Book: Гроссмейстеры афёр



Гроссмейстеры афёр

Игорь Атаманенко

Гроссмейстеры афёр

Моему другу, чекисту неординарной судьбы, Леониду Козлову посвящается

Книга первая. Евангелие от афериста

Часть первая. Проделки «Кудесника»

Предисловие

Сложно найти как в реальном криминальном мире, так и в произведениях детективного жанра, приключения, подобные тем, что выпали на долю Юлия Герцога, гроссмейстера афер, занимавшего официальные посты в системе советской торговли. Возможно, он был не самым блестящим форвардом на жульническом поле, но всегда — первым.

Первооткрывателем. Первопроходимцем. Касалось ли это блиц-авантюры с подменой лотерейных таблиц, многолетней эксплуатации шоу-рынка или переправки за границу чемодана долларов.

Он умел всё. Но лучше всего он владел искусством делать деньги. Из всего. Его недоброжелатели злословили, что он сможет сделать деньги и на собственных похоронах.

Судьба позволяла ему всё. Не позволяла одного — попадаться. Баловень рока, непревзойдённый мэтр афер Юлий Герцог более четверти века дерзко и изобретательно посягал на советско-партийную корпоративную монополию, распоряжаясь закромами Родины, как если бы это был его портмоне. Смело можно сказать, что он стал предтечей нынешних реформаторов, делящих государственную собственность, путём обращения её в личную.

В среде профессиональных мошенников Герцог был прозван «Кудесником».

Его жизненным кредо и девизом был лозунг апологета афер начала двадцатого века, американца Джозефа Уэйлса: «Я никогда не стану облапошивать честных людей. Только негодяев. Они, как правило, хотят получить нечто в обмен на ничто. а я даю им ничто в обмен на нечто …»

Герцог был отличным спортсменом. Среди аферистов прославился как бегун на длинные дистанции — за почти двадцать пять лет изощренных посягательств на государственную казну и даже кошельки собратьев по ремеслу он никогда не повторялся, безошибочно угадывая, где, как и у кого можно ненасильственно отобрать излишки. Денежные, разумеется…

Всю свою «творческую» жизнь Герцог неизменно подтверждал репутацию гроссмейстера афер, за которым следуют удача и деньги…

…В шестилетнем возрасте Юлик впервые стал свидетелем предательства. Его мать, певичка Одесского оперного театра, сбежала с ним от мужа в Питер к вскружившему ей голову режиссёру Мариинского театра Льву Герцогу.

Жизнь преподнесла Юлию первый урок лёгкости смены личины, на этот раз, — анкетных данных. Будучи урождённым Портным Юлием Аркадьевичем, по усыновлении он стал Герцогом Юлием Львовичем.

До обретения совершеннолетия таких уроков двуличия юный Герцог будет иметь предостаточно, а фальшь и лицемерие эпохи, в которой он формировался как личность, разовьют его природные способности к лицедейству и перевоплощению.

Быстрый ум, решительность, неиссякаемая энергия и целеустремленность помогут претворять в жизнь авантюрные прожекты, рождённые его богатым воображением, вытолкнут Юлия в лидеры беловоротничковой преступности.

Свою роль сыграют и напутствия отчима, неутомимо повторявшего отроку:

«Юлий, мне совершенно не важно, кем ты будешь: закройщиком, скрипачом или пожарным. Главное, чтобы ты всегда был первым. Быть вторым — плохо!». Или: «Умный человек не может позволить себе роскошь быть честным».

С чужого предательства начался жизненный путь Герцога, чужим предательством и закончился. А между этими двумя знаковыми событиями будет более чем двадцатилетнее триумфальное выступление на ристалище афер.

Так будет продолжаться до тех пор, пока он не попадёт в поле зрения Комитета государственной безопасности СССР.

Учитывая масштабность противоправных деяний, совершённых Герцогом, а также тот факт, что он являлся связью иностранного дипломата, подозреваемого в принадлежности к американским спецслужбам, Юлий Львович станет объектом оперативной разработки органов госбезопасности.

Задержанный с соблюдением мер конспирации Герцог будет доставлен из Ленинграда в Лефортовскую тюрьму, где начнёт «косить» под сумасшедшего, представив справки из ленинградской психиатрической клиники, где он, якобы, регулярно проходил лечение по поводу приступообразно-прогредиентной шизофрении. Проверкой было установлено, что Юлий Львович действительно состоит на учёте в ленинградском районном психдиспансере по поводу указанного заболевания.

Однако ни заранее заготовленные (купленные) справки, ни десяток щедро проплаченных известных столичных адвокатов, защищавших его в ходе судебного разбирательства, Герцогу не помогли.

Я располагаю результатами тестирования этого беспутного гения. Исследование, которое было проведено комиссией психологов и психиатров Института судебной медицины им. В.П. Сербского.

Текст этот привожу полностью, ибо того стоит личность моего героя:

«Экстравертированная личность сангвинического темперамента. Обладает незаурядными умственными способностями с развитым логическим мышлением. Быстро схватывает и понимает новое. Образованный, эрудированный, начитанный.

Проявляет упорство в достижении цели. Эмоционально чувствителен, обладает богатым воображением и эстетическим вкусом. Склонен к тонкому восприятию мира, имеет образное, художественное мышление.

Исключительно доминантный и властный человек с ярко выраженными лидерскими наклонностями. Весёлый, жизнерадостный. Самоуверенный и самонадеянный. Эгоцентричный и капризный до эгоизма. Легко нарушает правила общественной морали и бравирует этим. Своё поведение контролирует полностью, легко переключается на новые занятия. Стиль действий характеризуется быстротой и энергичностью.

Склонен к лицедейству и перевоплощению. Умеет использовать актёрское мастерство во вред окружающим.

В аргументации убедителен, красноречив, способен навязать оппоненту свою точку зрения.

В поведении присутствует безусловная ориентация на успех, в выборе средств его достижения неразборчив и вероломен.

В момент совершения Герцогом противоправных деяний он находился в состоянии ремиссии (если, конечно, допустить, что он действительно страдал приступообразно-прогредиентной шизофренией), был вполне вменяем и целенаправленно рационален в выборе объектов своих посягательств, отдавая себе отчёт в совершении незаконных операций.»

…Я входил в оперативно-следственную группу и по роду обязанностей не только знакомился с материалами уголовного дела, но и принимал участие в допросах.

Группа следователей работала с Герцогом «на контрасте», то есть «злой — добрый» следователь. Если «злой» добивается правдивых показаний грубостью, угрозами и унижением подследственного, то «добрый», согласно сценарию, должен расположить к себе показным пониманием его участи, заботой и вниманием.

Через некоторое время мы отказались от этой тактики, так как стало ясно, что Герцог осведомлён о методах ведения следствия и скептически воспринимает наши артистические потуги.

Со временем Юлий Львович даже стал вызывать у меня уважение. Он был достойным противником и очень гордым человеком. Ни разу не попросил снисхождения. Ни разу не сломался. Уверен, что и он уважал нас — чекистов — как профессионалов.

В ходе многочисленных допросов и бесед без протокола я пришел к убеждению, что жульнический гений Герцога — кристаллизация духа времени, в котором ему довелось жить.

Суд назначил Герцогу высшую меру наказания — расстрел.

О том, что приговор приведен в исполнение, мне известно не понаслышке.

Однако по прошествии десяти лет после того, как дело было сдано в архив, я воочию убедился, что «житие» таких титанов, как Герцог, не подвластно вердикту земного суда, его не в силах остановить пуля палача, потому что он исчез из расстрельной камеры, доказав ещё раз, что лучше других владеет искусством побеждать…

Глава первая. «Покойники» колесят по России в скорых поездах

Друзья из Российского союза ветеранов силовых структур рекомендовали меня режиссёру-постановщику боевика о советских контрразведчиках в качестве специалиста по контрабанде. Съёмки проходили в портовых городах Причерноморья.

Я, недолго думая, сложил небогатый скарб в спортивную сумку и занял место в вагоне поезда Москв — Новороссийск.

Соседями по купе оказались двое высоких, спортивного вида мужчин, одного со мной возраста. Оба — восточной внешности, с усами и кокетливыми шкиперскими бородками. Дух взаимопонимания и согласия сквозил в каждой их реплике.

Взглянув на их чемоданы, я понял, что нам предстоит проделать весь путь вместе и поспешил представиться. Юрий и Руслан поочередно пожали мне руку.

По взгляду Руслана — быстрому и цепкому — я предположил, что имею дело с коллегой. Где только в наши дни ни встретишь бывших оперов МВД и КГБ…

Едва поезд отошел от перрона, в дверях купе появился человек в поношенных тренировочных штанах с «пузырями» на коленях и в застиранном балахоне:

— Мужики, у вас огонька не будет? Я сам не курю, а жена зажигалку потеряла…

Зажигалку подал Юрий.

— Простите, у вас соли не найдётся? — акцент, бесспорно, свидетельствовал о кавказском происхождении. Соли у нас не оказалось и незнакомец перешёл к жалобам на своих соседок по купе, «с которыми даже поговорить не о чем». Минуты через две Эдик — так невзначай представился «кавказец» — задал «случайный» вопрос, не найдётся ли у нас карт вместо соли.

Карт тоже не оказалось, и Эдик отправился их искать.

Вслед за его уходом между моими соседями произошёл короткий диалог, из которого я, владеющий терминологией картёжных шулеров, понял, что кинжальные визиты в наше купе — пристрелка майданщиков — профессиональных игроков в поездах, ищущих лохов. то есть владельцев крупных сумм, не подозревающих, что по завершении игры они станут нищими.

Мозг мне буравила мысль: «Мне лексикон шулеров известен от моего агента-катранщика — содержателя картёжного притона, — а вам, ребята, откуда?»

Теперь я уже по-иному стал оценивать взгляд-буравчик Руслана. Действительно, не одни же оперативники, но и мошенники имеют рентгеновскую установку вместо глаз.

Я отвернулся, делая вид, что увлечён заоконным пейзажем.

— Олег, — неожиданно произнёс Руслан, — вы, пожалуйста, не играйте в карты.

— ?!

— Сейчас эти двое вернутся… Мы с другом посовещались и решили устроить им небольшой спектакль… А вы ни во что не вмешивайтесь, договорились?

— Вы тоже катаете ? — невозмутимо спросил я в ответ на «благородное предложение» ни во что не вмешиваться.

Какое-то мгновение попутчики неотрывно смотрели на меня, наконец пылающие буравчики в глазах Руслана погасли и он, негромко рассмеявшись, ответил:

— Нет-нет, не беспокойтесь… Мы — любители… Я вот давно в руках инструмент — карты — не держал… Решил вспомнить былые времена… Азарт, знаете ли…

В глазах Руслана полыхнули лихорадочные искры. В студенческие годы я знавал двух парней вот с таким же огнём в глазах, и знаю, что страсть к картам — пуще неволи.

Из психологии мне известно, что страсть к риску побеждает порой даже инстинкт самосохранения. «Рискуны по жизни» в буквальном смысле сделаны из другого, чем обычные люди, теста. У прирождённых любителей острых ощущений чувство опасности вызывет не страх, а эйфорию. Причём, чем выше ставки, тем больше кайф, вплоть до оргазма, как при совокуплении с женщиной.

— Валяйте, — согласился я. — А нас, случаем, не порешат тут же в поезде, если вы проиграете?

— Не должны… На худой конец… — Руслан не договорил, как раздался стук в дверь.

На пороге вырос атлетического сложения молодой кавказец в спортивном костюме. Руслан что-то произнёс на гортанном наречии. Из сказанного я уловил только имя парня: Аслан.

— Ну, вот… Мои люди из соседнего купе предупреждены…

Я искоса глянул на Юрия. Он отрешённо рассматривал свои ухоженные, с великолепным маникюром, руки. Моё внимание привлек золотой перстень-печатка на безымянном пальце его левой руки. Что-то знакомое почудилось мне в монограмме, обрамленной несколькими крупными бриллиантами.

Вернулся Эдик, и они втроём стали гонять в переводного дурака…

В дверь снова постучали. На пороге стоял человек, представившийся Анастасом. И хотя вошедший простодушно заметил, что он грек по национальности, но его акцент выдавал в нём кавказца. Ему понадобился перец.

Увидев, что сидящие играют в переводного дурака, он забыл о пряности, оживился и попросил разрешения присоединиться.

А вскоре рядом со мной усаживался и Алексей — тот самый, которому недавно для жены понадобилась зажигалка.

Я посмотрел на Руслана, он подмигнул в ответ, и мне стало ясно, что команда в сборе.

Дождавшись, когда Юрий проиграет, Анастас наконец завладел колодой. Я, как и просил Руслан, самоустранился, сев в угол.

Я ожидал, что грек предложит очко или буру. Ошибся, поняв, что безвозвратно устарел.

Анастас сказал, что в шейх его научили играть в Арабских Эмиратах.

Шейх. как стало ясно из его пояснений, напоминало очко. С той лишь разницей, что к сданным в начале игры двум картам ни одна больше не прибавлялась, а самой «дорогой» картой был король, он же . шейх — шестнадцать очков вместо обычных четырёх.

— А теперь посчитайте, у кого может быть больше всего очков? Правильно, Руслан, у того, кому достались два короля — это будет тридцать два очка! — засмеялся Анастас, ловко передвигая по столику извлечённых из колоды двух тузов, четырёх королей, одну даму и какую-то мелочь.

— Ну, если все понятно, давайте сыграем. На пиво. Кто выиграл, тот всем покупает по бутылке! — подытожил он и, раздав карты — всем по две, — отдал колоду Алексею.

Первый круг, второй, третий… Неожиданно Алексей назвал цифру «четыреста».

Юрий, посчитав свой набор карт слишком слабым, вышел из игры, как незадолго до того сделал Анастас.

Руслан поднял ставку до тысячи рублей. Игра пошла по крупному, и сидящие в купе принялись лихорадочно «искать» деньги.

Первым всполошился Алексей. Как бы между прочим заметив, что он моряк и едет в Новоросс вместе с женой, затем поднялся и вышел, пообещав «сейчас принести» деньги. Вернувшись через минуту, он положил в банк две тысячи рублей, сказал с сухим смешком:

— Жена, блин, сказала, что ты лучше, блин, проиграй деньги, чем пропей! И я, блин, согласился с нею!

Пришла очередь Эдика. Он вытащил из карманов около двухсот рублей, всё остальное решив «занять» у вышедшего из игры Анастаса. На стол легли ещё полторы тысячи рублей и сто долларов. Заём сопровождался всеобщими подсчётами суммы долга и обсуждением курса рубля к доллару.

Очередь была за Русланом. Он поднялся и в очередной раз подошёл к полке, на которой лежал его «дипломат», откуда он у всех на виду уже дважды доставал деньги. Вот и сейчас он невозмутимо приподнял крышку портфеля и, засунув обе руки в щель, захрустел бумагой, делая вид, что на ощупь отсчитывает купюры.

Команда шулеров оцепенела в ожидании. Все трое, открыв рты, покачивались в такт движению вагона.

«Тук-тук, тук-тук», — стучали на стыках колеса или сердца играющих? Напряжение нарастало.

Я внимательно следил за Русланом, иногда кося глаза в сторону Юрия.

Удивительное дело! Лица обоих, подвижные и темпераментные до игры, сейчас были каменно-непроницаемы. И если глаза Юрия были скрыты дымчатыми стеклами очков, то глаза Руслана ярко пылали азартом. И… не более! Ни дрожи в руках, ни одного суетливого движения. Всё размеренно и чинно. Потрясающая выдержка! Его спокойствие передалось мне.

«Стоп! Тебе-то чего беспокоиться?! — одёрнул я себя. — Если Руслан сел играть, заведомо зная, что напротив — гонщики (профессиональные картёжники), которые намерены его обуть (обыграть), то, значит, он уверен в своей мульке (уловке) на все сто!»

«Тук-тук, тук-тук», — стучали колеса на стыках или сердца у команды?

«Тук-тук, щас будет стук — вскрытие карт», — решил я про себя. Опять ошибся.

— Дружбаны, — Руслан обернулся к следившим за каждым его движением шулерам, — что-то я просчитался… Денег не нахожу…

— Как так? — изумление Анастаса было неподдельным.

— Да вот так… Могу ответить только двумя «штуками»…

По купе рассыпался нервный смешок. Трое гонщиков переглянулись, не скрывая облегчения: лох при «бабках»!»

— Ну, ты — юморист, — с облегчением выдохнул Анастас.

— А что? И пошутить нельзя? Кто из вас взойдёт (увеличит ставку) — обратился Руслан к Алексею и Эдику.

Анастас на правах разводящего — старшего в игре — впившись взглядом в Руслана, процедил:

— Да ты ж пустой…

— А это на что? — и Руслан указал на перстень-печатку Юрия.

— Знатная вещь, — протянул Анастас, — почём?

— Три «тонны зелени», — ответил за друга Юрий.



Все впились в перстень. Наконец я рассмотрел монограмму. Две буквы — «Г» и «Ю» затейливо сплелись в одну фигуру.

Вновь возникло щемящее чувство, что я чего-то не могу никак припомнить…

Ерзавший на диване Алексей подхватился:

— Сейчас, сейчас я принесу, у жены ещё что-то есть! — бросился в коридор. Вернулся через десять секунд взъерошенный. — Вот последнее принес, ставлю всё! — бросил в банк перетянутую резинкой пачку долларов. — Здесь три тысячи! Теперь или всё, или ничего!

Подкрадывался финал. Руслан, вздыхая, жаловался, что его давят деньгами, однако позволил выйти из игры Эдику.

— А если у меня тридцать очков и у него тридцать — кто выиграл? — нервно спросил Алексей у Анастаса. Тот не успел ответить.

— Э-э, дружок… Вот ты зачем бегал! — Руслан из-под ног Алексея поднял две карты, перевернул их лицом вверх. На всеобщее обозрение предстали два короля — шейха…

— Ну! Ну я же выиграл… — чуть не плача, загундосил Алексей. — У меня же два шейха… Вот они на руках… Ну, скажи, Анастас… Колода же у меня, и я — банкир…

— Что ж, у меня тоже два шейха,  — весомо произнес Руслан, показывая свои карты, — но я в отличие от тебя никуда не бегал… Так что деньги мои! Да и инструмент надо сосчитать…

— Ну, ты, деловой, в натуре . кляузу развёл… Давай глянем на рубашки!  — с вызовом процедил Анастас. Глянули. Рубашки у карт были одинаковые. Пересчитали карты — тридцать восемь вместо тридцати шести. Два лишних короля, то есть шейха…

— Кто принёс инструмент ? — ринулся в атаку Руслан. Все разом обернулись к Эдику.

— А я, что? — засуетился тот, заискивающе глядя в глаза Анастасу. — Я ничего…

— Ты в следующий раз мульки получше заготавливай, треф, — громко сказал Руслан, обращаясь к Анастасу, и пару раз стукнул в стену соседнего купе.

Тут же на пороге выросли два дюжих кавказца в милицейской форме. В одном я узнал Аслана.

— Волки позорные, — взвизгнул Алексей, — вы на кого катаете?!

В голосе звучало бессилие против оказавшегося находчивее противника, которого так ловко и беззаботно минутой раньше раскатывали !

Надо же . пассажир — жертва — сам оказался мастаком — картёжным шулером! Да ещё и с какими шанцами — заготовленными уловками!

Меня занимала не ловкость рук мошенников: все десять карт, участвовавшие в игре, Анастас отобрал ещё во время объяснения, а перетасовать колоду перед сдачей просто «забыл».

Не удивляло и тонкое знание психологии, которое проявили катали.

Соль, перец, зажигалка — должны были создать впечатление, что просившие их — наши попутчики и едут в нашем вагоне.

Знакомы были и такие заготовки. как растянутые тренировочные штаны Алексея и его испитая рожа, постоянное осторожничанье Эдика, золотые зубы и уверенный тон Анастаса, которые соответствовали разыгранным ими ролям — лоха, любителя и бывалого.

Меня заботило другое: откуда у Руслана колода с точно такими же рубашками карт, как и у катал ? Ясно, что из «дипломата». А туда как она умудрилась так ко времени угодить?

— Мы ещё встретимся . мастак!  — прокричал, выходя из купе, Анастас.

—  Кочумай, баклан! Будешь артачиться, я те быстро рога обломаю! Забурился. Вася, сам… Не я к тебе пришёл — ты ко мне!

— Я ещё вернусь! — были последние слова Анастаса.

— Приходи, милок, с деньгами… В стос, рамс, секку сразимся… — и уже Аслану: — Из коридора ни на шаг… С подельниками могут вернуться… Деньги забери!

Руслан сгрёб банкноты, подвинул их на край стола…

* * *

Как только за Асланом закрылась дверь, я поинтересовался, каким образом к Руслану попали карты с рубашками. идентичными рубашкам оппонентов.

— Я этих дилетантов срисовал ещё на перроне… Заметил, что они пасут сазана… Видел, как подошли к киоску, купили карты, но! Жадность сгубила фраеров… А может, в безопасности себя почувствовали, — купили только четыре колоды с разными рубашками. И я их взял. После. Вдруг да пригодятся… Пригодились!

Мастаки берут весь киоск. Правда, Юленька? — вконец распалившись, неожиданно брякнул Руслан. — Не ты ли всегда говоришь: «Я никогда не стану облапошивать честных людей. Только негодяев. Они хотят получить н е ч т о в обмен на н и ч т о, а я даю им ничто в обмен на н е ч т о»…

Юрий от неожиданного перехода вздрогнул, безотчётно поправил очки и раздельно произнёс:

— Не надо было тебе играть, Русик… Ты перевозбудился… Успокойся… — и медленно перевёл взгляд на меня. У меня от этого взгляда похолодело внизу живота. Я узнал его! Это был — Герцог собственной персоной, во плоти и кров…

Мгновенно взяв себя в руки, я беззаботно сказал:

— Ну, что, попутчики? Не перекусить ли нам? — и потянулся к стоящей под столом дорожной сумке.

Я еще минут пять молол всякую чепуху, чтобы показать, попутчикам, что я ничего не слышал. Ни упомянутого имени, ни жаргонных выражений, ни голоса самого Герцога. А то, что передо мной был именно он, — я уже не сомневался.

Но какими судьбами, Юлий Львович, вас же расстреляли, и я собственными глазами видел протокол о приведении приговора в исполнение?!

Глава вторая. Лотерейные таблицы

Впервые крупные деньги Юлий Герцог добыл в семнадцать лет, едва окончив среднюю школу.

Сегодня мало кто помнит, с каким энтузиазмом наш народ встретил первые хрущёвские лотереи. Люди с нетерпением ожидали известия о состоявшемся розыгрыше, — он проводился дважды в год, — чтобы через две недели сверить номера и серии своих, заранее купленных билетов, с теми, что указаны в таблицах тиража.

Трудящиеся — обладатели билетов — уже спозаранку толпились у этих «витрин социализма», лелея надежду на счастливый случай.

А вдруг! Выиграла же прошлый раз Мариванна из второго подъезда утюг, может, и мне сегодня что-то «обломится». Хорошо бы велосипед!

А если швейная машинка? Нет, её брать не буду — ставить некуда. Возьму деньгами. Вот если б автомашина — тогда конечно. Но только ведь не разыгрывают их стервецы из Совмина!

Предприятие, которое в мыслях выносил и тайно от всех реализовал Юлик, было сколь гениально просто, столь и эффективно.

Почти год Герцог готовился к нанесению «удара», что сделает его богатым.

Во-первых, он запасся десятком таблиц прошлогоднего тиража. Актуализировал их; подклеив шапку-заголовок с новыми реквизитами: годом, месяцем, числом и порядковым номером тиража текущего года.

Новый заголовок ему за бутылку водки отпечатал знакомый наборщик из районной типографии.

Во-вторых, Юлик научился водить мотороллер и получил права на вождение мототранспортных средств.

В-третьих, в гараже отчима шельмец собрал похищенные в городских скверах двадцать урн. Да-да, тех самых, из литого чугуна, о которых подрядный стихоплет сказал: «Для того и расставлены по улицам урны, чтоб поддерживать в городе уровень культурный». Герцог же, не витийствуя, прозорливо назвал их копилками.

Выслушав объявление по радио, что «утром следующего дня весь советский народ может вновь убедиться в заботе Партии и правительства о повышении уровня благосостояния трудящихся, для чего надо лишь проверить приобретённые билеты денежно-вещевой лотереи», начинающий аферист оседлал взятый у соседа напрокат мотороллер и бросился «ставить силки», ибо опыт подсказывал Юлику, что завтра поутру в сберкассах будут вывешены таблицы с номерами выигравших билетов.

К одиннадцати вечера капканы были расставлены: все десять прошлогодних таблиц расклеены на досках объявлений у входа в сберкассы. Под ними — урны, чтобы незадачливые искатели халявного счастья, хлебнув горький глоток разочарования, знали, куда выбросить ставшие по воле Юлика бесполезными лотерейные билеты…

…В ту ночь Герцог спал беспокойно, вскрикивая во сне: то урны в грёзах превращались в атлантов и гонялись за ним, изрыгая из чрева водопады лотерейных билетов, в которых он неизменно тонул, то вдруг грезился некто в милицейской форме, успевший собрать урны за десять минут до его появления…

* * *

В течение дня Юлий без устали курсировал между сберкассами, наблюдая, как строители коммунизма, чертыхаясь, швыряли в урны-копилки ставшие уже ненужными билеты.

Герцог отметил, что принудительное пожертвование проходило без эксцессов.

Никто не заламывал в отчаянии руки, не рыдал и не рвал на себе одежды. Проиграл, так проиграл. Иногда в толпе раздавалась фраза из словаря самоуспокоения: «Не играй, Иван Иваныч, в азартные игры с государством, в дураках останешься!»

Наш юный комбинатор — не Иваниваныч. Он в одиночку рискнул сыграть против государства, посягнув на его монополию разыгрывать своих граждан, и преуспел.

Вечером того же дня шельмец, проехав по лотерейному кольцу. собрал и выпотрошил в кузов мотороллера все двадцать капканов. Улов составил более шести тысяч билетов, не считая заплеванных и прожженых окурками. Оставалось пройтись по ним горячим утюгом, — ведь многие анонимные доноры, выбрасывая билеты, нещадно их мяли, — и, не привлекая к себе внимания, сверившись с таблицей (настоящей!), получить в кассе причитающееся за изобретательность вознаграждение.

Лотерейной авантюрой Герцог, выражаясь языком правоведов, создал прецедент. Его отдельные детали, став достоянием людской молвы, и стократно разнесенные по свету, явятся хрестоматийным предостережением владельцам лотерейных билетов не доверяться первой встречной таблице, но сверять серии и номера своих билетов с таблицами в разных сберкассах. Чем черт не шутит, а вдруг опечатка!

Триумфальный трюк с краплёными таблицами принёс Юлику свыше сорока тысяч рублей — столько в те годы стоила «Волга» или ЗиМ.

Юлий Герцог, семнадцатилетний фарцовщик, одним махом заработал больше, чем за целый год, приторговывая жевательной резинкой и американскими сигаретами!

Признание придет позже, когда всесоюзный корпус воротил теневого бизнеса назовет его Кудесником.

И хотя с каждой новой авантюрой Герцог будет вовлекать в свою орбиту множество единомышленников, он так и останется котом, который гуляет сам по себе. А члены заново набираемой команды всегда будут для него лишь попутчиками на час.

Действительно, ведь профессиональный аферист — это артист. Талант. А талант всегда одинок.

В семнадцать лет наш герой дал себе слово заработать миллион. И преуспел. Чему в немалой степени способствовал внутриполитический климат страны, и те, кто его создавал…

Глава третья. Продавец воздуха

Успех лотерейной «панамы» окрылил, убедил Юлия, что в жизни всегда есть место высокорентабельной афере. Теперь его жульническая харизма постоянно требовала практического воплощения, он непрестанно был в творческом поиске.

В начале 1960-х Хрущёв затеял разделение партийных органов на промышленные и сельскохозяйственные — корпус ударников номенклатурного труда резко возрос, каждому сеньке требовалась своя шапка-пирожок из каракуля — руководящий стиль, с легкой головы Никиты Сергеевича, — и своя шикарная квартира.

В стране развернулось строительство элитных домов, чем не преминул воспользоваться Герцог.

Новая затея сулила немалый приход, но в отличие от предыдущей требовала от генератора идей совмещения в одном лице лидера, эксперта и актера. Всеми этими талантами Юлий обладал.

Свою рабочую нишу Герцог нашел в удовлетворении квартирного дефицита. И пусть он был не лучшим на ниве квартирных афер, но п е р в ы м.

Давно подмечено, что на большую дорогу нас выводят женщины. Зачастую те, кто много старше нас.

В коридоры властных структур Питера Герцог проник с помощью заместителя начальника канцелярии Ленсовета Эльвиры Школьник и помощницы начальника отдела по учёту и распределению жилья Ленгорисполкома Маргариты Прагер.

Обе — дамы бальзаковского возраста — не подозревали о существовании друг друга, а тем более о том, что, выполняя роль штатных любовниц юного жиголо, рассматриваются им лишь в качестве технического персонала по обслуживанию устроенной охоты.

Знакомство с окружением своих любовниц и натолкнуло Герцога на мысль раскрутить аферу с продажей квартир в двух многоэтажках, возведённых в элитном районе города.

Разумеется, к строительству и эксплуатации зданий юный комбинатор не имел ни малейшего отношения. Но знание потребностей светил ленинградской медицины, адвокатуры, директоров ювелирных магазинов, баз и крупных гастрономов улучшить свои и близких родственников жилищные условия принесло Юлию весьма крутую прибыль.

Сумма, вырученная им от лотерейной панамы. была карманными деньгами школьника по сравнению с тем, что удалось ему заработать на продаже воздуха.

Через два года после установления с Эльвирой и Маргаритой интимно-деловых отношений Герцог, студент-дипломант Ленинградского финансово-экономического института имени Н.А. Вознесенского, имел обширные связи в самых разных советских и государственных учреждениях города. Никому из высокопоставленных друзей не по годам представительного молодого человека и в голову не могло прийти, что он расценивает их лишь как легко доступную дичь.

Атлетического сложения, при росте 180 сантиметров, чуть более двадцати лет от роду, он был олицетворинием молодого ленинградца-интеллигента. Наделённый природой чрезвычайно привлекательной внешностью и этакой мальчишеской чувственностью с намеком на некоторую бисексуальность, Герцог был одарён быстрым аналитическим умом. Тот факт, что никого из нового окружения Юлия не интересовал род его занятий, объяснялся не только его внешностью, но и светскими манерами, умением дорого и со вкусом одеваться, а главное, талантом очаровывать самых ловких и проницательных мужчин и женщин.

Непреодолимое личное обаяние, магическая сила воздействия Герцога срабатывали безотказно. Кошельки жертв раскрывались сами собой навстречу его красноречию…

…Молодой аферист обрабатывал клиентов не торопясь.

Выходил на них через свои связи из властных структур города, оказывал разные мелкие услуги, попутно засвечивая своих влиятельных друзей. Рассказам о его участии в попойках и посещениях саун вместе с высшими чинами области и города намеченная к отстрелу «дичь» верила охотно.

В ходе развития отношений Юлий по старой дружбе предлагал кандидатам на заклание содействие в получении квартиры в только что возведённой для ленинградского бомонда престижной многоэтажке.

С хорошо разыгранным сожалением сообщал, что для того, чтобы попасть в секретные списки жильцов «дворянского гнезда», необходимо дать волкам из Ленсовета взятку — от десяти до двадцати тысяч рублей. Сумма зависела от количества требуемых лохом квадратных метров.

Отменный психолог, Герцог понимал, что люди оценивают высоту, занимаемую тобой на иерархической лестнице, через восприятие непременных атрибутов власти: на какой машине ты ездишь, как одеваешься, как часто меняешь галстуки, в каком состоянии твоя обувь и т. д.

Особенности воздействия этих декораций на намеченные жертвы Герцог учёл и с успехом их использовал в грандиозном спектакле собственной постановки.

Накануне встречи с кандидатом в новосёлы, происходившей, как правило, в будний день, Герцог заказывал в Ленинградском Дворце бракосочетаний чёрную «Чайку».

С прибывшей по указанному им адресу машины он на глазах недоумевающего водителя, а зачастую и с его помощью, снимал все ритуальные прибамбасы: ленточки, цветы, кукол мужского и женского облика на радиаторе.

— Молодожёны приболели, — объявлял он водителю, — но свадьба состоится. Держи, любезный . стольник. Потом выпьешь за здоровье новобрачных, а мы сейчас с тобой часок-другой покатаемся.

После таких щедрых чаевых шофер становился покладистым и спрашивать какая-такая «свадьба состоится» уже не решался, — безропотно крутил баранку в указанном направлении.

В назначенное время Герцог на «Чайке» с ленсоветовскими номерами подкатывал к месту встречи с клиентом. Брал его на борт, картинно распахнув лакированные двери лимузина.

Исподволь наблюдал за произведённым впечатлением.

Небрежно бросал водителю:

— Кузьмич, в Ленсовет!

Наклонившись к уху оторопевшей жертвы, коротко пояснял:

— Едем за распоряжением…

Вернувшись в машину после посещения Ленсовета, шельмец по-прежнему односложно отдавал команду шофёру:

— В исполком!

Клиенту же по секрету шептал:

— Едем за смотровым ордером.

Хотя заверенный печатью ордер уже лежал в его портфеле. Ими его бесперебойно снабжала любовница из Ленгорисполкома. В этом и состояло её основное предназначение.

Забрав паспорт у оставшегося в лимузине клиента, Герцог исчезал в парадном подъезде. Наскоро заполнив формуляр, возвращался сияющий:

— Всё в порядке! Едем смотреть ваше гнездышко…



Спектакль, разыгрываемый Юлием с неизменным успехом, призван был не только оказать психологическое воздействие на новосёла и, сделав покладистым, заставить не мелочиться при расчёте, но и, что важнее, — еще раз утвердиться в собственных глазах.

Надуть человека, обвести вокруг пальца — было для Герцога высшим наслаждением. Надувательство привлекало его не только тем, что приносило ощутимые доходы, оно давало ни с чем не сравнимое чувство превосходства над жертвой.

Любитель охоты поймет, что я имею в виду…

Последний раунд проходил в здании-новостройке и заканчивался нокаутом клиента — великолепие планировки способно было оживить даже пребывающее в коматозном состоянии воображение.

Ошарашенный претендент на «уголок» в логове номенклатурных зубров расписывался в смотровом ордере. И только после этого Герцог соглашался передать взятку для «волков» из Ленсовета.

Причём артистичная натура Юлия требовала обставить это весьма картинно.

— Деньги завезёте ко мне в Ленсовет, — говорил он размякшей от впечатления жертве.

И действительно, в назначенное время он весомо выплывал из парадного подъезда Дома Советов. Забирал увесистый пакет с деньгами, иногда это был целый сверток, диктовал номер телефона отдела по учёту и распределению жилья в Ленгорисполкоме, просил держать на контроле сдачу дома в эксплуатацию и стремительно исчезал. Навсегда.

* * *

Блиц-афера по распродаже элитарных квартир была проведена Герцогом с размахом. Юному комбинатору потребовалось около месяца, чтобы облагодетельствовать более тридцати ленинградских крезов.

С помощью своих любовниц Эли Школьник и Риты Прагер Юлий стал богаче почти на пятьсот тысяч рублей (цены середины 1960-х годов), впервые осознав, что работать на себя — тем более прибыльно, если на тебя одновременно работает кто-нибудь ещё.

Он торжествовал, он чувствовал себя фаворитом рока. Лозунг легендарного афериста XX века Джозефа Уэйлса: «Я никогда не буду облапошивать честных людей. Только негодяев. Они хотят, как правило, получить нечто в обмен на ничто, а я даю им ничто в обмен на нечто»,  — отныне станет девизом Герцога. Девизом-покаянием.

Мошенническая операция с лотерейными таблицами была невинным детским утренником по сравнению с аферой по продаже квартир — деньги водопадом обрушились на Юлия. Но, как это ни покажется странным, их количество не заставило его сердце биться учащённо, от сумм не пересыхало во рту.

Не боялся Герцог и потерять их. Боялся лишь однообразия и скуки. Он уже не мог остановиться, душа требовала всё новых и новых авантюр. Утолять безудержную страсть к острым ощущениям, и он это понял — вот смысл его жизни.

Несмотря на то, что цель, ради которой он шёл на риск, — деньги — была для него второстепенной, к сорока годам Герцог нажил состояние, которое, по сегодняшним меркам, исчислялось бы сотнями миллионов рублей.

Юлий Герцог нашёл способ ненасильственно освобождать от наличности кошельки вожделенцев элитарной халявы.

Конечно, всё зависит от точки зрения. От того пресловутого угла преломления, под которым человек смотрит на мир с высоты своего узкопрофессионального интереса.

Для врача, например, весь мир делится на больных и умерших. Юлий Герцог, профессиональный аферист, делил всё человечество на деловых и лохов. и был непоколебим во мнении, что горстка таких, как он, деловых. живёт за счёт множества лохов в полном соответствии с законом природы: « Бараны для того и существуют, чтобы их стригли».

Юлий Герцог, молодой и ценично мыслящий человек, выманивал деньги у людей, которые официально такими суммами располагать не могли, поэтому он исключал всякую возможность их обращения в милицию или прокуратуру. Ему, далёкому от мысли о всякого рода насилии, кроме интеллектуального, и в голову не могло прийти, что кто-то может силой возвращать неправедно нажитые деньги…

Глава четвертая. Время жить и время умирать

Герцог проснулся с ощущением горячего прилива жизни. Чёрт возьми, какая лёгкость во всём теле!

Он выпрыгнул из простыней на ковер, и ноги сами притопнули в такт внутреннему маршу. Это же — счастье, полная жизнь. Вот уже неделю он был миллионером. Да-да, миллионером! Чёрт с ним, что на продаже воздуха — квартир в элитарном доме — удалось выручить только около пятисот тысяч рублей. Хрущёвская деноминация имела всего лишь двухлетний стаж и поэтому народ, привыкший к дореформенным деньгам, все ценники мысленно умножал на десять. Впечатляло. Так что, пятьсот тысяч — это пять миллионов по старому. Неужели не миллионер?!

Он отворил дверь в ванную комнату — по изразцам полоснул лучь утреннего солнца. Повернул никелированные краны, горячая вода зашумела в белую ванну, поднимая облака пара.

Юлий закрыл воду и, вздрагивая от звериного наслаждения, лёг в ванну. Он длил наслаждение, поворачиваясь с боку на бок.

Нет, будущее — лучезарно! За будущее он спокоен. И мысли его перенеслись к той женщине, которая вот уже два года формально являлась его любовницей, а фактически всё это время неосознанно помогала Герцогу лепить из фантазий новую реальность, чарующе хрустящую крупными купюрами…

В свои двадцать лет Юлий был достаточно зрел и отдавал себе отчёт, какие перспективы сулит наличие связей в советских властных и околовластных структурах.

Поэтому когда два года назад его отчим, режиссёр Мариинского театра, дряхлеющий Лев Герцог, принёс пригласительный билет на новогодний бал, устраиваемый администрацией Ленсовета для своих сотрудников, Юлий в кусочке картона усмотрел знак судьбы. Разумеется, собственно бал его не интересовал. Привлекала возможность установить перспективные знакомства.

Особую роль в процессе вхождения в среду слуг народа Герцог отводил женщинам. На собственном опыте он убедился, что кратчайший путь к достижению цели пролегает через сердце женщины, которую ты сумел влюбить в себя. И дорога тем короче, чем большими возможностями располагает твоя избранница.

Хотя юный авантюрист уже уверовал в собственную магическую силу воздействия на окружающих, иллюзий насчёт моментального обольщения номенклатурной принцессы он не питал. Можно начать и с малого, — с фрейлины, которая в будущем станет перекидным мостиком к вожделенной вершине.

Фрейлину Юлий нашел в лице заместителя начальника канцелярии Ленсовета Эльвиры Школьник.

Деспот по натуре, Герцог с первой минуты атаковал форпосты объекта своих вожделений по всему фронту. Арсенал его штурмовых средств был неисчерпаем: и глубокое знание классической литературы, и остроумный, всегда к месту рассказанный анекдот, и лесть, и великосветские жесты, заканчивающиеся щедрыми подарками, и показная уступчивость в мелочах, и цветы, цветы, цветы.

Для Эльвиры не было сделано исключения.

Первое свидание они провели в ресторане «Садко».

При входе Эльвира обратила внимание на живописную троицу: огромного роста чучела медведей — медведь-отец, медведица-мать и их сынишка, метровой высоты медвежонок.

В свои тридцать пять лет Школьник, хотя и была неоднократно замужем, но детей не имела. Возможно, этим можно объяснить ее искреннее умиление при виде медвежонка.

Явился случай проявить Герцогу свою изобретательность и широту натуры.

Когда они уселись в вызванное швейцаром такси, Эльвира обнаружила на заднем сидении рядом с собой огромный бумажный сверток.

— Что это?

— Дома узнаешь, — произнёс Юлий таким тоном, будто вопрос о ночном визите к спутнице уже был решён.

Женщина проживала в отдельной квартире у Обводного канала. Перешагнув порог, Герцог сдёрнул бумагу, и Эльвира, забыв о своих возражениях принять «незнакомого мужчину ночью в своём доме», запрыгала, как ребёнок, хлопая в ладоши: перед ней стоял тот самый медвежонок!

Через мгновение она с укором сказала:

— Но ты ведь разлучил семью!

Герцог парировал тотчас:

— Вы, женщины, — непредсказуемы. У моей знакомой тети Юзи сын тонул в реке. Работяга, возвращавшийся после ночной смены, его спас, откачал, принёс домой. Тетя Юзя записала адрес, обещала отблагодарить, а через десять минут прибежала к работяге домой с упреком: «Сына вы спасли, — это хорошо! А где его купальная шапочка?!»

…Вспомнив этот эпизод, Герцог улыбнулся своему отражению в зеркале и положил бритву на стеклянную доску на туалете. Тыльной стороной ладони провел по щекам, проверяя качество бритья: не появится ли щетина к вечеру, к сегодняшнему свиданию с Эльвирой.

То, что оно будет первым куплетом в прощальной арии, Юлий уже знал твёрдо. Но уйти просто так, не оставив о себе щемящих воспоминаний, было не в его правилах.

«Впрочем, — с грустью подумал Герцог, — на первое время моё отсутствие скрасит медвежонок, которого ты, Эленька, установила рядом со своей кроватью…»

* * *

В шесть часов вечера Герцог привычно подкатил к зданию Ленсовета.

За последний месяц он много раз появлялся там в разных ипостасях и на разных автомобилях: как чиновник — в салоне «Чайки», — чтобы охмурить простаков и выманить у них деньги; как пылкий любовник — за рулём «Волги»,  — чтобы забрать возлюбленную и умчать на фестиваль неги и развлечений. Эльвира охотно пользовалась плодами жульнических операций Юлика, даже не подозревая, что оказывает ему пассивную помощь в его далеко небезобидных проделках: «Ну, подумаешь, познакомила с кем-то! Ну, подумаешь, сделала ему визитные карточки с ленсоветовской геральдикой!»

Однажды, когда Герцог произнёс при ней свой излюбленный девиз: «Я никогда не стану облапошивать честных людей. Только негодяев»… Эльвира окончательно успокоилась и более сомнениями о происхождении денег в карманах возлюбленного не терзалась…

Как частное лицо Юлий не въезжал на площадку для служебного автотранспорта, а ставил машину прямо перед запрещающим знаком. Сегодня традиционное место встреч с Эльвирой было занято. Пришлось ставить «Волгу» позади фиолетовой «Победы».

Слегка раздосадованный вторжением на свою территорию. Юлий не обратил внимания на стоявших рядом с «Победой» четверых рослых парней.

Кроме того, на ступеньках здания стали появляться группы ленсоветовских служащих — конец рабочего дня.

Мелькнула ярко-красная блузка Эльвиры. Глазами она искала знакомую «Волгу», но из-за впереди стоявшей фиолетницы её не было видно.

Герцог приоткрыл дверь и, привстав с сидения, высунулся из салона, призывно помахал рукой:

— Эля, Эля-а!

Четверо разом обернулись на крик, раздался возглас:

— Да вот же он!

Юлий стрельнул глазами и… Конечно, он узнал Рыжего. В трёх метрах от Герцога стоял последний покупатель квартиры, директор валютного бара, которого удалось «кинуть» аж на двадцать пять «штук»! Такие лица не забываются и через десять лет.

«Влип!» — Юлий до отказа выжал сцепление, мотор взревел, машина задом рванула прочь, едва Эльвира наполовину оказалась в салоне.

— Юлий, ты же мне ноги поломаешь!

Герцог закрутил руль, и «Волга», беспрерывно сигналя, рванулась вперёд.

— Юлий, ты с ума сошёл… Здесь же люди!

Но машина уже неслась по проспекту Майорова в направлении Обводного канала.

В зеркало заднего обзора Герцог поймал мчавшуюся сзади «Победу».

Фиолетовых больше, их машина перегружена, да и мотор у меня мощнее. Уйду!» — решил он.

— Юлий, объясни, что происходит, объясни сейчас же!

— Эля, помолчи! Я всё объясню позже… — и уже совсем примирительным тоном добавил, — дай сосредоточиться на дороге.

На самом деле ему надо было обдумать ситуацию и немедленно принять единственно правильное решение.

«Ждали, гады. Рассчитывали встретить по окончании рабочего дня. Ну-да, я же для них — служащий Ленсовета. Сколько же дней они сюда приезжают? Впрочем, это уже не важно. Меня теперь к Ленсовету и под дулом автомата не заставишь прийти…»

«Победа» начала отставать.

«Чёрт, они «срисовали» номер «Волги»… Ну и что? Найдут через ГАИ владельца, а владелец-то, Гарик Гурфинкель, недосягаем, он сейчас, поди, где-нибудь в Атлантике на своем танкере болтается… Если они пойдут этим путем, им меня не достать! Гарик будет в Союзе лишь через полгода… Да, но его адрес ведь тоже узнают, а там живу сейчас я… Не годится! Надо съезжать оттуда. Куда? Домой!

Самое скверное, что они видели Эльку. Её найти нетрудно… Надо бы ей свалить недели на две в отпуск… А что? Махнём в Сочи… Самое время, бархатный сезон… Элька может и не работать в Ленсовете, ну, зашла туда… Через неё — верный выход на меня, хотя за два года знакомства дома она у меня не бывала, номера телефона не знает, так как звонит по телефону Гарика… Да, но фамилия! Чёрт, дались мне эти визитки! Нет, недели на две надо свалить… И обязательно вдвоём!

То, что они ищут меня самостоятельно, а не через милицию, говорит о том, что я не ошибся и кинул людей, у которых рыльце по самые уши в пушку! Хотя неизвестно, что лучше: милиция или фиолетовые. Милиция действует по правилам, которые хоть как-то предсказуемы, а эти? Чёрт знает, что им в голову взбредёт!»

Разумеется, Герцог ничего не объяснил любовнице, сказал лишь, что задолжал Рыжему крупную сумму, и не может отдать. Эльвира с удивлением заметила, что видела, как Юлий в ресторане извлёк из кармана пачку сторублёвок в банковской упаковке. «Это были не мои», — был ответ.

…Уехать в Сочи не удалось — Эльвиру не отпустило начальство, да и сама она не очень настаивала.

Через два дня прямо в гараже сгорела «Волга». Круг сужался. Герцог понимал, что следующей атаке может подвергнуться Эльвира. Не знал, какой мощности будет она. Тем не менее бросился за помощью к бывшим друзьям-фарцовщикам и… опоздал.

* * *

В квартиру проникли глубокой ночью.

Эльвира, проснувшись от шума в прихожей, попыталась зажечь ночник, но кто-то большой и тяжёлый подмял ее, зажал рот. Женщина с силой рванулась. Тогда другой схватил её липкими руками за ноги. Вспыхнула люстра. Перед Эльвирой стояли трое запыхавшихся верзил. У Рыжего, как резиновое, ходило ходуном изрытое оспой лицо.

Из темноты другой комнаты появился четвёртый.

— Там никого…

Рыжий расщепил рот-щелочку.

— Где хахель?

Эльвира поправляя разорванную ночную рубашку, беззвучно заплакала.

— Где хахель? — повторил Рыжий и, качнувшись, точно падая, ударил женщину в лицо, но она втянула голову и удар пришёлся в лоб.

— Это ей что? — прошипел черноволосый со шрамом через всю щеку. — Пытать её!

Эльвира подняла глаза на Рыжего, чувствуя, что он главный.

— Я не знаю, где он, — облизывая окровавленную нижнюю губу, едва слышно ответила она.

— Врёт паскуда, знает, — Чёрный сделал шаг вперед к кровати и нанёс удар снизу в челюсть. Кровь полилась изо рта ручьем. Обезображенное болью лицо стало восковым, но в глазах блеснули ненависть и упрямство, более жгучие, чем страх пыток, высушили её горло, — в ответ она только проворчала что-то невнятное…

— Что-о?! — заорал Рыжий. — Ты что бормочешь, стерва?

— Ненавижу, — сквозь кровавые пузыри изо рта не произнесла — выдохнула женщина.

Тогда Рыжий бросился на неё, запустил большие пальцы в рот, рвал ей губы, вертя голову. Остальные начали пинать ногами обмякшее тело.

Через какой-то миг нападавшие разом отвалились.

Женщина, подрагивая, лежала навзничь на кровати. Из ноздрей, из угла разорванного рта ползла густая тёмная кровь. Сорочка превратилась в лохмотья, на вздувшемся животе — огромные чёрные пятна. Она потеряла сознание.

— Воды! — скомандовал Рыжий.

Кто-то схватил огромную вазу с цветами, опрокинул содержимое на лицо Эльвире.

Она застонала. Медленно очнулась. Глаза, сначала бессмысленные, налились ужасом. Мокрое лицо её сморщилось от безмолвного плача. Она попыталась приподняться на одной руке, в ладонь впились шипы выпавших из вазы роз…

Неожиданно для наблюдавших за ней налетчиков Эльвира вскочила на ноги, — последний проблеск жизненной, но уже обречённой, энергии, — опрокинула двоих, оттолкнула третьего, и, схватив медвежонка, стоявшего у изголовья кровати, выбросилась в обнимку с ним с пятого этажа.

* * *

На следующее утро Герцог, приехав на такси к дому Эльвиры и войдя в подъезд, столкнулся с двумя милиционерами, выносившими труп его любовницы. Простынь, прикрывавшая лицо, съехала набок от тряски, и Юлий увидел обезображенное, некогда любимое лицо своей, теперь уже в прошлом своей, — женщины.

Герцог понял, что счётчик включен и до развязки, возможно, остаются часы, ну, может, сутки…

Глава пятая. Как вас теперь называть?

Предвидя визит преследователей в дом отчима, Юлий перед отъездом из Ленинграда изъял из семейного архива все свои фотографии и свидетельство о рождении.

На следующий же день после прилёта в Одессу Юлий с головой окунулся в кампанию по приобретению новых анкетных данных. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что надо отстраниться от ставшей опасной фамилии Герцог. Вместе с тем звучность и значимость, скрытые в ней, были настолько притягательны как для владельца, так и окружающих, что Юлию не хотелось навсегда расставаться с герцогством.

И он нашёл выход, подав заявление в УВД города об утрате паспорта. Ему выдали новый. Теперь у него на руках имелось два паспорта, из обоих гордо глядел разновозрастный, но всё тот же Герцог Юлий Львович.

Второй шаг на пути модификации анкетных данных Юлий сделал, когда, улучив удобный момент, он с неподдельной искренностью признался отцу, что хочет вновь обрести его фамилию и отчество.

Старый закройщик был, безусловно, польщён и всё-таки с иронией спросил: «Не трудно ли будет из герцога вновь становиться портным?»

Снова Юлий подал заявление в УВД города. Теперь уже с просьбой сменить фамилию и отчество. Мотивировал это желанием воссоединиться с кровным родителем. Препятствий не возникло, так как, согласно метрике, Юлий до усыновления был Портной Юлий Аркадьевич.

Теперь Юлий вновь имел два паспорта, но из одного по-прежнему выглядывал Герцог. а из другого уже Портной.

Наш герой пошёл дальше. В новом паспорте он аккуратненько исправил букву «л» на «р» и стал уже «Юрием».

Трамплин для затяжного прыжка — трансформации фамилий — был создан. И началось…

На удивление отцу Юлий вдруг из монаха-затворника превратился в завсегдатая одесского Дома офицеров, прозванного в народе «ЦНХ» — центральное невестохранилище.

Знакомился с какой-нибудь тридцатилетней провинциалкой, приехавшей в Одессу на заработки и в поисках суженого.

Отсутствие постоянной одесской прописки у избранницы имело для плана Герцога принципиальное значение: заключение брака по месту жительства невесты и предполагаемые смена фамилии и паспорта в разных населённых пунктах области не скоро привлекут внимание центрального аппарата одесского управления внутренних дел.

Два-три дежурных свидания — и Юлий, нет! — Юрий Портной — делал своей избраннице то самое, заветное, предложение, ради которого она неутомимо посещала Дом офицеров.

Всякая засидевшаяся в девках тридцатилетка чувствовала себя Золушкой, встретившей прекрасного Принца, поэтому предложение принималось незамедлительно и без всяких предварительных с её стороны условий. Условие было у Герцога: он хотел взять фамилию будущей жены. Ну кто откажет ему, писаному красавцу, в таком невинном желании?!

Сразу же после получения паспорта с новой фамилией Герцог складывал с себя всякие мужнины обязанности, а попросту — исчезал.

Пустившись в матримониальное плавание под фамилией Портной, Юлий уже через год был одновременно и Козленко, и Бондаренко, и Пономаренко, и Тарасюк, и Перебейнос. Так далеко его завёл страх быть обнаруженным Рыжим…

Кроме того, твердо встав на жульническую стезю, Герцог считал, что ни один из свадебной коллекции паспорт не окажется лишним.

Повороты судьбы подтвердят его предусмотрительность.

Паспорта с новыми фамилиями были в двух экземплярах: со штампом регистрации брака и без оного. Как? А так! Получив паспорт с фамилией очередной жены, Герцог неизменно терял его, а во вновь выдаваемый, взамен утраченного, отметку о браке делать не спешил.

С одесским военкоматом проблем не было (он туда даже не являлся), так как за умеренную плату был поставлен на учёт в психоневрологическом диспансере Ленинграда по поводу арахноидита — заболевания, абсолютно безообидного для окружающих гражданских лиц, но не для военнослужащих. Поэтому Юлий был признан негодным к прохождению воинской службы в мирное и в военное время, что удостоверяла запись в воинском билете лейтенанта запаса Герцога Ю.Л.

…Процессу омноголичивания был положен конец после того, как трижды Герцог делал предложение девицам, которые сами стремились во что бы то ни стало сменить доставшуюся от папашки фамилию.

Может ли рассчитывать аферист, коим и являлся Герцог, на достойный приём в уважаемом обществе, имея фамилию Пиндюра? А Простиперденко? Ну а Пидрило?

Фамилии, которые если не отпугнут потенциальных клиентов, то вызовут у них скабрезные ассоциации и подозрения в сексуальных перверсиях владельца.

Выждав время, Герцог предпринял ещё одну, как оказалось, — последнюю попытку приобрести дополнительный рабочий псевдоним.

Месяц он ухаживал за обрусевшей югославкой, кичившейся княжеским происхождением, как вдруг выяснил, что её девичья фамилия Задроченна-Навзнич…

Мысленно склоняя и фамилию, и избранницу, Юлий ретировался.

Глава шестая. Ищущий да обрящет

По прибытии в Одессу Герцог в поисках практического применения своим дарованиям комбинатора, насточиво искал контакта с деловыми людьми города.

Одесса в то время была самым большим южным портом Советского Союза, который пропускал через себя сотни и сотни судов, десятки тысяч иностранных и советских моряков.

Без преувеличения можно сказать, что город находился на иждивении порта, а население делилось на две части. Предпринимателей: моряков, портовых служащих, проституток и фарцовщиков. Потребителей: работников торговли, прежде всего, комиссионных магазинов, обслуживающего персонала гостиниц и ресторанов, медперсонала вендиспансеров и, разумеется, местных милицейских чинов.

Приобретенный в юношеские годы на ниве фарцовки опыт подсказывал Юлию, что стать членом закрытого клуба деловых людей можно с помощью буревестников частного предпринимательства — одесских фарцовщиков.

Посещая традиционные места их тусовок — рестораны при гостиницах, где останавливались иностранные моряки, — Герцог тренированным глазом знатока выделил одного делового. пользовавшегося непререкаемым авторитетом.

Однажды, когда Юлий в очередной раз забрел в ресторан гостиницы «Интурист» и расположился в дальнем углу зала, к нему за столик подсели два юнца в потёртых джинсах.

— Так и що? Дядя ищет приключений на свою «женю»? — «карасик» в джинсах демонстративно вызывающе переложил выкидной нож-стилет из одного кармана рубахи-расписухи в другой.

Пропустив вопрос мимо ушей, Герцог лениво оглядел соседние столы. Так и есть. Деловой сидел неподалеку. Их глаза встретились.

— Ша! Слушайте сюда, поцы. То що ви сегодня только завтракаете я успел уже вчера переварить в своем кишечнике и теперь этим дреком хезаю на таких цудрейтеров, как ви… — назидательно процедил Юлий на чистейшем одесском диалекте.

Монументальная невозмутимость Герцога обескуражила юнцов.

Выдержав паузу, Юлий достал из «дипломата» золотой «паркер» и на своей ленсоветовской визитной карточке начертал несколько цифр. Подняв голову, он опять встретился глазами с Деловым. Взгляд последнего выражал заинтересованность и любопытство.

— Идите, мне с вами всё понятно… Идите и передайте, что я жду его звонка, — с этими словами Герцог вынул из кармана пиджака пачку сторублёвок, надорвал банковскую упаковку, и, положив пару банкнот рядом с визитной карточкой, поднялся из-за стола.

Надо сказать, что в те времена «дипломат», золотой «паркер» и визитные карточки свидетельствовали о принадлежности их владельца к миру советских иерархов, что было весьма привлекательно своей недосягаемостью для сидевших напротив Герцога фарцовщиков. Юлий об этом знал.

— А если… — начал было один из них, но Юлий не дал ему закончить:

— Ну, а если и после этого останутся тараканы, — говорил дядя Мендель, глядя на свой догорающий дом, — то не знаю, що и делать…

Через некоторое время Бруно — так звали Делового — и Юлий подружатся. Швондер признает верховенство Герцога и добровольно будет исполнять партию ведомого. Они как бы заключат безмолвное соглашение: Герцог — генератор идей, а его новый знакомый Швондер — исполнитель, эксперт и проводник в лабиринтах одесского дна.

Через некоторое время одесский соратник устроил Юлия на работу в местную таможню контролером. Сам же Бруно продолжил работать диспетчером в морском порту. Осведомленный по роду службы о графике захода в одесский порт наиболее привлекательных с точки зрения деловых контактов — купли-продажи — иностранных судах, он извещал об этом Герцога. Последний с учётом полученной информации корректировал расписание своих дежурств.

Выявив в ходе таможенного контроля на судне присутствие в команде лиц, имеющих и готовых сдать товар, Юлий, хорошо владевший английским языком, знакомился с ними, договаривался о покупке, а затем передавал их подручным Бруно — фарцовщикам.

В месяц каждый имел до двух тысяч рублей.

— Стабильно, но мелковато, — сетовал Герцог.

— Зато никаких конфликтов с Уголовным кодексом, — ответствовал подельник.

Однако Юлий, прошедший горнило квартирной и лотерейной афер, считал ниже собственного достоинства зарабатывать понемногу тут и там.

Человек тех же взглядов, что и незабвенный герой романа Ильфа и Петрова, Юлий жаждал крупных сделок и масштабных оборотов, а главное, — щекочащего нервы риска и азарта.

Однако, в отличие от Остапа Бендера, Герцог к Уголовному кодексу почтения не испытывал, как, впрочем, и к монопольному праву государства устанавливать для своих граждан дозированное распределение денежных знаков на круг.

Система уравниловки никак не устраивала твердо ставшего на жульнический путь начинающего афериста, который своими удачными комбинациями подтверждал, что может иметь тысячекратно больше, чем дарованные государством сто двадцать рэ в месяц. по принципу всем — поровну.

Несколько месяцев спустя Юлий встретил человека, вернувшегося с колымских золотых приисков, где тот проработал пять лет старателем.

На вопрос Герцога: «как там работается» человек ответил не раздумывая: «Знаешь, парень, и здесь дрек, и там говно. Хорошо только в отпуске. Но если надумаешь ехать туда, вот тебе телефон вербовщика. Его контора в Киеве. Имей в виду, оформление документов длится не меее полугода. А золота там хватит на всех, езжай»…

Юлий поделился намерением с Бруно, но тот отверг идею с порога: «Я и здесь не голодаю!»

Герцог всё-таки слетал в Киев и оставил анкету и заявление: «Чем чёрт не шутит, когда Бог спит!»

Глава седьмая. Двое в автобусе, не считая собаки

Как-то вечером Бруно и Юлий, мучаясь бездельем, лениво перебрасывались в буру.

Неожиданно Герцог спросил:

— Бруно, есть возможность взять напрокат служебную овчарку?

Швондер, достаточно изучивший лабиринты воображения подельника, насторожился: «Грядёт новая афера!»

Однако, не подавая вида, кротко заметил:

— Собака — это не проблема… Надо — добудем чемпиона Одессы и окрестностей… А в чём, собственно, дело?

— Знаешь, — как бы прислушиваясь к ходу внутренних часов, ответил Герцог, — есть одна идея…

Бруно в ожидании, когда приятель созреет до откровения, размеренно тасовал колоду. Подумал: «Недаром у меня второй день чешется ладонь левой руки — к деньгам!»

Не выдержав напряжения паузы, слукавил:

— Ну-ну, собака найдет нам клад…

— Клад, — назидательно произнес Юлий, — это для импотентов, лишённых воображения, обречённых ждать милости от судьбы или от лотереи… Мы ведь с тобой — не из этой породы, а, Бруно? — Герцог так глянул на партнёра, — будто ушат родниковой воды на него вылил. — Как говорится: «Проснитесь, Абрам Соломонович, вы обосрались…»

— Так я и не сплю, — подхватил шутку Бруно.

— Тем более… — произнёс Юлий и, снисходительно посмотрев на подельника, спросил:

— Бруно, сколько теплоходов в год отправляет за границу Софья Власьевна — советская власть — через Одессу?

— Двенадцать… Каждый месяц по одному…

Бруно можно верить. Он диспетчер, знает всё.

— А по «Спутнику» — по линии международного молодежного туризма — сколько?

— По «Спутнику» — четыре-пять… А что?

— Да я тут подсчитал… Получается, тысяча комсомольцев с нашими деньгами ежегодно уезжают за бугор…

— С нашими? — Бруно насторожился, предчувствуя откровение партнёра.

— Ну, пока не с нашими… С государственными, мы ведь их не печатаем… Короче, я тут прикинул и решил положить конец этому комсомольскому контрабандному беспределу… Почему советская валюта — стольники, полтинники. наконец . чирики,  — оседает в швейцарских банках, а не в наших с тобой карманах?!

Герцог вперил взгляд в собеседника, вынуждая его на ответный ход. Бруно, не понимая, куда клонит подельник, заёрзал в кресле.

— А я, что? Я — за… То есть я хотел сказать, что я против швейцарских банков, но за наши с тобой карманы…

— То-то, — менторским тоном произнёс Герцог. — Когда следующий комсомольский рейс?

— Через неделю, — с готовностью ответил Швондер. И тут же спросил: — А причём здесь овчарка?

— Для декораций!

* * *

Пять «икарусов» с разухабистой комсомольской братвой, наскребённой по сусекам всесоюзного ленинского, подкатили к ограде одесского порта для прохождения таможенного и пограничного контроля.

Немедленно в первый автобус вошли двое, не считая служебной овчарки. Один — в форме таможенника, второй — в неизвестно какой, но с собакой на поводке.

— Внимание, комсомольцы, страждущие увидеть дальние страны! — голосом диктора программы «Время» и с улыбкой голливудского актера Герцог начал свой автобусный спектакль.

— Я — старший наряда таможенников… Полагаю, что все присутствующие согласны с тезисом: «Не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна».

Строители коммунизма настороженно притихли в салоне: «Провокация! А ведь ещё и до Босфора не добрались… Видно, недаром инструкторы ЦК КПСС предупреждали…»

Выждав паузу, Юлий вопрошал:

— Так или нет?!

— А что нужно? Спрашивал звонкий голос комсомольского вожака.

— Думаю, что не все из вас сегодня доберутся до кают теплохода… — ответствовал Герцог. Некоторые останутся в Одессе… И не просто в Одессе, а в камерах предварительного заключения… Практика показывает, что не все выполняют инструкцию ЦК и пытаются вывезти из СССР значитально больше положенных тридцати рублей… Вот мой друг. Он тренирован на обнаружение советских денег в лифчиках, трусах и других интимных местах… Ну-ка, Дик, голос! Собака послушно залаяла.

— Предлагаю, — перекрывая ропот неодобрения, продолжал Юлий, — предлагаю всем, кто ещё не понял всей ответственности поездки и заключенной в ней идеи пропаганды советского образа жизни, отправить по почте своим родным и близким излишки денег, чтобы они не попали в руки империалистических разведок…

Герцог вновь поднял руку.

— Вам сейчас будут розданы конверты с марками… Вложите в них избыток денег, напишите адрес — и милости прошу к ближайшему почтовому ящику… Ещё раз предупреждаю: не все сегодня отплывут за рубеж, — некоторые будут этапированы по месту жительства за попытку контрабандного перемещения через границу достояния страны — советских рублей! Чистота комсомольских рядов — залог здоровья нашей Партии… Это — последнее предупреждение перед таможенным досмотром…

После этой проникновенной речи Бруно обходил всех комсомольцев-пассажиров «икаруса» и вручал маркированные конверты.

Через десять минут — в это время голос Юлия уже звучал во втором автобусе — пассажиры первого гурьбой бросались к указанному почтовому ящику, второпях заталкивая туда надписанные конверты с деньгами…

…Через полчаса ящик был полностью конвертирован. а ещё через час Герцог с торжествующим видом рвал конверты, доставая оттуда стольники и полтинники бойцов юного резерва Партии.

— Юлик, — восхищение Бруно было неподдельным, — а где ты взял почтовый ящик?

— Купил у дяди Фимы из «Вторчермета»… Какие-то пионеры не дотянули до плана сбора металлолома и начали снимать в Одессе почтовые ящики… У дяди Фимы их ещё штук двадцать в запасе… А тебе зачем? Ты что? Этим сыт не будешь? — Герцог указал на груду денег, лежащих у их ног…

Объёмы комсомольских пожертвований ежегодно доходили до ста тысяч рублей (в ценах 60-х годов)!..

Глава восьмая. Гангстерская тройка

Однажды вечером друзья сидели в ресторане гостиницы «Интурист», поджидая помощника капитана итальянского танкера «Марко Поло».

Месяцем раньше помощник принял от них заказ на поставку большой — до тысячи штук — партии белых нейлоновых сорочек, пользовавшихся тогда в Союзе бесподобной популярностью.

Судно вошло в одесский порт утром, но и к полуночи итальянец не появился.

Ресторан уже закрывался, на столе перед Юлием стояло нетронутым его любимое блюдо — вареный карп по-жидовски, — как вдруг в дверном проёме, сгибаясь под тяжестью двух огромных баулов, появилось очаровательное юное создание. Молодые люди переглянулись.

— Залётная птаха, — отреагировал Бруно на появление прекрасной незнакомки. Ему можно верить. Он знал в лицо всех одесских проституток, а кто ещё, кроме них, в этот час мог появиться в ресторане?

— Ты о баулах? — лениво откликнулся Юлий.

— И о них тоже, — Бруно поднялся, чтобы помочь дюймовочке преодолеть заслон из двух швейцаров.

Через минуту Оксана уже беззаботно щебетала за столом друзей. Впрочем, сыпавшаяся из её уст околесица не мешала ей прихлебывать шампанское и поглощать ломти карпа.

Кокетничая и простодушно улыбаясь, девушка сообщила нежданным покровителям, что приехала в Одессу из Киева прикупить своему брату, вернувшемуся из армии, носильные вещи. Прибыв на вокзал, она обнаружила пропажу денег и билета. В настоящий момент она ищет покупателей на часть приобретённых ею вещей для брата.

— Всё фирменное, и отдам за полцены, лишь бы на билет и обратную дорогу хватило, — подытожила она.

Бруно, подхватив баулы, повёл Оксану в кабинет дежурного администратора. «Ну и прыть! — улыбнулся Юлий, хотел закрепить знакомство с дюймовочкой. и если она будет согласна, то провести с нею ночь.

Через минуту Бруно с перекошенным лицом подлетел к столу.

— Что, не дала? — подначил приятеля Герцог.

— Старик, у неё в сумках мои вещи, да-да, те самые! Что будем делать?!

Тремя днями ранее квартиру Бруно ограбили. Ему почему-то казалось, что в жилище злоумышленники проникли, подобрав ключи к замку входной двери.

У Герцога была своя версия: воры забрались в квартиру через балкон, так как распахнутая балконная дверь вводит в искушение, а внутрь легко забраться по виноградной лозе, росшей прямо из фундамента дома.

Отсюда и начинались нестыковки. Если допустить, что в комнату забрался малолетний форточник. то как он сумел вынести две огромные хозяйские сумки, доверху набитые фирменными шмотками, звуко- и фотоаппаратурой?!

Хуже того, из тайников визитёр похитил драгоценности, принадлежавшие покойной матери Бруно. Чего стоило одно лишь платиновое колье о двенадцати бриллиантах, весом в восемнадцать каратов!

Тайники были заговорённые — их не нашли в 1930-е, когда приходили из НКВД, их не нашли и немцы во время оккупации Одессы — поэтому приятели пришли к выводу, что действовал профессионал высочайшего класса. А, может быть, и не один.

Как бы там ни было, Герцог отговорил Бруно обращаться за помощью в милицию: у сотрудников мог возникнуть обоснованный вопрос: а откуда у рядового диспетчера порта столько дорогих импортных вещей?

Тогда пострадавший бросился в ноги к одесским блатным, пообещав царское вознаграждение. Однако уже через день урки развели руками: домушник был не из местных, а вещи не появились ни на Привозе, ни в комиссионных магазинах.

* * *

План действий созрел мгновенно, и Юлий выпрыгнул из-за стола.

— Мы — менты, понял? Везём её к тебе, то есть на место происшествия… Базар я беру на себя, ты помалкивай, а когда надо — подыграешь…

Оксана без тени сомнения села в машину: ведь ребята берут весь товар и за ценой не постоят!

Бруно прыгнул к рулю, машина рванула с места так, что головы Юлия и дюймовочки. сидевших сзади, запрокинулись, ударившись о спинку.

Оксана весело щебетала всю дорогу. Иногда она вздрагивала от надсадного визга тормозов на поворотах: Бруно не терпелось узнать судьбу фамильных драгоценностей. Птаха превратилась в затравленного мышонка, едва завидев контуры здания. Метаморфозы в поведении и внешнем облике пассажирки не остались незамеченными.

— Узнаёте, гражданка? — бесцветным голосом спросил Юлий.

— Мальчики, вы из милиции? — ответил вопросом на вопрос мышонок.

— А что, мы похожи на негров? — парировал Герцог. — Федор Иванович, бланки протоколов у тебя в машине или остались в квартире потерпевших?

— Или… — подыграл Бруно.

— Тогда пошли наверх… Отставить! Во двор! — Герцог уже вошел в роль опера, расследующего квартирную кражу. Подошли к столетней виноградной лозе. Втянув голову в плечи, будто ожидая удара, Оксана молчала.

— Сейчас проведём следственный эксперимент. Взбирайтесь! — Девушка в нерешительности застыла на месте. — Живее, живее! — скомандовал Юлий.

Ловко подобрав подол юбки и заткнув его в трусы, Оксана кошкой взвилась по лозе.

— Бруно! Тьфу, чёрт, Федор Иванович! Бегом наверх, встречайте гостью! Подхватив баулы, Бруно ринулся в подъезд.

Пластичность звезды балета — ничто в сравнении с грацией кошки. В этом Герцог убедился воочию, когда воровка в два приёма забралась по виноградной лозе на балкон — только и мелькнули восковые свечи её ног перед восхищенным устроителем спектакля. Спрыгнув на балкон . дюймовочка вдруг сделала какой-то непонятный для стоявшего внизу Юлия жест. Бруно, появившийся в проёме балконной двери, нашёл Оксану бьющейся в конвульсиях. Широко открытым ртом она судорожно хватала воздух, одновременно делая глотательные движения.

— Воды! — заорал подоспевший вовремя Герцог.

Проглотив стакан воды, девушка перевела дыхание, утёрла рот рукой, с трудом выдавила из себя:

— Я беременна, мне плохо…

Герцог недоверчиво оглядел акробатку. минутой ранее махом преодолевшую пятиметровую высоту, и с угрозой в голосе произнёс:

— А вот мы сейчас вызовем нашего врача… Для освидетельствования… Заодно он установит, не противопоказано ли вам пребывание в камере. — С этими словами Юлий поднял телефонную трубку, резким движением набрал первые пришедшие в голову три цифры.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Докладывает майор Гриценко. Товарищ полковник, задержали-таки… Да-да . форточницу. как я и предполагал, — при этих словах Герцог бросил выразительный взгляд в сторону молчаливо наблюдавшего за разыгрываемым спектаклем Бруно. — Да, даёт показания… Но она, оказывается, беременна… Врач нужен… Что? Таки прямо в тюремную больницу? И показания там взять?

Услышав это, девушка неистово замахала руками.

«Дожал-таки, — подумал Юлий, — и мы, похоже, уже не беременны». В трубку же сказал:

— Да, вроде, нам уже лучше, товарищ полковник… Насчёт врача я ещё перезвоню… Слушаюсь, товарищ полковник!

Положив телефонную трубку, Герцог угрожающе двинулся к дюймовочке.

— Цыпа, мы с тобой полчаса как знакомы, а ты уже забеременела и сразу от нас двоих?! Не надо делать нам смешно, а то ведь мы аборт сделаем! — Но, увидев, как напрягся Бруно, словно готовясь броситься на налётчицу, Юлий примирительно сказал:

— Федор Иванович, вынь из попки пальчик, дай тёте здрасьте! Будь ласка, принеси мастику — откатаем пальчики нашей новой знакомой.

В тот же миг Оксана непроизвольно спрятала руки за спину.

— Давно ли от хозяина ? — заметив жест, с интересом спросил Юлий.

— Недавно… — выдохнула девчушка.

* * *

Спектакль продолжался всю ночь. Были и мольбы, и слезы. Дюймовочка то порывалась сбросить с себя платьице и трусики, то поочередно бросалась с объятиями на оперов. Они были непреклонны.

Юлий уверенно вёл представление, импровизируя на ходу. Усталости как не бывало — так захватило его и само лицедейство, а, главное, — окончательно оформившаяся в план действий идея использовать незадачливую домушницу в предстоящей авантюре. А всё решила фраза, обронённая Оксаной. С её слов, до первой ходки она работала бухгалтером в колхозе. Документы, извлечённые из одного баула, это подтверждали.

На каком-то этапе Бруно не выдержал:

— Где колье?

— Проглотила… — с мольбой в голосе ответила дюймовочка.

— Ах ты форточница с заглотом! — возопил Бруно, замахнувшись на воровку, но Герцог невозмутимо остановил приятеля.

— Да-а, без вскрытия брюшной полости не обойтись! — И, заметив, как изменилось лицо Оксаны, добавил: — Слушай, может, обойдёмся без вскрытия? Опиши все свои одесские похождения, не забудь и налёт на эту квартиру.

Сагой о хождениях по квартирам. собственноручно исполненной налётчицей, Герцог закрепил её вербовку.

* * *

Милейшее создание с копной золотистых волос и этаким обволакивающим взглядом, Оксана Гиль совершала налёты изящно и грациозно.

В незнакомом доме она появлялась с цветочками в руках или с коробкой от торта. Всем было ясно, что девушка идёт к кому-то в гости. Ещё у неё была маленькая сумочка, где кроме косметики лежала фомка. которой Оксана пользовалась чаще, чем повсечасной косметикой.

Дюймовочка заявлялась на самый верхний этаж и звонила в каждую дверь. Открывшим двери людям она обворожительно улыбалась, спрашивая заготовленную глупость, к примеру: «А Галя дома?» — и тут же получала полную и совершенно необходимую для последующих действий информацию.

Через две минуты Оксана проникала в квартиру, где проживала «Галя», а ещё через какое-то время и в другое жилище, в котором никакой «Гали» и быть не могло.

За две недели Гиль, с её слов, совершила в Одессе около сорока квартирных краж. От разработанной схемы её иногда заставляли отступать открытые форточки и распахнутые балконные двери, — как это было в случае с Бруно, — и она без колебаний меняла курс. Нередко Оксане помогали соседи ограбленных: встреченного в подъезде мужчину миловидная налётчица просила донести сумки или баулы до такси. И несли!

Сдавать вещи в комиссионные она не решалась — там надо предъявлять паспорт, а значит, оставлять следы. Распродавала награбленное посетителям ресторанов, обслуге гостиниц, словом, покупателей искала среди тех, кто имеет при себе значительное количество наличности.

Целые сутки Гиль, в компании Бруно и ночного горшка под кроватью, описывала свои похождения. Они оба ожидали выхода платинового ожерелья.

Ознакомившись с творческим путём мошенницы, Герцог сделал ей предложение, от которого Гиль не могла отказаться. И не потому, что Юлий пообещал в случае отказа сдать её милиции вместе с собственноручно написанным чистосердечным признанием. А потому, что предложение было весьма прибыльным и, по прикидкам нашедших друг друга авантюристов, менее опасным, чем незаконное проникновение в жилища обеспеченных граждан, и более изящным, чем лазанье по форточкам и балконам…

* * *

Вскоре Оксана, оформив проплаченный Герцогом брак с одним одесским фарцовщиком, сменила паспорт, став гражданкой Харченко. Ещё через некоторое время она с помощью Юлия устроилась кассиром одесской сберегательной кассы №-3567/18, которую троица превратила в скважину по выкачке денежных знаков.

Схема обогащения, — а это уже стало фирменным знаком Юлия, — была до гениальности проста.

В один прекрасный день Бруно во время дежурства Харченко заводил сберкнижку, внеся на текущий счёт одну тысячу рублей. При заполнении графы «приход» Оксана «ошибалась» и вписывала десять тысяч рублей. В следующее её дежурство тот же Бруно снимал с книжки девять тысяч. И это повторялось многократно. Подельники делили деньги поровну, всегда оказывалось, что половина доставалась Герцогу…

По его расчётам денежный фонтан должен был бить не менее года, но затяжной харакири был прерван одесским ОБХСС через десять месяцев.

* * *

Скважина обогатила троицу на сто девяносто восемь тысяч рублей (цены середины 1960-х годов).

На следствии и суде Оксана, рассчитывая на обещанную помощь оставшихся на свободе подельников, всю вину взяла на себя. Её приговорили к двенадцати годам лишения свободы.

Бруно был признан психически недееспособным.

Герцог ударился в бега. Впрочем, и Бруно, и Оксана знали его как «Юрия Козленко». Человека с этими анкетными данными и искал Всесоюзный уголовный розыск…

* * *

Вслед за задержанием Оксаны Герцог спешно попрощался с отцом и под фамилией Пономаренко вылетел в Киев.

В гостинице устроился под фамилией Бондаренко. Паспорт на Козленко Юрия Аркадьевича сжёг, пепел утопил в унитазе.

До назначенной встречи с представителем администрации промышленного объединения «Магдрагмет» оставалось ещё два дня. Часами просиживая у телевизора или слоняясь по коврам роскошного трёхкомнатного «люкса» Юлий испытывал настоящие физические муки. Нет-нет, не от страха быть задержанным. От безделья…

Наконец контракт подписан, предписание приступить к работе и пропуск в закрытую Магаданскую область получены. Осталось взять билет и в иллюминатор взлетающего самолёта сделать прощальный взмах рукой. «Не злато ль ищешь ты в краю далёком? Его ль ты не нашёл в краю родном?»

Заметая следы, Юлий вылетел из Киева в Москву под фамилией Тарасюк, а из Москвы в Магадан уже под фамилией Герцог, на которую он и оформлял контракт.

Через три года после исчезновения из Ленинграда Герцог возродился на золотом прииске «Самородный» в должности начальника планового отдела.

Чем больше сцен, на которых играет талантливый актер, тем выше его мастерство. Причём, в отличие от посредственных лицедеев, мастер одинаково хорошо справится с ролью независимо от того, какой бы сложной она ни была.

Глава девятая. Возите золото «Аэрофлотом»

Герцог остановил такси на Невском, в двух кварталах от гостиницы «Европейская», и юркнул в толпу. Окольным путём добрался до Русского музея, который служил последней контрольной зоной обнаружения возможной слежки. Будний день, предобеденная пора, редкие посетители в залах музея — идеальная обстановка для выявления «хвоста». Смешавшись с группой американских туристов, Юлий с деланно рассеянным видом огляделся по сторонам. Всё спокойно. Миновав два зала, он посмотрел на часы — до передачи товара оставалось десять минут — и направился к выходу, боковым зрением отмечая перемещения окружающих.

Нет-нет, все заняты созерцанием шедевров.

При входе в «Европейскую» Герцог сунул человеку в ливрее пятёрку. Путь открыт. Ресторан, обслуживавший иностранцев, находился на третьем этаже. Ещё одна пятёрка, условная фраза на ухо швейцару — и Юлий, утирая платком взмокший лоб, уселся в дальнем углу зала.

— Да, — заключил он, раскуривая сигарету, — Хенкин прав. Отсюда весь зал, как на ладони, а тебя от окружающих скрывает густая листва пальмы. Недаром этот столик вечером бронируют гэбэшники. Ну а днём?

— А днём, — отвечал Хенкин, — мы — стоматологи!

Герцог скривился.

— Нет, господа врачеватели, не понять вам тревог вьючного мула, таскающего на себе полотняные пояса с золотым песком…

В дверном проёме появился Марик Хенкин. Одной рукой он нёс увесистый портфель, другой увлекал за собой сразу двух длинноногих младых див.

«Конспиратор, — усмехнулся про себя Юлий, — разведчики на проведение тайниковых операций берут с собой в качестве прикрытия жён, у Марика своя «крыша» — профурсетки. И где он только находит таких красавиц, этот неистребимый перпетум-кобиле?»

Сколько Юлий знал Марика, тот никогда не расставался ни со своим портфелем, ни с весёлыми подружками. С одной оговоркой: портфель оставался неизменным годами, а беспечные красотки подлежали смене каждый месяц, если не чаще.

«У меня нет идеала — всех зову под одеяло», — как бы оправдываясь, говаривал Хенкин.

Марик олицетворял собой редкое сочетание трудоголика и мота-повесы. Деньги — и немалые — он зарабатывал, чтобы тут же прокутить их вместе с ненасытными прожигательницами жизни. Высококлассный специалист в области лицевой хирургии, зубной техник и протезист в одном лице, Хенкин имел в городе богатую частную практику. А поскольку лечил клиентов у них дома, то его «кормилец» — так ласково называл он свой портфель — был неизменно набит слепками зубов, коронками, зубными пртезами, не говоря уж о разных щипцах и свёрлах.

Однажды Марик, проведя ночь с друзьями за «пулькой», возвращался под утро домой. Беспечно помахивая «кормильцем» и насвистывая «Колонель бути», чтобы сократить путь, он бесстрашно ринулся через городское кладбище и угодил в… милицейскую засаду. Откуда ему было знать, что угрозыск которую ночь кряду охотился за шайкой грабителей, осквернявших могилы в поисках золотых коронок в ротовых полостях покойников?!

По требованию ментов Хенкин, не чувствовавший за собой никакой вины, с готовностью открыл портфель. При виде щипцов, коронок и целых челюстей ликующие сыщики затолкали — спасибо не искалечили — Марика в «воронок» и доставили в околоток, где с него сошло три пота, пока он сумел убедить служивых, что не любитель он могильного золота, а врач-профессионал. В доказательство пришлось тут же поставить пару пломб начальнику…

— Старик, пароль подействовал на швейцара? — вместо приветствия произнёс Хенкин.

Герцог утвердительно кивнул.

— Он — новенький… Нуждается в дрессировке… Так, а где наш дежурный половой? — Марик оглядел зал. — Любезный, — окликнул он семенящего к соседнему столу официанта с тяжёлым подносом, — кто нас сегодня обедает? — в вопросе прозвучали одесские интонации.

— Я занят, — не поворачивая головы, ответил официант.

— Пришлите замену, любезный! — и, обратившись к Герцогу, недовольно произнёс: — И этот новенький… Что это у них… Всеобщая ротация, что ли?

У Юлия при этих словах похолодело внутри, он непроизвольно провёл рукой по нательному поясу с золотом.

Хенкин ещё несколько раз безуспешно пытался остановить официанта, курсировавшего между кухней и соседним столом, где расположилась группа французских туристов.

Наконец, не выдержав натиска, служка, брызгая слюной, прошипел:

— Катитесь вы в свой Тель-Авив, там вас накормят, а здесь только работать мешаете!

От такой наглости у Марика глаза вылезли из орбит.

— Ну, знаете ли… Я — хам. Видел хамов, но такого — впервые!

По взгляду друга Юлий понял, что кара будет жестокой.

Приговаривая «долой кариес и антисемитов», Марик с неожиданным для его необъятной комплекции проворством сунул руку в стоявший возле ног портфель и метнулся к раздаточному столу, на который хам-официант водрузил огромную фарфоровую супницу с сациви. Французы, оживлённо обсуждавшие аперитив, не заметили, как Хенкин бросил в супницу пригоршню зубных протезов и, помешав варево ложкой, вернулся на свое место.

— Любезный, может, всё-таки займётесь нами? — с видом кота, съевшего канарейку, вкрадчиво спросил Марик вернувшегося официанта. Тот даже бровью не повёл, сосредоточенно раскладывая сациви в тарелки.

Иностранцы с воодушевлением принялись за экзотическую снедь. Однако их восторг длился недолго. Энтузиазм угасал с каждой выловленной из тарелок металлической коронкой. Что за чёрт!

Кризис наступил, когда старушка-переводчица с диким воплем извлекла из соуса и швырнула на скатерть огромный человеческий зубище. Сомнений не было: кто-то уже ел этот сациви и обломал себе зубы.

Иностранцы с омерзением переводили взгляд с зуба на супницу. Кто-то схватился за горло, сдерживая позывы отторжения. А яйцеголовый очкарик, походивший на «голубого» гимназиста, нагнулся над кадкой с пальмой и изрыгнул из своего чрева прелести кавказской кухни.

Скандал достиг апогея, когда приглашённый шеф-повар извлёк из супницы вставную челюсть…

Ангажированные наложницы Марика, обнявшись, рыдали от восторга.

Заметив на себе пристальный взгляд официанта, Юлий понял, что «явка» сорвана. Скомандовал:

— Сматываемся!

Хенкин, выбрасывая из-за стола свое грузное тело, произнёс фразу, которая довела нимфеток до экстаза.

— Пусть благодарят небо, что я стоматолог, а не гинеколог… А то бы сейчас лягушатники жевали жаркое из п. дятины. Пардон…

При выходе из ресторана, воткнув в подставленную швейцаром ладошку червонец, Марик назидательно изрек:

— Передай этим холуям, что «евреев на Земле ужасно мало, но каждого еврея очень много есть»…

— Слушаюсь, Марк Романович! — с готовностью ответил привратник.

При выходе из гостиницы компания столкнулась с вызванным метрдотелем нарядом милиции. Однако авантажный вид компании исключал всякие подозрения в злостном хулиганстве, и милиционеры почтительно посторонились.

Герцог юркнул в подъехавшее такси. Крикнул, высунувшись из окна:

— Марик, завтра в час! — что для стоматолога означало: «завтра в «Астории».

Все шесть лет пребывания Герцога на прииске судьба будет вести его за руку. Золото килограммами будет поступать на материк к стоматологам и в тайники, устроенные Юлием в надгробном склепе матери и отчима.

Глава десятая. Стриптиз, замешанный на крови

Каждый год накануне сезона массовых отпусков старателей на прииск в поисках длинных рублей слетались звезды советской эстрады, кино, цирка и даже Большого театра. Не по зову Партии, а по велению ненасытной своей натуры приезжали туда заслуженные и народные, именитые и не очень. То, что не Партия их туда мобилизовывала, можно судить по протоколу заседания МГК КПСС, где рассматривался вопрос о лишении звания «народный артист СССР» звёзд всесоюзной величины «К», «Ш» и «М» по возвращении из очередного золотого вояжа.

Творческие бригады артистов-шабашников стойко переносили морозы, мирились с бытовым неудобьем. Возвращались на материк с чесоткой, бронхитом, порой и с венерическими заболеваниями — золото требовало жертв.

С особой щедростью работяги принимали модных актрис и эстрадных певиц.

За Ириной М. — заслуженной артисткой — тащилось неотступно сразу два-три кобелино-старателя, что, в общем-то, ею самой и поощрялось.

Трахались, не таясь друг друга, в бараке. А коль скоро М. была изысканно брезглива и отказывалась ложиться на постель, предпочтение отдавалось совокуплениям стоя, глаза в глаза, либо в «позе прачки», когда действующий партнёр заходит сзади, а она упирается головой и руками в живот очередника.

Неделю спустя те из артистов, кто был покрепче организмом, умудрялись перебраться на пару недель к алмазодобытчикам в Якутию. Так что по возвращении в Москву каждый гастролер на гипотетичный вопрос мэтра советского искусства: «С кем вы, мастера культуры?» — мог смело ответить: «С золотом и алмазами!»

Их золото-алмазные добытчики для заезжих знаменитостей не жалели. Во время выступлений в артистов летели запечатанные пачки банкнот, но чаще — самородки и полотняные мешочки с золотым песком.

Известно: когда женщина раздевается, подвыпивший мужчина готов отдать всё.

Однажды, когда Ирина М. в рабочей столовой исполняла перед пьяной ватагой старателей стриптиз, её в буквальном смысле озолотили — забросали золотыми самородками.

Что ж, если в звезду швыряют драгоценности, значит, свет её кому-то нужен!

* * *

Под аккомпанемент зажигательной мелодии Ирина движется по импровизированной сцене — сдвинутым столам — намеренно лениво сбрасывает к ногам улюлюкающей братвы верхнюю одежду. Помахивая как бы невзначай задранным подолом юбки, она стыдливо вскрикивает, изумлённо округляет глаза, разыгрывая смущение девственницы, впервые попавшей в мужскую компанию. Женское кокетство раззадоривает присутствующих. Раздаются одобрительные хлопки.

Юбка смелее взлетает вверх, обнажая упругие ляжки. Подвыпившая публика медленно заводится.

Неожиданно Ирина делает рывок, и юбка летит в дерущуюся за право собственности толпу. Рев тридцати задубевших от спирта глоток перекрывает звуки музыки.

«Сразу пошла с козырной карты», — оценил жест Юлий, стоящий в окружении статных черкесов — его личной охраны. В отличие от остальных, они не прикладываются к бутылкам и с внешним безразличием реагируют на происходящее.

Соблазнительные позы чередуются каскадом провокационных движений обнажённым животом, бедрами и округлой попки.

Ягодицы — два огромных ломтя спелой дыни — разделены тонкой полоской черных трусиков, подрагивают в такт мелодии, будоражат приглушенные тяжелой физической работой и алкоголем инстинкты. Взлетающие к потолку точеные ноги в ажурных чёрных чулках на миг приоткрывают загадочную, манящую ложбинку межножья. При каждом взлёте ноги сквозь прозрачную ткань трусиков отчетливо виден лакомый бутон.

Азартный танец, восхищенные выкрики зрителей увлекают и заводят саму исполнительницу. В её глазах, смешливо лукавых, молнией мелькает вызов: «А так — слабо?» — в тот же миг в зал летят блузка и лифчик. Публика зашлась в пьяной истерике.

«Очередь за трусиками», — бесстрастно отметил Герцог.

Ирина выбивает чечетку. Налитые груди с золотистой подпалинкой сосков вздрагивают в такт аккордам. Пот струится по лицу. Одно неосторожное движение — и она размазывает тушь и губную помаду. Лицо становится вызывающе вульгарным.

«Шлюха портовая, а не заслуженная артистка!» — определил Юлий.

Сексуальный танец набирает немыслимый темп. Плечи и грудь Ирины покрываются испариной.

Разгоряченные спиртом самцы хмелеют от зрелища и запаха молодого тела. Судорожные подергивания бедрами и ягодицами сводят с ума, откровенно приглашают к совокуплению.

Апофеоз бесстыдства: присев на корточки, танцовщица вызывающе разводит колени и призывно помахивает рукой у лобка, затем по локоть окунает её в трусики.

Обводит томным взглядом вмиг притихший зал, неспеша вынимает руку и блаженно облизывает ладонь и каждый палец в отдельности.

Подтекст жеста понятен каждому: «Войди в меня! Обмакни усы в моём меду!»

Шторм восторга. Барак ходит ходуном, под потолком начинают раскачиваться лампочки. На сцену летят нераспечатанные пачки банкнот, мешочки с золотым песком.

Непреодолимое желание обладать этой изнывающей от истомы, бьющейся в конвульсиях плотью переполняет работяг, распирает грудь, пеной выплескивается из орущих глоток. Кровь вот-вот закипит в жилах. Старатели в каком-то гипнотическом порыве придвигаются к сцене.

Заключительные аккорды танца.

Ирина неуловимым движением, — опыта и мастерства ей не занимать, — сдергивает ажурные трусики, оставшись в одних чулках, запрокидывет голову и тело назад, выставив на обозрение покрытую густой темной порослью промежность…

Герцог замечает, как к сцене сквозь толпу беснующихся в пьяном восторге золотодобытчиков продираются, на ходу сбрасывая фуфайки и расстегивая ватные штаны, двое рослых парней.

Юлий их знает. Оба — наркоманы, бывшие зэки, последнее время верховодят в пятой бригаде. Тот, что повыше ростом, с рваным ухом, хватает в охапку голую стриптизёршу и валит её на пол.

Герцог кивком головы отдаёт команду. Два черкеса мгновенно берут в железные клещи охотников до дармовой «клубнички».

Рваный видит в опричниках не блюстителей порядка, а конкурентов и выхватывает из-за голенища огромный тесак.

Следует неуловимое движение — и нападающий корчится со стоном на полу, — падая, он проткнул себя своим же ножом. Пачки денег, полотняные мешочки с золотом окрашиваются растекающейся кровью.

«Всех на улицу!» — кричит Герцог черкесам. Вскоре в столовой остаются Юлий с охраной, Ирина и лежащий ничком Рваный. Он еще дышит.

Наш избавитель снимает с себя меховую доху и укутывает приходящую в себя артистку. Черкесы передают Ирине поднятые с пола пачки денег. Мешочки-кисеты с золотым песком — своему Повелителю.

Герцог оценивающе подбрасывает каждый на ладони, затем, вынув из карманов несколько пачек в банковской упаковке, протягивает их артистке.

Ее взгляд из растерянного становится негодующим:

— Да как вы смеете! Я требую… — она замолкает под пристальным взглядом Герцога.

— Требуете квитанцию за проданное золото? — в глазах Юлия озорные огоньки. — Её не будет…

— А что будет? — с вызовом спрашивает уже пришедшая в себя Ирина.

— Будет задержание при попытке незаконного вывоза золота с территории прииска… Или, — Юлий кивает в сторону стонущего насильника, — нож в спину от друзей Рваного…

Глава одиннадцатая. Гастроли в кандалах

Скандальное секс-шоу, устроенное Ириной М. на свой страх и риск, и едва не окончившееся групповым изнасилованием предприимчивой столичной звезды, подтолкнуло Герцога к новому проекту.

Нет-нет, он не собирался отказываться от своего основного действующего предприятия — скупки и перепродажи золота. Отнюдь. Просто Юлий чувствовал в себе достаточно сил, чтобы вести крупную игру на двух столах одновременно.

Инцидент с актрисой убедил его, что гастролеры предоставлены самим себе, «бесхозны» и бесконтрольны. Вольны по своему усмотрению устраивать спектакли, а значит, и назначать цену за них. А деньги? А золотые самородки?! От одной этой мысли стрелка внутреннего барометра Герцога немедленно двинулась к отметке «ШТУРМ!»

На следующее же утро Юлий, обдумав за ночь план действий, принялся за дело.

Разнузданные набеги столичных звезд в его вотчину — прииск — он намерен был прекратить раз и навсегда. Да что прииск! Надо поставить под контроль проведение культурных мероприятий на территории всего Колымского края.

«Нива шоу-бизнеса, — решил Юлий, а он никогда не ошибался в выборе мест, сулящих крупные сделки и быстрые обороты, — также золотоносна, как и сам прииск».

Бизнес-план Герцога сводился к следующему: монополизировать шоу-рынок в зоне вечной мерзлоты, приобретя эксклюзивное право единолично осуществлять все агентские, посреднические и администраторские услуги, а также определять место, время и количество представлений, устанавливая цены на билеты.

Юлий Герцог жил во времена больших советских монополий: Госконцерт, Госкино, Госцирк, но самоуверенный, он не страшился схватки с администрацией этих монстров. Не впервой было ему посягать на священную корову — монопольное право государства. Юлий знал, что уж если ему доведется припасть к ее вымени, он отвалится, лишь вдоволь насосавшись…

В стремлении Герцога монополизировать колымский рынок развлечений слились страсть к большим деньгам и мечта достигнуть вершин жульнического Олимпа.

Двигаясь к вожделенной цели, наш честолюбец не стал изобретать велосипед, а использовал дряхлую советскую бюрократическую машину.

Посулами и подкупом — машину надо смазывать — Юлий добился избрания в профком промышленного объединения «Магдрагмет», где без отрыва от производства, — работы начальником планового отдела прииска «Самородный», — решал вопросы соцкультбыта.

И, наконец, заручившись поддержкой руководства «Магдрагмета», Аркагалинской ГРЭС и строящейся Билибинской АЭС, наш ловкач заполучил их бланки, заверенные гербовой печатью.

На этих бланках исполнил текст приглашения выступить с концертами перед трудовыми коллективами золотодобытчиков, оленеводов и рыбаков Колымского края и разослал его в Госконцерт, Госкино, Госцирк и творческие союзы Москвы и Ленинграда. Обязал заинтересованных лиц выслать в адрес профкома планы и списки актеров, которые будут принимать участие в концертах, сведения о предполагаемых гонорарах, расценках и т. п. Предложил направить в Магадан уполномоченных для подписания с ним — Герцогом Юлием Львовичем — соответствующих договоров.

И что вы себе думаете? Они таки приехали! Но не сразу.

Революционные преобразования, впервые начатые в советском шоу-бизнесе молодым аферистом с царственной фамилией «Герцог», не могли остаться без внимания распорядителей Госконцерта, Госкино и Госцирка. Еще бы! Он ведь рискнул посягнуть на их незыблемые права, приработок и даже власть над артистами.

«Да кто он такой, этот выскочка из окраинного захолустья, пусть и золотоносного? Что он себе вообразил? Мы — не мальчики! Как действовали по собственному графику, так и будем действовать без надсмотрщиков. И ответа он от нас, этот выскочка, не дождется!»

Не знала еще околотворческая элита, с кем имела дело.

Молчание грантов от искусства Герцог воспринял как вызов, но сохранял спокойствие.

Выждав приличествующую хозяину положения паузу, он ввел в бой второй эшелон — подключил к реализации своей задумки депутата Верховного Совета СССР от Колымского избирательного округа, пару депутатов калибра поменьше, из местных — и, смотришь, уже из Министерства культуры Союза ССР в Госконцерт, Госкино и Госцирк стали названивать разные уважаемые люди. Спохватились администраторы и руководители творческих коллективов, шабашкины дети: ох, как не хочется терять связь с землей обетованной — магаданскими приисками! Давай названивать на прииск.

Ответ Юлия был краток: «Приезжайте, такие дела по телефону не решаются».

Вскоре на золотоносную твердь Колымы стали высаживаться первые десанты администраторов-распорядителей советской культуры и уполномоченных творческих коллективов.

Герцог охотно общался с ними. Его лениво-барственная манера цедить слова, немигающий с прищуром взгляд, а главное — присутствие громил-охранников, производили неизгладимый эффект: столичные хлыщи ожидали встретить директора какого-нибудь заплеванного клуба, а встретили… Герцога!

Сначала он, было, вел с администраторами многочасовые переговоры, проходившие в атмосфере торга и обоюдного шантажа. Потом Юлию это надоело.

Шельмец стал предельно вежлив и лаконичен в своей непреклонности: «Либо вы соглашаетесь на мои условия, либо никаких гастролей!»

Выйдя как-то после таких переговоров в туалет, мэтр закулисных сделок Самуил Р. произнес фразу-афоризм:

«Ай да кудесник! Если этот молодой человек начнет продавать морозильники эскимосам, он и в этом преуспеет, факт. Я — обоссанный биндюжник по сравнению с ним!»

Слова мэтра закулисных сделок упали на благодатную почву: сокрушаясь и ропща, администраторы стали заключать с Герцогом — не с профкомом, нет, — с нашим молодым проходимцем! — договоры о предстоящих концертах. Смирились, посчитав, что «часть — лучше, чем вообще ничего».

Те же, кто счел подобную честь — заключение договоров с безвестным выскочкой — сомнительной или недостойной, впоследствии обрекли себя и привезенные на Колыму бригады артистов-шабашников на мытарства и безденежье.

В общении с актерами декорации не менялись, но формула ультиматума была иной: «незаменимых нет». И она срабатывала безотказно.

Получив согласие администраторов и актеров сотрудничать на его условиях, «колымский диктатор» проводил в их среде разъяснительную работу.

Ненавязчиво, но авторитетно внушал им мысль о невозможности вывезти золото, приобретенное на прииске, не вступив в конфликт с Уголовным кодексом.

И ему верили. Ведь он — представитель администрации, к тому же старожил. Все, за исключением самых рисковых, избавлялись от «халявного» металла, меняя его на бумажные рубли. Обменный курс определял, разумеется, Герцог, он же и выступал в роли менялы. Исключения он не делал даже Володе Высоцкому, ежегодно приезжавшему на прииск…

Учитывая опыт трагически закончившегося выступления Ирины М., Юлий для непристойных спектаклей стал сдавать в аренду свою огромную квартиру. Она же служила и домом свиданий, где старатели и любвеобильные артистки со звероподобным усердием предавались сексуальным оргиям.

Плату за аренду Герцог получал и с тех, и с других, но не деньгами, а золотым песком и самородками.

Нельзя сказать, что все устроители гастролей и все актеры были высоконравственными наставниками института благородных девиц. Нет! Но то, что было предложено изобретательным и безжалостным хамом — Юлием Герцогом — даже для самых прожженных и небрезгливых было чересчур! Молодой аферист переплюнул их всех. Более того, он их всех употребил, заставив отдавать львиную долю выручки ему, а не в казну…

Платными секс-услугами, которые столичные дивы неизменно включали в свой магаданский репертуар, Юлий не пользовался.

Ну, во-первых, он имел богатый выбор достойных партнерш среди медперсонала местной больницы.

Во-вторых, если за удовольствие надо платить, то какое ж, к черту это удовольствие?

Но главное заключалось в другом. Уже более года он был страстно влюблен.

* * *

Года через два после приезда на прииск «Самородный» Герцог, не терявший головы прагматик, угодил в медовую ловушку — по уши влюбился в семнадцатилетнюю красавицу, выпускницу таллинского медучилища Ирму Прунскайте, только что прибывшую с материка в новой партии контрактников.

Любовь с первого взгляда — и Юлий, не теряя времени, ринулся на штурм.

Однако, несмотря на то, что к моменту встречи с медсестрой в послужном списке обольстителя насчитывалась не одна дюжина поставленных им на колени «крепостей», он вынужден был признать, что на этот раз «цитадель» была неприступной, а его чары бессильны.

Умный в гору не пойдет.

Встретив решительный отпор, для которого, по мнению Юлия, видимых причин не существовало, он дал задание своей разветвленной агентурной сети в среде золотодобытчиков провести рекогносцировку.

Результаты проверки превзошли самые худшие его опасения. Ирма состояла в любовной связи с бригадиром старателей, эстонцем по национальности, неким Калниньшем. Знакомы они, как выяснилось, были с детства, к тому же помолвлены.

Их связь, однако, носила еще и преступный оттенок: для своего жениха, наркомана со стажем, Ирма воровала в больнице, где она работала, препараты морфинной группы.

Герцог не был бы самим собой, если бы прошел мимо открывшихся обстоятельств. Мысль скомпрометировать эстонца на наркотиках он отмел сразу: в таком случае он ставил бы под удар и свою возлюбленную. Кроме того, не было никакой гарантии, что вслед за бригадиром прииск не покинет и сама Прунскайте. А этого Герцог допустить не мог.

Взвесив все «за» и «против», он пришел к выводу, что Калниньша, который являлся преградой к душе и телу красавицы-эстонки, надо устранить физически. К тому же, кроме будущей любовницы — а то, что она ею рано или поздно станет — Герцог не сомневался — он видел в ней и вероятную сообщницу в операциях доставки золота на материк: кражи морфия говорили о том, что совращать ее с пути истинного не придется — за него это уже сделали другие.

А Юлию, ох, как нужны были подручные: золото прибывало, и двух рейсов в год для его доставки в Питер было уже недостаточно.

Через неделю труп Калниньша нашли подвешенным за гениталии в мужской душевой. С исполнителями казни Герцог расплатился, устроив им пару свиданий с нимфетками из ленинградского мюзик-холла.

Теперь ниша, принадлежавшая эстонцу, была свободна, однако занимать ее Юлий не спешил.

По его расчетам, медсестра должна была сначала утомиться одиночеством. А о том, чтобы Ирма до конца контракта осталась изолированной от мужчин и даже от женщин, должны были позаботиться щедро оплаченные Герцогом его опричники.

Через два месяца «цитадель» пала.

Юлий стал безраздельным властелином не только пышущей страстью юной плоти, но и помыслов Ирмы Прунскайте. Со временем она станет незаменимым помощником в реализации мошеннических проектов Герцога.

Ирма настаивала на официальном оформлении брака. Юлий не возражал, прикидывая, который из имеющихся паспортов отдать на «клеймение» в загс.

Вскоре Герцог с Ирмой отбыли в Ленинград, чтобы претворить сказку о Золушке и Принце в реальность.

Не были забыты и полотняные пояса с золотым песком и самородками: кроме матримониальных им предстояли и более рутинные заботы…

Глава двенадцатая. Шулеры-аристократы

В один из ненастных январских вечеров Юлий Герцог, отправив свою жену Ирму на её половину дома, остался в компании своего верного телохранителя Махмуда, чтобы за чаем, пахлавой и урюком потолковать о житье-бытье да и, если удастся, сыграть партию-другую в нарды.

Они только что вернулись из Северной Пальмиры, куда отвезли очередную партию самородков и золотого песка, а заодно отпраздновали Новый год в обществе друзей Юлия.

На лицах обоих — абсолютное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, переходящие в летаргическую умиротворённость.

Первым заговорил Махмуд:

— Юлий Львович, это, конечно, хорошо, что вы сумели поставить под свой контроль и обложить огромным денежным оброком администраторов столичной эстрады и выступления залётных гастролёрш из разных мюзик-холлов страны, приезжающих к нам на золотые прииски Магаданской области, но…

Махмуд выдержал паузу, делая вид, что раздумывает, в какие ячейки разместить кости нардов.

Герцог, зная манеру начальника личной охраны никогда и никому не навязывать своего мнения, а высказывать его ненароком, как бы между прочим, насторожился:

«Неужели я чего-то не учёл? Неужели кто-то из залётных актёров остался неохваченным мздой, оказался вне поля моего зрения? Быть того не может! Судя по всему, Махмуд что-то задумал, но деликатничает, подчёркивает своё передо мной подчиненное положение… Н-да, Восток — дело тонкое!»

— Махмудик, дорогой мой! У вас на Кавказе говорят: «если ты зашёл в реку по пояс — то полезай уж весь». Ты, мне кажется, уже по шею стоишь в воде, а всё никак не решишься, поделиться своими мыслями или нет… Или ты боишься обидеть меня, потому что идея, которую ты вынашиваешь, первой пришла в голову не мне, а тебе, а? Тогда напрашивается другой вопрос: а что же мы за друзья такие, если будем ревновать друг друга к появившимся идеям?! Ну какой нам смысл блуждать вокруг да около, будто мы только что познакомились? Есть идеи — выкладывай, обсудим. Дивиденды делить будем поровну…

— Вы — умный человек, Юлий Львович, от вас ничего не скроешь… Только я вот что хотел сказать: наряду с известными столичными артистами и их администраторами магаданские золотые прииски с неменьшим рвением посещают и гастролёры другого профиля — всесоюзно известные мастера колоды, картёжники экстра-класса.

Так же как и мастера эстрады, они появляются здесь с октября по февраль, то есть в период «мёртвого сезона», когда из-за морозов на приисках прекращаются все работы и досуг старателей превращается в поиск развлечений, оканчивающийся беспробудной пьянкой.

Для катал и шулеров всех мастей, съезжающихся к нам на прииск со всего Союза, именно в это время и начинается основной сезон добычи, так называемый гон лохов. во время которого катали за месяц-другой могут взять здесь столько, что и за целый год не накатают на материке…

Я вам уже говорил, что до поступления в милицию преподавал историю в Грозненском университете и даже написал кандидатскую диссертацию по теории и практике шулерских приёмов…

Дурак я был, конечно! Кому всё это было нужно? Научным мужам? Оказалось, что всё то, чем я занимался столько лет, пригодилось только мне самому. Даже в милиции на меня смотрели как на блаженного!

Короче, Юлий Львович, я вам кое-что сейчас расскажу, а вы примите решение, как нам действовать дальше, хорошо?

— Вперед, Махмуд!

— Вы не будете возражать, если я начну издалека, с исторической справки?

— Валяй…

* * *

История изобретения карт так же противоречива, как вся история человечества.

Геродот писал, что ещё VIII–VII веках до нашей эры в картишки активно резались в Мидии.

Согласно старинному китайскому словарю Чингцзе Тунга, относящему нас к концу XVII века, карты были изобретены в Китае 1120 году, а уже 1132 году увлечение ими можно было сравнить разве что с национальным бедствием или повальной эпидемией — никакие запреты не могли воспрепятствовать китайцам ставить на кон всё, кроме Великой стены…

Первые карты делали круглыми, многогранными, треугольными, из слоновой кости и кожи, из дерева, серебряных или медных листиков, наконец, из пергамента, шелка и бумаги.

По одной из версий, в Европу карты попали после походов крестоносцев в Малую Азию (1096–1270 гг.), по другой — авторство приписывается малоизвестному французскому живописцу, некоему Жикомину Грингонеру, который, якобы, придумал их в XIV веке для услады короля Франции Карла Безумного — перекинувшись пару раз в картишки, тот из бешеного зверя превращался в нормального человека…

Со временем игральные карты стали домашней забавой и страстью не только богачей, но и простолюдинов всей средневековой Европы.

Церковь сразу узрела в карточной игре крамолу и занесла её в список самых тяжких грехов наравне с прелюбодеянием, окрестив их «игрищами Люцифера».

Вслед за этим люди, опасаясь церковной кары, перестали играть публично, скрываясь в специальных притонах, где с азартом предавались «богопротивному промыслу». И надо сказать, зело в этом преуспели.

Так, английский король Генрих VIII во время игры вошёл в такой раж, что умудрился поставить на кон и проиграл колокола собора Святого Павла.

Известные своей приверженностью к карточной игре, герцоги Оранский и Орманский в пылу сражения за ломберным столом перессорились насмерть, в результате чего началась одна из самых кровопролитных и ожесточенных войн в истории Франции.

Индейцы, несмотря на свой аскетизм и приверженность законам племени, ставили на кон и проигрывали не только собственных жён, но и свои томагавки.

Хладнокровные англосаксы ставили на карту своих любовниц против скаковых лошадей. А азартные великосветские леди из окружения английской королевы готовы были удовлетворить самые изощренные сексуальные желания кредиторов, лишь бы иметь возможность продолжить игру и отыграться…

Надо сказать, что женщины — самые азартные игроки, о проделках которых я знаю не понаслышке. Мне лично довелось встретить одну такую бой-бабу…

Дело было лет пять назад, когда я ещё учился в Москве в аспирантуре. Я как раз сошёлся с группой катал (профессиональных картёжников), земляков-чеченцев…

— Что, и чеченцы катают? Не ожидал! — вырвалось у Герцога.

— Как говорил Карл Маркс: Homo sum, humani nihil a me alienum puto! «Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо!» — с некоторой обидой в голосе произнес Махмуд.

— Дружище, Махмуд, ты зря обиделся на мой вопрос. Я никогда не мог представить, что твои земляки занимаются такими мелочными вопросами, как мошенничество в картёжных играх… Ну, я понимаю, там банк «взять», золото-алмазный прииск экспроприировать, то есть заставить его работать на себя, — это вам по плечу. Но чтобы твои земляки занялись операциями с картами, уволь, никогда бы не подумал… Это — всё равно, что встретить чеченца — часовщика или чистильщика обуви.

— Да-да, Юлий Львович, не заблуждайтесь. Чеченцы, как и все смертные, занимаются катанием… И ещё как преуспели в этом! Приведу вам лишь один пример. Он, во-первых, развеет ваше заблуждение в отношении того, могут ли быть мои земляки шулерами. А во-вторых, как нельзя лучше охарактеризует женщин как самых отчаянных и азартных игроков. Когда играют женщины, они аж попискивают от удовольствия. Проигравшись, начинают на себе волосы рвать, плакать: «Я на себя руки наложу!»

Так вот, лет пять тому назад, сижу я со своими земляками-каталами в баре гостиницы «Россия». Подсаживается к нам очень эффектная крашеная блондинка, но видно, что женщина не первой молодости. Тары-бары, растабары — познакомились. Оказалась директором крупного универсама. Привезла взятку для какого-то шишкаря из горпищеторга. Свидание он назначил ей в баре, а сам, значит, задерживается. Ну, моим землякам только того и нужно. Сначала угостили Светлану — так она представилась — шампанским, а затем, чтоб не сидеть впустую, баба-то — полная деловой энергии! — предложили сыграть в три листика, то есть в буру, потом в очко. Она как начала шпилить. «Конец вам ребята! — кричит от радости. — Вы сегодня отсюда без трусов уйдёте, мне сегодня карта прёт. Бросайте ещё!»

Мои земляки сидят посмеиваются. Под неё загружают тысячу долларов, а она, дура, хоть бы что. Закрывает и грузит две тысячи дальше. Всё проставила, сняла серьги с изумрудами, три платиновых кольца с «брюликами». Потом говорит: «Отвернитесь». Задирает подол и откуда-то из трусов достаёт ещё «пресс зелёных» из пяти тысяч долларов…

Когда карты вскрыли (там её шансами и не пахло), такой мат-перемат начался, что, по идее, к нашему столику должна была сбежаться вся обслуга бара. Но нет, никто даже не пошевелился и в нашу сторону не взглянул, потому как обслуга заранее была прикормлена моими земляками!

Я как самый сердобольный, при таком спектакле впервые присутствующий, говорю ей, чтобы хоть как-то подсластить пилюлю: «Может, вам ещё шампанского?» А она мне в ответ: «Опиз…нел, что ли? Какое ещё шампанское, мля, водку возьми!» И из горла всю бутылку. Выпила, крякнула, закурила сигарету и строевым шагом сержанта сверхсрочника — к выходу…

Или вот ещё был случай. Сняли мы проституток на Тверской — и в номера гостиницы «Москва», она с начала девяностых фактически является незарегистрированным публичным домом. Покувыркались, расплатились, а на прощание предложили девочкам сыграть партию в Баккара племени майя.

Так у всех троих «шехерезад» мы за десять минут выиграли все их деньги. Более того, каждая из них осталась должна нам по 1001 ночи. Уж и не знаю, когда им теперь работать?..

А вообще, я полностью согласен с одним американским каталогом, который однажды произнес вещую фразу: «У 99 процентов населения земного шара хоть однажды в жизни вдруг появляется буйное желание сыграть. Задача специалистов моего профиля — оказаться в этот момент рядом с таким лохом и предоставить ему возможность добровольно освободить от денег свои карманы».

— Махмуд, ты где, в каких библиотеках исторический материал для своей диссертации подбирал?

— В основном в Москве, в Ленинке, потом в Ленинграде, в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина… А что?

— Да всё очень складно в твоих устах звучит… А когда ты личный практический опыт экскурсом в историю подкрепляешь — вообще заслушаться можно… Давай, поливай дальше!

— Значит так, Юлий Львович, первыми гиулерами считаются европейские бродячие фокусники. В XVIII столетии шулерство стало такой престижной профессией, что английские катали даже набирали учеников. Курс приобретения «профессии» стоил тысяча пятьсот фунтов стерлингов (сегодня на те деньги можно было бы приобрести престижный автомобиль «Ягуар»!) и считался законченным, если риск быть пойманным с поличным равнялся нулю. В 30-е годы XIX столетия капитаны американских речных пароходов считали дурной приметой, если на борту не было хотя бы одного картёжного жулика…

В Россию «дитя Люцифера» завезли в начале XVII века, и почти тут же началась с ним неравная борьба властей. В «Уложении» 1649 года царём Алексеем Михайловичем предписывалось поступать с игроками так, «как писано о татях», то есть пороть их кнутом, а особо неисправимым отрубать пальцы и руки. Самое удивительное состояло в том, что и «Уложение», и последовавшие затем указы, касавшиеся карточных игр, неизменно вызывали у населения эффект, диаметрально противоположный желаемому властями.

У российских авторитетных историков можно найти утверждения, что «вся Русь с восьми вечера до восьми утра играла в карты, а с восьми утра до восьми вечера думала о них». Самыми неудачливыми российскими игроками XIX столетия были признаны Александр Сергеевич Пушкин и Федор Михайлович Достоевский.

Невезучесть в карточной игре гения всемирной поэзии являлась притчей во языцех и даже вошла в поговорку: «Во всем Петербурге и Москве едва ли найдётся два-три человека, у которых он сумел бы выиграть». После смерти за ним остался картёжный долг в несколько тысяч рублей.

Фёдор Михайлович, напротив, был более удачлив в картах, ему случалось даже сорвать весомый куш, однако всепоглощающая страсть не позволяла вслед за этим покинуть стол, и он просаживал весь выигрыш. Вернувшись домой, он на коленях умолял жену дать хоть сколько-нибудь денег, чтобы отыграться. При этом неизменно клялся «завязать», но… играл опять, снова и снова увеличивая ставки.

Этот период в жизни автора «Игрока» продолжался более десяти лет. В одном из писем своей жене Фёдор Михайлович признавался, что, спустив всё до копейки, «он не раз испытывал чувство оргазма, более сильное, чем то, которое знавал во время совокупления с женщиной…»

Два известнейших на Руси карточных афериста XIX века — герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов и поэт Николай Некрасов. Последний, полунищий к тридцати годам, благодаря картам озолотился к сорока, став одним из богатейших людей России. За баснословную сумму он приобрёл огромное имение с померанцевыми рощами, выписывал из Англии породистых собак и охотничьи ружья, наконец увёл чужую жену-красавицу, соблазнив своим богатством. Да что там уведенная в полон чужая жена-красавица! Сам министр финансов Российской империи Александр Агеевич Абаза висел у него «на векселе», был постоянно ему должен…

Однако все эти Пушкины, Достоевские, Некрасовы — были всего лишь дилетантами. Настоящие элитные игроки. или, как их ещё называли . мастаки. или червонные валеты. были редкостью во все времена. Хотя они существовали, независимо от того, какой на дворе строи: капитализм, нэп, социализм… Не могу утверждать, сохранились ли они в Западной Европе при Гитлере, Франко и Салазаре, но то, что во все времена советской власти они не переводились — факт непреложный и многократно доказанный.

Достаточно обратиться к мировому опыту. Он показывает, если государство нищее и у населения нет шальных денег — нет и большой игры. Шулера появляются одновременно с миллионерами. В 1940–1950 годы в СССР таких было немного. Тогда играли блатные, банщики, торгаши, спекулянты, в лучшем случае — заправилы «теневого» бизнеса.

В настоящее время ситуация изменилась в корне, и мы сейчас, в конце 1960-х, наблюдаем начало карточного ренессанса…

Однако элитные катали (шулера экстра-класса) — величина постоянная, независимая от общественно-политического строя. Их искусство передаётся по наследству — от деда к отцу, от отца к сыну.

Работая над диссертацией, мне доводилось общаться с людьми, чьи семейные династии насчитывали сто пятьдесят и более лет. У каждой такой династии свой именной шанец (уловка), оттачиваемый десятилетиями…

Элитный игрок никогда не рассуждает: «Карта — не лошадь, к утру повезёт!» Все эти поговорки — «знал бы прикуп, жил бы в Сочи», «против прухи интеллект бессилен» и прочие, как и само понятие фарта (удачи), не для мастаков — для лохов. Профессионал почти всегда знает, какие карты находятся в прикупе. А прухи не бывает. Если карта тебе «не идёт», значит, твоим противником применено тайное оружие…

Чтобы выигрывать большие деньги сегодня, в конце 1960-х годов, нужно постоянно что-то изобретать.

Раньше в основном колдовали с колодой — зарядка, крап, подрезка. С наступлением технического прогресса вошли в моду мульки (ухищрения) с видеоаппаратурой; рациями; магнитами; столами с «секретом»; увеличительными стёклами и зеркалами; спецочками и контактными линзами; хитрые перстни с вмонтированными в них пипетками, чтобы помечать карты…

Кстати, все технические «прибамбасы» делались не в домашних условиях ремесленниками-кустарями, отнюдь! Всё это за огромные деньги изготавливалось для элитных игроков не где-нибудь, а в секретных лабораториях и цехах ЛОМО, Ленинградского оптико-механического объединения…

На практике же техника применялась так: игрок сидел спиной к глухой стене, в соседней комнате его карты рассматривали с трёх ракурсов и информацию передавали через устройство, вклеенное в парик шулера.

Но сегодня дураков среди катал экстра-класса нет! Мастаки стараются играть в самых неожиданных местах, чтобы, значит, противник не успел заранее подготовить плацдарм для нападения.

Кружат на машинах по городу все вместе, присматриваются. А затем делают неожиданный выбор: «А вот зайдём да и сразимся в этом баре или за свободным столиком этого ресторана!»

Поди попробуй установить там технику — нет времени, да и всё это будет сразу замечено… Поэтому в практику карточного мошенничества вновь стали возвращаться крап, зарядка, подрезка колоды… Вновь ставка делается на ловкость рук, на заранее заготовленные шанцы. а не на технику.

Вот взять, например, двух червонных валетов. давно уже перебравшихся в Штаты, Женю Урюпинского и Васю Брайтон-Бичского. Они давно уже отказались от применения технических средств. А раз так, значит, напридумывали новые мульки (ухищрения). Как правило, они встречаются раз в году где-нибудь на Гавайях или Каймановых островах.

Снимают «люкс» в каком-нибудь пятизвёздочном отеле, о котором никогда заранее не договариваются, и катают без денег — на слово (зачем с собой тяжести в виде бумажных банкнот или кучи кредитных карточек таскать?).

Причем обоим известно, что никто из них никогда не станет катать влобовую (то есть играть по-честному). Каждый применяет свои заготовки и уловки. И тут одной только ловкостью рук не обойтись. Нужны козыри другого порядка — умная голова, феноменальная память, змеиная реакция, стальные нервы…

Они не употребляют ни спиртных напитков, ни табака. Спят по восемь — десять часов в сутки. Ежедневно по пять — шесть часов занимаются картами, тренируют пальцы, проверяют себя на знании постигнутых фокусов, изучают новые…

Единовременный выигрыш (а значит, и проигрыш) составляет от двухсот до пятисот тысяч долларов. Как бы для каждого из них не сложилась игра, они в заключение с улыбкой поднимаются из-за стола, жмут друг другу руки и расстаются до следующей схватки…

— Махмуд, а у нас, в Союзе, в каких городах в основном собираются катали ?

— Городов, где для крупных дел встречаются червонные валеты. или по-другому мастаки. немного, в Союзе всего семь: Москва, Ленинград, Киев, Краснодар, Ростов, Ереван и Одесса.

— Ну а Сочи? — подал голос Герцог.

— Сочи — есть Сочи… Там встречаются для проведения решающих матчей. Это — как та нейтральная полоса, где не хозяйничают ни ваши, ни наши.

— Слушая тебя, Махмуд, — перебил Кочева Герцог, — у меня создаётся впечатление, что ты рассказываешь мне красивую сказку о каком-то великосветском клубе джентльменов. Я никогда не поверю, что в среде всех этих элитных игроков, мастаков или червонных валетов. назови ты их как хочешь, никогда не бывает разборок, и что все они преисполнены друг к другу благородства и уважения… Нет же, Махмуд? А где же общечеловеческая зависть, ревность? Они что? Начисто их лишены?!

— Тут я с вами, Юлий Львович, согласиться не могу… Впрочем, только отчасти.

Да, действительно, круг, в котором катают такие элитные игроки всесоюзного масштаба, как москвичи Борис Буряце, Марик Рабинович, Николай Гутаров по кличке Бабай, краснодарцы Серёжа Усенко и его подручный по имени Бруно, наконец . мастаки. даже в своём кругу известные только под кличками, например, Паштет, Стиляга, отец и сын Психи, никогда не допускают меж собой разборок!

Совсем другое дело — гонщики и майданщики (шулера, орудующие в общественных местах), а это, как правило, дальневосточники, комяки, екатеринбуржцы, пермяки, туляки. Среди них разборки — заурядное явление. И всё из-за сфер влияния в Москве.

Столица — бездонный денежный мешок, здесь самые богатые лохи. Найти в Москве «золотого телёнка» легче, чем на периферии, они здесь самородками под ногами валяются. Поэтому самые крутые бригады катал пасутся в Первопрестольной, четко разделяя сферы влияния с московскими коллегами, в чьё число, конечно же, не входят упомянутые мною Буряце, Рабинович, Гутаров и другие. Последние — другой породы, а выражаясь их языком, другой «масти»…

Чаще всего разборки бывают среди шулеров-дилетантов. Мне, например, известно, когда Владимир Высоцкий проиграл «мерседес», подаренный ему Мариной Влади, случилась такая разборка, что в конце концов, чтобы её закрыть, Высоцкому пришлось отдать игроку, сорвавшему кон… певицу Анне Вески. Чтоб не отдавать «мерседес»!..

Или вот ещё случай из разряда экстраординарных, но тоже касающийся шулера-дилетанта. В начале 1960-х годов никому неизвестный пятнадцатилетний вундеркинд из Харькова трахнул всех самых мощных и именитых игроков Советского Союза. В преф, стос, деберц, буру — во все игры. Делал он это легко, походя, будто даже бравируя своим даром. Ему, казалось, не было никакой разницы, во что накалывать мастаков. Авторитеты «Больших Карт» впали в панику, растерялись: какой-то пацан «обувает» всех, невзирая на табель о рангах!

А мальчик в сопровождении отца — последний возил его на своей машине и договаривался с профессионалами об условиях и месте проведения турнира — преспокойненько гастролировал по стране, поочередно встречался с элитными игроками с глазу на глаз и за один раз выкатывал по 50–70 тысяч рублей! Чем в конце концов подписал себе смертный приговор — в прошлом году его застрелили в Дербенте. Но! Должников осталось столько, что и сейчас его родители регулярно получают по векселям суммы с четырьмя нулями…

— Махмуд, скажи, а вот если проигравший не в состоянии отдать свой долг, я, разумеется, не имею в виду Урюпинского и Брайтон-Бичского, Бориса Буряце, Марика Рабиновича, Гутарова и Усенко — с ними всё ясно. Меня интересуют лохи или каталы средней руки… Что может с ними сделать тот, кому они задолжали?

— Юлий Львович, традиции и законы погашения карточного долга такие же древние, как и сама игра в карты… Например, существует такое «золотое правило» шулера: выигрыш возвращается только в двух случаях — если у проигравшего свадьба или похороны. В остальных случаях правило железное, жестче не бывает: не отдашь долг — включают счётчик, наезжают. Арсенал всем известный: раскалённые утюги на живот, горячий паяльник в анальное отверстие, подвешивание за яйца, закапывание по уши в землю, на каком-нибудь кладбище, изнасилование жены, дочерей и даже сыновей…

Должник в милицию не пойдёт. Чаще ударяется в бега. На этот случай предусмотрены «конторы», которые отыщут беглого должника в любой точке планеты и привезут «папе» на дом. Дорого, конечно, хлопотно, волокиты и времени такой поиск занимает уйму, но… Сегодня, говорят, такие «конторы» процветают. А раз так, то их услуги пользуются спросом. Некоторые проигравшиеся в дым каталы пытаются отсидеться, а заодно и деньжат подсобрать для погашения долга в местах, называемых катранами…

Махмуд, наслаждаясь произведенным эффектом, протяжно посмотрел на Хозяина. Герцог под этим взглядом беспокойно заёрзал в кресле:

— Так, значит, они, эти каталы. имеются и на нашем прииске! Где ж они играют, ведь такая игра занимает не час, не два…

— Юлий Львович, вы, как всегда, попали в десятку… Да, и у нас есть места, где собираются шулеры. Это те самые места, которые я назвал катранами. В наших условиях это — квартиры медсестер и санитарок местной больницы, которые предоставляют свои жилища для круглосуточной игры. За ночь эти благодетельницы имеют больше, чем зарабатывают в больнице за месяц. С каждой ставки они имеют свои комиссионные, на которые закупают курево, чай, закуску, колоды на выбор, но основное всё равно остаётся им как содержательницам катрана.

Мне, когда я работал над своей диссертацией, довелось побывать в одном таком катране. Я ожидал увидеть почтенную публику, увлеченную интеллектуальной игрой в преферанс, бридж, покер… Какое там! Переступив порог, я обнаружил, что в одной комнате режутся в буру. во второй — в секку. в третьей занимаются групповым сексом, а на кухне валялись в отходняке три здоровенных уголовника, сбежавшие из зоны, фото которых, кстати, были вывешены на дверях всех отделений грозненской милиции. Но то, что я встретил в первый раз — это, так сказать, дно. Думаю, что и у нас, на прииске . катраны не в лучшем состоянии.

Вообще-то, я считаю, что катраны — это уже отмирающее явление, потому что для настоящей игры уважающие себя и партнёров игроки, как правило, снимают «люкс» в самой лучшей гостинице города. Просто у нас на прииске нет других мест и условий для игры, кроме катранов. Кстати, в одном из них вчера поселился, кто б вы думали?.. Борис Буряце!

— Но я-то почему об этом не знаю?! — грубо оборвал собеседника Герцог. — Я же только вчера вечером просматривал журнал регистрации всех прибывших с материка на прииск артистов. Что за чертовщина! И потом. Где же его артистический реквизит, ансамбль цыган, наконец?! Ничего ведь этого нет, иначе я бы обратил внимание на приезд этого, с позволения сказать, артиста!! Это что ж получается, первым своим пением тенор обворожил меня?! А ты, Махмуд, куда смотришь? Ты же — моя правая рука! Н-да, распустил я вас, чертей. Добротой моей пользуетесь, так что ли?!

— Юлий Львович, — вкрадчиво произнес Махмуд. — Если вы помните, то сегодня вечером разговор о карточных шулерах и их проделках завёл именно я… И идею о том, чтобы поставить их под наш контроль, высказал тоже я… Кроме того, вам было интересно меня слушать, не так ли?.. А теперь я ещё и виноват!

— Извини, Махмуд, я погорячился… Ты не виноват… Продолжай!

— Буряце, да и не только он, Сережа Усенко с Бруно, Стиляга и другая рыбёшка помельче прибыли сюда совсем для других гастролей, не потешать старателей, а обирать их. Они приехали сюда за рыжъем (золотом)… Перечисленных фамилий вы не знаете, вернее, не знаете, чем занимаются люди, их носящие, поэтому и не обратили на них внимания.

А фамилия Буряце вам не бросилась в глаза, потому что её не было в журнале регистрации, раз. Потому что — это не фамилия, а псевдоним, два. Да-да, псевдоним, придуманный ещё его отцом, Леоном Гермайером-Ренардом. Так что и Боречка, прибывший в нашу вотчину за золотишком, зарегистрировался не как Буряце, а как Борис Леонович Гермайер-Ренард. И приехал он сюда не со своим ансамблем, а с чемоданчиком карточных колод, а возможно, и с шулерским набором, ну, там со спецочками, контактными линзами и прочими «примочками».

— Да знаю я прекрасно, что Буряце — это псевдоним… Давно, ох, как давно, знаю. Ну, господин Гермайер-Ренард, господин Гермайер-Ренард!.. Не знали и не ведали вы, что нам придётся свидеться через столько-то времени… И где? В моих вотчинах! Но вчера, признаюсь, маху я дал — не обратил внимания на эту давно мне известную фамилию, а ведь должен был! Н-да… Ну, ничего. Всё ещё можно отладить! — глядя куда-то в пустоту и думая о чем-то своём, раздельно, но внятно произнес Герцог. Тут же спохватился, будто очнувшись ото сна, и громко произнёс: — Так, Махмуд! Ты своим рассказом об элитных игроках основательно меня завёл… Я теперь себе места не найду, пока не встречусь с Буряце. Ещё проживая в Одессе, я был чемпионом микрорайона по игре в очко, буру, секку, деберц… Да и в преф мне равных не было!

— Простите, Юлий Львович, но ведь с тех пор прошло столько времени, а в таких делах, как карты, нужна ежедневная тренировка, — вкрадчиво заметил Махмуд.

— Я всё понял, Махмудик! На текущий момент в твою задачу входит лишь представить меня Буряце, то есть Гермайеру-Ренарду. На контакт он пойдёт охотно — я ведь не какой-то Пупкин-Залупкин, я — Герцог! С завтрашнего дня прекращаем попусту тратить время, гонять чаи вечера напролет. Принимаемся за дело, за карты… Но тебе, Махмуд, я поручаю самое главное — вывести меня на него. Можешь даже пообещать ему использование моей квартиры в качестве катрана. места здесь всем хватит. Поэтому пусть ведёт сюда всех своих карточных партнёров, но только элитных. ты понял? Скажешь, что я хотел бы освоить некоторые премудрости их искусства выставлять лохов из денег… Разумеется, я готов за это платить ему немалые деньги! За каждый сеанс, за каждый урок. Скажешь ему, пусть даже цену назначит — для меня это не проблема! Словом, придумай что-нибудь. А вот когда я поближе познакомлюсь с этим тенором-псевдоволшебником, вот тогда-то мы и скрестим шпаги за ломберным столом и я завладею его часами…

— А что в них такого ценного, Юлий Львович? — в голосе Махмуда звучало разочарование.

— Видишь ли, Махмудик, есть две категории ценных вещей: первая — это просто очень дорогие вещи, которые таковыми являются в силу их рыночной стоимости. А есть другая категория — фамильные драгоценности, передающиеся из поколения в поколение. И даже если их рыночная цена намного ниже вещей первой категории, всё равно человек, ими владеющий, никогда, ни за какие деньги с ними не расстанется. Вот я и хочу заставить нашего прославленного тенора-шарлатана добровольно отдать мне свою фамильную реликвию — часы!

Мне пришла в голову колоссальная идея, как это сделать… Вот только бы побыстрее войти в форму!

Нет, пожалуй, форму картёжника-профессионала я быстро не обрету, да, впрочем, это для задуманного мною плана и не требуется… Я должен просто сделать вид, сыграть роль мастака-любителя, мастака-одиночки. а? Ну, как тебе идея?!

— Да что ж за часы такие у этого Буряце, что вам покоя не дают, Юлий Львович? — Махмуда уже била нервная дрожь.

— Ладно, Махмудик, с тобой, как с братом, буду откровенен до конца. Часы сами по себе очень дорогие — швейцарские, Philip Patek в платиновом корпусе. Но самое главное не в них — в браслете. Он инкрустирован десятью бриллиантами, каждый из которых весит два карата! В 1912 году он был выигран в карты дедом Буряце, Теодором Гермайером, у отца моей матери, то есть у моего деда, Иегуды Эстеррайхера. Они, мой дед и Гермайер, тогда были учредителями компании по разработке Ленских золото-алмазных приисков. По тем временам браслет оценивали в сто — сто пятьдесят тысяч золотых рублей! Сейчас он потянет на несколько миллионов долларов! Буряце с этим браслетом никогда не расстаётся, на все выступления надевает его как талисман, приносящий удачу. И вот после какого случая.

В 1962 году снюхался Буряце с дочерью нашего генсека, Галиной Брежневой, и решили они расписаться, чтобы стать, значит, законными мужем и женой. Галине в то время было тридцать четыре года, Борису — девятнадцать. Но дело, в общем-то, не в этом. Авантюристы ровесников не ищут. В Москве даже за огромную взятку расписывать их никто не брался — боялись гнева Галиного папаши, из-за которого можно было потерять прибыльное место. А вот в Сочи нашлась одна жадная до денег заведующая загсом, которая сказала сгоравшим от страсти и нетерпения жениху и невесте: «Приезжайте, распишу без проблем в течение пяти минут, а того, что вы обещаете заплатить, мне хватит надолго, и я тем временем с помощью своих связей смогу подыскать себе, в случае чего, новую неплохую работу!»

Приехали. И надо же было такому случиться, что в спешке Боря оставил браслет на полке в ванной комнате гостиничного номера. Ну, о том, что было после, ты, Махмуд, и без меня знаешь…

— Клянусь, могилой мамы, Юлий Львович, обо всём, что вы рассказываете, я слышу впервые!

Герцогу показалось, что при этих словах Кочев готов был стать на колени.

— Если так, то расскажу тебе историю сочинских молодожёнов до конца. Сразу после загса они отправились в ресторан «Платан», чтобы отпраздновать свадьбу. Не успели гости, а это были только друзья и родственники Буряце, рассесться за столом, как к Борису подошёл генерал МВД в сопровождении двух автоматчиков и спросил: «Паспорт с собой?» Борис опешил от неожиданности и, заикаясь, ответил: «С собой…» — «Предъявите!»

Как только паспорт Буряце оказался в руках генерала, тот открыл его и на виду у всей собравшейся публики выдрал страницу с отметкой о бракосочетании с Галиной Брежневой.

Но это ещё не всё. На первой странице паспорта, там где была фотография Бориса, генерал размашисто написал: «Подлежит обмену» и расписался. Затем достал из кармана гербовую печать Министерства внутренних дел СССР, дыхнул на неё и оттиском заверил свою подпись.

Вся процедура заняла не более трёх минут. Когда собравшиеся и молодожёны пришли в себя, ни генерала, ни автоматчиков в зале уже не было. Испарились. Сказочный сон разлетелся вдребезги хрустальными осколками, которые в виде изуродованного паспорта лежали на столе.

Когда Буряце со своей «молодой» женой вернулся к себе в гостиницу, ему было объявлено, что он оттуда выписан. Тут же администратор вернула ему все его вещи, среди которых был и браслет. Схватив его обеими руками, горе-жених заорал: «Теперь я знаю, почему расстроился мой брак — со мной не было моего талисмана! С ним я — заговоренный, а без него…»

Вот так-то, Махмудик… Кстати, мама мне рассказывала, что этот браслет её отец готовил к её свадьбе, да имел неосторожность показать его Теодору Гермайеру. Тот сразу бросил все дела и предложил сыграть в карты. Нет-нет, конечно же, не на браслет. Мой дед никогда бы не согласился ставить на кон вещь, приготовленную для своей единственной дочери. Но отказаться сыграть посчитал для себя неудобным.

Сели. Играют. Приказчик вносит штоф какого-то лёгкого рейнского вина. Ну, выпили по рюмке. И вот тут-то моего деда понесло! И не потому, что он был убеждённым трезвенником и никогда не пил, отнюдь! Чего греха таить, закладывал за воротник, как тот ямщик… Просто, оклемавшись на следующий день, мой дед понял, что в вино было что-то подмешано. Какое-то сильнодействующее средство, может, наркотик. Ибо он проиграл не только браслет, но и контрольный пакет акций прииска, который, как ты понимаешь, перешёл к одному человеку — Тео Гермайеру, который стал полновластным хозяином Ленских приисков.

Он, кстати, тогда ещё не имел двойной фамилии. Гермайером-Ренардом он стал позже, когда женился на дочери петербургского мануфактурного магната Франсуа Ренарда…

Наша семья убеждена, что немаловажную роль в его бракосочетании с дочерью Ренарда сыграл и преподнесенный Теодором в качестве предсвадебного подарка браслет… Причем, заметь, драгоценную вещицу он преподнёс не своей невесте, нет! Её отцу, Франсуа Ренарду… Знал, стервец, кого надо покупать. И купил-таки!

Однако счастья женщине браслет не принёс. Ровно через год после свадьбы, день в день, она, переходя улицу, была сбита мчавшейся на пожар конкой. Представляешь, какая ужасная смерть — быть раздавленной лошадьми…

Очевидцы потом рассказывали, первое, что сделал примчавшийся на место трагедии Гермайер, так это сорвал с руки своей жены браслет, а ведь она, говорят, была ещё жива, кричала, истекала кровью, взывала о помощи… Ну да, что уж тут скажешь, Махмуд?

— А может, Юлий Львович, этого хлыща, тенора… того, убрать?

— Нет, не стоит, Махмуд. Ты ведь знаешь, я признаю только один вид насилия — психологический. Поверь моей интуиции, я верну дедовский браслет и именно так, как он был у моего предка отобран — за карточным столом. Но для этого мне сначала непременно нужно сблизиться с артистом, обаять его, сделать своим другом и… карточным партнёром. План у меня уже есть, дело за малым — лично познакомиться с ним, а вот в этом помочь мне должен ты! Ясно?.. Так! — спохватился Герцог. — Хватит разговоров, пора спать! Ты у меня останешься, Махмудик, или?..

— Пожалуй, нет, Юлий Львович, не останусь. Чтобы завтра вечером привести к вам в гости артиста, мне понадобится моя милицейская форма, а её ещё надо привести в порядок. Так что, я пошёл. До завтра!

— До завтра, и… без Буряце не возвращайся!

— Слушаюсь, Юлий Львович…

* * *

На прииске «Самородный» не принято было запирать на замок входные двери жилищ — все вокруг свои, поэтому Кочев со своими нукерами беспрепятственно вошёл в квартиру медсестры Савельевой, которая из года в год за огромные деньги сдавала своё жилище элитным игрокам под катран.

Переступив порог, Махмуд сотоварищи услышал нестройные голоса изрядно подвыпивших людей. С надрывом изрыгая угрозы и нещадно сквернословя, они требовали продолжения игры.

В пьяном хоре едва пробивался одинокий трезвый голос Буряце, который тщетно взывал к совести собравшихся работяг, настаивая на выполнении обусловленных договорённостей: играть строго на время. А коль скоро время истекло, то он просил «почтенную публику» отпустить его с выигрышем восвояси.

«Ну и что с того, что на материке ты прославленный тенор театра «Ромен»?! Здесь на прииске перед рыжъём (золотом) все равны, будь ты будьдозерист, врач, старатель или академик… Не хочешь играть дальше — верни нам те два кило рыжего песка, что ты выиграл! Федя, ну скажи ему, ну скажи: имеем мы право отыграться или не имеем?!»

Махмуд резко распахнул дверь гостинной:

— Проверка паспортного режима, всем предъявить документы!

В ту же секунду кто-то из старателей, выхватив из-под себя стул, метнул его в люстру. В кромешной темноте было слышно, как зазвенели стёкла разбитых окон — это игроки выпрыгивали со второго этажа на улицу.

Но Махмуду и его черкесам было не до них.

В два прыжка они достигли того места, где сидел Буряце, и накрыли его своими телами. Помещение вмиг опустело, остались только кавказцы да незадачливый артист из «Ромена». В разбитые окна хлынул морозный воздух, да такой ядрёной крепости, что усы Махмуда вмиг покрылись инеем.

Кто-то включил карманный фонарик. В слабом луче света лицо знаменитого тенора было цвета свежевыстиранной простыни, губы его дрожали, в глазах — растерянность и страх, однако обеми руками он продолжал судорожно сжимать полотняный мешочек с золотым песком…

— Гражданин, вы что? Плохо слышите? Я сказал, предъявите документы! — нарочито грубо произнес Кочев.

— Документы? Да-да, конечно, документы…

Буряце наконец оторвал руки от полотняного мешочка и стал шарить в карманах пиджака и брюк.

— Ах, да! Они остались в гостинице… У вас же такие правила, паспорт до выписки из гостиницы должен оставаться у администратора… Если хотите, мы можем сейчас же пройти туда и всё выяснить… Впрочем, моё лицо, товарищ капитан, должно быть вам знакомо… Я — Буряце. Борис Буряце! Меня знает вся страна. Вы наверняка видели по телевизору мои выступления…

Черкесы дружно рассмеялись.

— Хоть вы внешне и похожи на прославленного Буряце, но в гостиницу за документами всё-таки придётся пройти! — отчеканил Кочев. — А вообще-то, должен вас предупредить, чтобы вы больше не связывались с такой публикой, которая при одном виде милицейской формы начинает сигать из окон второго этажа.

— Почему, товарищ капитан?

— Да это же настоящие уголовники, сбежавшие из зоны! Будь они местные, они бы наверняка меня знали. Знали бы также, что меня бояться нечего… Так что в их компании вы рисковали жизнью. Думаю, живым бы они вас отсюда не выпустили, — сказал, как гвоздь вбил, Кочев.

Оказалось, подлил масла в огонь — и без того напуганный Буряце затрясся от нервной дрожи всем телом.

— Так значит, я обязан вам жизнью, товарищ капитан? — с неподдельным испугом спросил артист.

— Выходит так, гражданин Буряце. Опоздай мы на несколько минут — и вряд ли бы мы застали вас в живых…

— Я в долгу не останусь… Вот вам моя визитная карточка, будете в Москве — звоните. Обеспечу билетами на любое представление, в любой театр, на любой концерт! Поверьте, не в моих правилах быть должником…

По дороге в гостиницу — а путь от квартиры Савельевой до гостиницы неблизкий — Махмуд вдруг заметил, что певец забыл надеть перчатки.

— Послушайте, вы же отморозите себе руки! — вскричал Кочев. — Мне же потом страна не простит, что по моей вине Борис Буряце не может играть на гитаре. Так, немедленно зайдём к моему другу и оботрём руки спиртом, быстро-быстро!

В тот же момент Кочев толкнул калитку и буквально потащил Буряце к дому, где проживал Герцог.

— Слушайте, куда вы меня тащите? — запротестовал тенор.

— Я пытаюсь спасти ваши обмороженные руки, Борис Леонович. А мой друг — он начальник планового отдела прииска, там уж, у него дома, вам ничего и никто угрожать не будет, поверьте…

Вот при таких трагикомичных обстоятельствах произошло личное знакомство Герцога с намеченной им жертвой — артистом театра «Ромен», Борисом Буряце. С того самого вечера цыган, приняв предложение Герцога, перебрался из гостиницы и стал жить у Юлия Львовича.

Нет-нет, играть, то есть катать у лохов рыжьё (выигрывать золото), Буряце в сопровождении Махмуда и черкесов уходил в известные ему катраны. где также собирались прибывшие с материка элитные игроки: Серёжа Усенко с Бруно, Марик Рабинович, отец и сын Психи, но ночевать… Ночевать он возвращался всегда в дом гостеприимного Юлия и обворожительной Ирмы.

Как-то однажды Борис, покорённый сердечным приёмом хозяина дома, его эрудицией и широтой интересов, задал вопрос:

— Почему такой незаурядный человек, каким являетесь вы, Юлий Львович, прозябает в такой глуши, куда и попадают-то в основном, не по своей воле, а по приговору суда?

Ответ последовал незамедлительно и был также искренен и прям, как и вопрос:

— Дорогой Борис Леонович, я не судим и не был сюда этапирован, я — свободный человек, меня сюда привело то же, что и вас — страсть к золоту… Возможность приобрести его по дешёвке, в больших количествах и при минимальных умственных и физических затратах… Так что, как видите, мы с вами единомышленники!

* * *

После этих коротких, но всепроясняющих реплик мужчины стали называть друг друга не иначе как «Борик» и «Юлик», а Буряце в подтверждение своего безграничного доверия к Герцогу, приволок к нему несколько полотняных мешочков с золотым песком и самородками (где уж он их до этого прятал — одному Богу известно!) и попросил разрешения хранить их до убытия на материк в доме своего нового друга и покровителя.

— Идёт, — с готовностью ответил Герцог. — Но за это, Борик, ты меня просветишь, разумеется, в пределах допустимого, по части шанцев. используемых тобой и твоими собратьями по обкатке лохов… Я ведь, знаешь, в юности был подающим надежды каталой. даже чемпионский титул имел в Одессе. Игра в карты была моей безраздельной и всепоглощающей страстью…

— Да ты что?! Вот так сюрприз! Ну что ж, пойду тебе навстречу, постараюсь тебя кое в чём просветить, только, как ты понимаешь, не в ущерб самому себе…

— Согласен, — ответствовал Юлик. — А через годик, если ты, конечно, будешь согласен, я сдам тебе экзамен…

— То есть? — не понял Буряце.

— Ну, через год мы встретимся где-нибудь в более комфортном, чем Магадан, месте и сыграем один на один, чтобы ты убедился, что твои уроки не прошли даром, согласен?

— Раньше. Мы встретимся раньше. В августе-сентябре я буду гастролировать в Сочи. Вот там мы и сможем проверить, чего ты добился за девять месяцев, ведь сейчас начало января, не так ли? Кстати, за девять месяцев из какой-то ничтожно малой капли спермы вырастает человек, вот в сентябре и посмотрим, сумеешь ли ты сделать то же самое и, став человеком, на равных играть со мной . элитным игроком…

— По рукам, Боря!

— По рукам, Юлик!

— Да вот ещё что, Борис… — сделав вид, будто раздумывает, раскрывать тайну или нет, произнес задумчиво Герцог. — С некоторых пор на прииске ужесточены правила контроля отъезжающих на материк. Ну, там всякие личные досмотры, металлоискатели…

— И чем это грозит именно мне? — поспешно спросил тенор и по совместительству скупщик золота.

— Тем же, чем и другим! Мало того, что, обнаружив у тебя песок и самородки, их попросту отберут, так ещё и уголовное дело могут возбудить о незаконном вывозе достояния государства — золота, а могут и статью пришить о хищении драгметалла в особо крупных размерах… Ты ж, поди, не сто граммов песка собираешься увезти в Москву, — Герцог кивнул на полотняные мешочки, которые приволок иллюзионист. — Их в багажной клади не спрячешь…

— Что же делать, Юлик?! Посоветуй, я заплачу, в конце концов!

— По этим вопросам обращайся к Махмуду, с ним обо всё и договаривайся. Я к транспортировке золота не имею никакого отношения! Думаю, Махмуд закажет для тебя металлический чемодан с двойным дном, куда ты и высыплешь своё выигранное богатство…

— Почему именно металлический, а не простой, фибровый или деревянный?

— Так в том-то всё и дело, как ты не понимаешь, Борик?! Тебе же надо будет проходить контроль под металлоискателем… Он, естественно, сработает, ну а ты скажешь, что прибор срабатывает на металлическую оболочку чемодана, вот и всё! Но, впрочем, это — не мои проблемы, а ваши с Махмудом, вот с ним и решай их… На его условиях! Вот тебе ещё один совет: доберёшься до Магадана, не бери билет на самолёт — в аэропорту контроль ещё строже, чем на прииске, да и Махмуд там, в аэропорту, уже не сможет тебе ничем помочь… Так что придётся добираться в Москву поездом… Я понимаю, это долго, но зато надёжно!

— Спасибо за совет, Юлик… Хотя, надо сказать, ты меня несколько расстроил…

— Ничего! Когда в Москве разложишь перед собой всё своё богатство — будешь только благодарен твоему покорному слуге, уж поверь моему опыту…

Буряце неожиданно заторопился, стал искать свои перчатки и шапку.

— Ты куда собрался в такое время? Сейчас Ирма вернётся с дежурства, поужинаем, телевизор посмотрим…

— Понимаешь, Юлик, «стрелка» у меня решающая с Серёжей Усенко назначена. Мы должны наконец решить — кто кого…

— А я ведь, Боря, тебе ещё не всё сказал, так что Серёжа пусть подождёт, а ты — слушай! Все поезда, следующие из этого региона в Москву, просто битком набиты майданщиками (шулерами, орудующими в поездах, на ж.д. станциях, аэропортах), так что, убереги тебя Бог поддаться искушению и поддержать игру в обыкновенного дурачка. Потом ты от них не отвяжешься, и уж гарантии того, что ты доедешь живым до Москвы, нет никакой. Запомни, все бригады милиции, сопровождающие эти поезда . посажены майданщиками на зарплату. поэтому последние спокойно катают в купе, в поездных ресторанах, в тамбурах — везде…

Так что, Борис, прошу тебя — не обольщайся, что ты — элитный катала, шулер-аристократ. и любому из майданщиков дашь сто очков форы вперёд… Знай, что у них для таких червонных валетов. как ты, припасены другие мульки (ухищрения) — ножи и пистолеты… Зарежут или застрелят и выбросят из поезда на ходу!

— Юлик, что бы я делал здесь, не встреть тебя! Иди, мой дорогой, я тебя обниму и расцелую… Пожалуй, ты прав: не пойду я сегодня выяснять отношения с Усенко, дождусь прихода твоей очаровательной Ирмы, вместе поужинаем, словом, расслабимся… Уж сколько можно жить в этом диком напряжении!

Перед отъездом с прииска Буряце вручил Герцогу свою визитную карточку, вписав туда московские домашние телефоны, — свой, своего престарелого отца, старшего брата и ряда постоянных любовниц, в том числе и Галины Брежневой: верный признак симпатии и особого доверия к другу Юлику…

Глава тринадцатая. Возвращение блудного браслета

Через полгода после отъезда Буряце, в течение которых Герцог ежедневно под руководством Махмуда по 3–4 часа в день «работал» с картами, встал вопрос, как метить колоды, которые придётся использовать в игре с иллюзионистом.

В ходе наблюдения за Буряце, который по инициативе Герцога неоднократно проводил карточные турниры у него на дому, было известно, что он в основном метит предлагаемые партнёру колоды для игры люминесцентными чернилами и пользуется очками, читающими меченую карту.

Понятное дело, что такое «оружие» не могло фигурировать в арсенале Герцога, так как было известно противнику, и им же самим с успехом применялось.

В ходе частых дебатов, эпизодически вспыхивавших ни один раз, Махмудом были предложены два рецепта, как пометить колоды: на свист и на глаз.

В первом случае надо было края ценных карт обработать тупым ножом таким образом, чтобы они (края) чуть-чуть раздвинулись. В таком случае эти карты, соприкасаясь с другими, издавали бы характерный звук, известный только Герцогу.

Юлий Львович отверг этот вариант с порога, заявив, что хотя он и обладает абсолютным музыкальным слухом, доставшимся ему по наследству от матери-певицы, но всё равно он может не расслышать нужного звука, так как неизвестно, где придётся играть. Даже если допустить, что турнир состоится в номере гостиницы, то даже там ожидать полной звукоизоляции было бы непростительной наивностью.

Отвергнув свист. принялись обсуждать вариант под названием на глаз.

По утверждению Махмуда, профессиональный катала знает почерк каждой офсетной машины на фабрике, где печатаются колоды (например, в Перми), и по едва различимым оттенкам рубашки может определить номинал карты.

Известно, что шестёрки гонят на одном станке, тузы — на другом. Одинаково краску замесить невозможно — значит, цвета карт разных номиналов отличаются друг от друга…

— Вы знаете, Юлий Львович, есть шулера с такой памятью, что все пятьдесят две карточные рубашки запоминают с первой раздачи…

— Махмуд, дорогой мой, — резко оборвал начальника своей охраны Герцог, — ты меня кормишь теорией, мне же нужно в кратчайший срок приобрести практические навыки! Почему ты упомянул только Пермь, почему забыл о Ленинграде, Москве и других городах, где есть офсетные фабрики?!

Я что же, по-твоему, должен собрать у себя дома музей колод и ежедневно изучать рубашки карт, находя в них микроскопические различия, ты это мне предлагаешь?! Нет, этот вариант тоже не для меня! Предлагаемые тобой варианты рассчитаны на профессиональных катал. более того, на элитных игроков. посвятивших всю свою жизнь картам и досконально знающим особенности рубашек какой-то определенной фабрики, Пермской, Ленинградской и т. д. Я не собираюсь бросать всё и переключаться на игру в карты, становиться каталой или элитным игроком. У меня другие интересы и более масштабный подход к жизни вообще, и к зарабатыванию денег в частности…

В нынешней ситуации я всего лишь способный дилетант, которому предстоит вынужденно один раз сесть за карточный стол, и ты в курсе, зачем. А раз так, то помоги мне! Да, для Буряце я — лох и тем не менее из-за стола я обязан встать победителем… Для меня выиграть у него — вопрос фамильной чести, и ты об этом знаешь. Так что, напрягись и думай, изобретай, предлагай… Но предлагай ни какие-то заумно-заковыристые мульки. типа на свист и на глаз. но нечто простое, как древко штыковой лопаты.

Учти, простота — залог надёжности, а значит, беспроигрышности… Мне нужен такой шанец. который бы не требовал от меня особых усилий и длительной тренировки и вместе с тем сработал бы безотказно…

— Вспомнил, Юлий Львович, есть такой шанец!  — закричал Махмуд. — Будете играть на щуп. Об этой мульке Буряце никогда не догадается, потому что, во-первых, надо иметь соответственно обработанные пальцы, а во-вторых, судя по всему, он увлекся техническими «прибамбасами», напрочь забыв о существовании древних, как мир, ухищрениях… Ведь они, эти древние шанцы. сегодня никем не используются — все гоняются за магнитами и радиэлектроникой!

* * *

Организационные вопросы, связанные с проведением карточного турнира с Буряце, заставили Юлия Львовича вместе с Ирмой и сопровождающей их охраной во главе с Махмудом прибыть в Сочи на две недели раньше, чем там начинались гастроли знаменитого тенора театра «Ромен».

Заговорщики не стали останавливаться на собственной даче Герцога в районе озера Рица, а сняли отдельные номера в гостинице «Приморская».

Причем Ирму для подстраховки, на случай возможной проверки, поселили по разнарядке административнохозяйственного управления Министерства здравоохранения РСФСР…

План, разработанный Герцогом, начинался с посещения Ирмой кабинета начальника сочинского отделения «Союзпечати» Айвазяна Хачика Арамовича.

Именно на него, а не на начальника местной санэпидслужбы, по замыслу Герцога, должен был прийтись «главный удар».

Айвазяна предполагалось сначала запугать настолько, чтобы он беспрекословно изъял находящиеся в продаже игральные карты, а затем протянуть ему «руку помощи».

И, действительно, первая часть операции по ликвидации карт прошла без сучка и без задоринки.

Что касается второй, основной части операции по возвращению браслета, то здесь возникли некоторые сложности…

* * *

Представившись сотрудницей Минздрава РСФСР, Ирма вручила Айвазяну указание, предписывавшее в трёхдневный срок изъять из обращения игральные карты, находящиеся в продаже во всей курортной зоне Больших Сочи, поскольку они заражены геморрагической лихорадкой.

Бланк Министерства здравоохранения России, да ещё с грифом «Совершенно секретно», привёл начальника «Союзпечати» в состояние лёгкого шока — ничего подобного он в своей коммерческой практике ещё не встречал, так же как и такого очаровательного курьера из директивного органа…

— Что, неужели так серьёзно обстоят дела в Сочинском районе, если пришлось направлять сюда специального представителя с таким грозным предписанием? — только и сумел выдавить из себя Айвазян.

— Да, представьте себе, Хачик Арамович! — спокойно, но твёрдо, как и положено направленцу из директивного органа, заметила Ирма и, не спрашивая разрешения хозяина кабинета, закурила. — Куда уж как серьёзней…

При этом она, приподняв короткую юбку, так лихо закинула ногу на ногу, что перед глазами Айвазяна промелькнула её не прикрытая трусиками промежность.

Как бы оправдывая свою наготу, Ирма расслабленно спросила:

— У вас всегда в сентябре так жарко? Всё-таки уже бархатный сезон…

— Да, то есть нет… Не всегда… В общем, когда как, — заикаясь, ответил Айвазян, сбитый с толку непредвиденными кульбитами нижних конечностей столичной красавицы, и вытер рукавом вмиг взмокшее лицо.

— Видите ли, Хачик Арамович, к несчастью, вам в Сочи попали игральные карты, сделанные из пиломатериалов, заготовленных в этом году в пермских лесах, где всё лето свирепствовал клещ, вызывающий эту самую, геморрагическую лихорадку. Поэтому нет никакой гарантии, что карты, поступившие к вам из Перми, не являются носителями инфекции.

Большего труда Минздраву РСФСР стоило выяснить, что все игральные карты поступили к вам именно с пермских офсетных фабрик, поэтому-то и было принято решение изъять все колоды из обращения… Да разве только у вас! Пермские офсетные фабрики поставляют свою продукцию во многие города Советского Союза. Мои коллеги разъехались по всей стране. Во что обойдётся стране уничтожение продукции пермяков — делайте вывод сами!

Айвазян наконец взял себя в руки и отнёсся к указанию со спокойной рассудительностью истинного коммерсанта:

— Ирма Оттовна, вы представляете, какие меня, начальника отделения «Союзпечати», ожидают убытки? Вам, конечно, не до экономических показателей, вы — врач, но, тем не менее, должен вам сообщить, что в течение пика курортного сезона, то есть с мая по октябрь, продажа только игральных карт приносит «Союзпечати» прибыль в пять миллионов рублей! Причем она, прибыль, идёт по возрастающей. Если в мае мы на этой продукции делаем рублей шестьсот-семьсот, то уже во время бархатного сезона, то есть в конце августа — начале сентября, продажа игральных карт даёт в городскую казну, а, значит, и во всесоюзный бюджет до полутора миллионов рублей…

Да меня попросту уволят за то, что я не сумел в августе-сентябре дать плановые полтора миллиона рублей! И что? Вы думаете, что я смогу апеллировать к секретному указанию Минздрава РСФСР? Да ни в коем случае, меня ведь на бюро горкома партии никто и слушать не захочет!

Но это — ещё полбеды. Я, при всех своих связях, не смогу в течение недели компенсировать уничтожение всего количества карт, изъятых из обращения… Большие Сочи, а это — территория от поселка Аше на границе с Туапсинским районом до Адлера, будет начисто лишена игральных карт! Подключи я даже свои связи, обратись к своим друзьям-коллегам из Ленинграда, Москвы, карты придут не раньше, чем через месяц, когда они уже никому здесь не будут нужны.

Это — катастрофа! Мне конец! Вы знаете, сколько желающих занять моё место? Ни в одном вузе Советского Союза нет такого конкурса, как на место начальника сочинского отделения «Союзпечати», — четыреста-пятьсот человек… Может, мы как-то по-другому сумеем решить проблему карт, а? Составим акт об уничтожении, вы его подпишите и со спокойной совестью и очень значительной суммой улетите в Москву! — Айвазян выразительно похлопал себя по карману брюк.

— Нет, Хачик Арамович, такое решение проблемы мной не предусмотрено… И даже не потому что я не могу нарушить указание Минздрава, а потому, что я вынуждена буду пойти наперекор моим личным принципам, так что, изымать и уничтожать всё-таки придётся… Более того, я лично должна буду присутствовать и при выемке, и при ликвидации заражённого материала, а акт об изъятии и об уничтожении вы, Хачик Арамович, должны будете передать мне лично в руки!

В кабинете повисла гнетущая тишина.

— Знаете, — криво улыбаясь, произнес Айвазян, — у нас на Кавказе есть такая традиция: четвертовать на месте человека, доставившего дурную весть.

— Ну что ж, считайте, что я оценила вашу шутку, пожалуйста, четвертуйте меня прямо здесь в кабинете! — живо откликнулась Ирма. — Что вы этим решите? Карты-то всё равно придется изымать и уничтожать! Другого выхода я не вижу. Тем более, и я об этом знаю, о решении Минздрава РСФСР уже уведомлен и Краснодарский крайком партии да и местные номенклатурные органы… А раз так, то физическое устранение представителя Министерства здравоохранения ни к чему не приведёт. Для вас, во всяком случае. Не надейтесь, что вместо меня сюда прибудет более покладистый представитель… Но, впрочем, я ваши слова расцениваю как неудачную шутку, забудем об этом! Представьте, если на подведомственной вам территории по вашей вине случится эпидемия, тогда что? Вы и в Краснодарском крайкоме партии скажете, что это вопрос не вашей компетенции?! Вы даже не отдаёте себе отчёта, чем грозит вам уклонение от выполнения указания Министерства! Увольнением и исключением из партии — как минимум!

Действуйте Хачик Арамович! Вызывайте к себе начальников торговых точек, где помимо «Союзпечати» продаются карты, собирайте совещания, не знаю, собрания, заседания… Вам дан трёхдневный срок, после которого вы письменно, да-да, письменно должны отчитаться о проделанной работе… Должна вас предупредить, что сожжение изъятых колод будет происходить при моём непосредственном участии, и отчёт о проделанной работе вы отдадите мне лично в руки — это непреложное условие, остальное: где, как, какие силы и средства будут к этому привлечены — ваши проблемы, договорились?

— Чёрт возьми, — всё более распаляясь, воскликнула Ирма, — раз в жизни удаётся выбраться в Сочи — и вот-те раз, с какой миссией! Ничего себе, провела в Сочи бархатный сезон…

Разыгрывая нервный срыв, Ирма вновь перебросила ногу на ногу. Что при этом мог рассмотреть её визави, мы уже знаем. Глаза Айвазяна загорелись огнём охотника, следующего по пятам за дичью.

— Мы ведь все люди и должны, Ирма Оттовна, совмещать полезное с приятным, — вкрадчиво произнес армянин. — Тем более это относится к таким влюбчивым и… состоятельным вдовцам, как я! Да стоит вам только приказать, я ради вашей фигуры, ваших мраморных ног и того, что мне довелось увидеть между ними, я не только все игральные карты сожгу, я ради вас весь Сочи превращу в один большой костёр, уж поверьте мне! Вам надо только приказать!

— То есть?

— Ну, вы, Ирма Оттовна, вынуждаете меня открывать некоторые секреты нашей курортной кухни… Вы, кстати, в какой гостинице остановились?

— В «Приморской», а что?

— У меня есть предложение. Я сейчас позвоню кое-кому, и вас переведут в «Жемчужину» — это лучшее, что у нас есть на сегодняшний день.

— Нет, спасибо, меня вполне устраивает отдельный номер в «Приморской»…

— Ну, тогда мы с вами пообедаем в ресторане гостиницы «Интурист» — там великолепно готовят шашлыки из осетрины. А за обедом наметим план и разрешим все ваши, простите, наши проблемы. Идёт? — Айвазян протянул руку к телефону.

— Ну и шалун же вы, Хачик Арамович! — Ирма игриво погрозила Айвазяну пальцем, не забыв перебросить ногу на ногу, и вновь приоткрыв свое манящее лоно. — С этого и надо было начинать. А то женщина с самолёта, а кормить её никто и не собирается!

* * *

Два дня Хачик Айвазян и Ирма метались по самым отдалённым посёлкам Больших Сочи, чтобы лично удостовериться, что все заражённые геморрагическим клещом карты изъяты из обращения.

Два дня сочинский крематорий работал без перерыва на обед — зафрахтованные Айвазяном грузовики свозили туда для уничтожения изъятые из киосков «Союзпечати», магазинов «Сувенир» и других торговых точек колоды игральных карт.

Хачик мрачнел с каждым часом: «Это ж какие убытки! На чём же я буду делать план?! О, горе мне, горе!»

Он даже забыл о своём намерении попасть между мраморных ног посланницы из Москвы, уложив её к себе в постель.

Наконец, убедившись, что Айвазян доведен до нужной кондиции, Ирма, сразу преобразилась из столичной дивы, якобы ищущей дармовых обедов и развлечений за счёт руководителей подконтрольных инстанций, в деловую женщину, бизнесмена и, как бы невзначай, бросила фразу, которая для начальника «Союзпечати» была спасательным кругом.

— Хачик Арамович, я, видя ваше состояние, буду предельно кратка и откровенна. Успокойтесь, вам не придётся меня четвертовать, нести убытки и… стреляться! На станции Адлер-товарная уже второй день стоит вагон с колодами карт, которые не заражены вирусом геморрагической лихорадки. Сертификат, подтверждающий их безопасность, имеется. Вот он!

Ирма вытащила из сумки и помахала перед носом опешившего армянина бумагой, заверенной гербовой печатью Минздрава РСФСР.

— Мой муж, снабженец Госплана СССР, обо всём позаботился. Вагон в Адлере — ваше спасение. Вы не только не останетесь внакладе, вы будете в выигрыше. Во-первых, отчитаетесь в срок о выполнении указания Минздрава РСФСР, а во-вторых, немедленно сумеете заполнить образовавшуюся брешь в продаже ходового товара. Вновь поступивших в продажу карт будет намного больше, чем изъятых — это я вам гарантирую. Разницу вы со мной, то есть с моим мужем, поделите поровну, согласны?

Немая сцена затягивалась. Наконец Айвазян, осознав услышанное, вскричал:

— Так вы ещё и замужем, Ирма Оттовна?! А я, грешным делом, решил…

— Что? Что вы решили? — невозмутимо спросила Ирма.

— Нет-нет, я уже всё перерешил, поверьте, Хачик слов на ветер не бросает. Кстати, а кто ваш муж?

— Кавказец, черкес, давно проживающий в Москве, — запросто, как само собой разумеющееся, произнесла Ирма. Планом Герцога предусматривалось, что в случае необходимости в роли мужа Ирмы на сцене должен появиться Махмуд.

— Это же совсем меняет дело, Ирма Оттовна! — возопил Айвазян. — Для нас, кавказцев, муж — это святое! А вообще, должен вам сказать, Ирма Оттовна, что вы, оказывается, не вестник, приносящий дурную новость, вы — ангел-спаситель. А я, грешным делом, уже стреляться надумал! Ох, и выпьем же мы сегодня за ваше здоровье, Ирма Оттовна!

— Для вас, Хачик Арамович, можно просто — Ирма…

— Договорились. Но тогда я для вас просто Хачик… И с этих пор весь Большой Сочи будет принадлежать только вам, у меня огромные возможности и связи, поверьте мне, Ирма!

— Я в вас, Хачик, и не сомневалась…

* * *

Теперь весь транспорт, зафрахтованный Айвазяном, курсировал в обратном порядке, насыщая все пункты «Союзпечати» и торговые точки Больших Сочи ходовым товаром — колодами карт.

Через два дня весь регион под названием Большие Сочи имел на прилавках колоды карт . заряженные подручными Юлия Львовича. Три месяца они трудились, чтобы в каждую карту, в диаметрально противоположный угол, вставить крупинку стекла, которую мог бы ощутить только Герцог, проведя накануне игры с Буряце операцию в маникюрном кабинете по снятию верхнего кожного покрова с пальцев и ладоней.

Дело оставалось за малым: усадить артиста за стол и навязать игру, «правила» которой уже были разработаны Герцогом с помощью его друга и наставника, начальника личной охраны Махмуда Кочева…

* * *

Герцог встретил Буряце по окончании его выступления в сочинском «Зелёном театре».

Объятия чередовались поцелуями, как это водится среди старых друзей, которые давно не встречались и рады случайно представившемуся свиданию.

— Юлик, вот чего я не ожидал, так это встречи с тобой, — искренне признался любимец праздной сочинской публики. — Это просто невероятно, что я вижу тебя здесь, в Сочи! Я не могу в это поверить!

— И тем не менее придётся, Борик. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» Я, в отличие от тебя, не дурачу людей своим неподражаемым голосом, я привык жить в мире реальных категорий… Кстати, наша договорённость насчёт приёма учителем экзамена у ученика до сих пор в силе?

— Что ты имеешь в виду?

— Наш уговор встретиться через девять месяцев и сыграть… на твоих условиях!

— А, ты об этом… И ты для этого прилетел за тридевять земель?! Воистину, я поражён! Нет, у меня просто не укладывается в голове, чтоб вот так, бросить всё в Магадане и прилететь сюда для игры. Кстати, тогда я последовал твоему совету и в целости и сохранности довёз весь свой багаж до Москвы, а это — ни много, ни мало, как… Да, ладно, стоит ли о вещах прозаических? Я, грешным делом, подумал, что разговор о твоём приезде в Сочи был просто шуткой. Ну что ж, я готов. Послезавтра у меня свободный от выступлений день, я хорошенько высплюсь, и в двенадцать часов жду тебя в гостинице «Жемчужина», в 1112-м номере…

— Отлично, до послезавтра. Да, если что-то вдруг изменится, то я остановился в «Приморской», вот мой номер телефона, — Герцог подал свою визитку.

— Ничего измениться не может! — с пафосом ответил Буряце. — Встреча с другом и карточно-денежные дела прежде всего! Так что до послезавтра!

Даже не подав руки «любимому Юлику», Буряце направился к толпе собравшихся почитателей его таланта, жаждавших автографов…

Герцог с высоты своего почти двухметрового роста презрительно окинул взглядом сутулые плечи удалявшегося низкорослого, не по годам располневшего тенора, пытавшегося увеличить свой рост с помощью каблуков пятнадцатисантиметровой высоты, и в сердцах сплюнул: «Боже мой, и вот с таким ничтожеством приходится иметь дело! Даже руки мне не подал на прощание — Гений, Мавр, Властелин престарелых меломанок… Но ничего — ничтожеством в полной мере ты осознаешь себя послезавтра, уж я тебе это обещаю!»

* * *

Ровно в двенадцать часов Герцог в сопровождении Махмуда и нукеров-телохранителей без стука вошёл в 1112-й номер гостиницы «Жемчужина». Буряце в роскошном китайском халате как раз упаковывал колодами карт свой рабочий саквояж, внешне напоминающий те, которыми пользовались земские врачи в начале века. Он несколько смешался от неожиданного вторжения в номер Герцога в окружении толпы кавказцев, но виду не подал и, как истинный актёр моментально взяв себя в руки, расплылся в улыбке:

— Юлик, по тебе можно сверять кремлёвские куранты — по радио только что пропикало двенадцать. А это что за люди с тобой?

— Борик, ты их должен помнить, ведь ты их уже видел на прииске. Это — моя личная охрана. Неужели забыл?

— Ах, ну да, конечно… И старшего по званию, по-моему, зовут Махмуд? Он мне тогда так помог, ты не представляешь… Хотя и взял за помощь немало… Ну, да ничего, без его помощи я не стал бы миллионером, владеющим таким количеством золота…

— У тебя феноменальная память, Борис! Действительно, начальника моей личной охраны зовут Махмудом. Но! Оказывается, тебе свойственна некоторая забывчивость…

— И что же я упустил?

— Ты забыл первую заповедь, которую ты меня внушил: никогда не играй картами, предложенными тебе оппонентом…

При этих словах Герцог выразительно указал взглядом на открытый саквояж, наполовину наполненный колодами карт.

— Ты ведь готовишься к турниру со мной?

Об очках, в которых обычно работал Буряце, метя ценные карты люминисцентными чернилами. Герцог решил не заикаться. Зачем? Заранее раскрывать свою осведомлённость о шанцах. используемых потенциальным противником — себе в ущерб.

— А, ты об этом… Забудь! — наигранно хохотнул Буряце и отставил саквояж в сторону. — Знаешь, в незнакомом месте никогда нельзя быть уверенным, найдёшь ли подходящий инструмент. поэтому я с собой всегда вожу некоторое количество колод, которые, так сказать, являются моим неприкосновенным запасом… Они — совершенно чистые, поверь. Но если ты уверен, что мы сможем без труда приобрести игральный инструмент. то давай не будем нарушать традиций и моих заповедей… Тем более я вижу, что имею дело со способным учеником…

— Да, Учитель! Ваши наставления не ушли в песок… С момента нашего расставания я усердно занимался картами, пытаясь вникнуть в премудрости, которыми вы, Учитель, владеете в совершенстве, но… Насколько я преуспел в своих стараниях — оценить дано только вам!

— Красиво говоришь, Юлик! Меня даже настораживает такое вступление… Ты, случаем, больше ни чьими, кроме моих, консультаций, не пользовался?

— Ну как вы можете допустить такое, Учитель? Во-первых, я — однолюб. Однажды влюбившись в вас, я уже не мог подпустить к себе никого другого. Кроме того, получив от вас первоначальный заряд, я решил, что этого достаточно, чтобы крутиться на орбите… К тому же прошу учесть, я не собираюсь посвящать картам всю свою жизнь, у меня есть другие интересы… В картах я дилетант. А игра с вами — это скорее дань нашей дружбе, общению с приятным человеком, наконец, устному уговору, заключенному там, на приисках, нежели…

— Ну, тогда к делу!

Буряце уже полностью овладел собою и выступал в привычном для себя амплуа мэтра эстрады, ведущего представление.

— Какими деньгами и каким временем ты, Юлик, располагаешь? Играем только на время, понял? Не знаю, сколько времени в твоём распоряжении, но у меня для тебя есть только три часа…

— Три часа — так три часа, я согласен… Махмуд! — Герцог резко обернулся к застывшим у входа в номер черкесам.

Кочев по-кошачьи мягко подошёл к столу и высыпал из чемодана на стол целую груду сотенных ассигнаций в банковской упаковке.

— Мамма миа! — вскричал от восторга Буряце. — Да здесь же не менее двух миллионов рублей! Юлик, и ты всё это богатство намерен мне проиграть?!

— Ну, положим, не проиграть, а так… Поиграть в своё удовольствие, пообщаться с мэтром, а заодно и показать свою кредитоспособность… Да, кстати, Учитель! А как насчёт второй заповеди?

— То есть?

— Ну, вы же меня учили, что оппонент должен представить равное выставленным на игру количество денег…

— А, ты об этом? Ну, тогда смотри!

Буряце вышел в туалетную комнату, вынул из бачка унитаза полиэтиленовый пакет, набитый купюрами в банковской упаковке, и продемонстрировал его Герцогу.

— Да, но Учитель… В пакете тысяч триста, не более! — с показным разочарованием произнёс Герцог, — я же представил вам два миллиона. Получается, мы изначально играем не на равных…

— А ты решил, что я могу проиграть тебе больше?! Не смеши меня! В крайнем случае я расплачусь вот этим!

При этих словах цыган потряс правой рукой, на которой был надет браслет с часами. Герцог сделал для себя вывод, что это было просто бравадой… Тем не менее заметил:

— Да, знатная вещица… Она потянет поболее, чем мой именной перстень…

С этими словами Юлий продемонстрировал собеседнику свой перстень-печатку из чернённой платины, инкрустированный крупными бриллиантами, в центре которого затейливо переплетались две буквы — «Г» и «Ю».

— Знаешь, знатоки дают за него не менее сотни тысяч «зелёных»…

Не слушая пояснений собеседника, Буряце, продолжая помахивать рукой с браслетом, торжественно заявил:

— Браслет стоит не менее миллиона… долларов! Хотя до расплаты им дело никогда не дойдёт! Всякое бывало, но чтобы семейную реликвию ставить на кон — увольте, до этого ещё не доходило… Короче, где мы играем?

— Я, Учитель, намерен играть с вами в лобовую (в честную ). и потому предлагаю нейтральные места — Хосту или Адлер, — вкрадчиво, как и положено подмастерью, обращающемуся к мэтру, произнес Герцог. — По пути купим нужное количество инструмента… вперёд!

— Нет, поедем в Лазаревское! — хозяйским тоном заявил Борис. — Там снимем номер в гостинице — платишь ты, и, помолившись, начнём… Но учти, Юлик, у меня для тебя только три часа… вместе со временем на дорогу, понял?

— Слушаюсь, Учитель!

* * *

Сначала для разминки решили сыграть в три листика, — буру. Первый пропуль (умышленный проигрыш) в сто тысяч рублей Кио заглотил как само собой разумеющееся явление — ну с кем я сел играть! Напротив же лох, набитый бабками и золотым песком, решивший, что может на равных играть с аристократным шулером, элитным игроком! Окстись, малый, тебе ли со мной тягаться! Иди на сочинский пляж — там таких лохов, как ты, пруд пруди, вот и сражайся с ними! А ты отважился сесть за стол ни с кем-нибудь, а с Борисом Буряце, — с шулером-аристократом, червонным валетом. как никак…

Однако при второй загрузке — раздаче — Буряце «попал» сразу на триста тысяч…

И началось!

Тенор недоумевал: когда на кону было двадцать-тридцать тысяч, он без труда ими завладевал. Стоило только поднять ставку до ста и больше тысяч рублей, как на тебе — проигрыш!

Буряце предложил от буры перейти к стосу. И опять — о боги! — сплошные убытки. К концу игры тенор должен был Герцогу уже около миллиона рублей…

— Я не доверяю купленным картам, — вскричал Буряце. Надо сменить не только место игры, но и инструмент!

— Пожалуйста, Учитель, как вам будет угодно…. Только приказывайте! Хотя, должен заметить, что из выделенного вами мне времени осталось пятьдесят минут…

В манере поведения Герцога сквозила сама покорность, граничащая с угодливостью.

— Так, бросаем здесь всё и едем немедленно в Аше, — с видом обиженного крон-принца, которому изменила любовница, заявил Борис. — По пути я сам лично приобрету карты… И будем играть не в буру, а только в стос… Всё! Поехали!

«Напрасные потуги, дорогой Борик! Все колоды давно уже мной заряжены. так что ни стос, ни деберц, ни что другое тебе не поможет — приготовься выложить браслет! Жаль, что тогда я не поймал тебя на слове, когда ты ненароком упомянул, что готов и его поставить на кон… Впрочем, этого делать было нельзя, чтобы не насторожить тебя… Ну что ж, поедем, куда влечёт тебя наитие…»

По дороге в Аше Буряце приобрёл в разных киосках десяток колод. В каждом из них он интересовался, когда в продажу поступили карты. Ответ был неизменен: два дня назад.

Удовлетворенный ответами партнёра и вновь приобретённым, как ему казалось, чистым инструментом. Борис приказал Герцогу снять самый фешенебельный домик в пансионате Аше. Посмотрев на часы, распорядился, чтобы через десять минут на стол была подана индейка с яблоками, запечённая в майонезе…

Рок невезения, однако, преследовал иллюзиониста, независимо от вновь приобретённого инструмента и выбранного места для игры…

В один прекрасный момент Герцог взглянул на часы и бесстрастно произнёс:

— Борис, мы играем уже три часа и двадцать минут. Я сожалею, но твой проигрыш составляет один миллион шестьсот тысяч рублей. Если я не ошибаюсь, ты мне выделил на игру только три часа… Время подошло к концу и я хотел бы знать, когда и чем ты будешь расплачиваться? Ты ведь продемонстрировал мне всего лишь около трёхсот тысяч…

— Я сейчас же позвоню в Москву, чтобы мне немедленно по телеграфу перевели сюда миллион рублей!

— Нет, ты этого не сделаешь! Миллион — это не тысяча. Переводить миллион рублей по телеграфу — это самоубийство. Органы наверняка заинтересуются такой суммой и фамилией получателя. Я — против! Кроме того, вам, Борис Леонович, наверняка известно, что после вашей авантюрной женитьбы на Галине Брежневой вы постоянно находитесь под неусыпным наблюдением КГБ. Так что постарайся решить свои долговые проблемы здесь на месте, это я, Юлий Герцог, тебе, Борик, советую… Это может подтвердить и моя личная охрана, которая, я думаю, уже измотана твоими капризами и переездами с места на место в поисках выигрыша… Сегодня он тебе не светит!

Борис! Должен тебе категорично заявить, что сегодня тебе у меня выиграть не удастся! Поэтому принимай решение сейчас и безотлагательно! Ты мне должен один миллион и шестьсот тысяч рублей! Меня интересует, да не столько даже меня, — Герцог жестом указал на кавказцев, которые, сменив улыбки на зверское выражение лиц, стояли в проёме двери, — как мою личную охрану, откуда будут взяты деньги для погашения долга, они ведь тоже в доле и имеют свой процент с моего выигрыша…

Я понимаю твои чувства, Борис, проиграть какому-то лоху более полутора миллионов рублей — это не укладывается у тебя в голове. Но твоё заблуждение начинается с того, что я — не лох! Да-да, как ни прискорбно это констатировать, на этот раз лохом оказался ты! Проиграл-то — ты!

Впрочем, есть один вариант… Какой смысл играть на обесценивающиеся каждый год бумажки, банковские билеты Госзнака СССР? Давай сыграем на то, что имеет непреходящую, истинную ценность — на наши фамильные перстень и браслет…

Кавказцы во главе с Махмудом беззвучно придвинулись к столу, окружив живой стеной Буряце и Герцога.

— Ты меня шантажируешь?! — истерично вскричал тенор. — Да ты хоть знаешь, с кем имеешь дело?! Стоит мне сделать один только звонок и ты окажешься за решёткой!

— Положим, эта угроза — не более — чем всплеск эмоций. Я не представляю, кому бы ты мог позвонить, и кто мог бы за тебя сейчас похлопотать… Тем более здесь, в Сочи… Вынужден напомнить тебе ещё раз, что о твоей неудачной мульке (ухищрении) с женитьбой на дочери генсека — достаточно наслышаны в местных партийных и советских органах. Неужели ты у них надеешься найти покровительство и защиту от меня? В таком случае ты просто смешон… А впрочем, должен признать, что тогда, в 1962 году, с Галей Брежневой действительно неплохо было задумано, в духе элитного игрока, шулера-аристократа, такой кон сорвать, став зятем первого человека в Союзе…

Но это — дело минувшего прошлого, для меня этот вопрос закрыт, и твои угрозы я воспринимаю, как выражение твоей слабости, не более. Сейчас я хотел бы выяснить для себя нечто другое, более серьёзное… Скажи, Борис, то, что я наблюдаю сейчас, это твоя обычная манера уклоняться от расплаты в случае проигрыша? — спокойно спросил Герцог. — Если «да», то мне жаль твоих партнёров.

— Да я вас в пепел превращу, вы меня ещё не знаете! — актёр вскочил из-за стола, отбросив в сторону стул.

— Возможно, Борис… Но тебе для этого, как минимум, надо отсюда выбраться. А пеплом меня не запугать. Рано или поздно мы все в него превратимся, но! Но у тебя есть шанс опередить всех нас. — Герцог кивнул в сторону кавказцев. — И это, Боря, никакая не угроза, а просто сеанс отрезвления для тебя. Сначала я должен получить сполна свой выигрыш, а потом решить, что делать с тобой дальше… Словом, всё зависит от твоего поведения, вот так-то, дорогой мой кумир меломанов. Жизнь, она состоит из сермяжных реалий, и временами живых людей не понарошку, а всамделишно распиливают на части. И не в бутафорских ящиках, которыми пользуются иллюзионисты вроде Игоря Кио, а прямо на природе, здесь, в укромном уголке Аше. Так что думай, дорогой Борик!

Герцогу пришла в голову одна уловка.

— Послушай, Боря, почему бы нам для начала не заняться арифметикой… В полиэтиленовом пакете у тебя порядка трёхсот тысяч. Ты что-то там говорил о часах с браслетом, которые, якобы, стоят миллион долларов. Доллар по официальному курсу стоит 63 копейки, значит, твои часы оцениваются в 630 тысяч рублей. Плюс триста тысяч из полиэтиленового пакета. Итого — 930 тысяч. Негусто! Потому что ты мне должен один миллион шестьсот сорок тысяч рублей! Если ошибся — поправь меня. Да, собственно, что там проверять — есть свидетели… Махмуд! Я не ошибся в подсчётах?

— Нисколько, Юлий Львович, всё верно.

— Ну, вот видишь, Борис, пока мы были увлечены игрой, кто-то занимался арифметическими подсчётами… Короче! Я, не вставая из-за этого стола, намерен получить причитающиеся мне деньги. Жду ответа, Борик!

— Вы в своих подсчётах допустили одну крупную ошибку, Юлий Львович!

Буряце как прирождённый игрок нашёл козырную карту и теперь всю свою игру решил построить на ней.

— Где, в каком банке Советского Союза вам продадут доллары? Да ещё по 63 копейки? Доллары вы сможете купить только на «чёрном рынке», а там один бакс стоит 3–4 рубля, ясно? Поэтому ваши расчёты изначально неверны. Не я вам должен, а вы мне!

Герцог понял, что его уловка не прошла. Он секунду переваривал слова Буряце и не мог не согласиться с их непробиваемой логикой. Надо же, стервец, как ловко выкрутился!

— Ну что ж, тогда остаётся в силе моё предложение. Поставить на кон часы и перстень. Будем считать это последним раутом в нашей сегодняшней схватке. Идёт, Борис Леонович?

— Сегодняшней?! Да я никогда более не сяду играть с таким мастаком-самоучкой!  — заорал Буряце. Успокоившись, он совсем другим тоном произнёс:

— В общем, я согласен, но для этого мы вновь сменим инструмент и катран. который должен быть поближе к людному общественному месту, — Буряце с опаской посмотрел на стоявших полукругом кавказцев.

— Только не в гостинице «Жемчужина», где ты остановился, — немедленно отреагировал на предложение Герцог. — Есть и другие людные места, например, моя гостиница «Приморская».

— Нет уж, увольте! Там я играть не буду! Едем в Адлер. Время на дорогу — не в счёт . катран. как обычно за твой счёт…

— Поехали!

В Адлере Буряце в различных киосках «Союзпечати» придирчиво выбрал с десяток карточных колод. Когда они поступили в продажу, его уже не интересовало… Расстроенный катастрофическим проигрышем и возможностью потерять фамильный браслет, он просто забыл об этом.

…Ещё через час игры стало ясно, что проигрыш Буряце не только не уменьшается, но всё более возрастает. И это при всём том, что на кону стояли фамильные драгоценности обоих игроков.

В один прекрасный момент Борис швырнул карты на стол, вскочил из-за стола и заявил:

— Часы с браслетом я вам отдам, так и быть, потому что вижу: иначе мне живым отсюда не выбраться. Но вы мне заплатите разницу, ясно? Я должен вам миллион шестьсот — вы мне три миллиона, нет! — четыре миллиона, так что должник не я, а вы, Юлий Львович!

— Махмуд, отдай этому балаганному паяцу два «лимона» и четыреста тысяч… И не копейки больше! Но сначала он напишет расписку, что подарил мне часы с браслетом.

— Но ведь такая расписка недействительна, не будучи в моём присутствии заверенной нотариусом.

— Это уже не твои проблемы, Борик! Все необходимые реквизиты будут стоять на твоей расписке через полчаса. Да, кстати, в течение ближайшего часа ты не покинешь этого дома — ведь тебя ещё ждёт индейка с яблоками, запеченная в майонезе. Мы её заказали для тебя и здесь, в Адлере. А компанию тебе составят два очень симпатичных молодых человека. Аскер и Аслан — останьтесь. Потом отвезёте на такси этого торгаша в Сочи…

И уже обращаясь к Буряце, Герцог жёстко произнес:

— И чтоб без глупостей, Борис Леонович!

При этом Юлий Львович вынул из кармана визитную карточку, подписанную актёром, и продемонстрировал её владельцу.

— Зачем из-за вас будут страдать невинные люди — ваши родственники, договорились?

Не дожидаясь ответа, Герцог резко развернулся на каблуках и стремглав вышел из помещения.

— Чёрт его знает, во что обошлась мне эта операция по возвращению фамильного браслета, — обратился Юлий Львович к усаживающимся в машину Махмуду и кавказцам. — Одна только доставка вагона заряженных карт из Ленинграда в Сочи стоила мне почти пятьсот тысяч рублей. Теперь ещё этому балаганному шарлатану отдали два с половиной «лимона»! Не слишком ли дорого?.. Ну да ладно, дело сделано, фамильная реликвия у меня, а деньги — это всё наживное… Так, Махмуд?

— Воистину, хозяин!

Глава четырнадцатая. Подведение итогов

Операция по изъятию из продажи и замене всех игральных карт в регионе Большие Сочи была, пожалуй, одной из самых масштабных афер, когда-либо проведенных «Кудесником».

Когда Махмуд предложил игру на щуп. Герцог сначала не поверил в реальность успешного применения такого шанца.

Махмуду потребовалось немало усилий, чтобы убедить своего хозяина, что, во-первых, эта мулька (уловка) давно забыта такими элитными игроками. к которым причислял себя Буряце, а во-вторых, и что важнее, — игра на щуп не требует специальной тренировки и проста в использовании на практике, то есть в игре…

В игре на щуп ценную карту (или карты) осторожно расклеивают и между слоями закладывают крошку стекла или песка, после чего обратно заклеивают. Иногда удаляют внутренний слой, утончая, или, наоборот, утолщая карту. От последних приёмов решено было отказаться:

— Достаточно вложенных внутрь стеклянных песчинок! — безапелляционно заявил Герцог.

— Да, но это ещё не всё, Юлий Львович, — вкрадчиво заметил Махмуд. — Чтобы выиграть, вам придётся для повышения чувствительности кончиков пальцев срезать бритвой верхний слой кожи. Или натереть кончики пальцев пемзою, или смочить в кислоте…

— Да что мы, в конце концов, в гестапо или в Бухенвальде находимся?! Ты бы мне ещё предложил иголки под ногти засунуть! — вознегодовал Герцог. — Потру пальцы перед игрой боковой частью спичечного коробка — этого будет достаточно. А то, понимаешь, кислота, бритвы для срезания кожи… Тоже мне, придумал способ выигрывания денег!

Махмуд выдержал паузу, дождавшись, когда хозяин успокоится и начнёт разумно рассуждать.

— Юлий Львович, ни пемза, ни спичечный коробок не дают того устойчивого эффекта, который можно достигнуть с помощью бритвы. Вам накануне игры с Буряце придётся просто-напросто зайти в маникюрный кабинет, а об остальном позабочусь я сам. Ну, неужели вы думаете, что Махмуд, ваш верный нукер, желает вам зла?..

— Ладно, будь по-твоему, так и сделаем. Меня сейчас другое заботит. Кто будет расщеплять эти тысячи карт, которые мы намерены доставить в Большие Сочи? Как сделать так, чтобы поставка заряженных колод была произведена на место в срок?..

Кстати, с ленинградцами о поставке нужного количества колод я договорился. Ну а остальным, кто займётся остальным? Кто проконтролирует своевременное поступление инструмента в Сочи? А кто будет следить за целым цехом рабочих, расщепляющих карты? Это же надо десятки тысяч карт расщепить, вложить туда стекляшку, чтобы… Но самое главное в другом: я ведь лично должен проверить, почувствую ли я её, эту стекляшку… Махмуд, короче, так! Твоя идея, ты и отвечаешь за её успешную реализацию. И чтобы комар носа не подточил, понял? Ирма, кстати, не чета вам, уже добыла в Министерстве здравоохранения РСФСР заверенные печатями бланки, так что шевелитесь, помощнички!..

Глава пятнадцатая. Благая весть по имени Фрида

Прикосновение к вечности — посещение кладбища — настраивает на философский лад. Походка становится размеренной, жесты сдержанными. Кажется, даже листья с деревьев здесь опадают как-то величаво-торжественно, а птицы при появлении живых неспешно покидают насиженные места. Время? Оно пульсирует за кладбищенской оградой, а здесь оно у каждого из обитателей остановилось в свой срок, высеченный на каменных надгробиях…

Убедившись, что тайники в усыпальнице родителей не тронуты, Юлий поднял воротник плаща, — с неба посыпал мелкий осенний дождь, — и двинулся к главной аллее. Впереди, метрах в двадцати, укрывшись большим черным зонтом, торопливо шагала высокая стройная женщина. Что-то неуловимо знакомое было в ее легкой поступи.

— Бог мой, неужели Фрида?! — прошептал Юлий. — Сколько ж лет мы не встречались?

Обогнав женщину на два шага, Герцог резко обернулся, чтобы проверить свою догадку. Да, это была она! Но, какая… Время, воистину, безжалостно к нам. Юлий не успел домыслить, ибо в следующее мгновение уже целовал этот большой, пахнущий мускатным орехом, жадный и одновременно щедрый рот.

— Юленька… — только и выдохнула женщина, прижимаясь всем телом к нежданному попутчику, — ты ли это?!

Герцог, придерживая женщину за талию, поднял с земли упавший зонт.

Перед Юлием стояла неимоверно худая женщина, вдвое старше его, с запавшими щеками — на одной красовалось пигментное пятно, — с огромной копной крашеных в цвет дикого мёда волос, походивших на куст, внезапно выросший из головы.

Открытая улыбка и мутноватые огромные глаза, покрытые на белках воспаленными жилками, которые наводили на мысль о её близком знакомстве со спиртными напитками, глаза выпирали из густо напудренного лица, как при базедовой болезни.

* * *

Герцог влюблялся неизменно регулярно, однако влечения его взаимностью вознаграждены не были.

Первый раз в жизни Юлий влюбился в воспитательницу детского сада, когда ему шёл шестой год.

Кто из нас, юнцов, не переболел геронтофилией — влечением к зрелым женщинам, много старше нас? Но у нашего героя эта невинная болезнь детства и юности неоднократно давала рецидивы.

Последний и самый затяжной приступ он испытал, влюбившись в декана планово-экономического факультета Финансового института им. Н.А. Вознесенского.

Но еще раньше, чем Юлий признался себе, что влюблен, декан — Фрида Израилевна Серебрякова — уже краснела и прятала лицо при встречах с ним в коридорах института. Дело дошло даже до того, что однажды Юлик, сам того не желая, своим вниманием к декану сорвал лекцию.

Усевшись перед кафедрой, он неотступно следил за каждым жестом Серебряковой, пожирал ее глазами. Не прошло и пятнадцати минут, как Фрида Израилевна, сказавшись больной, прервала занятие. Студенты с восторгом восприняли ухудшение самочувствия декана. Но только не Юлий. Ещё бы! Наблюдать в упор в течение полутора часов объект своих вожделений — это вам не эпизодичные встречи в темных институтских коридорах, и вдруг…

В глубокой задумчивости забрел он в преподавательский буфет, взял чашку кофе и, размышляя о несправедливости рока, расположился в одной из кабинок, на которые был поделён зал. Неожиданно из-за перегородки до него донесся голос, который он сумел бы выделить из хора в миллион голосов.

— Лёля, ты себе не представляешь! Он меня просто заворожил…

— Какой он из себя?

— Высокий, стройный. Каштановые курчавые волосы, синие глаза… Внешне очень красив и колоритен. Сила мужская чувствуется в радиусе двух метров. От таких, как говорится, беременеют на расстоянии…

— Да ты влюбилась, девочка. Сколько лет твоему студенту?

— Я в отделе кадров поднимала его личное дело — он на двенадцать лет моложе. Не везёт: муж старше на двадцать восемь, а этот…

Герцог почувствовал, как у него запылали щеки. Он осторожно выскользнул из кабинки и, на ходу раскуривая сигарету, выбежал в коридор.

* * *

Когда Герцог и Фрида вошли в ресторан «Невский» — ближайшее к кладбищу приличное заведение — официанты превратились в окаменевшие столбы — не каждый день залетает такая странная пара.

Юлий физически ощущал на себе, на своей спине буравящие рентгены обслуги и посетителей, он слышал дребезжащие смешки: с кем пришла эта экстравагантная старушка, осыпанная бриллиантами? С сыном? С младшим братом? Да бросьте вы, наивные люди! С нею рядом — дешёвка-любовник, который срывает с нее дикую деньгу. Это же — бессовестный жиголо, эксплуатирующий богатых вдовушек! Но, в общем-то, жалко его. Ведь не так легко слушать каждую ночь, как грохочут её столетние кости, взбираться на её чресла, древние, как следы мамонта…

* * *

Фрида говорила без умолку, курила нещадно, большими глотками, будто хотела быстрее захмелеть, осушала бокал за бокалом шампанское. К поданному блюду едва прикоснулась.

Тут же предложила ехать к ней домой, где она приготовит «медовому Юлику» жареного гуся. Герцог поинтересовался, где же Серебряков?

— Он остался там, — Фрида неопределенно махнула рукой, но было ясно, что она имеет в виду кладбище.

Юлий насторожился. Интуиция подсказывала, что на квартире у бывшей любовницы придётся балансировать на канате без всякой сетки и гусём там не отделаешься.

Поднимая глаза, он видел жуткую копну волос, красное пятно на щеке, и сердце замирало от брезгливости, словно схваченное ее костлявой рукой.

«Неужели я любил эту женщину?» — в сотый раз задавал он себе вопрос.

— У меня сегодня деловое свидание, — стараясь вложить в интонации как можно больше жесткости и деловитости, ответил он на приглашение к гусю и невольно поморщился: чувство гадливости к самому себе овладело им. «Ведь она меня по-прежнему любит!»

Фрида обратила на него свой, уже затянувшийся хмельной поволокой взгляд, и молча закивала головой.

«Прекрасно, что раскусила уловку, великолепно, что рассеялся туман, это важный этап в новых отношениях», — подумал Герцог.

То, что за первой встречей последуют и другие — он не сомневался — ведь дал же себе слово заняться более «интеллигентным» промыслом! Фрида, уйдя с преподавательской работы, устроилась благодаря связям покойного мужа советником зампредседателя исполкома, курирующим торговлю. А это для Герцога сулило незаурядные перспективы.

«Почему бы не перебраться в управление торговли? Тем более что и просить об этом не надо. Вон ведь как наседает моя бывшая любовь!» — мысленно прикидывал Юлий, пустым взглядом уставившись на продолжавшую беспрерывно говорить спутницу.

— Юлик, очнись! У тебя такое выражение лица, будто ты едешь в такси и не сводишь глаз со счётчика.

«Чёрт, неужели она читает мысли?» — поморщился Герцог.

— Уже приехали! — громко засмеявшись, закончила фразу Фрида. — Да-да, мой дорогой. Женщине достаточно одного взгляда, чтобы определить: любят ли её. Я настаивать не смею. Но в память о нашей любви… Помнишь, в твоих стихах, посвящённых мне, есть строки: «Воспоминания… Хрустальнозолотая паутель… Хотя у прежних грёз нас держат крепче якорных цепей…» Вот они-то и держали меня всё это время, не давали сорваться. Наши грёзы и твои стихи… В память о нашей любви я помогу тебе устроится. Соглашайся! У меня есть связи среди влиятельных людей и в обкоме, и в облисполкоме. Я думаю, ты ревновать не будешь? Связи — это не роскошь, а средство продвижения. И мы с тобой начнём всё сызнова, но в других ипостасях. Соглашайся! Начальником отдела — не обещаю, но замом сделаю!

Фрида Израилевна своё слово сдержала. Подобно ракете-носителю, вывела возлюбленного на торговую орбиту. Траектория служебного взлёта Юлия Герцога будет необыкновенно крутой. Связи бывшей любовницы, добротное образование, талант коммерсанта и психолога, наконец, душевная наглость и умение плевать в глаза окружающим позволят Юлию с завидной быстротой вырасти в номенклатурного зубра…

Глава шестнадцатая. «Конвертация» — двигатель торговли

С первого дня вступления в должность заместителя начальника управления торговли Ленинградского облисполкома Юлий Львович Герцог принялся формировать уютное для себя пространство единовластия.

Озвученный им в присутствии подчиненных любимый девиз: «Групповые решения я принимаю, глядя в зеркало» — являл собой и основной принцип его гласной и «теневой» деятельности.

Вскоре из его приемной исчезли все доставшиеся от предшественника так называемые помощники, консультанты и советники.

Секретарём он назначил своего дальнего родственника, Семёна Плоткина, которому всецело доверял.

Теперь аудиенцию мог получить любой завмаг или начальник горрайторга. Приток и очередность торговых работников Герцог регулировал сам, без посторонней помощи.

Доступность Юлия Львовича была показной. На самом деле он просто не намерен был делить с кланом из приемной подать, доставляемую ходоками за право получить товары, пользующиеся повышенным спросом, попросту говоря, — дефицит.

Протокол общения с просителями с годами не менялся.

Впервые вошедшего в кабинет Юлия Львовича неопытного визитера встречали равнодушие и безразличный взгляд хозяина. Через две — три минуты невежественный посетитель, наткнувшись на стену молчания — Герцог во время его монолога полировал ногти пилочкой, орудовал зубочисткой или демонстративно ковырял в ушной раковине скрепкой — начинал обеспокоенно оглядываться, заикаться и терять нить мысли. Прервав свое «сольное выступление», он обращался к хозяину кабинета: «Мне подождать в приёмной?»

Вслед за прозвучавшим вопросом Герцог неспешно выдвигал верхний ящик письменного стола и, красноречиво похлопав по нему ладонью, выжидательно смотрел на просителя. Это означало: «Клади конверт! Без него разговора не будет».

Опытные и догадливые устремлялись к ящику-накопителю. Новичков и забывчивых приходилось воспитывать.

Размер «конвертируемой» подати был прямо пропорционален объему заявленного дефицита. После того как конверт с деньгами опускался на дно ящика, взгляд Юлия Львовича становился осмысленно заинтересованным.

Он откладывал пилочку, зубочистку или скрепку и со словами: «Ну-с, что там у вас?» радушно улыбался визитёру, как если бы только сейчас его заметил.

Иногда в ритуал «конвертации» Герцог вносил дополнения. Выслушав просителя и оценив степень сложности проблемы, он молча рисовал на листе бумаги цифру «3» или «5» — три или пять тысяч рублей — и демонстрировал его собеседнику.

Отказаться от такого «приглашения к танцу» означало провалить план своего торга, а со временем и расстаться со своей должностью. Хочешь иметь ликвидный товар — плати!

Один человек, входивший в круг избранных, посещавших дом Юлия Львовича, рассказывал, что одна из его собак, немецкая овчарка радикально чёрного цвета, была выдрессирована совершенно определенным образом. Чудная эта собака, если чувствовала агрессивность кого-то из гостей по отношению к Герцогу, тихо подходила и ласково брала этого кого-то зубами за мошонку. Легко прикусывала и ждала дальнейших указаний хозяина.

Подчинённые Герцога, глядя на него, сделали вывод, что он пошёл дальше своей собаки. Он откусывал яйца сразу…

Глава семнадцатая. Как трудно быть мультимиллионером

С возрастом горизонты воображения раздвигаются. Если в семнадцать лет Юлий, провернув лотерейную аферу и заработав сорок тысяч рублей, считал это пределом своих возможностей, то теперь, в свои неполные сорок, ворочая миллионами (цены середины 1970-х), остановиться был не в силах.

Может ли любое другое земное блаженство сравниться с блаженством обладать миллионами, дающими тебе власть над мужчинами и женщинами, вручающими тебе чувство превосходства нам ними? Нет! Такое блаженство «вне конкурса, оно принадлежит к другому классу, к другому порядку чувств».

Личное состояние Герцог оценивал в миллион рублей.

Это — золото и бриллианты, замурованные на чёрный день в склепе матери и отчима. Это — кооперативные квартиры, приобретённые на «запасные» паспорта в Риге, Москве и Ленинграде. Это — многоэтажные дачи на Рижском взморье и в Абхазии, в районе озера Рида. Это — коллекция старинных монет и собрание полотен Айвазовского, Кустодиева, Шагала и братьев Маковских…

А сколько миллионов находилось в обороте! В отличие от советского подпольного миллионера-валютчика Яна Рокотова, который держал рубли и валюту в обшарпанном чемодане, каждую неделю перемещая его из одной камеры хранения багажа московского вокзала в другую, Юлий Львович Герцог субсидировал несколько цехов по пошиву верхней одежды в Латвии.

На Крайнем Севере он возвел и развивал фермы по выращиванию соболей и норок.

Оставшиеся свободными наличные рубли — предпочтение отдавалось сотенным и пятидесятирублевым купюрам — «Кудесник» аккуратно штабелировал в туалетной комнате, на полу вдоль стен. Нет-нет, не для того, чтобы удовлетворить снобистские наклонности или выразить презрение к деньгам. Цель преследовалась сугубо практическая — противопожарная.

Возникни, не дай бог, пожар в квартире туалет как самое несгораемое в ней помещение останется невредим. А с ним и деньги.

Ещё одну часть «стольников» и «полтинников» Герцог использовал в качестве закладок, оставляя их между особо понравившихся страниц в томиках Пушкина, Лермонтова, Гейне, Шекспира, Гоголя и Куприна.

Траты тоже были немалые. Недёшево обходилось ему содержание личной номенклатуры из сотрудников правоохранительных органов — прокуратуры и милиции.

За двадцать лет теневой деятельности Юлий Львович ни разу не ошибся в прогнозах, в планировании масштабных афер и способах их реализации. Но, трезво оценивая свою удачливость, головы не терял, а чтобы не повторить ошибки упомянутого Рокотова, держал на содержании и коротком поводке пару питерских прокуроров и их помощников, и несколько милицейских чинов из ГУВД Ленинграда.

Вся эта продажная рать перевертышей нужна была Герцогу, чтобы вовремя получить сигнал о приближающейся опасности. А уж «рассеять тучи» — нейтрализовать действия милиции и прокуратуры — он сумел бы с помощью номенклатурных связей и своих денег.

«Расстреливают миллионеров, но мультимиллионеры — неуязвимы», — успокаивал себя Герцог.

Опасность, однако, пришла с неожиданной стороны.

Один прикормленный источник из ГУВД сообщил «Кудеснику» по телефону, что им заинтересовалось местное управление КГБ.

Проплаченный доброжелатель не подозревал, что квартира его благодетеля уже «на прослушке», и вскоре оплатил своё рвение собственной свободой.

Положив трубку, Герцог глубоко задумался.

Он знал, что чекисты — тоже люди. Многие из них курят и даже сквернословят. Найдутся среди них и те, кто не прочь поволочиться за покладистой красоткой. Разумеется, есть и те, кто любит заглянуть в бутылку. Но таких, которые бы поддались на подкуп, польстились за деньги, пусть даже неимоверно крупные, увести кого-то от уголовной ответственности, нет, увольте. Таких людей в КГБ Герцог не то чтобы не знал. Их просто не было в системе!

Из рассказов своих платных осведомителей в погонах Герцог знал, что все разглагольствования обывателей о том, что чей-то там телефон «со вчерашнего дня» прослушивается, потому как в трубке появились шум и треск, чушь и бредовые фантазии. Сами принципы техники прослушивания исключают любые посторонние шумы.

Знал Юлий Львович, что, выгляни он сейчас в окно — никакой пресловутой чёрной «Волги» не обнаружит, как не увидит и торчащих на углу сыщиков, сосредоточенно читающих газеты под моросящим дождем. Он прекрасно понимал, что если за ним установлено наблюдение, то он ещё только будет надевать пальто, а бригада «наружки» уже поджидает, когда он покажется из подъезда.

Известны были Юлию Львовичу и методы «сьёма» объекта — негласного задержания, — когда человека надо «снять» таким образом, чтобы об этом не знали его близкие, друзья, коллеги по работе.

«Снимают», как правило, в малолюдных местах, но, случается, выдергивают человека прямо из толпы. Все происходит мгновенно, и прохожие, в крайнем случае, заметят, как два рослых молодых человека помогают третьему сесть в машину, а он то ли нездоров, то ли малость «перебрал». Вот так, шёл человек, — и не стало его. Уехал.

Допускал Герцог и то, что под ним сидит человек гэбэ. Кто-то ведь должен был «навести» на него комитетчиков. Во все времена оперативная разработка велась через «добровольных помощников», при их незримом участии. Но кто он?

После недолгих размышлений Юлий Львович пришел к заключению, что вероятнее всего им может быть его дальний родственник, Сеня Плоткин, которого он приблизил, сделав своим секретарём-референтом.

«Но сейчас это уже и не столь важно, — подытожил Герцог, — важно другое — знать, сколько времени осталось у меня для манёвра? Сейчас надо немедленно связаться с нужными людьми — они помогут уйти. Срочно перевести «деревянную» наличность в «зеленые». И, наконец, обезопасить себя от всякой «съемки» — вызвать колымскую личную охрану — Махмуда с друзьями, он теперь как никак большой чин в местной милиции…»

Глава восемнадцатая. Тайная вечеря в Пулково

Международный аэропорт в Пулково. Таможенники в ожидании пассажиров прибывшего рейса Милан — Ленинград зябко поеживаются — за окном клубится февральская поземка.

Первые туристы появились в досмотровом зале. Наблюдающий за ходом досмотра дежурный сотрудник КГБ обращает внимание на высокого полного мужчину.

Все прибывшие — люди, как люди, — кутаются в пальто и шубы. Этому же, похоже, и в костюме жарко. Ишь, даже плащик снял! Только и успевает промокать лицо то рукавом рубахи, то платком. Может, чемодан у него неподъемный? Нет, держит его без усилия. Тогда почему же «всё течет, и всё из меня»?.. Судя по багряному цвету лица, вояжер близок к гипертоническому кризу. Нервничает! Да, он явно наш клиент!

Гэбэшник, стоя за спиной «пунцового», делает знак таможеннику: «прокачать основательно!».

Странно, но содержимое чемодана подозрений не внушает. Тогда что же? Может, нечто, запрещённое к ввозу, прибывший прячет на теле?

Со словами: «Гражданин, пройдёмте со мной!» оперативный работник увлекает «пунцового» в комнату личного досмотра.

Ещё через минуту, выбравшись из рубашки и брюк, перед гэбэшником предстал то ли «снежный человек», то ли орангутанг — всё тело подозреваемого от голеностопов до шеи покрыто чёрной шерстью — мохеровыми нитками. Ну, прямо не человек, а шелкопряд!

— Помогите гражданину выбраться из кокона, — обратился опер к вошедшим таможенникам, — составьте протокол изъятия контрабанды. Эксперты пусть оценят стоимость «упаковки»…

— Милейший, — обратился гэбэшник к задержанному, когда документы изъятия были оформлены, а экспертиза проведена, — перед тем как вы отправитесь в изолятор временного содержания, а отправитесь вы туда или нет, зависит от вас… — опер вперил взгляд Понтия Пилата в зрачки сидящего напротив незадачливого контрабандиста. — Да-да, милейший, именно от вас. Ибо контрабанда в особо крупных размерах — эксперты оценили ваш груз в семь тысяч рублей, — карается десятью годами лишения свободы с конфискацией имущества…

Гэбэшник опять помолчал, оценивая реакцию задержанного на произнесенный вердикт.

— От меня? — пассажир недоуменно пожал плечами.

— Именно…

Если соль профессии официанта — в чаевых, то соль профессии контрразведчика — в вербовках, в приобретении источников информации. Их контрразведчики ищут непрестанно во всех слоях и прослойках населения. Особо почитаемы источники информации из труднодоступных пластов населения, ну, к примеру, из числа лиц еврейской национальности, торговых работников и т. и. А перед гэбэшником как раз и сидел мало того, что аид, — Плоткин Семён Миронович, — да еще и секретарь-референт заместителя начальника управления торговли Ленинградского облисполкома. Ну, разве не находка?! Триедин в одном лице: неудавшийся контрабандист, еврей да плюс к тому — хранитель секретов — пусть не единственный — неприступного, как секта заговорщиков, центра торговли Ленинграда и области.

Разве удержится мало-мальски опытный опер от искушения в такой ситуации «провести моментальную вербовку с использованием компрометирующих материалов»?

* * *

Сеня Плоткин оказался малым смышлёным. Перспектива провести ближайшие десять лет на нарах или лесоповалах его не устраивала, и он с готовностью согласился оказывать помощь чекистам в их ратном труде укрепления государственной безопасности. Без колебаний он вступил в тайный Орден секретных сотрудников КГБ, избрав рабочий псевдоним «Шелкопряд».

…И предложил свои услуги Сеня Плоткин первосвященникам из КГБ.

«Что вы дадите мне, и я вам предам его?» И ответствовали ему: «Не тридцать сребреников, но свободу даруем тебе, Семён, сын Мирона». И разверз он в знак благодарности уста смердящие свои, и изрёк: «Кого целую я, тот и есть, возьмите его». И описал в подробностях дела сатанинские наставника и начальника своего с эшелоном цитрусовых…

Глава девятнадцатая. Операция «Лимон»

Каждый год к октябрьским праздникам труженики Закавказских республик поставляли в город-герой Ленинград два-три эшелона цитрусовых.

Городскую торговую сеть в предпраздничные дни буквально лихорадило. Ещё бы! Предстояло реализовать горы апельсинов, мандаринов и лимонов в считанные дни.

Приступы лёгкой лихорадки испытывал и Юлий Львович, наблюдая как жёлто-оранжевые реки утекают, наполняя государственный бюджет. Почему бы не направить этот поток на свою мельницу? Почему бы не припасть к этому живительному источнику, приносящему миллионные прибыли? Нужны идеи? Их есть у меня!

По инициативе Герцога управление торговли при поддержке руководства Леноблисполкома вышло на бюро Ленинградского обкома КПСС с предложением о бесплатном распределении среди городских и областных детских дошкольных учреждений, интернатов, детских санаториев и больниц одного эшелона цитрусовых. Благотворительная инициатива была основательно аргументирована.

В итоге бюро обкома постановило: распределить! И Юлий Львович взялся за дело, засучив рукава.

Операция «Лимон» была спланирована и проведена в жанре настоящей военной кампании.

Учитывая наплыв в Северную столицу изголодавшихся потребителей из сопредельных областей — Вологодской, Новгородской, Псковской, из Карельской АССР, — которые в стремлении украсить праздничный стол сметут в одночасье любой деликатес, Герцог устно распорядился выбросить цитрусовые в торговую сеть вечером в пятницу, 4 ноября. Сроки реализации фруктов, решением бюро предназначавшихся детворе, но волею Герцога пущенных «налево», имели принципиальное значение для успеха проводимой операции, ведь торговали-то избыточной продукцией, на которую документация отсутствовала. А ОБХСС ещё не упразднили.

Кроме того, Юлий Львович прибег ещё к одной военной хитрости: закавказскими плодами торговали «с колёс». Машины, присланные детскими учреждениями за обещанными фруктами, работали на Герцога и Кº два дня без перерыва на обед, курсируя между станцией Ленинград-товарная и торговыми точками, минуя базы и склады.

Использование автотранспорта детучреждений также имело принципиальное значение: займись ОБХСС проверкой реализации благотворительных цитрусовых во всех документах были бы обнаружены номера машин подведомственных областному отделу народного образования учреждений, то есть интернатов, детских приютов и т. д. А ответственность за то, что апельсины в объёмах, указанных в документах, не дошли до детей, ложилась бы на служащих станции Ленинград-товарная и на водителей грузовиков.

В течение трёх дней, предшествовавших октябрьским торжествам, тысячи торговых работников не покладая рук трудились с утра до поздней ночи на площадах и улицах Ленинграда, приумножая личные состояния Герцога и его соратников…

Деньги, ставшие по воле одного человека неподотчётными ни городскому, ни областному бюджету, свозились для дележа в церковь, превращённую в 1920-ом в плодоовощную базу. По иронии истории кабинет директора базы, Ефима Рувимовича, с достаточно весомой в торговых кругах фамилией Безмен. располагался там, где ранее находился алтарь.

В разгар складирования денег в церковь, то бишь на плодоовощную базу, нагрянул собственной персоной Юлий Львович. Тайну исповеди можно сохранить, лишь общаясь наедине. Речь ведь пойдёт о сокровенном — о миллионах!

В кабинете директора привычная обстановка: обшарпанная мебель, несгораемые шкафы, переходящее знамя, доска почёта передовиков соцсоревнования и плакат с неизменным набором фотографий членов Политбюро.

Глянув на партийный иконостас, Герцог воскликнул:

— Боже, какие лица! Ломброзо от зависти к такой коллекции съел бы свои носки. Ведь грабят же страну, стервецы, грабят!

Эта мысль взбодрила.

Подойдя к металлическому шкафу, куда складывалась выручка, он неосторожно приоткрыл дверцу. Ему на шляпу обрушился ворох смятых рублей и трёшек.

Директор базы засуетился, услужливо отряхивая шефа от прилипших купюр. Пошутил:

— Некоторые купаются в шампанском, а вы, Юлий Львович, — в деньгах…

Пошутил, как тут же выяснилось, неудачно.

— Купаетесь в денежной купели вы, дармоеды! В купели, которую вам устроил Юлий Львович! А ему после этого купаться придётся в параше! Ты об этом подумал?! Слушай сюда, Фима. Думаю, что за три дня будет реализовано процентов восемьдесят — восемьдесят пять поставки. Это — около пяти «лимонов» налички. Два — передашь мне, но крупными купюрами, и завтра!

— Юлий Львович, побойтесь Бога! Из розницы два «лимона» крупняком никогда не выбрать. Вы же знаете сами, в рознице гуляют рубли, трёшки, пятерки. Червонцы и то — редкость…

Герцог не дал договорить подчинённому:

— Знаешь, Фима, когда моя мама была мной беременна, гинеколог обнаружил, что плод, то есть я, расположился неправильно. Мама в панике спросила, что же делать? Доктор спокойно ответил, что если родители эмбриона — евреи, то он выкрутится. Как видишь, я в своё время выкрутился. А ты ведь уже не эмбрион… Выкрутишься! Завтра два «лимона» ко мне в кабинет! Понял? И заживёшь на пять с плюсом.

— А как это, Юлий Львович?

— А вот так: пятая графа плюс все остальные неприятности!

Безмен кротко хихикнул.

— Да, вот ещё что. Ты должен закончить раздачу денег, — Герцог кивнул на шкафы, — сегодня, и ни минутой позже!

— Юлий Львович, это же немыслимо! Пересчитать такую гору денег… Почти пять миллионов!

— Их не надо считать. Их надо взвешивать!

Безмен ошалело смотрел на шефа. Очки, вместо того чтобы полезть вверх вместе с выпученными глазами, соскользнули с сального носа на пол.

— Мне-таки стало совсем невдомек, Юлий Львович… Взвешивать?!

— Именно! Ты же сам говоришь, что в рознице гуляют трёшки да пятерки. Так и клади их кучей на весы! В накладе никто не будет, всем достанется поровну. Ну, плюс-минус сотня… Подумаешь! За каждую реализованную тонну фруктов отпускай по пятьдесят граммов налички, понял?

— Гениально, Юлий Львович! — с искренним восхищением воскликнул директор базы. — Мне бы не додуматься. Я уж ночевать здесь собирался… Пересчитать пять «лимонов» — это ж какой труд!

— Фима, умные люди говорят: «С трудом мы славим Родину свою», слыхал?.. Свои деньги считать — не труд, а удовольствие. Взвешивать чужие — наказание. Но только не для тебя. Уж как ты умеешь взвешивать — мне известно. Так что — позабавишься… А за идею с тебя пять «штук»!

— Для вас с радостью, Юлий Львович. Только вот Циля Борисовна обязательно будет протестовать против весов…

— Скажешь, я велел. Ну а Циля — она всегда протестует… Она у нас штатная протестутка… Ты прости её. С вдовушками-бедняжками это случается от хронического отсутствия мужской ласки…

* * *

Так был сбыт «налево» эшелон цитрусовых — семьдесят вагонов по шестьдесят тонн каждый — всего четыре миллиона двести тысяч килограммов по цене рупь сорок за кило.

Свою долю — два «лимона» крупными купюрами Герцог конвертировал на чёрном валютном рынке. Курс — четыре рубля за один «бакс». Вышло пятьсот тысяч долларов, или целый чемодан.

Юлий Львович готовился «сделать ноги за бугор»…

Глава двадцатая. Стоматолог или резидент?

По пути к гостинице «Советская», где остановился вызванный из Грозного Махмуд Кочев со своими нукерами, Юлий Львович без устали «проверялся»: то нырял в метро, то прыгал в отъезжающий троллейбус, то пересаживался из одного таксомотора в другой, идущий в обратную сторону. Он не намерен был раньше времени «светить» перед гэбэ своих охранников, которые призваны были не только обеспечить ему физическую неприкосновенность — воспрепятствовать вероятному «съему», — но и, выступив на авансцену в решающий момент, спутать карты и растащить силы преследователей. А то, что они были, Герцог уже не сомневался.

Кочев, заместитель начальника криминальной милиции МВД Ингушетии, не стал вникать в подробности, от кого надо охранять своего колымского покровителя. В телефонном разговоре потребовал за каждый день командировки по тысяче рублей «на нос».

Махмуд со товарищи прибыл в Питер на трех «жигулях» при полной оперативной выкладке: со стационарной рацией, переносными переговорными устройствами, не говоря уж об оружии. Когда Юлий Львович перешагнул порог их номера-люкс, работа по подготовке к боевому охранению шла полным ходом: Кочев настраивал рацию на местный милицейский канал, его подручные разбирали взятый напрокат у ленинградских коллег оперативный гардероб, со смехом примеряя накладные бороды, усы, очки, натягивали на себя немыслимой расцветки куртки и головные уборы.

— Юлий Львович, — протягивая переговорное устройство вместо приветствия, произнес Кочев, — у вас будет позывной «Кудесник». Не возражаете? Вам на Колыме это прозвище нравилось. А я буду «Первым»…

Герцог только рукой махнул. Какая, к чёрту, разница!

«В горящем доме занавесок не меняют», «Кудесник» — так «Кудесник»… Самое время позвонить Марику. Домашним и служебными телефонами Юлий Львович с некоторых пор пользовался только для ведения ничего не значащих, безобидных для себя и окружающих разговоров.

Теперь все надежды Герцог возлагал на своего друга Хенкина, вернее, на его зятя, — третьего секретаря посольства США в Москве. Марик должен был организовать встречу с американским дипломатом, чьей помощью и предполагал заручиться Юлий для переправки за кордон пятисот тысяч долларов.

В тайне от Хенкина Герцог намеревался попросить иностранца о содействии в получении вида на жительство в какой-нибудь западноевропейской стране — через неделю Юлий в составе делегации Леноблисполкома должен был отправиться в служебную командировку в Австрию и ФРГ. Возвращаться в Союз он не собирался и принял решение просить политического убежища. А американец должен был подсказать, где лучше остаться на ПМЖ…

Ввиду складывающихся «взаимоотношений» с КГБ, Герцог теоретически допускал, что в самый последний момент его могут отвести от поездки, но всерьез в такую возможность не верил. Если им занялся Комитет, разве ему позволили бы пройти собеседование в ЦК? Почему ему выдали заграничный паспорт и авиабилет? Почему, почему, почему. Вопросы без ответа.

Юлию Львовичу от своих источников в силовых структурах было известно, что комитетчики не торопятся информировать партийные органы, взяв в разработку кого-нибудь из номенклатурных работников. Так спокойнее вести дело и есть возможность либо триумфально доложить о результатах, если подозрения подтвердятся, либо спустить дело на тормозах в случае его бесперспективности.

В свою очередь, партийный чиновничий аппарат, никогда не испытывая не то чтобы любви, — приязни, — к гэбэ местного значения, всячески стремился воспрепятствовать добыванию оперативными сотрудниками информации о проделках номенклатурных зубров. А к последним Герцог относил и себя.

Будучи осведомлённым об этих противоречиях, а также хорошо зная, как медленно раскручиваются ведомственные маховики, Юлий Львович уповал на то, чтобы ситуация, в которой он оказался, и была тем самым счастливым случаем несогласованной работы отдельных агрегатов советской бюрократической машины.

Ну, а если всё-таки отведут от поездки? Значит, материалы в его отношении настолько серьёзны, что ленинградские гэбэшники решили проинформировать Ленинградский обком и облисполком. А это — конец. Придется переходить на нелегальное положение. Денег, квартир, дач и запасных паспортов хватит, чтобы вести безбедное существование, но ведь безделье заест! Нет-нет, прочь! Надо сосредоточиться на встрече с дипломатом. Герцог подошёл к телефону.

— Марик, ну что?

— Ты откуда?

— Из гостиницы…

— Хорошо. Завтра в два на даче у тестя…

— До завтра.

В этот момент из рации, над которой колдовал Кочев, донесся хрип, и мужской голос, перекрывая эфирные шумы, отчетливо произнес: Беркут, Беркут, я — Ладога, приём!

— Ну вот, наконец, — с удовлетворением произнёс Махмуд.

Герцог насторожился.

— Что это мы сейчас слышали?

— Да это местные менты переговариваются…

— Стоп! — Юлий Львович вскочил с кресла. — Если мы их можем слышать, то и они нас, так ведь? Махмудик, верни всё в зад. Нас никто не должен слышать. Никто! Понял? Карту Ленинграда и области купили? Дайте её сюда! Завтра в час дня я выеду на служебной «Волге», вот сюда, — Герцог пальцем указал на дачный поселок Кавголово. — Дом, где я буду находиться, неподалеку от трассы. Вам надо будет рассредоточиться поблизости и ждать моего сигнала. Возможно, завтра надо будет ехать в Москву…

* * *

— Ты что-то осунулся, — сочувственно заметил Марик, когда Юлий вошёл на веранду дачи.

— Знаешь, старина, я в положении того карася, которому и жить осточертело в грязном пруду, и деться некуда, кроме как ухватиться за крючок и сразу попасть в сметану, — мрачно отшутился Герцог.

— Ты сегодня не в духе, дружище. Успокойся: «Тяжело в лечении — легко в гробу».

— Спасибо, обнадёжил… Что там с зятем?

— Сэр Чарльз Добкин собственной персоной готов с тобой встретиться в Москве через два дня…

Слушая друга, Герцог не мог отделаться от чувства, что в Москве ему предстоит сыграть роль в каком-то шпионском боевике. Оказывается, всё то, о чём он раньше читал, видел в кино и слышал от своих источников из ГУВД о похождениях шпионов, не было досужим вымыслом, а существовало всамделишно. Теперь ему предлагалось собственными ногами пройти тернистую тропинку наймита иностранной разведки. И кто предлагал! Лучший друг — Марик Хенкин!! Мозг сверлила мысль: «Кто же ты, Марик, на самом деле — стоматолог или резидент?! Всё то, о чём ты мне сейчас вещаешь без шпаргалки и без запинки, похоже, тобой уже давно и успешно освоено. В наставлениях твоих не верхоглядство дилетанта, а основательность профессионала. Может, у тебя и звание есть? Как же тебя, нет! — вас, теперь называть? Полковник ЦРУ Хенкинс-с?!»

— В общем, так, — подытожил Хенкин, в голосе которого звучали менторские нотки. — Вот тебе инструкция. Прочти внимательно. Усвоишь — брось этот листок в стакан с водой. Или проглоти. Он растворится мгновенно… В Москву тебе лучше лететь сегодня, — с этими словами Марк протянул Герцогу авиабилет. — Будет время ознакомиться с обстановкой. Здесь больше встречаться не будем. Да и вообще, не звони — я найду тебя сам. Удачи! — Хенкин потрепал Юлия за щеку, подошёл к камину, вытащил из тайника чемодан с долларами. Обернулся к наблюдавшему за ним Герцогу. Заметив неподдельный интерес в глазах друга, спросил:

— Ты что? Чего-то хочешь?

— Хочу. Бутерброд с говном я уже съел — жду, когда ты мне стакан мочи предложишь, чтоб запить…

— Юлик, ты зря… Я, то естьзш, хотим тебе помочь. Искренне… Заметь, я ведь и подписки у тебя не прошу.

— Да нет, я ничего… — Сидевший внутри Герцога бесенок рвался наружу, требовал озорства, и Юлий мастерски разыграл роль ученика, прилежно усвоившего прослушанный урок.

— Я хотел сказать, что на трассе, ну, когда я ехал сюда, мне «на хвост» упала какая-то «волжанка». Едва оторвался…

Хенкин раскатисто рассмеялся. Покровительственным тоном пропел:

— «Я тобой переболею, милый мой»! Ничего, старина, со временем это пройдёт. Выбрось из головы. Такое только в кино бывает…

У Герцога от потрепывания за щеку, от смеха кровь бросилась в лицо. «Этого мальчишку надо поставить на место. Немедленно!» Он не спеша вытащил из внутреннего кармана пиджака переговорное устройство, щёлкнул тумблером.

«Друг мой, сейчас тебе будет сюрприз — ты ведь ничего не знаешь о моей личной охране. Как и об обстоятельствах её появления в Питере. Настала моя очередь преподнести тебе урок!..»

— Первый, Первый, я — Кудесник! Как слышите, приём?

У Хенкина от неожиданности ноги переломились в коленях, и он, едва не промахнувшись, рухнул в кресло. Неотрывно он смотрел на Юлия, минутой ранее так безропотно внимавшего его наставлениям.

— Первый слушает!

— Первый, через пять минут я выезжаю на «шестёрке» красного цвета, номер 19–40. Следуйте за мной на расстоянии. Особое внимание — идущим за мной машинам. Встретимся в Пулково в туалете на втором этаже. Поездка в Москву согласно плану. Первый летит со мной, остальные — на машинах… Как поняли, приём?

— Первый, вас понял, приступаем!

В глазах Хенкина застыла безысходность кролика, настигнутого удавом. Герцог, упиваясь произведённым эффектом, подошёл к сникшему стоматологу, потрепал его за щеку и, копируя выговор Марика, назидательно произнёс:

— Ничего, старина, со временем это пройдёт. Выбрось из головы!

Заметив, как побледнел Хенкин, Юлий обеспокоенно спросил:

— Дружище, может, тебе валерианы накапать?.. Может, чего другого?

— Ещё немного и мне уже патологоанатом потребуется, мать твою! С твоим выпендрёжем я чуть в труп не превратился, — приходя в себя, процедил Марик. — Кудесник грёбаный! Для него стараешься, стараешься, а он…

Герцог не дал ему договорить.

— Марик, мой водитель на «Волге» задержится здесь минут на сорок. Мы на твоей «шестёрке» едем в аэропорт, — заметив, что Хенкин хочет что-то возразить, Юлий повысил голос: — Не дрейфь, я буду в багажнике. До трассы доедешь не торопясь, а там — жми на всю железку!

— Ну, ты — ухарь! — выдохнул Марик и с искренним восхищением добавил: — Действительно — кудесник!..

От идеи уместить Юлия в багажник хенкинской «шестёрки» отказались, едва приблизившись к машине: стало ясно, что засунуть его туда можно, лишь переломив тело пополам, как складной стул.

В результате приняли соломоново решение, и Герцог улегся на пол у заднего сидения. Хенкин в порядке мести за недавно испытанное потрясение предложил накрыть его зловонным ковриком, но Юлий элегантно отклонил эту идею, сославшись на свое правило чужими носовыми платками и подножными ковриками не пользоваться ни при каких обстоятельствах. Марик уселся за руль, не совсем уверенно запустил мотор, и машина выкатила за ворота дачи.

— Шевели поршнями, старина! — скомандовал Герцог, мечтая побыстрее оказаться на трассе, ибо каждая кочка проселочной дороги уже буквально сидела у него в печёнках.

Выбрались на асфальтовое покрытие трассы.

— Что там сзади? — спросил Юлий, умирая от тошнотворных запахов.

— Белый «жигуль», «шестёрка», пристроилась за нами… — хрипло пробормотал Хенкин. Он нервничал от неопределенности своей роли в задуманной Герцогом комбинации, но задавать вопросы считал ниже своего достоинства. Герцог понимал это и, чтобы приободрить друга, сказал:

— Марик, представь, что ты — Отто Скорцени, вывозящий из Италии Муссолини…

— Слушаюсь, дуче! — в тон ему ответил Хенкин.

— Где мы сейчас?

— Километрах в двадцати от Кавголово. За нами прут уже три «шестёрки»! Юлик, ты во что-то вляпался? Почему не предупредил?! Ты же ставишь под удар не только меня, но и…

— Держись спокойно, не дергайся, иначе тебе придётся госпитализировать меня с диагнозом: «ушиб мошонки о Ленинградское шоссе»!

Герцог уже давно мог бы рассеять страхи Хенкина, вытащив рацию и перекинувшись парой фраз с «первым», но намеренно держал друга в напряжении в отместку за непочтительный, поучающий тон там, на даче.

— Юлик! Одна «шестёрка» пошла на обгон! Что делать?

В голосе Хенкина Герцог услышал панические нотки. Он не стал более испытывать судьбу, а то, неровен час, Марик еще в столб врежется от страха. Вытащил рацию.

— Первый, Первый, я — Кудесник. Сохраняйте дистанцию. Держитесь за нами… При появлении подозрительных машин дайте знать! — Для Марика добавил: — Это мои люди, охрана. Мы знакомы еще с прииска, так что никто никого не подставит. А нужны они мне, чтобы «пол-лимона» доехали по назначению. Усвоил?

Через полчаса бешеной езды, несколько раз связавшись по рации с Махмудом, Герцог понял, что затея удалась, и пересел на переднее сидение, к Марику. В Пулково расстались опять друзьями.

«Наружка» ленинградского управления КГБ двинулась в путь, — как ей и предписал Герцог, — через сорок минут, преследуя его служебную машину.

Через некоторое время разведчики наружного наблюдения, заподозрив неладное, разделились. Одни продолжали преследовать «Волгу» и обследовать трассу в поисках красного «жигуля» 19–40, другие вернулись, чтобы осмотреть дачу и окрест. Тщетно. Объект был утерян.

* * *

На следующий день через «Шелкопряда» гэбэ выяснит, что Герцог, оформив больничный лист по поводу остеохондроза, убыл в Псковскую область якобы для прохождения краткосрочного курса массажа у местного целителя-костоправа.

Глава двадцать первая. По прочтении растворить в «Киндзмараули»

Встреча с разведчиком, — а Юлий не сомневался, что Чарльз Добкин и есть штатный спецслужбист, — как тайное любовное свидание с чужой женой, когда образ разъяренного мужа постоянно перед глазами, он крадется со столовым ножом или скалкой для теста в руке и ничем не отличается от вездесущих гэбэшников, прячущихся за каждым углом с пистолетом и наручниками. Они звонят по тебе, Юлий Львович! Ну, не по Добкину же! — у него дипломатический иммунитет…

Расположившись в маленьком одноместном номере ведомственной гостиницы на улице Неждановой, с окном, выходящим в тихий двор с усыпанными снегом цветочными клумбами, Герцог пытался проанализировать события прошедшего дня.

Главный итог состоял в том, что удалось оторваться от круглосуточной слежки. «Оторвался!»

Последнюю неделю Юлий буквально ощущал на своей спине дыхание «топтунов», их присутствие изматывало, выводило из себя, заставляло совершать ошибки. «Ушёл-таки!» — похвалил себя Герцог и сладко потянулся. Клонило ко сну. Напряжение последних дней шло на убыль.

«Надо отпустить вожжи, расслабиться, ни о чём не думать — всё остальное приложится само собой», — сказал себе Юлий и принялся разбирать постель.

Засыпая, он услышал за стеной громоподобный храп Махмуда…

* * *

Герцог нарушил рекомендацию Хенкина и стоявших за его спиной американцев. Изучив полученную инструкцию, не стал бросать ее в стакан с водой, а ознакомил с содержанием Кочева. Начальник республиканского угро как никак! Что скажет профессионал?

Вчитываясь в документ, Махмуд шумно сопел, морщил лоб, ерошил густые чёрные брови.

Наконец сказал, как гвоздь вбил: «Писали серьёзные люди». Помолчал еще с полминуты, а затем, прихлебывая маленькими глотками «Киндзмараули», пустился в рассуждения, из которых следовало, что перед контактом с Добкиным на Старой площади, у памятника Героям Плевны, Герцог должен был пройти через две точки контрнаблюдения, расположенные в разных концах Москвы — в зоопарке и на Ленинских горах.

По Кочеву выходило, что кто-то из американцев должен был наблюдать за этими точками из укромных мест. Пояснил, что контрнаблюдение — это наблюдение не за собственным «хвостом», а за чужим, то бишь за тем, который может приволочь за собой агент. На последнем слове Кочев споткнулся и отвел глаза в сторону. Герцог понимающе улыбнулся:

«Вот, оказывается, кто я для американцев… Да и для Махмуда — агент! Ну, с кавказцем проще — накину ему еще полтыщи в сутки — и вся недолга. А вот с американцами как? Неужели они считают меня завербованным агентом?!»

Махмуд по взгляду Герцога понял, что тот понял. и, основательно отхлебнув из бокала, заторопился продолжать разъяснения.

Выходило, что в случае появления подозрительных машин или мерзких людишек с поднятыми воротниками пальто, крадущихся, словно зловредные коты за Юлием Львовичем, разработчики инструкции нанесли бы красной помадой черту на фонарном столбе, что на конечной остановке троллейбуса 25-го маршрута, рядом с Политехническим музеем.

После выхода из троллейбуса Герцогу предписывалось бросить царственный взгляд на столб и, если, не дай бог, на нем будет красоваться красная черта, спешно ретироваться с поля брани. Тогда в силу вступали бы уже иные условия выхода на контакт.

«Но все эти проблемы — завтра. Проблемы, проблемы и еще раз проблемы, как говорил один турецкий султан, рассматривая свой огромный гарем и надеясь выбрать кого-нибудь на текущий момент, — пришла в голову неожиданная мысль Юлию, тщетно пытавшемуся сосредоточиться на размеренной речи охранника, — но сейчас утро, а вино приятно дурманит»…

* * *

Герцог гонит к чёрту проблемы, но они нагло возвращаются и сверлят, сверлят буравчиками черепную коробку, проникая в мозг. Хорошее вино создает, в конце концов, превосходное настроение, и Юлий, зажав в руке заветный кубок с любимым напитком, залезает в халате под одеяло, забыв о присутствии верного Махмуда.

«Ещё один бокал — ничего не значит», — мелькает, затухая, успокоительная мысль, и Герцог, внутренне оправдываясь перед Хенкиным и новыми покровителями, выплескивает вино на секретную инструкцию…

Глава двадцать вторая. Засада в зоосаде

Без трёх минут двенадцать Герцог в сопровождении Махмуда и его нукера подъехал к зоопарку. Кавказцы остались в машине, а Юлий, поеживаясь от холода, неторопливо — так предписывала инструкция — двинулся по аллеям зоосада на поиски клетки со львом. Именно там — по заключению профессионала Махмуда — находилась контрольная зона.

День был будний, к тому же морозный, посетителей было немного, в основном стайки школьников, прогуливающих занятия. Через несколько минут блужданий по заснеженным, обезлюдевшим аллеям, Герцог понял, почему американцы выбрали зоопарк в качестве полигона: за время прогулки он не встретил ни одного одинокого человека своих лет. Не только мужчин, но и женщин. Служащие — не в счёт, их издалека можно было определить по характерной униформе и огромным, как слоновьи ноги, валенкам. С трудом верилось, чтобы в оперативном гардеробе «топтунов», где было всё: от парика до телогрейки, от макинтоша до тюбетейки, — нашлась бы форма смотрителей зоосада и такие валенки. Появись на аллеях разведчики службы наружного наблюдения, они сразу же привлекли бы внимание американцев, ведущих контрнаблюдение. «Действительно, «серьёзные люди», — Юлий вспомнил отзыв Махмуда о составителях инструкции, — однако где эта чёртова клетка со львом? Да и есть ли там лев? Верится с трудом, чтобы царь африканской саванны беспечно выставил себя на всеобщее обозрение в такой мороз. При таком холоде, дай бог, белым медведям не околеть. Б-р-р!»

Погода отнюдь не располагала к веселому взбрыкиванию, беззаботному поблеяниванию и похрюкиванию. Проявление жизненной активности Герцог заметил только в вольере розовозадых мартышек: два примата усердно предавались любовному акту. Впрочем, жизнь фонтанчиком била и рядом с клеткой: группа мальчишек и девчонок младшего школьного возраста воодушевленно обсуждала ситуацию. Их реплики свидетельствовали о том, что по ночам они бдительно отслеживают постельные взаимоотношения своих родителей.

От группы отделяется «дюймовочного» роста женщина, которую Юлий поначалу принял за школьницу. «Дюймовочка» тащит за руку упирающуюся девчушку-крохотулю.

— Мамочка, я хочу смотреть, как играют обезьянки!

Женщине удаётся подтащить дочь к стоящему у клетки, ухмыляющемуся в усы важному деду в униформе.

— Вы работаете здесь? — утвердительный кивок. — Слушайте, я дам фруктовых ирисок этим… этим бесстыдникам. Пусть они прекратят это безобразие! — в ответ быстрый взгляд хитрющих глаз:

— А вы, гражданка, прекратили бы это за ириски?..

— Хам!

Побродив еще минут десять в поисках клетки со львом и основательно продрогнув, Герцог решительным шагом направляется к служке в униформе:

— Извините, вы не скажете, как такую погоду, такой холод переносят тигры и львы?..

— А чо им-то? Они щас, поди, в тепле. Ангары у них специальные. Нетуть их чичас здеся…

Забравшись в теплый салон «шестёрки», Герцог скомандовал:

— На Ленинские горы! — и с яростью добавил: — Искать вождя мирового пролетариата!

С Ленинских гор заехали пообедать в ресторан при гостинице «Юность», где остановились кочевские опричники.

17.05. Стемнело. До встречи с дипломатом оставалось пятьдесят пять минут.

Разделились на три группы. Герцог до конечной остановки троллейбуса 25-го маршрута доберётся на метро, освидетельствует столб и, если всё в порядке, пешком достигнет памятника Героям Плевны.

Махмуд за рулем «шестёрки» будет подстраховывать его наземные передвижения и наконец остановится у Политехнического музея, прямо напротив памятника. Если иностранец потребует немедленной передачи денег, Герцог подаст сигнал Кочеву: несколько раз щёлкнет зажигалкой, будто прикуривая сигарету. Махмуд с деньгами тут же присоединится к Юлию.

Остальные кавказцы всё это время на двух машинах будут курсировать по замкнутому кругу: площадь Ногина — проезд Серова, — не доезжая площади Дзержинского, — поворот у Политехнического музея, — вниз по Старой площади, снова на Ногина… И так — беспрерывно, до получения сигнала по рации от Махмуда.

То, что все манипуляции будут проходить в непосредственной близости от легендарной Лубянки, никого из действующих лиц нисколько не смущало: лучшая конспирация — это полное её отсутствие…

Выделить в толпе вышедшего из подземного перехода Чарльза Добкина труда не составило. Шпионаж накладывает неизгладимый отпечаток на личность: появляется вкрадчивая походка, нос вытягивается, на губах, будто приклеенная, лисья улыбка, но в целом физиономия становится непроницаемой, как у моржа. Глаза бегают, ищут контрразведчиков противника. От постоянного шпионства ухудшаются здоровье и цвет лица. Понятно почему: нервная беготня в зоопарке и по Ленинским горам, как сегодня, чреваты колитом, гастритом, геморроем… Переживаний хватит на несколько инсультов и инфарктов, траурный марш Шопена и венки, перевитые чёрным крепом с белой надписью: «Ты ушёл от нас слишком рано, дорогой сэр Добкин. Благодарные контрразведчики Второго главка КГБ СССР!»

* * *

Герцог и Добкин одновременно сделали шаг навстречу друг другу. Иностранец с ходу спутал все карты заговорщиков-любителей: наклонив голову с торчащей изо рта сигаретой, знаком попросил у Юлия огонька. Пока тот доставал зажигалку, дипломат негромко спросил по-русски:

— Марик поставил себе новый мост?

В ответ Герцог заученно произнёс:

— Все мосты сожжены!

И вновь иностранец:

— Если деньги при вас, следуйте за мной!

Краем глаза Юлий заметил, как Махмуд с чемоданом нырнул в подземный переход…

Глава двадцать третья. Геростраты в синагоге

СВОДКА

наружного наблюдения

«24 февраля в 12.00 в районе Московского зоопарка разведчиками X отдела 7 службы КГБ СССР приняты под наружное наблюдение сотрудники посольства США в Москве, подозреваемые в принадлежности к спецслужбам противника, супруги «Дубковы». Ввиду осведомленности иностранцев о методах работы службы наружного наблюдения их поведение на территории зоопарка контролировалось электронной оптической и видеоаппаратурой с закрытых стационарных постов: со второго этажа пустующего ангара для слона и чердака административного здания.

Во время нахождения объектов в зоопарке признаки повышенного беспокойства и настороженности в их поведении отсутствовали. Попыток незаметно покинуть зоосад «Дубковы» не предпринимали. Вместе с тем необходимо отметить, что в действиях иностранцев присутствовали отдельные элементы, могущие свидетельствовать о проведении ими акций по контрнаблюдению: супруги неоднократно и без видимой мотивации рассредоточивались на аллеях, то следуя друг за другом на значительном расстоянии, то сходились, двигаясь на встречном направлении. Трижды «в перекрестье» их маршрутов был замечен неизвестный мужчина сорока-сорока трех лет, рост 185–190 см, в дубленке кофейного цвета и пыжиковой шапке (фрагмент видеозаписи прилагается).

В 12.40 «Дубковы» на а/м с посольскими номерами резко отъехали от зоосада и через двадцать две минуты прибыли на смотровую площадку Ленинских гор.

В 12.43 неизвестный мужчина, — в дальнейшем «Пыжик», — на а/м «Жигули-2106» белого цвета, госномер ЧИЖ 00–01, в сопровождении двух мужчин кавказской национальности, также убыл в сторону Ленинских гор.

Предполагая, что на смотровой площадке может состояться контакт между указанными объектами, были приняты меры по уплотнению контроля за «Дубковыми» и «Пыжиком»: по рации вызваны дополнительные бригады «НИ».

Наблюдение за «Дубковыми» на Ленинских горах укрепило разведчиков «НИ» во мнении, что иностранцы ведут бесконтактный контроль за поведением «Пыжика», а также за его окружением (см. фрагменты видеозаписи).

Разведчики XI отделения, выступавшие под прикрытием сотрудников ГАИ, установили личности сопровождавших «Пыжика» кавказцев. Ими являются: майор Кочев Махмуд Майрбекович, начальник уголовного розыска, и его подчиненный — мл. лейтенант милиции Супсаев Асланбек Меджидович. Оба предъявили командировочные удостоверения с отметкой о прибытии в г. Ленинград. Отвечать на вопрос, как они оказались в Москве, как и от предложенной помощи, кавказцы отказались, сославшись на тайну проводимого расследования, пояснили, что располагают достаточными силами и средствами. Беседа с указанными сотрудниками проводилась в отсутствие «Пыжика» и носила доброжелательный характер.

В 13.43 «Пыжик» и сопровождающие его лица покинули смотровую площадку и на а/м прибыли к гостинице «Юность». В 13.48 Ленинские горы покинули и «Дубковы», направившись к посольскому комплексу на ул. Чайковского.

В 17.10 объекты наблюдения, то есть «Дубков» и «Пыжик», почти одновременно вошли в станции метро в разных концах города, а около шести вечера, после интенсивных проверок и неоднократной смены линий, очутились неподалеку друг от друга, по разные стороны Политехнического музея. В 17.50 «Пыжик», выйдя из станции метро «Дзержинская», проследовал к троллейбусной остановке, вскочил в отходящий вагон и тут же из него выпрыгнул.

Осмотрев фонарный столб на конечной остановке троллейбуса 25-го маршрута, он пешком прошел к памятнику Героям Плевны, сзади его сопровождала а/м «Жигули», госномер ЧИЖ 00–01.

«Дубков» вышел из подземного перехода станции метро «Площадь Ногина» и в 18.00 провел контакт «в одно касание» с «Пыжиком», после чего последний, отстав от иностранца на пять метров, двинулся за ним по ул. Б. Хмельницкого. Через тридцать секунд к движущимся объектам присоединился Кочев с чемоданом в руках. Все трое, растянувшись «цепочкой», в 18.08 достигли здания Центральной синагоги по ул. Ефима Архипова и поочередно проследовали внутрь. О всех перемещениях объектов был проинформирован центральный диспетчерский пункт.

22.43 «Дубков», «Пыжик» и «Кочет» порознь покинули синагогу. Американец в 23.15 прибыл в здание посольства на Садовом кольце, где пробыл до утра.

«Пыжик» и «Кочет» без чемодана прибыли в гостиницу Минкоммунхоза РСФСР по у л. Неждановой. Проверкой установлено, что «Пыжик» зарегистрирован по паспорту XXVI-ОД №-667834, выданному Первомайским РОВД г. Одессы 12.02.65 г. На БОНДАРЕНКО Юрия Аркадьевича, 1940 года рождения, уроженца и жителя г. Одессы, товароведа областного курортторга.

25 февраля «Пыжик» и «Кочет» рейсом 657 вылетели из аэропорта Шереметьево-1 в г. Ленинград. «Пыжик» приобрел билет по паспорту на ТАРАСЮК Юрия Аркадьевича 1949 г. рождения, уроженца и жителя г. Одессы, товароведа областного курортторга. Паспорт XXIII-ОД № 547299, выдан Котовским РОВД 04.12.64.г.

Едва Казаченко перевернул лист, как генерал Карпов, молча сидевший напротив, шумно поднялся и запружинил по ковру.

— Дальше можешь не читать… Выяснение личности этого «Бондаренко» возьмешь под личный контроль… Не думаю, чтобы сэр Чарльз Добкин, профессионал высочайшей пробы, «кардинал» от разведки, рискнул связаться с человеком с улицы…

— Из курортторга, — подал голос подполковник.

— Вот-вот… И я о том же… «Бондаренко», «Тарасюк», «курортторг», — это всё блеф!.. Кто под этой личиной — выяснять тебе… Пятьсот тысяч долларов из Одесского курортторга? Тут пахнет разведчиком-нелегалом, друг мой!..

Казаченко молча ждал, когда шеф дозреет до откровения — не торопить же генерала!

— Ждешь? — подслушал ход мысли подчиненного Карпов, — правильно делаешь. Я тоже жду… Пленку из шестнадцатого главка. Они два месяца назад исхитрились внедрить в помещения Центральной синагоги видеотехнику. Будто для тебя старались…

— При чём тут я?

— Добкиным не ты ли занимаешься? Генерал Кузьмин клялся мне по телефону, что уложит нас на лопатки одной плёнкой…

Дверь приоткрылась. На пороге стоял дежурный по Службе с металлическим «дипломатом» в руке:

— Разрешите, товарищ генерал-майор?

— Вот и пленка!

Во время просмотра видеозаписи Казаченко по знаку шефа переводил на русский отдельные фразы и целые фрагменты беседы: фигуранты общались на английском. Карпов делал пометки в своем рабочем блокноте, сосредоточенно кивал головой и… улыбался.

Олег давно уже постиг смысловое наполнение этой улыбки. Она выражала одобрение и восхищение изобретательностью и предприимчивостью инициаторов, независимо от того, по какую сторону идеологической баррикады располагались инициаторы оперативной комбинации.

Генерал Карпов не скрывал от особо приближенных, в ком он был абсолютно уверен, — хотя о какой абсолютной уверенности в контрразведке может идти речь! — что для него игра ума и оперативного воображения — абсолютны по своей природе, интернациональны по сути, их не должно оценивать в зависимости от политической ориентации «игроков».

Безусловно, это были крамольные мысли для опричника масловского ранга и его положения в системе КГБ, но Казаченко бесповоротно разделял точку зрения своего шефа.

Сейчас, во время сеанса, — и Олег в этом нисколько не сомневался, — генерал Карпов мысленно аплодировал дьявольской находчивости американцев…

— Ну, как тебе этот инквизиторский пожар? — Карпов выключил телевизор, — ишь, до чего додумались стервецы! Думаю, этот эпизод войдет в анналы современной контрразведки, как в свое время вошел в историю Герострат… Вот тебе и готовое название дела групповой оперативной разработки — «Геростраты»! Подумай, время есть…

Карпов глянул на часы:

— Я — на коллегию. Ты располагайся здесь. Подготовь меморандум… Думаю, до моего возвращения управишься. — И уже, выходя из кабинета: — Не знаю, как нам, а американцам удалось ухватить за хвост жар-птицу… Стоимостью в пятьсот тысяч долларов. А шуму наверху будет на все пятьсот миллионов! Там за них нам, — генерал показал на потолок, — уши надерут, будь здрав! Реабилитировать себя мы сможем, только взяв «Бондаренко-Тарасюка-Герцога»… Хотя у нелегала, если он таковым является, может быть еще несколько прикрытий под фамилией «Петров-Иванов-Сидоров»… Сегодня же займись им!

МЕМОРАНДУМ

об акции объекта дела оперативной разработки «САМАРИТЯНИН» — Чарльза Спенсера Добкина, подозреваемого в принадлежности к спецслужбам противника, и других лиц, выявленных в ходе проведения литерного мероприятия — скрытой видеозаписи — в Центральной московской синагоге.

18.20. Время московское. Синагога. Помещение резника. Присутствуют: московский раввин Ицхак Иегуда; Чарльз Спенсер Добкин, третий секретарь посольства США в Москве; Соломон Симпсон, член совета управляющих Федеральной резервной системы США, вице-президент Федерального банка Нью-Йорка; советский гражданин, назвавшийся Юлием Герцогом, коммерсантом (известен Службе под фамилиями «Бондаренко» и «Тарасюк», в настоящее время истинные анкетные данные устанавливаются), имеющим намерение нелегально переместить на Запад пятьсот тысяч долларов США;

неустановленный иноподданный, в чьи обязанности входит техническое обеспечение встречи: съемка происходящего видео- и фотокамерой. Беседа ведется на английском языке. Имена и профессиональная принадлежность фигурантов становятся известны во время произнесения ими клятвы на Торе.

18.48. Соломон Симпсон и Чарльз Добкин с помощью портативного электронного устройства проверяют аутентичность изъятых из доставленного Герцогом чемодана долларовых банкнот. Каждая купюра, ее серия и номер, тщательно фиксируется фото и видеокамерой, а затем поочередно передается Ицхаку Иегуде, который сжигает ее на «семисвечнике». Пепел складируется в металлический контейнер в виде урны для праха кремированных покойников.

21.50. Присутствующие, кроме оператора, по предложению Соломона Симпсона подписывают четыре экземпляра акта о сожжении пятисот тысяч долларов, в специально отведенной графе каждый оставляет оттиск своего большого пальца левой руки.

По завершении этих действий между Герцогом и раввином возникает спор о комиссионных, якобы полагающихся синагоге за посредничество в проведенной операции. Диспут ведется на русском языке. Ицхак Иегуда настаивает на 25 % от сожженной суммы. Герцог, невозмутимо указывая на металлическую урну с пеплом, предлагает священнослужителю тут же забрать четверть объема содержимого. Инцидент исчерпан после вмешательства в дискуссию Чарльза Добкина, предлагающего Герцогу пожертвовать десять процентов, то есть 50 тысяч долларов для нужд московской еврейской общины. Сходятся на 25 тысячах долларов.

ВЫВОД ПО МЕМОРАНДУМУ: американское федеральное законодательство допускает восстановление Федеральной резервной (банковской) системой США всей денежной массы, уничтоженной при наступлении форс-мажорных обстоятельств, в случае если серии и номера купюр будут письменно подтверждены тремя не состоящими в родстве официальными лицами, независимо от их гражданства. Таким образом, при вывозе в США фото- и видеоматериалов, документально подтверждающих уничтожение пятисот тысяч долларов, Герцог и другие фигуранты акции не только не несут ответственности за контрабандное перемещение валютных ценностей, но и подпадают под юрисдикцию соответствующих американских законов об адекватном возмещении понесенного материального ущерба.

С учетом того, что незаконный вывоз в США полумиллиона долларов наносит значительный ущерб экономическим интересам Советского Союза, полагал бы целесообразным предпринять меры по блокированию счетов Юлия Герцога в Федеральном банке Нью-Йорка, где, согласно акту по уничтожению наличности должна быть депонирована указанная сумма. В связи с чем считаю безотлагательным:

а) направить усилия нашей закордонной агентуры на выяснение точной даты поступления на счет Юлия Герцога похищенной у нашего государства суммы;

б) воспрепятствовать возможному выезду за рубеж Герцога;

в) предусмотреть направление ноты МИЛ СССР в госдеп США, разъясняющий незаконность вывоза денег из Советского Союза и помещение их на счет Юлия Герцога в Федеральном банке Нью-Йорка, а также в целях репатриации валютных средств.

Казаченко отложил ручку, перечитал документ и, вспомнив напутствие генерала Маслова, добавил:

На основании изложенного, по факту беспрецедентно изощренной попытки незаконного вывоза из СССР значительных ценностей в иностранной валюте, полагал бы целесообразным завести дело групповой оперативной разработки «Геростраты». Особое внимание уделить проверке личности Юлия Герцога и его роли в акции по переправке пятисот тысяч долларов за рубеж. Разработку последнего вести максимально конспиративно, имея в виду, что под этой личинои может действовать разведчик-нелегал спецслужб противника, заброшенный на территорию СССР.

План оперативных мероприятий прилагается.

* * *

Установить, что под фамилиями «Бондаренко», «Тарасюк» скрывается заместитель начальника управления торговли Ленинградского облисполкома Герцог Юлий Львович, труда не составило. Выяснилось, что ленинградские чекисты разрабатывали его по делу «Лимонщик». Кроме того, проверка показала, что он в составе партийно-советской делегации должен вылететь в Австрию и ФРГ.

Взяв реализацию оперативной разработки под личный контроль, генерал Карпов распорядился задержать «Лимонщика» в Пулково у трапа самолёта и доставить в Москву…

Глава двадцать четвертая. Что осталось за кадром

Ночью снились кошмары. То вдруг бородатый, с растрепанными пейсами раввин, оказывался в одной клетке со львом, и они на пару ссыпали пепел от сожженных банкнот Юлию на голову, то мартышки с розовыми попками вырывали у Махмуда чемодан с долларами и убегали, корча рожи и совокупляясь на ходу…

Герцог проснулся среди ночи, и, оцепенев от ужаса, долго не мог взять в толк, что происходит. Он сделал над собой усилие и выстроил логическую последовательность вечерних событий.

«Каковы, однако, виртуозы, эти америкашки! Не успел я Марику подать мысль, что вывозить купюры бессмысленно целиком, достаточно лишь клочков с серией и номером банкноты, как штатники тут же фейерверк устроили… Целый шпионский спектакль! Съёмочную бригаду приволокли из-за океана, вице-президента банка прислали… Чертов Добкин, устроил мне экскурсию по «святым местам», зоопарки всякие, Ленинские горы… Стоп! Не после этих ли шатаний по морозу у меня жар? — Герцог коснулся тыльной стороной ладони лба. — Так и есть! Температура где-то под сорок! А мне же в Вену лететь через неделю! Скорее бы домой! Немедленно домой! Горячую ванну, Ирму в постель, и забыться… А через неделю я буду в Австрии. Добкин обещал, что его люди встретят меня в Вене… А если подведут? Не должны. Вот и Махмуд говорит: люди «серьёзные». А если меня не выпустят? Вот в чём вопрос!.. Так, к чёрту ванну! По прилёте в Питер сразу же ложусь в клинику к Ирме. Клиника онкологическая?.. Плевать! За «бабки» лично главврач будет мне «утку» выносить. Может, у меня воспаление лёгких? Этого ещё не хватало! Да нет же, нет!.. Нервы…

А раввин хорош! Двадцать пять процентов хотел получить за посредничество с Всевышним… Если бы с Всевышним, — я бы все пятьдесят отдал, а то ведь посредничество только с нью-йоркским банком… Так, немедленно спать!»

Глава двадцать пятая. Рейс «Пулково — Лефортово»

Неоднократный призёр всевозможных спартакиад, бомбардир-тяжеловес сборной команды Ленинградской области по боксу, Прохор Хрупайло рвался в ресторан международного зала аэропорта Пулково, чтобы принять «посошок на дорожку». Дюжие привратники стояли насмерть.

— Братан, ты уже «упакован», хватит тебе. Да и оформление рейса на Вену заканчивается…

Заплетающимся языком чемпион назвал свою фамилию. В Питере Прохора знали и в ресторан пустили.

— Коньяк неси! — приказал Хрупайло подошедшему официанту.

В мгновение ока перед чемпионом оказался красивый маленький поднос, где в огромном бокале, на донышке, мерцала янтарная полоска жидкости.

— Ты чо, парень, сдурел, в натуре?! Я русским языком говорю: коньяк!

— Гражданин, вы в международном ресторане…

— Кончай пургу гнать, в натуре. Сами разберёмся, где мы. Я сказал: коньяк!

Официант довёл содержимое бокала до двойной порции.

Хрупайло опять заглянул в бокал.

— Ты чо ж, сука, творишь?! Ты чо… издеваешься?! — бомбардир вырвал у официанта бутылку «Мартеля», налил бокал до краёв, выпил, крякнул, налил столько же, опять выпил. Встав из-за стола, бросил на скатерть смятые «стольники» и, засовывая бутылку в карман тренировочных штанов, нетвёрдой поступью направился к стойке пограничного контроля.

Официант был проворнее и оказался там раньше. Из-за стойки навстречу чемпиону шагнули двое в фуражках с зелёным околышем.

Этот свой вылет за границу Хрупайло запомнит навсегда…

* * *

В соответствии с планом захвата «Лимонщика» его надо было вынудить войти в самолёт в последнюю очередь. Для этого таможенники и пограничники получили указания устроить объекту дополнительную головомойку. По радиосигналу офицера гэбэ они в конце концов должны были смилостивиться и разрешить жертве следовать в салон, где остальные пассажиры уже расселись по местам в ожидании взлёта.

Как только «Лимонщик» появляется в тамбуре входной двери, на него набрасываются дюжие молодцы — офицеры из антитеррористического подразделения КГБ. Зафиксировав его в приготовленный для этого случая ковер, они бросают «Лимонщика» в машину скорой помощи, которая доставляет его к спецборту — самолету КГБ, — готовому вылететь с «грузом» из Пулково в Москву. Выдрессированные, они имели богатую практику по нейтрализации не то что одного — целых групп угонщиков самолетов. На вооружении группы бойцов-антитеррористов — приемы рукопашного боя, то есть голова-ноги-руки, нервно-паралитический газ «Василек» и пистолет. От обычного «Макарова» он отличался тем, что был снаряжен патронами с пластиковыми пулями, — чтобы никого не убить, раз. Чтобы не повредить обшивку самолета — два. Тогда еще спецслужбы заботились о сохранении достояния страны: людей и имущества. Оружие пускали в ход тогда, когда изыски восточных единоборств были бессильны обратить ситуацию в пользу государственной безопасности.

Увидев объекта, торопливо поднимающегося по трапу, стоящая в дверном проеме стюардесса, она же — прапорщик КГБ Варя Соколова, прикоснулась рукой к пуговице форменной тужурки — передающему устройству. Условный сигнал был принят, и группа захвата выдвинулась на исходные позиции.

До открытого люка оставалось три ступени, когда Юлия нагнал Хрупайло. Изрыгая проклятия и клубы перегара, он оттолкнул Герцога и исчез в чреве самолета.

Последовавшие события с трудом поддаются описанию. Хотя многочисленные попытки были предприняты как офицерами-антитеррористами в их рапортах, так и пострадавшими — членами сборной по боксу в их объяснительных…

Как только Прохор нырнул в тамбур, ему в лицо ударила струя «Василька». Средство убойное и безотказное, но на людей, находящихся в наркотическом и алкогольном опьянении, абсолютно не действующее. Доведенный до кондиции коньяком, твердолобостью пограничников и теперь неизвестно чем, что разъедает глаза, Хрупайло взвыл от ярости: «Братцы, да что ж такое деется!!»

Вопль был услышан и узнан. Реакция боксера, что бросок змеи. Двенадцать громил — гроза и гордость ленинградского ринга, — бросились на призыв товарища. Не терял времени и сам Хрупайло. Тесный тамбур — не место для выступления боксера международного класса. Здесь побеждает сноровка антитеррористов. И тем не менее Прохор в одну секунду уложил пару гэбэшников. Чемпион все-таки, даром что пьяный.

Силы были не равны. Верх одержал профессионализм. Пораженный одним из бойцов-антиреррористов в болевую точку, чемпион улегся в нокдауне. Тут же два гэбэшника в штатском принялись закатывать его в приготовленный для «Лимонщика» ковер.

Тщетно Варя Соколова взывала к разуму коллег и, сидя на полу, не своим голосом кричала: «Это — не он!! Это — не он!! Вон он — на трапе!!» Однако импульс, заданный ею по переговорному устройству, продолжал действовать…

Видя, как пеленают легендарного «Хрупа», его товарищи по команде стали крушить всех штатских подряд. Наконец кто-то из бойцов-антитеррористов внял гласу Вари и увидел бегущего по взлетной полосе человека в кофейной дублёнке. Смирительный ковёр тут же сдёрнули с успевшего заснуть Хрупа, и трое бойцов из группы «Антитеррор» бросились вдогонку за беглецом.

Ковёр, как парус, развевался под напором встречного ветра, обещая открытие неведомых континентов афер…

Глава двадцать шестая. «Кудесник» обличает систему

— Не стоит суетиться, Олег Юрьевич, — почти ласково произнес Герцог, — мы сейчас сделаем заказ, и нам всё принесут из вагона-ресторана.

«Лучшая защита — это нападение. Герцог решил атаковать. Ну-ну»… — Я не успел додумать, как он сделал новый выпад.

— Вы уже в отставке или?.. — Герцог в упор смотрел на меня. Махмуд, — я уже догадался, что под именем Руслан скрывается именно он, бессменный со времен колымской эпопеи, верный телохранитель Юлия Львовича, — недоуменно вертел головой, поочередно вглядываясь в наши лица.

— В отставке, — соврал я. — Но что это значит для вас?

— Для меня ничего. Для Герцога Юлия Львовича, может быть, что-то и значило бы, но для меня — ровным счетом ничего!

Я отдавал себе отчет, что мой собеседник не затеял бы этого разговора, не будучи абсолютно уверенным в своей неуязвимости. Конечно, пластическая операция на лице. Конечно, чужие, но подлинные документы. Конечно, шума я не подниму, а если решусь, то для этого есть Махмуд и его нукеры. Конечно, мне никто не поверит, что со мной в купе едет расстрелянный десять лет назад государственный преступник. И еще по тысяче поводов «конечно». Уж лучше согласиться на ужин из вагона-ресторана. И всё-таки профессионал, продолжавший жить своей самостоятельной жизнью в глубине моего подсознания, произнёс помимо моей воли моим голосом:

— А как насчёт отпечатков пальцев? Дактилоскопическую формулу не изменить с помощью пластической операции. — Я неотрывно смотрел на собеседника.

Герцог беззаботно рассмеялся. Так умеют смеяться только люди с чистой совестью.

— Вы — неугомонный романтик, Олег Юрьевич. Неистребимый идеалист. Ну кому сегодня нужны отпечатки пальцев, да и сам человек, много лет назад укравший у государства пять миллионов? Сегодня, когда награбленное из России уходит эшелонами, а деньги вывозятся пароходами и самолетами? Обратись вы по месту вашей прежней службы, не поднимут ли вас на смех? Это в лучшем случае. А ведь могут и в психушку упечь. Как вам такая перспектива, а?

Настала очередь Махмуда рассмеяться. Я тоже попытался сотворить подобие улыбки.

— Не могу не согласиться с вами, Юлий Львович. С вашими доводами. И всё-таки мне как-то не по себе…

— Оставим всё в прошлом, Олег Юрьевич! Я на вас зла не держу. Вы же, помнится, на допросах играли роль «доброго» следователя… Сейчас ребята принесут коньяк, закуски. Выпьем за здравие живущих, помянем усопших…

— Не Герцога ли? — съязвил я.

— Нет. Герцогиню помянем, — погрустнел собеседник.

— Ирма?

— Да, Олег Юрьевич. Всевышний не нашёл способа сильнее наказать меня… — с этими словами Герцог извлек из внутреннего кармана пиджака целлофанированную фотографию. На меня смотрела не одна, а две Ирмы — так были схожи две женщины.

— Разве у вашей жены была сестра-близнец?

Герцог глубоко вздохнул:

— Это — дочь. Тоже Ирма…

— ?!

— Да-да… А вы решили, что вам про меня все известно? — Герцог посмотрел мне в глаза. Во взгляде я читал сожаление и иронию в адрес всего отряда оперработников, занимавшихся его делом.

Герцог сразу отбил все мои попытки выспросить у него подробности его сегодняшнего подпольного быта, поскольку ненужные детали могут навести на его след МВД и ФСБ. Со свойственным ему изяществом Юлий Львович пресек и поползновения выяснить его нынешнюю фамилию. Впрочем, я особо и не настаивал, понимая тщетность этих потуг.

Я понял, что его угнетает то, что он не может открыто развернуть несколько новых глобальных, сверхприбыльных проектов, способных затмить операцию «Лимон» и передачу пятисот тысяч долларов за границу. Сегодня он вынужден ограничиваться пусть и доходной, но, в сущности, скучной для него работой с банковскими векселями…

Тогда я решил овладеть «крепостью», предприняв обходной маневр:

— Юлий Львович, вы же человек, широко известный в бывшем Союзе, — беззастенчиво «погнал» я льстивую волну, — не боитесь, что при вашей славе кто-нибудь так же, как вот я, узнает вас при встрече?

— Ну, положим, «широко известный» — это громко сказано. Но за комплимент — спасибо. — Холодный взгляд Герцога поверх очков бритвой полоснул по мне. Нет, не изменился Юлий Львович — лести по-прежнему не терпит. Всякий раз, услышав похвалу в свой адрес, он прерывал собеседника, так как за каждым комплиментом ожидал подвоха. Продолжил:

— Широко известен я был лишь деловым людям Советского Союза. А для них, в отличие от вас… — Герцог запнулся, подыскивая слово, — законопослушных правдолюбцев-романтиков, в моем освобождении нет ничего противоестественного. Расстреливают миллионеров, но мультимиллионеров — никогда! Правда, Махмуд?

— Так значит, все решили деньги? — в свой вопрос я вложил как можно больше святого простодушия.

Герцог укоризненно покачал головой:

— Олег Юрьевич, вы же умный человек. Негоже вам, подполковнику госбезопасности…

— Полковнику, — сказал я, а чтобы Герцог был более откровенен, твёрдо добавил: — В отставке!

— Ну да, конечно, полковнику, — поправился Герцог. — Так вот, не к лицу вам, полковнику, разыгрывать тут ярмарочного Иванушку-дурачка. Надеюсь, вы не считаете, как говорят на родине Махмуда, что «вы пьете воду ртом, а мы — носом»? Ваше любопытство объяснимо, но не могли бы вы найти для сегодняшней беседы со мной более подходящий тон? Мы же не в Лефортово беседуем, а то ведь я начинаю себя чувствовать прямо-таки «болваном» из гусарского преферанса! — Герцог заразительно рассмеялся.

«Спасибо за урок, Герцог», — подумал я и, сменив тон, решил взять быка за рога.

— Юлий Львович, позвольте пару вопросов без протокола?

— Валяйте…

— Мне известно, как за деньги можно выйти раньше срока из колонии, даже из тюрьмы. Но живым выйти досрочно из расстрельной камеры — нет, увольте! — это выше моего понимания!!

— Ну, что ж… Будет вам материал для сценария. Но сначала…

— Что сначала? — предвкушение исповеди оказалось сильнее чекистской выдержки.

— Сначала мы помянем Герцогиню, — грустно улыбнувшись, Юлий Львович поднял фужер.

Всю последующую дорогу я слушал, пил коньяк, а передо мной проходила, разворачиваясь с неумолимой последовательностью, цепь событий, приведших к сегодняшней встрече.

Рассказчик не пытался навязать мне свое мнение — излагал конкретные факты, обстоятельства, опуская лишь фамилии фигурантов из числа служителей тюремной администрации. Он как бы приглашал меня дать оценку их поступкам и сделать выводы о том, чья заслуга или вина в том, что он на свободе. Сделать выводы и соразмерить не понесённое им наказание за совершенные им действия, с одной стороны, и за их, тюремщиков, преступное пособничество, с другой.

И своё заключение я сделал: серию преступлений, совершенных Герцогом в течение десятилетий, дополнили служители Фемиды, обеспечив его исход на свободу.

Как известно, существует, по меньшей мере, двадцать пять доказательств теоремы Пифагора, у теоремы Пьера Ферма нет ни одного доказательства, но никто не сомневается в её истинности.

Мне не нужны были доказательства вины тюремщиков: живой Герцог передо мной — самое красноречивое тому подтверждение. Но как ? Вот в чём вопрос! Одно я только мог констатировать заранее: исчезновение Герцога из камеры смертников живым и невредимым — величайшая из авантюр, когда-либо им проведенных. Ведь двенадцать лет назад он обманул Смерть, вернее, ее послов — палачей, которые должны были его, Герцога, расстрелять… Так кто же был расстрелян на самом деле?

После выяснения подробностей эпизода с сожжением полумиллиона долларов Герцог был переведен из Лефортово в Ленинградскую тюрьму Кресты, где следственная бригада работала с ним еще более года.

После суда и оглашения смертного приговора Герцога из общей перевели в одиночную камеру, что в правом крыле последнего блока Крестов. Узилище, известное тем, что там содержались преступники, приговоренные к исключительной мере наказания в судах Северо-Западного региона СССР.

Адвокат предупредил Юлия Львовича, чтобы тот не падал духом. Наивный этот парень — защитник, знал бы он, что встретился с человеком кремниевой воли, апостольского терпения и дьявольской изворотливости! Пояснил, что всякий приговоренный к смертной казни, после вынесения вердикта имеет, как минимум, год в запасе: направление кассаций, прошений в разные инстанции вплоть до Председателя Президиума Верховного Совета СССР, их рассмотрение чиновничьим людом занимает немало времени.

Нацеленные на побег преступники, как правило, используют это время для подготовки какого-нибудь невероятного маневра, чтобы избежать эшафота. При условии, что смертник не сникнет, не опустит руки, не потеряет присутствия духа.

Ведь как было до недавних пор в Китае? Там не тратили пороха и пуль на приговоренных к смерти, нет! Азиатское коварство в действительности безжалостнее, чем о нем могут предполагать. Тем более что это коварство возведено в ранг юридических постулатов, освященных государством. Словом, — никаких обжалований. Но коварство не в этом. В том, что приговоренный был обречен на самоедство. Психологическое. Приговорить-то — приговорили, но когда будет приведен в исполнение приговор, не объявили. И не по ошибке, а потому, что такова была практика и норма китайского судопроизводства и исполнения наказаний. Безнадёга овладевает всяким, попавшим в камеру смертников. Ведь могут расстрелять через час, а могут и через неделю, месяц. Но как правило, даже самых заматеревших более чем на месяц не хватало — не выдерживали психологического прессинга. Каждый лязг запоров на двери камеры воспринимался заключенным как погребальный звон, возвещавший о начале последнего пути к эшафоту. А его, впрочем, и не было, эшафота. В нем не было необходимости. Лязганье запоров, по желанию куражащихся вертухаев, круглосуточный яркий свет в камере, обязательно одиночной, оказывало невыносимое давление, заставлявшее смертника самому искать возможность покончить с жизнью. А коль скоро в камере были только голые стены, да и сам ты нагишом, то из плена жизни люди (или нелюди) вырывались в объятия ставшей вожделенной смерти одним способом: с разбегу бились головой о стены.

Вертухаи добровольному членовредительству не препятствовали, знали по опыту, что если с первой попытки заключенный не сможет выбраться из камеры на тот свет «головой вперёд», то рано или поздно либо повторит эту попытку, либо сойдет с ума. Тронувшись рассудком, человек перестает испытывать чувство голода, значит — вскоре умрет от истощения.

Как бы там ни было, но многовековая тюремная китайская практика свидетельствует, что все заключенные-смертники сами приводили приговор в исполнение. И это официально было признано самым гуманным способом устранения злодея. Ведь человек, лишающий жизни себе подобного, берёт на душу тягчайший грех. Так зачем же плодить грешников, держать институт палачей? Следовать этой дорогой, рассуждали китайские законодатели, значит — возводить грех смертоубийства в ранг государственной политики, освященной законом. Нет — нет, палачи как государственные служащие, как штатная единица органов правосудия существовали, но использовались и привлекались только для казней показательных, вселенского, так сказать, масштаба…

Герцога поместили в камеру отделения смертников, в самой глубине Крестов. Со стороны коридора камеру отделяла толстая решетка, что позволяло вести постоянное за ним наблюдение. Двое надзирателей круглосуточно сидели за столом прямо перед решеткой.

Внутри камера оборудована таким образом, чтобы заключенный всё время оставался на виду. С правой стороны у входа стоит параша, слева — стол и цементные нары. Окна нет. Под потолком круглые сутки горит яркая лампочка. Ночью света недостаточно, чтобы читать, но слишком много, чтобы уснуть.

— Первые дни было ужасно: приходилось всё делать на глазах у посторонних людей — вертухаев. Ну, а если у тебя запор? Так он же под взглядом этих психиатров-самоучек, надзирателей, грозил стать хроническим… Я жил, как голая лошадь на витрине… Но, пожалуй, самое унизительное — это когда меня из клетки выводили на прогулку… Сначала заковывали в кандалы… Да-да, на прогулку… Не бесплатно, конечно, за приличные, можно сказать, деньги… Но надо же было начинать поиски тех, кто с удовольствием и без страха возьмёт… А самым невыносимым было даже не замкнутое пространство камеры-клетки, а тишина… Гнетущая и обволакивающая… И невозможность перемолвиться с кем-нибудь хотя бы словом…

Там, в камере смертников, я в полной мере оценил афоризм моего одесского приятеля Бруно Швондера: «Ничто так не утомляет, как ожидание поезда. Особенно, если лежишь головой на рельсах…»

И если бы я не знал, что на воле Ирма и Марик Хенкин активно подыскивают козла отпущения и мое пребывание в Крестах ограничится тремя-четырьмя неделями, то имел бы реальный шанс подвинуться рассудком…

— Козла отпущения? Что вы имеете в виду? — я воспользовался тем, что Герцог пригубил свой фужер.

— Всему свой черед, Олег Юрьевич… Дойдем и до него… А в оригинале, кстати, в Библии козёл отпущения означает особый обряд возложения первосвященником грехов всего еврейского народа на живого козла, после чего животное изгонялось в пустыню, где неминуемо погибало…

Суд меня таки сделал козлом отпущения за грехи деловых людей, моих соплеменников, оставшихся на свободе, до которых карающая длань государства тогда не дотянулась, а теперь и вовсе…

Козлом отпущения я стал не только за прегрешения моих братьев по убеждениям, которые в нормальном обществе называются не «теневиками», а бизнесменами, но и за просчеты советских экономистов… Ну а «Софья Власьевна» — советская власть — посчитала себя вправе выступить в роли первосвященника и, как того требует обряд, наложила мне на голову свои руки…

Через неделю мое пребывание в клетке начало входить в какую-то привычную колею… Человек ведь ко всему привыкает… Незаметно я открыл для себя «Правду» — до этого никогда ее в руки не брал… Какое лицемерие я встретил на полосах этой газеты! Ну да, ладно… Что-то меня в философию потянуло… Хотя надо признать, начитавшись «Правды», я всерьез стал подумывать о написании мемуаров… Да-да! Этим я собирался заняться сразу по исчезновении из тюрьмы… Это даже превратилось у меня в навязчивую идею…

Думаю, я сумел бы доказать читателю, что много денег приносят много счастья, но только не в СССР, где много счастья приносили только высокие звания и глубокие кресла в кремлёвских кабинетах. Маленький же человек мог добыть большие деньги лишь за чертой закона, а краткое его счастье почти всегда завершалось отпеванием в зале суда словами: «именем Российской Федерации»…

Наконец, мне удалось бы доказать, что тысячи молодых людей, не сумевших пробиться на поприще государственной и партийной службы, но желавшие жить не хуже номенклатурных бонз, ринулись в хозяйственные структуры, и многие, не убоявшись риска, попали в теневую экономику… Я показал бы причинно-следственную связь между ложью и лицемерием, которые потоками стекали с высоких трибун партийных съездов на протяжении жизни целого поколения наших людей и противоправными проделками подрастающего поколения…

— Вы и сейчас не утратили шанс вторично стать знаменитым, — не удержался я от комментариев, — представляете, ваши мемуары с броским заголовком: «Мне удалось «кинуть Смерть» или что-нибудь в этом роде…

— Ну, если уж быть точным до конца, то «кинуть» удалось не саму Смерть, а ее прислужников — карательные органы Системы…

* * *

Слушая философские изыски Герцога, я ломал голову, как ловчее направить поток его мыслей в нужный мне «шлюз», побудив поскорее перейти к интересующему меня разделу его биографии — побегу из камеры смертников.

Разумеется, я отдавал себе отчёт, что бегство оттуда немыслимо без помощи и без денежной подпитки извне, с воли. Имена двух «рабочих сцены» я уже знал: Ирма и Марик Хенкин. Гипотетично я мог предположить, что в триумфальной акции, сродни возрождению птицы Феникс из пепла, принимали участие продажные члены администрации Крестов. Но механизм побега? Вот что меня занимало более всего.

В конце концов я решил не торопить события и дождаться, когда Герцог дозреет до откровения сам, без применения мной психологических стимуляторов. И мое терпение было вознаграждено. Но сначала Юлий Львович сполна отвел душу.

Я отдавал себе отчёт, что Герцог использует уникальную для себя возможность — нашу случайную встречу, — чтобы, высказав все без остатка, снять камень с души и одновременно ещё раз добиться признания, пусть и без внешних проявлений, своего превосходства над окружающими и над монолитным в то время госаппаратом подавления, которому он себя всю свою жизнь противопоставлял.

Кто же ещё, кроме меня, может по достоинству оценить его Поступок — побег из камеры смертников?! Ведь я был, в известной мере, причастен к его осуждению и наказанию.

Ирма, Марик Хенкин и Махмуд — не в счёт. Они все находятся с Герцогом по одну сторону баррикады. Они — единомышленники. Их чувства сродни его переживаниям. Юлий Львович истосковался по слушателю из противоборствующего лагеря и наконец он нашёл его во мне.

Именно передо мной, кто в его подсознании олицетворял «перст наказующий» Системы — Комитет госбезопасности, — Герцог должен был выступить во всем блеске, показать свое превосходство и неуязвимость. А то, что он будет предельно искренен в своих высказываниях, сомнений у меня не возникало. Ведь он действительно — недосягаем.

* * *

— Устроив надо мной показательный процесс, — чтоб другим было неповадно, — власть добилась одного — показала, что счастье теневика — конспиративно, а несчастье публично. Я же доказывал на суде и, надеюсь, в этом преуспел, что мне не надо ничего, по «совковым» меркам, необходимого, — но я не могу без лишнего…

«Вот он — нужный мне шлюз! — решил я и тут же нажал на «педали»:

— То, как вызывающе вы себя вели в ходе судебного разбирательства, мне известно. Не хотите ли сказать, что вы воспользовались показательным процессом для того, чтобы обличить Систему, а не наоборот? Не значит ли это, что вы заранее знали, как избежать высшей меры?

По взгляду Герцога я понял, что поторопился, но дело было сделано. Поток его сознания хлынул в нужный мне шлюз.

— Пришпоривать меня не нужно, — с расстановкой произнес Юлий Львович, — но если вам так невтерпеж, что же… просвещу вас о механизме моего исчезновения… Безусловно, с необходимыми купюрами…

— Потраченные вашими близкими суммы меня интересуют в последнюю очередь…

— Вот сумма-то, как раз, секретом не является… Хотя из-за нее чуть было и не произошла осечка…

— Не думаю, что ваши близкие были стеснены в суммах. Кроме того, никаких денег не жалко, когда речь идет о жизни или смерти.

— Вы сейчас повторяете ошибку Ирмы… Она поначалу так же считала — чем больше предложить, тем больше шансов на успех… Оказалось — нет!..

— План моего исхода из тюрьмы разрабатывался задолго до оглашения приговора.

Во время проплаченных свиданий, да-да, еще в ходе следствия мы с Ирмой обменивались «малявами», думаю, вам знаком этот информационный канал. На начальном этапе следствия стало ясно, что ни от изворотливости судьи, ни от красноречия адвокатов ничего не зависит. Поэтому решили «бабки» на них не «палить» — больших денег им не давать.

Все говорило за то, что Система на моем примере решила преподать урок всем предприимчивым людям Союза, а может быть, она пыталась таким образом приостановить сползание страны к рыночным отношениям…

Как бы там ни было, мы понимали, что итог ещё не начавшегося процесса предрешен — высшая мера, и топор уже лежал у плахи… Так распорядилась Система. А Система была наделена безграничным правом решать: кто гений, а кто злодей…

Заметьте, Олег Юрьевич, Вернер фон Браун изобрёл боевые ракеты. Но ведь и наш Сахаров изобрёл водородную бомбу. Но Брауна наша Система заклеймила как злодея, а Сахаров — наше национальное достояние, как Эрмитаж. И дело тут даже не в том, что от ракет Брауна погибли люди, а водородная бомба так и не была применена. Дело в том, что право решать, что во благо, а что во зло, предоставлено Сталиным, Брежневым, Горбачевым — людям, сидящим на вершине пирамиды, имя которой Система…

Наивно задавать вопрос: мог ли Браун не изобретать свои боевые ракеты, а Сахаров — водородную бомбу. Почему же прерогатива определять грань, отделяющую делового человека, целиком и полностью посвятившему себя своему делу, от безнравственного чудовища, принадлежит Системе?!

Не подумайте, Олег Юрьевич, что я грешным делом претендую на лавры фон Брауна или Сахарова… Отнюдь! Просто использовал первую пришедшую мне в голову ассоциацию…

Я промолчал, вспомнив, что Герцог никогда не страдал излишней скромностью. Хотя справедливости ради надо сказать, что его самолюбование было небезосновательно. Для меня он навсегда останется легендой жульнической касты, первым среди равных.

— Почему я — мушкетёр теневого бизнеса, — продолжал Герцог, — был приговорен к расстрелу, а налетчик-рецидивист по кличке Чмырь, убивший во время нападения на инкассаторскую машину ни в чем не повинного человека — к двенадцати годам заключения?! А я ведь никого не убивал…

Кстати, Чмыря я встретил в Крестах, когда сидел еще в общей камере. Мы с ним заспорили о преимуществах нашей специализации. Он мне сказал, узнав, что я принадлежу к интеллектуальной касте криминального мира:

«Я не понимаю, Юлик, таких людей, как ты. Ты знакомишься с человеком, заводишь с ним дружбу, потом забираешь у него деньги. Но он знает тебя в лицо, знает твое служебное положение, и поэтому появление мусоров в твоем доме — вопрос времени…»

Я ответил:

«Если бы ты понимал суть мошенничества, Чмырь, то знал бы, что пострадавший никогда не пойдёт с заявой в ментовскую. Потому, что тогда ему придется признать, что он собирался «кинуть» меня. Я ведь никогда не облапошивал честных людей. Только негодяев. Они хотят получить нечто в обмен на н и ч т о, а я даю им ничто в обмен на нечто. А теперь, Чмырь, посмотри на себя. Ты врываешься с оружием в жилища мирных граждан или нападаешь на инкассаторов, стреляешь налево и направо, убиваешь ни в чем не повинных людей. Сколько ты взял последний раз?»

«Двадцать восемь тысяч…»

«За что?»

«За ограбление инкассаторской машины».

«А я последний раз взял бескровно у государства два миллиона…» — Знаете, что он мне ответил?

«Тебя, Юлик, расстреляют, потому, что ты посягнул на священную корову — Систему, — а я — Чмырь, убийца — отделаюсь «червонцем»…

Так оно и получилось. Я был принесен в жертву божеству — Системе, а Чмырь, убийца, получил двенадцать лет «строгача». Так и где справедливость? Почему я должен играть честно с государством-шулером?

Ирма с Мариком полагали, что самым трудновыполнимым пунктом плана явится подбор кандидата в козлы отпущения — мужчины из числа безнадежно больных пациентов онкологической клиники… Ну и, конечно, сохранение в последующем инкогнито…. На мой же взгляд, трудность состояла в том, чтобы меня легально переместили из камеры смертников в тюремную больницу. Потому как администрация тюрьмы могла воспротивиться помещению меня в лазарет острога…

— Почему?

— Да потому, что в администрации считают, коль заключённый приговорен к смерти, то какая разница, умрет ли он пули или от чего другого…

— А что это — другое?

— Однажды на свидании Ирма в прощальном поцелуе, знаете, как у врачей: «рот-в-рот», передала мне упаковку апоморфина, препарат вызывающий сильнейшую рвоту… Дня через два я с подозрением на рак желудка был помещен в тюремную больницу, где и должна была произойти подмена меня на действительно умирающего больного. И такого нашла Ирма у себя в клинике… Но он был уже третьим кандидатом на расстрел. Двое к тому времени отказались…

— Несмотря на предложенные деньги?

— А что вы себе думаете! Психология умирающего человека непостижима. Во-первых, я думаю, они отказались в знак протеста, рассуждая приблизительно так: «Я умру, а тот, за которого мне платят деньги, останется жить? Нет уж, фигушки! Он что? Лучше меня? Нет, пусть сдохнет и он! И ваши проблемы меня не касаются, подите вы все на х..!»

Во-вторых, Ирма им сулила слишком большие деньги. Их «совковая», холопская психология таких величин воспринять не могла, ну, представьте — триста тысяч сразу! На эти деньги в то время можно было приобрести целый автопарк — около сорока «жигулей». Ясно, что такие деньги могли предложить только за человека богатого. А богатыми у нас в то время были либо преступники, либо партийные иерархи. Ну, какой же «совок» согласится помочь богатому?! «Совок», который всю жизнь жил на зарплату в сто двадцать ну — двести рэ? Кроме того, сумма страшила сама по себе.

Я вспоминаю случай, когда Марик буквально напугал «четвертным» одну пожилую посудомойку в кафе. Зашли мы как-то выпить кофе. В заведении пересмена, официантов не видно, только бабушка какая-то убирает посуду со столов. Марик и спрашивает у нее, не сделают ли нам два кофе по-турецки, и протягивает ей четвертак: сдачи не надо. Бабушку как волной смыло — испугалась. Я же с ней сумел договориться за трояк…

Мораль: нравственные принципы совдеповского раба позволяли красть и брать понемногу — и дело богоугодное, да и хозяин не заметит, а больше — ни-ни! Иначе выпорют на конюшне!

Марик из этого эпизода сделал правильный вывод, а после того как Ирма дважды совершила одну и ту же ошибку, миссию по обработке кандидатов в дублеры Марик взял на себя. А подбирала их по-прежнему Ирма… У себя в клинике…

Нашли одного работягу. Пьяница, трое маленьких детей, жена… Дети — чудо. Близняшки танцуют, старший на баяне играет, сам научился. В школе учатся отлично. Словом, им бы материальную подпитку — далеко пойдут… Остановились на этой семье…

Марик, обрабатывая бедолагу, сказал ему следующее:

«Мы все умрём. Каждому из нас рано или поздно выпадает этот кон. Вам досталось умереть через четыре, максимум через шесть недель. Жизнь прошла, — а где же подарки? Что вы оставите детям в память о себе? Да, после того как наше тело превращается в тлен, мы продолжаем жить в наших детях. У вас их трое. Значит, вам предстоит прожить еще три жизни. Вопрос в том, как они будут прожиты, эти жизни. Или ваши дети при их таланте и способностях продолжат влачить нищенское существование, так как лучшей доли вы им не заготовили, или, приняв мое предложение, вы обеспечите им достойную жизнь, поможете выйти им в люди, выбраться наверх. Ведь вы пить стали от сознания безысходности, невозможности подняться с житейского дна. Вы же не хотите, чтобы дети повторили ваш путь? Решайтесь! Вы имеете уникальный шанс, — даже не купив билета, вытащить главный приз в жизненной лотерее, — сделать своих детей обеспеченными и счастливыми до конца их дней… Вам всего лишь нужно дать согласие на перевод из одной больницы в другую и откликаться на фамилию Герцог»…

— Знаете, сколько он запросил, поняв, что от него требуется? Сорок тысяч — по десять на каждого остающегося члена семьи, плюс расходы на похороны. Всего пять «жигулей»…

Деньги положили в сберкассу. Книжку на предъявителя ему показали, когда он уже находился в тюремной больнице под моим именем…

— Жизнь в обмен на пять «жигулей»! — не выдержал я. — А врачи из тюремного лазарета, а охрана?!

— Это, Олег Юрьевич, отдельная статья расходов. Вот им-то пришлось «отстёгивать» немеренно… Мы же живём в эпоху нулевых ценностей — чем большее число нулей у предлагаемой вами суммы, тем легче договориться с тюремщиками. Но в триста тысяч уложились… Траты огромные… Прибавьте к ним полмиллиона долларов, накрывшихся медным тазом в американском банке, и мои мастерские в Прибалтике и на Крайнем Севере, национализированные «Софьей Власьевной», и вы поймёте, что на свободу я выпорхнул, как ангел, заложивший свои крылья в ломбард…

— Юлий Львович, непонятно, зачем нужно было доводить дело до суда, до камеры смертников? Могли бы исчезнуть и в ходе следствия, как вы это сделали после приговора. Может быть, ваш трюк дешевле обошёлся бы…

— Э-э, нет! В этом-то и изюминка. Скончайся я, то есть не я, — мой дублёр, — в тюремной больнице до суда, знаете, какой тарарам поднялся бы! Да вы сами говорили об отпечатках пальцев, помните? Подлог быстро бы раскрыли. А так — все довольны: Герцога судили? Судили! Приговорили к высшей мере? Приговорили! Умер от рака в тюремной больнице? Туда ему и дорога — «умер Максим, ну и хрен с ним!» Главное, что живым он от возмездия не ушёл! Власть пребывает в благостной уверенности, что я мёртв, и не объявляет меня во всесоюзный розыск. Я спокоен потому, что меня не ищут… Каждому — своё. Кроме того, я дал заработать людям: судья, адвокат, тюремные врачи и надзиратели, наконец, дети и жена бедолаги с раком желудка — все они благодаря мне хорошо поимели… Что ж, живёшь сам — дай жить другому.

И всё-таки до сих пор гложет меня червячок вины…

— ?!

— Да-да, Олег Юрьевич! Угрызения совести замучили…

— А в чём, собственно, дело?

— Жалею, что так и не узнал имя бедолаги, согласившегося подставить свою башку под пулю… Вместо меня!

Часть вторая. Генетическая преемственность

Глава первая. Налётчики не устали от налётов

ОРИЕНТИРОВКА:

1049/2 от 20.03.200… г. 15 час. 30 мин.

Начальникам горрайотделов УВД

Краснодарского края

«19.03.200… года в 13.00 совершено дерзкое ограбление отделения Сбербанка № 5351/19 г. Краснодара.

Под предлогом проведения горздравотделом вакцинации населения Прикубанского района от смертельно опасного заболевания злоумышленники инъецировали сотрудникам указанной сберкассы сильнодействующее снотворное.

Спровоцировав наркотический сон персонала, налётчики похитили значительное количество наличных денег и ценных бумаг (ущерб устанавливается).

В соучастии ограбления подозревается женщина, выступавшая в роли медсестры, проводившей вакцинацию.

Приметы подозреваемой : на вид 23–25 лет, нормального телосложения; рост 170–175 см; лицо овальное с выступающими верхними скулами; глаза большие, карие; волосы белые, возможно, крашенные. Стрижка короткая.

Особые приметы : подозреваемая имеет эффектную привлекательную внешность. Походка лёгкая, спортивная. На безымянном пальце правой руки имела больших размеров обручальное кольцо из желтого металла с крупными бесцветными камнями.

Подозреваемая прибыла к сберкассе на микроавтобусе РАФ, госномер 19–49 ККМ, принадлежащем городской станции «скорой помощи», объявленном в розыск ориентировкой 1039 от 19.03.19. г.

Прошу проинструктировать оперсостав и общественность в целях принятия исчерпывающих мер по розыску и установлению лиц, причастных к ограблению сберкассы.

О ходе мероприятий в зоне вашей ответственности докладывать незамедлительно».

Приложение : Фоторобот подозреваемой на одном листе.

Начальник ГУВД Краснодара

генерал-майор милиции Кульбацкий

Вызвав дежурного, Кульбацкий отдал подписанную ориентировку и принялся за чтение протокола первичного опроса заведующей отделением Сбербанка:

«Примерно за пятнадцать минут до закрытия сберкассы на обеденный перерыв ко мне в кабинет по телефону позвонил незнакомый мужчина. Представился заместителем начальника санэпидстанции нашего района Свиридовым Виталием Леонидовичем. Поинтересовался, получила ли я предписание о проведении персоналу сберкассы прививок от смертельно опасного заболевания.

Я ответила утвердительно, но заметила, что у нас сегодня очень напряженный график работы, т. к. кроме текущей работы с клиентами мы после обеда выдаем пенсии, — задолженность за полгода. На что он ответил, что предписанные сроки проведения вакцинации очень жёсткие, и тут же предложил сделать инъекции в обеденный перерыв. Заверил меня, что вся процедура займёт не более десяти-пятнадцати минут. Назвал номер «скорой помощи» и имя медсестры — Кристина, — а также оставил номер своего рабочего телефона. Всё это записано у меня в настольном календаре.

Сказал, что Кристина подъедет ровно к 13 часам, то есть к началу обеденного перерыва. Поинтересовался числом работающих в сегодняшней смене сотрудников, якобы для того, чтобы выдать достаточное количество сыворотки. Я ответила, что сегодня, вместе с уборщицей, на работе присутствуют пять сотрудниц.

Мы освободили помещение от посетителей за пять минут до приезда «скорой помощи».

Нет, водитель в сберкассу не входил, оставался в машине.

Я закрыла входную дверь на засов и повесила табличку «перерыв».

Нет, сигнализацию я не включала, т. к. мы не собирались покидать помещение кассы на время перерыва, потому что обедаем на рабочих местах.

Кристина собрала всех у меня в кабинете, попросила задёрнуть шторы, потому как инъекции она будет делать под лопатку и для этого надо всем раздеваться.

Предупредила, что после укола может появиться лёгкая сонливость, т. к. лекарство очень сильное.

Пошутила, что пять-семь минут легкого сна-полудрёмы еще никому в обеденный перерыв не мешали. Попросила всех после укола оставаться на местах. Затем вынула из своего чемоданчика ампулы, шприцы, вату и спирт. Кроме этого, достала еще валидол и нашатырь, на случай, если кто-то почувствует себя плохо.

Об очередности введения лекарства моим подчинённым и мне я могу пояснить следующее: первый укол был сделан уборщице. После инъекции я отослала её посидеть на диване у входа, т. к. всем присутствующим не хватало стульев в моём кабинете.

Следующей была я сама. Потом — контролёр Оганесян Виктория, за ней старший кассир Карпенко Таисия и наконец наша новая сотрудница, кассир Вертиевец Валентина.

Почему именно в таком порядке делались уколы, я с уверенностью сказать не могу — очерёдность определила медсестра.

Вале Вертиевец укол был сделан в последнюю очередь потому, что она, насколько я помню, стояла дальше всех от Кристины. Последняя вслед за каждым уколом интересовалась, как мы себя чувствуем, не нужен ли валидол.

Последнее, что я видела перед тем как погрузиться в забытье, как медсестра с чемоданчиком выходит из кабинета.

У меня ещё мелькнула мысль: «А кто закроет за медсестрой дверь?», но я вспомнила, что у двери на диване должна сидеть уборщица — Ткачук Клавдия Ивановна.

Нет, особых примет у медсестры, кроме её очень привлекательной внешности и большого обручального кольца с бриллиантами, я не заметила.

Я обратила внимание, что из «скорой помощи» вместе с Кристиной вышли два молодых милиционера.

Нет, в помещение они не входили, остались у машины. Нет, званий, звездочек на погонах я не помню. Милиционеры, как милиционеры. Ничего особенного в их внешности я не заметила. Я могу лишь сказать, что мне показалось, что все они выглядели, как кавказцы, но в Краснодаре много людей, внешне похожих на кавказцев, поэтому ничего особенного в их внешности меня не привлекло.

Медсестра мне пояснила, что, вакцина очень дорогая, и поэтому её охраняют милиционеры».

Заведующая, разумеется, не знала, что уборщица тётя Клава к тому времени, как лжемедсестра закончила свое чёрное дело, уже преспокойненько наслаждалась обещанным сном.

Кульбацкий отчеркнул красным карандашом последние три абзаца показаний заведующей.

По логике, если среди персонала находился «наводчик», то ему укол должны были сделать в последнюю очередь. Этот ход мысли Кульбацкого, очевидно, заставил и следователя выяснить порядок инъецирования персонала сберкассы.

Не успел Кульбацкий просмотреть протоколы опросов других «вакцинированных» сотрудников сберкассы, как зажужжал зуммер внутренней селекторной связи.

— Слушаю, Татьяна Григорьевна…

— Александр Алексеевич, тут в приёмной директор цирка Срывкин… Он утверждает, что ему известно… Словом, он может помочь в деле об ограблении…

— Пусть войдёт!

Глава вторая. Абрам Хайям и блондинка

Абрама Хаимовича Срывкина, директора краснодарского цирка, Кульбацкий знал. Заочно. И, хотя они никогда не встречались, генералу о директоре было известно многое. Отнюдь не по причине профессиональной любознательности.

Вот уже много лет кряду Краснодар жил пересудами и пересказами похождений Абрама Хаимовича.

За ним тянулся шлейф баек и курьёзов, перераставших в местечковые легенды. Из разрозненных высказываний лиц из окружения директора и рассказов жены у генерала сложилось представление об Абраме Хаимовиче как о бессменном лидере элитных тусовок города.

В каждое время, как и в каждом городе, есть свой герой. Если такового жизнь не предоставляет, его придумывают. Вернее, дополняют житие исходной натуры во плоти и крови вымышленными атрибутами.

Таким ангажированным кумиром Краснодара, особенно женской его половины, и являлся Абрам Хаимович Срывкин.

Директор обладал, поистине, неуёмной энергией. Его хватало и на застолья с друзьями, и на преферансные и шахматные баталии, и на коллекционирование полотен русских живописцев конца XIX — начала XX века.

Но особо неукротим был он по части женского пола. На этой ниве равных ему в городе и в округе не было.

Кто-то из мудрых сказал: «Мужчина всю жизнь ищет среди женщин свой идеал, а в промежутках женится».

Слова эти в полной мере могли быть отнесены к Абраму Хаимовичу.

Неистребимый женолюб, директор, даже состоя в очередном (чаще — гражданском) браке, никогда не отказывал себе в удовольствии приударить за понравившейся ему женщиной.

Объяснял он это просто: «Жена — женой, но дивы — сами собой».

В устойчивом стремлении овладеть приглянувшейся ему молодой плотью директор был неизменно напорист, бодр и активен, как молодой сперматозоид.

Возможно поэтому, то ли друзья, то ли завистники прозвали Срывкина «Сексозавр».

Дверь кабинета приоткрыла несмелая рука, и в проеме появилась седовласая голова льва краснодарских элитных салонов.

— Пожалуйста, разрешите, Александр Алексеевич, очень надо, — от волнения в голосе визитёра прозвучали одесские нотки.

— Да-да, проходите… Присаживайтесь, — генерал рукой указал на стул.

«Садитесь» в системе МВД по отношению к законопослушным гражданам говорить было не принято.

Взглянув на часы, Кульбацкий произнес:

— Абрам Хаимович, до начала оперативки у меня двадцать две минуты… Нам хватит?

— Двадцать две? Чтоб много, так нет… Я ведь пришел насчёт людей, которые себе гуляют, вместо того чтобы сидеть…

— Тогда прямо к делу… Минуточку!.. — генерал нажал клавишу селекторной связи:

— Татьяна Григорьевна, пригласите ко мне Токарева или Шейко!

Монолог Срывкина изобиловал специфическими одесскими оборотами речи.

Впрочем, колоритный юмор директора лишь скрашивал драматизм ситуации, а сам он был искренен и самокритичен в оценке собственной беспечности.

В какой-то миг генерал даже поймал себя на мысли, что нечто подобное слышал на концертах Хазанова и Задорнова.

Вслушиваясь в речь директора, Кульбацкий наконец понял, почему пострадавший пользовался безусловным успехом у женщин.

Кроме приятной внешности Абрам Хаимович был гипнотически красноречив. Недаром говорят, что «мужчина любит глазами, женщина — ушами».

Директор владел искусством убалтывать собеседниц.

Из рассказа Срывкина стало известно, что днём раньше, то есть 19 марта, в полдень, в его рабочий кабинет вошла молодая длинноногая блондинка необыкновенной красоты.

— Таким женщинам мужчины при встрече на улице делают апофеоз или ложатся штабелями на тротуар от ослепления, — заключил со вздохом Абрам Хаимович.

Блондинка представилась врачом городской санэпидстанции. В целях возможного выявления грызунов ей поручено обследовать помещения цирка, где хранится фураж.

Срывкин пояснил, что в связи с ремонтом в кабинете ветеринара он отправил последнего в краткосрочный отпуск. Готов лично показать врачу даже весь цирк.

— Словесный фокусник, а не женщина, эта Ирма. Взять на понт такого стреляного воробья, — директор ткнул себя пальцем в грудь. — Грызуном оказалась как раз она! — в сердцах закончил визитёр.

— Скажите, а документы она какие-нибудь предъявляла, удостоверение, предписание на осмотр? — спросил Кульбацкий.

— В каком-то акте я расписался…

Но войдите хоть одной ногой ко мне в положение, — я же был под наркозом от неё… И потом, мы же не в Израиле живём, где в каждой аптеке висит объявление: «Чтобы приобрести цианистый калий — мало показать фотографию тёщи. Надо иметь ещё рецепт».

Документы?! Неужели каждая женщина, которую я приглашаю в ресторан поужинать, должна предъявить мне справку из вендиспансера?! Документы?! Да от такой женщины забудешь, как родную маму зовут, не то щоб спросить про документы!! — разгорячился Абрам Хаимович.

Кульбацкий и Шейко переглянулись, едва сдерживая улыбки. Генерал бесстрастно спросил:

— Блондинка приняла приглашение?

— Нет, Ирма показала мне свое обручальное кольцо… О, зохэн вэй, какие на нём были бриллианты! Она сказала, что у нее очень ревнивый муж…

Мы же с вами понимаем, товарищ генерал, что бриллианты идут всем и при всех обстоятельствах, но у неё на кольце были такие камушки, что я сразу понял — муж очень ревнивый. Раз ревнивый, значит, очень любит. Такие бриллианты дарят только от большой любви… И совсем не собираются примерять рога к своей голове… Кстати, господа начальники, вы знаете, что такое перхоть на голове мужчины? Это — опилки от спиленных рогов!

— Так как насчёт приглашения поужинать в ресторане? — Кульбацкий направил в нужное русло ход мысли рассказчика.

— Да. Ирма ответила, если я очень буду настаивать, то она согласна пообедать у меня в кабинете…

Я позвонил в буфет и нам всё принесли: коньяк, осетрину, фрукты… Да, ко мне в кабинет… Того, что случилось со мной в кабинете, в ресторане не случилось бы никогда…

Недаром мне ещё бабушка говорила:

«Абрам, чтоб ты сдох, пока я жива. Тебя хоть по-человечески похоронят»… Как она была права…

Срывкин еще долго бы рассказывал, как они с Ирмой пили коньяк, как после очередных половых актов выходили в туалет, как опрокинув, неизвестно какую по счёту, рюмку коньяка он впал в беспамятство…

Кульбацкий решительным жестом прервал его, показав листок с фотороботом Кристины-Ирмы.

— Узнаёте?

Срывкин в глубокой задумчивости утвердительно кивнул головой. Казалось, он внутренне был готов не только увидеть свою недавнюю знакомую на листе бумаги, но даже встретить её в кабинете Кульбацкого во плоти и крови.

— Уже взяли? — тихо спросил он.

— Пока нет…

— Тогда я таки не зря пришёл… — произнёс Абрам Хаимович, а затем сообщил следующее.

* * *

В день посещения Срывкиным ГУВД Краснодара ему около двенадцати часов позвонил друг, начальник краевой ветеринарной службы Краснодарского края Тигран Кочарян и поблагодарил его за предоставленную возможность познакомиться с редкой красоты блондинкой, артисткой Мосгорцирка.

— А с какой артисткой? — почувствовав недоброе, вкрадчиво спросил Срывкин.

— Ладно, джян, я знаю, что ты любишь делать приятные сюрпризы… Не знаю, как она там справляется со своими тиграми, но Тигранчика Кочаряна твоя дрессировщица «отдрессировала» что надо, а может, Тигранчик её… Трудно, джян, сказать кто — кого. Мы с ней целых три часа «дрессировались» у меня в кабинете…

— Да объяснишь ты наконец, кто к тебе приходил от моего имени?! — возопил Абрам Хаимович.

Тревога в его голосе передалась и другу, который рассказал, что утром, не успел он переступить порог своего служебного кабинета, как в дверях появилась красивая блондинка.

Представилась укротительницей тигров Мосгорцирка, труппа которого, действительно, находилась в Краснодаре уже две недели. Сообщила, что завтра со своими питомцами она отбывает поездом в Ростов. Пояснила, что звери очень плохо переносят дорогу, и поэтому их на время пути усыпляют.

С сожалением заметила, что снотворное для животных на исходе, потому что краснодарские гастроли оказались очень трудными…

— Не успел я сказать, что для получения калипсола — снотворного — нужны спецрецепты, а она уже достает из сумочки, требование, отпечатанное на твоей машинке письмо, заверенное твоей подписью. И печать гербовая… Тоже твоя. И спецрецепты…

Я спросил, почему не приехал твой ветеринар. Блондинка ответила, что ты его отправил в отпуск… Что мне оставалось делать? Письмо от тебя есть, подпись и печать на месте, спецрецепты заверены, как надо… Хотел всё-таки позвонить тебе на работу, но вспомнил, что раньше одиннадцати у вас в цирке никого не найдешь… А дома у тебя сейчас телефона нет… Ну, вот… А тут она ко мне на колени прыг и мурлычет: «А Абрам Хаимович вам привет просил передать и поцелуи тоже»… Ну, после этого понеслись наши души в рай… Три часа подряд кувыркались. Представляешь!

— Абрам Хаимович, — прервал монолог директора Кульбацкий, — когда вы обнаружили пропажу гербовой печати, бланков спецрецептов? Каким образом они оказались в вашем сейфе?

— Я уже говорил, что отпустил ветеринара на неделю в отпуск, потому что в его кабинете идёт ремонт… Рецепты на время его отсутствия положил к себе в сейф… Мало ли, что может случиться… У нас в цирке одних только дрессированных лошадей — целая конюшня… Есть и другие животные… А пропажу я обнаружил только после разговора с Тигранчиком… Очевидно, Ирма похитила печать и бланки рецептов, когда я заснул в кабинете. Странно, но ведь я, когда пришел в себя среди ночи, провёл ревизию… И что вы себе думаете? Чтоб что-то пропало, таки нет! Бумажник на месте, деньги в сейфе, а их там было немало, — на месте… Наконец, если она грабительница, то она могла бы снять у меня часы и перстень, — с этими словами Срывкин протянул правую руку в направлении сыщиков. Да, золота там было немало… — Я пришел сюда, товарищи сыщики, потому что понял, что эта Ирма может меня хорошо подставить…

Ведь она, использовав реквизиты цирка, печать, спецбланки, получила у Тигранчика сорок ампул сильного снотворного!! Если она захочет их использовать, то этому роялю, — Абрам Хаимович ткнул себя в грудь, — то этому роялю — крышка…

— Она вас уже подставила… — тихо произнёс генерал, вперив взгляд в зрачки глаз директора, — по вашей вине, из-за вашей преступной халатности она сегодня оставила без пенсии стариков целого района!

Не знаю, как насчёт «крышки для рояля», но то, что перед судом вы предстанете — это точно, — уже поостыв, подвел черту Кульбацкий…

— Идите и изложите все подробно в заявлении на мое имя… По-человечески я вам сочувствую, поэтому могу лишь посоветовать: составьте заявление вместе с адвокатом… Лучше с тем, который будет представлять ваши интересы в суде… Свободны!

— Вот тебе и Омар, то есть Абрам Хайям, — обратился Кульбацкий к Шейко, — когда Срывкин покинул кабинет. — Из-за своей половой неуёмности этот Абрам Хайям наделал нам дел — не расплести. «Висяк» верный, поверь моему опыту!

…Договорить он не успел — протяжно зазвонил телефон прямой связи с оперативным дежурным.

Глава третья. Грузите деньги гробами

20 марта начальник отделения милиции поселка Энем, — что в получасе езды от Краснодара, — капитан Павел Иванович Комар приехал на служебном «газике» к платформе местного железнодорожного разъезда. До прибытия скорого поезда Москва — Адлер оставалось пять минут.

Комар заочно учился на третьем курсе ростовского отделения Академии управления МВД. Сокурсники из Ростова-на-Дону регулярно передавали Павлу поездами, проходящими через Энем, учебные материалы, пособия, задания контрольных работ.

Было заранее оговорено: передачи осуществлять через проводника последнего вагона. По телефону назывался номер поезда, а там уже Комар сам ориентировался по графику движения поездов.

Капитан подошел к той части платформы, где обычно останавливаются последние два вагона состава. Взглянул на часы. Было 14 часов 48 минут. До прихода скорого оставалось две минуты. Павел неторопливо раскурил сигарету, размышляя о том, что ростовские коллеги специально приурочили передачу материалов к его дню рождения.

«Знаем мы какие-такие «материалы» вы передали. Небось решили воспользоваться случаем, чтобы доказать, что ваше «Цимлянское игристое» никак не хуже нашего «Абрау-Дюрсо»… Шалишь»…

Капитан только успел улыбнуться пришедшей на ум догадке, как вдали возник контур локомотива.

Комар не ошибся. В посылке из Ростова было пять бутылок отборного вина «Цимлянское игристое».

Перебросившись парой дежурных фраз с молодой розовощёкой проводницей и пожелав ей доброго пути, Павел спустился с платформы к «газику».

— Ну что, Степаныч, продрог? Говорил тебе, надень плащ… Ничего… Вечером согреемся, — Комар показал водителю бутылки.

Отъехали от платформы метров пятьсот.

Вдруг из-за поворота навстречу «газику» вылетела машина «скорой помощи».

Степаныч — он же сержант милиции Иван Тарасюк — едва успел взять правее, чтобы избежать лобового столкновения:

— Как с неба свалился… Идиот! — только и выдохнул водитель.

Комар посмотрел вслед удалявшемуся в сторону железной дороги микроавтобусу.

— Залётная… В нашем районе таких машин нет… Сирена… Мигалка… — рассуждал вслух капитан, вопросительно глядя на Тарасюка.

— Вот что, Степаныч, разворачивайся… Может, что случилось…

Водитель крутанул баранку и «газик» рванул вдогонку за «скорой».

Издали милиционеры увидели, как трое мужчин в милицейской форме и высокая блондинка в белом халате взбежали по лестнице на платформу. Двое беглецов тащили… гроб.

— Эх, ма!.. Чтобы так носили покойников, я ещё не видел. Декорации в театре, и те аккуратней переносят! — Комар неодобрительно покачал головой.

— Да ты посмотри, капитан, как они гроб-то тащат… Головой вперед. Нехристи, да и только! — в тон ему ответил Степаныч.

Едва похоронная команда подбежала к открытой двери последнего вагона, раздался гудок локомотива. Из-за ревущей сирены «скорой» он был едва различим.

Комар и водитель выскочили из «газика», когда состав отходил от платформы. Павел задумчиво посмотрел вслед удалявшемуся поезду, перевёл взгляд на мечущую снопы фиолетовых искр, осиротевшую «скорую помощь».

— Торопились… Эти… — тихо проговорил сержант, — даже мотор не выключили… А двери… — водитель сделал шаг в направлении микроавтобуса.

— Отставить! — приказал капитан. Молча вытащил из кармана плаща записную книжку. — Так и есть! Вот она, голубушка… Из вчерашней ориентировки — 19–49 ККМ. В розыске она. Что-то здесь не так… Ты вот что, Степаныч, побудь здесь. К «газели» ни-ни и других не подпускай, — сказал Комар, накидывая свой плащ на плечи сержанта. Добавил: — Тебя бы сейчас сфотографировать на память… Редчайший случай в милицейской практике — к поезду приехал сержантом, не успел взойти на платформу, глядь — уж капитанские погоны на плечах. Мне бы так продвигаться. Смотришь — маршалом похоронят. Короче, я поехал звонить в Краснодар…

Глава четвертая. Карнавал ряженых

Как только поезд миновал энемский переезд, Ирма, оставив вошедшую с нею в вагон троицу в милицейской форме делить оставшиеся в гробу деньги, уверенным шагом направилась в туалет.

Через пять минут оттуда, опираясь на палочку и беспрестанно подбирая выбивавшиеся из-под чёрного головного платка седые пряди и поправляя сползавшие на нос очки, вышла древняя горбатая старуха.

Прихрамывая, она приблизилась к окну и, перебирая чётки, стала что-то бормотать себе под нос.

Как только на холмике у железнодорожной насыпи появилось древко с красной тряпицей, бабуля обрела несвойственную её возрасту и физическому состоянию прыть.

В два прыжка она оказалась у стоп-крана, резко дёрнула его ручку вниз и, дождавшись начала торможения поезда, вновь подняла ручку вверх.

Из открытых купе по салону вагона понёсся отборный мат: кто-то от резкого толчка свалился с верхней полки, кто-то опрокинул на себя горячий чай, кто-то…

Словом, весь вагон из дремотного состояния перешёл к вынужденному активному бодрствованию.

Первой в салоне появилась молодая проводница, которая ещё минуту назад мило улыбалась начальнику энемской милиции Павлу Ивановичу Комару.

Она озабоченно осмотрела стоп-кран и истошно завопила:

— Люся, это у нас кто-то нахулиганил — пломба сорвана! Бабушка, — проводница обратилась к стоящей рядом горбатой старухе, — вы не видели, кто это сделал?! С кого получать нам штраф?!

— Доченька, да ты громче говори, я ничего не слышу… — прошамкала в ответ горбунья.

Скрежет колёс останавливающегося состава заглушил её слова.

Выглянувшая из дежурного купе вторая проводница равнодушно сказала:

— Мань, а может, это и не у нас, не в нашем вагоне? Ты ведь перед рейсом пломбы не проверяла, нет ведь? То-то же! В общем, свалим на других, если что… Думаю, что ни в одном вагоне нет опломбированных стоп-кранов. Не переживай! Лучше дверь открой, сейчас начальник поезда разбираться придёт. И запомни: стоим стеной — не у нас и всё тут, поняла?!

Поезд, высекая из-под колёс искры, прошёл ещё метров тридцать и остановился, как вкопанный.

Захлопали двери вагонов — это проводники и любопытствующие пассажиры стали выпрыгивать на насыпь, чтобы узнать, в чем дело.

Во всеобщей сумятице никто не обратил внимания на одинокую горбунью, которая, всё так же опираясь на палочку, неспеша двинулась по направлению к холмику с красной тряпицей.

В десяти метрах от него проходило шоссе, где старушка, забыв о горбе, палочке и чётках, проворно нырнула в поджидавшую её белую «Волгу» с основательно забрызганными грязью номерами. Секундой позже в машине оказался и Аслан, следовавший за старушкой…

* * *

Как только «Волга» вырулила на трассу Краснодар — Новороссийск, Ирма обрушила на отца поток упрёков:

— Папа, ты, конечно, лучшего ничего не мог придумать, как оставить меня наедине с этими тремя уголовниками… Боже мой, как они матерились! Я такого мата никогда не слышала и, дай бог, никогда не услышу… А какой от них запах, фу! Они же, как минимум, месяц не имели дела с мылом и водой… Да и вообще, я не понимаю, зачем мне нужно было находиться в их компании — ну и оставались бы со мной Аскер и Руслан — они же со всем прекрасно справились у сберкассы. Нет, папа, что-то ты здесь перемудрил! Зачем надо было переодевать этих уголовников в милицейскую форму?!

— Доченька, а ты думаешь, деньги добываются, только сидя за ломберным столом, где-нибудь в лондонском аристократическом клубе, где льётся изысканная, ласкающая слух речь бывших выпускников Оксфорда и Кембриджа? — с улыбкой отреагировал Герцог на эскападу дочери. Что же касается там твоего присутствия, то я уже объяснял тебе несколько раз, что сами милиционеры без присутствия медицинского работника не могут поместить гроб с покойником в пассажирский вагон. Для этого существует вагон грузовой. Так, во всяком случае, предписывает инструкция. А ты своей эмоциональностью и наличием белого халата на плечах смогла решить дело в нашу пользу, возникни вдруг у проводницы какие-то претензии… Ладно, котик, давай закроем эту тему и поговорим о чем-нибудь другом… Скажи, урки очень были недовольны тем, что в гробу нашли только банкноты самого низшего номинала — рубли и трояки?

— Папа, да они из-за этого бесновались, как тысяча чертей, они меня чуть было не растерзали! Их бригадир, или как вы его называете, «бугор», тот вообще заявил, что «ему век воли не видать», если он ещё раз в жизни согласится на предложение Махмуда…

— Он забыл, что этого больше никогда не будет! — откликнулся Махмуд, оторвавшись от руля. — Извините, Ирма, за сравнение, эти урки нужны были мне как тампаксы разового пользования… Прикасаясь к гробу и разрывая банковские обёртки, они наоставляют там очень много своих пальчиков… То есть отпечатков. А их дактилоскопические формулы давно уже известны органам внутренних дел. Таким образом мы направляем милицейских ищеек по ложному следу… Милиция будет искать Жигана, Крюка и Бесноватого, а мы за это время сумеем выиграть время и замести следы, ясно? А им на воле долго не пробыть. Много ли мало, но в гробу было более тридцати тысяч мелкими купюрами. Они начнут их сразу же просаживать, вот и попадут в поле зрения милиции… То ли по пьяной драке, то ли вообще, потому что располагают такими крупными для них деньгами… Да, кстати, Ирма, разве вы не заметили, что за спиной у вас всё время был Аслан?

— Нет, не заметила… Да мне даже и в голову такое не могло прийти!

Мужчины в машине дружно рассмеялись.

— А между тем Аслан тенью следовал за вами, — пояснил Махмуд. — Так что ничего плохого с вами случиться не могло, уж поверьте мне. Мне, кто за вашу голову отвечает собственной жизнью! Ну, а переживания… Так куда ж от них денешься? Вон, посмотрите, как за это время от переживаний поседел ваш отец!

Герцог молча приподнял шляпу и показал напяленный на голову седой парик.

Все снова дружно рассмеялись.

Засмеялась и Ирма, вспомнив, в каком обличим ей пришлось выступать десятью минутами ранее…

Присмотревшись, девушка заметила, что и у отца, и у Махмуда отсутствовали усы, бороды и дымчатые очки… Черт возьми, не ограбление сберкассы, а какой-то спектакль с ряжеными!

— А где Руслан и Аскер? — с беспокойством спросила Ирма, только сейчас заметив, что их в машине вместе с Асланом только четверо.

— Эти ребята, в отличие от нас, давно уже в безопасном месте — их поезд, по моим рассчётам, должен уже приближаться к Воронежу. Мы же, доченька, полетим самолётом Анапа — Москва…

— А почему мы все вместе не отправились поездом?

Вместо Махмуда ответил Герцог:

— Девочка моя, вот как только мы доберёмся до Москвы, я устрою тебе показательный разбор проведенной операции и всё-всё объясню, а пока делай то, что тебе говорим я и дядя Махмуд, договорились?

— Ну, папа! Ну ты и конспиратор!

— Потому-то и жив до сих пор, доченька… Да, кстати, твой псевдожених сделал нам билеты и визы в Австрию?

— Конечно, папа. Послезавтра мы вылетаем в Вену… Только вот я одного не пойму: кому мы там нужны и кто нас там ждёт?

— Дорогая моя, это уже не твои заботы… Тебе нужно через твоего жениха-дипломата как можно быстрее конвертировать «деревянные», изъятые тобой из краснодарского Сбербанка, оформить кредитные карточки и… И всё! А ждёт нас в Вене очень ловкий человек, виртуоз афер, некто Густав Зильберман… Меня на него Марик вывел… Черт возьми, и где только у Хенкина нет нужных связей, просто удивительно! Так что не беспокойся — скучать нам за границей не придётся: у этого Зильбермана есть несколько гениальных проектов… Н-да… Так что — позабавимся!

— А зачем этому Зильберману нужен ты, папа?

— Ну, знаешь ли, доченька… Во-первых, одна голова хорошо, но две — много лучше. Тем более такие, как у нас с ним.

Во-вторых, как пел Володя Высоцкий: «Но работать без подручных то ли трудно, то ли скучно…»

И, наконец, в-третьих. Пора нам с Махмудом выходить на международный простор — что-то тесновато становится здесь, в России. Бывшая коммунистическая империя как-то вдруг превратилась в страну хамов и жуликов… Конечно, все они — не моего калибра, и всё-таки начинают мешать мне работать. Н-да… Всё, решено: «карету мне, карету», чтоб довезла до Вены!

— А на каком языке ты собираешься общаться с Зильберманом, папа?

— На идише… Ты же знаешь, доченька, что я им прекрасно владею, как, впрочем, и он. Да ты не переживай, Ирма, всё уже просчитано, оговорено и обусловленно. Пора заняться настоящими делами!

Глава пятая. Все дороги ведут в Вену

Перед вылетом в Вену Герцог прилетел в Питер к Марику, чтобы попрощаться и ещё раз уточнить, будет ли Зильберман, или кто-то другой встречать его, Ирму и Махмуда в аэропорту.

— Не волнуйся, искать тебе его не придётся — он сам выйдет на тебя! Не сам, так кого-нибудь пришлёт…

— Спасибо, успокоил…

Затем друзья ещё долго говорили о том, о сём. Все темы, казалось, уже были исчерпаны, как вдруг Хенкин хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Юлик, я же совсем забыл показать тебе одну любопытнейшую вещицу… Характеристику на моего родственника, составленную Интерполом… Густав по неизвестным мне причинам попросил её спрятать именно у меня… Может быть, он просто бравировал и хотел показать мне, как оценивают его «достоинства» сыщики всего мира. Хотя я не исключаю и другого варианта — таким образом он хотел подчеркнуть свою значимость в преступном мире. В общем, не знаю! Но факт остается фактом: характеристика у меня в сейфе… Анкетные данные можешь не читать, ознакомься лишь вот с этим абзацем — и тебе сразу станет ясно, с кем я хочу тебя свести…

«…Густав Зильберман никогда не теряет азарта и нахальства. Даже в критических ситуациях он предпочитает жертвовать благоразумием, потому что постоянно нацелен на успех и извлечение максимальной прибыли.

Образ его жизни — это бешеная работа, которой предшествует глубокий анализ для создания многослойной комбинации.

Ему присущи темперамент авантюриста и дерзость провинциала, покорившего столицы Западной Европы и Латинской Америки. Его непоколебимое сознание собственного превосходства гипнотически действует на окружающих.

Жульничество за ломберным столом, махинации с недвижимостью, подлоги и лжесвидетельства, наконец продажа несовершеннолетних латиноамериканок в публичные дома Западной Европы — вот неполный перечень афер, реализованных Зильберманом и приносивших ему огромные барыши. Это — его паруса, в них дует ветер его образа жизни, которую он ведёт и без чего он не мыслит своего существования. Его по праву можно назвать человеком, который даже на собственных похоронах мог бы сделать деньги.

Какими бы мошенническими операциями Зильберман ни занимался, он каждый раз открывает ещё один рецепт получения сверхприбыли, в очередной раз доказывая правоохранительным органам и собратьям по ремеслу, что умеет не просто играть на двух-трёх клавишах, а владеет всей клавиатурой афер. Можно с уверенностью утверждать, что Густав Зильберман является «композитором западного уголовного мира» и «некоронованным авторитетом» в криминальной среде Западной Европы и Латинской Америке.

Для совершения жульнических операций может пользоваться поддельными документами на имя Стиви Томаса — бизнесмена; Жюля Перье и Клауса Дрейзеля — богатого рантье; Марио Феррати и Мориса Жудена — врача.

В преступном мире Западной Европы, Латинской и Северной Америки известен под кличкой «ГРАФ КАЛИОСТРО»…»

— Прямо поэма какая-то, а не характеристика, — с восхищением произнес Герцог. — Складывается впечатление, что у них там в Интерполе не аналитики, а настоящие поэты работают! Может, и Союз писателей у них там свой имеется? Впрочем, чему удивляться, ведь в Интерполе нет ни одного действующего оперативника-сыскаря. Вся организация и её филиалы держатся на писаках, поднаторевших в составлении отчётов и справок, на библиотекарях-архивариусах, а теперь ещё и на специалистах компьютерных программ. Кстати, а как эта характеристика к нему попала?

— Думаю, с помощью его кураторов из английской Сикрет Интеллидженс Сервис. Впрочем, меня это совсем не интересует, — вяло произнес Хенкин и тут же, будто невзначай, выхватил из рук Герцога бумагу. — Главное — чтобы ты знал, с кем тебе придётся иметь дело по прибытии в Вену. Как говорится: «Предупреждён, значит — вооружён». Мой тебе совет: несмотря на то, что Зильберман — мой троюродный брат, а ты мой друг, держи с ним ухо востро — обведёт вокруг пальца и продаст втридорога. Или обдерёт, как липку. И это в лучшем случае… Так что, Юлик, дела — делами, но будь с ним предельно осторожен и осмотрителен, усёк?

— Усёк… Только вот одного я не пойму, почему его выбор пал именно на меня?

— Ну, во-первых, именно я рекомендовал ему тебя, а мне Густав доверяет полностью. Во-вторых, он хотел бы поработать с человеком, который может привнести свежую струю в его деятельность. Ты ведь иностранец, пришелец из другого мира, у тебя при знакомстве с западной действительностью могут появиться оригинальные идеи и какие-то новые проекты, ты можешь обратить внимание на то, мимо чего Зильберман ходит каждый день, не замечая, что на этом можно сделать деньги, не так ли? Ты ведь у нас — генератор идей, или я не прав?! Ну и, наконец, тебе деваться некуда — рано или поздно вскроются обстоятельства твоего побега из расстрельной камеры, ну, скажем, встретишь кого-нибудь из своих многочисленных знакомых или проболтается вдова того мужика, что вместо тебя подставил под пулю свой затылок, да мало ли…

Марик умолк и, не сводя глаз с Герцога, вкрадчиво спросил:

— А ты, что? Сомневаешься — лететь или не лететь? Думаю, твои сомнения необоснованны, Юлик! Дёргай отсюда, и как можно скорее! Там, в «забугорье», ты развернёшься во всю силу твоих дарований… Даром, что они криминального свойства…

— Согласен, но с пустыми карманами мне заграницей делать нечего, туда надо ехать с «капустой», с бочкой «капусты»… Те деньги, что были сожжены в синагоге и сейчас находятся в Штатах, мне вряд ли удастся получить в ближайшее время…

— А вот это уже твои проблемы, где взять деньги! Не думаю, чтобы у тебя, просчитывающего игру на несколько ходов вперёд, не было заначки! Есть ведь, есть! И не вздумай сказать «нет»!

— А я и не собирался что-либо отрицать. Да, заначка есть. Но ты забыл, что у меня дочь на выданье. Так что заначка принадлежит уже не мне, а ей… Кроме того, те золото и бриллианты, что я успел припрятать, невозможно переместить через границу…

— Что? Их так много? — Марик насторожился.

— Немало… Но дело даже не в количестве, а в том, что на них отсутствуют соответствующие документы и первый же таможенник заставит меня с ними распрощаться, понял? Ладно, придумаю что-нибудь… Есть один вариант… — произнес Герцог, поднимаясь с кресла.

Об ограблении краснодарского отделения Сбербанка и о том, что после конвертации рублей в доллары у него имеется кредитная карточка «Golden VISA с общей суммой вклада в триста тысяч долларов, Юлий умолчал намеренно: вдруг да Марик предложит ему взаймы приличную сумму. Увы!..

— Да, чуть не забыл! Ты бы мне фото этого Зильбермана показал…

— У меня его фотографии нет и никогда не было… Уж такой он человек. Кроме того, раз в три года он делает пластическую операцию на лице. Так что ничем тебе помочь не могу… Стоп! Но я показывал ему твоё фото уже после того, как ты изменил внешность. Адрес, по которому ты будешь жить в Вене, ему известен, — это его личная вилла.

Короче, — с пафосом произнёс Марик, поднимаясь с кресла и протягивая руку Герцогу, — в добрый путь, друг мой!

Книга вторая. Братья, «толкнувшие» мосты

Часть первая. «Композитор» криминалитета Старого света

Глава первая. «Весь Триест я «обую» в презервативы!»

Густав Зильберман родился на побережье Адриатического моря в городе Триесте, за лет пять до начала Второй мировой войны.

К 1943 году, когда немецко-фашистские войска полностью оккупировали город и прилегающие области Фриули-Венецию — Джулию, Густав уже успел окончить три класса начальной школы и свободно болтал на шести европейских языках — итальянском, греческом, немецком, идише, венгерском и французском. Его мать, урожденная Голда Семёновна Портная, еврейка с Украины, сумела научить его азам русского языка, так что Густав даже в многоязычном Триесте был признанным полиглотом — мог поддержать беседу на семи языках. И хотя большего от него пока ни судьба, ни родители не требовали, бесёнок, сидевший внутри маленького Густава, настойчиво напоминал, что вокруг столько соблазнов, что для овладения ими совершенно недостаточно образования в три класса и умения изъясняться более чем на полдюжине языков.

Кстати, последнее обстоятельство для уличной детворы Триеста было совершенно заурядным явлением, так как, во-первых, здесь редко можно было встретить семью, где бы родители были одной национальности.

Взрослому населению Триеста, как, впрочем, и подрастающей поросли, было совершенно безразлично, на каком языке общаться со своими соседями и сверстниками, потому что дома они, как правило, говорили на языках своих предков и впитывали культуру, традиции и уклад по усмотрению старших родственников.

Благодаря своему еврейскому трезвому и основательному природному началу, доставшемуся от родителей, Густаву в любой ситуации удавалось сдерживать импульсивно-безрассудное брожение юношеской крови. Впервые это было доказано, когда в 1945 году в Триесте одни оккупанты — немцы, уступили место другими — англо-американцам.

* * *

Не уподобляясь своим сверстникам, для которых приход янки в Триест был открытием эры жевательной резинки, Густав, мальчик прилежный и не по возрасту разумный, гонялся за другого рода резиной — презервативами. Одновременно мальчишка прислушивался к новому, седьмому по счёту, языку — английскому. Вдруг да пригодится…

От своего отца, врача и аптекаря в одном лице, младшему Зильберману стало известно, что в Европе свирепствовала эпидемия гонореи. На её происхождение Густаву было ровным счётом наплевать. Да и какая ему, безусому мальчишке, наследственному предпринимателю от медицины, делавшему бизнес на человеческих болячках, была разница в том, занесена ли гонорея в европейские публичные дома ветрами из Казахстана и Калмыкии или доставлена туда американскими военно-транспортными кораблями из штата Техас и Оклахома?!

Зато он владел тайной иного свойства: личная аптечка каждого вновь прибывшего из-за океана англоговорящего освободителя была буквально напичкана презервативами и жевательной резинкой. И если за последней гонялись все сверстники Густава, то он интересовался лишь механическими средствами предохранения от врага № 1 солдат армий-победительниц всех времен и народов — триппера. Презервативы у вновь прибывших солдат Густав скупал тысячами.

Причем делал это, не мелочась и не торгуясь. Ларчик открывался просто: когда вы, ребята, израсходуете свой резиновый «боекомплект» и явитесь в местный публичный дом, там цены на ваши же презервативы буду диктовать вам уже Я и мой ОТЕЦ!

Скоро они с отцом стали признанными монополистами по продаже презервативов на Балканах.

Однако старшего Зильбермана, хитрого Зигфрида, постоянно беспокоил этот до конца не определённый статус: с одной стороны, ты — монополист, но с другой, ты каждую минуту можешь лишиться своей монополии из-за секундного каприза патруля военной полиции. И та же самая военная администрация, о здоровье солдат которой ты печёшься, пусть и в местах довольно специфических — в публичных домах, — она может призвать тебя к ответу за… спекуляцию подручными средствами предохранения, презервативами.

Ну, куда это годится?! Ты работаешь не покладая рук, не досыпая и не доедая, пытаешься уберечь мочеполовые системы американских солдат от м-а-аленького такого микроба под названием гонококк, а военные власти вполне способны на подлость: подобравшись к тебе сзади, они могут со всего маху так засадить тебе пониже поясницы, что гонококки со стрептококками в диком танце замельтешат у тебя перед глазами, а то и, не дай господь, в твоей прямой кишке!

Нет, такого оборота допустить никак нельзя. И тогда старший Зильберман впервые в жизни преподнёс своему не по годам смышлённому сыну урок, как с помощью взятки и подлога можно уладить проблему, выросшую до общебалканского масштаба.

Напоив штабного писаря, капрала Джима О’Хару, до поросячьего визга, отец и сын Зильберманы затем повели этого «душку Джима» в один из курируемых ими публичных домов. Пьяный янки, забавляясь в постели с проплаченной отцом и сыном девицей, подписал бумагу, согласно которой Управление тыла совместно с Ассоциацией военных медиков Вооружённых сил США обязано было взять шефство над городскими органами здравоохранения Триеста и до конца 1946 года поставить в кредит своему полномочному представителю на оккупированной территории Зигмунду Леви Зильберману миллион упаковок презервативов, миллион флаконов пенициллина, шприцы, иглы, вату, марлю и другие приспособления и медикаменты, незаменимые при лечении венерических заболеваний.

— А ну-ка, повернись ко мне задом! — скомандовал капрал проститутке. Тут же расстелил на её спине заготовленный предприимчивыми отцом и сыном документ, вынул из своих галифе печать, дыхнул на неё перегаром, приложил к бумаге, легализовав таким образом бизнес Зильберманов.

Подписанная в алькове публичного дома и заверенная гербовой печатью Восьмой американской бронетанковой армии бумага, сразу же обрела свойство охранной грамоты…

Так Зигмунд Леви Зильберман обштопал всех своих триестинских конкурентов, а его сын Густав впервые узнал, какой силой может обладать листок бумаги, имеющий знаковый оттиск — печать.

И неважно, в каких условиях он, этот самый листок бумаги, был подписан и передан в руки владельца: в туалете ли, в постели с проституткой — людям-то важен конечный результат: печать!

Через много лет Густав применит на практике приобретенный в юности опыт, доказывающий важность нужной печати на нужном бланке, но до этого у него будут другие увлечения и приключения…

Глава вторая. Жиголо напрокат

К 1947 году в связи с присвоением Триесту статуса «Вольного города», то есть места, где могли беспошлинно продаваться любые, даже контрабандного происхождения, товары, спрос на презервативы в аптеках настолько упал, что Зильберман-старший решил избавиться от своей монополии. Разумеется, сделал он это не без пользы для себя.

Решив, что навоевавшись, народ теперь начнёт рожать детей, Зигмунд весь свой капитал вложил в приобретение гинекологического оборудования и средств по уходу за младенцами. И не прогадал! Предполагая, что Густав в скором времени может достичь определённых высот в медицине, Зильберман-старший настоял, чтобы сын поступил учиться на лечебный факультет триестинского медицинского колледжа. Но проучился там отрок всего три года.

Что ж, срок, вполне достаточный для того, чтобы, имея некоторые врачебные навыки и хорошо подвешенный язык, в будущем умело играть роль и терапевта, и гинеколога, и даже психоневролога-гипнотизёра…

Но в тот момент работа с медицинской литературой и инвентарём, какие бы большие деньги они ни сулили в будущем, не могли сейчас и немедленно заменить Зильберману-младшему работу с «живым материалом» — партнёрами, контрагентами во плоти и крови. Поэтому Густав вскоре нашёл свою нишу на рынке предоставляемых триестинскими туристическими фирмами услуг для умирающих от скуки и дефицита мужского общества и внимания богатеньких матрон из Швеции, Норвегии, Дании, традиционно посещавших Триест, чтобы окунуть свои истосковавшиеся по мужской ласке чресла в воды Адриатики…

Организуя какое-нибудь предприятие, Густав прежде всего руководствовался политическими ориентирами и уровнем деловой конъюнктуры в регионе, где ему предстояло развернуться. Затем он выяснял, есть ли у него на избранной стезе конкуренты.

Если их было много, он скорее всего отказывался от затеи. Если же конкуренты были немногочисленны, Зильберман-младший наводил справки об их кредитоспособности, а потом уже принимался за дело.

Поэтому, организуя отдых на Адриатическом побережье для состоятельных скандинавок не первой свежести: от сорока до пятидесяти лет, Густав действовал почти наверняка, так как последние семь лет в Европе люди только и делали, что убивали себе подобных. Достаточно сказать, что последняя война унесла жизни около десяти миллионов молодых немцев, французов, югославов, итальянцев, греков и сербов.

Во всех странах мира женщин испокон веков было больше, чем мужчин. Особо наглядно их число возрастало после опустошительных войн, тем более что восполнение утраченного мужского материала шло довольно медленными темпами…

Словом, к началу 1950-х годов Густав обратил внимание на то, что на триестинских пляжах явно не хватало тех, из-за чьей неуёмной страсти каждое довоенное лето туда съезжались дамы средних лет из Северной Европы, и в чьих объятия по традиции искали утешения женщины из холодной Скандинавии…

Как? На пляжах Адриатического моря не хватает любвеобильных мужчин?! Что ж, эти потери военного времени вполне восполнимы, и изобретательный мозг Зильбермана тут же родил идею — почему бы не подзаработать на собственном темпераменте, загорелом молодом теле и крепком мужском начале?! С другой стороны, эта статья добывания денег на местном рынке ещё никому не была известна, жила оставалась нетронутой и неразработанной. Действительно, для этого надо было иметь такую нестандартно мыслящую голову, какая была у Густава Зильбермана…

* * *

Нельзя сказать, что сразу всё заладилось.

Работать Густав начал в паре со своим другом детства — итальянцем Марко. С начала и до конца июня им удалось заполучить аж три ангажемента, каждый стоимость по тридцати долларов — деньги по тем временам огромные!

Успех обнадёжил. Друзья решили привлечь в компанию ещё двоих своих приятелей — серба по имени Ранко и грека Христю.

До середины июля кое-что удалось заработать, но основные усилия были растрачены на поиск состоятельных клиенток. Вопреки ожиданиям это дело оказалось весьма хлопотным и дорогостоящим. Пришлось перестраиваться на марше.

Во-первых, ввели почасовую ставку пять-семь долларов в час с одной клиентки. К этому добавили скидку для коллективных заявок на проведение эрос-вечеринок, частных стрипт-концертов, оргий на яхтах и в наскальных гротах…

Определенная трудность поджидала предприимчивых жиголо и в вопросе поиска одиноких незнакомок.

Решение оказалось на редкость простым. Отпечатав за бесценок в местной типографии избыточное количество рекламных карточек с указанием прейскуранта услуг и номером телефона аптеки, владельцем которой был отец Густава, «кооператоры» оставляли их во всех триестинских барах, гостиницах, курительных комнатах для женщин и, конечно же, во всех телефонах-автоматах.

Текст гласил: «Напрокат сдаются молодой, привлекательный, безотказный по части секса и ласк молодой мужчина и трое его приятелей. Не упускайте уникальной возможности прожить сумасшедший волшебный вечер и вкусить запретного плода. Предлагаются индивидуальные и групповые варианты. Предпочтение отдаётся женщинам не моложе тридцати и не старше пятидесяти лет. При подаче групповых заявок значительные скидки. Заказы по телефону…»

Фронт работ был заготовлен. Уникальное предложение породило бешеный спрос на молодое мужское тело, тем самым доказав, что в женской среде всегда присутствовал дефицит элегантного противоположного пола и здоровых ласк…

Бывали и накладки. Нередко в аптеку к отцу Густава звонили молодые женщины и настойчиво требовали прислать «отряд» в полном составе, чтобы составить компанию нескольким леди, страждущим избавиться от опостылевшей им девственности.

Иногда старый змий-искуситель, Зигмунд Зильберман, исключительно в познавательных целях естествоиспытателя, а не токмо праздного любопытства ради, интересовался у звонящих, зачем им понадобился весь отряд сразу? Ибо, по его твёрдому убеждению, для успешного проведения дефлорации достаточно и одного «весёленького птенчика»…

Ему на этот его посыл без обиняков отвечали, «что отряд нужен для того, чтобы иметь полную гарантию, что с оковами девственности будет покончено раз и навсегда и о ней никогда больше не придётся вспоминать…»

* * *

К концу лета 1952 года триестинский секс-отряд особого назначения заработал в общей сложности около тысячи долларов чистой прибыли — огромные по тем временам деньги!

Закрытие сезона платной любви дружная компания «мальчиков по вызову» решила отметить в самом дорогом ресторане города.

Кстати, старшему из них, Густаву, в ту пору шел восемнадцатый год. Собрались принаряженные. Отсутствовал только Густав. Решили начать без него — подтянется позже. Но основатель конторы «ЖИГОЛО НАПРОКАТ » не появился ни через два часа, ни через двое суток.

Густав Зильберман исчез в неизвестном направлении в обществе никому незнакомых людей, оставив родителям записку, в которой он просто извещал их о своём намерении посмотреть мир и клялся регулярно писать, куда бы ни забрасывала его судьба.

И, действительно, одно время письма со всех континентов приходили довольно регулярно. Однако в них ни слова не говорилось о том, чем он занимается. В полной тайне сохранялись и люди, которые окружали его, делили с ним пищу, кров, с кем он, в конце концов, проводил время…

Глава третья. В каждом из нас спит… «голубой»

Тайна открылась неожиданно, когда роскошная яхта под названием «Голубое очарование », экипаж и команда которой сплошь состояли из самых знаменитых гомосексуалистов Европы и Америки, была захвачена пиратами в районе Южно-Китайского моря.

Не окажись среди «голубой» компании племянника английского премьер-министра, чей дядюшка сам был нередко подвержен жесточайшим приступам «болезни аристократов», педерастии, неизвестно, когда бы ещё любители нетрадиционной мужской любви ощутили под ногами твердь земную.

А так… Ну, подумаешь, на поиск аристократов-извращенцев были отряжены около десятка дредноутов и три подводные лодки военно-морских сил её величества королевы Великобритании Елизаветы… Всего-то! Конечно же, и похитители, и похищенные были обнаружены и захвачены во время пьяной оргии на необитаемом острове, расположенном в Южно-Китайском море.

По свидетельству очевидцев, экипаж и команда яхты « Голубое очарование» никак не хотели признавать себя пленниками пиратов, более того, настаивали, чтобы их немедленно освободили из-под стражи английских военных моряков…

Фотографии обнаруженных на яхте молодых людей, которые превратили судно в плавающий бордель для мужчин с нетрадиционной сексуальной ориентацией, украшали передовицы всех ведущих газет мира в течение месяца. Дошли они и до Триеста. Тогда же супругам Зильберман и их друзьям стало известно, что одним из заводил и инициаторов создания плавающего голубого вертепа для «золотой молодёжи» двух континентов — Северной Америки и Европы — был не кто иной, как их «душка Густав».

В одном из интервью, отвечая на провокационный вопрос журналиста, не случайно ли он оказался на борту «голубой яхты», Густав прямо заявил, что случайности в выборе, который рано или поздно вынуждены сделать все его собратья по секс-ориентации, абсолютно исключены.

Что касается конкретно его казуса, то он готов чистосердечно поделиться своим опытом. Толчком к тому, чтобы он остановил свой выбор на «голубой любви», послужило то омерзение, которое внушили ему холодные скандинавские женщины, когда он в качестве «мальчика по вызову» ублажал их проплаченными ласками на триестских пляжах…

Нет-нет, он не хочет быть неправильно понят! Он ничего не имеет против женщин, отнюдь! Есть и среди них достойные персонажи, но! Разве можно сравнить их чувствительность и восприимчивость с тонкой и изящной игрой азартного интеллекта, богатой палитрой внутреннего мира лучших представителей «Голубого Ордена», которых ему довелось наблюдать, находясь более года на яхте? Нет, конечно! Да и никакого сравнения быть не может!!

Со слов Густава, женское общество — это жалкое сборище двуногих животных, убогих в своих низменных желаниях рожать себе подобных. В то время как «сообщество голубых единомышленников» — это парламентская республика патрициев духа, единых в своих помыслах доставлять собратьям только удовольствия. Да и вообще, эстеты-гомосексуалисты — это высшая организация мыслящих существ на Земле…

В том же интервью Густав раскрыл таинство своего приобщения к «Голубому Ордену».

Это случилось летом 1952 году, когда он на триестских пляжах ублажал одну похотливую пятидесятидвухлетнюю матрону из Швеции Соню Хансон.

Женщина явно страдала манией преследования, потому что, выбираясь из насиженных мест своего шведского фатерлянда, она всюду брала с собой гориллоподобных телохранителей. Благо средства, которые достались ей в наследство от умершего мужа, позволяли содержать этих недочеловеков.

Последнее время в её охрану входили немцы из Западной Германии — это было значительно дешевле и надёжнее, потому что все они служили в полиции в СС, и компанию составляли ей во время своего отпуска.

Родственники и знакомые Сони считали, что у неё с Куртом любовный роман, но кто бы знал, что это абсолютно не соответствует действительности, так как охранник был активным гомосексуалистом-педофилом и любому, самому роскошному женскому телу предпочитал юношеские ягодицы!

С первой минуты знакомства Густав и Курт, едва только встретившись взглядами, поняли, что созданы друг для друга.

Дойдя до этого места, Густав срывающимся от волнения голосом стал живописать, как его всегда тянуло к крупным, физически развитым мужчинам, от которых пахло крепким кофе и табаком, несло перегаром и неутолённой похотью…

И хотя Зильберман-младший до физической близости с Куртом успел уже познать не одну женщину, однако истинного наслаждения в обладании ими он никогда не испытывал. Оказывается, ему надо было стать жертвой садистски жестокого изнасилования, побывать в руках этого необузданного зверя Курта, чтобы понять смысл и определить для себя вектор собственной сексуальной жизни…

Будучи изначально бисексуалом, которому особого удовольствия не доставляли совокупления ни с женщинами, ни с мальчиками, Густав начал жить полнокровной сексуальной жизнью, лишь претерпев насилие, граничащее с унижением. Оказалось, что он всю свою предшествующую жизнь именно этого и искал, именно этого ему и не хватало в общении с женщинами, в компании с которыми он вынужден был играть активную роль, тогда как природа изначально определила ему пассивно-мазохистскую партию в сексе. Самой природой Густав был создан для пассивной любви, и дать её ему смогли только «активные голубые витязи». Но… оказалось, только на время.

Интервью Густава Зильбермана — первый и последний случай в его богатой событиями жизни, когда он по собственной инициативе приоткрыл полог над своим альковом. Других примеров сногсшибательных самоизобличений из личной жизни Густава Зильбермана более не случалось никогда.

Такие откровения, публикации о герое многочисленных «голубых» скандалов появлялись и в печатных изданиях его родных мест — в Триесте. Однако все эти публикации о гомосексуальных связях их сына и приятеля с представителями высшего клана Великобритании, родителями и близкими полностью ими отрицались, но вместе с тем активно обсуждались многочисленными посетителями триестских кафе и баров.

Никто не знал, сколько денег заработал на этих «разоблачительных» интервью Густав Зильберман. А заработал он немало. В одиночку, коль скоро в одиночку он их давал…

Глава четвертая. Король бриджа и покера

Итак, к своим двадцати годам Густав Зильберман довольно сносно говорил на восьми языках. Последним, английским, он овладел, общаясь с солдатами американских оккупационных войск, а также во время гомосексуальных игрищ со своими многочисленными партнёрами-англичанами. Имел навыки начинающего врача, пристрастие к разнополой любви и ещё к двум вещам — игре в карты и деньгам. Причем игра его привлекала гораздо больше, чем деньги.

Однако, чтобы в полной мере удовлетворять свои последние страсти, надо было всё-таки иметь деньги. И не просто деньги, а очень большие деньги…

Проделав почти кругосветное путешествие на яхте «Голубое очарование» и приобретя скандальную славу, Зильберман пришел к выводу, что сенсационные, эпатирующие публику выходки — это не та материя, которой можно питаться и быть сытым до конца дней своих. Поэтому он решил заняться делами, приносящими реальные дивиденды. При заходе яхты в марсельский порт Густав, не попрощавшись со своими секс-партнёрами, больше на борт судна не поднимался…

Не задерживаясь в Марселе ни часу, он направлялся в Монако, превратившийся по окончании Второй мировой войны в центр европейской игорной империи, сумев перехватить пальму первенства даже у Парижа, который в конце 1920-х годов был знаменит своим игорным Греческим синдикатом, да и вообще был главным вертепом Европы. Однако Вторая мировая война по-своему расставила акценты…

* * *

В течение года Зильберман каждое утро, как на работу, отправлялся в читальный зал местной публичной библиотеки, где по шесть часов в день штудировал и конспектировал литературу о теории карточных игр. Затем налегке обедал и пару часов тренировал пальцы, а вечером в казино закреплял на практике постигнутую теорию. Никогда не употреблял спиртного и не курил, а по утрам стал заниматься гимнастикой.

Вскоре Зильберман в совершенстве овладел покером и бриджем, став не просто профессиональным игроком, а шулером экстра-класса.

В своей безрассудной страсти к двум карточным играм, требующим диаметрально противоположных интеллектуальных качеств и разного темперамента, Густав отразился весь, как в капле воды.

Так, бридж развивал аналитические способности, умение быстро рассчитывать различные варианты, учил полагаться только на свою голову, а не на слепое везение и волю Господина Случая.

В то же самое время покер — это игра нервов. Чтобы выигрывать, надо обладать недюжинным актёрским дарованием и знанием человеческой психологии. Кроме того, чтобы преуспеть в игре в покер, надо иметь крепкие нервы-канаты, острый глаз и быть постоянно нацеленным на обман партнёра — это главное!

Австриец так поднаторел в этих играх, покере и бридже, что они вполне обеспечивали ему безбедное существование.

* * *

Зильберман стал, пожалуй, единственным на Западе так называемым элитным игроком. или элитным каталой (раньше в России их называли червонными валетами ), кто пробился в сообщество картёжных кудесников, не пользуясь родственными связями, а лишь благодаря своему трудолюбию, одержимости в познании тонкостей игры как таковой и шулерских приёмов, в частности.

Ведь давно известно, что искусство элитного каталы передаётся по наследству — от деда к отцу, от отца к сыну. Обычно такие семейные династии насчитывают от ста до двухсот лет.

У каждой из них был свой шанец. или мульки — то есть арсенал средств обработки партнёра, включая психологические, которые оттачиваются десятилетиями.

Густав знал — чтобы выигрывать большие деньги, надо постоянно что-то изобретать, заготавливать новые мульки — обманные приёмы.

Так, ему было известно, что если поначалу его собратья по ремеслу просто колдовали с колодой, то есть заряжали, крапили или, наконец . подрезали её, то с течением времени они стали пользоваться кино-фотоаппаратурой, рациями, магнитами, столами с «секретами», увеличительными стёклами, зеркалами, контактными линзами или спецочками.

Ну, допустим, сидит игрок спиной к глухой стене, которая на самом деле является тонированным стеклом, а в соседней комнате его карты рассматривают с трёх ракурсов и информацию передают шулеру через устройство, вклеенное ему в волосы…

Однако Зильберман продолжал оставаться волком-одиночкой в этой стае партнёров-соперников, и в качестве своих потенциальных жертв выбирал людишек, неправедно наживших миллионные состояния на военных подрядах и поставках. А что касается шанца — приёма, с помощью которого он выигрывал деньги у презираемых им нуворишей, то он всё время оставался у Густава неизменным. Как, впрочем, и его принцип: «У 99 процентов «жирных котов» всего земного шара, разбогатевших на войне, однажды в жизни вдруг появляется буйное желание сыграть в карты. Моя задача — оказаться в этот момент рядом и предоставить им возможность проиграть нечестно заработанные деньги!» — под этим девизом Зильберман действовал в течение ряда лет.

И он не ошибся. Как свидетельствует мировой опыт, во время войн и всеобщего обнищания целых народов отсутствуют шальные деньги, нет и большой игры. Шулера появляются одновременно с миллионерами.

В 1920–1930 годы в Европе таких было немного. Другое дело — послевоенные годы. Они стали началом европейского, да и вообще, мирового карточно-шулерского ренессанса.

* * *

Респектабельный, с сияющей улыбкой, в костюмах от лучших портных мировых столиц моды, Зильберман заводил знакомства с будущими жертвами в фешенебельных ресторанах, на бегах, в театрах, на выставках и концертах.

Теперь главная его задача состояла в том, чтобы как можно проще и незаметнее установить, есть ли у клиента деньги. Сделать это надо было так естественно, чтобы потенциальная жертва ничего не заподозрила и даже поблагодарила судьбу за знакомство с таким интересным и привлекательным господином, который, судя по его поведению, располагает огромными связями и возможностями. К тому же он явно богат!

Так клиенты Зильбермана рассуждали до тех пор, пока не оставались без штанов — чаще в переносном, но иногда, когда уж совсем «не шла карта», то и в буквальном смысле слова.

Дальнейшие события развивались по давно разработанному и выверенному на практике сценарию и, в общем-то, были просто делом техники.

Следовало ненавязчивое предложение сыграть партию-другую в очень престижном месте. Разумеется, тот, кому делалось это предложение, не мог отказать своему доброжелателю, как минимум, по двум причинам.

Во-первых, надо было попытаться вернуть проигранные деньги, а во-вторых, разве можно было усомниться в порядочности и отказать такому обаятельному человеку?!

И вот тогда огромные расходы Зильбермана на поддержание имиджа очень состоятельного бездельника — на шикарную одежду, драгоценные аксессуары, бьющий в глаза маникюр, дорогую туалетную воду и на другие сумасбродные траты — окупались с лихвой.

Клиент, заглотав наживку, мчался на телеграф и умолял жену, компаньонов или богатых родственников ещё раз, последний, поверить ему и выслать немедленно сумму с энным количеством нулей. Разумеется, полноправным обладателем полученной суммы он становился лишь на время, требуемое доехать от телеграфа к ломберному столу. После чего он её, сумму, больше никогда не видел. Как, впрочем, и самого искусителя, Зильбермана.

Теперь он, правда, для своих жертв был известен под именем Жюля Перье, реже — Клауса Дрейзеля.

* * *

Вскоре Зильберман стал постоянным пассажиром трансатлантических пароходных круизов.

Курсируя между Европой и обеими Америками в каюте «люкс», он намётанным глазом выискивал в толпе праздношатающихся по палубам, барам и кинозалам пассажиров, у которых водились деньги, а значит, было чем поживиться.

Отличный психолог, Густав Зильберман делал ставку на богатых людей, которым было в тягость вынужденное ничегонеделание и которым нечем было занять свой межконтинентальный досуг во время бесконечного и однообразного путешествия.

Через пару дней плавания новизна впечатлений сменялась беспросветной скукой, голубой шатер неба над головой и зеленая морская подушка под ногами начинали раздражать.

Слонявшиеся из угла в угол пассажиры были накалены внутренним напряжением и находились в состоянии взведённой пружины.

Достаточно сказать, что каждый из них постоянно находился начеку, чтобы не сорваться и, не дай бог, не въехать с размаху кулаком в эти глупые и постные физиономии официантов. Или чего хуже: не изорвать зубами эту дурацкую обивку в каютах.

А эта отвратительная вечная качка, ставившая под сомнение эффективность выпивки и как следствие лёгкий флирт, неназойливое ухаживание за дамами…

Зильберман мастерски использовал тоску по развлечениям, терзавшую туповатых и азартных американцев, английских снобов-аристократов и «новых европейцев», разбогатевших после Второй мировой войны на строительных подрядах и биржевых сделках.

Надуть их, обвести вокруг пальца — было для него высшим наслаждением. Надувательство привлекало Густава не только тем, что приносило неплохие доходы, оно давало ни с чем не сравнимое чувство превосходства над жертвой. Любителям охоты понятно это чувство…

Познакомившись и обворожив жертву своими изысканными туалетами, манерами и, конечно же, знанием множества языков, Зильберман-Дрейзель или Зильберман-Перье — в зависимости от национальной принадлежности «тельца на заклание» — приглашал его провести пару незабываемых часов в только ему одному известном месте — ресторане для избранных…

«Как? — удивлялся кандидат на раздевание. — Неужели на этой океанской калоше есть ещё какое-то заведение, которое я за трое суток плавания не успел ещё посетить?!»

«Да, сэр… Такое место есть… — скромно ответствовал Густав. — Но, как вы понимаете, двери его открываются лишь для избранных…»

Там же за столом после лёгкой закуски и умеренного возлияния Густав делал клиенту ненавязчивое предложение перекинуться в картишки:

«Так, ничего серьёзного, сыграем, пока принесут горячее… И пока звучит эта дивная скрипка…»

Скрипка, действительно, была обворожительной, ибо играл на ней, ни много ни мало, специально взятый в рейс солист итальянской «Ла Скалы» и по совместительству гомосексуальный партнёр Зильбермана, некто Паоло ди Пеши. Он и его скрипка, кстати, и были единственными шанцами Густава…

Пока шла раздача карт, виртуоз Паоло, стоя за спиной клиента, играл с таким упоением и самоотдачей, что у всех присутствующих на глаза наворачивались слёзы…

Выжимая слезу, скрипач пас карты клиента Густава, а маяком служила… музыка. Мажорный пассаж означал слабую карту, минорный — сильную.

В последнем случае Зильберману приходилось считать касание струн смычком.

Спектакль был отрежиссирован, отрепетирован, все ноты подсчитаны. Репетиции проходили ежедневно…

Глава пятая. Хозяин лондонских ночлежек

Добравшись до Гавра, Зильберман передумал брать билет на океанский лайнер и вновь отправляться в утомительное многодневное морское путешествие. Ему, человеку недюжинной энергии и разнообразных дарований, срочно требовалась смена рода деятельности. А с четырьмястами тысячами долларов в саквояже можно было придумать и что-нибудь посерьёзнее, чем «высаживание» из денег «лохов» за ломберным столом.

Густав вовремя вспомнил о своих английских друзьях-приятелях, со многими из которых он не просто имел разовые половые контакты, но и поддерживал любовные отношения по два-три и более месяцев, бороздя моря и океаны на яхте «Голубое очарование». Причем никто из его партнёров-любовников не догадывался о его изменах. Зильберман, отменный конспиратор, умел хранить свои и чужие тайны. А ведь на яхте «Голубое очарование» это было сделать, ох, как непросто — всё ведь у всех на виду…

И тем не менее Густав преуспел и в этом!

Словом, никто из тех, с кем он почти год беспечно проводил время и бороздил моря и океаны, не могли предъявить ему ни малейших претензий в неверности. Так почему бы не навестить их прямо в их гнёздышке, на этих мокрых островах, которые весь мир почему-то называет Туманным Альбионом?!

Решено — сделано.

По прибытии в Лондон Зильберман первым делом выправил себе документы на имя Стиви Томаса, на которое снял роскошную виллу в самом фешенебельном районе английской столицы, в квартале Регент-парка, где тут же со всей страстью бросился в объятия «недуга аристократов» — гомосексуализма, рекомендуя своим более сдержанным собратьям секс с «грубой клиентурой», — с выходцами из рабочих кварталов.

Как знать, может, ему осточертели капризы снобов из аристократических семей и захотелось откровенного, неприкрытого условностями, откровенного разгула низменных страстей?!

Однако Зильберман только казался своим друзьям, представителям высшего английского истэблишмента, неуправляемым интеллектуалом, растрачивающим свои блестящие умственные способности на злоупотребление алкоголем и гомосексуальные оргии. В промежутках он внимательно осматривался, подыскивая наилучшее применение своим способностям и тем деньгам, что были получены им шулерским путём…

И он нашёл применение этим деньгам.

Потихоньку, скрытно от своих друзей, английских аристократов, Густав занялся спекуляцией недвижимостью и ростовщичеством.

* * *

Счастье улыбнулось ему во весь рот, когда в 1957 году консервативное британское правительство отменило закон о защите прав квартиросъёмщиков, а с ним и все ограничения в оплате квартир в старых и ветхих домах.

Мало-помалу прибрав к рукам нежилые подвалы, Зильберман стал за высокую почасовую плату сдавать их внаём проституткам. Полученную от этого прибыль он пускал в оборот для дел более крупного масштаба.

Весьма на руку ему пришёлся чудовищный жилищный кризис в Лондоне.

Под лицемерным предлогом оказания социальной помощи Зильберман улучшал жилищные условия какой-нибудь одной семье, а в освободившуюся квартиру помещал различных деклассированных элементов, «отморозков», с заданием любым путём выжить из дома других квартиросъёмщиков.

Разумеется, на это требовалось какое-то время, но рано или поздно добропорядочные жильцы не выдерживали постоянного шума, дебошей и скандалов, учиняемых «отморозками». Последние, надо сказать, старались вовсю, честно отрабатывая заплаченные им за это деньги.

Так, постепенно, освобождая дом за домом, Зильберман сдавал их за огромные деньги содержателям притонов и всевозможным «джентльменам удачи», обделывавшим в Сохо (район притонов и нелегальных публичных домов) свои преступные делишки. А на прибыль от этого он покупал новый квартал таких же домов и повторял с ними уже проверенную опытом операцию, постепенно превращая прежние жилища бедняков в цитадели порока…

Так за несколько лет Зильберман стал одним из крупнейших лондонских владельцев недвижимости, обладателем нескольких миллионов фунтов стерлингов.

Его восхождением «наверх» заинтересовался Скотланд-Ярд, но увы! В дело вмешалась некая дама по имени Шарп Роузмери, выступавшая как уполномоченный представитель распродажи лондонской муниципальной недвижимости, и всякие поползновения в адрес новоявленного миллионера Стиви Томаса были пресечены…

О том, что Шарп Роузмери, она же Крисчен О’Келли, она же… (ещё шесть имен) являлась кадровой сотрудницей СИС, Сикрет Интеллидженс Сервис — секретной службы Великобритании — и искусной «охотницей за скальпами», вербовщицей в «негативной среде», то есть среди лиц, занимающихся незаконным промыслом, и выступала под официальным прикрытием чиновницы лондонского муниципалитета, курирующей операции с недвижимостью, знало только её начальство да Густав…

Зильберман, познакомившись с Шарп Роузмери, был завербован ею в качестве платного осведомителя СИС, поэтому это разведсообщество обязано было покровительствовать своему поставщику информации и уводить его от карающей десницы правосудия других стран. Во всяком случае, ребята из СИС не раз вовремя подсказывали ему, когда над ним сгущались тучи. Так продолжалось ни один год…

И вот что интересно, Зильберман после аферы с недвижимостью в Лондоне больше никогда не показывался в Великобритании. В других местах — сколько угодно, но на островах — нет! Почему? Лишь потому, что между Зильберманом и СИС существовало джентльменское соглашение: ты оставляешь в покое Туманный Альбион и снабжаешь нас требуемой информацией, а мы тебя по мере необходимости уберегаем от правоохранительных органов других стран… Во всяком случае, предупреждаем о готовящихся против тебя акциях возмездия.

Что ж, неплохая схема: я — вам, вы — мне… И обе стороны довольны! До поры… Случись что-то из ряда вон выходящее, попадись Зильберман на чем-то явно противозаконном, СИС ведь всегда могла от него негласно откреститься и никогда не признаться, что он состоял в штате её негласных осведомителей, да и австрияк никогда бы этого не доказал…

А так, до явного вступления в противоречие с законодательством какой-то страны, они — Зильберман и СИС — вполне подходили друг для друга…

Глава шестая. Густав — частный детектив

Густав Зильберман колесил по миру не столько в желании сорвать миллионные премиальные, сколько для того, чтобы найти и окунуться в неописанные в романах приключения и удовольствия, которые он испытывал, провернув ту или иную аферу. Кроме того, надо было выполнять и задания своей кураторши из СИС…

Другими словами, деньги для Зильбермана не являлись самоцелью, его соблазнял сам процесс и удовольствие, которое он получал во время их приобретения — вот то, ради чего он пускался во все тяжкие…

В какой-то момент австриец понял, что уже не в силах остановиться, его душа требовала всё новых и новых авантюр, а смерть он демонстративно игнорировал, так как боялся лишь одного: однообразия и скуки.

Романтическая профессия объясняет специфическую нелюбовь к подлинным именам и в то же время непреодолимую тягу к анонимному существованию.

В конце 1960-х годов, к моменту рождения нового частного детектива в лице Зильбермана, в его арсенале имелся богатый опыт проворачивания, безо всякого преувеличения, международных афер, огромная жажда деятельности и пропасть самонадеянности. Самонадеянность-то и навела его на оригинальную мысль.

«В чем преимущество частного сыска перед полицией? — спросил себя Зильберман, в миру — частный детектив Уайтер Чесмен. — Правильно, в том, что частный сыщик не обязан отчитываться перед начальством и жить на зарплату. Хотя полиция в отличие от частного сыщика и располагает неограниченным доступом к интереснейшей информации. Значит, — решил новоявленный частный детектив, — добыть её — это моя наипервейшая задача!»

Может быть, внутренний диалог выглядел как-то иначе или не выглядел вообще никак, ибо свежеиспеченным детективом могла руководить просто интуиция. Как бы там ни было, но в конце 1960-х годов Уайтер Чесмен, он же Густав Зильберман, принялся разыскивать криминальные казусы, которые в равной степени действовали и на нервы какому-нибудь европейскому государству, и различным состоятельным фирмам. А к ним у Чесмена-Зильбермана был особый интерес.

Но сначала нужно было зарекомендовать себя только с положительной стороны, настоящим профессионалом, которому раскрытие любого дела по плечу.

И такое дело представилось. То был первый, героический, этап в карьере новоиспечённого Джеймса Бонда, он же Густав Зильберман…

* * *

Первое же сногсшибательное приключение пришлось на долю новоиспечённого сыщика в 1970 году.

Из Кельнского собора исчезла масса драгоценной церковной утвари. Как водится, полиция немедленно потеряла след злодеев. Городские власти снабдили Уайтера Чесмена спец-полномочиями, информацией и документами. Частные фирмы озаботились размерами гонорара. И надо же! Следы вели в Белград — почти родные пенаты Зильбермана!

Но вместо того, чтобы сломя голову мчаться в Югославию, изобретательный австрияк отправился в соседнюю Италию (тоже родная вотчина, недаром же он родился и вырос в Триесте!).

Выдал себя за барыгу — скупщика краденого международного масштаба, работающего на одного американского миллиардера, которому он якобы помогает составить уникальную частную коллекцию, равной которой нет во всём мире. И не прогадал — сразу получил наводку на двух югославов.

Эти двое вывели Зильбермана на третьего, на своего шефа, проживавшего в Белграде. У последнего-то Зильберман и выкупил несколько предметов из украденных в соборе вещей. Мало того, сумел выманить главаря в Милан, якобы собираясь там расплатиться за всё остальное. После этого арестовать всю несвятую троицу было делом техники и навыков миланских полицейских…

* * *

Не менее эффектное действо Зильберман-Чесмен разыграл при задержании известного в те времена террориста латиноамериканского происхождения по имени Альберто дель Гаучо. Профессия, к которой последний принадлежал, вынуждала его время от времени «ложиться на дно» в ожидании, когда полиция той или иной страны поубавит пыл в попытках найти его.

Было известно, что на этот раз в качестве убежища дель Гаучо выбрал Афины. Местная полиция, конечно же, потеряла его след.

Густав в терроризме не смыслил ничего, но операцию по задержанию террориста провёл блестяще. Да так оперативно и элегантно, что сумел утереть нос бывалым сыщикам.

…Ознакомившись с официальными актами в отношении латиноамериканца, Зильберман-Чесмен обнаружил в них массу бесполезной информации.

Однако его внимание привлекло мимолетное замечание, что как сквозь землю провалившийся гроза полиции нескольких континентов всей печатной продукции предпочитал исключительно итальянский журнал-сборник скабрезных рисунков и анекдотов «Mezzora di sexrisate».

Прочесав весь город и истратив на оплату такси весь полученный аванс, австриец нашёл-таки единственный в Афинах газетный киоск, торговавший тем самым экзотическим чтивом, страстным поклонником которого был террорист.

Вслед за этим начинающий детектив с торжествующим видом переступил порог Главного управления полиции Афин и порекомендовал местным блюстителям порядка устроить засаду у… газетного киоска.

Альберто дель Гаучо взяли на следующий день…

Глава седьмая. Взрыв тюрьмы как средство борьбы с терроризмом

Меньше чем за три года Густав Зильберман-Чесмен в определённых европейских кругах превратился в легенду и последнюю надежду всевозможных государственных ведомств, в том числе и спецслужб. Выпущенный на криминальную орбиту английской СИ С, он, тем не менее, не стал замыкаться на выполнении только её заданий.

Энергии австрийца хватало, чтобы одновременно работать на страховые компании, десяток частных фирм, криминальную полицию и даже на органы государственной безопасности некоторых европейских стран, ну и, разумеется, на себя лично.

Из официальных документов Интерпола следовало, что работодатели Зильбермана давно уже перестали задаваться вопросом, чей он, собственно, агент.

Судя по некоторым отметкам, имевшимся в деле, было совершенно неоспоримо, что в начале 1971 года Зильберман-Чесмен по заданию комитета по защите конституционного строя ФРГ (одна из западногерманских спецслужб) разработал и реализовал, как минимум, одну громкую операцию на территории федеральной земли Нижняя Саксония.

Пришло время, когда власти этого региона ФРГ задумали внедриться в ряды немецких террористов.

Учитывая безошибочное чутье Зильбермана по поиску и обезвреживанию руками официальных полицейских органов лиц, подрывающих устои государства, именно герру Густаву было поручено разработать сценарий внедрения…

* * *

В июле 1971 года внешнюю стену тюрьмы города Целле сотряс сильнейший взрыв, отзвук которого ещё, как минимум, лет пять продолжал отдаваться в сердцах и умах местных законодателей. В метафорическом, разумеется, смысле.

Дело в том, что в то время в тюрьме коротал срок один из известнейших западногерманских террористов, некто Зигурд Дебус. Произведенный взрыв, собственно, для него и предназначался.

Но не для того, чтобы отправить герра Дебуса к праотцам, отнюдь!

Разработчик сценария и технических деталей акции, детектив Чесмен, рассчитал всё с долгосрочной перспективой: герр Дебус после взрыва исчезает в образовавшемся в стене проломе. Через улицу его ожидают два благодетеля, нанятых Чесменом.

По расчетам Зильбермана-Чесмена, герр Дебус, оказавшись на свободе, должен был бы разыскать своих соратников по ремеслу, друзей-террористов, навестить различные явки, разработать план дальнейших передвижений и т. д.

Благодетели, взорвавшие для него стены неприступной тюрьмы, следуют за герром Дебусом, фиксируют адреса явочных квартир, имена сообщников, склады оружия и прочее. Вскоре по терроризму, вольготно чувствовавшему себя в земле Нижняя Саксония должен был быть нанесен сокрушительный удар.

Полёт фантазии автора плана, герра Зильбермана-Чесмена, поражал всех чиновников из официальных органов власти нижнесаксонской земли.

Однако при всей своей решительности и неотвратимости наказания для всех выявленных в ходе следования за Дебусом его сообщников план страдал некоторыми изъянами.

Во-первых, в качестве непосредственных исполнителей-взрывников герру Чесмену пришлось привлечь двух малопривлекательных господ с многокрасочным криминальным прошлым.

Во-вторых, взрыв тюремной стены вызвал естественный и весьма бурный интерес различных парламентских комиссий.

И, наконец, в этом, в буквальном смысле слова громоподобном деле, упомянутые комиссии оригинальность замысла назвали бредом сумасшедшего и абсурдом. Известие о том, что взрыв тюрьмы подготовлен и осуществлён руками криминальных элементов, направляемых членами комитета по защите конституционного строя, вызвало у парламентариев, мягко говоря, шок.

Отрицательные эмоции законодателей достигли своего апогея после того, как им стало известно, что органы государственной безопасности действовали, руководствуясь фантазиями частного детектива, который к тому же состоял в творческом союзе с двумя господами с запятнанной репутацией, на совести одного из них было даже покушение на убийство…

К счастью всех лиц, задействованных в провалившемся сценарии Зильбермана, каждый из них мог сослаться на угрозу пресловутой национальной безопасности или на данную подписку о неразглашении. Понятия сколь абстрактные, столь и вольно трактуемые.

Однако по-настоящему досадное происшествие, обозначившее конец очередной эпохи в жизни Густава Зильбермана, случилось спустя пол года…

Глава восьмая. Конец красивой легенде

В ночь на 31 декабря 1971 года ювелир Рене Боуи из преуспевающего торговца драгоценностями превратился в банкрота. Его магазин в Ганновере подвергся сокрушительному ограблению. Общая стоимость похищенных ювелирных изделий, согласно описи, превышала пятнадцать с половиной миллионов марок.

Страховой компании «Mannheimer Versicherung AG» до горьких соплей не хотелось выплачивать страховую сумму.

Детектив Зильберман-Чесмен предложил свои услуги владельцам компании и взялся значительно сократить их расходы по выплате страхового вознаграждения. Его условия заключались в пятистах тысячах марок гонорара плюс накладные расходы. Разумеется, все эти суммы не шли ни в какое сравнение с пятнадцатью миллионами.

«Mannheimer Versicherung AG» великодушно предложила Чесмену удвоить гонорар, если дело закончится ко всеобщему удовольствию.

Всеобщее удовольствие, по замыслу страховщиков и Чесмена, должно было выглядеть примерно следующим образом: детектив уличает Рене Боуи в том, что он сам инсценировал ограбление собственного магазина. После чего ювелир на несколько лет отправляется за решетку.

Страховая компания освобождается от всех обязательств, а Чесмен становится богаче на миллион марок…

Так оно всё и вышло. Почти.

Непосредственно накануне последнего заседания, прямо в зале суда, разбиравшего дело Боуи, когда судьба ювелира уже казалась предрешенной в соответствии с намеченным планом заговорщиков, Зильберман-Чесмен получил причитавшуюся ему вторую половину гонорара.

Как вдруг непредвиденное обстоятельство: против Чесмена и страховой компании дал показания один полицейский, всё это время лжесвидетельствовавший против Боуи.

Как выяснилось впоследствии, дважды предавший всех блюститель законности посчитал себя обойденным в дележе суммы страхового вознаграждения и на последнем заседании решил сообщить суду всю правду…

В воздухе запахло жареным. Теперь уже длительное заключение грозило самому Зильберману-Чесмену как инициатору крупного подлога и обмана суда.

Однако ему не только не хотелось расставаться со свободой, но и с нажитым неправедным путём миллионом марок.

Никем не замеченный Зильберман тенью выскользнул из зала суда и, в сердцах швырнув в урну служебное удостоверение частного детектива на имя Уайтера Чесмена, через два часа уже летел в Мехико. Теперь это уже был врач с миллионом марок в портфеле и двумя паспортами в разных карманах, на имя Марио Феррати и Мориса Жудена.

Однако точку в его жизненных перипетиях судьба ещё не собиралась ставить…

* * *

Обнаружив удостоверение частного детектива на имя У айтера Чесмена в столь неподходящем месте, как бак для мусора, полиция Ганновера провела своё тщательное расследование.

Тем более что бывший его владелец был замешан в деле о подлоге и введении судебных инстанций в заблуждение с целью предоставления выгод страховой компании.

Были подозрения также, что он имел в этом деле и свой личный материальный интерес, хотя доказательств по данному факту добыть не удалось.

Прежде всего, полицейские выяснили, где владельцем выброшенного в мусорный бак удостоверения была получена лицензия на ведение частного сыска. Добрались до Великобритании, до Скотланд-Ярда и… стоп! Никаких пояснений оттуда не поступило ни через месяц, ни через полгода беспрерывных запросов из ганноверской полиции и отделения Интерпола в ФРГ.

Глава девятая. Тяга к живому товару

В конце 1960-х — начале 1970-х годов в связи с незатухающим кризисом на Ближнем Востоке и нарастанием так называемой революционной борьбы в некоторых странах Латинской Америки состоятельные граждане Западной Европы с головокружительной частотой стали попадать в руки разнообразных экстремистов.

Густаву Зильберману, теперь уже выступавшему под именем Марио Феррати, врача, имеющего свою частную практику, снова подвернулось поле деятельности, на котором в одной точке сошлись государственные интересы, частные заботы и, разумеется, внушительные денежные суммы. К последним Зильберман, как всегда, проявил повышенное внимание.

Под видом члена международной организации «Врачи без границ» он начинает курсировать между Колумбией и ФРГ, Никарагуа и Австрией, Бейрутом и Копенгагеном, Триполи и Римом.

…В джунглях международного терроризма Густав Зильберман производил диковатое впечатление — жизнерадостный, голубоглазый, свежевыбритый, с пахнущим французским одеколоном платком, счётной машинкой в кейсе и… килограммами наличности в рюкзаке. Как правило, в долларовом исчислении.

Ларчик открывался просто — целебный эффект несостоявшегося врача годами оставался неизменным: платить, платить и ещё раз платить, чтобы по завершении акции получить раза в два-три больше потраченного.

Этот, давно запатентованный другими лицами и в другие времена метод, теперь принес славу Зильберману-Феррати и репутацию лучшего в мире частного посредника по освобождению заложников. Формула, которую вывел для себя благородный освободитель насильно удерживаемых в плену лиц, была сколь проста, столь и эффективна. Впрочем, как и всё, чем занимался Зильберман.

Согласно этой формуле заплатить может каждый. Фирма, посольство, государство, частное лицо, в конце концов. Были бы деньги.

Деятельность многоединого в одном лице Зильбермана особенно богатые плоды приносила ему в Никарагуа и Колумбии, где местные повстанцы-герильерос считали похищение частных лиц из числа богатых европейцев самым надёжным способом пополнения революционного «общака».

Вполне возможно, что Зильберман-Феррати был в принципе солидарен с латиноамериканскими люмпенами, расценивая вызволение из революционной неволи состоятельных, но невезучих европейцев, не только своим долгом гуманиста-альтруиста, но и кратчайшим путём личного обогащения.

…Впервые в Колумбии наш герой оказался месяца через три после бегства из зала суда в Ганновере.

Тогда речь шла о выкупе двух немецких техников. И он был выплачен, но не наличными деньгами, а вполне материальными предметами и вещами — в обмен повстанцы получили два детских сада, оборудование для походных госпиталей и некоторую наличность.

С тех пор «врач без границ» стал регулярно обменивать пленников, среди которых были не только немцы, но и датчане, итальянцы и австрийцы, не только на деньги, но и на техническое оборудование и медикаменты.

Споткнулся Зильберман на вызволении жены крупного промышленника из Франкфурта, некой Гертруды Зельде.

Всё шло по плану: в Колумбию авантюрист прибыл с двумя фальшивыми паспортами, куда была вклеена одна и та же фотография — всё той же Зельде — и с традиционным рюкзаком долларовой наличности.

Уже через день фрау Зельде, сидя в шезлонге на террасе родового поместья под Франкфуртом, рассказывала своему супругу о преследовавших её злоключениях.

А вот Зильберману, то есть Марио Феррати, на тот момент пришлось несколько подзадержаться в Колумбии…

Кто-то из правительственных чиновников этого, мягко говоря, хаотичного государства сумел сложить два и два и в итоге пришёл к выводу, что уж больно высоки оговоренные суммы выкупа, о которых сообщает бескорыстный человеколюб, доктор Марио Феррати. А не берёт ли врач, помимо частных гонораров, ещё и комиссионные с повстанцев? Не имеет ли он личной заинтересованности в том, чтобы драгоценные, в буквальном смысле слова, граждане Европы продолжали исправно пропадать в джунглях Колумбии, неизменно оказываясь в волчьих ямах герильерос?

И почему, например, за фрау Зельде, со слов Феррати, было выплачено полтора миллиона марок, когда первоначально «лесные революционеры» требовали за её освобождение всего лишь двести тысяч долларов?

На это один из адвокатов, которыми Зильберман-Феррати успел предусмотрительно обзавестись в Боготе, дал пространное пояснение, что повстанцы вольны по своему усмотрению менять требуемые суммы, да и вообще, не в правилах герильерос выписывать квитанций. Так что вина его подзащитного отсутствует как таковая и суд не вправе выносить свой вердикт, исходя из чьих-то досужих домыслов…

Судье доводы адвоката показались настолько убедительными, что Марио Феррати был полностью оправдан и отпущен на свободу прямо из зала суда.

Буквально на следующий день после завершения суда над врачом колумбийская полиция получила из отделения Интерпола в Бонне извещение, из которого следовало, что разыскиваемый в Федеративной Республике Германии мошенник по имени Уайтер Чесмен, по сведениям, полученным из оперативных источников, скрывается где-то в Колумбии.

Сравнив присланную фотографию со снимками других разыскиваемых преступников, колумбийские полицейские пришли к выводу, что Уайтер Чесмен как две капли воды похож на уже известного им Марио Феррати. Незамедлительно был выписан ордер на арест доктора и местные полицейские бросились на его поиски.

В ходе поисковых мероприятий сыщики обнаружили ещё более шокирующие и, в буквальном смысле слова, кровавые следы деятельности Марио Феррати.

И хотя самого доктора задержать не удалось, — он как сквозь землю провалился, — на удачу колумбийских властей были схвачены две его подельницы, сестры-близнецы де Хесус Фернандес, Дельфина и Мария.

Троица делала свой бизнес на поставке живого товара, девушек, зачастую несовершеннолетних, в публичные дома Северной Америки, Европы и даже Юго-Восточной Азии. Не брезговали они и продажей на другие континенты кокаина и героина…

В течение ряда лет Феррати и сестры Фернандес собирали по странам Латинской Америки девушек из малоимущих семей для последующей переправки их за границу.

На своём «Ангельском ранчо» сестры оборудовали перевалочную базу и мини-лабораторию, где Феррати делал экспресс-анализы, чтобы на месте определить пригодность «товара» к отправке и последующему использованию по назначению. Самых красивых и здоровых девушек, годных по внешним данным и состоянию здоровья для избранной скупщиками живого товара профессии, через несколько недель продавали за границу.

На подворье «Ангельского ранчо» полиция обнаружила целый лагерь смерти малолетних проституток, которых мучили, убивали, а то и заживо сжигали за малейшую провинность или неповиновение или же если они вследствие болезни, беременности либо по другим причинам становились непригодными для проституции.

Уничтожением «бракованного товара» занимались двое мексиканцев, нанятые для «профессиональной подготовки» наложниц. В общей сложности полицией были подвергнуты эксгумации более тридцати трупов девушек и грудных младенцев, найденных в земле «Ангельского ранчо».

…Зильберман же, сменив паспорт, теперь из Чесмена-Феррати превратился в Мориса Жудена и благополучно добрался до Мехико, этого монстра-мегаполиса, где так легко затеряться, тем более при наличии там друзей-подельников.

Однако, опасаясь, что щупальца правоохранительных органов Боготы могут со временем дотянуться и до Мехико, ввиду хорошо отлаженных контактов между мексиканской и колумбийской полицией, Зильберман-Жуден решил не рисковать, а исчезнуть для Интерпола, поступив в Иностранный легион…

* * *

Через два дня Густав уже обживал виллу в фешенебельном районе столицы гималайского Поднебесья — Катманду.

Войдя в контакт с местной наркомафией, он в качестве наркокурьера успел сделать несколько «продуктивных» рейсов в страны Западной Европы, в основном в Амстердам, тогдашнюю столицу потребления наркозелья. Летал он через Москву, где неоднократно встречался со своим троюродным братом по матери, Мариком Хенкиным, поэтому последний был в курсе всех перипетий своего импортного родственника-афериста.

Однако в Катманду Зильберман пробыл недолго. Как только он встал на ноги, то есть вникнул в тонкости наркобизнеса и попытался открыть собственное дело, тут же местные наркобароны, убоявшись иметь под боком сильного конкурента, угрозами физической расправы заставили его покинуть Непал. И Густав вновь ударился в бега. Он твёрдо решил, что его новым местом жительства будет Вена, наименее криминализованный город Западной Европы. Добирался туда Зильберман окольными путями, поочередно используя свой собственный паспорт и поддельный на имя Мориса Жудена. И наконец, о боги! — почти через месяц странствий по свету он добрался до Вены. Через неделю Густав приобрёл роскошную виллу в предместье австрийской столицы и… заскучал. Ему, человеку неиссякаемой энергии, трудоголику, было в тягость вести жизнь, даже не жизнь — существование рантье, даром, что весьма обеспеченного и даже богатого.

Попав в тихую заводь Западной Европы, в Вену, Густав затосковал. Его душа и страсть к мошенничеству требовали новых авантюр, но найти возможных сообщников ему никак не удавалось. И тогда он позвонил Марику.

— Брат, где сейчас находится тот человек, о котором ты мне рассказывал, ну, помнишь, дела с эшелоном цитрусовых, сожжение долларов….

— Я с ним потерял связь, — поспешил перебить слишком разговорчивого брата Хенкин.

Зильберман догадался, что Марик боится, что его домашний телефон может находиться «на прослушке». «К чёрту! «Слухачи» всё равно ничего не поймут!» — подумал Густав и вслух добавил:

— Если, паче чаяния, он всё-таки появится на твоём горизонте — присылай его ко мне! Я буду ждать…

Часть вторая. «Работать, без подручных то ли трудно, то ли скучно…»

Глава первая. Операция «Sunland»

До Вены Герцог и Ирма в сопровождении Махмуда добрались без приключений. Таможенный и паспортный контроль при выезде и въезде прошли беспрепятственно. Но в аэропорту Вены произошла заминка — их никто не встречал! Стоя у выхода из зала прилёта и листая буклет с перечислением отелей, который им был вручен стюардессой в самолёте, троица решала, в каком из них поселиться — ведь, как уверял Марик, Зильберман сам должен был выйти на них.

Зал уже почти опустел, как вдруг проходивший мимо мужчина швырнул запечатанный почтовый конверт к ногам Герцога. Это было так неожиданно, что, подобрав его, Юлий уже было бросился вдогонку незнакомцу, полагая, что тот по рассеянности уронил конверт. Махмуд оказался догадливее — вот она оперативная закалка! — и успел перехватить шефа за РУКУ— Юлий Львович, — беспрестанно оглядываясь, прошипел кавказец, — куда вы? Это же нам послание от Зильбермана. Быстро уходим отсюда!

В конверте оказалось несколько купюр австрийских шиллингов, листок бумаги с адресом и приписка, исполненная на идише:

«Адрес покажите таксисту, но ему не отдавайте — сохраните, он пригодится Вам ещё не раз. Ваш Г.»

* * *

Вилла, куда прибыли наши герои, находилась в предместье Вены, в живописнейшем местечке с множеством прудов, дубовых рощиц и пасущимися на лугу коровами с колокольчиками на шее. Идиллия!

На крыльце прибывших встретила хрупкая старушка в темном платье и в ослепительно белом, основательно накрахмаленном передничке. В знак приветствия она молча кивнула головой и рукой указала следовать за ней. Герцог произнёс несколько слов на идише, но женщина, двигаясь с лебединой грацией, даже головы не повернула в его сторону. А ведь должна была, хотя бы из вежливости!

— Юлий Львович, — зашептал Махмуд, — по-моему, она глухонемая!

— Да, вполне может быть, ведь Густав — конспиратор ещё тот! Впрочем, какое нам до этого дело, главное, чтобы она знала свои обязанности и не мешала нам, а в остальном мы разберёмся сами… Куда это она нас ведёт?

Миновав целую анфиладу комнат с прекрасным интерьером а-ля Людовик XIV, гости как-то неожиданно оказались в комнате, которая по внешнему виду напоминала рабочий кабинет хозяина: огромный письменный стол, покрытый зелёным сукном, был завален стопками бумаг, газет и папок. На нём стояли два компьютера, принтер, ксерокс, несколько телефонных аппаратов. Диссонанс вносила стоявшая на краю стола огромная китайская ваза, наполненная свежесрезанными розами…

Бабуля проворно открыла один из ящиков стола и подала Герцогу лист бумаги. Вслед за этим она с гордо поднятой головой и загадочной улыбкой Джоконды на устах бесшумно удалилась.

— Вот и разгадка, — торжествующе произнес Герцог. — Это — письмо от Зильбермана… Присаживайтесь, господа, сейчас всё узнаем, если я сумею разобрать его почерк!

«…Дорогой Юлик! Хотя и заочно, но всё равно рад приветствовать тебя и сопровождающих тебя лиц в моей скромной хижине. Неотложные дела требуют моего отсутствия в Вене в течение месяца.

Марта, так зовут мою управляющую, обо всём предупреждена, так что вы ни в чем не будете испытывать нужды. Если ты прибыл без денег, то в сейфе (код: «Граф-55555») ты найдёшь необходимую на первое время сумму.

Хочу тебя предупредить: исключите всякое общение со случайными людьми на улице, на каком бы языке они к вам ни обратились. Особо будьте осторожны с теми, кто заговорит с вами по-русски или на идише. По городу передвигайтесь только на такси, никаких трамваев, троллейбусов, автобусов и метро. Поездки на этих видах транспорта чреваты встречей с карманниками-провокаторами, которые могут затащить вас в полицию. Случайные частные машины — не такси — также не для вас.

Уверен, что ты как человек чрезвычайно коммуникабельный не сможешь оставаться без дела на вилле более двух дней. Поэтому в верхнем ящике письменного стола ты найдёшь несколько карточек, которые являются пропусками в еврейские клубы, где ты встретишь немало своих бывших соотечественников, которые, выехав из СССР в Израиль, так и не доехали до Земли обетованной, а осели в Австрии.

Впиши в карточку свою фамилию плюс цифрами проставь количество людей, тебя сопровождающих.

Знаю, что безделье для тебя — хуже тюремной камеры, поэтому там же, в верхнем ящике стола, ты найдёшь бланки дипломатических паспортов, университетские дипломы и водительские права несуществующего княжества «SUNLAND» — это гряда коралловых островов в Индийском океане, но зарегистрированы они мною как острова, со всеми вытекающими последствиями: администрацией княжества и прочими институтами власти. Попробуй реализовать их атрибутику при посещении венских еврейских клубов.

Один акр земли моего княжества стоит 10.000 $. Но сначала требуй 15.000 $. Диппаспорт — 7.000; университетский диплом — 5.000; гражданство — 10.000 $. Водительские права — тысячу «баксов».

Клиентам, заинтересовавшимся предложением, поясни также, что в княжестве разрешено двойное гражданство, нет никаких налогов и таможенных пошлин. Как бы случайно вырони на стол несколько почтовых марок княжества — они в избытке находятся в том же ящике стола.

Торгуйся — это нравится потенциальным покупателям.

Лучше будет, если на операцию ты возьмёшь с собой свою красавицу дочь, которая будет выступать в роли твоего секретаря-референта. Ты же — Генеральный консул «SUNLAND» Хосе Фердинандо Гонсалес, в компетенцию которого как раз и входят операции по предоставлению гражданства княжества, выдачи дипломатических паспортов, дипломов и водительских прав.

Паспорта на ваше имя, кредитные карточки и страховые полисы я вам сделал, ваша забота — вклеить куда нужно своё фото. Все документы подлинные — можешь не сомневаться. Теперь вы — граждане Коста-Рики. Какое-то время называйте друг друга теми именами, что указаны в документах — быстрее вживётесь в образ.

Для дотошных покупателей, коих будет интересовать местонахождение острова, я заготовил карту мира, на которой в Индийском океане кружочком отмечен «SUNLAND».

Сосредоточь своё внимание на молодых посетителях клубов, которые недавно выехали из России — им все перечисленные документы нужны, как воздух, потому что документы, что они привезли с собой, не тянут даже на туалетную бумагу. Кроме того, они плохо разбираются в географии.

Если нарвёшься на аферистов и они тебя раскусят — не дрейфь, они тоже не прочь заиметь «липовые» ксивы, а «SUNLAND» — для них земля обетованная…

Уверен, что кто-нибудь из них обязательно клюнет на выгодную коммерческую сделку или даже согласится на инвестиции в безналоговое княжество на очень выгодных условиях. Для этого я заготовил разные, внешне очень солидные (с сургучными печатями и цветными штампами) гарантийные обязательства фирм и банков, зарегистрированных в оффшорной зоне княжества и Канарских островов.

Деньги должны быть переведены в «Osterreichbank» не позднее трёх дней после заключения сделки.

Счет в банке: 1949/0519. Заверять сделку надо только у Бору ха Менакера, его контора находится по адресу: Будапестенштрассе, 16 и работает круглосуточно. Да, кстати, комиссионные Боруху, как бы он ни настаивал, не давай, я расплачусь с ним сам.

Думаю, проблем при реализации паспортов и всего остального у тебя не возникнет, ибо сегодня в клубах собирается в основном народ молодой и денежный — за рубеж на постоянное жительство с пустыми карманами не выезжают.

Надеюсь, ты понимаешь, почему я не могу заняться распродажей земли и документов княжества — меня в клубах хорошо знают.

Удачи тебе и до встречи.

Твой Густав»

— Вот и первое задание! — закончив читать послание, произнес Герцог, который всегда отличался обостренным коммерческим обонянием. — Думаю, что реализацией документов несуществующего княжества Густав решил проверить мои коммерческие способности. Ну что ж, «Граф Калиостро», я ведь тоже не носом воду пью… Посмотрим, что из этой вашей затеи выйдет. Сегодня, ребята, полный отдых, а завтра приступим, не возражаете?

— Папа, город хотелось бы осмотреть…

— Доченька, романтику оставим на потом, сначала — дела!

* * *

Герцог всегда считал, что настоящий аристократизм заключается не в том, что человек ходит в шелковых чулках и ест с золотых блюд. Отнюдь! Аристократизм, по его мнению, определяется только тем, насколько легко, уважительно и с достоинством человек может общаться с другим человеком — будь он дворник или император. Не мудрено, что применив эту, проверенную временем тактику, он с первого же захода в еврейские клубы стал там своим человеком. Более того, «Генеральный консул» княжества «SUNLAND» был просто нарасхват — при его появлении в зале ему призывно махали руками сразу с нескольких столов.

Основную ставку Герцог сделал на молодых «новых русских» еврейского происхождения, с которыми общался либо на идише, либо по-русски, но обязательно коверкая слова на иностранный манер. Впрочем, это не мешало ему быстро достигать поставленной цели. Приобрести гражданство карликового государства изъявили желание более тридцати человек. О дипломатических паспортах и водительских правах и говорить нечего — они уходили потоком. Сложнее было с продажей земли и университетских дипломов. Если за неделю ежедневных визитов в клубы Юлию удалось продать около пятидесяти паспортов и столько же водительских прав, то с княжескими угодьями всё обстояло много сложнее — нашлось только двое желающих стать землевладельцами в районе Индийского океана…

Герцог ликовал: идея Густава поистине оказалась рецептом процветания. Воплотив её в жизнь, Юлий Львович за неделю заработал очень серьёзные деньги — около миллиона долларов!

Герцог не переставал повторять излюбленную фразу: «Дела идут неплохо, когда в стране есть лохи!»

Юлий Львович уже было собрался взять тайм-аут, как вдруг в одном из клубов на него свалилась божья благодать в лице чиновника московского правительства, некоего Драбкина Аркадия Семёновича, генерального директора государственного унитарного предприятия «Мосбизнесконтракт».

Буквально через десять минут, прошедших с момента знакомства, Драбкин вынул из кейса пару официальных бланков с гербом столицы. На одном из них «паркером» с золотым пером он начертал слёзное обращение к властителю княжества «SUNLAND» инвестировать миллион долларов в реставрационные работы московских административных зданий.

На другом бланке пройдоха-чиновник оформил официальное приглашение «Генеральному консулу» посетить Москву в любое удобное для него время.

— Если, господин Генеральный консул, вы соизволите пожаловать к нам зимой — охота на медведей, катание на легендарной русской «тройке», а также стерляжья уха, блины с черной и красной икрой вам гарантированы, поверьте на слово. Я ведь ни какой-то там биндюжник, я — член правительства Москвы!

Сунув полученные бумаги в кейс, Юлий про себя поблагодарил Господа Бога, что свёл его с таким недотёпой, который через десять минут знакомства невесть кому вручает официальные бланки правительства Москвы, да ещё и скреплённые собственной подписью. Вслух же Герцог сказал совсем другое:

— Мой господин, надеюсь вы не будете иметь ничего против, если вместо себя я пришлю в столицу моего заместителя… Не исключено также, что и сам властитель княжества не преминёт воспользоваться предоставленным вами приглашением и посетит ваш город (разумеется, имелся в виду Густав).

Драбкин не возражал — главным для него было получение инвестиций для благоустройства Москвы, а кто уж там приедет — это дело второстепенное.

Юлий Львович был на седьмом небе от счастья — он бесплатно заполучил поистине бесценный дар для облапошивания скептически настроенных покупателей дипломатических паспортов, водительских прав и т. д. «Случайно» показав потенциальному клиенту оба документа, можно было развеять любые сомнения самого закоренелого скептика как в платёжеспособности «SUNLAND». так и в самом его существовании!

Если первый документ являл собой свидетельство кредитоспособности княжества, то второй указывал, в каком тесном контакте работает «SUNLAND» с правительством такого монстра-мегаполиса, каким являлась Москва! Гип-гип, ура!

Драбкин оказался парнем с коммерческими наклонностями и в обмен на приглашение погостить в России тут же попросил устроить ему гражданство и дипломатический паспорт княжества за полцены. Поторговавшись, сошлись на двадцатипроцентной скидке. Договоренности «вспрыснули» самым дорогим шампанским «Дом Периньон». Расстались друзьями.

…Деятельность по распродаже «официальных» документов княжества пришлось срочно свернуть после того, как один дотошный выходец из Одессы решил нанести визит «Генеральному консулу» в его офисе на Карлсбергштрассе, 8. Цель визита была деловой — заключение сделки по приобретению нескольких акров земли на территории «SUNLAND».

Ни Герцога, то есть «Генерального консула» княжества, ни его очаровательной секретарши визитёр на месте, разумеется, не застал. Но не этот факт зародил в посетителе подозрение, что он пал жертвой мошенников. Отсутствие охраны, грязь на полу и годичная пыль на подоконниках, спартанское убранство консульства: компьютер с разбитым экраном, пара колченогих письменных столов, три таких же стула, и всё это в одной обшарпанной и загаженной комнатёнке, которая имела жалкий, растрёпанный вид гимназистки, которую изнасиловал взвод пьяных матросов — вот что заставило экс-одессита забить тревогу.

…Через час об открытии, сделанном эмигрантом из Одессы, были оповещены все владельцы еврейских клубов. Разумеется, для Герцога и Ирмы вход туда теперь был закрыт. Шлагбаум, как говорится, опустился горизонтально. Все доводы «Генерального консула», что в его оффисе сейчас ведутся ремонтные работы, отвергались хозяевами клубов с порога. А один даже пригрозил вызвать полицию, чтобы окончательно разобраться «кто есть кто». И если бы не Махмуд, выступавший в роли телохранителя «Генерального консула», дело действительно могло бы иметь продолжение в полиции. Махмуд, страдая какой-то неустановленной аллергией, постоянно носил в кармане флакон с лекарством и во время приступов с помощью пипетки вводил антиаллергик себе в нос. Кавказец вынул из кармана флакончик и пригрозил устроить массовое отравление посетителей клуба, разлив жидкость из флакона на полу заведения.

Угроза подействовала. Хозяин клуба, будучи весьма прагматичным человеком, сразу понял, какие убытки ожидают его в случае, если этот сумасшедший реализует своё намерение. Умоляя Махмуда отказаться от своего намерения, он на прощание вручил нашим героям целую корзину экзотических фруктов…

Глава вторая. Явление Зильбермана народу

Утром следующего дня Герцог, едва открыв глаза, чуть не вскрикнул от неожиданности — у его кровати стоял высокий, красивый, пожилой мужчина и изучающе рассматривал его.

Как только Герцог приподнялся, незнакомец бросился его обнимать:

— Юлик, дорогой, с приездом! Это я — Густав.

Заметив тень недоумения на лице Герцога, красавец затараторил на идише, да так быстро, что Юлий Львович едва успевал улавливать отдельные слова.

— Юлик, поздравляю тебя — операция «SUNLAND» тобой и твоими подручными проведена блестяще!

В ответ Герцог демонстративно отвернулся к стене и отчетливо произнес:

— Густав, постарайся найти в себе силы выслушать меня до конца, не перебивая. Формально я младше тебя, поэтому заранее прошу прощения, если скажу обидные для тебя слова…

Ты ведь никуда не уезжал. Ты всё это время оставался в Вене и со стороны наблюдал, справится ли этот молокосос Юлик с заданием. Ты попросту проверял меня, чтобы выяснить, стоит ли в дальнейшем иметь со мной дело. Проверять меня?! Окстись! Я — в аферах не новичок, новичков в расстрельную камеру не сажают. Марик ведь недаром рекомендовал меня тебе в подельники, как ты считаешь? Впрочем, можешь ничего не объяснять, я твоё поведение понимаю и без слов. Рассказы Марика о моих проделках — это одно, но ты сам хотел убедиться, на что я способен… Положа руку на сердце, могу сказать тебе: я способен на в с ё! Кроме убийства. Потому что — это не моя стихия, не мой крест…

В начале моего монолога я сказал, «что формально я младше тебя». Я не ошибся в выборе определения. Ожидая расстрела, я постарел лет на двадцать, поэтому с полным основанием могу утверждать, что мы с тобой ровесники. Всё! Я сказал, то, что думаю, а теперь решай, будем ли мы разговаривать на равных и работать вместе, или ты мне отдаёшь мою, нет — наши доли, и мы расстаемся навсегда, ибо впредь я не потерплю неискренности и каких-то нелепых проверок с твоей стороны!

После долгого молчания и беспрестанного похрустывания пальцами Зильберман наконец открыл рот:

— Юлик, я ни у кого, никогда не просил прощения. У тебя, да, я прошу прощения. Более того, если из рассказов Марика я понял, что мы соратники, или, как говоришь ты, «подельники», то сейчас я вижу и чувствую, что ты мой брат… Брат по духу. Всё! Больше мне в своё оправдание сказать нечего… Нет-нет, вот ещё что: с этого момента и до конца наших дней будем работать только вместе!

Глава третья. Жена четырех генералов

Из иудеек в православную

В 1935 году, исколесив всю Польшу в поисках лучшей жизни, многочисленное семейство Семёна Портного вернулось в свой дом в Бердичеве. Вскоре после этого красавица Циля, шестой ребёнок в семье, исчезла из дома.

Родители равнодушно осмотрели сеновал, где в грёзах и за чтением польских бульварных романов любила проводить время тринадцатилетняя девчонка.

Скорее для самоуспокоения они опросили соседских ребятишек, купавшихся и удивших рыбу на мелководной речке. И всё. На этом и закончились поиски девчушки, которую родители и своей-то не считали из-за её капризного норова и категорического отказа помогать по хозяйству.

Не по годам развитая физически Циля в свои тринадцать лет, несмотря на «дюймовочный» рост, выглядела шестнадцатилетней девушкой на выданье. И сватались-таки! Но все получали отказ — нужны ли ей были сыновья еврейских ремесленников и мелких торговцев, если она мечтала выйти замуж за Принца!

Броские, в глянцевых обложках польские книги нашёптывали, что в Варшаве существует другая жизнь, другой прекрасный мир, полный упоительных приключений, очаровательных знакомств и перспектив стать знаменитой, выйдя замуж за богатого шляхтича. Она с упоением по десять раз смотрела все польские фильмы, которые попадали в Бердичев.

Фильмы и книги окончательно сформировали в девушке мнение, что она должна жить в Варшаве, и только там! В грёзах она уже видела себя панночкой, варшавянкой и никем другой. Чтобы перебраться в Варшаву, она сначала бежала во Львов, который до 1938 года являлся восточной столицей польского государства. Но осталась там на всю жизнь.

…Первые месяцы пребывания во Львове были сплошными мытарствами — ни жилья, ни сносной еды, не говоря уж о деньгах… Выжила! По воскресеньям пела у католических кладбищ — там давали хорошую милостыню, особенно красивым девочкам. А в будние дни Циля шла зарабатывать медяки — пела у многочисленных православных церквей.

И если у кладбищ беглянка, ориентируясь на контингент, посещавший своих усопших родственников, пела по-польски, то у церквей — только по-украински. У православных храмов платили меньше, но и за то спасибо, — лишь бы выжить, скопить денег и уехать в Варшаву…

…В ночлежке, куда одна сердобольная старушенция пристроила Цилю, сразу несколько мужиков без роду и племени положили на неё глаз. Их домогательства она отвергла с порога, но однажды один из постояльцев выиграл её у компании в карты. Он подобрался к спящей девчонке и задрал ей подол. А чтобы нагнать страху, показал нож, сказав, что теперь она будет принадлежать ему.

Во время неравной борьбы, за которой с вожделением тайно наблюдали остальные мужики-сладострастцы, посягатель в пьяном угаре напоролся на собственный нож и тут же скончался. Тринадцатилетняя девчонка в ужасе бежала с места происшествия.

Куда деваться? К кому прислониться?

Львов, казавшийся ей городом, преисполненным наслаждений и неги, показывал себя совсем с другой, кровавой стороны…

В поисках работы Циля заглянула в Центральный Львовский собор и предложила себя в качестве продавщицы свечей и церковного реквизита.

Староста собора, педофил со стажем, сразу согласился взять её на работу и предложил торговать на паперти цветами. За каждый десяток проданных букетиков он обещал Циле обильный ужин, угол в собственной обители и богоугодные утехи, имея в виду интимные забавы с девчонкой.

Однако до «богоугодных утех» дело не дошло, так как в первый же вечер, едва Циля с корзиной цветов расположилась у основания Кафедрала, туда заглянул начальник львовского гарнизона, польский генерал Збигнев Кшишевский.

Красота девчонки настолько поразила стареющего повесу, что он сразу решил сделать её своей наложницей.

Две-три фразы по-польски — и генерал понял, что имеет дело с еврейкой. Пся крев, только этого не хватало! Будь она полячкой или, на худой конец, украинкой, — это одно, но связываться с иудейкой, нет, увольте, это — ниже достоинства польского генерала!

«Впрочем, — решил генерал, — вытащить этот бриллиант из дерьма всё равно надо, ибо если не я, так другой, более решительный шляхтич заберёт этот драгоценный камень, невзирая на её нехристианское происхождение. Что же делать? Матка бозка, что это я себе голову морочу?! — чуть не вскрикнул Кшишевский от осенившей его мысли. — Ведь её можно перекрестить в нашем костеле!»

— Деточка, послушай умудрённого жизнью человека — здесь не место для тебя! — категорично, как если бы всё уже было решено и согласовано, заявил генерал. — Если ты доверишься мне, я введу тебя в высшие светские круги Львова… Но при двух условиях: если ты примешь католицизм, и если мы обвенчаемся в костеле. Красивую жизнь я тебе гарантирую, слово польского генерала! Соглашайся, ибо второго такого предложения ты никогда не получишь…

— Я согласна, — прошептала девочка.

…В конце концов Кшишевский, хорошенько всё обдумав, пришел к выводу, что для него, глубоко верующего католика, будет лучше, если Циля примет не католическую веру, а православие. Это избавляло его ещё от одного греха: венчаться в костеле. Ведь он был уже венчан с католичкой, а повторный брак, как и развод, безжалостно карался папским судом инквизиции, вплоть до пожизненного тюремного заключения.

Во время крещения Цили в православной церкви её нарекли Олесей (вот откуда появилось имя Лёля!). Ещё через две недели Кшишевский и Олеся обвенчались в сельской православной украинской церкви близ города Дрогобыч. Вопреки яростному сопротивлению генерала, девчонка проявила характер и настояла на том, чтобы в свидетельстве о браке она была записана как Кшишевская. Генерал бесновался в бессильной ярости, а Циля Семёновна Портная торжествовала. Ещё бы! Теперь по документам она значилась Олесей Семёновной Кшишевской…

Венчание, как того и требовали чрезвычайные обстоятельства, проходило в условиях повышенной конспирации. Со стороны генерала свидетелем выступал его адьютант-порученец, со стороны Цили-Олеси — та самая старуха, что устроила её в ночлежку.

Скромность обряда бракосочетания генерал компенсировал обилием дорогих подарков, среди которых самым ценным был двухэтажный особняк, который Кшишевский специально приобрел для свиданий со своей молодой женой. Причем купчая была оформлена не на генерала, а на Олесю Семёновну Кшишевскую.

Чтобы украсить и как-то оживить вновь приобретенные апартаменты, генерал заказал самому модному львовскому художнику портрет Олеси во весь рост, на котором она была изображена… совершенно голой! А чтобы гостям не пришлось напрягать зрение, обозревая совершенные формы лица и тела Олеси, над картиной была повешена огромная, о сорока свечах, люстра богемского хрусталя…

Портянки генерала Требухи

В ноябре 1939 года Ивано-Франковская, Тернопольская, Волынская, Ровненская и Львовская области, исторически принадлежавшие Украине, но отошедшие в 1921 году Польше по Рижскому мирному договору, были присоединены советскими войсками к Украинской Советской Социалистической Республике.

Генерал Кшишевский бежал из Львова так поспешно, что даже не нашел времени попрощаться со своей Лёлей. Впрочем, она была не в претензии — старый пердун так надоел ей своими бзиками, что она с радостью восприняла расставание.

…Поначалу казалось, со сменой власти во Львове ничего не изменится. Советские войска, оккупировавшие город, жили своей жизнью, львовяне — своей.

Олеся, по заведенному за последние два года обыкновению, каждый вечер выезжала в фаэтоне на променаж по центральной улице Львова, а вечерами устремлялась в оперу, где, как всегда, её поджидал кортеж жаждавших благорасположения поклонников, которым при самом богатом воображении и в голову не приходило, что пани Лёле едва исполнилось пятнадцать лет…

Однако распорядок жизни новоявленной панночки, устоявшийся в течение последних двух лет, однажды варварски был нарушен появлением в её доме русского генерала.

Вернувшись за полночь из оперы, Лёля, поднимаясь по мраморной лестнице на второй этаж, где располагались её апартаменты, почувствовала какой-то непривычно отвратительный запах. Прижав к носу платок, благоухающий французскими духами, она терялась в догадках, что и из каких таких отбросов, внушающих омерзение, мог приготовить её повар Грицько?!

«Ну ужо я задам тебе трепача, украинское быдло!» — решила она и решительно распахнула дверь в гостиную.

В центре, прямо под её портретом, в кожаном кресле с хозяйским видом и в одних кальсонах сидел какой-то вдребезги пьяный мужик и почесывал пятерней голые ступни.

Вокруг него в подобострастном полупоклоне стояли все шесть человек прислуги…

Лёля окинула взглядом комнату, сразу поняв, откуда исходит смрад, который атаковал её ещё на лестнице — на всех стульях сушились портянки невесть откуда свалившегося в её дом пришельца. Внешне он напомнил ей насильника из ночлежки.

— Простите, кто вы и как сюда попали? — взяв себя в руки, твёрдым голосом спросила Лёля.

— Я — генерал Красной Армии, выполняющей свою священную миссию по освобождению братских народов Украины и Белоруссии от иноземного ига! Зовут меня Фёдор Иванович Требуха. С сегодняшнего дня я определен на постой к вам. Так что прошу любить и жаловать! Есть вопросы? Нет?.. Тогда продолжим лекцию. Берите стул и присоединяйтесь к нам. Я с вашей прислугой провожу политзанятие о незаменимости портянок в боевых условиях. То, что вы наблюдаете сейчас на стульях — это портянки зимнего образца, но есть ещё и летнего…

— Хватит! — вне себя от злости заорала Лёля. — Я не позволю глумиться надо мной и развешивать на моей мебели вонючие куски ваших победоносных тряпок! Кстати, почему они серые, а не красные, как должно это быть у вас, у коммунистов?! А вообще, меня это нисколько не интересует — вон из моего дома! Мой дом — это частная собственность, она неприкосновенна. У вас есть предписание на посещение и проживание в моем доме? Нет?.. Тогда тем более убирайтесь отсюда и как можно скорее!

При этих словах Лёля откуда-то из-под юбки выхватила крошечный «браунинг-бульдог», подаренный генералом Кшишевским, и направила его на специалиста по портянкам.

Требуха моментально отрезвел и, старательно выговаривая слова, вымолвил:

— Ты такая красивая, что я влюбился сначала в твой портрет, а вот теперь и в тебя саму… Мой адъютант завтра привезёт во Львов мою жену, но здесь её ноги не будет. Да и вообще, я развожусь с ней… Из-за тебя, между прочим! Я буду здесь жить только с тобой, ясно? В противном случае я завтра же прикажу расстрелять всю твою прислугу как польских шпионов, а ты окажешься на нарах, всё ясно?

Генерал вдруг расплакался.

— Прости, Олеся!.. Но я от тебя никуда не уйду. Посмотришь, я тебе ещё пригожусь — с завтрашнего дня во Львове вводится карточная система на продукты питания, но только для работников государственных предприятий и учреждений. А ты ведь нигде не работаешь и ничего не умеешь делать, это мне уже твоя челядь доложила… Так что никуда тебе от меня не деться! А что касается портянок и пьянства, то даю слово генерала — ты никогда больше ни того, ни другого не увидишь!

Лёля на примере Кшишевского уже знала, чего стоит слово генерала — ему можно верить.

— Черт с тобой, сегодня можешь оставаться, а там видно будет…

Так на правах гражданского мужа в доме Лёли поселился второй генерал, на этот раз русский.

* * *

Действительно, как и предрекал генерал Требуха, на следующий день с полок львовских продовольственных магазинов исчезли все продукты, вплоть до соли и спичек. Теперь продукты можно было получить только по карточкам, да и то только государственным рабочим и служащим.

Однако благодаря новому мужу Лёля и её прислуга нужды ни в чем не испытывали. По первому же её требованию в доме появлялись и белый хлеб свежей выпечки, и парная телятина, и сливочное масло, и пчелиный мёд, и чёрная икра, и даже сено для лошадей, возивших Лёлю в фаэтоне…

Муж — львовский душегуб

22 июня 1941 года во Львов вошли передовые части гитлеровского вермахта.

Требуха наскоро поцеловал Лёлю, пообещав непременно вернуться, по меньшей мере, командующим армией.

Завистники Лёли не преминули подсказать немецкой администрации, что в её доме на постое находился русский генерал. Слава богу, они не знали, что Лёля и Требуха состояли в гражданском браке.

Для снятия показаний Лёлю вызвали в львовское гестапо.

Каково же было недоумение и разочарование доносчиков, когда Лёля вышла из львовского гестапо с гордо поднятой головой — ведь оттуда ещё никто живым не возвращался! А на следующий день в её доме поселился не кто-нибудь, а сам Людвиг фон Крюгер, генерал СС, шеф львовского гестапо, одно только имя которого наводило ужас на местное население. Он, якобы, лично решил убедиться, что юная красавица оставлена разведотделом Красной Армии во Львове для проведения диверсий. Проверка затянулась на три года…

Встретив такое очаровательное, нежное и трепетное существо, каким в действительности была Лёля, Людвиг фон Крюгер изменил своим принципам — из ярого славянофоба он превратился не только в обожателя всего польского, но и в любящего и заботливого мужа, не мыслившего ни часа прожить без своей «польской пташки».

Оказавшись в безвыходном положении, Лёля умело подпитывала заблуждение генерала о её происхождении, ибо узнай он, что она еврейских кровей — если не виселица, то место в концлагере ей было бы обеспечено!

Через три месяца после того, как Людвиг фон Крюгер перебрался жить в Лёлин дом, он сделал ей предложение и повёз её в Гёттинборг для венчания в лютеранской церкви.

После бракосочетания Лёля из Кшишевской стала фрау фон Крюгер. Под этой фамилией на деньги генерала она исколесила всю оккупированную немцами Европу — от Копенгагена до Брюсселя и Парижа.

Праздник продолжался три года…

Фотография в кармане гимнастёрки

27 июля 1944 года войска 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева, разгромив немецко-фашистскую группу армий «Северная Украина» генерал-полковника Йозефа Гарпе, овладели Львовом.

На следующий день дом Лёли посетили трое военных в пропылённой форме с автоматами и котомками за плечами. Хозяйке они представились как офицеры «СМЕРШ» и попросили разрешения использовать в своих целях комнаты второго этажа западной части дома. Это была самая удобная часть особняка, которую занимала сама Лёля, но… просьба представителей новой власти — это приказ, исполнения которого никак не избежать!

Старший группы долго исподволь наблюдал за Лёлей, а затем без обиняков спросил:

— Скажите, вы не были знакомы с генералом по фамилии Требуха?

— Не просто знакомы, мы с Фёдором Ивановичем состояли в гражданском браке, если пану будет угодно! — с вызовом ответила Лёля.

— Тогда, оказывается, мы с вами заочно знакомы… и давно.

С этими словами военный вынул из нагрудного кармана гимнастёрки фотографию Лёли, где она была запечатлена в обнимку с Фёдором Требухой.

— Он погиб в сорок третьем при форсировании Днепра, но перед смертью мне, своему заместителю и другу, успел передать весь свой личный архив. Его я отдал родным генерала, а фотографию оставил себе… Почему? Да потому что я догадывался, что вас связывали более тесные, чем товарищеские, узы, хотя о том, что вы были мужем и женой, он никогда и словом не обмолвился.

Фотографию я сохранил ещё и по другой причине: потому что я просто влюбился в вас… И потом, знаете, — военный замялся, подыскивая слова, — знаете, какова фронтовая холостяцкая жизнь? Там, на фронте, трудно встретить красивую женщину, которая бы тебе стала подругой и женой, тем более что я очень разборчив… А так… иной раз бывало посмотришь на ваше фото, и уже не чувствуешь себя одиноким… Вот почему, Лёля Семёновна, я почти год носил в кармане гимнастёрки ваше фото. Странно, но мне никогда в голову не приходило, что мы можем встретиться. И надо же, встретились-таки! Я — реалист, человек, далёкий от мистики, но наша встреча — это судьба… Простите за дерзость, но я прошу вашей руки… если, конечно, вы не замужем.

— Нет, не замужем, — шепотом вымолвила Лёля.

Она, как завороженная, внимала каждому слову военного. За много лет общения с самыми разными мужчинами, а было их у неё, кроме мужей, — не счесть, она впервые увидела в этом пропылённом и усталом военном не самца, а человека — так сердечна и открыта была его улыбка! Улыбка, которая так диссонировала и с автоматом, и с военной формой, и с целым иконостасом боевых наград на груди. Штук двадцать — не меньше! От своих прежних мужей-генералов Лёле было известно, что такое количество орденов и медалей невозможно заслужить, отсиживаясь в тылу. Значит, этот незнакомец не прятался за чужие спины, а воевал в полный рост, не жалея живота своего…

Черт возьми, какое странное, просто невероятное сочетание отваги и сентиментальности в этом человеке. Целый год носить в кармане гимнастёрки фото незнакомой ему женщины, в которую он влюбился с первого взгляда! А его внешность? Да он только что сошёл с киноэкрана: высокий, статный, черноволосый, глаза небесной голубизны, а черты лица, будто, выточены из кости. Красавец, ничего не скажешь!

— Простите, — вкрадчиво произнесла Лёля, — вы забыли представиться.

— Ах да, извините! Генерал Широков, Григорий Иванович.

Лёля при этих словах почувствовала лёгкое головокружение:

«Неужели?! Нет-нет, это не явь, это — сон. Такого не бывает даже в кино… Это — наваждение, это — сказка… Четвёртый генерал на моём жизненном пути!»

При этом она уже знала, что применит все свои чары, чтобы этот сказочный витязь, год проносивший её фотографию в кармане гимнастёрки, сегодня же станет её собственностью. По-другому быть не должно, иначе она застрелится прямо у ног этого генерала из браунинга, который подарил ей, как бишь его звали? К черту — теперь это не важно!»

— Прошу прощения за вопрос, пан генерал…

— Да-да, пожалуйста!

— Вы женаты? — Лёля вся внутренне напряглась в ожидании ответа.

— Нет, и никогда не был. Откровенно говоря, было не до этого — я отдавал службе всё свободное время, так что устроить свою личную жизнь было некогда…

— Если пан генерал не будет возражать, он и после выполнения задания может остаться жить у меня… Разумеется, если захочет. Чистое бельё, приличную кухню и остальные общегражданские блага я вам гарантирую…

Так начался последний по счёту, но отнюдь не по значимости, роман Лёли Семёновны Портной-Кшишевской-Требуха-фон Крюгер с четвёртым генералом…

Испытания невзгодами

Через год Лёля родила сына. Назвали его в честь отца Григорием. Однако ещё задолго до его появления на свет начались мытарства молодожёнов.

На Особый отдел львовского гарнизона и штаб «СМЕРШ» хлынула лавина анонимок, в которых Лёля обвинялась в пособничестве немецко-фашистским оккупантам. Главным аргументом во всех подметных письмах были её любовные свидания с бывшим начальником львовского гестапо. Слава богу, что «доброжелатель» не знал, что Лёля состояла с Людвигом фон Крюгером в законном браке.

Хотя все анонимки в конце концов попадали на стол мужа Лёли, генералу Широкову, он понимал, что вечно так продолжаться не может — информация, которой он пока не давал ходу, рано или поздно дойдёт до его начальства.

Собрав все анонимки в отдельную папку, он явился на доклад к своему непосредственному начальнику, генерал-лейтенанту Сытину.

— Заниматься делом своей жены ты не вправе по закону, поэтому ею займется полковник Тарасюк. Свободен!

И началось. Бесконечные допросы, протоколы, очные ставки, опись имущества. Кстати, главным обвинителем Лёли выступал её повар Грицько, он, как выяснилось, и был составителем всех анонимок. До окончания расследования Лёля была помещена в следственный изолятор центральной львовской тюрьмы. Широков, используя своё служебное положение, каждый день навещал жену, передавал продукты, да и просто пытался поддержать морально.

Обвинительный уклон в следствии по делу Лёли Широкову был ясен изначально. Он отдавал себе отчёт, что ни на какой оправдательный приговор рассчитывать не приходится, ибо таковой мог дискредитировать следственную систему в целом. И тогда попавший в опалу генерал решился пойти ва-банк. Использовав все свои высокопоставленные связи в центральном аппарате МГБ, он добился двухминутного телефонного разговора со своим прямым начальником, министром государственной безопасности, Виктором Абакумовым, с которым начинал службу в бытность того ещё старшим майором НКВД.

— A-а, Григорий! — узнал Широкова Абакумов. — Как поживаешь? Ах вот так! Но, должен тебе сказать, ты не оригинален. Наш брат всегда горел либо на выпивке, либо на бабах… Ты же, насколько я помню, никогда не был ни выпивохой, ни бабником, что ж случилось на этот раз? Любовь? Настоящая? Сильнее не бывает? Ну, тогда вот что… Сидеть твоя жена не будет, это Я тебе обещаю, но принудительных работ по месту жительства ей не избежать. Большего я для тебя сделать не могу, ибо в противном случае дискредитирую работу следствия… Не за что, бывай!

Абакумов выполнил обещание: Олеся Семёновна Кшишевская была приговорена к году принудительных работ на львовской швейной фабрике, где шила те самые ненавистные ей летние и зимние портянки, которые, по замыслу их создателей, должны были обеспечить непобедимость Красной Армии…

Трагический конец

После объявления приговора Лёле генерал Широков за утрату чекистской бдительности был разжалован до майора. Умер он от инфаркта через полгода после освобождения жены.

Сидя у гроба мужа, Лёля ломала голову, где взять деньги на похороны.

Во время следствия у Лёли в пользу государства изъяли все её драгоценности, китайские вазы, дорогую мебель и даже носильные вещи — шубы, кожаные пальто и плащи, так что продать на «черном рынке» было нечего.

Неожиданно внимание Лёли привлёк какой-то странный звук. В гробовой тишине раздалось жужжание шмеля. И откуда он взялся? Некоторое время Лёля неотступно следила за его полётом, боясь, как бы он не сел на лицо покойника. Но нет, шмель взмыл в высоту и уселся… на люстре богемского хрусталя.

«Боже мой, как она оказалась здесь, ведь всё ценное описали и вывезли! Очевидно, судебный пристав либо не обратил на неё внимания, либо решил заняться этим огромным сооружением в последнюю очередь… Люстра — моё спасение! Надо снять её и отвезти в антикварный магазин — сейчас такие вещи в большой цене! Продам хоть за пол цены, хватит и на похороны, и нам с сынулей, пока я не устроюсь куда-нибудь на работу…»

Лёля тут же сбегала в кладовку, где Грицько держал инструмент, и принесла огромную отвёртку. Теперь надо было добраться до самой люстры, но как? Операция по снятию люстры не могла быть осуществима из-за пятиметровой высоты потолков, кроме того, посреди комнаты стоял стол с гробом мужа… Что же делать?! Лёля помчалась на кухню и с трудом приволокла ещё один стол, поменьше. Установила его таким образом, что гроб оказался между его ножек. Нет! Всё равно до люстры не дотянуться… Что делать?! Стул! На кухонный стол надо поставить стул и тогда можно будет открутить люстру. Вперёд! Треволнения, беготня, перетаскивание тяжёлого кухонного стола подточили силы Лёли и, когда она взобралась на стул, у неё закружилась голова. Она пошатнулась. Пытаясь удержаться на стуле, взмахнула руками. В порыве отчаяния она попыталась схватиться за свисающий хрусталь, не удалось…

…Через два дня по дому стали разноситься тошнотворные запахи тлена — разлагались два трупа.

Вызванный судмедэксперт констатировал смерть Лёли в результате сквозной раны левой височной кости. Похоже, что, сорвавшись со стула, Лёля угодила виском на угол гроба.

В разное время и в разных местах родились, разными дорогами шли друг к другу Лёля и её единственно любимый мужчина, Григорий Широков, а закончили свой земной путь в одном гробу…

* * *

После затянувшейся паузы Герцог наконец тихо произнес:

— Густав, а ты не пытался продать этот сюжет какому-нибудь киноконцерну или книжному издательству? Ведь то, что ты мне сейчас поведал, — это же готовый сценарий или материал для душещипательного романа…

— Слишком хлопотно, да и времени займёт уйму… Нет, Юлик, я — прагматик, привыкший обделывать дела в два счёта и сразу же получать причитающиеся мне деньги, так что сценарий, роман — это не для меня. Пусть их создают сентиментальные графоманы, ищущие славы и признания. Людям нашей с тобой профессии слава ни к чему, нам нужны только деньги, и желательно наличные, не так ли?

— Мне кажется, ты несколько заблуждаешься в оценке самого себя.

— В чём же это выражается?

— Извини, Густав, но ты не только честолюбивый прагматик, но и сентиментальный тщеславец, поэтому-то ты и хранишь в своем доме портрет своей тётки… Уверен, что каждой женщине, которую ты укладывал в эту постель, ты рассказывал какую-нибудь романтичную историю своей любви к изображенной на картине красавице, вскользь намекая на то, что она — отпрыск династии Ротшильдов, или я не прав?

— Прав, но лишь отчасти. Не я, а именно женщины, которые делили со мной это ложе, без моей подсказки настаивали на том, что это — портрет какой-нибудь баронессы из клана Ротшильдов… Я с загадочным видом покачивал головой, не подтверждая, но и не опровергая их версий. Женщин нельзя разочаровывать, Юлик. Да, каюсь, в этом проявлялось моё тщеславие. Но истины, то есть того, кто в действительности изображен на полотне, до сих пор не знает никто из моих любовниц!

— Кстати, Густав, а как к тебе попал портрет твоей тёти? Ты что, ездил за ним во Львов?

— Нет, Юлик, всё много сложнее и печальнее. Помнишь, я сказал тебе, что когда тётя Лёля была замужем за гестаповцем, она исколесила всю оккупированную гитлеровцами Европу. Побывала она в гостях и у нас, в Триесте. Моя мама и тётя Циля — сестры-близнецы… В Бердичев мама из Польши не поехала, потому что её мужа, то есть моего отца, Зигмунда Леви Зильбермана, пригласила на работу одна австрийская фармацевтическая фирма. В общем, мы переехали из Польши в Вену, затем в Триест, а семья Семёна Портного вернулась домой, в Бердичев…

Будучи у нас в гостях, тётя Циля оставила свой львовский адрес. Некоторое время мы даже переписывались, пока Сталин не установил пресловутый «железный занавес» между СССР и Западом. Почтовая связь возобновилась лишь во времена хрущёвской «оттепели»… Однажды мы получили письмо из Львова от анонимного отправителя, который сообщил, что тётя Циля умерла. Мама тут же засобиралась во Львов. Знал бы ты, каких нервов и денег эта поездка стоила всем нам! Взятки пришлось давать не только работникам советского консульства в Триесте, но и чиновникам львовского горисполкома, русским пограничникам и таможенникам, которые отказывались выпускать картину за границу под предлогом, что она, якобы, представляет историческую и художественную ценность, а документы на её вывоз отсутствуют. Но у мамы были два неоспоримых аргумента. Во-первых, она сказала, что это не экспонат из музея, а её портрет, написанный львовским художником — ведь тётя Циля и мама были внешне схожи, как две капли воды… Откровенно говоря, я ещё и по этой причине повесил портрет тёти Цили — она напоминает мне мою покойную маму…

— А второй аргумент? — Герцог от нетерпения заёрзал на кровати.

— Деньги… Пришлось дать огромные деньги украинским пограничникам и таможенникам, чтобы картину разрешили вывезти из Советского Союза…

После смерти моих родителей я кое-что вывез из Триеста, в том числе и портрет…

— Послушай, Густав, а тебе, случайно, не известна судьба остальных детей твоего деда, Семёна Портного? Ты не поддерживаешь с ними отношений?

— Не с кем поддерживать, Юлик, — немцы расстреляли всю семью, проживавшую в Бердичеве… Уцелел лишь один. В разговоре с мамой тётя Циля как-то обмолвилась, что после её бегства из Бердичева то же самое сделал и самый старший сын Семёна Портного — Аркадий. По слухам, его видели в Одессе. Он устроился учеником то ли к ювелиру, то ли к часовому мастеру, в общем, не помню… А жив ли он сейчас — не знаю. Признаюсь тебе честно — я никогда не предпринимал попыток разыскать его, я зарабатывал деньги. Кроме того, я ведь никогда не видел его. Ну и что с того, что мы с ним родственники по крови, мы всё равно совсем чужие друг для друга, потому что выросли и сформировались как личности в разных мирах. У нас разные интересы, взгляды на жизнь, да мало ли…

При этих словах Герцог спрыгнул с кровати и в каком-то диком возбуждении стал безостановочно вышагивать по комнате, время от времени покачивая головой и что-то бормоча себе под нос.

— Юлик, что с тобой происходит?! На тебе лица нет, ты посмотри на себя в зеркало, ты бледен, как смерть! Что случилось, Юлик? Тебе плохо?!

Зильберман вскочил с кресла и с силой обнял Герцога за плечи. Тот сразу обмяк, по его щекам градом покатились слёзы. Размазывая слёзы по щекам одной рукой, другой он обхватил Густава за шею:

— Мне, Густав, и плохо, и хорошо… Плохо от того, что мы так поздно встретились, а хорошо от того, что всё-таки эта встреча состоялась! Сядь, иначе ты упадёшь от того, что я тебе сейчас скажу… Густав, мы с тобой — двоюродные братья! Тот старший брат тёти Цили по имени Аркадий — мой родной отец, который и до сих пор живет в Одессе… Он рассказывал мне, как вслед за своей сестрой бежал из Бердичева в Одессу, как очень долго разыскивал её потом по всей Украине, будучи уверенным, что до Польши ей не добраться… Но так и не нашёл — ведь он разыскивал Цилю Семёновну Портную, а она к тому времени уже стала Олесей Семёновной Кшишевской…

— А почему же ты «Герцог», да ещё и «Львович»? — не до конца веря услышанному, спросил Зильберман.

— Когда мне было шесть лет, моя мать, заядлая театралка, влюбилась в режиссера Мариинского театра Льва Герцога. Он тогда давал гастроли в Одессе. Несмотря на моё сопротивление, она увезла меня в Ленинград. Режиссер усыновил меня, и я из Юлия Аркадьевича Портного превратился в Герцога Юлия Львовича. Я несколько раз предпринимал попытки вернуться в Одессу, убегал из нового дома, который был мне чужд и отвратителен, но каждый раз милиция снимала меня с поезда и возвращала в Питер… Несколько лет назад я виделся со своим родным отцом — у него претензий ко мне нет, только к своей бывшей жене, то есть к моей матери. Но как говорится: «О мёртвых либо хорошо, либо ничего». Матери уже давно нет в живых, как и моего отчима тоже… Так что, Густав, из родных у меня в живых остались только ты и мой отец. Да! Ещё Ирма… Ну как тебе сюжетец? Теперь ты готов продать наши истории в какую-нибудь кинокомпанию или книжное издательство?

— Н-да, задал ты мне задачу… Надо подумать над этим… Но думать буду, когда приду в себя, а сейчас, Юлик, мы должны с тобой осушить, как минимум, пару бутылок отборного французского шампанского, не возражаешь, брат?

— Наливай!

Вдруг Герцог услышал, как кто-то снаружи начал царапать дверь, затем послышались глухие удары, как если бы этот некто пытался открыть дверь своим телом.

— Что это? — Юлий недоуменно посмотрел на Густава.

— Не что, а кто! Это — мой кот по кличке Непал. Он рвётся, чтобы поприветствовать меня.

— А где же он был, почему мы его не видели раньше?

— Шастал где-то по своим кошачьим заморочкам. Знаешь, сколько в округе жаждущих самца кошек? Тьма-тьмущая! И всех их надо оприходовать. А кому, как не «Непалу» этим заниматься — он же у меня гигант, по части сексуальных игрищ он любому местному коту даст сто очков форы вперёд… Да ты сам его сейчас увидишь, — сказал Густав, направляясь к двери.

В комнату впрыгнуло существо иссиня-черного цвета, и если бы Герцог не был предупрежден, что это кот, он принял бы его за рысь.

— Ничего себе размерчики, прямо и не кот — собака Баскервилей! — присвистнул от изумления Юлий.

Кот присел у порога и, с шумом втягивая ноздрями воздух, уставился своими жёлтыми, сливообразными глазами на незнакомого ему человека. Густав, поглаживая кота по голове, приговаривал:

— Непал — хороший кот, Непал — любимый кот. Хозяин! Ну иди, познакомься с моим братом, иди же, хороший кот! — при этом Зильберман протянул руку в сторону Герцога и подтолкнул Непала.

Животное, будто понимая обращенные к нему слова, медленно и важно приблизилось вплотную к Юлию и, пристально глядя ему в глаза, начало тщательно его обнюхивать. Ещё через какое-то время наступила вторая часть ознакомления Непала с доселе неизвестным ему объектом — кот, поворачивая голову то влево, то вправо, стал тереться усами и щеками о колено Герцога.

— Всё, Юлик! — воскликнул Густав. — Кот признал в тебе своего. То, что он сейчас делает — это высшее проявление покорности и симпатии к тебе. Ты — первый, кого он принял безоговорочно! Представь себе, Непал живет здесь уже третий год, но за всё это время ни разу даже не подошёл к моей управляющей, да и к себе её не подпускает… Нет, он не бросается на неё, отнюдь. Он просто уходит в свою комнату. А вот туда он позволяет входить только мне…

— Послушай, Густав, а откуда он у тебя? Ты купил его здесь или привез из Катманду. Это ведь тибетский горный кот, довольно редкая разновидность в семействе кошачьих.

— А ты откуда знаешь?

— В своё время я поддерживал довольно тесные деловые отношения с Борисом Буряце, любовником Галины Брежневой, дочерью Генерального секретаря КПСС. Как-то раз, уж и не помню в какой связи и по какому-такому поводу, Буряце рассказал мне, что на даче генсека в Заречье проживает чудо-кот, который, якобы, обладает сверхъестественными способностями, нечто вроде дара предвидения, что ли… Короче, он неоднократно предупреждал хозяина, то есть Брежнева, о грозящей ему опасности. Домочадцы генсека и его телохранители так и называли кота — Провидец, хотя кличка у него была совсем другая, сейчас уж и не помню какая… Вспомнил! Звали его Лама…

— К чёрту кличку брежневского питомца! Ты лучше поднапрягись и вспомни, что тебе рассказывал твой деловой партнёр о его провидческих способностях. Пойми, мне это очень важно знать, потому что мой Непал, как мне кажется, тоже обладает даром предвидения. Я хочу сравнить поведение своего кота с этим, как его? С Ламой! В общем, давай, Юлик, рассказывай про брежневского кота!

— Заметь, Густав, я не претендую на правдоподобие происходившего, я лишь перескажу тебе то, что слышал от Бориса Буряце.

Глава четвертая. Кот-провидец

Подарок далай-ламы

Начиная с прихода Брежнева к власти в 1964 году Индира Ганди, премьер-министр Индии, не однажды посещала СССР.

Каждый раз в конце своего визита она неизменно задавала один и тот же вопрос: когда Леонид Ильич нанесёт ответный визит, который пойдёт на пользу дружбе двух великих народов. И наконец Генеральный решился. В первых числах января 1969 года состоялся его первый официальный визит в Индию.

Брежнев до глубины души был тронут оказанным приёмом. Так, как встречали его, встречают только истинных друзей.

…На одном из приёмов во дворце Индиры Ганди чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Дели Михаил Пегов показал Леониду Ильичу невзрачного, маленького роста человечка неопределенного возраста. Пояснил, что последний — первосвященник ламаистской церкви в Тибете, далай-лама в изгнании, которого приютила у себя Индира Ганди. О нём ходят легенды по всей Юго-Восточной Азии. Ну, к примеру, он в совершенстве владеет гипнозом. Вводя людей, страдающих астмой, язвой желудка и сердечными заболеваниями, в гипнотический транс, он за пару сеансов излечивает их навсегда от этих недугов. Может по запаху купюры определить её номинал. Читает книги с завязанными глазами, прикасаясь к тексту кончиками пальцев. И что уж самое невероятное — во время упражнений йогой далай-лама способен отрываться от поверхности земли и в течение нескольких секунд парить в воздухе!

Брежнев крайне заинтересовался рассказом посла и попросил представить его тибетцу. Когда их руки сомкнулись в рукопожатии, первосвященник долго не отпускал ладонь Леонида Ильича, а затем через переводчика сообщил, что высокий гость тринадцать лет назад перенес инфаркт, да и вообще, у него есть проблемы с сердцем, которые в будущем серьёзно осложнят ему жизнь.

— Черт возьми! — воскликнул Леонид Ильич в состоянии крайнего возбуждения, — действительно, в 1956 году, находясь на посту второго секретаря Казахстана, я перенёс инфаркт! Это было ровно тринадцать лет назад… Да и сейчас сердчишко нет-нет, да и пошаливает… Ну-ка, ну-ка, пусть продолжает этот ясновидящий!

— Судя по рисунку линий на ладони моего гостя, — продолжал первосвященник, — его в ближайшем будущем подстерегают смертельные опасности.

— Наверно, самолёт, на котором я буду возвращаться домой, потерпит крушение, — в шутку сказал Леонид Ильич.

Далай-лама, вперив пронзительный взгляд в зрачки собеседника, внимательно выслушал перевод и ответил, что со смертельной опасностью Брежнев встретится не в небе, а на земле. И не раз.

После этого первосвященник сделал знак переводчику наклониться и что-то прошептал ему на ухо.

— Господин Генеральный секретарь, — с пафосом произнес переводчик, — Его Святейшество далай-лама спрашивает, не соблаговолите ли вы принять от него некое существо, которое наделёно даром провидения. В будущем оно сможет уберечь вас от многих напастей.

— Отчего ж не принять, — Леонид Ильич тряхнул своей роскошной шевелюрой. — Из рук такого человека и яд принять — святое дело… Приму обязательно!

После этого первосвященник что-то сказал мальчику-монаху, и тот стремглав помчался к выходу. Через минуту он вернулся, двумя руками неся объёмистую клетку, в которой сидел… невероятных размеров пушистый черный кот, которого Леонид Ильич сначала принял за пантеру.

Далай-лама, тихо и ласково произнося какие-то слова, похожие на заклинания, поднёс ладонь Брежнева к клетке, и кот принялся тщательно её обнюхивать, время от времени поднимая свои огромные жёлтые глаза то на Леонида Ильича, то на первосвященника.

Закончив ознакомление с ладонью Брежнева, кот выгнул спину и, подойдя к дверце, стал скрести её когтями. Мальчик-монах открыл клетку, и животное с неожиданной для его размеров грацией спрыгнул на пол. Помахивая хвостом, он уверенно сел у ног Брежнева. Едва посол попытался ближе придвинуться к Генеральному, как кот резко обернулся в его сторону и предостерегающе зашипел.

…Первосвященник широко заулыбался, одобрительно закивал головой и произнес длинную тираду.

— Господин Генеральный секретарь, — начал переводчик, — Его Святейшество сказали, что, судя по поведению кота, который не только признал в вас своего нового хозяина, но и сразу приступил к охранным обязанностям, далай-лама считает, что нисколько не ошибся в своём выборе… В последующем, господин Генеральный секретарь, имейте в виду: если кот подойдёт к вам и станет тереться о ваши ноги, то это значит, что он хочет отвести от вас беду… Если вы намерены держать его у себя в доме, то кормить его следует только сырым мясом и только лично от вас. Ваши биополя должны слиться воедино. Лишь в этом случае инстинкт самосохранения животного распространится на вас. Таким образом, при возникновении угрозы вашей жизни кот будет вести себя так, как если бы спасал свою…

— Вот те на! — в сердцах произнес Леонид Ильич. — А если мне придётся на неделю уехать в заграничную командировку, тогда что? Голодом морить животное прикажете, так что ли?!

На это далай-лама назидательным тоном ответил:

— Господин Генеральный секретарь, Его Святейшество говорят, что кот не будет для вас обузой в поездках — не тяготит же вас в пути личная зубная щётка. Считайте, что кот — это ваш охранный талисман, он неотлучно должен находиться при вас, в противном случае он утратит свой дар провидения и станет лишь частью домашнего интерьера… Вы не находите, что тогда весь ритуал дароприношения теряет смысл?

— Очень убедительно сказано! — с восхищением произнес Брежнев. — Ему бы, далай-ламе у меня в ЦК отдел пропаганды возглавить. Я бы с его помощью всех империалистов в коммунистическую веру обратил… Стоп-стоп! — спохватившись, воскликнул Генеральный, обращаясь к переводчику. — Это переводить не надо!

* * *

На даче в Заречье, где большую часть года проживал Леонид Ильич с семьёй, Ламе — так назвали кота в честь далай-ламы — отвели целую комнату. Кот начал с того, что настороженно обошёл все два этажа дачи, а затем вышел наружу для ознакомления с окрестом.

Кот никого, кроме Леонида Ильича, к себе не подпускал. Единственное исключение он делал для младшего внука Брежнева, четырёхлетнего Андрея. Ему он позволял не только ездить на себе верхом, но и, что уж совсем невероятно, — дёргать за хвост. Со временем кот так привязался к мальчику, что сделал своим жилищем его комнату. Однако пищу, — а это был, как правило, огромный кусок телятины с кровью, — он принимал только из рук Хозяина — Леонида Ильича.

Мясо Лама получал дважды в день, утром и вечером. Но, видимо, этого ему не всегда хватало, поэтому время от времени он устраивал «охотничьи рейды» по дачному участку. Как уж кот под снегом находил змеиные и кротовые норы — одному Богу известно. Охране же во время обхода территории оставалось лишь собирать трофеи — головы ужей, гадюк и кротов. Удивлению телохранителей и челяди не было предела: оказывается, на даче процветал целый подземный террариум. Об этом можно было судить по количеству собранных змеиных голов: к концу зимы Лама съел около тридцать змей!

Случались и курьёзы. Однажды утром из заповедника Завидово, куда по традиции выезжал на охоту Леонид Ильич, в Заречье прибыл старший егерь Василий Петрович Щербаков. Двигаясь к дому, он вдруг заметил на краю расчищенной от снега дорожки свежую и довольно впечатляющую горку экскрементов (о том, что Брежнев привёз из Индии кота, егерь не знал).

Профессионал высокого класса, Василий Петрович, конечно же, не мог оставить без внимания невесть откуда взявшиеся фекалии неизвестного происхождения. Егерь заинтересованно взял в руки кусок какашки, понюхал её и, сорвавшись с места, опрометью бросился к дому.

— Рысь, на участке была рысь! Я это унюхал по оставленным ею экскрементам. Сейчас же возьмите собак и вперёд… Надо её найти и уничтожить! В противном случае она может наделать таких бед — не отчитаешься! — показывая кусок кошачьего дерьма, прокричал Щербаков телохранителю, сидевшему у входной двери.

Охранник заулыбался.

— Успокойтесь Василий Петрович, это — не рысь, а кот, которого Леонид Ильич получил в подарок в Индии… Так что, не волнуйтесь — всё в порядке, лишних зверей в Заречье не наблюдается. А если б даже и появились, кот их быстренько спровадил отсюда. Мы считаем, что в бригаде телохранителей появился ещё один «боевой штык», вольнонаёмный сотрудник без офицерского звания…

Боевое крещение Ламы

21 января 1969 года вся Москва ликовала по поводу возвращения на Землю космонавтов Шаталова, Хрунова, Елисеева и Волынова.

Десятки тысяч москвичей встречали героев на всём пути их следования из аэропорта Внуково-2 до Кремля. Из радиотрансляторов, установленных на улицах, неслись голоса дикторов Гостелерадио, информировавших слушателей о передвижении космонавтов и правительственного кортежа. Странно, но дикторы почему-то не единожды сообщили и о том, что именно во второй машине находится Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев…

Как только кавалькада правительственных «Чаек» подъехала к Боровицким воротам, из шеренги оцепления навстречу второй машине бросился некто в милицейской форме с пистолетами в обеих руках и открыл огонь на поражение. Однако атакующий не знал, что незадолго до подъезда к Кремлю в кортеже произошло перестроение, и из окна второй машины теперь выглядывал не Брежнев, а очень на него внешне похожий космонавт Георгий Береговой.

Как признали потом специалисты, перестроение и внешнее сходство с Береговым спасли жизнь Леониду Ильичу. Но онто знал, кто был его истинным спасителем…

Дело в том, что в день покушения Лама поднялся раньше обычного и стал скрестись в дверь спальни хозяина. Вопреки увещеваниям жены Леонида Ильича, Виктории Петровны, кот во что бы то ни стало намерен был прорваться внутрь. Когда же его наконец впустили, он тут же вспрыгнул на супружеское ложе Брежневых и, неотрывно глядя своими лунообразными жёлтыми глазищами на спящего Леонида Ильича, начал жалобно мяукать.

Всё утро Лама ни на шаг не отходил от Брежнева, тёрся о его ноги и время от времени издавал жалобные звуки. Перед отъездом Генерального секретаря в Кремль кот стал так буйствовать, что его пришлось посадить на цепь.

Всю дорогу от аэропорта до Кремля Леонид Ильич недоумевал: что могло вывести из себя всегда спокойного и уравновешенного Ламу? Наконец его осенило — он вспомнил наставления тибетского первосвященника…

Отменный актёр, Брежнев с напускным простодушием сказал сопровождавшим его Косыгину и Подгорному:

— А что это мы, товарищи, так рвёмся вперёд? Кого встречают люди, нас или космонавтов? А ну-ка, Николай, — обратился Генеральный к водителю, — немедленно перестройся и стань в конце колонны!

Так 21 января 1969 года Брежнев впервые воочию столкнулся с мистическим явлением — провидческим даром Ламы…

Через некоторое время Леониду Ильичу представился ещё один случай убедиться в предназначении Ламы оповещать его о грозящей ему смертельной опасности.

* * *

Рабочий день Брежнева на даче в Заречье начинался в 8.30, когда он в сопровождении телохранителей (на языке спецслужбистов — «прикреплённые») выезжал в Кремль.

20 февраля 1970 года, ровно в 6.00 Лама ворвался в спальню Хозяина и стал тереться о его ноги, а при каждой попытке Брежнева выйти из помещения хватал его зубами за манжеты брюк. Леонид Ильич, вспомнив, что именно так вёл себя кот в день покушения, 21 января, решил проверить свои догадки и поэкспериментировать.

— Ребята, — заявил он « прикреплённым». торопящимся сдать смену другой бригаде, ожидавшей Генерального в Кремле, — вы поезжайте, а я здесь поработаю ещё с документами… А за мной пришлите ваших сменщиков.

Слово охраняемого — приказ. Уехали без него. На трассе, сбоку, вылетела военная грузовая машина — солдатик за рулем не посмотрел влево. В итоге водитель правительственного «ЗИЛа», на котором должен был ехать Генеральный, от столкновения ушёл, но машину развернуло и ударило о стоящий на обочине трейлер. В «ЗИЛе» находились шесть сотрудников, пятеро из них бодрствовали, поэтому сумели скоординироваться и уцелели, хотя и получили травмы различной степени тяжести: сломанные рёбра, сотрясение мозга, ушибы, ссадины. Володе Егорову, который спал, сидя на месте отсутствующего «охраняемого», снесло полчерепа…

Когда о происшествии доложили по радиотелефону Брежневу, тот, не раздумывая, затребовал с кухни дополнительный кусок телятины с кровью для Ламы.

Вслед за этим Леонид Ильич попросил дежурного телефониста соединить его с Индирой Ганди. Ничего не объясняя, попросил её найти предлог и наградить далай-ламу каким-нибудь достойным его статусу индийским орденом…

В 1971 году Брежнев окончательно уверовал в провидческий дар Ламы.

В начале года Генеральный получил приглашение от президента Франции Жоржа Помпиду посетить страну с официальным визитом. Помощники и советники Брежнева стали готовить его к поездке. Оказалось, что не только они готовились к встрече двух глав государств. Недобитые прежним президентом Франции, генералом де Голлем, члены террористической организации ОАС, перешедшие на нелегальное положение в Алжире и Франции, задумали напомнить о себе двойным покушением на Помпиду и Брежнева.

Лама вёл себя спокойно до тех пор, пока Леонид Ильич не собрался сесть в машину, которая должна была доставить его во Внуково-2 для вылёта в Париж. Кот тут же пришёл в состояние крайней нервозности. Как это бывало и раньше, он зубами хватал Брежнева за манжеты штанин, буйствовал, а в промежутках вдруг затихал и неотрывно смотрел на Хозяина своими огромными жёлтыми глазами.

…Леонид Ильич попытался успокоить Ламу. Какое там! Тот даже не позволил надеть на себя ошейник, к которому привык, выезжая с Брежневым в заграничные поездки. Одно уже это обстоятельство заинтриговало и заставило Брежнева проявить повышенную бдительность. Он позвонил Председателю КГБ Юрию Андропову и, ничего не объясняя, спросил, нет ли каких-либо новых данных по Франции. Андропов сначала было замялся, а потом сказал, что получасом раньше получил от нашей внешней разведки сведения о готовящемся оасовцами покушении на Помпиду и на него, Генерального секретаря ЦК КПСС.

Брежневу ничего не оставалось делать, как перенести поездку на другое время. И, действительно, дня через два зачинщики заговора были арестованы, и французские газеты раструбили на весь свет, что на Брежнева и Помпиду готовилось покушение…

* * *

В середине 1970-х Леонид Ильич по настоянию жены впервые поставил на заседании Политбюро вопрос о своей отставке.

Однако «старики» — Тихонов, Соломенцев, Громыко и Черненко не допустили этого: больной и немощный Брежнев был им удобен. Они дружно начали отговаривать его:

— Да что вы, Леонид Ильич! Вы ещё полны творческих сил. Не может быть и речи о вашем уходе на пенсию. Вы просто поменьше себя утруждайте. Мы сами будем на себя больше брать…

Однако Леонида Ильича такой поворот событий заставил призадуматься.

Покушение в январе 1969 года, инцидент с Володей Егоровым, которому в аварии снесло полчерепа, заговор оасовцев в 1971-ом внушили Брежневу мысль о том, что за ним по пятам следует злой рок, уготовивший ему насильственную смерть. А единодушный отказ ветеранов Политбюро отпустить его на заслуженный отдых? Это что? Не свидетельство ли это тому, что они держат его в качестве «живой мишени для отстрела»?!

Не найдя объективных доказательств своим подозрениям, Леонид Ильич поделился ими с женой.

Вердикт Виктории Петровны был резким и бескомпромиссным:

— Да, Лёня, надо уходить. Ты ведь ничего уже не можешь. А те, кто ещё что-то может, — все эти Тихоновы, соломенцевы и черненко — им ничего не нужно, кроме собственных кресел. Поэтому они тебя и держат. Возможно, как «живую мишень», а, возможно, потому что очень боятся, чтобы кто-то из молодых, тот же Романов, не вырвался вперёд, — ведь тогда им всем придёт конец… Уходи!

Однако атеросклероз сосудов головного мозга и увлечение наркотическими средствами сделали Брежнева неполноценным не только физически, но и умственно. Он стал безвольной игрушкой в руках хитромудрых соратников по Политбюро, потеряв способность критически оценивать свои поступки…

Самоубийство в знак протеста

Весной 1982 года произошли события, которые оказались для Леонида Ильича роковыми. Он отправился в Ташкент на празднества, посвящённые вручению Узбекской ССР ордена Ленина.

23 марта 1982 года по программе визита Брежнев должен был посетить несколько объектов, в том числе авиационный завод. С утра, после завтрака, состоялся обмен мнениями с местным руководством, и все вместе решили, что программа достаточно насыщена и посещение завода будет утомительным для Леонида Ильича. Договорились туда не ехать, охрану сняли и перебросили на другой объект.

По словам личного телохранителя Леонида Ильича, Владимира Медведева, со всеми запрограммированными посещениями управились довольно быстро. Возвращаясь в резиденцию, Брежнев посмотрел на часы и обратился к первому секретарю ЦК компартии Узбекистана Рашидову:

— Время до обеда ещё есть. Мы обещали посетить завод. Люди готовились к встрече, собрались, ждут нас. Нехорошо… Возникнут вопросы… Пойдут разговоры… Надо ехать!

Разговор зашёл при подъезде к резиденции. Вмешался начальник охраны Брежнева, генерал Рябенко:

— Леонид Ильич, ехать на завод нельзя. Охрана снята. Чтобы её вернуть, нужно время… Да и потом, мне докладывают из резиденции, что ваш питомец Лама просто с ума сошёл, управы на него никакой, беснуется, не приведи господь, покусал уже всех « прикреплённых»…

Это был последний козырь Рябенко, он ничего не придумал, сказал, как было, ибо для него уже не являлось секретом, что все встречи и визиты Брежнев осуществляет либо отменяет в зависимости от поведения тибетского кота накануне поездки…

Генеральный, уязвлённый вторжением подчинённого в сферу его самых сокровенных тайн, жестко ответил:

— Ты вот что. Возвращай охрану, а мой питомец — не твоя забота. О нём я позабочусь сам. На всё про всё даю тебе пятнадцать минут…

Как рассказывал в последующем полковник Котов, бывший начальник одного из управлений Комитета госбезопасности Узбекской ССР, выйдя из машины, Брежнев с Рашидовым и телохранители двинулись к цеху сборки. Когда проходили под крылом почти готового самолёта, народ на лесах также стал перемещаться. Леонид Ильич уже почти вышел из-под самолёта, когда вдруг раздался жуткий скрежет. Стропила, окружавшие строящийся самолёт, не выдержали, и огромная деревянная площадка — во всю длину самолёта и шириной метра четыре — под неравномерной тяжестью перемещавшихся рабочих рухнула! Люди по наклонной покатились на делегацию. Брежнев и Рашидов, вместе с сопровождавшими, были накрыты рухнувшей площадкой и скатившимися с неё рабочими.

…Леонид Ильич лежал на спине, рядом с ним Рашидов с разбитой головой. Тяжёлая площадка, слава богу, не успела никого раздавить. Генерал Рябенко, повинуясь какой-то внутренней инерции, взглянул на часы. Было 13 часов 23 минуты. Эти цифры он запомнил на всю жизнь.

Телохранители с большим трудом подняли Генерального.

Ехать в больницу Брежнев отказался, и телохранители, усадив его на заднее сидение правительственного «ЗИЛа», рванули в резиденцию. Думали как лучше, а оказалось, привезли шефа к новой для него трагедии.

…В 13 часов 23 минуты Лама, перекусив зубами металлический поводок и искусав до крови пытавшихся удержать его телохранителей, выбежал на улицу и бросился под колеса первой проезжающей машины.

Когда телохранители сообщили Леониду Ильичу о поведении Ламы накануне инцидента на авиазаводе и показали изуродованный труп «провидца», Генеральный обнял генерала Рябенко и, прослезившись, сказал:

— Ты был прав, на авиазавод не нужно было ездить!

* * *

— Ну вот, как я предполагал, всё сходится! Теперь я уверен, что все тибетские коты обладают даром предвидения… Если бы они ещё умели говорить! — воскликнул Зильберман, когда Герцог закончил свой рассказ.

— Ты хочешь сказать, что на твою жизнь тоже покушались, а Непал предупреждал тебя о грозящей опасности? — Герцог иронично заулыбался.

— Да, представь себе, Юлик, именно так! Покушались. Правда, не какие-то там сумасшедшие или недобитые отморозки из ОАС, а чиновники из налоговых органов Вены. И Непал вёл себя так же, как брежневский Лама. Ну, хотя бы вот такой пример: год назад ко мне зачастили налоговики. И, несмотря на то, что я исправно платил налоги — у меня тогда были две фирмы по отмыванию денег, — налоговых инспекторов уж больно интересовало, на какие-такие шиши я живу — ведь одно содержание виллы обходится мне в сумму, равную ста тысячам австрийских шиллингов… Так вот, буквально за час до прихода этих горе-мытарей Непал начинал беситься, выть, царапать мебель. А как только раздавался звонок в дверь, он зубищами хватал меня за штанину и пытался тащить в свою комнату, представляешь?! Четыре пары брюк мне изорвал, поганец!

— А почему Непал пытался затащить тебя именно в свою комнату? — с усмешкой поинтересовался Герцог.

— Почему именно в свою комнату? Объясню. Этому стервецу, Непалу, прекрасно известно, что доступ в его комнату имею только я, и никто более. Он и пищу — сырое мясо — берёт только из моих рук… И то лишь, когда он отлёживается в своём бункере после гульбищ. Чем он на воле питается — теперь я знаю, но дело, в общем-то, не в этом… Сравнивая поведение Непала и Ламы, я нахожу в их действиях полную аналогию — Лама пытался уберечь Брежнева от покусителей на его жизнь, мой Непал видит в налоговиках тоже покусителей, но не на мою жизнь, а на мой кошелек… А ведь известно, что отсутствие денег в кошельке — смерти подобно! Вот так-то, братец… Как говорится: «Есть много в этом мире, друг Горацио!»

Сказал это Густав на русском языке с сильным украинским акцентом, чем буквально поверг в шок Юлия.

— Как! — закричал он. — Ты владеешь русским языком?! Где ты его выучил, Густав, и почему я до сих пор не знал об этом? Наконец, почему мы с тобой, даже оставаясь наедине, говорим только на идише?

— Юлий, ты так много задал мне вопросов, что я в растерянности, на какой из них отвечать в первую очередь! Ладно, отвечу только на один: русскому языку я выучился у своей мамы, то есть у твоей тётки. И вообще, именно на этом языке, на русском, я в младенчестве сказал свои первые слова. А когда мы жили в Триесте, то в отсутствие отца мы с мамой говорили только по-русски… Я знаю, что у меня сильный украинский акцент, а когда я пытаюсь произнести длинную фразу, то наружу вылезает не только он, но и еврейские интонации. Так что, ты меня уж извини, но при Ирме и Махмуде я буду говорить только на идише, а тебе придётся быть толмачом… Нет, это не значит, что мы не будем говорить с тобой по-русски, оставаясь наедине — ради бога, если тебя не шокируют недостатки моего произношения…

— Нисколько!

— Значит, договорились! — Густав крепко обнял Юлия. Расцеловались по-братски.

Глава пятая. Торговцы вселенной

Герцог никак не мог прийти в себя от случившегося открытия:

«Я и Густав — двоюродные братья, даже не подозревавшие о существовании друг друга и вдруг встретившиеся при загадочных обстоятельствах… Нет-нет, кто бы и что бы ни сказал по поводу нашей встречи, это — судьба! А жизнь, полная драматизма и трагедийная кончина моей родной тётки?! Это же сюжеты, достойные пера Бальзака, ну, может быть, Фейхтвангера…» — бесконечно повторял про себя Юлий, расхаживая по комнате и время от времени покачивая головой.

В глубокой задумчивости, отхлёбывая мелкими глотками шампанское из бокала, Юлий подошел к окну. Отдёрнув тяжёлую штору, он увидел, нет, на него обрушилось небо, сплошь усыпанное яркими звёздами. Вздрогнув от неожиданно осенившей его мысли, да-да, той самой, которую ему никак не удавалось «ухватить за хвост», он резко развернулся лицом к сидящему за столом Густаву и, почти срываясь на крик, воскликнул:

— Густав, ты посмотри, какое чудо за окном!

— Небо — как небо, ну ещё множество звёзд, ну и что? — промямлил успевший захмелеть Зильберман. — Мне кажется, братец, что с возрастом ты стал излишне сентиментален. Впрочем, я не знаю, каким — сентиментальным или, наоборот, чрезвычайно прагматичным ты был в молодости…

— Я был и тем, и другим! — резко ответил Герцог. Идея, пришедшая ему в голову, уже полностью захватила его. — Дело сейчас не во мне. Ты только представь, Густав, какие возможности сулят нам эти звёзды! А что если мы начнем ими торговать — их же миллионы! Вот где поле непаханное! Даже если кому-то уже и пришла в голову такая идея, ему всё равно жизни не хватит, чтобы распродать весь Млечный Путь…

— Ты прав, Юлик, такая идея уже успела посетить голову некоего Ивора Доуни, фермера из Канады, который занимается распродажей звёзд около двадцати лет… Монополией он, правда, обзавестись не сумел — Международный астрономический союз ему в ней отказал, но ничего, преуспевает…

Кстати, идея мне твоя нравится, потому что канадскому крестьянину протянуть свои щупальца далее Северной Америки так и не удалось, а ведь есть ещё Латинская Америка, Западная Европа, Австралия, наконец Россия с её «новыми» русскими… Так что, завтра с утра надо досконально проработать твоё предложение…

Всё! На сегодня хватит, слишком много впечатлений, брат! Пора укладываться спать. Да, вот ещё что. Давай пока не будем объявлять Ирме и Махмуду, что мы с тобой двоюродные братья, не возражаешь?

— Но почему, Густав? — удивлению Юлия не было предела.

— У меня скоро день рождения, вот во время застолья и объявим. Сделаем так: каждый из нас двоих, сначала ты, потом я, поднимет тосты за своего брата, опять же не называя его имени… Это всех заинтригует, привнесёт некий детективный момент в торжество… А уж потом мы откроем нашу тайну присутствующим. Посмотришь, какой будет потрясающий эффект!

— Ну что ж, брат, ты старше, тебе виднее! — нарочито бодро сказал Герцог, но про себя подумал: «Хитришь, братец, не эффект тебе нужен, нет! Что-то ты задумал, о чем не хочешь поделиться даже со мной. А раз так, то значит, это «нечто» касается лично меня, но что это может быть, вот в чем вопрос!» Однако вслух Герцог сказал совсем другое:

— Когда и где состоится торжественный обед? Или это будет ужин при свечах? Кто кроме нас четверых на нем будет присутствовать?

— Юлик, я тебя умоляю! Я ещё сам ничего не решил, подожди недельку-другую — и всё прояснится, одно могу тебе обещать: обо всем ты узнаешь первым, договорились? А сейчас — спать, я просто валюсь с ног!

* * *

На следующее утро Зильберман достал из своей богатейшей библиотеки несколько сборников «WHO IS WHO» на английском языке и попросил Ирму составить список всех звёзд шоу-бизнеса, кино, спортсменов, промышленников и политических деятелей. Словом, тех, кто в силу тщеславия и при наличии лишних денег мог бы стать потенциальным покупателем небесных тел. При этом пояснил:

— Вчера, Юлик, у меня не было сил объяснять тебе, что Международный астрономический союз разрешает присваивать чьи-то имена только планетам и астероидам. Причем вне зависимости от того, кто их открыл. Имена звёздам давать бессмысленно — они и с координатами не все в звёздный каталог помещаются, а тут ещё и названия какие-то вписывать! Но нашим вероятным покупателям об этом знать необязательно, потому что слова «звезда» и «планета» — много благозвучнее, чем слово «астероид», которое у меня, например, ассоциируется со словом «сперматозоид»…

Каталог вновь открытых звёзд и планет будет выпускать небезызвестное вам княжество «SUNLAND». где якобы установлен мощный телескоп, с помощью которого и происходит открытие новых звёзд.

В тексте обращения к вероятным покупателям необходимо отметить, что любой человек, приобретший звезду, и который захочет воочию убедиться в том, что у него в Галактике имеется недвижимость, сможет это сделать, воспользовавшись телескопом… Вряд ли кто-то решится выехать в Индийский океан — это же целая экспедиция… Словом, с помощью телескопа он увидит своё место в космосе. Стоп! Вот уже родилось и название каталога: «ВАШЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ». Недурственно, как считаете?

— Я — за, — засмеялась Ирма и захлопала в ладоши.

«Рано радуешься, ребёнок — уж тебе-то придётся попотеть, выписывая нужные имена!» — про себя подумал Зильберман, но вслух сказал другое:

— Ирма, деточка, тебе поручено очень ответственное задание — внимательно и кропотливо выписать имена людей всех мною перечисленных категорий, они — наше богатейшее охотничье угодье. Не торопись, работа займет у тебя дня три-четыре, не меньше. Возьми себе в помощники Махмуда — от просмотра видеокассет с порнофильмами у него, мне кажется, уже начала прогрессировать общеизвестная мужская болезнь — спермоинтоксикация… Мы же с твоим отцом займёмся типографскими делами — заготовим соответствующую карту Млечного Пути, прайс-листы, красочные сертификаты с гербовой печатью княжества, в них мы будем вписывать имя изъявившего желание приобрести себе немного космического пространства…

Кроме того, я думаю, не лишне будет в качестве поощрительного приза вручать первым покупателям небесной пустоты светящийся звёздный глобус с именной табличкой… Для начала закажем дюжину, а там посмотрим, как пойдут дела. Вручать их будем сначала бесплатно, а потом установим твёрдый тариф и на них. Если через два-три месяца наша нематериальная затея обернётся вполне материальным хрустом банкнот, и нам удастся «обзвездить» хотя бы пару тысяч тщеславных нуворишей с их любимыми и близкими, то можно будет раскручивать дело по полной программе. Имейте в виду, что в нашем распоряжении целых пятнадцать миллионов номерных звёзд без имен, так что работы хватит каждому из нас до конца жизни…

Кстати, надо решить ещё один вопрос. От биржевых брокеров, которых я регулярно подкармливаю, мне известно, что цена, по которой канадец сбывает свой товар, зависит от его величины, удалённости от Земли, цвета и яркости, а также от того, в каком созвездии находится космический объект. Стоимость звезды колеблется от двухсот до десяти тысяч долларов. Думаю, что от этой практики нам надо отказаться. Цена на недосягаемые вещи, которые ни один покупатель не может ни увидеть, ни пощупать собственными руками, потому что они существуют лишь в его воображении да на куске красиво исполненной бумажки, должна быть сродни сувенирной. Как если бы продавали консервные банки с воздухом Елисейских Полей или Швейцарских Альп… По-моему, небесные тела, открытые звездочётами княжества «SUNLAND». не должны стоить дороже ста пятидесяти долларов, вне зависимости от их параметров, или я не прав?

— Прав, прав! — воскликнул Герцог, чтобы выразить своё согласие с автором проекта. — Только вот что я хотел бы добавить к тому, что сказал ты, Густав. Во-первых, необходимо указать адрес и телефоны какой-то фирмы, представляющей в Вене интересы княжества, — это нужно для того, чтобы существовала обратная связь с клиентами. Во-вторых, насколько я понимаю, мы будем письменно обращаться к подобранному Ирмой и Махмудом контингенту, не так ли? В таком случае надо решить, чья подпись будет стоять под посланием…

— Отвечаю на оба вопроса сразу! — с воодушевлением произнес Зильберман. — Княжество давно уже официально представляет нотариус Борух Менакер. Да-да, тот самый, который заверял ваши сделки по продаже гражданства княжества, водительских прав и т. д. Он — известный в Австрии юрист, его имя говорит само за себя. Поэтому в случае возможного обращения к нему сомневающийся клиент получит исчерпывающую и очень убедительную информацию. Менакер не подведёт… Во-вторых, письма будут направляться от имени правителя княжества, то есть от моего, с моей подписью…

— А вот тут ты допускаешь очень серьёзную ошибку, Густав! Да, письма должны быть исполнены на официальных бланках «SUNLAND». но подписывать их должен не только властитель княжества, отнюдь!

— А кто же, по-твоему, как не он? Не могу же я обратиться к начальнику нашего полицейского участка или к министру внутренних дел Австрии с просьбой подписать письмо!

— Не ёрничай, Густав… Полагаю, что на потенциального покупателя произведёт большее впечатление подпись какого-нибудь русского космонавта или американского астронавта… Был бы жив Гагарин, проблем бы не было, можно было смело ставить под посланием его подпись — ведь его знал весь мир. Но, увы, его уже нет…

— Зато есть Джон Гленн, первый астронавт Соединенных Штатов. Его знает весь западный мир! — перебил Герцога Зильберман. — Решено! Под посланием будут два автографа, один — монарха, то есть мой, второй — Джона Гленна. Думаю, что эффект будет даже больший, чем если бы обращение к клиенту подписал Гагарин…

Теперь надо сочинить текст послания нашим клиентам. Так, ребята, я уединяюсь в своём рабочем кабинете, прошу меня не беспокоить…

Через полчаса Густав с торжествующим видом показал собравшимся проект письма, которое он назвал «верительной грамотой».

Достопочтенный господин (госпожа)_______________ _/

Княжество «SUNLAND» свидетельствует Вам своё глубокое уважение и желает процветания и преуспеяния на избранном Вами поприще.

Мирады сообщить Вам, что несколькими днями ранее наши учёные с помощью телескопа открыли на Млечном Пути новую звезду, которой Высший Государственный Совет княжества единогласно присвоил Ваше имя.

В подтверждение Ваших прав на небесное тело Вам будут высланы каталог «ВАШЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ», карта звёздного неба и сертификат с указанием координат космического объекта, отныне носящего Ваше имя. Кроме того, звезда, названная Вашим именем, будет внесена в международный каталог, хранящийся в Британском музее.

Если Вы захотите воочию убедиться, что у Вас в Галактике имеется недвижимость, Вы сможете это сделать, воспользовавшись телескопом. С его помощью Вы увидете своё место в космосе.

Вы вступаете в права владения звёздной недвижимостью, перечислив 150 долларов на счёт № 11111/55555 в «REAL STAR BANK», который находится в Барселоне, Испания.

Примите наши самые искренние и сердечные поздравления по случаю приобретения Вами недвижимости в Галактике.

САМОДЕРЖЕЦ КНЯЖЕСТВА

ФИЛИПП ЖАН ДЮ ПЛЮССИ (подпись)

АМЕРИКАНСКИЙ АСТРОНАВТ

ДЖОН ГЛЕНН (подпись)

— Ну как, убедит такое послание тщеславного недотёпу перечислить нам деньги? — улыбаясь во весь рот, спросил Зильберман.

— Вполне, — за всех ответил Герцог. Ведь — это не деньги для наших клиентов-миллионеров, а милостыня!

* * *

Через три дня во всех популярных европейских газетах появилось объявление, призывающее подарить звезду любимому человеку. Кроме того, Зильберманом для привлечения покупателей звёзд были пущены в ход значительные лоббистские силы из числа влиятельных лидеров еврейской диаспоры в западноевропейских странах. И началось.

Через три месяца Зильберман и компания имели в своём активе более ста тысяч долларов. И это за вычетом всех накладных расходов — оплаты рекламных объявлений, печатания каталога, звёздной карты, рассылки «верительных грамот» клиентам, комиссионных нотариусу, ну и, конечно же, уплаты налогов.

За невероятно короткий срок в списке клиентов появилось около двух тысяч фамилий. Самыми выдающимися среди них были принц Великобритании Чарльз, королева Елизавета-дочь, принц Филипп, принцесса Уэльса Виктория, Ален Делон, Жан-Поль Бельмондо, Брижит Бардо, Софи Лорен и вся её семья, Хуан Антонио Самаранч, почти все пэры — депутаты верхней палаты парламента Великобритании, все мэры западноевропейских столиц, многие члены правительств Италии, Испании, Франции, Бельгии, Люксембурга и Дании, а также всемирно известные футбольные клубы Западной Европы и Латинской Америки в полном составе.

В силки компании, которую Герцог по аналогии с бендеровской конторой «Рога и копыта», про себя называл «Лохи и звёзды», угодил и «обзвездился» даже папа римский, а за ним и весь Ватикан.

Юлий, созвонившись с Мариком Хенкиным, получил заказ на триста сертификатов для питерских «новых» русских, и это было только начало…

* * *

Герцог, Ирма и Махмуд были на седьмом небе от счастья — деньги лились рекой, да что там рекой! Огромные суммы обрушились на «звёздных» аферистов Ниагарским водопадом, и счёт в «REAL STAR BANK» распухал, как тесто рождественского пирога. Распродажа звёздного неба шла напропалую. Уже более пяти тысяч европейцев были осчастливлены красочными бумажками о приобретении недвижимости в безвоздушном пространстве!

Один Зильберман был более чем сдержан в выражении эмоций и лишь криво улыбался, когда просматривал факсы, подтверждавшие поступление в банк очередных денежных порций с тремя или четырьмя нулями.

Однажды он собрал всех в своём рабочем кабинете и менторским тоном заявил:

— Мы распродаём небесные светила уже более полугода… Дела пока, подчеркиваю — пока, идут неплохо, однако никто не знает, как долго это будет продолжаться, ибо хронического везения не бывает, как нет нетающего льда… И если кому-то уже пригрезилось небо в алмазах, то он глубоко заблуждается — нам удалось заработать лишь несколько сотен тысяч долларов. Подчеркиваю — только несколько сотен тысяч, а не миллионов!

Юлий, Ирма и Махмуд невольно переглянулись, в их взглядах было недоумение и злость: «Ну и аппетиты у этого «Графа Калиостро»!»

Реакция подельников не ускользнула от наблюдательного Зильбермана.

— Друзья мои, — почти ласково произнес Густав, поняв, что перегнул палку, — я собрал вас не для того, чтобы читать вам воспитательные лекции, отнюдь! Я ошибся, сказав, что «дела идут неплохо» — они идут отлично, и в этом наша общая заслуга, но! — Зильберман умолк и обвел пронизывающим взглядом присутствующих.

Герцог, выступавший в роли переводчика, не выдержал и с вызовом сказал Густаву:

— Послушай, братец, кончай это соплежуйство! Ты не на очередном съезде КПСС — твоё выступление слишком затянулось… Либо ты переходишь к делу, либо мы сейчас же уходим на прогулку… Выбирай! В конце концов, перед тобой не дети…

— Ну, будем считать, — нараспев произнес Густав, — что бунт на корабле закончился, так и не начавшись… Стоп-стоп, Юлик! Это переводить не надо! Так вот, о делах… Одним, хоть и гениальным предприятием, изъять всю массу денег у обеспеченных и богатых европейцев — это всё равно, что пытаться ртом выпить весь дождь… Да, не отрицаю, мы успели заработать много, потому что это была первая волна, а она, как правило, самая высокая. И ты, Юлий, понимаешь, что я имею в виду… В дальнейшем поступления сократятся, и это естественно. Наше предприятие не умрет, оно будет работать в режиме «автопилота», сертификаты — суть верительные грамоты— будут продаваться без наших на то усилий… Однако нам уже сейчас надо подумать, чем мы займемся завтра! Я хочу, чтобы мы все вместе напрягли своё воображение, свой криминальный гений на изобретение какого-то нового авантюрного проекта… Какой-нибудь акции или предприятия, из ряда вон выходящих, которые бы могли создать нам ещё несколько рабочих ниш, заранее заготовить фронт работ… Вот об этом я прошу вас думать денно и нощно, искать, искать и ещё раз искать…

Когда Герцог закончил переводить, поднялся Махмуд.

Густав и Юлий удивлённо переглянулись — уж от кого они не ожидали новых идей, так это от кавказца. И для Герцога, и тем более для Зильбермана этот красавец-чеченец продолжал оставаться «человеком, вчера спустившимся с гор».

— Мы слушаем тебя, Махмудик! — приободрил друга Герцог.

— Интернет! — громко произнес Махмуд. — Мне пришла в голову идея, как с помощью Всемирной паутины можно заработать неплохие деньги… Конечно, суммы будут несравнимо меньше, чем от распродажи звёзд, но…

— Так-так! — воскликнул Густав и подмигнул Герцогу. — Недаром среди деловых людей есть расхожая фраза: «Если денег нет — потрясите Интернет». Ну, а как ты предлагаешь качать деньги из Интернета? Объясни! Впрочем, — произнес Зильберман, посмотрев на часы, — поступим так: ты, Махмуд, расскажешь о своей задумке Юлию, а он потом всё в деталях передаст мне, идёт? Я прошу прощения, у меня деловое свидание, мне надо отъехать на пару часов…

Глава шестая. Астронавт-попрошайка

Развёрнутая стараниями четвёрки мушкетёров-аферистов кампания «ВАШЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ» обрела вес и авторитет, твёрдо встала на ноги, заказы на приобретение именных звёзд и планет поступали от богатеев-тщеславцев из всех стран Западной Европы, России и Австралии.

Однако звиздец, как это обычно и бывает, подкрался незаметно, откуда его не ждали…

Однажды утром в нотариальной конторе Боруха распахнулась дверь, и на пороге вырос пожилой человек с выправкой военного отставника. Не спрашивая разрешения войти, он переступил порог и молча уселся в кресло напротив хозяина офиса. Менакер сразу заподозрил неладное — уж слишком уверенно вёл себя незнакомец — и почел за лучшее выпрыгнуть из кресла.

«Обычно посетители, которым нужна юридическая помощь, в контору входят с извинениями, в их заискивающих взглядах — мольба о помощи, а этот… Может быть, он — рэкетир русской мафии, о которой сегодня только и пишут все газеты, и пришёл, чтобы вымогать у меня деньги?!» — вихрем пронеслось в голове Боруха.

Незнакомец не стал испытывать терпение нотариуса, а сразу перешёл к делу.

— Здравствуйте, я — американский астронавт Джон Гленн!

Не дожидаясь ответа, он открыл кейс и рывком извлёк оттуда стопку бумаг, швырнув их на стол перед стоявшим навытяжку Менакером.

— Это ваше произведение? — спросил Гленн на плохом немецком, с ужасным американским акцентом.

Отпираться было бесполезно, и Борух тихо произнес:

— Да, моё… То есть не моё лично, а княжества « SUNLAND». чьи интересы я официально уполномочен представлять в Вене да и вообще во всём мире…

Менакер, вытирая платком покрывшийся испариной лоб, соображал, какой интерес преследует астронавт, явившись в контору собственной персоной? Мог бы предварительно позвонить или прислать своего адвоката…

«Значит, — сделал вывод Борух, — американцу не нужна огласка, скорее всего он здесь инкогнито и ему нужны деньги! И, конечно же, наличные, чтобы не платить налоги… Ну что ж, мистер Гленн, послушаем вас, на какие отступные вы рассчитываете…»

Эта мысль окончательно успокоила Боруха, растерявшегося было от неожиданного вторжения американца. Он с облегчением вздохнул и рухнул обратно в кресло.

Твёрдым голосом он произнес по-английски:

— Мистер Гленн, я полагаю, вы прилетели в Вену не для того, чтобы показать мне эти картинки, — нотариус взял со стола и швырнул в корзину для бумаг весь набор «звёздных» документов. — Цель вашего визита должна быть много серьёзнее… Я готов вас выслушать.

— Вы правы, — Гленн перешёл на английский. — Цель моего визита — получить денежную компенсацию за причиненный мне моральный ущерб. Кроме того, вы должны оплатить мне дорогу сюда и обратно, пребывание в гостинице, расходы на такси и на еду… В общем, пятьсот тысяч долларов наличными меня вполне устроили бы! Да, вот ещё что. Я требую, чтобы вы сняли мою подпись с вашей писульки…

«Ну что ж, мистер астронавт, вы, оказывается, полный профан в юридических вопросах. Жажда заполучить одним махом полмиллиона «зелёных» наличными заставила вас броситься в воду, не зная броду, — обойтись без консультации у адвоката. Вы решили идти напролом, потому что, как вам кажется, в силу своих бывших заслуг вы стали всесильны и можете диктовать свои условия. Зря, ох, как зря, мистер Гленн! Значит, так тому и быть, я преподам вам урок-консультацию, мистер Гленн… Бесплатно! Посмотрим, насколько вы будете готовы после этого умерить свой аппетит…»

— Я не финансовый директор и имею лишь самое общее представление об инициированной властелином княжества акции под названием «ВАШЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ»… Тем не менее могу с абсолютной уверенностью заявить, да и не только заявить, но и представить любому суду документацию, свидетельствующую, что эта затея по продаже космической недвижимости оказалась «черной дырой» и, кроме убытков, ничего не принесла княжеству. Одни налоги выгребли с нашего счёта все деньги, которые мы уже считали своими!

Смею вас заверить, что суд любой инстанции, ознакомившись с финансовым балансом акции «ВАШЕМЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ». признает её не коммерческой, а благотворительной. Да-да, благотворительной! Так что, мистер Гленн, о каких пятистах тысячах долларов, да ещё и наличными, может идти речь?!

Борух Менакер, понимая, что американец не имеет никакой юридической поддержки, а действует на свой страх и риск, в монологе намеренно несколько раз упомянул о суде.

И действительно, мозговая атака нотариуса охладила пыл американского астронавта. Он суетливо потер ладонь о ладонь и, извинившись, попросил разрешения закурить.

«Вот так-то лучше, мистер фраер-попрошаер. Вы уже извиняетесь! Теперь я должен как можно быстрее закрепить достигнутый успех, а потом выставить этого невежду-вымогателя за дверь!»— подумал Менакер, но сказать ничего не успел — астронавт опередил его:

— Но ведь поймите, я живу на пенсию, а тут такие расходы! Билеты на самолёт, гостиница, питание, такси, — скороговоркой начал было объяснять американец, в глазах которого застыла мольба поверженного гладиатора.

Вдруг он, будто что-то вспомнив, расправил плечи, откашлялся и уже твёрдым, пожалуй, даже командным, голосом отчеканил:

— Но ведь моя подпись на сертификате поставлена без моего ведома и разрешения, не так ли, сэр?! А он, мой автограф, стоит денег, и немалых! Что вы скажете на это?

— Скажу, мистер Гленн, что это — уже не шантаж, с которого вы начали, переступив порог моего офиса, а беседа двух деловых людей. Значит так, я гарантирую вам покрытие всех расходов по пребыванию в Вене, как и оплату билетов на самолёт сюда и обратно… А вот стоимость вашего автографа должен решать суд, и только суд, это я вам как юрист говорю!

При этих словах Менакер вперил немигающий взгляд удава в зрачки Гленна. Увидев, как заёрзал на стуле американец при слове «суд», Борух понял, что вновь попал в самое больное место, поэтому поспешил добавить:

— Если, конечно, мы с вами не договоримся сугубо конфиденциально. Ну, сколько вы хотите? — нотариус уже вёл наступление по всему фронту.

— Не знаю. Как-то в Штатах я увидел на прилавке букинистического магазина книгу с моим автографом. За неё просили десять тысяч «баксов»…

— Отлично! — воскликнул от радости нотариус, но, спохватившись, как бы американец не заметил его восторга и не почувствовал, что продешевил, уже спокойно добавил: — По рукам, мистер Гленн. Деньги вы получите вместе с билетом на самолёт в аэропорту при отлёте на родину. Не забудьте передать мне счета за проживание в гостинице, за питание в ресторане и т. д.

Не теряя времени, Борух потянулся к телефону и, не сводя глаз с американца, набрал номер справочной.

— Алло, справочная? Скажите, во сколько сегодня убывает рейс на Штаты? Нью-Йорк — в двадцать часов, Сан-Франциско — в двадцать два часа, минуточку!..

Прикрыв трубку ладонью, нотариус вопросительно посмотрел на Гленна.

— Нью-Йорк! Быстрее и спокойнее…

— Хорошо, мистер Гленн. Жду вас у центрального входа в международный венский аэропорт в 19.15… Таким образом, у нас будет достаточно времени, чтобы расплатиться, а вам пройти таможенный контроль.

Чтобы не дать незадачливому визитёру опомниться, Менакер резво вскочил на ноги и протянул ему руку:

— До встречи в аэропорту! Не опаздывайте.

Однако дверь за Гленном уже захлопнулась. Борух тут же набрал номер телефона Зильбермана и коротко доложил ему о происшествии, не раз подчеркнув, что надеется на хорошие комиссионные, — как-никак десять тысяч долларов — это не пятьсот…

— А то ведь, дорогой мой Густав, что получается? Несмотря на все мои старания, я всего лишь слизываю остатки сметаны с твоих чашек, после того как ты её съешь, — подытожил Менакер.

— Договоримся, не впервой! Ты лучше подумай о том, как у этого лоха из Штатов взять расписку о получении им десяти тысяч «баксов», в противном случае он может превратить нас в дойную корову, каждые полгода наезжая в Вену за ещё одной порцией «зелёных» с четырьмя нолями. Случись такое — не ты с меня, а я с тебя буду получать, но уже не комиссионные, а штрафные! Усёк?

— Усёк…

* * *

Когда при встрече в аэропорту Менакер подсунул Гленну заготовленную расписку, подтверждающую получение им денег, последний так разорался, что нотариус не нашёл ничего лучшего, как спешно ретироваться.

Зильберман, испугавшись разоблачительного скандала, который мог устроить знаменитый астронавт, предложил на время свернуть деятельность по распродаже небесных светил. Герцог ответил категоричным отказом:

— Приостановив деятельность акции, мы лишимся поступления в наш «общак» тысяч и тысяч долларов. Это — раз. Во-вторых, у нас есть «охранная грамота» — лицензия Международного астрономического союза, а он — основной документ, который позволяет нам реализовать продажу небесных светил. Да и, в конце концов, не так просто остановить этот локомотив под названием «ВАШЕМЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ». нажатием кнопки его не остановить. Потребуются рекламные объявления во всех европейских газетах, а это — десятки и десятки тысяч долларов затрат. Вы, господин Зильберман, готовы оплатить такие расходы? Нет? Тогда продолжаем удовлетворять капризы наших тщеславных клиентов…

Ну, а что касается претензий Джона Гленна, чья подпись стоит под сертификатом, суть — «верительными грамотами» — так это дело не уголовного, а гражданского суда… Заплатим судье энную сумму и выкрутимся так, что никто из наших потенциальных клиентов ничего и не заметит!..

На том и порешили.

* * *

В дальнейшем американский астронавт более не предпринимал попыток получить какие-либо суммы за свой автограф от компании «ВАШЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ». Он, как ему казалось, нашёл более изощрённый способ мести. Джон Гленн обратился с протестом в Международную астрономическую ассоциацию и потребовал, чтобы она через средства СМИ дезавуировала деятельность самозванцев, обвинив их в подлоге, то есть в незаконном использовании его автографа. Однако дотошный американец не учёл одного обстоятельства — у ассоциации отсутствовали средства для оплаты заказных материалов, публикуемых на полосах популярных западных изданий. Чиновники Международной астрономической ассоциации, принеся Джону Гленну тысячу извинений, порекомендовали ему обратиться в суд.

Круг замкнулся, и знаменитому астронавту пришлось довольствоваться лишь десятью тысячами долларов за свой автограф и оплаченным Борухом блиц-путешествием в Европу…

Глава седьмая. «Весёлые картинки» в интернете

Идея Махмуда была проста, как всё гениальное.

— Вы знаете, Юлий Львович, я тут последнее время очень увлёкся просмотром разных сайтов Интернета…

— Знаю, Махмуд. И, как выяснилось, не только я один. Ты слышал, что о тебе сказал Зильберман? — перебил своего телохранителя Герцог.

— Да это он не со зла, в шутку. Да и вообще, какое ему дело, чем я занимаюсь в свободное время?!

Заметив, что Махмуд начал распаляться, Герцог поспешил переключить его внимание.

— Ну и что за идея пришла тебе в голову? Как ты собираешься с помощью Интернета делать деньги? Докладывай! Может, и я чему-то научусь или, наоборот, что-то тебе посоветую…

— Регулярно «прогуливаясь» по Интернету, я сделал вывод, что основная его часть — это эротика и порно. Миллионы и миллионы фото с изображением знаменитых актрис, спортсменок, фотомоделей, а также совершенно безвестных, но очень красивых женщин нагишом скачут по Всемирной электронной паутине. Всё это можно увидеть бесплатно с любого подключенного к Интернету компьютера, на каком бы конце света он и находился…

— Стоп, стоп, стоп! — вновь перебил Махмуда Герцог. — По-моему, кто-то из нас чего-то недопонимает. Мы с тобой уединились, чтобы ты поделился своими соображениями, как можно делать деньги на эротике и порнухе, крутящихся в Интернете, так? А что получается? А получается, что все эти «весёлые картинки» можно увидеть бесплатно. Так какой же идиот будет тебе платить за то, что идёт в его руки на халяву?!

— Да нет же, Юлий Львович, всё не так…

— Но ты ведь сам только что это сказал!

— Извините, шеф, я просто не успел договорить до конца…

— Ну, тогда не ты — я должен извиниться, что прервал твой доклад. Всё, молчу, как рыба об лёд. Продолжай!

— Видите ли, Юлий Львович, тем-то и хорош Интернет, что он общедоступен всему человечеству, проживающему на нашей планете…

— Не витийствуй, Махмуд, ближе к телу!

— Слушаюсь, шеф! Но чтобы вам было более понятна моя идея, начну с одного сравнения. Представьте, Юлий Львович, что вы купили билет на какой-нибудь потрясающий американский триллер. Трёхсерийный. Приходите вы в кинотеатр «Октябрь», чтобы насладиться игрой любимых актёров, а вам билетёрша и говорит: «Мил человек, должна вас огорчить — у нас показывают только первую серию. Вторую вы можете посмотреть в «Ударнике», а третью — в «Художественном»…

Первую серию вы посмотрите хотя бы потому, что уже потратились на билет. Со второй — это ещё вопрос, потащитесь ли вы в «Ударник», а уж о третьей и говорить не приходится. Наверняка вы чертыхнётесь, в сердцах порвёте билет — да пропади они пропадом, все мои любимые актёры с их «Оскарами», лучше я возьму билет, — скажете вы, — хоть на пятисерийный фильм, но чтобы его крутили в одном кинотеатре! Так ведь, Юлий Львович?

— Безусловно! — бодро ответил Герцог, хотя ещё не понимал, к чему клонит Махмуд.

— То же самое может случиться с мистером Икс. Допустим, он — неисправимый скотоложец. Другой секс его просто не интересует. Поэтому он разыскивает в Интернете только картинки с актами скотоложества.

В поисках картинки с изображением акта скотоложества мистер Икс проводит у компьютера несколько часов. Ползает по Интернету, чтобы, значит, удовлетворить свою страсть. Наконец находит то, что искал, но, увы, минут через десять картинка ему надоедает. Что делать? Опять часами карабкаться по Паутине, чтобы найти другой сайт с интересующим его изображением или плюнуть на всё от досады и перенести поиск нужной картинки на следующий раз? Конечно, всё зависит от того, насколько ему приспичило, но смею вас заверить, и это я испытал на собственной шкуре, он, скорее, предпочтёт второе — перенесёт сеанс сладострастия на другой раз…

Заметив, что шеф от нетерпения заёрзал в кресле, Махмуд поспешил вкратце доложить план своих действий.

— На практике всё будет происходить так: мы, не покидая Вены, открываем сайты, много сайтов в Штатах, на сервере под названием «LOVE STORY WEB HOSTING». Из сайтов лохов, развлечения ради и удовольствия для, помещающих в Интернет картинки, мы вытряхиваем самую крутую порнуху и самые «отмороженные» фото, систематизируем их согласно тематике и затем группируем их на наших сайтах.

Ну, например, секс с гермафродитами мы поместим на один сайт, садо-мазохистские — вакханалии на другой, оргии лесбиянок — на третий, спектакли с участием педофилов или геронтофилов — на четвёртый, кутежи «голубых» — на пятый и так далее… Открыв наш сайт, страждущий извращенец найдёт уже не одну картинку, а десять, двадцать, пятьдесят — целый полнометражный документальный фильм — и будет наслаждаться столько, на сколько хватит его физических и душевных сил. Кроме того, то изображение, что мы посадим на наш сайт, может работать и в режиме видеофильма… Как видите, наши сайты будут иметь неоспоримое преимущество перед другими, а за это уже надо платить…

— Согласен, но как узнают любители порнухи, что, во-первых, за просмотр сайта надо платить, а во-вторых, куда они должны будут переводить деньги?

— Очень просто. Сначала в Интернете мы разместим рекламу, из которой извращенцы-сластолюбцы узнают, что после того, как они переведут в барселонский «REAL STAR BANK » тридцать долларов в качестве абонентской платы за использование одного нашего сайта, они смогут сразу найти и увидеть то, что ищут часами!

Заметив, как недоверчиво смотрит на него шеф, нервно барабаня пальцами по столу, Махмуд заулыбался:

— Юлий Львович, вы только не подумайте, что мне порнуха в голову ударила. Я всё уже продумал, просчитал… Поверьте, миллионы голых задниц обоих полов и всех цветов, коими забита Всемирная электронная паутина, вскоре обернутся для нас хрустящими купюрами всех валют мира. Согласен, что на этом ИНТЕРНЕТополовом деле нам не удастся зарабатывать столько, сколько мы имеем на операции по реализации атрибутики княжества «SUNLAND». но уверяю вас — прибыль в несколько десятков тысяч долларов в месяц нам обеспечена.

— Н-да, Махмуд, как говорят на Украине: «Не було у бабы забот, та купыла она coбi порося…» Твой план мне нравится, но ты отдаёшь себе отчет, за что ты берёшься? Это ж очень кропотливая работа — искать, выбирать, систематизировать… Всё это потребует от тебя больших усилий и напряжения. Я уж не говорю о том, сколько времени уйдёт на это! А КПД? Насколько он будет компенсировать твои психофизические усилия. Я знаю, что у тебя не нервы — канаты, и тем не менее…

— Юлий Львович, насколько я понял из ваших слов, работать с Интернетом придётся мне одному. А что же остальные? Неужели вы, Ирма, наконец Зильберман, не поможете мне, мы же в одной упряжке?

— Эк куда тебя занесло, Махмудик! Сразу могу тебе сказать: на нас с Густавом можешь не рассчитывать, — у нас есть дела поважнее, чем предаваться сексуально-виртуальным миражам… Что касается Ирмы — не уверен, что ей доставит удовольствие ковыряться во всей этой гадости. Тем более что пока неизвестно, принесёт ли твоя затея приличные деньги… В общем, как говорят в Одессе: «Кто девушку обедает, тот её и танцует» — ты придумал, ты и воплощай в жизнь свою идею, а там посмотрим…

Да, вот ещё что! О барселонском «REAL STAR BANK» можешь забыть — он работает только на наших клиентов-звездочётов — это во-первых. Во-вторых, сайты, которые ты приобретёшь в Штатах, как и банки, куда сексуально озабоченные лохи должны переводить деньги, надо менять и как можно чаще. В-третьих, выходить в Интернет будешь не отсюда, а из арендованной на время квартиры. Их, квартиры, тоже надо будет часто менять…

— К чему такие предосторожности?

— А ты разве не знаешь, что на Западе существует так называемая «полиция нравов»? — на вопрос вопросом ответил Герцог. — В её обязанности как раз и входит отслеживание и поиск источников поступления в Интернет порнухи. Кстати, австрийская полиция нравов считается одной из самых жёстких в мире. Так что воспользуйся моими советами о смене сайтов, банковских счетов и квартир и начинай действовать!

— Тогда, Юлий Львович, у меня ещё один вопрос, можно?

— Да хоть десять!

— О периодической смене сайтов я и сам додумался. Если бы я их поленился менять, то мне пришлось бы работать на потребителей моих порноподборок, а не наоборот… Но, скажите, зачем надо часто менять банки и квартиры?

— А затем, Махмудик, чтобы белый свет видеть из окна прекрасной виллы, а не из тюремной камеры. Единственный шанс у полиции достать тебя — это узнать в банке твои анкетные данные и адрес…

— Но ведь существует тайна банковского вклада, в соответствии с которой банки не обязаны раскрывать никому, даже судебным инстанциям, суммы и анкетные данные вкладчика! Кроме того, я недосягаем, потому что снабжён охранной грамотой…

— Какой-какой?

— Охранной. В виде костариканского паспорта…

— И он тебя не спасёт, если тобой займётся Интерпол. Рано или поздно ты остановишься переночевать в какой-нибудь гостинице, а проснёшься в тюремной камере. Сегодня, в связи с наплывом в американские и западноевропейские банки «грязных» денег от русских нуворишей и латиноамериканских наркобаронов, достаточно запроса Интерпола в любой банк, чтобы просветить тебя, как на рентгене. Узнав, кто ты и где ты, интерполовцы разошлют ориентировки и твои фотографии по всему миру, во все министерства внутренних дел. Последние, в свою очередь, обяжут все нижестоящие инстанции, начиная от Департаментов полиции и кончая патрульными полицейскими, найти тебя во что бы то ни стало. Твои фото появятся в ресторанах, гостиницах, в увеселительных заведениях, в общем, везде, куда только ступает нога человека… А на Западе полиция любой страны, пекущейся о благе своих граждан, работает в теснейшем контакте с Интерполом и даже в некотором роде подчиняется ему. Это тебе не Россия, где не всякий участковый милиционер знает, что существует такая организация, как Интерпол, уж не говоря о том, чем он занимается… Так что забудь о тайне банковского вклада, лучше слушай и действуй в соответствии с моими наставлениями!

— Значит, надо не только менять сайты, банки, квартиры, но и паспорта?

— Правильной дорогой идёте, господин Хуан Антонио Борсалино, вновь испеченный гражданин Коста-Рики, в некоторых кругах известный как Махмуд Кочев! Об этом уже побеспокоился наш благодетель, Густав Зильберман. У каждого из нас не менее семи паспортов: костариканские, греческие, португальские, итальянские, румынские, югославские и даже карликового государства Сан-Марино. Понял?

— Так точно, шеф! — Махмуд вскочил на ноги и вытянулся в струнку. Но затем вдруг весь обмяк и начал нервно теребить галстук, браслет от часов, одергивать полы пиджака. Такая резкая перемена в поведении телохранителя озадачила Герцога.

— Что-нибудь случилось, Махмуд? Уж не подхватил ли ты какой-либо непотребной заразы, общаясь с проститутками с площади замка Хофбург, куда ты в последнее время зачастил под предлогом ознакомления с архитектурными памятниками Вены? Ну, как? Правильно я тебя, сыщик, вычислил?

— Правильно, Юлий Львович, правильно… — лицо Махмуда покрылось красными пятнами. — Но дело, о котором я хотел вам рассказать, много серьёзнее…

— Ну, давай, выкладывай! Когда-то ещё нам доведётся пообщаться с глазу на глаз.

— Значит, так, — подыскивая нужные слова, начал Махмуд. — Вчера я допоздна засиделся у компьютера, ну, ясное дело — перевозбудился от пребывания в «Стране порнографических чудес», поэтому, лёжа в кровати, курил сигарету за сигаретой. Верхний свет не выключал, хотя на часах было около двух часов ночи. Вдруг приоткрывается дверь и в проём просовывается рука, судя по длинным ярко-красным ногтям, — женская, и щёлкает по выключателю.

Я сначала опешил от неожиданности, но тут же повернулся влево и включил ночник. Когда я обернулся, рядом с кроватью стояла босая женщина в длиннополой ночной сорочке ослепительной белизны, под которой бугрился бюст, этак шестого размера. Лицо её было раскрашено всеми цветами радуги: глаза — чёрной тушью, губы — красной помадой, щеки — яркооранжевыми румянами… Да, вот ещё что. На голове у неё был роскошный, серебристо-пепельного цвета парик, который закрывал поллица. Стояла она молча и загадочно улыбалась. Ещё мгновение — и она оказалась рядом со мной под одеялом. От неё исходил какой-то необыкновенно тонкий и в то же время очень возбуждающий запах дорогих духов. Прижавшись ко мне всем телом, да так плотно, что я почувствовал твердь её огромных грудей, она одной рукой обняла меня за шею, а другой попыталась дотянуться до выключателя ночника. И хотя голова у меня слегка кружилась от такого натиска, сработала моя костно-мышечная память, и я, как когда-то во время тренировок по рукопашному бою, чисто автоматически перехватил и заломил её протянутую к ночнику руку. Заломил, как мне кажется, очень резко. Другая бы заорала благим матом, эта же — ничего, даже не застонала, только до крови закусила губу и ещё плотнее прижалась ко мне и, касаясь моего уха влажными губами, прошептала: «Возьми меня всю, но только не зажигай свет!»

Вы же знаете, Юлий Львович, что я — законченный трезвенник и не выношу запаха винного перегара. От женщины же так разило винищем, что меня чуть не стошнило. Я понял, что она вдрызг пьяна, а у меня принцип — с пьяной женщиной не иметь никаких дел. Я резко оттолкнул её от себя. Похоже, что очень резко, потому что она упала с кровати на пол, и с её головы слетел тот самый роскошный парик. Когда она приподнялась, упёршись руками о край кровати, я буквально остолбенел от ужаса — передо мной на коленях стоял… господин Зильберман! Его носило из стороны в сторону, он падал навзничь и снова полз к кровати, при этом он беспрестанно шепотом твердил одно и то же: «Махмуд, ну ты же мужчина, неужели ты меня не хочешь, неужели я тебе не нравлюсь, я же роскошная женщина!»

Видимо, он был настолько пьян, что даже не заметил, что потерял парик, который валялся на полу. Наконец я не выдержал, выпрыгнул из постели, подхватил оборотня-Густава на руки и отнёс в его комнату, а дверь снаружи запер на ключ. Вернувшись, я увидел парик на ковре. Сначала у меня было желание оставить его у себя в качестве вещдока, чтобы в случае чего напомнить Зильберману о его ночном путешествии в мою комнату — мало ли как сложатся в дальнейшем мои с ним отношения. Но потом я решил, что таким образом я поступлюсь собственной честью. А у горцев мать и честь издревле были самым дорогим, что есть на этом свете. Поэтому я взял парик и отнёс в его комнату Зильбермана. Он успел уже скатиться на пол, хотя я уложил его на кровати. Выйдя из комнаты, я не стал больше запирать дверь, потому что понял, что до утра он не проснётся да и вряд ли вспомнит, что происходило накануне…

Как я и предполагал, наутро мы поздоровались так, будто между нами ничего не произошло: он не отводил глаз, когда я в упор смотрел на него, не краснел, в общем, вел себя, как обычно… Скажите, Юлий Львович, я правильно поступил?

— Ты поступил благородно, Махмуд. Единственное, о чем я хотел бы тебя попросить: впредь запирай дверь своей комнаты, когда ложишься спать, а если ему всё-таки удастся проникнуть к тебе, то не бей его. Густав — глубоко больной человек и кулаками его не вылечить…

Глава восьмая. Денежные разборки

Надежды Махмуда оправдались. Первые десять тысяч долларов на открытый им банковский счёт в «VIRTUAL REALITY COMPANY Inc.» — на Канарских островах, поступили менее чем через месяц. Дальше — больше. Уже через три месяца Махмуд в своём активе имел более сорока тысяч «баксов» чистоганом, то есть после расчётов за аренду квартиры, за подключение к Интернету и приобретение компьютера.

По совету своего куратора и наставника, Юлия Герцога, Махмуд не держал деньги на счету Канарского банка более чем неделю, а сразу же переводил их в банки сопредельной с Австрией страны — Венгрии. Во-первых, недалеко ездить, а во-вторых, венгерское отделение Интерпола только-только становилось на ноги, отсюда меньше риска быть пойманным за руку при снятии денег со счетов.

Все операции по изъятию излишков денежных средств у любителей интернетовской «клубнички» проводились Махмудом с использованием костариканского паспорта в течение трёх месяцев. По прошествии этого срока он, чтобы сбить вероятных преследователей из Интерпола со следа, сменил сайты, предварительно через Интернет предупредив об этом своих постоянных и потенциальных клиентов. Разумеется, сменил он и квартиру, а деньги теперь поступали на счета триестских банков. Из костариканца Махмуд превратился в грека, и после небольшой заминки — не все пользователи прежних махмудовских сайтов сразу перешли на новые. Скорее всего, это произошло по двум причинам — во-первых, им ещё не надоели прежние «весёлые картинки», а во-вторых, они попросту не захотели тратиться на использование новых сайтов. Правда, вскоре поток поступавших на банковские счета денег вновь достиг прежнего уровня. Но странное дело! Хотя маховик заведенной Махмудом машины набирал всё новые обороты, а актив четверки мушкетёров-авантюристов еженедельно увеличивался не менее чем на десять тысяч «зелёных», Зильберман весьма скептически относился к затее по выкачиванию денег через Интернет, называя всё это «щипачеством», приносящим не доходы, а мелочёвку на карманные расходы. Главный его аргумент состоял в том, что изымаемая из электронной Паутины валюта была совершенно неадекватна тому риску, которому подвергал Махмуд не только себя, но и всю когорту аферистов-единомышленников…

Не удовлетворённый состоянием дел, Густав по секрету сказал Герцогу, что переносит празднование своего дня рождения:

— Вот сорвём куш миллионов в пять-десять, тогда и покутим на славу!

Герцог, воспользовавшись случаем, тут же поинтересовался, как Зильберман собирается разделить деньги, заработанные в ходе трёх операций: реализации паспортов, гражданства, университетских дипломов и водительских прав княжества «SUNLAND»; распродажи звёзд и планет, наконец, полученных во время торговли интернетовскими «весёлыми картинками»?

— Юлий, не торопи события, все заработанные нами деньги будут распределены по справедливости — каждый получит свою долю по степени участия в операции, а также в зависимости от того, сколько он изначально вложил в ту или иную операцию средств, чья была идея, словом, не волнуйся, довольны будут все… Кроме того, подбивать окончательный баланс преждевременно ещё и по другой причине — ни одна из операций не завершена, процесс изъятия денег у населения Западной Европы продолжается! — попытался отшутиться Зильберман, но его риторику прервал Герцог:

— Прости, Густав, но я хотел бы тебе напомнить, что распродажа атрибутики княжества уже завершена, так что на стадии реализации всего лишь две операции…

— Ну, допустим. Что из этого?

— Вот я и хотел бы знать, сколько лично мне причитается, например за «SUNLAND»?

— Экой ты дотошный! Ну да бог с тобой, давай посмотрим, сколько составляет твоя доля в этой операции…

Густав открыл толстенный гроссбух, каждая страница которого была разделены на две части — «ДЕБЕТ» и «КРЕДИТ», и начал быстро-быстро щёлкать по клавишам калькулятора. Время от времени он откладывал калькулятор в сторону и что-то писал на отдельном листе бумаги.

— Ну вот, готово, прошу!

Герцог придирчиво ознакомился с записями и столбцами цифр и процедил сквозь зубы:

— Ну ты и жмот, братец, вычел из моей прибыли даже стоимость той бутылки французского шампанского, которую я выпил после того, как выяснилось, что мы состоим в кровном родстве! Ты не учёл лишь одного: угощал-то ведь ты — я не напрашивался, или я не прав?!

— Прав, прав… Можешь вычеркнуть бутылку из списка.

— Ну уж нет! Пусть остаётся — она всё равно погоды не делает. Давай-ка теперь я посчитаю — что-то мне очень не нравится моё положительное сальдо. А о дебете и говорить не приходится — уж больно высоко поднята его планка.

— А это — суммарный дебет. Твой, Ирмы и Махмуда.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Герцог, всем телом откинувшись на спинку кресла. — И прибыль, то есть «КРЕДИТ», он тоже суммарный?

— Разумеется!

— Исходя из сделанных тобой расчетов, выходит, что я, изъяв из карманов посетителей еврейских клубов один миллион восемьсот тысяч долларов, должен получить лишь четыреста пятьдесят тысяч, так?

— Точно так! С одной поправкой, четыреста пятьдесят тысяч — это не твоя, а ваша общая доля. Твоя, Ирмы и Махмуда. Деньги поделишь сам, как найдёшь нужным… Но я бы советовал дать Ирме и Махмуду по тысяч тысяч каждому, а себе оставить двести пятьдесят…

— С ума можно сойти! Значит, себе в карман ты положил один миллион триста пятьдесят тысяч долларов?!

— Ну да, — как-то уж слишком буднично произнес Зильберман, будто речь шла всего лишь об одном долларе и тридцати пяти центах. — Впрочем, не совсем так. Себе я назначил гонорар только в один миллион долларов — идея ведь была моя. А как ты знаешь, в наше время ничто так дорого не стоит, как информация и идеи! — уже не без пафоса добавил он.

— Допустим. Но куда девались остальные триста пятьдесят тысяч?!

— A-а, эти… Так они же пошли на покрытие ваших расходов на питание, проживание у меня на вилле, пользование бассейном, постельным бельём, светом, телевизором, в общем, на бытовые нужды… А во сколько мне обошлись ваши увеселительные мероприятия, ты об этом подумал? Нет, конечно! Театры, опера, катание на лошадях с конюшен венского ипподрома, загородные пикники с шашлыками, прогулки на яхтах, наконец мороженое, экзотические фрукты и сладости для Ирмы — всё это влетело мне в копеечку!..

— Густав, ты забыл упомянуть совместно распитую нами бутылку шампанского. — В голосе Герцога прозвучали иронические нотки.

— Юлик, я не думал, что ты такой злопамятный! Ну, подумаешь, ошибся я. Ты вовремя поправил меня, так? Теперь что? Ты всё время будешь попрекать меня той злосчастной бутылкой «Дом Периньон»?

— Не волнуйся! Я не из тех, кто держит камень за пазухой… Впрочем, я сам во всём виноват — надо было в самом начале обусловить долю каждого. Но ничего — всё ещё поправимо! Я наверстаю на торговле небесами — идея-то была моя. Исходя из твоей логики, львиную долю должен получить Я, не так ли?! И я её таки получу, можешь не сомневаться! Да и не только это, Густав. «Звёздные» деньги я лично буду делить между нами… И обязательно учту те два обстоятельства, о которых осведомлены и Ирма, и Махмуд.

— Ты о чем, Юлий?

— О степени твоего участия в «звёздной» операции. Напомнить тебе, каков был твой вклад в общее дело? Да, ты составил текст послания, так называемые «верительные грамоты». Да, ты просил хозяев еврейских клубов, чтобы они пролоббировали мою идею о распродаже звёзд в высших кругах австрийского общества. Но на этом закончилась твоя миссия — ты больше ничего не сделал. Рекламу в мировую прессу давал я. Договоры с типографиями заключал я, подставную фирму для обратной связи с клиентами организовал и зарегистрировал я, карту Млечного Пути заготовил я! А прайс-листы, красочные сертификаты с гербовой печатью княжества? Кто всё это делал? Я! Ты же палец о палец не ударил. Сначала ты пьянствовал, потом у тебя был недельный «отходняк», наконец ты слёг в постель, потому что у тебя, видите ли, разыгрался геморрой… Ты вообще за кого меня держишь, братец? За мальчика на побегушках? Может, ты считаешь, что я в своей жизни ничего слаще морковки не ел, а? Ну так вот знай: операции, что находятся в процессе реализации, буду обсчитывать я один, без чьей бы то ни было помощи! И ты увидишь, как надо делить вместе заработанные деньги. Нет-нет, я, конечно, учту и твой опыт…

— Ты о чём?

— О преимуществах, которые получает тот, кто предлагает идеи… Не переживай, Густав, всё будет по-справедливому… Да, кстати, в каком банке находятся деньги, о которых мы только что вели разговор, и когда мы сможем получить наши доли?

— Деньги находятся в одном швейцарском банке на моём шифрованном счету…

— Ещё один сюрприз! Значит, мало того, что ты, братец, кинул нам крохи со своего барского стола, ты ещё и позаботился о том, чтобы эти крохи стали для нас недосягаемыми, так что ли? Таким образом ты ставишь нас в полную зависимость от тебя и твоих капризов, образно выражаясь, держишь нас на коротком поводке! Нет, Густав, со мной такие фортели не проходят!!

Герцог прервал свою обличительную речь, обрёл душевное равновесие и уже спокойно, почти ласково, произнёс:

— Густав, брат, я прошу тебя в течение этой недели перевести наши деньги на счета в те банки, которые я укажу.

— Никаких проблем…

— И последнее. Сейчас к тебе зайдёт Махмуд — отдай ему факс, пожалуйста. Теперь аппарат будет стоять у меня в комнате.

— А зачем он тебе? — всполошился Зильберман.

— Ты не хуже меня знаешь, зачем он мне. Чтобы контролировать поступление денег на счета банков и знать их количество… Короче, всей бухгалтерией с этого дня буду заниматься я!

— Я позвоню Марику, он найдёт на тебя управу, узурпатор! — истерично прокричал Густав.

— Да хоть самому папе римскому. Эффект будет однозначно отрицательный!

Герцог резко поднялся, сунул под мышку гроссбух и калькулятор и вышел, намеренно оставив дверь открытой…

Часть третья. Братья, «толкнувшие» мосты

Глава первая. Зильберман становится дичью

Когда Герцог расстался с Густавом, он уже знал что делать.

«Надо срочно сосватать Ирму за Зильбермана. Вопрос в том, кого из них начать обрабатывать первым, Густава или Ирму? Впрочем, очерёдность принципиального значения не имеет, главное — заручиться согласием обоих. Бог мой, как хорошо, что тогда я не настоял на объявлении нашего близкого родства с Зильберманом, в противном случае Ирма с порога отвергла бы моё предложение выйти замуж за Зильбермана. Нет-нет, в конце концов она согласилась бы с моими доводами, но мне предстояла бы чрезвычайно длительная и упорная осада. Итак, можно считать, что с Ирмой проблем не возникнет — она сделает так, как скажу ей я, а вот с Густавом, возможно, придётся повозиться…

Н-да, похоже, что этот дряхлеющий бисексуал начал терять рассудок. Надо же, черт возьми, так поделить заработанные сообща деньги. Кстати, основной капитал был накоплен мной, Ирмой и Махмудом, а Густав появился позже, когда нам уже закрыли доступ в еврейские клубы. А эта история с ночным вторжением к Махмуду?! Нашёл у кого искать нежности и понимания! У человека, который только сейчас, ползая по Интернету, узнал, что существует однополая любовь. Раньше — вряд ли. На Кавказе, в отличие от Закавказья — Грузии, Армении и Азербайджана — гомосексуализм не то что никогда не имел распространения, о нём население и слыхом не слыхало. Ну, была среди кавказцев пара «голубых» — знаменитый танцор Махмуд Эсамбаев, чеченец по происхождению, да ещё первый адыгейский композитор Умар Тхабисимов, но окружающие об их патологической страсти ничего не знали да и подозревать ничего не могли. У каждого — семья, дети. Правда, жили, что Эсамбаев, что Тхабисимов, уединённо, вдали от своих семей, полностью посвятив себя искусству и… гомосексуальным утехам.

Но кому из их соплеменников было дело до их однополой страсти? В них они видели лучших представителей своих народов, прославивших Чечню и Адыгею на весь мир!

Эсамбаев, активный гомосексуалист, тот содержал несколько любовников-иностранцев, среди которых самыми выдающимися были всемирно известные танцор от Бога Рудольф Нуреев и непревзойдённый мим Марсель Марсо — оба пассивные гомосексуалисты. У Эсамбаева была возможность поддерживать с ними регулярные половые контакты, так как он часто гастролировал по странам «забугорья».

Тхабисимов, пассивный «голубой», никогда не стремился обзавестись «импортными» любовниками, потому что из Майкопа практически никуда не выезжал из-за слабого здоровья. Свою нетрадиционную страсть он удовлетворял с молодыми секс-бомбардирами из Грузии и Абхазии, которые обучались в учебных заведениях Майкопа. За один сеанс «голубой любви» Тхабисимов щедро расплачивался со своим молодыми партнёрами, которые по возрасту годились ему во внуки, — ставка раз в десять превышала их стипендию…

Общим между Эсамбаевым и Тхабисимовым было лишь одно: каждый из них стремился к установлению «голубых контактов» с мужчинами, которые значительно моложе их.

Ну да бог с ними, с Эсамбаевым и Тхабисимовым — они уже года два, как покинули этот свет. На повестке дня — другой вопрос: как мне сосватать мою дочь за Густава?

Будем рассуждать конструктивно. Марик утверждал, что Густав — бисексуал. Значит, для него одинаково приемлемо вступать в половые контакты как с мужчинами, так и с женщинами. Это лишь в том случае, если Зильберман окончательно не мутировал в сторону гомосексуализма — ведь прошло столько времени. Если этого не произошло, возможно, он и клюнет на моё предложение. В случае, если он полностью переключился на молодых секс-партнёров, тогда он вежливо отклонит моё предложение. Как выяснить, посещает ли мой брат женщин? Стоп! В Вене существует целая служба частных детективов, готовых за приличные деньги покопаться в чужом грязном белье. Очень хорошая идея! — похвалил себя Герцог. — Завтра же надо нанять частного детектива, лучше двух. Будем надеяться, что в течение месяца, ну, от силы — двух, всё прояснится… Да, вот ещё что! Нанимать детективов придётся с помощью Ирмы — я же в немецком ни бум-бум, а моя дочь легко договорится с ними по-английски.

Если она поинтересуется, с какой целью я провожу выявление связей Зильбермана из числа жительниц Вены, я объясню ей напрямик, что у меня есть намерение сосватать её за Густава. Вот это-то и будет началом нашего с ней принципиального разговора. Если же в списках, которые составят детективы, будут фигурировать одни только мужчины — всё равно отступать нельзя. Ирме я их представлю как деловых партнёров Зильбермана. Подозрений у неё это не вызовет — она ведь так далека от всех этих сексуальных патологий и извращений, у неё на уме одно: как бы побыстрее и удачнее выйти замуж. Она мечтает о том, чтобы её суженым стал какой-нибудь князь, принц, барон или, на худой конец, маркиз, которыми, по её мнению, кишмя кишит вся Западная Европа. Кишить-то кишит, но что они собой представляют, эти титулованные ничтожества? Да у них же — что за душой, что в кармане — беспросветная пустота! И как только Ирма этого не понимает?!

Стоп-стоп! А если она откажется, сославшись на неравенство в возрастах, ведь Зильберману уже под семьдесят, тогда что? Ну что ж, тогда придётся перенести центр тяжести моей аргументации на капитал, которым обладает Густав, и который в случае его смерти перейдёт ей по наследству… Кстати, о смерти Зильбермана. А что если ускорить её наступление? Но тогда я иду наперекор своим принципам, о которых я успел поведать и братцу Густаву. Помнится, в первой нашей с ним беседе я заявил «что способен на всё, кроме убийства.» К чёрту! Сейчас речь идёт не только о благополучии моей горячо любимой дочери, ради которой я готов взять грех на душу, физически устранив Зильбермана. Речь идёт и о более прозаических, материальных категориях — деньгах, которые я смогу использовать в качестве стартового капитала для подготовки новых операций…

Первый же делёж заработанной «зелени» показал, что Густав не намерен не то что по-братски, а и просто по справедливости делить вырученную прибыль… Ну забрал я у него факс, гроссбух для контроля за поступлением средств, вырученных от реализации «звёздной» и «виртуальной» операций, ну поделю я деньги так, чтобы каждый поимел то, что ему причитается от степени участия в этих акциях, а дальше что? Идея новой авантюры может прийти в голову моему братцу и опять он заберёт себе львиную долю, а нам достанутся крохи. На этот счёт у меня нет никаких иллюзий — он обязательно нас «кинет»! И оправдание своей нечистоплотности найдёт — идея аферы, мол, принадлежала ему, а мы были лишь мальчиками на побегушках, рядовыми исполнителями его воли и гениального замысла. И так будет продолжаться бесконечно…

Всё, решено! Надо немедленно отдавать Ирму замуж за Зильбермана и сразу после того, как нам удастся провернуть какое-нибудь крупное дело, кончать с ним и как с партнёром, и как с человеком. А уж с помощью каких средств можно устранить Густава, об этом надо будет ещё помозговать — это, в конце концов, второе действие спектакля, поэтому времени на обдумывание ещё более чем достаточно…

Так, хватит рассуждений, контур основного плана я наметил, в остальном положусь на мой дар импровизации. За дело, Юлий!» — скомандовал себе Герцог и по телефону внутренней связи пригласил к себе Ирму.

* * *

Вопреки ожиданиям Герцога Ирма предложение своего отца выйти замуж за Зильбермана восприняла как нечто само собой разумеющееся, как если бы она всё уже давно для себя решила. Перейдя на шепот, она добавила, что Густав уже дважды делал ей предложение о помолвке. Её он собирался оформить в самой солидной синагоге Западной Европы — в Амстердаме, а объявить о ней во время застолья, посвящённого его дню рождения.

— Папочка, я удивляюсь тому, что ты утратил свою, как мне казалось, природную наблюдательность. Каждый день немая Марта, управляющая, меняет в моей комнате букеты роз. Одно их количество — сотни — говорит само за себя…

— А что же ты молчала, доченька?!

— Папочка, я молчала потому что не до конца верила словам Густава и твёрдости его намерения… Мало ли, перегорит страсть у мужика — и прости прощай. Ведь, кроме мешков роз, между нами ничего не было! А, во-вторых, папа, Зильберман меня очень просил ничего тебе не говорить. До поры… Он пояснил, что сам поговорит с тобой и добьётся твоей благосклонности, а если инициатива будет исходить от меня, то, как сказал Густав, я могу всё испортить…

Герцог ликовал: судьба вновь вела его за руку! Слава богу, Густава не придётся ни в чем убеждать, он, оказывается, сам уже принял решение покончить с холостяцким существованием. Ах, бисексуал, бисексуал! Неисповедимы пути-лабиринты твоей извращенной фантазии…

— Доченька, я думаю, что надо обойтись без помолвки, без этого промежуточного этапа…

— Почему, папа? Густав мне объяснил, что так принято на Западе — перед женитьбой мужчина и женщина, чтобы лучше узнать друг друга, официально оформляют помолвку, ну а потом всё остальное…

— Ерунда! — в голосе Герцога появились металлические нотки. — Ты живёшь и общаешься с твоим будущим суженым уже около года, так ведь? Сколько же ещё времени нужно вам обоим, тебе и Густаву, чтобы лучше узнать друг друга?! Нет-нет, только не пойми меня неправильно — я не против помолвки как таковой, отнюдь. Но только не в данном конкретном случае… Ладно, не буду пускаться в долгие объяснения, задам тебе лишь один вопрос. Ты знаешь, сколько мы с тобой заработали во время нашей «челночной дипломатии», когда мы, истоптав ни одну пару башмаков, посещали один еврейский клуб за другим?

— Нет, не знаю…

— Миллион восемьсот тысяч долларов! Да-да, представь себе — именно столько. И как же поделил эти деньги Густав между всеми участниками операции? А вот так: миллион он забрал себе, тебе и Махмуду дал по сто тысяч, мне — двести пятьдесят тысяч долларов! Но и это ещё не всё. Все наши деньги лежат на его счету в швейцарском банке и, по сути, продолжают принадлежать ему, Зильберману. У меня по этому поводу произошла небольшая стычка с ним, ну, ничего — помиримся. Я уже предпринял кое-какие шаги, чтобы уравнять наши шансы с ним, с так называемым нашим благодетелем… Наши — это значит, мои, твои и Махмуда. Потому что Густав, разделив деньги так, как это сделал он, противопоставил себя нам. Ладно, закончим на этом, я ведь не собирался пускаться в долгие рассуждения, но не удержался, доченька, и рассказал тебе всё. Прости…

Герцог, наблюдая за реакцией дочери, прикидывал, что нужно ещё сказать, чтобы, до крайности обострив ситуацию, вынудить Ирму беспрекословно следовать намеченному им плану.

— Дело, в конце концов, не в несправедливом дележе денег. Мне кажется, что в предложении Зильбермана сначала помолвиться, а уж потом оформить официальные супружеские отношения кроется какая-то уловка. Какая — я пока не знаю… Первое, что мне приходит на ум, что с помощью помолвки он хочет попользоваться тобой, я имею в виду не только твоё тело, а нечто более серьёзное. Что если он захотел в твоём лице приобрести союзника и противопоставить вас, жениха и невесту, мне и Махмуду? Оформив помолвку, ты становишься без пяти минут его женой, а какая жена будет перечить своему будущему мужу, а тем более играть против него?!

Герцог вновь пристально посмотрел на притихшую дочь, всем телом вжавшуюся в угол кожаного кресла.

— Так вот, доченька, суммируя всё мною сказанное, я заявляю своё категоричное «нет» всяким помолвкам! Если уж Зильберман имеет твёрдое намерение жениться на тебе, он должен сразу, без всяких помолвок, официально оформить супружеские отношения. И не важно, где это будет происходить: в синагоге, в лютеранском храме, в католическом соборе или в православной церкви… Это вы с ним сами решите. Да! Вот ещё что. Перед тем как вы распишетесь и станете мужем и женой, я бы рекомендовал тебе заключить с Зильберманом так называемый брачный контракт, по которому в случае развода тебе переходила бы половина всего того, чем владеет он… Вот это и явится проверкой твёрдости его намерений сделать тебя своей женой. Если он не согласится заключать брачный контракт, то, поверь мне на слово, все его слова насчёт помолвки — не более чем демагогия и обольщение девушки из другого, Восточного лагеря, где, по его мнению, люди продолжают жить в первобытнообщинном укладе. Кстати, сейчас на Западе все люди, вступающие в брак, поступают именно таким образом, и Зильберман не может об этом не знать. Так что, доченька, смелее настаивай на оформлении брачного контракта — для Густава это не будет неожиданностью.

Ну, да ладно, это — дело будущего, а сейчас нам прежде всего надо проконсультироваться у хорошего юриста по поводу брачного контракта. А во-вторых, выпустить за Зильберманом пару ищеек, то есть частных детективов.

— А это ещё зачем, папа?

— А как же! Разве не интересно тебе, будущей жене Густава, знать, есть ли у него пассия на стороне?

— Разумеется, да!

— Тогда — вперёд, за дело!

* * *

Зильберман, вопреки ожиданиям Герцога, согласился на все условия и даже назначил предполагаемую дату бракосочетания — как только четвёрке мушкетёров-аферистов удастся провернуть какое-нибудь дельце, которое принесёт доход в пять-десять миллионов долларов, Густав и Ирма тут же венчаются там, где пожелает его избранница. По условиям же брачного контракта ей в случае развода отходила половина всех имевшихся у Зильбермана активов.

Узнав об этом, Герцог решил не тратиться на частных детективов, а сосредоточить свои усилия на поиске подходящей авантюры, которая бы принесла указанную Густавом сумму. И Господин Случай не заставил себя ждать…

Глава вторая. Братья, которые толкнули мосты

Как-то утром, месяца через два после размолвки, братья, делая вид, что между ними нет никаких противоречий и все денежные дела решены по справедливости, по сложившейся традиции прорабатывали кипу столичных газет.

Лениво потягивая кофе и коротко комментируя какое-нибудь особо привлекшее внимание объявление, Густав объявлял его вслух, а Юлий, в зависимости от темы предложения, делал запись в отдельную графу специального блокнота.

Чёрт возьми! Опять ровным счётом ничего интересного: скучная политика, пробуксовка реформ в России, бесконечная война Лужкова с Чубайсом, грязные интриги Букингемского дворца, железнодорожные мосты через Дунай срочно требуют ремонта…

— Стоп! — так громко воскликнул Зильберман, что Герцог от неожиданности поперхнулся круассаном.

— Что случилось, Густав? Ельцин перестал пить или Билл Клинтон удочерил Монику Левински?

— Вот послушай, Юлик, что здесь написано! «Специалисты не исключают, что отремонтировать будапештские мосты уже не удастся и их придётся сносить!..» Нет, ты только представь, какая рыба идёт в наши сети!

Герцог, стараясь не подать виду, что ничего не понимает, с любопытством наблюдал за братом — пусть сам всё объяснит.

Густав же с объяснениями не торопился и вопреки своему обыкновению никогда не пить по утрам в два прыжка оказался у бара с разными экзотическими спиртными напитками, налил себе полный бокал шотландского виски и залпом осушил его.

— Брат, может, ты всё-таки объяснишь, что произошло или что должно произойти? — не выдержал Юлий.

Густав, наливая себе второй бокал виски, сказал, как отрезал:

— Юлик, готовь мешки для денег — вскоре мы станем членами клуба миллионеров, это Я тебе говорю! Тысячи бизнесменов Вены, Берлина, Парижа, Милана, а самое главное — Рурской области — сегодня утром в «Бизнес-Курьере» — газете деловых людей Западной Европы — прочтут о том, что группа инженеров, граждан тех стран, где протекает Дунай, обследовала мосты, соединяющие его берега. И что узнают капитаны индустрии Западной Европы? А узнают они вот что: состояние всех мостов оставляет желать много лучшего, однако в самом плачевном состоянии пребывают мосты Будапешта: Арпат, Маргит, Цепной и Эржабет. Четыре железных монстра, каждый из которых весит не менее, чем Эйфелева башня, то есть более восьми тысяч тонн! А если учесть, какого качества металл был использован для этих мостов, то у меня голова кругом идёт!

Я уже знаю, что нужно делать. Мы продадим все четыре моста как металлолом! Так, Юлик, бросай всё — первым же поездом выезжаем в Будапешт!

* * *

Изготовив фальшивые документы, Зильберман, Герцог и Ирма, выступавшая в роли секретаря, от имени одного высокопоставленного чиновника из венгерского правительства разослали на официальных бланках приглашения ряду крупнейших сталелитейных магнатов Европы.

Они предложили устроить круглый стол, в ходе которого необходимо было решить трудную судьбу мостов-ветеранов, ко всему прочему представлявших не только культурную достопримечательность, но и являвшихся исторической ценностью Будапешта.

Отменные психологи, Герцог и Зильберман всё рассчитали верно: гербовая бумага внушала уважение, печати выглядели подлинными, вложенные в конверты вырезки со статьей из газеты, те и вовсе были настоящими. А гостиница — место встречи — была самой дорогой в Вене, по сравнению с ней залы для переговоров в ведущих западноевропейских банках выглядели засранными курятниками, да и только!

Послание — а Густав был непревзойдённым мастером составлять их — содержало прозрачные намеки на строжайшую конфиденциальность встречи.

Словом, всё в совокупности: и приглашения, исполненные на гербовой бумаге официальных бланков правительства Венгерской республики, и декорации — роскошный «люкс» в самой дорогой гостинице Будапешта, и очаровательная секретарша — делали предстоящие переговоры непререкаемо убедительными…

* * *

Потенциальные покупатели явились в точно назначенное время, выказав таким образом свою чрезвычайную заинтересованность и решимость как можно быстрее совершить сделку.

Зильберман, Герцог и Ирма были само обаяние. Разве можно было устоять перед чарами их магической харизмы? Никто и не устоял! Достаточно сказать, что трое из собравшихся под большим секретом назначили Ирме свидание в самом дорогом ресторане Будапешта. А один из особо заинтересованных покупателей-сталелитейщиков, чтобы переплюнуть конкурентов, даже пригласил её покутить в Париже, сказав, что для этих целей в его распоряжении имеется личный самолёт…

Дальше — больше. В ходе презентации, проходившей в условиях максимальной конспирации и поэтому походившей на тайную встречу магистров масонского ордена, братья посетовали на якобы происшедшую утечку информации в средства массовой информации и в подтверждение своих слов показали приглашённым сфабрикованное ими правительственное постановление о сносе всех четырёх мостов.

Со слов Зильбермана и Герцога, этих непревзойдённых композиторов афер, выходило, что единственное, чего опасается правительство, — это нежелательного общественного резонанса.

Ещё бы! Национальное достояние Венгрии — мосты, эти выдающиеся образчики передовой технической мысли XIX века, должны закончить свой путь в сталеплавильных печах…

В этой связи Зильберман и Герцог через свою обворожительную красавицу-секретаря Ирму, как бы невзначай, подсказали собравшимся бизнесменам, что в казне венгерского правительства попросту нет денег для реконструкции шедевров европейского мостостроения. Но надо спешить, ибо если в течение года нынешнее венгерское правительство удержится у власти, то Штаты ему как своему потенциальному стратегическому партнёру денег на ремонт мостов дадут непременно…

Покупатели затаили дыхание: общий вес металлических конструкций четырёх мостов составлял около сорока тысяч тонн, а предлагаемая стартовая цена была даже ниже стоимости металлолома. О таком подарке судьбы можно было только мечтать!

Братья в один голос предложили контракт на конкурсной основе и объявили тендер, ещё раз подчеркнув, что действовать нужно в обстановке строжайшей секретности. Никто из присутствующих не имел права нарушить обет молчания до начала демонтажа, который должен был случиться внезапно, в день, назначенный после подведения итогов тендера, дабы поставить общественность перед свершившимся фактом.

Во время беседы с коммерсантами гроссмейстеры афер через своего секретаря сделали ещё один чрезвычайно эффектный психологический ход: они намекнули присутствующим на «скудость средств к существованию скромных государственных служащих», а затем, уже в процессе сбора заявок, изображая святую невинность, получали взятки от самых расторопных претендентов.

Больше всех дал, конечно, тот, кто предлагал Ирме воздушный вояж в Париж.

Взятки братья брали, разумеется, соразмерно ставкам, принятым в среде госчиновников. Тем самым им удалось развеять последние сомнения магнатов в серьёзности подготавливаемого мероприятия.

Воротилы сталелитейной промышленности Западной Европы так никогда и не узнали, в силки каких искусных ловцов человеческих душ они попали. Пожалуй, в этом и был главный талант королей афер, Герцога и Зильбермана…

Потомив «конкурсантов» ожиданием решения, Густав и Юлий выбрали самое выгодное предложение, а Ирма на серебряном подносе принесла победителю тендера фальшивую лицензию на демонтаж всех четырёх мостов, получив из его рук чек на двадцать миллионов долларов.

Участники сделки пожали друг другу руки и расстались навсегда. В тот же день Зильберман и Герцог с дочерью обналичили чек и с врачебными саквояжами, битком набитыми стодолларовыми купюрами, убыли в Гавр, чтобы оттуда махнуть в Англию, где должно было состояться бракосочетание Ирмы и Густава. Кроме того, там можно было в безопасности переждать грозу, которая наверняка должна была разразиться вслед за разоблачением аферы.

Ирма была вне себя от счастья: в деле с продажей будапештских мостов её отец и новоиспеченный муж ещё раз подтвердили давно укоренившуюся за ними репутацию людей, по пятам которых неотступно следуют удача и деньги…

* * *

В указанный в лицензии день Курт Кнепке, представитель победителя тендера, появился у самого впечатляющего будапештского моста — Арпат. Ему уже чудился запах парного молока от близости вымени судьбы — ведь ему были обещаны огромные комиссионные, но, увы, вышла непредвиденная заминка…

Сказать, что администрация по обслуживанию моста и охрана были удивлены заявлением Кнепке, возглавлявшего бригаду монтажников в одинаковых спецовках, значит, не сказать ничего.

Никаких распоряжений насчёт демонтажа моста в администрацию от муниципальных инстанций не поступало. Однако предъявленные документы выглядели вполне правдоподобно. По бумагам выходило, что Ардатский мост должен быть снесён, и работы надо начать немедленно, сей же час!

Кнепке, наткнувшись на сопротивление у первого моста, такое же противодействие встретил и у остальных металлических монстров через Дунай.

Наконец от Цепного моста он был доставлен в карете «скорой помощи» в психиатрическое отделение центральной будапештской клинической больницы с предварительным диагнозом: «маниакальный психоз, выражающийся в устойчивом намерении разрушить исторические памятники Будапешта».

Прямо Герострат какой-то!

Главы администраций остальных мостов с чувством священного ужаса, почти со слезами на глазах обратились непосредственно в правительство за разъяснениями.

Прибывший чиновник по особым поручениям затребовал документы. И пришёл в замешательство: он ничего не знал о поэтапном прохождении таких документов, однако печати, подписи, бумага, шрифт машинки — всё было подлинным…

Но этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, ибо все документы, касающиеся национальных интересов Венгрии, — а здесь был именно такой случай, — проходили только через него.

«Фальшивка!» — успел вымолвить он и свалился на тротуар с сердечным приступом.

Скандал после короткого разбирательства замяли. Инициатива исходила от самих промышленников-сталелитейщиков, в чьи планы никак не входила реклама подобного рода.

В накладе остался лишь один Кнепке. Да-да, тот самый горе-посредник, что был доставлен в психушку.

Оказалось, что именно там ему придётся провести ближайшие лет пять, так как болезнь обострялась на глазах у медперсонала, которому ничего не оставалось, как надеть на беднягу смирительную рубашку и вдобавок посадить на цепь…

* * *

Сразу же после получения денег Зильберман, Герцог, Ирма и Махмуд вылетели в Амстердам, где в центральной синагоге состоялся обряд хупа. еврейский ритуал бракосочетания.

Торжество решили отметить грандиозным банкетом в лучшем ресторане Лондона сразу же по прибытии на берега Туманного Альбиона. В ходе застолья Герцог и Зильберман договорились открыть Ирме и Махмуду тайну своего кровного родства…

…Когда новоиспечённые супруги Зильберман, Герцог и Махмуд поднимались на борт отходящего в Англию теплохода, Густав, обращаясь к брату, в шутку сказал:

— Ну что, Юлик, настала очередь продавать на металлолом Эйфелеву башню?

— Такие хохмы, как говорят у нас в Одессе, повторно не проходят! — автоматически обронил Герцог, обуреваемый мыслями о предстоящем дележе добычи.

Вместо эпилога

Сразу же по прибытии в Лондон состоялось заседание «Большой Тройки» — супругов Зильберман и Герцога. Махмуд из принципа отказался участвовать в заседании «ареопага аферистов», поняв, что его мнение никак не повлияет на исход торгов, а уж тем более на дележ денег.

На повестке дня стоял один вопрос: как разделить миллионы долларов, полученные от западноевропейских сталелитейщиков-лохов.

— Торга не будет, мы не на базаре! — с пафосом произнёс Зильберман. — Думаю, что возражений ни у кого не возникнет, если мы разделим деньги так: пятнадцать миллионов отходят нам с Ирмой в качестве подарка новобрачным, остальные пять, ты, Юлий, делишь между собой и Махмудом, договорились?

Герцог, скорчив для вида недовольную мину и помявшись для приличия, согласился. Про себя же подумал: «Приговор тебе, Густав, всё равно уже подписан, осталось привести его в исполнение. Так что, как бы ты сейчас ни поделил деньги, один чёрт, они достанутся не тебе!»

…К имеющейся у него кредитной карточке «Golden VISA» Юлий добавил «Platinum VISA», на которой разместил полтора миллиона долларов. Ещё два миллиона положил на счета нескольких солидных британских банков. Делая вклады, Герцог использовал иностранные паспорта — подарок Густава — предназначавшиеся для проведения «спецопераций по облапошиванию денежных лохов». Оставшиеся пятьсот тысяч приберёг для непредвиденных расходов, которые вскоре должны были последовать согласно его плану по физическому устранению Зильбермана.

Наконец, оставшийся миллион долларов Герцог отдал Махмуду — пусть верный друг и телохранитель тоже почувствует себя полноценным миллионером.

…Банкет по поводу бракосочетания Ирмы и Зильбермана пришлось отложить, так как буквально через два дня после прибытия в Лондон Густав почувствовал себя плохо. Начали отниматься ноги. Ухудшилось зрение. Он стал резко худеть, выпадали волосы, да не по пять-десять волосинок — клочьями.

Его возили из одной клиники в другую, где светила британской медицины ставили ему самые невероятные диагнозы, — от туберкулёза до гепатита, — которые в дальнейшем не подтверждались. Профессора только пожимали плечами, хором заявляя: «Здоров!»

Бросились в гостиницу проверять шестикомнатный «люкс», в котором проживали супруги Зильберман.

Сначала специалисты проверили радиоактивный фон, потом, выдвинув версию о «болезни кондиционеров», начали что-то замерять, прощупывать, простукивать, просматривать — тщетно! Экология в гостиничном номере была в норме.

А между тем у Густава наступил паралич дыхательных путей, тело болело так, будто его облили раскалённым свинцом.

Однажды он, собрав по крупицам оставшиеся силы и волю, с огромным усилием приподнялся на локте и прошептал сидящей подле кровати Ирме:

— Девочка, любимая, я чувствую, что умираю… Вызови нотариуса, я хочу продиктовать завещание…

Ирма, расплакавшись навзрыд, опрометью бросилась из номера. Но побежала она не за нотариусом, а к отцу, чей номер «люкс» находился этажом выше.

Бесшумно приоткрыв дверь номера, Ирма услышала голос Махмуда. Последний, не подозревая, что его кто-то может слышать, а тем более понять, говорил по-русски:

— Юлий Львович, уверяю вас, никто ничего не дознается, если здесь не будет проведена эксгумация трупа. Обыкновенными анализами наличие солей таллия в организме выявить невозможно, требуются специальные дорогостоящие исследования. Обнаружить их можно только по отложениям в костях, ногтях и в луковицах волос. Если ваша дочь не станет настаивать на эксгумации тела покойного ни здесь, в Англии, ни в последующем, когда труп будет перевезен в Австрию, то смерть Зильбермана для всех будет выглядеть естественной — паралич кишечника у пожилого человека. С кем ни случается в его возрасте?..

— Ну, ты уж совсем загнул, Махмуд! — недовольно произнёс Герцог. — Ирма, моя дочь, будет настаивать на выяснении истинной причины смерти ей ненавистного человека, даром что он её муж?! Это противоречит всякой логике — она ведь вышла замуж за Зильбермана по моему настоянию, исключительно, чтобы стать полновластной хозяйкой его миллионов… А ты говоришь, «не будет ли она настаивать на эксгумации трупа Зильбермана». Нет, конечно, не будет. Ибо рано или поздно она поймёт, что в смерти мужа обвинят прежде всего её… Если и не обвинят, то подозревать будут наверняка… Кстати, Махмуд, а где ты хранил этот самый таллий и почему он попал в пищу именно Зильберману?

— Видите ли, шеф, я исходил из того, что чай с сахаром пьёт один только Зильберман. Ирма сохраняет фигуру, поэтому избегает сладости, в том числе и сахар… Нам с вами противно портить аромат чая какими бы то ни было добавками, хоть сахаром, хоть чем-то другим. Следуя этой логике, соли таллия, — а он по цвету и крупицам они ничем не отличаются от сахара, — я добавил в сахарницу… Пей во сласть себе, товарищ дорогой, чай с сахаром да с таллием! Только вот осечка небольшая вышла: Зильберман не умер сразу, у него начались всякие болезни, он переполошил весь медперсонал лондонских клиник.

— Вот это-то как раз и выглядит естественно, Махмуд! Отдай Зильберман Богу душу сразу после первой чашки чая, не его таскали бы по клиникам, а нас — Ирму, тебя и меня — по полицейским участкам. Кстати, ты не ответил на мой вопрос, где ты хранил таллий?

— Где-где? В бумажных пакетах, в карманах пиджаков и брюк.

— Да ты что?! — удивлению Герцога не было предела. — И они, брюки и пиджак, по-прежнему на тебе?

— Да, а что?

— Немедленно сожги их в камине! А сахарницу обработай моющими средствами, если не хочешь оказаться на виселице!

— А зачем, Юлий Львович?

— Эх ты, горе-опер! В швах твоей одежды и в сахарнице могли остаться микрочастицы таллия. Теперь понял, почему надо это сделать?!

…После всего услышанного Ирма не нашла ничего лучшего, как бесшумно закрыть дверь и броситься на поиски нотариуса.

Поспела как раз вовремя — Густав уже испускал дух.

Ещё через час прибывшие врачи констатировали необратимую стадию паралича кишечника, и вскоре Зильберман скончался.

В завещании он указал, что единственным законным наследником его недвижимости, акций, денежных вкладов в различных банках и принадлежащих ему активов, является его жена — Герцог-Зильберман Ирма Юльевна…


home | my bookshelf | | Гроссмейстеры афёр |     цвет текста