Book: Наследница по кривой



Наследница по кривой

Тьерни Макклеллан

Наследница по кривой

Глава 1


Когда в то субботнее утро, в начале июня, раздался звонок в дверь, я как раз замышляла убийство, — надо же, какое совпадение.

Это убийство я обдумываю каждый раз, когда делаю зарядку. Пока верчусь, кручусь и прыгаю до седьмого пота, я стараюсь притупить боль, изобретая самый остроумный способ прикончить Джейн. Когда я только начинала, мне хватало двадцати минут упражнений под ее безжалостно веселенькое видео, чтобы прийти к выводу: мисс Фонда определенно заслуживает смерти. Во-первых, потому, что в свои пятьдесят с хвостиком она выглядит просто ослепительно. Если бы не это обстоятельство, я бы до конца дней своих оставалась толстухой с четвертым номером бюстгальтера — беззаботной, добавлю, толстухой.

Во-вторых, женщина, которая выпускает видеокассеты с упражнениями, не может не быть садисткой. Достаточно одну минуту понаблюдать, как Джейн с безмятежной улыбкой скручивает в узел свое стройное, исключительно здоровое тело, втихомолку потешаясь над всеми нами, как тут же становится ясно: у бедняжки серьезные проблемы. Особые нелады у мисс Фонды с женщинами моего возраста, иначе она не заставляла бы нас делать упражнения, с которыми и прытким школьницам не справиться.

Я уже три месяца мучаюсь под надзором Джейн, однако мне так и не удалось дотянуться руками до пальцев ног. Более того, просто сделать им ручкой мне тоже нелегко — как физически, так и морально. Нет-нет, ожирение тут ни при чем. После того как я решилась на неслыханную жертву, отказавшись от мороженого и картофельных чипсов, мой вес, по выражению врача, стал «оптимальным»: 65 кг при росте 167 см. И тем не менее пальчики на ногах по-прежнему пребывают в прекрасном далеке.

Догадываюсь, что сказала бы Джейн: без труда не выловишь и рыбку из пруда. И возможно, добавила бы: где ж ты раньше была? В сорок один год начинать делать зарядку, наверное, поздновато. Честно говоря, мой внешний вид мало волновал меня, пока вдруг три месяца назад я не обнаружила, что задыхаюсь, пересекая из угла в угол комнату в небольшом домишке дачного типа. А поскольку, будучи риэлтором, я как раз усиленно занималась продажей этого самого дачного домика, то хватать ртом воздух мне приходилось регулярно.

Тогда-то я и купила видеокассету Джейн Фонды. Лично я думаю, что мисс Фонда должна мне спасибо сказать. Вряд ли на огромном видеорынке найдется много желающих научиться сгибаться в три погибели, да еще заплатив за сомнительную радость лицезреть попрыгунью Джейн 29 долларов 95 центов плюс налог.

Как бы то ни было, в то субботнее утро я пыхтела, сгибаясь и погибая, пока через двадцать минут меня не осенило: если сбросить Джейн в чан с шоколадным сиропом, а потом бомбардировать ее вишнями с ликером, не позволяя вынырнуть, — это будет то, что надо. Вышеупомянутый звонок прервал мои занятия и унял тягу к убийству.

Под трели звонка я размышляла, стоит ли открывать дверь. Свою спортивную амуницию — фиолетовый купальник и фиолетовые лосины — я приобрела с большой скидкой в тот же день, когда купила видео. Тогда, в магазине, мне не пришло в голову задуматься, почему этот наряд был выставлен на распродажу. Истратив 29 долларов 95 центов плюс налог на кассету, я обрадовалась случаю обзавестись купальником и лосинами за сущие гроши. Но дома, распаковав покупку, я быстро догадалась, почему этот прикид был понижен в статусе и цене. В нем я напоминала переспелую виноградину. А после тридцати секунд занятий с Джейн моя физиономия также приобретала фиолетовый оттенок.

Стоя посреди гостиной, я хорошо различала фигуру на моем крыльце. Посетитель вглядывался в полупрозрачные шторы, которыми были занавешены узкие окна холла. Но если я могла видеть его, значит, и он мог видеть меня — огромную запотевшую виноградину посреди комнаты. И надо было быть глухим, чтобы не слышать, как Джейн задорно выкрикивает инструкции.

Вздохнув, я вырубила Джейн и пошла открывать.

— Заказное письмо для Скайлер Риджвей, — объявил почтальон. Я заметила, что он избегает смотреть на меня. С этим парнем мы были хорошо знакомы. Насколько можно быть хорошо знакомой с мужчиной, который в течение десяти лет приносит тебе почту. В тех редких случаях, когда почтальон отдавал мне корреспонденцию лично в руки, он обращался ко мне по имени — "миссис Риджвей". На этот раз он явно отказывался узнавать меня в костюме виноградины. Почтальон протянул мне квитанцию, ручку, чтобы расписаться, и с явным облегчением поспешил прочь.

— Спасибо, — бросила я быстро удалявшейся спине и вскрыла конверт. В следующий раз накину халат, прежде чем открывать. Чтобы зря не пугать людей.

Письмо было кратким и деловитым: "Уважаемая миз Риджвей,[1] сим уведомляем, что вы значитесь в числе наследников Эфраима Бенджамена Кросса. Просьба явиться на официальное оглашение завещания мистера Кросса в фирму Бентли, Стерна и Гласснера, Ситизенс Плаза, 2300А, Луисвиль". Церемония была назначена на следующий понедельник, в 2.30 пополудни.

Я прочла письмо дважды и почувствовала, что фиолетовая краска начинает сползать с моего лица. Я также обнаружила, что стою, тупо уставясь на письмо, словно ожидая, что под моим пристальным взглядом слова изменятся и в них появится смысл. Перевернув конверт, я прочла адрес: "Скайлер Риджвей, 17443, Гарвардский проезд, Луисвиль, Кентукки, 40205". Все правильно, мое имя и мой адрес. Но кто бы мне объяснил, с какой стати мистер Эфраим Кросс вздумал меня облагодетельствовать? Я даже не была с ним знакома!

Правда, я о нем слыхала: в Луисвиле мистер Кросс был заметной фигурой. Председатель "Опекун и K°" — прибыльной компании, владевшей сетью домов для престарелых в штатах Кентукки и Теннесси, Эфраим Кросс был если не самым богатым человеком в Кентукки, то по крайней мере входил в первую десятку богачей. Его фотографии регулярно появлялись в луисвильском «Курьере», большей частью в разделе «Бизнес», но иногда и в "Светской хронике". На открытии ежегодных Больших Скачек он по традиции чокался с сильными мира сего, а в воскресенье, после заключительного заезда, «Курьер» обязательно печатал снимок трибуны для миллионеров, среди которых неизменно восседал Эфраим Кросс.

Думаю, почти все жители нашего города слышали об Эфраиме Кроссе. И если они читали позавчерашний «Курьер», то им также было известно, что он умер. Как сообщили газетные заголовки, тело мистера Кросса было найдено в среду вечером в его «БМВ», припаркованном к обочине дороги в глухой части парка Чероки. Ему прострелили голову.

У меня мурашки побежали по коже, когда я узнала о смерти Кросса. Парк Чероки — городской лесной массив — располагался неподалеку от Холмов, района, где я живу. Передовицу в «Курьере» я читала в четверг вечером, после работы, но не поленилась встать, чтобы проверить, заперты ли обе входные двери.

Однако настроение не улучшилось. Продолжив чтение, я выяснила, что на коленях убитого был найден цветок, в котором полиция опознала лютик. Надо же, невиннейшее растение! Сыщики заключили, что либо Кросс привез цветок с собой, чтобы кому-то подарить, либо его оставил убийца. Я представила себе веселенький желтый цветочек на месте кровавого преступления, и мне стало грустно. Наверное, поэтому два дня спустя я все еще помнила, как был убит Эфраим Кросс.

Тем не менее тот факт, что я знала этого человека в лицо и помнила, как он погиб, еще не означал, что он должен был оставить мне наследство. Как ему вообще взбрело в голову что-либо мне завещать? Вряд ли Эфраим Кросс просто ткнул пальцем наугад в телефонную книгу и выбрал себе несколько наследников. Не говоря уж о том, что моего имени в телефонной книге не было. Я изъяла свой номер из справочника три года назад, после того как некий подонок повадился звонить по ночам и говорить гадости. На то, что он плел, мне было начхать, но выбранное им для развлечения время приводило в бешенство — глубокая ночь! К моральному ущербу он добавлял физический.

Если не по справочнику, то как иначе Кросс узнал мое имя? Наши пути могли бы пересечься единственный раз, месяца полтора назад. Тогда агентство недвижимости, на которое я работаю, — "Квадратные футы Джарвиса Андорфера" — вело переговоры о продаже одного из доходных домов Кросса. Однако не я занималась этой сделкой.

И не потому, что мне недостало квалификации. Вот уже девять лет, как я получила лицензию риэлтора, и мне приходилось вести куда более сложные дела и продавать куда более дорогую недвижимость, чем имущество Кросса.

Нет, полагаю, никто не упрекнет меня в предвзятости, если скажу: главная причина, по которой ни я, ни какой другой служащий фирмы не занимался делом Кросса, заключалась в том, что Джарвис Андорфер — биржевой брокер и по совместительству владелец фирмы — был просто не в силах выпустить из собственных лап такого влиятельного клиента, как Эфраим Кросс. Старина Джарвис — спаси господи его мелкую алчную душонку — взялся за дело лично.

Я же и словом не перемолвилась с Эфраимом Кроссом. Конечно, мы могли бы завязать беседу, когда он проходил мимо моего стола, направляясь в кабинет Джарвиса, но, насколько помню, он даже не взглянул в мою сторону.

А теперь я оказываюсь в числе его наследников?

Я вдруг сообразила, что уже несколько минут стою неподвижно, уставившись на письмо, словно выкрашенный фиолетовой краской манекен в витрине магазина писчебумажных товаров. Столь велико было мое потрясение. И тут меня осенило. Вероятно, Кросс оставил что-нибудь всем служащим "Кв. футов". Как бы дал на чай. Может, он был так доволен сделкой, что решил завещать какой-нибудь пустячок каждому представителю славной фирмы Джарвиса.

Точно, и как же я сразу не догадалась! Но на всякий случай я решила позвонить в фирму Бентли, Стерна и Гласснера. И хотя дело происходило в субботу утром, у меня был шанс застать кого-нибудь из служащих на месте. Давным-давно, летом, между школой и колледжем, я нанялась секретарем в одну юридическую контору, и мой тогдашний начальник неизменно проводил субботнее утро за рабочим столом. К сожалению, от меня он требовал того же.

У Бентли, Стерна и Гласснера также трудились не покладая рук. Трубку взяли на втором гудке. Воркующий женский голосок скороговоркой произнес: "Фирма Бентли, Стерна и Гласснера". Три имени слились в одно, так что если бы вы позвонили, не будучи твердо уверены в названии фирмы, то вам бы не удалось рассеять свои сомнения.

Представившись, я объяснила, зачем звоню. Странно, но воркование немедленно сменилось более чем холодным тоном. Сначала я подумала, что дама не в духе, оттого что ей приходится по субботам торчать в конторе. Но уже довольно скоро до меня дошло, что враждебность собеседницы не распространяется на всех и каждого, а направлена исключительно на мою скромную особу.

— Я не уполномочена сообщать имена других наследников, — заявила дама. Если б я сейчас стояла перед ней, то воочию увидела бы, как стынет воздух от ее дыхания и между нами встает ледяная стена.

— Мне не нужны имена, — возразила я. — Я только хочу выяснить, упомянут ли в завещании кто-нибудь из служащих "Квадратных футов Джарвиса Андорфера".

Ледышка помолчала секунду.

— Возможно, я не должна вам этого говорить, но, думаю, вреда не будет. Все равно в понедельник узнаете. Я лично печатала завещание и точно знаю, что никто, кроме вас, миз Риджвей, — за исключением семьи покойного, разумеется, — в завещании не упомянут. — Судя по тону Ледышки, оказаться среди наследников мистера Кросса было сомнительным достижением.

Однако интонации секретарши меня не насторожили, мне было не до того: я сосредоточенно переваривала услышанное.

— Тогда здесь что-то не так, — сказала я. — Я даже не была знакома с мистером Кроссом.

Ледышка хмыкнула, умудрившись одним нечленораздельным звуком выразить недоверие и презрение разом. Я не обиделась. Будь я на ее месте, не поверила бы сама себе.

— Миз Риджвей… — начала Ледышка, но тут уж я не выдержала и перебила ее.

Если бы она один раз назвала меня «миз», это еще куда ни шло, но дважды! Я в жизни не называла себя «миз», даже в середине семидесятых, на пике женского движения, — просто язык не поворачивался. Я заплетала волосы в косы, ходила без лифчика, плела висюльки, когда все увлекались макраме, но «миз» — это было уж чересчур. Знаю, знаю, считается, что это социальная позиция или что-то в этом роде, но для меня «миз» звучит слишком туманно, словно те, кто сам так себя называет, столько раз побывали замужем, что уже и не припомнят, свободны они сейчас или все еще состоят в браке. Кроме того, «миз» уж больно отдает южным говором. Каждый раз, когда слышу это словечко, вспоминаю миз Скарлетт из "Унесенных ветром" и тех южанок, которые так туго затягивались в корсет, что непрерывно падали в обморок. А поскольку падать в обморок в ближайшее время я не собираюсь — и утягиваться в корсет тоже, — то всегда протестую, когда ко мне обращаются "миз".

— Миссис Риджвей, — поправила я Ледышку. По правде говоря, следовало бы уточнить: "разведенная миссис Риджвей", но стоило ли вдаваться в такие тонкости?

Ледышка тихо охнула. Можно подумать, что я отвесила ей пощечину.

— Так вот, миссис Риджвей, — повторила она, делая ударение на третьем слове. — Как я уже сказала, ошибки быть не может. Указания мистера Кросса совершенно однозначны.

Похоже, больше мне из нее ничего не вытянуть.

— Значит, ваша контора перепутала меня с какой-то другой Скайлер Риджвей, потому что, повторяю, я даже не была знакома с мистером Кроссом.

Последовала долгая пауза. У меня появилась надежда: возможно, мне удалось поколебать недоверчивость Ледышки и теперь она мысленно взвешивает вероятность существования в Луисвиле моей полной тезки. Хотя даже я должна была признать, что такая вероятность ничтожно мала. Имечко мое не из распространенных. Мама назвала меня в честь прапрабабушки.

Интересно, возникало ли у моей прапрабабушки столько же проблем с именем, как у меня? Никто никогда не ухватывает его на слух с первого раза, а в написании сомневаются через одного. Если бы каждый раз, когда я поясняла: "Нет, не Скалли и не Скайлар", мне давали доллар, то я давно уже была бы миллионершей.

И все же, почему бы в Луисвиле не жить еще одной женщине по имени Скайлер, каким бы заковыристым оно ни было? И более странные вещи случались. Однако Ледышка так не думала. Выяснилось, что во время паузы она копалась в столе в поисках документов, потому что в конце концов произнесла усталым, но по-прежнему холодным тоном:

— Передо мной ваша папка. Номер вашей социальной страховки 402-65-5393?

Как же мне не хотелось отвечать! Получалось, что я нагло морочила секретарше голову.

— Да, но…

Однако Ледышка не пожелала продолжать дискуссию.

— Этот номер дал нам мистер Кросс. — Теперь ее голос звучал не только холодно, но и резко. — Вас ждут в понедельник, в два тридцать, на оглашении завещания, — добавила она. А то я не знала!

— Что ж, огромное вам спасибо. Вы мне очень помогли.

Мой сарказм Ледышке определенно не понравился. Она бросила трубку.

Нечего и говорить, что после такого задушевного разговора я просто мечтала оказаться на оглашении завещания. Уж лучше бы отправиться к дантисту сверлить канал в коренном зубе. К счастью, у меня всегда есть чем отвлечь себя от неприятных мыслей — работой; профессия риэлтора не дает скучать! В субботу с часу до четырех я показывала один дом в Ист-энде, а в воскресенье — другой, оба по жутко завышенным ценам. После того как каждому из сотни клиентов я, не моргнув глазом, поведала, сколько стоят эти чудеса архитектуры, такой пустячок, как нежданное наследство, почти выветрился из моей головы. Но лишь почти.

А к вечеру воскресенья я уже начала смотреть на это дело по-другому. Если состоятельный мертвец захотел оставить мне немножко денег, то почему я должна быть против?

И лишь одна маленькая деталь по-прежнему не давала покоя: каким образом Эфраим Кросс узнал номер моей социальной страховки?



Глава 2


Во многих городах — например, в Чикаго, Атланте или Нью-Йорке — никому в голову не придет назвать здание Ситизенс Плаза небоскребом. В нем всего-то каких-нибудь тридцать жалких этажей. Однако в Луисвиле этот серый лоснящийся домище гордо возвышается над более старыми постройками. В нашем городе Ситизенс Плаза несомненный и самый главный небоскреб.

Большинство моих соседей по Холмам даже понятия не имеют, где находится эта достопримечательность. Впрочем, мои соседи в основном пожилые люди, для которых оказаться в центре города все равно что мышке попасть в лабиринт. Сама я спокойно езжу в центр, несмотря на то что улицы с односторонним движением порой сбивают с толку. И в Ситизенс Плаза бывала не раз, оформляя сделки с клиентами в какой-нибудь из юридических фирм, что свили гнездо в этом гигантском скворечнике.

В тот понедельник я бы так же спокойно отправилась в центр, если бы денек не выдался типично летним, по-луисвильски летним, а таких деньков в нашем городе можно насчитать немало. Хотя было только начало июня, предсказатель погоды на третьем канале объявил, что ртуть в градуснике настойчиво рвется к отметке 44, и, судя по тому, насколько тяжело дышалось в семь часов утра, предсказатель говорил чистую правду.

Летом Луисвиль не ограничивается жарой. Это было бы слишком просто. Я живу здесь всю жизнь, и каждый год наш город идет на рекорд, перекрывая свои собственные достижения по части влажности и духоты. Летом в воздухе Луисвиля можно полоскать рот. А иногда нашим воздухом можно и закусить.

В полвторого я привезла клиентов, которым показывала дом в Шелби, на стоянку перед "Кв. футами Джарвиса Андорфера"; кондиционер моей "тойоты"-семилетки задыхался и хрипел. Мне явно следовало переодеться, прежде чем отправляться на чтение завещания. Воздух снаружи был консистенции горчицы, и мое синее льняное платье противно липло к спине. Не исключено, что клиенты не купили дом, который я им навяливала, только потому, что не могли находиться со мной рядом ни одной минутой дольше. Итак, оставалось либо ехать домой переодеваться, либо вылить на себя ушат духов. В последнем случае на меня бы слетелись пчелы. Со всех окрестных лугов.

Решив, что переодеться будет безопаснее, дома я облачилась в темно-серый костюм в полоску, темно-серые туфли на низком каблуке и темно-серые колготки — несомненно, в этом сезоне все приличные наследники выбирают именно такую цветовую гамму. Собиралась я в мрачности: такой наряд от жары не спасает, но единственное платье, которое я не сдала в чистку, было мало того что без рукавов и с пышной юбкой, так еще и белым в ярко-красный горошек. Я купила его под влиянием момента, когда вдруг почувствовала себя древней старухой. Платье не помогло. В нем я выглядела еще старше — и глупо в придачу.

Для церемонии оглашения завещания больше подходил костюм. Он был, как и подобает случаю, строг. И предельно скромен. Разве что одеяние монахини выглядит скромнее, но я им вовремя не запаслась. А надо было.

Но, видимо, напрасно я принесла себя в жертву, напялив костюм. Стоило мне подняться на двадцать третий этаж и войти в огромные двойные двери, отделявшие фирму Бентли, Стерна и Гласснера от других помещений, как из кабинетов, расположенных вдоль коридора, повыскакивали служащие, оглядели меня с головы до ног и снова исчезли. Возможно, у меня разыгралось воображение, но их взгляды не показались мне одобрительными.

— Чем могу служить?

Я сразу узнала голос: за столиком дежурного сидела Ледышка. На вид около тридцати, темно-каштановые волосы, темно-карие глаза, темно-коричневое платье. Она напоминала эскимо — белое мороженое окунули в шоколад.

— Я Скайлер Риджвей и…

Ледышка не дала мне договорить. Она глянула на меня с безграничным презрением, поднялась и бросила отрывисто:

— Будьте любезны, следуйте за мной.

Затем, даже не проверив, исполнила ли я ее просьбу-приказ, устремилась по коридору. Мне пришлось перейти на рысь, но прежде я покосилась на табличку с именем, стоявшую на столе. Табличка гласила: "Банни Листик". Честное слово. Я не шучу. И эта женщина смотрит на меня свысока? С таким-то именем? Да что она о себе возомнила?

Банни Листик остановилась у массивной двери из красного дерева в конце коридора. Посередине двери, прямо перед вашим носом, красовалась медная табличка: "Эдисон Гласснер, адвокат".

Я хотела было обогнуть Банни и войти в кабинет, но у секретарши были свои соображения на сей счет. Она ухватила меня за локоть и произнесла:

— Вам следует знать, мы знакомы с миссис Кросс многие годы. И все мы здесь ее друзья.

Я уставилась на нее, не совсем понимая, к чему она клонит.

— Рада это слышать.

Клянусь, никакого скрытого смысла в моих словах не было. Я и в самом деле полагала, что бедная женщина, потрясенная ужасной смертью мужа, очень даже нуждается в друзьях. Тем не менее Банни глянула на меня так, словно я оскорбила ее в лучших чувствах. Поджала тонкие губки, расправила накладные коричневые плечи и строевым шагом двинулась обратно к столику дежурной.

Ничего не скажешь, на редкость нервическая особа.

Но оказалось, я преувеличивала. Банни была само спокойствие по сравнению с теми, кто ожидал меня в кабинете Эдисона Гласснера. Стоило распахнуть дверь, как все головы повернулись ко мне, словно ими управлял один и тот же механизм.

Голов было не так уж мало. Оглядывая комнату и чувствуя себя неприметной, как бородавка на носу, я узнала некоторые лица. Я видела их на фотографиях в четверговой газете, рядом со статьей об убийстве.

Дама с высокими скулами и царственной осанкой была вдовой покойного — миссис Эфраим Кросс. Она сидела в первом ряду, перед массивным дубовым столом, занимавшим большую часть комнаты. В жизни она выглядела даже моложе, чем на газетном снимке: длинный прямой нос, серебристые короткие волосы, зачесанные наверх. Как и я, миссис Кросс решила, что серый — самый модный цвет в этом сезоне. Ее простое шелковое платье было явно приобретено у какого-нибудь известного модельера. Не удивлюсь, если это незатейливое платьице стоило больше моей старушки «тойоты». Миссис Кросс сверлила меня взглядом.

Я отвернулась.

Рядом с миссис Кросс сидел ее сын, Матиас Кросс, также в сером. Его костюм в полоску походил на мой, вот только вместо юбки наличествовали брюки. Если бы не гримаса на лице, Матиаса можно было даже назвать красивым. На вид чуть больше сорока, лохматый бородач с темно-каштановой гривой едва не до плеч. Он явно чувствовал себя неловко в костюме, и мое появление не добавило ему раскованности. Сын, как и мать, не спускал с меня глаз.

Я опять отвернулась.

Слева от Матиаса сидела его сестра Тиффани, девочка лет шестнадцати. На снимке в «Курьере» Матиас и Тиффани были запечатлены вместе, вероятно в более счастливые времена: они смотрели друг на друга и смеялись. Помнится, прочитав статью об их отце, я долго разглядывала эту фотографию, размышляя о том, какими защищенными они казались, — защищенными с рождения и навсегда. Словно богатство — это пожизненная прививка от невзгод.

Полагаю, смерть отца была для них страшным ударом.

Тогда же я подумала, что «Курьер» мог бы отыскать более уместный снимок в архивах редакции. А так получалось, что отец погиб, а дети ликуют.

Возможно, Тиффани и было шестнадцать лет, но сегодня она выглядела как младшая школьница: жидкие каштановые волосы зачесаны на одну сторону и перехвачены заколкой, платье клюквенного цвета с рукавами-буфами и рядом клюквенных пуговиц от горла до пояса. Я предположила, что Тиффани слегка располнела, с тех пор как купила это платье. Пуговички держались на честном слове. Взгляд девочки — как вы уже догадались — был направлен на меня, просверливая во мне дыры.

Стоя на пороге комнаты, я чувствовала, что превращаюсь в швейцарский сыр.

— Миз Риджвей? — осведомился крупный широкоплечий мужчина лет шестидесяти. В лацкане синего пиджака сверкала булавка, на вид бриллиантовая. Квадратная челюсть придавала лицу этакую грубоватую привлекательность, а над седеющей шевелюрой явно колдовал дорогой парикмахер. Восседал сей джентльмен за огромным дубовым столом, напротив застекленного шкафа из красного дерева. Очевидно, это и был достопочтенный Эдисон Гласснер.

— Миссис Риджвей, — поправила я и тут же услыхала, как у миссис Кросс перехватило дыхание. Я в недоумении оглянулась на нее. И почему мое имя вызывает здесь такую реакцию?

Эдисон Гласснер, в отличие от остальных, улыбался, обнажив блестящие белые зубы, слишком ровные, чтобы быть настоящими.

— Проходите, миссис Риджвей, — пригласил он. — Мы как раз начинаем.

Я села в последнем ряду, как можно дальше от остальной публики. Устроившись, принялась рассматривать стены, дабы ненароком не встретиться с кем-нибудь взглядом: механические головы были по-прежнему повернуты в мою сторону.

Большая комната являла собой образец кабинета адвоката. Подозреваю, что обстановка для таких кабинетов продается целиком, в стандартном наборе. Платишь энную сумму и получаешь панели из красного дерева, толстый плюшевый ковер нейтрального бежевого цвета и десятка два солидного вида свидетельств, которые развешивают на деревянных панелях. А также пачку книг в кожаных переплетах и книжный шкаф, куда их ставят на всеобщее обозрение. Книги Эдисона Гласснера выглядели так, словно их никто никогда не открывал. Впрочем, возможно, их и открыть-то нельзя. Возможно, это просто картонные муляжи, обтянутые синей кожей. А что вы хотите от набора?

Я поудобнее откинулась на деревянную спинку стула и попыталась — правда, безуспешно — расслабиться. И тут заметила, что я не одна в последнем ряду: у противоположной стены сидели двое мужчин. Оба были одеты в коричневые костюмы, но один был чернявым, почти смуглым, а второй белобрысым, чуть ли не альбиносом. Я едва взглянула на них, но этого было достаточно, чтобы определить, кто они такие, — луисвильские "сторожевые псы". Их выдавало выражение лиц, типичное для полицейских, — "как же нам все осточертело!". Я их не осуждаю. Если бы мне приходилось каждый день сталкиваться со всякими мерзостями, возможно, и у меня характер испортился бы.

Сыщики коротко глянули на меня и отвернулись. Похоже, я правильно сделала, что надела официальный серый костюм. Он лишил меня особых примет.

По крайней мере на время. А если точнее, до того момента, когда Гласснер, оглашая завещание, упомянул мое имя. Предыдущие пассажи прозвучали вполне заурядно. Даже адвокату было скучновато.

"Последняя воля и завещание Эфраима Бенджамена Кросса. Я, Эфраим Бенджамен Кросс, объявляю сие моей последней волей и отменяю все предыдущие завещания и дополнения к ним. Пункт первый: поручаю моему душеприказчику, Эдисону Гласснеру, оплатить мои долги, расходы, поминальную службу и налоги на передачу имущества…"

Да, поначалу завещание вгоняло в сон. Все свое состояние Кросс отписал любимой жене, Харриет Шекельфорд Кросс. Если бы она умерла раньше мужа, имущество поделили бы между собой дети, Матиас и Тиффани. Очевидно, присутствующие предполагали нечто подобное, потому что никто не проявил ни малейшего возмущения.

И эта общая невозмутимость сохранялась до тех пор, пока Эдисон Гласснер не прочистил горло и не окинул быстрым взглядом комнату, словно призывая собравшихся ни в коем случае не пропустить следующий пункт:

Я также завещаю моему дорогому другу Скайлер Риджвей, подарившей мне страсть, радость и "рэзон д'этр", 107 640 долларов наличными и мою вечную любовь".

При иных обстоятельствах это был бы очень трогательный момент. Усопший любовник посылает из могилы последнее прости женщине, которую любил всем сердцем. Увы, никто не растрогался. Ни на один глаз, включая и мои собственные, не набежала слеза.

Опять все головы развернулись в мою сторону. Миссис Кросс так побледнела, что даже губы у нее обесцветились. Взгляд, который она устремила на меня, вполне можно было квалифицировать как смертельное оружие. Судя по выражению лица Матиаса, он также не собирался приглашать меня на семейный праздник Рождества. А парочка полицейских уставились на меня с жадностью голодных псов, почуявших свежий кусок филе.

Не считая Гласснера, который, отхлебнув воды, занудно продолжил чтение завещания, из всех присутствующих только юная Тиффани не взирала на меня с откровенной враждебностью. Она разглядывала свои колени.

Я же была настолько ошарашена, что, раскрыв рот, вылупилась на адвоката. У меня даже мелькнула мысль встать и сказать: "Эй, минуточку, не гоните лошадей. Здесь какая-то ошибка". Мне не терпелось оповестить собравшихся о том, что Эфраим Кросс и я не были даже знакомы. Но что-то удержало от этого шага.

Не знаю, возможно, деревянные панели и серьезные лица на меня так подействовали. Такое было ощущение, что находишься в церкви. А в церкви вы же не станете поднимать руку, чтобы возразить священнику, даже если не во всем с ним согласны. Я решила, что будет лучше, если подойду к Гласснеру после окончания чтения и обсужу с ним этот вопрос с глазу на глаз.

Поскольку механические головы, к моему великому смущению, были по-прежнему развернуты в мою сторону, я решила последовать примеру Тиффани. Не скажу, чтобы было так уж интересно разглядывать свои коленки, но все лучше, чем смотреть вокруг.

Пока я делала вид, что изучаю полоски на юбке, мысль моя работала с бешеной скоростью. Гласснер говорил о ста семи тысячах с мелочью. Боже праведный! Это же куча денег. Но ведь на самом деле деньги вовсе не мои, разве не так? Во-первых, что это за бред про "страсть и радость"? Да произведи я на кого-нибудь такое впечатление, уж наверняка помнила бы об этом. Или не помнила? На секунду я засомневалась: не страдаю ли расщеплением сознания? Бывает, что в одном человеке сидят две разные личности, а если судить по тому, что прозвучало, моя вторая личность проводила время куда веселее, чем первая.

Насколько я помню, последнее свидание с мужчиной у меня состоялось три месяца назад. Малый был из разряда "вполне приличных". Но уже на втором свидании я выяснила любопытную подробность: у всех его предыдущих подружек — и у четырех бывших жен — имена начинались с буквы «с», большой буквы «С». Такое у него было требование к женщинам. Не знаю, может, я чересчур разборчива, но мне подобная требовательность показалась немножечко странной. Поразмыслив недолго, я припомнила отличное слово, и тоже на «с», — сваливай!

С тех пор у меня никого не было. Если, конечно, моя вторая личность не развлекалась на полную катушку, а я и ведать ничего не ведала. Однако я решительно отмела эту теорию. Если у вас расщепление сознания, то должны быть и провалы памяти. К несчастью, я помнила каждую секунду моей унылой личной жизни. В последнее время она в основном сводилась к просмотру фильмов по кабельному телевидению вечерами по пятницам и субботам. Некоторые фильмы были про любовь, но не думаю, чтобы Эфраим Кросс, пронюхав каким-то образом о том, как я наблюдаю за чужими страстями по телевизору, вдруг ни с того ни с сего взял да и отвалил мне сотню тысяч.

Разве что из жалости. Но такое маловероятно.

Тогда почему же покойник старается внушить людям, что мы с ним были сладкой парочкой? Уж не для того ли, чтобы поизмываться над женой напоследок? Чудовищная жестокость. Взглянув на страдальческое лицо миссис Кросс, ставшее серым в тон платью, я не могла не посочувствовать ей. Муженек достает бедняжку даже из могилы. Да еще и нагло врет.

Знаю, о мертвых плохо не говорят, но я все равно скажу: ну и мерзавец же этот Кросс! Неудивительно, что кому-то очень захотелось его прикончить.

Эта мысль заставила меня похолодеть. Как же сразу не сообразила, что у меня возникла еще одна интересная проблема! Я не стала заглядывать в четыре глаза двух полицейских, сидевших рядом. Не надо быть гением, чтобы догадаться, о чем они думают.

Проклятое завещание снабдило меня отличным мотивом, чтобы убить Эфраима Кросса.

Глава 3


Казалось, Гласснер никогда не кончит читать. Он все бубнил и бубнил на юридическом жаргоне про очищенную от долгов собственность, про то, кому все достанется в случае чьей-либо смерти, и т. д., и т. п. Основная мысль — если я правильно поняла профессиональную абракадабру Гласснера — заключалась в том, что если я умру, то миссис Кросс получит пресловутые сто тысяч с хвостиком, предназначавшиеся мне. На лице безутешной вдовы отчетливо читалось, что такой вариант ее более чем устроит. А если миссис Кросс умрет прежде меня, то ее дети поделят все, что осталось.

В газете я прочла, что состояние Эфраима Кросса измерялось миллионами, так что потеря каких-то ста тысяч вряд ли могла причинить миссис Кросс серьезный финансовый ущерб. Однако, судя по горящему взгляду вдовы, которым она пыталась меня испепелить, миссис Кросс переживала не столько из-за денег, сколько из принципа. Будь ее воля, она бы не выдала ни цента бессовестной нахалке, крутившей шашни с ее покойным муженьком.



Я ее понимала. Возможно, если бы я действительно была любовницей Эфраима Кросса, то взглянула бы на это дело несколько иначе. Но поскольку я совершенно не знала покойного, точка зрения миссис Кросс представлялась мне вполне справедливой. Посмей мой бывший муж подарить хотя бы десять центов своей "самой любимой подружке", ему бы это даром не прошло.

Наконец Гласснер закончил и, оглядев присутствующих, произнес:

— Вот, пожалуй, и все. Есть вопросы?

Никто не откликнулся. Истолковав молчание как дружное «нет», Гласснер удовлетворенно кивнул и встал, давая понять, что дело в шляпе.

Однако адвокат явно поспешил: Матиасу Кроссу было о чем спросить служителя Фемиды. Бородач стремительно направился к дубовому столу и наклонился к Гласснеру. О чем он говорил, я со своей галерки не слышала. Впрочем, слышать было и не обязательно. О содержании вопроса Матиаса было нетрудно догадаться по громогласному ответу:

— Конечно, вы можете попытаться. Но, думаю, суд с вами не согласится. Эфраим подписал новое завещание всего пять дней назад, здесь, в офисе. Оно было должным образом засвидетельствовано и…

Матиас снова что-то нетерпеливо забормотал, и я опять не расслышала. Гласснер покачал безукоризненно причесанной головой:

— Для этого вам потребуется заявление психиатра. Иначе…

Я медленно поднялась со стула. Очевидно, Матиас полагал, что надо быть совершенно чокнутым, чтобы оставить мне такие деньги. Возможно, я не права, но мнение Кросса-младшего меня немного покоробило.

Я была так занята подслушиванием разговора между Матиасом и Гласснером, что все остальные персонажи выпали из сферы моего внимания. Конечно, краем глаза я заметила, что два коричневых костюма встали со своих мест, как только адвокат закончил чтение, и направились к двери, очевидно полагая, что узнали все, что им было нужно. Я продолжала стоять, дожидаясь, пока Матиас объяснится с Гласснером, чтобы самой перемолвиться словечком с адвокатом, и вдруг прямо перед собой увидела миссис Кросс.

Позади матери замерла пухленькая Тиффани, уставясь в пол.

Харриет Кросс долго смотрела на меня. Так смотрят на таракана.

Я тоже не сводила с нее глаз, в растерянности не зная, что сказать.

Обычно я за словом в карман не лезу. К тому же в моей профессии нередко попадаешь в неловкие ситуации. Например, когда дом выставляется на продажу, потому что владельцы разводятся. Сообщаешь жене, что за дом предлагают больше первоначальной цены, а она, вместо того чтобы благодарить, разражается слезами.

Мне также доводилось осаживать не слишком состоятельных клиентов, когда они зарились на чересчур дорогое для них жилье. А как-то раз я даже потребовала от одной супружеской пары, чтобы они, прежде чем выставить свой дом на продажу, очистили спальню сынка-подростка от постеров с голыми бабами.

На хороших курсах риэлторов обязательно обучают тому, как, используя такт и дипломатию, выйти из щекотливого положения. Но я что-то не припомню, чтобы на каких-нибудь курсах рассматривалась такая ситуация: "Что сказать женщине, которая думает, что вы спали с ее мужем, а заодно подозревает, что вы же его и убили".

Я перебирала в уме подходящие фразы типа "Сочувствую вашей тяжелой утрате"… Не годится, еще вообразит, что имею в виду деньги, а не ее мужа. И тут миссис Кросс произнесла:

— Я Харриет Шекельфорд Кросс.

Банни Листик было чему поучиться у этой женщины. Тон Харриет Кросс был не просто ледяным, он был арктическим. Мне сразу вспомнился "Белый клык" Джека Лондона.

— А я… — начала я, намереваясь представиться, но Харриет, очевидно, была более не в силах слышать мое имя. Она перебила меня, обнажив белые клыки:

— Сколько вам лет? Слегка за тридцать?

При иных обстоятельствах я была бы польщена. Но я догадывалась, что в данном случае Харриет вовсе не стремится повысить мою самооценку. Впрочем, я не из тех женщин, которые скрывают свой возраст. В конце концов, мне потребовалось немало сил и времени, чтобы дожить до моих лет, так почему бы не рассматривать возраст как достижение?

— Нет, — возразила я. — Вообще-то мне сорок один.

Вблизи Харриет выглядела не такой красивой, как на расстоянии в несколько рядов кресел. Сейчас были отчетливо видны вертикальные морщины между бровей и у рта. Я предположила, что в жизни этой женщины хватало потрясений.

— Сорок один, — повторила вдова таким тоном, словно я сообщила, что мне четырнадцать, и на секунду прикрыла глаза. Глаза у нее были действительно красивыми: большими, серыми и слегка раскосыми.

— Вы знали, что Эфраиму шестьдесят четыре?

— Видите ли… — торопливо начала я.

Но Харриет оборвала меня на полуслове:

— Все ясно. — Ее губы слились в тонкую белесую линию. — Вас, кажется, не было на поминальной службе Эфраима?

Поминальная служба? Я и понятия о ней не имела. Кроме того, мое отсутствие имело весьма уважительную причину. Я положила за правило не ходить на похороны и поминальные службы незнакомых мне людей. И пусть меня назовут черствой.

Я открыла рот, чтобы объяснить.

— Нет, не было, но…

Миссис Кросс отрывисто кивнула.

— Жаль. — Она снова не дала мне договорить, ее глаза превратились в узкие щелки. — Все, кто искренне любил Эфраима, там были.

И прежде чем я успела ответить — и как-то оправдаться, — Харриет резко повернулась и с такой стремительностью вышла из кабинета, словно я за ней гналась.

Не отрывая глаз от пола, Тиффани поплелась следом за матерью. Когда она добралась до двери, я подумала, что сейчас девочка врежется в косяк. Но нет, Тиффани управилась с блеском: в последнюю секунду вильнула в сторону и вышла в коридор, даже не замешкавшись. Похоже, эта девочка привыкла ходить, вперив взгляд в пол.

Мне ничего не оставалось, как направиться к дубовому столу, за которым сидел Гласснер. Он наверняка будет в восторге от того, что я ему скажу. К несчастью, на пути к столу я нос к носу столкнулась с Матиасом Кроссом. Тот, покончив с интересовавшими его вопросами, двигался к выходу.

Впрочем, говоря о столкновении, я слегка преувеличила. По крайней мере, в физический контакт мы не вошли. Матиас просто-напросто маячил в проходе, загораживая мне дорогу. Вблизи он, как и его мать, выглядел иначе, чем на расстоянии: очень высоким, очень мускулистым и очень широкоплечим. С такой фигурой и бородой, в которой кое-где проглядывала седина, Матиас Кросс больше смахивал на кузнеца, чем на сына миллионера.

Я вознамерилась было молча обойти его, опустив глаза, — Тиффани подала мне прекрасный пример для подражания, — но Матиас не позволил мне улизнуть. Голос у него оказался на удивление мягким:

— Я Матиас Кросс, сын Эфраима Кросса.

Мне таки пришлось поднять голову.

— Знаю, — произнесла я, испытывая неловкость. Странно, но его глаза походили на темные изумруды. И смотрели они враждебно, что вовсе не было странно. — Скайлер Риджвей. — Я протянула руку.

Матиас не ответил мне рукопожатием.

— Мне известно, кто вы такая. Вы та женщина, что убила моего отца.

Я уже готова была ляпнуть "рада познакомиться", но, слава богу, вовремя притормозила. Опустив руку, я произнесла:

— Послушайте, я вообще не знала мистера Кросса. Мы не были даже знакомы.

Матиаса моя откровенность не тронула. Его зеленые глаза сузились.

— Думаете, я вам поверю? — Он явно решил, что его принимают за идиота.

А вдруг Матиас Кросс и в самом деле идиот? Жаль, если так.

Я пожала плечами, делая вид, что мне глубоко безразлично, верит он мне или нет. Но я лишь делала вид.

— Это правда. Произошла какая-то ошибка.

Матиас отреагировал на мое заявление точно так же, как Банни Листик, — презрительным взглядом.

— Неслабая ошибка, сделавшая вас на сто тысяч долларов богаче, — бросил он и решительно направился вон из кабинета.

Теперь нетрудно было угадать, как повернется разговор с Эдисоном Гласснером. Тем не менее я решила побеседовать с адвокатом — несомненно, есть во мне некоторая склонность к мазохизму.

Как и следовало ожидать, Гласснер не был потрясен моим признанием.

— Вы хотите сказать, что вообще не знали Эфраима Кросса? — переспросил он.

Я энергично затрясла головой.

— Не совсем так. Я не была с ним знакома. Фирма, где я работаю, несколько недель назад вела переговоры о продаже одного из его доходных домов, но сделкой занимался другой сотрудник. Я же близко не подходила к Эфраиму Кроссу. Ни разу.

Пока я говорила, Гласснер оглядывал меня с ног до головы. Крайне неприятно беседовать с человеком, чьи мысли блуждают где-то далеко.

— Мистер Гласснер, мое лицо не там, куда вы смотрите.

Ладно, возможно, я чересчур разнервничалась. Настроение у меня к тому времени совсем испортилось. То тебя в убийстве обвинят, то еще что-нибудь. Гласснер, однако, не смутился и не рассердился. Вид у него был такой, словно он отвесил мне грандиозный комплимент. Вероятно, женщина в моем возрасте должна прыгать от радости, если мужчина останавливает взгляд на ее фигуре.

— Вы и впрямь очень привлекательная женщина, — безмятежно заявил Гласснер и улыбнулся, обнажив свои неестественно белые и страшно ровные зубы. Не иначе, коронки. — Прелестные каштановые волосы, чудесные карие глаза. Неудивительно, что Эфраим так привязался к вам.

Мои чудесные карие глаза смотрели на адвоката в упор.

— Эфраим не привязывался ко мне! Он меня знать не знал!

Гласснер улыбнулся еще шире.

— Гм.

Так и сказал: «Гм». Этот человек — юрист, и единственным выводом, который он сделал из сложившейся ситуации, было «гм», что даже словом-то назвать нельзя!

— Я понимаю, вы хотели бы по-прежнему оставаться в тени, миссис Риджвей, — адвокат с ухмылкой развел руками, — но вряд ли это сейчас необходимо. Мистеру Кроссу вздумалось оставить вам денег, и нет никаких оснований их не….

Мне пришлось перебить его:

— Есть основания! Деньги не мои. Я бы с удовольствием их взяла, но произошла какая-то ошибка. Повторяю: Эфраим Кросс и я не были знакомы!

Гласснер посмотрел на меня с жалостью. Так смотрят на людей, которые божатся — "правда-правда! честное слово!" — в том, что позапрошлой ночью их навестили инопланетяне.

— Миссис Риджвей, Эфраим сообщил нам номер вашей социальной страховки, ваш адрес, он даже сказал, где вы работаете. Ничего не упустил, и, будьте уверены, наша фирма не замедлит исполнить его волю. В очень скором времени вы получите чек заказным письмом. — Гласснер умолк, теперь его глаза сверкали почти так же ярко, как зубы. — Эфраим кое-что рассказал мне о вас. О ваших… э-э… аппетитах.

Очевидно, речь шла не о том, с каким смаком я уплетаю еду. Мое лицо окаменело.

— Мистер Гласснер…

— Зовите меня просто Эдисон. — Адвокат снова просиял улыбкой. Этому человеку подержанные машины бы продавать. — Еще пять дней назад все имущество Эфраима Кросса предназначалось его дорогой супруге. Но, встретив вас, он был просто… скажем так, околдован. Эфраим настоял на изменении завещания. — Гласснер наклонился ко мне. — Надо полагать, вы произвели на него неизгладимое впечатление.

По его лицу блуждала плотоядная усмешка. Чего он ожидал от меня: горделивой радости по поводу признания моих заслуг или возмущенной отповеди? Лично я склонялась к последнему.

— Эфраим также сказал мне, что вы отлично осведомлены о его намерениях, — продолжил Гласснер. — Вы знали, что он собирается оставить вам деньги.

Я моргнула.

— Неужели? — Полный бред. Да как я могла что-то знать, если ни разу в жизни не разговаривала с Кроссом?

Гласснер выбрался из кожаного кресла.

— Знаете, дорогая, — он снова обнажил зубы, — неплохо бы нам обсудить сложившееся положение за обедом. Согласны?

Я по-прежнему разглядывала Гласснера, а в горле у меня запершило. Существует ли связь между моей нынешней репутацией игрушки для богатых мужчин и неожиданным намерением Эдисона Гласснера преломить со мной хлеб? Не склоняюсь ли я к поспешным и несправедливым выводам, порочащим честь и достоинство адвоката?

Ну разумеется!

А может быть, это мистер Гласснер склоняется к поспешным выводам определенного сорта? Ведь он же ясно выразил свои мысли: "гм".

— Спасибо за приглашение, — ответила я, — но, пожалуй, я откажусь.

Гласснер был и впрямь недурен собой — особенно хороши были зубы — и, наверное, поэтому не привык, чтобы ему отказывали. Даже рот открыл от изумления, потом захлопнул, взял меня за руку и со значительным видом пожал.

— Вы не находите, что нам с вами есть о чем поговорить?

Скользнув глазами вниз, я не могла не заметить, что на среднем пальце адвоката сверкало обручальное кольцо.

Не знаю, но когда женщине исполняется сорок, с ней что-то происходит. Вдруг, совершенно внезапно, терпение лопается и ты отказываешься мириться с некоторыми вещами. Например, с навязчивыми типами, хватающими тебя за руки. Я выдернула руку, подавив желание немедленно вытереть ее об юбку. Затем подалась вперед и понизила голос:

— Хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Проживи мы с вами хоть сто лет, нам все равно не о чем будет говорить. Никогда.

Глаза адвоката вдруг словно уменьшились, а сам он как-то скис. Затем глаза вернулись к нормальному размеру, и Гласснер глупо хихикнул.

— Миссис Риджвей, я имел в виду условия завещания. Именно их я собирался обсудить за обедом. Ничего более. — В голосе звучала обида.

На том наша беседа и закончилась. Ну конечно, ничего иного он не имел в виду, а я — королева Англии. Коротко кивнув, королева двинулась к выходу.

К тому времени, как я добралась до гаража и нашла свою машину, возмущение выходкой адвоката изрядно поутихло. Главным образом потому, что мое внимание внезапно привлек темно-синий седан, выруливший на улицу следом. На переднем сиденье я заметила двух парней в коричневых костюмах, тех самых, что сидели неподалеку от меня на оглашении завещания. Седан тащился по пятам за моей «тойотой» до самого дома, словно бродячий пес, изнывающий от желания куда-нибудь приткнуться.

Глава 4


Район, в котором я живу, получил название Холмы в тридцать седьмом году. В тот год река Огайо разлилась сильнее, чем обычно, и, кроме нашего района и еще кое-каких холмов, весь Луисвиль оказался под водой.

Уже несколько лет, как с наводнениями в городе покончено, с тех пор как построили то ли дамбу, то ли шлюзы, точно не припомню. Сегодня не имеет никакого значения, насколько высоко расположена местность. Подозреваю, что единственным оправданием названию нашего района остались цены на жилье, неуклонно стремящиеся в небо.

Разумеется, в начале семидесятых, когда мы с Эдом, моим тогдашним мужем, покупали дом, цены были еще вполне умеренными. Иначе я бы здесь сейчас не жила. Но и в те годы солидные кирпичные дома на тихих, усаженных деревьями улицах Холмов смотрелись аристократами по сравнению с прочими районами Луисвиля. Помнится, в день переезда Эд оттащил меня в сторонку и произнес снисходительным тоном, которым он владел в совершенстве: "Послушай, Скайлер, больше не стряхивай швабру перед парадной дверью. Здесь так не делают".

Эд вырос в самом дорогом закоулке престижного Ист-энда, в то время как я провела детство в простоватом Саут-энде — "стране синих воротничков", как изящно выражался Эд. За восемь лет, что мы были женаты, Эд не упустил ни единого случая продемонстрировать мне, насколько его манеры утонченнее моих. По мнению Эда, мне просто везло, когда из нескольких вилок на столе я выбирала нужную. Впрочем, хорошо еще, что я вообще знала, для чего предназначены вилки.

В тот день, когда мы впервые появились на Гарвардском проезде, в моей голове, конечно, мелькнула мысль, что неплохо бы объяснить Эду, куда он может засунуть пыльную швабру. Но я промолчала. Когда вам двадцать, а не сорок, вы многое спускаете людям.

Кроме того, надо было думать о мальчиках. Даниэлю тогда еще не исполнилось двух, а Натану было всего несколько месяцев. Я считала необходимым уберечь их нежную психику от безобразных семейных скандалов.

И если нужны еще оправдания тому, что я позволяла Эду разговаривать со мной, как с прислугой, добавлю, что наша брачная церемония, состоявшаяся тремя годами ранее, была, возможно, одной из последних в стране, где прозвучало слово «покорись». Сегодня в это трудно поверить, но в начале семидесятых — когда феминизм еще не стал боевым знаменем миллионов — я воспринимала это слово всерьез.

Разумеется, если б я уже тогда знала, с каким легкомыслием сам Эд отнесется к напутствию священника "отринь иных", я бы не только объяснила, но и показала ему, на что может сгодиться швабра.

Если в моем районе чистка швабры перед парадной дверью считается дурным тоном, то появление с полицейскими на хвосте и подавно.

Подъезжая к дому, я украдкой огляделась. Миссис Холландер и миссис Альта, две почтенные вдовушки, обитавшие напротив, в красном кирпичном двухквартирном доме, увлеченно беседовали на веранде. Через дом слева от меня Генри Крамер сидел на крыльце и читал. Справа же, буквально в метре от подъездной дорожки, моя ближайшая соседка миссис Петтигрю, стоя на коленях, подрезала восковницу, отделявшую ее владения от моих.

Я тяжело вздохнула. Везет же мне! В первый — и надеюсь, в последний — раз в жизни приезжаю домой в сопровождении луисвильских сторожевых псов, и все соседи, как назло, выползли подышать воздухом.

Впрочем, миссис Холландер, а также миссис Альта с мистером Крамером меня мало беспокоили. Эти трое всего лишь скользнули беглым взглядом по моей машине, когда я сворачивала к дому. Синий седан, следовавший за мной по пятам, интереса у них не вызвал. Вдовушки не замедлили вернуться к оживленной беседе, а мистер Крамер снова уткнулся в книгу. Либо они не сочли нужным бросать свои увлекательные занятия ради какого-то седана, либо плохо видели на расстоянии. Последнее более вероятно, поскольку миссис Альта среди этой троицы была самой молоденькой: ей недавно стукнуло восемьдесят два.

Другое дело — миссис Петтигрю. Мы прожили с ней бок о бок двадцать лет, и мне до сих пор неловко обратиться к ней по имени, что несомненно свидетельствует о ее дружелюбии и открытости. Честно говоря, я толком и не помню, как зовут миссис Петтигрю. И есть ли у нее имя вообще.

Моей соседке около семидесяти, и даже в этот жаркий день — к тому же работая в саду! — она была одета в неизменное домашнее платье до щиколоток с гофрированным воротничком, щекотавшим ей подбородок. Уж не покупает ли она наряды в магазинчике при монастыре?

Седые кудряшки миссис Петтигрю беспорядочно торчали вокруг головы, приземистая квадратная фигура напоминала стиральную машину, а серые глазки имели обыкновение разгораться огнем, когда миссис Петтигрю замечала нечто, противоречившее ее высоким моральным принципам. Выйдя из машины, я не могла не заметить, что глаза соседки светятся, как угольки в мангале.

Миссис Петтигрю вообще очень гордится тем, что предполагает о людях самое худшее. Месяц назад она сообщила мне не моргнув глазом, что у Генри Крамера и миссис Альты роман. И это при том, что уже несколько лет Генри без ходунков шагу ступить не может.

Когда двое парней в коричневых костюмах вышли из синего седана, миссис Петтигрю даже не потрудилась притвориться, что смотрит в другую сторону. Я направилась к дому, радуясь хотя бы тому, что сторожевые псы были не в форме и на их машине не написано «Полиция». Однако радовалась я не более десяти секунд, поскольку сообразила — уж лучше бы миссис Петтигрю знала, что эти парни из полиции. К вечеру она наверняка оповестит весь квартал о том, что я забросила риэлторский бизнес ради более прибыльной карьеры проститутки.

Или того обиднее: менее прибыльной.

Соседка положила на землю секатор, дабы ничто не мешало ей пялиться на меня и коричневых парней. Я радушно помахала ей, отпирая дверь. Миссис Петтигрю вяло подняла руку, не сводя испепеляющего взгляда с мужчин, шагающих по дорожке.

Я не могла решить, что хуже: позволить миссис Петтигрю и дальше думать, будто эти ребята явились сюда, чтобы заняться со мной развратными действиями среди бела дня, или дать ей знать, что это блюстители закона.

Ситуация разрешилась сама собой. Стоило мне распахнуть дверь и переступить порог, как белобрысый малый сверкнул перед моим носом полицейским значком. Из глаз миссис Петтигрю повалило пламя.

— Миссис Риджвей, — произнес белесый, — я — Мюррей Рид из луисвильской полиции, а это мой напарник, Тони Констелло.

Парочка напоминала солонку и перечницу. У Рида — солонки — было широкое лицо с квадратной челюстью и фигура тяжеловеса, короткие волосы плотно прилегали к черепу. Поседевший с горя Арнольд Шварценеггер выглядел бы точь-в-точь как Рид.

Констелло — перечница — был смугл, худ и очень высок, над черными глазами нависали тяжелые веки. Если бы мне довелось отбирать актеров на роль итальянского гангстера, я бы, не колеблясь, выбрала Констелло. Густые черные усы только дополняли сходство с мафиози.

Возможно, я плохо разглядела, но мне показалось, что усы Констелло растут прямо из носа. Подавив желание почесать собственный нос, я сделала попытку улыбнуться.

— Очень приятно, — солгала я.

— Мы хотели бы побеседовать с вами несколько минут, — сообщил Рид. Он даже не потрудился понизить голос.

Памятуя о пожаре на соседнем участке, я кивнула и посторонилась, намереваясь как можно быстрее впустить полицейских в дом. Констелло, однако, не торопился.

— Ага, нам надо бы кой-чего выяснить про убийство Эфраима Кросса…

Возможно, Констелло и походил на итальянского гангстера, но говорил он, как деревенщина из восточного Кентукки. Его низкий, зычный голос эхом прокатился по близлежащим холмам.

— …если, само собой, вы не против.

У меня возникло такое ощущение, что, если бы я и была против, это бы ничего не изменило. Я опять натянуто улыбнулась.

— Ну конечно. Проходите, пожалуйста.

Эд был бы потрясен: даже в чрезвычайных обстоятельствах его подружка из Саут-энда не забыла о хороших манерах. Переступая порог, я не удержалась и краем глаза глянула на миссис Петтигрю.

У соседки отвисла челюсть.

В гостиной я уселась на диван, стоявший напротив трехстворчатого окна. Диван — от Этана Аллена, цвета ржавчины с прозеленью — был одним из самых ценных моих приобретений. Я купила его на аукционе за десять процентов стоимости и каждый раз, когда садилась на него, чувствовала себя много богаче, чем была на самом деле. Я откинулась на подушки. Если уж меня собираются пытать, то пусть это выглядит стильно.

Рид и Констелло опустились в два темно-зеленых кресла в стиле королевы Анны, стоявшие у камина. К несчастью, я не ждала гостей, поэтому в кресле, на которое нацелился Рид, лежала большая корзина из прачечной с неразобранным бельем.

Физиономия Рида, когда он поднимал корзину и ставил ее на пол, выражала очевидное сомнение в моих достоинствах хозяйки. Этот тип что, не в курсе? На дворе девяностые годы. О женщине больше не судят по тому, что творится у нее в доме.

Рид, вероятно, был не в курсе. Он вынул небольшой блокнот и немедленно принялся что-то строчить. Перечисляет мои преступления?

1. Убийство при отягчающих обстоятельствах.

2. Бардак в доме.

Интересно, станут ли они разыгрывать представление под названием "Злой коп, добрый коп"? Во множестве телевизионных детективов, которые я просмотрела за последнее время (обычно, как я уже упоминала, по вечерам в пятницу и субботу — что ж, тем хуже для меня!), полицейские любили поиграть в эту игру. Злой все время давил, добрый сочувствовал. В результате виновный терял бдительность и выбалтывал доброму копу все как на духу.

Только беда в том, что мне нечего было выбалтывать. Да и Рид с Констелло повели себя нестандартно. Возможно, они не смотрели полицейские телесериалы. Или же никак не могли договориться между собой, кому какую роль играть. Потому что с самого начала оба выступали в одном амплуа.

Злой коп № 1, то бишь Рид, начал первым.

— Вам известно, зачем мы здесь, миссис Риджвей. Нам необходимо кое-что прояснить. — Он постучал карандашом по блокноту. Это стаккато напомнило мне о суровых полицейских начальниках, какими их изображали в сериалах двадцатилетней давности. А какой полицейский не хочет быть начальником, которого все боятся как огня? Если бы Рид сказал: "Нам нужны только факты, мэм, ничего, кроме фактов", я бы, наверное, рассмеялась ему в лицо.

— Даже и не знаю, смогу ли быть вам полезной, — ответила я тоном добропорядочной гражданки, всегда готовой помочь следствию. — Я не была знакома с Эфраимом Кроссом.

Видимо, роль добропорядочной гражданки мне не очень удалась. Злой коп № 2, то бишь Констелло, тупо уставился на меня.

— Чего? — переспросил он.

— Я не знала Эфраима Кросса, — повторила я.

После моего краткого заявления в комнате довольно долго не раздавалось ни звука, если не считать тиканья часов на камине. Под монотонное «тик-так» Рид и Констелло сначала переглянулись, а потом снова повернули головы ко мне. И дружно нахмурились.

Тишину нарушил Констелло. Пригладив усы, он осведомился:

— Неужто вы думаете, что мы поверим, будто человек, которого вы знать не знали, отвалил вам сотню тысяч баксов?

Я и не ждала, что мне поверят, да и вид у них был такой, что тут уж яснее ясного: эти ребята так просто не отвяжутся. Но поскольку всю правду я им уже выложила, то что еще могла сделать? Придумать более убедительную ложь? Я пожала плечами.

— Деньги достались мне по ошибке.

Рид провел пухлой ладонью по волосам, словно снимал с них паутину.

— Ладно, закончили, — подытожил он, всем видом показывая, что не надо раздражать большого начальника, иначе он рассвирепеет. — Мы здесь не в бирюльки играем, миссис Риджвей. Совершенно ясно, что между вами и мистером Кроссом были интимные отношения, и…

У этого малого, должно быть, плохо со слухом. Или ему следует подучить английский язык на курсах для иностранцев.

— У меня не только не было интимных отношений с Эфраимом Кроссом, — перебила я, — у меня с ним вообще не было отношений. — Я подалась вперед и отчеканила: — Я не была с ним знакома!

Рид издал звук, очень походивший на хмыканье Ледышки, когда она услышала от меня ту же фразу в субботу по телефону.

Злой коп № 1 решил зайти с другого бока. В течение нескольких минут он вообще не упоминал об Эфраиме Кроссе, но задавал вопросы вроде тех, что обычно задают в банке, когда вы хотите получить кредит: как долго я проживаю по этому адресу, где работаю, замужем ли и все такое прочее. А потом скороговоркой выпалил, очевидно желая поймать меня врасплох:

— А как насчет разных трат?

Я вытаращила глаза:

— Разных трат?

Рид откашлялся, открыл первую страницу блокнота и прочел:

— "…моему дорогому другу, Скайлер Риджвей, подарившей мне страсть, радость…"

Мне хотелось заткнуть уши, но я совладала с собой.

— "…и разные траты".

Я взглянула на Констелло. Рид шутит, да? Я заерзала на подушках. Похоже, все-таки не удержусь от искушения и рассмеюсь Риду в лицо, не дожидаясь фразы о "фактах и только фактах".

— Видите ли, это по-французски, — объяснила я. — Рэзон д'этр означает "смысл жизни".

— А-а. — Копы переглянулись.

Возможно, я иногда впадаю в чрезмерную мнительность, но это «а-а» прозвучало крайне неоднозначно. И взгляды, которыми обменялись полицейские, тоже показались мне весьма содержательными. Уж не прикидывался ли Рид невеждой, чтобы выяснить, знаю ли я, что означает эта французская фраза? Я откашлялась.

— Послушайте, нет ничего особенного в том, что мне известно это выражение. Все знают, что такое "рэзон д'этр". Все.

Рид посмотрел на меня как на пустое место. Он был явно со мной не согласен.

Злой коп № 2, очевидно, тоже мне не поверил. Он вынул из внутреннего кармана пиджака маленькое цветное фото и протянул мне.

— Знаете, чего это такое?

Я уставилась на снимок. На нем крупным планом был запечатлен маленький цветок, нежные лепестки несколькими рядами окружали бледную серединку. Когда я была маленькой, бабушкин сад каждую весну утопал в этих цветах. У бабушки они были разного цвета: белые, розовые, красные и, конечно, желтые, как тот, что на снимке.

Цветок на фотографии Констелло выглядел не слишком свежо. Он немного помялся, а кончики лепестков потемнели. Наверное, цветок долгое время простоял без воды. Или, скажем, слишком долго пролежал на коленях убитого человека.

Мне стало слегка не по себе, но я не подала вида и вернула фотографию Констелло.

— Это лютик.

Моя бабушка называла его еще по-латыни «ранункулюс», но я решила не умничать. Дело принимало такой оборот, что, похоже, не стоило проявлять слишком большую осведомленность о цветке, замешанном в убийстве.

Но, как очень скоро выяснилось, лучше бы я совсем не знала названия этого цветка, ни на каком языке!

Рид и Констелло обменялись еще более многозначительным взглядом. Они явно пришли к выводу, что я выдала себя с головой. Знала, что такое "рэзон д'этр", знала, как выглядит лютик, следовательно, полностью соответствовала параметрам "кровавой убийцы". Я поспешила объясниться:

— Моя бабушка выращивала такие цветы. Вот почему…

Риду было совершенно неинтересно, откуда я почерпнула свои познания в садоводстве.

— А у вас есть сад? — перебил он. Наверное, ему хотелось бы, чтобы вопрос прозвучал вполне невинно, но, когда разыгрываешь из себя полицейского босса, невинный тон плохо удается.

— Нет, — ответила я, — если не считать трех кустов помидоров.

Я всего лишь стремилась быть предельно искренней, но Рид глянул на меня так, словно я выпендривалась.

Констелло прочистил горло.

— Мы не прочь узнать, чего вы поделывали в среду вечером.

Я сглотнула. Впервые с тех пор, как полицейские вошли в мой дом, мне стало страшно. Господи, да эти ребята не шутят. Они и в самом деле полагают, что я могла совершить убийство. Да мне жалко паука раздавить, а они думают, что я могу застрелить человека!

Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, как я провела тот вечер, и, когда вспомнила, мой страх не развеялся. Я еще не раскрыла рта, чтобы поведать Риду и Констелло, как сидела в среду вечером одна дома и смотрела кино по телевизору, но уже знала, что мой рассказ не произведет желаемого эффекта.

Так оно и вышло. Стоило мне заговорить, как оба полицейских прищурились.

— Послушайте, — торопливо добавила я, — я могу доказать, что говорю правду. Могу рассказать сюжет фильма, кто играл и чем все закончилось…

Я умолкла на секунду, полицейские тоже не проронили ни слова, просто сидели с недоверчивыми минами, и тогда я принялась рассказывать. Это был невероятно тупой фильм о шикарной женщине-адвокате и ее более чем сомнительном, но чертовски красивом клиенте. Эти двое влюбились друг в друга, когда еще только шли титры. Едва познакомившись, они вдруг совершенно обезумели от любви и готовы были рискнуть чем угодно, лишь бы быть вместе. Очевидно, телевизионщики полагают, что самое главное в человеке — это внешние данные.

Злому копу № 2 надоела моя болтовня. Он поднял руку.

— Наверное, ни к чему нам слушать про эти шуры-муры, а? — Он крякнул, поглядел на телевизор, стоявший на полке у противоположной стены, и безмятежно осведомился: — А у вас есть видеомагнитофон?

Свой видак я держала на телевизоре и не пыталась как-либо замаскировать. Ответила я не сразу. Это что, своего рода тест на сообразительность? Неужто он надеется, что я совру насчет видака, который стоит на самом виду в той же комнате, где мы втроем сидим?

Ладно, если это тест, то я его выдержу.

— Да, у меня есть видеомагнитофон.

Констелло кивнул:

— Понятненько.

Что понятненько? Впрочем, смысл его высказывания был ясен как день: я могла записать фильм и посмотреть после того, как вернулась домой, убив Эфраима Кросса. Ведь убийцы обычно все планируют заранее.

Я сделала глубокий вдох.

— Ладно. — Я уже не пыталась походить на "добропорядочную гражданку, готовую помочь"; теперь это была "возмущенная гражданка, которой не терпится выставить назойливых представителей властей из частного жилища". — Не знаю, почему Кроссу взбрело в голову составить такое завещание и почему он оставил мне деньги, но я знаю одно: я не была знакома с этим человеком. Совсем. И это правда!

— Если это правда, — голос Рида звучал невыносимо спокойно, — тогда вы позволите нам тут немножко оглядеться?

Как уже было сказано выше, я посмотрела несметное число детективов и потому сразу сообразила, что наступил момент, когда мне следовало попросить полицейских предъявить некий клочок бумаги. Я сложила руки на груди.

— У вас есть ордер на обыск?

Можно подумать, я спросила, принимали ли они сегодня душ. Рид и Констелло выглядели ужасно обиженными.

— А что, миссис Риджвей, — осведомился Рид, — у вас есть что-то такое, чего вы не хотели бы нам показать?

Я свирепо глянула на него.

— Разумеется, нет…

— А если вам нечего прятать, так отчего бы нам тут не походить да не поглядеть? — Констелло задумчиво теребил усы.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы взять себя в руки. Устраивать перепалку с носителями огнестрельного оружия всегда казалось мне неразумной затеей. Однако эти ребята перегибали палку. Я не сделала ничего плохого, по крайней мере пока, и только потому, что какой-то незнакомец оставил мне энную сумму денег по абсолютно неведомой причине, со мной обращаются как с преступницей. Полицейские желают порыться в моих вещах!

Какая наглость.

С другой стороны, возможно, Констелло в чем-то прав. Взбесившись и настояв на предъявлении ордера на обыск, я могла бы лишь усилить их подозрения в моей виновности. Если я хочу, чтобы злые полицейские мне поверили, — а заодно и убедились, что я от них ничего не прячу, — отчего бы не позволить им "походить да поглядеть"?

Почему не следовало идти у них на поводу, стало ясно час спустя, когда Рид и Констелло, перевернув вверх дном все в доме, двинулись во двор обследовать мою машину. К тому времени я уже вернулась в гостиную и снова сидела на моем любимом диване от Этана Аллена.

Когда Солонка с Перечницей начали обыск, я не могла удержаться, чтобы не следовать за ними по пятам. Однако, когда они распахнули шкаф в спальне и убедились воочию в том, что я не только не складываю аккуратно вещи, но и мой ящик для нижнего белья выглядит так, словно в нем взорвалась граната, я поняла, что с меня хватит. Будет менее унизительно, если я дождусь окончания обыска в гостиной. И возможно, таким образом докажу, что не терзаюсь страхом, как бы они чего не нашли.

Когда Рид и Констелло вышли во двор, я по-прежнему сидела на диване, лениво перелистывая свежий каталог «Шпигеля» и притворяясь спокойной. Словно отпетая рецидивистка, к которой полиция наведывается с обыском по два раза на неделе.

Но вряд ли я выглядела абсолютно невозмутимой, когда десятью минутами позже Констелло с шумом ввалился в дом. За ним следовал Рид с пластиковым пакетиком в руке.

Сначала я решила, что Рид держит в руке герметичную продовольственную упаковку, но быстро поняла свою ошибку: этот пакетик предназначался вовсе не для еды, а для вещественных доказательств. Мне ли не знать: ни один детективный фильм не обходится без таких штуковин.

Я встала, не спуская глаз с добычи Рида. И каким же вещественным доказательством разжились злые копы? На первый взгляд в пакете не было ничего, кроме белого листка бумаги.

— Так, так, так! — торжествующим тоном произнес Рид.

Меня распирало от любопытства. Ладно, я вам подыграю.

— "Так, так, так" — что?

Ответил Констелло:

— Гляньте-ка, что мы сыскали в вашем бардачке. В самой глубине. Припрятанное, можно сказать. Вы только гляньте.

Я глянула. Вещдок оказался не просто клочком обычной канцелярской бумаги, но запиской. Сквозь прозрачный пластик я без труда различила написанные от руки строчки. И лишь одна строчка наверху была отпечатана выпуклым серым шрифтом. Печатные буквы легко складывались в слова: "Эфраим Бенджамен Кросс".

Мне вдруг стало очень жарко.

Глава 5


Ничего не могла с собой поделать: стояла и пялилась на записку в руках Рида. Так же, наверное, я бы смотрела на Лохнесское чудовище — со смесью любопытства и ужаса.

Записка была написана размашистым почерком, по всей видимости перьевой авторучкой. Еще бы. Такой человек, как Эфраим Кросс, просто не позволил бы себя убить, если бы в его кармане лежала какая-нибудь шариковая дешевка. Его труп сгорел бы со стыда, подумала я и тут же обрадовалась, что не произнесла эту мысль вслух. Иначе умники непременно приняли бы мое невинное замечание за фрейдистскую оговорку. Глубоко вздохнув, я дочитала записку до конца.

Она была составлена в духе завещания Кросса.

"Скайлер, дорогая, ты просто чудо! Как ты все хорошо понимаешь. Я хотел бы отдать тебе все, но пока не могу, и ты знаешь почему. Когда-нибудь, любимая, мы будем вместе! А пока мы навеки соединили наши сердца. Твой Эфраим".

Я прочла записку дважды, второй раз отмечая про себя все выделенные слова и восклицательные знаки. О боже. Это походило на статью в «Космополитен». Или на письмо по уши влюбленного семиклассника.

Но когда Эфраим Кросс успел влюбиться по уши в меня? Даже в том идиотском фильме сначала прошли титры, а потом адвокатесса все-таки перекинулась парой слов с клиентом, прежде чем они оба потеряли голову. Нельзя же настолько обожать женщину, которую если и видел, то мельком.

И тут я сделала ошибку: подняла голову и взглянула на злых копов. Рид и Констелло в четыре глаза смотрели на меня. Что мне напомнил их взгляд? Холодный. Безжалостный. Хищный. Дайте-ка подумать.

Вспомнила! Такое же выражение глаз я видела в одном фильме, тоже по телевизору.

Он назывался "Челюсти".

Правда, по моему мнению, большая белая акула в «Челюстях» относилась к людям с куда большей симпатией, нежели Рид и Констелло.

Я покачала головой:

— Стоп, погодите. Это не мое. Понятия не имею, откуда эта записка.

Рид и Констелло опять многозначительно переглянулись. Мне этот полицейский трюк уже изрядно надоел.

— Послушайте, вы должны мне поверить! Записку подбросили в мою машину. Кто-то пытается внушить вам, что я и впрямь знала Эфраима Кросса!

Рид откашлялся.

— В таком случае они отлично поработали, — спокойно заметил он и поднял большой палец вверх, как мы делали в школе, когда хотели выразить восхищение. — "Дорогая Скайлер"…

Я вынуждена была признать, что рассуждения Рида не лишены логики. Когда письмо начинается таким образом, нельзя не предположить, что оно обращено ко мне.

Но как такое могло случиться? С чего вдруг Эфраим Кросс вздумал мне писать?

— Возможно, записка написана не Эфраимом Кроссом. Возможно, ее подделали, чтобы впутать меня в историю!

— Ну вы загнули, миссис Риджвей! — Констелло даже хихикнул. — Это было бы чересчур сложно, — пояснил он более официальным языком.

— Если что-то выглядит чересчур сложным, это еще не значит, что оно не соответствует истине! Когда Колумб догадался, что Земля круглая, в Испании тоже все считали, что он загнул!

Наверное, не надо было поминать Колумба. Если вам для подтверждения своей правоты приходится ссылаться на человека, жившего несколько веков назад, то становится ясно, что вы понемногу теряете почву под ногами. Констелло, очевидно, был того же мнения. Он бросил на меня презрительный взгляд.

— Миссис Риджвей, Земля — круглая (в его устах это сообщение прозвучало свежей новостью), и я готов поспорить на месячный заработок, что письмецо, которое я держу в руках, написано самим Эфраимом Кроссом. — В голосе полицейского послышались ехидные нотки.

Нет, я так просто не сдамся.

— Да разве трудно подбросить записку в машину! Тем более в мою. И тем более в бардачок. — До сих пор я пыталась сохранять спокойствие, но сейчас почти захлебывалась словами, так мне хотелось вразумить непонятливых полицейских.

Если они нашли записку там, где сказал Констелло, — в глубине бардачка, неудивительно, что я ее не заметила. Потому что я никогда туда не заглядываю. Постановила, что лучше этого не делать, после того как в мастерской, куда я пригнала машину, чтобы поменять масло, рабочий обнаружил мышиное гнездо в моем воздушном фильтре.

Это случилось год назад. Рабочий выбросил гнездо, и тогда у меня даже хватило духу посмеяться вместе с ним. Однако с тех пор я взяла за правило не заглядывать в темные уголки машины, которые могут приглянуться мышиной семейке. Я не открываю капот, бардачок и даже не поднимаю водительское сиденье из опасения, что обнаружу там маленьких грызунов-автостопщиков.

— Насколько помню, последний раз я заглядывала в бардачок месяца три назад. У меня спустила левая передняя шина, и потребовалась инструкция, чтобы собрать домкрат и сменить покрышку. Теперь вы понимаете: записку подложили мне в бардачок, о чем я ни сном ни духом не ведала!

Надо бы запомнить одну вещь на будущее, подумалось мне, вдруг опять пригодится: когда попадаешь в лапы полиции — ни в коем случае не тараторь!

Теперь Рид и Констелло смотрели на меня так, словно собирались не только немедленно арестовать, но еще и подвергнуть экспертизе на психическую вменяемость.

— Давайте разберемся, — предложил Рид. — Вы утверждаете, что никогда не открываете свой бардачок, потому что боитесь мышей?

— И не можете сменить покрышку, не заглядывая в инструкцию? — Констелло, казалось, был изумлен даже больше, чем его напарник.

Я перевела дух и попыталась говорить спокойно.

— Я всего лишь хочу донести до вас, что кто-то пытается свалить вину на меня. — Произнеся эти слова, я похолодела. Господи, да ведь это же правда! Кто-то хочет, чтоб меня арестовали за убийство. — Не знаю, кто этот человек, но он именно тот, кого вы ищете!

И он не поленился засунуть записку в мой бардачок. Но когда? И как? Ответы на эти вопросы напрашивались сами собой: "когда угодно" и "очень просто".

Дело в том, что я постоянно забываю запирать машину. Скажете, если я боюсь мышей-автостопщиков, то должна быть более внимательной к таким вещам? Но мне все время надо куда-то бежать — то на смотрины дома, то на оформление сделки, и запирание машины постепенно скатывается все ниже и ниже в моем списке приоритетов. К тому же, для того чтобы забраться в воздушный фильтр, мышке не пришлось взламывать дверцу, не так ли?

А поскольку я такая растяпа, подсунуть мне что угодно проще пареной репы.

— Записку могли подложить, когда моя «тойота» стояла перед агентством Джарвиса Андорфера, — перечисляла я, — или когда она была припаркована у любого из домов, которые я показывала на этой неделе. Или даже когда она стояла здесь, у моего собственного дома!

От мысли, что записку прятали в бардачке, когда я находилась дома, всего в нескольких шагах от машины, мне стало совсем не по себе. До сих пор я избегала смотреть на копов. Но сейчас, поежившись, подняла голову и в упор глянула на Рида.

Я не ошиблась: акула из «Челюстей» даст Риду сто очков вперед по части добродушия.

— Ладно, понимаю, все это выглядит не очень хорошо…

— Вы правильно понимаете, — ввернул Рид.

— …но я говорю правду, — продолжала я, словно и не слышала его замечания, — меня хотят подставить!

Не успела я договорить, как шестое чувство подсказало: Рид и Констелло не прониклись ко мне состраданием. Наверное, сделать такой вывод моему шестому чувству помогла усмешка на лице Констелло. Или то, как Рид презрительно хмыкнул.

— Миссис Риджвей, — осведомился Рид, — вы нас за дураков держите, да?

Я молча смотрела на него. Сперва Рид спрашивал меня о "разных тратах", теперь вот задал такой странный вопрос. Я была почти уверена, что на самом деле он не хочет услышать ответ. Я также была почти уверена, что по моим глазам нетрудно догадаться, что я на самом деле думаю о коричневой парочке, поэтому я быстренько перевела взгляд на пакетик с запиской Кросса.

"А пока мы навеки соединили наши сердца", — гласила она. Соединили сердца, надо же. А ведь старикан был женат. И насколько я знаю, разводиться не собирался, поэтому какая разница, куда и к чему он присоединил свое сердце. Я поморщилась. И кем надо быть, чтобы купиться на этот треп?

Ответ нашелся немедленно: полной дурой.

Увы, было совершенно очевидно, что копы той самой полной дурой считали меня.

— Извините, но вряд ли мы поверим, что против вас плетется заговор, — продолжал Рид. — Это уж больно походит на шизофренические бредни.

Что я могла ответить? Даже у шизофреников есть враги.

— Мне все равно, что вы обо мне думаете, но я говорю правду! Я не знала Эфраима Кросса. — Разумеется, я помнила, что уже раз двадцать говорила эту фразу, но мне казалось, что повторить нелишне. — Поэтому он не мог мне писать. Неужто вы полагаете, что я позволила бы вам обыскивать мой дом и машину, если б знала о письме в бардачке?

Констелло пожал плечами:

— Вы могли позабыть о нем.

— А вам не приходило в голову, что существует куча людей, которым смерть Кросса куда выгоднее, чем мне? — В первую очередь я, конечно, имела в виду миссис Кросс и ее детей. — И уж наверняка такой богатый и влиятельный человек, как Эфраим Кросс, не мог не нажить врагов. Так почему бы, прежде чем набрасываться на меня, не проверить других?

Я не хотела никого обижать. Однако Рид и Констелло немедленно напряглись.

— Миссис Риджвей, можете не сомневаться, мы проверяем все версии, — заявил Рид, тыча в меня пальцем. — И не надо нас учить, как нам следует выполнять наш профессиональный долг.

И тут этот самый профессиональный долг потребовал пройтись по моему дому второй раз. С удвоенной энергией.

Я отреагировала более чем сдержанно. Просто-напросто снова плюхнулась на диван от Этана Аллена и даже схватила каталог «Шпигеля», делая вид, будто активность полицейских меня ничуть не беспокоит. Однако притворяться с каждой минутой становилось все труднее. Особенно когда Рид и Констелло с грохотом открывали ящики шкафов или тяжело топали над моей головой.

Меня так и подмывало ринуться на второй этаж и объявить им, что с меня хватит. В конце концов, пора предъявить ордер на обыск! Но, поразмыслив, я решила не дергаться. Если начну орать и бесноваться, они наверняка воспримут такое поведение как еще одно доказательство моей вины. И тогда их уже труднее будет выпроводить. А то и арестуют за что-нибудь, например за сопротивление властям. Или за нарушение тишины. Или за беспорядок в ящике для нижнего белья. Повод всегда найдется.

Если, конечно, они не нароют новых улик, чтобы арестовать меня за убийство.

Не припрятан ли в доме какой-нибудь порочащий меня пустячок? Уходя, я никогда не забываю запирать дверь, поэтому подбросить улику в дом потруднее, чем в машину. Следов взлома я тоже прежде не замечала. Но разве при таких обстоятельствах будешь в чем-нибудь уверенной?

Однако спустя час я позволила себе вздохнуть посвободнее. Очевидно, все, что можно было отыскать в моем доме и машине, уже было найдено и лежало в герметичном пакетике для еды. Тем не менее копы упорно продолжали свое дело, с невероятной медлительностью обрабатывая каждую комнату. К счастью, мой дом не слишком велик: три спальни и ванная на втором этаже, кухня, столовая и гостиная на первом и небольшой подвал. Будь он попросторнее, эта парочка задержалась бы у меня на год.

И мне пришлось бы платить за них налог, как за постояльцев.

Теперь эти двое топтались в кухне. И что они там надеялись найти? Любовное письмо под тостером? Откровенные фотографии Эфраима Кросса, припрятанные в одной из банок? Непременно в той, где значится: "Сладости".

Если бы Рид и Констелло догадывались, как мало времени я провожу на кухне, то не стали бы торчать там так долго. Наверное, у копов были свои резоны. Основанные на мужском шовинизме. Очевидно, Рид и Констелло рассудили, что поскольку я женщина, то кухня должна занимать основное место в моей жизни.

И попали пальцем в небо. Плиту я не меняла с тех пор, как въехала в этот дом двадцать лет назад. Если б я захотела ее продать, то могла бы с чистой совестью описать ее в объявлении как "почти новую". Даже опустить слово "почти".

Видимо, кулинарные навыки передались мне от мамы. Она не учила меня готовить, только открывать банки и разогревать их содержимое.

Я никогда не делала из этого тайны и впредь не собираюсь. Хотя порою, когда я признавалась на публике в том, какая из меня никудышная повариха, некоторые мужчины и женщины смотрели на меня с ужасом. Видимо, люди до сих пор считают, что если женщина не умеет готовить, то ей следует либо покаяться, либо повеситься, но уж никак не похваляться этим.

Чушь! Если обо мне собираются судить исключительно по тому, как я управляюсь на кухне, то пусть оставят свое мнение при себе.

Я бы не постеснялась выложить всю правду о моей стряпне Риду и Констелло, да они не спросили. Но если парни в синем — или, как в данном случае, в коричневом — любят делать поспешные выводы и шарить на кухне, кто я такая, чтобы вправлять им мозги?

Неожиданно Рид выполз из кухни в столовую, открыл застекленную дверь, ведущую во внутренний двор, и вышел на крытую террасу. Эту террасу я очень люблю. Сидя на ней, можно любоваться цветами соседей, не тратя времени и сил на возню в собственном саду.

Рид довольно долго стоял на террасе, обозревая мой дворик. Но, похоже, соседскими цветами он не любовался. Для этого у него был чересчур недовольный вид. Наконец Рид вернулся в дом, захлопнул застекленную дверь и, не взглянув в мою сторону, двинулся обратно на кухню.

Я догадалась, что Рид делал на террасе. Он проверял, не соврала ли я насчет сада. Видимо, он и впрямь надеялся обнаружить рядышком с тремя помидорными кустами небольшую россыпь цветущих лютиков. Готовых к употреблению в следующем убийстве.

Должно быть, у меня подозрительный вид.

Или того хуже: я выгляжу законченной идиоткой. Потому что какой же убийца оставит лютики в своем саду, после того как он бросил цветочек на колени жертве? Даже самый распоследний кретин, совершив столь гнусное дело, прямиком рванет в свой сад и вырвет с корнем всю желтую поросль.

Потом мне пришло в голову, что, может быть, злые копы специально тянут время, дожидаясь, когда я сломаюсь и расколюсь. Наверное, они полагали, что, громыхая горшками и кастрюлями в моих кухонных шкафах и перетряхивая кулинарные книги, они доведут меня до нервного срыва. И я разрыдаюсь и возоплю: "Ладно, ребята, ваша взяла!.. Только уберите свои грязные лапы с моего серебра, и я расскажу, как все было!"

Однако до этого не дошло: нам, то есть коричневым парням и мне, помешали. На улице смеркалось — честно говоря, несмотря на всю свою решимость не дергаться и не закатывать сцен, я уже начала опасаться, что полицейские никогда меня не покинут, — когда в дом вошли двое. Эти двое, пожалуй, были единственными людьми на свете, которых я всегда рада видеть. Но в тот вечер именно они возглавили бы список гостей, которых я ни за что не хотела бы впускать в дом, когда там проводится обыск.

На пороге стояли мои сыновья, Даниэль и Натан.

О радость. Какой удобный случай подать детям хороший пример!

Глава 6


Мои сыновья упорно не желают забывать о том, что мой дом был их домом с тех пор, как они себя помнят. И хотя чуть более года назад дети решили поселиться отдельно, они по-прежнему входят ко мне без стука. Просто открывают дверь и вваливаются.

— Эй, ма! — крикнул Даниэль, заглядывая в гостиную. Так он теперь меня приветствует. Я решила больше не водить его на фильмы про Рокки. Уж очень сильно они на него влияют.

Натан шел в двух шагах позади Даниэля. Мои сыновья одного роста и веса — 187 см и приблизительно 85 кг, — но никто бы не принял их за близнецов. На самом деле более странную парочку еще поискать.

Даниэлю, старшему, двадцать один год. Он всегда одевается в джинсы и майки, предпочитает всем цветам черный и не вынимает из уха серебряного кольца. То есть когда-то давно кольцо в ухе Даниэля было серебряным, теперь оно грязно-серое. Я стараюсь не обращать внимания, но, откровенно говоря, каждый раз, когда вижу Даниэля, с трудом преодолеваю желание сунуть правую половину его головы в чистящий порошок.

Если б Даниэль жил в шестидесятые, то его, несомненно, назвали бы хиппи. Свободным человеком. Этакое дитя цветов. К несчастью, в наше время Даниэля называют неряхой.

И всякими другими словами тоже.

Джинсы и майки Даниэля никогда не бывают чистыми. Они выглядят так, словно Даниэль, прежде чем их надеть, берет в руки верный кольт и простреливает в них дыры. Или же каждый раз, выходя на улицу, попадает под перекрестный огонь.

Сегодня перестрелка была особенно жестокой. На коленках линялых джинсов зияли дыры, рукав черной футболки с портретами "Великолепных мертвецов"[2] висел на нитке, а перед был словно изрешечен мелкой дробью. Обычно Даниэль носит свои нечесаные темные волосы распущенными до плеч, но сегодня, несомненно уступив жаре, стянул их канцелярской резинкой.

Даниэль утверждает, что его манера одеваться помогает ему выразить себя. По моему мнению, она ничего не выражает, разве что "а мне все по фигу".

Натан всего на год младше Даниэля, однако он настолько не похож на старшего брата, что трудно поверить, что ребята выросли в одном доме. Русоволосый Натан стрижется немногим длиннее морского пехотинца, он ни за что не наденет вещь без ярлыка с именем известного модельера, а вставить серьгу ему в ухо можно, только предварительно усыпив. А потом броситься бежать куда глаза глядят, потому что, когда Натан проснется и обнаружит, что с ним сделали, вам не поздоровится.

Если в манере одеваться Натана и есть изъян — помимо тяги к дорогим тряпкам, — то это привычка круглый год щеголять в шортах. Верно, у Натана длинные мускулистые ноги, но почему бы не выставлять их напоказ только в летние месяцы? На прошлое Рождество он заявился к моей матери в шортах из шотландки. Его коленки были того же голубого цвета, что и волосы моей мамочки, но Натан утверждал, что чувствует себя великолепно.

Наверное, во всем виновато то чудовищное кресло, в которое меня засунули, когда я рожала Натана. Первое, что увидел мой младший сын, появившись на свет, были мои ноги, и с тех пор нижние конечности стали его пунктиком.

Сегодня Натан был в тех самых клетчатых шортах, желтой рубашке с расстегнутым воротом и засученными рукавами, в кожаных шлепанцах, украшенных кисточками, и без носков. В отличие от Даниэля, Натан, войдя, не сказал мне даже эй". Он просто продолжил беседу с братом, словно не замечая, что я сижу в гостиной на диване.

— Ты мог бы постирать и мое белье тоже, Даниэль, руки бы не отсохли. Оно лежало в корзине сверху, и всего-то надо было…

Такое впечатление, что Натан и Даниэль всегда являются ко мне в пылу ссоры. В последнее время это происходит настолько часто, что, подозреваю, они затевают перепалку нарочно. Очевидно, рассчитывают на то, что я не выдержу и возьму на себя роль рефери. И я, как последняя идиотка, нередко так и поступаю. И почти всегда размолвка между Натаном и Даниэлем перерастает в грандиозную общую свару. Такой уж у меня талант решать чужие проблемы.

Однако мальчики упорно продолжают приходить со своими бедами ко мне. Видимо, они решили, что уж лучше родная мать, чем профессиональный судья. Возможно, я не столь мудра, как человек в мантии, но зато никто не узнает, из-за какой ерунды парни грызутся.

— Ах вот как? — с иронией отозвался Даниэль. — А почему я должен был стирать белье человека, который накануне вечером оставил грязную посуду в мойке, и мне пришлось ее мыть…

Очевидно, Даниэль и Натан были очень увлечены спором, потому что не обратили ни малейшего внимания на моих посетителей. Поразительная ненаблюдательность, если учесть, что к приходу мальчиков Рид и Констелло, покончив с кухней, перебрались в столовую. Столовая отделена от гостиной открытой аркой, и полицейские топтались в каких-нибудь двух метрах от дивана, на котором сидела я.

— …и ты ведь знал, что я пригласил девушку, но в кухне не убрал. И теперь ты… — Даниэль осекся. Похоже, он наконец заметил что-то необычное. — Эй, ма, там два парня в столовой роются в твоих пожитках.

Даниэль произнес эту фразу вскользь, словно упомянул о сущем пустяке. Впрочем, у человека, который запросто разгуливает по улицам в простреленной одежде, должны быть крепкие нервы.

— Знаю, Даниэль. Все в порядке, — ответила я.

К несчастью, в тот же самый миг злые копы попались на глаза Натану. И он не преминул воспользоваться возможностью продемонстрировать, насколько отличается от своего брата.

— О господи! — заорал Натан, словно и не слышал моих слов. — Мама, тебя грабят! Звони в полицию! Что ты сидишь?! — И ткнул пальцем в телефон, стоявший прямо передо мной, на журнальном столике.

Я молча разглядывала Натана. Порою мне кажется, что мальчики только и ждут подходящего случая, дабы уличить меня в том, что давно подозревают: их мать слабо ориентируется в реальности. Видимо, Натан искренне полагал, что воры могут ворваться в дом, перерыть на моих глазах все сверху донизу, а мне и в голову не придет взять трубку и набрать 911. Если, конечно, Натан мне не посоветует.

Я почувствовала себя оскорбленной.

Моих слегка зарвавшихся отпрысков поставил на место Рид. Злой коп № 1 вынул лапы из ящика буфета, помахал полицейским значком и произнес:

— Сынок, мы и есть полиция.

Натан едва не задохнулся. Даниэль лишь пожал плечами.

— Я — Мюррей Рид, а это мой напарник, Тони Констелло.

Рид усердно подражал киношному полицейскому боссу, да зря старался. Мои дети не смотрят детективных телесериалов двадцатилетней давности, так что не было ни малейшего шанса потрясти мальчиков сходством с любимым телегероем.

— Мы расследуем убийство, и у нас возникли вопросы к вашей матери. — Пока Рид говорил, Констелло внимательно изучал Даниэля. Я заерзала на диване. Уж кто-кто, а Даниэль выглядел классическим "сомнительным субъектом". Не сомневаюсь, пялясь на моего старшего сына, Констелло перебирал в уме фотографии с грифом "Разыскивается".

Приличного Натана не удостоили даже взглядом — вот она, железная полицейская логика!

Впрочем, Натан не обиделся. Он смотрел исключительно на меня, раскрыв рот и вытаращив голубые глаза.

Я улыбнулась ему; надеюсь, улыбка получилась ободряющей. Ответной улыбки не последовало, да я и не ждала. Натан всегда был слишком похож на своего отца. Думаю, если вопрос о швабре поставить на семейное голосование, Натан наверняка оказался бы на стороне Эда. Нетрудно догадаться, как Натан расценил появление в моем доме полицейских. Младший сын смотрел на меня так, словно только что узнал страшную тайну: его мать — закоренелая преступница.

Что касается Даниэля, то он повел себя совершенно иначе. Настолько иначе, что можно было предположить, что закоренелая преступница — тот тип матери, о котором он мечтал всю жизнь. Карие глаза Даниэля восторженно просияли.

— Вы расследуете убийство? И допрашиваете маму? — радостно переспросил он. — Улет!

Рид моргнул.

А затем они с Констелло принялись за Натана и Даниэля. Я попыталась вмешаться:

— Неужто это так необходимо? Мальчики ничего не знают…

Копам пришел на помощь не кто-нибудь, а мой ненаглядный Даниэль: он пресек вспыхнувший было спор на корню:

— Все в порядке, мам. Это же классно! Пусть спрашивают.

Похоже, Даниэль полагал, что оказаться в роли подозреваемого в убийстве — сплошной кайф. Нет, следует серьезно побеседовать с моим первенцем.

Судя по физиономии младшего сына, он хотел бы, чтобы я не откладывала этот разговор в долгий ящик. Во взгляде Натана, брошенном на брата, не было и намека на веселье.

Рид и Констелло бодро принялись за дело, задавая Даниэлю и Натану те же вопросы, что задавали и мне, — как если бы мальчики намеревались взять кредит в банке. Слава богу, речь шла все же не о кредите, а об убийстве. Иначе я бы не вынесла этой изощренной пытки: сидеть и слушать, как мои дети беспечно выкладывают посторонним людям, сколь много они должны и сколь мало зарабатывают.

На самом деле у Рида и Констелло на руках был сильнейший козырь, но они об этом не догадывались. Если бы копам удалось выудить у моих сыновей, как они обзавелись кредитными карточками — без моего ведома, должна заметить, — и по уши залезли в долги перед банком, я бы наверняка размякла. А чтобы окончательно добить меня, требовалось всего-навсего попросить Натана и Даниэля поведать о том, как год назад оба умудрились вылететь из колледжа.

Поразительно, но один раз в жизни Натан и Даниэль повели себя как однояйцовые близнецы. В июне прошлого года они получили совершенно одинаковые письма из Луисвильского университета, уведомлявшие о том, что их присутствие в следующем семестре нежелательно. К письмам прилагались списки с оценками, преимущественно отрицательными.

Смекалистый Натан, как и следовало ожидать, перещеголял брата, поставив своего рода рекорд. Он добился исключения из высшего учебного заведения, проучившись там всего год. Тугодуму Даниэлю потребовалось вдвое больше времени, чтобы прийти к такому же результату.

О да, если бы я выслушала все это, то у меня точно случился бы нервный срыв. Копы не успели бы глазом моргнуть, а я бы уже каталась по полу, выбалтывая секреты, о которых прежде ни сном ни духом не ведала. Особенно если бы кто-нибудь из моих отпрысков невзначай упомянул, что учились они — вернее, не учились — за мой счет.

Что было чистой правдой. Их папаша, в редкие моменты просветления, наотрез отказался платить за обучение Даниэля, а затем и Натана. Разумеется, я была в ярости. В конце концов, Эд отнюдь не перебивался с хлеба на воду.

Когда мы поженились, Эд числился программистом, вяло зарабатывая прожиточный минимум. Однако сразу после развода — как оно часто бывает — начал стремительно делать карьеру. Три года назад он был назначен вице-президентом компании, став, по выражению моих деток, "компьютерным авторитетом".

И этот «авторитет» не выделил ни цента на образование сыновей. В то время Эд окручивал Синди, шикарную блондинку с ослепительной улыбкой и, по случайному совпадению, ровесницу Даниэля. Полгода назад Эд порвал с Синди и с тех пор отзывается о ней без особой теплоты, именуя ее не иначе как "тонкой штучкой". Скорее всего, мой бывший муж намекает на то, что чем тоньше штучка, тем жирнее расходы на ее содержание. Вот и Эду приходилось заваливать Синди подарками в виде драгоценностей и французских духов, дабы ее сияющая улыбка не меркла.

Щедрость Эда к подружкам не была для меня откровением. Я давно подозревала нечто в этом роде. Когда Эд упорно отказывался дать хоть что-нибудь на образование мальчиков, я даже предположила, что его бюджет расписан на многие месяцы вперед и почти в каждой строчке фигурирует имя Синди. Но после того как наши чада с треском вылетели из университета, упрямство Эда предстало в ином свете: теперь оно выглядело мудрой финансовой политикой. В конце концов, Синди оправдала капиталовложения, в отличие от моих сыновей.

Слава богу, ни Натан, ни Даниэль ни словом не обмолвились о своей учебе. Более того, они старались не смотреть в мою сторону, когда отвечали на вопрос Рида о том, чем занимаются. Даниэль в прошлом году сменил четыре места работы, а теперь трудился в закусочной. Натан же горделиво поведал злому копу, что "в данный момент он делает карьеру посудомойки".

Рид растерянно заморгал, но быстро оправился и протянул Натану черно-белую фотографию Эфраима Кросса.

— Вы встречали этого человека?

Снимок, вероятно, был сделан для рекламной брошюры компании. Эфраим Кросс сидел за необъятным письменным столом. Прижимая к уху телефонную трубку, он таращился прямо в объектив. Предполагается, что человек в такой позе выглядит непринужденно и располагает к себе, но, боюсь, фотографы заблуждаются.

Натан внимательно изучил фотографию.

— Нет, сэр. — Натан с малолетства был исключительно вежлив с представителями властей. — Определенно, я никогда его не видел, сэр.

Даниэль, по-моему, ни разу в жизни не осквернил свои уста словом «сэр». Теребя замызганную серьгу, он мельком глянул на фото и произнес:

— Это тот самый Кросс, да? Которого недавно грохнули? Ну как же, я читал об этом в газете. — Даниэль глянул на меня, а потом снова обернулся к Риду и Констелло. — А разве этот парень не был сильно упакованным? То есть жутко богатым? И вы думаете, что моя мать тусуется с такими ребятами?

Казалось, Даниэль вот-вот расхохочется над абсурдностью подобного предположения. Я вновь почувствовала себя оскорбленной. Большое спасибо, дорогой сыночек.

Рид покосился на моего старшего с неудовольствием. Даниэль не только выглядел стопроцентно сомнительным субъектом, но к тому же имел наглость насмехаться над главной версией полиции: Эфраима Кросса убила я.

— Вы не ответили на мой вопрос, — произнес Рид начальственным тоном, — вы видели его поблизости?

Даниэль снова пожал плечами. Мой сын полагал, что выразился достаточно ясно.

— Не-а.

Вскоре Рид и Констелло удалились. Либо они решили, что полученной информации им на первое время хватит, либо поняли, что в присутствии ближайших родственников я вряд ли признаюсь в убийстве.

Очевидно, показания Даниэля и Натана мало повлияли на мнение проницательных сыщиков. Рид и Констелло по-прежнему глядели на меня более чем подозрительно.

Понятное дело, ведь у них имелось письмо, адресованное мне. К тому же вряд ли они возлагали большие надежды на Натана и Даниэля: сыновьям ничего не стоит солгать в защиту матери. Кроме того, если даже мальчики говорили правду, я могла встречаться с Эфраимом Кроссом тайком, стараясь не попадаться на глаза родственникам и знакомым.

— Вы пока из города-то не уезжайте, ладненько? — бросил Констелло на прощание.

Записку Кросса копы прихватили с собой. Я и не ждала, что они оставят мне ее на память. Оба поспешили заверить меня, что забирают записку на экспертизу, дабы выяснить, действительно ли ее писал Эфраим Кросс.

Как только коричневые парни вышли за дверь, Даниэль и Натан начали с того места, на котором те закончили.

— Что все это значит?!

— Почему тебя допрашивает полиция?

— Ты ведь не сделала ничего такого, мама, о чем нам не следует знать?

Последний вопрос исходил от Натана. Как же хорошо он обо мне думает!

Я объяснила ситуацию, однако реакция Даниэля и Натана была не совсем той, на какую я рассчитывала.

— Ты это серьезно, ма? — Именно так Даниэль обычно выражает крайнее изумление.

Натан был более красноречив. Он провел рукой по своим русым волосам и изрек:

— Давай по порядку. Говоришь, совершенно незнакомый богач оставил тебе более ста тысяч долларов?

Я кивнула.

Сыновья переглянулись и снова воззрились на меня.

— Что ж, всякое бывает. — Голосу Натана недоставало искренности.

Я глянула на младшенького так, как смотрела на него в далеком детстве, когда тому случалось обмочить штаны.

— Думаешь, я вру?

Вероятно, Натан на всю жизнь запомнил этот взгляд.

— О нет! — Он вскинул руки, защищаясь. — Мы верим тебе, мама. Честное слово!

Однако ни Натан, ни Даниэль мне явно не верили. По крайней мере, не во всем.

Я молча смотрела на сыновей. Конечно, у них и в мыслях не было, что я могла оказаться причастной к смерти Эфраима Кросса. Вряд ли мои дети считают меня способной на криминал более серьезный, чем превышение скорости. Но вот любовную интрижку они явно допускали.

Их родная мать! Невероятно. Куда катится Америка! К счастью, — или к несчастью, это как посмотреть — сыновья явились не просто так, а со сверхзадачей. В последнее время они довольно часто предлагали мне решить эту сверхзадачу. Настолько часто, что я начала подумывать, не посадить ли их вновь за школьную парту долбить арифметику.

— Выходит, ма, ты у нас теперь богатая, — начал Даниэль. — Так, может, одолжишь полсотни до пятницы, а?

Текст всегда произносит Даниэль. То ли мальчики решили, что, поскольку он старший, это его обязанность, то ли Даниэлю, в силу его непрошибаемой невозмутимости, попрошайничать все равно что воды испить.

Роль Натана заключается в том, что он пристраивается за спиной брата и шлет мне нежнейшие улыбки. Обычно я охотно клюю на эти улыбочки. А как же иначе, ведь я считаю моих мальчиков самыми красивыми молодыми людьми на свете. Возможно, я немного преувеличиваю, но даже со скидкой на материнскую пристрастность нельзя не отметить: ребята и впрямь неотразимы.

Как правило.

Однако тот день стал исключением. Я молча смотрела на отпрысков, и не думая клевать на улыбку Натана. Разве мои дети не стали уже самостоятельными и не должны сами себя обеспечивать? Год назад они решили жить отдельно (забавно, что это случилось чуть ли не в тот же самый день, когда оба получили письма об исключении из университета) и переехали в квартиру на третьем этаже старого викторианского дома — якобы для того, чтобы тратить меньше времени на дорогу в университет. Но лично я уверена, что их переезд был связан с тем глубоким почтением, которое я питаю к высшему образованию.

Когда-то, в приступе помрачения сознания, я бросила учебу на первом курсе, чтобы выйти замуж за их отца, и только после развода вернулась в университет. Работая полный рабочий день и воспитывая двух резвых мальцов, я могла учиться лишь урывками. В конце концов мне пришлось ограничиться двухгодичным курсом, в результате я получила диплом о неполном высшем образовании. Возможно, этот диплом приподнимал меня в глазах других людей, но больше он ни на что не годился. Вскоре я записалась на курсы риэлторов, с чего и началась моя блестящая карьера.

Мальчики прекрасно знали, как я жалею, что не получила звание бакалавра. Им было также хорошо известно, как я хочу, чтобы они сделали то, чего не удалось мне. Неудивительно, что они поспешили убраться с моих глаз. Наверное, боялись, что, узнав новость про университет, я подсыплю им яду в йогурт.

Мысль интересная.

Сыновья уверяли, будто переехали поближе к университету с намерением возобновить учебу. Они клялись и божились, что, как только им разрешат, они восстановятся на факультете. И тогда уж будут сами платить за свое образование. И непременно добьются успеха.

Я была бы счастлива поверить каждому их слову, да не получается. Не хочу плохо думать о моих детях, но меня не покидает мысль: не стало ли одной из причин их переезда желание оказаться поближе к студенткам? А девушки, похоже, занимают изрядное место в жизни Натана и Даниэля. Какая неожиданность!

Наверное, я действительно поверю в то, что мои сыновья возобновили учебу, только когда увижу зачетный лист в конце семестра. А в нем мало-мальски пристойные отметки. Обещания же ничего не стоят, в отличие от образования.

Например, переезжая, Натан и Даниэль в один голос объявили, что отныне пустятся в самостоятельное плавание по финансовому морю. Однако их лодка периодически дает течь. И как они собираются платить за обучение, если каждый раз зовут меня на помощь вычерпывать воду?

Пока я молчала, Даниэль попытался переплюнуть брата в конкурсе на самую нежную улыбку. Я тяжело вздохнула.

— Дети, ну когда же вы научитесь разумно тратить деньги?.. — начала я.

Я всегда говорю одно и то же, поэтому стоило мне открыть рот, как глаза сыночков на секунду остекленели.

Речи о финансовой ответственности и конца не было видно — неважно, что мальчики, наверное, затвердили ее наизусть, — но тут Даниэль вынул козырную карту.

— Ма, — жалобно произнес он, — если не дашь денег, мы не сможем купить продукты. У нас ни цента, а до зарплаты еще…

— Холодильник совсем пустой, мам, — подпел Натан.

Я умолкла. Аргумент, разящий наповал, ничего не скажешь. Какая мать допустит, чтобы ее дети голодали?

С другой стороны, я не забыла, что в последний раз, когда Натан и Даниэль клянчили денег на пропитание, в город с гастролями прикатил Род Стюарт. Глядя на их просительные улыбки, я понимала, что мне следует немедленно заглянуть в газету. Дабы убедиться, что никаких рок-концертов в ближайшее время в Луисвиле не предвидится.

Но я была совершенно вымотана и не расположена затевать спор. Видимо, обвинение в убийстве не придает бодрости.

Однако стоило мне уступить, как я тут же об этом пожалела. Нет, не потому, что упустила случай преподать им урок независимости, или самостоятельности, или еще чего-нибудь хорошего. Пожалела, потому что, как только я выписала чек, Натан и Даниэль быстренько испарились. Обняли меня, поцеловали, тысячу раз пролепетали «спасибо» и двинулись к выходу. Отправились за продуктами, заверили они, но я догадывалась, что их путь лежит к ближайшей билетной кассе.

Оставшись одна, я задумалась о той передряге, в которую неожиданно для себя вляпалась.

Что, черт возьми, происходит? Кто мог подбросить мне записку? Неужели этот человек следовал за мной по пятам по всему городу, выжидая момент, когда сможет подложить бумажку в мой бардачок?

От этой мысли мне стало не по себе.

Настроение не улучшилось, когда я подумала еще кое о чем: а что, если меня и вправду арестуют за убийство, совершенное в корыстных целях?

Глава 7


Следующий день был вторником, а вторников я всегда жду с ужасом. Как и пятницы, как ни странно это звучит. Знаю, знаю, все остальное человечество ждет последнего рабочего дня, затаив дыхание, я же — охая и стеная. Пятницы я ненавижу по той же причине, по какой ненавижу вторники. По этим дням я дежурю в офисе "Квадратных футов Джарвиса Андорфера".

В принципе дежурство не такая уж плохая вещь. Если оно — как это принято в большинстве риэлторских фирм — заключается в том, чтобы беседовать с потенциальными клиентами (исподволь прибирая их к рукам) и отвечать на звонки.

Можно даже сказать, что дежурство — отличная вещь, когда вы хотите побольше заработать. Новые клиенты обычно либо звонят, либо являются в офис, прочтя объявление. А поскольку, по моим расчетам, из ста человек, обратившихся в фирму, только трое в конце концов что-нибудь покупают, дежурство — отличный способ нарыть побольше зацепок. Через минуту-другую вам уже ясно, что из себя представляет новый посетитель, на что претендует и когда планирует переехать, и у вас появляется прекрасная возможность убедить его, что вы как раз тот человек, который ему нужен.

О таком дежурстве можно только мечтать. Однако в фирме "Кв. футы" дело поставлено несколько иначе. По той простой причине, что жуткий скряга Джарвис наотрез отказывается нанять секретаршу и требует, чтобы во время дежурства все работники трудились также и на секретарской ниве.

Поэтому вместо того, чтобы отвечать на звонки и объясняться с потенциальными клиентами, вы отвечаете на звонки и объясняетесь с женой Джарвиса, его мамашей, а порою и с его пятью взрослыми детьми. Кроме того, вы записываете сообщения для Джарвиса, печатаете его письма, оформляете его документы — короче, исполняете любую прихоть шефа. Боюсь, как бы в один прекрасный день Джарвис не заставил дежурных мыть полы в офисе.

Конечно, не каждый раз приходится так убиваться, иначе я бы давно уже сбежала в другое агентство. Иногда в офисе появляется Арлин, жена Джарвиса, и берет на себя заботы секретаря. Не то чтобы она приходила регулярно, но иногда все-таки захаживает.

Однако случаются такие вторники и пятницы, когда я загружена секретарской работой по уши и даже не успеваю выспросить у тех, кто позвонил, как их зовут и где их потом найти. Это все равно что спустить перспективную заявку в унитаз.

Тем не менее в тот вторник я проснулась с острым желанием побыстрее отправиться на работу, что не удивительно. Прежде всего, мне было необходимо отвлечься от тяжких дум. Я уже извелась, размышляя, как бы убедить копов вычеркнуть мое имя из списка подозреваемых. Выход есть, в этом я была твердо уверена, но понятия не имела, где он находится.

Конечно, было бы неплохо разузнать побольше об Эфраиме Кроссе. Порасспросить его родственников, выяснить, зачем ему понадобилось адресовать послания незнакомой женщине. Правда, я сильно подозревала, что никто из семьи Кросса не захочет со мной разговаривать.

Так что же мне оставалось? Тревожиться и прикидывать, как буду выглядеть в полосатой робе? Или в тюрьмах больше не носят ткани в полоску? Как-то в голову не приходило отслеживать тюремную моду. Всегда считала, что еще успеется.

Я вылезла из постели, натянула халат на ночную рубашку и спустилась вниз, на кухню, чтобы приготовить себе традиционный завтрак — большой стакан кока-колы с огромным количеством льда. Ради стройной фигуры я сумела расстаться с картофельными чипсами и мороженым, но коричневая газированная жидкость — это святое. К тому же без бодрящего эффекта ледяной колы я бы не разлепила глаз поутру. Так бы и ходила целый день полусонная.

Возможно, я отказалась бы и от колы, если бы смогла полюбить кофе. Но я его терпеть не могу, после того как ночи напролет готовилась к выпускному экзамену в школе по истории США и глушила кофе литрами, чтобы не заснуть. С тех пор даже запах этого напитка напоминает мне о лихорадочном бодрствовании, приступах тошноты и датах сражений в Гражданской войне.

Конечно, я понимаю, что мои глаза распахиваются не столько благодаря льду, сколько благодаря кофеину, который содержится в кока-коле. И статьи в журналах про то, как вреден кофеин, тоже читала. Но так как я не курю, а вышеупомянутые картофельные чипсы и мороженое давно стали для меня табу, думаю, могу презреть осторожность и пить колу сколько влезет. После таких жертв ничто не помешает мне превратиться со временем в очень худую морщинистую старую даму.

А уж когда полиция лишает тебя сна и отдыха, хороший глоток колы необходим как воздух.

Одеваясь, я выдула два стакана ледяного напитка, затем отправилась на работу.

От моего дома до фирмы Джарвиса Андорфера пять миль. Однако на Бардстон-роуд по утрам не протолкнуться, поэтому я выезжаю за десять минут до начала рабочего дня. Но уже месяц, как я выскакиваю на десять минут раньше обычного, потому что прямо на пересечении Гарвардского проезда и Бардстон-роуд вырыли яму. Глядя из машины, трудно разобрать, что они там делают: то ли чинят канализацию, то ли перекладывают водопроводные трубы, а возможно, расширяют проезжую часть на несколько сантиметров. В городе Луисвиле всегда кипит работа. Расширяют ли улицы, добавляют ли новую полосу к скоростной трассе — да мало ли что еще можно учудить, — но в любом случае обязательно роют ямы.

Так уж у нас заведено: неважно, какие общественные работы ведутся, но разворотить улицу надо непременно. Подозреваю, что даже развешивание гирлянд к Рождеству не обходится без рытья ям. Больших, глубоких, способных поглотить вашу машину в мгновение ока, если вы ненароком зазеваетесь. Я ловко избежала падения в несколько таких могил, сделала вид, что в упор не вижу дорожных рабочих, — судя по знакам, которые они мне делали, рабочие набивались в интимные друзья — и свернула на Бардстон-роуд.

Движение здесь могло бы быть вполне сносным, но, как я уже говорила, большинство моих соседей — престарелые люди. Я люблю помечтать о пенсии, о том времени, когда, помимо всего прочего, смогу наконец спать допоздна. Но почему-то мои пожилые соседи норовят сесть в машины между половиной девятого и девятью. Солидный возраст сделал их осторожными и убедил в том, что самая безопасная скорость на дороге — двадцать пять миль в час. Кроме того, за долгую и трудную жизнь они пришли к выводу, что тормозить на красный свет следует метров за тридцать до светофора. Между моим домом и "Кв. футами Андорфера" четыре светофора. Прибавьте к мудрым седовласым водителям городские автобусы, резко выворачивающие на полосу прямо перед вашим носом, и вы удивитесь, что по Бардстон-роуд вообще можно проехать.

А поворот с Бардстон-роуд на Тейлорсвиль-роуд — просто смертельный номер, который я исполняю изо дня в день. Однако по мере приближения к фирме Джарвиса настроение у меня улучшалось. Окунуться в работу — вот что мне требовалось.

"Кв. футы Андорфера" занимают двухэтажное здание, расположенное на левой стороне Тейлорсвиль-роуд, рядом с мясным рынком Радигана. Здание агентства было когда-то частным домом, но Джарвис снес парочку стен, выкорчевал несколько деревьев и устроил перед агентством автомобильную стоянку, там, где когда-то был солидный (по меркам Холмов, разумеется) газон. Такие переделки, по мнению Джарвиса, и есть прогресс.

Нижняя часть здания выложена из кирпича, верхняя деревянная, но снаружи разница незаметна, потому что весь дом выкрашен ярко-желтой краской, даже кровля горчично-желтая. Наверное, Джарвис где-то прочел о том, что желтый цвет привлекает внимание, и решил сделать свое агентство самым броским зданием на Тейлорсвиль-роуд. Если такова была его цель, он ее полностью достиг. А если вдобавок хотел создать архитектурного уродца, то и это ему удалось.

"Кв. футы Андорфера" делят парковку с мясным рынком. Поэтому, когда на телячьи отбивные объявляется распродажа или вырезка идет со скидкой, парковаться приходится прямо у проезжей части. Сегодня, видимо, мясом торговали по обычной цене и я смогла поставить машину у входа в агентство. То ли оттого, что столь удачно пристроила машину, то ли радуясь возможности отвлечься от мрачных мыслей об убийстве, но в офис я вошла, сияя улыбкой.

Поскольку Джарвис сломал несколько стен в здании, переступив порог, вы сразу попадаете в просторную комнату с четырьмя металлическими столами — по одному в каждом углу. Полагаю, Джарвис, планируя дизайн офиса, преследовал определенную цель: надзирать за агентами, не позволяя им отлынивать от работы. Одним взглядом можно охватить всю комнату и увидеть, кто чем занят.

Кабинет самого Джарвиса, разумеется, находился наверху.

"Кв. футы" — небольшая фирма, в ней всего пять служащих, включая Джарвиса и его жену. Быстро оглядев помещение, я заметила, что все, за исключением Арлин Андорфер, жены Джарвиса, в сборе. Обычно в таких случаях у меня появляется ощущение легкой тяжести в желудке, но сегодня я чуть ли не обрадовалась: значит, предстоит суматошный день. Отлично.

Барби Ландерган и Шарлотта Аккерсен, такие же наемные агенты, как и я, сидели каждая за своим столом, а в дальнем углу над кофеваркой склонился сам Джарвис. Кое-что еще бросилось в глаза: при моем появлении все замерли и вытаращились на меня. Словно я без приглашения заявилась на вечеринку.

Я поежилась. Что тут стряслось?

Первым нарушил тишину Джарвис:

— А, Скайлер, доброе утро!

Джарвису перевалило за пятьдесят, и над его ремнем нависает внушительных размеров брюшко. Ростом мой босс не вышел, он едва дотягивает до отметки 165 см, да и то, если на нем очень толстые носки. Все время нашего знакомства (а я работаю на Джарвиса уже пять лет) бедняга страдает СК — синдромом коротышки. Главнейший симптом СК заключается в упорном стремлении быть в центре внимания всегда и везде, даже если в помещении находится не более двух человек. Другим симптомом СК является страстное желание быть в курсе всех событий, дабы с удовольствием пересказывать их кому ни попадя.

Похоже, Джарвис переживал очередной приступ своей застарелой хвори. Его громкий голос раскатистым эхом отдавался от стен комнаты.

— Ох, Скайлер, — прогудел он, — как чудесно ты сегодня выглядишь!

На мне было платье в цветочек от Лиз Клэйборн. Мне посчастливилось купить его прошлым летом за полцены. Скидка объяснялась исключительно маленьким размером при большом росте. На свете не так уж много высоких женщин с детскими фигурами. Я и сама к таковым не отношусь, несмотря на все усилия Джейн Фонды, однако платья от Лиз Клэйборн сплошь и рядом не соответствуют указанному размеру, так что во многие я влезаю без труда. Я была безумно счастлива, что приобрела стильную вещь почти задаром, и часто щеголяла в нем на работе.

Но только сегодня Джарвис его заметил. Передо мной замаячил сигнал опасности.

Похвала моему гардеробу сопровождалась сладкой улыбкой. Еще один тревожный сигнал. Шеф не из тех, кто расточает сладкие улыбки зазря.

— Что ж, спасибо, — осторожно ответила я.

Очевидно, Джарвис давным-давно решил про себя: если ему суждено остаться коротышкой, то уж по крайней мере он будет заметным коротышкой. Сегодня глава фирмы выбрал рыжевато-красные брюки, блейзер цвета молодой травки и галстук, который выглядел так, словно на него опрокинули набор акварельных красок и оставили сохнуть. Некоторые краски перемешались, но ни одна не потеряла своей яркости. С толстыми губами, носом картошкой и цветастым галстуком Джарвису не о чем было беспокоиться: его заметили бы даже за версту.

Джарвис был не только мал ростом, у него имелись проблемы и по части волосяного покрова на голове. То, что осталось от шевелюры, скромно темнело за ушами и на затылке. Но надо отдать должное моему шефу: он хотя бы не отращивал длинные волосины с одного бока и не зачесывал их на другой. Однако у Джарвиса был другой пунктик: то и дело проводить рукой по лбу, словно отбрасывая назад густую копну волос.

Похоже, шеф надеялся, что если он будет поминутно махать рукой над лысиной, то у людей и впрямь возникнет иллюзия, будто на этой голове произрастает что-то еще, кроме нескольких тощих волосинок.

— Нет, правда, очень симпатичное платьице, — продолжил Джарвис, «зачесывая» пятерней несуществующие волосы.

— Спасибо, — повторила я и снова оглядела комнату. Барби и Шарлотта по-прежнему не сводили с меня глаз. Да что происходит? Джарвис решил подсластить пилюлю, прежде чем объявить, что отныне по вторникам и пятницам я буду не только играть роль его секретарши, но и мыть его машину?

Заискивающая улыбка лысого коротышки стала еще шире. И она меня не радовала.

— Между прочим, — сообщил Джарвис, — звонил Даниэль. Я сказал, что ты еще не пришла.

Так вот в чем дело! Мой словоохотливый сынок позвонил в офис, выяснил, что меня нет, и, чтобы как-то оправдать усилия, потраченные на телефонный звонок, поведал всему агентству о нежданном счастье, свалившемся на меня. Да уж, моему счастью просто не было предела.

Я прошла к своему рабочему месту, сунула сумку на полку под столом и перевела дух. Не помочь ли полиции засадить меня, совершив еще одно преступление? Например, убив Даниэля.

Впрочем, недержание речи у моего старшего сына не было для меня сюрпризом. Пятнадцать лет назад, когда Даниэлю было семь, он объявил громко и отчетливо на традиционном обеде у моих родителей в День благодарения:

— Мама и папа больше не спят в одной спальне.

Очаровательное дитя.

На том обеде я всерьез раздумывала, не придушить ли старшенького, но впоследствии оказалось, что болтливость Даниэля принесла больше пользы, чем вреда. По крайней мере, никто в моей семье не удивился, когда несколько месяцев спустя я подала на развод. Но если уж распространяешь слухи, то надо идти до конца, чего Даниэль по детскому недомыслию не сделал. А следовало бы столь же громко и доходчиво сообщить потрясенной родне, сколько разномастных подружек названивало Эду за те восемь лет, что мы были женаты. Тогда, вероятно, моя мать не стала бы тратить время, уговаривая меня вернуться к мужу.

А теперь душка Даниэль опять принялся за старое. Однако на этот раз он осветил последние новости куда более детально, чем когда-то наши с Эдом семейные проблемы. Всем в агентстве — от Джарвиса Андорфера до Барби Ландерган — ситуация была известна в мельчайших подробностях. Вплоть до точной суммы, до последнего цента, оставленного мне Эфраимом Кроссом.

Когда я, ответив Джарвису не менее сладкой улыбкой, села за стол, ко мне тут же рванула Барби.

— Сто семь тысяч пятьсот шестьдесят долларов! — Почтительный восторг, с которым Барби произнесла эту цифру, я последний раз слышала в передаче, посвященной аукциону «Сотбис». — О-о, Скайлер, — продолжала моя коллега, — неужели ты не рада?

— Не то слово, — ответила я.

Барби энергично затрясла головой: мол, как я тебя понимаю! Наверное, с моей стороны нехорошо так говорить, но, увы, это правда: Барби Ландерган принадлежит к редчайшему типу женщин — тупым брюнеткам. Я окончательно убедилась в этом, когда она без тени юмора спросила, сколько забегов в футбольном матче. У Барби ярко-красный «корвет» с особыми номерными знаками, на которых значится ЗАЙ-ЙКА, и я не удивлюсь, если Барби искренне полагает, что слово «зайка» пишется через два "й".

Тем не менее до последнего времени мы с Барби отлично ладили. Мне было не так уж важно, есть ли у Барби мозги. Мы ведь собирались вместе не для того, чтобы решать арифметические задачки. С Барби было весело, и нас многое объединяло. Она была почти моей ровесницей, тоже разведена и тоже с двумя детьми — мальчиком и девочкой, девятнадцати и двадцати лет. К тому же мне страшно нравилось, как Барби называла моего бывшего мужа — "мистер Ад". Не знаю, было ли это проблеском остроумия с ее стороны или она просто оговорилась, а я подхватила, но, как бы то ни было, это прозвище меня очень забавляло.

Своего бывшего мужа, Марвина, Барби называла разными словами, впрочем не проявляя особой изобретательности и в большинстве случаев предпочитая банальное "козел".

После работы мы с Барби часто ужинали вместе, рассказывая друг другу страшные истории про наших деток и бывших мужей. Ни у меня, ни у Барби не было постоянного поклонника, и потому мы радовались компании друг друга.

Увы, наши посиделки резко прекратились два месяца назад, когда Барби исполнилось тридцать девять. Эта цифра ошеломила ее. Я пыталась вытащить подругу куда-нибудь, чтобы отпраздновать день рождения, но она лишь таращила большие голубые глаза и скорбно твердила: "Нечего праздновать, Скайлер, не-че-го".

Чуть позже я сообразила, что трагичное «нечего» расшифровывалось как отсутствие мужчины в ее жизни. Именно в тот день Барби вышла на Большую Охоту за Мужчиной. Ей стало не до шуток. Барби поклялась снова выйти замуж, прежде чем ей стукнет сорок.

Задавшись целью, Барби постепенно начала преображаться. Поначалу она, как и прежде, приходила на работу в костюмах, но вырез на ее блузках становился все глубже, а сами блузки теснее и ярче. Украшения стали крупнее, духи крепче, и косметику теперь Барби накладывала более толстым слоем.

Однако эти перемены, видимо, не произвели того эффекта, на который рассчитывала Барби, потому что ее следующим шагом стал отказ от костюмов в пользу облегающих платьев выше колена. Но и платья не сработали. Тогда Барби сбросила удобные лодочки и взгромоздилась на шпильки, при виде которых у меня дрожь пробегала по коже.

А две недели назад Барби решилась на еще более радикальные меры. В одну ночь она из жгучей брюнетки преобразилась в платиновую блондинку и утром, придя на работу, притворно удивлялась, почему это все на нее глазеют.

Но самая печальная метаморфоза произошла с Барби сразу после памятного дня рождения. Внезапно она вообразила, что все женщины на свете — ее конкурентки в Большой Охоте. Теперь то и дело возникают ситуации, когда от Барби лучше держаться подальше. В женском обществе она ведет себя вполне нормально, но стоит появиться хотя бы одному мужчине, как Барби начинает скалиться на явных и мнимых соперниц со свирепостью голодного питбуля.

Слава богу, сегодня единственным мужчиной в агентстве был Джарвис, да и тот уже женатый.

— Как тебе повезло, ах, как повезло! — В голосе Барби отчетливо слышались завистливые нотки. На Барби было облегающее трикотажное платье цвета переспелой клубники с глубочайшим декольте и корсажем, усыпанным золотыми блестками. Подол был отделан золотыми цепочками, с которых свисали монетки. Этакая бахрома-копилка.

Я, как завороженная, пялилась на монетки. Барби не скрывала, что одно из требований, которые она предъявляет к мужчине, — приличный счет в банке. Или, как она простодушно выражается, "у него должна быть ку-у-ча денег". Очевидно, Барби решила, что быстрее привлечет состоятельного мужчину, если сама обвешается дензнаками. Из ушей также свисали золотые цепочки с монетками, а шея и запястья были обмотаны цепями потолще, и монеты на них были помассивнее.

При ходьбе Барби звенела.

И еще от нее несло. Иначе не скажешь. Похоже, Барби окунулась в духи "Моя радость", как окунают собак в противоблошиную жидкость. Причем с тем же результатом. Думаю, ни одна уважающая себя блоха не приблизилась бы к Барби и на метр. Я этих насекомых очень хорошо понимала. Рядом с Барби у меня начали слезиться глаза.

Я часто заморгала и ответила:

— Не сказала бы, что мне так уж повезло.

Барби тоже моргнула и склонила набок платиновую головку. Наверное, оттого, что я вспомнила о собачьих репеллентах, мне почудилось, что Барби сейчас похожа на собаку. Псы так же свешивают голову набок, когда им подают команду, которой они не понимают.

— Ой, что ты такое говоришь! — воскликнула она. — Конечно, тебе повезло. Ты у нас везучая. — И перед моим носом шутливо закачался пальчик с малиновым ноготком. — Надо же, ни словечком не обмолвилась о своих делишках. — Барби ухмыльнулась, но в ее голосе явственно прозвучала обида.

Уж не знаю, но, видимо, обвинения в убийстве плохо действуют на психику. Я напряглась.

— О чем ты? Какие такие делишки?

Барби захихикала:

— Понятно какие: ты и Эфраим Кросс. У меня и в мыслях не было, что вы с ним того… понятно, да?

Каждый раз, когда Барби произносила слово «понятно», она морщила носик. Уж не знаю почему: то ли вся эта история казалась ей вульгарной, то ли бил в нос запах ее собственных духов. Барби наклонилась ко мне, заговорщицки улыбнулась и понизила голос:

— И умер он ужасно вовремя, правда?

Я отпрянула. У меня вдруг разболелась голова, и не только от ее духов — речи Барби бесили меня не меньше. Еще немного, и она вызовет полицию. Рид и Констелло наверняка с удовольствием послушают мою дорогую подружку.

— Барби, — ровным тоном произнесла я, — я не знала Эфраима Кросса.

Ее реакция меня немного обидела. Барби уже не хихикала, она смеялась. Зажав рот-клубничку рукой с яркими ноготками.

— Ну конечно, ты его знала, глупышка. Конечно, знала! — Барби опять наклонилась ко мне, теперь она почти шептала: — Не надо врать мне, Скайлер. У тебя все здорово получилось! Поздравляю!

Я откашлялась:

— Барби, повторяю, я даже не была знакома с Эфраимом Кроссом. Подумай сама, — тут я сообразила, что, возможно, требую от Барби невероятного усилия, — ты когда-нибудь видела меня и Эфраима Кросса вместе?

Похоже, Барби пришлось напрячься сильнее, чем я предполагала. Размышляя над моим вопросом, она нахмурила черненые бровки, выпятила губки и склонила голову набок. Через минуту она тряхнула платиновыми кудряшками.

— Нет, вместе я вас никогда не видела. Но такой солидный человек, как Эфраим Кросс, умел хранить в тайне свои похождения, правда?

Очевидно, все агентство придерживалось того же мнения.

Даже Шарлотта Аккерсен, с которой я почти подружилась за те пять месяцев, что она работала в "Кв. футах Андорфера". Когда я глянула в ее сторону, Шарлотта покраснела и немедленно уткнулась в бумаги, словно не знала, куда глаза девать от смущения.

С ума сойти! А ведь сослуживцы меня хорошо знали. И все до единого поверили в то, что я беззастенчиво крутила роман с женатым мужчиной. Похоже, не имело смысла подниматься во весь рост и официально заявлять, что я не имела ничего общего с покойным Эфраимом Кроссом.

Хотя такая мысль мелькнула в моей голове.

Меня охватило уныние. Господи, если эти люди допускают мою виновность, то что подумают остальные?

Долго гадать не пришлось. Ответ я получила в тот же день в три часа пополудни. К тому времени все, кроме меня, по нескольку раз уходили и приходили, показывая дома, обедая с клиентами, — короче, выполняя работу, которую им, как риэлторам, полагалось делать. Я тоже была чрезвычайно занята, но в качестве секретарши. Правда, мне удалось застолбить одного потенциального клиента, позвонившего в офис, но большую часть дня я провела на побегушках у Джарвиса.

К трем часам все вернулись в агентство. Барби даже принесла мне поесть — биг-мак и, разумеется, большую бутылку кока-колы. Она и Шарлотта сидели за столами, заполняя документы; Джарвис спрятался в своем кабинете наверху.

Таким образом, мне, как всегда, повезло: когда в агентство ввалился Матиас Кросс, все были в сборе.

Похоронный серый наряд Матиас сменил на линялые джинсы, потрескавшиеся ботинки и простую синюю рубашку с засученными рукавами. Но я узнала его без труда — по лицу и уже знакомой враждебности, с какой он на меня взирал.

Сейчас Матиас Кросс выглядел еще свирепее, чем в конторе Эдисона Гласснера. А я-то думала, что больше некуда. Его глаза метали молнии, когда он направился прямиком ко мне со словами:

— Я перебирал вещи отца, и как вы думаете, что я нашел в его кабинете? В одном из ящиков письменного стола, поверх бумаг. Угадайте, что это было?

Он не дал мне времени перебрать варианты. Выхватил из кармана рубашки маленькую цветную фотографию, сделанную «полароидом», и с размаху швырнул на мой стол.

Я глянула, и у Меня перехватило дыхание.

На снимке была я в бикини.

Глава 8


На свете существуют куда более откровенные бикини, чем то, в котором я была снята. Многие состоят всего лишь из двух узеньких полосок ткани. Или еще проще: из трех тесемок, одна из которых извивается между ягодицами. Кажется, мои сыновья называют такую модель "уздечкой для попки".

Так вот, моему бикини было далеко до пресловутой уздечки. На самом деле по нынешним стандартам оно было более чем скромным. Спокойного синего цвета, трусики доходили почти до пупка, а лифчик полностью скрывал грудь.

Но, глядя на взбешенного Матиаса Кросса, можно было подумать, что на снимке я прикрыта всего лишь тремя пластырями, вроде тех, что накладывают на царапины.

Гнев Матиаса меня не испугал, моя совесть была чиста.

— Эй! — закричала я. — Отдайте! Это мое! Да что вы себе позволяете?! — С этими словами я попыталась схватить фотографию.

Но Матиас оказался проворнее. Он быстренько подхватил снимок и принялся нахально размахивать им перед моим носом.

— И вы все еще утверждаете, что не знали моего отца?

Я вдруг осознала, что вопрос Матиаса прозвучал в полной тишине. Окинув быстрым взглядом комнату, я увидела, что и Барби, и Шарлотта уставились на меня. И хотя Барби держала в руке телефонную трубку, она не произносила ни слова. Даже слегка отодвинула трубку от уха, чтобы было удобнее подслушивать нашу беседу с Матиасом.

Я хотела снова попытаться вырвать фотографию у Матиаса, но передумала: не хватало только устроить потасовку в офисе. Вместо этого, мысленно сосчитав до десяти, обернулась к Матиасу и заговорила вполголоса:

— Да, я по-прежнему утверждаю, что не знала вашего отца!

— Тогда как это попало в его стол? Я вас спрашиваю! — Матиас, в отличие от меня, голос не понижал, и, хотя его было прекрасно слышно, Барби еще дальше отодвинула трубку от уха. Она и Шарлотта не спускали с нас глаз.

— Откуда мне знать, как снимок попал в его стол? — прошипела я, выудила из-под стола сумку и достала бумажник. — Одно я точно знаю: фотография принадлежит мне, и…

Я умолкла, уставившись на пустой пластиковый футлярчик между младенческой фотографией Даниэля и карточкой социальной страховки. Пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы мой голос прозвучал нормально.

— Она всегда лежала здесь, — наконец выдавила я. — Ее украли!

В горле запершило. Тот, кто подбросил записку в мою машину, не сидел сложа руки.

Матиас явно не верил ни одному слову. Он холодно глянул на меня и осведомился:

— Что вы несете, черт побери?

Определенно, этот человек не из тех, кто умеет проявить такт и деликатность в щекотливых ситуациях.

Я долго молчала, уж очень не хотелось вдаваться в объяснения. Фотография, которую Матиас швырнул на стол, была мне хорошо знакома. Натан сделал ее «полароидом» почти два года назад, во время одной из наших нечастых поездок во Флориду. На этом снимке я на четыре килограмма легче и — даже я это признаю! — выгляжу лучше, чем обычно. Пока Натан снимал, Даниэль стоял у него за спиной и строил рожи, поэтому на снимке я гляжу прямо в камеру и хохочу во все горло. Это едва ли не единственная моя фотография, на которой я не выгляжу зажатой. Наоборот, я весела и счастлива. И, что немаловажно, стройна.

На целых четыре килограмма худее, чем сейчас. Вот почему я отлично помнила этот снимок. На нем я закаляла волю. Всегда носила его в бумажнике, и стоило почувствовать острую необходимость завернуть в бар «Карамелька», как я вынимала фотографию и говорила себе: "Вот что с тобой бывает, когда ты не лопаешь хрустящее шоколадное печенье и прочие сласти".

Понятно, что у меня не было ни малейшего желания обсуждать методы закалки воли с человеком, взиравшим на меня, как на Лукрецию Борджиа.

Тем не менее пришлось. Тяжко вздохнув и стараясь говорить спокойно, я начала:

— Послушайте, я понятия не имею, как моя фотография оказалась в столе вашего батюшки, но объяснить кое-что могу.

Рассказывая, я не смотрела на Матиаса, мой взгляд был прикован к снимку. В душе я проклинала все на свете. Это надо же, признаваться первому встречному, что "да, видите ли, сегодня я не такая худая, как на этом снимке, однако, невзирая на сей прискорбный факт, по-прежнему испытываю непреодолимую тягу ко всяким штучкам из шоколада и карамели"!

Всю жизнь, когда нервничаю или расстраиваюсь, у меня на шее выступают мерзкие красные пятна. По этой причине я потратила несколько месяцев на поиски свадебного платья с воротником-стойкой. Увы, таких не водится в природе, и в конце концов я выбрала платье со скромнейшим декольте, отделанным кружевами. И сейчас мне не надо было смотреться в зеркало, я и так знала: шея медленно, но неотвратимо становится одного цвета с моей губной помадой.

Мое смущение было вызвано не только необходимостью объяснять постороннему человеку, что еще немного, и я превращусь в толстую корову. Мне также пришло в голову, что, если Матиас вздумает показать эту фотографию злым копам, перспектива ознакомиться с тюремной модой станет для меня вполне реальной.

Впрочем, по словам Матиаса, он только что обнаружил снимок. Значит, сразу пришел с ним сюда. И у него не было времени заскочить в полицию. Так что оставалась надежда. Теперь от меня требовалось провернуть самую крупную сделку в моей карьере и убедить человека, который мне ни на грош не верит, в том, что говорю чистую правду.

Главное — не падать духом.

Когда я закончила свою повесть о воспитании воли, Матиас не проронил ни слова. Он просто стоял и смотрел на меня. Уж не знаю, чем объяснялся его пристальный взгляд: то ли, заметив пятна на моей шее, он раздумывал, не сбегать ли ему за антигистамином, то ли мне и впрямь удалось пробить брешь в его враждебности.

Матиас откашлялся.

— Я что, должен поверить, будто вы никогда не расставались с собственной фотографией?

По его тону можно было предположить, что я таскала в сумке свой цветной портрет размером с журнальный разворот. Ради бога, это всего лишь маленький снимок! Я его даже слегка обрезала, чтобы влез в пластиковый футлярчик.

— Но это правда.

Матиас скреб бороду, размышляя над моими словами. Мне показалось, что это продолжалось не меньше часа, хотя на самом деле, наверное, не прошло и минуты, как он изрек:

— Потрясающе дурацкая история. Сомнительно, что такое сочинишь за одну секунду.

И на том спасибо. Наверное, можно было уже немного расслабиться, но, как человек, зарабатывающий на жизнь, заключая сделки, я впала в азарт и решила добить клиента.

— Ну конечно, дурацкая! — Боже, что я несу! Еще немного, и заявлю, что такой идиотке, как я, не выдумать даже самой завалящей истории, следовательно, все правда. — Сейчас позвоню сыну, — тараторила я, — и он подтвердит мои слова. Ведь он сам делал этот снимок. Сейчас наберу его номер… — Догадываюсь, что моя улыбка в тот момент выглядела чуть менее жалко, чем моя шея.

Когда я набирала номер, на лице Матиаса вновь отразилось сомнение. Одно из главных правил при заключении сделок гласит: не дави слишком сильно, иначе спугнешь клиента. Выкладывай свои доводы маленькими порциями, чтобы он мог их спокойно переварить.

Трубку снял Даниэль. Он сказал, что Натан только что отправился продолжать свою карьеру мойщика посуды, но сам он с удовольствием переговорит с Матиасом. То есть дословно Даниэль произнес следующее:

— Это сын того убитого малого? Вау-у, ма, давай его сюда!

Очевидно, Даниэлю не хватало информации, которой он мог бы поделиться с моими сослуживцами.

Я передала трубку и осталась стоять рядом, прислушиваясь. До меня долетали только реплики Матиаса, в основном состоявшие из «да» и "о'кей". Однако Даниэль в точности подтвердил мой рассказ. По крайней мере, так сказал сам Матиас, отдавая мне трубку. Но свидетельство Даниэля его не убедило.

— Ладно, фотографировал ваш сын. Но это еще не значит, что позднее вы не подарили снимок моему отцу. — Матиас пожал широкими плечами и добавил как бы между прочим, словно эта мысль только что пришла ему в голову: — Полагаю, ваш сын мог бы и соврать ради вас. Это естественно.

Я молчала, чувствуя усталость. Что еще я должна сделать, чтобы доказать всему миру свою невиновность?

Но тут вмешалась Барби Ландерган, положив конец моим попыткам защититься. Она встала из-за стола и направилась к Матиасу, звеня монетками. Что меня не удивило. Полагаю, Барби рванула бы к Матиасу намного раньше, если бы не необходимость закончить телефонный разговор.

Барби пожирала Матиаса густо накрашенными глазами.

— Простите, вы Матиас Кросс? — осведомилась она, так часто дыша, что если б я не знала ее повадки, то подумала бы, что у дамы начался приступ астмы. Должно быть, Барби задала вопрос исключительно ради проформы, потому что тут же продолжила: — Мне просто захотелось подойти и выразить вам свои соболезнования. Ужасная потеря. Мы все очень уважали мистера Кросса. Замечательный был человек.

Я вытаращила глаза. Вот уж не знала, что Барби была знакома с Эфраимом Кроссом! Или она полагает, что убивают только хороших людей, а плохих не трогают?

И между прочим, не эта ли женщина не далее как сегодня утром отозвалась о смерти Кросса как об "ужасно своевременной"?

Похоже, с тех пор скорбь Барби по поводу кончины Кросса неизмеримо возросла.

— Какая трагедия, — лепетала Барби, вплотную приблизившись к Матиасу, и его накрыло волной парфюмерных ароматов. Матиас походил на человека, которого засосал душистый смерч. Мне даже показалось, что его глаза на секунду расширились от изумления. Такой же взгляд я видела в фильме "Волшебник Изумрудного города" у Железного Дровосека, когда на него обрушился ливень. — Гибель вашего отца — огромная потеря для всех нас, — продолжала Барби. Ее астма становилась все хуже.

Матиас что-то ответил, но я не разобрала, поскольку вдруг услышала, что трубка в моей руке верещит: "Ma! Ma! МА!"

— Даниэль? — Я прижала трубку к уху и немедленно пожалела об этом, потому что Даниэль был уже на пределе: "МА-А-АМ!" — Даниэль, я здесь. — И чуть не добавила: "А через пару лет ко мне и слух вернется", но удержалась. Я стараюсь не провоцировать в детях чувства вины. В этом мы расходимся с моей матерью. Мама принадлежала к старой школе семейного воспитания. "Пожалеешь нареканий, испортишь ребенка" — таково было ее кредо.

— А я уж решил, что ты не хочешь со мной разговаривать, — скорбно пробубнил Даниэль. Он, со своей стороны, не испытывал ни малейших угрызений совести, внушая мне чувство вины. — А я… гм… хотел попросить тебя кое о чем. Мои кроссовки совсем развалились, а ты разжилась деньжатами, и я подумал, может, выделишь девяносто баксов на новую обувку, а? Я видел одни на распродаже, девяносто — это ж просто даром. Что скажешь?

Барби продолжала напирать на Матиаса. Еще секунда, и она прижмет его к моему столу. Я наблюдала за ней, лениво прикидывая: если она и впрямь прижмет Матиаса, удастся ли мне изловчиться и вырвать у него из рук фотографию?

— Если вам что-нибудь понадобится, — говорила Барби, — да что угодно! — обращайтесь ко мне, не стесняйтесь, ладно? — И одарила Матиаса томным взглядом из-под ресниц. Непонятно только, что она могла видеть сквозь такой толстый слой туши. Впрочем, чудо, что ей вообще удавалось держать глаза открытыми.

— Даниэль, — строго сказала я, — сейчас не самый подходящий момент для разговора о кроссовках…

Наверное, коммерческий инстинкт передается по наследству и Даниэль получил от меня изрядную дозу. Он не собирался отступать.

— Но ты подумаешь об этом? — с надеждой осведомился он.

Матиас тем временем благодарил Барби:

— Вы очень добры.

— О, не-е-ет! — задыхалась Барби. Астма прогрессировала на глазах. Не вызвать ли ей "скорую"?

— Даниэль, я подумаю и перезвоню тебе, — закончила я разговор.

Забавно: стоило мне положить трубку, как Барби решила снять осаду. Полагаю, временно. Но прежде она бросила на Матиаса последний призывный взгляд.

Я смотрела ей вслед. Методами Барби нельзя было не восхищаться. Однако бывшая подруга не долго занимала мои мысли, мне хватало своих забот. Матиас Кросс (когда он не взирал на меня так, словно уже представлял мою особу на электрическом стуле), возможно, был не лишен привлекательности. Но если Барби Ландерган вознамерилась заарканить его и оттащить в свое стойло, мне-то что за дело? Передо мной стояли куда более серьезные задачи: разобраться в идиотской ситуации, в которую угодила, вернуть снимок-талисман и выяснить, кто выкрал его из моей сумки.

Моя сумка.

Боже мой! Не знаю, как другие женщины, но я считаю сумку личной собственностью. К тому же священной. Если взломают вашу дверь или машину, это, конечно, неприятно. Но когда роются в вашей сумке, это святотатство. Как подумаю, что кто-то вытаскивал детские и школьные фотографии моих сыновей из бумажника, или разглядывал мою чековую книжку с печально малым остатком, или, боже сохрани, пялился на мою жуткую фотографию на водительских правах — ту, где улыбка до ушей и видна верхняя десна, — только от одной этой мысли прихожу в бешенство.

Я мрачно насупилась, припоминая, когда в последний раз видела воспитательный снимок. В среду вечером. В тот вечер, когда был убит Эфраим Кросс. Я возвращалась домой с работы, и мне вдруг до смерти захотелось мороженого «баскин-роббинс». Пришлось довольно долго гипнотизировать себя фотографией, чтобы унять преступное желание.

Выходит, в среду фотография еще мирно покоилась в сумке. Но о времени ее исчезновения у меня не было никаких предположений, потому что со среды не заглядывала в это отделение бумажника.

Пока я размышляла, Матиас, словно завороженный, смотрел вслед Барби, удалявшейся туда, откуда она пришла, — к своему столу, расположенному по диагонали от моего, в дальнем углу. Разумеется, Барби покачивала бедрами, обтянутыми клубничным платьем. А пляшущие монетки рассыпали трели.

Когда Матиас наконец обернулся ко мне, взгляд у него был немного рассеянным, однако довольно быстро прояснился.

— Ладно, — произнес он, — положим, вы говорите правду и фотографию украли из вашего бумажника. Но кто мог это сделать?

Я ответила не сразу. Неужто Матиас решил хоть в чем-то мне поверить? Или он просто издевается надо мной? Стоит тут, скрестив руки на широкой груди, глядит серьезно и честно, а на самом деле расставляет мне ловушку, надеясь, что я проговорюсь и он уличит меня во лжи.

— Сумку без присмотра я оставляю только дома, — я осторожно выбирала слова, — и здесь, в офисе.

Сумка у меня черно-коричневая, от Дуни и Бэрка, я сама подарила ее себе на Рождество два года назад. В одной из книжонок на тему "Как выглядеть богатой, не будучи таковой" я прочла, что одним из способов является дорогая сумка. Очевидно, идея была такая: если женщина истратила безумные деньги на сумочку, значит, внутри сумочки лежат еще более безумные деньги.

Логика, на мой взгляд, не бесспорная, но в моей профессии выглядеть состоятельной — залог успеха. Потому что, если клиенты заподозрят, что ты набрала маловато комиссионных, они могут отказаться иметь с тобой дело, как с недостаточно опытным агентом.

Итак, в неуемном стремлении казаться более преуспевающей я выложила двести семьдесят долларов за то, что называлось "купольный ранец". С тех пор я не раз сожалела об этом легкомысленном поступке. Потратить столько денег на вещь, у которой даже нет двигателя, глубоко противно моей сверхэкономной натуре, и меня тут же одолела паранойя. Стоило мне перекинуть через плечо тонкий ремешок "Дуни и Бэрк", как всюду начинали мерещиться мелкие воришки, исподтишка тянущие лапы к моему сокровищу. Думаю, не надо объяснять, что с сумкой я практически не расставалась. Даже показывая дом клиентам, не выпускала ее из рук.

Словом, сумку я снимала с плеча только в агентстве и дома. Вряд ли ее обшарили, когда я была дома: последние две недели ко мне никто не заходил, за исключением вчерашних копов и сыновей. А если в доме побывал грабитель, то он должен был оставить какие-нибудь зарубки мне на память. Например, разбитое окно. Или выломанную дверь.

Надо смотреть фактам в лицо: в моей сумке копались здесь, в агентстве, где я всех знала, всем доверяла и со спокойной душой оставляла свои вещи без присмотра. Я беспечно совала мое сокровище под стол, направляясь к ксероксу, или в туалет, или на кухню за колой.

Что же все это значит? Понятно, что ничего хорошего. Отчаянно не хотелось признавать, но вряд ли посторонний человек мог заглянуть между делом в офис и обыскать мою сумку — да так, что никто ничего не заметил. Мало того, зачем постороннему человеку могла понадобиться моя воспитательная фотография?

Железный вывод напрашивался сам собой: в сумку залез кто-то, кого я знала. Кто-то из моих коллег. Моя проницательность меня не обрадовала, ни в коем случае.

Да неужто такое возможно? Неужто человек, с которым я работаю, выкрал снимок из моего бумажника?

Мне не терпелось пронзить Барби и Шарлотту испытующим взглядом, но я сдержалась. Вместо этого изложила Матиасу — на манер "Ридерс дайджест" — сокращенный вариант моих размышлений.

— А поскольку в агентстве я торчу безвылазно только по вторникам и пятницам и в среду вечером фотография была при мне, значит, ее украли в пятницу, — подытожила я.

Впрочем, толку от моих умозаключений было мало. В прошлую пятницу все служащие "Кв. футов Андорфера" в разное время наведывались в офис. Барби, Шарлотта, Джарвис — все побывали здесь. Даже жена Джарвиса, Арлин, забрела. Насколько я помню, Арлин явилась около полудня, чтобы пообедать вместе с мужем. Пока я была занята с клиентом или еще чем-нибудь, любой из этих людей мог завладеть моей сумкой.

Но зачем кому-то понадобилось представить дело так, будто я убила Эфраима Кросса?

Я продолжала говорить, обращаясь к Матиасу, а про себя думала: действительно, зачем? Совершенно ни к чему, если только один из этих людей не прикончил Эфраима Кросса, а теперь пытается свалить вину на меня.

От этой мысли по спине пробежал холодок.

Когда я умолкла, Матиас задал вопрос, не улучшивший мое настроение.

— Итак, кто в агентстве знал о фотографии? — осведомился он, наконец-то понизив голос.

Я уставилась на него. Вопрос можно было понять двояко.

Либо Матиас хотел помочь мне вычислить, кто мог украсть снимок (какой же он все-таки добрый, отзывчивый человек!), либо намеревался выяснить, сможет ли кто-нибудь в агентстве подтвердить мою историю. Не наврала ли я с три короба про фотографию, укрепляющую волю? Подлый и бесчувственный кретин!

Зря я грешила на сумку, не она превратит меня в законченного параноика.

Какова бы ни была цель Матиаса, я на секунду задумалась, прежде чем ответить на его вопрос. И не придумала ничего лучше, как рассказать о происшествии, случившемся, как я смутно припоминала, две недели назад.

— Я собиралась уходить и очень спешила, боялась опоздать на встречу, схватила сумку за один ремешок, и она перевернулась. Все вывалилось на пол: бумажник, губная помада, пудреница, тушь… — Тут Матиас начал проявлять нетерпение, и я не стала перечислять все содержимое моей сумки. — Из бумажника выпали несколько фотографий и рассыпались по комнате. Думаю, моя воспитательная фотография была среди них. — Я умолкла, пытаясь вспомнить, кто из сослуживцев стоял рядом со мной, когда упала сумка. Кто-то был рядом и даже помог собрать вещи, но кто? Как я ни старалась, не смогла воскресить в памяти лицо этого человека. — Но не помню, кто стоял поблизости.

Матиас поглядел на меня так, словно на иной ответ и не надеялся. Что взять с хладнокровной убийцы?

Я ему ответила не менее выразительным взглядом: а на что вы, собственно, рассчитывали? Падение сумки на пол не относится к потрясающим душу событиям, из тех, что навечно врезаются в память. В конце концов, не Берлинская стена рухнула.

— Выходит, нам осталось одно: показать снимок вашим коллегам, — для подкрепления своих слов Матиас помахал фотографией в воздухе, — и выяснить, видел ли кто-нибудь его раньше.

Уж не знаю, какого решения я от него ожидала, но только не этого. У меня буквально отвалилась челюсть.

— Что? Вы шутите?

Неужто он и впрямь намеревался пройтись по агентству, где я работаю, с моей фотографией в бикини? Этого унижения мне только не хватало! Лучше бы копы еще раз прошлись по моим ящикам с нижним бельем! Так, пожалуй, Матиас дойдет до того, что покажет моим сослуживцам и фотографию на водительских правах, ту, где у меня оскал радостной лошади.

— Ну нет! — возмутилась я. — Вы не станете… — Да что сотрясать попусту воздух, лучше сосредоточить все силы на том, чтобы отобрать у Матиаса фотографию.

В игре "А ну-ка, отними!" у Матиаса было явное преимущество, поскольку он был сантиметров на пятнадцать выше меня. Он не дал мне даже близко подобраться к снимку, перебрасывая его из одной руки в другую и ловко уворачиваясь от моих наскоков. В жизни я так крупно не проигрывала.

— Постойте! — Я так разозлилась, что у меня голос дрожал. — Это моя фотография. Вы не имеете права…

Не долго думая, Матиас показал, как он чтит мои права. Круто развернувшись, он зашагал через всю комнату к столу Барби. На меня он даже не оглянулся.

Глава 9


В состоянии бешенства я, случается, веду себя очень глупо. Поверите ли, я потащилась за Матиасом, выкрикивая на ходу:

— Эй, я серьезно. Отдайте фотографию! Немедленно!

Интересно, на что я рассчитывала? На то, что Матиас вдруг обернется и протянет мне снимок? Да еще и скажет при этом: "Скайлер, что же вы раньше не попросили? Я и не знал, что он вам так нужен".

Но Матиас полностью меня игнорировал.

Когда Барби завидела Матиаса, направлявшегося к ней, ее глаза вспыхнули, как неоновые огни. Похоже, Барби решила, что Матиас не в силах пребывать вдали от нее слишком долго.

А когда она заметила меня, следовавшую за Матиасом, ее неоновые глаза, казалось, вдруг подключили к реостату.

И точно. Стоило Матиасу показать мою фотографию, как в глазах Барби произошло короткое замыкание.

Похоже, хотя бы иногда Матиас способен действовать разумно. Как, например, сейчас, когда он не стал тратить время на светские разговоры.

— Видели это когда-нибудь? — обратился он к Барби.

Мне ничего не оставалось, как стоять рядом и ждать, в то время как Барби пристально вглядывалась в мою фотографию. Я не ошиблась: это было еще унизительнее, чем обыск в доме.

Прежде чем ответить, бывшая подружка пару раз моргнула.

— Что я видела раньше? Пляж или бикини? — осведомилась она, постукивая ноготком по передним зубам.

Кажется, я уже упоминала, что "светлой головой" Барби не назовешь.

Матиас слегка приподнял бровь.

— Нет, — медленно и необычайно терпеливо ответил он, — я имею в виду саму фотографию. Вы видели ее раньше?

— А-а, — Барби опять уставилась на снимок. — Нет, никогда в жизни не видела этой карточки. — И у бедняжки снова начался приступ астмы.

Однако, когда она глянула в мою сторону, болезнь мгновенно прошла. В голосе Барби не осталось и намека на одышку.

— Если бы я видела этот снимок раньше, я бы непременно сказала тебе, Скайлер, дорогая, что солнце вредит коже. Тебе необходимо провериться у дерматолога.

Какая трогательная забота! Правда, ход ее мыслей был мне не совсем понятен. Неужто Барби вообразила, что Матиас обходит служащих агентства, выбирая кандидатку на должность своей новой подружки? И мой снимок он получил в придачу к моей же автобиографии? Или она решила, что, поскольку папаша сошел со сцены, я принялась за сынка?

Барби, однако, еще не закончила. Не успела я слово вставить, как она продолжила невозмутимым тоном:

— Надо быть поосторожнее, Скайлер. — Она сладко улыбнулась. Наверное, на вкус ее улыбка напоминала сахарин. — Рак кожи особенно опасен для людей в твоем возрасте.

Барби лишь на два года моложе меня, но если судить по интонации, с какой она произнесла "в твоем возрасте", то можно было подумать, что меня выпустили на денек из дома для престарелых.

Сомнений быть не могло: у Барби вновь началось обострение "синдрома питбуля". Усилием воли я не позволила глазам сузиться в щелки и выдавила сквозь зубы:

— Спасибо за добрый совет.

Барби обернулась к Матиасу.

— Скайлер такая милая. Не беспокоитесь, она всем твердит, что даже не была знакома с вашим папашей.

У меня перехватило дыхание.

Видимо, старая поговорка не лжет: с такой подругой мне не нужны враги.

— Барби… — Меня так и подмывало со всей прямотой заявить, как я ценю ее поддержку. Но тут вмешался Матиас.

Он не сводил зеленых глаз с лица Барби. Она же упивалась его безраздельным вниманием.

— Мисс Ландерган, — начал Матиас, — значит, вы видели моего отца и…

— На самом деле миссис Ландерган, — перебила Барби. — Но я уже не замужем, — томно добавила она и захлопала ресницами, призывая собеседника уделить особое внимание этому обстоятельству. Старания пропали даром. Матиас коротко кивнул и вернулся к тому, с чего начал:

— Я хотел узнать, вы когда-нибудь…

— Зовите меня просто Барби, — опять перебила его моя бывшая подруга.

Нет, всякому терпению приходит конец. Если Барби немедленно не повторит Матиасу того, что она говорила мне раньше, я вырву ее платиновые волосы с черными корешками все до единого!

— Хорошо, Барби, — ровным тоном продолжил Матиас. Он мог бы зарабатывать, давая уроки выдержки. — Так вы когда-нибудь видели моего отца и Скайлер вместе?

Барби четыре раза хлопнула ресницами — я подсчитала.

— В общем, нет, Матиас. Не могу сказать, что я их видела вместе. — Одновременно с астмой к Барби вернулась и мстительность.

— Никогда? — настаивал Матиас.

— Никогда-а, — выдохнула моя коллега. — Я же говорила, вам не о чем беспокоиться. Ваш папа умел соблюдать приличия.

Я глянула на Матиаса. Не может же он не понимать, что это всего лишь точка зрения Барби. А суть дела заключается в том, что она никогда не видела меня с его отцом.

Однако Барби не желала допустить, чтобы Матиас отвлекался на посторонние предметы. Она медленно встала со стула и всем телом подалась вперед. Грудь в глубоком декольте опасно вздыбилась, словно где-то внутри происходило землетрясение.

— Знаете, Матиас, я не похожа на Скайлер. Я предпочитаю мужчин много моложе.

На этом ей стоило бы закончить. Матиас наверняка понял намек. Да и как не понять: думаю, шоферы-дальнобойщики излагают свои намерения случайным попутчицам в более тонких выражениях. Но Барби жаждала развеять сомнения Матиаса, если таковые еще оставались. Она не спеша окинула взглядом его линялые джинсы, широкие плечи и наконец остановилась на лице.

— Честно говоря, я предпочитаю мужчин вашего возраста.

Потрясающее откровение! А мы и не догадывались.

Однако у Матиаса не захватило дух, и, похоже, он даже не заметил симптомов землетрясения.

— Если вы никогда не видели их вместе, — произнес он, — то почему настолько уверены, что Скайлер и мой отец…

У Барби, как ни странно, хватило ума догадаться, куда клонит Матиас. Она ответила, не дослушав вопрос.

— Ну конечно, они встречались, глупенький, — заявила она, накручивая платиновую кудряшку на палец. — Иначе разве он оставил бы ей столько денег?

Круг замкнулся, подумалось мне.

Матиас посмотрел на собеседницу так, словно до него вдруг дошло, что Барби, вероятно, никогда не примут в клуб интеллектуалов.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил он и повернулся, чтобы уйти.

Барби немного скисла.

— О, значит, вы прощаетесь с нами. — И хотя моя бывшая подруга теперь разговаривала с его спиной, ее это нисколько не обескуражило. Она торопливо добавила: — У меня через десять минут деловая встреча в Бекли-Вудз. Думаю, мне тоже пора уходить…

"Пора" — это было мягко сказано. Бекли-Вудз находится на востоке Луисвиля. Да так далеко на востоке, что этот район называется не городом, а пригородом. Если бы даже Барби нарушила все ограничения скорости, за десять минут ей ни за что не добраться до Бекли-Вудз. Очевидно, она решила, что, выбирая между флиртом с Матиасом Кроссом и таким пустяком, как деловая встреча, следует однозначно выбрать флирт.

Когда Барби завязала беседу со спиной Матиаса, тот вежливо обернулся. И очень вовремя, потому что Барби как раз протягивала ему свою визитную карточку.

— Вот, возьмите… на случай, если вам что-нибудь понадобится. — Приступ астмы становился все тяжелее. Я могла быть уверенной: речь не шла о продаже особняка Кроссов. — Мой домашний телефон тоже указан…

Похоже, зря я приплела шоферов-дальнобойщиков: по части деликатности их даже сравнивать с Барби нельзя, а то ребята могут обидеться. Вложив карточку в руку Матиаса, она помахала ему пальчиками, очевидно полагая, что жест получился очень соблазнительным.

— Да скорой встречи… надеюсь.

Это игривое прощание показалось мне довольно глупым, но поскольку Барби махала не мне, то мое мнение не считалось.

Матиас в ответ не помахал. Но улыбнулся. То ли потому, что Барби наконец проняла его, то ли потому, что едва сдерживался, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

Когда мы покинули Барби, я снова повела себя как последняя идиотка.

— Послушайте, хватит. Отдайте фотографию. Она моя, — твердила я, пока Матиас решительным шагом удалялся от стола Барби, оглядывая комнату.

Я шла следом, пытаясь вырвать снимок из его рук. На Матиаса мои действия произвели впечатление не большее, чем жужжание надоедливого комара, — он даже не посмотрел в мою сторону.

— Где еще одна женщина, что была здесь? — осведомился он.

— Что?! — возмутилась я. — Вы всем подряд собираетесь демонстрировать мою фотографию?!

Матиас не удостоил меня ответом. Заметив Шарлотту, он прямиком двинулся к ней.

С девяти утра до пяти вечера Джарвис держит входную дверь в агентство нараспашку. От буйства стихии нас защищает только застекленная створка — хлипкая и болтающаяся на петлях. В хорошую погоду жаловаться не приходится. Но в холод или в жару закрытая входная дверь могла бы помешать агентству превращаться в холодильник или в печку соответственно.

Однако если кто-нибудь в один из таких холодильно-печных дней прикроет наружную дверь, Джарвис обязательно распахнет ее вновь. Думаю, Джарвис опасается, как бы закрытый вход не спугнул потенциальных клиентов, и облегчает задачу тем, кому протянуть руку и нажать на дверную ручку кажется непосильным трудом.

Сквозь стекло внутренней двери Шарлотта Аккерсен просматривалась замечательно. Невысокая и стройная, она стояла на улице, вглядываясь в Тейлорсвиль-роуд, очевидно поджидая кого-то.

На ней были белые узенькие брючки, черные туфли на низком каблуке, розовый джемпер и кружевная белая блузка. Светлые волосы до плеч распущены и перехвачены розовой лентой, чтобы не падали на глаза. На мой взгляд, повзрослевшая Алиса из Страны Чудес, отправляясь на службу, оделась бы точно так же.

Я знала, кого ждет Шарлотта, она не делала из этого секрета. Но если бы даже Шарлотте вздумалось скрытничать, то догадаться труда не составляло.

Она поджидала своего мужа, Леонарда.

По крайней мере, Леонард все еще назывался ее мужем. Пять месяцев назад они расстались. По словам Шарлотты, они давно бы развелись, если бы за две недели до того, как разъехаться, Аккерсены не перебрались с фермы в Индиане в Луисвиль. Переезд отсрочил развод, потому что Шарлотта не могла подать бумаги в суд, пока не станет полноправным жителем Кентукки. А на это требуется полгода.

Шарлотта уверяла, что в ту же секунду, как обретет все права, она тут же рванет в юридическую контору разводиться. Честно говоря, я сомневаюсь. Говорят, любовь все стерпит. Так вот, развод, по-моему, позволяет не терпеть рядом жалкого сукиного сына, за исключением тех случаев, когда ему вздумается навестить детей. Но что означает развод для Шарлотты, мне не совсем ясно. Сейчас она виделась с Леонардом чаще, чем когда они были женаты.

Мало того, сегодня утром Шарлотта чуть ли не сияла от счастья, рассказывая мне, что Леонард собирается отвезти ее в дорожную полицию за новыми водительскими правами. Заведение, где получают водительские права, находится в пяти милях от агентства. Тем не менее Леонард намерен лично сопроводить туда Шарлотту. "Леонард старается мне помогать", — пояснила Шарлотта.

Голосок у нее очень тонкий, так пищат кроткие нежные мышки в мультиках. Поначалу я думала, что она придуривается, но за пять месяцев, что мы знакомы, голос не изменился. Следовательно, он такой от природы. Да и зачем взрослому человеку подражать мышонку?

"Леонард хочет убедиться, что все в порядке", — добавила Шарлотта.

Я промолчала, но про себя подумала: "А что может быть не в порядке?" Нынешние права Шарлотты пока не просрочены, и ей не придется сдавать экзамен на вождение. Всего лишь постоит несколько минут в очереди, ответит на вопросы и проверит зрение. И дело с концом. Или Леонард опасается, как бы какой-нибудь полицейский, пережарившийся на солнце, не затеял стрельбу?

Видимо, мысли эти как-то отразились на моем лице, потому что Шарлотта пискнула слегка обиженным тоном: "Просто Леонард беспокоится обо мне".

Тут я окончательно лишилась дара речи. Похоже, Шарлотте и в голову не приходит, что большинство женщин вовсе не нуждаются в группе поддержки, когда отправляются возобновлять водительские права. Да и зачем ей вообще новые права? Ведь Леонард всегда готов отвезти ее куда угодно.

Леонард не только исполнял обязанности шофера, но и дарил Шарлотте цветы дважды в неделю, звонил по нескольку раз на дню и посылал по почте симпатичные безделушки.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы уразуметь: Леонард из кожи вон лезет, чтобы вернуть Шарлотту.

Хотя, на мой взгляд, он поздновато опомнился. Как рассказывала Шарлотта, пока они были вместе, Леонард категорически запрещал ей устраиваться на работу. Мало того, не позволял жене даже надомничать.

— Но дети пошли в школу, и я стала скучать одна дома, — говорила Шарлотта. — К тому же я никогда прежде не работала. Замуж за Леонарда я вышла сразу после Школы и чувствовала, что мне пора окунуться в жизнь.

"Давно пора" — таково было мое мнение, не высказанное вслух.

Шарлотта нашла себе адвоката и повела речь о разводе. Когда Леонард, по ее настоянию, собрал вещички и съехал, он вдруг, как ни странно, стал другим человеком. Счел себя обязанным платить за обучение Шарлотты на курсах риэлторов, оборудовал ей домашний кабинет, снабдив его письменным столом, компьютером, автоответчиком, калькулятором, факсом, — да практически всем, что Шарлотте могло понадобиться в ее новой профессии.

Леонард явно пытался доказать жене, что теперь он другой человек. Добрый. Заботливый. Всегда готовый прийти на помощь. Не Леонард, а мать Тереза.

О новом, усовершенствованном Леонарде я узнала — хотите верьте, хотите нет — от него самого. Он не раз звонил мне на работу, чтобы выяснить, не смягчилось ли сердце Шарлотты. Леонард был толковым строительным подрядчиком, его бизнес процветал, но вел он себя, как смущенный подросток, который мечтает, чтобы самая красивая девочка в классе пошла с ним в кино. Даже просил замолвить за него словечко.

На мой взгляд, в словечке не было необходимости. Шарлотта рано или поздно все равно к нему вернется. Но я Леонарду об этом не скажу. Хотя бы потому, что если он узнает, что битва выиграна, то может перестать покупать Шарлотте подарки, а я не хочу портить ей удовольствие.

Никто, конечно, моего мнения не спрашивает, но, по-моему, будет совсем неплохо, если эти двое опять соединятся. К тому же у них есть дети: сын Донни, восьми лет, и дочка Мэри, шести лет.

Именно так: Донни и Мэри. Родители назвали их в честь Осмондов, семейной группы, которой мы все заслушивались в молодости, и это лишнее подтверждение тому, что Шарлотта и Леонард — идеальная пара.

Но если даже я преувеличиваю, то — уж поверьте мне! — становиться матерью-одиночкой следует лишь в самом крайнем случае. Например, когда отец семейства не может отказать себе в удовольствии вступить в клуб "Девочки на любой вкус".

Когда мы с Матиасом вышли на улицу, Шарлотта бросила быстрый взгляд в нашу сторону и тут же вновь принялась разглядывать Тейлорсвиль-роуд, словно и не заметила нас. Вполне в ее духе. С большими серыми глазами, высокими скулами и невероятно прямыми светлыми волосами — в далекие шестидесятые девушки утюгом гладили свои волосы, чтобы они стали такими же прямыми, — Шарлотта была очень хорошенькой, но вела себя так, словно задалась целью стать ходячими обоями: симпатичная, приятная, но не дай бог задержать на себе внимание.

По правде говоря, когда Шарлотта пришла в агентство, я думала, что застенчивость помешает ей добиться успеха в риэлторском бизнесе. При том, что сорок процентов агентов-новичков отсеиваются в первый же год, перспективы Шарлотты вызывали у меня большие сомнения. Однако дела у нее идут прекрасно. Шарлотта так скромна, так ненавязчива, что некоторые клиенты предпочитают работать именно с ней. Особенно те, кто терпеть не могут нахальных торговцев и любят без спешки обдумывать предложения.

Шарлотта мне искренне нравилась, она действительно была милым человеком, но, признаюсь, порой хотелось схватить ее за плечи и как следует встряхнуть.

А сейчас мне хотелось встряхнуть Матиаса. Но это было невозможно. Его плечи выглядели непоколебимыми, как скала.

— Послушайте, Матиас, у меня тоже есть права. И хватит совать всем под нос…

Но Матиас не слушал меня.

— Привет, — обратился он к Шарлотте. — Я Матиас Кросс, и мне хотелось бы знать, видели ли вы этот снимок раньше?

Вот и все мои права.

Для ответа Шарлотте понадобилось много меньше времени, чем Барби.

— Нет-нет, — произнесла она и тут же отвернулась. — Не помню, чтобы я когда-либо видела этот снимок.

При этом Шарлотта почти не взглянула на фотографию.

— Вы уверены? — осведомился Матиас.

— Конечно. О боже! — Кроткая мышка поднесла лапку к шее и смутилась. Глядя на Шарлотту, можно было подумать, что приличным женщинам не годится разглядывать столь откровенные купальные костюмы и уж тем более надевать их.

Я стояла, размышляя, не пора ли повесить на двери моего дома красный фонарь. Ситуация складывалась не блестяще. До сих пор только один человек подтвердил мой рассказ о фотографии — Даниэль. Собственный родной сын. И если этого обстоятельства было недостаточно, чтобы дискредитировать его как свидетеля, то стоит Матиасу переговорить с ним лично, а не по телефону, и пробитый пулями гардероб Даниэля довершит дело.

Если Шарлотта и была шокирована моим бикини, то своим ответом на следующий вопрос Матиаса она полностью себя реабилитировала.

— Вы когда-нибудь видели Скайлер и моего отца вместе?

— Нет, — ответила Шарлотта, покраснев до корней волос. — Я… я никогда не видела их вместе. — Она не сводила глаз со своих туфель. — Право, не думаю, что когда-либо…

Шарлотта не закончила. На автомобильную стоянку въехала вишневая «тойота» последней модели, и у Шарлотты вырвался вздох облегчения. Ее муж, Леонард, вышел из машины и направился к нам, дружелюбно улыбаясь.

Высокий, худой и мускулистый Леонард был бы куда более привлекателен, если бы не избыток суетливой энергии. Он постоянно махал руками, раскачивался на пятках или теребил какой-нибудь предмет своего туалета. Неудивительно, что Леонард не толстел. Вечный двигатель, он сжигал каждую лишнюю унцию жира.

Пока Леонард шел к нам, он поддернул рукава своего синего блейзера, поправил галстук с рисунком и провел ладонью по редеющим светлым волосам. И все это одновременно.

Шарлотта откашлялась и приступила к церемонии знакомства:

— Гм, Леонард, ты уже знаком со Скайлер, а это… это, гм, мистер Матиас Кросс. У нашей фирмы были дела с отцом мистера Кросса незадолго… гм… до его кончины, и мистер Кросс и Скайлер решили задать мне пару вопросов.

Я уставилась на Шарлотту. Она отчитывалась перед бывшим мужем, как перед родным отцом!

Очевидно, Леонард остался доволен докладом, потому что не стал тратить времени на дурацкие вопросы. Либо его суетливость не позволяла ему долго оставаться на одном месте. Леонард кивнул мне, пожал руку Матиасу, выразил свои соболезнования, взял Шарлотту за локоть и повел к машине. На все про все ему потребовалось не более минуты.

Как только Аккерсены удалились на приличное расстояние, я снова набросилась на Матиаса:

— Ладно, Матиас, вы задали свои вопросы. Теперь я хочу спросить вас. Вы намерены вернуть мне фотографию?

Матиас ответил, не раздумывая.

Ответ меня не удивил. Я проглотила обиду, собралась с духом и задала следующий вопрос:

— Вы намерены передать ее в полицию?

Матиас опять не колебался.

— Не могу сказать, что я поверил вашим россказням о фотографии, — произнес он, задумчиво почесывая бороду. — Ведь никто, кроме вашего сына, их не подтвердил.

Открыл Америку!

— Надо полагать, вы приняли решение? — напирала я. — Будете судить обо мне всего лишь на том основании, что нашли мою фотографию в столе вашего отца? Да кто угодно мог положить ее туда!

Матиас глянул на меня в упор.

— Я принял решение. Но только в отношении фотографии. Я не отдам ее в полицию… — Мое сердце затрепетало от радости, но Матиас продолжил: — По крайней мере до тех пор, пока не выясню, говорите вы правду или лжете.

Значит, приговор всего лишь отложен. Матиас дает мне шанс убедить его в моей честности, прежде чем бросить на съедение волкам. Душа-человек! И все-таки мне стало легче. Чуть-чуть. И на том спасибо.

Я бы и дальше наслаждалась этим чувством облегчения, если бы новое соображение не пришло мне в голову.

До сих пор все, что полиция и Матиас могли предъявить мне, носило весьма спорный характер. А что, если Матиас согласился придержать снимок только для того, чтобы усыпить мою бдительность, пока будет таскаться за мной по пятам в надежде найти неопровержимое доказательство моей виновности?

Обмозговать этот вариант я не успела, потому что дверь "Квадратных футов Джарвиса Андорфера" распахнулась и на пороге возник хозяин фирмы собственной персоной.

Глава 10


Если устроить соревнование, что громче — голос Джарвиса или гром небесный, Джарвис несомненно победит.

— Здравствуйте! — прогудел он, сжимая руку Матиаса, так что кости затрещали. — Очень рад познакомиться!

Не знаю, как Матиас Кросс, но я поверила Джарвису. Казалось, мой босс вот-вот зарыдает от счастья.

— Рад познакомиться, — эхом отозвался Матиас, но его голос прозвучал не столь уверенно. Возможно, сомнения объяснялись тем, что Джарвис продолжал усиленно мять его руку. Мой босс словно корову доил.

— Я страшно огорчился, когда услышал о вашем бедном отце, — продолжал Джарвис. — Какая ужасная трагедия! — Эта расхожая фраза хоть как-то оправдала слезы, сверкнувшие в его глазах. — Позвольте представиться: Джарвис Андорфер, владелец "Квадратных футов Джарвиса Андорфера".

Отпустив руку Матиаса, босс немедленно принялся смахивать со лба несуществующие волосы.

Полагаю, Матиас и сам мог бы догадаться, кому принадлежит фирма, но Джарвис явно желал избавить сынка Эфраима Кросса от малейших затруднений, а заодно произвести самое благоприятное впечатление.

Я искоса глянула на Матиаса. Похоже, Джарвису не удалось потрясти собеседника. На лице Матиаса не отразилось ничего, кроме облегчения, поскольку Джарвис отпустил его руку прежде, чем потребовалось медицинское вмешательство.

— Меня зовут…

Больше Матиас не успел ничего сказать. Джарвис перебил его:

— Ради бога, я знаю, кто вы такой, Матиас!

Вот так Джарвис и Матиас стали называть друг друга по имени. Ну и ловкий же малый мой босс! Подозреваю, доведись ему познакомиться с Папой Римским, он и его через минуту называл бы по имени.

— Оставим церемонии. Осмелюсь предположить, в нашем городе все знают, кто вы такой, — бодро продолжал Джарвис, небрежно взмахнув рукой. И с ухмылкой добавил: — Все те, кто не лыком шит. — Очевидно, мой босс причислял себя к последней категории. Вместе с другими шишками Луисвиля. — И как же так случилось, что вы заглянули в наше агентство, а меня никто не предупредил!

Последнее восклицание было явно обращено ко мне. А чтобы не оставалось сомнений, Джарвис бросил на меня мрачный взгляд. "Тоже мне секретарша! Даже не сказала, что Матиас Кросс здесь!" — отчетливо читалось в его глазах.

Я ответила боссу не менее красноречивым взглядом: "Так уволь меня из секретарш. Разбей мое сердце". Иногда я умею вот так саркастически глянуть.

Поскольку я не проявляла признаков раскаяния, Джарвис прекратил метать взгляды-молнии и переключился на Матиаса.

— Должен извиниться. Я был наверху, говорил по телефону и понятия не имел, что вы здесь. Если бы я только знал, Матиас, я бы, разумеется, тотчас поспешил к вам! Мои служащие (снова суровый взгляд в мою сторону) прекрасно знают, что следует немедленно оповещать меня, когда к нам заглядывает известный и уважаемый человек. Но в данном случае, боюсь, я бы так и не узнал о вашем присутствии, если бы случайно не решил спуститься… Мне очень, очень жаль. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать и теперь…

Джарвиса несло. Однако он переоценил свою значительность. С ним такое нередко случается. Мой босс искренне верит, что если в "Квадратные футы" забредет толстосум, то он ни с кем не соизволит слова молвить, кроме самого хозяина.

Знаю, с моей стороны это было проявлением мелочности, но я не удержалась:

— Тебе не за что извиняться, Джарвис. Матиас пришел ко мне.

Пояснять, что Матиас явился исключительно затем, чтобы уличить меня во лжи и на закуску обвинить в убийстве, не было никакой необходимости. Вовсе ни к чему расстраивать начальство столь некрасивыми подробностями.

К тому же бедный Джарвис и так выглядел расстроенным. Его круглая физиономия побледнела.

— Вот как… — Несколько секунд мой босс в замешательстве теребил акварельный галстук, не зная, что сказать, — возможно, впервые в жизни. Но быстро нашелся. Откинув со лба невидимую шевелюру, он заявил бодрым тоном: — Что ж, Скайлер — квалифицированный работник, в чем у меня нет ни малейших сомнений…

Среди агентов по недвижимости действует этический кодекс, запрещающий одному риэлтору дурно отзываться о деловых качествах другого. Особенно если этот другой стоит рядом и слушает.

— Скайлер — опытный профессионал, — продолжал разливаться Джарвис, — и мы гордимся тем, что она работает в "Квадратных футах Джарвиса Андорфера". — Название агентства мой босс выкрикнул с тем же неестественным энтузиазмом, с каким телеведущие объявляют о своих шоу. — Вы в хороших руках, Матиас. Скайлер одна из лучших! Она вдумчива, старательна, трудолюбива…

Кодекс кодексом, но Джарвис явно перегибал палку, расписывая мои достоинства. По его словам выходило, что я просто чудо из чудес, а не агент по продаже недвижимости. Мне даже стало неловко. Но когда вас хвалят, как-то язык не поворачивается предложить доброхоту немедленно заткнуться.

Однако расточать похвалы вроде бы не входило в привычки Джарвиса. Мой босс не любит конкурентов, даже если это один из его служащих. Последний раз добрые слова о коллеге я слышала из его уст на похоронах этого самого коллеги. Но и тогда Джарвис был весьма сдержан.

— Скайлер всегда пунктуальна, всегда действует как настоящий профессионал, и…

Интересно, что вдруг на Джарвиса нашло? Сначала я подумала, что его краснобайство объясняется тем, что агент, работающий на фирму, обязан отдавать хозяину сорок процентов с каждого заработанного доллара. Вероятно, Джарвис быстро смекнул, что коли уж он не может заграбастать комиссионные целиком, то по крайней мере "Кв. футы Андорфера" заполучат в клиенты Матиаса Кросса. Тогда понятно его старание всучить меня Матиасу.

Тем временем Джарвис продолжал рекламировать мои достоинства, и меня вдруг одолели сомнения. Босс держался так, словно у него и в мыслях не было, что Матиас мог заявиться с какой-то другой целью, кроме покупки дома. А ведь утром он вместе с остальными моими коллегами узнал, что отец Матиаса оставил мне приличную сумму денег.

Я переступала с ноги на ногу, не спуская глаз с босса. Возможно, Джарвис полагал, что интимные отношения между одним из его агентов и женатым клиентом — слишком деликатная тема, и, как воспитанный человек, делал вид, что знать ничего не знает. Что ж, вероятно. Но я заподозрила кое-что еще, особенно после того, как Джарвис, не моргнув глазом, заявил:

— Наша Скайлер не нуждается в опеке. По правде говоря, она очень самостоятельна. И предпочитает работать в одиночку.

Это был явный перебор. Послушать Джарвиса, получается, что риэлторы обычно работают стаями. И только я единственная склонна встречаться с клиентами и показывать дома без лишних свидетелей.

Лично я не припомню, чтобы хотя бы два риэлтора объединили свои усилия. Каждый опасается, что другой перехватит сделку.

Я глянула на Матиаса: что он думает о разглагольствованиях Джарвиса?

— Да, наша Скайлер, — не унимался Джарвис, — из тех, кого называют первопроходцами. Честное слово, никогда не знаю, где она и что делает…

Так. Теперь все ясно. Пустая болтовня обрела смысл. Как говорилось на той пленке, прежде чем ее уничтожили в начале сериала "Миссия невыполнима", Джарвис "дезавуировал всякую причастность к моим действиям". Босс явно опасался, что Матиас мог пребывать не в лучшем настроении. Поэтому наш смельчак Джарвис решил прикрыть сразу все свои фланги. Если Матиас пришел по делу, то Джарвис убеждал его в моей компетентности как риэлтора. Если же Матиас намеревался наброситься с тяжкими обвинениями на меня, а заодно и на фирму, способствовавшую встречам его отца со мной, — встречам, которые привели к нарушению одной из десяти заповедей, не говоря уж об убийстве, — то и в этом случае Джарвис четко определил свою позицию: он взял меня на службу, потому что я была потрясающим риэлтором. А кто в наше время откажется от хорошего работника? С другой стороны, кто мог заподозрить в первоклассном специалисте гнусную соблазнительницу и подлую убийцу, каковой я оказалась вне службы?

— …но все, кто работал со Скайлер, исключительно высоко отзывались о ее умении вести дела.

К этому времени Джарвис уже перебрал все мыслимые добродетели, разве что не упомянул о том, как хорошо я умею читать. Похоже, мой босс сам почувствовал, что выдохся. Он издал звук, походивший на бульканье плохо закрученного крана. Последовала неловкая пауза. Джарвис лихорадочно соображал, за что бы еще меня похвалить, но в конце концов сдался. Переведя дух, он резко сменил тему:

— Знаете, Матиас, мы все были просто в отчаянии, когда услыхали о смерти вашего отца. Просто в отчаянии. Это был такой удар, такой удар!

С этакими способностями Джарвис мог смело претендовать на черный пояс в подхалимаже.

— Вы очень добры… — начал было Матиас, но Джарвис еще не покончил с лестью.

— Какое удовольствие доставила мне работа с вашим отцом! Эфраим был великим человеком, великим. Уверен, эту потерю мы будем ощущать долгие, долгие годы. И кто бы ни оборвал жизнь этого необыкновенного человека, надеюсь, он… она… это чудовище будет наказано по всей строгости закона!

Я опешила. Неужто до босса не доходит, что непревзойденная риэлторша, о которой он распинался битый час, и есть, по мнению Матиаса, то самое чудовище? Или же Джарвис догадывался о подозрениях Матиаса, потому и напирал на то, что я работаю самостоятельно?

Матиас уже не пытался вставить слово и лишь кивал с серьезным видом.

Джарвис тоже кивнул. На секунду мне почудилось, что Матиас и Джарвис дергают головами в ритм только им слышимой музыке. Мой босс, очевидно, решил, что высказался о кончине Эфраима Кросса со всей возможной полнотой, потому что вдруг откашлялся и перешел к вопросу, который занимал его более всего на свете, — к бизнесу.

— Если я могу хоть что-нибудь сделать для сына ушедшего от нас великого Эфраима Кросса, вы всегда можете на меня рассчитывать.

Чистая правда: сильным мира сего Джарвис готов ноги мыть и воду пить, но я не стала влезать со своими замечаниями. Взглянув на Матиаса, я почувствовала, что он уже и сам догадался, с кем имеет дело.

Матиасу наконец удалось вклиниться в речевой поток моего босса.

— В таком случае, — скороговоркой произнес он, — вы не могли бы взглянуть на эту фотографию и сказать, видели ее раньше или нет?

У меня сдавило желудок. Завороженная тем, с каким воодушевлением Джарвис перечислял мои удивительные таланты, я утратила бдительность. По крайней мере, никак не ожидала, что Матиас захочет показать снимок и Джарвису.

— Матиас, неужели это так необходимо? — Я была уверена, что, если в тот день, когда я уронила сумку, Джарвис помог мне собрать пожитки, я бы запомнила это обстоятельство. — Это был не Джарвис… — продолжила я, но, как уже бывало прежде, Матиаса вдруг поразила глухота. Он протянул боссу фотографию, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Я попробовала выхватить снимок, но промахнулась и вцепилась в рукав Джарвиса. Тот как-то странно глянул на меня, взял снимок и поднес к глазам.

Опять мне ничего не оставалось, как стоять рядом и ждать. А моя шея снова покрывалась пятнами.

Джарвис, напротив, явно наслаждался увиденным. Его глаза округлились, он даже присвистнул.

— Славно, — изрек он. — Оч-чень славно.

Вероятно, жизнь не баловала Джарвиса разнообразием. Судя по ухмылке, вдруг перекосившей его пухлую физиономию, можно было подумать, что он пялится на разворот в "Плейбое".

Я решила, что пора вмешаться. И возможно, сдвинуть дело с мертвой точки.

— Джарвис, Матиас хотел знать, видел ли ты когда-нибудь эту фотографию?

Взгляд Джарвиса был все еще прикован к снимку. Однако выражение его лица радикально изменилось. Когда он поднял на меня глаза, я сразу поняла, о чем он думает, словно текст бегущей строкой выступил у него на лбу. "Неудивительно, что клиенты предпочитают работать с тобой, а не со мной".

У Джарвиса был обиженный вид. Не сомневаюсь, если бы мой босс возомнил, что его собственная фотография в бикини поможет привлечь клиентов, он бы прилепил ее к оборотной стороне своей визитной карточки.

Мне лично страшно было даже вообразить Джарвиса в бикини.

— Так как? — переспросила я.

— Нет, я никогда не видел этой фотографии. — Босс смерил меня взглядом и шагнул поближе к Матиасу. Понизив голос (но как я могла не услышать, стоя в двух шагах!), Джарвис произнес этаким панибратским тоном: — Теперь-то вы понимаете, почему ваш папа оставил ей столько денег?

Я едва не задохнулась. Видимо, налюбовавшись фотографией, Джарвис решил, что мои отношения с Эфраимом Кроссом больше не являются запретной темой.

Матиас воззрился на моего босса.

— Значит, вы видели отца и Скайлер вместе? — Наверное, Матиас хотел, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но в его тоне чувствовалось напряжение.

Джарвис вытаращил глаза.

— О нет. Никогда. Не беспокойтесь, Матиас, ваш папа всегда оставался джентльменом. Настоящим джентльменом.

Интересное заявление. Получалось, что Джарвис считает джентльменами тех, кто умеет, изменяя жене, выходить сухим из воды. Думаю, Арлин, супруге моего ненаглядного босса, будет приятно это услышать.

Я прочистила горло.

— Джарвис, ты никогда не видел нас вместе по той простой причине, что я даже не была знакома с Эфраимом Кроссом! Деньги он мне оставил по ошибке!

Джарвис одарил меня снисходительной улыбкой.

— Ну конечно, Скайлер, как скажешь.

И хитро покосился на Матиаса. В его взгляде ясно читалось: какая она хорошенькая, когда врет, правда?

Этот взгляд добил меня. Конечно, я всегда знала, что Джарвис продаст родную бабушку, если ему посулят семь процентов комиссионных за сделку. Но теперь впервые задумалась: а что, если этот глуповатый, жадный до денег выскочка не так прост, как кажется? Способен ли Джарвис на действительно ужасный поступок? Например, убийство? Я и раньше предполагала, что снимок из бумажника мог вытащить Джарвис. Выходит, я была права в своих подозрениях?

В конце концов, не кто иной, как Джарвис, занимался продажей доходного дома Эфраима Кросса. А вдруг со сделкой что-то не заладилось? И Джарвису, чтобы замести следы, пришлось пойти на преступление? Боже, неужто этот толстый, лысеющий коротышка в аляповатом галстуке смог застрелить человека?

Невероятно, и все же…

Я глянула на Матиаса, чтобы понять, какого он мнения о Джарвисе. Матиас засовывал снимок в левый карман рубашки и пристально смотрел на меня, что было совсем не удивительно.

Однако выражение лица Матиаса, в отличие от физиономии Джарвиса, было непроницаемым.

За ту короткую секунду, что я разглядывала Матиаса, Джарвис извлек откуда-то свою визитную карточку. Ума не приложу, как у него это получается. Подозреваю, что Джарвис, на манер фокусника, держит визитки в рукаве, и, как только понадобится, карточка тут же оказывается в ладони моего босса.

Джарвис сунул картонку Матиасу:

— Вот, возьмите. Знаю, Скайлер помогает вам, но…

Риэлторский этический кодекс запрещает агенту открыто переманивать чужого клиента. И Джарвису в оправдание своей выходки пришлось выделывать замысловатые словесные коленца:

— …как я уже говорил, Матиас, вы в надежнейших руках. Скайлер одна из лучших. Однако, поскольку у меня с вашим дорогим отцом были отличные деловые отношения, я буду только счастлив, если мне удастся оказать вам услугу…

При иных обстоятельствах я бы расцарапала Джарвису физиономию за наглую попытку увести у меня из-под носа клиента, но на сей раз сдержалась. Впрочем, Матиас и не был моим клиентом.

— Точно, — обратилась я к Джарвису таким тоном, словно вдруг вспомнила о недвижимости Кросса. — Ты ведь и впрямь недавно занимался продажей какой-то собственности Эфраима Кросса?

Джарвис глянул на меня и поспешно кивнул. Но могу поклясться: в его глазах мелькнул странный огонек.

Я постучала пальцем по подбородку.

— А кто оформлял сделку? Ты говорил, но я запамятовала.

Матиаса, как и Джарвиса, немного удивил мой внезапный интерес к сделке, но я заметила, что Матиас внимательно смотрит на главу фирмы.

— Я не говорил, но это был Эдисон Гласснер. — Обернувшись к Матиасу, Джарвис добавил: — Эдисон — замечательный адвокат. Он делает честь своей профессии. Счастье работать с ним.

Почему Джарвис вдруг принялся превозносить Гласснера, как совсем недавно превозносил меня, было выше моего понимания. Возможно, лизоблюд Джарвис стремился внушить Матиасу, что, по его мнению, все, кто хоть каким-то боком связан с семьей Кроссов, однозначно относятся к категории замечательных людей. Еще немного, и он начнет расточать комплименты их почтальону.

Покончив с обожествлением адвоката, Джарвис неожиданно заторопился.

— К сожалению, меня ждут дела, — сообщил он, глянув на часы. — Очень было приятно наконец-то с вами познакомиться. — Джарвис снова вцепился в руку Матиаса. — Будьте любезны, передайте мои искренние соболезнования вашей очаровательной матушке. И помните, я всегда готов вам помочь. Просто позвоните. В любое время. В любое!

После чего чуть ли не вприпрыжку ринулся к черному «мерседесу», поджидавшему его напротив входа в агентство.

Торопливость Джарвиса показалась мне подозрительной. Не хотел ли он избежать дальнейших расспросов о деле Кросса? И чем объясняется тот странный блеск в его глазах?

Глава 11


Стоя рядом со мной у распахнутой двери в "Кв. футы Андорфера", Матиас задумчиво почесывал бороду, наблюдая за Джарвисом.

Мой босс впрыгнул в «мерседес», завел двигатель и рванул с места, ни разу не глянув в нашу сторону.

За целый день я уже привыкла тупо долдонить одно и то же:

— И кому еще вы собираетесь показать мою фотографию? Старику Радигану на мясном рынке?

Матиас бросил на меня взгляд, от которого я должна была бы провалиться сквозь землю.

— А как иначе я смогу выяснить, видел ли кто-нибудь этот снимок, — произнес он, — если не буду его показывать?

Но я не желала никуда проваливаться.

— А вам не приходило в голову, что тот, кто украл мою фотографию, непременно солжет вам? Неужто вы полагаете, будто вор глянет краешком глаза и признается: "Ах да, я видел эту фотку пару недель назад, еще до того, как увел ее"?

Матиас снова бросил на меня уничтожающий взгляд.

Я опять не дрогнула. Наоборот, набрав в легкие побольше воздуха, решила: будь что будет. Если уж начала перечить Матиасу, то выложу все, что думаю.

— Послушайте, не знаю, в каких вы отношениях с Гласснером, может быть, мне не стоит упоминать об этом. Но разве нельзя допустить сговор между Джарвисом и Гласснером? Я хочу сказать, Джарвис мог запросто вытащить снимок из моей сумки, а Гласснер с той же легкостью мог подделать завещание вашего отца, вписав туда мое имя.

К моему изумлению, Матиас вовсе не лопнул от смеха. Вместо этого он пристально посмотрел на меня. Я немного приободрилась.

— А не наведаться ли вам к Гласснеру? — Матиас молчал, и я добавила: — И не прихватить ли с собой кого-нибудь, кто разбирается в вопросах недвижимости? Чтобы на месте определить, не было ли нарушений в сделке о продаже собственности вашего отца?

На самом деле добавлять я ничего не собиралась. Про недвижимость само собой слетело с языка. Со мной такое бывает. И надо отметить, на этот раз мой язык не оплошал: отправиться к Гласснеру вместе с Матиасом было, на мой взгляд, отличной идеей.

К тому же попытка не пытка. В худшем случае Матиас мог просто ответить "нет".

Честно говоря, я опасалась, что Матиас посмотрит на меня как на сумасшедшую, но он этого не сделал, просто вдруг развернулся и направился обратно в агентство. Снял трубку с аппарата на ближайшем столе, набрал номер и спросил Эдисона Гласснера.

Я была потрясена. Господи, неужто Матиас всерьез воспринял мои слова? В глубине души я относилась к собственным домыслам без особого доверия. Если подумать хорошенько, то идея о заговоре Джарвиса и Гласснера выглядит притянутой за уши. Какая им выгода с того, что я получу кучу денег? Не хватаюсь ли я за соломинку, пытаясь во что бы то ни стало отвести от себя подозрения?

Я последовала за Матиасом в офис и теперь беззастенчиво подслушивала. Очевидно, Гласснера не было на месте, поскольку Матиас договаривался о встрече утром следующего дня.

И — какая неожиданность! — мое имя тоже прозвучало.

Будучи профессиональным торговцем, обученным методам убеждения, я знала, что не стоит проявлять удивление, когда тебе удается уговорить человека принять твою точку зрения. Но, должно быть, у меня все равно был удивленный вид, потому что Матиас, положив трубку, счел нужным объясниться:

— Вы сами говорили, что разбираетесь в вопросах недвижимости. Я же преподаю графику в школе искусств. И ничего не пойму в документах, даже если буду изучать их неделю.

Я не верила своим ушам. Преподаватель графики? Этот бородатый кузнец преподает в школе искусств? Я полагала совершенно естественным, что Матиас занимает какую-нибудь безумно прибыльную должность в компании папочки. Не сомневаюсь, что Джарвис — и уж конечно, Барби — думали то же самое.

— Вы мне понадобитесь, чтобы просмотреть документы отца, касающиеся сделок по недвижимости, — продолжал Матиас. — Вдруг в них обнаружатся какие-нибудь странности.

Настала моя очередь пристально разглядывать Матиаса. Неужто он начинает доверять мне? Неужто наконец поверил тому, что я ему неустанно твержу: не знала я его отца и уж тем более не убивала?

Желая показать, какой бесценной помощницей могу быть, если на меня не вешать убийство, я предложила:

— Знаете, возможно, я еще до завтрашней встречи смогу выяснить кое-что об этой сделке.

Документы о совершенных сделках Джарвис хранил в высоком металлическом шкафу со множеством отделений. Шкаф стоял в маленькой комнате, которая когда-то была кладовой. Я направилась туда.

Открыла ящичек с буквой «К» и принялась перебирать папки. Все папки были помечены именами владельцев, поэтому потребовалось не более двух минут, чтобы найти досье с надписью "Кросс, Эфраим".

Зря суетилась.

Папка была практически пуста. Если не считать черно-белого снимка доходного дома, того, что был напечатан в журнале "Жилье для вас", местном издании о рынке недвижимости. Иные доказательства совершения сделки отсутствовали.

Я долго и тупо глядела на папку.

Мне вдруг стало зябко.

Я не приглашала Матиаса в кладовую, он сам последовал за мной и теперь стоял за моей спиной. Стоял и смотрел на папку из вощеной бумаги.

— Что-нибудь не так?

В растерянности я пожала плечами.

— Документов о продаже дома здесь нет. — Я наморщила лоб, мучительно соображая. — Иногда после сделки бумаги выбрасывают, но Джарвис всегда держит у себя копию договора о купле-продаже.

Договор обычно занимает два стандартных листа, на которых указываются основные данные: сколько заплатил покупатель, сколько получил продавец, гонорар адвоката, сумма налога и то, как были поделены комиссионные посредника. Цифру комиссионных, заработанных на каждой сделке, прошедшей через агентство, Джарвис обычно выделял желтым маркером. В сущности, металлический шкаф с ящичками служил хранилищем трофеев "Кв. футов Андорфера". И вдруг один из трофеев пропал! Но именно эта сделка могла бы стать предметом гордости Джарвиса, к тому же клиентом выступал такой знаменитый человек, как Эфраим Кросс.

Как такое могло случиться? Жена Джарвиса, Арлин, а также Шарлотта, Барби и я — все играли роль секретаря главы фирмы и все занимались папками. Может быть, документы о сделке Кросса по ошибке положили в другое место?

Или кто-то намеренно изъял их?

Я чувствовала на себе взгляд Матиаса и потому старалась говорить как можно более небрежным тоном:

— Конечно, случается, папки путают.

Но еще не закончив фразу, я уже знала: вероятность путаницы и тем паче утери документов практически ничтожна.

Точно так же маловероятно, что кто-то случайно положил записку в мой бардачок. Или случайно украл мою воспитательную фотографию, а потом случайно сунул ее в стол Эфраима Кросса.

Зеленые глаза Матиаса слегка потемнели.

— Вы действительно думаете, что это простая оплошность?

Я покачала головой.

— Нет.

Матиас и бровью не повел.

— Согласен. — Он глубоко вздохнул. — Итак, кто имеет доступ к шкафу?

— Все, кто здесь работает, — ответила я, подняв на него глаза. — Джарвис, Арлин — это его жена, — Шарлотта и Барби.

Перечисляя имена, я вновь почувствовала, как по спине пробежал холодок. Господи, этих людей я хорошо знаю. Работаю с ними. Возможно, они виновны в том, что положили документы не в ту папку, но нельзя поверить, что они могут быть замешаны в убийстве!

Конечно, кое-кого я забыла назвать. И Матиас, добрая душа, закончил за меня.

— И вы, — тихо произнес он.

Обвинения в том, чего я не делала, так и сыпались на меня, и это начинало действовать на нервы.

— Вы и вправду воображаете, что я стала бы показывать вам эту папку, если б сама вынула из нее документы? — Я не сумела скрыть своего раздражения. — Неужели считаете меня такой дурой?

— Нет, — ответил Матиас. — Я считаю вас такой умной.

Думаю, я не ошиблась, решив, что Матиас вовсе не намеревался делать мне комплимент.

— Послушайте, если вы настолько мне не доверяете, то зачем тогда берете с собой на встречу с Эдисоном Гласснером?

Вместо ответа Матиас имел наглость улыбнуться — широко, по-мальчишески. Такая улыбка — верный способ обезоружить собеседника.

Но я продолжала в упор смотреть на него, вовсе не чувствуя себя обезоруженной.

Матиас пожал плечами.

— Я не говорил, что не доверяю вам. Если потрудитесь припомнить, я всего лишь сказал, что пока не решил, можно ли вам доверять.

И словно в подтверждение своих слов, впился в меня долгим — очень долгим! — испытующим взглядом.

От неожиданности я утратила бдительность. Иначе ни за что бы не осталась в кладовой и не глядела бы, как завороженная, в глаза Матиаса, сознавая, что мы совершенно одни в очень маленькой комнате. И до меня бы вдруг не дошло, что таких зеленых глаз я в жизни не видела, и что темная борода Матиаса на вид очень мягкая и, наверное, было бы приятно потрогать ее или запустить в нее пальцы, и что у сорокалетнего Матиаса широкие плечи и мускулистое тело, словно оно принадлежало мужчине на десяток лет моложе. Я бы также не учуяла одеколон «Арамис», от запаха которого у меня обычно немного кружится голова.

Если, конечно, так пахнет от того, кого надо.

Я моргнула и перевела дух. Матиас Кросс определенно не принадлежал к категории тот, кто нужен". Хотя в этот момент в его зеленых глазах что-то изменилось. Не знай я, как все обстоит на самом деле, могла бы поклясться, что взгляд вдруг смягчился. Теперь он смотрел на меня с откровенным интересом.

Но я ведь знала, как все обстоит на самом деле. И не забыла, как тот же самый человек только что показывал мою фотографию в бикини всему агентству. И он же менее часа назад обвинил меня в убийстве своего отца. Назовите меня пессимисткой, но я не думаю, что подобные обстоятельства способствуют возникновению романтических отношений. Верно, прошло немало времени с тех пор, как я последний раз встречалась с интересным парнем — тем самым "вполне приличным" малым, торчавшим от буквы «с», — но я пока не настолько впала в отчаяние, чтобы всерьез рассматривать кандидатуру мужчины, единственного на свете, который горел желанием засадить меня за решетку.

Короче, было совершенно очевидно, что Матиас, в отсутствие Рида и Констелло, с блеском играет роль "доброго копа", стараясь втереться ко мне в доверие с помощью гипноза.

За кого он меня принимает? За идиотку?

Я бы поспешила отпрянуть от Матиаса, но в маленькой комнатке было очень тесно. Поэтому я всего лишь резко повернулась к шкафу, постаравшись, чтобы он не заметил, как у меня слегка дрожат пальцы.

Сунув папку в ящик, я повела себя так, как обычно веду себя, когда нервничаю.

По-идиотски.

— Нет, вы только посмотрите, сколько времени, — бодрым тоном произнесла я, оборачиваясь к Матиасу, — и куда оно только бежит! — После чего взглянула на часы. Было начало пятого. — Мне пора вернуться к работе.

Воспользовавшись этим безотказным предлогом закончить разговор, я неловко обошла Матиаса и ринулась в офис, словно спасалась бегством.

Впрочем, если подумать, мне было чего опасаться.

По пути я даже не потрудилась взглянуть в антикварное зеркало, висевшее на противоположной стене кладовой. Не нужно никакого зеркала, я и так знала, что шея горит красными пятнами. Несомненно, в этот момент между мной и леопардом нашлось бы немало общего.

В офисе работы для меня особенно не было. Телефоны не раскалялись добела. Но я постаралась произвести впечатление чрезвычайно занятого человека: решительным шагом направилась к компьютеру и принялась распечатывать "Новые поступления".

"Новые поступления" — это длинный перечень свежих заявок, завершенных сделок или изменений, внесенных в старые заявки. Благодаря этому списку некоторые абзацы риэлторского бюллетеня, выходящего раз в неделю по четвергам, устаревают еще до того, как их отпечатают.

Я надеялась, что моя показная занятость, беготня по офису, перебирание бумаг и звонки клиентам заставят Матиаса понять намек и удалиться. Однако Матиас или был слишком туп, или же намеренно отказывался что-либо понимать. Целый час до закрытия он болтался по офису, наблюдая за мной. А когда я говорила по телефону, сидел рядом в кресле у моего стола и даже не притворялся, что не подслушивает.

Когда же я не говорила по телефону, он следовал за мной по пятам, задавая вопросы. Словно его вдруг сильно заинтересовало, как с помощью компьютера сделать сравнительный анализ, чтобы определить настоящую цену дома. Он также узнал от меня о том, что "Новые поступления появляются в сети к четырем часам пополудни. И что экзамен на получение лицензии риэлтора длится четыре с половиной изматывающих часа.

Конечно, у меня мелькала мысль подвести Матиаса к двери и коротко распрощаться. Но я преодолела искушение, вспомнив фильмы про сыщика Коломбо. Там преступник всегда норовит выставить настырного детектива за дверь. И если уж Матиасу вздумалось поиграть в Коломбо, то не хватало только мне выступить в роли преступника.

К тому же, если верить Матиасу, он пока не составил обо мне определенного мнения, и было бы неразумно толкать его на неверный путь, давая понять, что от его присутствия меня трясет.

В пять часов под насмешливым — или изумленным, я так толком и не разобрала — взглядом Матиаса я приступила к процедуре закрытия агентства: проверила, работает ли факс, выключила компьютер, включила автоответчик и, наконец, заперла за нами наружную дверь. Все это время я, разумеется, не закрывала рта, повествуя о риэлторском бизнесе и о том, как мы оставляем факс включенным на всю ночь, чтобы двадцать четыре часа в сутки быть доступными для клиентов.

К тому времени, как мы с Матиасом вышли на автомобильную стоянку, меня тошнило от звука собственного голоса. К счастью, Матиас решил вставить слово:

— Ну, если вы закончили работу, то почему бы нам…

С ума сойти, похоже, он приглашает меня на свидание! Однако продолжения не последовало. Хлопок, прервавший Матиаса на полуслове, я приняла сначала за звук лопнувшей шины на Тейлорсвиль-роуд.

Но поняла, что ошиблась, когда позади нас небольшое стрельчатое окошко в наружной двери агентства треснуло и рассыпалось на мелкие осколки.

И тут Матиас мешком рухнул на землю, увлекая меня за собой.

Глава 12


Говорят, ты не услышишь выстрела, который тебя убьет. Эта мысль мало утешила меня, когда я лежала распластавшись на животе на автомобильной стоянке, в двух шагах от входной двери фирмы "Кв. футы Андорфера". Выстрелы, очевидно, раздались из густого кустарника, которым оканчивалась стоянка прямо напротив нас. Я лежала не шевелясь, в тоскливой надежде услышать — ну пожалуйста, очень прошу вас! — следующий выстрел.

Мне показалось, что ноги Матиаса накрыли мои лодыжки, но я не испытывала желания поднять голову и проверить. По правде говоря, я не желала пошевелить даже мизинцем. Я плохо разбираюсь в оружии, но полагаю, что из обычного пистолета — из тех, что держат в теплицах, чтобы отпугивать воришек, — можно выпустить намного больше двух пуль. А поскольку я слышала только два выстрела, то сделала выбор: оставаться там, где была, прижавшись к асфальту, вплоть до… ну, скажем, до следующих заморозков. К тому времени листва облетит, и мне будет лучше видно, прячется ли кто-нибудь в кустах.

Я бы так и пролежала целую вечность у дверей агентства, позволяя посетителям вытирать об меня ноги, если б Матиас не поднял взлохмаченную голову и не спросил:

— Вы в порядке?

— Да, а вы?

На всякий случай я говорила шепотом: а вдруг тот, кто скрывается среди деревьев или в кустах, возомнит, что оставил меня в недостаточно плохом состоянии, и захочет исправить свою ошибку.

— Нормально для человека, в которого только что стреляли, — произнес Матиас, поднимаясь и оглядываясь. Голос звучал сердито. Его можно понять. Мало радости превратиться в мишень. Когда мой безумный испуг пройдет, наверняка я тоже немного вспылю.

— Думаю, они ушли, — продолжал Матиас. — Кажется, я слышал, как кто-то убегал прочь, когда мы упали на асфальт.

Если речь идет о стрельбе, эти «думаю» и «кажется» страшно раздражают. Лично я не слышала ничего, что хотя бы отдаленно напоминало топот убегающего человека. Правда, мне было бы нелегко уловить даже шум проходящего поезда из-за стука собственного сердца. Оно грохотало так, словно в моей груди бушевала гроза. Поэтому пришлось поверить Матиасу на слово. Однако, прежде чем встать на ноги, мне бы хотелось получить от Матиаса заверенную по всей форме справку, подтверждающую его догадку.

Но тут до меня дошло, что как-то неловко валяться у него в ногах. Сам-то Матиас встал и теперь вглядывался в кустарник. А уж после того, как он наклонился и взял меня за руку, явно намереваясь поставить на ноги, я никак не могла оставаться в лежачем положении. Если, конечно, не хотела, чтобы Матиас отволок мое безжизненное тело в агентство, дабы оттуда вызвать полицию.

Глубоко вздохнув, я зажмурилась и позволила ему помочь мне встать. Не знаю уж, почему я крепко-накрепко зажмурилась. Смысла в том не было никакого. Вряд ли в убийстве есть такое правило: если жертва не видит пулю, предназначенную ей, то пуля пролетит мимо. Если бы такое правило существовало, я бы, наверное, не открыла глаз до следующего Рождества. И Матиасу, чтобы довести меня до агентства, пришлось бы стать моей собакой-поводырем.

Мне почудилось, что Матиас задержал мою руку в своей несколько дольше необходимого, но, вероятно, просто разыгралось воображение. С закрытыми глазами все кажется слегка нереальным.

Встав на ноги и не услышав выстрела, — или, что важнее, не почувствовав его, — я заставила себя открыть глаза и оценить нанесенный мне ущерб. На колготках, по правой ноге, тянулась длиннющая стрелка, ладони были исцарапаны в кровь, а на моем удачном приобретении — платье с цветочным рисунком от Лиз Клэйборн — между цветами чернели комья земли.

— С вами все в порядке? — переспросил Матиас. Он подался ко мне, словно ожидал, что я вот-вот потеряю сознание. Вероятно, человек, который поднимается на ноги с закрытыми глазами, вызывает у наблюдателя странное чувство.

Сам Матиас выглядел молодцом. И хотя в голове изрядно шумело, я не пожелала, чтобы меня причислили к разряду беспомощных дамочек, которые из-за каждого пустяка хлопаются в обморок.

— Да-да, все нормально, — пробормотала я и беспечно махнула рукой, словно свист пуль над головой слышу по два раза на неделе. — Какие проблемы! — Понимая, что улыбнуться так, чтобы губы не дрожали, не удастся, я ограничилась кивком. — Все отлично. — Пожалуй, последнее слово я произнесла с излишним нажимом.

Увы, я не могла сказать того же о входной двери агентства. Стрельчатое окошко было разбито вдребезги, сантиметрах в двадцати над дверной ручкой зияло круглое отверстие. От одного его вида мое сердце снова принялось грохотать. Я отвела глаза от разрушений, ловко переступила через осколки стекла, повернула ключ и устремилась внутрь здания. Матиас не отставал.

Пока он звонил в полицию, я сделала то, что обычно делаю, когда сильно расстроена. Отправилась прямиком на малюсенькую кухню, открыла холодильник, вынула одну из двухлитровых пластиковых бутылок кока-колы, которые всегда держу там про запас, и налила себе большой стакан. Добавив очень много льда. Когда немного погодя в кухню вошел Матиас, я уже осушила полстакана одним глотком.

А если вы за один присест вольете в себя большое количество газированного напитка, вам очень захочется рыгнуть. Моя мать наставляла меня, когда я еще училась в начальной школе: настоящие дамы-южанки никогда не рыгают. Конечно, я уже тогда знала, что мама врет. Здравый смысл подсказывал, что дамы-южанки не могут время от времени не рыгать, иначе у бедняжек внутри скопится столько воздуха, что в один прекрасный день все ваши знакомые дамы, живущие на юге, лопнут и разлетятся на мелкие кусочки. А поскольку я никогда не слыхала, чтобы дамы сами по себе взрывались, то понимала, что мама в очередной раз вешает мне лапшу на уши. У моей матери было несколько любимых блюд из лапши. Например, "дамы-южанки всегда ступают мелкими шажками". Или "дамы-южанки всегда позволяют мальчикам выигрывать". И самая свежая новинка из лапши, которой она меня угощала, когда я уже заканчивала школу, — "дамы-южанки понятия не имеют, что такое французский поцелуй".

Многолетнее воспитание в антирыгательном духе не проходит бесследно, и сейчас я не могла позволить себе издать столь неприличный звук в присутствии Матиаса. Поэтому, слушая его, выдавливала из себя воздух по чуть-чуть. Словно спускала шину.

Матиас оставался верен себе: он сразу перешел к делу.

— Итак, какие у вас соображения? — вопросил он. — Кто, по-вашему, в нас стрелял?

Я лишь глядела на него, вытаращив глаза и громко кашляя, чтобы заглушить шум спускаемой шины. Произнеси я хоть слово, и воздух из моей шины вышел бы разом, поэтому я пожала плечами и помотала головой в надежде, что на международном наречии мой жест означает: "А мне почем знать?"

Похоже, я правильно выражалась на международном языке. Матиас кивнул, словно отлично меня понял, и небрежным тоном обронил:

— Кто бы это ни был, либо он невероятно дрянной стрелок, либо просто пытался запугать нас.

Но, должно быть, выстрелы, подпалившие ему волосы, произвели на Матиаса более сильное впечатление, чем он хотел показать, потому что он вдруг принялся довольно удачно подражать Леонарду Аккерсену. Казалось, какая-то пружинка не дает ему устоять на месте. Он мерил шагами маленькую кухню, напоминая зверя в клетке.

Интересно, что он имел в виду, когда сказал "пытался запугать"? Я не могла поручиться за Матиаса, но что касается меня, стрелок определенно преуспел в том, что называется "напугать до смерти". Чтобы заглушить раскаты грома в груди, я потянулась к бутылке колы и снова наполнила стакан.

С некоторым опозданием вспомнив о хороших манерах, я помахала бутылкой перед носом Матиаса. Что, по моему мнению, на международном языке должно было означать: "Хотите кока-колы?"

И я опять не ошиблась. Матиас покачал головой, не переставая вышагивать по кухне.

— Этот человек наверняка знал, что мы задаем вопросы, — продолжал он. — Кто-то очень не хочет, чтобы мы совали нос в его дела…

Я все еще выпускала воздух из шины, поэтому благоразумно промолчала. Господи, моя жизнь становится похожей на второразрядный детектив. Но если бы мне пришлось выбирать среди возможных кандидатов на звание убийцы, я бы, несомненно, ткнула пальцем в Эдисона Гласснера. Разве не звонил Матиас адвокату менее часа назад и не подсказал ему, где мы находимся и чем занимаемся? А именно — устраиваем самодеятельные допросы? После звонка у Гласснера было предостаточно времени, чтобы добраться сюда и попытаться приструнить нас парочкой хорошо просчитанных выстрелов.

Впрочем, Джарвис тоже годился на роль стрелка. Мы ведь расспрашивали его, не так ли? А чем объяснить исчезновение из папки всех документов о продаже доходного дома Эфраима Кросса? Возможно, мы с Матиасом стояли на пороге некоего открытия и Гласснер или Джарвис решили остановить нас пулями.

Совсем недавно я на себе испытала, какое это удивительное ощущение, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. И вот теперь намереваюсь познакомить с этим ощущением других людей. При помощи столь же убедительных доказательств. Поэтому я не торопилась озвучить свои подозрения.

За меня это сделал Матиас.

— Это мог быть Гласснер или ваш босс, — заявил он, расхаживая по кухне. — Конечно, мы даже не знаем, хотел ли стрелок убить нас обоих или только кого-то одного. По двум выстрелам трудно судить. Возможно, он целился только в меня, но оба раза промахнулся. — Матиас метнул взгляд в мою сторону, и не надо было долго ломать голову, чтобы догадаться, о чем он умолчал.

Или же убить хотели только меня.

В этом случае при подборе кандидата на звание убийцы список был практически неограничен, если учесть, сколько интересных знакомств я завела в последние дни. Включая мать человека, который сейчас расхаживал передо мной. Припоминая, сколь теплый прием оказала мне Харриет Шекельфорд Кросс в конторе Эдисона Гласснера по окончании чтения завещания ее покойного мужа, я бы не удивилась, если бы безутешная вдова наняла киллера. Полагаю, эту кандидатуру с Матиасом обсуждать не стоило. Он наверняка задохнулся бы от радости, узнав, что я считаю его родительницу главной подозреваемой.

Наконец я выпустила из себя весь воздух и теперь могла говорить без опасения взорваться. Прихватив стакан с колой, направилась в офис и позвонила Джарвису. Этим звонком я намеревалась убить двух зайцев: во-первых, сообщить Джарвису, чтобы он не рассчитывал завтра увидеть целехонькую входную дверь, а во-вторых, проверить его алиби. Джарвис жил в графстве Олдхем, в тридцати пяти минутах езды от агентства. Если он дома, то, следовательно, никак не мог прятаться в кустах с пистолетом. Телефон Джарвиса гудел и гудел.

Когда включился автоответчик, я постаралась, следуя инструкциям, записанным на пленку, сделать свое сообщение как можно более кратким.

— Привет, это Скайлер. Кто-то прострелил окошко на двери агентства. Подумала, что ты должен об этом знать.

Хотя, возможно, он и так в курсе.

Полицейские, должно быть, болтались где-то поблизости. Либо звонок от члена семьи Кроссов творит чудеса в этом городе. Менее чем через пять минут скромный синий седан с оглушительно воющей сиреной вырулил на автостоянку.

Заслышав сирену, Матиас направился к выходу. Я последовала за ним, испытывая огромное облегчение. С полицией наверняка я буду чувствовать себя в большей безопасности. Но думала я так недолго, пока не увидела, как из седана выходят Рид и Констелло.

Сегодня они еще больше походили на солонку и перечницу. На Риде были светло-серые пиджак и брюки, чуть темнее его белесой шевелюры. Смуглый Констелло облачился в темно-синий, почти черный, костюм.

Понятно, что я не шибко обрадовалась этой парочке. Но когда обнаружила, что у Рида и Констелло имеется своя, и очень оригинальная, теория о личности стрелка, совсем скисла. Однако до поры до времени злые копы о своей теории помалкивали. Прежде всего они вызвали нескольких полицейских в форме. Те появились минут через двадцать и принялись прочесывать кусты.

В июне Луисвиль живет по летнему времени, до девяти вечера нам хватает дневного света. Но, похоже, полицейским, прочесывавшим кусты, следовало дорожить каждой минутой, оставшейся до сумерек. Кустарник перед агентством занимает довольно обширную площадь и примыкает к парку Чероки, густо поросшему деревьями. Так что стрелок преспокойно мог сбежать незамеченным. Да еще выбрать, в каком направлении бежать.

Работы у полицейских было непочатый край.

Пока коллеги продирались сквозь кусты, Рид и Констелло беседовали на кухне с Матиасом. Беседа длилась невероятно долго. С самого начала было ясно, зачем злые копы допрашивают меня и Матиаса раздельно: чтобы проверить, совпадут ли наши показания. Их методы меня не удивили. Возможно, я склонна к поспешным выводам, но, думается, раздельный допрос свидетельствовал о том, что старые знакомые мне не доверяли.

Однако в таком случае они не слишком доверяли и Матиасу, и вот это было действительно странно! Вероятно, пребывание в одной компании со мной, даже в роли жертвы, запятнало репутацию сына Кросса.

Рид и Констелло так долго беседовали с Матиасом, что я тоже принялась подражать Леонарду Аккерсену, меряя шагами комнату. Стакан колы, который я сжимала в руке, вскоре опустел. Я бухнула в него столько льда, что, наверное, колы там было не больше трех ложек. По крайней мере, на вкус напиток скорее походил на ледяную воду. Мне очень хотелось наполнить опустевший стакан, но я была уверена, что, если вдруг вломлюсь в кухню, злые копы решат черт знает что. Какая гнусность!

Без успокаивающей колы оставалось только расхаживать по комнате. И тревожиться. Моя тревога главным образом фокусировалась на одной проблеме: покажет Матиас мою фотографию этим остолопам или нет? Снимок лежал в левом кармане его рубашки. Ничего не стоит вынуть его оттуда. Вдруг Матиас решит, что, раз полиция уже здесь, он может сэкономить время, показав им снимок прямо сейчас. От этой мысли мне еще больше захотелось пить.

К тому времени, когда Матиас вышел и сказал, что полицейские ждут меня для беседы, во рту у меня было сухо, как в пустыне. Однако ни Рид, ни Констелло о снимке даже не упомянули. Вздох облегчения. Вместо этого они принялись задавать вопросы, которые наверняка задавали и Матиасу. "Сколько было выстрелов?"; "Когда это случилось?"; "Удалось ли вам разглядеть стрелявшего?". И так далее, и тому подобное. Очевидно, мои ответы полностью совпадали с тем, что им поведал Матиас. И только один-единственный вопрос, заданный Констелло, заставил меня поломать голову.

— Ума не приложу, — произнес смуглый коп на своем деревенском наречии, — чего это мистеру Кроссу тут понадобилось?

Я замялась. Правильный ответ был: "Он зашел, чтобы обвинить меня в убийстве". Но, на мой взгляд, в данных обстоятельствах без исчерпывающей откровенности можно было и обойтись. Беда в том, что я не знала, как уйти от ответа, у меня не было опыта, ведь до сих пор я выкладывала чистую правду. Я выбрала полуправду.

— Фирма занималась продажей доходного дома его отца, и ему захотелось узнать подробности сделки. — В таких случаях всегда надо смотреть прямо в глаза, не мигая, как делают дети, когда врут особенно нагло.

Наверное, меня подвел немигающий взгляд. Мою мать он никогда не обманывал. Вот и эти двое, очевидно, обладали такой же проницательностью. Они переглянулись, и я сразу поняла, что мой ответ расходился с показаниями Матиаса.

— Вы уверены? — спросил Рид, запуская пятерню в свою белесую шевелюру. — А мистер Кросс сказал нам, что пришел, так как подумывает купить дом в этом районе.

— И поэтому тоже, — нашлась я. — Он говорил, что собирается купить дом. И даже просматривал бюллетень с новыми предложениями.

Злые копы не спешили мне поверить.

— И он подобрал себе дом? — Глаза Рида сузились.

— Кажется, нет, — ответила я. — Нет, не подобрал.

— Очень странно, — сухо обронил Рид.

— Очень странно, — эхом отозвалась я.

Тем не менее больше вопросов мне не задавали. Я уж испугалась, что они станут светить мне лампой в лицо до тех пор, пока я не расколюсь, но обошлось. Возможно, злые копы отказались от этой затеи потому, что в кухне, за исключением флюоресцентного светильника на потолке, была только маленькая лампочка в холодильнике, которая никого ни в чем не заставит признаться.

Если, конечно, не запихнуть допрашиваемого в холодильник, прямо под лампочку. Тогда сработает.

Лишь покончив с допросом и вернувшись в большую комнату, Рид и Констелло наконец поделились с нами своей теорией о том, кто в нас стрелял. Рид сидел на краешке стола, напротив Матиаса, который, очевидно устав метаться из угла в угол, опустился в металлическое кресло у другого стола.

— Вы сказали, что звонили сегодня своему сыну Даниэлю?

Как я уже упомянула, Рид сидел лицом к Матиасу и не смотрел на меня, когда задавал вопрос. Мало того, он уставился в свой блокнот. Однако я решила, что могу смело отвечать, поскольку, по моим сведениям, среди присутствующих лишь у меня был сын с таким именем.

— Да, звонила.

Наверное, я предчувствовала, что последует дальше, потому что вдруг ощутила тяжесть в желудке.

Рид откашлялся.

— Так, значит, вы могли велеть сыну приехать сюда и выпустить парочку пуль в мистера Кросса. Отличная идея, между прочим. Так можно не только убедить мистера Кросса в своей невиновности, но еще и слегка его припугнуть.

На секунду я лишилась дара речи. Голос Рида звучал буднично, словно он говорил о самом заурядном событии. Неужто этот человек думает, что я стану подзуживать моих сыновей взять в руки оружие? Но даже если и совершу такую глупость, то неужто Рид считает "отличной идеей" подучить Даниэля или Натана направить пистолет на жертву, в непосредственной близости от которой нахожусь я сама? Да в таком случае любой суд признал бы меня невменяемой.

— Вы, должно быть, шутите, — наконец выдавила я. — Зачем мне пугать Матиаса?

Рид пожал плечами, давая понять, что такого легкого вопроса ему сто лет не задавали.

— Возможно, вы хотели припугнуть его, чтобы перестал задавать вопросы. Вопросы, на которые вам не хотелось отвечать.

Я молча смотрела на него. Этот парень и вправду считает меня главарем семейной банды убийц. Зря я мучилась, выдумывая полуправду. Рид, очевидно, сразу догадался, зачем Матиас явился в "Кв. футы Андорфера".

Но если Риду нравилась его теория, то Матиас был с ним категорически не согласен.

— Я стоял рядом, когда она разговаривала с сыном, — заявил он. — И не услышал ничего мало-мальски подозрительного… — В глазах Матиаса ясно читалось, что он думает об интеллектуальных способностях Рида.

Боже мой! Неужто мне это не снится? Неужто Матиас меня защищает?! Бывают же чудеса на свете!

В отличие от меня, Рид не пришел в восторг от этого заступничества. В его взгляде сквозило презрение, когда он обратился к мистеру Кроссу:

— Разве вы не сказали, что, когда миссис Риджвей говорила по телефону, вы беседовали с этой… этой… — Рид заглянул в блокнот, — с Барби Ландерган?

Рид явно намекал на то, что, отвлекшись на Барби, Матиас мог меня не слышать, чем я и воспользовалась, чтобы нанять бригаду киллеров. Припомнив платье цвета перезрелой клубники, облегавшее Барби, я должна была признать, что в рассуждениях полицейского имелась логика.

— Да, — неохотно согласился Матиас. — Я беседовал с Барби.

Рид пожал плечами:

— Ну вот видите.

Я тоже видела — свое имя во главе списка "Предполагаемые убийцы Эфраима Кросса".

Огромное спасибо Риду, без его поддержки я вряд ли попала бы даже в первую десятку.

Надо отдать должное Матиасу, Рид его не убедил. Еще бы, ведь он лично беседовал с Даниэлем по телефону. Видимо, одного этого было достаточно, чтобы понять, сколь смехотворна теория белобрысого стража закона.

Но с другой стороны, Матиас мог просто делать вид, будто домыслы полицейских кажутся ему полной ерундой. Вот почему мне по-прежнему хотелось сопровождать его в контору Эдисона Гласснера.

Где я, несомненно, и забью последний гвоздь в крышку своего гроба.

Глава 13


Когда на следующее утро Матиас заехал за мной, чтобы отвезти на встречу с Гласснером, у меня было такое ощущение, словно я всю ночь не сомкнула глаз. Согласитесь, нелегко уснуть, если поблизости, возможно, бродит малый, которому не терпится разрядить в тебя обойму.

И если точно известно, что парочка хищных копов кружит над тобой, горя желанием сопроводить в уютную тюремную камеру. Прошлым вечером Рид и Констелло, прежде чем покинуть "Кв. футы Андорфера", любезно напомнили мне, что я не должна уезжать из города.

— Я за вами приглядываю, — сообщил Рид, направляясь вместе с Констелло к выходу.

И я вновь почувствовала себя персонажем второразрядного детектива.

Думаю, я правильно истолковала слова копа: в данном случае речь шла не о намерении доблестных стражей порядка охранять меня от нового нападения. Кроме того, я подозревала, что копы не станут усердствовать в поисках стрелка, поскольку убеждены, что стрельбу организовала я с целью произвести впечатление на Матиаса.

Такого рода размышления, разумеется, лучшее снотворное.

Звонок Джарвиса также не снял напряжения. Босс позвонил, когда я взбиралась на второй этаж, ведь спальня у меня именно там. Очевидно, он только что прослушал мое сообщение на автоответчике.

— Что значит "кто-то прострелил окошко на двери"? — орал Джарвис. — Зачем кому-то понадобилось стрелять?

Джарвис определенно намекал на то, что я сама спровоцировала нападение. Интересно, как? Продала дом втридорога? Или шоколадное печенье, купленное мною для презентации, привело какого-нибудь потенциального клиента в убийственную ярость? Я устало вздохнула.

— Джарвис, я не знаю, кто это сделал. Знаю только, как это было сделано. Когда мы с Матиасом выходили из агентства…

— О боже! — перебил Джарвис. — Матиас Кросс был с тобой, когда это случилось?! — Судя по его реакции, за мою жизнь Джарвис не беспокоился, но пули, направленные в сторону Матиаса, вызвали у него нешуточную озабоченность. — Боже ж ты мой!

Я прервала его стенания:

— Джарвис, никто из нас не пострадал.

Он, похоже, не услышал.

— Великолепно. Просто великолепно. Теперь Матиас Кросс на пушечный выстрел не подойдет к агентству, если его там так встречают. Ума не приложу, как нам загладить…

У меня был нелегкий день, даже ноги немного подкашивались.

— Джарвис, — предложила я, — купи ему модный пуленепробиваемый жилет, ладно?

И повесила трубку.

После этой короткой беседы я была склонна думать, что стрелял все-таки не Джарвис, хотя его и не было дома сразу после нападения. Джарвис, похоже, физически не способен направить оружие на потенциального клиента. Особенно если это клиент со связями, как Матиас Кросс.

Таким образом, мой список "Предполагаемых любителей пострелять" сильно сократился. Собственно, в нем осталось одно имя — Эдисон Гласснер.

Что, разумеется, не способствовало безмятежному сну.

Матиас ездил на древнем «БМВ» цвета "свежая зелень" — так, кажется, называется этот оттенок. И надо заметить, цвет автомобилю совершенно не подходил, потому что, если судить по хрипу, который издал двигатель, когда Матиас включил зажигание, машина давно миновала пору первой — да и второй — свежести.

Я не смогла скрыть удивления, увидев это транспортное средство. Вот уж никак не ожидала, что сын миллионера ездит на такой развалюхе. Но еще сильнее я удивилась, когда плюхнулась на сиденье рядом с шофером и обнаружила, что большая часть приборного щитка отсутствует, а из того места, где положено быть бардачку, торчат проволочки и бог знает что еще.

Пристегивая разлохмаченный ремень безопасности, я первым делом вспомнила о мышах, поселившихся в моей собственной машине. Вторым делом я подумала, что автомобиль Матиаса выглядит куда более привлекательным убежищем для нескольких поколений грызунов, чем моя «тойота». По сравнению с ней эта коробка с железками казалась настоящим мышиным "Хилтоном".

Мое молчание и вытаращенные глаза Матиас принял за проявления восторга.

— Правда, она красавица? — осведомился он, выезжая на дорогу. Я не сразу поняла, что он имеет в виду мышиный отель, на котором мы ехали. — Я влюбился в нее с первого взгляда. Она была на прошлогодней автомобильной выставке. Вы не поверите, я купил ее всего за полторы тысячи.

Я поверила.

— Постепенно реставрирую, — продолжал Матиас, направляясь по Гарвардскому проезду к Бардстон-роуд. — Но я свободен только по выходным, поэтому дело затянулось.

Я пыталась слушать Матиаса, но это было нелегко, потому что внимание было почти полностью приковано к темным расщелинам, зиявшим передо мной.

Мне чудится или там действительно поблескивают маленькие глазки?

В конце концов я решила, что приняла за глазки узелки блестящих проволочек. И только тут заметила, что Матиас умолк и, очевидно, ждет ответа.

— Говорите, реставрируете? — переспросила я. — Понятно, ведь она такая… э-э… особенная.

Матиас расцвел в улыбке, словно мои слова его позабавили.

— Конечно, особенная, — подтвердил он. — Когда-нибудь она станет очень красивой.

Оглядевшись, я подумала, что это «когда-нибудь» наступит не раньше двадцать второго столетия. Но вслух об этом не сказала, а просто улыбнулась Матиасу в ответ.

У этого парня действительно самые зеленые глаза на свете.

Сегодня он опять нарядился в джинсы и бутсы, а также в застиранную добела синюю трикотажную рубашку с короткими рукавами. Хотя Матиас и направлялся на прием к семейному адвокату, но, очевидно, полагал, что делового костюма этот визит не требует. Даже не заправил рубаху в джинсы.

Что касается меня, то на мне был костюм, который продавщица в магазине назвала «стильным», — строгий черный наряд из льна, а также шелковая блузка цвета слоновой кости и туфли от Паппагалло, купленные на распродаже. Разумеется, бесценная сумка от Дуни и Бэрка тоже была при мне.

Если бы случайный наблюдатель вздумал определить, кто из нас наследник миллионов, то скорее всего указал бы на меня.

Кроме того, случайный наблюдатель наверняка удивился бы, зачем Матиасу, с его-то деньгами, понадобилось реставрировать заграничную развалюху. В самом деле, если уж так захотелось привести в порядок именно эту машину, то почему не оставить ее в элитной мастерской и не забрать через неделю полностью омоложенной?

Впрочем, если уж на то пошло, то почему бы ему просто не купить себе новенький роскошный спортивный автомобиль, который вообще не требует никакой реставрации?

Зато снабжен кондиционером.

Хотя сегодня было далеко не так жарко, как в понедельник, Луисвиль по-прежнему продолжал бороться за звание "Города-сауны века". Дышать городским воздухом было все равно что пить густой молочный коктейль через очень тонкую соломинку.

В отсутствие кондиционера Матиас предусмотрительно опустил стекла. Когда мы одолели первую милю и я почувствовала, как мои кудри потихоньку обвисают, я бросила быстрый взгляд на Матиаса. Наверное, этот парень большой чудак. И чем ему не угодили новые автомобили, упакованные всеми современными примочками?

Возможно, я бы задумалась о причудах Матиаса и задала ему несколько вопросов, но, когда мы свернули на Бардстон-роуд, у меня появились более насущные проблемы. Настолько насущные, что на время я даже позабыла о мышах-автостопщиках.

Мне вдруг пришло в голову, что последний раз, когда я появлялась на людях с Матиасом Кроссом, кто-то решил выпустить в нас две пули. Оба раза этот кто-то промахнулся, но важен не результат, а намерение.

Как только мы оказались на Бардстон-роуд, я обнаружила, что сползаю вниз по сиденью машины. Увы, в «БМВ» особенно сползать некуда.

Меня весьма смущало то обстоятельство, что в час пик по Бардстон-роуд автомобили в три ряда движутся в центр и лишь один ряд — в обратную сторону. Поскольку Матиас предпочел устроиться в среднем ряду, это означало, что с обеих сторон нас обтекал густой поток машин.

Я пыталась сидеть спокойно, но при опущенных стеклах это никак не удавалось. Мои глаза шныряли из стороны в сторону. Как заведенные. Таким образом я хотела убедиться, что никто не целится в нас из проезжающей мимо машины.

Сжатая пружина менее напряжена, чем я была в тот момент.

— С вами все в порядке?

Похоже, Матиас только и делает, что задает мне этот вопрос. Правда, сейчас у него, пожалуй, были на то основания, поскольку я вжалась в сиденье и стреляла глазами из стороны в сторону, словно наблюдала за увлекательным теннисным матчем. Впрочем, у меня не было желания признаваться в том, какая я трусиха. Я махнула рукой — небрежно, насколько это было возможно в моей распластанной позе, — и произнесла:

— Конечно. Все прекрасно. Просто отлично.

Матиас с озабоченным видом посмотрел на меня, и я торопливо добавила не без вызова:

— Я всего лишь немного устала. Плохо спала ночью.

Это должно было объяснить, почему я почти лежала на сиденье. Если бы Матиас захотел выяснить, почему у меня глаза скачут, как шарик пинг-понга, ему пришлось бы спросить.

Но он не спросил. Возможно, сам догадался.

— Не беспокойтесь, — сказал Матиас, глядя в зеркало заднего вида. — Не думаю, что за нами следят.

Меня так и подмывало поинтересоваться: "Откуда вы знаете?" Из собственного опыта мне было известно, что преподаватели рисования не слишком подкованы в современных методах слежки. Однако я решила, что недосып превратил меня в брюзгу, поэтому лишь ограничилась фразой:

— Вот и хорошо.

Подстерегая мышей-автостопщиков внутри машины и оголтелых убийц снаружи, я и не заметила, как мы добрались до Ситизенс Плаза.

Поставив машину, мы поднялись на лифте на двадцать третий этаж. Там я обнаружила, что ледышка Банни Листик изрядно подтаяла с нашей последней встречи. Стоит ли пояснять, что таяние было каким-то образом связано с Матиасом, который подошел к Банни и осведомился, на месте ли Эдисон Гласснер.

— О, следуйте за мной, — выдохнула секретарша. — За мной.

Банни так виляла бедрами, словно не шла, а танцевала. Сегодня на ней было белое платье в крупный черный горох, и мы двинулись по коридору за пляшущими горошинами. Банни то и дело оглядывалась, дабы убедиться, что никто не потерялся. В понедельник она так себя не вела. Оборачиваясь, она, разумеется, каждый раз улыбалась Матиасу, трясла каштановой гривой и хлопала ресницами.

Меня Банни игнорировала. Однако, вспомнив, какой прием она оказала мне в прошлый раз, я решила, что ее отношение ко мне постепенно меняется к лучшему.

Офис Эдисона Гласснера тоже выглядел несколько иначе, чем в прошлый раз. Ряды деревянных кресел исчезли. Их заменили два глубоких кресла, обитых зеленой кожей. Но массивный дубовый стол остался на месте, так же как за стекленный шкаф и прочие предметы, входившие в набор "Настоящий юридический офис".

— Входите, входите, — доброжелательным тоном пригласил Гласснер, как только мы переступили порог.

Адвокат, восседавший за огромным столом, был одет в светло-серый костюм "с искоркой", отчего его серебристая шевелюра смотрелась весьма эффектно. Должно быть, Гласснер знал об этом, потому что, когда мы вошли, провел рукой по волосам — жест, который не мог не привлечь внимания. Бриллиантовая булавка по-прежнему сияла на лацкане пиджака, а изумительно белые зубы по-прежнему сверкали во рту Гласснера.

— Рад снова видеть вас, — произнес адвокат, протягивая руку Матиасу. Взгляд его словно приклеился к лицу клиента. Я, вероятно, превратилась в невидимку. — Чем вас угостить? Кофе? Датской булочкой?

Банни все еще топталась на пороге, явно не желая упускать Матиаса из виду.

— Может быть, пончиками? — с надеждой спросила она.

Я уже выпила дома два с половиной стакана колы, чтобы заставить себя проснуться, однако с удовольствием выпила бы еще. Но поскольку ни Гласснер, ни Банни до сих пор никак не отреагировали на мое присутствие, я не стала навязываться. К тому же мало ли что Банни может подсыпать в колу, предназначенную мне.

— Спасибо, ничего не надо, — торопливо произнес Матиас, и удрученная Банни удалилась.

Стоило нам с Матиасом опуститься в зеленые кожаные кресла, стоявшие напротив стола адвоката, как ровно через шестьдесят секунд искрящееся дружелюбие Гласснера сменилось искренней враждебностью. Эту перемену можно было с полным основанием приписать удивительным талантам Матиаса по части такта и дипломатии.

Поскольку встречу назначил Матиас — и поскольку я продолжала оставаться невидимкой, — я предпочла не высовываться и предоставила Матиасу вести беседу.

Как вскоре выяснилось, это была не самая удачная стратегия.

— Мы пришли, чтобы просмотреть кое-какие бумаги отца, — без лишних церемоний выложил Матиас. — Для начала, его завещание. Я хочу взглянуть на оригинал. Не на копию, а на ориги…

Квадратная челюсть Гласснера вдруг приобрела сходство с гранитной скалой.

— Минуточку, — перебил он. — Как вас следует понимать? Вы что, сомневаетесь в подлинности завещания вашего отца? — Гласснер вдруг на глазах начал раздуваться; теперь он нависал над столом, хотя по-прежнему сидел в кресле. — К вашему сведению, я тридцать пять лет был адвокатом вашего отца и между нами не возникало даже тени каких-либо разногласий. Никогда! Ни разу! Не знаю, кто вас надоумил… — Тут он, как ни странно, взглянул на меня, впервые с тех пор, как я вошла в кабинет. Я подумала, что сейчас не время отвечать ему широкой улыбкой. — Но могу вас заверить, — торопливо продолжил Гласснер, — что завещание Эфраима Кросса подлинное и соответствует всем юридическим нормам.

Адвокат прямо-таки пылал негодованием.

Я решила вмешаться и попытаться сбить пламя:

— Мистер Гласснер, боюсь, вы неправильно поняли. Никаких обвинений…

Но Гласснер не желал остывать. Бросив гневный взгляд на меня, потом на Матиаса, он снова взял слово:

— Я лично приглашаю вас обоих побеседовать со всеми тремя свидетелями, в присутствии которых составлялся документ. Все они работают здесь. Одна из них — та прелестная дама, что проводила вас в этот кабинет.

Банни Листик? Она засвидетельствовала завещание?

— Они собственными глазами видели, как Эфраим подписал документ. — Гласснер посмотрел на меня еще свирепее, чем прежде. — А вы являетесь сюда и чуть ли не обвиняете меня в подделке завещания вашего отца. Какая ужасная ирония! Ведь именно я пытался отговорить Эфраима от составления этого документа.

Адвокат знал, чем заинтересовать Матиаса. Тот подался вперед, потирая бороду.

— Разве?

Гласснер возмущенно выпятил подбородок.

— Именно так! Я не раз говорил Эфраиму, что каких-то трех недель знакомства с этой… этой особой… (опять взгляд в мою сторону. И опять, мягко говоря, недружелюбный) недостаточно, чтобы оставить ей свыше ста тысяч долларов. За такой мизерный срок трудно хорошенько распознать человека.

В словах Гласснера был смысл. Три недели — это и впрямь не много. Срок, и в самом деле, настолько короткий, что я могла бы вспомнить последние двадцать дней моей жизни чуть ли не поминутно.

Эфраим Кросс не фигурировал ни в одной из этих минут.

Я не сталкивалась с ним на улице. Не разговаривала по телефону. Он вообще не попадался на моем пути за этот период. Сделка о продаже его доходного дома была завершена шесть недель назад. Тогда я и видела его в последний раз.

Но почему же в таком случае Эфраим Кросс сказал Гласснеру, что наслаждался моим обществом в течение трех недель? Ляпнул, не подумав?

Гласснер прищелкнул языком, якобы сокрушаясь.

— Но что бы я ему ни говорил, Эфраим не слушал. Мало того, он заявил, что в возрасте шестидесяти четырех лет впервые в жизни влюбился по уши. — Адвокат с осуждением покачал головой и выпятил губы. — Неслыханное дело! Человек, прожив с женой более сорока лет, заявляет, что никогда не был влюблен.

Я не отрывала глаз от адвоката, чтобы не смотреть на Матиаса. Гласснер только что сообщил, что отец Матиаса никогда не любил его мать. Вряд ли такая новость может поднять настроение.

Голос Матиаса прозвучал немного напряженно, когда он спросил:

— Мой отец действительно так сказал?

Гласснер все еще тряс головой:

— Говорю вам, Эфраим просто нес чепуху, сущую чепуху.

Не знаю, что именно имел в виду Гласснер: то ли он не верил в то, что Эфраим Кросс никогда прежде не был влюблен, то ли считал полной чепухой его внезапно вспыхнувшую страсть ко мне. Но уточнять я не стала.

Не стоит напрашиваться на оскорбления.

— Эфраим сказал, — торопливо продолжил Гласснер, — что вносит изменения в завещание, дабы единственная его любовь не ведала забот… если с ним что-нибудь случится. Я точно помню его слова: "Я всего лишь хочу оставить моему маленькому нежному лютику достаточно денег, чтобы она могла покупать себе подарки ко дню рождения, когда меня уже не будет рядом".

Я моргнула и воззрилась на Гласснера. Лютик? Эфраим Кросс назвал меня своим "маленьким нежным лютиком"? Только этого не хватало. Впрочем, теперь становится понятным, почему на коленях мертвого Эфраима Кросса был найден именно этот цветок.

Я заерзала в зеленом кожаном кресле.

— А вы случайно не обмолвились об этом полиции? — Я старалась, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим, но, думаю, моя показная небрежность никого не обманула.

Гласснер одарил меня язвительной улыбкой.

— Разумеется, обмолвился.

У меня сдавило желудок. Неудивительно, что я оказалась на подозрении! Тот цветок на коленях у Кросса стал автографом убийцы. И даже "маленький нежный лютик" должен был признать, что в точке зрения черно-белых копов была своя логика.

Но, по-видимому, меня подозревали не только полицейские. Подтекст сказанного Гласснером уловили все. Теперь адвокат смотрел на меня как на исчадие ада.

Я ответила ему твердым, невозмутимым взглядом. Очевидно, с тех пор как Гласснер приглашал меня вместе отобедать, его мнение обо мне радикально изменилось. Теперь он явно считал меня способной на убийство.

Уверена, в понедельник он так не думал. Либо адвокату нравилось делить трапезу с новоиспеченными убийцами.

Впрочем, меня беспокоил только Матиас. Он старался не смотреть на меня, но я чувствовала, что не ошибаюсь. Матиас молчал, да ему и не нужно было ничего говорить: в его глазах застыло сомнение.

От раздражения я стиснула зубы:

— Послушайте, сколько раз мне повторять? Я не знала Эфраима Кросса. И ума не приложу, почему он оставил мне деньги.

Гласснер издевательски хмыкнул.

— В тот день, когда Эфраим подписывал завещание, он сказал мне, что, как только Тиффани поступит в колледж, он разведется с Харриет и женится на вас.

Вот это новость! Не имея привычки выходить замуж за незнакомых мужчин, я решила, что Эфраим был оголтелым оптимистом. Но мне также пришло в голову, что грядущий развод — отличный мотив для убийства. Если Эфраим всерьез собирался покинуть Харриет Шекельфорд Кросс, она вполне могла попытаться остановить его.

Навсегда.

Очевидно, Гласснер тоже сообразил, что ситуация выглядит для Харриет не безоблачной, и поспешно добавил, с отвращением глянув на меня:

— Прежде чем вы придете к порочным умозаключениям, позвольте заверить, что, насколько мне известно, Харриет понятия не имела о том, что у ее мужа есть любовница. И она определенно ничего не знала о долгосрочных матримониальных планах Эфраима.

Я не отрывала от него глаз. Надо же уметь так гладко и бесстрастно выражаться! Эфраим Кросс подумывал бросить жену, с которой прожил много лет, и сбежать — предположительно — к какой-то цыпочке, а Гласснер называет это "долгосрочными матримониальными планами". Только в устах адвоката супружеская измена может выглядеть расширением бизнеса.

Тем временем Гласснер продолжал вещать. Его взгляд переместился на Матиаса.

— Хочу, чтобы вы знали: мне крайне неприятен даже намек на то, что я мог быть вовлечен в нечто незаконное. И если вы попытаетесь бросить тень на меня или на фирму с помощью диких и необоснованных обвинений в подделке завещания вашего отца, не сомневайтесь, я отвечу вам тем же — обвинениями. — Голос его вибрировал, а взгляд говорил: "Вы понимаете, о чем я".

Теперь я с удивлением разглядывала обоих. Возможно, Матиас понимал, о чем толкует адвокат, но я — нет. Однако Матиас не дал мне времени поразмыслить.

— Эдисон, — начал он, — вы заводитесь из-за пустяка. Как заметила Скайлер, ни ей, ни мне не в чем вас упрекнуть. Мы пришли, чтобы получить информацию. Вот и все. Кроме завещания моего отца, мы бы также хотели взглянуть на документы о продаже того доходного дома. Ведь сделку оформляли вы, не так ли?

Гласснер кивнул и прищурился.

Матиас даже бровью не повел.

— Уверен, у вас нет оснований возражать против того, чтобы мы взглянули на документы, — продолжил он. — Вам же нечего скрывать.

Некоторое время Матиас и Гласснер словно играли в гляделки. Но, очевидно, Матиас победил. Адвокат сухо откашлялся и развернулся к застекленному шкафу. Через минуту он бросил на стол две папки из вощеной бумаги.

— Зачем вам понадобились эти документы, выше моего понимания, — проворчал он. — Буква закона соблюдена в точности. Если бы ваш отец был жив, он бы ни за что не позволил вам так со мной обращаться…

Я услышала, как у Матиаса перехватило дыхание.

— Эдисон, — резко произнес он, — моего отца нет в живых. Именно по этой причине я хочу взглянуть на документы.

Пока Матиас читал завещание отца — а Гласснер наблюдал, сжав губы в тонкую линию, — я просматривала бумаги о продаже недвижимости.

Поначалу мне показалось, что все в порядке, как и утверждал Гласснер. Ничего необычного.

И так мне казалось до тех пор, пока не добралась до второй страницы. Я обомлела.

Не удивительно, что Джарвис не хранил копии этих документов среди своих трофеев. Потому что гордиться было абсолютно нечем: согласно окончательному соглашению, Джарвис организовал сделку бесплатно.

Я подняла голову и заглянула адвокату в глаза.

— Здесь говорится, что посредник отказался от комиссионных. Вам известно почему?

Гласснер пожал плечами и принялся теребить свою бриллиантовую булавку.

— Вроде была допущена какая-то досадная оплошность. Не припомню, чтобы меня посвящали в суть проблемы, но мистер Андорфер отказался от комиссионных по собственному желанию.

Я не верила своим ушам. Доходный дом Эфраима Кросса был продан за триста тысяч долларов, комиссионные составляют семь процентов. И Гласснер утверждает, что Джарвис по собственному желанию лишился двадцати одной тысячи долларов?

Велико же было желание.

Нет, Джарвис не способен расстаться по доброй воле с такой суммой, так же как не способен стрелять в потенциального клиента. Либо Гласснер бессовестно врет, либо я совсем не знаю человека, с которым проработала пять лет.

— Как будто все в порядке… — произнес Матиас, передавая Гласснеру папку. Это стало сигналом к окончанию встречи.

Гласснер с каменной физиономией пожал Матиасу руку, проигнорировал меня, и мы с Матиасом вышли из кабинета.

Беседовать с тремя свидетелями, присутствовавшими при составлении завещания, как настойчиво предлагал нам Гласснер, не имело смысла. Вряд ли адвокат подпустил бы нас к ним, не будь совершенно уверен, что все трое на его стороне. К тому же свидетели работали у Гласснера. А кто вдруг ни с того ни с сего станет катить бочку на своего босса?

Однако уже на выходе мы переговорили с Банни Листик. Впрочем, инициатива исходила не с нашей стороны. Просто черные горошины перегородили Матиасу путь.

— Матиас! — радостно воскликнула Банни. — Я хотела лично вам сказать, ка-а-ак скорблю о вашем отце.

Скорбящей она не выглядела. Скорее можно было предположить, что Банни вот-вот подпрыгнет и заключит Матиаса в объятия столь крепкие, что ее пришлось бы ломом отдирать.

Матиас коротко кивнул и спросил:

— Вы были свидетелем при подписании завещания?

Банни закивала со счастливой улыбкой. И энергично захлопала ресницами. Если в программе Олимпийских игр появится новый вид спорта — хлопанье ресницами, Банни Листик и Барби Ландерган, несомненно, сойдутся в финальном поединке.

Прекратив использовать свои ресницы в качестве веера, Банни повернулась ко мне.

— У мистера Кросса было чудесное настроение в тот день, — сладостным тоном поделилась она, но глаза смотрели злобно. — Он сказал, что хочет сделать вас счастливой.

Думаю, Банни добилась того, чего хотела. Я замерла. Матиас нахмурился.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Банни широко улыбнулась, обнажив верхние зубы, запачканные помадой.

— Ну, мистер Кросс всем рассказал в тот день, что Скайлер уже знает о том, что он собирается изменить завещание.

А я-то думала, что в кабинете Гласснера Матиас смотрел на меня с подозрением! Да тот взгляд был сущей ерундой по сравнению с теперешним.

Я набрала в легкие побольше воздуха.

— Я. Не. Знала. Эфраима. Кросса.

Каждое слово я произнесла как отдельное предложение. Но, похоже, Матиас сомневался в любом из них.

Банни, напротив, выглядела страшно довольной собой.

— Матиас, — начала я, — уж не знаю, что мне еще сказать, чтобы мне поверили. Я не была знакома с вашим отцом.

Мне уже самой надоело твердить эту фразу.

Глаза Матиаса встретились с моими.

— Я вам верю, — тихо произнес он.

Вряд ли когда-либо такие слова звучали более неубедительно.

Глава 14


После встречи с Гласснером наши дальнейшие действия представлялись совершено очевидными. Следовало выяснить, что заставило Джарвиса сделать ручкой двадцати одной тысяче долларов.

Как там выразился Гласснер? Произошла досадная оплошность? Можно подумать, у Джарвиса вдруг схватило живот. Впрочем, если он отказался от таких денег, значит, в тот момент действительно был серьезно болен, как физически, так и умственно.

Прежде чем мы с Матиасом покинули фирму Бентли, Стерна и Гласснера, я позвонила в "Кв. футы Андорфера", узнать, там ли Джарвис.

У меня было такое чувство, что, если бы Матиас не стоял рядом, когда я спрашивала позволения воспользоваться телефоном, Банни ни за что бы не разрешила. Мало того, с удовольствием мне отказала. Однако в присутствии Матиаса она восприняла мою просьбу чуть ли не с восторгом.

— О, конечно! — пропела она, не спуская глаз с Матиаса. — Звоните! Не стесняйтесь.

Я взяла трубку, а Банни еще ближе придвинулась к Матиасу и вновь начала обмахивать его ресницами, как веером.

Сегодня была очередь Шарлотты Аккерсен играть роль секретарши босса. Шарлотта сняла трубку на втором гудке и поведала голоском застенчивой мышки, что Джарвис с утра оформлял сделку, потом ненадолго заехал в агентство и направился домой.

— Он уехал десять минут назад, — уточнила Шарлотта. Затем протяжно вздохнула. — Скайлер, наверное, тебе нужно знать, почему Джарвис отправился домой так рано. Он, гм… ужасно расстроен. — Шарлотта говорила тем встревоженным полушепотом, каким я когда-то, учась в школе, предупреждала подругу о том, что директор, по слухам, страшно зол на нее.

— Вот как, Джарвис расстроен? — Дурацкий вопрос. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что выбило Джарвиса из колеи.

Шарлотта снова глубоко вздохнула.

— Очень расстроен, — пискнула она. — Из-за, гм… наружной двери. Думаю, ты видела сегодняшнюю газету.

Честно говоря, у меня не было времени заглядывать в утренний "Курьер".

— Об этом написали в газете?

Шарлотта ответила не сразу. Ей требовалось сделать над собой усилие, чтобы сообщить кому-то плохие новости.

— Заметка была совсем малюсенькой, — наконец произнесла она. — И на предпоследней странице, так что, возможно, не так уж много людей ее прочло. Но… гм… Джарвис отреагировал так…

Шарлотта умолкла, однако я могла с легкостью закончить за нее. Джарвис, несомненно, отреагировал так, словно поврежденная дверь нашего агентства освещалась в прессе с тем же шумом и треском, что и премьера "Годзиллы".

— Джарвис сказал, — добавила Шарлотта, — что подобные вещи вредят бизнесу. Он считает, что люди станут бояться приближаться к нашему агентству.

Наверное, я все-таки была права насчет Джарвиса. Если в его агента стреляют, то первым делом он подумает не о том, цел ли агент, а о потоке посетителей.

Редкий человеколюб.

Однако у Шарлотты — всех ей благ в жизни — был иной список приоритетов.

— Судя по заметке, это было довольно страшно, — сказала она. — Ты в порядке, Скайлер?

— Все хорошо, Шарлотта. Спасибо за заботу.

— Как ты думаешь, кто… гм… мог это сделать?

Хотя я была тронута сочувствием Шарлотты, но полагала, что сейчас не время обсуждать, кому вдруг захотелось изрешетить меня пулями. Особенно когда рядом стоит Банни. Мой ответ мог бы заставить ее кое о чем задуматься. Например, о том, как расправляться с соперницами, настоящими или мнимыми.

— Шарлотта, поговорим, когда я вернусь в агентство, ладно? — С этими словами я повесила трубку.

Матиас попрощался — похоже, всем было наплевать, сказала ли я "до свидания", — и по пути на автостоянку я предложила навестить Джарвиса.

Джарвис, если вы помните, живет в Олдхеме, не менее чем в тридцати пяти минутах езды от центра. Это преимущественно сельская местность.

Путешествие туда оказалось еще более увлекательным, чем поездка к адвокату. Теперь я не только беспокоилась о мышах-автостопщиках и об анонимных стрелках в проезжающих мимо машинах, но после нашей милой беседы с Эдисоном Гласснером у меня появилась свежая пища для размышлений. Главным образом меня занимал вопрос: человек, сидящий рядом со мной, — убежден ли он в том, что я убила его отца, или все же немного сомневается?

Подходящее настроение для загородной прогулки, нечего сказать.

Пока мы ехали по городу, Матиас молчал как рыба. Я украдкой поглядывала на него, пытаясь понять, что у него на уме: представляет ли он мысленно меня в наручниках или просто обдумывает информацию, полученную от Гласснера.

Признаюсь, кое-что из сказанного адвокатом разожгло и мое любопытство. При иных обстоятельствах я бы не стала допрашивать Матиаса, хотя бы из элементарной вежливости, но, когда мы проехали пять миль по шоссе, мне вдруг пришло в голову, что я ничем не рискую, если спрошу. Ежели Матиас считает меня убийцей, то его мнение обо мне вряд ли сильно ухудшится, когда он узнает, что я еще и нахалка, сующая нос в чужие дела.

— Интересно, что имел в виду Эдисон Гласснер, когда сказал, что ему есть в чем обвинить вас, если вы обвините его?

Вопрос, заданный после столь долгого молчания, наверное, прозвучал более значительно, чем я бы того хотела. Матиас искоса глянул на меня, а потом пожал плечами.

— Думаю, рано или поздно вы все равно от кого-нибудь узнаете. Мы с отцом не очень ладили.

Из того, что последовало дальше, выяснилось, что "не очень ладили" было мягко сказано. Похоже, Матиас ладил с отцом не больше, чем Россия с Гитлером. Он регулярно ссорился с Эфраимом с тех пор, как вошел в подростковый возраст. Скандалы начались с того момента, когда юный Матиас отказался заняться семейным бизнесом и решил стать художником.

— Отец был в ярости, — рассказывал Матиас. — Он заявил, что карьера художника — это глупые детские мечты и что если я рассчитываю на него, то я последний дурак, потому что он лишит меня наследства. А пока ограничится малым: не станет платить за мое обучение в университете. Если я, конечно, не послушаюсь его.

Матиас почесал бороду и снова пожал плечами.

— Вот мне и пришлось платить самому. Я учился пять лет вместо четырех и за эти годы сменил шесть мест работы, но в конце концов закончил университет. — Даже сейчас в его голосе слышался вызов.

Согласитесь, нельзя не восхищаться сыном богача, который получил образование, рассчитывая только на собственные силы. Особенно если у вас такие сыновья, как Даниэль и Натан, — очаровательные, умненькие и безответственные обормоты, помоги им господи.

— Я получил звание бакалавра искусств, — продолжал Матиас, — потом магистра и вот уже почти пятнадцать лет преподаю технику эстампа. И сегодня, дожив до солидного сорокалетнего возраста, чуть ли не до старости, могу сказать, что не взял у отца ни цента.

С большим трудом мне удалось скрыть изумление. Две вещи из рассказа Матиаса особенно поразили меня. Первая: выходит, Матиас Кросс вовсе не богач, как многие думают.

Теперь понятно, почему он разъезжает в мышином отеле.

Вторая, возможно, и не была столь важна, но тем не менее…

Меня ввели в заблуждение седые волоски в его бороде. Я-то думала, что Матиас старше меня. А теперь выяснилось, что он на целый год моложе!

И он еще говорит о солидном возрасте, даже старости? Этак мне недолго и в депрессию впасть.

С десяток вопросов промелькнуло в моей голове, но, как ни странно, озвучила я только один:

— Что такое эстамп?

Не знаю, почему я спросила об этом. Возможно, потому, что из всех вопросов, крутившихся на языке, этот был самым деликатным.

Похоже, даже Матиас предполагал, что я спрошу его о чем-нибудь более существенном. Он искоса взглянул на меня, прежде чем ответить.

— Эстамп — это оттиск. Я делаю литографии, гравюры, а также работаю в смешанной технике, называемой «инталия». Работаю в мастерской в школе искусств и дома, где держу печатный станок. Многие мои работы выставлялись на вернисажах. А в прошлом году была персональная выставка в Нью-Йорке, — не без гордости закончил он.

— И это не изменило мнения вашего отца? Вы же добились успеха.

Матиас снова потряс кудлатой головой:

— Шутите? Он лишь пуще разозлился. Отец воспринял мой успех как плевок в лицо. Больше всего его раздражали мои публичные выставки. — Матиас надолго умолк, глядя прямо перед собой на шоссе. Его лицо даже в профиль выглядело бесконечно печальным. — Откровенно говоря, я был удивлен тем, что отец вообще упомянул меня в завещании. Многие годы мы почти не разговаривали. — В его голосе звучало горькое сожаление. Он откашлялся, прежде чем продолжить: — Думаю, именно на это намекал Эдисон. Ему не понять, сколь виноватым я себя чувствую. Никогда не прощу себе, что не помирился с отцом… Теперь уже поздно.

Я промолчала. Да и как я могла его утешить? Отец Матиаса мертв. И все уже действительно было поздно.

К счастью, мне не пришлось ничего говорить, потому что Матиас поторопился закончить:

— Вот почему я так хочу, чтобы убийца моего отца предстал перед судом. — Я нервно сглотнула. Уж не меня ли он имеет в виду? — Мне кажется, это мой долг — докопаться до истины. Больше я ведь ничего для папы не могу сделать.

Я понимающе кивнула. Но по-прежнему испытывала неловкость. Казалось, Матиас был предельно откровенен со мной, но, не знаю уж почему, у меня возникло такое ощущение, что он мог бы поведать куда больше.

Наверное, потому, что Матиас ни разу не встретился со мной взглядом.

Очень скоро мы добрались до поворота, и у меня не осталось времени на дальнейшие расспросы. Наша беседа свелась к тому, что я давала Матиасу инструкции, как удобнее подъехать к дому Джарвиса.

Джарвис с Арлин обитают в городке под названием Бакснер, обязательно с ударением на первом слоге. Некогда маленький захолустный городишко, Бакснер сегодня превратился в процветающий и престижный поселок. Земля здесь безумно дорогая, а строительство еще дороже.

Дом Джарвиса, построенный три года назад, определенно стоил ему больших баксов.

Современное трехэтажное строение выглядело так, словно кто-то взял четыре кедровых ящика разного размера, обрезал их сверху по диагонали и соединил вместе. Нижняя часть трех ящиков была облицована речной галькой, в четвертый вставлена широкая дверь, ведущая в гараж на три машины.

Несомненно, дом Джарвиса производил впечатление.

Но, на мой взгляд, он смотрелся бы еще эффектнее, если бы не цвет, который Джарвис и его жена выбрали для входной двери и гаражных ворот, — бирюзовый. Похоже, это был любимый цвет Андорферов, потому как в доме рябило в глазах от бирюзовых оттенков — деревянные панели в столовой, стена в гостиной, столы на кухне. Если вы захотели сбежать от приевшейся бирюзы, оставьте надежду, входя в дом Джарвиса.

В этом отношении жилище Джарвиса чем-то сходно с Дантовыми вратами ада.

Дом располагался на 7,62 акра леса — мне известна точная цифра, потому что босс не раз хвастался ею в агентстве, — и летом соседние дома не видны за деревьями. Немного странно, что человек, который каждый день с упоением общается с людьми, выбрал столь уединенное место.

Однако я давно подозреваю, что Джарвис не такое уж общественное животное, каким кажется. К концу рабочего дня он, наверное, уже видеть никого не может. Даже немного удивительно, как еще терпит под боком Арлин.

Не успел Матиас взяться за огромный бронзовый молоток, как Джарвис распахнул бирюзовую дверь. Очевидно, он только что вернулся домой. На нем все еще был синий костюм и акварельный галстук, но не тот, что вчера. На нынешнем было больше бирюзовых пятен.

Я уставилась на галстук. Не начал ли Джарвис подбирать свой гардероб в тон дому?

— О, Матиас, рад снова видеть вас! — с энтузиазмом воскликнул Джарвис. Но его глаза говорили совсем другое. Что-то вроде "Какого черта ты тут делаешь?".

Затем Джарвис перевел взгляд на меня. И прищурился. По-видимому, он все еще дулся за пострадавшую дверь в агентстве.

Я поспешила улыбнуться.

Босс тоже улыбнулся, но только Матиасу.

Ну конечно, как мило, что я заехала к тебе, Джарвис!

Глава 15


Возможно, Джарвис и сказал, что рад снова видеть Матиаса, но было очевидно, что лишь одна Арлин прочувствовала эти слова всем сердцем. Она появилась за спиной мужа и во все глаза глядела на Матиаса, торопливо поправляя каштановые волосы, подстриженные "под пажа".

— При-и-вет! — пропела Арлин. — Чудесно, что вы к нам заглянули!

Взгляд ее был прикован к Матиасу. Ко мне приветствие, по-видимому, не относилось.

Стройная, ухоженная Арлин всегда выглядела так, словно только что встала из-за туалетного столика. Она была женщиной без возраста.

То есть двадцати ей бы, конечно, никто не дал, но ей могло быть и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят — при условии, если недавно сделала подтяжку лица. Правда, Арлин никогда бы в том не призналась. Точно так же от нее нельзя было добиться даже намека, сколько ей на самом деле лет. Более того, лучший способ избавиться от Арлин — это завести разговор о прожитых годах. Или о днях рождения. Или о том, где вы были, когда застрелили Джона Кеннеди. О чем угодно, что помогло бы установить ее возраст.

Арлин была сантиметров на пять выше мужа — что, конечно, большим достижением не назовешь, — однако всегда стремилась подчеркнуть свое превосходство в росте десятисантиметровыми шпильками. Любопытно, не надевает ли она шпильки специально, чтобы унизить Джарвиса?

Ей не терпелось представиться.

— Я — Арлин Андорфер. — Она протянула руку с малиновыми ноготками. — Зовите меня просто Арлин. Ка-ак приятно с вами познакомиться!

Мне вдруг показалось, что сейчас последует книксен.

Пока ее лицо расплывалось в широкой зубастой улыбке, Арлин, очевидно, вспомнила о недавней утрате в семье Кроссов и сообразила, что веселье, вероятно, не совсем уместно. Она попыталась загасить улыбку, в результате ее лицо исказила странная гримаса.

— Я… я та-ак сожалею о вашем отце, — поспешила добавить Арлин. — Та-ак сожалею.

Джарвис оторопело глянул на перекошенную физиономию супруги и, отбросив со лба невидимые волосы, прогудел:

— Что же мы стоим на пороге! Проходите, проходите, вот сюда! — И он пустил в ход свою фирменную суперсердечную интонацию «я-ваш-лучший-друг». Уверена, именно этот тон заставлял старушек улыбаться, детишек — проситься к нему на руки, а клиентов — ставить свою подпись в графе "Покупатель".

Нас провели по длинному холлу в парадную гостиную на втором этаже. У Андорферов была еще одна гостиная, на первом этаже, но та, куда мы попали, выглядела более импозантно. Комнату украшал огромный, от пола до потолка, камин, выложенный речной галькой. Его никогда не топили. Как уверяла Арлин, "огонь непременно закоптит это чудо".

С такой логикой не поспоришь.

— Хотите чего-нибудь выпить? Чай? Кофе? — вопросила Арлин, как только мы с Матиасом опустились на широченный бирюзовый диван. Смотрела она исключительно на Матиаса, но на этот раз я решила, что натерпелась достаточно.

— У вас есть кока-кола? Я бы выпила стаканчик.

Арлин с легким раздражением покосилась на меня, но, когда Матиас заявил, что и он тоже не откажется от колы, хозяйка внезапно подобрела.

— Конечно, у нас есть кола! Сейчас принесу! Буду только рада! — Она повернулась к двери но, прежде чем уйти, добавила, оглянувшись на Матиаса с лукавой улыбкой: — Не скучайте тут без меня! — И на всех парах рванула из комнаты, словно намеревалась поставить мировой рекорд в беге на короткие дистанции.

Как только Арлин исчезла, Матиас, снова не тратя времени на пустые разговоры, обратился к Джарвису:

— Мы только что были в конторе Эдисона Гласснера и…

Но тут вмешалась я, не позволив Матиасу продемонстрировать свое непревзойденное умение приводить людей в ярость. В конце концов, это был мой босс. Разумеется, мой заработок не зависит от Джарвиса, но я как-никак тружусь под крышей его агентства. И, если не возникнет непредвиденных обстоятельств, собираюсь трудиться и впредь.

Возможно, "Кв. футы Андорфера" не идеальное место работы, однако лучше многих. Джарвис не заставляет таскаться по домам с предложениями купить-продать, не напяливает на меня идиотскую униформу и не обязывает распространять по городу цветочные горшки с названием фирмы. Все это, по моему убеждению, ставит Джарвиса выше многих других брокеров на рынке недвижимости.

Правда, лишь в том случае, если среди вышеупомянутых непредвиденных обстоятельств не окажется убийства.

Но виновность Джарвиса еще надо доказать, а пока я намеревалась провести щекотливую беседу так, чтобы не превратить босса в своего врага на веки вечные.

— Джарвис, — перебила я моего спутника, — Матиас попросил меня съездить с ним к Эдисону Гласснеру, чтобы просмотреть бумаги его отца по операциям с недвижимостью. Просто для того, чтобы разобраться в деталях…

До сих пор босс взирал на меня просто недружелюбно, — он еще долго не простит мне разбитого окошка! — но стоило упомянуть о недвижимости, как к враждебности Джарвиса добавилась еще и настороженность.

— И вот, — торопливо продолжила я, — когда я просматривала бумаги о продаже доходного дома Кросса… Помнишь, та сделка, которую ты вел?.. — Я сделала паузу и вопросительно взглянула на Джарвиса.

Глаза я старалась держать широко распахнутыми, а с лица стерла всякое выражение. Я всегда строю такую мину, когда меня останавливают за превышение скорости.

Невинные глазки.

И простодушная тупость.

Стыдно признаться, но я нередко использую этот трюк. И меня еще ни разу не оштрафовали.

Джарвис, как и полицейские до него, тоже попался на мою удочку. Похоже, он и впрямь поверил, будто я спрашиваю исключительно из любопытства. Никакого подвоха.

— Верно, я вел сделку, — подтвердил он, коротко кивнув.

— Знаешь, я заметила странную вещь. За сделку не взяли комиссионных. — Я покачала головой, делая вид, что в жизни не сталкивалась со столь неразрешимой загадкой. — И Матиасу захотелось выяснить почему. Но откуда мне знать? — Я пожала плечами и улыбнулась Джарвису. Надеюсь, обезоруживающе. — Вот мы и решили обратиться к тебе. Не сомневаюсь, ты с удовольствием все объяснишь.

Кажется, я немного пережала, разыгрывая любопытную дурочку. Матиас смотрел на меня с плохо скрываемым нетерпением, но чего ему вовсе не удалось скрыть, так это своего изумления.

Наверное, я изрядно преувеличила удовольствие, с которым Джарвис должен был "все объяснить". В глазах босса вновь мелькнул странный огонек, как тогда, во время нашей беседы в агентстве. Он часто-часто заморгал, потом смахнул невидимые волосы со лба, откашлялся и, наконец, одарил нас с Матиасом великодушной улыбкой.

Помню, Джарвис точно так же улыбался, когда втолковывал клиенту, отчего "тихие соседи", упомянутые в телефонном разговоре, в реальности обернулись кладбищенскими надгробиями.

— Знаете, я сам решил отказаться от комиссионных, — сообщил Джарвис. — Потому что, видите ли, произошло маленькое недоразумение.

Недоразумение, продолжал Джарвис, не переставая улыбаться Матиасу своей кладбищенской улыбкой, заключалось в том, что Эфраим Кросс пригрозил подать на него в суд, если Джарвис не откажется от гонорара.

Поправьте меня, если я ошибаюсь, но такого рода недоразумение трудно назвать маленьким.

— Видите ли, — Джарвис развел руками: жест, под стать улыбке, был также исполнен великодушия, — доходный дом вашего отца находился в старом Луисвиле, и я написал в объявлении, что возможны регистрация в Историческом фонде и низкий закладной процент, что — я в этом уверен и по сей день — мне лично подтвердил ваш отец… — Джарвис пожал плечами, кладбищенская улыбка стала еще шире. — Однако, когда объявление напечатали, Эфраим позвонил мне и сказал, что историческая ценность здания лишь предполагается, но не является фактом. И что я мог бы сам все проверить, прежде чем давать объявление.

Я уставилась на Джарвиса. Так речь идет о ложном объявлении, за которое обоих, и Эфраима Кросса и Джарвиса, могли привлечь к суду будущие покупатели?! Вот это да… Кроме того, мне было совершенно ясно, что опытный Джарвис — а он проработал в риэлторском бизнесе более двадцати пяти лет — никогда бы не напечатал ничего подобного, если бы клиент не утверждал, что превращение здания в исторический памятник — дело верное.

Выходит, моего босса просто-напросто подставили.

Скорее всего, Эфраим Кросс намеренно запудрил мозги Джарвису, чтобы сделать его позицию уязвимой. А затем у Джарвиса уже не было иного выхода, кроме как работать на Кросса бесплатно. Потому что мой босс ни в коем случае не мог допустить, чтобы известнейший и влиятельнейший Эфраим Кросс подал на него в суд. Если газетную заметку о поврежденной двери Джарвис счел вредной для бизнеса, то как же он должен был бояться шумихи, которую поднимет пресса, когда Кросс подаст иск?

Джарвис продолжал улыбаться, но улыбка его не достигала глаз. В них все еще мелькал тот странный огонек.

— Мы просто не поняли друг друга, — закончил мой босс.

Непонимание, которое обошлось ему в двадцать одну тысячу долларов.

Папка о продаже дома Кросса и должна быть пуста. Теперь я не сомневалась, что Джарвис лично выбросил итоговый договор. Чтобы избавиться от болезненных напоминаний.

А также чтобы никто ни о чем не узнал.

История о том, как самолюбию Джарвиса был нанесен чувствительный удар, когда Кросс обвел его вокруг пальца, словно младенца, должна быть похоронена.

Может ли оскорбленное самолюбие стать мотивом для убийства?

— Я был только рад отказаться от комиссионных. Добрые отношения и душевный покой дороже.

Так я ему и поверила. Нет уж, скорее Джарвис убедит меня купить железнодорожный мост в центре Луисвиля, чем в том, что он добровольно отказался от комиссионных!

Матиас, похоже, тоже не был заинтересован в покупке моста. Вернулась Арлин с двумя стаканами колы. Матиас взял свой стакан и осведомился — с учтивостью локомотива, несущегося на всех парах:

— Где вы оба были в среду вечером?

Хорошо, что Матиас уже взял свою колу. Арлин невольно вздрогнула, и напиток из стакана, который она протягивала мне, пролился точнехонько на мою юбку.

Я наблюдала, как мокрое пятно расплывается по черному льну. Слава богу, что юбка темная. Когда пятно высохнет, его не будет заметно. Почти.

Очевидно, Арлин пришла к такому же выводу, потому что даже не потрудилась извиниться. Или предложить почистить юбку. Она вообще ничего не сказала.

Правда, в этот момент она не сводила глаз с Матиаса.

Я сделала большой глоток, наблюдая за Андорферами.

Арлин и Джарвис вдруг стали удивительно похожи, почти как близнецы: оба вытаращили глаза, так что были видны белки по всей окружности, и раскрыли рты, словно собирались произнести: "О!" По-видимому, оба были чрезвычайно шокированы вопросом.

— В среду вечером мы были здесь, — обиженно ответил Джарвис. Если собеседнику удавалось устоять перед его кладбищенской улыбкой и задушевными интонациями, мой босс начинал дуться, как малый ребенок. — Мы были дома весь вечер с шести часов. Правда, зайка?

По-моему, я впервые услышала, как Джарвис называет жену ласковым словечком. И Арлин, по-видимому, тоже. Прежде чем ответить, она метнула взгляд на Джарвиса, словно проверяя, действительно ли он обращается к ней, и опять нервным жестом поправила прическу.

— Точно. Мы никуда не выходили, даже за продуктами. Никуда.

Больше говорить было не о чем. Арлин и Джарвис обеспечили друг другу алиби.

Не скажу, чтобы я им поверила на все сто.

Матиас, судя по его виду, тоже сомневался в их искренности, однако перешел к другой теме:

— Кто-нибудь из вас видел, чтобы мой отец беседовал с кем-нибудь в агентстве?

Джарвис с явным облегчением подался вперед и опять заговорил тоном лучшего друга, только еще сердечнее:

— Сказать по правде, Барби Ландерган поздоровалась с вашим отцом, когда он пришел подписывать бумаги. Она случайно оказалась рядом…

Что, разумеется, ничего не значило. Вот если бы Барби не сделала попытку познакомиться с человеком вроде Эфраима Кросса, это выглядело бы крайне подозрительно.

— А Шарлотта Аккерсен печатала итоговый договор. Но, — добавил Джарвис, — никто из этих дам не был официально представлен вашему отцу.

Наверняка. Джарвис ни за что не стал бы рисковать, познакомив столь важного клиента с коллегой, — вдруг уведут.

— Значит, вы никогда не видели моего отца с кем-нибудь из женщин, работающих в вашей фирме?

Джарвис затряс головой, а я случайно взглянула на Арлин. Она так и не присела, а ведь у нее на ногах были шпильки. Более того, когда ее муж утверждал, что никто из служащих "Кв. футов Андорфера" не был знаком с Эфраимом Кроссом, у Арлин был такой вид, словно ей очень хотелось развернуться на этих самых шпильках и выскочить из комнаты.

Я решила прийти ей на помощь.

— Арлин, — произнесла я, — моя кола немного выдохлась. Можно мне другой стакан?

На этот раз я не уловила даже признаков раздражения. Напротив, Арлин одарила меня нежной улыбкой, которую до сих пор приберегала лишь для Матиаса.

— Конечно. — Она ловко выхватила стакан из моей руки и едва не бегом ринулась на кухню.

Я двинулась следом: разливание кока-колы — дело серьезное, а вдруг Арлин понадобится лишняя пара рук.

Арлин не заметила, что я иду по пятам. Она выплеснула мою колу в раковину (и перевела зазря хороший продукт!) и открыла холодильник.

— Арлин? — произнесла я.

Она подпрыгнула.

— Что? — Ее голос немного дрожал.

— Хочу поболтать с тобой. Наедине. — Я действовала по наитию, но почему-то была почти уверена, что нахожусь на верном пути. — Мы с Матиасом слыхали, что тебя видели с его отцом.

Глаза Арлин расширились, и мне вдруг почудилось, что она вот-вот заплачет.

— Я… я всего один раз с ним обедала, — возразила она, поставив бутылку на стол. — Только один раз. — Арлин отвернулась, снова взяла бутылку и принялась наливать колу в мой стакан. Ее руки сильно дрожали. Похоже, ей и впрямь была необходима помощь. — На обед с Эфраимом я отправилась по одной-единственной причине: чтобы уговорить его не подавать на Джарвиса в суд.

Кола выплескивалась на стол. Наполнив наконец стакан, Арлин глубоко вздохнула и обернулась.

— Мне не удалось его уговорить, — призналась она, передавая напиток. — Он продолжал угрожать судом, если Джарвис не откажется от комиссионных.

Я взяла стакан, не отрывая глаз от Арлин. Что-то происходило с ее ртом. Он кривился, словно невидимая рука отжимала его, как тряпку.

— Эфраим иногда вел себя по-скотски, — сквозь зубы произнесла Арлин. — По-моему, ему даже нравилось унижать Джарвиса.

Видимо, Арлин поведала больше, чем хотела. Она прикрыла свой малиновый рот ухоженной рукой, вытаращила глаза и добавила шепотом:

— Скайлер, Джарвис ничего не знает о моей встрече с Эфраимом. Я… я ему не сказала. Он бы заявил, что я суюсь не в свое дело.

Я молча разглядывала ее. Арлин утверждает, что виделась с Кроссом лишь однажды и по делу, и тем не менее называет его по имени. Так насколько хорошо она в действительности знала его?

Но, возможно, я опять делаю поспешные выводы. Обычная фамильярность Андорферов. Они и президента страны начнут звать по имени через две минуты после знакомства.

С другой стороны, у Арлин вполне мог быть роман с Кроссом. С человеком, которого она теперь ласково называла «скотом». Могла Арлин убить Эфраима Кросса, а потом попытаться свалить вину на меня? Она была в агентстве в пятницу на прошлой неделе. И могла украсть мою воспитательную фотографию.

Картина преступления была бы совершенно ясна, если бы не одна досадная деталь: моя теория насчет Арлин — при условии, что Эдисон Гласснер не врет и завещание подлинное, — эта теория никак не объясняла, почему Эфраим Кросс оставил кучу денег мне, а не кому-нибудь другому.

— Ты ведь не расскажешь Джарвису? — спросила Арлин. — Я всего лишь хотела ему помочь.

Я не сразу сообразила, что она имеет в виду обед с Эфраимом. И ничего более.

— Арлин, от меня он ничего не узнает, — пообещала я и сделала большой глоток колы.

Но, возможно, узнает от полиции. Если вместо умозрительной теории, которая не объясняет самого главного, я обзаведусь весомыми доказательствами.

Глава 16


Когда мы вернулись в гостиную, часы показывали половину двенадцатого, но хозяева не предложили нам с Матиасом остаться на обед. Отчаянный карьерист Джарвис должен был бы ухватиться за возможность преломить хлеб со столь перспективным клиентом. Однако после нашей краткой, но насыщенной беседы у меня сложилось впечатление, что если бы мы остались, то испортили бы Джарвису и его жене аппетит.

Мало того, мне показалось, что ни Арлин, ни Джарвис не станут горевать, если мы их покинем. Причем немедленно. Возможно, я пришла к такому выводу потому, что Арлин так и не присела, когда мы вернулись в гостиную. А Джарвис, наоборот, вскочил при нашем появлении, и мне не удалось вновь занять свое место на диване.

— Рад, что оказался хоть чем-то вам полезен, — произнес Джарвис и протянул руку Матиасу. Наверное, если б Матиас по собственной воле не направился к входной двери, Джарвис принялся бы его подталкивать. — Жаль, что от меня было мало толку.

Сожаления в голосе Джарвиса не прозвучало. Напротив, он был явно доволен тем, что намек понят и гости покидают его дом.

Я задержалась в гостиной со стаканом в руке. Похоже, гостеприимные хозяева так и не позволят мне допить колу. Сделав большой глоток, я поставила стакан на журнальный столик — если Арлин безразличны пятна на моей юбке, то с какой стати беспокоиться о мокрых кругах на ее столике? — и последовала за Матиасом и Андорферами.

Мы прощались под дружные возгласы: "Если вам что-нибудь понадобится, только позвоните. Всегда готовы помочь. Как хорошо, что вы нас навестили…"

А я-то думала, что слова Матиаса, когда мы покидали фирму Гласснера, прозвучали неискренне. Джарвис и Арлин — вот у кого ему следовало поучиться.

Впрочем, даже к лучшему, что чета Андорферов не пригласила нас пообедать. Мне не терпелось поведать Матиасу то, что я узнала от Арлин. И как только Матиас сел за руль своего мышиного отеля, я выложила все без утайки.

Заметьте, я не нарушила обещания, данного Арлин. Я сказала ей — и, по-моему, достаточно ясно, — что Джарвис от меня ничего не узнает. Но о Матиасе не упомянула ни словом.

Матиас вставлял ключ зажигания, но стоило мне открыть рот, как он замер и обернулся ко мне.

— Но как вам удалось ее разговорить?

Я пожала плечами.

— Просто сказала, что кто-то видел ее с вашим отцом.

Матиас уставился на меня.

— Вы солгали?

Взгляд его зеленых глаз вдруг стал очень пристальным. Уф. Это что, вопрос на засыпку? Если я соглашусь, тогда Матиас может подумать, будто я врала и о многом другом… Например, о таких пустяках, как убийство его отца. Я разгладила несуществующую морщинку на черной льняной юбке и с неохотой призналась:

— Да. Наверное, можно и так сказать: я обманула Арлин. Фактически. Но я солгала, чтобы узнать правду. И это оправдывает ложь, не так ли?

Господи, я объяснялась прямо как Даниэль и Натан, когда их застукали на том, что денежки, выданные на пропитание, они спустили на рок-концерт. Тогда мои отпрыски, не моргнув глазом, заявили, что соврали, потому что тревожились о моем здоровье. Не хотели меня расстраивать, опасаясь, как бы у меня не открылась язва.

О да, у нас, Риджвеев, язык подвешен дай бог каждому.

Как ни странно, Матиас не проявил восторга по поводу моей находчивости. Он вообще не проявил никаких эмоций. Ни гнева, ни отвращения — ничего. Думаю, я видала манекены с более оживленными физиономиями.

— Итак, — осведомился Матиас небрежным тоном, но мне почудилось, что небрежность была немного нарочитой, — почему вы решили, что Арлин есть что скрывать?

Я молча глянула на него. Если б знала, что мне устроят допрос с пристрастием, ни за что не стала бы делиться информацией. Всего-то хотелось помочь. В следующий раз пусть Матиас сам задает вопросы, и тогда посмотрим, что у него получится. Арлин наверняка ухватится за возможность выложить сынку Эфраима Кросса, каким мерзавцем она считает его папашу.

Немного поерзав на продавленном сиденье доисторической развалюхи, в течение нескольких неприятных секунд я припоминала, что же именно насторожило меня в поведении Арлин. Ага.

— Ее туфли.

— Туфли?

Физиономия Матиаса больше не походила на маску манекена. Но вряд ли выражение его лица изменилось в лучшую сторону. Теперь он смотрел на меня так, словно представлял, как я буду выглядеть в рубахе с очень длинными рукавами, обернутыми несколько раз вокруг тела и завязанными на спине очень крепким узлом.

— Ее туфли! — с вызовом подтвердила я.

И это было чистой правдой: туфли Арлин сыграли роль подсказки. Последний раз я надевала шпильки полгода назад, но, к сожалению, помню тот вечер так хорошо, словно это было вчера. В черном гофрированном платье и дорогих кожаных туфлях на высоченных каблуках я отправилась на очень шикарную и очень людную вечеринку в дом по соседству. На этой очень шикарной и очень людной вечеринке все кресла были заняты, и вообще все было занято. Невозможно было шагу ступить, чтобы не наткнуться на человека или мебель. Или на то и другое сразу.

Подозреваю, что я так хорошо помню тот вечер именно из-за шпилек. Не имея возможности присесть, я уже через час принялась переминаться с ноги на ногу, словно мне не терпелось в туалет. Потом стала раскачиваться на каблуках, делая вид, будто коктейль ударил в голову. А под конец повела себя, как Элиза Дулиттл до обучения у профессора Хиггинса: уселась на краешек стола в прихожей. Кажется, мне пришлось даже спихнуть лампу на пол. Но я решилась и на это, настолько мне хотелось дать отдых ногам.

Однако я не стала живописать Матиасу эту вечеринку. Он уже был в курсе того, как я закаляю волю по фотографии и тщусь сбросить лишних три кило. Не хватало только, чтобы он узнал, как я провела время в веселой компании, ковыляя на спицах и проклиная все на свете. Поэтому Матиасу я поведала следующее:

— Туфли Арлин — все равно что ходули. Это очень неудобная обувь ("уж поверьте мне" — чуть было не сорвалось с моего языка, но, слава богу, не сорвалось), и тем не менее она не опустилась ни в одно удобное кресло, которых в гостиной было предостаточно. Арлин упорно стояла. Вот я и подумала: она чем-то сильно озабочена, настолько сильно, что забыла о своих ногах.

Секунду Матиас молчал, а затем его губы медленно раздвинулись в улыбке и в уголках глаз образовались морщинки. Впервые с тех пор, как мы познакомились, я видела, как Матиас искренне веселится.

— Я беседовал с Джарвисом, пока вы с Арлин были на кухне, и не вытянул из него ничего, кроме того, что уже знал, — поведал он. Улыбка стала еще шире. — Ну вы даете!

Я улыбнулась в ответ. Мне показалось, что его слова прозвучали как комплимент, хотя полной уверенности не было.

Матиас завел мышиный отель, и мы покатили прочь от дома Андорферов. Свернув на шоссе, он осведомился:

— Вы действительно допускаете, что у моего отца мог быть роман с миссис Андорфер?

Я задумалась. Представить Арлин в роли любовницы не так-то легко. Подозреваю, она избегает ситуаций, которые могут повредить макияж. Но, возможно, я просто плохо ее знаю, как и Джарвиса.

— Честное слово, понятия не имею, — призналась я.

Матиас провел рукой по спутанным волосам.

— Если Арлин Андорфер встречалась с отцом, то Джарвис Андорфер мог убить его из ревности. Или же они оба замешаны в убийстве?

Я поежилась. Слово «убийство» в сочетании с именем Джарвиса немного царапало слух. Речь все-таки шла о моем боссе. Противно подозревать людей в преступлении, но думать такое о собственном начальнике еще противнее. И дело даже не в лояльности. Уверена, если до Джарвиса дойдут слухи о том, что я подозревала его в таких делах, вряд ли после этого он подпишет мне хорошую характеристику.

Впрочем, если моего босса посадят за убийство, то я, скорее всего, не стану упоминать его имя в своем послужном списке.

Я вздохнула:

— Понятия не имею, Матиас. Я просто пересказала вам то, что услышала от Арлин…

Матиас перестал ерошить волосы и покачал головой.

— Думаете, это и впрямь возможно, а? Чтобы мой отец и Арлин Андорфер?..

Он произнес эту фразу тем же самым тоном, каким когда-то восклицали: "Фрэнк Синатра и Нэнси Рейган?"

Я молча смотрела на него. К чему он клонит?

Матиас нахмурился и уставился на дорогу.

— Она ведь очень худая, правда?

Я опять смолчала. Вопрос Матиаса мне не понравился. Уж не полагает ли он, что в любовницы берут женщин только определенной весовой категории?

И очевидно, я этой категории соответствую, в отличие от Арлин.

Может, я чересчур мнительна, но мне стало казаться, что наш разговор приобретает унизительный для меня оборот.

Матиас, должно быть, заметил, как твердеют мускулы на моей левой щеке, потому что вдруг торопливо пояснил:

— Я хотел сказать, что отец всегда был ценителем женщин, но это не значит, что ему нравились все подряд. Еще когда учился в колледже, я слыхал, что отец предпочитает женщин с формами и эффектной внешностью. Таких, как моя мать.

Я почувствовала, как мускулы на щеке расслабляются. Что же у нас получается? Все знали, что Эфраим Кросс встречается исключительно с фигуристыми красотками, и никто до сих пор не расхохотался во все горло, узнав, что в любовницы Кросса прочат меня?

Вот уж не думала, что подозрение в убийстве прольет столько бальзама на мою истерзанную душу.

Наверное, мои достижения — новая подозреваемая в деле и титул "дамы с эффектной внешностью", присвоенный мне молчаливым большинством, — ударили мне в голову. Либо наконец сказалось напряжение последних дней. Какова бы ни была причина, но, когда мы затормозили у моего дома, я вдруг ни с того ни с сего предложила угостить Матиаса обедом.

Это был приступ временного помешательства.

Или же его проклятые зеленые глаза так на меня подействовали.

Я никогда никого не приглашаю обедать. Хотя бы потому, что с моими кулинарными способностями званый обед превратился бы в изощренную и жестокую пытку. Как для гостей, так и для меня.

Я уже упоминала, как люблю готовить. Если мне когда-нибудь удастся построить дом по своему вкусу, я велю строителям заменить кухню стенным шкафом или другим полезным помещением. В доме моей мечты вся кухня уместится на трех полках в одном шкафу: для микроволновой печи, для походного холодильника и для купонов на обеды со скидкой в ресторанах, расположенных в радиусе десяти миль.

Поскольку мой длинный язык сделал свое черное дело, предложив Матиасу нечто немыслимое, ничего не оставалось, как направиться в помещение, которым я никогда не пользуюсь. По пути я едва не споткнулась о корзину из прачечной, она так и стояла у кресла в стиле королевы Анны, рядом с камином. Я намеревалась убрать белье после разговора со злыми копами. Но, очевидно, обвинения в убийстве не лучшим образом сказываются на памяти.

По крайней мере, Матиас (сразу видно воспитанного человека!) не стал бросать на меня неодобрительных взглядов, как это сделал белобрысый коп Рид. Он просто аккуратно переступил через корзину и последовал за мной на кухню. Где я приготовила нам обоим то, что у меня лучше всего получается.

Вы уже догадались: два стакана колы.

После первого же глотка моя голова начала потихоньку проясняться, и я сообразила, что единственное блюдо, которое умею готовить, не заглядывая поминутно в кулинарную книгу, это консервированный тунец. Либо сосиски, поджаренные в микроволновке. Ужасная пошлость — предлагать такое угощение человеку, который минуту назад чуть ли не открытым текстом сказал вам, что вы потрясающе красивы. С другой стороны, глупо листать сейчас кулинарные книги в поисках рецепта незамысловатого блюда, которое мы смогли бы переварить без риска для жизни.

То ли Матиас угадал, что означает мой ошалелый вид, то ли боги смилостивились надо мной, решив, что обвинения в убийстве с меня вполне достаточно, но гость, хлебнув колы, вдруг предложил:

— А что, если я приготовлю, а?

Надеюсь, я ничем не выдала огромного облегчения, когда недоверчиво спросила:

— Вы правда хотите постряпать?

Матиас кивнул:

— Мне доставляет удовольствие готовить.

Я так и уставилась на него: парень определенно ненормальный, но кто бы говорил! Мне вдруг захотелось рухнуть на колени и целовать ему ноги.

Матиас принадлежал к тому сорту поваров, которые приводят меня в совершенное изумление. Они открывают холодильник, шкафчики, достают одно, другое, третье, и через двадцать минут на плите уже что-то шипит, булькает и распространяет божественный аромат, а вы и ведать не ведали, что у вас есть все ингредиенты для приготовления столь вкусного обеда.

Матиас даже нашел приправы в глубине одного из ящиков. Более того, он их использовал.

Признаюсь, я была потрясена. Хотя представления не имела, какое блюдо Матиас задумал. Заметила лишь, что он взял сливки, остатки сыра чеддер, кусочки курицы, немного зеленого перца и после того, как это месиво недолго побулькало в кастрюльке, вылил все на сковородку.

Я также отметила про себя, что как ни удивительно, но мне почти понравилось помогать Матиасу на кухне: найти деревянную ложку (она лежала под кухонными полотенцами), сделать тосты (забыла: это еще одно блюдо, которое я могу приготовить без помощи сборника рецептов) и просто наблюдать, как гость ловко орудует ножами и сковородками (на нем были такие уютные джинсы "ливайс").

Только один момент омрачил мое удовольствие. Мы как раз уселись с тарелками в столовой, и я, попробовав таинственное блюдо, объявила его восхитительным. Матиас усмехнулся:

— Полагаю, вы знаете, кто научил меня готовить. — И тихо добавил в ответ на мой вопросительный взгляд: — Отец. Он был прирожденным поваром.

Матиас сидел напротив меня, и, хотя он немедленно уткнулся носом в тарелку, от меня не укрылась печаль, промелькнувшая в его глазах.

Наверное, я сочувствовала бы ему намного больше, если бы меня тут же не одолело беспокойство. Еще один вопрос на засыпку? Неужто Матиас и вправду думает, что я знаю, каким отличным поваром был его отец? Выходит, он до сих пор уверен, что я была в довольно близких отношениях с Эфраимом Кроссом?

Повторяю, это был единственный неприятный момент. В остальном мы походили на старых друзей, встретившихся после долгой разлуки, столь непринужденно мы болтали. Я выяснила, что Матиас уже восемь лет как разведен. У него есть дочь по имени Эмили, которой восемнадцать лет и которая закончила первый курс Бостонского университета.

— Моя дочь на два года старше моей сестры, Тиффани, — заметил Матиас. — Порою это даже меня немного смущает.

Я улыбнулась в ответ, но про себя подумала, что рождение Тиффани, возможно, было сюрпризом не только для Матиаса. Девочка родилась, когда Эфраиму Кроссу стукнуло сорок восемь. Не похоже на запланированную беременность.

По словам Матиаса, Эмили жила с его бывшей женой в Бостоне, но каждое лето приезжала на месяц к отцу.

— Я ожидал, что Тиффани и Эмили, почти ровесницы, подружатся, но они так и не нашли общего языка.

У меня возникло чувство, что не все так просто в отношениях двух девочек, но расспрашивать я не стала. Просто уминала неопознанное блюдо и слушала.

— Эмили и Барбара приезжали на поминальную службу, но на похороны отца не остались. У Барбары магазинчик в Бостоне, и без нее дела не идут. А у Эмили летние курсы.

Продолжая жевать, я опять улыбнулась Матиасу. Не могу не восхищаться людьми, у которых дети учатся в университете.

А также я не могла не восхищаться мужчиной, который не поносит свою первую жену последними словами. За то время, что я живу одна, душераздирающие рассказы о пакостях, на которые способны бывшие жены, успели мне надоесть до чертиков. Это все равно что постоянно слушать одну и ту же унылую песню, пропетую разными — но одинаково гневными — голосами. Единственный намек на то, что отношения Матиаса с Барбарой были, вероятно, далеки от блаженства, прозвучал, когда Матиас сказал, что Барбара вышла замуж за другого через два дня после развода.

Если только эта женщина не верила в любовь с первого взгляда, то, скорее всего, она погуливала от Матиаса.

Во что, сидя в столовой напротив Матиаса, было трудно поверить. Определенно, Барбаре следовало проверить зрение.

А когда я проглотила последний кусок блюда без названия и Матиас, отодвинув стул, принялся убирать со стола, я решила, что Барбаре не грех показаться заодно и психиатру.

Матиас собрал тарелки, отнес их на кухню и загрузил в посудомоечную машину. И все сам. Я его даже не просила. А затем открыл кран над раковиной — честное слово! — и принялся отмывать сковородку, на которой готовил. При этом мой гость держался так, словно он делает самую естественную вещь на свете. Он продолжал рассказывать о своей дочери, о работе, о том о сем — и ни слова о сковородке!

Я с трудом удержалась, чтобы не открыть рот. Эд, я уверена, по сию пору понятия не имеет, где в его доме находится посудомоечная машина.

Разумеется, я и прежде встречала мужчин, которые умели готовить. Один из них даже заявил: "Солнышко, лучшие повара — мужчины". Однако этот парень также полагал, что лучшие посудомойки всегда женщины. Он оставлял кастрюли и ножи разбросанными по всей кухне, предоставляя мне наводить чистоту.

Матиас оттирал плиту, продолжая рассказывать. Я старалась не пялиться на него в изумлении. А также пыталась сосредоточиться на том, что он говорит. Но, если честно, меня отвлекали собственные мысли, точнее, одна мысль, но очень настойчивая.

Барбара, Барбара, Барбара, у тебя, похоже, булыжники вместо мозгов.

И еще кое-что пришло мне в голову. Любопытно, каково это — целовать бородатого мужчину. До сих пор у меня не было случая проверить. Я всегда немного опасалась, что это все равно что целоваться с Кинг-Конгом. Но теперь, наблюдая за Матиасом, мывшим посуду, изменила мнение. Возможно, целовать бородатого мужчину так же приятно, как прижимать к себе симпатичного щенка. Знаете, такого пушистого и теплого.

Когда с посудой было покончено, кухня убрана, а мой обеденный стол протерт, я обнаружила, что рассказываю Матиасу о Даниэле, Натане и о том, как я стала агентом по продаже недвижимости. Я даже продемонстрировала похвальную сдержанность, вспоминая об Эде. Если Матиас не честит Барбару, то и я не стану откровенничать о бывшем муже.

По крайней мере, я так твердо решила про себя. И неплохо справлялась с поставленной задачей, покуда мы с Матиасом, налив себе колы, не устроились в гостиной. К тому времени я успела сообщить, что у нас с Эдом была "несовместимость характеров". Разумеется, при этом я имела в виду, что таким симпатичным людям, как я, никогда не ужиться с такими подонками, как Эд, но вслух об этом не сказала.

Усевшись на диван от Этана Аллена, Матиас допустил неосторожность, спросив меня напрямик:

— И в чем же выражалась ваша несовместимость?

Естественно, мне пришлось ему рассказать. Главным образом о клубе "Девочки на любой вкус", постоянным членом которого был Эд.

— Видимо, это можно назвать основной причиной нашей несовместимости: Эд хотел встречаться с другими женщинами, а я была против.

На мою улыбку Матиас не ответил. Мало того, он даже выглядел немного сердитым.

— Наверное, я не должен так говорить, — произнес он, — но, по-моему, ваш муж…

Уверена, концовка фразы пришлась бы мне по душе, но, увы, Матиасу не дали договорить. Входная дверь с треском распахнулась и ударилась о стену.

Такой звук противопоказан человеку, в которого стреляли не далее как накануне вечером.

Я вздрогнула, да так, что несколько кубиков льда выпрыгнули из моего стакана и рассыпались по полу. Следом за кубиками и я бы, наверное, рухнула на пол, прикрывая голову руками, если бы не одно обстоятельство. Мне хватило доли секунды, чтобы узнать даму, стоявшую на пороге.

Это была мать Матиаса.

И в руках она держала (я хорошо видела с моего места!) маленькую серую сумочку.

Не пистолет.

Какое облегчение!

Я уже говорила, что Харриет Шекельфорд Кросс очень красивая женщина. По крайней мере, когда ее глаза не вываливаются из орбит. И лицо не багровеет. И — стоит ли упоминать о таком пустяке? — артерии на шее не выпирают, словно толстые синие шнуры.

Но сейчас был именно тот случай.

Глава 17


Это был один из тех моментов в жизни, которые намертво запечатлеваются в памяти. Словно особенно эффектный кадр из фильма. Казалось, Харриет Кросс целую вечность стояла в моей прихожей, ее стройная фигура вписывалась в арку, как в раму картины, а серые глаза горели безумным огнем.

Как и в понедельник, Харриет выбрала серые тона. Льняная туника цвета маренго, брюки-стретч более светлого оттенка и простые, но очень элегантные темно-серые туфли. Несмотря на то, что Харриет была явно возбуждена, ни один волосок не выбился из серебристой прически.

Такими вещами нельзя не восхищаться.

Картину завершали мы с Матиасом, сидевшие на диване, почти соприкасаясь коленями, со стаканами в руках. Наши головы были повернуты к Харриет, а на лицах застыло одинаковое выражение изумления. Ах да, последний штрих. Под ногами у нас растекалась лужица от таявших кубиков льда.

Знаю, неприлично в столь эмоционально насыщенные минуты обращать внимание на мелочи. Но со своего места я углядела часы на руке Харриет, и мне показалось, что это "Ролекс".

Ладно, признаюсь, я мелочная. Стоило мне заметить часы, как я тут же сообразила, что, вероятно, наряд, в который было облачено изваяние в прихожей, стоит больше, чем вся мебель в моем доме. Включая диван от Этана Аллена, на котором я сидела. Даже если бы я его купила за полную цену.

Внезапно картина пришла в движение — это Матиас резко встал на ноги.

— Мама, вы?..

Я метнула взгляд на моего гостя. Вы? Сомнительно, чтобы своему отцу, жизнелюбивому кулинару, Матиас говорил «вы». Особенно когда они орали друг на друга. Впрочем, Харриет Кросс наверняка относилась к тем женщинам, которые требуют от детей официального обращения. В любых обстоятельствах.

— Каким ветром вас сюда занесло? — осведомился Матиас таким тоном, словно был рад нежданной встрече.

Но Харриет, похоже, не поверила сыновней радости. Стоило Матиасу заговорить, как она шумно втянула в себя воздух. Звук разнесся по всей комнате и достиг моих ушей. Я в это время ползала по полу, подбирая кубики льда и складывая их в синюю керамическую пепельницу, стоявшую на краю стола.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — произнесла Харриет. — Я… я глазам своим не верю! Что ты тут делаешь?!

— Успокойтесь, мама. Мы со Скайлер всего лишь…

— Всего лишь что?

Мне вдруг почудилось, что Харриет вознамерилась использовать свою серую сумочку в качестве метательного снаряда. Она прижала ее крепче к груди, словно накапливая силы перед броском. На всякий случай я втянула голову в плечи и изготовилась нырнуть за диван.

Матиас предпринял еще одну попытку:

— Мы просто…

Безнадежно.

— Я не потерплю этого, — перебила его Харриет. — Слышишь меня? Не потерплю!

Гостья выражалась не слишком ясно, но, думаю, не всегда стоит уточнять, что именно имеют в виду. Особенно если сумочку держат, словно спортивное ядро.

— Мама… — опять начал Матиас и медленно двинулся к Харриет. Так приближаются к разозленному и опасному животному.

Харриет сделала шаг назад. Теперь она прикрывалась сумкой, как щитом.

— Когда Эдисон позвонил мне, я не поверила, — произнесла она. — Действительно не поверила! Мне надо было прийти сюда, чтобы убедиться! — И она заметалась по прихожей. Разгуляться там особенно негде, но Харриет хватило места, чтобы уже через секунду у меня зарябило в глазах. — Все правда! — с ужасом выкрикнула она. — Каждое слово Эдисона — чистая правда!

Наблюдая, как Харриет снует по прихожей, я спросила себя, а что такого мог сказать ей Гласснер? Чуткая Харриет тотчас удовлетворила мое любопытство. Она на мгновение замерла, потом ловко обогнула Матиаса и рванулась ко мне.

— Вы задумали околдовать моего сына, как околдовали его отца! Вы… ПОТАСКУХА!

Ну наконец-то все прояснилось. Спасибо, миссис Кросс.

— Минуточку… — начала я, поднимаясь.

— Мама! Ради бога… — Матиас попытался утихомирить свою мамашу, но Харриет несло:

— Дрянь! Попрошайка! Шлюха! Дешевая проститутка!

Хотя я не могла не восхититься тем, сколько синонимов может вспомнить Харриет, не заглядывая в словарь, но решила, что с меня хватит.

— Видите ли, миссис Кросс…

Но Харриет не желала меня слушать, так же как и своего сына.

— Уже увидела! — заявила она, тряхнув серебристой головой. — Все, что мне было надо, я увидела!

Глаза Харриет превратились в узенькие щелки. Непонятно, как она вообще могла что-либо разглядеть.

Матиас положил руку на плечо матери, но та отреагировала так, словно он ее ударил: отшатнулась, сбросила руку сына и развернулась к нему. Едва не ткнув сумкой ему в нос, Харриет почти выплюнула:

— Ты набитый дурак, Матиас! Знаешь об этом? Набитый дурак!

— Мама, успокойтесь, — заговорил он примирительно. — Вы…

Однако спокойствие не значилось в сегодняшних планах Харриет.

— Не позволю! — Казалось, что она вот-вот расплачется. — Клянусь, я никогда с этим не смирюсь!

Я бы хотела, чтобы гостья осталась еще ненадолго и объяснила поподробнее, с чем именно она не намерена смиряться. Но Харриет уже направилась к выходу.

Она шагала по дорожке к серому «БМВ» последней модели, припаркованному у обочины. Оставив мою входную дверь распахнутой настежь.

Там, где дорожка кончалась, рос единственный кустик фиалок. Разумеется, цветы я не сажала, они сами вырастают каждый год. Прежде чем сесть в шикарный «БМВ», Харриет злобно пнула мои фиалки.

Это не пошло им на пользу.

Я стояла напротив окна, наблюдая, как Харриет отъезжает, и пребывала в полной растерянности: что сказать… или сделать? Разве что попробовать оштрафовать Харриет за нападение на фиалки?

Полагаю, даже Эмили Пост[3] растерялась бы в подобной ситуации.

— Что ж, рада была снова повидать вашу матушку, — бодрым тоном сообщила я.

Матиас не улыбнулся.

— Послушайте, Скайлер, я ужасно сожалею о случившемся.

Что на это ответить? "О, все в порядке. Не волнуйтесь. Ваша мама может заглядывать ко мне в любое время и обзывать, как хочет".

Но вслух я участливо заметила:

— Знаю, ваша мать сильно расстроена и вряд ли понимает, что говорит.

Во что сама я ни капельки не верила. И не сомневалась, что Харриет отлично понимала, что говорит. В ее речах не было ничего заумного. Дайте-ка вспомнить… "дрянь, потаскуха, попрошайка, шлюха, проститутка". Все слова имеют вполне определенное значение и широко употребляются.

Матиас решил, что пора уходить, — а что еще ему оставалось! Возможно, он опасался, что Харриет кружит по кварталу и, словно Арнольд Шварценеггер в «Терминаторе», замышляет вернуться и довершить начатое.

Однако, прежде чем уйти, Матиас глубоко вздохнул и обернулся ко мне.

— Знаете, — тихо произнес он, — думаю, моя мать права. Я начинаю поддаваться вашему колдовству.

А затем повернулся и. зашагал прочь, оставив меня стоять посреди гостиной и слушать, как он заводит свой мышиный отель и выезжает на дорогу.

Наверное, я довольно долго стояла вот так, не шевелясь, и представляла, как шея покрывается красными пятнами. В голове крутились сотни вопросов, и все требовали неотложного внимания.

Один из них был самым настойчивым: боже, неужели Матиас говорил всерьез? Мы всего-навсего пообедали вместе, и вдруг он намекает, что заинтересовался мною — женщиной, которую каких-то три дня назад обвинил в убийстве своего отца. Ну как тут не покрыться пятнами! Но был еще один занимательный вопрос, грозивший превратить мою шею в плащ тореадора: неужто и я сама все больше привязываюсь к Матиасу?

Черт знает что. Выходит, стоит мужчине помыть посуду, и я уже растаяла?

Я тряхнула головой, отгоняя назойливые мысли, поплелась к входной двери, закрыла ее и заперла — на задвижку.

Затем, прихватив стакан, двинулась — куда б вы думали? — на кухню. Налила себе колы — с горой льда — и выпила почти одним махом. Господи, если жизнь в ближайшем будущем не наладится, стакан станет моим вечным спутником.

Вместе с отрыжкой.

Снова наполнив стакан, я направилась в гостиную. Там наконец подняла пресловутую корзину из прачечной, водрузила ее на бедро и потащилась наверх. В минуты расстройства я, как правило, прикладываюсь к бутылке — с кока-колой. И навожу порядок.

Возможно, я затеваю уборку, потому что не могу вынести беспорядок снаружи, когда у меня полный кавардак внутри. Или уборка дает выход накопившейся отрицательной энергии. По крайней мере, в течение полугода, которые потребовались на оформление развода с Эдом, любую комнату в моем доме можно было фотографировать для журнала "Ваш дом".

Наводя чистоту, я пытаюсь отвлечься от тревожных мыслей.

К сожалению, на сей раз этот трюк не сработал.

Переодевшись в белую рубашку с короткими рукавами и обрезанные джинсы, я, босая, — летом я всегда хожу дома босиком — с яростной мстительностью набросилась на шкафы. Но все то время, пока я укладывала белье, развешивала блузки и сортировала носки, моя голова работала с той же скоростью, что и руки.

Какая неразбериха!

И относилось это вовсе не к ящику с нижним бельем.

Во что же превратилась моя жизнь меньше чем за неделю, если какая-то странная незнакомка врывается в мой дом и обзывает последними словами?

"Странная" было подходящим определением для Харриет. Не хотелось бы критиковать мать Матиаса, но бешеный темперамент, который она продемонстрировала в моей гостиной, невольно наводил на мысль: а не способна ли эта дама на убийство?

Припомнив, как дико вращались ее глаза, я решила, что на убийцу Харриет вполне тянет.

А вдруг — несмотря на то, что Гласснер утверждал обратное, — Харриет Кросс знала об измене мужа и, придя в ярость, решила наказать его, да так, чтобы впредь неповадно было?

Боже, неужто родная мать Матиаса убила его отца?

Матиас… Не надо было вспоминать это имя. На меня опять навалился вопрос: что именно я испытываю к этому человеку?

Я принялась лихорадочно перекладывать майки, норовя сложить их в идеально ровную стопку, но это не помогло. Мне не удалось выбросить Матиаса из головы.

Конечно, совершенно ясно, что его зеленые глаза вызывают у меня бесспорное восхищение, а его умение стряпать — нечто близкое к обожествлению. И это все? К сожалению, сомнений не оставалось — далеко не все.

Давно, еще учась в школе, я твердо постановила: никогда не влюбляться в парня, от которого млеют другие девочки. Вероятно, это решение было во многом продиктовано уверенностью в том, что мальчик, выбранный "Парнем школы", даже не взглянет на такую, как я. Но, кроме того, я ни в коем случае не желала толкаться в толпе поклонниц.

И что же теперь? Я всерьез помышляю присоединить свой голос к хору женщин, находящих Матиаса весьма и весьма привлекательным. С кем я окажусь в одном ряду? С Барби Ландерган и Банни Листик. И даже с Арлин Андорфер. Пока Матиас не начал расспрашивать о других женщинах в агентстве — знали ли они его отца, — Арлин смотрела на него как зачарованная.

Что же я, черт возьми, делаю? Собираюсь организовать фан-клуб Матиаса?

Кроме того, нельзя отбрасывать и такую гипотезу: а что, если моя симпатия к Матиасу была частью Большого Плана? По этому плану, Матиас должен был втереться ко мне в доверие — полное и слепое — и собрать достаточно доказательств, чтобы посадить меня за убийство его отца. Что он сказал? "Я начинаю поддаваться колдовству"?

Неужели? А может, он сам пытается меня околдовать? С упоением играет доброго копа, надеясь, что я не устою перед ним и перед его проклятыми зелеными глазищами?

В таком направлении и работали мои мозги в последующие два часа. Перемалывали одно и то же снова и снова. Так перематывают видеозапись и начинают смотреть сначала.

Но нет худа без добра: по крайней мере я разобрала белье из прачечной, и к концу дня ящики моего шкафа и комода выглядели идеально.

Я даже подумала, не пойти ли на работу. Часы показывали половину пятого, когда эта мысль пришла мне в голову. Агентство еще не закрылось. Несомненно, если бы я была чудо-риэлтором, каковым меня пытался выставить Джарвис, непременно отправилась бы на службу. Однако появляться в агентстве решительно не хотелось. После всего, что на меня сегодня свалилось, не было сил отвечать на назойливые вопросы Шарлотты.

Моего профессионального рвения хватило лишь на то, чтобы прослушать автоответчик. Несколько минут спустя я вздохнула с громадным облегчением: оба потенциальных клиента сообщали, что прежде хотят посмотреть другие варианты. Богатый опыт подсказывал, что продажа не состоится, но впервые мне было наплевать.

В ближайшем будущем мне грозили более серьезные потери — например, свободы.

Тем не менее я решила позвонить в агентство, чтобы узнать у Шарлотты, как идут дела, — и никаких бесед на личные темы! Но когда сняла трубку и начала набирать номер, в дверь позвонили.

Телефон с автоответчиком стоял на столике в дальнем углу гостиной, поэтому со своего места я не могла разглядеть сквозь занавески на узком окне, кто маячит за дверью. Естественно, первым делом я подумала, что вернулась грозная Харриет. Наверное, смоталась скоренько домой, полистала толковый словарь и воротилась, вооружившись боекомплектом в виде новых мощных ругательств и проклятий…

С легким испугом я подкралась к узкому окну, расположенному рядом с дверью, и глянула в щелку между занавесок.

Это была не Харриет.

На моем крыльце стоял единственный член семьи Кроссов, еще не побывавший у меня в гостях. Тиффани, сестра Матиаса.

По крайней мере, я предположила, что это Тиффани. Лицо казалось знакомым. Но все остальное претерпело радикальную трансформацию.

Тиффани на моем крыльце слабо напоминала застенчивую девочку-подростка, которая сидела рядом с матерью в конторе Гласснера. Эта особа жевала жвачку и была одета в облегающие черные велосипедные шорты, черную майку, черные носки и черные кроссовки.

От умытого свежего личика также не осталось следа. Сегодня Тиффани накладывала косметику лопаткой для торта. Карие глаза были густо подведены черным, пухлый рот намазан алой помадой, а на щеках горели две красные ссадины — румянами это язык не поворачивался назвать. Полагаю, боевая раскраска индейцев не так бросается в глаза.

Каштановые волосы Тиффани были, как прежде, зачесаны набок, но сейчас заколка отсутствовала. Кроме того, волосы больше не выглядели жидкими. Напротив, они выглядели так, словно Тиффани, зачесав их на левую сторону, взорвала маленький снаряд у левого уха, отчего ее шевелюра взметнулась в небо.

За долгую-долгую жизнь у меня уже возникало ощущение, что я зажилась на свете. Впервые это случилось, когда я узнала, что рок-звезды завели моду откусывать цыплячьи головы на концертах. Потом еще раз, когда люди с телевидения принялись величать расхристанных ребятишек из захолустья секс-символами. Вот и теперь, открыв дверь и глядя на Тиффани, я почувствовала себя дряхлой старухой.

Я не могла оторвать от нее глаз. А также не могла не дивиться: твоя мама знает, в каком виде ты разгуливаешь?

Но кто бы говорил! Уж не мать юноши в простреленной одежде. Наверняка люди ежедневно взирают на Даниэля, вот так же вытаращив глаза, как я сейчас смотрела на сестру Матиаса.

— Тиффани? — произнесла я.

Нынешний облик Тиффани исчерпывающе объяснял, почему в конторе Гласснера она сидела понурив голову. Несомненно, ее удручал наряд, который Харриет заставила надеть, как подходящий случаю. А также стало понятно, почему то «приличное» платье выглядело на Тиффани таким тесным. Девочка, наверное, не носила его сто лет.

Мало того, я догадывалась, отчего Эмили и Тиффани не поладили. Вероятно, дочь Матиаса была нормальной.

Приветствие Тиффани прозвучало весьма оригинально:

— Рехнуться можно, неужто вы уели мою мать?

Тиффани явно ликовала. Когда она решительно направилась в гостиную, улыбка, сиявшая на ее лице, была столь широка, что ею можно было бы обмотать голову девочки несколько раз.

— Видели бы вы ее! Обалдеть! Я думала, с ней случится удар, так она орала.

Вероятность фатального исхода, похоже, ничуть не смущала нежную дочь. По-прежнему ухмыляясь, Тиффани плюхнулась на диван и скрестила пухлые ноги, продолжая жевать. Громко чавкая.

— Ладно, — объявила гостья. — Я заехала, чтобы сказать вам с Матиасом: не дергайтесь, я вас не выдам.

— Чего ты не сделаешь? — не поняла я.

Тиффани наклонила взорванную голову в мою сторону.

— Да в курсе я, что вы, ребята, кокнули папу. — Она пожала плечами, словно говорила о сущих пустяках. — Хочу, чтобы вы знали: я рада!

Сегодня я только и делала, что лишалась дара речи, — то ли под давлением обстоятельств, то ли потому, что сама была не в форме. Однако на сей раз я нашлась что сказать, не раздумывая ни секунды, — полагаю, Эмили Пост ответила бы так же, окажись в подобной ситуации:

— Извини, что мы сделали?

Глава 18


Тиффани взмахнула пухлой ручкой.

— Ох, Скайлер, не надо на меня так пялиться. Я никому не скажу, что вы с Матиасом убили папу. — Взгляд ее карих глаз был ясным, как у младенца. — По мне, так все нормально! — И в подкрепление своих слов Тиффани выдула пузырь из жвачки.

Я во все глаза смотрела на нее. Давайте разберемся. Выходит, Тиффани уверена, что Матиас и я — хладнокровные убийцы, и тем не менее этот факт ее ничуть не тревожит.

До чего непредвзятое отношение к людям у этой девочки.

После тирады Тиффани мне расхотелось садиться на диван. Вместо этого с удовольствием пробежалась бы из угла в угол, дабы хоть немного прийти в себя. Но я все еще была босиком и с моим везением наверняка наткнулась бы на что-нибудь острое. Однако острых ощущений мне на сегодня было достаточно — одна Тиффани с ее фантазиями чего стоила!

Поэтому я опустилась на диван рядом с девушкой, напустив на себя предельно невозмутимый вид. У меня было огромное желание заорать на Тиффани во все горло и высказать все, что я думаю по поводу ее блестящей теории. Но если бы я стала кричать, девочка, несомненно, подумала бы, что попала в точку.

Делать нечего, пришлось говорить как можно более спокойным тоном.

— Тиффани, не знаю, откуда у тебя такие идеи…

Она лишь отмахнулась:

— Только не говорите, что вы с моим братцем не имеете никакого отношения к смерти папы. — Она закатила глаза. — Рехнуться можно. — Громкое чавканье четко отделяло одно слово от другого. — Еще скажите, что не были знакомы с Матиасом до смерти папаши.

Я моргнула. Похоже, Тиффани сочинила целую историю, в которой мы с Матиасом выступали в весьма неприглядном свете. Что за очаровательный ребенок.

Глаза мои приклеились к ее серьгам. То, что я поначалу приняла за изящное антикварное серебро, оказалось кое-чем иным — совсем иным. Каждая серьга представляла собой маленькую серую лапку с длинными коготками, вцепившимися в прозрачный хрустальный шарик.

Ожерелье Тиффани идеально сочеталось с серьгами. С тяжелой серебряной цепи свисала уродливая лапа покрупнее, также сжимавшая хрустальный шарик.

Мне доводилось видеть такие украшения. Их называют, если не ошибаюсь, безделушками в стиле "нью эйдж" — "нового века". Я не могла отвести глаз от побрякушек моей гостьи. Вот уж, действительно, новый век наступил. Если не приглядываться, можно было подумать, что Тиффани сама смастерила серьги и ожерелье, использовав придорожный мусор.

Какая прелесть.

С некоторым усилием я оторвала взгляд от ушей Тиффани и посмотрела ей в глаза. Желая дать понять, что разговариваю с ней на равных, как женщина с женщиной.

— Тиффани, — снова начала я с легким раздражением, — теперь послушай меня. Я скажу тебе правду. Я не только не была знакома с твоим братом до нынешнего понедельника, но даже не знала твоего папу…

С большей искренностью я не могла бы говорить, даже если бы меня подключили к детектору лжи. Но реакция Тиффани была не совсем той, на которую я рассчитывала.

Она взвыла, как сирена.

Иного сравнения и не подберу.

— Издеваетесь? — Тиффани хлопнула ладошкой по мясистому бедру. — Хватит пудрить мне мозги, Скайлер! Я уже не ребенок!

Я молча глянула на нее. У этой девочки украшения из мусора, взорванные волосы и боевая раскраска. И она думает, что очень похожа на взрослую? Боже, и что только у нынешних детей в головах.

— Послушайте, я знаю, это вы заманили папу в парк, чтобы Матиас мог его там пристрелить, — зачастила Тиффани. — Но это нормально. Правда. — Она весело чавкнула. — Папа всю жизнь гулял от мамы и в конце концов получил то, на что нарывался.

Очевидно, Тиффани была одета в черное не потому, что хотела выразить свою печаль.

Я с трудом перевела дух. Полагаю, мне можно дать медаль за самообладание.

— Тиффани, я уверена, что на самом деле ты так не думаешь…

Вместо ответа Тиффани опять взвыла.

— Смеетесь? Я его на дух не переносила! Попробовали бы вы прожить с этим человеком всю жизнь! Тогда бы узнали, какие на свете бывают козлы!

Если бы я думала, что Тиффани говорит всерьез, то немедленно заметила бы ей, что о родном отце так не отзываются. Покойном или нет.

Но, откровенно говоря, я не придавала особого значения речам Тиффани. Ведь она была подростком. А я — хоть мои сыновья и утверждают обратное — отлично помню, каково это. И если память мне не изменяет, все подростки ненавидят своих родителей. Возможно, им и не хочется их ненавидеть, но надо: работа у них такая. И ничего это не значит. Если бы я получала по доллару каждый раз, когда называла своих маму и папу придурками (за глаза, конечно, иначе я бы вам сейчас не рассказывала все это), мне, возможно, не надо было бы никогда работать.

Кроме того, я вполне допускала, что за гневом Тиффани скрывается глубокая скорбь.

— Мой отец был гадом, каких поискать! — продолжала девочка. — Он превратил мою жизнь в АД!

Пожалуй, насчет скорби я немного преувеличила.

— Все время долбил мне, как нужно себя вести, — не унималась Тиффани. — И вечно цеплялся к моей одежде!..

Я даже бровью не повела. Действительно, нашел к чему цепляться. Эфраим Кросс родился в прошлом веке, что ли?

— А сам-то!

Последнюю инвективу Тиффани я не совсем поняла. Эфраим Кросс тоже мастерил себе украшения из придорожного мусора? Да, наверное, скорее украшения, чем взрыв на голове, иначе его фотографию с волосами, стоящими дыбом, я бы непременно запомнила.

Тиффани заботливо пояснила:

— Он был законченным лицемером! Все твердил мне про хорошее поведение, а сам не пропустил ни одну шлюху в городе! — Тиффани осеклась, искоса глянула на меня и прикрыла рот рукой, словно ляпнула что-то, не подумав. — Ой, простите, Скайлер. Я не хотела вас обидеть.

— А я и не обиделась, — успокоила я гостью.

Откровенный сарказм в моем голосе Тиффани попросту не заметила. Она громко чавкнула.

— Отец заслужил то, что вы с Матиасом с ним сделали! Жаль, раньше его не пристрелили!

Стоит ли говорить, что я уже устала слушать о нашем с Матиасом заговоре.

— Тиффани…

Девочка меня игнорировала.

— Ведь мама всегда знала, — гнула свое Тиффани, — но разве она что-нибудь сделала? Не-а, просто закрыла на все глаза и блюла приличия!

Я выпрямилась, скрестив голые ступни. Это становилось интересным. Версия Тиффани резко расходилась с тем, что Гласснер говорил нам с Матиасом. Разве адвокат не утверждал, что Харриет понятия не имела об изменах мужа?

С другой стороны, можно ли доверять словам рассерженного подростка с куриными лапами в ушах?

— Откуда тебе известно, что твоя мама знала о неверности папы?

Тиффани глянула на меня так, словно я поинтересовалась, почему вода мокрая.

— Откуда? — Она пожала плечами. — Да от мамы! Я спросила, она ответила. Все просто.

Действительно, проще некуда.

Тиффани снова надула пузырь из жвачки.

— А потом мама понесла какую-то ерунду, вроде того, что "мы, женщины, должны иногда мириться с плохим ради сохранения хорошего". Представляете! Да маме надо было застрелить папу давным-давно. Так что вы с Матиасом оказали ей большую услугу.

Господи. Если Тиффани начнет делиться своим мнением с кем ни попадя, злые копы могут не согласиться с ее пониманием услужливости. И жюри присяжных тоже. Я подняла руку:

— Все, хватит! Тиффани, прекрати! Тебе придется мне поверить. Ни твой брат, ни я ничего с твоим папой…

Тиффани вдруг рассердилась. Одно дело спрашивать, почему вода мокрая, и совсем другое… Словом, по мнению Тиффани, я слишком далеко зашла и теперь осмеливаюсь выражать сомнение не только в ее уме, но и в психическом здоровье.

— Скайлер, — произнесла девчонка сварливым тоном, — кажется, ясно сказано, не надо пудрить мне мозги. — С этими словами она выудила из кармашка майки сложенный листок бумаги. — Я не какая-нибудь малявка, которая выдумывает всякую чушь. У меня есть доказательства. Понятно? Я точно знаю, как вы это сделали.

И она передала мне листок.

— Эту записку я нашла между страниц техпаспорта к папиной машине, в бардачке. Сразу после того, как копы вернули автомобиль маме. Обалдеть! Они проморгали записку, а я нашла! — Тиффани явно гордилась собой. — Но не суетитесь, Скайлер, я ее никому не показывала. Правда. Никому.

Записка была составлена в телеграфном стиле и написана печатными буквами. Либо у автора было умственное развитие дошкольника, либо он не желал, чтобы его вычислили по почерку. "ЭФРАИМ! ВСТРЕТИМСЯ В ПАРКЕ ЧЕРОКИ НА ОБЫЧНОМ МЕСТЕ В ОБЫЧНОЕ ВРЕМЯ. ЛЮБЛЮ, ЦЕЛУЮ. ТВОЙ ЛЮТИК".

У меня застрял ком в горле.

Тиффани склонилась ко мне, заглядывая в листок бумаги. Ее чавканье взрывами отдавалось в моих ушах.

— Вы заманили его в парк тем вечером, да?

Я отодвинулась от нее. Записка была без даты, но Тиффани, возможно, права. Возможно, именно эта записка выманила Эфраима Кросса на встречу со смертью.

А теперь, поскольку я понятия не имела, что это за листок бумаги, на нем остались мои отпечатки пальцев.

Потрясающе.

Так что я даже не могу сдать записку в полицию. Нетрудно вообразить, как обрадуются Рид и Констелло, когда я принесу им письмецо, подписанное «Лютик» и усеянное моими "пальчиками".

Большое спасибо, Тиффани.

И тут я призадумалась.

И медленно развернулась к упитанной девочке-подростку, сидевшей рядом. А не ловушка ли это? Может, Тиффани лишь притворяется, что сердита на отца, а на самом деле исполнена решимости отправить убийцу на скамью подсудимых? Наслушавшись лестных отзывов обо мне от своей матери, она явилась сюда, чтобы получить железное доказательство и засадить меня в каталажку на веки вечные.

Наверное, глаза у меня были с блюдца, потому что Тиффани подалась вперед и похлопала меня по руке.

— Эй, Скайлер, не берите в голову! Я никому не скажу. Буду сидеть тихо.

И оглушительно чавкнула. Похоже, Тиффани совсем не умела сидеть тихо.

— Знаете, чтобы доказать вам, что я правильно все понимаю, я отдам вам эту записку. Можете ее уничтожить, о'кей? — Она подбодрила меня широченной улыбкой. — Хочу, чтоб вы с Матиасом знали: я на вашей стороне. Честно, я умею держать язык за зубами.

Этого только не хватало. Доверить Тиффани тайну — все равно что поделиться информацией с бульварной газетой.

— Тиффани, повторяю. — На этот раз я говорила еще медленнее, чтобы у девочки не осталось никаких сомнений относительно моих слов, и чувствовала, как шея вновь покрывается красными пятнами. — И хочу, чтобы, ты меня выслушала. Это важно. СЛУШАЙ. Я не знала твоего папу. Совсем. Никогда. Точка. Абзац. А твоего брата я впервые увидела в понедельник в конторе Эдисона Гласснера. Это правда. ТЫ ПОНЯЛА?

Вместо ответа Тиффани выдула пузырь и ткнула в меня пальцем:

— А чего это вы такая красная, а?

Держите меня. Еще немного, и я присоединюсь к мнению моих знакомых средних лет, утверждающих, что подростков нужно держать взаперти, пока им не исполнится тридцать.

— У меня аллергия на ложные обвинения, понятно тебе?! — Теперь мой голос звучал громко и неприветливо.

Тиффани часто заморгала. Она вдруг стала похожа на маленькую девочку, которую отчитывают взрослые. На глазах у нее выступили слезы.

— Рехнуться можно, — произнесла она, надувшись. — Я всего-то хотела помочь, а вы набрасываетесь на меня!

— Тиффани, ты не права насчет Матиаса и…

— Права! Это были вы и Матиас, я знаю! Взрослые думают, что я маленькая дурочка, но они ошибаются! Я знаю, что папа грозился уничтожить школу искусств, а Матиас в ответ орал как резаный!

Я откинулась на подушки, не отрывая глаз от Тиффани. У меня вдруг появилось сильное желание заткнуть ей рот. Но разве можно заставить замолчать девчонку, которая утверждает, что умеет держать язык за зубами? Слова лились из нее, как вода из фонтана.

— Я слышала, как они ругались в то утро, когда папа умер. Матиас был в папином кабинете и кричал на него!

Если я правильно поняла, кричал не только Матиас.

— Папа просто взбесился. Он сказал Матиасу, что в сорок лет пора прекратить играть в бирюльки и надо заняться делом!

Отец потребовал от Матиаса, чтобы он вошел в семейный бизнес, иначе… Под «иначе» подразумевалось, что Кросс, используя свое огромное влияние, лишит школу искусств частного финансирования.

Я была вся внимание, и Тиффани знала об этом. Она принялась растягивать слова, даже жевать стала медленнее.

— А когда услыхала, как папа грозит прикрыть школу, я подкралась поближе к его берлоге и приложила ухо к двери. — Тиффани умолкла, лениво поигрывая серой лапой на ожерелье.

Мне бы ее расслабленность! Сцепив руки, я изо всех сил старалась удержаться и не подхлестнуть девчонку хорошим шлепком.

— И о чем они говорили потом?

Оставив лапу в покое, Тиффани вынула изо рта жвачку, внимательно осмотрела непривлекательный комок и снова сунула в рот, явно наслаждаясь моим вниманием.

— Ну-у, — наконец ответила она, — я слышала, как Матиас сказал папе, что школа искусств существует почти целиком на частные пожертвования и что если папа сделает то, что обещает, школа перестанет существовать.

Тиффани сделала паузу и посмотрела на меня:

— Угадайте с трех раз, что ответил папа?

На этот раз мне захотелось не просто ее шлепнуть, но и придушить.

— Что, Тиффани? — осведомилась я ровным тоном.

Она ухмыльнулась во весь рот и громко чмокнула жвачкой.

— Папа послал его ко всем чертям.

У меня запершило в горле. Не накаркал ли Кросс беды?

Неудивительно, что, по словам Тиффани, Матиас принялся кричать еще громче.

— Да уж! Больше не надо было торчать у двери. Наверное, и во дворе было слышно, как орал Матиас!

Мне пришлось откашляться, прежде чем я смогла задать следующий вопрос:

— И что же именно Матиас орал?

Тиффани снова ухмыльнулась.

— Он сказал: "Убил бы тебя!" — Девочка произнесла эти слова тем же бесцветным тоном, каким дети в школе рассказывают заданное на дом стихотворение. — Вот что он сказал.

Я не сумела скрыть своего огорчения. Видимо, такого эффекта Тиффани и добивалась, потому что ее ухмылка стала еще шире.

— "Убил бы тебя!" — повторила она. — Собственными ушами слышала.

Несколько секунд я была не в состоянии произнести ни слова. Ладно, согласна, ситуация выглядит не очень симпатично. Но даже если ссора между Матиасом и отцом и привела к взаимным угрозам, тем не менее, возможно, это не более чем обычная семейная размолвка.

Хотя я не могла припомнить, чтобы хоть раз в жизни угрожала своим родителям убийством. Даже когда была подростком и думала, что ненавижу их.

Не следовало также забывать, что единственным источником информации являлась Тиффани. Похоже, у этой малышки впереди блестящая карьера: сообщать прискорбные новости родственникам погибших в авиакатастрофе. Я хорошенько вгляделась в лицо девочки. А не выдумала ли она все от начала до конца?

Матиас ни словом не упомянул о ссоре. Разумеется, кому охота рассказывать о семейных дрязгах. Да и в каких выражениях Матиас поведал бы мне об этом? "Кстати, Скайлер, совсем забыл! Я вроде как угрожал отцу убийством в то самое утро, когда его застрелили. Давно хотел тебе сказать, да все как-то недосуг".

И все же.

Разве не почудилось мне, когда мы ехали к Джарвису, что Матиас чего-то недоговаривает? Возможно, именно эту часть он и опустил?

— Ладно, твой брат рассердился на отца, но это не значит, что он его убил. Это также не означает, что я имею к убийству какое-то отношение. Я не была подружкой твоего отца. НИКОГДА.

Тиффани прищурилась и на мгновение стала похожа на свою мать.

— Были! Все об этом знают. — Она порывисто развернулась. — Не понимаю, почему вы все время врете, Скайлер! Я же обещала, что никому не скажу.

Что касается меня, я бы не стала вверять свою безопасность Тиффани. Не надо обладать богатым воображением, чтобы представить, что случится со мной, — не говоря уж о Матиасе, — если Тиффани вздумает поделиться своими остроумными догадками со всем городом.

Картина представилась столь ярко, что последующие десять минут я, не жалея сил, убеждала Тиффани в том, что записка из машины отца и разные слова, которыми меня называет ее мать (отмечу: «лютика» среди этих слов не было), еще не означают, что мы с Матиасом виновны в убийстве. Однако очень скоро я сообразила, что трачу силы попусту: Тиффани была тверда как скала. Ничто — даже правда — не могло заставить ее отказаться от своих гениальных идей.

— Вы с Матиасом обжимались, сидя тут. И думаете, я поверю, будто вы познакомились только на этой неделе?

Очевидно, Харриет украсила свой рассказ кое-какими яркими, но неточными подробностями. Либо опять вторая половина моей раздвоенной личности резвилась с Матиасом на этом вот диване, а я все пропустила.

Я решила придерживаться мнения первой половины моей личности.

— Тиффани, меня не волнует, что тебе рассказала твоя мать, но мы с Матиасом не обжимались! — Очень неприятно чувствовать себя полной идиоткой. — Мы едва знакомы. Когда вошла твоя мать, мы всего лишь беседовали.

— Угу.

— Поверь, больше мы ничего не делали!

— Угу.

Некоторое время я продолжала распинаться в том же духе, а Тиффани исправно повторяла «угу». Наша беседа напоминала рекламу диетической пепси.

Наконец меня осенило.

— Послушай, Тиффани, если Матиас сам скажет тебе, что мы познакомились лишь в понедельник и не убивали твоего отца, ты поверишь?

Должно быть, мой вопрос застал девочку врасплох. На секунду она даже перестала жевать. Затем, ударив пальцем по серьге, произнесла с хитрой ухмылкой:

— Ну-у, может быть.

Заручившись столь определенным обещанием, я рванула наверх, нашла кеды, ключи от машины, сумку и, даже не причесавшись, поволокла Тиффани к выходу.

На улице она попыталась перехватить инициативу и отволочь меня к своей машине: на противоположной стороне улицы, прямо напротив дома, была припаркована черная "трансамерика".

— Я отвезу вас. — Тиффани вытащила ключи.

Если эта девочка водит так же, как одевается, то не думаю, чтобы мое сердце выдержало поездку.

— Нет. — Твердым шагом я направилась к моей «тойоте», стоявшей в двух метрах от дома.

Тиффани пожала плечами и двинулась следом, но было ясно, что она недовольна. Сидя рядом со мной, она угрюмо указывала, куда ехать, и дулась всю дорогу.

Оказалось, что Матиас живет на удивление близко — на другой стороне Бардстон-роуд, в доме из красного кирпича, слева от бульвара Дугласа. Между нашими домами езды было не больше десяти минут. И слава богу. Если бы поездка в компании обиженного подростка затянулась, я бы, наверное, повернула обратно.

День-деньской бульвар Дугласа купается в тени, укрытый от палящего солнца могучими кленами, дубами и вязами. Он проложен параллельно Гарвардскому проезду. Но если Гарвардский проезд извилистый, узкий и к тому же временами напоминает американские горки, то бульвар Дугласа широк и ровен, а повороты на нем плавные. Вот почему эту улицу назвали бульваром, а ту всего лишь проездом.

К сожалению, когда мы с Тиффани двинулись в путь, час пик был в самом разгаре. В это время дня не имеет значения, насколько широк бульвар Дугласа. Мы ползли по нему с черепашьей скоростью, пока наконец не обнаружили мало-мальски пригодное место для стоянки. От дома Матиаса нас отделяло не менее дюжины машин.

Я была целиком поглощена поисками просвета для парковки, иначе приметила бы кое-какие интересные детали прежде, чем мы с Тиффани вышли из машины и направились к многоквартирному дому Матиаса. Но получилось так, что я сумела оглядеться вокруг, только когда мы уже сворачивали на посыпанную гравием дорожку, ведущую к тяжелой дубовой двери дома из красного кирпича.

И тут мне бросился в глаза сверкающий ярко-красный «корвет», припаркованный прямо напротив. Кроме цвета, он выделялся номерными знаками: ЗАЙ-ЙКА.

Уф-ф.

Я с трудом оторвала взгляд от этих номерных знаков. А когда оторвала, заметила кое-что еще: большую цветочную клумбу на противоположной стороне улицы. На густо заросшей клумбе ярко желтели лютики.

Еще раз уф-ф.

Глава 19


Очень хотелось бы думать, что из равновесия меня вывели лютики. Но если уж быть честной до конца, то следует признать: каким бы неожиданным ни было это открытие, клумбы с желтыми цветами явно недостаточно, чтобы заставить мое сердце биться так сильно.

Разумеется, после рассказа Тиффани о ссоре Матиаса с отцом лютики меня несколько встревожили. Но я тут же подумала, что клумба по соседству с домом Матиаса могла быть простой случайностью.

Не говоря уж о том, что доступ к желтым цветочкам определенного вида еще не является доказательством вины. Иначе злые копы уже арестовали бы всех цветочников в Луисвиле.

Нет, не по себе мне стало, когда я узнала «корвет» Барби Ландерган, стоявший — словно выставленный напоказ — прямо напротив дома Матиаса.

Вряд ли Барби нагрянула к Матиасу, чтобы объяснить, что куда лучше владеть недвижимостью, чем ее снимать.

Я шла быстрым шагом, Тиффани следовала за мной по пятам. Когда я резко остановилась у «корвета», Тиффани едва не налетела на меня.

— Эй!.. — Судя по тону, поездка не пошла девочке на пользу.

Я застыла как изваяние перед поворотом на гравийную дорожку, сглотнула несколько раз и обратилась к Тиффани:

— Видимо, у твоего брата гости. Пожалуй, нам не стоит сейчас к нему заходить.

Поскольку мой взгляд приклеился к номерным знакам Барби, Тиффани немедленно уставилась в том же направлении. Она прищурилась.

— Это ваш знакомый? — спросила она, кивком указывая на «корвет». Вздыбленная часть ее головы опасно накренилась.

— Знакомая. Мы вместе работаем, так что, наверное, сейчас не стоит…

— Симпатичная?

Трудно сказать. С тех пор как Барби страдает синдромом питбуля, она перестала казаться мне привлекательной.

— Ну, в общем, да…

Тиффани рванула по гравийной дорожке, не дав мне закончить.

— Идем, — позвала она. Ее глаза так и плясали от возбуждения. — Вы же сами предложили переговорить с Матиасом, и ничто нас не остановит!

Очевидно, девочка питала слабость к драме.

Впрочем, об этом я могла бы и раньше догадаться: достаточно взглянуть на украшения, которые она носит.

Тиффани направилась к дому с нетерпением человека, приглашенного участвовать в съемках любимой мыльной оперы. Ничего другого не оставалось, как последовать за этим тайфуном. Не могла же я позволить ей ворваться в квартиру Матиаса и обвинить нас в убийстве на глазах изумленной Барби.

Мы вошли в подъезд, поднялись на второй этаж и свернули налево. По дороге я непрестанно твердила:

— Послушай, Тиффани, ты, кажется, говорила, что умеешь держать язык за зубами? Позволь мне сказать Матиасу, зачем мы пришли. Когда рядом не будет посторонних. Ладно?

Впрочем, зря я беспокоилась. Стоило Матиасу открыть дверь, как подозрения в убийстве, похоже, напрочь вылетели из головы Тиффани. Теперь ей не терпелось предъявить брату обвинения в ином грехе.

Матиас был одет так же, как и утром: в джинсы и застиранную синюю трикотажную рубашку. Тем не менее кое-какие новшества в его облике все же наблюдались.

Размазанная полоса губной помады предательски алела на губах и исчезала в бороде.

Едва взглянув на брата, Тиффани обернулась ко мне и просияла улыбкой:

— Обалдеть! Да уж, Скайлер, вы были правы, мы действительно приперлись не вовремя. Особенно вы! — добавила она с особым удовольствием.

Либо ей было плевать на мои чувства, либо девочка наслаждалась участием в представлении.

Еще бы. Это тебе не в ящик пялиться.

За спиной Матиаса возникла Барби. Судя по выражению лица, она была полностью согласна с Тиффани: мы выбрали неудачное время для визита.

Прежде чем отправиться к Матиасу в гости, Барби нарядилась с особой тщательностью. На ней были тесные синие джинсы, белые ковбойские сапожки и красная льняная блузка с оборками, спущенная на плечи. В таком прикиде моей коллеге самое место в телепередаче о преуспевающих фермерах. Видимо, задумка была такая: деревенская простушка Барби решила найти себе в лице Матиаса деревенского простака Кена.

Очень оригинально.

Но после того как я битый час убеждала Тиффани в том, что между мной и ее братом нет ничего романтического, я не могла обнаружить в присутствии девочки, как меня бесит чужая губная помада на физиономии Матиаса.

Хотя, думаю, вы уже догадались о моем состоянии.

Возможно, я излишне чувствительна, но разве не этот же самый парень совсем недавно заявлял, что поддается моему колдовству? Видимо, Матиас решил предоставить всем колдуньям равные условия. Пусть каждая испытает силу своих чар.

Я изобразила улыбку. Официанты в «Макдоналдсе», измученные потоком посетителей, улыбаются искреннее.

Но Матиаса моя гримаса не смутила.

— Скайлер! Тиффани! Неправда, вы как нельзя кстати. Заходите!

Должно быть, он привык видеть свою сестру с волосами дыбом и украшениями со свалки, поскольку лишь мельком глянул на нее, пропуская в комнату. Его взгляд был прикован ко мне.

— Мы с Барби Ландерган беседовали кое о чем.

Как вам это нравится? Ну и наглость!

Реакцию Барби на наше вторжение было легко предугадать. Она нахмурилась.

Реакция Тиффани на последнее заявление Матиаса тоже не удивила. Она взвыла. Возможно, даже громче, чем во время нашего с ней разговора.

— Просто беседовали, у-у? — прогудела Тиффани, усевшись в центре дивана. Видимо, привычка такая — плюхаться на диван без приглашения.

Квартира Матиаса была типичным жилищем холостяка: в ней царил полный хаос. Видавший виды журнальный столик завален журналами, среди которых примостилась тарелка с недоеденной пиццей, в углу валялись скомканные носки, в креслах громоздилась одежда. На полу, у дивана, стояла бутылка кока-колы.

Глядя на этот беспорядок, я легко догадалась, почему Матиас с такой невозмутимостью переступил через корзину с бельем в моей гостиной. Возможно, он решил, что мы воспользовались услугами одного и того же дизайнера по интерьерам.

Тиффани ухмылялась, глядя на старшего брата.

— Матиас, ты не трепыхайся, но ваша беседа размазана у тебя по губам.

Матиас быстро провел рукой по губам и посмотрел на ладонь. Я отвернулась и глянула на Барби. После слов Тиффани та слегка вздернула подбородок. Словно гордилась тем, что все заметили: меньше всего они с Матиасом беседовали.

Улыбнувшись мне скромной улыбкой победительницы, бывшая подруга схватила сумочку, чирикнула: "Ой, мне пора бежать!" — и двинулась к двери. По дороге она пропела: "Пока, Скайлер, пока", обогнула меня (я так и не тронулась с порога) и захихикала, словно сказала нечто ужасно остроумное.

Я ответила ей фирменной улыбкой "Макдоналдс".

Матиас, стоявший рядом со мной, вытянулся по стойке «смирно». Барби придвинулась к нему вплотную, едва на помяв оборки на блузке, и заглянула в глаза.

Те самые, зеленые.

— Позвони мне! — выдохнула она. Столь тяжелого приступа астмы у нее еще никогда не наблюдалось. — Буду ждать.

У Матиаса был такой вид, словно он только и мечтает, чтобы Барби наконец удалилась. Очевидно, ему не терпелось, извинившись, исчезнуть в ванной. Потому что именно так он и поступил, стоило моей бывшей подружке выйти за дверь.

Когда Матиас вновь появился в комнате, на его губах больше не было помады. Но теперь они алели от усердного растирания.

К чему бы это?

Что касается Тиффани, то она, похоже, подхватила теннисную болезнь: девочка быстро переводила взгляд с Матиаса на меня и обратно, будучи не в силах решить, за кем же интереснее наблюдать. И продолжала при этом ритмично жевать.

Ее чавканье действовало мне на нервы.

Как и вся семейка Кроссов.

Особенно один из членов этой семьи — тот, что с зелеными глазами, — который попытался выставить меня полной дурой.

И, что меня больше всего бесило, это ему почти удалось. Если б я не явилась сюда и не увидела Барби, — и, разумеется, сувенир, оставленный ею на физиономии Матиаса, — я бы до сих пор ломала голову над тем, как к нему отношусь.

Зато теперь знаю.

Никак.

Более того, я была бы счастлива больше никогда не видеть ни Матиаса, ни его прелестной семейки. Но, конечно, прежде мой зеленоглазый приятель должен позаботиться об одной маленький проблеме.

Матиас, что не удивительно, приложил все силы, чтобы уговорить сестру не принимать нас за воскресших из пепла Бонни и Клайда. Когда Тиффани передала ему записку, найденную в машине их отца, лицо Матиаса заметно побледнело. Он еще больше встревожился, когда сестренка пояснила на голубом глазу, к каким выводам она пришла.

— Тиффани, ради бога, — взорвался Матиас, — как ты могла додуматься до такой нелепости!

Тиффани по привычке выдула резиновый пузырь и бросила:

— Легко.

Впрочем, и Матиасу оказалось нетрудно убедить сестру в том, что она ошиблась. Вероятно, девочка уважала мнение брата намного больше, чем мое. Матиас говорил весьма убедительно. Одно лишь обстоятельство несколько умаляло искренность его слов: каждый раз, когда он уверял Тиффани, что между мной и ним никогда ничего не было, его глаза с беспокойством устремлялись в мою сторону. Как у виноватого парня, которого застукали с другой женщиной.

Я была очень хорошо знакома с этим выражением лица. Частенько видела его на физиономии Эда.

— Ладно, ладно! — фыркнула Тиффани после пятиминутной речи брата. — Выходит, я была не права. Напридумывала черт знает чего. Ну убейте меня!

Я же говорила, очаровательное дитя.

Похоже, ждать от Тиффани извинений за такой пустяк, как обвинение в тяжком преступлении, бесполезно.

Пока Матиас убеждал сестрицу, я начала сомневаться. А что, если Тиффани почти права? Но только это были не мы с Матиасом, а Матиас и Барби.

Барби могла притвориться, что в понедельник в агентстве она видела Матиаса впервые в жизни. Но вдруг она хорошо его знает? Настолько хорошо, что согласилась помочь в небольшом затруднении.

Если рассказ Тиффани о ссоре отца с сыном правдив, то у Матиаса был сильный мотив для убийства. А Барби — что греха таить — не остановится ни перед чем, лишь бы заарканить парня с деньгами. Барби могла соблазнить Эфраима Кросса и, втеревшись к нему в доверие, заманить в парк Чероки. Где собственный сын его и застрелил.

От этой мысли я похолодела.

И все же так могло быть. От дома Матиаса до парка Чероки рукой подать, ближе, чем от моего жилища. А если Барби знала наперед, что ее отношения с Эфраимом Кроссом закончатся убийством, она могла с самого начала назваться вымышленным именем. Ну, например, Скайлер Риджвей.

Неплохо звучит.

По словам Гласснера, «лютик», кем бы она ни была, познакомилась с Кроссом всего за три недели до его смерти. Столь непродолжительное время даже тупица Барби могла легко дурачить мужчину.

Идем дальше: у Барби был доступ к моему личному делу. Джарвис не запирает шкаф с папками. Барби ничего не стоило узнать номер моей социальной страховки и продиктовать его Кроссу. Она также могла выкрасть воспитательную фотографию из моего бумажника в прошлую пятницу, а потом солгать, что никогда ее не видела.

Я сжала рукой горло. Как ни крути, но заговорщики Матиас и Барби должны были с самого начала позаботиться, чтобы подозрение пало на меня.

Пока эта версия не пришла мне в голову, я понятия не имела, сколь мне дорог Матиас. Но, сидя в его захламленной комнате и слушая, как он увещевает Тиффани, я вдруг поняла, что обманываю себя. Напрасно я тратила время, прикидывая, влюблена в него или нет. Влюблена, да еще как. Потому что подозрения, павшие на Матиаса, вызвали у меня почти физическую боль. Мне едва не стало дурно.

Я не хотела верить в виновность Матиаса, но факт оставался фактом: у Барби не хватило бы мозгов самой выдумать такой план, ей непременно потребовалась бы помощь. Боже, возможно, он собственноручно написал ту записку, которую Тиффани ему отдала. Я услышала, как он говорит:

— Тиффани, я передам эту записку в полицию.

Это привлекло мое внимание. Я резко подняла голову и с испугом уставилась на Матиаса. Но тут же сообразила, что он лжет. Во время разговора с сестрой Матиас даже не потрудился держать записку за уголки. И теперь он заявляет, что передаст улику властям? С собственными отпечатками пальцев?

Как же.

Сложив записку, Матиас сунул ее в задний карман джинсов.

— Предоставь мне заняться этим делом, ладно? — обратился он к Тиффани. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Матиас весьма убедительно смотрелся в роли заботливого старшего брата. И все же я сомневалась. А может, он заботится в первую очередь о себе?

Кроме того, если бы Матиас искренне тревожился за Тиффани, то первым делом отвез бы ее в приличный косметический магазин. И к более консервативному ювелиру.

В этой квартире я не задержалась ни одной лишней секунды, уверена, даже поставила мировой рекорд в беге на короткие дистанции. Жаль, что рядом не случилось никого с секундомером. Как только Матиас закончил отчитывать сестрицу, я сорвалась с места и пулей вылетела за дверь.

— Что ж, спасибо, именно за этим мы и приходили, — выдохнула с порога, и меня словно ветром сдуло.

На обратном пути Тиффани призналась:

— Хорошо, что мы навестили Матиаса. Потому что теперь я вам верю. Обоим. Честно. Матиас убедил меня.

Когда она произнесла эту фразу в десятый раз, я забеспокоилась. Тревога моя лишь возросла, когда Тиффани заявила:

— Правда, Скайлер, вам с Матиасом не о чем волноваться. Теперь я понимаю, что у меня просто крыша поехала.

Возможно, Матиас все-таки не достиг цели? Уж слишком легко Тиффани согласилась с его доводами. Я могла ошибаться — и надеялась, что ошибаюсь, — но мне почудилось, что пройдет очень немного времени и Тиффани все-таки захочет рассказать кому-нибудь о найденной ею записке. Кому? Любому, кто согласится слушать.

И тогда нас с Матиасом привлекут за сокрытие улик.

А может быть, и за что-нибудь похлеще.

Я стояла на крыльце и наблюдала, как Тиффани на своей «трансамерике» трогается с места. Зрелище было захватывающее. Девочка врубила сразу вторую скорость, оставив на асфальте две черные полосы. Визг шин привлек внимание миссис Петтигрю, соседки сбоку, и миссис Альты, соседки напротив. Обе дамы выскочили на крыльцо.

Я с облегчением подумала: как хорошо, что, когда мы направлялись к Матиасу, за рулем сидела я.

Ехать по узкому и извилистому проезду так, как ехала Тиффани, — невероятный идиотизм. По искаженным от ужаса лицам миссис Петтигрю и миссис Альты я поняла, что соседки со мной согласны.

Опасения за Тиффани, летевшую по Гарвардскому проезду, наверное, должны были заставить меня позабыть обо всем на свете. Но на самом деле, провожая взглядом быстро удалявшийся автомобиль, я говорила себе: "Слава богу, с семейкой Кроссов на сегодня покончено".

Как выяснилось, я проявила излишний оптимизм.

Стоило черной ракете ухнуть вниз по крутому спуску Гарвардского проезда — нашим местным американским горкам, — как у моего дома затормозил мышиный отель.

Миссис Петтигрю и миссис Альта глазели, не стесняясь. Из машины вылез Матиас и прямиком устремился ко мне.

Глава 20


Матиас начал говорить, еще не добравшись до моего крыльца.

— Послушай, Скайлер, я заехал сказать, что вовсе не намерен передавать записку в полицию. Просто надо было как-то выманить эту писульку у Тиффани. Мало ли кому она вздумает ее показать.

Миссис Петтигрю и миссис Альта не сводили с нас глаз. Похоже, моя жизнь становится интереснее шестичасовых новостей. Я поспешила отпереть входную дверь.

— Не стоило ради этого приезжать. Я и так знаю, что ты лжец.

Я не хотела, но так уж получилось: последнее слово прозвучало с особым нажимом.

Матиас вздрогнул как ужаленный, но решил не вдаваться в обсуждение этой темы. Запустив пятерню в лохматые волосы, он пробормотал:

— Хотел убедиться, что ты больше не думаешь, будто я подозреваю тебя в смерти моего отца.

Тон у Матиаса был виноватый. Я же невольно подумала: как искусно он владеет своим голосом. Столь же невольно бросила взгляд на соседнее крыльцо. Миссис Петтигрю всем телом подалась в мою сторону. Будь она собакой, сейчас ее уши стояли бы торчком.

Этой даме следует завести какое-нибудь хобби.

Открыв дверь, я повернулась лицом к Матиасу. Вряд ли стоило вообще что-либо обсуждать под пристальным наблюдением миссис Петтигрю и миссис Альты. Кроме того, откуда мне знать, что Матиас говорит правду? Он в самом деле больше не подозревает меня? Или это очередной сеанс гипноза?

— Ладно, — произнесла я, пытаясь подражать интонациям ледышки Банни и демонстрируя всем своим видом, что жду не дождусь, когда он отчалит, — учту.

Но, вероятно, демонстрация получилась не очень убедительной. По крайней мере для Матиаса, потому что он не двинулся с места.

— Я понял, что ты не могла бы сделать ничего подобного, — вдруг заявил он.

Ответить тут нечего. Хотела бы я сказать то же самое о нем.

Матиас набрал воздуха в легкие.

— А еще я хотел объяснить насчет Барби…

Тут уж я изо всех сил затрясла головой:

— О-о, нет. Ты не должен мне ничего объяснять. Это не мое дело.

Распахнув наконец дверь, я шагнула за порог. Миссис Петтигрю и миссис Альта с откровенным разочарованием наблюдали, как я исчезаю из виду.

Матиас тоже сделал шаг вперед и быстрым движением задержал мою руку, пытавшуюся захлопнуть дверь перед его носом. Некоторое время мы стояли по разные стороны порога: я норовила закрыть дверь, а Матиас норовил удержать ее в распахнутом состоянии.

Я кожей чувствовала жадное внимание соседок. С таким рейтингом, как у меня, я скоро не только оставлю позади новости, но и догоню «Санта-Барбару». Пришлось отпустить дверь и позволить Матиасу войти.

— Скайлер, перестань. Мы оба знаем, что я должен объясниться. — Он снова сделала глубокий вдох. — Послушай, я хочу, чтобы это стало твоим делом.

Ну что на такое ответить? Если вы так же сообразительны, как я, то застынете в прихожей, словно вдруг у вас язык отнялся, и вытаращите глаза.

— Барби вдруг заявилась ко мне, — торопливо продолжал Матиас, — без звонка и вообще без предупреждения. Сказала, что у нее есть информация, касающаяся смерти отца. — Он пожал плечами. — Выяснилось, что на самом деле она ничего не знает. С порога объявила, что просто хочет познакомиться со мной поближе.

Неужели? Какая неожиданность!

— Что ж, вот вы и познакомились… — начала я и осеклась. Господи, так могла бы говорить ревнивая жена. А ведь у нас с Матиасом даже толкового свидания еще не было!

Ситуация начинала казаться чересчур знакомой. Я не раз попадала в такую с Эдом. И дала себе слово, что никогда, никогда, НИКОГДА больше в нее не вляпаюсь.

— Минутку, Матиас. — Я подняла руку. — У тебя нет абсолютно никаких оснований посвящать меня в твои отношения с женщинами. Я даю вам с Барби свое благословение, договорились?

Матиас снова дернулся.

— Скайлер, мне нет дела до Барби. Никакого.

А до чего тебе было дело? До ее губной помады?

— Прекрасно, — ответила я. — Сейчас ты скажешь, что Барби неожиданно лишилась чувств и тебе пришлось делать ей искусственное дыхание.

Эд однажды поведал мне такую байку. И что самое ужасное, я ему поверила. Если я когда-нибудь напишу книгу о моем браке с Эдом, этот милый эпизод войдет в главу "Какой же я была дурой в двадцать лет".

А в главе под названием "Каким же дураком был человек по имени Эд Риджвей" будет описано, как мой бывший муж пытался морочить мне голову этой же байкой не один раз.

Матиас теперь был зол не меньше, чем я.

— Скайлер, Барби поцеловала меня, а не я ее. Мы сидели на диване, разговаривали, и вдруг она набросилась на меня. И в ту же секунду вы с Тиффани постучали в дверь!

Ну конечно, а Матиас отбивался от нее палкой. Или — если вспомнить, как была одета Барби, — пытался набросить на нее лассо.

Мне уже было все равно, говорит Матиас правду или врет. Я хотела только одного: чтобы он сгинул с глаз моих.

— Хорошо, я тебе верю, — солгала я. — Ты закончил? А то уже поздно…

Ничего глупее я не могла придумать. Времени было максимум пятнадцать минут седьмого, но послушать меня, так можно подумать, будто местная радиостанция вот-вот заиграет национальный гимн.

Матиас молча смотрел на меня. Обескураженно, как и положено смотреть на человека, который объявляет белый день глубокой ночью.

Я не смутилась и не отвела глаз.

— Так тебе есть что еще сказать?..

Вместо ответа Матиас поцеловал меня. Столь неожиданно, что я оказалась застигнутой врасплох, иначе наверняка увернулась бы.

По крайней мере, думаю, что увернулась бы.

Конечно, в это нелегко поверить, если учесть, как долго я позволила этому поцелую длиться. И как сильно — с точки зрения постороннего наблюдателя — им наслаждалась.

Целовать бородатого мужчину совсем не то, что целовать маленького Кинг-Конга. Или пушистого щенка. Разумеется, я не могу говорить за всех бородатых мужчин, но от поцелуя Матиаса у меня закружилась голова. И на душе стало так легко и приятно.

Да, признаюсь: меня чуточку повело. Но главное не в этом, а в том, что мне потребовалось совсем немного времени, чтобы прийти в себя.

Если бы я не отвлеклась, то кое-какие соображения пришли бы мне в голову гораздо раньше. Например, вот такое: хотя мои требования значительно изменились со школьных лет — я больше не мечтаю встретить мужчину, прекрасного, как Роберт Редфорд, и сильного, как Арнольд Шварценеггер, — однако до сих пор настаиваю на том, что мой избранник не должен быть убийцей.

Можете называть меня чересчур привередливой.

А ведь всего полчаса назад я в красках представляла, как Матиас и Барби, объединив усилия, убивают Эфраима Кросса. Но если это не просто мои фантазии, то не стремится ли Матиас убедить меня поцелуем в том, что с Барби он никоим образом не связан? А заодно показать себя с лучшей стороны.

Хорошо, положим, Матиас не виновен в убийстве. Но тогда этот поцелуй может быть очередным этапом Большого Плана: Матиас втирается ко мне в доверие, завоевывает мое изголодавшееся по любви и ласке сердце, а затем пытается заманить в ловушку и сдать полиции.

В сорок один год неприлично позволять мужчине дурачить тебя.

Даже если у него зеленые глаза. И он умеет целоваться.

А записка, найденная Тиффани? Матиас даже не заикнулся о том, чтобы отдать ее мне, как и мою воспитательную фотографию.

Я уперлась руками в грудь Матиаса и оттолкнула его.

— Уходи. — Я намеревалась произнести это слово с большей твердостью. Но голос мой был тих и к тому же дрожал.

Тем не менее желаемого эффекта я достигла.

У Матиаса был такой вид, словно я отвесила ему пощечину. Он развернулся и, не проронив ни звука, вышел.

А я, заперев дверь, разумеется, двинулась на кухню. Где достала самый большой стакан, бросила в него льда больше, чем обычно, и наполнила до краев колой.

Наверное, весь тот кофеин, который я употребила за день, и помешал мне уснуть ночью. В два часа я все еще лежала без сна, глядя в потолок.

Впрочем, и без кофеина было от чего не сомкнуть глаз. Проблем у меня накопилось предостаточно.

Давайте посчитаем.

Проблема № 1: если Тиффани ляпнет кому-нибудь про записку, я вполне могу рассчитывать на бесплатную поездку в лимузине с шофером и охраной в полицейский участок, да еще под оглушительный аккомпанемент сирены.

Тиффани не сможет долго помалкивать о своем открытии. Факт столь же непреложный, как и то, что солнце восходит на востоке.

Проблемы № 1 было вполне достаточно, чтобы прогнать сон. Следующие полчаса я ворочалась в постели, взбивала подушку и теребила одеяло. Возможно, мне следовало плюнуть на все и попросить Матиаса передать записку полиции? И будь что будет.

Хотя я догадывалась, что будет. Если разобраться, мои шансы уцелеть были невелики.

Проблема № 2 обладала не менее бодрящей силой, чем проблема № 1. И сводилась она, разумеется, к Матиасу. Господи, мог ли человек, который мне так нравится, убить своего отца? Неужто я настолько плохо разбираюсь в людях?

Правда, брак с попрыгунчиком Эдом, скакавшим из постели в постель, нельзя назвать доказательством моей проницательности.

Сотню раз прокрутив в голове проблемы № 1 и № 2, я перешла к номерам с 3-го по 5-й: Барби, лютики, подарки на день рождения. Могла ли Барби быть пособницей преступления? Ее ли Эфраим Кросс величал своим "лютиком"?

Я перевернулась и в миллионный раз взбила подушку. Так что дословно сказал Эфраим Кросс адвокату Гласснеру? Что наследство в 107 640 долларов предполагается истратить на подарки к дню рождения, когда его, то бишь Эфраима Кросса, уже не будет рядом? Барби наверняка оценила бы умение мистера Кросса выбирать подарки, это уж точно.

Я ворочалась и перекатывалась на постели почти всю ночь. Ближе к утру мне пришло в голову, что 107 640 долларов — очень странная сумма для наследства. Разве обычно не завещают нормальную, круглую сумму, например сто тысяч? Или сто десять тысяч? На худой конец, при особом желании можно даже оставить сто семь тысяч долларов. Но зачем же сто семь тысяч шестьсот сорок?

Очень странно. Непонятно, совсем непонятно.

И как только Кроссу взбрело в голову завещать такую чертовню? В конце концов я уснула, а вопросы продолжали вертеться в моей голове.

Пять часов спустя я обнаружила потрясающую вещь. Выяснилось, что утверждения журнала "Современная психология" о том, как ваше подсознание продолжает усердно трудиться, пока вы храпите, — чистая правда!

В полседьмого, когда зазвенел будильник, я протянула руку, треснула по кнопке, и… тут меня осенило.

Я рывком села в постели.

Господи, неужели? Неужто ответ на вопрос, над которым я безуспешно ломала голову, так прост? Если я права, то мне надо всего-навсего заглянуть в личные дела служащих "Кв. футов Андорфера".

Я ринулась вниз за живительным стаканом колы, а потом рванула наверх одеться. Следовало явиться в агентство до прихода остальных, дабы никто не заглядывал мне через плечо, когда буду изучать личные дела коллег.

Я торопливо натянула синюю блузку, синие брюки и красный шелковый жакет до колен. Верно, я спешила, но одежду выбирала очень тщательно. Возможно, мои рассуждения были наивны, но я не хотела рисковать. Вы заметили, что в детективах и триллерах жертвы непременно одеты в белое? Или во что-нибудь светлое? Думаю, они одеваются так для того, чтобы пятна крови на экране смотрелись более эффектно. Как бы то ни было, сегодня я не собиралась наряжаться жертвой. Особенно если учесть, что стрелок, паливший в нас с Матиасом, возможно, до сих пор кружит поблизости с пистолетом. Лучше всего было бы влезть в красный комбинезон, но такового у меня не оказалось.

Через десять минут после того, как я открыла входную дверь "Кв. футов Андорфера", я уже знала, что догадка моя верна. К тому времени мне удалось заглянуть лишь в две папки, но этого хватило. Вот оно, второе личное дело. Четко прописано черным по белому: дата рождения — октябрь, седьмое, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. 10-7-64. Добавьте ноль, и вы получите сто семь тысяч шестьсот сорок долларов.

Это никак не могло быть совпадением.

Никоим образом.

И все же, глядя на имя в личном деле, я испытывала сомнения: неужели это она?

Неужели Шарлотта Аккерсен и есть "лютик"?

Я стояла с папкой в руках, вспоминая, что Эдисон Гласснер говорил об «аппетитах» этой дамы, и отказывалась вообразить Шарлотту необузданной валькирией в постели. Почему-то это казалось немыслимым.

Господи, ведь Шарлотта всегда одевалась, как выросшая Алиса в Стране Чудес. И по последним данным, роковые женщины не пищат, словно робкие серенькие мышки.

Еще более невероятным казалось следующее соображение: неужто застенчивая Алиса с тоненьким нежным голоском и впрямь убила Эфраима Кросса?

Несмотря на все мои сомнения, я, однако, побоялась сесть в машину и отправиться по адресу, указанному в личном деле Шарлотты, никого не предупредив, куда еду. Нет, я вовсе не думала, что подвергаю себя серьезной опасности (эта мысль представлялась столь же дикой, как и Шарлотта в роли сексуальной акробатки), но на всякий случай я решила позвонить сыновьям.

Просто затем, чтобы они знали, где меня искать, если им приспичит.

Посмеиваясь над собственной глупостью, я набрала номер.

И немедленно почувствовала себя законченной идиоткой, когда Натан снял трубку. Судя по голосу младшего сына, мой звонок вырвал его из глубокого сна. Тем не менее, едва поздоровавшись, он тут же завел хорошо знакомую песню:

— Мам, почему ты звонишь в такую рань? — Ответ Натана, по-видимому, не интересовал, поскольку он продолжил без паузы: — Впрочем, я рад, потому что сам собирался тебе звонить. Послушай, это правда, что сказал Даниэль? Ты обещала ему девяносто долларов на кроссовки?

Я была совершенно не в настроении обсуждать покупку кроссовок.

— Натан, — ответила я, — я звоню, чтобы сказать…

Для полусонного ребенка Натан ворочал языком довольно бойко.

— Это ведь несправедливо, мам! Если ты тратишь девяносто долларов на Даниэля, значит, должна потратить столько же и на меня.

Я не верила своим ушам. Сколько Натану лет? Двадцать? Я отлично помнила, что между нами состоялся точно такой же разговор, когда ему было пять. Только тогда речь шла об игрушечном аэропорте, который я подарила Даниэлю на день рождения. Купила ли я в конце концов подарок Натану в качестве компенсации? Не помню. Но судя по его настойчивости, видимо, купила.

Очевидно также, что в моей автобиографии, в главе "Какой же я была дурой", появится еще один характерный эпизод.

— Но ты не беспокойся и не бегай по магазинам. Кроссовки мне не нужны. Я возьму наличными.

Я скрипнула зубами. Замечательно! Я собираюсь на встречу с предполагаемым убийцей, и мало ли как все может обернуться! Тогда что прикажете вспоминать в последнюю минуту перед тем, как навеки закрыть глаза? Беседу с родным сыном, который нагло вытягивает из тебя деньги?

— Натан, — произнесла я, — поговорим об этом в другой раз, ладно? А сейчас я хочу…

— Но, мам, если Даниэль получит…

— Натан, заткнись и слушай. — Вот вам и весь прощальный разговор. Теперь Натан будет вспоминать, что среди моих последних слов, обращенных к нему, было "заткнись".

Набрав в легкие воздуха, я скороговоркой выложила Натану, куда еду, и продиктовала адрес.

Натан, похоже, трепетно внимал каждому моему слову.

— Конечно, мам, я понял, но…

Я собралась немедленно повесить трубку, но передумала: а вдруг невероятное все же случится?

— Я люблю тебя, Натан, — сказала я. — Поговорим позже, сынок.

Заключительная фраза Натана была не из тех, которые с умилением вспоминают в День матери.

— Знаешь, мам, если тебе неудобно возиться с наличными, то и чек сойдет…

Какая мать не прольет слезу, услышав такое от нежного и любящего сына!

Глава 21


Дом Шарлотты Аккерсен походил на свою хозяйку — чистенький, аккуратненький, не бросающийся в глаза. Обычная коробка, выкрашенная в ненавязчивый бежевый цвет, стояла на ухоженной, недавно подстриженной лужайке; бежевые ставни, бежевая крыша и бежевая входная дверь. Если бы этот дом продавался, а я его рекламировала, то обязательно вставила бы в газетное объявление: "Не пройдите мимо вашей удачи!" — заглавными буквами.

И возможно, налепила бы такое же объявление на сам дом — а вдруг покупатели его в упор не увидят!

Аккерсены жили в районе для состоятельных людей (доходы их соседей колебались от 100 000 до 125 000 долларов), в быстро разраставшемся пригороде под названием Джефферсонтаун, что в двадцати минутах езды от "Кв. футов Андорфера". Так что у меня было время подумать, пока я добиралась туда.

Когда я затормозила у дома Шарлотты, то уже почти решила не заходить внутрь. С кем я, в конце концов, имею дело? С предполагаемой убийцей. Той, что убивает людей. А люди — это тот вид, к которому я с полным правом могу и себя причислить. Поэтому не безопаснее ли просто поведать злым копам о моих находках, и пусть сами разбираются?

Если, конечно, они поверят хотя бы одному моему слову. Было бы немного унизительно в ответ на откровенность услышать издевательский смех. Копы могут даже предположить, что я готова прицепиться к чему угодно, лишь бы только обелить себя. Мол, уже дошла до того, что называет день рождения уликой. Или еще хуже: не придет ли им в голову, что я намеренно солгала Эфраиму Кроссу и дала ему дату рождения Шарлотты, ибо с самого начала планировала убийство?

Опять же, не исключено, что дата рождения Шарлотты случайно совпала с суммой, оставленной Кроссом. Совпадение маловероятное, но тем не менее возможное.

Мне также очень не хотелось обращаться в полицию, не предоставив Шарлотте шанса защитить себя. Ведь она до сих пор считалась моей подругой, разве не так?

С другой стороны, не стоило забывать о том, что эта подруга (предположительно) направила пистолет на своего любовника и хладнокровно застрелила его.

Но окончательное решение не входить в дом я приняла, когда увидела столовую Шарлотты. Люстра хорошо освещала комнату, и с того места, где я поставила машину, мне были отлично видны дети Шарлотты, Донни и Мэри: они сидели за столом, поедая утреннюю кашу. Шарлотта стояла за спиной Мэри, наливая девочке стакан молока.

Такие идиллические сценки каждый день мелькают в телевизионной рекламе: хорошенькая молодая мать с любовью ухаживает за вихрастым мальчиком восьми лет и круглолицей шестилетней девочкой.

Наблюдая за ними из машины, я с облегчением перевела дух. Шарлотта Аккерсен — убийца? Абсурд. Она даже своих детей назвала в честь отпрысков музыкальных Осмондов — столпов американской морали. Не может она быть убийцей!

Я вылезла из машины и направилась к входной двери. Кроме того, если даже Шарлотта виновна, не станет же она убивать меня при детях.

Полагаю, открыв дверь, Шарлотта в ту же секунду догадалась, зачем я явилась. Она была уже полностью одета, чтобы ехать на работу: в голубенький комбинезон и голубенькую блузку с рисунком, светлые волосы аккуратно перехвачены голубенькой ленточкой. Вот только накраситься не успела, наверное, поэтому и выглядела такой бледной.

Так я думала, пока она не заговорила.

— О, Скайлер, — пискнула Шарлотта, — что привело тебя в столь ранний час?

Шарлотта явно старалась держаться как ни в чем не бывало, но ее голос дрожал так, словно мы находились в эпицентре землетрясения. А лицо побледнело еще больше, когда я поведала о своем открытии.

— Представляешь? — заключила я. — Дата твоего рождения точно совпадает с суммой, оставленной мне Кроссом.

Следует отдать Шарлотте должное: она не превратилась в дрожащее желе, но попыталась отпереться. Раскрыв пошире голубые глаза, она деланно изумилась:

— Какое странное совпадение! Но, Скайлер, разумеется, это сущая ерунда…

Я молча наблюдала за ней. С ума сойти! Шарлотта нацепила ту же маску наивной дурочки, которую я всегда надеваю, когда меня останавливают за превышение скорости.

Но никогда не пытайтесь обмануть записного обманщика. Да и надоело мне играть в игрушки: прошедшая неделя выдалась не из легких. К тому же, если совпадение в цифрах — простая случайность, почему тогда ее голос дрожал так, словно стихийное бедствие, в эпицентре которого мы находились, измерялось семью баллами по шкале Рихтера?

— Прекрати, Шарлотта, — попросила я не слишком вежливо. — Мы обе отлично понимаем, что это значит. Сказать по буквам?

В ответ она лишь еще шире раскрыла глаза.

— Или лучше сказать то же самое, и тоже по буквам, но полиции?

Глаза Шарлотты слегка выкатились из орбит. Она бросила тревожный взгляд на дверь столовой, отступила и молча пригласила меня в гостиную.

Гостиная Шарлотты была одной из тех парадных комнат, которые предназначены исключительно для показа. Помещение выглядело так, словно большую часть времени оно стоит герметически запечатанным. Я не сумела углядеть ни одной соринки на белейшем двухместном диване, столь же ослепительно белых креслах эпохи королевы Анны и сверкавшем белизной плюшевом ковре. На журнальном столике в стиле "французская глубинка" лежало всего три журнала — "Ваш дом", "Деревенская жизнь" и «Вог», — все три покоились строго параллельно друг другу. Белые шелковые абажуры были также начисто лишены пыли, латунные уголки французского журнального столика сверкали, а на ковре до сих пор были видны следы от пылесоса.

Я замерла на пороге. Эта комната вызывала желание совершить неловкость и что-нибудь опрокинуть. Пиццу, например.

Шарлотта последовала за мной, но прежде заглянула в столовую.

— Мамочке надо переговорить с этой милой тетей. Я буду через минутку, хорошо? — Затем она закрыла за собой дверь. Очень плотно.

В гостиной Шарлотта не присела. Она стояла прямо напротив меня, потирая руки.

— Ладно, Скайлер, думаю, с тобой я могу быть откровенна… — начала она свое признание.

Откровенность — это не совсем то, на что я рассчитывала. Я бы предпочла, чтобы Шарлотта раскололась и выложила всю подноготную. Однако, надеясь, что моя коллега начнет выражаться более точно, я старалась не показать, с каким жадным интересом жду продолжения.

— Да, Шарлотта? — ободряющим тоном вставила я.

Поскольку Шарлотта не присела, я из вежливости тоже осталась стоять посреди девственно чистой гостиной, и вот так, стоя, узнала о первом грязном пятне в биографии Шарлотты.

— Я… У меня был роман с Эфраимом, — выдохнула Шарлотта, глядя на свои ноги. Робкая мышка, похоже, сокрушалась.

Слова Шарлотты произвели на меня впечатление. Одно дело догадываться, и совсем другое — услышать собственными ушами. Я едва удержалась, чтобы не охнуть.

— Но я его не убивала, — торопливо добавила Шарлотта. — Поверь мне…

Я предпочла поверить. Мы были одни в комнате, а я не сообразила обхлопать бока Шарлотты в поисках оружия.

Слушая ее, я обнаружила, что шарю глазами по карманам голубого комбинезона. Они выглядели слишком маленькими, чтобы спрятать в них что-нибудь смертельное. К тому же вряд ли у Шарлотты вошло в привычку кормить детишек завтраком с пистолетом под мышкой.

— Зачем мне убивать Эфраима? — Голос Шарлотты по-прежнему дрожал. — Я не любила его, и у меня в мыслях не было выходить за него замуж…

Я молчала. Шарлотта явно полагала, что нежелание выходить замуж за Эфраима свидетельствует в ее пользу. Очевидно, она могла допустить любовную связь с женатым мужчиной, однако слыть разрушительницей семьи не желала.

— Наш роман был не более чем серией встреч на одну ночь. — Шарлотта взмахнула рукой: жест должен был подчеркнуть несерьезность ее отношений с Кроссом. — Он ни к чему не привел бы. Мы просто развлекались, и все. У меня и в мыслях не было уводить Эфраима от жены и детей.

Щеки робкой мышки порозовели, отчего ее личико заметно похорошело. Вот как просто стать красивой! Всего-то надо объехать друзей и признаться в парочке измен, и вы сэкономите на румянах целое состояние. Но сомневаюсь, что подобные рекомендации появятся в женских журналах.

Теперь Шарлотта смотрела на меня почти с вызовом.

— Ты тоже разведена, Скайлер… Ты знаешь, каково это. Когда брак рушится, чувствуешь себя совершенно никому не нужной. И счастье, если находится человек, который поддержит тебя. Я нашла Эфраима. Мы были очень, очень хорошими друзьями.

Я и бровью не повела. Судя по тому, что говорил Гласснер, Шарлотта не кривила душой. Они с Эфраимом действительно были невероятно дружны. Этакие друзья-проказники.

По словам Шарлотты, она познакомилась с Эфраимом Кроссом не где-нибудь, а в обычной закусочной, после того как один-единственный раз видела его в нашем агентстве.

— Я страшно удивилась, встретив Эфраима Кросса в таком месте. — Шарлотта произнесла это имя так, как поклонник музыки кантри произнес бы "Гарт Брукс". — У человека столько денег, а он обедает простым гамбургером.

Очевидно, бедняжка была уверена, что богатые питаются одной икрой. Она даже улыбнулась, припоминая.

— Эфраим был так мил и забавен, и с ним было ужасно легко. Он подошел ко мне и сказал: "Что такая симпатичная девушка делает в таком несимпатичном месте?"

Можно подумать, умнее этой фразы она в жизни ничего не слышала. Я продолжала хранить невозмутимость. Шарлотте определенно требовался опыт.

— Естественно, мне захотелось познакомиться с ним поближе.

Естественно. Какая женщина устоит против столь оригинального подхода!

Шарлотта снова уставилась на свои туфли.

— Понимаешь, Скайлер, кроме Леонарда я ни с кем… э-э… никогда… — Шарлотта, очевидно, подыскивала наиболее удачное выражение. Через секунду нашла — и самое неудачное. — Никогда ни с кем не встречалась. Ты ведь знаешь, мы с Леонардом вместе со школы, потом поженились, и я никогда… гм… не встречалась с другим парнем. И что плохого в том, что мне захотелось встречаться с кем-то еще, кроме Леонарда?

Когда с таким нажимом каждый раз произносят слово «встречаться», нетрудно догадаться, что под этим подразумевают. Про Леонарда я тоже поняла. От одной мысли о встречах с дерганым Леонардом у меня мурашки побежали по коже.

Кивком и взглядом я попыталась выразить сочувствие. Однако Шарлотта приняла сочувствие за укоризну. Она ткнула пальцем в мою сторону и выкрикнула:

— Скайлер, оставь этот ханжеский вид! Уверена, я не делала ничего такого, чего бы не делала ты!

Ну как тут опять не вспомнить замечания Эдисона Гласснера об «аппетитах». И мне подумалось, что Шарлотта, возможно, заблуждается. Возможно, она успела обставить меня кое в чем. Но выяснять, в чем именно, было недосуг. Я терпеливо взирала на Шарлотту, не издавая ни звука.

— Ведь ты уже давным-давно разведена. И, наверное, встречалась с сотнями мужчин!

Секундочку. Если я правильно понимала ее недомолвки, Шарлотта вовсе не имела в виду приглашения на ужин, которые я получала после разрыва с Эдом. Это явно был намек на нечто большее. Например, на то, что мое имя и телефон написаны на стенах всех мужских туалетов в Луисвиле. И что я сама их там написала! За кого она меня принимает? Я подняла руку.

— Стоп, Шарлотта, минуточку. Я бы не сказала, что у меня была сотня ухажеров. А если я отправляюсь ужинать с мужчиной, это еще не означает, что я с ним «встречаюсь»! Мысленно повторив свою фразу, я осознала, что начала заговариваться.

Тем не менее Шарлотте моя речь показалась достаточно внятной. Она пожала плечами:

— В любом случае я всегда знала, что встречаться с Эфраимом рискованно.

Мне удалось даже не усмехнуться иронически.

— Я боялась, что Леонард обо всем узнает. Он постоянно напоминал, что мы лишь расстались, но официально по-прежнему женаты… В общем, мне не хотелось, чтобы в суде Леонард обзывал меня ужасными словами и, возможно, даже получил опеку над детьми… — Шарлотта перевела дух и закончила скороговоркой: — Поэтому, разумеется, я не могла назваться Эфраиму своим настоящим именем.

Разумеется.

Я уставилась на нее. Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Ладно, Шарлотта, не подсказывай, позволь мне самой угадать, чьим именем ты назвалась.

— И ты сказала Эфраиму Кроссу, — ровным тоном произнесла я, — что тебя зовут Скайлер Риджвей.

Гениально. И все проблемы решены, не так ли? Очевидно, Шарлотта догадалась по моему лицу, что я отнюдь не в восторге от ее изобретательности, потому что торопливо заговорила:

— У меня не было выбора, Скайлер! Не было!

Получалось, что, назвавшись мною, Шарлотте ничего не оставалось, как в ответ на расспросы Кросса снабжать его новыми подробностями о моей жизни. Она поделилась с ним той информацией, которую сумела выудить из моего личного дела: номер социальной страховки, адрес…

— Честно говоря, — продолжала Шарлотта, — правду я ему сказала только однажды, когда он спросил о моем дне рождения. — Взгляд голубых глаз был чист, как у младенца. — Думаю, ты понимаешь почему. Он бы не поверил, что мне столько лет.

И тут я не выдержала. Верно, Шарлотта немного моложе меня, но по ее тону можно было предположить, что мне нужна инвалидная коляска. И это я слышу от женщины, которая крутила роман с шестидесятилетним мужчиной!

— Послушай, Шарлотта, — язвительно произнесла я, медленно вдохнув, — тебе не приходило в голову, что у меня могут возникнуть кое-какие проблемы?

Мышиный писк стал еще тоньше.

— У тебя не должно было возникнуть никаких проблем! — Трудно поверить, но она явно не чувствовала себя виноватой. — Скайлер, я не дура. Я с самого начала знала, что не смогу дурачить Эфраима вечно. Он все равно узнал бы правду рано или поздно. Но я думала, что к тому времени, когда он узнает, мой бракоразводный процесс подойдет к концу. И тогда уже будет все равно.

Похоже, Шарлотта не ожидала, что конец Эфраима Кросса наступит много раньше. Теперь она смотрела на меня чуть ли не сердито.

— Это был единственный способ, Скайлер. Повторяю, у меня не было выбора!

Я сцепила руки, пытаясь сдержать гнев. Секундочку. Алло, вы меня слышите? На мой взгляд, у Шарлотты была альтернатива, которую она проглядела. Очень простая альтернатива: почему бы не отложить любовную связь до окончания развода? Можно подумать, Кросс поставил условие: сейчас или никогда. Не перепутала ли Шарлотта роман с бизнесом?

Мне почему-то казалось, что предложение Кросса было бессрочным и он в любой момент подхватил бы Шарлотту, когда б она ни согласилась.

— Все было бы прекрасно, если бы он не умер! — выкрикнула Шарлотта.

Оказывается, она еще в обиде. Вроде того, как неприлично со стороны Кросса позволить себя убить в столь неподобающий момент! Как бестактно. Какое неумение планировать свою жизнь. Но сарказм испарился, когда я заметила слезы в глазах Шарлотты.

— Я… я никогда не думала, что с Эфраимом что-нибудь случится… что его… — Она так и не смогла закончить фразу.

Трудно было поверить, что женщина, у которой язык не поворачивается произнести это страшное слово, может хладнокровно совершить страшное дело. Скорее всего, Шарлотта невиновна. Либо некоторым лауреатам «Оскара» следует брать у нее уроки.

Пора было что-то сказать.

— Почему же, когда Эфраима нашли мертвым, тебе и в голову не пришло разъяснить недоразумение?

Понимаю, вопрос довольно глупый.

Что касается Шарлотты, то она сочла мой вопрос совершенно идиотским, поскольку начала говорить очень медленно, с расстановкой, словно иначе до такой тупицы, как я, не дойдет.

Узнав об убийстве Эфраима, Шарлотта запаниковала. Особенно после того, как прочла в «Курьере» о цветке, оставленном в машине жертвы. Было ясно, что полиция захочет побеседовать с женщиной, которую Эфраим называл своим "лютиком".

— И мне пришлось, — плачущим голосом поведала Шарлотта, — что-то придумать.

Напридумывала она немало. Например, подложила записку Кросса в мою машину и увела мою воспитательную фотографию. А в выходные, воспользовавшись дубликатом ключа от офиса Кросса, который он ей дал, подсунула фотографию в верхний ящик письменного стола, где ее и нашел Матиас.

Я слушала, не перебивая, но внутри у меня все так и кипело от гнева.

Шарлотта, очевидно, заметила, как тяжело я задышала и как сузились мои глаза, и поторопилась заявить:

— Мне очень жаль, Скайлер. Правда. Но я не могла позволить Леонарду забрать моих детей!

Узнав, что мне оставлено 107 640 долларов, Шарлотта, разумеется, сразу поняла, что деньги принадлежат ей.

— Но если бы я попыталась их востребовать, Леонард немедленно начал бы оформление опеки. Я уверена! Поэтому мне ничего не оставалось, как затаиться. Пусть все думают, что с Эфраимом была связана ты.

— Шарлотта, они думают, что я не только была с ним связана. Они также думают, что я его убила.

Она пожала плечами, словно я несла околесицу.

— Чушь. Я его не убивала, значит, и тебя никто не вправе обвинить. Конечно, я понимала, что полиция захочет с тобой побеседовать, но не могут же они всерьез думать…

— Поверь мне, Шарлотта, — перебила я, — полиция очень всерьез задумалась, не я ли убила Кросса. И не только полиция. Многие придерживаются того же мнения: например, родные Эфраима, его адвокат… — Тут я кое о чем вспомнила и разозлилась еще сильнее. — Почему в меня стреляли? Не потому ли, что кто-то всерьез считает «лютика» Эфраима Кросса виновным в его убийстве? Не знаю, кто этот стрелок, но замашки «лютика» ему явно не по душе!

Шарлотта недоуменно уставилась на меня.

— Но, Скайлер, какая ерунда! Я не любила Эфраима, не собиралась за него замуж и понятия не имела, оставит он мне наследство или нет. У меня не было мотива!

Я пристально глядела на нее. Голос Шарлотты звучал вполне искренне. Однако Банни Листик и Эдисон Гласснер в один голос утверждали, что подружка Эфраима Кросса знала о его намерении оставить ей наследство. Об этом им поведал лично Кросс. Возможно, Кросс наврал, чтобы от него отвязались? Ведь Гласснер пытался отговорить клиента вносить в завещание имя случайной знакомой. Кросс мог заявить, что якобы уже поставил в известность подружку и теперь ему некуда отступать. Таким образом он заткнул рот Гласснеру и поступил по-своему.

Так было дело?

Или же Шарлотта врет как сивый мерин?

Шарлотта расхаживала по безупречному ковру, оставляя на его девственной поверхности вмятины от каблуков.

— Откуда мне было знать, что Эфраим не лгал насчет денег!

Я замерла.

— Что, прости?

Шарлотта обернулась и уперла руки в бока.

— Я не наивная школьница, Скайлер.

И опять ни один мускул на моем лице не дрогнул.

— Я знаю мужчин, — продолжала Шарлотта. — Да, у меня маловато опыта, но я смотрю сериалы!

О да, телевизионные сериалы — просто кладезь премудрости. Лучше бы Шарлотта почаще читала газеты, раздел "Криминальная хроника".

— До меня доходили слухи об Эфраиме и его женщинах, — продолжала она. — Он не раз говорил, что любит меня, но кто мог подумать, что он говорит правду! Ведь, по слухам, он менял женщин как перчатки, разве не так? — Шарлотта вздохнула. — Естественно, я полагала, что Эфраим относится к нашей связи так же легко, как и я.

Шарлотта снова принялась расхаживать по комнате.

— Мне до сих пор в это трудно поверить. Хотя я уверена, что Эфраим запел бы по-другому, узнай он, что у меня двое детей. Его интерес ко мне мигом бы улетучился, когда б сообразил, что ему предстоит стать отчимом двум малышам. Я не сомневаюсь в этом. Да, не сомневаюсь.

Слушая Шарлотту, я не могла определить, действительно ли она так уверена или только пытается убедить себя, что ее утрата не столь уж горька.

Печальный факт заключался в том, что никто не мог сказать, насколько сильно Эфраим Кросс любил Шарлотту. И как бы отреагировал, узнай о ее детях. А теперь уже никто не скажет.

На меня вдруг накатила усталость. Особенно устали ноги. В конце концов, мебель создана для того, чтобы на ней сидеть! Я подошла к белоснежному диванчику и бухнулась на него прямо посередине.

Шарлотта, смахивая слезы, рассказывала о том, что произошло в тот день, когда умер Эфраим. Похоже, она даже не заметила моего маневра.

Они с Эфраимом завели привычку встречаться по средам и пятницам. В ту среду, когда погиб Кросс, Шарлотта вернулась с работы, ожидая услышать сообщение на своем автоответчике о времени и месте встречи.

— Сначала, — пояснила Шарлотта, — я назначала свидания, посылая короткие записочки в его офис…

Я могла бы кое-что рассказать на этот счет, но промолчала. Вероятно, одну из этих записочек и нашла Тиффани в машине своего отца.

— Но потом решила поступать иначе — ждать, когда он позвонит. — Шарлотта вздохнула и подняла на меня глаза. — Понимаешь, я не хотела, чтобы он подумал, будто я бегаю за ним.

Господи помилуй! Ничего подобного я не слыхала со школьных лет!

Шарлотта умолкла, часто и прерывисто дыша. Мне вдруг почудилось, что она сейчас упадет в мои объятия и разрыдается. Возможно, Шарлотта не любила Эфраима Кросса, но она определенно дорожила им.

— Продолжай, Шарлотта, — мягко попросила я.

То и дело останавливаясь, чтобы справиться с дыханием, Шарлотта поведала, что запретила Кроссу звонить в агентство, дабы никто не узнал его голос. Вместо этого он звонил ей домой и оставлял сообщения на автоответчике. Сообщения звучали всегда приблизительно одинаково: "Лютик, жду тебя там-то и во столько-то. Сгораю от нетерпения, любовь моя". Шарлотта опять вздохнула.

— Эфраим был всегда таким романтичным. И всегда говорил по-французски…

Я крепилась, как могла. Одно из его любимых выражений было "рэзон д'этр", не правда ли?

— …и всегда дарил мне цветы…

Догадываюсь какие.

— …и писал очаровательные любовные записки.

Вроде той, что ты спрятала в моем бардачке?

— Он был ужасно милым, — вспоминала Шарлотта. — Эфраим неизменно давал мне понять, что я самая главная женщина в его жизни.

Не стану спорить. Возможно, Шарлотта и была самой главной женщиной в жизни Кросса. А кем для него были тогда жена и дочь?

Однако в прошлую среду, когда Шарлотта вернулась с работы, сообщения не было. Никакого. А на следующее утро она прочитала в газете о его смерти.

Шарлотта перестала расхаживать и застыла напротив меня.

— Мы с Эфраимом часто встречались в парке Чероки, но, Скайлер, каким образом кто-нибудь мог узнать об этом?

У меня к концу рассказа уже были кое-какие предположения.

Я поерзала на диване, оставляя первые морщинки на безупречно гладкой поверхности.

— Скажи-ка, Шарлотта, с твоего автоответчика можно получить сообщение на расстоянии, просто набрав твой номер и код?

Шарлотта кивнула, ее глаза округлились.

— А нельзя ли, случаем, тем же способом стереть сообщение?

Шарлотта опять кивнула, и тут я решила, что было бы весьма кстати взглянуть на ее автоответчик.

Аппарат стоял в спальне, на ночном столике рядом с кроватью, работал он по тому же принципу, что и мой собственный. Код был выбит на внутренней стороне крышки.

Добраться до него было проще пареной репы: поднять крышку и посмотреть.

Я стояла у аккуратно заправленной кровати Шарлотты и пялилась на код.

И чувствовала, как у меня пересыхает во рту.

Глава 22


Спальня Шарлотты была столь же идеально опрятной, как и гостиная. Тюлевые шторы, кружевное покрывало — такие спальни обычно показывают в рекламе стиральных порошков. Но сейчас интерьер мало занимал меня. Мое внимание было приковано к коду из трех цифр, выбитому под крышкой автоответчика. Четыре-восемь-восемь.

Легко запомнить.

Выходит, убийца Эфраима Кросса мог преспокойно позвонить на автоответчик Шарлотты, выслушать сообщение, оставленное Эфраимом в ту среду (несомненно, Кросс предлагал любимой встретиться в парке Чероки), а затем стереть сообщение. И все это он проделал со своего телефона, даже близко не подъезжая к дому Шарлотты.

У меня не мог не возникнуть вопрос:

— Скажи, кто у тебя бывал с тех пор, как ты купила эту штуковину?

Она глянула на меня так, словно я попросила пересказать наизусть телефонный справочник.

— Да автоответчик у меня уже пять месяцев. Нелегко припомнить каждого, кто ко мне заходил.

Но я не собиралась сдаваться.

— Шарлотта, ты украла мое имя, номер моей социальной страховки, фотографию из моего бумажника и бог знает что еще. И теперь ты отказываешься напрячься и вспомнить? Ради меня?

Я обращалась к Шарлотте с просьбой, не более того. Но, как я уже упоминала, неделя выдалась тяжелая, поэтому, вероятно, в голосе прозвучала невольная угроза.

Она вздрогнула и отшатнулась.

— Ну… как-то заезжал Джарвис, чтобы забрать бюллетень по недвижимости, который я по ошибке прихватила домой.

Так-так. Это уже интересно.

— Джарвис был здесь?

— В моей спальне? О боже, нет! — Шарлотта пришла в ужас от такого предположения.

Я ее понимала: Джарвис в спальне — это просто кошмар!

— Сюда он точно не заходил, — торопливо продолжала Шарлотта. — Насколько я помню, он вообще дальше столовой нигде не был. Я оставила бюллетень там, на столе, поэтому просто вручила его Джарвису, и он уехал.

— Значит, Джарвис все время был у тебя на виду?

Шарлотта энергично закивала, ее волосы — точь-в-точь как у Алисы из Страны Чудес — зашелестели.

— Все время, — подтвердила она.

Если Шарлотту не подводила память, Джарвиса придется исключить из списка подозреваемых.

— Вспомнила, — встрепенулась Шарлотта. — Барби заходила несколько раз — одолжить украшения, а потом чтобы их вернуть. — Она указала на шкатулку, стоявшую на туалетном столике.

— Она оставалась здесь одна?

Шарлотта кивнула.

— Возможно. Я могла отлучиться к детям. Но на секунду, не больше.

Секунды Барби вполне хватило бы.

Я старалась не обнаружить своих эмоций. Сидела, замерев, на девственной постели с таким видом, словно слушаю пересказ фильма. Не имеющего никакого отношения к реальности, про людей, абсолютно мне неведомых.

А на душе становилось все муторнее.

Барби ничего не стоило узнать код и передать его Матиасу. Они вместе могли перехватывать сообщения с автоответчика Шарлотты.

Я сглотнула, чтобы быть уверенной, что голос меня не выдаст.

— Как насчет Леонарда?

Если муж Шарлотты прослушал хотя бы одно сообщение, то у него был сильнейший мотив прикончить Кросса.

— О боже, нет! — пискнула Шарлотта возмущенно. Даже предположение о том, что наш босс мог наведаться в ее спальню, не столь сильно шокировало мою подругу. — С тех пор как мы расстались, Леонард никогда не бывал в этом доме. И уж тем более не заходил сюда!

Шарлотта была в ужасе: и как только такое могло прийти мне в голову! Очевидно, с ее точки зрения, спать с чужим мужем допустимо, но с собственным — ни за какие коврижки.

Она продолжала трясти светловолосой головой.

— Леонард приезжает, забирает детей — и все.

Значит, если исключить Джарвиса и Леонарда, остается лишь команда Барби—Матиас.

Во рту у меня пересохло, как в пустыне Сахаре. Позарез требовалась кола. Немедленно. Но как-то неловко в такой драматический момент гонять Шарлотту к холодильнику.

Упоминание о бывшем муже вернуло Шарлотту к реальности. Она глянула на часы.

— О боже! Гм, Скайлер, Леонард должен приехать с минуты на минуту за детьми. Он взял выходной, чтобы отвезти их в зоопарк. — Шарлотта часто заморгала, а потом выпалила на одном дыхании: — Ты… гм… ничего ему не расскажешь, а? — Голосок робкой мышки снова звучал так, словно она находилась в эпицентре землетрясения.

Я замерла, набираясь решимости. Врать Шарлотте я не хотела.

— Ему не скажу, — заверила я. — Но полиции — непременно.

Шарлотта восприняла эту новость, мягко говоря, без энтузиазма.

— Не-е-ет! — взвыла она. — Ты не сделаешь этого! Я потеряю детей! Ради бога, Скайлер, я-то думала, что, если все объясню, ты поймешь. Скайлер, так нельзя…

Шарлотта не переставала меня изумлять. Неужто она и впрямь полагала, что я выслушаю ее исповедь, скажу спасибо и уберусь восвояси? Неужто она надеялась, что все будет так просто?

— Послушай, ты не потеряешь детей. В наше время никто не лишает матерей родительских прав только за то, что они, расставшись с мужем, встречаются с другим мужчиной…

— Издеваешься? — взвизгнула Шарлотта. — Так происходит сплошь и рядом! Сколько раз видела в "Днях нашей жизни", и в "Молодых и беспокойных", и…

Когда Шарлотта начала перечислять названия мыльных опер, я была на полпути к двери, но притормозила. Похоже, не имело смысла объяснять ей разницу между телевизионным сериалом и реальной жизнью. Поэтому я зашла с другой стороны.

— Шарлотта, успокойся и выслушай. — Мой голос звучал очень ровно. С удивлением я обнаружила в себе невероятные запасы терпения. — Человек погиб. Ясно? Убийца разгуливает на свободе. До тебя дошло? Мы должны все рассказать полиции, иначе его никогда не поймают!

Хотя не исключено, что вместо убийцы полиция поймает меня. Объяснять это я не стала, но сама не забывала.

До двери добраться мне так и не удалось — Шарлотта вцепилась в мою руку.

— Скайлер, пожалуйста, не впутывай меня, ладно?

Я покачала головой. И — признаю, это было проявлением бессердечия с моей стороны — сказала первое, что пришло в голову:

— Ты же впутала меня.

Отправиться в полицию я была твердо намерена немедленно, но одно пустяковое обстоятельство заставило меня остановиться как вкопанной на крыльце Шарлотты.

Рядом с моей «тойотой» затормозил мышиный отель.

Мое сердце принялось отбивать соло на барабане.

Думаю, могу с уверенностью утверждать, что в тот момент оно билось исключительно от страха. А не от чего-нибудь еще.

Я бы прошла мимо Матиаса, не сказав ни слова, но он схватил меня за руку.

— Скайлер, я искал тебя дома и в агентстве, и в конце концов позвонил твоим сыновьям. — Хватка на моей руке стала крепче. — Послушай… мне все равно, что ты думаешь, но… после вчерашнего нам надо поговорить.

Я выдернула руку:

— Не надо.

Шарлотта с крыльца наблюдала за нами. Наверное, она бы бросилась за мной к машине, продолжая умолять, но постеснялась при постороннем.

Тут Матиас заметил ее.

— Но ты по крайней мере скажешь, что удалось вытянуть из нее?

Мой ответ был кратким и исчерпывающим:

— Не надейся.

Его глаза приобрели изумрудный оттенок. Потемнели от гнева?

— Послушай, Скайлер…

Уж не угроза ли послышалась в голосе Матиаса?

Мне вдруг стало зябко. И тут к дому подрулил еще один автомобиль. Леонард! Слава богу…

Наверное, родственники, которые не виделись долгие годы, не приветствуют друг друга с таким энтузиазмом, с каким я кинулась навстречу бывшему мужу бывшей подруги.

— Леонард! — завопила я. — Какая радость!

Леонард определенно не считал меня своей потерянной родственницей. Скорее всего, он счел, что я тронулась умом.

— А, привет, — неуверенно произнес он, бросив смущенный взгляд на Матиаса.

Я ухватила его за локоть. Сделать это было не очень легко, потому что стоило Леонарду выйти из машины, как он, по обыкновению, начал дергаться: подтягивал манжеты, разглаживал рубашку и проводил рукой по волосам — и все одновременно. Однако его суетливость мне не помешала: я повисла на его локте и светским тоном прощебетала, вымученно улыбаясь:

— Знаешь, вернусь-ка я с тобой в дом, ладно? Забыла Шарлотту кое о чем спросить.

Например, как скоро она сможет вызвать полицию?

Леонард глянул на меня так, словно я разгуливала в нижнем белье поверх одежды, но с локтя меня не стряхнул. Наверное, мой вес его немного усмирил, потому что, пока мы ковыляли к дому, он ни разу не дернулся.

Матиасу же я бросила через плечо:

— Я позвоню тебе, хорошо?

Матиас и бровью не повел. И не уехал. Он шагал следом за мной и Леонардом, приговаривая на ходу:

— Ладно, Скайлер, я подожду, пока ты там закончишь. Мне очень нужно с тобой поговорить…

Моя улыбка из вымученной превратилась в испуганную. Отвязаться от Матиаса оказалось сложнее, чем я думала. Он что-то заподозрил? Почуял, что закончить мне осталось лишь одно дело — без обиняков побеседовать с полицией?

Мы вошли в дом. Судя по всплескам, доносившимся из ванной, дети Аккерсенов, разделавшись с рисовой кашей, отправились мыть руки.

Стоя у подножия лестницы, я мучительно соображала, о чем бы спросить Шарлотту.

— Э-э, Шарлотта, я вернулась, чтобы спросить… Давно хотела узнать, но… э-э…

Она неуверенно глянула на мужчин, судорожным жестом поправила светлые волосы и пробормотала:

— Про автоответчик?

Я заметила, как у Леонарда перехватило дыхание.

— А что случилось с автоответчиком?

Удивительно, но, задавая этот вопрос, Леонард перестал дергаться.

Я уставилась на него. С одной стороны, хорошо, что Леонард больше не смотрит на меня как на чокнутую. А с другой стороны, плохо, что теперь он смотрит на меня как на мерзкую гадину, которую с удовольствием раздавил бы каблуком.

Даже уши его выглядели разгневанными.

Шарлотта, должно быть, не раз видела мужа в таком состоянии. Ее и без того вытаращенные глаза трижды увеличились в размере, и она залепетала:

— О, гм… Леонард, ничего особенного. Мы со Скайлер… мы просто хотели разобраться, как работает мой автоответчик. И все.

Лицо Леонарда стало таким же бледным, как и у Шарлотты. Прищурившись, он впился в меня взглядом. Я не отвела глаза, вспомнив вдруг — с некоторым опозданием, — что говорила мне Шарлотта несколько месяцев назад.

Автоответчик покупал не кто иной, как Леонард!

О боже…

Неужели я только что прогуливалась под руку с убийцей?!

Ситуация вдруг предельно прояснилась: властный и ревнивый муж, каким был, по всей видимости, Леонард, наверняка запомнил код, прежде чем вручил аппарат Шарлотте. Вероятно, этим и объяснялась внезапная щедрость старины Леонарда, когда он предложил жене оборудовать ее рабочее место. Он не мог подарить ей один лишь автоответчик. Шарлотта сообразила бы, что таким образом он намерен следить за ней. С целью выяснить, встречается ли она с другим мужчиной.

Слушая, как Донни и Мэри чистят зубы на втором этаже, я вспомнила кое-что еще. Перед тем как в нас с Матиасом стреляли, мы разговаривали с Леонардом и поведали ему, что расследуем убийство.

В моей груди теперь наяривал не один барабан, а целый оркестр ударных инструментов. В тот день у Леонарда было достаточно времени, чтобы, свозив Шарлотту за водительскими правами, вернуться к агентству и напугать нас с Матиасом до смерти.

Впрочем, хотел ли он нас всего лишь напугать? Возможно, дружище Леонард просто дрянной стрелок. И его намерением было не напугать, а убить нас.

Барабанный бой загремел в полную силу, когда Леонард сунул руку в карман пиджака и выхватил пистолет.

— Вычислила меня, да? — произнес он.

Для человека с избытком нервной энергии Леонард держал пистолет на удивление твердо.

Я пожала плечами и довольно равнодушно ответила:

— Да нет, ни о чем таком даже не помышляла…

Похоже, Матиас тоже не утруждал себя размышлениями, когда внезапно бросился на Леонарда, чтобы отнять пистолет.

И Леонард выстрелил… Когда Матиас падал, держась за ногу, он, наверное, закричал, но я не слышала. Крик Матиаса потонул в сдвоенном вопле — моем и Шарлотты. Мы заголосили одновременно.

К нашему визгу добавился крик отпрыска Аккерсенов, появившегося на лестничной площадке. Маленького Донни, должно быть, ждет столь же успешная музыкальная карьера, как и у его тезки Осмонда. Для восьмилетнего ребенка у мальчика оказались необычайно мощные легкие.

Леонард дернул головой в сторону сына, и в этот момент я замахнулась моей безумно дорогой сумкой от Дуни и Бэрка — той, что не выпускаю из рук и из-за которой чуть не стала параноиком, — и врезала Леонарду по запястью.

Впервые в жизни я порадовалась тому, что таскаю с собой столько косметики. Сумка весила не менее пяти кило. Также впервые в жизни я почувствовала, что деньги, потраченные на это кожаное сокровище, не пропали зря.

Пистолет выпал из руки Леонарда, стукнулся о деревянный пол и закатился под стул в столовой.

И тут Шарлотта, Леонард и я всем скопом бросились за ним.

Полагаю, у меня были все шансы опередить Леонарда: он находился от пистолета чуть дальше, чем я. Другое дело Шарлотта. Когда я изо всех сил «дуни-бэркнула» по запястью ее мужа, она стояла к двери столовой ближе всех.

Думаю, именно по этой причине Шарлотта первой добралась до оружия. И несколько лет разницы в возрасте тут ни при чем.

Когда Шарлотта подняла пистолет, оркестр в моей груди загрохотал с новой силой.

Глава 23


На секунду мне почудилось, что все мы, обезумев, затеяли детскую игру "море волнуется". Причем водит Шарлотта с оружием в руках, а мы с Леонардом как ползли на четвереньках за добычей, так и застыли на месте. Шарлотта, крепко сжимая пистолет, поднялась на ноги и обернулась к нам. Я с замиранием сердца наблюдала за ней.

Матиас тоже смотрел на Шарлотту, но он играл не по правилам. Бедный Матиас вовсе не замер на месте. Он извивался на полу, держась за ногу. От жалости у меня сжималось сердце.

— Шарлотта… — начала я. Я собиралась довести до ее сознания, что Матиасу необходима помощь, и немедленно, но мой голос перекрыл рык Леонарда.

— Шарлотта! — заорал он. — Отдай мне пистолет! Сейчас же!

Похоже, этот малый привык раздавать жене указания. На лице Леонарда не наблюдалось и тени сомнения в том, что Шарлотта ему подчинится. Честное слово, протягивая руку за оружием, он даже улыбался.

Что касается Шарлотты, то она выглядела совсем ошарашенной. Она посмотрела сначала на Леонарда, потом на меня и наконец на пистолет, словно изумляясь, как он оказался в ее руке.

Очень медленно Шарлотта повела рукой.

В направлении Леонарда.

Неужто она отдаст ему оружие?

— Шарлотта, нет! — вмешалась я. — Ради бога…

Больше я ничего не успела сказать. Леонард, вскочив на ноги, заорал:

— Заткнись, сука!!!

Он не отрывал глаз от пистолета в руке жены, но я не сомневалась: его замечание относилось непосредственно ко мне. Однако, судя по реакции Шарлотты, можно было подумать, что Леонард орал на нее. Она слегка вздрогнула, и ее губы побелели.

Леонард быстро шагнул к Шарлотте. Замер. Качнулся на каблуках. Я наблюдала за ним, судорожно глотая слюну. Неужто готовится к прыжку?

Леонард продолжал раскачиваться.

— Шарлотта, я серьезно… — Его голос дрожал от ярости. — Отдай этот чертов пистолет. СИЮ МИНУТУ!

Шарлотта моргнула.

Затем сделала маленький шажок — назад. Подняв пистолет, она твердо нацелила его в грудь мужа.

— Леонард, — произнесла Шарлотта. — ЗАТКНИСЬ.

Кроткая мышка вышла из себя!

Глаза Леонарда стали круглыми.

А мне, с тех пор как Шарлотта схватила пистолет, впервые удалось перевести дух. Я начала подниматься, испытывая громадное облегчение, и тут поймала взгляд Шарлотты.

Пожалуй, волна облегчения накатила на меня преждевременно.

Стоя на коленях, я смотрела на Шарлотту и читала ее мысли. Направив пистолет на мужа, она вспоминала о том, что Леонард сделал с Эфраимом Кроссом.

С человеком, который ее любил.

— Эй, Шарлотта… — Я постаралась, чтобы голос звучал как можно более буднично, что было нелегко в столь экстраординарных обстоятельствах. — Ты ведь не сделаешь того, о чем потом станешь жалеть…

Не уверена, что Шарлотта вообще меня слышала. Зато в ту же секунду она услышала иные звуки. Шум на лестничной площадке нарастал.

Маленький Донни теперь демонстрировал не только невиданный объем легких, но и удивительную способность тянуть одну ноту. К брату присоединилась и Мэри:

— Мама! Мамочка! МА-А-МА-А!

Шарлотта словно очнулась, крепче сжала пистолет и сделала глубокий прерывистый вдох.

— Дети, все в порядке! — крикнула она. — Оставайтесь на месте! Я скоро к вам поднимусь!

Я почувствовала, что могу немного расслабиться. Шарлотта не станет ни в кого стрелять в присутствии детей.

Особенно в их отца.

Хотя он более чем заслуживал пули.

Теперь Шарлотта смотрела на меня.

— Вызови полицию, Скайлер, — приказала она. — И «скорую». Быстро!

Что и требовалось доказать. Дайте забитой женщине заряженный пистолет, и ее уверенность в себе возрастет до невероятных размеров.

Высокая самооценка Шарлотты, обретенная всего несколько минут назад, проявилась в полной мере, когда за Матиасом приехала «скорая». К тому времени я стояла на коленях рядом с Матиасом. Он то впадал в забытье, то приходил в себя, а я прижимала полотенце, добытое на кухне, к его ноге, пытаясь остановить кровотечение. При виде такого количества крови даже я онемела, но Шарлотта была великолепна. Она принялась орать на фельдшеров, стоило им выйти из машины.

— Эй! Быстрее, чтоб вас! Здесь раненый! Пошевеливайтесь! — Полиция еще не приехала, так что Шарлотта понукала медиков с пистолетом в руке, направленным на Леонарда.

Не верьте тем, кто утверждает, что робкой мышке никогда не превратиться в грозную львицу!

Разумеется, уверенность Шарлотты в своих силах только укрепилась, когда Леонард исчез из ее жизни. Леонард, что не удивительно, проводит теперь свои дни за решеткой.

Что касается Матиаса, то он проводит свои дни в больнице. По словам докторов, пуля прошла сквозь мягкие ткани, не нанеся непоправимого вреда, однако Матиас некоторое время еще будет пребывать в неподвижности.

В целом это вовсе не так уж неплохо. Теперь у нас есть время поговорить. И лучше узнать друг Друга.

Пока мы с Матиасом узнаем друг друга, Шарлотта крепчает на глазах. Прошло три недели с тех пор, как мы разобрались с Леонардом, и вчера, когда клиент начал орать на нее по телефону из-за того, что его закладная не была принята, Шарлотта гаркнула в ответ: "Послушай, зануда, я не виновата в том, что у тебя не хватает денег на шикарный дом!"

И бросила трубку.

Шарлотта также становится все откровеннее насчет своих отношений с Леонардом. Этот тип был далеко не таким любящим мужем, каким себя преподносил. Ревнивый и властный, он не выпускал Шарлотту из вида все время, пока они были женаты. Он ее не бил, но подавлял морально, внушая бедной Шарлотте, что ей никогда не стать самостоятельной. Переехав из дома родителей в дом мужа, Шарлотте неоткуда было набраться ума-разума. Ведь всю жизнь ее кто-нибудь опекал.

Теперь я понимаю, что Шарлотте потребовалось все ее мужество, чтобы пойти на разрыв. И даже уйдя от мужа, она не была уверена, по ее собственному признанию, что сможет прожить одна. Тем более что старина Леонард стремился задавить на корню ее стремление к независимости.

— Если мне нельзя было доверить даже управление машиной, — поведала мне Шарлотта вчера, — как же, черт возьми, я смогла бы обеспечить себя и детей?

Ах да, Шарлотта теперь чертыхается и даже употребляет кое-какие выражения покрепче. Она определенно становится необузданной женщиной.

Полагаю, Эфраим Кросс, царствие ему небесное, обнаружил эту необузданность раньше всех.

Теперь, когда Леонард в тюрьме, Шарлотта, похоже, начинает понимать, какая она на самом деле сильная. Она также понимает, как сильно нуждаются в ней ее дети. Хотя Донни и Мэри чувствуют себя лучше, чем можно было предположить, не думаю, что в тот день они лишь по чистой случайности звали только одного человека — «мамочку»! По словам Шарлотты, Леонард всегда был слишком занят, чтобы стать хорошим отцом. Так что дети в отсутствие папы выглядят даже более счастливыми, чем прежде.

Кроме того, сто тысяч долларов неплохо помогли Шарлотте разобраться с финансовыми проблемами. Мы с ней пришли к соглашению. Хотя я отлично понимала, что не должна брать этих денег, — Кросс определенно оставлял их не мне, — Шарлотта настояла на том, чтобы я получила мои обычные риэлторские комиссионные — семь процентов. Думаю, их можно назвать надбавкой за риск.

Что я могла ответить на ее предложение? Ничего, кроме "большое спасибо, не откажусь".

Слушая откровения Шарлотты, я также придумала, что сказать моим сыновьям, Даниэлю и Натану. Наверное, истинная правда: если тебя все время опекают, ты навсегда останешься ребенком. История отношений Шарлотты и Леонарда побудила меня заявить мальчикам, что они могут больше не рассчитывать на помощь матери в латании пробоин и затыкании дырок. Я наотрез отказалась выдавать им впредь деньги на продукты, кроссовки и прочее.

Их стоны услышали бы аж в штате Теннесси.

Получается, что я записала сыновей в школу выживания. Надеюсь, они ее окончат.

У меня есть и другие надежды.

Связанные с Матиасом.

Я провожу немало свободного времени у его больничной койки. Конечно, стараясь подгадывать свои посещения так, чтобы не столкнуться ненароком с его матерью.

Мы с ней уже как-то столкнулись. Думаю, мне надолго хватит впечатлений.

Случилось это в холле больницы: Харриет выходила из лифта, а я в него заходила. Увидев меня, Харриет немедленно напряглась, и я догадалась, что эту даму не очень-то тронула забота, которую я проявляла о ее сыне.

Харриет сначала холодно уставилась на меня, потом на воздушные шарики, которые я держала в руке, — я принесла дюжину разноцветных шариков, и на каждом было написано: "Выздоравливай!" Затем перевела ледяной взгляд на пакет, который был у меня в другой руке: книги и журналы для Матиаса. А потом уже Харриет в упор меня не видела. В основном по той причине, что ее глаза превратились в очень узкие щелки.

Я попыталась не принимать близко к сердцу поведение Харриет. Пока морщины между бровей и у рта этой дамы становились все резче, угрожая превратиться в траншеи, я улыбнулась со всей благожелательностью, на какую была только способна, учитывая обстоятельства, и бодро солгала:

— О, миссис Кросс, как приятно снова увидеться!

В ответ ни слова. Она даже не удостоила меня кивком.

Подозреваю, что если бы у Харриет была при себе булавка, плакали бы мои шарики.

Похоже, миссис Кросс до сих пор сомневается в том, что не я крутила роман с ее покойным мужем. Уж если человеку что-нибудь втемяшится в голову, его трудно разубедить.

Правда, Матиас, в отличие от его мамочки, жаждет избавиться от некоторых навязчивых идей. Теперь он любит повторять, с нежностью глядя на меня: "Знаешь, Скайлер, я ни секунды тебя не подозревал".

Пока я успешно противлюсь искушению напомнить ему его первые слова, обращенные ко мне, и в ответ твержу то же самое. Про то, как я никогда его не подозревала. Ни секунды. Ни тысячной доли секунды.

Думаю, мы оба знаем, что привираем, — так, самую малость. Я также думаю, что мы оба знаем, что между нами происходит нечто особенное.

Когда я не навещаю Матиаса и не работаю, то запускаю видеокассету с Джейн Фондой. Но теперь, пока мисс Фонда гоняет меня, я больше не изобретаю способы ее умерщвления. На мой взгляд, убийство слишком ужасная вещь, чтобы быть темой для шуток.

Нет, теперь, нагибаясь, приседая, дрыгая ногами и прыгая до седьмого пота под отрывистые команды Джейн, я думаю совсем о другом.

Доктора говорят, что Матиаса выпишут из больницы не ранее чем через две недели, после чего ему придется пройти курс физиотерапии. Полагаю, у меня достаточно времени, чтобы сбросить три кило.

И тогда, если мы с Матиасом все-таки станем встречаться, — не постесняюсь добавить: в любом смысле этого слова — я буду выглядеть точно так же, как на моей воспитательной фотографии. Которую, между прочим, Матиас мне до сих пор не отдал.

Так что убийств я больше не планирую.

Теперь у меня иные замыслы.


Примечания

1

«Миз» — политкорректная форма обращения к женщине, которая в отличие от «мисс» (незамужняя) и «миссис» (замужняя) не указывает на ее семейное положение. — Здесь и далее примеч. перев.

2

"Великолепные мертвецы" (Grateful Dead) — американская рок-группа.

3

Эмили Пост — автор нескольких книг о правилах поведения в обществе.


home | my bookshelf | | Наследница по кривой |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу