, мне пора бежать. Я еще добровольно работаю спасателем на лодочной станции в Порт-Эллисе. Пару раз в месяц меня вызывают туда, и похоже, что я как раз им понадобился. — Он прячет телефон в карман. — Было очень приятно встретиться с вами опять, Дженна. Правда очень приятно.

Махнув рукой на прощание, он бежит через пляж, потом вверх по песчаной тропе и исчезает из виду, а я так и не успеваю сказать ему, что это взаимно.


Когда мы возвращаемся в коттедж, Боу обессилено бухается в свою корзинку, а я, ожидая, пока закипит чайник, перегружаю сделанные снимки в ноутбук. Они оказываются лучше, чем я предполагала, учитывая, что меня отвлекали: буквы четко выделяются на фоне песка, а сердце, выложенное из топляка, образует очаровательное обрамление. Лучший снимок я оставляю на экране, чтобы потом взглянуть на него еще раз, и забираю свой кофе наверх. Я знаю, что пожалею о том, что собираюсь сделать, но совладать с собой не могу.

Усевшись на пол, я извлекаю шкатулку, к которой не прикасалась с момента приезда в Пенфач. Я сажусь по-турецки, придвигаю шкатулку к себе и поднимаю крышку, вместе с пылью вдыхая запах воспоминаний. Почти сразу же мне становится больно, и умом я понимаю, что нужно закрыть шкатулку и не рыться в ней дальше. Но я уже одержима, как наркоман в поисках дозы.

Я беру маленький альбом для фотографий, который лежит поверх стопки всяких документов. Листая страницы одну за другой, я глажу пальцами снимки из таких далеких времен, что они даже кажутся мне чужими фотографиями. Вот я стою в саду, а здесь опять в кухне, что-то готовлю. Тут я беременна, гордо выставляю вперед свой живот и улыбаюсь в камеру. Комок в горле становится плотнее, и я уже чувствую знакомое покалывание где-то позади глаз. Я часто моргаю и прогоняю это ощущение. Я была так счастлива в то лето, была уверена, что в новой жизни у меня все переменится к лучшему и мы сможем все начать сначала. Я думала, что для нас это будет стартом чего-то совсем нового. Я поглаживаю фотографию, обвожу пальцем очертание своего живота, прикидываю, где у него голова, где скрюченные ручки и ножки с едва сформировавшимися пальчиками.

Осторожно, словно стараясь не потревожить своего неродившегося ребенка, я закрываю альбом и укладываю его обратно в шкатулку. Теперь я должна идти вниз, пока еще не потеряла контроль над собой. Но это все равно что трогать разболевшийся зуб или сдирать корку с только-только зажившей раны. Мои руки продолжают рыться в шкатулке, пока не натыкаются на мягкую ткань игрушечного кролика, с которым я спала каждую ночь, пока была беременна, чтобы у него был мой запах и потом можно было отдать его сыну. Я прижимаю его к лицу и вдыхаю, отчаянно пытаясь уловить следы этого запаха. Я издаю приглушенный вопль и слышу мягкие шаги Боу, который поднимается в мою спальню.

— Иди вниз, — говорю я ему.

Собака игнорирует меня.

— Убирайся отсюда! — пронзительно кричу я — обезумившая женщина, вцепившаяся в детскую игрушку.

Я кричу и не могу остановиться, но вижу теперь уже не Боу, а человека, который забрал у меня моего ребенка; человека, остановившего мою жизнь в тот момент, когда отнял жизнь моего сына.

— Убирайся! Убирайся! Убирайся!

Боу припадает к полу, тельце его напряжено, уши прижаты к голове. Но он не сдается. Медленно, дюйм за дюймом, он приближается, не сводя с меня глаз.

Приступ ярости покидает меня так же быстро, как накатил.

Боу останавливается рядом со мной, все так же припадая к полу, и кладет голову мне на колени. Он закрывает глаза, и я через джинсы чувствую его теплую тяжесть. Моя рука помимо воли тянется погладить его, а из глаз начинают катиться слезы.

13

Рей собрал свою команду на совещание по операции «Брейк». Роль представляющего офицера он поручил Кейт — для человека, пришедшего в команду всего восемнадцать месяцев назад, это было ответственным заданием, но он был уверен, что она справится.

— Конечно, я смогу! — воскликнула она, когда он впервые заговорил об этом. — К тому же я ведь всегда могу обратиться к вам, если у меня появятся какие-то вопросы, верно?

— В любое время, — сказал Рей. — Зайдем выпить после работы?

— Только попробуйте меня отговорить.

Они взяли за правило два-три раза в неделю встречаться после работы по поводу расследования ДТП с наездом на ребенка. Когда свежая информация иссякала, они уже больше говорили не о расследуемом деле, а о своей жизни, не связанной с работой. Рей с удивлением выяснил, что Кейт была таким же страстным болельщиком футбольного клуба «Бристоль Сити», и они провели приятный вечер, дружно скорбя по поводу вылета команды в низшую лигу. Впервые за много лет он чувствовал себя не мужем, не отцом и даже не офицером полиции. Он был просто Реем.

Рей внимательно следил за тем, чтобы не работать над расследованием наезда на Джейкоба в рабочее время. Он непосредственно нарушал прямой приказ начальницы, но, поскольку делалось это во внеурочное время, резонно считал, что у нее не может быть к нему никаких претензий. А если ему все же удастся ухватиться за ниточку, которая приведет к аресту подозреваемого, — что ж, тогда она запоет уже совсем по-другому.

Необходимость скрывать свою работу от остальной части команды ОКР означала, что Рею приходилось встречаться с Кейт в пабе подальше от мест, куда ходят их коллеги. «Лошадь и жокей» было тихим заведением, с кабинками за высокими перегородками, где они могли разбирать документы, не боясь, что их увидят, а хозяин, казалось, никогда не отрывал глаз от своего кроссворда. Это был приятный способ закончить трудовой день и снять стресс перед возвращением домой, и Рей ловил себя на том, что нетерпеливо поглядывает на часы в ожидании момента, когда можно будет покинуть кабинет.

Как нарочно, в пять ему позвонили, и этот звонок задержал его, так что, когда он появился в пабе, Кейт допивала свой первый напиток. По негласному соглашению тот, кто приходил первым, заказывал выпивку на двоих, и на столе его уже ждала пинта «Прайда».

— Все нормально, — сказала Кейт, пододвигая ему кружку. — Есть что-то интересное?

Рей сделал большой глоток пива.

— Имеется кое-какая информация, которая в конечном счете может касаться нас, — сказал он. — В районе Крестон-эстейт есть наркодилер, который использует для своих грязных делишек шестерых или семерых мелких толкачей — такой себе славный небольшой бизнес.

Один особенно крикливый член парламента от лейбористов взял за правило использовать городские проблемы для того, чтобы как можно более публично, напыщенно высказываться об угрозе, которую несут обществу «районы, где царит беззаконие», и Рей знал, что начальница очень хотела бы, чтобы общественность видела: полиция занимает в этом вопросе проактивную позицию. Рей надеялся, что если операция «Брейк» пройдет хорошо, то он окажется на достаточно хорошем счету, чтобы возглавить и это направление тоже.

— Команда, занимающаяся бытовым насилием в семье, — сказал он, — связалась с Доминикой Леттс, подружкой одного из этих дилеров помельче, и сейчас они пытаются убедить ее дать против него показания. Понятно, что мы не хотим спугнуть его, поскольку стараемся накрыть его бизнес, но в то же время обязаны позаботиться о его подружке.

— Так она в опасности?

Рей выдержал паузу, прежде чем ответить.

— Я не знаю. Ребята из команды по домашнему насилию относят ее к высокой группе риска, но она решительно не желает давать против него показания и на данный момент вообще отказывается сотрудничать с полицией.

— Сколько еще времени должно пройти, прежде чем мы сможем что-то предпринять?

— Это могут быть недели, — сказал Рей. — Слишком долго. Нам нужно спрятать ее в каком-то убежище — при условии, что она согласится на это, — а потом сдерживать атаку своих коллег, пока не возьмем его на торговле наркотиками.

— По сути, выбор без выбора, — задумчиво сказала Кейт. — Что важнее: распространение наркотиков или домашнее насилие?

— Тут, однако, не все так просто. А что насчет насилия, обусловленного употреблением наркотиков? Или ограблений, совершенных наркоманами в поисках следующей дозы? Результаты продажи кому-то наркотиков могут быть не такими мгновенными, как результат удара кулаком в лицо, но они бывают не менее болезненными и могут повлечь за собой гораздо более серьезные последствия.

Рей вдруг понял, что говорит громче обычного, и резко умолк.

Кейт успокаивающе накрыла его руку ладонью.

— Эй, я сейчас играю роль адвоката дьявола. Это непростое решение.

Рей смущенно улыбнулся.

— Прости, я забыл, как меня могут заводить подобные вещи.

На самом деле он уже некоторое время об этом вообще не думал. Рей занимался своей работой много лет, и причины, по которым он делал это, давно потонули в ворохе бумаг и личных проблемах. И было приятно вспомнить о том, что является важным в действительности.

На миг их взгляды встретились, и Рей вдруг ощутил тепло ее кожи. Через мгновение она убрала руку и неловко усмехнулась.

— Еще по одной, на посошок? — спросил Рей.

Ко времени, когда он вернулся от стойки к столику, момент был упущен, и теперь он уже сомневался, не почудилось ли ему все это. Он поставил пиво и, открыв пакет чипсов, положил его между ними.

— По делу Джейкоба у меня ничего нового нет.

— У меня тоже, — вздохнула Кейт. — Выходит, нам нужно все-таки сдаться, так?

Он кивнул.

— Похоже на то. Мне очень жаль.

— Спасибо, что разрешили мне так долго заниматься этим делом.

— Ты была права, когда не хотела отступать, — сказал Рей, — и я рад, что мы продолжали работать над ним.

— Даже несмотря на то, что мы так и не продвинулись вперед?

— Да. По крайней мере, теперь появилось ощущение, что остановиться будет уже правильно, ведь так? Мы сделали все, что можно было сделать в данной ситуации.

Кейт медленно кивнула.

— Сейчас и вправду это чувствуется по-другому.

Она оценивающе взглянула на Рея.

— Что?

— Теперь я думаю, что вы все-таки не подпевала у нашей начальницы.

Она усмехнулась, а Рей расхохотался. Он был рад, что его рейтинг в ее глазах повысился.

Они в единодушном молчании доели чипсы, и Рей взглянул на экран телефона, проверяя, не прислала ли Мэгс сообщение.

— Как дела дома?

— Да по-старому, — сказал Рей, засовывая телефон снова в карман. — Том по-прежнему ворчит за столом, а мы с Мэгс по-прежнему спорим, что мы будем со всем этим делать.

Он коротко хохотнул, но Кейт не поддержала его веселье.

— Когда вы в следующий раз встречаетесь с его учительницей?

— Мы еще раз были в школе вчера, — угрюмо сказал Рей. — Прошло меньше шести недель с начала нового учебного года, а Том, похоже, прогуливает уроки. — Он нервно забарабанил пальцами по столу. — Не понимаю этого парня. Летом с ним все было хорошо, но как только мы вернулись, перед нами снова прежний Том: необщительный, надутый, не идущий на контакт…

— Вы по-прежнему считаете, что его там прессуют?

— В школе говорят, что нет, но что они еще могут нам сказать?

Он был не самого высокого мнения о классной руководительнице Тома, которая обвинила Мэгс и Рея в том, что они не выступают «единым фронтом» на школьных собраниях. Мэгс грозила лично прийти в кабинет Рея, чтобы насильно притащить его на это мероприятие. И Рей так боялся забыть об этом, что весь день работал на дому, чтобы можно было поехать на встречу вместе с Мэгс. Хотя разницы в принципе никакой.

— Учительница Тома говорит, что он оказывает плохое влияние на остальной класс, — сказал Рей. — Очевидно, он провокатор. — Он саркастически фыркнул. — Это в его-то возрасте! Это просто смешно. Если они не могут сладить с некоммуникабельными детьми, им не нужно было идти в учителя. Никакой Том не провокатор, он просто вредный и несговорчивый.

— Интересно, в кого это он такой удался? — протянула Кейт, сдерживая улыбку.

— Следите за своим языком, констебль Эванс! Или хотите снова надеть форму и отправиться патрулировать улицы? — ухмыльнулся он.

Кейт засмеялась, но тут же не выдержала и зевнула.

— Простите, я совсем выбилась из сил. Да и поздно уже, совсем ночь. Машина моя в ремонте, так что мне нужно еще свериться, когда там ходят автобусы.

— Я подвезу тебя.

— Вы уверены? Вам не совсем по пути.

— Нет проблем. Пойдем, а заодно покажешь мне, как выглядит фешенебельный район города, в котором ты обитаешь.

Кейт жила в опрятном многоквартирном доме в центре Клифтона, где цены на жилье, с точки зрения Рея, были сильно раздуты.

— С задатком мне помогли родители, — пояснила Кейт. — Иначе я никогда не позволила бы себе такую квартиру. Плюс она крошечная: номинально там две спальни, но это только в том случае, если вы не собираетесь ставить во вторую комнату кровать.

— В другом месте за эти деньги ты могла бы купить что-то более внушительное.

— Возможно, но зато в Клифтоне есть все! — Кейт сделала широкий жест рукой. — Я имею в виду, где еще вы можете поесть фалафель в три часа утра?

Особого преимущества в этом Рей не нашел, потому что единственное, чего лично ему порой хотелось в три утра, это в туалет.

Кейт отстегнула ремень безопасности, но, уже взявшись за ручку дверцы, остановилась.

— Не хотите подняться и посмотреть мою квартиру?

Сказано это было будничным тоном, но в воздухе вдруг повисло волнительное предчувствие, и в тот же миг Рей понял, что переступает черту, существование которой отказывался признавать несколько месяцев.

— С удовольствием, — тихо сказал он.

Квартира Кейт находилась на последнем этаже. Роскошный лифт приехал за ними за считаные секунды. Когда двери его раздвинулись, перед ними оказался вестибюль с ковровым покрытием на полу, а прямо напротив — ее дверь кремового цвета. Рей вслед за Кейт вышел из лифта, и они в молчании стояли друг напротив друга, пока за ними задвигались автоматические двери. Она смотрела ему прямо в глаза, подбородок ее был немного приподнят, а на лоб упала прядь волос. Рей внезапно почувствовал, что уже не торопится отсюда уходить.

— Так и живем, — сказала Кейт, не сводя с него глаз.

Он кивнул и поднял руку, чтобы заправить непокорную прядь ей за ухо. И прежде чем он успел задать себе вопрос, что это с ним происходит, он уже целовал ее.

14

Боу тычется носом мне под коленку, и я наклоняюсь, чтобы потрепать его за ухо. Я не смогла уберечься от того, чтобы полюбить его, поэтому сейчас он спит со мной на кровати, как хотел с самого начала. Когда меня одолевают ночные кошмары, он всегда оказывается рядом и лижет мою руку, успокаивая меня. Постепенно, так, что я сама этого не заметила, мое горе видоизменилось: кровоточащая рваная рана в душе, которую трудно было терпеть молча, сменилась тупой ноющей болью, которую я теперь в состоянии запереть где-то в дальнем уголке своего сознания. Я ловлю себя на том, что, если не тревожить ее там, уже могу сделать вид, будто у меня в принципе все хорошо. И что другой жизни у меня никогда не было.

— Ну ладно, пойдем.

Я протягиваю руку, чтобы выключить лампу на тумбочке у кровати, свет которой уже не может конкурировать с лучами солнца, бьющими в окно. Теперь мне знакомы все времена года на заливе, и я испытываю приятное удовлетворение оттого, что прожила здесь почти полный годовой цикл. Залив никогда не остается прежним, каждый следующий день он уже другой. Сменяющие друг друга приливы и отливы, непредсказуемая погода и даже мусор, выбрасываемый волнами на берег, — все это меняется ежечасно. Сегодня море вздулось после ночного дождя, песок совсем серый и обильно пропитанный водой под низкими тяжелыми тучами. На территории парка трейлеров уже нет палаток, только стационарные фургончики Бетан да горстка передвижных домиков на колесах, которые принадлежат отдыхающим, решившим сэкономить на скидках в конце сезона. Очень скоро парк вообще закроется и залив снова станет полностью моим.

Боу бросается вперед и стремглав бежит по берегу. Начался прилив, и пес кидается в воду, лая на холодные волны. Я громко смеюсь. Сейчас он в большей степени спаниель, чем колли, с этими несколько длинноватыми лапами нескладного пса-подростка и невероятным количеством бьющей через край энергии, которая, как мне кажется, в нем неиссякаема.

Я пробегаю взглядом по вершине обрыва, но там пусто, и я позволяю себе испытать укол разочарования, но тут же сбрасываю с себя это ощущение. Нелепо надеяться увидеть здесь Патрика, если мы встретились с ним тут всего раз, и то случайно, но я все равно думаю об этом и не могу остановиться.

Я нахожу полоску песка, где можно делать надписи. Я подозреваю, что к зиме процесс замедлится, но на данный момент мой бизнес идет хорошо. Каждый раз, когда приходит новый заказ, я испытываю прилив радости и получаю большое удовольствие, гадая, какая жизненная история скрывается за посланием, которое мне заказали. Большинство клиентов каким-то образом связаны с морем, и многие из них пишут мне после получения своего заказа о том, что им очень понравились мои снимки, что они все свое детство провели на побережье или что целый год откладывали деньги на семейный отдых у моря. Иногда они спрашивают, в каком месте это снято, но на такие вопросы я никогда не отвечаю.

Когда я уже совсем собралась начать работу, Боу вдруг лает, и, подняв голову, я вижу направляющегося к нам мужчину. У меня в горле перехватывает дыхание, но тут он приветственно машет рукой, и я понимаю, что это Патрик. Я не могу сдержать улыбку, и, хотя сердце у меня заходится, на этот раз это не от страха.

— Я надеялся найти вас здесь, — говорит он еще издалека. — Как вы относитесь к тому, чтобы взять подмастерье?

Сегодня сапог на нем нет, и его вельветовые брюки перепачканы влажным песком. Воротник его ветровки с одной стороны завернулся, и я борюсь с желанием протянуть руку и поправить его.

— Доброе утро, — отвечаю я. — Подмастерье, говорите?

Левой рукой он делает широкий жест, охватывающий весь берег.

— Я подумал, что мог бы вам помочь.

Я не уверена, что он не смеется надо мной. И поэтому ничего не говорю.

Патрик берет у меня из рук палку и стоит в ожидании, изготовившись перед чистым участком поверхности песка. Неожиданно я начинаю нервничать.

— Знаете, это сложнее, чем кажется на первый взгляд, — говорю я, стараясь спрятать свое смущение за серьезностью тона. — На снимке не должно быть следов ног, и мы должны работать быстро, иначе прилив подберется слишком близко.

Я не припомню никого, кто хотел бы разделить со мной эту часть моей жизни: искусство всегда было чем-то таким, с чем нужно было уходить в другую комнату, чем я должна была заниматься в одиночку, как будто оно не принадлежало реальному миру.

— Понял.

На лице у него появляется сосредоточенное выражение, которое мне кажется умилительно трогательным. В конце концов, речь ведь идет всего лишь о послании, начертанном на песке.

Я читаю заказ вслух:

— «Спасибо, Дэвид». Простенько и мило.

— Ага… Интересно, а за что именно это спасибо? — говорит Патрик, склоняясь над песком и выводя первое слово. — Спасибо, что накормил кошку? Спасибо, что спас мне жизнь? Спасибо, что согласился жениться на мне, несмотря на то что я гуляла с почтальоном?

Уголки моих губ лезут вверх.

— Спасибо, что научил меня танцевать фламенко, — предлагаю я свой вариант, стараясь оставаться серьезной.

— Спасибо за набор прекрасных кубинских сигар.

— Спасибо, что повысил порог превышения кредита.

— Спасибо за… — Патрик слишком далеко вытягивает руку, чтобы закончить слово, и теряет равновесие. Удержаться ему удается, только встав одной ногой прямо в центр надписи. — Вот блин!

Он отступает назад, чтобы оглядеть разрушенное послание, и с извиняющимся видом смотрит на меня.

Я разражаюсь смехом.

— Я же говорила, что это сложнее, чем кажется.

Он вручает мне палку.

— Преклоняюсь перед вашим высоким искусством художника. Даже без отпечатка ботинка все мои усилия не особенно впечатляющие. Все буквы разного размера.

— Это была отважная попытка, — говорю я ему.

Потом оглядываюсь и зову Боу, который пытается играть с крабом на берегу.

— А как вам такая? — спрашивает Патрик.

Я смотрю на послание, которое он написал на песке, ожидая увидеть второй вариант его «Спасибо».

Сходим куда-нибудь выпить?

— Уже лучше, — говорю я, — хотя это не совсем по… — До меня вдруг доходит, и я умолкаю, чувствуя себя глупо. — Ох, я не сразу поняла!

— В паб «Кросс оук»? Сегодня вечером?

Патрик немного заикается, и я понимаю, что он тоже нервничает. Это придает мне уверенности.

Я колеблюсь, но всего мгновение, и, не обращая внимания на гулко стучащее в груди сердце, отвечаю:

— С удовольствием.


Всю остальную часть дня я жалею о своей импульсивности и к вечеру уже так волнуюсь, что меня трясет. Я просчитываю варианты, как что-то может пойти не так, и воспроизвожу в памяти все, что сказал Патрик, пытаясь найти какие-то настораживающие знаки. Такой ли он открытый, каким кажется на вид? А можно ли такое сказать хоть о ком-то? Я подумываю над тем, чтобы пойти на почту в Пенфаче, набрать номер ветеринарной клиники и все отменить, но знаю, что на это у меня не хватит духу. Чтобы как-то убить время, я принимаю ванну, напустив такой горячей воды, что от нее порозовела кожа, а потом сижу на кровати и долго размышляю, что же надеть. В последний раз я ходила на свидание десять лет назад и боюсь нарушить какие-то правила. Бетан продолжила очищать свой гардероб от вещей, в которые она больше не помещается. Большинство из этих вещей на меня велики, но я примеряю темно-фиолетовую юбку, и, хотя приходится подвязать ее на поясе шарфом, она кажется мне вполне ничего. Я прохаживаюсь по комнате, наслаждаясь непривычным ощущением, когда ноги при ходьбе касаются друг друга, а ткань свободно развевается вокруг бедер. Я чувствую в себе проблеск той девушки, какой была когда-то, но, посмотрев в зеркало, вижу, что край юбки находится выше колен, а из-под нее дерзко торчат мои голые ноги. Я снимаю юбку и, скомкав, бросаю под дальнюю стенку шкафа. Вновь хватаю джинсы, которые только что сняла. Я нахожу чистую блузку и расчесываю волосы. Я выгляжу в точности так, как это было час назад. В точности, как всегда. Я думаю о той девушке, которая раньше часами готовилась к выходу на свидание: играет музыка, по ванной комнате разбросана косметика, в воздухе висит насыщенный запах духов. Но тогда я и понятия не имела, как выглядит реальная жизнь.

Я иду к парку трейлеров, где договорилась встретиться с Патриком. В последний момент я решаю взять с собой Боу, и его присутствие позволяет мне почувствовать следы той напускной храбрости, которую я ощущала сегодня утром на берегу. Когда я прихожу к парку, Патрик уже стоит у распахнутой двери магазина и разговаривает с Бетан, прислонившейся к дверному косяку. Они над чем-то смеются, а я с удивлением думаю: я ли это?

Первой меня видит Бетан, а Патрик оборачивается и улыбается при моем приближении. Мне кажется, он хочет поцеловать меня в щеку, но просто слегка прикасается к моей руке и говорит:

— Привет!

Интересно, выгляжу ли я так же ужасно, насколько ужасно себя сейчас чувствую?

— Эй вы, двое. Ведите себя хорошо! — с улыбкой говорит Бетан.

Патрик смеется в ответ, и мы идем в сторону деревни. Он легко находит темы для разговора, и я, хотя уверена, что он сильно преувеличивает комичное поведение своих пациентов, благодарна ему за эти истории и немного расслабляюсь ко времени, когда мы доходим до первых домов.

Паб «Кросс оук» принадлежит Дейву Бишопу, йоркширцу, приехавшему в Пенфач всего на несколько лет раньше меня. Дейв и его жена Эмма уже прочно укоренились в этом обществе и — как и остальные местные жители — знают всех по имени и кто чем занимается. В самом пабе я никогда не была, но всегда здороваюсь с Дейвом, когда прохожу с Боу мимо него по дороге в небольшое почтовое отделение Пенфача.

Все мои надежды на тихий вечер с умеренной выпивкой испаряются, как только мы переступаем порог заведения.

— Патрик! Каким ветром?

— Слушай, мне нужно, чтобы ты еще раз взглянул на Рози, с ней по-прежнему не все в порядке.

— Как твой старик? Небось скучает по валлийскому климату?

Стремительный натиск обращений в сочетании с ограниченным пространством паба заставляет меня нервничать. Я сжимаю поводок Боу и чувствую, как кожаный шнурок скользит в мокрой от пота ладони. Патрик перебрасывается парой слов со всеми, но не останавливается, чтобы с кем-то поговорить, а аккуратно проводит меня сквозь толпу к бару. Я чувствую тепло его руки у себя на пояснице и испытываю облегчение и разочарование одновременно, когда он убирает ее и опирается локтями на стойку.

— Что будешь пить?

Я жалею, что он не заказал себе первым. Мне бы хотелось прохладного бутылочного лагера, и я оглядываюсь по сторонам, чтобы сориентироваться, пьют ли здесь женщины пиво.

Дейв деликатно покашливает.

— Джин с тоником, — в растерянности выпаливаю я.

Я никогда раньше не пила джин. Такая неспособность принять взвешенное решение для меня не новость, но я уже не помню, с чего это началось.

Патрик заказывает себе бутылку «Бекс», и я смотрю, как холодное стекло покрывается испариной.

— Значит, вы та самая фотограф, которая снимает Блаен Седи? А мы все думали, где вы от нас прячетесь.

Мужчина, заговоривший со мной, примерно одного возраста с Йестином. У него лохматые нестриженые бакенбарды, а на голове твидовая кепка.

— Это Дженна, — представляет меня Патрик. — Она строит здесь свой бизнес, так что ей некогда распивать пиво с вами, стариками.

Мужчина смеется, а я краснею и мысленно благодарю Патрика, что он так просто объяснил мое уединение. Мы выбираем столик в углу, и хотя я физически ощущаю на себе оценивающие взгляды и понимаю, что теперь недостатка в сплетнях, безусловно, не будет, через некоторое время мужчины все же возвращаются к своим кружкам.

Я слежу за тем, чтобы говорить поменьше, но, к счастью, у Патрика полно всяких баек и эпизодов из местной истории.

— Очаровательное место, чтобы здесь жить, — говорю я.

Он вытягивает свои длинные ноги.

— Это точно. Но не скажу, что я думал так же, когда рос здесь. Дети не ценят красот природы или чувства принадлежности к сообществу, верно? Помню, я без конца изводил родителей просьбами переехать в Суонси — я был убежден, что это преобразит мою жизнь, я вдруг стану жутко популярным, у меня будет обалденная светская жизнь и куча девчонок. — Он улыбается. — Однако идея переезда их не вдохновляла, и в итоге я поступил в местную общеобразовательную школу.

— Ты всегда хотел быть ветеринаром?

— С тех пор, как научился ходить. Говорят, что я высаживал все свои мягкие игрушки в ряд в коридоре и заставлял маму по одной приносить их в кухню, чтобы я мог сделать им операцию. — Лицо у него очень подвижное, и за мгновение до того, как его губы расплываются в улыбке, в уголках глаз появляются веселые морщинки. — Я со скрипом набрал в школе необходимое количество высших оценок и поступил в университет в Лидсе, на ветеринарный факультет, где в конце концов и получил светскую жизнь, к которой так отчаянно стремился.

— А что насчет кучи девчонок? — спрашиваю я.

Патрик усмехается.

— Ну, была одна, может быть, две. Но после того как я так долго пытался вырваться из Уэльса, я вдруг начал по нему ужасно скучать. После учебы я нашел работу рядом с Лидсом, но, как только появилась возможность стать партнером в клинике в Порт-Эллисе, тут же ухватился за этот шанс. Мама с папой к тому времени уже состарились, и я не мог дождаться, когда снова вернусь к нашему морю.

— Значит, твои родители жили в Порт-Эллисе?

Мне всегда любопытны люди, которые поддерживают тесные отношения с родителями. Не то чтобы я этому завидовала — я просто не могу себе такого представить. Возможно, если бы мой отец не ушел от нас, все могло бы сложиться по-другому.

— Мама родилась здесь. Семья отца переехала сюда, когда он был еще подростком, а потом он женился на маме, когда им обоим было по девятнадцать.

— Твой отец тоже был ветеринаром?

Я задаю слишком много вопросов — просто боюсь, что мне самой придется давать ответы, если я остановлюсь. Похоже, Патрик не задумывается об этом и рассказывает мне историю своей семьи, которая вызывает у него на лице ностальгическую улыбку.

— Он был инженером. Сейчас он вышел на пенсию, но всю жизнь проработал в одной газовой компании в Суонси. Это из-за него я работаю волонтером на спасательной станции. Он делал это много лет. Он уходил на дежурство прямо посреди воскресного обеда, и мама заставляла нас читать молитву, чтобы все люди в тот день благополучно выбрались из моря на берег. Я тогда считал его настоящим супергероем. — Он делает большой глоток из своей кружки. — Это было еще в те времена, когда спасательная станция была в Пенфаче — новую построили уже в Порт-Эллисе.

— Ты часто им звонишь?

— По-разному. Большей частью летом, когда парки трейлеров переполнены. Сколько бы здесь ни расставляли табличек, предупреждающих, что опасно подниматься на обрывы или заплывать в море во время полного прилива, на это не обращают внимания. — Он вдруг становится серьезным. — Кстати, ты должна быть осторожна, когда плаваешь в заливе: подводное течение здесь зверское.

— Я пловец слабенький, — говорю я, — и в воду глубже, чем по колено, не захожу.

— Вот и не надо, — говорит Патрик.

В глазах его горит какая-то сила, которая пугает меня, и я беспокойно ерзаю на своем стуле. Патрик опускает глаза и делает большой глоток.

— Прилив, — говорит он, — застает людей врасплох.

Я понимающе киваю и обещаю не плавать.

— Это звучит странно, но безопаснее всего плавать вдали от берега. — Глаза Патрика вновь загораются. — Летом очень здорово взять лодку, выплыть из залива и понырять на глубине. Я как-нибудь возьму тебя с собой, если захочешь.

Предложение это сделано небрежным тоном, но меня передергивает. Мысль о том, чтобы оказаться с Патриком — да и вообще с кем угодно! — наедине в открытом море приводит меня в ужас.

— Вода не такая холодная, как ты думаешь, — говорит Патрик, неправильно истолковавший мою реакцию.

Он вдруг затихает, и между нами повисает неловкое молчание.

Я наклоняюсь погладить Боу, который спит под столом, и стараюсь придумать, что бы такого сказать.

— А твои родители по-прежнему живут здесь? — наконец спрашиваю я.

Ведь я же не всегда была такой скучной, верно? Я пытаюсь вспомнить себя в университете, где постоянно оказывалась центром и душой любой компании, а друзья заходились смехом, что бы я ни сказала. Теперь же простое поддержание разговора требует от меня больших усилий.

— Эти счастливчики пару лет назад переехали в Испанию. У мамы артрит, и я думаю, что теплый климат полезен для ее суставов — по крайней мере, она так оправдывает это решение. А как насчет тебя? Твои родители тоже где-то неподалеку?

— Не совсем так.

Патрик выглядит озадаченным, и я понимаю, что мне следовало бы в ответ на его вопрос просто сказать «нет».

— С мамой я никогда особо не ладила, — объясняю я. — Она бросила отца, когда мне было пятнадцать, и с тех пор я его не видела. Я так никогда и не смогла простить ее за это.

— У нее на то должны были быть свои причины.

Это прозвучало как вопрос, но я тем не менее перехожу в оборону и начинаю оправдываться.

— Мой отец был удивительным человеком, — говорю я. — И она его не заслуживала.

— Выходит, с матерью ты тоже не виделась?

— Виделась много лет, но потом мы поссорились, после того как я… — Я останавливаю себя. — Короче говоря, мы поссорились. А несколько лет назад сестра написала мне, что она умерла.

Я вижу сочувствие в глазах Патрика, но не обращаю на это внимания. Вокруг меня вечно какая-то грязь и неразбериха. Я не подхожу под шаблон, к которому Патрик смог бы привыкнуть, и он, должно быть, уже жалеет, что пригласил меня выпить. Этот вечер придаст нам обоим только еще больше неловкости. Мы исчерпали темы светской болтовни, и я не могу придумать, что еще сказать. Я боюсь вопросов, которые, как я вижу, крутятся у Патрика в голове: почему я приехала в Пенфач, почему я перестала заниматься скульптурой, почему я здесь одна? Он спросит об этом из вежливости, сам не понимая, что не захочет узнать правду. Не понимая, что правду я ему рассказать не могу.

— Мне нужно возвращаться, — говорю я.

— Уже? — Он, наверное, испытывает облегчение, хотя и не показывает этого. — Но ведь совсем рано! Мы могли бы еще выпить или поесть чего-нибудь.

— Нет, правда, я лучше пойду. Спасибо за джин.

Я встаю до того, как он почувствует необходимость предложить встретиться еще раз, но он сразу же отодвигает от стола свой стул.

— Я провожу тебя до дому.

Я слышу в своей голове предостерегающий звоночек. С чего бы ему захотеть провожать меня? В пабе тепло, здесь его друзья, у него еще полкружки пива. В голове моей глухо бьется пульс. Я думаю о том, что коттедж мой находится на отшибе и что никто не услышит моих криков, если он не захочет уходить. Сейчас Патрик может казаться мне добрым и честным, но я-то знаю, как быстро все может измениться.

— Нет, спасибо.

Я проталкиваюсь сквозь толпу местных, не заботясь о том, что они обо мне подумают. Мне удается броситься бежать не сразу, а только после того, как я выхожу из паба и поворачиваю за угол, но зато потом я уже просто несусь по дороге к парку трейлеров и дальше по тропинке, которая приведет меня домой. Боу бежит за мной по пятам, озадаченный такой переменой в скорости передвижения. Холодный воздух обжигает мне легкие, но останавливаюсь я, только когда добегаю до своего коттеджа, где снова приходится сражаться за то, чтобы ключ в замке повернулся. Наконец я все-таки попадаю внутрь и, судорожно задвинув засов, прижимаюсь спиной к двери.

Сердце бешено стучит в груди, и я еще долго пытаюсь отдышаться. Теперь я уже не уверена, что испугалась именно Патрика: его образ в моей голове смешался с паникой, которая донимает меня каждый день. Я больше не доверяю своим инстинктам — они уже столько раз меня подводили! — так что самым безопасным выходом для меня будет держаться от всего этого подальше.

15

Рей перевернулся и зарылся лицом в подушку, чтобы спрятаться от дневного света, пробивающегося через жалюзи. Какое-то мгновение он не мог определить чувство, которое тяжелым грузом лежало у него на сердце, но потом узнал его. Чувство вины. О чем он только думал? Он никогда не испытывал искушения изменить Мэгс — вот уже пятнадцать лет, с момента их женитьбы. Он снова прокрутил в голове события прошлого вечера. Получается, он воспользовался в отношении Кейт своим служебным положением? В голове мелькнула мысль, которую он не успел перехватить: она может пожаловаться на него! Но он тут же с презрением к себе отверг эту идею. Она не такая. Тем не менее тревога по этому поводу практически отодвинула угрызения совести на второй план.

Размеренное дыхание рядом говорило о том, что он проснулся первым. Он выбрался из постели и взглянул на холмик пухового одеяла возле себя, под которым угадывалась укрывшаяся с головой фигура. Если Мэгс узнает… Сама мысль об этом была невыносима.

Когда он вставал, одеяло зашевелилось, и Рей замер. Как бы трусливо это ни выглядело, он рассчитывал ускользнуть, не вступая ни в какие разговоры. Рано или поздно он все равно будет вынужден смотреть ей в глаза, но сейчас ему требовалось несколько часов на то, чтобы осмыслить случившееся.

— Который час? — пробормотала Мэгс.

— Начало седьмого, — прошептал в ответ Рей. — Я сегодня пойду пораньше. Нужно подогнать кое-какую бумажную работу.

Она что-то проворчала себе под нос и продолжала спать. Рей вздохнул с облегчением. Торопясь изо всех сил, он принял душ и, приехав на работу уже через полчаса, сразу закрылся в своем кабинете и впрягся в бумажные дела, как будто таким образом можно было уничтожить то, что произошло. К счастью, Кейт в участке не было, она работала по наведению кое-каких справок, и в обеденный перерыв Рей рискнул ненадолго выскочить в столовую вместе со Стампи. Они нашли свободный столик в углу, и Рей умял две тарелки того, что здесь называлось лазаньей, хотя оно напоминало это блюдо весьма смутно. Мойра, женщина, работавшая на раздаче в их столовой, трогательно нарисовала мелом итальянский флаг в меню на доске напротив этого блюда сегодняшнего дня, к тому же она просто сияла, когда они заказали его, поэтому Рей мужественно одолел громадную порцию, стараясь не обращать внимания на подступающую к горлу тошноту, преследовавшую его с самого утра, как только он встал. Мойра была очень крупной дамой неопределенного возраста, очень жизнерадостной, несмотря на заболевание кожи, из-за которого, когда она снимала свой кардиган, с рук осыпались серебристые чешуйки.

— Ты в порядке, Рей? Тебя что-то мучает?

Стампи сгреб вилкой остатки своего обеда. Наделенный Небесами железным желудком, Стампи не просто выдерживал стряпню Мойры, но, похоже, умудрялся даже получать от нее удовольствие.

— Все нормально, — ответил Рей, чувствуя облегчение оттого, что Стампи не настаивает насчет ответа. Подняв голову, он увидел входящую в столовую Кейт и подумал, что нужно было есть быстрее.

Стампи встал, и металлические ножки его стула противно заскрежетали по полу.

— Увидимся в твоем кабинете, босс.

Не в состоянии быстро придумать благовидный предлог, чтобы остановить Стампи или бросить недоеденный обед, прежде чем Кейт подсядет за его столик, Рей выжал из себя улыбку.

— Привет, Кейт.

При этом он почувствовал, как густая краска заливает лицо. Во рту мгновенно пересохло, и он судорожно сглотнул.

— Привет.

Она села и принялась разворачивать свои бутерброды, казалось, не испытывая в этой ситуации никакого дискомфорта.

Выражение ее лица было непробиваемым, и тошнота его усилилась. Он отодвинул тарелку в сторону, решив, что недовольство Мойры будет меньшим из двух грозящих ему зол, и оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

— Насчет вчерашней ночи… — нерешительно начал он, чувствуя себя неуклюжим прыщавым подростком.

— Ох, — подхватила Кейт, — простите меня. Сама не знаю, что на меня нашло… У вас все в порядке?

Рей вздохнул.

— Более или менее. Как ты?

Кейт пожала плечами.

— Немного сбита с толку, если честно.

— Тебе нечего смущаться, — сказал Рей. — Мне не следовало…

— Этого не должно было случиться, — перебила его Кейт. — Но это был всего лишь поцелуй. — Она усмехнулась Рею и, откусив от своего бутерброда, заговорила с полным ртом сыра и долек маринованного огурца. — Да, согласна, хороший поцелуй, но всего лишь поцелуй, не больше.

Рей медленно выдохнул. В итоге, все будет хорошо. Могли произойти ужасные вещи, и, если бы Мэгс узнала, последствия были бы разрушительные, но в принципе все нормально. Они оба взрослые люди, которые могут отнести происшедшее к своему жизненному опыту и продолжать жить, как будто ничего не случилось. Впервые за последние двенадцать часов Рей позволил себе вспомнить, как приятно было целовать кого-то настолько полного сил, настолько живого. Он почувствовал, как лицо опять начинает гореть, и откашлялся, прогоняя наваждение.

— Ну, если ты в порядке… — сказал он.

— Рей, все нормально. Правда. И я не собираюсь писать на вас рапорт, если вы переживаете по этому поводу.

Рей покраснел.

— Господи, нет! Мне такое и в голову не приходило! Просто я женат, как ты знаешь, и это…

— А я встречаюсь с парнем, — бесстрастным тоном вставила Кейт. — И мы с вами оба в курсе этой ситуации. Так что просто забудем об этом, о’кей?

— О’кей.

— А теперь дальше. — Кейт вдруг заговорила совсем по-деловому. — Я искала вас по определенной причине: хотела узнать, что вы думаете по поводу того, чтобы сделать еще одно обращение к гражданам в связи с годовщиной гибели Джейкоба Джордана?

— Неужели уже год прошел?

— Год будет в следующем месяце. Вряд ли мы получим широкий отклик, но если кто-то заговорит, то у нас может появиться хоть какая-то информация; к тому же всегда существует вероятность, что человек наконец созрел к тому, чтобы очистить свою совесть. Кто-то же по любому должен знать, кто был за рулем той машины.

Глаза Кейт горели, на лице была написана столь хорошо знакомая ему решимость.

— Давай сделаем это, — сказал он.

Он представил себе реакцию начальницы на такое предложение, понимая, что для его карьеры это ничего хорошего не сулит. Однако обращение к общественности в годовщину инцидента было хорошей идеей. Они время от времени предпринимали такие шаги в отношении нераскрытых дел, в основном, чтобы заверить семьи пострадавших, что полиция окончательно не сдалась — даже если активное расследование дела и прекращено. Такая попытка того стоила.

— Отлично. Мне нужно закончить кое-какие бумаги по утреннему заданию, а во второй половине дня мы могли бы встретиться и обговорить это обращение.

Выходя из столовой, она приветливо помахала Мойре рукой.

Рей позавидовал тому, как быстро Кейт удалось отодвинуть события прошлой ночи на задний план. Он ловил себя на том, что ему трудно смотреть на нее, без того чтобы не представлять ее руки, обнимающие его за шею. Он спрятал недоеденную лазанью под бумажную салфетку и поставил свою тарелку на стеллаж у дверей.

— Отличная работа, Мойра, — сказал он, проходя мимо раздаточного окошка к выходу.

— Завтра у нас греческий день! — крикнула она ему вслед.

Рей про себя отметил, что завтра нужно будет прихватить сэндвичи из дому.


Когда Кейт без стука открыла дверь в его кабинет, он разговаривал по телефону. Увидев, что Рей занят, она одними губами прошептала извинения и попятилась, но он жестом показал ей садиться. Она аккуратно закрыла за собой дверь и, примостившись на одном из низких кресел, стала ждать, пока он закончит. Он заметил, как она бросила взгляд на фотографию Мэгс с детьми, стоявшую на столе, и, почувствовав новую волну угрызений совести, постарался сосредоточить все свое внимание на разговоре с начальницей территориального управления полиции.

— В этом действительно есть необходимость, Рей? — спросила Оливия. — Шансы, что кто-то объявится, призрачные, и я опасаюсь, что в результате это просто лишний раз привлечет внимание общественности к тому, что мы так никого и не посадили за смерть ребенка.

Его зовут Джейкоб, мысленно сказал ей Рей, повторив слова матери мальчика, произнесенные почти год назад. Он думал о том, действительно ли его начальница такая безразличная, какой хочет казаться.

— А поскольку никто особо не жаждет торжества справедливости, представляется нецелесообразным вновь ворошить это дело. Я-то думала, что у вас хватает текущих дел в преддверии распределения вакансии на должность главного инспектора.

Намек был очевиден.

— Я подумывала над тем, чтобы поручить вам дело с наркотиками в Крестон-эстейте, — сказала начальница, — но если вы предпочитаете сосредоточить свои усилия на старой работе…

Операция «Брейк» была большим успехом, и начальница уже не в первый раз за последние несколько недель размахивала перед ним морковкой еще более крупной и ответственной задачи. Мгновение он колебался, но потом встретился глазами с Кейт. Она внимательно следила за ним. Работа совместно с Кейт напомнила ему о том, ради чего он пришел в полицию много лет тому назад. С ней он ощутил прежнюю страсть к работе и с того момента собирался делать то, что считал правильным, а не то, что устраивало его начальство.

— Я могу делать и то и другое одновременно, — твердым голосом сказал он. — И я собираюсь выпустить это обращение. Считаю, что это будет правильным решением.

На другом конце линии повисло молчание, прежде чем Оливия заговорила снова.

— Одна статья в «Пост», Рей, и несколько письменных обращений, расположенных вдоль проезжей части. Не более. И все это в течение одной недели. — Она положила трубку.

Кейт, нетерпеливо постукивая ручкой по подлокотнику кресла, ждала, что он скажет.

— Мы получили «добро».

Лицо Кейт расплылось в широкой улыбке.

— Молодец. Она была в бешенстве?

— Она проглотила это, — сказал Рей. — Просто хотела показать, что она этого не одобряет. В случае если результат окажется обратным и доверие общественности к полиции опять упадет, она сможет лицемерно остаться не при делах.

— Звучит довольно цинично!

— В этом все наше высшее руководство.

— А вы все еще хотите получить это повышение?

Глаза Кейт весело прищурились, и Рей расхохотался.

— Не могу же я торчать тут вечно, — сказал он.

— Почему?

Рей подумал, как хорошо было бы абстрагироваться от политики продвижения по службе и просто сосредоточиться на своей работе — работе, которую он любил.

— Потому что мне нужно обеспечить учебу в университете для двоих своих детей, — в конце концов ответил он. — Но в любом случае я не стану парить в облаках и не буду забывать, каково оно — жить на земле.

— Я напомню вам эти слова, когда вы станете начальником регионального управления, — сказала Кейт, — и будете рассказывать мне, что я не могу сделать обращения к гражданам по поводу годовщины происшествия.

Рей ухмыльнулся.

— Я уже переговорил с «Пост». Сьюзи Френч рада и счастлива выступить со статьей по поводу годовщины трагедии, где они призовут свидетелей предоставить полиции информацию, которая могла бы… ну и так далее. Они сделают подборку материалов из жизни Джейкоба, но я бы хотел, чтобы ты сама позвонила Сьюзи, изложила ей наши пожелания по поводу обращения и номер контактного телефона, который нужно будет указать. А также официальную фразу от имени управления полиции, в которой должно прозвучать, что нам бы хотелось общаться с нашими людьми доверительно.

— Не вопрос. А что будем делать с матерью мальчика?

Рей пожал плечами.

— Я полагаю, просто запустим обращение без нее. Поговорим в школе с классной руководительницей Джейкоба, спросим, не захочет ли она написать пару слов в газету. Было бы хорошо напомнить о случившемся с другой стороны, которую мы раньше не использовали, если это возможно. Может быть, в школе осталось что-то из его поделок. Ну, рисунок или еще что-то в этом роде. Сначала подождем, не принесет ли нам это обращение чего-нибудь интересного, а потом уже будем искать мать — она, похоже, просто исчезла с лица земли.

Рей был очень зол на офицера по связям с родственниками потерпевших за то, что она не уследила за матерью Джейкоба. Собственно, он не очень удивился тому, что женщина исчезла. По его опыту большинство людей реагирует на потерю близких одним из двух способов: либо дают обет не покидать свой дом, оставляя комнаты в том виде, в каком они были на момент трагедии, на манер какого-то святилища; либо полностью рвут с прошлым, не в состоянии вынести мысль о том, чтобы продолжать жить дальше, будто ничего не произошло, тогда как на самом деле их мир разрушился.

После того как Кейт ушла, он снова внимательно посмотрел на фотографию Джейкоба, которая была по-прежнему приколота кнопками к пробковой доске на противоположной стене. Уголки ее начали немного заворачиваться. Рей снял снимок с доски и разгладил, а затем прислонил к рамке фотографии Мэгс с детьми, где ему было лучше его видно.

Это задуманное обращение — их последнее отчаянное усилие. Надежды на успех было мало, но все равно это хоть что-то. Если же и оно не сработает, тогда он точно отошлет все документы в архив и будет двигаться дальше.

16

Я сижу за кухонным столом перед ноутбуком, натянув на колени большой, грубой вязки свитер, который надевала в своей студии в зимние месяцы. Сижу я рядом с плитой, но меня все равно трясет, и я натягиваю рукава до кончиков пальцев. Еще далеко даже до ленча, но я налила себе большой бокал красного вина. Я печатаю в окошке поисковой системы, затем делаю паузу. Я столько месяцев мучила себя этими поисками. Это не помогло — и не поможет! — но как я могу не думать о нем, особенно в такой день, как сегодня?

Я пригубливаю вино и жму на клавишу.

За считаные секунды экран заполняется репортажами о происшествии, посвящениями, отдающими дань памяти Джейкоба, сообщениями с форумов. Измененный цвет текста на ссылках говорит о том, что я уже посещала эти сайты.

Но сегодня, ровно через год после того, как мой мир обрушился, здесь появляется новая статья в электронной версии выпуска «Бристол пост».

У меня вырывается сдавленный стон, а кулаки сжимаются так, что белеют суставы пальцев. Проглотив короткую статью, я возвращаюсь и начинаю читать ее сначала. Там не говорится о продвижении следствия вперед: никаких версий расследования, никакой информации о машине, просто напоминание, что водитель разыскивается полицией за опасную езду, приведшую к гибели человека. От этой формулировки меня тошнит, и я отключаюсь от интернета, но даже фотография залива на рабочем столе компьютера не успокаивает меня. Я не была на берегу со времени свидания с Патриком. У меня есть заказы, которые нужно выполнять, однако мне очень стыдно за то, как я себя тогда повела, а мысль о том, что я могу на пляже натолкнуться на него, для меня просто невыносима. Когда я проснулась на следующий день после этого свидания, мне самой казалось смешным, что я могла так испугаться, и я даже почти набралась мужества позвонить ему и извиниться. Но со временем храбрость покинула меня, и прошло уже почти две недели, а он так и не предпринял попытки вновь связаться со мной. Внезапно я чувствую приступ тошноты. Я выливаю вино в раковину и решаю сходить с Боу на прогулку по тропе вдоль берега.

Мне кажется, мы с ним прошли много миль, обходя мыс неподалеку от Порт-Эллиса. Внизу у воды стоит серое здание, и я догадываюсь, что это, должно быть, спасательная станция. Некоторое время я стою и представляю себе, сколько жизней спасли волонтеры, которые здесь работают. Идя по тропинке в сторону Порт-Эллиса, я не могу не думать о Патрике. Никакого плана у меня нет, я просто продолжаю идти, пока не прихожу в деревню, где направляюсь в сторону ветеринарной клиники. Только когда я открываю входную дверь и над головой тонко звенит маленький колокольчик, я вдруг задумываюсь над тем, что ему сейчас скажу.

— Чем я могу вам помочь?

За стойкой регистратуры та самая женщина, хотя я не узнала бы ее, если бы не эти цветные значки.

— Можно мне на минутку увидеть Патрика?

До меня вдруг доходит, что нужно указать какую-то причину визита, но она об этом не спрашивает.

— Я сейчас вернусь.

Я неловко мнусь в приемной, где сидит женщина с маленьким ребенком и корзинкой из ивовых прутьев. Боу натягивает поводок, и я одергиваю его.

Через несколько минут раздаются шаги и появляется Патрик. На нем коричневые вельветовые брюки и клетчатая рубашка, а волосы на голове взъерошены, как будто он только что расчесывал их пятерней.

— Что-то случилось с Боу?

Он вежлив, но не улыбается, и я понемногу теряю решимость.

— Нет. Я просто хотела бы переговорить с тобой. Всего минутку.

Патрик колеблется, и я уже уверена, что сейчас он скажет «нет». Щеки мои горят, и тут я вспоминаю о женщине из регистратуры, которая внимательно смотрит на нас.

— Проходи.

Мы идем в комнату, где он впервые осматривал Боу, и Патрик снова становится, прислонившись к умывальнику. Он молчит — явно не собирается облегчать мою задачу.

— Я хотела… Я хотела извиниться.

Я чувствую покалывание где-то позади глаз и думаю о том, чтобы не расплакаться.

Патрик криво улыбается.

— Мне и раньше доставалось локтем под дых, но обычно не так быстро.

Взгляд его уже мягче, и я осмеливаюсь на слабую улыбку.

— Прости, мне очень жаль.

— Я что-то сделал не так? Может, что-то сказал?

— Нет, что ты, нисколечко. Ты был… — Я пытаюсь быстро найти подходящее слово, но потом сдаюсь. — Это моя вина. Просто я чувствую себя не очень в таких делах.

Наступает пауза, после чего Патрик усмехается.

— Возможно, тебе нужно попрактиковаться.

Я не могу сдержать смех.

— Возможно.

— Послушай, мне нужно принять еще двух пациентов, и после этого на сегодня будет все. Как насчет того, чтобы поужинать вместе? Пока мы тут говорим, у меня в мультиварке тушится мясо, и на двоих его там более чем достаточно. Я даже выделю порцию для Боу.

Если я сейчас откажусь, то больше никогда его не увижу.

— С удовольствием.

Патрик смотрит на свои часы.

— Давай встретимся здесь через час. Дотянешь как-нибудь?

— Со мной все будет хорошо. Я все равно хотела сделать еще несколько снимков в деревне.

— Отлично, тогда скоро увидимся.

Улыбка у него сейчас шире, она уже доходит до глаз, в углах которых появляются веселые складочки. Он провожает меня к выходу, и я ловлю на себе взгляд женщины из регистратуры.

— Все уладили?

Я размышляю о том, что она думает по поводу того, зачем мне нужно было увидеться с Патриком, а потом решаю, что это все равно. Я вела себя смело: могла убежать, но вернулась, и сегодня вечером я буду ужинать с мужчиной, которому я нравлюсь достаточно, чтобы он не шарахался от моей нервозности.


Оттого что я постоянно смотрю на часы, время не идет быстрее, и мы с Боу совершаем несколько кругов по деревне, прежде чем наступает пора возвращаться в клинику. Внутрь мне заходить не хочется, и я с облегчением вздыхаю, когда на улицу, широко улыбаясь и на ходу натягивая ветровку, выходит Патрик. Он треплет Боу за уши, после чего мы идем к небольшому домику с террасой на соседней от клиники улице. Он проводит нас в гостиную, где Боу немедленно ложится на пол перед камином.

— Стаканчик вина?

— Да, пожалуйста.

Я присаживаюсь, но почти сразу же нервно поднимаюсь. Комната небольшая, но выглядит приветливо. Бóльшую часть пола закрывает ковер. По обе стороны от очага стоит по креслу, и я пытаюсь угадать, которое из них Патрика, — нет никаких указаний на то, что одним из них пользуются чаще, чем другим. Небольшой телевизор кажется здесь предметом второстепенным, зато в нишах рядом с креслами стоят громадные книжные шкафы. Я наклоняю голову к плечу, чтобы прочесть названия на корешках.

— У меня слишком много книг, — говорит Патрик, возвращаясь с двумя бокалами красного вина.

Я с благодарностью беру свой, радуясь возможности чем-то занять руки.

— На самом деле мне следовало бы избавиться от какой-то их части, но закончилось тем, что я храню все.

— Я обожаю читать, — говорю я, — хотя со времени приезда сюда не держала в руках ни одной книги.

Патрик садится в одно из кресел. Я понимаю намек и сажусь в другое, вертя в пальцах ножку бокала.

— Сколько времени ты уже фотограф?

— Да я, собственно, не фотограф, — говорю я, удивляясь собственной искренности. — Я скульптор.

Я вспоминаю свою студию в саду: глиняные черепки, осколки законченных скульптур, готовых к отправке заказчику…

— Была скульптором, по крайней мере.

— Так ты больше лепкой не занимаешься?

— Я не могу. — После некоторых колебаний я разжимаю пальцы левой руки, где кожа на ладони и запястье изуродована страшными шрамами. — Со мной произошел несчастный случай. Сейчас я уже могу пользоваться рукой, но кончики пальцев ничего не чувствуют.

Патрик присвистнул.

— Бедняжка… Как это произошло?

Перед глазами вспыхивает картина той ночи, ровно год назад, и я заталкиваю ее поглубже в себя.

— Ситуация внешне выглядит хуже, чем есть на самом деле, — говорю я. — Мне следовало быть более осторожной.

Я не могу поднять глаза на Патрика, но тут он изящно меняет тему.

— Хочешь есть?

— Умираю с голоду.

Из кухни доносится восхитительный запах, и живот мой отзывается урчанием. Я следую за Патриком в неожиданно большую комнату с сосновым буфетом во всю стену.

— Он принадлежал еще моей бабушке, — говорит Патрик, выключая мультиварку. — После ее смерти его забрали мои родители, но несколько лет назад они уехали за границу, так что, считай, он достался мне по наследству. Громадина, правда? Чего только в него не понапихано. Ни в коем случае не открывай дверцы слишком быстро.

Я слежу за Патриком, когда он аккуратно ложкой раскладывает кассероль в две тарелки и пытается вытереть капли соуса по краям уголком кухонного полотенца, но только размазывает их, оставляя намного больший след.

Он несет дымящиеся тарелки к столу и ставит одну из них передо мной.

— Это чуть ли ни единственное блюдо, которое я умею готовить, — извиняющимся тоном говорит он, — но надеюсь, что оно получилось нормально.

Он накладывает немного в металлическую миску, и Боу, поняв намек, семенит в кухню и терпеливо ждет, когда же миска окажется на полу.

— Погоди, парень, не прямо сейчас, — говорит ему Патрик, берет вилку и начинает перемешивать мясо в миске, чтобы оно побыстрее остыло.

Я опускаю голову, чтобы скрыть улыбку. Многое можно сказать о человеке по тому, как он относится к животным, и я испытываю к Патрику теплые чувства.

— Выглядит потрясающе, — говорю я. — Спасибо.

Не могу вспомнить, когда последний раз кто-то так за мной ухаживал. Готовить, наводить порядок, заниматься домашними делами всегда приходилось мне. Столько лет ушло на то, чтобы построить счастливую семью, — и все только для того, чтобы потом она разрушилась.

— Рецепт моей мамы, — говорит Патрик. — Она пытается как-то расширить мой репертуар каждый раз, когда приезжает в гости. Подозреваю, она думает, что, когда ее здесь нет, я живу на пицце и чипсах, как это делает мой отец.

Я смеюсь.

— Этой осенью будет сорок лет, как они вместе, — говорит он. — Я просто не могу себе этого представить, а ты?

Я тоже не могу.

— Ты когда-нибудь был женат? — спрашиваю я.

Взгляд Патрика становится хмурым.

— Нет. Однажды мне показалось, что я мог бы жениться, но этого не произошло.

Наступает короткая пауза, и мне кажется, что я замечаю выражение облегчения на его лице, когда становится ясно, что я не собираюсь дальше расспрашивать, почему так случилось.

— А как ты в этом плане?

Я глубоко вздыхаю.

— Я была замужем некоторое время. В конце концов оказалось, что нам нужны совершенно разные вещи. — Не вдаваясь в подробности, я просто улыбаюсь.

— В Блаен Седи ты находишься в полной изоляции, — говорит он. — Тебя это не достает?

— Мне это нравится. Это очень красивое место, чтобы там жить, а для компании у меня есть Боу.

— А ты не чувствуешь одиночества из-за того, что поблизости нет другого жилья?

Я думаю о страшных ночах, когда просыпаюсь от собственного крика и рядом нет никого, кто мог бы меня утешить.

— Я часто навещаю Бетан, — отвечаю я.

— Она хорошая подруга. Я знаю ее много лет.

Я задумываюсь над тем, насколько близки Патрик и Бетан. Он начинает рассказывать мне историю, как они как-то взяли без спросу лодку отца Патрика и на веслах уплыли в залив.

— Нас заметили через считаные минуты, и я увидел отца, со крещенными на груди руками стоящего на берегу рядом с отцом Бетан. Мы поняли, что у нас очень большие проблемы, поэтому мы оставались в лодке, а они так и стояли на берегу… И продолжалось это, как нам показалось, часами.

— И что случилось потом?

Патрик смеется.

— Мы сдались, конечно. Подгребли к берегу и там уже наслушались по полной программе. Бетан была прилично старше меня, так что ей досталось больше, но меня тоже две недели не выпускали из дома.

Он сокрушенно качает головой по поводу наказания, а я улыбаюсь и представляю себе мальчишку со взъерошенными, как и сейчас, волосами, которого переполняет желание пошалить.


На смену моей пустой тарелке приходит миска с яблочным крамблом и сладким заварным кремом. От запаха горячей корицы подступают слюнки. Я сгребаю крем с жирной верхней части крамбла и, не желая показаться невежливой, понемножку ем его.

— Тебе не нравится?

— Все отлично, — говорю я. — Просто я не ем пудинг. — Трудно преодолеть привычки, оставшиеся после диеты.

— Ты многое теряешь. — Свою порцию Патрик приканчивает в два счета. — Это не я готовил — мне принесла одна девушка с работы.

— Прости.

— Нет, все нормально. Я дам ему немного остыть, после чего Боу с удовольствием подметет остатки.

Уши пса при звуке его имени настораживаются.

— Очаровательная собачка, — говорит Патрик. — К тому же везучая.

Я согласно киваю, хотя теперь уже мне понятно, что Боу нужен мне не меньше, чем я ему. Это мне повезло. Патрик оперся локтем на стол, положил подбородок на руку и гладит Боу. Расслабленный и довольный: человек без секретов и внутренней боли.

Он поднимает голову и ловит на себе мой взгляд. Я чувствую себя неловко и, отведя глаза в сторону, замечаю в углу кухни еще комплект полок.

— Опять книги?

— Ничего не могу с собой поделать, — с усмешкой говорит Патрик. — Тут в основном кулинарные книги, которые мама дарила мне много лет, хотя есть и детективы. Я их тоже почитываю, если сюжет стоящий.

Он начинает убирать со стола, а я слежу за ним, откинувшись на спинку стула.

Расскажу ли я тебе свою историю, Патрик?

Историю про Джейкоба, про автомобильную катастрофу. Про мое бегство, потому что я не видела другого способа выжить, кроме как начать все сначала; про крики по ночам, потому что я никак не могу освободиться от того, что произошло.

Расскажу ли я тебе эту историю?

Я вижу, как испуганно расширяются его глаза, когда я рассказываю о визге тормозов, о глухом ударе, когда голова Джейкоба бьется о ветровое стекло. Я хочу, чтобы он потянулся ко мне через стол, но не могу заставить его взять меня за руку даже в своем воображении. Мне хочется, чтобы он сказал, что понимает меня, что это была не моя вина, что такое могло произойти с любым. Но он мотает головой, встает из-за стола, отталкивает меня. Он раздражен. Возмущен…

Я никогда не смогу рассказать ему этого.

— Ты в порядке?

Патрик странно смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что он читает мои мысли.

— Это был прекрасный ужин, — говорю я.

Выбор невелик, варианта у меня два: либо я ухожу от Патрика, либо скрываю от него правду. Мне ненавистна мысль о том, чтобы лгать ему, но я не вынесу, если отпущу его. Я смотрю на часы на стене.

— Мне пора идти, — говорю я.

— Снова упорхнешь, как Золушка?

— На этот раз нет. — Я краснею, но Патрик улыбается. — Последний автобус на Пенфач уходит в восемь.

— У тебя нет машины?

— Не люблю сидеть за рулем.

— Я тебя отвезу. Я выпил всего один маленький бокал вина, так что нет проблем.

— Послушай, мне лучше добираться домой самой.

В глазах Патрика, как мне кажется, мелькает недовольство.

— Я завтра утром увижу тебя на берегу? — добавляю я.

Он расслабляется, и на лице его появляется улыбка.

— Это было бы здорово. Было очень приятно увидеть тебя снова — я рад, что ты вернулась.

— Я тоже рада.

Он приносит мои вещи, и мы с ним стоим в маленькой прихожей, пока я надеваю пальто. Здесь мало места, чтобы можно было свободно поднять локти, и из-за его близости я чувствую себя неуклюжей. Я беспомощно дергаю змейку, которая никак не застегивается.

— Постой, — говорит он. — Дай я.

Я слежу, как он аккуратно складывает две полы моего пальто и тянет замок змейки вверх. В тревоге я напряженно замираю, но он останавливается около моего горла, а потом наматывает мне на шею шарф.

— Вот. Позвонишь мне, когда доберешься? Я дам тебе свой номер.

Такая его забота смущает меня.

— Я бы позвонила, но у меня нет телефона.

— Как? У тебя нет мобильного?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться над его недоверчивым тоном.

— Нет. В коттедж протянута телефонная линия, для интернета, но подключенного аппарата нет. Со мной все будет нормально, обещаю.

Патрик кладет руки мне на плечи и, прежде чем я успеваю на это как-то среагировать, наклоняется и мягко целует меня в щеку. Я ощущаю его дыхание на своем лице и вдруг чувствую, что меня пошатывает.

— Спасибо, — говорю я.

И хотя в этой ситуации это звучит не только не оригинально, но еще и двусмысленно, он улыбается так, будто я сказала что-то проникновенное, а я думаю о том, насколько это просто — быть нетребовательным по отношению к другому человеку.

Я пристегиваю поводок к ошейнику Боу, и мы прощаемся. Я знаю, что Патрик будет смотреть нам вслед, и, обернувшись в конце улицы, вижу, что он все еще стоит в дверях своего дома.

17

Телефон у Рея зазвонил как раз тогда, когда он садился завтракать. Люси занималась тем, что домашними делами зарабатывала себе баллы на значок герл-скаутов, и относилась к этому серьезнее, чем обязывала ситуация: высунув от старания кончик языка, она осторожно переносила горелый бекон и резиноподобную яичницу на тарелки своих родителей. Том ночевал в гостях и должен был вернуться не раньше ленча. Рей согласился с Мэгс, когда она заметила, как хорошо, что Том начал заводить себе друзей, но в душе просто наслаждался покоем в доме, без ожесточенного хлопания дверью и раздраженных воплей.

— Выглядит безумно вкусно, дорогая.

Рей полез в карман за телефоном и быстро взглянул на экран.

Он поднял глаза на Мэгс.

— Это с работы.

Рей подумал, что звонок может касаться операции «Сокол» — название это было присвоено делу с наркотиками в Крестон-эстейте. Начальница еще неделю размахивала перед Реем этой морковкой, прежде чем опустить ее ему на колени, выдав жесткую инструкцию полностью сфокусироваться на «Соколе», отставив все остальные дела. Об обращении в связи с годовщиной смерти Джейкоба она не упоминала. Да и не нужно было.

Мэгс бросила взгляд на Люси, которая была поглощена художественным раскладыванием еды на тарелках.

— Сначала позавтракай. Пожалуйста.

Рей неохотно нажал кнопку сброса вызова и переадресовал звонок на голосовую почту. Не успел он подцепить на вилку кусок бекона с яичницей, как зазвонил уже городской телефон. Трубку взяла Мэгс.

— А-а, привет, Кейт! Что-то срочное? У нас тут завтрак в полном разгаре.

Рей вдруг почувствовал себя неловко. Чтобы чем-то заняться, он быстро просмотрел имейлы на своем «Блэкберри», искоса взглянув на Мэгс, которой удалось не подать виду, что она явно недовольна таким неожиданным вмешательством. Почему Кейт звонила на городской? Причем в воскресенье? Он напрягся, стараясь расслышать ее голос, но разобрать ничего не смог. Вернулось знакомое ощущение тошноты, преследовавшее его последние несколько дней, и он уже без всякого энтузиазма снова взглянул на яичницу с беконом.

Мэгс молча передала телефон Рею.

— Хай! — бодрым голосом сказала Кейт, не подозревавшая о его внутреннем конфликте. — Чем занимаетесь?

— Да так, всякие семейные дела. А что?

Он чувствовал на себе взгляд Мэгс и понимал, что говорит отрывисто-грубым голосом, не характерным для себя.

— Простите, что беспокою вас, — сухо, в тон ему, продолжила Кейт, — но я подумала, что вы не хотели бы ждать с этой информацией до завтра.

— О чем речь?

— Есть реакция на наше обращение по поводу наезда на ребенка. У нас появился свидетель.


Через полчаса Рей был уже у себя в кабинете.

— Итак, что мы имеем?

Кейт пробежала глазами распечатку имейла, полученного из справочной службы полиции.

— Один мужчина утверждает, что его подрезал красный автомобиль, ехавший очень эксцентрично примерно в то же время, когда был совершен наезд на Джейкоба, — сказала она. — Он еще собирался заявить об этом случае, но так этого и не сделал.

Рей почувствовал, как в крови прибывает адреналин.

— Почему он не связался с нами на волне первых обращений полиции к гражданам?

— Он не местный, — ответила Кейт. — Приезжал сюда на день рождения к сестре, поэтому-то и запомнил точно эту дату, однако в тот же день уехал обратно в Борнмут и вообще не слыхал про тот наезд и бегство водителя с места происшествия. Как бы там ни было, но два плюс два он сложил только тогда, когда сестра вчера вечером сообщила ему по телефону об обращении полиции в прессе.

— Ему можно доверять? — спросил Рей.

Свидетели — народ непредсказуемый. Одни запоминают малейшие детали, другие без проверки не могут сказать, какого цвета рубашка была на них в тот день, причем и тут все равно ошибаются.

— Не знаю, мы с ним еще не общались.

— Так какого черта? Почему нет?

— Сейчас половина девятого, — возразила Кейт, и необходимость оправдываться сделала ее тон резким. — Мы получили эту информацию за пять минут до того, как я вам позвонила, и решила, что вы захотите поговорить с ним сами.

— Прости.

На его извинения Кейт только пожала плечами.

— И еще прости за мой тон, когда ты звонила. Понимаешь, получилось немного неловко.

— Все в порядке?

Вопрос был провокационный. Рей кивнул.

— Нормально. Я просто почувствовал себя некомфортно, вот и все.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Рей не выдержал первым.

— Ладно, давай свяжемся с ним. Я хочу знать об этой машине все, что он сможет о ней рассказать. Марка, цвет, номер, хоть что-нибудь о том, кто был за рулем. Похоже, у нас пошел второй заход на это дело. Давай в этот раз сделаем все правильно.


— Блин, ни одной стоящей зацепки! — Рей нервно расхаживал перед окном своего кабинета, даже не пытаясь скрыть раздражения. — Он не может сказать, сколько лет было водителю, блондин он или брюнет. Господи! Да что говорить: он даже не знает, мужчина это был или женщина!

Он ожесточенно потер виски, как будто благодаря такому стимулированию в голове могла вспыхнуть какая-то идея.

— В тот день была плохая видимость, — напомнила Кейт, — и его внимание было сосредоточено на управлении собственным автомобилем.

Однако настроение Рея не оставляло места великодушию.

— Не фиг было выезжать на дорогу, если тебе так мешает небольшой дождик. — Он тяжело рухнул в кресло, хлебнул кофе и поморщился, когда сообразил, что тот совершенно холодный. — Когда-то же мне нужно допить хотя бы одну чашу кофе до конца, — раздраженно пробормотал он.

— «Форд», в номере есть буква «джей», битое ветровое стекло, — сказала Кейт, заглядывая в свои записи. — «Фиеста» или, возможно, «Фокус». Это уже хоть что-то, по крайней мере.

— Конечно, это лучше, чем совсем ничего, — согласился Рей. — А теперь давай разделимся. Я хочу, чтобы ты занялась поисками матери Джейкоба. Если — точнее, когда — мы с тобой поймаем кого-то за это преступление, я хочу, чтобы она знала, что мы не бросили дело ее сына.

— Ясно, — ответила Кейт. — Я нормально пообщалась с классным руководителем Джейкоба, когда звонила ей по поводу обращения. Позвоню ей опять и копну глубже. Кто-то должен поддерживать контакт с этой женщиной.

— Я скажу Малкольму, чтобы поработал по этой машине. Пробьем по национальной базе данных все «Фиесты» и «Фокусы» с бристольской регистрацией, а за ленчем просмотрим распечатку. Я угощаю.


Отодвинув в сторону то, что Мойра оптимистично назвала паэльей, Рей положил ладонь на лежавшую перед ним пачку бумаг.

— Девятьсот сорок две штуки.

Он разочарованно присвистнул.

— И это только в этом регионе, — добавила Кейт. — А что, если он был тут проездом?

— Давай подумаем, как можно сузить круг поиска. — Он свернул распечатку и вручил ее Кейт. — Проверь этот список по системе АРНЗ[6] в период, скажем, за час до ДТП и полчаса после него. Посмотрим, сколько из них в это время было на дорогах, и начнем постепенно вычеркивать их из этого перечня.

— Мы подбираемся к нему, я чувствую, — сказала Кейт. Глаза ее возбужденно сияли.

Рей усмехнулся.

— Давай только не обгонять самих себя. Какие еще задания у тебя на сегодняшний день?

Она начала перечислять, загибая пальцы.

— Ограбление магазина «Лондис», серия нападений на водителей такси из Азии и, возможно, одно нападение на сексуальной почве, которое нам подкинули патрульные с текущей смены. Ах да, на следующей неделе я на два дня иду на курсы диверсификации.

Рей фыркнул.

— Ну, считай, что с этого, последнего, крючка ты соскочила, — заявил он. — И передай мне остальные свои дела, я их перераспределю. Я хочу, чтобы ты занималась этим наездом все свое время.

— На этот раз уже официально? — спросила Кейт, приподняв бровь.

— Абсолютно честно и открыто, — усмехнувшись, сказал Рей. — Но не усердствуй насчет сверхурочной работы.

18

Когда автобус приезжает в Порт-Эллис, Патрик уже ждет меня на остановке. Последние две недели мы каждое утро встречались на берегу, и, когда он предложил мне провести вместе его выходной, я почти не колебалась. Не могу же я бояться всю жизнь.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам и стараясь догадаться: дом его находится в противоположном направлении, а деревенский паб мы минуем без остановки.

— Сейчас увидишь.

Мы выходим из деревни и идем по дороге, которая спускается к морю. На ходу наши ладони соприкасаются, и его пальцы переплетаются с моими. Я воспринимаю это как удар электрического тока, но потом расслабляюсь и не убираю руку.

Новость о том, что я провожу время с Патриком, распространяется по Пенфачу с поразительной скоростью. Вчера я случайно натолкнулась на Йестина в деревенском магазине.

— Я слышал, что вы встречаетесь с мальчиком Алуна Мэтьюза, — сказал он, улыбаясь краем рта. — Он славный парень, этот Патрик, могло быть намного хуже.

Я почувствовала, что краснею.

— Когда бы вы смогли посмотреть мою входную дверь? — спросила я, меняя тему. — С ней лучше не становится: замок иногда заедает так, что ключ вообще не проворачивается.

— Насчет этого не беспокойтесь, — ответил Йестин. — Здесь, в округе, никто у вас ничего не украдет.

Прежде чем ответить, я перевела дыхание, потому что знаю: он вообще считает странным, что я запираю дверь.

— Все равно, — сказала я, — я буду чувствовать себя лучше, если замок будет исправен.

Йестин в очередной раз пообещал мне зайти в коттедж и починить его, но когда я уходила в районе обеда, он еще не появился, и мне потребовалось добрых десять минут на то, чтобы запереть дверь.

Дорога продолжает сужаться, и в конце ее я уже вижу неспокойную поверхность океана. Серая вода кажется суровой и безжалостной, бьющие в берег волны поднимают в воздух белесые фонтаны мелких брызг. В небе носятся чайки, борясь с ветрами, которые дуют в заливе. Наконец я понимаю, куда меня ведет Патрик.

— Спасательная станция! Мы можем зайти туда?

— Это идея, — говорит он. — Ветеринарную клинику ты уже видела, и я подумал, что тебе будет интересно взглянуть на это место — я провожу здесь почти столько же времени, сколько и там.

Спасательная лодочная станция Порт-Эллиса представляет собой странное приземистое строение, которое можно было бы принять за производственное здание, если бы не наблюдательная вышка, примостившаяся на нем сверху: ее четыре застекленных окна напоминают мне диспетчерский пункт в аэропорту.

Мы проходим мимо пары громадных раздвижных дверей синего цвета в передней части здания, и Патрик набирает комбинацию кодового замка на находящейся сбоку двери поменьше.

— Заходи, я тебе все покажу.

Внутри станции висит запах пота и моря, а также соли, оставшейся на спецовочной одежде. В лодочном ангаре доминирует то, что Патрик называет «Крафт» — ярко-оранжевая жесткая надувная лодка.

— Мы пристегиваемся, — говорит он, — в плохую погоду это единственное, что можно сделать, чтобы не вылететь из лодки.

Я брожу по ангару для лодок, разглядывая записки, приколотые к двери, списки оборудования в листах ежедневного технического осмотра с аккуратно проставленными галочками. На стене висит табличка в память о трех волонтерах, погибших здесь в 1916 году.

— «Рулевой П. Грант и матросы Гарри Эллис и Глин Барри», — читаю я вслух. — Какой ужас!

— Они откликнулись на сигнал парохода, терпящего бедствие в районе полуострова Гоуэр, — говорит Патрик, подходя и кладя руку мне на плечо. Должно быть, он увидел мое лицо, потому что тут же добавляет: — Тогда здесь все было по-другому. У них не было и половины того снаряжения, которое у нас есть сегодня.

Он берет меня за руку и ведет из лодочного ангара в небольшую комнатку, где мужчина в синей флисовой куртке готовит кофе. Кожа у него на лице потемневшая и обветренная, как у человека, который всю жизнь провел на открытом воздухе.

— Все нормально, Дэвид? — говорит Патрик. — Это Дженна.

— Показывает вам всякие канаты, да? — подмигивает мне Дэвид, и я улыбаюсь, понимая, что это какая-то старая, заезженная мужская шутка.

— Я никогда раньше особо не задумывалась о спасательных станциях, — говорю я. — Просто воспринимала как должное, что они существуют.

— Их бы уже давно не было, если бы мы постоянно не воевали за них, — говорит Дэвид, насыпая в кофе полную ложку сахара и размешивая его. — Наши текущие расходы оплачиваются Королевским обществом спасания на водах, не правительством, поэтому мы все время ищем способ как-то заработать деньги, не говоря уже о привлечении добровольцев.

— Дэвид у нас директор-распорядитель, — говорит Патрик. — Он командует этой станцией и держит всех нас под контролем.

Дэвид смеется.

— Это, в общем, недалеко от истины.

Звонит телефон, и этот звук кажется в пустом помещении особенно пронзительным. Дэвид извиняется и выходит. Через несколько секунд он возвращается, на ходу расстегивая флисовую куртку, и бежит в ангар для лодок.

— В заливе Россили перевернулось каноэ! — кричит он Патрику. — Пропали отец с сыном. Хелен уже вызвала Гари и Аледа.

Патрик быстро открывает шкафчик и вытаскивает оттуда ворох чего-то желтого и резинового, красный спасательный жилет и темно-синий костюм из непромокаемой ткани.

— Прости, Дженна, мне нужно идти. — Он натягивает непромокаемый костюм поверх джинсов и футболки с длинными рукавами. — Возьми ключи и жди у меня дома. Я вернусь очень скоро.

Он двигается стремительно и прежде, чем я успеваю ответить, убегает в ангар для лодок, как и еще двое мужчин, которые врываются на станцию через уже широко открытые раздвижные двери. Через считаные минуты все четверо тянут лодку к воде и легко запрыгивают на борт. Кто-то — я точно не вижу, кто именно, — дергает за шнур, заводя навесной мотор, и лодка на всей скорости устремляется в море, подпрыгивая на невысоких волнах.

Я слежу за тем, как оранжевая точка становится все меньше, пока наконец полностью не исчезает на фоне серого моря.

— Шустрые ребята, правда?

Обернувшись, я вижу женщину, которая стоит, прислонившись к косяку в дверях комнаты для команды. Ей где-то под пятьдесят, в темных волосах заметна проседь, одета она в цветную блузку со значком Королевского общества спасания на водах.

— Я Хелен, — говорит она. — Отвечаю тут на телефонные звонки, показываю станцию посетителям — в общем, всякое такое. А вы, должно быть, девушка Патрика.

От такой фамильярности меня бросает в краску.

— Меня зовут Дженна. У меня просто голова кругом: у них на все это, от начала до конца, ушло, по-моему, минут пятнадцать.

— Двенадцать минут тридцать пять секунд, — говорит Хелен. Заметив, что я удивлена такой скрупулезной точности, она улыбается. — Мы должны вести записи по всем обращениям и указывать время нашего реагирования. Все наши волонтеры живут в нескольких минутах ходьбы отсюда: Гари — выше по дороге, а у Аледа мясная лавка на главной улице.

— А что происходит, когда его срочно вызывают сюда?

— Он вешает на двери табличку. Местные к этому уже привыкли — он занимается этим уже двадцать четыре года.

Я снова поворачиваюсь к воде, где сейчас не видно лодок — только одно громадное судно далеко в море. Тяжелые тучи плывут так низко, что горизонт исчез; небо и океан слились в единую серую неспокойную массу.

— С ними все будет хорошо, — негромко говорит Хелен. — Никогда не перестаешь беспокоиться, но к этому в конце концов привыкаешь.

Я с любопытством смотрю на нее.

— Дэвид — мой муж, — поясняет Хелен. — После выхода на пенсию он проводил на станции больше времени, чем дома, так что в итоге я решила: если не можешь его перековать, нужно к нему присоединиться. Когда я в первый раз увидела, как он уходит на вызов, я возненавидела это. Одно дело помахать ему вслед, когда он уходит из дому, но видеть, как они грузятся в эту лодку… да еще если погода такая, как сейчас… ну, в общем, это… — Она умолкает, и ее передергивает. — Но они возвращаются. Они всегда возвращаются.

Она кладет ладонь мне на руку, и я благодарна пожилой женщине за понимание.

— Это заставляет по-настоящему понять, верно? — говорю я. — Понять, насколько…

Я умолкаю, потому что не в силах признаться в этом даже себе.

— Насколько тебе необходимо, чтобы они возвращались? — тихо заканчивает за меня Хелен.

Я киваю.

— Да.

— Хотите, я покажу вам остальную станцию?

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Думаю, я пойду домой к Патрику и подожду его там.

— Он хороший человек.

Я думаю, действительно ли это так. И думаю, откуда она это знает. Я иду вверх по склону холма и оборачиваюсь через каждые несколько шагов в надежде увидеть в море оранжевую точку лодки. Но я не вижу там ничего, и тревога спазмом сжимает мой желудок. Должно случиться что-то очень плохое — я просто откуда-то это знаю.


Мне странно находиться в доме Патрика без него, и я преодолеваю искушение подняться наверх, чтобы осмотреть остальную часть его жилица. От нечего делать я включаю радио, настроенное на местную станцию, и начинаю мыть посуду, которая горой лежит в раковине на кухне.

— Мужчина и его юный сын пропали после того, как их каноэ перевернулось в миле от залива Россили…

Приемник начинает потрескивать от разрядов статического электричества, и я кручу ручку настройки, пытаясь поймать более сильный сигнал.

— Местная команда спасателей поднята по тревоге, на воду спущена спасательная лодка, однако им до сих пор не удалось обнаружить попавших в беду людей. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

Сильный ветер гнет деревья, так что они сгибаются чуть ли не пополам. Из дома моря не видно, и я не могу понять, рада ли я этому обстоятельству или мне следовало бы поддаться внутреннему порыву и пойти на спасательную станцию, чтобы высматривать оранжевую точку лодки оттуда.

Я заканчиваю с посудой и, вытирая руки кухонным полотенцем, обхожу кухню. Буфет забит кипами бумаги, и я почему-то нахожу эту бессистемность странным образом успокаивающей. Я берусь за ручку дверцы буфета и слышу в голове слова Патрика: «Ни в коем случае не открывай дверцы»

Что в нем находится такого, чего он не хочет, чтобы я видела? Я оглядываюсь через плечо, как будто он может зайти в любой момент, и решительно тяну на себя дверцу буфета. Тут же на меня что-то валится, и я едва успеваю поймать какую-то вазу, которая наверняка упала бы на кафельный пол и разбилась вдребезги. Я ставлю ее обратно в сумятицу другой стеклянной посуды на полках; воздух внутри буфета пропитан выветрившимся ароматом лаванды, исходящим от сложенного белья. Ничего зловещего здесь нет — просто набор памятных вещей, коллекция воспоминаний.

Я уже собираюсь закрыть дверцу, когда вижу серебристый край рамки фотографии, торчащий из пачки сложенных скатертей. Я аккуратно вынимаю ее. Это снимок Патрика, где он одной рукой обнимает блондинку с короткими волосами и ровными белыми зубами. Они улыбаются, но не в камеру, а друг другу. Я думаю о том, кто она такая и почему Патрик спрятал это фото от меня. Возможно, это та женщина, о которой он думал, что женится на ней? Я разглядываю фотографию, стараясь найти что-то такое, что подскажет, когда она была сделана. Патрик выглядит так же, как сейчас, и я задумываюсь, осталась ли эта женщина для него в прошлом или же до сих пор является частью его жизни. Может быть, не только у меня есть свои секреты? Я кладу фотографию обратно в стопку скатертей и закрываю дверцу буфета, оставляя его содержимое в том же виде, в каком оно было до меня.

Я брожу по кухне, но скоро устаю от беспокойства и, сделав себе чашку чая, усаживаюсь за стол, чтобы его выпить.


Дождь жалит мое лицо, заливает глаза, превращая все вокруг в размытые тени. Из-за ветра я едва слышу шум мотора, но все же различаю звук удара, когда он бьется о капот, а потом глухой стук, когда он падает на асфальт.

И вдруг в глазах у меня уже не капли дождя, а морская вода. А работающий мотор — это вовсе не машина, а спасательная шлюпка — чук-чук-чук И хотя крик мой собственный, лицо, которое смотрит на меня, — темные омуты глаз в зарослях мокрых ресниц, — принадлежит не Джейкобу, а Патрику.


— Прости, — говорю я, не зная, было ли это сказано вслух. — Я не хотела…

Я чувствую руку на своем плече, которая тормошит меня. Смущенная, я поднимаю голову, лежащую на руках, сложенных на деревянном столе, еще теплом от моего дыхания, и сразу прохлада кухни бьет мне в лицо. Я жмурюсь от яркого электрического света и поднимаю ладонь, чтобы заслониться от него.

— Нет!

— Дженна, проснись! Дженна, ты просто задремала.

Я медленно опускаю руку и, открыв глаза, вижу Патрика, который стоит на коленях перед моим стулом. Я открываю рот, но говорить не могу, страдая от тяжелого похмелья приснившегося кошмара и переполняемая чувством облегчения из-за того, что он уже здесь.

— Что тебе снилось?

Мне приходится выдавливать из себя слова.

— Я… я точно не помню. Я очень испугалась.

— Тебе больше не нужно ничего бояться, — говорит Патрик, приглаживает влажные волосы на моих висках и обхватывает ладонями мое лицо. — Я здесь.

Лицо у него бледное, капли дождя стекают по волосам и повисают на ресницах. Его глаза, всегда такие светящиеся, сейчас пустые и темные. Он выглядит сломленным, и, не задумываясь, я наклоняюсь и целую его в губы. Он жадно отвечает, продолжая удерживать меня в своих ладонях, а потом вдруг отпускает и прижимается лбом к моему лбу.

— Они отозвали поисковую группу.

— Отозвали? Ты хочешь сказать, что людей так и не нашли?

Патрик кивает, и я вижу в его глазах боль. Он встает с колен и садится на корточки.

— Мы выходим с рассветом, — бесстрастно говорит он, — но никто уже не питает иллюзий.

Он закрывает глаза и, положив голову мне на колени, открыто плачет по отцу и сыну, которые так самоуверенно вывели лодку в море, несмотря на предостерегающие знаки.

Я глажу его по голове и даю волю своим слезам. Я плачу по его матери; плачу по снам, которые преследуют меня по ночам; плачу по Джейкобу; по моему маленькому родному мальчику.

19

Тела погибших выбросило на берег в канун Рождества, через много дней после того, как Патрик и остальная команда спасателей прекратили их поиски. Я наивно полагала, что тела эти появятся вместе, но мне к этому времени уже нужно было бы усвоить, что прилив непредсказуем. Сначала море аккуратно принесло в залив Россили сына; казалось, небольшие волны, скорее похожие на рябь, просто не в состоянии нанести такие увечья, которые обнаружились на теле отца, выброшенного на берег в миле от этого места.

Когда Патрику звонят, мы находимся на берегу, и по его стиснутым зубам я сразу понимаю, что новости плохие. Он немного отходит в сторону, чтобы как-то защитить меня от этого, и, повернувшись лицом к морю, молча слушает Дэвида. Закончив разговор, он остается стоять на месте, оглядывая горизонт, как будто ищет там ответы на свои вопросы. Я подхожу и трогаю его за руку. Он вздрагивает, словно забыл, что я рядом.

— Мне очень жаль, — говорю я, беспомощно пытаясь подобрать нужные слова.

— Я встречался с девушкой, — говорит он, по-прежнему не отрывая глаз от моря. — Мы познакомились с ней в университете, а потом жили вместе в Лидсе.

Я слушаю, не очень понимая, к чему он клонит.

— Когда я вернулся сюда, то привез ее с собой. Она не хотела ехать, но мы решили не расставаться, поэтому она бросила работу и приехала в Порт-Эллис, чтобы жить со мной здесь. Она ненавидела это место. Здесь все было слишком маленькое, слишком спокойное, слишком медленное для нее.

Я чувствую неловкость, как будто навязчиво вмешиваюсь не в свое дело. Я хочу сказать, чтобы он прекратил, что он не должен рассказывать мне все это, но такое впечатление, что остановиться он уже не может.

— Однажды в середине лета мы поссорились. Это был все тот же наш старый спор: она хотела вернуться в Лидс, я хотел остаться здесь и организовать свою практику. Она вспылила и ушла на пляж кататься на серфинге… Ее подхватило течением, и она уже не вернулась…

— Господи, Патрик… — К моему горлу подкатывает комок. — Какой ужас!

Он наконец поворачивается и смотрит на меня.

— Ее доску выбросило на берег на следующий день, но саму ее мы так и не нашли.

— Мы… — повторяю я. — Ты тоже ее искал?

Я лишь с трудом могу представить, как, должно быть, это было больно.

Он пожимает плечами.

— Мы все искали. Это ведь наша работа, верно?

— Да, но…

Я умолкаю. Разумеется, он ее искал. А как могло быть иначе?

Я обнимаю Патрика, и он прижимается ко мне, спрятав лицо у меня на шее. А я-то представляла себе его жизнь идеальной: что он просто добродушный и беспечный человек, каким старается казаться, и ничего больше. Но призраки, с которыми он сражается, не менее реальны, чем мои собственные. Впервые я нахожусь с человеком, который нуждается во мне так же, как и я в нем.

Мы медленно идем к коттеджу, где Патрик просит меня подождать, пока он что-то принесет из машины.

— Что это? — Я заинтригована.

— Сейчас увидишь.

В глубине его глаз вспыхивают веселые искорки, и я восхищаюсь способностью Патрика совладать с печалью, присутствующей в его жизни. Я думаю, что силу ему придали прожитые годы, и надеюсь, что однажды я тоже так смогу.

Патрик возвращается. На плече у него небрежно лежит рождественская елка. Я вспоминаю, в какое возбуждение раньше приводило меня приближение Рождества, и сердце сдавливает грусть. Когда мы с Евой были детьми, то всегда соблюдали строгий ритуал, наряжая елку: сначала лампочки, потом мишура, затем торжественное развешивание шаров, и в самом конце — водружение на верхушку потертого игрушечного ангела. Подозреваю, что со своими детьми сестра придерживается тех же традиций.

Я не хочу держать елку у себя в доме. Украшение ее — это для детей, для семьи. Но Патрик настаивает.

— Не повезу же я ее обратно, — заявляет он и затаскивает елку через дверь, оставляя за собой след из осыпавшихся иголок. Он устанавливает ее на крестовину из неструганых досок и проверяет, прямо ли она стоит. — К тому же это все-таки Рождество. У тебя просто обязана быть елка.

— Но у меня нет ничего, что можно было бы на нее повесить, — возражаю я.

— А ты загляни в мою сумку.

Я открываю темно-синий рюкзак Патрика и вижу там старую коробку из-под обуви, крышка которой прижата широкой резиновой лентой. Открыв коробку, я нахожу там дюжину красных новогодних шаров, поверхность стекла которых от времени покрылась мелкими трещинками.

— Ох, — шепчу я, — какая красота!

Я поднимаю один, и он кружится на нитке, много-много раз отражая мое лицо.

— Они остались еще от бабушки. Я же говорил тебе, что в ее старом буфете можно найти что угодно.

Я пытаюсь скрыть свое смущение, вспоминая, как самовольно лазила у Патрика в буфете и обнаружила там фотографию, насколько я понимаю, той самой утонувшей девушки.

— Они просто замечательные. Спасибо.

Мы наряжаем елку вместе. Патрик принес гирлянду крошечных лампочек, а я нахожу ленту, которую вплетаю в ветви. Шариков у нас всего двенадцать, но они так блестят, что похожи на маленькие метеориты. Я жадно вдыхаю запах хвои, чтобы навсегда запечатлеть в памяти этот момент счастья.

Наконец праздничное дерево наряжено. Я сижу, положив голову Патрику на плечо, и смотрю, как свет пляшет на стекле игрушек, отбрасывая блики на стены. Патрик пальцем рисует круги на моем запястье, и я понимаю, что уже много лет не чувствовала себя так раскованно. Я оборачиваюсь, чтобы его поцеловать, и наши губы встречаются…

Я открываю глаза и вижу, что он тоже смотрит на меня.

— Пойдем наверх, — шепчу я.

Не знаю, что пробудило во мне это желание прямо сейчас, в данный момент, но я просто физически ощущаю потребность быть с ним.

— Уверена?

Патрик немного отстраняется и внимательно смотрит мне в глаза.

Я киваю. На самом деле я не слишком уверена, но хочу это выяснить. Мне необходимо знать, может ли это быть для меня по-другому.

Его руки гладят мои волосы, он целует меня в шею, в щеки, в губы. Поднявшись на ноги, он осторожно подводит меня к лестнице, не переставая поглаживать большим пальцем мою ладонь, словно ни на мгновенье не может перестать ласкать меня. Когда я начинаю подниматься по узким ступенькам, он идет сзади, легонько придерживая меня за талию. Я чувствую, как сердце заходится в груди.

В спальне, вдали от очага и теплой печки, довольно холодно, но дрожу я не от этого, а от тревожного ожидания. Патрик садится на кровать и, притянув меня к себе, нежно укладывает рядом. Он убирает волосы с моего лица, проводит пальцем за ухом и дальше вниз по шее. Я сейчас — сплошной комок нервов: я думаю, какая я непривлекательная, какая угрюмая и несмелая, и сомневаюсь, захочет ли он меня, когда поймет все это. Но я ужасно хочу его, и это бурлящее желание где-то в животе для меня настолько незнакомо, что накручивает еще больше. Я придвигаюсь ближе к Патрику, так близко, что уже не разобрать, где чье дыхание. Так мы замираем на целую минуту: наши губы сближаются, но не целуются, соприкасаются, но не ощущают вкуса. Все так же продолжая смотреть мне в глаза, он медленно расстегивает мою рубашку.

Больше я ждать не могу. Я сама расстегиваю свои джинсы, стаскиваю вниз и в горячечной спешке дрыгаю ногами, чтобы сбросить их, а потом начинаю неуклюже расстегивать пуговицы на рубашке Патрика. Мы яростно целуемся и сбрасываем одежду, пока он не остается совсем голым, а на мне — лишь трусики и футболка. Он берется за край футболки, и тут я чуть заметно качаю головой.

Наступает пауза. Я ожидаю, что Патрик будет настаивать, но он, на мгновение поймав мой взгляд, наклоняет голову и целует мою грудь через тонкий хлопок. По мере того как он продвигается все ниже, я выгибаюсь дугой и полностью отдаюсь его нежным прикосновениям.


Погружаясь в сон среди спутанных простыней и сплетенных рук и ног, я скорее чувствую, чем вижу, как Патрик тянется, чтобы выключить лампу на тумбочке.

— Оставь это, — говорю я, — пожалуйста.

Он не задает никаких вопросов, нежно привлекает меня в свои объятия и целует в лоб.


Когда я просыпаюсь, то сразу понимаю, что что-то изменилось, но спросонья не могу сказать, что именно. И дело не в присутствии мужчины в моей постели, хотя его вес рядом со мной и кажется странным, а в осознании того, что я действительно спала. На лице моем медленно расплывается улыбка. Я проснулась естественным образом. Не от собственного крика, не от скрежета тормозов или удара детского черепа о ветровое стекло. Это первая ночь почти за двенадцать месяцев, когда мне не снилась та авария.

Я раздумываю над тем, чтобы встать и сварить кофе, но тепло постели удерживает меня под пуховым одеялом, и я прижимаюсь к обнаженному телу Патрика. Я провожу рукой по его боку, чувствуя поджарость живота и крепость мышц на бедре. Я чувствую возбуждение у себя между ног и поражаюсь реакции собственного тела, которое от прикосновения испытывало боль. Патрик ворочается, слегка приподнимает голову и, не открывая глаз, улыбается мне.

— С Рождеством тебя.

— Хочешь кофе?

Я целую его оголенное плечо.

— Потом, — говорит он и тянет меня под одеяло.


Мы валяемся в постели до полудня, наслаждаясь друг другом и лакомясь мягкими булочками со сладким и липким вареньем из черной смородины. Патрик идет вниз, чтобы принести еще кофе, и возвращается с подарками, которые вчера вечером аккуратно разложил под елкой.

— Пальто! — вырывается у меня, когда я разрываю бумагу неумело упакованного свертка, который вручает мне Патрик.

— Не слишком романтично, конечно, — смущенно говорит он, — но нельзя носить этот старый, обтрепанный плащ, каждый день и при любой погоде отправляясь на берег, — ты будешь постоянно мерзнуть.

Я немедленно напяливаю пальто на себя. Оно толстое и теплое, с водонепроницаемым верхом, с глубокими карманами и капюшоном. Оно в миллион раз лучше того, которое ношу я: его я нашла на вешалке на крыльце коттеджа, когда переехала сюда.

— Я считаю исключительно романтичным, что ты хочешь, чтобы мне было тепло и сухо, — говорю я, целуя Патрика. — Спасибо, мне оно очень понравилось.

— Там в кармане есть еще кое-что, — говорит он. — Это не совсем подарок — я просто подумал, что тебе нужно иметь такую штуку.

Я сую руку в карман и достаю мобильный телефон.

— Это мой старый телефон, он валяется без дела. Ничего особенного, но он работает, а это означает, что тебе не нужно будет ходить в парк трейлеров всякий раз, когда потребуется позвонить.

Я уже собираюсь сказать, что единственный человек, которому я звоню, это он сам, но соображаю, что Патрик, видимо, как раз это и имел в виду. Что ему не нравится, что со мной нельзя связаться. Я пока не знаю, как к этому относиться, но благодарю его и напоминаю себе, что телефон можно и не держать все время включенным.

После этого он вручает мне второй подарок, мастерски упакованный в темно-фиолетовую бумагу и обвязанный лентой.

— Этот не я заворачивал, — сообщает он, хотя этого можно было и не говорить.

Я осторожно разворачиваю бумажную упаковку и с благоговением достаю тонкий футляр — нужно сказать, что он заслуживает такого почтительного отношения. Внутри находится перламутровая брошь в форме морской раковины. Попавший на нее свет отражается от поверхности десятками пляшущих разноцветных бликов.

— Ох, Патрик… — Я ошеломлена. — Какая она красивая!

Я вынимаю брошь и прикалываю на грудь своего нового пальто. После этого я смущенно достаю рисунок карандашом, который сделала для Патрика на берегу в Порт-Эллисе; это спасательная шлюпка, но не уплывающая, а благополучно возвращающаяся к берегу.

— Ты очень талантлива, Дженна, — говорит он, восхищенно разглядывая рисунок в рамке. — Ты напрасно прозябаешь здесь, на берегу залива. Тебе нужно выставляться — чтобы твое имя гремело.

— Я не могу, — говорю я, но не объясняю почему.

Вместо этого я предлагаю прогуляться, чтобы опробовать мое новое пальто, и мы, взяв Боу, отправляемся на берег.

У залива пустынно, сейчас отлив, и ушедшая вода оставила за собой широкую полосу гладкого белесого песка. Снеговые тучи тяжело висят над прибрежными скалами, которые кажутся еще более светлыми на фоне насыщенной синевы моря. Над головой у нас кружат чайки, и эхо разносит их пронзительные крики под ритмичный плеск накатывающего на песок прибоя.

— Даже жалко оставлять здесь свои следы.

Пока мы гуляем, я беру Патрика за руку. В кои-то веки со мной нет камеры. Мы просто заходим в море, позволяя ледяной пене лизать подошвы нашей обуви.

— Моя мама плавала в море на Рождество, — говорит Патрик. — Они с отцом по этому поводу ссорились. Он знал, какими опасными могут быть отливы, и говорил, что она ведет себя безответственно. Но она всякий раз хватала полотенце и убегала купаться сразу после того, как были открыты чулки с рождественскими подарками. Мы все, конечно, считали это очень веселой затеей и всегда подбадривали ее с берега.

— Безумие какое-то…

У меня не выходит из головы та утонувшая девушка, и я удивляюсь, как он вообще может находиться рядом с водой после такой трагедии. Боу бестолково бросается на волны, стараясь ухватить их зубами.

— А что насчет тебя? — спрашивает Патрик. — Были у вас в семье какие-нибудь сумасшедшие традиции?

Я задумываюсь на некоторое время и улыбаюсь, вспоминая, какое возбуждение испытывала в детстве с наступлением рождественских праздников.

— Ничего такого не было, — наконец говорю я, — но я очень любила наше семейное празднование Рождества. Родители начинали готовиться к этому еще в октябре, и дом наполнялся пакетами, спрятанными по шкафам и под кроватями. После того как отец ушел от нас, мы продолжали делать то же самое, но так хорошо больше никогда уже не получалось.

— Ты когда-нибудь пыталась разыскать его? — Он сжимает мою руку.

— Да. Когда училась в университете. Я выследила его и обнаружила, что у него новая семья. Я написала ему, и он мне ответил. Сказал, что прошлое лучше оставлять в прошлом. Сердце мое было разбито.

— Дженна, это ужасно!

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне все равно.

— Ты поддерживаешь отношения с сестрой?

— Раньше поддерживала. — Я поднимаю камешек и стараюсь бросить его так, чтобы он прыгал по воде, но волны идут слишком часто. — Ева встала на сторону мамы после ухода отца, а я злилась на маму за то, что она прогнала его. Несмотря на это мы не теряли связи друг с другом, только я не видела ее уже много лет. Несколько недель назад я послала ей открытку. Даже не знаю, получила ли Ева ее, — я не уверена, что она до сих пор живет по старому адресу.

— Вы поссорились?

Я киваю.

— Ей не нравился мой муж.

Произнести это вслух кажется мне смелым поступком, и плечи мои передергивает от страха.

— А тебе он нравился?

Странный вопрос, и я беру паузу, чтобы обдумать, как на него отвечать. Я так долго ненавидела Иена, так долго боялась его…

— Когда-то нравился, — в конце концов говорю я. Я вспоминаю, каким он был обаятельным, как отличался от других парней в колледже с их неуклюжими ласками и убогим уличным юмором.

— И сколько ты уже в разводе?

Я не поправляю его.

— Уже прилично.

Я беру горсть камней и начинаю швырять их в море. По камешку за каждый год, прошедший с тех пор, как меня любили. Заботились обо мне.

— Иногда я думаю, что, может, он еще вернется.

Я коротко смеюсь, но смех этот кажется неискренним даже мне самой, и взгляд Патрика становится задумчивым.

— Детей нет?

Я наклоняюсь и делаю вид, что ищу на берегу еще камешки.

— Он был не в восторге от этой идеи, — говорю я. Это недалеко от истины, в конечном счете. Иен никогда не хотел иметь ничего общего со своим сыном.

Патрик кладет руку мне на плечо.

— Прости, я задаю слишком много вопросов.

— Нормально, — отвечаю я и вдруг понимаю, что на самом деле так думаю. С Патриком мне спокойно и надежно, я чувствую себя в безопасности.

Мы медленно бредем по берегу. Тропинка скользкая ото льда, и я рада, что Патрик обнимает меня. Я рассказала ему даже больше, чем намеревалась, но всего все-таки рассказать не могу. Если я это сделаю, он уйдет, и никто уже не поддержит меня, не удержит от дальнейшего падения.

20

Рей проснулся полный оптимизма. На Рождество он взял отгулы и, хотя несколько раз заглядывал в отдел, а к тому же прихватил работу на дом, должен был признать, что такой перерыв оказывает на него благотворное влияние. Интересно только, как идут дела у Кейт с расследованием ДТП с бегством водителя с места происшествия.

Из примерно девяти сотен красных «Фордов Фиест» и «Фокусов» с бристольской регистрацией в их распечатке более сорока было зафиксировано системой автоматического распознавания номера. Через девяносто дней сданные снимки были удалены, но, вооружившись списком зафиксированных номеров, Кейт отслеживала владельцев этих машин и беседовала с ними по поводу передвижений в день наезда. За последние четыре или пять недель она серьезно проредила этот перечень, хотя было немало сдерживающих факторов: продажа машин с неточностями в оформлении документов; зарегистрированные владельцы, убывшие, не оставив контактной информации, — просто удивительно, что ей удалось стольких отсеять, особенно если учесть время года. Теперь, когда праздники подошли к концу, определенно настало время для решительного прорыва.


Рей просунул голову в дверь спальни Тома. Из-под стеганого пухового одеяла на кровати была видна только макушка, и Рей тихо прикрыл за собой дверь. Его новогодний оптимизм не распространялся на сына, поведение которого ухудшилось настолько, что он получил уже два официальных предупреждения от классного руководителя. Результатом следующего будет временное исключение из школы, что Рею казалось абсурдной санкцией по отношению к ребенку, который и так пропускает уроков больше, чем посещает, и которому, совершенно очевидно, ненавистна сама идея посещать школу.

— Люси еще спит? — спросила Мэгс, когда он присоединился к ней в кухне.

— Спят оба.

— Сегодня нужно будет уложить их пораньше, — сказала Мэгс. — Через три дня им опять в школу.

— Есть у меня чистые рубашки? — спросил Рей.

— Намекаешь, что не ты их стираешь? — Мэгс скрылась в кладовке и вернулась с пачкой выглаженных рубашек, перекинутых через руку. — Хорошо, когда есть кому это делать. Не забудь, что сегодня мы идем на вечеринку к соседям.

Рей застонал.

— А нам обязательно туда идти?

— Обязательно.

Мэгс решительно сунула ему в руки пачку рубашек.

— Ну кто идет выпивать к соседям на следующий день после Нового года? — проворчал Рей. — Что за странный выбор времени для приема.

— Эмма говорит, это потому, что на Рождество и Новый год все заняты. Она считает, что это хорошее средство поддержания тонуса после окончания праздников.

— Совершенно неправильно, — сказал Рей. — Для меня это очередная головная боль. Всегда одно и то же. Все присутствующие хотят поведать мне, как дорожная полиция поймала их на скорости тридцать семь — при ограничении тридцать — где-то возле школы и какая это пародия на справедливое правосудие. В итоге все превращается в показательное бичевание полицейских.

— Они просто пытаются как-то поддержать разговор, Рей, — терпеливо объяснила Мэгс. — Они с тобой мало общаются…

— А тут такой прекрасный повод.

— …поэтому вынуждены говорить о твоей работе. Будь к ним снисходительнее. Если тебе это так уж невмоготу, смени тему. Поболтай ни о чем.

— Ненавижу болтать ни о чем.

— Хорошо. — Мэгс грохнула кастрюлей по кухонной стойке. — Тогда никуда не ходи, Рей. Честно говоря, с таким настроением тебе действительно там лучше не показываться.

Рею было неприятно, что она разговаривает с ним так, как с одним из их детей.

— Я не сказал, что не собираюсь туда идти. Я просто сказал, что там будет тоскливо.

Мэгс повернулась к нему. Выражение ее лица было теперь даже не раздраженным, а скорее разочарованным.

— Знаешь, Рей, далеко не все в этой жизни бывает захватывающим.


— С праздником вас обоих! — Рей зашел в ОКР и поставил на стол перед Стампи коробку «Куолити-стрит». — Я подумал, что это могло бы послужить некоторой компенсацией за работу на Рождество и Новый год.

В общенародные праздники в отделе работала сокращенная смена, а Стампи просто неудачно вытянул короткую спичку.

— Для компенсации за выход на работу в семь утра после Нового года коробки шоколада маловато.

Рей ухмыльнулся.

— Как бы там ни было, но ты, Стампи, уже стар для ночных гулянок. Например, мы с Мэгс накануне Нового года заснули задолго до полуночи.

— А я, по-моему, до сих пор отхожу, — зевая, сказала Кейт.

— Хорошо погуляли? — спросил Рей.

— Да — из того, что я помню.

Она рассмеялась, и Рей ощутил укол зависти. Он сильно сомневался, что на вечеринках, куда ходит Кейт, присутствуют нудные разговоры о штрафах за превышение скорости и захламление территории, которые сегодня вечером ожидали его.

— Что у нас на повестке дня? — спросил он.

— Хорошие новости, — ответила Кейт. — У нас есть номер машины.

Рей расплылся в довольной улыбке.

— Ну наконец-то! Насколько ты уверена, что это то, что мы ищем?

— Уверена в значительной степени. После наезда на Джейкоба она больше не фиксировалась дорожной системой автоматического определения номеров, и хотя срок уплаты налога миновал, к нам не поступало уведомления о прекращении эксплуатации транспортного средства. Поэтому я думаю, что машину сожгли или утопили. Автомобиль зарегистрирован по адресу в Бофорт-Крешенте, это примерно в пяти милях от того места, где был сбит Джейкоб. Мы со Стампи вчера ездили туда осмотреться, но там пусто. Дом сдается в аренду, и Стампи сегодня попытается связаться с бюро регистрации земельных участков и выяснить, есть ли у домовладельца контактная информация по его бывшему клиенту.

— Но у нас есть его имя? — уточнил Рей, не в силах скрыть охватившее его возбуждение.

— Имя-то есть, — хмыкнула Кейт, — только оно отсутствует в компьютерной базе данных полиции и в списках избирателей; в интернете я тоже ничего не нашла. Но мы сегодня это дело поломаем. Мы отправили запросы на получение личных данных абонентов коммунальных предприятий, так что сейчас, когда Рождество уже позади, думаю, нам начнут звонить.

— С поиском матери Джейкоба тоже есть некоторый прогресс, — сказал Стампи.

— Просто здорово! — воскликнул Рей. — Мне нужно чаще брать отпуск. Вы с ней говорили?

— У нас нет номера ее телефона, — ответил Стампи. — Кейт наконец нашла учительницу, работающую на подмене в школе Святой Марии, которая знала ее. Очевидно, после аварии мать Джейкоба решила, что все винят в случившемся ее. Под действием охватившего ее чувства вины и в ярости оттого, что водителю позволили скрыться безнаказанным…

— Позволили скрыться безнаказанным?! — возмутился Рей. — Мы что, сидели сложа руки и ничего не предпринимали?

— Я только повторяю то, что мне было сказано, — спокойно возразил Стампи. — Как бы там ни было, но она оборвала все связи и уехала из Бристоля, чтобы начать новую жизнь. — Он похлопал ладонью по папке с делом, которая, похоже, стала на дюйм толще с тех пор, как Рей видел ее в последний раз. — Я жду имейл от местной полиции, но к концу дня мы уже должны получить ее новый адрес.

— Молодцы, хорошая работа. Действительно очень важно иметь мать ребенка на своей стороне — особенно, если мы доведем дело до суда. Меньше всего нам нужно, чтобы какой-нибудь деятель выступил в прессе с заявлением, что нам понадобился целый год, чтобы кого-то посадить по этому делу.

У Кейт зазвонил телефон.

— ОКР, детектив-констебль Эванс, слушаю.

Рей уже начал поворачивать в сторону своего кабинета, когда Кейт вдруг принялась отчаянно жестикулировать ему и Стампи.

— Потрясающе! — сказала она в трубку. — Огромное вам спасибо.

Она начала что-то лихорадочно записывать в блокноте формата А4 на своем столе, а когда через несколько секунд положила трубку, на лице ее сияла широкая улыбка.

— У нас есть водитель, — сказала она, победно размахивая в воздухе блокнотом.

Стампи не выдержал и тоже улыбнулся, что с ним случалось нечасто.

— Это был Бритиш Телеком, — сказала Кейт, подпрыгивая в кресле от возбуждения. — Они обработали наш запрос на получение личных данных абонента закрытого телефонного номера, и у них есть для нас его адрес.

— Где это находится?

Кейт вырвала лист из своего блокнота и передала его Стампи.

— Блестяще сработано! — похвалил Рей. — Поехали. — Он взял два набора автомобильных ключей из шкафчика на стене и бросил один из них Стампи, который ловко поймал его на лету. — Стампи, возьми с собой папку со всем, что у нас есть по матери Джейкоба. Поезжай в местный участок и скажи, что у нас нет времени ждать их телефонного звонка, этот адрес нам нужен немедленно. И не возвращайся, пока не найдешь ее, а когда найдешь, постарайся, чтобы она поняла: никто ничего не бросал, и мы делаем все, чтобы привлечь к ответственности виновного в смерти Джейкоба. Мы с Кейт едем брать водителя. — После небольшой паузы он бросил ключи Кейт. — Я тут подумал, что лучше за руль садись ты. Мне необходимо переиграть планы на сегодняшний вечер.

— Собираетесь отменить что-то приятное?

Рей ухмыльнулся.

— Уж лучше находиться здесь — можешь мне поверить.

21

От неожиданного стука в дверь я подскакиваю на месте. Неужели часы показывают правильно? За редактированием своих фотографий я теряю чувство времени. Боу настороженно поднимает уши, но не лает, и я тереблю эти самые его уши, когда направляюсь к двери. Я отодвигаю засов.

— Ты, должно быть, единственный человек на заливе, который запирает двери своего дома, — добродушно ворчит Патрик.

Он переступает порог и целует меня.

— Думаю, это все мои городские замашки, — беспечно отвечаю я.

Я снова задвигаю засов и начинаю бороться с ключом, чтобы закрыть замок.

— Йестин так и не починил его?

— Ну, ты же его знаешь, — говорю я. — Он постоянно обещает сделать это, но у него никогда не доходят до этого руки. Он сказал, что заглянет ко мне сегодня вечером, но нельзя сказать, что я жду его, затаив дыхание. Думаю, он вообще считает полным абсурдом, что я в принципе хочу запирать дверь.

— И он в чем-то прав. — Патрик упирается плечом в дверь и берется за большой ключ, стараясь провернуть его. — Не думаю, чтобы в Пенфаче была хотя бы одна кража начиная с тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года.

Он усмехается, но я игнорирую его насмешки. Он ведь не знает, как я проверяю свой дом по ночам, когда его нет со мной, и как дергаюсь от каждого подозрительного звука на улице. Мои ночные кошмары прекратились, но страх никуда не делся.

— Иди сюда, к плите, и погрейся, — говорю я. За окном мороз, и Патрик выглядит замерзшим.

— Такая погода продержится еще некоторое время. — Воспользовавшись моим советом, он прислоняется к древней плите. — Дров у тебя достаточно? А то я мог бы завтра подвезти еще.

— Того, что привез Йестин, хватит на несколько недель, — говорю я. — Первого числа каждого месяца он приезжает за арендной платой и обычно привозит в прицепе дрова, причем не хочет брать за них деньги.

— Он нормальный мужик. Раньше они дружили с моим отцом и частенько просиживали вечера в пабе, а потом приплетались к нам домой и пытались перед моей матерью сделать вид, что они не пьяные. Не думаю, чтобы он с тех пор сильно изменился.

Эта мысль вызывает у меня смех.

— Он мне нравится. — Я достаю из холодильника два пива и протягиваю одно Патрику. — Так что же это за таинственный ингредиент к нашему ужину?

Утром он позвонил и сказал, что к вечеру принесет что-то вкусненькое, и мне уже не терпится заглянуть в термосумку, которую он оставил около дверей.

— Это принес мне один благодарный клиент, — говорит Патрик.

Он расстегивает молнию и запускает руку внутрь. С видом фокусника, достающего из шляпы кролика, он торжественно вытаскивает из сумки блестящего сине-черного лобстера, который вяло помахивает клешнями.

— Господи! — Я одновременно и восхищена, и обескуражена предлагаемым меню, поскольку никогда в жизни не пробовала ничего столь замысловатого. — И что, много клиентов расплачивается с тобой лобстерами?

— Ты не поверишь, — говорит Патрик, — некоторые платят фазанами или кроликами. Иногда они делают это открыто, но зачастую я возвращаюсь к работе, а потом нахожу что-нибудь в этом роде у себя на ступеньках. — Он усмехается. — Я привык не интересоваться, откуда все это берется. Проблематично рассчитаться с налоговиком фазанами, но, к счастью, здесь хватает народа с чековыми книжками, чтобы держать мою практику на плаву. А я не могу отказаться помочь больному животному только потому, что у хозяина нет денег на его лечение.

— Ты просто старый добряк, — говорю я и, обхватив Патрика руками за шею, медленно целую его в губы.

— Ч-ч-ч-ч… — шепчет он, когда мы отрываемся друг от друга, — так ты разрушишь образ мачо, который я так тщательно выстраивал. К тому же я не такой уж мягкосердечный, чтобы не суметь освежевать пушистого кролика или сварить лобстера.

И он гортанно хохочет с видом записного злодея из мультика.

— Балбес! — смеюсь я в ответ. — Надеюсь, ты на самом деле знаешь, как его готовить, потому что я понятия не имею. — Я смотрю в сторону лобстера с некоторой тревогой.

— Смотрите и учитесь, мадам! — провозглашает Патрик, перебрасывая через руку кухонное полотенце и элегантно раскланиваясь. — Обед будет подан в ближайшее время.

Я достаю свою самую большую кастрюлю, а Патрик для надежности засовывает лобстера обратно в термосумку и застегивает змейку, пока на плите закипит вода. Я набираю в раковину воду, чтобы помыть латук, и мы работаем в дружном молчании. Время от времени к нам подходит Боу и начинает тереться об ноги, чтобы напомнить о своем присутствии. Обстановка непринужденная и совсем не угрожающая, и я улыбаюсь про себя, поглядывая на Патрика, который полностью поглощен приготовлением соуса.

— Чего? — спрашивает он, поймав мой взгляд и кладя деревянную ложку на край кастрюли. — О чем ты думаешь сейчас?

— Ни о чем, — отвечаю я, возвращаясь к салату.

— Да брось. Расскажи мне.

— Я думала о нас с тобой.

— Ну, теперь ты просто обязана все мне рассказать! — со смехом говорит Патрик.

Сунув руку в раковину, он брызгает на меня водой.

Я пронзительно вскрикиваю. Прежде чем мозг успевает урезонить меня и напомнить, что это Патрик, — всего лишь валяющий дурака Патрик! — я резко отворачиваюсь от него и испуганно закрываю голову руками. Это внутренняя, инстинктивная реакция, от которой зашкаливает пульс и потеют ладони. Пространство вокруг меня закручивается в водовороте, и на мгновение я переношусь в другое время. И в другое место.

Наступившая зловещая тишина кажется осязаемой. Я медленно выпрямляюсь и поднимаю голову, сердце бешено стучит в ребра. Руки Патрика повисли, на лице выражение шока. Я пытаюсь заговорить, но во рту пересохло, а в горле застрял комок — ощущение паники. Я смотрю на Патрика, на его смущенное, виноватое лицо, и понимаю, что должна что-то объяснить.

— Прости меня, — начинаю я. — Просто я…

В смятении я закрываю лицо ладонями.

Патрик делает шаг вперед, пытается обнять меня, но я отталкиваю его, стыдясь своей истерической реакции и борясь с внезапным порывом все ему рассказать.

— Дженна, — мягко говорит он, — что с тобой случилось?

В дверь стучат, и мы переглядываемся.

— Я открою, — говорит Патрик, но я качаю головой.

— Это, должно быть, Йестин. — Меня радует такая неожиданная смена обстановки, и я тру пальцами лицо. — Я вернусь через минуту.


Я открываю дверь и сразу же понимаю, что случилось.

Я всего лишь хотела скрыться, сделать вид для самой себя, что вся моя жизнь до катастрофы относится к какому-то другому человеку, хотела обмануть себя, что я снова могу быть счастлива. Я часто задумывалась, какой будет моя реакция, когда меня найдут. Я думала, каково это — вернуться назад и буду ли я бороться против этого.

Но когда полицейский называет мое имя, я просто киваю.

— Да, это я, — отвечаю я.

Он старше меня, на нем строгий костюм, темные волосы подстрижены коротко. С виду это добрый человек. Я думаю о том, что у него за жизнь, есть ли у него дети, жена.

Рядом с ним стоит женщина, которая теперь выходит вперед. Она выглядит моложе, лицо ее обрамляют темные вьющиеся волосы.

— Детектив-констебль Кейт Эванс, — представляется она, открывая кожаный бумажник, чтобы показать свой блестящий полицейский значок. — Бристольский отдел криминальных расследований. Я арестовываю вас за опасное вождение автомобиля, приведшее к гибели человека, и за оставление места происшествия. Вы можете ничего не говорить сейчас, но если вы при ответе на наши вопросы не укажете что-то, на что впоследствии будете ссылаться, это может осложнить вашу защиту в суде…

Я закрываю глаза и медленно выдыхаю. Пришло время перестать притворяться.

Часть вторая

22

Впервые я увидел тебя сидящей в углу студенческого центра. Тогда ты меня не заметила, хотя я должен был выделяться: единственный костюм среди толпы студентов. Ты была в окружении подруг и хохотала так, что приходилось вытирать слезы. Я взял кофе и сел за соседний столик, где просматривал газеты и прислушивался к вашей перепалке, непостижимым образом менявшей тему разговора, как это часто бывает, когда между собой говорят женщины. В конце концов я отложил газету и начал просто следить за тобой. Я понял, что все вы учитесь на факультете искусств, причем на выпускном курсе. Об этом можно было догадаться по непринужденной уверенности, с какой ты главенствовала в этом баре, перекрикивалась с друзьями через всю комнату и смеялась, не задумываясь, что о тебе могут подумать. Тогда же я узнал, как тебя зовут. Дженна. Услышав это, я был слегка разочарован. Твои шикарные волосы и бледная кожа напоминали женщин с картин дорафаэлевского периода, и мое воображение подсказывало что-то более классическое. Аурелия, возможно, или Элеонор. Тем не менее в этой группе ты, безусловно, была самой привлекательной. Все остальные были слишком нахальными, слишком очевидными. Похоже, ты была с ними одного возраста — по крайней мере, лет на пятнадцать младше меня, — но была в тебе какая-то зрелость, заметная по твоему лицу уже тогда. Ты осмотрелась по сторонам, словно искала кого-то, и я улыбнулся тебе, но ты этого не заметила, а уже через несколько минут мне пришлось бежать на свою лекцию.

Меня пригласили прочесть здесь шесть лекций, и я согласился — это было частью программы по приобщению колледжа к бизнес-подходу. Читать эти лекции были довольно легко: студенты на них либо наполовину спали, либо, наоборот, были ужасно внимательными, чтобы не пропустить ни одного моего слова о предпринимательстве. Неплохо, как для человека, который никогда даже не ходил в колледж. Хотя это был довольно странный бизнес-курс: слушатели — сплошь только девушки, и я не мог не заметить, как они переглядывались между собой, когда я в первый день вошел в аудиторию. Думаю, я представлял для них что-то новенькое — постарше, чем мальчики в коридорах, но помладше, чем профессора и местные преподаватели. Мои костюмы были сшиты на заказ, рубашки сидели прекрасно, на рукавах поблескивали серебряные запонки. В волосах моих не было заметно седины — тогда, по крайней мере, — а под пиджаком не прятался животик, столь привычный для мужчин среднего возраста.

Во время лекций я иногда делал паузу прямо посреди фразы и останавливал взгляд на одной из девушек — каждую неделю это был кто-то другой. Они всегда краснели, улыбались в ответ и отводили глаза в сторону, после чего я продолжал рассказывать. Мне нравилось наблюдать, какие причины они выдумывали, чтобы задержаться в аудитории, и лезли вон из кожи, чтобы перехватить меня, пока я не собрал книги и не ушел. Я садился на край стола и, опираясь на одну руку, подавался вперед, чтобы расслышать их вопросы, а потом следил, как в глазах их тает искра надежды, когда они понимали, что я не приглашу их на свидание. Они были мне неинтересны. В отличие от тебя.

Через неделю ты снова оказалась там же со своими подругами, и, когда я проходил мимо вашего столика, ты посмотрела на меня и улыбнулась. Улыбнулась не просто из вежливости — это была широкая улыбка, коснувшаяся твоих глаз. На тебе были свободно болтавшиеся на бедрах мешковатые армейские брюки и ярко-голубой топик, из-под которого выглядывали бретельки и кружевная кайма черного бюстгальтера. Между ними просматривалась узкая полоска гладкого загорелого живота, и я еще подумал, знаешь ли ты об этом, и если знаешь, то почему это тебя не волнует.

Разговор перешел от курсовой работы на отношения. С мальчиками, я полагаю, хотя вы называли их мужчинами. Подруги твои говорили приглушенными голосами, так что мне приходилось напрягаться, прислушиваясь, и я максимально сконцентрировался, чтобы услышать твою партию в этом отчете о связях на одну ночь и беспечных флиртах. Но я оценил тебя правильно, и все, что мне удалось услышать от тебя, — это взрывы смеха и добродушное подкалывание в адрес подруг. Ты была не такая, как они все.

Всю ту неделю я думал о тебе. Во время обеденного перерыва я пошел прогуляться по территории студенческого городка в надежде натолкнуться на тебя. Я увидел одну из твоих подруг — такую высокую, с крашеными волосами, — и шел за ней некоторое время, но она исчезла в библиотеке, и я не мог последовать за ней туда, чтобы посмотреть, не встретилась ли она с тобой там.

В день своей четвертой лекции я приехал рано и был вознагражден за свои старания тем, что увидел тебя, сидевшую в одиночестве за тем же столиком, что и в предыдущие два раза. Ты читала письмо, и я понял, что ты плачешь. Макияж под глазами расплылся, и — хоть ты в это никогда бы не поверила — в таком виде ты была гораздо более красивой. Я взял кофе и подсел к тебе за столик.

— Не возражаете?

Ты сунула письмо в сумочку.

— Валяйте.

— Мне кажется, я уже видел вас здесь, — сказал я, усаживаясь напротив тебя.

— Неужели? Простите, но я вас не помню.

Меня раздражало, что у тебя такая короткая память, но ты была расстроена и, вероятно, мыслила не слишком четко.

— В настоящее время я читаю у вас лекции.

Я еще раньше уяснил для себя, что принадлежность к преподавательскому составу представляет для студентов дополнительную привлекательность. Я так и не понял, было ли это связано с потенциальной возможностью «замолвить словечко» где нужно или просто срабатывал контраст с парнями-студентами, но до сих пор это работало безотказно.

— Правда? — Глаза твои вспыхнули. — А по какому предмету?

— Бизнес-курс.

— А-а…

Искра интереса погасла, и я почувствовал приступ негодования, что ты могла так быстро сбросить со счетов настолько важный предмет. В конце концов, твое искусство вряд ли способно прокормить и одеть семью или восстановить город.

— А чем вы вообще занимаетесь, когда не читаете лекций? — спросила ты.

Не имеет значения, что ты при этом думала на самом деле, но для меня вдруг стало очень важно произвести на тебя впечатление.

— Мне принадлежит компания по производству программного обеспечения, — сказал я. — Мы продаем свои программы по всему миру.

Я не упомянул Дуга, владельца шестидесяти процентов фирмы против моих сорока, и не уточнил, что «по всему миру» на данный момент означает «еще и в Ирландию». Наш бизнес развивался: я не сказал тебе ничего такого, чего не сказал нашему менеджеру в банке по поводу последней заявки на кредит.

— Вы с выпускного курса, верно? — сменил я тему.

Ты кивнула.

— Я занимаюсь…

Я предостерегающе поднял руку.

— Постойте, не говорите, дайте я угадаю.

Эта игра тебе понравилась, и ты засмеялась, а я сделал вид, что напряженно думаю, оглядывая твое полосатое платье из лайкры и подвязанные косынкой волосы. Тогда ты была полнее, и твоя округлая грудь туго натягивала ткань платья спереди. Я мог различить на ней выступающие соски и думал: светлые они у тебя или темные?

— Вы с факультета искусств, — наконец сказал я.

— Да! — Ты выглядела пораженной. — Как вы догадались?

— Вы выглядите как художница, — заявил я, как будто это было очевидно.

Ты тогда ничего не ответила, но на твоих скулах появилось два розовых пятна, и ты не смогла сдержать улыбку, расползавшуюся по лицу.

— Иен Петерсен.

Протянув руку, я пожал твою ладонь, ощутив под пальцами прохладу кожи и задержав это рукопожатие на мгновение дольше, чем было необходимо.

— Дженна Грей.

— Дженна… — повторил я. — Какое необычное имя! Наверное, сокращенное от чего-то?

— От Дженнифер. Но никто и никогда не называл меня иначе, кроме как просто Дженна.

Ты беспечно усмехнулась. Последние следы слез исчезли, а с ними и твоя уязвимость, которую я находил такой интригующей.

— Я не мог не заметить, что вы чем-то расстроены. — Я кивнул в сторону письма, торчащего из твоей сумочки. — Узнали плохие новости?

Твое лицо мгновенно стало мрачным.

— Это от моего отца.

Я промолчал. Просто немного наклонил голову и ждал. Женщины редко нуждаются в особом приглашении, чтобы поговорить о своих проблемах, и ты не стала исключением.

— Он ушел от нас, когда мне было пятнадцать, и с тех пор я его не видела. В прошлом месяце я разыскала отца и написала ему, но он не хочет меня знать. Пишет, что у него новая семья и что мы «должны оставить свое прошлое в прошлом».

Ты пальцами показала в воздухе кавычки и произнесла все это саркастическим тоном, который не мог скрыть горечи, сквозившей в твоем голосе.

— Это ужасно, — сказал я. — Не могу представить себе человека, который не хотел бы вас видеть.

Ты тут же смягчилась и покраснела.

— Ему же хуже, — сказала ты, хотя глаза твои снова влажно блеснули, и опустила голову.

Я подался вперед.

— Можно я угощу вас кофе?

— Это было бы очень мило с вашей стороны.

Когда я вернулся к столику, к тебе уже подсела группка друзей. Двух девушек я узнал, но с ними был и третий — парень с длинными волосами и пирсингом в ушах. Они разобрали все стулья, и мне пришлось брать стул от соседнего столика, чтобы сесть вместе с вами. Я подал тебе кофе, ожидая, как ты объяснишь им, что мы с тобой только что говорили, однако ты только поблагодарила за кофе, после чего представила мне своих друзей, имена которых я тут же забыл.

Одна из твоих подруг задала мне вопрос, но я не мог оторвать глаз от тебя. В этот момент ты говорила длинноволосому парню что-то о каком-то назначении в конце года. На лоб тебе упала прядь волос, и ты нетерпеливым жестом заправила ее за ухо. Должно быть, ты почувствовала на себе мой взгляд, потому что обернулась в мою сторону. Твоя улыбка была извиняющейся, и я сразу же простил тебя за неучтивость твоих друзей.

Мой кофе остыл. Мне не хотелось уходить из-за стола первым и тем давать им возможность обсуждать меня, но до лекции оставалось всего несколько минут. Поэтому я встал и подождал, пока ты обратишь на меня внимание.

— Спасибо за кофе.

Я хотел спросить, можем ли мы увидеться снова, но как я мог сделать это перед твоими друзьями?

— Может, увидимся через неделю, — небрежно бросил я, словно это не имело для меня ни малейшего значения. Но ты уже отвернулась к друзьям, и, когда я уходил, в ушах у меня еще звенел твой смех.

Этот твой смех удержал меня от того, чтобы появиться здесь через неделю, а когда мы встретились через две недели, облегчение на твоем лице показало мне, что я сделал все правильно, выдержав эту паузу. На этот раз я уже не спрашивал у тебя разрешения подсесть: просто принес два кофе — тебе черный, с одной ложкой сахара.

— Вы запомнили, какой я пью кофе?!

Я пожал плечами, как будто это были сущие пустяки, хотя на самом деле я записал это в своем ежедневнике в тот же день, когда мы с тобой познакомились, как делаю это всегда.

На этот раз я постарался расспросить тебя, чтобы ты рассказала больше о себе, а потом следил, как ты распускаешься, словно листок, нашедший живительную влагу. Ты показала мне свои рисунки, а я, полистав твои грамотные, но неоригинальные работы, сказал, что ты исключительная. Когда пришли твои друзья, я был готов встать и принести для них стулья, но ты заявила им, что мы с тобой заняты; сказала, что присоединишься к ним позже. В тот момент все мои сомнения насчет тебя рассеялись, и я пристально смотрел на тебя, пока ты не выдержала и, густо покраснев, отвела глаза в сторону.

— На следующей неделе мы здесь уже не увидимся, — сказал я. — Сегодня моя последняя лекция.

Заметив, что на твоем лице мелькнуло разочарование, я был тронут.

Ты открыла рот, чтобы что-то сказать, но остановилась, а я просто ждал, получая наслаждение от этого ожидания. Я мог бы сам это предложить, однако предпочел услышать это от тебя.

— Может, мы могли бы сходить куда-нибудь вместе? — спросила ты.

Я задумался, как будто эта мысль не приходила мне в голову.

— Как насчет того, чтобы как-нибудь пообедать? В городе открылся новый французский ресторан — можно было бы опробовать его на выходные. Вы как?

Твой нескрываемый восторг был обворожителен. Я подумал о Марии и о том, с какой холодной индифферентностью она относилась ко всему: ничем ее не удивить, все в жизни ей наскучило. Раньше я не думал, что все дело в возрасте, но когда я увидел детскую радость на твоем лице при мысли об обеде в элегантном ресторане, то понял, что поступил правильно, найдя себе кого-то помоложе. Кого-то не настолько искушенного. Разумеется, я не считал тебя невинным младенцем, но ты, по крайней мере, еще не стала циничной и недоверчивой.

Я зашел за тобой в общежитие, игнорируя любопытные взгляды других студентов, проходивших мимо твоей двери, и был очень доволен, когда ты вышла ко мне в элегантном черном платье и плотных черных колготках на длинных стройных ногах.

Когда я открыл для тебя дверцу машины, ты вздрогнула от изумления.

— Я к такому могу привыкнуть.

— Ты выглядишь потрясающе, Дженнифер, — сказал я, и ты рассмеялась.

— Никто и никогда не называет меня Дженнифер.

— Но ты не возражаешь?

— Нет. Думаю, нет. Просто звучит забавно.


Ресторан не стоил тех восторженных отзывов, которые я о нем читал, но для тебя, похоже, это не имело значения. Ты заказала цыпленка с жареным картофелем, и я не удержался от комментария по поводу твоего выбора.

— Редко встретишь женщину, которая не переживает относительно того, чтобы поправиться.

Я улыбнулся, чтобы показать, что отношусь к этому без предубеждений.

— Я не сижу на диете, — сказала ты. — Жизнь слишком коротка.

Однако, съев густой соус на цыпленке, картошку ты все-таки оставила. Когда официант принес меню с десертами, я отослал его.

— Просто кофе, пожалуйста.

Я заметил твое разочарование, но все эти жирные пудинги были тебе явно ни к чему.

— Что будешь делать после окончания учебы? — спросил я.

Ты вздохнула.

— Еще не знаю. Когда-нибудь я хотела бы открыть свою галерею, но пока мне нужно просто найти работу.

— В качестве художницы?

— Если бы это было так просто! Я в основном-то скульптор и буду пытаться продать то, что делаю, но это означает, что нужно будет браться за любую работу, например заниматься отделкой баров или работать на полку, чтобы оплачивать счета. А закончится это тем, что, наверное, придется вернуться к матери.

— А вы с ней ладите?

Ты наморщила нос, как это часто делают дети.

— Не совсем. Мать очень близка с моей сестрой, а со мной практически никогда один на один не остается. Это она виновата в том, что отец ушел от нас, даже не попрощавшись.

Я налил нам еще по бокалу вина.

— И что она сделала?

— Просто выбросила его на улицу. Мне она сказала, что ей очень жаль, но ей тоже нужно жить своей жизнью, а так продолжаться больше не может. А после этого она даже отказывалась об этом говорить. Думаю, это самый эгоистичный поступок, с каким мне приходилось сталкиваться.

Я увидел боль в твоих глазах и, протянув руку через стол, положил ее на твою ладонь.

— Ты хочешь еще раз написать отцу?

Ты неистово замотала головой.

— В своем письме он совершенно ясно дал мне понять, что хочет, чтобы я оставила его в покое. Не знаю, что конкретно сделала мама, но это было достаточно плохо для него, чтобы больше не желать видеть никого из нас.

Наши пальцы осторожно сплелись, и я начал поглаживать гладкую кожу в ямочке между твоим большим пальцем и указательным.

— Как бы нам ни было жаль, — сказал я, — но родителей не выбирают.

— А у вас с родителями хорошие отношения?

— Они умерли.

Я повторял эту ложь так часто, что уже почти начал верить в нее. Впрочем, это могло быть и правдой — откуда мне было знать? После того как я уехал на юг, я ни разу не оставлял им своего нового адреса и очень сомневаюсь, что у них пропал сон после моего отъезда из дому.

— Простите.

Ты сжала мою руку, и в твоих глазах блеснула искра сочувствия.

Я почувствовал возбуждение и уставился в стол.

— Это было уже давно.

— Выходит, у нас с вами есть кое-что общее, — сказала ты и смело улыбнулась мне, показывая, что понимаешь меня, как ты тогда думала. — Нам обоим не хватает наших отцов.

Было неясно, преднамеренна ли с твоей стороны эта двусмысленность, — ты ошибалась в обоих случаях, — но я дал понять, что ты действуешь правильно в отношении меня.

— Забудь его, Дженнифер, — сказал я. — Ты не заслуживаешь такого отношения к себе. Тебе лучше поставить на нем крест.

Ты кивнула, но я видел, что ты мне не поверила. Тогда не поверила, по крайней мере.

Ты ожидала, что я провожу тебя до комнаты, но у меня не было ни малейшего желания сидеть в общежитии и пить дешевый кофе из дешевых кружек. Я мог бы повести тебя к себе, но там до сих пор оставались вещи Марии, вдобавок я знал, что ты откажешься. К тому же тут все было по-другому. Я не хотел просто разово переспать с тобой. Я хотел тебя.

Поэтому я проводил тебя до дверей.

— Оказывается, рыцари еще не окончательно перевелись, — пошутила ты.

Я галантно отвесил полупоклон, а когда ты рассмеялась, вдруг почувствовал абсурдное удовольствие оттого, что доставил тебе эту радость.

— Я никогда раньше никуда не ходила с настоящим джентльменом.

— Что ж, — сказал я и, взяв твою руку, на мгновение прижал ее к своим губам, — мы должны сделать так, чтобы это вошло у тебя в привычку.

Ты вспыхнула и прикусила губу. А потом слегка приподняла подбородок, приготовившись к тому, что сейчас я тебя поцелую.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Я развернулся и пошел к машине, ни разу не обернувшись. Ты уже хотела меня — это было очевидно, — но все-таки ты хотела меня еще недостаточно.

23

Рей был ошарашен полным отсутствием у Дженны Грей каких-либо эмоций. Не было ни криков возмущения, ни яростного отрицания, ни порывов раскаяния. Пока Кейт производила арест, он внимательно следил за лицом этой женщины, но все, что ему удалось на нем заметить, было лишь слабым проблеском чего-то, очень похожего на облегчение. Его не оставляло ощущение странного дискомфорта, как будто земля уходит из-под ног. Дженна Грей была совсем не тем человеком, которого он ожидал увидеть после года поисков убийцы Джейкоба.

Внешность у нее была скорее необычной, чем красивой. Нос тонкий, но длинный, бледная кожа покрыта веснушками, которые местами сливались друг с другом. Уголки зеленых глаз немного приподняты, придавая ей схожесть с кошкой; на плечи спадают темно-рыжие волосы. Косметикой она не пользовалась, и хотя мешковатого кроя одежда скрывала ее фигуру, по узким запястьям и тонкой шее было видно, что сложения она худощавого.

Дженна спросила, есть ли у нее время собрать вещи.

— У меня сейчас в гостях друг, мне нужно все это ему как-то объяснить. Могли бы вы оставить нас на пару минут?

Она говорила так тихо, что Рею пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать ее.

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Мы пройдем вместе с вами.

Она закусила губу и на мгновение замерла, а затем отступила назад, пропуская Рея и Кейт в коттедж. В кухне с бокалом вина в руке стоял мужчина. Полное отсутствие какого-то проявления эмоций у Дженны в полной мере компенсировалось выражением лица этого человека, который, как догадывался Рей, был ее бойфрендом.

Домик такой крохотный, что неудивительно, если он все слышал, подумал Рей, оглядывая комнату, в которой царил беспорядок. На камине, перед которым лежал темно-красный ковер с мелкими пятнами подпалин, собирала пыль выставленная в ряд коллекция камней. Диван был накрыт пестрым покрывалом, призванным, вероятно, как-то оживить обстановку, но освещение было очень тусклым. Потолок в коттедже был настолько низким, что Рею пришлось наклоняться, чтобы не удариться головой о балку между жилой зоной и кухней. Странное место для жизни. Вдалеке от всего на свете и жутко холодное, несмотря на горящий огонь. Он задумался, почему она выбрала именно его; может, думала, что здесь можно спрятаться лучше, чем где-либо еще?

— Это Патрик Мэтьюз, — сказала Дженна, как будто представляла его на каком-то общественном собрании.

Но когда она повернулась спиной к ним с Кейт, Рей сразу почувствовал себя так, будто без разрешения вторгается в чужую жизнь.

— Я должна уйти с этими полицейскими. — Голос ее звучал тоскливо. — В прошлом году случилось нечто ужасное, и теперь я должна это уладить.

— Что вообще происходит? Почему они уводят тебя?

Либо он действительно понятия не имеет о том, что она сделала, либо законченный лжец, подумал Рей.

— Мы увезем ее в Бристоль, — сказал он, выступая вперед и протягивая Патрику свою визитку, — где она будет допрошена.

— А до утра это подождать не может? Утром я мог бы сам подбросить ее до Суонси.

— Мистер Мэтьюз, — твердо сказал Рей, начиная терять терпение: у них ушло три часа на то, чтобы добраться до Пенфача, а потом еще час — чтобы найти здесь коттедж Блаен Седи. — В ноябре прошлого года погиб пятилетний мальчик, сбитый на улице машиной, которая скрылась с места происшествия. И боюсь, что такие вещи до утра подождать не смогут.

— Но какое это имеет отношение к Дженне?

Наступила пауза. Патрик посмотрел сначала на Рея, потом на Дженну и медленно покачал головой.

— Нет. Это, должно быть, какая-то ошибка. Ты даже не водишь машину.

Она выдержала его взгляд.

— Никакой ошибки нет.

Рей содрогнулся от ледяного холода, прозвучавшего в ее голосе. Весь последний год он пытался представить себе человека настолько бессердечного, чтобы уехать от умирающего ребенка. Теперь же, столкнувшись с ней лицом к лицу, он с трудом старался оставаться профессионалом. Он знал, что он такой не один: его коллегам будет не менее тяжело общаться с ней; точно так же бывает очень сложно оставаться вежливым с насильниками или растлителями несовершеннолетних. Он искоса взглянул на Кейт и понял, что она испытывает примерно те же чувства. Поэтому чем скорее они вернутся в Бристоль, тем лучше.

— Нам нужно поторапливаться, — сказал он. — Когда мы доберемся до камеры предварительного заключения, вас там допросят и вы получите возможность рассказать нам, что же случилось на самом деле. До этого мы не можем говорить с вами об этом деле. Это понятно?

— Да. — Дженна взяла рюкзак, висевший на спинке стула, и взглянула на Патрика. — Сможешь остаться здесь и присмотреть за Боу? Я постараюсь позвонить тебе, как только станет ясно, что происходит.

Он кивнул, но ничего не сказал.

Интересно, подумал Рей, о чем он сейчас думает. Каково это, вдруг выяснить, что тебе лгал человек, которого, как тебе казалось, ты хорошо знал?

Рей надел на запястья Дженны наручники, проверил, чтобы они не жали, и обратил внимание на полное отсутствие реакции на ее лице, пока он все это делал. Он заметил страшные шрамы на основании ее ладони, но она быстро сжала руку в кулак и спрятала их.

— Боюсь, машина наша довольно далеко отсюда, — сказал он. — Нам удалось доехать на ней только до парка трейлеров.

— Нет, — сказала Дженна. — Дорога обрывается в полумиле отсюда.

— Правда? — удивился Рей.

Когда они с Кейт шли сюда пешком, ему показалось, что они прошли намного больше. Рей нашел в багажнике их машины болтавшийся там фонарь, но батарейки в нем были на последнем издыхании, и ему приходилось каждые несколько шагов встряхивать его, чтобы заставить хоть как-то светить.

— Позвони мне, как только сможешь, — сказал Патрик, когда они выводили Дженну на улицу. — И возьми адвоката! — крикнул он им вслед.

Но ночная мгла проглотила его слова, и она ничего ему не ответила.

Они представляли собой странное трио, бредущее, спотыкаясь, по тропинке к парку трейлеров, и Рей был рад, что Дженна не отказывалась сотрудничать. Она была худощавой, но при этом такой же высокой, как Рей, и, безусловно, знала дорогу намного лучше их с Кейт. Он полностью потерял ориентировку и даже толком не понимал, насколько близко они идут от края обрыва. Время от времени шум прибоя раздавался так громко, что он ожидал почувствовать на щеке брызги волн.

Рей испытал большое облегчение, когда они без приключений добрались до парка трейлеров, и открыл заднюю дверцу «Корсы» без полицейских опознавательных знаков для Дженны, которая безропотно уселась на заднее сиденье.

Они с Кейт отошли на несколько шагов от машины, чтобы переговорить.

— Вы думаете, она в порядке? — спросила Кейт. — За все время она едва произнесла пару слов.

— Кто знает… Может, она в шоке.

— Мне кажется, она думала, что столько времени прошло и мы все давно бросили. Как можно быть такой бессердечной? — Кейт сокрушенно покачала головой.

— Для начала давай послушаем, что она нам скажет, хорошо? — сказал Рей. — Прежде чем казнить ее.

После эйфории, связанной с тем, что им наконец удалось идентифицировать водителя, сам арест прошел разочаровывающе обыденно.

— Вы же знаете, что красивые девушки тоже бывают убийцами? — сказала Кейт. Она явно насмехалась над ним.

Но прежде чем Рей успел что-то ответить, она забрала у него ключи и решительным шагом направилась к машине.


Дорога обратно была скучной и утомительной, бóльшую часть времени они плелись в сплошной веренице машин, тащившейся по трассе М4. Рей и Кейт тихонько разговаривали на всякие безобидные темы: политика, новые автомобили, вывешенное на доске еженедельных приказов объявление о вакансиях в отделе особо тяжких правонарушений. Рей решил, что Дженна задремала, но, когда они уже подъезжали к Ньюпорту, она неожиданно заговорила:

— Как вы меня нашли?

— Это было не так уж трудно, — сказала Кейт, когда Рей не ответил на этот вопрос. — На ваше имя есть аккаунт высокоскоростного доступа в интернет. Мы перепроверили это у вашего арендодателя, чтобы убедиться, что не ошиблись, — он нам очень помог.

Рей взглянул в зеркало заднего вида, чтобы понять, как Дженна к этому отнеслась, но она смотрела в окно на сплошной поток машин. Единственным признаком того, что она не находится сейчас в состоянии полной расслабленности, были плотно сжатые на коленях кулаки.

— Вам, должно быть, тяжко было жить, — сказала Кейт, — после того, что вы сделали.

— Кейт, — одернул ее Рей.

— Тяжелее было матери Джейкоба, конечно…

— Все, довольно, — сказал Рей. — Прибереги все это для допроса.

Он предостерегающе взглянул на Кейт, а она в ответ бросила на него дерзкий взгляд. Впереди их ждала долгая ночь.

24

В темноте полицейской машины я позволяю себе заплакать. Горячие слезы падают на мои сжатые кулаки, пока эта женщина-детектив разговаривает со мной, даже не считая нужным скрывать свое презрение. Я этого заслуживаю, но все равно воспринимать тяжело. Все это время я ни на минуту не забывала о матери Джейкоба. Не переставая, думала о ее потере — потере гораздо более значительной, чем моя собственная. И я ненавижу себя за то, что сделала.

Я заставляю себя дышать глубоко и размеренно, чтобы заглушить всхлипывания, потому что не хочу больше привлекать внимание полицейских. Я представляю, как они стучат в дверь Йестина, и щеки мои начинают гореть от стыда. Новость о том, что мы с Патриком встречаемся, распространилась по деревне с удивительной скоростью: вероятно, по ней уже поползли слухи об этом последнем скандале.

Ничего не могло быть для меня хуже, чем смотреть в глаза Патрику, когда я вернулась в кухню в сопровождении полиции. Выражение его лица говорило, что я предала его: я прочитала это совершенно однозначно, словно написанное трехметровыми буквами. Все, что он знал обо мне, было ложью, причем ложью, выстроенной, чтобы скрыть преступление, которому не может быть прощения. Я не могу винить его за это выражение глаз. Нужно было тридцать раз подумать, прежде чем позволить себе сблизиться с кем-то — и позволить кому-то сблизиться со мной.

Мы едем уже по окраинам Бристоля. Мне нужно привести мысли в порядок. Полагаю, они отведут меня в комнату для допросов; предполагается, что я позвоню адвокату. Полиция будет задавать мне вопросы, а я буду отвечать на них как можно спокойнее. Я не буду ни плакать, ни оправдываться. Они выдвинут против меня обвинение, меня направят в суд, и все будет кончено. Справедливость наконец восторжествует. Что, вот так это и работает? Я в этом не уверена. Мои познания о полиции почерпнуты из детективных романов и газетных статей — мне и в голову не могло прийти, что я могу оказаться по ту сторону решетки. Перед моими глазами возникает пачка газет, на первой странице крупным планом фотография моего лица в мельчайших деталях. Это лицо убийцы.

В связи с гибелью Джейкоба Джордана арестована женщина

Не знаю, напечатают ли в газетах мое имя, но, если и не напечатают, они наверняка все равно подробно опишут эту историю. Я прижимаю руку к груди и чувствую, как гулко бьет в ладонь мое сердце. Тело горячее и липкое, как будто у меня жар. Все становится явным.

Автомобиль притормаживает и въезжает на парковку перед группой невзрачных серых строений, отличающихся от окружающих их офисных заданий только вывеской «Полиция округа Эйвон и Сомерсет», висящей над главным входом. Машина мастерски становится в узенькое пространство между двумя патрульными машинами, и девушка-детектив открывает мою дверцу.

— Все в порядке? — спрашивает она. Голос ее звучит уже мягче, как будто она жалеет о резких словах, которые бросила в мой адрес раньше.

Умилительно благодарная ей за это, я киваю.

Из-за тесноты на стоянке дверцу машины нельзя открыть полностью, и мне очень неудобно выбираться с наручниками на запястьях. В результате собственной неуклюжести я еще больше пугаюсь, теряю ориентацию и начинаю уже думать, что, может быть, в этом и есть настоящее предназначение наручников. В конце концов, если я сейчас сбегу, куда я могу отсюда деться? Внутренний двор огорожен высокой стеной, выход блокируется раздвижными электрическими воротами. Когда я наконец выпрямляюсь, ДК Эванс берет меня за руку и выводит из-за машины. Она держит меня некрепко, но само это действие вызывает клаустрофобию, и мне приходится бороться с собой, чтобы не сбросить ее руку. Она подводит меня к металлической двери, где детектив-мужчина нажимает кнопку и поворачивается к переговорному устройству.

— ДИ Стивенс, — говорит он. — Ноль девять и одна женщина.

Тяжелая дверь со щелчком открывается, и мы заходим в большую комнату с грязно-белыми стенами. Дверь за нами громко захлопывается, и этот зловещий звук еще целую минуту звенит в моих ушах. Воздух здесь спертый, несмотря на шумно работающий под потолком кондиционер, а со стороны лабиринта коридоров, уходящих в сторону от центральной зоны, раздается какой-то ритмичный стук. В дальнем конце комнаты стоит серая металлическая скамья, намертво прикрученная к полу, на которой сидит молодой человек лет двадцати с небольшим. Он обкусывает ногти и сплевывает себе под ноги. На нем синие тренировочные брюки с потрепанными краями, кроссовки и грязная серая футболка с длинными рукавами и едва различимым затертым логотипом. От запаха его немытого тела у меня перехватывает горло, и я отворачиваюсь, прежде чем он успевает заметить страх и жалость в моих глазах.

Я едва шевелюсь.

— Взгляни-ка на меня, крошка.

Голос у него высокий и гнусавый, как у подростка. Я смотрю на него, но ничего не говорю.

— Подойди проверь мой аппарат, если хочешь!

Он хватает себя за промежность и хохочет, и этот звук совершенно не вяжется с коробкой этой серой и безрадостной комнаты.

— Кончай базар, Ли, — говорит ДИ Стивенс, и парень с самодовольной ухмылкой прислоняется спиной к стене, продолжая посмеиваться над собственной грязной шуткой.

ДК Эванс снова берет меня за локоть, и ее ногти впиваются мне в кожу, когда мы идем через комнату к стойке перед высоким письменным столом. Там за компьютером втиснулся полицейский в форме, белая рубашка чуть не лопается на его громадном животе. Он кивает констеблю Эванс, а меня удостаивает лишь беглым взглядом.

— Обстоятельства задержания.

ДК Эванс снимает с меня наручники, и кажется, что мгновенно становится легче дышать. Я растираю красные полоски на запястьях и испытываю какое-то извращенное удовольствие от боли, которую это доставляет.

— Сержант, это Дженна Грей. Двадцать шестого ноября две тысячи двенадцатого года в районе Фишпондс-эстейт был сбит машиной Джейкоб Джордан. Водитель с места аварии скрылся. Автомобиль был идентифицирован как красный «Форд Фиеста», номерной знак J634 OUP, зарегистрированный на владельца Дженну Грей. Ранее сегодня мы посетили Блаен Седи, коттедж возле деревни Пенфач в Уэльсе, где в 19:33 я арестовала Грей по подозрению в опасном вождении автомобиля, приведшему к смерти человека, а также в том, что она скрылась с места дорожного происшествия.

Со стороны скамьи в дальнем конце комнаты доносится тихий свист, и ДИ Стивенс бросает на Ли грозный взгляд.

— Что он вообще тут делает? — спрашивает он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Ждет справку адвоката. Я его сейчас отсюда уберу. — Не оборачиваясь, тюремный сержант кричит куда-то: — Салли, уведи Робертса обратно во вторую камеру, ладно?

Из помещения позади стойки выходит полная надзирательница, на поясе которой болтается громадное кольцо с ключами. Она что-то жует, стряхивая крошки с форменного галстука. Надзирательница уводит Ли куда-то в недра изолятора предварительного заключения, и, уже поворачивая за угол, он успевает бросить на меня взгляд, полный отвращения.

Вот так будет и в тюрьме, думаю я, когда все узнают, что я убила ребенка. Выражение омерзения на лицах других заключенных, люди, отворачивающиеся при моем появлении…

Я прикусываю нижнюю губу и тут понимаю, что на самом деле будет еще хуже, намного хуже. Желудок мой сжимается от страха, и впервые я задумываюсь, смогу ли это вынести. Но потом я напоминаю себе, что пережила вещи и похуже.

— Ремень… — говорит сержант-тюремщик, протягивая прозрачный пластиковый пакет.

— Простите?

Он говорит со мной так, будто мне знакомы правила, и я совершенно теряюсь.

— Ваш ремень. Снимите его. На вас есть драгоценности?

Он начинает терять терпение, и я лихорадочно вожусь с ремнем, вытаскивая его из петелек джинсов и засовывая в пакет.

— Нет, драгоценностей нет.

— Обручальное кольцо?

Я мотаю головой, инстинктивно прикасаясь к едва различимому следу на безымянном пальце. ДК Эванс осматривает мою сумочку. Там нет ничего особо личного, но ощущение все равно такое, будто грабитель роется в моем доме. На стойку выкатывается тампон.

— Вам это нужно? — спрашивает она.

Сказано это обыденным тоном, и ни ДИ Стивенс, ни сержант из изолятора ничего не говорят, но я все равно густо краснею.

— Нет.

Она бросает его в пластиковый пакет, после чего открывает мой кошелек, достает оттуда несколько карточек и откладывает в сторону монеты. Только тут я замечаю бледно-голубую визитку, которая лежит среди квитанций и кредиток. Мне кажется, что в комнате наступает мертвая тишина, и я практически слышу, как в груди стучит сердце. Я краем глаза поглядываю на ДК Эванс и вижу, что она перестала писать и смотрит прямо на меня. Мне не хочется на нее смотреть, но я не могу отвести взгляд в сторону.

Оставь ее, мысленно прошу я, просто не трогай!

Медленно и неохотно она поднимает карточку и начинает разглядывать. Я думаю, что она хочет что-то спросить у меня, но потом просто вносит ее в бланк описи и бросает в пластиковый пакет с остальными моими вещами. Я незаметно вздыхаю с облегчением.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что мне говорит сержант, но теряюсь в нудном перечне своих прав и обязанностей. Нет, я никого не хочу извещать, что нахожусь здесь. Нет, я не хочу адвоката…

— Вы в этом уверены? — прерывает меня ДИ Стивенс. — Пока вы здесь находитесь, вы имеете право на бесплатную юридическую помощь.

— Мне не нужен адвокат, — говорю я совсем тихо. — Это сделала я.

Наступает молчание. Трое полицейских переглядываются.

— Подпишите здесь, — говорит сержант, — и еще здесь, здесь и здесь.

Я беру ручку и коряво вывожу свое имя в местах, отмеченных жирными черными крестиками.

Сержант поднимает глаза на ДИ Стивенса.

— Отсюда прямо на допрос?


В комнате для допросов душно и висит застоявшийся запах табака, несмотря на полуотклеившийся стикер «Не курить» на стене. ДИ Стивенс жестом показывает, куда я должна сесть. Я пытаюсь придвинуть стул ближе к столу, но оказывается, что он тоже прикручен к полу. На поверхности стола кто-то шариковой ручкой нацарапал ругательства. ДИ Стивенс щелкает выключателем на черной коробочке на стене позади себя, и раздается противный писк ожившего микрофона.

Он откашливается.

— Сейчас двадцать два сорок пять, вторник, второе января две тысячи четырнадцатого года, и мы находимся в допросной номер три Бристольского управления полиции. Я детектив-инспектор Стивенс, личный номер 431, со мной детектив-констебль Кейт Эванс, личный номер 3908. — Он смотрит на меня. — Назовите, пожалуйста, свое имя и дату рождения для протокола допроса.

Я судорожно сглатываю и пытаюсь заставить язык двигаться.

— Дженна Элис Грей, двадцать восьмое августа тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Он говорит о серьезности обвинений против меня, о последствиях наезда на человека и моего бегства с места происшествия для семьи пострадавшего и всего общества, а я позволяю его словам обтекать меня. Он не говорит ничего такого, чего бы я не знала сама, и он не может усугубить бремя вины, которое я уже и так несу.

Наконец наступает моя очередь.

Я говорю тихо, не отрывая глаз от находящегося между нами стола, и надеюсь, что он не будет меня перебивать. Я хочу высказать все одним махом.

— Это был тяжелый, долгий день. Я проводила выставку на другом конце Бристоля и очень устала. Шел дождь, и видно было плохо.

Я стараюсь говорить размеренно и спокойно. Я хочу объяснить, как это произошло, но не хочу сбиваться на оправдания — да и как можно оправдать то, что случилось потом? Я много раз обдумывала, что буду говорить, если до этого когда-нибудь дойдет, но сейчас, когда я здесь, все слова кажутся неуклюжими и неискренними.

— Он появился из ниоткуда, — говорю я. — Дорога только что была чистой, и тут вдруг совсем близко возник он, бегущий через улицу. Этот маленький мальчик в синей вязаной шапочке и красных рукавицах… Было слишком поздно… слишком поздно что-то делать.

Я обеими руками цепляюсь за край стола, пытаясь таким образом удержаться за настоящее, в то время как власть надо мной грозит захватить прошлое. Я слышу визг тормозов, чувствую едкий запах паленой резины на мокром асфальте… Когда Джейкоб ударяется о ветровое стекло, он на мгновение оказывается совсем близко от меня. Я могла бы протянуть руку и прикоснуться к его лицу через стекло. Но он ускользает от меня и, перевернувшись в воздухе, тяжело падает на дорогу. Только после этого я замечаю его мать, склонившуюся над безжизненным телом и пытающуюся прощупать пульс. Ей это не удается, и она пронзительно кричит — это первобытный вопль, забравший весь воздух, до последней капли, из ее легких. Через разбитое и залитое дождем ветровое стекло я с ужасом вижу, как под головой мальчика, окрашивая мокрую дорогу, расплывается лужа крови, пока асфальт не начинает отсвечивать красным в лучах фар.

— Но почему вы не остановились? Не вышли? Не позвали на помощь?

Усилием воли я возвращаю себя в допросную и широко открытыми глазами непонимающе смотрю на ДИ Стивенса. Я почти забыла о его присутствии.

— Я не могла.

25

— Разумеется, она могла остановиться! — с жаром заявила Кейт, вышагивая туда и обратно между своим письменным столом и окном. — Она такая холодная — у меня от нее просто мурашки по телу.

— Может, ты сядешь наконец? — Рей допил кофе и подавил зевок. — Ты своей беготней выматываешь меня еще больше.

Было уже за полночь, когда Рей и Кейт неохотно прекратили допрос и отпустили Дженну немного поспать.

Кейт села.

— Как вы думаете, почему она так легко во всем созналась — сейчас, когда прошел целый год?

— Не знаю, — ответил Рей, откидываясь на спинку стула и кладя ноги на стол Стампи. — Здесь что-то не совсем сходится.

— В смысле?

Рей покачал головой.

— Ощущение такое. Наверное, я просто устал.

Дверь открылась, и в офис вошел Стампи.

— Что-то ты припозднился. Ну как там «город большого дыма»?[7]

— Бурлит, — ответил Стампи. — Бог его знает, почему все так рвутся там жить.

— Удалось склонить мать Джейкоба на свою сторону?

Стампи кивнул.

— Она не собирается в ближайшее время организовывать свой фан-клуб, но все же в игре. После смерти Джейкоба она ощутила много критики со стороны общественности. Она сказала, что ей и так было тяжело, что ее воспринимали в районе как чужака, а эта катастрофа еще больше подлила масла в огонь.

— Когда она уехала? — спросила Кейт.

— Сразу после похорон. В Лондоне находится большая польская коммуна, и Анна поселилась вместе с какими-то своими кузинами в многоквартирном доме. Читая между строк, я догадываюсь, что есть кое-какие вопросы по поводу легитимности ее трудоустройства, что не облегчало задачу, когда дошло до того, что нужно ее разыскать.

— Она охотно с тобой говорила?

Рей вытянул руки перед собой и громко захрустел суставами. Кейт поморщилась.

— Да, — сказал Стампи. — На самом деле у меня сложилось впечатление, что она испытала облегчение, когда появился человек, с которым можно было поговорить о Джейкобе. Знаете, она даже своей семье на родине ничего об этом не сообщила. Говорит, что ей слишком стыдно.

— Стыдно? Какого черта? Почему она должна этого стыдиться? — удивился Рей.

— Это долгая история, — ответил Стампи. — Анна приехала в Соединенное Королевство, когда ей было восемнадцать. Она чего-то недоговаривает по поводу того, как сюда попала, но в итоге она начала работать уборщицей в офисах в промышленном районе Глиторн. Подружилась с одним парнем, который там работал, и опомнилась только тогда, когда забеременела.

— И после этого она рассталась с отцом ребенка? — попыталась угадать Кейт.

— Вот именно. По-видимому, родители Анны пришли в ужас, что она родила вне брака, и потребовали, чтобы дочь вернулась в Польшу, где они могли бы приглядывать за ней, но Анна отказалась. Говорит, хотела доказать всем, что сможет справиться самостоятельно.

— И теперь она во всем винит себя. — Рей покачал головой. — Бедняжка. Сколько ей лет?

— Двадцать шесть. Когда Джейкоб погиб, она решила, что это наказание ей за то, что не послушалась родителей.

— Как это печально! — Кейт, сидевшая поджав колени к груди, помолчала. — Но все-таки это не ее вина — не она ведь была за рулем этого проклятого автомобиля!

— Я говорил ей это, но она все равно берет на себя значительную часть вины за сложившуюся ситуацию. Как бы там ни было, но я сообщил ей, что мы кое-кого задержали по этому делу и рассчитываем выдвинуть обвинение. А это значит, что вы вдвоем хорошо сделали свою работу. — Он искоса взглянул на Кейт.

— Даже не пытайся меня достать, — сказала Кейт. — Сейчас слишком поздно, и мое чувство юмора находится в самоволке. Мы, между прочим, действительно получили от Грей признание в совершении преступления, но было уже слишком поздно, так что до утра она поспит.

— Я и сам собираюсь сделать то же самое, — сказал Стампи. — Если, конечно, вы не возражаете, босс. — Он развязал галстук.

— Мы все сейчас займемся этим, — сказал Рей. — Все, Кейт, ночь за окном. Утром мы сделаем еще один заход и посмотрим, удастся ли заставить Грей рассказать, где находится машина.

Все вместе они вышли на задний двор. Стампи приветственно поднял руку, когда выезжал за металлические ворота, оставляя Рея и Кейт в полумраке.

— Длинный выдался день, — сказал Рей. Несмотря на усталость, он вдруг понял, что домой ехать не хочется.

— Да.

Они стояли так близко друг к другу, что он чувствовал тонкий аромат ее духов. Сердце гулко стучало в груди. Если он поцелует ее сейчас, пути к отступлению уже не будет.

— Тогда спокойной ночи, — сказала Кейт, оставаясь на месте.

Рей сделал шаг в сторону и вынул из кармана ключи.

— Спокойной ночи, Кейт. Выспись получше.

Выезжая со стоянки, Рей тяжело вздохнул. Он был очень близок к тому, чтобы переступить черту. Слишком близок.


Спать Рей лег только около двух, и ему показалось, что уже через считаные секунды в изголовье зазвонил будильник. Спал он плохо, урывками, не в состоянии перестать думать о Кейт, а во время утреннего совещания все время боролся с собой, пытаясь прогнать из головы мысли о ней.

В десять они встретились в столовой. Интересно, думала ли она о нем всю ночь, подумал Рей, но тут же отругал себя за эту мысль. Он становится смешон, и чем раньше он отбросит все это в сторону, тем лучше.

— Я слишком стар для поздних ночных бдений, — сказал он, пока они стояли в очереди за одним из фирменных блюд Мойры, предлагаемым на завтрак и благодаря своим артериосклеротическим свойствам получившим в народе название «алебастр».

Рей надеялся, что Кейт тут же возразит ему, но потом сам себе показался смешным за эту мысль.

— А я ужасно благодарна, что не заступаю на круглосуточное дежурство, — сказала она. — Помните, как вы отрубились в три часа ночи?

— Господи, неужели со мной такое было? Я тогда боролся со сном и мечтал об автомобильной погоне за нарушителем, которая бы впрыснула в кровь адреналин. Больше такое не повторится.

Они отнесли за свободный столик свои тарелки с яичницей, беконом, сосисками, черным пудингом и гренками, и за едой Кейт развернула номер «Бристол пост».

— Обычное искрометное чтиво, — сказала она. — Выборы в городской совет, школьные праздники, жалобы по поводу собачьего дерьма.

Она свернула газету и отложила ее в сторону. С большой фотографии на первой странице на них смотрел Джейкоб.

— Удалось узнать что-то новое от Грей сегодня утром? — спросил Рей.

— Она повторила то же, что и вчера, — ответила Кейт, — так что она, по крайней мере, последовательна. Но она до сих пор не отвечает на вопросы, где сейчас машина и почему она тогда не остановилась.

— Что ж, к счастью, наша задача состоит в том, чтобы выяснить что произошло, а не почему это случилось, — напомнил Рей. — Чтобы выдвинуть обвинение, материала у нас достаточно. Запусти дело в суд, и посмотрим, может быть, они вынесут решение прямо сегодня.

Кейт задумалась.

— Что еще?

— Когда вы вчера сказали мне, что тут что-то не вяжется… — Она умолкла, так и не договорив.

— Ну и?.. — подтолкнул ее Рей.

— У меня то же самое ощущение.

Кейт отхлебнула чай и аккуратно поставила чашку на стол, уставившись на нее, будто старясь найти там решение.

— Ты думаешь, она нас разыгрывает?

Время от времени подобное случалось — особенно с такими резонансными делами, как это. Человек сам вызывается признаться в совершении преступления, а потом, в середине допроса, вдруг выясняется, что он в принципе не мог этого сделать. Если они пропустили что-то очень важное — что-то умышленно скрываемое от прессы, — то все дело развалится.

— Да нет, не разыгрывает. В конце концов, это ее машина. И ее описание внешности Анны Джордан совпадает почти в точности. Просто… — Она откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на Рея. — Помните тот момент в ее рассказе, когда она описывает точку удара?

Рей кивнул, чтобы она продолжала.

— Она привела целую кучу деталей касательно того, как выглядел Джейкоб. Что на нем было надето, какой у него был рюкзачок…

— Просто у нее хорошая память. Думаю, при тех обстоятельствах и у тебя в мозгу запечатлелось бы что-то в этом роде.

Он сейчас выполнял роль адвоката дьявола, предвидя, что на это сказала бы суперинтендант, и говоря то, что на его месте должен говорить начальник. Но Рея преследовало то же щемящее чувство, которое так тревожило его накануне: Дженна Грей что-то скрывала от них.

— По отсутствию следов шин на асфальте мы знаем, что машина резко не тормозила, — тем временем продолжала Кейт, — а Грей утверждает, что Джейкоб «появился из ниоткуда». — Она пальцами показала в воздухе кавычки. — Значит, если все случилось так быстро, как она могла столько всего заметить? А если дело происходило не быстро и у нее была масса времени, чтобы увидеть его и при этом еще рассмотреть, во что он был одет, то почему она все-таки на него наехала?

Рей ответил не сразу. Глаза Кейт горели, несмотря на то что времени на сон у нее было очень мало, и он узнал это решительное выражение на ее лице.

— Что ты предлагаешь?

— Я не хочу пока выдвигать против нее обвинение.

Он медленно кивнул. Освободить подозреваемого после его полного признания — да узнав это, их начальница подскочит до потолка!

— Я хочу найти машину.

— Это уже не сыграет никакой роли, — сказал Рей. — Максимум, на что мы сможем рассчитывать в результате, это ДНК Джейкоба на капоте и отпечатки пальцев Грей на рулевом колесе. И это не сообщит нам ничего нового, чего бы мы не знали на сегодняшний день. Мне было бы намного интереснее найти ее мобильный. Она утверждает, что выбросила его, когда уезжала из Бристоля, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь мог с ней связаться. Но что, если она сделала это, потому что он был уликой? Я хочу знать, кому она звонила непосредственно перед наездом и сразу же после него.

— Тогда мы временно выпустим ее под обещание вернуться, — сказала Кейт, вопросительно взглянув на Рея.

Он колебался. Выдвинуть обвинение против Дженны было самым простым выходом. Будут аплодисменты на утреннем совещании, начальница одобрительно похлопает его по спине. Но должен ли он обвинить человека, зная, что все может быть сложнее, чем кажется на первый взгляд? Улики говорили об одном, а интуиция подсказывала совершенно другое.

Рей подумал про Аннабель Сноуден, которая была еще жива в квартире своего отца, когда этот самый отец умолял полицию найти ее похитителя. Интуиция его тогда была права, а он ее проигнорировал.

Если они отпустят Дженну на несколько недель, это позволит получить более четкую картину происшедшего и убедиться, что к моменту, когда ей нужно будет предстать перед судом, они ничего не пропустили и заглянули под каждый камень.

Он кивнул Кейт.

— Отпускай ее.

26

Я не звонил почти неделю после нашего с тобой первого свидания, а когда все-таки сделал это, то услышал нерешительность в твоем голосе. Ты сомневалась, правильно ли тогда все поняла, верно? Может быть, что-то не так сказала или надела неправильное платье…

— Ты не занята сегодня вечером? — спросил я. — С удовольствием снова сходил бы с тобой куда-нибудь.

Уже начав говорить, я вдруг осознал, как хотел этой новой встречи. Целую неделю дожидаться возможности поговорить с тобой оказалось на удивление сложно для меня.

— Это было бы замечательно, но у меня уже есть планы на вечер.

В голосе твоем звучало сожаление, но эта старая тактика была мне прекрасно знакома. Игры, в которые играют женщины в начале отношений, разнообразны, но все они в значительной степени прозрачны. Ты, без сомнения, провела со своими подругами подробное вскрытие нашего последнего свидания, и они завалили тебя советами, как добрые кумушки, вышедшие по-соседски посудачить через ограду сада: «Сделай вид, что тебе это не очень-то и нужно… Разыграй неприступность… Когда он позвонит, притворись, что занята…»

Все это было скучно и по-детски.

— Очень жаль, — небрежным тоном сказал я. — Мне удалось достать два билета на «Палп»[8] на сегодняшний вечер, и я подумал, что тебе, возможно, это было бы интересно.

Ты заколебалась, и я уже подумал, что сделал тебя, однако ты быстро оправилась.

— Я правда не могу, мне очень жаль. Я пообещала Саре, что пойду с ней на девичник в «Айс бар». Она только что рассталась со своим парнем, и я не могу бросить ее в такой момент.

Это было убедительно, и я подумал, не подготовила ли ты эту ложь заранее. Я позволил тягостному молчанию повиснуть между нами.

— Но я свободна завтра вечером… — сказала ты, и неожиданная восходящая интонация в конце фразы вдруг превратила это утверждение в вопрос.

— Боюсь, что завтра есть дела уже у меня. Возможно, как-нибудь в другой раз. Хорошо тебе повеселиться сегодня вечером.

Я повесил трубку и некоторое время просто сидел у телефона. В уголке глаза начала нервно подергиваться мышца, и я раздраженно потер ее. Я не ожидал, что ты начнешь играть со мной в игры, и был разочарован, что ты посчитала это необходимым.

Остаток дня я не мог успокоиться. Я убрал в доме, выгреб вещи Марии из каждой комнаты и свалил их в кучу в спальне. Их оказалось больше, чем я предполагал, но сейчас я все равно вряд ли мог ей все это вернуть. Я затолкал вещи в чемодан, чтобы позже отнести на свалку.

В семь я выпил пиво, потом еще одно. По телевизору шла какая-то тупая викторина, а я сидел на диване, положив ноги на журнальный столик, и думал о тебе. Я представлял, как позвоню тебе в общежитие, чтобы оставить на проходной сообщение, а потом искренне удивлюсь, когда окажется, что ты все-таки никуда не пошла и находишься на месте. Но к моменту, как было допито третье пиво, я уже передумал.

Я подъехал к «Айс бару» и нашел свободное место для парковки недалеко от входа. Некоторое время я сидел в машине, наблюдая за тем, как через двери проходят люди. Девушки были в очень коротких юбках, но мой интерес к этому был лишь праздным любопытством. Я думал о тебе. Уже тогда мне было тревожно оттого, что ты так занимаешь мои мысли и что для меня вдруг стало очень важно узнать, сказала ли ты правду. Я приехал, чтобы разоблачить тебя: зайти в переполненный бар и не обнаружить тебя там, потому что ты в это время сидишь на кровати у себя в комнате с бутылкой уцененного вина и смотришь какой-нибудь фильм с Мег Райан в главной роли. Но я понимал, что хочу не этого: на самом деле я хотел, чтобы ты как раз прошла мимо меня, готовая провести весь вечер на девичнике со своей разнесчастной покинутой подругой. Я хотел убедиться, что ошибался. От этого незнакомого ощущения я едва не расхохотался.

Я вышел из машины и зашел в бар. Купив у стойки «Бекс», я принялся проталкиваться через забитый посетителями зал. Кто-то толкнул меня, и пиво пролилось мне на туфли, но я был слишком увлечен поисками, чтобы потребовать извинений.

А потом я увидел тебя. Ты стояла в конце зала и напрасно махала десяткой барменам, которые обслуживали толпу, обступившую стойку в четыре ряда. Ты заметила меня и мгновение выглядела потерянной, как будто не могла связать меня с этим местом. Затем ты улыбнулась, хотя теперь улыбка была уже более острожная, чем когда я видел ее в последний раз.

— Что вы здесь делаете? — спросила ты, когда я протолкался поближе. — Я думала, что вы на концерте «Палп».

Ты показалась мне настороженной. Женщины говорят, что любят сюрпризы, но в реальности предпочитают знать о них заранее, чтобы было время подготовиться.

— Я отдал билеты парню на работе, — сказал я. — Самому идти туда было неинтересно.

Похоже, ты смутилась, что стала причиной изменения моих планов.

— Но все-таки, как вы оказались здесь? — спросила ты. — Вы бывали тут раньше?

— Случайно встретился с приятелем, — сказал я, указывая на пиво, которого я предусмотрительно купил две бутылки. — Я пошел к бару, а теперь нигде не могу его найти. Думаю, ему на сегодня уже повезло!

Ты засмеялась. Я протянул тебе одну бутылку.

— Не дадим пропасть добру, верно?

— Мне нужно возвращаться. Я должна была принести выпивку — если бы меня, конечно, в конце концов обслужили. Сара держит свободный столик вон там.

Ты бросила взгляд в угол зала, где за маленьким столиком сидела высокая девушка с крашеными волосами и болтала с парнем лет двадцати пяти.

— С кем это она? — спросил я.

После паузы ты медленно покачала головой.

— Понятия не имею.

— Такое впечатление, что она на самом деле порвала со своим парнем, — сказал я.

Ты рассмеялась.

— В таком случае…

Я снова протянул тебе пиво. Усмехнувшись, ты взяла бутылку, чокнулась со мной, прежде чем сделать большой глоток, а затем, уже оторвавшись от горлышка, облизала нижнюю губу. Это был умышленный, провокационный жест, и я почувствовал, как напрягаюсь. А ты, снова отхлебнув пиво, выдержала мой взгляд почти с вызовом.

— Поехали ко мне, — неожиданно сказал я.

Сара уже испарилась — вероятно, со своим новым парнем. Думаю, он был не против, что это оказалось так просто.

Какое-то мгновение ты колебалась, продолжая смотреть на меня, потом едва заметно пожала плечами и протянула мне руку. Бар был забит до отказа, и, проталкиваясь сквозь толпу, я крепко держал тебя за руку, чтобы не потерять. Твое быстрое согласие и возбуждало, и пугало меня: я невольно думал о том, как часто ты это делаешь и с кем.

Мы вылетели из жаркой духоты «Айс бара» на улицу, и ты задрожала от холода.

— Ты не взяла с собой пальто?

Ты покачала головой. Я снял пиджак и накинул его тебе на плечи, пока мы шли к машине. Ты благодарно улыбнулась, и на душе у меня стало тепло.

— Вы собираетесь садиться за руль?

— Я в порядке, — коротко ответил я.

Некоторое время мы ехали в молчании. Когда ты садилась, юбка немного задралась, и я, протянув левую руку, поправил ее, положив ладонь тебе на колено; при этом мои пальцы слегка коснулись внутренней поверхности твоего бедра. Ты подвинула ногу, совсем немножко, но этого хватило, чтобы рука моя снова сдвинулась с бедра на колено.

— Сегодня вечером ты выглядишь сногсшибательно.

— Вы вправду так считаете? Спасибо.

Я убрал руку, чтобы переключить передачу. Когда я снова положил ее тебе на ногу, то продвинулся уже на дюйм выше. Мои пальцы нежно ласкали твою кожу, и на этот раз ты уже не шевельнулась.


Когда мы оказались у меня дома, ты ходила по гостиной и брала в руки разные вещи, чтобы рассмотреть их. Это сбивало с толку, и кофе я приготовил так быстро, как только смог. Это был некий бессмысленный ритуал: никто из нас пить его не хотел, хотя ты и сказала, что хочешь. Я поставил чашечки на стеклянный столик, и ты села рядом на диване, вполоборота ко мне. Я заправил волосы тебе за уши, на миг задержав ладони на твоем лице, а потом нагнулся и поцеловал тебя. Ты ответила мгновенно: твой язык оказался у меня во рту, а руки начали гладить мне спину и плечи. Продолжая целовать, я медленно опустил тебя назад, пока ты не оказалась лежащей подо мной. Я почувствовал, как твои ноги обхватили меня: приятно иметь дело с такой активностью и такой быстрой реакцией. Мария в этом смысле вела себя настолько без энтузиазма, что порой казалось, будто она вообще отсутствует: тело совершает какие-то движения, а мысли витают где-то очень далеко.

Моя ладонь скользнула вверх по твоей ноге и почувствовала гладкую кожу на внутренней поверхности бедра. Мои пальцы дошли уже до кружева твоих трусиков, когда ты оторвала от меня губы и, выгнувшись на диване, уклонилась от моей руки.

— Не так быстро, — сказала ты, но твоя улыбка показала мне, что на самом деле ты так не думаешь.

— Не могу, — сказал я. — Ты такая потрясающая — просто ничего не могу с собой поделать.

На твоих щеках вспыхнул розовый румянец. Опираясь на одну руку, другой я поднял твою юбку до пояса и медленно просунул пальцы под резинку твоих трусиков.

— Я не…

— Тс-с… — прошептал я, целуя тебя. — Все испортишь. Ты просто обворожительна, Дженнифер. И это ужасно заводит меня.

Ты ответила на мой поцелуй и в этот момент перестала притворяться. Ты хотела этого точно так же, как хотел этого я.

27

Поездка из Бристоля в Суонси на поезде занимает два часа, и, хотя мне не терпится снова увидеть море, я рада, что еду в одиночестве и у меня есть время, чтобы подумать. В изоляторе предварительного заключения я вообще не спала, и, пока дожидалась утра, мысли бешено метались у меня в голове. Я боялась, что если закрою глаза, то прежние кошмары вернутся. Поэтому я бодрствовала, сидя на тонком синтетическом матрасе и прислушиваясь к крикам и стуку, доносившимся со стороны коридора. Утром надзирательница предложила мне принять душ, показав на бетонную кабинку в углу женского крыла. Кафель был мокрым, а сетку на сливном отверстии перекрывал клок чужих волос, похожий на распластавшегося паука. Я отказалась от этого предложения, и моя одежда до сих пор пропитана затхлым запахом тюрьмы.

Они снова допросили меня, женщина-детектив и мужчина постарше. Мое молчание их раздражало, но я не собиралась вдаваться в детали.

— Это я убила его, — повторяла я, — неужели вам этого недостаточно?

В конце концов они отцепились от меня и, усадив меня на металлическую скамью у проходной изолятора, стали о чем-то шептаться с сержантом.

— Мы временно отпускаем вас под обязательство явки, — в итоге сказал ДИ Стивенс.

Я тупо смотрела на него, пока он не объяснил мне, что это означает. Я не ожидала, что меня отпустят, и чувствовала угрызения совести по поводу облегчения, которое испытала, услышав, что у меня есть еще несколько недель на свободе.

Две женщины, сидящие в вагоне через проход от меня, выскакивают в Кардиффе в таком возбуждении от предстоящего шопинга, что едва не забывают свои пальто. Они оставляют после себя сегодняшний выпуск «Бристол пост», и я машинально протягиваю руку за газетой, не особенно собираясь ее читать.

На первой полосе заголовок:


ВОДИТЕЛЬ, СБИВШИЙ РЕБЕНКА И СКРЫВШИЙСЯ С МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ, АРЕСТОВАН


У меня перехватывает дыхание. Я лихорадочно пробегаю глазами статью в поисках своего имени и вздыхаю с облегчением — они его не напечатали.

В связи со смертью пятилетнего Джейкоба Джордана, погибшего в результате автомобильной аварии в ноябре двенадцатого года в районе Фишпондс, арестована женщина тридцати с небольшим лет. В данный момент она временно освобождена под обязательство явки в Центральное управление полиции Бристоля в следующем месяце.

Я представляю себе, как эту газету читают в домах по всему Бристолю: родители качают головами и при этом крепче прижимают к себе детей. Я перечитываю статью еще раз — хочу убедиться, что не пропустила деталей, которые могли бы указать на место моего нынешнего проживания, — а потом аккуратно сворачиваю газету так, чтобы статья оказалась внутри.

На автобусной станции в Суонси я нахожу урну для мусора и заталкиваю газету на самое дно, под пустые банки из-под колы и смятые упаковки от фастфуда. Мои руки испачканы полиграфической краской, и я пытаюсь оттереть ее, но пальцы остаются черными.

Автобус на Пенфач опаздывает, и, когда я наконец добираюсь до деревни, уже смеркается. Магазин в отделении почты еще открыт, и я беру корзинку, чтобы купить кое-что из продуктов. Здесь два прилавка, расположенных в противоположных концах зала, оба их обслуживает Нерис Мэддок, которой после школы помогает шестнадцатилетняя дочь. За стойкой продовольственных товаров нельзя купить конверты, равно как за почтовой стойкой нельзя купить банку тунца и пакет яблок, так что в любом случае приходится ждать, пока Нерис закроет кассовый аппарат и шаркающей походкой перейдет от одного прилавка к другому. Сегодня за продовольственной стойкой ее дочь. Я кладу в корзинку яйца, молоко и фрукты, беру пакет собачьего корма и ставлю свои покупки на стойку. Я улыбаюсь девушке, которая всегда была достаточно дружелюбной по отношению ко мне. Она отрывается от своего журнала, но при этом молчит. Взгляд ее скользит по мне и возвращается обратно на прилавок.

— Здравствуй… — говорю я. Мое нарастающее смущение превращает сказанное в вопрос.

Над дверью звенит маленький колокольчик, и входит пожилая женщина, которую я знаю. Девушка встает и что-то кричит через всю комнату. Она произносит это на валлийском наречии, и через несколько секунд к ней за кассовым аппаратом присоединяется Нерис.

— Хай, Нерис, я бы хотела купить вот это, — говорю я.

Лицо у Нерис такое же каменное, как у ее дочки, и я даже думаю, что они поссорились. Она смотрит мимо меня и обращается к женщине за моей спиной:

— Alla i eich helpu chi?[9]

Они начинают разговор. Валлийские слова всегда звучали для меня как иностранные, но мимолетные взгляды в мою сторону и недовольное выражение на лице Нерис делают их значение понятным. Они говорят обо мне.

Женщина за моей спиной протягивает руку и передает мелочь за газеты, а Нерис пробивает ей чек. Затем она молча берет мою корзинку с продуктами и ставит ее за прилавок себе под ноги, после чего отворачивается.

Лицо мое горит. Я засовываю кошелек в сумку и резко разворачиваюсь, так торопясь уйти из этого магазина, что задеваю витрину, отчего на пол сыплются пакетики со смесью специй для соуса. Прежде чем рывком открыть дверь, я слышу за спиной возмущенные причитания. Я быстро иду через деревню, не глядя по сторонам, потому что боюсь еще одной конфронтации. Ко времени, когда я добираюсь до парка трейлеров, я уже рыдаю вовсю. Жалюзи на окне магазина подняты — это означает, что Бетан на месте, — но я не могу заставить себя заглянуть к ней. Я иду по тропинке к своему коттеджу и только сейчас соображаю, что машины Патрика у парка трейлеров не было. Не знаю, почему я решила, что он будет здесь, — я не звонила ему из полицейского участка, так что он никак не мог знать, что я возвращаюсь, — но его отсутствие почему-то вызывает дурное предчувствие. Я думаю, оставался ли он тут вообще или уехал сразу же после того, как меня забрала полиция, — может, он в принципе не захочет иметь со мной ничего общего. Я утешаю себя только тем, что, даже если он так легко ушел от меня, Боу он не бросит.

Я уже держу в руке ключ, когда понимаю, что красный цвет на двери — это не оптическая иллюзия, вызванная закатным солнцем, а мазки краски, грубо нанесенные клочком травы, который сейчас валяется у моих ног. Слова написаны в спешке, и каменный порог забрызган краской.


УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!


Я оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть кого-то, кто сейчас следит за мной, но темнота подползает все ближе, и я вижу всего на несколько шагов. Я дрожу и воюю с ключом, потом теряю терпение, не в силах победить темпераментный замок, и от злости с силой пинаю дверь ногой. С нее слетают куски старой краски, но я бью снова и снова: мои долго сдерживаемые эмоции находят выход в этой вспышке бессмысленной ярости. С замком это, конечно, помочь не может. Я в конце концов останавливаюсь, прижимаюсь лбом к двери и наконец успокаиваюсь настолько, что могу снова попробовать совладать с ключом.

Коттедж кажется холодным и негостеприимным, как будто тоже присоединился к деревне, которая хочет прогнать меня отсюда. Я не зову Боу, потому что знаю, что его здесь нет, а когда захожу в кухню, чтобы проверить, работает ли плита, то нахожу на столе записку.


Боу в клетке в клинике. Напиши мне, когда вернешься. П.


Этого достаточно, чтобы я поняла: все кончено. Я не могу сдержать слез, закипающих в глазах, поэтому крепко зажмуриваюсь, чтобы не дать им пролиться на щеки. Я напоминаю себе, что сама выбрала этот путь и теперь должна следовать ему.

Дублируя лаконичность Патрика, я шлю ему сообщение в одну строчку, и он отвечает, что завезет Боу после работы. Я надеялась, что он пришлет кого-то другого, но мысль, что я увижу его, вызывает одновременно и радость, и тревогу.

До его приезда у меня есть два часа. За окном уже темно, но я не хочу оставаться здесь. Я снова надеваю пальто и выхожу на улицу.

Берег ночью — весьма любопытное место. На вершине скалы никого нет. Я спускаюсь к морю и стою на мелководье, и мои ботинки на несколько секунд скрываются в воде каждый раз, когда набегает очередная волна. Я делаю шаг вперед, и теперь уже вода лижет края моих брюк. Я чувствую, как холодная влага ползет вверх по ногам.

И продолжаю идти.

Уклон песчаного пляжа в Пенфаче очень пологий, отмель тянется в море на сотню метров или даже больше, прежде чем шельф заканчивается и дно уходит в глубину. Я смотрю на горизонт и переставляю одну ногу за другой, чувствуя, как песок засасывает меня. Вода прошла уровень коленей и теперь брызгает мне на ладони, и я вспоминаю, как мы с Евой играли у моря, таскали детские ведерки, набитые морскими водорослями, и перепрыгивали через волны с гребешками пены. Очень холодно, вода бурлит уже вокруг бедер, у меня перехватывает дыхание, но я все равно продолжаю двигаться. Я больше уже ни о чем не думаю, просто иду и иду дальше в море. Я слышу какой-то рев, но, если он исходит от моря, никак не пойму, предупреждает оно меня или зовет. Теперь двигаться стало труднее: я уже по грудь в воде, и каждый раз, переставляя ногу, приходится бороться с весом воды. А потом я падаю: попадаю ногой в какую-то яму и ухожу под воду. Я мысленно приказываю себе не плыть, но этот внутренний голос остается без внимания, а руки начинают молотить по какой-то своей собственной договоренности. Вдруг я думаю о Патрике, который будет вынужден искать мое тело, пока его, побитое об скалы и изъеденное рыбами, не выбросит прибоем на берег.

Словно получив пощечину, я неистово встряхиваю головой и делаю глоток воздуха. Я не могу этого сделать. Я не могу провести всю жизнь, убегая от допущенных ошибок. В панике я потеряла из виду берег и теперь бултыхаюсь по кругу, пока облака наконец не расходятся и луна не освещает высокие скалы над пляжем. Я начинаю плыть. С момента, когда я дошла до края шельфа, меня отнесло в море, и теперь я чувствую под собой только ледяную воду, хотя все время пытаюсь нащупать ногами опору. Ударяет волна, и я захлебываюсь попавшей в рот соленой морской водой, испытывая позыв к рвоте, когда пытаюсь дышать сквозь душащий меня кашель. Мокрая одежда очень мешает, но я не могу сбросить с ног шнурованные ботинки, которые тяжким грузом тянут меня книзу.

Руки у меня болят, грудь сдавило, но голова по-прежнему ясная, и я, набрав воздуха, опускаюсь под воду, сосредоточившись на том, чтобы грести сквозь волны. Когда я выныриваю и делаю следующий вдох, мне кажется, что я уже ближе к берегу, и я повторяю это движение снова и снова. Я тянусь ногой вниз и чувствую под носком ботинка что-то твердое. Я делаю еще несколько гребков и повторяю попытку. На этот раз я уже твердо стою на дне. Я плыву, бегу, ползу из моря; соленая вода у меня везде — в легких, в глазах, в ушах, и когда я добираюсь до суши, то еще некоторое время стою на четвереньках, приходя в себя, прежде чем поднимаюсь на ноги. Меня сотрясает неконтролируемая дрожь: от холода и осознания того, что я способна на столь непростительные вещи.

Добравшись до коттеджа, я сбрасываю одежду и оставляю ее на полу в кухне. Я натягиваю сухие теплые вещи, затем спускаюсь вниз и развожу огонь. Я не слышу приближения Патрика, зато слышу лай Боу, поэтому распахиваю дверь прежде, чем Патрик успевает постучать в нее. Я приседаю, чтобы поздороваться с Боу и спрятать свою неуверенность при новой встрече с Патриком.

— Зайдешь? — спрашиваю я, выпрямляясь.

— Мне нужно возвращаться.

— Всего на минутку. Прошу тебя.

После короткой паузы он заходит в дом и закрывает за собой дверь. Он не делает попыток сесть, и несколько секунд мы просто стоим друг перед другом, а Боу крутится у нас под ногами. Патрик смотрит мимо меня в кухню, где на полу вокруг груды промокшей одежды растекается лужа морской воды. На лице его мелькает тень смущения, но он ничего не говорит, и тут я окончательно понимаю, что все его чувства ко мне испарились. Его не волнует, где именно промокли мои вещи и почему даже с пальто до сих пор капает вода. Его заботит лишь ужасный секрет, который я от него утаила.

— Прости.

Неадекватно, зато от всего сердца.

— За что?

Он не собирается так просто отпускать меня.

— За то, что лгала тебе. Я должна была рассказать тебе, что я…

Договорить не удается, но Патрик приходит мне на помощь.

— Ты убила кого-то?

Я закрываю глаза. Когда я снова открываю их, Патрик уходит.

— Я не знала, как сказать это тебе, — говорю я, и слова из-за спешки наползают друг на друга. — Я боялась того, что ты можешь подумать.

Он мотает головой, как будто не знает, как меня понимать.

— Скажи мне только одно: ты уехала от того мальчика? Авария, все такое — это мне понятно. Но ты уехала, не остановившись, чтобы помочь, да?

Он заглядывает мне в глаза в поисках ответа, которого я ему дать не смогу.

— Да, — отвечаю я. — Уехала.

Он распахивает дверь с такой силой, что я испуганно делаю шаг назад. После этого он уходит.

28

В тот первый раз ты осталась у меня на ночь. Я натянул пуховое одеяло на нас обоих и лежал, глядя, как ты спишь. Лицо твое было открытым и спокойным, лишь глаза слегка подрагивали под полупрозрачной кожей век. Пока ты спала, мне не нужно было притворяться и держать дистанцию, чтобы ты не поняла, насколько глубоко я влюблен. Я мог просто вдыхать аромат твоих волос, целовать твои губы, ощущать на себе твое мягкое дыхание.

Ты начала улыбаться еще до того, как открыла глаза. Ты потянулась ко мне без побуждения с моей стороны, а я лежал на спине, позволяя тебе самой заниматься со мной любовью. В кои-то веки я был рад тому, что утром в моей постели кто-то есть, и тут я понял, что не хочу, чтобы ты уходила. Если бы это не выглядело полным абсурдом, я бы прямо там и тогда сказал, что люблю тебя. Но вместо этого я приготовил завтрак, а затем снова затянул тебя в постель, чтобы ты знала, как сильно я тебя хочу.

Я был доволен, когда ты попросила о новой встрече. Это означало, что мне не придется проводить еще одну неделю в одиночестве, ожидая подходящего момента, чтобы позвонить. Поэтому я позволил тебе считать, что всем заправляешь здесь ты. Мы снова встретились в этот же вечер, а потом еще через один. Но уже очень скоро ты стала приходить ко мне каждый день.

— Тебе следовало бы оставить здесь кое-что из своих вещей, — как-то сказал я тебе.

Ты выглядела удивленной, и я понял, что нарушаю правила: развитие отношений должны продвигать не мужчины. Но когда я каждый день возвращался с работы, лишь перевернутая кружка на сушке для посуды говорила о том, что ты вообще здесь была, и я находил такое отсутствие постоянства внушающим тревогу. У тебя не было никакого повода вернуться сюда, и ничто тебя здесь не удерживало.

В тот вечер ты принесла с собой небольшую сумку: бросила в стакан в ванной комнате новую зубную щетку, положила чистое белье в ящик шкафа, который я для тебя освободил. Утром я принес тебе чай и поцеловал перед уходом на работу, а потом всю дорогу в офис ощущал на губах твой вкус. Добравшись до рабочего стола, я позвонил тебе и по твоему заспанному голосу понял, что ты снова улеглась в постель.

— Что-то случилось? — спросила ты.

Как я мог объяснить, что мне просто хотелось вновь услышать твой голос?

— Могла бы ты хоть сегодня застелить постель? — спросил я. — Ты этого никогда не делаешь.

Ты рассмеялась, и я пожалел, что позвонил. Придя домой, я сразу направился наверх, даже не сняв обувь. Но все было в порядке: твоя зубная щетка стояла на месте.

Я освободил место в гардеробе, и постепенно ты перевезла сюда больше своих вещей.

— Я не останусь у тебя сегодня ночью, — однажды сказала ты, когда я, сидя на кровати, завязывал галстук. Ты в это время прямо в постели пила чай, волосы твои были растрепаны, под глазами виднелись следы вчерашнего макияжа. — Мы идем гульнуть с ребятами с нашего курса.

Я ничего не сказал, сосредоточившись на том, чтобы узел на галстуке выглядел идеально.

— Это ведь ничего, нормально, правда?

Я повернулся к тебе.

— А ты помнишь, что сегодня ровно три месяца, как мы познакомились в студенческом центре?

— Честно?

— На сегодняшний вечер я заказал столик в «Ле Пети Руж». Ведь в это место я повел тебя на наше первое свидание, правда? — Я встал и надел пиджак. — Мне следовало предупредить заранее, тебе совсем не обязательно помнить всякие глупости типа этой.

— Я помню!

Ты отставила в сторону чай, сбросив одеяло, проползла через всю кровать и встала на колени рядом со мной. Ты была голой, и, когда обхватила меня руками, я через рубашку почувствовал тепло твоей груди.

— Про тот день я помню все: помню, каким ты был джентльменом и как мне хотелось увидеть тебя снова.

— У меня для тебя кое-что есть, — внезапно сказал я. Оставалось надеяться, что кое-что по-прежнему лежало в ящике моей прикроватной тумбочки. Засунув туда руку, я нашел это в самом конце, под упаковкой презервативов. — Вот.

— Это то, что я думаю?

Ты радостно улыбалась, размахивая ключами в воздухе. Только тут я сообразил, что не догадался снять с них брелок Марии, и сейчас серебряное сердечко поблескивало у тебя в руках.

— Ты бываешь здесь каждый день. Так что тебе тоже нужен ключ.

— Спасибо. Это многое для меня значит.

— Мне нужно идти на работу. Желаю тебе хорошо повеселиться сегодня вечером.

С этими словами я поцеловал тебя.

— Нет, я все отменю. Ты так старался — я с удовольствием пойду сегодня ужинать с тобой! А теперь, когда у меня есть вот это, — ты подняла вверх ключи, — я буду здесь к тому времени, когда ты вернешься с работы.

Всю дорогу на работу у меня по возрастающей болела голова, и боль эта унялась только тогда, когда я позвонил в «Ле Пети Руж» и заказал столик на сегодняшний вечер.


Ты сдержала слово и, когда я вернулся домой, уже ждала меня в облегающем платье, провокационно подчеркивавшем линии фигуры и оголявшем длинные загорелые ноги.

— Как я выгляжу?

Улыбаясь, ты крутнулась на месте и остановилась передо мной, уперев руку в бедро.

— Очаровательно.

Подавленность в моем голосе была слишком заметна, и ты тут же сменила позу. Плечи твои поникли, а рука, дрогнув, принялась одергивать подол платья.

— Что, очень вызывающе?

— Ты выглядишь хорошо, — сказал я. — А что у тебя есть еще?

— Это слишком обтягивающее, да? Но кроме него у меня есть только джинсы и чистая блузка.

— Идеально, — сказал я, подходя и целуя тебя в губы. — Твои ноги лучше смотрятся в брюках, а в этих джинсах ты выглядишь фантастически. Беги переоденься; мы еще заедем что-нибудь выпить перед ужином.


Я боялся, что совершил ошибку, отдав тебе ключ, но ты, похоже, нашла это новое приобщение к ведению домашнего хозяйства привлекательным. Теперь, возвращаясь домой с работы, я часто ловил запах свежего печенья или жареной курицы, и хотя твои познания в кулинарии находились на базовом уровне, ты быстро училась. Если то, что ты готовила, оказывалось невкусным, я оставлял это на тарелке, и скоро ты начала стараться лучше готовить. Однажды я застал тебя читающей кулинарную книгу, а рядом лежали бумага и ручка.

— Что такое «соус ру»? — спросила ты.

— Откуда мне знать?

У меня был тяжелый день, и я очень устал.

Ты, похоже, не заметила этого.

— Я готовлю лазанью. Готовлю правильно, без всяких покупных соусов. У меня есть все нужные ингредиенты, но этот рецепт написан словно на иностранном языке.

Я посмотрел на разложенные на кухонной стойке продукты: сияющие красные перцы, помидоры, морковь и сырую нарезанную говядину. Овощи были в коричневых бумажных пакетах из овощной лавки, и даже мясо выглядело так, как будто оно было из мясного магазина, а не из супермаркета. Должно быть, ты полдня потратила на то, чтобы все это купить.

Сам не знаю, что заставило меня все испортить. Наверное, это было как-то связано с выражением гордости собой на твоем лице, с тем, как уютно и уверенно ты себя чувствовала здесь. Слишком уверенно.

— Мне что-то не хочется есть.

Лицо у тебя обиженно вытянулось, и я мгновенно почувствовал себя лучше, как будто содрал надоевший пластырь или оторвал корку на заживающей, чешущейся ране.

— Прости, — сказал я, — ты приложила столько усилий…

— Нет, все нормально, — ответила ты, но было очевидно, что ты обиделась. Ты захлопнула книгу. — Приготовлю в следующий раз.

Я опасался, что ты будешь киснуть весь вечер, но ты, похоже, отбросила обиду и открыла бутылочку дешевого вина, которое так любила. Я налил себе в стакан на палец виски и сел напротив тебя.

— Просто не верится, что через месяц я заканчиваю университет, — сказала ты. — Все пролетело так быстро.

— Появились какие-нибудь мысли насчет того, чем ты будешь заниматься?

Ты смешно наморщила нос.

— Да нет. Летом ничего делать не буду, может быть, съезжу куда-нибудь, попутешествую.

Тогда я впервые услышал, что ты хочешь путешествовать, и задумался, кто же подкинул тебе в голову эту идею и с кем ты планируешь ехать.

— Мы могли бы поехать в Италию, — сказал я. — Я хочу свозить тебя в Венецию. Тебе бы понравилась ее архитектура, и там есть потрясающие художественные галереи.

— Это было бы здорово! Сара с Иззи на месяц едут в Индию, так что на пару недель я могла бы присоединиться к ним или, возможно, совершить тур на поезде по всей Европе. — Ты усмехнулась. — Ох, я и сама не знаю… Я хочу сразу все, и в этом моя проблема!

— Может быть, тебе следовало бы с этим подождать. — Я раскручивал остатки виски по стенкам стакана. — В конце концов, летом путешествовать поедут все, а потом вернутся и дружно двинутся на рынок труда, причем одновременно. Возможно, было бы правильнее опередить других в этом вопросе, пока они будут праздно шататься по миру.

— Может быть.

Я видел, что мои слова тебя не убедили.

— Я думал о том, что будет, когда ты закончишь университет, и считаю, что тебе нужно переехать сюда по-настоящему.

Ты подозрительно приподняла бровь, словно в этом мог быть какой-то подвох.

— В этом есть смысл: ты все равно фактически живешь здесь, а с той работой, которую ты рассчитываешь получить, ты не сможешь позволить себе отдельное жилье, так что придется снимать какую-нибудь убогую квартирку с кем-то в складчину.

— Я собиралась на некоторое время вернуться домой, — напомнила ты.

— Меня удивляет, что ты готова иметь что-то общее с матерью после того, как она оторвала тебя от отца.

— Она нормальная, — сказала ты, но теперь это прозвучало уже не так уверенно.

— Нам хорошо вместе, — сказал я. — Зачем что-то менять? Твоя мать живет более чем в часе езды отсюда — вряд ли мы будем часто видеться. Разве ты не хочешь быть со мной?

— Конечно хочу!

— Ты могла бы переехать сюда и вообще не заботиться о деньгах. Я позабочусь об оплате всех счетов, а ты можешь сконцентрироваться на том, чтобы подготовить портфолио и успешно продавать свои скульптуры.

— Но это будет нечестно по отношению к тебе, я должна вносить какой-то свой вклад.

— Думаю, ты могла бы понемногу готовить, помогать поддерживать порядок в доме, но на самом деле и это необязательно. Для меня было бы достаточно каждое утро просыпаться с тобой и видеть тебя здесь, когда я возвращаюсь с работы.

На лице твоем расплылась широкая улыбка.

— Ты уверен в этом?

— Я еще никогда в жизни не был в чем-то настолько уверен.


Ты переехала ко мне в последний день семестра, сложив в одолженную у Сары машину все свое имущество и любимые постеры, снятые со стен комнаты общежития.

— Остальное я привезу от мамы в следующие выходные, — сказала ты. — Погоди, в машине есть кое-что еще. Типа сюрприз для тебя. Для нас.

Ты подбежала к машине и открыла переднюю дверцу со стороны пассажира, где на полу стоял картонный ящик. Ты очень осторожно несла его к дому, и я решил, что там что-то очень хрупкое, однако когда ты вручила это мне, ящик оказалась слишком легким, чтобы там мог находиться фарфор или стекло.

— Открывай!

Тебя едва не разрывало от возбуждения.

Я поднял крышку ящика — изнутри на меня смотрел крохотный пушистый комок.

— Это кошка, — скучным голосом констатировал я. Мне никогда не была понятна тяга людей к животным, особенно к домашним кошкам и собакам, которые оставляют за собой шерсть и требуют постоянных прогулок, любви и компании.

— Это котенок! — воскликнула ты. — Разве он не потрясающий?! — Ты осторожно взяла его и, вынув из коробки, нежно прижала к груди. — Кошка у сестры неожиданно родила котят, Ева всех их уже пристроила, а этого оставила для меня. Его зовут Гизмо.

— А тебе не пришло в голову спросить меня, прежде чем нести котенка в дом?

Я не позаботился о том, чтобы как-то сдержать раздраженный тон, и ты мгновенно расплакалась. Эта настолько очевидная тактика с упором на жалость еще больше разозлила меня.

— Ты что, не читала обращений относительно того, что нужно хорошенько все обдумать, прежде чем брать кого-то в дом? Неудивительно, что на улицах столько брошенных животных — все из-за людей, которые, как ты, принимают импульсивные безответственные решения!

— Я думала, он тебе понравится, — сказала ты, продолжая плакать. — Я думала, он составит мне компанию, пока ты на работе. Он мог бы смотреть, как я рисую.

Я вдруг замер. До меня дошло, что котенок мог бы стать развлечением для тебя, пока меня нет дома. Пожалуй, я мог бы смириться с этим, если в итоге ты будешь довольна.

— Только держи его подальше от моих костюмов, — сказал я и ушел наверх.

Когда я вернулся, ты уже пристроила в кухне две мисочки, уложила подстилку, а возле дверей поставила кошачий туалет.

— Это только до тех пор, пока он сможет выходить на улицу, — сказала ты.

В твоих глазах читалась настороженность, и я разозлился, что ты увидела меня потерявшим контроль над собой. Я заставил себя погладить котенка и услышал, как ты облегченно вздохнула. Ты подошла сзади и обвила меня руками за талию.

— Спасибо тебе.

Ты поцеловала меня поцелуем, который у нас всегда был предвестником секса, и, когда я совсем легонько придавил твое плечо вниз, безропотно опустилась передо мной на колени.

Ты совсем помешалась на этом котенке. Возиться с кошачьим кормом, игрушками и даже этим туалетным подносом с наполнителем было для тебя почему-то интереснее, чем готовить или убирать в доме. И намного более интересно, чем разговаривать со мной. Ты целые вечера проводила в играх с котенком, таская перед ним по полу мягкую игрушечную мышку на веревке. Мне ты говорила, что днем работаешь над своим портфолио, но когда я после работы приходил домой, то находил твои разбросанные по гостиной инструменты на тех же местах, где они были накануне.

Примерно через две недели после твоего переезда я, придя домой, нашел в кухне записку:


Ушла с Сарой. Не дожидайся меня!


В тот день мы с тобой, как обычно, разговаривали два или три раза, но ты и не подумала упомянуть о своих планах. Поесть ты ничего не оставила, так что, видимо, собиралась ужинать с Сарой, а приготовить что-то для меня не удосужилась. Я взял пиво из холодильника. Внизу замяукал котенок и попытался взобраться по брюкам вверх, впиваясь когтями мне в ногу. Я стряхнул его, и он шлепнулся на пол. Я закрыл его в кухне, а сам включил телевизор, но никак не мог сосредоточиться. Я мог думать только о том случае, когда ты в последний раз ходила покутить с Сарой: о том, как быстро твоя подруга ушла с парнем, с которым только что познакомилась, и как легко после этого ты согласилась пойти ко мне домой.

Не дожидайся меня!

Я не для того просил тебя жить со мной, чтобы просиживать вечера в одиночестве. Одна женщина уже выставила меня дураком, и я не собирался допустить этого снова. Мяуканье продолжалось, и я пошел взять себе еще пива. Котенок в кухне скребся и, когда я резко открыл дверь, отлетел, буксуя лапами на скользкой плитке. Это выглядело комично и на некоторое время развеселило меня, пока я не вернулся в гостиную и не увидел беспорядок, который ты оставила на полу. Ты просто сунула в угол кусок сырой глины на газете — можно было не сомневаться, что краска от шрифта уже проступила на паркет, — и банки из-под джема с какой-то темной дрянью, теснившиеся на твоем рабочем подносе.

Котенок все мяукал. Я сделал большой глоток пива. По телевизору показывали документальный фильм о живой природе, и я смотрел на то, как лиса разрывает на части кролика. Я включил звук погромче, но все равно слышал это жалобное мяуканье. Этот звук отдавался у меня в голове, пока каждый новый вопль не начал злить меня все больше и больше. Это была раскаленная добела ярость, которую я узнал, но с которой ничего не мог поделать. Я встал и вышел в кухню.


Домой ты вернулась за полночь. Я сидел в темной кухне с пустой бутылкой из-под пива в руке. Я слышал, как ты очень осторожно, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь, потом расстегнула молнию на сапогах и на цыпочках прошла через столовую в кухню.

— Хорошо погуляла?

Ты вскрикнула, и это было бы весьма забавно, если бы я не был так зол на тебя.

— Господи, Иен, ты перепугал меня до смерти! Что ты здесь делаешь в темноте?

Ты включила свет, и флуоресцентная лампа, помигав, вернулась к жизни.

— Тебя дожидаюсь.

— Я же написала, что вернусь поздно.

Язык у тебя едва заметно заплетался, и я подумал: интересно, сколько ты выпила?

— После паба мы всей толпой отправились к Саре и… — Тут ты заметила выражение моего лица и запнулась. — Что-то не так?

— Я дожидался тебя, чтобы не оставлять в такой момент одну, — сказал я.

— Чтобы что? — Внезапно ты протрезвела. — Что произошло?

Я кивнул на пол возле подноса с песком, где неподвижно лежал котенок. За последние пару часов тельце его успело окоченеть, и сейчас одна лапа была задрана вверх.

— Гизмо! — Твои ладони дернулись к губам, и я подумал, что тебя сейчас вырвет. — Боже! Что с ним произошло?

Я встал, чтобы утешить тебя.

— Не знаю. Я пришел с работы, а его стошнило в гостиной. Я полез в интернет за советом, но через полчаса он уже умер. Мне очень жаль, Дженнифер… Я знаю, как ты любила его.

Сейчас ты уже плакала, содрогаясь от рыданий мне в рубашку, а я крепко тебя обнимал.

— Когда я уходила, с ним все было в порядке, — сказала ты, подняв глаза в поисках ответа на моем лице. — Я не понимаю, почему это произошло.

Должно быть, ты заметила на моем лица мгновенную нерешительность, потому что тут же отстранилась.

— Что?! Ты что-то не договариваешь?

— Возможно, это тут ни при чем, — сказал я. — Не хотел травить тебе душу.

— Говори!

Я вздохнул.

— Когда я пришел домой, то нашел его в гостиной.

— Я закрывала его в кухне, я всегда так делаю, — сказала ты, но было заметно, что ты уже и сама в этом сомневаешься.

Я пожал плечами.

— Дверь была открыта, когда я вернулся. А Гизмо порвал на кусочки газету из стопки рядом с твоей работой. Все это ему, похоже, очень нравилось. Не знаю, что у тебя в банке из-под варенья с красной этикеткой, но крышка была на полу, а Гизмо совал туда свой нос.

Ты побледнела.

— Это глазурь для моих моделей.

— Она токсичная?

Ты кивнула.

— Она содержит карбонат бария. Это вправду опасная штука, и я всегда, всегда проверяю, чтобы она была надежно спрятана. Боже, значит, это моя вина! Бедный, бедный Гизмо!

— Детка, ты не должна винить во всем только себя. — Я обнял тебя и крепко прижал к себе, целуя твои волосы. Ты пропахла сигаретным дымом. — Это был несчастный случай. Ты просто хочешь сразу делать слишком многое. Тебе нужно было остаться и доделать работу, раз уж все было разложено. Неужели Сара не поняла бы тебя?

Ты плотнее прильнула ко мне, и постепенно твои всхлипывания начали стихать. Я снял с тебя пальто, а сумочку положил на стол.

— Давай я отведу тебя наверх. Завтра я встану пораньше и займусь Гизмо.

В спальне ты вела себя очень тихо, я дал тебе почистить зубы и умыться. Выключив свет, я улегся в постель, и ты крепко прижалась ко мне, как испуганный ребенок. Мне очень нравилось, что ты так сильно нуждаешься во мне. Я начал круговыми движениями гладить твою спину и целовать тебя в шею.

— Ты не против, если мы не будем сегодня? — прошептала ты.

— Это поможет, — ответил я. — Я хочу, чтобы тебе стало легче.

Ты лежала подо мной совершенно неподвижно и не откликнулась, когда я тебя поцеловал. С самого начала я резко и с силой вошел поглубже, желая спровоцировать твою реакцию — хоть какую-нибудь! — но ты закрыла глаза и не издала ни звука. Ты лишила меня всякого удовольствия, и твой эгоизм заставил меня трахать тебя более грубо и яростно.

29

— Что это такое?

Рей стоял за спиной у Кейт и смотрел на карточку, которую та вертела в руках.

— Она была в сумочке Грей. Когда я вынула ее, она затихла, словно была шокирована. И теперь я пытаюсь сообразить, что это такое.

Карточка была размером с обычную визитку, бледно-голубая, две строчки адреса где-то в центральном районе Бристоля и ничего больше. Рей взял ее у Кейт из рук и потер большим и указательным пальцами.

— Карточка очень дешевая, — сказал он. — Есть какие-нибудь идеи, что это за логотип?

В верхней части карточки черной краской был напечатан знак, похожий на две не полностью прописанные восьмерки, одна внутри другой.

— Идей нет. Я такого раньше не видела.

— Насколько я понимаю, адрес этот по нашей системе не проходит?

— Никакой информации, и в регистре избирателей тоже не фигурирует.

— Может, это ее старая визитка?

Он внимательно разглядывал непонятный логотип.

Кейт покачала головой.

— На свою визитку Грей так не реагировала бы, когда я достала ее из сумочки. Карточка неожиданно ей о чем-то напомнила — и это было что-то, о чем она говорить не хотела.

— Хорошо, тогда поехали. — Рей подошел к металлическому шкафчику на стене и взял висевшие там ключи от машины. — Есть только один способ это выяснить.

— Куда едем?

Вместо ответа он на ходу поднял бледно-голубую карточку, и Кейт, спешно схватив пальто, побежала его догонять.


Они не сразу нашли нужный адрес — Грэнтем-стрит, 127. Это оказался ничем не примечательный одноквартирный дом из красного кирпича, стоявший, казалось, в бесконечном ряду других домов, где нечетные номера подозрительно сильно отличались от четных номеров на противоположной стороне улицы. Они немного постояли, оглядывая маленький садик перед домом и сереющие решетки на всех окнах. На соседнем участке на двух тюфяках устроил себе место для отдыха бдительный местный кот, который громко замяукал, когда они двинулись по дорожке к входной двери. В отличие от других домов, имевших дешевые двери из пластика, в номере 127 была аккуратно выкрашенная деревянная дверь со смотровым глазком. Щели для почты в ней не было, но рядом на стене висел металлический почтовый ящик с висячим замком на дверце.

Рей нажал кнопку звонка. Кейт полезла в карман куртки за полицейским значком, но Рей остановил ее, взяв за руку.

— Лучше не надо, — сказал он, — пока мы не узнаем, кто здесь живет.

Они услышали шум шагов по кафельному полу. Шаги затихли, и Рей посмотрел прямо в крошечное отверстие глазка посредине двери. Какой бы это ни был визуальный тест, но они его явно прошли, потому что через несколько секунд послышались щелчок открывающегося замка. Затем щелкнул и второй замок, после чего дверь приоткрылась где-то дюйма на четыре и остановилась на цепочке. После таких серьезных мер безопасности Рей ожидал увидеть человека престарелого, но женщина, смотревшая на него через образовавшуюся щель, была примерно одного с ним возраста. На ней было запахивающееся спереди платье с рисунком, поверх которого был надет синий кардиган. Шея ее была замотана бледно-желтым шарфом, завязанным на узел.

— Что вы хотели?

— Я ищу свою приятельницу, — сказал Рей. — Ее зовут Дженна Грей. Она когда-то жила на этой улице, но — хоть убей! — не могу вспомнить, в каком именно доме. Может, вы ее знаете?

— Боюсь, что нет.

Рей заглянул через плечо женщины в дом, а она, заметив это движение, еще немного прикрыла дверь, оставив совсем узкую щель для визуального контакта.

— Тогда простите нас за беспокойство, — сказал Рей, беря Кейт за руку. — Давай, дорогая, пойдем. Я сделаю несколько звонков — может, удастся уточнить ее адрес.

Он помахал перед собой телефоном.

— Но…

— В любом случае, большое вам спасибо, — сказал Рей и незаметно подтолкнул Кейт локтем.

— Правильно, — подхватила она, наконец принимая его игру. — Мы сделаем несколько звонков. Спасибо, что уделили нам время.

Женщина плотно закрыла дверь, и Рей услышал, как один за другим щелкнули оба замка. Пока их было видно из дома, он держал Кейт за руку, остро ощущая ее близость.

— Что вы думаете по этому поводу? — спросила Кейт, когда они сели в машину. — Что Грей действительно жила где-то здесь? Или что эта женщина знает больше, чем говорит?

— Ох, она и вправду что-то знает, будь уверена, — сказал Рей. — Ты обратила внимание, во что она была одета?

Кейт на мгновение задумалась.

— Платье и какой-то темный кардиган.

— А еще?

Кейт смущенно покачала головой.

Рей нажал кнопку на своем мобильном, и экран ожил. Он вручил телефон Кейт.

— Так вы ее сфотографировали?

Рей ухмыльнулся. Протянув руку, он увеличил изображение и ткнул пальцем в узел желтого шарфа на шее женщины, где виднелась небольшая темная точка.

— Значок на булавке, — сказал он.

Он еще раз увеличил кадр, после чего изображение точки стало видно нормально. На значке толстые черные линии сплетались в две восьмерки, одна внутри другой.

— Так это же символ с карточки! — воскликнула Кейт. — Отличная работа!

— Дженна, без сомнения, каким-то образом связана с этим домом, — задумчиво сказал Рей. — Но как именно?

30

Я никогда не мог понять, почему ты так хотела познакомить меня со своей семьей. Свою мать ты ненавидела, и хотя с Евой ты разговаривала примерно раз в неделю, она никогда не предпринимала попыток приехать в Бристоль, поэтому совершенно не ясно, отчего ты тащилась в Оксфорд всякий раз, когда она хотела тебя увидеть. Но ты регулярно уезжала туда, как послушная маленькая девочка, бросая меня на ночь или даже больше, чтобы ворковать над все сильнее округлявшимся животом своей беременной сестры и, не сомневаюсь, флиртовать с ее богатым мужем. Каждый раз ты звала меня с собой, и каждый раз я отказывался.

— Они могут подумать, что я все выдумала насчет тебя, — сказала ты и улыбнулась, чтобы показать, что это шутка, но в голосе твоем слышалась безысходность. — Я хочу провести Рождество с тобой — в прошлом году, когда тебя не было, все было иначе.

— Тогда оставайся со мной.

Это был такой простой выбор. Почему же тебе было этого недостаточно?

— Но я хочу побыть и со своей семьей. Мы могли бы даже не ночевать там — просто заехали бы пообедать.

— И при этом ничего не пить? Хорош был бы рождественский обед!

— Машину поведу я. Ну пожалуйста, Иен, я действительно очень хочу показать тебя им.

В сущности, ты умоляла меня об этом. Постепенно ты существенно приглушила макияж, которым пользовалась раньше, но в тот день на твоих губах была помада, и, пока ты просила, я следил за красным изгибом твоего рта.

— Ну хорошо, — пожал я плечами. — Но на следующее Рождество мы будем только вдвоем, ты и я.

— Спасибо!

Сияя, ты обвила меня руками.

— Думаю, нужны какие-то подарки для них. Смешно, конечно, учитывая, сколько у них денег.

— С этим все улажено, — сказала ты, из-за радостного возбуждения не заметив моего язвительного тона. — Ева всегда хочет только ароматические штучки, а Джефф будет рад бутылке скотча. Все пройдет отлично, правда. Они тебе понравятся.

Я сильно в этом сомневался. Я более чем достаточно наслушался всякого про «леди Еву», чтобы иметь о ней собственное суждение, хотя был заинтригован — хотелось посмотреть, отчего ты на ней так помешана. Я никогда не считал отсутствие братьев и сестер большой потерей, и меня раздражало, что ты так часто заговариваешь о Еве. Я иногда заходил в кухню, когда ты разговаривала с ней по телефону, и, если ты резко умолкала, было понятно, что вы обсуждаете меня.

— Чем ты занималась сегодня? — спросил я, переводя разговор на другую тему.

— У меня был отличный день. Я была на ленче для художественной братии, который давали в «Трех колоннах» — это одна из групп, занимающаяся налаживанием деловых контактов, но для людей творческих. Просто удивительно, сколько нас, работающих по домам в маленьких мастерских. Или просто на кухонном столе… — При этом ты с виноватым видом взглянула на меня.

Из-за постоянных пятен краски, пыли от твоей глины и разбросанных по столу небрежных набросков есть в кухне стало невозможно. Твои вещи были повсюду, и просто не осталось места, где я мог бы расслабиться. Этот дом не казался мне маленьким, когда я покупал его, и даже когда здесь жила Мария, тут хватало места для нас обоих. Мария была спокойнее тебя. Менее буйная. В каком-то смысле жить с ней было проще, если не считать ее лжи. Но я уже научился с этим справляться и знал, что второй раз на такое не попадусь.

Ты продолжала рассказывать о ленче, на котором побывала, и я попытался сосредоточиться на том, что ты говорила.

— В общем, мы думаем, что если скинуться вшестером, то мы могли бы позволить себе аренду.

— Аренду чего?

— Аренду совместной студии. Сама я этого не потяну, но, давая уроки, зарабатываю достаточно, чтобы сделать это вместе с другими. Таким образом, у меня появилась бы нормальная печь для обжига, и я могла бы убрать отсюда все эти вещи.

Я не осознавал, что ты что-то зарабатываешь этим своим обучением. Мне казалось, что ты даешь уроки гончарного дела, потому что так разумнее использовать свое время, чем лепить фигурки, продаваемые за гроши. На мой взгляд, ты должна была предложить какой-то вклад со своей стороны в выплату моей ипотеки, прежде чем вступать в деловое партнерство. В конце концов, все это время ты жила здесь бесплатно.

— В принципе, звучит здорово, дорогая, но что будет, если кто-то из вас откажется от этого? Кто возьмет на себя оставшуюся долю ренты?

Я видел, что об этом ты не подумала.

— Мне необходимо где-то работать, Иен. Уроки — это хорошо, но я не хочу заниматься этим постоянно. Мои скульптуры начинают продаваться, и, если бы я могла создавать их быстрее и получать больше заказов, из этого мог бы выйти приличный бизнес.

— Сколько всего скульпторов и художников занимается этим? — спросил я. — Я хочу сказать, что в этом вопросе нужно быть реалистом: это может никогда не перерасти в нечто большее, чем просто хобби, приносящее немного денег на карманные расходы.

Ты молчала.

— Но, работая вместе, мы могли бы помогать друг другу. Мозаика Аврила отлично сочетается с тем, что делаю я, а Грант потрясающе рисует масляными красками. Было бы здорово привлечь еще некоторых моих университетских друзей, но я уже сто лет ни с кем из них не связывалась.

— Тут полно всяких проблем, — сказал я.

— Возможно. Нужно будет еще подумать над этим.

Но я видел, что ты уже приняла решение. Я потерял бы тебя из-за этой твоей новой мечты.

— Послушай, — сказал я, и моя интонация совершенно не отражала тревоги, которую я ощущал внутри. — Я уже некоторое время думаю о том, чтобы переехать в другой дом.

— Правда?

В глазах твоих читалось сомнение.

Я кивнул.

— Мы найдем место, которое будет достаточно просторным, и я построю тебе студию в саду.

— Мою собственную студию?

— С печью для обжига. И там ты сможешь устраивать любой беспорядок, какой только пожелаешь.

— Ты сделал бы это ради меня?

На твоем лице расцвела широкая улыбка.

— Ради тебя, Дженнифер, я готов сделать все, что угодно. И ты это знаешь.

Это была чистая правда. Я сделал бы что угодно, лишь бы удержать тебя.


Пока ты была в душе, зазвонил телефон.

— Можно Дженну? Это Сара.

— Привет, Сара, — сказал я. — Боюсь, что в данный момент она где-то с друзьями. А она не перезванивала после того, как ты звонила последний раз? Я передавал ей.

Наступила пауза.

— Нет.

— Ага. Что ж, я скажу ей, что ты звонила.

Пока ты была наверху, я обыскал твою сумочку. В ней не было ничего необычного: все чеки были из мест, о посещении которых ты мне рассказывала. Я почувствовал, что комок напряжения внутри меня рассасывается. По привычке я проверил кармашек для банкнот в твоем кошельке и, хотя там было пусто, почувствовал под пальцами утолщение. Приглядевшись, я увидел дырку в подкладке, куда были засунуты несколько сложенных купюр. Я сунул их в карман. Если это были деньги, сэкономленные после хозяйственных расходов, ты спросишь, не видел ли я их. Если нет, я буду знать, что у тебя есть от меня секреты. Что ты у меня крадешь.

Ты никогда так и не спросила меня о них.


Когда ты ушла от меня, я даже не заметил, как это произошло. Я ждал, что ты вернешься домой, и только уже ложась спать, заметил, что пропала твоя зубная щетка. Я проверил чемоданы, но все было на месте, кроме небольшой сумки. Может, он предложил купить тебе все необходимое? Сказал, что даст тебе все, что ты захочешь? А что ты предложила ему взамен? Ты внушала мне отвращение. Но я отпустил тебя. Я сказал себе, что без тебя мне будет даже лучше, и что, пока ты не побежала в полицию со всякими обвинениями, которые они, безусловно, назовут сексуальным домогательством, я позволю тебе бегать, где вздумается. Я мог бы пойти по твоему следу, но я этого не хотел. Тебе понятно это? Я этого не хотел. И я оставил бы тебя в покое, если бы не эта коротенькая заметка в сегодняшней «Бристол пост». Они не указали там твое имя, но неужели ты думаешь, что я не догадался, что это была ты?

Я представил себе, как полиция расспрашивает тебя о твоей жизни, о твоих отношениях. Я видел, как они проверяют тебя, подсказывают, что нужно говорить. Я видел, как ты плачешь и рассказываешь им все. Я знал, что ты сломаешься, что очень скоро они постучат в мою дверь и начнут задавать вопросы о вещах, которые их совершенно не касаются. Будут называть меня громилой, совратителем, избивающим свою женщину. Но все это не обо мне: я никогда не давал тебе ничего такого, о чем ты не просила сама.

Угадай, где я был сегодня. Ну же, попробуй угадать. Не можешь? Я ездил в Оксфорд, чтобы нанести визит твоей сестре. Я рассудил, что если кто-то и знает, где ты сейчас находишься, то это как раз твоя сестра. Их дом за последние пять лет почти не изменился. Все те же идеально подстриженные кусты лавра по обе стороны от парадной двери, все та же вызывающая раздражение мелодия дверного звонка со звоном колоколов.

Как только Ева увидела меня, улыбка ее очень быстро растаяла.

— Иен, — скучным голосом сказала она. — Какой сюрприз!

— Давно не виделись, — ответил я. У нее никогда не хватало смелости сказать в лицо все, что она обо мне думает. — Так ты выпустишь на улицу все тепло из дома, — продолжил я, ступая на черно-белую плитку в прихожей.

Еве не оставалось ничего другого, как отступить в сторону, и, протискиваясь мимо нее, чтобы пройти в гостиную, я плечом потерся о ее грудь. Она суетливо семенила за мной, пытаясь показать, что все еще хозяйка в собственном доме. Это было умилительно.

Я сел в кресло Джеффа, зная, что Еве это очень не понравится, а она села напротив. Я видел, как она борется с желанием спросить, что тут вообще происходит.

— Джеффа дома нет? — спросил я.

Я заметил какую-то тень, мелькнувшую в глазах Евы. Я понимал, что она боится, и эта мысль подействовала на меня возбуждающе. Впервые я задумался о том, какова эта Леди Ева в постели — будет ли она также застегнута на все пуговицы, как ты.

— Он повез детей в город.

Она беспокойно заерзала в кресле, а я позволил мучительному молчанию повиснуть между нами. Ева наконец не выдержала:

— Зачем ты здесь?

— Просто проезжал мимо, — сказал я, оглядывая большую гостиную. С момента, когда мы были здесь в последний раз, она поменяла весь интерьер — тебе бы понравилось. Появились мягкие бледные цвета, которые ты так хотела для нашей кухни. — Да, много времени прошло, Ева, — сказал я.

Она коротко согласно кивнула, но ничего не ответила.

— Я ищу Дженнифер, — сказал я.

— Что ты хочешь этим сказать? Только не говори, что она наконец ушла от тебя.

Она бросила эти слова со страстью, какой я за ней никогда раньше не замечал.

Я пропустил подколку мимо ушей.

— Мы расстались.

— С ней все в порядке? Где она теперь живет?

У нее еще хватало наглости беспокоиться о тебе. После всего, что она говорила. Лицемерная стерва!

— Ты хочешь сказать, что она сбежала не к тебе?

— Я не знаю, где она.

— Да что ты говоришь? — саркастически спросил я, не веря ей ни на грош. — Но ведь вы были так близки — у тебя просто обязаны возникнуть какие-то соображения на этот счет.

Уголок моего глаза начал нервно дергаться, и я потер его, чтобы прекратить это.

— Мы с ней не разговаривали пять лет, Иен. — Она встала. — Думаю, тебе лучше уйти.

— Ты хочешь убедить меня, что ни разу не получала весточки от нее за все это время?

Я вытянул ноги и глубоко откинулся на спинку кресла. Я сам решу, когда мне уйти.

— Да, — сказала Ева, и я заметил, как она искоса взглянула на полку камина. — А сейчас я хочу, чтобы ты ушел.

Камин был совершенно банальным, с полированным корпусом, газовым пламенем и фальшивыми тлеющими углями. На полке его белого обрамления по обе стороны от старинных дорожных часов с ручкой сверху стояли несколько визиток и открыток с приглашениями.

Я сразу догадался, чего именно она не хотела, чтобы я там заметил. Тебе нужно было хорошенько подумать, Дженнифер, прежде чем посылать ей что-то столь явное. Это была снятая с высокого обрыва фотография морского берега, которая среди дорогих приглашений с золотым обрезом смотрелась совершенно неуместно. На песке орфографическим почерком было написано Леди Ева.

Я встал, позволив Еве проводить меня к выходу. Наклонившись, я поцеловал ее в щеку, почувствовал, как она отпрянула, и испытал острое желание припечатать ее к стене за то, что обманула меня.

Она уже открыла дверь, когда я сделал вид, что ищу ключи от машины.

— Должно быть, я их уронил, — сказал я. — Я сейчас.

Я оставил ее в прихожей, а сам быстро вернулся в гостиную. Взяв открытку, я перевернул ее, но не нашел там адреса, который ожидал увидеть, — только лишь слащавое послание Еве, написанное твоим таким знакомым мне неаккуратным почерком. Раньше ты писала записки и клала их мне под подушку или совала в портфель. Почему же перестала? Мне вдруг сдавило горло. Я внимательно разглядывал фотографию. Где ты? Внутреннее напряжение грозило выплеснуться наружу, и я разорвал снимок сначала надвое, потом еще раз, и еще, и сразу почувствовал облегчение. Я сунул эти клочки за дорожные часы как раз в тот момент, когда в гостиную вернулась Ева.

— Нашел, — сказал я, похлопав себя по карману.

Она подозрительно оглядела комнату, явно проверяя, все ли на месте. Пусть смотрит, подумал я. И пусть обнаружит.

— Было очень приятно снова повидаться с тобой, Ева, — сказал я. — Обязательно загляну к вам, когда в следующий раз буду в Оксфорде.

Ева открыла рот, но оттуда не вырвалось ни звука, так что я сам ответил за нее:

— Буду ждать этого с нетерпением.


Вернувшись домой, я сразу же полез в интернет. Было что-то явно британское в этих высоких скалах, обступивших песчаный пляж с трех сторон, и в этом сером небе с его зловещими тучами. Я вбил в поисковик «побережье Великобритании» и начал просматривать картинки. Я щелкал на них, прокручивая их одну за другой, но находил только обычные для путеводителей рекламные снимки песчаных пляжей с весело смеющимися детьми. Я изменил поиск на «побережье Великобритании со скалами» и продолжил искать. Я найду тебя, Дженнифер. Куда бы ты ни уехала, я все равно найду тебя. И тогда я приеду за тобой.

31

Ко мне направляется Бетан в вязаной шапочке, глубоко натянутой на голову. Разговаривать она начинает, еще прилично не дойдя до меня. Это толковый ход: я не могу расслышать, что она говорит, но и уйти тоже не могу, пока она ко мне обращается. Поэтому я останавливаюсь и жду, когда она подойдет поближе.

Мы с Боу гуляли по равнине, избегая подходить близко к скалам и шумящим волнам. Я слишком напугана, чтобы снова приближаться к морю, хотя на самом деле боюсь не воды, а своих мозгов. Я чувствую, как постепенно схожу с ума, и сколько бы я ни бродила, уйти от этого ощущения я не могу.

— Я догадалась, что это ты.

Отсюда парк трейлеров почти не виден: я должна была выглядеть просто темной точкой на склоне холма. Улыбка Бетан по-прежнему открытая и радушная, как будто со времени нашей последней встречи ничего не изменилось, но, должно быть, она знает, что полиция отпустила меня под обещание вернуться. Вся деревня об этом знает.

— Я как раз собиралась прогуляться, — говорит она. — Пойдем вместе?

— Ты же никогда не ходишь гулять.

Губы Бетан слегка кривятся.

— Ну, значит, я просто очень хотела с тобой повидаться. Так лучше?

Дальше мы идем рядом, а Боу убежал далеко вперед в своем бесконечном поиске кроликов. День ясный и морозный, и при дыхании вырываются облачка пара. Уже почти полдень, но земля еще твердая после ночных заморозков, и весна кажется еще очень и очень неблизкой. Я начала отмечать дни по календарю, и срок, когда я должна явиться в полицию, отмечен там большим черным крестом. У меня осталось еще десять дней. Из выданного в изоляторе листка я знаю, что мне, возможно, придется некоторое время подождать суда, но очень маловероятно, что следующее лето я встречу здесь, в Пенфаче. Я думаю о том, сколько таких лет я пропущу.

— Думаю, ты уже слышала… — говорю я, больше не в силах выносить молчание.

— Это ж Пенфач, тут трудно такое не услышать.

Заметив, что Бетан тяжело дышит, я замедляю шаг.

— Не то чтобы я обращала много внимания на всякие сплетни, — продолжает она. — Я бы предпочла получить информацию из надежного источника, но складывается впечатление, что ты меня избегаешь.

Я не отрицаю этого.

— Не хочешь поговорить об этом?

Инстинктивно я говорю «нет», но потом понимаю, что хочу. Я набираю больше воздуха в легкие.

— Я убила мальчика. Его звали Джейкоб.

Я слышу какой-то едва уловимый звук со стороны Бетан: она тихонько выдыхает или, может быть, просто качает головой, но не произносит ни слова. Мы подходим все ближе к обрыву, и мой взгляд ловит блеснувшее из-за скал море.

— Было темно, и шел дождь. Я увидела его в последний момент, когда было уже слишком поздно.

— Это был несчастный случай, — тяжело вздыхает Бетан.

Это не вопрос, а утверждение, и я тронута ее лояльностью.

— Да.

— Но это ведь не все, верно?

Фабрика сплетен в Пенфаче работает впечатляюще.

— Нет, не все.

Дойдя до скал, мы поворачиваем налево и идем в сторону залива. Мне с трудом удается заставить себя заговорить снова.

— Я не остановилась. Я уехала и оставила его там, на дороге, с матерью.

Я не могу смотреть на Бетан, и она тоже несколько минут молчит. Когда же говорит, то бьет прямо в точку.

— Почему?

Ответить на этот вопрос труднее всего, но я, по крайней мере, могу сказать правду.

— Потому что я испугалась.

Я искоса смотрю на Бетан, но не могу разобрать выражение ее лица. Она смотрит на море, я стою рядом.

— Ты презираешь меня за то, что я сделала?

Она печально улыбается.

— Дженна, ты совершила ужасный поступок и будешь расплачиваться за него каждый день, до конца жизни. Думаю, этого наказания и так достаточно, как считаешь?

— Меня не обслужили в магазине.

Я чувствую себя мелочной, жалуясь на такие незначительные проблемы в местном гастрономе, но это унижение задело меня больше, чем я готова признать.

Бетан пожимает плечами.

— Смешной народ! Они не любят чужаков, и если находят повод ополчиться на них, то тут уж…

— Я не знаю, что мне делать.

— Не обращай на них внимания. Езди за покупками в город и ходи с гордо поднятой головой. То, что произошло, останется между тобой и судом, и больше никого это не касается.

Я с благодарностью улыбаюсь ей. Практичность Бетан очень основательная.

— Мне вчера пришлось отвезти одну из своих кошек к ветеринару, — небрежным тоном говорит она, как бы меняя тему.

— Ты говорила с Патриком?

Бетан останавливается и поворачивается ко мне лицом.

— Он не знает, что тебе сказать.

— Когда я видела его в последний раз, с этим у него было все в порядке.

Я вспоминаю холод в голосе и отсутствие эмоций в глазах Патрика, когда он уходил.

— Он мужчина, Дженна, а это существа простые и бесхитростные. Поговори с ним. Поговори с ним так, как говорила со мной. Расскажи ему, как ты тогда перепугалась. И он поймет, насколько ты раскаиваешься в том, что совершила.

Я думаю о том, насколько близки были Бетан и Патрик, когда росли вместе, и на короткий миг допускаю, что, возможно, Бетан и права: может быть, у меня есть шанс с Патриком? Но она не видела, как он на меня посмотрел…

— Нет, — говорю я. — Все кончено.

Мы доходим до залива. Какая-то парочка прогуливает внизу у моря собаку, больше никого не видно. Наступивший прилив лижет песок, постепенно наползая на сушу, а посредине пляжа стоит чайка и клюет панцирь краба. Я уже собираюсь попрощаться с Бетан, когда замечаю надпись на песке, возле линии прибывающей воды. Я напряженно прищуриваюсь и смотрю снова, но прибой размывает поверхность песка, и я не могу прочесть, что там было. Еще одна волна, и надпись исчезает окончательно, но я уверена, что видела там что-то, просто уверена. Мне вдруг становится холодно, и я плотнее закутываюсь в пальто. Я слышу какой-то шум на тропинке позади нас и резко оборачиваюсь, но там никого нет. Мой взгляд сканирует береговую тропу, вершину скалистого обрыва и вновь спускается на берег. Неужели Иен где-то здесь? Неужели он следит за мной?

Бетан с тревогой смотрит на меня.

— Что такое? Что случилось?

Я смотрю на нее, но ее не вижу. Я вижу ту надпись. Но я не уверена, видела ее на песке или в своем воображении. Вокруг меня кружатся белые облака, а кровь стучит в ушах так, что я уже не слышу шума прибоя.

— Дженнифер… — шепчу я.

— Дженнифер? — переспрашивает Бетан. Она смотрит вниз, где волны омывают гладкую поверхность песка. — Кто такая Дженнифер?

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле стоит комок.

— Я. Дженнифер — это я.

32

— Мне очень жаль, — сказал Рей, усаживаясь на край рабочего стола Кейт и протягивая ей лист бумаги.

Кейт положила его на стол, даже не взглянув.

— Решение из суда о выдвижении обвинения?

Рей кивнул.

— Нет никаких доказательств в поддержку предположения, что Дженна от нас что-то скрывает, и тянуть это дело мы больше не можем. Она должна явиться в полицию сегодня во второй половине дня, и мы предъявим ей обвинение. — Он заметил, как изменилось выражение лица Кейт. — Ты отлично поработала. Ты видела не только улики, ты смотрела глубже — именно так и поступают хорошие детективы. Однако хорошие детективы также понимают, когда нужно остановиться.

Он встал и, слегка сжав ее плечо, ушел, оставив ее читать постановление суда. Это было досадно, но таков риск, когда опираешься на свою интуицию, — такой подход не всегда оказывается надежным.

В два часа позвонили с проходной и сообщили, что прибыла Дженна. Рей зарегистрировал ее в изоляторе предварительного заключения и велел присесть на металлическую скамью, пока он будет заполнять формуляр задержанного. Волосы ее были завязаны сзади в конский хвост, полностью открывая высокие скулы и чистую бледную кожу лица.

Рей взял у сержанта изолятора обвинительное заключение и прошел через комнату к скамье.

— Вы обвиняетесь согласно статье 1 Закона о дорожном движении в редакции тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в неосторожном вождении автомобиля, повлекшем за собой смерть Джейкоба Джордана двадцать шестого ноября две тысячи двенадцатого года. Далее вы обвиняетесь согласно статье 170, пункт 2 Закона о дорожном движении тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года в том, что не остановились и не сообщили о дорожном происшествии. Хотите ли вы что-нибудь заявить?

Рей внимательно смотрел на нее, искал какие-то признаки страха или шока, но она лишь закрыла глаза и покачала головой.

— Нет.

— Я направляю вас в изолятор предварительного заключения с тем, чтобы завтра утром вы предстали перед судом бристольского магистрата.

Ожидавшая их надзирательница сделала шаг вперед, но Рей остановил ее.

— Я сам отведу.

Он аккуратно взял Дженну за руку выше локтя и повел в женское крыло. Мягкий звук их шагов в коридоре вызвал целую какофонию вопросов, пока они шли к ее камере.

— Можно мне выйти покурить?

— А записка по моему делу уже пришла?

— Можно мне еще одно одеяло?

Рей игнорировал все это, не собираясь вмешиваться в дела сержанта изолятора, и постепенно голоса перешли просто в недовольный ропот. Перед камерой номер семь он остановился.

— Снимите обувь, пожалуйста.

Она развязала шнурки и, по очереди упираясь носком одного ботинка в пятку другого, разулась. Она поставила свои ботинки возле двери, и из них на блестящий серый пол просыпался золотистый песок. Дженна вопросительно взглянула на Рея, и он кивнул в сторону пустой камеры. Она зашла внутрь и села на синий синтетический матрас.

Рей прислонился к косяку двери.

— Что-то вы нам не договариваете, Дженна.

Она резко повернулась к нему.

— Что вы хотите этим сказать?

— Почему вы уехали оттуда?

Дженна не ответила. Она нервно отбросила прядь волос со лба, и он вновь увидел страшный шрам, шедший через все основание ее ладони. Ожог, вероятно. Или какая-то производственная травма.

— Как это с вами случилось? — спросил он, показывая на ее руку.

Она отвела глаза в сторону и не ответила.

— Что со мной будет в суде?

Рей вздохнул. Ничего ему не добиться от Дженны Грей, это было совершенно очевидно.

— Завтра состоится только первое слушание, — сказал он. — Вас попросят принять присягу, и дело будет передано в Суд Короны[10].

— А потом?

— Вам вынесут приговор.

— Я отправлюсь в тюрьму?

Дженна подняла голову и заглянула Рею в глаза.

— Вероятно.

— Надолго?

— До четырнадцати лет.

Рей продолжал следить за выражением ее лица и наконец заметил промелькнувшую тень страха.

— Четырнадцать лет… — тихо повторила она и судорожно сглотнула.

Рей затаил дыхание. На миг ему показалось, что сейчас он все-таки услышит, что заставило ее в тот вечер уехать, не остановившись. Но она отвернулась и, крепко зажмурившись, улеглась на синий синтетический матрас.

— А сейчас, если можно, я бы хотела попробовать заснуть.

Несколько секунд Рей еще стоял, глядя на нее, а потом вышел, и звук захлопнувшейся за ним двери отозвался в камере гулким эхом.


— Отличная работа! — Мэгс поцеловала Рея в щеку, как только он переступил порог дома. — Я все видела в новостях. Ты был прав, когда не бросил копать то дело.

В ответ он пробормотал что-то невразумительное, до сих пор обеспокоенный поведением Дженны.

— А начальница твоя довольна расследованием дела о ДТП с наездом на ребенка?

Рей прошел за Мэгс в кухню, где она открыла банку горького пива и сама налила ему в бокал.

— Она в восторге. Оно и понятно: обращение по поводу годовщины инцидента было ведь ее идеей… — Он криво усмехнулся.

— Ты переживаешь из-за этого?

— Да не особенно, — ответил Рей. Он сделал большой глоток пива и, удовлетворенно вздохнув, поставил бокал на стол. — Если расследование проведено должным образом и у нас есть результат в виде дела, доведенного до суда, уже неважно, кто получит признание за выполненную работу. К тому же, — добавил он, — всю самую тяжелую работу выполнила Кейт.

Возможно, ему это показалось, но, похоже, упоминание Кейт вызвало у Мэгс скрытое негодование.

— Как думаешь, столько дадут Грей в суде? — спросила она.

— Лет шесть-семь, наверное. Зависит от судьи и еще от того, захотят ли они сделать этот процесс показательным. Когда в деле участвует ребенок, всегда присутствует эмоциональная составляющая…

— Шесть лет — это очень мало, практически ничего.

Рей понял, что она думает о Томе и Люси.

— Кроме тех случаев, когда шесть лет — бесконечно долго, — пробормотал он себе под нос.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть во всем этом что-то странное.

— В каком смысле?

— Нам казалось, что в этой истории есть что-то, о чем она умалчивает. Но мы уже предъявили ей обвинение, так что теперь все, с этим закончили: я давал Кейт столько времени, сколько мог.

Мэгс жестко взглянула на него.

— Я думала, что ты руководил расследованием. Выходит, это Кейт пришло в голову, что за этим кроется что-то еще? Именно поэтому вы отпустили Грей под обязательство вернуться?

Рей непонимающе взглянул на жену, удивленный резкостью ее тона.

— Нет, — медленно сказал он. — Отпустил ее я и сделал это потому, что видел на то веские основания, чтобы выиграть время на установление новых фактов и убедиться, что мы задерживаем того, кого нужно.

— Спасибо, что объяснили, ДИ Стивенс, я и не знала, как это работает. Может, я и провожу свои дни, таскаясь повсюду с детьми и собирая им завтраки в школу, но когда-то я была констеблем, так что прошу не разговаривать со мной так, будто я совсем уж тупая!

— Прости. Виновен по всем пунктам обвинения.

Рей шутливо поднял руки, словно сдаваясь, но Мэгс даже не улыбнулась. Она намочила салфетку под краном горячей воды и принялась протирать кухонные поверхности.

— Я просто удивлена, вот и все. Эта женщина исчезает с места происшествия, скрывает где-то свою машину и сама прячется черт знает где, а когда через год ее все-таки находят, во всем признается. Мне кажется, тут все ясно как божий день.

Рей постарался скрыть раздражение. Сегодня был тяжелый день, и все, чего ему сейчас хотелось, — это посидеть с пивом и расслабиться.

— Тут все-таки есть еще что-то, — сказал он. — Я доверяю Кейт, у нее хорошая интуиция.

Он почувствовал, что краснеет, и подумал, не слишком ли рьяно защищает Кейт.

— Да что ты говоришь? — напряженно сказала Мэгс. — Какая Кейт молодец!

Рей тяжело вздохнул.

— Что-то случилось?

Мэгс продолжала убирать в кухне.

— Это связано с Томом?

Мэгс заплакала.

— Господи, Мэгс, почему ты мне раньше не сказала? Что произошло?

Встав, он обнял ее за плечи и, развернув от мойки, осторожно забрал из рук салфетку.

— Думаю, что он, возможно, ворует.

Ярость, охватившая Рея, была такой всеобъемлющей, что какое-то время он не мог вымолвить ни слова.

— Почему ты так решила?

Это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Одно дело пропускать школу и метаться по дому под действием вспышек немотивированного подросткового раздражения, но воровать?!

— Ну, я не совсем уверена, — сказала Мэгс. — Я с ним еще не говорила по этому поводу… — Она заметила выражение лица Рея и предостерегающе подняла руку. — Я просто не хочу этого делать, пока у меня не будет фактов.

Рей набрал побольше воздуха.

— Рассказывай все.

— Перед этим я убирала в его комнате, — Мэгс на мгновение закрыла глаза, как будто само воспоминание об этом было для нее невыносимо, — и у него под кроватью натолкнулась на коробку с разными штуковинами. Там был iPod, несколько DVD-дисков, куча конфет и новая, с иголочки, пара кроссовок.

Рей замотал головой, но ничего не сказал.

— Я знаю, что денег у него нет, — пояснила Мэгс, — потому что он продолжает выплачивать нам за разбитое окно, и мне трудно представить, откуда он мог все это взять, если не украл.

— Это ужасно! — ответил Рей. — Закончит он в каталажке. Хорошенькая получается картина: сынок ДИ сидит в камере за кражу в магазине.

Мэгс разочарованно посмотрела на него.

— И это все, что тебе сейчас приходит в голову? Твой сын последние восемнадцать месяцев чувствует себя несчастным. Твой ранее вполне счастливый, устроенный, умный сын сейчас прогуливает школу и занимается воровством, а твоя первая мысль: «Как это может повлиять на перспективы моей карьеры?» — Она умолкла, похоже, не договорив, и вытянула руки, словно стараясь удержать его на расстоянии. — Все, не могу сейчас говорить с тобой об этом! — Она развернулась и направилась к двери, но потом обернулась. — Предоставь Тома мне. Ты только хуже сделаешь. К тому же у тебя явно есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться.

Он слышал, как Мэгс взбежала по лестнице, после чего хлопнула дверь спальни. Рей знал, что идти за ней не имеет смысла: очевидно, что она не в настроении для дискуссий. Карьера не была для него первой заботой — это была просто одна из забот. И поскольку он оказался единственным в семье, кто зарабатывал деньги, со стороны Мэгс было немного расточительно и опрометчиво сбрасывать эту самую карьеру со счетов подобным образом. Что же касается Тома, то он предоставит жене возможность разбираться с ним, если она так хочет. Кроме всего прочего, он, честно говоря, понятия не имел, как подступиться к этому вопросу и с чего начать.

33

Дом в Бофорт-Кресенте был намного больше старого. Мне не дали ипотеку под всю сумму, так что пришлось брать кредит, и я надеялся, что буду в состоянии выплачивать его. Платежам предстояло растянуться надолго, но оно того стоило. При доме был большой садовый участок, подходящий для твоей студии, и я видел, как горели твои глаза, когда мы размечали, где она будет располагаться.

— Все идеально, — сказала ты. — У меня прямо здесь будет все, что необходимо.

Через неделю после нашего переезда я взял недельный отпуск и начал строить студию, а ты просто разрывалась на части, стараясь как-то отплатить мне за это. Ты кружками носила горячий чай в дальний конец сада, кормила меня супом с хлебом домашней выпечки… Мне такое нравилось, не хотелось, чтобы это прекращалось, и подсознательно я начал тормозить строительство. Вместо того чтобы выходить на работу в сад в девять, я приходил в десять. Потом задерживался на ленче, а после обеда бесцельно сидел в деревянной коробке будущей студии, пока ты не звала меня в дом.

— Нельзя работать при таком освещении, дорогой, — говорила ты. — И посмотри, у тебя же замерзли руки! Заходи, и дай я тебя согрею.

Ты целовала меня и говорила, в каком ты восторге оттого, что у тебя будет свой уголок для работы, что никто о тебе еще так не заботился и что ты любишь меня.

Я вернулся к работе и пообещал закончить с интерьером в выходные. Но когда я в первый же день пришел домой, ты уже втащила внутрь старый письменный стол и разложила на нем свои баночки и инструменты. В углу стояла твоя новая обжиговая печь, а в центре комнаты расположился гончарный круг. Сама ты сидела на небольшой табуретке, поглощенная куском глины, вертевшимся между твоими ладонями. Я следил за тем, как постепенно под твоими легкими прикосновениями эта масса начинает приобретать форму кувшина. Я надеялся, что ты почувствуешь мое присутствие, но ты так и не подняла головы, и я открыл дверь.

— Это просто фантастика, правда?

Ты по-прежнему не смотрела на меня.

— Мне ужасно здесь нравится. — Ты сняла ногу с педали, и круг сначала замедлился, а затем и вовсе остановился. — Я сейчас переодену рубашку, а потом накрою стол для ужина.

Ты легко поцеловала меня в щеку, разведя руки в стороны и держа их подальше о моей одежды.

Я немного постоял в студии, глядя на стены, которые представлял себе увешанными полками, и на угол, где я планировал сделать для тебя специальный рабочий стол. Сделав шаг вперед, я рывком надавил ногой на педаль гончарного круга. Колесо дернулось, не сделав и одного оборота, а кувшин без твоих направляющих рук накренился вбок и осел.

После этого мне казалось, что я не видел тебя целыми днями. Ты установила в мастерской обогреватель, чтобы можно было задерживаться там подольше. И даже по выходным я видел, как ты натягиваешь перепачканную в глине робу, чтобы с первыми лучами солнца идти туда. Полки я для тебя все-таки повесил, но так и не сделал рабочий стол, который планировал, а вид твоего стола, притащенного откуда-то от старьевщика, всегда очень меня раздражал.

Мы прожили в этом доме где-то, думаю, год, когда мне по работе нужно было поехать в Париж. У Дуга появилась зацепка на одного потенциального клиента, и мы планировали произвести на них достаточно хорошее впечатление, чтобы получить большой заказ на программное обеспечение. Бизнес шел вяло, дивиденды были меньше и поступали реже, чем мне было обещано. Чтобы водить тебя пообедать и покупать тебе цветы, я пользовался кредитной карточкой, но выплачивать взносы по кредиту за дом становилось все труднее и труднее. Парижский же заказ мог помочь нашим делам вновь войти в привычную колею.

— Можно мне с тобой? — спросила ты. Похоже, это был первый раз, когда ты проявила хоть какой-то интерес к моему бизнесу. — Обожаю Париж!

Я помнил, с каким вожделением Дуг смотрел на Марию, когда я однажды взял ее на корпоративную вечеринку, а также как она повела себя в ответ на это. Не могло быть и речи о том, чтобы повторять такие ошибки.

— Я стану там беспрерывно работать, тебе будет неинтересно. Давай съездим туда, когда я буду не так занят. К тому же тебе нужно закончить свои вазы.

До этого ты несколько недель ходила по городским галереям и магазинам подарков с образцами своих работ и в итоге нашла всего два магазина, которые согласились выставить у себя с десяток твоих кувшинов и ваз на комиссионной основе. Ты была так довольна, будто вытянула в лотерею счастливый билет, и на каждую вазу теперь тратила гораздо больше времени, чем на все, что делала до сих пор.

— Чем дольше ты это делаешь, тем меньше зарабатываешь за единицу времени, — напоминал я тебе, но, похоже, мой деловой опыт был для тебя пустым звуком, и ты продолжала раскрашивать и лакировать их долгими часами.

Приземлившись в Париже, я позвонил тебе и, услышав твой голос, внезапно ощутил укол тоски по дому. Дуг повел клиента обедать, а я, сославшись на мигрень, остался в гостинице, где, ковыряя заказанный в номер стейк, в конце концов пожалел, что не взял тебя с собой. Безукоризненно застеленная кровать казалась громадной и непривлекательной, и в одиннадцать часов я спустился в гостиничный бар. Я взял виски, остался у барной стойки и, еще не допив первую, заказал вторую порцию. Я послал тебе сообщение, но ты не ответила: я надеялся, что ты находишься в студии и просто не слышишь сигнала телефона.

Неподалеку от стойки за столиком сидела женщина. На ней был серый деловой костюм в тончайшую полоску и черные шпильки, на стуле рядом лежал открытый кейс. Она просматривала какие-то бумаги, но, почувствовав мой взгляд, подняла глаза и печально улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

— Вы англичанин, — сказала она.

— Неужели это настолько очевидно?

Она рассмеялась.

— Когда путешествуешь столько, сколько езжу я, невольно учишься подмечать нюансы. — Она сложила бумаги, которые читала, бросила их в кейс и с глухим стуком захлопнула крышку. — Все, на сегодня достаточно.

При этом уходить она, похоже, не собиралась.

— Не возражаете, если я к вам подсяду? — спросил я.

— Буду только рада.


Я ничего подобного не планировал, но это оказалось как раз то, что мне было нужно. Ее имя я спросил только утром, когда она, закутавшись в полотенце, вышла из ванной.

— Эмма, — ответила она на мой вопрос.

Как меня зовут, она не поинтересовалась, и я подумал о том, как часто она проделывает такое в неизвестных гостиничных номерах, в неизвестных городах.

Когда она ушла, я позвонил тебе и позволил рассказать, как прошел твой день: что владельцу магазина очень понравились твои вазы и что ты не можешь дождаться, когда снова увидишь меня. Ты сказала, что очень скучаешь, что ненавидишь нашу разлуку, и я почувствовал, как в меня вновь вливается уверенность и возвращается чувство защищенности.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Я знал, что тебе нужно услышать от меня именно это, что тебе недостаточно видеть все, что я для тебя делаю и как я о тебе забочусь.

Ты тихонько вздохнула.

— Я тоже тебя люблю.


Дуг, очевидно, напряженно поработал с клиентом за ужином, потому что, судя по их шуткам на нашей встрече утром, после этого они отправились в стрип-клуб. К полудню мы окончательно заключили сделку, и Дуг перезвонил в наш банк, чтобы уведомить, что мы снова платежеспособны.

Я попросил дежурного администратора на ресепшене в гостинице вызвать для меня такси.

— Где у вас тут лучшие ювелирные магазины? — спросил я.

Его понимающая улыбка вызвала во мне раздражение.

— Хотите купить какой-нибудь пустячок для вашей дамы, сэр?

Я проигнорировал это замечание.

— Мне нужно самое лучшее место.

Улыбка его стала более напряженной.

Faubourg Saint-Honoré, monsieur[11].

Пока я ждал такси, он был подчеркнуто внимателен ко мне, но самонадеянный тон стоил ему чаевых, и на то, чтобы унять досаду, у меня ушла вся поездка по указанному адресу.

Я прошел по всей Фобур Сент-Оноре, пока не остановил свой выбор на небольшом ювелирном магазине с непритязательным названием «Мишель», где планшеты, обтянутые черным бархатом, сияли россыпью сверкающих бриллиантов. Мне хотелось рассмотреть все не торопясь, но вокруг меня крутился персонал в строгих костюмах, предлагая свою помощь и советы, — в такой обстановке было невозможно сосредоточиться. В конце концов я выбрал самый большой камень: от такого ты не могла отказаться. Это было простое платиновое кольцо с бриллиантом квадратной огранки. Я протянул им кредитную карточку, а себе сказал, что ты этого стоишь.

На следующее утро я летел домой, и этот маленький кожаный футляр, казалось, прожигал дырку в кармане моего пальто. Я планировал для этой цели пригласить тебя в ресторан, но когда я открыл входную дверь, ты подбежала ко мне и так крепко стиснула в объятиях, что я не вытерпел.

— Выходи за меня.

Сначала ты рассмеялась, но потом, должно быть, уловила серьезность моего тона, потому что остановилась и испуганно прижала ладонь к губам.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Я не могу без тебя жить.

Когда ты ничего на это не ответила, я запнулся. Это не входило в мои планы. Я ожидал, что ты сразу обовьешь меня руками, начнешь целовать, возможно, расплачешься, но самое главное — все-таки скажешь «да». Покопавшись в кармане, я неловко вытащил ювелирный футляр и сунул его тебе в руку.

— Я серьезно, Дженнифер. Я хочу, чтобы ты навсегда стала моей. Скажи, что ты согласна. Пожалуйста, скажи это!

Ты чуть качнула головой, но потом открыла коробочку и даже слегка приоткрыла рот от удивления.

— Даже не знаю, что и сказать…

— Скажи «да».

Наступила пауза настолько долгая, что я успел ощутить, как страх, что ты сейчас откажешься, сдавливает мне грудь. Но потом все-таки прозвучало твое «да».

34

Громкий металлический стук заставляет меня подскочить на месте. После того как ДИ Стивенс оставил мою камеру вчера вечером, я долго смотрела на облупившуюся краску на потолке, чувствуя, как холод от бетонного пола просачивается сквозь матрас, пока незаметно сон все-таки не сморил меня. Я резко подскакиваю на кровати, руки и ноги у меня болят, в висках пульсирует кровь.

Что-то грохочет, и я понимаю, что это стук откинувшейся створки окошка посредине двери, куда просунулась чья-то рука с пластмассовым подносом.

— Пошевеливайтесь, я не могу торчать тут весь день.

Я беру поднос.

— Можно мне что-нибудь от головной боли?

По другую сторону окошка стоит надзирательница; ее лица не видно, я вижу только черную униформу и выбившуюся прядь светлых волос.

— Доктора здесь нет. Придется подождать, пока вас повезут в суд.

Она не успела толком договорить, как окошко звонко захлопывается, и звук этот эхом отдается в камере, после чего я слышу удаляющиеся шаги.

Я сажусь на кровать и пью чай, который пролился на поднос. Он едва теплый и очень сладкий, но я все равно жадно выпиваю его, только сейчас сообразив, что ничего не ела и не пила со вчерашнего дня. Завтрак представляет собой сосиску с бобами в пластиковом контейнере, предназначенном для разогревания в микроволновке. Края пластика оплавились, а бобы покрыты коркой ярко-оранжевого соуса. Я оставляю все это на подносе и иду в туалет. Сиденья здесь нет, только металлическая раковина унитаза, накрытая листками шершавой бумаги. Я торопливо делаю свои дела, стараясь успеть, прежде чем вернется надзирательница.

Ко времени, когда я вновь слышу в коридоре шаги, еда давно остыла. У моей камеры шаги затихают, я слышу звон ключей, после чего тяжелая дверь распахивается и я вижу перед собой угрюмую девушку, которой едва исполнилось двадцать. По черной униформе и засаленным светлым волосам я догадываюсь, что это надзирательница, которая приносила мне завтрак, и я показываю ей на стоящий на моей кровати поднос.

— Боюсь, я не могу это есть.

— Меня это не удивляет, — фыркнув от смеха, говорит надзирательница. — Я сама бы не прикоснулась к этому, даже если бы умирала с голоду.


Я сижу на металлической скамье напротив стойки проходной изолятора и надеваю ботинки. Здесь еще трое, все они мужчины, и все одеты в настолько похожие тренировочные брюки и куртки с капюшонами, что сначала мне кажется, будто это какая-то униформа. Они сгорбившись сидят вдоль стены, чувствуя себя как дома в такой же степени, в какой я ощущаю себя явно не в своей тарелке. Обернувшись, я вижу на стене у нас над головой море записок, но все они какие-то бессмысленные. Здесь информация об адвокатах, переводчиках, правонарушениях, «принятых к рассмотрению». Предполагается, что я должна понимать, что происходит? Каждый раз, когда накатывает новая волна страха, я напоминаю себе, что совершила, и говорю, что не имею права бояться.

Мы ждем с полчаса или даже больше, когда раздается сигнал зуммера и сержант поднимает глаза на монитор камеры наблюдения на стене, где сейчас виден большой белый грузовик.

— Ваш лимузин подан, ребята, — говорит он.

Парнишка рядом со мной цыкает сквозь зубы и бормочет под нос что-то, чего я не могу разобрать — да и не хочу.

Сержант из изолятора открывает дверь для двух офицеров службы сопровождения.

— Сегодня четверо для вас, Эш, — говорит он офицеру-мужчине. — Слушай, похоже, твой «Манчестер Сити» вчера вечером хорошенько потрепали, а?

Он качает головой — вроде бы сочувственно, но при этом широко улыбается, — и тот, кого он назвал Эшем, благодушно бьет его кулаком в плечо.

— Придет и на нашу улицу праздник, — говорит он и оглядывает всех нас. — Бумаги на этих готовы?

Пока мужчины продолжают болтать о футболе, ко мне подходит офицер-женщина.

— Все в порядке, дорогая? — спрашивает она.

Она полная, выглядит как-то по-матерински, что плохо сочетается с ее униформой, и я вдруг испытываю нелепое желание расплакаться. Она велит мне встать и проводит ладонью по моим рукам, спине и ногам. Палец ее скользит по внутренней поверхности моего пояса, прощупывает через рубашку резинку лифчика. Я вижу, как парни на скамье подталкивают друг друга локтями, и чувствую себя незащищенной настолько, будто стою перед ними голая. Женщина наручниками пристегивает мою правую руку к своей левой и выводит меня на улицу.


Нас везут в суд в грузовике с перегородками, который напоминает мне фургоны для перевозки лошадей на окружных ярмарках, куда мама возила нас с Евой. Мне с трудом удается усидеть на узкой лавочке, когда грузовик круто поворачивает; запястья мои прикованы к цепи, которая идет через всю ширину нашего бокса. Ограниченность пространства вызывает у меня клаустрофобию, и я смотрю в мутное стекло окошка, где калейдоскопом форм и красок проскакивают здания Бристоля. Я пытаюсь сориентироваться во всех этих поворотах, но движение меня укачивает, и я закрываю глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу.

Моя передвижная камера вскоре сменяется стационарной, расположенной в глубине суда магистрата. Мне дают чай — на этот раз горячий — и тост, который рассыпается во рту на массу острых крошек. Мне говорят, что мой адвокат будет в десять. Как это может быть, что десяти еще нет? Я за сегодня уже прожила полжизни.


— Мисс Грей?

Адвокат у меня молодой и равнодушный, одетый в дорогой костюм в полоску.

— Я не просила адвоката.

— Вы должны иметь юридического представителя в суде, мисс Грей, либо представлять себя самостоятельно. Так вы хотите представлять себя сама?

Его удивленно выгнутая бровь предполагает, что нужно быть полной дурой, чтобы выбрать такой вариант.

Я качаю головой.

— Вот и хорошо. Итак, насколько я понимаю, при допросе вы сознались в действиях, причинивших смерть человека в результате опасного вождения, а также в том, что не остановились и никому не сообщили об обстоятельствах происшествия. Все правильно?

— Да.

Адвокат роется в папке, которую принес с собой. Красная лента, которой она была завязана, небрежно валяется на столе. На меня он еще ни разу не взглянул.

— Вы хотите признать себя виновной или невиновной?

— Виновной, — говорю я, и мне кажется, что слово это осталось висеть в воздухе.

Я впервые произнесла его вслух. Я виновна.

Он записывает что-то, причем это явно не одно слово, и мне хочется заглянуть ему через плечо и все это прочитать.

— Я подам прошение, чтобы вас временно освободили под обязательство явки, и у вас есть хорошие шансы получить это. Вы ранее не судимы, четко выполняли условия своего временного освобождения, вовремя явились в полицию… Конечно, первоначальное бегство с места происшествия будет работать против нас. Вы не страдаете какими-нибудь психическими расстройствами?

— Нет.

— Жалко. Но ничего. Я сделаю все, что могу. А теперь, есть ли у вас какие-то вопросы?

Их десятки, думаю я про себя.

— Вопросов нет, — говорю я вслух.


— Встать, суд идет.

Я ожидала, что людей будет больше, но кроме какого-то скучающего вида молодого человека с блокнотом на месте, где, как мне объяснил пристав, располагается пресса, в зале почти никого. Мой адвокат сидит посредине комнаты спиной ко мне. Рядом с ним молодая женщина в темно-синей юбке что-то черкает маркером по страницам напечатанного текста. За таким же длинным столом, только на несколько футов в сторону, сидит практически идентичная парочка — обвинение.

Судебный пристав дергает меня за рукав, и тут я понимаю, что осталась стоять я одна. Судья, мужчина с худым лицом и редкими тонкими волосами, уже вошел, и суд начинается. Сердце гулко стучит в моей груди, лицо горит от стыда. Немногочисленные зрители на местах для публики смотрят на меня с любопытством, как на экспонат в музее. Я вспоминаю, как когда-то читала про публичные смертные казни во Франции: на городской площади для всеобщего обозрения устанавливается гильотина, женщины, звякая спицами, вяжут в ожидании представления… Меня передергивает при мысли, что я сегодня выступаю в роли развлечения.

— Подсудимая, встаньте, пожалуйста.

Я снова встаю и, когда секретарь просит меня представиться, называю свое имя.

— Считаете ли вы себя виновной?

— Считаю.

Голос мой звучит хрипло, и я откашливаюсь, чтобы прочистить горло, но больше меня ничего говорить не просят.

Юристы спорят о моем временном освобождении под обязательство вернуться в многословной витиеватой дискуссии, от которой у меня голова идет кругом.

— Слишком многое поставлено на карту — подсудимая сбежит…

— Подсудимая строго выполнила условия предыдущего временного освобождения — она будет по-прежнему придерживаться их…

— Мы должны рассматривать вопрос о пожизненном заключении…

— Мы должны рассматривать вопрос о ее жизни…

Они переговариваются между собой через судью, как поссорившиеся дети общаются через родителей. Их слова экстравагантно эмоциональны, они подкрепляются вычурными жестами, которые тратятся понапрасну перед пустой аудиторией. Они спорят о временном освобождении: держать ли меня в тюрьме до заседания Суда Короны либо отпустить дожидаться начала процесса домой. Я понимаю, что адвокат сражается за мое освобождение, и мне хочется дернуть его за рукав и сказать, что в освобождении я не нуждаюсь. За исключением Боу, дома меня никто не ждет. Никто по мне не скучает. В тюрьме я буду в безопасности. Но я сижу молча, сложив руки на коленях, не зная, как должна выглядеть со стороны. В принципе, никто на меня и не смотрит. Я невидимка. Я пытаюсь следить за перепалкой, чтобы понять, кто побеждает в этой войне слов, но очень быстро теряюсь в их театральной неестественности.

Наконец в зале суда водворяется тишина, и судья бросает на меня свой неулыбчивый взгляд. У меня возникает абсурдное желание сказать ему, что я — не обычный обитатель его суда. Что я выросла в доме, похожем на этот, что ходила в университет, проводила у себя званые вечеринки, у меня были друзья. Что когда-то я была уверенной в себе и общительной. Что до прошлого года я никогда в жизни не нарушала закон, и то, что произошло, — просто ужасная ошибка. Но в глазах его нет интереса, и я понимаю, что ему нет дела до того, кто я такая и сколько у меня было вечеринок. Я просто еще один преступник, прошедший через эти двери, ничем не отличающийся от остальных. И снова я чувствую, как с меня срывают отличительные черты моей личности.

— Ваш адвокат терпеливо отстаивал право на временное освобождение до суда, мисс Грей, — говорит судья, — заверив меня, что вы скорее улетите на Луну, чем вновь скроетесь.

Раздается сдержанное хихиканье со стороны мест для публики, где во втором ряду сидит пара пожилых дам с термосом в руках. Ах вы, современные tricoteuse![12]

— Он утверждает, что ваше бегство с места этого поистине отвратительного преступления было моментом умопомрачения, что это совершенно несвойственно вам и никогда больше не повторится. Я очень надеюсь, мисс Грей, что он, во благо всех нас, прав.

Он делает паузу, и я сижу, затаив дыхание.

— Суд удовлетворяет просьбу о временном освобождении до суда.

Я издаю вздох, который можно принять за вздох облегчения.

Со стороны загородки для прессы раздается какой-то шум, и я вижу, как там между рядами кресел бочком протискивается молодой человек с небрежно заткнутым в карман блокнотом. Перед выходом он коротко кивает в сторону судьи, и двери за ним несколько раз качаются, прежде чем закрыться.

— Встать, суд идет.

Когда судья покидает зал, шум разговоров усиливается, и я вижу, как мой адвокат наклоняется к представителю обвинения. Они над чем-то смеются, после чего он подходит к барьеру, чтобы поговорить со мной.

— Хороший результат, — говорит он, на этот раз сияя улыбкой. — Дело отложено для передачи в Суд Короны на семнадцатое марта. Вам будет предоставлена информация о юридической поддержке и вариантах вашего представительства в суде. Счастливого пути домой, мисс Грей.

Когда я свободно выхожу из зала суда после двадцати четырех часов, проведенных в камере, ощущения у меня странные. Я иду в столовую и покупаю кофе навынос. А потом обжигаю язык, торопясь попробовать что-то более крепкое, чем жиденький чай полицейского участка.

Над входом суда магистрата Бристоля имеется стеклянный навес, который дал приют от моросящего дождика группе людей, оживленно беседующих между затяжками сигарет. Когда я спускаюсь по ступенькам, меня толкает женщина, идущая навстречу, и кофе из-под неплотно прилегающей крышечки пластикового стакана проливается мне на руку.

— Простите, — автоматически говорю я.

Но когда я останавливаюсь и поднимаю глаза, то вижу, что женщина тоже остановилась и что в руках у нее микрофон. Неожиданная вспышка света заставляет меня вздрогнуть, и, подняв голову, я замечаю в нескольких футах от себя фотографа.

— Какие чувства вызывает у вас перспектива тюремного заключения, Дженна?

— Что? Я…

Микрофон поднесен так близко, что едва не касается губ.

— Вы будете продолжать считать себя виновной? Как вы думаете, что сейчас ощущает семья Джейкоба?

— Я… да… я…

Люди толкают меня со всех сторон, сквозь сплошной гул репортеры выкрикивают вопросы, которые я не могу разобрать. Здесь так шумно, будто все происходит на футбольном стадионе или на каком-то концерте. Мне трудно дышать, а когда я пытаюсь отвернуться, меня толкают в противоположную сторону. Кто-то тянет меня за пальто, я теряю равновесие и тяжело падаю, но кто-то грубо снова ставит меня на ноги. Я вижу неаккуратно сделанный плакат, который поднят высоко над головами небольшой толпы протестующих. Тот, кто его делал, первые буквы написал слишком большими, так что последние пришлось сжимать и втискивать, чтобы поместилась вся фраза: «Правосудия ради Джейкоба!»

Вот оно что. Именно этот гул я и слышала.

— Правосудия ради Джейкоба! Правосудия ради Джейкоба!

Они скандируют это снова и снова, пока мне не начинает казаться, что крики эти идут сзади и вообще со всех сторон. Я оглядываюсь по сторонам, ищу свободное пространство, но тут тоже люди. Кофе выпадает у меня из рук, крышечка слетает при падении, горячая жидкость забрызгивает мои ботинки и течет по ступенькам. Я снова спотыкаюсь, и на мгновение мне кажется, что я сейчас упаду и буду затоптана обозленной толпой.

— Мразь!

Мои глаза выхватывают перекошенный от злости рот и пару громадных сережек, раскачивающихся из стороны в сторону. Женщина издает какой-то утробный звук в глубине горла и выплевывает липкий результат этого усилия мне в лицо. Я отворачиваюсь как раз вовремя, так что слюна попадает мне только на щеку и тянется вниз по воротнику пальто. Это шокирует, как будто женщина ударила меня кулаком в лицо. Я вскрикиваю и заслоняюсь руками, ожидая новых нападок.

— Правосудия ради Джейкоба! Правосудия ради Джейкоба!

Я чувствую, как кто-то крепко хватает меня за плечо, и напрягаюсь, выворачиваюсь, лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках спасения.

— Давайте-ка пройдем на служебный выход.

Это ДИ Стивенс. Он энергично подталкивает меня вверх по ступеням в здание суда, лицо у него угрюмое и решительное. Как только мы благополучно проходим охрану службы безопасности, он отпускает меня, но ничего не говорит, и я просто следую за ним через многочисленные двойные двери в тихий внутренний двор в дальнем конце здания. Жестом он показывает мне в сторону ворот.

— Так вы выйдете на автобусную остановку. Вы в порядке? Есть кто-то, кому я мог бы позвонить, чтобы вас забрали?

— Я в норме. Спасибо. Не знаю, что бы я делала, если бы вас там не оказалось.

На секунду я беспомощно закрываю глаза.

— Чертовы стервятники, — говорит ДИ Стивенс. — Пресса твердит, что делает свою работу, но они не остановятся, пока не получат свой материал. А что до этих протестующих… Скажем так: в этой команде есть несколько записных скандалистов, только плакаты у них постоянно меняются, как в калейдоскопе, — что бы ни происходило, на ступеньках суда всегда можно встретить одни и те же гневные физиономии. Так что не принимайте все это на свой счет.

— Попробую.

Я криво улыбаюсь и разворачиваюсь, чтобы уйти, но он останавливает меня.

— Мисс Грей?

— Да?

— Вы когда-нибудь жили в доме сто двадцать семь по Грэнтем-стрит?

Я чувствую, как кровь мгновенно отхлынула от моего лица, и с трудом выжимаю из себя улыбку.

— Нет, инспектор, — медленно говорю я, тщательно следя за своими словами. — Нет, я там никогда не жила.

Он задумчиво кивает и поднимает руку в прощальном жесте. Уже идя к калитке, я оборачиваюсь через плечо и вижу, что он все еще стоит на месте и внимательно смотрит мне вслед.


К моему немалому облегчению, поезд на Суонси почти пустой. Я тяжело падаю на сиденье и закрываю глаза. Меня до сих пор трясет после встречи с протестующими демонстрантами. Я смотрю в окно и облегченно вздыхаю при мысли, что еду обратно в Уэльс.

Четыре недели… У меня есть четыре недели, прежде чем я отправлюсь в тюрьму. Это кажется невообразимым, но на самом деле все реально до предела. Я звоню Бетан, чтобы сообщить ей, что сегодня вечером возвращаюсь домой.

— Тебя отпустили до суда?

— До семнадцатого марта.

— Это хорошо. Или нет?

Она явно смущена отсутствием энтузиазма в моем голосе.

— Ты ходила сегодня на берег? — спрашиваю я у Бетан.

— В обед водила собак на обрыв. А что?

— Там на песке ничего не было написано?

— Там не было ничего необычного, — смеется она. — А чего ты ожидала?

Я снова облегченно вздыхаю. Я уже начинаю сомневаться, что видела тогда буквы на песке.

— Да так, ничего, — говорю я. — Скоро увидимся.


Я добираюсь до Бетан, и она приглашает меня поесть, но я сейчас — плохая компания для кого бы то ни было, так что благодарю и отказываюсь. Она все же настаивает на том, чтобы дать мне что-то из еды с собой, и я жду, пока она наливает суп в пластиковую банку. Проходит почти час, когда я наконец целую ее на прощание и увожу Боу по тропинке к коттеджу.

Дверь настолько покорежило во время ненастной погоды, что я не могу ни повернуть ключ, ни открыть дверь. Я упираюсь плечом в деревянные доски, и дверь немного подается. Этого достаточно, чтобы освободить зажатый замок, и я поворачиваю ключ, который теперь бесполезно вращается во все стороны. Боу принимается яростно лаять, и я говорю, чтобы он успокоился. Если бы Йестин пришел починить замок, когда я в первый раз сказала, что он заедает, все было бы проще. А теперь мои постоянные насильственные поворачивания ключа в механизме сделали эту задачу намного сложнее.

Я выливаю суп Бетан в кастрюлю и ставлю ее на плиту, а хлеб кладу рядом. В коттедже холодно, и я ищу какой-нибудь свитер, но внизу ничего такого нет. Боу волнуется и бегает по гостиной, как будто отсутствовал здесь гораздо дольше, чем одни сутки.

Сегодня с лестницей что-то не так, только я не пойму, что именно. Когда я вошла, еще не окончательно стемнело, и все же не было видно света, который должен был пробиваться через маленькое окошко наверху. Что-то загораживает его.

Только поднявшись наверх, я понимаю, что это.

— Ты не сдержала своего обещания, Дженнифер.

Иен сгибает ногу в колене и с силой бьет меня в грудь. Деревянные перила выскальзывают из моих пальцев… Я лечу по ступеням и в самом низу тяжело бьюсь о каменный пол.

35

Кольцо ты сняла на третий день, и ощущение было такое, будто ты ударила меня кулаком в лицо. Ты сказала, что беспокоишься, как бы не повредить его. И еще, что тебе все время приходится снимать его перед работой и ты просто боишься его потерять. Ты начала носить его на тонкой золотой цепочке на шее, и я повел тебя в магазин, чтобы купить обручальное кольцо — что-то гладкое и ровное, что ты могла бы носить все время.

— Ты можешь надеть его прямо сейчас, — сказал я, когда мы вышли из ювелирного.

— Но ведь свадьба только через шесть месяцев.

Ты держала меня за руку, и я крепко сжал твою ладонь, когда мы переходили улицу.

— Я имею в виду, вместо кольца, подаренного в честь помолвки. Чтобы у тебя все время что-то было на пальце.

Ты неправильно меня поняла.

— Послушай, Иен, для меня это неважно, правда. Я могу подождать до свадьбы.

— Но тогда откуда людям знать, что ты помолвлена?

Я не мог оставить это просто так. Я остановил тебя и положил руки тебе на плечи. Ты оглянулась по сторонам, на всех этих торопящихся покупателей, и попыталась сбросить мои руки, но я держал тебя крепко.

— Откуда им знать, что ты со мной, — сказал я, — если ты не носишь моего кольца?

Я узнал выражение в твоих глазах. Я уже сталкивался с ним у Марии — некая смесь вызова и осторожной осмотрительности, — и во мне оно вызвало такую же злость, как и тогда, с Марией. Как ты посмела бояться меня? Я почувствовал, что напрягся, но только заметив, как болезненно скривилось твое лицо, понял, что мои пальцы впились тебе в плечи. Я тут же опустил руки.

— Ты любишь меня? — спросил я.

— Ты же знаешь, что люблю.

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы окружающие знали, что мы с тобой женимся?

Я полез в пластиковый пакет за маленькой коробочкой и открыл ее. Мне хотелось убрать это выражение из твоих глаз, и, поддавшись порыву, я опустился на одно колено и протянул тебе открытый футляр. Со стороны прохожих послышался оживленный гул, и твое лицо залила краска. Движение замедлилось, люди останавливались поглазеть на нас, а я почувствовал прилив гордости, что ты со мной. Моя прекрасная Дженнифер.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Ты выглядела ошеломленной.

— Да.

Ответ твой пришел намного быстрее, чем когда я спрашивал тебя об этом в первый раз, и тяжесть, сдавливавшая мне грудь, мгновенно испарилась. Я надел кольцо тебе на безымянный палец и встал, чтобы поцеловать тебя. Люди вокруг нас одобрительно загудели, и кто-то похлопал меня по спине. Я поймал себя на том, что не могу сдержать глупую улыбку. Вот что мне нужно было сделать в прошлый раз, подумал я: нужно было лучше обставить эту церемонию, придать ей больше театральной торжественности. Ты заслуживала этого.

Мы шли рука об руку по оживленным улицам Бристоля, и я постоянно потирал металл твоего обручального кольца большим пальцем правой руки.

— Слушай, а давай поженимся прямо сейчас, — вдруг сказал я. — Пойдем в загс, приведем пару свидетелей с улицы и все устроим.

— Но ведь это уже намечено на сентябрь! Приедут мои родственники. Мы просто не можем обгонять события и устраивать все сегодня.

Тебя удалось убедить, что пышное венчание в церкви было бы ошибкой; к тому же у тебя не было отца, который провел бы тебя по центральному проходу между скамьями к алтарю, да и зачем попусту тратить деньги на званый обед для друзей, которых ты больше никогда не увидишь? В итоге мы заказали гражданскую церемонию в отеле «Кортярд» с последующим приемом на двадцать человек. В качестве шафера я пригласил Дуга, но все остальные гости должны были быть с твоей стороны. Я пытался представить своих родителей, стоящих рядом с нами, но смог вспомнить только выражение лица отца, когда видел его в последний раз. Разочарование… Отвращение… Я быстро выбросил эту картину из головы.

Ты твердо стояла на своем.

— Мы не можем менять свои планы, Иен. Это ведь всего шесть месяцев — ждать уже не так долго.

Действительно недолго, но я все равно продолжал считать дни до того момента, когда ты станешь миссис Петерсен. Я убедил себя, что так буду чувствовать себя лучше: более надежно. Я буду знать, что ты меня любишь и останешься со мной.

В ночь перед свадьбой ты настояла на том, что останешься с Евой в отеле, тогда как я провел полный неловкостей вечер в пабе в компании Джеффа и Дуга. Дуг предпринял несмелую попытку превратить это в настоящую холостяцкую вечеринку, но никто особо не сопротивлялся, когда я сказал, что хочу сегодня лечь пораньше, поскольку завтра предстоит тяжелый день.

В отеле я успокоил нервы двойным виски. Джефф похлопал меня по плечу и сказал, что я классный парень, хотя у нас с ним никогда не было ничего общего. С выпивкой он меня не поддержал, а за полчаса до церемонии кивнул в сторону двери, где появилась женщина в темно-синей шляпе.

— Готов познакомиться со своей тещей? — спросил он. — Она не такая уж плохая, точно тебе говорю.

В тех немногочисленных случаях, когда пересекался с Джеффом, я находил его притворную веселость крайне раздражающей, но в тот день был благодарен ему, потому что это отвлекало меня. Я хотел позвонить тебе, лишний раз убедиться, что ты придешь, и никак не мог подавить ощущение паники где-то в животе, вызванное тем, что ты можешь бросить меня стоять тут одного, что ты можешь унизить меня перед всеми этими людьми.

Мы с Джеффом прошли через бар. Твоя мать протянула мне руку, и я пожал ее, а потом наклонился и поцеловал ее в сухую щеку.

— Очень приятно познакомиться с вами, Грейс. Я столько о вас слышал.

Ты говорила мне, что вы с матерью совершенно не похожи, но я узнал в ее лице твои высокие скулы. Возможно, от отца ты унаследовала цвет волос и его гены художника, но от Грейс тебе досталась худощавая фигура и настороженное выражение лица.

— Жаль, что не могу сказать того же о вас, — сказала Грейс, и в уголках ее губ мелькнула тень веселого удивления. — Если я хочу узнать что-то о жизни Дженнифер, то должна говорить с Евой.

Я состроил мину, которая, как я надеялся, должна была выражать солидарность с ней — в том смысле, что я тоже страдаю от твоей некоммуникабельности. Я предложил Грейс выпить, и она приняла от меня бокал шампанского.

— В честь праздника, — сказала она, хотя это был не тост.

Ты заставила меня ждать пятнадцать минут, но, думаю, это было твое право. Дуг пошутил, сделав вид, что потерял кольца, и в этот момент мы, должно быть, выглядели точно так же, как любая другая свадьба в любом другом отеле в этой стране. Но когда в проходе наконец появилась ты, я мог с уверенностью сказать, что такой красавицы невесты больше не было ни у кого. Платье на тебе было простое: вырез в форме сердца и юбка из атласа, которая едва касалась твоих бедер и спадала до самого пола. В руке у тебя была ветка белых роз, а волосы в блестящих локонах были зачесаны наверх.

Мы стояли рядом, и я украдкой бросал на тебя взгляды, пока ты слушала ведущую церемонии. Когда мы произнесли наши клятвы верности и ты посмотрела мне в глаза, мне было уже плевать на Джеффа, Дуга или твою мать. В зале с нами могла находиться еще тысяча людей, но видел я лишь тебя одну.

— А теперь я объявляю вас мужем и женой.

Послышались неуверенные аплодисменты, и я поцеловал тебя в губы, после чего мы развернулись и прошли по проходу между стульями. Отель накрыл столы с нашими напитками и бутербродами в баре; я любовался тем, как ты ходишь по комнате, принимаешь поздравления и вытягиваешь вперед руку с кольцом, чтобы гости могли им восхищаться.

— Она выглядит такой красавицей, правда?

Я не заметил, как Ева подошла и встала рядом.

— Она и есть красавица, — сказал я, и Ева кивнула, соглашаясь с этим уточнением.

Когда я обернулся, Ева уже не следила за тобой, а внимательно смотрела на меня.

— Ты ведь не причинишь ей боли, верно?

Я рассмеялся.

— Как можно задавать человеку такие вопросы в день его свадьбы?

— Так это же самое главное, — сказала Ева. Она пригубила шампанское, продолжая изучать меня. — Ты очень напоминаешь мне нашего отца.

— Что ж, вероятно, Дженнифер именно это и нашла во мне, — коротко ответил я.

— Вероятно, — сказала Ева. — Просто я надеюсь, что ты не бросишь ее, как сделал это он.

— Я не намерен расставаться с твоей сестрой, — сказал я, — хотя, в принципе, это не твое дело. Она взрослая женщина, а не ребенок, обидевшийся на гулящего папашу.

— Мой отец не был бабником.

Она не защищала его, просто констатировала факт, но меня это заинтересовало. Я всегда считал, что он бросил твою мать ради другой женщины.

— Тогда почему же он ушел?

Она пропустила мой вопрос мимо ушей.

— Заботься о Дженне — она заслуживает хорошего обращения.

Я больше не мог выносить ее чопорную физиономию, равно как и выслушивать эти нелепые заявления, сделанные покровительственным тоном. Поэтому я оставил ее возле бара, а сам пошел обнять тебя. Мою новую жену.


Я обещал повезти тебя в Венецию и не мог дождаться момента, когда смогу показать ее тебе. В аэропорту ты гордо предъявила свой новый паспорт и усмехнулась, когда чиновник вслух прочел твое имя.

— Звучит так необычно!

— Вы скоро привыкните к этому, — сказал я, — миссис Петерсен.

Когда ты поняла, что я поменял наши билеты на более дорогие места, то настояла на том, чтобы по максимуму вкусить все прелести новых возможностей, которые это предполагало. Полет длился всего два часа, но за это время ты успела примерить маску на глаза для сна, бегло посмотреть разные фильмы и выпить шампанского. Я следил за тобой, радуясь, что ты так счастлива. И что этим ты обязана мне.

С трансфером из аэропорта вышла задержка, и в гостиницу мы попали уже поздно. От шампанского у меня разболелась голова, я устал и был расстроен плохим обслуживанием. Про себя я отметил, что, когда мы вернемся домой, нужно будет потребовать компенсацию за эту задержку.

— Давай бросим вещи в номере и сразу пойдем погуляем, — сказала ты, когда мы оказались в отделанном мрамором холле.

— Мы же приехали на две недели. Сейчас мы закажем ужин в номер и распакуем наши вещи — все, что здесь есть, до утра никуда не денется. К тому же… — моя рука скользнула тебе за спину и крепко сжала ягодицы, — сегодня наша первая брачная ночь.

Ты поцеловала меня, и твой язык пробрался ко мне в рот, но потом ты отстранилась и вместо продолжения взяла меня за руку.

— Но ведь еще нет и десяти часов! Пойдем, пройдемся по кварталу, выпьем где-нибудь, а уж потом устроим настоящую брачную ночь, я обещаю.

Дежурный администратор на ресепшене и не пытался скрыть, что ему нравится наше импровизированное шоу.

— Любовная размолвка?

Несмотря на мой суровый взгляд, брошенный в его сторону, он усмехнулся, и я был шокирован, заметив, что ты смеешься вместе с ним.

— Я пытаюсь убедить мужа… — произнося это слово, ты улыбнулась и подмигнула мне, как будто это все меняло, — что нам нужно прогуляться по Венеции, прежде чем идти смотреть свой номер. Здесь все так красиво.

Моргая, ты чуть задержала глаза закрытыми, и тут я понял, что ты немного захмелела.

— Венеция действительно красива, сеньора, но все же не так красива, как вы.

При этом он отвесил тебе нелепый легкий поклон.

Я взглянул на тебя, ожидая, что ты повернешься ко мне и закатишь глаза, но ты вдруг покраснела, и я понял, что ты польщена. Польщена замечанием этого жиголо, этого льстивого типа с маникюром и цветком в петлице.

— Наши ключи, пожалуйста, — сказал я.

Я вышел вперед и оперся на стойку. Наступила мгновенная пауза, после которой дежурный администратор протянул мне картонный футляр с двумя магнитными ключами-картами размером с кредитку.

— Виопа sera, signore[13].

Он уже не улыбался.

Я отказался от помощи носильщика и заставил тебя тащить свой чемодан в лифт, где сразу нажал кнопку четвертого этажа. Пока мы ехали, я следил за тобой в зеркале.

— Он такой славный, правда? — сказала ты, и я почувствовал во рту вкус желчи.

Все было так хорошо в аэропорту, так весело в самолете, а теперь ты все испортила. Ты что-то говорила, но я ничего не слышал: я думал о том, как ты глупо улыбалась, как краснела, как позволяла ему флиртовать с тобой, и — самое главное — как тебе все это нравилось.

Наш номер находился в конце выстланного коврами коридора. Я засунул карту ключа в щель считывающего устройства и еле дождался, пока раздался щелчок, говорящий о том, что замок сработал. Я толчком распахнул дверь и завез чемодан на колесиках внутрь, не заботясь о том, что дверь может ударить тебя в лицо. В комнате было жарко — слишком жарко, — но окна не были открыты, и я оттянул воротник, чтобы легче было дышать. Кровь шумно пульсировала у меня в ушах, а ты все продолжала говорить, продолжала беззаботно болтать, как будто все было нормально, как будто ты только что не унизила меня.

Кулак мой сжался сам собой, без подсказок, и кожа на костяшках пальцев туго натянулась. В груди под жутким давлением надувался какой-то пузырь, заполняя все внутреннее пространство и сдавливая легкие. Я посмотрел на тебя, продолжавшую смеяться и тарахтеть без умолку, потом занес кулак и ударил тебя в лицо.

Почти мгновенно пузырь внутри меня лопнул. По телу разлилось расслабленное спокойствие, как бывает при сбросе адреналина после секса или занятий в тренажерном зале. Головную боль попустило, мышца в уголке глаза перестала дергаться. Ты издала какой-то странный булькающий звук, но я не смотрел на тебя. Выйдя из номера, я спустился на лифте и вышел на улицу, даже не оглянувшись на стойку ресепшена. Найдя ближайший бар, я выпил два пива, игнорируя попытки бармена вовлечь меня в разговор.

Через час я вернулся в гостиницу.

— Пожалуйста, можно мне льда?

Si, signore[14]. — Дежурный исчез и вернулся с ведерком льда. — Возможно, бокалы для вина, signore?

— Нет, спасибо.

Я уже успокоился, дыхание было медленным и размеренным. Поднимался я по лестнице пешком, стараясь отсрочить свое возвращение в номер.

Когда я открыл дверь, ты лежала на кровати, свернувшись клубочком. Ты сразу села и начала отодвигаться в сторону изголовья. На прикроватной тумбочке лежал ворох окровавленных салфеток, однако, несмотря на все твои усилия очистить лицо, на верхней губе осталась запекшаяся кровь. На переносице, захватывая один глаз, уже проявлялся большой синяк. Увидев меня, ты начала плакать, и слезы, докатываясь до подбородка, приобретали цвет крови; они капали на твою рубашку, оставляя после себя розовые пятна.

Я поставил ведерко на стол, расстелил салфетку, ложкой насыпал на нее лед и завернул его, сделав сверток. После этого я сел рядом с тобой. Тебя трясло, и я нежно прижал сверток со льдом к твоей коже.

— Я нашел тут хороший бар, — сказал я. — Думаю, тебе он понравится. Я прошелся по округе и выбрал пару неплохих мест, где ты, возможно, захотела бы завтра пообедать, если будешь достаточно хорошо себя чувствовать.

Я убрал лед, и ты настороженно уставилась на меня громадными глазами. Ты все еще дрожала.

— Замерзла? Вот, набрось это. — Я потянул за край одно из одеял на кровати и накинул его тебе на плечи. — Ты устала, это был длинный день.

Я поцеловал тебя в лоб, но ты продолжала плакать, и я подумал, как бы ты не испортила нашу первую ночь. Я думал, что ты уже изменилась, что мне, наверное, больше никогда не придется испытывать такого снятия напряжения — этого блаженного ощущения покоя, какое приходит после драки. Как мне ни жаль было видеть это, но, в конечном итоге, оказалось, что ты такая же, как и все остальные.

36

Я с трудом пытаюсь дышать. Боу скулит, лижет мне лицо и толкает носом. Я стараюсь думать, стараюсь двигаться, но сила удара об пол выбила воздух из моих легких, и я не могу встать. Но даже если я и заставлю свое тело подчиняться, что-то странное происходит внутри меня, мой мир сворачивается, становясь все меньше и меньше. Я вдруг снова оказываюсь в Бристоле и гадаю, в каком настроении Иен вернется сегодня домой. Я готовлю ему ужин, сжимаясь при мысли, что он может бросить его мне в лицо. Я сгибаюсь пополам в своей студии, стараясь защитить голову от ударов, которые сыплются на меня градом.

Иен осторожно спускается по лестнице, качая головой, словно увещевает непослушного ребенка. Я постоянно разочаровывала его и, как ни старалась, никогда не могла угадать, что будет правильно сказать или сделать. Он говорит мягко, и, если не вслушиваться в слова, можно подумать, что он очень заботливый. Но одного звука его голоса достаточно, чтобы меня начало трясти, как будто я лежу на льду.

Он стоит надо мной, я лежу между его ногами, и глаза его лениво скользят по моему телу. Стрелки на его брюках острые, как нож, а пряжка ремня так надраена, что я могу видеть в ней свое испуганное отражение. Вдруг он замечет что-то на своем пиджаке, обрывает кончик выбившейся нитки и бросает его на пол. Боу продолжает скулить, и Иен резко бьет его ногой в голову, отчего пес отлетает на три фута в сторону.

— Не бей его, прошу тебя!

Боу скулит, но поднимается. После этого он ускользает в кухню, и я его больше не вижу.

— Ты была в полиции, Дженна, — говорит Иен.

— Прости.

Я сбиваюсь на шепот и не уверена, что он меня слышал, но если я повторю и Иен почувствует, что я оправдываюсь, это только разозлит его. Даже странно, как быстро все возвращается: необходимость жить на коротком поводке и делать то, что мне говорят, не пытаясь вызвать жалость, которая приводит его в бешенство. С этим делом за все эти годы я чаще ошибалась, чем угадывала.

Я судорожно глотаю.

— Я… Мне очень жаль.

Руки он сунул в карманы. Он выглядит расслабленным и спокойным. Но я его знаю. Я знаю, как быстро он может…

— Так, черт возьми, тебе очень жаль, говоришь?

В следующий момент он уже насел на меня, коленями придавив мои руки к полу.

— Думаешь, этого будет достаточно?

Он наклоняется, и его коленные чашечки раздавливают мои бицепсы. Я слишком поздно прикусываю язык и не успеваю сдержать крик боли. Губы его презрительно кривятся из-за того, что я не сумела совладать с собой. Я чувствую, как к горлу поднимается желчь, и сглатываю ее.

— Ты рассказала им обо мне, правда?

В уголках его рта сбилась белая пена, брызги слюны летят мне в лицо. На память вдруг приходит та протестующая женщина перед зданием суда, хотя мне кажется, что это было уже давно, а не несколько часов назад.

— Нет. Я ничего им не сказала.

Мы играем в ту же старую игру: он бросает мне мячик-вопрос, а я стараюсь его отбить. Раньше я играла в нее хорошо. Сначала мне даже казалось, что я вижу в его глазах блеск уважения: тогда он прекращал дискуссию на полуслове, включал телевизор или просто уходил. Но я перешла грань, или, возможно, он изменил правила, и я начала промахиваться. Пока что, однако, он, похоже, удовлетворен моим ответом, поэтому резко меняет тему разговора.

— Ты ведь с кем-то встречаешься, да?

— Нет, не встречаюсь, — быстро отвечаю я.

Я рада, что говорю правду, хотя он мне все равно не поверит.

— Лгунья.

Он бьет меня по щеке тыльной стороной ладони. Это производит резкий хлопок, как удар хлыста, и, когда он заговаривает снова, этот звук все еще звенит в моих ушах.

— Кто-то ведь сделал тебе веб-сайт, кто-то помог найти это место. Так кто это был?

— Никто, — говорю я, чувствуя во рту привкус крови. — Я все сделала сама.

— Ты ничего не можешь сделать сама, Дженнифер.

Он наклоняется еще больше, теперь его лицо едва не касается моего. Я заставляю себя не двигаться, зная, как он ненавидит, когда я уворачиваюсь.

— Ты даже сбежать толком не смогла, разве не так? Ты хоть понимаешь, насколько легко мне было тебя найти, после того как я понял, где ты делаешь свои фотографии? Такое впечатление, что все люди в Пенфаче невероятно рады и счастливы помочь чужому человеку найти свою старую подругу.

Мне и в голову не пришло удивляться, что Иен нашел меня. Я всегда знала, что он это сделает.

— Кстати, своей сестре ты послала очаровательную открытку.

Это мимоходом брошенное замечание, словно еще одна пощечина, заставляет меня снова дернуться.

— Что ты сделал с Евой?

Если с Евой и ее детьми из-за моей опрометчивости что-то случилось, я себе этого никогда не прощу. Мне так отчаянно хотелось показать, что я о ней помню, что я ни на секунду не задумалась о том, что могу этим подвергнуть их опасности.

Он смеется.

— Почему я должен был что-то ей сделать? Она интересна мне не больше, чем ты. А ты — жалкая, никчемная шлюха, Дженнифер. Ничтожество. Кто ты?

Я не отвечаю.

— Говори. Так кто ты?

В горло мне сочится кровь, и я стараюсь ответить так, чтобы не задохнуться.

— Я ничтожество.

Тогда он смеется и несколько смещает вес тела, так что боль в моих руках немного ослабевает. Он проводит пальцем по моему лицу, вниз по щеке, потом по губам…

Я знаю, что будет дальше, только мне от этого не легче. Он медленно расстегивает мои пуговицы, дюйм за дюймом раскрывая рубашку, и задирает вверх жилет, оголяя мою грудь. Его глаза скользят по мне равнодушно, без малейшей искры желания, а затем он тянется к застежке своих брюк. Я закрываю глаза и прячусь внутри себя, не в состоянии ни двинуться, ни говорить. Я на миг представляю, что произойдет, если я закричу или скажу ему «нет». Если я буду сопротивляться или попросту оттолкну его. Но я не делаю этого. И никогда не делала. Так что теперь могу винить только себя.


Я понятия не имею, сколько времени уже лежу здесь, но в коттедже темно и холодно. Я натягиваю джинсы, переворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди. Я чувствую тупую боль между ног и какую-то влагу — подозреваю, что это кровь. Я точно не знаю, отключилась ли я, но при этом не помню, чтобы Иен уходил.

Я зову Боу. Наступает секунда тягостной тишины, потом он осторожно выползает из кухни — хвост поджат между ног, уши плотно прижаты к голове.

— Прости меня, Боу.

Я зову его, но, когда протягиваю к нему руку, он вдруг лает. Всего один раз. Это предостережение, голова его поворачивается в сторону двери. Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от боли, которая пронзает все тело, и в этот момент раздается стук.

Я стою согнувшись посреди комнаты и одной рукой держу Боку за ошейник. Он тихо рычит, но больше не лает.

— Дженна? Ты дома?

Патрик.

Я чувствую волну облегчения. Дверь не заперта, и когда я ее распахиваю, то при виде его едва сдерживаю рыдания. Свет в гостиной я не включаю, надеясь, что темнота поможет скрыть следы побоев на моем лице, которые уже должны были проявиться.

— Ты в порядке? — спрашивает Патрик. — Что-то случилось?

— Я… Я, должно быть, спросонья упала с дивана.

— Бетан сказала мне, что ты вернулась. — Он колеблется и смотрит в пол, прежде чем наконец поднять на меня глаза. — Я пришел извиниться. Я не должен был разговаривать с тобой в таком тоне, Дженна, это был просто шок.

— Все хорошо, — говорю я.

Я смотрю мимо него на темный скалистый обрыв и думаю, что Иен может быть сейчас где-то там и следить за нами. Я не могу допустить, чтобы он увидел меня с Патриком — не могу допустить, чтобы Патрик пострадал — как Ева, как каждый, кто имеет ко мне какое-то отношение.

— Это все?

— Можно мне войти?

Он делает шаг вперед, но я мотаю головой.

— Дженна, что случилось?

— Я не хочу тебя видеть, Патрик.

Я слышу со стороны, как произношу эти слова, и не позволяю себе тут же взять их обратно.

— Я не виню тебя за это, — говорит он. Лицо у него помятое и выглядит он так, будто несколько ночей толком не спал. — Я вел себя ужасно и даже не знаю, как мне загладить свою вину. Когда я услышал, что ты… что с тобой случилось, я был так шокирован, что не мог нормально соображать. Я не мог остаться с тобой.

Я начинаю плакать. Ничего не могу с этим поделать. Патрик берет меня за руку, и я не хочу, чтобы он ее отпускал.

— Я хочу понять, Дженна. Я не могу делать вид, что не потрясен, — что не считаю это тяжким проступком, — но я хочу знать, что там случилось. И я хочу тебе помочь.

Я ничего не говорю, хотя знаю, что есть только одна вещь, которую я должна сказать ему сейчас… Есть только один способ уберечь Патрика, чтобы он не пострадал.

— Я скучаю по тебе, Дженна, — тихо говорит он.

— Я не хочу тебя больше видеть. — Я отдергиваю руку и для убедительности заставляю себя добавить твердости в голос. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

Патрик отшатнулся, как будто я его ударила, и я вижу, как краска отхлынула от его лица.

— Зачем ты это делаешь?

— Я так хочу.

Эта ложь — настоящая пытка для меня.

— Это потому, что я тогда ушел?

— Это не имеет отношения к тебе. Ничего из этого не имеет к тебе отношения. Просто оставь меня в покое.

Патрик смотрит на меня, и я заставляю себя встретиться с ним глазами, моля Бога, чтобы он не заметил на моем лице следов внутренней борьбы, которые, я уверена, должны были на нем отразиться. В конце концов он поднимает руки, как бы признавая свое поражение, и отворачивается от меня.

Уже на тропинке он вдруг спотыкается, а потом бросается бежать.

Я закрываю дверь и тяжело оседаю на пол, притянув к себе Боу и громко рыдая ему в шерсть. Я не могла спасти Джейкоба, но я еще могу спасти Патрика.


Как только я чувствую себя в состоянии, я звоню Йестину, чтобы попросить его починить сломанный замок.

— Теперь я вообще не могу повернуть ключ, — говорю я, — он сломался окончательно, так что снаружи закрыть дверь вообще невозможно.

— Да не беспокойтесь вы об этом, — говорит Йестин. — Никто тут не станет у вас ничего красть.

— Мне нужен исправный замок!

Твердость в моем голосе шокирует нас обоих, и на мгновение в трубке повисает тишина.

— Я скоро приеду.


Он появляется через час и сразу приступает к работе, но отказывается от предложенного чая. Сняв замок и смазывая механизм, он тихонько насвистывает, после чего ставит его на место и демонстрирует, как легко теперь поворачивается ключ.

— Спасибо, — говорю я, чуть не всхлипывая от облегчения.

Йестин странно смотрит на меня, и я плотнее запахиваюсь в кардиган. Руки мои у плеч покрыты синяками, и их края расползаются, как пятна чернил на промокательной бумаге. Все болит так, будто я пробежала марафон; левая щека опухла, и я чувствую, что один зуб шатается. Я специально опускаю волосы на лицо, чтобы скрыть худшие из этих следов.

Я вижу, что Йестин смотрит на красную краску на двери коттеджа.

— Я отчищу это, — говорю я, но он не отзывается. Кивнув на прощание, он собирается уйти, но потом передумывает и поворачивается ко мне. — Пенфач — деревня маленькая, — говорит он. — Тут все в курсе дел каждого.

— Это я уже поняла, — говорю я.

Если он ожидает, что я буду оправдываться, его ждет разочарование. Я приму наказание от суда, а не от жителей деревни.

— На вашем месте я бы залег на дно, — говорит Йестин. — Пусть все поуляжется.

— Спасибо за совет, — сухо говорю я.

Закрыв дверь, я иду наверх принять ванну. Я сижу в обжигающей воде, крепко зажмурившись, чтобы не видеть отметин, проявляющихся на теле. На груди и бедрах разбегаются синяки от его пальцев, которые на моей бледной коже выглядят обманчиво изящными. Я глупо надеялась, что могу скрыться от своего прошлого. И неважно, куда я буду бежать и как быстро собираюсь это делать, мне все равно никогда от него не убежать.

37

— Тебе помочь? — предложил Рей, хотя прекрасно знает, что у Мэгс все под контролем. Как всегда, собственно.

— Все уже сделано, — ответила она, снимая передник. — Рис и чили в духовке, пиво в холодильнике, на десерт шоколадные брауни.

— Звучит потрясающе, — сказал Рей, который без толку слонялся по кухне.

— Если ищешь работу, можешь разгрузить посудомоечную машину.

Рей принялся вынимать чистые тарелки, стараясь выбрать нейтральную тему для разговора, которая не привела бы к размолвке.

Сегодняшняя вечеринка была идеей Мэгс. Нужно же как-то отпраздновать завершение хорошо сделанной работы, сказала она. Рей подумал, что, возможно, это ее способ показать, что она сожалеет об их ссоре.

— Еще раз спасибо, что предложила все это, — сказал он, когда наступившее молчание стало гнетущим. Он поднял из посудомоечной машины поднос со столовыми приборами, и на полу остался мокрый след. Мэгс вручила ему тряпку.

— Это одно из самых резонансных дел, которые ты раскрыл, — сказала она. — Его нужно отметить. — Она забрала у него тряпку и бросила ее в раковину. — К тому же, если выбирать между тем, что вы втроем проведете вечер в «Голове лошади», и тем, что все соберемся здесь, чтобы поужинать и выпить немного пива, то…

Рей стойко перенес это критическое замечание. Так вот она, настоящая причина этого званого ужина! Они осторожно, словно по льду, кружили около друг друга в кухне, как будто ничего особенного не произошло, как будто Рей не провел последнюю ночь отдельно, на диване, и как будто в спальне их сына нет никакого тайника с крадеными вещами. Он рискнул взглянуть на Мэгс, но не смог прочесть выражение ее лица, поэтому решил, что лучше будет промолчать. Все, что он скажет, потом покажется ему неправильным.

Было нечестно сравнивать Мэгс с Кейт, Рей это понимал, но на работе все было намного проще. Кейт, похоже, никогда не обижалась, поэтому он не ловил себя на том, что предварительно прокручивает свои слова в голове, прежде чем поговорить с ней, — а ведь именно так он начал сейчас поступать, перед тем как обсуждать какие-то серьезные вопросы с Мэгс.

Он вовсе не был уверен, что Кейт захочет сегодня вечером прийти к ним на ужин.

— Если ты откажешься, я отнесусь к этому с пониманием, — осторожно сказал он, но Кейт, похоже, смутилась.

— А почему это я вдруг… — начала она, но потом закусила губу. — Ох, поняла. — Она пыталась сохранить серьезное выражение в соответствии с лицом Рея, но ей это не вполне удалось, и в глазах появился блеск. — Я же уже сказала вам — все забыто. И я справлюсь с ситуацией, если с ней справитесь вы.

— Я справлюсь, — сказал тогда Рей.


Он надеялся, что действительно сможет это сделать. Неожиданно ему стало очень неуютно от мысли, что Мэгс и Кейт будут в одной комнате. Когда он прошлой ночью лежал без сна на диване, ему удалось отбросить предположение, что Мэгс знает о том, что он целовал Кейт, и пригласила ее специально, чтобы ему об этом сообщить. Хотя он знал, что такие публичные спектакли вовсе не в стиле Мэгс, от перспективы открытой конфронтации сегодня вечером его бросало в холодный пот.

— Из школы сегодня с Томом передали письмо для нас, — сказала Мэгс.

Это вырвалось у нее совершенно внезапно, без подготовки, и у Рея сложилось впечатление, что она умышленно приберегала эту новость к моменту его возвращения с работы.

— Что там?

Мэгс вынула письмо из кармана передника и протянула ему.


Уважаемые мистер и миссис Стивенс!

Я была бы очень признательна, если бы вы пришли в нашу канцелярию, чтобы обсудить проблемы, возникшие в школе.

С уважением,

Энн Камберленд,

директор средней школы Морланд Даунса


— Ну наконец-то! — заявил Рей и с чувством хлопнул по листку тыльной стороной ладони. — Выходит, они все-таки признают, что проблема у них существует. Через столько времени, черт бы их побрал!

Мэгс открыла вино.

— Мы твердим им — сколько, год уже? — что Тома там третируют, а они даже не допускали такой мысли.

Мэгс посмотрела на него. С ее лица вдруг слетела защитная маска, и на нем стали заметны все морщины.

— Как мы могли такое прозевать? — Она тщетно пыталась найти бумажную салфетку за отворотом рукава своего кардигана. — Я чувствую себя никудышной матерью! — Она принялась искать в другом рукаве, но тоже ничего не нашла.

— Эй, Мэгс, перестань. — Рей вынул носовой платок и аккуратно вытер слезы, повисшие у нее на ресницах. — Ты ничего не прозевала. Никто из нас ничего не пропустил. Мы знали, что что-то идет не так, с самого начала, когда он пошел в эту школу, и с самого первого дня пытались достучаться до них, чтобы они уладили этот вопрос.

— Но это не их задача — улаживать проблемы детей. — Мэгс шмыгнула носом. — Мы его родители.

— Возможно, но проблема ведь не в нашем доме, правда? Она в школе, и, может быть, теперь, когда они это признали, что-то наконец может измениться.

— Я только надеюсь, что Тому от этого не будет хуже.

— Я могу поговорить с офицером полиции общественной поддержки, который отвечает за район Морланд Даунс, — сказал Рей. — Они могли бы провести там рейд по профилактике запугивания среди школьников.

— Нет!

Горячность, с какой Мэгс сказала это, сразу остановила его.

— Давай сами решать эту проблему со школой. Не все должно улаживаться полицейскими методами. Хоть раз давай оставим все это внутри нашей семьи, ладно? И я очень хотела бы, чтобы ты не говорил о Томе на работе.

Как раз в этот момент раздался звонок в дверь.

— Ты как, в состоянии принимать гостей? — спросил Рей.

Мэгс кивнула. Она утерла лицо носовым платком и вернула его мужу.

— Я в норме.

В прихожей Рей взглянул на себя в зеркало. Лицо его выглядело серым и уставшим. Внезапно появилось желание отослать Кейт и Стампи и провести этот вечер наедине с Мэгс. Но Мэгс полдня готовила, и она точно не будет ему благодарна за то, что все ее усилия пошли насмарку. Тяжело вздохнув, он открыл дверь.

На Кейт были джинсы, сапоги до колен и черный джемпер с вырезом мыском. Ничего особенного в ее наряде не было, но сейчас она выглядела моложе и расслабленнее, чем на работе, и это обстоятельство тревожило его. Рей отступил назад, пропуская ее в прихожую.

— Идея просто классная, — сказала Кейт, — большое спасибо, что пригласили меня.

— Не за что, — сказал Рей и проводил ее в кухню. — Вы со Стампи здорово поработали в последние несколько месяцев, и я просто хотел показать, что очень ценю ваши усилия. — Он усмехнулся. — Но если быть до конца честным, идея принадлежала Мэгс, так что хвалить нужно не меня.

Мэгс выслушала его комментарий с легкой улыбкой.

— Привет, Кейт, приятно наконец познакомиться с тобой. Легко нашла нас?

Сейчас женщины стояли напротив друг друга, и Рей был поражен контрастом между ними. У Мэгс не было времени переодеться, и ее футболка на груди была забрызгана мелкими каплями соуса. Она выглядела как всегда — теплая, хорошо знакомая, добрая, — но рядом с Кейт смотрелась как-то… Он запнулся, пытаясь подобрать правильное слово. Менее элегантной, что ли. Рей тут же ощутил угрызения совести и подошел к Мэгс поближе, как будто эта близость могла как-то искупить его мысленную нелояльность.

— Какая шикарная кухня! — Кейт взглянула на стоявший сбоку противень с брауни — только что из духовки, в брызгах белого шоколада — и подняла картонную коробку, которую держала в руке. — Я принесла творожный пудинг, но, боюсь, рядом с этим он будет смотреться жалко.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала Мэгс, беря у Кейт пакет. — Мне всегда казалось, что пирожные вкуснее, когда готовит их кто-то другой, согласна?

Кейт благодарно улыбнулась ей, и Рей медленно выдохнул. Возможно, вечер будет не таким уж неловким, как он того опасался, хотя чем раньше здесь появится Стампи, тем лучше.

— Что тебе предложить выпить? — спросила Мэгс. — Рей у нас подсел на пиво, но у меня есть вино, если ты предпочитаешь это.

— С удовольствием.

Рей, подойдя к лестнице, крикнул:

— Том, Люси, необщительная парочка! Спуститесь хотя бы поздороваться.

Послышался шум, приглушенный стук, и дети промчались по лестнице. Вбежав в кухню, они смущенно остановились в дверях.

— Это Кейт, — сказала Мэгс. — Она стажируется на детектива в папиной команде.

— Еще несколько месяцев, — усмехнулась она, — и я стану уже настоящим детективом. Как поживаете, ребята?

— Хорошо, — хором ответили Том и Люси.

— А ты, наверное, Люси, — сказала Кейт.

У Люси были белокурые волосы матери, но в остальном она — вылитый Рей. Все отмечали, что и дочь, и сын очень похожи на Рея. Сам он никогда не замечал этого сходства, пока дети бодрствовали, — в каждом из них было слишком много собственной индивидуальности, — но когда они спали, Рей действительно видел в их чертах отражение своего лица. Интересно, выглядел ли он таким же сердитым и раздраженным, каким сейчас казался Том: стоит, уставившись в пол с таким видом, будто эта кафельная плитка ему ненавистна. Волосы он намазал гелем, чтобы они торчали в разные стороны с такой же агрессивной враждебностью, какая была написана у него на лице.

— А это Том, — представила его Люси.

— Скажи «здравствуйте», Том, — сказала Мэгс.

— Здравствуйте, Том, — механически повторил он, все так же глядя в пол.

Мэгс расстроенно легонько шлепнула его кухонным полотенцем.

— Прости, Кейт.

Кейт усмехнулась Тому, а тот быстро взглянул на Мэгс, не собирается ли она снова ударить его.

— Дети, — сердито сказала Мэгс, сняла липкую пищевую пленку с блюда с бутербродами и сунула его в руки Тому, — вы можете поесть наверху, если не хотите сидеть тут со стариками вроде нас.

Произнося это определение, она в ужасе округлила глаза, и Люси захихикала. Том раздраженно закатил глаза, и в следующее мгновение они уже скрылись в своих комнатах наверху.

— Они хорошие дети, — сказала Мэгс, — в основном.

Вторую часть фразы она закончила уже тихо, так что показалось, будто она произнесла ее чисто для себя.

— А были еще какие-то проблемы с запугиванием Тома в школе?

Рей про себя мучительно застонал и быстро посмотрел на Мэгс, которая, стиснув зубы, намеренно избегала его взгляда.

— Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться сами, — отрывисто бросила она.

Рей поморщился и взглянул на Кейт, пытаясь своим видом извиниться перед ней, но так, чтобы Мэгс этого не заметила. Ему следовало предупредить Кейт, как болезненно относится Мэгс ко всему, что связано с Томом. Наступила неловкая пауза, во время которой телефон Рея просигналил о поступившем сообщении. Он с благодарностью вытащил мобильный, выручивший всех в тягостной ситуации, но взглянул на экран — и сердце у него оборвалось.

— Стампи не сможет прийти, — сказал он. — Его мать снова упала.

— С ней все в порядке? — спросила Мэгс.

— Думаю, да. Сейчас он везет ее в больницу. — Рей отослал ответное сообщение и положил телефон в карман. — Значит, мы будем втроем.

Кейт посмотрела на Рея, потом на Мэгс, которая, отвернувшись, помешивала соус чили.

— Послушайте, — сказала она, — может, сделаем это в следующий раз, когда Стампи сможет к нам присоединиться?

— Не говори глупости, — сказал Рей, и напускная бодрость в голосе показалась фальшивой даже ему самому. — К тому же готов чили, и самим, без посторонней помощи, нам с ним не справиться.

Он посмотрел на жену, желая, чтобы она согласилась с Кейт и вообще отменила этот ужин, однако Мэгс продолжала упорно помешивать соус.

— Совершенно верно, — отрывисто сказала она и вручила Рею пару прихваток. — Можешь принести жаркое? Кейт, а ты возьми эти тарелки и отнеси их в столовую.

Места заранее не оговаривались, но Рей автоматически сел во главе стола, а Кейт устроилась слева от него. Мэгс поставила на стол сковородку с рисом и вернулась в кухню за миской тертого сыра и упаковкой сметаны. Она села напротив Кейт, и некоторое время все были заняты тем, что передавали друг другу еду и раскладывали ее по тарелкам.

Они принялись есть, и под позвякивание вилок и ножей о фарфор молчание за столом стало еще заметнее. Рей лихорадочно перебирал в голове, о чем можно было бы поговорить. Мэгс, конечно, не хотела, чтобы они говорили о работе, однако, вероятно, это была самая безопасная тема для разговора. Но прежде чем он успел на что-то решиться, Мэгс уже отложила вилку в сторону.

— Как тебе работается в ОКР, Кейт?

— Мне очень нравится. Работы много, но зато она захватывающая, а я всегда мечтала о таком.

— Я слышала, что работать на вашего ДИ — настоящий кошмар.

Рей взглянул на Мэгс, но та в этот момент любезно улыбалась в сторону Кейт. И это никак не способствовало послаблению охватившего его ощущения неловкости.

— Да нет, он не такой уж плохой, — сказала Кейт, искоса взглянув на Рея. — Хотя я не понимаю, как вы справляетесь с беспорядком, который от него исходит: его кабинет — это просто ужас! Куда ни глянь, везде чашки с недопитым кофе.

— Это все потому, что я много работаю и у меня нет времени допивать кофе, — возразил Рей. Это добродушное подначивание в данной ситуации было той малой ценой, которую он охотно готов был платить.

— И еще он, разумеется, всегда прав, — заметила Мэгс.

Кейт сделала вид, что задумалась.

— Да, кроме тех случаев, когда он не прав.

Обе рассмеялись, и Рей позволил себе немного расслабиться.

— А дома он тоже все время напевает под нос мелодию из «Огненных колесниц», как делает это на работе? — спросила Кейт.

— Понятия не имею, — без запинки спокойно сказала Мэгс. — Я его здесь никогда не вижу.

Легкомысленное веселое настроение разом испарилось, и некоторое время они ели в молчании. Рей тихонько кашлянул, и Кейт подняла на него глаза. Он с извиняющимся видом улыбнулся ей, а она в ответ слегка пожала плечами. Но когда Рей взглянул на жену, то по едва заметной складке на ее нахмуренном лбу понял, что она в этот момент наблюдала за ними и все видела. Она положила вилку и отодвинула тарелку.

— А вы скучаете по работе, Мэгс? — спросила Кейт.

Этот вопрос ей задавали постоянно, как будто все ожидали, что она будет страдать по нудной бумажной работе, ненормированному рабочему дню, убогих жилищах, которые приходится посещать полицейскому, настолько грязных, что, выходя оттуда на улицу, нужно вытирать ноги.

— Да, — без колебания ответила она.

Рей взглянул на нее.

— Правда?

Мэгс продолжала говорить с Кейт, как будто не слышала его.

— Собственно, скучаю я не по работе, а по тому человеку, каким была тогда. Мне нечего сказать людям, нечему их научить, и по этому я скучаю.

Рей перестал есть. Мэгс оставалась тем же человеком, каким была всегда. И каким она всегда будет. И наличие полицейского значка этого, разумеется, не изменит.

Кейт кивнула, что понимает, и Рей испытал чувство благодарности к ней за те усилия, которые она предпринимает.

— А вы когда-нибудь вернетесь на работу?

— Ну как я могу? А кто присмотрит за этой парочкой? — Мэгс подняла глаза вверх, в сторону детских комнат. — Не говоря уже о нем. — Она посмотрела на Рея, но не улыбнулась, и он попытался разгадать это выражение на ее лице. — Знаешь ведь, как говорят: за каждым великим человеком…

— Это правда, — неожиданно выпалил Рей с большей горячностью, чем предполагала их спокойная беседа. — Ты у нас связываешь все воедино.

— Все, пудинг! — резко сказала Мэгс и встала. — Если, конечно, ты больше не хочешь чили, Кейт.

— Нет, достаточно, спасибо. Помочь вам?

— Оставайся тут, это много времени не займет. Я сейчас уберу здесь, а потом загляну к детям, чтобы они там чего-нибудь не натворили.

Мэгс отнесла все со стола в кухню, а потом Рей услышал тихий звук ее шагов на лестнице и мягкий гул приглушенных голосов из спальни Люси.

— Прости, — сказал Рей. — Не знаю, что на нее нашло.

— Это из-за меня?

— Нет, я так не думаю. В последнее время у нее странное настроение. Думаю, она беспокоится за Тома. — Он ободряюще улыбнулся. — А виноват буду я, так у нас всегда.

Они слышали, как Мэгс спустилась вниз. Когда она появилась в комнате, в руках у нее было блюдо с брауни и кувшинчик с взбитыми сливками.

— Собственно говоря, Мэгс, — сказала Кейт, поднимаясь из-за стола, — думаю, по поводу десерта я пас.

— Может быть, фрукты? У меня есть дыня, если хочешь.

— Нет, не в этом дело. Просто я выжата как лимон. Неделя выдалась тяжелая. Обед был просто замечательный, спасибо.

— Ну, если ты так решила… — Мэгс поставила брауни на стол. — Я еще не поздравила тебя с раскрытием дела Грей — Рей говорит, что это твоя заслуга. Отличный результат для твоего послужного списка. И получен на таком раннем этапе.

— Ну, на самом деле это было плодом совместных усилий, — сказала Кейт. — Мы хорошая команда.

Рей понимал, что она имела в виду весь ОКР, но, говоря это, она взглянула на Рея, а он не посмел посмотреть на Мэгс.

Когда они уже стояли в прихожей, Мэгс поцеловала Кейт в щеку.

— Приходи к нам еще, ладно? Было приятно с тобой познакомиться.

Рей надеялся, что он единственный заметил неискренность в голосе жены. Он попрощался с Кейт и на мгновение замешкался, не зная, стоит ли поцеловать ее, но потом подумал, что будет странно, если он этого не сделает. Он чмокнул ее совсем коротко, как только мог, и, чувствуя на себе взгляд Мэгс, испытал большое облегчение, когда Кейт наконец вышла на дорожку перед домом и дверь, щелкнув замком, закрылась за ней.

— Что ж, не думаю, что смогу устоять перед брауни, — сказал он с оживлением, которого на самом деле не испытывал. — А ты как?

— Я на диете, — ответила Мэгс. Она ушла в кухню, где расставила гладильную доску, налила воды в утюг и стала ждать, пока он нагреется. — Я поставила в холодильник контейнер с рисом и чили для Стампи, отнесешь ему завтра? Если он сегодня всю ночь пробудет в больнице, нормально поесть у него не получится, а готовить с утра он вряд ли станет.

Рей принес в кухню свою тарелку и начал есть стоя.

— Ты очень добра к нему.

— Он славный мужик.

— Это правда. Я работаю с классной командой.

Мэгс некоторое время молчала. Она взяла брюки и принялась их гладить. Когда она заговорила, тон ее был небрежным, но уж очень сильно она давила кончиком утюга на ткань.

— А она симпатичная.

— Кто, Кейт?

— Нет, Стампи. — Мэгс сердито взглянула на него. — Конечно Кейт.

— Ну, думаю, да. Никогда об этом не задумывался.

Это была нелепая ложь — Мэгс знала его лучше, чем кто-либо другой, и видела насквозь.

Она удивленно приподняла бровь, но он с облегчением заметил улыбку на ее лице. Тогда он рискнул осторожно подколоть ее.

— Ревнуешь?

— Ни капельки, — сказала Мэгс. — На самом деле, если она возьмет на себя глажку, то может перебираться к нам.

— Мне жаль, что я рассказал ей насчет Тома, — сказал Рей.

Мэгс придавила кнопку на утюге, и брюки, которые она гладила, с шипением обдало облаком пара. Заговорив, она не сводила глаз с того, что делала.

— Тебе нравится твоя работа, Рей, и мне нравится, что она тебе нравится. Это часть тебя. Но такое впечатление, что дети и я существуем для тебя где-то на заднем плане. Я чувствую себя невидимкой.

Рей открыл уже рот, чтобы возразить, но Мэгс замотала головой.

— С Кейт ты говоришь больше, чем со мной, — сказала она. — Сегодня я это видела, эту связь между вами. Я же не дура, я понимаю, каково это, когда целыми днями работаешь с кем-то: ты разговариваешь с ним, конечно, а как иначе? Но это не значит, что ты не можешь при этом разговаривать и со мной тоже. — Она выпустила еще одну струю пара и, еще сильнее давя на утюг, снова принялась двигать им по доске — туда-сюда, вперед-назад. — Никто, даже лежа на смертном одре, не пожалеет, что недостаточно времени проводил на работе, — сказала она. — Но наши дети растут, а ты пропускаешь это. Уже очень скоро они разлетятся из нашего дома, а ты выйдешь на пенсию, так что мы останемся вдвоем, ты и я, и вдруг окажется, что нам будет нечего сказать друг другу.

Неправда, подумал Рей и попытался найти нужные слова, чтобы высказать это, но слова застряли у него в горле, и он поймал себя на том, что просто мотает головой, не в состоянии произнести их вслух. Ему показалось, что он услышал, как Мэгс тяжело вздохнула, но это могла быть просто очередная струя пара из утюга.

38

Ты так никогда и не простила меня за ту ночь в Венеции. Ты больше не теряла бдительности и никогда уже не отдавалась мне полностью. Даже когда синяк на переносице сошел и, казалось, мы могли бы забыть об инциденте, я знал, что ты продолжаешь о нем думать. Я чувствовал это по тому, как твои глаза следили за мной, когда я шел через комнату за пивом, по заминке в твоем голосе перед тем, как ты отвечала мне, хотя ты постоянно твердила, что с тобой все в порядке.

На годовщину нашей свадьбы мы пошли в ресторан. В антикварном книжном магазине на Чэпел-роуд я нашел книгу о Родене в кожаном переплете и упаковал ее в газету, которую сохранил со дня, когда мы с тобой стали мужем и женой.

— Первая годовщина — бумажная, — напомнил я тебе, и глаза твои загорелись.

— Замечательно!

Ты аккуратно сложила газету и сунула ее в книгу, которую я подписал для тебя: Для Дженнифер, которую я с каждым днем люблю все больше.

Ты крепко поцеловала меня в губы и сказала:

— Я тоже люблю тебя, ты же знаешь.

Как раз в этом я иногда не был уверен, зато никогда не сомневался в отношении того, что сам чувствую к тебе. Я любил тебя так сильно, что порой это пугало меня. Раньше я не знал, что возможно хотеть человека настолько, что готов буквально на все, лишь бы только удержать его. И если бы я мог увезти тебя куда-нибудь на необитаемый остров, подальше от остальных людей, я бы сделал это.

— Мне предложили вести новую взрослую учебную группу, — сказала ты, когда нас проводили к столику.

— И какие деньги там платят?

Ты наморщила нос.

— Деньги просто смешные, но это курс трудотерапии по субсидированным ценам для людей, страдающих от депрессии. Думаю, это будет очень достойное и полезное дело.

Я фыркнул.

— Похоже на какой-то анекдот.

— Существует прочная связь между стремлением к творчеству и настроением человека, — сказала ты. — Будет здорово сознавать, что я помогаю их выздоровлению, к тому же это всего на восемь недель. Я смогу согласовать эти курсы с моими занятиями.

— Ну, если у тебя будет время еще и работать самой…

Твои работы на тот момент уже были выставлены в пяти магазинах города.

Ты кивнула.

— Все будет хорошо. Мои регулярные заказы вполне выполнимы, а все остальное я на время ограничу. Заметь, я не собираюсь пока сокращать объем преподавания — я должна буду сделать это в следующем году.

— Ну, ты же знаешь пословицу, — со смехом сказал я. — Кто может что-то делать — делает, а кто не может — тот учит этому.

Ты промолчала.

Подали наш заказ, и официант засуетился, вынимая салфетку и наливая вино.

— Я подумала, что было бы неплохо открыть отдельный банковский счет для моего бизнеса, — сказала ты.

— Зачем тебе это нужно?

Я задумался, кто это тебе посоветовал и почему ты с кем-то обсуждаешь наши финансовые вопросы.

— Так будет проще, когда я стану заполнять налоговую декларацию. Все на одном счету, ты понимаешь.

— Для тебя это будет означать только лишнюю писанину, — возразил я.

Я разрезал стейк пополам, чтобы убедиться, что он прожарен так, как я люблю, после чего аккуратно отодвинул жир на край тарелки.

— Я против этого не возражаю.

— Нет, будет проще, если все будет продолжать поступать на мой счет, — сказал я. — В конце концов, именно я выплачиваю ипотеку и плачу по всем счетам.

— Думаю да.

Ты принялась за ризотто.

— Тебе нужно больше наличных? — спросил я. — Я могу в этом месяце выдать больше на хозяйственные нужды, если хочешь.

— Может быть, немного не помешает.

— Зачем это тебе?

— Я подумала, что хорошо бы сходить по магазинам, — сказала ты. — Купить себе кое-что из одежды.

— А почему бы тебе не пойти со мной? Ты же знаешь, что происходит, когда ты идешь покупать одежду: ты выбираешь вещи, которые смотрятся ужасно, когда меряешь их дома, так что половину приходится нести обратно. — Я рассмеялся и, потянувшись через стол, сжал твою руку. — Я возьму отгул на работе, и мы с тобой посвятим этому целый день. Пообедаем в каком-нибудь милом местечке, а потом нанесем удар по магазинам, и ты сможешь размахивать моей кредиткой направо и налево, сколько захочешь. Разве не здорово, как считаешь?

Ты кивнула, и я сосредоточился на стейке. Я заказал еще бутылку красного вина, и, когда я ее допивал, мы уже были последними посетителями в этом ресторане. Я оставил слишком большие чаевые и упал на официанта, когда тот принес мне пальто.

— Простите, — сказала ты, — он выпил немного больше, чем нужно.

Официант вежливо улыбнулся, а я дождался, пока мы окажемся на улице, и уже там больно сжал твою руку большим и указательным пальцами.

— Не смей никогда извиняться за меня!

Ты была шокирована. И я не знаю почему: разве не чего-то подобного ты должна была ожидать от меня после Венеции?

— Прости меня, — сказала ты, и я отпустил твой локоть, взяв вместо этого твою ладонь.

Было уже поздно, когда мы попали домой, и ты сразу ушла наверх. Я выключил свет на первом этаже и присоединился к тебе, но ты уже была в постели. Когда я лег рядом, ты повернулась и поцеловала меня, гладя рукой мою грудь.

— Прости меня, я тебя люблю, — сказала ты.

Закрыв глаза, я ждал, когда ты залезешь под одеяло. Я знал, что это бесполезно. Я выпил две бутылки вина и, когда ты взяла в рот, почувствовал лишь слабый позыв возбуждения. Я позволил тебе несколько секунд продолжать попытки, а потом оттолкнул от себя твою голову.

— Ты больше не заводишь меня, — сказал я.

После этого я отвернулся лицом к стене и закрыл глаза. Ты встала и ушла в ванную. Уже засыпая, я слышал, как ты плачешь там.


Когда мы поженились, я не планировал изменять тебе, но потом ты полностью перестала стараться в постели. Тебе не стоит винить меня в том, что я начал посматривать на сторону, когда единственной альтернативой у меня был секс в миссионерской позе с женой, которая все время лежит, закрыв глаза. Я начал гулять по пятницам после работы, возвращаясь домой под утро, насытившись той, с кем оказывался в постели на этот раз. Тебя, похоже, это не волновало, и вскоре я уже не удосуживался приходить домой вообще. Я появлялся в субботу к обеду и находил тебя в студии, и ты никогда не спрашивала меня, где я был и с кем. Это превратилось в своего рода игру по выяснению того, насколько далеко я могу тебя задвинуть, прежде чем ты начнешь обвинять меня в неверности.

В тот день, когда это все-таки произошло, я смотрел футбол. «Манчестер Юнайтед» играли против «Челси», и я сидел, задрав ноги, с холодным пивом в руке. Ты встала перед экраном телевизора.

— Отойди, сейчас начнется добавленное время!

— Кто такая Шарлотта? — спросила ты.

— Что ты имеешь в виду?

Я вытянул шею, стараясь заглянуть тебе за спину.

— Это имя написано на квитанции в кармане твоего пальто вместе с номером телефона. Кто она такая?

Послышались неистовые крики: «Манчестер» все-таки успел забить до финального свистка. Я потянулся за пультом, чтобы выключить телевизор.

— Что, довольна теперь?

Я закурил сигарету, зная, что это приведет тебя в бешенство.

— Не мог бы ты курить на улице?

— Нет, не мог бы, — сказал я, пуская струю дыма в твою сторону. — Потому что это мой дом, а не твой.

— Кто такая Шарлотта?

Тебя всю трясло, но ты продолжала стоять передо мной.

Я рассмеялся.

— Понятия не имею.

И это была чистая правда: я ее совершенно не помнил. Это могла быть любая из множества девушек.

— Возможно, какая-то официантка, которая воспылала ко мне чувствами, — должно быть, я сунул чек в карман, даже не посмотрев. — Я говорил легко, нисколько не пытаясь оправдываться, и заметил, что ты заколебалась. — Надеюсь, ты меня ни в чем не обвиняешь.

Я с вызовом выдержал твой взгляд. Ты отвела глаза в сторону и больше об этом не говорила. Я едва не расхохотался. Как же легко тебя провести!

Я встал. На тебе была майка, без лифчика под ней, и мне была видна ложбинка между твоих грудей и выпирающие через ткань соски.

— Ты и на улицу так выходишь? — спросил я.

— Только за покупками.

— С сиськами напоказ? — вскипел я. — Хочешь, чтобы тебя принимали за потаскуху?!

Ты сложила руки, прикрывая грудь, но я отбросил их.

— Что, пусть незнакомые люди любуются, а мне нельзя? Тебе нужно определиться, Дженнифер: либо ты проститутка, либо нет.

— Я не проститутка, — тихо сказала ты.

— А вот по твоему внешнему виду этого не скажешь.

Я ткнул в тебя сигаретой и растер ее у тебя на груди. Ты пронзительно закричала, но я уже вышел из комнаты.

39

Когда Рей возвращался к себе в кабинет после утреннего совещания, его перехватила дежурная по участку. Рейчел была стройной женщиной чуть за сорок, с изящными, похожими на птичьи, чертами лица и коротко подстриженными седеющими волосами.

— Рей, вы сегодня дежурный ДИ?

— Да, — подозрительным тоном ответил Рей, понимая, что ничего хорошего этот вопрос ему не сулит.

— У меня на проходной сидит женщина по имени Ева Мэннингс, которая хочет сделать заявление об опасениях насчет угрозы жизни: она тревожится о своей сестре.

— Что, дежурная смена с этим разобраться не может?

— Они все на выезде, а она очень обеспокоена. Она уже час ждет, пока кто-нибудь появится.

Рейчел больше ничего не сказала, да и необходимости в этом не было. Она просто смотрела на Рея поверх очков в проволочной оправе и ждала, когда он поступит должным образом. Это было похоже на втык от доброй, но внушающей робость тети.

Он взглянул через ее плечо в сторону стойки на проходной, где неизвестная женщина делала что-то со своим телефоном.

— Это она?

Ева Мэннингс была женщиной, которая органичнее чувствует себя в кофейне, чем в полицейском участке. На ней было ярко-желтое пальто с непомерно большими пуговицами и цветастой подкладкой, а ее блестящие каштановые волосы спадали на плечи, когда она, наклонив голову, смотрела на монитор своего мобильного. Она раскраснелась, хотя это необязательно было отражением ее внутреннего состояния. Система отопления в участке, похоже, имела только два режима: арктический холод или тропическая жара. Сегодня, видимо, был день тропиков. Рей мысленно проклял протокол, согласно которому обращениями граждан об опасениях относительно угрозы жизни должен заниматься офицер полиции. Рейчел и сама вполне могла бы принять это заявление.

Он вздохнул.

— Ну хорошо. Сейчас пришлю кого-нибудь, чтобы с ней поговорили.

Рейчел вернулась за свою стойку.

Рей поднялся в отдел и нашел там Кейт, которая сидела за своим рабочим столом.

— Можешь спуститься и пообщаться на проходной по поводу заявления об опасении относительно угрозы жизни?

— А дежурная смена не может этим заняться?

При этом она скорчила такую гримасу, что Рей рассмеялся.

— Этот фокус я уже попробовал. Иди, это займет двадцать минут максимум.

Кейт горестно вздохнула.

— Вы просите меня только потому, что знаете: я вам никогда не отказываю.

— Тебе следовало бы хорошо подумать, кому ты говоришь такие слова.

Рей ухмыльнулся. Кейт закатила глаза, но по щекам ее разлился очаровательный румянец.

— Ну ладно, в чем там дело?

Рей вручил ей лист бумаги, который передала ему Рейчел.

— Ева Мэннингс. Она ждет тебя внизу.

— О’кей, но с вас причитается.

— Идет, — откликнулся Рей, когда она уже выходила из ОКР. Он извинился перед ней за все неловкости того обеда у него дома, но Кейт небрежно сказала, что все это пустяки, и больше они к этому не возвращались.

Он прошел в свой кабинет и, открыв кейс, обнаружил записку, которую Мэгс приклеила ему на ежедневник: там были указаны дата и время их встречи в школе на следующей неделе. Мэгс обвела это красным маркером, чтобы он не пропустил. Рей прилепил записку на свой компьютер вместе с другими подобными листками, на каждом из которых, как предполагалось, была записана очень важная информация.

Он уже разобрал до половины бумаги из лотка для входящей документации, когда в дверь постучала Кейт.

— Не отвлекай меня, — сказал Рей, — я только раскочегарился.

— Можно я коротко доложу по этому заявлению?

Рей остановился и жестом пригласил Кейт садиться.

— А вы чем занимаетесь? — спросила она, глядя на гору бумаг у него на столе.

— Админработой. Регистрирую и разбираю бумажки, в основном расходы за последние шесть месяцев. В финотделе сказали, что если я не представлю все сегодня, то они мне это не подпишут.

— Вам нужен личный секретарь.

— Мне нужно, чтобы мне дали возможность быть офицером полиции, — сказал он, — вместо того чтобы разгребать все это дерьмо. Прости. Расскажи, как у тебя все прошло.

Кейт заглянула в свои записи.

— Ева Мэннингс живет в Оксфорде, а ее сестра Дженнифер вместе со своим мужем, Иеном Петерсеном, — в Бристоле. Ева поссорилась с сестрой примерно пять лет назад и с тех пор не видела ни ее, ни своего зятя. Несколько недель назад Петерсен ни с того ни с сего появился в доме Евы и принялся расспрашивать, где находится ее сестра.

— Так она ушла от него?

— Видимо, так. Несколько месяцев назад миссис Мэннингс получила открытку от сестры, но почтовый штемпель разобрать не смогла и выбросила конверт. Она только что нашла эту открытку на каминной полке, разорванную в клочья. Она убеждена, что это сделал ее зять во время последнего визита.

— Зачем он это сделал?

Кейт пожала плечами.

— Понятия не имею. Миссис Мэннингс тоже не знает, но по некоторым причинам это ее очень встревожило. Она хочет сделать заявление о пропаже сестры.

— Но она не пропала, это же ясно, — раздраженно сказал Рей. — Если открытки посылает. Она просто не хочет, чтобы ее нашли, а это совершенно другое дело.

— Я сказала то же самое. Как бы там ни было, но я записала все для вас.

Она вручила Рею прозрачный пластиковый файл с несколькими исписанными листами бумаги.

— Спасибо. Я потом посмотрю. — Рей взял рапорт и положил его на стол в море других бумаг. — Если допустить, что мне удастся все это разгрести, ты еще не передумала пойти выпить? Думаю, мне это будет просто необходимо.

— Жду с нетерпением.

— Отлично, — сказал Рей. — Том куда-то идет после школы, и я сказал, что подхвачу его в семь, так что мероприятие наше будет коротким.

— Нет проблем. Означает ли это, что Том начинает заводить друзей?

— Думаю, да, — сказал Рей. — Мне он вряд ли скажет, кто это. Надеюсь, мы выясним больше, когда на следующей неделе сходим в школу, но нельзя сказать, что я жду этого момента, затаив дыхание.

— Что ж, если вам нужен внимательный слушатель в пабе, не стесняйтесь в плане выговориться, — сказала Кейт. — Но имейте в виду, что посоветовать что-то насчет мальчишек-подростков я не смогу.

Рей засмеялся.

— Честно говоря, мне было бы приятно поговорить о чем-нибудь другом, а не о подростках.

— Тогда буду рада предоставить возможность отвлечься.

Кейт усмехнулась, и Рею вдруг вспомнился вечер, когда они стояли перед дверью ее квартиры. Интересно, думает ли об этом Кейт хоть иногда? Пока он размышлял, стоит ли спросить об этом, Кейт уже шла к своему рабочему столу.

Рей вынул телефон, чтобы послать Мэгс сообщение. Он уставился на экран, пытаясь подобрать слова, которые не разозлили бы ее, но при этом и не были бы откровенной ложью. Ему вообще не нужно искажать истину, подумал он: пойти выпить с Кейт ничем не отличается от того, чтобы пропустить по кружке пива со Стампи. Рей проигнорировал звучавший в голове внутренний голос, который очень доходчиво объяснял, почему именно это далеко не одно и то же.

Вздохнув, он положил мобильный в карман, так и не написав сообщение. Проще будет вообще ничего не говорить. Взглянув в открытую дверь своего кабинета, он увидел макушку Кейт, сидевшей за рабочим столом. Она определенно предоставляла возможность отвлечься, подумал Рей. Он только не был вполне уверен, что отвлечение это происходит в правильном направлении.

40

Прошло две недели, прежде чем я рискнула появиться на людях, когда ярко-лиловые синяки на моих руках стали бледно-зелеными. Меня передергивает от осознания того, как шокирующе эти ушибы смотрятся на моей коже, хотя два года назад это было такой же неотъемлемой частью меня, как цвет моих волос.

Меня выгоняет из дома отсутствие собачьего корма, и я оставляю Боу в коттедже, чтобы поехать на автобусе в Суонси, где никто не обратит внимания на какую-то женщину в супермаркете, с опущенными в пол глазами и шеей, завязанной шарфом, несмотря на теплую погоду. Я иду по тропинке в сторону парка трейлеров и не могу отделаться от ощущения, что за мной следят. Я оглядываюсь, потом в панике решаю, что смотрю не туда, и снова оборачиваюсь, но там тоже никого нет. Я кружу на месте, перед глазами мелькают черные пятна. Я на грани истерики, страх до боли сдавливает грудь, и я уже то ли иду, то ли бегу и наконец вижу снятые с колес фургоны парка и низкое здание магазина Бетан. Мое сердце начинает успокаиваться, я пытаюсь снова взять себя в руки… В такие моменты тюрьма становится желанной альтернативой той жизни, которой я живу.

Автостоянка возле Бетан предназначена для тех, кто остановился в парке трейлеров, однако близость побережья делает ее привлекательным вариантом для любителей пеших прогулок, отправляющихся отсюда по тропе вдоль берега. Бетан обычно не возражает, но в сезон вывешивает большие таблички «Частная парковка» и выскакивает из магазина всякий раз, когда видит, как выбравшаяся из машины семья начинает вытаскивать вещи для пикника. В это же время года, когда парк закрыт, немногочисленные оставленные на стоянке машины принадлежат владельцам, прогуливающим здесь своих собак, и отважным пешим туристам.

— Ты тоже можешь ею пользоваться, конечно, — сказала Бетан, когда мы только познакомились.

— У меня нет машины, — ответила я тогда.

Она сказала, что мои гости могут парковаться здесь, и никогда не высказывалась по поводу того, что у меня их нет, за исключением Патрика, который оставлял здесь свой «лэнд ровер», когда шел ко мне. Я прогоняю это воспоминание из головы, прежде чем оно успевает там зацепиться.

Сейчас здесь стоит несколько автомобилей. Видавший виды «вольво» Бетан, какой-то незнакомый мне фургон и… Я щурюсь и мотаю головой. Этого не может быть! Это не может быть моя машина! Меня прошибает пот, и я судорожно глотаю воздух, пытаясь сообразить, что же все-таки вижу. Передний бампер треснут, в центре ветрового стекла место удара — размером с кулак, с паутиной разбежавшихся трещинок.

Это точно моя машина.

Все это просто не укладывается в голове. Уезжая из Бристоля, я бросила свой автомобиль. И не потому, что думала, что полиция будет его искать, — хотя эта мысль у меня проскакивала, — а потому, что не могла на нее смотреть. На миг мне кажется, что полиция могла найти ее и пригнать сюда, чтобы проследить за моей реакцией, и я испуганно оглядываюсь, как будто сейчас на меня со всех сторон могут наброситься вооруженные люди.

В этом сбитом с толку состоянии я не могу сообразить, насколько это важно, — если важно. Но, должно быть, все-таки важно, иначе полицейские не стали бы так настойчиво расспрашивать меня, что я сделала с машиной. Мне необходимо от нее избавиться. Я вспоминаю детективные фильмы. Смогла бы я столкнуть ее со скалы? Или сжечь? Для этого понадобятся спички и жидкость для зажигалок или, может быть, бензин — да и как я могу поджечь ее на глазах у Бетан?

Я бросаю взгляд на магазин, но не вижу ее там, поэтому набираю побольше воздуха в легкие и иду через парковку к своей машине. Ключи торчат в замке зажигания, и я уже не колеблюсь. Открыв дверь, я сажусь за руль. Мгновенно на меня обрушиваются воспоминания о той аварии: я слышу вопль матери Джейкоба и свой собственный испуганный крик. Меня начинает трясти, я пытаюсь взять себя в руки. Машина заводится с первого раза, и я выезжаю с парковки. Если Бетан сейчас выглянула, она не видит меня, только машину и облако пыли, которое она поднимает, когда я еду в сторону Пенфача.

— Приятно снова оказаться за рулем?

Голос Иена звучит сухо и размеренно. Я резко жму по тормозам, и машину заносит влево, когда мои руки не удерживают рулевое колесо. Я уже схватилась за ручку двери, когда вдруг соображаю, что голос доносится из CD-плеера.

— Подозреваю, что ты скучала по своему любимому автомобильчику, верно? Не нужно благодарить меня, что вернул его тебе.

Голос его действует на меня незамедлительно. Я мгновенно становлюсь меньше, вжимаюсь в сиденье, как будто могу скрыться в нем, ладони у меня горячие и липкие.

— Ты не забыла наши свадебные клятвы, Дженнифер?

Я прижимаю руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Тогда ты стояла рядом и обещала любить меня, почитать и слушаться, пока смерть не разлучит нас.

Он издевается надо мной, и слова клятвы, которые я нараспев произнесла много лет назад, совершенно не вяжутся с ледяным холодом его голоса. Он сумасшедший! Сейчас мне это совершенно очевидно, и я прихожу в ужас, вспоминая, что столько лет лежала в постели рядом с ним, не догадываясь, но что он способен на самом деле.

— То, что ты побежала в полицию со своими байками, это не почитание, Дженнифер, верно? Рассказывать им о том, что происходит за нашими закрытыми дверьми, это не означает слушаться меня. Ты только вспомни: я всегда давал тебе то, что ты просила…

Больше я это слушать не могу. Я бью по кнопкам магнитолы, и из нее с бесящей меня медлительностью выползает компакт-диск. Я хватаю его и пытаюсь сломать, но он не гнется, и я кричу на него, а мое перекошенное от злости лицо отражается на его блестящей поверхности. Я выбираюсь из машины и швыряю диск в кусты.

— Оставь меня в покое! — пронзительно кричу я. — Просто оставь меня в покое!

Стремительно и рискованно я еду между рядами живой изгороди по дороге из Пенфача вглубь территории. Меня неистово трясет; переключить передачу — сверх моих сил, так что я гоню на второй и мотор протестующее завывает. Слова Иена снова и снова звучат в моей голове.

Пока смерть не разлучит нас

Неподалеку от дороги стоит полуразрушенный сарай, и никаких других домов поблизости я не вижу. Я сворачиваю на ведущую к нему ухабистую колею. Подъехав поближе, я вижу, что у сарая нет крыши, к небу тянутся голые стропила. С одной стороны в нем свалены в кучу старые покрышки и масса ржавеющего железа. Это подойдет. Я заезжаю в дальний конец сарая, приткнув машину в угол. На полу горой свален старый брезент, и я растягиваю его, обдавая себя брызгами вонючей застоявшейся воды, собравшейся в складках. Я натягиваю его на машину. В этом есть риск, но под грязно-зеленой тканью машина сливается с остальной частью сарая, и кажется, что здесь уже некоторое время никто ничего не трогал.

Я отправляюсь в долгий путь домой, который напоминает мне тот день, когда я приехала в Пенфач и когда ожидавшее меня будущее было намного более неопределенным, чем то, что осталось в прошлом. Теперь же я знаю, что меня ждет: еще две недели в Пенфаче, а потом возвращение в Бристоль, где меня осудят и я буду спасена.

Впереди меня автобусная остановка, но я продолжаю идти, находя утешение в размеренном ритме своих шагов. Постепенно я успокаиваюсь. Иен просто играет в свои игры, вот и все. Если бы он хотел меня убить, то сделал бы это, когда пришел в мой коттедж.

Дело идет к вечеру, когда я наконец добираюсь домой. Над головой собираются темные тучи. Я захожу внутрь только затем, чтобы надеть непромокаемую куртку и позвать Боу, после чего веду его на берег побегать. Внизу, у моря, я снова могу дышать свободно и понимаю, что этого мне будет не хватать больше всего.

Снова возникает ощущение, что за мной следят, и я поворачиваюсь спиной к морю. Я замечаю одинокую фигуру на обрыве, стоящую лицом ко мне, и сжимаюсь от страха, а сердце вновь заходится. Я зову Боу и беру его за ошейник, но он лает и, вырвавшись, бежит по пляжу к тропинке, ведущей наверх, где по-прежнему стоит мужчина. На фоне неба мне виден только его силуэт.

— Боу, вернись!

Не обращая на меня внимания, он бежит дальше, а я словно приросла к земле. Фигура наверху двигается с места только тогда, когда Боу, добежав до конца пляжа, легко взлетает по тропе на обрыв. Мужчина нагибается, чтобы погладить пса, и я тут же узнаю знакомые движения. Это Патрик.

После нашей последней встречи я могла бы испытывать меньше энтузиазма, увидев его, но облегчение, что это он, так велико, что я бессознательно иду по размазанным следам Боу на песке, чтобы присоединиться к ним.

— Как поживаешь? — спрашивает он.

— Хорошо.

Мы, словно незнакомцы, кружим друг перед другом в хитросплетениях разговора.

— Я оставлял тебе сообщения на голосовую почту.

— Я знаю.

Я все их проигнорировала. Сначала я их слушала, но потом поняла, что не могу слышать, что я с ним сделала, так что все последующие просто удалила без прослушивания. В конечном счете я просто выключила телефон.

— Я скучаю по тебе, Дженна.

Я находила его злость оправданной, и с ней мне было проще справиться, но сейчас вид у него притихший и умоляющий, и я чувствую, как моя решимость рушится. Я поворачиваю в сторону коттеджа.

— Тебе не следовало сюда приходить.

Я с трудом борюсь с искушением обернуться, чтобы проверить, не следят ли за нами, потому что я в ужасе от мысли, что Иен может увидеть нас вместе.

На лицо мне падает капля дождя, и я натягиваю на голову капюшон. Патрик шагает рядом со мной.

— Дженна, поговори со мной. Перестань убегать!

Именно это я всю жизнь только и делала, когда не могла защитить себя.

Вспыхивает молния, и дождь хлещет уже так, что у меня перехватывает дыхание. Небо темнеет настолько быстро, что наши тени исчезают, а Боу припадает к земле, прижав уши. Мы бежим к коттеджу, и я распахиваю дверь как раз в тот момент, когда раздается оглушительный удар грома. Боу пробирается у нас под ногами и пулей взлетает по лестнице. Я зову его, но он не выходит.

— Пойду взгляну, все ли с ним в порядке.

Патрик уходит наверх, а я закрываю дверь на засов и через минуту следую за ним. Я нахожу его сидящим на полу спальни с дрожащим Боу на руках.

— Все они одинаковые, — с улыбкой говорит он, — что вечно взвинченные пудели, что мачо-мастифы: все дружно ненавидят гром и фейерверки.

Я опускаюсь на колени рядом с ними и глажу Боу по голове. Он слегка повизгивает.

— Что это? — спрашивает Патрик.

Из-под кровати выглядывает моя деревянная шкатулка.

— Это мое, — резко говорю я и ногой со злостью заталкиваю ее обратно под кровать.

Глаза Патрика округляются, но он ничего не говорит, просто поднимается на ноги и несет Боу вниз.

— Возможно, неплохая идея включить для него радио, — говорит он.

Сказано это так, будто он снова ветеринар, а я — его клиентка, и я задумываюсь, сделал ли он это по привычке или решил, что с него достаточно. Патрик устраивает Боу на диване, укрывает его одеялом и включает «Классик ФМ» достаточно громко, чтобы заглушить самые тихие раскаты грома. Когда он заговаривает снова, голос его звучит более нежно:

— Я присмотрю за ним без тебя.

Я закусываю губу.

— Оставь его здесь, когда будешь уезжать, — говорит он. — Тебе не нужно специально встречаться со мной или говорить со мной. Я возьму его к себе, пока ты… — Он делает паузу. — Пока тебя не будет.

— Это могут быть долгие годы, — говорю я, и голос мой на последнем слове дает трещину.

— Давай просто проживать каждый день, когда он наступает, — говорит Патрик, наклоняется и осыпает мой лоб легкими поцелуями.

Я даю ему запасной ключ из выдвижного ящика в кухне, и он уходит, не сказав больше ни слова. Я борюсь со слезами, которые не имеют права литься из моих глаз. Это моя собственная затея, и, как бы это ни было больно, дело должно быть сделано. Однако сердце мое все же подскакивает, когда менее чем через пять минут раздается стук в дверь и я представляю себе Патрика, который вернулся за чем-нибудь.

Я распахиваю дверь.

— Я хочу, чтобы вы уехали из моего коттеджа, — без всякого вступления заявляет Йестин.

— Что? — Я опираюсь ладонью о стену, чтобы не упасть. — Почему?

Он не смотрит мне в глаза, просто наклоняется, чтобы потрепать Боу по ушам.

— Вы должны выехать к утру.

— Но я не могу, Йестин! Вы же знаете, что происходит. По условиям временного освобождения я должна находиться по этому адресу до суда.

— Это не мои проблемы. — Йестин наконец поднимает на меня глаза, и я вижу, что удовольствия это ему не доставляет. Лицо у него суровое, но в глазах боль, и он медленно качает головой. — Послушайте, Дженна, весь Пенфач знает, что вас арестовали за то, что вы переехали того парнишку. И все знают, что вы здесь только потому, что вас временно освободили. И что вы снимаете у меня коттедж. Послушать их, так я и сам мог оказаться за рулем того автомобиля. Это только вопрос времени, когда поприбавится вот этого, — он указывает на разрисованные двери, — или даже чего похуже. Собачье дерьмо в почтовом ящике, пиротехника, бензин… В газетах постоянно читаешь про такие вещи.

— Мне некуда идти, Йестин.

Я пытаюсь разжалобить его, но он в своей решимости непоколебим.

— В деревенский магазин больше не принимают мою продукцию, — говорит он, — настолько они недовольны тем, что я предоставляю кров убийце.

Я делаю судорожный вдох.

— А сегодня утром они отказались обслужить Глинис. Одно дело, когда они достают меня, но когда они добираются до моей жены…

— Мне нужно еще всего несколько дней, Йестин, — умоляю я его. — Я должна явиться в суд через две недели и тогда уеду отсюда навсегда. Пожалуйста, Йестин, разрешите мне остаться здесь до этого времени!

Йестин сует руки в карманы и на мгновение устремляет взгляд на море. Я жду, зная, что мне больше нечего добавить, чтобы он изменил свое решение.

— Две недели, — наконец говорит он, — но ни днем дольше. И если в вас есть хоть капля здравого смысла, до того времени в деревне не показывайтесь.

41

Ты находилась в своей студии целыми днями и пропадала бы там и по вечерам, если бы я не сказал, чтобы ты этого не делала. Похоже, тебе не было дела до того, что я всю неделю упорно тружусь и вечером мне, возможно, хочется немного домашнего уюта и чтобы кто-то расспрашивал меня, как прошел мой день. Когда ты при первой же возможности стремглав неслась в этот сарай, то была похожа на мышь, прячущуюся в свою норку. Каким-то образом ты в итоге стала известным местным скульптором — и не за свои бросовые горшки, а за лепные фигурки высотой восемь дюймов. Меня лично не привлекали все эти покоробленные лица и непропорциональные конечности, но, похоже, на такие вещи существовал спрос и ты едва успевала их изготавливать.

— Я купил один диск, чтобы посмотреть сегодня вечером, — сказал я, когда ты однажды в субботу зашла в кухню, чтобы приготовить кофе.

— Хорошо.

Ты не спросила, что это за фильм, да и я только собирался чуть позже выйти и что-нибудь выбрать.

Пока закипал чайник, ты прислонилась к кухонной стойке, зацепившись большими пальцами рук за карманы своих джинсов. Волосы твои были распущены, но заправлены за уши, и я заметил что-то вроде царапины у тебя на лице. Ты заметила, куда я смотрю, и поправила волосы, чтобы прикрыть щеку.

— Хочешь кофе? — спросила ты.

— Да, пожалуйста.

Ты налила кипяток в две кружки, но кофе засыпала только в одну.

— А сама ты не будешь?

— Я себя неважно чувствую. — Ты отрезала ломтик лимона и бросила его в свою кружку. — Мне уже несколько дней как-то не по себе.

— Дорогая, ты должна была мне об этом сказать. Иди сюда, садись.

Я придвинул стул для тебя, но ты покачала головой.

— Все нормально, мне просто нездоровится. Я уверена, что завтра все уже будет хорошо.

Я обнял тебя и прижался щекой к твоей щеке.

— Бедняжка… Я позабочусь о тебе.

Ты откликнулась на мои объятия, и я начал легонько тебя раскачивать, но ты отстранилась. Я ненавидел, когда ты так упиралась. Это было все равно что отказ, тогда как я пытался утешить тебя. Я стиснул зубы и сразу заметил настороженность в твоих глазах. Я был рад увидеть это — это показывало, что ты следишь за тем, что я думаю и что делаю, — но в то же время это вызвало у меня раздражение.

Я поднял руку к твоей голове и услышал, как ты судорожно втянула воздух, дернувшись и крепко зажмурив глаза. Я остановил руку и, проведя ею по твоему лбу, осторожно снял что-то с волос.

— Денежный паучок, — сказал я, разжимая кулак, чтобы показать его тебе. — Это к удаче, верно?


На следующий день тебе лучше не стало, и я настоял на том, чтобы ты оставалась в постели. Я принес сухих крекеров, чтобы успокоить твой взбунтовавшийся желудок, и читал вслух, пока ты не сказала, что у тебя разболелась голова. Я хотел вызвать доктора, но ты пообещала, что сходишь в больницу, как только она откроется в понедельник. Поглаживая тебя по голове и следя, как твои ресницы подрагивают во сне, я думал о том, что тебе сейчас снится.

В понедельник утром я ушел, когда ты еще спала. На подушке я оставил записку с напоминанием пойти к врачу. С работы я перезвонил тебе, но ответа не последовало. И хотя с этого момента я звонил тебе каждые полчаса, ты не брала трубку домашнего телефона, а твой мобильный был выключен. Я безумно нервничал, и к обеду решил съездить домой и проверить, все ли с тобой в порядке.

Твоя машина стояла перед домом, и когда я вставил ключ в замок входной двери, то понял, что она до сих пор заперта на задвижку. Ты сидела на диване, обхватив голову руками.

— Ты в порядке? Я просто с ума схожу!

Ты подняла на меня глаза, но ничего не сказала.

— Дженнифер! Я звонил тебе все утро. Почему ты не брала трубку?

— Я выходила ненадолго, — сказала ты, — а потом… — Недоговорив, ты вдруг умолкла без всяких объяснений.

Во мне кипела злость.

— А ты не подумала, что я переживаю за тебя?

Я схватил тебя за ворот свитера и рывком поставил на ноги. Ты закричала, и этот звук отключил во мне способность нормально мыслить. Не выпуская твой свитер, я протащил тебя через всю комнату и прижал к стене, а пальцы мои сжали твое горло. Сквозь пульсирующие толчки крови в висках я чувствовал твой пульс, частый и напряженный.

— Пожалуйста, не надо! — воскликнула ты.

Медленно и осторожно я придавил пальцами твою шею, отстраненно глядя на свою все сильнее сжимавшуюся руку, словно она принадлежала кому-то другому. Задыхаясь, ты издала какой-то сдавленный звук.

— Я беременна.

Я тут же отпустил тебя.

— Не может быть.

— Тем не менее.

— Но ты же на таблетках!

Ты заплакала и тяжело опустилась на пол, обхватив руками колени. Я стоял над тобой и пытался осознать то, что только что услышал. Ты была беременна!

— Должно быть, это случилось, когда я болела, — сказала ты.

Я присел и обнял тебя. Я думал о своем отце, о том, каким холодным и неприступным он был по отношению ко мне, и тогда я поклялся, что никогда не буду относиться так к своему ребенку. Я надеялся, что это будет мальчик. Он будет меня уважать — он захочет быть таким, как я. Я не мог сдержать улыбку, расплывавшуюся на лице.

Ты разомкнула руки и посмотрела на меня. Тебя трясло, и я погладил тебя по щеке.

— У нас будет ребенок!

Глаза твои все еще блестели, но постепенно напряженное выражение уходило с твоего лица.

— Так ты не сердишься?

— А почему я должен сердиться?

Меня охватила эйфория. Это изменит все! Я представлял себе, какой у тебя будет большой тугой живот, как ты будешь зависеть от того, чтобы я заботился о твоем здоровье, как будешь благодарна мне, когда я буду растирать тебе ноги или приносить чай. После рождения ребенка ты бросишь работу, и я буду обеспечивать вас обоих. Я четко видел перед собой наше будущее.

— Это чудесное дитя! — воскликнул я. Я схватил тебя за плечи, и ты вновь напряглась. — Я знаю, что между нами не все было гладко в последнее время, — сказал я, — но теперь все будет по-другому. Я буду заботиться о тебе. — Ты посмотрела мне прямо в глаза, и я почувствовал, как на меня накатывает чувство вины. — Теперь у нас все будет хорошо, — заверил я. — Я так люблю тебя, Дженнифер.

На твоих глазах снова выступили слезы.

— Я тоже тебя люблю.

Я хотел сказать тебе «прости» — прости за все, что я делал с тобой, за каждый раз, когда я причинял тебе боль, — но эти слова, застряв у меня в горле, так и не были произнесены. Вместо этого я сказал:

— Никогда никому ничего не говори.

— Что не говорить?

— Про наши ссоры. Пообещай мне, что никому и никогда об этом не расскажешь.

Продолжая держать тебя за плечи, я почувствовал, как твое тело подалось под моими пальцами. Глаза твои округлились, в них появился страх.

— Никогда, — едва слышно сказала ты. — Я никогда не скажу об этом ни единой живой душе.

Я улыбнулся.

— А теперь перестань плакать, ты не должна подвергать ребенка стрессу. — Я встал и протянул руку, чтобы помочь тебе подняться на ноги. — Тебя тошнит?

Ты кивнула.

— Ляг на диван. Принесу тебе одеяло.

Ты запротестовала, но я подвел тебя к дивану и помог лечь. Ты носила моего сына, и я был намерен заботиться о вас обоих.


Перед первым походом на УЗИ ты очень волновалась.

— А что, если там что-то не так?

— Почему там должно быть что-то не так? — спросил я.

Я взял на работе отгул и сам повез тебя в больницу.

— Он уже умеет сжимать пальчики. Правда, удивительно? — сказала ты, прочтя об этом в одной из многочисленных книжек про младенцев. Ты теперь постоянно думала о своей беременности, без конца покупала всякие журналы и не вылазила из интернета в поисках советов по родам и вскармливанию грудью. О чем бы я ни говорил, разговор неминуемо сводился к детским именам или списку вещей, которые нам нужно купить.

— Удивительно, — ответил я, хотя все это уже слышал от тебя раньше.

Твоя беременность протекала не так, как я этого ожидал. Ты была одержима желанием продолжать работать в том же режиме, что и раньше, и, хотя не отказывалась от того, чтобы я приносил тебе чай или массировал ноги, не выглядела такой уж благодарной мне за это. Ты больше внимания уделяла еще не родившемуся ребенку — ребенку, который пока что даже не догадывался, что о нем уже говорят, — чем собственному мужу, находившемуся у тебя перед глазами. Я представил себе, как ты склоняешься над новорожденным, совершенно не обращая внимания на мою роль в его рождении, и перед глазами внезапно возникло воспоминание, как ты часами играла с крохотным котенком.


Когда оператор УЗИ намазывала тебе живот гелем, ты крепко сжала мою руку и не отпускала ее, пока не раздался приглушенный звук сердцебиения и ты не увидела на экране маленькую мерцающую точку.

— Это головка, — сказала узистка, — а сейчас вы можете различить его ручки… Смотрите, он вам машет!

Ты счастливо рассмеялась.

— Он? — с надеждой в голосе спросил я.

Женщина подняла на меня глаза.

— Пока что это только образное выражение. Пол мы еще долго будем не в состоянии определить. Но ребенок выглядит здоровеньким, и размеры соответствуют срокам. — Она распечатала снимок с монитора и вручила его нам. — Мои поздравления!

Прием у акушерки был через час, и, дожидаясь его, мы сидели в приемной в окружении других пар. У противоположной стены расположилась женщина с гротескно большим животом, из-за которого она была вынуждена сидеть, широко раздвинув ноги. Я все время отводил глаза в сторону и испытал облегчение, когда ее вызвали в кабинет.

Акушерка взяла у тебя голубую папку, проверила все записи, уточнила твои данные и выдала распечатки с рекомендациями по диете и уходу за здоровьем в период беременности.

— Она уже и так эксперт в этом, — сказал я. — Она прочла столько книг, что просто не существует чего-то, что она еще не знает.

Акушерка оценивающе взглянула на меня.

— А что насчет вас, мистер Петерсен? Вы тоже уже эксперт?

— Мне это не требуется, — сказал я, встретившись с ней глазами и выдержав ее взгляд. — Не я же ношу этого ребенка.

Она ничего мне не ответила.

— Я только проверю ваше давление, Дженна. Закатите рукав и положите руку на стол.

Ты на миг заколебалась, и я не сразу понял почему. Стиснув зубы, я откинулся на спинку стула, наблюдая за этой процедурой с напускным безразличием.

Синяк на твоей руке был покрыт зеленеющими разводами. За последние несколько дней он заметно побледнел, но держался упорно — с ними всегда так было. Хоть я и понимал, что это невозможно, но иногда мне казалось, что ты специально цепляешься за них, чтобы напоминать мне о случившемся, провоцировать во мне угрызения совести.

Акушерка снова ничего не сказала, и я немного расслабился. Она измерила твое давление, которое оказалось немного повышенным, и записала результаты в карточку. Потом она повернулась ко мне.

— Выйдите, пожалуйста, на минутку в приемную, мне нужно поговорить с Дженной с глазу на глаз.

— В этом нет необходимости, — ответил я. — У нас нет секретов друг от друга.

— Такова стандартная практика, — заявила акушерка.

Я впился в нее взглядом, но она не отвела глаз, и я встал.

— Хорошо.

Я подчеркнуто неторопливо вышел из комнаты и остановился возле кофейного автомата, откуда была хорошо видна дверь кабинета акушерки.

Я оглянулся на другие пары под другими кабинетами: сидящих в одиночестве мужчин там не было — ни с кем больше так не обошлись. Широким шагом я подошел к кабинету и без стука распахнул дверь. У тебя было что-то в руке, и ты быстро сунула это в записи о течении беременности. Это была небольшая прямоугольная карточка: бледно-голубая, с каким-то логотипом посредине сверху.

— Нужно переставить машину, Дженнифер, — сказал я. — Там разрешается парковаться только на час.

— Хорошо. Простите.

Последнее было адресовано акушерке, которая тебе улыбнулась, а меня проигнорировала полностью. Нагнувшись, она успокаивающим жестом положила ладонь на твою руку.

— Номер нашего телефона есть на первой странице карточки, так что, если что-то будет вас беспокоить, что угодно, — звоните.

Домой мы ехали в молчании. Распечатка картинки с УЗИ лежала у тебя на коленях, и я видел, как время от времени ты прикладывала ладонь к животу, как будто пыталась сопоставить свои ощущения с тем, что видела перед собой.

— О чем акушерка хотела поговорить с тобой? — спросил я, когда мы оказались дома.

— Просто вопросы по моей медицинской карточке, — ответила ты, но слишком быстро, слишком отрепетированно.

Я знал, что ты лжешь. В тот же день, но позже, когда ты уже легла спать, я пролистал твои записи в поисках бледно-голубой карточки, но так ее и не обнаружил.


Я следил за тем, как ты менялась по мере того, как рос твой живот. Я думал, что необходимость во мне будет у тебя увеличиваться, но все было наоборот: ты стала более самодостаточной, более жизнерадостной. С появлением этого ребенка я терял тебя и не знал, как мне вернуть тебя обратно.

То лето выдалось жарким, и тебе, похоже, очень нравилось ходить по дому в скатанной под животом юбке и коротенькой футболке. Твой пупок очень выпирал, и я не мог смотреть на него. Было непонятно, чего ты так светишься счастьем, разгуливая в подобном виде и даже просто идя открывать дверь.

Ты перестала работать, хотя и не должна была этого делать еще несколько недель, и я отказался от услуг горничной. Какой смысл платить кому-то за уборку, когда ты целыми днями слоняешься по дому, ничего не делая?

Как-то, уходя на работу, я оставил тебя за глажкой, а когда вернулся, все было переглажено, а дом просто сиял чистотой. Ты выглядела изможденной, и я был тронут таким выполнением домашних обязанностей. Я решил набрать ванну, побаловать тебя немного. И даже задумался, купить ли что-то в ресторане навынос или приготовить ужин самому. Я отнес свои рубашки наверх и открыл краны в ванной, прежде чем позвать тебя туда.

Я уже начал развешивать рубашки в шкафу, когда вдруг что-то заметил.

— Что это?

Ты мгновенно смутилась.

— Это след от утюга. Прости меня, мне ужасно жаль, что так получилось. Зазвонил телефон, и я отвлеклась… Но он в самом низу и не будет виден, когда ты заправишь рубашку в брюки.

Ты выглядела очень расстроенной, но на самом деле это не имело значения. Это была всего лишь какая-то рубашка. Я положил ее и сделал шаг вперед, чтобы обнять тебя, но ты вздрогнула и защитным жестом закрыла живот руками; ты отвернулась в сторону и испуганно скривилась, ожидая от меня чего-то такого, чего я и не собирался делать.

Но это все-таки случилось. И винить в этом ты должна только себя.

42

Мобильный Рея зазвонил как раз в тот момент, когда он загонял машину на последнее свободное место во дворе. Он нажал кнопку приема вызова и оглянулся, чтобы посмотреть, сколько еще можно сдать назад.

Начальник регионального управления полиции Риппон сразу же перешла к делу.

— Я хочу, чтобы вы ко второй половине дня сегодня подготовили брифинг по операции «Сокол».

«Мондео» Рея уткнулся в стоявший сзади «вольво».

— Вот блин!

— В принципе я рассчитывала на другую реакцию.

В голосе начальницы послышались веселые нотки. Рей раньше за ней такого не замечал и задумался о причинах подобного хорошего настроения.

— Простите, мэм.

Рей вылез из машины, оставив ключи в замке зажигания на случай, если владелец «вольво» захочет срочно выехать. Он озабоченно взглянул на бампер, но видимых повреждений не заметил.

— Так что вы говорите?

— Брифинг по операции «Сокол» намечен на понедельник, — сказала Оливия, проявляя не характерное для себя терпение, — но я хочу ускорить его. Возможно, сегодня в утренних новостях вы слышали критику в адрес некоторых других ведомств за их явно толерантное отношение к незаконному хранению наркотиков.

Ага, подумал Рей, а вот и причина столь хорошего настроения!

— Поэтому наступил идеальный момент для демонстрации нашей жесткой позиции по этому вопросу. С общенациональными СМИ у нас уже все схвачено — мне просто нужно, чтобы вы мобилизовали необходимые ресурсы на несколько дней раньше.

Внутри у Рея все похолодело.

— Я не могу сделать этого сегодня, — сказал он.

Наступила пауза.

Рей ждал, что начальница заговорит, но молчание это в итоге стало просто невыносимым, и он почувствовал потребность заполнить его сам.

— В полдень у меня очень важная встреча в школе по поводу нашего сына.

Ходили слухи, что Оливия присутствовала на родительских собраниях в школе своих детей в режиме телефонных конференций, так что Рей понимал, что вряд ли сможет поколебать ее своим заявлением.

— Рей, — сказала начальница, и вся ее веселость рассеялась, — как вам известно, я всегда исключительно лояльно отношусь к тем, кто имеет в семье иждивенцев, и даже боролась за введение для родителей, служащих в полиции, гибкого графика работы. Но, если я не ошибаюсь, у вас ведь есть жена. Или это не так?

— Жена есть.

— А она идет на это собрание?

— Идет.

— Так в чем тогда, позвольте спросить, проблема?

Рей прислонился спиной к стене возле задних дверей и поднял глаза к небу в поисках вдохновения, но не увидел там ничего, кроме тяжелых чернеющих туч.

— Моего сына третируют в школе, мэм. Думаю, третируют жестко. Это у нас первая возможность серьезно поговорить со школьным руководством после того, как они признали существование этой проблемы, и я буду там очень нужен своей жене. — Рей мысленно проклял себя за то, что этими словами перекладывает вину на Мэгс, поэтому добавил: — Я сам хочу быть там, мне это просто необходимо.

Тон Оливии немного смягчился.

— Мне очень жаль слышать это, Рей. Дети могут причинять серьезное беспокойство. Если вам необходимо пойти на эту встречу, вы, конечно, должны идти. Но брифинг в любом случае пройдет сегодня, он будет освещаться общенациональными средствами массовой информации, что необходимо полиции, чтобы сплотиться как единой, прогрессивной силе, относящейся к наркотикам с нетерпимостью. И если вы не можете руководить этим процессом, я должна буду найти кого-то, кто сможет это сделать. Перезвоню вам через час.

— Кстати, к разговору о выборе без выбора… — пробормотал себе под нос Рей и сунул мобильный в карман. Все было проще простого: с одной стороны — перспективы карьерного роста, с другой — семья.

Наверху в своем кабинете он сел за письменный стол и сложил перед собой руки, соединив кончики пальцев. Сегодняшняя операция была крупным событием, и он не питал никаких иллюзий насчет того, что для него это было проверкой. Обладал ли он тем, что нужно, чтобы и дальше продвигаться вверх по службе? Он больше не был уверен в себе — он даже точно не знал, этого ли хотел на самом деле. Он подумал о новой машине, которая им понадобится через год-другой; о каникулах за границей, про которые его дети уже очень скоро обязательно заговорят; о большем доме, которого заслуживала Мэгс. У него двое смышленых детей, которые, надо надеяться, поступят в университет, а где взять на это средства, если Рей и дальше не будет стараться карабкаться вверх по служебной лестнице? Чем-то придется жертвовать.

Набрав побольше воздуха в легкие, Рей взял телефон, чтобы позвонить домой.


Презентация операции «Сокол» прошла триумфально. Проводилась она в конференц-зале в главном управлении, куда представители прессы были приглашены на получасовой брифинг, в ходе которого начальник регионального управления представила Рея как «одного из лучших детективов в полиции». Рей ощущал прилив адреналина, когда отвечал на вопросы, связанные с проблемой наркомании в Бристоле, новым подходам к соблюдению правопорядка и его собственной ответственности по защите общества путем искоренения уличной торговли наркотиками. Когда репортер из Ай-ти-эн[15] попросил его сказать заключительное слово, Рей посмотрел прямо в камеру и без колебаний заявил:

— Есть люди, которые безнаказанно продают наркотики и при этом считают, что полиция бессильна их остановить. Но и силы, и решимость у нас найдутся, и мы не остановимся до тех пор, пока полностью не уберем их с наших улиц.

Послышались жидкие аплодисменты, и Рей искоса взглянул на начальницу, которая едва заметно одобрительно кивнула. Ордера на арест были выписаны заранее, и по шести адресам уже было произведено четырнадцать задержаний. Обыски займут много часов, и он думал о том, как Кейт чувствует себя там в роли должностного лица, занимающегося сбором вещественных доказательств.

Как только у него появилась возможность, он позвонил ей.

— Как раз вовремя, — сказала она. — Вы в участке?

— Я у себя в кабинете. А что?

— Встретимся через десять минут в столовой. Хочу вам кое-что показать.

В столовой он был через пять минут и с нетерпением дожидался Кейт, которая ворвалась в дверь с широкой улыбкой на лице.

— Хочешь кофе? — спросил Рей.

— Некогда, мне нужно возвращаться. Но вы только взгляните на это!

Она протянула ему прозрачный пластиковый пакет. Внутри лежала бледно-голубая карточка.

— Точно такая же была в кошельке у Дженны Грей, — сказал Рей. — Где ты ее взяла?

— Она была в одном из домов, где мы сегодня проводили рейд. Впрочем, она не совсем такая. — Она разгладила стенку пакета, чтобы Рей смог прочесть надпись. — Карточка та, логотип тот, но адрес другой.

— Интересно. И где она была найдена?

— В доме у Доменики Леттс. Она отказывается говорить, пока сюда не приедет ее адвокат. — Кейт взглянула на часы на руке. — Блин, мне нужно бежать! — Она протянула пакет Рею. — Вы можете это взять — у меня есть копия.

Она снова улыбнулась и скрылась, оставив его разглядывать карточку. Ничего примечательного в этом адресе не было — просто одна из местных улиц, вроде Грэнтем-стрит, — но Рей чувствовал, что нужно собрать побольше информации об этом логотипе. Восьмерки имели разрывы снизу и были вставлены одна в другую, как русские матрешки.

Рей покачал головой. Прежде чем идти домой, ему еще нужно было пойти проверить работу команды следственного изолятора и уточнить, все ли готово к тому, чтобы Грей завтра предстала перед судом. Сложив пакет, он сунул его в карман.


Когда Рей сел в свою машину, чтобы ехать домой, было уже больше десяти часов, и в первый раз, начиная с сегодняшнего утра, он ощутил сомнения насчет своего решения поставить работу на первый план по сравнению с семьей. Всю дорогу домой он мысленно рассуждал логически и уже в самом конце пути все-таки убедил себя, что сделал правильный выбор. Единственно правильный, точнее говоря. Чувство это сохранялось до тех пор, пока он не вставил ключ в замок и не услышал, что Мэгс плачет.

— Господи, Мэгс, что случилось? — Бросив кейс в прихожей, он присел перед диваном, где она сидела, и убрал ее волосы со лба, чтобы заглянуть в лицо. — С Томом все в порядке?

— Нет, ничего с ним не в порядке!

Она резко оттолкнула его руки.

— Что сказали в школе?

— Они думают, что это продолжается по меньшей мере год, хотя директриса заявила, что точнее они скажут только тогда, когда у них будут какие-то доказательства.

— А какие доказательства у них есть сейчас?

Мэгс горько усмехнулась.

— О, с этим у них полный порядок. Очевидно, все это делалось через интернет. Магазинные кражи «на слабо», нападения на прохожих, снятые на телефон, прочие подвиги. Все заснято и выложено в YouTube на обозрение всему миру.

Рей почувствовал, как сдавило в груди. От мысли про то, через что пришлось пройти Т