Book: Психология обыденного сознания



Психология обыденного сознания


Е.В.УЛЫБИНА

психология

ОБЫДЕННОГО

СОЗНАНИЯ

М О С К В А

смыс

л

2 0 0 1

Психология обыденного сознания

УДК 159.9

ББК 88

У 501

Рецензенты

В.Ф.Петренко, д-р психол. наук, проф., чл.-корр. РАН

В.А.Петровский, д-р психол. наук, проф., чл.-корр. РАО

А.Ш.Тхостов, д-р психол. наук, проф.

Издание осуществлено при финансовой поддержке

Российского фонда фундаментальных исследований

(РФФИ), проект № 00—15—99425.


Улыбина Е.В.

У 501 Психология обыденного сознания. — М.: Смысл, 2001. — 263 с.

Монография посвящена обыденному сознанию личности: его диа-

логической природе и знаково-символическим механизмам функцио-

нирования. Автор сочетает общепсихологический и философско-куль-

турологический аспекты анализа, использует данные оригинальных

психологических экспериментов для реконструкции значимых

аспектов

картины мира субъекта.

Психологам, представителям других гуманитарных дисциплин.

ISBN 5-89357-091-Х

© Е.В.Улыбина, 2001.

© Издательство «Смысл», 2001.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие ........................................................................................................................ 5

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

1.1. Знаковое опосредствование

как определяющий признак сознания .............................................................. 9

1.1.1. Общественное сознание ................................................................... 11

1.1.2. Бессознательное................................................................................ 16

1.1.2.1. Особенности «языка» бессознательного ............................. 20

1.1.2.2. Развитие представлений о феноменах

бессознательного в психологии .............................................. 22

1.1.2.3. Типы и формы проявления бессознательного .................... 24

1.2. Структура знака и структура сознания:

возможности внутренней динамики ................................................................ 25

1.2.1. Язык и сознание. Роль словесных знаков

в формировании сознания .................................................................... 25

1.2.2. Усложнение структуры отражения ..................................................... 29

1.2.3. Структура знака — структура знакового опосредствования ........... 31

1.2.4. Диалогическая природа символа ...................................................... 35

1.2.5. Структура индивидуального сознания ............................................... 43

1.3. Диалогическая природа сознания: генезис

и форма существования .................................................................................. 52

1.3.1. Роль другого сознания в становлении самосознания ....................... 52

1.3.2. Интерсубъективная природа сознания.

От внешнего диалога к внутреннему .................................................... 55

1.3.3. Диалог как форма существования сознания .................................... 57

1.3.4. Внутренний диалогизм сознания ....................................................... 60

1.4. Диалог как универсальный механизм развития ........................................... 65

1.4.1. Понятие семиосферы. Континуальные и дискретные коды ........... 67

1.4.2. Проблема перевода мифа как принципиально

непереводимого текста ......................................................................... 70

1.4.3. Особенности мифологического и бессознательного

уровней отражения ................................................................................ 71

1.4.4. Результаты перевода.

«Правильные» и «неправильные» тексты............................................ 77

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога .......................................... 86

1.5.1. Феномен обыденного сознания.

Понимание обыденного сознания в психологии .................................. 86

1.5.1.1. Нерациональный, противоречивый характер

обыденного сознания .............................................................. 95

1.5.1.2. Социальный характер обыденного сознания ...................... 98

1.5.1.3. Обыденное сознание и языковая картина мира.................. 99

1.5.1.4. Обыденное сознание и мифы ............................................. 103

1.5.2. Особенности обыденного сознания, определяемые

природой символа как доминирующего

средства репрезентации ..................................................................... 105

4

Содержание

1.5.1. Функции разных уровней сознания ................................................. 111

1.5.3.1. Функции мифа и рационального уровня отражения ........ 111

1.5.3.2. Функции обыденного сознания .......................................... 114

Выводы .......................................................................................................... 120

Глава 2. Семантическая структура образов

«правильного» и «неправильного» мира

2.1. Этноцентризм как проявление архаического уровня сознания ................ 121

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма .................................. 124

2.2.1. Структура семантического пространства ....................................... 129

2.2.2. Расположение объектов в семантическом пространстве .............. 130

2.3. Семантика восприятия отдельных видов успешности ............................... 139

Выводы .......................................................................................................... 142

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

3.1. Проблема формирования субъекта

через преодоление означенности ................................................................ 143

3.1.1. Связь формирования и развития личности с особенностями

обыденного сознания. Постановка проблемы .................................. 143

3.1.2. Субъектность как свойство личности ............................................. 146

3.1.3. Формирование личности в процессе овладения

языком ......... 151

3.1.3.1. Субъект как функция языка в концепции Ж.Лакана.

Язык овладевает человеком ................................................. 151

3.1.3.2. Овладение собой с помощью знака.

Формирование субъектности через знаковое

опосредствование в теории Л.С.Выготского ........................ 155

3.1.4. Проблемы идентичности. Мораторий как выход

за пределы ....

157

3.1.5. Креативная функция границ.

Субъект как продукт сопротивления границе ................................... 160

3.1.6. «Разрыв». Понимание субъектности

в работах С.Л.Рубинштейна ............................................................... 165

3.1.7. Опасность и притягательность неадаптивности ............................ 168

3. 2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

как составляющие единой ситуации развития............................................. 171

3.2.1. Роль изменения формы знакового опосредствования

в процессе развития ........................................................................... 171

3.2.2. Волшебная сказка (образ «правильного» мира)

как форма знакового опосредствования ........................................... 177

3.2.3. Жестокий романс (образ «неправильного» мира)

как дополнительная к волшебной сказке форма.

Образ Снегурочки ............................................................................... 181

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании ..................... 191

3.4. Психосемантическое исследование восприятия

персонажей пьесы А.Н.Островского «Снегурочка» ..................................... 200

Выводы .......................................................................................................... 218

3.5. Категория врожденного и место субъекта в имплицитной

теории личности ............................................................................................ 221

Заключение ................................................................................................................. 239

Список литературы .................................................................................................... 244

П Р Е Д И С Л О В И Е

Термин «обыденное сознание» содержит в себе явный неуважи-

тельный оттенок. Возникающий по ассоциации смысловой ряд —

обыденность, обычный, обыватель — вызывает мысль о чем-то скуч-

ном, примитивном. Обыденное сознание — это нечто, содержащее в

себе стереотипы, предрассудки, искажения, неточности, отстающее

от прогресса науки и далекое от точности и эффективности рацио-

нального познания.

Вместе с тем обыденное сознание — естественный уровень отра-

жения действительности, который мы используем в повседневной

жизни и который, несмотря на всю его нерациональность, обеспечи-

вает нам возможность нормального приспособления к действитель-

ности. Если обыденное сознание с его искажениями и неточностями

существует как факт и активно используется, то значит, оно для

чего-то нужно и его функции важны, а его отличие от рационально-

го уровня имеет позитивный смысл.

В отечественной психологии разработаны теоретические основа-

ния для анализа обыденного сознания с точки зрения его места в

структуре сознания, особенностей знакового опосредствования, при-

сущих данному уровню, выделения его специфики по отношению к

другим формам сознания. Основы психологического анализа проб-

лемы структуры сознания, его онто- и филогенеза заложили иссле-

дования Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурия, С.Л.Рубин-

штейна, Е.А.Климова, Е.В.Субботского и др., вопросы гетерогенности

и уровневого строения сознания стали предметом изучения Е.Ю.Ар-

темьевой, В.Ф.Петренко, А.Г.Шмелева, В.П.Зинченко, М.К.Ма-

мардашвили, П.Тульвисте, Н.И.Чуприковой и др. Диалогическая при-

рода сознания, проблема внутреннего диалога рассматривались в

работах Л.С.Выготского, М.М.Бахтина, А.Н.Леонтьева, В.В.Столина,

Е.Ю.Худобиной, А.Г.Ковалева, Л.А.Радзиховского, Ф.Е.Василюка.

Продуктивным подходом к изучению обыденного сознания мож-

но считать психосемантический подход, позволяющий реконструи-

ровать категориальную структуру различных уровней сознания. В рам-

ках психосемантического подхода, основанного на работах Дж.Келли,

Ч.Осгуда, В.Ф.Петренко, А.Г.Шмелева накоплен большой и разно-

образный материал, относящийся к семантической структуре созна-


Предисловие

6

ния, что дает возможность адекватно изучать обыденное сознание и

его отдельные содержательные области как составную часть субъек-

тивной картины мира личности. Психосемантический подход предпо-

лагает исследование структурных, функциональных и содержательных

сторон обыденного сознания с опорой на особенности доминирую-

щей на данном уровне формы знакового опосредствования.

В зарубежной психологии проблемы обыденного сознания рас-

сматривались, в частности, в работах сторонников школы С.Моско-

вичи, посвященных социальным представлениям. Проблемы социаль-

ной перцепции, зависимости процесса восприятия от социальных

факторов, были предметом изучения Дж.Брунера и его последователей.

Наиболее активно обыденное сознание изучалось в русле социальной

психологии, где были выделены многие закономерности восприятия

человеком других людей и самого себя (Ф.Хайдер, Э.Джонс, К.Дей-

вис, Г.Келли, Дж.Келли, Д.Бем, М.Лернер, Е.Уолстер, А.А.Бодалев,

В.С.Агеев, Г.М.Андреева и др.).

В настоящее время продуктивно изучается близкий обыденному

сознанию феномен менталитета. В работах сотрудников лаборатории

психологии личности под руководством К.А.Абульхановой-Славской

исследуются проблемы российской ментальности, предложена общая

теоретическая модель ментальности ( Российский менталитет, 1997).

Активно изучаются различные аспекты национальной ментальности

(Бызова, 1998, Варга, 1996, Голдберг, Шмелев 1993, Закиров, 1994, Климов, 1993, Петренко, Сурманидзе, 1993, Пибоди, Шмелев, Андрее-

ва, Граменицкий, 1993, Чирикова, 1997), провинциального ментали-

тета ( Брушлинский, 1997а, Шкуратов и др.), профессионального мен-

талитета ( Артемьева, 1980, Ерина, 1997, Климов, 1991, Оборина,

1994, Петренко, 1986, Соснин, 1998). Внимание исследователей при-

влекают продуктивные функции обыденного сознания в сфере науки:

взаимодействие научного и обыденного отражения действительности

( Троссей, Розенцвейг, 1997, Черняк, Темиров, 1995, Черняк, 1994,

Щербаков, 1993, Юревич, 1993 и др.). Изучению психосемантических

особенностей стереотипов обыденного сознания посвящены работы

В.Ф.Петренко, Л.А.Нистратова, В.С.Собкина, А.Г.Шмелева и др.;

отражение политической ситуации в обыденном сознании изучалось

О.В.Митиной и В.Ф.Петренко (1997), имплицитная теория личности

стала предметом исследования А.Г.Шмелева (1994 и др.).

Однако при разработанной общетеоретической базе остаются

недостаточно исследованными следующие вопросы: доминирующая

на уровне обыденного сознания форма знакового опосредствования;

связь особенностей обыденного сознания с особенностями домини-

рующей на данном уровне формой знаковой репрезентации; функции

обыденного сознания, определяемые его положением в структуре со-

Предисловие

7

знания и характером доминирующей формы знакового опосредство-

вания; роль обыденного сознания в развитии личности.

Необходимо отметить, что в настоящее время в отечественной

психологии обыденное сознание недостаточно четко дифференциро-

вано по отношению к другим уровням сознания, не выделены его

специфические особенности с точки зрения знакового опосредство-

вания. Так, например, в последнее время для анализа различных ас-

пектов обыденного сознания активно применяется категория мифа,

во многих работах характер обыденного сознания связывается, преж-

де всего, с характером мифологического уровня отражения, что

представляется недостаточно обоснованным. Смешение уровней ми-

фологического и обыденного отражения не позволяет учитывать их

специфические особенности и рассматривать динамику их взаимодей-

ствия. Особенности уровня психического отражения, как показывают

работы З.Фрейда, Л.С.Выготского, Ж.Пиаже, Дж.Брунера, М.Коу-

ла, В.В.Давыдова и др., связаны с характером доминирующей фор-

мы знакового опосредствования. Анализ теоретических работ и эмпи-

рического материала, накопленного в результате экспериментального

изучения обыденного сознания, позволяет предположить, что доми-

нирующей формой знакового опосредствования на уровне обыденно-

го сознания является символ, что и определяет особенности обыден-

ного сознания как формы отражения.

Как показывают исследования в области обыденного восприятия

и социальной перцепции (Ф.Хайдер, Э.Джонс, К.Дейвис, Г.Келли,

Дж.Келли, Д.Бем, М.Лернер, Е.Уолстер, А.А.Бодалев, В.С.Агеев,

Г.М.Андреева и др.), обыденное сознание выполняет функцию адап-

тации личности в окружающем мире — через упрощение восприни-

маемой картины мира, создание разнообразных стереотипов, поддер-

жку «веры в справедливый мир» (согласно концепции М.Лернера),

построение защит (Е.Уолстер) и пр. Но наличие только адаптивных

тенденций взаимодействия человека с миром недостаточно для раз-

вития, для формирования личности как субъекта активности. Анализ

работ А.К.Абульхановой-Славской, А.Г.Асмолова, А.Н.Леонтьева,

В.С.Мухиной, В.А.Петровского, С.Л.Рубинштейна, Э.Эриксона,

А.Ш.Тхостова и др. авторов, рассматривающих проблему неадаптив-

ной активности в развитии личности, преодоления социальных,

культурных, языковых границ, позволяет предположить, что наряду

с функцией адаптации обыденное сознание осуществляет и функции

дезадаптации, создавая условия для выхода за пределы адаптивного

поведения, преодоления сложившихся в социуме форм приспособле-

ния. Особенности символа позволяют соединять в построении единой

картины мира противоположные тенденции адаптации и дезадапта-

ции, существующие одновременно. Возможность принятия неадап-

8

Предисловие

тивности по отношению к социуму обеспечивает повышение субъек-

тивной значимости личностной автономии, авторства, субъектности

как качества личности. Данная работа и явилась результатом провер-

ки этих предположений.

Представляемая работа посвящена весьма популярной теме, вы-

ходящей в настоящее время на первый план не только в психологи-

ческих исследованиях. Однако даже самая высокая научная и практи-

ческая ценность проблемы никогда не станет реальной движущей

силой исследования, если она не подкрепляется личностной значи-

мостью для автора. Основания этого личного интереса далеко не все-

гда осознаются, по крайней мере полностью, однако в данном слу-

чае можно увидеть явную связь материала с глубоким недоверием и

личной неприязнью автора к абсолютному знанию, единой истине,

окончательным выводам и другим высоким и неоспоримым вещам.

Гораздо привлекательнее выглядят моменты противоречий, амбива-

лентности, неустойчивости, связанные как с возможностью раз-

вития, так и с сохранением целостности мира. И, одновременно,

опасные деструкцией, патологией, регрессом. Хотелось бы не выби-

рать между черным и белым, между да и нет, а сохранить и то, и дру-

гое, не свалившись в бездну. Эти сугубо личные интересы и склонно-

сти заставляли искать те механизмы психики, то место в структуре

психического отражения, где эта неопределенность и терпимость к

противоречим могла бы комфортно существовать. Так в свое время

возникло стремление показать единство и зеркальный характер про-

цессов карнавализации и психоанализа, что позволило, впослед-

ствии, остановиться на промежуточной линии обыденного сознания.

В заключение пользуюсь случаем выразить искреннюю благодар-

ность В.А.Петровскому, В.Ф.Петренко, А.Ш.Тхостову, Е.Л.Доценко,

Т.Ф.Базылевич, а также коллегам, друзьям и близким, без чьей по-

мощи была бы невозможна эта книга.

Глава 1

СТРУКТУРА И ФУНКЦИИ

ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

1.1. ЗНАКОВОЕ ОПОСРЕДСТВОВАНИЕ

КАК ОПРЕДЕЛЯЮЩИЙ ПРИЗНАК СОЗНАНИЯ

Приступая к исследованию обыденного сознания, необходимо



определить его место в ряду других форм психического отражения и,

прежде всего, показать те его свойства, которые детерминированы

общими особенностями сознания.

Проблема сознания в психологии — одна из самых важных и в то

же время самых сложных и далеких от решения. Высказываются мне-

ния, что решение этой проблемы принципиально невозможно. Осо-

бую сложность изучения проблемы сознания М.К.Мамардашвили

связывал с тем, что «сознание — это весьма странное явление, кото-

рое есть и которое в то же время нельзя ухватить, представить как

вещь. То есть в принципе о нем нельзя построить теорию. Ни в виде

предельного философского понятия, ни в виде реального явления,

описываемого психологическими и другими средствами, сознание

не поддается теоретизации, объективированию» ( Мамардашвили,

1990. С.З).

Значительный вклад в разработку проблемы сознания, его фор-

мирования и структуры внесли отечественные психологи К.А.Абуль-

ханова-Славская, Б.Г.Ананьев, А.В.Брушлинский, Ф.Е.Василюк,

Л.С.Выготский, А.Н.Леонтьев, В.П.Зинченко, С.Л.Рубинштейн,

А.А.Смирнов, С.Д.Смирнов и др.

По наиболее общему принятому в современной отечественной

психологии определению, сознание — свойственный человеку спо-

соб отношения к объективной действительности, опосредованный

всеобщими формами общественно-исторической деятельности людей.

10

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Сознание рассматривается как высшая форма психики, что подразу-

мевает наличие существенных отличий от низших форм.

Это отличие, как показывает анализ основных теорий сознания,

заключается прежде всего в разрушении непреодолимой, абсолютной

связи с воспринимаемой реальностью. «Сознательное отражение, в

отличие от психического отражения, свойственного животным, —

это отражение предметной действительности в ее отделенности от

наличных отношений к ней субъекта, т.е. отражение, выделяющее ее

объективные устойчивые свойства» (Леонтьев А.Н., 1972. С.263). Со-

знание позволяет выделять себя из окружающего мира, различать

внешние впечатления и внутренние переживания: «в сознании образ

действительности не сливается с переживанием субъекта: в сознании

отражаемое выступает как “предстоящее” субъекту» (Леонтьев А.Н.,

1972. С.263). Выделенность из окружающей среды достигается знани-

ем о самом факте восприятия, что позволяет строить отдельный от

субъекта образ мира.

Можно сказать, что одной из важнейших особенностей сознания

как высшего уровня психического отражения является его погра-

ничный (отделяющий и в то же время соединяющий) характер. Со-

знание как форма психического отражения находится на стыке (в

месте соединения и различения) субъекта и объекта, индивидуаль-

ного и коллективного, природного и культурного, непосредственно-

чувственного и общественно-исторического опыта в содержании и

структуре психического отражения, в психике человека. В филосо-

фии и психологии феномен сознания также определяется через

противопоставление бытию, материи, бессознательному и пр.

Это пограничное положение определяет динамическую природу

сознания, создавая условия развития психики как на уровне индиви-

да, так и на уровне культуры в целом.

Предмет анализа данной главы — устройство и функционирова-

ние механизмов, обеспечивающих контакт между знаковым и дозна-

ковым уровнем отражения в сознании. Предполагается, что именно

процесс взаимодействия различных способов отражения, функцио-

нирующих на разных уровнях сознания, выполняет креативную,

смыслопорождающую и развивающую функцию.

Специфические особенности индивидуального сознания как

уровня психического отражения наиболее наглядно могут быть рас-

крыты при сопоставлении с другими уровнями психического отраже-

ния — прежде всего общественным сознанием и бессознательным,

которые и онто- и филогенетически предшествуют формированию

индивидуального сознания и продолжают сохранять с ним связь.

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

11

1.1.1. ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ

Согласно Э.Дюркгейму, внесшему большой вклад в изучение

общественного сознания, у нас предположительно имеются два со-

знания — индивидуальное и коллективное; первое характеризует

субъекта как индивидуальность, тогда как состояния, охватываемые

вторым, — общие для целой социальной группы и выражены в кол-

лективных представлениях. «...Коллективные представления являются

внешними по отношению к индивидуальным сознаниям... они исхо-

дят не из индивидов, взятых изолированно друг от друга, но из их

соединения...» (Дюркгейм, 1995. С.234). Коллективные представления,

как составная часть социального сознания, обладают психологи-

ческой реальностью, выходящей за пределы физиологической реаль-

ности мозга.

О реальности и своеобразии феномена общественного, группо-

вого сознания в отличие от индивидуального говорил В.Вундт, ана-

лизируя феномен психологии народов. «Различные формы духовного

общения и различные виды развития речи, мифа и обычая пред-

ставляют собой, следовательно, такие виды духовной связи и взаи-

модействия, которые, правда, во многих существенных отношениях

отличны от связей между образованиями реального сознания, но

которые, однако, не менее реальны, чем эти последние. В этом

смысле связь представлений и чувств в пределах одной народности

можно называть собирательным сознанием... При этом не следует,

конечно, забывать, что эти понятия не означают чего-либо суще-

ствующего вне индивидуальных процессов сознания и воли, как и

сама народность есть не что иное, как соединение отдельных людей.

Но так как соединение этих людей ведет к образованию таких про-

дуктов, к порождению которых у отдельного человека существуют

только незначительные зачаточные способности, и так как оно с са-

мых ранних лет воздействует определяющим образом на развитие

индивидуума, то оно должно составлять особый предмет психоло-

гии, так же как и индивидуальное сознание» {Вундт, 1912. С.272).

Таким образом, существует сложная двойная детерминация — с од-

ной стороны, собирательное сознание опирается на уже имеющие-

ся, пусть и незначительные способности индивидов, с другой —

само оказывает влияние на развитие человека.

В психологии общественное сознание чаще рассматривается через

феномены группового сознания. «Групповое сознание — это субъек-

тивный компонент групповой идентичности, то есть представления

людей об основных особенностях группы, к которой они принадле-

жат» ( Шефер, Шлендер, 1993. С.77). Сущность группового сознания, по

мнению Б.Шефера и Б.Шлендера, состоит не в рефлексивных рас-

12

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

суждениях, как в случае индивидуального сознания, а управляется

социальными представлениями и объективно действующими уста-

новлениями. Групповое сознание проявляется в когнитивных аспек-

тах — общем для всех знании, и в аффективных — общих чувствах,

эмоциональных реакциях на определенные объекты. Групповое созна-

ние рассматривается как результат протекающего в историческое вре-

мя социального взаимодействия, требующего не только участия в

нем всех членов, но и безусловной подчиненности индивида группе.

Нормативный, или обязательный характер этого процесса является

центральным моментом социальных репрезентаций в их понимании

Э.Дюркгеймом и С.Московичи.

В настоящее время в отечественной психологии при возрастании

интереса к феноменам, связанным с коллективной психикой, суще-

ствует разное понимание их природы. Речь идет не только и не столько

об общественном сознании, сколько о групповой (национальной,

профессиональной и пр.) ментальности, о коллективном или сово-

купном субъекте. Е.А.Донченко (1994) разрабатывает концепцию со-

циентальной психики, в которой развивается мысль о социуме как

субъекте психического, включающего в себя и осознаваемые, и не-

осознаваемые структуры. С.Лурье, анализируя этническую картину

мира, выделяет в качестве составляющих сознание и бессознательное

этноса. Традиционное сознание этноса включает в себя существенные

искажения реальности, которые следуют из действия защитных меха-

низмов, репрессирующих информацию, способную вызвать деструк-

цию этнического сознания ( Лурье, 1994. С.55).

Активно используется понятие коллективной ментальности как

формы межиндивидуального существования смыслов. «Под коллек-

тивной ментальностью мы понимаем психологические структуры,

процессы и формы активности, носителем и субъектом которых выс-

тупает не индивид, а группа, уподобляемая единому организму и рас-

сматриваемая — метафорически или нет — как единый субъект» ( Ле-

онтьев Д.А., 1999. С.370).

Такое понимание феномена коллективной психики позволяет

рассматривать ее как более широкое образование, чем коллективное

сознание. Однако стоит отметить, что во всех своих проявлениях, на

всех уровнях общественная психика рассматривается практически

всеми авторами, стоящими на достаточно разных позициях, как бо-

лее архаичное образование, первичное по отношению к индиви-

дуальному.

Некоторые авторы, в том числе С.Лурье, вообще считают, что

хотя личностным сознанием может обладать каждый человек, «в дей-

ствительности им обладает лишь незначительное число людей, по-

скольку личностное сознание предполагает не просто внесение в пси-

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

13

хику нового качества, а изменение всей психики, а это процесс бо-

лезненный...» (Лурье, 1994. С.63).

Специфика массовой психологии и массового, общественного,

группового сознания в том числе, заключается в проявлении наибо-

лее глубоких, древних и общих для всех качеств. Как показывают ис-

следования, функционирование коллективной психики близко зако-

нам функционирования бессознательного.

Согласно наиболее распространенной в западной и отечественной

психологии точке зрения, общественное, коллективное сознание

первично по отношению к индивидуальному.

Мысль о первичности коллективной психики вообще по отноше-

нию к индивидуальной высказывалась, в частности 3.Фрейдом, ко-

торый связывал архаические слои, содержание бессознательного

Оно, с массовой психикой, а более поздние, Я и Сверх-Я, — с ин-

дивидуальной: «психология массы является древнейшей психологией

человечества; все, что мы, пренебрегая всеми остатками массы, изо-

лировали как психологию индивидуальности, выделилось позднее,

постепенно и, так сказать, все еще частично, из древней массовой

психологии» (Фрейд, 19916. Кн.1. С.119). Индивидуальной психологи-

ей обладал, по мнению Фрейда, лишь отец первобытной орды, кон-

тролировавший соблюдение остальными членами выдвигаемых им

норм и запретов. Потребовались определенные сложные и трагичес-

кие действия, чтобы каждый член орды приобрел индивидуальное

сознание. Но и в современном обществе обычный человек часто ис-

пытывает искушение отказаться от этого позднего образования и вер-

нуться к архаическому, массовому, общественному сознанию.

В отечественной психологии представление об общественном

сознании как филогенетически первичном по отношению к ин-

дивидуальному рассматривалось в работах К.А.Абульхановой-Слав-

ской, Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, Б.Ф.Ломова, В.С.Мухиной,

Б.Ф.Поршнева, С.Л.Рубинштейна.

В культурно-исторической психологии Л.С.Выготского обосно-

вывается идея об индивидуальном сознании как более позднем по от-

ношению к коллективному, формирующемуся на его основе. Как

подчеркивает О.В.Гордеева (19966. С.59), Выготский имплицитно по-

лагал, что структура общественных связей и отношений может выс-

тупать источником и моделью структуры и связей индивидуального

сознания. «Отношения между высшими психическими функциями

было некогда реальным отношением между людьми: коллективные,

социальные формы поведения в процессе развития становятся спосо-

бом индивидуального приспособления, формами поведения и мыш-

ления» (Выготский, 1994. Т.4. С.221). Выготский развивал положение

о рождении сознания, как и всех высших психических функций, из

1

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

4

совместного действия индивидов. Процесс формирования индивиду-

ального сознания рассматривался им как процесс последовательной,

включающей отдельные этапы интериоризации процесса коммуника-

ции ребенка со взрослым. В процессе развития психики коллективное

мышление и коллективное сознание выступали как промежуточные,

предварительные этапы, на основе которых развивалась способность

к автономии и формировалось индивидуальное сознание.

Особенно ярко положение об общественной природе сознания

получило выражение в работах А.Н.Леонтьева. Индивидуальное со-

знание, подчеркивал А.Н.Леонтьев, может быть понято только в ис-

торическом контексте межсубъектных отношений. «Индивидуальное

сознание как специфически человеческая форма субъективного от-

ражения объективной реальности может быть понято только как

продукт тех отношений и опосредований, которые возникают в ходе

становления и развития общества. Вне системы этих отношений (и

вне общественного сознания) существование индивидуальной пси-

хики в форме сознательного отражения невозможно» (Леонтьев А.Н.,

1983. Т. 2. С. 170).

Об особенностях общеродового сознания, архаических этапах

развития сознания можно говорить, опираясь лишь на косвенные

данные, на гипотетические построения. Материал для таких постро-

ений дают работы этнологов, исследующих особенности жизни и

культуры представителей дописьменных цивилизаций, анализ духов-

ного наследия — мифологии, фольклора, религии, особенностей

развития языка.

В отечественной психологии в работах Б.Ф.Поршнева, В.С.Му-

хиной и других психологов рассматривалась проблема выделения

индивидуального сознания из общественного, общеродового. Так

Б.Ф.Поршнев на основе анализа грамматики языков народов мира

сделал вывод о том, что в истории человечества категория «Я» по-

является позже категории «Мы», а категория «Мы» — позже «Они»

(Поршнев, 1979). Формирование родового сознания первобытного

общества предшествовало формированию индивидуального. А родо-

вое сознание, в свою очередь, формируется на противопоставлении

своих чужим, другой группе. Б.Ф.Поршнев, анализируя грамматику

языков мира, пришел к выводу о первичности категории «Они» по

отношению к «Мы». «Материал не только из истории первобытного

общества, но и из истории разных эпох иллюстрирует, что может

подчас быть очень слабо выражено или вовсе отсутствовать сознание

“мы” при ясно выраженном сознании, что есть “они”. “Они” — это

“не мы”, и наоборот: “мы” — это “не они”. Только ощущение, что

есть “они” рождает желание самоопределиться по отношению к

“ним”, обособиться от “них” в качестве “мы”» (Поршнев, 1979. С.84).

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

15

Как подчеркивает Б.Ф.Поршнев, тенденция формирования образа

«мы» позднее образа «они» универсальна, она присутствует всегда,

в любых группах и на любом уровне взаимодействия.

Как отмечают практически все исследователи, занимающиеся

данной проблемой, на ранних этапах развития общества сознание,

существующее прежде всего как общественное сознание, имеет свое-

образные черты, проявляющиеся в выраженной близости обществен-

ного и мифологического сознания с бессознательным.

В процессе эволюции человека происходит преодоление погру-

женности в общественное и постепенное выделение индивидуально-

го сознания: «...капитальное изменение, претерпеваемое сознанием в

ходе исторического развития, состоит в разрушении первоначальной

слитности сознания трудового коллектива и сознания образующих

его индивидов. Это происходит в силу того, что осознаваемым стано-

вится широкий круг явлений, включающий в себя явления, принад-

лежащие к сфере таких отношений индивидов, которые составляют

особенное в жизни каждого из них», — отмечает А.Н.Леонтьев (1983.



Т. 2. С.171).

К.А.Абульханова-Славская (1991) анализирует общественное со-

знание в соотношении с индивидуальным. Общественное сознание

рассматривается как онтогенетически первичное по отношению к

индивидуальному в некоторых аспектах. Общественное сознание пе-

редает индивидуальному некие нормы, правила, не только не тре-

бующие теоретического осмысления, но и исключающие его. Содер-

жание общественного сознания включает в себя нравы и традиции

конкретного общества, отличающие его от любого другого, и опре-

деленную трактовку, интерпретацию общественной жизни, что со-

ставляет его идеологию. Индивид по отношению к общественному

сознанию занимает пассивную позицию как объект воздействия.

«Идеологические положения, оформленные в теорию на уровне

общественного сознания, требуют не новых объяснений и доказа-

тельств, а веры, убежденности и принятия к социальному дейст-

вию» ( Абульханова-Славская, 1991. С.194).

Проблема связи развития индивидуального и общественного со-

знания рассматривалась Б.Ф.Ломовым как одна из центральных задач

системного анализа психики. «Будучи общественным по своей сути

феноменом, сознание существует не над индивидами, и не между

ними, и не помимо них, а в их головах. Общественные идеи, взгля-

ды, настроения и т.п. — это не нечто, “витающее” над людьми, а

формирующиеся в процессе развития общества идеи, взгляды, на-

строения конкретных людей, живущих и действующих в конкретных

исторических условиях» (Ломов, 1984. С 179). При всей значимости

проблемы приходится отметить недостаточную ее разработанность,

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания


16

особенно в отечественной психологии. Анализируя проблему,

А.А.Мить-

кин указывает на острый дефицит исследований, позволяющих выя-

вить конкретные связи между динамикой разных форм общественно-

го сознания и особенностями развития индивидуального сознания.

«Приходится учитывать размытость и абстрактность самого понятия

“общественное сознание”, которое якобы способно непосредствен-

но воздействовать на сознание индивида, минуя многочисленные со-

циальные звенья, в которые включен каждый конкретный индивид.

Реально мы имеем дело с очень сложной и лабильной организацией

горизонтальных и вертикальных связей, т.е. с динамической систе-

мой, определяющей (с достаточно широкой вариативностью) харак-

тер взаимодействия индивидуального и общественного сознания...»

(Митькин, 1997. С.9).

Особенности общественного сознания, его архаический характер

и слабо контролируемое влияние на индивидуальное сознание сбли-

жают его с проявлением бессознательного.

1,1.2. БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Понятие бессознательного использовалось со времен развития

психологии в рамках философии, но в психологическую теорию и

практику его ввел 3.Фрейд. В дальнейшем были разработаны концеп-

ции бессознательного, существенно отличающиеся от предложенной

Фрейдом модели, и в современном классическом психоанализе ис-

пользуется уже уточненная трактовка ( Томэ, Кехеле, 1996; Гринсон

1994; Kymmep, 1997 и др.).

В настоящее время в отечественной психологии при анализе воп-

росов ментальности в большей степени принято опираться на ра-

боты К.Г.Юнга, его теория архетипов коллективного бессознатель-

ного продуктивно используется, в частности, в работах по изучению

российской ментальности (Российский менталитет.., 1997). Однако

концепция 3.Фрейда представляет для нас особый интерес в связи

с семиотическим характером трактовки проявлений сознания и бес-

сознательного. На ее анализе мы остановимся более подробно.

3.Фрейд, введший в психологический обиход представление об

уровневом строении психики человека, предлагал различать «вто-

ричные» процессы, связанные с сознанием, определяющие деятель-

ность Я, и «первичные», связанные с бессознательным, действую-

щие в Оно. В его теории сознание характеризуется: субъективной

очевидностью содержания; происхождением из «следов восприя-

тия», т.е. построением на основе субъективного опыта; и, главное,

17

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

преимущественной связью со словами, детерминацией слышимыми

словами и возможностью содержания быть выраженным в словах.

Основным дифференцирующим признаком сознательных пси-

хических процессов 3.Фрейд называл субъективное знание о них.

Этим они противопоставлялись бессознательным процессам, которые

субъекту неизвестны: «мы называем процесс бессознательным, когда

мы предполагаем, что он активизировался сейчас, хотя сейчас мы ни-

чего о нем не знаем» (Фрейд, 1989а. С.343).

Однако в понимании знания о процессе есть свои тонкости.

Фрейд позволил продвинуться в направлении объективного анализа

феномена сознания, указав на наличие явлений «третьего рода», как

их называл М.Мамардашвили. В этих явлениях бессознательные про-

цессы «встроены» в сознательно наблюдаемые действия, что позво-

ляет увидеть явное различие между ними. Это прежде всего симпто-

мы невроза, ошибочные действия, образы сновидений и фантазий,

ассоциации и пр. — явления, смысл которых ускользает от сознания

и появление которых кажется случайным, бессмысленным. Они воз-

никают, «случаются» с субъектом без его сознательного намерения,

являясь при этом доступными сознанию. Человек знает, что соби-

рался отправить письмо, но почему-то оставляет его на столе. Чело-

век знает, что в определенных ситуациях у него начинает болеть

голова, но почему с ним это происходит — ему недоступно. Полу-

чается, что в сознательные явления вмешивается нечто реально су-

ществующее, активное в данный момент, сейчас, но недоступное

сознанию. Такие явления содержат как бы двойное дно, «в них упа-

ковано что-то, что переживалось, не было понято или неправильно

понято и ушло в эту вещественную монструозную форму» (Мамар-

дашвили, 1994. С. 125), стало странным, неправильным образовани-

ем, несущим части разных явлений, разных ситуаций. Они создают-

ся, считал Фрейд, в результате вытеснения идей, образов, мыслей,

связанных с влечениями, удовлетворение которых могло быть при-

ятно, но нежелательно при учете социальных и иных требований.

Вытеснение приводит к тому, что человек утрачивает знание об этих

идеях, мыслях, но сами они никуда не исчезают и активно прояв-

ляются в поведении, в образах сна, в симптомах болезни. Получает-

ся, что некоторая часть в нашей психике «знает» о вытесненном

содержании, а другая — не знает, и в поведении человека проявля-

ются одновременно знание и незнание.

Эти части психики различаются, прежде всего, своим происхож-

дением. Сознание рассматривалось Фрейдом как пограничное обра-

зование, сформированное контактом с действительностью, опосре-

дованное общением с другими людьми.

18

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Являясь прижизненным образованием, сознание основано на

опыте непосредственного восприятия действительности: «Относи-

тельно феномена сознания мы еще можем указать, что он изначаль-

но зависит от восприятия» ( Фрейд, 1992. С.221). Согласно его пони-

манию накопленный опыт раздражения внешними и внутренними

возбудителями создает устойчивое изменение, модификацию внеш-

него воспринимающего слоя, что обеспечивает дальнейшую избира-

тельность в восприятии последующих раздражений. Представление о

зависимости феноменов сознания от индивидуального опыта зани-

мает важное место в концепции Фрейда, постулируя, тем самым,

субъективность феноменов сознания, относительность достовернос-

ти отражения внешнего мира.

Необходимо уточнить, что для описания феноменов, связанных

с осознанием некоторого содержания, Фрейд, кроме терминов «со-

знание» и «бессознательное», использовал и термин «предсознатель-

ное». Он подчеркивал, что необходимо различать два вида бессозна-

тельного: «одно, которое при часто повторяющихся условиях ЛЕГКО

превращается в сознательное, и другое, при котором это превраще-

ние происходит с трудом и лишь со значительными усилиями, а мо-

жет и никогда не произойти» ( Фрейд, 1989а. С.344). То бессозна-

тельное, содержание которого легко осознается, Фрейд предлагал

называть «предсознательным», а другому оставить название собствен-

но бессознательного. При чтении работ Фрейда необходимо учиты-

вать это различие использования понятия бессознательное, помня,

что «...чисто описательно и предсознательное бессознательно, но мы

так его не называем, разве что в свободном изложении, если нам

нужно защитить существование бессознательных процессов вообще и

в душевной жизни» ( Фрейд, 1989 а. С.344).

Предсознательное расположено между сознанием и бессознатель-

ным, образуя своеобразный буфер, переходный компонент между

содержанием сознания и содержанием бессознательных инстинктов

Оно. Собственно, все, что говорится Фрейдом о содержании и прояв-

лении бессознательного, относится к предсознательному, так как о

содержании собственно бессознательного судить невозможно, ибо

оно выражено в «неизвестно каком материале» и просто не может

быть напрямую доступно сознанию.

Предсознательное и бессознательное различаются не только воз-

можностью осознания. Доступ в сознание детерминирован наличием

или отсутствием потенциальной связи с языком: «...различие между

БСЗ (бессознательными) и ПСЗ (предсознательными) представлени-

ями заключается в том, что первое происходит неизвестно на каком

материале, остающемся неизвестным. В то время как у последнего

(ПСЗ) добавляется соединение со словесными представлениями...

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

19

Вопрос — как что-то осознается? — целесообразнее выражен следую-

щим образом: как что-то предсознается? И ответ был бы: путем связи

с соответствующими словесными представлениями» (Фрейд, 19916.

Кн. 1. С.358). Хотя в формировании сознания принимают участие сле-

ды раздражений всех органов чувств, «словесным впечатлениям» от-

водится приоритетное место. Выраженности в других формах — так-

тильных ощущениях и зрительных образах придается гораздо меньшее

значение. И хотя нельзя «отрицать возможность осознания мыслитель-

ных процессов при помощи возврата к зрительным остаткам», такое

мышление имеет весьма ограниченный характер, позволяя осознавать

только конкретный материал, ибо «мышление образами лишь весьма

несовершенное мышление. Оно ... как-то ближе к бессознательным

процессам, чем мышление словами, и, несомненно, онто- и фило-

генетически старше, чем последнее» (Фрейд, 19916. Кн. 1. С.359).

Соединение со «словесными впечатлениями», слышанными

словами определяет его связь как с социально-историческим кон-

текстом, так и с ситуацией коммуникации. Эти аспекты семантики

сознания только обозначены в работах Фрейда и более подробно рас-

сматриваются другими авторами, в частности, Жаком Лаканом.

Речь, слово важны как конечная цель практической работы пси-

хоаналитика с пациентом, которая заключается в восстановлении

утраченной связи вытесненного в предсознательное содержания со

словами, ибо «мыслительные процессы и то, что может оказаться их

аналогом в Оно, сами бессознательны и добывают себе доступ в

сознание через связь с остаточной памятью о восприятиях зрения и

слуха при опосредовании речевой функцией» (Фрейд, 1992. С.221).

Опосредованность речью не только делает бессознательное извест-

ным, но и позволяет овладеть вытесненным содержанием, лишить

его патогенного воздействия, потому что «соматическое и аффектив-

ное влияние душевного движения, ставшего сознательным, никогда

не может быть так велико, как бессознательного. Мы владеем наши-

ми душевными движениями только благодаря тому, что обращаем на

них наши высшие, связанные с сознанием, душевные акты» (Фрейд,

19916. С.56). В результате работы с психоаналитиком приходит осозна-

ние, признание чувств, мыслей, желаний, которые ранее человек

отрицал, рассматривал как чуждые, не свойственные ему. Принятие,

осознание их реальности снимает патологическую зависимость и ос-

лабляет их воздействие. «Психическое и соматическое могущество

желания ... значительно сильнее при его существовании в области бес-

сознательного, чем в сознательной; так что переход такого желания в

сознание ослабляет его» (Фрейд, 1989а. С.380).

Казалось бы, что это парадокс — бороться с грешными мыслями

и желаниями, не подавляя и не отказываясь от них, а признавая их

20

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

как существующие, свои собственные. Но клинический опыт пока-

зал действенность этого парадокса. Ослабление достигается за счет

определенного «отстранения», опосредования бессознательных инс-

тинктивных импульсов знаковыми средствами, культурными, ис-

кусственными образованиями. Происходит своего рода усложнение,

удвоение системы отражения. Это усложнение ослабляет связь с не-

посредственным восприятием, а значит и связь с реальностью: «...со-

знательное представление включает представление вещи плюс пред-

ставление слова, относящегося к ней, в то время как бессознательное

представление — это представление только вещи. Система бессозна-

тельного содержит привязанность к вещи, к объектам, оно содержит

первую и истинную привязанность к объекту; система предсозна-

тельного действует благодаря представлению вещи, которая оказыва-

ется сверхпривязанной через связь с соответствующим ей представ-

лением-словом» ( Молнар, 1995. С. 143). Именно на этом свойстве

сознания — создавать эффект отстраненности, давать возможность

выхода за пределы непосредственного восприятия, и строился основ-

ной механизм психоанализа как клинической практики.

11.1.2.1. ОСОБЕННОСТИ «ЯЗЫКА» БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО

Бессознательное (вытесненное бессознательное) образуется не в

результате физического, механического вытеснения, погружения

некоторого содержания на глубину, вглубь сознания. Это особая

психическая деятельность, семиотический процесс, заключающий-

ся в изменении формы и способа означивания содержания, переко-

дирования информации, а тем самым и изменения самого содержа-

ния. Изменение формы выраженности приводит к тому, что субъект

не прочитывает, не понимает содержания собственной психики.

Язык, на котором «говорит» бессознательное, форма, в которой

проявляется содержание бессознательного, имеет свои характерные

особенности.

Невозможность разделить содержание и средства выражения со-

держания. «Если в ... других системах топической модели широко ис-

пользуется символическое и абстрактное изображение и всегда со-

храняется связь между символом и категорией событий, к которой

он относится, то в бессознательном этого нет в принципе. ...С сим-

волом обращаются таким образом, словно он занимает место реаль-

ной вещи... Абстрактные слова и рассуждения могут восприниматься

там совершенно буквально и конкретно» ( Холдер, 1998. С.249). На-

пример, когда человек не может вспомнить травматические собы-

тия, переживания детства, но вместо этого неосознанно воспроиз-

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

21

водит, повторяет их в актуальных отношениях. При выражении того

же содержания на уровне сознания человек использует слова как

средство передачи чувств. А на уровне бессознательного воспроизво-

дит сами чувства, не прибегая к дополнительным способам их о-

значивания. Содержание бессознательного проявляется как жизнен-

ная реальность — головная боль, навязчивое пересчитывание окон,

чувство ревности по отношению к партнеру. Человек вынужден мыть

руки, намыливая их ровно по 15 раз, так как иначе он будет чув-

ствовать мучительное беспокойство, ему будет казаться, что случит-

ся какое-то несчастье.

Низкий уровень обобщения, невозможность использовать и

выражать

абстрактные понятия. Как отмечал Фрейд, репрезентация бессозна-

тельного в образах сновидений и симптомах значительно искажает

исходное содержание: «...благодаря работе сновидения содержание

мыслей сновидения растворяется в его сыром материале объектов и

деятельностей» ( Фрейд, 1989а. С.110); язык бессознательного в каче-

стве средств выражения располагает только наглядными образами,

тактильными ощущениями, совершением внешних действий типа на-

вязчивых движений, ошибочных действий и пр. Так, работа снови-

дения направлена на то, «чтобы выраженные в словах скрытые мысли

перевести в чувственные образы по большей части зрительного харак-

тера ... работа сновидения заставляет мысли пройти регрессивный

путь, лишает их достигнутого развития...» ( Фрейд, 1989 а. С.113). В бес-

сознательном не существует абстракций, не существует способности

к обобщению, которая появляется только при переходе к уровню со-

знания, по мере овладения языком.

Своеобразие категории времени, отсутствие линейного времени.

«Мы

установили, что бессознательные душевные процессы сами по себе

находятся “вне времени”. Это прежде всего означает, что они не упо-

рядочены во времени, что время ничего в них не изменяет, что пред-

ставление о времени нельзя применить к ним» (Фрейд, 19915. С.220—

221). Время в бессознательном имеет не линейный, а циклический

характер. Это определяет безусловную значимость в течении всей жиз-

ни событий, происшедших в раннем детстве, перенос сложившихся

паттернов поведения, стереотипных реакций на новые ситуации,

циклическое воспроизводство одной и той же ситуации. На уровне

сознания человек отчетливо понимает, что находится в другой ситуа-

ции, что разговаривает с начальником, а не с отцом. Но реагирует на

начальника так же, как когда-то в детстве — на отца.

Отсутствие отрицаний и законов логики вообще. «...С противопо-

ложностями работа сновидения поступает точно так же, как с совпа-

дениями, выражая их с особым предпочтением одним и тем же явным

элементом. Один элемент в явном сновидении, который способен

22

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

быть противоположностью, может, таким образом, означать себя са-

мого, а также свою противоположность или иметь оба значения...С

этим связан тот факт, что в сновидении нельзя найти изображения

“нет”, по крайней мере, недвусмысленного» (Фрейд, 1989я. С.111). От-

сутствие отрицаний неизбежно приводит к невозможности противо-

речий, к нарушению законов логики. «Поскольку видение противоре-

чий предполагает определенную степень формального мышления и

соответствующей компетентности, такие суждения, где с противоре-

чащими друг другу элементами обходятся так, словно они целиком

друг с другом сочетаются и словно они могут находиться рядом друг

с другом, не приводя к конфликту, могут существовать только в бес-

сознательном» (Холдер, 1998. С.248). Образы сновидений, симптомы

болезни, ошибочные действия в силу символической, дознаковой

природы, не могут выражать сложно организованных мыслей.

1.1.2.2. РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ФЕНОМЕНАХ

БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО В ПСИХОЛОГИИ

По утверждению В.П.Зинченко и М.К.Мамардашвили (1991),

вклад теории психоанализа в развитие представлений о бессознатель-

ном и сознании трудно переоценить. Однако, как отмечают авторы,

декларируемое Фрейдом понимание бессознательного было в значи-

тельной степени натуралистическим, опирающимся на представле-

ние о перераспределении энергии, перемещении в пространстве —

«погружении», «подавлении» некоторого содержания. Фрейд не раз

заявлял о надежде, что будут найдены химические эквиваленты ди-

намики психических процессов и психоанализ обретет долгожданное

материалистическое основание. Надежды Фрейда на сегодняшний

день оцениваются как неперспективные, но «несмотря на очевидную

теперь недостаточность натуралистической трактовки и сознания и

бессознательного, равно как и психики вообще, категория бессоз-

нательного играла (и продолжает играть) положительную роль в раз-

витии психологии» (Зинченко, Мамардашвили, 1991. С.35). Реально

Фрейд трактовал бессознательное как вневременное и метапсихичес-

кое, что во многом, на уровне метода и конкретной пластики анали-

зируемых примеров, нейтрализовало его собственные натуралисти-

ческие взгляды.

В последующем были продуктивно использованы другие идеи

Фрейда — об уровневом строении психики, — и семиотическая ха-

рактеристика этих уровней.

Фрейд, развивая существовавшую с античных времен идею об

уровневом строении психики, наполнил ее новым, конкретным се-

1.1. Знаковое опосредствование как определяющий признак

23

миотическим содержанием. Анализ семиотического характера теории

Фрейда дан в работах Ж.Лакана, Ю.М.Лотмана, В.Н.Цапкина,

Ю.Кристевой и др. Рассматривая вклад Фрейда в формирование се-

миотического подхода к проблеме бессознательного, В.Н.Цапкин

констатирует: «несмотря на действительно многочисленные ссылки

на лингвистику... собственно лингвистические представления Фрей-

да были довольно наивны. А его знакомство с учением Соссюра,

которое, по словам Х.Шендза, могло бы коренным образом изме-

нить судьбу психоанализа, так и не состоялось» ( Цапкин, 1994. С.87).

Заложенные в работах Фрейда структурно-семиотические идеи полу-

чили развитие в работах других психологов. Как отмечают В.П.Зин-

ченко и М.К.Мамардашвили, «не подлежит сомнению, что пси-

хологические идеи фрейдизма и неофрейдизма оказали влияние на

развитие исследований высших психических функций... 3.Фрейд, в

попытках объяснить поведение и деятельность как нечто целостное

пришел к тезису о трехуровневом строении психики... В соответствии

с идеей сложного, уровневого строения психики во фрейдистской

традиции происходит отказ от универсальной единицы исследования

и предполагается строить определенную таксономию таких единиц,

чтобы каждому из уровней соответствовал свой тип единиц.

Эти идеи с большей или меньшей полнотой можно обнаружить в

любом современном направлении исследований высших психических

функций. Следы дихотомии “сознательное — бессознательное” обна-

руживаются в таких широко используемых в современной психологии

оппозициях, как “внешнее — внутреннее”, “произвольное — непро-

извольное”, “нерефлексивное — рефлексивное”. Идея интериориза-

ции, равно как и распространенные ныне иерархические модели ког-

нитивных процессов, связана с фрейдовскими идеями об уровневом

строении душевной жизни» ( Зинченко, Мамардашвили, 1991. С.35—36).

И так же как и у Фрейда во всех отмеченных случаях противопостав-

ление строится на различении форм репрезентации, определяемых

характером связи с языком.

Речь, в самом общем смысле, идет об известном, но, по выраже-

нию Мамардашвили, «трудном для усвоения» факте. Внутри самого

сознания мы оперируем различением двух родов явлений: 1) явле-

ний, контролируемых сознанием и волей, и 2) явлений и связей,

хотя и действующих в самом же сознании, но неявных по отношению

к нему и им не контролируемых, и в этом смысле не контролируемых

субъектом. Таким образом «нечто в сознании же обладает бытийными

(и поддающимися объективному анализу) характеристиками по отно-

шению к сознанию в смысле индивидуально-психологической реаль-

ности. Степень и мера проявления ... бытия в сознании обратно-про-

порциональна степени и мере отражения им собственного, печатью

24

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

“Я” отмеченного акта деятельности и его объектов в мире» ( Зинчен-

ко, Мамардашвили, 1991. С.37).

1.1.2.3. ТИПЫ И ФОРМЫ ПРОЯВЛЕНИЯ

БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО

Явления, относимые к бессознательным и отвечающие вышепри-

веденному определению, выходят за пределы описанных Фрейдом.

Понятие бессознательного несмотря на различные идеологичес-

кие проблемы никогда полностью не исчезало из отечественной

психологии. О возможности действия неосознаваемых мотивов дея-

тельности говорил А.Н.Леонтьев. О неполном отражении в психике

содержания отражения, о наличии бессознательного отражения пи-

сал С.Л.Рубинштейн; проблемы бессознательного рассматривались в

теории установки Д.Н.Узнадзе.

Понятие бессознательного, используемое отечественными пси-

хологами шире феномена, бывшего предметом анализа у Фрейда.

А.Г.Асмолов, опираясь на теорию деятельности А.Н.Леонтьева, оп-

ределяет бессознательное как «совокупность психических процессов,

детерминируемых такими явлениями действительности, о влиянии

которых на его поведение человек не отдает себе отчета» ( Асмолов,

1996. С.375), а эти явления не сводятся только к описанным Фрейдом

феноменам.

Прежде всего стоит отметить, что к явлениям бессознательного

могут быть отнесены не только патологические, но и, прежде всего,

высшие психические процессы, в том числе процессы творчества.

«...Мы можем наблюдать и контролируемо фиксировать действитель-

но высшие психические функции и содержания, т.е. самосущие про-

явления жизни ... неконструируемые последовательности в некотором

непрерывно прослеживаемом действии» ( Зинченко, Мамардашвили.

1990. С.39). Эти явления, как и в случае патологии, всегда связаны

с вещественно-символическими построениями. В случае формирова-

ния симптомов — это «неудачные» построения, оставляющие следы

своих неудачных сцеплений в психической жизни, следы, переозна-

ченные эмпирическим сознанием и потому патогенные. В случаях

творчества — это продуктивные формы, но законы, по которым они

строятся, так же скрыты от сознания субъекта, как и законы построе-

ния симптомов.

Речь идет о том, что некоторые психологи, в том числе Жан Пи-

аже, называют когнитивным бессознательным, в противоположность

аффективному бессознательному. Мы можем не осознавать то, как

именно протекает процесс мышления, на какие законы мы опираем-

1.2. Структура знака и структура сознания

25

ся и какой логики придерживаемся. Мы можем очень хорошо знать,

что именно думаем по тому или иному поводу, но не отдавать отчета

в тех структурах, которые определяют содержание наших мыслей.

«Познавательные структуры не являются осознаваемым содержанием

мышления, однако именно они навязывают мышлению одну форму,

а не другую» (Пиаже, 1996. С.126). Когнитивное бессознательное дей-

ствует как в области научного мышления, так и в обыденном, по-

вседневном мышлении детей и взрослых.

Осознание когнитивного бессознательного, так же как и аффек-

тивного, связано со сложной семиотической деятельностью. «Когни-

тивное бессознательное составлено из сенсорных и сенсомоторных

операциональных схем, уже организованных в структуры. Эти схемы

выражают то, что субъект может делать, но не то, что он думает»

(Пиаже, 1996. С. 129). На этом уровне нет знаков, слов, понятий — и

вообще каких-либо средств репрезентации. Значит, сознание должно

быть прежде всего переводом с одного языка на другой, требующим

создания новых понятийных систем, обеспечивающих адекватность

выражения.

В отечественной литературе признается, что существуют различ-

ные формы существования бессознательного, но единой типологии

не существует, хотя выделяемые разными авторами формы вполне

соотносимы между собой. Существует несколько подходов к клас-

сификации типов бессознательного, предложенных, в частности,

А.Г.Асмоловым, П.В.Симоновым, Ю.Б.Гиппенрейтер. При всей раз-

нице данных феноменов они, как и фрейдовское бессознательное,

лишены связи с языком и обладают безусловным, непреодолимым

воздействием на поведение и чувства человека.

1.2. СТРУКТУРА ЗНАКА И СТРУКТУРА СОЗНАНИЯ:

ВОЗМОЖНОСТИ ВНУТРЕННЕЙ ДИНАМИКИ

1.2.1. ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ. РОЛЬ СЛОВЕСНЫХ

ЗНАКОВ В ФОРМИРОВАНИИ СОЗНАНИЯ

При том, что существуют различия, касающиеся частных про-

блем, связанных с представлением о роли языка в формировании

сознания и определении доли словесно обозначенных феноменов в

ткани сознания, большая часть психологов и физиологов признает

решающую роль овладения языком в формировании сознания в

фило- и онтогенезе.

26

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Физиологи (В.П.Симонов, Н.И.Чуприкова, и др.) склонны отож-

дествлять язык и сознание. В вузовском учебнике по физиологии

высшей нервной деятельности сказано четко: «Осознать — значит

получить возможность сообщить, передать свое знание другому. А

все то, что не может быть сообщено — неосознаваемо... Отсутствие

словесного отчета об условной реакции означает отсутствие ее осоз-

нания. Неадекватная вербализация — это неадекватное осознание

реально действующего стимула и совершённой реакции» (Данилова,

Крылова, 1997. С.393).

Специфические особенности мозга человека сложились в про-

цессе антропогенеза под влиянием трудовой деятельности и языка.

Они аккумулировали, закрепили во многих деталях своей морфо-

логии и тонкой структуры результаты и предпосылки тех тонких и со-

вершенных процессов анализа и синтеза, которые служат матери-

альным носителем сознания человека. Морфология и структура мозга

как раз таковы, что он может самым различным образом раздробить

приходящий в кору поток эфферентных импульсов на несколько не-

зависимых самостоятельных очагов возбуждения и сразу связать, син-

тезировать эти очаги в новом расчлененном единстве ( Чуприкова,

1985. С. 153). Важнейшую роль в дифференциации и синтезе играет

символико-знаковая система опосредования восприятия. Н.И.Чуп-

рикова, анализируя проблему связи сознания с вербализацией дан-

ных чувственного опыта и, с физиологической стороны, с актива-

цией речевых областей левополушарного взаимодействия, отмечает,

что в актах вербализации возбуждения из анализаторов первой сиг-

нальной системы не просто передаются к речевым отделам левого

полушария, но что сами анализаторы осуществляют развернутую ана-

литико-синтетическую деятельность под контролем словесных отде-

лов мозга.00

Различие вызванного потенциала на осознаваемые и неосознава-

емые словесные раздражители свидетельствует о том, что активация

неспецифических систем осуществляется через кортикофугальные

пути от семантических механизмов. При осознании стимула возникает

локальная активация в корковых структурах, воспринимающих дан-

ный раздражитель, за счет кортико-таламо-кортикового механизма.

Неосознаваемый стимул вызывает более диффузную и более слабую

активацию коры больших полушарий. «В целом каждый акт осознания

действительности, который имеет форму вербализации отдельных ее

сторон и аспектов, выступает как результат сложной интегративной

деятельности всего мозга. Не надо только забывать, что смысл этой

интеграции не в сложности самой по себе, а в том, что она обеспе-

чивает расчлененное упорядоченное отражение действительности»

( Чуприкова, 1985. С.152).

27

1.2. Структура знака и структура сознания

О связи сознания с речевой деятельностью действительно гово-

рят многочисленные данные нейрофизиологических исследований, в

частности, проводимых в институте нейрохирургии им. Н.Н.Бурден-

ко под руководством С.М.Гриндель ( Гриндель, 1985). Эти исследова-

ния показали, что восстановление сознания у больных с тяжелой че-

репно-мозговой травмой совпадает по времени с восстановлением

связей между моторно-речевыми зонами левого полушария (у прав-

шей) и другими областями коры ( Гриндель, 1985). Э.А.Костандов

(1984) на основе многочисленных экспериментов пришел к выводу о

том, что «активация связей гностических корковых участков с двига-

тельной речевой зоной является решающим звеном в структурно-

функциональной организации механизмов, обеспечивающих осозна-

ние раздражителя» ( Костандов, 1984. С.403).

Именно знаковый характер отражения, определяющий возмож-

ность коммуникации, выделяет как важнейший признак сознания

П.В.Симонов. «Среди всех существующих определений наиболее

адекватным для естественно-научного анализа нам представляется

такое, где сознание определяется как знание, которое с помощью

слов, математических символов и обобщающих образов художе-

ственных произведений может быть передано, став достоянием дру-

гих членов общества. Сознание — это знание вместе с кем-то (срав-

ни с со-чувствием, со-переживанием, со-трудничеством и т.п.).

Осознать — значит приобрести потенциальную возможность сооб-

щить, передать свое знание другому, в том числе другим поколени-

ям, в виде памятников культуры» ( Симонов, 1996. С.4). Однако в дан-

ном определении сознательное отражение уже не привязывается

столь жестко к словесной опосредствованности, и наряду со словом

рассматриваются другие знаковые системы, в частности зрительные

или музыкальные образы.

В психологии связь с языком рассматривается в контексте тех из-

менений, которые вносит опосредствованность словами (и другими

знаковыми системами) в процессе отражения.

Язык создает дополнительный план отражения, позволяя выйти

за пределы непосредственного восприятия, преодолеть слитность с

окружающим миром, включить обобщенный, а значит и непристрас-

тный, опыт в субъективный образ мира. «Огромный выигрыш чело-

века, обладающего развитым языком, заключается в том, что мир

удваивается. Человек без слов имел дело только с теми вещами, ко-

торые непосредственно видел, с которыми он мог манипулировать.

...Слово удваивает мир и позволяет человеку мысленно оперировать с

предметами даже в их отсутствие» ( Лурия, 1979. С.37). Удвоение мира

происходит на основе разных способов его отражения, а значит миры

тоже могут получаться разными.

28

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Мысль о невозможности индивидуального сознания вне системы

общественных, конвенциональных знаков высказывал и замечатель-

ный отечественный мыслитель М.М.Бахтин. Знак позволяет отстра-

ниться от непосредственно переживаемого чувства, от физиоло-

гического ощущения и создает пространство рефлексии, дающей

возможность, поднявшись «над», соотнести субъективное пережива-

ние с общим культурно-историческим опытом. «Сознание слагается

и осуществляется в знаковом материале, созданном в процессе со-

циального общения организованного коллектива. Индивидуальное

сознание питается знаками, вырастает из них, отражает в себе их

логику и их закономерность... Сознание может приютиться только в

образе, в слове, в значащем жесте, и т.п. Вне этого материала оста-

ется голый физиологический акт, не освещенный сознанием, т.е. не

освещенный, не истолкованный знаками» ( Бахтин, 1986. С. 14).

В самой крайней форме мысль об определяющем влиянии слов

на восприятие действительности высказана в гипотезе лингвистичес-

кой относительности Сепира—Уорфа. «...Язык, несмотря на его ог-

ромную роль, напоминает в некотором смысле внешнее украшение

более глубоких процессов нашего сознания, которые уже наличе-

ствуют, прежде чем возникает любое общение, происходящее при

помощи системы символов или сигналов, и которые способны мо-

ментально создать такое общение (хотя оно и не будет истинным

соглашением) без помощи языка или системы символов», — пишет

Б.Уорф (1960. С.190—191). Но это внешнее украшение очень важно,

оно создает основу разделения потока впечатлений на отдельные

фрагменты, из которых мы строим упорядоченный мир, о чем очень

определенно писал Э.Сепир: «Люди живут не только в объективном

мире вещей, и не только в мире общественной деятельности, как

это обычно полагают; они в значительной степени находятся под

влиянием того конкретного языка, который является средством об-

щения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы

можем полностью осознать действительность, не прибегая к помо-

щи языка, или что язык является побочным средством разрешения

некоторых частных проблем общения и мышления. На самом деле

“реальный мир” в значительной степени бессознательно строится на

основе языковых норм данной группы... Мы видим, слышим и вос-

принимаем так или иначе те или иные явления главным образом

благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполага-

ют данную форму выражения» (Сепир, 1993. С.261). Но сама эта упо-

рядоченность — производная от того конкретного языка, который

мы употребляем. «Мы расчленяем природу в направлении, подска-

занном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или

иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и

1.2. Структура знака и структура сознания

29

типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как ка-

лейдоскопический поток впечатлений, который должен быть орга-

низован нашим сознанием, а это значит в основном — языковой

системой, хранящейся в нашем сознании» ( Уорф, 1960. С. 174). Раз-

ница языков порождает разницу сознаний, а значит и миров, в ко-

торых живут люди.

1.2.2. УСЛОЖНЕНИЕ СТРУКТУРЫ ОТРАЖЕНИЯ

Словесное, знаковое опосредствование не только удваивает мир,

создавая дополнительную плоскость отражения, но и меняет саму

структуру отражения, внося в него качественные изменения, сбли-

жая со знаковой структурой самого слова. Изменение процесса отра-

жения за счет включения в него опосредствующего элемента рас-

сматривалось Л.С.Выготским как процесс формирования высших

психических функций.

В отличие от 3.Фрейда, лишь указавшего на роль слов в форми-

ровании понятий по принципу ассоциативной связи, соединения

следов слышимых слов со следами внешних и внутренних воздей-

ствий, Л.С.Выготский ставил акцент на творческой, преобразующей

роли слова в восприятии действительности: «отношение мысли к

слову есть прежде всего не вещь, а процесс... Мысль не выражается

в слове, но совершается в слове» ( Выготский, 1982. Т.2. С.305). Слову

принадлежит ведущая роль в формировании сознания: «не одна

мысль, но все сознание в целом связано в своем развитии с разви-

тием слова» (Там же. С.305). Выготский рассматривал слово как ин-

струмент, не только повышающий эффективность воздействия на

внешний объект, но и преобразующий первоначальное естественное

действие субъекта. Прямая линия, соединяющая стимул, обладаю-

щий непосредственной значимостью (личностным, субъективным

смыслом), и реакцию (потребность и объект), разрывается и вновь

соединяется, включая в себя «стимулы второго порядка». Этим сти-

мулом второго порядка служит знак, связанный не только с объек-

том, но и с субъектом действия. Важно подчеркнуть, что слово,

опосредующее связь стимула и реакции, нагружено обобщенным

культурно-историческим опытом, позволяющим соединить субъек-

тивную значимость стимула с его общественным значением. Таким

образом слово служит соединяющим звеном индивидуального спо-

соба отражения действительности с коллективным, общественным.

Л.С.Выготский отмечал существование различных форм сознания

в зависимости от опосредствованности речью, языком: «Если ощу-

щающее и мыслящее сознание располагает разными способами отра-

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

жения действительности, то они представляют собой и разные типы

сознания» ( Там же. С.361). Но далее подчеркивал, что мышление и

речь оказываются ключом к пониманию природы сознания и опреде-

ляют его специфику как собственно человеческого уровня отражения

действительности, не уточняя, существует ли не человеческое созна-

ние и речь. «Сознание отражает себя в слове, как солнце в малой кап-

ле воды. Слово относится к сознанию, как малый мир к большому,

как живая клетка к организму, как атом к космосу. Оно и есть малый

мир сознания» (Там же. С.361). Необходимо подчеркнуть, что слово

рассматривается как малый мир, как определенного рода аналог,

структурные и функциональные свойства которого близки структур-

ным и функциональным свойствам сознания. Более подробно эта

мысль развивается в работах других отечественных психологов.

Слово как малый мир сознания и речь как структурный эквива-

лент последнего рассматривались в работах С.Л.Рубинштейна. Хотя

С.Л.Рубинштейн и активно критиковал западную идеалистическую

философию и психологию за «формалистическое понимание языка

как совокупности знаков», в его работах есть указания на прямую

структурную связь языка и сознания. «Сознание связано с речью, с

языком как формой сознания. Формула Маркса, объединяющая со-

знание с языком как практическим сознанием, реальным для друго-

го и тем самым для меня самого, выражает общность не только про-

исхождения, но и строения: сознание, как и язык — семантическое

(смысловое) образование.

Сознание, теоретическое сознание человека в его специфическом

отличии от психики вообще — это облеченный в форму слова, т.е.

имеющий то же строение, что и речь (курсив наш. — Е.У.), опосред-

ствованный общественными отношениями познавательный снаряд,

включенный в бытие и обращенный на него» ( Рубинштейн, 1973.

С. 148—149). Практическое сознание, включающее в себя непосред-

ственные переживания значимости мира, рассматривается так же по

аналогии с речью, высказыванием, нуждающимся в дополнительном

понимании, истолковании. «Показания сознания, “непосредствен-

ные данные” переживания подлежат — в целях подлинного их по-

знания — такому же истолкованию, как текст речи» ( Рубинштейн,

1973. С. 150). Последние слова Рубинштейна трудно не соотнести с из-

вестнейшими словами Ж.Лакана о том, что бессознательное говорит,

и что бессознательное структурировано как язык (1995, 1997). Хотя

у С.Л.Рубинштейна речь идет о сознании, но по сути отмечается

тот же феномен — сознание говорит («дает показания»), а значит

обладает планом содержания и планом выражения, не совпада-

ющими между собой, его строение аналогично строению речи,

структурировано как язык.

1.2. Структура знака и структура сознания

31

И С.Л.Рубинштейн, и Ж.Лакан указывали на разговорную, ком-

муникативную природу сознания и на неполную эквивалентность

плана выражения и плана содержания сознания. То есть подчеркива-

ли, что хотя язык и есть практическое сознание, но оно, как и речь,

еще нуждается в дополнительном истолковании.

При огромной роли языка в формировании сознания, выражен-

ность содержания не является абсолютно точной; между языком и со-

держанием сознания, как отмечается, есть зазор, заполненный об-

щественной практикой. Этот зазор определяется именно сложной

структурой знака, анализ которой необходим (которую необходимо

рассмотреть) для адекватного понимания структуры сознания.

1.2.3. СТРУКТУРА ЗНАКА - СТРУКТУРА

ЗНАКОВОГО ОПОСРЕДСТВОВАНИЯ

Структура языка как знаковой системы и собственно знака —

предмет изучения лингвистики, семиотики и многих других наук,

располагающих на сегодняшний день разнообразными и сложными

моделями, рассмотрение которых не входит в задачи настоящей ра-

боты. Однако некоторые наиболее общие положения поданному воп-

росу необходимо отметить.

Сложности начинаются с того, что единого понимания термина

«знак» не существует, и разные исследователи используют этот тер-

мин применительно к разным реалиям. В некоторых вариантах знак

противопоставляется понятиям индекс и символ, а в некоторых выс-

тупает как родовое понятие. Н.Г.Салмина (1988), рассматривая роль

знака в обучении, вообще говорит о знаково-символических сред-

ствах, не дифференцируя знаки и символы. Подробный анализ соот-

ношений понятий знак, сигнал, символ и др. в разных концепциях

представлен в книге Л.Ф.Чертова «Знаковость» (1993).

Упрощая проблему, мы будем рассматривать понятие знак в об-

щем смысле как родовое по отношению к индексам, символам и соб-

ственно знакам.

Знак, по Ф. де Соссюру (1977) — «двусторонняя психическая

сущность», включающая в себя означающее и означаемое, связанные

между собой подобно двум сторонам листа. Соссюр рассматривал

языковые знаки, относя к означающему прежде всего «акустический

образ», а к означаемому — понятие, к которому данный акустичес-

кий образ отсылает.

Исходя из положения о произвольности (конвенциональности)

знака, Соссюр показал, что значение, содержание знака определяет-

32

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

ся не столько связью означающего и означаемого, «акустического

образа» и «понятия» и, тем более, не соотнесением слова с предме-

том, а, прежде всего, связью означающего с другими означаемыми:

«...для определения значимости слова недостаточно констатировать,

что оно может быть сопоставлено с тем или иным понятием ... его

надо, кроме того, сравнить с подобными ему значимостями, то есть,

с другими словами, которые можно ему противопоставить» ( Соссюр,

1977. С. 148), — значение слова «любовь» определимо через

соотнесен-

ность со словами «чувство», «дружба», «ненависть», «привычка» и

многими другими. Соссюр отмечал, что «...мы ...находим вместо зара-

нее данных понятий значимости, вытекающие из самой системы язы-

ка. Говоря, что они соответствуют понятиям, следует подразумевать,

что они в этом случае чисто дифференциальны, то есть определяют-

ся не положительно — своим содержанием, но отрицательно — сво-

им отношением к прочим членам системы. Их наиболее точная харак-

теристика сводится к следующему: быть тем, чем не являются другие»

( Соссюр, 1977. С.149). Как подчеркивал Ж.Лакан, в этом заключается

специфика человеческого языка, ибо способ передачи информации

(сигналы) животных «отличает ... от языка как раз жесткая корре-

ляция его знаков с той реальностью, которую они обозначают» (Ла-

кан, 1995. С.67). Когда пчелы передают посредством танца весьма

сложные сообщения, то движения соотносятся с элементами ланд-

шафта, наклоном солнечного луча и степенью утомления, но не с

другими движениями.

В представлении о структуре знака, существующем в семиотике

Ч.Пирса и Ч.Морриса, выделяются три компонента — сам знак,

реакция субъекта на знак — «интерпретанта» и класс возможных

объектов, к которым может быть отнесен данный знак. Пирс и Мор-

рис понимают знак более широко, чем Соссюр, и в качестве знака

рассматривают не только слова естественного языка, но и объекты,

функционирующие как знак, означающие нечто — например, до-

рожные знаки, математические символы и пр. В их понимании, кроме

того, подчеркивается включенность знака не только во внешнюю

материальную реальность — как акустический образ, и в реальность

социально-исторической ситуации — как содержание понятия, но и

во внутреннюю реальность адресанта, того, кто реагирует на знак,

для кого он как знак существует. При таком понимании в структуру

знака обязательно должна входить реакция субъекта, принимающего

знак. «Процесс, в котором нечто функционирует как знак, можно

назвать семиозисом. Этот процесс в традиции, восходящей к грекам,

обычно рассматривается как включающий три (или четыре) фактора:

то, что выступает как знак; то, на что указывает знак; воздействие, в

силу которого соответствующая вещь оказывается для интерпретатора

3

1.2. Структура знака и структура сознания

3

знаком. Эти три компонента семиозиса могут быть названы соответ-

ственно знаковым средством (или знаконосителем), десигнатом и ин-

терпретантой, а в качестве четвертого фактора может быть введен

интерпретатор» (Моррис, 1983. С.39), т.е. сам субъект.

Широкое распространение, особенно в психологических работах,

имеет модель Г. Фреге (1977, 1997), включающая в себя также три

компонента: значение имени, смысл и знак, материальный носитель.

«Собственное имя (слово, знак, сочетание знаков, выражание) вы-

ражает свой смысл и означает, или обозначает, свое значение» ( Фре-

ге, 1997. С.30). В данной модели значение можно рассматривать как

близкий эквивалент десигната, а смысл — интерпретанты. По краси-

вой формулировке Н.Л.Мусхелишвили и Ю.А.Шрейдера, «смысл —

это информация, которую знак несет о своем денотате» ( Мусхелиш-

вили, Шрейдер, 1997.С. 80). Значение не совпадает со смыслом знака.

Например, имена «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда» обладают

одним значением, отсылают к одному объекту, но имеют различный

смысл, несут разную информацию о планете Венера. Смысл близок к

понятию интерпретанты, хотя и не столь явно указывает на вызывае-

мую реакцию субъекта. В системе субъект-объектных отношений мес-

то смысла представляется Фреге посредине между этими двумя по-

люсами: оставаясь идеальным явлением по отношению к денотату,

смысл вместе с тем выступает как нечто объективное по отношению

к субъективным образным представлениям или эмоциям отдельных

индивидов. Три составных части имеет и модель Ч.Огдена—А.Ри-

чардса, включающая в себя отношения знака, его содержания (зна-

чения) и его предметной отнесенности (денотата, денотативного

значения). Однако семиотический треугольник Огдена—Ричардса,

как отмечает В.Ф.Петренко, имеет определенные ограничения, он

«объясняет структуру только таких знаков, значение которых задает-

ся через остенсиональные определения, т.е. через указания на объек-

ты, входящие в объем понятия» ( Петренко, 1997. С. 19). Модель Ог-

дена-Ричардса на самом деле имеет ограничения, отмеченные в

свое время Соссюром. Ни одно значение слов человеческого языка

не может быть определено через простое соотнесение с объектом,

так как любой объект может служить иллюстрацией множества по-

нятий — указывая на карандаш, мы можем определять его как «ка-

рандаш», «дерево», «красный», «принадлежащий Васе», «сломан-

ный» и пр. Таким образом денотат, объем понятия, задается через

сумму множества объектов (материальных или идеальных), как

«псевдопонятия» по Выготскому, а не через связь с другими поня-

тиями, как научные понятия. Денотат в модели Огдена—Ричардса

имеет отношение в основном к онтогенезу знака, а не к его функ-

ционированию на более зрелом уровне.

2 - 1557

34

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Сравнивая различные подходы к анализу структуры знака, мож-

но сказать, что при наиболее общем понимании в структуре знака

принято выделять три компонента, связывающих знак: 1) с объек-

тивной реальностью и ее отражением в значениях (культурно-исто-

рическом, социальном наполнении знака); 2) с субъективной реак-

цией на знак, его смыслом, и 3) с объективацией этого значения в

знаке. Именно трехплановость, соединение различных типов реаль-

ности есть важнейший критерий знака. Двухплановость соссюровской

модели некоторые исследователи (Н.Г.Салмина и др.) предлагают

считать лишь частным случаем трехкомпонентной модели ( Салмина,

1988. С.29).

Для данной работы необходимо отметить, что в структуре знака

можно выделить составляющие (компоненты), обладающие граница-

ми разной степени четкости, определенности. Так, в соссюровской

модели означающее — «акустический образ» — имеет более строгую

дифференциацию по отношению к другим означающим, чем означа-

емое — понятие. Например, акустические образы названий цветов

«малиновый» и «вишневый» более дифференцированы, чем соответ-

свующие определения оттенков красного цвета.

В трехкомпонентной модели знака сами знаки (знаконосители)

четко отграничены друг от друга, обладают дискретной природой. Раз-

ница соответствующих значений определяется общественным опытом

и конвенцией, и, хотя здесь могут существовать более размытые гра-

ницы, относительная определенность разграничения понятий опре-

деляет эффективность использования знака, эффективность комму-

никации. А разница между отдельными смыслами или реакциями

субъекта (интерпретантами в терминологии Пирса-Морриса) может

быть гораздо более смутной, не очень четкой и слабо осознаваемой.

Такая разница в дифференцированности отдельных компонентов

определяет внутреннюю подвижность, динамизм знака и закладыва-

ет возможности его развития. По мнению занимавшихся данной про-

блемой авторов, структура знака представляет собой многоуровневое

разномодальное образование, связь отдельных компонентов которого

между собой не жестко закреплена.

Общественно-исторический опыт употребления знака (слова)

приводит к изменению его предметного содержания, объема его по-

нятия, что сказывается и на изменении содержания понятия. Отно-

сительная однозначность и конвенциональная определенность слова

подрываются условностью связи со слабо дифференцированным оз-

начаемым.

Кроме того, слово, как материальная форма может выступать не

только как знак, но и как символ, допускающий гораздо большее

число толкований, обладающий принципиальным отсутствием един-

1.2. Структура знака и структура сознания 35

ственно правильного значения. Неисчерпаемость содержания симво-

ла при возможной элементарной внешней форме становится, как

указывает В.П.Зинченко, его ведущей характеристикой. «По сравне-

нию со знаком и даже со словом символ вообще допускает множе-

ство интерпретаций. Его внешняя видимая форма может быть крайне

элементарной, а внутренняя — бесконечной» ( Зинченко, 1996. С. 18).

На характеристике символа как форме связи означающего и означае-

мого необходимо остановиться подробнее.

1.2.4. ДИАЛОГИЧЕСКАЯ

ПРИРОДА СИМВОЛА

Термин «символ» относится к числу чрезвычайно распространен-

ных и его содержание имеет различные оттенки в зависимости от

того, в какой области знаний он используется. Так, в культурологии

символ определяется через особенности его содержания, а в семио-

тике — через особенности его строения. Однако эти определения свя-

заны между собой, и содержательные особенности символа в культу-

рологическом смысле связаны с его семиотической структурой.

Символ, как и знак, — многозначное понятие. Иногда оно отож-

дествляется с понятием «знак», например Ч.Пирсом (1983), а иног-

да различается, дифференцируется, как например Ф. де Соссюром

(1977) и Ж.Пиаже (1986). Так как нам нужно выделить своеобразие

данной формы репрезентации означаемого, то мы будем использо-

вать термин «символ» в последнем понимании, восходящем к Геге-

лю, который считал существенным учитывать различие между зна-

ком и символом: «Знак отличен от символа: последний есть некое

созерцание, собственная определенность которого по своей сущнос-

ти и понятию являются более или менее тем самым содержанием,

которое он как символ выражает; напротив, когда речь идет о знаке

как таковом, то собственное содержание созерцания и то, знаком

чего оно является, не имеют между собой ничего общего» ( Гегель,

Т.З. С.294-295).

Ф. де Соссюр, говоря о средствах репрезентации, различает зна-

ки, символы и индексы по степени свободы, по степени обусловлен-

ности особенностями о-значаемого. Ж.Пиаже, опираясь на термино-

логию Соссюра, дает следующие определения (Пиаже, 1986. С.262).

Индексы — это означающие, не дифференцированные от своих

означаемых, поскольку являются частью последних или их следстви-

ем. Например, след зверя на снегу является индексом того, что зверь

здесь был. Голос матери, доносящийся из соседней комнаты, озна-

чает для младенца присутствие самой матери.

2*

36

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Символы — это означающие, дифференцированные от своих озна-

чаемых, но сохраняющие определенное сходство с ними. Например,

изображение яблока может быть символом магазина «Овощи — фрук-

ты», но, скорее всего, не хлебного. Символ многозначен — то же яб-

локо может символизировать сюжет о грехопадении и связываться с

понятием плотской любви, запретного действия и пр. Символ может

иметь форму изображения, звука, движения, слова, — прежде всего в

поэтическом, художественном тексте, в обряде, ритуале.

Знаки — это означающие, в значительно большей степени диф-

ференцированные от означаемых, не сохраняющие при этом с ними

никакого сходства, имеющие условный, конвенциональный (дого-

ворной) характер. Например, написание и произнесение слова «ко-

рова» не имеет ничего общего с реальным рогатым животным. Цве-

ток на окне, по договору (конвенции) между Штирлицем и его

резидентом, обозначает провал явки и ничего кроме. Никакой мно-

гозначности не предполагалось и, кроме того, данным значением

цветок на окне обладает только в рамках договора, в качестве эле-

мента преднамеренной коммуникации.

Реальное слово в его звуковой или графической оболочке может

выступать не только как знак, но и как индекс. Например, написание

собственной фамилии — роспись — является индексом, указываю-

щим на факт начертания данного слова владельцем фамилии; она

может быть рассмотрена как аналог следа зверя на снегу. Слово может

выступать как символ — например, начертание имени Иисуса несет

в себе для верующих сакральный смысл.

В контексте данной работы особый интерес представляет символ,

как обладающий максимально размытыми, неопределенными по

сравнению с индексом и знаком, границами и максимальными по-

тенциальными возможностями наращивать содержание. Как отмечает

Р.Якобсон, индексы и знаки могут быть противопоставлены символу

по типу связи с означаемым. В случае индексов и знаков это отно-

шение смежности (метонимии), реальной или конвенциональной,

а в случае символов — сходства (метафоры) (Якобсон, 1996. С.38)

«Индексное отношение между означающим и означаемым зиждется

на их фактической, существующей в действительности смежности...

Иконические отношения (в терминологии Соссюра — символ. —

Е.У.) между означаемым и означающим — это, словами Пирса, про-

стая общность по некоторому свойству, т.е. относительное сходство

ощущается тем, кто интерпретирует знак» (Якобсон, 1996. С.38). Мето-

нимичность знака основана на его конвенциональной природе; опре-

деляя нечто как мебель или как яблоко, мы определяем это как при-

надлежность некоторой абстрактной общности. А метафора всегда

апеллирует к субъективному опыту, чувству, и определяемое ею род-

1.2. Структура знака и структура сознания

37

ство не имеет замкнутой границы, может быть всегда новым, неожи-

данным: «Дерево, похожее на взрыв».

Имеет смысл вспомнить слова Ж.Лакана о связи метафоры с воп-

росом о бытии и метонимии — с отсутствием бытия. Согласно его

рассуждениям, симптом есть — буквально — метафора, а желание

человека — метонимия, т.е. смещение желания по отношению к ба-

зовой потребности, существующей только в реальном. В этом смысле

конкретное желание — это лишь неравнозначное замещение, отказ

от целого (возврата в единство с телом матери) ради части — любви,

яблока, сухих пеленок.

Симптом — выраженность означающего с помощью заимство-

ванного означающего. Эффект метафоры возникает при замене одно-

го означающего на другое, когда бывшее означающее само становит-

ся означаемым. «Двойной спусковой механизм метафоры и есть тот

самый механизм, с помощью которого получает определенность сим-

птом (в аналитическом смысле). Между загадочным означающим сек-

суальной травмы и термином, замененным им в реальной цепочке

означающих, пробегает искра, фиксирующая в симптоме — а он

представляет собой метафору, включающую плоть или функцию оз-

начающего элемента, — значение, недоступное для сознания субъек-

та, в котором симптом этот может быть снят» (Лакан, 1996Д С.46).

Понимать желание как метонимию можно, если учитывать, что

желание человека, как отмечает Лакан, является лишь замещением

глубинной, первичной потребности вернуться в лоно матери, слить-

ся с миром, более частными желаниями пищи, любви и внимания

матери. Все загадки желания, все его неистовства «объясняются од-

ним-единственным нарушением в работе инстинкта — его установ-

кой на вечно простирающиеся к “желанию другого” рельсы метони-

мии» (Лакан, 1996Д С.46), — готовностью заместить собственную

потребность предложенным «Другим образом», словом и пр.

По словам Лакана, в метонимической структуре связь одного оз-

начающего с другим делает возможным пропуск, с помощью кото-

рого означающее вводит недостаток бытия в объектное отношение,

пользуясь присущим значению свойством обратной референции, что-

бы вложить в него желание, направленное на тот самый недостаток,

которому это значение служит основанием. Сохраняется «несводи-

мость означающего к означаемому». В метонимии означаемое стано-

вится означающим, и «завораживающий образ-фетиш застывает по-

добно статуе», скрывая от самого субъекта (оригинал) истинную

потребность.

Симптом — это символ, метафора, нечто, содержащее в себе

сходство с означаемым по значимому, но скрытому от сознания

признаку. Метонимия, желание — указывает на реальную смежность

3

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

8

с потребностью, а словесная выраженность — знаковое опосредо-

вание — на конвенциональную (с потребностью или потребнос-

тями, принятыми в культуре). Таким образом движение осуществ-

ляется от реальной смежности, навязанной желанием другого, к

конвенциональной, знаковой. И в одном, и в другом случае мы име-

ем однозначность, которая преодолевается неоднозначностью сим-

волизма симптома, метафорическая природа которого допускает

диалогический контакт, дает возможность дальнейшего развития,

позволяет выйти за пределы реальной смежности, преодолеть реаль-

ную смежность. В символе и симптоме происходит изменение стату-

са структурных составляющих знака, что невозможно для уровня

индекса и знака.

Символ, занимая промежуточное положение, обладает качест-

вами и индекса и знака. Символ произволен и, по сравнению с ин-

дексом, в большей степени «искусственен». В то же время его со-

держание не исчерпывается определенным договором, сам символ,

его образная форма несут в себе собственный смысл. Как отмечает

Л.Ф.Чертов, в современной семиотической литературе символ неред-

ко рассматривается как синтез, в котором уравновешиваются икони-

ческий (индексальный) и конвенциональный способы выражения

смысла (Чертов, 1993. С.116).

Срединный, промежуточный, переходный характер символа оп-

ределяет и его место в индивидуальном и историческом развитии.

Символ в фило- и онтогенезе появляется раньше, чем знак. «Факти-

чески знак появился тогда, когда из группы объектов для задач пе-

редачи сообщений, планирования деятельности и т.д. уже выделился

и закрепился в истории всеобщий эквивалент данного класса объек-

тов — его символ» ( Глотова, 1990. С.77). Ребенок в своем развитии

проходит символическую стадию до того, как овладеет знаковой, но

уже минует стадию сенсомоторного интеллекта (по Пиаже), стадию

мышления в синкретах (по Выготскому). В определенный период, 4—

5 лет, он использует слова, знаки как символы, что отмечали и

Л.С.Выготский (1982. Т.2), и Ж.Пиаже (1994), и другие исследовате-

ли. На символической стадии развития интеллекта или стадии мыш-

ления в комплексах слова, используемые ребенком, еще не имеют

четкого, оформленного сигнификата (понятия) и выполняют глав-

ным образом номинативную функцию, именуя мир. Слово в таком

случае «является не средством образования и носителем понятия, а

выступает в качестве фамильного имени для объединенных по изве-

стному фактическому родству групп конкретных предметов» ( Выгот-

ский., 1982. Т.2. С. 161).

Эта последовательность определяется разным уровнем возможно-

стей обобщения знака и символа, и, соответственно, способностей

1.2. Структура знака и структура сознания

39

к обобщению, которыми располагает индивид и общество. Символ

соотносится с символизируемым классом как бы по горизонтали,

объединяющей объекты одного уровня общности, так как символ —

реальный объект, входящий в данный класс. Например, яблоко,

символизирующее продающиеся в магазине фрукты, является изоб-

ражением такого же фрукта. Знак же связан с означаемым как бы по

вертикали: он выступает элементом не класса, а системы классов

(Глотова, 1990. С.77). Именно горизонтальные связи символа с озна-

чаемым и делают его особенно подходящим средством выражения

мифологического содержания, позволяя соединять общее и частное

(имя и понятие) в одной форме.

Структурные особенности семиотического строения символа оп-

ределяют и связь символа с древними, архаическими пластами на-

шей психики. «В символе всегда есть что-то архаическое... Стержне-

вая группа их... имеет глубоко архаическую природу и восходит к

дописьменной эпохе, когда определенные (и, как правило, элемен-

тарные в начертательном отношении) знаки представляли собой

свернутые мнемонические программы текстов и сюжетов, хранив-

шихся в устной памяти коллектива» (Лотман, 1996. С. 147). Символ

может вызывать сходные чувства, переживания у людей, живущих в

различные эпохи, и делать понятным современному человеку смысл

символических форм, принадлежащих далекому прошлому. «Для

символизирующего сознания еще не утрачена связь с мифологичес-

ким или магическим способом мыслить значения нераздельно с вы-

ражающей их внешней формой» (Чертов, 1993. С.89).

Символ может быть охарактеризован как синтез образности и

знаковости, формы и ее значения. А.А.Потебня рассматривал симво-

лику народной поэзии в качестве промежуточной стадии развития

языка и мышления, ставя ее связующим звеном в процессе эволю-

ции, в которой мифологическое отождествление образа с самим яв-

лением сменяется осознанным разделением поэтического символа и

его значения, пока не приводит к почти полной утрате говорящим

осознания связи между значением и формой выражения. «Слово толь-

ко потому есть орган мысли и непременное условие всего поздней-

шего развития понимания мира и себя — указывал А.А.Потебня, —

что первоначально есть символ, идеал и имеет все свойства художест-

венного произведения. Но слово с течением времени должно потерять

эти свойства...» (1993. С. 142), и приобрести определенность знака для

точной и экономной передачи информации.

В работах С.С.Аверинцева анализируются прежде всего культо-

рологические особенности символа. В качестве специфической фор-

мы отражения символ рассматривается прежде всего в промежуточ-

ной, пограничной позиции — как образ, взятый в аспекте своей

40

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

знаковости, и как знак, наделенный всей органичностью и неисчер-

паемостью образа. «Предметный образ и глубинный смысл высту-

пают в структуре символа как два полюса, немыслимые один без

другого... но и разведенные между собой и порождающие между со-

бой напряжение, в котором и состоит сущность символа» (Аверин-

цев, 1971. С.826). Структура символа позволяет погрузить каждое ча-

стное явление в стихию «первоначал» бытия и воссоздать через

символ целостный, разномодальный образ мира. Такой «компакт-

ностью» смысла символ родственен мифу. Символ, подчеркивает

С.С.Аверинцев, и есть миф, снятый (в гегелевском смысле) куль-

турным развитием. Не обладая однозначной определенностью знака,

символ обладает большей емкостью, его реальное содержание может

быть неисчерпаемым, порождаясь активностью воспринимающего:

«Если для чисто утилитарной знаковой системы многозначность есть

лишь помеха, вредящая рациональному функционированию знака,

то символ тем содержательнее, чем более он многозначен. Сама

структура символа направлена на то, чтобы дать через каждое част-

ное явление целостный образ мира. Смысловая структура многослой-

на и рассчитана на активную внутреннюю работу воспринимающе-

го... Истолкование символа есть диалогическая форма знания: смысл

символа реально существует только внутри человеческого общения»

(Философский энциклопедический словарь, 1983. С.607). Диалогический

характер символа делает его особенно пригодным для целей комму-

никации на уровне культуры и личности, позволяя передавать то со-

держание, к восприятию которого субъект расположен, и оставляя

возможность увидеть в нем нечто новое, вернуться к нему позднее,

когда к этому уже существуют предпосылки.

Указание на диалогический характер символа может служить от-

сылкой к работам М.М.Бахтина, который говорил о диалогической

природе слова, высказывания, текста, рассмотренных именно со

стороны своей символической природы, позволяющей выходить за

рамки однозначных определений. Однозначность, строгая опреде-

ленность значения (содержания) знакового уровня, предполагаю-

щая минимальную субъективность истолкования, присуща, скорее,

монологическому слову, в то время как диалог предполагает потен-

циальную незавершенность, многозначность символа. Примером об-

щения на чисто знаковом уровне могут быть, например, команды

(знаки) регулировщика уличного движения, рассчитанные на одно-

значное, точное понимание, но не предполагающие внесение во-

дителями дополнительных смысловых изменений. В то время как

стихи, так же рассчитанные на понимание другим человеком, тре-

буют от воспринимающего собственного вклада, дополнения собст-

венным личностным смыслом.

1.2. Структура знака и структура сознания

41

Перевод символа на знаковый уровень, рационализация его со-

держания разрушает заложенную в нем информацию. «Смысл сим-

вола объективно осуществляет себя не как наличность, но как ди-

намическая тенденция: он не дан, а задан. Этот смысл... нельзя

разъяснить, сведя к однозначной логической формуле, а можно

лишь пояснить, соотнося его с дальнейшими символическими сцеп-

лениями. ...Бесконечная смысловая перспектива символа закрывает-

ся при таком подходе...» ( Аверинцев, 1971. С.828). Попытка однознач-

ного понимания стиха является бессмысленной, разрушает его.

Диалогизм символа оказывается действенным и на внутрилично-

стном уровне, где он функционирует по тем же законам. Символ в

гораздо большей степени, чем знак, связан с эмоционально-аффек-

тивной сферой, а значит его подлинное содержание не всегда осоз-

нается, что позволяет выражать это содержание «контрабандой» и

делает его удобным средством связи бессознательного с сознанием.

Неадекватность выражения аффективного бессознательного в знако-

вой форме можно назвать аксиомой в практике терапевтической ра-

боты. Сколь угодно изощренная рационализация и самые точные ин-

терпретации, данные аналитиком, не приводят к изменениям на

внутриличностном плане, так как не могут, в силу разницы форм

выражения, совпадать с реальным содержанием, выражаемым в

симптоме. Требуется аффективное, эмоциональное «проживание» и

выражение вытесняемых чувств и мыслей на адекватном для них язы-

ке. Это необходимо, чтобы соединение со словами, выражение на

знаковом уровне могло внести изменения.

Переходная, промежуточная природа символа позволяет видеть

некоторым лингвистам в символе источник развития языковых

значений.

Эдуард Сепир (1993), занимавшийся, в частности и вопросами

бессознательного, проявляющегося в функционировании языка, от-

мечает, что символ всегда выступает как заместитель некоторого бо-

лее тесно посредничающего типа поведения. Отсюда следует, что вся-

кая символика предполагает существование значений, которые не

могут быть непосредственно выведены из контекста. Действительная

значимость символа непропорционально больше, чем на первый

взгляд тривиальное значение, выражаемое его формой.

Сепир предлагает различать два типа символов — референциаль-

ные: речь, письмо, национальные флаги и другие системы, которые

принято использовать в качестве экономного средства обозначения

(то, что у Соссюра квалифицируется как знак), и конденсационные —

сжатая форма заместительного поведения для прямого выражения

чего-либо, которая позволяет полностью снять эмоциональное на-

пряжение в сознательной или бессознательной форме (например,

42

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

бессмысленный ритуал омовения у больного, страдающего неврозом

навязчивости).

Референциальные символы родились позднее, чем конденсаци-

онные, но имеют общее происхождение. «Вероятно, большая часть

референциальной символики восходит к бессознательно вызываемо-

му символизму, насыщенному эмоциональным качеством, который

постепенно приобрел чисто референциальный характер по мере того,

как связанная с ним эмоция исчезала из данного типа поведения.

...Когда происходит утрата эмоциональности, символ становится

сообщением о гневе как таковом и подготовительной ступенью к

чему-то вроде языка» (Сепир, 1993. С.205—206). Дальнейшее развитие

референциального символизма связано с совершенствованием фор-

мальных механизмов сознания, а конденсационный все глубже пус-

кает корни в сферу бессознательного.

Вместе с тем существуют случаи, когда два теоретически разных

типа символизма сливаются воедино, когда символическое выраже-

ние на первый взгляд носит чисто референциальный характер, а в

действительности связано с массой подавленных эмоций, чрезвычай-

но важных для «Я». Например, подчеркнутая аккуратность, пункту-

альность выглядят вполне рациональным действием, однако могут

иметь для субъекта смысл, связанный с анальной фиксацией, и вы-

ражать удовольствие от контроля над миром. «Фактически вся культу-

ра, равно как и поведение индивида, тяжело нагружены символиз-

мом» (Там же. С.207). Что и наделяет ее силой и позволяет быть

реальным рычагом управления. Индивидуальные и культурные сим-

волы являются подлинными двигателями нашего поведения, дей-

ствуя на скрытые от сознания потребности и позволяя удовлетворять

их приемлемым для всех способом, не разрушая, а созидая культуру.

«...Индивид и общество, в бесконечном взаимном обмене символи-

ческими жестами, строят пирамидальную структуру, называемую ци-

вилизацией» (Там же. С.208).

Рассуждения Сепира можно считать указанием на подвижность

границ между знаками и символами в терминологии Соссюра и зало-

женных в этой подвижности креативных, созидательных возможнос-

тях. Символ имеет как бы двойную природу и существует в двух пла-

нах — как многозначный эмоционально насыщенный образ и как

вполне определенный знак. Эта двойная природа символа определяет

и специфику его функционирования в качестве средства передачи

информации. Использование тропов, символов позволяет обогащать

изначальное содержание, первичную информацию новыми смысла-

ми и создавать новое содержание. Представляет интерес вопрос о

том, как на уровне культуры обеспечивается сохранение первона-

чальных смысловых систем, существующих в континуальной системе

43

1.2. Структура знака и структура сознания

кодирования, при переводе на дискретный язык описания. Обсужде-

ние этого вопроса представлено в 4 параграфе.

1.2.6. СТРУКТУРА ИНДИВИДУАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ

Сознание, как отмечают разрабатывающие данную проблему пси-

хологи и философы, — это сложное многомерное и динамичное об-

разование. В истории философии и психологии существовали и суще-

ствуют различные подходы к выделению структурных компонентов

сознания по разным основаниям. В данной работе мы остановимся на

одном из них, получившим наибольшее распространение в отече-

ственной психологии и представляющем интерес в контексте рас-

сматриваемой проблемы.

Важнейший вклад в разработку модели структуры сознания в

отечественной психологии принадлежит А.Н.Леонтьеву, развивавше-

му основные положения культурно-исторической психологии отно-

сительно природы и строения сознания. Строение сознания, соглас-

но концепции А.Н.Леонтьева, закономерно связано со строением

деятельности человека, в которой оно и формируется. Усложнение

характера деятельности требует разведения в психическом отражении

целей и средств их достижения, целей и операций. Что требует нали-

чия внутренних условий, при которых цели и операции занимали бы

разное место в системе отражения. Необходима сложная структура

отражения, сложная структура сознания. То, что непосредственно

воспринимается, должно одновременно связываться с образом «пот-

ребностного будущего», восприниматься не только как то, что есть,

но и как то, чем оно должно стать в результате определенных дейст-

вий — то есть наделяться значением. Кроме того, по мере развития

общественных отношений происходит и дифференциация индивидов;

отдельный индивид начинает выделять себя из коллектива, резуль-

татом чего становится различие целей деятельности, ее смыслов, ко-

торые перестают совпадать с общественным значением деятельности.

А.Н.Леонтьев (1983. Т. 2) выделил в структуре сознания три обра-

зующих: чувственную ткань образа, значение и смысл.

Чувственная ткань сознания — наиболее глубокое и субъективно

очевидное образование, это то, что прежде всего обнаруживается в

явлениях сознания. Чувственная ткань представлена в конкретных

образах реальности и может иметь различную модальность, разную

степень ясности и устойчивости. С чувственной тканью мы сталкива-

емся, когда вспоминаем вкус клубники: мы можем ясно отличить

его от вкуса малины, но будем испытывать сильное затруднение,

пытаясь выразить отличие в словах.

44

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Чувственная ткань образа позволяет человеку разделять внутрен-

ний и внешний мир. «Особая функция чувственных образов состоит

в том, что они придают реальность сознательной картине мира, от-

крывающейся субъекту. ...Именно благодаря чувственному содержа-

нию сознания мир выступает для субъекта как существующий не в

сознании, а вне сознания — как объективное “поле” и объект его

деятельности» (Леонтьев А.Н., 1983. Т.2. С.172). Чувственное содержа-

ние сознания создает безотчетное переживание чувства «реальности».

Природа чувственных образов состоит в их предметности, в том, что

они порождаются в процессах деятельности, практически связы-

вающей субъекта с внешним предметным миром. Реальное действие,

соединяющее человека с миром, порождает прежде всего, еще до

всяческого означивания, непосредственное переживание мышечно-

го усилия, специфика которого, закрепляясь, и порождает внутрен-

ний образ сознания.

Особенность чувственной ткани как составляющей сознание зак-

лючается в возможности для человека дифференцировать восприятие

реального мира и свое внутреннее феноменальное поле, что, как ука-

зывает Леонтьев, особенно наглядно проявляется в экспериментах по

адаптации к инвертированному зрению.

Чувственная ткань еще не имеет выраженности в языке, она ос-

нована в первую очередь на непосредственном практическом опыте и

становится началом дальнейшего познания: «чувственные впечатле-

ния служат лишь толчком, приводящим в действие наши познава-

тельные способности» (Леонтьев А.Н., 1983. Т.2. С.175).

Аналогом чувственной ткани в структуре знака может быть само

знаковое средство как материальный объект — акустический образ,

графическое изображение или другой «знаконоситель». Но так же

как и любой реальный объект может существовать как знак только в

связи с другими составляющими в процессе семиозиса (означива-

ния), так и чувственная ткань (непосредственные ощущения) может

стать составляющей сознания только при предметной отнесенности,

основанной на связи с деятельностью, а значит в связи с другими

составляющими.

В значениях представлена преобразованная и свернутая в мате-

рии языка идеальная форма существования предметного мира, его

свойств, связей и отношений, раскрытых совокупной обществен-

ной практикой. В значении отражается результат общественного

опыта познания действительности, то, что может быть общим для

всех представителей данной культуры, данной группы. «В значени-

ях представлена преобразованная и свернутая в материи языка иде-

альная форма существования предметного мира, его свойств, свя-

4

1.2. Структура знака и структура сознания

5

зей и отношений, раскрытых совокупной общественной практи-

кой» (Леонтьев А. Н., 1983. Т.2. С. 176).

Значения существуют прежде всего в языке, который является их

носителем, но не создателем. Для А.Н.Леонтьева было важно под-

черкнуть, что значения определяются общественной деятельностью,

а не связью с другими словами, что делает их объективность отно-

сительной.

Выделяя значение как одну из образующих сознания, А.Н.Леон-

тьев развивает и дополняет мысль Л.С.Выготского о значении слова,

как принадлежащего одновременно к двум различным областям —

речевым и интеллектуальным феноменам. «Значение слова есть фено-

мен мышления в той мере, в какой мысль связана со словом и вопло-

щена в слове, и обратно: оно есть феномен речи лишь в той мере, в

какой речь связана с мыслью и освещена ее светом. Оно есть фено-

мен словесной мысли или осмысленного слова, оно есть единство

слова и мысли» (Выготский, 1982. Т.2. С.297). Система значений по-

зволяет интегрировать общественно-исторический опыт и процесс

индивидуального психического отражения, создавая возможности

для контакта, для совместной деятельности. «Люди общаются друг с

другом только в меру развития значений», отмечал Л.С.Выготский

(1982. Т.1. С. 167).

Значения устанавливают связь человека с миром общественных

отношений и позволяют интегрировать общественно-исторический

опыт в систему индивидуального, выходя за рамки актуального вре-

мени, за рамки непосредственного восприятия.

Значения выступают перед человеком в двойной функции — «в

качестве объектов его сознания и, вместе с тем, в качестве способов

и “механизма” осознания, т.е. функционируя в процессах, презенти-

рующих объективную действительность» (Леонтьев А.Н., 1983. Т.2.

С. 179). Т.е. нечто может стать фактом осознания только при связи со

значением, в процессе означивания. Язык, система значений создают

в структуре психики как бы дополнительную плоскость отражения,

которая за счет обобщения, «огрубления» создает эффект отстране-

ния, отчуждения от собственных непосредственных впечатлений,

позволяя делать их предметом наблюдения и анализа.

Если обращаться к аналогии со структурой знака, в котором зна-

чение существует как один из компонентов, то это именно та состав-

ляющая, которая отсылает к некоторому предмету, определяет круг

предметов и явлений, на которые указывает знак, — т.е. устанавлива-

ет связь знака с объективной реальностью, с окружающим миром.

Личностный смысл, как составляющая сознания, в наибольшей

степени связан с пристрастностью сознания, его субъективным ха-

рактером. Он отражает наиболее глубинное, интимное содержание

46

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

психики и в нем в наибольшей степени выражены реальные потреб-

ности человека.

Личностный смысл может быть в разной степени близким об-

щественному значению, но никогда ни сливается с ним полностью.

В отличие от значения личностный смысл, как и чувственная ткань

сознания, не имеет своего «надындивидуального», внесубъектного

существования и собственного средства выражения. «Индивид не

имеет собственного языка, вырабатываемых им самим значений; осоз-

нание им явлений действительности может происходить только посред-

ством усваиваемых им извне “готовых” значений — знаний, понятий,

взглядов, которые он получает в общении, в тех или иных формах

индивидуальной или массовой коммуникации» (Леонтьев А.Н., 1983.

Т.2. С. 184). Получив значения готовыми, субъект их приспосабливает

к себе, обживает, что неизбежно требует поправок, добавлений,

уточнений.

А.Н.Леонтьев обращал внимание на возникающие противоречия

между значением и личностным смыслом, которые создают внутри-

личностное напряжение: «Не исчезает, да и не может исчезнуть, по-

стоянно воспроизводящее себя несовпадение личностных смыслов,

несущих в себе интенциональность, пристрастность сознания и “рав-

нодушных” к нему значений, посредством которых они только и мо-

гут себя выразить. Потому-то внутреннее движение развитой системы

индивидуального сознания и полно драматизма. Он создается смыс-

лами, которые не могут “выразить себя” в адекватных значениях; зна-

чениями, лишенными жизненной почвы и потому иногда мучитель-

но дискредитирующими себя в сознании субъекта; они создаются,

наконец, существованием конфликтующих между собой мотивов —

целей» (Леонтьев А.Н., 1983. Т.2. С. 185). При резком расхождении

смыслов с общественными значениями возникает противоречие меж-

ду реальным содержанием внутреннего мира и внешне осознавае-

мым, «только знаемым» субъектом.

Проблема внутреннего противоречия смысла и значения, субъек-

тивного и общественного опыта привлекала внимание многих психо-

логов и философов. Большое внимание изучению общественной при-

роды языка, формирующего индивидуальное сознание, уделяется в

психоанализе. Несовпадение общественного языка и выражаемого

личностного смысла рассматривалось Ж.Лаканом (1995) как репрес-

сия реального субъекта, дискурсом, рассогласование содержания

уровня реального и символических структур, предлагаемых обще-

ством для его означивания и выражения. На уровне индивида человек

(субъект) сам переживает непреодолимое рассогласование дискурса

и желания, что определяет сложности в «отношениях речи и языка

внутри субъекта». Сложности определяются тем, что «язык — это го-

1.2. Структура знака и структура сознания

47

товый продукт, пассивно регистрируемый говорящим; он никогда не

предполагает преднамеренности... Наоборот, речь есть индивидуаль-

ный акт» ( Соссюр, 1977. С.52) и ребенок вынужден преодолевать раз-

рыв между всеобщим и индивидуальным, трансформируя индивиду-

альное, подгоняя его под всеобщие формы: «...парадокс отношения

языка к речи — это парадокс субъекта, теряющего свой смысл в

объективациях дискурса» (Лакан, 1995. С.51).

У М.М.Бахтина аналогом этой проблемы можно считать пробле-

му принципиального несовпадения недискретного, бытийного языка

внутреннего слоя сознания и естественного, знакового языка внеш-

него слоя. Первый в наиболее органичной форме находит выражение

в архаичных, полимодальных формах мифа, ритуала, карнавала. Вто-

рой — в словесном тексте.

Результатом несовпадения является многомерность формируемо-

го образа мира, включающего в себя, в пределе, образ, построенный

на непосредственном сознании мира, и образ, не включенный в не-

посредственное восприятие мира, а полностью рефлексивный, отде-

ленный от нашего действия в мире (Леонтьев А.А., 1997. С. 169).

Составляющие (отдельные элементы) смысловой системы могут

различаться по степени осознанности. Смыслы выступают в сознании

человека в виде непосредственных переживаний, далеко не всегда от-

ражающих реальные ценностные и мотивационные образования, ле-

жащие в их основе. «То, что мы называем внутренними переживания-

ми, суть явления, возникающие на поверхности системы сознания, в

форме которых сознание выступает в своей непосредственности» (Ле-

онтьев А.Н., 1983. Т.2. С.185). Они не несут полной информации о сво-

ем действительном содержании, но сигнализируют о личностном

смысле событий. То, что стоит за ними, еще нуждается в понимании,

требует специальной рефлексивной работы.

Однако существующее резкое противопоставление личностно-

го смысла значению по параметрам общее—уникальное и общест-

венно-значимое—индивидуально-значимое не является абсолютным,

как это показано в работе Д.А.Леонтьева (1996). Относительность

противопоставления определяется там фактом, что личностный

смысл, в отличие от биологического, социален по происхождению,

т.е. имеет такую же общественную природу, как и значение. Деятель-

ностная трактовка значения и смысла, отмечает автор, несовмес-

тима с их противопоставлением друг другу в виде полярной оппо-

зиции (Леонтьев Д.А., 1996. С.21). Автор предлагает собственную

функциональную трактовку значения и смысла, согласно которой

значение понимается как системное качество, приобретаемое смыс-

лом слова или высказывания (или компонентом этого смысла) в

условиях единства смыслообразующего контекста (Леонтьев Д.А.,

48

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

1996. С.24). При такой трактовке «ни значение, ни смысл не являют-

ся жестко фиксированными в своих границах. Вопрос о разведении

значения и смысла слова или высказывания можно ставить лишь

применительно к конкретной ситуации коммуникации. Смыслооб-

разующим фактором при этом будет деятельность социальной общ-

ности как совокупного субъекта» (Там же). Значение более объек-

тивно, чем смысл лишь в силу того, что аккумулирует опыт не

индивида, а общий опыт группы, отражая общность смысла неко-

торого явления. В то же время личностный смысл нельзя считать

число индивидуальным образованием, «поскольку не является чис-

то индивидуальной порождающая его деятельность... В отличие от

биологического смысла, личностный смысл соотносится не с инди-

видуальной жизнедеятельностью, а с индивидуальным освоением

социальных форм жизнедеятельности» (Леонтьев Д.А., 1999. С.377).

Смысл и его эмоционально-аффективные составляющие первичны в

фило- и онтогенезе. И именно на основе общности смыслов для

группы индивидов формируется в дальнейшем общественное значе-

ние, отражающее его роль в общественной практике. Этот процесс

осуществляется постоянно, обеспечивая обновление и развитие об-

щего опыта.

Анализ разработанной А.Н.Леонтьевым структуры показывает,

что так же как и в структуре знака, в структуре сознания существует

принципиальная возможность внутренней динамики: то, что суще-

ствовало как значение, может обрести личностный смысл для инди-

вида. Процессы изменения как развитие и деградация проявляются в

развитии деятельности в виде механизма сдвига мотива на цель, опи-

санного А.Н.Леонтьевым и анализируемого в работах Б.С.Братуся и

Б.В.Зейгарник.

Предложенная А.Н.Леонтьевым структура сознания получила

дальнейшее развитие в работах отечественных психологов. К исход-

ному треугольнику достраивались дополнительные углы и стороны.

Так, Г.А.Глотова (1990), опираясь на работы А.Н.Леонтьева об

образе мира и С.Д.Смирнова о психологии образа, рассматривает

процесс построения образа мира как процесс распредмечивания зна-

ковых образований. Субъективный образ мира представляет собой

многоуровневую, иерархически организованную систему. Исходным

является представленность мира в механизмах базальных форм жиз-

недеятельности. Следующим — двигательный образ мира, где мир от-

ражен в форме мышечных усилий, необходимых для преодоления

препятствий. Третий — адаптационно-защитный (эмоциональный)

образ мира. Над этими взаимосвязанными уровнями, где мир отра-

жен в формах реальной жизнедеятельности, располагается анализа-

торный образ мира, который также является специфическим и мо-

1.2. Структура знака и структура сознания

49

жет иметь как подуровень целостного безмодального образа, опираю-

щегося на двигательный анализатор и мозговые центры, связанные с

эмоциями, так и подуровень модальных образов (вкусовой образ

мира, обонятельный, слуховой и т.д.). Наконец, у человека сущест-

вует еще один, четвертый образ мира — собственно знаковый, ору-

дийный, в котором мир представлен в орудиях труда, в формулах

математики, химии, в текстах литературных произведений и т.д. ( Гло-

това, 1990. С.34—35).

Ф.Е.Василюк (1993) предлагает в качестве модели образа созна-

ния структуру тетраэдра, вершины которого образованы предметным

содержанием образа, личностным смыслом, значением и словом.

«Чем же заполнен этот объем? Живой, текучей, дышащей плазмой

чувственной ткани. Чувственная ткань живет и движется в четырех-

мерном пространстве образа, задаваемом силовыми полями его уз-

лов, и, будучи единой, она вблизи каждого из полюсов как бы уп-

лотняется, концентрируется, приобретает характерные для данного

измерения черты» ( Василюк, 1993. С.8). Чувственная ткань образа мо-

жет быть разной в зависимости от того, какая именно грань попадает

в фокус внимания.

Образ сознания в понимании автора имеет не три образующих, а

пять измерений. Четыре из них — значение, предмет, личностный

смысл, знак (слово) — можно объединить термином «направляю-

щие», имея в виду то, что они, будучи представителями мира куль-

туры, внешнего мира, внутреннего мира личности и мира языка в

психическом образе становятся своего рода его магнитами полюса.

Последняя, пятая составляющая, чувственная ткань, рассматривает-

ся не как рядоположенная, а присущая всем предыдущим четырем:

«чувственная ткань получила другое структурное место в модели со-

знания, представ не как образующая, стоящая в ряду: значение, лич-

ностный смысл, чувственная ткань, а как особая внутренняя “состав-

ляющая” образа, его живая плазма» ( Василюк, 1993. С. 18). Модель

сознания имеет форму трехмерной фигуры — октаэдра, четырьмя

вершинами которого выступают значение, предмет, личностный

смысл и знак, а чувственная ткань составляет стороны фигуры.

Структура предложена автором как структура образа, что опреде-

ляет ее большую включенность во внешнюю реальностью. В отличие

от модели, предложенной А.Н.Леонтьевым, предмет и значение выс-

тупают как самостоятельные составляющие, т.е. предполагается, что

предмет существует независимо от значения. На ум приходит анало-

гия с миром идей Платона, в котором существуют идеи стола, идеи

любви как отдельные сущности.

Таким образом структура индивидуального сознания — это узло-

вой элемет (точка пересечения), соединяющий разные миры: «значе-

50

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

ние является единицей мира культуры, слово — мира языка, смысл —

внутреннего мира личности, а чувственная ткань выступает как еди-

ница тела, представитель мира человеческого тела в образе сознания»

( Василюк, 1993. С. 18).

В.П.Зинченко (1991) предложил добавить в качестве четвертой

составляющей сознания биодинамическую ткань движения. Биодина-

мическая ткань — это наблюдаемая и регистрируемая внешняя фор-

ма живого движения, рассматривавшегося Н.А.Бернштейном как

функциональный орган индивида. Образ мира и смысл не могут в

принципе существовать вне биодинамической ткани движений и дей-

ствий, в том числе перцептивных и умственных, вне значений и ма-

терии языка. При этом в структуре сознания выделяются два слоя, два

уровня. «Бытийный слой образуют биодинамическая ткань живого

движения и чувственная ткань образа. Рефлексивный слой образуют

значение и смысл» ( Зинченко, Моргунов, 1994. С. 189). Биодинамичес-

кая ткань и значение доступны как постороннему наблюдателю, так

и самонаблюдению, различным формам регистрации и анализа. Чув-

ственная ткань и смысл лишь частично доступны самонаблюдению и

не доступны внешнему наблюдателю.

Однако такое разделение лишь относительно. «Рефлексивный

слой сознания одновременно и событийный и бытийственный. В свою

очередь бытийный слой не только испытывает на себе влияние реф-

лексивного, но и сам обладает зачатками или исходными формами

рефлексии. Поэтому бытийный слой сознания с полным правом мож-

но назвать со-рефлексивным» ( Зинченко, Моргунов, 1994. С. 195). Эта

печать одного слоя в другом определяет целостность сознания, делает

возможным их контакт, взаимодействие. Причиной родства бытийно-

го и рефлексивного слоя выступает общий культурно-исторический

генетический код, заложенный в социальном предметном действии,

обладающем порождающими свойствами. Возникающие в действии

образы, смыслы и значения приобретают собственные свойства,

автономизируются от него, развиваются по своим законам. «Общ-

ность генетического кода для всех образующих создает потенциаль-

ную, хотя и не всегда реализующуюся, возможность целостного со-

знания. Эта же общность лежит в основе взаимных трансформаций

компонентов (образующих) сознания не только в пределах каждого

слоя, но и между слоями. Образ осмысливается, смысл воплощается

в слове, в образе, в поступке... Действие и образ означиваются» ( Зин-

ченко, Моргунов, 1994. С. 196).

Двухчленная модель была использована в качестве базовой и в

анализе феномена самосознания, проведенном В.В.Столиным (1983.

С.21—25). Говоря о самосознании, В.В.Столин в качестве основной

характеристики, обеспечивающей сознательность восприятия, назы-

5

1.2. Структура знака и структура сознания

1

вал семантическую насыщенность, т.е. соотнесение с прошлым опы-

том индивида и с культурно-историческим наследием, запечатлен-

ным в системе значений, и соотнесенность с «феноменальным Я».

«Психологически сознательность чувственных образов обеспечивает-

ся возможностью их феноменального расщепления: выделения того,

что воспринимается и как воспринимается, а так же отделения “Я”

от воспринимаемого предмета и образа восприятия» ( Столин, 1983.

С.23). Видовой опыт, овеществленный в языке, позволяет отделить

непосредственные впечатления от акта восприятия, создавая дистан-

цию, необходимую для их осознания.

Сопоставляя структуру сознания, разрабатываемую отечествен-

ными психологами, со структурой знака, можно сделать вывод о

наличии определенных параллелей. Модель структуры сознания, раз-

работанная А.Н.Леонтьевым, ближе к структуре семантических треу-

гольников Г.Фреге, Пирса—Морриса, Ричардса—Огдена, включаю-

щей в себя в качестве составляющих знак — значение (денотат) —

смысл. Предложенное Зинченко и Василюком усложнение отсылает к

дихотомической модели языкового знака де Соссюра, если бытийный

слой рассматривать как означаемое, а рефлексивный — как означаю-

щее. При этом сохраняется как социальная детерминация означающе-

го (рефлексивного слоя), так и взаимное влияние составляющих.

Для нас важно подчеркнуть различие природы компонентов

структуры сознания, их функциональное и содержательное несовпа-

дение, не эквивалентность друг другу и различие форм репрезентации

информации, существующих на уровне каждого компонента.

Рассмотренные модели структуры обладают выраженными разли-

чиями, однако в любом варианте могут быть сопоставлены со струк-

турой знака. Во всех случаях при разнице в структуре индивидуально-

го сознания выделяют два слоя, различающиеся характером связи со

знаком и характером включенности в общественно-исторический

опыт (интегрированности с общественно-историческим опытом).

Общественное сознание и бессознательное могут быть рассмотре-

ны как формы, в которых определяющими являются различные со-

ставляющие структуры индивидуального сознания: в общественном

сознании — значение, в бессознательном — чувственная ткань (или

уровень индексов по Ф. де Соссюру, где означаемое выступает в не-

разрывном единстве с означаемым). С этой точки зрения (с этих по-

зиций) индивидуальное сознание может быть охарактеризовано че-

рез равновесную, гармоничную выраженность всех образующих.

В рассмотренных теоретических представлениях о структуре и при-

роде сознания важнейшей его характеристикой, определяющей воз-

можность развития, считается взаимодействие между отдельными

слоями, отдельными составляющими. Это взаимодействие можно рас-

52

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

сматривать как форму обмена информацией, внутреннего диалога,

понимаемого в предельно общем смысле.

Представление о взаимодействии между отдельными составляю-

щими заложено в теории Л.С.Выготского как процесс порождения

смыслов через интериоризацию значений.

1.3. ДИАЛОГИЧЕСКАЯ ПРИРОДА СОЗНАНИЯ:

ГЕНЕЗИС И ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ

Реальный диалог лежит у истоков формирования сознания инди-

вида. «Конечно же, сознание — это свойство индивида, но в не мень-

шей, если не в большей мере оно есть свойство и характеристика

меж- и надындивидуальных или трансперсональных отношений. Ин-

териоризации сознания, прорастанию его в индивиде всегда со-

путствует возникновение и развитие оппозиции: Я — второе Я. Это

означает, что сознание отдельного индивида сохраняет свою диало-

гическую природу и, соответственно, социальную детерминацию»

( Зинченко, Моргунов, 1994, С. 170).

Понятие «диалога» — одно из ключевых в понимании природы

сознания. Содержание понятия «диалог» не исчерпывается представ-

лением о передаче информации. В процессе диалогического взаимо-

действия эта информация неизбежно трансформируется, меняется.

Тем самым содержание передаваемой информации не может принад-

лежать только одному из участников, как об этом писал М М.Бах-

тин, оно всегда — совместное владение.

Диалогический подход к анализу проблем сознания — это только

один из возможных, но обладающих, как представляется, высокой

потенциальной продуктивностью.

1.3.1. РОЛЬ ДРУГОГО СОЗНАНИЯ

В СТАНОВЛЕНИИ САМОСОЗНАНИЯ

Наиболее выразительно проблема другого сознания как условия

становления и существования индивидуального сознания рассмотре-

на в «Феноменологии духа» Гегеля.

Согласно Гегелю, самосознание, понимаемое как ступень разви-

тия сознания и выражаемое формулой «я» = «я», обозначающей

единство Я как абсолютного понятия и Я как эмпирического, «еди-

1.3. Диалогическая природа сознания

ничного» самосознания, не дано изначально в своей завершенной

форме. Непосредственное единичное самосознание еще не имеет сво-

им предметом «я» = «я», а только «я»; еще не знает о своей свободе,

хотя и содержит в себе ее основу. Первая ступень становления само-

сознания, указывает Гегель, «раскрывает перед нами непосредст-

венное и в то же время — в противоречии с этим — отнесенное к

внешнему объекту единичное самосознание. Будучи так определено,

самосознание есть достоверное знание о себе самом как о сущем, в

сопоставлении с которым предмет обладает определением чего-то

мнимо самостоятельного, в действительности же ничтожного, оно

есть вожделеющее самосознание» (Гегель, 1977. Т.З. С.235).

В процессе становления самосознание индивида должно, соглас-

но логике Гегеля, преодолеть замкнутость на самом себе, форму

единичного самосознания, и получить признание другого, стать

признающим самосознанием. Признающее самосознание — «это есть

самосознание для самосознания, прежде всего непосредственно, как

другое для другого. Я созерцаю в нем самого себя как “я”; но и в са-

мом себе я опять таки созерцаю непосредственно наличный, в ка-

честве “я” абсолютный по отношению ко мне самостоятельный,

другой объект. Снятие единичности самосознания было первым сня-

тием; этим самосознание определено только как особенное. Это про-

тиворечие порождает влечение показать себя в качестве свободной

самости и для другого быть налицо как таковым, — процесс призна-

ния» ( Гегель, 1977. Т.З. С.240). Процесс признания протекает бурно и

драматично, включая преодоление сущностных противоречий дан-

ной ступени.

Противоречия заключаются в том, что хотя для становления

признающего самосознания требуется признание другого свободно-

го самосознания, но признание другого как свободного предполага-

ет отказ от собственной непосредственности, «я не могу знать себя

в другом как самого себя, поскольку другое есть для меня непосред-

ственно другое наличное бытие» (Там же. С.240). Необходимо, что-

бы обе противоречащие друг другу самости в своем наличном бы-

тии, в своем бытии — для — другого взаимно признавали бы себя

за свободных. «Эта свобода одного в другом соединяет людей внут-

ренним образом; тогда как, наоборот, потребность и нужда сводят

их только вместе. Люди должны поэтому стремиться к тому, чтобы

найти себя друг в друге» (Там же. С.241). Борьба за признание идет

на жизнь и смерть, каждое из сознаний подвергает опасности жизнь

другого. Тот, кто выбирает жизнь, но отказывается при этом от тре-

бования признания себя другим, становится рабом, превращается в

некую вещь, зависимую от хозяина. Однако процесс превращений

на этом не заканчивается. Происходит изменение зависимостей. Раб,

54

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

вынужденный смирить свои вожделения, выходит за переделы свое-

го единичного сознания и обретает независимость от вещей, кото-

рые он создает для нужд своего господина и себя. А господин неза-

висимость утрачивает, ибо не способен полностью реализовать свое

самосознание, в силу того, что раб, низведенный до положения

вещи, не в состоянии быть диалектическим полюсом, с которым

хозяин мог бы себя адекватно соотнести. Тупик преодолевается в

снятии противоречия. Утратив независимость, господин в рабе и его

службе имеет наглядное представление значимости своего единич-

ного для-себя-бытия, при этом, однако, именно посредством сня-

тия непосредственного для-себя-бытия это снятие выпадает на долю

другого. А этот другой, раб, на службе у господина теряет свою

индивидуальную волю, свою самостоятельность, «снимает внутрен-

нюю непосредственность своего вожделения и в этом самоовнеш-

нении и страхе перед господином полагает начало мудрости — пе-

реход к всеобщему самосознанию» (Гегель, 1977. Т.З. С.246).

И на следующем этапе развития всеобщее самосознание не замы-

кается снова в себе самом, но достигает объединения с себе подоб-

ными, и другой оказывается так же необходим. «Всеобщее самосоз-

нание есть утверждающее знание себя самого в другой самости,

каждая из которых в качестве свободной единичности обладает абсо-

лютной самостоятельностью, но вследствие отрицания своей непос-

редственности или вожделения не отличается от другой и представ-

ляет собой всеобщее самосознание. Каждая из них обладает реальной

всеобщностью в форме взаимности постольку, поскольку она знает,

что признана другой свободной единичностью, а это она знает, по-

скольку признает другую единичность и знает ее как свободную» ( Ге-

гель, 1977. Т.З. С.247). Только признав в другом право на самостоятель-

ное существование и равенство себе, субъект обретает эту свободу и

самостоятельность сам.

«Результат борьбы за признание... есть всеобщее самосознание...

т.е. то свободное самосознание, по отношению к которому предмет-

ное для него другое самосознание не является больше... несвободным,

но есть в равной степени самостоятельное. На этой стадии несоотне-

сенные друг с другом самосознающие субъекты возвысились, следо-

вательно, через снятие их неодинаковой особенной единичности до

сознания их реальной всеобщности — всем им присущей свободы —

и тем самым до созерцания определенного тождества их друг с дру-

гом. Господин, противостоящий рабу, не был еще истинно свобод-

ным, ибо он не видел в другом с полной ясностью самого себя. Толь-

ко через освобождение раба становится, следовательно, совершенно

свободным также и господин. В состоянии этой всеобщей свободы я,

рефлектируя в себя, непосредственно рефлектирован в другом, и,

1.3. Диалогическая природа сознания


5

5

наоборот, я становлюсь в непосредственное отношение к самому

себе, относясь к другому» ( Гегель, 1977. Т.З. С.248). Взаимоотношения

сознаний на этом исчерпываются, утратив свое различие и выйдя на

уровень разума.

Проблема значимости другого сознания для становления и разви-

тия индивидуального сознания, поставленная Гегелем, вышла на

первый план в философии и психологии с конца XIX века и сохраня-

ет актуальность по настоящее время. Эта проблема рассматривалась в

работах М.Бубера, С.Л.Выготского, М.М.Бахтина и многих других.

Именно опора на философию Гегеля позволила Лакану по-настояще-

му понять (переосмыслить) идеи Фрейда. В теории объектных отно-

шений, современного психоанализа именно становление автономно-

сти субъекта в процессе взаимоотношений с другим рассматривается

как основа развития личности. Представление об интерсубъективной

природе сознания и психики вообще получило мощное развитие в

отечественной психологии. Представляется, что связь современного

понимания «природы психики с гегелевской философией должна

стать предметом специального анализа.

11,3,2. ИНТЕРСУБЪЕКТИВНАЯ ПРИРОДА СОЗНАНИЯ,

ОТ ВНЕШНЕГО ДИАЛОГА К ВНУТРЕННЕМУ

Интерсубъективная природа сознания была одной из центральных

тем исследований в культурно-исторической психологии Л.С.Выгот-

ского, рассматривавшего индивидуальное сознание как производное

внешнего, социального диалога — ситуации коммуникации.

Интерсубъективная природа сознания, как доказывал Выготс-

кий, определяется как социально-исторической природой слова, так

и его собственно коммуникативной функцией, понимаемыми в един-

стве. «Слово и есть в сознании то, что, по выражению Л.Фейербаха,

абсолютно невозможно для одного человека и возможно для двух. Оно

есть самое прямое выражение исторической природы человеческого

сознания» ( Выготский, 1982. Т.2. С.361), что подчеркивает парадок-

сальность феномена сознания, строящегося как единство двух пози-

ций — внешней и внутренней.

Формирование высших психических функций, собственно че-

ловеческого уровня развития психики ребенка происходит за счет

интериоризации процесса общения со взрослыми, переноса их фун-

кций, их действий во внутренний план. Предметом вращивания ста-

новится структура диалога. Как отмечают Г.А.Ковалев и Л.А.Рад-

зиховский, «из работ Л.С.Выготского можно сделать вывод о том,

что функция означивания сформировалась в ходе интериоризации

56

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

как диалогическая (т.е. несущая в себе свернутые отношения типа

субъект — субъект) по структуре» ( Ковалев, Радзиховский, 1985.

С.119). На первом этапе управлению, контролю подвергается дей-

ствие другого человека, взрослого. «Контроль над поведением друго-

го человека в данном случае становится необходимой частью всей

практической деятельности ребенка» ( Выготский, 1984. Т.6. С.31). Ре-

бенку необходимо для достижения поставленной цели не только

«планировать свою деятельность в голове, но и организовывать пове-

дение взрослого в соответствии с требованиями задачи» (Там же). А

это значит, что приходится принимать во внимание саму возмож-

ность другой позиции, другого субъекта, на которого можно воз-

действовать знаком — жестом, звуком, словом. Для ребенка это

стимул преодоления начального эгоцентризма, кардинальное из-

менение способа видения мира. Подробно этот процесс был иссле-

дован Ж.Пиаже, с которым дискутировал Л.С.Выготский.

Учет позиции другого происходит через использование медиато-

ра, посредника; в этой роли выступает знак, природа которого пред-

полагает совместное пользование. Знак вводится в ситуацию обще-

ния, дается ребенку другим человеком и затем выполняет функцию

связи с этим другим, а позже и функцию самого этого другого в орга-

низации психических процессов. Ребенок начинает управлять своими

движениями и действиями теми же средствами, какими ранее управ-

лял поведением взрослого — знаками, словами. Ребенок, организуя

собственное поведение по социальному типу, применяет к себе тот

способ поведения, который раньше он применял к другому. На мате-

риале анализа эгоцентрической речи ребенка Выготский показал, что

«речь, будучи сперва интерпсихическим процессом, становится те-

перь интрапсихической функцией... становясь инструментом органи-

зованного решения задачи» ( Там же. С.ЗЗ).

Использование знака в своей семической функции важно не

только тем, что позволяет освоить мир общественных значений, но

прежде всего тем, что кардинально меняет отношения между сами-

ми психическими функциями: знак изменяет межфункциональные

отношения. Между объектом, являющимся целью действия, стиму-

лом и поведением возникают стимулы второго порядка, направлен-

ные на организацию собственной активности. «Сплав сенсорного и

моторного полей оказывается преодоленным, и непосредствен-

ные импульсивные действия, которыми он реагировал на каждый

объект, возникающий в зрительном поле и привлекавший его, те-

перь сдерживаются» ( Там же. С.37). Знак задает позицию вненаходи-

мости, от является «следом», отпечатком позиции другого.

Коммуникативный, интериндивидный характер сознания выде-

ляет в качестве основной характеристики физиолог П.В.Симонов.

57

1.3. Диалогическая природа сознания

«Уже само коммуникативное происхождение сознания делает его не-

избежно социальным. Интериоризированный “другой” (точнее: “дру-

гие”), субъективно воспринимаемый как мое внутреннее “Я”, по-

рождает не только способность мысленного диалога с самим собой,

но и принципиальную возможность думать одно, а говорить другое»

( Симонов, 1992. С.51).

В работах А.Н.Леонтьева интериоризация рассматривается через

ее роль в процессе координации совместной деятельности. «Развитие

речевого общения людей приводит к тому, что возникают специаль-

ные речевые действия...» (Леонтьев А.Н., 1972. С.310), цель которых

состоит в планировании, организации и управлении собственной

коллективной деятельностью. «Это “фаза подготовления” практичес-

кой трудовой деятельности, которая и составляет ее теоретическую

основу» ( Там же. С.311). А на следующем шаге происходит отделение

этой теоретической функции речи от функции общения, и форми-

рование на ее основе внутреннего плана сознания. «Эти внутренние

процессы (внутренние речевые действия, а впоследствии формирую-

щиеся по общему закону сдвига мотивов внутренняя языковая по

своей форме деятельность и внутренние операции) выступают теперь

как чисто познавательные процессы: как процессы речевого мышле-

ния...» (Там же). Таким образом, внутренняя деятельность, внутрен-

няя структура сознания так же как и у Выготского рассматривается

как изначально существующая между людьми, и затем — как принад-

лежащая только одному субъекту.

1.3.3. ДИАЛОГ КАК ФОРМА

СУЩЕСТВОВАНИЯ СОЗНАНИЯ

Рассматривая диалог как форму существования сознания, имеет

смысл обратиться к работам М.М.Бахтина. Для Бахтина диалог — это

естественная форма существования и развития личности, это наибо-

лее глубокий способ контакта человека с другими людьми и миром

вообще. Спецификой диалогической формы существования является

его принципиальная незавершенность и локализация смысла, содер-

жания высказывания «между» субъектами, принадлежность высказы-

вания двум сознаниям. «Сознание по существу множественно» — от-

мечал М.М.Бахтин (1996. Т.5. С.345).

Дж.Шоттер отмечает, что, опираясь на основные положения Вы-

готского, можно сделать вывод о том, что «внутренняя» жизнь че-

ловека не такая уж частная и не такая уж внутренняя, как пред-

полагалось» ( Шоттер, 1996. С.116). В этом плане работы М.М.Бахтина

могут считаться важнейшим дополнением теории Выготского. Бахтин

5

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

8

рассматривал роль другого в формировании индивидуального со-

знания в несколько ином аспекте, чем Выготский. Он говорил о су-

ществовании в индивидуальном сознании двух различных позиций:

я-для-себя и я-для-другого, напряженное взаимодействие которых

определяет динамику, жизнь сознания. Эти позиции принципиально

не совпадают в рамках одного сознания, хотя и присутствуют в нем

одновременно. Нам необходимо для самого существования сознания

оценивать себя с точки зрения другого, стремиться выйти за пределы

собственного внутреннего знания о себе, «мы постоянно и напря-

женно подстерегаем, ловим отражения нашей жизни в плане со-

знания других людей...» (Бахтин, 1979 б. С.17). Взгляд другого не-

обходим для нашего существования, потому что одно сознание

существовать просто не может. «Я осознаю себя и становлюсь самим

собою, только раскрывая себя для другого, через другого и с помо-

щью другого. ...Важнейшие акты, конституирующие самосознание,

определяются отношением к другому сознанию (к Ты)...» ( Бахтин,

1996. Т.5. С.344).

Однако любое знание о себе «со стороны» не сохраняется неиз-

менным в нашем сознании, «все эти через другого узнаваемые и

предвосхищаемые моменты совершенно иммантизируются в нашем

сознании, переводятся как бы на его язык, не достигают в нем оп-

лотнения и самостояния...» (Бахтин, 19796. С. 17). Бахтин разделял две

формы знания, два типа слова — окончательное, затвердевшее зна-

ние, монологичное слово и неокончательное, открытое, незавершен-

ное знание, представленное в диалоге. И если взгляд со стороны все-

гда конечен и завершен, как любое точное знание, то собственное

знание о себе никогда не бывает конечным, завершенным, о самом

себе человек не может сказать завершающего слова. «Сознание по са-

мой природе своей не может иметь осознанного же начала и конца,

находящегося в ряду сознания как последний его член, сделанный из

того же самого материала, что и остальные моменты сознания» (Бах-

тин, 19796. С.314). Когда мы включаем в сознание знание о себе гла-

зами другого, то оно теряет свою завершенность, преобразуется, мы

преодолеваем его, лишь расширяя, обогащая собственное сознание.

Бахтин ставит акцент на аффективную, экспрессивную функцию

слова, учет которой необходим для адекватного понимания как само-

го механизма диалога и его осуществления, так и происходящих в ди-

алоге процессов. Слово, что было важно для Бахтина, всегда пред-

ставлено для говорящего в трех аспектах — как нейтральное, как

принадлежащее другим и несущее следы их употребления и как свое

собственное. Последние два аспекта реализуются через экспрессивную

позицию в конкретной ситуации общения, которую можно прежде

1.3. Диалогическая природа сознания

59

всего чувствовать, а не рационально истолковывать. «Хотя мы на са-

мом деле не можем “видеть” мысли другого, по тому, как его слова

“задевают” нас, мы можем их ощутить, почувствовать их форму. Мы

можем “интериоризованно” научиться преодолевать пропасть между

тем, что лежит в пределах наших аффективных возможностей, и

тем, что вне нашего контроля с точки зрения нашей позиции в той

или иной интралингвистической реальности» ( Шоттер, 1996. С.116).

Если для Выготского овладение словом и его последующее исполь-

зование — это достаточно мирный процесс, то для Бахтина зона диа-

логического контакта, зона неопределенности это «зона военных

действий слова» — место, где происходит борьба между степенями

свободы говорящего и слушающего. Местом борьбы — местом диало-

га — является сознание, позволяющее развести собственную позицию

и позицию другого. Реализация возможности авторства, возможности

своего голоса требует усилий как по осознанию чужих голосов, так и

по утверждению собственной позиции на уже занятой территории.

Проблемы представленности в индивидуальном сознании субъек-

та личности другого и представленности субъекта в сознании ближ-

них и дальних других были предметом психологического анализа

В.А. Петровского (1994, 1996, 1997).

Проблему диалога как формы существования сознания рассмат-

ривал, в несколько другом аспекте, и П.В.Симонов. Сознание суще-

ствует не только в ситуации межличностного общения, но и в ре-

жиме постоянного обмена информацией с обществом, культурой.

Этот обмен, как указывает П.В.Симонов, совершается в обе сторо-

ны, однако характер осуществляемых процессов принципиально

различен и именно в отношении к знаку. Первый процесс заключа-

ется в трансформации интерпсихического в интрапсихическое, в

результате чего формируется сознание. Второй процесс — это сопе-

реживание, которое «позволяет осуществлять прямо противополож-

ный процесс трансформации сугубо личного интрапсихического

впечатления в интерпсихическое, лишь частично вербализуемое вос-

приятие действительности» ( Симонов, 1996. С.5). Факты субъективной

реакции становятся объектами, например произведениями искусст-

ва, и занимают положение в культурной среде. И знаковое, и вне-

знаковое отражение получает объективированность при учете, инте-

риоризации позиции другого, позиции участника коммуникации.

Именно через диалог, требующий учета разных позиций участ-

ников, разных голосов и точек зрения, естественно моноцентричное

сознание приобретает (интегрирует) полицентричную структуру ре-

ального мира людей.

60

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

3,4, ВНУТРЕННИЙ ДИАЛОГИЗМ СОЗНАНИЕ

Интерсубъективная природа сознания находит отражение в его

собственной диалогической структуре, определяемой природой знака.

Как отмечают Г.А.Ковалев и Л.А.Радзиховский, работы Л.С.Вы-

готского позволяют сделать вывод, что функция означивания сфор-

мировалась в ходе интериоризации как диалогическая по структуре

(Ковалев, Радзиховасий, 1985. С.119), и вносит структуру диалога внутрь

сознания. Ребенок, до того как приобретает способность усваивать и

собственно выделять значение знака, усваивает саму позицию озна-

чивания, знак-без-значения, по выражению авторов. Л.С.Выготский,

говоря о том, что нет знака без значения, добавлял, что «в сознании

есть и нечто, что ничего не значит» ( Выготский, 1982. Т.1. С. 162), но

задает саму позицию означивания, опосредования впечатлений. Эта

позиция строится через интериоризацию, вращивание позиции дру-

гого, стоящего вне непосредственного восприятия, единого сенсо-

моторного поля действия. «Обычный знак... связывает конкретное

означаемое и конкретное означающее, интериоризованный знак-

без-значения характеризует саму функцию связывания, означивания

безотносительно к ее конкретным наполнениям. Усвоение этих зна-

ков, естественно, предшествует формированию памяти и других ког-

нитивных процессов, задает их структурно-социальную основу. После

того как эти знаки усвоены, начинает функционировать сознание и

язык ребенка» ( Ковалев, Радзиховский, 1985. С.116). Усваивая знак —

без значения, — ребенок усваивает модель знаковой структуры, «схе-

му» означивания, если воспользоваться понятием Ж.Пиаже (1986,

1994).

Значение не является хранилищем накопленной в общественном

опыте информации. Выготский предлагал рассматривать значение

прежде всего как функцию, как орудие, преобразующее смысл, мо-

тив в высказывание, в речь: «значение есть путь от мысли к слову.

Значение не есть сумма всех тех психических операций, которые сто-

ят за словом. Значение есть нечто более определенное — это внутрен-

няя структура знаковой операции. Это то, что лежит между мыслью и

словом. Значение не равно слову, не равно мысли» (Выготский, 1982.

Т.1. С.160), оно есть способ, форма связи слова и мысли, преобра-

зования неясного, чувственно-аффективного смысла в словесно

оформленную мысль. Процесс овладения значением формирует спо-

собность различать означаемое и означающее по терминологии Ф. де

Соссюра, что позволяет овладеть символически-семиотической функ-

цией психики, которую можно рассматривать как результат интери-

оризации социальных отношений ребенка и взрослого.

6

1.3. Диалогическая природа сознания

1 Понятие диалогизма в целом и именно диалогизма как коренного

свойства сознания было центральным в творчестве М.М.Бахтина.

Продуктивность использования идей Бахтина в психологии анализи-

руется в работе Л.А.Радзиховского, который, в частности, отмечает:

«Бахтин, который мог бы дать видовое определение человека как “че-

ловека диалогического”, видит в диалоге не средство, а сущность со-

знания» (Радзиховасий, 1985. С. 104). Для Бахтина диалогизм служит

выражением бытийных характеристик сознания, объединяющих его

с внешним — также диалогичным — общественным бытием.

Сознание, согласно М.М.Бахтину (19796), включает в себя два

уровня: внешний и внутренний. Внутренний формируется в раннем

онтогенезе, до речи, на базе существующих к моменту рождения пси-

хологических структур и благодаря интериоризации внешних диало-

гических отношений со взрослым. В таком понимании бытийного слоя

Бахтин согласуется с существующими в психологии положениями (в

частности, с понятием чувственной ткани сознания А.Н. Леонтьева,

с мнением В.П.Зинченко о бытийном слое сознания и др.). Функция

этого слоя — «непосредственное восприятие не содержания, а исход-

ных “бытийных характеристик” самого бытия (общественного бы-

тия) и себя в нем; нечто вроде априорных бытийно-диалогических

форм сознания. Этот слой сознания не поддается формально-логичес-

кому анализу: он непрерывен и не поддается расчленению на части

(недизъюнктивен)» ( Радзиховский, 1985. С. 113). Затем над этим слоем

надстраивается внешний слой знакового сознания, «мир открывается

внешнему слою не в бытийных характеристиках, а в содержании,

значении; этот слой доступен формально-логическому описанию, он

расчленим на части» (Там же). Внешний и внутренний слой можно

считать соответсвующими чувственной ткани и значению в модели

А.Н.Леонтьева, бытийному и рефлексивному слоям в модели Зин-

ченко. С позиций Бахтина диалогично бытие внутреннего слоя и диа-

логична структура (а не содержание) внешнего слоя. В такой модели

сознание выступает как процесс взаимодействия внешнего и внут-

реннего слоев.

Л.А.Радзиховский отмечает, что содержание внешнего слоя нель-

зя соотносить с привычным делением на осознаваемое — неосоз-

наваемое. Осознается содержание не только внешнего слоя, выра-

жаемое в знаках, словах, но и внутреннего, не имеющее таких

средств репрезентации. Содержание внутреннего слоя осознается как

непосредственно данное нам ощущение реальности окружающего

мира и своей включенности в него. «Душа спаяна и сплетена с дан-

ностью мира и освящает ее собою» (Бахтин, 19796. С.117). Для нас

важно подчеркнуть, что внешний и внутренний слои сознания име-

ют различные формы собственного бытия, репрезентации содержа-

6

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

2

ния (отражения реальности). Внешний слой построен по принципу

дискретного кодирования, а внутренний — континуального. При

дискретном кодировании основным носителем значения выступает

знак, и содержание складывается из таких знаков, например, слов,

как из элементов конструктора. «Внешний... слой — эта “непре-

рывная цепочка знаков”, в действительности построена по кине-

матографическому принципу (смена кадров), между отдельными

порциями знаков существуют разрывы... мы не воспринимаем эти

разрывы именно потому, что их заполняет непрерывный и недизъ-

юнктивный поток внутреннего слоя» ( Радзиховский, 1985. С.114).

Внутренний слой непрерывен и не поддается расчленению на час-

ти, недизъюнктивен. «Живое переживание во мне... никогда не мо-

жет успокоиться в себе, остановиться, кончиться, завершиться...»

( Бахтин, 19796. С.110).

Внешний и внутренний слои сознания близки пониманию внеш-

ней и внутренней речи в трактовке Выготского, которые так же име-

ют различное строение, могут быть представлены через выраженность

в дискретном и континуальном коде, а значит — не сводимы друг к

другу.

Радзиховский делает вывод, что при таком понимании внутрен-

ний диалог, как он представлен у Бахтина, просто невозможен. «Раз-

вернутое диалогическое сознание... есть практически невозможная

ситуация: внутренний слой без трансформации проваливается во

внешний. Возникает и не внешний, и не внутренний слой сознания,

а внутренний, механически использующий язык внешнего. ...Конеч-

но, иного способа описания внутреннего, кроме как перевод его на

язык внешнего слоя быть не может... но надо помнить, что это имен-

но перевод, а не простая подстановка... в пределах общего языка дол-

жен быть построен специфический “подъязык” для описания содер-

жаний и структур внутреннего слоя» (Радзиховский, 1985. С. 114).

Надо отметить, что М.М.Бахтин отдавал отчет в невозможности

точного выражения внутреннего содержания через систему конвен-

циональных знаков и в преобразующем, трансформирующем воздей-

ствии означивания на содержание. Как писал Бахтин, «завершающие

моменты, будучи осознанными самим человеком, включаются в его

сознание, становятся преходящими самоопределениями и утрачи-

вают свою завершающую силу. “Дурак, который знает, что он дурак,

уже тем самым не дурак” — это нарочито примитивная и иронически

пародийная мысль... тем не менее выражает суть дела» ( Бахтин,

19796).

Невозможность диалога в полном смысле родственна невозмож-

ности вербализации содержания бессознательного в психоанализе,

так как бессознательное существует, по словам 3.Фрейда, «в неиз-

6

1.3. Диалогическая природа сознания

3

вестно каком материале», и потому адекватное выражение его в сло-

вах просто невозможно. Бахтин почти точно воспроизводит основной

механизм действия процесса психоанализа. «Я должен перестать бо-

яться, чтобы пережить свой страх в его душевной определенности ...

я должен перестать любить, чтобы пережить любовь во всех момен-

тах ее душевной наличности ... я должен выйти за пределы того цен-

ностного контекста, в котором протекает мое переживание ... я дол-

жен занять иную позицию в ином ценностном кругозоре...» ( Бахтин,

19796). И это позиция художника или психолога (по Бахтину), изо-

бражающих или изучающих чужое сознание, т.е. использующих до-

полнительные средства для обозначения того, что для самого

субъекта есть факт внутреннего слоя сознания, не требующий вы-

раженности в знаке.

Текст, высказывание, слово обладает магической способностью

освобождать от выраженной в нем реальности. Бессознательное, став

сознательным, найдя выражение в словах, отрицает само себя. Текст

о себе никогда не совпадает с реальностью; воплотив свои чувства в

слова, человек освобождается от них. «Уже сказанное слово звучит

безнадежно в своей уже — произнесенности; сказанное слово —

смертная плоть смысла» ( Бахтин, 19796). Это иногда хорошо, как ос-

вобождение от страха, иногда грустно, как освобождение от любви.

Но в любом случае создает дополнительную степень свободы для лич-

ности, формируя дополнительную плоскость отражения в языке. По-

строенная таким образом дистанция формирует отношение, которое

может быть вариативным, неоднозначным.

В работе В.Ф.Василюка (1984) модель смены позиций субъекта и

объекта по отношению к содержанию психики используется для диф-

ференциации различных режимов функционирования сознания. И

Наблюдаемое и Наблюдатель могут быть как активны, так и пассив-

ны, выступая как логический субъект или логический объект.

В режиме осознавания Наблюдаемое предстает как объект, а На-

блюдатель — как субъект этого акта: некоторое содержание созна-

ния — мысли, воспоминания, чувства — становится предметом

наблюдения. Переживание, понимаемое, как указывает Василюк,

именно как переживание-созерцание — прямо противоположно,

Наблюдаемое здесь активно и является, следовательно, логическим

субъектом, а Наблюдатель — объектом. «Сказать о переживании, что

оно “дано само собой” — значит подчеркнуть, что оно именно дано

само, своей силой, а не берется усилием акта сознавания или реф-

лексии, иначе говоря, что Наблюдаемое здесь активно и является,

следовательно, логическим субъектом, а наблюдатель, наоборот,

лишь испытывает, претерпевает воздействие данности, пассивен и

потому выступает как логический объект» (Василюк, 1984. С.17—18).

64

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Таким образом подчеркивается разделенность позиций внутри со-

знания. При функционировании в режиме рефлексии Наблюдатель и

Наблюдаемое обладают активностью, становятся субъектами, а в

бессознательном и Наблюдатель и Наблюдаемое выступают лишь

как объекты и само наблюдение исчезает.

В контексте данной работы значимым в предложенной типологии

можно считать дополнительность состояний сознавания и пережива-

ния, имеющих разное отношение к означенности и разную выражен-

ность в диалогических позициях.

Феномен внутреннего диалога в структуре самосознания на конк-

ретном экспериментальном материале рассматривал В.В.Столин

(1983), опиравшийся на положение о том, что уже в самом факте са-

мосознания заложена его двойственность, диалогизм «Я». Источни-

ком (предпосылками) выступает как разделенность на феноменоло-

гическое Я и рефлексивное Я, формирование на основе общения и

вовлеченность субъекта в различные и противоречивые отношения.

«Возможность рефлексии, возможность критики и несогласия с са-

мим собой возникает отнюдь не в силу каких-то имманентных свойств

бестелесного “духовного Я”. Эта возможность создается реальной вов-

леченностью в различные системы связей, которые и определяют воз-

можность различных точек зрения субъекта на мир и в том числе на

себя самого» ( Столин, 1983. С. 179). Диалогичность самосознания наи-

более ярко проявляется, как считает В.В.Столин, в отношениях «Я —

антипод Я», в которых воплощается разграничение принимаемых в

себе сторон с вытесняемыми, отрицаемыми. Структура самоотно-

шения «раскрывается в диалоге с выделенными “Я" собеседниками,

один из которых может быть сходным, подобным субъекту, а другой —

отличающимся от него, объективно другим. Выделение этих других

партнеров по самосознанию соответствует реальному различению в

процессе общения моментов безусловного и условного принятия»

(Столин, 1983. С.230). Эти отношения могут иметь различную эмоцио-

нальную окрашенность, быть уважительными и презрительными. «Об-

ращение же к внутреннему диалогу позволяет вскрыть диалектику

процесса самоотношения, увидеть, как субъект пытается перерабо-

тать негативное отношение к себе, сделать свое “Я” более приемле-

мым» ( Визгина, Столин, 1989. С.56).

В концепции сознания как системы реальностей, предложенной

Е.В.Субботским, сферы обыденной и необыденной реальности так-

же находятся в состоянии взаимообмена. Рациональные конструкции,

составляющие содержание обыденной реальности и служащие сред-

ством упорядочения субъективности, с течением времени и накопле-

нием опыта начинают сдерживать потенциал ее развития. «Возникает

необходимость в особом “языке сознания”, способном уловить от-

6

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

5

вергнутое многообразие выборов, “говорящих” субъекту о себе в точ-

ке его непосредственного контакта с миром» ( Субботский, 1999.

С. 141). Роль такого языка и выполняют фрагменты обыденной реаль-

ности, соединение которых происходит с большей произвольностью,

чем того требуют законы логики и физической реальности. Это язык

фантазий, сновидений, бреда, творчества, составляющих необыден-

ную реальность: «нормы, которые в сфере обыденной реальности от-

вергнуты и существуют лишь в статусе “возможного”, в реальности

необыденной приобретают статус “действительного” и сравниваются

по статусу бытия с нормами обыденной реальности» ( Субботский,

1999. С. 140). Однако для того, чтобы «сказанное» миром на языке нео-

быденной реальности могло быть продуктивно использовано для кор-

рекции и обогащения схемы внешнего мира, оно должно стать эле-

ментом обыденной реальности. «Это значит, что субъект должен

находиться в “пульсирующем” состоянии, когда происходит много-

кратный и обратимый переход из одного состояния (обыденная ре-

альность) в другое (необыденная реальность)» (Там же. С. 141), до-

пуская диалогические отношения между обыденной реальностью,

построенной по законам логики, и необыденной реальностью фанта-

зий, снов, бреда.

Диалогизм сознания опирается на механизмы, обеспечивающие

развитие значения слова — разницу в четкости границ означаемого и

означающего, что аналогично несовпадению языков внешнего и

внутреннего слоя сознания.

Это несовпадение «языков» и принципиальную невозможность

адекватного перевода можно считать важнейшим механизмом разви-

тия сознания, действие которого описано Ю.М.Лотманом, — меха-

низмом автокоммуникации.

1.4. ДИАЛОГ КАК УНИВЕРСАЛЬНЫЙ

МЕХАНИЗМ РАЗВИТИЯ

Представление о диалогической структуре сознания, о строении,

включающем в себя уровни, слои разной природы, позволяет ис-

пользовать для анализа отдельных аспектов проблемы теорию авто-

коммуникации, разработанную Ю.М.Лотманом. Теория создана на

филологическом и культурологическом материале, и сознание рас-

сматривается им прежде всего как часть культуры. Однако представ-

ляется, что выделенные им механизмы развития имеют более широ-

кое значение и могут быть продуктивно использованы в решении

3-1557

6

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

6

психологических проблем. Стоит отметить, что хотя продуктивность

междисциплинарного подхода в настоящее время общепризнана,

опыт филологов и культурологов в психологии используется явно не-

достаточно. Филологи, философы и культурологи показывают гораз-

до большую осведомленность в психологических исследованиях и ак-

тивно используют их в своих работах.

В своей теории Ю.М.Лотман опирается на положение о том, что

наличие двух систем кодирования — дискретной и континуальной —

обязательно для существования и развития культуры. Содержание,

выраженное в одной системе кодирования, невозможно адекватно

перевести в другую, что порождает новые смыслы и новые средства

описания. «Перевод есть основной механизм сознания. Выражение

некоторой сущности средствами другого языка — основа выявления

природы этой сущности» ( Лотман, 1996. С. 169), — т.е. сущность не-

которого феномена раскрывается через его представление в языке

иной природы. Постоянно осуществляемый диалог, обмен информа-

цией между разными системами связан со значительными затруд-

нениями и приводит к необходимости создания средств описания са-

мих этих систем, формирования метасистемы. «...Чем глубже ситуация

непереводимости между двумя языками, тем острее потребность в

общем для них метаязыке, который перекидывал бы между ними

мост, способствуя установлению эквивалентности» ( Лотман, 1996.

С.48). Именно так, согласно концепции Лотмана, и происходит на-

ращивание, усложнение информации, появление новых уровней

обобщения.

В механизме автокоммуникации, описанном Лотманом, особо

важная роль отводится асемантическим кодам — ритму, узору, по-

вторам, ритуальным действиям, мифу. Для того чтобы система авто-

коммуникации работала, информация накапливалась, появлялся до-

бавочный смысл и пр., «необходимо столкновение и взаимодействие

двух начал: сообщения на некотором семантическом языке и вторже-

ния чисто синтагматического кода», не содержащего собственной

информации, представляющего собой чисто формальную организа-

цию, «полностью освобожденную от семантических значений» (Лот-

ман, 1996. С.30). Аналогом данного механизма на уровне индивидуаль-

ной психики можно считать уже упоминавшийся «знак-без-значения»

Выготского, предшествующий формированию сознания и языка и

создающий возможности усвоения значений. Такие асемантические

коды содержат не значение само по себе, а «схему организации зна-

чения», по которой может быть преобразовано исходное, переводи-

мое на данный код значение, иную точку зрения на объект, не име-

ющую еще содержания увиденного в объекте. Узор, ритм и другие

асемантические коды также не несут собственного значения, но за-

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

67

дают схему, по которой могут формироваться новые связи означаю-

щего и означаемого. «Для существования культуры как механизма,

организующего коллективную личность с общей памятью и коллек-

тивным сознанием, видимо необходимо наличие парных семиотичес-

ких систем, с последующей возможностью последующего перевода

текстов» ( Лотман, 1996. С.44). Для индивидуального сознания нали-

чие таких парных семиотических систем также необходимо.

1.4.1. ПОНЯТИЕ СЕМИОСФЕРЫ.

КОНТИНУАЛЬНЫЕ И ДИСКРЕТНЫЕ КОДЫ

Семиосфера — сложно организованная система, включающая в

себя всю совокупность принадлежащих культуре текстов, обеспечи-

вающая саму возможность осуществления процесса обмена и накоп-

ления информации. «Вне семиосферы нет ни коммуникации, ни язы-

ка» ( Лотман, 1996. С. 164). Важнейшей характеристикой семиосферы,

позволяющей ей существовать, сохранять и производить тексты, яв-

ляется бинарность и асимметричность составляющих ее языков. Не-

возможна культура, имеющая в своем составе только один язык,

только один способ означивания, реальный язык в реальной системе

не может существовать без парного средства репрезентации. «Уже то,

что дуализм условных и изобразительных знаков ... является универ-

салией человеческой культуры, может рассматриваться как нагляд-

ный пример того, что семиотический дуализм — минимальная фор-

ма организации работающей семиотической системы...» ( Лотман,

1996. С. 164).

Любая культура на любом уровне, отмечает Лотман, использует

одновременно два принципиально отличных способа отражения дей-

ствительности, два способа выработки информации. При одном спо-

собе действует система дискретной кодировки и образуются линей-

ные цепочки соединенных сегментов, каждый из которых обладает

собственным смыслом. Примером текстов, в которых преобладает

данный способ порождения, может быть теорема, юридический за-

кон, прейскурант — т.е. тексты, стремящиеся к максимально одно-

значному прочтению. При другом способе отражения преобладает

континуальная система, «смысл его организуется ни линейной, ни

временной последовательностью, а "размазан” в n-мерном семанти-

ческом пространстве данного текста (полотна картины, сцены, экра-

на, ритуального действа, общественного поведения или сна)» ( Лот-

ман\ 1996. С.46).

В психике человека аналогичную асимметричную систему состав-

ляет, как указывает Ю.М.Лотман, межполушарная асимметрия. До-

3*

6

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

8

минирование левого полушария обеспечивает примат логического

мышления, основанного на дискретной системе кодирования, а пра-

вого — образного, связанного с континуальным. «По-видимому, раз-

личение речевых и когнитивных функций левого и правого полуша-

рий головного мозга соотнесено как раз с различением “сетевого” и

событийно-ситуативного представления, хранения и использования

информации» (Леонтьев А.А., 1997. С.274). Подробно результаты ис-

следований по особенностям переработки информации правым и ле-

вым полушариями представлены в работах Н.Ю.Ляха (1996), Т.В.Чер-

ниговской и В.Л.Делегина (1984), проблемы взаимодействия двух

форм репрезентации разрабатываются В.Я.Шабесом (1990).

Структурно близкую бинарную систему составляют сознание и

бессознательное. Организация содержания бессознательного имеет

выраженную континуальную природу, относительно которой созна-

ние может быть рассмотрено как дискретная система. Язык, на ко-

тором «говорит» бессознательное, способ проявления содержания

бессознательного, имеет свои характерные черты: циклическую ор-

ганизацию времени, отсутствие отрицаний, а значит, выраженную

амбивалентность, использование образной и сенсорной информа-

ции, проживание содержания как форму его репрезентации, вместо

возможного проговаривания или продумывания, воспоминания. Пе-

речисленные особенности сближают организацию бессознательного

с организацией мифов, на что указывал и сам Фрейд: «такая же сим-

волика используется в мифах и сказках, в народных поговорках и пес-

нях, в общепринятом словоупотреблении и поэтической фантазии»

(Фрейд, 1989 а. С. 104).

Процессы перевода с континуального способа кодирования в

дискретный постоянно осуществляются человеком в процессе выра-

жения мыслей (определяют естественную динамику ментальной ак-

тивности субъекта). Об этом, как уже говорилось, писали М М.Бах-

тин и Л.С.Выготский, подчеркивая разную природу существующих в

сознании человека форм отражения, между которыми происходит

обмен информацией. О нерасчлененной, недизъюнктивной природе

внутреннего слоя сознания говорил М.М.Бахтин. В работе «Мышле-

ние и речь» Л.С.Выготский делает вывод о чисто предикативном

строе внутренней речи, которая «состоит из одних сказуемых» (1982,

Т. 2). Внутренняя речь, отмечает он, это особое по психологической

природе образование, особый внутренний план речи, более глубо-

кий, чем семантический, знаковый. Содержание, смысл слова во

внутренней речи намного шире его смысла и значения во внешней:

«...из исследований Выготского и особенно Г.Г.Шпета следует, что

внутренняя форма этого психологического орудия необычайно бога-

та прежде всего по сравнению с директивным знаком. Внутренняя

6

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

9

форма последнего достаточно проста и не допускает альтернативного

толкования» ( Зинченко, 1996. С. 18). Неоднозначность, смысловая нео-

пределенность внутренней формы слова находятся в асимметричной

оппозиции четкости и предельной определенности знака, через ко-

торый реализуется речь. «Знак есть такой способ использования пред-

мета, что само предметное содержание, указуемое знаком, полнос-

тью исчерпывается актом использования знака» ( Мамардашвили, 1996.

С.373). В плане семантики во внутренней речи отмечается превалиро-

вание смысла над значением, агглютинация семантических единиц,

идиоматичность, т.е. континуальная, нерасчлененная система коди-

рования, при которой одно слово или даже одна буква, как в знаме-

нитом примере из объяснения Левина и Китти, содержат целую

мысль, целое высказывание. Внутренняя речь есть в точном смысле

речь почти без слов, пишет Выготский, анализируя отношение меж-

ду мыслью и словом и рассматривая его «как движение через целый

ряд внутренних планов, как переход от одного плана к другому»

(Выготский, 1982. Т.2. С.358). Этот переход не сводится к добавлению

звука, а представляет собой сложную трансформацию, переструкту-

рирование речи. Хотя некоторые планы только поименованы, обо-

значается путь, который проходит мысль, воплощающаяся в слове.

Движение идет «от мотива, порождающего какую-либо мысль, к

оформлению самой мысли, к опосредованию ее во внутреннем сло-

ве, затем — в значениях внешних слов и, наконец, — в словах» (Там

же). Однако точность перевода всегда составляет проблему: как изве-

стно, «мысль изреченная есть ложь». Изречение всегда вносит в мысль

поправку — добавление, изменение.

«Речь, в которой выражается объективированная мысль, не со-

впадает с соответствующей мыслью и не может ей предшествовать.

Речевое высказывание по своей природе сукцессивно, тогда как ле-

жащая в его основе мысль симультанна: начиная высказывание, я

более или менее представляю себе, чем оно окончится. Поэтому из-

начальное высказывание скорее представляет собой намерение, к

которому я подбираю адекватные слова...» (Тхостов, 1994. С.4). А сте-

пень адекватности слов никогда не абсолютна.

Тексты, созданные в континуальной системе кодирования, не

могут быть точно переведены на дискретный язык без существенного

искажения смысла, а подвергаются неизбежной трансформации.

Эмиль Бенвенист ввел принцип избыточности в сосуществовании се-

миотических систем. Между семиотическими системами не существу-

ет «синонимии»; нельзя «сказать одно и то же» с помощью слов и с

помощью музыки, то есть с помощью систем с неодинаковой базой

(Бенвенист, 1974. С.77—78), содержание исходной информации не

может быть сохранено, так как вне носителя она не сохраняется, а

70

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

смена носителя приводит и к ее изменению. «Дискретной и точно

обозначенной семантической единице одного текста в другом соот-

ветствует некоторое смысловое пятно с размытыми границами и по-

степенными переходами в область другого смысла... В этих условиях

возникает ситуация непереводимости, однако именно здесь попытки

перевода осуществляются с особенным упорством и дают наиболее

ценные результаты» (Лотман, 1996. С.47). Ю.М. Лотман говорит о по-

стоянно действующем в культуре процессе обмена текстами между

асимметричными системами кодирования: «... в рамках как индивиду-

ального, так и коллективного сознания скрыты два типа генераторов

текстов: один основан на механизме дискретности, другой континуа-

лен. Несмотря на то, что каждый из этих механизмов имманентен по

своему устройству, между ними существует постоянный обмен тек-

стами и сообщениями» (Там же. С.46—47). Примером может быть

взаимодействие вербальной и невербальной коммуникации, адекват-

ный перевод между которыми, как показывают Е.И.Фейнгенберг и

А.Г.Асмолов (1989), невозможен.

При таком заведомо неточном и невозможном переводе никогда

не достигается однозначного соответствия текстов, но порождаются

новые смыслы. Лотман рассматривал риторику в качестве механизма

смыслопорождения через использование системы тропов — метафо-

ры и метонимии. Этот механизм работает и на внутрииндивидном

уровне. Бессознательное так же находит выражение через язык огово-

рок, ошибочных действий, симптомов, образов сновидений и пр.,

организованных по типу смещения и сгущения, так же как и метафо-

ра и метонимия (Лакан, 1995; Якобсон, 1996).

1.4.2. ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДА МИФА КАК

ПРИНЦИПИАЛЬНО НЕПЕРЕВОДИМОГО ТЕКСТА

Миф — это принципиально непереводимый текст, его невозмож-

но пересказать, не изменив существенно его смысл. «Миф принци-

пиально тождественен самому себе: в нем не содержится никакого

содержания, которое можно было бы отделить от формы и переска-

зать своими словами» (Лобок, 1997. С. 157). Миф не содержит отсылки

к некоторому смыслу. Смысл мифа — в нем самом.

Проблема перевода содержания с языков разного типа вызывает

особый интерес, когда речь идет о переводах мифа. Миф является

очень древним и вместе с тем вечно актуальным текстом, затраги-

вающим глубинные пласты нашей психики. Перевод мифа представ-

ляет интерес и потому, что, как указывают многие авторы (К.Леви-

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

71

Строе, Б.Мелетинский, Ю.М.Лотман и др.), особенности структуры

мифа близки особенностям бессознательного, а значит результаты

перевода мифов позволяют понять процессы осознания содержания

бессознательного. Более того, представляется, что процесс перевода

мифа позволяет понять природу внутреннего диалогизма сознания.

Перевод с языков разного типа никогда не может быть адекватен

и вместе с тем (и потому) он осуществляется постоянно. Миф, в силу

древности, можно рассматривать как своеобразный «прототекст», су-

ществовавший до всяческих художественных текстов и лежащий в их

основании. Хотя, разумеется, и сам миф является переводом непос-

редственных впечатлений и практических знаний о внешней реаль-

ности, имеющих дискретную природу, в континуальную систему доз-

накового образного отражения.

Строго говоря, миф принципиально не может быть выражен в

языке и любая передача мифа в виде текста неизбежно приводит к

его искажению, трансформации. «Живой миф иконически-простран-

ствен и знаково реализуется в действиях и панхронном бытии рисун-

ков, в которых, как например, в пещерных и наскальных изображе-

ниях, нет линейной заданности порядка» ( Лотман, 1978. С.7).

1.4,3. ОСОБЕННОСТИ МИФОЛОГИЧЕСКОГО

И БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО УРОВНЕЙ ОТРАЖЕНИЯ

И миф, и бессознательное в силу доязыковой природы очень

близки по характеру организации содержащейся информации.

3.Фрейд, ссылаясь на работы своего современника К.Абеля, выска-

зывал предположение, что язык сновидений и симптомов — это

след древнего реального языка, существовавшего в праисторические

времена: «...черты работы сновидения можно назвать архаическими.

Они присущи также древним системам выражения, языкам и пись-

менностям...» (Фрейд, 1989а. С.113). Фрейд говорил, в частности, о

единстве противоположностей, амбивалентности образов бессозна-

тельного. Однако столь интересная гипотеза вызвала возражения у

лингвистов. Язык бессознательного не имеет отношения к естествен-

ным языкам, утверждал Эмиль Бенвенист: «Поскольку язык есть

орудие упорядочения окружающей действительности и общества, он

накладывается на мир, рассматриваемый как “реальный”, и отража-

ет “реальный” мир... заведомо маловероятно ... чтобы в этих языках,

какими бы архаическими они ни считались, обнаружились наруше-

ния “закона противоречия”... Вообразить существование такой ста-

дии в развитии языка, пусть сколь угодно “первобытной”, но, тем

72

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

не менее, реальной и “исторической”, когда какой-либо предмет

обозначался бы как таковой и в то же время как любой другой и

когда выражаемое отношение было бы отношением постоянного

противоречия, отношением непринадлежности к системе отноше-

ний, когда все было бы самим собой и одновременно чем-то со-

вершенно иным, следовательно, ни самим собой, ни другим, —

значит вообразить чистейшую химеру... Все, как представляется,

отвергает “живую связь” между логикой сновидений и логикой ре-

ального языка» ( Бенвенист, 1974. С. 123).

Выделенные Фрейдом особенности, как считает Бенвенист,

имеют отношение и к подъязыковому, и к надъязыковому уровням.

Подъязыковым этот уровень считается потому, что его источник рас-

положен глубже, чем та область, где закладываются механизмы язы-

ка. А надъязыковым — потому, что в ней используются знаки очень

емкие, которым в обычном языке соответствуют не минимальные,

типа слов, а более крупные единицы языка. «То, чего Фрейд тщетно

искал в “исторических” языках, он мог бы в какой-то степени найти

в мифах или поэзии» (Там же). Амбивалентность свойственна как бо-

лее глубокому, чем вербальное сознание, уровню отражения, так и

мифологии.

Однако современные исследования показывают, что мысль Фрей-

да о родовой близости антонимов, что проявляется в возможности

замены на бессознательном уровне значения на противоположное,

подтверждается данными лингвистики. Так, оказывается, что антони-

мы имеют высокий коэффициент ассоциативной связности (коэффи-

циент Нобла), из чего следует, что антонимы фактически гораздо

ближе по содержанию друг другу, чем случайно взятая пара слов. Это

подтверждают и данные генетического анализа образования антони-

мической пары, согласно которому антонимы возникают из общего

родового качества (имеют общую архисему) в результате действия

механизма маркировки (Петренко, 1988. С.61), что позволяет бессоз-

нательному использовать один из антонимов вместо другого. Однако

данное замечание не снижает значимости отсылки к мифам, к мифо-

логическому уровню в поисках основания содержательных и струк-

турных особенностей бессознательного.

Миф представляет собой один из популярнейших предметов ис-

следований для представителей практически всех гуманитарных наук.

Он анализировался философами, филологами, социологами, психо-

логами, антропологами. Значительный вклад в разработку теории

мифа внесли А.Ф.Лосев, Э.Кассирер, Е.М.Мелетинский, Я.Э.Голо-

совкер, В.Н.Топоров, Ю.М.Лотман, Б.А.Успенский, К.Леви-Строс,

Б.Малиновский, К.Хюбнер, М.Элиаде, А.М.Пятигорский и другие

ученые, принадлежащие к различным школам и направлениям. Одна

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

73

из важнейших проблем — это определение природы мифа. Миф как

специфическая форма отражения действительности определяется не

особенностями содержания, а особенностями формы существования

в сознании его носителей. Миф соответствует очень ранней стадии

становления родового сознания человека, когда вербальные, соб-

ственно речевые способы передачи содержания еще тесно переплета-

лись с жестами, действиями, ритмом, интонацией. Так, В.Н.Топо-

ров, анализируя ритуал как действенную сторону мифа, отмечает,

что при всех неясностях в этом вопросе, можно с достаточной веро-

ятностью говорить о ритуальном происхождении языка, «имея при

этом в виду, что именно ритуал был тем исходным локусом, где про-

исходило становление языка как некоей знаковой системы, в кото-

рой предполагается связь означаемого и означающего, выраженная в

звуках. Многое ... свидетельствует о том, что ритуал ... древнее языка,

предшествует ему и во многих важных чертах предопределяет его»

( Топоров, 1988. С.21). Это «доязыковое» происхождение ритуала

и мифа определяет одномерность, одноуровневый характер озна-

чающих, что принципиально не позволяет субъекту занять сторон-

нюю позицию — быть «вне мифа», и, если говорить об особеннос-

тях содержания, разделять частное и общее, в том числе и во времен-

ном плане.

Исследователи, анализирующие миф как культурный феномен,

выделяют определенные характерные черты, взаимно обуславливаю-

щие друг друга.

Миф воспринимается носителями не как отдельное от них зна-

ние, обладающее относительным характером, а как абсолютная ре-

альность. По словам Б.Малиновского, «миф, каким он существует в

первобытной общине, т.е. в его живой первозданной форме, — это не

история, которую рассказывают, а реальность, которой живут» (цит.

по: Лосев, 1992. С.65). Миф — это абсолютное знание, в котором не-

возможно выделение средств его получения. Если про теорему Пифа-

гора мы знаем, как она доказывается, как она получена, можем про-

верить и, при возможности, опровергнуть, то миф — это истина не

потому, что существует правильное доказательство, а потому, что так

оно и есть. Миф, как отмечал А.Ф.Лосев, это «наивысшая по своей

конкретности, максимально интенсивная и в величайшей степени

напряженная реальность» (Лосев, 1991.С.24), в сравнении с которой

именно научное знание выступает как далекая от действительности

абстракция. Миф же по своей природе не идеален, а предельно мате-

риален, это «жизненно ощущаемая и творимая, вещественная реаль-

ность и телесная, до животности телесная, действительность» (Там

же. С.27). Например, я знаю, что это нехороший человек (или хоро-

ший), для меня это абсолютно ясно, и достаточным основанием слу-

74

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

жит мое чувство (никаких доказательств не требуется, источник это-

го знания, как правило, скрыт от меня). Миф — обладает свойством

сопротивляемости по отношению к любой объективной реальности

потому, что связан со смысловым уровнем восприятия действитель-

ности. «Миф — это смыслонесущая реальность, и оттого она неиз-

меримо более сильна, нежели реальность как таковая. ...Миф — это

высшая реальность, к которой апеллирует человек... миф дарует че-

ловеку нечто гораздо более важное, нежели знание: смысл» (Лобок,

1997. С.31).

Миф имеет в основном неязыковую природу. Мифологическое

содержание передавалось не только и не столько с помощью языка,

но прежде всего неязыковыми средствами — «с помощью ритуала,

в котором, вероятно, значительная часть повествования реализо-

вывалась не с помощью словесного рассказывания, а сверхъязыко-

выми средствами: путем жестовой демонстрации, обрядовых игровых

представлений и тематических танцев, сопровождаемых ритуальным

пением. В первоначальном виде миф не столько рассказывался,

сколько разыгрывался в форме сложного ритуального действия»

(Лотман и др., 1988. С.58). Миф неразрывно связан с ритуальным

действием, в мифологической культуре его не столько рассказыва-

ют, сколько совершают, что позволяет не воспринимать со стороны

содержание, а проживать, совершать его, преодолевая разрыв меж-

ду профанным и сакральным, между индивидом и общеродовыми

предками. Именно действенная, неязыковая природа мифа опреде-

ляет принципиальную невозможность адекватного выражения содер-

жания мифа в слове.

В мифе отсутствует различие между частным и общим, т.к. «знак

в мифологическом сознании аналогичен собственному имени... об-

щее значение собственного имени в его предельной абстракции сво-

дится к мифу. Именно в сфере собственных имен происходит то

отождествление слова и денотата, которое столь характерно для ми-

фологических представлений и признаком которого являются, с од-

ной стороны, всевозможные табу, с другой же — ритуальное из-

менение имен собственных...» ( Лотман, Успенский, 1992. С.60—62).

Лисица, действующая в мифе — это конкретная лисица, и, в то же

время, лисица вообще, обобщенный образ всех хитрых рыжих зверь-

ков. Имя бога или человека — одновременно и он сам, действие с

именем равносильно действию с ним самим. Поэтому так важно

знать имя, чтобы получить определенную власть над его носителем,

или скрывать имя, чтобы уберечься от злого воздействия. Это оп-

ределяется, по словам Курта Хюбнера, тем, что «единство идеаль-

ного и материального... имеет для мифа столь же фундаментальное

75

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

значение, как и его отрицание для научной онтологии. Замечание,

что божественные нуминозные существа являются индивидуумами

общего значения, означает поэтому, что они являются мифически-

ми субстанциями, представляющими собой как материальных, так и

идеальных индивидуумов, так что везде, где такие субстанции выс-

тупают, присутствует тот же самый индивидуум» ( Хюбнер, 1996. С.97).

Деметра находится в каждом зреющем зерне, Зевс присутствует в

каждой молнии. Это равносильно реальному слиянию абстрактного

и конкретного, т.е. принципиальной неразделимости абстрактного и

конкретного в связи с отсутствием подходящих знаковых средств.

Время в мифе имеет циклическую, замкнутую природу. «Очень

часто в мифе события не имеют линейного развертывания, а только

вечно повторяются в некотором заданном порядке; понятия “нача-

ла” и “конца” к ним не применимы» (Лотман и др., 1988. С.58). Миф,

как и мифологизированное историческое предание, совмещает в себе

два аспекта — диахронический, содержащий сведения о прошлом, и

синхронический — имеющий отношение к настоящему, объясняю-

щий настоящее. Хотя память носителя мифологического сознания со-

держит массу сведений, преданий, сказаний о давних событиях, для

него не существует истории, т.к. конкретные исторические реалии не

хранятся. Для носителей мифологического сознания актуальное вре-

мя воспроизводит уже бывшее. То, что происходит сегодня, имеет

значение лишь как вариант, обычно ухудшенный, прошлого. Так,

например, единичное событие жизни человека — рождение ребенка,

наступление половой зрелости, вступление в брак, смерть — это

прежде всего рождение, брак, смерть вообще, и важно, прежде все-

го, насколько в частном, конкретном событии будут правильно

воссозданы признаки всеобщего, что может быть достигнуто через

выполнение необходимых ритуалов, общих для всех и придающих

единичному сакральный, высший смысл, связывающий индивида с

родом, общим предком, богами. Тот же смысл имеют календарные

праздники, различные ритуальные действия. По словам М.Элиаде,

«речь идет не о коллективном воссоздании в памяти мифических со-

бытий, но об их воспроизведении. Мы ощущаем личное присутствие

персонажей мифа и становимся их современниками. Это предполага-

ет существование не в хронологическом времени, а в первоначаль-

ной эпохе, когда события произошли впервые» ( Элиаде, 1996. С.29).

Через совершение ритуала, повторяющего события мифологического

далекого прошлого, человек ощущает присутствие этого прошлого в

настоящем.

Для мифа характерно игнорирование законов логики, высокая

терпимость к противоречиям, которые и не осознаются в виде про-

76

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

тиворечий: «...свойства, которые в немифологическом тексте высту-

пают как контрастные и взаимоисключающие, воплощаются во

враждебных персонажах, в пределах мифа могут отождествляться в

едином амбивалентном образе» (Лотман и др., 1988. С.58). В мифе су-

ществует своя логика, невозможная с точки зрения формально-ло-

гической, и вообще дискретного, знакового сознания. Однако она

позволяла представителям дописьменных цивилизаций решать доста-

точно сложные практические задачи выживания и урегулирования

общественных отношений. Она позволяла удобным образом объяс-

нить мир. Опора не на высокообобщенные понятия, а на конкрет-

ные образы приводит к тому, что в результате разнородные объекты

оказываются объединенными на основе сходства вторичных чув-

ственных качеств, строится обобщение на основе признаков, кажу-

щихся случайными и недостаточными для научной логики.

Для мифа характерно доминирование родовых ценностей над

ценностями индивида. Миф (промежуточный уровень индивидуаль-

ного и массового сознания) организован для передачи видовых цен-

ностей. Соединение частного и общего, цикличность времени подчер-

кивает повторяемость жизни, ее общеродовой аспект, нивелируя

уникальность, единичность субъекта, что позволяет, выделив эти

элементы в рациональной картине мира, в линейном времени, при-

мирить (соединить) ценности индивида и вида.

Перечисленные особенности мифа отражают очень раннюю ста-

дию развития человеческого сознания, связанную с ранними стади-

ями развития языка. По словам Л.С.Выготского и А.Р.Лурия, «ос-

новной прогресс в развитии мышления связывается с переходом от

первого способа употребления слова как имени собственного к спо-

собу второму, когда слово является знаком комплекса, и, наконец,

к третьему, когда слово является орудием или средством для выра-

ботки понятия» ( Выготский, Лурия, 1993. С.107). На уровне мифа мы

как раз и наблюдаем феномен использования слова как имени соб-

ственного, неразличимого со своим содержанием. Указанные при-

знаки, особенно отмечаемая близость мифа и ритуала, действен-

ный, а не вербальный характер мифического способа отражения

позволяют говорить о неразделимости для мифа означаемого и озна-

чающего, что характерно для индексов, для сенсомоторного уровня

развития мышления, когда еще не сформирована символическая

функция. Миф скорее чувствуется, чем понимается на рациональ-

ном уровне. Профанные тексты, существующие параллельно, рас-

считаны на однозначное понимание и имеют утилитарный характер.

Тесная связь характера содержания со средствами репрезентации

вызывает существенные смысловые трансформации при переводе.

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

77

1.4.4. РЕЗУЛЬТАТЫ ПЕРЕВОДА.

«ПРАВИЛЬНЫЕ»И «НЕПРАВИЛЬНЫЕ» ТЕКСТЫ

При переводе в дискретную систему амбивалентность мифологи-

ческих сюжетов и образов должна распадаться на противоположные

сообщения. Мифы, хоть и не выражаемые полностью в естественном

языке, могут в принципе быть рассказаны и стать волшебной сказкой.

При прочтении мифологического материала с позиций дискретного

сознания целостные амбивалентные фигуры героев и богов распада-

ются на отдельные положительные и отрицательные персонажи. «Все

разнообразие социальных ролей в реальной жизни в мифах “сверты-

валось” в предельном случае в один персонаж. Свойства, которые в

немифологическом тексте выступают как контрастные и взаимоиск-

лючающие, воплощаясь во враждебных персонажах, в пределах мифа

могут отождествляться в едином амбивалентном образе» (Лотман и

др., 1988. С.58). При трансформации мифа в сказку «...ипостаси еди-

ного персонажа начинали восприниматься как различные образы.

Единый герой архаического мифа, представленный в нем своими

ипостасями, превращается во множество героев... » (Там же).

В сказках сакральные ценности адаптированы к условиям жизни в

профанном мире и имеют отчетливо утилитарный характер. «Важной

предпосылкой превращения в сказку мифов, имеющих обрядовую

основу, являющихся составной частью ритуалов или комментарием к

ним, был разрыв непосредственной связи этих мифов с ритуальной

жизнью племени... Из мифов изымается особо священная часть, уси-

ливается внимание к семейным отношениям героев... Этиологический

смысл мифа постепенно вытесняется моралью...» ( Мелетинский, 1988.

С.441—442). Тайна преобразуется в правила, выполнение которых по-

зволяет избежать опасности и получить вознаграждение типа «Устал —

отдохни», «Поймал золотую рыбку — не наглей».

Мир сказок прост и правилен (правилосообразен), что позволяет

строить непротиворечивую, гармоничную картину мира. В ней «хоро-

шие» герои обязательно добрые, умные и сильные, удачливые, а

«плохие» — глупые и слабые, их победа никогда не окончательна и в

финале добродетель непременно торжествует. В.Я.Пропп указывает,

что в волшебной сказке различают поступки и подвиги героя. Поступ-

ки связаны с «правильным поведением» и обуславливают помощь

могущественного помощника, обретения волшебного предмета. А

подвиги — это уже результат этой помощи и естественное следствие

того же правильного поведения.

Образ «правильного мира» описан М.Лернером (1980) в концеп-

ции «веры в справедливый мир». Согласно данной концепции, каж-

78

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

дый человек верит, что мир справедлив и что каждый заслуживает

того, что с ним происходит. Согласившись с наличием данного фе-

номена, Е.Уолстер (1966) интерпретировала «веру в справедливый

мир» несколько иначе. Так как каждый человек невольно примери-

вает любую ситуацию к себе, то, не желая оказаться в положении

жертвы, он стремится объяснить происходящие несчастья личност-

ными особенностями жертвы или ее ошибками. Уолстер указывает

на защитную функцию такого восприятия, позволяющего доверять

окружающему миру. Привлекательность и внутренняя, внерацио-

нальная убедительность такого мира для всех возрастов подтвержда-

ется его устойчивым использованием в массовой культуре — в теле-

визионных и книжных сериалах, советских фильмах про войну и пр.

«Главное отличие массовой литературы — принципиальная позитив-

ность отношения к миру» ( Гудков, 1996. С.94). Не гнушается сказоч-

ными схемами, сказочной гармонией и высокое искусство. Гибель

«нехороших», преступивших человеческий и божеский закон Анны

Карениной и Вронского на фоне семейного благополучия доброде-

тельных Левина и Китти происходят в том же простом и правиль-

ном мире. Разумеется, в романе Толстого сказочные элементы пра-

вильных текстов можно выделить лишь условно. В чистом виде они

представлены в более легких и простых продуктах.

К «правильным» текстам могут быть отнесены как женские розо-

вые романы, так и мужские детективы и боевики. Последние, при

обилии страшных подробностей, не пугают, а успокаивают, действуя

как и красивый женский роман. «В целом исследователи склонны счи-

тать, что детективный жанр направлен на признание существующего

порядка вещей. И это подкрепление важнейших представлений и

предрассудков является важнейшим условием успеха детектива» ( Зор-

кая, 1996. С.76).

«Правильные» тексты составляют основную часть официальной

культуры либо близки ей по духу. М.М.Бахтин противопоставлял

большой опыт человечества, лишенный закрытости и завершеннос-

ти, и малый опыт, отраженный в официальной культуре. «В симво-

лах официальной культуры лишь малый опыт специфической части

человечества (притом данного момента, заинтересованной в ста-

бильности его). Для этих малых моделей... характерна специфическая

прагматичность, утилитарность... Поэтому в них нарочитое утаива-

ние, ложь, спасительные иллюзии всякого рода, простота и меха-

ничность схемы, односмысленность и односторонность оценки, од-

ноплановость и логичность (прямолинейная логичность)» ( Бахтин,

1996. Т.5. С.77).

«Правильные» тексты во многом определяют наше восприятие

социальной действительности. Так, зарубежные исследования ( Forgas,

1.4. Диалог как универсальный механизм развития 79

Morris et al., 1982) показывают, что богатые люди оцениваются как

обладающие более благоприятными личностными качествами —

умом, активностью, автономностью, способностью контролировать

ситуацию. Обобщая данные многочисленных экспериментальных ра-

бот, Х.Диттмар утверждает: «... можно сделать вывод, что существует

широко разделяемое представление о преимущественно позитивных

личностных качествах богатых людей и негативных — бедных» (Щит-

тмар, 1997. С.29).

Так, американская система образования прилагает специальные

усилия, направленные на формирование благоприятного восприятия

материального неравенства. И как следствие, «подростки, как и

взрослые, обнаруживают сильную тенденцию поддерживать взгляды

о необходимости неравномерного распределения доходов и благ, и

оценивать людей по степени их богатства» (Furnhman and Stacey, 1991.

Р.183). Такое представление о социальной ситуации позволяет вос-

принимать ее как справедливую, удобную для жизни, что способству-

ет еще большему ее упрочению.

В работе Л.Элькониновой и Б.Д.Эльконина волшебная сказка

рассматривается с точки зрения ее функции в развитии психики ре-

бенка. Сказка, считают авторы, еще достаточно близкая к мифу,

прочитывается как модель определенного опыта субъектности, а

именно как выразительная и непонятная форма представления ори-

ентировочной основы действия и отношения к миру. В сказке пред-

ставлена форма инициативного отношения к миру ( Эльконинова, Эль-

конин, 1993. С.69). В ней создается идеальный проект личности героя

как олицетворение и символ некоторых абсолютных позитивных

ценностей — добра, красоты, смелости. В сказке делается акцент не

на реальное действование в сложном мире, а на сам момент реше-

ния действия, принятия инициативы перехода в иной (волшебный,

взрослый) мир. При этом все возможные противоречия и сложности

отходят на второй план, не попадают в зону внимания. Сказка —

про жизнь, но в определенном ракурсе.

Рассматривая содержание «правильных» текстов, можно сказать,

что они направлены на упрочение существующего мира, выражают

ценности стабильности и значимости принадлежности к группе. Со-

гласно этим ценностям род, группа занимает приоритетное, домини-

рующее положение по отношению к индивиду, личности.

Однако исходный миф сложен и противоречив, и его смысл не

вмещается в сказочный сюжет. «Миф сам по себе не является ни хо-

рошим, ни плохим, его нельзя оценивать с точки зрения морали»,

подчеркивает известный исследователь мифов М.Элиаде (1996. С.147).

Образная система и содержание сказки, «перекодирующей миф»,

выражает лишь один из его смысловых аспектов, оставляя другой без

8

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

0

средств репрезентации, «за кадром». Целостное амбивалентное содер-

жание и амбивалентные герои, не вмещаясь в один простой сюжет,

должны распадаться на противоположные сообщения. Можно вспом-

нить архетип Тени, описанный К.Г.Юнгом (1991) и содержащий от-

вергаемую, неправильную, нехорошую часть души. Оставшаяся в тени

часть смысловой структуры мифа, так же как и Тень, требует своего

выражения и находит его в другой части текстов, входящих как в на-

родную, так и в высокую культуру. Кроме правильных сказок мифы

порождают рассказы о нарушениях основных запретов, налагаемых

культурой на человека: отце- и детоубийствах, кровосмесительных

браках, зверских жестокостях. «Мифологическое повествование об

утвержденном и правильном порядке жизни превратилось при линей-

ном прочтении в рассказы о преступлениях и эксцессах, создавая

картину неупорядоченности моральных норм и общественных отно-

шений» (Лотман и др., 1988. С.59). Такие тексты так же пользуются

огромной популярностью, но занимают своеобразное «маргиналь-

ное», окраинное положение, неся на себе налет чего-то запретного.

Заветные сказки, собранные А.Н.Афанасьевым (1997), представляют

выражение данных тенденций в народном сознании.

К «неправильным» текстам можно отнести как образы блатных

песен, «жестоких романсов», городского фольклора, так и образы

трагедии, романов Достоевского и многие другие, не вписывающие-

ся в систему стабильных ценностей. В «неправильном» мире сущест-

вуют хорошие и слабые герои (несчастная добродетель типа Макара

Девушкина), проигрывающие в схватке с жизнью, обаятельные мер-

завцы, которые умудряются улизнуть от возмездия, сильные и непо-

бедимые злодеи и пр. Эти сюжеты показывают несовпадение морали

и успеха, силы и добродетели. Мир, изображенный в них, не удобен,

не пригоден для жизни, и соблюдение в нем любых правил либо глу-

по, либо трагично.

Интересно, что при распространенности и большой доле «твор-

чества народа» в их создании, «неправильные» тексты в произведения

массовой культуры не попадают совсем или попадают лишь фрагмен-

тарно, в сглаженном и редуцированном виде, в качестве побочных

сюжетных линий и деталей.

Ярким примером неправильных текстов можно считать прозу «де-

вичьих альбомов» (Русский школьный фольклор, 1998; Борисов, 1992,

1996), возникающую, как считает С.Борисов, в относительно ста-

бильный период отечественной истории. Для таких «неправильных»

текстов характерен «плохой» конец, гибель положительных героев.

«Рассказы эти — своего рода “катализатор” или “кристаллизатор”

плача» (Борисов, 1996. С.364). Герои в них так часто погибают и/или

кончают жизнь самоубийством, что это может приводить читательниц

81

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

«к выработке подсознательной, а временами и сознательной установ-

ки на “классическое самоубийство”» ( Борисов, 1996. С.365). Популяр-

ность этой жизнеотрицающей ориентации среди юных девушек на

первый взгляд кажется абсурдной. Но, возможно, она выполняет важ-

ную функцию — утверждения доступными и действенными средства-

ми ценности индивидуальной любви, не сводящейся к продолжению

рода и стоящей выше прагматического расчета. Тем самым подчерки-

вается большая ценность индивидуальности, личности по отноше-

нию к обществу. Можно высказать еще одну гипотезу. Ритуалы ини-

циации, которые в традиционных обществах были обязательны для

подростков, связаны с символическим переживанием собственной

смерти в ипостаси ребенка и последующим возрождением в ипостаси

взрослого, часто имеющего другое имя, живущего по другим зако-

нам. Суицидальные настроения позволяют эмоционально пережить

расставание с детством и страх перед взрослой жизнью.

«Неправильные» тексты занимают доминирующее положение в

тюремном и околотюремном творчестве. Их присутствие можно обна-

ружить как в широко популярных песнях В.Высоцкого, так и в изве-

стных романах В.Сорокина. И в одном, и в другом случае герой не

вписывается в существующую систему отношений, не может быть

однозначно охарактеризован как хороший или плохой, а мир выгля-

дит мало приспособленным для жизни. Сами нормативные, нормаль-

ные ценности ставятся под сомнение, хотя и разными художествен-

ными средствами.

В психологической литературе (Андреева, 1997) в качестве допол-

нения к «вере в справедливый мир» называется феномен «выучен-

ной беспомощности», описанный М.Селигманом. Выученная беспо-

мощность формируется, если различные способы действия с равной

вероятностью приводят к неудаче и человек «осознает, что не в со-

стоянии ни прогнозировать, ни контролировать результат своих дей-

ствий» (Андреева, 1997. С. 134). В результате, как показывают данные

экспериментов на животных и на человеке, индивид может терять

веру в возможность что-либо изменить, становится пассивным. Но

выученная беспомощность на самом деле согласуется с образом пра-

вильного, справедливого мира, являясь его обратной стороной —

отсутствие успеха, неадаптивность оцениваются в этом мире как

признак «ничтожности» самого индивида.

В «неправильном» мире неудача, поражение рассматриваются как

свидетельство высокой моральной оценки, в таком мире проигрыва-

ют хорошие, а побеждают плохие. Такие «неправильные» образы, за-

нимая устойчивое место в высоком и низком искусстве, выполняют,

очевидно, важную функцию противовеса «правильной» идеологии,

подвергая ее сомнению, в то время как сказочные, «правильные» об-

82

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

разы служат ее упрочению. Стоит отметить, что в России чуткая

цензура XIX века безжалостно притесняла так называемую «низовую

литературу», находя в ней отступления от нравственных норм, отсут-

ствие уважения к святости брака и родительской власти, к госу-

дарственному устройству и пр. Авторами этих пользовавшихся огром-

ной популярностью сочинений («Круторогий барин», «Двенадцать

спящих будочников» и пр.) были, по характеристике Ф.Кони, «из-

гнанники семинарий, выкидыши университетов, заброшенники ме-

дицинских академий, страдальцы за излишне опоэтизированную

организацию души: за пьянство, буянство, ночное шатание, сбрасы-

вание будок с места и другие сильные порывы энергетических страс-

тей» ( Рейтблат, 1996. С.226), т.е. маргиналии, изгои, не принадлежа-

щие ни к образованному, ни к простонародному слою.

Х.Р.Олкер, анализируя использование повествовательных сюже-

тов в изложении истории, отмечает наличие и сюжетов волшебной

сказки (комедии), и сюжетов трагедии. Эти элементарные повествова-

тельные единицы по-разному объясняют взаимоотношения субъекта

и мира. «Волшебные сказки, следуя схеме Проппа, каким-то образом

должны иметь счастливые завершения; трагедии также неотступно

выражают мысль о неизбежности краха, несмотря на доблестные уси-

лия протагонистов избежать подобных трагических окончаний. В моти-

вационном плане комедии каким-то образом делают нас счастливы-

ми, возвращают нам веру в жизнь, в то время как трагедии вызывают

также своего рода эмоциональное очищение или катарсис, потреб-

ность в котором требует гораздо лучшего осмысления» ( Олкер, 1998.

С.428). Воздействие на человека данных сюжетных схем может быть

объяснено с разных позиций. Н.Фрай разграничивает комедии и тра-

гедии по «обществоведческому» признаку: в трагедии герой изолиро-

ван от окружающего его общества, а в комедии органически включен

в него. Б.Берк отмечает присутствующее в трагедии стремление к раз-

рушению, направленное и на существующий порядок, и в конечном

счете на самого героя. «По существу, Берк видит истоки катартичес-

кой власти трагедии в обещании освобождения от этих травм, обеща-

нии нирваны, покоя и смерти» (Там же. С.430—431). Олкер показыва-

ет, что описанные схемы трагедии и комедии полностью покрывают

существующие научные исторические теории, подкрепляя либо кон-

сервативные, либо трансформационные потребности.

Существование дополнительных, противоположных картин мира

можно наблюдать не только на уровне культуры, но и на внутрипси-

хическом уровне, уровне индивидуальной психики. Такие противопо-

ложные образы формируются при расщеплении, возникающем при

переводе амбивалентного содержания бессознательного на уровень

сознания, когда один из ранее единых противоположных мотивов вы-

8

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

3

тесняется. «Единственная возможность, которая позволяет сохранить

удовлетворительную интеракцию, состоит в том, чтобы расщепить в

этой сфере проблематичную форму интеракции (как затвердевшую

психическую структуру), убрать ее с поверхности мыслительных и

поведенческих структур» (Орбан, 1998. С.565). Но поскольку, отмеча-

ет П.Орбан, формы интеракции (взаимодействия) соединены с фи-

гурами речи, отделение удается, когда устраняется прежний симбиоз

действия и речи; «форма интеракции отъединяется от речи и отбра-

сывается в сферу, из которой она вначале и возникла: к доречевому

уровню слепой и неистовой схемы “стимул—реакция”» (Там же). Вы-

ходит, что части расщепленного амбивалентного содержания полу-

чают различную представленность в языке. Та часть, которая согла-

суется с существующим образом себя и мира, сохраняет доступ к

речи, а другая получает возможность существовать в действии, симп-

томе, ощущении или в речевом или образном символе, смысл кото-

рого не ясен субъекту. «Символическая форма интеракции, или, если

выразиться кратко, “символ”, лишается своего качества “осознанно-

сти”, становится клише, то есть бессознательным репрезентантом»

(Там же).

Можно вспомнить также указанные ранее различия языковых

картин мира, представленных в нормативной и обсценной лексике.

Обсценная лексика, выражающая образ неправильного мира, зани-

мает «нелегальное» положение в речи, ее как бы не существует в

официальном языке, а значит — и не существует отражаемой ею ча-

сти картины мира.

Своеобразным внутриличностным аналогом взаимодействия пра-

вильных и неправильных текстов можно считать и анализируемый

В.В.Столиным (1993) феномен диалога между Я и Анти-Я. Исходное

единство личности, включающее на бессознательном уровне проти-

воречивые, амбивалентные чувства и желания, на уровне сознания

расщепляется и конкретизируется в самостоятельных образах, про-

тивоположных, дополнительных по отношению друг к другу. В ра-

боте Столица на экспериментальном материале показано, что Я

субъекта, один из партнеров внутреннего диалога, включает в себя

те свойства, которые воспринимаются, осознаются субъектом и

окружающими, а Анти-Я, другой из партнеров, отсутствует в субъек-

тивном восприятии.

Эти противоположные сообщения, правильные и неправильные

тексты, являющиеся выражением единого целостного амбивалент-

ного мифа, сосуществуют в жизни общества, выполняя взаимо-

дополнительные функции. Можно предположить, что их наличие

необходимо для нормально действующей культуры и нормально

развивающейся личности.

84

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Образы «правильного» и «неправильного» мира выполняют функ-

цию защиты, адаптации к ситуации. Но выполняют они эту функцию

по-разному. В психологии, в частности в социальной психологии, в

большей степени описан образ правильного мира как основная ха-

рактеристика обыденного сознания, здравого смысла человека с ули-

цы. Выделенная Лернером «вера в справедливый мир», представление

об обязательной расплате, проявление когнитивного диссонанса и пр.

фиксируют реально проявляющееся у человека стремление жить в

удобном, предсказуемом мире. Но и образ неправильного мира вы-

полняет необходимую защитную функцию, позволяя смягчить горечь

неудачи.

Образ «правильного» мира играет роль стабилизатора, поддержи-

вает уверенность в том, что данный мир и данная группа (народ, об-

щество, нация, государство и пр.) хороши и пригодны для жизни,

если быть хорошим и соблюдать правила. Этот мир можно усовершен-

ствовать, усовершенствуя себя; он поддается управлению; аффектив-

ная память о нем относится к стадии полного слияния с объектом,

когда Я еще не сформировано и в переживаниях доминируют фанта-

зии всемогущества. «Правильные» тексты явно или неявно стремятся

к нравоучению, закреплению выработанных ценностей и, в пределе,

направлены на создание «жизнеутверждающего мировоззрения». Ана-

лизируя распространенные в обществе взгляды на социальную и пси-

хологическую реальность, Хельга Диттмар (1997) говорит о домини-

рующих представлениях, отделяя их от социальных. Доминирующие

представления, в отличие от социальных, не остаются внутри специ-

фических социальных групп, а составляют свободно распространяемую

информацию, доступную всем и именно они оказывают значительное

влияние на формирование господствующей идеологии ( Connell, 1977.

Р. 150; Spears, 1989). Доминирующие представления можно рассматри-

вать как часть культуры и здравого смысла, присущего каждому про-

стому человеку, но «при этом сохраняется в силе тезис, что домини-

рующие представления отражают властные отношения» (Диттмар,

1997. С.31). Доминирующие представления неявно обслуживают инте-

ресы господствующей в конкретном социуме группы, закрепляя тот

образ мира, который позволяет воспринимать сложившееся положе-

ние вещей как наиболее правильное и справедливое.

Но так как созданный ими мир явно иллюзорен, то этим тенден-

циям противостоят тексты другой группы, выражающие тенденцию

к разрушению, расшатыванию, осмеянию и снижению «возвышен-

ного», разрушению «правильного». В описанном М.М.Бахтиным про-

цессе карнавализации (1990) находят мощное выражение именно та-

8

1.4. Диалог как универсальный механизм развития

5

кие стремления. Карнавальное отрицание официальной идеологии и

культуры показывает их относительность, опровергает их претензии

на «конечное, завершающее слово», знание последней истины. В

неправильных текстах мир выглядит несправедливым, негодным для

жизни, правила — ложными, а «хорошие» герои терпят поражение.

Такие тексты, при всем их пессимизме и «упаднических настроени-

ях» подчеркивают значимость индивида и относительность традици-

онных групповых ценностей. Изложение сюжета рассказа из девичье-

го альбома на самом деле напоминает изложение сюжета «Ромео и

Джульетты». Последнее утверждение не противоречит мнению Бахти-

на о примате ценностей общеродового тела в карнавале. «Трагедия,

Шекспир — в плане официальной культуры — корнями своими ухо-

дят во внеофициальные символы большого народного опыта. Язык,

непубликуемые сферы речевой жизни, символы смеховой культуры,

не переработанная и не рационализированная официальным созна-

нием основа мифа» ( Бахтин, 1996. Т.5. С.11). Карнавал — ритуальное

действие, позволяющее пережить, а не прочитать миф, в котором нет

места не только морали, но и противопоставлению личности и обще-

ства. В карнавале достигается исходная амбивалентность и предельная

обобщенность образов, при которой смерть есть одновременно и на-

чало новой жизни.

И «правильные», и «неправильные» тексты пользуются популяр-

ностью и мирно сосуществуют на уровне обыденного сознания,

воспроизводя исходную амбивалентность и поддерживая полноту

системы смыслов. Если эта полнота нарушается и одна из противо-

положностей теряется, то и на уровне культуры, и на уровне лично-

сти образуются патологические процессы, что отмечается в различ-

ных видах психотерапии. Как показывают исследования В.В.Столина

(1983. С.230), в сознании человека могут существовать различные от-

ношения к отдельным составляющим целостного Я — от принятия и

уважения, что соответствует высокому личностному развитию, до

отрицания и презрения, что характерно для конфликтной, незрелой

личности. Представляется, что именно вытеснение одной из состав-

ляющих собственной личности, нетерпимость к противоречивым

«текстам» — чувствам, мыслям, желаниям — является результатом

неэффективного, неполного перевода содержания бессознательного,

репрезентированного в системе континуальных кодов, в дискретные

коды сознания. Это делает затрудненным и последующий диалог на

внутриличностном уровне.


Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

86

1.5. ОБЫДЕННОЕ СОЗНАНИЕ

КАК ПРОСТРАНСТВО ДИАЛОГА

Наше сознание многослойно, разнородно и свободно сочетает в

себе элементы рационального знания и древнейших предрассудков,

результаты абстрактно-понятийного и непосредственно-чувственно-

го, эмоционально-аффективного отражения. Предисловие к русскому

изданию «Первобытного мышления» Л.Леви-Брюль заканчивает сло-

вами: «Не существует двух форм мышления у человечества, одной —

пра-логической, другой — логической, отделенных одна от другой

глухой стеной, а есть различные мыслительные структуры, которые

существуют в одном и том же обществе и часто, может быть всегда, в

одном и том же сознании» ( Леви-Брюль, 1994. С.8). Максимально ге-

терогенной можно считать сферу обыденного сознания, соединяю-

щую в себе черты предсознательного и мифологического, детского и

массового сознания с элементами научного знания и рефлексивного

сознания. Представляется, что именно особенности структуры обы-

денного сознания создают условия для диалога как формы существо-

вания и развития сознания.

1.5.1. ФЕНОМЕН ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ.

ПОНИМАНИЕ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

В ПСИХОЛОГИИ

Обыденное сознание традиционно было предметом специального

изучения, в основном в курсах философии и социологии ( Грушин,

1987; Ойзерман, 1967; Ожиганов, 1996; Найдыш, 1994; Насонова, 1993; Лосева, 1992; Михайлов, 1987; Макарова, 1998; Корее., 1995; Завод-

нюк, 1996; Ермакова, 1994; Пивоев, 1991; Попова, 1991; Черняк, 1985; 1994; Шахзадеян, 1984; Шюц, 1988; Бергер, Лукман, 1995 и др.). В фи-

лософии феномен «практического сознания» традиционно рас-

сматривался в противопоставлении теоретическому отношению к

действительности, «как здравый человеческий смысл (рассудок),

обыденное, повседневное понимание мира, так вплетенное в чело-

веческую жизнедеятельность, что в его актах, в отличие от теорети-

ческого мышления, человек не в силах подняться над частными об-

стоятельствами жизни» ( Быстрицкий, 1991. С.30). Значительный вклад

в изучение психологии обыденного сознания внесли французские

ученые — социологи и психологи: Э.Дюркгейм, С.Московичи, В.Ду-

аз и др. Особенности обыденного восприятия действительности про-

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

87

дуктивно изучались в русле социальной психологии, в области меж-

личностного восприятия (Ф.Хайдер, Е.Джонс, К.Девис, Г.Келли,

Дж.Келли, Д.Бем, М.Лернер, Е.Уолстер, В.С.Агеев, А.А.Бодалев,

М.И.Бобнева, А.И.Донцов, О.Е.Баксанский и др.). Проблемы соци-

альной перцепции, зависимости процесса восприятия от социаль-

ных и личностных факторов были предметом изучения Дж.Брунера,

У.Найсера, Л.Фестингера и др.

В последнее время феномен обыденного сознания становится

предметом исследования и отечественных психологов.

В большинстве отечественных философских и психологических

словарных статей обыденное сознание характеризуется в основном

через особенности содержания. В психологии обыденное сознание

так же понимается как совокупность представлений, установок и

стереотипов, основывающихся на непосредственном повседневном

опыте людей и доминирующих в социальной общности, которой

они принадлежат. «Обыденное сознание, как его характеризуют боль-

шинство исследователей, — это неоднородная, сложная, много-

слойная, противоречивая, стихийно сложившаяся совокупность

теоретически необобщенных знаний, представлений, житейских

суждений, чувств и настроений, порождаемых массовым опытом,

влияние социальной среды, ее обычаями и традициями», — отме-

чает М.Е.Миронов (1987. С.33).

Вместе с тем стоит отметить, что, при выраженном интересе к

предмету, четкого определения термина «обыденное сознание» в

психологии в настоящее время не существует. Имеет смысл соотнес-

ти его с другими сходными, во многом пересекающимися, но не

тождественными понятиями — прежде всего понятиями менталите-

та, обыденного мышления, социального мышления, социальных

представлений, здравого смысла.

«Все люди обладают обыденным, житейским представлением об

окружающем мире, иначе называемым “здравым смыслом”, позво-

ляющим им успешно ориентироваться и действовать в этом мире»,

отмечают А.И.Донцов и О.Е.Баксанский (1998. С.77), понимая «здра-

вый смысл» как естественно принимаемое объяснение и понимание

фактов окружающего мира. Проблема психологии «здравого смысла»

рассматривалась в работах автора теории атрибуции Фрица Хайдера

(1958), который описывал изменение атрибуции при объяснении

субъектом собственного поведения и поступков других людей. Даль-

нейшее развитие изучения обыденного сознания в области межлич-

ностного восприятия связано с работами Э.Джонса и К.Дейвиса

(1965), С.Бема, Г.Келли и др.

Понятию обыденного сознания близко понятие менталитета,

рассматриваемого как «некая интегральная характеристика людей,

8

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

8

живущих в конкретной культуре, которая позволяет описать своеоб-

разие видения этими людьми окружающего мира и объяснить спе-

цифику их реагирования на него» (Дубов, 1993. С.20). Чрезвычайно

распространено на уровне научного и обыденного знания понятие

национального менталитета. Сходным по смыслу представляется тер-

мин «народный менталитет», под которым понимается реально

функционирующее сознание, не опредмеченное в трактатах, в лите-

ратурных и философских произведениях (Попова, 1991. С.66). Мента-

литет включает в себя совокупность принятых и в основном одобря-

емых обществом взглядов, мнений, стереотипов, форм и способов

поведения. Понятие менталитета несколько уже понятия обществен-

ного сознания, так как характеризует его специфику, содержатель-

ную сторону. «Войдя в структуру индивидуального сознания, он

(менталитет. — Е.У.) с большим трудом оказывается доступен реф-

лексии. Обыденное сознание проходит мимо феноменов менталите-

та, не замечая их...» (Петровский, Ярошевский, 1996. Т.2. С.370).

О менталитете как о форме интеграции сознательного и бес-

сознательного в структуре личности говорит А.В.Петровский. Мента-

литет рассматривается как уровень, связывающий индивида с социу-

мом разной степени общности. При этом общечеловеческое начало,

противопоставляясь

специфическим

особенностям

менталитета,

служит основой преодоления косности, свойственной менталитету.

А.В.Петровский анализирует некоторые черты менталитета «советс-

кого человека». Вместе с тем менталитет не определяет фатально сис-

тему ценностей индивида. Петровский указывает, что «менталитет

общности и сознание индивида, члена этого общества, создают

единство, но не тождество» (Там же. С.369). Признавая справедли-

вость выделяемых Петровским качеств, имеет смысл отметить, что

особенности обыденного сознания, через которые социальный мен-

талитет становится принадлежностью сознания личности, как раз и

позволяют субъекту не совпадать полностью с принятыми в обществе

установками, расшатывать их и делать пригодными для жизни.

Анализ отдельных аспектов российского менталитета дан в рабо-

тах К.А. Абульхановой-Славской (1997а), А.В.Брушлинского (1997а),

А.И.Донцова,

О.Е.Баксанского

(1998),

А.Н.Славской

(1997а),

Н.Л.Смирновой, И.А.Джидарьян, В.А.Знакова (1991, 1993, 1997),

А.Я.Варга (1996), В.Н.Дружинина, И.А.Савченко (1996), Б.В.Дуби-

на, А.В.Толстых (1993), А.Н.Занковского (1996), Е.А.Климова (1993),

И.В.Кряж (1998), В.Ф.Петренко (1997), В.Ф.Петренко, О.В.Митиной

(1997), К.Муздыбаева (1997), О.П.Николаевой (1992), Д.В.Ольшан-

ского (1992), Н.Л.Смирновой (1997), В.А.Соснина (1998), А.Ш.Тхос-

това (1993) и др., — мы приводим лишь некоторые работы, показы-

вающие широту интереса к данной проблематике, многообразие

89

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

исследуемых вопросов и множественность теоретических и экспери-

ментальных подходов.

В отечественной психологии предметом продуктивных исследова-

ний стал профессиональный менталитет (Климов, 1991; Ерина, 1997;

Соснин, 1998), рассматриваемый как один из важнейших регуляторов

профессиональной деятельности. «Профессиональный менталитет

органично впитывает как проявления и особенности чувствований,

представлений, воззрений общности людей определенной области,

так и особый психологический уклад общества, влияющий на исто-

рический и социальный процессы» ( Соснин, 1998. С.7).

Социальные представления, составляющие предмет исследования

С.Московичи и его сотрудников, можно считать содержательным на-

полнением уровня обыденного сознания. Социальные представления

понимаются Московичи очень широко — как представления любой

модальности, разделяемые всеми членами общества. «Правомерно

предположить, что любые формы убеждений, идеологических взгля-

дов, знаний, включая науку, тем или иным образом являются со-

циальными представлениями» ( Московичи, 1995. №2. С.5). Наука и

идеология выступают как овеществленный универсум, овеществлен-

ные представления, а общедоступные знания, формы мышления и

действия в повседневной жизни, здравый смысл — как консенсусный

универсум, собственно социальные представления, которые сопротив-

ляются любой попытке их овеществления, представления в строго оп-

ределенных понятиях и образах. Здравый смысл, обыденные знания —

«это и есть в определенном смысле социальные представления, кото-

рые составляют нашу способность воспринимать, делать выводы, по-

нимать, вспоминать, чтобы придавать смысл вещам или объяснять

личную ситуацию» (Там же. С.6). Научные знания входят в круг со-

циальных представлений в виде «народной науки», «популярного зна-

ния» — тех сведений об устройстве мира, которые легко становятся до-

стоянием всех. Социальные представления, так же как и обыденное

мышление, не становятся предметом рефлексии в обычной жизни.

«Люди, разделяющие обыденные знания, в своей повседневной жиз-

ни не “рассуждают” по их поводу и не могут поместить их перед собой

как “предмет”, анализировать их...» (Там же. С.7). При характеристике

обыденного сознания мы будем опираться в том числе и на данные,

полученные Московичи и его сотрудниками. В отечественной науке

социальные представления рассматриваются в работах К.А.Абуль-

хановой-Славской (1997а), Т. В.Бобрышевой (1996), А.Я.Варга (1996),

А.И.Донцова, Т.П.Емельяновой (1985, 1987), О.П.Николаевой (1992),

И.М.Поповой (1991), С.В.Трушковой (1998) и других авторов.

В отечественной психологии продуктивно используется понятие

социальное мышление, предложенное К.А.Абульхановой-Славской,

90

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

близкое, но не совпадающее с понятием обыденного сознания. Со-

циальное мышление, как определяет автор, это одна из двух состав-

ляющих индивидуального сознания, обеспечивающих творчески-

конструктивную переработку информации, которая усваивается и

сохраняется благодаря другой стороне — констатирующей ( Абуль-

ханова-Славская, 1991. С.195). Мышление определяется автором как

социальное по предмету, в качестве которого выступают взаимоот-

ношения людей, социальные процессы; в них реализуются обще-

ственные отношения, сами люди и жизненный путь личности. С обы-

денным характером связывает Абульханова-Славская лишь отдельные

типы социального мышления. «Социальное мышление носит тот или

иной — поверхностный, стереотипный, обыденный характер, если у

личности отсутствует интеллектуальная культура, потребность к ре-

шению все более сложных задач, а интеллектуальная поспешность и

житейская суета препятствуют поискам все более тонких и суще-

ственных зависимостей» (Абульханова-Славская, 1997. С.29).

Абульханова-Славская опирается на существующую в психологии

традицию различения уровней мышления, например, по их связи с

житейской или научной практикой. Как отмечает Ивана Маркова,

предположения о различии между обыденным (нерефлексивным)

и рациональным (рефлексивным) мышлением было высказано

Дж.Болдуином, а затем развито в работах Ж.Пиаже, Дж.Мида,

Л.С.Выготского, С.Л.Рубинштейна. «Люди обладают способностью

понимать, объяснять и сообщать свои знания и мнения об опре-

деленных явлениях на разных уровнях сознания. ...В некоторых кон-

текстах они могут мыслить и выражать свою позицию достаточно

поверхностно, в то время как определенные ситуации требуют от них

выполнения нравственных обстоятельств и конкретных поступков»

(Маркова, 1996. С.57). Обыденное мышление характеризуется прежде

всего через особенности своего функционирования, оно протекает

опираясь в основном на «привычку» (термин Болдуина) и имеет

социальный характер. «Обыденные, или социальные репрезентации

составляют часть символического социального окружения, которое

воссоздается через действия людей и их общение. Символическая со-

циальная среда, в которой живут люди, а также их действия пред-

ставляют собой фундаментальные характеристики всех институциа-

лизированных социо-культурных феноменов, таких, как традиции,

языки или научные парадигмы... Можно предположить, что уровни

мышления, относительно устойчивые для различных культур и поко-

лений, неосознанно воспроизводятся и заново формируются в дея-

тельности и общении индивидов» (Маркова, 1996. С.58—59). Симво-

лическая социальная среда дает своим членам знания и убеждения,

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

91

которые нерефлексивно воспринимаются как само собой разуме-

ющиеся и входят в систему отношений к миру помимо желания

субъектов. «Люди, живущие в условиях определенной социальной,

культурной и политической системы, неосознанно усваивают идеи и

способы мышления, которые в неявной форме навязываются им этой

системой, даже если они не принимают их и придерживаются про-

тивоположных взглядов» ( Маркова, 1996. С.56). Рефлексивное мыш-

ление возникает в случае затруднений, проблемных ситуаций, ког-

да привычные действия внезапно прерываются, и представляет

собой «вызов установившимся, привычным способам мышления и

действия» (Там же. С.66), когда мышление высвобождается из кол-

лективных форм, в которые было заключено. Содержание обы-

денного и рефлексивного мышления может быть согласованно или

противоречиво.

В отечественной психологии противопоставление научных и жи-

тейских понятий анализировал Л.С.Выготский, связывая формирова-

ние житейских понятий с опорой на непосредственный практичес-

кий опыт, а научных — с опорой на связи с другими понятиями. Это

делает возможным осознавать пути формирования научных понятий,

делать их предметом рефлексии.

Рассмотренные понятия близки по смыслу понятию обыденного

сознания, но рассматривают данный феномен преимущественно с

опорой на содержательные характеристики. В дальнейшем мы будем

учитывать это, но значимым для нас будет прежде всего определение

обыденного сознания через особенности форм репрезентации инфор-

мации, определяемые в свою очередь особенностями доминирующей

формы знакового опосредствования.

Говоря об обыденном сознании, необходимо определить его мес-

то в ряду других форм психического отражения. Индивидуальное со-

знание понимается как многоуровневое и гетерогенное образование.

Обыденное сознание будет нами рассматриваться как один из уров-

ней индивидуального сознания, обладающий своей спецификой, оп-

ределяемой особенностями доминирующей формы знакового опос-

редствования. Обыденное сознание расположено на стыке различных

психологических образований индивидуальной и общественной при-

роды. Опираясь на существующее в психологической литературе по-

нимание данного феномена, можно сказать, что обыденное сознание

занимает положение медиатора по отношению к: 1) общественному

и индивидуальному сознанию; 2) мифологическому и научному от-

ражению мира; 3) бессознательному и рефлексивному сознанию. Бу-

дучи принадлежностью индивидуальной психики, обыденное созна-

ние, как подчеркивают многие авторы, в значительной степени

92

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

связано с общественным сознанием, с социальными стереотипами,

социальными представлениями. И в то же время, являясь уровнем

индивидуального сознания, оно обладает значительной гибкостью,

вариативностью. Содержание обыденного сознания имеет во многом

нерациональный характер, но активно включает в себя и элементы

научного знания, которые свободно сосуществуют друг с другом. Со-

держание обыденного сознания с трудом поддается рефлексии, но в

то же время не является полностью бессознательным. Субъект знает о

его содержании, но основания выносимых суждений не становятся

предметом личностной рефлексии: «Это так, потому что так оно и

есть». Как отмечают А.И.Донцов и О.Е.Баксанский, «обычный чело-

век не погружается в размышления о том, что для него реально и что

он знает, как минимум до тех пор, пока не сталкивается с соответ-

ствующими проблемами. Собственная реальность и собственное зна-

ние этой реальности считаются само собой разумеющимися для

обычного человека» (Донцов, Баксанский, 1998. С.76).

Даже при отсутствии рефлексии и разнообразии обыденных кар-

тин реальности обыденное сознание — достаточно надежный инстру-

мент адаптации человека к окружающему миру. В работе А.И.Донцова

и О.Е.Баксанского анализируются схемы объяснения и понимания

мира, существующие на уровне архаического, мифологического от-

ражения и на уровне научного мышления. «Результаты проведенного

исследования позволяют выдвинуть гипотезу о наличии в процессе

человеческого познания прототипических схем понимания и объяс-

нения и получить представление об их содержании, структуре, назна-

чении и функциях» (Там же. С.89).

Исходя из понимания места обыденного сознания в ряду других

форм психического отражения, далее будут рассмотрены такие его

особенности, как нерациональный характер, социальная природа,

близость мифологическому уровню отражения.

В работах В.Ф.Петренко (1997), А.Г.Шмелева (1994) и других осо-

бенности обыденного сознания исследовались методами психосеман-

тики. Различные аспекты политического менталитета были предметом

анализа в работах В.Ф.Петренко и О.В.Митиной (1997). В диссертации

А.Закирова (1994) методами психосемантики исследовались особен-

ности обыденного сознания на материале киргизского фольклора.

Психосемантический подход применялся для исследования обыден-

ных экологических представлений (Кряж, 1998). Близость обыденно-

го и научного объяснения рассматривалась в работе А.В.Юревича

(1993).

Остановимся на некоторых работах отечественных психологов,

проведенных в последнее время. В лаборатории К.А.Абульхановой-

Славской проводится исследование различных сторон отечественной

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

93

ментальности в кросс-культурном и динамическом аспекте. Предме-

том специального изучения были представления о правде и лжи ( Зна-

ков, 1993, 1997), репрезентации интеллектуальности (Смирнова,

1993, 1994), о порядочности, счастье (Джидарьян, 1997), осознавае-

мых и неосознаваемых аспектах жизненного пути личности ( Берези-

на. 1997).

Обобщая результаты исследования российской ментальности,

К.А.Абульханова-Славская отмечает, что ее первой характеристикой

оказалось «преобладание морального сознания — моральных пред-

ставлений над политическими и правовыми (но пока нельзя сказать,

что и над экономическими). Это не представления о добре и зле ... а

прежде всего чувство ответственности и совесть» (Абульханова-Славс-

кая, 1997. С.23). Но моральные представления, преобладающие над

правовыми, приобретают специфический характер. В России мораль

носит «конвенциональный» характер, т.е. основана на некотором ус-

ловном соглашении типа «ты — мне, я — тебе» ( Абульханова-Славе-

кая, 1997. С.23).

В качестве второй характеристики российской ментальности

Абульханова-Славская называет неразрывную связь представлений о

Я с представлениями об обществе. В работе Г.Э.Белицкой получены

данные о том, что исходным параметром оценки себя в отечествен-

ной ментальности можно считать параметр «Я — общество», «Я —

социум», а не обычный параметр «Я — другой» (1991). «В отечествен-

ном... фактически тотемном самосознании, государство предстало как

некий гобсоновский “Левиафан”, с которым каждый оказался свя-

зан лично, непосредственно и нерасторжимо» (Абульханова-Славская,

1997. С.24).

Так, в работе Н.Л.Смирновой показана тесная связь представле-

ний об интеллектуальности с социально-этическими характеристика-

ми личности — скромностью, порядочностью, доброжелательнос-

тью, добротой. «Результаты факторного анализа подтверждают, что

социально-этический фактор — наиболее важный компонент в пред-

ставлениях об интеллектуальности личности. Этот результат согласу-

ется с данными, полученными на японской выборке, и расходится с

результатами американского и финского исследований, в которых

показана ведущая роль когнитивного компонента» (Смирнова, 1994.

С.67). По данным Смирновой, для большинства отечественных рес-

пондентов представления об умном человеке связаны с образом муж-

чины. Вместе с тем, как отмечает автор, это ставит специальную про-

блему, так как ведущими характеристиками интеллектуальности в

российской ментальности оказываются составляющие женского, а не

мужского ума. «Другими словами, в обыденном сознании умный че-

ловек ассоциируется с мужчиной, которому присущи черты женско-

94

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

го (социального) ума» ( Смирнова, 1997. С. 128) Но это противоречие

редко анализируется носителями.

В работе Т.Н.Березиной рассматривается соотношение осознава-

емых и неосознаваемых аспектов жизненного пути личности. Анализ

экспериментального материала позволяет автору сделать вывод о

том, что сознательное и неосознаваемое отражения человеком соб-

ственного прошлого, настоящего и будущего существенно различа-

ются. На сознательном уровне человек ориентируется преимуще-

ственно на бытующие в обществе, социально принятые ориентиры,

а на более глубоком — на вещи более экзистенциальные и даже фи-

зиологические — на события, представляющие угрозу для жизни, на

период сексуального созревания, рождение ребенка, насилие со

стороны других лиц.

В работе Р.Н.Щербакова рассматривается взаимодействие школь-

ных знаний по естественным наукам и здравого смысла учащихся.

Автор отмечает сопротивление здравого смысла усвоению многих

проблем естественных наук, в частности физики. «Понятия и законы

ее часто находятся в явном несогласии со здравым смыслом, порой

принимают форму парадоксов и не столь уж очевидны, как повсед-

невные знания, что, разумеется, создает дополнительные трудности

в их понимании» ( Щербаков, 1993. С.54).

В работе, посвященной изучению экологического сознания детей

и подростков (Шагун и др., 1994), эмоциональное отношение к окру-

жающей среде и наличие готовности к конкретным действиям изуча-

лись в плане возможных перспектив воспитательного воздействия.

Сама структура экологического сознания специально не рассматри-

валась, однако авторы обращают внимание на наличие расхождений

между высокой эмоциональностью по отношению к загрязнению ок-

ружающей среды и низкой готовностью к личным действиям, что

можно интерпретировать как общую свойственную обыденному со-

знанию терпимость к противоречиям. Как показывают результаты,

отношение к загрязнению окружающей среды на уровне обыденного

сознания позволяет личности адаптироваться в имеющейся ситуа-

ции, осознавая негативные эмоции, имея мнение о необходимости

политических действий и избегая собственного участия в решении

проблемы.

Эти и другие работы показывают, что в обыденной жизни нор-

мальные взрослые люди действуют, опираясь не на логические выво-

ды, доступные их интеллекту, а повинуясь совершенно иным тенден-

циям, состоящим в стремлении сохранить единство с группой, не

менять уже сложившегося мнения, следовать эмоциональным реак-

циям, воспроизводить в своем поведении стратегии, выработанные в

ходе эволюции и сохраняющиеся тысячелетиями. Ведущими, фунда-

95

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

ментальными характеристиками обыденного сознания, как показы-

вают теоретические и эмпирические исследования, являются его не-

рациональный характер и социальная природа.

1.5.1.1. НЕРАЦИОНАЛЬНЫЙ, ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ

ХАРАКТЕР ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

Говоря об обыденном сознании, практически все исследователи

отмечают его нерациональный характер, игнорирование законов ло-

гики, отказ от научной информации.

Гегель, анализируя диалектику Платона, противопоставлял ее

обыденному сознанию, обыденному представлению. «Дело в том, что

вообще каждому сознанию смутно предносится единство противопо-

ложностей. Но обыденный способ представления, не доходящий до

сознания разумного, при этом всегда удерживает противоположнос-

ти врозь друг от друга, как будто они противоположны лишь опреде-

ленным образом» ( Гегель, 1994. С. 166). Обыденное мышление, в отли-

чие от диалектического, отмечая различия суждений, «не соединяя

этих мыслей, оставляет в силе взятое отдельно одно, а затем так же и

отдельно другое» (Там же. С. 167).

С.Московичи, как и многие другие авторы, изучавшие обыден-

ное сознание современного человека, отмечали, что в психике совре-

менного цивилизованного человека существует некоторый феномен,

детерминированный его принадлежностью к некоторой социальной

группе и определяющий его «нерациональное», «иррациональное»

восприятие действительности. Особенности этого феномена очень

близки особенностям «первичных процессов» — бессознательного —

описанным Фрейдом, предсознательного, мифов, детского мышле-

ния и массового сознания, массовой психологии. По словам С.Мос-

ковичи, «можно удивляться сходству между психологией обыденных

представлений и психологией бессознательного, которая ... очерчена

Фрейдом. Но если для Леви-Брюля эта психология выражает альтер-

нативную рациональность, то для Фрейда она выражает собственно

иррациональность» ( Московичи, 1995. №1. С. 14).

На терпимость к противоречиям на уровне обыденного сознания

указывает М.Н.Мусхелишвили. «Эти противоречия могут даже не за-

мечаться, ибо вступающие в противоречие содержания сознания от-

носятся субъектом к разным фрагментам или аспектам картины мира,

а потребность в состыковке этих фрагментов отсутствует. Это возмож-

но лишь в силу того, что на фактическое поведение или оценку ситу-

ации влияет лишь частный фрагмент картины или правило, учитыва-

ющее только часть сведений о мире» ( Мусхелишвили, 1993. С. 15).

96

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Противоречивость обыденного сознания определяется его глу-

бинной связью с ранними, детскими способами мировосприятия.

Л.С.Выготский, говоря о развитии понятийного мышления, отме-

чал, что «хотя мышлению взрослого человека доступно образование

научных понятий и оперирование ими, тем не менее далеко не все

оно заполнено этими операциями. Если мы возьмем формы челове-

ческого мышления, проявляющиеся в сновидении, то обнаружим

там этот древний примитивный механизм комплексного мышления,

наглядного слияния, сгущения и передвижения образов... Псевдопо-

нятия составляют не только исключительное достояние ребенка. В

псевдопонятиях чрезвычайно часто происходит и мышление в на-

шей обыденной жизни. ...Высшие формы комплексного мышления в

виде псевдопонятий являются такой переходной формой, на кото-

рой задерживается и наше житейское мышление, опирающееся на

обычную речь» ( Выготский, 1982. Т.2. С.168—169).

Содержание обыденного сознания основано на житейских поня-

тиях, формирующихся в дошкольном возрасте и предшествующих

научным понятиям. Житейские понятия образуются в результате сти-

хийного обобщения опыта ребенка. В этом случае обобщение, как

показал Выготский, строится по типу комплекса. В основе создания

комплекса лежат фактические связи, открываемые в непосредствен-

ном опыте, они весьма ситуативны и необязательны: «...в отличие

от понятия конкретный элемент входит в комплекс как реальная

единица со всеми своими фактическими признаками и связями.

Комплекс фактически сливается с конкретными предметами, вхо-

дящими в его состав и связанными между собой. Это слияние обще-

го и частного, комплекса и элемента ... составляет самую существен-

ную черту комплексного мышления...» (Там же. С. 146). Комплексное

мышление завершается формированием псевдопонятий — образова-

ний, внешне похожих на научные понятия, но построенных по дру-

гим основаниям. Псевдопонятий достаточно для бытового общения

и решения конкретных практических задач, именно они и составля-

ют основное содержание обыденного сознания. Исследования зару-

бежных и отечественных ученых показывают, что действительно, в

обыденной и часто в профессиональной жизни мы опираемся на ир-

рациональные модели действительности, имеющие природу комп-

лексного мышления.

Так, в исследовании А.Ш.Тхостова (1993, 1994) анализируется

широкая распространенность в обыденном сознании представлений

о болезни и здоровье, построенных по схемам мифологического

мышления, успешно ассимилирующего современные научно-техни-

ческие реалии. «Крайне популярны до настоящего времени водопро-

водные и гидравлические объяснения работы организма и нарожда-

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

97

ющиеся новейшие аналоги с компьютерами, атомными реакторами

и прочей новой техникой» (Тхостов, 1993. С. 10). И именно эти мо-

дели не только служат основой реальных действий по восстановле-

нию и сохранению здоровья, но и оказывают воздействие на тече-

ние болезни.

Нерациональная картина мира присутствует не только в такой

загадочной и очень значимой для человека сфере, как болезнь и соб-

ственное тело вообще. Она может существовать параллельно с рацио-

нальными научными знаниям, определяя профессиональное поведе-

ние. Например, интересные данные получены Ан Нгуен-Ксуан при

исследовании ментальных моделей электричества, существующих в

обыденном сознании. Их отличает прежде всего несогласованность

отдельных элементов знаний. «Модели имеют важную особенность:

они являются локальными моделями, базирующимися на идеях, не

всегда согласующихся друг с другом» (Ан Нгуен-Ксуан, 1996. С. 13).

Работающие с электричеством испытуемые обладали противоре-

чивыми, порой взаимоисключающими представлениями об особен-

ностях переменного тока, ситуации короткого замыкания и пр. Эти

противоречия были заметны при логическом анализе отдельных эле-

ментов знания, но не мешали осуществлению практической деятель-

ности. Кроме того, «во всех изученных нами ситуациях электричество

понималось как материальный элемент, который может накапливать-

ся и сохраняться. Все эти особенности совпадают с тем, что есть у

жидкости, которая может двигаться, а может и останавливаться, как

в случае удержания электричества внутри человеческого тела или на

поверхности неисправной машины» (Там же). При постоянном взаи-

модействии с электричеством, даже имея точное знание о его дей-

ствительной природе, человек строит представление о нем на основе

модели знакомой и привычной материи — жидкости. На обыденном

уровне манипулировать можно с материальным объектом, лучше все-

го знакомой и понятной природы, и сложное для образного пред-

ставления электричество редуцируется к известному образу, имею-

щему совершенно другую природу.

Противоречивостью обладают и представления о социальной и

психологической реальности. Так, например, отмечено, что на уров-

не здравого смысла сосуществуют представления об интеллекте как о

неотъемлемом личностном качестве, и в то же время — о прямой свя-

зи интеллекта с уровнем материального благосостояния. «Представ-

ления о существовании связи между “тем, что мы имеем” и “тем, кто

мы есть” противоречивы: существует, с одной стороны, культурная,

“идеалистическая” концепция личности как автономной индивиду-

альности, а с другой — негативно нагруженное, “материалистичес-

кое” представление о том, что собственность и богатство могут регу-

4 - 1557

98

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

лировать не только крупномасштабные социальные процессы, но так

же межличностные отношения и восприятия» (Диттмар, 1997. С.34).

Это дает возможность многим авторам указывать на близость обы-

денного сознания бессознательному, в частности коллективному бес-

сознательному. Так, И.Г.Дубов, говоря о близком понятии мента-

литета, отмечает, что «осознаваемые элементы менталитета тесно

связаны с областью бессознательного (а может быть, и базируются

на ней), понимаемого как коллективное бессознательное» (Дубов,

1993. С.21).

1.5.1.2.

СОЦИАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

Обыденное сознание характеризуется закрепленностью в социу-

ме. Содержание обыденного сознания общее для всех людей одной

культуры, одной социальной группы. «Реальность повседневной жиз-

ни представляется мне как интерсубъективный мир, который я раз-

деляю с другими людьми. Именно благодаря интерсубъективности

повседневная жизнь резко отличается от других осознаваемых мною

реальностей» ( Бергер, Лукман, 1995. С.43). Собственно говоря, сам

факт существования общества как такового определяется наличием

общих социальных представлений, единством принятых в обыденном

сознании норм, правил, ценностей, знаний и пр.: «то, что челове-

ческие сообщества думают о своем собственном бытии, те значения,

которыми они наделяют себя самих, являются необходимой частью

их реального существования, а не просто его отражением» (Москови-

ей, 1995. № 1. С.6).

Как считает С.Московичи, они и формируются для того, чтобы

помочь преодолеть неопределенность через создание «групповой

субъективной реальности» и уменьшить «некоммуникационное по-

ле», область восприятия, не разделенную с другими: «... социальные

представления прежде всего и главным образом предназначены для

того, чтобы сделать коммуникацию относительно непроблематичной

в группе и уменьшить ... “неопределенность” через некоторую сте-

пень консенсуса между ее членами» (Московией, 1995. №2. С.10). Как

указывает Д.Кэмпбелл, возможность использовать информацию, вы-

ходящую за пределы индивидуального опыта — одна из основных

прагматических ценностей (выгод) социального способа существо-

вания как на уровне человека, так и на уровне животных. «Доверие,

доверчивость, склонность принимать на веру или функциональные

эквиваленты этих диспозиций необходимы любым реципиентам и

имеют приспособительную ценность, даже если реципиенты иногда

могут быть введены в заблуждение» (Кэмпбелл, 1979. С.80). Ценность

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

99

коммуникации и ценность доверия к коммуникации, а значит и

принятие разделяемых другими норм, идеалов, знаний Кэмпбелл

называет универсальными ценностями человеческого сообщества.

Обыденное сознание является тем уровнем, который в наибольшей

степени способствует сохранению группового (на уровне культуры

или микрогруппы) единства, т.к. позволяет подтверждать истинность

и значимость принятых мнений. Формируется взаимоподкрепляемая

связь — если данное мнение принято в данном обществе, рассмат-

ривается как правильное большинством — значит оно верно, и мое

мнение как бы уже не нуждается в дополнительном доказательстве,

а с другой стороны, если я с ним соглашаюсь — я подтверждаю

принадлежность группе.

Стереотипы обыденного сознания присваиваются индивидами

через освоение группового опыта, опору на общее мнение, что мож-

но считать побочным (или важнейшим?) эффектом социализации.

Частным проявлением такого эффекта можно считать влияние груп-

пового мнения на индивидуальное, известное как проявление кон-

формизма, «огруппления мышления» ( Майерс, 1997), групповой по-

ляризации и пр.

В обычной жизни искажения могут в большей или меньшей сте-

пени осознаваться, но сам факт принадлежности данной культуре

позволяет приобрести «проверенные» и удобные механизмы объясне-

ния мира вообще и отдельных событий.

Основным «местом хранения и воспроизводства» обыденного

сознания является язык. В.А. Шкуратов определяет обыденное созна-

ние как поле чистой вербальности, но связанной как с рациональ-

ным, так и с эмоционально-аффективным уровнем. «Обыденное

сознание — это стихия слова, подкрепленная всеми возможными

средствами, вплоть до “научных”, но преимущественно поперемен-

ным сопереживанием говорящих друг с другом и знанием ими кон-

текста диалога» ( Шкуратов, 1997. С.205—206). В этом определении

подчеркивается значимый в контексте данной работы двойственный

характер обыденного сознания, при котором система знаков языка

получает дополнительную нагруженность аффективными смысловы-

ми связями.

1.5.1.3. ОБЫДЕННОЕ СОЗНАНИЕ И ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА

Мысль о том, что обыденное восприятие действительности обла-

дает выраженным своеобразием и не сводимо к системе научных,

рациональных знаний о ней, давно и прочно существует в лингвис-

тике, восходя к учению В. Гумбольдта о «внутренней форме» языка.

4*

100 Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

«Коротко говоря, идея наивной модели мира состоит в следующем: в

каждом естественном языке отражается определенный способ вос-

приятия мира, навязываемый в качестве обязательного всем носите-

лям языка. В способе мыслить мир воплощается цельная коллективная

философия, своя для каждого языка. Иногда она называется наивным

реализмом (термин Р.Халлинга и В.Вартбурга) потому, что образ

мира, запечатленный в языке, во многих существенных деталях отли-

чается от научной картины мира» (Апресян, 1995. С.629). Это различие

может быть малозаметным носителям сознания и выявляется в спе-

циальных исследованиях.

Об искажениях, вносимых в наши знания о мире словами, гово-

рил Френсис Бэкон, называя их идолами площади: «...но тягостнее

всех идолы площади, которые проникают в разум вместе со словами

и именами», идолы площади входят в наш разум незаметно и обра-

щают свою силу против него. Идолы площади имеют коммуникатив-

ный характер, они «происходят как бы в силу взаимной связности и

сообщества людей. Эти идолы мы называем, имея в виду порождаю-

щее их общение и сотоварищество людей, идолами площади. Люди

объединяются речью. Слова же устанавливаются сообществом сооб-

разно разумению толп. Поэтому плохое и нелепое установление слов

удивительным образом осаждает разум» (Бэкон, 1978. Т.2. С.19). В ре-

зультате возникает трудно преодолимая помеха установления исти-

ны — определения состоят из слов, которые уже существуют, а

большая часть слов «имеет своим источником обычное мнение и

разделяет вещи в границах, наиболее очевидных для разума толпы»

(Там же. С.25).

Ф.Бэкон неявно опирался на положение о системном характере

языка, развитое впоследствии Ф. де Соссюром. Из этого положения

следует, что означаемое (то, как мы производим категоризацию дей-

ствительности, какие впечатления мы объединяем) определяется че-

рез системные связи означающих. Это позволяет понять принцип пе-

редачи искажений обыденного сознания. Устойчивость и медленное

изменение языка способствуют сохранению накопленного опыта и

его отставания от быстро меняющихся рациональных знаний о мире.

В современной гуманитарной науке активно используется поня-

тие «дискурс», т.е. семиотический процесс, реализующийся в раз-

личных видах дискурсивных практик. Когда говорят о дискурсе, то в

первую очередь имеют в виду специфический способ или специфи-

ческие правила организации речевой деятельности. В таком смысле в

научный обиход это понятие ввел М.Фуко. Он полагал, что каждая

историческая эпоха, каждая научная дисциплина, определяется спе-

цифической «формой знания» — понятийным аппаратом с тезаурус-

ными взаимосвязями. В речевой практике она реализуется как строго

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

101

заданный код — свод предписаний и запретов. Эта языковая норма

бессознательно предопределяет языковое поведение и мышление

индивидов. В результате «воля-к-знанию», как считал Фуко, через

воздействие дискурса оборачивается «волей-к-власти» ( Современное

зарубежное литературоведение, 1996. С.46). Именно через дискурс со-

циум в максимальной степени подчиняет себе субъекта.

Для языковой картины мира, в отличие от естественнонаучного

знания, характерна обязательность действия при одновременно по-

луосознаваемом или совсем не осознаваемом характере. Ее важней-

шая особенность — внутренняя безусловная достоверность, что сбли-

жает ее с мифом и символом, обладающими для субъекта такой же

силой влияния. «Картина мира рассматривается ее носителями не как

картина и осознается не как исторически конкретное видение реаль-

ности, а как смысловой двойник мира» (Роль человеческого фактора в

языке, 1988. С.46). Образ мира воспринимается в картине мира как

сама реальность. Применительно к языковой картине мира это озна-

чает, что реальность для носителя языка воспринимается именно так,

как она поименована, категоризована в языке.

Как показывают результаты исследований, в частности, Е.С. Яков-

левой, можно говорить о несомненном приоритете в языковой кар-

тине мира архетипических, мифологических представлений о про-

странстве и времени (Яковлева, 1994). В реальной жизненной практике

линейное восприятие времени соседствует с циклическим на про-

тяжении всей истории, и модель мира современного человека в этом

отношении исключением не является. Речь может идти лишь об отно-

сительном преобладании того или другого, и то в разных сферах.

Восприятие времени как циклического, повторяющегося сосед-

ствует в современной языковой картине мира с представлением о

линейном, неповторяющемся. В современном состоянии русского

языка наличествуют как архаический, связанный с мифом, так и со-

временный, свойственный научной картине мира подходы: «...едва ли

не любое явление, связанное с временем, может концептуализиро-

ваться двояким образом... Язык сохраняет и отражает эту двойствен-

ность... Естественный язык предоставляет нам достаточные средства,

чтобы отразить различные метафоры времени», что позволяет сохра-

нять немалую степень свободы (Булыгина, Шмелев, 1997. С.381). С од-

ной стороны, мы знаем, что время необратимо, а значит события

имеют единичный характер. С другой стороны, мы отмеряем время по

циклическим промежуткам разной длины — суткам, в которых по-

вторяется смена дня и ночи, неделям, годам. При этом особо вы-

ражены собственно мифологические признаки. «Как кажется, фактом

русского языкового сознания является выделенность таких аспектов

времени, как цикличность, космологичность, активность» — отме-

102

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

чает Е.С.Яковлева в работе, посвященной изучению русской языко-

вой картины мира (1994. С.307).

Особенность наивной модели мира, запечатленной в языке, как

подчеркивает Ю.Д.Апресян, выражается в антропоцентризме или

даже эгоцентризме, и проявляется в том, что для многих языковых

значений представление о человеке выступает в качестве естествен-

ной точки отсчета. Высказывания строятся на основе пространст-

венно-временных характеристик, отличающихся от научного пред-

ставления о физическом мире. «...Наивная физика пространства и

времени — это релятивистская физика, хотя и в другом смысле, чем

эйнштейновская. Пространство и время релятивизированы взглядом

говорящего на мир» ( Апресян, 1995. С.639), организованы вокруг той

точки, в которой размещается в данный момент говорящий.

«“Окрестность говорящего” можно было бы назвать архаической

моделью пространства, поскольку оно отражает восприятие простран-

ства древним человеком, а именно — это та часть пространства, кото-

рую он способен непосредственно воспринять, в той или иной мере

самостоятельно освоить и узнать. <...> Языковое отражение “наивной

философии” носит явные следы архетипических представлений о про-

странстве, что, как кажется, позволяет говорить об “архетипической

основе” языкового отражения пространства» ( Яковлева, 1996. С.64—66).

Антропоцентризм языковой картины мира отражает мифологическое

восприятие действительности, в котором пространство и время нео-

днородно, а его «качество», ценность, определяется находящимися в

нем объектами и их положением по отношению к центру.

Архаичность языковой картины мира и ее близость мифологичес-

кой модели закономерна и в то же время парадоксальна. Законо-

мерность определяется историческим единством языка, медленным

темпом его изменения, а парадоксальность — противоречием между

обобщенной формой языковых понятий, их абстрактным характером

и близостью чувственному восприятию. В языковой картине мира со-

четаются очень ранний уровень знакового опосредствования — уро-

вень индексов, свойственный мифу, фрейдовскому вытесненному

предсознательному и сенсомоторному интеллекту, и уровень сим-

волов, что снимает однозначность индексов и позволяет языку раз-

виваться. За счет использования символов языковая картина мира об-

ладает внутренней противоречивостью, соединяя представление о

мире, центрированном вокруг человека и пригодном для его жизни,

с миром враждебным. Особую сферу языка составляют обсценные

выражения, употребление которых нарушает социальное табу. Этот

фрагмент общей языковой картины мира отражает «неправильный»

член оппозиции «правильного — неправильного» пространства. Как

отмечает Ю.И.Левин, мир, описываемый обсценной лексикой, — это

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

103

«мир, в котором крадут и обманывают, бьют и боятся, в котором “все

расхищено, предано, продано”, в котором падают и не поднимают-

ся, берут, но не дают, в котором люди работают до изнеможения,

либо халтурят — но в любом случае относятся к работе, как и ко всем

окружающим, с отвращением либо с глубоким безразличием» (Ле-

вин, 1998. С.819), — мир, не пригодный для жизни.

1.5.1.2.

ОБЫДЕННОЕ СОЗНАНИЕ И МИФЫ

Как отмечают многие авторы (С.Московичи, Р.Барт, А.Ш.Тхос-

тов, Т В.Бобрышева, В.В.Дашевский и другие), по своим структур-

ным и содержательным особенностям обыденное мышление совре-

менного человека в достаточной степени близко мифологическому.

Рациональные знания, научные сведения, то, что называется folk-

science (популярная наука), в обыденной жизни людей организованы

во многом подобно мифам, существуя скорее как убеждения, а зна-

чит для них характерны особенности «примитивной», а не «цивили-

зованной» ментальности. Им, т.е. архаическому сознанию, мифам и

т.п., свойственны нечувствительность к противоречиям, подвижность

границ между внутренней и внешней реальностью, однородность со-

держания, аффективная насыщенность. О присутствии в обыденном

сознании элементов мифологического мышления говорят Ю.М.Лот-

ман и Б.А.Успенский в цитированных выше работах.

Многие авторы считают возможным проводить прямые парал-

лели между социальными представлениями и мифом. В частности, на

их близость как на абсолютный факт указывает Т.В.Бобрышева. «Глу-

бинный уровень социальных представлений оказывается генетичес-

ки связанным с мифом. ...Можно сказать, что в определенных усло-

виях социальные представления являются формой, а миф — их

содержанием» ( Бобрышева, 1996. С.39). Хотя, если опираться на ра-

боты С.Московичи и сотрудников, то более точным было бы прямо

противоположное утверждение — именно разнообразные социаль-

ные представления могут быть содержанием, имеющим форму ми-

фа, функционирующими как миф.

А.И.Донцов и О.Е.Баксанский, рассматривая схемы понимания и

объяснения реальности, действующие на уровне научного знания и

мифа, не дифференцируют мифологический уровень отражения и

уровень обыденного сознания, здравого смысла: «для вычленения

основных особенностей и закономерностей, характеризующих “здра-

вый смысл” и научные представления об окружающем мире, авторы

предлагают обратиться к более частному, но зато конкретному мате-

риалу — мифам — и остановиться на соотношении архаичных ми-

104 Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

фичных и научных представлений об окружающем мире» ( Донцов,

Баксанский, 1998. С.78).

Мифологический характер представлений нормального современ-

ного человека о болезни и здоровье отмечает А.Ш.Тхостов. Рассмат-

ривая представление о болезнях и их причинах в обыденном созна-

нии, он показывает, что они организованы в точном соответствии со

структурой и функциями мифов, понимаемыми прежде всего в со-

ответствии с семиотической теорией Р.Барта. При любом уровне

фантастичности и ирреальности эти представления оказываются дей-

ственными и вызывают позитивный эффект. Мифологическое строе-

ние представлений о болезни не только чрезвычайно прочно суще-

ствует в сознании, но представляется автору неизбежным. «Миф

нельзя “отменить” прежде всего потому, что представления о болез-

нях по самой своей структуре и способу формирования принципиаль-

но мифологичны, и стремление современной медицины избавиться

от мифологизации следует признать по крайней мере утопическим»

(Тхостов, 1993. С.15). Мнение Тхостова особенно интересно именно

использованной бартовской моделью, на которой имеет смысл оста-

новиться подробнее. Предложенная Р. Бартом семиотическая схема

мифа вызвала в свое время возражения других специалистов и была

впоследствии отвергнута автором. Не вызывает сомнения, что пред-

ставления о здоровье и болезни, рассмотренные Тхостовым, действи-

тельно организованы в точном соответствии с моделью Барта. Одна-

ко эта модель отражает не строение мифа, а строение обыденного

сознания, на чем стоит остановиться подробнее.

Анализ работ, посвященных исследованию обыденного сознания

в отечественной и зарубежной литературе, показывает, что феномен

обыденного сознания описывается как обладающий следующими

специфическими особенностями: его содержание обладает внутрен-

ней противоречивостью, иррациональностью; обыденное сознание

имеет социальную природу, разделяется большой группой людей;

обыденное сознание тесно связано с языковой картиной мира, опи-

рается на актуальный дискурс.

Перечисленные особенности, как отмечают многие авторы,

близки особенностям мифов, что позволяет, по их мнению, го-

ворить о мифологической природе обыденного сознания. В диссер-

тации В.В.Дашевского, посвященной мифологизации политического

сознания, мифологическое сознание определяется как один из ос-

новных типов обыденного сознания (Дашевский, 1997. С. 10). Вместе

с тем представляется, что утверждение о мифологической природе

обыденного сознания нуждается в более детальной проверке, осно-

ванной на анализе особенностей доминирующей формы знакового

опосредствования.

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

105

1,5.2. ОСОБЕННОСТИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ,

ОПРЕДЕЛЯЕМЫЕ ПРИРОДОЙ СИМВОЛА КАК

ДОМИНИРУЮЩЕГО

СРЕДСТВА

РЕПРЕЗЕНТАЦИИ

Обыденное сознание, хотя и включает в себя элементы, органи-

зованные по типу мифа, является по сравнению с ним более поздним

уровнем, на котором слово, по выражению Л.С.Выготского, высту-

пает знаком комплекса, используется уже как символ, но еще не как

знак. Различия между мифологическим и символическим уровнями

хорошо определяются особенностями знакового опосредствования,

доминирующими на одном и на другом уровнях. Эти различия в фун-

кционировании знаков можно наглядно проиллюстрировать на при-

мере концепции мифа, предложенной Р.Бартом (Барт, 1996) в ран-

ний период своего творчества.

Р.Барт, рассматривая миф с семиотической точки зрения, опре-

делял его как вторичную знаковую систему. «...Миф представляет со-

бой особую систему в том отношении, что он создается на основе уже

ранее существовавшей семиологической цепочки: это вторичная зна-

ковая система. То, что в первичной системе было знаком (итог ассо-

циации понятия и образа), во вторичной оказывается всего лишь оз-

начающим ... Миф как бы возвышается на ступеньку над формальной

системой первичных знаков» (Там же. С.239). Барт называет этот уро-

вень метаязыком, т.е. надстраивающимся над первичными языковыми

средствами. Однако как было отмечено семиологами (У.Эко, И.Пец-

цини и др.) и признано впоследствии Бартом, понятие метаязыка ис-

пользовалось им некорректно, и правильнее, применительно к ана-

лизируемым явлениям, было бы говорить о коннотации. Метаязык

используется как средство рефлексии, описания первичного языка, а

коннотация создает добавочные смыслы, присоединяя их к первич-

ным (Там же, 1996. С. 18). Уровень метаязыка характерен для научного

познания и для самоанализа, позволяющего описывать собственные

переживания, процесс решения задачи, классифицировать объекты и

пр. В случаях, отмеченных Бартом, знак превращается в символ, зри-

тельный образ, которые становятся безусловными выразителями со-

вершенно определенного чувства, идеи, значения. По процессу это

действительно похоже на превращение отдельных элементов реально-

сти в язык. Картинка, совершенно конкретное изображение наделяет-

ся общим смыслом, становится средством обобщения, понятием, т.е.

приобретает свойства знака. Но при этом связь между означаемым и

означающим начинает рассматриваться как естественная, непроиз-

вольная, вытекающая из самого характера изображенного. «Означаю-

щее в мифе предстает в двойственном виде, будучи одновременно

106

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

смыслом и формой... При превращении смысла в форму из него удаля-

ется все случайное; он опустошается, обедняется, их него испаряется

всякая история, остается лишь голая буквальность... Смысл низво-

дится до состояния формы, языковой знак — до функции означающе-

го в мифе» (Барт, 1996. С.242). Миф, в раннем понимании Барта, ни-

чего не скрывает и ничего не демонстрирует, «он деформирует, его

тактика — не правда и не ложь, а отклонение... не желая ни раскры-

вать, ни ликвидировать понятие, он его натурализует... означающее

как бы обосновывает собой означаемое» (Там же. С.255).

Как пишет Барт, главный принцип действия мифа — превраще-

ние истории в природу, условности в безусловное. Это делается

просто. Содержанию, выраженному в дискретной форме, придается

статус континуальной формы. То, что могло быть расчленено на от-

дельные понятия и суждения и подкреплено доказательствами, ста-

новится «просто убедительным», действует непосредственно, через

вызываемые ассоциации, соединение означаемого и означающего в

единое целое.

Происходит описанный Ю.М.Лотманом процесс автокоммуника-

ции, перевода с языка одного типа кодирования, в данном случае

дискретного, на язык другого типа, континуального. Одно это неиз-

бежно вызывает изменение, искажение первоначального содержа-

ния, приводит к добавлению, наращиванию добавочных смыслов.

Однако миф, если понимать его согласно работам А.ФЛосева, КЛе-

ви-Строса, Ю.М.Лотмана, А.М.Пятигорского, К.Хюбнера, Э.Бенве-

ниста, Е.Мелетинского, В.Н.Топорова, Э.Кассирера, М.Элиаде и

других авторов — это более глубокий уровень, на котором еще не суще-

ствует развитая знаковая система. К.Леви-Строс даже утверждает, что

структура мифа аналогична структуре бессознательного, не имеющего,

как известно, собственных средств репрезентации, то есть можно оп-

ределенно говорить, что миф обладает до-знаковой природой (Леви-

Строс, 1985). В любом случае, на собственно мифологическом уровне

означаемое и означающее еще не разделяются, образуя собой в крайнем

случае индекс. Ю.МЛотман и Б.А.Успенский говорят о неразличении на

уровне мифа имени и предмета (Лотман, Успенский, 1992). А феномен,

о

котором пишет Барт, соответствует, скорее, уровню символа, где уже

произошло разделение означающего и означаемого, но связь продолжа-

ет сохраняться, и описывает процессы, когда знаковая информация пе-

реходит именно в символическую форму существования.

Мифология, описанная Бартом, имеет ярко выраженный соци-

ально-групповой характер. Слово становится мифом, когда «к его чи-

стой материальности прибавляется социальное применение» (Барт,

1996. С.234.), имеющее четкую адресность, обращенное к конкретной

социальной группе, т.е. нагруженное конкретными ассоциациями,

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

107

которые могут возникнуть именно у этой части публики. Ассоциа-

тивные связи и составляют основное содержание означающего, кото-

рым становится первоначальное означаемое. В таком понимании миф

по Барту очень близок коллективным представлениям Э.Дюркгейма,

социальным представлениям С.Московичи, ментальности и уровню

обыденного сознания тем, что он опирается на локальный общий

опыт. Что прекрасно иллюстрируют примеры, анализируемые Бартом

в его «Мифологиях», — все они принадлежат различным сферам мас-

совой культуры, составляющей естественное содержание обыденного

сознания, здравого смысла, социальных представлений носителей

конкретной социальной группы.

Обобщая вышесказанное, можно выразить различия между ми-

фом, обыденным сознанием и рациональным, научным знанием

(теоретическим сознанием) как различия, определяемые характером

знакового опосредствования. Обыденное сознание отличается от

мифологического доминированием символа, что влечет за собой и

специфику его основных свойств и функций. Соответствие между

уровнем сознания, доминирующей формой репрезентации и осо-

бенностями результирующего образа мира представлены в таблице 1.

Уровень мифа ближе всего к уровню непосредственного воспри-

ятия, самой ранней стадии формирования мышления. Это уровень

реального переживания, которое, как отмечал А.Ф.Лосев, всегда

мифично именно потому, что противоречиво и может абсолютно

свободно совмещать противоположность любви и ненависти, обиды

и удовольствия от обиды (Лосев, 1991. С.26). Именно об этом гово-

рил Фрейд, характеризуя содержание бессознательного, для которо-

го не существует противоречий и амбивалентность желаний и чувств

является естественной и единственной формой их существования.

Структура мифа отражает структуру нашего бессознательного,

считает Леви-Строс, используя фрейдовское понимание бессозна-

тельного, но делая акцент на общечеловеческих его особенностях.

«Термин “бессознательное” обозначает символическую функцию,

отличительную для человека, но у всех людей проявляющуюся со-

гласно одним и тем же законам и, в сущности, сводящуюся к сово-

купности этих законов» (Леви-Строс, 1985. С.181). Если в предсоз-

нательном, формирующемся при жизни, хранится вытесненный,

недоступный сознанию опыт, то собственно бессознательное всегда

остается пустым, лишенным образного содержания: «оно имеет та-

кое же отношение к образам, как желудок к находящейся в нем

пище. Бессознательное является инструментом с единственным на-

значением — оно подчиняет структурным законам, которыми и ис-

черпывается его реальность, нерасчлененные элементы, поступаю-

щие извне: намерения, эмоции, представления, воспоминания»

108

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

Таблица 1

Доминирующая форма

Уровень

репрезентации, домини-

Особенности образа мира

сознания

рующая форма связи озна-

чающего и означаемого

Слитность, неразделимость частно-

го и общего, амбивалентность со-

Миф

держания и невозможность сущест-

(бессозна-

Индекс

вования противоречий в данной

тельное)

системе репрезентации.

Стремление к снятию противоречий

как функция мифа.

Многозначность.

Расщепление первоначального

единства мира, но «избыток возмож-

ностей», совмещение противопо-

Обыденное

ложностей — «и то, и другое одно-

Символ

сознание

временно». Противоположности не

являются несовместимыми. Суще-

ствует стремление к игнорированию

несовместимости противоречий.

На этом уровне расположена

«точка выбора».

Ориентация на однозначность, оп-

ределенность понятий (терминов).

Рациональ


-

Противоположности осознаются как

ный уровень,


Знак

несовместимые, «либо то, либо дру

рефлексив

-

-

гое», выбор уже сделан.

ное сознание

Стремление к построению

непротиворечивой картины мира.

(Там же). А законы эти едины для всех, безразличны к материалам,

которые они организуют, и весьма малочисленны.

Для уровня мифа характерна амбивалентность — одновременное

существование противоположностей разного рода (когнитивных, аф-

фективных). Так, при циклической организации времени конец и на-

чало, жизнь и смерть едины и взаимозаменяемы. И в то же время, как

показывает Леви-Строс, миф направлен на их преодоление.

Уровень мифа обладает максимально интерсубъективной приро-

дой, превышающей (по К.Хюбнеру) интерсубъективность рацио-

нального знания. На этой стадии еще чрезвычайно велика слитность

индивида и группы, и значит мифологическое знание — единое для

всех носителей мифологического сознания, индивидуальные вариа-

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

109

ции маловероятны. На уровне мифологического сознания проблема-

тично само существование автономной личности.

Уровень обыденного сознания характеризуется уже гораздо более

высокой расщепленностью, проявляющейся и в разделении противо-

положностей в когнитивной сфере, и в разделенности индивида и

социума. Присущая мифу амбивалентность невозможна на уровне

обыденного сознания, но для него возможна высокая и не рефлек-

сируемая терпимость к противоречиям, игнорирование противоре-

чий, что проявляется в одновременном существовании правильных и

неправильных текстов, дающих прямо противоположные модели

мира, воспринимающиеся как в равной степени правдивые. Для

«практического сознания» характерна множественность интерпре-

таций, и «его нельзя надеяться исчерпать» в актах теоретической

рефлексии, хотя можно не принимать во внимание, разрушая непов-

торимость вещей и событий ( Быстрицкий, 1991. С.32). Противоре-

чивость отражается, в частности, в дополнительных языковых карти-

нах мира: антропоцентрической, сконструированной для человека и

ориентированной на его нужды, и другой, непригодной для жизни.

Правильные и неправильные тексты несовместимы друг с другом и

находятся в отношениях дополнительности (Н.Бор), что позволяет

учитывать реалии, не вписывающиеся в единый образ мира. Именно

существование правильных и неправильных текстов составляет осо-

бенность структуры обыденного сознания.

Д.Майерс приводит результаты исследований, показывающих,

что на уровне здравого смысла человек склонен оценивать взаимоис-

ключающие суждения «народной мудрости» как верные. Как показы-

вает представленная им подборка пословиц, в народном сознании

мирно уживаются противоположные суждения типа «Ум хорошо,

а два лучше» и, одновременно, «У семи нянек дитя без глазу»; «Невоз-

можно научить старую собаку новым трюкам» и, вместе с тем, «Учить-

ся никогда не поздно» ( Майерс, 1997. С.40—45). В работе Ю.И.Левина,

посвященной анализу смыслового пространства пословиц, так же от-

мечается: «Едва ли будет преувеличением сказать, что для большин-

ства пословиц, значение и логико-семантическая форма которых до-

пускают наличие антонима, такой антоним (или квазиантоним)

действительно существует в пословичном фонде (и даже... не всегда

единственен)» (Левин, 1998. С.489). Автор приводит многочисленные

примеры типа «Свой хлеб приедчив. — Свой хлеб сытнее», «Чужая

жена — лебедушка, а своя — полынь горькая. — Всякому мужу своя

жена милее». Кроме того ряду пословиц свойственна гетероситуатив-

ность — один и тот же текст может применяться и в качестве конста-

тации, выражающей определенную норму поведения, и в качестве

осуждения. «Часто первый случай связан с применением пословицы к

110

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

себе (самооправдание путем ссылки на “всеобщий закон”), а второй —

к другому» (Левин, 1998. С.495). Например — «Своя рогожа чужой

рожи дороже». Именно терпимость к противоречиям в противовес

стремлениям к их избежанию С.Московичи считает отличительной

чертой социальных представлений по сравнению с научными зна-

ниями ( Московичи, 1995. №. 1. С.15). Эта особенность может быть чрез-

вычайно продуктивной, так как на самом деле она создает «точку вы-

бора», в которой еще не известна окончательная истина и любой

вариант представляется возможным, но при этом сами варианты име-

ют очень четкую форму и снимают тревожную неопределенность. Так,

обычный человек в зависимости от обстоятельств может опираться на

желательное для него мнение, подтвержденное «народной мудрос-

тью», но в любом случае это мнение будет выражено четко и одно-

значно. Многозначность и противоречивость обыденного сознания

близки особенностям символа, обладающего диалогической приро-

дой (Аверинцев, Бахтин и др.) и имеющего возможности бесконеч-

ного развития заложенного содержания, что отрицается Бартом при-

менительно к рассмотренным им фактам.

Диалогичность символа в качестве образующей обыденное созна-

ние проявляется в значительной мере потенциально, как невозмож-

ность единственно правильного понимания и как возможность даль-

нейшего развития. Эта возможность в силу различных причин может

быть не реализована, что позволяет устранять нежелательные фраг-

менты образа мира. Уровень символа, согласно теории психоанализа,

соответствует уровню защит: «...символ был однозначно определен

как осознанное, а символизируемое — как неосознанное выражение

одного и того же содержания душевного представления; и только

после того, как первоначальное содержание представления ввиду

“культурной” несовместимости изгоняется, вытесняется из системы

сознательного, в психической системе возникает необходимость по-

местить на его место эрзац, который с одной стороны заполнит пус-

тоту, а с другой стороны своей формой и появлением будет постоян-

но сигнализировать, что как раз на этом месте произошел конфликт»

( Орбан, 1998. С.537).

При дальнейшем развитии форм отражения символизм разруша-

ется, преодолевается свойственной знаковому уровню определенно-

стью, завершенностью. Согласно М.К.Мамардашвили и А.М.Пяти-

горскому, высокий уровень рефлексии, свойственный культуре,

несовместим с символизмом сознания. «Культура, как и язык, — в

высшей степени формальны по отношению к сознанию: нечто от

сознания попадает в культуру, подвергается тому, что можно на-

звать культурной формализацией, и становится само культурным

формализмом...» ( Мамардашвили, Пятигорский, 1997. С. 187).

1

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

11 Реально уровень обыденного сознания включает в себя разнород-

ные элементы — и мифа, и научного знания. Природа обыденного

сознания позволяет им мирно сосуществовать, образуя противоречи-

вые сочетания. Искажения научных знаний, народная наука, как

можно судить по работам С.Московичи, А.Ш.Тхостова, Ан Нгуен-

Ксуан и других авторов, строятся по законам мифологического уров-

ня отражения — по законам партиципации — по законам сходства,

так же, как строится метафора. Нечто непонятное объясняется через

известные модели, странное — через обычное: электричество течет —

а значит, обладает и другими свойствами воды, болезнь — это грязь,

а значит лечиться надо очищением. Но на уровне обыденного созна-

ния они сосуществуют с другими научными знаниями, заимствуя у

них как факты, так и способы объяснения. Тем самым обеспечивает-

ся место встречи разных форм репрезентации реальности.

Рассмотренные свойства обыденного сознания позволяют опреде-

лить его основные функции.

1.5.3. ФУНКЦИИ РАЗНЫХ УРОВНЕЙ СОЗНАНИЯ

1.5.3.1. ФУНКЦИИ МИФА И РАЦИОНАЛЬНОГО

УРОВНЯ ОТРАЖЕНИЯ

Для определения функций обыденного сознания необходимо об-

ратиться к мифологическому и рациональному уровням отражения. И

миф, и рациональное отражение имеют во многом близкие функции,

что основано на сходстве доминирующих средств репрезентации. И

индекс и знак устроены так, чтобы указывать на максимально одно-

значное соответствие означающего и означаемого. И миф, и научное

знание выполняют общую функцию, заключающуюся в снятии про-

тиворечия, как это убедительно доказывал Леви-Строс. «Логика ми-

фологического мышления так же неумолима, как логика позитивного

и, в сущности, мало чем от нее отличается.... В мифологическом мыш-

лении работает та же логика, что и в мышлении научном, и человек

всегда мыслил одинаково “хорошо”» ( Леви-Строс, 1985. С.206—207).

Далее мы будем рассматривать преимущественно функции мифа,

имея в виду, что функции рационального уровня во многом аналогич-

ны. Миф работает на устранение противоречий в когнитивной и со-

циальной сфере.

Миф позволяет устранить противоречие в общей картине знаний

о мире. На материале подробного анализа мифов К.Леви-Строс выде-

лил и описал законы структурирования материала в мифе и показал

112 Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

их функциональное значение. Оно, если максимально обобщать, зак-

лючается в том, что «миф обычно оперирует противопоставлениями

и стремится к их постепенному снятию — медиации» ( Леви-Строс,

1985. С.201). Мифическая мысль движется от фиксации противопо-

ложностей к прогрессирующему посредничеству, на что указывал и

А.М.Пятигорский (1965), анализируя буддийскую мифологию. Глобаль-

ная противоположность, с которой сталкивается и не может справиться

психика индивида — противоположность жизни и смерти — подменя-

ется противоположностями растительного и животного царства, ко-

торые, в свою очередь, подменяются противоположностью упот-

ребления растительной или животной пищи. Это снятие никогда не

бывает полным, что обуславливает бесконечное развитие мифа через

повторение. Миф работает, преодолевая бинарную оппозицию путем

выстраивания ряда связывающих/разделяющих медиаторов, объединен-

ных с крайними членами оппозиции по аналогии, по сходству. «Мифо-

логия постоянно передает менее понятное через более понятное, не-

умопостигаемое через умопостигаемое и особенно трудноразрешимое

через менее трудноразрешимое» ( Мелетинский, 1995. С.169).

Ту же задачу решает и научная мысль, стремясь выразить неизве-

стное через известное, представить проблему как отдельные решае-

мые задачи и пр.

В социальной сфере основная функция мифа заключается в том,

чтобы примирить человека с природой и обществом. По большому

счету, утверждает К.Леви-Строс, миф направлен на преодоление

глобальной оппозиции конечной жизни индивида и вечной жизни

вида, включающей в себя и оппозицию индивида и рода в биологи-

ческом плане, и оппозицию индивида и общества в социальном

(Леви-Строс, 1985). На уровне наиболее ранних мифов это противо-

речие решается через отождествление индивида с мифическим пред-

ком, через представление о цикличности времени, что позволяет ви-

деть в смерти начало новой, все той же жизни. Можно предположить,

что это противоречие не утратило своего значения и для современно-

го человека, но продолжает существовать в иных формах.

Миф позволяет осуществлять адаптацию природного индивида к

социуму, обществу. Как отмечает Е.М.Мелетинский, «мифологические

символы функционируют таким образом, чтобы личное и социальное

поведение человека и мировоззрение (аксиологически ориентирован-

ная модель мира) взаимно поддерживали друг друга в рамках единой

системы... мифы и обряды обращены к индивидуальной психике чело-

века главным образом в плане приспособления индивида к социуму,

преобразованием его психической энергии на определенным образом

понятую общественную пользу» (Мелетинский, 1995. С.169—179). По-

лучается, что миф выполняет функцию своеобразной идеологии. Со-

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

113

отнесенность мира и человека в мифе имеет преимущественно соци-

альный характер, отмечает Мелетинский. По своей природе «...миф

антипсихологичен и нисколько не занят судьбами отдельных индиви-

дов. И это вполне естественно для общества психологически и соци-

ально однородного, в котором, как в действительной жизни, так и в

сознании людей, родовое начало решительно преобладает над инди-

видуальным и потому коллектив с относительной легкостью обузды-

вает всякую личную строптивость» (Там же. С.225).

Важнейшая функция мифа, по мнению Э.Кассирера, состоит в

определении субъекта логического мышления. Категория личности,

«Я» вычленяется лишь постепенно в результате взаимодействия внеш-

него и внутреннего мира и включения опосредующего звена в отраже-

ние действительности, что позволяет осознать промежуточные звенья

между желанием и целью. «Осознание своей личности сопровождает,

по Кассиреру, творение человеком мира и проецирование себя в этот

мир» (Там же. С.52).

В интересной и своеобразной концепции мифа, предлагаемой

А.М.Лобком, строящейся во многом «вопреки» существующим науч-

ным взглядам, понимание функций мифа тем не менее не идет враз-

рез с перечисленными. «Миф в человеческой культуре объективно

исполняет ту роль, которую в живом мире исполняет генетический

код: роль высшего регулятора порядка» ( Лобок, 1997. С.98). Миф —

это то, что спасает человека от свободы, устраняя неопределенность

в условиях выбора. Это достигается за счет определенной «слепоты»,

сужения сферы обзора до одной точки. Выступая регулятором поряд-

ка, миф обеспечивает человека личностно значимой картиной мира,

особенностью которой является ее принципиальная единичность.

Миф для носителя мифа всегда существует в единственном числе.

Позиции другого мифа, другого взгляда на жизнь признаются заведо-

мо ложными и недопустимыми, отмечает А.М.Лобок (1997. С.113).

Таким образом мифический мир не только лишен внутренних проти-

воречий, но и делает невозможным обнаружить внешние противоре-

чия с другими мифическими мирами.

Функции рационального уровня отражения заключаются также в

создании непротиворечивой картины мира, накоплении максималь-

но объективных сведений. Кроме того, эта картина должна позволять

максимально успешно решать конкретные практические задачи. Зна-

ние законов физического мира не только позволяет непротиворечиво

объяснить отдельные факты, но и строить дом. Для этого научные

знания должны быть максимально точными, однозначными.

Но и мифа, и науки недостаточно для успешной адаптации. Пре-

одоление противоречий между индивидом и родом приводит к погло-

щению его индивидуальности обществом. В пределе это могло бы при-

114

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

вести к нивелированию индивидуальности. Миф, даже самый проч-

ный, в отличие от генетического кода, нельзя считать жестко запрог-

раммированным, «и каждый человек в течение своей жизни много-

кратно корректирует и изменяет свои мифологические координаты»

(Лобок, 1997. С.98). Научные знания, имеющие вид четких законов, на

самом деле всегда ограничены и никогда не могут быть полностью

истинными.

1.5.3.2. ФУНКЦИИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

Главная выделенная особенность обыденного сознания — его

незавершенный, диалогический характер, что служит противовесом

стремлению к однозначности ниже- и вышележащих уровней.

Исходя из того, что функции мифа и рационального знания зак-

лючаются в снятии противоречий, построении непротиворечивой

картины мира и формировании социального единства, функции обы-

денного сознания можно определить следующим образом: 1. По отно-

шению к особенностям отражаемой информации — это расщепление

амбивалентности образов, принадлежащих нижележащим уровням

(бессознательного, мифа) и фиксация противоположностей, а зна-

чит и обеспечение устойчивости к противоречиям. 2. По отношению

к выше- и нижележащим уровням отражения — это осуществление

контакта между выше- и нижележащими уровнями, обеспечение ав-

токоммуникации системы. 3. По отношению к самой личности как

члену социума — это обеспечение условий формирования субъектно-

сти, автономии личности (обеспечение условий личностной автоно-

мии без потери связи с социумом).

1. Расщепление

Функции обыденного сознания в формировании картины мира (в

семиотическом плане) заключаются в расщеплении амбивалентнос-

ти, присущей мифу и бессознательному, и преодолении завершен-

ности научного знания.

На уровне мифа и бессознательного противоположности суще-

ствуют в динамическом единстве, стремясь к уничтожению различий.

Обыденное сознание через механизм перевода в знаковую символи-

ческую систему позволяет развести и зафиксировать противополож-

ности без их взаимоуничтожения. Таким образом между ними уста-

навливается большая дистанция и обеспечивается их сохранение.

Расщепление амбивалентности позволяет построить на уровне обы-

денного сознания противоречивую картину мира и удобно ею пользо-

ваться. Формируется картина мира, соответствующая принципу до-

полнительности Н. Бора. Суждения «Это есть А» и «Это есть не А» в

1

1

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

5

такой картине истинны одновременно, но их противоположность,

взаимоисключаемость не осознается. Они существуют как бы в раз-

ных мирах, примерами которых могут служить правильные и непра-

вильные тексты. Но если в современной науке такое положение ве-

щей становится предметом анализа (попадает в сферу внимания), то

на уровне обыденного сознания противоречивость как правило не

рефлексируется. Для научного знания допущение противоречивых

суждений — проблема, требующая специального рассмотрения. Имре

Лакатос, анализируя принцип дополнительности Бора и отмечая его

эвристический характер, в то же время предлагает не забывать, что

«непротиворечивость — в точном смысле этого термина — должна ос-

таваться важнейшим регулятивным принципом ... обнаружение про-

тиворечий должно рассматриваться как проблема. Причина роста.

Если цель науки — истина, наука должна добиваться непротиво-

речивости...» ( Лакатос, 1995. С.98) В пределе для противоречивых

суждений находится теория, снимающая противоречие.

Терпимость к противоречиям, неоднозначность и незавершен-

ность обыденного сознания как уровня отражения позволяют осуще-

ствлять диалогическое взаимодействие различных форм психическо-

го отражения.

Сосуществование противоречий разного рода играет важную роль

в адаптации человека и общества. Оно и обеспечивает поддержание

стабильности, и дает возможность дальнейшего развития. Сохране-

нию стабильности способствуют правильные тексты, а изменчивос-

ти, развитию — неправильные.

2. Контакт, диалогическое взаимодействие

Особенности обыденного сознания (символический характер от-

ражения, метаязыковая природа (Р. Барт), устойчивость по отноше-

нию к противоречиям) определяют его диалогический, незавершен-

ный характер, соответствующий диалогическому характеру символа,

что обеспечивает контакт рационального и мифического уровней от-

ражения: 1) в когнитивной сфере, в области знаний о мире, 2) в

социальной сфере, в области ценностей рода и индивида, места че-

ловека в мире; 3) в эмоциональной сфере.

Процесс перевода, взаимодействия разных уровней сознания иг-

рает важную роль в стабилизации уже существующего образа мира,

социальных связей, социальных структур и приемлемого образа са-

мого себя.

1. Представление о физической реальности, о пространстве и вре-

мени, существующие в современной физике, противоречат здравому

смыслу, не согласуются с обыденным сознанием. Контакт научных

знаний о мире с мифологическими представлениями осуществляется

1

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

1

6

на уровне обыденного сознания, что сопровождается их качествен-

ными изменениями. Движение осуществляется «в обе стороны» — от

научного объяснения к обыденному сознанию и от обыденного со-

знания к науке. Факты, для понимания которых требуется специаль-

ная подготовка, преобразуются и объясняются «по-простому», что

неизбежно искажает их. В этом есть смысл, так как иначе ликвидиро-

вать разрыв между фундаментальной наукой и образом мира человека

«с улицы» просто невозможно. А искаженные, «опрощенные» знания

такую связь устанавливают. Рассмотренный выше нерациональный ха-

рактер обыденного сознания отражает стремление субъекта подчи-

нить, приспособить объективное, внеличностное знание своим инте-

ресам. Например, говоря об объективно существующих пространстве

и времени, современный образованный человек соотносит их прежде

всего с собой, создавая антропоцентрическую картину мира, проти-

воречащую его же собственным рациональным знаниям. В обыденном

сознании, как свидетельствуют лингвисты, через языковую организа-

цию неявно присутствует цикличность времени, помогая структури-

ровать собственную жизнь. В то же время происходит и обратное дви-

жение. «Человеческая способность к систематизации и фиксированию

смыслов закрепляет результаты культурных редукций фактов созна-

ния, но одновременно с этой способностью должны существовать

способности и силы, задача которых — противостоять культурным

формализациям» ( Мамардашвили, Пятигорский, 1997. С. 187).

Представ-

ления обыденного сознания, обыденное понимание включается в на-

учную картину мира, как показывают работы многих отечественных и

зарубежных авторов ( Московичи, 1995; Юревич, 1993; Черняк, 1994 и

др.). «Натуральная логика» проникает в научное мышление, стоит за

его гносеологическими «ошибками», которые могут приводить к на-

учным открытиям. Свидетельство тому — многочисленные научные

открытия, совершенные под влиянием обыденных представлений,

перенесенных в науку, как отмечает А.В. Юревич (1993. С. 167).

С.Московичи, анализируя содержание социальных представле-

ний, говорит о постоянно совершающемся движении, обмене между

научными знаниями и знаниями «здравого смысла». Он отмечает, что

происходит регулярный «подъем» мышления от восприятия к разу-

му, от конкретного к абстрактному, от «примитивного» к «цивилизо-

ванному», что связано с преодолением связи с контекстом, и «опус-

кание», «когда наши знания и речь контекстуальны и циркулируют в

обществе... Изменения и преобразования постоянно свершаются в

обоих направлениях, представления сообщаются между собой, со-

единяются, разделяются, вводя множество новых высказываний и

новых приемов в их повседневное и спонтанное использование»

( Московичи, 1995. №2. С.6).

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

117

По мнению Московичи, мотивом, по которому мы формиру-

ем социальные представления, может быть желание свыкнуться со

странным. «Это попытка перекинуть мост между странным и обыч-

ным ... в той мере, в какой странное предполагает коммуникативный

дефект и внутри группы, и с миром... возникает ощущение, что оно

больше не пригоняется к матрице совместной жизни, не согласуется

с нашими отношениями с другими. Чтобы справиться с какой-то

идеей или странным образом, их начинают закреплять в существую-

щих социальных представлениях и именно в ходе этого закрепления

они преобразуются» (Московичи, 1995. № 2. С. 10). Нечто противореча-

щее сложившейся системе знаний ассимилируется и встраивается в

уже известную картину мира как непротиворечивый элемент.

1. Предметом перемещения могут быть не только научные факты,

но и система ценностей, идеология. Процесс «опускания», «сниже-

ния» идеалов описан М.М.Бахтиным как процесс карнавализации. Во

время средневековых карнавалов и еще более ранних сатурналий со-

держание «официальной культуры», религиозные догмы так же под-

вергались «снижению» через осмеяние, пародирование, перевод на

язык «телесного низа». Механизмом снижения образов был перевод в

другую знаковую систему — абстрактные понятия переводились в си-

стему конкретных образов, что приводило к изменению первоначаль-

ного смысла. «Ритуальный смех был направлен на высшее: срамо-

словили и осмеивали солнце (высшего бога), других богов, высшую

земную власть, чтобы заставить их обновиться» (Бахтин, 1979. С. 146).

В результате же преодолевался разрыв между содержанием «офици-

альной культуры» и смысловой сферы личности. Осмеянные и сни-

женные ценности становились более близкими и понятными, а со-

блюдение норм, которые были отвергнуты и разрушены во время

карнавала, — более естественным. Эффект карнавализации наблюда-

ется в создании анекдотов о популярных личностях, осмеянии «вы-

соких истин». Но анекдоты либо рассказывают о тех, кто действитель-

но популярен и хоть в чем-то вызывает симпатию или уважение, либо

позволяют примириться с существующим положением вещей, сде-

лать его более терпимым.

2. Амбивалентность свойственна не только знаниям о мире, но ха-

рактеризует и чувства человека. В то же время эти противоположные

чувства, как показывает практика психотерапии различных направле-

ний, далеко не всегда осознаются. Обыденное сознание выполняет

функцию защиты, давая возможность проявлять противоположные

чувства, суждения, но игнорируя при этом их противоречивость. Тем

самым создается пространство свободы, неопределенности, которое

не ощущается личностью как дискомфортное: «Я ругаю ребенка, по-

тому что люблю его». В некоторых случаях оно может препятствовать

1

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

18 развитию, но, создавая приемлемый уровень безопасности, позволяет

и осознавать отдельные элементы содержания и, значит, делает воз-

можным и дальнейшие изменения.

3. Автономия

К.А.Абульханова-Славская указывает на основную функцию ин-

дивидуального сознания, заключающуюся в обеспечении самоопре-

деления, индивидуального способа жизни личности в обществе,

осознания ее жизненного пути ( Абулъханова-Славская, 1991. С. 194).

Представляется, что значимый вклад в выполнение этой функции

вносят особенности обыденного сознания.

Если функция мифа в социальном плане, как показывают работы

К.Леви-Строса, Е.М.Мелетинского, К.Хюбнера и других исследова-

телей, заключается в обеспечении группового единства, подчинении

индивида социуму, то функция обыденного сознания состоит в пре-

доставлении индивиду автономии за счет «пространства свободы»,

неопределенности. Это пространство формируется путем расщепле-

ния амбивалентности и построения противоречивой картины мира.

Такое пространство создается как в межличностной сфере, так и во

внутриличностной, позволяя существовать противоположным сооб-

щениям, противоречивой информации.

Особое значение имеет обыденное сознание для поддержания

контакта между личностью и социумом, ценностями индивида и цен-

ностями рода. На уровне мифологического мышления происходит

максимальное подчинение индивида родовому сознанию ( Мелетинс-

кий, 1995; Асмолов, 1996). Индивидуальная жизнь при этом размеща-

ется в пространстве повторяющихся событий, закрепленных в сис-

теме традиций. Уровень письменной цивилизации также требует от

индивида подчиненности нормам, в том числе правовым. И тради-

ции, и цивилизация освобождают личность от власти инстинктов,

способствуют преодолению биологического ради социального. В то же

время и уровень мифа, и уровень культуры предполагают соблюдение

правил, что задает пределы субъекта, оставляя, при условии следова-

ния им, мало пространства для самоопределения. Ю.Шрейдер (1979)

рассматривает ритуал как пространство свободы, позволяющей лич-

ности избежать ситуативного выбора, не брать на себя ответствен-

ности в определенного рода жизненных эпизодах. Такое самоопре-

деление на самом деле проблематично, так как самоопределяться

приходится с опорой на закрепленные в дискурсе понятия. Обы-

денное сознание дает возможность, не вступая в конфликт с при-

нятыми в обществе ценностями, «расчистить место для себя», не

подчиняться принятым нормам, но и не отвергать их. Общество

развивается в направлении большей автономии личности. Но в про-

цессе развития автономия формируется и с опорой на «некраси-

1.5. Обыденное сознание как пространство диалога

119

вые», эгоистичные действия, в которых утверждается большая цен-

ность личности по отношению к обществу.

Никакая идеология не может без искажений приниматься обы-

денным сознанием. Обыденное сознание позволяет адаптировать лю-

бую идеологию к жизни, найти в ней место реальным человеческим

потребностям и слабостям, и тем самым в конце концов разрушить

ее, что бы на ее месте была создана новая. Но при этом человек мо-

жет искренне верить, что эту идеологию он принимает, и чувство-

вать себя комфортно. В результате формируется надежная конформи-

стская позиция, позволяющая не вступать в конфликт с обществом,

не ощущать противоречий и, вместе с тем, обладать определенной

свободой от общества. Однако эта конформистская позиция с двумя

типами ценностей — общественных и индивидуальных, сосуществу-

ющих в противоречии, но не уничтожающих друг друга, позволяет,

в случае необходимости, в проблемных ситуациях, осознать их про-

тиворечие и сделать выбор. Это было бы невозможно при полной

подчиненности идеологии.

Наличие противоположных суждений здравого смысла позволяет

выбирать то, которое подходит в данный момент, снимая индиви-

дуальную ответственность, позволяя подкреплять выбор общим мне-

нием, народной мудростью. В результате достигается вариативность

поведения и мнений, позволяющая преодолеть давление единого

мифа, но сохранить для индивида ощущение общности с другими.

Перефразируя Московичи, можно сказать, что мотивом, по которо-

му мы использует обыденное сознание в социальном плане, высту-

пает желание замаскировать свою индивидуальность (желание заста-

вить других свыкнуться с нашей странностью, особенностью), но не

отказаться от нее.

Контакт, взаимодействие человека и общества осуществляется

через сосуществование противоречий, в том числе — между ценнос-

тями рода и индивида, не вытесняя один из членов оппозиции. А зна-

чит и позволяет осуществлять контакт между взаимоисключающими

членами оппозиции без их нейтрализации. Форма сосуществования

ценностей рода, социума и индивида, субъекта — это правильные и

неправильные тексты. Правильные тексты утверждают ценности ро-

да, общества, стабильности, а неправильные — ценности индивида,

автономности, изменчивости.

Обыденное сознание, занимающее промежуточное, пограничное

положение, что обеспечивает возможность контакта, взаимодействия

индивидуального и общественного опыта, смысла и значения, вы-

полняет основную функцию, заключающуюся в выделении на уров-

не субъекта индивидуального Я без утраты связи с видом — в форми-

ровании субъектности. Субъектность с этой точки зрения понимается

1

Глава 1. Структура и функции обыденного сознания

120

как активность по отношению к дискурсу, как процесс преодоления

означенности.

Более подробно проблема формирования субъектности и авто-

номности личности будет рассмотрена в 3 главе.

ВЫВОДЫ

Сознание представляет собой многоуровневую гетерогенную струк-

туру, соотносимую со структурой знака. В психике человека, в инди-

видуальном сознании присутствуют элементы всех уровней — мифа,

обыденного сознания, рационального знания, выполняющие собст-

венные функции. Механизмом развития сознания (и механизмом фор-

мирования личности, формирования субъекта) является взаимо-

действие между разными уровнями сознания, диалог, в процессе

которого происходит изменение, трансформация исходного содержа-

ния. Диалог осуществляется при передаче информации, выраженной

в носителях различной природы. Диалогическая природа индивиду-

ального сознания, как предполагается, в максимальной степени реа-

лизуется через уровень обыденного сознания.

Проведенный анализ позволяет определить обыденное сознание

как уровень индивидуального сознания, составной элемент созна-

ния, занимающий положение медиатора по отношению к обществен-

ному и индивидуальному сознанию, по отношению к бессознатель-

ному рефлексивному сознанию, по отношению к мифологическому

отражению и рациональному, научному знанию. Доминирующей

формой опосредствования отражения на уровне обыденного созна-

ния можно считать символ, что обеспечивает терпимость к противо-

речиям, возможность диалогического взаимодействия и развития.

Предложенная модель структуры обыденного сознания включает

в себя образы правильного мира, утверждающего ценности ста-

бильности, ценности социума и неправильного, утверждающего

ценности развития, ценности индивидуальности. Определены функ-

ции обыденного сознания, которые: а) по отношению к особен-

ностям отражаемой информации заключаются в расщеплении амби-

валентности нижележащих уровней (бессознательного, мифа) и

фиксации противоположностей, а значит и терпимость, толерант-

ность к противоречиям, б) по отношению к выше- и нижележащим

уровням отражения — в осуществлении контакта между ними, обес-

печении автокоммуникации системы, в) по отношению к самой

личности как члену социума — в обеспечении условий формирова-

ния субъектности, автономии личности (обеспечение условий лич-

ностной автономии без потери связи с социумом).

Глава 2

СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА

ОБРАЗОВ «ПРАВИЛЬНОГО»

И «НЕПРАВИЛЬНОГО» МИРА

2.1. ЭТНОЦЕНТРИЗМ КАР. ПРОЯВЛЕНИЕ

АРХАИЧЕСКОГО УРОВНЯ СОЗНАНИЯ

Этноцентризм — представление о том, что «наши всегда луч-

ше», — достаточно устойчивый элемент обыденного сознания, име-

ющий опору в глубинных, архаических пластах психики.

Термин этноцентризм в узком смысле используется для характе-

ристики отношений между этническими группами, а в более широ-

ком — между группами вообще. Смысл этноцентризма заключается в

разделении людей на «своих» и «чужих» и проявлении преимуще-

ственно позитивного отношения к своим и негативного к чужим.

Феномен этноцентризма служит предметом исследования со-

циальной психологии и психологии личности (через механизмы со-

циальной идентификации). В социальной психологии существуют

убедительные концепции этноцентризма, описывающие феномены

группового фаворитизма, межгрупповой дискриминации и пр. Со-

гласно модели социальной идентификации Г.Тэджфела и Дж.Терне-

ра, через групповое членство человек реализует базальную потреб-

ность в самоуважении и потому склонен стремиться принадлежать к

хорошей группе. А если принадлежность уже задана, то — считать

свою группу хорошей, самой лучшей.

Значимость этноцентризма определяется общими законами ста-

новления самосознания группы и личности. Известно, что в истории

человечества категория Я появляется позже категории Мы, а катего-

рия Мы — позже Они (Поршнев, 1979, Мухина, 1985 и др.). Формиро-

вание родового сознания первобытного общества предшествовало

формированию индивидуального. А родовое сознание, в свою оче-

редь, формируется на противопоставлении своих чужакам, другом

1

Глава 2. Семантическая структура мира

22 группе. Б.Ф.Поршнев, анализируя грамматику языков мира, пришел

к выводу о первичности категории «Они» по отношению к «Мы».

«Материал не только из истории первобытного общества, но и из ис-

тории разных эпох иллюстрирует, что может подчас быть очень слабо

выражено или вовсе отсутствовать сознание «мы» при ясно выражен-

ном сознании, что есть “они”. “Они” — это “не мы”, и наоборот:

“мы” — это “не они”. Только ощущение, что есть “они” рождает же-

лание самоопределиться по отношению к “ним”, обособиться от

“них” в качестве “мы”» ( Поршнев, 1979. С.84). Как подчеркивает

Б.Ф.Поршнев, тенденция формирования образа «мы» позднее образа

«они» универсальна, она присутствует всегда, в любых группах и на

любом уровне взаимодействия.

При этом «мы» рассматриваются как носители естественной нор-

мы, в противопоставлении к «они» как к чему-то не нормальному.

Самоназвание многих племен, находящихся на ранних стадиях раз-

вития, переводится как «люди», «человеки», в то время как иные

племена называются «не люди», «варвары» — не умеющие говорить,

не знающие речи, или вообще существа демонической природы

( Иванов, Топоров, 1965). Для нас, как показывают исследования, со-

храняется связь оценки степени опасности с оценкой степени бли-

зости. В.С.Агеев приводит данные о результатах исследования эт-

нических стереотипов с использованием метода семантического

дифференциала. По его данным наибольшую положительную корре-

ляцию среди 10 выделенных факторов имеют факторы «Близость» и

«Безопасность» (Агеев, 1990. С. 146). Это значит, что чужие, далекие

для нас остаются, на уровне обыденного сознания, опасными.

Этноцентризм — вполне нормальное явление, он вырастает из

потребности в социальной идентичности, которая, по мнению

Э.Эриксона, в свою очередь заложена ходом социогенетической эво-

люции человека. У людей, утверждал Эриксон, есть потребность, не

присущая больше ни одному природному виду и не существующая у

человечества в целом, — «это потребность чувствовать, что они пред-

ставляют некоторый особый род (клан или нацию, класс или касту,

семью, профессию или тип), чьи знаки отличия они будут носить с

тщеславием и убежденностью и защищать (наряду с экономическими

требованиями и т.п.) от других, иностранных, враждебных и уже по-

тому как бы не вполне человеческих родов» (Эриксон, 19965. С.247).

Однако это может приводить к патологическим явлениям. «Человек

как биологический вид выжил, будучи подразделен на группы, кото-

рые я называю псевдовидами. Сначала такими псевдовидами были от-

дельные стаи или племена, классы, нации, но затем и каждое рели-

гиозное сообщество стало считать себя единственным настоящим

представителем человечества, а всех остальных — странным и непо-

2.1. Этноцентризм как проявление архаического уровня сознания

123

нятным изобретением какого-нибудь незначительного божка» (Там

же. С.50). При формировании собственного приятного и ценного об-

раза другие группы должны были выполнять функцию экрана, на ко-

торый проецировались негативные модели идентичности — модели

«не Мы», считает Эриксон.

Анализ понятия показывает, что категория этноцентризма отно-

сится к числу наиболее архаических и присутствует в сознании совре-

менного человека как след более раннего уровня развития, когда

индивидуальное сознание было еще не полностью выделено из обще-

ственного. Данная категория лежит у истоков формирования личнос-

ти, субъектности, когда индивидуальное сознание уже начинает вы-

деляться и, в то же время, в очень большой степени нагружено не

рефлексируемыми социальными связями. Субъект осознает себя как

отдельную личность, но эта отдельность еще опирается прежде всего

на принадлежность к группе. Однако, как показывают эксперимен-

тальные исследования и происходящие в мире события, этноцент-

ризм как категория восприятия себя и других не утратил значимости

и в настоящее время. Если в определенных условиях — эксперимен-

тальных или созданных жизнью — данная категория актуализируется,

становится доминирующей, то можно предположить, что в обычных

ситуациях она также существует, но в латентном, неявном виде, оп-

ределяя восприятие себя и других людей.

Формирование чувства «мы» предшествует формированию «я» и в

онтогенезе. Ребенок лишь постепенно учится выделять себя как само-

стоятельное существо.

Конкретные проявления этноцентризма стали предметом много-

численных эмпирических и теоретических исследований, ставших

особенно актуальными в отечественной психологии в настоящее вре-

мя (Агеев, 1990; Мухина, 1994; Соснин, 1997; Лебедева, 1989, 1996 и

др.). Существуют работы, демонстрирующие зависимость уровня эт-

ноцентризма конкретных этнических групп от изменения статуса ин-

группы и других факторов. В частности, чем ниже ощущается статус

собственной группы, тем сильнее, в соответствии с положением

Э.Эриксона, проявляется этноцентризм.

Лабораторные и естественные эксперименты показывают, что

межгрупповая дискриминация, внутригрупповой фаворитизм и пр.

появляются не только в естественных, но и в искусственных группах

при наличии минимального группового противопоставления. Частота

его проявления и филогенетические корни позволяют предполагать

его существование как параметра обыденного сознания.

Теоретический анализ понятия и результатов многочисленных

исследований позволяет предположить, что феномен этноцентризма

как элемент социальной перцепции существует в обыденном созна-

124

Глава 2. Семантическая структура мира

нии и независимо от реального (естественного или искусственного)

деления на группы. Воспринимая других людей, мы стремимся оцени-

вать их как своих — хороших, или чужих — плохих, а реальное объе-

динение в искусственные или естественные группы позволяет этому

стремлению реализоваться.

Понимание этноцентризма как категории обыденного сознания

делает возможным использование для изучения его структурных и

содержательных особенностей метод личностного семантического

дифференциала вне реального деления на группы. В обыденном созна-

нии существует предрасположенность, начальная готовность к де-

лению людей на своих и чужих, существуют стереотипы своих хоро-

ших и чужих плохих.

При построении личностных семантических пространств в извест-

ных автору исследованиях не ставилась специальная цель анализа эт-

ноцентризма как самостоятельного фактора. Но полученные данные

показывают значимость противопоставления своей этнической и про-

фессиональной группе — другой по факторам, имеющим оценочный

смысл. Так, при оценке профессиональных стереотипов отмечено на-

личие тенденции «неприятия, или, говоря более мягко, чуть более

негативного отношения к представителям близких наук» (Петренко,

1997. С.250), и позитивного отношения к собственной профессио-

нальной группе.

2.2. ПСИХОСЕМАНТИЧЕСКОЕ

ИССЛЕДОВАНИЕ ЭТНОЦЕНТРИЗМА

Гипотезу данной части исследования составили предположения:

1. В структуре факторов семантического пространства, построенного

при использовании личностного семантического дифференциала,

существует значимый фактор, объединяющий общую оценку объек-

тов с оценкой субъективной близости; 2. Фактор этноцентризма зада-

ет структуру семантического пространства, формирующего образ

правильного и неправильного мира.

Методика и испытуемые. Исследование проводилось в 1996—97

годах. В качестве испытуемых выступали студенты различных вузов

города Ставрополя, преподаватели вузов, слушатели воскресной пра-

вославной школы «Умная молитва», работники системы образова-

ния, солдаты срочной службы. Всего 548 человек, 143 мужчины и 405

женщин.

Результаты отдельных фрагментов исследования подробно изло-

жены в наших работах (Анализ результатов различных вариантов фак-

125

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

торного вращения ролевого семантического дифференциала, 1996;

Этноцентризм как элемент семантической структуры обыденного со-

знания, 1997; Простые и сложные образы в структуре обыденного со-

знания, 1998; Обыденное сознание: структура и функции, 1998.)

Набор шкал составляли денотативные признаки — личностные

характеристики, и коннотативные — типа черный, белый, колючий и

пр. При выборе шкал были использованы наиболее частотные прила-

гательные, употребляемые для характеристики себя и других людей,

представленные испытуемым на предварительной стадии работы.

Кроме того, мы ориентировались на результаты факторизации 1650

личностных прилагательных, представленных А.Г.Шмелевым, и зада-

чи исследования. Во всех случаях в качестве шкал использовались на-

речия близкий, далекий, чужой.

Сложность подбора коннотативных шкал заключается в том, что

большая часть прилагательных, имеющих метафорический характер,

широко используется в языке для описания людей. Про человека

можно сказать «железный», «мягкий», «сухой» — и это будет привыч-

ный термин.

Предметом анализа результатов применения метода семантичес-

кого дифференциала могут быть как индивидуальные, так и группо-

вые, общие семантические пространства. Групповые матрицы стро-

ятся путем суммирования индивидуальных результатов. При этом

частные различия неизбежно нейтрализуются и явным становится

«общий для всех смысл», делающий возможным общение в социуме.

Именно этот уровень представляет особый интерес при реконструк-

ции обыденного сознания, отражая содержание «общественного

значения» использованных языковых единиц.

Объектами оценки служили ролевые позиции — я; мама; папа; я

через 15 лет; я в детстве; человек, достигший успеха; человек, кото-

рый на меня не похож; человек, который не нравится; человек, ко-

торого жаль; идеальная женщина; идеальный мужчина; счастливый

человек; авторитетный человек; интеллигентный человек; типичный

человек нашего общества. Использование нейтрального набора объек-

тов позволяло строить различные оппозиции по половому, возраст-

ному и другим признакам, но и не навязывало обязательного деле-

ния на своих и чужих.

Обработка результатов проводилась по программе центроидного

факторного анализа из пакета программ Statistica и последующим

вращением.

При анализе полученных данных были выделены феномены, име-

ющие отношение к составу значимых факторов, к особенностям рас-

пределения шкал в факторном пространстве и особенностям распо-

ложения в данном пространстве отдельных объектов.

126 Глава 2. Семантическая структура мира

Состав значимых факторов

Полученные в результате факторизации групповой матрицы пер-

вые два фактора можно интерпретировать как: 1. фактор «Оценки»,

имеющий выраженный смысловой оттенок этноцентризма, и 2. фак-

тор «Адаптированности» или «Силы».

В состав фактора «Оценки» или «Этноцентризма» (34 % общей

дисперсии) вошли шкалы: близкий .95, добрый .91, надежный .85,

знакомый .82, мягкий .81, белый .80, открытый .80, приятный .80,

теплый .79, нравственный .78, откровенный .76, сладкий .72, есте-

ственный .72, свежий .67, простой .65, общительный .59, красивый

.59, русский .55 и, с противоположным знаком, далекий —.89, хо-

лодный -.86, лицемерный —.81, скрытный —.80, черный -.80, хищ-

ный —.79, эгоист —.76, сухой —.78, хитрый -.77, угловатый —.76,

опасный -.75, чужой -.75, злой -.74, глупый -.71, печальный -.72,

острый -.70, непрактичный -.68, тяжелый —.61, сжатый —.61.

Параметр оценки включает в себя шкалы, указывающие на не-

посредственно-чувственные аспекты восприятия, имеющие отно-

шение к физическому комфорту/дискомфорту — мягкий, белый,

сладкий, теплый, в противоположность шкалам сухой, острый, сжа-

тый, черный, угловатый, холодный. Эти признаки объединяются с

прилагательными, связанными с морально-нравственной оценкой —

скрытный, хитрый, хищный, лицемерный, опасный, злой, в противопо-

ложность шкалам простой, откровенный, добрый, нравственный, при-

ятный. Нужно отметить, что особенно значимы по фактору каче-

ства, относящиеся к количеству и качеству предъявляемой о себе

информации. Если информации мало или она сомнительна, то образ

воспринимается как далекий, опасный, хищный. В итоге представле-

ния о межличностной дистанции совмещаются, «склеиваются» с

нравственной оценкой — по типу «скрытный, значит непонятный,

значит плохой».

Общий смысл выделенного во всех выборках фактора можно счи-

тать соответствующим понятию этноцентризма. Полученные данные

согласуются с известными положениями Г.Тэджфела о стремлении

человека поддерживать представление о превосходстве группы, к ко-

торой он принадлежит, по сравнению с другими группами.

Содержание выделенного фактора несет в себе явные следы ар-

хаического мировосприятия. «Оценка “чужих” как враждебных и

опасных для человека существ восходит к архаическим верованиям

о том, что все пришедшие извне и не принадлежащие ближайшему

сообществу люди являются представителями иного мира и наделя-

ются сверхъестественными свойствами» ( Виноградова, 1995. С.17). В

работе Л.Н.Виноградовой показано, что признаками, позволяющи-

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

127

ми отличить человека от «не человека», нечистой силы считались,

кроме отдельных деталей внешности, молчаливость, угрюмость,

неприветливость, замкнутость, нелюдимость, холодность — именно

те признаки, которые близки по смыслу отрицательному полюсу

фактора.

Неслучайный характер выделенного фактора косвенно может

быть подтвержден, в частности, близостью результатов фактору «Мо-

ральности», полученному Б.Д.Нанеишвили (1995) при изучении вос-

приятия ведущих программ молодежной аудиторией. Шкала «свой—

чужой» имела значимую нагрузку по фактору, включающему в себя

шкалы «порядочный—бессовестный», «добрый—злой».

Другой значимый фактор «Адаптированности» (27 %) близок по

смыслу фактору «Силы» общего, универсального осгудовского набо-

ра, фактору «Твердости» осгудовского личностного семантического

дифференциала, фактору «Силы», выделенному В.Ф.Петренко при

оценке портретов по шкалам, образованным «личностными» прила-

гательными и пр.

Фактор включает в себя следующие шкалы: опытный .88, твер-

дый .85, авторитетный .81, прочный .81, стабильный .80, сильный

.80, осмотрительный .75, интеллигентный .73, умный .71, сексуаль-

ный .71, свободный .67, глубокий .67, индивидуалистичный .65,

уравновешенный .66, быстрый .63, ровный .62, гордый .62, блестя-

щий .59 и, с противоположным знаком, наивный —.89, беззащитный

—.86, зависимый —.84, хаотичный —.80, доверчивый -.74, хрупкий

—.70, изменчивый —.66, дикий —.61, тихий —.61, обычный —.59, уг-

ловатый -.57.

Полярными по фактору во всех случаях являются: на положитель-

ном полюсе — «человек, достигший успеха», реже «я через 15 лет», и

на отрицательном — «человек, которого жаль», «я в детстве».

Семантическое пространство, образованное сочетанием двух дан-

ных факторов, задает описанные выше образы правильного и непра-

вильного мира. Пространство, заданное одноименными полюсами

факторов, сочетающее положительную моральную и эмоциональную

оценки с положительной оценкой силы и адаптивности соответству-

ет образу «правильного» мира, а образованное разноименными по-

люсами — образу «неправильного» мира.

Состав шкал, входящих в оба фактора, не является специфичес-

ким, описывающим только одно качество. Так, в один фактор входят

качества интеллигентный, сексуальный, осмотрительный, относящие-

ся, казалось бы, к разным сторонам личности. При такой структуре

семантического пространства отдельная шкала, отдельный признак

выступает носителем нескольких смыслов: так, угловатый — это не

только слабый, но и плохой, чужой. Данный эффект получен и в ре-

128

Глава 2. Семантическая структура мира

зультатах исследований И.М.Поповой ( Попова, 1991), которая отме-

чает тесную корреляцию социальных представлений друг с другом —

т.е. объединение суждений об отдельных сторонах действительности в

единый блок. Это объединение определяется, как показывает анализ,

прежде всего настроениями респондентов, их удовлетворенностью

жизнью и пр. Т.е. связь отдельных сторон знаний о действительности

определяется, на уровне обыденного сознания, прежде всего общим

отношением к ней. В нашем случае имеет место тот же эффект, со-

стоящий в снижении размерности семантического пространства.

В.Ф.Петренко (1997) указывает, что такое объединение отдельных

признаков в единый фактор свойственно детям, для которых сказоч-

ный герой если хороший, то сильный и смелый. С возрастом проис-

ходит дифференциация отдельных признаков, увеличение их незави-

симости друг от друга. Объединение разных шкал в один фактор в

наших данных связано, скорее всего, с большим количеством иде-

альных объектов — однозначно плохих и однозначно хороших. Так,

можно предположить, что для большинства испытуемых идеальный

мужчина получает высокую оценку и по шкале добрый, и по шкалам

сильный и умный, что в результате и дает объединение признаков в

один фактор.

Полученные факторы близки по общему смыслу и двухфакторной

модели межличностных отношений Лири, включающей в себя пара-

метры Доминантность (Сила) и Дружелюбие (Альтруизм, Моральная

оценка). Использование двух основных параметров — весьма распрос-

траненная стратегия обыденного сознания.

Выделение двух наиболее значимых факторов совпадает с резуль-

татами масштабных исследований А.Г.Шмелева (1994), который при

работе с несколькими десятками биполярных и униполярных шкал

получал, как на материале суждений о семантическом сходстве слов,

так и на материале атрибуции черт реальным людям, устойчивую

интерпретацию 2-х главных осей. «Первая ось репрезентирует мораль-

ную оценку (дружественность — враждебность, социально-одобряе-

мое поведение, аффектотимичность и т.п.), вторая ось — деятельно-

стную, прагматическую оценку (у разных авторов иногда сливаются,

иногда дифференцируются “интеллектуальная” и “прагматическая”

оценки, у Лири на этом месте мы находим межличностную доминан-

тность, но так или иначе сюда относятся качества, предопределяю-

щие способность к деловому лидерству)» ( Шмелев, 1994. С.90).

В нашем случае специфика выделенных факторов состоит в ус-

тойчивом объединении шкал эмоциональной оценки со шкалами,

описывающими степень субъективной близости. Представляется, что

данная особенность позволяет раскрыть дополнительный аспект в по-

нимании природы отмеченной многими авторами инвариантности.

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

129

2.2.1. СТРУКТУРА СЕМАНТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА

При анализе полученного семантического пространства была вы-

делена закономерность, заключающаяся в том, что шкалы рас-

пределяются между факторами не равномерно, а образуют симмет-

ричные скопления в одних секторах, в то время как другие остаются

относительно пустыми.

Такое распределение показывает, что большая часть шкал имеет

нагрузку по обоим факторам и связана сразу с двумя смысловыми

параметрами.

Относительно пустое пространство на рисунке можно интерпре-

тировать как дефицит средств описания, означивания для сочетания

данных смыслов — например, слабого, неадаптированного и свое-

го-хорошего, а следовательно слабую разработанность в языке, и,

вероятно, слабую закрепленность в дискурсе, в системе языковых

значений образа «неправильного» мира для данных объектов оценки.

Это значит, что на уровне существующих в языке стереотипов ма-

ловероятным представляется сочетание качеств добрый, откровенный

и зависимый, слабый, что подтверждают данные исследований соци-

альной психологии, показывающие существование в обыденном

сознании «веры в справедливый мир». Образ «правильного» мира

имеет большую закрепленность в языке и потому более доступен

анализу.

Данный эффект близок описанной Д.Пибоди четырехполюсной

модели личностных черт. Согласно его исследованиям, личностные

прилагательные содержат дескриптивный компонент содержания

(описание конкретного качества) и оценочный. Например, прилага-

тельное «скупой» включает в себя указание на определенную черту

характера, касающуюся отношения к собственности и неодобри-

тельную оценку, а прилагательное «бережливый» или «экономный»

указывает на сходную личностную особенность с положительной

оценкой. А.Г.Шмелев (1994), анализируя подход Пибоди, предлагает

собственную интерпретацию данного факта. Положительная или

отрицательная оценка качества зависит от уровня адаптивности по-

ведения. Крайняя выраженность качества является дезадаптивной и

оценивается отрицательно, а положительно оценивается средний

уровень. Эта особенность обыденного сознания близка, как отме-

чает А.Г.Шмелев, существующему в психодиагностике представле-

нию, что крайняя выраженность черт, так называемая «акцентуи-

рованность», ведет к дезадаптивному поведению по механизму

категориальных ошибок ( Шмелев, 1994. С.94).

5- 1557

Психология обыденного сознания

130

Глава 2. Семантическая структура мира

Однако наш материал позволяет, учитывая расположение объек-

тов в семантическом пространстве, выделить несколько иной смыс-

ловой оттенок в отмеченной особенности обыденного сознания и

дать ему теоретическое объяснение.

2.2.2. РАСПОЛОЖЕНИЕ ОБЪЕКТОВ

В СЕМАНТИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

А. Семантика образов «правильного» и «неправильного» мира

На рис. 1. видно, что 70 шкал достаточно компактно сгруппирова-

ны, как и во всех других случаях, между одноименными полюсами

первого и второго факторов. При таком распределении наибольшее

количество средств описания (шкал-признаков) имеют смысловые

области, соединяющие в себе качества успешной адаптации — силь-

ный, опытный, твердый — и положительной оценки — близкий, мяг-

кий, сладкий.

Соединение различных шкал в одну группу отражает тенденцию

к построению одного общего параметра восприятия, что можно счи-

тать проявлением тенденции к стабилизации структуры. Результаты,

полученные, в частности, и в работах Ф.Франселлы (1987), и в рабо-

тах Е.М.Тарасенко, показывают, что при упрощенном семанти-


Рис. 1.

131

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

ческом пространстве — склеенности личностных конструктов и объе-

динении шкал личностного дифференциала в один фактор — вероят-

ность излечения страдающих заиканием и алкоголизмом является не-

большой ( Тарасенко, 1990. С.95).

Полученная в результате картина соответствует представлению о

гармоничном, непротиворечивом, простом мире, в котором «хоро-

шие» являются одновременно сильными, активными, твердыми и

опытными, а «плохие» — зависимыми, слабыми и хаотичными. При-

мером такого мира может служить сказка, в которой положительные

герои всегда сильнее и умнее отрицательных и одерживают над ними

победу. Привлекательность и внутренняя, вне рациональная убеди-

тельность такого мира для всех возрастов подтверждается его устой-

чивым использованием в массовой культуре — телевизионных и

книжных сериалах, советских фильмах про войну и пр.

В наполненных признаками семантических зонах, образованных

положительными полюсами факторов с большой нагрузкой, распо-

лагаются образы «мама», «я через 15 лет», «папа», «друг», «подруга»,

«идеальный мужчина», «идеальная женщина» — воспринимающиеся

в целом как хорошие и успешные. Нужно отметить, что при реальном

разнообразии отношения к родителям, проявляющимся при постро-

ении индивидуальных семантических пространств, обобщенный об-

раз, безусловно, положителен. В противоположной части семантичес-

кого пространства располагается область антиидеалов — там во всех

случаях располагается образ человека, который не нравится, и чело-

века, который не похож на меня, и типичного человека. Эти образы

воспринимаются как плохие и слабые.

Идеальные и антиидеальные объекты воплощают в себе систему

ценностей, существующих в обыденном сознании на групповом

уровне. При факторизации индивидуальных матриц наблюдается

большее или меньшее отступление, определяемое личностными осо-

бенностями испытуемых, их жизненным опытом; так, образы папы,

мамы, подруги и др. у конкретных испытуемых могут иметь низкий

вес по факторам «Этноцентризма» и «Адаптированности». Однако в

системе общественных значимостей мама и папа обязательно долж-

ны быть хорошими и сильными, адаптированными. А человек, ко-

торый не нравится, оценивается как плохой и не адаптированный

одновременно. В такой оценке отражается очень понятное желание,

чтобы неприятные люди были не очень сильными. Интересно, что

плохим и слабым считается не только не нравящийся человек, но и

типичный человек нашего общества. Такое расположение может

быть следствием включения в набор значительного количества заве-

домо идеальных объектов, которые оцениваются выше среднего,

должны быть лучше типичного. Однако в тенденции видеть в образе

132

Глава 2. Семантическая структура мира

типичного человека плохого и слабого, неприспособленного может

быть и проявление ценности индивидуальности, своеобразия, что на

уровне обыденного сознания отражается во мнении: хорошо быть

нетипичным, не таким, как все.

Интересно, что во многих случаях образ «человека, которого

жаль», оценивается в большей или меньшей степени отрицательно не

только по шкале «Адаптированности» и «Силы», но и по шкале «Эт-

ноцентризма». Это укладывается в общую схему простого гармонич-

ного мира, в котором слабыми могут быть только плохие. А слабые,

как следствие, не нравятся. Иное восприятие требует негативного

отношения к устройству мира вообще, подрывает уверенность в ба-

зовой справедливости мироустройства. В таком мире трудно спокойно

жить и трудно считать его «своим».

В расположении образов «идеальных» мужчины и женщины про-

явились половые особенности респондентов. Меньшее количество

мужских выборок не позволяет делать однозначных выводов, но оп-

ределенную особенность можно отметить. Образ «идеального мужчи-

ны» и в женских, и в мужских выборках расположен в зоне сильных и

хороших. А образ «идеальной женщины» помещают там только сами

женщины. Во всех мужских группах образ «идеальной женщины» име-

ет отрицательную нагрузку по фактору «Адаптированность» и распо-

лагается рядом с образом «ребенка» и «я в детстве». Мужчины хотели

бы видеть идеальную женщину слабой, зависимой, покорной. А жен-

щины стремятся снизить различия и идеалом считают сильную, адап-

тированную, активную. Можно предположить, что это различие слу-

жит одним из источников межполовых противоречий.

Гармоничному и стабильному миру, в котором располагаются об-

разы идеальных и антиидеальных объектов в наибольшей степени

противостоит восприятие образов «я в детстве» и «человек, достиг-

ший успеха», который расположен в относительно «пустой» семан-

тической области, соединяющей признаки «плохого» и «адаптиро-

ванного», опасного и сильного. Для «простого», «гармоничного» мира

такого соединения как бы не может быть, для него недостаточно

средств описания.

Образ «я в детстве» находится в области семантического про-

странства, сочетающего признаки «хорошего», но слабого — наивно-

го и зависимого, вызывающего жалость. Эта область может считаться

специфически детской и женской — в ней расположены образы «ре-

бенка», «я в детстве» и, в женских выборках, — «я», а в мужских —

«идеальная женщина». При всей стереотипности такого представле-

ния о детях и женщинах эти образы более сложны и потенциально

изменчивы, чем образы «родителей», «неприятного», «непохожего»

и «типичного человека». Невысокая адаптированность некоторых «хо-

Психология обыденного сознания

133

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма


роших» создает противоречие, напряжение в отношениях между

субъектом и окружающим миром, обществом. В результате и общество

должно приспосабливаться, защищая слабых — детей и женщин, и

слабые вынуждены что-то менять в себе.

Образ «человека, достигшего успеха», характеризуется противо-

положным сочетанием высокой адаптивности и невысокой оценкой

по фактору «Этноцентризм». Напряжение в данном случае может со-

здаваться противоречием между его личными ценностями и ценнос-

тями общества, абсолютная значимость которых опровергается его

успешностью.

При сравнении рис. 1 и 2 видно, что условная линия, соединяю-

щая образ «я в детстве» и образ «человека, достигшего успеха», про-

ходит между областями наибольшего скопления шкал. Хотя образ «я

через 15 лет» попадает в гармоничную картину мира, сочетая призна-

ки сильного и хорошего.

Эти линии отражают представление о взрослении и приобрете-

нии успешности как о возрастании адаптивности, силы и, в то же

время, моральном ухудшении. Зазор между этими линиями отражает

реально существующее противоречивое отношение к возможным из-

менениям. Детство воспринимается как время большей доброты,

высокой нравственности, открытости и пр. А будущее в любом слу-

чае связано с большей или меньшей потерей моральных качеств и

увеличением силы.

134

Глава 2. Семантическая структура мира

Б. Образ человека, достигшего успеха

В распределении ролей по фактору «Этноцентризма» на положи-

тельном полюсе (свой — хороший) расположены образы «мама», «я

в детстве», на отрицательном (чужой — плохой) — «человек, кото-

рый не нравится», «человек, достигший успеха» и, во многих случа-

ях, «человек, которого жаль», «человек, который на меня не похож».

Отмеченное совпадение нуждается в дальнейшей проверке и бо-

лее глубоком анализе, но уже сейчас можно говорить о наличии

тенденции к сближению образа успешного человека с неприятным,

непохожим и вызывающим жалость по фактору, разделяющему мир

на своих, обладающих положительными качествами, и чужих, об-

ладающих отрицательными. Выявленная тенденция представляется

на данном уровне исследования достаточно толерантной к измене-

нию набора шкал. При раздельной факторизации коннотативных и

денотативных шкал в последних трех случаях общий смысл выделя-

емых факторов и размещение ролей по факторам полностью сохра-

няется, что также может служить подтверждением архаичности и

доязыковой локализации смысла фактора.

Сходные результаты получены и в других исследованиях стерео-

типов обыденного сознания. Так, при реконструкции семантическо-

го пространства русских фразеологизмов ( Петренко, 1987), образы

«карьерист», «лидер», «мой враг» и «деловой человек» размещены в

одной семантической зоне, заданной отрицательным полюсом фак-

тора «Оценка» и положительным полюсом фактора «Самоконтроль

поведения», имеющего выраженное значение успешной активности.

Противоположны по смыслу симпатичные и воспринимаемые как

слабые образы «неудачника», «романтика», «интеллигента».

В семантическом пространстве грузинских фразеологизмов ( Пет-

ренко, Сурманидзе, 1993) самостоятельного фактора, который мож-

но интерпретировать как «Адаптированность», «Прагматизм» или

«Успешная активность» не выделилось, однако близкими по смыслу

можно считать факторы «Изворотливость», по которому положи-

тельную нагрузку имеют образы «карьерист», «грузин», «делец»,

«деловой человек», и слабые факторы «Трудолюбие» и «Предприим-

чивость». По перечисленным трем факторам образы «карьерист»,

«делец», «деловой человек» имеют положительную нагрузку, а по

фактору «Оценка» — отрицательную.

Сходные результаты получены и в пространстве киргизских фра-

зеологизмов. Образ «делового человека» и «руководителя» размеща-

ется у положительного полюса фактора «Значительность» и отрица-

тельного — «Простодушие — хитрость» ( Закиров, 1994. С. 48).

Необходимо отметить, что такие внутренне противоречивые об-

разы также знакомы нам в стереотипах «гениального злодея», «оба-

135

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

ятельного мошенника» и «несчастной добродетели», характерных

скорее для драмы, трагедии, чем для сказки. Невозможно представить

сказку, в которой положительный герой был бы до конца слабым и

несчастным, а отрицательный — сильным и благополучным. Но это

вполне возможно в романе, «городском фольклоре», блатных песнях

и других поздних жанрах. Такие «неправильные» образы занимают ус-

тойчивое место в высоком и низком искусстве, выполняя, очевидно,

важную функцию противовеса «правильной» идеологии, подвергая ее

сомнению, в то время как сказочные, «правильные» образы служат

ее упрочению.

Выявленный феномен восприятия успешного человека подтвер-

ждается и материалами других исследований, проведенных под на-

шим руководством. Так, в диссертации В.М.Савеленко (2000) полу-

чены данные, показывающие динамику отношения к успешному

человеку курсантов военного училища. На первом курсе образ «ус-

пешного человека» по фактору «Моральной оценки», соответствую-

щему фактору «Этноцентризма», расположен близко к нулевой от-

метке. В процессе учебы отрицательное отношение к успешному

человеку усиливается и у курсантов четвертого и пятого курсов об-

раз «успешного человека» занимает крайнее положение на отрица-

тельном полюсе данного фактора.

Полученные данные подтверждают существующее мнение об от-

ношении к тем, кто более успешен, обладает более высоким статусом.

Как пишут в работе о социально-психологическом феномене слухов

Б.В.Дубинин и А.В.Толстых, «Для массового сознания чужие — это

те, кто выше в социальном (власть, начальство и т.п.) или культур-

ном (“звезды”, чужаки и др.) плане...» (Дубинин, Толстых, 1993. С.77).

Сходный феномен отмечал А.Г.Шмелев, говоря об устойчивой нега-

тивной окрашенности термина «карьерист» в русской выборке по

сравнению с американской. «Здесь мы сталкиваемся с одной из исто-

рически сложившихся специфичных норм российской социальной

жизни, выражающейся в негативном отношении к ценностям “инди-

видуального успеха”» ( Голдберг, Шмелев, 1993. С.37). Анализ большого

массива данных, полученных А.Г.Шмелевым, показывает, что здесь

«мы сталкиваемся, по-видимому, с самым ярким примером нацио-

нального историко-культурного стереотипа: “карьерист” в русско-

язычной теории черт — это человек, который пренебрегает мораль-

ными нормами ради личного успеха, и он оказывается в одной связке

с “рвачем”, “взяточником”, “хапугой”... Тут мы видим явное диспо-

зициональное (предвзятое) негативное отношение к мотивации лич-

ного успеха, что, конечно, никак не характерно для обобщенной им-

плицитной теории личности в англо-американской культуре» ( Шмелев,

1994. С.222). Возможно, отмеченный феномен имеет культурную отно-

136

Глава 2. Семантическая структура мира

сительность, но не специфически российскую. В семантическом про-

странстве грузинских и киргизских фразеологизмов ( Закиров, 1994;

Петренко, 1997) образ человека, стремящегося к личным успехам,

также получает отрицательную оценку. Кроме того, в работах англий-

ских и американских психологов ( Диттмар, 1997. С.34) отмечается,

что хотя богатые люди воспринимаются большинством в приукра-

шенном свете — как более умные, напористые, уверенные в себе, им

приписывается меньшая сердечность, дружелюбие, эмоциональная

экспрессивность. Авторы объясняют это тем, что «такие качества, как

“сердечность” и “дружественность”, могут рассматриваться как поло-

жительные, но менее важные аспекты идентичности. Характеристика

бедных как “сердечных” и “дружественных”, конечно, не угрожает

привилегированному положению и позитивной идентичности эко-

номических достижений и может сделать неравное распределение бо-

гатства менее болезненным» ( Диттмар, 1997. С.34).

Можно предложить следующее объяснение факту отрицательной

оценки личного успеха по фактору «Этноцентризма». С позиций клас-

сического психоанализа 3.Фрейда они выглядят как закономерное

проявление архаических уровней психики, связанных с доминирова-

нием массового сознания над индивидуальным. В значимости катего-

рии этноцентризма и отрицательной оценке по ней образа успешного

человека отразилось противоречие ценностей вида, выраженных в

инстинктах Оно — либидо и мортидо, и ценностей индивида, выра-

женных в Эго. Стремление к слиянию с другими, производству потом-

ства и стремление к смерти направлены на сохранение жизни вида

вообще — размножение и устранение индивидуальной особи. У чело-

века инстинктам Оно противостоит сознательное Эго, производное

культуры, утверждающей ценность отдельного существа, ценность не

только видовой, но и индивидуальной жизни. Эго пытается управлять

инстинктивными импульсами, направить часть любви, энергии Эро-

са на самого себя, а часть стремления к смерти, Танатоса — на вне-

шние объекты. Проявление видовых инстинктов требует объединения

с себе подобными, утверждения ценности своей группы и негатив-

ное, настороженное отношение к тем, кто отличается от всех, в том

числе к успешным особям. А интересы индивида требуют личного раз-

вития, совершенствования, успеха, а значит, и выделения из массы,

что неизбежно приводит к столкновениям с интересами группы. Ин-

дивидуальный успех в этом контексте воспринимается как связанный

с большей межличностной дистанцией и несущий потенциальную уг-

розу единству «мы».

При таком понимании свойственное российской выборке отри-

цательное отношение к индивидуальному успеху (карьеризму) может

быть объяснено преобладанием в отечественной ментальности ро-

2.2. Психосемантическое исследование этноцентризма

137

дового сознания, выраженного в преобладании коллективизма, со-

борности и пр. над индивидуальным. Возможно, отрицательное от-

ношение к успешности связано и со свойственной, как отмечает

И.А.Джидарьян (1997), российской ментальности моральной цен-

ности несчастья и своеобразного «избегания» счастья. О привле-

кательности несчастья повествуют жестокие романсы, блатные пес-

ни и прочие «неправильные тексты», составляющие часть массовой

культуры. «В рамках нравственного типа отношения к счастью, кото-

рый веками формировался в недрах русского сознания и составляет

привлекательную, ценную черту нашего народа, ясно просматрива-

ется механизм своеобразного “дистанцирования” или даже “боязни”

счастья» (Джидаръян, 1997. С. 19). Такая оценка счастья и несчастья

подтверждает приоритет соборного сознания в отечественной мен-

тальности. Рядом с несчастным можно чувствовать собственную силу,

его можно жалеть и оказывать помощь, не испытывая опасности, а

индивидуальное счастье создает дистанцию с другими, выделяя об-

ладателя из группы.

Дополнительный аспект отмеченного явления может быть вы-

делен при опоре на описанный В.А.Петровским феномен надси-

туативной активности, заключающийся в стремлении к немотиви-

рованному, невыгодному риску, в побудительной силе опасного,

требующего дополнительных усилий и чреватого провалом поведе-

ния. В.А.Петровский видит в этих феноменах наиболее общую мо-

дель развития личности. Личность развивается, преодолевая себя в

ситуации с неопределенным прогнозом. Неадаптивная активность и

есть форма становления и существования субъектности ( Петровский,

1996). Полученные результаты позволяют увидеть связь идеи разви-

тия личности как проявления неадаптивной, надситуативной актив-

ности с отмеченными ранее особенностями модели черт личности,

существующей в обыденном сознании. Согласно данным А.Г.Шмеле-

ва, именно неадаптивное поведение, слишком сильная, выходящая

за пределы «золотой середины» выраженность любых личностных

качеств оценивается обыденным сознанием неодобрительно. Дей-

ствительно, любое «слишком» нарушает стабильность и представля-

ет угрозу для сложившейся системы отношений. А значит, «слиш-

ком» сильный, умный, приспособленный также воспринимается как

представляющий угрозу.

Косвенное подтверждение правильности данного объяснения по-

лучено в осуществленной под нашим руководством диссертации

В.А.Белых (2000). Результаты его исследования показывают, что об-

раз успешного человека имеет отрицательные оценки по фактору

«Моральной оценки» у испытуемых с высоким и низким уровнем

притязаний, высокой и низкой самооценкой, имеющих имидж вы-

138

Глава 2. Семантическая структура мира

сокой и низкой успешности и высокий социометрический статус.

Только испытуемые, обладающие низким социометрическим стату-

сом воспринимают человека, достигшего успеха, как хорошего,

доброжелательного, близкого. Таким образом получается, что толь-

ко испытуемые, психологически находящиеся «вне группы», не

видят угрозы со стороны успешных и относятся к ним вполне доб-

рожелательно. Для подтверждения устойчивости данного факта необ-

ходимы более масштабные исследования.

Анализ семантического пространства, образованного факторами

«Этноцентризм» и «Адаптивность», и характер размещения в нем об-

разов позволяет выделить два типа семантических структур. В соответ-

ствии с одним формируются простые, гармоничные образы, а в со-

ответствии с другим — противоречивые, сложные. Простые в большей

степени связаны с ценностями группы (общества в целом), ценнос-

тями стабилизации, сохранения имеющегося положения, а сложные —

с ценностями личностного развития, разрушения, преодоления сло-

жившегося положения вещей.

Разнородность семантического пространства и связь степени

сложности образов с характером содержания можно считать прояв-

лением на уровне обыденного сознания семантических структур,

организованных по схеме «правильных» и «неправильных» текстов,

образов «правильного» и «неправильного» миров. Будучи результатом

расщепления исходного мифа «правильные» и «неправильные» текс-

ты сосуществуют в культуре и в обыденном сознании, дополняя

друг друга. На уровне обыденного сознания их одновременное суще-

ствование обеспечивается разной организацией семантического про-

странства.

Простой, гармоничный образ мира обеспечивает сохранение

ценностей стабильности, принадлежности к группе, работает на

внутригрупповую интеграцию — «свои, хорошие — чужие, плохие».

Противоречивый, амбивалентный образ мира в большей степени со-

ответствует индивидным ценностям, занимающим окраинное, мар-

гинальное положение по отношению к роду — в частности, ценнос-

тям индивидуального успеха.

Автокоммуникация, понимаемая как механизм порождения смыс-

лов, действует как процесс согласования образов, расположенных в

семантических пространствах, отличающихся по степени представ-

ленности в языке, закрепленности в дискурсе.

Развитие культуры включает в себя как периодическое усложне-

ние и возврат к внутренней противоречивости, так и упрощение,

закрепление однозначности. И обыденное сознание, в силу своей

специфики, занимает в этих трансформациях важное место. Обыден-

ное сознание как максимально гетерогенное образование располага-

2.3. Семантика восприятия отдельных видов успешности

139

ется на границе между уровнем аффективного, чувственного воспри-

ятия, основанного на континуальном способе кодирования, и раци-

онального, научного знания — опирающегося на дискретное коди-

рование, служа «смягчающим буфером» или медиатором между ними.

И тот, и другой уровни в силу жесткой детерминации биологически-

ми и логическими (юридическими, нравственными, идеологически-

ми) законами тяготеют к определенности и завершенности — инс-

тинкт (аффект, эмоция) столь же однозначен, определен, как и

юридический закон, религиозный постулат, формулировка теоремы.

Промежуточный уровень обеспечивает преодоление завершенности,

внося продуктивный хаос, допускающий возможность дальнейшего

развития — появления новых элементов, новых стратегий поведения.

2.3.

СЕМАНТИКА ВОСПРИЯТИЯ

ОТДЕЛЬНЫХ ВИДОВ УСПЕШНОСТИ

Понятие успеха, использованное в первой серии, было намерен-

но неопределенным, чтобы дать возможность каждому наделить его

желаемым смыслом. Человеком, достигшим успеха, можно считать и

мать десятерых детей, и министра. Но и полученные результаты со-

хранили ту же степень неопределенности, что лишает интерпретацию

желаемой однозначности.

Связь успеха прежде всего с карьерой, бизнесом представляется

достаточно распространенной на уровне стереотипов, и именно к

такому типу успешности исследователи констатируют негативное от-

ношение в отечественном менталитете. «Обыденное сознание, а

вслед за ним и профессионалы настороженно относятся к чужому

успеху, видя за ним подарок судьбы, стечение обстоятельств, тене-

вые капиталы...» — отмечает А.И.Чирикова (1989. С.62). Указывая на

свойственное отечественным испытуемым негативное отношение к

«карьеристам», «деловым людям» и пр., многие авторы (Шмелев,

Чирикова и др.) делают вывод о социокультурных причинах данной

неприязни. Это вполне обоснованное мнение, подкрепляемое и ак-

туальной ситуацией, и ближайшим доперестроечным временем. В

наше время образ успешного человека легко ассоциируется с обра-

зом «нового русского», наделенного на фольклорном уровне крас-

ным пиджаком, криминальным прошлым и низким интеллектом.

Успешность в прошлом вызывала также мало приятные ассоциации

либо с партийным деятелем, либо с заведующим базой. И эти ассо-

циации вполне оправдывают настороженное отношение к успешно-

140

Глава 2. Семантическая структура мира

сти, что отмечается во многих современных исследованиях российс-

кого менталитета ( Чирикова, 1998; Горшков, Тихонова, 1995). Однако

можно предположить, что причины феномена не исчерпываются

особенностями экономической и политической ситуации, а лежат в

более глубокой психологической реальности. Это косвенно подтвер-

ждают данные о восприятии богатых людей английскими подростка-

ми. «Богатый человек воспринимается как имеющий высокий интел-

лект, более успешный в делах... В то же время он воспринимается

как менее внимательный, менее счастливый и менее привлекатель-

ный как друг» (Диттмар, 1997. С.33). Определить роль социокультур-

ного влияния на формирование осторожного, недоверчивого отно-

шения к успеху можно при сравнении с данными другой культуры.

Другой подход предполагает дифференциацию понятия успешности

разного типа и сравнение особенностей восприятия этих типов ус-

пешности представителями одной культуры. В последнем случае осо-

бую ценность имеет сравнение деловой активности с активностью в

сфере максимально архаической. На ранних этапах филогенеза меха-

низмы адаптации (определяющей критерий успешности поведения)

направлены прежде всего на выживание вида, а значит на размно-

жение. У млекопитающих, живущих группой, — например, у вол-

ков, у обезьян и др., место в иерархии тесно связано с проявляе-

мой сексуальной активностью, с правом на самок. В нашей культуре,

при нормативности моногамного поведения, многовековом господ-

стве христианской морали, утверждающей ценность целомудрия,

сексуальная активность продолжает восприниматься как ценная лич-

ностная характеристика, один из показателей успешности.

Эксперимент. В качестве объектов оценки были предложены

образы «я», «мама», «папа», «я через 15 лет», «я в детстве», «иде-

альный мужчина», «идеальная женщина», «типичный мужчина»,

«типичная женщина», «не нравящийся мужчина», «не нравящаяся

женщина», «мужчина, ориентированный на карьеру» (деловой муж-

чина), «женщина, ориентированная на карьеру» (деловая жен-

щина), «мужчина, ориентированный на сексуальную активность»,

«женщина, ориентированная на сексуальную активность». На этапе

составления списка ролей возникли трудности, связанные с разной

представленностью в языке мужских и женских стереотипов. Так,

например, наименований женских стереотипов гораздо больше —

есть образ деловой женщины, есть образ женщины легкого поведе-

ния, синего чулка, хозяюшки, кисейной барышни и пр., в то вре-

мя как распространенных, привычных терминов для парных мужс-

ких ролей нет. Для последней пары образов сложнее всего было

подобрать адекватные названия: словосочетание «женщина легкого

2.3. Семантика восприятия отдельных видов успешности

141

поведения» не имеет точного мужского эквивалента — выражение

«мужчина легкого поведения» употребляется редко, слово «бабник»

более распространено и гораздо ближе, но его смысл не полностью

симметричен женскому варианту. Мы остановились на искусствен-

ных образованиях, уточняя их значение в устной инструкции.

Образы ориентированных на секс мужчины и женщины были

включены в набор как носители максимально выраженного либидо,

что можно считать противоречащим структурирующим общество мо-

ральным нормам.

В исследовании принимали участие две группы юношей и деву-

шек. Результаты исследования подробно представлены в наших пуб-

ликациях (Улыбина, 1998а и др.).

Во всех случаях при факторизации групповых матриц получено

три значимых фактора, которые можно интерпретировать как факто-

ры «Радость жизни», «Этноцентризм» и «Сила Я». Сравнивая резуль-

таты с результатами предыдущих серий, можно говорить о расщепле-

нии фактора «Адаптивности» на два фактора, имеющих отношение к

разным сторонам успешности. По фактору «Сила Я» наибольшую на-

грузку во всех случаях имеют образы «деловых» мужчины и женщи-

ны, а по фактору «Радость жизни» — образы «я в детстве» и «ориен-

тированные на секс» мужчина и женщина.

Образы «деловых» мужчины и женщины разрушают «правиль-

ный» мир, образованный параметрами «Сила Я — Этноцентризм»,

а образы «ориентированных на секс» — «правильный» мир, задан-

ный параметрами «Сила Я — Радость жизни». И те, и другие образы

не вписываются в «правильный» мир, заданный параметрами «Ра-

дость жизни — Этноцентризм», именно этот мир в наименьшей сте-

пени соответствует успешности и в деловой, и в сексуальной сфере.

Сам параметр «Радость жизни» во многом задан образами «ориен-

тированных на сексуальную активность» мужчины и женщины, ко-

торые имеют по данному фактору наибольшую нагрузку и в женс-

кой, и в мужской выборке.

Не обнаружено пространства, в котором бы деловые и ориенти-

рованные на секс образы противопоставлялись бы друг другу как

идеальные и антиидеальные, но есть отдельные, не пересекающие-

ся семантические пространства, в которых ориентированные на секс

занимают место антиидеалов, а ориентированные на карьеру —

идеалов.

Можно сделать вывод, что образы «ориентированных на сек-

суальную активность» мужчины и женщины вызывают более про-

тиворечивые чувства, являясь и притягательными, и вызываю-

щими осуждение.

142

Глава 2. Семантическая структура мира

ВЫВОДЫ

На основе данных личностного семантического дифференциала

было получено семантическое пространство, заданное факторами

«Этноцентризм» и «Адаптивность», иллюстрирующее построенную

теоретическую модель обыденного сознания, включающую в себя об-

разы «правильного» и «неправильного» мира.

Глубинный, архаичный характер выделенного пространства

подтверждается наличием фактора «Этноцентризм», связанного с

доминированием общественного, массового сознания и близостью

результатов, полученных при использовании метафорических, кон-

нотативных шкал.

Выделены закономерности расположения объектов в семантичес-

ком пространстве, образованном факторами «Этноцентризм» («Оцен-

ка») и «Адаптированность» («Сила»). Расположение образов соот-

ветствует ценностям, закрепленным в правильных и неправильных

текстах, — ценностям вида и индивида. В пространстве, образованном

одноименными полюсами факторов «Этноцентризм» и «Адаптирован-

ность», располагаются образы, воплощающие ценности устойчивости,

сохранения стабильности общества, а в пространстве, образованном

разноименными полюсами данных факторов — образы, связанные с

ценностями развития, изменения. По характеру размещения и по

особенностям содержания социальные стереотипы можно разделить

на устойчивые и неустойчивые. К устойчивым относятся идеальные и

антиидеальные образы, обладающие смысловой законченностью,

достигшие (или близкие к тому) полноты совершенства или несо-

вершенства, размещенные в пространстве «правильных» текстов. К

неустойчивым — образы, обладающие потенциальной динамикой,

размещенные в пространстве «неправильных» текстов. Устойчивые об-

разы соответствуют социальным нормативам, могут быть использова-

ны в качестве иллюстрации того, каким надо или не надо быть.

Образ «человека, достигшего успеха», располагается, в большин-

стве случаев, в пространстве «неправильного» мира и оценивается ис-

пытуемыми как сильный, но далекий и опасный. Данная закономер-

ность проявляется и в отношении успешности в сфере карьеры и

сексуальной активности.

Полученный экспериментальный материал позволяет говорить о

наличии закономерностей размещения в семантическом простран-

стве образов, связанных с представлением о развитии личности, —

«я в детстве», «я в настоящем», «в будущем», образов «идеальных» и

«успешных» людей, образов «родителей». Представляется, что выяв-

ленные закономерности связаны с функциями обыденного сознания

в развитии личности, что требует более подробного теоретического

осмысления и дальнейших экспериментальных исследований.

Глава 3

ПСИХОСЕМАНТИЧЕСКИЕ АСПЕКТУ

ФЕНОМЕНА СУБЪЕКТНОСТИ

3.1. ПРОБЛЕМА

ФОРМИРОВАНИЯ

СУБЪЕКТА

ЧЕРЕЗ ПРЕОДОЛЕНИЕ ОЗНАЧЕННОСТИ

3.1.1. СВЯЗЬ ФОРМИРОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ личности

С ОСОБЕННОСТЯМИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ.

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

Проблема развития личности относится к числу фундаменталь-

ных и вызывающих активный интерес психологов, философов, со-

циологов. В этой области в отечественной и зарубежной психологии

накоплен огромный опыт теоретических и экспериментальных ис-

следований, разработано множество концепций развития личности

ребенка и взрослого. В качестве факторов, определяющих развитие,

рассматривались различные условия жизни и воспитания, врож-

денные и приобретенные качества самого субъекта. Вместе с тем

нужно отметить, что при многообразии теоретических и экспе-

риментальных работ формирование и развитие личности в связи с

особенностями обыденного сознания не рассматривались.

Изучение развития и формирования личности связано, в частно-

сти, с ответом на вопрос: каким образом процесс становления, из-

менения самого себя отражен в обыденном сознании человека?

Представления о формировании личности вообще, о собственном

развитии, о происходящих и будущих изменениях полимодальны и

включают в себя элементы, существующие и на уровне бессозна-

тельного, и на уровне рефлексивного, теоретического сознания, и

на уровне обыденного сознания. Закрепленные в бессознательном

представления о собственном изменении стали предметом различ-

ных направлений психоанализа и психотерапии. Отраженные в реф-

144 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

лексивном сознании рациональные, научные знания о развитии

личности составляют предмет исследований по логике и истории

науки. Обыденное сознание включает в себя и проявление бессоз-

нательного, и фрагменты рационального знания, приспособленные

для того, чтобы делать понятным и приемлемым для человека есте-

ственный ход жизни.

Полученные в первой серии психосемантических исследований

данные позволяют говорить о существовании определенных законо-

мерностей в семантике образов себя в детстве, себя в будущем, обра-

зов идеальных и образов успешных людей, структурирующих пред-

ставление о происходящем и дальнейшем изменении себя. Линия,

проведенная на рис. 2 от образа «я в детстве» («типичный ребенок» в

других вариантах) к образу «человека, достигшего успеха», проходит

в относительно свободном пространстве, между областями, более

тесно заполненными шкалами, а линия, соединяющая образ «я в дет-

стве» или «ребенок» и образ «я через 15 лет» пролегает из отно-

сительно пустой области в заполненную. Такое расположение, хотя и

может быть в достаточной мере случайным эффектом, вызванным

использованием данных конкретных шкал и данных конкретных об-

разов, в то же время выражает закономерность, достаточно точно

соответствуя реальной ситуации развития, реальной топографии

жизненного пути, описанной в работах по психологии личности и

психологии развития в работах ЖЛакана, Л.С.Выготского, А.НЛе-

онтьева, В.С.Мухиной, Э.Эриксона, Б.Д.Эльконина и др. Согласно

положению большинства психологических теорий, именно так и осу-

ществляется развитие субъекта в мире, заполненном словами, смыс-

лами и значениями, которые он должен «наложить» на собственное

тело, на телесные ощущения, чтобы создать и субъективный образ

своего тела, и образ самого себя. В то же время он должен избежать

соблазна быть полностью поглощенным миром слов. В балансе между

тотальной означенностью (оговоренностью в терминологии М.М.Бах-

тина) и природной бессловесностью происходит развитие субъекта:

между отсутствием субъектности как отсутствием осознанности са-

мого себя и, с другой стороны, потерей субъекта в объективациях

дискурса.

При рождении мы имеем только слабо дифференцированные

ощущения и не имеем слов или других средств ни для их категориза-

ции, ни для их выражения. От других, от мамы мы получаем имена —

имя для себя, имя для предметов, имя для телесных ощущений. Сло-

ва, которые мы присваиваем, изначально принадлежат другим и не-

сут следы их употребления, использования. Они нагружены «обще-

ственно-историческим опытом», который мы постепенно осваиваем,

приучаемся соотносить его с субъективными ощущениями, которые

145

3.1. Проблема формирования субъекта

только через этот опыт и могут стать нашими собственными, стать

предметом владения. Но это владение совместное. Как формулирует

В.Подорога, «Я поверхностно по отношению к Оно, которое залега-

ет в других слоях душевной жизни, под поверхностью, управляемой

Я. ...Наше Я (это картезианское Я) является единственно возможным

условием нашего сознательного присутствия в мире, и в то же время

я не могу сказать, что оно принадлежит мне, скорее, если можно так

выразиться, оно принадлежит всем мыслящим и никому в отдельно-

сти» (Подорога, 1995. С.34—35).

Представляется, что траектория, соединяющая в семантическом

пространстве образ «ребенка», образ «я в будущем» и образ «успешно-

го человека», соответствует реальному процессу, описанному в разных

психологических школах, с различных теоретических позиций как

процесс формирования личности (понимаемой как субъект активно-

сти, формирования субъектности как качества личности). Расхождение

между образом «я через 15 лет» и «образом успешного человека» мож-

но представить как семантическую основу будущих и, возможно, на-

стоящих кризисов, связанных с продуктивным развитием.

Интересующие нас семантические аспекты формирования

субъектности могут быть проанализированы в двух взаимосвязанных

планах. Во-первых, в плане формирования субъектности в процессе

овладения языком и, во вторых, в плане формирования социальной

идентификации, отождествления себя с системой социальных ролей.

И в одном, и в другом случае точкой (местом, пространством) лока-

лизации формирующейся субъектности является, как мы полагаем,

уровень обыденного сознания. Теоретический анализ структуры и

функций обыденного сознания, результаты первой серии экспери-

ментального исследования позволяют предположить, что обыденное

сознание — это уровень, вносящий существенный продуктивный

вклад в развитие личности, позволяющий формироваться субъектно-

сти как свойству личности.

Отметим, что проблема формирования, развития, становления

личности, субъектности как свойства личности в связи с опорой на

особенности обыденного сознания в отечественной психологии не

рассматривалась.

Для проверки выдвинутого предположения и определения даль-

нейших экспериментальных исследований необходимо решить следу-

ющие задачи:

1. Провести анализ теоретических подходов к определению лич-

ности, понимаемой как субъект активности.

2. Выделить основные моменты связи процесса формирования

личности (субъектности как свойства личности) с языком, знаковым

опосредствованием.

146

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

3. Определить связь кризисных моментов развития с изменением

формы знакового опосредствования знаний о себе, образа себя.

4. Определить место и функции обыденного сознания в этом про-

цессе, выделить особенности обыденного сознания, связанные с

процессом формирования и существования субъектности как свой-

ства личности.

3.1.2. СУБЪЕКТНОСТЬ

КАК СВОЙСТВО ЛИЧНОСТИ

Понятие «личность», как и большинство других психологических

понятий, не имеет однозначного определения и в русле различных

теоретических подходов включает в себя различное содержание.

Подробный сопоставительный анализ понятия личность дан в трудах

К.А.Абульхановой-Славской (1991, 19976), Б.Г.Ананьева (1996),

А.Г.Асмолова (1990, 1996), А.В.Брушлинского (1991, 1992, 1993,

1994, 1997), А.Н.Леонтьева (1983), В.С.Мухиной (1985), А.В.Пет-

ровского и М.Г.Ярошевского (1996), В.В.Петухова (1991, 1992,

1993, 1994, 1995, 1997) и др. В рамках данной работы преимуще-

ственный интерес представляет анализ вопросов: а) о природе лич-

ности, ее связи с языком, знаковым опосредствованием (через со-

циальную детерминацию личности) и б) об активности личности

по отношению к самой себе, собственным качествам и своей жизни

в целом.

Прежде чем приступать к анализу этих вопросов, необходимо оп-

ределить содержание основных понятий, используемых в данной ра-

боте, — личность и субъектность.

Базовым для отечественной психологии можно считать положе-

ние о социальной сущности личности, прижизненно формируемом

свойстве индивида как биологического существа. Необходимость раз-

ведения понятий «индивид» и «личность» признавали практически

все отечественные психологи независимо от разницы теоретических

подходов. Личность во всех психологических школах понимается в оп-

позиции к понятию индивид, как социально детерминированное

образование в противоположность врожденному. Во многих направ-

лениях зарубежной психологии (3.Фрейд, К.Юнг, А.Маслоу, Г.Ол-

лпорт, Г.Меррей, К.Роджерс, А.Маслоу и др.) понятие личность

обозначает «нечто “единичное”, уникальное, резко отличающееся от

периферийного социального фасада, т.е. социальной маски, персоны

“социального индивида”. “Индивид” тем самым оказывается ядром

“личности” и как “единичное” существо противопоставляется миру»

( Асмолов, 1990. С. 155).

3.1. Проблема формирования субъекта

147

Наряду с оппозицией индивид — личность в отечественной и за-

рубежной психологии используются различные триады: организм —

социальный индивид — личность (М.Г.Ярошевский), индивид — лич-

ность — индивидуальность (С.Л.Рубинштейн, А.Н.Леонтьев). Б.Г. Ана-

ньевым было введено представление об индивиде, личности, субъ-

екте деятельности и индивидуальности (1996). Индивидуальность —

согласно взглядам Ананьева — это интегративное целостное объеди-

нение индивида, личности и субъекта деятельности. Сходные взгляды

на индивидуальность высказывал и В.С.Мерлин, разработавший кон-

цепцию интегральной индивидуальности.

В рамках системно-деятельностного подхода, которого мы при-

держиваемся в нашей работе, личность рассматривается как относи-

тельно устойчивая совокупность психических свойств, как результат

включения индивида в пространство межиндивидуальных связей.

Индивидом рождаются, личностью становятся, это целенаправлен-

ный процесс, за результат которого человек несет ответственность.

Никакие врожденные качества, как убедительно показывал А.Н. Ле-

онтьев, не могут жестко детерминировать появление определенных

свойств личности. «Личность человека тоже “производится” — созда-

ется общественными отношениями, в которые индивид вступает в

своей деятельности. То обстоятельство, что при этом трансформиру-

ются, меняются и некоторые его особенности как индивида, состав-

ляет не причину, а следствие формирования его личности» (Леонть-

ев А. Н., 1983. Т.2. С. 196).

Ведущая роль в формировании личности принадлежит межлич-

ностному общению в ходе совместной деятельности, включению ин-

дивида в систему общественных отношений различного характера.

Анализ сущности личности через интра-, интер- и метаиндивидные

вклады дается в теории персоногенеза В.А.Петровского: «личность

индивида может быть осмыслена тремя способами: интраиндивидно,

интериндивидно и метаиндивидно ... лишь через единство этих аспек-

тов раскрывается строение и структура личности. Личность индивида,

опосредствованная социальной деятельностью, получает идеальную

представленность в других людях, в его связях с ними, наконец, в

нем самом как члене социального целого» (Петровский, 1996. С.400).

В силу гетерогенности формирования личность — это многомер-

ная и многоуровневая система. Проблема поуровневого строения лич-

ности с позиций разных подходов была предметом анализа в творче-

стве Б.Г.Ананьева, В.П.Мясищева, А.Г.Ковалева, В.С.Мерлина,

К.К.Платонова и многих других психологов.

С совершенно с других позиций предлагает рассматривать струк-

туру личности А.Г. Асмолов. По его мнению, в качестве единицы ана-

лиза структуры личности необходимо выделять динамические смыс-

148 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

ловые системы: «лишь выделяя каждый раз такие моменты динамики

личности, как мотивы деятельности, личностные смыслы, уста-

новки, поступки и деяния... раскрывая их генетические, функцио-

нальные и структурные связи друг с другом, мы вычленяем единицу

анализа структуры личности» ( Асмолов, 1996. С.86). Динамические

смысловые системы понимаются как единство аффективных и интел-

лектуальных процессов. «Осуществляемые посредством деятельности

объективные отношения личности в мире интериоризируются и воп-

лощаются в индивидуальном сознании в виде личностного смысла

событий и поступков человека» (Там же). Асмолов предлагает вы-

делять продуктивный и инструментальный планы проявления лично-

сти как субъекта деятельности. К продуктивным проявлениям лично-

сти относятся процессы активности личности, возникающие при

отклонениях от нормативно заданных линий поведения, процессы

самоотдачи, преобразования себя и других (Там же. С. 88). В контексте

данной работы особое значение имеет выделение активности по пре-

образованию нормативности вовне и в самом себе в качестве про-

дуктивного плана проявлений личности. Этот продуктивный план

связывается Асмоловым с отражением преимущественно на уровне

личностного смысла, соединяющего общественное значение и чув-

ственную ткань и доминирующего на уровне обыденного сознания.

Проявление активности личности характеризует ее как субъекта

деятельности, но понятия «личность» и «субъект» необходимо разли-

чать. Совпадение субъекта и личности, как указывал Б.Г.Ананьев,

никогда не бывает абсолютным. «Совпадение личности и субъекта

относительно даже при максимальном сближении их свойств, так как

субъект характеризуется совокупностью деятельностей и мерой их

продуктивности, а личность — совокупностью общественных отно-

шений (экономических, политических, правовых, нравственных и

т.д.)» ( Ананьев, 1996. С.253). Зазор между личностью и субъектом ак-

тивности определяет возможность продуктивного развития личности.

Несовпадение субъекта и личности дает возможность человеку про-

являть активность и по отношению к самому себе, к собственной

личности. Активность субъекта рассматривается А.Г.Асмоловым как

способность к преодолению, выходу за пределы. «Изучая личность как

субъект деятельности, мы исследуем то, как личность преобразует,

творит предметную действительность, в том числе и самое себя, всту-

пая в активное отношение к своему опыту, к своим потенциальным

мотивам, к своему характеру, способностям и продуктам деятельнос-

ти» (Асмолов, 1996. С.88).

Способность быть субъектом активности по отношению к вне-

шним условиям жизни, по отношению к обществу, по отношению к

самой себе является важнейшим, определяющим качеством личное-

149

3.1. Проблема формирования субъекта

ти. «Личность... перестает казаться результатом прямого наслаивания

внешних влияний; она выступает как то, что человек делает из себя,

утверждая свою человеческую жизнь» ( Леонтьев А.Н., 1983. Т.2. С.225).

В процессе формирования человек, как отмечает А.Н. Леонтьев, при-

обретает способность проявлять активность не только во внешней

сфере, но и быть субъектом собственной жизни, занимать по отно-

шению к внешним обстоятельствам, даже своему прошлому, актив-

ную позицию. Именно активность личности определяет ее ведущий,

категориальный признак — субъектность. «Конституирующей ха-

рактеристикой личности человека (и выявления соответствующих об-

ластей психологии личности) является его субъектность» ( Петров-

ский В.А. , 1996. С.И).

Подробный анализ понятия субъектности, его становления в

отечественной психологии, связи с близкими понятиями и собст-

венное видение его содержания даны в работе А.К.Осницкого (1996).

Автор отмечает продуктивность использования понятия, так как

«данная характеристика позволяет представить человека в психо-

логическом исследовании не как беспристрастного исполнителя... а

как пристрастного сценариста своих действий (на высших уровнях

развития даже режиссера), которому присущи и определенные пред-

почтения, и мировоззренческие позиции, и целеустремленность

преобразователя» ( Осницкий, 1996. С.6). Активность человека в пост-

роении самого себя как проявление свойства быть субъектом выде-

лял А.В.Брушлинский: «Трактовка человека как субъекта помогает

целостно, системно раскрыть его специфическую активность во всех

видах взаимодействия с миром (практического, чисто духовного и

т.д.). По мере взросления в жизни человека все большее место зани-

мают саморазвитие, самовоспитание, самоформирование... Будучи

изначально активным, человеческий индивид, однако, не рождает-

ся, а становится субъектом в процессе общения, деятельности и

других видов своей активности» (Брушлинский, 1991. С.4).

Возможность быть субъектом для человека означает возмож-

ность утверждения себя в мире. «Субъектность человека проявляет-

ся в его деятельности — особой активности, посредством которой

человек воспроизводит себя, свое собственное бытие в мире» ( Пет-

ровский В.А., 1996. С.8). Человеку, чтобы быть личностью, недо-

статочно просто жить в предложенных обстоятельствах, отвечать

требованиям среды, «...на каждом повороте жизненного пути ему

нужно от чего-то освобождаться, что-то утверждать в себе, и все

это нужно делать, а не только подвергаться влияниям среды» ( Ле-

онтьев А.Н., 1983. Т.2. С.220).

Субъектность формируется и осуществляется в активности как

таковой, понимаемой в противоположность реактивности. В ходе

1

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

5

0

осуществления частных деятельностей, отмечает В.А.Петровский,

субъект решает каждый раз частную задачу. Однако сам процесс

активного преодоления препятствий, активного преобразования

окружающей действительности и себя самого формирует в человеке

новое качество, состоящее в способности противостоять «каким бы

то ни было» ограничениям, способность к инициированию дея-

тельности. «Активность и есть выросшая из отдельных приспособи-

тельных деятельностей субъекта специальная деятельность по сня-

тию наличных ограничений вообще. ...В активности происходит как

бы двойное освобождение субъекта — от состояний ближайшей к

нему среды и от его собственных простейших потребностей» ( Пет-

ровский В.А., 1996. С.300).

Определяя субъектность как форму активности человека, Осниц-

кий отмечает, что именно в этой форме человек выступает автором

собственной активности. Авторство рассматривается Осницким, в ча-

стности, через включение в опосредствованные формы опыта непос-

редственных переживаний, чувственных представлений, что спо-

собствует «превращению приобретаемого, “чужого” знания, знания

для всех в знание собственное — субъектное» (Осницкий, 1996. С. 17).

Пополнение субъектного опыта, как показывает Осницкий, проис-

ходит через взаимообогащающее смыкание различных видов опыта —

непосредственного

чувственного,

оцениваемого

эмоционально,

и опосредствованного, оценка которого происходит на рациональном

уровне (Там же). Можно увидеть явную связь между выделенным

механизмом пополнения опыта и описанным Ю.М.Лотманом ме-

ханизмом диалога на уровне культуры и на уровне личности (ав-

токоммуникации). Таким образом, условием авторства выступают

взаимодополнительные процессы отчуждения и субъективации зна-

ния. «Чужое знание» становится своим именно на уровне обыденного

сознания, сохраняющего тесную связь с чувственными составляющи-

ми опыта.

Анализ позволяет предположить, что именно на уровне обыден-

ного сознания реализуется авторство как специфическая позиция

субъекта. Это определяется терпимостью к противоречиям и медиа-

торной, соединяющей функцией обыденного сознания по отноше-

нию к уровню бессознательного и уровню рационального, рефлек-

сивного сознания.

Подведем итоги анализа понятий «личность» и «субъектность».

Личность — качество человека, которое формируется при жизни

и социально детерминировано. Субъектность — характеристика лич-

ности, отражающая ее активность по отношению к обществу и самой

себе. Возможность увидеть, выделить в себе качества, детерминиро-

ванные принадлежностью к группе, социальной среде, как-то отнес-

3.1. Проблема формирования субъекта

151

тись к этим качествам, позволяет занять позицию вне этого влияния,

не сливаться с социальной ролью. Осуществление этого — одна из

форм проявления субъектности. Предварительный анализ теоретичес-

ких представлений о развитии личности и проявлении субъектности

позволяет говорить о существенной роли в этом процессе взаимодей-

ствия разных уровней отражения. Нужно отметить, что важную роль в

проявлении такой возможности играет преодоление «власти слов».

Социальная природа личности зафиксирована именно в языке, в си-

стеме общественно-исторических значений, и требуется опора на

иной уровень отражения — уровень личностного смысла (в структуре

сознания А.Н.Леонтьева), уровень бытийный (В.П.Зинченко) для

возможности проявления активности субъекта.

Рассмотрим отдельные, наиболее значимые в контексте данной

работы, решения проблемы формирования и развития личности как

социально детерминированные, существующие в различных теорети-

ческих подходах.

3,1.3. ФОРМИРОВАНИЕ ЛИЧНОСТИ

В ПРОЦЕССЕ ОВЛАДЕНИЯ ЯЗЫКОМ

Овладение языком — важнейший фактор, влияющий на многие

аспекты формирования личности. В различных контекстах (с различ-

ных позиций) влияние языка на становление субъекта рассматрива-

лось Л.С.Выготским и Ж.Лаканом.

3.1.3.1. СУБЪЕКТ КАК ФУНКЦИЯ ЯЗЫКА В КОНЦЕПЦИИ Ж.ЛАГАНА.

ЯЗЫК ОВЛАДЕВАЕТ ЧЕЛОВЕКОМ

Прежде чем мы получим в свое распоряжение знание о себе —

осознанный образ самих себя, мы проделываем длинный и сложный

путь. Образ себя, даже не выраженный в словах, появляется у нас

далеко не сразу. Образ себя — это своеобразная надстройка, предпо-

лагающая определенное несовпадение с собой, возможность внеш-

него взгляда на самого себя. Представление о себе мы получаем как

взгляд, слово других. Но стать собой можем только сумев осознать в

этом образе авторство другого.

Большое внимание данному процессу уделяется в теории Жака

Лакана. Согласно его теории, образ самого себя формируется в воз-

расте 6—18 месяцев, который Лакан называл стадией зеркала.

Происходящее на «стадии зеркала» Лакан предлагал понимать

«как идентификацию в самом полном смысле, который придает пси-

хоанализ этому термину, а именно: преобразование, произведенное

1

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

52в субъекте тогда, когда он принимает на себя образ, — предопреде-

ленная связь которого с эффектом фазы достаточно хорошо обозна-

чена употреблением в теории античного термина imago» (Лакан,

1996в. С. 10), что является, как отмечает Лакан, косвенным следстви-

ем разрыва с телом матери. Ребенок, лишенный единства с внешним

миром, ищет подтверждения своего существования. На «стадии зер-

кала» он принимает свой «зеркальный образ», помогающий интегри-

ровать до этого раздробленный, фрагментарный образ самого себя,

построить, ощутить границы своего тела. «Функция стадии зеркала

оказывается ... частным случаем функции имаго, каковая — устано-

вить отношение организма с его реальностью, или, как говорят,

внутреннего с внешним» (Там же. С. 9). Воображаемое связывает орга-

низм с его желанием, с его «реальным», играя при этом роль своеоб-

разного защитного механизма, создавая такой образ Я, который дает

ему окружающий мир, образ, который устраивает индивида и подчи-

няется не принципу реальности, а логике иллюзии. Этот образ изна-

чально не точен, он обладает, по выражению Лакана, отчуждающей

идентичностью, «которая отметит своей жесткой структурой все его

умственное развитие» (Там же. С. 10).

Эта внешняя форма, с которой идентифицирует себя младенец,

является в большей степени конструирующей, нежели конструируе-

мой. Она в большей степени «делает» ребенка, чем ребенок ее делает.

Принимаемый на себя собственный зеркальный образ формирует ос-

нову Я-Идеала, что дает возможность дальнейших (уже вторичных)

идентификаций с родителями и создает место для последующего

формирования Эго (moi): «...эта форма располагает инстанцию я

(moi), еще до его определения в социальной области, на фиктивной

линии, совершенно недоступной изменению со стороны самого ин-

дивида...» (Там же. С. 11). Задача Эго будет в последующем заключать-

ся в том, что бы преодолеть свое несоответствие своей собственной

реальности, стать тем, образ кого получен от окружающих в качестве

«меня самого». В результате получается, что «воображаемое» может

быть определено как область незнания, заблуждения человека отно-

сительно самого себя.

Однако расхождение знаний о себе с реальностью на этом не за-

канчивается. На стадии символического образ себя, представленный

прежде всего как наглядный образ, как картинка, как скульптура,

получает означивание в словах.

В теории Лакана понятие субъекта имеет смысл, отличный от

классического картезианского. Картезианское положение — мыслю,

следовательно существую, отсюда — субъект — это тот, кто мыслит,

Я, понимаемое прежде всего как субъект самосознания. Субъект в

понимании Лакана предстает как функция культуры, как точка пере-

1

3.1. Проблема формирования субъекта

53 сечения различных символических структур и как точка приложения

сил бессознательного: не культура является атрибутом субъекта, а

субъект — атрибутом культуры, говорящей при помощи субъекта. Сам

субъект есть «ничто», некая «пустота», заполненная содержанием

символических матриц.

Язык формирует субъекта, о чем прямо говорит Лакан: «Что та-

кое эго? Субъект захвачен чем-то помимо смысла слов, чем-то по

природе своей совершенно отличным — языком, роль которого яв-

ляется определяющей, основной в истории субъекта» (Лакан, 1998.

С.25). Субъект — это место в коммуникации, он порождается (созда-

ется) речью. «То, что я ищу в речи — это ответ другого. То, что кон-

ституирует меня как субъекта — это мой вопрос. Чтобы получить

признание другого, я говорю о том, что было, лишь ввиду того, что

будет. Чтобы найти его, я называю его по имени, которое, отвечая

мне, он должен либо принять, либо отвергнуть. В языке я иден-

тифицирую себя, но лишь для того, чтобы затеряться в нем как

объект...» (Лакан, 1995. С.69). Говоря о себе нечто, например «я —

гражданин, я — ребенок, я — невротик», мы приравниваем себя к

некоторому объекту, квалифицируем себя как объект, например —

объект гражданского права или объект определенного возраста, оп-

ределенной нозологии. «Но если, говоря с кем-то, я обращаюсь к

нему по какому-то определенному имени, я вменяю ему тем самым

субъективную функцию, которую, отвечая мне, он обязательно

возьмет на себя — хотя бы для того, чтобы от нее отречься» (Там

же). Я осознаю себя в средствах языка. А язык реализуется как речь,

как конкретные коммуникативные акты. Прежде чем стать основой

самосознания, нечто должно быть произнесено и услышано, вос-

принято как адресованное мне. Я отождествляю себя с тем, к кому

обращены слова другого и тем самым становлюсь для него субъек-

том. Я — это тот самый, к которому обращаются. Это отождествле-

ние зарождается еще до формирования сознания, на аффективной,

эмоциональной основе, в отношениях матери с ребенком. Ребенок

становится тем, кем называет его мама, к кому она обращается, о

чьих желаниях она знает или догадывается. Ребенок капризничает,

плачет — и мама знает, что ребенок хочет спать, хотя он сам об

этом еще не знает. Иногда в том, что знает мама о ребенке, содер-

жатся ее собственные неосознаваемые желания, которые ребенок

затем учится принимать за свои.

Таким образом, субъект определяется, строится желанием Друго-

го, ответом на его запрос. Субъект стремится быть предметом жела-

ния другого, ибо только это гарантирует возможность удовлетворе-

ния его собственных желаний. «Запрос в любви может лишь страдать

от желания, означающее которого ему чуждо. Если желание матер::

1]54

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

есть фаллос, ребенок хочет стать фаллосом, чтобы его удовлетворить»

(Лакан, 1996 а. С.21). Лакан имеет в виду мысль Фрейда о том, что за-

висть к пенису разрешается в желании иметь мужа, обладающего пе-

нисом, и ребенка как символически замещающего пенис.

Смешение индивидуального желания и речи Другого, структу-

рирующей это желание, не происходит безболезненно. Такая дина-

мика — от социального дискурса к индивидуальному выражению и

от субъективного опыта к выраженности его через общественный

язык, неизбежно вызывает проблемы.

На уровне индивида человек (субъект) переживает на себе не-

преодолимое рассогласование дискурса и желания, что определяет

сложности в «отношениях речи и языка внутри субъекта». Сложнос-

ти определяются тем, что «язык — это готовый продукт, пассивно

регистрируемый говорящим; он никогда не предполагает предна-

меренности... Наоборот, речь есть индивидуальный акт» ( Соссюр,

1977. С.52), и ребенок вынужден преодолевать разрыв между всеоб-

щим и индивидуальным, трансформируя индивидуальное, подгоняя

его под всеобщие формы: «...парадокс отношения языка к речи —

это парадокс субъекта, теряющего свой смысл в объективациях дис-

курса» (Лакан, 1995. С.51).

Символическое — понимаемое в теории Лакана как бессознатель-

ное, построенное на основе речи другого, вступая во взаимодействие

с Я как носителем желания, через структурирующую функцию озна-

чающего неизбежно искажает, репрессирует желания субъекта. Ре-

зультатом становится тотальная неосознаваемая и потому неконтро-

лируемая зависимость субъекта от речи другого, от навязанного ему

дискурса.

О взаимодействии субъекта с чужими словами говорил и М.М.Бах-

тин, занимая близкую к Лакану позицию. Человек вынужден при-

знать, отмечал он, что мир заполнен чужими словами, которые не-

обходимо отличать от своих, осваивать в их инаковости, чтобы через

них вступить в контакт с другими людьми. «Чужое слово ставит пе-

ред человеком особую задачу понимания этого слова ... распадение

для каждого человека всего выраженного в слове на маленький ми-

рок своих слов (ощущаемых как свои) и огромный, безграничный

мир чужих слов — первичный факт человеческого сознания и чело-

веческой жизни...» (Бахтин, 19795. С.348). Необходимость контакта

заставляет соотносить и трансформировать свои и чужие слова, из-

менять их значения.

Рассмотрим описываемый Лаканом процесс с точки зрения струк-

туры сознания. Понятие «символическое» употребляется Лаканом

скорее в смысле знака. Стадия символического может быть представ-

лена через доминирование значения как одной из составляющих

155

3.1. Проблема формирования субъекта

структуры сознания и структуры знака. На уровне символического

преобладает форма дискретного кодирования. Возникновение патоло-

гических, невротических искажений является, как считает Лакан

вслед за Фрейдом, следствием отрыва означающего от означаемого,

нарушением связи знакового уровня с чувственным, с уровнем же-

лания. Дискурс формирует субъекта как позицию в коммуникации.

Однако опасность заключается в закреплении пассивной позиции,

сдаче субъектности. Если обратиться к рис. 2, показывающему распо-

ложение образов в семантическом пространстве, то место ложной

субъектности будет находиться как раз в заполненной шкалами обла-

сти, в области идеальных фигур.

Лакан рассматривал в основном процесс преодоления власти дис-

курса, слова Другого. Выготский делал акцент на овладении собой с

помощью знака, преодолении власти дознакового, непосредственно-

го отражения.

3.1.3.2. ОВЛАДЕНИЕ СОБОЙ С ПОМОЩЬЮ ЗНАКА.

ФОРМИРОВАНИЕ СУБЪЕКТНОСТИ ЧЕРЕЗ ЗНАКОВОЕ

ОПОСРЕДСТВОВАНИЕ В ТЕОРИИ Л.С.ВЫГОТСКОГО

В отечественной психологии проблему овладения собой с по-

мощью знака разрабатывал Л.С.Выготский. Согласно его теории,

формирование высших психических функций, собственно челове-

ческого уровня развития психики у ребенка осуществляется за счет

интериоризации процесса общения со взрослыми, переноса их фун-

кций, их действий во внутренний план. Ребенок управляет своими

движениями и действиями теми же средствами, какими ранее уп-

равлял поведением взрослого — знаками, словами. «Ребенок, орга-

низуя собственное поведение по социальному типу, применяет к

себе тот способ поведения, который раньше он применял к друго-

му», «речь, будучи сперва интерпсихическим процессом, становит-

ся теперь интрапсихической функцией... становясь инструментом

организованного решения задачи» ( Выготский, 1984. С.33). Таким

образом, слово, знак рассматривается в его репрессивной — подав-

ляющей, контролирующей функции. Ребенок преодолевает зависи-

мость от ситуации через «предварительный контроль над самим со-

бой и предварительную организацию своего поведения» ( Выготский,

1984. С.36) с помощью знаков.

В концепции Выготского значимое место занимает представление

о социальной детерминации высших психических функций. «Средство

воздействия на себя первоначально есть средство воздействия других

наличность» ( Выготский, 1983. Т.З. С.145). В этом подчеркнутом мо-

156 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

менте зависимости от влияния другого можно увидеть несомненную

(опережающую) близость к лакановскому прочтению Фрейда, пока-

завшему, что субъект есть функция социального дискурса. Глобаль-

ная потребность младенца, еще не дифференцированная и не имею-

щая наименования, структурируется речью окружающих его взрослых

и подчиняется законам языка. Поэтому субъект, являясь принадлеж-

ностью культуры, и отчуждается от своих реальных желаний.

Выготский также считал, что решающая роль в становлении лич-

ности принадлежит тому значению, которое взрослый, «другой»,

придает движениям, действиям, и в итоге, побуждениям ребенка.

Ярким примером, подтверждающим сходство с концепцией Лакана,

можно считать рассуждение Выготского о превращении хватательно-

го движения ребенка в указательное. Ребенок пытается схватить пред-

мет и его движение целенаправленно и не имеет иного значения.

«Когда мать приходит на помощь ребенку и осмысливает его движе-

ние как указание, ситуация существенно меняется. Указательный

жест становится жестом для других». Именно мать вносит в ситуацию

дополнительное значение — и оно впоследствии усваивается ребен-

ком. «Первоначальный смысл в неудавшееся хватательное движение

вносят, таким образом, другие... Ребенок приходит ... к осознанию

своего жеста последним» ( Выготский, 1983. Т.З. С.144). Выготский ви-

дит в этом большой выигрыш, значимую ступень развития. Делая

привнесенный матерью смысл фактом собственного сознания, ребе-

нок усложняет структуру психического отражения, внося в нее струк-

туру коммуникативного акта.

О сходной ситуации говорил и Лакан, утверждавший тоталитар-

ность слова: «...выходит, что человеческий язык создает ситуацию

общения, в которой передающий получает от принимающего свое

собственное сообщение в обращенной форме» (Лакан, 1995. С.67—

68). Лакан обращал внимание на невротическую отчужденность Эго

субъекта от его желаний, создаваемую дискурсом Другого, особен-

но заметную в клинической работе психоаналитика.

Выготский, в отличие от Лакана, не усматривал в процессе овла-

дения собой с помощью знака опасности патологии. Знак понимался

им как инструмент, расширяющий возможности индивида, создаю-

щий пространство свободы по отношению к непосредственно вос-

принимаемой ситуации. Возможно потому, что процесс овладения

знаком рассматривался им как процесс овладения прежде всего функ-

цией означивания, что предполагает сохранение контакта с аффек-

тивным уровнем через внутренний диалог, через внутреннюю речь.

И для Лакана, и для Выготского подлинная субъектность пред-

полагает динамическое существование, обеспеченное возможностью

выхода за пределы тотальной означенности, поглощенности дискур-

3.1. Проблема формирования субъекта

157

сом, системой языка и контакта с желанием (Лакан), возможностью

осуществления внутреннего диалога (Выготский). Т.е. контакта меж-

ду разными уровнями психического отражения, различающимися

характером знакового опосредствования. Как показывает анализ,

и Ж.Лакан, и Л.С.Выготский, рассматривая процесс формирова-

ния психики человека через взаимодействие с языком, социальную

ситуацию коммуникации, делают акцент на различные аспекты.

Для Лакана позитивной значимостью обладает активность, направ-

ленная на осознание власти дискурса, выход за пределы «речи Дру-

гого». Подлинный субъект, свободный от безусловной власти «речи

Другого», должен преодолеть тотальную зависимость от языка. Для

Выготского на первое место выступает активность, направленная

субъектом на самого себя, на управление собственной психической

деятельностью. Субъект формируется в результате овладения язы-

ком, но в этом процессе, как считает Выготский, активность изна-

чально принадлежит субъекту. Язык рассматривался им как инст-

румент, как нечто, что может быть использовано субъектом. Но

несмотря на различия в позициях необходимо отметить, что и для

Лакана, и для Выготского подлинная субъектность достигается че-

рез позицию «вне языка», когда происходит «отчуждение» от при-

вычных языковых норм, когда установлено авторство другого, и воз-

можно быть активным пользователем.

3,1.4. ПРОБЛЕМЫ ИДЕНТИЧНОСТИ.

МОРАТОРИЙ КАК ВЫХОД ЗА ПРЕДЕЛЫ

Иной аспект формирования субъекта можно видеть во включен-

ности индивида в социальные связи, в его идентификации с соци-

альной группой. Проблемы идентичности в зарубежной психологии

рассматривались в работах Э.Эриксона, Дж.Марсиа, А.Ватермана,

Дж.Мида, И.Гофмана, Р.Фогельсона, Г.Тэджфела, Дж.Тернера,

Г.Брейкуэлл.

Мы остановимся на вопросах, касающихся кризиса идентичнос-

ти и ее связи с языком и социумом.

Кризис идентичности как центральная проблема жизненного

пути личности, решение которой приходится в основном на юношес-

кий возраст, был предметом анализа в работах Э.Эриксона (1996А,

1996 б), заложившего теоретические основы изучения идентификации.

Идентификация понималась им как результат отождествления с оп-

ределенными социальными группами, принятие на себя системы со-

циальных ролей. Однако в определенный период, предшествующий

вступлению в активную созидательную жизнь, человек получает воз-

158 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

можность оказаться как бы вне системы определенных идентифика-

ций. Этот период Э. Эриксон называл периодом моратория, когда «все

тождества и непрерывности, на которые эго полагалось до этого,

снова в той или иной степени подвергаются сомнению...» ( Эриксон,

1996а. С.366). Мораторий обеспечивает возможность избежать автома-

тического включения в социальную среду, позволяет совершить со-

знательный выбор. Однако причины кризиса идентичности Эриксон

связывал в основном с изменением социальной ситуации жизни лич-

ности, сменой реальных позиций в социальной среде и необходимо-

стью соответствовать новым требованиям, предъявляемым обще-

ством.

Формирование идентичности может предполагать различную сте-

пень активности субъекта. Так, Дж.Мид (Mead, 1946) говорил об

осознаваемой и неосознаваемой идентичности. Неосознаваемая бази-

руется на неосознанно принятых нормах, привычках, формах по-

ведения и мышления, получаемых человеком от группы, к которой

он принадлежит. Его собственная активность при этом минимальна.

Осознаваемая идентичность возникает при наличии рефлексии, ког-

да человек начинает размышлять о себе, своей жизни, выбираемых

целях. Однако и самодетерминация не полностью автономна от соци-

ума, так как она формируется при помощи категорий, выработанных

в языке. Дж.Марсиа (Marcia,198 0) в последних работах описывает два

возможных пути достижения идентичности — через постепенное

осознание некоторых данных о себе, что ведет к формированию при-

своенной идентичности, и через самостоятельное принятие челове-

ком решений о том, каким ему быть — что ведет к формированию

конструируемой, или достигнутой идентичности.

В русле данной работы необходимо отметить, что в структуре

идентичности разные авторы выделяют два взаимосвязанных аспек-

та — социальный и личностный. Личностная идентичность, как от-

мечается в рассмотренных подходах, формируется на социальной

базе и сохраняет с ней связь через использование языковых катего-

рий, имеющих социально обусловленный характер. Однако влияние

это не односторонне. Будучи сформированной, личностная идентич-

ность начинает активно воздействовать на социальную, изменять ее.

Крайнюю точку зрения на проблему социальной детерминации

идентичности формулирует Н.В.Антонова. Анализируя различные за-

рубежные теории идентичности, Н.В.Антонова отмечает, что струк-

тура идентичности развивается за счет ассимиляции и аккомодации

новых элементов или переоценки существующих. «Переход от одного

состояния к другому осуществляется через преодоление кризиса

идентичности» (Антонова, 1997. С.25), возникающего в результате

несоответствия сложившейся структуры изменившемуся контексту

3.1. Проблема формирования субъекта

159

существования. Субъект должен иметь возможность отстраниться от

имеющегося образа себя, чтобы осуществить его переоценку и совер-

шить трансформацию. Однако автор делает упор на социальной детер-

минации не только идентичности, но и изменения идентичности.

«Идентичность является социальной по происхождению, так как она

формируется в результате взаимодействия индивида с другими людь-

ми и усвоения им выработанного в процессе социального взаимодей-

ствия языка. Изменение идентичности так же обусловлено изменени-

ями в социальном окружении индивида» (Антонова, 1996. С. 142).

Рассматривая проблемы соотношения личностной идентичности с

социальной и отмечая, что личностная идентичность вторична по

отношению к социальной, Н.В.Антонова подчеркивает глубокую за-

висимость личностной от социальной идентичности, так как первая

формируется на основе использования выработанных в процессе со-

циальной категоризации понятий.

В отечественной психологии проблема развития личности как

принятия системы идентификаций с именем, этносом, полом, воз-

растом и пр. рассматривается в работах В.С.Мухиной и ее школы

(1975). Ребенок обретает социальность через отождествление себя с

определенными категориями, позволяющими идентифицировать его

как члена общества. «В основу структуры личности ложится выделе-

ние себя как носителя определенного имени... На начальном этапе

развития личности идет первичная подготовка к “присвоению” ре-

бенком социально значимых позиций и отношений к самому себе и к

непосредственно окружающим его людям» (Мухина, 1975. С.61). Му-

хина подробно анализирует одну из первичных идентификаций ре-

бенка — идентификацию с именем. Описанный Мухиной процесс

явно опирается на мифологический уровень психического отраже-

ния, идентификация с именем рассматривается как образование

нерасторжимой связи означающего и означаемого. «Имя собственное,

соединяясь в сознании с “Я”, создает такое образование, которое

психологически представляет весь облик человека и прежде всего его

лик, лицо, которое в то же время предстает как носитель духовной

индивидуальности человека, которое контролирует и направляет де-

ятельность и поступки личности» (Мухина, 1975. С.62). Хотя у совре-

менного цивилизованного взрослого уже нет той развернутой иден-

тификации с именем, которая была присуща родовому человеку, имя

собственное, как отмечает В.С.Мухина, все же остается «кристал-

лом, с которого начинается развитие личности» (Мухина, 1975. С.64).

Однако в качестве важнейшего дополнения к идентификации,

обеспечивающего подлинное рождение личности, формирование

субъекта, В.С.Мухина называет и обособление, позволяющее отде-

лить себя от других, отстаивать свою природную и человеческую сущ-

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

ность. «Если идентификация обеспечивает усвоение конвенциональ-

ных ролей, норм, правил поведения в обществе, то обособление по-

зволяет присваивать “внешнее через внутреннее”» ( Мухина, 1975.

С.86). Именно обособление дает возможность отнестись определен-

ным образом к социальным структурам, системе идентификаций и

индивидуализировать социальный опыт. Отчуждение позволяет занять

место вне принятой системы значений и тем самым принимать или

не принимать определенные идентификации.

В концепции А.В. Петровского развитие личности представлено

через процесс последовательного вхождения в актуальную соци-

альную ситуацию. Этот процесс предполагает последовательное про-

хождение стадий адаптации, индивидуализации и интеграции.

Обобщая рассмотрение проблемы идентичности, можно сказать,

что в данном феномене в существующих подходах принято выделять

стороны, в разной степени определяемые социальной средой. Форми-

рование идентичности, как отмечают практически все авторы, вклю-

чает в себя кризисные моменты, продуктивное преодоление которых

предполагает пересмотр уже принятых идентификаций и активную

работу по выбору дальнейших.

3.1.5. КРЕАТИВНАЯ ФУНКЦИЯ ГРАНИЦ. СУБЪЕКТ

КАК ПРОДУКТ СОПРОТИВЛЕНИЯ ГРАНИЦЕ

В содержании понятий «личность» и «субъектность» важное место

занимает активность человека, направленная на преодоление разного

рода границ — субъективных и объективных ограничений, норм,

налагаемых системой языка, обществом, им самим. Психологические

аспекты проблемы границы рассматривались в работах В.А.Петров-

ского (побудительная сила границы — «мотив границы»), Б.Д.Элько-

нина (представление о границе между реальной и идеальной фор-

мой), Е.В.Кузьминой (развернутая типология границ), М.В.Боро-

денко («смеховое означивание» границы нового), М.А.Ишковой

(«феномен границы» в детерминации активности ребенка) и др.

Один из видов социально-культурных границ — это идентифика-

ция, определяющая пределы индивида рамками значений языка и

системой социальных ролей. Идентификация позволяет человеку най-

ти в социуме место для своего Я, разместить себя в определенных

рамках, разделить свое и чужое. И в то же время именно ощущение

несовпадения с фиксированными пределами идентификации дает

возможность, как было рассмотрено выше, проявлять субъективную

активность, формировать новую идентичность.

3.1. Проблема формирования субъекта

161

Процессы идентификации опираются на достаточно древние, ар-

хаичные механизмы психики человека, лежащие в основе филогене-

за. Сам феномен построения личности может быть рассмотрен как

функция обнаружения границы, столкновения с нормой и опробова-

ния ее на прочность. Такое понимание происхождения личности рас-

сматривается во многих теоретических и экспериментальных иссле-

дованиях. В работах Е.А.Родионовой (1979а, 19796) анализируется

этимологическая и психологическая связь понятия личности с личи-

ной, маской актера. Автор указывает на общую функцию маски,

которая состоит в изоляции и самоизоляции носителя маски от внеш-

ней социальной и культурной среды (Родионова, 1979 а. С.305). В ар-

хаических культурах ношение маски осуществляется в рамках ри-

туального поведения и позволяет резко изменить реальный облик

человека, сделать его странным, неестественным. Странная, необыч-

ная маска определяла и необычное, неестественное поведение ее но-

сителя, который мог делать то, что обычно нельзя, нарушать табу.

«Следует обратить внимание на активность “маски ” по отношению к

правилам и нормам: именно нарушение табу, как и нарушение мор-

фологических норм человеческого лица, сообщает ритуальному кло-

уну и маске магическую силу, обеспечивающую их влияние на окру-

жающих. ...Переход социокультурной границы, выход за пределы

человеческой общности способствует осознанию этой границы дру-

гими членами коллектива, и в силу этого необходимость соблюдения

той или иной общественной нормы приобретает как бы двойную

силу: осознанной становится не только сама норма, но и степень воз-

можного отклонения от нее» (Там же. С.307). Однако маска отражает

не случайное или индивидуально инициированное отклонение. В мас-

ке запечатлен общий предок, существо, которого нет и которое все-

гда присутствует, являясь условием существования родовой общины,

воплощая в себе предписания Сверх-Я. И отклонение идет не в сто-

рону усиления единичных, индивидуальных вариантов поведения, а

в сторону приобщения к максимально общему, стоящему выше ин-

дивида. Через маску рядовой член общины не только может выйти за

пределы существующих в социуме норм, табу, но прежде всего при-

общиться к «вечной жизни» предка, того, кто задает нормы: «...“пер-

сональная” позиция предполагает выход за пределы “обжитого про-

странства” и фиксирует отношение к нему» (Там же. С.311). Надев

ритуальную маску — личину, человек осуществляет временный пере-

ход в иной мир, в котором нормы и правила, обязательные для всех,

устанавливаются, т.е. получает возможность стать в позицию автора

этих правил. Рассматриваемые Родионовой процессы раскрывают

связь ритуального надевания маски с описанным Фрейдом механиз-

мом формирования индивидуального Сверх-Я за счет идентификации

6 - 1557

1

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

6

2

с образом вождя первобытной орды. Отмеченные Родионовой ас-

пекты ритуального маскарада сопоставимы также с описанными

М.М. Бахтиным механизмами карнавализации. Но если Бахтин делает

акцент на присвоение и последующее развитие норм через их отри-

цание, то Родионова обращает внимание на процесс идентификации

с «высшим существом», автором норм, что дает ощущение свободы

от их выполнения и позволяет более терпимо относиться к ним в

обычной жизни.

Таким образом получается, что маска (личина, личность) предо-

ставляет индивиду возможность выйти за пределы себя естественно-

го, чтобы обрести себя вначале как производителя культуры, а затем

как ее члена. «В маске ... в полном смысле слова сосредоточены функ-

ции социальной регуляции, общественной “гармонизации” индиви-

дуального героического “характера”» (Родионова, 1979б. С. 150). Отме-

тим важную роль момента выхода за пределы в структурировании,

формировании субъекта как социального существа. Родионова анали-

зирует феномен маски с позиций сценической модели личности, но

в данном феномене видна и модель интериоризации, формирования

высших психических функций, описанных Л.С.Выготским. При фор-

мировании личности в онтогенезе отмечается тот же процесс — ре-

бенок идентифицирует себя с позицией взрослого, которая затем

становится его собственной внутренней позицией.

Анализ показывает креативную значимость факта несовпадения

лица и маски, исполнителя и социальной роли, индивида и его со-

циальной сущности. Субъект, собственное активное Я формируется в

месте «зазора», несовпадения лица и личины, физического индивида

и члена социальной группы.

Отмеченный принцип формирования авторства через «отстране-

ния» имеет аналоги и в более глубоких механизмах при осуществле-

нии репрезентации физического тела и его социальной значимости.

Человек обретает свои атрибуты, начиная от образа тела и кончая

собственным социальным и психическим Я, через столкновение с

границей, через сопротивление. На основе этого опыта и формирует-

ся знание о своем и чужом, о субъекте и объекте, Я и не-Я. Если гра-

ница абсолютна и не поддается воздействию — то значит здесь закан-

чивается Я и начинается объект. Представление о Я складывается из

опыта преодоленных границ различной модальности. Психологичес-

кие механизмы формирования представления об объекте в раннем

возрасте рассматривались подробно Ж.Пиаже (1994), Дж.Брунером

(1977), Ж.Лаканом (1996в), представителями школы объектных отно-

шений Мелани Кляйн (1998), Д.Винникот (см. Райкрофт, 1995) и др.

Представление о собственном физическом теле, как отмечает

А.Ш.Тхостов (1994), создается через столкновение с жестким, не

1

3.1. Проблема формирования субъекта

6

3

подчиняющимся миром, к которому нужно приспосабливаться. Более

того, само тело начинает существовать как факт сознания только при

обнаружении его собственного сопротивления. «Свое существование

(как объект сознания) тело получает, лишь демонстрируя упругость

и непрозрачность, неадекватность прогнозирования и управления»

(Тхостов, 1994. №2. С.6). Тело становится фактом сознания человека,

когда приходится прилагать усилия для управления им. Мы не ощу-

щаем те элементы собственного организма, которые действуют ис-

правно без нашего вмешательства. Именно через сопротивление как

среды, так и самого организма для человека оформляется представ-

ление о своем физическом теле. По той же модели строятся и репре-

зентации культурного тела, которое определяется принадлежностью

к конкретной социально-исторической среде. Тело в целом, его от-

дельные части, функции, проявления наделяются значениями, опре-

деляются как правильные и неправильные, приличные и неприлич-

ные. По отношению к телу действуют нормативы, задающие пределы

его возможностей. Представление о «культурном» теле обязано своим

происхождением давлению культурной среды: «Метафора Кафки ста-

новится буквальной, и общество “вырезает” свой приговор на теле

своей жертвы. Результат этой операции — новая реальность “куль-

турного”, содержащая в себе новые возможности и пространство

“культурной патологии”» (Там же. С.9). Ребенка с раннего детства

приучают к «правильному» осуществлению ряда естественных функ-

ций, связанных с питанием, отправлениями, овладением инструмен-

тами — в результате чего некоторые элементы тела попадают в фокус

внимания, становятся предметом управления и наделяются социаль-

но-детерминированным значением. Ограничения, налагаемые на

тело, формируют его новый «ландшафт», определяемый тем, что об-

щество в теле видит, а что игнорирует. Подробно и глубоко эта про-

блема анализируется в работах М.Фуко (1996), посвященных истории

представлений общества о сексуальности, болезни, наказании.

Однако натуральное и культурное тело не совпадают, образуя в

месте соединения «зону неопределенности». Это пространство остав-

ляет возможность как для свободного развития, так и для болезни,

патологии, когда между натуральным и культурным телом возникают

конфликты. Тхостов обращает внимание на формирование конверси-

онных симптомов, появляющихся при поломке в управлении или

введении скрытого управления ранее автоматизированными функци-

ями (Там же. С.11).

Наряду с риском патологии, отчуждение натурального уровня,

восприятие его как иного в основном и формирует наше сознатель-

ное Я. Субъект, в принципе, может существовать лишь на границе с

иным, Я возможно только в противопоставлении с не-Я. «Утрачивая

6*

164

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

сопротивление иного (неважно, где я с ним встречаюсь), сознание

превращается в исчезающую “шагреневую кожу”, в “черную дыру”

ничего» ( Тхостов, 1994. № 3. С.6). «Я находится именно там, где на-

чинается не-Я» (Там же). Эмпирическое Я, сознание субъекта суще-

ствует в месте разрыва между мной и не-мной, по одну сторону ко-

торого находится «черная дыра» истинного субъекта, а по другую —

плотный, сопротивляющийся мир. С этой точки зрения, указывает

Тхостов, истинный субъект не совпадает полностью с определени-

ем Декарта, ограничившем Эго, Я феноменом знания, осознавания.

«Вопрос в том, существую ли я там, где я испытываю ... ощущения,

или, в терминологии Декарта, ubi cogito — ibi sum (где мыслю —

там и существую). Если признать, что чувствования или место cogito

это не место субъекта, а место его столкновения с иным, его пре-

вращения в иное, лишь в виде которого он может замутиться, поте-

рять прозрачность, то более точным было бы утверждение, что Я

как истинный субъект существую там, где не мыслю, или я есть

там, где меня нет» (Там же). То есть в месте «разрыва», зазора меж-

ду натуральным и культурным. Личность человека не совпадает с

маской, социальной ролью, но определяется возможностью выби-

рать и исполнять эту роль. Если маска сливается с носителем, то

можно говорить о потери личности. Чтобы Я сформировалось, необ-

ходима проницаемая граница. Реальность социального Я, как и Я

телесного, производна от сопротивления социальной и языковой

среды. Оно существует в силу ощутимости давления социальных

норм и, в то же время, в силу их подверженности произвольным

изменениям. Граница, на которой формируется Я, должна быть чет-

кой, но проницаемой. Проницаемость обеспечивается особенностя-

ми обыденного сознания, позволяющими осуществлять перекодиро-

вание дискретных и континуальных форм репрезентации.

Не совпадая с декартовским, субъект сознания, отмечает Тхос-

тов, очень схож с истинным субъектом психоанализа — Оно, по от-

ношению к которому Я и Сверх-Я есть измененные под воздействи-

ем сопротивления среды его части. При принципиальном согласии с

данным утверждением, считаем необходимым его дополнить, отме-

тив, что если Сверх-Я формируется в том месте, где среда оказыва-

ет сопротивление, то Я формируется там, где Оно сопротивляется

Сверх-Я, усвоенным границам. Реальное Я человека, субъектность

как свойство личности формируется и существует в месте сопротив-

ления давлению социальных норм и в месте управления собственны-

ми физическими и психическими функциями.

Отражение этой ситуации в семантическом пространстве пред-

ставлено в расположении образов себя в разные временные проме-

1

3.1. Проблема формирования субъекта

6

5

жутки, образов родителей и идеальных фигур. Образ ребенка лежит

в секторе (области) семантического пространства, смысл которого

не имеет жесткой связанности со словами, слабо заполнен шкалами.

А образ себя в будущем, через 15 лет, располагается в области,

смысл которой имеет множество средств репрезентации, в букваль-

ном смысле «означен», закреплен.

3.1.6 «РАЗРЫВ». ПОНИМАНИЕ СУБЪЕКТНОСТИ

В РАБОТАХ С.Л.РУБИНШТЕЙНА

Отчуждение, разрыв в естественном течении жизни служит и ис-

точником развития, и несет в себе потенциальную патологию. Проб-

лема «разрыва» в естественном течении жизни, опасности и продук-

тивности рефлексивного выхода была четко обозначена в работах

С.Л. Рубинштейна.

В творчестве С.Л.Рубинштейна реализовывался выдвинутый им

принцип единства сознания (и вообще психики) и деятельности

(трудовой, познавательной, учебной и т.д.). Согласно этому принци-

пу человек и его психика формируются и проявляются в деятельнос-

ти (изначально практической), а потому изучаться они могут прежде

всего через проявления в такой деятельности. Однако при этом на

первое место ставится активность личности, «личность не растворя-

ется в деятельности, а выстраивая системы жизненных отношений с

миром, с людьми, определяет систему деятельностей, которую она

считает необходимой осуществить» ( Брушлинский, 1997. С.208). Ана-

лизируя понятие личности, С.Л.Рубинштейн особое внимание уде-

лял активной позиции человека в системе общественных отношений.

«В качестве личности человек выступает как “единица” в системе об-

щественных отношений, как их реальный носитель. В этом заключа-

ется положительное ядро точки зрения, которая утверждает, что по-

нятие личности есть общественная, а не психологическая категория»

( Рубинштейн, 1957. С.311). Тем самым понимание личности связы-

валось с активностью по отношению к системе общественных отно-

шений, а значит и возможностью выходить за их пределы, не сли-

ваться с социумом, занимать по отношению к нему определенную

позицию. Эта активная позиция реализуется прежде всего через

аффективный

компонент,

пристрастность

сознания,

который

С.Л.Рубинштейн называл ведущей характеристикой личности: «че-

ловек есть личность в силу того, что он сознательно определяет свое

отношение к окружающему... Человек есть в максимальной степени

личность, когда в нем минимум нейтральности, безразличия, рав-

нодушия и максимум “партийности” по отношению ко всему об-

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

166

щественно значимому. Поэтому для человека как личности такое

фундаментальное значение имеет сознание, но не только как знание,

но и как отношение. Без сознания, без способности сознательно за-

нять определенную позицию нет личности» (Там же. С.312). Функ-

ция сознания в формировании личности определялась Рубинштейном

через возможность активности по отношению к внешним обстоя-

тельствам.

Говоря о человеке как субъекте жизни, С.Л.Рубинштейн выде-

ляет два возможных способа существования. При первом жизнь выс-

тупает «почти как природный процесс, во всяком случае очевидна

непосредственность и целостность человека, живущего такой жиз-

нью. ... Здесь нравственность существует как невинность, как не-

ведение зла...» (Рубинштейн, 1973. С.351). Человек при таком суще-

ствовании не имеет возможности каким-либо образом отнестись к

собственному бытию, принятой на веру системе ценностей. Исполь-

зуя представление о разных формах знаковой опосредствованности

различных уровней сознания, можно сказать, что в такой жизни

силен элемент мифологического, значительная часть знаний о себе

и мире усваивается на основе индексального уровня отражения. При

втором способе жизни человек начинает различать знания и способ

их получения, начинает размышлять о принципах своего существо-

вания. Этот способ связан с появлением рефлексии, которая «как

бы приостанавливает, прерывает этот непрерывный процесс жизни

и выводит человека мысленно за ее пределы. Человек как бы зани-

мает позицию вне ее» (Там же). Результатом, как считает С.Л.Ру-

бинштейн, могут быть или душевная опустошенность, или построе-

ние нравственности на новой сознательной основе. Особую роль в

этом процессе играет сознание, в одну из функций которого входит

обеспечение возможности преодолеть непосредственность восприя-

тия, включенность в естественный ход жизни. «Сознание выступает

здесь как разрыв, как выход из полной поглощенности непосред-

ственным процессом жизни для выработки соответствующего отно-

шения к ней, занятия позиции над ней, вне ее для суждения о ней»

(Рубинштейн, 1946. С.352). Отметим, что такое различение способов

существования в связи с принятием уже сложившейся системы цен-

ностей или выхода за ее пределы близко по духу представлению

Л.Колберга о конвенциональной и постконвенциональной морали

(Пауэр и др., 1992). Принятие существующих в обществе законов и

моральных норм в качестве критерия правильного, нравственного

поведения предшествует формируемой только начиная с подростко-

вого возраста, и то не у всех, способности опираться на общечело-

веческие ценности и собственную систему оценок.

3.1. Проблема формирования субъекта

167

С.Л.Рубинштейн рассматривал проблему взаимодействия содер-

жаний, существующих в разных формах репрезентации, как пробле-

му соотношения идеалов, ценностей и реальной жизни. Движение

осуществляется в обе стороны. В течении жизни человек, как отмечал

С.Л.Рубинштейн, должен выполнить задачу по преодолению отчуж-

денных от него идеалов, что достигается не через их перечеркивание,

а через их реализацию, которая позволяет изменить форму репрезен-

тации. Но сами идеалы формируются именно «как образование отчуж-

дения, разрыва, противопоставления и его преодоление» ( Рубинш-

тейн, 1946. С. 362). Необходимо отстраниться от естественного течения

жизни, занять позицию «вне», чтобы иметь возможность построить не

совпадающий с наличной реальностью идеал. Отметим, что развива-

ющую, преобразующую функцию выполняет именно процесс пере-

кодирования, перевода из одной формы существования содержания в

другую. Обыденное сознание в данном контексте С.Л.Рубинштейном

не упоминается, но можно предположить, что именно неоднородная

семантическая структура обыденного сознания позволяет совершать

описанные переходы, обеспечивая возможность и дорефлексивного и

«пострефлексивного» существования, выхода за пределы тотальной

означенности, т.е. возможность «разрыва».

Развитие проблемы противоречивого соотношения индивида и

общества в работах С.Л.Рубинштейна и психологов его школы анали-

зирует К.А.Абульханова-Славская (19976). Поставленная Рубинштей-

ном проблема дала начало многим интересным направлениям работы.

В русле данного подхода были предприняты исследования, направ-

ленные на выявление разного рода противоречий — противоречия

«общения» и «обособления» индивида, что раскрывает специфику

индивидуальной формы общественного бытия, противоречия «осо-

бенности» — индивидуальности и всеобщности, противоречия между

индивидуапизированностью и всеобщностью (Абульханова-Славская,

1997б. С.292).

Сопротивление материала, сопротивление социальности ставит

человека перед необходимостью преодолевать его, отстаивать свое

право быть субъектом. К.А.Абульханова-Славская, рассматривая

жизненный путь личности, говорит о становлении субъекта как об

одной из центральных проблем личной жизни. Развивая идеи

С.Л.Рубинштейна, К.А.Абульханова-Славская предлагает различать

констатирующую часть индивидуального сознания и деятельную,

творчески преобразующую. Констатирующую часть сознания состав-

ляет содержание общественного сознания, которое принимается, не

становясь предметом специальной рефлексии. Наличие деятельной

части позволяет личности занять активную позицию по отношению

168

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

к обществу, подвергнув анализу принятые в обществе нормы, цен-

ности, идеалы. Именно через теоретическое мышление происходит

индивидуализация личности: «чем более индивидуализирован об-

щественный способ жизни и действия людей, тем более индиви-

дуальному сознанию свойственна подлинно теоретическая работа, а

не простое конкретное отражение действительности» (Абульханова-

Славская, 1991. С. 194). Теоретическая работа индивидуального созна-

ния, подчеркивает К.А.Абульханова-Славская, связана с его основ-

ной функцией — функцией обеспечения самоопределения личности

в обществе. Таким образом, конкретным механизмом, позволяющим

преодолеть погруженность в непосредственное течение жизни, назы-

вается теоретическая рефлексия социального бытия, «социальное

мышление», как называет его автор, что также связано с изменени-

ем форм репрезентации.

3.1.7. ОПАСНОСТЬ И ПРИТЯГАТЕЛЬНОСТЬ

НЕАДДИТИВНОСТИ

Развитие психики человека происходит на границах между «чув-

ственной тканью сознания» и «общественным значением слова» и

заключается в балансировке, напряжении, в преодолении границы,

в расширении соединительного слоя. Чувственный слой никогда не

может полностью совпадать со словесной формой его означенности.

Но именно эта означенность, выраженность в знаке делает возмож-

ным знание о том, что лежит за знаком за счет несовпадения непос-

редственного ощущения с зафиксированным в значении содержани-

ем. Развитие можно понимать как стремление удержаться между

тотальной означенностью, попаданием в зону стабильных «правиль-

ных» образов, и выпадением из сознательной жизни в животное су-

ществование. В результате индивид формирует для себя «третье» про-

странство — пространство обыденного сознания.

Условная линия, соединяющая в семантическом пространстве

образ «ребенка» и образ «я через 15 лет», может быть понята как

пролегающая между отражением с преобладанием бессловесной

чувственной ткани сознания и отражением на уровне доминирова-

ния значений.

Как видно на рис. 1, заполнены словами зоны, в которых распо-

ложены образы идеальных (положительных и отрицательных) объек-

тов. В этой части общего семантического пространства существуют

образы, «какие должны быть», их долженствование жестко закрепле-

но общественным значением слова. Можно сказать, что это и есть

мир «чужих слов», порождение дискурса.

3.1. Проблема формирования субъекта

169

Как указывает А.Г.Шмелев (1994), большая часть личностных

прилагательных во всех языках в той или иной степени связана с

оценкой, имеющей отношение к уровню адаптивности личности. В

прилагательных, заполняющих «идеальный мир», отражается знание

о достоверной, надежной адаптивности, неявно прописаны правила

поведения: если А, то Б, если сильный, то хороший, если нервный,

то плохой, неадаптивный. А почти пустыми остаются зоны неус-

тойчивости, потенциальной изменчивости, характер которых не

определен относительно адаптивности: сильный, но плохой, непо-

нятный; хороший, но слабый. Тогда непонятно, стоит ли быть хоро-

шим, ведь есть риск оказаться слабым. Первый мир удобен для жиз-

ни, а второй — скорее проблематичен. В первом мире снижена степень

риска, а во втором — повышена.

В этом контексте расположение образа успешного человека в от-

носительно пустой зоне семантического пространства можно пони-

мать как вариант избегания однозначной закрепленности в дискур-

се, выпадения из готовых схем. Естественно, такой образ будет

восприниматься как опасный, злой и непонятный для социально

ориентированного сознания, при преобладании ценностей стабиль-

ности и порядка.

Проблема риска, опасности, связанной с самоопределением, бо-

лее того, являющейся неотъемлемым качеством самоопределения,

исследуется в работах В.А. Петровского (1996).

В предложенной В.А.Петровским (1996) концепции развития лич-

ности как проявления надситуативной активности рассматривается

момент преодоления адаптивности, к которой можно отнести и сло-

весное означивание, особенно если опираться на концепцию импли-

цитной теории личности А.Г.Шмелева (1994). Субъект может реали-

зоваться в качестве самоопределяющегося существа в активности,

избыточной по отношению к заданной деятельности. Субъект разви-

вается, создает себя в особой деятельности, побуждаемой возможно-

стью несовпадения цели и результата, когда человек идет на риск,

прикладывает усилия ради достижения цели, не имеющей прагмати-

ческой ценности, но позволяющей «поиграть с собой», расширить

представление о своих возможностях (Петровский В.А., 1996. С. 92).

Описанный В.А.Петровским механизм развития связан с изме-

нением форм означенности, опирается на взаимодействие различ-

ных форм репрезентации знаний о себе. Субъект, решая задачу на

самопроявление, обладает образом себя, объединяющим два ряда

переживаний: «определенно-чувственным», составляющим, с точки

зрения субъекта, неотъемлемую часть Я, и «неопределенно-чув-

ственным», осознание и идентификация которых невозможны лишь

в рамках рефлексивных процессов. Определенно-чувственные пере-

170

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

живания, отмечает В.А.Петровский, соответствуют отчасти созна-

тельному в психике, а неопределенно-чувственные относятся к яв-

лениям неосознаваемого или смутно осознаваемого субъектом. Кри-

терием разграничения данных переживаний автор называет то, что

при их осознании первые остаются тождественными, а вторые —

«смещаются», «ускользают» в процессах их непосредственного осоз-

нания и требуют для своей фиксации выхода за рамки самосознания

(Там же. С. 146). Представляется, что данная особенность неопреде-

ленно-чувственных переживаний субъектности имеет отношение к

явлениям асимметрии семиосферы (культуры и сознания), описан-

ным Ю.М.Лотманом. Невозможность адекватного осознания, пере-

вода в систему дискретного (в данном случае словесного) коди-

рования приводит к выходу за пределы имеющегося образа себя,

осуществлению расширенного воспроизводства образа Я. «В решении

задач самореализации человек исходит из уже достигнутого сложив-

шегося представления о себе и о своих возможностях. Однако, реа-

лизуя в деятельности рождающиеся в ней самой избыточные потен-

циальные возможности, он постоянно выходит за рамки исходных

представлений о себе, осуществляя расширенное воспроизводство

образа Я» (Там же. С. 147).

В процессе самоутверждения личности возможны два варианта —

внешнее и внутреннее самоутверждение. При внешнем изменяется

система внешних презентаций субъекта, его внешней означенности —

меняется мнение окружающих, что-то добавляется к существующим

знаниям об этом человеке. При внутреннем исходное чувственное Я

субъекта характеризуется наличием конфликтных отношений между

двумя находящимися в противоречии частями. Исходный образ со-

единяет два момента. «Первый из них характеризует наличное Я

субъекта, т.е. в данном случае сложившееся в его опыте представле-

ние о своих реальных возможностях, реализуемых в деятельности.

Другой момент — это потенциальное Я субъекта, то есть некоторые

предвосхищаемые им возможности, возникающие в условиях выпол-

нения данной деятельности» (Там же. С. 148). Субъект в процессе са-

моутверждения должен совершить трансформацию — преобразовать

наличное Я в неподлинное, а потенциальное — в наличное, т.е. из-

менить их форму существования в сознании, форму репрезентации,

изменить границу своего Я. Наибольшие возможности для изменения

предоставляет уровень символического отражения, доминирующий в

обыденном сознании.

Таким образом, можно сказать, что личность развивается в про-

цессе преодоления словесного определения самой себя, выхода за

пределы наличного дискурса, за пределы словесной означенности.

Для нас важно отметить, что для индивида этот выход обладает не-

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

сомненной притягательностью и вместе с тем вызывает тревогу. В дан-

ном случае опасность и притягательность существуют в единстве. В

известных экспериментах В.А.Петровского опасность неадаптивного

поведения задавалась экспериментально, была чувственно ощутима,

и результаты показывали, что для части испытуемых она притягатель-

на. В реальной жизни даже не столь очевидная, определенная опас-

ность может для некоторых преобладать над притягательностью.

Опасность преодоления дискурсивных связей вполне оправдана.

Происходящее на уровне обыденного сознания взаимодействие раз-

ных уровней отражения не имеет заданного финала. Это взаимо-

действие может приводить как к возникновению разного рода пато-

логии, так и к дальнейшему развитию. Взаимодействие связано с

риском, но само ощущение риска обладает притягательностью. В

культуре существуют выработанные способы поощрения риска, сни-

жения субъективной неопределенности. За счет чего человек получа-

ет возможно рисковать, что облегчает риск — объясняет концепция

Б.Д.Эльконина, которая будет рассмотрена ниже.

3.2. ОБРАЗЫ «ПРАВИЛЬНОГО» И «НЕПРАВИЛЬНОГО»

МИРА КАК СОСТАВЛЯЮЩИЕ ЕДИНОЙ

СИТУАЦИИ РАЗВИТИЯ

2.1.РОЛЬ ИЗМЕНЕНИЯ ФОРМЫ ЗНАКОВОГО

ОПОСРЕДСТВОВАНИЯ В ПРОЦЕССЕ РАЗВИТИЯ

Механизм развития психики через изменение формы репрезента-

ции представлен в концепции Б.Д.Эльконина (1995). Б.Д.Эльконин,

анализируя идею Л.С.Выготского о процессах знакового опосредство-

вания, обращает внимание на два взаимосвязанных момента: на од-

новременное существование идеальной и реальной формы действия

и на конфликтный характер идеальной формы.

Реальность идеальной формы

Существование идеальной формы действия, предшествующей и

взаимодействующей с реальной, составляет специфику ситуации че-

ловеческого развития, отмечает вслед за Л.С.Выготским Б.Д.Элько-

нин (1994, 1995). Идеальная форма существует как элемент культуры,

как стимул-средство или знак, посредством которого реконструиру-

ются и объективируются натуральные, уже сложившиеся формы по-

ведения. Идеальная форма запечатлена в виде образцов поведения,

сложившихся норм и правил, системы значений.

172

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

Анализ знака у Б.Д.Эльконина выходит за пределы традицион-

ного способа его рассмотрения, в частности у Ф. де Соссюра и у

А.Н.Леонтьева. Эльконин обращает внимание на характер (способ)

действия знака и отмечает, что готовый и функционирующий знак,

взятый в приложении к ситуации поведения, требует прежде всего

правила соотнесения с данными обстоятельствами, т.е. существует,

все более приближаясь к поведенческому автоматизму. Это значит,

что жизнь знака, его реализация, заключается в превращении опос-

редствования, как чего-то внешнего и пред-ставленного сознанию, в

нечто уходящее из осознавания (при успешном функционировании

автоматизмы не нуждаются в осознавании). «Жизнь знака ... приводит

...к “застреванию” в наличных обстоятельствах — так называемой

“функциональной фиксированности прошлого опыта”, которая яв-

ляется своеобразным эквивалентом той “био-органической” нату-

ральной формы поведения, которую имел в виду Л.С.Выготский в

своих первоначальных исследованиях поведения» ( Эльконин, 1995.

С.20). Траектория пути знака как опосредствующего психические

процессы проходит от точки вне субъекта, от внешнего элемента си-

туации, далее к размещению в сфере его сознания в качестве идеи,

идеальной формы и далее в изменении видения ситуации с точки

зрения данной идеи, в соответствии с содержащимися в нем (знаке)

правилами, нормами. Эльконин называет эту траекторию «схемой со-

бытия», которая и есть способ существования идеальной формы.

Представляется возможным сопоставить изложенные выше дан-

ные о структуре семантического пространства и размещении образов

«я», «я в детстве», «я через 15 лет», «человека, достигшего успеха» и

«идеальных» образов с мыслями Б.Д.Эльконина о развитии как пре-

одолении автоматизма существования знаковости идеальной формы.

Образы «мамы» и «папы», образы «идеальных» мужчины и женщины

и образ «я через 15 лет» можно рассматривать как своеобразные иде-

альные формы, воплощающие желаемые и предполагаемые как веро-

ятные изменения субъекта. Они находятся в области семантического

пространства, максимально заполненной шкалами, обладают высо-

кой степенью закрепленности в системе значений. Именно за счет

своей знаковой природы они могут быть пред-ставлены субъекту,

располагаться вне его непосредственного чувственного опыта.

В момент реализации идеальная форма дана субъекту как чув-

ственный опыт, как ощущение усилия, связанного с преодолением

привычных автоматизмов действия. При овладении новыми форма-

ми поведения происходит изменение формы репрезентации. То, что

было естественным, натурально-спонтанным процессом, должно

стать объектом изменения, а значит — объективизироваться, стать

«иным» в терминологии Б.Д.Эльконина. А то, что предстает как

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

173

культурная, идеальная форма, идея — должно стать реальностью и

утратить свое внешнее положение, превратившись в результате про-

цесса освоения в поведенческий автоматизм. «Переход наличное —

иное тогда является событийным, когда он означает (символизирует

и манифестирует) переход к реалии, “этости” какого-то совершен-

ства и полноты и, соответственно, сам означен именно как тако-

вой...» ( Эльконин, 1995. С.22). Это значит, что для субъекта образ са-

мого себя должен стать «иным», отчужденным, как бы помещенным

во внешнее пространство и рассматриваться как предмет изменений.

А то, что является идеальной формой, закрепленной в системе иде-

альных образов, должно интериоризироваться, стать «своим», чув-

ственной реальностью.

Именно формы представленности играют ведущую роль в данном

переходе. Так, для осуществления акта развития необходимо среду

действия увидеть образно, метафорически, превратить реальное дей-

ствие в символическое. «Условием творческого акта является специ-

альный этап ориентировки, содержанием которого становится опро-

бование отображения образности в конструкции, опробование того,

какая конструкция отвечает этой образности ... другими словами, ка-

кова реалия идеи» (Там же. С. 38), каков этап изменения способа ви-

дения реальности, перевода на другой язык — знакового опосред-

ствования.

Возможность перехода к иному способу видения обусловлена

сложной и меняющейся природой знака, имеющего возможность

функционировать и как символ и как индекс. «В самом начале, в мо-

мент удачного задания и принятия, знак имеет образно-символичес-

кую или даже образно-мифологическую природу и, следовательно, в

этом аспекте может и не отличаться от сказочного сюжета» ( Элькони-

нова, Эльконин, 1993. С.64). А далее знак приобретает чувственную

жизнь и форму индекса, становясь поведенческим автоматизмом.

Слово, являющееся посредником действия, выступает в своей сим-

волической природе, а значит, лишено однозначности и открыто ди-

алогическому взаимодействию.

Иначе, то, что существовало как непосредственный чувственный

опыт — должно приобрести опосредствование, знаковую форму, а

выраженная в опосредствованной форме знака идея — стать непос-

редственным опытом, как об этом писал С.Л.Рубинштейн, говоря о

жизни идеалов. Промежуточной ступенью считается, как и должно

быть, ступень символа. Это перекодирование обладает порождаю-

щим эффектом, способствует формированию нового образования.

Момент объективации натуральной формы становится, как подчер-

кивает Б.Д. Эльконин, моментом порождения субъекта, приобрете-

ния человеком нового качества. «Можно сказать, что “точка встречи”

174 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

идеальной и реальной форм специфична и знаменательна тем, что в

ней происходит возникновение субъекта поведения. И с другой сторо-

ны, указание на субъекта и субъектность предполагает конструирова-

ние (теоретическое и экспериментальное) взаимоперехода реальной

и идеальной форм» ( Эльконин, 1995. С.51).

Возникновение субъекта поведения происходит в результате уси-

лий по переводу текстов, представленных в разной системе кодов,

если опираться на концепцию Ю.М.Лотмана. «В знаковом опосред-

ствовании сами естественно сложившиеся стереотипы поведения

становятся предметом изменения и уже в силу этого преодолевают-

ся в качестве естественных — становятся осознанными и произволь-

ными...» (Эльконин, 1995. С.6). То, что существовало как непосред-

ственное поведение, было представлено в континуальной системе,

становится знаком, осознается, переходит в систему дискретного

кодирования и наоборот.

Представленные выше результаты можно рассматривать как де-

монстрирующие механизм такого перехода на уровне семантической

структуры обыденного сознания. Образы «родителей», «идеальных»

мужчины и женщины, «я через 15 лет», представляющие идеальную

форму, обладают природой знака, закреплены в системе норматив-

ных значений. В то время как «переходные» образы — «ребенка», «я в

детстве», «успешного человека» — расположены в относительно мало

заполненных значениями зонах и, значит, обладают менее жесткой

связью с дискурсом.

Этот перевод, который не может быть до конца адекватным по

определению, обусловливает неэволюционность развития, его конф-

ликтный характер. Идеальная форма существует как событие — фор-

мулирует Б.Д.Эльконин, понимая событие как изменение способа

видения и действования, не обусловленное естественным ходом жиз-

ни. «Явление идеальной формы ниоткуда не следует и никем не де-

терминировано. Оно есть не продолжение естественного хода жизни,

а перерыв, промежуток в нем» ( Эльконин, 1995. С. 21).

Этот перерыв, промежуток, имеющий продуктивный характер,

обладает внутренней конфликтностью и требует специальных усилий

для проживания.

Конфликтность идеальной формы

Конфликтный характер идеальной формы, отмечаемый Б.Д.Эль-

кониным, — второй важный момент, значимый в контексте данной

работы. Конфликтный характер определяется тем, что знак не только

соединяет, устанавливает структурные связи, но и разрывает то, что

до его «вдвижения» в естественную ситуацию уже существовало как

неразличимость, непрерывность: «говоря о развитии как о переходе

от натуральной к культурной (от реальной к идеальной) форме дей-

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира |

175

ствия, Л.С.Выготский особо отмечал неэволюционный, конфликт-

ный характер этого процесса» (Бугрименко, Эльконин, 1994. С.28). Кон-

фликт заключается в столкновении уже известных способов действия

с новыми, что требует преодоления наличного, натурального и пере-

хода к тому, что представлено как идеальная форма.

Знак, отмечает Эльконин, это нечто вроде специального аппа-

рата, через который человек видит мир. Мир не меняется, меняется

воспроизводимая при этом картинка — что-то в ситуации акценти-

руется, а что-то «затушевывается», что-то, как в пересказе мифа,

распадается на несовместимые части — идеального и реального, су-

ществующие, тем не менее, одновременно, в единстве. Идеальная

форма понимается Элькониным именно как более совершенное,

развитое и осмысленное действие, совершаемое в полном соответ-

ствии с правилами. Наличие правил контрастирует с их отсутствием

в спонтанном натуральном действии. Наличие правил требует от

субъекта выхода в рефлексивную позицию.

Неэквивалентность перевода определяет возможность творческо-

го акта, добавление нового измерения в наличную ситуацию, что и

изменяет ее саму.

Стоит отметить сходство с процессами, происходящими в ходе

психоанализа (и, вероятно, любой психотерапии), когда развитие

или продуктивное и даже желаемое на рациональном уровне изме-

нение неизбежно связано с преодолением сопротивления. Уже сло-

жившиеся паттерны поведения, способы реагирования, при всей их

патологичности оказываются менее болезненными, чем отказ от

них, изменение знания о себе, принятие нового образа себя и осво-

ение нового способа жизни. Любое изменение, согласно концепции

Б.Д.Эльконина, также требует рефлексии, возможности отстране-

ния от непосредственного течения жизни, а значит и вызывает со-

противление.

Сходство усиливается ролью слова, знака, которому в процессе

развития, как и в процессе психоанализа, принадлежит важнейшая

роль. Согласно концепции Л.С.Выготского, преодоление натуральной

формы поведения строится как постепенный переход от внешних

действий с предметами к их свернутому значению, представленному

в слове. Наличное существует в форме непосредственного ощущения,

реального действия с предметом, а идеальное — в форме знака, сло-

ва. Разница форм существования определяет, в частности, сложность

их взаимодействия. Выраженная в знаке, слове идеальная форма дол-

жна быть переведена в практическое действие, в реальное бытие.

Акт изменения имени, переименования, выполняет особую фун-

кцию в ходе развития ребенка, что анализируется Б.Д.Элькониным и

Е.А.Бугрименко на примере периода 6—7 лет, когда ребенок перехо-

176

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

дит от дошкольного к школьному возрасту. В это время ребенок полу-

чает имя, не полностью совпадающее с наличным бытием, он начи-

нает называться «школьник», а затем следует процесс освоения того,

как это на самом деле «быть школьником». «Актуализация будущего в

новом имени (“школьника”) создает промежуток внутренне проти-

воречивого “уже-но-еще-не”, когда новая форма жизни обнаружена

в своей идее... но еще не распознана в реальности: бытие школьника

относится к собственному бытию ребенка как инобытие... Новое имя

как бы высвобождает место для явления нового содержания жизни»

( Бугрименко, Эльконин, 1994. С. 30). В сам момент перехода школьник

как бы повисает вне определений. Сложившаяся форма его существо-

вания — как «не школьника» — должна отрицаться, отвергаться, хотя

и продолжает во многом быть психологической реальностью, а новая

форма — «школьник» — существует только в имени, но еще не ощу-

щается как реальность. Такое маргинальное, промежуточное суще-

ствование вызывает амбивалентные чувства — не только радости раз-

вития и приобщения к новому, но и страха, опасения, сожаления об

оставленной в прошлом идентичности. Данная ситуация соответству-

ет описанным Ж.Лаканом процессам, по-разному, на разном мате-

риале происходящим на стадии зеркала и на стадии символического.

На стадии зеркала я узнаю от других, что я — есть и тем самым обре-

таю отдельное от них бытие, но еще не имеющее словесного выраже-

ния; на стадии символического я узнаю от других, кто я, и обретаю

называемые качества. Факт несовпадения имени и реальности (реаль-

ного) понимается Лаканом как конфликтный, чреватый последую-

щими проблемами, связанными с неразличением имени и бытия, то

есть потерей отстраненности. Если использовать модель Б.Д.Элькони-

на, то можно предположить, что проблемы порождаются в резуль-

тате застревания на моменте перехода и погружения в собственное

усилие. «Пребывание внутри усилия (в усилии), вечное состояние на-

пряжения приведет лишь к потере чувства активности...» ( Эльконин,

1995. С. 46).

Значимость процесса переименования, обретение имени как по-

лученного от социума и закрепленного в нем подтверждается харак-

тером расположения образов «я» и «я через 15 лет» в семантическом

пространстве, рассматривавшемся выше. Желаемое изменение обра-

зов самого себя связано со все большей погруженностью в дискурс,

приведением во все большее соответствие с существующими в языке

значениями.

Б.Д.Эльконин и соавторы уделяют большое внимание конфликт-

ности, противоречивости, внутренней трудности процесса развития,

связанных с переводом реального в иное, знаковое. Но этот перевод

по определению не может быть точен, не может полностью сохранить

177

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

содержание оригинала. Интересно, что как важный элемент, как важ-

ная форма опосредствования в развитии ребенка рассматривается

волшебная сказка, которая, как отмечалось ранее, есть вариант ре-

дукции мифа в результате его пересказа.

К.Н.Поливанова (1996) в предложенной Б.Д.Элькониным пара-

дигме рассматривает ситуацию подросткового возраста. Автор опира-

ется на положение о том, что в «основе изменения поведения в

кризисном возрасте лежит открытие идеальной формы и ее мифоло-

гизация» ( Поливанова, 1996. С.22), т.е. конкретизация в реальном

персонаже, воплощающем образ совершенного действия. Таким дей-

ствием для подростка является действие авторства по отношению к

собственным действиям. «В точке встречи замысла и реализации про-

исходит рождение идеи и рождение субъектности ребенка, породив-

шего идею» (Там же. С.32). Данное определение рождения субъект-

ности применимо не только к подростковому возрасту, но сохраняет

актуальность и в последующем развитии.

Характер символической природы момента перехода идеи в реа-

лию анализируется Б.Д.Элькониным на примере структуры и спосо-

ба функционирования волшебной сказки.

3,2,2, ВОЛШЕБНАЯ СКАЗКА (ОБРАЗ «ПРАВИЛЬНОГО»

МИРА)

КАК ФОРМА ЗНАКОВОГО ОПОСРЕДСТВОВАНИЯ

В работе Л.Элькониновой и Б.Д.Эльконина волшебная сказка рас-

сматривается в контексте процесса знакового опосредствования раз-

вития ребенка, как модель ситуации «принятия решения», инициати-

вы героя в принятии на себя и осуществлении требований и вызовов

этого мира ( Эльконинова, Эльконин, 1993). «Субъект, который задан в

волшебной сказке и должен быть явлен в ее слушании, — это не

субъект решения задачи, и, следовательно, его субъектность не в по-

строении и осуществлении замысла действия. Это субъект, олицетво-

ряющий место самой этой задачи в мире. Его субъектность выражает-

ся в принятии на себя труда и решения задачи, заботы и работы по

выполнению действия. Это субъект поступка (в том смысле, в каком

об этом писал М.М.Бахтин), субъект инициации действия. Инициа-

ция действия — это основное событие, в котором рождается субъект

слушания сказки» (Там же. С.69). В волшебной сказке, как считают

авторы, моделируется ситуация развития ребенка через сознательное

изменение себя, принятие решения войти в сложный взрослый мир. «В

сказке выделено не то, каким способом ее герой решает задачу (она

вообще не про удачное решение задачи), а про удачное решение ре-

шить задачу, принятие на себя выполнение чего-либо» (Там же. С. 68).

178

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

Чтобы поощрить на проявление инициативы, необходимо предста-

вить максимально удачный вариант исхода, показать возможность ус-

транения всех возникающих препятствий, даже если собственных сил

героя не хватает. Особенность волшебной сказки состоит в наличии

могущественных помощников, которые, собственно, и осуществляют

достижение трудной, казалось бы невозможной цели, выступая в ка-

честве опосредствующих средств (знаков, инструментов) действия.

В.Я.Пропп (1928, 1996) указывает, что в волшебной сказке раз-

личены поступки и подвиги. Поступки связаны именно с «правиль-

ным поведением» и обусловливают чудесную помощь, которая и со-

здает подвиг как нечто невозможное для героя в обычном состоянии,

но реальное при переходе в иное качество.

При том, что волшебная сказка обладает метафорической при-

родой, ее понимание, как показывают Л.Эльконинова и Б.Д.Элько-

нин (1993), лишено амбивалентности, противоречивости. Волшебная

сказка задает образ правильного поведения, правильного героя,

действующего в помогающей ему среде, и может быть отнесена к

«правильным» текстам. В этом смысле волшебная сказка отражает

только часть ситуации развития, перехода. Будучи пересказом, а зна-

чит и неизбежным упрощением исходного мифа, волшебная сказка

хоть и несет следы начальной амбивалентности, но направлена на ее

снятие. В результате модель перехода как производства самого себя,

развития воспроизводится лишь частично, в удачном варианте. В нем

отсутствует момент риска, реальной опасности, непредсказуемости,

существующий в реальности.

Переходное действие, или инициация, о которой говорят Л. Эль-

конинова и Б.Д.Эльконин, опирается на достаточно древнюю прак-

тику, которая в архаических обществах (и не только в них) включала

в себя, при всем разнообразии конкретных деталей, обязательные

этапы: изоляцию инициируемого, ритуальную смерть, последующее

возрождение, приобщение к новому знанию и возвращение к обыч-

ной жизни. Символическая смерть воссоздавалась в обрядах достаточ-

но натурально и чувствительно, через достаточно мучительные фи-

зические и психические испытания ( Элъконинова, Эльконин, 1993).

Психологический смысл обряда инициации предполагал изменение

личности через его идентификацию с определенным идеальным об-

разом. «В обрядах социальная группа побуждает посвященного пройти

через испытания, совершить деяния ради такого человека, уподобле-

ние с которым позволяет найти свое “Я”» ( Асмолов, 1996. С.529). Си-

туация инициации, перехода — социального, сакрального и пр. — в

реальности обладает двойным смыслом для инициируемого. С одной

стороны, это желаемый переход, повышение статуса, обретение но-

вых свойств и качеств. С другой — это опасное действие, вызывающее

179

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании

обоснованный страх и печаль расставания с прошлым, умирание

предшествующей сущности. Выраженная амбивалентность инициации

ярко представлена, например, в народных свадебных ритуалах, пре-

дусматривающих жалобы невесты и оплакивание ее родными. Можно

предположить, что ребенок, развиваясь и взрослея, испытывает не

только радость открытия, стремление приобщиться к миру взрослых,

но и страх, порождающий сопротивление. В реальной жизни дети на-

ходят способы проявить сопротивление и отреагировать нежелание

меняться. Одним из радостных для ребенка моментов можно считать

момент «неправильного» поведения. Дети в определенные периоды с

удовольствием кривляются, коверкают слова, рвут и ломают то, что

могут. Они разрушают правильный мир на уровне слов и действий.

Нарушение правил, карнавализация, диалектическое объединение

противоположных качеств, преобразование предметов являются, как

показано в работе О.М.Дьяченко и Н.К.Вераксы (1994), важным эле-

ментом детского развития. Роль игрового разрушения норм, как ука-

зывают авторы, состоит в их усвоении, нарушение правил «позволя-

ет утвердить “норму” объекта через обратную позицию, позицию

“наоборот”» (1994. С.83). Но это только один из аспектов. Существую-

щие в детском фольклоре «неприличные» анекдоты, страшилки, «са-

дистские стишки» и пр. не только позволяют усвоить норму через

сравнение с не-нормой, но и удовлетворяют потребность в отреаги-

ровании определенных негативных эмоций.

Наряду с отрицанием нормы существует и страх развития, есте-

ственная реакция на возможный риск. А значит, должны существо-

вать и формы отреагирования этого страха, формы, в которых отра-

жены фантазии об опасности изменений.

Представляется, что волшебная сказка как вариант «правильно-

го» текста отражает лишь одну составляющую амбивалентной ситуа-

ции инициации. Но что происходит с другой составляющей? Если

«правильный» текст повествует об удачном развитии, успешном пе-

реходе в результате выполнения правил, поддержке помощника, то

«неправильный» текст должен содержать рассказ о том, как процесс

перехода не облегчается, а затрудняется, результатом перехода ста-

новится не благополучие, а гибель героя. Существуют ли такие сказ-

ки? В известном фольклоре, сохранившемся в виде сказок до наших

дней, такие тексты практически не встречаются. Отдельные элемен-

ты можно найти в авторских сказках, например, про Русалочку (см.

анализ Жуковой, 1994), и в различных вариантах сказаний о героях,

которые гибнут, жертвуя собой ради других. Такая гибель уже в са-

мом тексте оценивается положительно, как продуктивная. Но более

яркий вариант «неправильного» текста можно найти в сказке «Сне-

гурочка» и одноименной пьесе А.Н.Островского.

180 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

В этой сказке ситуация перехода рассматривается как в принципе

невозможная. Перейти в другой мир, в другой возраст — значит уме-

реть. Эта ситуация зеркальна по отношению к волшебной сказке. Ге-

роиня изначально обладает чудесными свойствами, но приносящими

ей ущерб, не позволяющими совершить переход. Исход инициации —

отрицателен, героиня гибнет. Вместо волшебных помощников, облег-

чающих выполнение задачи, есть подталкивающие к гибели персона-

жи. Она выбирает риск не ради других, а ради самой себя, желая по-

лучить нечто ценное для себя, но ей это не удается. Естественно, что

такой сюжет не мог получить широкое распространение в фольклоре.

Однако сказка существует, о Снегурочке упоминается в словаре

Даля: «Девочка снегурка — сказочн. рожденная от снега» (Даль, 1980.

Т. 4. С. 250). Можно считать, что данный сюжет дополняет волшебную

сказку, составляя с ней единое амбивалентное целое в первоначаль-

ном мифе.

Если исходить из того, что структуру обыденного сознания со-

ставляют «правильные» и «неправильные» тексты, то можно предпо-

ложить, что в формировании и развитии личности участвуют и те, и

другие. Что же вносят «неправильные» тексты в процесс формирова-

ния и развития личности, становление субъектности как качества

личности? Какой же смысл придает обыденное сознание ситуации

неудачного (невозможного, смертельно опасного) перехода?

Мы предполагаем, что обыденное сознание, расщепляя исход-

ную амбивалентность мифа, делает и «неправильные» тексты прием-

лемыми для личности, как модели идентификации. Позитивный

смысл, содержащийся в «неправильных» текстах, заключается, как

это ни парадоксально, в усилении чувства «авторства», субъектнос-

ти как возможности проявлять инициативу, усиливая индивида, по-

зволяя находить ценности и ресурсы внутри себя.

В волшебных сказках наличие посредника облегчает переход на

иной уровень развития, но тем самым и уменьшает сопротивляемость

среды, снижает момент авторства. Неудачность перехода при общей

привлекательности персонажа усиливает значимость самого дей-

ствия, лишая его утилитарного характера.

Изучение особенностей восприятия сказочных героев представ-

ляет значительный интерес по многим причинам. Во-первых, арха-

ичность образов и сюжетов, существующих в народном сознании ве-

ками и переходящих из поколение в поколение. Это значит, что

запечатленные в них смысловые образования сохраняют свою акту-

альность независимо от изменения конкретных исторических реалий.

Во-вторых, символический характер героев и сюжетных линий, по-

зволяющий наделять их множеством субъективных смыслов, сбли-

жая с материалам проективных тестов.

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

181

Сказки активно используются в работе практических психологов

самым разным образом и для самых разных целей (Юнг, 1991; Грум-

мес, 1998; Некрасов, Возилкин, 1991; Берн, 1988; Жукова, 1994; Соко-

лов, 1997 и др.). Анализ сочиненных и любимых сказок в основном

проводится по аналогии с содержанием сновидений, как результат

проекции вытесненных в бессознательное чувств и желаний.

В некоторых случаях материалом для проекций в психосеманти-

ческих исследованиях выступают и литературные произведения. На-

пример, в работах В.Ф.Петренко (1997) изучалось восприятие геро-

ев фильма «Сталкер», героинь фильма «Москва слезам не верит»,

«Зита и Гита», в работе А.М.Грачева, А.А.Нистратова, В.С.Собки-

на, В.Ф.Петренко анализировалось восприятие героев фильма «Же-

стокий романс» (1988, 1990).

Вмести с тем сказки могут быть интересны и в более общем пла-

не. Они представляют собой неотъемлемый элемент культуры и могут

выступать в качестве моделей понимания окружающего мира, спосо-

бов категоризации жизненной ситуации.

Рассмотрим подробнее смысл пьесы А.Н.Островского.

3.2.3. ЖЕСТОКИЙ РОМАНС (ОБРАЗ «НЕПРАВИЛЬНОГО»

МИРА) КАК ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ К ВОЛШЕБНОЙ

СКАЗКЕ ФОРМА. ОБРАЗ СНЕГУРОЧКИ

«Снегурочка», сказка, написанная А.Н.Островским, — свобод-

ный перевод календарных обрядов древних славян на язык драматур-

гического произведения.

Сам феномен такого перевода достаточно интересен, так как

предполагает переход к языку совершенно иной организации. Риту-

альное обрядовое действие строится по законам мифологического

сознания, что делает невозможным точное переложение на иной,

не мифологический уровень описания. «Мифологическое сознание

принципиально непереводимо в план иного описания, в себе замк-

нуто — и, значит, постижимо только изнутри, а не извне», — отме-

чают Ю.М.Лотман и Б.А.Успенский (1992. Т.1. С.67).

Результатом такого перевода стал текст, в пространстве которого

содержатся не совпадающие сообщения, звучащие одновременно на

разных языках. Содержания этих сообщений в одних случаях допол-

няют, а в других — противоречат друг другу.

В пьесе можно выделить как минимум три сюжета, разворачиваю-

щихся в разных пространствах. Первичным является сюжет кален-

дарного обряда, в котором действуют природные силы, элементы

макрокосмоса. Перевод осуществляется на язык драмы, в которой

1

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

8действуют люди, вступающие в отношения любви, ревности, сопер-

ничества. Пересечение пространства сверхличностного календарного

обряда, повествующего о едином и вечном ритме природы, с прост

2

-

ранством драмы, расположенной в области межличностных отноше-

ний, происходит в третьем, внутриличностном пространстве, где

осуществляется развитие человека и переход в следующую возраст-

ную группу.

В этих пространствах совершаются события, имеющие разную

временную организацию.

Время календарного обряда — это мифологическое время, оно

замкнуто, циклически организовано, в нем происходит постоянное

повторение одних и тех же событий, «прошлое циклически оживает в

настоящем — или, что точнее, настоящее, стремясь к будущему, пе-

риодически возвращается к прошлому... Прошлое, настоящее и буду-

щее предстают тогда как реализации некоторых исходных форм —

иначе говоря, повторяются в виде формы, в которую облекаются

индивидуальные судьбы и образы» ( Успенский, 1994. Т.1. С.28). Поня-

тия «начала» и «конца» в таком времени не имеют смысла. Смерть ге-

роя выступает лишь как один из этапов, за которым следует новое

рождение, жизнь и снова смерть, и так постоянно. В ритуале инициа-

ции посвящаемый переживает символическую смерть, обозначаю-

щую разрыв с предыдущим состоянием и новое рождение. В фолькло-

ре, при естественной трансформации мифологических сюжетов,

герой либо временно умирает, воскрешаемый живой водой, либо за-

сыпает, проваливается в колодец, ныряет в котел с кипящей водой

и, в любом случае, проходит это испытание с выгодой для себя, ста-

новясь красивее, сильнее, богаче.

В пьесе Островского мифологический сюжет пересказывается по-

чти буквально, что, в свою очередь, вносит изменения на смысло-

вом уровне. Время пьесы — историческое время, оно линейно, без-

гранично и происходящие события имеет единичный, уникальный

характер, начало и конец абсолютны, смерть прекращает существо-

вание героя. В пьесе «Снегурочка» события, относящиеся к мифоло-

гическому времени, представлены как принадлежащие историческо-

му, в результате чего символическая смерть, входящая в ритуал

инициации, становится реальной смертью, за которой возрождения

и обновления не предполагается.

В каком времени разворачиваются события во внутриличностном

пространстве — непонятно. На уровне сознания время линейно, на

уровне бессознательного — циклично, так что происходящее может

по-разному восприниматься сознанием и бессознательным.

Действие пьесы разворачивается в четко указанных временных

рамках — между двумя сходными праздниками — Масленицей и

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

183

Ярилиным днем. Оба праздника по традиции сопровождаются риту-

альным уничтожением кукол-чучел. И оба ритуала представлены в

пьесе, но с разной мерой условности, в разном времени и разном

пространстве. Масленица появляется в своем натуральном виде —

соломенного чучела, а воплощением второго можно считать Сне-

гурочку, которая гибнет в Ярилин день, выполняя функцию жертвы,

приносимой богу, чтобы смягчить его гнев. Об этом открыто говорит-

ся в самой пьесе: «Какая жертва готовится ему! При встрече солнца /

вручим ее счастливому супругу» (здесь и далее текст пьесы цит. по:

Островский, 1977. Т.7).

Мифологический образ, заявленный в условной форме в началь-

ных сценах, как бы оживает и приобретает все большую реальность и

человечность. Природа героев пьесы носит такой же двойственный и

неопределенный характер и за сказочными персонажами угадывают-

ся то реальные человеческие черты, то мифологические образы.

Обратившись к исследованиям Б.А.Рыбакова (1993), можно уз-

нать, что праздничный обряд, соответствующий Ярилину дню, со-

вершался в разгар лета — на Троицу, на Ивана Купалу, на Петров

день и другие близкие сроки. Уничтожаемая кукла называлась по-раз-

ному — Морена, Купала, Кострома, Смерть — и была, по мнению

Рыбакова, не воплощением конкретных богинь, а выражала пред-

ставления древних славян об общей растительной силе, которая при

похоронах куклы должна перейти на новый урожай.

А.Ф.Афанасьев подробно описал разные варианты весенне-лет-

них праздников, имеющих сходную структуру, включающих в себя

чествование и уничтожение чучела. На праздниках начала марта, по-

священных встрече весны, чучела олицетворяют смерть: крестьяне

«выносят из деревни соломенное чучело, изображающее Смерть, то-

пят его в реке или предают сожжению...» ( Афанасьев, 1988. С. 144). Чу-

чело чаще всего называется Марой, Мареной, Мореной — именем,

производным от корня «мор» — смерть, и воплощает уходящую зиму,

смерть, старость.

На празднике середины лета совершались сходные обряды, кото-

рые были известны под названием похорон Костромы, Лады, Ярила.

На этих праздниках хоронили уходящую весну: «Подобный же обряд

в Саратовской губ. называется проводами весны: 30 июня делают со-

ломенную куклу, наряжают ее в кумачовый сарафан, ожерелье, ко-

кошник, носят по деревне с песнями, а потом раздевают и бросают в

воду» (Там же. С. 146). По многочисленным примерам, приведенным

Афанасьевым, видно, что хоронимая кукла могла обозначать совер-

шенно противоположные силы. Постоянным оставалось сочетание

похоронного обряда и акта уничтожения с «бесстыдными» игрищами.

Идея смерти в этом празднике тесно переплеталась с идеей продол-

184

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

жения жизни, плотской любви, эротики. «Как всегда, с аграрным

комплексом сливался воедино и эротически-брачный», — отмечает

Рыбаков (1993. С.175).

Такое неразрывное сочетание смерти с обновляющейся жизнью

весьма характерно для образов народной карнавальной культуры и

народного сознания вообще, о чем писал М.М.Бахтин: «Смерть,

труп, кровь, как семя, зарытое в землю, поднимается из земли но-

вой жизнью, — это один из древнейших и распространеннейших мо-

тивов. Другая вариация его: смерть обсеменяет матерь-землю и зас-

тавляет ее снова родить. Эта вариация расцвечивается эротическими

образами...» ( Бахтин, 1990. С.362).

Снегурочка, героиня пьесы, замещающая уничтожаемую в обря-

де куклу, изображается в виде юной красивой девушки, она участву-

ет в жизни людей, вызывает любовь к себе и сама испытывает разные

чувства. Тем не менее, ее место среди людей и ее характер соответ-

ствуют обрядовому аналогу — она является результатом буквального

брачного союза противоположных сил — Весны и Мороза, т.е. начала

жизни и остановки жизни. Как и полагается в мифологической карти-

не мира, Снегурочка объединяет в себе противоположные начала —

тепла и холода, жизни и смерти. При жизни самой Снегурочки в ней

и вокруг нее ярко выражен полюс смерти, холода. Пока она жива —

останавливается жизнь вокруг, рушатся любовные союзы, появляет-

ся холод в сердцах. Сама Снегурочка показана Островским как эгоис-

тический ребенок с элементами демонстративного поведения.

«...Тебе одна забота, / Как глупому ребенку, любоваться / На свой

наряд, да забегать вперед, / Поодаль встать, — в глазах людей вертеть-

ся, / И хвастаться обновками», — говорит о ней Купава. Снегурочка и

сама подтверждает, что ценит прежде всего публичное признание,

уговаривая Леля выбрать ее подружкой на празднике: «Несладко мне

украдкой целоваться. / Подумай ты, когда теперь дождешься, / Чтоб

царь велел из всех девиц-красавиц / Красавицу поставить напоказ!»

Не зная любви, она знает ревность и зависть: «... Мучительную рев-

ность / Узнала я, любви еще не зная. / Отец — Мороз и ты, Весна-

красна, / Дурное мне, завистливое чувство /взамен любви в наследст-

во уделили» — жалуется Снегурочка матери.

Изображенный Островским характер соответствует тому, что в

психоаналитической терминологии называется нарциссической ста-

дией развития.

Используя данный термин, Фрейд указывал, что «...нарциссизм —

общее и первоначальное состояние, из которого только позднее раз-

вилась любовь к объекту...» (Фрейд, 1989. С.265). Это первоначальное

состояние характеризуется гармонией, безусловной уверенностью и

безопасностью. На этом этапе младенец не воспринимает мать как

185

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

отдельный объект. В ходе развития и столкновения с реальностью

ощущение слитности с миром нарушается и «на смену фазе гранди-

озного и естественного удовольствия и внутренней уверенности

приходит не менее грандиозная фаза познания противоположного:

познания собственного бессилия и с трудом преодолеваемых аффек-

тов...» ( Хензелер, 1998. С.468). Как переходная фаза детского разви-

тия, нарциссизм проявляется в том, что ребенок слишком занят

собой, можно сказать — эгоистичен. Но при некоторых нарушениях

развития нарциссизм может сохраниться в структуре характера уже

в патологической форме. «Как и дети, пациенты с подобными симп-

томами чувствуют себя великолепными, единственными в своем

роде... Они ожидают — ошибочно — от других людей отношения,

соответствующего их восприятию самих себя. Если такового не слу-

чается, они быстро разочаровываются, реагируют депрессивно или

агрессивно» ( Куттер, 1997. С.161). Такие люди, пишет Питер Кут-

тер, сильно зависят от нарциссической подпитки и хотят, чтобы

ими постоянно восхищались и лелеяли их.

В норме такой период предшествует формированию зрелой лич-

ности, способной устанавливать реальные отношения с другими

людьми, учитывать их интересы, воспринимать других как самостоя-

тельную ценность, а не только как отражение собственного совер-

шенства, вступать в брак, рождать детей.

Детский нарциссизм Снегурочки находится в оппозиции ко все-

му окружающему миру. В царстве берендеев основная ценность — это

любовь, от которой напрямую зависит благополучие людей и приро-

ды. Не умеющая любить Снегурочка оказывается в полной изоляции.

От нее отворачиваются соперницы — подружки, отвергнутые жени-

хами, от нее отказывается Лель, ради песен которого Снегурочка

покинула родной лес.

Отношения Снегурочки с Лелем вообще чрезвычайно загадочны.

Фигура Леля занимает одно из центральных мест в пьесе. Красивый

пастух обладает просто магической властью над женскими сердцами.

Его не пускают на ночлег в дом, где есть взрослые дочери и молодые

жены. По словам Прекрасной Елены, жены боярина Бермяты, «Из

юношей цветущих, берендеев, / Известных мне, один лишь только

может / Внушить любовь девице, сердце жен /Поколебать, хотя бы

наша верность / Крепка была, как сталь, — и это Лель». Однако Лель,

дитя солнца, не выглядит носителем выраженного мужского начала,

яркой маскулинности. Вероятно, не случайно при Островском эту

роль на сцене играли женщины, а соответствующая партия в опере

Чайковского написана для женского голоса.

При обращении к истории мифологии это противоречие стано-

вится понятным. Академик Рыбаков утверждает, что не было в ми-

186

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

фологии древних славян такого мужского образа — Лель, а была

фигура Лели, Ляли — дочери богини весеннего плодородия Лады

( Рыбаков, 1993. С.207). Леля, Ляля — это символ дитя, ребенка, и

Лель в пьесе непроизвольно и естественно воспринимается именно

как желанный ребенок, о появлении которого уместно просить бо-

гов на летнем празднике плодородия. Желание женщин, направлен-

ное на Леля — не столько эротическое, сколько желание продол-

жить род, родить. Рождение ребенка для архаического сознания —

это высшее благо, а отсутствие потомства — страшная кара. Женс-

кие персонажи в пьесе как бы соревнуются, стремясь завоевать рас-

положение Леля, получить ребенка. И выбор пастуха указывает на

наиболее достойную с точки зрения берендеев — на умеющую горя-

чо любить Купаву. Таким образом, Лель, заявленный в пьесе как

герой-любовник, реально выполняет другую функцию, олицетворяя

(воплощая) идею продолжения рода. Расположить к себе Леля —

значит получить ребенка.

Образ Снегурочки в пьесе тесно связан с образом Леля. Ради пе-

сен Леля она покидает лес, по ходу пьесы наиболее эмоционально

реагирует на отношения с ним, слова «Лелю / Не детская любовь

нужна» заставляют ее сразу же бежать в лес и просить у мамы Весны

дать ей способность любить, зная, что это может стоить ей жизни.

При этом мы уже знаем, что взрослой, сексуальной любви к краси-

вому пастуху она не испытывает. Так может вести себя женщина, же-

лающая родить ребенка, даже с риском для жизни. И в этом Снегу-

рочка находит понимание у мамы. Происходящее далее противоречит

здравому смыслу. Снегурочка получает способность любить, но лю-

бит не Леля, а Мизгиря, и смена объекта воспринимается как долж-

ное, не смущая ни ее, ни автора.

Что в реальности происходит, если понимать события как выра-

жение внутриличностного плана? Драматическое напряжение сказ-

ки соответствует одному из важнейших периодов развития человека,

связанного с формированием генитальной сексуальности. Все пове-

дение Снегурочки подчинено идее перехода от детства к взрослости,

потребности преодолеть детство. Смена объектов желания психоло-

гически достоверно отражает происходящий переход от нарциссиз-

ма к полноценным объектным отношениям. Лель был выбран Сне-

гурочкой как подобный себе «девичьей миловидностью и нежностью

кожи», при нарциссическом выборе человек ценит другого «не за

то, что он собой представляет как таковой, но в гораздо большей

степени за то, что он имеет с ним общее. В конечном счете человек

ценит в нем самого себя» ( Хензелер, 1998. С. 470). А Мизгирь, на ко-

торого затем переносится любовь — образ противоположный, оли-

цетворяющий мужскую силу и агрессивность. Нарциссический выбор

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

187

объекта по сходству, по типу «второго Я», позволяющий в другом

любить прежде всего себя, свои черты, сменяется выбором по типу

опоры, что характерно для более взрослого состояния.

Дальнейшие события пьесы следуют букве обряда, полностью

противореча его смыслу. Возвращение Снегурочки в лес к матери

представляет собой аналог (эквивалент) обряда инициации. Лес —

это древний символ «потустороннего мира», иного царства. В архаи-

ческих обществах именно в лес, в горы, в пещеру отправлялся ребе-

нок, проходящий инициацию, и возвращался взрослым, имеющим

право создавать семью, занимать другое положение в обществе. В лес,

на испытания к Бабе-Яге попадают героини и герои народных сказок.

Из леса они выходят с подарками, в новых нарядах и с женихом или

невестой. Для ребенка возвращение из леса было началом новой,

взрослой жизни, к которой научившаяся любить Снегурочка, каза-

лось бы, уже готова. Но пьеса строится по обряду календарного риту-

ала, предполагающего смерть, уничтожение куклы-чучела. В древних

ритуалах инициации и календарных праздников проигрывалось оче-

видное для мифологического сознания и для нашего бессознательно-

го единство смерти и новой жизни. Отправившийся в лес ребенок

действительно умирал, чтобы смог родиться взрослый, новый чело-

век. Умирало его детское состояние, чтобы освободить место взрос-

лому. У Островского все очень точно показано — Снегурочка гибнет

вместе с Мизгирем, воспроизводя парное уничтожение мужской и

женской кукол, как это случалось на летние праздники в некоторых

среднерусских губерниях. Мужская фигура называлась Кострубонька,

Горюн или Ярило. Мизгирь — Ярило, воплощающий мужскую силу,

должен был умереть, чтобы передать новым растениям свою силу,

свою ярь. А значит, снова жить в другом облике.

У Островского же смерть Мизгиря бессмысленна, он гибнет, нико-

му не передавая своей мужской силы, наказывая себя за любовь к

Снегурочке. Но противореча смыслу праздника, действие пьесы раз-

ворачивается в полном соответствии с логикой мифологического

сознания, для которой имя и вещь неразделимы. Снегурочка, во-

площая детский нарциссизм, холодность, неразрывно связана с эти-

ми качествами. Признак не может быть уничтожен отдельно от вещи,

а значит, чтобы преодолеть детское состояние, должна умереть сама

Снегурочка. Смерть героини неотвратима, хотя и носит явно нереа-

листический характер. Островский придумал даже специальный трюк,

чтобы показать на сцене таяние, превращение живой девушки в воду.

Получается, что процессы, происходящие в мифологическом и

социальном пространствах, противоречат друг другу. Однако пьеса не

воспринимается как абсурд, она затрагивает чувства зрителей и вы-

зывает эмоциональный отклик. На глубинном уровне схема взаимо-

188

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

действия героев пьесы и их судеб имеет отношение к вечной борьбе

жизни и смерти, Эроса и Танатоса, к стремлению продолжить жизнь

и, с другой стороны, остановить ее. Данная оппозиция дополняется

противопоставлением «индивидуальное — коллективное». Смерть ин-

дивида, по пьесе, есть условие жизни рода: продолжить род — значит

умереть как личность.

Эту мысль ярко выразил М.М.Бахтин, указывая на «надъюриди-

ческое преступление всякой самоутверждающейся жизни... преступ-

ление звена в цепи поколений, враждебно отделяющегося, отрыва-

ющегося от предшествующего и последующего», в этом, по его

словам, «...глубинная трагедия самой индивидуальной жизни, обре-

ченной на рождение и смерть, рождающейся из чужой жизни и сво-

ей смертью оплодотворяющей чужую жизнь (если можно говорить о

психологии, то о глубинной психологии самой жизни, психологии

индивидуальности как таковой, психологии борьбы сомы и плазмы в

душе человека )» (Бахтин, 1996. С.86). Либо стремление сохранить

смертную сому телесной оболочки индивидуальности, либо обеспе-

чить бессмертную жизнь вида.

Происходящее соответствует описанному Фрейдом внутрилично-

стному конфликту между инстинктами Оно и ценностями Я. Оба ин-

стинкта — либидо и мортидо — обеспечивают продолжение рода за

счет слияния с другими, появления потомства и, в конце концов, ус-

транения индивида. Эта тенденция вступает в противоречие со стрем-

лением Я к самосохранению, которым Оно пренебрегает. Самосовер-

шенствование, развитие собственной индивидуальности как часть

заботы о себе строится за счет вытесненной и сублимированной энер-

гии инстинктивных влечений Оно: «...то, что наблюдается у неболь-

шой части людей как стремление к дальнейшему усовершенствова-

нию, легко становится понятным как последствие того вытеснения

влечений, на котором построено самое ценное в культуре» (Фрейд,

1992. С.234).

Это все действительно есть, но это лишь часть правды. Вспомним

обстоятельства возникновения любви Снегурочки и Мизгиря, кото-

рые можно было бы считать началом новой жизни. Оппозиция зрелой

генитальной любви и сохранения личности подчеркивается в пьесе

отсутствием избирательности при выборе объекта любви. «С первой

встречи / Счастливца ты даришь любовью, кто бы / Не встретился

тебе...» — с таким условием наделяет Весна свою дочь любовью.

Именно в этом находится единственное несоответствие поведения

героев теории психоанализа. Если зрелая генитальность, то и отно-

шения избирательные.

Но Снегурочка и Мизгирь, гибнущие в финале, являются носи-

телями индивидуалистических ценностей, предельного нарциссизма.

3.2. Образы «правильного» и «неправильного» мира

189

Их характер соответствует той ранней стадии развития личности,

когда либидо полностью сосредоточено на себе, а другому, внешне-

му миру не достается ничего. Снегурочка подчеркнуто отстранена

ото всех, Мизгирь открыто попирает «старые порядки», не соблю-

дает обычаев, пренебрегает интересами других. Они оба чужие, при-

шлые в слободе берендеев и не вписываются в систему общинных

отношений.

Ценность единства с группой, со своим родом, чрезвычайно

значима для архаического сознания, а сомнение в абсолютности

этих ценностей опасно. А значит, носители разрушающего группу

сомнения воспринимаются как опасные, чужие. В финале пьесы де-

монстрируется торжество именно родового сознания, игнорирую-

щего ценность индивидуальной жизни. Другой вариант развития,

предполагающий неантагонистическое существование личности в

мире любви, просто не предполагается.

Если индивидуальности не существует, то смерть никогда не

абсолютна, и «Снегурочки печальная кончина / И страшная поги-

бель Мизгиря / Тревожить нас не могут...» — заявляет царь Берен-

дей в полном соответствии с логикой архаичного сознания. Когда о

событиях рассказывается на языке реальности, это звучит несколь-

ко странно. В драматическом произведении подобные финалы встре-

чаются часто, но предполагается, что они должны печалить, если

не других героев произведения, то зрителей или читателей. Данный

сюжетный ход соответствует распространенному штампу «смерть от

любви», и служат выражением приоритета ценности любви по срав-

нению с ценностью жизни. Невозможность пережить смерть или раз-

луку с любимым демонстрирует значимость уникальности личности,

недопустимость замены партнера. Но это невозможно для мифологи-

ческого сознания, для которого любовь и продолжение рода — одно

и то же, а продолжение рода и есть жизнь. Несовпадение мифологи-

ческого уровня декларируемых ценностей и поведения отдельных

персонажей проявляется в противоречивости восприятия финала.

На внутриличностном уровне смерть Снегурочки может быть по-

нята как разрушение индивидуальности при вступлении во взрослый

мир. Для конкретной личности смерть — это просто смерть, обо-

значающая остановку развития. Гибель Снегурочки, следующая за

инициацией, может рассматриваться как трагический результат пре-

одоления нарциссизма и свидетельство опасности взрослой жизни.

Получается, что буквальный текст пьесы несет смысл, прямо про-

тивоположный смыслу изложенного в ней исходного обряда. Обряд

утверждает ценность жизни (но общеродовой, как составляющей

общеродовую), а пьеса показывает смертельную опасность взрос-

ления и продолжения жизни.

190

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

Можно предположить, что содержание пьесы выражает миро-

ощущение подростка, стоящего на пороге половой зрелости и испы-

тывающего страх перед новой самостоятельной жизнью и печаль по

поводу расставания с детством. Анализируя происходящее с челове-

ком в процессе инициации, А.Г.Асмолов особенно выделяет ее по-

рождающую функцию, обретение новой личности, ее испытания на

прочность. И в то же время в этих обрядах демонстрируется тотальная

власть общества над личностью. «Индивид рассматривается как пес-

чинка, как глина, как “чистая доска”, на которой группа записывает

знания и мудрость. Общность буквально осуществляет “вклад” в ин-

дивида, строит его личность» ( Асмолов, 1996. С.532). Обряд инициа-

ции, как и любой обряд, любой ритуал связан с утверждением при-

мата ценностей общности, единства членов родовой группы. «Ритуал

не просто механически и “на время” объединяет отдельных индиви-

дов, а является условием индивидуализации общественных образцов

поведения. Ритуальное действие, регулируемое общественным этало-

ном поведения, оказывается поэтому более сильной структурой по

сравнению с сугубо индивидуальным действием, регулируемым эмо-

циональным психическим состоянием» ( Родионова, 1979. С.309). А это

значит, что в одной из составляющих инициации кроется и реальная

опасность потери себя, вызывающая сопротивление общественному

давлению, осуществлению вкладов. Ближайшим психологическим

аналогом отраженных переживаний можно считать страх потери дев-

ственности, а сам сюжет рассматривать как допускающий использо-

вание в дидактических целях запугивания из разряда «не ходите,

дети, в Африку гулять». Информация о том, что и в Африке можно

выжить, будучи взрослым, осторожно опускается, дабы не пробуж-

дать опасного желания личностной зрелости.

Таким образом, ценности, провозглашаемые в разных сообщени-

ях одного текста пьесы, оказываются противоречащими друг другу

при переводе на уровень «здравого смысла» и взаимодополняющими

во внутриличностном плане. Это создает эффект неопределенности,

допускающий восприятие текста в разных, прямо противоположных

вариантах.

Интересна дальнейшая судьба этого искусственного, невозмож-

ного образа в отечественной культуре. Современники приняли пьесу

неоднозначно, но многих она очаровала. В советской России Снегу-

рочка стала одним из самых популярных сказочных образов, заняв

место рядом с Дедом Морозом на единственном неполитическом го-

сударственном празднике. Это та самая Снегурочка, но так и не ушед-

шая из леса, оставшаяся жить с холодным сердцем, в бесконечном

детском состоянии. Парадокс, но именно с образом вечной девочки,

не способной жить в другом, взрослом состоянии связывается празд-

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании

191

ник завершения календарного цикла и начала нового, праздник веч-

ного обновления жизни. Архаический праздник получил другое идео-

логическое содержание именно за счет использования архаических

символов в ином жанровом пространстве.

Популярность внучки/дочки Деда Мороза не может быть ре-

зультатом только внешнего давления, насильственного внедрения.

Можно предположить, что символический смысл образа находит

отклик в душах детей и взрослых, затрагивая некоторые глубинные

образования.

Согласно работе Л.Элькониновой и Б.Д.Эльконина, субъект, за-

данный в волшебной сказке — это субъект инициации действия,

удачного решения решить задачу, «принятия на себя выполнения

чего-либо» (1993. С.68). В отличие от героев волшебной сказки, Снегу-

рочка, приняв решение выполнить нечто, гибнет. Можно ли в таком

случае считать ее решение удачным? Каким смыслом наделяется дан-

ная ситуация обыденным сознанием?

3.3. ИНТЕРПРЕТАЦИИ ОБРАЗА СНЕГУРОЧКИ

В ОБЫДЕННОМ СОЗНАНИИ

Особенности структуры образной системы сказки позволяют го-

ворить, что воспроизводимый в ней образ мира не является простым,

подлинно сказочным. Наличие в сказке одновременно нескольких со-

общений и архаичность сюжета создает возможность вариативного

прочтения и позволяет рассматривать ее как своеобразный проектив-

ный материал, текстовое «пятно Роршаха». Сказка воспроизводит

структуру обряда, уходящего корнями в глубокое прошлое, но вос-

производившегося в народных праздниках еще в прошлом веке и ос-

тавшемся в памяти и сегодня. Это значит, что содержащийся в нем

смысл продолжает вызывать отклик хотя бы на бессознательном

уровне.

Образ Снегурочки обладает гетерогенной природой, на самом

глубоком уровне он опирается на амбивалентность мифа и связан с

ситуацией инициации, перехода, приводящего через смерть к жизни.

Форма, в которой он представлен, имеет структуру сказки как «пра-

вильного» текста, содержание которого должно воспроизводить со-

циальные нормы. На этом уровне смысл сказки можно понимать как

предупреждение об опасности потери девственности, опасности

вступления во взрослую жизнь. Сам образ построен в соответствии с

образами «неправильных» текстов, в которых подвергается сомнению

разумность и пригодность для жизни существующих норм и правил,

192

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

отражается конфликт личности и общества, утверждается приоритет

ценностей индивида над видовыми ценностями.

Изучение особенностей репрезентации сюжета сказки и образа

Снегурочки включало в себя два этапа, предполагавшие анализ двух

уровней восприятия. На первом предметом анализа были результаты

сознательного понимания, интерпретации самого сюжета сказки, вне

литературной обработки. Нас интересовало, каким смыслом будет

наделена сюжетная канва — гибель героини при соприкосновении с

жизнью; возможно ли при этом построение «правильных» текстов,

будет ли сохраняться позитивный смысл инициации. Испытуемые

должны были сделать то, что обычно считается глупым — ответить на

вопрос: «О чем эта сказка?» Известно, что любые ответы неадекват-

ны, содержат лишь часть смысла и тем самым обедняют исходный

текст. Однако в данном случае эта процедура была выбрана сознатель-

но. Представляло интерес определить, какой из возможных вариан-

тов будет выбран в качестве предпочтительного. На втором этапе

предполагалось выделить факторы, определяющие восприятие Сне-

гурочки в контексте других сказочных образов и образов реальных

людей.

Гипотезу первой части исследования составило предположение о

том, что сюжет сказки на уровне обыденного сознания будет транс-

формироваться и порождать интерпретации, построенные по типу

неправильных текстов.

Методика и испытуемые. Для изучения особенностей восприятия

сказки в первой части экспериментального исследования был ис-

пользован метод контент-анализа текстов — свободных интерпрета-

ций сюжета сказки.

Для интерпретации был предложен следующий текст, представ-

ляющий сокращенный вариант сказки. «Жили были дед и баба. И не

было у них детей. Вот наступила зима, а во дворе снега намело види-

мо-невидимо. И стал дед лепить из снега Снегурочку. Слепил, и стала

у них внучка, и назвали они ее Снегурочкой. Как-то раз Снегурочка и

говорит: “Дедушка и бабушка, отпустите меня с подругами погулять

на улице”. Отпустили они ее, и пошла Снегурочка на улицу. Подруж-

ки решили прыгать через костер. Так по очереди и прыгали. Когда

дошла очередь до Снегурочки, прыгнула и она. И вдруг стали стекать

с нее капли воды, все быстрее и быстрее, Снегурочка начала таять и

растаяла совсем». Текст написан одной из студенток физико-матема-

тического факультета на занятии в тренинговой группе, при выпол-

нении задания написать сказку, которую они хотели бы рассказать

маленькому ребенку. Использование такого варианта позволяло со-

хранить следы «фольклорности», отражения основных элементов сю-

жета в бытовом сознании, вне литературной обработки.

193

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании

Данный вариант можно назвать символическим эквивалентом

сказки Островского, что максимально расширяет возможности ин-

терпретации.

Инструкция испытуемым: «Если предположить, что сюжет каж-

дой сказки в символической форме описывает реальную жизнь, то о

чем может быть эта сказка? Попробуйте описать реальную историю,

которая могла бы соответствовать данной сказке». Исследование про-

водилось в анонимной форме.

Испытуемые: Выборку составили 241 испытуемый, из них 168

женщин и 73 мужчины, студенты 1—5 курсов очного и заочного от-

делений различных вузов Ставрополя. Возрастной состав — от 18 до

29 лет. Материал был собран в 1995—96 годах.

Изложение и анализ результатов

Содержание сочинений позволяет анализировать их по многим

параметрам, в частности, выделяя в них элементы проекции соб-

ственного отношения авторов к миру, выражение различных моти-

вов и потребностей. В данной работе все эти возможности сознатель-

но опущены.

Тексты оценивались прежде всего по тому, относятся ли они к

«правильным» или «неправильным». К правильным были отнесены тек-

сты, в которых наличная ситуация оценивается позитивно, ее изме-

нение нежелательно, а гибель Снегурочки рассматривается как зако-

номерное нарушение правил. К неправильным текстам относились

такие, в которых мир изображается как неприспособленный к жизни,

наличная ситуация оценивается негативно, ее изменение либо жела-

тельно, либо неизбежно. При анализе учитывалось следующее: 1. Черты

характера, особенности личности Снегурочки, общая оценка героини,

наличие симпатии авторов. 2. Интерпретация действий, совершаемых

Снегурочкой. Понимание Снегурочки как «переходного» персонажа

определяет значимость оценки самой ситуации перехода — как жела-

тельного или нежелательного, одобряемого или не одобряемого, и ха-

рактеристики наличной и потенциальной ситуации — той, в которой

Снегурочка жила, и той, к которой перешла. 3. Общая оценка окружа-

ющей действительности, в том числе других людей.

Половые особенности в распределении по вариантам не учи-

тывались.

Анализ показал, что оценка действий Снегурочки находится в

зависимости от двух параметров — оценки самой Снегурочки и оцен-

ки окружающего мира.

16 сочинений (6,7 %) содержат практически не измененное из-

ложение и не поддаются интерпретации.

7 - 1557

194

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

Таблица 2


«Правильные» тексты

«Неправильные» тексты

1. эгоистка, холодная,

3. Снегурочка героиня,

стремление

дурная компания,

поиск новых ощущений,

от людей

“нарушила правила”

роковая любовь,

49 чел., 20,3 %

общество отвергло яркую

индивидуальность 84 чел., 34,8 %

2. стремление быть как все

(“надо жить своим умом”);

стремление

по глупости;

4. хотела быть человеком,

к людям

неосторожность,

но не смогла 26 чел., 10,8 %

63 чел., 26,1 %

Ниже приводятся примеры сочинений, принадлежащих к разным

группам.

К «правильным» текстам были отнесены такие, в которых гибель

Снегурочки рассматривается как следствие нарушения писаных и не-

писаных правил типа «Не давайте детям играть с огнем». В этой груп-

пе выделяются два варианта — в первом Снегурочка оценивается не-

гативно, как «эгоистка, не думающая о стариках-родителях», как

холодная и глупая, испорченная. Другой вариант «правильных» текс-

тов описывает гибель Снегурочки как результат проявления конфор-

мизма, «чувства толпы», стремления быть как все. В данном случае

также речь идет о нарушении правил, хотя и неписаных, подразуме-

ваемых, но обеспечивающих не единение с обществом, а сохранение

собственной индивидуальности.

«Правильные» тексты можно разделить на две подгруппы.

1. Снегурочка плохая и гибель ее оценивается как закономерная

А. Криминальный вариант. В данной подгруппе Снегурочка опи-

сывается как «избалованный ребенок», «ветреная, легкомысленная,

эгоистка», «замкнутая, дезадаптированная», «безвольный герой,

жалкий образ», «попала в дурную компанию, по барам, по дискоте-

кам», «низкая самооценка, с комплексами». В этих сочинениях встре-

чается криминальный характер развития событий, интерпретирую-

щий «таяние» Снегурочки как расплату за нарушение моральных и

социальных норм.

«Снегурочка — избалованный ребенок, который привык к обес-

печенной жизни, не задумываясь о ее трудных буднях. Родители

удовлетворяли любое ее желание. Но этажом выше жили две девуш-

ки, занимающиеся “нелегальным бизнесом”. Снегурочка завидовала

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании

195

огромному числу их поклонников и однажды вечером попросилась

погулять вместе с ними. Молодая девочка попалась на своем “рабо-

чем месте” и ее забрали в милицию». «Сказались “дурные гены”,

пришло время, и она связалась с дурной компанией. Под видом не-

винных детских шалостей она с подругами занялась чем-то антисо-

циальным и по неопытности погорела».

Б. Снегурочка оценивается как слабая или плохая, а часто и то и

другое вместе, а окружающий мир — как привлекательный или ней-

тральный. В этих случаях прыжок через костер оценивается негатив-

но, как глупость, ошибка, как «потеря себя». Причиной называется

либо слабость, либо глупость Снегурочки. Снегурочка не помогает

деду и бабке, не думает о них, она холодная эгоистка или просто глу-

пая девочка, на заботящаяся о последствиях своих поступков. «Это

сказка о бесцельно прожитой жизни. Снегурочка ничего не сделала

для того, чтобы скрасить жизнь старикам, думала только о себе...

Каждый должен заниматься полезным делом, а иначе общество от-

торгнет своего члена как ненужный элемент». «Снегурочка — глупая

и пустая девочка, погибшая по неосторожности, по своей глупости,

не думала о том, что она единственная радость у стариков».

2. Снегурочка оценивается прежде всего как слабая. Сочинения

этой группы изображают Снегурочку как гибнущую, разрушающую-

ся в результате стремления «быть как все». Снегурочка «не имеет сво-

его мнения», «поддалась ложному коллективизму», «куда все, туда и

она». Ее гибель рассматривается как «отказ от себя».

А. В одних сочинениях инициатива принятия мнения других при-

надлежит самой Снегурочке. «Здесь прослеживается мнение: “Как все,

так и я”, даже если нельзя, я не могу отличаться от других — это мо-

тив Снегурочки. А у ее друзей — “Почему она отличаться должна?” —

они даже не подумали, не вошли в ее положение. У Снегурочки сла-

бый характер, она легко поддалась уговорам». «Решила не отставать от

подружек и зажить красивой жизнью». «Снегурочка — типичная де-

вочка, которая поступает так, как другие, она стремится стать такой

как все, и не думает о том, что для нее это не подходит».

Б. В других вариантах сочинений инициатива приписывается дру-

гим людям. Снегурочка изображается слабой и хорошей, поверившей

коварным подружкам-соперницам, обманувшим ее. «А подруги зави-

стливые попались, женщины вообще завистливы и коварны». «Снегу-

рочка наивная и неопытная, послушалась подлых подружек, которые

захотели погубить ее». Гибель Снегурочки, как сказано в одном из

сочинений, иллюстрирует мораль «Живи своим умом».

В «неправильных» текстах конфликт Снегурочки и окружающего

мира принимается как безусловный и неизбежный.

«Неправильные» тексты также разделяются на две подгруппы.

7*

196

Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

3. Снегурочка хорошая, а мир плохой. В эту, самую большую, под-

группу сочинений вошло несколько очень разных вариантов, объеди-

ненных выраженной позитивной оценкой Снегурочки и осуждением

окружающего мира. Во всех случаях Снегурочка показана как хоро-

шая, лучше чем другие, а окружающий мир — плохой. — «Милая, с

чистой как слеза душой и добрым сердцем», «добрая, романтичная»,

«олицетворяет собой некий высший, недостижимый идеал, чистый и

хороший, некий мистический смысл, веру человека в несуществую-

щее реально добро». При этом окружающий мир изображается как

грубый и жестокий. Ситуация перехода оценивается как неизбежная

и трагическая, результат борьбы с плохим миром.

А. Гибель в результате несоответствия яркой индивидуальности

миру. Снегурочка описывается как сильная, яркая натура, погибающая

в тусклом мире. (Что странно: костер — и тусклый.) «Сказка о том,

как гибнет, исчезает яркая индивидуальность, непохожесть личности

при попадании в общество, которое очень сильно отличается от нее».

«Сказка о человеке “не как все”, человек был особенный, выделяю-

щийся из общей крестьянской среды. ... Мир, общество не принимают

этого человека, он остается не понятым, не приспособившимся к об-

стоятельствам, не сумевшим стать как все, переломить себя». Снегу-

рочка описывается как стремящаяся вырваться из мира обыденной

жизни, испытать яркие ощущения. Наличная ситуация описывается

как плохая, пошлая; потенциальная ситуация считается привлекатель-

ной, но недостижимой. Процесс перехода воспринимается как пози-

тивный и одобряется. «Стремление получить от жизни все погубило ее,

как губит и многих людей. Но зачастую эти люди не жалеют о прожи-

тых годах. Вопрос “Зачем она прыгала?” можно задать и людям, кото-

рые каждый день рискуют собственной жизнью, покоряют вершины,

спускаются под воду... Зачем они это делают? Если так судить — сиде-

ли бы дома, пили кофе. Но ни в коем случае нельзя так думать, ведь

жизнь одна, и ее надо прожить как можно интересней».

В некоторых случаях подчеркивается открытая враждебность Сне-

гурочки миру, что оценивается позитивно. «...Девочка нашего поколе-

ния. У нее совсем другие понятия о взаимоотношениях в семье, со-

всем другие требования к жизни. На ее характере сказались требования

новой эпохи. Она не дала деду и бабке ни тепла, ни ласки — ничего

того, что от нее ждали. И сама не нуждалась в их советах, не хотела

жить так, как они, считала их жизненные нормы и правила устарев-

шими. Она добивалась самостоятельности и независимости. И вместе

со своими подружками жила так, как сама хотела и как считала нуж-

ным. Но она слишком мала и неопытна... В этом ее трагедия».

Б. Отдельно необходимо выделить сочинения, где прыжок через

костер интерпретируется в своем архаическом символическом смыс-

3.3. Интерпретации образа Снегурочки в обыденном сознании

197

ле — как метафора любви. «Это одинокий человек, которому хочет-

ся общения со сверстниками, любви мужчины. Может быть огонь —

это сильная горячая любовь, от которой она и растаяла». «Снегуроч-

ка — это девушка, которая, несмотря на предупреждения старших,

полюбила парня, отдала ему всю свою душу и не смогла перенести

предательства». В этих случаях предмет любви оценивается как пло-

хой, недостойный, а Снегурочка — как заслуживающая одобрения

и сочувствия.

Мы объединили все эти разнообразные сочинения в одну группу,

так как все они построены по образцу неправильных текстов, в них

хороший герой действует в плохом, враждебном по отношению к

нему мире и погибает. В сюжете подчеркивается, что выжить и тем

более победить в этих обстоятельствах невозможно.

4. Снегурочка хорошая и гибель ее оценивается как закономерная.

В эту группу «неправильных» текстов вошли сочинения, в которых

стремление быть как все оценивается положительно, одобряется. На-

личная ситуация оценивается негативно, иная — позитивно, но нет

способов ее достижения. Окружающий мир при этом изображается

как не имеющий правил, непригодный для жизни. Снегурочка хочет

быть настоящим человеком, она хочет любить. «Снегурочка хотела

стать истинным человеком в мире людей. Она познает все те чувства,

желания, прихоти, и в конце сказки она познает, что такое любовь».

«Снегурочка — тихая, задумчивая девочка, но в то же время добрая.

Она многое не может понять в этом мире. Ей хочется как и другим

детям играть, веселиться, но ее природа не позволяет ей этого». Ин-

тересно, что в этой группе сочинений не встречается указаний на ре-

альные жизненные обстоятельства, которые могли бы быть аналогом

такой ситуации.

Интерпретация полученных данных

Особенность данного сюжета по сравнению с волшебной сказкой

состоит, как мы полагали, в неполном отражении ситуации инициа-

ции — отсутствии «идеальной формы» — совершенного действия. Тем

самым внимание испытуемых в большей степени было направлено не

на результат перехода, а на процесс, который приобретал самостоя-

тельную ценность.

Содержание сочинений весьма различно: Снегурочка рассматри-

вается и как положительная, и как отрицательная героиня, окруже-

ние оценивается как хорошее и как плохое, действие Снегурочки

интерпретируется как одобряемое или не одобряемое. Таким образом

можно сказать, что сюжет действительно содержит исходную амби-

валентность, которая на уровне сознания, при изложении в связном,

198 Глава 3. Психосемантические аспекты феномена субъектности

близком к реальности тексте позволяет получить прямо противопо-

ложные сюжетные линии.

В «правильных» текстах проявляется стремление сохранить общее

принятие мира, социума при трагичности ситуации — гибели герои-

ни. В этих случаях Снегурочка оказывается либо просто плохой, ис-

порченной, либо слабой, нарушавшей установленные правила. Сочи-

нения этой группы часто содержат моральные сентенции, выводы, в

которых говорится о том, как надо было поступать, т.е. показывает-

ся, что миру доверять можно и хорошие люди не гибнут. Эти тексты

изображают процесс и результат перехода как нежелательный, что

позволяет выразить страхи и сомнения, связанные с любыми изме-

нениями.

В «неправильных» текстах в вариантах № 3 «совершенным образ-

цом» оказывается сам переход, и его привлекательность не снижает-

ся гибелью героини. Более того, трагический финал подчеркивает

ценность сделанного выбора. В вариантах № 4 «совершенный образец»

оказывается неприменим, переход привлекателен, неминуем, но в то

же время несовместим с жизнью.

Сравнивая различные варианты интерпретации, можно сказать,

что ситуация инициации, отраженная в сюжете, воспринимается

адекватно при разном понимании конкретных реалий. Анализ полу-

ченных текстов показывает, что во всех случаях в сказке выделяется

мотив «опасного перехода» и подчеркивается несоответствие героя

миру, что обусловлено необычной природой Снегурочки. Это несо-

ответствие трактуется по-разному, чаще всего в оценочном плане —

плохой герой — хороший мир, хороший герой — плохой мир. В от-

дельных работах на несовме