Book: Сиротка. Нежная душа



Сиротка. Нежная душа

Мари-Бернадет Дюпюи

Нежная душа

Сиротка

Предисловие

«Мир может сжаться до уголка леса, до поселка или до семьи» — такие интересные слова произносит одна из героинь открытой вами книги. И действительно, благодаря тонкому искусству автора события романа завладевают вниманием читателя целиком, заставляя ненадолго почувствовать, что не существует на свете никого, кроме этих персонажей с их невероятными приключениями.

О чем только не писала неугомонная Мари-Бернадетт Дюпюи! Ей ничего не стоит сочинить историю любви француженки и немца во время Второй мировой войны, описать в романе знаменитую австрийскую принцессу Сисси или талантливо, неординарно предупредить людей о страшных последствиях наркотической зависимости. Она редактирует журнал и устраивает выставки памяти величайшей актрисы Роми Шнайдер, где демонстрирует чудом добытые редкие фотографии звезды. Ее энергии хватает на все, вдохновение черпается всюду. И в последних работах МБД (такую подпись писательница ставит под своими произведениями) опять удается приятно удивить читательскую аудиторию, с нетерпением ожидающую ее новых романов. Родившись и проживая во Франции, Дюпюи так сердечно описывает Канаду начала прошлого века, отдаленные уголки провинции Квебек, что возникает ощущение сопричастности ко всему происходящему на той земле.

Итак, перед вами продолжение саги Мари-Бернадетт Дюпюи «Сиротка» о девушке с чудесным голосом и нелегкой судьбой. Впрочем, одиночество, испытанное ею в детстве, с лихвой компенсируется впоследствии: во второй книге у Эрмин появляется все больше друзей и… родственников.

В доме Лоры Шарден царят покой и гармония: наконец-то рядом с ней дочь Эрмин и маленький внук с индейским именем Мукки. Кроме того, после пережитых невзгод женщине, кажется, вновь удается обрести личное счастье в лице молодого музыканта Ханса Цале. Как в рождественской сказке, все вокруг засыпано снегом и наполнено уютными ароматами выпечки и хвои. Но счастью не суждено длиться вечно. Сначала внезапно пропадает малышка Шарлотта. Затем Эрмин, польщенная высокими оценками некоего импресарио, тайком от всех уезжает на прослушивание в Квебек — ей не терпится испытать себя на оперной сцене. Гложет ее сердце только одно: молодая женщина вынуждена лгать супругу, который категорически против публичных выступлений женушки. Но магический голос Эрмин способен исцелять и возносить своего слушателя к небесам — его нельзя запирать в клетку, пусть это и не клетка вовсе, а чудесная лесная хижина. К счастью или нет, но на этот раз Эрмин не удается попасть в Квебек. Вместо этого она оказывается в санатории для неизлечимо больных людей, и именно там судьба ее делает еще один поворот. Причем новости коснутся не только «соловья». Ни Лора, в тепле потягивающая из тонкого фарфора бергамотовый чай, ни красавица индианка Тала, под открытым небом вдыхающая тонкие ароматы зимней земли, еще не знают, что в тот момент, когда сраженное бурей дерево упадет на железнодорожные пути, их жизни изменятся раз и навсегда. Одной из них предстоит встретиться с прошлым, которое казалось давно похороненным, другой — подарить миру надежду на светлое будущее… И обеим суждено пережить любовь.

Важные вопросы встают и перед Эрмин. Дар небес оборачивается для нее серьезным испытанием. Ведь непросто решить, что важнее: блестящее будущее оперной дивы или счастье с единственным мужчиной, пусть и самым лучшим на земле. Слава способна развратить ее, сделав совсем не той, которую так любит Тошан. Но не петь она не может. И потому в лабиринтах северного леса льется и льется «Ария с колокольчиками», да так, что замирает бродивший неподалеку лис и удивленно хлопает глазищами сова. Прислушаемся и мы…

От автора

По обыкновению, я не смогла расстаться со своими персонажами. История требовала продолжения, издатель был того же мнения, поэтому я с огромным удовольствием посредством магии творчества вернулась в Квебек, в окрестности озера Сен-Жан.

Эрмин и все, кто жил с ней рядом в поселке Валь-Жальбер, казалось, просили меня дать им еще немного времени, чтобы жить, мечтать, любить и даже страдать.

И вот я снова встретилась с Лорой, домоправительницей Мирей, метисом Тошаном, его матерью Талой, этой таинственной красавицей индианкой, и с другими персонажами романа, симпатичными и не очень.

Огромная радость — жонглировать судьбами, переплетать жизненные пути, описывать природу и завораживающий мир театра! Хочу заметить: в том, что касается эпизодов, связанных с миром сцены, я опиралась на факты, имевшие место в 1930 году.

Во второй книге я постаралась отдать должное местному квебекскому наречию, сочному и так похожему на французский, каким он был в годы не столь отдаленные. Мне было очень приятно найти слова и выражения, которые характеризуют эту великую страну снегов, куда я всегда возвращаюсь с радостью и приятным волнением.

Надеюсь, я справилась с задачей, которую сама перед собой поставила: сделать мою героиню, талантливую и прекрасную Эрмин, еще более привлекательной, сделать так, чтобы читателю было интересно пройти вместе с ней ее путь к счастью через внутреннюю борьбу и жертвы, которые не так-то легко принести. Но здесь я умолкаю и оставляю вас наедине с повествованием…

Мари-Бернадетт Дюпюи

Глава 1

Крики в ночи

Валь-Жальбер, 26 декабря 1932 года

Большие голубые глаза Эрмин открылись, но страх, который она только что испытала во сне, не ушел.

— Какой ужас! — вздрогнув, воскликнула она.

Окончательно проснувшись, молодая женщина запустила пальцы в свои густые белокурые волосы. И попыталась прогнать из памяти кошмарное видение: хрупкая фигурка в объятиях снежной бури, преследуемая грозными тенями — жестокими полулюдьми-полузверями. Внутренний голос подсказывал Эрмин, что речь идет о маленькой девочке.

Взгляд ее упал на Мукки, лежавшего на середине кровати. Мальчик, которому исполнилось три месяца и два дня, мирно спал. Но половина Тошана уже опустела. Это огорчило Эрмин: муж сумел бы ее утешить и даже истолковал бы сон. Рожденный от союза индианки из племени монтанье и золотоискателя с ирландскими корнями, Клеман Тошан Дельбо объединил в себе черты, свойственные представителям обеих культур. В свое время он принял крещение в католическом храме, однако духовные ценности его предков-монтанье не утратили для него значения. Поэтому он с большим вниманием относился к собственным снам.

— Он уже встал, — вздохнула Эрмин. — Интересно, который час?

На первом этаже большого дома послышались взволнованные голоса. Эрмин провела многие месяцы в куда более суровых условиях, поэтому не могла нарадоваться комфорту, окружавшему ее сейчас. Она узнала голос своей дорогой Мирей, домоправительницы, которую очень любила — громкоголосой, никогда не стеснявшейся сказать правду в глаза. Молодой женщине даже показалось, что она чувствует аромат свежесваренного кофе.

«Правду говорят, что зимой ночи тянутся бесконечно долго, — подумала она. — Тошан, наверное, решил пройтись. В доме по его меркам слишком тепло, да и спать на таких мягких перинах он не привык. Но вот мама точно еще не встала!»

Эрмин потянулась и снова посмотрела на сына. Жослин Дельбо, которого бабушка-индианка прозвала Мукки, имел золотистого оттенка кожу и черные волосы. Это был упитанный спокойный младенец, уже балующий родителей очаровательными ангельскими улыбками.

«Как я счастлива! — подумала молодая женщина. — Тошан сделал мне чудесный рождественский подарок, привезя сюда, в Валь-Жальбер, где поет водопад. А встреча! Никогда не забуду, как радовалась мама, как крепко она меня обнимала!»

Втайне от всех сочетавшись браком в пустыни Лак-Бушетт, молодая чета поселилась в просторной хижине на берегу реки Перибонка, на много километров к северу от Валь-Жальбера. У них было вдоволь мехов и пищи, но скромное строение не могло сравниться с роскошным жилищем, построенным сюринтендантом Лапуантом в те дни, когда поселок процветал, а на его целлюлозной фабрике работали сотни квалифицированных рабочих[1].

Много дней они провели в пути, пока, точно в канун Рождества, не добрались до дома Лоры Шарден, матери Эрмин. Однако даже это путешествие сквозь порывистый ветер и снег, ставшее возможным лишь благодаря выносливости и силе ездовых собак, не было лишено очарования.

Сонная, Эрмин закрыла глаза. Ей совсем не хотелось выбираться из похожей на уютное гнездышко постели. Она немного страшилась грядущего дня. Теперь, после радостной встречи и праздничного застолья, предстоял разговор с матерью.

«Я обязана рассказать ей, как умер отец, Жослин-старший. Я никогда его не увижу. Как жаль! А мама скоро выйдет за Ханса. Похоже, они друг от друга без ума».

Эрмин с головой ушла в думы о недавнем прошлом. Вспомнила, как Ханс Цале аккомпанировал ей в ресторане роскошного отеля «Château Roberval». Этот робкий тридцатилетний мужчина с датскими корнями был влюблен в нее, Эрмин, прежде чем поддался чарам Лоры.

«Тогда я не знала, что загадочная дама в черном, сидевшая в глубине зала, — моя мать. Слава богу, что память к ней вернулась и она решила меня найти. Теперь между нами нет тайн и обид. Она доказала мне свою любовь, и я надеюсь, что буду нежно любить ее и заботиться о ней еще многие годы. Все уладилось наилучшим образом. Я теперь не сирота, и я замужем за Тошаном. У меня тоже родился малыш, которого мы воспитаем вдвоем с мужем!»

Она добавила шепотом:

— Как бы мне хотелось жить в Валь-Жальбере! Родственники моего мужа очень хорошие люди, но я лучше чувствую себя здесь, в моем поселке.

Словно ища объяснения своему желанию, Эрмин стала по очереди вспоминать тех, кого она любила, с кем жила рядом долгие годы: свою кормилицу Элизабет Маруа, миловидную тридцатишестилетнюю женщину, стройную, хорошо сложенную, с золотисто-каштановыми кудряшками; ее сыновей Армана и Эдмона и их младшую сестру по имени Мари. Очередь дошла и до Жозефа Маруа, который, несмотря на свойственную ему гневливость и тягу к выпивке, на самом деле был не так уж плох.

— Разве могу я забыть о моей дорогой Шарлотте! — прошептала молодая женщина растроганно. — Слава богу, благодаря маме и ее деньгам она снова может видеть! Говорят, счастье не в деньгах, и все-таки, когда они есть, стать счастливым намного легче.

Эрмин вздрогнула. Девочка из ее сна — это Шарлотта! Она не видела ее лица, но в глубине души точно это знала. Теперь ошибки быть не могло: на улице под окнами кто-то несколько раз прокричал имя девочки. Через мгновение к призывам присоединился колокольный звон.

«Колокол монастырской школы! — подумала Эрмин, и сердце ее быстро забилось в тревоге. — Но ведь сейчас каникулы, и учительница уехала. Что могло случиться?»[2]

Она потихоньку встала и надела красный шерстяной халат. Мукки не шевельнулся. Она осторожно переложила его в детскую кроватку, опасаясь, что сын, очень подвижный для своего возраста, может упасть с большой кровати.

«Бог мой, случилось что-то нехорошее!» — повторяла про себя Эрмин, спускаясь по лестнице.

В холле она увидела женский ареопаг: свою мать Лору, заплаканную Элизабет Маруа и Мирей. Щеки экономки раскраснелись от волнения. Она посмотрела на Эрмин, но не нашлась что сказать.

— Кто-нибудь скажет мне, что стряслось? — спросила молодая женщина. Все трое были взволнованы, и Эрмин встревожилась всерьез.

— Шарлотта пропала! — дрожащим голосом ответила Лора.

— А это все равно что умерла! — воскликнула Элизабет, схватившись за сердце. — Думаю, она убежала из дома вчера вечером. В такой холод, да еще в снегопад мало шансов найти ее живой.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Эрмин. — Ты что, с ума сошла, Бетти? И почему вы сразу меня не разбудили?

— Кормящим матерям нельзя волноваться, от этого пропадает молоко. Или его становится меньше, а это тоже никуда не годится, — заявила экономка, полная женщина с довольно коротко подстриженными седыми волосами. — Мы решили тебя поберечь.

— Который час? — спросила Эрмин, бросая встревоженный взгляд в сторону входной двери.

— Ровно семь! — отозвалась Элизабет. — Шарлотта взяла с собой кое-что из вещей, наверное, завязала в узелок. Я догадываюсь, почему она, бедняжка, решила уйти!

Лора нежно обняла Эрмин. Было очевидно, что женщина удручена случившимся. И все же в своем домашнем халате из розовой шерсти, подчеркивавшем молочную белизну ее кожи, она выглядела очень элегантно. Глаза у Лоры были такие же красивые, как у дочери, и тоже голубые. Шелковистые волосы, выкрашенные в платиновый блонд, Лора спрятала под розовой шапочкой в виде тюрбана. Несмотря на то, что в недалеком будущем мадам Шарден должно было исполниться сорок, ее часто принимали за старшую сестру собственной дочери, которой недавно минуло восемнадцать.

— Идем, выпьешь горячего кофе. Нам остается только ждать. Поиски уже начались, Тошан уехал первым. Я посоветовала ему съездить в сахароварню Маруа. Шарлотте там очень нравится.

— Нет, мам, я не хочу кофе. Я хочу понять! — отрезала молодая женщина. — Как случилось, что Тошан узнал о пропаже Шарлотты, а я даже не проснулась?

— Это потому, что слух у него намного тоньше твоего, — ответила дочери Лора. — Элизабет, не найдя поутру Шарлотты в кровати, сразу прибежала к нам. Мы все выскочили из постелей, как по пожарной тревоге. Сейчас Ханс собирает мужчин поселка.

Эрмин покачала головой. Ее внезапно охватило отчаяние. Происходящее показалось ей кошмаром. Снова ее сон оказался так близок к реальности… В прошлом с ней такое уже случалось.

— Но почему Шарлотта решила убежать? — воскликнула она. — Бетти, ты ведь обращаешься с ней как с родной дочкой, и зрение к ней вернулось! Еще вчера утром, когда мы ездили в Шамбор, она рассказывала мне, как радуется тому, что видит рождественскую елку и внутреннее убранство церкви. На мессе она сидела с вами, и я любовалась ее улыбающейся мордашкой! Если все хорошо, зачем ей убегать из дома?

Четыре женщины обменялись расстроенными, обескураженными взглядами. В канун Рождества Эрмин пела для тех немногих, кто еще жил в Валь-Жальбере. С тех пор как местную церковь снесли, жителям поселка приходилось посещать мессу в Шамборе[3]. «Снежный соловей к нам вернулся!» — объявил кюре, приглашая Эрмин занять место у алтаря.

— Бетти! Что заставило Шарлотту убежать? — снова спросила молодая женщина у своей кормилицы. — Это из-за Жозефа? Он взялся за старое, я права?

Выпив, бывший рабочий становился вспыльчивым и жестоким, Эрмин сама немало от него натерпелась. В такие моменты Жозеф Маруа попрекал ее куском хлеба, съеденным в его доме. В свое время он так и не согласился ее удочерить. А с тех пор, как у девочки обнаружился талант певицы и голос исключительного тембра, он мечтал только об одном: заработать на ней как можно больше денег.

— Если уж по правде, вчера вечером Жо выпил бутылку карибу, но ведь был праздник! — начала Элизабет. — Я просила его лечь спать, а он завел разговор о Шарлотте. Ты же знаешь его, Мимин! Редкий скупердяй! Стал говорить, что девочка обходится нам слишком дорого, что она отнимает кусок у Мари, и это еще только цветочки. С тех пор как у нас появилась собственная дочка, Жо постоянно жалеет о том, что взял Шарлотту в семью. А вчера он так раскричался, что я не знала, как его успокоить. А ведь Шарлотта не дурочка. Я уверена, она услышала, обиделась и решила уйти.

Лора, искренне расстроенная, пожала плечами и, обращаясь к остальным, сказала:

— Но почему она не пришла ко мне? Я ведь предлагала забрать ее, Элизабет! Было бы лучше, если бы вы вовремя сказали мне, что ваш супруг передумал удочерять девочку.

— Мы можем спорить целый день, но Шарлотту это не вернет! — сказала Эрмин. — Я сама пойду ее искать. Она могла спрятаться в любом заброшенном доме здесь, в поселке. Не надо сразу думать о худшем. Она не могла умереть, в это я не верю. После стольких испытаний и горестей!

И молодая женщина поспешила вверх по лестнице, в свою спальню. Взволнованная, Лора бросилась за дочкой.

— Эрмин, ты ведь это не серьезно? Тебе нельзя выходить надолго! В поселке достаточно крепких мужчин, они сами обыщут окрестности. Тошан уехал на упряжке. Он сказал, что на чутье его собак можно положиться.

— Мама, прошу тебя об одном — побудь с Мукки! В пять утра я его покормила, так что он не голоден и подождет меня немного. А если будет сильно плакать, дай ему воды с медом. Тала, моя свекровь, говорит, что груднички такую воду обожают. Оставляю сына на твое попечение.

На лице Лоры отразилась паника.

— Но, дорогая, это же сумасшествие! Умоляю, останься в доме со мной! А вдруг ты сама потеряешься?

— Я не могу остаться, мама. Я очень привязана к Шарлотте, я люблю ее, как любила бы младшую сестру.



На сборы Эрмин хватило пары минут. Она надела плисовые штаны, две шерстяные кофты, а сверху — меховую курточку. Натянув рукавицы, она схватила шапку и увлекла мать на лестничную площадку.

— Не беспокойся так, я научилась выживать в лесу. И я возьму Шинука. Так будет быстрее.

Лора поняла, что спорить бесполезно. Они вместе спустились по лестнице. Элизабет и Мирей за это время, похоже, не шевельнулись.

— Кого ты оставила с малышкой, Бетти? Если хочешь подождать у нас, пока найдут Шарлотту, сходи за ней. Ты ведь тоже кормишь, и если Мукки будет плакать слишком сильно, покорми и его, пожалуйста.

— Так поступают только дикарки! — воскликнула экономка. — Ребенка нельзя передавать от одной кормилицы к другой! А ты, Эрмин, на кого похожа в этом наряде?

Элизабет тоже смотрела на молодую женщину с удивлением.

— Мирей права, — вздохнула она. — Хватит того, что на рождественской мессе все смотрели на твоего мужа! Ему нужно обрезать волосы и начать одеваться, как подобает доброму христианину.

— Самое время думать об этих глупостях! — зло заметила Эрмин. — Может статься, Шарлотта замерзает, а мы тут рассуждаем о том, как одевается Тошан! Вы что, считаете, я не видела, как на него смотрели в Шамборе? Но всем придется привыкнуть: у мужчины, которого я люблю, есть право показывать, что в его жилах течет и индейская кровь тоже!

Закончив эту гневную тираду, Эрмин вышла на улицу. Фонари бросали золотистые отсветы на сугробы, образовавшиеся за ночь вокруг деревьев и у стен монастырской школы. Молодая женщина быстро пошла по улице. Она с трудом переводила дыхание: по сравнению со вчерашним днем сильно похолодало.

«Господи, защити Шарлотту! Господи, верни ее мне!»

Не переставая взывать к Всевышнему, Эрмин подошла к крыльцу дома семьи Маруа. Она не собиралась заходить. И уж совсем ей не хотелось встречаться с Жозефом. Она прекрасно знала дом, поэтому обошла задний двор и проскользнула в постройку, служившую одновременно конюшней и хлевом. Шинук, красивый жеребец с белой полосой на морде, приветствовал ее радостным ржанием, а корова по кличке Эжени потянулась к ней тяжелой белой головой.

— Вы меня не забыли! — сказала Эрмин.

— Мимин! — послышался вдруг голос. — Ты что здесь делаешь?

В хлев вошел Арман. Шапку-ушанку он натянул до самых бровей. В руках у него были ведра с теплой водой.

— А ты? — спросила у него молодая женщина. — Я думала, ты тоже ушел искать Шарлотту. Ты ведь знаешь, что она пропала?

— Конечно, все знают. Папа решил поискать на старой фабрике, там полно укромных мест. Он же присматривает за динамо-машиной, фабрику он знает как свои пять пальцев!

Это был предмет семейной гордости. С восемнадцати лет Жозеф Маруа работал на целлюлозной фабрике, и даже после того, как она закрылась, его оставили присматривать за работой турбин, которые до сих пор обеспечивали дома электричеством. Жителей в поселке между тем осталось немного. Обитаемыми были всего несколько домов вдоль региональной дороги, но не могли же их жильцов оставить совсем без света!

— Ах вот оно что! — присвистнула молодая женщина. — Жо тоже решил поучаствовать, а ведь это из-за него Шарлотта убежала!

— Я об этом ничего не знаю. Вчера вечером я был у твоей матери, рубил дрова, — проворчал Арман.

— Я беру Шинука. Он подкован, не поскользнется.

Эрмин отвязала коня. Она была полностью уверена в его послушании, поэтому даже не потрудилась оседлать жеребца.

— Арман, Шарлотте у вас хорошо жилось? — спросила молодая женщина, устремив на подростка взгляд своих ясных глаз. — Скажи мне правду!

— Мне нет дела до десятилетней девчонки, Мимин! Других забот полно. Но мне казалось, ей нравится ухаживать за Мари. Маме это на руку, поэтому она часто оставляла нашу младшую на Шарлотту.

Во дворе, где толстый слой снега уже покрылся ледяной коркой, Эрмин вскочила на спину Шинука. Она оставила на нем недоуздок, с помощью которого и намеревалась править, как привыкла.

— Ты что, теперь носишь штаны? — удивился Арман.

Молодая женщина предпочла не отвечать. До недавнего времени ее круг общения ограничивался родственниками мужа, индейцами, и она успела забыть о том, что в Валь-Жальбере куда более строгие нравы. Она погладила коня по гриве, радуясь тому, какой он послушный.

— В путь, Шинук! Я хочу найти Шарлотту. И как можно скорее!

Эрмин направила коня вверх по улице Святого Георгия. Светало. Отовсюду доносились крики вышедших на поиски пропавшей девочки мужчин. До рассвета оставались считаные минуты. «Шарлотта! Шарлотта!» — слышалось здесь и там. Какой-то мужчина помахал Эрмин рукой. Она узнала его — Филипп, работает где-то в окрестностях Шамбора. Вместе с женой и тремя детьми он остался в числе последних обитателей поселка, поскольку купил свой дом незадолго до закрытия целлюлозной фабрики.

— Вот так история! — сказал он. — Бедное дитя, мы не увидим ее живой.

— Еще как увидим! — с уверенностью заявила Эрмин. — Шарлотта совсем не глупая, она наверняка нашла себе надежное укрытие.

Она пустила коня рысью. Копыта с глухим стуком ударяли по обледеневшему снегу. Скоро показались заброшенные строения фабрики. Жозеф Маруа как раз появился на пороге цеха корообдирщиков, в котором на протяжении многих лет рабочие следили за очисткой еловых стволов.

— Что слышно? — напряженным голосом спросила Эрмин.

— Ничего, — проворчал тот, пожимая плечами. — И кто тебе разрешил взять коня? Если он умрет, то по твоей вине!

— А если что-то случится с Шарлоттой, то только из-за вас! Бетти мне все рассказала о вчерашнем вечере.

К ее огромному удивлению, глаза Жозефа моментально наполнились слезами. Он всхлипнул.

— Думаешь, я не понимаю, Мимин? — сокрушенно проговорил он. — Хотя никто не заставлял девчонку подслушивать у двери. Ты же знаешь: выпью лишнего и давай нести всякий вздор! Я привязался к Шарлотте, она хорошая девочка. Кабы не деньги… Я до сих пор не могу купить себе автомобиль.

Эрмин посмотрела на рабочего. Он постарел. Черные волосы начали седеть, черты лица, на котором в молодости так часто появлялось надменное выражение, утратили четкость. Высокий и мускулистый, он стал понемногу горбиться.

— Жо, молитесь, чтобы она нашлась живой и невредимой! — бросила Эрмин. — В противном случае я больше не смогу с вами разговаривать. Ее отец знает, что девочка пропала?

— Конечно. Я посылал к нему Армана. Жюль Лапуант временами бывает в поселке.

— Он тоже виноват, но ему наплевать на собственного ребенка!

С этими словами Эрмин повернула коня. Жозеф Маруа, как и Лора, Элизабет и Мирей двадцать минут назад, подумал, что девочка, некогда такая тихая и ласковая, очень изменилась.

«Что ж, теперь она жена и мать к тому же, — подумал он. — Хотя это не дело — позволять себе разговаривать со старшими таким тоном…»

Что до Эрмин, то ее голову занимали вовсе не происшедшие с ней метаморфозы. Она думала только о том, куда могла отправиться Шарлотта. Выпавший ночью снег засыпал все следы.

«Думай! Куда она могла пойти? Где рассчитывала найти убежище?»

Все мысли Эрмин были только о ее маленькой подопечной. Годом ранее Шарлотта потеряла мать, Аглаю. Бедная женщина долго и тяжело болела, проводя большую часть времени в постели. Ее дочка почти ослепла, была плохо одета и голодна. Эрмин познакомилась с девочкой после прощального праздника, устроенного в монастырской школе по случаю отъезда сестер конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей в Шикутими. Монахини, ранее учительствовавшие в школе, прекратили преподавательскую деятельность, когда учеников стало слишком мало.

«Моя Шарлотта заблудилась на втором этаже, — вспомнила Эрмин. — Ее старший брат, этот обормот Онезим, забыл про нее. Малышка умирала от страха, а он в это время волочился за какой-то юбкой! Слава богу, что мне позволили позаботиться о ней, взяли ее в школу. А теперь она обрела зрение!»

Эрмин со всей очевидностью осознала: Шарлотта не из тех детей, кто легко совершает столь безрассудные поступки. Она была очень разумной девочкой, к тому же ее переполняла благодарность к Лоре.

«Значит, было еще что-то кроме слов Жозефа! Что-то, что ее напугало. В моем страшном сне ей грозила какая-то опасность. Господи, помоги мне! Сестра Магдалина, помоги!»

Впервые за много месяцев Эрмин вспомнила молодую и красивую монахиню, которая заменила ей мать в первые годы жизни. Сестра Магдалина, в миру носившая имя Анжелика, умерла во время ужасной эпидемии испанки, унесшей много жизней в окрестностях озера Сен-Жан, да и во всем мире.

Потерявшись в своих мыслях, молодая женщина вдруг заметила, что Шинук вынес ее за пределы поселка. Лошадь спокойным шагом направилась по обрамленной кленами и соснами тропинке, ведущей к каньону на реке Уиатшуан. Крик ворона заставил ее вздрогнуть.

— Нет, Шинук, не туда! — сказала она.

Но конь пустился рысью, словно был уверен, что выбрал правильную дорогу. Заинтригованная, Эрмин позволила ему идти, куда он хочет. На нее нахлынули воспоминания, дорогие ее душе.

«В разгар лета мы с Шарлоттой пошли к каньону. Она так радовалась, что я посадила ее на Шинука! И сказала, что листья деревьев поют песню. Я описывала ей красоту окружающего мира, воду, перекатывающуюся через плоские камни и серебрящуюся на солнце. Мы обе были так счастливы! И случилось так, что нам повстречался Тошан. Шарлотта сразу догадалась, что я влюблена в него. И это была правда, я уже тогда его любила».

Эрмин осмотрелась. Занимался день. Тучи расходились медленно, открывая фиалкового цвета небо. Розоватый свет омывал каждую деталь пейзажа, усыпанного чистым снегом. У Эрмин при виде окружавшей ее красоты сжалось сердце. Она позвала:

— Шарлотта! Умоляю, вернись!

Ее голос, чистый и сильный, нарушил тишину утра. Она позвала снова, с той уверенностью, которую ощущала, когда пела.

«А что, если Шарлотта и вправду пришла сюда, ведь нам было так хорошо здесь вдвоем, нет, втроем, с Тошаном, который брызгал на нее водой… Что, если она меня слышит, но боится отозваться?»

Ледяной ветер не поколебал ее решимости. Набрав в грудь побольше воздуха, Эрмин запела песню, любимую многими в Квебеке. Шарлотте она тоже очень нравилась — «У чистого ручья». Молодая женщина вложила в нее всю свою душу. Потом Эрмин запела очень сложную партию, которую разучила в свое время с Хансом Цале: «Арию с колокольчиками», самую известную из оперы «Лакме»[4]. Хрустальный напев безукоризненной чистоты взлетел к небу. Когда же песня закончилась, Эрмин почувствовала, что по щекам ее катятся слезы.

«Я не пела так давно! — удивилась она. — Очень-очень давно».

Внезапно Шинук остановился. Ответом на мысли Эрмин стало недоуменное ржание. Впереди шевелились ветви дерева. Эрмин соскользнула на землю. Ей показалось, что у огромного ствола она видит какую-то фигурку.

— Шарлотта? Если это ты, дорогая, не бойся! Я так за тебя испугалась!

И тут она увидела бледное личико девочки. В больших карих глазах Шарлотты было отчаяние. Она выбралась из шалаша, который сумела для себя устроить.

— Эрмин! Прости меня! — сказала Шарлотта.

— Дай мне скорее тебя обнять! — воскликнула молодая женщина. — Спасибо, Господи, спасибо! Ты жива!

Она обняла девочку, отметив про себя, что надето на ней очень много. Судя по всему, Шарлотта позаботилась о том, чтобы не замерзнуть.

— Да на тебе сто одежек! — воскликнула Эрмин со слезами облегчения. — Две курточки с капюшоном, меховые рукавицы, три шарфа, шапочка!

— Это вещи Эдмона, я взяла их, пока он спал. Я поступила плохо, знаю, — сказала беглянка.

Восьмилетний сын Элизабет был выше и крупнее Шарлотты, хотя та была на два года старше.

— Куда ты собиралась идти? — спросила Эрмин, крепко прижимая девочку к себе.

— Сегодня к полудню я хотела дойти до Роберваля. У меня есть немного денег, чтобы купить билет на поезд. По субботам Бетти дает мне су, и твоя мама тоже.

Когда Эрмин окончательно убедилась, что Шарлотта цела и невредима, беспокойство уступило место изумлению:

— Радость моя, почему ты убежала из дома? Я была так счастлива снова тебя увидеть, радовалась, что на рождественские праздники мы будем вместе! Бетти решила, что ты услышала неприятные вещи, которые говорил Жозеф вчера вечером. Если дело в этом, то тебе нужно было поскорее бежать к моей матери. Мы бы сумели тебя утешить. А теперь тебя ищет весь поселок. Тошан на упряжке поехал к сахароварне Маруа.

— Прости меня, Мимин, но мне нужно уехать, — сказала Шарлотта, и личико ее погрустнело.

— Объяснишь мне все по дороге! — отрезала молодая женщина. — Нам пора возвращаться. Все о тебе беспокоятся. Ты, как обычно, поедешь на Шинуке.

Но девочка отшатнулась, высвободившись из ее объятий.

— Нет! Я не хочу! Жозеф решил отдать меня обратно моему отцу! — сказала она испуганно. — Он говорил, что мне придется вернуться и жить в нашем старом доме.

Эрмин подвела Шарлотту к лежавшему на снегу бревну. Она села и устроила девочку у себя на коленях.

— Наверное, все дело в твоем отце. Он наверняка был бы рад, если бы ты, когда подрастешь немного, вернулась жить домой. Мне Жюль Лапуант всегда казался человеком серьезным.

— Мимин, я не хочу возвращаться домой! — воскликнула в отчаянии Шарлотта. — Я прихожу к отцу каждое воскресенье. И…

— И что? — мягко спросила Эрмин.

— Отец пьет еще больше, чем Жозеф. Когда он получает зарплату, то покупает карибу.

Голос ее опустился до шепота, почти неслышного.

— Отец делает как ты: берет меня на колени, крепко обнимает. И говорит, что теперь я — его любимая женушка, раз мама умерла. В прошлое воскресенье он поцеловал меня в шею и чуть-чуть ниже. Я боюсь его, правда боюсь, Мимин!

Сердце молодой женщины забилось чаще. Однако ей удалось совладать с эмоциями, и она сказала ласково:

— Я понимаю тебя, мое солнышко! Больше ты к нему не пойдешь. Тебе нужно было прийти к нам с мамой. И рассказать обо всем Бетти. И тогда по воскресеньям ты бы оставалась у нее.

— Нет! Жозеф и Бетти говорят, что я обязательно должна навещать отца, потому что он моя настоящая семья. Сначала Онезим приходил по воскресеньям домой обедать, но потом перестал. Его жена, Иветта, ждет малыша.

— И поэтому ты решила убежать! Бедная моя крошка! Ты хорошо сделала, что рассказала мне все. Шарлотта, пообещай, что всегда станешь мне рассказывать обо всех своих беспокойствах. Ты мне как младшая сестричка, никто не причинит тебе зла!

Тело Эрмин сотрясала нервная дрожь. Она не забыла, какой страх ее охватывал, когда подвыпивший Жозеф вез ее домой из Роберваля в коляске. То же довелось испытать и Шарлотте. Жозеф становился слишком ласковым, обнимал чаще и крепче обычного. Симон, старший сын семейства Маруа, который теперь работает в Монреале, рассказал обо всем кюре, и служитель церкви вразумил Жозефа.

— Шарлотта, ты точно все мне рассказала? — поборов смущение, спросила Эрмин.

— Да, Мимин. Мне было очень страшно.

— Думаю, Бетти не отпустила бы тебя жить к отцу, но тебя можно понять. Господи, как же я счастлива, что ты снова со мной! Ты хоть что-нибудь ела?

— Я стащила кусок пирога и несколько печений. Это плохо, я знаю, но мне нужно было взять с собой что-то в дорогу.

Только теперь девочка осмелилась посмотреть на старшую подругу. В ее карих глазах читалось бесконечное доверие. Губки потрескались на морозе, нос покраснел, и все же она была очень хорошенькой.

— Моя чудесная Шарлотта! — нежно сказала молодая женщина. — Сегодня я с тобой не расстанусь. Ни на секунду!

— Мне бы хотелось, чтобы ты еще спела! Это было так здорово! Когда я тебя услышала, мне перехотелось садиться на поезд.

— Нам обеим очень повезло, — пошутила Эрмин, у которой снова навернулись слезы на глаза. — Куда ты собиралась ехать?

— В приют, который в Шикутими. Монахини всегда очень добры к маленьким девочкам.

— Ты права, сестры позаботились бы о тебе, но я, как бы я расстроилась! Бетти так причитала, будто ты уже умерла. Нам пора возвращаться в Валь-Жальбер, дорогая. Даже Жозеф тебя ищет. Он устыдился своих слов.

— Но я останусь с тобой? — взмолилась девочка.

— Разумеется, останешься!

* * *

Часом позже Шинук повернул на улицу Святого Георгия. Верхом на нем сидела Эрмин, прижимая к себе Шарлотту. Девочка держалась за конскую гриву. Возле дома семейства Маруа собралась небольшая толпа. Эрмин увидела Жозефа и Элизабет с сыновьями Арманом и Эдмоном, Ханса Цале, Жюля и Онезима Лапуантов, мэра, владельца отеля-ресторана, пару любопытствующих и нескольких жителей поселка с супругами, которые сгрудились вокруг Лоры. Послышались возгласы радости и облегчения.

— Где Тошан? — спросила Эрмин.

— Он еще не вернулся, — поспешила ответить Лора. — Слава Иисусу, ты ее нашла!

Молодая женщина кивнула в ответ. Шарлотта же застыла от ужаса, увидев в толпе лицо своего отца, все в красных прожилках.



— Шарлотта очень устала, — громко заявила Эрмин. — Я пообещала, что буду за ней ухаживать. Поэтому я забираю ее к нам в дом. Она не хочет ни с кем разговаривать. Арман, пойдем с нами, уведешь домой Шинука.

Приправленная нотками гнева уверенность в правильности своих действий, которой были проникнуты слова молодой женщины, вызвала всеобщее уважение. Ее белокурые волосы искрились на солнце, на щеках играл розовый румянец, а голубые глаза казались еще больше, чем обычно.

— Какая красавица! — заметил незнакомец в черном пальто и фетровой шляпе. — Мне кажется, я где-то ее уже видел.

Эти слова были адресованы старому тележнику Эзебу, зябко кутавшемуся в непромокаемый плащ.

— Ба, да ее все тут знают! — ответил он. — Это наш соловей, найденыш, которого сестры подобрали на пороге монастырской школы. Они научили девочку петь, и теперь она поет лучше ангелов небесных!

Незнакомец зажег сигарету. Прищурив глаза, он взглядом хищника на охоте рассматривал Эрмин. Его одежда, горделивая осанка, легкий запах дорогого одеколона выдавали в нем представителя зажиточных слоев общества.

— Так, значит, это она пела в Шамборе, на рождественской мессе! Помнится, мне говорили, что девушка живет в Валь-Жальбере. Правда, довольно странно видеть ее в таком наряде.

И добавил сквозь сжатые, очень белые зубы, но уже по-английски:

— Я предлагаю соловьям золоченую клетку, чтобы они пели еще лучше!

Эзеб из сказанного не понял ни слова, и все же предпочел отодвинуться подальше от этого элегантного господина. Вокруг гудели голоса. Люди, собравшиеся на поиски девочки, и просто любопытствующие двинулись вслед за лошадью. В итоге через несколько минут все они оказались у дома Лоры.

Эрмин взбежала на крыльцо. Она услышала громкий крик сына. Мукки плакал, потому что был голоден.

— Объяснись хотя бы с господином Лапуантом, — успела шепнуть Лора на ухо дочери. — И с Маруа!

— Не сейчас! — ответила ей молодая женщина. — Мама, пусть подождут. Я покормлю малыша и расскажу тебе, что произошло. Шарлотта остается у нас, я ее никому не отдам.

Лора покорно кивнула и вернулась к ожидавшим ее жителям Валь-Жальбера. В поселке она, вдова богатого промышленника, пользовалась всеобщим уважением. Элизабет, прижимая к груди дочку, прошла мимо нее и скрылась в доме. Обеспокоенная Мирей с вопящим младенцем на руках наконец вздохнула с облегчением:

— Шарлотта, ну и поволновались же мы из-за тебя!

— Ну, признавайся, где ты пряталась? — строгим голосом спросила Элизабет.

— Пожалуйста, не надо повышать голос. Оставьте ее в покое! — отрезала Эрмин, прикладывая Мукки к груди. — Радость моя, садись со мной рядышком. И ни о чем не беспокойся.

Не успела она закончить фразу, как на улице послышались собачий лай и звон бубенчиков.

— Тошан вернулся! Ты слышишь, Шарлотта?

Дверь распахнулась. Высокий, крепкого сложения двадцатипятилетний мужчина вошел в гостиную. На плече его танцевала черная коса, одет он был в куртку из волчьего меха. На его смуглом лице с правильными чертами читалась искренняя радость. Сказывалась смесь индейской и ирландской кровей — Тошан был потрясающе красив. Мягко ступая, он подошел к Эрмин и сидящей рядом с ней Шарлотте.

— Все встало на свои места, — глубоким теплым голосом сказал он.

В черных глазах отразилось удовлетворение. Эрмин кончиками пальцев погладила его по щеке. Она была уверена, что ее муж — самый красивый мужчина в мире.

— Все встанет на свои места до наступления вечера, — поправила она супруга.

Не выказав удивления, Тошан наклонился и поцеловал юную жену в полуобнаженную грудь. Мирей быстро отвернулась, Элизабет издала смущенное восклицание. Улыбка осталась только на обрамленном темными кудрями личике Шарлотты.

Тошан отошел и устроился в кресле у окна. Он успел заметить недовольную гримаску на лице тещи. Лора, как и Элизабет, сочла его поступок не совсем приличным. Мукки продолжал сосать материнскую грудь в полнейшей тишине. Однако у каждого, кто находился в эту минуту в гостиной, в голове бродили отнюдь не самые безмятежные мысли.

Тошан думал о том, сколько времени ему придется провести в Валь-Жальбере. Они с Эрмин еще не говорили об этом: с поспешным отъездом и трудностями путешествия им было не до этого.

«Спрошу у нее сегодня же вечером, — успокоил он себя. — Я знаю, ей хотелось бы оставаться здесь как можно дольше, но мне-то чем себя занимать? В пристройке полно дров, а в кухне — еды. Что ж, в худшем случае пойду поохочусь».

И он бросил мрачный взгляд за окно — белое пространство с редкими кленами, березами и елями. Он снял куртку и шерстяной жилет. В доме, по его меркам, было слишком жарко.

Лора, устроившись за инкрустированным столиком, делала вид, что листает журнал. Время от времени она с тревогой поглядывала на зятя, одежда, длинные волосы и манеры которого ее раздражали. В этой комнате с красивыми безделушками, мебелью из дорогого дерева с шелковой обивкой, светлого оттенка коврами он был явно не на своем месте.

«Этот юноша похож на зверя в клетке! — с сожалением подумала Лора. — На очень красивого зверя, этого я не стану отрицать. Но он никогда не привыкнет к комфортной монотонной жизни, которой мы здесь живем».

Несколько минут она любовалась милой картиной, которую являли собой Эрмин с младенцем, потом подавила вздох.

«Как бы мне хотелось, чтобы моя дорогая девочка и этот прекрасный малыш остались со мной! — сказала себе Лора. — Мне не суждено было стать матерью мальчика, но у меня есть право видеть, как растет мой внук Жослин. Да, для меня он Жослин, а не Мукки! Индейские имена меня смущают. О, вспоминаю, какое лицо было у моего зятя, когда вчера за ужином я назвала его Клеманом! Нет, сегодня же вечером я поговорю с Эрмин. Я хочу знать, что они планируют на будущее. Лишь бы только не уезжали!»

В голове Элизабет Маруа, сидевшей на краешке дивана, как если бы она чувствовала себя слишком неловко, чтобы устроиться поудобнее, тоже теснились вопросы. Мари, очаровательная шестимесячная малышка, спала у нее на руках.

«Как я рада, что моя крошка Мимин вернулась, — думала женщина. — Но как она изменилась! Хотя это и неудивительно, ей ведь пришлось жить в чаще леса с индейцами. Только бы она и вправду была обвенчана с этим Тошаном… Нет, с Клеманом. Лора очень просила меня называть его Клеманом. Даже не знаю, к чему приведет такой союз! Теперь, когда Эрмин стала мамой, она не сможет сделать карьеру певицы. Что до ее мужа… Как я поняла, он перебивался временной работой на лесопилках. Но ведь теперь, когда у него есть семья, он не сможет ездить по всему краю…»

Между бровей Элизабет залегла морщинка озабоченности. Внимание ее обратилось к Шарлотте. Девочка сидела, закрыв глаза и прижавшись к Эрмин.

«А Шарлотта? Какая муха ее укусила? В канун Рождества она подарила мне салфетку, на которой сама вышила: “Моей дорогой Бетти”. Я хорошо о ней забочусь. Но вот Жо… Он бывает таким упрямым!»

Эрмин, которая, как все полагали, была занята только своим малышом, тоже одолевали тревожные мысли. Признание Шарлотты глубоко ее взволновало. По ее мнению, большинство мужчин своим поведением время от времени заслуживали порицания, за исключением ее собственного супруга.

«Какой ужас! А ведь до кончины жены Жюль Лапуант был серьезным и порядочным человеком. Овдовев, он начал пить. Теперь я лучше понимаю нашего кюре, добрейшего отца Бордеро[5]. Он часто увещевал работников фабрики не пить спиртного, говорил, что алкоголь — это открытая дверь для всех пороков. И не ошибался. Подумать только, что Шарлотта могла потеряться или даже умереть от холода! Почему, ну почему она не пришла просить помощи у мамы?»

Тошан потер шею. Мирей, как раз накрывавшая на стол к завтраку, предложила ему горячего кофе. И у домоправительницы имелись свои соображения о происходящем.

«Мсье Клеман, конечно, красавец, и все же я бы предпочла, чтобы наша Эрмин вышла замуж за мсье Ханса. Они лучше подходят друг другу. Пианист и певица с прекрасным голосом — какая замечательная вышла бы пара! Тошан, нет, Клеман, не так образован, как мсье Ханс. И элегантности в нем ноль. Господи, эти черные волосы, эта коса! Но Эрмин его обожает. И с этим ничего не поделаешь. Готова поспорить, с годами она превратит его в джентльмена!»

Мирей удовлетворенно тряхнула своим густым, аккуратно подстриженным каре. Кругленькая, маленькая, эта пятидесятивосьмилетняя женщина обладала даром располагать к себе любого. Тошан тоже относился к ней с большой симпатией. Время от времени он заходил в кухню и наблюдал, как Мирей управляется с кастрюлями и сковородками.

«Вы энергичная, проворная, и еда у вас выходит вкуснейшая!» — с довольным видом нахваливал он домоправительницу.

Мирей чувствовала себя польщенной. И если она позволяла себе отзываться о муже Эрмин неодобрительно, то только из опасения вызвать неудовольствие хозяйки. Лора была дамой весьма властной и требовательной, а Мирей дорожила своим местом.

— Мукки наелся! — объявила Эрмин. — Пойду поменяю ему пеленки и заодно сама переоденусь в нормальную одежду. Мои штаны совсем мокрые.

— Я с тобой! — воскликнул Тошан.

Шарлотта вздрогнула. Она успела задремать. Но стоило девочке понять, что она находится в бело-бежевой гостиной Лоры, как на ее лице появилась слабая улыбка.

— Мне показалось, что я все еще поддеревом! — сказала она сонным голосом.

— Нет, моя радость, ты в теплой комнате, с нами! — отозвалась Эрмин. — Мирей даст тебе молока с булочками. Бетти, Шарлотта сегодня останется со мной. Ночевать она тоже будет у нас.

— Почему? — удивилась Элизабет. — Она заслужила наказание, а ты ее балуешь.

Тошан успел подойти к жене, и она передала ему малыша.

— Я скоро приду, — шепнула она ему на ухо.

И знаком попросила Лору выйти вместе с ней в коридор.

— Мамочка, прошу тебя, скажи Бетти, но так, чтобы Шарлотта не слышала, что девочку нужно защищать от отца, Жюля Лапуанта. Я тебе все объясню.

Щеки Лоры порозовели от волнения.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила она.

— Мама, он напивается и плохо себя ведет. Теперь ты понимаешь? У Шарлотты были серьезные основания для побега. Жозеф пригрозил, что ей придется вернуться жить к отцу, и она испугалась.

— Господи, это невозможно! — вздохнула Лора.

В молодые годы ей пришлось торговать своим телом, чтобы выжить, поэтому она не сочла нужным изображать непонимание.

— Бедная крошка! Теперь мне многое понятно, — сказала Лора. — Не волнуйся, Эрмин, я поговорю с Бетти.

Успокоенная, Эрмин поднялась в свою комнату, к Тошану. Он уже уложил сына на кровати и снимал с него пеленки.

— Наш Мукки такой маленький, а уже пытается танцевать! Только посмотри на него! — сказал он, смеясь.

— Прошу тебя, называй его Жослином, это доставляет маме столько удовольствия, — сказала Эрмин первое, что пришло в голову. — Это его христианское имя. На будущей неделе кюре в Шамборе его окрестит. Тебе придется привыкнуть звать его настоящим именем.

— А я, по-твоему, должен откликаться на имя Клеман? — помрачнев, спросил молодой отец. — Вы тут, в Валь-Жальбере, разводите слишком много церемоний.

— У нас есть более важные темы для разговора, Тошан! — сказала Эрмин, укладываясь рядом с сыном. — И мне совсем не хочется с тобой ссориться. Не сегодня. Ты выслушаешь меня?

Он кивнул, но на лице так и осталось обиженное выражение. В нескольких словах она рассказала ему, что заставило Шарлотту одеться потеплее и, прихватив пару печений, убежать из поселка. Тошан позабыл про свои обиды.

— Мне эта девочка нравится! — воскликнул он после недолгого молчания. — Она храбрая. Если никто не может ее защитить, нам придется забрать ее с собой, к моей матери. Тала будет счастлива поселить ее у себя.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала Эрмин, не осмеливаясь поднять на мужа глаза.

До этой минуты они не затрагивали тему, которая волновала умы обоих. Что они планируют делать в ближайшем будущем?

— Мы ведь совсем не готовы к отъезду, — наконец заговорила Эрмин негромко. — Мы только что приехали, и зима едва началась. Мы навестим Талу в начале лета.

— Навестим? — удивленно переспросил супруг. — Эрмин, мы вернемся туда, где наш дом. В начале лета, пусть так, хотя я спрашиваю себя, чем буду заниматься все это время. Работы здесь нет, мужчины ездят в Роберваль и в Шамбор. Твой поселок опустел. Пожалуй, мне это нравится, вот только я не могу сидеть сложа руки в доме твоей матери. Я привык зарабатывать на хлеб, или, по крайней мере, помогать. Этот мальчик, Арман Маруа, управляется по хозяйству, заготавливает дрова. А у меня нет возможности сделать хоть что-то полезное. Неужели ты думаешь, что я смогу просидеть в гостиной полгода, не ударяя палец о палец?

— По крайней мере, работать тебе не обязательно. Мама предложила нам свое гостеприимство. И Валь-Жальбер еще не опустел, в нем живет добрых пять десятков людей.

Эрмин погладила мужа по щеке, гладкой и смуглой. Он поймал ее пальчики и поцеловал их.

— Сходи покатайся на коньках за отелем, — пошутила она. — Каток остался на прежнем месте. Если помнишь, там я увидела тебя в первый раз. Это было тринадцатого марта 1929 года. Мне было четырнадцать лет, и я возвращалась от мадам Дунэ, дорогой Мелани. Она тоже уехала из поселка. Жаль! Теперь она живет у одного из сыновей, в Робервале.

Лицо Тошана посветлело. Он улыбнулся одной из тех улыбок, при виде которых молодая женщина теряла голову от любви.

— Завтра я запрягу собак и отвезу тебя к Мелани Дунэ. Ты меня с ней познакомишь. Она будет рада посмотреть на твоего мужа и сына.

Эрмин вздохнула с облегчением, поняв, что к нему вернулось хорошее настроение. Ее внимание переключилось на малыша. Она запеленала его в чистое и уложила в колыбельку, по всей вероятности, купленную Лорой в ожидании их возвращения.

— Я знаю, что тебе здесь скучно, — сказала она Тошану, — но я всем довольна. Прошу тебя, будь терпеливым. Я провела много месяцев в хижине, с твоей матерью. Теперь твоя очередь. Сходи на охоту, съезди за покупками для нас. У меня закончилась детская присыпка. Сегодня после обеда я могла бы отправиться в бакалейный магазин в Шамбор, но решила провести день с Шарлоттой и мамой. У меня в голове все перемешалось…

Тошан встал и подошел к кровати, чтобы нежно ее обнять. Он коснулся губами ее лба, потом расцеловал в щеки. Эрмин была такой красивой, такой милой…

— Ты мое сокровище! — сказал он, прижимая ее к себе. — Ты и Жослин, наш сын. Я буду стараться, обещаю. Со мной не всегда легко ладить, такой уж у меня характер. Прости меня!

— Мне не за что тебя прощать! Вот увидишь, мама примет тебя таким, какой ты есть. А пока — я очень проголодалась, просто волчий аппетит! Мне нужно поесть, чтобы появилось молоко для следующего кормления.

Молодая чета спустилась на первый этаж. Сидящая у камина Лора, похоже, ждала их. Тут же стоял, согревая у огня руки, Ханс Цале.

— Здравствуйте! — приветствовал он Эрмин и Тошана. — Я искал девочку, но вернулся, как только узнал, что вы, Эрмин, ее нашли. Благодаря вам мы избежали самого страшного.

— Где Элизабет? — спросила молодая женщина. — Мама, ты с ней поговорила?

— Да, конечно, — смущенно отозвалась Лора. — Мы обсудим это позже, дорогая. Иди скорее завтракать. Шарлотта в кухне, Мирей жарит для нее яичницу на сале. Она уже приготовила девочке комнату. Наша маленькая подопечная совсем выбилась из сил. Думаю, она целую ночь не смыкала глаз.

Эрмин не стала настаивать. Она поняла, что мать не хочет предавать огласке постыдное поведение Жюля Лапуанта. Разумеется, Ханс ничего об этом не знал.

«Бедная мамочка! — подумала молодая женщина. — Теперь, когда я приехала, ей, конечно же, хотелось бы, чтобы все было хорошо, но такого никто не мог предвидеть!»

Она посмотрела на мать и с огорчением отметила, что лицо у Лоры грустное. Те, кому доводилось увидеть их вместе, говорили, что мать и дочь удивительно похожи. Это сходство стало еще более явным, когда Лора, стремясь спрятать несколько седых прядей, покрасила волосы в очень светлый блонд. Она была на четыре сантиметра выше дочери и могла похвастаться такими же, как у Эрмин, ясными голубыми глазами. Черты их лиц были практически идентичными. Однако Эрмин унаследовала от отца более пухлые ярко-розовые губы и чуть более выпуклый лоб.

— Тошан собирается в Шамбор! — объявила молодая женщина. — Мамочка, может, тебе что-нибудь нужно? А завтра он отвезет меня в гости к мадам Дунэ. Это прекрасный повод съездить в Роберваль.

— У нас все есть, Мирей за этим следит. Но я бы попросила Клемана привезти мне медовых пастилок, у меня болит горло.

— С удовольствием, — отозвался зять с легкой иронией в голосе.

Про себя он подумал, надолго ли затянется эта война имен и прозвищ.

После насыщенного событиями утра и прошедшего в молчании завтрака Эрмин наконец смогла поговорить с матерью тет-а-тет. Шарлотту уложили спать, Мирей мыла посуду. Тошан с Хансом вместе уехали в Шамбор.

— Как тихо, — заметила Лора. — У тебя удивительно спокойный малыш. Он засыпает после каждого кормления и совсем не кричит.

— Зато уж когда он плачет, то его слышно в гостиной! — пошутила молодая женщина.

Они удобно устроились на обтянутом бархатом канапе с многочисленными подушками. Лора взяла дочь за руку.

— Дорогая, я так по тебе скучала! Для меня это была большая жертва — отпустить тебя с Клеманом прошлой зимой, почти год назад.

— Я тоже по тебе скучала, мамочка! — отозвалась Эрмин. — Особенно когда была беременна. Тала обращается со мной очень хорошо и заботится обо мне, но с тобой мне было бы спокойнее. Я выбрала не самую легкую жизнь, верно?

— Скажем, скорее ты выбрала не самого обычного мужа, — с улыбкой ответила Лора. — Он не похож на тех, с кем мы привыкли общаться. Мне бы хотелось, чтобы он не подчеркивал так свое индейское происхождение. Не обижайся, но ему нужно обрезать волосы.

Эрмин сама не заметила, как расстроилась.

— Мама, ты радушно приняла. Тошана, но не прошло и трех дней, как ты уже принялась его осуждать. Если так будет и дальше, мы не сможем остаться у тебя до лета. Тебе довелось увидеть его ребенком, ты знаешь, в каких условиях он рос. Тебе следовало бы проявить больше снисходительности.

Лора на мгновение закрыла глаза. Черноволосый мальчик на пороге хижины… На берегу реки Перибонки бушует страшная метель. Жослин, ее муж, просит приюта у отца Тошана, Анри Дельбо.

«Я мало что помню о том ужасном вечере. Я была в отчаянии, сгорала от жара. Жослин оставил Эрмин на пороге монастырской школы, чтобы не везти ее с собой на север. Милосердный Боже! Как я была несчастна!»

— Мне он нравится, Эрмин, — ответила Лора. — Но у меня такое впечатление, что он хочет нас разлучить. И, откровенно говоря, я немного тебя к нему ревную.

— Мама, ты ошибаешься! Тошан любит меня и никогда не сделает мне больно. Он понял, что мне очень нужно с тобой повидаться. Прошу, послушай меня, потому что мне нелегко об этом говорить. Но эта обязанность камнем лежит у меня на сердце. Когда я наконец тебе расскажу, мне станет легче. Речь об отце, Жослине, вернее, о его смерти.

Лора мгновенно побледнела. Эрмин прижалась лбом к ее плечу.

— Тала, мать Тошана, рассказала мне все, что знает. Анри Дельбо нашел тело отца. Рядом валялось ружье — верный признак того, что он покончил жизнь самоубийством. Ты в это время была в обветшалой хижине, в которой вы с отцом нашли приют. Тала думает, что Жослин хотел убить тебя, а потом себя, потому что вы оба слишком страдали от холода и голода. Но у него не хватило смелости выстрелить в тебя. Поэтому он вышел из дома и застрелился. Я думаю, он так и не смог простить себе того, что убил мужчину, который тебя преследовал, что увлек тебя за собой в эту поездку, что оставил меня на произвол судьбы.

Пощадив чувства матери, Эрмин умолчала о том, что тело отца было почти полностью съедено волками.

«Мне не довелось узнать моего отца, но мама его очень любила. Господи, как она дрожит!»

И это была правда. Тело Лоры сотрясала нервная дрожь. Было видно, что она огорчена и взволнована.

— Бедный Жослин, — проговорила она изменившимся голосом. — Он так терзался угрызениями совести. Предпочел свести счеты с жизнью. Но ведь, поступая так, он и меня обрекал на смерть!

— Может, он надеялся, что скоро приедет Анри Дельбо, — предположила Эрмин. — Мама, на самом деле он дал тебе шанс. Не плачь, умоляю! Я очень боялась этого момента, но нужно, чтобы ты знала. Это уже в прошлом. Теперь у тебя есть Ханс, который тебя любит и которого любишь ты.

Лора сделала нетерпеливый жест рукой. Глядя перед собой невидящим взором, она сказала со вздохом:

— Говорят, души самоубийц остаются на земле и не могут обрести мир и покой. Временами мне страшно думать о повторном браке. Что, если дух Жослина вернется и станет меня преследовать, упрекая в предательстве?

— Но ведь ты уже была замужем за Фрэнком Шарлебуа! И ничего страшного не случилось.

— Это совсем другой случай. Я вышла за Фрэнка, находясь в состоянии амнезии, и не была в него влюблена. Он ведь был намного старше меня. Он дал мне свое имя и прекрасно понимал, что после его смерти я унаследую его состояние. Я ни о чем не жалею, потому что эти деньги позволили мне сделать много добра.

— Мама, дух отца не станет тебя преследовать. Я уверена, папа был справедливым, честным человеком. Анри Дельбо похоронил его как положено, прочел молитвы и установил крест на его могиле. Ничего не бойся!

Лора обняла дочь, наслаждаясь теплом ее тела, ее сияющей молодостью.

— Может быть, я не заслуживаю счастья, которое мне подарила судьба, дорогая, — сказала она. — Мне посчастливилось найти тебя, моего волшебного маленького соловья! Ты подарила мне прекрасного внука, и к тому же я, в моем возрасте, собираюсь выйти замуж!

Растроганная, Эрмин кивнула. Она не знала, что три месяца назад Ханс и Лора стали любовниками. Это известие шокировало бы ее, несмотря на то, что у самой Эрмин был довольно-таки мятежный нрав: она была воспитана монахинями конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей и с самого раннего возраста внимала нравоучениям Элизабет Маруа.

— Мама, прошу, не расстраивайся, — сказала она нежно. — Я много молилась о папе с тех пор, как узнала, что он умер. Он стал нашим ангелом-хранителем, я в этом уверена.

— Да услышит тебя Господь, — вздохнула Лора. — Давай поговорим о Шарлотте. Как нам быть? Элизабет, когда я ей сказала, была поражена. Думаю, она хотела бы, чтобы мы оставили девочку у себя насовсем. Ханс полагает, что это правильное решение. Но лучше, чтобы слухов было как можно меньше. Жюль Лапуант больше близко не подойдет к бедняжке, это я тебе обещаю.

— Тошан предложил взять ее с нами этим летом. Мама, нам нужно получить лучшее от тех месяцев, что мы проведем вместе. Когда потеплеет, я последую за своим мужем. Он никогда не согласится поселиться в Валь-Жальбере навсегда. Он гордый, и ему не по душе, что его кормят и дают кров, а он ничем не может за это отплатить.

— Представь себе, я тоже думаю о том, смогу ли всю жизнь прожить в Валь-Жальбере, — сказала Лора. — Мне нравятся эти места, этот уютный дом, но мне было бы лучше в Робервале. Там магазины, развлечения. В былые времена вид озера Сен-Жан меня успокаивал. По правде говоря, Ханс думает, что после свадьбы нам лучше переехать. Но я не стану продавать дом. Он останется тебе.

Эрмин обескураженно смотрела на мать.

— А я-то, глупая, думала, что ты никогда не уедешь из Валь-Жальбера! Значит, люди волнуются не зря. Скоро в поселке не останется ни одной живой души!

Лора хотела было ответить, но тут зазвенел колокольчик на входной двери. Мирей вышла из кухни, разгладила фартук и поспешила открывать.

— Буян, который так стучит в дверь, разбудит нашу Шарлотту и малыша, — проворчала она, пересекая холл.

Мгновение спустя женщина оказалась нос к носу с господином, на редкость хорошо одетым. Он поприветствовал домоправительницу улыбкой и выбросил свою сигару. Последовал короткий разговор вполголоса. Через несколько секунд Мирей проводила его в гостиную.

— Мадам, мсье желает поговорить с вами и мадам Эрмин.

Гость протянул экономке свои пальто и шляпу.

— Счастлив, что мне наконец удастся познакомиться с соловьем из Валь-Жальбера! — сказал он, кланяясь двум женщинам, которые встали с диванчика. — Позвольте представиться: Октав Дюплесси, импресарио. Вы, без сомнения, никогда не слышали этого термина, он пока используется в узких кругах. Я представляю интересы артистов и нахожусь в прекрасных отношениях с директором Капитолия в Квебеке. По счастливой случайности я услышал ваше пение в церкви в Шамборе, куда сопровождал престарелую тетушку. Мадемуазель, вы обладаете редчайшим даром.

Эрмин показалось, что она видит этого господина не впервые. И он не внушал ей доверия. Лора внимала ему с гораздо большей благосклонностью.

— Присаживайтесь, мсье! — сказала она. — Мирей, подай нам чаю!

Октав Дюплесси с удовольствием окинул взглядом гостиную.

— Сразу видно, что у хозяйки дома отменный вкус, — заявил он. — Но перейду к делу. Сегодня вечером я возвращаюсь в более населенные места. Мадемуазель, вы достойны того, чтобы петь на лучших сценах мира! И я готов предложить вам очень интересный контракт. Вас ждет слава!

— Не мадемуазель, а мадам, — поправила его Эрмин, которая смотрела на гостя по-прежнему враждебно. — Думаю, вы теряете время попусту, мсье. Я замужем, и у меня четырехмесячный сын. Отныне я пою только для него.

Каждое слово давалось ей с огромным трудом. Сегодня утром, когда она, сидя верхом на Шинуке, пела «Арию с колокольчиками» из оперы «Лакме», то почувствовала в сердце щемящую тоску. В глубине души Эрмин хотелось развивать свой талант, работать над голосом, потому что это был Божий дар, она не могла этого отрицать.

— Какая жалость! — ответил Дюплесси. — Очень, очень жаль!

— Но ведь вы могли бы рассказать нам об этом поподробнее, не так ли? — спросила Лора.

Эрмин хотелось уйти из гостиной, побыть со своим маленьким Мукки. Но, словно зачарованная, она осталась, чтобы слушать речи нежданного гостя.

Глава 2

Фальшивые ноты

Гостиная Лоры, в тот же день

Мирей постаралась, чтобы поднос с чайным прибором выглядел как можно лучше. Парадные серебряные ложки, китайский фарфор… Эрмин обожала этот сервиз с тончайшими чашками, украшенными изображением сада, в котором прогуливались женщины в кимоно. Создавалось впечатление, что основные цвета рисунка — темно-красный, черный и зеленый — оживали, стоило лишь налить в изысканную посуду золотистый горячий чай.

Домоправительница дважды убегала в кухню за угощением: блинчиками с кленовым сиропом и посыпанными сахарной пудрой оладьями.

— Нам ни за что столько не съесть! — воскликнула Лора. — Мсье Дюплесси решит, что мы обжоры!

— Мсье Ханс и мсье Клеман скоро вернутся. После долгой дороги на таком холоде они будут очень голодны.

— Я тоже успел проголодаться, — сказал гость. — Я думал, что смогу пообедать в Валь-Жальбере, но все торговые заведения закрыты. Этот поселок кажется мертвым, чтобы не сказать призрачным!

— А я помню его оживленным, густонаселенным, с домами, оснащенными по последнему слову техники! — возразила Эрмин. — У здешних жителей было чем гордиться: в каждом доме не меньше четырех комнат, с отоплением, и электричеством.

Энтузиазм молодой женщины вызвал у импресарио улыбку. На мгновение Лора испугалась, что дочь вспомнит и о туалетных комнатах с водоспуском — по меркам региона, неслыханное достижение прогресса. Поэтому она поторопилась добавить:

— Должна вам сказать, мсье, что целлюлозная компания построила для своих работников функциональные и очень удобные жилища. Если бы фабрика, которая давала работу сотням людей, не закрылась, Валь-Жальбер, я уверена, по-прежнему бы процветал. Но что привело вас в поселок-мираж, мсье?

Эрмин, погрузившаяся было в ностальгические воспоминания, кивком подтвердила свою заинтересованность в ответе на вопрос матери. Октав Дюплесси задумался.

— А если я скажу вам, что золотой голос мадемуазель… прошу прощения, мадам Эрмин привел меня в эти безлюдные места? Но я не поэт, и вы не живете посреди белой пустыни. И все-таки это правда. Я присутствовал на мессе в церкви Шамбора. Когда кюре заговорил о таланте «соловья из Валь-Жальбера», во мне, что неудивительно для человека моей профессии, проснулось любопытство. Это было настоящее чудо! Мадемуазель… простите, мадам, я все время путаюсь, потому что вы показались мне в тот вечер совсем юной; спели «Ave Maria», а потом этот превосходный гимн «Adeste Fideles»[6], что позволило мне оценить силу вашего голоса и чистоту его тембра. Хрустальный, но без хрупкости. Я слышал немало лирических исполнителей, в том числе и в Европе, поэтому не мог вернуться в Квебек, не попытавшись узнать больше. Если бы вас услышал директор Капитолия, он бы, как и я, пришел в восторг. Вы просто обязаны, мадам — и я призываю в свидетели вашу мать — петь на большой сцене.

— В прошлом году мы планировали путешествие в Европу, — вступила в разговор Лора. — Предполагалось, что моя дочь пройдет прослушивание в нескольких театрах. Она брала уроки пения у моего жениха, пианиста Ханса Цале. Он тоже уверен, что у Эрмин прекрасное сопрано и перед ней открывается блестящее будущее.

Для Эрмин этот разговор стал настоящим мучением. Уговоры Октава Дюплесси растревожили душевную рану, которая мучила ее, хотя сама она практически не отдавала себе в этом отчета. Удручало ее и явное сожаление в тоне матери.

— Даже если у меня были отличные перспективы стать артисткой, я предпочла выйти замуж за мужчину, которого люблю больше всего на свете, — сказала молодая женщина. — Я сознательно и по собственной доброй воле отказалась от певческой карьеры. И решения не изменю. Мне нужно воспитывать ребенка.

Октав Дюплесси устремил на нее проницательный, обвиняющий взгляд.

— Однако, глядя на вас, этого не скажешь, — сказал он, невесело улыбаясь.

— Чего не скажешь? — спросила Эрмин.

— Что вы довольны, своим жизненным выбором, — ответил импресарио. — Я допускаю, что вы выросли в этом поселке и любите эти места, дикую природу, которая вас окружает. Сегодня утром я любовался вами, сидящей верхом на лошади. Силы небесные, мадам, вы очень красивы, и это еще одно преимущество. Не в обиду выдающимся певицам будет сказано, но большинство сопрано имеют очень внушительные фигуры, если вы понимаете, что я хочу сказать. И часто этим дамам доводится играть роли юных девушек, которые по задумке авторов должны быть очень хороши собой. Но тут уж ничего не поделаешь: в опере главное — это голос и артистический талант исполнителя. Поэтому роли получают сорокалетние примы, чья внешность, однако, диссонирует с персонажем. Но вы! Я представляю вас Маргаритой, юная прелесть которой очаровала доктора Фауста. С белокурыми косами — ведь у вас чудные волосы — и парика не потребуется! Вы слышали «Фауста» Гуно[7]?

Лоре пришлось признать, что она слышит об этом произведении впервые. Эрмин же неохотно кивнула.

— С Хансом Цале мы разучили арию Маргариты, в которой та умоляет ангелов помочь ей, поскольку она отказалась уступить власти Сатаны.

— Какая странная история! — воскликнула Лора.

— Ваше исполнение партии прекрасной Маргариты будет чрезвычайно убедительным, — сказал импресарио.

Со второго этажа донесся плач младенца, потом звук шагов — должно быть, Шарлотта поспешила в комнату к Мукки.

— Мсье, мне нужно подняться к сыну, — сказала Эрмин. — Он проголодался. Думаю, будущей зимой, в это же время, я снова приеду в Валь-Жальбер. Может быть, тогда я смогу подумать о поездке в Квебек, но только не сейчас. Я благодарю вас за похвалы, хотя, думаю, я их уже не заслуживаю. Вы, без сомнения, знаете, что голос — инструмент, который нужно ежедневно тренировать и улучшать. Я же пою очень редко, только для семьи и друзей. До свидания, мсье Дюплесси!

Молодая женщина вышла в коридор и стала стремительно подниматься по лестнице. Разочарованный, Октав Дюплесси встал. Не отрывая взгляда от Лоры, он взял свое пальто и шляпу.

— Мадам, я оставлю вам визитку. Тут мой адрес и номер телефона. Прошу вас, убедите дочь попробовать себя в качестве лирической исполнительницы. Она очень талантлива. Я надеялся, что услышу ее здесь, в вашем доме. Увы! Я потерпел неудачу.

На улице послышался шум — это вернулся Тошан, который возил Ханса Цале в Шамбор на собачьей упряжке. Лаяли собаки, слышался мужской смех. Лора проводила импресарио к входной двери, отметив про себя, что Октав Дюплесси — привлекательный сорокалетний мужчина и говорит без квебекского акцента.

— Вы француз? — спросила она, пожимая ему руку.

— Да, мадам, парижанин. Но мне так понравился Квебек, что я решил здесь остаться. Не будете ли вы так любезны сообщить мне имя вашей дочери?

— Я окрестила ее именем Мари-Эрмин, но вот уже много лет все зовут ее просто Эрмин.

— Эрмин! Я не забуду это имя, оно встречается не часто.

Октав Дюплесси поклонился. В этот момент в дом вошел Ханс Цале и с недоумением воззрился на посетителя. Импресарио вышел, не удостоив пианиста взглядом. Лора прижалась к будущему супругу.

— О, если бы ты только знал, какая упрямица моя дочь! — воскликнула она.

— Лора, этот человек, который только что вышел, он мне не привиделся? Это же Дюплесси, крупная фигура в оперных кругах. Как он очутился здесь, в твоем доме? Я сто раз видел его фотографию в журналах.

— Ты его знаешь? — удивилась женщина. — Он хотел предложить Эрмин контракт, но она ответила категорическим отказом. Мы даже не стали обсуждать детали. Как жаль!

Оба на мгновение представили себя аплодирующими юной певице в одном из лучших залов мира. Ханс с сожалением вздохнул.

— Дюплесси в Валь-Жальбере! — сказал он, целуя Лоре руку. — Я решил было, что грежу наяву. Лора, дорогая, это поразительно!

— У меня есть его визитка. Ты должен поговорить с Эрмин. Ей нельзя из-за собственного упрямства упускать такой шанс. Ребенок не проблема, я смогу всюду ездить с ней и присматривать за малышом.

— Единственным камнем преткновения станет Тошан, вернее, Клеман! Я провел в его компании несколько прекрасных часов. Он умный парень и очень любит природу. Мы много говорили на разные темы, и я пришел к выводу, что для него Эрмин — прежде всего супруга, мать его ребенка. Он любит слушать, как она поет, и охотно это признает. Вот только для него вполне достаточно, если она станет петь в чаще леса и в церкви по воскресеньям.

— Тише! — сказала Лора. — Он идет!

Тошан обивал снег с ботинок о последнюю ступеньку крыльца. Эта его привычка приводила Лору в отчаяние. Входя в дом, он обычно не снимал обуви, а если и снимал, то ходил исключительно босиком.

— Добрый вечер! — сказал он, входя в дом. — Небо низкое, ветер дует с северо-востока, значит утром будет метель. Пойду скажу Эрмин, что завтра мы в Роберваль поехать не сможем.

Лора молча кивнула. Тошан стал подниматься по лестнице, оставляя на каждой ступеньке мокрый след.

— Будь терпеливой, — вздохнул Ханс. — Если он любит Эрмин так сильно, как говорит, то, наверное, сможет понять, что ей нужно развивать свой дар.

— Сомневаюсь, — ответила на это Лора. — И это меня очень расстраивает, потому что Тошан мне нравится, правда. Они прекрасная пара и очень счастливы. Мое материнское сердце говорит, что я не должна расстраивать их упреками в том, что они не оправдали моих надежд. Пусть так и будет, я не хочу ссор под крышей этого дома. И я не стану писать и звонить мсье Дюплесси. Ханс, я все лучше узнаю мою дочь: с ней надо избегать прямой конфронтации. Идем, этим вечером я чувствую себя очень усталой.

В гостиной она улеглась на диван, обитый камчатной тканью. Ханс подложил ей под голову подушку.

— Сыграй мне что-нибудь, — попросила Лора.

— С удовольствием, дорогая.

Он сел и коснулся кончиками пальцев клавиш инструмента. В обычной обстановке Ханс Цале выглядел немного неловким, вероятно, причиной тому были его высокий рост и худоба, но стоило ему устроиться за фортепиано, как он расслаблялся и в его позе появлялось достоинство. Лоре нравилось наблюдать за ним в такие моменты. От отца-датчанина Ханс унаследовал вьющиеся, очень светлые волосы. Черты лица у него были ничем не примечательные, и все же мужчина вполне мог считаться симпатичным, особенно когда его украшала искренняя улыбка. Глаза Ханса из-за толстых линз очков смотрели ласково и были полны природной доброты.

— Сонату Брамса? — предложил он.

— На твое усмотрение. У меня на сердце всегда становится легко, когда я слушаю, как ты играешь.

До возвращения Эрмин пара провела множество приятнейших часов в этой изысканно обставленной гостиной. Они создали уютную и тихую вселенную, в которой чувствовали себя защищенными от всех напастей. Лора не была любительницей прогулок: прекрасные осенние пейзажи и гулкое пение реки Уиатшуан, водопадом спадающей к заброшенному поселку, оставляли ее равнодушной. Стоило выпасть первому снегу, как Лора начинала еще больше ценить свое роскошное жилище.

«На мою долю пришлось так много холода и страха, — думала она. — Я голодала, замерзала, дрожала, услышав, как в ночной тьме воют волки. Теперь у меня есть все права быть счастливой, иметь все самое лучшее, красивое и дорогое».

И все же в этот вечер, слушая негромкие убаюкивающие звуки фортепиано, Лора, глаза которой были закрыты, вдруг ощутила приступ паники. На улице, расшатывая ставни, завывал ветер. Лора открыла глаза и посмотрела на окна. Мирей не задернула зеленые бархатные шторы.

— Ханс! — позвала она. — Ханс, прости, что прерываю тебя, но не мог бы ты задернуть шторы? Я замерзла.

На плечах у нее была кашемировая шаль, ноги укутаны шерстяным одеялом. В комнате пыхтела печь.

— Одну минутку! — поспешил ответить Ханс.

Лора сдержала вздох. Их с Эрмин разговор о смерти Жослина взволновал ее. Им с первым мужем пришлось очень нелегко. Он спас ее от ужасной участи: чтобы не умереть с голоду, Лоре, молодой бельгийской эмигрантке, пришлось торговать собственным телом. Она оказалась во власти жестокого бессовестного человека. Жослин, честный бухгалтер и отпрыск очень набожной семьи, влюбившись в нее, пожертвовал всем. И даже совершил непреднамеренное убийство.

«Чтобы защитить меня и начать новую жизнь, он увез нас с Эрмин в леса. Господи, бедный Жослин! Я принесла ему несчастье. Возможно, он возненавидел меня за то, что с нами стало. Его родители так меня презирали, что не захотели даже познакомиться со мной. Если бы они только узнали, что он покончил жизнь самоубийством, без святого причастия…»

Ханс заиграл снова. Музыка вдруг показалась Лоре такой грустной, что она разрыдалась. Она не могла, не испытывая отчаяния, думать о трагической судьбе того, кого она так любила и… обрекла на смерть.

«Этим летом я поеду на его могилу! Эрмин будет довольна. В сравнении со мной моя дочь — ангел света, спустившийся на землю, чтобы нас утешить. Я буду терпеливее с Тошаном. И больше не буду сердить его, называя Клеманом».

Полная благих намерений, Лора вытерла щеки. Она убедила себя в том, что если будет еще добрее и снисходительнее к тем, кто ее окружает, то Жослин там, на небесах, сумеет ее простить и никогда не станет преследовать.

Валь-Жальбер, суббота, 21 января 1933 года

Пальцы Эрмин пробежали по клавиатуре фортепиано. В гостиной она была одна. Мысли ее перепархивали с предмета на предмет в такт мелодии, которую она наигрывала немного неумело, но без откровенной фальши.

«Прошел почти месяц с того дня, когда к нам приходил этот импресарио, Октав Дюплесси. Лучше бы я не рассказывала об этом Тошану, он так расстроился!»

Она закрыла глаза и стала вспоминать, как это было. Устроившись на кровати рядом с крошкой-сыном, молодая женщина передала мужу суть разговора между нею, Лорой и гостем. Тошан помрачнел.

«Тебе нет необходимости петь на сцене, где бы эта сцена ни находилась! — заявил он решительно. — Работать — это моя обязанность. Я как раз собирался тебе сказать, что нашел работу. На лесопилке, которая поставляет сырье на бумажную фабрику Ривербенда[8], в регионе Альмы. Теперь твоей матери не придется нас содержать. Я буду жить возле фабрики, но по воскресеньям стану приезжать повидать вас с Мукки».

Эрмин возражала и плакала, но Тошан своего решения не изменил. В аргументах у молодой женщины недостатка не было: он будет редко видеть сына, а ей придется спать одной. Но это не помогло. Тошан испытывал такой дискомфорт, находясь с утра до вечера в четырех стенах, что ухватился за первую же возможность оказаться на свежем воздухе, в глубине леса. Он уехал, а Эрмин осталась в доме матери. Потекли безмятежные дни в обществе Лоры, Ханса и Шарлотты. Такое положение вещей весьма радовало домоправительницу: Мирей старалась изо всех сил, подавая изысканные обеды и ужины, восхитительного вкуса полдники. Лора часто приглашала Элизабет с детьми и учительницу разделить с ними трапезу. В уютном красивом доме царила атмосфера покоя и радости. На улице дул ледяной ветер и шел снег, но в доме слышалось успокаивающее пыхтение печей, носились упоительные ароматы готовящихся кушаний.

«Шарлотта так счастлива, что живет с нами! — подумала Эрмин. — Она расцвела и теперь всегда весела, часто смеется. И стала прекрасной нянюшкой для Мукки».

Но, несмотря на столь приятные мысли, молодая женщина с трудом сдерживала слезы. Она не могла запретить себе мечтать, взволнованная обещаниями славы, которыми так щедро сыпал импресарио в этой самой гостиной. Целый мир возник в ее мечтах благодаря соблазнительным речам Дюплесси: волшебный мир лучших театральных сцен с их яркими огнями! Прекрасный оркестр, готовый по первому мановению дирижерской палочки заиграть одну из знаменитых арий…

У Эрмин хватало воображения, чтобы представить себе кулисы, ложи, яркие костюмы, расшитые цехинами и золотой тесьмой.

«Если бы мне пришлось играть роль Чио-Чио-сан, этой несчастной японки, брошенной возлюбленным-американцем, мне бы понадобился черный парик и соответствующий макияж. Какая я глупая, мне бы не дали эту роль, ведь у меня голубые глаза… Но, быть может, зрители не видят, какого цвета глаза у исполнительницы?»

В груди ее родился вздох сожаления. В доме было очень тихо. Малыш спал наверху. Лора, как обычно после полудня, тоже прилегла отдохнуть. Шарлотта, у которой теперь была собственная комната, открыла для себя удовольствие рисования. Была суббота, день, свободный от уроков. Девочка ходила в школу, где училась читать, поражая своими успехами учительницу, мадемуазель Лемэ[9], серьезную, набожную и очень добрую девушку.

«Я не могу петь! Я растревожу весь дом, но мне так хочется! — сказала себе Эрмин. — Так хочется!»

Она бесшумно встала с табурета. Оделась потеплее, решив немного пройтись по улице. С темно-серого неба спадал тяжелый занавес из снега. Стволы деревьев и очертания домов тонули в обширном белом море. На расстоянии метра уже невозможно было что-либо разглядеть. Было довольно холодно, но Эрмин, выросшая в краю с суровыми зимами, к этому давно привыкла.

В розовой шерстяной шапочке, с повязанным вокруг шеи шарфом, обутая в высокие, подбитые мехом сапожки Эрмин скользнула под сень кленов, растущих у дома матери. Она пошла по расчищенной Арманом тропинке: по утоптанному снегу шагать было намного легче. Молодой женщине хотелось уйти как можно дальше от жилых домов. Одолев порядка сотни метров, она остановилась. Желание петь было настолько велико, что причиняло боль. Осмотревшись и убедившись, что вокруг ни души, Эрмин запела полную надежды арию прекрасной Баттерфляй, поджидающей возвращения своего возлюбленного:

В ясный день желанный

Пройдет и наше горе,

Мы увидим в дали туманной

Дымок, вон там, на море.

Вот корабль, весь белый,

В порт входит плавно…

Она выучила ее сама, без помощи Ханса, хотя музыкант часто предлагал ей позаниматься, чтобы потренировать голосовые связки. Электрофон последней марки, купленный Лорой, стал для нее механическим учителем. Каждое утро Эрмин слушала записи оперных партий, упиваясь вокальным мастерством артисток, чьи имена она знала на память. Ее любимым композитором оставался Пуччини, автор «Тоски», «Богемы» и «Мадам Баттерфляй».

Эрмин отдалась эмоциям. Она достигла нот редчайшей силы, чистых, как хрусталь. Дрожащая, с закрытыми глазами, Эрмин представляла себя в огнях рампы, одетой в шелковое кимоно, поэтому, закончив арию, не удивилась бы, услышав бешеные овации восхищенной публики. Но все дело было в том, что кто-то на самом деле ей аплодировал!

Молодая женщина в растерянности огляделась. Никого. Только белое покрывало снега, густо сыплющиеся с неба снежинки, пушистые деревья…

— Кто здесь? — спросила она.

В тот момент, когда Эрмин уже решила, что стала жертвой галлюцинации, из-за ствола огромной сосны вышел мужчина на лыжах. На нем была толстая шерстяная куртка в шотландскую клетку, а волосы его прятались под меховой шапкой. Незваный слушатель подошел поближе.

— С каких это пор ты, Мимин, поешь серенады птицам? Или, может, ты так старалась ради волков?

Сперва она узнала насмешливый низкий голос, а потом и слегка надменное лицо.

— Симон? — удивилась Эрмин. — Симон, это правда ты?

— Конечно я! Приехал к родителям на несколько дней.

Юноша, старший из сыновей четы Маруа, внешне был копией своего отца, Жозефа, вот только улыбался намного чаще и был чуть выше ростом. Эрмин относилась к нему как к брату. Когда монахини стали искать кормилицу для малышки, найденной на пороге их монастырской школы, Элизабет как раз отняла от груди восемнадцатимесячного Симона. Мальчик сперва ревновал, но быстро привязался к белокурой голубоглазой Эрмин.

— Симон! А я отправила тебе поздравительную открытку в Монреаль! У тебя отпуск?

— Да. И, как видишь, я решил устроить себе пешую прогулку. Мне очень хотелось повидать маму и братьев. Эдмон сильно вырос. И Арман тоже.

— Арман уже совсем взрослый парень! Он работает у мамы вместо Селестена, того противного типа, которого она уволила.

Они смотрели друг на друга — оба взволнованные, радостные. Последний раз они виделись полтора года назад, в конце лета 1930 года. Благодаря помощи Лоры Симону удалось уехать на работу в Монреаль. Она дала ему рекомендательное письмо к старшему мастеру принадлежавшего ей завода.

— Ты до сих пор не выбрал себе невесту? — шутливо спросила Эрмин. — А может, приехал, чтобы объявить родителям о скорой помолвке?

Симон, весьма видный юноша, имел успех у девушек. Однако, услышав вопрос Эрмин, он только досадливо поморщился:

— Никаких невест нет и в помине! У меня совсем мало времени на развлечения. Проводишь меня, Мимин?

Он по-братски взял ее за руку. Эрмин вспомнила, как упорствовал Жозеф в своем желании их поженить, чем огорчал Элизабет, считавшую, что союз супругов должен строиться на любви, а не на дружбе.

— Ты отличный парень, Симон! — сказала молодая женщина. — Я очень, очень рада тебя видеть!

Симон расхохотался. Рядом с ней он чувствовал себя так, словно вернулся в детство. Вспомнились их с Эрмин совместные прогулки по снегу на лыжах, их ссоры, игры.

— А ты вышла замуж и стала мамой! — сказал он весело. — Я получил фотографию твоего сына. Давно не видел таких толстых щечек! Я завидую тебе, Эрмин, ты все-таки вышла за своего Тошана, за того, кого любишь. Я обязательно с ним познакомлюсь. Вы здесь с Рождества?

— Да. Приходи к нам на кофе! Завтра воскресенье, Тошан будет дома. Он не хочет обременять мою мать, поэтому нашел себе работу.

— Я его понимаю! — отрезал Симон. — В этой жизни нужно иметь чувство собственного достоинства! Думаю, мы с ним станем добрыми приятелями.

— Добрыми приятелями… — повторила Эрмин. — Я не слышала этого выражения сто лет! Так всегда говорили в Валь-Жальбере, но теперь жителей здесь осталось совсем мало. А мама, Ханс и Мирей не знают ни слова из нашего местного говора.

Так, болтая обо всем на свете, они подошли к дому Лоры. Входная дверь тотчас же отворилась, и показалась Мирей с закутанной шарфом головой.

— Эрмин, куда ты запропастилась? — зачастила она. — Ребенок уже десять минут плачет от голода! Мы никак не можем его успокоить!

— Иди скорее! Я отсюда слышу крик твоего малыша, — с улыбкой сказал Симон. — Голос у него неслабый! А ты, должен сказать, поешь все так же здорово. В Монреале я читал все афиши, надеялся увидеть твое имя. Песня, которую ты сейчас пела в лесу, просто великолепна!

— Спасибо! Приходи завтра к нам на обед вместе с Бетти и мальчиками. Я спою для вас. Этого мне никто не может запретить…

Последние слова Эрмин произнесла так тихо, что Симон не заметил в ее голосе горьких ноток. Он поцеловал ее в щеку и направился к монастырской школе, а оттуда — к дому родителей на улице Святого Георгия.

«Бетти, конечно, очень рада, что Симон приехал. Она так по нему скучает», — подумала молодая женщина.

Она уже вошла в дом и сняла сапожки и шубку. Дом полнился гневным плачем Мукки. Навстречу Эрмин выбежала Шарлотта.

— Поторопись, он так плачет, что стал весь красный! — сообщила она.

Лора пыталась укачать вздрагивающего всем телом младенца, чье маленькое личико сморщилось в приступе инстинктивного гнева. Эрмин заметила, что щеки матери мокры от слез.

— Что случилось, мама? — удивленно спросила она.

— Мне стало страшно! Что, если бы он задохнулся, надрываясь от крика? Если ты собираешься завести привычку уходить из дома без предупреждения, приучи сына сосать из бутылочки.

Немного обиженная словами матери, Эрмин расстегнула корсаж и приложила малыша к груди. Тотчас же воцарилась полнейшая тишина.

— Это странно! — сказала Эрмин. — Он должен был бы еще спать. Что-то его разбудило. Прости меня, мамочка, мне просто захотелось немного прогуляться по лесу. Я не подумала, что ты будешь волноваться.

— Сейчас я расстраиваюсь из-за каждой мелочи, — согласно кивнула Лора. — Я почувствовала себя совершенно беспомощной, глядя на нашу плачущую крошку! Шарлотта хотела укачать Жослина, но я его не отдала.

Эрмин промолчала, но про себя подумала, что девочке, скорее всего, удалось бы успокоить младенца.

— Мама, Симон приехал. Мы встретились в лесу, я как раз пела. Для этого я и вышла. Не хотела вас беспокоить.

Лора с обидой посмотрела на дочь.

— Ты сможешь петь, сколько захочешь, если подпишешь контракт с мсье Дюплесси. Ситуация становится гротескной, Эрмин! Господь наделил тебя уникальным даром! Если так пойдет и дальше, твой голос понадобится тебе только для того, чтобы созывать детей к столу, стоя на пороге хижины, затерянной в чаще леса! Я не заговаривала об этом раньше, потому что не хотела тебя расстраивать, однако Тошан не имеет права портить тебе жизнь!

— Но он ее совсем не портит! — возразила молодая женщина.

— Ну-ну! Для начала, зачем ему понадобилась работа, которая заставляет его жить вдалеке от тебя и Мукки? Он мог бы заняться чем-то полезным и здесь.

Эрмин поморщилась, отметив про себя, что мать назвала ее малыша Мукки, а не Жослин. С некоторых пор Лора перестала произносить вслух имя бывшего супруга.

— Что с тобой, мама? — воскликнула молодая женщина. — За последние пару недель ты сильно переменилась. Говори что угодно, только не обвиняй Тошана в том, что он мешает мне петь. На первых порах ты относилась к нему очень хорошо, но теперь мне кажется, что ты терпеть не можешь моего мужа!

Лора молча вышла из комнаты. В коридоре она разрыдалась. Женщина тщательно скрывала от дочери истинную причину своих терзаний.

«Я не могу рассказать Эрмин, что со мной происходит! — испуганно думала она, спускаясь по лестнице. — Оказавшись в объятиях Ханса, я думаю о Жослине, мне кажется, что он смотрит на нас с небес. И теперь я жалею, что мальчика назвали его именем. Если кто-то произносит его вслух, меня оторопь берет. Господи, а ведь я так радовалась предстоящей свадьбе с Хансом, радовалась, что приехали Эрмин с Тошаном! А теперь все пошло кувырком! Думаю, мне бы стало легче, если бы я куда-нибудь уехала, хотя бы на время. Этим летом мы поедем в Квебек, чего бы это ни стоило. Мне нужно развлечься, посмотреть на людей».

Ханс читал в гостиной. Он нежно посмотрел на Лору, когда та вошла в комнату.

— Почему ты плачешь? — спросил он. — Поссорилась с Эрмин?

— Я засыпала ее глупыми упреками, — призналась Лора. Подойдя к печке, она стала греть ладони, потирая их друг о друга. — Думаю, мне просто надоела зима. Мы все время вынуждены сидеть в доме, окруженные снегом и холодом.

— Совсем недавно тебе это нравилось…

Лора кивнула. Внезапно она почувствовала, что присутствие Ханса ей неприятно. Официально он жил в ее доме на правах гостя и друга семьи, но пятьдесят оставшихся в Валь-Жальбере жителей с некоторых пор находили столь продолжительное его пребывание здесь неприличным.

— Думаю, я чувствую себя дискомфортно потому, что мы перестали быть в доме одни, Ханс, — сказала она тихо. — Ты больше не спишь рядом, и мне снятся кошмары. Но Эрмин не сможет этого понять. Она была бы шокирована, узнав, что мы спим вместе.

Услышанное удивило пианиста. Он закрыл журнал, который листал, и поправил очки. Ханс чувствовал себя польщенным, и, кроме того, слова Лоры его растрогали.

— Значит, тебе так меня не хватает? — едва слышно спросил он, поглаживая ее по щеке. — Для меня тоже очень мучительно просыпаться и видеть, что тебя нет рядом. Но сегодня я приду к тебе, несмотря ни на что.

— Приходится прятаться, как будто мы делаем что-то плохое, — пожаловалась Лора. — Нам нужно поскорее пожениться, этой же весной!

— Конечно, дорогая! Я с тобой полностью согласен.

Воскресенье, 22 января 1933 года

Стоя у кухонного окна, Эрмин смотрела на проложенную Арманом Маруа дорожку в снегу, надеясь увидеть Тошана. Пятнадцатилетний мальчик с усердием исполнял обязанности «фактотума»[10], как любила говорить Лора. Прежде эту работу делал Селестен, уволенный за то, что стакнулся с Жозефом Маруа. Укачивая на руках сына, молодая женщина вполуха слушала разглагольствования домоправительницы.

— Элизабет и этот ворчун Жозеф вполне могут снова заговорить с мадам о своем сыне, — сказала Мирей, помешивая в кастрюле сливочный соус. — Арман легко справляется с работой, которая по силам взрослому мужчине. Но он еще не взрослый, поэтому мадам не нанимает его по-настоящему, а его родители считают, что он слишком мало получает. Я же полагаю, мадам Лора и так чересчур добра к нему. Она купила этому сорванцу набор инструментов. Признай, Эрмин, он ведь сорванец!

— Я бы сказала, что он не слишком изменился, — ответила та. — Арман всегда был рассеянным, плохо учился в школе. Что он действительно любит — так это мастерить и разбираться, как устроены механические приборы. Видела бы ты, сколько всего мальчик отыскал в окрестностях фабрики! Он ходит туда тайком, с котомкой, и собирает болты и гвозди. Но по своей природе он хороший парень.

— Тебя послушать, все люди — добрые и хорошие, — вздохнула Мирей. — А я тебе скажу, что мадам не сможет всю жизнь обеспечивать этого парня работой. А уж какой он лакомка! Если бы я за ним не присматривала, он бы давно съел все запасы в кладовке.

Разговор был, в принципе, ни о чем, однако он отвлекал Эрмин от ее единственной заботы: Тошан не вернулся в дом тещи вчера вечером. Хотя раньше ему не могли помешать ни снегопад, ни холод, ни метель. Он считал, что просто обязан провести выходной день с семьей.

«А я попросила маму устроить праздничный обед, чтобы Симон мог познакомиться с моим мужем, — печально подумала Эрмин. — Но где же он, мой муж? Я так ждала его вчера вечером! Мукки спал всю ночь, и было бы столько времени для нас двоих!»

Она успела соскучиться по поцелуям и ласкам Тошана. Молодая женщина с нетерпением ждала его, ждала нежных объятий, предварявших неистовое взаимное наслаждение.

— Он мог бы прислать телеграмму! — сказала она вполголоса.

— Твой красавец индеец? — не упустила случая подразнить ее Мирей. — Скоро полдень, стол накрыт, вот-вот все вернутся из церкви. В такую погоду наверняка было бы приятно съездить в Шамбор!

На улице ярко светило солнце, и его ослепляющие лучи превращали пейзаж в сверкающую феерию. После недели снегопадов соскучившиеся по чистому небу прихожане поселка, в котором теперь не было собственной церкви, отправились к мессе в ближайший муниципалитет.

— Не расстраивайся так, Эрмин! Тошан приедет точно к обеду, вот посмотришь!

— И почти сразу станет собираться назад! — пожаловалась молодая женщина. — Нет, Мирей, он не приедет. Мукки улыбается, как ангелочек, а его отцу нет до этого никакого дела. А ведь мог бы подумать о сыне!

Домоправительница попробовала соус на вкус. Удовлетворенно прищелкнув языком, она подошла и погладила малыша по щечке.

— В такой уж стране мы живем, моя крошка, — сказала она с улыбкой. — Мужчинам приходится без конца странствовать по лесам.

— С Тошаном могло случиться несчастье, — сказала Эрмин. — Я всегда о нем беспокоюсь, люди в городе часто нарочно заводят ссоры с метисами.

Мирей как раз искала подходящие слова, когда с крыльца до них донесся мужской голос. Эрмин услышала лай собак. Передав ребенка домоправительнице, она бросилась в холл.

— Тошан! — воскликнула она при виде своего молодого супруга. — Господи, я так боялась за тебя!

Она прижалась к нему, но муж не сомкнул объятий. Эрмин сама обняла его, разочарованная такой встречей. Сердце молодой женщины сжалось. Тошан издал едва слышный стон.

— Что с тобой, Тошан? Ты поранился?

— Да, болит плечо. Я позже объясню. А пока пойду помоюсь. Где Мукки?

Тон его был серьезным, в нем слышался упрек. Эрмин не смогла сдержать раздражения.

— Я-то не бросила твоего сына! — сказала она сквозь зубы. — Я каждый день по многу раз кормлю его, меняю ему пеленки, баюкаю. Или ты хочешь, чтобы я постоянно носила его за спиной, как индианка? Я отдала его Мирей, чтобы тебя встретить. А ты не слишком торопился повидать своего ребенка, иначе бы приехал еще вчера вечером!

Она с трудом сдерживала слезы разочарования. Тошан смотрел на жену с недоумением.

— За младенцами ухаживают женщины, это не мужское дело, — отрезал он. — И хорошая мать ни на секунду не оставляет своего малыша!

— И это говоришь ты, ты! — с угрозой воскликнула молодая женщина, а потом разразилась рыданиями. — Приезжаешь весь всклокоченный, раненый, в измазанных грязью штанах, и единственное, о чем ты думаешь — это как бы меня отчитать! Я хорошая мать, я всем пожертвовала ради тебя и нашего сына!

Тошан покачал головой и пошел вверх по лестнице. В холл бесшумно вошла Мирей.

— Бери малыша и иди наверх, помирись с мужем! — шепнула она на ухо молодой женщине. — У него случилось что-то серьезное. Выгляни в окно, он не распряг собак.

Эрмин по-настоящему испугалась. По приезде Тошан всегда отводил своих собак в обустроенный специально для этих целей сарай, кормил и заботился о них.

— Значит, он собирается сразу уехать! — воскликнула молодая женщина. Мирей посмотрела на нее с сочувствием. — Я ему помешаю, я не дам ему этого сделать!

Прижимая к груди спящего Мукки, она бросилась вверх по лестнице. Раздетого до пояса Тошана она нашла в ванной комнате. На левом плече у него зиял глубокий порез.

— Что случилось? — спросила Эрмин. — Скажи, ты побудешь с нами сегодня? Почему ты оставил сани и собак у крыльца?

Ребенок у нее на руках проснулся и недовольно заплакал.

— Дай ему грудь, потом поговорим! — бросил Тошан.

Он промыл рану медицинским спиртом и наложил повязку.

— Твой сын кушал двадцать минут назад, — сказала Эрмин. Она стала баюкать малыша, и тот быстро заснул снова. Молодая женщина поспешила уложить его в кроватку и вернулась к мужу.

— Я помогу тебе с перевязкой, — предложила она, смягчившись. — Не сердись на меня, просто я очень волновалась. Я думала, мы проведем зиму вдвоем, в тепле. А тебя никогда нет дома!

— Вчера вечером у меня выкрали собак! Я остановился выпить кофе в одном из кафе в робервальском порту. Я слышал рычание своих собак, но подумал, что они, как обычно, дерутся забавы ради. А когда вышел, то увидел сани без упряжки. Целую ночь я их искал!

Все это было сказано весьма сухим тоном.

— И ты их нашел?

— Конечно, иначе на чем бы я приехал? Ворами оказались парни с гидроэлектростанции в Исль-Малине, что недалеко от Альмы.

— Но зачем они это сделали? Хотели продать твоих собак?

— Нет. Они хотели помешать мне выиграть пари!

Заинтригованная, Эрмин помогла мужу надеть чистую рубашку. Она не забыла, что скоро все соберутся на семейный обед, почетным гостем на котором должен стать Симон.

— Какое пари? Тошан, скажи мне правду!

— В четверг я выпил с ними по маленькой. У каждого из них тоже есть сани и упряжка. Они предложили устроить гонку: из Роберваля через озеро Сен-Жан доехать до Перибонки без остановок. Выиграет тот, кто вернется первым. Расстояние равно приблизительно восемнадцати английским милям. Я поставил на собственную победу двадцать долларов. Я знаю Дюка, моего вожака, он побивает все рекорды. Гонка назначена на завтра, понедельник, мы все отпросились с работы. Мой патрон тоже сделал свою ставку.

Эрмин с недоумением, к которому примешивались разочарование и печаль, смотрела на мужа.

— Завтра у тебя выходной и ты не останешься со мной и Мукки?

— Я с вами сегодня! На что тебе жаловаться? Ты же не собираешься приковать меня к себе цепью?

Тошан выглядел совершенно сбитым с толку, и, похоже, не понимал, почему она расстроилась. У Эрмин появилось странное чувство, будто она его не узнает. За этого ли отстраненного, надменного, даже дерзкого мужчину, который решил доказать кому-то свое превосходство, даже не спросив ее мнения, она в свое время вышла замуж?

— Двадцать долларов — огромные деньги! — сказала молодая женщина, стараясь подавить подступившие к горлу рыдания. — И это ведь очень опасно!

— Ты прекрасно понимаешь, что нет! В это время года лед толстый. Не трать времени на пустые разговоры, я все равно буду участвовать в гонке. Речь идет о моей чести.

— Ты меня больше не любишь! — сказала Эрмин, присаживаясь на кровать. — Ты изменился, а раньше был таким заботливым и ласковым! Ты даже не посмотрел на нашего сына, а я ведь связала для него новую кофточку и штанишки. Мне здесь больше нечем занять себя, кроме как вязанием!

— Я всегда думал, что женщинам нравится проводить время в доме, у очага. Если тебе скучно, шей одежду для нашего сына. Летом она ему понадобится.

Тошан пригладил волосы и собрал их на затылке. Эрмин все так же плакала. Муж не сказал ни слова в свое оправдание, когда она заявила, что он ее разлюбил.

— Значит, наша история любви закончилась? — с рыданием спросила она.

— Эрмин! Не говори глупостей! Я женился на тебе, потому что любил тебя. Ты — моя жена и останешься ею до моей смерти. Конечно, я тебя люблю! — сказал он.

Она выглядела такой жалкой с покрасневшими веками и дрожащими губами, что он встал перед ней на колени и взял в свои большие теплые ладони ее лицо.

— Девочка моя! Я-то был уверен, что ты счастлива, живя с матерью, Бетти и Шарлоттой! Тала не жалуется, когда я ухожу из дома на многие месяцы. У нее остаются родственники — сестры, племянницы!

— Я вышла замуж, чтобы жить со своим мужем! — ответила на это Эрмин. — Но, похоже, мне это вряд ли удастся.

Она бросилась к нему на шею. Пальцы Тошана, лаская, пробежали по спине супруги, потом коснулись ее налитых молоком грудей, все такой же тонкой талии.

— На тебе очень красивое платье, — заметил он. — Может, чересчур облегающее… Под ним угадывается твое тело.

— Оно из ангорской шерсти, — сказала Эрмин. — Мама его больше не носит. В нем тепло, и цвет мне к лицу.

Он поцеловал одну из ее округлых грудей, обтянутых белым вязаным полотном.

— Это платье цвета снега, — пробормотал он. — Что, если мы полежим немного под одеялом?

— Сейчас? Уже пора спускаться к обеду. Я только что слышала голос мамы, они уже вернулись. Я пригласила к нам Симона, старшего из сыновей Маруа. Он очень хочет с тобой познакомиться. Мирей все утро готовила. На обед она подаст куриное фрикасе под белым соусом с картошкой и гороховый суп со сливками. А на десерт — пудинг с изюмом.

— Я, конечно, голоден, но охотнее всего начал бы с тебя! — не сдавался Тошан, осыпая легкими поцелуями ее шею.

— Позже, когда приляжем отдохнуть после обеда! — пообещала она, успокоенная, радостная оттого, что он рядом. — Но скажи мне, как ты умудрился пораниться? Или тебя ударили ножом? Те парни, которые украли твоих собак, они были пьяны? Расскажи мне все!

— Черт бы их побрал! Это была всего лишь гадкая шутка. Они спрятали моих псов в ангаре. Я поранился не в драке, а по дороге обратно в Валь-Жальбер. Я слишком торопился. Решил срезать путь, и, когда ехал через лес, ветка вспорола мне плечо через куртку. Но это ничего. А собак я не распряг, потому что спешил увидеть тебя. Пойду отпущу их, а уже потом сяду за стол.

«Потому что спешил увидеть тебя!» Волна счастья накрыла Эрмин, на душе у нее стало легко и радостно. Она почти жалела о том, что устроила званый обед, потому что из-за него они не могли остаться наедине прямо сейчас. Супруги обменялись долгим страстным поцелуем — обещанием любовной схватки, в которой они, задыхающиеся и дрожащие от желания, сойдутся, вне всякого сомнения, еще задолго до наступления ночи.

* * *

За обеденным столом царило оживление. Все присутствующие пребывали в прекрасном расположении духа. Тошан и Симон сразу прониклись друг к другу симпатией. Разделявшая их разница в пять лет не мешала им шутить на одни и те же темы. Они с удовольствием сравнивали свои нынешние занятия и посмеивались над начальниками.

Ханс с улыбкой внимал их диалогу, отдавая должное своей порции куриного фрикасе. Лора ела без аппетита, но старалась быть как можно внимательнее к старшему сыну Бетти и Жозефа. Симон был неплохо воспитанным, приятным во всех отношениях юношей, к тому же он привез ей новости из Монреаля, от управляющего заводом, и не упустил случая еще раз поблагодарить за то, что получил работу в таком хорошем месте.

— Я кое-что откладываю, и это благодаря вам, мадам Лора. Я рад, что Арман тоже подрабатывает. С вашей стороны это очень великодушно — взять его к себе на службу.

Эрмин лучилась радостью. Сидя между матерью и мужем, она наслаждалась теплой семейной атмосферой. Тошан своими поцелуями развеял ее гнев и страхи. Она любовалась великолепной посудой с золотыми каемками, хрустальными бокалами, блюдами, наполненными аппетитной едой. Эмоции, отражавшиеся на личике Шарлотты, которая смотрела на все с таким восхищением, приводили Эрмин в восторг.

«Я заблуждалась, считая, что хочу стать певицей, — подумала молодая женщина. — Как только Тошан оказывается со мной рядом и я могу наслаждаться заботой о сыне, вдоволь болтать с Шарлоттой и мамой, — мое счастье становится полным. Что я стала бы делать в Квебеке или где-нибудь еще, вдалеке от моего поселка? Я предпочитаю жизнь честной и преданной супруги. Это такое наслаждение — прижимать к груди младенца…»

Она представила себя окруженной малышами: Мукки, темноволосый и неутомимый, ласковая белокурая девочка, еще один мальчик, и еще одна девочка… Она будет петь, но для них, для ангелочков, которых пошлет ей небо.

«Как не устает повторять Бетти, дети — вот истинное богатство, — подумалось Эрмин. — Если Октав Дюплесси снова приедет к нам, я так ему и отвечу! Скажу, что желаю только одного — быть мамой и с любовью заботиться о своих детях, по субботам печь им сладости, а остальную неделю шить!»

Восклицание будущего отца этой многочисленной семьи вернуло ее к реальности. Тошан как раз рассказывал Симону о предстоящей гонке и о том, как у него украли упряжку.

— И ты им поверил, этим парням? — прыснул со смеху Симон. — Что кража собак — это шутка? Я думаю, они хотели вставить палки тебе в колеса, то бишь помешать. Они лихие ребята, это мое мнение!

— Может, и так, но у меня собаки лучше, чем у них, — отозвался Тошан. — И они это знают.

— Тошан, вы всерьез собираетесь участвовать в этой гонке? — вмешалась в разговор Лора. — Но ведь это, по меньшей мере, неосмотрительно!

— Такие пари заключались и выигрывались и до меня, — возразил Тошан. — Лед сейчас крепкий. Если я выиграю, то получу пятьдесят долларов.

— Только что ты говорил о двадцати, — удивилась Эрмин. — Двадцать — уже много! Но пятьдесят… Ты хорошо подумал? Это же без малого твоя заработная плата за месяц! И если ты проиграешь, тебе придется отдать им эти деньги! У тебя они есть?

— Я не проиграю! — с уверенностью в собственных силах заявил Тошан. — Если бы это было не так, я бы не спорил.

— Даже будь я склонен к авантюрам — не стал бы так рисковать! — прокомментировал услышанное Ханс Цале, по натуре человек весьма экономный.

Эрмин подавила вздох. Ей тоже не нравилась эта идея с гонками через озеро, но она не хотела ссориться с мужем, а потому промолчала. Симон же, наоборот, преисполнился энтузиазма. Юная копия Жозефа Маруа, своего отца, только куда более жизнерадостный, он заглянул своими ореховыми глазами в черные очи Тошана.

— Я приду на это посмотреть! — объявил он. — И поставлю на тебя, зять! Я смело могу называть тебя зятем, потому что Мимин мне как сестра. И твою жену возьму с собой, чтобы она смогла присутствовать при старте. Запряжем Шинука и поедем. Ты согласна, Мимин? Прогулка пойдет тебе на пользу!

— Тогда возьмем с собой и Мукки! — согласилась Эрмин, обрадованная этим предложением. — Если будет солнечная погода, я поеду с удовольствием!

— Если так, то мы тоже поедем! — добавила Лора. — Может, даже в автомобиле.

— Снег хорошо утоптан, и, если аккуратно вести машину, проблем не будет, — заверил ее Симон.

Мирей принесла десерт. С характерной для нее непосредственностью экономка вступила в разговор, отрывки из которого улавливала, когда время от времени входила в комнату с блюдом или столовыми приборами.

— Ничего особенного вы, мадам, да и ты, Эрмин, там не увидите: разве что полдюжины сорвиголов, несущихся по озеру и кричащих на своих собак. Бедные звери, ведь бежать-то сломя голову приходится им! Я родилась в Тадуссаке, и, скажу я вам, мой отец не изнурял понапрасну своих собак. Когда лед становился крепким, он охотился на тюленей. Я была шестым ребенком в семье и с четырнадцати лет служила в большой гостинице, в которой могли поселиться за раз три сотни человек[11]. Уже в то время в наши края приезжали туристы.

Мирей могла без устали рассказывать о своем детстве, проведенном в Тадуссаке, одном из старейших поселений Квебека. Лора, Ханс и Эрмин не раз слышали о красотах залива, в котором еще в шестнадцатом веке по приказу короля Франции Генриха IV основали одну из крупнейших в стране факторий[12].

— Может, поедешь с нами, Мирей? — предложила Лора. — Ты почти не выходишь из своей кухни!

— Господь мне свидетель, мадам, но зимой любой прогулке я предпочту посиделки у печки, и не важно, солнечный день за окном или пасмурный.

Домоправительница вышла. Шарлотта подмигнула Эрмин, и молодая женщина дружески подмигнула в ответ.

— Пока мы будем в городе, Мирей приготовит для нас прекрасный ужин! — сказала Эрмин.

Симон с Тошаном продолжали обсуждать предстоящую гонку. В ожидании кофе Ханс сел за фортепиано. Лора коснулась плеча дочери.

— Дорогая, может, споешь нам что-нибудь? — попросила она. — Симон не слышал твоего рождественского выступления. Ты так хорошо поешь эту арию из «Лакме»! Тошану она тоже понравится, ведь это история об индусах, которые живут в лесу.

— Ты говоришь о «Dov’è l’Indiana bruna»? Нет, мама, я не могу. Ноты слишком высокие, у меня разболится горло, я ведь уже много дней не репетировала. И потом, Мукки может проснуться. А он так хорошо спит…

Раньше она никогда не отказывалась петь под таким предлогом. Лора с удивлением воззрилась на дочь, потом перевела взгляд на стоящую на диване ивовую, овальной формы корзинку, застеленную цветастой тканью, в которой спал ее внук.

— Малыш засыпает, когда ты поешь, и голос твой в полном порядке, — обиженно возразила Лора. — Скажи лучше, что ты отказываешься пользоваться тем, что другие называют Божьим даром, уникальным и драгоценным!

— Прости, мама, но сегодня я не хочу петь ни арию из «Лакме», ни что-либо другое!

И молодая женщина отвернулась от матери, сделав вид, что с увлечением слушает Тошана, который объяснял, как в свое время дрессировал Дюка, вожака собак. Лора со слезами на глазах подошла к сидевшему за фортепиано Хансу.

— Какое грустное у тебя лицо, — констатировал тот. — А ведь обед прошел прекрасно. Что случилось?

— Я перестала понимать собственную дочь! Она только что отказалась спеть арию из «Лакме».

— Не суди ее слишком строго, — ответил на это музыкант. — Партия очень трудная, нужно брать высокие ноты. Лора, дорогая, не порти себе воскресенье. Эрмин счастлива своим материнством, супружеством. Ей всего восемнадцать! Когда она отнимет ребенка от груди, то изменит свое мнение.

Ханс замолчал. Мирей ввела в гостиную Элизабет Маруа, приглашенную на кофе. Их добрая подруга и соседка несла на руках маленькую дочь Мари в красивой шерстяной шапочке. Восьмилетний Эдмон вбежал в гостиную следом за матерью.

— Пострел, ты не вытер как следует подошвы о коврик! — проворчала домоправительница. — А я-то оставила тебе такой большой кусок пудинга!

Элизабет рассыпалась в извинениях. Хорошая хозяйка, она понимала и разделяла недовольство Мирей.

— Эд слишком торопился повидать Шарлотту! — смущенно добавила она в качестве оправдания.

Эрмин улыбкой успокоила ту, которая заботилась о ней столько лет. Они все так же с полуслова понимали друг друга и питали друг к другу самые теплые чувства, тем более что и интересы у них были общие — у обеих на руках по младенцу.

— Здравствуй, Мимин! Я, признаться, всю ночь не сомкнула глаз! У Мари прорезался зубик, и она все время плачет. Засыпает, только если я беру ее на руки.

— У нее уже режутся зубки! — восхитилась Эрмин. — А ведь ей нет еще и шести месяцев! Бедная моя Бетти, у тебя и правда круги под глазами, ты выглядишь усталой!

— У всех моих детей рано режутся зубы, тебе ли этого не знать! Ты в свое время протирала десны Эдмону сиропом мальвы[13], который делали монахини. Как было хорошо, когда они жили рядом с нами!

Так, болтая, они прошли в столовую. Симон встал, чтобы помочь матери устроиться за столом.

— Мама, садись скорее! Моя маленькая сестричка наконец угомонилась? Я мечтал на нее посмотреть, но в мою первую ночь здесь она все время плакала. Говорю вам, у нее голосок не хуже, чем у Мимин! Папа будет на седьмом небе от счастья, ведь у него вырастет собственная Ла Болдкж[14]!

Все собравшиеся засмеялись. Представить себе крошку Мари, розовощекую и пухленькую, в роли популярной певицы со слегка скандальной репутацией — что может быть забавнее? Симон, гордый своим успехом, продолжал:

— Ну, может, не такой, как у Мимин, тут я хватил лишнего! Ни у кого нет такого чистого тембра, такого сильного голоса! Представьте, вчера подхожу я к поселку и вдруг слышу прекрасное пение. Сперва я решил, что это, наверное, поет какая-нибудь лесная фея, а оказалось — Эрмин. Я никогда не слышал таких высоких, чистых нот. Ты сказала, что это из «Мадам Баттерфляй», да, Мимин? Когда она ждет корабль? Она ведь японка?

Симон не сразу заметил, что Эрмин смутилась, а Лора поджала губы в молчаливом возмущении. Он только хотел показать, что тоже неравнодушен к хорошей музыке.

— Это ария «В ясный день желанный», — проговорила своим звонким голоском Шарлотта.

— И ее исполняют только самые лучшие сопрано мира, — не без умысла заметил Ханс Цале.

— Разумеется, лучшие! — вздохнула Лора и встала. — Мне нехорошо, пойду прилягу.

Быстрым шагом она покинула комнату. Эрмин, покраснев, обдумывала ситуацию. Своей ложью она обидела мать.

— Я сболтнул лишнее? — обеспокоенно спросил Симон.

Ханс стал торопливо разливать кофе. Элизабет, которая поняла, что случилось недоразумение, не решалась ни о чем спрашивать.

— Ты ни при чем! — отрезал Тошан. — Идем, покажу тебе собак! Когда получу выигрыш, куплю себе еще две!

Молодые люди вышли, даже не притронувшись к своим чашкам. Эдмон собрался было увязаться за ними, но Шарлотта предложила ему поиграть «в лошадки», одну из самых любимых малышами игр. Дети вернулись в гостиную, и Эрмин оказалась в обществе Ханса и Элизабет.

— Мне показалось, Лора обиделась, — сказала последняя тихо. — Может быть, мы с детьми пришли некстати? Хотя нас пригласили именно на это время…

— Нет, Бетти, это я во всем виновата, — успокоила подругу молодая женщина. — Я отказалась петь, когда мама меня попросила; это было десять минут назад. Я нашла глупые предлоги. Симон не мог этого знать!

— Это не очень деликатно с твоей стороны, — сказал пианист. — У тебя есть свои причины так поступать, но ты лишаешь нас огромного удовольствия. Если бы ты знала, какое это счастье и наслаждение — слушать тебя, ты бы устыдилась так себя вести. И подумала бы еще раз, прежде чем отказываться от карьеры оперной певицы.

— Ханс, мне неприятно это говорить, но мои планы вас не касаются! — отозвалась Эрмин гневно. — В последние дни я много об этом думала и сделала свой выбор. Я хочу растить сына и родить еще детей. И если мне всю жизнь придется прожить в хижине в лесу, так и будет!

— Это мудрые слова, Мимин, — одобрительно сказала Элизабет. — Став матерью и женой, пора поставить крест на детских мечтах. Но ты всегда сможешь петь на мессе, радуя и себя, и окружающих.

Ханс Цале помрачнел и нахмурился, что было ему не свойственно.

— Это все равно что получить в подарок редчайший бриллиант и запереть его на многие годы в шкаф, где он станет лежать, не принося никому ни пользы, ни радости, — не удержался он от замечания. — Глупость, настоящая глупость! Прошу прощения, я поднимусь к Лоре. Она наверняка плачет.

И он, коротко поклонившись, вышел. Мукки тихонько залепетал в своей корзине.

— Какой твой сын спокойный, — поторопилась сказать Элизабет, чтобы сменить тему разговора.

— Да. Он сосет грудь, потом спит, и так без конца. А когда проснется, улыбается мне!

— Посмотри, Мари тоже решила выспаться как следует! Пока я у вас, она ни разу не проснулась!

И они заговорили о детских одежках и пеленках, сравнивая рост и вес своих малышей. Эрмин была как никогда словоохотлива. Если уж она решила отказаться от мыслей о карьере, значит, так тому и быть. Успокоенная присутствием своей Бетти, она без конца болтала о снадобьях, которыми можно пользовать самых маленьких, рассказала, какие имена выбрала для своих будущих детей. Все было в полном порядке, по крайней мере, Эрмин хотелось так думать. У мужа до весны была работа. Завтра он примет участие в гонках, потому что желание доказать свое превосходство заложено в мужской природе. Она была готова ждать его неделями и больше ни в чем не упрекать. И вдруг Элизабет сказала:

— Знаешь, Мимин, по-моему, все-таки жаль, что ты не хочешь стать певицей. У тебя талант, и ты такая красивая… Только не сердись на меня! Просто я подумала, что когда-нибудь ты можешь пожалеть, что пожертвовала своим голосом.

— Бетти, я не хочу потерять Тошана! — с уверенностью сказала Эрмин. — Я слишком сильно его люблю. Чтобы быть певицей, мне нужно жить в Квебеке, много путешествовать. Тошан не поедет со мной.

— Я понимаю тебя, Мимин, — ответила Элизабет, послушная супруга.

Ощутив умиротворение, Эрмин наклонилась и поцеловала сына. Она искренне полагала, что приняла верное решение. И все же слезы покатились из ее голубых глаз.

Элизабет Маруа сделала вид, что ничего не заметила.

Глава 3

Прекрасная зима

Роберваль, понедельник, 23 января 1933 года

Погода была чудесной. Огромные снежные просторы искрились в ярком солнечном свете. По дороге из Валь-Жальбера в Роберваль Эрмин любовалась природой, позабыв на время о неприятном напряжении, установившемся между ней и матерью. Лора дулась на дочь со вчерашнего вечера, но все-таки не переменила своего решения присутствовать при старте гонки. Ханс повез ее в Роберваль на автомобиле, в то время как Эрмин с Шарлоттой устроились в санях, запряженных Шинуком, а Симон, как в былые времена, с удовольствием взял в руки поводья. Юноша не стал рисковать с повозкой, поскольку состояние дороги значительно ухудшилось по сравнению с той порой, когда Валь-Жальбер был густо населен.

«Какая красота!» — с восхищением думала Эрмин, глядя на скованную льдом гладь озера Сен-Жан. Тепло одетые детишки катались на коньках у берега, в нескольких десятках метров от набережной. Шарлотта сказала, что ей тоже очень хотелось бы научиться.

— Тошан тебя научит! — заверила девочку Эрмин. — В нашу первую встречу он катался на катке за отелем, в Валь-Жальбере. Нужно только подобрать тебе коньки по размеру.

Услышав это обещание, девочка ослепительно улыбнулась, пожала старшей подруге руку, уселась на парапете в нескольких шагах от Эрмин и стала наблюдать за катающимися.

Было довольно холодно, и благодаря морозам серебристый наряд деревьев и домов оставался в неприкосновенности.

— Я никогда не устану любоваться красотой этого края, — сказала Эрмин Симону.

Он стоял рядом, зажав в зубах сигарету. Холодность со стороны Лоры Шарден была ему неприятна, но теперь он знал причину. Молодая женщина все объяснила ему по дороге.

— Да, вчера за столом я сболтнул лишнего, — посетовал Симон. — Прости, Мимин. Но откуда я мог знать?

— Давай не будем больше об этом! — отозвалась молодая женщина. — В конце концов, мама смирится с тем, что я не хочу петь. Но куда запропастился Тошан?

Ее супруг выехал из Валь-Жальбера первым, рано утром. Он рассказал Эрмин, в каком месте соберутся участники предстоящей гонки. Однако здесь не было ни одной упряжки. Оглядевшись, она увидела приближающихся Лору и Ханса. Оба были одеты очень элегантно.

— Что, в воздухе пахнет свадьбой? — шепнул ей на ухо Симон. — Уж лучше пусть твоя мать выйдет за этого очкарика, чем ты. Он для тебя слишком старый. Тошан куда лучше!

Эрмин улыбнулась и, наклонившись, заглянула в коляску. Мальчик спокойно спал.

— Тебя не смущает, что я ношу фамилию метиса? — шутливым тоном спросила она. — А длинные волосы моего мужа? У мамы и Мирей одно на уме — отправить его к парикмахеру, а потом обрядить в парадный костюм. Неудивительно, что Тошан согласился на первую попавшуюся работу!

Они засмеялись, радуясь тому, что все так же хорошо понимают друг друга. Чтобы не видеть обиженного лица матери, Эрмин отвернулась и стала смотреть на колокольню церкви Сен-Жан-де-Бребёф. Ее построили всего три года назад, однако создавалось впечатление, будто она высилась в этом не перестававшем расти городе с момента его основания.

«Я пела там на Рождество 1930 года и в то время была обручена с Хансом, — подумала молодая женщина. — Тогда я потеряла всякую надежду увидеть Тошана. Но он пришел к окончанию мессы. А потом случилась эта неприятная сцена, когда Жозеф и Селестен хотели избить моего любимого, словно наказывая его за то, что он не похож на других. Я хорошо сделала, что убежала с Тошаном. Я доказала ему, что он — самый дорогой для меня человек. Прошло много месяцев, но ничего не изменилось. Кто искренне принимает моего мужа таким, каков он есть? Наверное, только Симон».

Послышался лай. Эрмин услышала низкий голос Тошана. И, увидев его, затрепетала от радости.

«Как он хорош собой! Как сильно я его люблю!» — сказала она себе.

Сын индианки монтанье и золотоискателя Анри Дельбо привлекал взгляды многих любопытствующих. Тщательно заплетенные в косу длинные, блестящие на солнце черные волосы, смуглое лицо с правильными чертами… По случаю он надел украшенную бахромой кожаную куртку. Довершали костюм сапоги из мягкой дубленой оленьей кожи.

— Твоему мужу нужно сниматься в кино, — пошутил Симон. — Тогда тебе можно будет петь в опере, вы оба постоянно будете на виду.

— Тише, Симон! — попросила Эрмин. — Присмотри за Мукки пару минут, а я пойду поцелую Тошана.

Не дожидаясь ответа, Эрмин бросилась к упряжке мужа. Дюк приветствовал ее дружеским лаем. Крупный пес с волчьими глазами и серым мехом, казалось, был готов побить все рекорды.

— А где твои достославные соперники? — спросила Эрмин шепотом, счастливая оттого, что можно вот так прижаться к нему.

— Скоро будут, — ответил Тошан. — Как только все соберутся, наш патрон даст сигнал к старту. Я очень рад, что ты сегодня здесь, Эрмин. Я вернусь первым!

— Скажи мне, это точно не опасно? — отозвалась молодая женщина. — Только что Симон рассказывал, что на озере всегда есть места, где лед ненадежный.

Тошан загадочно улыбнулся. Он указал рукой на огромное белое пространство, настоящее внутреннее море, замороженное зимой.

— Пьекуагами не предаст меня, ведь мой дед по отцовской линии происходил из индейцев племени пор-эпик, которые жили на этих берегах, в устье реки Метабешуан![15] — сказал он убежденно.

— Пьекуагами? — удивленно переспросила молодая женщина. — Что означает это слово?

— «Плоское озеро». Так его называли мои предки. Не бойся, это соревнование на выносливость. Доехав до пирса на Перибонке, мы вернемся сюда, на место старта. Дистанция — порядка сорока миль. Мы будем здесь еще до наступления темноты, и я приду первым!

Эрмин с беспокойством посмотрела на озеро. Летом она часто любовалась этим бесконечным голубым пространством, по которому время от времени пробегали легкие волны. Эрмин знала, что здесь есть много маленьких островов. Ханс часто расхваливал перед ней привлекательность озера Сен-Жан и его пляжей с туристической точки зрения. «Château Roberval», роскошный отель, собирал под своей крышей шикарную клиентуру.

«И я пела для этих богатых людей! — подумала Эрмин. — Платья дам, элегантные смокинги кавалеров казались мне ослепительно красивыми. Иногда я мечтала о том, что окажусь среди них, буду ужинать за красивым столиком, но выходила на сцену и пела… И все же эти люди аплодировали мне, восхищались моим голосом. Как все это банально!»

— О чем ты думаешь? — тихо спросил у Эрмин муж.

— Я думаю о тебе, о нас, о нашем ребенке! Прошу тебя, будь осторожен. Теперь у тебя есть сын, не рискуй без необходимости! В пути тебе придется провести немало часов!

Метис посмотрел на набережную, где уже начала собираться толпа зевак. Слух о предстоящей гонке на упряжках быстро пролетел по городу.

— Я должен выиграть это пари, Эрмин, — сказал он. — Это важно, пойми. В лесах я чувствую себя комфортно, но в городе или на лесопилке всегда найдутся типы, которые презирают меня, потому что в моих жилах течет кровь индейцев монтанье.

Вместо ответа она встала на цыпочки и нашла губами его губы. Ни от кого не прячась, они обменялись страстным поцелуем. Какая-то женщина воскликнула:

— А этих дикарей, наверное, никто не учил хорошим манерам!

Лора, несмотря на свой не лишенный вольнолюбия характер и самоуверенность, приобретенную за годы жизни в статусе богатой вдовы, тоже была неприятно поражена поведением дочери и зятя. Она оперлась на руку Ханса со словами:

— Господи милосердный! Похоже, моя дочь готова ехать за этим парнем хоть на Северный полюс, если он захочет. Ханс, я нахожу их любовь трогательной, и все же мне хотелось бы, чтобы Эрмин жила в более комфортных условиях. Что станет с ней в ближайшем будущем? Она превратится в белокурую индианку, которая вполне довольна тем, что готовит дичь в хижине и воспитывает дюжину детишек, в то время как могла бы блистать на сцене лучших театров мира и зарабатывать огромные деньги!

— Перестань мучить себя подобными размышлениями, — вздохнул Цале. — Ты должна смириться. И потом, еще ничего не решено окончательно. Сегодня или завтра Эрмин может передумать. Скажу откровенно: если ты будешь упорствовать, то потеряешь привязанность дочери, а она этого не заслуживает. Я тоже предпринял попытку заставить ее пересмотреть свое решение. Напрасный труд!

Увидев на лице Лоры печаль, пианист наклонился к ней, словно намереваясь поцеловать в щеку. Та быстро отстранилась.

— О чем ты только думаешь? — возмутилась Лора. — Мы ведь еще не женаты! На нас смотрят, заверяю тебя. Я не хочу, чтобы моя репутация пострадала.

— Прости! — сказал Ханс. — Но, мне кажется, немного поздно думать о репутации. Местный булочник, который заезжает в Валь-Жальбер, успел распустить слух, что я не покидаю твой дом ни днем, ни ночью.

Лора, расстроенная, отодвинулась еще немного. Она с удовольствием принимала ласки своего жениха только в интимной домашней обстановке, опасаясь осуждения, от которого так настрадалась в юности. Со стороны региональной дороги послышался яростный лай. На утоптанном снегу показались три собачьих упряжки.

— А теперь оставь меня, — приказал Тошан супруге. — Возвращайся к сыну. Я не хочу, чтобы они знали, кто моя жена. Тем более что я женат на самой красивой женщине в этой стране!

— Возвращайся ко мне! Я тебя люблю! — взмолилась Эрмин и побежала прочь. Сердце ее сжималось от вполне обоснованного страха.

Поддавшись всеобщему ажиотажу, Симон рассматривал упряжки соперников. Он различил нескольких маламутов и одного хаски с бледно-голубыми глазами, но в основном собаки были нечистокровными, представляя собой помесь двух или нескольких пород. Все они лаяли что было мочи, словно предчувствуя долгий изнурительный путь.

— У него есть шансы? — спросила Эрмин.

— Освободи меня от обязанностей няньки, и я пойду и поставлю на твоего мужа! — смеясь, ответил Симон. — У Тошана больше опыта, чем у других.

— У него все шансы утонуть в озере, если лед сломается! — громко сказала Лора. — Как он, имея жену и ребенка, мог решиться на такое опасное предприятие?

— Мама! — взмолилась Эрмин. — Ты ведь, наоборот, должна меня успокаивать! То, что ты сейчас сказала, ужасно! И ты ошибаешься! Сколько отцов в этих краях каждый день рискуют своей жизнью? Я точно знаю, что таких очень много. Рабочие целлюлозной фабрики, те, что трудились у самого водопада, каждый день рисковали упасть на скользких от воды плитах и погибнуть. А лесорубы на лесопилках? Каждый может покалечить себя инструментом, с которым работает. По крайней мере, Тошан никогда бы не оставил своего маленького Мукки на крыльце монастырской школы!

Удар достиг цели: Лора подавила возглас возмущения. Она знала, что на нее смотрят несколько присутствующих на набережной женщин, поэтому молча повернулась и пошла прочь. Ханс последовал за ней.

«Я ее обидела! — опомнилась Эрмин. Лицо ее помрачнело. — Ну почему все идет вкривь и вкось? Мы так хорошо отметили Рождество, но с первых дней нового года обстановка в доме стала прохладной. В глубине души мама не может принять Тошана».

Расстроенная, молодая женщина перевела взгляд на готовящихся к старту соперников. Четыре упряжки выстроились в линию. Собаки, вздыбив шерсть на загривках, рычали и скребли лед крепкими когтями.


— Что вы здесь делаете, очаровательный соловей? — послышался голос у нее за спиной.

Рядом стоял Октав Дюплесси. На нем были коричневая фетровая шляпа и хорошего кроя пальто из серого драпа.

— Мсье Дюплесси! — с удивлением воскликнула Эрмин. — Не знала, что вы в Робервале.

— Мне нравится этот город. Я остановился в отеле «Château Roberval», что на пересечении улиц Сен-Жозеф и Марку, с подругой, которая не выносит холодного ветра, столь нередкого в ваших краях.

— Я хорошо знаю этот отель, — отозвалась Эрмин, следя взглядом за стоящими на старте упряжками.

— Я в курсе, — сказал импресарио. — Стоило упомянуть о «соловье из Валь-Жальбера», как мне сообщили весьма интересные сведения. Вы очень понравились тамошнему персоналу и директору, мадам. Кто из этих mushers ваш супруг?

— Mushers? — переспросила озадаченная Эрмин.

— В переводе с английского это слово означает «погонщик собачьей упряжки». Моя мать — англичанка, отец — француз. А я, представьте себе, родился в маленьком городке Бруаж, как и знаменитый в вашей стране Самюэль де Шамплен[16], основатель Квебека. Но, я думаю, об этом вам рассказывали в школе.

— Разумеется, — вежливо ответила Эрмин, хотя в этот момент ее меньше всего интересовало происхождение мсье Дюплесси.

Она не могла понять, почему задерживается старт. Взгляд голубых глаз был устремлен в спину Тошана, и она слышала, как часто бьется ее сердце.

— У Гамелена порвалась упряжь! — крикнул какой-то подросток.

Это была правда: русоволосый великан, один из участников гонки, ворча, пытался починить кожаный ремешок.

— Поторопись, Гамелен! Поторопись, я хочу посмотреть, как ты их обгонишь! А то твои соперники скоро корни пустят! — проговорил рядом хриплый голос с ярко выраженным местным акцентом. — Сегодня утром ты похвалялся, что всех обставишь!

Вокруг засмеялись. Среди зевак Эрмин увидела сгорбленную пожилую женщину, закутанную в шаль из шотландки. Это она кричала, обращаясь к русоволосому погонщику.

— Какое зрелище! — воскликнул Дюплесси. — У этой дамы сильный акцент, и я не все слова понял, но все равно очень забавно!

— Она подбадривала Гамелена, просила поторопиться. А я уже успела забыть, что вы — иностранец, — со вздохом заметила Эрмин. — Если захотите время от времени жить в Робервале, вам понадобится переводчик.

— Что ж, возможно, вы правы, мадам. А это правда, что ваш муж — индеец? На экране вы смотрелись бы превосходно. В вашей жизни хватит событий на либретто для оперы. Поясню: либретто — это краткое содержание драмы, рассказ, если так понятнее.

— Я знаю, что такое либретто! — с раздражением заметила Эрмин. — Моего мужа, к вашему сведению, зовут Клеман Дельбо. Он католик, серьезный человек и много работает. Его мать — крещеная индианка монтанье. И я не стыжусь своих родственников.

— С чем я вас и поздравляю! Вам хватило смелости настоять на своем, хотя ваша мать, судя по всему, принадлежит к высшему свету. Она — вдова богатого промышленника, Фрэнка Шарлебуа.

— Вам следовало бы стать детективом, мсье, — не без иронии в голосе отозвалась Эрмин. — Слава богу, наконец-то они стартуют!

Собаки всеми возможными способами демонстрировали нетерпение: лаяли и рычали все громче и громче. Их голоса сливались в дикий, оглушительный хор. Полозья саней скрипели по снегу, все четверо возничих стояли на них, крепко взявшись за поручни. Тошан свистнул. Дюк бросился вперед, и его примеру последовали другие собаки. Несколько одобрительных возгласов — и над набережной повисла тишина. Как и Эрмин, все следили глазами за упряжками, шедшими на расстоянии нескольких метров одна от другой. Они стремительно удалялись.

Шарлотта сжала ладонь молодой женщины, чтобы поддержать ее. Октав Дюплесси мельком посмотрел на девочку. Уходить он не спешил.

— Я не получал от вас известий со времен моего визита в Валь-Жальбер, — сказал он наконец. — Что так пугает вас в моем предложении, мадам? Мне трудно называть вас так, вы кажетесь совсем юной.

Эрмин решила расставить все точки над «i».

— Я совсем не ребенок, мсье Дюплесси! У меня есть сын, и, надеюсь, скоро я рожу еще детей. Единственное, о чем я мечтаю — это жить со своей семьей и вести хозяйство. Я скажу вам то же самое, что и матери: я не собираюсь становиться певицей!

— Это просто смешно! — возмутился импресарио. — Я рассказал о вас директору Капитолия. Он был бы счастлив пригласить вас на прослушивание. Что до контракта, который я предлагаю, то вы не обязаны подписывать его немедленно. Я слышал ваше пение всего раз, но этого оказалось достаточно. У вас уникальный голос. Приезжайте в Квебек, когда сможете, и вы услышите мнение специалиста еще более квалифицированного, чем я. Путешествие на поезде доставит вам удовольствие. Десять часов чтения, приятной дремы или любования пейзажами, и вы на месте. Я часто пользуюсь этим современным видом транспорта. Благодаря железным дорогам расстояния уже не кажутся такими огромными[17], уверяю вас.

— Я не могу решиться на такую поездку зимой, с младенцем на руках, — тихо сказала Эрмин.

— Для себя я делаю вывод, что вы заинтересовались, — отозвался Дюплесси.

— Вовсе нет! — отрезала молодая женщина. — А сейчас я должна с вами попрощаться, мсье! Я договорилась о встрече с давней подругой.

— Она так же хороша собой, как вы?

Эрмин не могла не улыбнуться. Речь шла о Мелани Дунэ, старушке, некогда проживавшей в Валь-Жальбере.

— Конечно же, она хороша собой, невзирая на свои шестьдесят восемь лет и ревматизм! Сестры из монастырской школы посылали меня к ней с лечебными настойками, и когда шел сильный снег, я ходила для нее за покупками. Мадам Дунэ часто просила меня спеть для нее «Странствующий канадец», а слушая, всегда плакала. Она вспоминала своего мужа. И тогда я пела ей «Ave Maria» Гуно.

— Я хочу знать о вас все! — заявил импресарио. — Уверен, ваше детство достойно быть описанным в мелодраматическом романе, и у прессы, когда вы станете знаменитой, не будет недостатка в интересных фактах из вашей биографии.

Молодая женщина посмотрела на Дюплесси. На вид ему было не больше тридцати. Несмотря на крупные черты лица и тонковатые губы, он был довольно привлекательным мужчиной. Тонкая линия темных усиков подчеркивала несколько хищную улыбку.

— До свидания, мсье, — сказала она, давая понять, что дискуссия закрыта. — Идем, Шарлотта, Мелани Дунэ будет рада нас видеть.

Толкая перед собой коляску с ребенком, Эрмин пошла по дороге. Она сожалела о том, что рядом нет Симона, но юноша отправился поставить на Тошана и не вернулся. Шарлотта несколько раз оглядывалась, чтобы посмотреть на Октава Дюплесси. Убедившись, что он остался стоять на набережной, девочка весело высказала свое мнение об услышанном:

— Мимин, почему бы тебе не съездить в Квебек? Я бы гордилась, если бы ты стала оперной певицей, и рассматривала бы твои фотографии во всех газетах.

Эрмин не удивилась, услышав это из уст своей подопечной. Она ласково погладила девочку по волосам.

— Хорошая моя, ведь я тебе уже объясняла: я теперь замужем, и у меня есть ребенок. Тошан не хочет, чтобы я куда-нибудь уезжала. Мне надоело петь. Когда Жозеф был моим опекуном, он решил, что я — его курочка, которая несет золотые яйца, и за счет моего голоса он обогатится. Он откладывал каждый су, хотел, чтобы я, как Ла Болдюк, записала пластинки.

Услышав про «курочку, которая несет золотые яйца», Шарлотта расхохоталась. Перепрыгивая с ноги на ногу, она чуть было не упала. Эрмин вовремя поймала ее за воротник пальто.

— Смотри под ноги, Лолотта! — сказала она.

— Прошу, не называй меня так больше! Мне уже десять лет, Мимин!

— Прекрасно, мадемуазель! Но тогда и ты не называй меня Мимин.

Скоро они добрались до улицы Сент-Анн, где проживал сын мадам Дунэ с семьей. Вдруг Эрмин остановилась.

— Я открою тебе один секрет, Шарлотта! Мне очень хочется поехать в Квебек, особенно на поезде, но с тобой и так, чтобы никто не узнал об этом. Если сказать маме, она сразу решит, что я передумала и хочу делать карьеру. А если узнает Тошан, будет еще хуже! Он решит, что я не держу обещания, которые ему дала. Но поскольку сделать это тайно невозможно, я никуда и не поеду.

Признание потрясло девочку. Она посмотрела на Эрмин сияющими от восторга глазами и сказала:

— Если я поеду с тобой, то буду присматривать за Мукки. Я ведь для него уже как нянюшка, ты сама говорила.

Молодая женщина начала упрекать себя за сказанное. Теперь Шарлотта без конца станет говорить о предполагаемой поездке.

— А вот и дом номер 28! — сказала Эрмин.

Супруга Ксавье, третьего сына Мелани Дунэ, открыла дверь. Пожилая дама, проводившая свои дни за вязанием у окна, встретила их радостным возгласом.

— Я пришла показать вам своего сына Жослина! — Эрмин подошла к мадам Дунэ. — Его отец и я прозвали малыша Мукки.

Это были волнительные минуты. За чашкой чая с печеньем они вспоминали Валь-Жальбер в те дни, когда на целлюлозной фабрике работали сотни людей, а поселком, дома в котором были оборудованы по последнему слову техники, восхищались все расположенные по соседству муниципалитеты.

— Теперь в Валь-Жальбере едва наберется пятьдесят жителей, — уточнила Эрмин. — У меня сердце разрывается, когда я смотрю на пустые дома и место, где раньше стояла церковь, тоже пустое. Но монастырская школа все еще работает. И учительница просто замечательная.

Мелани слушала и расспрашивала. Наконец она утерла ностальгические слезы. В Валь-Жальбере женщина провела свои лучшие годы в качестве супруги и матери.

— Не грустите, мадам, — сказала Шарлотта. — Водопад остался на своем месте! Он поет очень громко, особенно весной, и теперь я его вижу. Это так красиво!

— Я и забыла, что тебя прооперировали, малышка! — обрадовалась Мелани. — А ты, Эрмин, ты поешь еще, как наша река? Спроси у моей невестки, я часто рассказываю ей, как ты пела мне «Ave Maria» и как это было чудесно.

Через четверть часа молодая женщина согласилась устроить маленькое выступление. Было бы жестоко отказываться. Она закончила арией из «Лакме», которую просто обожала Шарлотта. От звука ее голоса вибрировали стены дома.

Между тем на улице Эрмин слушал Октав Дюплесси.

* * *

Эрмин с сожалением попрощалась с Мелани Дунэ. К этой пожилой даме с серебристыми волосами она всегда испытывала искреннюю симпатию. А еще у них были общие, очень приятные воспоминания о Валь-Жальбере в те времена, когда все дома были заселены. С приходом вечера над печными трубами взвивался дымок, в окнах зажигался умиротворяющий свет. Сердце молодой женщины на мгновение сжалось от тоски.

— Ты пела хорошо, как никогда, — заявила Шарлотта, в то время как они вышли на улицу. — А Мукки слушал тебя и тихонько ворковал.

— Да, мой малыш всегда ведет себя хорошо, когда я пою, — пошутила молодая женщина.

Они направились к порту. Солнце укрылось за пушистыми тучами, мороз вступал в свои права. Эрмин подумала о муже, который, конечно же, уже доехал до Перибонки и теперь повернул обратно.

«Сегодня вечером он будет ночевать на лесопилке, не со мной, хотя ему так нужны теплая ванна и чистая одежда! Боже, мужчин иногда так трудно понять! Тошан привык к трудностям: плохой пище, холоду, самой тяжелой работе. Готов вынести любое испытание, если того требует наниматель или просто надо доказать, что он чего-то стоит!» Положа руку на сердце, Эрмин не одобряла эту историю с пари и гонкой.

Когда молодая женщина от всей души пела для Мелани Дунэ, то внезапно ощутила волнение, поколебавшее ее уверенность. Она решила для себя, что всегда сможет петь для родственников и друзей, но перед публикой — никогда.

— Интересно, где Ханс и мама? — спросила она вполголоса. — Я бы предпочла, чтобы ты поехала домой в автомобиле, в санях ты рискуешь превратиться в ледышку!

— Но и ты тоже! — возразила девочка. — И тем более Мукки! И это нехорошо — оставлять Симона одного.

— Он уже взрослый мальчик, — пошутила Эрмин.

Они вернулись на набережную. Эрмин увидела Ханса Цале, который махал им рукой. Он был один.

— Вот и ты, Эрмин! — начал он. — Лора ждет меня в баре «Château Roberval». Твоя мать дала мне поручение: я должен отвезти тебя в Валь-Жальбер и собрать для нее чемодан. Мы с Лорой проведем несколько дней в Робервале. Я вернусь в свою скромную квартирку, а она сняла номер в отеле.

Новость обескуражила молодую женщину. Она с недоверием заглянула в серо-голубые глаза пианиста.

— Мама решила остаться из-за меня? — спросила она. — Она очень на меня обиделась? В это невозможно поверить! Мы были так рады видеть друг друга после долгой разлуки! Но, если она поступает так только потому, что я хочу сама решать, что для меня лучше, значит, она не так уж сильно меня любит!

— Твое поведение ее очень огорчает, — ответил на это Ханс. — Эрмин, разве трудно было просто пообещать, что не сейчас, но очень скоро ты еще раз подумаешь о своих перспективах стать певицей? И вы бы не поссорились.

— Я не хотела врать, и вот результат! — грустно отозвалась молодая женщина. — Идем, Шарлотта, мне нужно поговорить с матерью.

— Эрмин, это ничего не изменит! — возразил Ханс. — А твой малыш может простудиться. Будь благоразумна, машину я поставил совсем рядом. Я отвезу вас с Шарлоттой.

— Нет. Я хочу дождаться возвращения Тошана. Я уверена, он выиграет гонку.

— Или потеряет месячное жалование, — с осуждением заметил Ханс.

Молодая женщина взяла тепло укутанного сына на руки и передала коляску своему будущему отчиму.

— Подождите меня здесь, я скоро вернусь! — пообещала она.

И быстрым шагом удалилась. Шарлотта побежала следом.

Лора не удивилась, увидев, как Эрмин входит в роскошное заведение, в котором они встретились впервые после долгой разлуки. Великолепие убранства отеля поразило Шарлотту: она замерла, рассматривая мебель, хрустальные светильники, ковры и портьеры.

— Мама! — тихо позвала Эрмин, не желая привлекать к себе лишнего внимания. — Мама, умоляю, не надо переезжать в отель, оставлять меня дома одну! Что скажут в Валь-Жальбере? Ты не нашла лучшего способа меня наказать?

— Дорогая, ты ошибаешься, — ответила на это Лора столь же доверительным тоном. — Я поступаю так, чтобы освободить тебя от своего присутствия. Последнее время я не очень хорошо себя чувствую. Упрек, который ты бросила мне в лицо на набережной, я заслужила. Я успела забыть о своих ошибках и о том, сколько горя ты перенесла по моей вине. Тошан, в отличие от меня, хороший отец, а ты — ласковая и заботливая мама. Думаю, твой муж чаще будет приезжать, если я перестану путаться у вас под ногами, как сказала бы наша Мирей. И мне нужно подумать. Поверь, я совсем не хотела причинить тебе боль, когда приняла это решение!

Лора в замешательстве посмотрела на Шарлотту. Эрмин поняла намек и предложила своей подопечной прогуляться в соседнюю гостиную, где на столиках для посетителей были разложены самые разные журналы.

— Мы закажем горячий шоколад, — пообещала молодая женщина.

Девочка сообразила, что разговор матери и дочери не предназначен для ее ушей.

Как только они остались одни, Лора добавила:

— Я много думала о твоих перспективах в качестве оперной певицы и вдруг поняла, что существует еще одна проблема. Я отчего-то стала очень раздражительной, я ни в чем не уверена. Если быть краткой, постоянное присутствие Ханса меня угнетает. Живя в отеле, я буду сама решать, как мне провести вечер, а может, и дневные часы. У меня четкая цель: сохранить репутацию.

— Но все ведь знают, что вы обручены и скоро поженитесь! — удивилась Эрмин. — Только что, на набережной, вы держались за руки. Или он тебе наскучил?

— Нет, не все так плохо! Просто у меня появились сомнения насчет обоснованности нашего будущего союза. А держать его за руку — это мелочь, ведь дороги скользкие и поддерживать друг друга вполне нормально. Как бы то ни было, несколько дней одиночества помогут мне разобраться в своих чувствах. Эрмин, дорогая, меня мучит совесть. Не я воспитывала тебя; ты росла, ожидая возвращения родителей, была вынуждена во всем покоряться сначала монахиням, потом Жозефу Маруа. А теперь я терзаю тебя разговорами о карьере, об успехе. Внезапно я осознала свою неправоту, и мне стало стыдно, что я так плохо с тобой поступаю. А ведь я всего лишь бедная бельгийская эмигрантка! И не заслуживаю состояния, которое унаследовала от Фрэнка. Временами мне хочется раздать все деньги, чтобы они не принесли мне несчастья. Я не забыла о том, что Фрэнк Шарлебуа хотел развестись со мной, когда ко мне вернулась память. Ему помешала только внезапная смерть. Если бы не его кончина, мне пришлось бы самой зарабатывать себе на хлеб.

— И ты не смогла бы заплатить за операцию Шарлотты и поселиться в Валь-Жальбере, — сказала Эрмин, пытаясь успокоить мать.

Лора дрожала, несмотря на то что в гостиной отеля было очень жарко. Как признаться дочери, что она бежит из этого призрачного поселка, от этих бесконечных снежных просторов, окружающих красивый дом, некогда принадлежавший интенданту Лапуанту? Ей больно видеть монастырскую школу, потому что каждый раз она вспоминает вечер января 1916 года, когда Жослин Шарден приехал сюда, чтобы положить их дорогую Мари-Эрмин на порог жилища монахинь. Ночью она часто не могла заснуть, думая о трагической судьбе своего первого супруга, опасаясь ощутить его замогильное дыхание на своей шее или на лбу, как только гасла прикроватная лампа. Поэтому она искренне верила, что, поселившись на неделю или две в «Château Roberval», сможет от всего этого отдохнуть.

— Мама, умоляю, вернемся домой! Мне без тебя, без наших разговоров будет так тоскливо!

— Нет, Эрмин, я приняла решение. Мирей обрадуется возможности поболтать о всяких пустяках с тобой и Шарлоттой. Бетти станет тебя навещать. На что тебе жаловаться? У вас с Тошаном будет целый дом для двоих!

Молодая женщина, которая не знала истинную причину тревоги матери, уже была готова пообещать, что весной поедет на прослушивание в Квебек. Но тут вернулась Шарлотта, и она передумала. Вошел официант с подносом. В белых фарфоровых чашках дымился аппетитно пахнущий напиток. Какое-то время они молча наслаждались теплым шоколадом. Наконец Лора поставила чашку на стол и сказала, обращаясь к Эрмин:

— А вот и мсье Дюплесси! Он остановился в Робервале, вероятнее всего, в компании возлюбленной.

— Я встретила его на набережной, перед началом гонки, — ответила молодая женщина. — Он кажется мне немного странным — его повадки, манера говорить…

— Это правда, он не похож на тех, с кем нам доводится общаться, — признала Лора.

Эрмин погладила мать по запястью.

— Мамочка, дорогая, вернемся в Валь-Жальбер, прошу тебя!

Октав Дюплесси поприветствовал их, приподняв шляпу, и направился к главной лестнице. Эрмин с Лорой даже удивились, что он не подошел поговорить с ними.

— Не так уж сильно он во мне заинтересован, — заметила Эрмин, единственной заботой которой в эту минуту было вернуть Лору «в лоно семьи».

На деле все было наоборот. Импресарио поднимался по красным бархатным ступенькам и думал о том, что нашел редчайшую жемчужину, из которой сделает диву. Он подождет; эту влюбленную супругу и мать нельзя брать нахрапом.

«Она от меня не уйдет», — подвел он итог размышлениям, поднявшись на свой этаж.

Между тем Лора, вняв мольбам дочери, согласилась отложить на время свое пребывание в Робервале. Эту «победу» Эрмин удалось одержать с помощью простейшего логического довода.

— Неужели ты всерьез полагаешь, мам, что Ханс сможет собрать для тебя чемодан? Если ты хочешь пожить здесь несколько дней, сделай это, но не в такой спешке! Лучше собраться как следует.

— Ты права, — признала ее мать. — Боже мой, в свои восемнадцать ты более рассудительна и благоразумна, чем я.

Эрмин посмотрела на красивое лицо матери.

«Буду ли я такой же через двадцать лет? — подумала она. — У мамы молочно-белая кожа и несколько незаметных морщинок. Но она выглядит такой грустной!»

Вошел Ханс Цале. Бедолага, он сильно продрог.

— Вы оставили меня замерзать на ледяном ветру, дамы, — сказал он с натянутой улыбкой. — Я ждал, ждал, но обо мне, наверное, все забыли. Эрмин, похоже, участники гонки возвращаются. Слышен собачий лай, и какой-то паренек уверяет, что видит вдалеке первую упряжку.

— Мама, пожалуйста, пусть Мукки побудет с тобой в тепле, — попросила молодая женщина. — Я хочу это увидеть!

— Я тоже пойду! — заявила Шарлотта, вставая. — Я точно знаю, Тошан приедет первым!

Взявшись за руки, они побежали на набережную. Закат окрасил замерзшее озеро в багряно-алые тона. Небо, снова чистое, казалось пламенеющим. Это зрелище очаровало Эрмин. Она ощутила себя крошечной и незначительной в сравнении с грандиозной магией природы. Шарлотта стояла рядом, широко распахнув удивленные глазенки. Никогда еще она так не радовалась, что снова может видеть.

— Посмотри, Мимин, посмотри туда! — закричала она. — Там две упряжки!

Пожилая дама, присутствовавшая при старте, остановилась рядом с ними. Бобровый капор покрывал ее убеленную сединами голову.

— Мой Гамелен придет первым! — объявила она. — Этот молодой индеец слишком хилый и щуплый! А его собаки доброго слова не стоят!

— Мой муж — хилый?! — возмутилась Эрмин. — Вот уж нет!

— А, так это твой муж? — переспросила пожилая дама. — Гамелен — мой племянник, сын сестры, она на двенадцать лет младше меня. Тебя я узнала, моя девочка. Ты пела в церкви в день ее открытия. Ты ведь из Валь-Жальбера?

— Да, мадам!

— Берта, зови меня Берта! Я произвела на свет одиннадцать ребят, но больше всех люблю племянника Гамелена.

Эрмин вежливо кивнула. Глаза ее были устремлены к темным точкам, движущимся на фоне розовато-белого снега, в которых уже можно было угадать собак и стоящих на полозьях саней мужчин. Послышались крики — погонщики подбадривали своих выбивающихся из сил животных. Эрмин показалось, что в мужчине, который собирал ставки, она узнала старшего мастера лесопилки в Ривербенде, где сейчас работал Тошан.

Старая Берта со смешком пожала ей руку.

— Смотри-ка, мой Гамелен обошел твоего индейца!

— Ни за что! — воскликнула Эрмин. — Дюк! Давай, мальчик, давай!

Немногочисленные зрители, собравшиеся, чтобы увидеть финиш гонки, тоже стали кричать, подбадривая своих фаворитов. Показалась третья упряжка. Шарлотта хлопала в ладоши, разделяя всеобщее волнение. Теперь любой мог разглядеть напряженные лица Тошана и его основного соперника. Их собаки задыхались, раскрыв устрашающего вида пасти, вывалив языки.

«Тошан непременно придет первым! — сказала себе Эрмин. — Если он проиграет, то будет в плохом настроении много дней! Но нет, ведь у него сани моего отца, он не может проиграть!»

Воспоминание о Жослине взволновало ее. Она сложила руки на груди и закрыла глаза. Именно в этот миг Дюк с остальными собаками сделали последний рывок. До них донесся вибрирующий от гнева вопль Гамелена и победный — Тошана.

— Мимин, он выиграл! — в восторге крикнула Шарлотта. Ее глазенки сверкали. — Твой муж выиграл!

— Правда? Я не сомневалась, что так и будет!

Старая Берта была вне себя от гнева. Размахивая руками, она принялась поносить всех и вся. В это мгновение рядом с Эрмин и Шарлоттой появился Симон.

— Не машите так руками, мадам, — сказал он любезным тоном. — Невозможно понять, что вы говорите!

— Тебя, молокососа, не спросила!

Эрмин схватила Симона за руку и увлекла за собой. Она не решалась приблизиться к Тошану, который разговаривал с Гамеленом и третьим участником гонки.

— А где четвертая упряжка? — спросила она. — На озере больше никого не видно. Надеюсь, с ними ничего плохого не случилось?

— Нет, — ответил Симон. — Я слышал, четвертый тип отказался ехать обратно. Остался в Перибонке. Тошан положит в карман пятьдесят долларов, а может, и больше. Посмотри, как он доволен! Иди, иди поздравь его!

— Нет, не хочу его отвлекать, — сказала молодая женщина. — Ему не понравится, если я подойду сейчас. Иди лучше ты и скажи, чтобы подошел ко мне, как только сможет. Я оставила Мукки с матерью, она ждет меня в «Château Roberval».

Молодая женщина трепетала от нетерпения. Она мечтала оказаться с мужем наедине, хотя и знала, что этого не случится. Шарлотта, которая всегда тонко чувствовала эмоции старшей подруги, сказала, что предпочла бы вернуться в отель.

— Если Мукки проголодался, я его успокою, — пообещала она. — Я даю ему пососать мой мизинчик, и он перестает плакать!

— Нет, уже почти ночь, — отрезала Эрмин. — Останься со мной.

Они замолчали, услышав радостные возгласы. На берегу озера образовалась толпа, состоящая исключительно из мужчин. Из этой пестрой сутолоки вязаных шапочек и картузов доносились низкие голоса; рядом, требуя пищи, лаяли собаки. И в этот момент наконец появился Тошан. Он остановился перед юной супругой, лицо его сияло от радости.

— Я выиграл! — улыбаясь, сказал он.

— Браво! — нежно отозвалась Эрмин, любуясь его белоснежной улыбкой. — И что ты намереваешься предпринять? Было бы лучше отложить эти деньги про запас.

— Ты о деньгах? Я их не взял! — объявил Тошан. — У этих бедняг есть дети, и их надо кормить. Времена сейчас тяжелые, да и этот проклятый кризис… Эрмин, я только хотел доказать, что мои собаки лучше. Я думал о своих предках, родителях и дедах моей матери Талы. Тем более что мой патрон не постеснялся сказать, что мне и так повезло, ведь моя жена — дочка богатой вдовы Шарлебуа.

Черные глаза Тошана, казалось, стали еще темнее. Было очевидно, что этот намек не пришелся ему по душе.

— Сейчас мы пойдем выпьем по стаканчику в таверне, — добавил он. — А потом вернемся на лесопилку. В будущую среду я приеду в Валь-Жальбер.

Тошан поцеловал жену в щеку, ласково погладил Шарлотту по подбородку и повернулся, чтобы уходить.

— И это все? — спросила Эрмин, наконец придя в себя от изумления, но он уже ушел. Горло молодой женщины словно сжало тисками тоски, она изо всех сил пыталась сдержать душившие ее рыдания. Эрмин ощущала себя отверженной, оставленной на произвол судьбы, словно сверток с покупкой, которая разонравилась своему владельцу.

«Почему он так со мной обращается? — спросила она себя. — Я понимаю, ему хочется поскорее вернуться к товарищам, но ведь я — его жена!»

Симон отвлек ее от полных разочарования мыслей. Он поднял до самых ушей воротник своей куртки и похлопал ее по плечу.

— Скажи, Мимин, ты сможешь вернуться домой с Хансом и Лорой? Тошан пригласил меня в таверну. Я никуда не тороплюсь.

Тихим, слегка дрожащим голосом она спросила:

— Ты хорошо укутал Шинука? Нельзя допустить, чтобы он простудился.

— Я умею обращаться с лошадью! — возмутился Симон. — Не дуйся, Мимин! До встречи!


На обратном пути в Валь-Жальбер все молчали. Уставшая за день Шарлотта дремала, но автомобиль трясло, и она просыпалась. Эрмин, которая устроилась на заднем сиденье, дала сыну грудь и созерцала окутанный синеватыми сумерками пейзаж, расцвеченный серебристым светом молодого месяца. Лора тоже была погружена в свои мысли. Ханс Цале насвистывал какую-то мелодию. В общем, каждый думал о своем.

«Мне бы так хотелось поехать в Квебек с Эрмин! — думала девочка. — Может, она одолжила бы мне одну из своих модных шляпок в форме колокола. Мы бы остановились на ночь в отеле, а когда бы шли по улицам, люди думали бы, что мы — сестры… Я бы причесывала волосики Мукки… Но ведь у меня нет чемодана… Мне нужен чемодан!»

Убаюканная мурлыканьем мотора, Лора невидящими глазами смотрела на бегущее перед машиной пятно света от фар. Вокруг сверкал снег.

«Сегодня вечером мне жарко! На мне манто из меха куницы. Мужчина, которого я уважаю и который нежно меня любит, со мной рядом. Но я, я вспоминаю другие вечера, когда сидела в санях Жослина, в этих великолепных санях, временами служивших нам кроватью. Ветер проникал под наши одеяла, волчьи крики разрывали мне сердце. Жослин понимал, как мне страшно. Он наклонялся ко мне и разговаривал со мной, как с ребенком. Если нам удавалось найти заброшенную хижину, он устраивал импровизированное ложе. Губами он искал мои губы, накрывал мое тело своим. Господи, ну почему нам было суждено расстаться? Неужели он и правда хотел меня убить, испугавшись, что я могу сойти с ума у него на глазах?»

Взволнованная своими размышлениями, которым не было конца, Лора вдруг ощутила желание прижаться к Хансу. Похоже, он угадал ее намерение, потому что с беспокойством посмотрел на нее.

«Лора, дорогая! — думал он. — Я полагал, что влюблен в Эрмин, но ошибался. Ее великолепный голос и ее доброта очаровали меня. Поцелуи же Лоры дали мне узнать горький, но изысканный вкус страсти. Она так миниатюрна, моя нареченная, так хороша собой! Посторонние находят ее холодной и сдержанной, но тайный огонь течет в ее венах…»

У Эрмин на душе было тяжелее, чем у других. Ей никак не удавалось справиться с разочарованием. Поведение Тошана заставляло ее бояться грядущих месяцев, даже лет. Если не считать первых дней после побега, когда любовь с его стороны казалась ей безграничной, красавец-метис часто вел себя так же авторитарно и бывал так же упрям, как Жозеф Маруа.

«Я ведь совсем немного от него требую! — думала молодая женщина. — Я долго жила в лесах с его матерью, а он на много дней уходил поохотиться или повидать двоюродных братьев. По его желанию мы зовем нашего сына Мукки. Если бы я не заболела от тоски, мы бы не приехали на Рождество в Валь-Жальбер. Настанет лето, и мне придется снова уехать с ним, это даже не обсуждается. Хорошая супруга подчиняется мужу! О, как я на него сердита! Но я его люблю… И он сказал, что в субботу приедет. Целых четыре дня ожидания!»

Закрыв глаза, Эрмин представила момент, когда они останутся наедине. Она наденет ночную сорочку из розового линона, с украшенным кружевом воротом. Если им повезет, сын уже будет спать.

«Любовь моя! — мысленно обратилась она к Тошану. — На этот раз я не выпущу тебя из объятий. Я буду так ласкова, так нежна, что ты не сможешь встать с рассветом, как привык. Я спрячу тебя от всех под одеялами, я никуда тебя не отпущу…»

Но в глубине души Эрмин знала, что эта битва проиграна заранее.

Валь-Жальбер, середина февраля 1933 года

Эрмин вышивала нагрудник для сына. Она решила украсить его цветочным мотивом. Мирей объявила, что на ужин будут блинчики. Дом казался гаванью покоя и тепла. Мукки спал в импровизированном гнезде из подушек на диване.

— Когда злюка-зима вдаль умчится, лето теплое к нам возвратится! — напевала молодая женщина себе под нос.

Шарлотта была в школе. Из пристроенного к кухне сарая доносился стук — Арман колол дрова.

— Оказывается, очень приятно жить в таком большом и удобном доме, — все так же вполголоса сказала сама себе Эрмин.

Накануне, на три недели позже назначенной ранее даты, Лора с Хансом уехали в Роберваль. Сильные снегопады заперли их в Валь-Жальбере.

«Симон уехал с ними в автомобиле; из Роберваля он отправится в Шамбор, а там сядет на поезд. Моя Бетти так плакала вчера… Счастье, что у нее есть крошка Мари!»

В комнату вошла домоправительница. Внимательным взглядом она окинула печь, проверила, в порядке ли мебель, занавеси, безделушки.

— Вам все по нраву, маленькая хозяйка? — шутливо поинтересовалась она и улыбнулась Эрмин.

— Я всем довольна, моя Мирей! Если бы еще Тошан Дельбо постучал в дверь, мое счастье было бы полным!

— Ждать осталось недолго, в субботу он заявится, и я сделаю для него фрикасе из свинины с луком. Давно мсье Клеман не просил его приготовить!

— Тошан, Мирей! Моего мужа зовут Тошан.

— Мне больше по нраву католические имена! — отрезала домоправительница, любуясь заснувшим младенцем. — Я и так пропустила мессу в прошлое воскресенье, так что у меня нет никакого желания болтать по-индейски.

Эрмин улыбнулась. Слова экономки вовсе не казались ей обидными.

— А когда ты подашь блинчики? — спросила она.

— Когда Шарлотта вернется, разумеется!

— Тогда я поднимусь к себе, Мирей! Если Мукки проснется, не страшно. Мне все равно скоро его кормить.

И Эрмин сделала то, что в последнее время делала каждое утро: взяла с фортепиано партитуру и через две ступеньки взбежала вверх по лестнице. Через несколько минут она уже пела.

Мирей слушала, стоя в коридоре первого этажа. Казалось, уютный дом сюринтенданта Лапуанта вибрирует от крыши до фундамента. Голос молодой женщины был таким чистым и сильным, что у домоправительницы слезы навернулись на глаза.

«Вот чудная девчонка! — взволнованно думала она. — Стоило мадам Лоре упорхнуть из дома, как она поет во всю мочь, наша Эрмин. А ведь ее мать была бы счастлива услышать такое пение!»

Импровизированный концерт продолжался. Мирей прослушала арию из «Лакме», потом — из «Мадам Баттерфляй». Мукки проснулся и заворочался, а через пару минут закричал что было сил. Малыш проголодался. Ему недавно исполнилось пять месяцев. Он был пухленький, с круглыми щечками и смуглой кожей. Эрмин тотчас же спустилась в гостиную, напевая себе под нос. Она взяла сына на руки и закружила по комнате. Мальчик залился смехом.

— Ты пела замечательно! — восторженно сказала домоправительница. — Была бы я похитрее, написала бы мадам Лоре и рассказала, чем ты занимаешься в ее отсутствие.

— Мирей, не ворчи на меня! Я все тебе объясню. Не сегодня, на будущей неделе. Мне нужно немного поработать над голосом.

Та, пожав плечами, вернулась в кухню. Эрмин приложила Мукки к груди. Ее тело все еще трепетало от радости, которую она испытывала, когда пела. Эрмин была полностью довольна жизнью. После истории с гонками Тошан попросил у нее прощения за то, что оставил ее в тот вечер одну на набережной. Она простила, опьяненная ласками и проявлениями любви, которыми пары обмениваются в обжигающей тени постели. В такие моменты ее супруг «опускал оружие», оставляя свою гордость за пределами магического круга их объятий. Он клялся, что обожает ее, что они с Мукки — лучшее, что есть у него в жизни.

Наконец вернулась Шарлотта, оставив пару снегоступов на крыльце дома. Девочка стала для Эрмин наперсницей, обладающей поистине ценным качеством: понимала и поддерживала все ее задумки, даже самые дерзкие. Она подбежала к Эрмин и спросила шепотом:

— Ты повторяла арии?

— Да, но… Мирей не может понять, что происходит.

— Может, лучше сказать ей, что в будущий понедельник мы едем в Квебек? — предложила Шарлотта.

— Я скажу в воскресенье вечером, когда Тошан уедет обратно на лесопилку. У меня еще есть время порепетировать. Если уж я решилась пройти прослушивание в Капитолии, то нужно подготовиться как можно лучше.

Это был их общий секрет. В отсутствие Лоры и Ханса они приступили к осуществлению своего смелого плана. Шарлотта была на седьмом небе от счастья.

— Мимин, так мило с твоей стороны взять меня с собой! Я уже ездила в Монреаль на операцию с твоей мамой, но с тобой путешествовать мне нравится намного больше! На переменке я составила список вещей, которые нужно взять с собой: варежки, шарфики, бутыль-термос с кофе, погремушку для Мукки.

— Чш-ш-ш! — оборвала ее Эрмин.

В комнату вошла Мирей и поставила поднос на столик.

— Полдник на столе, милые дамы-заговорщицы, — сказала она. — Из кухни я слышала, что вы о чем-то шепчетесь. Не знаю, что вы задумали, но, надеюсь, мне это не повредит.

Шарлотта прыснула, Эрмин, сама невинность, ласково посмотрела на домоправительницу. Обе уже видели себя сидящими в поезде, через огромные снежные просторы стремящемся в Квебек.

«Я приняла решение, — думала молодая женщина. — Я пройду прослушивание, хотя бы раз, и буду знать, так ли я талантлива, как не устает повторять мсье Дюплесси. Я должна это сделать. Так мне будет спокойнее».

Она тихонько погладила свой животик под шерстяной шалью. Несколько дней назад она убедилась в том, что ожидает второго малыша. Это заставляло ее, расправив крылья, искать ответ на свой вопрос за пределами Валь-Жальбера.

«Тошан так обрадуется, узнав, что скоро снова станет папой, что простит мне мою эскападу. Как и Мукки, малыш родится в сентябре».

Вместе с новой беременностью Эрмин обрела уверенность: никакое предложение от импресарио или директора театра не заставит ее предпочесть сцену семейному счастью. По крайней мере, она искренне в это верила.

Глава 4

Путешественницы

Валь-Жальбер, воскресенье, 19 февраля 1933 года

Близился вечер, и Тошан, как обычно, стал собираться в обратный путь. Он уже запряг собак, и они в нетерпении поскуливали у крыльца. Эрмин всегда провожала мужа. Молодая женщина торопливо натянула шубку, голову покрыла шерстяным шарфом. Она хотела убедиться, что он не забыл печенье, которое испекла для него Мирей, и комплект сменного белья. Молодая чета в полной мере насладилась этой парой дней, проведенных в обществе друг друга. Много часов провели они в своей спальне, играя с сыном и занимаясь любовью. Как и говорила Лора, Тошану нравилось, что в доме они с Эрмин одни. Присутствие Шарлотты и Мирей их совсем не стесняло, поскольку девочка умела быть неназойливой, а Мирей почти не выходила из кухни.

— Все, пора ехать! — сказал он, натягивая варежки. — Я приеду на лесопилку и сразу лягу спать. Остальные парни к этому времени уже будут видеть десятый сон.

— Будь осторожен! — попросила она.

Тошан вздрогнул. В голосе жены он уловил веселую нотку, хотя обычно Эрмин, провожая его, выглядела грустной и в глазах у нее стояли слезы.

— Сдается мне, ты не так уж расстроена моим отъездом! — с подозрением заметил он.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась молодая женщина. — Просто я понемногу привыкаю. Я не единственная жена в этих краях, чей супруг целую неделю работает вдалеке от дома. И потом, нам так хорошо было вместе в эти два дня!

Обняв Тошана, Эрмин подкрепила свои слова нежным поцелуем.

— Ты какая-то странная, — не сдавался он. — Нервничаешь, смеешься невпопад…

— Тебе больше понравилось бы, если бы я плакала? — пошутила она. — Я нахожу себе занятие, когда тебя нет дома. Мукки становится таким забавным! Лепечет, пытается сесть! Он дарит мне столько радости!

Тошан покачал головой. Слова супруги не убедили его. Внезапно он впервые осознал, что его жена много дней подряд бывает предоставлена сама себе, ходит куда захочет и делает что ей вздумается. В нем взыграла ревность.

— Ты ни с кем не видишься? — спросил он строго.

— Конечно, вижусь! — игриво отозвалась Эрмин. — С Бетти и ее малышкой и с Эдмоном, он часто сопровождает мать, когда она вечером идет ко мне в гости. Тошан, я так тебя люблю! Как ты мог подумать такое?

Молодая женщина сделала вид, что поправляет чулок. Внезапно ей стало стыдно за то, что она задумала это путешествие в Квебек. Раньше она и подумать не могла о том, чтобы соврать Тошану, а теперь намеревалась его обмануть.

«Я все ему расскажу в будущее воскресенье, — успокоила себя Эрмин. — Если я посвящу его в свои планы сейчас, он запретит мне ехать. Ничего не сказать — это ведь не то же самое, что соврать, верно?»

Подобный образ мыслей раньше был ей абсолютно не свойственен. Сестры конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей привили своей воспитаннице такие черты, как милосердие, честность и порядочность. Возмущение, назревшее в ней, было порождено чередой досадных обстоятельств и потаенных печалей. Супруг, хотя искренне любил ее, оказался человеком авторитарным и не слишком щедрым на милые знаки внимания, которые так ценят и так ждут от своих мужей жены. Что до Лоры, то настроение у нее менялось, казалось бы, без всякого повода: сейчас она ласковая и внимательная, а через час — раздражительная и обеспокоенная…

«Я просто хочу немного развлечься, в этом нет ничего плохого. И Шарлотта так радуется предстоящей поездке!»

— Эрмин, посмотри на меня! — приказал Тошан.

Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Охваченная волнением, к которому примешивались угрызения совести, молодая женщина вдруг всхлипнула.

— Я не посылала тебя работать в Ривербенд! — сказала она. — Я умоляла тебя остаться со мной и сыном, но ты гордый, ты искал себе работу!

— Зачем ты гладила синее платье сегодня утром? — не обращая внимания на ее слова, спросил Тошан. — То самое, что надевала к рождественской мессе?

— Хочу надеть его в следующее воскресенье, потому что к нам в гости приедет кюре из Шамбора. И, если ты помнишь, мама тоже будет дома.

Залаял Дюк. На улице протяжно и жалобно завывал ледяной ветер. Тошан надел картуз с наушниками, поправил шейный платок.

— Прошу тебя, будь благоразумна, Эрмин. Я люблю тебя. Ты — мое сокровище, Мукки тоже значит для меня очень много.

Он посмотрел на нее, лицо его было серьезным. Молодая женщина ощутила жгучее желание рассказать ему о своей секретной экспедиции: с такой безграничной любовью он смотрел на нее, пожалуй, только в первые дни их чувства.

— Не волнуйся, очень скоро мы снова увидимся! — пообещала она с лучезарной улыбкой.

И вот сани двинулись. Собаки, распустив хвосты, перешли на рысь. Тошан помахал рукой и отвернулся. Продрогшая молодая женщина не спешила возвращаться в дом.

«Прости! Мне так жаль!» — подумала она, и это было правдой.

Наконец она решила, что пора вернуться в тепло. Шарлотта дожидалась ее в гостиной, личико у нее было озабоченное. На коленях она держала Мукки.

— Думаю, он проголодался, — тихо сказала девочка. — Теперь пора поговорить с Мирей.

— Знаю, — отозвалась Эрмин. — Подождем до ужина. Дай мне Мукки!

— Я уже собрала чемодан, — радостно улыбнулась Шарлотта. — Эрмин, что с тобой? Ты плакала?

— Да. Тошан заподозрил неладное. Сегодня я была слишком веселой. А теперь мне грустно оттого, что я ему соврала. Мне начинает казаться, что это безумная затея.

— Ты уже не хочешь ехать? — с огорченным видом спросила у молодой женщины ее маленькая подружка.

— Конечно, хочу, не волнуйся! И уже поздно отказываться. Онезим заедет за нами завтра утром, в восемь.

Онезим, брат Шарлотты, был на двенадцать лет старше ее. Он входил в число оставшихся пятидесяти жителей Валь-Жальбера и жил в доме у региональной дороги. Женившись на Иветте, дочери тележника, этот крепкий парень теперь каждый день ездил на работу в Роберваль. Он охотно взялся за небольшую плату подвезти путешественниц на вокзал узловой станции «Шамбор-Жонксьон».

— В последний раз я видела Онезима на Рождество, — заметила девочка. — Иветта подарила мне носовые платочки. Она не такая уж плохая.

Эрмин с улыбкой кивнула. Разбитная и слишком сильно накрашенная, Иветта считалась самой большой грешницей в поселке, пока не связала свою жизнь с Онезимом Лапуантом. Жили они дружно и мирно. Сына, рожденного прошлой весной, назвали Дамазом в честь основателя рабочего поселка Дамаза Жальбера[18]. Это имя предложил молодой чете кюре из Шамбора, часто с ностальгией вспоминавший золотые годы целлюлозной фабрики.

— В каждом есть что-то хорошее, — вздохнула молодая женщина, любуясь жадно сосущим грудь Мукки.

Сказав это, Эрмин вспомнила об отце Шарлотты, Жюле Лапуанте, который покинул эти края. Она готова была поспорить, что пить он не бросил. «Пока была жива его супруга, он не злоупотреблял алкоголем, — грустно сказала она себе. — И пользовался всеобщим уважением. Он не смог справиться со своим горем и дошел до того, что стал приставать к собственной десятилетней дочке. Какой ужас!»

Эрмин нашла еще один аргумент в пользу своей завтрашней эскапады: Шарлотта тоже заслужила немного радости, тем более что девочке так хочется увидеть Квебек!

«Она очень расстроится, если я откажусь от поездки. Как хорошо, что у меня есть деньги, чтобы заплатить за номер в отеле!»

Речь шла о довольно крупной сумме, которую Лора передала в полное распоряжение дочери — своего рода аванс в счет наследства.

— Почему здесь так тихо? — спросила Мирей, входя в комнату.

Домоправительница не могла не заметить, что в последние дни Эрмин сама не своя. Она обошла окна, задергивая занавеси.

— Мирей, иди присядь с нами! — позвала молодая женщина. — Хочу доверить тебе секрет. Пообещай, что не рассердишься!

— Хм! Все зависит от того, что, за секрет!

Эрмин, не торопясь, рассказала о своих планах. Она постаралась лишний раз не оправдываться. Шарлотта слушала, время от времени кивая.

— Ба, теперь я понимаю, за что мне выпало счастье всю последнюю неделю слушать серенады! — с понимающим видом сказала домоправительница. — Ты готовилась к этому прослушиванию! Что ж, нужно приготовить вам провизии в дорогу. Поезжай в свой Квебек, притворщица! Но подумала ли ты о ребенке? Вам придется взять с собой коляску и хороший запас пеленок. Боже милосердный! В старую машину Онезима не поместится столько багажа! И уверена ли ты, что сможешь вернуться в будущую субботу? Если начнутся снегопады, поезда могут отменить. А дорога занимает двенадцать часов.

— По приезде в Квебек из отеля я сразу же позвоню мсье Дюплесси, — сказала Эрмин. — Думаю, прослушивание я вполне смогу пройти в среду. Мирей, я не собираюсь скрывать эту поездку от мужа и матери. Если я не смогу вернуться вовремя, что ж, так тому и быть.

— Так тому и быть? — ворчливо повторила за ней Мирей. — Легко тебе говорить! А ругать за то, что позволила тебе уехать, станут меня! Мадам Лора не слишком расстроится, но Тошан, боюсь, будет в ярости!

— Я все понимаю, Мирей! Но у меня есть чем его задобрить, если он слишком рассердится.

Заинтригованная, домоправительница нахмурила брови. Какое-то время она смотрела на красивое лицо молодой женщины в ореоле густых белокурых волос.

— Тебе все простят за одни только красивые глаза! — сказала она наконец. — И все же ты заставишь всех нас поволноваться. Мне остается только скрестить за тебя пальцы и пожелать удачи. Хотя крайне неосмотрительно отправляться в путешествие одной, с младенцем на руках и девочкой. Мадам Лора с удовольствием поехала бы с тобой. И все-таки, к чему такая скрытность?

— Я и сама не знаю точно, — призналась Эрмин. — Самое простое объяснение — это касается только меня. Это мой голос, и мне решать, что делать с ним в будущем. Кроме того, вполне возможно, я лучше спою, если в зале не будет ни мамы, ни Ханса.

Мирей воздела руки к небу. По правде говоря, смелость Эрмин ей нравилась.

— Сегодня на ужин вы съедите вкусного горохового супа, а завтра утром возьмете с собой теплых оладий с сахаром и бутыль-термос с кофе. Вот так история! Господи, вот так история!

Шарлотта посмотрела на молодую женщину и вздохнула с облегчением. Эрмин, которая, предвкушая новые впечатления, чувствовала приятное волнение и в то же время подспудное беспокойство, ответила лукавой улыбкой.

— Нужно сложить вещи, — сказала она взволнованно. — Идем, поможешь мне, Лолотта! Прости, Шарлотта! Боюсь, сегодня ночью я не усну…

Девочка пожала ей руку. Она была так счастлива, что верила: она сможет защитить свою старшую подругу и малыша в любых обстоятельствах.


Онезим Лапуант приехал в половине восьмого. Бледный рассвет занимался над застывшим на морозе пейзажем. Обеспокоенная сверх всякой меры, домоправительница впустила его в дом и предложила обжигающе горячего кофе.

— Я приехал пораньше, потому что мою машину нужно перед дорогой хорошо прогреть. Не хочу, чтобы мадам опоздала на поезд.

Эрмин спустилась вниз полностью одетая, с сыном на руках. Сердце ее сжималось от страха. На ней была шубка, волосы она собрала в пучок и покрыла красной шерстяной шляпкой в форме колокола.

— Возьмите мой чемодан, Онезим! Мирей, посмотри, я достаточно хорошо закутала Мукки? Если он заболеет, Тошан мне никогда не простит!

— Из одеял едва кончик носа видно! Не переживай так, твой сын крепкой породы! Ребенка индейских и квебекских кровей простуде так легко не одолеть!

Мирей нахмурилась, провожая взглядом Онезима, который в грязных башмаках стал подниматься вверх по лестнице. Из своей комнаты вышла одетая по-дорожному Шарлотта. Брат и сестра в знак приветствия обменялись улыбками.

— Ты стала настоящей барышней! — сказал Онезим. — Никогда не видел тебя в таком красивом наряде.

— Я же еду в Квебек! — с серьезным видом отвечала девочка.

— Вот оно что! — шутливо отозвался старший брат.

Быстрый обмен парой фраз — и пришло время расставаться. Эрмин поцеловала Мирей, а та, чтобы ее успокоить, ласково похлопала молодую женщину по спине. Онезим устроил чемоданы и коляску в своей машине с тихо гудящим двигателем.

«Я поступаю неосмотрительно, — думала молодая женщина. — Следовало бы дождаться мая!»

У нее комок стоял в горле, во рту пересохло. Предстоящее путешествие казалось предприятием неосуществимым.

«Какой отель выбрать? Я совсем не знаю Квебека. В сравнении с Робервалем это, должно быть, огромный город!»

Шарлотта волновалась куда меньше. Она села на заднее сиденье. И вдруг испуганно вскрикнула:

— Мимин, ты не предупредила учительницу, что я пропущу несколько дней занятий!

— О Боже, ты права! И Бетти! Бетти, как обычно, придет к нам в гости вечером!

— Я обо всем позабочусь, — обещала экономка. — Поговорю и с учительницей, и с мадам Элизабет.

Наконец машина тронулась с места. Эрмин надеялась уехать из Валь-Жальбера, не привлекая ничьего внимания, но ее планам не суждено было сбыться. Мадемуазель Лемэ с крыльца монастырской школы смотрела, как автомобиль, порыкивая мотором, зигзагами мчит по дороге. За обледеневшими стеклами она увидела лица пассажиров. Это была Эрмин и одна из ее учениц. Чуть поодаль Жозеф, с лопатой на плече, разговаривал с сыном Арманом.

— Гляди-ка, Эрмин куда-то уезжает с Онезимом! — воскликнул бывший рабочий.

— Может, ей нужно увидеться с доктором в Шамборе, — предположил подросток. В принципе, ему было все равно, куда направляется молодая женщина.

Эрмин между тем с трудом сдерживала слезы. Ей казалось, что она совершает побег. Но пришлось взять себя в руки, чтобы не огорчать Шарлотту. Онезим водил не слишком умело. Машину часто заносило.

— Простите, мадам! — говорил он. — Дорога тряская, тут уж ничего не поделаешь.

И все же на вокзал «Шамбор-Жонксьон» они прибыли целыми и невредимыми. Это был довольно крупный железнодорожный узел. Местные жители часто называли его «станция “Шамбор-Коптильня”» из-за того, что там всегда было в избытке пара от паровозов.

— Я часто езжу в Шамбор на мессу, но ни разу не была на вокзале, — заметила молодая женщина. — Как здесь шумно! Можно оглохнуть!

— Здесь и зимой и летом полно народу, — вставил свое замечание Онезим. — Сейчас помогу вам вынуть багаж.

С этого момента для Эрмин началось погружение в совершенно незнакомый мир. Суета, царившая на перроне, толпа путешественников, скрежет и рычание паровозов, — все это сливалось во впечатляющую какофонию. Эрмин вошла в здание вокзала, чтобы купить билеты. Шарлотта, неся Мукки, не без страха рассматривала шеренги вагонов, многие из которых предназначались для перевозки грузов.

Онезим огрубевшим пальцем погладил ее по щеке.

— Я очень рад, сестричка, что у тебя все так хорошо складывается. И, знаешь, я благодарен мадам Лоре. У нее доброе сердце. И у ее дочки тоже.

— Онезим, пожалуйста, никому не рассказывай, что мы уехали. Это секрет!

— Я догадался, маленькая плутовка! — отозвался он шепотом. — Иначе вас отвез бы мсье Ханс. Но меня это не касается.

Над поселком закружились хлопья снега. Пронзительный ветер со скованного льдом озера Сен-Жан тонким свистом пронизал морозный воздух; следом послышалось глухое рычание.

— Механики заливают воду в баки, — пояснил Онезим. — Чтобы поезд двинулся, нужно очень много угля и воды!

Шарлотта наморщила носик. Запахи вокзала казались ей в одно и то же время неприятными и опьяняющими. Вернулась Эрмин и заставила себя улыбнуться девочке.

— Я купила билеты, — объявила она с таким видом, словно за них ей пришлось выдержать жестокую битву. — Держите, Онезим! Было очень любезно с вашей стороны нас подвезти!

И она сунула ему в ладонь сверток банкнот. Приятно удивленный молодой человек, не ожидавший такой щедрости, счел своим долгом донести до места их багаж.

— Спасибо! Садитесь в вагон, а я вернусь за коляской!

Устроившись, Эрмин вздохнула свободнее. Она сняла шарф и посадила сына к себе на колени.

— Мукки даже не заплакал, — сказала она с улыбкой удовлетворения на устах.

— Ему нравится путешествовать, — заверила молодую женщину Шарлотта.

Несколько последующих минут они сидели молча, ощущая некоторую робость. И без того высокий и крепкий, в своей толстой меховой куртке Онезим, который ловко уложил чемоданы и детскую коляску на багажные полки, казался настоящим великаном.

— Желаю вам приятной поездки, дамы! — сказал он с улыбкой и приподнял в знак приветствия свой картуз.

Локомотив выплюнул облако пара, а за мгновение до этого послышался протяжный второй свисток.

«Господи, пусть этот поезд поскорее тронется! — подумала Эрмин. — Или я выйду и не важно как, но вернусь в Валь-Жальбер. Мне не нужно было никуда ехать! Это безумная затея!»

Ее охватила паника, как это обычно случается с детьми. Мысли, одна тоскливее другой, теснились в голове.

«Видела бы меня сейчас мама! Она бы спросила себя, какая муха меня укусила, чтобы вот так путешествовать посреди зимы с пятимесячным младенцем на руках. А Тошан! Он будет вне себя от ярости. Если бы только я осталась дома! Я бы пригласила Бетти на полдник, а вечером закончила бы вязать шерстяную кофточку для Мукки. И из-за меня Шарлотта пропустит столько уроков!»

— Мимин, все в порядке, поезд тронулся, — потрясла ее за руку Шарлотта. — Посмотри, мы едем!

— Да, ты права, — ответила молодая женщина слабым голосом.

Шли минуты, Эрмин смотрела на проплывающий за окном пейзаж. Сосны в шапках из снега, белые луга, столбы. Она подумала в который раз, что следовало бы снять шубку, но в вагоне было не слишком тепло.

— Как ты думаешь, мы приедем в Квебек до темноты? — спросила Шарлотта.

— Нет, мы приедем поздно ночью, — тихо ответила Эрмин.

Мукки жалобно вскрикнул. Эрмин подсчитала мысленно, сколько времени прошло с того момента, как она кормила его в последний раз. Она устроилась поудобнее, чтобы дать ему грудь. Кашемировый платок укрыл бы ее от нескромных взглядов других пассажиров, но на соседнем месте сидела только женщина с двумя детьми. Шарлотта, убаюканная покачиванием вагона, скоро задремала.

Эрмин не стала отнимать сына от груди, когда он насытился. Мукки спокойно спал. Из соседнего вагона донеслись звуки аккордеона вперемешку со взрывами смеха и отголосками разговоров.

«Слава богу, что в нашем вагоне спокойно», — подумала молодая женщина.

Она с любопытством рассмотрела потолок и перегородки, потом перевела взгляд на окно, за которым елями, соснами и кленами щетинились холмы. Шел снег. Молодая женщина наконец осознала, что эскапада удалась. Она представила себя птицей, сверху смотрящей на железнодорожные пути, подобные черной змее, соединяющей Шамбор с Квебеком. Расстояние между городами показалось ей неисчислимым, как и время, за которое оно могло бы быть пройдено.

«Помнится, мама и Ханс рассказывали, каким важным моментом в освоении берегов озера Сен-Жан и других регионов было сооружение сети железных дорог. Благодаря поездам население значительно увеличилось. Стал развиваться туризм. Говорят, что жители Монреаля по субботам и воскресеньям приезжают кататься на лыжах в Лорентид, и это развлечение становится очень популярным. Мне бы тоже хотелось попробовать. Я сижу здесь и дрожу от страха вместо того, чтобы радоваться! Раньше на такое путешествие ушло бы много дней!»

Эрмин закрыла глаза. Она вспомнила другой отъезд, который не закончился ничем. Лора организовала тогда поездку в Квебек, летом. Они должны были плыть на пароходе.

«Мы планировали выехать из Шикутими, а потом по Сагенею спуститься в Тадуссак. Ханс сопровождал бы нас, хотя в то время он был только другом семьи, не более. Но я получила письмо от своих деда и бабки по отцовской линии, Шарденов. Они написали, что не хотят знаться со мной и что моя мать в прошлом была проституткой».

Молодая женщина вздрогнула, вспомнив, каким это стало для нее ударом. И вот, пока Лора ждала ее, Эрмин убежала из дома.

«Я поднималась по тропинке вдоль водопада и чувствовала себя такой несчастной, что мне не хотелось жить. Я решила броситься в воды Уиатшуан, моей реки. Мама последовала за мной, вымолила у меня прощение. И мы помирились, потому что из-за меня она чуть не погибла. Я была не права, все не так уж страшно. Потом я поняла, какая это радость — любить, иметь ребенка».

По телу ее снова пробежала дрожь, но на этот раз она была отголоском счастливых переживаний. Эрмин с восторгом подумала о крошечном обещании жизни, обретавшемся в ее теле.

— Эрмин? — позвала Шарлотта шепотом, просыпаясь. — Ты, наверное, скучала, пока я спала!

— Вовсе нет, я думала. Хочешь, открою тебе секрет?

— Конечно хочу!

— Я жду малыша. Он родится в сентябре, как Мукки.

Новость обескуражила Шарлотту. Она смущенно улыбнулась.

— И у тебя будет по малышу каждый год? Если так, мне скучать не придется!

Они разговаривали шепотом. Эрмин погладила свою маленькую подопечную по щеке.

— Я хочу девочку, такую же милую, как ты, моя крошка Шарлотта!

Она уже успела пожалеть о своей неосмотрительности. О таких вещах не стоило бы говорить с ребенком возраста Шарлотты. Ату, похоже, эта тема очень интересовала. Шарлотта вспомнила свою мать, Аглаю, которая умерла тремя годами ранее.

— У мамы было трое детей после Онезима, но они умерли. Когда родилась я, мама благодарила Бога, она была очень рада. Элизабет тоже была счастлива, когда у нее родилась Мари.

— Я знаю, — согласилась Эрмин. — Бетти всегда хотелось иметь большую семью, но детей у нее всего четверо. Ее образцом для подражания была Селин Тибо, примерная мать, которая умерла от испанки. У той было пять сыновей и шесть дочерей.

— А почему у мадам Лоры только одна дочь — ты?

— Слишком долго объяснять, — отрезала Эрмин. — Я проголодалась. И с удовольствием выпила бы кофе.

Шарлотта поспешила взять с полки корзинку с провизией, уложенную заботливой Мирей.

— Чашечки маленькие, как в кукольном сервизе, — с восторгом заметила Шарлотта. — Я налью тебе кофе.

Эрмин уложила закутанного в одеяльце Мукки на сиденье. Они с наслаждением позавтракали, радуясь необычности окружающей обстановки. Поезд между тем успел уже сделать две остановки на маленьких вокзалах. Он снова стал терять скорость и наконец остановился на станции «Лак-Бушетт». Обвешанные багажом, в вагон зашли несколько пассажиров.

— Шарлотта, здесь, в пустыни Святого Антония, мы с Тошаном поженились. Я даже хотела привезти тебя сюда, чтобы твои глаза выздоровели. Здесь есть часовня и миниатюрная копия базилики Лурда, что во Франции.

— Меня прооперировали, и теперь я снова вижу, — заметила девочка. — Но я все равно с удовольствием сюда бы приехала.

Сердце молодой женщины сжалось. Ей показалось, что с того странного вечера, когда состоялась их с Тошаном свадьба, прошло много лет. Они добрались до пустыни на санях, обезумевшие от любви и желания наконец принадлежать друг другу.

«Я не могу рассказать Шарлотте, что мы ночевали в кольце лиственниц, у огромного костра, — подумала Эрмин. — Как же мы были счастливы… И свободны! Тошан говорил мне такие приятные вещи, был нежен и внимателен…»

Приходилось признать, что ее супруг переменился. Он заверял ее, что любит, как в первые дни брака, но на самом деле стал более строгим и слегка отстраненным.

«По крайней мере, днем, не ночью… когда мы спим вместе, что случается редко».

— Ты видела, Мимин, какой густой идет снег? — спросила Шарлотта.

— Да, но ведь мы в надежном укрытии!

Поезд тронулся снова. Эрмин решила снять шляпку и шубу. Мужчина, один из вошедших на последней остановке пассажиров, который как раз раскладывал свои вещи, посмотрел на нее с восторгом. Она была ослепительна — белокурая, с розовым румянцем и округлыми грудями, угадывающимися под шерстяным жилетом.

Проходили часы. Шарлотта, чтобы не скучать, смотрела в окно.

— По-моему, я только что видела лося! — воскликнула она, когда они проезжали по редкому лесу. Ветви деревьев трепал порывистый ветер. — Он был громадный!

Они перекусили сэндвичами с сыром, приготовленными Мирей, съели каждая по оладье. Эрмин снова накормила малыша, который вел себя на удивление спокойно. «Я зря так боялась этой поездки, — размышляла она, баюкая сына. — Подумать только, завтра утром мы проснемся в Квебеке! На вокзале возьмем такси и спросим у водителя совета, какой выбрать отель. Нам нужно хорошее заведение!»

Чтобы приободриться, она достала из сумочки визитную карточку Октава Дюплесси с его номером телефона.

«Вот этот господин удивится, когда я ему позвоню! — подумала она. — И еще сильнее — когда я скажу, что звоню из Квебека и решила пройти прослушивание. Хотя боюсь, на директора Капитолия мое выступление не произведет никакого впечатления. Ханс сделал все, что мог, но ведь он не настоящий преподаватель вокала. А значит, я всего лишь подмастерье!»

Шарлотта спала. Было, по подсчетам Эрмин, около трех пополудни. И вдруг молодая женщина, которая тоже было задремала, вздрогнула. Что-то ударило в стекло. Это была сосновая ветка. Послышался бесконечно долгий скрежет, похожий на крик агонизирующего чудовища с телом из железа, чугуна и древесины. Рядом от страха закричал ребенок.

— Что случилось? — испуганно спросила Шарлотта.

— Не знаю, — ответила Эрмин. — Не бойся!

За окнами ничего не было видно. Бушевала метель, швыряя в стены вагона охапки густых холодных хлопьев снега. По проходу пробежал подросток с наспех повязанным шейным платком.

— Впереди завал, — прокричал он. — На пути упало несколько сосен!

Состав остановился с ужасающим скрежетом, так резко, что некоторые пассажиры упали со своих мест. Эрмин взяла Мукки на руки. На несколько минут в вагоне стало тихо, потом разразился целый концерт дискуссий и возгласов, перекрываемых завываниями ветра. Мужчины открывали двери и выходили из поезда, чтобы лучше узнать, что происходит.

— Произошел несчастный случай или авария, — встревоженно предположила Эрмин, обнимая Шарлотту. — Лучше сидеть здесь, выходить нельзя ни в коем случае!

Их соседка издала испуганный возглас. Своему мальчику, который собрался было вскочить с места, она приказала вернуться.

— Весной были такие дожди, что образовался оползень, — сказала она, обращаясь к Эрмин. — Рельсы съехали вниз по склону холма. Как же я тогда испугалась! Еще немного, и поезд лег бы на бок!

— Я вас понимаю, — ответила молодая женщина. — Господи, не хочется думать, что могло случиться что-то нехорошее!

— Видно, что вы не слишком часто читаете газеты, — качая головой, заметила мать семейства. — Я немало поволновалась, когда стала ездить этим поездом! Однажды локомотив сбил лося. Бедное животное отбросило на обочину, из окна я видела его окровавленное тело. А поезд даже не замедлил ход!

Шарлотта едва сдержала крик ужаса. Ей было очень жалко несчастного лося. Эрмин вздрогнула: в купе проник поток ледяного воздуха. Она снова надела шубку и шляпку, но сперва как следует закутала девочку и Мукки.

— Какой у вас спокойный малыш! — сказала соседка по купе. — Я наблюдала за вами, он пьет молоко и засыпает, потом снова кушает, и так без конца. Он совсем не похож на вас, у него такие темные волосы и смуглое личико…

— Он вылитый папа, — отрезала Эрмин, не сочтя нужным уточнять, что отец ее ребенка — метис.

Они с соседкой обменялись еще несколькими банальностями. Шло время, но состав все так же стоял на месте. Благодаря любопытству некоторых мужчин, не скупившихся на комментарии, они узнали, что нужно расчистить железнодорожные пути и устранить поломку в паровом котле.

— А на дворе уже стемнело, — пожаловалась Шарлотта. — Мы не сможем устроиться на ночь в отеле!

— Я очень удивлюсь, если мы прибудем в Квебек до ночи, моя девочка, — сказала соседка. — Будет чудом, если мы доедем до озера Эдуар. Мы серьезно выбились из расписания. Даже не думайте о том, чтобы переночевать в Квебеке.

Услышав эти слова, Эрмин подумала, что видит кошмарный сон. Похоже, ее эскапада все-таки оказалась крайне неудачной. Несмотря на очень теплую одежду, молодая женщина вдруг поняла, что страшно замерзла. Малышка Шарлотта готова была заплакать от разочарования. И все же, будучи разумной и сильной духом девочкой, она продолжала укачивать забеспокоившегося Мукки.

В вагон вошел аккордеонист. Это был седовласый кудрявый старик с разделенной надвое бородой. Посмеиваясь, он наигрывал «Рядом с моей возлюбленной». В песне говорилось о белокурой девушке, и выбрал он ее, наверное, увидев золотистые волосы Эрмин, потому что, проходя мимо, бросил на молодую женщину многозначительный взгляд.

— Сдается мне, поездка окончена, дамы, — сказал он, извлекая из своего инструмента последнюю вибрирующую ноту.

Почти тотчас же в вагон вошел представитель железнодорожной компании с рупором в руке.

— Дамы и господа, придется покинуть поезд. Мы не можем ехать дальше. Из поселка Лак-Эдуар приедут повозки, чтобы забрать женщин и детей. Пассажиров поезда устроят на ночь в туберкулезном санатории. Прошу вас, возьмите с собой свой багаж. Отсюда до Лак-Эдуара две мили пешим ходом, вдоль железнодорожных путей.

— А метель? — с беспокойством спросила Эрмин. — Вы же видите, на улице метель!

— Мадам, это метель нестрашная, я видел куда хуже. Поторапливайтесь, поторапливайтесь! В Лак-Эдуаре есть телеграф, так что о заторе уже сообщили.

Началось настоящее столпотворение. Некоторые пассажиры решили непременно сесть в первую же повозку, поэтому стали судорожно хватать свои вещи, в то время как остальные собирались не спеша и возмущались, когда их просили поторопиться. И все же атмосфера оставалась дружелюбной, что очень удивило Эрмин, ведь ей совсем не хотелось ни улыбаться, ни разговаривать с окружающими.

«Господи, это знак судьбы, — сказала она себе. — Кажется, мне нельзя ехать в Квебек, я просто не должна была туда ехать! И вот теперь я наказана!»

Шарлотта встала. Личико у нее было испуганное. Ее короткие черные косички и орехового цвета глаза привлекли внимание аккордеониста.

— Ты ведь не станешь плакать, верно? — воскликнул он. — Даю тебе слово: на рассвете господин локомотив поедет дальше, пуская большие клубы дыма…

— Я не маленькая, мсье, я не стану плакать, — негромко сказала на это девочка. — Я уже ездила до самого Монреаля!

Старик присвистнул с уважением и удалился. Эрмин, в каждой руке у которой было по чемодану, беспомощно посмотрела на детскую коляску. Какой-то юноша предложил ей помощь. Пассажиры поддерживали друг друга из чувства солидарности и были уверены, что их без содействия тоже не оставят.

За окнами состава сгущались сумерки. Между стволами деревьев танцевали огоньки. Сквозь завывания ветра, так похожие на волчий вой, пробился перезвон бубенчиков. В тот момент, когда Эрмин ступила на свежий снег, подъехала большая повозка, запряженная крепкой черной лошадью.

— Лолотта! — позвала молодая женщина. — Держи Мукки крепко и не отставай от меня ни на шаг! Я не хочу тебя потерять!

Девочка пообещала. Ей было тяжело держать мальчика на руках, но она не хотела жаловаться.

Повозку взяли штурмом. Эрмин попыталась усадить Шарлотту, когда двое молодых людей, без сомнения, пьяных, оттолкнули их. Молодая женщина сделала шаг назад, споткнулась о чемодан и тяжело упала на спину.

— Мимин, ты цела? — испуганно спросила Шарлотта.

— Цела, не волнуйся! Осторожно, отойди в сторону!

Подошла большая лошадь, которой правил сидевший на переднем сиденье мужчина. Секунда — и эта, вторая по счету, повозка уже не могла вместить больше ни одного пассажира. Ни Эрмин с ребенком, ни Шарлотта не нашли бы в ней для себя места.

— Подождите, сейчас подъедет грузовик! — крикнул кто-то.

Девочка помогла Эрмин подняться. Из ниоткуда перед ними появился грузовик с гусеницами вместо колес. Мукки, который замерз и испугался воя ветра и окружающего их гама, заплакал что было мочи.

— На этот раз, дорогая, нужно успеть! — шепнула молодая женщина на ухо своей подопечной. — Бог с ней, с коляской, я оставлю ее здесь, если понадобится. Как же все-таки холодно!

Это место внушало Эрмин инстинктивный страх. Высокие ели северного леса закружились в адском танце, словно готовые разбиться на мельчайшие кусочки. С мрачного неба падал густой колючий снег.

— Господи, помоги! — тихо взмолилась Эрмин, возвращаясь к реальности.

Ее соседка по купе теребила молодую женщину за рукав:

— Поторопитесь, мадам! Мои дети уже в грузовике. Я помогла сесть туда же вашей девочке с малышом.

Движением толпы женщину отнесло прямо к подножке грузовика, а Эрмин в очередной раз оттолкнули назад. Она не имела привычки расталкивать других локтями, чтобы добиться своего, — монахини воспитали в ней, наряду с вежливостью, также и смирение. Не прошло и минуты, как она, не веря собственным глазам, стояла и смотрела на отъезжающий грузовик.

— Шарлотта! — позвала молодая женщина. — Шарлотта, не бойся! Я скоро приеду!

Но в набившейся в грузовик массе людей она не увидела девочки. Плача от беспокойства и нервозности, она посмотрела по сторонам в поисках другого транспорта. Крепкие мужчины, нагруженные чемоданами, иногда на лыжах, шли вдоль рельсов в направлении Лак-Эдуара.

— Идти лучше, чем стоять, мадам! — обратился к Эрмин элегантно одетый человек лет шестидесяти, который опирался на трость. — Так вы скорее согреетесь!

Эрмин отвернулась. Ей было стыдно за слезы и за свой каприз с поездкой, принесший им с Шарлоттой столько неприятностей. Она старалась не думать о Тошане и матери, которым, естественно, и в голову не приходило, что она в этот снежный вечер торчит где-то в Мориси[19], недалеко от поселка Лак-Эдуар.

Какой-то подросток положил руку ей на плечо, чтобы привлечь ее внимание:

— Мадемуазель, не бойтесь, сейчас подъедет на санях мой отец. Он послал меня вперед, чтобы успокоить оставшихся пассажиров. Говорят, в вагоне, который шел следом за локомотивом, есть раненые.

— Спасибо, это очень мило с вашей стороны, — с трудом проговорила Эрмин. — Так вышло, что мой сын, а ему всего пять месяцев, уехал в другой повозке. Вы представляете, как я беспокоюсь! За ним присматривает подруга, но мне страшно…

Она не стала уточнять, кем ей приходится Шарлотта и сколько ей лет.

— Я позабочусь о вас, — заверил ее мальчик. — Где ваши чемоданы? Вот эти? В санатории вам будет уютно. Здание там просторное, места хватит всем. Счастье еще, что поезд не заполнен под завязку! Последние несколько вагонов — товарные.

Сочувственное отношение мальчика успокоило Эрмин, и она решила никуда от него не отходить. Где-то залаяли собаки.

— А вот и отцовская упряжка, — сказал мальчик. — Не переживайте, все образуется, мадам!

Молодая женщина устроилась в санях, на своих чемоданах. Она оказалась между пышнотелой дамой, ни на секунду не перестававшей ругаться и осыпать всех и вся упреками, и ее мужем, кончики русых усов которого превратились в крохотные сосульки. Супружеская чета переговаривалась очень громко, стараясь перекричать завывания ветра.

— Почему это мы должны ночевать в санатории? Им нужно было разместить нас в другом месте. Не хватало нам заразиться туберкулезом!

— Нас поместят отдельно от больных, Вельдиния! — отрезал ее супруг. — Нас наверняка положат спать на стульях в столовой!

— Телесфор, это с каких же пор больным нет доступа в столовую? — спросила она. — Не хватало еще, чтобы нам подали их посуду!

В газете «La Presse», которую регулярно покупал Ханс Цале, Эрмин прочла однажды, что туберкулез — настоящий бич бедных кварталов Квебека. Уже несколько десятков лет болезнь опустошала поселения рабочих и фермеров, не говоря уже о семьях городских бедняков, живущих в антисанитарных условиях. Больше всего больных было в Монреале. По данным статистики, в регионе озера Сен-Жан случаев заболевания было намного меньше. Лора рассказывала дочери, что одна из ее старших сестер, там, в Бельгии, умерла от легочной чахотки в возрасте четырнадцати лет.

«Господи милосердный! — подумала она. — Что, если мой маленький Мукки заразится туберкулезом? Это будет моя вина! Как я могла поступить так неразумно!»

В сани сел четвертый пассажир. Это была высокая худая женщина, производившая впечатление существа слабого. Из-под серого шерстяного платка выбивались светло-каштановые волосы. На лице с правильными чертами читалась печаль, но печаль светлая, улыбчивая. Взгляд ее карих глаз остановился на Эрмин.

— Нужно возблагодарить Господа за то, что подобные заведения существуют, мадам, — заявила она строгим голосом, обращаясь к женщине по имени Вельдиния. — И относиться с сочувствием к его обитателям. Совсем невесело проводить много месяцев, а то и лет вдали от семьи и друзей. Увы, я знаю, как это бывает! В детстве у меня было легочное заболевание, меня увезли от родителей и поместили в санаторий. Это было во Франции, я родом из Шаранты. Я никогда этого не забуду. Мне, маленькой девочке, казалось, что меня все бросили. И я думала, что никогда не выйду из этого ужасного заведения. Я боялась, что умру, — персонал не слишком стеснялся в выражениях в присутствии детей. Пять лет назад у меня был рецидив. На этот раз я жила в Лак-Эдуаре. Знали бы вы, сколько душераздирающих сцен мне довелось увидеть! Отцам семейств приходилось покидать дома, супруг и детей, чтобы оказаться взаперти, без всякой надежды на выздоровление. Медицина перед туберкулезом бессильна. От него нет лекарств, но прохладный свежий воздух, отдых и правильная диета иногда заставляют болезнь на время отступить.

Эрмин услышала не все, а только основное: мешал постоянный шум. Правильная речь женщины, совершенно лишенная местного акцента, свидетельствовала о неплохом образовании.

— Почему вы направляетесь в Квебек, мадам? — вежливо спросила Эрмин. — Моя мать приехала из Бельгии, ей тогда было двадцать.

— Элементарное стечение обстоятельств, мадемуазель. Двоюродная сестра, которую я люблю, как родную, переехала в Шамбор. О, это интересная история, надо бы мне ее вам рассказать! Если быть краткой, то она написала мне в письме, что мне в Канаде непременно понравится. И оказалась права. Я стала штатным корреспондентом газеты «La Presse» в Квебеке. А я вас знаю! Новогодние праздники я провела у кузины и слышала, как вы пели в церкви, накануне Рождества. Это было великолепно! У вас исключительно красивый голос.

Столь лестное замечание заставило Вельдинию и Телесфора присмотреться к Эрмин повнимательнее. Та смутилась.

— Благодарю вас, мадам…

— Называйте меня Бадетта, — с улыбкой поправила женщина. — Да-да, Бадетта — друг всех малышей, бедняков и стариков тоже! Я люблю слушать людей, люблю, когда они поверяют мне свои воспоминания и смешные случаи из своего прошлого. Знали бы вы почему… Я буду рада продолжить этот разговор в тепле. На таком ветру не поболтаешь!

Собаки с трудом тянули тяжело груженные сани. Наконец они выехали на открытое место. На снегу виднелись отпечатки множества ног и колес. Грузовик на гусеничном ходу как раз поворачивал обратно к поселку. На фоне морозной ночи вырисовывалось большое здание с пристройкой и многочисленными окнами, большинство из которых были освещены.

Туберкулезный санаторий построили в 1904 году на некотором расстоянии от поселка, на берегу озера. Эрмин стала оглядываться по сторонам, ей не терпелось найти Шарлотту и Мукки. Она почти бегом ворвалась в холл. Там ее любезным жестом поприветствовала монахиня, вид у которой был озабоченный: наплыв путешественников нарушил привычный порядок.

— Простите, сестра, а где пассажиры поезда? — спросила Эрмин. — Я ищу девочку с грудным младенцем!

— Идите в столовую, прямо по коридору, мадам.

— Спасибо!

Эрмин не видела и не слышала ничего вокруг, даже не почувствовала приятного тепла, не заметила яркого света электрических ламп. Столовая походила на растревоженный пчелиный улей. Напрасно вторая монахиня призывала путешественников к порядку — несколько десятков человек были заняты тем, что устраивали свой багаж вдоль стен, расталкивая скамьи и стулья.

— Эрмин!

Шарлотта пыталась пробиться к ней, прижимая к себе Мукки. Эрмин опустилась на колени и обняла обоих. Мальчик надрывался сердитым криком и был весь красный.

— Думаю, он сильно проголодался, — пояснила девочка. — Одна дама хотела дать ему сладкой водички, но я отказалась. Не знаю, хорошо ли это для Мукки.

— О дорогая! Я так беспокоилась, когда мы оторвались друг от друга! Но теперь все в порядке, я с вами. Я покормлю его!

Среди пассажиров поезда было довольно много мужчин и мальчиков-подростков. Многие взрослые, обрадовавшись, что оказались в тепле с перспективой горячего ужина, достали курево. Монахиня по очереди подходила к каждому курильщику и запрещала зажигать сигареты, а если это было уже сделано, приказывала погасить немедленно.

— Подумайте о наших больных! — повторяла она с возмущением. — Нам придется кормить здесь всех, по крайней мере, самых крепких. Курить в столовой строжайшим образом запрещено!

Эрмин, прижимая исходящего криком сына к груди, подошла к двойной двери со стеклом. Испытывая настоятельную потребность где-нибудь уединиться и спокойно покормить ребенка, она вошла в помещение кухни, по всей видимости, пустое. Шарлотта последовала за старшей подругой. На огромной печи стояли не менее огромные кастрюли, распространяя аппетитный аромат тихо кипящего супа.

— Жаль, если я кому-нибудь помешаю, но делать нечего, — шепотом сказала Эрмин, усаживаясь на табурет.

Проголодавшаяся и усталая, Шарлотта рассматривала развешенную на гвоздях кухонную посуду из белой жести. Она очень испугалась, оказавшись одна в толпе чужих людей. Прерывистое дыхание девочки было тому доказательством.

— Моя дорогая крошка, мне так жаль! — сказала молодая женщина, прикладывая сына к груди. — Из-за меня ты натерпелась такого страха! Я очень корю себя за это. Моя вина, что все так получилось!

— Нет, это я виновата! — заявила Шарлотта. — Это я умоляла тебя поехать в Квебек. Я без конца говорила об этой поездке. Если бы не я, ты бы осталась в Валь-Жальбере, в тепле и покое.

— Вовсе нет, Лолотта! Не говори глупостей. Скажи, ну кто мог предвидеть, что случится авария? Посмотри лучше на Мукки — ему нет дела до нашего спора, он думает о том, как бы поскорее насытиться!

За спинами у них послышалось тихое покашливание. Потом звучный голос произнес:

— Мне жаль, мадам, но вы должны вернуться в столовую. Входить в кухню нельзя.

Ясно различимый акцент и строгие интонации показались молодой женщине на удивление знакомыми. Она подняла голову и вгляделась в морщинистое лицо третьей монахини. Поверх длинного серого платья на той был розовый полотняный передник.

— Сестра Викторианна!

— Эрмин! Ты ли это? — воскликнула пожилая дама, подходя ближе. — Господи, я и не мечтала, что увижу тебя! Да еще с таким славным карапузом на руках!

Эрмин встала, не помня себя от радости. Воспоминания о годах, прожитых рядом с сестрой-хозяйкой монастырской школы в Валь-Жальбере, теснились у нее в голове.

— Сестра Викторианна! Можно, я вас поцелую? — спросила она, давая волю своей радости. — Я так счастлива видеть вас!

— Ну, один раз можно, моя крошка! Конечно, иди, я тебя обниму!

— Мы попрощались с вами в декабре 1929-го, три года назад, — сказала молодая женщина. — Я думала, вы в Шикутими…

— Я предпочла приехать работать сюда, хочу быть полезной. Мне шестьдесят четыре, но я все еще в состоянии чистить овощи и месить тесто для хлеба. А ты, я смотрю, вышла замуж! И кто эта юная мадемуазель? Я уже где-то видела ее очаровательную мордашку!

— Это Шарлотта Лапуант, — быстро ответила Эрмин. — Ее взяла на воспитание моя мать. Ах да, когда вы уезжали, я еще не встретилась с мамой. Нам о многом надо поговорить, сестра Викторианна!

— Предполагаю, ты была в этом поезде, — отрезала пожилая монахиня. — На ночь я устрою вас в своей комнате, потому что мы старые знакомые. А пока мне придется потрудиться: сегодня нужно подать добрую сотню тарелок.

— Я могу вам помочь, сестра, — тотчас же предложила девочка.

— Не откажусь! Придется подавать еду в три приема, а обычно хватает одного. Боже, у меня же нет столько посуды! А ведь ее нужно сразу мыть, чтобы никто не заразился!

Эрмин со счастливым видом слушала монахиню. Она наконец поверила, что перед ней не фантом из прошлого, а живой, реальный друг. Молодая женщина узнавала каждый жест монахини, каждую гримаску, пусть та и утратила толику своей энергии. Освободив уголок стола, Эрмин перепеленала сына.

— Как ты назвала этого ангелочка? — спросила сестра Викторианна с улыбкой. — Какой он у тебя пухленький и подвижный!

— Он носит имя своего деда, Жослина. Отца я никогда не увижу, но мне удалось украсить цветами его могилу на берегу реки Перибонки.

— А папа этого очаровательного малыша — кто-то из жителей Валь-Жальбера?

— Нет! Его отца зовут Клеман Дельбо. Сейчас он работает на большой лесопилке, обслуживающей бумажную фабрику в Ривербенде.

Шарлотта тем временем расставляла на подносах фарфоровые суповые тарелки. Девочка заметила, что Эрмин не стала называть индейские имена своих мужа и сына. Это показалось ей странным. Спустя мгновение молодая женщина пояснила радостным тоном:

— Сестра Викторианна была сестрой-хозяйкой в монастырской школе. Я многим ей обязана. Она научила меня готовить, шить, вышивать. Я так плакала в тот день, когда мы расстались! И представьте себе, сестра, в день вашего отъезда я познакомилась с Шарлоттой. Она пришла на праздник, который организовали в честь вашего отъезда. Вас в то время было четверо. Мать-настоятельница порекомендовала мне спеть «Прощальную песню», и я, с согласия господина мэра, вместо «Не говори “прощай”, мой брат, не говори “прощай!”» спела «Не говори “прощай”, сестра!».

— И мне хотелось плакать, — вспомнила монахиня. — Господь Бог щедр, Эрмин, раз он позволил мне еще раз тебя увидеть. Ты совсем не изменилась. У тебя все такие же красивые голубые глаза и белокурые волосы. Но ты стала красить губы, плутовка! И что ты делала одна в поезде? Куда ты ехала?

Молодая женщина предпочла сказать правду. Рядом с сестрой Викторианной она словно вернулась в детство, почувствовала себя девочкой-подростком, для которой соврать означало согрешить.

— Я хотела пройти прослушивание в театре Капитолий в Квебеке по совету одного импресарио, который слышал меня в церкви в Шамборе. Он специалист в своем деле.

— Вот оно что! — отозвалась монахиня. — Но ведь теперь у тебя есть семья. Или ты, несмотря на это, все равно хочешь петь на сцене?

— Я и сама пока не знаю, — сказала Эрмин. — Мне нужно уложить Мукки, а его коляска осталась возле поезда.

— Мукки? — изумленно повторила сестра Викторианна. — В молодости мне довелось лечить индейцев. Это их имя, оно означает «ребенок». Какая муха тебя укусила, что ты так назвала дитя?

— Мой муж — добрый католик, но его мать — индианка монтанье. Я не хочу полностью отказываться от их языка.

Кто-то вошел в кухню, положив конец разговору, к несказанной радости Эрмин. Это был доброжелательный мальчик, сын человека, чьи сани привезли Эрмин к санаторию. Перед собой он толкал коляску, рядом шла хрупкая Бадетта.

— Вот вы где, мадам! Не скоро я вас нашел! Я привез вашу коляску. Она была полна снега, но я его вытряхнул. Теперь она чистая!

— Спасибо огромное! — воскликнула молодая женщина. — Это очень любезно с вашей стороны. Мне пришлось бы без нее плохо!

До этого мальчик видел Эрмин только в темноте. Теперь же он глядел на нее во все глаза и думал, какая же она красивая.

— Теперь я спокойна, зная, что у вас все в порядке, — добавила Бадетта. — Я заволновалась, когда потеряла вас из виду. Сестра, я немного помогла вам с размещением пассажиров поезда. Столы мы разделили проходом — ваши больные смогут поужинать в обществе всех тех, кому повезло найти здесь пристанище. Доктор счел, что это вполне безопасно, да и обитателям санатория будет веселее.

Эрмин быстрым взглядом окинула кухню. Увидев кирпичи, предназначавшиеся для обогрева постелей, она взяла один и сунула в печь. Постельные принадлежности Мукки показались ей слишком влажными.

«Я уложу его спать укутанным в одеяло, — подумала она. — Если я подниму откидной верх коляски, он сможет отдохнуть. А когда придет время, я его укачаю».

Она приберегла для себя столько упреков, что могла бы много часов заниматься только своим сыном. Шарлотта, уже освоившаяся в просторной кухне, с удовольствием готовила ложки и тарелки — считала их и пересчитывала.

— Сестра Викторианна очень хорошая, — шепотом сказала девочка Эрмин.

— Да, но с характером. Какое совпадение! Я и подумать не могла, что с нами случится такое. Но, моя крошка, надо стойко переносить неприятности. Здесь тепло, и мы будем спать под крышей и с полными желудками.

— Нам повезло, — согласилась девочка.

Бадетта тем временем разговаривала с монахиней. Она не преминула заметить, что хорошо знает это медицинское учреждение, потому что сама в нем когда-то жила.

— Мне нравилось в Лак-Эдуаре, сестра. А потом я обосновалась в Квебеке и стала независимой журналисткой. Заработков мне вполне хватает, и все же лучшие мои воспоминания связаны с этим санаторием. Воздух здесь такой чистый, а от вида на озеро просто дух захватывает! Пансионеры были в основном представителями среднего класса. Что-нибудь изменилось?

— Мне нет дела до социального положения больного, мадам, — отчеканила монахиня. — Для меня и остального персонала все они — несчастные люди, о которых нужно заботиться и временами обращаться как с малыми детьми. Некоторых мучат сильные боли. В прошлом месяце один пациент умер после долгой агонии. Здесь живут даже дети, увы!

— На это озеро приезжали знаменитые семейства, — сказала Бадетта. — Рузвельты, Рокфеллеры[20]… Мужчины здесь охотились. Но сегодня с нами юная дама, которая однажды тоже может стать знаменитой!

Эрмин покраснела. И поспешила покачать головой в надежде, что журналистка поймет ее и сменит тему разговора.

— Вы говорите, конечно, об этой молодой мамочке, — пробурчала сестра Викторианна. — Я буду день и ночь молить Господа, чтобы Он указал ей верный путь и чтобы она стала хорошей супругой, набожной хозяйкой дома, но никак не звездой на сцене.

Подростку, до этого с горящими глазами прислушивавшемуся к их разговору, монахиня сделала знак удалиться. Мальчик стушевался и исчез. Из столовой донесся гомон.

— Я не хотела сказать ничего плохого, — мягко выговорила Бадетта. — Среди пассажиров есть аккордеонист. Если мадам согласится спеть для больных, это будет очень хороший поступок. У них есть радио, но это совсем не одно и то же. По моему мнению, передачи идут с ужасным звуком.

Монахиня сделала вид, что занята супом. Озадаченная, Эрмин предложила ей свою помощь:

— Сестра Викторианна, мой сын уснул. Я бы тоже хотела вам помочь.

— Можешь отнести стаканы и графины с водой. Обычно мне помогает женщина из поселка, но господин интендант поручил ей сегодня другую работу, на верхнем этаже. Не думаю, что этот шум и суета пойдут на пользу нашим пансионерам. Распорядок дня и гигиенические нормы у нас очень жесткие. Ужин следует подать в половине седьмого, то бишь через десять минут. Все ложатся спать в девять вечера и свет гасят практически сразу.

— Разумеется, — сказала молодая женщина. — Дорогая сестра, я могу оставить сына под вашим присмотром? В кухне меньше шума.

— И меньше риска заразиться, — добавила Бадетта. — Я тоже могу сделать что-нибудь полезное.

— Я так и думала! — отозвалась монахиня. — Если ты собираешься петь, Эрмин, подожди, пока подадим десерт. И нужно еще спросить позволения у доктора.

Каждая из женщин взяла в руки по тяжелому подносу. Гордая оттого, что может помочь, Шарлотта проворно сновала из кухни в столовую и обратно. Глазам Эрмин, когда она вернулась в просторное помещение столовой, предстало странное зрелище: зал, казалось, готовился к неравной битве. С одной стороны сидели два десятка пациентов санатория, с другой — масса пассажиров поезда, из которой выделялись шляпки, картузы и разноцветные шиньоны. Багаж расставили вдоль стен, но речь шла только о чемоданах, более крупные вещи остались в поезде. Стоял гул голосов — тихий, глухой, неясный.

«Где все эти люди устроятся на ночь? — спросила себя Эрмин. — Как странно быть здесь, далеко от Валь-Жальбера! Сестра Викторианна за то, чтобы поддерживать традицию. Я сразу почувствовала, что моя идея с поездкой в Квебек ей не понравилась».

— Все в порядке? — тихонько спросила у нее Шарлотта, которая шла рядом. — Ты показалась мне такой грустной…

— Я всего лишь обеспокоена, дорогая… Знаешь, этот санаторий, здешняя мебель, запахи напомнили мне монастырскую школу в те времена, когда ее посещало множество учеников. Мне показалось, будто я вернулась в прошлое, когда мне было столько, сколько тебе сейчас. Забавно…

Девочка улыбнулась и кивнула. Эрмин, Бадетта и еще одна монахиня разлили по тарелкам суп и раздали большие ломти хлеба. Когда все принялись за еду, в зале установилась тишина.

«Мне страшно смотреть на больных, — подумала молодая женщина, усаживаясь перед тарелкой супа в кухне. — Словно кто-то запретил нам к ним приближаться, хотя думаю, они довольны, что увидели столько людей».

Сестра Викторианна с обеспокоенным видом поглядывала на настенные часы.

— Ну что, Эрмин, ты будешь петь этим вечером? Приходится признать, что это редчайшая возможность для наших пансионеров — послушать живое пение, разумеется, если ты остановишь свой выбор на религиозных гимнах. И ничего кроме гимнов!

— Не беспокойтесь, я бы предпочла не петь вообще. Никто меня тут не знает. Будет лучше, если я пойду наверх и лягу. Эти волнения меня вымотали.

— А я думаю, что все уже знают, — вздохнула пожилая монахиня. — Эта дама, Бадетта, успела многим рассказать о тебе, да и невоспитанный мальчишка, который глаз от тебя не мог оторвать, постарался.

Так совпало или кто-то сделал это нарочно, но из столовой донеслась веселая музыка. Это был аккордеон. Вбежала Шарлотта.

— Мимин, идем! — позвала она. — Доктор санатория дал свое позволение, потому что мадам Бадетта сказала, что у тебя золотой голос. Ты можешь петь. За столиком для больных я видела маленького мальчика. Он очень бледный.

— А, Жорель, самый младший наш пансионер, — уточнила сестра Викторианна и перекрестилась. — Мать сможет навестить его не раньше, чем в мае. Он плачет по ночам.

Эрмин убедилась в том, что Мукки мирно посапывает. Было восемь вечера.

— Хорошо, иду! — объявила она. — Я спою для Жореля и для вас, сестра.

Бывшая сестра-хозяйка монастырской школы ободряюще улыбнулась. Она с умилением вспомнила маленькую девочку, которая, встав на табурет на переменке, пела «У чистого ручья» своим одноклассникам.

— Поторопись! Они будут очень рады, — заверила она молодую женщину.

Появление Эрмин в столовой вызвало волну комментариев и вздохов нетерпения. В ореоле своих солнечно-белокурых волос она направилась к разделяющему столы проходу. Подошел доктор и пожал ей руку. Он счел нужным объявить:

— Нам выпала редкая удача, как мне сказали, принимать у себя настоящую артистку, мадам Эрмин…

— Эрмин Дельбо! — добавила оробевшая молодая женщина.

— Мадам Эрмин Дельбо, которая согласилась спеть для нас всех сегодня вечером.

По телу одного из пансионеров, стоило ему услышать это имя, пробежала дрожь. Он был высок и очень худ. Плечи его покрывал плед из шотландки. На седой макушке наметилась лысина. Изможденное лицо было тщательно выбрито. В журнале санатория он числился под именем Эльзеар Ноле, но на самом деле звался Жослином Шарденом…

Глава 5

Нить времени

Туберкулезный санаторий на озере Эдуар, в тот же вечер

Жослин Шарден выбрал имя Эльзеар Ноле не случайно: так звали его покойного деда, фермера, проживавшего недалеко от городка Труа-Ривьер. Это заимствование показалось ему оправданным, поскольку речь шла о члене его семьи. Однако в данный момент то, что он живет под чужим именем, было последней из его забот. Он растерянно глядел на красивую молодую белокурую даму, которая одним своим присутствием осветила столовую санатория. Он рассмотрел ее до мельчайших подробностей. На ней была белая шерстяная кофточка с голубым, под цвет юбки, воротничком.

«Эрмин Дельбо! Эрмин Дельбо! — повторял мужчина про себя. — Если это совпадение, то судьба решила помучить меня. Дельбо… Так звали золотоискателя, который приютил нас с Лорой. Анри Дельбо человек порядочный и честный, бесспорно. Он не взял ни су из моих сбережений, а ведь я предоставил ему право поступить с ними по своему разумению. Я ему весьма благодарен. Эти деньги мне очень пригодились. Эрмин, эту девушку зовут Эрмин, а не Мари-Эрмин…»

Решив наконец, что провидение в очередной раз решило сыграть с ним жестокую шутку, он надел на лысеющую макушку коричневую фетровую шапочку, которую снял перед ужином.

— Дамы и господа, я спою вам гимн нашей страны, думаю, это всем нам придаст сил! — объявила Эрмин.

Тебе эту песнь, Канада, поем —

Славы венец на челе твоем!

Рука твоя меч умеет держать

И крест умеет нести!

Стоило зазвучать мощному, идеально чистому голосу молодой женщины, как разговоры и возгласы нетерпения смолкли. Эрмин закончила песню в глубочайшей тишине. Мгновение — и на нее обрушился шквал аплодисментов.

Жослин закрыл глаза. В уголках его губ залегли складки. Он думал о том, что врачи считают излишне сильные эмоции вредными для больных туберкулезом, а значит, сейчас все пациенты были под угрозой.

«Господи, ты, который сохранил мне жизнь! Я никогда не слышал ничего красивее! Что, если это мое дитя? Нет, это невозможно! Любой, посмотрев на эту певицу, скажет, что она принадлежит к высшему обществу, хорошо образованна и богата. Такие вещи чувствуются сразу. Моя малышка Мари-Эрмин, наверное, постриглась в монахини где-нибудь в Шикутими. Я умру, не узнав, как сложилась ее судьба, не увидев ее!»

Он задохнулся, прижал руку ко рту. С ним случился сильнейший приступ кашля. Лоб покрылся потом. С трудом ему удалось перевести дыхание.

«И ждать осталось недолго, — сказал он себе. — Я не увижу ни весны, ни лета. Мне с каждым днем становится все хуже…»

Эрмин бросала взгляды на собравшихся, но почему-то ощущала робость. Чтобы приободриться, она поглядывала на Шарлотту. Девочка сидела на краешке скамьи и лучезарно ей улыбалась. Решая в уме, какую песню спеть, молодая женщина наконец решилась открыто посмотреть на пансионеров санатория, ей хотелось увидеть Жореля. Сердце ее сжалось от боли, когда она заметила маленького бледного мальчика, очень худого. Закутанный в халат, с повязанным вокруг шеи теплым платком, хотя в зале было очень тепло, он был живым воплощением несчастного детства. Не найдя в себе сил объявить следующую музыкальную композицию, Эрмин торопливо запела арию из «Мадам Баттерфляй», над которой очень много работала, готовясь к прослушиванию.

Слушатели были поражены ее вокальным мастерством. Многие ожидали увидеть так называемую «популярную певицу» с репертуаром, собранным из песен знаменитой Ла Болдюк или народных баллад, а вместо этого перед ними предстала настоящая оперная дива. Среди пассажиров поезда нашлось несколько любителей оперы, поэтому ария Чио-Чио-сан привела их в восторг. На этот раз аплодисменты сопровождались звучными криками «Браво!».

— Благодарю вас! Благодарю! — отвечала порозовевшая от волнения Эрмин.

Сестра Викторианна отворила дверь между кухней и столовой, да так и застыла на пороге с тряпкой в руке и приоткрытым в изумлении ртом.

«Дорогой мой соловей! Я и не знала, что ты стала настоящей певицей!» — подумала она.

Понимая, насколько разная публика собралась в столовой, Эрмин запела «У чистого ручья». Она была уверена, что всем будет приятно услышать эту песню. Жослин сложил свои узловатые руки в молитвенном жесте. Он был вне себя от восторга, неслыханный талант очаровательной незнакомки покорил его. И вдруг молодая певица подошла к Жорелю, чье маленькое радостное личико неотвратимо влекло ее к себе. Мальчик был на седьмом небе от счастья. Он смотрел на Эрмин так, словно она была ангелом, спустившимся с небес, чтобы помочь ему забыть о своих печалях и о болезни.

Жослину представилась уникальная возможность получше рассмотреть Эрмин. Ее красота породила в нем глубочайшую ностальгию. Много лет он, как мог, старался забыть образ своей супруги, но память снова и снова с молниеносной быстротой возвращала ему портрет Лоры.

«Как они похожи! — сказал он себе. — Эти светлые глаза, густые волосы, нос и манера двигаться, наклонять голову… Господи, если бы только это была моя дочь! Это не может быть совпадением! Имя, сходство с Лорой…»

Эта мысль была поистине мучительной. Он надеялся поймать взгляд молодой женщины. Увы! Она повернулась на каблучках и возвратилась на прежнее место, по центру прохода между рядами столов. Обрадованный директор заведения схватил ее за руку. Он сделал знак, что хочет говорить, однако ему пришлось подождать: аплодисменты не умолкали.

— Сегодня вечером нам удивительно повезло! — заговорил наконец директор. — Пока мадам Эрмин Дельбо радовала нас своим исключительным по красоте пением, мне сообщили интереснейшие сведения. Редчайшая удача — перед нами выступает состоявшаяся артистка. Я узнал, что мадам Эрмин Дельбо пела в церкви Сен-Жан-де-Бребеф в Робервале и в Шамборе. Да-да, с нами сегодня «соловей из Валь-Жальбера» — исполнительница, чей певческий путь начался в монастырской школе этого поселка и которая с четырнадцати лет выступала в «Château Roberval».

Все эти подробности директор узнал от сестры Викторианны. Повинуясь соблазну рассказать всем о своем давнем знакомстве с Эрмин, пожилая монахиня перемолвилась парой слов с доктором санатория, а он быстро передал услышанное директору. Ответом на речь директора были уважительные возгласы. Бадетта, улыбаясь сквозь слезы радости, крикнула: «Спойте еще арию!» — и публика единодушно ее поддержала. Журналистка даже встала с места, чтобы придать больше веса своей просьбе. Эрмин с улыбкой кивнула:

— Я спою вам «Арию с колокольчиками» из «Лакме»!

Мужчина, стоявший в проеме двери, ведущей в коридор, достал из кармана фотографический аппарат — современную, малогабаритную модель. Он тоже был репортером «La Presse» и возвращался из Лак-Бушетт, где писал статью о пустыни Святого Антония. Он был очень доволен тем, что нашел еще один сюжет, который мог быть интересен читательской аудитории. Пока молодая женщина исполняла одну из труднейших арий репертуара лирических сопрано, которым по силам было взять «до» верхней октавы, он сделал несколько снимков.

Никто не обратил внимания на странное поведение Эльзеара Ноле, спрятавшего лицо в ладонях. По впалым щекам его струились слезы. Он и страдал, и радовался.

«На этот раз сомнений быть не может! Валь-Жальбер, монастырская школа… Эти слова преследуют меня последние два десятка лет! Это мое дитя, моя крошка Мари-Эрмин! Судьба привела ее ко мне! Господи, благодарю тебя! Какая радость — смотреть на нее! Она такая красивая, такая ласковая! И этот голос, этот небесный дар! Она заслужила его, несчастное дитя! Но она никогда не узнает, кто я. Зачем волновать ее? Я снова причиню ей боль!»

Несмотря на решение остаться для дочери чужим, Жослин не мог найти ответы на все свои вопросы. Ошеломленный открытием, он терялся в догадках.

«Если это Мари-Эрмин, то почему она носит фамилию Дельбо? Что она знает о своем прошлом? Моя дорогая Лора умерла. Значит, наше дитя ничего не знает о грустных обстоятельствах, которые вынудили нас ее оставить. Наверняка она росла, проклиная своих родителей, отдавших ее на воспитание монахиням Валь-Жальбера».

Он едва ли слышал финальные ноты «Арии с колокольчиками». Между настоящим днем и далеким утром зимы 1916 года протянулась невидимая нить, вибрация которой причиняла ему тягчайшие муки.

«Я стал причиной смерти Лоры! — говорил он себе. — Не будь я таким трусом, я бы нажал на спусковой крючок ружья и ей не пришлось бы погибнуть так страшно. Когда я вернулся назад, к хижине, единственное, что мне оставалось — это плакать на ее могиле. И снова мне не хватило мужества себя убить!»

Это ужасное недоразумение лишило Жослина сил, источило его разум. В течение многих лет он пребывал в уверенности, что его супруга покоится в земле пустынного Севера, недалеко от крошечной хижины из досок, местонахождение которой указал им Анри Дельбо, золотоискатель, отец Тошана.

В то время как его дочь виртуозно исполняла по просьбе монахинь «Ave Maria» Гуно, Жослин Шарден мыслями пребывал в прошлом, видя себя покидающим их с Лорой полуразрушившееся убежище.

«С Лорой случилось страшное, она сошла с ума. Она не помнила, кто я, отказывалась говорить со мной, принимать пишу. Господи, я день за днем обречен был наблюдать, как ее бедное тело терзают голод и холод, и ничего не мог с этим сделать. Из сострадания я хотел положить конец мучениям, как это делают с больными животными. И не смог! Я убежал! Вокруг хижины бродили волки, и мне пришлось выстрелить в воздух. Я оставил у хижины сани — красивые сани, купленные за неразумно высокую цену перед рождением Эрмин. Это был мой последний подарок Дельбо. На Севере от такого подарка, как сани, не отказываются! Я хотел умереть. Что же могло произойти потом? Без сомнения, Анри Дельбо вернулся с запасами пищи и нашел Лору мертвой, возможно, обглоданной волками. Когда я пришел, саней не было. Этот славный человек их взял, сочтя нас обоих умершими. Он достойно похоронил останки моей жены. И даже установил крест на ее могиле. Благородный поступок, я этого никогда не забуду… Сам же я сгорал от стыда. Я не могу рассказать все это дочке. Я не хочу увидеть презрение, ненависть в ее глазах. Выплакав все слезы, что у меня еще оставались, на могиле Лоры, я ушел, скрываясь от всех и вся, умирая от голода. И мне удалось вернуться к озеру Сен-Жан, откуда я намеревался переправиться в Соединенные Штаты».

Лора была бы поражена, узнай она о том, что случилось с ее супругом, которого она считала умершим и похороненным. Отогнав выстрелом волков, Жослин надел снегоступы и углубился в лес. Он продвигался вперед наобум, как одержимый. В те времена он был крепким и выносливым. Мужчина хотел покончить жизнь самоубийством, но не смог. После изнурительного перехода он укрылся в ветхой, всеми забытой лесной хижине. Ничто не могло побороть инстинкт самосохранения. В хижине было достаточно дров, и он развел хороший огонь. Анри Дельбо научил его нескольким приемам, и теперь Жослин знал, как находить пищу на Крайнем Севере: например, срывать почки бузины, которые очень питательны, варить себе напиток из сосновых ветвей. Теперь Жослин все вспомнил и применил на практике. На второй день ему удалось поймать в силок зайца, и он зажарил его на углях. Благодаря пище к нему понемногу вернулись силы, однако кошмарные видения и укоры неумолимой совести все так же будоражили его ум, стоило ему смежить веки. Терзаемый раскаянием, больной от стыда, он отправился в обратный путь. Смерть Лоры стала навязчивой идеей. И ему придется похоронить ее, свою обожаемую супругу, красавицу Лору… Вернувшись, он понял, что самое страшное свершилось. По крайней мере, он так подумал, поскольку не имел возможности узнать правду: Анри Дельбо спас молодую женщину и увез ее к себе на санях.

Ни одно из трех действующих лиц этой трагедии так никогда и не задалось вопросом, кто же покоится в могиле под крестом в тех диких землях, на берегу реки Перибонки.

Анри Дельбо мог бы поклясться, что похоронил Жослина Шардена, поскольку мертвый мужчина был одет в похожую одежду. Волки полакомились его плотью, да и выстрел в лицо сделал его неузнаваемым. Возле трупа было только ружье, которое Дельбо забрал с собой. Оно до сих пор хранилось в хижине Талы, матери Тошана.

Что до Лоры, то она пообещала себе будущим летом совершить паломничество к могиле, которую Эрмин, юная супруга Тошана, украсила полевыми цветами.

Снова загремели аплодисменты. Директор и врач сквозь шум объявили, что пансионерам пора укладываться спать.

— Вам нехорошо, мсье Эльзеар? — спросила главная медсестра санатория. — Вы плачете? В этом нет ничего постыдного! «Ave Maria» — это так прекрасно…

Жослин вернулся к реальности. С той зимы прошло семнадцать лет, и теперь он страдал безжалостной болезнью — туберкулезом. Это страшное заболевание называли также чахоткой: больные теряли силы, пребывали в подавленном состоянии духа и чахли на глазах. В этом санатории, как и в других профильных заведениях, прогрессирование болезни, что в большинстве случаев заканчивалась смертью, пытались сдержать с помощью обильной пищи с преобладанием мясных и молочных блюд и благотворного воздействия прохладного чистого воздуха. Однако справиться с недугом медицина была не в состоянии[21]. И все же у пансионеров санатория была хоть какая-то надежда, основанная на заботливом и тщательном уходе, который они тут получали.

Эрмин еще раз поблагодарила своих слушателей ласковой улыбкой и направилась прямиком к маленькому Жорелю. Мальчик смотрел на нее с безграничным восхищением.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Да, мадам, очень понравилось. Мне не было грустно, когда вы пели. А вдруг ваш голос поможет мне выздороветь!

— Это наилучшая из похвал, которую я когда-либо слышала, малыш! — ответила взволнованная до глубины души молодая женщина.

Эрмин смотрела в блестящие глаза Жореля и не замечала, как жадно взирает на нее сидящий рядом с мальчиком мужчина. Жослин затаил дыхание, потрясенный тем, что дочь находится так близко. Она казалась ему сказочным существом, таким прекрасным, что он, поддавшись порыву, протянул руку и погладил ее по волосам.

— Мсье Эльзеар, не пугайте нашу дорогую гостью! — сделала ему замечание медсестра. Жослин опустил руку.

Эрмин от неожиданности отступила на шаг назад и посмотрела на незнакомца, сделавшего такой неуместный жест. Мужчина был еще не стар, ему едва исполнилось пятьдесят. На нем болтался клетчатый халат, шею обвивал шелковый платок. Бледное лицо его казалось очень худым. Отсутствие усов и бороды, редкое для мужчины того времени, подчеркивало его болезненный вид.

— Прошу простить меня, мадам, — тихо сказал Жослин. — Я не хотел вас обидеть.

— Ничего, — ответила Эрмин, смущенная смирением в его голосе.

В его карих глазах она прочла глубокую тоску и что-то вроде паники. Похоже, он переживал сильные душевные муки. И очевидность этого пугала… К счастью, подбежала Шарлотта:

— Эрмин, малыш сильно плачет! Думаю, он проголодался. Я пробовала его укачать, но он сосет пальчик!

— Иду! — ответила молодая женщина. — Хотя, скорее всего, у него колики, потому что кушал он совсем недавно.

— У вас есть ребенок? — спросил Жорель.

— Да, маленький сын! — воскликнула Шарлотта. Она хотела порадовать мальчика, которого ей было так жалко. — Мы зовем его Мукки, но настоящее его имя Жослин.

Медсестра помогла Эльзеару Ноле встать со стула. Состояние пациента ее всерьез беспокоило, он дрожал всем телом.

— Идемте, мсье Эльзеар, вам нужно поскорее лечь в постель и отдохнуть, — энергично заявила женщина. — Простите его, мадам! Нашим пациентам нечасто выпадает такая удача, как сегодня вечером: посетители к нам заглядывают редко, что уж говорить об артистах…

Жослин Шарден не сводил с Эрмин растерянного взгляда. Если сейчас он вернется в свою комнату, то больше никогда ее не увидит — свою дочь, плоть от его плоти. И он изо всех сил упирался, сводя на нет усилия медсестры.

«И она уже мама, у меня есть внук! — думал мужчина. — Если она окрестила своего сына Жослином, может, она и не испытывает ненависти к собственному отцу. Несколько слов — и она узнала бы, кто я. Но я не смогу ни обнять ее, ни расцеловать ее милое лицо. Я не хочу причинить ей вред, передать болезнь, от которой сам скоро умру! Она не должна знать… Хотя, быть может, она и сжалилась бы надо мной…»

Голова у Жослина закружилась, и он пошатнулся. Одна из монахинь поспешила на помощь медсестре: удержать высокого пациента, который, несмотря на худобу, был довольно крепок, оказалось делом непростым. Эрмин, подарив Жорелю еще одну дружескую улыбку, скрылась в кухне. Сестру Викторианну она застала в весьма плохом расположении духа.

— Я чуть не оглохла от криков твоего сына! А мне еще надо собрать гору посуды, перемыть ее, продезинфицировать. Работа няньки не по мне! Хорошее дело — распевать песенки, но когда ты — мать семейства, надо иметь больше сознательности!

— Простите меня, сестра! Я вам помогу, — сказала молодая женщина, хотя при других обстоятельствах подобные жалобы вызвали бы у нее улыбку.

Однако и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить Мукки. Как только мальчик уснул, она бросилась на помощь сестре-хозяйке, которая уже пристроила к делу Шарлотту и Бадетту. Журналистка согласилась с радостью, она словно хотела показать, что знакома с порядками в этом заведении. Ее готовность помочь была весьма трогательна.

— Надевай-ка фартук, — приказала сестра Викторианна Эрмин. — Ты и так уже запачкала свою красивую юбку. Надо сказать, ты слишком хорошо одета для супруги дровосека. Как твоему мужу удалось купить тебе меховую шубку?

— Я все вам объясню, — отвечала молодая женщина. — Но позже.

Стоявший в кухне шум не располагал к разговорам. Свистел чайник. Срочно призванная на кухню уборщица перемывала сложенные в цинковые тазы суповые миски и столовые приборы, перед тем как ополоснуть их жавелевой водой.

— К завтраку столовая должна быть безукоризненно чистой, — повторяла пожилая монахиня, переходя от одного шкафчика к другому. — Санаторий переполнен, и мне придется встать на рассвете, чтобы добиться хотя бы видимости порядка. А еще мне надо приготовить постели для тебя и девочки!

— Мне хватит и постеленного на полу матраса, — заверила ее Эрмин. — Я не хочу добавлять вам работы!

Молодая женщина перетирала посуду. В просторной кухне пахло влажным бельем и слегка — овощным супом и теплым молоком. Бадетта, сновавшая взад и вперед между столами, наконец объявила, что совершенно выбилась из сил.

— Сестра, Эрмин! Я иду спать. Только что пришли сказать, что поезд отправится дальше в шесть утра, поэтому нужно быть готовыми с рассветом. Я очень рада, что мне довелось провести вечер в вашем обществе в этом учреждении, о котором у меня сохранилось столько воспоминаний, поверьте, очень рада! До завтра!

— Спасибо, Бадетта! И до завтра! — вздохнула молодая женщина, которая тоже очень устала.

— Позвольте поцеловать вас в знак благодарности за ваше чудесное пение, — ласково попросила Бадетта.

Эрмин с радостью согласилась. Эта женщина была намного старше ее, но иногда вела себя простодушно, как ребенок. Эрмин ощущала к ней искреннюю симпатию и доверие. В Бадетте она угадала милосердную душу и человеколюбие, расцветавшие при первой же возможности. Звонкие поцелуи порадовали ее, потому что на душе у Эрмин было грустно. Мысли ее полнились эмоциями и впечатлениями. Она вспомнила лица кое-как устроившихся в столовой пассажиров поезда, улыбку маленького Жореля, чей бледный лоб окружали каштановые кудряшки. Потом — сломанные сосны, лежащие поперек железнодорожных путей, и свое прибытие в санаторий.

— Эрмин, я хочу спать, — пожаловалась Шарлотта.

— Идем со мной, — сказала сестра Викторианна. — Я тебя уложу.

В кухню вошла медсестра, чтобы приготовить себе настой ромашки. Это была приятного облика полная женщина с коротко остриженными волосами.

— Вот вечерок выдался! — призвала она в свидетели Бадетту. — Столько беготни, весь вечер на ногах! Мне с трудом удалось угомонить бедного мсье Эльзеара. Я никогда не видела его таким беспокойным.

Монахиня отправилась наверх, уводя за руку Шарлотту. Эрмин решилась задать вопрос:

— Это из-за меня? Скажите правду, мадам, может, мне не нужно было петь? Поверьте, мне стало не по себе, когда этот мсье ко мне прикоснулся.

— О, надо относиться к нашим пациентам с пониманием, особенно к мужчинам! Они чувствуют себя одинокими, лишенными внимания и ласки. Они гуляют на свежем воздухе, читают книги и журналы в библиотеке, но все равно сильно скучают. Тем более что большинство знают, что проведут здесь еще очень много месяцев. Эльзеар Ноле — человек замкнутый и сдержанный. Наверное, вы напомнили ему кого-то из родственниц. Когда вы заканчивали петь «Ave Maria», он плакал.

Заинтригованная, Бадетта замерла на месте. На лице у нее появилась шаловливая усмешка.

— Вы настоящая артистка, Эрмин, — сказала она. — Сегодня вечером в поезде был еще один журналист. Он расспрашивал о вас директора санатория. Я сама хотела сделать это…

— Правда? — удивилась Эрмин.

— Да, — ответила Бадетта. — Я его понимаю. Наша встреча побуждает меня написать рассказ, главной героиней которого станете вы. Я живу одна. Вечерами беру перо и пишу маленькие рассказы о людях, с которыми сталкиваюсь в жизни. Это занятие — всего лишь приятное времяпрепровождение, и все же оно позволяет мне нести бремя былых горестей и неприятностей.

— Я бы с удовольствием их почитала, — отозвалась Эрмин. — В школьные годы я прочла множество романов. О, простите, мой сын снова плачет! Мне пора его кормить. Доброй ночи, Бадетта!

Вошла сестра Викторианна и ворчливым тоном заявила, что всем пора спать. Эрмин с чувством огромного облегчения последовала за ней. Единственное, что огорчало ее — рано утром им придется продолжить путь в Квебек. Она улеглась на раскладную кровать, не раздеваясь, только сняв ботинки, и приложила сына к груди. Комнату заливал розоватый свет ночника. Мебель была скромной, современной. Рядом, на матрасе, разложенном на полу, уже спала Шарлотта.

— В монастырской школе комнаты были уютнее, сестра, — заметила молодая женщина. — Я же просила не ставить для меня кровать, мне бы хватило места рядом с Шарлоттой.

Монахиня только отмахнулась. Она легла и погасила лампу.

— Эрмин, мне не терпелось поговорить с тобой наедине. Ты все еще хочешь попасть в Квебек? Я признаю, у тебя прекрасный голос и ты достигла замечательных успехов в пении, и все-таки я считаю, что ты поступаешь необдуманно. Почему твой муж позволил тебе ехать одной? А твоя мать? Насколько я поняла, вы нашли друг друга. Ей следовало бы поехать с тобой.

— Сестра, простите меня! Я вам солгала. Я решила пройти прослушивание, не сказав об этом семье. Это было глупо и безответственно, я согласна. Но не волнуйтесь, завтра я вернусь домой, в Валь-Жальбер.

— Спасибо, Господи! — вздохнула сестра Викторианна. — Я очень рада, моя крошка, что ты послушалась моего совета. А теперь, когда у меня стало легче на душе, расскажи, как ты нашла свою мать.

Эрмин в нескольких фразах изложила грустную историю Лоры: рассказала об амнезии, о том, как Лора повторно вышла замуж за богатого промышленника и как они встретились в отеле «Château Roberval». Она поведала, как выяснилось, что дама в черном, которая слушала ее пение, сидя за столиком в глубине ресторана, — ее мать, но не стала упоминать о постыдной попытке Жозефа Маруа шантажировать Лору, богатую вдову.

— А потом мама переехала в Валь-Жальбер, чтобы быть рядом со мной. Она купила дом сюринтенданта Лапуанта. Элегантная одежда, которая сейчас на мне — это ее подарки. Иногда я ношу мамины платья, у нас один размер. У моей матери доброе сердце. Шарлотта ослепла бы, если бы мать не оплатила ее операцию.

Потом Эрмин рассказала монахине о Тошане и о рождении Мукки в хижине на берегу Перибонки.

— У меня есть все для счастья, сестра Викторианна, и поверьте, я жалею о своей выходке!

— Странно, на тебя это не похоже — лгать, таиться. А что стало с твоим отцом?

— Он умер в 1916-м в тех краях, где живет мать Тошана. Я была у него на могиле. Знаете, сестра, я очень рада, что повидалась с вами, что вы работаете в этом санатории. Сердце кровью обливается, когда я думаю о Жореле, таком маленьком и таком больном! Для меня было огромным счастьем петь для этого несчастного ребенка и для остальных пансионеров.

— Я каждый день молюсь об их исцелении, — сказала монахиня. — Туберкулез — ужасная болезнь. Несмотря на принимаемые меры по обеспечению гигиены, недуг распространяется и поныне. Здесь, в санатории Лак-Эдуара, проживает в среднем двадцать пансионеров из обеспеченных семей. Но большинство больных туберкулезом — бедняки, и учреждений, где их могли бы лечить бесплатно или за умеренную плату, очень мало. Домашняя прислуга, фермеры, рабочие часто скрывают, что больны, и заражают окружающих. Нужно было бы открыть санаторий и в Робервале, места там прекрасные. Воздух свежий, рядом озеро. Я знаю, что сестры-августинки, которые работают в центральной больнице Сен-Мишель в Робервале, много лет вынашивают подобные планы[22]. И это будет санаторий для бедняков! Если у меня к тому времени останутся силы, я бы с удовольствием пошла туда работать. Там мне было бы лучше.

— Вы даже не думаете об отдыхе, дорогая сестра Викторианна?

— Я отдохну в раю, моя крошка! — ответила монахиня. — А теперь пора спать. Значит, завтра возвращаешься домой?

— Да, обещаю.

Восстанавливающий силы сон пришел к молодой женщине тотчас же. Но в пять утра сестра Викторианна встала, потому что кто-то постучал в дверь ее комнаты. Это была Бадетта, тепло одетая, взбудораженная.

— Я пришла сказать Эрмин, что локомотив починили, а пути освободили. Поезд уже стоит здесь, на вокзале Лак-Эдуара. Пассажиров просят занять свои места в вагонах.

— Она не поедет дальше, мадам! — объявила монахиня с ноткой гордости в голосе.

— Вы в этом уверены? — переспросила Бадетта. — Как жаль! Я так радовалась, думая, что мы доедем до Квебека вместе!

Эрмин села на кровати. Окинув комнату сонным взглядом, она сказала тихо:

— Да, я остаюсь в санатории. Утром я сяду на поезд, который отвезет меня обратно в Шамбор. Спасибо, что пришли предупредить меня. До свидания, Бадетта! Мне было очень приятно с вами познакомиться!

Удивленная, журналистка попрощалась. Было очевидно, что она расстроилась, более того, в глазах у нее стояли слезы.

— Когда будете в Квебеке, прошу, навестите меня! Вот визитная карточка с моим адресом. Я угощу вас чаем и покажу мои рассказы.

— Спасибо огромное, Бадетта! Обещаю, я приду к вам в гости, и для меня это будет большим удовольствием.

— Хочу, чтобы вы знали, — добавила журналистка, — я вас не забуду. Вас и ваш голос, ваш великолепный голос, который еще долго будет звучать в моей душе. Что ж, до свидания!

Сестра Викторианна попрощалась с Бадеттой коротким раздраженным кивком. Эрмин легла снова, украдкой бросив взгляд на кусочек картона, где жирным шрифтом было напечатано: «Журналистка». Сестра-хозяйка поспешила закрыть дверь. Эрмин погладила Мукки по щеке и заснула. Через час она вновь проснулась. Сердце ее билось так, что в груди болело, — настолько сильные эмоции она испытала, увидев странный сон.

«Я не хочу! Не хочу видеть такие сны!» — подумала Эрмин. Глаза молодой женщины были полны слез. Она прижала сына К груди.

Комната была пуста. Должно быть, сестра Викторианна и Шарлотта спустились в кухню. Молодая женщина перевела дыхание, как если бы ей действительно пришлось бежать по снегу ночью, испуганной волчьим воем.

«Я пыталась догнать сани, запряженные огромными псами, которые сердито рычали. Кто-то увозил от меня Мукки, однако тот был старше, таким, как маленький Жорель. Он звал меня на помощь, но я не могла догнать похитителя!»

Эрмин показалось, что она вспомнила лицо мужчины, укравшего у нее сына. Оно было бледным, кожа да кости.

— Я знаю, человек из сна похож на этого больного, Эльзеара Ноле! — вполголоса сказала она себе. — Ничего удивительного, что он мне приснился: несчастный и впрямь напоминает привидение.

Немного расстроенная, она накормила и перепеленала Мукки, потом устроила его поудобнее в коляске. Мысль, что сегодня же вечером она будет в Валь-Жальбере, успокоила молодую женщину, и она отправилась на поиски монахини и девочки. На первом этаже санатория стояла полная тишина. От горожан-захватчиков не осталось и следа. Столы в столовой были расположены в образцовом порядке. Шарлотта, напевая себе под нос, расставляла тарелки.

— А вот и ты, Эрмин! Сестра Викторианна хотела, чтобы я дала тебе поспать.

— А я хотела бы ей помочь, — ответила молодая женщина. — Шарлотта, ты не расстроилась? Я знаю, как тебе хочется побывать в Квебеке!

— Ты сказала: «В следующий раз!», — ответила девочка с улыбкой. — Значит, так и будет!

— Непременно! — заверила ее Эрмин, хотя сама сомневалась в том, что это когда-нибудь случится. Имея на руках второго малыша, она уже не сможет позволить себе такой прихоти.

«Сестра Викторианна помогла мне вернуться на правильный путь. Прежде всего, я — мама. Сейчас я уже не понимаю, почему решила пройти это прослушивание. Какая же я дурочка! Мне не следовало даже думать об этом!»

Пожилая монахиня встретила ее улыбкой.

— На столе горячий кофе и молоко. Садись и позавтракай хорошенько.

— Я хочу помогать вам, сестра, и сегодня утром тоже! — возразила молодая женщина.

— Не нужно, моя крошка. Вчера вечером, когда посетителей в столовой прибавилось, помощь была необходима. Сегодня все идет по заведенному порядку.

— Мне будет приятно думать, что я делаю доброе дело. Когда мы жили в монастырской школе, вы всегда находили для меня полезное занятие.

— Вот упрямица, — проворчала монахиня. — Не знаю, понравится ли господину директору, если он увидит тебя за работой. Здесь достаточно рабочих рук. Хотя, если ты настаиваешь, будешь объясняться с ним сама, когда он застанет тебя с поварешкой в руках!

С этими словами сестра Викторианна протянула Эрмин фартук, который та уже надевала накануне. И добавила:

— Можешь нарезать хлеб и намазать его маслом. Потом отнесешь блюда с бутербродами в столовую и расставишь на столах. Пансионеры скоро спустятся.

— Спасибо, сестра! — сказала Эрмин. — Если бы мне пришлось сидеть без дела до самого поезда, я бы умерла со скуки. Думаю, директор не обидится, увидев, что я при деле!

И молодая женщина взялась за приготовление бутербродов. Работа спорилась в ее руках. В кухне витали чудесные ароматы теплой сдобы и кипяченого молока. Ободряюще гудел огонь в печи.

— Честно сказать, мне по душе видеть тебя за простой домашней работой, моя крошка, — с озабоченным видом заявила пожилая монахиня. — Господи, ваше счастье, что ни в твоей семье, ни в семье Маруа никто не заболел туберкулезом! В прошлом месяце мы отправили домой женщину сорока лет, чтобы она смогла отдать Богу душу в окружении восьмерых детей и супруга, работника железной дороги. Он часто навещал ее и потратил все свои сбережения, чтобы жена могла жить в этом санатории.

— Из больных, которых я видела вчера вечером, ни у кого нет шанса выздороветь? — спросила Эрмин.

— Маленький Жорель сплевывает кровь. Родители приедут навестить его в будущее воскресенье, но они будут расстроены: мальчику становится все хуже.

Шарлотта стояла рядом и слушала, личико у нее было расстроенное. Пожилая монахиня развела руками:

— Я многое узнала, работая среди чахоточных, Эрмин. Женщина, о которой я только что вспомнила, перенесла очень болезненную процедуру — коллапсотерапию. Она заключается в том, что легкие подвергают хирургическому вмешательству, чтобы поврежденные участки зарубцовывались здоровыми тканями. Приехав в Лак-Эдуар, она испытывала страшные боли. Думаю, это ускорило ее конец. Я же слежу за тем, чтобы пища была правильной: говядина с кровью, много молочного. Представь себе, господина Ноле лечили весьма странным способом, прежде чем он попал к нам: его укладывали в конюшне между кобылой и ее жеребенком, завернутым в одеяло, которым прежде обтирали животное, чтобы ткань пропахла молоком. Те, кто пользовал его подобным образом, где-то услышали, что это эффективное средство против туберкулеза[23].

Эрмин удрученно покачала головой, продолжая при этом намазывать маслом большие ломти хлеба.

— Сестра, можно, я подам пансионерам завтрак? — спросила она. — Мне будет приятно снова увидеть маленького Жореля.

— Даже если я скажу «нет», ты станешь спорить и в конце концов добьешься своего! Личико-то у тебя ангельское, но характер — железный. Если ты это сделаешь, моя помощница сможет пока проветрить комнаты пансионеров.

Молодая женщина тихо поблагодарила монахиню. Она была искренне рада, что имеет возможность хоть чем-то помочь этим людям. Эрмин выглянула в столовую: другая монахиня присматривала за пансионерами, понемногу заполнявшими столовую. Рядом кто-то зашелся ужасным кашлем. Это была светловолосая женщина лет тридцати.

«Вчера вечером я уделила внимание только Жорелю, — упрекнула себя Эрмин. — Нужно было найти доброе слово для каждого пансионера!»

На ней сегодня были серые брюки из джерси, удобные и теплые, и синяя кофточка под горло. Волосы Эрмин собрала в пучок на затылке. Так, в белом фартуке, она обходила помещение, держа в одной руке кувшин с обжигающе горячим молоком, а в другой — блюдо с бутербродами.

Увидев ее, Жорель затрепетал от радости. Он поприветствовал ее звонким: «Доброе утро, мадам певица!» — и добавил:

— Никогда раньше не видел женщину в брюках!

— Раньше женщины брюк не носили, а теперь носят. И это очень удобно, — ответила Эрмин с улыбкой.

— Вы теперь будете здесь работать? — спросил мальчик.

— Нет. В полдень я сяду на поезд. Я просто помогаю сестре Викторианне, мы с ней давно дружим. Надеюсь, сегодня утром ты хорошо покушаешь? Я слышала, у тебя плохой аппетит.

Эрмин вернулась в кухню за джемом и кофе. Проходя по столовой, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Эльзеар Ноле, который, как и вчера, сидел рядом с Жорелем, растерянно глядел на нее.

«Этот человек и правда странный!» — озадаченно подумала молодая женщина.

Жослин провел ужасную ночь, терзаясь телом и душой. Он пребывал в уверенности, что его дочь уехала на рассвете, вместе с остальными путешественниками. Мужчина пролил немало слез, потом представил себя выздоровевшим. Он подумал, что тогда смог бы поговорить с дочерью, рассказать ей о своей полной печалей жизни. И вдруг Жослин снова видит ее, в фартуке! У нее румяные щеки и полные сострадания голубые глаза… Как только Эрмин вернулась из кухни, он призвал на помощь всю свою смелость:

— Мадам, я хочу еще раз извиниться за мой вчерашний жест, — сказал он низким глубоким голосом. — У меня дочь вашего возраста.

— Вы не обидели меня, мсье, — отозвалась Эрмин.

Удостоверившись, что у каждого пансионера есть все необходимое, она повернулась, чтобы идти в кухню.

— И все же я снова прошу прощения, — начал он. — Нас, больных туберкулезом, считают заразными и относятся соответственно. А ведь у нас тоже есть чувства! Мне пришлось объявить о своей болезни и заполнить документы, чтобы меня внесли в регистр больных[24]. Когда проходишь через эту процедуру, создается впечатление, что объявляешь на весь мир: «Я скоро умру!»

— Думаю, это очень тяжело, мсье, — ответила Эрмин. Она не знала, что еще сказать.

Близость этого человека заставляла ее чувствовать себя неловко. Тоненький голосок помог ей выйти из затруднительного положения.

— Вы знакомы с сестрой Викторианной? — спросил маленький Жорель.

— Я выросла в монастырской школе в Валь-Жальбере, поселке, расположенном недалеко от озера Сен-Жан. Меня воспитали монахини, и у сестры Викторианны, которая была у нас сестрой-хозяйкой, я многому научилась.

— Значит, вы сирота? — удивился мальчик.

Жослин ожидал услышать положительный ответ. Он прикрыл глаза. Мужчина испытывал такое волнение, что даже не замечал, что дрожит всем телом.

— Не совсем так, но я не могу рассказать тебе эту историю, мне нужно покормить моего малыша.

«Не совсем так»? Эти слова озадачили Жослина. Он чуть было не перевернул свою чашку с молоком. Разочарованный, Жорель положил на тарелку бутерброд, который собрался было есть. Чтобы его не расстраивать, Эрмин решила уделить мальчику еще несколько минут.

— Мои родители отдали меня сестрам, потому что не могли оставить у себя. Я часто грустила, думая об этом, но Господь, чтобы утешить меня, даровал мне способность к пению.

Теперь у Жослина, хотел он того или нет, не осталось никаких сомнений. Уши его покраснели, на лысеющем лбу выступил холодный пот. Оглушенный душевной болью, он словно со стороны услышал собственные слова:

— Наверное, вы ненавидите и презираете ваших родителей за то, что они вас бросили?

— Нет, мсье! Я их простила, у них не было выбора.

— А откуда вы знаете? — спросил Жорель.

— Какой же ты все-таки любопытный! — пошутила Эрмин. — Лучше займись-ка завтраком. Я узнала это от матери, которую, к своему счастью, нашла. А теперь доедай бутерброд!

На этот раз она стремительно удалилась, чтобы подать завтрак трем оставшимся пансионерам. Она не могла видеть, как по телу Жослина пробежала дрожь и он побледнел так, что страшно было смотреть. Каждое ее слово разило его в сердце, как нож.

«Что она говорит? — с удивлением думал Жослин. — Лора жива? Невозможно, я видел ее могилу! Но ведь я не сумасшедший! Она говорила о своей матери, а ее мать — Лора, моя Лора!»

К нему торопливым шагом приблизилась медсестра. Она всегда присутствовала при трапезах.

— Мсье Эльзеар, вам нехорошо? — спросила она.

— Оставьте меня, — пробормотал он сквозь зубы. — Оставьте меня в покое!

Яростный гнев обуял его. Судьба, дьявольски жестокая, похоже, решила вволю поиздеваться над ним. Долгие годы он оплакивал супругу, виня себя в ее кончине. К этому горю добавлялась боль из-за того, что он ничего не знал о судьбе своего ребенка, Мари-Эрмин. Если он не пытался разузнать, что с ней стало, то лишь потому, что испытывал огромное, невыносимое чувство вины, сделавшее его одиноким, сварливым, почти бесчувственным. Жослин никогда не приближался к Валь-Жальберу и озеру Сен-Жан, подозревая, что его дочь по-прежнему живет в монастырской школе. Да и как мог он посмотреть в глаза девочке, если стал причиной смерти ее матери? Теперь все то, в чем он был уверен, разлетелось в пух и прах. Мужчина подумал, что судьба жестоко одурачила его.

— Я вижу, что вам нехорошо, мсье Эльзеар! — не сдавалась медсестра. — Я попрошу доктора вас осмотреть.

— Нет, не нужно идти к доктору! — взмолился тот, приходя в себя. — У меня по утрам всегда плохое настроение, вы ведь об этом знаете!

Жослин снова и снова повторял себе, что нужно отвлечься, дать себе время на размышления. Он даже не смел о чем-нибудь спросить Эрмин. За эти тяжкие годы он приобрел привычку прятать свои истинные чувства, научился жить под чужим именем и теперь понемногу поддавался панике.

«В любом случае, я обречен, я болен и дни мои сочтены. И все-таки я увидел мою дорогую девочку, мой прекрасный белый цветок! — утешал он себя. — Если Лора и вправду выжила, значит, еще одна печаль долой. Одним грехом меньше…»

Эрмин вернулась в кухню. Сестра Викторианна приготовила для нее большую чашку кофе с молоком. Шарлотта устроилась тут же, за столом, и за обе щеки уплетала десерт.

— Сестра Викторианна угостила меня сладкими булочками! — сообщила Эрмин девочка. — Я с тобой поделюсь! Держи!

— Я не голодна, дорогая, — со вздохом отозвалась молодая женщина. — Я стыжусь своей слабости.

— Это какой же? — спросила пожилая монахиня.

— В обществе ваших пансионеров мне неловко. Я не осмеливаюсь смотреть им в лицо, а поговорить смогла только с маленьким Жорелем, и то потому, что он ребенок. Но остальные, как этот Эльзеар Ноле… Перед ними я робею. Я сравниваю себя с этими людьми и понимаю, какая я сильная, ведь я здорова. Боюсь, на моем лице и в глазах они читают жалость. Я веду себя, как трусиха!

— Ну-ну! Если бы вы поработали здесь, мадам, это скоро бы прошло! — сказала помощница сестры Викторианны, женщина в белом халате. — Поначалу мне тоже было неловко, а потом уверенность ко мне вернулась. Да, они больны туберкулезом, но по сути такие же, как мы с вами. Им нравится рассказывать о своих семьях, рассуждать о погоде.

— Я понимаю, — сказала Эрмин. — Но они, в отличие от нас, обречены.

— Никто не знает, когда пробьет его час, — объявила сестра Викторианна, вольно цитируя Священное Писание. — И здоровый человек может умереть внезапно, из-за несчастного случая или по другой причине.

— Как сестра Магдалина, мой ангел-хранитель, которая умерла от испанки, — невесело улыбнувшись, сказала молодая женщина. — Мне тогда было четыре года, но я никогда ее не забуду. Я до сих пор храню ее фотографию.

— Я помню ее, — просто сказала бывшая сестра-хозяйка монастырской школы.

Расстроенная сама не зная почему, Эрмин решила выпить кофе с молоком. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — это оказаться в Валь-Жальбере, в компании Мирей, в красивом доме Лоры. Шарлотта спросила, можно ли ей немного погулять по санаторию с Мукки.

— Он часто плачет, и, если я покатаю его в коляске, он скорее заснет, — предположила девочка. — Я пойду в большой коридор.

— Иди, если хочешь, — ответила Эрмин. — Но благоразумно ли это с нашей стороны, сестра?

Иными словами, Эрмин спрашивала, не опасно ли это для обоих детей.

— Им ничего не грозит, — отрезала сестра Викторианна. — Мы строго следуем инструкциям докторов и господина директора. Во всех помещениях санатория ежедневно проводится влажная уборка и дезинфекция. К тому же сразу после завтрака пансионеры поднимутся к себе в комнаты, чтобы полежать немного. У нас строго соблюдается правило: после каждого приема пищи полагается отдохнуть. Так что бери коляску и иди, Шарлотта!

Девочка поспешно вышла из кухни. Она обожала катать коляску, тем более такую нарядную — с отделанными кружевами простынками и нежно-голубым одеяльцем, цвет которого подчеркивал смуглую кожу малыша, чьи черные волосенки выглядывали из-под белого хлопчатобумажного чепчика. Коридор показался ей бесконечно длинным. Шарлотта дошла до противоположного конца и вернулась, а Мукки уже крепко спал. Из столовой как раз выходили больные. Они поднимались по центральной лестнице и расходились по своим комнатам на втором этаже. Девочка не слишком удивилась, когда несколько минут спустя один из пансионеров вернулся. Это был Жослин. Он опирался на трость и снова надел свою фетровую шапочку.

— Простите, мсье, мне можно пройти? — спросила Шарлотта, когда он преградил ей путь.

При виде этого высокого мужчины, несмотря на худобу казавшегося довольно крепким, девочка оробела. Однако он ласково ей улыбнулся и наклонился над коляской, чтобы увидеть ребенка. Шарлотта заметила, что рот он при этом прикрыл чистым носовым платком, сложенным вчетверо.

— Я уже видел тебя в столовой, — сказал он негромко. — Ты сестра молодой дамы, которая так хорошо поет?

— Нет, мсье! Меня взяла на воспитание ее мать, мадам Лора. Если бы не она, я бы сейчас была слепой. Мадам Лора заплатила за мою операцию. А Эрмин я знаю очень давно и люблю, как старшую сестру.

— Вот как? Тебе очень повезло, — сказал Жослин.

Он решил не упускать этот, возможно, единственный шанс посмотреть на своего внука. Увидев смуглое личико, обрамленное черными волосами, мужчина удивился.

— Малыш совсем не похож на свою мать! — воскликнул он. — У нее светлая кожа и золотистые волосы!

Шарлотте и в голову не пришло, что ей, наверное, не стоит разговаривать так долго с незнакомым человеком. Наоборот, она с радостью пояснила:

— В Мукки есть индейская кровь, поэтому он такой смуглый, мсье. В Валь-Жальбере все говорят, что он очень похож на своего папу, Тошана.

Жослин, пораженный услышанным, оперся о стену. Все перемешалось у него в голове.

— Эта молодая дама, Эрмин, замужем за индейцем? — спросил он. — Такие браки — редкость в наших краях!

— Клеман Тошан Дельбо — метис и католик.

— Теперь я понимаю.

По правде говоря, он не понимал ничего. Судьба решила спутать карты. Сердце Жослина билось так часто, что, казалось, еще секунда — и грудь просто разорвется. Его настиг столь сильный приступ кашля, что испуганная Шарлотта, толкая перед собой коляску, поспешила обратно в кухню. Пребывая в уверенности, что Эрмин не одобрила бы ее болтовни с незнакомцем, девочка решила об этом не рассказывать.

— Мукки спит, как ангел, — объявила она.

— Спасибо, Шарлотта! — отозвалась молодая женщина, как раз снимавшая фартук. — Часа через полтора пойдем на вокзал. Только идти придется пешком.

Эрмин старалась скрыть ото всех снедавшую ее тревогу. Она искренне обрадовалась встрече с сестрой Викторианной, и все же атмосфера санатория удручала ее. Эрмин без конца возвращалась мыслями к маленькому Жорелю, на лице которого читалось совсем не детское отчаяние, и к Эльзеару Ноле, которого, судя по всему, болезнь заставляла чувствовать себя чуть ли не отверженным. Для грусти была и еще одна причина: последние двадцать минут она ощущала сильную боль внизу живота.

«Скорей бы прошло! — взмолилась про себя Эрмин. — Боли быть не должно, это плохой знак».

Она никому не хотела говорить о своем недомогании. Еще около часа Эрмин беседовала с пожилой монахиней и ее помощницей, потом поднялась за своими вещами. Боль не отступала. Наконец пришло время прощания.

— Я вам напишу, — пообещала она сестре Викторианне. — Я так рада, что мы увиделись!

— Да и мне теперь спокойнее, когда я знаю, что у тебя есть мать, супруг и прекрасный малыш. Не забывай мои советы, милая моя Мари-Эрмин!

— Я их не забуду, — пообещала молодая женщина.

Интендант санатория предложил проводить Эрмин с Шарлоттой на вокзал, чтобы им не пришлось самим нести тяжелые чемоданы. Эрмин поцеловала сестру Викторианну. У обеих слезы навернулись на глаза. За окнами в перламутровом свете зимнего солнца серебрился снег. Шарлотта с наслаждением вдохнула свежий морозный воздух. Она была рада, что они возвращаются домой. Приключений ей хватило с головой, и она уже успела соскучиться по своей уютной комнате, игрушкам и школьным товарищам.

Никто не заметил стоящего у окна Эльзеара Ноле. Он смотрел, как уходит его одетая в великолепную шубку дочь, толкая перед собой коляску, в которой спал его внук.

«Как могло случиться, что она вышла замуж за сына Анри Дельбо? — недоумевал он. — Память у меня хорошая, значит, я ничего не путаю. Сына Дельбо звали Клеман. Голова идет кругом! Я должен знать, что случилось на самом деле! И Лора… Каким чудом она осталась жива и откуда у нее деньги?»

Непонимание и неверие оказались сильнее волнения. Нет, он просто не может умереть, не узнав правды! Сжав кулаки и стиснув зубы, мужчина смотрел на удалявшуюся грациозную фигурку своей дочери, что становилась все более расплывчатой из-за наполнивших его глаза горьких слез. Внезапно все утонуло во мраке. Он потерял сознание и упал на пол.


Эрмин испытала чувство облегчения, оказавшись наконец в вагоне поезда. Она и не догадывалась, что видела собственного отца, говорила с ним. Молодая женщина очень замерзла и с беспокойством думала о том, как им с Шарлоттой добраться из Шамбора в Валь-Жальбер сегодня вечером.

«Будет совсем темно! Нужно было зайти на почту и отправить телеграмму маме. Они с Хансом приехали бы за мной на вокзал. Хотя тогда бы мне пришлось рассказать им о своей неудачной поездке… Боже, как же мне больно…»

Молчание Эрмин и тревожное выражение на ее лице обеспокоили маленькую Шарлотту.

— Что с тобой, Мимин?

— Ничего, дорогая! Просто мне очень хочется поскорее оказаться дома, в тепле.

Она погладила девочку по щеке и снова погрузилась в свои мысли, то и дело прислушиваясь к терзавшей ее боли. Прошло два долгих часа, и настала пора кормить Мукки. Сын только-только выпустил изо рта сосок, как по бедрам Эрмин потекла теплая жидкость, пропитывая белье и брюки из джерси. Страхи молодой женщины подтвердились. Сама не своя от ужаса и отчаяния, она замерла, боясь шевельнуться. Никогда раньше она не испытывала такого ощущения непоправимой потери.

«О нет! Только не это! Господи, только не это! У меня выкидыш! Это не задержка месячных, я уверена! Меня тошнило. Еще сегодня утром у меня желудок переворачивался от любого сильного запаха!»

К ужасному разочарованию добавлялось чувство неловкости. Как остановить этот поток крови, да еще в таких условиях? Эрмин порадовалась, насколько это было возможно в такой ситуации, что надела достаточно длинную шубу, которая скрывала ее беду от чужих глаз.

«Слава богу, что я ничего не сказала Тошану! Он не узнает. А если бы узнал, то имел бы полное право меня возненавидеть и даже презирать. Но почему это случилось со мной, почему? Может, в поездах часто случаются выкидыши? Ведь вагоны раскачиваются так сильно…»

В глубине души молодая женщина знала, что точной причины того, что произошло, нет. И все же чувствовала себя виноватой.

«Если бы я осталась в Валь-Жальбере, то не потеряла бы ребенка!»

Эта мысль стала последней каплей: Эрмин разразилась рыданиями. Шарлотта вскочила с сиденья и бросилась обнимать старшую подругу.

— Почему ты плачешь? Скажи! С тобой что-то не так, я же вижу!

В иных обстоятельствах Эрмин ничего не стала бы говорить девочке, ведь та была еще слишком мала, чтобы знать подобные вещи. Но сейчас она пребывала в состоянии паники и не знала, где искать помощи.

— Я потеряла ребенка. С утра у меня сильно болел живот. Но я думала, что это скоро пройдет. Увы, случилось самое плохое. Дорогая, ты присмотришь за Мукки? Мне нужно выйти в туалет. И, прошу тебя, принеси мой чемодан, мне придется переодеться.

Глаза девочки округлились от страха. В свои годы она мало что знала о секретах женского тела, но часто видела, как Мирей стирает испачканные кровью тряпочки, предварительно вымочив их в тазу с водой. На ее вопрос домоправительница ответила, что каждый месяц все женщины, которые не носят ребенка, теряют немного крови.

— Конечно, Мимин! — выдохнула малышка с таким выражением, будто случилось что-то ужасное.

Молодая женщина встала и мелкими шажками направилась в конец вагона, стараясь держаться прямо, хотя боль была так сильна, что хотелось согнуться пополам. Когда она, бледная как полотно, вернулась, пришла очередь Шарлотты расплакаться. Эрмин свернула штаны, чтобы скрыть пятна крови, но девочка успела увидеть испачканную ткань, и это ее испугало. Молодая женщина попыталась ее успокоить:

— Бедная моя девочка, обратно мы возвращаемся совсем невесело! Мне очень жаль, что так вышло, Шарлотта. Но не бойся! Все в порядке.

— Я не боюсь, — едва слышно ответила девочка. — Просто тебе, наверное, так грустно, что мне грустно тоже.

— Да, мне грустно, но изменить уже ничего нельзя.

Придя к такому печальному выводу, молодая женщина надолго замолчала, верная своему решению не подавать виду, что ей плохо. Эрмин было очень холодно, она ощущала себя ранимой, грязной. Она подложила кусок детской пеленки, чтобы не измазать одежду еще сильнее, но скоро почувствовала, что кровь снова пропитывает ее нижнее белье, чулки и юбку. Еще дважды ей приходилось выходить в туалет. Путь из Лак-Эдуара в Шамбор оказался настоящим мучением.

* * *

Мирей не сразу опомнилась от удивления, увидев их на пороге в десятом часу вечера. Эрмин с трудом держалась на ногах. Она была очень бледна, только кончик носа покраснел от слез. Шарлотта чувствовала себя немногим лучше: дорога и волнение совершенно измотали девочку.

— Я-то думала, вы в Квебеке! — воскликнула домоправительница. — Входите скорее, на улице такой мороз!

— Я все тебе расскажу, — тихо пообещала молодая женщина. — Мне бы только поскорее лечь! Счастье, что мы встретили на перроне мэра Шамбора. Он привез нас в Валь-Жальбер на своей машине.

— Да, я слышала гул мотора. Я была сама не своя от тревоги, одна в пустом доме. И как раз собиралась запереть все двери на ночь. Но что с тобой стряслось, девочка моя?

— Мирей, у меня случился выкидыш, — призналась молодая женщина. Они с экономкой как раз стояли в коридоре второго этажа, перед дверью в ее спальню. Эрмин с трудом сдерживала вновь подступившие к глазам слезы. — Я была на втором месяце беременности, и вот по собственной вине потеряла ребенка. Я хотела порадовать Тошана и только потом рассказать о том, что ездила в Квебек. А теперь не хочу, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Домоправительница с обычной для нее сноровкой взялась за дело. Эрмин позволила ей ухаживать за собой, как за больным ребенком. Оказавшись в постели, — чисто вымытая, в свежем белье, с грелкой у ног, под приятно пахнущим одеялом, — она вздохнула с облегчением.

— Боже милосердный! — в свою очередь вздохнула Мирей. — Бедная моя крошка, как же ты намучилась! Только этого нам и не хватало. Завтра позвоню доктору в Роберваль, пусть приедет.

— Не надо, прошу тебя! Не надо звать доктора! Никто не должен знать. Ни мама, ни Тошан. Мирей, умоляю!

— Хорошо. Посмотрим. Но если у тебя поднимется температура, доктор приедет.

— Но только если поднимется температура, — пробормотала молодая женщина, борясь со сном.

Мирей занялась другими делами. Уложив Мукки рядом с матерью, она вернулась к проголодавшейся Шарлотте.

— Эрмин лучше? — спросила девочка.

— Сейчас да. Но я с нее глаз не спущу! И придет же в голову — ехать в такую даль, когда ждешь ребенка!

Это заявление домоправительницы усилило в девочке чувство вины. Это ведь она уговорила Эрмин ехать в Квебек, но все пошло не так…

— Я буду тебе помогать, Мирей, — сказала она грустным тихим голоском. — Я не хочу, чтобы Эрмин болела. Она ведь не умрет, правда?

— Конечно нет, не беспокойся. Такое случается. Мы, женщины, очень сильные, моя крошка, иначе земля давно бы обезлюдела!


Весь следующий день славная Мирей исполняла роль медсестры. Она бы и на руках стала ходить, если бы понадобилось. С утра до вечера она готовила разные вкусности и относила на подносе наверх, и Шарлотта с огромным рвением ей во всем помогала. Между домами поселка носился резкий ветер, а Эрмин в это время лежала, свернувшись в клубок, в своей мягкой и уютной постели.

— У тебя будет еще много детей, — не уставала повторять Мирей. — Не терзайся так, не каждый раз удается сохранить беременность. Ты не первая и не последняя, кто теряет свой плод. Отдыхай и набирайся сил.

Эрмин была ей очень благодарна. К ней постепенно возвращался покой. Боль утихла, она была в теплом доме, и ощущение тотальной безопасности давало умиротворение. Она, словно больное животное, думала только о том, чтобы поправиться и больше не подвергать себя опасности.


В пятницу утром молодая женщина встала с постели. Казалось невероятным, что столько событий уместились в каких-то четыре дня.

«В понедельник мы уехали, и в тот же вечер я заснула в Лак-Эдуаре. Во вторник у меня разболелся живот. Завтра, в субботу, приедет мама. Я так по ней соскучилась! Я крепко ее расцелую и обниму. И Тошан тоже приедет… Мирей поклялась, что сохранит все в секрете. Она даже сходила к Онезиму и взяла с него слово, что он никому не расскажет, что я уезжала в Квебек. Конечно, нехорошо их обманывать, но мне так стыдно, меня так мучит совесть!»

Все встало на свои места. Мороз внезапно ослабел, и пошел сильный снег. В санатории Лак-Эдуара смена погоды никого не обрадовала: что же будет с этим бедным Эльзеаром Ноле, покинувшим заведение посреди ночи? Его хватились на рассвете, и оказалось, что он забрал с собой все свои вещи. Жители деревни по следам определили, что мсье Эльзеар вместо того, чтобы отправиться на вокзал, ушел в лес.

Монахини молились за него, вкладывая в молитву всю свою душу. Но не Эльзеар, а Жослин Шарден решил бежать от болезни, вступить в бой со своей жестокой судьбой, бросить вызов прошлому, — и все это невзирая на то, что будущего у него, вероятнее всего, не было.

Снедаемый внутренним пламенем, мужчина не ощущал ни холода, ни снега. На снегоступах он шел к озеру Сен-Жан, к Валь-Жальберу.

Глава 6

Молчание соловья

Валь-Жальбер, суббота, 25 февраля 1933 года

Эрмин устроилась на диване в гостиной. Неделя, принесшая ей столько боли и хлопот, подходила к концу. Как и было оговорено, Лора с Хансом должны были приехать к обеду. Мирей суетилась в кухне, занимаясь приготовлением роскошной трапезы.

— Тебе удобно? — спросила у молодой женщины Шарлотта. — Может, тебе что-нибудь принести? Книгу или лечебный настой?

Минуту назад девочка укутала Эрмин в шерстяное одеяло, потому что та мерзла, хотя в комнате было очень тепло.

— Спасибо, не надо. Я немного переживаю, потому что мама скоро приедет. Мне стыдно за то, что я скрою от нее правду — и про поездку в поезде, и про остальное…

Она не осмелилась произнести слово «выкидыш», болью отозвавшееся в ее сердце.

— И вам с Мирей из-за меня придется лгать, — добавила молодая женщина. — Мне очень стыдно, Шарлотта! А вечером приедет Тошан… Только сейчас я поняла, как глупо было с моей стороны вот так взять и уехать.

— Прости меня, Мимин, это я виновата!

— Не говори так больше! — оборвала ее Эрмин. — Я взрослая и должна была обо всем подумать, а не затевать сгоряча такую авантюру!

Однако Шарлотта по-прежнему считала себя виноватой в несчастьях, выпавших на долю старшей подруги. Она невесело улыбнулась, села у маленького столика и снова взялась за вышивание.

«Я все время мерзну, — подумала Эрмин. — На улице светит солнце, но мороз очень сильный. Счастье, что Арман заготовил много дров и отопление работает на полную мощность».

Короткое пребывание в санатории Лак-Эдуара заставило ее о многом задуматься, быть может, даже повзрослеть.

«Я больше никогда не должна жаловаться на жизнь. Маленький Жорель, конечно, знает, что обречен, но у него хватает сил, чтобы улыбаться. Родители навещают его редко. Я знаю, как это тяжело для ребенка…»

Бесконечно тяжелые часы, которые она провела в постели, позволили ей подвести итог своей недолгой жизни.

«Да, я была сиротой, и все же в монастырской школе я имела некое подобие семьи. Потом Бетти заменила мне мать. Моя дорогая Бетти! От нее я тоже скрыла правду. Я ничего ей не сказала вчера вечером…»

Элизабет Маруа пришла к вечернему чаю без предупреждения, что было ей совершенно несвойственно.

— Я не могла навестить тебя раньше, Мимин, потому что моя крошка Мари температурила и сильно кашляла, — пояснила Эрмин ее соседка и добрая подруга. — Стоит такой холод, что я целую неделю не выходила на улицу. Арман сказал, что в доме очень тихо. Он подумал было, что ты куда-то уехала.

— Я тоже была нездорова, Бетти. Шарлотта в понедельник и вторник не пошла в школу, помогала Мирей и присматривала за Мукки.

Этих объяснений хватило, чтобы успокоить Элизабет, еще не оправившуюся от волнений, связанных с болезнью такой долгожданной дочки, которая до сих пор кашляла.

«Мне бы следовало проявлять больше внимания к Бетти и Мари, — подумала Эрмин. — Раньше я была в курсе всех дел семьи Маруа, но теперь у меня появились свои заботы…»

В общем, у Эрмин нашлась масса поводов для того, чтобы быть недовольной собой и своими поступками. Услышав звук мотора, она вздрогнула. Через несколько минут в комнату вошла Лора. Щеки ее порозовели от холода.

— Мамочка, какая ты красивая! — вместо приветствия воскликнула Эрмин. — Ты изменила прическу?

— Да, у меня новая стрижка и завивка. И цвет чуть светлее прежнего, — отозвалась ее мать.

Шелковистые, окрашенные в платиновый блонд волосы женщины были завиты в мелкие кудряшки и красиво обрамляли лицо. Макияж Лоры тоже был намного ярче обычного. Она сняла шубку из чернобурки и покрутилась перед дочерью, чтобы показать ей серое бархатное платье, сшитое по моде того времени: оно открывало ноги, но не подчеркивало талию. Ханс с озадаченным видом следил за движениями Лоры, потом внимательно посмотрел на Эрмин.

— Ты нездорова? — спросил он. — В это время дня тебя нечасто увидишь лежащей на диване…

— Я решила прилечь, ожидая вас, — ответила Эрмин. — И мне, правда, немного нездоровится. Но ничего страшного, просто усталость.

— И неудивительно, — коротко заметила Лора. — Морозы бьют все рекорды. Этой ночью в Робервале было минус тридцать.

Эрмин, которая все еще дрожала от озноба, попыталась встать. Она отметила про себя, что мать даже не поцеловала ее.

— Теперь я понимаю, почему никак не могу согреться, хотя Арман как следует растопил печи во всех комнатах.

— Холод — не помеха для некоторых заядлых путешественников, — сказала Лора, присаживаясь на краешек дивана. — Не так ли, дорогая?

Молодая женщина онемела от удивления. Мать не могла сказать это случайно. Лора открыла свою сумочку и вынула сложенную вдвое газету.

— Ты думала, что мы с Хансом ни о чем не узнаем, верно? — с досадой спросила она. — Эрмин, объясни же мне, что все это означает? Когда я увидела эту статью, мне показалось, что я брежу. Увы, «La Presse» попала ко мне в руки не в день публикации, а позже, иначе я приехала бы раньше. Мне принесли ее только вчера вечером, и я целую ночь не спала. Я прочту тебе, и ты поймешь, что меня так шокировало.

Ошеломленная, Эрмин молча смотрела, как Лора торопливо разворачивает выпуск ежедневной газеты. Через мгновение зазвучал ее ледяной, звонкий голос:

— «Благословим же жестокость зимних морозов, которые в ночь с понедельника на вторник привели в санаторий поселка Лак-Эдуар молодую и красивую певицу. Нет никаких сомнений в том, что пациенты этого лечебного учреждения никогда не слышали столь восхитительного пения. Уроженка Валь-Жальбера, рабочего поселка, ныне почти опустевшего, талантливая Эрмин Дельбо привела публику в восторг исполнением сложнейших арий из репертуара лирического сопрано. Слушатели благодарили ее бурными аплодисментами. Надеемся, что наша соотечественница скоро заявит о себе как…» Дальше читать нет смысла. Эрмин, как ты там очутилась? Я понятия не имела, что в понедельник вечером ты можешь оказаться почти в Квебеке! Ты совсем не думаешь обо мне!

— Мама, я не знала, что обо мне напишут в газете! — воскликнула расстроенная молодая женщина. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Но куда ты направлялась? — спросил Ханс. — В статье говорилось, что на железной дороге произошла поломка, деревья упали на пути. И ты брала с собой сына, как я понимаю? Подумать только — солгать матери!

— Я не лгала, — попыталась оправдаться Эрмин. — Я просто ничего не сказала. Я замужняя женщина и могу уезжать, никого не предупредив. Это касается и вас с мамой. Я хотела вам все рассказать сегодня.

Лора с удрученным видом качала головой, но по-прежнему не отрывала взгляда от газеты.

— Мама, пожалуйста, не сердись на меня, — попросила Эрмин. — Я решила пройти прослушивание в Капитолии. Думала сделать вам сюрприз. Поэтому поехала с Шарлоттой и Мукки. Поездка на поезде — обычное дело, люди ездят поездами и зимой, и летом! Просто так вышло, что в тот день началась метель и на рельсы упали деревья. Поэтому нас устроили на ночь в санатории Лак-Эдуара. Там меня попросили спеть для пациентов, только и всего. Не думала, что из этого можно сделать целую статью. Не понимаю…

Эрмин запуталась в объяснениях. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которая нашалила и теперь вынуждена оправдываться.

— «…Только и всего!» — повторила Лора. — Ради чужих людей ты делаешь то, в чем отказываешь мне много недель подряд! Признай, что это выглядит как наказание, и жестокое!

Присутствовавшая при этой сцене Шарлотта предпочла убежать в кухню. Ханс же заявил, что должен отнести все вещи в спальню.

— Все вещи? Но почему? — спросила Эрмин.

— Потому, что я буду жить здесь, в моем доме. И больше не оставлю тебя одну, — заявила категоричным тоном Лора. — А Тошан знает об этой сумасшедшей затее? Если он позволил тебе сейчас, в самые сильные холода, отправиться в Квебек, я найду что ему сказать.

— Я и ему ничего не сказала, мама. Прошу тебя, не сердись! Знаешь, кого я встретила в санатории? Сестру Викторианну! Я так обрадовалась! В монастырской школе она была сестрой-хозяйкой, но ко мне относилась, как к дочери.

— Час от часу не легче! — в сердцах выкрикнула Лора. — На этом свете у меня нет никого, кроме тебя, а ты готова любить всех, кто пытался заменить тебе мать, но не свою настоящую маму! Я была бы счастлива поехать в Квебек, быть с тобой рядом в такой момент! Мы бы остановились в лучшем отеле, поужинали вдвоем или втроем, потому что взяли бы с собой и Шарлотту. И ты лишила меня такой радости!

Эрмин села рядом с матерью. Она была тронута ее словами.

— Прости меня, мама. Как бы то ни было, до Квебека я так и не доехала. Наутро после аварии я решила вернуться домой. Тебе это может показаться глупым, но мне хотелось поехать одной. С прослушиванием то же самое: я бы предпочла, чтобы в зале в этот момент не было ни тебя, ни Ханса. Вы так верите в меня, и мне не хотелось бы вас разочаровать. Я хотела услышать, что скажет специалист о моем голосе, о моей технике, но не разговаривать об этом дни напролет перед прослушиванием. Я была неправа и в полной мере за это наказана.

— Наказана? И в чем же заключается наказание? — сухо спросила Лора, не переставая сердиться.

Молодая женщина отвернулась. Ей не хотелось упоминать о выкидыше, хотя это, несомненно, смягчило бы мать.

— Скажем так: в санатории я увидела больного туберкулезом ребенка, которому жить осталось несколько месяцев. В сравнении с несчастьем, выпавшим на долю этого мальчика и остальных пансионеров, я поняла, как мелки мои страхи и невзгоды. Спев им пару песен, я хоть немного их порадовала.

— А я? — спросила Лора. — Я не имею права на частичку этой радости? Или мне надо заболеть туберкулезом, чтобы слушать, как поет родная дочь? Я знаю, что виновата перед тобой, Эрмин, и все же я думала, что ты меня любишь. А теперь я в этом сомневаюсь. С тех пор как ты поселилась в этом доме, между нами ширится пропасть!

— Мамочка, прошу, не говори так!

— Я скажу все, что хочу сказать! Мы нашли друг друга слишком поздно. Ты почти сразу же вышла замуж за Тошана. Когда же я стану супругой Ханса, у нас и вовсе не останется ничего общего.

Лора замолчала и разрыдалась. Эрмин крепко обняла мать.

— Мамочка, зачем ты так говоришь? Моя родная, ты ошибаешься, я люблю тебя и не хочу огорчать.

Лора пребывала в состоянии крайнего возбуждения, и это начало беспокоить Эрмин.

— В том, что случилось, нет ничего страшного, — начала она. — Послушай, мы поедем в Квебек вместе, ближайшим летом или в следующем году. Теперь, когда моя эскапада больше не секрет, я с удовольствием расскажу тебе, как я организовала наш с Шарлоттой отъезд. Ты будешь смеяться: меня все пугало — и вокзал в Шамборе, и поезд…

Лора неловким движением вытерла заплаканные глаза. Она дрожала. Эрмин подняла упавшую на пол газету. Из чистейшего любопытства она решила просмотреть статью. Та была проиллюстрирована двумя фотографиями, сделанными без ведома молодой женщины. Критическим взглядом Эрмин окинула саму себя, снятую в профиль, потом поискала среди слушателей знакомые лица.

«Бадетта говорила, что в числе пассажиров поезда был журналист. Но я и подумать не могла, что он работает для «La Presse», — сказала она себе. — И уж подавно не предполагала, что он напишет статью. В этом мне снова-таки не повезло!»

Эрмин подумала о Тошане. Ведь эта статья могла и ему попасться на глаза…

— Что ж, мне придется во всем признаться мужу.

— Вот как? — чуть насмешливо поинтересовалась Лора. — Только потому, что так сложились обстоятельства? Эрмин, откуда это у тебя — врать, скрытничать? Твоя открытость и искренность всегда меня восхищали. Что с тобой случилось?

— Мне неприятно это слышать, мама, — со вздохом отозвалась молодая женщина. — Но не всегда легко быть искренней. Если хочешь знать правду, вот она: да, я мучаюсь, потому что приходится выбирать между ролью жены и матери и сказочной карьерой, которую ты так часто мне обрисовывала. Я не испытываю желания стать известной и богатой, мне просто нравится петь. Более того: пение для меня — это страсть, потребность. Там, в санатории, я познакомилась с больным мальчиком, его зовут Жорель. От него я услышала самую лучшую на свете похвалу: он сказал, что мой голос, быть может, поспособствует его выздоровлению. Если так, я буду бороться, мама! Сегодня же вечером я объясню Тошану, что не могу отказаться от пения, и попрошу, чтобы он разрешил мне петь хотя бы в больницах, приютах для сирот, в санаториях… Чтобы дар, которым наградил меня Господь, послужил благому делу!

Теперь пришла очередь Эрмин плакать. Она говорила так громко, что из кухни примчалась Шарлотта, а за девочкой по пятам — Мирей с Мукки на руках. Встревоженный, Ханс тоже быстро спускался вниз по лестнице.

— Сестра Викторианна — и та посоветовала мне не думать о карьере, — запальчиво проговорила Эрмин, захлебываясь слезами. — Я сделаю, как она хочет, я буду поступать так, как вам хочется, но я хочу петь!

Она встала сама не своя от огорчения и прижала руки к груди. Это был не первый случай, когда ее тело так неистово реагировало на внутренний конфликт. Лора, у которой словно пелена спала с очей, испуганно вскрикнула:

— Дорогая, успокойся, прошу тебя!

Но было уже слишком поздно. Эрмин вспомнила, как ехала в поезде в испачканной кровью одежде. Она потеряла ребенка, крохотное обещание ребенка, и осознание этого причиняло ей ужасную боль. Все ее прекрасные мечты были теперь запятнаны этой кровью.

— Никогда не выйду я на сцену в костюме героини! Не стану ни Чио-Чио-сан, ни Маргаритой из «Фауста». Если бы вы только знали, как мне хотелось бы поездить по Европе, восхищая слушателей! Но мне не следует думать об этом, нельзя даже думать!

Эрмин сорвалась на крик.

— Крошка моя, успокойся! — стала мягко уговаривать ее домоправительница. — Ты уже навела страху на Шарлотту и своего малыша. Мадам, возьмите у меня Мукки!

Мирей взяла Эрмин за запястья и увела за собой. В кухне она обтерла ей лицо смоченным в холодной воде полотенцем.

— Бедная моя, не надо так расстраиваться. Вы с мамой словно не из наших краев — прямо-таки два комка нервов. О правилах приличия-то надо помнить. Посмотри на меня, Эрмин!

— Я смотрю, — ответила молодая женщина, широко распахивая свои лазурно-голубые глаза.

— Тебе всего восемнадцать. И не пристало тебе тратить свои молодые годы на бесполезные жалобы! Вместо того чтобы рвать себе душу и сердце, радуйся, что у тебя есть Тошан и ребенок. Ты еще легко отделалась, ты знаешь, о чем я говорю. Я не раз слышала, что женщины, даже такие молодые, как ты, умирали, теряя плод раньше срока. Господь пощадил тебя, уже за это надо быть благодарной!

Эти слова, произнесенные тихим, но наставительным тоном, помогли молодой женщине прийти в себя. Мирей налила в стакан немного бренди.

— Выпей, тебе станет легче.

— Нет, мне нельзя спиртного.

В кухню вошла Лора. Взяв из рук домоправительницы стакан, она залпом выпила содержимое.

— Где Мукки? — спросила Эрмин. — Я хочу взять его на руки.

— С ним Шарлотта, — коротко ответила ей мать. — Раз кризис миновал, самое время пообедать. Я едва держусь на ногах. Всю ночь я не спала и не помню, когда в последний раз ела. Поговорим на полный желудок, это будет разумнее.

Несмотря на семейную драму, спустя тридцать минут Лора, Эрмин, Шарлотта и Ханс уже сидели за столом. Мирей подала на первое вкуснейший суп из конских бобов, пахнущий и бобами, и луком, и салом, и морковкой с капустой. Она готовила такой раз в неделю и досыта кормила им Армана, который очень его любил. Среднему сыну семейства Маруа приходилось много трудиться, чтобы отопление в доме мадам Лоры работало без перебоев. Мирей не забыла упомянуть, что такой суп очень популярен в регионе озера Сен-Жан, в надежде, что кто-нибудь спросит у нее, какие блюда готовят в Тадуссаке, ее родном поселке. Однако никому из сидящих за столом это не пришло в голову, тем более в такой день, как сегодня.

После супа домоправительница подала вареное мясо ягненка с гарниром из брюквы и картофеля. В такие холода она старалась готовить наваристые, сытные кушанья.

Как и следовало ожидать, разговор снова зашел об эскападе Эрмин. Перед десертом Ханс заметил:

— Лора, дорогая, если задуматься, твоя дочь не сделала ничего плохого. У нее есть право ехать, куда она считает нужным, никого не поставив в известность, тем более меня, ведь я ей пока даже не отчим.

— Эмоции захлестнули меня, — согласилась Лора. — Но я не была рядом с дочкой, когда она росла. Я потеряла годовалую малышку, а обрела девушку. И все же продолжаю считать ее ребенком и обращаюсь с ней соответственно — как с обожаемой маленькой девочкой.

Молодая женщина ответила на слова матери ласковой понимающей улыбкой. Она ощущала усталость: нервное напряжение сказалось на ее самочувствии.

— Расскажи нам, что именно ты пела в санатории, — попросил Ханс. — Перед прослушиванием ты наверняка много репетировала?

— Да, каждое утро, — ответила Эрмин. — Я спела арию из «Лакме», потом из «Мадам Баттерфляй», а потом несколько песен из моего старого репертуара: «Ave Maria» Гуно и «У чистого ручья».

— Как бы я хотела услышать тебя, дорогая! — грустно сказала Лора. — Прошу, спой нам что-нибудь. Это всех нас помирит.

Эрмин очень хотелось порадовать мать, но при одной только мысли о том, чтобы спеть арию из какой-нибудь оперы, у нее комок встал в горле. Она отрицательно покачала головой.

— Я слишком устала, мама, — сказала она. — Завтра я спою для тебя, обещаю. Но не сегодня. И Мукки спит, я не хочу его будить.

— Хорошо, я не стану настаивать, — сказала Лора, встала и направилась в гостиную. Вид у нее был разочарованный.

Молодая женщина последовала за матерью. Она нашла ее стоящей с газетой в руке.

— Я не понимаю тебя, Эрмин, — призналась Лора. — Только что ты кричала, что жить не можешь без пения, и вот в очередной раз отказываешься спеть для меня.

— Мама, все совсем не просто! Я не прибор, который можно включить, нажав на рычажок. У меня болит живот, я очень устала. Мне нехорошо. Ты же знаешь, что такое…

— Ну конечно, ты права! — пробормотала Лора, рассматривая фотографии в газете. — Тебе плохо, а я, глупая, терзаю тебя. Прости меня! Какая ты хорошенькая на этой фотографии, где тебя сняли анфас! Со своим сияющим лицом и белокурыми волосами ты похожа на ангела!

— Маленький мальчик у меня за спиной — это Жорель, — сказала Эрмин. — Я не знала, что туберкулезом болеют в таком раннем возрасте.

Лора вздохнула. Она внимательно рассмотрела лицо ребенка, потом ее взгляд пробежал по увековеченным фотокамерой лицам трех других пансионеров. Внезапно она затаила дыхание, настолько сильным, опустошающим было изумление. Рядом с Жорелем сидел мужчина, поразительно похожий на ее первого мужа, Жослина. Правда, он был очень худ и начал лысеть. Подбородок его и щеки были тщательно выбриты. Суровое выражение глаз, очень темных, лоб, нос, очертания рта — все было таким же, как у Жослина Шардена.

— Мама, у меня случился выкидыш, — призналась Эрмин. — Я не хотела тебе говорить, но теперь чувствую, что было бы неправильно скрывать это от тебя. Мирей заботилась обо мне, утешала меня, но она при всем желании не смогла бы заменить мне мать! Я так в тебе нуждалась!

Услышав это признание, Лора издала удивленное восклицание. Отбросив газету, она протянула руки к дочери.

— Моя бедная крошка, ты уверена, что была беременна? — спросила она. — Господи, а я осыпала тебя упреками и жалобами! Иди ко мне, дорогая!

Наконец Эрмин смогла прижаться к материнской груди, выплакаться у матери на плече. Закрыв глаза, она вдыхала окутывающие Лору нежные ароматы лаванды и рисовой пудры.

— Мамочка, я тебя люблю! Прости меня! Я и Тошану расскажу правду, но я так боюсь его потерять!

— Не стоит так переживать, он не настолько упрям и непреклонен, — не без удивления заметила Лора. — Природа повелевает, мы подчиняемся. Ты ни в чем не виновата.

— Нет, наоборот, это моя вина. Я уверена, если бы не наша глупая поездка, я бы сохранила ребенка. Во вторник утром, сразу после пробуждения, у меня появились эти боли.

— Ты упала и ударилась животом?

— Нет. Но к санаторию нас везли на собачьей упряжке. Сани часто подпрыгивали на ухабах.

По телу Лоры прошла дрожь: для нее запряженные собаками сани навсегда стали символом самых драматических моментов ее жизни. На таких санях она проехала многие сотни километров. Нахлынули воспоминания, причем ей казалось, что все это случилось буквально вчера: Жослин направляет собак во враждебную заснеженную бесконечность, а она сидит в санях, закутавшись в меха. Лицо мужа напомнило ей лицо мужчины, которого она только что видела на снимке. Лора с испугом посмотрела на газету, лежавшую на ковре.

— Может, это всего лишь задержка месячных, — сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно спокойнее.

— Меня временами тошнило, некоторые запахи казались отвратительными. И я так радовалась при мысли, что скоро осчастливлю Тошана! Он рассердится на меня за то, что я уехала, ничего ему не сказав, без его согласия.

— Все уладится, Эрмин. Ничего не бойся!

Лоре не терпелось снова взглянуть на фотографию, поэтому она подобрала с пола экземпляр «La Presse». Женщина пальцем указала на незнакомца, который был так похож на Жослина.

— Этот мсье тоже болен туберкулезом? — спросила она, пытаясь скрыть волнение. — Как он исхудал!

— Странный человек, — сказала Эрмин. — Его зовут Эльзеар Ноле.

— Эльзеар? — повторила ее мать голосом, в котором слышалось немалое удивление. — Старинное имя! Наверное, этому мсье много лет.

— Я не знаю, сколько ему лет, мамочка. Но мне показалось, что характер у него тяжелый. Однако ему приходится мириться со своим положением туберкулезного больного, которого в обществе все избегают, как в свое время избегали чумных.

Лора не знала семейной истории Шарденов. Ее союз с Жослином, признанный его родными нечестивым, не повлек за собой встреч и разговоров, в которых кто-то мог обсуждать своих предков. И все же она вспомнила, что однажды вечером ее первый муж упомянул какого-то Эльзеара. Похоже, речь шла о ком-то из родственников.

«Этот мсье может приходиться Шарденам родственником, — предположила Лора. — Этим объясняется внешнее сходство».

Убаюканная материнскими ласками, Эрмин продолжала рассказывать:

— Знаешь, в санатории мне стало не по себе. И этот мсье, Эльзеар Ноле, повел себя странно. Когда я говорила с маленьким Жорелем, он погладил меня по волосам, и выражение лица у него при этом было… В общем, я почти испугалась. Он выглядел как сумасшедший. Но тут же начал извиняться и объяснил, что у него есть дочь, моя одногодка. Сестра Викторианна рассказывала, как страдают туберкулезные больные от разлуки со своими семьями. Они отрезаны от общества, и навещают их очень редко.

Лора кивнула, стараясь скрыть волнение. Сердце ее билось сильнее обычного, но в каком-то замедленном ритме. Она начала дрожать. Это было нелогично, невероятно, однако в ее душе зазвенел тревожный звоночек.

«Почему этот пансионер, так похожий на Жослина, погладил Эрмин по волосам? Почему он сказал, что у него есть дочь ее возраста? — задавалась она вопросами. — Наверное, я схожу с ума! Это всего лишь совпадение, стечение обстоятельств. А может, этому мсье, взволнованному красотой Эрмин и ее чудесным пением, просто захотелось к ней прикоснуться… И в том, что у него дочка одних с Эрмин лет, нет ничего удивительного. Мужчин, у которых есть восемнадцатилетние дочери, сотни. Нет, я не собираюсь скатываться в безумие! Жослин мертв и похоронен руками Анри Дельбо. Пусть даже никто, кроме последнего, и не видел его мертвого тела!»

— Мама, ты так побледнела! — удивленно заметила Эрмин.

— Я очень расстроилась, дитя мое. Ты столько всего пережила! Если бы я знала, я бы приехала тотчас же. Меня огорчает, что ты не прислала за мной кого-нибудь. Арман был бы рад съездить в Роберваль. В доме нужен телефон, особенно зимой! Теперь, когда Валь-Жальбер опустел, мы здесь совсем отрезаны от мира!

В комнату заглянула Мирей. У нее был свой повод для беспокойства.

— Мадам, мне подать пирог и кофе в гостиную? Мсье Ханс и Шарлотта до сих пор сидят за столом. Я не знаю, как быть.

Лора с Эрмин решили вернуться в столовую, к величайшему облегчению девочки, опасавшейся новой ссоры. До самого конца трапезы сидящие за столом делали вид, что пребывают в хорошем настроении, но мысли у каждого были не самые радостные. Ханс размышлял о том, насколько сильное чувство испытывает к нему его будущая супруга. Их связь удовлетворяла и его мужские притязания, и потребность во взаимной нежности и ласке; но все же Лора была женщиной особенной, настроение у нее быстро менялось. Временами она бывала капризной, требовательной, а потом вдруг отдавалась во власть неясных страхов, становясь отстраненной или ранимой, как ребенок. Однако своего будущего без нее он не видел и с нетерпением ждал момента, когда сможет надеть ей на палец обручальное кольцо.

Шарлотта сжалась в комочек, пребывая в уверенности, что взрослые рано или поздно догадаются, что это она во всем виновата: и в том, что они с Эрмин на поезде отправились в Квебек, и что у той случился выкидыш. Спеша хоть как-то искупить свою вину, девочка поочередно предлагала помочь убрать со стола, убаюкать Мукки, вымыть посуду. Она старалась улыбаться, но на сердце у нее было тяжело.

Что до Эрмин, то с каждым часом страхи ее только крепли. Скоро должен приехать Тошан, и это был первый раз, когда она ждала его без привычного нетерпения.

«Нужно ли говорить ему правду? — спрашивала себя молодая женщина. — Если он не видел ту газету, зачем рисковать? Нет, все-таки я глупая! Он мой муж, и я не стану его предавать!»

Эрмин поморщилась от сильной боли внизу живота. Отказавшись от своей порции яблочного пирога — искушения, покрытого взбитыми сливками и политого кленовым сиропом, — она объявила, что поднимется к себе в спальню отдохнуть.

— Мама, Шарлотта, как только Мукки проснется, пожалуйста, принесите его ко мне. Я его покормлю.

Ханс зажег сигарету, а Лора встала, чтобы обнять дочь.

— Отдохни хорошенько, дорогая, — ласково сказала она.

Когда дочь ушла, Лора вернулась в гостиную и стала снова рассматривать фото в газете, на этот раз вооружившись лупой. Дрожа от волнения, смотрела она на худое лицо Эльзеара Ноле. Сходство с Жослином, бесспорно, было, но карикатурного свойства.

«Возможно, этот господин все-таки родственник Шарденов — дядя или племянник. Мои родители любили повторять, что я — вылитый портрет моей тети Паулы. Мне не из-за чего так волноваться!»

С крыльца донесся лай собак и мужские голоса. Лора узнала низкий тембр своего зятя и более высокий голос Симона Маруа.

— Симон? Как он тут оказался? — пробормотала она.

Молодые люди задержались у порога. В каждый свой приезд Тошан неизменно первым делом распрягал собак и отводил их в специально для них предназначенный сарай, потом убирал сани под навес. Лора подошла к одному из окон. Да, рядом с молодым метисом, бесспорно, стоял Симон. Эрмин спустилась со второго этажа. Лицо у нее было озабоченное.

— Мама, с Тошаном приехал Симон. Но почему? В прошлом месяце сын Бетти вернулся в Монреаль. Выходит, у меня не будет возможности поговорить с мужем. Когда они вместе, то думают только об игре в карты или просто болтают за стаканчиком карибу.

— Случай поговорить обязательно представится, — тихо отозвалась мать.

Дверь распахнулась. Клеман Тошан Дельбо быстро разулся и бросил недобрый взгляд на жену. Испуганная, она замерла в нерешительности.

— А где Симон? — спросила Лора. — Мне же не приснилось, что Симон Маруа был с вами?

— Вам не приснилось, мадам! — ответил Тошан. — Мой приятель пошел поздороваться с матерью. А потом, по моему приглашению, придет к нам ужинать.

Молодой человек пребывал далеко не в радужном настроении, это чувствовалось сразу. Он указал Эрмин на лестницу.

— Поднимемся! — приказал он. — Нам нужно поговорить наедине!

Еле живая от страха, молодая женщина повиновалась. Тошан знает! Иначе он бы не говорил с ней так холодно…

— Не могли бы вы объяснить мне, что Симон делает в Валь-Жальбере? — спросила Лора.

— Позже, — отрезал зять.

Молодая чета оказалась в своей спальне. Без лишних слов Тошан вынул из кармана куртки сложенный вчетверо газетный лист и протянул его жене.

— Мне это очень не понравилось! — заявил он. — Это из вчерашней «La Presse». Товарищи по работе вовсю надо мной потешались. Они сложили газетный лист самолетиком и запустили мне прямо в лицо, там, на лесопилке. «Что, индеец, твоя блондинка сбежала от тебя в Лак-Эдуар? И там дает концерты для туберкулезных!» Как ты думаешь, как я себя чувствовал? Я сказал, что такого просто не может быть, что ты — примерная супруга и занимаешься воспитанием нашего полугодовалого сына. И тут я увидел фотографии!

— Твои товарищи по работе — идиоты, — сказала Эрмин. — И не кричи так, тебя услышат внизу.

— А мне наплевать! — сухо отозвался Тошан. — Когда снова решишь собрать чемодан и отправиться к черту на кулички, пошли мне, по крайней мере, телеграмму, чтобы я не стал всеобщим посмешищем!

— Это единственное, о чем ты беспокоишься? — удивилась молодая женщина. Гнев возобладал над ее страхами и стыдом. — Что подумают о тебе те, с кем ты работаешь… Это правда: я уехала, никому ничего не сказав, даже матери. Я имею на это право!

— Нет, не имеешь! — воскликнул он. — Не встреть я Симона на вокзале в Шамборе, приехав сюда, я бы с порога отхлестал тебя по щекам. Симон — славный парень, он меня успокоил. Он заботится о тебе, как старший брат о младшей сестренке.

— Отхлестать по щекам? Меня? — поразилась Эрмин. — Ты собирался меня ударить? Но я ведь не сделала ничего плохого!

— А чем ты это докажешь? Ну, говори! Примерная супруга и мать, которая одна, без мужа гуляет в сотнях миль от дома и позволяет себя фотографировать в облегающем свитерке! Посмотри на снимок! Ты выставила груди, как поганая актрисулька!

Эрмин приготовилась услышать несправедливые упреки. Чего она не ждала, так это сцены ревности. Пребывая в полной растерянности, молодая женщина разрыдалась.

— В столовой санатория было очень жарко, мне пришлось снять накидку, — всхлипывая, пояснила она. — Тошан, я кормлю ребенка, поэтому груди у меня стали больше, чем раньше.

— Это правда, но все, что от тебя требуется, — хоть немного прикрыть их одеждой, — ответил тот, не переставая ходить взад-вперед по комнате. — Я думал, ты дома, с нашим сыном. Что на тебя нашло?

— Я решила пройти прослушивание в Квебеке, но, пока мы ехали в поезде, началась метель и локомотив остановился. Пассажиров поезда приютили на ночь в санатории для туберкулезных больных. Я хотела сегодня обо всем тебе рассказать. Во вторник я вернулась домой.

Тошан стал сворачивать себе сигарету. Эрмин ему помешала: она не выносила запаха табака в стенах дома. Он со злостью спрятал курево в карман.

— Прошу тебя, не сердись, — добавила молодая женщина. — Я поступила плохо, признаю. В воскресенье, когда ты уехал, я попросила у тебя прощения, так мне не хотелось тебя обманывать. Но ты должен выслушать меня, Тошан! Пение для меня — необходимость. А еще я хотела доказать самой себе, что смогу поехать в Квебек на поезде с Шарлоттой и Мукки. Все обращаются со мной, как с ребенком, — ты, мама, Ханс!

— Я хочу, чтобы ты пела, — с раздражением отозвался он. — Только не в больших городах, не на сцене театра. У моей матери, для моих двоюродных сестер — пой, пожалуйста! Я всегда в такие минуты гордился тобой.

Тошан вспомнил летний вечер на берегу Перибонки. Несколько родственников пришли их навестить. Эрмин исполнила оперные арии и дополнила их народными песнями, чем привела всех в изумление и восторг.

Эрмин вытерла глаза, смахнув слезы кончиками пальцев. Ей было очень горько: она ждала от мужа понимания и ласки, но ничего этого не было и в помине. Тошан стоял посреди комнаты с каменным лицом. На мгновение она даже задумалась, а правильным ли было их решение связать свои судьбы, хотя ее супруг, в определенном смысле, ничем не отличался от остальных представителей мужского населения региона. В этих краях мужчина женился на понравившейся ему девушке, надеясь, что она станет рачительной хозяйкой, прекрасной поварихой и преданной матерью для его детей.

— Возможно, мы выбрали не тот невидимый путь, — пробормотала Эрмин. — Когда я влюбилась в тебя, Тошан, ты казался мне совсем не похожим на моего опекуна, ты был намного добрее. В те времена Бетти подчинялась Жозефу беспрекословно. Ты сумел поставить Жо на место! Помнишь, там, возле сахароварни? Ты показался мне похожим на тех поборников справедливости, которые сражаются за равенство для всех людей на этой земле. А теперь ты изменился, так изменился!

— Красивые слова! — зло отозвался Тошан. — Ты что, думаешь, я развлекаюсь на лесопилке в Ривербенде? От тебя требуется немного: играть свою роль, в то время как я играю свою. Я работаю, а ты воспитываешь нашего сына.

Молодая женщина усмехнулась. Она была разочарована. Именно это она повторяла себе снова и снова, пытаясь себя убедить. Но те же слова из уст Тошана ее только огорчали.

— Мукки прекрасно себя чувствует, — сказала она. — Он хорошо кушает и спокойно спит. И поездка его ничуть не утомила. В поезде, Тошан, были и другие женщины с детьми, и они тоже путешествовали без мужей.

— Эрмин, если бы ты предупредила меня, я бы никогда не стал запрещать тебе ехать, — сказал он. — Но ты не сказала, и я разозлился. Твоя идея поехать в Квебек сама по себе идиотская. Ты никогда не бывала в больших городах. Там с тобой могло случиться что угодно!

Это был диалог двух глухих — каждый оставался при своих убеждениях и своих обидах. В дверь постучали. Тошан сердито крикнул: «Входите!» В комнату вошли Лора с Шарлоттой. Девочка прижимала к себе Мукки.

— Он плакал, — пояснила она.

— Тошан, прошу вас, не огорчайте Эрмин, — сказала Лора. — Я отчасти виновата в этом ее необдуманном поступке и во многом другом.

Молодой мужчина сердито воззрился на тещу. Однако Лору это не смутило, и она продолжала:

— Вы не хотели жить за мой счет, поэтому поспешили найти себе работу. Много недель подряд Эрмин скучала по вас, а я в это время осаждала ее с разговорами о том, какую она могла бы сделать карьеру, чем и подвигла на эту поездку. Она решила ехать тайком, и вот результат — мы все очень расстроены. Прошу вас, забудьте на время о гордости, Тошан, примите мое гостеприимство. По меньшей мере, можете считать, что таким образом я плачу за радушие, с которым ко мне и Жослину семнадцать лет назад отнеслись ваши родители. Я перед вами в долгу.

Эти слова матери взволновали Эрмин: Лора старалась не вспоминать о том периоде своей жизни. Тошан тоже выглядел растерянным, но уступать не стал.

— Я буду работать в Ривербенде, пока не закончится контракт, — буркнул он. — В июне мы — я и моя жена с сыном — уедем. Я очень жалею о том, что привез Эрмин к вам. Валь-Жальбер — проклятое место.

С губ Эрмин сорвалось грустное восклицание. Тошан вышел, хлопнув дверью.

— Дорогая, мне очень жаль, — вздохнула Лора. — Я хотела тебе помочь, но у меня ничего не вышло.

Мукки расплакался. Молодая женщина, в слезах, взяла его на руки и легла на кровать.

— Прошу, оставьте меня одну! Оставьте меня! — простонала она.

Шарлотта поспешно вышла. Лора на мгновение заколебалась, но потом последовала за девочкой.

* * *

Симон явился с наступлением темноты. Мирей встретила его прохладно.

— Сегодня не стоило приходить, мой мальчик. Мсье Клеман Тошан метал громы и молнии, а теперь Эрмин места себе не находит, потому что ее муж пропал.

Старший сын четы Маруа только усмехнулся.

— Он уехал на санях?

— Нет. В это время, он, кстати, обычно кормит своих собак.

Вниз торопливым шагом спустилась Эрмин. Вечер выдался морозным, поэтому она оделась очень тепло: шерстяная шапка, шарф, шуба, рукавицы и теплые сапоги с шипованной подошвой. Эрмин вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

Симон догнал ее.

— Куда ты собралась? — спросил он.

— Я больше не могу ждать, — ответила ему молодая женщина. — Хочу найти Тошана. На небе появилась луна, и видно как днем. Пойду искать его по следам. Мама была против, но я настояла на своем.

— Мимин, снега намело по колено, и мороз крепчает, — сказал он. — Ты не сможешь найти его по следам. Самое худшее — Тошан ушел в Шамбор или слоняется по поселку. Оставайся дома, я сам пойду его искать.

— Прошу тебя, Симон, возьми меня с собой, я не могу больше сидеть на месте, — взмолилась Эрмин.

— Тогда пойдем вместе. Я не могу отпустить тебя одну, это небезопасно. Вокруг — ни души!

— А если я возьму с собой Дюка? Это вожак упряжки, он меня знает, и, я уверена, он сможет найти след своего хозяина, — предложила молодая женщина.

Закутанная в свои одежки, она выглядела так по-детски, что Симон растрогался. Он приобнял ее и похлопал по спине.

— А помнишь, как в детстве, зимой, по ночам на холмах выли волки? Был случай, когда нам удалось их увидеть. Ты тогда испугалась.

— Вовсе нет, — попыталась отшутиться Эрмин. — Гораздо больше я испугалась твоего отца, который запретил нам выходить на улицу.

Из предосторожности молодая женщина привязала веревку к ошейнику Дюка. Большой и сильный пес понюхал морозный воздух и бросился бежать. Эрмин с трудом поспевала за ним.

— Посмотри-ка! — через несколько минут сказал Симон. — Пес ведет нас прямиком к целлюлозной фабрике. Твой муж не ушел далеко.

Дрожа от холода, они шли по улице, на которой некогда, словно солдаты по стойке «смирно!», стояли деревянные дома, где проживали многие десятки семей рабочих фабрики. Эрмин вспомнила времена, когда в теплое время года по воскресеньям из этих домов выходили люди и направлялись в церковь. Женщины в коричневых юбках и красивых вышитых блузках, с соломенными шляпками на тщательно уложенных в прически волосах. Мужчины тоже старались принарядиться: надевали галстуки и темные праздничные костюмы, в которых выглядели куда лучше, чем в спецовках или рабочих комбинезонах.

«А у крыльца и вдоль фасада дома у всех росли цветы! — с ностальгией подумала Эрмин. — В огородах красовались тыквы под синевато-зелеными крупными листьями, салат, картофель. Господи, почему сейчас все по-другому? Куда делись коровы, свиньи, овцы, козы? И дети, так любившие бегать по улицам Сен-Жозеф и Трамбле?»

— Странно видеть это запустение, правда? — сказал Симон, которому тоже стало немного грустно.

В его памяти эти улицы остались залитыми солнцем, счастливыми, густонаселенными, какими они были в дни расцвета рабочего поселка.

— Нам надо смириться с неизбежным, Мимин, — со вздохом добавил он. — Все жители Валь-Жальбера разъехались, остались только Маруа, хозяева своего участка и своего дома, да семья Шарден-Дельбо — мадам Лора и ее дочь, соловей из Валь-Жальбера!

— Не называй меня больше так, Симон! Прошу тебя! Соловей больше не станет петь. Он будет молчать, как положено послушной домашней птице. И все это — ради того, чтобы остаться рядом с любимым. Смотри, вот прекрасный дом бригадира, значит, мы уже на улице Сент-Анн.

На фоне перламутрового пейзажа просторные постройки завода казались совсем черными. Луна освещала призрачным светом присыпанные снегом крыши с торчащими на них красными кирпичными трубами.

— А помнишь, Мимин, как этот шалопай Арман втайне от всех приходил сюда собирать разные железки? — с улыбкой спросил Симон. — Свои сокровища он прятал под кроватью, в старых картонных коробках.

Молодая женщина с грустью посмотрела на платформу, с которой раньше загружали вагоны: от фабричных складов в Роберваль вела отдельная железнодорожная ветка. В те времена, особенно в Первую мировую, целлюлозу отправляли в Шикутими, в Соединенные Штаты и даже в Европу.

— Куда девался Дюк? — спросила Эрмин.

— Он там, на площадке. Мы нашли твоего мужа! Смотри, он гладит своего пса. Иди, вам самое время помириться. Я холостяк, Мимин, но, если бы у меня была жена и она выкинула мне такой фортель, как ты — Тошану, я бы тоже разозлился. Попроси у него прощения и знай, что ты и так уже должна поставить свечку за мое здоровье. Я утихомиривал его, как мог. Он был в ярости.

Эрмин увидела на противоположной стороне открытой площадки темный силуэт, различила в сумраке красный огонек сигареты.

— Хорошо, я пойду к нему, — сказала она. — Спасибо, Симон, из тебя получился хороший старший брат!

Он с улыбкой ущипнул ее за подбородок, чтобы скрыть волнение. Да и кто бы мог устоять перед обаянием Эрмин, особенно когда во взгляде ее голубых глаз было столько нежности?

— Иди! — пробормотал он. — И постарайтесь не замерзнуть насмерть.

Она еще мгновение стояла в нерешительности. Прогулка помогла согреться, но теперь молодая женщина снова стала мерзнуть. Она пошла вперед, думая о том, как Тошану удалось столько часов провести на улице. С каждым шагом, приближавшим ее к любимому, рос и ее страх быть отвергнутой. Но он помахал ей рукой.

— Тошан? — позвала она.

Эрмин протянула ему руку, и ее пальцы под шерстяной рукавицей нашли пальцы мужа. Однако он не обнял ее, хотя она на это надеялась всем сердцем. Только слабо пожал ее пальцы.

— Идем, — сказал он спокойно.

Она хотела что-то сказать, но Тошан прижал палец к губам, призывая к молчанию. Разговор начал он сам:

— Сегодня полнолуние. Луна медленно плывет по небу. Идем, река поет только для нас двоих.

В горле у молодой женщины встал комок. Она снова боролась со слезами, на этот раз — со слезами нежности. В голосе Тошана не было гнева, он говорил так, как в первые дни их любви. Она последовала за ним, очарованная покоем, которым был исполнен белоснежный пейзаж. Внезапно тишину разрушил хрустальный рокот водопада, как если бы до этой секунды Эрмин его не замечала, или бурные его воды, вынужденные бесконечно бороться с леденящим холодом, неожиданно пришли в движение.

— Послушай! — восторженно сказал молодой метис. — Послушай, как Уиатшуан напевает свою победную песню. Идем.

Тошан увлек ее к склону. Дюк бежал впереди, вынюхивая что-то на земле. Пес, лапы которого были снабжены мощными когтями, легко передвигался по сугробам, покрытым коркой льда. Эрмин дважды поскальзывалась, но муж поддерживал ее, не давая упасть.

— Я сильно разозлился, — начал он. — Ты была права, когда сказала, что на нынешней работе я изменился. Парни, с которыми я работаю, слишком много пьют и не слишком хорошо отзываются о женщинах. Над многими вещами они попросту насмехаются. Мне пришлось подстраиваться, поступая, как они, чтобы стать среди них своим. Если бы мать, Тала, увидела меня в иные моменты, она бы стала меня презирать. Прошу, прости меня.

— Я тоже хочу попросить у тебя прощения, — сказала Эрмин.

— Знаешь, — нежно сказал он и наконец обнял ее, — это благодаря реке я понял, что не прав; она унесла прочь мой гнев.

Глазам прижавшейся к мужу Эрмин предстало зрелище нереальной красоты, величественная феерия: лунный свет проливался серебром на огромный водопад, чьи стремительные воды неслись вопреки жестокой хватке мороза — поток отливающих всеми цветами радуги кристаллов, в которых застыл небесный свет, льющийся из не менее великолепного стеклянного ларца. Суровая зима, словно терпеливый мастер, сумела собрать мельчайшие капельки воды, чтобы украсить ими кусты, спящие ветви, камни. К созданию этого шедевра люди не были причастны, он родился благодаря капризу природы много веков назад и будет возрождаться вновь и вновь, пока Уиатшуан течет к озеру Сен-Жан, похожая на юную девушку, которая торопится на свидание с возлюбленным.

— Ничего красивее я в своей жизни не знала, — восторженно сказала молодая женщина.

Тошан посмотрел на нее. Ему показалось, будто он на время потерял способность видеть и теперь она вдруг вернулась к нему — мужчина снова с восхищением смотрел на очаровательное лицо своей юной супруги. Он нежно расцеловал ее в холодные щеки, коснулся губами кончика красивого носа, тоже замерзшего. Он утонул в голубом сиянии ее глаз, окруженных ресницами, на которых застыли крошечные кристаллики инея.

— Эрмин, я забыл, как ты мне дорога, — нежным голосом сказал он. — Я больше не достоин тебя! Я повел себя так грубо, так нехорошо…

Каждое слово чудодейственным бальзамом проливалось на незримые раны в душе молодой женщины.

— Я долго смотрел на водопад, слушал, как он рокочет и жалуется, а потом вдруг понял, что он поет, радуясь, что сумел остаться свободным, не дав заключить себя в ледяные оковы. И душа моя очистилась. Я понял, что Господь щедро одарил меня, доверив мне тебя, потому что ты самая красивая женщина в этой стране, и самая добрая. А еще ты — певчая птичка, и мне стыдно за то, что я хотел посадить тебя в клетку. Разве обрезают крылья соловью?

— Тошан, Тошан, прошу тебя, не говори так, я тоже была неправа! — взмолилась молодая женщина. — Я перестала доверять тебе, я поступила вопреки здравому смыслу, проявив неуважение к тебе. Я думала, ты больше меня не любишь, а может, никогда и не любил.

Он крепко прижал ее к себе. Какое-то время они стояли так, слившись в одно целое, любуясь необычайным спектаклем, который разыгрывала перед ними морозная ночь. Пребывая в лоне этого спящего мира, этого сильнейшего холода, они черпали силы и надежду в перламутровом буйстве водопада. Ежедневные заботы, привычки, знаменательные даты, свойственные всем ошибки — грустная участь каждого человеческого существа — все это растворялось, разлеталось в осколки от соприкосновения с божественным великолепием водопада Уиатшуан, облаченного в наряд из снега и лунного света.

«Спасибо, Господи, спасибо! — повторяла Эрмин в глубине своего женского сердца. — Теперь я знаю, где мой путь, где мое счастье… Рядом с Тошаном, вдали от городов, в магическом круге лесов и быстротекущих вод…»

Они не могли разомкнуть объятия, словно околдованные. Белая сова покинула свое убежище на сосне и бесшумно пролетела у них над головами. И тут Тошан словно очнулся от сна.

— Эрмин, дорогая, нам пора возвращаться. Но я не мог попросить у тебя прощения в другом месте, только здесь. А теперь все хорошо, и наши горести позади.

— Да, это правда, я чувствую себя так, словно родилась заново. И мне уже не страшно.

По-прежнему прижимаясь друг к другу, они пошли к поселку. Молодая женщина ощущала тепло, передающееся ей от тела супруга, и это было удивительно.

— Тошан, я ждала ребенка, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Я хотела сказать тебе в эту субботу, но я потеряла его. Наверняка из-за этой глупой поездки. Я могла бы соврать тебе, но не буду. Мне было очень плохо, Мирей за мной ухаживала. Мама заверила меня, что с женщинами такое случается часто. Но я хочу еще ребенка, и как можно скорее. Твоего ребенка, которого я буду любить так же сильно, как Мукки. Наши дети будут расти там, где ты захочешь. Я благодарна тебе за то, что ты привез меня в Валь-Жальбер — повидать мать и друзей, но я была счастлива и там, в хижине, где ты вырос.

Однако ее супруг заволновался не на шутку.

— Одна из моих двоюродных сестер умерла от выкидыша, — сказал он. — И при этом она была дома! Эрмин, что, если бы я вернулся домой сегодня утром и застал тебя умирающей? Страшно даже подумать об этом!

Тошан остановился возле одного из фабричных складов. Он взял лицо жены в ладони.

— Не сожалей об этом ребенке, мне следовало бы быть рядом с тобой. И не плачь. У нас еще будут дети, и их смех в глубине леса будет звучать, как наилучшая музыка!

— Любовь моя, наконец-то ты снова со мной, — пробормотала Эрмин. — Мой Тошан-поэт, мой благородный Тошан, который умеет прощать и очаровывать меня! О, как я счастлива!

Наконец их губы слились в долгом страстном поцелуе. Дюк, следовавший за ними по пятам, как тень, залаял. В ночи послышались крики. Мужские голоса по очереди повторяли их имена. Приблизились Симон и Арман.

— А вот и наши влюбленные! — воскликнул старший из братьев Маруа. — Мадам Лора волнуется. А еще в доме умирает от голода младенец, который своим криком не дает спать всему региону Лак-Сен-Жан! На дворе минус тридцать, неужели вы не почувствовали?

— Нисколько! — ответила Эрмин, сияющая, несмотря на смущение.

Четверо молодых людей пошли по бесконечно длинной улице Сен-Жорж. Опустевший поселок тонул в лунном свете, и за серыми окнами домов не горел свет. И все же они пребывали в прекрасном расположении духа и, как дети, держались за руки.

«Все-таки жизнь прекрасна! — думала Эрмин. — Моя река сотворила чудо: она вернула мне Тошана, того, кого мое сердце избрало, когда мне было всего четырнадцать. И ради этого чуда я готова на любые жертвы. Прощай, карьера, прощайте, театральные сцены и костюмы! Я больше не стану петь. Ну, разве только колыбельные своим детям…»

Она первой поднялась на крыльцо. В доме матери ворчали печи, из окон струился золотистый свет. Лора, заплаканная, истерзанная тревогой, открыла дверь. У нее за спиной стояла Шарлотта, прижимая к груди испускающий пронзительные крики сверток.

— Мукки, бедный мой сыночек! — воскликнула молодая мать, принимая у девочки ребенка.

Мирей пришла сказать, что приготовила теплое вино с корицей и испекла оладьи. Обрадованная тем, что все волнения дня позади, она увела Симона, Армана и Тошана с собой в кухню.

— Выпьем понемножку, как говорят французы — без церемоний, — предложила она. — У меня ноги словно из ваты, боюсь, не дойду до гостиной!

Эрмин устроилась поудобнее и приложила сына к груди. Из кухни до нее доносились смех и мужские голоса, и это окончательно ее успокоило. Лора, сидевшая рядом с дочерью, наконец дала выход своим эмоциям:

— Полагаю, вы с Тошаном помирились? — очень тихо спросила она.

— Да, мамочка, спасибо водопаду! Он такой красивый, просто волшебный! Свет полной луны, чего бы ни коснулся, все превращает в хрусталь! Тошан попросил у меня прощения, хотя это мне нужно было извиняться.

На лице молодой женщины отражалось такое счастье, что слова были не нужны. Эрмин вся преобразилась. Лора погладила ее по волосам, ослепленная небесной красотой дочери.

— В июне, мамочка, мы вернемся к Тале, я и Тошан. Я обязана это сделать.

— Но вы ведь дождетесь моей свадьбы? — спросила ее мать. — Я уже выбрала день. Ханс начал было сомневаться в моих чувствах. Я больше не хочу тратить время на раздумья.

— Конечно, в такой день мы будем с тобой.

Лора повернула голову и посмотрела на столик, где лежала, все еще тая в себе угрозу, свернутая пополам газета. Запечатлены ли на бумаге черты человека, просто похожего на Жослина Шардена, или ее первый супруг все-таки вернулся с того света?

«Я должна это проверить! — сказала себе Лора. — На будущей неделе я на поезде поеду в Лак-Эдуар, в санаторий. Если я этого не сделаю, то сойду с ума от подозрений и сомнений».


Спустя час в доме воцарилась тишина. Мирей, чья совесть старательной домоправительницы была чиста, спокойно отдыхала в своей комнате. Шарлотта спала, обняв куклу, и ей снилось, что она гуляет по улицам. Квебека в теплый солнечный день. Ханс на цыпочках прошел в комнату Лоры. Та, в шелковой ночной сорочке, полураздетая, с трепетом ожидала щелчка дверной ручки своей спальни. Желание и наслаждение — наилучший эликсир, который помогает прогнать тени прошлого.

Эрмин засыпала, устроившись на плече Тошана. Они насладились ласками и поцелуями, однако не пошли дальше, ведь молодая женщина еще не совсем поправилась. Потом бесконечно говорили приглушенными голосами о том, о чем говорят все молодые супружеские пары, стоя на пороге долгой совместной жизни.

В сарае, свернувшись в клубки и закрыв от сквозняка носы хвостами, спали собаки. И только Дюк был настороже. Навострив уши, он слушал. От своих предков-волков он получил в наследство сильнейший инстинкт — неусыпную бдительность. Серый пес ощущал присутствие чужака. Заслышав отголоски тяжелых шагов по снегу, он зарычал, и шерсть у него на загривке встала дыбом.

Однако шум шагов скоро стих, и вновь — ни звука. Жослин Шарден продолжил свой путь.

Глава 7

Среди теней

Валь-Жальбер, в ту же ночь

Неслышными шагами обойдя кругом дом, где жили Лора и Эрмин, Жослин спустился по улице Сен-Жорж. Ошибки быть не могло: его жена и дочь спали в доме с красным почтовым ящиком, подписанным «Лора Шарден».

«Значит, это правда, — подумал он. — Дождись я рассвета, я мог бы постучать в дверь. Не знаю, кто ее открыл бы. Возможно, моя дочь или моя жена. Я бы поговорил с ними, рассказал, кто я, и на этом мои терзания закончились бы. Но нет, не так быстро!»

Мужчина оказался перед монастырской школой. Сердце, и так стучавшее в ускоренном ритме, бешено заколотилось в груди. Какое-то время он стоял и смотрел на здание, которое надеялся никогда больше не видеть. В памяти запечатлелась каждая деталь этой элегантной и надежной постройки. Ему показалось даже, что он вернулся в прошлое.

Осмотревшись, Жослин выделил взглядом сосну, под которой прятался в январе 1916 года.

«Господь свидетель, я смотрел на это красивое здание больше часа, прежде чем решился оставить мою крошку-дочь», — подумал он, задыхаясь от волнения.

Взгляд его задержался на колокольне, возвышавшейся над треугольной формы фронтоном, под которым располагался балкон второго этажа, в свою очередь служивший навесом над широким крыльцом. Ему показалось, что древесина — единственный, за исключением, пожалуй, витражного стекла материал, использованный при возведении монастырской школы, — обветшала за долгие годы службы.

«Как мог я оставить мою Мари-Эрмин? Что я за отец, раз осмелился лишить ребенка матери?»

Он уступил непреодолимому желанию подойти поближе к ступеням крыльца, покрытым наледью. Ему чудилось, что к груди он все еще прижимает свое закутанное в меха дитя.

«Я повел себя как трус, — думал он, разглядывая место, на котором оставил Эрмин. — Мне нужно было сдаться полиции, оставив жену и дочь в больнице. Может, я провел бы несколько дней в тюрьме, но меня быстро выпустили бы, и я воссоединился бы с семьей. Господи, вся жизнь поломана, и из-за чего!»

Сжав кулаки, Жослин выругался. В начале года ему исполнилось пятьдесят, и он проклинал судьбу, по воле которой стал туберкулезным больным, иными словами — человеком, обреченным на смерть.

«Все, все пошло прахом! Лучшие годы жизни исковерканы по глупости и трусости. Я бежал, как заяц. Господи, если бы я знал, если бы только знал, что этот мерзавец остался жив! Но нет, из-за моей трусости пострадал не только я, но и моя семья. Лора жила, как затравленный зверь, а я в довершение всего оставил на произвол судьбы свою маленькую дочь!»

Десять лет назад Жослин не поверил своим глазам, когда увидел на улице в Труа-Ривьер человека, которого, он мог бы в этом поклясться, случайно убил много лет назад. Он бросил своего соперника лежать на мостовой с раскроенным черепом и без признаков жизни, но тот выжил, отделавшись недельным пребыванием в больнице и четырьмя швами. Мужчина сам рассказал об этом Шардену, потому что тоже узнал его. Оба они постарели. Сама того не желая, Лора стала причиной их стычки, но теперь они удивлялись, что много лет назад так жестоко сцепились из-за женщины.

«Хорошо, что Лора узнает — я не убийца! — волнуясь, думал Жослин. — Но хочет ли она меня видеть? Если она осталась жива, почему не пыталась меня разыскать?»

Он не знал, что его родственники позаботились о том, чтобы замести следы. Его престарелая мать, набожная сверх всякой меры и при этом не знающая, что такое прощение, сожгла даже письма от Эрмин, когда та, будучи подростком, попыталась познакомиться с семьей отца.

Все эти сомнения, недосказанности, надежно хранимые секреты породили одно дитя — неведение.

Жослин — тень среди других ночных теней — решил идти в Шамбор. В последние годы ему довелось пройти столько миль, что расстояние его не пугало.

Присев на крыльцо пустого дома, в котором некогда жили Аннетт и Амеде Дюпре, ближайшие соседи Маруа, он надел снегоступы. Семейство Дюпре покинуло поселок после окончательного закрытия целлюлозной фабрики.

— Я вернусь при свете дня, — пообещал он себе вполголоса. — По крайней мере, я должен явиться в пристойном виде.

Он пошел прочь широкими шагами, опираясь на трость с железным наконечником, вонзавшимся в наст. Вновь обретя свободу (санаторий казался Жослину тюрьмой, пусть и роскошной), он перестал ощущать холод и усталость — настоящее чудо, если принять во внимание состояние его здоровья.

Решение уйти из санатория, которое персонал счел шагом необдуманным и весьма опасным, Шарден принял быстро. Он спрятал все имеющиеся в наличии деньги во внутренний карман меховой куртки и запасся продуктами. Раз в месяц его навещала сестра и всегда привозила рассыпчатое имбирное печенье, кексы и сушеные фрукты. Он почти не прикасался к угощению и теперь радовался, что ему есть чем наполнить походную сумку. Покинув санаторий ночью, он пошел не на вокзал, а в лес, и это была вовсе не случайность. Жослин решил, что, если попытается сесть на поезд в Лак-Эдуаре, его могут найти и вернуть обратно. Под покровом ночи он вышел к железной дороге и зашагал вдоль рельсов к Лак-Бушетт. Здесь идти было гораздо легче — железнодорожные пути всегда расчищали от снега.

«Если даже мне суждено умереть от этой дряни, терзающей мои легкие, я умру на природе, под сосной, а не в четырех стенах, — говорил он себе. — Сколько бы мне ни осталось, я хочу прожить это время свободным! Буду есть, что заблагорассудится, и пить бренди, если мне захочется!»

У этого охотника-следопыта, волей обстоятельств снова обретшего силы, не осталось ничего общего с молодым бухгалтером, воспитанным в строгости четой ревностных католиков. Однако Жослин всегда носил при себе серебряную зажигалку, унаследованную от дяди. Разжечь огонь, даже зимой и на ветру, не составляло для него труда. У сестры Викторианны он утащил кастрюлю с крышкой, дорожную флягу и немного кофе. По правде говоря, эта отчаянная экспедиция слегка рассеяла терзавшую его давящую тоску.

«В санатории я потерял восемь месяцев, восемь! Нужно признать, что хуже мне за это время не стало. И лечение мне давали самое лучшее. А потом — очередная выходка проклятой моей судьбы: я увидел свою дочь! Мою маленькую Мари-Эрмин, которая поет, как небесный ангел!»

Жослин не только утащил у сестры Викторианны несколько вещиц, но и получил от нее ценнейшие сведения: Эрмин с матерью проживали все в том же Валь-Жальбере, возле монастырской школы. Кое-что он почерпнул из рассказа Шарлотты, которую пытался расспросить в коридоре санатория, но не был уверен, что все понял правильно. Девочка сказала, что живет в доме Лоры, но не уточнила, где именно.

— Сестра, — сказал он после полуденной трапезы, осмелившись наконец приоткрыть дверь в кухню, — молодая дама, та, что так хорошо поет, она все еще живет в Валь-Жальбере, вы не знаете? Один мой кузен работал там десять лет назад. Я бывал в том поселке.

Пожилая монахиня, как раз возившаяся с грязными тарелками, рассказала все, что знала. Ей не хотелось огорчать больного, который этим утром потерял сознание в своей комнате, как раз после отъезда Эрмин.

— Да, мсье Эльзеар, она живет в Валь-Жальбере. Ее мать купила один из самых красивых домов, рядом с монастырской школой, в которой эта, как вы сказали, «молодая дама» выросла. Вам стоило поговорить с ней, когда она подавала кофе.

— Я не слишком разговорчив, вы это прекрасно знаете, — ответил он.

Жослин постарался сохранить нейтральное выражение лица, хотя его переполняла радость. Одно лишь осознание того, что Лора жива, давало ему столь необходимые силы. Он решил уйти, немедленно. В тот момент все казалось простым. Он постучит в дверь дома своей жены, представится… Десятки, сотни раз он воображал себе момент их встречи, пока шагал по лесу на снегоступах, которые привез с собой в санаторий на случай, если их выведут на зимнюю прогулку.

Тихим голосом он говорил с той, кого так любил, без конца представляя себе, как они встретятся:

— Дорогая моя Лора, ты, наверное, очень удивлена! Но это правда я, Жослин! Даже если ты ненавидишь меня, если вычеркнула меня из своего сердца, поговори со мной, это не займет много времени. Я хочу узнать, как ты выжила и кто похоронен на том месте, возле ветхой лачуги, где я чуть было не убил тебя. Лора, я увидел нашу дочь в санатории Лак-Эдуар, услышал, как она поет. Ты должна простить меня, я не хочу умирать без твоего прощения!

Конечно же, Лора удивится и заплачет. Жослин, который сам считал ее мертвой вот уже семнадцать лет, не мог себе представить, насколько абсурдна сложившаяся ситуация: Лора давно «похоронила» его самого. Знай он об этом, многое осознал бы в чехарде событий их с Лорой жизней друг без друга. Он бы понял, почему Анри Дельбо не взял денег из банка в Труа-Ривьер. Золотоискатель счел для себя неприемлемым брать деньги у того, кого, как он считал, своими руками похоронил.

А пока Жослин упивался этими мечтами, этими монологами, звучавшими в морозной тишине ночи. Первую стоянку он устроил в полуразрушенной хижине. Развел огонь в старой металлической посудине и снова стал вслух разговаривать с женой:

— Лора, нам так много нужно сказать друг другу. Кто бы подумал, что Господь пошлет мне еще год жизни, чтобы я мог повидаться с нашей дочерью. Какой шок я пережил, когда понял, что эта красивая певица с белокурыми волосами — моя дочь! Как же она на тебя похожа! И уже сама — мать… Возможно, тебе не следовало позволять ей выходить замуж за этого парня, Клемана Дельбо. И как они, интересно, встретились?

Отвечала ему своим уханьем только сидящая на ближайшей березе сова. Проведя вторую ночь в хижине лесоруба, Жослин пришел на вокзал в Лак-Бушетт и купил билет на поезд до станции Шамбор-Жонксьон. В Шамборе он решил дать себе передышку, остановившись в недорогом отеле. Подбородок покрылся седой щетиной, но он решил не бриться.

«Для туберкулезника Эльзеара Ноле нормально иметь бледное лицо, — сказал он себе, разглядывая собственное отражение в зеркале туалетной комнаты. — Немного физической нагрузки, свежий воздух, стаканчик джина — и вид у меня будет куда лучше. Никто не должен знать, что я уехал из санатория. Я никому не стану об этом рассказывать. Господи, сжалься надо мной, я хочу выздороветь, я должен! Лора жива, и моя дочь заслуживает того, чтобы иметь отца!»

Плотная шерстяная шапочка прикрывала его лысеющую макушку. Однако мужчина ощущал себя по-новому, он словно помолодел. После полудня в субботу он отправился в Валь-Жальбер. Но все случилось не так, как он ожидал. Чем ближе Жослин подходил к поселку, тем меньше оставалось смелости. Сцены встречи, которые он проигрывал в своем воображении, теперь казались смешными. Временами он останавливался и поворачивал обратно. Но потом стыдился собственной трусости, когда-то перечеркнувшей всю его жизнь, и опять шел к Валь-Жальберу. Однако сомнения быстро брали верх, и мужчина останавливался снова.

«Я попросту напугаю их обеих! Мари-Эрмин скажет матери, что я — больной туберкулезом, Эльзеар Ноле, пациент санатория в Лак-Эдуаре. К тому же я сильно изменился, и Лора меня не узнает. Но я найду, что сказать, смогу ее убедить, даже если она обрушит на меня сотню упреков. Однако на дочь такая сцена вряд ли произведет хорошее впечатление. Поэтому мне нужно вернуться в Шамбор и написать им письмо. Они приедут, и мы пообедаем где-нибудь втроем. Пусть это обойдется мне дорого, у меня еще есть деньги!»

Жослин какое-то время бродил вокруг поселка, но так и не решился войти в него. Он устроился на отдых, зарывшись в старое сено в сарае мельницы Уэлле[25], ныне заброшенной. Мужчина уснул и проснулся только с наступлением темноты, порядком промерзнув. Так долго оставаться вне помещения ему удалось только потому, что он много двигался и был тепло одет.

«Еще чуть-чуть, и я замерзну до смерти», — решил Шарден.

Побродив в окрестностях Валь-Жальбера еще какое-то время, он наконец подошел к большому дому, из труб которого шел дым. Мужчина нашел его благодаря указаниям сестры Викторианны, отметившей, что красивая молодая дама живет возле монастырской школы. Словно грабитель, выбирающий место, где можно поживиться, он обошел дом кругом. В сарае заворчала собака.

«Если на мое несчастье этот пес залает, он поднимет на ноги весь дом!» — сказал себе Жослин и отошел подальше.

Теперь он уходил из поселка, утомленный невыносимыми сомнениями.

— Позже, — повторял он вполголоса. — Не сейчас. Я не готов, и мне страшно. Господи, мне страшно встретиться с Лорой!

Дорога до Шамбора показалась ему бесконечной. Радостное нетерпение, в котором он черпал свои силы, угасло. Неделю он провел в номере отеля. Потом, почувствовав себя лучше, решил отправиться в Роберваль и остановиться в рекомендованном ему недорогом пансионе.

Валь-Жальбер, воскресенье, 5 марта 1933 года

Эрмин была счастлива, абсолютно счастлива. В обществе матери и Шарлотты она провела прекрасную неделю. Ханс уехал в Роберваль, а Тошан собирался на лесопилку в Ривербенд, но только после того, как подарил ей тысячу ласк и сказал тысячу нежных слов, которые убедили ее в силе их взаимного чувства.

Успокоенная тем, что в доме снова воцарился мир, Мирей принялась готовить кушанья одно другого вкуснее, правда, ей пришлось брать продукты из запасов; благо в осенние месяцы она заготовила много домашней консервации и засолила достаточно мяса. В погребе оставалось немало чуть привядших яблок и банок с консервированными сливами, однако домоправительница уже с нетерпением ждала лета с его обилием свежих овощей и фруктов.

Арман Маруа, парень сильный и ловкий, очень серьезно относился к своим обязанностям. Пятнадцатилетний юноша неусыпно следил за правильным функционированием отопительной системы в доме и всегда вовремя пополнял запас дров.

— Мой милый Мукки, папа вышел к своим собакам. Увы, он снова от нас уедет, — тихо пробормотала молодая женщина, укачивая сына в своих объятиях.

Сквозь занавески из небеленого льна в комнату проникали еще по-зимнему блеклые лучи солнца, придавая гостиной более радостный вид. Навощенная мебель сверкала чистотой. Фарфоровые и бронзовые статуэтки, расставленные здесь и там, ловили мельчайшие отблески света. Все в комнате навевало мысли о покое и гармонии. Лора несколько часов после полудня провела за вязанием и теперь отдыхала в своей спальне на втором этаже.

— Мой сыночек, мое сокровище, — ворковала Эрмин, — ты самый милый мальчик на земле, самый красивый…

Она наслаждалась безмятежностью момента, примирением с мужем и жизнью в целом. Река Уиатшуан и вправду совершила чудо.

«Ночь в полнолуние, ссора, взаимное прощение — и вот мы с Тошаном снова влюблены друг в друга, как в первый день, — подумала Эрмин с нежной улыбкой на устах. — Это прекрасно — любить и быть любимой, все делить с возлюбленным…»

Происшедшая с Тошаном перемена не могла не поразить Лору. Накануне зять был с ней на удивление обходителен. За ужином он даже рассказывал о своем детстве. Метис надел белую рубашку, в которой выглядел весьма привлекательно. Волосы он тщательно собрал и заплел в косу, спадавшую на спину. О ночи, последовавшей за этим семейным застольем, Эрмин было что вспомнить. Она наконец смогла отдаться супругу — страстная, сгорающая от нетерпения, жаждущая наслаждения, от которого у обоих мутился разум и которое уносило их в мир безграничной чувственности, изысканной интимности.

В комнату с книгой в руке вошла Шарлотта.

На девочке было синее бархатное платье, а волнистые каштановые волосы она собрала в два «конских хвостика». Шарлотта присела на диван. Как и молодая женщина, девочка радовалась, что взрослые перестали ссориться и Тошан с Эрмин снова влюблены друг в друга. Подобно всем детям, Шарлотта легко забывала о плохом, в том числе и об испачканных кровью полосках материи, которые Мирей полоскала в чане, не жалея воды. Позабыла она и о слезах, пролитых вечером в тишине своей спальни.

— Какая ты хорошенькая, Лолотта! — воскликнула Эрмин.

— Пожалуйста, не зови меня Лолоттой, — со вздохом попросила девочка. — Теперь меня так зовет Арман, и мне это совсем не нравится. Знаешь, что он сказал в кухне пять минут назад?

— И что же?

— Он присвистнул и сказал: «Скоро у Лоло вырастут большие сиси!» Мирей ущипнула его за нос и отругала. Она говорит, это очень грубо.

— Арман — безмозглый озорник, — заметила молодая женщина. — Не обращай на него внимания, он нарочно тебя задевает. Какую книгу ты читаешь?

— «Оливер Твист» Чарльза Диккенса. Я ее почти закончила. Этот роман дал мне Ханс. Это история сироты, но он нашел своих родных, почти так же, как ты.

Мукки уснул. Эрмин уложила его в украшенную белоснежными кружевами ивовую корзину с мягким матрасиком, служившую переносной кроваткой. В холле послышались приглушенные шаги. Тошан вошел в комнату, приблизился к дивану и склонился над колыбелью сына.

— Ты видела, Эрмин, малыш сосет большой пальчик! — восторженно заметил он.

— Да, временами, — отозвалась жена тихим голосом. — Меня огорчает, что из-за своей работы ты не видишь, как он растет. В четверг он в первый раз залепетал. Уверяю тебя, можно было подумать, что он пытается что-то мне сказать. Ты уже надел упряжь на собак? Мирей собрала для тебя корзинку с едой. Уверена, там найдется и большой кусок пирога, который она подала сегодня к обеду.

На губах Тошана появилась таинственная улыбка. Он обнял супругу за талию и увлек к окну.

— Я просто дал собакам еды, — сказал он.

— Но ведь обычно в это время ты собираешься в дорогу, — удивилась молодая женщина. — Я свернула твои вещи, можешь их взять.

— Эрмин, сегодня вечером я остаюсь дома, — сказал муж, с обожанием глядя на нее. — И завтра, и послезавтра. Я больше от тебя не уеду.

Молодая женщина была озадачена. Потом забеспокоилась.

— Ты попросил у бригадира отпуск?

— На моем месте теперь будет работать Симон. Он не хочет возвращаться в Монреаль. Помнишь день, когда я на собаках пересекал озеро Сен-Жан? Так вот, тогда Симон признался, что скучает по родным местам и семье. И попросил меня найти ему работу в окрестностях Альмы или Шамбора. В прошлую субботу он приехал со мной с намерением остаться. Бетти знает о его планах, Жозеф — нет. Всю неделю я думал, как поступить. Знаешь, Симон стал мне хорошим другом. Работы для него не было, и я поговорил с владельцем лесопилки. Мы договорились, что, если я откажусь от места, он возьмет Симона.

— И ты правда хочешь жить здесь, с мамой, Шарлоттой и Мирей? — спросила изумленная Эрмин. Она не осмеливалась поверить своим ушам. — Ты согласен «сидеть на шее» у моей матери, как ты говорил?

— Я хочу быть рядом с моей женой и сыном, — сказал Тошан. — Той лунной ночью благодаря водопаду моя глупая гордость разлетелась на куски. То, что я вел себя так надменно, вызывающе, не делает мне чести. Слова твоей матери долго звучали у меня в ушах. Лора считает, что она передо мной в долгу. Я готов с этим согласиться, даже если она ошибается. Но я не буду сидеть без дела. Я придумал, чем себя занять, моя дорогая Эрмин. Я буду ходить на охоту, и у Мирей появится возможность подать к столу дичь. Еще я стану помогать Арману. Я нашел много сухих деревьев, которые нужно срубить. Из них выйдут отличные дрова на зиму.

Эрмин слушала, наслаждаясь ласковыми интонациями в голосе мужа, нежностью в его взгляде. Обняв его руками за шею, она встала на цыпочки, чтобы поцеловать. Тошан шепнул ей на ушко:

— И я смогу сделать тебе ребенка, если возьмусь за дело со всей серьезностью!

— Чш-ш-ш! — Эрмин кивком указала на Шарлотту. — Тошан, сегодня я чувствовала себя счастливой, но теперь я просто на седьмом небе! О, ты будешь тут, со мной! Каждый вечер я буду засыпать в твоих объятиях, а утром — завтракать вместе с тобой. Мне просто не верится!

— Но именно так все и будет, — с улыбкой заверил ее супруг. — Станем кататься, как сыры в масле!

К Тошану внезапно вернулась серьезность, и он добавил:

— Мне стало стыдно, когда ты рассказала о том, что потеряла ребенка, и о том, как тебе было больно. Но это не все: я понимаю, что ты жертвуешь собой ради Мукки и меня. Возможно, ты была бы счастливее, если бы жила в городе, например в Квебеке, и выступала на сцене. Я хочу доказать тебе, что умею признавать свои ошибки.

Вместо ответа Эрмин прижалась к нему. Она охотно отдала бы свой чудесный голос, полученный в дар при рождении, если бы остаток ее жизни походил на этот прекрасный день, когда Тошан предоставил ей самое лучшее доказательство своей любви. Лора, спускаясь по лестнице, увидела их через приоткрытую дверь. Решив, что они прощаются, она тихонько прошла в кухню.

— Мадам, я услышала кое-что интересное, — не скрывая радостного волнения, шепнула ей Мирей. — Мсье Тошан… Прошу прощения, мсье Клеман больше не работает на лесопилке. До июня он будет жить с нами…

Лора какое-то время не могла прийти в себя от удивления. Потом с удовлетворением кивнула.

— Это и его дом, Мирей, — твердым голосом сказала она. — Мой зять — член нашей семьи, я полагаю. И это прекрасная новость.

Лора отложила ненадолго свою поездку в Лак-Эдуар, чтобы насладиться атмосферой мира и покоя, царящей в доме, и полюбоваться дочерью, пребывавшей в прекрасном расположении духа. Если Тошан останется в Валь-Жальбере, она без зазрения совести сможет на несколько дней уехать из дома.

«Ханс вернется во вторник утром, — подумала Лора. — Он отвезет меня на станцию Шамбор-Жонксьон. Если станет расспрашивать, придумаю какой-нибудь предлог. Никто не сможет помешать мне посетить санаторий и поговорить с Эльзеаром Ноле».


Время изменило не только Жослина Шардена, но и Лору. Судьба не раз обращалась с ней жестоко. Однако трудности только закаляли характер Лоры, и ее потребность в независимости со временем стала для Ханса Цале предметом беспокойства. Чтобы не тревожить любимую напрасно, он не стал спрашивать о цели ее поездки. Лора оценила его такт и, немного слукавив, рассказала, куда и зачем едет.

— Я решила познакомиться с сестрой Викторианной, монахиней, которая растила Эрмин. Хочу узнать побольше о детстве моей дочки. Лак-Эдуар находится не так уж далеко, но добраться туда можно только на поезде. Я очень скоро вернусь.

— Но ведь я мог бы отправиться с тобой! — предложил он.

— Нет. Мне хочется поехать одной.

Обиженный в лучших чувствах, тот удержался от замечания. В который раз у Ханса Цале возникло ощущение, что возлюбленная сознательно от него отдаляется. Однако он все-таки поцеловал ее в лоб, не став делиться своими сомнениями.

В поезде Лора погрузилась в раздумья. Глядя на сменяющиеся за окнами вагона пейзажи, она вспоминала лучшие моменты своей жизни. Слезы навернулись на глаза, когда она словно бы со стороны увидела себя, молодую эмигрантку, покинувшую родную Бельгию. В памяти сохранились и грустные обстоятельства, заставившие ее торговать собой, — нелепая смерть старшего брата, Реми, работавшего на металлургическом заводе Сен-Мориса, в Труа-Ривьер. Лишившись его поддержки (а ведь именно брат предложил ей перебраться в Канаду), Лора узнала, что такое нужда и голод, стыд и бесчестье.

«Но Жослин полюбил меня и спас, — подумала она растроганно. — Он взял меня в жены, хотя из-за этого семья порвала с ним. Шардены, застывшие в своем целомудрии, не знали ни жалости, ни милосердия… Для них я была пропащей душой, чуть ли не дьяволицей. Но Господь дал мне свидетельство того, что прощает мои ошибки, — у меня родилась Эрмин. Снежный соловей, как ее называют жители Валь-Жальбера».

Некоторые воспоминания заставляли ее закрывать глаза — самые интимные моменты, принадлежавшие только им с Жослином и никому больше. Ночи любви на июльской траве, страстные поцелуи, сплетение жаждущих наслаждения тел…

«Он не может быть жив!» — думала Лора, терзаемая волнением, которое порождали в ней эти слишком отчетливые видения. Стон не раз готов был сорваться с ее губ, но она вовремя сдерживалась, помня о соседях по купе.

«Нет, этот человек с фотографии в газете не может быть Жослином. Просто они похожи, или это кто-то из его родственников. Когда память ко мне вернулась, я пыталась найти своего мужа. Если бы он был жив, то, конечно же, забрал бы свои деньги из банка».

Лоре и в голову не могло прийти, что Жослин сделал это, но позже, когда она уже была богатой вдовой, жившей в «Château Roberval», — дамой в черном, которая так заинтриговала Эрмин.

Лора вспомнила и их безумное бегство после рождения дочери.

«Мы несли на себе бремя этого преступления, мы были изгнанниками, которым негде приклонить голову. Я спала в санях, этих прекрасных санях, которыми до сих пор пользуется Тошан, и укрывала мое дитя от холода и метели. Господи, какое это было счастье, когда нам удавалось переночевать в хижине лесоруба и развести огонь! Но уже тогда я начала бояться молчания моего мужа — да, этих приступов черной меланхолии Жослина я страшилась больше волков, преследовавших нас…»

Часы размышлений совершенно измотали ее. На перрон в Лак-Эдуаре Лора вышла с неохотой: собственный поступок уже казался ей идиотским. Пребывая почти в сомнамбулическом состоянии, она сняла номер в отеле и переоделась к ужину. На следующее утро, ощущая умиротворение после долгого ночного сна, женщина вошла в санаторий и заявила, что желает видеть директора.

— Мсье, позвольте представиться: Лора Шарден. Я — мать юной певицы, которую вы столь любезно приютили в прошлом месяце. Я говорю об Эрмин Дельбо.

Лора шла прямо к цели. Она заявила, что желает навестить пациента, мсье Эльзеара Ноле, и познакомиться с сестрой Викторианной, некогда жившей в монастырской школе в Валь-Жальбере. Манеры и очаровательная улыбка богатой дамы сделали свое дело: директор счел, что просто обязан удовлетворить ее просьбу.

— Мадам, сочту за честь быть вам полезным. Я приглашу сестру Викторианну в мой кабинет, где вы сможете побеседовать. Предоставляю его в ваше полное распоряжение. Однако вы вряд ли повидаетесь с мсье Ноле. Он нас покинул.

— Покинул! — ослабевшим голосом повторила Лора. — Что вы хотите этим сказать?

Она подумала о внезапной кончине, хотя все зависело от смысла, вложенного собеседником в эти слова. И все же сердце ее забилось быстрее. Почему человек, с которым она хочет встретиться, вдруг исчез?

— Выслушайте меня, мадам Шарден. Эльзеар Ноле уехал по своей воле, не соизволив никого предупредить. Я был очень огорчен. Люди, больные туберкулезом, не имеют права утаивать свой статус, но всегда могут получить место в санатории, расположенном неподалеку от их места жительства. Многие скрывают свою болезнь, чтобы не разлучаться с семьей и продолжать работать. Так распространяется этот ужасный недуг, чума наших дней, особенно среди бедняков, которые не слишком следят за гигиеной и часто недоедают. Адский круг… Хотя надо сказать, что мсье Ноле не принадлежит к этой категории больных: наше заведение — для пациентов с приличным доходом, можно сказать, состоятельных. Потому я полагаю, что это был его сознательный выбор, и молюсь, чтобы он не заразил тех, с кем решил повидаться — жену, детей.

— Когда уехал мсье Ноле? — спросила Лора, борясь с ужасным предчувствием.

— Через сутки после отъезда вашей очаровательной дочери. Состояние здоровья Эльзеара Ноле постоянно ухудшалось. Он стал нервным, раздражительным, хотя с самого начала не был легким пациентом. Но простите мое любопытство: если вы хотели его навестить, значит, вы — член его семьи?

— Очень далекая родственница, — сказала Лора. — Я знала, что он живет в этом санатории, но без конца откладывала поездку. Не беспокойтесь, возможно, он даже забыл меня.

Во рту у Лоры пересохло. Она предпочла замолчать. Ей совсем не хотелось пускаться в путаные объяснения. Эльзеар Ноле ускользнул от нее. Она не сможет рассмотреть это изможденное лицо, чтобы убедиться в его сходстве с Жослином. Мучительные сомнения вновь проснулись в душе.

— Вы так бледны, мадам! — воскликнул директор.

— Не стоит беспокоиться. Я устала и немного разочарована, — со вздохом отозвалась Лора.

Через несколько минут пожилая монахиня коротко кивнула Лоре в знак приветствия. Одетая в длинное черное платье, с белым платком, обрамляющим румяное лицо, сестра Викторианна с недоверием смотрела на посетительницу.

— Сестра, я счастлива познакомиться с вами! — с искренней радостью сказала Лора.

Директор оставил их наедине. Сестра Викторианна села на стул.

— У меня нет времени на разговоры, мадам Шарден, — заявила она. — Нужно готовить обед.

Слова ее прозвучали сухо, в них не было и тени дружелюбия. Лора почувствовала это и умолкла. Монахиня, желавшая поскорее закончить разговор, нахмурилась. В молодости ей пришлось тяжело работать. Дочь траппера, она была старшей в семье с девятью детьми, и решила принять постриг. Монашество она предпочла роли матери и супруги. Девушка знала, что некрасива, и все же отказала единственному мужчине, который предложил ей руку и сердце. Один вид Лоры, такой элегантной, изысканной и все еще очень красивой, вызывал у нее раздражение.

— Вы сердитесь на меня из-за Эрмин, не так ли? — спросила Лора. — Я знаю, она очень страдала оттого, что была найденышем. Но вы ведь знаете, при каких обстоятельствах мы ее оставили? Полагаю, она все вам объяснила, когда ночевала здесь, в санатории. Я каждый день сожалею о том, что не видела дочь в первые годы ее жизни. Я пытаюсь искупить свою вину, сестра. И хочу поблагодарить вас за то, что вы заботились о моей девочке все это время.

— Это мой долг перед Господом, мадам Шарден! Эрмин была ребенком послушным, милым, способным к учению. Передайте ей от меня привет. Я не осуждаю вас. В этой грустной истории больше виноват ваш покойный супруг. Я денно и нощно молюсь за ту, кто была нашей воспитанницей и лучиком света, чтобы она смогла следовать по избранному пути — пути матери и порядочной женщины.

Лора опустила глаза. Эрмин рассказала ей о том, что монахиня неодобрительно отозвалась о высказанном ею желании стать оперной певицей.

— Знайте, сестра, что моя дочь отныне всю себя посвящает мужу и ребенку, — тихо сказала женщина. Холодная вежливость пожилой монахини все больше огорчала ее.

Сестра Викторианна встала, кивнула Лоре и вышла. Той оставалось только вернуться домой. Слова «покойный супруг» эхом отдавались в ее душе. Конечно, Жослин умер, превратившись в скелет, душа его отлетела, черные глаза навеки погасли.

«Какая же я глупая — ехать в такую даль, чтобы посмотреть на незнакомого человека! — упрекнула себя Лора. — Эльзеар Ноле болен туберкулезом, он просто раздражительный тип, возможно, немного не в себе. Эрмин сказала, что он погладил ее по волосам, и теперь я понимаю, почему. Этому господину недостает внимания, и он решил попытать удачи в городе. Если бы это был Жослин, то, услышав имя певицы, — ведь директор ее представил, — он бы попытался с ней поговорить, стал бы ее расспрашивать. Господи, как могла я подумать, что он не умер? И если этот сварливый мсье — один из Шарденов, мне точно не о чем сожалеть. Они все ограниченные и жестокосердные».

В тот же вечер Лора вернулась в Шамбор. Предупрежденный телеграммой, Ханс ожидал ее на перроне. Вокруг суетились десятки пассажиров с вещами и тележками, зачастую собранными из подручных средств.

— Ханс! Как я рада тебя видеть! — воскликнула Лора, бросаясь к нему в объятия. — Я очень хочу поскорее стать твоей женой, я люблю тебя, слышишь? Ты здесь, ты жив, ласковый мой, такой терпеливый!

Пианист не верил своим ушам. В первый раз Лора так недвусмысленно сказала ему о своей любви. Ночь они провели в отеле, где сняли два номера. Одна из комнат оказалась лишней, однако они сочли нужным соблюсти приличия. Уверившись в чувствах возлюбленной, Ханс показал себя пылким, изобретательным, неутомимым любовником.

«Прощай, Жослин, — подумала на рассвете Лора. — Прощай! Если мы и увидимся снова, то на небесах!»

И она поцеловала спящего Ханса в лоб.

Роберваль, суббота, 11 марта 1933 года

Жослину в Робервале нравилось. Он не уставал любоваться озером Сен-Жан, все еще заключенным в оковы изо льда и снега. Стояла сухая морозная погода, днем ярко светило солнце. Пообедав в пансионе, мужчина шел гулять в порт. Давно он не чувствовал себя так хорошо.

«До Валь-Жальбера рукой подать, — думал Шарден. — Стоит мне решиться, и через несколько часов я буду у дома Лоры. Но зачем торопиться? Мне случалось переживать худшие времена. Я уехал из санатория, я знаю, где живут мои жена и дочь. Я скоро поеду к ним или напишу им письмо».

Несколько десятков черновиков письма сгорели в печи, отапливавшей его комнату в пансионе. Но Жослин ждал, уверенный в том, что в конце концов достигнет цели. Кроме того, ему хотелось встретить кого-нибудь, кто мог бы рассказать ему о Лоре. Он знал, что она разбогатела, но понятия не имел, как ей это удалось. Много раз он проходил мимо «Château Roberval», роскошного отеля, в котором некогда пела Эрмин. Об этом упомянул директор, представляя ее пациентам санатория. Войти он не осмелился.

В этот день для прогулки он выбрал улицу Сент-Анн. В одном из домов у окна сидела пожилая седовласая женщина. Она, должно быть, шила или вышивала, однако на лице ее была написана скука, близкая к отчаянию. Они обменялись взглядами. Вид женщины вызвал у Жослина жалость, и он, всегда такой сдержанный, улыбнулся ей, хотя с детства предпочитал как можно меньше общаться со стариками, помня язвительный нрав своей бабушки по материнской линии — единственной, которую он знал.

Мелани Дунэ радостно улыбнулась ему в ответ и поспешила открыть входную дверь.

— Вы заблудились, мсье? — спросила она. Лицо ее сияло. — Вы не из Роберваля, я вас прежде никогда не видела!

— Я в Робервале проездом, — ответил он смущенно. — Не беспокойтесь обо мне, мадам. Вот уже несколько недель я живу в пансионе на улице Марку, недалеко отсюда.

— Приятно поболтать с хорошим человеком! Моя невестка с января работает в Центральной больнице Сен-Мишель, и я теперь подолгу остаюсь дома одна. А мой сын работает на лесопилке в Ривербенде лет двадцать, не меньше.

Жослин кивнул в ответ. Будучи человеком воспитанным, он не решался уйти, когда пожилая дама так ясно давала понять, что хочет с ним поговорить.

— Сейчас в экономике кризис, и вашим детям еще повезло, что они получают зарплату, — отозвался он. — Но вам дома сидеть не слишком весело, я понимаю.

— В Валь-Жальбере мне было веселее, мсье! Вы слышали об этом месте? Рабочий поселок, в котором теперь почти никого не осталось. Там прошли лучшие годы моей жизни. Мой муж работал на местной целлюлозной фабрике. В доме на улице Сен-Жорж увидели свет четверо моих детей.

В серых глазах Мелани Дунэ блеснули слезы. Жослин же насторожился, словно охотник, заметивший добычу. Такой случай нельзя было упустить.

— Я бывал в Валь-Жальбере, мадам, в те времена, когда работала фабрика. Во всех газетах писали, что это образцовый поселок, построенный по американской модели.

— Мсье, позвольте угостить вас кофе, — предложила Мелани Дунэ, окинув Жослина внимательным взглядом.

Хорошо одетый, с приятными манерами, он производил впечатление порядочного человека.

Они оба радовались этой встрече, но причины для положительных эмоций у них отличались. Пожилая дама была не прочь поболтать, а Жослин рассчитывал узнать немало интересного. Сомнений быть не могло, старушка знакома с его дочерью.

Мелани поставила на стол чашки и блюдо с печеньем. В душе она ликовала. Жослин молчал, пребывая в уверенности, что хозяйка сама начнет беседу. Так и случилось.

— Да, в Валь-Жальбере все было новым, современным, — продолжала пожилая дама. — По распоряжению мсье Дюбуку, президента целлюлозной компании, на главной улице с шоссейной дорогой высадили красивые деревья. Там были даже деревянные тротуары, а возле отеля — лестница. По ней поднимались в квартал, расположенный чуть выше. В доме, где жили мы с мужем, был даже туалет. Наши дети ходили в монастырскую школу, в которой преподавали монахини конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей из Шикутими. Деток обучали истории, арифметике, а еще прививали мораль и уважение к людям — ценности, которые теперь не очень популярны.

Жослин потягивал кофе и грыз печенье. Он слушал хозяйку дома с таким вниманием, что та решила рассказать гостю еще что-нибудь. С сыном и невесткой ей редко доводилось поболтать вдоволь.

— Говорят, что монастырская школа работает в Валь-Жальбере до сих пор, и преподает в ней мадемуазель Лемэ, особа весьма набожная. Много там всего случилось, плохого и хорошего. В 1916 году монахиням пришлось взять на свое попечение ребенка, маленькую девочку, которую оставили на пороге, как ненужный сверток. Каменное сердце нужно иметь, чтобы бросить на произвол судьбы годовалую малышку!

Эти слова произвели на Жослина огромное впечатление, но не смыслом своим — он понял, что пожилая дама вплотную подошла к интересовавшей его теме. Мужчина решил поддержать разговор.

— И что стало с этим ребенком? Девочка, наверное, постриглась в монахини, ведь семьи у нее не было, — сказал он нейтральным тоном.

— Вовсе нет! Я могла бы часами рассказывать вам об Эрмин, нашем дорогом соловье! Она, знаете ли, приносила мне лечебные настойки, которые готовили для меня сестры, и ходила за покупками в магазин. Я тогда уже овдовела и из-за больной ноги не выходила из дома в снежные месяцы, боялась упасть. Эрмин была такой услужливой и милой! Я просила спеть песню, и она, ангелочек, устраивалась у печки и пела. Ах, мсье, какой золотой у нее голосок! Чистый, ясный! Я всегда плакала, и она очень огорчалась. Теперь она выросла и стала красивой молодой дамой. Два месяца назад она приходила ко мне в гости показать своего сына.

Если бы Мелани не была так увлечена своим рассказом, она бы заметила, как напрягся ее собеседник.

— Она поет с каждым годом все лучше, ей надо стать певицей, как Ла Болдюк. Кюре Валь-Жальбера, отец Бордеро, высоко ценил ее талант. Она была совсем маленькой, когда в первый раз спела в церкви «Ave Maria».

— И родители не приехали за ней? — спросил Жослин. Он был очень бледен.

Шарден решил разыграть свою последнюю карту, но не стал упоминать Лору, чтобы не вызвать у старушки подозрений.

— Она нашла свою мать! В округе все это знают! Эрмин по контракту пела в большом отеле, «Château Roberval». Ее опекун, жадный Жозеф Маруа, заставлял ее самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. В зале ресторана девочка увидела даму в черном, вдову богатого промышленника из Монреаля. В общем, однажды вечером Эрмин узнала, что это ее мать. По-моему, несчастная дама больше десяти лет назад потеряла память.

Мелани говорила так быстро, что в горле у нее пересохло.

— Какое совпадение! — воскликнул ее собеседник, но в голосе проскользнули фальшивые нотки.

— Я всегда думала, что это не случайность. Лора Шарден богата, и она повсюду искала свою дочку. Бетти, жена Жозефа Маруа, рассказывала мне, как эта вдова приехала в Валь-Жальбер и потребовала, чтобы ей отдали дочь. Это была целая история! В поселке говорили, что опекун никак не хотел выпускать из рук свою курочку, несущую золотые яйца.

— А отец девочки? — с трудом вымолвил Жослин.

— Бедняга умер и похоронен где-то на севере, на берегу Перибонки, так говорила Лора Шарден. Когда Эрмин вышла замуж за Клемана Дельбо, метиса, парня очень красивого, тут уж ничего не скажешь, она украсила цветами могилу отца. Ее муж вместе с матерью, овдовевшей крещеной индианкой, живет в тех местах.

Жослин на мгновение закрыл глаза. Он вспомнил супругу Анри Дельбо — подозрительную, враждебно настроенную женщину с длинными черными косами и гибким телом, в платье из оленьей кожи. Золотоискатель звал ее Роландой.

«Мог ли я тогда подумать, что моя дочь выйдет замуж за мальчика, который кормил моих собак в тот вечер, когда Анри нас приютил! — в растерянности подумал мужчина. — Господи, неужели все решено на небесах заранее?»

Тяжелее всего было узнать, что Лора с Эрмин считают его умершим. Он с удовольствием прослушал бы рассказ Мелани Дунэ еще раз, чтобы ничего не забыть.

— Вы говорите, что мать этой юной дамы потеряла память? Не хотелось бы, чтобы такое случилось со мной, — негромко сказал он.

— Доктора называют это амнезией, — сказала старушка. — Когда Лора Шарден познакомилась с богатым промышленником, который был намного старше ее, она не помнила ни своего прошлого, ни даже того, что у нее был ребенок. Я, мсье, наверное, не смогла бы жить, забудь я моего любимого супруга. Память очень много значит для человека. Все, что я вам рассказала, я собрала по крупицам из множества разговоров. Люди охотно болтают, особенно зимой или когда очень скучно. Стоит мне на мессе повстречать кого-то из Валь-Жальбера, не важно, живет там человек или уже нет, я всегда спрашиваю, какие новости. А Эрмин я очень люблю. Она всегда была девочкой веселой и предупредительной. Но всем было понятно, что расти без родителей для нее — большое горе. Бетти Маруа иногда заходит ко мне по воскресеньям, и мы говорим о нашем соловье.

— Удивительную историю вы мне рассказали! — признал взволнованный Жослин. — А известно ли, как умер отец этой девушки?

Мелани подалась вперед, словно собираясь доверить ему страшную тайну:

— Он выстрелил себе в лицо. И волки растерзали его мертвое тело. Бетти говорила, что человек, который его похоронил, какой-то золотоискатель, установил крест на его могиле. Тот покончил с собой, так его мучила совесть.

Пожилая дама умолкла. Перекрестившись, она посмотрела на своего гостя.

— Пейте кофе, мсье! И возьмите еще печенья!

— Благодарю вас, теперь я до самого ужина буду сыт.

Жослин встал, надел куртку и шапку. Внезапно он стал ловить ртом воздух, ощутив его острую нехватку. И причина крылась не в том, что в доме было жарко натоплено.

«Я — мертвец, — подумал он. — Лора считает меня умершим. Эрмин принесла цветы на мою могилу. Какой ужас! Теперь-то я просто обязан им написать. Если я постучу в дверь их дома, они решат, что явилось привидение!»

— Съездите снова в Валь-Жальбер, мсье, — предложила Мелани. — Если вам повезет, вы познакомитесь с молодой дамой, которая так хорошо поет. Как ваше имя?

— Эль… зеар, Эльзеар Ноле, — запинаясь, пробормотал он и пожал ей руку.

— Мелани Дунэ, — не без кокетства представилась пожилая дама. — Мне очень приятно было с вами поговорить.

Шарден поторопился откланяться: ему не терпелось вдохнуть свежий морозный воздух и привести в порядок мысли.

«Кто похоронен на том месте? — не переставал удивляться он. — Сколько слез я пролил на этой могиле, представляя под снегом и камнями красивое тело моей Лоры. Я должен это знать! Возможно, Клеман Дельбо сумеет ответить на мои вопросы. Его родители до сих пор живут там».

Торопливой нервной походкой он вернулся в робервальский порт. Омраченный сомнениями взгляд потерялся среди белых просторов озера. По другую сторону водоема находился город Перибонка, а от него вдоль одноименной реки шла дорога, разветвлявшаяся на несколько троп. Жослин, который привык к одиночеству и упивался вновь обретенной свободой, задумал отправиться в эту белоснежную пустыню — северные земли, казавшиеся ему лучшим укрытием в те времена, когда он считал себя убийцей и скрывался от полиции. В смятении он не обратил внимания на слова старушки о том, что мать Тошана ныне вдова, и не знал, что золотоискатель Анри Дельбо погиб, утонув в реке пять лет назад.

— Нет, я не стану так рисковать, — сквозь зубы проговорил он. — До хижины Дельбо многие мили пути. Если начнутся снегопады, я быстро выбьюсь из сил. Терпение! Сомнения прочь! Завтра я поеду в Валь-Жальбер, к Лоре. Если Клеман Дельбо там, он сможет рассказать мне все не хуже отца. Хотя нет, в то время он был еще слишком мал. Если ему что-то известно, он давно рассказал бы Лоре.

По отношению к зятю Жослин был настроен весьма враждебно, как если бы Клеман Дельбо украл у него Эрмин. Лишенный возможности видеть дочь в детском и подростковом возрасте, он сохранил о ней два воспоминания: улыбчивая малышка, которую он оставил на крыльце монастырской школы, и красивая молодая женщина, какой он увидел ее в санатории. Вдобавок ко всему в глубине его истерзанной испытаниями души все еще гнездились предрассудки строгой и очень набожной семьи Шарденов. Разумеется, Клеман с матерью были христианами, но, несмотря на это, в их жилах текла кровь монтанье.

«Метис! Я надеялся, что мое единственное дитя сделает лучший выбор!» — думал он.

Однако скоро его мысли обрели другое направление. Он не станет больше откладывать встречу с законной супругой. И мужчина снова пообещал себе, что завтра постучит в дверь дома Лоры.

Приняв решение, Жослин наконец вернулся в пансион.

Валь-Жальбер, на следующий день, воскресенье, 12 марта 1933 года

Лора пригласила Элизабет Маруа с детьми на кофе с десертом. Солнечные дни, предшествовавшие этому воскресенью, заронили в сердца жителей поселка надежду на раннюю весну. По крайней мере, Эрмин с матерью хотелось так думать. Однако домоправительница, которая как раз была занята приготовлением слоеных пирожных с кремом, предсказывала обратное.

— Что бы вы там ни говорили, зима еще не сказала своего последнего слова. Деревья не обманешь, да и лесное зверье тоже.

— Но в кленах уже началось движение сока, — возразила Элизабет. — Вчера Жо возил всех нас на сахароварню, мы подставляли под стволы сосуды для сока. В будущую субботу мы поедем туда снова, на этот раз уже варить сироп. Помнишь, Мимин, как ты ездила с нами? Эдмон тогда был совсем маленький!

— Конечно, помню, — отвечала молодая женщина. — Жозеф запрягал в повозку двух тягловых лошадей, которых ему одалживал мсье Потвен. И повозку они с соседом Амеде смастерили особую, на двух полозьях.

— Это были хорошие времена! Поселок тогда еще был полон народу! — вздохнула Бетти Маруа и поцеловала маленькую Мари в лобик.

Она обожала свою младшую дочку — этот дар небес, награду за то, что женщина воспитала трех мальчишек и искренне оплакивала каждую неудачную беременность. Сейчас она снова подумала о том, что, если бы фабрика до сих пор работала, Симону не пришлось бы ездить в Ривербенд.

— Сказать правду, я рада, что он снова дома. Жо тоже, но он этого не показывает.

Лора сдержала вздох. Поведение старшего из сыновей Маруа ее несколько разочаровало. Не предупредив ее, он отказался от места, на которое она устроила его в Монреале. По словам Симона, предприятие, ранее принадлежавшее покойному Фрэнку Шарлебуа, стало приносить меньше прибыли. Это обеспокоило Лору, и она решила, что непременно съездит на завод после своей свадьбы.

Как это часто бывало, для приема гостей Лора выбрала гостиную. Это была ее любимая комната, оба окна выходили на небольшую посадку, игравшую роль парка. Красивые занавеси цвета слоновой кости были раздвинуты; сквозь безукоризненно чистые окна лился теплый оранжевый свет заходящего солнца.

Сидя за инкрустированным мозаикой столом, Ханс беседовал с Тошаном и Симоном. После десерта они решили втроем сыграть в карты. Эрмин не сводила глаз с молодого супруга. Она не могла нарадоваться тому, что проводит с ним дни напролет.

«Как ты красив, любовь моя, — думала она. — И я — твоя жена! Мне не терпится прижаться губами к твоим губам, прильнуть к твоему телу. Твоя кожа так нежна — настоящий атлас…»

— Ты меня совсем не слушаешь, Мимин, — укорила молодую женщину Бетти. — Ты обещала показать мне первый зуб Мукки.

— Как только он проснется, — согласилась Эрмин. — Вчера, во время кормления, он укусил меня, и сильно. Мирей права, я стану через день давать ему немного бульона. У него прекрасный аппетит.

За окнами начали сгущаться синие сумерки. Лора включила лампы с абажурами из вощеной бумаги. Шарлотта и Эдмон, ее верный товарищ, играли в шашки возле большой чугунной печки. В распоряжение детей отдали одноногий столик. Арман в гости к мадам Лоре не пришел: отец оставил его себе в помощники, им предстояло почистить хлев. Таким образом Жозеф отыгрался на втором сыне за то, что тот в будние дни работал в доме Лоры Шарден.

— Мама, я думаю, ты что-то хотела нам всем объявить, — с таинственной улыбкой сказала Эрмин. — Уже почти ночь, а ты еще ничего не сказала.

— Дорогая, ты слишком торопишься, — ответила Лора игривым тоном. — Вы еще не съели десерт. Мирей обидится, если на тарелке останется хоть кусочек пирожного!

— Если так, я возьму еще одно! — с энтузиазмом отозвалась Бетти.

— Мамочка, прошу тебя! — взмолилась Эрмин.

Лора встала. Она была очень хороша в своем новом бежевом платье. Жемчужное ожерелье подчеркивало ее красивую грудь. С модной прической из коротких кудряшек она выглядела моложе своих лет. И фигура у нее все еще оставалась очень стройной.

— Что ж, моя дочь все делает по-своему, и у меня нет выбора. С удовольствием сообщаю вам дату нашего с Хансом бракосочетания. Оно состоится 12 июня в церкви Шамбора. Эрмин, Шарлотта и вы, моя дорогая Бетти, будете подружками невесты. Я уже выбрала для вас платья, разумеется, за мой счет. Если Эдмон согласится нам помочь, для него сошьют синий велюровый костюм. Он поднесет нам кольца на подушечке того же цвета. И еще одна прекрасная новость: моя дочь споет нам по такому случаю. Мы еще не выбрали песню, но, как оказалось, выбирать — весьма увлекательное занятие.

За объявлением последовал шквал поздравлений. Сияя от радости, со слезами на глазах Лора протянула руки навстречу Хансу, который тоже разволновался. Пара крепко обнялась под укоризненными взглядами Мирей и Бетти. Целомудренные уроженки Квебека, края сурового, они не одобряли подобных проявлений чувств на публике, особенно в присутствии детей. Что до Эрмин, то она подмигнула Тошану, и тот ответил ей тем же.

Никто не увидел перекошенное лицо, прильнувшее к оконному стеклу. Жослин, надвинув фетровую шапочку почти на самые брови, следил за собравшимися в гостиной, а временами даже ловил обрывки разговоров. С тоской смотрел он на красивую незнакомку в бархатном платье, с выбеленными локонами, сильно накрашенную. Эта дама отдаленно напоминала Лору, его юную супругу с волосами светло-каштанового цвета и округлыми формами. Но манеры ее и жесты были другими. Во всем ее облике угадывалась утонченность, свойственная людям из высших кругов общества.

«Это не она, это не может быть она!» — думал мужчина.

Он постарался рассмотреть Ханса Цале, обнимавшего Лору за талию. Этот бледный долговязый очкарик показался ему слабым и трусливым.

«Я слышал, как Мари-Эрмин зовет эту женщину мамой. Значит, это все-таки Лора! Господи, я бы не узнал ее! Что ж, от Мелани Дунэ я знаю, что она побывала замужем за богатым промышленником. Посещала лучшие дома…»

Позабытая было боль вернулась, острая до тошноты. Ревность отравляла кровь своим ядом.

«Речь идет о свадьбе, в этом я уверен. Этот тип выглядит довольно молодо. Но этому не бывать, ведь я жив, жив! Она моя жена!»

У Жослина не хватало сил, чтобы уйти, оторвать взгляд от ярко освещенной комнаты. Он по-иному взглянул на жизнь Лоры, которая поселилась в хорошем доме с роскошной обстановкой. Невысокая полная дама с седыми волосами, в белоснежном фартуке, должно быть, прислуга. Бетти и ее дети интересовали его меньше всего. До них ему не было дела.

Гнев схлынул, осталась нерешительность.

«Я не могу сейчас постучать, — сказал он себе. — Это будет эффект разорвавшейся бомбы. Конец празднику! К тому же я не хочу рассказывать свою историю перед всеми этими людьми…»

Робость сменилась отчаянием. Он вспомнил о своей болезни. Мужчина не первой молодости, к тому же больной туберкулезом… Лоре такой не нужен, а дочери — еще меньше. Слишком много лет прошло…

«Мне нечего им предложить! Господи, а ведь я так оплакивал мою Лору, которую бросил, хотя дал обет в день нашей свадьбы заботиться о ней и любить ее! Господи, дай мне сил принести себя в жертву! Пусть я не получу ответов на мои вопросы, пусть умру, не поцеловав Мари-Эрмин! Я дорого плачу за свои ошибки, за свою трусость».

Эти мрачные размышления стали для него мукой. Словно охваченный безумием, он осмотрелся по сторонам. Смеркалось, вокруг было на удивление тихо. Собаки, запертые в сарае с другой стороны дома, даже не соизволили залаять, обнаружив его присутствие. Жослину вдруг показалось, что он невидим, приговорен раствориться в сумерках. Быть тенью среди множества других вечерних теней…

«Ты была права, вычеркнув меня из своей жизни, Лора! — с ужасом подумал он. — Я чуть было не убил тебя выстрелом из ружья, там, на берегу Перибонки. И тебя, мое прекрасное дитя с ангельским голосом, я оставил тебя. Если я постучу в вашу дверь, вы осыплете меня упреками, вы меня возненавидите. Прощайте же!»

И Жослин Шарден снова пошел прочь. Его высокая фигура в коричневой одежде затерялась среди деревьев. Он спотыкался и чувствовал себя так, словно с него живьем содрали кожу. Здоровье, которое, как ему показалось, в последнее время улучшилось, теперь сыграло с ним злую шутку. Пусть туберкулез разъедает его легкие! Жослину не хотелось ни дышать, ни жить. Он шел наугад, и плечи его вздрагивали от беззвучных рыданий. Через дорогу перебежал заяц и вихрем пронесся мимо сарая. Собаки заворчали, потом залаяли.

Тошан прислушался.

— Наверное, волки бродят возле поселка, — сказал он Эрмин. — Чем меньше остается жителей, тем более дерзкими становятся звери. В конце зимы, они, бедняги, обычно сильно голодают.

Тошан вышел на крыльцо. У последней ступени снег тихо падал на пару снегоступов, по всей видимости, очень старых.

— Кто здесь? — крикнул метис.

Вокруг было пусто. Никто не отозвался. Удивленный, Тошан подождал еще немного. Жослин снял снегоступы, когда собирался постучать в дверь Лоры, а потом, огорчившись, позабыл о них и ушел в одних ботинках.

— Ничего не понимаю, — сказал Тошан, вернувшись в гостиную. — У крыльца я нашел пару старых снегоступов. Кто-то ходил вокруг дома. Схожу посмотрю, все ли в порядке.

Лора кивнула. На лице ее было написано беспокойство. Она невольно посмотрела в темноту за окном.

— Мирей, прошу тебя, задерни поскорее шторы! Этот человек, возможно, наблюдает за нами. Мне это не нравится.

— Мама, это, наверное, Арман. Он взял снегоступы у Жозефа, а свои, должно быть, сломал. Тошан найдет его возле дровяного сарая.

— Арман не собирался вечером заходить к вам, — возразила ей Бетти. — Будет лучше, если я вернусь домой.

Симон предложил матери проводить ее, намереваясь потом вернуться и сыграть с Тошаном и Хансом в карты.

— Поужинаешь с нами, — решила Эрмин.

Через несколько минут появился Тошан. Вид у него был озабоченный. Его индейская кровь и инстинкты охотника говорили, что за этим случаем кроется что-то серьезное.

— Я нашел следы, которые ведут от порога к окну гостиной, — сказал он. — Снег почти засыпал их, но я уверен, что прав.

— Мне это совсем не нравится, — дрожащим голосом сказала Лора.

— Не бойтесь, — успокоил ее зять. — Возле дома уже никого нет, иначе собаки подняли бы лай.

Лора придвинулась к Хансу. Ее страхи воскресли. Она представила призрак Жослина — бескровное изможденное лицо, при жавшееся к оконному стеклу. «Какая же я глупая, — попыталась себя успокоить женщина. — Завтра все наверняка разъяснится».

Однако прошло много дней, а загадка пары снегоступов таковой и осталась. Мирей спрятала их в дровяной сарай.

* * *

В конце апреля Эрмин уверилась в том, что снова беременна. Птицы весело щебетали на ветках, покрытых пушистыми почками. Снег, влажный и тяжелый, таял очень медленно, а подпитанный талой водой Уиатшуан ревел в своем русле.

— Ребенок родится к Рождеству, — сказала она Тошану. — Маленький Иисус, которого мы будем любить и лелеять!

Он, радостный, поцеловал ее в лоб. Молодая чета никогда еще не была так счастлива.

Глава 8

Секреты Талы

На берегу реки Перибонки, пятница, 5 мая 1933 года

Спрятавшись за стволом огромной сосны, Жослин Шарден смотрел на хижину Талы. Два месяца прошло с тех пор, как он покинул Валь-Жальбер, отказавшись от попыток поговорить с Лорой. Вернувшись тогда в пансион в Робервале, он без сил рухнул на постель. Мужчина был до предела измотан отчаянием и усталостью: идти без снегоступов оказалось тяжелейшим испытанием на выносливость. Целую неделю он почти не выходил из своего номера и не открывал ставен.

«Лучше бы мне умереть, — думал Шарден. — Я снова все потерял!»

И все-таки голод заставлял его время от времени покидать свое убежище. Мужчина завтракал, обедал и ужинал в общей столовой, в компании других пансионеров. Он не мог решить, возвращаться ему в санаторий или нет. Жослин подумывал вернуться, но не в надежде излечиться или хотя бы получить должный уход, а просто в силу привычки. Ведь он был хорошо знаком и с персоналом, и с пациентами.

«Нет, мне это обойдется слишком дорого!» — урезонивал он себя.

Множество раз Жослин представлял себе Лору в объятиях высокого блондина, чье лицо уродовали круглые очки. С той, которая была его супругой, нынешнюю Лору связывало лишь имя и клятвы, данные друг другу чуть меньше двадцати лет назад. Эта Лора показалась ему распущенной, чрезмерно накрашенной, смешной в своем модном платье. Почти незнакомка, которая вызывала чуть ли не отторжение. Он же мечтал найти Лору прежнюю — красивую девушку в длинном платье из ситца в цветочек.

«Какой же я глупец! Прошло много лет. Мы с ней познакомились до войны. Тогда женщины не показывали свои икры и носили прически из длинных волос. Мне те времена нравились больше».

Невеселым размышлениям Жослин предавался с утра до вечера. В середине марта он возобновил прогулки по порту. Стояла сухая холодная погода, поэтому озеро не спешило сбрасывать свой белый панцирь.

— На санях переехать через озеро легко, — говорил себе мужчина. — Оказавшись в Перибонке, я найду тропу, ведущую на север.

Шарден не мог отказаться от идеи посетить супругов Дельбо. Как он ни старался, было невозможно смириться с мыслью, что они теперь — свекр и свекровь его дочери.

«Готов поспорить, они больше не увидят Эрмин и ее мужа, — думал он. — В Валь-Жальбере те спят на шелке и едят на серебре — в лес они ни за что не вернутся. А если и вернутся, то я к тому времени буду уже мертв!»

И все же он то и дело откладывал свой отъезд. Бесцельно бродя по улицам Роберваля, он мечтал встретить Лору, однако переходил на другую сторону дороги, если видел женщину, хотя бы отдаленно на нее похожую. Зато Шардену случилось увидеть Ханса Цале. Одетый в коричневое пальто из добротного драпа и фетровую шляпу, пианист как раз входил в бакалейный магазин. Жослин застыл, охваченный жесточайшей ревностью, совсем как в годы своей юности.

«И этот молокосос будет спать с моей женой! Если только уже не спит! Черт подери! Грош мне цена, если я позволяю всему этому происходить!»

Ответ был всегда один и тот же: он — стареющий мужчина, больной туберкулезом. И, вспоминая об этом, Шарден в очередной раз отказывался от мысли предстать перед Лорой и Эрмин.

В начале апреля Жослин познакомился с неким Иоахимом Ганьоном, владельцем крепких саней и упряжки из восьми собак. Жизнерадостный и нелюбопытный, Иоахим согласился за небольшую плату отвезти его к хижине четы Дельбо. В пути они много разговаривали, в основном о порте. Проведя несколько дней в гостинице в Перибонке, Жослин наконец оказался у цели.

«Я и забыл, как хорошо весной! Тем более что в этом году она ранняя…»

Он уже достаточно долго рассматривал светлый деревянный домик, в котором жила Тала. Деревья вокруг оделись в наряд из свежей, нежно-зеленой листвы. Возрождающаяся к новой жизни земля источала тяжелый, одуряющий запах перегноя. Благодаря майскому солнцу тут и там среди травы показали свои головки цветы: крокусы, фиалки, нарциссы. Высокие деревья — сосны, березы — казалось, приветствовали небо и благодарили его за то, что оно наконец стало прозрачным, ярко-голубым.

У Жослина появилось странное чувство: он словно бы ощущал движение сока в сердце древесных стволов, осязал, как растет трава у него под ногами. Да и сам он внешне изменился. Никто бы не узнал в нем Эльзеара Ноле, бледного, гладковыбритого, худого. Черная с серебристыми нитями борода подчеркнула мужественные черты его лица, скулы на котором стали выделяться меньше. Теперь мужчина реже кашлял и чувствовал себя окрепшим.

«Все эти чудеса сотворил свежий воздух озера Сен-Жан, — говорил он себе. — А еще — свобода и несколько стаканчиков джина!»

Губы его изогнулись в иронической ухмылке. Жослин как раз вышел из-за сосны и направился к хижине, когда дверь открылась и на улицу выскочил беспородный бело-черный пес. Тотчас же шерсть на спине у него встала дыбом, и он залаял. В золотистом свете утра появилась Тала. Мать Тошана подняла руки ладонями вверх, словно желая собрать солнечное тепло. Жослин вздрогнул, ошеломленный. Она была совсем такая же, как раньше — маленькая, стройная, с заплетенными в две косы черными волосами. Лицо цвета поджаренного хлеба по-прежнему поражало своей таинственной красотой. На ней было не платье из оленьей шкуры, украшенное бахромой и бусинами, а простая белая рубашка длиной до щиколоток.

— Кто здесь? — позвала она. — Покажитесь!

«Дельбо, наверное, на реке, — в растерянности подумал Шарден. — Хотя какая мне разница?»

Нерешительными шагами он вышел на опушку. Пес заворчал, но Тала жестом приказала ему замолчать.

— Добрый день, мадам! — крикнул он, неловко поднимая руку в знак приветствия.

Каждый шаг давался ему с огромным трудом. Индианка не сводила с него обеспокоенного и подозрительного взгляда. Жослин и хотел бы опустить глаза, но не мог. Наконец он остановился в метре от нее.

— Вы Роланда Дельбо? — спросил он для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Жослин Шарден, — пробормотала Тала. — Я так и думала, что однажды вы вернетесь.

— Черт побери! — громыхнул он. — Вы меня узнали! А между тем ходят слухи, что ваш супруг похоронил меня семнадцать лет назад!

— Сегодня я единственный человек, кто знает, что вы не умерли, — сказала она.

Эти слова повергли Жослина в глубочайшее удивление. Он так и остался стоять с раскрытым ртом.

— Мне нужно поговорить с вашим мужем, мадам.

— Я вдова. Анри, тот умер по-настоящему, — тихо добавила женщина. — Пять лет назад. Он был на льду, когда река вскрылась и унесла его. Нам с сыном пришлось долго идти, пока мы нашли в низовьях реки его тело. Я сама похоронила мужа на берегу Перибонки.

Жослин стойко выдержал удар. Однако ноги у него подкосились. Неподалеку в землю был врыт грубо сколоченный стол, рядом с которым стояла сосновая чурка, служившая табуретом. Он сел, все еще не в силах поверить своим ушам.

— Примите мои соболезнования, мадам, — сказал он. — Я не знал.

— Хотите кофе? — предложила Тала.

— Спасибо, не откажусь.

Жослин вдруг испытал необъяснимый страх, ужасное смущение. Одно дело — приехать, чтобы поговорить с Анри Дельбо, как мужчина с мужчиной, и совсем другое — столкнуться с его женой. К этому он оказался совершенно не готов. Однако складывалось впечатление, что эта индианка знает ответы на все вопросы. И это только усиливало его волнение.

Тала скрылась в доме и вернулась не сразу. На этот раз на ней было черное платье с широкой длинной юбкой. В руках индианка держала поднос. Она села напротив гостя.

— Я подумала, что вы, наверное, проголодались, — любезно сказала женщина. — Для моего народа гостеприимство — не пустое слово.

Он едва удостоил взглядом золотистые лепешки и горшочек с медом. Железная кружка дымилась рядом с графином с водой.

— Я не отниму у вас много времени, — сиплым от волнения голосом сказал Жослин. — Мне надо понять, что там произошло!

И он кивком указал на север. Тала кивнула в знак понимания. По губам ее скользнула тень лукавой улыбки.

— Теперь мы родственники, — сказала она. — Наши дети поженились. В прошлом году Тошан и Эрмин жили здесь. Ваша дочь — добрая и любящая девушка. Красивая певчая птичка! А ваш внук, Мукки, приходится внуком и мне.

Жослин бросил на нее смущенный взгляд. Он был вынужден признать очевидное: между ним и этой индианкой существовала родственная связь, пусть это и не вызывало у него восторга. Не испытывая по отношению к индейцам монтанье ни неприязни, ни презрения, в этих обстоятельствах он все же почувствовал себя так же, как и большинство жителей страны, окажись они на его месте. Даже крещеных индейцев обыватели считали дикарями — за их нравы и манеру одеваться.

— Это правда, — бесцветным голосом ответил он.

— Значит, вы уже знаете, что они женаты, — вздохнула Тала. — Я думала, что может быть и по-другому. Откуда вы узнали?

— Случайно.

Он не доверял ей и решил говорить как можно меньше. И без конца потирал ладони, сжимая и разжимая пальцы. Хозяйка дома заметила, что он волнуется.

— Я могу предложить вам и виски. Вы словно сидите на горячих углях!

— Да, виски — это было бы неплохо, — вздохнул Жослин. — Я рассчитывал поговорить с Анри Дельбо, но он унес все свои секреты в могилу.

— У Анри не было секретов, — отозвалась Тала. — Секреты, похороненные в этой земле, — они все здесь, в моем сердце.

Тала прикоснулась к своей груди. Жослин, у которого пересохло во рту, кивнул. Она встала и пошла за бутылкой с алкогольным напитком. Ее кошачья грация привела его в замешательство. Он спросил себя, сколько ей может быть лет. Эта женщина излучала глубочайшую безмятежность, словно и не жила одна в чаще леса все это время.

— Полагаю, вы уже виделись со своей женой, Лорой, — сказала она и налила ему виски в стакан, который он осушил одним глотком.

— Нет, — отрезал Жослин. — Я, как вор, бродил вокруг ее дома в Валь-Жальбере. Она снова собирается замуж, и я решил ее не расстраивать. В прошлом она и так из-за меня натерпелась. И пришел я только затем, чтобы узнать, кто лежит в той могиле, в шести милях отсюда. Ведь возле креста, который поставил ваш муж, я оплакивал свою Лору. Я никак не могу найти ответ на этот вопрос. Я думал, что моя супруга умерла и это ее могила. Понимаете? И вот в марте этого года из уст болтливой старушки, жительницы Роберваля, я узнаю, что это не так. Лора считает, что там похоронен я, и моя дочь тоже. Мари-Эрмин приносила цветы на эту могилу, правда? Это я тоже знаю.

— Мне очень жаль, но это все из-за меня, — сказала Тала, сохраняя безмятежное выражение лица. — Я скрыла истину, хотя ненавижу ложь. И если я расскажу вам все, Жослин, я отдам себя в вашу власть. Вы сможете донести на меня полиции, которая относится к моим соплеменникам намного строже, чем к белым.

— Что за глупости вы говорите! — сердито сказал он.

— Это не глупости, это история о крови и слезах. Даже Тошан ее не знает. Анри и не подозревал, что все это когда-то случилось у него под носом.

— «Тошан, Тошан» — повторяете вы! Мне вспоминается, что в те далекие времена вашего мальчика звали Клеман.

— Именем Клеман его назвал Анри при католическом крещении. Моего сына зовут Тошан, что означает «большая радость, удовлетворение». Я была счастлива иметь ребенка, маленького мальчика. И всегда им очень гордилась. Не стоит говорить со мной таким сухим тоном. Я, быть может, и виновата перед вами, но у меня не было выбора.

Виски помогло Жослину расслабиться. В присутствии Талы он чувствовал себя не в своей тарелке, причем ее красота, медного оттенка кожа и черные волосы волновали его не меньше, чем ее загадочные речи. Он схватил бутылку.

— Одного стакана хватит! — воскликнула индианка. — Если вы опьянеете, то не сможете меня слушать!

— Раз так, рассказывайте! А потом я уйду.

— Куда же? — спросила она.

— Исповедоваться в ближайшую церковь. Я собираюсь позволить моей супруге выйти замуж за другого. У нее будет два мужа. Это ведь грех, верно?

Тала сжала свои пухлые розовые губы. Жослин скрестил руки на груди и откинулся назад. То ли подсознательно, то ли на основании всего, что он сказал раньше, но индианка догадалась, что Шарден ее презирает.

— Когда вы с Лорой попали к нам в дом, у Анри были большие неприятности, — начала она напряженным голосом. — Один человек постоянно оспаривал права на концессию, которую моему мужу удалось увести у него из-под носа. Этот мужчина с черной душой тоже был золотоискателем. Однажды, когда он в очередной раз пришел к нам с угрозами, Анри ударил его и выкинул за дверь. Тот поклялся, что убьет моего мужа. Однако вскоре этот человек решил отыграться на мне. Это было осенью, когда листья кленов становятся красными и лес словно обагряется кровью.

Жослин никогда бы не стал проводить подобные параллели. Смущаясь все больше, он откашлялся.

— Однажды вечером Анри ушел к низовью реки и взял с собой Тошана. Они должны были вернуться после захода солнца. Песок приходится перемывать часами, чтобы найти несколько граммов золота… Я была дома одна и складывала дрова в поленницу. Снова явился тот человек. Он вошел в хижину, загородив собой дверь. Я не успела поднять с земли топорик. Он сказал, что мне придется заплатить вместо мужа за отнятый у него участок. Все случилось очень быстро, я не решилась отбиваться, боясь, что он меня убьет. Он изнасиловал меня.

Гнетущее молчание последовало за этим признанием. Жослин огляделся по сторонам, не в силах больше выносить взгляда черноглазой Талы. И вдруг ему стало стыдно. Перед ним сидела женщина, и она тоже была Божьим творением, заслуживающим уважения и заботы. Если рассказанное ею — правда, на ее долю выпало ужасное испытание, осквернившее ее честь и ее тело. Он вспомнил Лору. Когда они познакомились, ей приходилось торговать собой по принуждению грязного типа, избивавшего девушку при первой же попытке взбунтоваться. С его стороны потребовались деликатность и множество успокаивающих слов, чтобы помочь ей забыть, как она натерпелась от мужчин, часть из которых полагала, что за несколько купюр им позволено все.

— А потом он смеялся, застегивая свой ремень, — продолжала Тала. — Перед уходом он сказал мне: «Я вернусь зимой, и в твоих интересах быть со мной поласковее, если хочешь спасти шкуру мужа. Дельбо получит пулю в голову, если ты ему расскажешь. Когда бы я ни пришел, ты будешь делать все, что я захочу». Это был плохой человек. С этого дня я думала только об одном — как защитить мужа и сына. Анри я ничего не сказала, спрятала слезы стыда и ненависти. Тошану было всего семь лет, и ему был нужен отец.

— Вы убили этого типа? — спросил Жослин. — Одна?

— Можно сказать и так, — со вздохом отвечала Тала. — Я доверилась брату, Маикану[26]. Мы придумали, как наказать этого человека и отомстить за меня. И ваш приезд той зимой 1916 года чуть было нам не помешал. Поэтому я злилась и мучалась. Тот человек пообещал вернуться, и я хотела его смерти.

— Я помню, вы нам были совсем не рады, — заметил Жослин. — Что до меня, то мне хватало своих забот.

— Одно ваше присутствие могло разрушить наш с Маиканом план, несмотря на то что он был человеком честным, смелым и хитрым. Не стану объяснять в деталях, но ловушка, которую мы расставили для плохого человека, сработала. Мой брат нашел того, кого я до сих пор называю своим врагом, и сказал, что я жду его в заброшенной хижине, где вы с Лорой в то время скрывались. Нам пришлось пойти на это, потому что зимой Анри больше времени проводил дома. Как же легко управлять мужчиной, идущим на поводу у своей похоти! Эта свинья решила, что я отдамся ему по собственной воле, соглашусь на эту отвратительную сделку. Маикан предложил проводить его, тот не отказался, и когда они уже были недалеко от места, мой брат всадил пулю ему в голову.

— Черт побери! Но почему именно возле хижины? Вы же знали, что мы там! Мы могли стать свидетелями убийства! — Новая мысль пронеслась в голове у Жослина, вызвав в нем глухое раздражение. — А может, вы хотели обвинить в убийстве меня, если полиция обо всем узнает? Хотя в таком заброшенном месте, зимой, вы почти ничем не рисковали. Вы сказали уже слишком много, продолжайте и не лгите! Почему вы выбрали это место?

— Я подчинилась приказу брата. Маикан заверил меня, что это единственное место, в котором я могу назначить этому человеку свидание так, чтобы он ничего не заподозрил. Я не могла предвидеть, что два дня спустя Анри отправится туда, чтобы привезти вам провизию. Я пыталась его отговорить, но он ничего не хотел слышать. Я же, честно говоря, думала, что вы с женой уже умерли от голода и холода.

— Очень мило с вашей стороны! — возмутился Жослин. — Ваша история не совсем похожа на правду. Я, к примеру, не слышал выстрела. Может, из-за ветра, который громыхал жестью на крыше. К тому же в округе бродила волчья стая. Звери так проголодались, что загрызли моих собак. Сам я, признаюсь, был уже наполовину помешанным от горя и страха за Лору, которую покидал разум. Предположим, ваш брат убил того человека и скрылся. Но Анри! Почему он решил, что труп — это я?

— Волки растерзали мертвое тело, — со злостью отрезала Тала. — Тот человек был вашего роста и одет почти так же — все местные охотники-следопыты так одеваются. Когда муж нашел его, у моего врага не было лица. Анри не стал смотреть на него дважды. Он беспокоился о Лоре, думая, что труп — это вы, а она, должно быть, разделила вашу участь. Но она была жива — исхудавшая, помешавшаяся, но живая! Он поспешил привезти ее к нам, потому что очень за нее волновался. Сразу по приезде муж шепнул мне на ухо, что вы пустили себе пулю в лицо, но он похоронил ваше тело, несмотря на глубокий снег. Я не стала возражать, но знала, что это не ваш труп. Маикан зашел ко мне и все мне рассказал. Я была на седьмом небе от счастья. Никогда больше тот человек не причинит мне горя, никогда больше не станет угрожать Анри. Наконец-то я могла дышать полной грудью.

Несмотря на внешнее спокойствие, Тала вся дрожала. Она налила себе кофе и обвела взглядом высаженные вокруг хижины деревья. Но Жослин смотрел только на нее.

— Это было рискованно, — сказал он. — Я мог вернуться к вам, чтобы узнать, где Лора. Если бы это случилось, Анри быстро понял бы, что вы его обманываете.

— Я была уверена, что этого не случится. Человек, который пытается убить свою жену, потому что она сошла с ума, не станет ее разыскивать, если ему так и не удалось завершить начатое, — сказала Тала. — Лора сказала Анри, что вы приставили дуло своего ружья прямо к ее лбу. Хотя ваша супруга и потеряла рассудок, она вас боялась, очень боялась.

— Вы заблуждаетесь! Больной от стыда, я наконец нашел дорогу к этой жуткой развалюхе, где мы умирали от голода, холода и тоски, — воскликнул Жослин с горячностью. — Но Лора исчезла. Когда же я увидел могилу с крестом, то решил, что и так все понятно: Анри нашел мою бедную жену мертвой и достойно ее похоронил. Господи, как же я плакал, как себя проклинал! Но я трусом родился, трусом и умру. Я не покончил с собой. Я убежал.

— Со слов Эрмин я поняла, что Лора до встречи с Тошаном не знала, что с вами приключилось. А они познакомились в тот день, когда ваша дочь и мой сын решили бежать из Валь-Жальбера, чтобы пожениться в пустыни Святого Антония. С этого дня она считала вас умершим. Я, когда познакомилась с вашей дочерью, рассказала ей ту самую историю, в которую верил Анри. Словом, я продолжала лгать, защищая моего брата Маикана. Он не заслуживал тюрьмы. Но теперь нечего бояться: его душа ушла к душам предков.

Тала встала и направилась в пристройку. Оттуда она вышла с ружьем в руке и с сумкой из оленьей кожи через плечо. Оба предмета она протянула Жослину. Выходило, что у женщины было оружие и она в любой момент могла его убить. Но вместо этого индианка открыла ему правду, доказав, что полностью ему доверяет.

— Мы поговорим еще вечером, у огня. Вы должны сходить на охоту. Я буду рада свежему мясу. Обычно его приносит мой сын. Подстрелите нам куропатку или хорошего зайца. А я приготовлю. В сумку я положила патроны.

— Мне идти на охоту? — удивленно воскликнул Шарден. — Но я плохо стреляю! И кто сказал вам, что я не всажу себе пулю в лоб?

— Вам совсем не хочется умирать, — возразила на это Тала. — Сейчас весна, в ветвях деревьев течет сок, согревается солнцем земля. И к вам, Жослин, вернутся силы.

Он покраснел как рак. Красивая индианка усмехнулась, потом повернулась к нему спиной и скрылась в хижине.

«Какая странная женщина! — с досадой подумал Жослин. — Я никогда не умел охотиться!»

Но все же пошел прочь. Сумка для дичи болталась у него на плече, в руке он сжимал ружье. Собака последовала за ним.

Оживающая природа стала союзником Талы: побродив какое-то время по лесу, Жослин увидел стаю куропаток. Собака принюхалась и замерла в охотничьей стойке.

«Я буду настоящим идиотом, если упущу такую легкую добычу, — подумал он. — Индианка права: я не хочу умирать. Я даже проголодался!»

Он прицелился, стараясь держать ружье ровно. Последовал выстрел, за ним второй. Стая, громко хлопая крыльями, взлетела. Но две птицы остались лежать на земле.

— По крайней мере, я хоть что-то принесу, — вслух сказал себе Жослин.

Собака притащила одну куропатку, потом другую. Должно быть, это занятие было для нее привычным.

— Хороший пес, славный пес, — погладил ее по голове мужчина.

Однако прошлое не отпускало. Жослин вспомнил утро, когда он купил Бали, ездового пса с примесью крови маламута, который оказался хорошим охранником и прекрасным вожаком упряжки. Снова на него нахлынуло ощущение, что он лишился части своей жизни. Выругавшись, Жослин пошел обратно.

Тала ждала его, сидя на улице, возле костра. Медленно темнело, янтарные солнечные отблески танцевали в зеленой листве.

— Я убил двух куропаток! — объявил он. — И помогу вам их ощипать.

— Это не мужская работа, — с улыбкой отозвалась индианка. — Я сама управлюсь. Я приготовила вам комнату. Там вы найдете лохань с теплой водой. Тошан расширил наш дом. Вы будете спать в правой комнате. Эрмин она очень нравилась. Она родила своего сына на той кровати, где вы сегодня будете спать.

— Спасибо, — тихо сказал Жослин. — Это только на одну ночь. Я не стану вам мешать. Завтра я уйду.

Индианка промолчала. Она ножом вычищала из тушки внутренности. Собака получила их в награду за свой труд.

«Сердце этого человека измучено угрызениями совести, — подумала Тала. — Тень смерти омрачает его душу. Нужно, чтобы он вернулся на путь доброты».

Жослин очень удивился бы, сумей он прочесть мысли хозяйки дома. Он стоял посреди комнаты, удивленный ее чистотой и красотой убранства. Ножки крепкой кровати, вытесанные из сосны, наводили на мысли о близости леса. Яркие цвета одеяла оживляли полумрак. Выложенная галькой печка свидетельствовала о терпении мастера, ведь ему пришлось долго искать этот материал на берегу Перибонки, реки с песчаными берегами, из-за которых она получила свое индейское название. Две стены из светлых досок были занавешены полотнищами ткани с геометрическим рисунком.

«Моя дочь жила в этой комнате, — сказал он себе. — Здесь она мучилась от боли, кричала, когда ее юное хрупкое тело трудилось, рождая на свет моего внука».

Ему пришлось сесть, столь тяжкой оказалась реальность, с которой Лора уже столкнулась.

«Моя крошка, моя дорогая девочка! Я упустил много лет твоей драгоценной жизни! Но эти несколько месяцев, которые ты провела с нами, своими родителями, были озарены твоим присутствием».

Закрыв глаза, Жослин черпал из памяти воспоминания об очаровательном младенце с белокурыми кудрями и ярко-голубыми глазами.

«Ты очень рано стала нам улыбаться, думаю, тебе было не больше месяца. О эта ангельская улыбка! Я пообещал себе, что буду заботиться о тебе до конца своих дней. Ты лепетала или пронзительно вскрикивала, и всегда была радостной. Пожалуй, уже в то время у тебя, такой крошки, был громкий голосок. Господи, дай мне время познакомиться с моим ребенком! Сделай так, чтобы я смог обнять ее, услышать от нее слова прощения. Если она успеет рассказать мне о своем детстве, если мы поговорим, как добрые друзья, как отец и дочь, я смогу умереть с миром. Если подумать, Лора меня мало волнует, в отличие от Мари-Эрмин…»

Жослин так глубоко ушел в свои тягостные мысли, что удивился, почувствовав, как по щекам катятся слезы. В тот день, когда на свет должна была появиться его дочь, в Труа-Ривьер, он много часов провел в кухне их с Лорой жилища. Он не услышал ни единого крика, только приглушенный шепот и восклицания. Но это длилось и длилось… Наконец послышался писк новорожденного — звук, который ни с чем невозможно спутать. Роды прошли хорошо.

«Она была такая хорошенькая, наша Мари-Эрмин! Розовая, с белым пушком на голове. Вечером она смотрела на нас, своих отца с матерью, и я сказал Лоре, что у нее очень красивые глазки. Мы оба были очарованы чудом жизни — муж и жена, мы держались за руки и плакали от счастья».

Жослин помотал головой, словно желая освободиться от слишком ярких воспоминаний. Он торопливо снял ботинки и разделся. Потом помылся, стоя в лохани, воспользовавшись кусочком чистой ткани и мылом, лежавшими тут же. Собственная нагота стесняла его. У мужчины появилось странное ощущение, будто он заново открыл для себя свое тело. Невзирая на худобу, оно было крепким и мускулистым. Когда пришло время одеваться, он заметил в изножье кровати чистые вещи.

«Хм, эти дикари заботятся о том, чтобы гость был чистым, — подумал он. И тут же устыдился: — Мне не в чем упрекнуть эту женщину. Хотя нет: если бы не ее ложь, возможно, я бы давно воссоединился с Лорой. Я не мог искать ее, потому что считал умершей».

Снова перед ним предстала навязчивая реальность: их с Лорой разлучило абсурдное недоразумение. Но теперь все было кончено.

«Я обречен на смерть, она вскоре снова выйдет замуж. Так угодно Господу. По крайней мере, тогда она по-настоящему овдовеет. Значит, нужно как можно лучше использовать то время, что мне осталось!»

Тала сидела и смотрела, как он подходит к костру. Лес и заросли кустарника позади хижины утонули в синих сумерках. Высокие оранжевые языки пламени окружали очаг, сложенный из гальки, светящейся аурой.

— Ужин готов? — спросил Жослин, так и не избавившись от чувства неловкости.

Куропатки жарились на стальном вертеле. На угли Тала поставила сосуд с водой и растительным маслом и время от времени ложкой зачерпывала из него жидкость и поливала дичь. От мяса исходил изумительный аромат.

— В горячую золу я закопала несколько картофелин, — сказала она. — Сегодня вечером у нас будет хорошая еда. Благодаря вам, Жослин.

— А когда с вами нет мужчины, который ходит на охоту, как быть? — спросил он. — Готов спорить, вы сами прекрасно управляетесь с ружьем. Собака тоже отлично знает свои обязанности, она принесла добычу, даже не попытавшись ее съесть.

— Этого пса обучил Тошан. Мой сын всегда получает от животных, что хочет.

«И от девушек тоже! — подумалось Жослину. — Хотел бы я знать, как ему удалось жениться на Мари-Эрмин!»

Тала лукаво посмотрела на него и указала на ящик, заменявший стул.

— Садитесь. Нам еще о многом надо поговорить.

— И о чем же это?

— Вы перестанете наконец ворчать и лаять, как побитый пес? — возмутилась она. — Что вам так не по нраву? Противно делить еду с индианкой? Постарайтесь не думать об этом. Сегодня тепло, и небо ночью будет красивым. Молодая луна, много звезд… Вы все еще сердитесь?

— Нет! Вот только я отвык от женской болтовни. Что вы хотите рассказать?

— Я ненавидела вашу супругу, — призналась Тала. — Хотя, пожалуй, это слишком сильно сказано, потому что она внушала мне жалость. Правда в том, что я ревновала. Я призналась в этом Эрмин. Но наша певчая птичка только засмеялась.

У Жослина сжались кулаки. Ему было неприятно слышать, как ласково Тала говорит о его дочери. Сам он все эти годы был лишен возможности жить рядом со своим ребенком изо дня в день…

— Я ревновала, — повторила хозяйка дома с улыбкой на устах. — Лора была такой белокожей, такой нежной и стройной! На ней было красивое ожерелье и два кольца — обручальное и еще одно, очень красивое. В тот зимний вечер, когда Анри приютил вас, я бесновалась оттого, что под крышей нашего дома оказалась такая красивая молодая женщина. Но она плакала, у нее был жар. Я ухаживала за ней.

— У вас есть вино? — спросил он. — Если вы и дальше будете вспоминать прошлое, мне потребуется вино или виски.

— Я сама готовлю пиво. Бочонок вы найдете в кладовой, за дровяным сараем.

Но он не шевельнулся — не нашел в себе сил оторваться от огня и от Талы. Тогда она протянула ему бутылку со спиртным, которую до этого прятала в складках юбки.

— Держите, но не пейте слишком много, — посоветовала она. — Я боюсь мужчин, которые слишком много пьют.

— А что случилось потом? — спросил Жослин так, словно не слышал ее последних слов. — Когда Анри привез Лору к вам?

— Она сильно переменилась. Это был совсем другой человек, и она смотрела на нас глазами испуганного ребенка. Успокоившись, она радовалась всему: чашке кофе, лепешке. Ее присутствие меня раздражало, я ревновала все сильнее, потому что Анри много времени проводил в заботах о ней. С приходом лета он решил отвезти ее в больницу, в Монреаль. Как я боялась этой долгой поездки, в которую они отправлялись вдвоем! К тому времени Лора поправилась и посвежела. Накануне их отъезда я умоляла мужа не бросать меня ради нее. Он посмеялся надо мной и назвал меня дурой. С собой Анри взял ту записку, в которой вы даете ему право распоряжаться вашими деньгами в банке. Я представляла худшее: мой муж останется жить с Лорой, он бросит нас с Тошаном. Но этого не случилось. Он вернулся. И объявил, что наш сын поедет учиться читать и писать в католический пансион в Вовер. Мой единственный ребенок уезжал, чтобы провести многие месяцы вдали от дома! Я выплакала все глаза.

— Ваш муж поступил правильно. Образование — важная вещь, — заметил Жослин. — И религиозное воспитание — тоже.

Он смягчился. Тала начала резать мясо, потом выкатила из золы потрескавшиеся коричневые картофелины. От запаха пищи у мужчины потекли слюнки. Из леса донеслось тявканье лисицы. Ей ответила уханьем сова.

— Почему бы вам не перебраться в город? — спросил он.

— Мне там было бы скучно, — ответила Тала. — Одиночество меня не пугает, и лесных зверей я тоже не боюсь. Ко мне часто приходят в гости мои сестры, двоюродные и родные, и у меня есть Тошан.

Тала опустила голову и стала накладывать еду в тарелки. Маленького роста, грациозная и хрупкая, она казалась Жослину очень молодой. Он скользнул взглядом по ее черным косам, по тонкому профилю.

— А чем занималась Мари-Эрмин целыми днями, когда жила с вами? — спросил он.

— Почему вы так ее называете?

— Это имя мы дали ей при крещении, — отозвался Жослин. — Я заметил, что все остальные зовут ее просто Эрмин. Хотя какая разница!

— Завтра я покажу вам письма, которые она мне написала, — пообещала Тала. — Эрмин шила приданое для своего первенца. Гуляла на берегу реки. Мои родственники услышали, как она поет, в один из вечеров, похожих на этот. Это было прекрасно! Ваша дочь — девушка добрая и ласковая. Она заслуживает счастья. И заслуживает того, чтобы узнать своего отца. А теперь ешьте, мясо быстро остывает.

У Жослина от голода подвело живот, и он не стал возражать. Никогда еда не казалась ему такой вкусной. Под небесным сводом вместо крыши, в окружении ночных звуков — шепота ветра в листве, потрескивания огня — он ощутил умиротворение.

— Честно говоря, если вы не против, я мог бы остаться здесь на пару дней. Вы ведь найдете для меня работу?

Индианка кивнула и улыбнулась.

Прошла неделя, а Жослин все еще жил в хижине на берегу реки.

На берегу реки Перибонки, воскресенье, 14 мая 1933 года

Жослин вышел из хижины и потянулся. Ярко светило солнце. За десять дней деревья успели полностью одеться в летнюю листву ярко-зеленого цвета. Вся опушка покрылась нежно-розовыми цветами. Сидя на табурете, Тала плела корзинку из ивовых прутьев. Она вставала раньше, чем ее гость, и успевала переделать сотню мелких дел по хозяйству. Собака ходила за ней по пятам или лежала у ее ног, как в это утро.

— Я провожу с вами вот уже второе воскресенье и не вижу, чтобы вы ходили на мессу, — притворно упрекнул мужчина хозяйку дома.

— Я не стану идти много миль, чтобы спасти свою душу, — ответила она. — Кофе готов, я сейчас испеку лепешки.

Еще мгновение — и Жослин бы улыбнулся, так ему было хорошо. Физический труд, чистый весенний воздух, простая, но вкусная пища Талы вернули ему силы. Он редко кашлял и перестал испытывать приливы жара, которые так мучили его в санатории.

— Хотите, я схожу на охоту? — доброжелательно спросил Шарден. — Или на рыбалку?

— Пара рыбин спасет жизнь паре куропаток, — пошутила Тала. — Я никогда не ела столько птичьего мяса!

Мужчина неожиданно для себя засмеялся. Как ни пытался он подстрелить молодую косулю или зайца, всегда возвращался с охоты только с куропатками.

— Значит, сегодня у нас будет рыба, — решил он, наливая себе кофе.

Замешательство и стеснение первых часов их встречи было позабыто. Жослин сел напротив индианки и стал смотреть, как она переплетает желто-зеленые прутья.

— Что ж, мне пора уезжать, — сказал он. — Я так и не сходил на исповедь.

— И куда вы поедете? — рассеянно спросила Тала.

— Думаю вернуться в Труа-Ривьер, к родителям. Они очень старые. Возможно, кто-то из них умер в мое отсутствие. Моя сестра, старая дева, заботилась о них.

Жослин почему-то не стал говорить Тале о своей болезни. Он строго следил за гигиеной, ел из одной и той же тарелки, пил из одной и той же чашки и мыл руки десять раз в день.

— Ваши родители живы, — вздохнула она. — Как я помню, они очень обидели Эрмин. Она написала им, когда нашла свою мать. Лора рассказала, откуда вы родом. Шардены из Труа-Ривьер ответили вашей дочери, что не желают ее знать. Это очень злые люди. Хотя я уверена, что они ходят в церковь каждое воскресенье!

Озадаченный, Жослин потер подбородок. Он ни на секунду не усомнился в правдивости слов Талы. Живя рядом с ней, он приобрел уверенность в том, что она всегда искренна.

— Эрмин писала моим родителям! — удивился он. — Это случилось примерно три года назад, верно? Представьте себе, я все записываю в специальную книжечку, чтобы не забыть. Лора поселилась в Валь-Жальбере три года назад. И в это самое время я как раз жил в Труа-Ривьер!

Он умолк, не желая признаваться, что в указанное время жил в санатории родного города, поскольку уже тогда был болен туберкулезом.

— Они мне не сказали, — с горечью констатировал он. — Увидь я это письмо, многое сложилось бы по-другому. Но теперь поздно.

Жослин встал. На нем была рубашка в клетку и полотняные штаны. Не надев шляпы, он взял рыбацкое снаряжение и направился к реке. У него болело сердце.

«Ну почему Тала рассказала мне эту историю о письме именно сегодня? У меня было такое хорошее настроение! Знать бы, что мать не стала плеваться ядом в ответном послании! Эрмин не должна знать правду о Лоре».

Пока он нервными шагами мерил берег Перибонки, потерявшись в воспоминаниях и мрачных мыслях, прошло много часов. Наконец он лег на песок и подставил лицо солнцу. Приятное тепло действовало усыпляюще. Ему снились сны, оставившие чувственное эхо в каждой клеточке его тела.

Было уже темно, когда Жослин вернулся в хижину. Тала помешивала кушанье в чугунной кастрюле, стоявшей прямо на углях.

— Я не принес рыбы, — сказал он. — Не мог думать ни о чем, кроме этой истории с письмами.

— Жаль, — отозвалась она. — Я приготовила рагу из солонины.

Они поели молча, устроившись у костра. Жослин выпил пива, которое пришлось ему не по вкусу. Часто он поглядывал на Талу, на ее медного оттенка кожу, казавшуюся ему гладкой и шелковистой. Он заметил, что на ней в этот вечер была розовая хлопчатобумажная туника с глубоким вырезом на груди. Надень такую добропорядочная мать семейства или девушка на выданье, это шокировало бы его, но индианка была вольна в своем выборе и своих поступках, это он понял.

«Я должен уйти, — подумал мужчина. — Эта женщина волнует мне кровь. Черт! Какие сны мне снились сегодня днем…»

Как если бы она читала его мысли, Тала посмотрела на него. В ее черных глазах Жослин прочел мучительное желание.

— В моей постели давно не было мужчины, — призналась она, не стыдясь. — Я прекрасно знаю, что вы не останетесь здесь до конца своих дней. Но этой ночью, только этой ночью, я буду вас ждать. Мне еще нет сорока, кровь с новой силой течет в моих жилах, и у меня одно-единственное желание — приходить к вам с каждым закатом солнца.

От неожиданности он чуть не уронил свой стакан. Бесстыдство Талы его обескуражило.

— Мне странно это слышать, — сказал он. — Простите, но я не приду к вам, и вам запрещаю приходить ко мне. Мне не хочется после смерти гореть в аду. Я женат, и быть с вами означало бы предать свою жену перед Богом.

— За семнадцать лет вы не спали ни с одной женщиной? — мягко спросила она.

— Конечно, спал! — сказал Жослин с раздражением. — Я считал себя вдовцом и потому не хранил целомудрие.

— В жизни Лоры уже есть мужчина, она собирается замуж. А может, уже спит со своим женихом. И зачем вам хранить верность женщине, которую вы отдаете другому? Я вас не понимаю. Что вам мешает занять свое место рядом с ней?

Она приблизилась, и движения ее были исполнены чувственности. Он хотел было встать, но, словно околдованный, не смог шевельнуться.

— Вы очень красивы, Тала! — признал он. — Но я не могу. Мы с вами добрые друзья. Оставьте меня с миром!

— Об этом никто не узнает, — пообещала она. — Вы даже не заметили кольца из белой гальки, которое я выложила вокруг хижины. Что случится в этом круге, ничего не значит. Оно сотрется из нашей памяти. Вам нужна радость, нужна нежность, Жослин. Вы уже сейчас не похожи на того человека, который пришел ко мне — молчаливого, раздражительного, презирающего всех и вся. Я исцелю вашу душу, насытив ваше тело.

Ловкие руки Талы опустились ему на бедра. Он вздрогнул, ощутив острое желание уступить.

«Уложить ее на землю, коснуться губами ее шеи, ее розовых губ! — подумал он. — И ни о чем не думать, отдаться удовольствию!»

И все же он оттолкнул ее, хоть и очень деликатно.

— Я не могу. Это грустно, но правда. Я все еще испытываю к Лоре какие-то чувства, но я много лет не прикасался к ней, и, вы правы, она собирается замуж за другого. Но дело не в этом. Я болен туберкулезом. Эта болезнь передается от мужа жене и от любовника любовнице, это я точно знаю. Минуту назад я сказал вам, что имел связи с женщинами. Это преувеличение, но я много месяцев жил с одной вдовой. Она была больна. Я понял это слишком поздно, когда уже заразился от нее. И вот мои дни сочтены. Теперь вы понимаете, почему я отказался от Лоры, от мечты обнять свою дочь? Господь покарал меня за мои грехи, за мою трусость, за мои заблуждения. Я прожил восемь месяцев в санатории в Лак-Эдуаре, где сам себе казался стариком. А перед этим жил в таком же заведении, но в Труа-Ривьер. Я сыт по горло этими санаториями.

Тала обняла его руками за талию и прижалась щекой к его груди. Он понял, что пропал — так нежны были ее движения, объятия.

— Я смогу вылечить тебя, Жослин, — мягко сказала она. — Медицина белых беспомощна перед этой болезнью, но силы кормилицы-земли огромны. А может, ты уже здоров? Идем, прошу тебя! Я дам тебе сил, смелости. Покинув меня, ты отправишься к своей жене и дочери.

Этот неожиданный переход на «ты» разрушил последнюю преграду: Жослин почувствовал себя «дома». В эти несколько дней Тала дала ему то, что можно было бы назвать комфортом супружеской жизни. Только ночь их разлучала.

— Если ты придешь в мою постель, — проговорил он изменившимся голосом, низким и теплым, — я никуда не уйду. Ты прекрасно знаешь, что так быть не может. Твой сын, а теперь и мой зять, скоро приедет навестить тебя. И Эрмин, конечно, будет с ним. Они спросят, кто я. Послушай, я должен тебе кое-что сказать.

И он рассказал ей о своей встрече с дочерью, которая из-за поломки на железной дороге провела ночь в санатории Лак-Эдуара. Жослин красноречиво описал момент, когда перед пациентами появилась красивая белокурая певица, рассказал, как обнаружилась их родственная связь.

— В тот день я чуть не умер, — сказал он.

Намерения Талы не изменились. Она все так же обнимала его. Жослин погладил ее по волосам.

— Эрмин говорила со мной, думая, что перед ней некий Эльзеар Ноле. Так звали моего деда. И снова я показал себя трусом, настоящим трусом! Я ведь мог открыться и все ей объяснить! Но не осмелился.

— Это был неподходящий момент, — заметила индианка. — Ты был не готов. Тебе понадобится много слов и улыбок, когда ты предстанешь перед женой и дочкой. Будь благоразумным, пообещай мне, что помешаешь Лоре выйти замуж. Если она не захочет жить с тобой или если ты поймешь, что больше ее не любишь, вы можете развестись.

— Развестись? — поразился он. — Нет, это невозможно. Я католик. Союз, освященный Богом, не разорвет ни одна официальная бумажка. Хотя какая разница, Лора все равно скоро овдовеет.

Выпрямляясь, Тала приложила палец к его губам. Жослину захотелось поцеловать этот пальчик и всю руку. У него не осталось сил для сопротивления. Желание захлестнуло его.

— Идем, — тихо сказала она. — Наши тела жаждут друг друга. Я поняла это на следующий день после твоего прихода. И я прочла по твоим глазам, что я тоже тебе нравлюсь.

Он последовал за ней, послушный, как юноша, который торопится приобщиться к миру любовных утех. Тала зажгла свечу. Нежный желтый огонек осветил комнату. Жослин хотел было увлечь индианку к постели, но она покачала головой в знак отказа. С улыбкой она принялась его раздевать.

— Делай, как я, — сказала она. — Сними с меня одежду!

Все сильнее увлекаясь этой игрой, он неловко раздел ее и увидел округлые плечи, маленькую, как у подростка, грудь, слегка выпуклый живот. Тала была миниатюрной, похожей на бронзовую статуэтку, вдруг обретшую способность грациозно двигаться. Она стала искусно ласкать его тело кончиками пальцев.

— Ты сводишь меня с ума, — задыхаясь, проговорил он.

Она прижалась к нему, приложила теплые губы к его торсу, в том месте, где билось сердце. На этот раз Жослин подхватил ее и уложил на постель. Он имел связи с женщинами, но всегда это происходило «целомудренно», в полной темноте. Любовницы ложились в постель в длинных ночных рубашках, которые ему приходилось приподнимать, чтобы получить свою долю удовольствия.

Тала, жаждущая, радостная и почти бесстыжая в своем желании, разбудила в нем забытые ощущения. Видеть ее обнаженную, исследовать ее тело руками — пламя страсти разгоралось все жарче в этом мужчине, привыкшем к длительным периодам воздержания.

— Подожди еще немного, — попросила она, когда он попытался войти в нее. — Подожди.

Она встала на колени и расплела свои черные косы. Водопад волнистых волос заструился по ее плечам и груди.

— А теперь иди ко мне, — шепотом позвала она.

Овладевая обжигающим лоном Талы, Жослин подумал, что никогда не испытывал такого наслаждения. Он изумлялся, стонал, кричал. Более сдержанная, она дала понять, насколько велика ее радость, по-женски, — слезами и нежными улыбками.

Не обменявшись ни единым поцелуем, — оба избегали этого из предосторожности, — они завибрировали в унисон, как любовники, давно знающие друг друга.

Утром Тала спала в маленькой комнате, которую сама же обставила и украсила. Началась другая жизнь. Днем они не позволяли себе малейшего проявления нежности, остерегались выказывать друг другу свое желание. Но как только ночные тени завоевывали близлежащий лес, мужчина и женщина торопились в постель. Случалось, что они даже не зажигали свет, желая побыстрее уединиться в большой новой комнате.

Жослин не задумывался о том, какие последствия может иметь эта связь. Он с аппетитом ел, много ходил пешком, колол дрова, дышал свежим речным воздухом. У него больше не было возраста, не было ни прошлого, ни будущего. Только сегодняшний день, со своими ежедневными ритуалами, имел значение.

Красивая индианка часто наблюдала за ним, и в глазах ее читалась смешанная с грустью гордость. Ее любовник поправился, привык ходить выпрямившись и хорошо загорел на солнце. Когда он смеялся, она таяла от радости. И все же она знала, что этот мужчина ей не принадлежит и никогда не будет принадлежать, и готовилась его потерять.

* * *

Май быстро закончился. Этим утром Тала подала Жослину кофе, одетая в черное сатиновое платье с белым воротничком. В нем она была похожа на юную пансионерку.

— Ты должен уехать сегодня, — сказала она спокойно. — Мне приснилось, что сын выходит на опушку и с ним его пес Дюк. Но Эрмин не было. Это означает, что Тошан уже близко. Возможно, еще до обеда я увижу его. Посмотри!

Индианка на глазах у изумленного Жослина вынула из кармана фартука конверт.

— Один траппер принес мне это письмо за несколько дней до твоего прихода, — призналась она. — Можно сказать, что он самый близкий мой сосед, поскольку живет в хижине в трех милях севернее. В письме речь идет о свадьбе. Свадьба Лоры и Ханса Цале назначена на 12 июня. У тебя есть время вернуться в Валь-Жальбер. Из Перибонки ты на корабле доберешься до Роберваля.

— Почему ты утаила от меня это письмо? — спросил он. — Ты знала дату бракосочетания, но говоришь об этом только сейчас! И если это так, то зачем твоему сыну приезжать к тебе на днях?

— Эрмин и ее мать хотят, чтобы я была гостьей на свадьбе. Тут все написано, прочти сам. Тошан приедет за мной. Он не должен видеть тебя здесь. Прошу тебя, уезжай немедля. Этой ночью, пока ты спал, я собрала камни магического круга. Наша связь разорвана. Но ты выздоровел, я чувствую это сердцем, и я это вижу. Ты больше не кашляешь, к тебе вернулись силы. Поступи как честный и смелый мужчина. Вернись к своей семье.

— А ты? — спросил Жослин. — Ты снова год за годом будешь жить одна? Я был здесь счастлив, я охотно остался бы с тобой.

— Нет. Я хотела исцелить тебя, сделать так, чтобы ты снова стал себя уважать. Я не боюсь одиночества. И я знаю, что Тошан хочет жить здесь, в глубине леса. Рано или поздно они вернутся: мой сын, Эрмин и Мукки.

Сказав так, Тала убежала в дом. Она собрала вещи Жослина и скрыла все следы его пребывания в хижине. Он наблюдал за ней.

— А если я откажусь уходить? — спросил он.

— Ты с ума сошел? Тошан тебя узнает. Мой сын никогда не забывает лица людей, с которыми встречается на жизненном пути. Или ты хочешь, чтобы твоя дочь узнала, что мы три недели жили как муж и жена? Пусть все вернется на свои места, Жослин. Мое место здесь, на берегу реки, а твое — возле Лоры и Эрмин.

Озадаченный, он потер подбородок.

— Тала, послушай! — решился он наконец. — Ты говоришь, что твой сын придет сегодня, чтобы забрать тебя в Валь-Жальбер, на свадьбу. И сама прогоняешь меня, чтобы я помешал этой свадьбе. Что ты скажешь Тошану? Или соврешь, что видела вещий сон о том, что свадьба не состоится?

— Может, и так, — ответила она. — Он, в отличие от тебя, мне поверит. Для нашего народа сны имеют большое значение.

И она подала ему кожаный мешок. Жослин поправил ремень на плече. Его мужская гордость подверглась суровому испытанию. Ему было бы приятнее, если бы Тала плакала или умоляла его остаться. Неужели он настолько плохой любовник?

— Иди! — приказала она. — С тобой я была очень счастлива. Воспоминания об этом счастье украсят мою зиму. Прошу тебя, Жослин, уходи скорее и не иди по тропинке. Укороти себе путь через лес. Вот увидишь, чем дальше ты будешь уходить от меня, тем сильнее окрепнет в тебе желание пробудить в дочери любовь к тебе, ее отцу, вернуть себе Лору. Ты перед Богом взял эту женщину в жены.

Красивая индианка вытолкнула его на улицу и закрыла дверь у него перед носом. Жослин едва удержался, чтобы не выругаться. Он надел шапку и быстрым шагом пошел прочь, прямиком на следующую страницу своей судьбы.

Валь-Жальбер, суббота, 3 июня 1933 года

Опершись локтями о подоконник, Эрмин смотрела в окно гостиной. Сегодня она в первый раз надела голубое муслиновое платье, цвет которого повторял цвет ее глаз — деталь, продуманная Лорой. Ее мать одевалась кокетливо и элегантно и часто тратила большие деньги на отрезы качественной ткани.

«Как хорошо на улице! — думала молодая женщина, любуясь растущими вокруг дома деревьями, листва которых поражала количеством оттенков зеленого. — Жаль, что Тошан уехал! Но он прав, Тала не приедет на церемонию бракосочетания, если он сам ее не привезет. И я ее понимаю. Она не смогла бы проехать такой долгий путь одна, да и жить в поселке, хоть и опустевшем, не привыкла. В этом комфорте, которым окружила себя мама, она может чувствовать себя неловко».

Эрмин немного опасалась приезда свекрови. Особое беспокойство она испытывала, представляя, как пройдет их встреча с Лорой. Вот уже неделю привычное течение жизни нарушали приготовления к торжеству. Мирей не знала, за что хвататься в первую очередь.

— Мимин, Мукки проснулся, — позвала молодую женщину Шарлотта. — Покормить его кашкой?

— Если тебе нетрудно. Когда я кормлю его, он все выплевывает. Наверное, мстит мне за то, что я все реже даю ему грудь.

Девочка внимательным взглядом окинула фигуру старшей подруги. Под легкой, слегка прозрачной тканью платья угадывался увеличившийся живот. На этот раз все домочадцы знали, что Эрмин снова беременна.

— Мирей хотела с тобой поговорить, — добавила Шарлотта. — Пойдем со мной в кухню. Скажи, ты не устала?

— Нет, уверяю тебя. Не надо обо мне так волноваться. Я уверена, на этот раз с ребенком все будет хорошо. Я не собираюсь никуда ехать на поезде и много отдыхаю. Он появится на свет не раньше Рождества, я тебе уже говорила.

Они вместе пересекли просторную гостиную, уставленную вазами с букетами живых цветов, фарфоровыми и бронзовыми статуэтками, зеркалами в позолоченных рамах. Лора и Ханс несколько раз ездили в Шикутими за новой мебелью и безделушками, чтобы украсить дом к праздничному застолью, которое последует за брачной церемонией.

— Эрмин, мне нужен твой совет! — воскликнула Мирей при виде вошедших. — Господи Иисусе, сколько хлопот с этим праздником! Мадам желает, чтобы я приготовила все, от основных блюд до десерта. А ведь у нее есть средства, чтобы нанять лучших поваров. Колбасник из Роберваля — настоящий мастер своего дела, но нет, мне придется и колбасу делать самой! Сколько будет гостей? Кто мне скажет?

Молодая женщина поцеловала своего сына, сидевшего на красивом стульчике из орехового дерева. Шарлотта повязала ему на грудь слюнявчик.

— Держи, моя крошка! Кашка как раз остыла, — сказала домоправительница. — Я добавила в нее меду. Так что, Эрмин, ты знаешь, сколько человек соберется за столом?

— Все Маруа, это точно, — ответила та. — Жозеф, Бетти, Симон, Арман, Эдмон — это уже пять. Мари слишком мала, ее можно не считать. Со стороны Ханса — его мать и старшая сестра с мужем, они по этому случаю приедут из Тюка. Итого восемь… Еще — Тошан, Тала и я! Значит, всего одиннадцать.

— Лора пригласила мэра Валь-Жальбера и мадемуазель Лемэ, мою учительницу, — звонким голоском сообщила Шарлотта. — И кюре из Шамбора, если он согласится приехать.

— Ты знаешь больше, чем я! — заметила Эрмин. — Но о Мелани Дунэ ты забыла. Это была моя идея. Мелани будет так рада еще раз побывать в Валь-Жальбере! К тому же я знаю, что в молодости она мечтала попасть в прекрасный дом сюринтенданта Лапуанта. Когда я приносила ей лекарства от монахинь, она любила со мной поболтать. Этот дом ей очень нравился.

— Ох, грехи мои тяжкие, — проворчала Мирей. — Как я все успею? Так сколько нужно ставить приборов?

— Остановимся на пятнадцати, потому что мама вполне может пригласить еще гостей, — вздохнула Эрмин. — Она хочет, чтобы этот день стал незабываемым. Сегодня вечером она привезет свой подвенечный наряд. И только я одна его увижу. Похоже, у этой портнихи из Шамбора золотые руки. Она скопировала модель французского кутюрье Пуаре, из тюля цвета слоновой кости.

— Когда ты выходила замуж за Тошана, тебе не шили такого платья, — отозвалась Мирей. — Моя крошка, у вас была церемония «на скорую руку», и ты явилась в пустынь Святого Антония в простой зимней одежде.

— Я ни о чем не жалею, — заверила домоправительницу Эрмин. — Я с ума сходила от счастья. Мы с любимым ехали в санях, нас окружала прекрасная дикая природа. И это были сани моего отца.

В голосе ее неожиданно прозвучали грустные нотки. Эрмин часто думала о Жослине Шардене, своем отце, который остался для нее незнакомцем, человеке, чье имя в этом доме никто не осмеливался произнести.

«Мама привыкла называть моего сына Мукки. Однажды вечером она сказала, что это очень красивое имя, к тому же звучит весело. Неужели она и вправду забыла свою первую любовь? Если бы Тошан умер, смогла бы я через семнадцать лет после его кончины выйти замуж? Да, смогла бы. Я была почти помолвлена с Хансом, ведь я считала, что тот, кого я любила, погиб. Но в то время мы с Тошаном не были настоящей парой…»

Эрмин пришла к выводу, что интимные отношения между мужем и женой играют огромную роль в любовной алхимии. И теперь не сомневалась, что ее мать и Ханс друг для друга уже больше, чем жених и невеста.

«Бетти покраснела бы, узнай она об этом, — подумала Эрмин. — Странно, но меня это не смущает, ведь они скоро поженятся. Это так хорошо — любить и быть любимым! Разве можно упрекать людей в том, что они поддались своим чувствам?»

Улыбаясь, она провела кончиками пальцев по животу. Всей душой она желала как можно скорее зачать второго ребенка, и ее мольбы были услышаны. Этот подарок небес заставил ее забыть о неудачной беременности.

— Эрмин, кажется, Лора вернулась, — сказала Шарлотта. — Я слышала шум машины Ханса.

— Пойду помогу им, — сказала молодая женщина. — У них наверняка много покупок.

— Нет, я пойду! Тебе нельзя поднимать тяжелое! — возразила девочка и вприпрыжку выбежала в коридор.

— Бедная крошка! — заметила невесело Мирей. — Она так заботится о тебе! До сих пор считает себя виноватой в том, что случилось с тобой в Лак-Эдуаре.

Эрмин кивнула. Она попыталась дать Мукки ложку каши, но мальчик, смешливый и сильный для своих восьми с половиной месяцев, поймал ложку и вывернул ее содержимое на слюнявчик. В кухню вошла Лора.

— Дорогая! Мирей! Посмотрите на меня! Мне нельзя его показывать, потому что это часть свадебного наряда, но я не смогла устоять перед искушением: он великолепен! Я заказала его во французском модном бутике. И его прислали из Парижа, представляете? Из Парижа в Валь-Жальбер!

Лора показала им крошечный, невероятно изящный берет, густо расшитый сияющими жемчужинами.

— Изумительный, правда?

— Мама, ты будешь божественно прекрасной, — с воодушевлением заявила Эрмин. — Это любимое выражение Ханса, когда он говорит о тебе.

— Именно так — божественно прекрасна! И дом будет мне под стать — лилии, белые розы, шелковые гирлянды повсюду! Я купила фонарики, мы повесим их над крыльцом. И свечи, несколько десятков.

— Как бы вас не хватил удар, мадам, — заметила Мирей. — До свадьбы десять дней, а вы уже так волнуетесь!

— Не будь брюзгой, Мирей, — сказала на это Лора. — Завтра — первая примерка. Эрмин, если пойдешь гулять с Мукки, зайди к Бетти. Портниха приедет после полудня. Ханс, Ханс!

Пианист вошел в кухню. На нем был элегантный льняной костюм-тройка бежевого цвета. За Цале по пятам шла Шарлотта с маленькой коробочкой в руке.

— Посмотрите, мсье Ханс сменил очки! — объявила девочка.

— А еще я очень устал, — уточнил тот. — Пойду наверх отдохну. Лора, дорогая, с таким ритмом жизни я не доживу до двенадцатого июня.

— Доживешь! У тебя нет выбора! — пошутила Лора.

Эрмин посмотрела на мать. Виду Лоры был цветущий. Платиновые локоны танцевали вокруг грациозной шеи, красивое лицо сияло воодушевлением. «Возможно, даже слишком», — подумалось молодой женщине. Почему-то у нее снова появилось стойкое подозрение, и не самое приятное, что Лора старается забыться в этом водовороте приготовлений и покупок. Как если бы это был для нее прекрасный способ не думать о самом браке…

«Но я ведь спрашивала у нее вчера и позавчера, когда мы оставались наедине, любит ли она Ханса по-настоящему. Мама засмеялась и сказала, что, конечно, любит», — думала Эрмин.

Однако времени на грустные размышления не осталось: раздался стук в дверь.

— О! Это наверняка привезли мои гардении в горшках, которые я заказала в Шамборе! — объявила Лора. — Не беспокойся, я открою!

Из любопытства Эрмин последовала за матерью. Гардении в горшках! Еще одно дорогостоящее чудачество Лоры. При виде этих цветов у всех Маруа и даже у мэра с учительницей глаза на лоб полезут…

— Я не слышала шума мотора, — заметила Лора, выходя в холл.

У Эрмин сжалось сердце. Это было необъяснимо, но в тот момент она испытала жуткий страх. Лора посмотрела на дочь с изумлением.

— Дорогая, ты побледнела!

— Ничего, мамочка. Открывай!

На пороге стоял высокий мужчина. Одет он был в серый костюм и белоснежную рубашку, на голове — кожаная шляпа. Глядя на его бледное лицо, ему никак невозможно было дать меньше пятидесяти, но темная с проседью борода и усы, подчеркивавшие и без того выразительные губы, очень ему шли. В карих глазах читались волнение и страх. Он молча сжимал в руках папку для бумаг.

«Кто это? — спросила себя Эрмин. — Я уже видела его, но где?»

Лора, словно окаменев, замерла на пороге. На посетителя она смотрела с глубочайшим изумлением. Каким чудом черты Жослина Шардена обрели физическую форму? И если этот человек заговорит, то будет ли его голос похож на глубокий низкий голос ее покойного супруга?

— Мсье, что вам нужно? — неуверенным тоном спросила Лора.

— Мама, что с тобой? — забеспокоилась Эрмин. — Кто это?

— Я твой отец, — ответил незнакомец. — Я — Жослин Шарден.

Глава 9

Боль встречи

Эрмин внимательно смотрела на мужчину, который назвал себя ее отцом. Она прекрасно слышала его слова. Только что тихим низким голосом он произнес: «Я — Жослин Шарден». Это было до такой степени невероятно, что молодая женщина обернулась к матери, словно ожидая немедленного опровержения. Они обе знали, что Жослин похоронен на берегу Перибонки, в десяти километрах от хижины Талы, матери Тошана.

Но Лора словно окаменела. В правой руке она все еще держала расшитый жемчугом беретик. Немая от удивления, она никак не могла прийти в себя. Случилось то, чего она подспудно ждала последние несколько месяцев: ее первый муж, живой и невредимый, явился в Валь-Жальбер. На дворе был ясный день, а не глубокая ночь, и посетитель ни капли не походил на привидение. Она ощущала его прерывистое дыхание, снова открывала для себя его черты, форму бровей и губ. Он устремил на нее взгляд золотисто-карих глаз, в котором читался лихорадочный призыв. Это правда был Жослин, вне всяких сомнений.

— Вы не мой отец, — вдруг заявила Эрмин. — Мама, я уже встречалась с этим человеком. Его зовут Эльзеар Ноле, он был пансионером санатория в Лак-Эдуаре. Я тебе о нем рассказывала. Что привело вас к нам, мсье?

Жослин бессильно развел руками. Со вчерашнего дня он буквально умирал от волнения и едва заставил себя постучать в дверь их дома вместо того, чтобы еще раз уйти ни с чем. Ему понадобилось собрать всю свою решительность, чтобы остаться на крыльце, над которым каменные колонны поддерживали значительных размеров навес.

— Я позаимствовал имя у своего деда, Эльзеара Ноле, но на самом деле я Жослин Шарден. Лора, ты ведь мне веришь? Знаю, мы не виделись семнадцать лет, но ты меня узнаешь?

Лора все так же не сводила с него глаз с расширившимися зрачками, смотрела, затаив дыхание. Значит, она не ошиблась! Эльзеар Ноле, больной туберкулезом, который сбежал из санатория в Лак-Эдуаре, действительно ее муж, Жослин. Мысли, одна безумнее другой, вертелись в голове, сопровождаемые ощущением нереальности происходящего. Она подумала о своей предстоящей свадьбе с Хансом, отдыхавшем в комнате на втором этаже. Ужасная ловушка захлопнулась за ней. И в первую минуту осознание этого подавило порыв радости. Она ощущала себя и преступницей, и жертвой.

— Но ты ведь умер, — наконец пробормотала Лора. — Ты пустил себе пулю в лоб, и волки до половины обглодали твое тело… Что произошло?

Она умолкла и сделала шаг назад. Взор ее помутился. На лбу Лоры выступили капельки пота, губы пересохли. Она смотрела и не верила собственным глазам. Вдруг ей показалось, что она проваливается в небытие. Побледнев как полотно, она оперлась о стену.

— Мама! — вскричала Эрмин, поддерживая ее. — Мамочка!

— Лора, не бойся, — сказал Жослин. — Посмотри на меня, я не сделаю тебе ничего плохого.

Шарден попытался представить ее без избытка косметики, с прической из намного более длинных волос, к тому же не таких светлых, и в менее дорогом платье. И тогда он узнал сияющие глаза своей жены, ее слегка замедленную манеру речи. Находясь всего в нескольких шагах от Лоры, он рассматривал на ее красивом лице мельчайшие следы, оставленные временем, — несколько морщин, складочки в уголках губ… Однако увиденное внушало ему уверенность.

— Жослин, — позвала вдруг Лора, словно приходя в себя после обморока, — ты здесь? Это ты, правда, ты?

На глазах у пораженной Эрмин ее мать бросилась посетителю на шею и прижалась к нему. Жослину показалось, что он слышит неровное биение ее сердца. Он обнял рыдающую Лору.

— Ты должен объяснить мне, — умоляла она. — Я должна знать! Господи!

Она много раз повторила «Господи!», не переставая плакать и вздыхать. Взволнованная, все еще скептически настроенная, Эрмин сдерживала слезы.

«Мой отец! Эльзеар Ноле на самом деле — мой отец! — думала она и не могла смириться. — Но ведь там, в Лак-Эдуаре, он знал, что я его дочь. И ничего мне не сказал… Почему? Я представляла его не таким…»

— Мы будем стоять на улице до вечера? — спросил Жослин. — Нам нужно о многом поговорить, всем вместе.

— Да, ты прав, будет лучше, если мы войдем в дом, — согласилась совершенно растерявшаяся Лора. — Нам будет удобно в маленьком кабинете. Эрмин, дорогая, принеси туда графин с водой, у меня во рту пересохло. Столько эмоций! Я сама не своя от волнения! И попроси, чтобы нас не беспокоили. Но ничего не объясняй.

Практические детали — это всегда успокаивало Лору. Она провела Жослина в маленькую комнату, совсем недавно заново обставленную. Не осмеливаясь поднять на него глаза, она сказала:

— Я хочу провести сюда телефон. Мне нужно заниматься делами: в Монреале у меня два завода. Рентабельность неуклонно падает, но это понятно, в стране кризис. Я решила, что буду работать по два часа каждое утро. Еще я заказала полки и шкаф с двенадцатью ящиками. Здесь не так удобно, как в гостиной, но зато нас никто не потревожит.

Взволнованный присутствием своей супруги, он кивнул, стесняясь себя самого. Несколько минут назад она бросилась к нему в объятия. Он навсегда сохранит в памяти этот момент.

«Еще три месяца назад я считал Лору умершей! — подумал он. — И вот я снова почувствовал запах ее волос, ощутил, как ее округлые груди прижались к моей груди. Она не стала колебаться, она обняла меня, а я боялся, что она поведет себя отстраненно, враждебно… И ведь она знает, что я болен, потому что наша дочь видела меня в санатории. Может, она до сих пор меня любит?»

— Садись, Жослин. Вот в это кресло. Господи Иисусе, ты передо мной, живой! В глубине души я знала, что мы еще встретимся!

Она так дрожала, что слова выговаривались с трудом. Ситуация казалась Лоре невероятной, нелепой. И все же это был не сон.

— Нужно, чтобы ты все мне объяснил! — повторяла она.

В это время Эрмин неслышными шагами направлялась к кухне. Она пыталась думать, понять, но напрасно. Приходилось смириться с очевидностью: Лора узнала Жослина, этот человек — ее отец, и сомнений в этом нет. Но она не испытывала ни радости, ни облегчения.

«Сначала он выдавал себя за другого, что не очень-то честно. Потом, если он не умер, то почему не пытался нас искать, маму и меня?» — спрашивала она себя.

Мирей, занятая взбиванием сливок, рассеянно глянула в ее сторону.

— Ну что, эти знаменитые гардении приехали? Если посыльный еще в доме, предложи ему стакан лимонада.

— Нет, это не гардении, — ответила молодая женщина. — К маме пришел посетитель.

— И кто же это? — поинтересовалась Мирей.

Вместо ответа Эрмин налила в графин воды и взяла три стакана.

— Шарлотта, сможешь присмотреть за Мукки часик? — спросила она. — Поступай как хочешь. Можешь покатать его в коляске или уложить спать. Мне нужно вернуться к маме.

— Конечно, Мимин, — пообещала девочка.

— Скажешь ты мне, наконец, кто пришел? И что случилось? — забеспокоилась Мирей. — Ты белая как простыня, Эрмин! Уж не привидение ли тебе повстречалось в коридоре?

— Не совсем, — попыталась пошутить Эрмин, но в тоне ее слышалась ирония.

Ей не терпелось вновь оказаться лицом к лицу со своим отцом — из элементарного любопытства. Слишком много лет прошло, для нее это был всего лишь незнакомец, да еще и лжец в придачу.

«Когда я была маленькой, я его ждала, я мечтала его увидеть! Я молилась об этом, он мне снился. Узнав, что он умер, я его простила, но и это оказалось ложью. Ему не было дела до нас с мамой».

— Дорогая, входи скорее и садись! — воскликнула при виде дочери взволнованная Лора. — Жослин только что сказал ужасную вещь! До твоего визита в санаторий он считал меня умершей. Это трагическое недоразумение. И всё из-за рассказа Анри Дельбо. Некоторые моменты он истолковал неправильно. Ты поймешь. Так вот, твой отец, скажем так, хотел меня убить, чтобы помешать мне умереть от голода, но не смог выстрелить. Он убежал из хижины. Побродив по лесу несколько дней, он вернулся и, обнаружив могилу, решил, что Анри похоронил в ней меня. Удрученный, он ушел. А потом уехал искать работу в Соединенные Штаты, верно, Жослин?

— Да, именно так все и было, — подтвердил тот.

— Только представь себе, Эрмин! — снова заговорила Дора. — Твой отец узнал, что я жива, из твоего разговора с маленьким Жорелем. Но уже накануне он понял, что ты — его дочь. Удивительное совпадение! Если бы ты не решила отправиться в Квебек, если бы не случилось аварии, мы бы не встретились сегодня! Мне тоже надо кое в чем тебе признаться. Когда в газете я увидела фотографию и ты показала мне Эльзеара Ноле, я была поражена тем, как похож этот человек на твоего отца. Я поехала в Лак-Эдуар, в санаторий, встретилась с сестрой Викторианной. Но Эльзеара Ноле там не было! Директор сказал, что этот пациент ушел, никого не предупредив. Я убедила себя, что произошло совпадение, хотя это показалось мне странным.

Эрмин смотрела на мать. Лора была очень взволнована, более того, пребывала в состоянии экзальтации, отчего казалась сама на себя не похожей. Это еще больше возмутило молодую женщину.

— Ты могла бы сказать мне, мама! — воскликнула она. — Если у тебя были сомнения в том, что первый твой муж умер, зачем выходить замуж за бедного Ханса? А вы, мсье, зачем разыграли передо мной комедию?

Эрмин охватил приступ гнева. Под тяжелым взглядом ее голубых глаз, полным невысказанных упреков, Шарден потерял самообладание.

— Я не играл комедию! — попытался он возразить. — Я был поражен, просто не осмелился поговорить с тобой. Я оставил тебя малышкой и вдруг увидел перед собой красивую молодую женщину, которая пела, как ангел, да еще у нее самой был ребенок. Я почувствовал себя презреннейшим из презренных, и вдобавок старым и больным. Можешь ли ты понять мой стыд и мою боль? Объявить, что я — твой отец, перед всеми, кто был в той столовой? Об этом не могло быть и речи. Ты имеешь право меня ненавидеть, презирать. Господи, все это так непросто! Но я хочу, чтобы ты знала, Эрмин, и ты тоже, Лора, что я пришел не для того, чтобы огорчать вас. Вы научились жить без меня, и давно. Вот только я не мог допустить, чтобы моя законная жена повторно вышла замуж, еще не став вдовой.

— И это единственная причина твоего прихода? — удивилась Лора. Лицо ее окаменело. — Ты не хотел поскорее увидеть меня, познакомиться с дочерью? Жослин, нам так много надо сказать друг другу! Ты должен знать обо мне всю правду. Много лет у меня была амнезия. В Монреале я вышла замуж за человека гораздо старше меня, Фрэнка Шарлебуа. Когда он умер, я унаследовала его состояние. Судьба жестока — незадолго до этого ко мне вернулась память. Это было три года назад. Используя свои деньги, я перевернула небо и землю, чтобы разыскать вас — тебя и наше обожаемое дитя. Сведения об Эрмин я нашла без труда благодаря монахиням из Шикутими, но ты! Ты словно исчез с лица земли! Ты не забрал свой вклад из банка в Труа-Ривьер, никто тебя не видел. В полиции на тебя досье не нашлось. Что до твоих родственников, то они даже не соблаговолили ответить на мои письма!

— Зато ответили на мои! — вмешалась Эрмин. — Я написала своим бабушке и дедушке в надежде, что они захотят со мной познакомиться, но они наотрез отказались. Они отвернулись от меня, хотя я ни в чем перед ними не провинилась. И мне было очень больно…

— От себя добавлю, Жослин, что твоя сестра, недолго думая, в письме рассказала Эрмин о моем ужасном прошлом. Так что теперь она знает все, и обо мне, и о тебе. Из-за этого письма чуть не случилась трагедия…

Лора опустила голову. Позже она расскажет своему вновь обретенному супругу о событиях, последовавших за получением письма от семьи Шарден.

«Эрмин решила умереть, сбросившись вниз с вершины водопада, но упала я, а не она. И Ханс спас мне жизнь. Бедный Ханс! Что будет с ним, когда он узнает?»

Жослин был удивлен услышанным. И искренне взволнован.

— Мне очень жаль! — воскликнул он. — Моя мать поступила дурно, из-за ее жестокосердия и ограниченности мы потеряли столько времени! Но больше всех страдала ты, Эрмин! Доченька, прости! Выслушай меня. И ты тоже, Лора, а потом поступайте как знаете. Я хочу все объяснить и сознаю всю тяжесть моих ошибок. Потом мы вместе решим, что делать. Если ты и вправду хочешь выйти замуж, Лора, нужно будет развестись. Ты же, Эрмин, сможешь презирать меня.

И Жослин стал рассказывать, Бессознательно надеясь смягчить сердце дочери, он начал с вечера, когда оставил ее на пороге монастырской школы.

— Это был самый тяжелый момент в моей жизни, — сказал он со слезами на глазах. — Ты была укутана в теплые меха и выглядела хорошенькой, несмотря на жар, изнурявший твое тело. Я все время целовал тебя, любовался тобой. Ты была моим самым дорогим сокровищем, и я любил тебя всей душой! Как ты лепетала! Я укачивал тебя, ласкал, давал тысячу обещаний, которые в будущем не выполнил, — вернуться и забрать тебя, если смогу, писать тебе письма. Сердце мое разрывалось от тоски. Лора была больна, ты тоже. Я надеялся, что монахини тебя спасут. Ты должна мне верить, Эрмин, я отдал тебя на попечение монахинь только потому, что твердо верил: это наилучшее решение. И, возможно, единственный способ спасти тебе жизнь. Но я ошибался с самого начала. Мне не нужно было бежать из Труа-Ривьер, увлекая твою мать и тебя за собой в безлюдные дикие места. Моя бедная Лора, ты никогда не жаловалась, хотя тебе пришлось мерзнуть ночами, выносить метели и голод, и, что еще хуже — припадки гнева бродячего пса, которым я тогда был.

Слушая отца, Эрмин рассматривала его лицо. У Жослина был низкий звучный голос, сейчас вибрировавший от волнения. Враждебность, в которой молодая женщина закрылась, как в панцире, понемногу таяла по мере того, как мужчина вел свой трогательный рассказ. С каждой минутой это лицо становилось ей роднее, в то время как его золотисто-карие глаза старались поймать ее взгляд и прочесть в нем прощение.

— Я дорого заплатил за мои ошибки, — продолжал он. — Самая большая из них, Лора, это то, что я считал себя убийцей. Я не мог дождаться, когда наконец скажу тебе это. Я не убил того человека, Банистера Дежардена. Десять лет назад я случайно встретил его на улице в Труа-Ривьер. Я был там проездом и на следующий день собирался уехать. Тогда он отделался несколькими швами на голове. Мы оставили его на мостовой, да, но он был не мертв, а всего лишь потерял сознание. Помнишь, как я запаниковал? Я словно с ума сошел, представляя себя в тюрьме до конца моих дней, в то время как вы с Эрмин окажетесь без моей поддержки! Как я сожалел о своей трусости! Мне следовало пойти в полицию, объяснить, что произошло, и ничего страшного бы не случилось. Наша жизнь пошла прахом из-за этого случая, из-за моего страха, что меня признают преступником. А ведь мы могли бы жить счастливо, в мире и покое. И вместе воспитывать нашу дочь. Ужас! Столько прекрасных лет потеряно безвозвратно!

Жослин неловко утер слезы, струящиеся по щекам. Лора тоже плакала. Для нее это оказалось слишком.

— Ты был невиновен? — сказала она. — Господи, это не просто ужас, это катастрофа! Она разлучила нас, а наше единственное дитя выросло, не зная своих родителей!

Эрмин растроганно смотрела на них. Она осознала масштаб их семейной трагедии.

«Мои родители! — думала молодая женщина. — Впервые я говорю эти слова, когда они оба рядом со мной…»

И она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я думаю, вам не помешает подкрепиться, — более доброжелательным тоном сказала Эрмин. — Пойду принесу джина и печенья.

— Спасибо, дорогая, — отозвалась Лора слабым голосом. — Я совсем без сил.

Молодая женщина вошла в кухню. Неутомимая Мирей как раз чистила картошку.

— От меня что-то скрывают? С каких это пор мадам принимает в кабинете, а не в гостиной?

Она говорила шутливым тоном, но в нем слышались нотки волнения:

— Если это судебный исполнитель или нотариус, лучше, если вы мне скажете! Мадам разорилась? Меня увольняют?

— У тебя нет повода волноваться, Мирей, — ответила Эрмин. — Ты скоро узнаешь, кто пришел. Это очень близкий родственник.

— Близкий родственник, — пробормотала та себе под нос. — Рассказывай какие хочешь глупости, моя девочка, но я-то не дурочка! Происходит что-то нехорошее, вот что я думаю!

Эрмин решила, что Мирей, верная своей привычке, должно быть, подслушивала у двери.

— Ну ладно, — уступила молодая женщина. — Только не говори ничего Шарлотте и Хансу. Мой отец жив! Жослин Шарден жив! Похоже, он узнал, что мама собирается замуж, и решил приехать.

— Господи Иисусе! — воскликнула домоправительница. — Но, глядя на тебя, я бы не сказала, что ты рада!

— Года два назад я украсила цветами его могилу. Я молилась за него, а он в это время жил где-то… Мирей, мне нужен кофе, джин и что-нибудь перекусить.

— Не нравятся мне твои мысли! Эрмин, у тебя теперь есть мать и отец — чем не повод для улыбок?

— Слишком поздно, — отрезала молодая женщина. — Лучше бы он приехал, когда я жила без родителей в монастырской школе. В канун Рождества я часами смотрела на улицу Сен-Жорж и верила, что вот-вот появится упряжка, которой будет править он, мой отец. Но она так никогда и не появилась. Я зла на него, Мирей, это сильнее меня. Но если бы даже я и хотела обрадоваться, это невозможно — он болен туберкулезом.

В нескольких фразах она рассказала домоправительнице, как познакомилась с неким Эльзеаром Ноле, который, по мнению докторов, был обречен на скорую смерть. Этот человек оказался Жослином Шарденом.

— Он не мог за это время выздороветь, — добавила она. — Думаю, он пришел, чтобы попрощаться. И я не хочу привязываться к нему, если скоро мне предстоит его потерять. Но маме снова придется страдать из-за него!

— Он — твой отец, и ты обязана его уважать, — отрезала Мирей.

— Но для меня он чужой! — возразила Эрмин и расплакалась.

Домоправительница встала, вытирая руки о фартук. В порыве искреннего сочувствия она притянула Эрмин к себе.

— Моя крошка, ты совсем извелась. Я вижу, как тебе плохо. Но надо быть сильной, волнения только начинаются, помяни мое слово! Свадьбы не будет, мсье Ханс упадет с небес на землю. А тебе нужно беречь себя. Думай о хорошем: скоро приедет Тошан, на Рождество у тебя родится чудесный малыш…

— Тошан! — повторила Эрмин. — Но ведь он привезет Талу! Мы пригласили мою свекровь на свадьбу! Это же катастрофа!

И молодая женщина еще крепче прижалась к Мирей. Доброе отношение и неизменная искренность той действовали на нее успокаивающе.

В кабинете Жослин, пользуясь отсутствием дочери, затронул деликатный момент их с Лорой раздельного существования:

— Я не хочу ничего скрывать от тебя, Лора, ты моя жена перед Богом. Я считал себя вдовцом и имел связи с другими женщинами. Их было немного. Но об одной, ее звали Алин — мир ее душе! — я должен упомянуть. Это была хозяйка пансиона, в котором я жил, когда работал на лесопилке, недалеко от Ла-Тюка. Она была вдовой и сдавала комнаты, чтобы хоть как-то заработать. Мы скрывали наши отношения: ни я, ни она не хотели вступать в брак. Алин часто кашляла. Она была больна туберкулезом, и от нее я заразился. Ты уже знаешь, что я болен, иначе не жил бы в санатории.

— Я не могу ни в чем тебя упрекнуть, Жослин. Я сама, когда у меня была амнезия, вышла замуж за Фрэнка Шарлебуа. И сейчас тоже готовилась к свадьбе.

— Ты любишь этого человека? — спросил он едва слышно.

Лора не знала, что ответить. Ей не хотелось причинять боль Жослину, и в то же время она пыталась разобраться, что именно чувствует к Хансу.

— Он стал для меня нежным, приятным и терпеливым спутником, — призналась она. — Когда Эрмин уехала, я чувствовала себя очень одинокой, мне нужно было общество. По правде говоря, она не уехала, а убежала, ты ведь не знаешь всей этой истории. Жозеф Маруа, который в то время был законным опекуном Эрмин, запретил ей выходить замуж за Тошана, вернее, за Клемана Дельбо.

— Что ж, я его понимаю, — сказал Жослин. — Признаюсь, узнав о замужестве дочери, я удивился. Но почему ты согласилась на этот неравный союз? Эрмин получила образование, она могла бы стать учительницей. И это кроме того, что у нее талант к пению! Наша дочь заслуживала лучшего!

— Жослин, я запрещаю тебе говорить так! Ты осуждаешь своего зятя, хотя почти не знаком с ним! Ты можешь сказать, что он перебивается с работы на работу, что он метис, и я соглашусь. Но человек он достойный.

Лора знала, что несколько месяцев назад ни за что не сказала бы такого. Сейчас же, стремясь быть справедливой, она сочла своей обязанностью защищать Тошана.

— Как бы то ни было, теперь он член нашей семьи, и я не советую тебе критиковать его в присутствии Эрмин, она непременно покажет свои коготки!

— Я не стану его критиковать. Она и так смотрит на меня как на постороннего, — с горечью отозвался он.

В эту же секунду молодая женщина постучала в дверь. Лора сразу заметила, что дочь плакала.

— Дорогая, иди ко мне! Что вкусненького ты нам приготовила?

— Это не я, а Мирей, — сухо ответила Эрмин.

— Жослин, теперь, когда наша дочь здесь, я хочу, чтобы ты сказал, кто похоронен на твоем месте, там, на севере. Ты думал, что это я, я же была уверена, что ты. Кто же тот несчастный или несчастная, что покоится в той могиле?

— Хм! Я понятия об этом не имею, — тихо ответил он. — Те края оказались не такими уж пустынными. Возможно, там свел счеты с врагом кто-то из золотоискателей. Анри решил, что это я пустил себе пулю в лоб, потому что нашел труп недалеко от хижины. Тело невозможно было опознать: у него не было лица, да и волки съели почти половину.

Это была ложь, однако он покорился желанию Талы оставить в тайне личность умершего. Заинтригованная, Эрмин спросила:

— Откуда вы это знаете? Кто вам сказал?

Пойманный врасплох, Жослин развел руками.

— Уезжая из санатория, я задавался сотней вопросов, — сказал он, вставая. — В Робервале я остановился в одном пансионе и случайно встретился в городе с некой Мелани Дунэ, которая когда-то жила в Валь-Жальбере. Она мне все это и рассказала. Люди любят делиться слухами… Поставь себя на мое место, Эрмин. Я хотел знать. Я увидел тебя и узнал, что моя жена жива. Моя Лора, которую я так долго оплакивал! Я чувствую, что ты не доверяешь мне, думаешь только о том, чтобы я поскорее ушел, но я здесь, чтобы все тайное стало явным. Можешь ли ты представить, каким кошмаром стала для меня жизнь? Я чуть было не убил женщину, которую обожал, чтобы не видеть, как она умирает, не видеть, что она потеряла разум! Сколько раз я порывался убить себя, когда узнал, что любовь всей моей жизни лежит под грудой камней и грубо сколоченным из досок крестом, не получив святого причастия!

Жослин был на голову выше Эрмин. Он слегка наклонился, во взгляде его читалось страстное желание оправдаться.

— И знаешь ли ты, почему я не повесился на первом же дереве? Скажи, ты это знаешь?

— Нет, — выдохнула молодая женщина, находящаяся под впечатлением этого порыва.

— Из-за тебя, моей дочери! Я еще надеялся, что однажды встречу тебя и расскажу трагическую историю твоих родителей. Эта мечта была единственным, что осталось у меня в жизни. Я старался держаться подальше от Роберваля, Шикутими и уж тем более от Валь-Жальбера, и слишком стыдился себя, чтобы пытаться что-то узнать о тебе. Я верил, что монахини позаботятся о тебе. Как горячо я молился! В глубине сердца я был уверен, что ты, по крайней мере, жива и получаешь образование. Сегодня я наконец тебя вижу, могу к тебе прикоснуться, просто протянув руку, но я понял, что ты меня ненавидишь. Господи, как же здесь душно!

Эрмин заметила, что лоб отца покрыт мельчайшими капельками пота. Лора широко распахнула защищенное москитной сеткой окно, до тех пор лишь слегка приоткрытое.

— Жослин, успокойся! — взмолилась Лора растроганно. — Нам было бы удобнее в гостиной, но я решила, что будет лучше, если никто не станет нам мешать.

Она вынула из кармана носовой платок, смочила его водой и вытерла мужу лоб и виски. Это был жест, показавший сострадание и нежность, как если бы не прошло много лет, как если бы они всегда были вместе здесь, в этом доме. Жослин снова сел в кресло. Он дышал с трудом.

— Мне жаль, что вы так думаете, — быстро сказала Эрмин. — Я не испытываю к вам ненависти, но вы приехали без предупреждения, даже не сочли нужным нам написать. Если бы мы получили письмо, то эта встреча не стала бы для нас с мамой таким шоком. Мы бы к ней приготовились. Откуда у вас наш адрес?

— Мне дала его сестра Викторианна, там, в санатории, — ответил Жослин. — Она понятия не имеет, кто я на самом деле. Я же, как только узнал, где вы живете, сразу отправился в путь. Ничто не могло помешать мне, я был одержим мечтой увидеться с вами.

— Господи, ты уже приходил в Валь-Жальбер! — вскричала Лора. — Значит, снегоступы у крыльца — твои? Признайся, прошу тебя! И ты стоял там, под окнами, когда я объявила день нашего с Хансом бракосочетания!

— Так и было, — согласился он. — Я стоял на улице, в холодной темноте, и смотрел на радостную компанию, собравшуюся в твоей гостиной. Яркий свет, красивые шторы и мебель; все эти незнакомые люди! И ты, Лора, так сильно изменилась… Просто дама из модного журнала в крепких объятиях другого мужчины! Эрмин и Тошан переговаривались на ушко. Господи, мне показалось, что теперь-то я точно умираю, что я всего лишь привидение, проклятая душа, человек, который не имеет права на радости жизни. Не будет больше для Жослина Шардена ни светлых комнат, ни смеха, ни ласки! Ничего не будет! Я сказал себе, что попросту не имею права разбивать ваше счастье, что должен исчезнуть. И я убежал, в очередной раз убежал. Вся моя жизнь — бесконечное бегство…

— Но ведь это было в марте! — вмешалась Эрмин. — Почему вы до сих пор не предприняли ничего, чтобы помешать маме выйти замуж?

— Я знал, что обречен. Лора считала себя вдовой, это я понял со слов Мелани Дунэ. Я же готовился к смерти, поэтому мог предоставить свободу женщине, которую так любил.

— Которую так любил? — повторила задетая за живое Лора. — Скажи лучше сразу, что больше меня не любишь! И почему ты говоришь в прошедшем времени? Ты больше не обречен, ты не умрешь?

— Похоже, что так, — ответил Жослин. — Я консультировался с доктором в Шикутими. У меня ремиссия.

— И каким же чудом? — спросила взвинченная до предела Лора.

Он только загадочно улыбнулся в ответ. Тала взяла с него обещание, что он никогда никому не расскажет об их короткой связи и ее роли в исцелении. Индианка не разбиралась в медицине, но считала, что человеческий дух временами оказывается сильнее тела. По ее словам, воля к жизни и радость бытия вполне заменяют прописанные докторами лекарства.

— Так решил Господь! — сказал он. — Возможно, это знак, которым он уберег меня от совершения очередной ошибки. Я исповедовался в церкви Сен-Жан-де-Бребеф в Робервале. И священник взял с меня обещание объявить о себе до твоей свадьбы. В противном случае по моей вине ты впала бы в смертный грех. Двоемужество у католиков не приветствуется.

В словах Жослина прозвучала легкая ирония. Это не слишком понравилось Лоре, которая знала его в те времена, когда он был очень набожен и больше всего боялся Божьего гнева, как на земле, так и в загробной жизни. Она хотела задать ему вопрос, когда в маленький кабинет без стука вошел Ханс. На лице его читалось любопытство.

— Вот уже час, как я слышу гул голосов! — воскликнул он. — А Шарлотта поет двадцатую колыбельную. В таких условиях невозможно уснуть! Мсье? Разрешите представиться: Ханс Цале, будущий супруг хозяйки дома.

Эрмин затаила дыхание. До этой секунды она пребывала в раздумьях, испытывая противоречивые чувства, вынуждавшие ее молчать. Неожиданное появление пианиста вывело ее из этого состояния. Она успела подумать, что отец обладает особым магнетизмом: с тех пор как он вошел в дом и заговорил своим низким звучным голосом, молодая женщина была словно околдована.

— Мсье, с кем имею честь? — добавил Ханс.

— Жослин Шарден, супруг Лоры в настоящее время и навсегда!

Смысл этих слов не сразу дошел до ошеломленного Ханса. Он внимательнее присмотрелся к человеку, который произнес их весьма энергичным тоном.

— Но это полнейшая бессмыслица! — возмутился он. — Лора, дорогая, не позволяй этому типу обмануть себя! Ты всегда говорила, что твой первый муж умер, и хотела поехать к его могиле этим летом. Перед нами самозванец!

— Я могу доказать правдивость своих слов, — заявил Жослин. — В этой папке — мой паспорт, свидетельство о браке и свидетельство о рождении нашей дочери Эрмин. Я вас понимаю, мое присутствие вам не по нраву. Но раз я жив, то обязан помешать вашему бракосочетанию.

Ханс побелел как полотно. Лора, понимая, каково это слышать, потянулась к нему. Глаза Ханса за стеклами очков расширились, и он отшатнулся.

— Мне очень жаль! — вздохнула Лора. — Но это правда, Жослин Шарден — мой первый муж. Я его узнала. Это долгая история, очень запутанная.

— Хотел бы я ее услышать, эту историю! — сердито отозвался пианист. — Мне казалось, что я тоже имею к этому отношение! Ты должна была меня позвать. И вы, мсье Шарден, вы решили появиться в последний момент, чтобы разрушить наше с Лорой счастье? Я не знаю, каким чудом вы остались живы, но решение напрашивается простое — развод! Правда, Лора? Ты ведь попросишь развод? Венчания в церкви не будет, но я без него обойдусь, тем более что мы уже…

Намек был прозрачным. Жослин получил подтверждение своих опасений: его жена и Ханс не стали дожидаться благословения священника, чтобы лечь в одну постель. Эрмин, которая об этом тоже догадывалась, была шокирована, но скорее отсутствием деликатности со стороны Ханса. Он поставил Лору в весьма неловкое положение.

— Замолчи, Ханс! — воскликнула последняя. — Я и так сама не своя от волнения! Никто не виноват в том, что случилось. Но теперь ясно, что мы не сможем пожениться.

Цале смотрел на Жослина со все возрастающей ненавистью. Эрмин и Лора никогда не видели его таким, ведь Ханс всегда был покладистым и терпеливым.

— Мсье Шарден, — начал он, тыча в Жослина указательным пальцем, — предупреждаю, так легко я не сдамся! Я люблю Лору и не уступлю вам свое место. Вы слишком торопитесь! Приезжаете, чтобы разрушить все наши планы! Лора, скажи ему, чтобы катился к черту!

— Ханс, не надо так, — дрожащим голосом попросила Эрмин. — Ты потерял голову. Подумай о маме. Посмотри, она плачет!

И это была правда. Лора рыдала, в смятении заламывая руки. Жослин сделал шаг вперед и посмотрел сопернику в глаза.

— Если моя супруга попросит, чтобы я ушел, я уйду! — заявил он. — Но я не собираюсь исполнять приказы каждого желторотика!

— Останься, Жослин! — воскликнула Лора. — Нам нужно найти общий язык, объясниться!

— Теперь я понял! — выкрикнул Ханс. — Ты собираешься снова жить с человеком, который стал для тебя чужим? Ты разочаровываешь меня, Лора. Прости, но не твой ли первый муж пытался убить тебя в жалкой лачуге на берегу Перибонки? Однажды вечером ты рассказала мне об этом. Эти прекрасные вечера, когда мы вместе сидели возле камина, для тебя больше ничего не значат? Ты предпочитаешь остаться с этим убийцей? С тем, кто заставил тебя бросить дочь, которой не было и года? Браво! Я терпел твои нервные срывы со слезами, твои таинственные горести, твои капризы, а теперь ты вышвыриваешь меня!

— Нет, Ханс, нет! — возразила Лора. — Я и не думала прогонять тебя!

— Этому парню нужны только твои деньги, — вмешался в разговор Жослин. — Он тебя не любит.

— Я не разрешаю вам судить о моих чувствах, — ответил Ханс, не помня себя от гнева.

Эрмин подошла к матери, которая рыдала, уязвленная словами пианиста. Отголоски ссоры привлекли Мирей. Дверь кабинета осталась приоткрытой, и домоправительница наблюдала за происходящим из коридора, не решаясь войти.

— А вы, Шарден, вы любите свою жену? — агрессивным тоном спросил Ханс. — Если да, то почему вы не искали с ней встречи все эти годы? Да вам должно быть стыдно даже подойти к ней!

До этого момента Жослин сдерживался, чтобы не спровоцировать скандал. Однако видеть так близко разгневанное лицо Ханса Цале, слышать его презрительные слова — это оказалось выше его сил. Еще одной ошибкой было представить его в постели Лоры: ревность проснулась в нем и затмила все остальные чувства.

— Закройте рот, мерзавец! — крикнул он, угрожающе поднимая руку. — Или я…

— Ну же, ударьте меня! — отозвался Ханс. — Давайте выйдем! Вы слышите, Шарден, если хотите драться, я к вашим услугам!

Пианист сделал шаг назад, натолкнувшись на Мирей. Он принял боевую стойку, держа сжатые кулаки перед грудью, как боксер. С удивительной скоростью он открыл входную дверь и поманил Жослина с крыльца. Последний бросился за соперником, не вняв мольбам Лоры.

Ханс спустился по ступенькам и крепко уперся ногами в землю.

— Я вас жду! — выкрикивал он. — Я не откажусь от той, кого люблю! Я вижу, что вы считаете меня ничтожеством, эдаким фатом! Но я вас не боюсь, можете мне поверить!

Вне себя от злости, Жослин в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние и толкнул соперника обеими руками. По правде говоря, ему не хотелось устраивать спектакль перед Лорой и Эрмин. Цале схватил его за воротник рубашки и ударил, вложив в это движение весь свой гнев.

— За кого меня здесь принимают? Сначала дочь отшвыривает меня, как грязный носовой платок, потом мать! А что будет дальше?

Жослин не понял сказанного, но, будучи от природы вспыльчивым, не хотел сейчас ни о чем размышлять. Подбородок ныл от полученного удара. Он отстранился, чтобы эффективнее направить ответный.

— Нет! Прекратите! — взмолилась Эрмин, подбежав к ним. — Не деритесь! Папа, прошу тебя! Не делай ему больно!

Это «папа» согрело сердце Жослина, словно луч солнца. Руки его опустились сами собой. Он всегда вздрагивал, слыша это слово. Но никогда оно не было адресовано ему. Куда бы он ни отправился, где бы ни жил, эти два слога всегда ранили его, слышал ли он их из детских уст в общественном парке, на улице или на пороге магазина. Но это был не сон: Эрмин назвала его папой, сказала ему «ты»…

Молодая женщина тоже удивилась собственным словам. Это был настоящий крик души. Затаив дыхание, она прислушивалась к нежности, заполнявшей все ее существо. Когда-то ей так хотелось произнести это детское слово… С легкой улыбкой на устах она повторила:

— Папа, прошу тебя. И тебя тоже, Ханс. Не деритесь, не надо.

Жослин посмотрел на дочь. Она дрожала от волнения. Внезапно молодая женщина скривилась от боли и согнулась пополам.

— Господи, дорогая, что с тобой? — крикнула Лора, которая держалась чуть поодаль. — Быстрее, помогите мне, ее нужно усадить! Она ждет ребенка!

Огорченный, пианист так и остался стоять, опустив руки. Он не получил ни одного удара и тем не менее чувствовал, что проиграл поединок.

Мирей воспользовалась паузой, чтобы вмешаться:

— Не бойтесь, мадам! Ей просто надо прилечь!

Жослин обнял Эрмин за талию и деликатно помог подняться на крыльцо.

— Сюда, мсье! — указывала ему путь домоправительница. — В холл, потом через витражную дверь, теперь налево. Вы без труда найдете диван.

— Прости, малышка, но я не знал, что ты в положении, — извиняющимся тоном сказал на ушко дочери Жослин.

Лора убежала вслед за ними, даже не взглянув на Ханса. Она помогла Жослину устроить Эрмин поудобнее и нежно погладила дочь по лбу и волосам.

— Моя дорогая крошка! Твои родители приносят тебе только горе и проблемы, — сказала она.

— Мне вдруг стало очень больно, — призналась молодая женщина. — Мама, мне страшно! Я не хочу потерять ребенка! Может, я как Бетти, которой с трудом удавалось сохранять беременности?

— И все же у Бетти четверо прекрасных деток, — сказала Мирей, которая принесла какой-то флакон.

Она капнула пахучую жидкость на кусочек сахара и подала его Эрмин.

— Это мелиссовая вода, тебе станет легче. И в будущем нельзя так волноваться, — добавила домоправительница. — Счастье, что Шарлотта увезла Мукки на прогулку, вы бы напугали девочку. Эти мсье могли бы объясниться где-нибудь в другом месте, не перед домом!

— Мирей, не вмешивайся не в свое дело! — отрезала Лора. — И оставь нас одних! Нам не нужна твоя критика!

— Хорошо, мадам. Простите, мадам.

Жослин был поражен. Он растерянно смотрел, как уходит домоправительница.

«Лора сильно переменилась! — подумал он, внезапно испытав подспудный страх. — Она прекрасно играет роль богатой дамы. Когда мы были вместе, она ни с кем не заговорила бы в подобном тоне. А теперь так легко отдает распоряжения! Эта женщина, будучи старше, кланяется и исполняет!»

Это нравилось ему так же мало, как и богатое убранство комнаты, которую он окинул неодобрительным взглядом. Но тут Эрмин кашлянула, и все его мысли переключились на дочь.

— Тебе лучше? — обеспокоенно спросил он.

— Да, боль почти прекратилась, стоило только прилечь, — ответила она.

— Полежи еще немного, — посоветовала Лора.

Молодая женщина внимательно посмотрела на отца. Жослин ощутил неловкость и попытался улыбнуться.

— Я землю готов перевернуть, когда ты называешь меня «папа», — попытался он пошутить. — Если бы я знал о твоем состоянии, я бы не стал устраивать драку.

Эрмин подумала, что ей приятно слышать эти слова. Что-то подсказывало ей, что он не привык к семейным отношениям, к той доверительности, которая рождается из ежедневного общения. Жослин был одиночкой с тяжелым характером, и его попытки смягчить свою несколько грубоватую природу очень трогали.

Лора услышала шум на втором этаже. Он доносился из комнаты, которую во время своего пребывания в Валь-Жальбере занимал Ханс.

— Господи, он собирается уехать! Я должна с ним поговорить! — воскликнула она. — Жослин, позаботься о нашей дочери!

И она убежала, не дав ему времени ответить. Разрываясь между прошлым и настоящим, Лора не знала, что ждет ее в будущем. Не знала, как поступить.

И правда, пианист торопливо собирал свой чемодан.

— Ханс, прошу, выслушай меня! — взмолилась женщина. — Только что в кабинете ты сказал мне неприятные вещи, но я тебя прощаю, ты был взволнован. И для волнения была причина, я должна это признать. Жослин пришел к нам в дом, когда ты спал, и я не собиралась закрыть дверь у него перед носом. Я запаниковала и даже не подумала, что нужно тебя разбудить. Ничего еще не решено, нам надо все обсудить!

— Я не останусь в этом доме ни одной лишней минуты! — сказал он. — Без меня вам будет спокойнее беседовать. Лора, я не слепой и не глупец! Этот человек — твой муж, и у него есть на тебя права. Мне же остается только уйти. Знала бы ты, как на него смотрела! Так, словно готова последовать за ним на край света!

— Разве это моя вина? — возразила она. — Я узнала его сразу же, как если бы мы не расставались на многие годы. Думаю, это из-за моей амнезии. Несколько секунд — и мне показалось, что мы снова близкие люди. Может, тот отрезок времени, о котором у меня не осталось воспоминаний, не считается? Жослин жив, и это, конечно, все меняет. Но я все еще испытываю чувства к тебе, Ханс! Ты мне очень дорог, я не хочу, чтобы ты был несчастен!

Ханс смял шелковый шейный платок и швырнул его на пол. Лора увидела, что он сдерживает слезы.

— Спасибо тебе за это «все еще испытываю чувства к тебе!» — сухо проговорил он. — Завтра их станет меньше, послезавтра — не останется вовсе. А я жестоко страдаю, потому что я тебя уже потерял. Даже если бы ты страстно меня любила, хотя об этом речь никогда и не шла, ты все равно выбрала бы Жослина, потому что он твой муж, отец твоей дочери. Снова ты отдаешься на волю провидения, подчиняешься обстоятельствам!

— Ханс, куда ты пойдешь? — грустно спросила Лора. — Тебе нужны деньги?

— Я возвращаюсь в Роберваль, в мою квартиру. Она наполовину пуста, потому что я перевез сюда два чемодана и мои книги, но я доверяю тебе — ты мне их пришлешь. Что касается денег, то я и так стоил тебе немало.

Последние слова Лора восприняла как оскорбление. Униженная, она отступила на шаг.

— То, что ты только что сказал, омерзительно! — возмутилась она. — Скоро ты скажешь, что я оплачивала твои услуги. Как ты можешь?

— Я чувствую себя отвратительно, — сказал он. — Ты и твоя дочь… У вас камень вместо сердца, вот что я понял. Эрмин была рада опереться на меня, когда ей нужна была поддержка. И предпочла мне Тошана, стоило ему появиться после этой предполагаемой трагической гибели. Похоже, это у вас наследственное! Думаешь, я мало страдал? Я любил ее! Потом я решил, что нашел утешение в твоем обществе. Мы стали очень близки, и нам было трудно обходиться друг без друга. Будущий брак много для нас значил. Мы строили такие планы! И вот почти накануне свадьбы появляется твой первый муж, с тем чтобы занять свое законное место. Если бы ты оставила мне хоть малейший шанс! Но нет, ты этого не сделала! Я не считаюсь, я не настолько красив и мужественен!

Несмотря на свой гнев и разочарование, Лора никак не могла решиться выйти из комнаты. Она испытывала к Хансу глубочайшее сочувствие.

— Ты заблуждаешься, Ханс. Ты не прав, уверяю тебя, — со вздохом сказала она. — С тобой я была очень счастлива, мне было хорошо. Но я снова смиряюсь с судьбой. Если Жослин остался жив, если нашел меня, это знак. Мы должны окончить наши дни вместе и дать Эрмин то, чего у нее никогда не было, — семью. Мне очень жаль, поверь.

— Не говори ничего больше, Лора, я хочу уйти! Мне нужно предупредить сестру и мать, что свадьба отменяется. Они так обрадовались! Больше всего они боялись, что я умру холостяком. И оказались правы.

— Ты еще встретишь достойную молодую женщину, которая сумеет тебя полюбить! Ханс, прошу, верь в это, и умоляю, не вздумай делать глупости!

Пианист смерил Лору холодным взглядом и, усмехнувшись, взял свой чемодан.

— Ты думаешь, я могу убить себя из-за такой, как ты? Музыка утешит меня, она станет моей единственной возлюбленной. Прощай, Лора!

Он вышел, хлопнув дверью. Она же села на край кровати и разрыдалась.

До Эрмин и Жослина, остававшихся в гостиной, доносились отголоски разговора. Они оба молчали, стесняясь друг друга. По коридору прошел Ханс, не удостоив их словами прощания. Это заставило отца и дочь наконец заговорить.

— Я знал, что для Цале это будет нелегко, — сказал Жослин. — Мне он совершенно несимпатичен, и все же я ему сочувствую.

— Я тоже, — призналась Эрмин. — Ему снова не повезло. А ведь он очень внимательный и обходительный! Когда я пела в «Château Roberval», три года назад, Ханс аккомпанировал мне на фортепиано. Потом давал мне уроки пения. И он сказал правду: несколько недель мы с ним были помолвлены. Я была уверена, что Тошан, которого я любила всей душой, погиб при пожаре. Я так огорчилась, что серьезно заболела. Ханс вернул мне надежду. Он показал себя таким предупредительным и милым… Мне тоже его жаль. Должно быть, ужасно пережить такое. Но я никогда не думала, что он способен вести себя так вызывающе…

Сидевший рядом отец, не отрываясь, смотрел на нее. В день долгожданной встречи судьба Ханса волновала его меньше всего.

— Какая ты красивая, крошка! — восторженно заметил мужчина. — Я часто пытался представить, какой ты будешь, когда вырастешь. Я видел тебя похожей на Лору в молодости — с каштановыми волосами и светлыми глазами, но Господь одарил тебя щедрее: у тебя прекрасные белокурые локоны и глаза такие же ясно-голубые, как летнее небо.

— Спасибо, мне приятно, что вы находите меня симпатичной, — отозвалась молодая женщина.

— О нет! Только не обращайся ко мне так, словно я чужой! — взмолился Жослин.

Эрмин с улыбкой кивнула. Взгляд ее задержался на лице отца. Он показался ей более привлекательным, чем в то время, когда жил под именем Эльзеара Ноле.

— Вы можете снять шляпу… Я хотела сказать, ты можешь снять шляпу, мы ведь в доме, — сказала она.

— Может, все же не надо? Мужчины тоже иногда бывают склонны к кокетству… У меня приличные залысины, и я думал, что, увидев их, Лора будет разочарована. Если ты заметила, я придерживал одной рукой шляпу, когда толкнул этого беднягу Цале!

Это признание поразило Эрмин. Она вдруг осознала, через какое испытание проходят сейчас ее родители. Они встретились после очень долгой разлуки. Им предстояло рассказать друг другу о своей жизни, смириться с тем, что вновь обретенный супруг — уже не тот, что прежде.

— Уверена, мама не обратит на это внимания, — сказала она. — Она, конечно, собиралась за Ханса замуж, но с тех пор, что мы с ней вместе, она много рассказывала мне о тебе, папа. Я знаю, она искала тебя везде, когда к ней вернулась память. И перед тем, как принять решение повторно вступить в брак, мама долго колебалась, ей казалось, что она тебя предает.

— Спасибо, моя дорогая девочка, — сказал растроганный до глубины души Жослин. — Этими словами ты исцеляешь мои раны.

Эрмин инстинктивно взяла отца за руку. Он сжал ее пальчики — изящные и чуть холодные.

— У меня была мечта: держа тебя за руку, гулять по улицам Труа-Ривьер, — охрипшим голосом сказал он. — До этого трагического недоразумения, заставившего нас с Лорой скрываться, я был честным человеком и радовался супруге и ребенку, которого она мне подарила. Ты могла бы вырасти в этом городе. У меня были грандиозные планы! Я часто смотрел на тебя, спящую в колыбели, и обещал себе, что, когда ты подрастешь, мы будем вместе кататься на коньках, мечтал о том, как отведу тебя в школу. Еще я надеялся, что у тебя будут братья и сестры. Но все это так и не сбылось. Эрмин, прости меня! Я не сумел сыграть роль отца, который должен защищать свое дитя, беречь его…

— Папа, — перебила она его со слезами благодарности на глазах, — я тебя прощаю. Я показала себя жестокой и злопамятной, но это потому, что в детстве я много страдала. Многие годы я ждала вас с мамой. Жизнь непредсказуема… Когда я жила в семье Маруа, наших теперешних соседей, мне часто снился один и тот же сон: высокий мужчина в черной одежде, с бородой, правит собачьей упряжкой. И я просыпалась с уверенностью, что это был ты, мой отец.

Жослин любовался ею, ослепленный красотой ее лица и волос. Если бы спросили его мнения, он сказал бы, что Эрмин — воплощение ангельской красоты, не лишенное при этом чувственного шарма.

— Но кое-что хорошее я в жизни все-таки сделал, — заключил он. — Тебя, моя дорогая крошка! Если бы только можно было вернуться назад, все начать с нуля! Но нет, мне есть за что благодарить Провидение. Я уже получил великолепный подарок — наше знакомство, эти минуты, которые мы провели вместе. Знаешь, Эрмин, когда я жил в санатории, то все время думал о самоубийстве. Если все равно скоро умирать, то какая разница, днем позже или раньше? Я говорил себе, что болезнь забирает мои последние силы, что я никогда тебя больше не увижу. Это было невыносимо. И я подолгу молился. Господи, я за всю свою жизнь столько не молился! Я умолял небо послать мне исцеление или сотворить чудо, чтобы ты пришла ко мне. И Господь внял моим мольбам: доктора говорят, что у меня ремиссия, а ты теперь рядом со мной!

Эрмин какое-то время размышляла над услышанным, потом сказала:

— Я тоже в детстве молилась о том, чтобы увидеться с родителями. Наверное, я была слишком нетерпелива, поэтому скоро отчаялась. И вот сегодня моя мать и мой отец собрались под одной крышей. О, как бы я хотела, чтобы мы остались вместе!

И молодая женщина склонила голову на плечо Жослина. Они оба тихо плакали. Лора увидела их через дверной проем. Неожиданная картина вырвала из ее сердца острую иглу, которой стала эта полная треволнений встреча. Пока она оплакивала уход Ханса и его жестокость, ее мужу и дочери удалось исцелить кровоточащую рану многих лет забвения и разлуки.

Эрмин увидела ее сквозь ажурную занавеску.

— Мамочка, иди сюда! Прошу тебя!

Лора подошла. Она тоже жаждала утешения, нуждалась в нежности, только их нежности — Эрмин и Жослина.

— Подвиньтесь, и я присяду, — попросила она.

Жослин усадил ее слева от себя и поспешил обнять, очень ласково. Теперь одной рукой мужчина обнимал свою жену, а другой — свое дитя. Всей душой он мысленно благодарил красивую индианку, Талу, волчицу, которой был обязан этим благословенным моментом. Лора прижалась щекой к его плечу, Эрмин последовала примеру матери. Они утратили ощущение времени и пространства.

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, вернулись с небес на землю: Мирей вышла из кухни и проследовала по коридору. Она увидела, как к дому подходит Шарлотта. Девочка вернулась с прогулки и без помощи взрослого не смогла бы занести на крыльцо детскую коляску. Мукки пронзительно кричал, требуя свою овсяную кашу. В сарае залаяли собаки Тошана — должно быть, это юный Арман Маруа, который кормил их и выгуливал, подошел к собственноручно возведенной постройке, где теперь ютились животные.

— Папа, я хочу познакомить тебя с моим сыном — Жослином Мукки Дельбо!

— И показать твои сани! — с улыбкой добавила Лора. — Они здесь, под навесом. Прекрасные сани из темного дерева, которые ты купил для меня и которые обошлись тебе в круглую сумму. Помню, ты говорил: «Королевские сани для моей принцессы Лоры!» Тошан хорошо за ними ухаживает. Они совершенно целые. Спинку по-прежнему украшает узор из сосновых шишек и дубовых листьев и наши инициалы — «Л» и «Ж»!

Жослин не верил своим ушам. Он вскочил было с места, чтобы выбежать в коридор, но тут в гостиную вошла Шарлотта с ребенком на руках.

— Здравствуйте, мсье! — сказала она вежливо, всматриваясь в лицо незнакомца.

Вдруг она испуганно взглянула на Эрмин и добавила:

— Здравствуйте, мсье Эльзеар!

Молодая женщина подошла и взяла сына на руки, не забыв погладить девочку по щеке.

— Не беспокойся, дорогая! Ты, я вижу, узнала пациента санатория, но на самом деле это мой отец, муж мамы, Жослин Шарден.

— Ах! — сорвался возглас с губ изумленной девочки. — Здравствуйте, мсье Шарден!

Мирей нервно теребила свой фартук. Быстро, но уважительно она сказала:

— Мадам, прикажете подавать полдник? Я испекла оладьи. С вишнями и сметаной, которую привез молочник из Шамбора, это будет очень вкусно!

— Прекрасно, Мирей! Накрывай на стол, — согласилась Лора. — Прости, что нагрубила тебе, но я была так взволнована…

— Все забыто, — отозвалась домоправительница. — Я понимаю, вы были не в себе из-за всех этих хлопот!

Жослин спрятал улыбку. Мирей ему определенно нравилась. Равно как и Лора с Эрмин, он не знал, что готовит ему завтрашний день и где он будет спать сегодня ночью. Ситуация оставалась сложной. Однако ничто не мешало ему насладиться июньским солнцем, лепетом маленького Мукки и улыбками двух женщин, которых он обнимал.

— Ты голоден, Жослин? — ласково спросила Лора.

— Я изголодался по счастью! — ответил он. — Я так давно его не испытывал!

И супруга пообещала, что он еще познает его вкус, послав ему ясный взгляд, в котором снова читалось пылкое чувство.

Глава 10

Жослин Шарден

Валь-Жальбер, вечер того же дня

Мирей и Шарлотта были в кухне одни. Красноватые отблески огня танцевали на выставленных в ряд медных кастрюлях Сквозь открытое окно в комнату проникал посвежевший с приходом вечера воздух. Девочка сидела в задумчивости над тарелкой супа.

— Почему я ем здесь и так рано? — спросила она полушепотом.

Домоправительница в это время поджаривала на сковороде ломтики сала.

— Так решила мадам, мое дело подчиняться, — ворчливым тоном ответила она. — Здесь не я командую! Весь дом вверх дном, и всё из-за возвращения мсье Жослина. Скоро он станет здесь хозяином, я это сразу поняла, вид у него властный!

— Правда, странно — считаться умершим много лет, а потом воскреснуть, — сказала Шарлотта.

— Помолчи лучше! — буркнула Мирей. — Они на улице, гуляют. Доедай скорее и иди спать. Мадам, мсье Жослину и Эрмин нужно поговорить в спокойной обстановке. Они еще не скоро наговорятся, помяни мое слово! Когда я думаю об этом бедном мсье Хансе, у меня сердце кровью обливается. Он был сам не свой от ярости.

Мирей замолчала, хотя на языке вертелась еще добрая дюжина замечаний. Ей не хватало собеседника, способного поддержать разговор, ведь Шарлотта была еще слишком маленькой, чтобы слышать некоторые вещи.

— А как же свадьба? — спросила девочка.

— Какая свадьба, глупышка? Ее не будет. Мне-то жаловаться нечего — не придется готовить банкет…

У Шарлотты на глаза навернулись слезы. Ей очень нравилось красивое платье, которое на днях привозила на примерку портниха из Шамбора. Девочку одолевали мрачные мысли. Что, если мсье Жослин не захочет, чтобы она жила в доме Лоры, и отдаст ее обратно Бетти? Все начнется сначала: Жозеф Маруа заставит ее пасти корову, большую и страшную, и станет все время жаловаться, что она ест его хлеб. Конечно, с ней будет Эдмон, ее верный товарищ, но за Мукки она больше ухаживать не сможет.

— Да что с тобой такое? — спросила Мирей. — Почему сидишь надувшись?

— Я не хочу есть. Пойду-ка спать, — ответила девочка.

— Иди, лучше покушаешь утром.

Домоправительница горестно вздохнула. Шарлотта встала, прошла по коридору и бесшумно поднялась по лестнице. Проходя мимо комнаты Эрмин, она услышала тихую колыбельную. Девочка остро нуждалась в утешении, поэтому просунула голову в полуоткрытую дверь.

— Заходи, Лолотта, — нежно позвала молодая женщина, баюкая сына.

— Мимин, ты не на улице?

— Я поднялась десять минут назад, Мукки заснул. У тебя невеселое лицо…

Эрмин приобняла свою маленькую подопечную. Девочка закрыла глаза, она почти успокоилась. Пусть Эрмин называет ее Лолотта, лишь бы подольше оставаться с ней рядом…

— Я не понравилась твоему отцу? — спросила она тихо. — Теперь, когда он вернулся, мне всегда придется ужинать в кухне?

— Как такое пришло тебе в голову? Он тебя совсем не знает, и ситуация очень непростая. Им с мамой нужно объясниться, на это может уйти много часов, а то и дней. Сегодня вечером мы втроем поужинаем в столовой. Тебе с нами было бы неловко.

— Мимин, я не хочу возвращаться к Бетти, — осмелилась признаться Шарлотта. — Она добрая, но Жозеф…

— О нет! Неужели ты подумала, что мы прогоним тебя? — воскликнула раздосадованная Эрмин. — Никогда этого не будет. Дорогая! Ты — моя маленькая сестричка, и я хочу, чтобы ты как можно дольше оставалась со мной!

Вместо ответа девочка бросилась ей на шею. Растрогавшись, Эрмин поцеловала ее в лоб.

— Знаешь, как поступим, Лолотта? Иди к себе в комнату, надень ночную рубашку, возьми куклу и книжку, возвращайся и ложись на мою кровать. Получится, что и Мукки не будет один, и мы с тобой завтра проснемся вместе.

Личико Шарлотты озарилось радостью. Совершенно успокоенная, она убежала к себе в комнату.

«Так легко осчастливить ребенка, чтобы он снова улыбался, — подумала молодая женщина. — Немного нежности, доброе слово, и к нему возвращается надежда! Но взрослым этого мало…»

Она никак не могла до конца поверить, что ее отец здесь. После полдника, во время которого они, по ее мнению, говорили мало, в основном обмениваясь банальностями, Лора показала Жослину их старые сани.

«Маме было не по себе! — вспоминала Эрмин. — Она слишком много смеялась, говорила невпопад. Уверена, она беспокоится о Хансе, или, быть может, думает, что должна подробно рассказать мужу о своей жизни без него…»

Участь пианиста не была ей безразлична. За три года Ханс стал для молодой женщины дорогим другом, почти членом семьи. Эрмин достаточно настрадалась в жизни, чтобы понять, как ему должно быть больно. Сияющая Шарлотта вернулась, отвлекая ее от невеселых размышлений.

— Солнышко, быстрее ложись в постель! — сказала Эрмин с улыбкой. — Я постараюсь прийти пораньше.

— Может, я еще не засну, когда ты придешь, — предположила девочка. — Я так тебя люблю, Мимин! Ты рада, что твой папа нашелся?

— Да, рада, — ответила молодая женщина. — Что ж, Мукки крепко спит, и мне пора в столовую.

Эрмин с порога комнаты послала Шарлотте воздушный поцелуй и вышла. Ей предстояло провести вечер в обществе своих родителей. Эрмин до сих пор верилось в это с трудом и почему-то не получалось по-настоящему этому радоваться.

Лора, которая как раз усадила Жослина за большой стол в столовой, пребывала в похожем расположении духа, но по другим причинам, более интимного свойства. Она была счастлива, что ее первый муж вернулся, и все же это возвращение обещало столько перемен в жизни, что она даже не пыталась скрыть свой страх. И, как следствие, вела себя неестественно, была наигранно весела.

— Надеюсь, дом тебе нравится, — говорила она в тот момент, когда к ним присоединилась Эрмин. — В поселке мало жителей, но я научилась наслаждаться нашей изоляцией. К тому же Шамбор и Роберваль не так уж далеко. А, вот и ты, дорогая, мы тебя ждем!

— Мукки никак не хотел засыпать, — пояснила молодая женщина. — Я очень проголодалась.

Жослин по очереди смотрел то на жену, то на дочь. Для него ситуация тоже была из ряда вон выходящей. Снова и снова он любовался завораживающей грацией своей дочери. Она распустила узел на затылке, и теперь ее светлые волосы гибкими волнами струились по миниатюрным плечам. В цветастом хлопчатобумажном платье Эрмин являла собой воплощение весны во всем ее сияющем великолепии. Лора, одетая более изысканно и умело подкрашенная, тоже казалась ему очень красивой. Неожиданно для себя он подумал о Тале. Воспоминания о короткой связи с индианкой его смущали, и в то же время ему было лестно думать, что он еще на многое способен как мужчина. Благодаря их тайным объятиям он подписал новый пакт с жизнью и надеждой.

— У вас получилось поговорить? — спросила молодая женщина осторожно.

— Да, — ответила ее мать. — Я водила Жослина к монастырской школе, но дальше мы не пошли, чтобы случайно не встретить Жозефа или Бетти. Мне придется им объяснить, что происходит, но позже. Завтра, я думаю.

— Твоя мать рассказала мне, почему вы взяли к себе Шарлотту, — добавил Жослин. — Это очень добрый поступок.

Он опустил голову и несколько секунд играл своей вилкой. В столовую вошла Мирей с супом. Поставив его на стол, домоправительница отвесила неловкий поклон и удалилась.

— Честно говоря, странно видеть, что вокруг меня вертится прислуга, — сказал Шарден.

— Но ведь в санатории пациентам тоже все подают готовым, — заметила Эрмин. — И это, похоже, тебя не раздражало.

— Это не одно и то же, — отрезал он.

— Я знаю Мирей много лет, — сказала Лора. — Она очень добрая и внимательная. Я не смогу обойтись без нее. Кстати, она уроженка Тадуссака.

Жослин промолчал. Он пытался представить себя в этом доме, в Валь-Жальбере, рядом с женой, дочкой, Шарлоттой и домоправительницей. Лора, обиженная его молчанием, снова вспомнила о Хансе. Было очень трудно, даже невозможно вычеркнуть любовника из жизни за несколько часов.

«Еще вчера мы были вдвоем здесь, в этой комнате. Я говорила о праздничном банкете, который последует за церемонией бракосочетания. Как мы смеялись! И эта его милая привычка без конца брать мою руку в свою и целовать пальцы… Часто он играл на фортепиано, очень тихо, и всегда — мои любимые вещи. Господи, что с ним творилось сегодня! Он всегда был само спокойствие и выдержка…»

— Тошан и Тала скоро приедут, — сказала Эрмин, которая испытывала и радость, и смущение. — Они тоже удивятся, узнав, что папа вернулся.

— Прекрасный повод собраться всем вместе! — воскликнула Лора. — Мы объясним им, что произошло. Дорогая, я давно мечтаю познакомиться с матерью твоего мужа. Надеюсь, ей у нас будет комфортно…

Жослин кивнул. Он один знал точно, что Тала не приедет. Она обещала ему. «Когда сын соберется везти меня в Валь-Жальбер, я скажу, что не могу ехать с ним, — сказала индианка теплым, слегка хрипловатым голосом. — Он не станет принуждать меня. Об этом можешь не беспокоиться».

Эрмин с нетерпением ждала Тошана. Молодая женщина не знала, как видят ее родители свое ближайшее будущее, но сама она хотела как можно больше времени проводить с любимым супругом.

— Завтра мне нужно отменить церемонию, приглашения и все остальное. Если хочешь, Жослин, мы можем очень скоро начать совместную жизнь.

Это было сказано доброжелательным тоном, однако в нем чувствовался потаенный страх. И мужчина понял, в чем дело.

— Нам некуда спешить, — отрезал он. — И если это случится, то не здесь. Этот дом мне не принадлежит, и я всегда буду чувствовать себя здесь посторонним. Нужно продать его и купить жилье в Робервале. Это замечательно — жить на берегу озера Сен-Жан.

— Никто не купит этот дом, Жослин! — возразила Лора. — В Валь-Жальбере осталось порядка пятидесяти жителей, их дома расположены вдоль региональной дороги. Этот квартал давно опустел, и только Маруа являются собственниками своего дома на улице Сен-Жорж. Я намерена оставить этот дом Эрмин.

— Если так, составь на ее имя дарственную, зачем ждать? Я не собираюсь доживать свои дни на деньги Фрэнка Шарлебуа.

Вошла Мирей с дымящимся блюдом, и дискуссия затихла.

— Фрикасе из курятины с брюквой, мадам! Брюкву принесли с огорода Жозефа Маруа, она очень хороша!

Лора рассеянно кивнула. Она и не думала, что деньги, а также имущество, которые она унаследовала от второго супруга, могут стать проблемой. Эрмин решила, что с нее хватит и будет лучше, если она пораньше ляжет спать. Но трапеза была не закончена, и молодая женщина попыталась разрядить обстановку.

— Вы обязательно придумаете, как быть, — сказала она ласково. — Но тет-а-тет. Меня это совсем не касается. Может, расскажете мне о своем медовом месяце или о том, как жили незадолго до моего рождения? Только что, в гостиной, папа рассказывал мне о своих планах, когда я была младенцем. Это было очень трогательно. Ты никогда не рассказывала мне подробно об этом времени, мама!

— Скажем так: я не решалась, дорогая. Это глупо, знаю! Но теперь, когда ты сама мать, я не буду смущаться. Только не сегодня вечером, хорошо? В другой раз…

— Я могу познакомить тебя со своей семьей, Шарденами, — предложил Жослин. — Моего отца звали Констан. На прошлой неделе я узнал, что он умер.

Молодая женщина сделала гримаску.

— Я знаю. Первое письмо, которое я получила, было подписано «Констан Шарден». Второе написала твоя сестра Мари.

— Бедная моя Мари! Она осталась старой девой и теперь преданно ухаживает за больной ревматизмом матерью, которой семьдесят пять лет. Мари каждый месяц приезжала ко мне в санаторий. Мне понадобилось захворать, чтобы она простила все мои так называемые прегрешения, особенно брак с Лорой.

Эрмин подавила вздох. Никогда ей не забыть, что написала в своем письме Мари Шарден, а последние строки она знала наизусть:


«Я признаю, что вы не виноваты в грехах ваших родителей, поэтому буду за вас молиться. Вы носите наше имя — это оскорбление, которое заставляет меня бесконечно страдать, но ваша мать и так обесчестила его навсегда. Да будет милостив к вам Господь».


— Я рада, что мы встретились, папа, — сказала молодая женщина тепло, — но не думаю, что твои мать и сестра когда-нибудь захотят со мной познакомиться.

— Все в жизни меняется, — возразила Лора. — И доказательство тому то, что ты, Жослин, со мной. И дочь хочет услышать наши воспоминания. О чем же мы ей расскажем?

— Я бы рассказал, что в день ее крестин, в феврале 1915 года, была метель, — сказал Жослин. — Настоящая снежная буря! Знай, моя маленькая Эрмин, что я нес тебя в церковь под своей накидкой из толстого драпа. И был очень горд. А твоя мать выглядела изумительно: я подарил ей шапочку из белого меха. Думаю, в тот день я чувствовал себя самым счастливым мужчиной на свете.

— А потом мы пошли обедать в гостиницу с рестораном, — подхватила Лора. — Ты была таким спокойным ребенком, дорогая! Ты спала у меня на руках, такая красивая в своем платьице с кружевами. Я благодарила Бога за то, что он послал мне столько счастья!

И супружеская чета обменялась взглядами, полными бесконечной грусти. В этот момент оба они горько сожалели о том, что им пришлось расстаться. Жослин, похоже, угадал мысли своей жены, поскольку сказал едва слышно:

— Мы могли бы быть так же счастливы, без всех этих лет разлуки! Господи, я все потерял из-за своей трусости!

— Не говори так, Жослин! — сказала Лора с возмущением. — Как ты мог забыть, что я и только я виновата в том, что случилось? Ты хотел спасти меня от моей презренной участи, ты женился на мне. Неудивительно, что ты решил, будто убил этого человека, моего мучителя. Но подумай сам, если бы ты не полюбил меня и не стал от него защищать, ничего бы не случилось. По сути, твои родители и сестра были правы, из-за меня ты погубил свою жизнь. И как теперь быть с прошлым, которое нас разделяет? Ты не хочешь жить здесь, ты злишься на меня из-за того, что я богата, элегантно одета и так не похожа на ту Лору, которую ты некогда обожал. И у тебя есть на это право! Самое ужасное то, что я никогда не смогу снова стать молодой женщиной, которая зависела от тебя во всем. Я никогда не стану той Лорой, которую ты любил!

Щеки Эрмин пылали. Она допустила ошибку, попросив родителей рассказать что-нибудь об их общем прошлом. Жослин оторопело смотрел на Лору.

— Я ничего подобного и не требую! Господи, Лора, нужно ли рвать друг другу сердце, вспоминая о прошлых ошибках? Я тоже изменился. Многие годы я колесил по Канаде и Штатам, пребывая в уверенности, что убил двух человек. На моей совести была смерть Банистера Дежардена и твоя, что переживалось куда тяжелее. Я пил карибу, пока не падал пьяным под стол, иногда ввязывался в драку. Я стал жестоким, раздражительным, подозрительным — в некотором роде парией. Об остальном я говорить не хочу, по крайней мере, в присутствии дочери.

Приход Мирей снова заставил его замолчать. Домоправительница принесла десерт. Лора к своей тарелке так и не притронулась.

— Может, еще не пора, мадам? — вежливо поинтересовалась экономка.

— Нет, я не голодна, можешь убирать посуду.

Мирей поставила перед каждым огнеупорную чашку с яблочным компотом, накрытым «крышечкой» из запеченных в духовке взбитых белков.

— Шарлотта обожает этот десерт, — заметила Эрмин. — Я отнесу ей свой, уверена, она еще не спит. В общем, я иду спать. Не сердитесь на меня, я очень устала.

И она поспешно встала из-за стола. Ей не терпелось оставить родителей одних. Они были удивлены. Ни Лора, ни Жослин понятия не имели, что Эрмин, глядя на них, испытывала необъяснимое смятение.

«Они оба страдают и не скоро смогут помириться навсегда, — сказала она себе, быстрыми шагами поднимаясь по лестнице. — Лучше оставить их наедине. А я побуду с моей Лолоттой и моим маленьким Мукки. Я не могу помочь родителям и не в силах слушать, как они высказывают друг другу претензии. О Тошан, возвращайся скорее, прошу тебя!»

Когда молодая женщина вышла, Лора обхватила голову руками и закрыла глаза.

— Что с тобой? — спросил Жослин, касаясь ее плеча.

— Я сержусь на себя, из-за меня Эрмин ушла. Я так и не научилась общаться с ней. Ты ничего не знаешь о нашей с ней совместной жизни. Все эти три года я совершаю ошибку за ошибкой. Бедная моя девочка, как ей не повезло иметь такую мать, как я!

— И такого отца, как я, — добавил он. — Лора, давай немного пройдемся. Ночной воздух пойдет нам на пользу. Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

Лора накинула на плечи шаль и последовала за ним. Стоило им выйти на крыльцо, как с молодого клена взлетела сова. Услышав хлопанье ее крыльев, Лора вздрогнула. Жослину захотелось обнять ее, но он не осмелился.

— Встает луна, — серьезно сказал он. — Я даже не думал, что мне еще раз доведется прожить летнюю ночь рядом с тобой. Думать, что ты мертва и рассыпалась прахом — таков был мой крест. Но ты рядом, и я благодарю за это Бога.

Некоторое время они бродили среди берез со светлыми стволами, окружавших дом, который своими размерами и изысканностью архитектуры намного превосходил дома, построенные для рабочих. Жослин смотрел на жилище сюринтенданта Лапуанта, как на врага. Он заметил и каменные колонны, и красивые окна второго этажа, защищенные карнизом, и величественные пропорции постройки в целом. Ничего удивительного в том, что Лора решила роскошно обустроить этот дом изнутри, украсив его множеством изящных вещей…

— Почему ты купила этот дом? — спросил он. — Один из тех, что стоят в самом начале улицы Сен-Жорж, мог бы тебя устроить. Этот наверняка стоил очень дорого.

— Я с ума сходила от счастья, что нашла свою дочь, — ответила она серьезным тоном. — Я хотела дать ей самое лучшее. Эрмин так радовалась, когда я решила поселиться в Валь-Жальбере! Она здесь выросла, Жослин. В детстве она играла на соседних лугах с детьми Маруа и многими другими. И ее настоящим домом была монастырская школа. Монахини заботились о ней, старательно всему ее учили. Церковь давно снесли, но наша восьмилетняя дочь пела там «Ave Maria» для всех жителей поселка. Мне об этом рассказывали, и, похоже, люди были в восторге. Кроме того, на первых порах у меня были недоразумения с Жозефом Маруа, который являлся законным опекуном Эрмин. Он не соглашался на ее отъезд. Поэтому я поторопилась купить дом здесь. Из Монреаля привезла мебель, посуду, фортепиано. Мне хотелось наверстать потерянное время, засыпать дочь подарками. Но это ей не нравилось. Больше всего она нуждалась в любви и нежности…

— А ты надеялась ослепить ее блеском своих денег! Хотя, готов поспорить, она успела привыкнуть к роскоши. Как и ты.

— Ты часто будешь упрекать меня в том, что я богата, богаче тебя? — спросила Лора. — Разве моя вина, что Фрэнк Шарлебуа решил жениться на мне, чтобы у меня была крыша над головой, в те времена, когда я вообще ничего не помнила о своей прежней жизни? Вы с Эрмин тогда для меня не существовали. Я могла бы кончить свои дни в больнице для душевнобольных. Поэтому я считаю, что мне очень повезло. Фрэнк привил мне хорошие манеры, я общалась с образованными людьми и жила в куда большей роскоши, чем сейчас. Кстати, было не очень предусмотрительно говорить за столом, что ты не желаешь жить в этом доме. Ты видел результат: Эрмин не захотела остаться на десерт!

Лора направилась к скамейке, установленной по ее распоряжению в том месте, которое она называла «мой парк». Женщина плакала от отчаяния. Подошел Жослин. Он заставил жену подняться, сжав сильными руками ее талию.

— Я слишком груб, я знаю, — признал он. — Ты со мной, и это главное. Но ты же меня помнишь, верно? Я гордец. Жить за твой счет я бы посчитал унизительным. Лора, прости меня. Я все еще люблю тебя, всегда любил. И из-за этого говорю и делаю глупости.

Он попытался ее поцеловать. Но губы его нашли только пустоту. Она отшатнулась.

— Прости, Жослин, но разумно ли это? — спросила она. — А если ты не полностью здоров? Вернувшись из санатория, я навела справки о твоей болезни. Это очень страшно! Ты ведь понимаешь меня?

Он тоже отступил назад, сам не свой от гнева. Реакция Лоры вернула его в кошмар, в котором он жил последние пять лет.

— Чем дальше, тем лучше! Обращайся со мной как с чумным! Не стесняйся, я к этому привык! Господи, Лора, я не сумасшедший. И считаю, что больше ни для кого не представляю опасности. Ты прикрылась моей болезнью, чтобы не говорить мне правду. Ты меня больше не любишь! Я не настолько глуп, как кажется! Прошлой ночью ты спала с Хансом, его ты хочешь себе в постель, а не меня!

Выражения Жослина были грубы. С искаженным от ярости лицом, со сверкающими глазами он раскрыл перед Лорой всю силу своей мужской ревности. Она же, расстроенная, продолжала плакать.

— Даже если так и было, я не делала ничего плохого, потому что считала тебя умершим, — сказала она. — Я часто по-доброму вспоминала о тебе, в этом я могу поклясться. И я все еще тебя люблю. Но к остальному я не готова, не так скоро. И ты не должен ставить мне это в упрек. У тебя самого было немало любовниц!

Стоило Жослину вспомнить о Тале, как он успокоился. У него, в отличие от Лоры, не было оправдания, поскольку он наслаждался смуглым гибким телом индианки совсем недавно, зная, что его супруга жива и благополучна.

— Я был не прав, поторопил события, — сказал он, чтобы сменить тему. — Но, по словам докторов, я выздоровел. В больнице они делали рентгенографию. Я бы не приехал, если бы у меня оставались малейшие сомнения.

Лора вздохнула, выражая покорность судьбе, и подставила ему губы.

— Нет, не надо себя заставлять! — воскликнул он. — Я не хочу заявлять на тебя свои права вот так, «с порога»! Я подожду, пока ты будешь готова, не бойся. У нас с тобой непростая история… И я просил всего лишь один поцелуй, не больше.

Она согласилась, слабо улыбнувшись сквозь слезы.

— Спасибо, что даешь мне время. Сегодня я испытывала похожие чувства к тебе. Я верила, я убеждала себя, что мы сразу станем супружеской парой. Но…

— Но что? — спросил Жослин уже мягче.

— Только не сердись, умоляю! Это из-за Ханса. Я очень к нему привязана. Сегодня он повел себя жестко, даже жестоко, но на самом деле он очень хороший и терпеливый. Горе меняет людей… Мне хотелось бы поговорить с ним, утешить. Мы ведь были помолвлены! Пока у меня будет в сердце эта заноза, я не смогу отдаться тебе душой и телом.

Жослин утратил терпение, несмотря на мольбы Лоры.

— Если твоя единственная забота — утешить жениха, нам лучше развестись! — отрезал он. — Я ухожу. В любом случае я не собирался оставаться на ночь в Валь-Жальбере. В Робервале за мной осталась комната в отеле. Проводи меня, чтобы я смог забрать свои вещи. Будем вести себя как цивилизованные люди.

Она осталась стоять на месте, растерянная, подавленная. Сейчас или никогда ей нужно было броситься к мужу на шею, поклясться, что она все еще его любит, даже если и отказывается разделить с ним постель. Лора считала недопустимой даже мысль о том, чтобы лечь сегодня вечером с ним вместе. Ее тело еще помнило Ханса…

— Что ж, уходи! — воскликнула она. — Эрмин расстроится, когда не увидит тебя за завтраком.

Он только развел руками.

— И где же ты собиралась меня уложить? В комнате Цале? Что до нашей дочери, то она уже не ребенок. И я думаю, она даже более прозорлива, чем ты.

— За дровяным сараем есть маленький деревянный домик, очень чистый, там стоит раскладная кровать. Арману Маруа уже случалось там ночевать. Это подросток, который у нас работает. Тебе не придется возвращаться в Роберваль так поздно, тем более пешком. Останься переночевать здесь, прошу тебя!

— Нет, я ухожу. Я прошел многие мили без всякого транспорта. И путь в Роберваль меня не пугает.

— Но ты вернешься? Нам нужно научиться снова жить вместе. Я — твоя жена…

Жослин не ответил. Лора последовала за ним на крыльцо, а когда они вошли в дом, пошла перед ним по коридору.

— Моя папка с документами и шляпа! — буркнул он.

Она открыла дверь маленького кабинета. В комнате было темно. Он вошел, стараясь не смотреть на нее. Легкий щелчок заставил его вздрогнуть.

— Зачем ты закрыла дверь на замок? — удивился он.

Лора подошла к нему и обняла изо всех сил. Она внезапно ощутила потребность в том, чтобы прикоснуться к нему, получить от него хоть немного нежности.

— Если ты уйдешь расстроенный, я места себе не буду находить, — пробормотала женщина, прижимаясь щекой к его груди так, что теперь ей было слышно ускоренное биение его сердца.

— Ты играешь с огнем! — предупредил он, обнимая ее в свою очередь. — Теперь мне совсем не хочется уходить.

— Тогда давай все начнем с нуля! С момента нашей первой встречи прошло чуть больше двадцати лет, но мы такие же неуклюжие и робкие, как тогда… Я здесь, с тобой. Мне было холодно, но ты согреваешь меня, Жосс…

Это интимное прозвище Лора часто шептала в моменты их любовных баталий. Для Шардена оно прозвучало как благословение. Они долго стояли, обнявшись. Жослин тихонько целовал шелковистые волосы супруги, побежденный ее доверительным самоотречением. Она дышала неровно и казалась такой миниатюрной и ласковой в его руках…

— Ты все такая же, — сказал он наконец. — Ты выиграла. Я лягу спать в домике, о котором ты говорила. Я сам найду дорогу.

Лора улыбнулась. Она была ему благодарна. Приподнявшись на цыпочки, женщина целомудренно поцеловала супруга в лоб.

— Спасибо, Жосс, и до завтра. Ни за что на свете я бы не позволила тебе сегодня уйти.


Через час Жослин уже лежал на кровати в сбитой из досок пристройке. Сон долго не шел к нему. День принес много эмоций. Он старался не думать о Лоре, об Эрмин и их будущем втроем, отдавшись во власть лучших в своей жизни воспоминаний. Череда образов убаюкала его. Красивая молодая женщина в летнем платье бежит ему навстречу, и волосы ее вьются по ветру… Это Лора. Стройная, изящно сложенная наяда появляется из вод маленького озера и смеется… Это тоже Лора, тем летом, когда она ждала Эрмин. Она не обнажена, но тонкая сорочка, облепившая груди, талию и бедра, только подчеркивает ее красоту.

Он вспомнил их брачную церемонию. У Лоры не было родных; его же родители, Шардены, отказались присутствовать. Жослин попросил своего коллегу-бухгалтера засвидетельствовать их брак, в то время как невеста этого коллеги стала свидетельницей со стороны Лоры.

«Как она была красива, взволнованна, почти не верила в происходящее! Ее маленькая рука дрожала, когда я надевал ей на палец обручальное кольцо. Господи, как я ее любил! И вот она рядом, она жива! Несколько минут назад я ощущал запах ее духов, любовался изгибом ее бедер…»

И он сжал кулаки, решив во что бы то ни стало вновь завоевать Лору.


В доме Эрмин услышала, как мать прошла по коридору второго этажа. Шарлотта и Мукки уже спали. Она встала и босиком прокралась в комнату Лоры.

— Мама, почему ты плачешь? Папа уехал?

— Дорогая, как я рада, что ты пришла! Мне так нужно было успокоиться, поговорить с тобой! Я не смогу глаз сомкнуть этой ночью, я чувствую!

Они присели на широкую кровать, застеленную роскошным покрывалом с рисунком роз и ирисов.

— Твой отец лег в домике, который построили для Армана Маруа, — сказала Лора. — Он хотел вернуться в Роберваль, а ведь уже за полночь. Я его отговорила. Господи, так странно снова видеть его, слышать его голос! Я никак не могу поверить, что это не сон!

— Я чувствую то же самое, — призналась Эрмин. — Но я успела к нему привыкнуть, словно всю жизнь его знала.

— Вот только ты его дочь, а нежена, — со вздохом отозвалась ее мать. — Мое положение более деликатное. Я думала, что люблю Ханса, мы полным ходом готовились к свадьбе, и вдруг Жослин постучал в нашу дверь! Это фантастика! У меня ведь не было выбора. Не так ли? Я должна была принять в свою жизнь моего супруга, твоего отца.

Голос Лоры сорвался. Она все еще дрожала, потерявшись в сомнениях и страхах. Эрмин, которая ей искренне сочувствовала, обняла мать.

— Мама, ты предпочла бы жить с Хансом? Ты можешь сказать мне правду. Сегодня я больше узнала о ваших отношениях.

Тем самым она намекнула на слова пианиста, из которых следовало, что между ними уже была интимная близость. Лора смутилась.

— Я сама не знаю, что чувствую, дорогая, — ответила она, беспомощно разводя руками. — Я разволновалась, увидев твоего отца живым, но и к Хансу я очень привязана. Мы только что гуляли, и твой отец попытался меня поцеловать. Я испугалась, не смогла. Он обиделся. Я объяснила, что боюсь заразиться, ведь может быть, что он не совсем выздоровел. Это была правда, но не вся. Мои опасения послужили мне щитом, однако на самом деле я просто боялась этого поцелуя. Боялась, что не смогу ответить, что ничего не почувствую к мужчине, которого когда-то очень любила. Эрмин, некоторые вещи меня беспокоят, и мне нужен твой совет. Ты видела своего отца в санатории. Признай, он сильно изменился за три месяца! Когда я смотрела на фотографию Эльзеара Ноле, я видела Жослина, но Жослина больного, постаревшего. Каким чудом твой отец смог предстать перед нами загорелым, окрепшим, полным сил? Тут есть какая-то тайна.

Напрасно Эрмин пыталась придумать объяснение этому феномену.

— Выздоровление было стремительным, и внешне он тоже изменился к лучшему, — предположила она. — Похоже, в санатории папа умирал со скуки. После встречи со мной он ушел оттуда, потому что узнал, что ты жива. Это могло стать переломным моментом. И вполне вероятно, что жизнь вне лечебницы пошла ему на пользу.

— Возможно, — согласилась Лора. — Как жаль, что у него появились залысины… Теперь его лоб кажется огромным… А я так любила запускать пальцы в его волосы!

— Ты и сейчас сможешь, только выбирай места у шеи или поближе кушам, — шутливо предложила Эрмин. — Но ему об этом не говори. Он сказал мне, что специально не снимал шляпу, чтобы ты не заметила, как он лысеет!

Растроганная, Лора едва заметно улыбнулась. Она мечтательным взглядом обвела свою роскошную комнату, оформленную в британском стиле. Стены в бежево-серых тонах, обитые ситцем в цветочек стулья, фарфоровые статуэтки…

— Ты представляешь твоего отца в этой комнате?

Молодая женщина в нерешительности пожала плечами. Разумеется, Хансу Цале с его изысканными манерами и артистическими наклонностями такая обстановка была по душе. Но Жослину Шардену…

— Мама, вам обоим нужно проявить терпение. По сути, торопиться некуда. Мало-помалу вы станете ближе друг другу, уйдет неловкость. Ты просишь совета, вот он: во-первых, тебе следует уведомить всех, кого ты пригласила на свадьбу. Во-вторых, рассказать Маруа, мэру и всем нашим знакомым, что твой первый супруг вернулся. И как можно скорее навести Ханса и помирись с ним. Он добрый и благородный человек, он не сможет поставить тебе в упрек принятое решение. Вам нужно расстаться друзьями, но не врагами. Вот посмотришь, все будет в порядке.

— Господи, как ты рассудительна! — заметила ее мать. — Жослин сказал сегодня правду, ты прозорливее меня. Я так и поступлю, дорогая!

Эрмин нежно пожала руки матери.

— Я буду очень довольна, мамочка, если однажды вы с папой снова будете счастливы вместе. У Мукки будут дедушка и бабушка, и у ребенка, которого я ношу, тоже. Прошу, постарайтесь найти общий язык к Рождеству, чтобы мы смогли в радости отпраздновать рождение Христа и моего второго ребенка.

— Обещаю, так и будет! — со вздохом отозвалась Лора.

Валь-Жальбер, среда, 14 июня 1933 года

Лора сосчитала на пальцах, как ребенок: вот уже одиннадцать дней Жослин живет в Валь-Жальбере и спит в садовом домике.

— И день, на который была назначена моя с Хансом свадьба, к счастью, прошел. Это такое облегчение! — сказала она себе вполголоса. — Остается только забыть об этом.

Лора сидела одна в гостиной, наполненной опьяняющим ароматом первых роз, собственноручно срезанных ею на рассвете. Тепличные цветы, за которые были заплачены огромные деньги, она подарила церкви в Шамборе. Лилии и гардении в горшочках теперь украшали алтарь, радуя глаз прихожан.

«Одиннадцать дней! — подумала она и сама удивилась. — А Жослин все еще ведет себя как медведь, запертый в клетке: вежливый за столом и ворчливый, когда ему нечем заняться. И он ни разу не прикоснулся ко мне, ни разу! И ни разу больше не попытался поцеловать. Это тоже моя ошибка. Если я пытаюсь приблизиться к нему, он уходит. Готова спорить, он уже может нарисовать план поселка, ведь бродит по нему с утра до вечера!»

Из-за мрачного настроения Жослина привычное течение жизни в доме Лоры нарушилось. Мирей относилась к нему с недоверием, Шарлотта — старательно избегала. Девочка была уверена, что этот человек скрывает какой-то секрет. Иначе зачем бы он стал называться чужим именем? Что до Эрмин, то она довольствовалась разговорами с отцом. Они часто вдвоем сидели на крыльце под навесом. Эти беседы обычно не длились долго, и единственной их темой был Валь-Жальбер. Молодая женщина рассказывала Жослину, который исходил заброшенный поселок вдоль и поперек, о том недалеком времени, когда его улицы населяли более восьми сотен человек. Она рассказала своему отцу массу забавных историй. Но гулять с ним не ходила из опасения потерять своего еще не рожденного малыша. Зато Арман Маруа всюду сопровождал Жослина: предоставленный самому себе, подросток наслаждался ролью гида.

В этот день он повел Шардена к водопаду Малинь, что располагался выше основного водопада, так любимого Эрмин. Там бурная река Уиатшуан, окруженная хвойным лесом, разбухшая от талых вод, падала вниз с высоты сорока метров. Мирей приготовила им корзинку с едой, чтобы они могли перекусить на месте.

* * *

— Лора! — позвала Шарлотта. Девочка только что вернулась из школы. — Посмотри, что я нашла возле дома в траве!

— Подойди поближе! — нетерпеливо отозвалась хозяйка дома. — Покажи, что ты нашла!

Это был расшитый жемчугом берет. Вчера шел дождь, и теперь вид у него был жалкий — он испачкался в земле.

— Мой свадебный убор! — выдохнула Лора. — Брось его в печку!

— Ты грустишь, что свадьбу отменили? — с любопытством спросила Шарлотта. — Ты часто плачешь тайком! Я слышу тебя из своей комнаты.

Лора возвела очи к небу. Она пребывала в плохом настроении. Со стороны Жослина она не получала никаких знаков внимания. Он вел себя нейтрально, как гость. Исключение для него составляли лишь дочь и внук. Мукки он улыбался и с удовольствием с ним играл.

— Это дела взрослых, — отрезала женщина. — Я просто разнервничалась. А почему ты дома? Ты не должна быть в школе?

— Уроки закончились, уже половина пятого! А можешь отдать берет мне? Я не хочу его жечь, он слишком красивый!

— Хорошо, оставь его себе, если хочешь, — вздохнула Лора. — Но сперва постирай. И беги скорее полдничать. Эрмин отдыхает, поэтому не шуми, когда поднимешься на второй этаж.

Девочка убежала, любуясь великолепной вещицей, которая теперь принадлежала ей. Она не помнила себя от радости. Лора же снова погрузилась в свои не слишком веселые размышления:

«Когда Жослин постучал в дверь, я держала этот берет в руке. Когда же, интересно, я его уронила? Да какая разница! Если бы это была единственная бесполезная трата. Столько денег на ветер…»

Эти одиннадцать дней дались Лоре нелегко. Она сделала все, как советовала Эрмин. Приглашенные к обеду Жозеф, Бетти и мэр поселка, онемев от удивления, слушали драматичную историю Жослина, который присоединился к ним в конце трапезы.

«Это было настоящее испытание, — вспомнила Лора. — Очень неприятная ситуация! Зато мы соблюли все приличия. И теперь все знают, что я больше не помолвлена с Хансом и живу с законным супругом».

«Я желаю вам создать порядочную, набожную и сострадательную семью!» — сказал в заключение вечера господин мэр.

Лора подошла к широко открытому окну и оперлась локтями о подоконник. Деревья и цветы ликовали, полные новых живительных соков. Воздух был напитан изысканными запахами — горячей земли, диких цветов и текущих вод.

— Сейчас Ханс уже далеко, — грустно сказала женщина вслух.

С согласия Жослина Лора посетила злосчастного пианиста. Он как раз собирал чемоданы. Встреча прошла лучше, чем она ожидала. Ханс пришел в себя и даже извинился за свой, как он выразился, «приступ безумия».

— Я принимаю волю судьбы, которая поймала нас обоих в ловушку, Лора, — сказал он. — Но я уезжаю. Я нашел работу в Квебеке. Разумеется, связанную с музыкой. Я буду играть в оркестре.

Он настоял на том, чтобы вернуть ей автомобиль, купленный на ее деньги. По его словам, он был ему больше не нужен. На прощание Ханс поцеловал ее затянутую в кружевную перчатку руку.

«Галантный мужчина», — с ноткой ностальгии подумала Лора.

Отныне автомобиль стоял перед домом Маруа. Лора на время отдала его Симону, который был на седьмом небе от счастья и иногда «работал» для нее шофером.

— Все в порядке, ну, или почти все… — вздохнула она.

Залаяли собаки. Было ясно, что они чему-то очень рады. Низкий мужской голос приказал им замолчать. Лора узнала этот чувственный мужественный тембр.

— Господи, это Тошан! Эрмин будет вне себя от счастья!

Молодая женщина, услышав радостный лай, уже спускалась по лестнице. На ней было простое белое льняное платье. Она выбежала на крыльцо.

— Тошан, наконец-то ты приехал!

Он с улыбкой раскинул руки. Обнявшись, они свернули за угол дома: поцелуи, которыми они торопились обменяться, не были предназначены для посторонних глаз. Лора, вышедшая в коридор, чтобы поздороваться с зятем, повернулась на каблучках и отправилась в кухню предупредить домоправительницу.

— Поставь на стол еще один прибор, Мирей.

— Я догадалась, мадам. Мы ждали мсье Клемана, он ведь сообщил о своем скором приезде телеграммой. И он, наверное, расскажет, почему его мать не приняла ваше приглашение.

Для Эрмин и Лоры это был вопрос без ответа. Десятого июня, то бишь за два дня до предполагаемой церемонии, от Тошана пришла телеграмма, содержание которой привело их в недоумение:


«Сожалею Невозможно вернуться вовремя к свадьбе Мать не приедет Буду очень скоро Клеман Тошан Дельбо».


— Странное совпадение, — прокомментировал случившееся Жослин, но в голосе его прозвучало беспокойство.

С того дня они ожидали возвращения Тошана. Теперь Эрмин была совершенно счастлива. Прижавшись к своему любимому в тени дровяного сарая, она трепетала от его ласковых прикосновений.

— Я так по тебе скучала, — призналась она. — И мне столько надо тебе рассказать!

— Терпение, моя маленькая женушка-ракушка, мне сейчас не хочется говорить, а хочется целовать тебя еще и еще. Какой у тебя большой и круглый живот! Это будет второй сын, крепкий и сильный.

— Нет, это будет девочка! Скажи, ты правда находишь, что я располнела?

Он заставил ее замолчать, прижавшись губами к ее губам. В сарае Дюк заскулил и стал скрести лапой загородку.

— Иду, Дюк! Тише! — крикнул Тошан.

Эрмин сделала гримаску и заслонила собой сарай с собаками. Она не хотела отпускать мужа. К счастью, у нее было чем привлечь его внимание.

— У меня для тебя невероятная новость, — шепнула она мужу на ухо. — Мой отец Жослин жив! И он здесь, в Валь-Жальбере!

— Твой отец? — переспросил Тошан оторопело.

— Да, он пришел к нам третьего июня. Разумеется, свадьбу мамы и Ханса отменили. Я расскажу тебе эту историю, она длинная и запутанная. Если бы вы с матерью приехали вовремя, ты бы уже все знал!

— Это упрек, как я понимаю? — спросил Тошан.

— Нет, конечно! Просто мы удивились, мама и я, что вы оба не приедете к назначенной дате.

— Ты нашла отца, а я потерял мать, — отозвался Тошан. — Не пугайся, Тала не умерла. Просто она исчезла, оставив мне записку. Из-за этого я и задержался. Я всюду ее искал — у дяди, у двоюродных сестер. Но никто не знает, где она.

Это несколько театральное заявление возымело свой эффект: Эрмин обеспокоилась судьбой свекрови.

— Ты, должно быть, с ума сходил от тревоги! Бедный мой Тошан! Что же было в записке?

Тошан достал из кармана клочок бумаги и протянул жене. Она прочла вслух негромким голосом:


«Сын, мне нужно на время уехать. Не беспокойся обо мне, мое сердце легкое, как перышко. Я вернусь в свое время. Возвращайся к своей молодой жене. Она нуждается в тебе. Тала».


— И это все? — спросила она.

— Да, ничего больше. Хижина была закрыта, ключ спрятан в обычном месте. Мать забрала с собой собаку. Полагаю, у нее были основания так поступить. И все же это странно, ведь она годами отказывалась покинуть берега реки. «Перибонка — моя подруга, моя сестра!» — так она говорила. И, признаюсь тебе, я ничего не понимаю. А теперь расскажи мне об отце! Какого он склада человек?

Эрмин все еще обдумывала услышанное, поэтому ответила не сразу:

— Мне не очень просто с ним… Но мама говорит, в былые времена он был веселее, не такой суровый. Я счастлива, когда вижу, как он качает Мукки на руках. Думаю, со временем нам будет комфортнее в обществе друг друга. Ведь это мой отец, о котором я так долго мечтала! Мы показали ему сани. Видел бы ты, как он гладил деревянные поручни, гравировку на спинке! Снова и снова… Я чуть не расплакалась.

Тошан высвободился из ее объятий, чтобы выпустить собак. Но Эрмин поймала его за руку, не дав открыть загородку.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Прогуляю их немного, пусть разомнут лапы! Ты обещала, что Арман каждый вечер будет с ними гулять.

— Это делает папа, — отозвалась молодая женщина. — Он за ними ухаживает. Думаю, он так же, как и ты, любит животных. И хочу тебе напомнить, что у тебя есть сын! Твой Мукки, наверное, уже проснулся. Я иду в дом, чтобы его покормить.

Тошан расхохотался.

— Если так, я иду с тобой! Обожаю смотреть, как ты даешь грудь моему ребенку.

В черных глазах мужа она прочла желание. Эрмин затрепетала от предвкушения. Она была уверена, что, когда сын насытится, Тошан покроет ее грудь поцелуями. Часто дыша, она поспешила подняться в свою комнату. Никто их не беспокоил. Шарлотта стирала в эмалированном тазике расшитый жемчугом берет, не жалея воды из крана. Мирей месила тесто под невеселым взглядом Лоры, которая укрылась в кухне, чтобы не мешать молодой чете.

— Счастье, что у нас так мало соседей, мадам, — начала разговор домоправительница. — Ваш зять частенько ведет себя как дикарь. Красивый, но все-таки дикарь. Каждый раз, вернувшись, он запирается с Эрмин до самого ужина. Боже милосердный! Да если бы моя сестра вела себя так, когда ее муж возвращался из леса, родители устроили бы такой скандал! Это просто неприлично!

— Твои понятия о приличиях устарели, Мирей. По крайней мере, своим поведением Тошан доказывает, что любит мою дочь. Не все мужчины так поступают. И потом, они ведь очень молоды!

— Благодарение Господу, у меня нет ни мужа, ни детей, — ворчливо отозвалась Мирей. — От них одни неприятности.

— Господь здесь ни при чем, — сказала Лора, которую этот разговор немного развеселил. — Ты же сама клялась мне, что отклонила несколько предложений руки и сердца! Тебе просто не хотелось заводить семью, а это не преступление.

— Ваш кофе готов, мадам, — с лукавой улыбкой сообщила Мирей. — Вы не рассердились? Я просто сказала, что думаю о поведении мсье Тошана.

— Пока мы с тобой одни, меня ничто не обижает. Тебе понятно, Мирей? С тех пор как мы переехали в Валь-Жальбер, ты изменилась. В Монреале ты не была такой разговорчивой. И, наверное, ты рада, что можно употреблять местные словечки, которые мсье Шарлебуа терпеть не мог.

— Теперь мне надо думать о том, чтобы не разгневать мсье Жослина, — заметила домоправительница. — Если он станет здесь хозяином.

Лора пожала плечами и встала.

— Конечно, он и есть хозяин, Мирей, поскольку он мой муж. Я выпью кофе в гостиной. И пожалуйста, не включай так громко свой граммофон. Я слышу твою музыку у себя в комнате.

Экономка пообещала ее не беспокоить. Она довольно рано удалялась в свою комнату, возле помещения для стирки, и слушала пластинки знаменитой Ла Болдюк на подержанном граммофоне, который недавно купила на сэкономленные деньги. Некоторые песни Мирей знала уже наизусть и напевала себе под нос, как только представлялся случай. Вот и теперь, стоило хозяйке выйти, как она вполголоса запела песенку «Дикарь с севера»[27].

Дикарь с севера стреляет в своих коров,

На нем ботинки, которые давят и жмут.

А на берегу реки, том-ди-ла-дам, ди-ла-дам,

Маленькие дикари лежат на земле,

А остальные сидят на спине у своей матери.

Ты любил меня меньше, чем я тебя,

и сейчас ты меня покидаешь,

Ты меня уже не любишь, и я тебя не люблю.

Мы с тобой квиты.

Лора остановилась в коридоре и посмотрела на себя в зеркало, висевшее между двумя дверями. Она явственно слышала слова песни. Ей пришло в голову, что со стороны домоправительницы это вполне может быть насмешкой.

«Она потешается над Тошаном или намекает на то, какую странную пару составляем мы с Жослином?» — подумала она с раздражением.

Лора склонялась к тому, что объектом насмешки все же являлся ее зять. И это ее вполне устраивало.

«Надеюсь, ужин пройдет благополучно, — подумала она. — Ведь мы — цивилизованные люди, даже Тошан, несмотря на все намеки Мирей!»


Эрмин о подобных вещах вообще не думала. Занавеси из зеленого льна защищали комнату от полуденного солнца, наполняя ее приятным светом, похожим на тот, что проникает сквозь заросли кустарника. Молодая женщина обнаженной лежала на кровати, отдавшись ласкам своего обожаемого супруга.

— Наш сын — спокойный маленький мужчина, — шепнул ей на ухо Тошан. — Он быстро уснул, чтобы не мешать родителям. Какая ты красивая, нежная, вся кругленькая и загорелая! Ракушка, с каждым днем все более прекрасная!

— Чш! — шепотом попросила она. — Ты заставляешь меня краснеть! Что, если кто-то слушает под дверью?

— Я говорю очень тихо. И вообще, то, что происходит в этой комнате, никого не касается, — пошутил он, приближая губы к одной из ее грудей. — Мы празднуем мое возвращение!

— Тошан, мне так хотелось, чтобы ты был со мной, днем и ночью! И особенно ночью…

Он раздел ее без единого слова, но решительность его жестов и выражение его лица убедили Эрмин в том, что протестовать бесполезно. Она все еще была очень стыдлива. Он знал это и боролся с этим, по его мнению, недостатком.

— Я люблю, когда на тебе нет ни нитки, — повторял он. — Когда ты обнажена, я могу тобой любоваться. Видеть тебя всю…

Она закрыла глаза, потому что его теплые губы переместились вниз, к животу, а потом еще ниже, туда, где сходились бедра. Она отдалась удовольствию, которое ей доставлял этот самый интимный и самый дерзкий из поцелуев, заставлявший все ее тело вибрировать. Утонув в наслаждении, молодая женщина укусила себя за руку, чтобы не застонать.

— Любовь к тебе дала мне крылья, — сказал Тошан, выпрямляясь. — Я страстно желал свою супругу, всю беленькую и розовую! И пообещал себе, что раздену тебя и буду наслаждаться твоей красотой. И сделаю тебя счастливой…

Эрмин прижалась к нему, не помня себя от радости. С расширенными зрачками, она смотрела на него, как в первый раз, там, в круге лиственниц. То была их первая брачная ночь, и ей никогда прежде не доводилось видеть обнаженного мужчину. Тошан стоял голым у огня — великолепное бронзовое изваяние с развитой мускулатурой и распущенными по плечам черными волосами.

— Ты тоже очень красивый! И я так тебя люблю!

— Сядь на меня сверху! Я хочу тебя видеть…

— Твои фантазии не совсем подходят для дневного времени, — растерялась она. — Я не осмелюсь!

Но он сумел ее убедить, мягко направляя и подбадривая страстными поцелуями. Она быстро втянулась в игру и достигла высшей точки любовного наслаждения, испустив тихий удивленный возглас.

— О Тошан, — сказала она, вернувшись к реальности, — что, если бы Мукки проснулся? Наш сын растет, он все понимает и уже научился садиться в кроватке. Мама говорит, что он очень рано начнет ходить. Еще до года!

Высвободившись из объятий супруга, молодая женщина надела нижнее белье и свое белое платье. Улыбающаяся, с растрепанными волосами, она вернулась в кровать.

— Сегодня вечером ты познакомишься с папой. Я даже не успела тебе рассказать, что случилось, когда он днем постучал в нашу дверь. Видел бы ты, в какую ярость пришел Ханс, всегда такой спокойный!

Тошан выслушал подробный рассказ о встрече Лоры и Жослина. Закончила Эрмин несколькими фразами о том, как прошли последние одиннадцать дней.

— Мама терзается, потому что отец делает вид, что она ему совершенно безразлична, хотя я уверена, что он все так же влюблен в нее. А у меня теперь есть оба родителя, и это самое важное.

— Моей матери могло присниться, что свадьбы не будет, — вздохнул Тошан. — Она, наверное, увидела, что что-то нехорошее случится в тот день, иначе она бы не ушла. А жаль, было бы забавно посмотреть, как они с Лорой найдут общий язык!

— Может, она смогла бы нам сказать, кто похоронен в той могиле, если не папа. Это так и осталось тайной. Но нет, какая я глупая! Тала тоже считала, что это могила моего отца.

— Это неинтересно! — отрезал Тошан. — Давняя, забытая всеми история. Так что, кого ты мне подаришь, мальчика или девочку? Вот что меня интересует!

Радуясь его словам, Эрмин проказливо погладила свой живот. Если бы Мукки в это мгновение не проснулся, они снова начали бы целоваться. Эрмин взяла сына из колыбели и протянула Тошану.

Молодая чета долго играла с ребенком, умиляясь его лепету и похожему на звук колокольчика смеху. Однако около семи вечера Шарлотта постучала в дверь.

— Пора к столу! Мсье Жослин и Лора вас уже ждут! — звонким голоском сообщила она.

Собирались они в суматохе. Эрмин открыла занавеси и широко распахнула окно, чтобы проветрить комнату, потом занялась своей прической. Еще ей нужно было сменить одежку Мукки.

Тошан тоже постарался принарядиться. Он оставил волосы распущенными и надел куртку из оленьей кожи, украшенную бахромой, — подарок Талы к его двадцатилетию. Таким он предстал перед своим тестем. Жослин Шарден перед ужином решил, что постарается быть с зятем полюбезнее, однако встретил его презрительным взглядом. Он был возмущен внешним видом Тошана. Несколько секунд — и мужчины поняли, что их ждет в будущем. Они никогда не найдут общего языка. Ни один, ни другой не смогли бы объяснить почему, но оба были в этом совершенно уверены.

— Добрый вечер, мсье, — холодно поздоровался Тошан.

— Добрый вечер, Клеман, — ответил на приветствие Жослин. — Предупреждаю, я буду называть вас католическим именем.

Лицо молодого метиса окаменело. Он воспринял эти слова как объявление войны, и войны многолетней.

Глава 11

Ради любви

Валь-Жальбер, в тот же вечер

Над столом повисло неловкое молчание. Каждое появление Мирей, своими невинными замечаниями разряжавшей атмосферу, радовало сотрапезников. Стоило домоправительнице поставить на стол новое блюдо, как Лора натянуто принималась превозносить ее кулинарный талант, а Эрмин с наигранной радостью ей вторила.

Жослин раскрывал рот только для того, чтобы положить в него очередной кусок. Упорно глядя в свою тарелку, он боролся с волной гнева, которая взметнулась в нем при одном только виде Тошана и смела все его добрые намерения. Клеман Дельбо тоже не проронил ни слова.

«Я хотя бы попытался достойно выглядеть — надел белую рубашку, галстук, — а он нарядился индейцем, — думал Жослин. — Я встречал монтанье, они одеваются, как все нормальные люди. А этот парень колет мне глаза тем, что он метис!»

Сидевшая напротив Тошана Шарлотта чувствовала, что взрослые напряжены. Она не понимала причины и утешала себя мыслями о великолепном берете. Ее сокровище сохло на теплом летнем воздухе.

Никто не предпринимал попытки начать беседу. Глядя на мрачное выражение лица своего супруга, Лора сердилась на Тошана. Она пришла к тому же выводу, что и Жослин: их зять нарочно не стал собирать волосы и надел кожаную куртку.

«Мирей, наверное, на седьмом небе от счастья, — сердито подумала Лора. — Завтра она снова споет мне “Дикаря с севера”!»

Удивленная плохим настроением своего молодого мужа и в равной мере расстроенная подчеркнутой холодностью отца, Эрмин изо всех сил сдерживалась, чтобы не показать своего разочарования. Увидев, что дочь вот-вот заплачет, Лора потеряла терпение.

— Какой приятный вечер! — воскликнула она. — Давайте, по крайней мере, поговорим о дожде или о хорошей погоде! Остальные темы у нас табу, верно? Не будем вспоминать о несостоявшейся свадьбе и об ужасном недоразумении, заставившем нас с Жослином столько страдать. Известно ли вам, Тошан, — потому что я всегда буду называть вас так, уважая ваш выбор, — что мой супруг, здесь присутствующий, считал меня умершей и похороненной в десяти километрах от вашего дома, в то время как я сама хотела посетить его могилу этим летом… Такую историю трудно назвать банальной! Люди, услышав ее, были поражены.

— Эрмин мне все рассказала, — буркнул ее зять.

— И что вы об этом думаете? — спросила Лора. — Вы ведь выросли на берегу Перибонки. Кто-то из ваших соседей должен был внезапно исчезнуть в то время, когда появилась эта могила. Если бы только ваша мать согласилась приехать ко мне в гости, не важно, на свадьбу или просто так! Я была бы очень рада с ней познакомиться, принять в своем доме. И вместе мы могли бы найти ответы на все вопросы.

Жослин чуть не подавился куском мяса. Он закашлялся и отпил глоток вина.

— Я не виделся с матерью, — сказал Тошан. — Тала путешествует, и это само по себе странно. Но она — свободная женщина и вправе идти, куда хочет. Возможно, она решила совершить паломничество, кто знает?

— Но куда? — удивилась Эрмин. — Неужели Тала пешком отправилась в пустынь Святого Антония?

— Может, и так, — со вздохом ответил ее муж.

— Но зачем? — поинтересовалась Лора. — Хотя это доказывает, что Тала все так же исповедует христианство. Я помню ее. Ваш отец называл супругу Роланда. Очень красивая женщина с черными как смоль косами и запоминающимся лицом. Вы похожи на нее, Тошан.

Каждое слово усиливало замешательство Жослина. Он украдкой посмотрел на юношу, желая убедиться, что тот действительно похож на мать.

«Правда, он очень красивый парень, — пришлось ему признать. — И наверняка без труда влюбил в себя Эрмин. Но индеец не сделает ее счастливой. Надолго он тут не задержится, уж я постараюсь».

Хоть он старался этого не показывать, к дочери Жослин испытывал очень сильные чувства. Она казалась ему достойной любви, как никто другой, преданной и ранимой. Подобно многим отцам, он невольно идеализировал свое дитя. Часто он повторял себе, что не заслужил такой замечательной во всех отношениях дочери.

Лора не знала, что Жослин написал своей сестре Мари длинное письмо, в котором описал нынешнюю ситуацию и на все лады расхвалил достоинства Эрмин.


«…Хотя за время пребывания в Валь-Жальбере я еще ни разу не слышал, как она поет, я никогда не забуду небывалого волнения, охватившего меня, когда мое собственное дитя исполнило оперную арию там, в санатории. Моя дочь и твоя племянница, Мари! Она так хороша, у нее великолепные белокурые волосы! Но это не все ее достоинства: Эрмин — умная, образованная, и такой голос, как у нее, нечасто услышишь. Если Господь так щедро одарил девочку, значит, Он полагает ее достойной Его милостей…»


Этим фрагментом он закончил свое письмо, в котором не забыл упомянуть и о своем внуке, предусмотрительно назвав его Жослином. Однако трусость снова взяла в нем верх, и он скрыл от сестры тот факт, что Клеман Дельбо — метис. Этот Тошан, которого он находил все более дерзким…

В комнату опять вошла Мирей с тяжелым блюдом в руках.

— Десерт! — объявила она. — Блинчики с черничным джемом! Мсье Жослин, мсье Клеман, желаете выпить джина в конце трапезы?

Тошан не ответил. Он резко встал и бросил салфетку на стул.

— Пойду подышу воздухом! — сказал он.

И пружинистым шагом удалился. Хлопнула входная дверь. Эрмин хотела было последовать за ним, но не решилась. Глаза Шарлотты наполнились слезами.

Жослин постарался скрыть свою радость. Ему не хотелось расстраивать дочь.

— Я что-то не так сказала? — спросила домоправительница. — Если так, прошу меня простить, мадам!

— Ты прекрасно знаешь, что именно ты не так сказала, — отозвалась Лора раздраженным тоном. — Какая муха тебя укусила? Ты давно перестала называть Тошана «Клеман»! Прошу не забавляться больше подобным образом! Это понятно? И ты тоже хорош, Жослин! Господи, если бы твоя мать была индианкой, разве ты стыдился бы своих корней? Анри Дельбо, бескомпромиссный глава семьи, заставил Талу крестить сына и назвал его Клеманом. Но он умер, и Тошан уже достаточно взрослый, чтобы иметь право называться тем именем, которое ему нравится. Невежливо заострять внимание на таких деталях!

— Я с тобой полностью согласна, мама, — дрожащим голосом сказала Эрмин. — А я так ждала этого семейного ужина! Все, кого я люблю, соберутся за одним столом… И вот результат!

— Я не сказал и не сделал ничего плохого по отношению к зятю, — делано возмутился Жослин. — Я хотел поговорить с ним о вечере, когда мы впервые встретились. Тогда он был диковатым семилетним мальчишкой, Мой старый Бали завилял хвостом, когда парень к нему подошел. Это у нас общее — собаки нас любят.

— Если так, папа, почему же ты не завел разговор об этом сразу? — с упреком спросила Эрмин. — Ты не сказал ему ни слова, только поздоровался, когда он подошел пожать тебе руку. Ну, и заявил, что будешь называть его Клеманом. Он обиделся, я это почувствовала.

— Откуда я мог знать, что такая безделица его обидит, — возразил Жослин. — Он же не ребенок! Я воспитывался фанатичными католиками, моя крошка. В семье Шарденов серьезно относятся к церковным таинствам, особенно к таинству крещения. И вообще, зачем твой муж так оделся? Я был шокирован!

— Папа, как ты не понимаешь! Для него это все равно что твой выходной костюм! Эту куртку для Тошана сшила и украсила Тала.

Молодая женщина замолчала, едва сдерживая слезы. Она тоже была не вполне искренна, потому что догадалась: надевая индейскую куртку, Тошан хотел пощекотать нервы своих родственников со стороны жены.

— Простите, но я пойду за ним, — сказала она. — Шарлотта, если Мукки проснется, усади его на высокий стульчик и дай вечернюю кашу. У меня уже не так много молока.

Девочка воспользовалась моментом, чтобы убежать в гостиную и присматривать там за ребенком. Лора осталась наедине с Жослином.

— Будет лучше, если ты примешь Тошана таким, какой он есть, и смиришься с тем, что он член нашей семьи. Эрмин любит его всем сердцем. Пусть хотя бы они будут счастливы! Спокойной ночи.

Расстроенная, женщина в свою очередь покинула столовую. Она испытывала огромное разочарование. Если до этого Лора и представляла себе будущее рядом с вновь обретенным супругом, то сегодня вечером она попрощалась с иллюзиями. И испытала острое сожаление о том утраченном счастье, которое ожидало ее с Хансом.

«Я все потеряла, — говорила она себе, поднимаясь по лестнице. — Я пожертвовала мужчиной, который по-настоящему любил меня, и пустила в дом этого чужака, Жослина Шардена. Ему нет дела до моих горестей и моих надежд. Он довольствуется тем, что машет мне рукой в знак приветствия по утрам, и этим наше общение ограничивается. И все же он по-прежнему мне нравится! Бетти, познакомившись с ним, сказала, что он красивый, сильный и веселый. Он — веселый! Похоже, свои улыбки мой муж приберегает для других — для Эрмин, Мукки и моих соседок!»

Лора легла на кровать и плакала, пока хватало слез.


Эрмин в это время разыскивала Тошана. Его не оказалось ни в загородке для собак, ни в парке. Ее охватил страх, близкий к панике.

«Но он точно не уехал, — думала она с беспокойством. — Нет, я бы услышала, как он прошел наверх за вещами. Господи, какой сложной временами бывает жизнь! А я, дурочка, думала, что мой отец и муж станут лучшими в мире друзьями!»

Молодая женщина вышла на улицу Сен-Жорж. Поселок накрыли сумерки, разбросав по крышам и фасадам, с которых давно облезла краска, сиреневые тени. Она прошла мимо крыльца дома семейства Маруа и погладила кончиками пальцев капот автомобиля, который мать на время отдала Симону. И тут из-за дома послышались голоса. Эрмин уловила запах американских сигарет.

Молодая женщина побежала к хлеву, где обретались корова Эжени и большой рыжий конь по имени Шинук. Тошан и Симон сидели на ящиках посреди двора и курили.

— Вот ты где! — воскликнула Эрмин. — Я уже весь поселок обежала, а тебя нигде нет! Добрый вечер, Симон.

Старший из сыновей Маруа встал со своего импровизированного сиденья и по-братски чмокнул ее в щеку.

— Не будь мегерой, Мимин, такой красивой девушке, как ты, это не к лицу! — сказал он. — Мы с моим другом Тошаном говорили о твоем отце. Мсье Шардену надо бы почаще бывать в кино. В Монреале я видел несколько вестернов. В фильме «Караван на запад»[28], хоть он и не самый новый, все индейцы одеты как твой муж. Думаю и я перенять эту моду, когда найду себе добрую и уступчивую подружку, похожую на тебя…

Хорошее настроение и игривые улыбки Симона сделали свое дело: Эрмин рассмеялась и бросилась в объятия мужа.

— Импресарио, который приезжал в Валь-Жальбер, сказал, что тебе, Тошан, надо сниматься в кино. Мы бы разбогатели, если бы ты стал актером!

— А твой отец считал бы меня порождением дьявола, — иронично отозвался ее муж. — Нет уж, мне не по душе это шутовство!

— Не сердись, мы просто шутим, — сказал Симон. — Последний вестерн, который я видел еще до того, как уйти с работы, — «Большая тропа»[29]. Там играет Джон Уэйн[30], он точно настоящий колосс!

— Ты один дома, Симон? — спросила Эрмин.

— Да. Родители уехали к родственникам в Шамбор и взяли с собой Эдмона, Армана и маленькую Мари. Поехали в коляске. Мне пришлось запрягать Шинука. Мама предпочитает ехать «на воздухе», как она выражается. Автомобиль она не любит. Зато теперь я плюю в потолок.

Молодые люди еще несколько минут весело болтали. Потом Эрмин заглянула в хлев, к Эжени. Корова приветствовала ее громким дружелюбным мычанием. Жозеф хорошо за ней ухаживал. Раз в два года она телилась и постоянно обеспечивала семью молоком. Теленка Жозеф продавал.

— Твои родители живут так же, как раньше, — заметила молодая женщина. — Свинка на откорм, куры и славная Эжени… Мне это напоминает о прежних добрых временах!

Тошан помрачнел. Он встал и обнял жену за талию.

— Пора возвращаться, — сказал он. — До встречи, Симон!

Обнявшись, они неспешно пошли к дому. Перед монастырской школой Тошан замедлил шаг.

— Здесь твой отец тебя оставил, — сказал он. — Из-за него ты стала несчастной. Я этого ему никогда не прощу.

— Но не тебе на него сердиться! — со вздохом отвечала его жена. — Я простила его, ведь он хотел меня спасти.

— Мне он не нравится, — не сдавался Тошан. — Эрмин, что, если ты поедешь со мной? Я должен вернуться в дом матери, на зиму ей нужны дрова. Ты надышишься лесом, будешь купаться в реке. Мукки, быть может, сделает свои первые шаги на поляне, где когда-то учился ходить я сам!

— Ты снова хочешь соблюсти закон круга? — спросила она озабоченным тоном.

— Этот закон придуман не людьми, но звездами и матерью-землей моих предков.

— В феврале я потеряла ребенка, потому что поехала на поезде в Квебек. Я не могу путешествовать, Тошан! — возразила Эрмин напряженным голосом. — Мне нужно больше отдыхать.

— Там и отдохнешь. Тала вернется до наступления осени и будет рада увидеть Мукки. В любом случае, я на лето в Валь-Жальбере не останусь.

— Это из-за моего отца?

— Нет. С ним мы, в конце концов, поладим, — сказал ее муж, но без особой уверенности. Ему не хотелось ее расстраивать. — Я был бы рад, если бы ты согласилась. Через озеро Сен-Жан мы бы переплыли на корабле. Ты же мечтала об этом!

Эрмин прижалась к мужу. Его кожаная куртка источала знакомый запах, который возвращал ее в мир Тошана, напоминал о пребывании в доме Талы. Вспомнилась выложенная галькой печь в комнате, яркие отрезы ткани на стенах, великолепие медлительной реки и ее песчаные берега.

— Переплыть через озеро на корабле было бы замечательно и недолго, но потом? — спросила она. — В первый раз была зима, шел снег, мы ехали на санях. И то мне показалось, что от порта на Перибонке до дома твоей матери довольно большое расстояние.

— В это время года я найду хорошую тропинку. И на чем доехать, при желании.

— Нет, я не хочу залазить в грузовик, который подпрыгивает на каждом камушке! А о возвращении ты подумал? Если мы отправимся назад осенью, я буду на шестом месяце беременности или даже больше. Дорога для меня станет очень утомительной. Умоляю, не проси меня об этом!

Он кивнул, раздосадованный.

— Если так, то я уеду в воскресенье.

— О нет, не так скоро! Останься хотя бы до июля, умоляю! На одну или две недели!

Она с умоляющим видом посмотрела на него. Он поцеловал ее в лоб и в дрожащие губы.

— Хорошо, раньше июля я не уеду.

— Спасибо, Тошан! В следующем году, обещаю, я поеду с тобой. Но сейчас мы должны прежде всего думать о ребенке, которого я ношу.

Вместо ответа муж снова поцеловал ее в губы. Наконец они дошли до большого дома, чьи многочисленные окна ярко светились на фоне синих сумерек. Лора и Жослин сидели в гостиной за чашечкой настоя из кленовых листьев.

— Вот так чудеса! — лукаво заметила Эрмин. — Мама, неужели тебе удалось соблазнить папу комфортом?

— Мы много об этом говорили, и твой отец согласился сделать над собой усилие. Он пытается привыкнуть к моему образу жизни. Мы прошли по всему дому, заглянули во все комнаты второго этажа. Моя спальня, оказывается, похожа на конфетную коробку: слишком много цветастых тканей и пастельных тонов. Что до коридора и моей гостиной, то, по словам твоего отца, они напоминают ему музей.

Тошан стоял поодаль, ему хотелось побыстрее подняться к себе. Эрмин улыбнулась родителям и взяла мужа за руку.

— Доброй ночи, — ласково сказала она.

— Шарлотта накормила Мукки кашей и уложила его, — добавила Лора. — Доброй ночи, дети мои!

Произнеся эти привычные слова, она закрыла глаза. Все могло бы быть намного проще! Они с Жослином никогда бы не расставались и теперь наслаждались бы своей близостью, Тошан был бы не метисом, а коротко остриженным учителем, который ходил бы по струнке перед родителями своей супруги… Это показалось женщине настолько комичным, что она невесело усмехнулась.

— Господи, Жослин, какая странная у нас семья, — сказала она негромко. — Если так будет продолжаться, все развалится окончательно.

Лора на мгновение закрыла глаза, потом посмотрела на него немного потерянно.

— Я так нуждаюсь в покое и гармонии! — призналась она. — Но в любом случае спасибо, что уделил мне время.

Жослин кивнул с растерянным видом. Он попрощался и поспешил вернуться в свой летний домик. Там у него была бензиновая лампа и удобная раскладная кровать. На грубо сколоченной этажерке он расставил мелочи, которые нашел на улицах и в заброшенных помещениях целлюлозной фабрики. Устроившись на кровати, он обычно прочитывал несколько страниц романа, который дала ему Эрмин. Как и Лора, Жослин чувствовал себя очень одиноким. Стоило ему погасить свет, как темнота комнаты наполнялась картинами из прошлого, возвращая его к мыслям о заблуждениях и ошибках.

«Будет лучше уехать!» — думал он каждый вечер. Но утром снова решал остаться.

Валь-Жальбер, пятница, 16 июня 1933 года

Эрмин в сопровождении Шарлотты гуляла по улице Сен-Жорж. После долгих снежных месяцев для них огромным удовольствием было просто идти пешком под солнцем, в легких летних платьях. Они заглянули к Бетти, но та, занятая стиркой, довольствовалась тем, что спросила, как поживает Лора. Маруа поначалу были ошарашены их с Жослином историей, но скоро стали вести себя с ним весьма любезно. Жозеф проникся к соседу симпатией и уже приглашал его на кофе.

— Цветам все равно, что в поселке никого не осталось, — сказала молодая женщина, оглядывая заброшенный и все же цветущий палисадник.

— Да, они очень красивые, — согласилась девочка. — Но ты мне так и не ответила. Где Тошан? Я уже два раза спрашивала!

— Я немного рассеянная, прости меня! Думаю, он ушел в Роберваль, как вчера. Я не знаю зачем.

— Не грусти, Мимин.

Шарлотта сжала руку старшей подруги. Общество этой ласковой девочки, всегда готовой помочь, стало для Эрмин необходимостью.

— Дорогая, я немного расстроена. Тошан хочет, чтобы я провела остаток лета в доме его матери, но мне пришлось отказаться, я не хочу рисковать.

— Из-за второго ребенка?

— Да, — вздохнула молодая женщина. — А ведь ради любви я должна последовать за мужем. Ему совсем не нравится в Валь-Жальбере.

Девочка кивнула с серьезным видом, но в душе ликовала: ей не придется жить несколько мрачных месяцев без Эрмин, с Лорой и Жослином!

Они собирались уже повернуть назад, когда их почти бегом догнал Тошан. Он едва переводил дыхание, но светился от радости.

— Эрмин, мы уезжаем завтра! Ты будешь в полной безопасности: я встретил старого приятеля, который довезет нас в лодке туда, откуда до хижины останется не больше полумили ходу. Я мог бы подумать об этом раньше! В прошлом индейцы монтанье поднимались по Перибонке на каноэ. И до сих пор поднимаются! У Пьера солидная лодка. Идти пешком тебе почти не придется. Если понадобится, я понесу тебя на спине последние триста футов!

Юноша сиял от радости. Он схватил Шарлотту за талию и закружил над землей.

— Перестань! Ты сошел с ума! — закричала девочка, хохоча.

— И эта юная дама отправится с нами, — добавил он. — Ты не сможешь обойтись в дороге без своей помощницы!

Эрмин согласилась без разговоров. Предстоящее приключение радовало ее. Она всегда мечтала переплыть озеро Сен-Жан на лодке.

— Это правда, я еду с вами? — переспросила девочка.

— Ну конечно! Тошан прав, с тобой мне ничего не страшно. Ты мой маленький ангел-хранитель!

Шарлотта закусила губы, чтобы не расплакаться от счастья. Когда Тошан поставил ее на землю, она бросилась на шею Эрмин и прижалась к ней.

— Я слишком счастлива!

— Слишком счастливыми не бывают, Лолотта, — пошутила молодая женщина. — А теперь домой! Нужно собрать вещи и сообщить новость маме. Если даже она рассердится, мы все равно уедем!

Тошан быстро покатил коляску. Мукки проснулся и звонко вскрикивал от удовольствия. Эрмин старалась, как могла, поспеть за мужем. Шарлотта тащила ее за руку. Такой радостная компания предстала глазам Лоры. Та сидела у крыльца в плетеном кресле, которое купила для таких вот погожих дней.

— Да что с вами такое? — воскликнула женщина. — Или за вами гонится медведь? Но тогда ваши лица не сияли бы так!

Молодые люди изложили ей свой план тоном, не допускающим возражений.

— Мне кажется, это сумасшествие, но я вижу, что вы все равно не передумаете, — сказала Лора. — Но вам придется вернуться с началом осени. Я рассчитываю на вас, Тошан. В последние месяцы беременности Эрмин нельзя напрягаться.

— Я даю вам слово! — пообещал зять, удивленный такой быстрой капитуляцией. Обычно теща так легко не сдавалась.

На лице женщины молодой человек прочел огромную усталость. Лора была ему симпатична, и, подумав, он решил, что это Жослин заставляет ее страдать — по сути, так и было.

Эрмин услышала голос отца. Он, как обычно, находился возле сарая для собак.

— Пойду расскажу папе, — сказала она.

Жослин увидел ее издалека и, до этого мгновения мрачный, поспешил «надеть» широкую улыбку. Эрмин снова подумала, что он все еще очень привлекателен как мужчина — высокий, широкоплечий…

— Ты радостнее весны! — сказал он. — Уже вернулась с прогулки?

— Да! И пришла тебе сказать, что завтра мы с Тошаном и Шарлоттой уезжаем. До конца сентября мы будем жить на берегу Перибонки. Моему мужу нужно заполнить дровяной склад матери, он делает это каждое лето. А Тала будет счастлива увидеть Мукки.

— Господи, Эрмин, это невозможно! Ты не поедешь в такую даль, да еще в твоем положении! Мне совсем не по душе роскошь, которой окружает себя Лора, но там тебе придется обходиться без всего. Да и мне будет тоскливо без тебя и моего внука… Я запрещаю тебе ехать!

— Папа, мы уже взрослые, мой муж и я, и ты ничего не можешь мне запретить, — сказала она. — Поверь, поездка пройдет хорошо. Мы сядем на лодку друга Тошана и переплывем через озеро, а потом поднимемся вверх по реке. У лодки есть мотор! Обратный путь до порта Перибонки мы проплывем на каноэ Анри Дельбо, его только надо немного подлатать.

— Табарнак![31] — выругался Жослин. — Опять эти его дикарские замашки! Моя бедная крошка, я никогда не думал, что ты будешь так жить!

Слишком счастливая, чтобы обидеться, Эрмин бросилась отцу на шею. Он искренне беспокоился о ней, и это приятно было осознавать. Ему пришлось обнять ее, потому что она прижалась к нему всем телом.

— Папочка, ты зря волнуешься, моя жизнь прекрасна! Я — богатая наследница, у меня есть замечательный сын и муж, которого я люблю. И мои родители наконец вместе!

Жослин уловил в ее тоне иронию.

— Вместе, вместе, — пробормотал он. — Рано говорить об этом…

Однако он погладил ее по спине — неловко, испытывая огромное стеснение. У Шарденов было принято обниматься только в праздник Нового года, первого января. И он пришел к выводу, что Лора и их дочь другой природы — менее стыдливы и более порывисты.

— Я буду ждать тебя, — пообещал он, несмело касаясь рукой ее шелковистых волос. — Но только не возвращайся домой в индейском платье!

— Почему бы и нет? — отшутилась Эрмин. — А ты позаботься о маме, прошу, постарайся!

Он робко кивнул.


Лора поднялась к себе. Она кружила по комнате, сердясь на себя за то, что так легко согласилась отпустить дочь.

«Правду говорят, что дети неблагодарны! — думала она в бессильном гневе. — И Эрмин, и Шарлотта! Они без сожаления оставляют меня в обществе старого брюзги и домоправительницы, еще более чудной, чем я сама!»

Сев перед зеркалом, она стала смотреть на свое отражение. И чем дольше смотрела, тем сильнее становилось впечатление, что перед ней — незнакомка. Прическа перестала ей нравиться, и макияж тоже. Прямого покроя платье длиной до середины икры, сшитое по парижской моде, скрывало ее формы.

«Если бы только нам с Жослином было по двадцать лет! Я могла бы радоваться, оказавшись с ним наедине!» — подумала она, и ее сердце сжалось.

Внезапно ей в голову пришла идея. Грусть моментально испарилась, и Лоре стало казаться, что она не доживет до завтрашнего дня. Но несколько часов прошли стремительно. Она помогла Эрмин и Шарлотте выбрать одежду и собрать чемоданы. Пришло время для разговора на прощанье.

— Мамочка, мне жаль тебя оставлять, — призналась Эрмин. — Но Тошану так хочется, чтобы я поехала с ним!

— А если у тебя снова случится выкидыш? — с беспокойством спросила у нее мать, готовая уже отказаться от своего плана. — Помнишь, в тот день, когда Ханс и твой отец подрались, тебе стало больно?

— Эта боль вскоре прошла. Все будет хорошо, я уверена в этом. Вот увидишь, этот ребенок родится в должное время и будет прекрасно себя чувствовать.

Говоря это, молодая женщина погладила свой живот.

— Я бы пошла на большее ради любви, мама. Я люблю Тошана всем сердцем.

— Если так, поезжай, дорогая! Обо мне не беспокойся, я остаюсь не одна. Если твой отец и дальше будет меня игнорировать, я стану приглашать Бетти на кофе. Симон может отвезти меня в Роберваль.

«Ради любви! — мысленно повторила Лора. — Это был крик души моей дочери, и теперь я лучше ее понимаю. Все, что я сделаю в будущем, будет сделано ради любви!»

— Пойду поговорю с Мирей, — промолвила она вслух. — Я хочу, чтобы вы взяли с собой достаточно еды и для завтрака, и для обеда!

Экономка, как обычно, была в длинном белом фартуке и напевала себе под нос. Она замолчала, увидев, как хозяйка входит в кухню.

— Мирей, дорогая моя, — начала Лора, — у меня к тебе секретное дело! Пообещай, что никому не расскажешь об этом ни сегодня вечером, ни завтра утром! И вообще никогда!

— Хорошо, мадам! — ответила впечатленная таким началом домоправительница.

— Ты уже работала в доме мсье Шарлебуа, когда он взял меня в жены. И я знаю тебя много лет…

— Да, мадам, — сказала бедная Мирей. Она была в панике: неужели ее собираются уволить?

— И за все это время ты ни разу не брала выходной, ни разу! Даже по воскресеньям ты не отходишь от печки. Так вот, ты поедешь на каникулы! Не дрожи так, разве это не хорошая новость? Я уверена, твои родственники в Тадуссак