Book: Стена памяти (сборник)



Стена памяти (сборник)

Энтони Дорр

Стена памяти (сборник)

Купить книгу "Стена памяти (сборник)" Дорр Энтони

Anthony Doerr

MEMORY WALL

Copyright © Anthony Doerr, 2010

All rights reserved


© В. Бошняк, перевод, примечания, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Энтони Дорр – талантливый и бесстрашный писатель нового поколения. Он смело поднимает самые важные вопросы человеческого бытия. Его персонажи проявляют жизнестойкость, их приключения обретают эпический размах.

Элизабет Гилберт, автор «Есть, молиться, любить»

Всезнающий и всевидящий – как Д. Г. Лоуренс, Толстой, Пинчон, Делилло, – Дорр безошибочно подмечает и узор на крыльях бабочки, и мельчайшие частицы материи во Вселенной, но при этом не обходит стороной неразрешимые вечные вопросы.

The Philadelphia Inquirer

Дорр установил новый стандарт того, на что способна сама форма рассказа. Его короткие истории настолько глубоки, настолько масштабны, что действуют как романы.

Дейв Эггерс

Редко встречаешь писателя, который поможет тебе увидеть мир по-новому. А Дорр делает это на каждой странице!

The Boston Globe

Дорр – выдающийся стилист. Путешествия его героев по миру внешнему и миру внутреннему одинаково завораживают читателя.

Guardian

В этих историях отражается и чудо, и ледяное равнодушие природы; Дорр – великолепный рассказчик.

Outside

При чтении рассказов Дорра в нас пробуждается то восторженное чувство, которое мы испытываем лишь от сильной любви к близкому человеку или предмету наших занятий.

TLS

Благодаря безупречной, классической манере изложения чудеса у Дорра кажутся естественными. Впечатляюще!

Sunday Times

Дорр выступает здесь как свидетель истории – не той истории, что повествует о масштабных событиях и великих людях, а о той, что высвечивает безымянные уголки, из которых и вырастают лучшие рассказы. Это как раз тот редкий случай, когда писатель, не поддаваясь на банальные соблазны, выстраивает незаурядную, сильную и внятную музыку прозы.

Колум Маккэнн

Дорр создает мистическую атмосферу твердым, рассудительным и изящным слогом. После того как вы прочтете книгу, ее персонажи еще долго будут являться вам во сне.

Venue

Проза Дорра завораживает, в его выразительных фразах сочетается зоркость натуралиста и поэтическая образность.

The New York Times Book Review

Энтони Дорр – прекрасный писатель нового поколения. Его рассказы отличает проникновенная глубина и внимание к забытым или вообще неисследованным областям. Эти рассказы не просто описывают красоту – они ее создают.

Рик Басс

Дорр всецело охвачен мыслью о том, что форма материальных объектов может быть подобна форме тех вещей, которые мы лишь пытаемся постичь, – это любовь, утрата, память… Автору удается разбередить наши чувства, когда он обращает свою острую наблюдательность на муки человеческих переживаний.

Hampstead & Highgate Express

Энтони Дорр родился в американском штате Огайо. Некоторое время писатель жил за границей – в Новой Зеландии и на африканском континенте. Затем Дорр вернулся на родину и поселился в штате Айдахо. Возможность увидеть другие страны значительно обогатила внутренний мир Дорра. Яркие описания природы – не результат многочасового чтения книг или статей в интернете. Почти все, о чем пишет Энтони Дорр, он видел собственными глазами. Русскоязычным читателям американский писатель известен сборником рассказов «Собиратель ракушек» и романом «Весь невидимый нам свет», за который автор был удостоен международного признания и Пулицеровской премии.

Real-books.ru

Посвящается Шоне

Понимание того, что наша жизнь состоит только из памяти, приходит тогда, когда начинаешь ее терять, утрачивая постепенно, кусочками. А жизнь без памяти – это вообще не жизнь, так же как разум без самовыражения – не разум. Память – это связность мысли, сама возможность мыслить, чувствовать, даже действовать. Без нее мы ничто.

Луис Бунюэль. Мой последний вздох

Стена памяти

Высокий мужчина во дворе

Альме Коначек семьдесят четыре года, она живет во Вредехуке{1}; Вредехук – это пригород Кейптауна, где теплые дожди, широкие окна солидных вилл и бесшумные хищные автомобили. Позади ее садика вздымается Столовая гора – огромная, зеленая и волнистая, а взгляду с кухонной веранды подмигивают тысячи городских огней, плавающих в волнах тумана и мерцающих, будто свечи.

Однажды ноябрьской ночью, уже под утро, часа в три, Альма просыпается и слышит, как стальную мощную решетку, защищающую входную дверь, с лязгом раздвигают и кто-то проникает в дом. Ее рука дергается, вода из стакана выплескивается на ночной столик. В гостиной раздается громкий скрип половицы. Слышит она и нечто весьма похожее на чье-то дыхание. Вода со столика стекает на пол.

– Хэлло? – шепотом выдавливает из себя Альма.

В коридоре не иначе как чья-то тень. С лестницы доносится скрип подошвы, и тишина. В комнату вливается ночной воздух, пахнущий жасмином и угольным дымком. Альма прижимает к сердцу кулачок.

За окнами веранды по небу над городом плывут освещенные луной клочья облаков. Пролитая вода подбирается к порогу спальни.

– Кто там? Там кто-то есть?

Старинные напольные часы в гостиной отбивают секунды. У Альмы громко стучит в ушах. Ей кажется, что комната вращается. Медленно-медленно.

– Гарольд? – Тут Альма вспоминает, что Гарольд умер, но ничего не может с собой поделать. – Гарольд?

Опять шаги, теперь уже на втором этаже, опять ропщет какая-то половица. Проходит, может быть, минута. Чу… Что за звук? Кто-то спускается по лестнице? На то, чтобы набраться храбрости и, шаркая, пройти в гостиную самой, уходит еще не меньше минуты.

Входная дверь распахнута настежь. Светофор на верхнем углу улицы вспыхивает желтым, желтым, желтым. Листва не шелохнется, дома темны. Альма рывком задвигает решетку, захлопывает дверь, засов на место, бросает взгляд сквозь решетку наружу. А через двадцать секунд стоит у стола в прихожей, вертит в пальцах авторучку.

Какой-то мужчина, пишет она. Высокий мужчина во дворе.

Стена памяти

Альма, босая и без парика, стоит в верхней спальне, в руке фонарик. Часы в гостиной тикают и тикают, завершают ночь. Мгновение назад Альма делала что-то очень важное, в этом она совершенно уверена. Что-то жизненно важное. Но теперь не может вспомнить, что именно.

Одно из окон распахнуто. Гостевая кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено ровно. На тумбочке у кровати стоит аппарат размером с микроволновку с приклепанной табличкой: «Собственность кейптаунского Института исследования памяти». От него отходят три витых шнура, ведут к чему-то слегка напоминающему мотоциклетный шлем.

Стена напротив Альмы вся сплошь облеплена листочками бумаги. Среди них диаграммы, карты, попадаются мятые клочки, испещренные каракулями. Там не только бумажки: в глаза сразу бросаются пластиковые картриджи размером со спичечный коробок, на крышке каждого выгравирован четырехзначный номер и каждый с дырочкой – этими дырочками они надеты на вбитые в стену гвозди.

Луч фонарика в руке Альмы упирается в цветную фотографию, на которой мужчина в закатанных до колен штанах выходит из морских волн. Она касается пальцем ее края. На лице мужчины не то улыбка, не то гримаса. Вода холодная. Через все фото надпись, сделанная – она это знает – ее рукой: его имя, Гарольд. Этот мужчина ей знаком. Закрыв глаза, она может припомнить розовый цвет его десен, морщины у него на шее, его руки с узловатыми костяшками пальцев. Он был ее мужем.

А вокруг фото сплошь бумажки, бумажки и пластиковые картриджи расходящимися и наползающими друг на друга кругами и слоями – одни на гвоздиках, другие пришпилены булавками или прилеплены жевательной резинкой. Здесь списки неотложных дел, краткие записи, рисунки, изображающие каких-то, видимо, доисторических зверей и чудовищ. На одной бумажке написано: Феко можно верить. Рядом: Кока-колу брать у Полли. Здесь же рекламка: Агентство недвижимости «Портер пропертиз». Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных.{2} Некоторые клочки бумаги пусты, на других следы торопливых подтирок, помарки и вычеркивания. На одной из страничек, вырванных из какой-то брошюры, многократно подчеркнута фраза: Воспоминания содержатся не внутри клеток, а в межклеточном пространстве; при этом линии подчеркивания проведены неверной рукой, сикось-накось.

На некоторых из картриджей чуть ниже номеров надписи, сделанные также ее рукой. Музей. Похороны. Вечеринка у Хэтти.

Альма моргает. Она не помнит, чтобы когда-либо надписывала картриджи, вырывала из книг страницы или вывешивала что-либо на эту стену.

Постояв у стены, она, как была, в ночной рубашке садится на пол, вытягивает ноги. В окно врывается порыв ветра, бумажки оживают, пляшут, дергаясь на булавках. Некоторые срываются, разлетаются по ковру. Картриджи еле слышно побрякивают.

Переместившись к центру стены, луч фонарика снова находит фотографию мужчины, выходящего из моря. Не то гримаса, не то ухмылка. Это Гарольд, думает она. Он был моим мужем. Он умер. Уже годы прошли. Конечно.

За ее окном, за кронами пальм, за городскими огнями океан; над ним то луна, то облако. Он то залит светом, то темнеет. С негромким рокотом пролетает вертолет. Трепещут пальмы.

Альма опускает взгляд. В ее руке клочок бумаги. На нем написано: Какой-то мужчина. Во дворе высокий мужчина.

Доктор Эмнести

За рулем «мерседеса» Феко. Три жилые башни на краю района Вредехук сверкают на утреннем солнце. Машины взрыкивают перед светофорами. Шесть раз в разное время Альма, щурясь, вглядывается в проносящиеся вывески и спрашивает водителя, где они и куда едут.

– Мы едем к доктору, миссис Альма.

К доктору? Альма трет глаза, пробует сосредоточиться. Пытается поглубже вдохнуть. Возится с париком. Когда «мерседес» въезжает по спиральным пандусам многоэтажной парковки, у него посвистывают шины.

Перила крыльца у доктора Эмнести сверкают нержавейкой, по всем углам горшки с папоротником. У него пуленепробиваемая дверь, в углу которой краской отпечатан адрес. Это место Альма помнит примерно так же, как, бывает, помнишь какой-нибудь дом из далекого детства. Будто она была маленькая, а с тех пор стала вдвое больше.

Они звонят, попадают в приемную. Феко сидит, барабанит пальцами по колену. Четырьмя креслами дальше у аквариума с рыбками сидят две хорошо одетые женщины, одна на несколько десятков лет моложе другой. У обеих в ушах крупные жемчужины. Альма думает: во всем здании Феко единственный черный. На мгновение она забывает, зачем пришла. Но эти кожаные кресла, эта голубая галька в аквариуме с морской водой… – а, клиника памяти! Конечно. Доктор Эмнести. К нему приходится ездить в Грин-Пойнт.

Через несколько минут Альму подводят к полумягкому стулу, накрытому гофрированной бумагой. Все это ей уже знакомо: картонный короб с резиновыми перчатками, пластиковая тарелочка для ее сережек, два электрода у нее под блузкой. С нее снимают парик, смазывают кожу головы холодным гелем. Плоский телевизор показывает песчаные барханы, потом одуванчики, потом бамбук.

Эмнести. Странная фамилия. Что она означает? Помилование? Отсрочку приговора? Нет, что-то более постоянное, чем отсрочка, не правда ли? Амнистия бывает у преступников. У тех, кто сделал что-то плохое. Когда вернемся домой, надо будет попросить Феко, чтобы взглянул, выяснил. А может, она и сама не забудет этим заняться.

Что-то говорит медсестра.

– А как у нас со стимулятором? Переносной стимулятор хорошо работает? Вы чувствуете какое-нибудь улучшение?

– Улучшение? – (Ну да, наверное. Что-то вроде бы улучшилось.) – Стало как-то почетче, – отвечает Альма.

Ей представляется, что говорить что-то в этом духе она как бы обязана. А как же, ей ведь открывают новые пути! Помогают вспомнить, как надо вспоминать. Чего-то такого они от нее и ждут.

Сестра что-то бормочет. По полу шарканье ног. Гудит невидимая аппаратура. Будто сквозь вату Альма чувствует, как с разъемов в ее черепе снимают резиновые колпачки и ввинчивают четыре винтика. В руке держит записку: Миссис Альма! После процедуры Феко отвезет вас домой. Конечно.

Открывается дверь с маленьким круглым окошечком. Вышедший оттуда бледный мужчина в зеленом халате протискивается мимо нее, от него пахнет жевательной резинкой. Альма думает: а ведь комнаты вроде этой у них тут наверняка есть где-то еще; где-то еще стоят такие же стулья, и другими такими же приборами там раскупоривают другие помутившиеся мозги. Выискивают в них воспоминания, записывают на маленькие прямоугольные картриджи. Пытаются бороться с распадом памяти.

Ее голову закрепляют в нужном положении. Щелкают алюминиевые шторки, перекрывающие окошко шлема. В тишине между вдохом и выдохом ее слух улавливает тихий шум транспорта с улицы.

Вот надевают шлем.



За три года до этого, вкратце

– Раньше думали, что воспоминания запасаются в виде измененных молекул в клетках мозга, – три года назад сказал Альме доктор Эмнести во время первого ее визита.

Записавшись к нему, она стояла в очереди десять месяцев. У доктора Эмнести волосы цвета соломы, почти прозрачная кожа и невидимые брови. По-английски он говорит так, будто слово – это крошечная икринка, которую приходится осторожно проталкивать сквозь зубы.

– Так думали всегда, но были не правы. Истина состоит в том, что местом обитания старых воспоминаний является не внутренность клетки, а межклеточное пространство. В нашей клинике мы выбираем из таких мест наиболее обещающие, метим их и конструируем на их основе электронные модели. Все это делается в надежде на то, что мы научим поврежденные нейроны самоизлечиваться. Направим их на новые пути. Научим их перезапоминать. Вам понятно?

Нет, Альме непонятно. Или если и понятно, то не совсем. Уже много месяцев, с тех пор как умер Гарольд, она все забывает: забывает заплатить Феко, забывает съесть завтрак, забывает, что означают цифры в чековой книжке. Выходит в сад с секатором, и за минуту он куда-то по дороге пропадает. Фен для волос вдруг обнаруживается в кухонном буфете, ключи от машины – в жестянке с чаем. А бывает, роешься, роешься в голове в поисках слова, но так и не находишь: кошениль? кашпо? кашмир?

Уже двое врачей диагностировали у нее деменцию. Альма предпочла бы амнезию: на ее взгляд, это было бы конкретнее, да и звучит не так страшно. Чувство такое, будто в голове то ли ржавеет что-то, то ли утекает, как через дырочку. Семь десятилетий жизненного опыта, пять десятилетий брака, четыре десятка лет работы в «Портер пропертиз» – так много домов, и покупателей, и продавцов, что всех не упомнишь, их даже не счесть, да сюда же еще всякие скороварки и салатницы, мечты и мучения, приветы и проклятья. Разве может все это стереться бесследно?

– Мы не предлагаем панацею, – говорит доктор Эмнести, – но, может быть, нам удастся замедлить процесс. И не исключено, что некоторые воспоминания мы даже сможем вам вернуть.

Кончики обоих указательных пальцев он приставляет к носу, получается что-то вроде пирамиды. Альма чувствует: сейчас он произнесет приговор.

– А так, если без нашего вмешательства, дело пойдет очень быстро, – говорит он. – С каждым днем вам будет все труднее оставаться в контакте с окружающим миром.

Вода в вазе, понемногу размягчающая стебли роз. Ржавчина, поселившаяся на кулачках и шпеньках в замке. Сахар, проедающий дентин зубов, река, размывающая берега. Альме приходят в голову тысячи сравнений, но все не к месту.

Она вдова. Ни детей, ни домашних животных. У нее «мерседес», полтора миллиона рэндов сбережений, пенсия Гарольда и дом во Вредехуке. Лечение у доктора Эмнести – это все же какая-то надежда. Она соглашается.

Операция проходит как в тумане. Проснувшись, Альма чувствует, что у нее болит голова и исчезли волосы. Пальцами нащупывает у себя на черепе четыре резиновых колпачка.

Через неделю Феко снова отвез ее в клинику. Одна из ассистенток доктора Эмнести сопроводила Альму в помещение с кожаным креслом, похожим на те, что в кабинетах дантистов. Шлем ощущался кожей макушки как легкая вибрация. Ей сказали, что так собирают воспоминания; предсказать, хорошими они окажутся или дурными, пока нельзя. Больно не было. Ощущение такое, будто голова пуста и пауки оплетают ее изнутри паутинами.

С этой второй процедуры доктор Эмнести отпустил ее домой через два часа, снабдив переносным стимулятором памяти и картонной коробкой с девятью маленькими штампованными картриджами. Каждый картридж из одинакового бежевого пластика, на крышке каждого четырехзначный номер. Два дня она на этот их проигрыватель картриджей любовалась, потом отнесла наверх, в гостевую спальню, – это было около полудня, день выдался ветреный, а Феко не было, он тогда как раз ходил за продуктами.

Воткнула вилку в розетку и вставила первый попавшийся картридж. По позвонкам шеи пробежало слабое содрогание, а потом комната пошла слоями и пропала. Стены будто растаяли. Сквозь промоины в потолке показалось небо, реющее, как флаг. Потом зрение у Альмы отключилось вовсе, так что весь ее дом словно растворили и спустили в канализацию, а на его месте вновь материализовалось то, что было с ней когда-то.

Она оказалась в музее: высокие потолки, полумрак, запах краски, какой бывает, когда вокруг открыто сразу много глянцевых журналов. Музей Южной Африки. Гарольд был там с нею рядом, вот он наклоняется над застекленной настольной витриной, он возбужден, глаза сияют – нет, вы посмотрите на него! Какой молодой! Защитного цвета брюки коротковаты, видны туфли и над ними черные носки. А давно она с ним знакома? Да не больше полугода!

А вот туфли, которые на ней, никуда не годятся: малы и такие жесткие! В тот день погода стояла превосходная, и Альма с этим своим новым долговязым приятелем предпочла бы посидеть где-нибудь под деревом в парке «Компаниз гарден»{3}. Но Гарольду захотелось в музей, а ей хотелось быть с ним. Вскоре они оказались в зале окаменелостей, где на подиумах стоят штук десять скелетов – есть большие, размером с носорога, есть с клыками метровой длины, и все с массивными безглазыми черепами.

– Нет, это надо же! Они на сто восемьдесят миллионов лет старше динозавров, а? – шепчет Гарольд.

Рядом какие-то школьницы, жуют резинку. На глазах у Альмы самая рослая из них плюет, медленно выпуская слюну в фарфоровую чашу питьевого фонтанчика, потом втягивает слюну обратно в рот. На фонтанчике табличка: «Только для белых»; эти слова выведены красиво, каллиграфическим шрифтом. У Альмы такое чувство, будто ее ступни зажаты в тисках.

– Ну еще хоть минуточку, – просит Гарольд.

Альма, которой теперь семьдесят один, смотрит на все это глазами двадцатичетырехлетней. А ведь ей и впрямь было двадцать четыре! Стояла с потными ладошками и сбитыми в кровь ногами на этом своем свидании с тогда живым еще Гарольдом. Молодым, поджарым юношей Гарольдом. Он был без ума от всех этих скелетов; говорил, что они выглядят так, словно у них тела одних животных, а головы других. Вот та – чем не собака с головой змеи? Или вот: орлиная голова, а тело как у бегемота. «Смотреть на них мне никогда не надоест!» – мальчишески блестя глазами, говорил юноша Гарольд молоденькой Альме. Двести пятьдесят миллионов лет назад, объяснял он, эти существа вымерли, их тела погрузились в топь, потом кости окаменели и понемногу слились с окружающей почвой. А теперь эти кости кто-то отделил от горных пород, снова собрал в скелеты и выставил на свет божий.

– Это ведь и наши предки тоже, – шепчет Гарольд.

Альма не могла себя заставить даже толком приглядеться: безглазые, бесплотные, смертоносные; казалось, они специально спроектированы для того, чтобы рвать друг друга на части. Ей хотелось поскорее вытащить этого длинненького мальчика куда-нибудь в парк, сесть с ним на скамеечку, прижавшись бедром к бедру, и снять наконец туфли. Но Гарольд все тянет и тянет дальше.

– А вот терапсиды. Горгонопсия. Большая, прямо как тигр! Две, а то и три сотни килограммов. Пермский период. На данный момент их найдено всего два полных скелета. И нашли их, между прочим, неподалеку от тех мест, где я вырос. – (Тут Альма чувствует, как он сжал ее руку.)

Ее мутит. У чудища короткие мощные ноги, глазные впадины размером с кулак и челюсти, полные зверских зубьев.

– Говорят, они охотились стаями, – продолжает шептать Гарольд. – Представь: продираешься сквозь кусты – и вдруг перед тобой таких сразу штук шесть!

В воспоминании двадцатичетырехлетняя Альма вздрагивает.

– Нам кажется, что мы есть, потому что есть, иначе и быть не может, – продолжает он, – но это ведь все игра случая, не правда ли?

С этими словами он поворачивается к ней, готовясь объяснить, но тут со всех сторон набежали тени, все вокруг залили как тушью, в них исчезли и сводчатые потолки, и школьница, плевавшая в фонтанчик, а затем и сам юный Гарольд в его коротковатых брючках. Переносный стимулятор пискнул, картридж выскочил; воспоминание съежилось и пропало.

Сморгнув, Альма обнаружила, что еле стоит, чуть дыша и держась за изножье гостевой кровати в трех милях и пяти десятилетиях от себя самой. Сняла шлем. За окном завел свою песню дрозд: чи-чвиу-у-у. По корням зубов полоснула боль.

– Боже ты мой, – сказала Альма.

Бухгалтер

Все это было три года назад. Нынче уже с полдюжины врачей успешно собирают воспоминания богатых пациентов, начиняют ими картриджи, а потом эти картриджи иногда даже продаются на улицах. Старожилы в домах престарелых, говорят, используют теперь проигрыватели памяти вместо наркотика: туда раз за разом суют один и тот же запиленный картридж – брачную ночь, например, весенний вечер или велопрогулку вдоль берега. Маленькие пластиковые коробочки полируются старыми пальцами аж до блеска.

Из клиники домой Феко отвозит Альму с пятнадцатью новыми картриджами в картонной коробке. Нет, отдохнуть, прилечь она не хочет. Не хочет и нарезанных треугольниками тостов, поднос с которыми Феко ставит рядом с ее креслом. Хочет только одного: расслабленно и молча сидеть в верхней спальне в надетом на голову шлеме переносного стимулятора, присоединив его шнуры к разъемам на голове и временами выпуская изо рта слюну тонкой струйкой. И живя при этом не столько в нынешнем мире, сколько в некоем синтезированном цветном прошлом, откуда ей по проводам поставляется память о забытых мгновениях.

Примерно каждые полчаса Феко вытирает ей подбородок и вставляет в аппарат новый картридж. Вводит код и смотрит, как у нее закатываются глаза. К стене перед ней пришпилена уже чуть не тысяча картриджей, еще сотни грудами валяются на ковре.

Около четырех к дому подъезжает «БМВ» бухгалтера. Он входит без стука и, поднимаясь по лестнице, на ходу принимается звать: «Феко, Феко!» Когда приходит Феко, портфель бухгалтера уже раскрыт, он на кухне, что-то пишет на листе бумаги, подложив под него твердую папочку. Обут бухгалтер в мягкие кожаные мокасины на босу ногу, на нем джинсы и изумрудного цвета свитер, похоже очень пушистый и мягкий. Авторучка у него серебряная. На приветствие отвечает, не поднимая головы.

Поздоровавшись, Феко ставит на огонь кофейник и отходит к дверям, сцепив руки за спиной. При этом голову старается держать поднятой выше, чтобы его вид не был заискивающим. Перо бухгалтера, посвистывая, скользит по бумаге. За окном над Атлантикой несутся розовато-лиловые тучки.

Приготовив кофе, Феко наливает его в кружку и ставит рядом с портфелем бухгалтера. Феко по-прежнему стоит. Бухгалтер пишет, проходит минута. Слышно, как во время выдоха у него шуршит в носу. Наконец он поднимает взгляд и спрашивает:

– Она где – наверху?

Феко кивает.

– Хорошо. Слушайте, Феко. Мне сегодня звонил этот ваш… целитель. – Бухгалтер устремляет замученный взгляд на Феко и принимается постукивать авторучкой по столу. Стук. Стук. Стук. – Три года. И в общем, без большого улучшения. Док говорит, мы просто поздно хватились. Говорит, мы, может быть, избежали чего-то еще худшего, но сейчас наши средства исчерпаны. Валун велик, и он уже пошел, так что пытаться его остановить, подкладывая камешки и полешки, бесполезно.

Наверху у Альмы тихо. Феко смотрит на свои ботинки. Перед его внутренним взором огромный валун катится вниз, проламываясь сквозь чащу. А еще он видит своего пятилетнего сына Тембу, который сейчас на попечении у мисс Аманды, в десяти милях отсюда. Интересно, что Темба делает сейчас? Ест, наверное. Или играет в футбол. Или надевает очки.

– Миссис Коначек требуется уже круглосуточная опека, – говорит бухгалтер. – Все очень запущено. Вы должны были это предвидеть, Феко.

Феко прочищает горло.

– А я и опекаю. Я здесь семь дней в неделю. С восхода и до заката. Частенько бывает, что и позже остаюсь. Готовлю, убираю, хожу за покупками. С ней нет проблем.

Бухгалтер поднимает брови.

– С ней масса проблем, Феко, и вы это знаете. Но вы хорошо делаете свое дело. Очень хорошо. Однако время у нас вышло. Вы помните, как месяц назад она заблудилась. Доктор говорит, она скоро забудет, как едят. Забудет, как улыбаются, как говорят, как ходят в туалет. В конце концов она дойдет до того, что забудет, как глотают. Чертовски жуткий конец, на мой взгляд. За что людям такое?

В саду ветер шуршит листьями пальм, а шум такой, будто дождь. Наверху раздается скрип. Феко изо всех сил удерживает руки за спиной, не дает им дергаться. Думает: эх, был бы жив мистер Коначек! Вышел бы сейчас из мастерской в пропыленной серой рубашке, защитные очки сдвинуты на лоб, а лицо красное, будто обгорел на солнце. Взял бы кофейник, стал пить прямо из носика, потом обнял бы Феко за плечи и сказал: «Нет, Феко увольнять нельзя! Феко пятнадцать лет с нами пробыл. А теперь у него еще и малыш. Да вы что, вообще, что ли?»{4} А потом улыбнулся бы и подмигнул. Может быть, хлопнул бы бухгалтера по спине.

Но в мастерской темнота. Гарольд Коначек четыре года как помер. Наверху миссис Альма – сидит, пристегнутая к своему аппарату. Бухгалтер сует авторучку в карман и щелкает застежками портфеля.

– Я могу оставаться в доме круглосуточно, вместе с сыном, – еще раз делает попытку Феко. – Мы можем и спать здесь.

Но даже на его собственный слух эта мольба звучит слабо и безнадежно. Бухгалтер встает, смахивает что-то невидимое с рукава свитера.

– Завтра выставим дом на торги, – говорит он. – А миссис Коначек я на следующей неделе отвезу в дом престарелых «Саффолк». Пока она здесь, собирать вещи не стоит: ее это только напугает. А вы можете оставаться до понедельника.

После этого бухгалтер берет портфель и уходит. Феко слушает, как отъезжает машина. Сверху его уже зовет Альма. Приготовленная для бухгалтера кружка кофе стоит нетронутая, исходит паром.

Остров Сокровищ

На закате Феко отваривает куриную грудку, к ней на тарелку выкладывает немного зеленого горошка. За окном дождевые тучи над Атлантикой собираются во флотилии. Альма во все глаза глядит в тарелку, словно видит там что-то загадочное.

– Ну что, миссис Альма, хорошие сегодня доктор нашел образчики? – спрашивает Феко.

– Хорошие? – (Она хмурится, моргает. Старинные часы в гостиной тикают на весь дом. В серебристом сумеречном свете комната дрожит и мерцает. Феко – это белки глаз и запах мыла или чего-то вроде.) – Ну… старые, – наконец отвечает Альма.

Он помогает ей облачиться в ночную рубашку и выдавливает червячок пасты на ее зубную щетку. Потом таблетки. Две белые. Две золотистые. Альма укладывается в постель, что-то бормоча.

Принесенный ветром дождь тихо стучится в окна.

– О’кей, миссис Альма, – говорит Феко. Натягивает ей одеяло до подбородка. – Мне пора домой. – (Его рука на выключателе лампы. В кармане принимается вибрировать телефон.)

– Гарольд, – говорит Альма. – Почитай мне.

– Я Феко, миссис Альма.

– Вот черт побери-то… – трясет головой Альма.

– Вы свою книжку всю порвали, миссис Альма.

– Как это? Я? Такого быть не может. Это, наверное, кто-то другой.

Дышит. Вздыхает. Рядом с комодом на трех фарфоровых головах поблескивают парики.

– Десять минут, – говорит Феко. Альма откидывается на подушки: лысое, лощеное, иссохшее дитя. Феко присаживается у кровати на стул, берет с ночного столика «Остров Сокровищ». Когда открывает, оттуда вываливаются страницы.

Первые абзацы читает по памяти. Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он дотащился до наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был высокий, сильный, грузный мужчина с темным лицом…[1]

Еще страница, и Альма засыпает.

B478A

А Феко, успев все-таки на автобус компании «Голден эрроу», отправляющийся в 9:20, едет к себе в Кайели́че. Феко тщедушный, маленького роста мужичонка в черных брюках и красном свитере узорчатой вязки. Сидя на автобусном сиденье, едва достает ногами до полу. Мимо проносятся участки за высокими заборами, утопающими в зарослях бугенвиллеи, и маленькие бистро, освещенные цветными шарами. На Хэнни-стрит автобус делает остановку около стеклянного фитнес-клуба британской сети «Вёрджин-эктив», где в трех крытых бассейнах, испускающих аквамариновое свечение, водную гладь дорожек рассекают последние запоздалые пловцы, а в углу исходит водопадом горка, оформленная в виде слона.

Автобус наполняется девушками из тауншипа: уборщицами офисов, официантками, прачками – женщинами, у которых в Кейптауне одно имя, а в тауншипах другое: ведь даже продавщицы и экономки, все эти Сильвии и Алисы, став матерями, меняют имена и становятся Малили и Момтоло.



От моросящего дождя стекла все в каплях. В гомоне голосов слышатся языки коса, сото, тсвана… Промежутки между фонарями удлиняются; вскоре взгляду Феко остается лишь выхватывать не всегда хорошо освещенные прожекторами рекламные билборды, которые там и сям вдруг возникают где-то вверху. Пейте чай OPA.{5} Сообщайте о тех, кто ворует провода. Пользуйтесь презервативом.

Кайеличе{6} – это тридцать квадратных миль лачуг из шлакоблоков, жести и полиэтилена с дверями от автомашин. На рубеже веков это место стало домом для полумиллиона человек, а сейчас там количество жителей выросло еще раза в четыре. Беженцы от войны, от безводья, от ВИЧ-эпидемии. Безработица там временами доходит до шестидесяти процентов. Беспорядочно натыканные среди лачуг, там высятся тысячи осветительных мачт, как деревья без веток. Вдоль дорог ходят женщины – у кого-то на руках ребенок, кто-то с пластиковым пакетом овощей или десятилитровой канистрой воды. Побрякивая на ухабах, мимо проезжают мужчины на велосипедах. Бродят собаки.

Феко выходит в квартале Сайт-Си и семенит под дождем вдоль ряда лачуг. Чуть слышно звенят ветряные колокольчики. По лужам, не разбирая дороги, бредет коза. На бамперах выпотрошенных машин или на ящиках из-под фруктов под рваными брезентовыми навесами сидят понурые мужчины. Несколькими кварталами дальше кто-то запускает фейерверк, который оглушительно бабахает, сыплет искрами, а потом над крышами гаснет.

Дом B478A – это бледно-зеленый сарай с земляным полом и выкрашенной в светло-голубой цвет дверью. Крыша положена на три лысые покрышки. В стене два окошка с решетками. Темба дома, еще не спит, он оживлен, что-то шепчет, чуть не скачет на месте от нетерпения. На нем футболка, которая ему велика на несколько размеров; на переносице подпрыгивают очочки.

– Папочка! – радуется он. – Папочка, ты опоздал на двадцать одну минуту! Папочка, а Богинкоси поймал сегодня трех кошек, представляешь? Папочка, а ты умеешь делать парафин? Из пластиковых пакетов, а?

Феко садится на кровать и ждет, когда глаза адаптируются к полутьме. Стены в их сарайчике оклеены выцветшими проспектами из супермаркета. Мыло в мыльнице за 1,99 рэнда. Сок два по цене одного. Под потолком сохнет вчерашняя постирушка. В углу на кирпичах высится ржавая железная печь. Обстановку дополняют два металлопластиковых складных стульчика.

За окнами сеется дождик, в свете дуговых ламп его даже видно; стуча по крыше, он производит тихое, успокоительное шуршанье. Спасаясь от дождя, в дом лезут насекомые – комары, сороконожки и большие зеленые мухи. По полу тянутся две муравьиные дорожки; подобно венам, они разделяются на мелкие прожилки, которые ведут к норкам под печкой. На окнах сетка, об нее бьются ночные мотыльки. У Феко до сих пор в ушах голос бухгалтера: Вы должны были это предвидеть. Его серебряная авторучка так и бьет в глаза, пуская блики по светлым стенам кухни.

– Ты ел, Темба?

– Не помню.

– Как это ты не помнишь?

– Да нет, ел я, ел! Мисс Аманда кормила кукурузной кашей с фасолью.

– А очки днем надевал?

– Все время ходил в очках!

– Темба, смотри у меня!

– Да правда в очках ходил, папа. Не видишь разве? – Двумя пальцами малыш тычет в стекла.

Феко снимает туфли.

– Ладно, ягненочек, верю, верю. А теперь выбирай: в какой руке? – Протягивает два кулака. Темба стоит босой в огромной футболке, карие глаза за стеклами очков моргают.

В конце концов выбирает левый. Феко качает головой, улыбается и раскрывает пустую ладонь.

– Ничего нет?

– В следующий раз, – обещает Феко.

Темба кашляет, вытирает нос. Похоже, изо всех сил прячет разочарование.

– Теперь сними очки и покажи, как ты умеешь взять папу в клещи, – говорит Феко, и Темба, положив очки на печку, прыгает на отца, обхватывая его руками и ногами. Они катаются по кровати. Темба крепко обнимает отца за шею, сжимает его спину ногами.

Феко встает, шагает по крошечной комнатенке туда-сюда, но малыш упорно висит на нем.

– Пап, – говорит Темба, уткнувшись отцу куда-то в грудь. – А что было в другой руке? В этот раз что-то было?

– Не могу тебе сказать, – говорит Феко. Притворяется, будто хочет стряхнуть с себя малыша. – Постарайся в следующий раз угадать.

Феко тяжело топчется по комнате. Мальчик висит на нем. Его головенка камнем бьется отцу в грудину. От волос пахнет пылью, карандашными стружками и дымком. На крыше шебаршится дождь.

Во дворе высокий мужчина

В ночь на понедельник Роджер Тшони опять навещает богатый пригород Вредехук, но уже не один, теперь он берет с собой Луво, тихого подростка, который нужен ему в качестве соглядатая воспоминаний, – и с ним на пару в двенадцатый раз, вскрыв замки, проникает в дом Альмы Коначек. У Роджера седые волосы, седая борода и нос, похожий на здоровенную бурую тыкву. Зубы у него оранжевые, как у бобра.{7} И весь пропитан вонью дешевого табака. На шляпе лента, на которой вкруговую три раза написано «Ma Horse»{8}.

До сих пор каждый раз, когда Роджер ковырялся в замке предохранительной решетки, Альма просыпалась. Может быть, тому виной система тревожного оповещения, но никакой такой системы он в доме вроде бы не обнаружил. В результате Роджер вообще оставил всякие попытки таиться. Сегодня он почти не старается делать свое дело тихо. Ждет в дверях, считает до пятнадцати, впускает мальчишку.

Иногда старуха угрожает вызвать полицию. Иногда называет его Гарольдом. Иногда еще хуже – боем. Или кафром{9}. А то и просто черномазым. Вроде того что, давай-ка, бой, за работу. Или: да черт тебя подери, кафр черномазый! Иногда она смотрит пустыми глазами сквозь него – так, будто он соткан из тумана. Если она его пугается, он просто отходит подальше, выкуривает сигаретку в саду, а потом снова заходит в дом через дверь кухни.

Сегодня Роджер и Луво, оба промокшие под дождем, ненадолго задерживаются в гостиной и через стеклянную дверь веранды окидывают взглядом город – там несколько красных огоньков мерцают среди десятков тысяч янтарных. Вытирают подошвы туфель; слушают, как Альма что-то бормочет сама с собой в спальне, что в конце коридора. Съежившись под дождем, океан прячется в логове из сплошной непроницаемой черноты.

– Она прямо сова какая-то, эта бабка, – шепчет Роджер.

Мальчишка по имени Луво снимает шерстяную шапочку и, почесывая череп между четырьмя вделанными в голову разъемами, продолжает подниматься по лестнице. Роджер заруливает на кухню, берет из холодильника три яйца и ставит их в кастрюльке вариться. Вскоре, еле волоча ноги, из спальни выползает Альма – босая, лысая, щуплая и маленькая, как девочка.

Руки Роджера с шорохом пробегают по карманам рубашки – нет, тут все пусто, – находят сигарету, заткнутую за ленту шляпы, и возвращаются в карманы брюк. Он уже знает, что страх на старуху наводят именно его руки. Во всяком случае больше, чем что-либо другое. Длинные руки. Коричневые руки.

– Это еще кто? – шипит Альма.

– Я Роджер. Иногда вы называете меня Гарольдом.

Она проводит тыльной стороной ладони себе по губам и носу.

– У меня есть револьвер.

– Да нет у тебя револьвера. Да и не сможешь ты меня застрелить. Садись давай.

Альма пораженно на него смотрит. Но через несколько секунд садится. Единственный свет в помещении – голубоватое кольцо пламени конфорки. Внизу, в городе, точечки света автомобильных фар расплываются и исчезают, пробежав по стеклу окна между дождевыми каплями.

Сегодня этот дом как-то давит на Роджера – с этими трескучими напольными часами, девственно чистенькими диванами и большим стеклянным шкафом для экспонатов в мастерской. Ему нестерпимо хочется курить.

– Сегодня доктор дал вам новый набор картриджей, верно, Альма? Я видел, как слуга – ну, этот ваш шибздик – возил вас в Грин-Пойнт.

Альма хранит молчание. В кастрюльке побрякивают яйца. У бабки такой вид, будто внутри у нее время остановилось; вены как веревки, похожая на птицу, сидит с совершенно пустым лицом. Одинокая голубая артерия пульсирует над правым ухом. На черепе чуть выдаются четыре резиновых колпачка.

Хмурится:

– Кто вы?

Роджер не отвечает. Выключив конфорку, ложкой с прорезями вынимает три окутанных паром яйца.

– Меня зовут Альма, – сообщает Альма.

– Это я знаю, – говорит Роджер.

– А я знаю, что вы тут делаете.

– Правда?

Подержав под струей воды, он выкладывает яйца на кухонное полотенце перед Альмой. За последний месяц они это проделывали уже больше десяти раз: усаживались среди ночи за стол у нее на кухне при свете огней Трафальгар-парка, железнодорожной сортировочной и порта – Роджер и Альма, высокий чернокожий мужчина и престарелая белая женщина. Картинка немножко не от мира сего. Роджер сам этому удивляется, смотрит на себя будто со стороны – что все это может значить? Каким образом нескончаемые неудачи его жизни привели его именно к этому?

– Давай-ка, ешь без разговоров, – говорит он.

Во взгляде Альмы подозрение. Однако чуть погодя она берет яйцо, шмякает об стол и начинает чистить.

Порядок вещей

А вещи – они такие, они по порядку не располагаются! Чтобы от А к B и дальше к C и D, – увы, не получается. Все картриджи одного размера и одного постылого цвета беж. Но то, что на одних, происходило десятки лет назад, а на других – в прошлом году. По интенсивности тоже: одни, втянув в себя Луво, держат его пятнадцать или двадцать секунд; другие вбрасывают в прошлое Альмы так, что он зависает там на полчаса. Секунды растягиваются, а месяцы промелькивают в мгновение ока. Он выныривает, задыхаясь, словно из-под воды; физически чувствует, как его катапультирует в собственное сознание.

Придя в себя, Луво иногда обнаруживает, что Роджер с ним рядом, стоит с прилипшей к верхней губе незажженной сигаретой и смотрит на загадочную стену, которая увешана у Альмы записочками, открытками и картриджами. Смотрит так, будто ждет, что с этой стены на него снизойдет озарение.

Обычно в доме при этом тишина, только выдохи ветра, что врывается в открытое окно, да шелест бумажек на стене, а в голове у Луво множатся вопросы.

Луво считает, что ему что-нибудь лет пятнадцать. Собственных воспоминаний у него очень немного; о родителях ничего, и никакого понятия о том, кто мог вделать ему в череп четыре разъема, а потом отправить скитаться среди десятка тысяч бездомных сирот Кейптауна. Насчет того, как и почему, – никаких даже намеков. При этом он умеет читать и говорит по-английски и на языке ко́са{10}, знает, что в Кейптауне летом жарко и ветрено, а зимой прохладно и пасмурно. Но где он всего этого нахватался, не имеет понятия.

А все недавнее – сплошная боль: болит голова, спина, ноют кости. Шея изнутри горит огнем, мигрени налетают, как грозы. Дырки в черепе чешутся, из них сочится прозрачная жидкость; они подогнаны далеко не так аккуратно, как разъемы на голове у Альмы Коначек.

По словам Роджера, он нашел Луво в парке «Компаниз гарден», хотя сам Луво этого не помнит совершенно. Последнее время Луво ночует в квартире Роджера. И вот уже двенадцатый раз старший мужчина пинками поднимает Луво среди ночи, запихивает в такси, и они едут из района порта во Вредехук, где Роджер, успешно справившись с двумя замками, впускает их обоих в элегантный белый коттедж на пригорке.

Работая, Луво движется слева направо, прочесывая спальню второго этажа от лестницы к окну. Сегодня, после нескольких ночей разысканий, он подслушал и подсмотрел уже, наверное, штук пятьсот воспоминаний Альмы. А впереди еще сотни картриджей – они лежат и стопками на ковре, и к стене приколоты; этих последних больше. Их номера, гравировкой нанесенные сверху, никакой внятной хронологии, которую мог бы распознать Луво, не соответствуют.

Но у него такое ощущение, что его усилия постепенно, не всегда неуклонно, но все же ведут к центру чего-то. Или если не к центру, то наоборот – он как бы шаг за шагом отступает от этакой картины, состоящей из отдельных крохотных точечек. И скоро настанет день, когда картина сама проявится; не сегодня, так завтра в фокусе окажется некая нужная подробность из жизни Альмы.

Он и так уже знает довольно много. Знает, что девочкой Альма была одержима островами: в ее воображении постоянно маячила фигура высаженного на остров мятежника, или матроса, спасшегося после кораблекрушения, или последнего оставшегося в живых члена племени – в общем, изгоя, чей взор прикован к пустому горизонту. Еще Луво знает, что Альма с Гарольдом десятки лет проработали в одном и том же агентстве по недвижимости и что за это время у нее перебывало три «мерседеса»; все три были серебристые седаны, и каждый служил по двенадцать лет. Знает, что этот дом Альма проектировала вместе с архитектором из Йоханнесбурга, сама выбирала цвета для покраски, по каталогам заказывала дверные ручки и водопроводные краны, сама развешивала по стенам гравюры и эстампы, вымеряя места для них с помощью уровня и рулетки. Он знает, что они с Гарольдом ходили на концерты, одежду покупали в большом торговом центре на Милл-стрит, иногда путешествовали – например, ездили в город под названием Венеция. Он также знает, что на следующий день по выходе на пенсию Гарольд купил подержанный «лендкрузер» и девятимиллиметровый пистолет дико дорогой американской фирмы «Крусейдер», после чего занялся поиском окаменелостей, совершая поездки по обширному безводному нагорью, которое расположено к востоку от Кейптауна и называется Большим Ка́ру{11}.

Еще он знает, что Альма не особенно добра к прислуге в лице Феко. Знает, что у Феко есть маленький сын по имени Темба, которому муж Альмы оплатил операцию в глазной клинике, – операция потребовалась ребенку сразу после рождения; Альма же, прослышав об этом, очень разозлилась.

На картридже 5015 семилетняя Альма требует, чтобы няня передала ей бутылку кока-колы, которую та только что откупорила. Няня колеблется, кривится, и тогда Альма грозит ей увольнением. Няня отдает бутылку. Через миг появляется мать Альмы, яростно хватает ее и утаскивает в спальню. «Никогда, никогда не пей из той посуды, к которой прикасались губами чернокожие слуги!» – кричит мать Альмы. Ее лицо искажено, сверкают мелкие зубы. Луво чувствует, как у него внутри все переворачивается.

На картридже 9136 семидесятилетняя Альма на поминках по мужу. Несколько десятков белых людей толкутся под люстрой, уписывая жареные половинки абрикосов.{12} Слуга Альмы коротышка Феко, как всегда аккуратный, в белой рубашке с черным галстуком, осторожно между ними пробирается. С ним карапуз в очках; ребенок, как лиана, обвился вокруг левой ноги отца. Феко дарит Альме банку меда с единственной голубой лентой, повязанной вокруг горлышка.{13} «Мне тоже очень, очень грустно», – говорит он, и вид у него при этом соответствующий. Альма поднимает банку. Мед сразу ловит и переизлучает из себя свет люстры. «А ты зачем пришел? Тебе не обязательно», – говорит Альма и ставит банку на стол.

В носу Луво стоит до тошнотворности густой парфюмерный запах, которым пропитан похоронный зал, он видит беспокойство в глазах Феко, кружением собственной головы чувствует, как уходит земля из-под ног у Альмы. Потом его вдруг что-то выдергивает из этой сцены, как будто за невидимую веревку, и он становится снова самим собой; сидит на краешке кровати у Альмы в гостевой спальне, его слегка потряхивает, и ноющая боль, мало-помалу замирая, пронизывает челюсть.

Вскоре начинает чувствоваться близость рассвета. Дождь кончился. Рядом появляется Роджер, стоит, выдыхая сигаретный дым в открытое окно и глядя вниз на двор.

– Ну, что-нибудь есть?

Луво качает головой. В мозгу ощущение тяжести и распирания, чуть не до взрыва. Срок жизни у соглядатая воспоминаний, как слышал Луво, от одного до двух лет. Инфекции, приступы падучей, риск инсульта. По нескольку дней после таких разысканий он чувствует, как вживленные в мозг электроды оплетаются кровеносными сосудами, как напрягаются и лопаются нейроны в попытках преодолеть препятствие.

У Роджера лицо серое, больное. Трясущейся рукой он пробегает по нагрудным карманам рубашки.

– Такого, что было бы связано с пустыней, ничего нет? С мужем, с «лендкрузером»? Ты уверен?

Луво снова трясет головой. Спрашивает:

– Она спит?

– В кои-то веки.

Друг за другом они идут вниз по лестнице. Воспоминания понемногу выходят из мыслей Луво, напоследок снова оживая: вот Альма шестилетняя девочка, за столом обедают, белая скатерть, взрослые смеются, слуги в белых рубашках, неслышно ступая, вносят блюда. Вот Альма насаживает тельце червяка на крючок с зазубриной, собирается удить рыбу. Залитое багрянцем кладбище, костлявые пальцы Альминой матери крепко сжимают баранку руля. Какие-то бульдозеры, взрыкивающие автобусы и дыры в тюремных заборах, ограждающих пригород для белых, где она выросла. Вот она покупает самогон (здесь он называется «белая молния») у каких-то негритят народности коса, которые ее в два раза младше.

К моменту, когда они спускаются в гостиную, Луво близок к обмороку. Два кресла, торшер, стеклянная дверь веранды и массивные напольные часы с резными завитушками, медным маятником и тяжелыми, красного дерева, ножищами – в полумраке все это будто пульсирует. Голова болит все сильнее, невыносимо; весь мир вокруг словно объят оранжевым пламенем. Сердце каждым биением посылает в мозг удар, который отражается от стенок черепа. Каждый миг ждешь, что поле зрения то ли вспыхнет, то ли вообще почернеет.

Роджер сам надевает на мальчишку его шерстяную шапку, подхватывает длинной рукой под мышки и помогает Луво выйти из дверей дома, как раз когда в небе над Столовой горой появляются первые проблески.

Вторник, утро

Феко появляется в доме сразу после рассвета и удивляется, почуяв в воздухе легкий табачный душок. В холодильнике тоже странно: на три яйца стало меньше. С минуту он стоит, ломает голову. Больше вроде бы ничего не повреждено, не нарушено. Хозяйка без задних ног дрыхнет.

Сегодня должны прийти из агентства по недвижимости. Феко пылесосит, моет на веранде стекла и натирает все горизонтальные поверхности, пока они не становятся похожими на зеркало полуметровой толщины. Чистейший белый свет, промытый ночным дождиком, льется в окна. Океан отливает расплавленным оловом.

В десять Феко выпивает на кухне чашку кофе. На ручке духовки два свежайших аккуратно сложенных белых полотенца. Полы вымыты, посудомоечная раковина пуста, напольные часы заведены. Всё на местах.

Мысли о том, что можно бы что-нибудь и украсть, у Феко возникали. Вынести, например, кухонный телевизор, какие-нибудь книги Гарольда, музыкальный центр Альмы. Какие-нибудь драгоценности. Шубы. Или вот в гараже стоят два одинаковых изумрудно-зеленых велосипеда, – сколько раз Альма на своем прокатилась? Один-единственный? Кто вообще знает, что у нее там эти велосипеды есть? Феко ничего не стоит прямо сейчас вызвать такси, загрузить туда чемоданы, отвезти в Кайеличе, и к вечеру можно превратить в деньги сотни всяких вещей, о которых Альма даже и не знает, что они у нее валяются.

Кто хватится? Вот уж не бухгалтер. И не Альма. Только Феко. Только Господь Бог.

В половине одиннадцатого Альма просыпается совершенно обалдевшая, не в себе. Феко ее одевает, ведет к столу завтракать. Она сидит в своем кресле, к чаю не притрагивается, руки дрожат, пряди волос парика свешиваются на глаза.

– А ведь я тут бывала, – бормочет Альма. – Только вот когда?

– Вы чай-то будете пить, миссис Альма?

Альма бросает на него удивленный взгляд.

На втором этаже ветер листает стену памяти. Машина агента по недвижимости подъезжает к дому точно в срок, в 11:00.

Музей Южной Африки

{14}

Просыпается Луво под вечер в однокомнатной квартирке Роджера на Кейп-Флэтс{15}. Рядом с кроватью стол и два стула. Тумба, где кастрюли и сковородки, на ней керосинка, полочка с книгами. Мало чем лучше тюремной камеры. Из единственного окна виден разве что нижний угол рекламного щита, до которого метров шесть. На щите белая женщина в еще более белом бикини лежит на пляже с бутылкой индийского пива «Краун бир» в руке. С того места, где лежит Луво, видны ее ноги ниже колен, ноги скрещены в щиколотках, на бледных босых подошвах налипшие песчинки.

Стены и потолок нисколько не изолируют от шума, а шум в тауншипах на Кейп-Флэтс стоит неумолчный: смех, детские крики, перебранка, секс, вой вентиляторов и грохот электроинструмента. Шесть или семь раз за тот месяц, что Луво здесь ночует, он слышал хлесткий треск перестрелки. Коридоры – настоящий проходной двор, у дверей квартиры можно встретить кого угодно, от дамочек с наманикюренными ногтями и в кокетливых ожерельях до темных личностей, которые каждый вечер прямо сквозь дверь нашептывают: «Мандракс{16}, мандракс…»

Роджера дома нет. Возможно, следит за Альмой. Луво садится за стол, принимается есть соленые крекеры из пачки, заодно читая одну из книжек Роджера. Это роман о приключениях каких-то людей в Арктике. У них кончается провизия, они охотятся на тюленей, лед все тоньше, вот-вот кто-то из них провалится в ледяную воду.

Проходит полчаса, час, Роджера все нет. Луво берет из ящика стола две монеты, потом намывает над раковиной лицо и руки, со всех сторон протирает мокрым бумажным полотенцем кроссовки. Напяливает на свои разъемы в голове вязаную шапку и уезжает на автобусе в «Компаниз гарден».

К четырем часам дня он у Музея Южной Африки; не обращая внимания на подозрительные взгляды двух охранников, заходит, идет в зал палеонтологии. В витринах под стеклом здесь выставлены сотни окаменелостей, их свозят сюда со всего континента: это моллюски и черви, головоногие наутилусы, древние папоротники, трилобиты и комары, застывшие в янтаре. По соседству располагаются образцы минералов: отдельные желто-зеленые кристаллы и целые сверкающие друзы из кристаллов кварца; шеелит{17}, вульфенит{18}

Плавающие в стекле отражения вызывают такое чувство, будто в полутьме перед Луво над экспонатами проносятся записки и картриджи, пришпиленные к стене у бабки Альмы. Кости, зубы, отпечатки лап, целые рыбины, изогнутые ребра древних рептилий… Подглядывая воспоминания Альмы, Луво наблюдал, как Гарольд возвращается из поездки по горам и пустыням Кару, как в нем кипит воодушевление, когда этот немолодой крупный мужчина взахлеб рассказывает о том, где залегают диабазы, где алевритовые песчаники, как с ними соотносятся костеносные слои и насколько трудно было туда добраться. Потом идет в гараж и, поковырявшись в камнях зубильцем, показывает Альме целые скелеты амфибий, окаменелую стрекозу, застывшую в известняке, и крошечные отверстия в затвердевшей грязи, когда-то проделанные червями. Сдвинув на лоб очки, защищающие глаза от осколков, он врывается на кухню, возбужденный, красный, пахнущий пылью, жарой и камнем, даже и тут не расставаясь с любимым посохом – и где он только раздобыл его? А посох был черного дерева, огромный, длиной почти в его рост, отделанный красным бисером по рукоятке и с набалдашником в виде резной фигурки слона.

Альму в муже все это изрядно раздражало: эта туристская палка, пыльные очки, мальчишеская горячность. На сорок пятом году их супружеской жизни, причитала Альма, ни с того ни с сего ты вдруг решил сделаться чокнутым охотником за камнями? И что теперь – забыть общих друзей, совместные прогулки?.. А собирались ведь вступить в элитный клуб, ездить в круизы по Средиземноморью! Пенсионерам, в раздражении выговаривала она Гарольду, положено стремиться к комфорту, а не шарахаться от него.

Во-первых, что Луво знает? Луво знает, что у Роджера в его засаленном и потрепанном бумажнике хранится некролог, вырезка из газеты четырехлетней давности. Ключевая фраза там такая: «Специалист по недвижимости, который стал потом охотником за динозаврами». Под некрологом черно-белая, очень зернистая фотография Гарольда Коначека.

Луво уже столько раз давали посмотреть этот некролог, что он выучил его наизусть. Шестидесятивосьмилетний пенсионер из Кейптауна, проезжая с женой по одной из заброшенных дорог нагорья Кару, остановился поискать окаменелости в обрыве, образованном дорожной выемкой, в это время у него случился сердечный приступ, и он умер. По словам жены усопшего, перед самой кончиной ему удалось найти что-то очень значительное, какую-то редкостную окаменелость пермского периода. Впоследствии в тех местах были проведены тщательные поиски, но результатов не дали.

Роджер (вы его внешность помните: бурого цвета кожа, соломенная шляпа, седая борода и похожие на гранитные надгробья зубы) рассказывал Луво, что и сам неоднократно ездил в эту пустыню, как и десятки других охотников за окаменелостями – туда даже из университета палеонтологи целой бригадой ездили. По его словам, палеонтологи приходили и к Альме домой, пытались выспрашивать, что она видела.

– Но она говорит, что ничего не помнит. Говорит, что Кару огромно, а горы и обрывы все друг на друга похожи.

Интерес увял. Все решили, что ту окаменелость уже не найти. Потом, несколькими годами позже, Роджер встретил Альму Коначек в Грин-Пойнте, когда она выходила из клиники памяти, опираясь на руку своего слуги. И начал следить за ними по всему городу.

– Это был gorgonops longifrons{19}, – сообщил Роджер подростку Луво около месяца назад, в ту первую ночь, когда взял пацана с собой в дом Альмы; у Луво это название сразу врезалось в память. – Большой такой, злобный хищник пермского периода. Если это полный скелет, он стоит сорок, а то и пятьдесят миллионов рэндов. На всяких древних тварях нынче просто помешались. Кинозвезды, финансовые магнаты. В прошлом году череп трицератопса продали с аукциона какому-то китайцу за тридцать четыре миллиона американских долларов.

Луво отрывает взгляд от стеклянной витрины. Шаги множества ног по галерее отдаются эхом. Там и сям туристы собираются кучками. Вот скелет звероящера, установленный посреди зала на гранитном постаменте, тот же самый, что Гарольд показывал Альме пятьдесят лет назад. Череп с боков уплощенный, зубастые челюсти. А когти такие, что смотреть страшно.

На табличке под ним написано: Большое Кару, возраст 260 млн лет, конец пермского периода. Луво долго стоит перед скелетом. Ему слышится голос Гарольда, фраза, которую он шептал когда-то Альме и которая сохранилась, дошла до Луво, пройдя по всем закоулкам старушечьей памяти: Это ведь и наши предки тоже, представляешь?

Что ж, думает Луво, мы все тут переходное звено. А еще он думает: вот, значит, за чем охотится Роджер. За непредставимо старыми костями вроде этих.

Ночь на среду, ночь на четверг

Луво просыпается, а Роджер уже стоит над ним. Время за полночь, Луво опять в квартирке Роджера. От возвращения сознания в собственную подпорченную башку шок оглушительный. Роджер садится на корточки, выдыхает дым сигареты, бросает хмурый взгляд на наручные часы.

– Ты выходил из дома.

– Я ездил в музей. Потом заснул.

– Мне что, запирать тебя? Ты этого хочешь?

– Зачем меня запирать?

Роджер садится на стул рядом с Луво, кладет шляпу на стол и недовольно смотрит на свою наполовину выкуренную сигарету.

– Сегодня перед ее домом уже поставили табличку «Продается».

Луво сжимает пальцами виски.

– Ты понимаешь или нет? Они выставили бабкин дом на продажу!

– Зачем?

– Зачем? Затем, что она выжила из ума.

Под прожекторами подсветки ноги пивной девицы сияют золотым загаром. Ниже девицы – листва; листья то заслоняют, то снова открывают кадмиево-желтые огни Кейп-Флэтса, города в городе. Среди деревьев снуют темные фигуры. Всюду жизнь. Кончик сигареты Роджера вспыхивает и притухает.

– Значит, мы – всё? С хождением к ней покончено?

Роджер устремляет взгляд на него.

– Как это – всё? Нет. Пока нет. Нам просто надо поторопиться. – И он опять бросает взгляд на часы.

Уже через час они снова в доме Альмы Коначек. Луво сидит на кровати в хозяйской спальне на втором этаже, изучает стену перед собой и пытается сосредоточиться. В центре молодой мужчина, он в штанах, закатанных до колена, выходит из морских вод. Вокруг него по расходящимся орбитам распределены книги, открытки, фотографии, перевранные имена, продуктовые списки вроде тех, с которыми мужей отправляют в магазин; кое-где некоторые пункты многократно подчеркнуты карандашом. Экскурсионные проспекты. Приглашения на корпоратив. «Остров Сокровищ».

В полутьме кажется, что каждый картридж на стене чуть-чуть светится, будто накаленный изнутри. Луво их перебирает, постепенно исследуя лабиринт ее прежней жизни. Может быть, думает он, вначале, когда старость еще не проявила себя так жестоко, эта стена давала Альме возможность кое-как держать под контролем то, что с ней происходит. Может быть, она могла повесить картридж на гвоздь, а через день-другой его там обнаружить и вызвать в себе то же самое воспоминание – глядь, а и впрямь в потемках беспамятства проглянула некая новая тропка.

Когда уловка срабатывала, это могло быть сродни тому, как порой спускаешься в темный-претемный погреб за банкой варенья, там пощупаешь, пощупаешь – а, вот она, стоит, роднуля: холодненькая, тяжеленькая, бери ее и тащи по пыльным и до покатости стоптанным ступенькам наверх, на залитую светом кухню. Какое-то время это у Альмы, наверное, получалось; во всяком случае, видимо, помогало ей надеяться на то, что она сумеет избежать неминуемой потери всего.

У Роджера и Луво получается хуже. Луво вообще не может взять в толк, как заставить эту стену целенаправленно работать: пока что она показывает эпизоды из жизни Альмы по собственной какой-то прихоти. Картриджи ведут его то вроде бы к цели, то, ни к чему не приведя, опять уводят прочь; он слепо копается в прошлом рассудка, над которым совершенно не властен.

На картридже 6786 Гарольд объясняет Альме, что, собравшись наконец поближе познакомиться с местами, где родился и вырос, работая, можно сказать, в их недрах, он возвращает себе нечто жизненно важное: тем самым он отвоевывает себе свое, пусть бесконечно малое, место во времени. Учится видеть жизнь, которая была когда-то, – былые бури, былых чудовищ, царивших на планете целых пятьдесят миллионов лет в течение пермского периода, – этих древних предков млекопитающих. За тем он туда и ездит: в свои шестьдесят с гаком он еще достаточно крепок, чтобы странствовать по самым богатым залежам окаменелостей на планете, за исключением разве что Антарктики. Бродить среди камней, осматривать их, щупать пальцами и в конце концов ведь и впрямь находить на них отпечатки, оставленные живыми существами, которые там обитали так непредставимо давно! Одного их возраста довольно, объяснял он Альме, чтобы всякому, кто на них посмотрит, захотелось опуститься на колени. Но Альму это только раздражало.

– На колени? – саркастически переспрашивала она. – Опускаться на колени? Да перед кем же, интересно? Перед чем?

– Ну пожалуйста, – просит Гарольд Альму на картридже 1204, – я ведь и теперь мужчина, которым был всегда. Мне по-прежнему нужно дело. Не лишай меня моего увлечения.

– А по-моему, – отвечает на это Альма, – ты окончательно рухнул с дуба.

Отсматривая картридж за картриджем, Луво проникается к Гарольду все большим расположением – к его широкой красной физиономии, к глазам, горящим затаенным любопытством. Даже его дурацкий черный посох и здоровенные каменюги в гараже чем-то притягивают. Отсматривая картриджи, где появляется Гарольд, Луво чувствует себя этаким противовесом Альме, он внутри и вокруг нее, но он частенько хочет задержаться там, откуда ей не терпится уйти; ему хочется поучиться у Гарольда, хочется посмотреть, что же такое Гарольд везет в задней части кузова своего «лендкрузера», в чем он ковыряется то в гараже, то у себя в кабинете, пользуясь зубоврачебными инструментами. Хочет съездить с ним на Кару, побродить там по высохшим руслам, по горным осыпям и дорожным выемкам и с обидой воспринимает то, что все это ему нельзя.

А сколько книг в кабинете у этого белого дядьки! Столько книг сразу Луво не видел, пожалуй, ни разу в жизни. Мало-помалу Луво начинает уже и сам запоминать названия окаменелостей, которые хранятся в витрине шкафа на первом этаже: вот морская улитка, например (это брюхоногий моллюск), а вот морской зуб – это тоже моллюск, но уже лопатоногий{20}. Или вот аммониты{21} – были, оказывается, еще и такие хищные головоногие моллюски с внешней раковиной. Каждый раз, когда они с Роджером оказываются в доме Альмы, ему хочется разложить образцы на столе, рассмотреть поближе, потрогать пальцем.

На картридже 6567 Альма плачет. Гарольд где-то в отъезде – опять, видимо, отправился за окаменелостями; вечер длинный, серый, Альма дома в одиночестве – никаких концертов, никаких приглашений в гости, телефон не звонит, она за столом одна, ест жареную картошку под монотонный бубнеж какого-то детектива по кухонному телевизору. Лица на экране расплывчаты, бессмысленно мельтешат, а городские огни, что видны из окон веранды, напоминают Луво иллюминаторы проплывающего вдалеке круизного лайнера – золотистые, теплые и манящие. Альма вспоминает детство, то, как она девочкой любовалась фотографиями островов. Она думает о Билли Бонсе и долговязом Джоне Сильвере, а еще о том, другом, как же его… забыла, как звали… ну, в общем, вроде как отверженном, которого высадили на необитаемый остров.{22}

Устройство издает короткий писк, картридж выскакивает. Луво закрывает глаза. Электроды в мозгу словно пульсируют; он чувствует, как запитанные от шнуров из шлема проволочки в голове смещаются относительно тканей мозга.

Утро пятницы

По кварталу Сайт-Си расползается эпидемия, болезнь косит детей сперва в одной лачуге, потом в другой, и так улица за улицей. По радио то говорят, будто инфекция передается через слюну, то в тот же день объявляют, что она распространяется прямо по воздуху. Или нет, ее переносчиками являются собаки, которых в тауншипе видимо-невидимо; ах, чепуха, всему виной питьевая вода; нет, все не так: это заговор западных фармацевтических компаний. То ли это менингит, то ли очередная пандемия гриппа – в общем, некая новая детская чума. Никто, похоже, толком ничего не знает. Идут разговоры о том, что вот-вот начнут бесплатно раздавать антибиотики. Говорят и о карантине.

Утром в пятницу Феко просыпается, как всегда, в полпятого, берет эмалированную посудину для умывания и идет к колонке, она за шесть домов от его лачуги. Раскладывает на полотенце бритву, мыло, тряпичную мочалку и в прохладной темноте садится на корточки; так и бреется – без зеркала, на ощупь. Натриевые фонари выключены, из-за облаков тут и там выглядывают звезды. Тишина, лишь две вороны молча за ним наблюдают с соседской крыши.

Закончив с бритьем, он тщательно моет руки и лицо, воду из посудины выплескивает на мостовую. В пять Феко отводит Тембу к мисс Аманде (это на той же улице, чуть подальше); прежде чем войти, легонько стучится. Аманда в постели, приподнимается на локтях, обращает к нему заспанное лицо с вымученной улыбкой. Он усаживает Тембу на ее кровать, очки мальчика кладет рядом на столик.

По дороге на станцию «Сайт-Си» Феко встречает колонну девочек в синей с белым форме; по очереди, одна за другой, они садятся в белый автобус. На каждой медицинская маска, прикрывающая нос и рот. Феко поднимается на перрон и ждет. Подальше, на поросшем травой пустыре в беспорядке валяются забытые бетонные трубы, точно упавшие колонны, оставшиеся от погибшей цивилизации. Они все в надписях и рисунках, сделанных краской из баллончика: Выиграй на скачках; Всех затрахаю; Слепой 43; Богатеют только богатые; Ямакота умирает, пожалуйста помогите.

Туда и сюда, похожие на ревущих и взрыкивающих драконов, мимо проносятся поезда. Три дня, осталось три дня, думает Феко.

Картридж 4510

Альма что-то совсем ослабела. В 11:30 Феко помогает ей выбраться из постели. Из левого глаза у нее сочится прозрачная жидкость. Смотрит в никуда.

Этим утром она позволяет Феко одеть себя, но есть отказывается. Дважды приходит агент показывать дом, при этом Феко приходится уводить Альму во двор и там сидеть с ней в поставленных рядом шезлонгах и держать за руку, пока некая молодая пара пройдет по комнатам, восхитится видами и оставит грязные следы на коврах.

Около двух Феко вздыхает: ладно уж. Усаживает Альму на кровать в верхней спальне, соединяет проводами с переносным стимулятором и дает ей посмотреть картридж 4510, который всегда держит в выдвижном ящике рядом с кухонной раковиной, чтобы, когда понадобится, долго не искать. То есть когда ей понадобится.

У Альмы клонится голова, расслабленно разъезжаются в стороны колени. Феко спускается вниз подкрепиться хотя бы куском хлеба. Ветер в саду принимается трепать и ерошить листья пальм. «Опять юго-восточный», – сообщает кухонный телевизор. Потом начинают мелькать рекламы. Высокая белая женщина бежит по залу аэропорта. Метровой длины сэндвич занимает собой весь экран. Феко закрывает глаза и представляет, как, когда ветер ударит по Кайеличе, мимо «спаза-шопа» – импровизированного ларька, который прямо у себя в доме открыл сосед, – в туче пыли кубарем понесутся коробки, как помчатся над дорогой по воздуху пластиковые пакеты, со всего маху влипая в заборы. Как на станции все станут втягивать голову в плечи, воротником прикрывая рот, чтобы не наглотаться пыли.

Проходит еще несколько минут, слышит – зовет Альма. Идет наверх, снова ее усаживает и вставляет в аппарат опять тот же самый картридж.

Шефе Карпентер

{23}

В пятницу Роджер в сопровождении Луво появляется на тротуаре перед другим домом, который вроде бы не имеет к Альме Коначек никакого отношения и стоит вовсе даже на другом конце города. Этот дом прячется за четырехметровой каменной стеной с осколками битых бутылок, торчащими по всему верху. Над стеной покачиваются вершины девяти или десяти эвкалиптов.

У Роджера в руке пластиковый пакет с чем-то тяжелым. Остановившись у ворот, он бросает взгляд в направлении камеры видеонаблюдения (она скрыта за тонированной полусферой) и показывает, подняв повыше, свой пакет. Минут через десять к ним выходит женщина и, не говоря ни слова, проводит внутрь. За ней плетутся две надушенные колли.

Дом небольшой, и чуть не все его стены стеклянные. Женщина усаживает их в светлой комнате с большим камином. На каминной доске окаменелость, похожая на сплющенного крылатого крокодила, по спирали выползающего из полированной сланцевой плиты. Тут до Луво доходит, что вся эта комната отдана под выставку подобного рода экспонатов – они стоят на пьедесталах, свисают со стен, разложены в подсвеченных витринах. Их не один десяток, некоторые довольно крупные. Бросается в глаза спиральная раковина диаметром с крышку уличного люка и поперечный срез окаменелого дерева, приделанный к двери, а также нечто, похожее на слоновый бивень, покоящийся на золотых подставках.

Вскоре входит мужчина, наклоняется к собакам, чешет их за ушами. Роджер и Луво встают. Мужчина бос, на нем закатанные до середины лодыжек слаксы и мягкая на вид расстегнутая рубашка. Сзади голову подпирает большущая складка жира на шее, на правом запястье красуется золотой браслет. Ногти на руках сияют как полированные. Он отрывает взгляд от собак и, усевшись в мягкое кожаное кресло, широко зевает.

– Привет, – говорит он, кивая сразу обоим.

– Это Шефе Карпентер, – сообщает Роджер, но при этом не ясно, Луво он это говорит или кому еще.

Никаких рукопожатий. Роджер и Луво садятся.

– Твой сын?

Роджер мотает головой. Снова появляется та женщина, вносит черную кружку, Шефе берет ее; Роджеру и Луво ничего не предлагает. В три глотка Шефе выпивает содержимое кружки, ставит ее, кривится, трещит какими-то костями в спине, вращает шеей и наконец спрашивает:

– Ну, что у вас?

К удивлению Луво, Роджер достает из пластиковой сумки окаменелость, которая Луво знакома. Роджер взял ее из шкафа Гарольда. Экспонат представляет собой отпечаток папоротника – три ветки с листьями, которые лежат почти параллельно, белея на фоне темного камня. Видя экспонат в руках у Роджера, Луво так и хочется его потрогать, пройтись по каменным листочкам пальцами.

Шефе Карпентер смотрит на предложенный образец четыре или пять секунд, но с кресла не встает, попыток взять в руки не делает.

– Могу предложить тебе пять сотен рэндов.

Роджер испускает натужный, заискивающий смешок.

– Да ладно тебе, – говорит Шефе. – У меня на террасе в данный момент таких штук сто. И что я могу за них выручить? А еще что-нибудь у тебя есть?

– В данный момент ничего.

– А где же тот большой, который у тебя наклевывался?

– Будет, будет. Он уже на подходе.

Шефе протягивает руку вниз, берет кружку, заглядывает в нее и снова ставит на пол.

– На тебе ведь долг так и висит, верно? Люди приходят, забирают все, что ты заработал, правильно я говорю? – Он переводит взгляд на Луво, глаза теплеют, потом он снова устремляет их на Роджера. – Ох, долго, долго тебе еще его выплачивать!

– Ничего, у меня скоро такой будет – о-го-го!

– Так что – пятьсот рэндов, – ставит точку Шефе.

Роджер сокрушенно кивает.

– А сейчас, – вставая, говорит Шефе, и его большое лоснящееся лицо светлеет, как будто из-за тучи вышло солнце, – может, покажем мальчику коллекцию?

Второй этаж

Постепенно Луво становится ясно, что на Альминой стене имеются пустоты, пропуски и бреши. Но даже если бы ему удалось понять все тонкости организации этого ее проекта, воссоздать ее жизнь в хронологическом порядке от первого воспоминания до последнего и вызнать по файлам на крошечных бежевых картриджах всю ее историю, собрав их все – и из спальни, что на первом этаже, и из гостиной, – что бы это дало? Все равно останутся пропуски каких-то периодов времени, целые месяцы вне охвата, а что-то он и вовсе не сумеет понять. Кто вообще сказал, что существует такой картридж, на котором записаны моменты, предшествующие смерти Гарольда?

В ночь на пятницу он решает отказаться от первоначально принятой системы «слева направо». Какой бы порядок в расположении этих картриджей когда-то ни присутствовал, видно, что он давно нарушен. Это как музей, где экспонаты расставлял сумасшедший. И он принимается отсматривать картриджи наугад, снимая со стены те, которые по необъяснимым причинам вдруг покажутся ему интересными – чем-то, непонятно чем, привлекут внимание. На одном из картриджей девяти– или десятилетняя Альма лежит среди подушек на кровати, а ее отец читает ей главу из «Острова Сокровищ»; на другом врач сообщает гораздо более взрослой Альме, что она, по всей видимости, никогда не сможет родить. На третьем рукой Альмы надписано: Гарольд и Феко. Луво даже прогнал этот картридж через аппарат дважды. В этом воспоминании Альма просит Феко перенести несколько коробок с книгами в кабинет Гарольда и расставить их там на полках в алфавитном порядке.

– По авторам, – уточняет хозяйка.

Феко еще очень юн; его, должно быть, только что наняли. Выглядит едва ли старше, чем теперь Луво. На нем наглаженная белая рубашка, а глаза полны страха: вдруг он не справится с порученным делом?

– Да, мадам, – несколько раз повторяет он.

Альма исчезает. Когда она возвращается (может быть, часом позже) и приводит Гарольда, все книги стоят на полках, и все вверх тормашками. Альма подходит к полкам близко-близко. Наклоняет к себе одну книжку, другую, задвигает на прежнее место.

– Так ведь… тут вообще нет никакого порядка, – замечает она.

Рябь смущения пробегает по лицу Феко. Гарольд смеется.

Альма вновь обращает взгляд к книжным полкам.

– Мальчишка не умеет читать! – говорит она.

Заставить взгляд Альмы упасть на Феко – нет, этого Луво не может; Феко всего лишь тень, клякса на краю ее поля зрения. Но ему слышна реплика Гарольда, который стоит за ней и, судя по голосу, все еще улыбается.

– Не бери в голову, Феко, – говорит он. – Всему можно научиться. Ты прекрасно тут со всем справляешься.

Воспоминание темнеет; Луво отсоединяет от головы провода и вешает маленький бежевый картридж обратно на гвоздь, с которого он был снят.

В саду за окнами на ветру шуршат листьями пальмы. Скоро дом продадут, думает Луво, и картриджи вернутся к доктору в институт, а может быть, поедут вместе с Альмой туда, куда ее теперь определят, тогда как все это странное собрание бумажек скомкают и бросят в мусорный бак. Книги, технику и мебель распродадут. Феко пошлют домой к сыну.

У Луво по спине пробегает дрожь. Он думает об окаменелостях Гарольда, которые ждут своей участи в мастерской на первом этаже. Ему так и слышится голос Шефе Карпентера в момент, когда тот показывал ему несколько гладких, тяжелых зубов, принадлежавших, как сказал Шефе, мозазавру{24}, извлеченному из меловой каменоломни в Голландии. «Наука, – сказал тогда Шефе, – всегда сосредоточена на взаимосвязях. Но как насчет красоты? Как быть с любовью? Что делать с чувством глубокого смирения по поводу нашего места во времени? Куда девать все это?»

– В общем, как найдете то, что ищете, – сказал Шефе перед их уходом, – куда нести, знаете.

Надежда, вера. Провал или успех. Как только они вышли за ворота участка Шефе, Роджер достал сигарету и стал курить, жадно и часто затягиваясь.

Вот Луво стоит среди ночи в бабкиной спальне и слышит шепот Гарольда, доносящийся словно из могилы: Мы все помаленечку ляжем в землю. Все вернемся во прах. Но когда-нибудь в сполохах света вновь восстанем.

А еще Луво вдруг пришло в голову, что ветер, который сейчас хозяйничает в саду у Альмы, налетает на Кейптаун в ноябре каждый год, сколько он себя помнит, и каждый год, сколько помнит себя Альма; и в следующем ноябре налетит, и в следующем, и так далее, и так далее, столетие за столетием, пока не уйдут все, кого они знают и кого им еще только предстоит узнать.

Первый этаж

Перед Альмой на полотенце исходят паром три яйца. Одно она разбивает. За окном сплошная тьма – что небо, что океан. У нее на кухне высокий мужчина с огромными ручищами – ходит тут, пальцы растопыривает.

– У нас, – говорит, – время вышло. У нас обоих – и у меня, и у тебя, бабуля.

И вновь принимается расхаживать по кухне, мерит ее шагами взад и вперед. Перила веранды стонут на ветру, а может быть, это ветер в них стонет или и ветер, и перила вместе – ее ушам уже не вычленить одно из другого. Высокий мужчина поднимает руку за сигаретой, заткнутой у него за ленту шляпы, сует себе в рот, но не прикуривает.

– Ты, может, воображаешь себя этакой героиней, – говорит он. – Воительницей, вышедшей с мечом против целой армии. – (Роджер машет воображаемым мечом, рубит им воздух. Старуха пытается не обращать на него внимания, сосредоточившись на теплом яйце, которое держат ее пальцы. Надо бы посолить, но куда-то делась солонка, нигде не видно.) – Но ты обречена на поражение. На ужасное поражение. Ты отступаешь и скоро кончишь тем же, чем кончают все старые богатые наркоши: вырубишься, выпадешь в отруб, съедешь с катушек, сидя на игле этих твоих искусственных воспоминаний. Так и будешь ими ширяться, пока от тебя пустое место не останется. Я правильно говорю? Ты ведь и сейчас уже яма бездонная, скажешь нет, Альма? Яма, а к ней труба. И что ни кинь в эту трубу сверху, сквозь нее оно падает прямо в яму.

В руке у Альмы яйцо, которое она, надо полагать, только что облупила. Она его медленно ест. На лице стоящего перед ней мужчины промелькивает что-то затаенное – гнев? за всю жизнь отстоявшееся презрение? Не поворачивая головы, она чувствует, что оттуда – из темноты, что за окнами кухни, на нее надвигается нечто ужасное.

– Да у тебя еще и слуга! – упорствует долговязый; ей хочется его как-то унять, заставить умолкнуть. – Насчет слуги – это как посмотреть, а то тут даже и некая жертвенность проглянет. Ах, какой хороший мальчик, какой способный: говорит по-английски, хроническими болезнями не страдает, завел себе махонького негритенка, ездит каждый день на автобусе по десять миль в один конец из тауншипа в белый пригород, чтобы заваривать чаёк, поливать садик, причесывать хозяйке парики. Набивать продуктами холодильник. Подстригать бабке ногти. Гладить и складывать старушечье исподнее. Апартеид кончился, и наш прекрасный мальчик взялся за женскую работу. Святой! А услужливый-то какой! Я правильно все обрисовал?

Перед Альмой еще два яйца. Сердце у нее в груди быстро-быстро работает клапанами. Высокий черный мужчина не снял в помещении шляпу. Откуда-то у нее в сознании возникает цитата из «Острова Сокровищ»: При мысли о деньгах все их страхи исчезли. Вспыхнули глаза, шаги стали торопливее, тверже. Они думали только об одном – о богатстве, ожидающем их, о беспечной, роскошной, расточительной жизни, которую принесет им богатство.

Роджер в это время постукивает себя пальцем по виску. Его глаза – водовороты, в которые она запрещает себе смотреть. Меня здесь нет, думает Альма.

– А можно ведь глянуть и иначе, попробуем? – продолжает свой трындеж долговязый. – Слуге дорога открыта всюду – в ворота, в дверь, он смотрит, как ты еле волочишь ноги, слоняется поодаль, но так, чтобы немножечко попасть и в твою память. Тоже ведь ждет наследства, а как же. Пальчик-то совал небось в кубышку. Он тоже сосиски ест – или нет? И счета твои, наверное, он оплачивает. Знает, какие деньги ты тратишь на этого своего эскулапа.

– Замолчи, – говорит Альма. А сама думает: меня тут нет. Меня вообще нигде нет.

– Этому мальчишке я сделал то же, что ты себе, – продолжает долговязый. – Вот я уверен: ты даже не понимаешь, чего мне это стоило. Я нашел его в парке «Компаниз гарден», и кто он был тогда? Какой-то просто сирота, беспамятный, бездомный. Я заплатил за операцию. Кормил его, заботился. Забрал к себе. Теперь содержу, слежу за его здоровьем. Он у меня гуляет где хочет.

Фары случайной машины, отфильтрованные листвой, вдруг прочесали двор. Страх у Альмы стоит уже в горле. Свет фар меркнет. По дому гуляет ветер.

– А ну-ка замолчи, – пытается приказать она.

– А ты ешь, ешь, – говорит Роджер. – Ты ешь, я замолчу, а мальчишка наверху найдет то, что мне нужно, и тогда можешь идти хоть на тот свет, и покойся там себе с миром.

Она дергается, моргает. На мгновение мужчина в ее кухне трансформируется в какого-то демона – властный, неистовый, с каменным лицом смотрит на нее сверху вниз. И машет, машет своими ужасными ручищами.

– У нас у всех здесь страшилище, звероящер, – сообщает демон. Показывая при этом себе на грудь.

– А я знаю, кто вы, – говорит она спокойно и со значением. – По вам это сразу видно.

– Еще бы было не видно! – говорит Роджер.

Кошмарный сон

В кошмарном сне Альма оказывается в музее, в зале окаменелостей, куда они с Гарольдом ходили пятьдесят лет назад. Все освещение в галерее потушено. Единственный свет исходит от шарящих по залу небесно-голубых лучей; пробегая, они ловят по очереди каждый скелет, потом снова отпускают его в темноту, – так, словно где-то за высокими окнами в парке вращается сразу несколько странных маяков.

Горгонопсии, которой так восхищался когда-то Гарольд, на месте нет. Железные подкосы, некогда державшие в стоячем положении скелет, остались, и даже имеющий его форму пыльный след никуда не делся. А горгонопсии нет.

У Альмы убыстряется сердцебиение, захватывает дух. Ее руки вытянуты вдоль тела, но во сне она чувствует, как хватает ими себя за горло.

Колонна голубого света, пробегающая вдоль ряда музейных окон, высвечивает паутину и натыкается на скелеты монстров в разных позах, на пустые постаменты, на самое Альму. Тьма на миг отступает, тени разбегаются по углам. Над крышей что-то стонет и ревет, как океан. То, зачем Альма здесь, мелькает поблизости, проносится мимо – и все, и нет его.

Тут вдруг в окно заглядывает демон. Ноздри, скула, обтянутая сухой, будто мелом перепачканной белой кожей, и два желтых собачьих зуба, каждый чуть не в ее локоть длиной. Торчат из чешуйчатой розоватой десны. Демон дышит – выдохи его мокрого поганого носа двумя туманными овалами застят стекло. С нижней челюсти, покачиваясь, свисает струйка слюны с пузырьками. Попадая в луч света, зверь пригибает голову. Его складчатая змеиная шея судорожно дергается, он смотрит на Альму одним глазом, пронизанным тонкой сеткой кровеносных сосудов, целыми их крошечными речными системами из разделяющихся протоков, вгоняющих кровь глубже и глубже в желтое глазное яблоко, – ужасный, жуткий демон, непознаваемый, отвратный, скользкий, выползший откуда-то из самого черного уголка памяти; даже от противоположной стены галереи Альма видит его так ясно, что может заглянуть в таинственную мглу его глаза, огромного и немигающего; она даже запах его чует: зверь пахнет болотом, гниющими у берега водорослями, трясиной и тиной… И в голове у Альмы возникает мысль – даже не мысль, скорее некий всплывший в сознании обрывок, цитата из книги, когда-то инкапсулированная в памяти, а теперь этаким гноем прорвавшаяся к губам: Они уже идут. Идут сюда, и намерения у них вряд ли добрые.

Суббота

Циклон с юго-востока накрывает Столовую гору толстой пеленой тумана. Во Вредехуке все делается зыбким и призрачным. Машины выныривают из молока и тут же снова в нем исчезают. Альма спит до полудня. Проснувшись, выползает в парике, надетом на редкость правильно и аккуратно, глаза сияют.

– С добрым утром!

– С добрым утром, миссис Альма, – испуганно отзывается Феко. Подает ей овсянку с изюмом и чай.

– Феко, – говорит она, выговаривая имя так, будто пробует на вкус. – Ты ведь Феко? – будто проверяет она, после чего на разные лады произносит его имя еще несколько раз.

– Вам бы лучше сегодня из дому не выходить, миссис Альма, как вы думаете? На дворе ужасная сырость.

– Да, посижу дома. Спасибо.

Они садятся на кухне. Альма бодро шурует кашу в рот большими ложками. Телевизор бормочет новости о нарастании напряженности, нападениях на фермы, беспорядках на подступах к Центральной городской больнице.

– Вот взять моего мужа, например, – ни с того ни с сего начинает Альма, обращаясь не то чтобы к Феко, скорее ко всей кухне в целом. – Его страстью всегда были камни. Камни и в них всякие мертвые кости. Вечно ездил, как он называл это, воровать трупы из могил. А моей страстью… даже и не знаю. Домá, может быть. Я была агентом по недвижимости задолго до того, как в этот бизнес хлынули женщины.

Феко кладет ладонь себе на макушку. Если не обращать внимания на некоторую нетвердость тона, голос у старухи звучит так, что можно подумать, будто Альма помолодела лет на десять. Телевизор продолжает бубнеж. Окна веранды все плотнее обступает туман.

– Бывали разные времена. То я бывала счастлива, то нет, – продолжает Альма. – Это как у всех. Говорить про кого-то, что он счастливый или что он несчастный, просто глупо. Мы ведь тысячу раз меняемся каждый час.

Высказавшись, она смотрит на Феко, хотя и не совсем на него. Смотрит так, будто за его левым плечом плавает призрак. По саду растекается туман. Деревья понемногу исчезают. Пропадают шезлонги.

– Ты согласен со мной? – (Феко зажмуривает глаза, снова их открывает.) – Ты счастлив?

– Кто, я? Я, миссис Альма?

– Тебе надо завести семью.

– Так у меня есть семья. Помните? У меня мальчик, сын. Ему сейчас пять лет.

– Пять лет, – повторяет Альма.

– Его зовут Темба.

– Понятно. – Она втыкает в остатки овсяной каши ложку и смотрит, как она медленно заваливается черенком на край тарелки. – Ну-ка, пойдем.

Феко поднимается за ней по лестнице в гостевую спальню. В течение целой минуты она стоит с ним рядом, и оба смотрят на ее стену, увешанную бумажками и картриджами. В полуприседе старуха сдвигается то туда, то сюда вдоль стены. Беззвучно шевелит губами. Напротив Феко к стене пришпилена открытка, на которой маленький островок окружен бирюзовым морем. Два года назад Альма трудилась над этой стеной каждый день – клеила, что-то куда-то перемещала, вдумывалась. Сколько раз Феко носил ей сюда обед?

Протянув руку, она трогает уголок фотографии Гарольда.

– Иногда, – говорит она, – у меня бывают проблемы с памятью.

Позади нее за окном туман, все гуще и гуще. Неба не видно. Соседских крыш нет. Сада нет. Сплошное белое молоко.

– Я знаю, миссис Альма, – отвечает Феко.

Люминесцентные фонари

Уже полдесятого вечера, а среди десятка тысяч беспорядочно натыканных лачуг квартала Сайт-Си все свищет, не унимается ветер. Едва успев переступить порог, уже по одному тому, как мисс Аманда, закусив губу, на него смотрит, Феко понимает, что Темба заболел. С полуметровой дистанции чувствует, каким жаром пышет тело мальчика.

– Ягненочек ты мой, – шепчет Феко.

Очередь в круглосуточную поликлинику стоит уже такая, длинней которой Феко не видел в жизни. Матери с детьми сидят на ящиках из-под лука или дремлют, лежа на расстеленных одеялах. За их спинами во всю стену фреска, на ней Христос простирает сверхъестественно длинные руки, каждая со сдвоенный автобус. Мимо вдоль дороги катятся вихри из сухих листьев и пластиковых пакетов.

За время стояния в очереди (а это не один час) Феко два раза приходится ее покидать, потому что Темба пачкает штанишки. Феко подмывает сына, заворачивает его в полотенце и возвращается к ожиданию у входа в поликлинику. Над кварталом Сайт-Си множество мачт с люминесцентными фонарями, они раскачиваются, как скопище далеких лун. Под ними в тучах пыли по воздуху летят бумажки и обертки.

На часах два ночи, а Феко и Темба по-прежнему где-то в хвосте. Примерно раз в час вдоль очереди проходит затурканная медсестра и на языке коса говорит о том, как она им всем благодарна за терпение. Надо еще подождать, говорит она. Антибиотиков нет, но их вот-вот завезут.

Феко чувствует, как полотенце, в которое завернут Темба, становится влажным от пота. Щеки мальчика серые, как вода из-под грязной посуды.

– Темба, – шепчет Феко.

На один из таких призывов мальчик слабо приподнимает голову, и Феко видит у него в глазах колеблющиеся световые точки – это во влажно поблескивающей радужке отражаются люминесцентные фонари.

А в это время

Роджер и Луво входят в дом Альмы Коначек. Глубокая ночь с субботы на воскресенье, первые часы новых суток. Альма не просыпается. Из спальни слышится ее ровное дыхание. Роджер даже удивился: может быть, слуга напоил ее снотворным?

Луво топает по лестнице наверх. Роджер останавливается у холодильника; открывает, закрывает; его мысли вертятся вокруг того, чтобы выйти в сад и выкурить сигарету. Нынче он очень остро чувствует, что времени нет совсем. Внизу, под верандой, где-то за туманом спит Кейптаун.

Машинально, без всякой на то причины Роджер открывает выдвижной ящик рядом с кухонной раковиной. За семнадцать проведенных в этом доме ночей он стоял на кухне у раковины не меньше семнадцати раз, но никогда еще не открывал этот ящик. Внутри Роджер обнаруживает зажигалки для газовой плиты, монеты, коробку скрепок. И бежевый пластмассовый картридж, один-единственный, точно такой же, как сотни тех, что наверху.

Роджер берет в руки картридж и подносит к окну. Номер 4510.

– Слышь, пацан! – возвысив голос, обращается Роджер к потолку кухни. – Пацан!

Луво не отвечает. Роджер поднимается на второй этаж, там ждет. Малый подключен к аппарату. В темноте кажется, что все его тело слегка вибрирует. Еще через минуту аппарат, пискнув, испускает вздох, веки Луво вздрагивают, глаза открываются. Мальчишка садится прямее, ладонями трет глаза. Роджер протягивает ему новый картридж.

– На вот, взгляни-ка. – При этом его голос срывается, что удивляет их обоих.

Протянув руку, Луво берет картридж:

– А что, этот я еще не смотрел?

Картридж 4510

Альма с Гарольдом в кинозале. Им примерно лет по тридцать. Кино показывают про подводный мир и ныряльщиков с аквалангами. Над пляжем по экрану носятся белые птицы с раздвоенными хвостами. Лучи заката цепляются за гребешки волн, волны бьются о берег. Альма с Гарольдом сидят бок о бок, Альма в ярко-зеленом платье, зеленых туфлях, с зелеными пластмассовыми клипсами в ушах, Гарольд в дорогой коричневой рубашке. Колено Гарольда боком прижимается к колену Альмы. Луво чувствует, как между ними пробегают электрические токи.

Тут камера погружается под воду. По экрану прыскает радуга рыбок. Медленно проплывая, перед объективом разворачивается стена кораллов. Сердце Альмы работает как часы.

Вдруг перескок памяти: Альма и Гарольд едут в такси, на сиденье между ними фотоаппарат Альмы в чехле из толстой кожи. Едут по местам, которые, на взгляд Луво, очень похожи на Кэмпс-Бей{25}. За окнами все как-то смазано и размыто: это потому, что для Альмы там вроде как и смотреть не на что. Все пропитано одним-единственным ощущением – Альма предвкушает то, как она вот-вот окажется наедине с молодым мужем.

Еще миг, и они уже поднимаются на крыльцо царственного, выкрашенного в красивый кремовый цвет отеля, стоящего в окружении освещенных луной живописных гор. Повсюду носятся чайки. На небольшой скромной вывеске выведено золотыми буквами: «Отель „Двенадцать Апостолов“»{26}. В вестибюле их встречает тоненькая как тростинка девушка в белой рубашке и белых брючках, ее талия перетянута ремнем с золотой пряжкой; девушка выдает им ключ на медной цепочке, после чего они долго шествуют по коридорам.

Оказавшись в номере, Альма неудержимо смеется счастливым, искренним смехом. Осушает бокал вина. Все точно так, как надо: два сияющих чистотой окна, широченная белая кровать, на лампах пышные плойчатые абажуры. Гарольд включает проигрыватель, снимает туфли и, как бы танцуя, неуклюже топчется в носках. За окнами вал за валом набегают подсвеченные прожектором волны и, складываясь пополам, рушатся на пляж.

Через какое-то время (прошло, может быть, несколько минут) Гарольд перепрыгивает через перила веранды и бежит к воде, на ходу стаскивая рубашку и носки. «Давай со мной!» – зовет он, и Альма, прихватив фотоаппарат, выходит вслед за ним на пляж. Гарольд бросается в волны прибоя, Альма смеется. Немного поплескавшись, он поворачивает к берегу, встает, широко ухмыляясь. «Водичка-то – ух! ледяная!» – кричит он. Пока он выходит из воды, Альма наводит камеру на резкость и делает снимок.

Если они что-то еще друг другу и говорят, это памятью не фиксируется и на картридж не попадает. Любовью Гарольд в этом воспоминании занимается с Альмой дважды. Луво чувствует неловкость, надо бы уйти, прекратить просмотр картриджа, вернуться в дом Альмы во Вредехуке, но номер в отеле такой чистенький, простыни так приятно холодят Альме спину… Все такое нежное, мягкое… Вокруг все будто преисполнено готовности одарить чем-то еще. У Альмы на губах соль с кожи Гарольда. Его большие, сильные руки у нее на ребрах, кончики пальцев где-то чуть ли не на шишечках позвонков.

Ближе к концу воспоминания Альма закрывает глаза и словно уходит под воду – будто обратно в фильм, который они недавно смотрели: перед ее глазами снова колышутся колючки большого черного морского ежа, и опять она удивляется тому, что под водой нет молчания, там полно всяких звуков – например, все время что-то негромко щелкает; вскоре нежные краски кораллов из поля зрения уходят, глядь – между пальцами серебристыми черточками снуют мелкие рыбки, похожие на иголки, способные извиваться, а Гарольд уже вроде как бы и не на ней, а в воде с нею рядом; они вместе плывут, медленно удаляясь от рифа туда, где дно резко понижается, его становится не видно, и только столбы света косо уходят в толщу воды, в бездонную глубину, при этом у Альмы такое чувство, будто вся кровь прилила у нее к самой коже.

Воскресенье, 4 утра

Альма в кровати; вдруг резко садится. С потолка доносятся звуки шагов – их ни с чем не спутаешь. На ее ночном столике вода в стакане с крохотными пузырьками на донышке. Рядом книга в твердой обложке. Хотя суперобложки нет, да и обложка полуоторвана, название словно впечатано ей в мозг, само по себе сияет там и искрится. «Остров Сокровищ». Конечно.

С потолка опять доносится какой-то скрип. Кто-то проник в мой дом, думает Альма, и некий все еще функционирующий нервный узел ее мозга тут же выдает на-гора образ мужчины. Черного, с оранжевыми зубами. И носом, похожим на небольшую бурую тыкву. Штаны на нем цвета хаки, все чем-то заляпанные, а рубашка на левом плече порвана, и в прореху видна темная кожа. По внутренней стороне руки от запястья к локтю карабкается выцветший ягуар.

Альма резко встает на ноги. Это он, демон, думает она, – грабитель, высокий мужчина во дворе.

Торопливо семеня, она перебегает кухню, заходит в мастерскую Гарольда, выдвигает тяжелый, с двумя ручками, нижний ящик шкафа с окаменелостями. В этот ящик она не заглядывала много лет. На самом дне, под стопкой журналов по палеонтологии, лежит коробка от сигар, обернутая бледно-оранжевой тканью. Еще не найдя ее, Альма уже уверена, что коробка на месте. А голова-то как исправно работает! Будто там маслом все смазали. Без сучка без задоринки. Ты – Альма, думает она. Верней, не так: я – Альма.

Она вынимает коробку, ставит на конторку, за которой когда-то работал Гарольд, и открывает. Внутри коробки пистолет калибра девять миллиметров.

Она несколько секунд на него смотрит, потом вынимает. На вид бесцветный, грубой формы и совершенно новенький. Гарольд возил его в бардачке машины. Как понять, заряжен он или нет, Альма не знает.

Держа оружие в левой руке, Альма идет обратно через кухню в гостиную, там садится в серебристое кресло, с которого будет видно всякого, кто станет спускаться по лестнице. Свет не включает. Сердце в груди трепыхается, как мотылек.

Со второго этажа едва ощутимо потягивает сигаретным дымом. Маятник в напольных часах мерит секунды – взад, вперед. За окнами лишь сумрачная муть: туман. При этом все озарено пониманием, пришедшим только что. Это же мой дом, думает она. Как я люблю свой дом!

Если смотреть прямо вперед, не водя глазами вправо или влево, можно представить себе, будто Гарольд здесь, сидит в таком же кресле – они были куплены парой и стоят теперь рядом, разделенные столиком и торшером. Альма вроде бы даже чувствует тяжесть его тела (вот оно чуть сместилось в кресле), чует что-то вроде запаха каменной пыли от его одежды, ощущает едва заметную гравитацию, посредством которой одно тело притягивается к другому. Ах, ей так много надо ему сказать!

Сидит. Дожидается. Пытаясь не забыть, чего именно.

Ну ее, эту очередь!

В полпятого утра Феко и Темба все еще в очереди; перед ними у входа в поликлинику еще человек двадцать. Темба спит, уже не просыпаясь, ручки и ножки расслаблены, веки больших выпуклых глаз заслоняют от него этот мир. Ветер стих. Среди лачуг теперь роятся тучи комарья. Феко сидит на корточках, спиной опершись о стену, сына держит на коленях. Мальчик выглядит так, будто из него высосали всю кровь: щеки ввалились, шея так истончилась, что видны сухожилия.

Над ними нарисованный Христос простирает неправдоподобно длинные руки. Фонари на мачтах выключены, но какое-то бледно-оранжевое сияние все еще подсвечивает облака.

Последний день моей работы, думает Феко. Сегодня бухгалтер со мной расплатится. И сразу за этой мыслью следующая: а ведь у миссис Альмы есть антибиотики! Как странно, что он не подумал об этом раньше. У нее их пруд пруди. Сколько раз Феко собственными руками обновлял у нее в ванной хранящийся в шкафчике запас склянок с оранжевыми капсулами!

Над крышами лачуг зигзагами носятся летучие мыши. Неподалеку от Феко с Тембой маленькая девочка начинает неудержимо кашлять. Феко чувствует, как на лицо садится пыль, песок скрипит на зубах. Еще через минуту он встает, бросает свое место в очереди и по притихшим рассветным улицам несет спящего сына к автобусной станции.

Гарольд

– Может, там что-то такое, что слуга от нее убрал, не хотел, чтобы она это смотрела? – бормочет Роджер. – Что-то такое, что ее расстраивало?

Луво ждет, чтобы воспоминание слегка увяло. В полумраке изучает бабкину стену. «Остров Сокровищ». Gorgonops longifrons. «Портер пропертиз».

– Нет, тут дело не в этом, – наконец отзывается он.

На стене перед ними там и сям всплывают бесчисленные и с разной степенью приближения к оригиналу повторяющиеся образы Альмы Коначек: вот она семилетняя сидит на полу, скрестив ноги по-турецки; вот Альма деловитый, энергичный агент по недвижимости; а вот уже и лысая старуха. Бизнесвумен, возлюбленная, супруга.

А в центре – Гарольд, перманентно выходящий из волн. Под фотокарточкой есть даже его имя, шатко выведенное кривенькими печатными буквами. Снимок, сделанный вечером того дня, когда Гарольд и Альма, похоже, достигли пика во всем, что было им отпущено в этой жизни. Луво не сомневается: Альма специально поместила эту фотографию в центр, причем еще до того, как бесконечные перестановки испортили всю логику ее задумки. Только ее одну Альма никуда не перемещала.

Теперь фотография выцвела, ее углы истрепались и загибаются. Ей, должно быть, лет сорок, думает Луво. Протягивает руку и снимает ее со стены.

И, не успев еще ничего почувствовать, уже знает: есть! Фотография чуть тяжелее, чем должен быть прямоугольник тонкого картона. На тыльной ее стороне скрещены две полоски клейкой ленты: надо же, к ней что-то присобачено сзади!

– Что это? – спрашивает Роджер.

Луво отдирает ленту, осторожно, чтобы не порвать фотографию. Под лентой картридж. На вид такой же, как и все другие, но на одной из его граней нарисован черный крест.

Пару секунд они оба с Роджером на этот картридж смотрят. Потом Луво вставляет его в аппарат. Комната начинает расслаиваться и опадать, кружась и мельтеша, как вихрь осенних листьев.

Альма рядом с Гарольдом на переднем сиденье пыльного джипа, это «лендкрузер» Гарольда. Баранку Гарольд держит левой рукой, у него обожженное солнцем лицо, правая высунута в открытое окошко. Дорога без покрытия, ухаб на ухабе. По обеим сторонам луга, постепенно переходящие в подвергшиеся сильному выветриванию предгорья.

Гарольд что-то говорит; его слова то достигают сознания Альмы, то нет.

– Что в этом мире постояннее всего? – в какой-то момент спрашивает он. – Перемены! Нескончаемые и неумолимые перемены. Все эти склоны, осыпи – вон, кстати, видишь там, какой громадный оползень сошел? – все это свидетельства катастроф. Таких, которым пресечь нашу жизнь – как щелкнуть пальцами. – Гарольд в искреннем изумлении качает головой. Его высунутая в окно рука расслабленно мотается взад-вперед.

Внутри этого воспоминания у Альмы возникает мысль, такая ясная, будто Луво читает ее в виде фразы, напечатанной в воздухе перед лобовым стеклом. Фраза такая: Наш брак разваливается, а ты только и можешь, что твердить об этих своих каменюгах.

Время от времени мимо проносятся фермерские домики – стены белые, крыши красные; давно не действующие ветряные насосы; загоны для овец с выжженной солнцем травкой; все маленькое-маленькое на фоне горных пиков, поднимающихся выше и выше перед тойотовской эмблемой, вписанной в кольцо, торчащее над капотом. В небе завитки облаков, пронизанные светом.

Время сжимается; Луво чувствует, как его перебрасывает куда-то вперед. В какой-то момент меловые утесы, стеной поднявшиеся впереди, вспыхивают снежной белизной, мерцают и переливаются, будто сотканные из языков пламени. Через миг Альма с Гарольдом уже среди скал, «лендкрузер» лезет вверх по длинному серпантину. Дорога усыпана ржавого цвета гравием; с одной стороны, потом с другой вдоль нее то и дело возникает щербатая, сложенная из корявых камней ограждающая стенка. То слева, то справа разверзается пропасть. А вот и надпись на дорожном знаке: «Перевал Свартберг-Пас».{27}

У Луво возникает ощущение, что в сознании Альмы вздымается что-то огромное, переполняет, вот-вот бросится в голову. Внутри себя она чуть не кипит. В легонькой блузке ей становится нестерпимо жарко, к тому же Гарольд в это время переходит на пониженную передачу: джип и так еле взбирается на непреодолимую крутизну, одновременно выполняя крутейшие повороты. Долина с ее лоскутным одеялом фермерских полей кажется далеко-далеко, в тысяче километров.

В какой-то момент дорога выполаживается, Гарольд останавливает машину среди камней, не убранных после камнепада. Достает из алюминиевого термоса бутерброды. С жадностью ест; Альмин бутерброд, нетронутый, лежит на передней панели.

– Пойду пройдусь. Гляну, нет ли чего интересного, – говорит Гарольд и выходит, не ожидая ответа. В задней части кузова «лендкрузера» берет флягу с водой и свой сделанный из черного дерева посох со слоном на рукоятке, после чего перелезает через сложенную из ничем не скрепленных каменных плит ограждающую стенку и исчезает.

Альма сидит в автомобиле, борется с гневом. Траву по обеим сторонам дороги ерошит ветер. Через вершины хребта переползают облака. Машин нет – ни встречных, ни попутных.

Она пыталась. Ведь пыталась же, разве нет? Пробовала настроить себя так, чтобы все эти окаменелости стали ей небезразличны. Три дня с ним провела неподалеку от Бофорт-Уэста{28} в охотничьем домике, который оказался хижиной из нескольких тесных комнатенок, окруженной валунами и обдуваемой ветром, причем из тамошних реалий ей больше всего врезался в память клещ, обнаруженный ею на штанине, да еще, пожалуй, муравей, одиноко гребущий лапками по кругу в чашке чая. И со всех сторон молнии, беспрерывно сверкающие на горизонте. Плюс скорпионы, будто прописавшиеся на кухне. Гарольд на рассвете уходил, а Альма садилась во дворе в складное кресло, на колени положив детективный роман, и у нее тут же начинался звон в ушах и резь в глазах от одиночества и заброшенности в этом его разнесчастном Кару.

Да, вплоть до искр из глаз, до сумасшествия. Сушь, дичь и мерзость запустения – таково мнение жителей Кейптауна о Кару, и только там она поняла, насколько оно верно.

А теперь и вовсе… Они с Гарольдом давно уже почти не разговаривают и в одной постели не спят. Вот, едут через перевал к побережью, чтобы провести ночь в настоящем отеле, где есть эйр-кондишен и белое вино в серебряных ведерках со льдом. Там надо будет объяснить ему, на что он ее обрекает. И сказать, что она дошла до последней черты. Перспектива этого разговора теперь ввергает ее одновременно и в ступор, и в лихорадочное возбуждение.

Солнце вот-вот закатится за гору. На дорогу падают длинные тени. Время прыгает, идет морщинами и рвется. У Луво кружится голова, его начинает мутить, как будто вместе с Альмой и «лендкрузером» он балансирует на краю обрыва, а то и вообще вся дорога сейчас сползет с горы и утонет в забвении. Альма шепчет себе под нос что-то про змей, про львов… Нет, вот что она шепчет: «Да возвращайся же, черт бы тебя побрал, ну же, Гарольд!»

А он все не идет. Проходит еще час. Ни один автомобиль за это время через перевал не проезжает – ни с той стороны, ни с этой. Альмин бутерброд исчезает. Она выходит и рядом с машиной мочится. Когда Гарольд с видимым трудом перелезает через ограждающую стенку, уже чуть не сумерки. С его лицом что-то не так. Лоб почему-то красный. И говорит странно: быстро выплевывает слова какими-то спутанными сгустками, словно выкашливает.

– Альма! Альма! Альма! – повторяет он.

При этом изо рта у него брызжет слюна. Говорит, что на выступе, где-то примерно посередине вертикального обнажения, нашел окаменелые останки. И ты знаешь, кто там? Ты только представь: горгонопс лонгифронс! Зубастый такой, лежит свернувшись… а большущий! прямо как лев! Даже длинные кривые когти и то на месте; и череп в полной сохранности, да и весь скелет в порядке. Это, как он полагает, самая большая окаменелая горгонопсия из всех доселе найденных. Настоящий голотип{29}.

А сам дышит все чаще и чаще.

– Что с тобой? Ты в порядке? – спрашивает Альма, а Гарольд отвечает:

– Нет, – и секунду спустя: – Мне надо сесть, чуть отдышаться.

После этого он хватается обеими руками за грудь, наваливается на борт «лендкрузера» и сползает в дорожную пыль.

– Гарольд! – вскрикивает Альма.

Смотрит, а у мужа по шее ползет струя пенистой, густой слюны с кровяными вкраплениями. А влажные поверхности глазных яблок уже и пылью припорошены.

Закатный свет бьет сбоку, золотистый и безжалостный. Внизу, на вельде, оцинкованные крыши дальних домиков отражают умирающее солнце. Каждая тень каждого камешка кажется до невозможности застывшей, окоченелой. У Альмы внутри, под ребрами, начинается тоже свой маленький оползень. Она тащит Гарольда, переворачивает; открывает заднюю дверь. При этом снова и снова зовет по имени.

Когда стимулятор памяти в конце концов выплевывает этот картридж, у Луво такое ощущение, словно там, в горах, он пробыл много дней. Перед глазами все еще тянутся, уходят вверх и нестерпимо блещут на закатном солнце вертикально-полосатые слоистые стены из камня, окрашенного в цвет ржавчины. Он еще чувствует всем телом однообразные толчки – туда, сюда – скачущего по ухабам «лендкрузера». Слышит шорох ветра, боковым зрением видит силуэты гор, ему на мозги давит их неподъемная тяжесть.

Роджер устремляет на него взгляд; через открытое окно выкидывает в сад сигарету. А там туман – стоит, застрявший клочьями среди деревьев.

– Ну? – спрашивает Роджер.

Луво пытается поднять голову, но чувствует себя при этом так, будто сейчас у него треснет череп.

– Готово дело, – говорит он. – Это тот, который ты как раз и искал всю дорогу.

Высокий мужчина во дворе

Альму мучит жажда. Вот бы кто-нибудь принес ей апельсинового сока! Она обводит языком вставную челюсть. Надо же, Гарольд здесь! Вот он, сидит в соседнем кресле! Разве не его дыхание слышится с той стороны, из-за торшера?

На лестнице шаги. Альма поднимает взгляд. Она сама не своя от страха. От пистолета в левой руке исходит слабый запах машинного масла.

Над домом пролетают птицы, большая стая, – спешат куда-то по небу, как души умерших. Альме слышно даже хлопанье крыльев.

Маятник старых напольных часов движется влево, замер… движется вправо. Светофор с верхнего конца улицы светит в окно, обдавая внутренность комнаты нескончаемой, хоть и прерывистой, желтизной.

Туман приподнимается. За листьями пальм мерцают городские огни. Дальше огромным вогнутым щитом лежит океан. Альме кажется, он что-то бухтит в ее сторону, как гигантский громкоговоритель. Этакая исполинская тарелка, отражатель и концентратор света звезд.

Сперва появляется правая мужская туфля, она без шнурков, подметка спереди полуоторвана, просит каши. Потом левая туфля. Носки темные. Вот пошли брюки – по низу обтрепанные, с бахромой.

Альма пытается вскрикнуть, но издает лишь сдавленное животное рычанье. По лестнице спускается мужчина, который явно не Гарольд, туфли у него грязные, он машет руками и уже открыл рот, чтобы заговорить на одном из тех языков, учить которые ей всегда было ни к чему.

У него огромные ужасные руки. Страшная седая борода. И зубы цвета осенних листьев.

А шляпа говорит: Ma Horse, Ma Horse, Ma Horse…

Фитнес-клуб «Вёрджин-эктив»

Автобус со скрежетом останавливается в Клермонте{30}, Темба просыпается, садится и молча устремляет туманный взор в сторону стеклянных стен фитнес-клуба «Вёрджин-эктив», еще закрытого. Сквозь очочки обводит глазами всегда светящиеся, безлюдные бассейны. Под зеленой водой вовсю сияют фонари подсветки.

Дернувшись, автобус снова приходит в движение. Подняв взгляд выше, мальчик смотрит в окно на то, как тьма мало-помалу покидает небо. Из-за горизонта вырываются первые лучи солнца, заливают светом восточные склоны Столовой горы. С ее плоской вершины толстым слоем сползает туман.

В проходе женщина с очень прямой спиной; стоит, читает книгу в бумажной обложке.

– Пап! – говорит Темба. – У меня все тело как чужое.

Рука отца обнимает его за плечи:

– Как это – как чужое?

Мальчик закрывает глаза.

– Просто – как чужое…

– Сейчас мы добудем тебе лекарство, – говорит Феко. – Ты отдыхай пока. Потерпи немного, ягненочек.

Рассвет

Луво как раз отсоединяет себя от аппарата, когда с лестницы доносится голос Роджера:

– Э-э! Минуточку!

Вслед за этим внизу раздается взрыв. В спальне второго этажа разбуженно вскинулась каждая молекула. Звякнули в окнах стекла. Подпрыгнули на вбитых в стену гвоздиках бежевые картриджи. И тут же весь дом сотрясается еще раз – Луво слышит, как Роджер кубарем валится с лестницы, издав единственный возглас, в который оказался вложен весь остававшийся в нем дух.

Луво сидит на краешке кровати, как пораженный громом. Напольные часы снова идут своей мерной поступью. Внизу кто-то что-то произносит, но так тихо, что расслышать Луво не удается. Среди сотен висящих на стене напротив бумажек его взгляд необъяснимым образом находит маленькую акварельку с летящим по небу корабликом – парусным корабликом, парящим в вышине. Он уже видел его сотни раз, но прежде никогда по-настоящему не вглядывался. Веселенький такой, несется на всех парусах, радостно витая в облаках.

Постепенно молекулы воздуха вокруг Луво вроде бы успокоились, вернулись в свое первоначальное состояние. Снизу больше ничего не слышно, разве что размеренные громкие щелчки, – ну да, конечно, тиканье часов в гостиной. Понятно, Роджера застрелили, думает Луво. Кто-то Роджера застрелил. А картридж, помеченный крестом, у Роджера в нагрудном кармане.

Легкий ветерок задувает в открытое окно. Бумажки на стене Альминой памяти выгибаются ему навстречу, как лепестки цветка, как разум, вывернутый наизнанку.

Слушая ход часов, Луво считает до ста. Перед его глазами все еще Гарольд на гравии рядом с «лендкрузером», его лицо как маска, глаза припорошены пылью, на подбородке и шее поблескивает струйка слюны.

В конце концов Луво сползает на пол и, на четвереньках подобравшись к лестничной площадке, заглядывает вниз. Долговязое тело Роджера лежит на полу, оно согнуто в поясе, сложилось почти пополам. Шляпа все еще на нем. Руки он, падая, подобрал под себя. Часть лица отсутствует. И лужа крови, нимбом натекшая вокруг головы на кафельные плитки.

Луво ложится на ковер, и перед его глазами снова ослепительно прекрасный номер в отеле «Двенадцать Апостолов», снова склоны гор, набегающих на пыльное лобовое стекло джипа. Снова он видит, как, перевертывая рантами ботинок мелкие камешки, дергаются ноги Гарольда.

Что в жизни Луво есть такого, что имело бы хоть какой-то смысл? Закат на Кару переходит в рассвет в Кейптауне. Случившееся четыре года назад вдруг оживает заново нынче ночью. Опыт старухи двадцать минут перетекал в подростка. И соглядатай памяти становится ее хранителем.

Луво встает. Перво-наперво собирает, бросая в рюкзачок, картриджи, которыми увешана стена. Сорок, пятьдесят картриджей, еще, еще… Покончив с этим, идет к лестнице, но останавливается, оглядывается. Небольшая комната, чистенький ковер, вымытое окно. Кровать застлана покрывалом, на котором переплелись тысячи роз. Вернувшись, Луво снимает со стены фотографию Гарольда, где тот выходит из моря, сует себе под рубашку. А картридж с номером 4510 кладет в центр покрывала, где кто-нибудь обязательно на него наткнется.

Потом опять стоит на лестничной площадке, собирается с духом. Из гостиной, от Роджера, исходит запах крови и пороха. Запах куда более страшный и тошнотный, чем Луво ожидал.

Луво уже собрался было спускаться, но тут раздается лязг защитной решетки и щелкает ключ в замке парадной двери.

Часы

Наверное, меньше всего на свете Феко ожидал увидеть в гостиной у подножия лестницы (она у Альмы вся из нержавеющей стали, так и сверкает) мужчину, лежащего вниз лицом в луже крови.

Темба опять спит, жарким весом навалившись отцу на спину. Феко даже запыхался и вспотел, поднимаясь с сыном на закорках от дороги к дому. Сперва он видит труп, потом кровь, но и после этого лишь через несколько секунд ему удается вместить это в сознание. Из дверей веранды на пол падают параллелограммы утреннего света.

Пройдя чуть дальше по коридору, Феко находит Альму, которая за кухонным столом сосредоточенно перелистывает журнал. Сидит босая.

Вопросы набегают так быстро, что не успеваешь с ними разобраться. Как этот человек вошел? А убит он как? Выстрелом? Его что – сама миссис Альма застрелила? А где оружие? Феко чувствует, как тепло, исходящее от сына, греет спину. Внезапно его охватывает желание, чтобы все куда-нибудь исчезло. Чтобы куда-нибудь исчез весь этот мир.

Надо бежать, думает он. Тут торчать мне нельзя. Вместо этого он, перешагнув через кровь, вносит сына в дом, потом заходит с ним к Альме на кухню. Не останавливаясь, через дверь черного хода идет дальше в сад, там усаживает мальчика в шезлонг, возвращается, берет с изножья бабкиной кровати махровое покрывало и заворачивает сына в него. Потом опять в дом, пройтись по склянкам с таблетками. Аннотации не прочесть, мешает дрожь в руках. В результате останавливается на двух типах антибиотиков, склянки с которыми самые полные. Таблетки и того и другого крошит вместе в столовой ложке с медом. Уставясь в журнал, Альма продолжает переворачивать страницы: одну, другую, третью, дальше, дальше, каждую окидывая взглядом, пустым и ничего не выражающим, как у рептилии.

– Я пить хочу, – говорит она.

– Одну секундочку, миссис Альма, – отвечает Феко.

В саду сует ложку Тембе в рот и, убедившись, что мальчик все проглотил, возвращается в кухню, там рассовывает склянки с антибиотиками по карманам и, слушая, как Альма шуршит страницами, ставит на плиту кофейную турку; только после этого, почувствовав, что сможет говорить ясно и членораздельно, вынимает из кармана телефон и звонит в полицию.

Мальчик, упавший с неба

Темба сидит, уставившись в колыхание расплывчатой листвы над двором, и тут вдруг с неба падает мальчик. Сминает собой кусты живой изгороди, выбирается из них на лужайку и, встав так, что его голова оказывается в центре утреннего солнечного диска, смотрит на Тембу сверху – неясный темный силуэт в короне света.

– Темба? – спрашивает упавший. Голос у него дрожащий и хриплый. Просвеченные солнцем уши вспыхивают розовым. И продолжает по-английски: – Ты ведь Темба?

– Мои очки… – говорит Темба.

Сад вокруг непроглядный и черно-белый. Нависшее над ним лицо смещается, и в глаза Тембе бьет водопад света. В животе что-то вздувается, поднимается к горлу, чуть не отрыгивается наружу. На языке вкус сладкого, липкого лекарства, которое на ложке ему в рот сунул папа.

Чьи-то руки надевают на Тембу очки. Темба щурится, моргает.

– Мой папа здесь работает.

– Я знаю.

Мальчик говорит шепотом. От его голоса веет страхом.

– Мне здесь быть не положено, – тоже переходит на шепот Темба.

– Мне тоже.

К Тембе возвращается зрение. Вдоль стены сада выстроились большие пальмы, между ними розовые кусты и одно капустное дерево{31}. Темба не оставляет попыток разглядеть мальчика, который стоит над ним, заслоняя солнце. У мальчика нежная коричневая кожа и шерстяная шапочка на голове. Мальчик наклоняется и поплотней укутывает покрывалом плечи Тембы.

– У меня все тело болит, – говорит Темба.

– Ш-ш-ш, – обрывает его мальчик.

Снимает шапку и прижимает к виску три пальца, как это делают, стараясь унять головную боль. Темба мельком успевает заметить свалявшиеся во что-то вроде зачаточного колтуна волосы, а еще странные выступы на черепе, но тут мальчик снова надевает шапку, шмыгает носом и нервно оглядывается на дом.

– Я Темба. Я живу в Кайеличе, Сайт-Си, дом бэ четыреста семьдесят восемь а.

– О’кей, Темба, не рыпайся, отдыхай.

Темба устремляет взгляд в сторону дома, элегантный абрис которого вздымается над живыми изгородями и стенами сада; смелость дизайна подчеркнута серебристыми оконными рамами и перилами балконов – то ли хромированными, то ли из нержавейки.

– Я это и делаю.

– Ну вот и молодец, – шепчет мальчик с нежной кожей и просвечивающими ушами.

После чего в пять быстрых шагов пересекает двор, подпрыгивает и, цепляясь за стволы двух пальм, перелезает через стену. И все, и нет его.

Следующие несколько дней

Лицо умирающего Гарольда, сложившийся пополам труп Роджера, невидящий взгляд Тембы – все это крутится в голове Луво, словно сменяющие одна другую картинки какого-то жуткого слайд-шоу. Смерть за смертью неумолимой чередой.

Весь остаток воскресенья он проводит в парке «Компаниз гарден», где система дорожек запутанная, как лабиринт; прячется за стволами, хоронится в листве. Там и сям по газонам пробегают белки; вдоль дубовой аллеи рабочие тянут провода: на Рождество здесь загорятся гирлянды лампочек. Интересно, его кто-нибудь ищет? Может быть, полиция?

В понедельник Луво, засев в кустах около гриль-бара, через открытое окно все утро смотрит по телевизору местные новости. Через несколько часов наконец передают: во Вредехуке пожилая женщина застрелила проникшего в дом мужчину. При этом улица, где стоит сообщающий новость корреспондент с микрофоном, та самая, а вот дом другой, дом даже не соседний. На заднем плане видно, что улица перегорожена натянутой поперек проезжей части полосатой красно-желтой полицейской лентой. О старческом слабоумии Альмы корреспондент не говорит и ни словом не упоминает ни Феко, ни Тембу. Сообщников у убитого грабителя вроде как бы и не было. Весь репортаж занимает самое большее секунд двадцать пять.

В квартиру Роджера Луво не возвращается. А лично сам он никому не нужен. Ни Роджеру, который будил его по ночам и запихивал в такси. Ни Феко – а ведь тоже, наверное, мог бы задать пару-тройку вопросов! Ни призракам Гарольда или Альмы. Во вторник утром Луво садится в автобус, доезжает до Дерри-стрит и шлепает оттуда пешком мимо тихих, чистеньких домиков Вредехука, раскинувшегося на склоне Столовой горы. Перед домом Альмы стоит голубой автофургон, дверь гаража распахнута. Гараж абсолютно пуст. Ни «мерседеса», ни связанных с машиной и хозяйством причиндалов. Вывески о продаже дома тоже не видно. Свет всюду выключен. Полицейскую ленту еще не сняли. Пока он стоит у канавы, в окне появляется темнокожая женщина, ходит там, что-то пылесосит.

Тем же вечером Луво продает картриджи с памятью Альмы перекупщику по прозвищу Кочан. На зов Кочана из-за деревьев появляется красноглазый подросток и принимается их проигрывать на ветхого вида стимуляторе памяти. Процесс проверки занимает больше двух часов.

– Да, настоящие, – подтверждает наконец подросток, и Кочан, сперва окинув взглядом Луво с головы до ног, предлагает ему три тысячи триста рэндов за все оптом.

Луво пересчитывает на дне рюкзачка картриджи. Их шестьдесят одна штука. Крохотные сколки одной жизни. Спрашивает перекупщика, не продается ли у него проигрыватель вместе с замызганным, побитым шлемом, но Кочан лишь ухмыляется и качает головой.

– Он стоит столько, сколько тебе не наскрести за всю жизнь, – говорит он и застегивает сумку.

После этого Луво через «Компаниз гарден» возвращается к Музею Южной Африки, там стоит в зале окаменелостей, щупает деньги в кармане. Заглядывает в каждую витрину. Брахиопод{32}, атлантическая «бумажная» мидия, болотная улитка. Хвощ, печеночный мох, семенной папоротник{33}.

Снаружи начинается мелкий дождик. По залу проходит служитель и, ни к кому не обращаясь, напоминает, что музей скоро закрывается. Заходят двое туристов, беглым взглядом обводят зал и исчезают. Скоро в зале не остается никого. Луво долго стоит, смотрит на горгонопсию. У животного был относительно небольшой череп, скелет поставлен так, что оно как бы припало на задние ноги; пасть, полная огромных собачьих зубов, разинута.

На рынке, раскинувшемся по всей площади Гринмаркет-сквер, Луво покупает следующие вещи: зеленый вместительный рюкзак, девять буханок белого хлеба, шабер для соскребания краски, молоток, сетку апельсинов, четыре двухлитровые бутыли воды, флисовый спальный мешок и толстую стеганую красную куртку с надписью на спине «Kansas City Chiefs»{34}. Купив все это, он остается с девятью сотнями рэндов в кармане, и больше у него на всем белом свете нет ничего.

B478A

Феко сидит в своем крошечном домике, устремив взгляд в темноту и слушая, как дождь стучит по крыше. Рядом с ним Темба хлопает глазищами, ждет, когда отвяжется дурной сон. Температура у мальчика спала, мало-помалу он приходит в себя.

Феко думает о своем двоюродном брате, который говорит, будто может найти ему работу – наполнять мешки цементным порошком для последующей их отгрузки. Еще он думает о присохших к противомоскитной сетке на окне шкурках мертвых насекомых, о дорожках, которые протоптали по полу муравьи. А еще об Альме.

В полиции Феко допрашивали шесть часов. Все это время он не знал, куда увезли Тембу; он и себя-то при этом едва помнил. Потом его выпустили. Антибиотики у него не отобрали, даже заплатили за билет на электричку. С момента, когда Феко в сопровождении полицейских вышел из кухни, где Альма так и продолжала перелистывать страницы толстого, пятилетней давности журнала мод, свою бывшую хозяйку он больше не видел.

В его домике на каждом шагу вещи, подаренные за эти годы Гарольдом и Альмой, – так, обноски, всякое старье: помятая суповая кастрюля, пластмассовая расческа, эмалированная кружка с надписью: «Портер пропертиз, корпоративный пикник». Кухонное полотенце, пластмассовый дуршлаг, градусник. Сколько часов из последних двадцати лет своей жизни Феко провел с Альмой? Она в него впечаталась, стала частью его организма.

– Я видел какого-то мальчика, – говорит Темба. – Он был похож на ангела из церкви.

– Ты его во сне видел?

– Может, и во сне, – соглашается Темба. – Может, это и сон был.

Свартберг-Пас

Утренний автобус несется от Кейптауна на восток по шоссе № 1, невероятно прямо прорезавшему пустыню от горизонта до горизонта. Широкое, чуть тонированное лобовое стекло автобуса глотает дорогу, словно бесконечную черную ленту. По обеим сторонам от шоссе идет сперва саванна с высохшей травой, потом саванна переходит в бурые, похожие на огромные скирды, отроги гор. Повсюду свет, камень и невообразимые просторы.

Луво чувствует одновременно страх и восторг. Сколько он себя помнит, он никогда не выезжал за пределы Кейптауна, хотя в нем теперь вовсю крутятся воспоминания старухи Альмы: ярко-синие бухты в Мозамбике, дождь в Венеции, очередь путешественников в строгих костюмах перед вагоном первого класса на железнодорожном вокзале в Йоханнесбурге.

Он вынимает из рюкзака фотографию Гарольда. Лицо Гарольда, выходящего из морских волн, искажено то ли ухмылкой, то ли гримасой. Луво думает о Роджере, мертвом и лежащем на полу в гостиной у Альмы. В ушах слышится голос Шефе Карпентера: «На тебе ведь долг висит, верно?»

Под вечер на пересечении с дорогой R328, ведущей к городу Принц-Альберт, Луво из автобуса вылезает. Под медного цвета солнцем, струясь в мареве зноя, стоит заправочная станция, рядом кучкуются несколько алюминиевых трейлеров. В километре над дорогой чертят медленные овалы черные орлы. Три дружелюбного вида тетки, сидя под виниловым зонтом, торгуют сыром, мармеладом и сладкой выпечкой.

– Эй, жарко же! – принимаются они подтрунивать над мальчишкой. – Снял бы шапицу!

Луво качает головой. Жуя только что купленный рулетик, садится на рюкзак и ждет. Почти уже в сумерках какой-то банту{35} на прокатной «хонде» (как потом выяснилось, оптовый торговец) все же останавливается рядом с ним.

– Тебе куда?

– На перевал Свартберг.

– В смысле за Свартберг?

– Да, сэр.

Водитель клонится вбок и толчком открывает дверцу. Луво садится в машину. Они поворачивают на юго-восток. Солнце растекается оранжевой жижей и исчезает, над Кару воцаряется луна.

Асфальт кончается. Уже час водитель молча петляет между ухабами под испуганными взглядами большеухих лисичек{36}, глаза которых время от времени вспыхивают впереди, в лучах фар, включенных на дальний свет; вверху своим чередом разворачивается огромная звездная панорама, сзади стелется долгий хвост пыли из-под колес.

Дорога превращается в «стиральную доску», машина начинает вибрировать. Скоро поток встречного транспорта иссякает, попутных машин нет тем более. Вокруг вздымаются огромные каменные стены, они темнее неба. За очередным крутым поворотом взгляду открывается дорожного знак – бурый прямоугольник, в верхней части во многих местах продырявленный выстрелом из дробовика. На знаке надпись: «Свартберг-Пас». Луво думает: этот же самый знак видели и Гарольд с Альмой. Перед смертью Гарольд остановился где-то поблизости.

Через пятнадцать минут, когда «хонда» преодолевает очередной крутой подъем с поворотом чуть ли не в обратную сторону, Луво вдруг говорит:

– Остановите здесь, пожалуйста.

Водитель снижает скорость.

– Остановить?

– Да, сэр.

– Тебя тошнит?

– Нет, сэр.

Маленький автомобильчик на холостых оборотах потряхивает. Луво отстегивает ремень безопасности. Водитель только глазами хлопает в темноте.

– Ты что, собираешься выйти здесь?

– Да, сэр. Как раз не доезжая верхней точки.

– Ты шутишь.

– Нет, сэр.

– К-хы! Здесь бывает холодно. Тут снег бывает! Ты видел когда-нибудь снег?

– Нет, сэр.

– Когда снег, это жутко холодно. – Мужчина стягивает руками на себе воротник. Кажется, он готов удушиться, до того поражает его намерение Луво.

– Да, сэр.

– Я не могу тебя здесь высадить.

Луво сидит, молчит.

– Слушай, может, одумаешься? Как насчет этого?

– Нет, сэр.

Луво забирает с заднего сиденья набитый рюкзак, четыре бутыли с водой и отступает во тьму. Прежде чем отъехать, мужчина целую минуту не сводит с него глаз. Светит луна и как бы даже греет, но Луво, стоящего со всеми своими вещами в руках, охватывает озноб; потом он подходит к ограждающей дорогу стенке, заглядывает вниз, во тьму. Заметив узенькую тропку на склоне, он отходит по ней от дороги к северу метров на двести, время от времени останавливаясь, чтобы бросить взгляд туда, где нет-нет да и мелькнут иногда два красных огонечка «хонды», которая с натугой одолевает очередной крутой участок перед поворотом серпантина – уже где-то высоко-высоко: подъезжает, наверное, к верхней точке.

Довольно скоро Луво удается найти среди скал хоть и не очень ровную, но почти горизонтальную площадку размером с верхнюю спальню в доме у старухи Альмы; на площадке есть даже травка, правда высохшая. Он расстилает на ней спальный мешок, подходит к краю, мочится и некоторое время смотрит на уходящие вниз склоны и осыпи; освещенные звездами, они тянутся на много километров, а потом переходят в лежащую далеко внизу равнинную часть пустыни Кару.

Выпив воды, забирается в спальный мешок и ложится, пытаясь поглубже запрятать страх. Камни и земля еще теплые – за день нагреты солнцем. Звезды яркие, их количество невообразимо огромно. Чем дольше он смотрит на какой-нибудь участок неба, тем больше там проявляется звезд. А сколько еще солнц горят так далеко, что он их даже и увидеть не способен!

Дорога пуста, ни одной машины. Самолетов в небе тоже нет. Единственный звук – это шум ветра. Что здесь, интересно, за живность? Сороконожки. Грифы. Змеи. Кабаны-бородавочники, страусы, антилопы. Вот если бы он поехал не сюда, а на север, да подальше, – там да, на тамошних нагорьях водятся и шакалы, и гиены, и леопарды. Даже носороги (в количестве последних нескольких штук).

Первый день

Рассвет застает Луво в его мешке нисколько не замерзшим, даже без шапки, несмотря на ветер, вовсю обдувающий разъемы, вделанные в череп. Где-то в отдалении по серпантину дороги, лязгая, ползет грузовик с надписью вдоль борта: «Happy Chips»{37}.

Луво садится. Вокруг спального мешка камни, камни… Ровная травянистая площадка, на которой он расположился, тоже окружена камнями. Склоны и ниже, и выше сплошь усеяны камнями всевозможных размеров, некоторые наполовину вдавлены в землю, как могильные плиты. Немного дальше взгляд привлекают отколовшиеся от скального массива обломки размером с дом. Естественно, здесь и должны быть сплошные камни, бесконечное множество камней – в основном песчаник и известняк.

Грузовик с надписью «Happy Chips» исчезает за очередным поворотом серпантина. Ни души, кое-где несколько чахлых деревьев, помимо них лишь глыбы камня и вольные просторы. В музее на пьедестале горгонопсия казалась огромной, как динозавр, но здесь все размеры воспринимаются по-иному. Что такое динозавр рядом с каменной громадой – ну хоть вот той или этой? Луво даже не надо вертеть головой – и так в поле зрения тысяч десять камней, в каждом из которых может быть спрятана горгонопсия.

С чего он взял, что сможет отыскать здесь окаменелость? Пятнадцатилетний мальчишка, который знает жизнь только по приключенческим романам да еще из воспоминаний какой-то старухи. Который никаких окаменелостей не находил ни разу в жизни!

Луво съедает два куска хлеба и принимается медленно обходить вокруг спального мешка, ногой переворачивая попадающиеся камни. На некоторых пятна лишайников, бледно-оранжевых и серых, сами камни тоже имеют цветные включения: черные полоски, серебристые крапинки. Очень симпатичные камешки, но в них нет ничего, что напоминало бы окаменелости из музея, из шкафа Гарольда, из воспоминаний Альмы.

Весь первый день Луво с бутылкой в руке обходит все более широкими кругами свой маленький лагерь, краем глаза видя, как скользит по склону его собственная одинокая тень. Над горной грядой, синеющей на горизонте, ходят облака, их тени проползают по фермам, что виднеются внизу. Луво вспоминает, как Гарольд говорил с Альмой о возрасте ископаемых. Те, что моложе, «лежат ближе к поверхности». Старые залегают глубоко. Но как понять здесь, что было выше, что ниже? Все вздыблено, и сплошной каменный хаос. И каждый камень, который Луво переворачивает, оказывается просто камнем – ни на одном нет ни следочка никаких костей.

Машины через перевал иногда проезжают – по одной примерно раз в два часа. Вечером над Луво долго парят три орла, перекликаются, и ни один ни разу не шевельнул крыльями, пока все три не унеслись куда-то на другую сторону хребта.

Большое Кару

Во снах Луво становится Альмой – агентом по недвижимости, белой женщиной, никогда не знавшей ни боли, ни голода. Легким шагом подходит к гипермаркету «Гарденз-центр»; продавцы со всех ног бросаются помогать. Повсюду круглые стенды с вешалками, на которых всякие гламурные шмотки. Везде эскалаторы, воздух кондиционированный, пахнет духами. Продавцы, сами ать-тю-тюженные, смотрят радостно и открыто.

Его мигрени, похоже, усиливаются. Такое ощущение, будто ему сдавливают череп, а металлический привкус во рту – это туда просачивается то, что выдавилось из головы.

На второй его день на перевале муравьи прогрызли дырку в одном из пакетов с хлебом. Шею и руки жжет – обгорели на солнце. А когда лежишь ночью в мешке, возникает такое чувство, будто горгонопсия – это ось какого-то колеса, из которой в стороны торчат спицы, и оно крутится, крутится… На одной спице Луво, на другой Роджер, на следующей Темба, потом Феко, Гарольд и Альма. И все они в ночи куда-то несутся, неуследимо и безостановочно вращаясь, как колесо Млечного Пути вверху. Только центр остается во тьме, только горгонопсия.

Луво пытается рисовать в памяти образ горгонопсии из музея, силится представить себе, как она могла бы выглядеть здесь, среди скал. Но сознание упорно возвращается к дому Альмы Коначек.

Роджер мертв. Гарольд мертв. Альма либо в тюрьме, либо заперта в дурдоме для богатых и белых. Если что-то и осталось от того, кем она была раньше, это всего лишь какой-нибудь клочок бумаги, обрывок, неразборчиво накорябанная записка, которую кто-нибудь (или Феко, или эта нынешняя уборщица) наверняка уже отлепил от стены и бросил в мусор. Да и сам Луво: долго ли еще осталось ему бодриться – с этими разъемами, продырявившими башку? Несколько месяцев? Вряд ли дольше.

Но вот что странно: монотонная дурацкая работа (рассматривать камни, пытаясь проникнуть взглядом в их нутро) Луво нравится, она его успокаивает. Карабкаясь по склонам хребта Свартберг, он чувствует, как горы заряжают его спокойствием: облака плавают, как громадные серебряные дирижабли, а по небу каждый день от края и до края разливается золотой паводок заката, – ну а вообще-то, на нагорьях Кару свет жёсток, свод неба титанически высок, а тишина непрошибаема. Однако под пологом этой тишины, как узнаёт постепенно Луво, неустанно трудится ветер и раздается множество всяких звуков – это и шепот травы на склоне, и потрескиванье пастушьих деревьев{38}, там и сям сумевших кое-как зацепиться корнями за трещину в скале. На третью ночь, лежа в спальном мешке, он умудряется услышать звук, совсем уже едва ли уловимый: как распускаются ночные цветы, всеми лепестками обращаясь к луне. Когда он лежит абсолютно тихо, изгнав из сознания всякую мельтешню то больно кусающих, то тягостно сосущих сердце страхов, ему даже кажется, что он слышит, как глубоко под горами несет свои воды подземная река и как раздвигают камни, стремясь в нее нырнуть, корни растений; при этом звук такой, будто это человеческие голоса тихо поют, обращаясь один к другому. Да ведь и помимо этого – ах, если бы он был наделен этаким слухом! – еще много чего можно было бы услышать: ультразвуковые взвизги летучих мышей, например; а то бывают еще инфразвуки – с их помощью в заповедниках на дальних нагорьях переговариваются слоны, которые издают стоны и бормотания в таком низком регистре, что слышать друг друга и общаться ухитряются животные, оказавшиеся в разных заповедниках, отстоящих один от другого на много километров, подобно высаженным на дальние острова изгнанникам-робинзонам, – крикнет и ждет, а его зов мчится, пронизывая горные хребты насквозь, а потом точно так же бежит к нему зов ответный.

В ту ночь Луво разбудил дробный цокот копыт – оказалось, шесть больших антилоп, пугливых и настороженных, стуча кератином копыт по скалам, гуськом следуют мимо спального мешка, да так близко, что при луне ему виден пар от их дыхания – они всего в каких-нибудь пятнадцати шагах, даже ближе.

На четвертое утро поисков, бродя чуть ниже перевала примерно в паре километров от дороги, Луво переворачивает камень размером с ладонь и на нижней его стороне обнаруживает вдавленный четкий отпечаток чего-то похожего на ракушку. Ракушка светлее окружающего камня и имеет по краям зубчики. Из какого-то уголка сознания выплывает название окаменелости: брахиопод. Прямо на солнцепеке Луво садится и гладит кончиками пальцев мелкие, впечатанные в камень желобочки. Надо же, это было живое существо, оно жило и умерло несколько геологических эпох назад, во времена, когда горный склон был морским мелководьем; неисчислимые россыпи таких ракушек сидели на подводных камнях, грелись на солнце и то открывали, то закрывали створки.

В ушах у Луво звучит мощный, полный восторга голос Гарольда Коначека: «Двести пятьдесят миллионов лет назад жизнь била здесь ключом, текли реки, всюду была топь, жижа и росли папоротники. Остатки плоти понемногу вымывались, кости пропитывались неорганикой, сверху наваливалась тяжесть тысячелетий, и тела превращались в камень»{39}.

И вот теперь это маленькое существо, единственное из всего их сонмища, вдруг поднялось к поверхности; или наоборот, сама поверхность опустилась ниже: ветер и дождь снесли куда-то вниз укрывавшие окаменелость напластования – примерно так же, как давным-давно замерзший труп, пролежав в темных глубинах ледника не одно столетие, подчас выныривает на его поверхность.

Что от нас остается?

Во снах его заносит все дальше и дальше от окружающей реальности, и сны все больше такие, будто берут свое начало не в детстве, накрепко забытом, а в тех жизнях, воспоминания о которых могли передаться ему разве что через кровь. Сны о предках, о людях далекого прошлого, которые так же влачились, страдая головными болями, по этим иссохшим пустошам; о племенах и народах, которые столетиями пасли стада среди песков, об ушедших в туман целых армиях людей с охрой на лицах, копьями в руках и громадными ветхими шатрами, сложенными, увязанными и несомыми на спинах; о том, как длинные древки копий колышутся при ходьбе и как впереди и сзади у ног семенят собаки с высунутыми языками. О тучных стадах, животном мире дождевых джунглей, отпечатках ладоней на камне и штриховых линиях, идущих с неба и сходящихся в сосуд, сделанный из носорожьего рога. О людях с головами антилоп. О рыбах с человечьими лицами. О женщинах, превращающихся в завитки красного тумана.

Пятое утро на перевале застает Луво измотанным и опустошенным; у него так болит голова, что он не может вылезти из спального мешка. Он вынимает из рюкзака истрепанную фотографию Гарольда и долго на нее смотрит, гладит пальцами лицо изображенного на ней мужчины. В каждом ее уголке булавочные проколы, через которые просвечивает небо.

Луво пытается прорваться, преодолеть головную боль, при этом уговаривает память вернуть ему момент кончины Гарольда. Гарольд говорил о геологии, о смерти. «Что в этом мире постояннее всего? Перемены!» Ветряные насосы, загоны для овец, знак с надписью «Свартберг-Пас».

Луво вспоминается старухин сэндвич на передней панели машины, ветер в придорожной траве и тут же Гарольд, наконец-то явившийся: идет, идет уже через дорогу, но что же он так спотыкается? И без конца повторяет: Альма, Альма… И розовая пена на губах. Альма без толку тычет пальцами в кнопки мобильника. Вот острый камешек, вдавившийся Гарольду в щеку, вот пыль, припорошившая глаза.

Луво неотрывно смотрит на фотографию. У него возникает ощущение, будто бабкину стену из бумажек и картриджей вдруг взяли и, в сотый раз перетасовав, вынесли сюда, на горный склон: сонмища камней точь-в-точь как бежевые картриджи – все одинакового вида, из одного и того же материала. И он обречен здесь снова и снова биться над ее затеей, просматривая тысячи одинаковых предметов в поисках какой-то закономерности, неведомого рисунка, ища на них неизвестно какие вмятины, оставшиеся от того, что существовало в далеком прошлом.

Картриджи доктора Эмнести, Музей Южной Африки, окаменелости Гарольда, коллекция Шефе Карпентера, стена памяти старухи Альмы – все это не что иное, как разного рода попытки избежать утраты памяти. И кстати, что такое память? Почему она так хрупка, так ненадежна?

Направление теней меняется, они становятся короче; солнце выплывает в зенит. Луво впервые вспоминается что-то из того, что говорил Альме на одном из картриджей доктор Эмнести. «Память строится вне какой-либо ясной или объективной логики: точка тут, точка там и обширное темное пространство между. То, что мы вспоминаем, – всегда догадки, всегда отчасти плод воображения. Попробуйте вспоминать одно и то же достаточно часто, и вы получите новое воспоминание, воспоминание о том, как вы вспоминали».

Начните вспоминать достаточно часто, повторяет про себя Луво. А что, если и впрямь? Вдруг память невзначай вернется вновь к своему начальному состоянию?

Что до его собственной памяти, то в ней никак не может смолкнуть взрыв, выстрел. Роджер валится с лестницы и испускает дух. Завернутый в покрывало пятилетний мальчик сидит в шезлонге и, щурясь, смотрит в небо. Альма Коначек вырывает страницу из «Острова Сокровищ» и пришпиливает к стене. И все это снова, и снова, и снова…

Тело, как сказал однажды Альме Гарольд, исчезает так быстро – не успеешь глазом моргнуть. Вот, говорил он, что я помню с детства: отец положил у дороги мертвую овцу, и за три дня шакалы оставили от нее только шкуру да кости. А через неделю и кости исчезли.

«Ничто не вечно, – говорил Гарольд. – Появление окаменелости – это чудо. Шансов – один на пятьдесят миллионов. Все остальные из нас исчезают – переходят в траву, в жуков, в червей. В сполохи света».

Да уж, повезло так повезло, думает Луво. Ну, в смысле, тому, что сохранилось, не исчезло, не разломано, не подверглось полной переработке.

Луво и так и сяк вертит в руках фотокарточку, и тут у него возникает новая мысль: когда Гарольд, схватившись за грудь и дыша все чаще и чаще, привалился к машине и у него в груди остановилось сердце, с ним не было посоха. Этой его пижонской палки черного дерева с набалдашником в виде слона. Той палки, что так бесила Альму. Когда Гарольд выходил из «лендкрузера», он ведь специально полез в заднюю часть кузова и взял ее с собой. А когда часа через два вернулся, ее с ним не было.

Может быть, он обронил ее по пути назад к машине. Или оставил среди скал, отметив ею местоположение найденной горгонопсии. Прошло четыре года, палку могли найти и унести, ее могло утащить потоком во время бури, а может быть, Луво и вовсе неправильно вспоминает, но… нет, он точно помнит: когда-то палка здесь была – на северном склоне хребта Свартберг, где-то несколько ниже дороги. Поблизости от того места, где теперь Луво ночует. И может быть, она до сих пор здесь.

Луво нужно найти горгонопсию, позарез нужно – не только для себя, но и ради Альмы, ради Феко, ради Роджера, ради Гарольда. Если посох еще здесь, вряд ли его отыскать будет так уж трудно. Больших деревьев здесь на высоте нет совсем, поэтому нет и сучьев, сравнимых по длине с этим посохом. И древесина такая темная, как черное дерево, здесь тоже не встречается.

Не бог весть какая умная мысль, конечно, но ее оказывается достаточно, чтобы поднять Луво на ноги и сподобить на новые поиски.

Горгонопсия

Весь день – и тот, и следующий – Луво бороздит море камней. У него остается всего одна двухлитровая бутыль воды, и он бережно эту воду расходует. Разбивает местность на круги, прямоугольники, треугольники. Ходит то вдоль, то поперек, то по спирали. Ищет теперь нечто темное, может быть выбеленное солнцем, с отделанной красными бусинами рукоятью и набалдашником в виде слона. Такими посохами – он их навидался – торгуют дети вдоль дороги в аэропорт, а также в сувенирных лавках на Гринмаркет-сквер.

На шестой вечер начинается дождь, Луво вешает спальный мешок на куст, заползает под него и спит без сновидений, пока над ним пауки плетут между ветками свои сети. Когда просыпается, небо все еще серое.

Встает, стряхивает со спального мешка капли воды. В голове при этом удивительная легкость и почти никакой боли. Уже утро, думает Луво. Проспал такой дождище, это надо же! Забирается метров на пятнадцать выше, садится на плоскую ровную скалу и сидит там, отщипывая от куска хлеба, как вдруг эту палку замечает.

Посох Гарольда, оказывается, торчит между двумя большими валунами в какой-нибудь полусотне метров. Даже оттуда, где Луво сейчас сидит, он видит в верхнем его конце дырочку – крошечное пустое место, оставленное резчиком под животом слона между его ногами.

Пока Луво преодолевает эти пятьдесят или семьдесят метров, каждая секунда пути, каждый шаг ощущается как прыжок в очень холодную воду, когда тело в первый момент испытывает шок и все в тебе, все, что ты называешь жизнью, на миг распадается, остается лишь сопротивление и холод, и твое сердце силится расшибить в осколки монолитный лед.

Посох действительно выбелен солнцем, бусин на рукояти уже нет, но он по-прежнему стоит вертикально. Так, словно Гарольд специально оставил его для Луво. А Луво смотрит на него, смотрит и боится прикоснуться. Утренний воздух прозрачен и свеж. Вокруг все скалы тихо истекают влагой давешнего дождя.

Рядом с посохом аккуратно сложенная пирамида камней; даже разбросав ее почти всю, Луво несколько минут вглядывается, прежде чем до него доходит, что смотрит-то он на окаменелость. На фоне сероватого известняка горгонопсия выглядит почти белой, а очерк ее обращенного в камень туловища местами как бы прерывистый. Но в конце концов Луво удается проследить его форму от передней ноги до кончика хвоста: животное было величиной с крокодила и повернуто чуть-чуть на бок, словно утонуло в огромном чане с цементом. Его большие загнутые когти все на месте. И череп здесь, но лежит как бы совсем отдельно, в другом массиве камня, будто принесенном потоками воды. А большой-то какой! Пожалуй, даже больше, чем тот, что у скелета в музее.

Луво снимает еще несколько прикрывавших окаменелость обломков, ладонью смахивает с нее мелкие камешки и пыль. Скелет отчетливо просматривается, хотя и скрыт в камне. Громадный, длиной метра три. У Луво сердце стучит все чаще.

При помощи молотка часа за два Луво удается высвободить череп. При каждом ударе отлетают маленькие осколки более темного камня, и мальчик молится, как бы не повредить то, за чем сюда пришел. Большой, как старый ламповый телевизор, и сам весь каменный, череп, даже освобожденный от каменного покрова, так велик, что его, пожалуй, и не подымешь! Тем более что и глазницы, и ноздри по-прежнему заполнены камнем, более темным, чем окружающие кости черепа. Да, думает Луво, в одиночку мне его, поди, и с места не сдвинуть.

Однако ничего, сдвинул. Расстегнув спальный мешок, он укутывает им череп, со всех сторон подтыкает и, пользуясь посохом как рычагом, начинает в таком виде этот череп кантовать, медленно, по сантиметрику перекатывая к дороге. Пока тащил к ограждающей дорогу стенке, вокруг успело стемнеть, да и вода кончилась. Потом он возвращается назад к остальному скелету, опять укрывает его камнями и гравием и помечает место все тем же посохом; рюкзак и все остатки стоянки переносит туда же, к дороге.

Спина болит, ноги болят, руки в ссадинах. Над темной линией гор расходящиеся круги звездного света. В траве вокруг принимается свиристеть хор ночных насекомых. Луво садится на рюкзак, последний апельсин кладет на колени; череп, завернутый в спальный мешок, ждет двумя метрами ниже. Что остается? Надеть ярко-красную куртку. И ждать.

Возвращение

Уже за полночь рядом с Луво останавливают машину три англоговорящие финки. Из них две по имени Паула. На вид все три женщины слегка навеселе. Вопросов о том, почему у Луво такой измученный вид и как долго ему пришлось их дожидаться, сидя на обочине одной из самых глухих дорог во всей Африке, они задают поразительно мало. Не снимая шапки, он рассказывает им, что занимался поиском окаменелостей, и просит помочь с погрузкой черепа. Что ж, о’кей – они соглашаются и вместе берутся за работу, время от времени прерываясь, чтобы пустить по кругу бутылку каберне, так что через пятнадцать минут череп сперва переваливает через стенку, а потом оказывается в задней части кузова жилого автофургона, дачи на колесах, – там специально освобождают место для громоздкой находки.

Финки путешествуют по Южной Африке. Одной из них только что стукнуло сорок, а остальные рванули сюда с ней за компанию, чтобы это событие отпраздновать. Весь пол фургона по колено завален обертками от съестного, картами и пластиковыми бутылками. Они передают друг дружке толстую, звездообразно надрезанную палку сыра; одна из Паул отламывает от нее клинья и кладет на крекеры. Луво ест медленно, оглядывая свои сорванные ногти и думая о том, что от него, должно быть, попахивает. Тем не менее смех женщин звучит искренне, а магнитола играет рэгги.

– Вот так приключение! – наперебой повторяют они, наводя его этим на мысли о тех нескольких затрепанных книжках, что лежат на дне его рюкзака.

Остановив машину на высшей точке перевала, они выходят и просят Луво сфоткать их около погнутой ржавой таблички с надписью «Die Top»[2]; у Луво возникает чувство, что это ангелы, посланные небесами.

Рассвет застает всех за завтраком: сделав остановку в придорожном городке Матьесфонтейн, они сидят в пустой и гулкой столовой зале гостиницы «Квинз», едят яичницу-болтунью с помидорами. Луво запивает ее ледяной фантой и смотрит, как едят женщины. Их путешествие кончается, и они показывают друг дружке снимки на экране фотокамеры. Страусы, виноградники, ночные клубы.

Покончив с первой бутылкой фанты, Луво принимается за вторую, над ним медленно крутятся лопасти потолочного вентилятора, и три улыбчивые женщины то и дело обращают к нему свои добрые, лоснящиеся от пота лица, как будто в их мире черные и белые это одно и то же, да и другие различия между людьми не так уж много значат; потом они встают и загружаются в фургон, чтобы ехать уже до самого Кейптауна.

Одна из Паул за рулем, две другие женщины спят. За окнами мелькают столбы с телефонными проводами и машут ими, машут, как тонкими крыльями, гнущимися наподобие пологих парабол. Дорога неукоснительно прямая. Паула-водительница время от времени поглядывает назад, на Луво, сидящего на заднем сиденье.

– Болит голова?

Луво кивает.

– А что за окаменелость-то?

– Похоже, что это, ну… были такие, называются горгонопсии.

– Горгоно… чего? Это как та Медуза? Змеи вместо волос и все такое?

– Про это я точно не знаю.

– Хотя те-то просто горгоны. Ну, то есть Медуза и ее сестры. Обращали в камень всякого, кто глянет им в глаза.

– Правда?

– Правда, – подтверждает сорок раз новорожденная финка Паула.

– Эта горгонопсия очень древняя, – говорит Луво. – Из тех времен, когда вся тутошняя пустыня была болотом, через которое текли полноводные реки.

– Понятно, – говорит Паула. Едет, постукивая большим пальцем по баранке в такт музыке. – Так тебе, стало быть, нравится это дело, а, Луво? Приезжать туда и копаться, искать всякие древности?

Луво смотрит в окно. Интересно, что еще таится под обнесенными колючей проволокой пастбищами, под плосковерхими горами, спящими при свете то солнца, то далеких и вечных звезд, под вельдом, кое-где поросшим карликовым кустарником, под всей беспрерывно обдуваемой ветром и с сотворения мира нетронутой землей Кару. Что там таится еще?

– Ну, в общем, да, – отвечает он. – Мне это нравится.

Отель «Двенадцать Апостолов»

Паула подгоняет фургон к самым воротам участка Шефе Карпентера, ставит машину поближе к стене, оштукатуренной и беленой, и все четверо вылезают. Подойдя к камере наблюдения, Луво машет рукой, но ничего не происходит, поэтому все садятся на обочину и ждут. Не успевает пройти и десяти минут, как со стороны улицы появляется сам Шефе в халате: оказывается, он выгуливал своих двух колли. Он узнает Луво, приветствует его и с удивлением разглядывает женщин – их всклокоченные волосы, мятые рубашки, – а когда они, открыв заднюю дверь фургона, вынимают оттуда нечто, завернутое в изодранные останки спального мешка, он целую минуту смотрит на окаменелость, не произнося ни звука. В его глазах при этом одновременно и недоверие, и восторг; он словно не совсем убежден в том, что увиденное ему не приснилось. Потом, когда он обращает взгляд на Луво, у него дрожат губы и чуть ли не слезы на глазах.

Через двадцать минут они стоят в его безукоризненно прибранном гараже, пьют кофе, а освобожденный от каменной начинки череп лежит на крашеном полу. Огромная такая голова, отвоеванная у прошлого и вырванная из привычной среды. Шефе кому-то звонит, приходит какой-то индиец, долго, поглаживая подбородок, разглядывает череп, а потом тоже делает несколько телефонных звонков. Видно, как он взволнован. В течение часа приходят еще трое мужчин посмотреть на череп и на трех беспрерывно зевающих финок и странного мальчишку в шерстяной шапке.

В конце концов Шефе уходит в дом и возвращается одетым в элегантный темно-синий костюм. Говорит, что может предложить миллион четыреста тысяч рэндов. У финок одновременно отпадают челюсти. Они пихают Луво в спину. Потом восторженно вопят, прыгая вокруг гаража. Луво интересуется, сколько Шефе может заплатить ему сейчас, и Шефе переспрашивает:

– Сейчас? В смысле сегодня?

– Сейчас – это значит сейчас, – говорит одна из финок.

Еще через полчаса Шефе выплачивает Луво тридцать тысяч рэндов наличными. Это такая куча денег, что ему приходится к ним в придачу выдать Луво объемистый пластиковый пакет. А оставшуюся сумму Луво просит всю переслать в Кайеличе Феко Гарретту – Сайт-Си, дом В478А.

– Всю сумму? – переспрашивает Шефе, и Луво подтверждает:

– Да-да, всю.

– А как мы узнаем, что вы это сделали? – спрашивает Паула, и Шефе Карпентер обводит их по очереди взглядом, впервые за последние несколько минут оторвав его от окаменелого черепа, словно не верит своим ушам: кто это тут подал голос? Его глаза один раз моргают.

– Теперь вы можете идти, – говорит он.

Когда отъехали квартала на три, Луво с финками прощается, они его по очереди обнимают, суют ему маленькие белые карточки с адресами электронной почты, а одна из Паул не удерживается от того, чтобы тихо всплакнуть, когда Луво под их взглядами вылезает из прокатной дачи на колесах.

У самых ворот парка «Компаниз гарден» есть магазинчик, где торгуют книгами на английском. Туда заходит Луво со своим пластиковым пакетом, полным денег. Отыскивает изданный в бумажной обложке «Остров Сокровищ» и расплачивается тысячерэндовой бумажкой{40}.

Потом ловит такси и велит отвезти его в отель «Двенадцать Апостолов». Водитель смотрит круглыми глазами, потом так же изумленно на него смотрит женщина за стойкой регистрации, но Луво платит наличными, и, приняв деньги, она ведет его по стометровой кремовой ковровой дорожке к черной двери с номером 7.

Комната такая же чистая и белая, какой она осталась в памяти Альмы. Сразу за перилами балкона золотой пляж, на который накатывают нефритовые волны. В ванной кафель, пол выложен ромбами из белых плиток. На никелированных поручнях крахмальные белые полотенца. Рядом безупречно чистый, большой белый унитаз. На полу белые пушистые коврики. На туалетном бачке прямоугольная ваза с одной цветущей белой орхидеей.

Минут сорок пять Луво принимает душ. Лет ему сейчас что-нибудь около пятнадцати, а жить осталось месяцев шесть. После душа он ложится на кровать, заправленную новехонькими белыми простынями, и смотрит, как за окном растекаются сполохи заката. В небе над пляжем во множестве реют чайки. Луво думает о воспоминаниях Альмы – как о тех, что хранятся теперь в его голове, так и о тех, что разошлись по городу: Кочан небось уже все картриджи распродал. Луво думает о том, что вспоминала Альма про этот день, потом о фильме, где подводная голубизна и рыбы выплывают из нее и в ней теряются. И засыпает.

Когда он через несколько часов просыпается, он долго лежит, вперив взгляд в квадраты ночного кобальта в окнах, затем включает лампу и открывает «Остров Сокровищ».

Я помню, словно это было вчера, – читает он, – как, тяжело ступая, он дотащился до наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был высокий, сильный, грузный мужчина с темным лицом…

Горгонопсия

Чтобы выкопать весь скелет, у бригады из шести человек уходит полтора месяца. Работы ведут только днем, машины ставят в двух поворотах серпантина от нужной тропки, а когда назревает нужда в подъемном кране, его пригоняют ночью. В Кейптаун скелет везут в грузовике без номеров. Дилер, купивший горгонопсию у Шефе Карпентера, выставляет ее на подпольном аукционе в Лондоне. В Лондон она попадает уже вычищенной, отреставрированной и снабженной титановыми подкосами. Анонимный покупатель приобретает ее за четыре с половиной миллиона долларов, и это четвертая по величине сумма из всех, когда-либо заплаченных за окаменелость. Из Лондона скелет плывет в контейнере на судне через Средиземное море, Суэцкий канал и Индийский океан в Шанхай. Неделю спустя опытные декораторы ставят ее на пьедестал в вестибюле пятидесятиэтажного отеля.

Никакой фальшивой растительности, никакой краски, разве что немножко поливинилацетатного спрея на сочленения суставов, и плексигласовый куб сверху. Все. Кто-то ставит по сторонам скелета две пальмы в больших кадках, но через два дня владелец отеля требует убрать их прочь.

Феко

В конце февраля Феко идет на почту (она там сразу за ларьком, в который превратил свой дом его сосед) и обнаруживает в своем ящике единственный конверт. А в нем чек на миллион и почти четыреста тысяч рэндов. Смотрит, смотрит, потом поднимает взгляд. Ему вдруг становится слышно, как стучит в висках. Земля качается, уходит из-под ног. Из-за прилавка на него бросает взгляд мадам Гисело и возвращается к бумагам, которые заполняла до этого. Мимо проходит автобус с выбитыми стеклами. От него наползает пыль и расходится по всей крошечной почтовой конторе.

Никто не смотрит. Пол снова обретает неподвижность. Феко еще раз заглядывает в конверт, снова прочитывает сумму. Поднимает взгляд. Снова опускает.

В графе «отправитель» значится: Отчисление от продажи ископаемых. Феко запирает свой абонентский ящик, вешает ключ на шею и некоторое время стоит, с силой зажмурившись. Придя домой, показывает Тембе два кулака. Темба смотрит сквозь очочки – сперва на него, потом на его руки. Немного погодя и крепко подумав, шлепает по правому кулаку. Феко улыбается:

– А другую руку не хочешь попробовать?

– Другую?

Феко кивает.

– Раньше ты никогда не разрешал попробовать другую.

– А в этот раз разрешаю.

– А подвоха не будет?

– Ни малейшего!

Темба шлепает по левому кулаку. Феко раскрывает ладонь.

– Твоя автобусная карточка? – удивляется Темба; Феко кивает. – Твоя автобусная карточка? – повторяет Темба.

По пути на станцию они заходят на рынок и покупают плавки – красные для Феко и голубые для Тембы. Потом едут автобусом «Голден эрроу» в город. В правой руке у Феко пластиковый мешок с купальными принадлежностями. На дворе март, еще совсем по-летнему тепло, и все изломы Столовой горы невероятно четко вырисовываются на фоне неба.

Феко с Тембой вылезают из автобуса в Клермонте, проходят, взявшись за руки, два квартала и оказываются у отделения «Стандард Банка ЮАР», что за два дома от фитнес-клуба «Вёрджин-эктив». Предъявив удостоверение личности, Феко открывает счет, и клерк десять минут шлепает по клавишам, что-то вводя в компьютер, а потом спрашивает, какую сумму Феко намерен положить на депозит. Феко придвигает к нему чек.

Не проходит и тридцати секунд, как подбегает менеджер, осматривает чек и уносит его в свою выгородку со стеклянными стенами. Потом минут десять с кем-то говорит по телефону.

– Что мы сейчас делаем? – шепотом спрашивает Темба.

– Мы надеемся, – так же шепотом отвечает Феко.

Все это длится очень долго, чуть ли не час, но потом менеджер возвращается и с улыбкой объявляет, что чек банком принят.

Десятью минутами позже Темба и Феко стоят под безоблачным небом на залитом ласковым солнцем тротуаре у стеклянной стены фитнес-клуба «Вёрджин-эктив». При взгляде вверх им видны тренажеры, на которых изо всех сил сгоняют жир какие-то важные господа, а глянув прямо сквозь стену, сквозь собственные отражения, они видят три крытых бассейна, пловцов на их дорожках, спасателей в креслах и детей, несущихся вдоль извилистых зеленых направляющих водяной горки.

При входе Феко дает служительнице тысячерэндовую банкноту, та долго ворчит, что у нее нет сдачи, но в результате все же что-то находит, Феко заполняет листок регистрации, и их наконец запускают в просторную раздевалку со шкафчиками красного дерева. Там несколько мужчин уже есть – кто-то бреется, кто-то зашнуровывает кроссовки, другие завязывают галстуки, – и тут входит Феко с семенящим сзади Тембой, который, со счастливой недоверчивостью во взгляде поправив очочки, выбирает шкаф под номером 55; и наконец они надевают новые плавки – красные у Феко и голубые у Тембы. Потом идут по кафельному коридору с рядом капающих душевых стоек вдоль стены, спускаются на двенадцать ступенек и, пройдя в стеклянные двери, оказываются в суматошной хлорированной атмосфере крытого бассейна.

Темба что-то шепчет себе под нос, но Феко не слышит. Спасатели в красных теннисках сидят по своим креслам. С водяной горки шумно низвергается вода, от потолка эхом отражается детский вопеж.

Держа за маленькую ручку, Феко ведет Тембу вверх по длинной лестнице водяной горки, бассейны внизу становятся все меньше, белые спины поднимающихся впереди них детей все в каплях. Прежде чем приготовиться и заскользить вниз, на поворотах отлетая от бортика к бортику, у самого верха им приходится немного подождать: тот, кто поднимался перед ними, чуть-чуть замешкался, занимая исходную позицию. Но не проходит и минуты, как последняя ступенька позади, Феко и Темба наверху, стоят рядом, готовые ринуться в водопад.

Феко садится, поднимает сына и устраивает его у себя между ног. Поток теплой воды заливается в плавки и несется дальше под уклон, исчезая за первым поворотом. Феко снимает с сына очки и держит в руке.

Темба оборачивается к отцу, щурясь без очков.

– Мы сейчас полетим быстро-быстро, да, пап?

– Еще как!

Феко смотрит вниз, туда, куда ведет канал водопада, потом переводит взгляд за бортик первого поворота: боже, как далеко внизу бассейн! Купальщики в нем, как сонные муравьишки, возятся, освещенные ясным солнцем, льющимся сквозь стеклянные стены, за которыми беззвучно проезжают мимо машины и автобусы.

– Ну что, готов?

– Готов! – говорит Темба.

Альма

Альма сидит в желтом кресле в общей обеденной зале. Остатки ее серебряных волос коротко подстрижены и торчат клочковатым ежиком. Одета во все чужое: предметы одежды в этом заведении, похоже, беспорядочно гуляют по рукам. Бросив взгляд налево, в окно, она может видеть лишь какую-то бетонную стену, верхнюю половину флагштока и небо, заключенное в неправильный многоугольник.

В воздухе запах вареной капусты. Под потолком тихо жужжат лампы дневного света. Поблизости две женщины пытаются играть в джин-рами, но все время роняют карты. Где-то в другом конце здания, быть может в подвале, то ли кто-то воет, то ли еще что. Или это просто отопление шумит, из приточного воздуховода с гудением вырывается горячий воздух?

Чу! – мимо Альмы пролетает тень памяти: вот что-то вроде было, и опять нет ничего. Стоящий на почетном месте телевизор показывает человека с микрофоном, вращающееся колесо рулетки, аплодирующих зрителей.

В дверь входит грузная женщина в белых джинсах, сверху на ней тоже что-то белое и голое, словно купальник. В дверях она для Альмы почти невидима: ее темной кожи против света старушка не видит вовсе, ей кажется, что к ней идет оживший белый-белый комплект одежды – штаны и майка, да сверху еще отдельно белки глаз. Женщина идет прямо к Альме и принимается что-то выкладывать из коробок на длинный стол.

Стоящая позади Альмы служительница в цветастом халате хлопает в ладоши.

– Время заняться творчеством, все слышали? – объявляет она. – Кто хочет поработать с мисс Стайгерс, подходите.

Несколько человек устремляются к столу, одна старушка идет, толкая перед собой ходунки на колесиках. Женщина в белом расставляет стаканчики, мисочки, краски. Открывает большой пластиковый пищевой контейнер. Устремляет взгляд на Альму.

– Привет, милочка! – говорит она.

Альма медленно отворачивается. И молчит. Никакой реакции. Через несколько минут кто-то неподалеку уже смеется, кто-то растопыривает перепачканные гипсом ладошки. Женщина в белом, что-то напевая себе под нос, переходит от одного к другому, помогая подопечным с их затеями. Стоит общий гомон, но ее голос легко его перекрывает.

Напряженная и скукоженная, Альма сидит в своем кресле. На ней красный свитер с оленем. Что за свитер?.. Откуда взялся?.. Ее руки, сомкнутые на коленях, холодны и, на ее же взгляд, похожи на лапы с когтями. Словно и они тоже… – а то, может, и впрямь? – может, и они когда-то принадлежали какому-то другому существу?

Женщина поет красивую протяжную песню на языке коса. А в Грин-Пойнте (он далеко, на другом конце города) в клинике памяти есть кладовка, где лежит, собирая пыль, тысяча картриджей с памятью Альмы. Тогда как здесь, у нее в прикроватной тумбочке, среди берушей, склянок с витаминами и скомканных бумажных салфеток валяется лишь один – тот картридж, что принес ей Феко, зайдя навестить. Картридж 4510. Но Альма уже не помнит ни что на нем записано, ни чей он, ни что это вообще такое.

Когда песня кончается, сидящий за столом старик в синем свитере разражается аплодисментами, хлопает в ладоши перепачканными гипсом руками. Кусочек неба, видимый в окошко Альме, теплеет, окрашивается багрянцем. По нему пролетает реактивный лайнер, оставив след и в какой-то миг пустив Альме в окно единственного золотистого зайчика.

Когда Альма отрывает наконец взгляд от окна, женщина в белом стоит рядом с ней.

– Ладно вам дуться, милочка, – говорит она все тем же напевным тоном. Ее голос теплый и как будто масляный. – Ну давайте попробуем. Вам понравится.

Женщина ставит перед Альмой жестяную кулинарную форму. Альма замечает газету, проложенную между формой и скатертью, замечает в пластиковых мисках у соседей по столу уже раскрашенные шелковые цветы, маленькие деревянные сердечки, снеговиков… Певунья наливает из контейнера в Альмину формочку белый и текучий гипс, остатки выскребает плоской палочкой от мороженого.

Что ж, гипс на вид привлекателен, он манит, он похож на сметану. Одна из обитательниц заведения всю свою порцию гипса размазывает по скатерти. У другой его комки твердеют в волосах. Женщина в белом заводит очередную песню. А может быть, она повторяет ту же песню сызнова, насчет этого у Альмы уверенности нет.

– Ndikunqwenelela amandla noxolo / Kuzo inzingo zalomhlaba, – поет она. – Amandla noxolo, uxolo kuwe[3]{41}.

Альма подымает левую руку. Гипс все еще податлив, ждет.

– Ну ладно, – шепчет она. – Ну хорошо.

При этом думает: ведь был у меня кто-то… кто-то ведь был. Но бросил меня, оставил здесь одну на произвол судьбы.

– Kuzo inzingo zalomhlaba. Amandla noxolo, uxolo kuwe, – поет женщина.

Подумав, Альма погружает руку в гипс.

Плодитесь и размножайтесь

Имоджина маленькая, беленькая. Волосы как сахарная вата, бледный лобик, меловые ручки. Снежная Королева. Молочная Принцесса. На левом бицепсе татуировка – черная паутина. Имоджина – менеджер по распределению ресурсов в компании «Сайклопс инджиниринг» (город Ларами, штат Вайоминг).

Герб среднего роста и сложения, лысый и не особенно амбициозный. Обнажающиеся в улыбке, его зубы похожи на впопыхах собранную мозаику. Еще у него бросаются в глаза вены на предплечьях – все руки ими оплетены, как корнями какого-то растения. Он ведет у выпускников Вайомингского университета курс молекулярной филогенетики{42}. Они с Имоджиной живут в пятнадцати милях от города в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров,{43} заросшим преимущественно шалфеем и кострецом. Зато у них свой кусок сухого русла с несколькими тополями, кладбище брошенных шин (Герб все собирается произвести там расчистку) и целая стая перепелок, которые иногда ранним утром принимаются опрометью перебегать подъездную дорожку. У Имоджины двадцать две птичьи кормушки – и на столбах, и из-под крыши свисают, и плоские, и сферические, и сделанные из банок из-под кофе, и в виде маленьких швейцарских шале, – так что каждый вечер, придя с работы, она ходит от одной к другой со стремянкой и ведерком семенной смеси, подсыпает, чтобы были полные.

В сентябре 2002-го Имоджина глотает последнюю противозачаточную таблетку, и они с Гербом выходят вместе на подъездную дорожку, чтобы обухом топора вдрызг раздолбать там пустую баночку из-под пилюль. Герба это возбуждает: связки у Имоджины на шее напрягаются – хрясь! – и осколки пластика разлетаются по гравию. Последнее время он постоянно думает о детях, представляет себе, как приходит домой с занятий, а там его встречает потомство, да в таком количестве, что аж мебели не видать.

На протяжении следующих тридцати суток Герб и Имоджина занимаются сексом шесть раз, делая это по утрам. После секса Имоджина каждый раз вздымает таз чуть ли не к потолку, закрывает глаза и пытается вообразить то, что описал ей Герб: как неисчислимые полчища сперматозоидов вливаются в шейку матки, все там заполняют и проникают в фаллопиевы трубы. После чего их с Гербом хромосомы сцепляются друг с дружкой; в своем воображении она при этом даже как бы слышит еле уловимый щелчок – будто сомкнулись два зубчика застежки-молнии.

Потом в окнах появляется солнце, и Герб ставит подогреваться хлеб для тостов. А оплодотворенная яйцеклетка, похожая на крошечный вопросительный знак, с этого момента начинает свое развитие в утробе.


И ничего. Первый месяц, первые месячные. Второй месяц, вторые. Так проходит четыре месяца, и в канун Нового года, под завывание ветра, заметающего крыльцо мокрым снегом, Герб даже чуток всплакнул.

– Просто я еще вывожу из организма контрацептивы, – говорит Имоджина. – Это такая дрянь, за сутки от них не избавишься.

Наступает 2003-й. Имоджина начинает всюду замечать беременных. Они вылезают из микроавтобусов у магазина «Лоуф-н-джаг»{44}, сидят на корточках в проходах «Уолмарта»{45}, на просвет разглядывая младенческие ползунки. Вот беременная ремонтница чинит их офисный ксерокс; вот беременная клиентка в актовом зале проливает апельсиновый сок. Ну что за изъян такой в Имоджине, которого нет в этих женщинах?

Из интернета она узнает: чтобы наступила беременность, паре в среднем требуется около года. Ну ладно. Нет проблем. У них с Гербом еще куча времени. В конце концов, ей только тридцать три. В марте тридцать четыре.

По наущению Герба Имоджина, проснувшись, теперь каждое утро сует в рот градусник. А муж на листе миллиметровки строит график температур. Нам надо, объясняет он, определить момент, когда будет пик овуляции. И каждый раз, позанимавшись с нею сексом, он рисует на этом графике крестик.

Еще три месяца, еще три месячных. Еще четыре месяца – то же самое. На периоды пиковых температур Имоджины Герб нападает с целыми отрядами крестиков. Она лежит на кровати, вытянув пальцы ног к потолку, а Герб на ней возится, трудится и, хрюкнув, выпускает очередную стаю сперматозоидов.

И ничего. У Имоджины опять спазмы, кровь, и она шепчет в телефонную трубку:

– Опять, опять… Я просто чертовы швейцарские часы!

В университете начинаются каникулы. Возвращаются дрозды Брюера{46}. Возвращаются жаворонковые овсянки{47}. Имоджина, как заведенная, ходит и ходит по двору со стремянкой, сыплет в кормушки семена. А ведь не так давно, думает она, меня бы за это публично побили камнями. Герб со мной развелся бы. Мы бы лишились урожая. Шаманы насовали бы мне в половые пути чеснока.


В августе секретарша кафедры биологии Сондра Джуттен рожает девочку. Герб и Имоджина навещают ее в больнице, дарят гвоздики. Младенец весь сморщенный, косоглазый и невыразимо сладкий. Головенка в чепчике. Тоже сморщенная и продолговатая.

– Ой, мы так за тебя рады, Сондра! – говорит Герб.

И он действительно рад, он возбужден, Имоджина это видит: он прямо чуть не прыгает на месте, рот до ушей, задает Сондре какие-то вопросы про пуповину.

Имоджина, стоя в дверях палаты, спрашивает себя, неужто у нее не хватит великодушия, чтобы тоже порадоваться за Сондру. Мимо нее протискиваются медсестры. На линолеуме около больничной койки видны засохшие капли крови; они похожи на бурые маленькие диски для пилы. Сестра распеленывает младенца, животик девочки вздымается и опадает, под кожей проступают тонюсенькие ребрышки; все ее маленькое тельце кажется Имоджине квинтэссенцией десятков поколений – Сондриной матери, бабушки, бабушки ее бабушки и так далее, – будто целую родословную скрутили в жгут, подожгли и, пылающую, вложили, чтобы грела голубые разветвления вен, пульсирующих под кожей.

Ну почему она – это не я? – думает Имоджина.


Вайоминг поворачивается к Солнцу боком. До свидания, каролинские утки. До свидания, домо́вые крапивники{48}. Счастливого пути, маленькая желтая древесница{49}, – надо же, села вчера на заоконную кормушку и, прежде чем взяться за еду, глянула на Имоджину и подмигнула! Брошенные шины вмерзают в землю. А птицы разлетаются по своим суровым маршрутам миграции.


– А вы-то что же? – спрашивает брат Герба. (Это уже в Миннесоте, на праздновании Дня благодарения. Мать Герба наклоняет голову, вдруг заинтересовавшись. Племянники Герба стучат вилками и ножами по столу, как барабанщики.) – Вы вообще думаете когда-нибудь детьми обзаводиться?

Герб бросает взгляд на Имоджину:

– Конечно. Но ведь это ж… такое дело…

Во рту у Имоджины кусок тыквенного пирога превращается в цемент.

– Ну, вы уж не тяните слишком долго, – говорит жена брата Герба. – Вы ведь не хотите на выпускной концерт своего чада ехать в инвалидном кресле?

А вот другие такие же моменты. Двухлетний племянник Герба без приглашения залезает Имоджине на колени и вручает ей книжку-раскладушку «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай».

– Вот тако-ой ширины! – говорит он, переворачивая страницы. – Вот тако-ой вышины!

Он извивается и ерзает, прижимаясь всем телом; от его волос пахнет глубоким холодным озером в летний день.

На следующий день в аэропорту Герб дергает Имоджину за рукав и показывает ей туда, где газетные автоматы. Оказывается, у автоматов стоит женщина с беловолосыми двойняшками в комбинезончиках. Двойняшки – лет, наверное, трех – подпрыгивают на носочках и поют про паучка, которого вымыло из водосточной трубы. Допев, смеются, хлопают в ладоши и принимаются бегать вокруг матери кругами.


Когда Имоджине был двадцать один год, ее родители одновременно погибли: на шоссе номер 506 их «бьюик-лесейбр» занесло, и в миле от дома они улетели в канаву. На дорожном полотне не было ни льда, ни встречного транспорта, а «бьюик» ее отца был совершенно исправен. В полиции это назвали несчастным случаем. Две недели Имоджина и Герб, держа перед собой на блюдечках вафельки-«трисквиты», выстаивали в самых разных, но всегда перегретых и чересчур забитых барахлом гостиных, а потом Имоджина закончила колледж и мигом улетела в Марокко.

Три года она прожила в Рабате{50} в однокомнатной квартирке без холодильника и с одним окном. Там нельзя было носить ни шорты, ни короткие юбки и нельзя было выйти из дома с мокрыми волосами. Иногда она целыми днями торчала у себя на кухне, читая детективные романы. Ее письма того времени были длинными, по нескольку страниц, и Герб снова и снова их перечитывал, положив на торпедо своего джипа.

…А голуби тут водятся двух пород. Одни такие толстенькие, называются «голубь каменный» – это те, что водятся и у нас. Вечерами они сидят на карнизах и воркуют. Но есть еще и другие голуби – с беленькими полосочками на шейках. Это крупные птицы, они собираются в огромные стаи и принимаются кружить над домами, – получаются этакие темные посверкивающие колеса, которые вращаются, как мобайлы, сделанные из металла. Иногда по утрам на них пикируют вороны, и тогда голуби пронзительно кричат, а мне с кровати кажется, что это плачут и просят помощи какие-то летающие младенцы.

О родителях она никогда вслух не упоминала. Однажды написала: Ремнями безопасности здесь никто не пользуется. А в другой раз: Надеюсь, ты у себя в джипе всегда возишь сзади мешки с солью{51}. Это было сразу после того, как она уехала. Потом она там понемногу прибилась к Корпусу мира{52} и стала работать со слепыми женщинами.

В те годы Герб не раз останавливался у туристического агентства «Дестинейшнз тревел», что в самом центре Ларами, и подолгу смотрел, как вертится у них в витрине полутораметровый пластиковый земной шар, но купить авиабилет так себя и не заставил. Встречаться они начали всего за четыре месяца до гибели ее родителей. А туда, в Африку, она его ни разу не приглашала.

Он слал ей вежливые светские ответы: про поездку автостопом на озеро, про новый сорт зерновых хлопьев, который ему понравился… С любовью, Герб, решительно завершал он эти письма, но чувствовал себя при этом как-то глуповато. Его беспокоило, не слишком ли эти его письма длинные. А также не слишком ли они короткие.


В 2004-м, после шестнадцати месяцев бесплодных попыток забеременеть, Имоджина обращается к гинекологу. Тот составляет план диагностических мероприятий. Надо провериться у эндокринолога. Уролога. Сделать кучу анализов.

– Во всяком случае, – говорит он, – отчаиваться пока не время.

– Отчаиваться не время, – говорит Имоджина Гербу.

– А я и не отчаиваюсь, – пожимает плечами тот.

Сделали анализ на СПИД. Анализ на гепатит. Через два дня Герб мастурбирует в двухсотграммовый специальный стаканчик и едет с ним к урологу в Шайенн{53} – это шестьдесят шесть миль на восток по шоссе «Интерстейт-80». Стаканчик едет в красивом маленьком рождественском пакетике (на корпоративах в таких раздают подарки), потому что бурые бумажные пакеты у них с Имоджиной кончились. Пакетик с изображенным на нем улыбающимся Санта-Клаусом стоит на пассажирском сиденье рядом с водителем. Образчик спермы едва покрывает донышко стакана. Мучит мысль: неужто есть мужчины, способные разом накончать такой стакан доверху?

В тот же вечер Имоджина уходит с работы рано: сегодня ей надуют живот углекислым газом. Потом через шейку матки в фаллопиевы трубы введут контрастное вещество. Таким манером подготовленную, ее везут в рентгеновский кабинет, где пахнущая арахисовым маслом медсестра с сережками в виде мультяшной собачки Снупи прикрывает Имоджине грудь свинцовым фартуком и просит ее сохранять полную неподвижность.{54} Медсестра уходит; Имоджина слышит, как оживает рентгеновский аппарат: с тихим жужжаньем в нем начинают бегать электроны. Она закрывает глаза, старается не шевелиться. Все это время ее, видимо, пронизывают лучи.


Шесть дней спустя звонит телефон. Врачи обмозговали ситуацию. Двухфакторное бесплодие. В общем и целом, Имоджина удостаивается трех слов: синдром поликистозных яичников{55}. Герб – двух: серьезный дефицит. Подвижности, концентрации, чего-то еще. Оказывается, только три процента объема его спермы жизнеспособно.

У Герба буквально вытягивается лицо. Он ставит полусъеденный ломтик дыни на стол, уходит в туалет и там запирается. Имоджина ловит себя на том, что неотрывно смотрит в пространство между столом и холодильником. Обнаруживает там пыль и один малюсенький овсяный бублик «чирио». Из туалета доносится стон. Потом там спускают воду. Одной рукой Имоджина тихонько щупает живот.


Все утро она сидит за компьютером, утопая в воспоминаниях. Автобус лезет вверх, каждый новый слой воздуха все холоднее; горы бурые, как картон, небо фосфоресцирует. Вот чей-то двор. Там в мусоре роются газели. На деревенских крышах спят овчарки.

– Ни родителей, ни мужа, ни детей, – как-то раз поведала ей одна слепая старуха. Ее взгляд втягивал в себя, как вакуум; Имоджина не знала, куда смотреть. – Я сама себе и род, и племя.

Экран компьютера перед ней расплывается. Она кладет голову лбом на стол.


– Что ты бесишься? Имоджина, ты на меня, что ли, злишься?

Герб ничего не может с собой поделать: он почти воочию видит, как это вновь и вновь в ней начинается – туманный вихрь, будто перед его лицом крутятся лопасти вентилятора.

– Ни на кого я не злюсь, – говорит она.

Она приходит к выводу, что их неудачи были с самого начала неизбежны. Предначертаны. Генетически предопределены. Вся эта их неприспособленность, робость, их непохожесть на других. Она всегда робела, всегда жила далеко от города, всегда много читала, а когда одноклассники приглашали на танцы, всегда отвечала «нет». Имоджина Снежная Королева. Имоджина мечта онаниста. Слишком миниатюрная, слишком бледненькая, слишком хорошенькая. Слишком ранимая.

– Все прекрасно, – объявляет она Гербу за обедом, во время передачи «Своя игра».

Куда уж прекрасней: десять лет старались не залететь, а теперь оказывается, это и без того было невозможно.

У Герба собственная теория: это все шины во дворе. Целое кладбище, семнадцать металлов, шестнадцать видов углеводородов, все это просачивается в колодец, льется из душа, попадает в макароны, и теперь яды пропитали их изнутри.

Опять анализы. Имоджину подвергают лапароскопии, в ходе которой врач десять раз протыкает ее яичники электрохирургической иглой. Герб мастурбирует в другой стаканчик, опять предпринимает полуторачасовую поездку в Шайенн, спускает штаны перед другим урологом.

Опять ждут шесть дней. Опять телефонный звонок. Диагноз подтверждается. Имоджина разглядывает себя в зеркале в ванной. Подумывает, не уйти ли с работы. Подумывает о том, чтобы заняться готовкой марокканских блюд, тунисских блюд; как хорошо: с ребенком на перевязи у груди колдовать над булькающей на плите кастрюлей. Еще можно завести кур. Вместо этого она садится на глюкофаж и неделю страдает поносом{56}.

Это еще не настоящее страдание, уговаривает себя она. А всего лишь ломка программы ожидаемого будущего. Некоторый шок от понимания того, что линии рода не обязательно бесконечны, а запросто могут случайным образом прерываться. Что на каждой генеалогической схеме всегда есть кто-то последний – последний лист на фамильном древе, последний камень семейного строения. Как же она раньше-то этого не понимала?

Вернувшись с занятий, Герб выходит за дом на обширный луг и работает с шинами. Местами они залегают так глубоко, так много в них набилось земли и снега, что, когда одну удается выдрать (иногда по кускам), внизу под ней неизбежно обнаруживается другая. Подчас доходит до того, что его это даже возмущает: да что это тут, до центра Земли, что ли, одни шины? Он рубит их на части топором, потом швыряет в кузов джипа. Вокруг царит холод и безжизненность, только ветер шуршит травой да тополя тихо позвякивают льдом на ветках. Через пару часов он выпрямляется, бросает взгляд в сторону дома, который отсюда кажется маленьким, как спичечный коробок под высоченным небом. Там маленькая фигурка Имоджины, которая бродит по сухому шалфею со стремянкой в одной руке и ведерком в другой, а ее ног не видно из-за поземки.


Они договариваются сходить в специальную клинику. Которая в восьмидесяти минутах езды в хорошую погоду. Ближе всех к ее входу припаркован «мерседес», на номере которого вместо цифр буквы: «BBYMKR». Ишь ты, чего удумали! Baby maker, значит. Делатель детей. Ну-ну.

Врач сидит по ту сторону стеклянного стола и рисует вверх ногами. Рисует матку, фаллопиевы трубы, два яичника. Рисует инструмент, проникающий внутрь и забирающий яйцеклетку. На стене над ним в рамке плакат с гигантской вагиной и всем ее внутренним устройством. Рядом с плакатом – тоже в рамочке – фотография трех щекастеньких дочек, прислонившихся к «хонде».

– О’кей, – соглашается Герб. – Да, конечно.

А у вас, Имоджина, нет вопросов? У Имоджины вопросов нет. И в то же время их у нее тысячи.

– А вы здорово рисуете вверх ногами! – говорит она и пробует усмехнуться.

Доктор позволяет себе четверть улыбочки.

– Практика, – пожимает плечами он.

Дама, заведующая у них финансами, очень мила, пахнет сигаретами. Им могут предоставить ссуду. Под смешные проценты. Ее дочь тоже через это прошла, причем трижды. Она кивает на фотографии.

Вся процедура, включая лекарства, анализы и анестезиолога, будет стоить тринадцать тысяч долларов. По дороге домой в голове непрестанно ворочаются сверлящие мозг сокращения: ВМО, ВВС, ХГЧ, ЭКО{57}… В какой-то момент машина проносится мимо нескольких антилоп, стоящих на снежном наносе рядом с обочиной шоссе, за ними склон, и на нем их резкие и четкие тени; глаза антилоп черные и пустые. Вот они есть, и тут же нет их. Герб берет Имоджину за руку. Небо бездонное и синее-синее.


Они подписывают согласие. Сразу прибывает короб с лекарствами. Герб его распаковывает, несет в ванную и все загружает в шкафчик. Имоджина не может на них смотреть. Герб если и может, то тоже разве что искоса. Одних шприцев четыре типа по целой упаковке. Флакончики, трубочки с таблетками. Видеонаставления. Контейнеры для использованных иголок. Четыре сотни спиртовых салфеток. И на тысячу четыреста долларов синтетических гормонов.

Процедура лечения Имоджины начинается, как ни странно, с контрацептивных таблеток. Это для стабилизации менструального цикла, как сказано в буклете. Она наливает стакан молока и смотрит на маленькую розовую таблетку.

На округу опускаются сумерки. Герб за кухонным столом проверяет контрольные. Тучи густеют, темнеют. Имоджина выходит во двор со своей стремянкой, ведерком семян и таблеткой, растворяющейся в желудке; небо темнеет, тишина становится каменной, расстояния между кормушками кажутся непреодолимыми, да и вообще – такое чувство, будто смерть пришла.


При звуке, с которым рвут упаковку, доставая шприц, Имоджину каждый раз начинает подташнивать. Семнадцать дней ей стимулируют яичники каким-то лупроном. Потом две недели колют прогестерон, чтобы подготовить матку к беременности.{58} Потом подходит очередь вагинальных суппозиториев. Теперь, если она и впрямь забеременеет, ее ждут еще восемь недель ежедневных инъекций. Иногда вслед за иглой выступает капелька крови, Герб накрывает ее спиртовой салфеткой, держит и ждет, прикрыв глаза.

Сделав уколы, он выкладывает ей таблетки, пять штук. Перед работой она завтракает бутербродом с яблочным пюре, таблетки и капсулы глотает уже в дверях.

– Имоджина, скажи, что ты меня любишь! – взывает к ней из кухни Герб, но она уже в гараже, окна машины подняты, и то ли она слышит, то ли нет.

«Королла» заводится с первого тыка. Рулонная дверь гаража сворачивается вверх, разворачивается вниз. Шины шипят по шлаку. Мимо окна плывет скованная ледяной коркой прерия.


Весна. Яичники Имоджины увеличиваются как по заказу. Становятся похожи на заполненные водой шарики, головки одуванчиков, расцветшие пионы. Доктор исследует их ультразвуком, измеряет фолликулы на мониторе, где ее чрево представлено в виде снегопада пикселей. Девять миллиметров. Тринадцать миллиметров. Доктор хочет, чтобы они доросли до шестнадцати-двадцати.{59} Все за нее болеют, ждут нужных чисел: 30 яйцеклеток; 20 зигот; 3 бластоцисты; 1 зародыш.

В середине апреля Эд Коллинз, региональный менеджер компании «Сайклопс инджиниринг» вызывает Имоджину на ковер и устраивает ей разнос за то, что она слишком часто отпрашивается с работы пораньше.

– Ну сколько раз человек может ходить к врачу? – сердится он, теребя пуговку на своей рубашке.

– Я понимаю. Простите.

– Вы что, больны?

– Нет, я не больна, – говорит она, глядя на носки своих туфель.


Чем больше Имоджину накачивают эстрогеном, тем больше она хорошеет. Губы почти алые, волосы – пышная переливчатая корона. Кожа приобретает такую прозрачность, что на обеих руках Гербу видна лиловая паутина вен.

В клетках ее организма бесчинствуют гормоны. Ее бросает то в жар, то в холод. Бродит по дому в трениках и прямо физически чувствует, как полны ее яичники фолликул, а фолликулы яйцеклеток.

– Такое ощущение, будто у меня два мочевых пузыря. Причем полных, – говорит она. Перед каждой рытвиной ей приходится замедлять «короллу» до скорости черепахи.

Когда Герб едет с ней рядом, в паху у него все трепещет, живет своей жизнью, рвется в бой. На столе у него восемьдесят три работы по протеиновым структурам, все надо проверить и оценить. При этом плату за дом в этом месяце уже точно придется списывать с его кредитной карточки. Ничего, говорит он себе, у других бывает хуже. Другим вообще – вот, взять хоть Харпера Узби, тренера женской баскетбольной команды, – распиливают ребра, достают сердце и заменяют клапана запчастями, взятыми из сердец животных.

На горизонте громоздятся тучи, чреватые угрозой и темные, как чернослив.


Первого мая Герб мастурбирует в еще один стаканчик и отвозит Имоджину и этот свой стаканчик в клинику, где доктор лезет Имоджине в яичники и засасывает из них фолликулярную жидкость чем-то похожим на стальную нержавеющую гидру – на одном конце штук десять сегментированных стальных змей, а на другом пылесос.{60} Герб сидит в приемной и ждет, когда раздастся его шипение, но слышит только жужжание и щелчки кондиционера да еще Рода Стюарта из регистратуры: там включено радио.

Через час его приглашают зайти. Имоджина, дрожа, полулежит на кресле в процедурной. Губы серые, говорит с трудом, и несколько раз его спрашивает, вырвало ее или нет. Он отвечает, что не в курсе, но думает, что нет.

– Я помню, что меня рвало, – говорит она. Сидит, прихлебывая из бумажной чашки гаторейд.{61}

Он вкладывает ей в трусики прокладку, развязывает поясок халата и натягивает на нее тренировочные штаны.

Три дня они желают яйцеклетке успешного роста и чтоб скорей делилась: одна клетка на две, две на четыре. Тонкое ведь дело, если вдуматься, – как прикрепление снежинки к ветке, как отдельный взмах крыла бабочки.

– Я была в Африке, – говорит Имоджина. – По всему небу там летали стервятники.


Два дня спустя им звонит медсестра, сообщает, что оплодотворение прошло успешно у шести яйцеклеток, но только две, выйдя на стадию восьмиклеточного эмбриона, сохраняют жизнеспособность. Снова в Шайенн. С помощью шприца на длинной трубке, похожей на недоваренную макаронину, доктор вводит оба зародыша в Имоджину. Весь процесс занимает тридцать секунд.

Назад в Ларами она едет полулежа на сиденье, смотрит, как мимо лобового стекла несется небо. Согласно предписанию доктора три дня она лежит в кровати, ест йогурт и каждые двенадцать часов обнажает ягодицу, чтобы Герб сделал укол; при этом пытается мысленно распознать, происходит в ней что-то такое крошечное или не происходит, почувствовать, как микроскопическая искорка вспыхивает и гаснет и снова вспыхивает. Потом она возвращается на работу, почему-то в синяках и по-прежнему с ощущением наполненности, несмотря на невидимые колотые раны в каждом яичнике. Стала ловить себя на том, что ходит очень осторожно. И думает: вдруг двойняшки? Через неделю Герб везет ее обратно в клинику на анализ крови.

Результат отрицательный. Имплантации не произошло. Беременности нет. Никаких двойняшек. Даже одного и то не будет. Дупель-пусто.


Между Гербом и Имоджиной устанавливается затишье. Счета приходят по почте, один за другим. Ради дополнительного заработка Герб берется за летние занятия по общей биологии. Но в середине лекции то и дело теряет нить. Однажды под конец дня, рисуя мелом схему синтеза белка, вдруг секунд на двадцать пять выпадает: все это время перед глазами стоит, как доктора ковыряются у Имоджины между ног, доставая из ее яичников овоциты размером с мяч для гольфа.

Раздается хихиканье. Он роняет мел. В первом ряду сидит долговязая второкурсница, стипендиатка-пловчиха со странным говорящим именем Мисти Фрайди – Туманная Пятница; на ней пятнистые камуфляжные шорты и рубашка с сотней шнуровок перед грудями – нечто подобное, должно быть, когда-то носили под доспехами средневековые рыцари. У нее невероятно длинные икры.

– Профессор Росс!

Концы шнурков от ее рубашки у нее вечно во рту. У Герба в глазах все плывет. Кажется, что пол под ним начинает медленно вращаться. А потолок дюйм за дюймом опускается. Он объявляет занятие оконченным.


Имоджина и Герб ходят за продуктами, обедают, смотрят телевизор. Однажды вечером она садится на корточки у обочины подъездной дорожки и смотрит, как самка богомола откладывает яйца на стебелек травы, выпускает их струей, которая кажется бесконечной, – крошечные крахмальные жемчужинки в янтарном связующем. Через три минуты целым отрядом появляются муравьи и все их утаскивают, зажав в своих крохотных жвалах. Вот интересно, думает она, что произошло с теми двумя зародышами? Они из нее выпали и затерялись где-то в постельном белье? Или они выпали на работе и, прокатясь по внутренней стороне брючины, оказались на том ужасном бежевом ковре, где в конце концов кем-то раздавлены?

Герб подвигает ее на новую попытку в июне, потом перед Четвертым июля.

– Как ты думаешь, может быть, нам еще раз попробовать, а, Имоджина?

Шприцы. Телефонные звонки. А толку-то!

– Нет, не сейчас, – бормочет она. – Сейчас я не готова.

Они лежат рядом без сна, молчат и разглядывают рисунок трещин на штукатурке потолка. Десять лет в браке, и до сих пор что же – даже не воображали себе детей? Зародыша, плавающего, свернувшись, в океане околоплодных вод… дочку, стоящую в двери черного хода в заляпанных грязью кроссовках и с птенцом на ладони… В их телах по семьдесят пять триллионов клеток, и они не могут объединить одну с одной?

А вот еще проблема: всякие клише. Вокруг этой темы наворочено множество всевозможных банальностей, целые сонмища. И самые из них пошлые (и самые неприятные для Имоджины) исходят от матерей, с которыми она сталкивается по работе. Молодость дается один раз. Или: Как я завидую твоей свободе! Ты можешь делать все, что хочешь.

Примерно такая же дребедень происходит и на летнем пикнике факультета биологии, когда Гесс, недавно принятый преподаватель ботаники, объявляет, что его жена беременна.

– А мальчишки у меня уже вовсю плавают! – объявляет он и, пальцем подпихнув съехавшие с переносицы очки, хлопает Герба по плечу.

И когда Имоджина вновь и вновь заявляет Гербу (в ночь на субботу, в ночь на воскресенье), что с нею все прекрасно и ей даже не хочется на эту тему говорить, – это тоже такая же неправда и пошлость; и когда Герб в коридоре слышит, как какая-то студентка называет его «соблазнительным мужчинкой», – тоже, и когда Имоджина во время ленча сталкивается с двумя секретаршами, одна из которых говорит другой: «…Джеф? И не говори даже! Мимо не могу пройти без того, чтобы не забеременеть».

Растяжки, детское питание, виды детских колясок… Что ни послушай, во всем без конца натыкаешься на одно и то же, одно и то же.

– Скажи мне что-нибудь, Имоджина, – просит Герб. – Только, пожалуйста, не говори, что с тобой все в порядке.

Она неотрывно смотрит в потолок. Ее имя повисает в пространстве. Ответа нет.


В учебнике, лежащем у Герба на рабочем столе, глава о размножении человека называется «Главное чудо жизни». Имоджина смотрит в словаре слово «чудо»: Событие, которое происходит вопреки законам природы.

Потом она смотрит слово «порядок»: Совокупность предметов, стоящих рядом, рядком, в ряд, сподряд, не вразброс, не враскид… Что за порядок, огород без грядок!

Герб звонит брату в Миннесоту. Брат пытается его понять, но у него свои проблемы: остановка производства, сокращение штатов, больной ребенок. На Рождество брат прислал открытку с фотографией, где на переднем плане лунка на поле для гольфа. А подпись такая: Расстояние до успеха зависит от твоей сноровки.

– Что ж, по крайней мере, ваши попытки приносят вам массу удовольствия, – говорит ему брат. – Ведь верно же?

Герб в ответ тоже отпускает какую-то шутку, вешает трубку. А в соседней комнате Имоджина сидит, прислонив лоб к холодильнику. Снаружи воет ветер, налетевший с гор, на дороге за всю ночь ни разу не показались фары, а значит, все, что слышит Имоджина, это гуденье посудомоечной машины и тихие стенания мужа. Ну и конечно, шорох жаркого ветра в зарослях шалфея.


Ларами: слой тонкой пыли на лобовом стекле, балет машин, становящихся на тесную парковку, одна за другой вывески: «Хоум-депоу»{62}, «Офис-депоу»{63}, «Доллар-стор»{64}, вверху солнце, которое светит сквозь какой-то дальний дым, а внизу потрепанные мужичонки, деловито скребущие лотерейные билеты, сидя на скамье автобусной остановки. Две бодрых дамы в длинных платьях и с пластиковыми коробками в руках. В коробках салаты. В вышине гудит самолет. Все такое нормальное, что просто убиться можно. Сколько еще она сможет здесь выдержать?

У них начинаются ссоры. Он говорит, что она обособилась и отделяется. Говорит, она неправильно переживает горе. А у нее аж круги в глазах. Отделяется, повторяет про себя Имоджина и вспоминает видео, где в убыстренном темпе показывали, как морская звезда отделяется от опоры мостков, а потом ползет куда-то по дну, перебирая всей тысячей своих крохотных ножек.

Она уходит в гараж, идет к своим ведрам с семенами, погружает в них руки.

А он все продолжает вырубать из земли шины, пока из глаз не начинают сыпаться искры. Представляя себе при этом, что в параллельном мире он отец девятерых. В параллельном мире он стоит с зонтом, ждет, когда к нему из-под дождя сбегутся дети.


Летним курсам скоро конец. Пловчиха с переднего ряда, Мисти Фрайди, просит дать ей индивидуальную консультацию по поводу ее домашней контрольной работы. На ней полупрозрачная маечка, плечи в веснушках, волосы собраны в узел, стянутый золотистой резинкой. Аудитория пустеет. Герб садится за стол рядом с этой самой Пятницей, та придвигается к нему теснее, и оба склоняют головы над несколькими строчками, которые она написала об эукариотах{65}. Скоро в здании не остается ни души. Где-то за окнами стрекочет газонокосилка. В стекла бьются мухи. Мисти пахнет лосьоном и хлорированной водой бассейна. Герб смотрит на красивенькие, толстенькие петельки ее почерка, чувствуя, что еще чуть-чуть, и он так и нырнет туда вниз головой, в эту ее тетрадку, и вдруг совершенно случайно в обращении к ней у него проскакивает слово «милая».

Она дважды моргает. Еще, может быть, губы облизнула. Может, нет.

Он (запнувшись):

– Все клетки имеют что, Мисти? Клеточную мембрану, цитоплазму и генетический материал, правильно? Это касается дрожжей, мышей, людей – не важно…

Мисти улыбается и, постукивая кончиком ручки по столу, смотрит куда-то вдоль прохода.


Горы коричневеют. Лесные пожары застят дымом солнечный диск. У Имоджины нет сил сесть в машину и ехать с работы домой. Она не может себя заставить даже подняться из-за рабочего стола. Скринсейверная рыба плывет и плывет по экрану монитора, за окном все меркнет, тускнеет, потом чернеет, а Имоджина все сидит в рабочем пластиковом кресле, чувствуя, как давит на нее всем своим весом офисное здание.

Любой человек имеет право встать и уйти. Белый свет достаточно обширен. Можно забрать свои четыре тысячи долларов наследства и рвануть прямиком в аэропорт, чтобы, пока боль разбитого сердца не успела тебя догнать, оказаться уже где-нибудь посреди пустыни, где слышен будет лишь собачий лай и никто в радиусе трех тысяч миль не будет знать твоего имени.

Безжизненное ничто постоянно и вездесуще. Безжизненность – правило. Жизнь – исключение.

Уже чуть ли не в полночь она съезжает с шоссе на темную подъездную дорожку, а в гараже, прежде чем встать и пройти в дом, роняет голову на баранку: стыд сковывает ей все тело, сочится из подмышек.

Надо в это дело внести ясность, думает она. Либо я способна иметь ребенка, либо не способна. И от этого уже отталкиваться.

Но никакой ясности нет как нет.


И почти сразу же Герб получает мейл от [email protected] Тема – Нейроны.

в общем, если, как вы сказали позавчера в аудитории, все, что мы чувствуем, мы чувствуем благодаря нейронам, и все рецепторы работают одинаково, перекачивая туда-сюда всякие эти ионы, почему от некоторых вещей делается больно, от некоторых щекотно, а от других чувствуешь холод?? почему иногда бывает так приятно профессор росс и почему, если за все наши ощущения отвечают нервные волокна, у меня такое СИЛЬНОЕ ЧУВСТВО, хотя рецептор мой как раз никто не стимулирует, то есть профессор росс я что-то чувствую, а ведь ко мне вообще никто не притрагивался и сейчас тоже не трогает??

Герб читает, перечитывает сызнова. Потом еще раз. Дело происходит в среду утром, и ломтик поджаренной булки, намазанный земляничным джемом, он так до рта и не доносит. Воображает ответы: Это сложный вопрос, Мисти… или: Понимаете, Мисти, существуют фоторецепторы, механорецепторы и хеморецепторы… или: Давайте это обсудим подробнее… или: Встретимся в пятницу в 4 пополудни у меня в машине, волноваться не надо, потому что ОТ МЕНЯ ВЫ НЕ ЗАБЕРЕМЕНЕЕТЕ… Но тут же соображает, что она-то как раз может от него забеременеть, ему для этого только и потребуется, что захотеть: два слова, три улыбки, и ее яичники – здоровенькие, спеленькие, двадцатилетние, овоцитами так и кишащие, – навыдают яйцеклеток, которые мало того что почти в два раза младше Имоджининых, они у нее вообще небось оснащены какими-нибудь лучевыми аттракторами{66}, так что притянут кого угодно, даже его полумертвых сперматозоидов, все три их жалких процента.

Потом он думает о щиколотках Мисти, о ее ключицах; вспоминает внешность двадцатилетней девчонки с блеском на веках и именем, которое звучит как прогноз погоды.

Из кухни доносится звук отодвигаемого стула. Герб делает письму Delete и сидит у монитора, ждет, красный как рак.


Они поженились через шесть месяцев после того, как Имоджина вернулась из Марокко. На медовый месяц он свозил ее в Монтану, повел тропой, проложенной вдоль линии опор лыжного подъемника; на ее голые руки брызгал моросящий дождик, колени с шорохом раздвигали выжженную солнцем сырую траву, а оставшиеся внизу опоры подъемника сиротливо маячили в дымке дождя. Он все предусмотрел: взял бутылку вина и салат с курятиной.

– Ты знаешь, – сказал он ей в тот день, – я думаю, наш брак – это навсегда.

И вот 2004-й, они женаты почти одиннадцать лет. Он сдает в деканат ведомость с оценками, которые выставил студентам за летнюю сессию, потом садится в уголке бара в торговом центре «Коулз» и выпивает кружку вкусного темного пива.

Потом едет к бассейну Корбетта{67}. На скамейках под сорокафутовой фреской с изображением ковбоя сидят какие-то люди, все без пиджаков. Найти Мисти Фрайди не так уж сложно – вот она: на голову выше остальных девушек, вся гладенькая в темно-синем с белыми полосками закрытом купальнике. Плавательная шапочка на ней золотая. Герб в своем камуфляжном обмундировании обливается потом. Пловчиха на дорожке, по которой предстоит плыть Мисти, выполняет разворот и устремляется обратно. Мисти становится на стартовую тумбу, опускает на глаза защитные очки. В помещении жуткое эхо: голоса отдаются от потолка, от вспененной, волнующейся воды. Давай-давай, Тэмми! Бекки, нажми! У Герба такое ощущение, будто он пробивается сквозь внутренность живой клетки, расталкивает митохондрии{68}, при этом заряженные ионы повсюду так и прыгают, отскакивая от мембранных оболочек, все вокруг яростно развивается и само себя перестраивает.

Однако, если взглянуть иначе, все неподвижно. Мисти стоит, присогнув колени; ее руки вытянуты над головой. Мгновение, когда ее товарка по команде вот-вот коснется стенки и Мисти прыгнет, словно растягивается, превращаясь в минуту, в час. От перешедшего из воды в воздух хлора у Герба першит в горле.

Мисти уходит под воду; Герб спешит назад к своему джипу. По пути твердя себе, что это просто биология, химический выплеск желания, он действует на спинной мозг, и тот трепещет, как осиновый лист под ветром. И это правда. Но есть вопросы. Нет преступления, если нет действия. Разве не этому учат в воскресной школе? В одном Мисти права: действительно странно, как люди ухитряются заставлять других что-то чувствовать, совершенно к ним не прикасаясь.

Заводит двигатель, едет к дому. На западе солнце заходит за пик Медисин-Бау, выстрелив вверх стрелами золотых и серебряных лучей.

– Всех обстоятельств не учтешь, – сказала однажды Гербу мать, распределяя кончиками пальцев крем под глазами. – Долговечность брака зависит от многих факторов. Поди пойми, что у людей происходит за закрытыми дверьми.

Герб входит в дом, а Имоджина сидит там за кухонным столом вся в слезах. В угасающем свете дня ее волосы все такие же белые и чуть не светятся.


Потом они ждут, потому что клиника согласна снова ими заняться только в начале октября. На сей раз медсестер они уже знают по именам, знают дозы и схемы приема препаратов; даже медицинский язык для них уже не тайна за семью печатями. Короб с лекарствами стал меньше: у них уже есть стаканчики для образцов, спиртовые салфетки, шприцы. Имоджина опускает резинку пижамных штанов; Герб вонзает иголку первого шприца.

В офисе «Сайклопс инджиниринг» секретарши натягивают под потолком фальшивую паутину{69}. В кабинет к Гербу приходит в гости Гесс, уже не очень новый преподаватель ботаники, угощает сэндвичами – с индюшатинкой, с маринованными помидорчиками… Затевает разговор о беременности своей жены, о том, как она блюет в кухонную раковину и как их еще не родившаяся дочка уже размером с авокадо.

– Это ж спятить можно! – говорит он. – Ты только представь: каждый наш студент, каждый, кто живет в этом городе, вообще каждый из когда-либо живших на планете людей на белый свет появился только потому, что два человека трахнулись!

Герб улыбается. Едят.

– И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь{70}! – кричит Гесс, и крошки хлеба пополам с клочками салатных листьев разлетаются по столу.

Ночью Имоджине снится сон: они с Гербом сидят на диване с цветастой обивкой в комнате у слепой старухи, пьют охлажденный чай, и слепая задает им вопросы об их сексуальной жизни. Входит мать Имоджины, таща за собой две старые покрышки. Слепая старуха делает Имоджине УЗИ. Под потолком, хлопая крыльями, мечутся голуби.


Подкожно. Внутримышечно. Герб вывинчивает использованные иглы, бросает их в контейнер для острых предметов. Выстраивает перед Имоджиной в ряд таблетки. По двору, цепляясь за будылья шалфея, стелется низовой туман, земли не видно вовсе. Между кормушками, как привидения, мечутся несколько вьюрков.

На работе Имоджина объясняет региональному менеджеру Эду Коллинзу, зачем и впредь ей часто будет нужно уходить с работы пораньше. Задирает подол юбки и показывает ему все разнообразие синяков и кровоподтеков, оставшихся после инъекций. Ягодица выглядит так, словно на ней взорвался гроздью какой-то медленный сине-лиловый фейерверк.

– Видал я и похуже, – говорит он, но оба понимают, что это неправда. У Эда две дочери и водяная горка во дворе, а каждую пятницу он играет сам с собой в мини-гольф, к вечеру напиваясь до положения риз.

В это время в пятнадцати милях оттуда, сидя за кухонным столом, Герб подписывается на пенсионный план 401-кей.{71}


Опять у Имоджины раздуваются яичники. И опять это происходит в межсезонье: по лугу ископаемых шин носятся листья; волнистая, тяжелая туча делит небо надвое.

– Так что наши две лягушки производят на свет ребеночка-головастика, – говорит Герб на своем четверговом семинаре, – и этот головастик скоро сделается таким же, как его родители, но не в точности таким же: «размножение» вовсе не значит «копирование».

После занятия он стирает с доски ребеночка-головастика, потом стрелки наследственности, потом лягушку-родителя А, лягушку-родителя В. У тела обязанность только одна, думает он, – производить потомство. Интересно, сколько в данный момент экземпляров гомо сапиенс, взобравшись на жен, стонут под тяжестью этого долга перед видом?

Завтра доктор залезет Имоджине во чрево и добудет из нее яйцеклетки.

Герб садится в машину, едет домой, жарит куриные грудки. В трубе воет ветер.

– Как ты думаешь, мне разрешат в этот раз не снимать носки?

– Там посмотрим.

– Как ты думаешь, у меня так все волосы выпадут?

– С чего это вдруг?

Потом Имоджина плачет. Он тянется к ней через стол, берет за руку.

Начинается снегопад. Снег падает так густо и так долго, что кажется, будто туча никогда не истощится; наутро они едут шестьдесят шесть миль в сплошной белой мгле и всю дорогу молчат, так до конца ни единого слова и не проронили. Каждые несколько миль – перевернутый грузовик. Падающие снежинки кружатся в свете фар, гипнотизируют, а у шоссе такой вид, будто с него вверх вздымаются десятифутовые языки белого пламени. Герб ведет машину, подавшись вперед и напряженно щурясь. Имоджина бережно держит образчик его спермы между бедер. У нее во чреве тяжело покачиваются придатки яичников. Что-то в том, как по дороге то пуржит, то перестает, то опять пуржит, напоминает ей, как в детстве она молилась, просила снежных дней, как повторяла «Отче наш», старательно выговаривая каждое слово, а теперь даже и не очень понятно, может ли такое быть, что она тридцатипятилетняя сирота, когда только что, чуть не вчера еще, была девятилетней девочкой в дутеньких сапогах-луноходах.

Когда Герб въезжает наконец на территорию клиники, оказывается, что в машине они провели целых три часа. У него даже пальцы на руле закостенели, еле оторвал.

Анестезиолог, какой-то прямо-таки анекдотический коротышка, весь в черном. Они опоздали, поэтому все происходит очень быстро.

– Ну вот, сейчас дадим вам сладкую конфетку, – сквозь маску говорит он Имоджине и вводит ей в вену пентотал{72}.

Сидя в приемной, Герб пытается проверять лабораторные работы. Снежная каша на ковре понемногу тает, образуя грязные лужицы. И не важно, говорит он себе, не важно, как скверно у тебя идут дела, всегда найдется кто-то, у кого они еще хуже. Есть раковые больные, которых изнутри выжигает боль, есть едва начавшие ходить карапузы, которые в данный момент погибают от голода, и вполне можно себе представить, что где-то есть тот, кто решил зарядить пистолет и пустить его в ход против себя самого. Ты бежишь марафон? И всего-то? А ты когда-нибудь слышал про ультрамарафон в пустыне? Да, там, где ты живешь, бывает холодновато, но насколько же холоднее в Биг-Пайни!{73}

Через какое-то время его приглашают зайти. Он становится на колени перед лежащей в кресле Имоджиной, доливает в ее чашку гаторейда, наблюдает за тем, как ее взгляд снова становится осмысленным. А где-то в пятидесяти футах – за этот год второй раз уже – какой-то эмбриолог в это время промывает Имоджинины яйцеклетки, размягчает их гликопротеиновые оболочки и вводит в каждую по одному жизнеспособному сперматозоиду.

В помещение входит медсестра со словами:

– Ой, а вы так хорошо вместе смотритесь!

– Ну, нам как бы и вообще вдвоем неплохо, – словно издали слышит Имоджина голос Герба, который то ли ведет, то ли несет ее через снежную кашу к машине. – Нам вовсе даже неплохо, правда же?

Небо прорвало тучу, и всю парковочную площадку заливает солнцем. В машине Имоджина впадает в дрему, видит сны, а проснувшись, просит пить.

В Миннесоте, на другом конце страны, родители Герба молятся, глядя на голые деревья за окном спальни. Племянники Герба поднимают за них с Имоджиной тост стаканами молока. А в «Сайклопс инджиниринг» Эд Коллинз ставит на стол Имоджины африканскую фиалку в пластиковом горшке.


Звонит телефон. Двадцать оплодотворенных яйцеклеток. Четырнадцать зародышей. Целый выводок. Имоджина, стоя в дверях, улыбается и говорит:

– Надо же, я прямо как та бабка из башмака!{74}

Через два дня три эмбриона достигают восьмиклеточной стадии и на вид вполне способны перенести пересадку. Снег на крыше тает; от звуков капели оживает весь дом.

Что в этом самое печальное, думает Герб, так это участь тех эмбрионов, которые не продержались и трех дней, тех, от которых избавились, расчленили и скомкали, сочтя нежизнеспособными. А были такие же клетки с ядрами, так же одетые в короны, как маленькие солнышки. Солнышки, деточки, сынишки. Или доченьки. С мамиными и папиными ДНК – распакованными, объединенными и снова запакованными, – с наперед заданными способностями к игре на фортепьяно, хоккею и произнесению речей перед публикой. Светлые глаза, на руках и ногах крупные вены, а носики, конечно, как у Герба. Но нет. Не сдюжили. Нежизнеспособны.

И Герб, и Имоджина, и птицы, что прилетают к кормушкам, и преподаватель ботаники Гесс, и юная пловчиха Мисти Фрайди (Туманная Пятница! – эк ведь!) – когда-то все были невидимы, по малости не различимы глазом. Меньше пылинок в солнечном луче. Меньше поперечного сечения одного волоса. Да не просто меньше, а в тысячи раз!

– Ночные звезды, – когда-то в школе сказал Гербу учитель естествознания, – они ведь и днем там же.

И осознание этого факта переменило Гербу жизнь.

– Даже если мы на сей раз забеременеем, – говорит Имоджина, – думаешь, мы перестанем нервничать? Думаешь, у нас настанет тишь да гладь? Первым делом мы захотим узнать, нет ли у ребенка синдрома Дауна. Потом будем беспокоиться, почему он плачет, почему не ест, почему не желает спать.

– Я не буду, – говорит Герб. – Я всегда буду помнить.

При этом они снова едут шестьдесят шесть миль в Шайенн. Доктор дает им фотографии их трех подающих надежды зародышей – три пятнышка на глянцевой бумаге.

– Всех трех? – спрашивает он.

Имоджина смотрит на Герба.

– Ну, это же твоя матка, – говорит Герб.

Доктор надевает перчатки, вынимает недоваренную макаронину. Имплантация произведена. Герб ведет Имоджину к джипу. Мимо проносятся обочины шоссе, и вот уже под колесами ропот и шорох шлака, редкие стуки о локеры. Герб несет жену в спальню. По пути ее ногой сбивает абажур с торшера. Ее волосы на подушке как шелк. Теперь три дня ей велено лежать, не вставая. Лежать и представлять себе, как прорастает маленькое семечко, пускает корешки и дает росток.

Утром в университете Герб принимает зачеты. Студенты, сгорбившись и уставясь в листки с заданием, сидят за столами, на ботинках у них снег, в груди тревога.

– Все, что от вас требуется, – говорит им он, проходя вдоль ряда, – это показать мне, что вы понимаете основы.

Они смотрят на него распахнутыми глазами, лица как океаны.

А в пятнадцати милях оттуда в кровати ворочается Имоджина. Внутри ее матки плавают и пытаются закрепиться три микроскопических зародыша, опять плавают и опять пытаются. Через десять дней анализ крови покажет, удалось ли это из них хоть кому-то.

Еще десять дней. На сей раз дома, в тишине и уединении. За окнами разве что птицы. Да шины на лугу. Она смотрит на свои ладони, изучает, какие там реки и долины. Вдруг воспоминание: Имоджина – лет, может быть, шести – выбила себе передние зубы о перила. Отец ползал по ковру, искал кусочки зуба. Браслеты матери холодили Имоджине щеку.

Принимается звонить телефон. В кормушке за окном спальни суетится и хлопает крыльями воробышек юнко{75}́.

– Скажи мне, что все будет хорошо, – раздается шепот Герба; он сидит в своем кабинете, отчаянно прижимая трубку к уху. – Скажи, что ты меня любишь.

Имоджину начинает бить дрожь. Зажмурившись, она говорит «да».

Демилитаризованная зона

Бумага, которую мой сын носил с собой, касался ее авторучкой. Я подношу ее к носу, но она пахнет всего лишь бумагой из блокнота, и более ничем.

Пап, даже и не знаю… Расскажу про птиц. Вот белохвостые орланы, например. А еще утки, похожие на наших крякв, только красивее. Белые цапли, но не такие, как наши белые цапли, – здесь они более рослые и более дикие, что ли. Я наблюдаю за ними в трубу дальномера, и они все какие-то грязные и потрепанные, как низложенные короли. Выклевывают что-то из грязи длинными клювами.

Мне интересно было бы узнать их точные названия, я всех спрашиваю, но никто то ли не знает, то ли всем плевать. Я даже кричу иногда северокорейцам, спрашиваю их, но они и вообще без понятия. Вот дедушка, тот, думаю, знал бы.

Я выяснил, что огромная птица с коротким хвостом и черной шеей – это красноголовый журавль. Это мне сказал Ан; он называет журавля туруми, птица мира[4]. Но он говорит, что северяне называют их как-то по-другому, у них он вроде вестника смерти. Говорит, что Корейская Народная Армия построила для них огромные кормушки и начиняет их отравленными улитками. Но Ан ненавидит северян, так что трудно сказать, где тут правда, а где вымысел.

А еще все время мучает понос. Болезненный, ужасный. К врачу я не ходил. Маме только не рассказывай. Скажи ей, что со мной все в порядке.

– Папа, – говорю я, – проснись, – и читаю ему это письмо.

Между предложениями поглядываю на его лицо, но доходит ли до него что-нибудь, понять невозможно. Он моргает. Подносит руку ко рту, поправляет вставные зубы.

Папа тоже был в Корее. Он там провел двенадцать месяцев в 1950-м, а что он там делал, этого он никому из нас никогда не рассказывал. Ни разу. Теперь, когда у него альцгеймер, думаю, едва ли он вообще что-нибудь помнит. Куда, интересно, деваются воспоминания, когда мы теряем способность их в себе вызывать?

Здесь, в Айдахо, в октябре что ни витрина, так обязательно с прилепленным к стеклу картонным пауком. Я готовлю отцу обед, купаю его в ванне, укладываю спать. Перед тем как заснуть, наугад вынимаю какое-нибудь письмо из обувной коробки, стоящей рядом с кроватью, читаю:

С обеих сторон повсюду установлены матюгальники – на деревьях, на всяких мачтах, – и из них всю ночь несется пропаганда, и их, и наша; ор при этом стоит такой, что я вообще сомневаюсь, может ли кто-нибудь что-нибудь уразуметь из этой невнятицы. Маме бы это очень не понравилось. Помнишь, как, когда мы летали в Сиэтл на Рождество, ей пришлось спать с ватой в ушах?

Следующим вечером слышу ключ в замке, ее шаги по коридору.

– Мне нужно в погреб, – кричит она и исчезает в подвале.

Когда она оттуда выходит, в руке у нее белокурый парик, которого я прежде не видел.

– Это для костюма, – поясняет она. Идет к холодильнику, наливает себе выпить.

Я до сих пор так и не понял, как это получилось: как она в дом-то попала? Я сменил замки или нет? Неделю назад я снял со стен все фотографии, потом опять повесил, потом опять снял, но уже только те, на которых она.

Мы стоим по разные стороны кухонного островка. Папа за столом что-то раскрашивает масляными мелками. Она спрашивает:

– Ты в виде кого будешь?

– Ты и впрямь думаешь, что я пойду праздновать?

Я так и представляю себе ее бойфренда, который ждет ее у себя в квартире. Оденется небось каким-нибудь вампиром или убийцей с кровавым топором, и чтобы непременно была фальшивая кровь.

– Письмо-то дай глянуть, – просит она.

– Может, тебе лучше уйти? – говорю я.

– Ну покажи хоть одно письмо. Господи. Он ведь и мой сын тоже.

Я ей даю одно, августовское. О чем там, я знаю:

Все думаю о дедушке, как он тут бегал по грязи с полной выкладкой, а горы вокруг светились огнем артиллерии. Хочется спросить его: дед, тебе было страшно? Ты мог загадывать вперед хоть на минуту?

Она подымает взгляд.

– А новое посмотреть ты мне не дашь?

– Это и есть новое.

– Не ври мне, Дэвис.

– Ага. Щас.

Она качает головой. Ругается. Папа рисует в книжке-раскраске маленькие синенькие кружочки, закрашивая ими контур вырезанной из тыквы рожицы.

– Чтоб ты знал, – говорит она. – Мне уже надоело любоваться на то, как ты притворяешься бедненьким и несчастным.

Они оба агенты по недвижимости – моя жена и он. Я застал их тепленькими, в самом что ни на есть неглиже: в его «шеви-тахо» на парковочной площадке у гостиницы «Сан-Вэлли-лодж»{76}. Я проезжал мимо, увидел ее джип (их машины стояли рядом) и решил остановиться, спросить, что ей хотелось бы на обед.

Через неделю она ушла. Дело было в июле. Наш сын про это еще не знает.

Мама & папа! Сегодня я был в передовом ДОТе, когда из тумана вдруг вылетела стая чаек, их было минимум тысяча, и они летели так низко, что мне были видны отдельные перышки крыльев. Пока они надо мной пролетели, прошло минуты две. Не знаю, может, это из-за таблеток от поноса или так утренняя тишина действовала, но у меня было такое чувство, что я стал невидимкой, как дух какой, а эти птицы – им, видимо, все равно было, есть я или нет: летят себе так же, как летали над этим местом, наверное, миллионы лет, и в их глазах я был все равно что пень или куча грязи. И я подумал: а ведь они сопричастны и миру, и жизни в нем куда больше, чем я сподоблюсь этого за всю свою жизнь.

А сейчас тут идет снег, я снова в казарме, и кругом все серо и уныло. Оглядываясь назад, в сторону Сеула, я вижу габаритные огни машин, удаляющихся по шоссе.

Я покупаю ему книжки про птиц и азиатских млекопитающих, заворачиваю в подарочную рождественскую бумагу и посылаю. Ночью вижу сон: по снегу крадется тигр, тысяча птиц врассыпную взлетают с деревьев. Гималайские медведи, амурские леопарды. А сверху и по бокам густая сетка. Проснувшись, думаю: мы все животные, ходим по заданным тропам. От океана до океана.

На День благодарения, уложив отца спать, я выхожу на улицу и иду по холодной, сверкающей дороге через седловину по направлению к жилому комплексу «Биг-Вуд», где она теперь живет со своим бойфрендом. У него квартира на первом этаже окнами на контруклон, я схожу с дороги и лезу по склону вверх, потом спускаюсь во тьме чуть ниже, чтобы можно было смотреть сквозь стеклянную дверь его веранды.

Они сидят за большим круглым столом, с ними еще какие-то люди – его родственники, наверное. На нем кашемировый джемпер. Она что-то говорит, подняв бокал с вином. На ней поблескивающие золотистые брючки; что-то я их не припомню. На прилавке позади уже наполовину съеденная индейка.

Он что-то говорит, она закидывает голову и смеется, хохочет заливисто и неподдельно, а я, еще немного посмотрев на это, удаляюсь опять по лунной дороге тем же путем, как пришел.

Мама, папа! Опять пошли слухи, будто северяне сделали бомбу. Во всех чувствуется какое-то напряжение, все всё роняют, друг на друга орут. Дежуря на посту «Гамма», я, бывало, подолгу смотрел в дальномер на панораму города Гэсон{77}. Мне было видно крышу храма, три дымовые трубы, одно бетонное здание. Много дорог во все стороны. Но пусто: никого. Из труб нет дыма, на дорогах нет машин.

Ко мне в полевой госпиталь заходит Ан, спрашивает, зачем я здесь, а я говорю, затем что у меня во внутренностях паразиты, а он говорит, нет, зачем я в Корее? Немного подумав, отвечаю: чтобы служить своей стране. Он хмыкает и качает головой. Он говорит, что сам он здесь, потому что должен отслужить три года, иначе убьют.

В первую субботу декабря я надеваю на папу снегоступы, и мы идем в горы, взяв с собой пилу и пластиковые санки. Местами снег уже глубокий, и папа немного вязнет, но держится молодцом: сердце у него как у молодого. На половине дороги вверх, под самой горой Проктор, высоко над полями для гольфа с их клубными домиками, мы находим елку примерно подходящего размера, я утаптываю вокруг нее снег, и мы ее валим.

Потом, когда я тащу ее домой по снегу, санки на косогоре вдруг заваливаются и елка с них скатывается. Я оборачиваюсь, но не успеваю и шагу сделать, как папа уже на коленях и уже взгромоздил ее обратно на санки, привязав каким-то куском веревки, который, видимо, был у него в кармане куртки. Словно он тоже все понимает и тоже не хочет видеть, как рухнет еще и эта традиция.

Сижу в подвале, роюсь во всех коробках, и вдруг до меня доходит: она утащила все елочные игрушки.


Десятого декабря получаю вот это:

Папа! Вчера утром, когда я уже встал с постели и глядел в окно, смотрю, из ДМЗ летят два журавля, тихие, как боги. Они были уже где-то футах в сорока, когда один ударился о телефонный провод и, кувыркаясь, упал. Так быстро падал, жуть. Провода тряслись и колыхались. Звук был такой, словно сломали сразу пучок хвороста. А птица лежала на мостовой и слегка дергалась.

Минуты три я на это дело смотрел, он все дергается, а вокруг никого. В результате я надел ботинки и вышел.

Журавль был большой – может быть, футов пять ростом. Он все время открывал и закрывал клюв, будто что-то жует, а я гляжу, верхняя половина клюва с нижней не сходится. Думаю, частично он был парализован, потому что ноги у него не двигались. Его напарник, хлопая крыльями, слетел с дерева, сел на высокий мусорный контейнер и на меня смотрит.

Вы, может быть, подумаете, что я спятил, но я этого журавля поднял. Он оказался тяжелее, чем вроде бы положено птице, – где-то фунтов двадцать. Я боялся, что он будет биться, но он просто обмяк в моих руках и только смотрел на меня. Пахло от него, как пахнет тут от мешков с рисом-сырцом или как от слизняков и улиток. Я перенес его через дорогу, мимо первого поста к Ану, который как раз заканчивал дежурство на вышке «Дельта». «Ан, – говорю, – что с этим можно сделать?» Но он только глянул на птицу, потом на меня и даже прикасаться к ней не стал. Пока мы с ним там стояли, журавль умер – его глаза перестали двигаться, и я почувствовал, что в нем вроде как чего-то не стало. Минуту Ан на меня смотрел, потом открыл ворота, и, толком не соображая, что делаю, я понес птицу за проволочные заграждения прямо туда – в ДМЗ.

Остановился я где-то, наверное, ярдах в трехстах, в рощице низкорослого дубняка. В тех местах на таком расстоянии от наших позиций полно мин, так что дальше у меня просто ноги не шли. А пройди я еще чуть-чуть, так там уже настоящий лес, безмолвный и темный.

Земля была промерзшая, но, когда хочешь вырыть яму, думаю, ты ее всегда выроешь. Положил я в нее журавля, нагреб ногами на него земли и закидал всяким лесным мусором.

Такое считается самоволкой – самовольным оставлением части или места службы, это я знаю. Я так боялся мин, что, похоронив птицу, просто замер и больше не мог шагу ступить. Было холодно. Стоял, смотрел в непроницаемую физиономию леса на севере.

Минут через двадцать за мной пришли наши корейцы. С собаками. Мне повезло еще, что стрелять не стали. Поорали на меня, пощелкали затворами, записки на листах бумаги писали, мне показывали. Не знаю, что теперь будет: говорят, под трибунал отдадут, но доктор советует близко к сердцу всякую чепуху не принимать. Сейчас пишу, а матюгальники опять включились – орут очень громко, да с этаким еще металлическим призвуком. Скучаю по Айдахо. Скучаю по маме.

Что ж, набираю единственный известный мне телефонный номер лагеря «Ред-клауд» в Ыйджонбу́{78}, дежурный сержант велит ждать, потом возвращается и говорит, чтобы я перезвонил на следующей неделе. Я сижу, смотрю на нашу реденькую краденую елочку в углу; она уже начинает осыпаться. Беру одну из папиных книжек-раскрасок, специальную рождественскую, и вырезаю оттуда картинки, которые он уже закончил. Синий олень, оранжевый Иосиф, зеленый младенец Христос; все тщательно раскрашено. Клейкой лентой присобачиваю к веткам: пастухов туда, Марию сюда. Иисуса наверх.

На следующий вечер получаю опять письмо:

Папа! А ты помнишь, как дедушка работал в лесопитомнике? У озера Бордман?{79} Где все эти тюльпанные деревья. Мне вдруг вспомнилось, как мы там ездили с ним по служебным дорожкам на квадроцикле. Сколько мне тогда было – семь? Дед ехал быстро, и мимо с обеих сторон акр за акром проносились посадки этих самых деревьев, а глянешь вдоль их ряда, и на долю секунды взгляд проникает чуть не на милю, до самого забора фермы, и там какой-то просвет, что ли, а за ним, вдали, вроде как отдельная рощица, как нарисованная, и она на краткий миг показывалась всякий раз, в конце каждого ряда, – там длинные такие были ряды белых стволов, и всякий раз в конце этот просвет, примерно как в книжке, где, если быстро пролистывать страницы, будет казаться, что нарисованная лошадь бежит.

Мне в вены на руках ставят капельницы. Понос ужасный; я прямо чувствую, как из меня все вытекает. Врач говорит, это лямблии. При особенно тяжелых приступах начинает рябить в глазах, почему я и вспомнил про тот лесопитомник, как мы с дедом неслись мимо посадок и в конце каждого ряда без конца возникал тот просвет.

А трибунала никакого не будет. Даже и близко ничего подобного. Ходят слухи, что меня пошлют домой. С Аном тоже все будет в порядке: его сержант любит птиц.

И вот уже день зимнего равноденствия, он будет завтра, а вечером, едва стемнело, звонит телефон, на проводе сын. И я сразу чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

– Жди послезавтра, – говорит он, и сразу я воображаю рождественское утро и его мать, как она, бывало, сиживала на ступеньках, сверху глядя на елку: ждала, когда мы проснемся и ринемся за подарками.

– Да, насчет мамы… – говорю я, но он уже повесил трубку.

Поднявшись на второй этаж, я беру обувную коробку с письмами и накрепко перевязываю ленточкой. Надеваю на отца пальто и перчатки, мы вместе выходим из дому и поднимаемся на седловину.

Тихо падает снег, его как раз столько, чтобы от него исходило что-то вроде света. Отец поднимается без передышек, ноги ставит в мои следы.

В жилом комплексе «Биг-Вуд» мы подходим к их крыльцу. Послушав немного – все тихо, – оставляем коробку у двери.

Поворачиваем обратно, лезем опять на седловину, оттуда на вершину горы; пар от дыхания туманом стоит перед глазами. Отсюда нам видно, как светится огоньками Кетчум{80}, а дальше темное пространство, где поля для гольфа, рождественская иллюминация снегозащитных изгородей дороги и фары ратраков{81}, что ползают по лыжным трассам, сгребая и утаптывая снег. Да, вот они – городские огни, мерцающие в долине, вот маленькая крыша нашего дома среди других заснеженных крыш, а за ними все великолепие гор штата Айдахо. Сейчас где-то над всем этим высоко в небе летит через океан наш сын, возвращается домой.

Деревня 113

Плотина

Староста деревни стоит под зонтиком, за ним здание правления, с крыши капает. Небо как завеса из серебряных нитей.

– Что верно, то верно, – говорит он. – Мы намечены к затоплению. За собственность выдадут компенсации. Переезд оплатят. У нас в запасе одиннадцать месяцев.

Под ним, на нижней ступеньке крыльца, обхватив колени, сидят его дочери. Мужчины в дождевиках тихо гомонят, переминаются. Перекликаясь друг с дружкой, мимо пролетают штук десять чаек.

На строительных планах переплетение контурных линий, и деревня среди них не больше пылинки, обведенной красным кружком, означающим затопление. Единственным ее названием служит номер.

Один-один-три, один-тринадцать, один плюс один плюс три это пять. Прорицательница в своей лачуге садится на корточки и бросает зернышки на доску с цифрами.

– Вижу себялюбие, – говорит она. – Жажду наживы. Чашу искупления. И конец света.

Дальние родственники из других приречных городков, уже переселенных, шлют письма, свидетельствуя о хорошей жизни. Настоящие школы, приличные больницы, центральное отопление, холодильники, аппаратура для караоке. В районах расселения есть все, чего в деревнях нет. Электричество, доступное двадцать четыре часа в сутки. Свежее мясо на каждом углу. Вы перепрыгнете через полстолетия, пишут они.

Староста деревни дарит жителям бочку с пивом; устраивают празднество. На пристани тарахтят генераторы, среди листвы деревьев горят огни, иногда какая-нибудь лампа лопается, деревенские радостно хохочут, глядя, как над ветками подымается дым.

Все стены дома правления комиссия по плотине увешивает фотографиями того места, куда будут переселять: вот две девчушки катаются на карусели, центробежная сила растопырила им косички; вот манекенщицы в военной форме – улыбаются, развалясь в кожаных креслах. Обуздав реку, гласит подпись, мы накормим народ. Чего ждать? Крестьяне, возвращаясь с рынка, останавливаются, поудобней пристраивают на спину пустые корзины и остолбенело смотрят.

Вопросы

Кто там грозит прохожему тростью? Да это же Учитель Ке! Его одежда – рвань, его дом – сарай. На своем веку он видел две войны, чистку во время культурной революции и Зиму, Когда Ели Траву. По сравнению даже со старейшими жителями деревни Учитель Ке стар – ни семьи, ни зубов. Читает на трех языках; говорят, он прошел огонь, воду и медные трубы.

– Выгрузят кузов почвы в пустыне и назовут это землей? Отнимут у нас нашу реку, а взамен дадут билеты на автобус?

Заводчица семян, их хранительница, ходит, повесив голову. Думает о своем огороде, о крупных кочанах капусты, о тыквах и кабачках. Думает о семенах в ее лавке: семенах перца, кремовых и белых; семенах лука-куррата, черных, как обсидиан. Семенах в банках, семенах в горшочках, семенах, которые нежнее снежных хлопьев.

– Неужто ты не понимаешь? Нас обманут! – взывает к ней школьный учитель. – Неужто в тебе нет гнева?

Октябрь

Из-за туч прорезаются лезвия солнца; в воздухе пахнет опадающей листвой, дождем и гравием. Крестьянские телеги разъезжаются по полям: уборочная. Садоводы зорко оглядывают ряды деревьев.

Слухи о плотине ходили годами: она покончит с наводнениями в низинах, а городу даст чистую энергию. Штриховые линии, сплошные линии, фонтан в центре каждой деревни – разве не об этом говорилось в старинных сказаниях? Реки поднимутся и поглотят землю, всюду разольются моря, а горы станут островами; мир станет водой, а земля колодцем. Все возвращается на круги своя. В храме такие фразы вырезаны над окнами.

Заводчица семян поднимается по лестницам мимо женщин, нагруженных хворостом, мимо носильщиков в шляпах, сделанных из газет, мимо скамеек и деревьев гинкго в Парке Героев, выходит на колею, проложенную над деревней. Вскоре вокруг нее смыкается лес: запах сосновой хвои, ропот ветра. Выше только скалы и могилы – пещеры, запечатанные глиной.

Здесь тысячу лет назад монахи привязывали себя к валунам. Здесь некий охотник простоял без движения шестнадцать зим, пока пальцы его ног не превратились в корни, а руки в ветви.

Ее ноги тяжелы, налиты кровью. Внизу сквозь ветви ей видна сотня сгрудившихся крыш. За ними река – ее широкий плавный изгиб, зеленый взволнованный лик.

Ли Цин

После полуночи на пороге у заводчицы семян появляется ее единственный сын. Глаза спрятаны за огромными очками, во рту золотистая сигарета.

Он живет в городе у той же реки, но на двести миль ниже, и она не видела его четыре года. Его лоб лоснится больше, чем ей запомнилось, а глаза красны и влажны. В руке у него единственный белый пион, который он протягивает матери.

– Ли Цин!

– Мама!

Ему сорок четыре. Торчащие пряди волос за ушами. Шея над воротником выглядит так, будто она из мягкого белого теста.

Мать ставит пион в вазу и кормит сына лапшой с имбирем и луком. Он ест неторопливо и аккуратно. Покончив с едой, прихлебывает чай, держа спину совершенно прямо.

– Очень вкусно, – говорит он.

Снаружи поднимает лай собака, потом затихает; в комнате тепло и тихо. На столе множество флакончиков и мешочков с благовониями, рядом пакетики с семенами; от всего этого пахнет деревом, пропитанным олифой; этот запах вдруг становится очень сильным.

– Ну, ты вернулся? – говорит она.

– На недельку.

Перед сыном понемногу растет пирамида сахарных кубиков. Морщинки на лбу, глянцевый блеск ушей – это новое, а вот его нервные бледные пальцы видятся ей такими же, какими были в детстве. Вместо большого, круглого двойного подбородка она видит подбородок новорожденного – с годами шепот крови стал еле слышен.

– Ух, а очки-то у тебя какие! – говорит она.

Он кивает и подпихивает их выше, к переносице.

– У нас в органах некоторые надо мной подшучивают. Говорят: «В этих очках, Ли Цин, ты прямо как большой начальник». Смеются.

Она улыбается. С реки доносится гудок проплывающей баржи.

– Ты можешь спать здесь, – говорит мать, но сын уже вовсю мотает головой.

Осмотр

Весь следующий день Ли Цин ходит по лестницам, разговаривает с деревенскими и заносит в блокнот какую-то цифирь. Осматриваю, говорит. Определяю размер ущерба. Мальчишки бегают за ним стайкой, подбирают хабарики, разглядывают их золотые ободочки.

Возвращается к материнскому порогу он опять лишь к полуночи; снова ест как стареющий принц. Ей становятся заметны кое-какие изъяны, которых она вчера не разглядела, – висящая на одной нитке пуговица, неудачно выстриженный клок усов. Очки захватаны пальцами, мутные. К нижней губе пристало зернышко риса, – немалых трудов ей стоит удержаться и не смахнуть его.

– Вот хожу тут у вас, – говорит сын, – и удивляюсь: сколько растений! Да тут же чуть не вся деревня на твоих семенах стоит! Там рис, тут картофель. И фасоль, и салат – все то, что крестьяне несут на рынок, то, на чем строится их жизнь, – это же все из твоих семян!

– Ну, некоторые по старинке сеют собственные. В прежние времена в заводчиках семян вообще не нуждались. Каждая семья запасала свои, тем и обходились.

– Это я так, в порядке похвалы.

– Что ж, спасибо.

Щелчками пальца он подбрасывает карандаш в кармане рубашки; карандаш прыгает – вверх-вниз. В очках дважды отражается лампа. Мальчишкой он частенько засыпал, щекой упав на учебник математики. Уже тогда его волосы были цвета теней, а карандаши искусаны зубами. Ее поражает, какое это безмерное наслаждение – видеть сына за своим столом, и вместе с тем какая же это заноза в сердце!

Лампа мигает, что-то в ней потрескивает. Сын закуривает сигарету.

– Тебя прислали узнать, какие тут у нас по поводу плотины настроения? – говорит она. – Да никаких, всем плевать. Только и знают, что спорить, кому дадут самую большую компенсацию.

Его указательный палец чертит на столе маленькие кружочки.

– А тебе? Тебе не плевать?

За окном, гонимый ветром, проносится прямоугольный лист бумаги – письмо? страница книги? Мчится по улице, перелетает через крышу в сторону реки. Мать думает о своей матери, как та ножом резала дыни, вспоминает этот влажный хрусткий звук, с которым они распадались на полусферы с желтой лаковой корочкой. Думает о воде, которая сомкнется над спинами двух каменных львов в Парке Героев. Молчит, не отвечает.

Всю ту неделю

Инженеры из комиссии по плотине выгружают на пристань веревки, приборы на треногах и тубусы с синьками. Вечерами, не жалея освещения, они устраивают шумные пьянки, днем краской из баллончика наносят на дома красные знаки – маркеры уровня.

Хранительница семян потрошит тыквы, их сердцевину тонким слоем размазывает по старым простыням, расстеленным на пластиковой пленке. Семена белые, блестящие. Внутренность тыквы пахнет почти как река.

Подняв взгляд, она видит остановившегося перед ней Учителя Ке, тщедушного, невообразимо старого.

– Твой сын… – говорит он. – Он с ними заодно.

Сеется мелкий дождичек, в огороде тихо и сыро.

– Он взрослый человек. Сам решает.

– Мы для него только цифры. Да что там… Ему, поди, цифры-то поважней нас!

– Это ничего, Учитель, – говорит она. – Вот… – Мокрой рукой она отирает лоб. – Я почти закончила. Вы, наверное, замерзли. Сейчас заварю вам чаю.

Старый школьный учитель пятится, отгораживаясь ладонями. Ветер треплет полы его пальто, и у нее внезапно возникает ощущение, будто все его тело тряпочное, дунь ветер чуть посильнее, и унесет.

– Он ведь за мной сюда приехал, – свистящим шепотом говорит Учитель Ке. – Арестовать меня. Или убить.

Цифры

Память – это дом с десятью тысячами комнат; это деревня, намеченная к затоплению. Перед глазами у хранительницы семян шестилетний Ли Цин, шлепающий по грязи рядом с пристанью. Что он там делает? Смотрит на звезды над крышей храма.

Он родился уже с волосиками, да такими черными и густыми, что они поглощали, казалось, весь свет без остатка. Через три месяца его отец утонул, и она воспитывала мальчика одна. Единственным предметом, который в школе по-настоящему его занимал, была математика – алгебра, геометрия, графики и диаграммы: непреложные правила и доказательные выводы. Его миром была не река, деревья и баржи, а объемы, периметры и площади фигур.

– Уравнения совершенны, – сказал он ей однажды. – Если они имеют решение, то это решение для всех одинаково. А не то что все вот это… – Тут он обвел рукой горшочки с ее рассадой, весь дом и всю речную теснину в целом.

В четырнадцать лет он поступил в школу в городе. К семнадцати был уже студентом высшего строительного училища и ни на какие глупости времени не имел. «Я так занят! – писал он матери. – В тутошней среде имеет место очень жесткая конкуренция».

Вступив в ряды органов охраны общественной безопасности, патрулировал вагоны поездов – ходил по проходам между сиденьями с револьвером на боку, в фуражке с узенькой тульей и лампасами по ногам. Возвращаясь домой, каждый раз выглядел слегка по-другому, причем не просто старше, а словно другим человеком: то новый выговор, то сигареты, в дверь стучать стал по-новому – всегда три резких удара. Город словно пропитывал его тело, менял его облик; да он и сам тоже – смотрел на низенькие темные лачужки, на гуляющих по улице кур, на крестьян в блузах, подпоясанных веревкой, словно это фильм про жизнь в позапрошлом веке.

Не было ни драматической борьбы, ни яростного хлопанья дверью. На дни рождения он присылал ей чайники. На Новый год – маленького стеклянного дельфинчика, или электрическую зубную щетку, или семь небес, сделанных из ваты с блестками. Расстояние между ними разрасталось как-то само по себе, незримо и незаметно, как воздушные корни плюща, скрывающиеся в кадке. Проворачивался год. Потом еще год.

Вот снова сумерки, и Ли Цин, сидя за ее столом в пиджаке и галстуке, приводит цифры. При строительстве плотины будет использовано одиннадцать миллионов тонн цемента; длиной она будет больше трех ли;{82} образовавшееся водохранилище поглотит десять городов, сотню поселков и тысячу деревень. Река превратится в озеро, которое можно будет увидеть с Луны.

– Вот какого масштаба этот проект, – говорит он, глядя на облачко дыма, проплывающее мимо очков.

Исход

Глав семей группами по шесть человек стали вызывать в правление. Дают выбрать: либо место на государственной службе, либо годовая зарплата сразу наличными. Квартиры в местах расселения будут продаваться по сниженной цене. Все берут деньги.

Шахту, где добывали руду, закрывают. Владелец традиционного ресторанчика уезжает. Парикмахер уезжает. Каждый день мимо окна хранительницы семян на спинах носильщиков проплывают семейные шкафы и корзины с одеждой, ящики и коробки с домашним скарбом.

Семена озимой пшеницы почти никто не покупает. Осматривая свои закрома, хранительница семян думает: пуститься в путь с сумой и посохом и то было бы проще. Можно навестить в городе Ли Цина. Сядешь на пароход, так, может, хоть мир посмотришь.

К концу недели инженеры уехали. Верхний ряд красных маркеров прошел по скалам выше крыш. Река поднимется на шестьдесят четыре метра. Самые старые деревья и то не дотянутся верхушками до поверхности; конек крыши дома правления не достанет даже и близко. Хранительница семян пытается себе представить, как ее огород будет выглядеть сквозь всю эту воду – ее груша и хурма, тыквенные плети с вечно перепачканными землей локотками, а над ними – днище баржи, проплывающей в пятнадцати метрах над крышей.

За сеткой ее куриного вольера соседские мальчишки шепотом делятся слухами, в которых фигурирует Ли Цин. Говорят, будто он убивал людей, да и сейчас его прислали, чтобы он устранял всех, кто против плотины. Будто у него в заднем кармане сложенный листок, а на листке имена; как только он находит кого-то из списка, вызывает его на пристань, вдвоем они отплывают вверх по реке, а возвращается он один.

Но это слухи, всего лишь слухи. Не каждый слух содержит зерна истины. И все-таки, ложась спать, старуха частенько проваливается в кошмары: река подступает к ножкам кровати, вода льется в щели ставень. Просыпается, задыхаясь.

Вечер перед отъездом Ли Цина

По старым-престарым лестницам они спускаются к пристани, переходят Мост Восхищенных Взглядов, с которого видно, как прыгают на волнах поплавки сетей, как они, влекомые течением, дергаются то туда, то сюда и как несется быстрая вода под полудюжиной лодок, натягивая швартовы.

Поднявшийся ветер приносит запах дождя. Ли Цин идет впереди матери, иногда оступается, из-под ног скачут мелкие камешки, падают в воду.

Другие звуки река глотает. Лишь, еле видимые, бесшумно налетают откуда-то сверху, с высоких стен теснины, летучие мыши да лунный свет ложится полосами на еще не сжатое дальнее хлебное поле. И, такие же бесшумные, серебрятся стоячие волны порогов: в местах, где река обтекает выгибы дна, речная гладь будто вздыблена.

– Ну вот, пришли, – говорит он.

Уголек его сигареты вспыхивает ярче, и при виде того, как он лезет рукой в задний карман, внезапный испуг перехватывает ей горло; она думает: вдруг он знает? Вдруг мое имя тоже значится в его списке? Но он всего лишь вынимает крошечный платочек и протирает им стекла очков.

Без очков Ли Цин смотрит в темноту так, словно стоит на краю холодной бездны, но затем снова надевает очки и опять становится прежним Ли Цином – мужчиной сорока четырех лет от роду, неженатым помощником куратора органов безопасности, надзирающим за работой третьего отдела организации, строящей дамбу.

– А ты, я смотрю, до сих пор не удосужилась обратиться за положенной компенсацией, – говорит он.

Он говорит осторожно: ей заметно, что, прежде чем что-то сказать, он мысленно взвешивает слова.

– Ты ведь не молодеешь, мама. Все эти лестницы, вся эта работа внаклонку в огороде, да по многу часов подряд… Жизнь здесь трудна. Холод, ветер. Ни у кого нет центрального отопления. Ни у кого нет даже телефона.

По реке начинает шуршать мелкий дождик, мать прислушивается. Через несколько секунд дождь наползает и на них, забрызгивает сыну очки.

– Предлагают же: денежная компенсация или должность на госслужбе. Плюс будешь жить ближе к сыну. Не такие уж плохие возможности. Людям каждый день приходится уезжать из этих мест ради меньшего.

В теснине реки между скалами звук дождя усилен многократным эхом, ветер залетает в пещеры и снова из них выпрыгивает, крутясь. Крошечный оранжевый огонек сигареты пролетает по дуге над рекой и исчезает. Тут голос подает мать:

– А третий вариант какой-нибудь есть?

– Третьего варианта нет, – вздыхает Ли Цин.

Школьный учитель

В полумиле от них перед зданием правления в темноте стоит Учитель Ке. У него в руках банка, в банке свечка; пламя свечи мечется взад-вперед. Налетающий ветер треплет пластиковое пончо, наброшенное на его плечи; пластик раздувается под дождем, машет за его спиной, как призрачные крылья.

Ноябрь

Работы становится мало. Ест она в одиночестве. Ночами ощущение пустоты без Ли Цина усиливается; она вешает его пион вверх ногами на дверь, и он роняет лепестки к порогу по одному. С дуба, что растет за ее домом, падают последние желуди; она слушает, как, прошуршав по листьям, увесистый желудь – это огромное семя – глухо бьет в крышу, а потом по ней катится. Здесь, как будто говорит дерево, и там. Таратам-таратам.


Получила письмо:

Мама, мне жаль, что у нас так и не вышло поговорить. Вообще-то, мне много чего жаль. Но сейчас надо начать подыскивать тебе квартиру. Чтобы не слишком далеко от меня и обязательно с лифтом. Тут полно всяких вещей, которые сделают твою жизнь полегче. Я всего лишь хочу сказать, что не обязательно всю жизнь хранить верность какому-то одному определенному месту.

Ты меня очень обяжешь, если пришлешь заявку на переселение. Мама, пожалуйста! 31 июля уже не за горами. А списки ожидающих становятся все длиннее.

Регистрация сделок купли-продажи земли прекращается. Регистрация браков (как и сами предложения руки и сердца) тоже. Каждый вечер у причала с лязгом падает якорь очередной баржи, и очередная семья грузит на нее свои пожитки – голых пупсов и остовы кроватей, вертлявых маленьких собачек и фотографии давно покинувших дом сыновей в военной форме.

Жена деревенского старосты заходит в хранилище семян, заглядывает в дюжину конвертов. Все лето ее садик за домом правления просто ломился от астр – лиловых, пурпурных, белых… Она и теперь уходит с пятьюдесятью семенами.

– Говорят, у нас будет балкон, – объясняет это она, но ее глаза полны вопросов.

Кажется, почти ничего нет такого, что нельзя было бы увезти с собой, – вплоть до крыш, ящиков, войлочных покрытий, оконных карнизов. Один сосед проводит на крыше целые дни: выдергивает гвозди, которыми прибита дранка; другой на улице усердно выкорчевывает тротуарные плиты. Жена рыбака выкапывает из земли кости трех поколений домашних кошек и заворачивает их в старый фартук.

Но кое-что, конечно, оставляют: треснутые коробки из-под косметических наборов и стреляные кассеты от фейерверков, исписанные тетради с оценками по арифметике и места на каминной доске, где нет пыли, – круги от статуэток, например. Зайдя в дом, где располагался ресторанчик, она находит там лишь осколки аквариума; зайдя в бывший Дом быта, находит три синих чулка и верхнюю половину женского манекена.

За весь тот месяц хранительница семян ни разу не встретилась с Учителем Ке. И уже начинает ловить себя на том, что ищет его. Ноги сами несут ее к маленькой, покосившейся хижине учителя, но дверь у него закрыта, и понять, есть ли кто внутри, ей не удается.

Может, он уже уехал. Письма Ли Цина лежат на ее столе, маленькие и белые. Июль уже не за горами. Не обязательно всю жизнь хранить верность какому-то одному определенному месту.

Иногда вечерами, сидя в одиночестве среди теряющихся в полутьме мешочков и горшков с семенами, – а их у нее не меньше тысячи, – она чувствует легкую дурноту, какая бывает при потере равновесия; как будто ее сын тянет за дальний конец невидимого огромного каната, который на этом конце распущен, и каждая из тысяч и тысяч его прядей прицеплена к ее телу.

Дети

Вот Парк Героев, сплошь деревья гинкго, стоят в темноте колоннами и шеренгами. Вот старинные львы, чьи спины за пять столетий отполированы ползающими по ним детьми. Когда-то мать говорила ей, будто каждое полнолуние львы оживают и бродят по деревне, заглядывают в окна, обнюхивают деревья.

По улицам ползет туман, лунный свет делает его похожим на молоко. Но перед первым проблеском рассвета львы всегда возвращаются к своим постаментам, ложатся, скрестив лапы, и снова становятся каменными. Пойми: того, чего ты не можешь видеть, не обязательно не бывает. Она сворачивает в узкий проулок, где по обеим сторонам обветшалые стены. Лачуга учителя едва проступает тенью. Дверь открыта.

– Ни хао? Здравствуйте?

Мимо нее прошмыгивает кот. Она одолевает одну ступеньку, потом другую. Дверной проем – сплошная чернота. Скрип дерева.

– Учитель Ке!

Внутри множество стопок исписанной бумаги и печь, сделанная из половины железной бочки, закопченная и холодная. Пустая койка заправлена одеялом.

Туман висит клубами. Снизу, с реки, доносится гудок парома, паром мычит, как бык, какой-нибудь огромный, доисторический. Вся дрожа, женщина поспешно уходит прочь.

С утра становится холоднее, за проволочным сетчатым забором ее куриного вольера соседские мальчишки играют льдинами, складывают их штабелем и шепчутся.

Ты слышал? Неужто не слыхал? Он увез его вверх по реке. Ну этого, старика, учителя. Завез его в горы за сто ли. В лодке? Конечно в лодке. А потом бросил за борт. Хочешь есть? На тебе вот золотую сигарету. Да нет, ты за ней еще сплавай! За много ли отовсюду. Что старик? Что-что! Завезли его неизвестно куда и оставили умирать.

Она садится, опираясь спиной на сетку. И долго так сидит, покуда сад обрастает бородами теней, а сумерки роют в небе канавы и ямы.

Вниз по реке

В дымке проносятся мимо белые утесы. За пятнадцать минут мимо хранительницы семян пробегают все те места, где она хотя и бывала, но от силы разве что раз пять в жизни. Теснина расступается и отходит назад, глазу открываются поля зимнего картофеля и горчичных клубней{83}; а вот и желтое жнивье рисовых полей.

Весь день судно пробивается сквозь теснины, и весь день река наращивает силу, вбирая в себя притоки: шириной она уже метров пятьдесят, но вот ее опять сжимает в очередной теснине, она вздувается, покрывшись пеной. Стоя на палубе, силу реки чувствуешь прямо ногами. А перед глазами так и стоит пустая кровать учителя, застит собой вид на очередную прибрежную деревню; виде́ния не рассеивает даже отражение солнца, которое ненадолго выглянуло из-за тучи; расколотое на множество бликов, оно мрачно и обличительно бьет в глаза.

Она все не уходит с палубы. Рядом обедает семья, едят рис. Дневной свет резко сменяется сумраком, пассажиры один за другим спускаются вниз поспать. За ночь мимо проплывает не меньше десятка деревень с заведениями, где играют в карты, с простенькими ночлежными домами, рыбачьими лодками, с фонарями, что качаются над пристанью, как заблудившиеся в небе звезды. Она думает: стало быть, вдвоем вы уплыли по реке вверх, и лишь один вернулся. Она думает: еще полгода, и все это уйдет под воду.

Город

Летящий черный фасад, одетый в стекло; экзоскелет проступает балконами. Квартира сына на сорок восьмом этаже. Кухня постепенно наливается светом. Ли Цин разогревает в микроволновке клецки; разливает чай по кружкам с эмблемами и лозунгами, прославляющими технический прогресс.

– Ешь, – говорит он. – Халат мой надень.

Из окна должен быть виден восход солнца, но он как-то теряется за беспорядочным переплетением крыш и антенн.

Какой матрас-то у него маленький, жесткий! Едва дыша, она слушает одновременно и приглушенный шум транспорта, и сына, который, расхаживая по комнате, надевает костюм, завязывает галстук. Ей кажется, что она все еще плывет по реке, кровать качается туда-сюда, а течение влечет все дальше.

– Ты отдыхай, – говорит Ли Цин, и его лицо над ней склоняется подобно луне. – Это хорошо, ты правильно сделала, что приехала.

Просыпается вечером. По потолку ползет какой-то жук, переваливая через завитки лепнины. По стене стекает вода: сосед сверху спустил воду в туалете или раковина у него на кухне потекла.

Мать сидит за столом и ждет сына. Сон не торопится с ней расстаться. Тяжелые и толстые шторы задернуты.

Он приходит домой чуть раньше восьми. Бросает пиджак на кушетку.

– Ты поспала? Сейчас закажу что-нибудь поесть.

В одном носке у него дырка, сквозь которую видно пятку.

– Ли Цин. – (Она прочищает горло.) – Сядь, пожалуйста.

Он ставит на огонь чайник и садится, смотрит. Взгляд тверд и упорен. Она пытается этот его взгляд выдержать.

– Ты разговаривал с Учителем Ке? Ну, когда был у нас в деревне.

– С учителем на пенсии?

– Да. Что ты ему говорил?

Чайник на плите, нагреваясь, начинает шуметь.

– Я объяснял ему насчет плотины. У него вроде были кое-какие вопросы. Я пытался на них ответить.

– И все?

– И все.

– Ты только разговаривал с ним?

– Я только разговаривал с ним. И выдал ему его чек переселенца.

Перила балкона вибрируют на ветру, хранительница семян сглатывает. Ее сын вытаскивает из кармана сигарету, сует в рот и чиркает спичкой.

Будущее

Он дает ей носить свои свитера, покупает ей полотенце. Она смотрит, как крутится и крутится барабан стиральной машины в режиме сушки. Поев, он курит на балконе, налетает ветер, треплет его галстук, конец галстука бьется о стекло. Брошенные окурки падают по спирали, потом исчезают.

Но может быть, Учитель Ке уехал, как все остальные? Возможно, думает она, я все неправильно поняла? Может быть, должен наступить момент, когда следует перестать накапливать осуждение и надо все это от себя отпустить.

Она едет с ним на работу в его черном седане. В вестибюле офисного здания на громадном столе высится макет плотины. Вокруг плексигласового ящика толпятся туристы, мелькают вспышки фотоаппаратов.

Плавно изогнутое тело плотины размером с автомобиль Ли Цина выглядит солидно и торжественно. Там и сям она уставлена точно воспроизведенными маленькими подъемными кранами, которые поворачиваются, ездят взад и вперед, поднимают и опускают стрелы. По берегам реки ползают игрушечные бульдозеры, а по выполненному в точном масштабе полотну дороги снуют вереницы крошечных грузовиков. Окружающие горы усыпаны миниатюрными кустиками и сосенками; везде горят огни, высятся мачты линии электропередач. Вода заполняет турбинные камеры, устремляется вниз по водосливу, а в водохранилище стоит недвижно, красиво подкрашенная синькой.

Наконец-то! – слышится голос с потолка, он повторяет это снова и снова. Наконец-то.

Район 104

Сын везет ее по району, отведенному для переселенцев. В его центре вокруг площади раскинулись вместительные – длиной в целый квартал – новые жилые комплексы. Они проносятся мимо окон его машины один за другим – светлый бетон, синее стекло, неон, рядом птичьи рынки, мясные ряды и жужжащие машины для очистки мостовых; на углах таблички с бодрыми названиями улиц: проспект Сияющего Пути, улица Небесного Сада. Сетка и пленка, укрывающая строительные леса, хлопает на ветру; рабочие поднимают на веревках какие-то ведра. Все усыпано угольной пылью.

– Этот район, – поясняет Ли Цин, – один из лучших. А заселяют его в основном переселенцами из Первой Двадцатки.

Они останавливаются перед светофором. По обе стороны от машины стрекочут мотоциклы. Их стрекот перекрывается мощным рыком компрессора, визгом шлиф-машин и треском отбойного молотка. Ли Цин говорит что-то еще – о том, как интересно инженеру-строителю на голом месте возводить целые кварталы, сразу заложив в проект хорошую канализацию и широкие дороги, но мать чувствует, что слушать более не способна. Мимо проскальзывают женщины на велосипедах, где-то срабатывает автомобильная сигнализация, смолкает; выхлопные трубы работающих на холостом ходу мотоциклов беспрестанно изрыгают дым. Светофор зажигается зеленым; в тысяче окон одновременно вспыхивают голубые телеэкраны.

После обеда он начинает допытываться, заметила ли она, какие большие в этих домах окна; не хочет ли съездить туда еще раз, посмотреть образцовую квартиру, а мать как закроет глаза, так сразу видит Ли Цина таким, каким он был в три годика, – вот он катает по полу сосновую шишку, а потом учится врать: семян, мол, на пол ветром нанесло, а на простынке пятна оттого, что призрак прилетал на тучке.

Потом ему было двенадцать, и он привязывал сороконожек к воздушным шарам – смотрел, как они взлетают выше стен ущелья. Как же так вышло, что ему уже сорок четыре?

– Есть люди, которые и впрямь думают, будто плотина что-то испортит, – говорит он. – Они звонят на радио, организуют пикеты. В одной деревне они пригрозили закрыться в домах, приковать себя там цепями и утонуть, когда вода дойдет до потолка.

У нее на языке вертятся слова, которые она никак не может связать в предложения. С балкона квартиры ее сына виден весь город – нагромождение крыш и пожарных лестниц, призрачный лес антенн. За здания цепляется ветер, путается в них; все качается туда и сюда.

– Но на самом деле таких людей ничтожный процент, – продолжает Ли Цин. – Большинство строительство плотины одобряет. Сметающий все на своем пути поток во время наводнения – это же ужас что такое, сама знаешь. Прошлым летом наводнение унесло жизни тысячи человек. Да и уголь без конца сжигать мы не можем. А говорить можно что угодно. Выражать свое мнение… а как же! Я это всячески приветствую.

У кого-то, конечно… Себялюбие. Которое порождает жажду наживы. И вплоть до исступления. Но ты мне вот что лучше скажи: какого мнения был бы о плотине отец, как ты думаешь? Но все перед ее глазами плывет; ее вынесло на быстрину и куда-то тащит между высоких стен. Белые, все в трещинах, мимо проносятся известняковые утесы.

Возвращение

А деревню, что осталась где-то там, в двухстах милях, покидает очередная семья: мать, отец, сын, дочь, вереница мебели, морская свинка, кролик, хорек, – животные едут в клетках, свисающих с бамбуковых палок, положенных на плечи носильщикам, и черненькими глазками всматриваются в снегопад, выдыхая пар, тотчас же сворачивающийся в спиральки.

Пробыв в городе девять дней, она встает, одевается и выходит в другую комнату, где спит ее сын, еле умещаясь на диванчике с обивкой из полиэстера. Его очки, сложенные, лежат рядом на полу. При каждом вдохе у него чуть раздуваются ноздри; на больших голубоватых веках видны тоненькие капилляры.

Она зовет его по имени. Веки трепещут.

– Как будет подступать вода, когда она придет?

– Ты о чем?

– Ну то есть быстро она будет подниматься? Нахлынет волной?

– Нет, она будет подниматься медленно. – Он моргает. – Сперва в реке остановится течение, потом вода станет очень спокойной. Исчезнут всякие быстрины, водовороты. Потом, что-нибудь через день, затопит пристани. А полной высоты вода, по нашим расчетам, достигнет дней через восемь с половиной.

Она стоит, прикрыв глаза. В балконном ограждении свистит ветер, и звук при этом какой-то словно электрический.

– А ты что же, решила обратно? – говорит он. – Уезжаешь, значит.

Деревня

Ничего нового за все эти месяцы не строили. Разбитое стекло в окне оставляли разбитым. На улицы падали камни, некоторые величиной с собаку, но убирать их никто даже не думал. Она поднимается по длинной лестнице, потом крадучись идет по переулку с обветшалыми хибарками к дому учителя. У него открыта дверь; горит повешенный на балку керосиновый фонарь. Учитель Ке сидит в круге света, склонившись над листом бумаги. С его колен сползает одеяло; Учитель Ке макает кисть в чернильницу. По листу бумаги пробегает тень его бороды.

Никто его не арестовывал, не убивал. А может, он и не исчезал никуда – загостился просто в соседнем городке, пил маотай{84}.

– Добрый вечер, учитель, – приветствует его женщина и идет по улице дальше.

Ее дом стоит нетронутым. Семена все там, где она их оставила. Она подтаскивает к печке ведро с углем и открывает дверцу.

Жителей в деревне остается еще человек, может быть, сто – кто-то из старых рыбаков, некоторые их жены и горстка рисоводов: эти ждут, когда рассада как следует проклюнется и ее можно будет высаживать. Детей всех увезли, уехал и староста деревни. В пустых коробках домов там и сям экскременты. Но утром хранительница семян ощущает странное облегчение, даже какую-то эйфорию: это хорошо, это правильно, что она здесь, вдыхает серебристый воздух, стоя в своем саду по щиколотку в талой слякоти; слушает, как несется по речной теснине ветер.

Сквозь тучи пробивается солнце, блестит на крышах, разливается по улицам. Женщина накладывает в горшочек тушеных овощей, потом поднимается с ним по лестницам, несет по ветхому переулку и оставляет еще курящийся паром горшочек на ступеньках учительского крыльца.

Весна

Февраль приносит грозы и аромат рапсового семени. Струйки воды стекают по стенам каньона. В перерывах между раскатами грома из храма доносится пение шести или семи женщин. Крыша храма течет, вода, просачиваясь, собирается в огромные бурые капли, которые падают в миски, расставленные вдоль проходов.

Нынче Праздника Весны не будет, на реке не будет состязаний по гребле, с окрестных вершин не будут запускать фейерверки. Самое время бы сейчас заняться высевкой риса: каждое зернышко следует класть в отдельный пластиковый стаканчик (они припасены у нее во множестве), потом туда надо насыпать земли и добавить чуть-чуть водички. Но нынче хранительница семян вместо это-го отправляет их сразу в огород – в свой, в соседский, – швыряет семена горстями во дворы брошенных домов: капусту, редиску, репу, лук… Вот как она вдруг стала богата: у нее семян на пятьдесят дворов! По вечерам она готовит – острую лапшу, гороховый суп с сыром и тофу{85}, – потом горшочек со стряпней приносит на крыльцо учителю и оставляет там, прикрыв крышкой, а вчерашний горшочек забирает, пустой и неумело сполоснутый.

Деревня тем временем исчезает. Уже пропали доски пристани. Обертки, которыми на зиму были замотаны деревья. Стрелки часов и двери дома правления, а также растяжки радиоантенн, да и сами антенны тоже. Вывезены целые рощи бамбука. Магнолии выкапывают и в тачках везут на баржи. Испаряются дверные ручки, петли, болты и гайки. Все, что ни есть деревянного в каждом доме, снимают, пакуют в одеяла и осторожно спускают по лестницам.

В марте те немногие фермеры, которые не уехали, приступают к обмолоту пшеницы. Когда ветер не слишком силен, хранительница семян слышит, как они колошматят цепами… Сколько она себя помнит, в марте ее жизнь всегда сопровождалась этим шумом.

Такой яркой, красочной весны она и не припомнит. Вчерашняя грязь, кажется, так и взрывается цветами. К апрелю все вокруг становится алым, сиреневым и зеленым. За домом правления с невероятной, почти неестественной силой идут в рост циннии, будто прямо-таки выскакивают из земли. Она полчаса простояла над ними на коленях, рассматривая гладенькие, толстенькие стебли росточков.

Скоро в ее огороде из земли повылезало столько всяких растений, что ей приходится что-то уже и выпалывать. Будто кто-то сидит там под землей и пихает ее овощи вверх прямо пальцами. Неужто весна всегда такая? Пугающая, ошеломительная. А может, это она сама нынче все так остро воспринимает? По переулкам летают пчелы с нагруженными корзиночками{86}, мотаясь из стороны в сторону, как пьяные; а встанешь у платана, семенами осыплет так, словно под снегопад попал.

Ночами она бродит по улицам с таким чувством, будто тьма – это огромное прохладное озеро. Возникает ощущение, что в ней самой все растворяется и уплывает. Тьма, думает она, – это частица вечности.

И тишина. Теперь, когда людей не стало, а шахта, где добывали руду, не шумит, возникает ощущение, будто их поселок стал этаким кладезем тишины, будто шорохи ее башмаков на ступеньках лестниц и шум воздуха, входящего и выходящего из легких, – это единственные звуки на много миль окрест.

Почта работу прекращает. От Ли Цина больше ни весточки. Наверное, в любой момент теперь он может появиться у нее в дверях и потребовать, чтобы она немедленно уехала с ним вместе. Но его нет и нет. Ночью на фоне темной теснины и темного неба над чуть менее темной рекой, еле мерцающей отраженными звездами, светят всего три или четыре огня.

Светляки

Каждую ночь вверх по лестницам летят тысячи светляков, они садятся на ветви деревьев, то погасая, то зажигаясь целыми цепочками огоньков, пока все ущелье не освещается так, будто по его склонам развешаны гирлянды зеленых лампочек. Хранительница семян наклоняется, чтобы взять с крыльца учителя пустой горшочек, ставит на его место горшочек с супом, и тут дверь отворяется.

– Что, смотришь на светляков? – вместо приветствия говорит старик. На неверных ногах выходит за дверь и садится, упершись палкой в нижнюю ступень; женщина кивает. – А я думал, ты уехала. Еще зимой.

Она пожимает плечами.

– Все уезжают.

– Но ты-то еще здесь!

– Да и вы тоже.

Он прочищает горло. На фруктовых деревьях с ветки на ветку, вспыхивая, перелетают светлячки. Взлетел – вспыхнул.

– Мой сын… – начинает она.

– Давай о нем не будем.

– Ладно.

– Они приманивают самок, – говорит женщина. – Ну, эти жучки. Я видела, как они, собравшись в кронах некоторых больших деревьев у реки, тысячами вспыхивают одновременно. Вспыхнули, погасли. Вспыхнули, погасли.

Она встает, собирается уходить.

– Не уходи, – говорит он. – Поболтаем немного.

Память

Каждый камень, каждая ступень – это ключ к воспоминаниям. Вот здесь, например, соседские дети запускали воздушных змеев. А вот здесь беззубый точильщик ножей ставил свое жужжащее, искрящее колесо. Здесь сорок лет назад безногая девушка жарила в медном котелке орехи, и здесь же мать хранительницы семян когда-то в День Старых Празднеств позволила дочке выпить стакан пива. Здесь река однажды выхватила у нее прямо из рук чистую рубашку; здесь когда-то было густо зеленеющее поле; здесь один рыбак однажды прильнул горячими, сухими губами к ее губам. Вот запах пота носильщиков, вот белые лики надгробий, а вот красиво выгнутые линии мощных икр отца Ли Цина… Да что там говорить, вся деревня просто утопает в воспоминаниях!

Вновь и вновь ноги несут ее вверх по длинным лестницам через парк к переулку с ветхими хибарками, к сонмищам светляков и кислому запаху, что стоит во дворе учителя. С собой она приносит чайник кипятка и мешочек с кубиками сахара, учитель выходит к ней на крыльцо, они чаевничают и смотрят, как светляки вспыхивают, перелетая с места на место, словно речная теснина вся тихо тлеет, а взлетающие светляки – это искры, вырывающиеся на свободу.

До постройки дома правления, до появления почтовой службы и рудничного производства в этих местах жили монахи, воины и рыбаки. Рыбаки так и вообще всегда. Хранительница семян и учитель разговаривают о президентах и императорах, о бурлаках с их песнями, о храме, о птицах. Она главным образом слушает, а голос старика звучит и звучит в темноте, одна фраза сменяет другую, пока ей не начинает казаться, что его высохшее тело рядом с ней исчезло, поглощенное тьмой, и от него остался только голос, в котором все еще слышатся следы учительских наставительных интонаций.

– А может, и впрямь, – говорит он, – знакомые места выглядят иначе, когда знаешь, что видишь их в последний раз. Вернее, когда знаешь, что их больше уже никто не увидит. Вот… в этом-то все и дело, наверное: в том, что их больше не увидит никто.

– Они от этого действительно выглядят иначе или на них просто по-другому смотришь?

– И то и другое.

Она подносит к губам кружку чая. Он продолжает:

– Возраст Земли примерно четыре с половиной миллиарда лет. Ты знаешь, сколько это – миллиард?

Один, тринадцать, шестьдесят шесть, сорок четыре. В галактике сто миллиардов солнц, во вселенной сто миллиардов галактик. Учитель Ке в день пишет по три письма, каждое из ста слов. Он их и ей показывает: белая бумага, шаткий почерк. Адресует в газеты, начальникам, инженерам. Показывает ей полный список (на нескольких сотнях листов!) людей, занятых на строительстве дамбы. А ведь там, наверное, есть и имя ее сына, думает она.

– И что вы им в этих письмах пишете?

– Что дамба – это ошибка. Что с ее помощью они утопят целые столетия истории, что, работая с ошибочными цифрами, они подвергают риску жизни людей.

– А им не все равно?

Он обращает взгляд на нее; влага в глазах обоих отражает светлячков и высокие, изъеденные временем зубцы утесов.

– А ты как думаешь?

Июль

Все расцветает жуткой красотой. Рассветы становятся долгими и розовыми; закаты длятся по часу. Зигзагами, то пикируя, то взмывая, носятся ласточки, а полоску неба между стенами теснины заливает пурпуром, и в этом свете скалы кажутся мягкими, как плоть. Светлячки залетают на все более высокие утесы, окутывают их зеленой пеной, они словно знают, чувствуют, что вода все выше.

Где же Ли Цин, почему не спешит к ней? Или уже несется, спешит, гонит вверх по реке катер на подводных крыльях, чтобы забрать ее?

Учитель Ке просит ее отнести его письма на пристань, где, может быть, удастся пристроить их на какое-нибудь проходящее судно, чтобы их отдали на почту в другом поселке. Рыбаки почти всегда отказывают; сощурясь, читают на конвертах выписанные старческим почерком адреса и сразу подозревают опасность. Пустоглазые сборщики утиля сговорчивее; эти подходят к пристани на ветхих моторках, интересуясь брошенным металлом и камнем, оставшимся от мостовых; с ними она расплачивается старыми тряпками, керосином или бумажными сумками, полными баклажанов. Может, они и вправду отправят письма, а может, за ближайшим поворотом реки бросят в стремнину.

К этому времени все целые плиты из мостовых уже вынуты, и посреди улиц в полный рост встают подсолнухи. Ее импровизированные посевы в соседских дворах одичали, поросли крапивой, гудят от пчел.

– Бывают минуты, – говорит учитель, – когда, вспоминая о том, как мальчишки – чистильщики обуви насмехались надо мной, как горели, дымясь даже под дождем, кучи мусора и как я об эту старую плиту постоянно обжигал пальцы, я жду не дождусь увидеть, когда все это ухнет под воду.

Лестница длинная-предлинная, площадка за площадкой, и каждая ступенька прорисована светом. Ни молотков, ни собак, ни моторов. Одно лишь небо, свет, мелким дождиком падающий меж остовами зданий, да эхо ее шагов по переулкам.

Войдя в свой дом, она останавливается, смотрит в баночки, любуется тем, как на гладких боках семян, будто на гранях бриллианта, играет свет, любуется их совершенной геометрией, смотрит их затаенные сны.

А вот она, заглянув учителю за спину, видит внутренность его крошечной лачужки, где повсюду разбросаны книги и бумаги, на столе почерневшая керосиновая лампа, а по углам высохшие шкурки тараканов.

– Похоже, – говорит она, – вы намерены утонуть вместе с деревней.

– Да я-то что, – отвечает он. – Это о тебе нам следует беспокоиться.

И наконец

И вот уже конец июля, деревне остается всего два вечера, когда учитель появляется у нее в дверях. На нем костюм, туфли начищены, борода причесана. Глаза сияют. За плечами рюкзак, в руке палка, в другой огромный раздувшийся пластиковый пакет.

– Смотри! – Оказывается, у него в пакете сотни, если не тысячи, светлячков. – Там у меня для них и мед есть, и вода. Все то, что они обожают.{87}

Она улыбается. Он снимает рюкзак; там бутылка водки маотай и толстая пачка писем – штук по меньшей мере тридцать.

– Пара стаканов найдется? – спрашивает он, на непослушных ногах бредет к стулу, садится и не без труда вынимает из бутылки пробку. Они торжественно выпивают.

– За эту последнюю отправку писем.

– Да-да, за последнюю.

Он объясняет, что ему нужно, и она опорожняет все свои емкости, пересыпая семена в конверты и блюдца. Учитель перочинным ножом подгоняет пробки и впихивает в бутылки свернутые письма, а потом они вместе с помощью бумажной воронки начиняют бутылку еще и светляками. Жуки разлетаются по комнате, застревают в воронке и горлышках бутылок, но постепенно удается пропихнуть их в каждую бутылку десятка по три.

Бутылки, заткнутые пробками, они укладывают в корзину. Светляки ползают по стеклу. Язычок пламени в керосиновой лампе вздрагивает, по стенам мечутся тени. Хранительница семян чувствует, как загорается в ее желудке водка, как жар распространяется, перетекает в руки.

– Вот и хорошо, – говорит Учитель Ке. – Хорошо, хорошо, хорошо. – Он говорит шепотом, и его голос напоминает шорох иглы в бороздках старой пластинки.

Когда хранительница семян гасит лампу, от бутылок начинает исходить мягкое свечение. Она взваливает корзину на плечи и несет вниз по лестницам, а старый школьный учитель, опираясь на палку, хромает рядом.

Воздух напитан теплом и влагой; небо – струя темно-синих чернил над черными стенами ущелья. Корзина на плече женщины тихонько поскрипывает. Они выходят к пристани, от которой остались только сваи, вбитые в речное дно; здесь женщина опускает корзину наземь и окидывает ее взглядом.

– Они же там без воздуха задохнутся, – говорит она, но тут же под действием алкоголя отвлекается.

Учитель Ке тяжело дышит, сам уже полупьяный. Все вокруг безмолвствует, кроме реки.

– Прекрасно, – говорит он. – Запускаем.

Хранительница семян ступает в холодную воду. Донная галька под ее башмаками шевелится. Поток воды расступается, плавно обтекает колени. Учитель, повисший у нее на локте, ощущается как некая вздрагивающая тяжесть. Корзине она позволяет плыть с ними рядом. Бутылки то и дело вспыхивают изнутри. Наконец они оба – и хранительница семян, и старый школьный учитель – оказываются в воде по пояс.

Возможно, река уже начинает слабеть, замедляется и вспухает. Возможно, из земли уже полезли духи, которые исходят из отверстых могил – тех, что выше, и тех, что ниже теснины, – духи могут исходить и из тонких побегов, коими заканчиваются ветви. Светляки бьются о стекло. А всего печальнее, думает она, мне было бы видеть, как вода лишается быстроты.

Женщина подает старику первую бутылку, он пускает ее, и они смотрят, как ее уносит. Сине-зеленый свет помаргивает в потоке, пока бутылка, поворачиваясь другим боком, набирает ход.

Двадцать тысяч дней и ночей в одном месте; из каждого выпадает и откладывается что-то свое, особенное, наслаивается на то, что выпало из предыдущего, попутно образуя линии на ладонях и боли в позвоночнике. Зародыш, кожура, эндосперм… Что такое семя, как не память в чистом виде, звено, связывающее каждое поколение с теми, которые были прежде?

Бутылка исчезает. Женщина подает старику следующую. Когда он оборачивается к ней лицом, становится видно, что он плачет.

Весь предыдущий опыт говорит ей, что не следует ожидать от всего этого ничего хорошего. Ни от Ли Цина с его сигаретами; ни от школьного учителя с его сомнениями… Их сторона, наша сторона… Впрочем, думает она, может запросто оказаться, что в этом нет ни хорошего, ни плохого. Всякая память любого человека когда-нибудь да окажется под водой. Прогресс – это буря, которая ломает любые крылья.

Женщина наклоняется, вытирает старику глаз большим пальцем. В поток уходит вторая бутылка.

Учитель Ке вытирает нос рукавом.

– Вот такая вот ерунда, – говорит он, – но все же… хорошо-то как, а? Чувство такое, будто вернулась молодость, не правда ли?

Река с журчаньем обтекает их тела, корзину одна за другой покидают бутылки. Старик не спешит. Бутылки светятся, вспыхивают в потоке, плывут к излучине и исчезают. Хранительница семян слушает голос реки, старик посылает по ней свои письма, и оба они стоят в воде, пока не перестают чувствовать, где кончаются их ноги и начинается река.

31 июля

В этот последний день появляются пятеро или шестеро суровых мужчин с бензопилами – это рабочие, присланные за древесиной. Она валят деревья, распиливают их на бревна полутораметровой длины, бревна грузят на тачки и спускают прыгающие со ступеньки на ступеньку тачки по остаткам лестниц. Катят их по разобранным мостовым мимо подсолнухов и диких огородов, которые хранительница семян устроила во дворах соседей. Они валят дубы, деревья гинкго и три старых сикомора из сада, что позади дома правления. Львов не трогают.

Весь этот день старый учитель не попадается ей на глаза, и она с надеждой начинает думать, что его уже нет – либо ушел вверх по реке какой-нибудь старой горной тропкой, либо уплыл, притулившись в лодке проезжего рыбака и глядя, как мимо проплывают стены теснины. Возможно, она в деревне последняя; возможно, она последняя на всей реке.

Вечером появляются трое полицейских, начинают прочесывать деревню, светят фонариками в окна, цепляя носками ботинок и приподымая брошенные листы фанеры, но спрятаться от них не составляет труда, и вот уже их катер на подводных крыльях отплывает и с ревом устремляется к следующему поселку.

Она расстилает на столе одеяло и высыпает на него семена из коробочек и банок. Вот рутабага, вот баклажан, цветная капуста, капуста белокочанная, салат пак-чой (который тоже есть разновидность капусты)… Просо, каштан, редис. Голос матери: Семена – это сны, которые видят растения, когда спят. Семена большие, размером с монету; семена мелкие, легкие как дыхание. Все туда, все на одеяло. Опустошив все ячейки своего хранилища, она связывает углы одеяла крест-накрест вместе, получается увесистый узел.

Поднимает его, взвешивает на руке: тяжеленький, как ребенок. Солнце тем временем катится вниз, чтобы зайти за ближнюю гору. К этому моменту отводной канал перекрывают и перед плотиной начинает накапливаться вода.

Надеть шерстяную шапку. Жакет. Свои тарелки хранительница семян оставляет на полке шкафа.

В последний раз она спускается по лестницам, выходит на Мост Восхищенных Взглядов и садится на парапет. Дневное тепло, исходящее от камней, греет бедра. Все вокруг сияет.

На крышу дома правления садятся птицы. С реки слышится рокот мотора какого-то судна, и как раз когда оно появляется из-за поворота, женщина оборачивается. За ветровым стеклом рулевой, а рядом Ли Цин, он машет ей рукой (нет, это надо же, какие все-таки смешные на нем очки!).

Спустя годы

Она живет в длинном, протянувшемся на целый квартал здании под названием «Дом новых иммигрантов № 606»{88}. У нее квартира из трех комнат, в каждой из которых дверь и окно с рамой без переплета. Стены белые и пустые. Никаких квитанций на квартплату она не получает.

По воскресеньям к ней заходит Ли Цин, пару часиков посидит, попьет пива. Недавно он познакомил с ней Пенни У, разведенку с мягким голосом и тремя родинками, как грибы выросшими у нее на крыле носа. Иногда они приходят вместе с ее сыном, круглолицым девятилетним мальчуганом по имени Дзе. Посидят, поедят тушеных овощей или лапши с ростками фасоли, поговорят ни о чем.

Дзе под столом возит подошвами взад-вперед. Стоящее на полке радио глухо бормочет. Потом Пенни собирает тарелки, относит к раковине, моет и вытирает их, после чего расставляет в буфете.

Дни будто сотканы из сумерек, бестелесные, как тени. Воспоминания, когда нахлынут, подчас бывают неприятны, но неуловимы: они то ли прячутся за дальними пеленами, то ли путаются в нейрофибриллярных клубках{89}. Бывает, она стоит над ванной, полной воды, но не помнит, зачем ее наполняла. Идет налить воды в чайник, а он уже, оказывается, кипит.

Ее семена сохнут, трескаются и умирают в типовом сборном шкафу из ДСП, полученном ею в придачу к квартире. Иногда она на него подолгу смотрит, уставясь на дурно отлакированный фасад, на восемь блестящих ручек, и где-то на задворках сознания начинает шевелиться царапающее чувство, будто она то ли сделала что-то не то, то ли что-то положила не туда, но толком вспомнить ничего не получается.

Ее мать любила повторять, что семена – это звенья цепи, семя не есть начало и не есть конец, но она была не права: семя – это и начало, и конец одновременно – в нем как яйцо будущего растения, так и его гроб. Каждое содержит в себе в сжатом виде целые сады и леса. Однажды, выполняя школьное задание, Дзе принес из школы шесть пенопластовых чашечек, полных торфа. Хранительница семян выдала ему шесть семян магнолии, ярких, как капли крови.

Мальчик пальцем проделывает в каждой чашечке с почвой ямку и бросает туда семена, как маленькие бомбы. Потом эти чашечки ставит у нее на подоконник. Почва. Вода. Свет.

– Теперь подождем, – говорит бабушка.

Мы путешествуем взад и вперед по белу свету всего лишь для того, чтобы вернуться. Кожурка семени лопается, появляется махонький проросток. А что касается трещин в стенах судоподъемных шлюзов плотины, то в передаче новостей их наличие недавно с жаром отрицал какой-то правительственный чиновник. Зашел Ли Цин, сказал, что всю эту неделю будет в разъездах. Много работы. Знаешь, очень, очень много работы. Но Пенни У будет стараться тебя навещать.

Хранительница семян подходит к окну. Внизу площадь, по ней в сотне направлений одновременно снует народ: кто-то катит на велосипеде, кто-то спешит пешком – на работу, видимо… а этот, похоже, нищий… вон тот, видимо, дворник, уборщик мусора… полицейские, зеваки… Учитель Ке теперь, поди, состарился еще больше; пожалуй, даже вряд ли он до сих пор жив. И все же, вдруг одна из фигурок внизу – это он? Вдруг он едет в одном из тех автобусов, а может, затерялся в толпе, что заполняет тротуар, где от прохожего видна лишь голова и плечи, да еще разве что крохотные носки ботинок.

Дальше за площадью на ветру дрожат сотни тысяч огоньков – бортовые огни самолетов, фонарики безопасности на мачтах антенн, рекламные щиты, вывески магазинов, лампы подсветки фасадов и лампочки в окнах квартир. А над всем этим щепотка звезд, которые если и появляются – смутные, едва видимые из-за туч, обдаваемых синими, красными и еще не поймешь какими сполохами, – то вскоре опять исчезают.

Река Нямунас

Меня зовут Эллисон. Мне пятнадцать лет. Мои родители умерли. Мой пуделек по кличке Бедолага сидит в сумке-переноске для домашних питомцев, которая стоит у меня между ногами, а на коленях у меня книжка, биография Эмили Дикинсон. Стюардесса то и дело подливает мне в стакан яблочного сока. Подо мной в тридцати шести тысячах футов Атлантический океан, так что в запотевшем окошке рядом весь мир представляется водной гладью.

Я лечу в Литву. Литва расположена в правом верхнем углу Европы, у самой России. На школьной карте мира Литва была закрашена розовым.

Дедушка З ждет меня около стойки выдачи багажа. У него такой живот, что в нем запросто мог бы поместиться младенчик. Дедушка долго меня обнимает и тискает. Потом вынимает из переноски Бедолагу и принимается его тоже обнимать и тискать.

На взгляд Литва вовсе не розовая. Скорее серая. А маленький «пежо» дедушки З зеленый и пахнет сухой землей и пылью. Небо над шоссе низкое-низкое. Мы едем мимо множества недостроенных бетонных жилых домов, у которых такой вид, будто по ним пару раз прошелся хороший смерч. Повсюду огроменные щиты с рекламой «Нокии» и еще бо́льшие – с пастой «Аквафреш».

Дедушка З говорит, что «Аквафреш» – это хорошая зубная паста. У вас в Канзасе есть «Аквафреш»?

Я отвечаю, что у нас чистят зубы «Колгейтом».

Он говорит, ладно, найду тебе «Колгейт».

Мы выруливаем на хайвэй – все как положено, четырехполосный в каждую сторону и с разделительной полосой посредине. По обеим сторонам шоссе – пастбища, правда для начала июля больно уж грязные. Начинается дождик. А на дедовом «пежо», оказывается, нет дворников. Бедолага у меня на коленях пригрелся, спит. Литва становится мутновато-зеленой. Дедушка З ведет машину, высунув голову в окно.

В конце концов мы останавливаемся у дома: остроконечная деревянная крыша, труба по центру. Дом в точности такой же, как двадцать других, тесно сгрудившихся вокруг.

Мы дома, говорит дедушка З, и Бедолага выпрыгивает из машины.

Дом длинный и узкий, как вагон. У дедушки З в нем три комнаты: как войдешь, сразу кухня, дальше спальня, а последняя ванная. Во дворе сарай. Дед раскладывает ломберный столик. Приносит мне на тарелочке стопку чипсов «Принглс». Потом бифштекс. Ни зеленого горошка, ни сдобы какой-нибудь – ничего. Чтобы поесть, мы садимся на край его кровати. Молитв перед едой дедушка З не произносит, так что молюсь про себя. Благослови нас, Господи, и благослови эти Твои дары. Бедолага отирается у моих ног, скептически принюхиваясь.

Не съев и половины своего бифштекса, дедушка З поднимает на меня взгляд, и я вижу, что по его щекам текут слезы.

Да ладно, ну… все в порядке, говорю я.

Эти слова последнее время мне приходится повторять то и дело. То набожным дамам в церкви, то стюардессам, то адвокатам. Я говорю: ладно, со мной все в порядке. На самом деле я не знаю, все ли со мной в порядке и так ли уж вокруг все ладно, да и становится ли кому-то лучше от этих слов. Просто как-то надо же реагировать.


Все потому что рак. Это я на случай, если вам любопытно. Сперва его нашли у мамы, отрезали ей груди и удалили яичники, но избавиться от него не удалось, а потом по врачам пошел папа, у него рак нашли в легких. Мне этот рак представляется в виде дерева: большое, черное, голое дерево внутри мамы и такое же внутри папы. Мамино дерево убило ее в марте. А то, что выросло в отце, убило его три месяца спустя.

Я была у них единственным ребенком, и других родственников у меня нет, поэтому адвокаты и послали меня жить с дедушкой З. З – это потому что Зидрунас.

Теперь кровать дедушки З стоит на кухне, спальню он уступил мне. Стены в спальне голые, просто беленая штукатурка, кровать скрипит, а простыни пахнут пылью на горячей лампочке. Окно без штор. На комоде сидит новенький розовый медведь-панда, он мне, конечно, уже не по возрасту, но так, вообще-то, ничего, симпатичный. На его ухе все еще болтается ярлычок с ценой – 39,99 Lt. «Lt» – это литы. Я понятия не имею, много это – 39,99 лита – или мало.{90}

Выключив лампу, вижу одну черноту. На потолке что-то потрескивает – трак, трак, трак. Слышно, как в ногах кровати сопит Бедолага. А у стены, один на другом, стоят три моих рюкзака, в которые впихнуто все, что у меня есть на белом свете.

Тон у меня не слишком мрачный? А то я вроде как потерянная какая-то. Хотя это и вправду так. Лежу вот и шепчу: Боженька, миленький, пожалуйста, присмотри там, на небесах, за мамой… И за папой, пожалуйста, тоже присмотри, и присмотри за мной здесь, в Литве. И пожалуйста, за Бедолагой приглядывай тоже. И за дедушкой З.

Тут, чувствую, на меня опускается Большая Печаль: в груди такое ощущение, будто туда положили холодный и острый топор. И единственный для меня способ как-то жить дальше – это лежать неподвижно, поэтому вместо того, чтобы шептать: милый Боженька, как же Ты мог такое со мной сделать, я шепчу только: аминь (что означает «верую» – мне это пастор Дженкс еще там, дома, говорил){91}, и лежу тихонько с закрытыми глазами, прижимаю к себе Бедолагу и вдыхаю его запах, а пахнет он, на мой вкус, всегда чем-то вроде кукурузных чипсов; лежу и стараюсь дышать правильно, вдыхаю свет, а выдыхаю каждый раз разные цвета: свет – зеленый, свет – желтый, как психолог советовал мне делать, когда подступает отчаяние.


В четыре утра уже светит солнце. Я сижу в складном кресле около дедушкиного сарая и смотрю, как Бедолага все кругом нюхает – ишь ведь, тоже обживается в Литве! Небо надо мной серебристое, по полям ползут длинные полосы тумана. На крышу сарая садится стая из сотни маленьких черных птиц, потом все снимаются и куда-то опять улетают.

В каждом из одинаковых домиков, окружающих дом дедушки З, тюлевые занавески. Окна все одинаковые, но тюль в каждом доме разный. В одном с цветочками, в другом с геометрическим рисунком, а в одном рисунок на тюле состоит из кругов, примыкающих друг к другу. Глядела я на них, глядела, и тут в одном окошке тюль, вытканный зигзагами, отодвигается и появляется старушка. Надевает огромные очки, машет мне, а я замечаю, что у нее из носа торчат какие-то шлантики.

Ее домик всего метрах в шести от дома дедушки З, он у нее полон статуй Девы Марии и сушеных трав, а пахнет в нем тертой морковкой. В задней комнате на кровати без белья и одеяла спит мужчина в тренировочном костюме. Старушка отсоединяет себя от аппарата, который выглядит как два баллона от акваланга на стойке с колесами, потом хлопает ладонью по кушетке и говорит мне несколько слов по-русски. Ее рот полон золота. Под правым глазом родинка величиной с шарик для игры в марблс. Лодыжки похожи на кегли для боулинга, сидит босая, а пальцы ног у нее выглядят смятыми и изуродованными.

Кивнув чему-то, чего я не говорила, она включает огромный плоскоэкранный телевизор, поставленный на два пенобетонных блока, и мы вместе смотрим проповедь какого-то пастора. Цвета налезают один на другой, звук хриплый, с искажениями. В церкви, откуда ведется трансляция, народу от силы человек двадцать пять, все сидят на складных стульчиках. Когда я была маленькая, мама говорила со мной по-литовски, так что проповедь я немножко все же понимаю. Что-то там такое про его папу, который свалился с крыши. Потом пастор поясняет: смысл в том, что того, чего ты не видишь, не обязательно не существует. Что он имел в виду – Христа или гравитацию, – я так и не поняла.

Потом смотрю, старушка приносит мне большущую горячую фаршированную картофелину, посыпанную кусочками бекона. Сидит, смотрит, как я ем, прямо во все глаза, скрытые мутноватыми очками.

Спасибо, говорю я по-литовски. (Спасибо по-литовски будет «ачу».) Она, как будто в забытьи, все так же смотрит в никуда.

Когда я возвращаюсь в дом дедушки З, он там сидит с журналом на коленях. Журнал раскрыт на каких-то космических картинках.

Ты ходить к миссис Сабо?

Я ходила. Прошедшее время, дедушка.

Дедушка З крутит пальцем у виска. Миссис Сабо давно утратила память, говорит он. Ты меня понимаешь?

Я киваю.

Вот, читаю тут, хрюкнув для прочистки горла, говорит дедушка З, что у Земли будто бы три луны. Кусая нижнюю губу, обдумывает конструкцию английской фразы. Нет, было! Было три луны. У Земли когда-то было три луны. Давным-давно. Что ты на это скажешь?{92}


Ты правда хочешь знать? Что чувствуешь, когда подпираешь собой плотину? Когда пальцами затыкаешь дырки, через которые хлещет вода? Когда чувствуешь, что каждый очередной твой вдох есть предательство, еще один шаг прочь от того, чем ты был, где ты был и что собой представлял, еще один шаг глубже во тьму?

У нас в Канзасе дедушка З этой весной гостил дважды. Сидел у нас в комнатах, нюхал запахи. Сейчас он наклоняется ко мне, близко-близко, так что мне становятся видны ветвящиеся красные молнии сосудиков в его глазах.

Ты хочешь? Рассказать?

Нет уж, спасибо.

Я имел в виду, просто поболтать, поправляет себя он. Поговорим, Элли?

Нет, спасибо.

Нет? Но разговаривать – есть хорошо, нет?

Дедушка З делает надгробья. Надгробья в Литве не такие, как в Америке. Они здесь блестящие, гладкие, и их выпиливают из гранита, к тому же на большинстве из них воспроизводят гравированные подобия людей, под ними похороненных. Что-то вроде черно-белых фотографий, врезанных прямо в камень. Это дорого, и все тратят на это деньги. А бедные, по словам дедушки З, больше всех. Чаще всего он гравирует только лица, но иногда изображает усопшего полностью (например, высокого мужчину, стоящего в кожаной куртке), размером в человеческий рост и очень реалистично: все вплоть до пуговиц на манжетах рубашки и веснушек на щеках. Дедушка З показывает мне сделанный полароидом снимок изготовленного им надгробия, которое стоит на могиле знаменитого бандита. Каменная стела там больше двух метров высотой, на ней в человеческий рост портрет человека, сидящего – руки в карманы – на капоте «мерседеса». И поясняет: дескать, родственники того бандита особо доплатили за то, чтобы мастер изобразил покойного с нимбом над головой.

В понедельник утром дедушка З уезжает в свою мастерскую, а в школе занятия начнутся только через два месяца, и я остаюсь дома одна. К полудню успеваю проверить у дедушки З уже все ящики стола и полностью прошерстить всю его единственную кладовку. А в сарае оказываются две удочки и старая алюминиевая лодка под брезентом, кроме того, восемь банок литовской мелочи и тысячи погрызенных мышами британских журналов «Popular Science»[5] и «Science now»[6], а еще «British Association for the Advancement of Physics»[7]{93}. Еще там обнаружились журналы, посвященные изучению белых медведей, календаря майя, клеточной биологии и множества вещей, смысла которых я даже и не поняла. С картинками, на которых выцветшие космонавты гоняются за гориллами, присобаченными к каким-то замысловатым устройствам, и разъезжают по Марсу на мультяшных автомобильчиках.

Потом появляется миссис Сабо, и мы идем в дом. Что-то выкрикнув на своем никому уже не нужном русском{94}, миссис Сабо кидается к комоду, выдвигает ящик и извлекает из него сигаретную пачку, набитую фотокарточками.

Мотина[8], говорит она, показывая на меня.

Я говорю: а я думала, вы ничего не помните.

Но она сует фотографии мне под нос с таким видом, будто секунду назад кое-что вспомнила и, пока не забыла, хочет предать воспоминание гласности. Мотина значит «мать». На всех фотографиях – моя мама в детстве. Вот она в костюме белого медведя, а вот, нахмурившись, осматривает нечто похожее на газонокосилку. Еще на одной она босая, перебирается через грязь.

Карточки мы с миссис Сабо раскладываем рядами и столбцами на ломберном столике дедушки З. Всего их шестьдесят восемь. Вот мама пятилетняя девочка – стоит, сердито глядя на сожранный ржавчиной советский танк. Мама шестилетняя чистит апельсин. А девятилетняя мама стоит в высокой траве. Глядела я, глядела на эти карточки, и какое-то у меня такое чувство в животе появилось – еще немного, и захочется вырыть во дворе неглубокую ямку да в нее и влечь.

Из фотографий выбираю двенадцать штук. На каждой из них моя мама – моя лихо разъезжавшая на «субару», любившая орехи кешью и певца Барри Манилоу{95} мамочка, иммигрантка литовского происхождения, умершая от рака. На этих отобранных мной фотографиях она либо стоит по колено в темной воде, либо перегибается через борт какого-то допотопного судна, схватив за что попало и помогая вытаскивать огромную страшенную акулищу.

Эршкетас, говорит миссис Сабо и серьезно кивает. После этого она минуты две подряд заходится кашлем.

Эршкетас?

К этому моменту приступ кашля вышибает из нее все мыслительные способности. Тут к нам заходит мужчина в тренировочном костюме, ее сын, и что-то ей говорит. Миссис Сабо какое-то время непонимающе смотрит на нижнюю часть его лица, но постепенно ему удается уговорить ее вернуться к себе. Дедушка З возвращается с работы домой в 2:31.

Дедушка, говорю я, у вас тут такая туалетная бумага, что лучше бы ее прямо сразу из наждака делали.

Он задумчиво кивает.

Это что – правда моя мама? – спрашиваю я. Она и впрямь справлялась с такими огромными акулищами?

Дедушка смотрит на фотографии, моргает, прикусывает костяшку пальца. Секунд что-нибудь тридцать молчит, не отвечает. Вид у него при этом как у человека, который стоит на площадке лестницы и ждет, когда подойдет лифт и дверь откроется.

Прервав наконец молчание, произносит: эршкетас. Берет из короба, стоящего на полу, какую-то книгу, открывает и листает, скользя глазами по страницам вверх и вниз и повторяя: эршкетас, эршкетас… Осетр.

Эршкетас значит «осетр»?

Большая речная рыба. Ценная рыба из реки.{96}

На обед мы едим сосиски. Ни выпечки, ни салата. Все время, пока едим, с фотокарточек на нас смотрит мама.{97}

Я споласкиваю тарелки. Дедушка З говорит: пойдешь со мной гулять, Элли?

Он ведет нас с Бедолагой в сторону поля, что за поселком. У домиков чистенькие огородики, там и сям к кольям привязаны козы. Перед нами врассыпную разлетаются кузнечики. Мы перелезаем через изгородь и, обходя коровьи лепешки, бредем сквозь заросли крапивы. Еле заметная тропка приводит к кустам, за которыми река – бурого цвета, спокойная и на удивление широкая. Сперва вода в реке кажется недвижимой, как в озере, но чем больше вглядываешься, тем яснее видишь, что, хотя и очень медленно, она все-таки движется.

Бедолага чихает. Не думаю, что он когда-либо прежде видел реку. По другому берегу неторопливо, одна за другой, проходят несколько коров.

Дедушка З говорит: рыбалка. Сюда ходит рыбачить твоя мать. То есть ходила. Прошедшее время. Он усмехается, не улыбнувшись. Иногда с ее дедом. Иногда с миссис Сабо.

И как эта река называется?

Нямунас. Она называется река Нямунас.


Примерно каждый час к поверхности всплывает мысль: если всем нам суждено собраться вместе в полном счастье на Небесах, то зачем тогда медлить? Каждый час мне куда-то прямо под ребра падает Большая Печаль, острая и холодная, так что единственное, что я могу при этом делать, это продолжать дышать.

Миссис Сабо, как объясняет дедушка З, то ли девяносто лет, то ли девяносто четыре. Точно не знает даже ее собственный сын. Она жила при первой литовской независимости и вот дожила до второй. Дважды воевала – первый раз вместе с русскими, второй раз против них. А когда все эти домики при Советах были колхозом, она каждый день в течение тридцати пяти лет садилась в лодку и на веслах плыла шесть миль по реке вверх – на работу, работала на химическом заводе. Она рыбачила еще в те времена, когда женщины не рыбачили, добавил дедушка З.

А теперь миссис Сабо приходится каждый вечер подсоединяться к кислородной машине. Время от времени я захожу к ней посмотреть телевизор, и она, похоже, не возражает. Мы включаем его погромче, чтобы что-то слышать, несмотря на тарахтенье и свист насоса. Иногда мы слушаем проповеди того литовского пастора, а другой раз смотрим мультики. А иногда это происходит в такой поздний час, что работает всего один канал, да и тот показывает вид со спутника на Землю, без конца вращающуюся на экране.


Я в Литве уже две недели, и тут звонок – на сотовый дедушки З звонит Советник Майк. Советник Майк – это адвокат, который жует бабл-гам и ходит в баскетбольных шортах. В Канзасе в это время два ночи. Спрашивает, как я тут привыкаю. Его радостные американские интонации – такие, будто он весь распахнут тебе навстречу, – сразу обдают меня жаркой благостью летнего Канзаса. Я так и чувствую атмосферу, которая там его окружает: ласковый шелковистый воздух, освещенные крылечки, одно за другим погружающиеся в темноту (мало кто так долго не гасит свет перед дверью), и тучи комаров над карьером Брауна{98}. При этом луна к земле еле пробивается: мешают многослойные завесы влаги, а уличные фонари будто парят, юбками рассеянного света опираясь на асфальт автостоянки у гастронома. И где-то в этой сонной тьме Советник Майк сидит в носках за колченогим кухонным столом и спрашивает девочку-сиротку в Литве, как она там привыкает.

Целых десять секунд уходит у меня на то, чтобы сказать: со мной все нормально, все более-менее.

Он говорит, что ему надо пообщаться с дедом. Насчет дома: появилось предложение о покупке. Всякая такая взрослая дребедень.

А предложение хорошее?

Любое предложение хорошее.

Что на это сказать, я не знаю. Слышу музыку, звучащую на том конце, далекую и прерываемую треском помех. Что за музыку, интересно, слушает глубокой ночью в Канзасе Советник Майк?

Мы молимся за тебя, Элли, говорит он.

Кто это «мы»?

Все в нашей фирме. И в церкви. Каждый из нас. Мы все до единого за тебя молимся.

Дед на работе, говорю я.

Потом я веду Бедолагу на прогулку, мы идем через поле, за изгородь и сквозь прибрежные кусты к реке. На другом берегу все те же коровы по-прежнему едят свою коровью еду, охлестывая себя хвостами по бокам.

А где-то там, в пяти тысячах миль, Советник Майк намеревается продать оранжевые пластиковые плитки, которыми папа оклеил пол в подвале, продать дырку, которую я проковыряла в стене столовой, продать кусты малины, которую на заднем дворе посадила мама. Хочет продать наши покоробленные противни и недоиспользованные шампуни, а также шесть высоких стаканов с нарисованными на стенках джедаями, которые мы принесли из пиццерии. Помню, папа тогда сказал, что оставить их у себя мы сможем, только если пастор подтвердит, что «Звездные Войны» одобряет Иисус. То есть продать вообще все, весь наш хлам, все остатки нашей тамошней жизни, всю память о нас. А мне, значит, достанется пудель, три рюкзака тесноватой одежды и четыре альбома с фотографиями, ни одну из которых никогда уже нельзя будет сопоставить с живым лицом. И сидеть мне тут, в пяти тысячах миль и четырех неделях от дома, и все время чувствовать, что вот, секунды тикают, еще одна старая минута сменилась новой, мир продолжает вращаться, а мамы и папы в нем нет. И я теперь всю оставшуюся жизнь должна жить с дедушкой З в Литве. А? Каково? Всю оставшуюся жизнь!

Мысли о доме, пустом и заброшенном, который стоит там в Канзасе, порождают во мне Большую Печаль, она начинает раскачиваться у меня в груди, как какой-нибудь маятник, и вскоре края поля зрения тонут в чем-то уныло-синем. На сей раз все происходит очень быстро: хрясь! хрясь! – лезвие топора хошь не хошь нарезает мне внутренности ломтями, и вот я гляжу уже в какой-то сине-черный мешок, горловину которого кто-то затягивает веревкой. Я падаю, лечу в ивняк.

Где и валяюсь бог знает сколько времени. Высоко в небе вижу папу, как он, придя с работы, опустошает свои карманы, вынимая оттуда мелочь, пастилки для свежести дыхания и визитки – свои и партнеров по бизнесу; все это он выкладывает на каминную доску. Вижу маму, как она нарезает жареную куриную грудку маленькими белыми треугольничками и каждый кусочек окунает в кетчуп. Вижу Деву Марию: она выходит на маленький балкончик между облаками, оглядывает окрестности, а потом берет двумя руками створки дверей, одну левой рукой, другую правой, и – бабах! – с треском их затворяет.

Лежу и слышу, как неподалеку что-то обнюхивает Бедолага. Слышу, как скользит мимо река, как кузнечики жуют листья и звенят, звенят, дремотно и грустно звякают вдали коровьи колокольцы. А солнце махонькое и грустно-голубое, как пламя газовой плиты. Когда я наконец сажусь, надо мной стоит миссис Сабо. Я и не знала, что она отходит от дома так далеко. Среди веток ивы кружат маленькие белые бабочки. Река скользит мимо. Старушка что-то выстреливает на своем пулеметном русском и кладет ледяную руку мне на лоб. Сидя в траве на солнышке, мы смотрим на реку – миссис Сабо, Бедолага и я. Смотрим, дышим, я мало-помалу прихожу в себя, и тут – клянусь! – из воды выскакивает рыба, огромная, как ядерная ракета. У нее лилейно-белый живот, спина серая, а в высшей точке полета она выгибается, бьет хвостом и вытягивается в струнку, словно думая: ну на сей раз я уж точно превозмогу силу тяжести!

Когда рыба плюхается обратно в воду, это производит такой взрыв, что брызги летят через всю реку, несколько капель долетают аж до моих ног.

Бедолага навостряет уши, голову клонит набок. Воронку в своей поверхности река залечивает быстро. Миссис Сабо смотрит на меня сквозь огромные очки и раз десять моргает белесыми глазами.

Вы видели? Ну пожалуйста, скажите, что вы это видели!

Миссис Сабо только моргает.

Дедушка З приходит домой в 3:29.

А у меня для тебя сюрприз, говорит он. Открывает багажную дверь «пежо», смотрю, а у него там целый короб американской туалетной бумаги.

Дедушка, говорю я. Знаешь, мне хочется порыбачить.


Бывало, папа повторял: Господь сотворил этот мир и все, что в нем есть, а дедушка З с ним спорил: если Господь сотворил этот мир и все, что в нем есть, так почему же все так несовершенно? Почему у людей бывает грыжа, а их прекрасные, здоровенькие дочери заболевают раком? На это папа отвечал, что Бог есть великая тайна, а дедушка З все поворачивал на свой лад: Бог – он был для людей… как это по-вашему говорится… чем-то вроде соски-пустышки для младенцев. Услышав это, папа начинал топать ногами, а мама, отшвырнув салфетку и бросив деду в лицо какие-то сердитые слова по-литовски, уходила вслед за папой на пробежку, тогда как я оставалась сидеть, глядя в стол, уставленный тарелками.

Этой весной дедушка З дважды пересекал океан, чтобы увидеть, как умирает его дочь, а потом зять. Интересно, Бог это как-нибудь объясняет? А теперь я стою у дедушки З на кухне и слушаю, как он говорит, что в реке Нямунас никаких осетров больше нет. Может, в Балтике отдельные экземпляры и остались, говорит он, но в реке их нет совершенно точно. Его отец и впрямь когда-то каждое воскресенье брал мою маму ловить осетров, это продолжалось годами, да и миссис Сабо в старые времена, наверное, удавалось поймать осетра, но затем хищнический вылов (ради икры на черном рынке), пестициды и плотина в Каунасе привели к тому, что умер последний осетр, потом умер дедов отец, потом распался Советский Союз, а моя мама выросла и поступила в университет в Соединенных Штатах. Там она вышла замуж за верующего, а осетр в реке Нямунас никому не попадается вот уже двадцать пять лет.

Дедушка, говорю я, мы с миссис Сабо правда видели осетра. Сегодня. Прямо вон там. И я показываю в окно на полосу приречного ивняка за ближним полем.

Это всё фотографии, говорит он. Насмотрелась маминых фотографий.

Да нет, говорю я, я правда видела осетра. Не на картинке. В реке видела.

Дедушка З приопускает веки и снова открывает глаза. Потом берет меня за плечи, заглядывает в глаза и говорит: мы видим разные вещи. Иногда которые есть. Иногда которых нет. А видим мы их всегда одинаково. Ты меня понимаешь?


Я видела осетра! И миссис Сабо его видела! Я ложусь спать и просыпаюсь злая. В бешенстве швыряю плюшевого панду об стенку, топаю на веранде, поддаю ногами гравий подъездной дорожки. Бедолага на меня лает.

Утром я смотрю, как дедушка З уезжает на работу – большой, пузатый и смущенный, – слушаю гул и стукотанье аппарата миссис Сабо в соседнем доме, а сама думаю: надо было просто попросить дедушку, чтобы он мне поверил. Надо было объяснить ему – и про пастора с его старым папочкой и стремянкой, и про Христа с гравитацией, и про то, что, если ты кого-то не видишь, это вовсе не значит, что в него не надо верить.

Вместо этого я лезу в дедов сарай и принимаюсь вытаскивать оттуда ящики то с образцами гранита, то со всякими долотами и пилами по камню, пока через полчаса там не расчищается проход, по которому еще через полчаса я вытаскиваю во двор старую алюминиевую лодку. У лодки плоское дно и три поперечных сиденья, под каждым из которых живет по тысяче пауков. Я их оттуда вымываю струей из шланга. Нахожу бутылку какого-то ядовитого литовского чистящего средства и ее содержимым обдаю изнутри борта.

Через некоторое время из дома, ковыляя, выходит миссис Сабо в своих больших очках и смотрит на меня, сложив на груди маленькие ручки, как насекомое богомол. Долго прокашливается. Следом выходит ее сын в тренировочном костюме и с сигаретой в зубах, и они вместе минут десять смотрят, как я работаю, а потом он уводит мать обратно в дом.

Дедушка З приходит домой в 3:27. Вся подъездная дорожка к этому времени завалена ящиками, шлангами, всякими граблями и инструментами. Растворитель, который был в бутылке, на бортах лодки оставил яркие серебряные потеки.

Я говорю: дедушка, мы с миссис Сабо вчера видели в реке осетра.

Дедушка только глазами хлопает. С таким видом, будто смотрит куда-то в прошлое, на то, что, как он думал, было-то было, да сплыло давным-давно.

Он говорит: да ну! Нет больше осетров в реке Нямунас!

Я говорю: есть! Вот я его возьму да и поймаю.

Во-первых, их тут нет, говорит дедушка З. А во-вторых, они внесены в Красную книгу. А это значит…

Я знаю, что это значит.

Он стоит, переводя взгляд с меня на лодку, потом на Бедолагу и опять на меня. Снимает шляпу, рукой проводит по волосам и снова нахлобучивает ее на голову. Потом, слегка поддав в борт лодки носком кроссовки, дед качает головой, Бедолага виляет хвостом, а с неба исчезает тучка. Взрыв света, яркое солнце брызжет сразу отовсюду.


При помощи тележки, пусть древней и с плоской резиной на колесах, я транспортирую лодку через поле, за изгородь и к реке. Это занимает у меня три часа. Потом подтаскиваю к ней весла и удочки. Потом возвращаюсь и объявляю сыну миссис Сабо, что забираю ее на реку; беру миссис Сабо за руку, веду через поле и сажаю в нос лодки. Освещенная солнцем, ее кожа делается похожей на воск старинной свечи.

Толстые двухметровые удочки еле гнутся, а крючки древние, размером с мою ладонь. Для наживки набираю червей. Лицо миссис Сабо все время остается совершенно безучастным. Река течет очень медленно, поэтому мне ничего не стоит, изредка сделав пару гребков, удерживать лодку на середине.

Бедолага сидит на банке рядом с миссис Сабо и от возбуждения весь дрожит. А река несет и несет нас все дальше. Проплываем мимо целой стаи одичавших кошек, спящих на теплом от солнышка валуне. Мимо оленя, стоящего на мелком месте и, глядя на нас, прядающего ушами. Прочь уплывают черные, серые и зеленые стены поросших лесом берегов.

Уже ближе к вечеру я причаливаю к какому-то, как выясняется, острову, миссис Сабо выходит на берег, идет в кусты, там задирает юбку и долго писает. Я открываю упаковку чипсов «Принглс», мы ими подкрепляемся.

А вы хорошо помните мою маму? – спрашиваю я, но взгляд у миссис Сабо пустой и сонный, да и смотрит она мимо меня. Так, будто все знает, но не говорит, потому что я все равно ее не пойму. Словно она далеко-далеко, в тысяче миль. Мне хочется думать, что она при этом вспоминает другие плаванья вниз по реке, другие летние закаты. Я принимаюсь читать ей статьи из дедова научно-популярного журнала. О том, что перья белоголового орлана весят в два раза больше, чем его кости. О том, что муравьед воду не пьет, а ест вместо этого огурцы. О том, что самцы ночной бабочки павлиноглазки находят своих подруг благодаря усикам зубчатой формы, способным улавливать запахи на расстоянии нескольких километров.

Чтобы доставить нас обратно домой, приходится пару часиков позаниматься греблей. По пути наблюдаем, как большая дождевальная установка с вращающимися спринклерами крутит струю над картофельным полем, повесив над ним радугу, и как по железной дороге ползет состав из тысячи товарных вагонов. Что ж, здесь и впрямь красиво.

Миссис Сабо поднимает взгляд. Ар аш атсименю? Помню ли я?[9] – спрашивает она по-литовски. Но больше ничего не говорит.

Никакой рыбы нам поймать не удается. Бедолага засыпает. От солнца у миссис Сабо на коленях появляются ожоги.


Что ж, для одного-единственного дня тоже результат. Каждое утро дедушка З уходит гравировать на граните лица покойников, а я, едва он за дверь, тут же тащу миссис Сабо к лодке. Какой-то местный старожил из дома, который от нашего в шести дворах, вдруг сообщает мне, что для наживки нужны не черви, а тухлый мясной фарш – его надо набить в чулок и привязать к крючку резиновым жгутом. Ладно, фарш так фарш. Покупаю фарш, выставляю его в банке на солнце и дожидаюсь, пока он как следует не провоняет, однако чулок ни за что не хочет держаться на крючке, да тут еще в ларьке на въезде в Мажейкяй разговорилась я с одной старой леди, так она говорит, что осетра, мол, не видела пятьдесят лет, зато когда они тут водились, не бывало такого, чтобы они ели тухлятину: наоборот, любили крупных живых креветок на больших крючках.

Забрасывать стараюсь в глубокие омуты за перекатами и водоворотами; поля вокруг пестрят ярко-желтыми цветами на пригорках, между которыми темнеют синеватыми тенями глубокие ложбины. В качестве наживки пробую двустворчатых перловиц и выползней{99}, а однажды попробовала цеплять замороженные куриные окорочка. Все надеюсь, что миссис Сабо вдруг очнется, включится, вспомнит, расскажет мне, как надо это делать. Но она по большей части просто сидит с отсутствующим видом. В моем мозгу постепенно отпечатывается что-то вроде карты речного дна: тут камень, там перекат, здесь два затонувших автомобиля с их поеденными ржавчиной крышами, торчащими под самую поверхность, а дальше длинный участок спокойной воды, скрывающей сплошную мусорную свалку. Думаете, поверхность воды в реке везде одинаковая? Как бы не так! Где-то ее чуть морщит, где-то видны отчетливые водовороты, какие-то даже углубления, а где-то, наоборот, вздутия с пузырями, а там вода и вообще цветет, не говоря уже о полупогруженных пнях, плавающих пластиковых мешках и крутящихся коронах солнечного света – они уводят взгляд глубоко вниз, так что при правильной высоте солнца иногда можно просматривать глубины вплоть до десятиметровых.

Нет, осетр у нас не ловится. Ни одного нигде даже не видно. Я начинаю думать, что, может быть, дедушка З прав: может быть, иногда то, что мы видим, на поверку оказывается чем-то совсем иным. Но вот что удивительно: это меня совершенно не беспокоит. Мне нравится плыть по реке, сидя в лодке с миссис Сабо. Ей вроде тоже ничего не досаждает, да и у сына нет возражений, так что всем все по кайфу. Мне даже кажется, что тот топор, который падает время от времени и сдавливает холодом все у меня внутри, начинает потихоньку рассасываться, делаться как бы меньше и легче.

Когда мне было пять лет, я подхватила какую-то заразу, и доктор Нассер что-то закапал мне в глаза. Очень скоро я могла видеть уже только размытые пятна и цвета. Вместо папы – сгусток тумана, вместо мамы – размытая клякса, и весь мир стал выглядеть так, словно смотришь на него сквозь слезы. Но через пару часов, как раз как доктор Нассер и предрекал, зрение начало возвращаться. Мир снова стал обретать четкость, когда я ехала на заднем сиденье маминого «субару». Я снова стала собой, деревья снова стали деревьями, только теперь деревья предстали мне куда более живыми, чем казались раньше: навес ветвей над нашей улицей сделался ажурным переплетением, пронизывающим океан листвы, а листья – тысячи листьев – летели мимо, темные сверху и более бледные с изнанки, и каждый отдельный лист при этом двигался независимо, но в совершенной гармонии с остальными.

Наши плавания по Нямунасу очень мне тот день напоминают. Проходишь по тропинке, продираешься сквозь ивняк, и не успеешь сесть в лодку, как мир словно включает все свои огни.


Даже когда от человека уже мало что остается, о нем все равно еще можно узнать что-то новое. Например, о миссис Сабо я вдруг узнаю, что ей нравится аромат корицы. И замечаю, что на одной и той же излучине реки она каждый раз оживляется, вскидывает голову, на что-то смотрит. Даже своими меленькими, оправленными в золото зубами она жует пищу неспешно и деликатно, пробуждая во мне мысли о том, что ее мама была, наверное, строгой насчет этого, говорила ей: сядь прямо, жуй медленно, следи за собой. Такая мама была у Эмили Дикинсон. Правда, Эмили Дикинсон в конце концов так измучил страх смерти, что она стала одеваться во все белое, а с посетителями разговаривала только сквозь закрытую дверь своей комнаты.

Вот уже середина августа, по ночам становится жарко и влажно. Входную дверь дома дедушка З не закрывает. Мне всю ночь слышно, как посвистывает и стрекочет кислородный концентратор миссис Сабо. В полусне мне кажется, что с этим звуком наш земной шар, вращаясь, катится по просторам Вселенной.

Над входом на почту колышется желто-зелено-красный флаг. Дедушка З говорит, что это значит: сверху солнце, в середине земля, а внизу кровь. Литва и впрямь бывала ареной тысячи войн.

Как я скучаю по Канзасу! Скучаю по кустам багряника, который цветет так, что у него цветами покрывается даже ствол. Скучаю по нашим грозам и по субботним футбольным матчам, когда все студенты надевают лиловое{100}. Скучаю по маме – так и вижу этот ее жест, которым, войдя в гастроном, она сдвигает темные очки на лоб, – и папе: прямо перед глазами стоит, как он, привстав над велосипедным седлом, со всей силы жмет на педали, взбираясь на гору, а я при этом маленькая, еду сзади в прицепчике и смотрю, как его бордовый рюкзак перекатывается то влево, то вправо.

Конец августа, вечереет, мы с миссис Сабо медленно плывем по течению, за лодкой тянутся наши лески, и тут миссис Сабо как прорывает: заговорила, заговорила, и все по-литовски. Я ее знаю уже сорок дней, но ни разу еще не была она столь разговорчива. Ни на одном каком-то языке, ни на всех вместе. Она сообщает мне, что загробный мир это сад. Сад этот будто бы на высокой горе, а гора на той стороне океана. В том саду тепло круглый год, там не бывает зим, и птицы осенью как раз туда и улетают. Потом она на несколько минут прерывается, после чего говорит, что смерть – это женщина по имени Гильтиня{101}. Эта Гильтиня длинная, тощая, слепая старуха и всегда ужасно, ужасно голодная. По словам миссис Сабо, когда Гильтиня проходит мимо, трескаются зеркала, пасечники находят в ульях соты в форме гробов, а спящим снятся сны о том, как у них рвут зубы. Всякий раз, когда тебе снится зубной врач, это значит, что ночью мимо твоей постели проходила смерть.

В одном из журналов дедушки З я прочла, что молодой альбатрос, впервые встав на крыло, может, ни разу не коснувшись земли, оставаться в воздухе в течение пятнадцати лет.{102} Прочитав это, я подумала, что хорошо бы, когда я умру, меня привязали бы к десяти тысячам воздушных шариков, чтобы я могла летать в облаках, проносясь над городами, потом над горами, и улетела бы в океан, чтобы на многие мили подо мной расстилалась только голубая гладь, а мое тело над нею летало бы и летало.

Может, и я бы продержалась в воздухе пятнадцать лет. Может быть, на меня садились бы альбатросы, пользуясь мной как этаким насестом для отдыха. Я понимаю, что болтаю глупости. Но эти мои глупости, думаю, ничуть не глупее, чем когда видишь, как твоих маму и папу в ящиках закапывают в землю.


Теперь мы с миссис Сабо вечерами смотрим по ее огромному телевизору шоу под названием «Знакомство с поварешкой». Я пробую готовить чипсы из кабачков. Потом пытаюсь баклажаны запекать в пепси-коле. Учусь готовить спаржу по-францискански и брокколи «мозги Дианы». Садясь за стол, дед иногда делает брови домиком, но, дождавшись, пока я пробормочу все эти мои «благослови нас, Господи» и т. п., ест все, что я ни приготовлю, запивая пивом «Юозо алус»{103}. Иногда по выходным он катает меня на машине по стране, показывает маленькие городки с названиями вроде Панямуне и Пагегяй{104}, там мы едим мороженое в брикетах, покупая его на заправках «Лукойла»; Бедолага тем временем спит себе на полке под багажной дверью, покуда небо из голубого становится лиловым, а из лилового черным.

В августе мы с миссис Сабо почти каждый день выходим на реку ловить осетра. Сперва я на веслах выгребаю повыше, а потом мы сплавляемся к дому по течению, время от времени бросая якорь (кусок шлакобетона), чтобы сделать пару забросов в глубокие ямы. Я сижу на носу, миссис Сабо на корме, а Бедолага спит под серединной банкой, и я все время думаю про воспоминания: как это выходит, что вот только что ты что-то помнил, а потом вдруг – раз! – и куда-то все подевалось. Еще я думаю о том, что небо может быть этаким черным Ничто, пусть и огромным-преогромным… а бывает, что ты чувствуешь его над собой как некий покров и защиту.


Вот и последний августовский рассвет. Мы на реке примерно в миле от дома, выше по течению. Сидим, удим, вдруг миссис Сабо резко выпрямляет спину и произносит что-то по-русски. Лодка принимается качаться с боку на бок. И тут у нее катушка как зажужжит!

Бедолага поднимает лай. Миссис Сабо упирает каблуки в борт, комель удилища втыкает себе в живот и изо всех сил держит. Катушка продолжает с визгом раскручиваться.

Что бы там на другом конце ни было, лески оно отмотало себе изрядно. Миссис Сабо держит удочку мертвой хваткой, ее лицо принимает выражение странной свирепости. Очки съезжают с переносицы к кончику носа. Блузка на спине темнеет, на ней проступает пятно пота, по форме напоминающее Австралию. Старуха что-то бормочет себе под нос. Ее маленькие дряблые руки трясутся. Удилище в руках гнется так, что напоминает перевернутую букву «U».

Что делаю я? А что тут особо-то сделаешь? Мне остается только молиться, и я молюсь. Натянутая как струна леска миссис Сабо косо пронзает водную гладь, мне видно, как она уходит в глубину, постепенно растворяясь в кофейного цвета мути. Лодка, похоже, пришла в движение – пошла, и пошла, и пошла против течения, катушка у миссис Сабо временами то трещит, то взвизгивает, и у меня появляется такое же чувство, как когда в воскресной школе на занятиях по хоровому пению учительница порой хвалила нас: вот это да, мол, вот так молодцы – подключились к кое-чему такому, что больше вас всех вместе взятых.

Леска медленно описывает около лодки полный круг. Миссис Сабо старается держать удилище вершинкой вверх и одновременно накручивает катушку, по чуть-чуть, дюйм за дюймом выбирая леску. Потом вдруг леска дает слабину, и миссис Сабо начинает крутить рукоять катушки с бешеной скоростью, выбирая леску ярд за ярдом, пока то существо, что затаилось в глубинах, пытается, видимо, чуток передохнуть.

К поверхности идут пузыри. В воде становится виден вертлюг и грузило. С минуту снасть стоит на месте – под самой поверхностью воды, словно дразнит: еще чуть-чуть, и будет видно, кто там на конце поводка, кто так упорно бьется, но тут со звуком, похожим на взрыв петарды, поводок лопается, и вертлюг с грузилом и куском поводка пролетает над нашими головами.

Миссис Сабо валится на спину и чуть не падает за борт лодки. Удочку из рук выпускает. Теряет очки. Бормочет что-то неразборчивое, вроде: гос-поди, господи, господи… По поверхности воды пробегает легкая рябь, ее сразу сносит течением. А потом – все. Тишина и легкий плеск воды о корпус лодки. Опять мы медленно скользим вниз по течению. Бедолага лижет миссис Сабо ладонь. А миссис Сабо, слабо улыбаясь, чуть приобнажает золотые зубы – так, будто существу, зацепившемуся за крючок на ее леске, только что удалось на минутку вернуть ее в нынешнее время, в эту тишину, где, как я чувствую, присутствует и мама – и не важно, что под этим чуждым литовским, только что вставшим солнцем, важно, что нам обеим еще жить и жить десятилетия.


Дедушка З мне, конечно, не верит. Опытный каменотес и довольно известный в Литве художник, он сидит на краю кровати перед тарелкой с недоеденной цветной капустой и сыром пармезан, – локти на ломберном столике, вислые веки, лопнувшие сосудики на щеках. Отсмеявшись, вытирает глаза и говорит, что мне пора бы подумать о школьном платье. Говорит, что это нам, наверное, какой-нибудь жирный карп на крючок попался, или старая шина, или туша утопшей коровы, потому что вероятность поимки осетра примерно такая же, как и поимки динозавра. Да-да, вот представь: тянем-потянем, а на том конце огромный семидесятимиллионолетний трицератопс, весь в тине и мокрых пластиковых пакетах.

На крючке у миссис Сабо был осетр, говорю я.

Ну, был так был, говорит дедушка З. Но глаз на меня не подымает.


Стены Мажейкяйской городской средней школы (средняя школа, кстати, по-литовски будет «выдуриня мокикла»[10]) сложены из кирпича песочного цвета. Окна все темные. На парковочной площадке какой-то мальчишка упорно зашвыривает теннисный мяч на крышу, ждет, когда мяч скатится обратно, ловит его и повторяет это раз за разом.

На вид школа как школа, говорю я.

На вид очень даже неплохая, говорит дедушка З.

Начинается дождь. Дед говорит: что ты нервничаешь, а я ему: ну почему ты мне не веришь насчет той рыбы? Бросив на меня взгляд, он переводит его опять на парковочную площадку, опускает стекло окошка и ладонью принимается стирать дождевые капли с лобового стекла.

Осетры в реке есть. По меньшей мере один. Один – это уж как минимум.

Да вымерли они, Элли! – сердится дед. Ты только сердце себе надрываешь этой своей рыбалкой. Этим ты только хуже делаешь свое одиночество.

А ты, дедушка, значит, не веришь в то, чего не можешь увидеть, я правильно понимаю? В существование души ты ведь тоже не веришь! На каждом своем надгробии изображаешь крест, а сам думаешь, что после смерти с нами не происходит ничего, кроме превращения в пыль и грязь.

Какое-то время мы наблюдаем за пацаном, который швыряет и ловит теннисный мяч. Ни разу он его не упускает. Дедушка З говорит: я же бывать в Канзас. Летать на самолете. Видеть облака сверху. И никаких там людей нет. Ни ворот, ни Иисуса никакого. Говоришь, твои мама и папа на небе? Сидят на облаках? Ты правда так думаешь?

Я оглядываюсь на Бедолагу, свернувшегося на полке под задним стеклом, рябым от дождевых капель. Может быть, говорю я. Может быть, я и правда представляю себе это именно таким образом.


У меня появляются подружки – девочка по имени Лайма и еще одна, ее зовут Аста. Они тоже смотрят передачу «Знакомство с поварешкой». У них родители не умерли. Мамы часто орут на них за то, что они бреют ноги; ругаются – типа: не грызи ногти, Лайма, или: как ты можешь ходить в такой короткой юбке, Аста!

Ночами я лежу на кровати в комнате с голыми стенами, на которых все время трескается штукатурка, и с окном, на котором нет штор, слушаю, как тарахтит кислородная машина миссис Сабо, и наблюдаю за звездами – как они мало-помалу незаметно ползут поперек окна. Перечитываю биографию Эмили Дикинсон, и меня поражает ее фраза: «Жизнь исполняет меня такого страха, что он почти не оставляет времени ни на что другое». Вот, люди до сих пор помнят, что говорила когда-то Эмили Дикинсон, а попытайся я припомнить хоть одну фразу, сказанную мамой или папой, у меня ничего не выйдет. А ведь они мне, наверное, говорили миллион всяких фраз, прежде чем умерли, но сейчас у меня остались, похоже, одни молитвы и всякие клише. Стоит закрыть глаза, и я могу увидеть маму и папу в церкви – маму с маленьким бордовым молитвенником в руках, а на папе его любимый яхтсменский поясок и мягкие мокасины с резинками вдоль подъема ноги. Вот он наклоняется, чтобы шепнуть что-то на ухо мне, маленькой девочке, стоящей рядом с ним. Открывает рот, а что говорит, не слышно.


Береговой ивняк вдоль реки постепенно желтеет. Учительница истории везет нас в Вильнюс на экскурсию в музей КГБ. В КГБ, оказывается, умудрялись набивать по пять или шесть заключенных в помещение размером с телефонную будку. А еще у них были камеры, где заключенных вынуждали по много суток кряду стоять, получая в день один глоток воды и не имея возможности ни сесть, ни лечь. А еще мы там узнали, что у смирительной рубашки рукава длиной по четыре-пять метров, вы можете себе представить? Это чтобы завязывать их у тебя за спиной.

Однажды поздним вечером смотрим это мы с миссис Сабо передачу про какое-то племя в Южной Америке. На экране голый старик жарит над костром картофелину на палке. Потом появляется молодой парнишка в вельветовом костюмчике и на мопеде. Молодой парнишка, как объясняет нам ведущая, это внук того старика. Никто уже не хочет следовать старым племенным традициям, говорит ведущая. Старики по-прежнему с хмурым видом рассаживаются на корточках вокруг костра, а молодежь уезжает на автобусах в города и слушает кассетные магнитофоны. Никто из молодежи не хочет даже говорить на родном языке, утверждает ведущая, поэтому маленьких детей ему уже не обучают. Зачем? В деревне когда-то было сто пятьдесят жителей. Осталось шесть, остальные уехали и говорят по-испански.

В конце передачи ведущая сообщает, что в родном языке этого племени было слово, значившее «стоять под дождем, глядя в спину уходящему любимому». А другое слово их языка означало «охотник, который бьет дичь стрелой неумело, вынуждая животное страдать больше, чем необходимо». На их родном языке назвать человека этим словом хуже любого оскорбления, какое только можно вообразить.

За окнами кружит туман. Миссис Сабо встает, отсоединяет себя от аппарата и берет из холодильника бутылку пива «Юозо». Потом идет к входной двери, выходит во двор и, остановившись на самом краю пространства, освещенного лампочкой над крыльцом, наливает себе пива в горсть. Вытягивает руку с пивом и долго держит, так что я уже начинаю думать, что у нее окончательно съехала крыша, но тут из тумана выходит белая лошадь и пьет пиво прямо у нее из горсти, а потом миссис Сабо прижимается лбом к длинной лошадиной морде, и они стоят там вдвоем долго-долго.


Той ночью мне приснилось, что у меня выпадают коренные зубы. Весь рот полон выпавших зубов. Не успев открыть глаза, я уже знаю, что миссис Сабо умерла. Весь день к ним в дом идет народ. Ее сын три дня не закрывает в доме окна и двери, чтобы ее душа могла выйти. Вечером я иду к ней в дом и сижу с ним; он курит сигареты, а я смотрю по телевизору кулинарные передачи.

Ты как, в порядке? – спрашивает он по-литовски два вечера спустя.

Я пожимаю плечами. Боюсь, что, если открою рот, выйдет какая-нибудь гадость. Больше он со мной не заговаривает.

На следующий день дедушка забирает меня из школы, отвозит домой, долго и странно на меня смотрит, после чего объявляет, что хочет сходить со мной на рыбалку.

Правда? – переспрашиваю я.

Правда, подтверждает он. Следом за мной он идет через поле, разрешает мне насадить наживку на его крючок. Три вечера подряд мы рыбачим вместе. Он рассказывает мне о том, что химический завод, на котором работала миссис Сабо, производил когда-то цемент, удобрения и серную кислоту, так что при Советах бывали дни, когда вода в реке вдруг становилась желтой, как горчица. При Советах здесь все фермы были коллективные, много семей работало на громадных полях, поэтому дома здесь собраны в поселки, а не рассредоточены каждый на своей земле, как фермерские дома в Канзасе.

На четвертый день я пробую ловить на тушку курицы, и вдруг леска натягивается. Считаю до трех и пытаюсь дернуть удилищем вверх. Ничего не выходит. Ощущение такое, будто крючок зацеплен прямо за дно реки и я пытаюсь выдрать из реки наружу все ее каменное ложе, весь скальный фундамент Литвы.

Дедушка З смотрит на мою леску, потом переводит взгляд на меня.

Зацеп? – спрашивает он. А у меня такое чувство, будто руки сейчас оторвутся.

Течение медленно сносит лодку вниз, и вскоре леска натягивается так туго, что, вибрируя, начинает стряхивать с себя капли. Время от времени леска понемногу сматывается с катушки. Больше, в общем-то, ничего не происходит. Но такое впечатление, что, если я отпущу удилище, оно стрелой полетит по реке вверх.

Что-то тащит меня против течения, а лодка противится, течение тянет ее вниз, но нет, ни в какую, и мы стоим так довольно долго, как равные соперники в перетягивании каната; моя тоненькая леска держит в неподвижности всю лодку, нагруженную и мной, и Бедолагой, и дедушкой З, словно мой крючок вцепился в какую-то невозможно огромную затычку печали, крепко вбитую в дно реки.

Тащи, шепотом приказываю я себе. Потом дай слабину и сматывай. Как это делала миссис Сабо. Тащи, потом сматывай, тащи, потом сматывай.

Пытаюсь. Рук будто нет вообще. Лодка качается. Бедолага пыхтит. Порыв какого-то яркого серебряного ветра проносится по реке. Обдает запахом мокрых сосен. Я закрываю глаза. Думаю при этом почему-то о новой семье, которая въезжает в наш дом, – какая-то новая мама будет развешивать свои платья в маминой кладовке, какой-то новый папа будет громко звать ее из кабинета, какой-то подросток-сын облепит своими картинками мои стены. Думаю о том, что, по словам дедушки З, небо голубое, потому что пыльное… а осьминоги могут откручивать винтовые крышки банок… а у морской звезды глаза на кончиках лучей. А еще я думаю: не важно, что будет дальше, не важно, как гадостно и мрачно такое дело еще может обернуться, но душа миссис Сабо обязательно должна это хотя бы почувствовать.

Тут дедушка З говорит: нет, это не зацеп! И даже повторяет это дважды. Я открываю глаза. Оттуда, с того, другого конца моей лески поднимаются пузыри. А у меня уже поясница чуть не отламывается. Но постепенно, мало-помалу я начинаю чувствовать себя увереннее. Лодка качается, но я протаскиваю ее еще на метр вперед. С натугой поворачиваю удилище вершинкой вверх и сматываю пару витков лески.

Тащи, потом крути. Тащи, потом крути. Лодку разворачивает боком, но и боком я протаскиваю ее еще на метр. У дедушки З глаза сейчас, кажется, вылезут из орбит.

Это не рыба. Я понимаю, что это не рыба. Это память о ней, просто громадный ком воспоминаний, и этот ком надо поднять со дна реки Нямунас. Я творю молитву, которой научил меня папа, – про то, что Бог везде: в свете и воде, в деревьях и камнях, а также про то, что милость Его беспредельна и все время обновляется. Я быстро-быстро проговариваю молитву себе под нос, шепчу ее сквозь сжатые зубы, потом кручу катушку, опять кручу катушку, – Бог в свете солнца, Бог в текучести воды, Бог в твердости камня… – при этом слышу царапанье: это Бедолага скребет борта лодки своими коготками, я даже вижу, как бьется сердце у него в груди – сжимается и разжимается этакий маленький, полный надежд кулачок, – и одновременно чувствую, как река тянет и отпускает лодку, а ее притоки, словно пальцы с ногтями, цепляются за страну, так что вся Литва изливается в эту единую артерию, в эти пять сотен миль{105} плавно скользящей воды, пополняющей Балтику, которая, по словам дедушки З, есть самое холодное море в Европе, а еще мне ни с того ни с сего вдруг подумалось (вам, может быть, это покажется тривиальным, но мне почему-то никогда не приходило в голову), что реки ведь никогда не останавливаются! Где бы ты ни была, что бы ни делала – спала, печалилась, умирала, даже вовсе о них ничего не помнила, – но реки все это время текут и текут.

Дедушка З вдруг разражается криками. На поверхности метрах в семи от лодки что-то появляется. Выплывает не торопясь, как подводная лодка, словно во сне: что-то ошеломительно огромное, размером с хороший стол. И все-таки это рыба.

Под ее заостренным рылом я вижу четыре уса, они извиваются словно змеи. Вижу туманно-белый живот. Вижу большой крючок, застрявший в челюсти. Рыба движется медленно, мотая головой туда и сюда, как лошадь, отмахивающаяся от осы.

Это осетр! И он огромен. В длину, наверное, метра три.

Эршкетас, говорит дедушка З.

Не могу больше держать, жалуюсь я.

Еще как можешь, говорит дедушка З. Можешь!

Тяни, потом крути. Вдыхаю свет, а выдыхаю всякие цвета. Осетр подплывает к нам брюхом вверх. Его рот открывается и закрывается, открывается и закрывается. Спина вся в шишковатой броне. На вид ему пятьдесят тысяч лет.

Не меньше минуты рыба плавает рядом с лодкой, как мягкая белая железнодорожная шпала, лодка чуть-чуть покачивается, но нет в ней ни миссис Сабо, ни мамы или папы, ни рулетки, ни безмена, ни фотоаппарата, у меня нестерпимо болят руки, Бедолага лает, а дедушка З смотрит на все это с таким видом, будто ему открылось окно в облаках и он своими глазами наблюдает Вознесение Господне. Осетр открывает и закрывает жабры. Его плоть под жаберными крышками удивительного, невозможно-красного цвета.

Я держу его в таком положении еще, наверное, секунд десять. Кто еще успел увидеть его? Коровы? Деревья? Потом дедушка З раскрывает карманный нож, перегибается через борт и перерезает леску. Еще несколько секунд рыба плывет рядом с лодкой, будто потрясенная или сонная. Хвостом она не бьет и даже тело не выгибает. Просто уходит в глубину и исчезает из виду.

Бедолага замолкает. Лодка вздрагивает и возобновляет движение по реке вниз. Река течет и течет. На ум мне приходят те мамины фотографии, где она высокая и стройная как тростиночка, – незнакомая мне велосипедистка, пловчиха, загорелая шестиклассница, с которой еще вполне станется прикатить вечером к воротам отцовского гаража на велосипеде и со скакалкой через плечо. Еще на ум приходит миссис Сабо, чьи воспоминания разбежались – по одному растворились в сумерках, оставив ее одну в каком-то непонятном доме среди полей посреди Литвы ждать, когда придет тощая ненасытная Гильтиня и унесет ее в сад, который на другой стороне неба.

Я чувствую некоторое слабенькое облегчение. Словно ноша в тысячу фунтов, лежащая на моих плечах, стала на один фунт легче. Дедушка З окунает ладони в воду и трет их одну о другую. Я вижу каждую каплю, стекающую с кончиков его пальцев. Вижу, как они идеальными шариками летят и, прежде чем слиться с рекой, отражают каждая крошечный лучик света.


Потом об этой рыбе мы почти не говорим. Воспоминание о ней остается между нами, становится для нас чем-то общим. Может быть, мы боимся, что, если заговорить об этом, оно уйдет. Вечерами дедушка З занят тем, что переносит изображение лица миссис Сабо на ее надгробие. Ее сын несколько раз предлагает заплатить, но дедушка делает это бесплатно. На граните он изображает ее без очков, отчего ее глаза выглядят маленькими, голыми и девчоночьими. Ее шею он изображает в закрытом кружевном вороте, поверх которого лежат жемчужные бусы, а волосам придает вид локонов, сделанных будто из сахарной ваты. У него и впрямь здорово получается. В тот день, когда надгробие устанавливают на могилу, идет дождик.

В ноябре всю школу везут на автобусах в Плокштине, на бывшую советскую подземную базу, где русские держали ядерные ракеты{106}. С виду это поросшая травкой большая прямоугольная поляна в березовой роще, по углам поляны нечто вроде гигантских питчерских горок. Входной платы нет, но и посетителей нет, есть только несколько вывесок на английском и литовском и единственная нитка заграждений из колючей проволоки – все, что осталось от семи уровней защиты: проволоки под током, системы сенсорных датчиков, дрессированных доберманов{107}, прожекторов и огневых точек с пулеметами.

Вход на командный пункт комплекса в середине поляны. Спускаемся по лестнице. С покрытого трещинами потолка свисают электрические лампочки. Стены тесные и ржавые. Проходим кубрик и генераторную с двумя генераторами, из которых выдраны кишки. Потом нас ведут по темному коридору, где сверху капает, а под ногами лужи. Нащупываю перила. Потолок над головой уходит конусом куда-то вверх: должно быть, над нами сейчас одна из питчерских горок. Я свечу фонариком вниз – там яма глубиной метров тридцать. Дно стартовой шахты тоже все ржавое и неосвещенное, а если туда крикнуть, откликнется эхо.

Не так давно здесь хранилась термоядерная баллистическая ракета размером с многотонную грузовую фуру. На железном обруче, окружающем жерло шахты, краской нанесены деления, соответствующие 360 градусам картушки компаса. По компасу, наверное, целиться легче, чем когда знаешь, что твоя ракета прилетит во Франкфурт.

Жажда знаний наталкивается на невозможность получить информацию. Что за жизнь была у миссис Сабо? А у моей матери? Мы смотрим в прошлое сквозь темную воду; все, что мы можем там разглядеть, это смутные очертания и силуэты. Отражают ли они реальность? Или это всего лишь штриховые портреты на надгробиях?

Всю дорогу домой литовские ребятишки ерзают и возятся на сиденьях, распространяя вокруг себя запах немытых тел. В последнем свете уходящего дня через поле пролетает аист. Мальчик, сидящий со мной рядом, советует мне как следует смотреть в окошко – вдруг в сумерках я увижу белую лошадь? Это было бы предзнаменованием самой большой удачи.


Не учите меня, как надо горевать. И не говорите мне, что тени прошлого рассеиваются постепенно, взмахнув на прощанье прозрачной ручкой, как это показывают в кинофильмах. Многое в жизни уходит примерно таким образом, но тени вроде этих – нет, большое горе просто так не истаивает. Лезвие того топора в моих потрохах все так же остро и все так же реально, как и шесть месяцев назад.

Я делаю уроки, кормлю пса и произношу молитвы. Дедушка З уже гораздо лучше говорит по-английски, я учу потихоньку литовский, и скоро мы сможем говорить друг с другом, используя прошедшее время. А когда у меня появляется ощущение, что изнутри меня начинает резать Большая Печаль, я пытаюсь вспоминать миссис Сабо и тот сад, который цветет в загробном мире, и смотрю на птиц, стаями улетающих на юг.

Осетр, которого мы ловили, был настоящий красавец – белесый и сплошь в броневых бляшках (жýчках, как их называют рыбаки), по всем бокам погрызенный возрастом и паразитами. Большой такой бескостный отшельник, живущий в глубокой яме на дне реки, которая катит и катит свои воды через поля Литвы, как этакий их зеленый дух. Может, он тоже сирота, как и я? Может быть, дни за днями он проводит в поисках какого-нибудь брата, которого мог бы признать? А какой он был кроткий, когда я подтащила его к самой лодке! Терпеливый, как старый конь. И уж не менее, конечно же, благородный.

Иисус, говорил папа, это золотая лодка на воде длинной темной реки. Это, пожалуй, единственное, что я помню из его высказываний.

Ноябрь месяц в Литве очень тихий и ужасно темный. Я лежу на дедовой кровати, прижимаю к себе Бедолагу и дышу – вдыхаю свет, а выдыхаю разные цвета. Дом полон каких-то стуков, стонов… Я молюсь за маму и за папу, за миссис Сабо и дедушку З. Молюсь за то племя, что показывали в передаче про Южную Америку, с их исчезающим языком. Молюсь за одинокого осетра, чудовищно громадного, последнего старейшину умирающей народности, дремлющего в своих чертогах, запрятанных в глубочайших, мрачнейших глубинах реки Нямунас.

Ну вот, за окном начинает падать снежок.

Загробный мир

1

В высоком здании, двор которого зарос чертополохом, на этаже одиннадцать комнат; в одной из них просыпаются одиннадцать девочек. Они зевают, прижимаются лобиками к стеклу. Вся улица, как и соседние, застроена четырех– и пятиэтажными домами, стоящими вплотную один к другому, сплошной стеной. Некоторые с проваленными крышами. У других нет стены фасада, наружу торчат балки перекрытий, внутри пустые комнаты, зеленые дождевые лужи. В тех немногих окнах, рамы которых сохраняют стекла, отражаются прямоугольники неба.

На улицах ямы, в них молодая поросль. Над головами проплывают стаи облаков, окаймленных розовым.

Трехлетняя девочка по имени Анита Вайсс, подойдя к перилам лестничной площадки, кричит куда-то вниз: эй, кто тут есть? Два, три раза. Этажом ниже другая девочка отвечает. Две девочки постарше идут по этажам, всех собирают. Пятилетнюю Илуку Кронер. Восьмилетнюю Белу Кон. Ингу Хоффман, Анелору Гольдшмидт и ее старшую сестру Регину. Близорукую Эльзу Дессау.

Внизу они не находят ни мебели, ни туалетов, со встроенных шкафов сорваны дверцы, с окон шторы. В кранах нет воды. Стены все в оспинах, краска облуплена. В выбитые окна свободно влетают и вылетают ласточки. В светлеющих рассветных сумерках девочки рассаживаются в помещении, которое когда-то, видимо, было фойе. На всех одежда явно с чужого плеча. Большинство босиком. Кто-то зевает, кто-то трет глаза. Кто-то разминает руки, кто-то пальцы, как будто их всех только что наделили новыми членами.

– Это мы теперь где?

– А говорили, будут дорожки для прогулок… Сады…

Младшая вглядывается в заросли чертополоха. Старшие хмурятся, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. У некоторых появляется ощущение, будто все это как-то подстроено, на всем лежит налет нарочитости и, если будешь слишком настырничать, можно вызвать к жизни что-то ужасное.

Девятилетняя Анелора Гольдшмидт спускается по ступенькам, молитвенно сложив перед собой руки. Обводит глазами сидящих девочек.

– А где Эстер? Эстер здесь?

Никто не отвечает. Крошечная лапка, торчащая у Анелоры между пальцев, заметно дрожит.

Инга Хоффман спрашивает:

– Это что, мышка?

Голос Эльзы Дессау:

– Кто-нибудь видел мои очки?

Регина Гольдшмидт, обеспокоенно:

– А они ведь кусаются, ты это знаешь?

Анелора что-то шепчет себе в ладони.

Регина не унимается:

– Ты только к маленьким ее не подпускай!

Некоторые из девочек то и дело бросают взгляды в сторону входной двери. Ждут, что вот-вот войдет фрау Коэн в рабочем платье и фартуке и хлопнет в ладоши, предваряя важное объявление или приказ. Возьми метлу. А ты бери тряпку. Кто сидит без дела, того моль съела. Завтрак через двадцать минут. И тут же уйдет, махнув юбками, пахнущими камфарой. Вернется к латке, в которой тушатся штук пятьдесят голубцов.

Но фрау Коэн в дверях не появляется.

Последней на нижний этаж спускается шестнадцатилетняя Мириам Ингрид Берген. Она подходит к уличной двери, открывает, выглядывает наружу. Неслышно ступая, на ближний перекресток в рассветных сумерках выходит олень, едва различимый сквозь чащу молодого кустарника. Останавливается; прядает ушами, бросив взгляд на Мириам. Потом отступает за дерево и исчезает. Перед домом ни крыльца, ни дорожки к нему. Через заросли чертополоха не протоптано даже тропок. Виднеются лишь пустые фасады соседних зданий, густо обвитые завесой плюща, плети которого тянутся из канав, да еще видна одинокая чайка, парящая над исковерканной мостовой. Спасибо, есть хоть свет – такой, будто ему приходится преодолеть тысячи миль, прежде чем он в мертвящей тишине прольется на здешние крыши.

Мириам оборачивается.

– Мы умерли, – говорит она. – Я в этом уверена.

2

Эстер Грамм родилась в 1927 году в Гамбурге, Германия. Роды у ее матери трудные, тянутся долго. Несколько минут Эстер приходится провести в родовых путях без кислорода. Ее мать потом умирает от осложнений, а у Эстер на левом виске остается глубокая отметина.

Четыре года спустя в канале тонет ее отец. На другой конец города Эстер ведут вечером: на парапетах набережных снег, из отверстий в канализационных люках валит пар. По улицам снуют еле видимые в пелене падающего снега одноконные экипажи.

Приют для девочек-сироток фонда Хиршфельда оказывается в зажиточном еврейском квартале, точнее, на Папендаммштрассе, в доме 30, представляющем собой узкое пятиэтажное здание, ничем не отделенное от соседних, сплошной стеной теснящихся вдоль улицы. В его дортуарах десятка полтора девочек спят на раскладных койках. Волосы заплетают в две косички, носят черные чулки и таких же скромных тонов длинные, по щиколотку, платья. Вечером во вторник у них занятия по физкультуре, вечером в среду они заняты починкой одежды, а вечером в четверг плетут корзиночки для мацы. Каждое утро заведующая приютом фрау Коэн слушает, как девочки читают хором азбуку мамэ-лошн, глядя в книжки, подаренные спонсорами. Мальчик Соломон подметает в угольном сарае. Мальчик Исаак везет тележку. Шломо, гиб мир а лóпэтэ. – Цулиб вос? – Цу гробн ди койлн[11].

На Папендаммштрассе, 30, Эстер живет уже год, и тут у нее начинаются припадки височной эпилепсии{108}. Вдруг чувствует умопомрачительный запах сельдерея, когда его нет в помине. Или остановится в фойе внизу, вся переполненная предчувствием неминуемой гибели, и стоит так целую минуту, не отвечая никому, кто бы ей что ни говорил.

Проходят месяцы, Эстер уже шесть, она сидит на стульчике в помывочной, где установлены три ванны, ждет своей очереди купаться и вдруг слышит такой шум, будто неподалеку ожила паровая машина. Спустя пару секунд грохот поезда становится настолько близким, словно сейчас сквозь стену к ним вломится паровоз. Никто из девочек при этом не оглядывается, взглядов на стену не бросает. Входит фрау Коэн со стопкой сложенных ночных рубашек, рукава ее платья закатаны, три пряди волос падают на глаза. Она смотрит на Эстер и слегка склоняет голову набок. Ее губы двигаются, но ни звука не слышно.

Эстер хлопает себя ладонями по ушам. Поезд несется с таким громом, будто вот-вот выскочит из жерла туннеля. В любую секунду он может быть уже здесь, в любую секунду может раздавить ее. Потом поезд из ее головы куда-то уходит.

Вот что видят при этом другие девочки: маленькая Эстер сползает со стульчика в углу, боком падает на кафельные плитки и начинает дергаться. Кисти рук у нее скрючиваются вовнутрь. Глаза моргают двенадцать раз в секунду.

А вот что видит Эстер: пустое, без мебели, помещение. Поезд ушел, девочки исчезли, дома Хиршфельда больше нет. В два окна вливается фиолетовый, отраженный от снега свет. На полу сидят по-турецки мужчина и женщина. На миг они одновременно бросают взгляд в окно на снег, несомый ветром мимо жилых домов напротив.

– Сперва мы умираем, – говорит женщина. – Потом наши тела хоронят. Получается, что мы умираем дважды.

Эстер чувствует, хотя и отдаленно, что ее тело дергается.

– Потом, – продолжает женщина, – уже в загробном мире, который вложен внутрь мира живых, мы ждем. Ждем, пока не умрут все, кто знал нас детьми. И когда последний из них умирает, наступает наконец наша третья смерть.

За окном ветер подхватывает снежинки, крутит и бросает вверх, словно хочет отправить их обратно в облака.

– Лишь после этого нам позволяется перейти в следующий мир, – заканчивает женщина.

В помывочной дома Хиршфельда одна из девочек вскрикивает. Фрау Коэн роняет стопку ночных рубашек. Проходит примерно секунд девять. Эстер просыпается.

3

По прошествии семидесяти пяти лет восьмидесятиоднолетняя Эстер Грамм вдруг обнаруживает, что лежит навзничь в своем саду в Джениве, штат Огайо. Она вдова, большая огородница, вырастившая призовой сорт моркови, и признанный в определенных кругах иллюстратор детских книжек. Живет одна в бледно-голубеньком коттедже, стоящем в четырех милях от озера Эри на тринадцати акрах земли, поросшей кленами и тополями. Она живет здесь вот уже пятьдесят лет.

Ее сын и его блондинка-жена, любительница беговых лыж, живут тут же рядом в белом особнячке колониальной архитектуры; ее и их участки разделены только стеной из ивовых кустов. Четыре дня назад они улетели в Чаншá (это город в Китае), чтобы удочерить там двух девочек. Там у них возникли проблемы с визами – произошла какая-то неожиданная путаница с документами. Все вдруг оказалось под вопросом. И они сообщили Роберту, их двадцатилетнему сыну, студенту предпоследнего курса университета, приехавшему на лето домой, что им, может быть, придется провести в Китае несколько недель.

Левую руку бабушки Эстер сжимает в своей правой внук. У нее все тело взмокло от пота, даже кисти рук. Окно ее дома (его видно сквозь зазоры между штакетинами забора) в сумерках чуть светится. Роберт прижимает ко лбу кулак.

– Ведь это уже четвертый за неделю! – говорит он.

– Надо же, все как наяву, – шепчет Эстер.

Садится, но слишком резко, и в глазах возникают цветные круги и полосы. Роберт поднимает из травы ее очки, помогает встать.

– Все! Поехали-ка в больницу, – говорит он.

В небе вьются тучи комаров. В кронах деревьев мелькают летучие мыши.

– Нет. – Эстер закрывает глаза, которые все время норовят закатиться. – В больницу не пойду.

Она опирается на его руку, идут через газон. Он укладывает ее в постель, потом тычет в кнопки на своем маленьком черном телефоне.

– Папа? – встревоженно произносит Роберт. – Папа?

В висках Эстер продолжается тупая пульсация.

– Я его снова видела, – шепчет она. – Высокий дом, где двор зарос чертополохом.

– Бабушка, у тебя был припадок, – говорит Роберт, вглядываясь в экранчик телефона. – Ты потеряла сознание всего на девять секунд. Я проследил по времени с начала до конца. Все это время ты была в саду.

– А мне казалось, что прошло много часов, – бормочет Эстер. – Будто целый день прошел.

– Папа, – говорит Роберт, поднеся телефон к уху, – у нее опять был припадок.

Роберт объясняет, кивает, опять вдается в объяснения. Потом передает телефон Эстер, и она слушает, как с расстояния восьми тысяч миль ее ругает сын. Говорит, что ей обязательно нужно посетить неврологическую клинику в Кливленде. Говорит, что она пустоголовая, упрямая, невозможная. На что она отвечает: ха! – шесть дней из семи она сильней его.

– Подумай хотя бы о Роберте!

Как близок голос сына! – энергичный, бодрый… Кажется, будто он где-то рядом, стоит за ближайшим кустом. Но когда Эстер думает о клинике, перед ее мысленным взором возникают лица едущих в лифте, трясущихся паралитиков в хромированных инвалидных креслах; она видит ширмы с изображенными на них героями мультфильмов, а за ширмами бритые детские головенки.

– Тут все настолько, на хрен, застопорилось, – говорит ее сын, – что нам, пожалуй, все равно лучше вернуться.

– Занимайтесь своими делами, – говорит Эстер. – А я буду заниматься своими.

Она отдает телефон внуку. Роберт нажимает отбой. В полутемной кухне они едят яичницу. Амфитеатр ее огромного двора освещается вспышками летающих светлячков.

– Обещай мне, – говорит Роберт, – что, если будет еще хоть один приступ, мы поедем в больницу.

Эстер окидывает его взглядом. Сложения Роберт не самого богатырского (рост пять футов два дюйма), одет по-молодежному – голубая байковая фуфайка и армейские шорты, – но яичницу метет будь здоров, вилка в руке так и мелькает. Последние несколько недель Роберт то и дело берет у Эстер что-то вроде интервью и все под запись, хотя зачем ему это нужно, Эстер понимает не вполне. Как-то это связано с курсом новейшей истории в колледже. Он говорит, что это будет его «курсовик».

– Ладно, – соглашается она. – Я обещаю.

Роберт уходит домой. Эстер ощупью пробирается по коридору и полностью одетая забирается в кровать. В ее голове продолжается кружение, шатание и звон. Все последние недели ее преследует чувство, будто знакомые предметы в ее комнате – это лишь призраки, под обличьем которых кроется нечто другое. А выходя на задний двор, она слышит скрипичную музыку, исходящую из чащи деревьев. При этом все ее чувства обостряются. Ей не хочется ни готовить, ни читать, ни копаться в огороде, а хочется лежать в саду и, опершись на локти, наблюдать за тем, как распускаются листья, как они наливаются соками и блеском. Вот, взять вчерашний день: прошла под моросящим дождиком по длинной подъездной дорожке к почтовому ящику, взялась рукой за калитку, но вдруг, сев на гравий, уставилась вверх, совсем не чувствуя того, что глаза заливает дождь, и какой-то миг остановившегося времени была уверена, что видит, ощущает тот серебристый зыбкий мир, что, струясь, течет сквозь предметы видимой вселенной.

Вот она в спальне, девять вечера, лампа рядом погашена, и потоками наплывают непрошеные воспоминания – из глубины десятилетий, из того мира, который давно похоронен. Вновь она слышит суматошный шум дома Хиршфельда, шарканье ног на лестнице, хлопанье платьев, сохнущих на веревках в саду, и танцевальную музыку, которую источает «Радиола-5» – большущий, в ореховом корпусе, радиоприемник, стоящий в фойе. В течение одиннадцати лет каждый шаббат Эстер садилась на свое место за длинным трапезным столом; сидела, переводя взгляд со своих молитвенно сложенных рук на руки других девочек – Мириам и Регины, Анелоры и Эльзы, – размышляя при этом на темы семьи и наследственности. Время сжимается: Эстер слепо вглядывается во тьму и временами подолгу не может понять, где она – может быть, уже не в Огайо, а снова в доме 30 по Папендаммштрассе, где больше полувека назад двенадцать девочек рассаживались по двум скамьям, и двенадцать детских сердец трепыхались под свитерами, а за окнами качались на ветру три уличных фонаря.

4

Доктор Розенбаум достает из кармана ключ, щекочет им ступни шестилетней Эстер; берет серебристый рефлектор, разглядывает ее зрачки. Внимательно выслушивает ее описание того мужчины и той женщины и того, как снег летел вверх.

– Какие чудные, очаровательные галлюцинации, – бормочет он. – Как вы думаете, может быть, она таким образом воображает своих родителей?

Фрау Коэн хмурится: она не любит пустопорожних разговоров.

– Это падучая?

– Возможно, – кивает доктор. – Добавьте в ее рацион жиров. И сократите количество углеводов. А со сборами в сумасшедший дом торопиться пока не будем.

Через две недели после происшествия в помывочной у Эстер опять случается припадок. Снова ей грезятся мужчина и женщина в доме без мебели. На сей раз, посидев на полу, они неспешно спускаются по лестнице в какой-то сумеречный город. Там петляют по каньонам улиц – долго петляют, может быть, несколько часов, и в результате присоединяются к шествию множества людей, медленно бредущих по холодным мостовым. Все движутся в одном и том же направлении. Снег ложится на плечи их пальто и копится на полях шляп.

Доктор Розенбаум прописывает горько пахнущее противосудорожное средство под названием люминал. Он продается во флаконах размером с кулачок Эстер. Флакон откупоривают, вставляют в горлышко стеклянную пипетку. Эстер предписано принимать по шесть капель три раза в день.

Проходит месяц. Еще один. Иногда Эстер ощущает себя какой-то остекленелой, медленной-медленной; иногда она ни за что не может усидеть спокойно во время урока. Но лекарство действует: перепады настроения уже не столь резки, такого чувства, что вот-вот снесет крышу, больше нет.

Мириам Ингрид Берген, семилетка с длинной талией, изящной линией подбородка и склонностью к риску, берет Эстер под свое крыло. Показывает ей, где фрау Коэн хранит свой табак, в каких кондитерских иногда раздают обрезки теста; объясняет, каким мальчишкам на рынке можно верить, а каким нет. Частенько они становятся рядом в помывочной дома Хиршфельда перед зеркалом и принимаются то так, то сяк укладывать волосы и подрисовывать чернильным карандашом веки и вокруг глаз, и хохот при этом стоит такой, что потом у самих болят ребра.

Все остальное свободное время Эстер тратит на рисование. Рисует старинные города, татуированных великанов, вымпелы, реющие на шпилях. Рисует пятидесятиэтажные колокольни, туннели с факелами, горящими на стенах, мосты из ажурных нитей… Все это выглядит как странная смесь игры воображения с тем, что удивительным образом походит на воспоминания.

Ей исполняется семь; потом восемь. Но что это? – месяц назад в Гамбурге с нарукавными повязками не ходили, а сейчас они бросаются в глаза почти на каждом. Газеты рейха пестрят фотографиями марширующих солдат, танков, увитых розами, флагов, среди которых людям тесно, как в густом лесу. На одном снимке шесть немецких истребителей-бомбардировщиков летят строем, крыло к крылу, паря над облаками, похожими на горный кряж. Восьмилетняя Эстер видела этот снимок. Бьющее в лобовое стекло солнце сверкает и слепит. Поэтому пилоты сидят, слегка подавшись вперед. Как будто слава – это фонарь, повешенный перед самыми лопастями пропеллера.

На витринах магазинов игрушек появляются маленькие оловянные солдатики-штурмовики – одни с флейтами, другие с барабанами, некоторые на лоснящихся черных жеребцах. Живущие по соседству мальчишки маршируют строем мимо дома Хиршфельда, выкрикивая грубые кричалки в направлении окон. Когда фрау Коэн стояла в очереди за сыром, в нее кто-то плюнул.

Спящий великан просыпается, говорит радио в фойе. Позади у нас год беспримерных побед и триумфов. Немецкий народ исполнен храбрости, уверенности и оптимизма.

– Нас лишили гражданства, – объявляет фрау Коэн приютским девочкам, которые в это время сидят, шьют толстые шторы для окон в дортуарах. – Начальство говорит, надо начинать готовиться к Auswanderung{109}.

Auswanderung. Это значит «эмиграция». У Эстер это слово ассоциируется с миграциями бабочек; или с кочевниками, скатывающими в пустыне свои шатры; или с длинными клиньями гусиных стай, пролетающих осенью над домом.

Фрау Коэн теперь засиживается допоздна, пишет письма в имперскую палату помощи несовершеннолетним, а также в правление германоеврейской общины. Приютским девочкам дают уроки английского, нидерландского, учат манерам. Эстер и Мириам, чьи койки стоят рядом, держатся в зимней темноте за руки, и Эстер шепотом проговаривает в пространство названия возможных мест назначения: Австралия, Антарктика, Аргентина…

– Надеюсь, – говорит Эстер, – нас вышлют вместе.

– Вместе, – объясняет ей Мириам, – высылают только близких родственников.

Радио бубнит свое: Мы не перестаем удивляться и восхищаться отношению фюрера к детям. Они подходят к нему с полным доверием, и он встречает их с тем же чувством. Именно ему мы должны быть благодарны за то, что жизнь в нашей стране обрела перспективу и немецким детям снова хочется жить в Германии.

В день, когда Эстер исполняется девять, доктор Розенбаум приходит с девятью карандашами, перевязанными ленточкой.

– Ух, какая ты стала большая, – удивляется он.

Он приносит Эстер новую бутылочку лекарства от конвульсий, задает ей вопросы о недавних галлюцинациях. Долго смотрит на ее рисунок, на котором из булавочной головки вырастает миниатюрный город – крошечные домики с крышами, крытыми крошечной черепицей, крошечные флаги, развевающиеся на микроскопических шпилях.

– Потрясающе! – восхищенно произносит он.

За обедом все девочки стараются сесть как можно ближе к жене доктора Розенбаума, миниатюрной женщине с блестящими серебряными волосами, пахнущей кашемиром и духами. Она рассказывает девочкам о мостах над Арно{110}, о пасеке в Люксембургском саду{111}, о парусных яхтах в Эгейском море. В конце обеда старшие девочки подают чай с тортом на фирменном сервизе дома Хиршфельда, и все собираются в фойе вокруг фрау Розенбаум, где она показывает открытки с видами Стокгольма, Лондона, Майами. Струи дождя паутинками оплетают стекла окон. Большая «Радиола-5» источает приглушенную скрипичную музыку. Фрау Розенбаум рассказывает о том, какой в ноябре особый свет в Венеции, как он все одновременно и подчеркивает и смягчает.

– Вечерами этот свет становится как жидкость, – вздыхает она. – Его хочется пить.

Эстер закрывает глаза; она видит арки, каналы, лестницы, вкруговую опоясывающие башни высотой в километр. Видит мужчину и женщину, которые, облокотясь на подоконник, смотрят в окно, за которым видна лишь косая штриховка снега.

Когда она открывает глаза, на ветке у самого окна сидит ворона. Ворона обращает к ней свой глаз, склоняет голову набок, подмигивает. Эстер подходит, прикладывает к стеклу ладонь. Ворону ли она видит? Вот что-то словно бы мелькнуло между перьями. Или нет? Не проглядывает ли сквозь этот мир еще и какой-то иной?

Хлопая крыльями, ворона улетает. Ветка покачивается.

Фрау Розенбаум мурлычет следующую историю; девочки вздыхают, хихикают. Эстер смотрит в ночь и думает: подождем. Подождем, пока все, кто знал нас детьми, не умрут.

5

Восьмидесятиоднолетняя Эстер просыпается в шесть утра; по пути в ванную ей приходится держаться за стенку. Ей кажется, что весь ее дом качается туда и сюда, словно посреди ночи кто-то перенес его на четыре мили к северу и пустил плавать по волнам озера Эри.

Встает солнце. Она готовит себе гренки, но аппетита нет. В огороде сидит кролик, что-то жует, но Эстер не находит в себе сил прогнать его. В груди будто что-то пульсирует, там словно какое-то осиное гнездо.

Где-то просыпается поезд, гремит вдалеке. Эстер становится на колени, потом падает на бок. Припадок.

Словно в полусне Эстер смотрит, как Мириам Ингрид Берген ведет Анелору Гольдшмидт вверх по лестнице высокого узкого здания.

Третий марш лестницы, четвертый. Идут по этажу. В комнатах, по которым они проходят, ничего нет. Опять на лестницу. Над верхней площадкой люк на чердак. Мириам с Анелорой лезут туда. Слуховые окошки сдвоенные, шестиугольные. Девочки выглядывают наружу.

Скособоченные пожарные лестницы, будто ножом срезанные дымовые трубы, ржавые водостоки. Узкий канал, по обеим берегам густо заросший деревьями. На всех крышах между черепицами пробивается травка; есть и совсем провалившиеся. Нигде ни дымка. Ни трамваев, ни грузовиков, ни передвижных компрессорных установок, ни стука молотков, ни цокота лошадиных копыт, ни детских криков. Ни единого звука с улицы. Дует ветер, но ни одной газетной бумажки в воздухе не кружит.

– Это что, Гамбург? – шепчет Анелора.

Мириам не отвечает. Она смотрит на здание поодаль – высокое, этажей, может быть, двадцать, самое высокое здание на обозримой территории. С его крыши вверх торчит ажурная стальная радиоантенна, закрепленная тросовыми растяжками; на самой ее верхотуре вспыхивает единственный зеленый маячок. Вокруг антенны медленно вьется стая маленьких черных птиц.

– А куда все подевались? – спрашивает Анелора.

– Понятия не имею, – говорит Мириам.

Они опять на лестнице, спускаются. Другие девочки молча сидят вдоль стен, они испуганы и немножко голодны. В глазах песочек. Те, что помладше, опять задремывают. Слышатся взволнованные фразы:

– Нет спичек?

– И вообще никого? Как это может быть, чтобы вообще никого?

Ветер, залетающий в выбитые окна, приносит запах моря. Большой пустой дом стонет. Чертополох шуршит.

Эстер просыпается. В полдень в ванной с ней опять происходит генерализованный приступ. А на закате дня в кухне третий. Каждый раз она видит девочек, с которыми жила в детстве. Вот они пьют воду из ближнего канала; вот собирают дикие яблоки и несут в дом в подолах платьев. Дрожа, ложатся спать на полу перед холодным очагом.

Уже в темноте Эстер обнаруживает, что лежит в постели, совершенно не понимая, как туда попала. В воздухе странный запах – пахнет то ли пылью, то ли старой бумагой, чем-то неживым.

В водостоках на крыше дома шелестят листья, а звук такой, будто плещет вода. Она не помнит, ела ли что-нибудь после завтрака. Она понимает, что надо бы позвать Роберта, но сил на то, чтобы сесть и дотянуться до телефона, так и не находит. За окном несутся облака, застят звезды. Ей кажется, что на их огромной изнанке она видит отражение вспышек зеленого маячка на антенне: вспышка, вспышка, вспышка…

6

Осень в Гамбурге тридцать седьмого, ласточки улетают в Сахару. А вот некоторые аисты, как поведал однажды Эстер доктор Розенбаум, иногда долетают аж до Южной Африки. Евреи наоборот: по всей стране они спешат на север, к портам.

На входе в лавку мясника, в театр, в ресторан Шлёссера появляются таблички, выполненные всегда одним и тем же шрифтом. Juden sind hier unerwünscht[12]. По улицам без дела не болтаться. Не улыбаться. Глаз не подымать. Это неписаные правила, но оттого они не менее строги.

Когда приходит первый вызов в эмиграцию, Эстер десять.

– Родственники выхлопотали для Нэнси вызов в Варшаву, – объявляет фрау Коэн.{112}

Несколько девочек хлопают в ладоши, другие прикрывают ладонями рты. Все смотрят на Нэнси, которая закусывает нижнюю губу.

Вон, прочь, Auswanderung.

Варшава? В воображении Эстер возникает великолепие дворцов, серебряные канделябры, полные яств подносы на тележках, катящихся по бальным залам, чуть постукивая на неровностях паркета. Она рисует уличные фонари, отражающиеся в реке, и роскошную карету, запряженную парой белых лошадей, увешанных колокольчиками. Молодцеватый возница с кнутом на витой рукояти сидит на козлах, а едущая в карете маленькая девочка отодвигает шелковую занавеску рукой в длинной, по локоть, перчатке.

Два дня спустя четырнадцатилетняя Нэнси Шварценбергер стоит в коридоре, вцепившись в картонный чемодан размером чуть ли не с нее. В чемодан впихнут учебник по ивриту, несколько платьев, три пары чулок, два ломтя хлеба и китайская тарелочка, оставшаяся ей в наследство от умершей матери. Заполненная аккуратным почерком багажная бирка свисает на веревке с чемоданной ручки.

Остающиеся в доме Хиршфельда девочки толпятся на лестничной площадке второго этажа; утро, все еще в ночных рубашках, старшие приподнимают младших, чтобы тем было видно. Нэнси стоит в фойе на первом этаже; в белом кардигане и темно-синем платье она кажется совсем маленькой. У нее такой вид, будто она не знает, смеяться или плакать.

Фрау Коэн уводит ее в центр депортации и возвращается одна. Единственное письмо от Нэнси приходит в октябре. Целыми днями я пришиваю пуговицы. Приехавшие одновременно со мной мужчины мостят улицы. Работа у всех тяжелая. И ужасная теснота. Страсть как хочется латкес. Хоть пару штучек, хоть один.{113} Благослови вас Господь.

Всю следующую зиму по дому Хиршфельда, как дуновения невидимого газа, гуляют слухи. Говорят, что все принадлежащие евреям магазины будут разграблены; говорят, что правительство готовится применить оружие под названием «Тайный сигнал», которое превратит в паштет мозги всех еврейских ребятишек. Еще говорят, что по ночам полиция врывается в дома к евреям и, пока все спят, полицейские испражняются на обеденные столы.

Каждая девочка становится отдельным носителем собственных надежд, страхов и суеверий. Эльза Дессау говорит, что Департамент валютных рынков дал разрешение перевозить детей в Англию целыми пароходами. Это называется Kindertransport.{114} Перед отплытием им будто бы разрешается посетить любой универмаг в своем городе и выбрать три комплекта одежды для путешествий. А Регина Гольдшмидт говорит, что в Гамбурге полиция ловит всех, у кого есть физические недостатки, и запирает в кирпичном доме, что за больницей района Эппендорф. Там их сажают в особые кресла и расстреливают их половые органы какими-то лучами. Эпилептиков тоже, добавляет она, сверля глазами Эстер.

Золото и серебро конфискуют. Водительские права аннулируют. Копченая селедка исчезает, от масла и фруктов остаются одни воспоминания. Фрау Коэн начинает экономить бумагу, так что Эстер приходится рисовать на полях газет и книг. Она рисует великана, накинувшего сачок для бабочек на кукольных размеров город; рисует исполинскую ворону, крушащую клювом жилые дома.

Да-да, Мириам, конечно, уверенно успокаивает подругу Эстер, нас всех скоро депортируют. Место, где нас примут, непременно найдется. Глядишь, в Канаде, в Аргентине, в Уругвае… Тут ей представляется, как Нэнси Шварценбергер садится после рабочего дня с десятком других эмигранток и они передают друг дружке из рук в руки дымящиеся тарелки с едой. Она рисует огни свечей в канделябрах, отражающиеся от сверкающей посуды.

Ноябрь 1938 года. Эстер и Мириам сидят в местной кондитерской, где несколько обитых дерматином выгородок, и глядят на три квадратика шоколада, лежащих на столике перед ними. Первый раз за четыре дня фрау Коэн позволила им выйти из дома Хиршфельда. Такое впечатление, что каждый входящий в заведение покупатель знает что-то новое: завтра будут жечь синагоги; Еврейская транспортная компания будет подвергнута ариизации{115}; все взрослые мужчины в квартале будут арестованы.

Вбегает запыхавшийся старик, кричит, что какие-то молодчики в сапожищах и с нарукавными повязками бьют стекла в обувном магазине на Бендерштрассе{116}. Все разговоры в кондитерской затихают. Не проходит и десяти минут, как все посетители исчезают. Эстер ощущает знакомое предчувствие, которое нарастает, подбирается к горлу.

– Нам надо идти, – говорит она Мириам.

Тучный кондитер сидит за своим прилавком напротив Эстер и Мириам. Его лицо становится бледным и застывшим, как кусок кварца. Временами он испускает хорошо слышимые стоны.

– С кем он там разговаривает? – шепотом спрашивает Мириам.

Эстер тянет Мириам за рукав. Кондитер смотрит в никуда.

– Я слышала, что его домашние уже уехали, – шепчет Мириам.

– Мне что-то нехорошо, – говорит Эстер. Вынимает из кармана бутылочку с антиконвульсантом и капает себе на корень языка три капли.

По улице проносится шайка подростков на велосипедах; сгорбившись и приникнув к рулю, они изо всех сил жмут на педали, а за одним из них вьется длинное красное полотнище со свастикой.

Звонит телефон, висящий в кондитерской на стене. Раздается пять, шесть звонков. Но кондитеру не до телефона, его внимание приковано к окну.

– Почему он не подходит к телефону? – шепчет Мириам.

– Идем, надо идти, – откликается Эстер.

– Ему, наверное, нехорошо.

– Ну пожалуйста, Мириам!

Телефон продолжает звонить. Девочки смотрят. И прямо на их глазах кондитер вынимает из кармана бритву и перерезает себе горло.{117}

7

Эстер с Робертом едут в «ниссане» его отца в супермаркет «Фудтаун», как вдруг она слышит, что справа от нее с громом приходит в движение локомотив. Рефлекторно бросив взгляд в окно автомобиля, видит шоссе № 20, вдоль которого не только поезда уже много десятилетий не ходят, но на котором и машин-то нет, лишь приятный свет позднего утра, падающий на заросшую бурьяном обочину; тут ее ноги цепенеют, воздух в машине пропитывается запахом кислятины, а фонари, ярко вспыхнув всеми цветами сразу, бесповоротно гаснут.

В себя Эстер приходит уже в неврологическом центре в Кливленде. На голове пластиковая шапочка с десятками электродов электроэнцефалографа. На кресле в углу спит Роберт, надев на голову капюшон фуфайки и так туго стянув его шнурком, что видны только нос и рот.

Медсестра в голубеньком халатике объясняет Эстер, что у нее был абсанс, длившийся почти три часа.{118}

– Но уж теперь-то вы вернулись, – говорит медсестра, похлопывая Эстер по руке.

Проснувшись, Роберт то играет в какие-то видеоигры, уставившись в экранчик телефона, то по телевизору, стоящему в другом углу палаты, следит за ходом очередной телеугадайки. Дважды ведет долгие, хотя и несколько односторонние переговоры с родителями, которые в Китае. Она в порядке, папа. Да вот, прямо здесь. Сейчас ждем результаты анализов.

Вечером к постели Эстер присаживается рыжий невролог. Роберт зачитывает ему вопросы, которые у него печатными буквами записаны на обрывках овощного бумажного пакета. Доктор невозмутимо на них отвечает. По его словам, повреждение, или, как медики это называют, лезия, всегда имевшаяся у Эстер в гиппокампе{119}, с тех пор как в прошлый раз проводили сканирование ее мозга, стала почти в два раза больше. Почему лезия растет, никто не знает, но именно она, конечно же, ответственна за то, что приступы стали более тяжелыми. Придется, видимо, пересмотреть медикаментозную программу: увеличить дозы, добавить нейростероиды. Надо будет ее понаблюдать – что-нибудь с недельку. Может быть, дольше.

Эстер всего этого почти не слышит. Вокруг все кажется каким-то водянистым, бесцветным и лично к ней отношения не имеющим; под действием лекарств ей кажется, что она смотрит словно сквозь очки, залитые водой. Время замедляется. Она слушает, как Роберт играет в свои электронные игры; раздающиеся при этом попискивания звучат анальгетически. Сквозь потолок и черепицу крыши она смотрит, как босоногие девочки срывают с диких яблонь маленькие розовые яблочки и быстро, с жадностью их съедают; бродят там, бледные и странные, в одном исподнем – вон ребра как торчат, все наперечет; бредут нога за ногу по изувеченным улицам, при этом самая младшая то и дело спотыкается, потому что на ней туфли, которые ей велики; постепенно всех поглощает туман и непрекращающаяся внутренняя пульсация – то ли это бьется сердце у самой Эстер, то ли, сотрясая весь корпус, работает какая-то больничная машинерия.

Около полуночи Роберт покидает Эстер и, быстро преодолев на «ниссане» пятьдесят миль, из Кливленда попадает обратно в Джениву, где садится один в большой родительской кухне. Его товарищи по колледжу в сотнях миль, а с соучениками по местной средней школе он отношения не поддерживает. Ему, наверное, следовало бы почитать что-нибудь по истории, позаниматься курсовиком, обработать те беседы с бабушкой, что у него уже записаны. Вместо этого он досматривает половину телефильма про путешествие двух подростков в прошлое и одновременно ест разогретый суп из консервной банки. Во дворе за окнами сквозь деревья проглядывает луна.

Из Китая звонит мать, говорит, что бабушке понадобятся всякие мелочи, как, например, зубная щетка, таблетки от холестерина, нижнее белье, что-нибудь почитать…

«Нижнее белье?» – переспрашивает Роберт, но мать, сидящая в это время на складном стульчике в Государственном центре временного пребывания детей в Чанша (где в этот момент два часа дня), непреклонна. «Просто сделай это, Роберт», – говорит она.

О лампочку, горящую над крыльцом дома Эстер, бьются мотыльки. В коридоре пусто и пахнет сыростью. Роберт тщательно вытирает подошвы кроссовок; проходит через бабушкину кухню – в тысячный раз уже, наверное. Но сегодня ему здесь как-то неуютно: чего-то словно не хватает, жизненно важного.

Он кладет в сумку кофту, какие-то штаны, пару тапок. С прикроватного столика берет книгу – это роман, между страниц которого заложена бумажка размером с библиотечную карточку. Роберт ее вытаскивает.

На одной стороне смазанный карандашный рисунок: дом, весь поросший травой – трава и на крыше, и в желобах водостоков… Пять этажей, два слуховых окошка. Двор тоже весь заросший; бурьян, будто во дворе ему стало тесно, расходится и по улице, изрытой ямами и поросшей кустами.

На другой стороне карточки имена и даты рождения двенадцати девочек. Карточка выглядит старой: бумага пожелтевшая, текст выцвел.

«Имя» значится над первой графой таблицы, потом «Дата рождения», «Дата депортации», «Место назначения». И дата депортации, и место назначения у всех одно и то же – 29 июля 1942 г., Биркенау.{120}

Роберт читает имена сверху вниз. Элен Шойренберг. Бела Кон. Регина Гольдшмидт. Анелора Гольдшмидт. Анита Вайсс. Зита Деттман. Инга Хоффман. Герда Копф. Эльза Дессау. Мириам Ингрид Берген. Эстер Грамм.

8

В августе 1939-го еще одну приютскую девочку, Эллу Лефковиц, депортируют в Румынию. Ей семь лет. Через неделю решается участь Матильды Зайденфельд – ее высылают с каким-то десятиюродным дядей в город под названием Терезиенштадт.{121}

– Говорят, это город-курорт с минеральными водами, – бормочет себе под нос Матильда.

На последнем свободном листке бумаги Эстер рисует улицы, вдоль которых расположены курящиеся паром открытые бассейны и мраморные здания купален, между которыми высокие медные столбы со светящимися хрустальными шарами на верхушках. Рисунок она подписывает: «Матильде на память» – и всовывает ей в чемодан.

В ночных кошмарах Эстер горит: видит, как пламя расползается по шторам дортуаров; слышит хлюпающий звук, с которым тучный кондитер роняет голову на прилавок своего дерматинового заведения. Ни от Эллы, ни от Матильды никаких писем так и не приходит. Вскоре на место депортированных девочек в дом 30 на Папендаммштрассе прибывают три новые сиротки более младшего возраста; из них две совсем крохи. Все говорят приглушенными голосами; проходя по Папендаммштрассе, прохожие то и дело бросают взгляды вверх, будто опасаются нападения с неба.

Германия бомбит Лондон; Эстер исполняется тринадцать. Она аккуратно глотает предписанные дозы антиконвульсанта; снимает с натянутых во дворе веревок высохшее белье, носит в дом. Слушает отдаленные гудки пароходов и звонки портовых кранов. Рассказывает Мириам о краях чужедальних: Катманду, Бомбее, Шанхае. Отвечает Мириам редко.

В сентябре через газеты объявляют, что все радиоприемники, находящиеся в пользовании у евреев, к двадцать третьему числу приказано сдать. Через два дня вечером все двенадцать питомиц дома Хиршфельда рассаживаются в фойе; с ними фрау Коэн, доктор и фрау Розенбаум и старик Юлиус – сторож и работник на подхвате: собравшись вместе вокруг «Радиолы-5», они в последний раз слушают радио. Государственная вещательная корпорация передает из Берлина оперу. Девочки сидят кто на диванах, кто рядом с ними на полу, скрестив ноги по-турецки. Дом наполняется звуками мощного голоса, иногда прерываемого треском помех.

Фрау Коэн штопает чулки. Доктор Розенбаум ходит из угла в угол. В течение всей передачи фрау Розенбаум сидит очень прямо и закрыв глаза. То и дело она глубоко втягивает носом воздух, словно динамик радиоприемника издает какой-то чудный аромат.

По окончании передачи девочки остаются сидеть, а Юлиус вытаскивает шнур «Радиолы» из розетки, грузит приемник на тележку и спускает со ступенек крыльца. На том участке пола, где стоял приемник, остается прямоугольник, менее выцветший, чем соседние доски.

9

В кливлендской клинике Эстер плывет сквозь многочасовой медикаментозный дурман. Стероиды, согласно обещаниям невролога, предотвратят отеки, а антиконвульсанты не дадут повториться приступам.

В разгар третьего дня – да ну, неужто третий день уже она в больнице? – она вдруг видит стоящего над ней Роберта с листом бумаги для акварелей и пучком карандашей, зажатым в кулаке. Всю его жизнь они рисовали вместе; маленьким мальчиком он сиживал у нее на коленях, и они рисовали супергероев, космические корабли, пиратские галеоны…

Бывало, он часами разглядывал рисунки, которые висят у Эстер в рамках по всему дому. Он, можно сказать, вырос у нее на коленях, читая детские книжки, которые она иллюстрировала. Вот мышь идет на задних лапах по туннелю, освещенному факелами. Вот принцесса в карете с фонарями едет через лес. Теперь же Роберт ставит поднос с едой бабушке на живот, помогает ей приподняться, подсовывает подушку ей под спину и надевает на нее очки, заправив дужки за уши.

Секунд десять уходит у Эстер на то, чтобы заставить пальцы взять карандаш. Роберт, склонив голову набок, терпеливо ждет, стоя у кровати.

С величайшим трудом она подносит карандаш к бумаге. В своем воображении она уже рисует белое здание и одиннадцать девочек в одиннадцати окнах. Для начала она проводит по бумаге одну-единственную линию. Время идет. Вскоре она справляется с еще одной, потом с еще двумя: вышел несколько перекошенный прямоугольник.

Когда она подносит лист бумаги к стеклам очков, на нем лишь путаница еле различимых крестиков. Смысл которых совершенно неясен.

– Что это, бабушка? – спрашивает Роберт.

Эстер глядит на него сквозь слезы.

10

Кухарка исчезает. Потом в трудовой лагерь отправляют сторожа Юлиуса. Ни от той, ни от другого писем не приходит. К этому времени вводят карточки на продукты, и фрау Коэн каждый день часами стоит в очередях, чтобы их отоварить, еще она стоит в очередях на оформление добровольной депортации и еще во множестве очередей во всякие канцелярии. Еду теперь готовят старшие девочки; младшие моют посуду. На полях старых газет Эстер рисует пароходы: четыре толстые трубы, на палубе у поручней толпы народа, на сходнях носильщики. В любой момент может прийти вызов; в любой момент надо быть готовой к тому, что тебя вышлют, проревет прощальный гудок и начнется эта самая миграция.

Осенью 1941 года, когда Эстер исполняется четырнадцать, доктор Розенбаум впервые не приходит в назначенное время ее осматривать. Фрау Коэн посылает Эстер и Мириам к нему в клинику. Девочки идут быстро, держась за руки и крепко сплетя пальцы; каждые несколько кварталов Эстер сглатывает, подавляя панический страх.

Клиника маленькая, занимает один первый этаж жилого дома; бронзовая табличка с фамилией доктора со стены сорвана. Встав около прорехи в живой изгороди и заглянув в распахнутое боковое окно, девочки видят фумигатор, окуривающий помещение бывшего смотрового кабинета дезинфектантом. Ковры скатаны, со шкафчиков сорваны дверцы.

– Они эмигрировали, – решает фрау Коэн. – Они люди со связями, им это было, наверное, не так уж трудно. Пока было можно, ждали, ждали, а потом пустились в бега. – Она заглядывает Эстер прямо в глаза. – Продолжай работать, – говорит она. – Будешь с нами.

Эстер думает: он бы сказал мне. Он бы не уехал, ничего мне не сказав. Она заглядывает в склянку с люминалом. Жидкости там недели на две. А может, думает она, это лекарство – всего лишь выдумка? Может, доктор Розенбаум все это придумал, только чтобы фрау Коэн не отправила ее в сумасшедший дом? Может быть, это просто подслащенная вода.

Эстер пытает счастья в трех разных аптеках. В две ее вообще не впускают. В последней спрашивают фамилию, адрес и удостоверение личности. Эстер поспешно ретируется. Сокращает себе дозу до трех капель в день. Потом до двух. Потом до одной.

Неожиданно у нее появляется ощущение, что голова стала работать быстрее, мозги сделались как наэлектризованные; целую ночь она не покладая рук рисует при свечах: двадцать тысяч штрихов карандашом – темный город под проливным дождем, бледные фигуры, бредущие по заснеженным улицам, – и лишь несколько белых кругов, изображающих уличные фонари. Когда рисуешь темноту, думает Эстер, она сама выделит свет, который присутствовал на бумаге, пока она была белой. Внутрь одного мира вложен другой.

Час за часом, день за днем ее чувства обостряются, тогда как настроение делается все более неустойчивым. Она то дурачится, то впадает в беспокойство; кричит на Эльзу Дессау за то, что та слишком долго сидит в уборной; кричит на Мириам, а за что, и сама не знает. Временами ей кажется, что стены дортуара истончаются: лежит в своей койке и посреди ночи вдруг проникается чувством, будто сквозь все этажи над собой может видеть ночное небо.

Однажды зимним днем, в то время, когда в доме воцаряется особенная тишина (у самых маленьких тихий час, а девочки постарше развешивают во дворе постирушку), спустя девять с лишним лет после своего первого генерализованного припадка Эстер опять слышит, как неподалеку приходит в движение паровая машина. Остановившись на верхней лестничной площадке, она зажимает ладонями глаза.

– Нет! – шепчет она.

Поезд с громом несется к ней. Дом Хиршфельда исчезает; Эстер в сумерках бредет по темным улицам. Между зданиями узкие проходы, похожие на щели; повсюду груды камней. С неба дождем падает сажа. В каждом дверном проеме, мимо которого она проходит, молча теснятся грязные люди. Люди хлебают серую баланду или сидят на корточках, изучая линии на ладонях. Из сточных канав взлетают вороны. Ветер несет по улицам листья, которые умирают, падают и вновь вздымаются в воздух.

Эстер приходит в себя на лестнице площадкой ниже с торчащей около лучезапястного сустава костью.

11

Проведя в клинике шесть дней, Эстер просит Роберта забрать ее домой. Сидя все в том же угловом кресле, он вздрагивает и низко перегибается в поясе, чуть не ложась на колени грудью. А какие у него туфли-то огромные! Ей кажется, что его ноги за прошедшую неделю выросли на два, а то и на три размера. А больничная машинерия в толще стен продолжает гудеть и содрогаться.

– Мне надо отсюда выйти, – говорит она.

Роберт проводит ладонями по волосам. Его глаза наполняются влагой.

– Врач говорит, тебе лучше пока побыть здесь, бабушка. Папа с мамой будут дома через неделю. Максимум через две.

Эстер заставляет себя открывать и закрывать рот. Говорить ей становится все труднее. Цокая каблучками, мимо проскакивают медсестры. Где-то спускают воду в туалете. Сколько еще ее могут тут продержать? Долго ли ей слушать этот чудовищный механический стук и гул?

Она внимательно смотрит на внука, ее милого кучерявого Роберта в футболке на этот раз цветов команды «Кливленд Браунз».{122}

– Мне надо на свободу, – говорит она. – Мне надо видеть небо.

К восьмому дню пребывания в клинике она уже доводит Роберта чуть не до слез. В самые неожиданные моменты на Эстер вдруг накатывает ощущение настоятельной необходимости выйти: ей кажется, что она оставила на плите горящую конфорку… или нет: забыла ребенка в запертой машине! Ужас, ужас, надо срочно что-то делать, чтобы избежать катастрофы. Дважды ее ловят медсестры, когда она среди ночи тащится мимо их поста в халате и босиком, с волочащейся сзади по полу трубкой от капельницы. При этом о пребывании в больнице она ничего не помнит и не может сказать ни надолго ли ей нужно выйти, ни куда, собственно, она направляется.

Роберт пытается говорить с ней о рыжем неврологе – что он, мол, производит впечатление хорошего врача. А родители, говорит, там, в Китае, все преодолели и планируют вернуться домой с двойняшками через пятнадцать дней. Придется тебе подождать, и они освободят тебя сами.

Эстер пытается расшевелить себя, пробудить, привести в сознание.

– От этих лекарств я как мертвая. Ты не мог бы отворить окно?

– Окна тут не открываются, бабушка. Ты забыла?

– Они не растут, – бормочет Эстер. – Малышки остаются малышками. А подростки подростками.

– Какие малышки?

– Те девочки.

Роберт прохаживается взад-вперед у ее кровати. Его теннисные туфли пахнут свежескошенной травой и бензином: два дня в неделю он работает у ландшафтного дизайнера. Из окна льется свет, но почему-то темно-зеленый. Вдали, за парковочной площадкой, по скоростному шоссе проплывают габаритные огни.

– А, ты о том, что у тебя в голове, – говорит Роберт, крутя на указательном пальце ключи от отцовской машины. – Врач говорит, то, что ты видишь, реально только в твоей голове.

– Реально только в моей голове? – шепчет Эстер. – А разве не все на свете реально только в наших головах?

– Он говорит, без лекарств твои припадки будут чаще. Ты можешь от них умереть.

Эстер пытается сесть прямее.

– Роберт, – говорит она. (Тем временем облака за окном становятся все темнее.) – Бобби. Посмотри на меня. – (Внук поворачивается к ней.) – Я похожа на человека, у которого есть еще куча времени?

Роберт закусывает нижнюю губу.

– Мне нужно попасть домой.

– Бабушка, ты это уже говорила.

– Что, если я их не выдумала? Вдруг они реальны? И ждут!

– Ждут, чтобы ты сделала что?

Эстер не отвечает.

– Ты… ты просишь меня… – говорит Роберт срывающимся голосом, – просишь меня, чтобы я помог тебе умереть!

– Я прошу тебя помочь мне выжить.

12

В четырех кварталах от приюта полиция закрывает еврейскую богадельню. Фрау Коэн принимает в дом Хиршфельда двадцать стариков и старух. Старики толпятся в фойе. Старухи расползаются по комнате для шитья и дортуарам.

Через две недели у дверей дома появляется еще с десяток старцев. К середине января дом 30 по Папендаммштрассе полон народа, тревоги и вшей. Каждую среду фрау Коэн моет полы дезинфектантом и кипятит в котлах простыни. Люди, которым некуда деться, располагаются в подвале, в дворницкой, в классах, им стелют на полу обеденной залы – здесь обустраиваются бывшая машинистка, библиотекарша, профессор на пенсии; остальные новые постояльцы все бывшие торговцы и ювелиры. Во всех помещениях вдоль стен громоздятся чемоданы; свободными от них в каждом остается лишь несколько квадратных метров пола – этакий ломаный многоугольник пространства, где можно разложить одежду, поиграть в карты или помечтать.

Ночью Эстер просыпается от ощущения, что ее запястье под самодельными лубками болит и пульсирует. Повсюду слышится кашель, отдается от стен, проникает из соседних комнат; девочки во сне чешутся. Идет неделя за неделей, припадков нет, потом три или четыре кряду – изнурительные, они происходят после минуты или двух какого-то подвешенного состояния, когда к ней несется грохочущий поезд и все словно убыстряется, становясь таким ярким, будто стены дома Хиршфельда раскалены добела.

Очнувшись, Эстер видит незнакомые старческие лица; на нее смотрят со смесью жалости и отвращения. Словно разглядывают существо, залетевшее сюда с другой планеты. Ее почерк становится неразборчивым. Поднимаясь по лестнице, она вынуждена прибегать к помощи Мириам.

– Старайся идти прямо, Эстер, – говорит ей подруга, поддерживая ее под локоть. – А то тебя все время заносит куда-то влево.

В зеркале вместо себя она видит болезненно хрупкое создание с непомерно огромными глазами.

Во время раздачи пищи все смотрят за фрау Коэн: сколько и кому она кладет в тарелку. Эстер ест, чувствуя на себе взгляды стариков. При этом в ушах стоит голос Регины: Эпилептиков тоже.

Каждую ночь Эстер и Мириам спят, держась за руки. Этажом ниже какой-то старик читает вслух на иврите что-то про детей израилевых. Его голос разносится по всему высокому зданию. Ибо Господь, Бог твой, благословил тебя во всяком деле рук твоих, покровительствовал тебе во время путешествия твоего по великой пустыне сей; вот, сорок лет Господь, Бог твой, с тобою; ты ни в чем не терпел недостатка…{123}

Окна зашторены, в стекла стучит снежная крупа. Над голыми деревьями летают вороны. По окрестным улицам, загребая лопастями, ползут последние несколько снегоуборочных машин с дровяными газогенераторными установками, под мостами каналы все так же несут свои мутные воды, а с вокзала Гауптбанхоф еще один поезд, набирая скорость, двинулся на восток, мелькая сквозь круговерть снегопада своими тускло освещенными окошками.

13

Бабушку Роберт выводит из клиники тайком в разгар грозы. Едва медсестры собираются у окна посмотреть на молнии, как Роберт с Эстер тут же устремляются к лифту. Опускаются на шесть этажей вниз и выходят наружу – парадные двери послушно разъезжаются в стороны. Дождь хлещет по парковочной площадке. Они садятся в «ниссан» и включают печку; дворники мечутся по стеклу то туда, то сюда.

– Разве нам не следовало сначала заполнить бумаги или что там у них положено? – говорит Роберт.

– Это же не тюрьма, – усмехается Эстер.

Ведя машину, Роберт что-то шепчет себе под нос. Эстер едет, откинувшись на подголовник. Весь ее левый бок как-то странно немеет и словно жужжит; в груди еще не улегся восторг побега. Противоположная обочина шоссе будто светится, габаритные огоньки впереди идущих машин струятся. Их маленький автомобильчик летит на восток. Эстер закрывает глаза, видит румянец на щеках Белы Кон, только что вышедшей из ванны: у девочки кровь по капиллярам прилила к коже. Видит овальное лицо повернувшейся к ней двухлетней Аниты Вайсс, ее глаза сияют. Видит, как хмурит лоб Регина Гольдшмидт, угрожая рассказать фрау Коэн о чьем-то очередном нарушении дисциплины. Видит быстрые, ловкие руки ее сестры Анелоры и смуглую, первозданную красоту Мириам Ингрид Берген. Она видит Гамбург, каким он был за несколько месяцев до того, как они его покинули: в окнах ни огонька (затемнение), улицы Лауфграбен и Бенекештрассе тонут во мраке, и такое чувство, будто город превратился в сумеречный лабиринт, где тройственность ее существования, разделенного на реальность, рисование и припадки, сплавлена воедино.

Дождь молотит в лобовое стекло. В воздухе пахнет железом.

– Спасибо, – шепчет Эстер. – Спасибо тебе, Роберт.

14

Недоедание. Заточение. Вечера Мириам и Эстер проводят теперь на чердаке дома Хиршфельда, в этом их тайном прибежище, где повсюду паутина и старые вещи. Из сдвоенных шестиугольных окошек открывается вид на соседние крыши. Отворив окошко, можно слушать сопение людей, проживающих во всех домах по соседству, различая в нем их молитвы, возносимые сквозь потолки, сплетни, расползающиеся по коридорам, и последние надежды, оседающие на стенах.

В самом дальнем углу чердака в полумраке маячит кедровый платяной шкаф – толстостенный, крашенный белым. На его нижней полке Эстер может стоять, не доставая до верха головой. Все чаще она проводит в нем целые дни – перелезает через старые столы и торшеры, на коленках заползает в огромный шкаф и огрызком последнего карандаша рисует на его гладких белых внутренних плоскостях лабиринты. Рисует мосты, переплетающиеся с другими мостами, устремленные вверх фасады храмов, деревья, растущие вверх ногами в пещерах. Она как будто изобретает гавань, в которой они с Мириам могли бы укрыться.

В марте Эстер спускается в обеденную залу и видит там доктора Розенбаума, разговаривающего с фрау Коэн. На нем коричневый костюм с темно-бордовым галстуком, и с первого же взгляда Эстер решает, что это, должно быть, вовсе не он, а лишь его призрак.

Но это он. Правда, пугающе исхудалый. На брюках внизу бахрома, а в одном ботинке нет шнурка. Под ногтями полумесяцы грязи. Он обнимает Эстер и долго прижимает к себе. Вынимает из кармана два красных карандаша – новеньких-новеньких! Эстер их существование кажется чем-то почти невозможным.

– У меня кончилось лекарство, – шепчет она ему на ухо.

– Что ж, у нас у всех тут все давно кончилось.

– А еще я видела, как людей набивают в дома, как сельдей в бочку. А другие люди сидят на тротуарах, чего-то ждут.

Доктор Розенбаум кивает:

– Ну да, ждут как маленькие.

– Их теперь стало больше, – говорит Эстер. Имеет ли она в виду людей или свои припадки, доктор Розенбаум не спрашивает.

Он пробыл в трудовом лагере почти год.{124} Его освободили только потому, что он врач. Все это время он не виделся с женой.

– Минск, – тихо произносит он. – Говорят, ее отправили в Минск.{125}

Почти все время доктор Розенбаум проводит теперь в доме 30 по Папендаммштрассе – осматривает заболевших, ищет гнид на головах детишек или, не чувствуя холода, сидит в саду в запахнутом, но незастегнутом пальто, спиной прислонившись к дереву и вяло уронив на колени большие руки, похожие на части механизма, утратившего работоспособность. Ночами уходит спать к старикам и укладывается, положив голову на свой кожаный чемоданчик с инструментами, а очки со сложенными стальными дужками пристраивает себе на грудь. Когда может, Эстер сидит с ним.

– Минск… – шепчет она. – Как вы думаете, она там счастлива?

– Счастлива? – переспрашивает доктор Розенбаум.

Он смотрит на Эстер с таким видом, которого она не может истолковать, – в нем и сердечная боль, и тоска, и изумление. Он гладит ее по голове и отводит взгляд.

Храповое колесико дней щелкает, не умолкая. Фрау Коэн натаскивает своих подопечных со всевозрастающим рвением: чтение, устный счет, Закон Божий. Потом уроки, заданные на дом, ужин, молитва и спать. Но для Эстер время начинает распадаться: за один только апрель она дважды ловит себя на том, что, оказавшись в квартале от дома, не может вспомнить, как туда попала. Иногда вдруг обнаруживает, что Мириам держит ее за руку на чердаке или на скамейке во дворе незнакомого дома.

– Ты опять заблудилась, Эстер. Вот не слушаешь меня, и опять… Что толку теперь спрашивать, где мы.

Эстер склоняет голову на плечо Мириам, слушает ровное, надежное дыхание подруги.

– Помнишь тот маятник? – спрашивает она.

Несколько лет назад, в другом, как теперь представляется, мире, доктор Розенбаум в день рождения Эстер повел нескольких девочек в кино. В киножурнале, который демонстрировали перед фильмом, рассказывалось про какой-то храм в Париже, где под высоченным куполом на семидесятиметровом тросе висит золотой шар.{126} Снизу из шара торчит штырь с острием, и, когда шар качается, острие чертит линии на песке, которым посыпан пол. При каждом качании маятник Фуко чертит новую линию на песке и тем свидетельствует о вращении Земли, рассказывал голос за кадром; он всегда качается и не останавливается никогда.

Вот и теперь, ухом прижавшись к грудной клетке Мириам, Эстер видит перед собой маятник, качающийся над городом: огромный и ужасный, он качается и качается, безжалостный и неостановимый; врезает в самый воздух, как в грампластинку, заложенные в него бесчеловечные истины.

15

В Огайо Роберт готовит бабушке еду, дважды в день звонит по телефону родителям и спит у Эстер на диване. Иногда открывает свой ноутбук, собираясь поработать над курсовиком, и некоторое время не сводит глаз с экрана.

Похоже, думает он, бабушке и впрямь дома лучше – здесь ей привычно, здесь ее любимые цветы в горшках, ее рисунки и всякие кухонные причиндалы. Здесь она может одеваться во что хочет и может с палочкой тихонечко ходить маршрутом, напоминающим треугольник: из ванной в спальню, а оттуда в кухню. Через две недели приедут родители, а через месяц Роберту возвращаться в колледж.

Через два дня после возвращения из клиники Эстер стоит в ванной у раковины, когда опять, словно бы в отдалении, у нее в ушах начинает громыхать поезд. Она становится на колено, затем позволяет себе завалиться на коврик. Погрузившись во что-то похожее на сон, она смотрит, как Мириам, Анелора и пятилетняя Илука Кронер идут по разрушенным, изрытым воронками улицам. Над головами, словно привидения, носятся чайки. Пройдя мимо ржавого скелета, который когда-то был подъемным краном, девочки слушают, как течет вода из дыры в крыше пустого складского здания, потом бродят по заводам, лишившимся механизмов. В конце концов девочки достигают цели: перед ними двадцатиэтажное здание, которое искала Мириам. Брошенному вверх взгляду открываются сужающиеся, уходя ввысь, столбцы окон, а над крышей голые стойки и подкосы огромной, устремленной в небо радиоантенны. Маячок на ней вспыхивает зеленым, гаснет и снова вспыхивает.

Вход на лестничную клетку не освещен, но и не заперт. Анелора идет первой, Мириам несет на плечах Илуку. Пятнадцатый этаж, шестнадцатый… На верхней площадке единственная дверь без ручки. Анелора оглядывается на Мириам, потом распахивает дверь настежь. Весь верхний этаж оказывается одним сплошным залом без перегородок. С каждой стороны шесть окон, из которых открывается панорама города.

Тяжело дыша, девочки переступают порог. В центре зала на деревянном столе стоит подставка с хромированным микрофоном. Никаких кабелей от микрофона почему-то не отходит. Другого входа в это помещение вроде бы нет. Только двадцать четыре окна, в нескольких нет стекол. И стол. И на нем микрофон.

Мириам ставит Илуку на пол. Гавань за городом под моросящим дождиком сера и тиха.{127} Вдоль береговой линии протянулись заросли бурьяна, деревянный настил набережной кое-где провалился, а где-то и вовсе упал с поддерживавших его опор, так что усилившийся дождь лупит прямо по воде. По залу носится несильный сырой ветерок.

В гавани ни огонька, ни судна. Молчат и колокола на буях. Горизонт пуст.

Дождь льется на море. В глубинах которого несметными косяками мигрирует рыба и важно ходят по холодным, темным водам, работая гигантскими сердцами, киты. Илука поднимает взгляд на Анелору.

– Что это?

– Это микрофон.

– А он зачем?

– Чтобы говорить с людьми.

– С какими людьми?

Анелора бросает взгляд на Мириам. Мириам, босая и в изодранном платье, подходит к столу. Склоняется к микрофону, шепчет:

– Эстер, ты где?

16

– А я видела фрау Розенбаум, – сообщает Эстер доктору Розенбауму, сидящему на своем обычном месте под деревом в саду. Стоит яркий весенний день, и несколько человек, работающих с рассадой, выпрямляются и на нее смотрят. – Я видела, как она идет по городу. Идет и сама для себя поет.

Фрау Коэн в это время в углу сада моет кастрюли.

– Ты что здесь делаешь, Эстер? У тебя же сейчас арифметика, – говорит она.

Эстер продолжает:

– Поет так:

Послушай, красавица, ты мне ответь:

Вот чтó, не сгорая, способно гореть,

Что, множась, растет без дождя и в мороз,

Что плачет без горестных стонов и слез?

Доктор Розенбаум садится прямее. Крепко упершись ладонями в землю, смотрит на Эстер.

– Эстер, хватит! – говорит фрау Коэн. И Розенбауму: – Она сама не знает, что несет.

– Вместе со всеми она сперва идет по городу, но из города они потом выходят и, пройдя через лес, оказываются в горной долине, сплошь уставленной палатками. Все движутся к этим палаткам, пологи которых хлопают на ветру. А дальше фрау Розенбаум поет так:

И молвит девчонка, глаза отведя:

Могильные камни растут без дождя,

Гореть, не сгорая, любви лишь дано,

А плакать без слез может сердце одно.{128}

Эмоции пробегают по лицу доктора Розенбаума, как облака; Эстер замечает, что он схватил и изо всех сил сжимает ее руку.

– Эстер, хватит! – не выдерживает фрау Коэн.

– А ты мне это нарисуй, – шепотом просит доктор Розенбаум.

Последним своим карандашом Эстер рисует эту сцену, как она ей запомнилась, на внутренней стороне дверец белого гардероба. Рисует широко раскинувшийся дымный город с гаванью по одну сторону и лесом по другую. А за лесом она рисует сотни палаток, от одного склона до другого заполняющих долину. И наконец, она рисует фрау Розенбаум, крошечную фигурку в длинной процессии скитальцев: седые волосы, длинное пальто, открытый в песнопении рот.

Через три дня Эстер зовет доктора Розенбаума на чердак. Треща коленными суставами, он забирается в шкаф. Изучает рисунки, освещая их свечой, зажатой в кулаке; приникнув к ним лицом, что-то себе под нос бормочет.

Эстер сидит на полу, подложив под себя ладони. Старый доктор сидит в шкафу на корточках спиной к ней, пламя свечи обрисовывает его силуэт. Через минуту она видит, как он длинным пальцем слегка дотрагивается до фигурки жены, стоящей среди толп других дюймового росточка странников.

Она думает: а когда умрет последний из них, мы наконец умрем нашей третьей смертью.

Выбравшись из гардероба, доктор Розенбаум очень долго смотрит на Эстер. А утром его уже нет.

17

Каждый день около полудня Роберт выводит Эстер на веранду за домом, там сажает под зонт в садовое кресло. Течет время, проходят часы, она же то и дело переходит от одного своего «я» к другому: то она здесь, вполне разумная и даже разговорчивая, а с палочкой может и в сад выйти – полюбоваться на кусты вьющейся жимолости, соцветия которой трепещут на ветру странным образом, будто на каждый цветок веет свой, отдельный ветер. Эстер трогает ветку концом палки, цветы превращаются в бабочек и улетают.

Но следом является другая Эстер – мрачная, галлюцинирующая, тошнотная Эстер, проявляющая себя к вечеру. С купола неба по спиралям слетают вороны; ее акцент усиливается, из ниш сознания выскакивают фразы по-немецки и на идише. И во времени ее отбрасывает куда-то далеко назад.

Через четыре дня после бегства из клиники Эстер начинает слепнуть на левый глаз. Закрыв правый, она наблюдает, как двор перед ней постепенно тускнеет: сперва деревья, потом трава, потом небо, пока не остаются одни столбы забора, похожие на рулоны белой материи, да еще сохнущие на заборе тряпки, колеблемые наплывами серого.

Иногда Роберт негромко читает ей газету. Иногда он делает в тетрадке зарисовки: деревья, цветы – словом, делает рисунки, которые приятелям показывать постеснялся бы. А иногда он ставит перед бабушкой маленький цифровой диктофон и задает ей вопросы:

– Расскажи мне про дедушку.

– Про дедушку?

– Про папиного отца.

– В Нью-Джерси я продавала билеты в кино. Он покупал их у меня даже тогда, когда смотреть фильм вовсе не собирался. Он был гораздо моложе меня.

Роберт смеется:

– Насколько моложе?

– Ну, на несколько лет, я думаю. Но казалось, что он много, много моложе. – Некоторое время она молчит. – После войны я просто поражалась, что в этом мире все еще водятся такие молоденькие мальчики.

Роберт укрывает ей колени одеялом, поправляет над ее головой зонт. На деревьях шелестят листья. На лужайке открываются и снова закрываются скрытые люки-ловушки.

– Я в колледже как раз изучаю ту войну.

– В прошлом году изучал? – говорит Эстер.

– И в будущем году тоже буду, – поясняет он. – Пишу на эту тему большую работу.

– Помнится, тебе не нравилось то, как это преподают.

– Сперва речь шла все больше об армиях, международных договорах и танках, – говорит Роберт. – Черчилль, Гитлер, Рузвельт. Говорили словно про Древний Египет или что-то вроде. Как будто это было действительно так уж давно.

– Что ж, история… – говорит она.

– Но ты ведь жила тогда. Ты все это помнишь. Вот об этом-то я и пишу в своей курсовой работе, понимаешь?

Он ждет, но Эстер больше ничего не говорит. Роберт берет в руки свой маленький диктофончик, нажимает на нем кнопку и ставит обратно.

– Бабушка, ты тогда сильно боялась?

– Не того, о чем можно подумать.

– Ты имеешь в виду боязнь смерти?

– Да, страха смерти вроде и не было.

– Так чего же ты тогда боялась?

Эстер вцепляется пальцами в воротник. Стекла ее очков чем-то заляпаны, рот полуоткрыт, и Роберт уже не уверен, скажет ли она еще хоть слово.

18

В июле дом Хиршфельда становится приютом еще шестнадцати бездомным. Среди новых лиц, как узнает Эстер, представители еще нескольких профессий: водитель автобуса, продавец газет, столяр-мебельщик. Страдающий из-за отсутствия табака бакалейщик в скрипучих ботинках. Никто из них не знает, куда делся доктор Розенбаум.

Погода становится жаркой. Дом невыносимо перенаселен, еды на всех не хватает. Туалеты засоряются, в помывочных лужи и вонь. В саду фрау Коэн кипятит простыни в баке. Мириам и Эстер кажется, что в открытые слуховые окна до них доносятся ароматы жареного гуся, томатного супа, кушаний из далекого прошлого.

Эстер исполняется пятнадцать. Все это время ее не покидает мучительное ощущение, будто ей обязательно нужно сделать что-то важное, но что именно, она не может вспомнить. Частенько она даже не отвечает на вопросы окружающих. Не единожды Регина Гольдшмидт прямо в присутствии Эстер просит фрау Коэн, чтобы та отправила Эстер в лечебницу.

– Держать здесь ее больше нельзя, – говорит Регина. – Она становится все несноснее.

Руки фрау Коэн, когда-то мощные, худеют и сохнут; седые волосы редеющими прядями облепляют череп. Она прочищает горло.

– Регина!..

– Можно же просто сообщить полицейскому, – говорит Регина. – Он, конечно же, нам поможет.

– Конечно же нет! – выпаливает Мириам. – Давайте я буду за ней следить. Я о ней позабочусь.

Фрау Коэн вытирает ладони о фартук, отсылает девочек прочь.

Мириам и Эстер переносят свои койки на чердак. 26 июля четыреста три английских бомбардировщика в полночь бомбят Гамбург.{129} Мириам и Эстер наблюдают из слухового окна. Вспыхивают установленные вокруг гавани прожекторы. Сотни красных раскаленных нитей протягиваются к небу из потайных гнезд зенитной артиллерии. В высших точках траекторий эти нити расцветают гроздьями красных с белыми сердцевинами разрывов.

Эстер прижимается к полу.

– Надо спускаться! Бежим вниз! – шепчет она.

Мириам не отрывает глаз от окна.

– Можешь идти, – бросает она через плечо.

Все население дома 30 по Папендаммштрассе просыпается и слушает сирены, заглушаемые торопливым тявканьем зенитных пушек; потом люди организованно спускаются в подвал и теснятся там все вместе в темноте.

Эстер остается с Мириам. Неспешно, почти лениво самолеты снижаются над городом. Из темноты яркими прерывистыми вспышками им навстречу летят трассирующие пули. Держа строй, самолеты соскальзывают все ниже. По единому сигналу их бомболюки одновременно открываются, и оттуда сыплются бомбы; в мгновение ока тысячи черных точек, видимых на фоне освещенных участков неба, все ускоряясь, устремляются к земле. Отбомбившись, самолеты набирают высоту. Бомбы падают наискось.

Эстер думает: полчища саранчи. Несметные птичьи стаи.

Из своего слухового окошка девочки наблюдают, как где-то в двадцати кварталах от них зажигательные бомбы пробивают крыши домов и внутренность каждого дома вскрывается, наполнившись светом. Белое фосфорическое пламя, как вода, течет по водостокам. Проходит несколько секунд, и возникшие в разных местах пожары соединяются; скоро пламя охватывает целые кварталы. Поднявшиеся над ними облака дыма и пепла подсвечиваются разными цветами – зеленым, красным, лиловым. Пламенеют целые сектора небосвода – горят, а потом вновь исчезают во тьме. Эстер кажется, что, глядя в небо, она видит внутренность огромного электрического мозга. И из этого мозга на город сыплются объятые пламенем листки бумаги и подушки, книги и кровельные дранки – все это огненным дождем неспешно опускается на улицы и дома.

Она видит золотой маятник, качающийся в пространстве. Слышит женский голос, рассказывающий старинную историю: И взорвался над миром свет, распавшись на тысячу тысяч осколков, и эти осколки падали на все живые твари и все сущее под небом.

Она вытирает глаза.

– Ах, ах, ах, – восхищается Мириам. – Schön, am schönsten! Красиво-то как, какая красотища!

19

В Огайо приступы текут сквозь Эстер потоком. Из височной доли ее мозга постоянно изливается электрохимическая пульсация, которая сбивает координацию запуска механизмов сознания. У нее цепенеют руки, голова заваливается назад. Вместе с тем припадки больше не выключают ее сознание, а даже как бы усиливают его. Правым глазом она видит, как Роберт поворачивает ее на бок и держит за руку; левым наблюдает, как деревья мало-помалу тонут среди теней.

Что ж, говорит она Роберту в один из моментов просветления, не исключено, что человек способен воспринимать болезнь как особого рода здоровье.{130} Не исключено также, что не всякая болезнь у тебя что-то отнимает, делает жизнь беднее. Может быть, то, что сейчас с ней происходит, это открывшийся проход куда-то, преддверие какой-то миграции. Может быть, как раз это и увидел в ней доктор Розенбаум; может быть, именно об этом он думал, когда рассматривал разрисованный ею белый платяной шкаф, – ну, то есть тогда, под вечер на чердаке дома 30 по Папендаммштрассе: что в ней есть нечто такое, что стоит спасать.

Роберт смущенно кивает. Он приносит ей суп; приносит треугольные гренки. Родителям он говорит, что Эстер поправляется. Что она по-прежнему кремень, несокрушима, как и прежде.

Во время припадков Эстер наблюдает за тем, как Мириам водит группы девочек через обезлюдевший город к высокому зданию с радиомачтой на крыше. Взглянув на вспыхивающий маячок на самом верху, девочки поднимаются по длинным маршам лестницы на двадцатый этаж. Их голоса Эстер слышит то в ванной, то в кровати, то когда сидит ясным днем на веранде. Сидит очень тихо; слышит, как шелестят листья; слышит, как детские голоса, которые доносятся ей в те моменты, когда замирает ветер, то и дело срываются. Вот маленькая девочка говорит:

– Но он же даже не подключен!

– Дайте-ка я, – раздается чей-то голос, почему-то вдруг многократно усиленный. – Мой папа работал в мебельном магазине. По пятницам мы зажигали свечи, соблюдали шаббат. Даже когда я жила уже в доме Хиршфельда, я все еще думала, что так делают все. О том, что мы евреи, я узнала, только когда нас заставили нашивать желтые звезды, и я спросила фрау Коэн, зачем это.

Тут к микрофону подходит другая:

– О’кей, ладно. У меня есть дядя в Соединенных Штатах. Когда мне было тринадцать (мои родители тогда уже много лет как померли), фрау Коэн написала ему письмо, в котором спрашивала, не может ли он оплатить дорогу. Ну, то есть мне. Не может ли он найти там место, где я бы поселилась, кормить меня и все такое. В общем, вызволить меня из Гамбурга. Я попросила ее, чтобы она не писала, что ему придется меня кормить. Велела написать, что я сама найду себе пропитание. Дядя очень скоро нам ответил. «Здесь нынче трудные времена», – написал он.

Долгая пауза. Эстер закрывает глаза. Слышит, как чей-то голос говорит:

– Ну… он же не знал.

Иногда она видит девочек прямо здесь, над ее огородом. Они устало поднимаются по длинной многопролетной лестнице, младшие держатся за руки старших; потом они садятся на двадцатом этаже в большом квадратном зале – где-то в четверти мили над двором дома Эстер – и по очереди подходят к микрофону, а некоторые, сплетя пальцы на затылке, ложатся навзничь и слушают, как налетающий из гавани ветер гудит в выбитых окнах, что на сотню футов выше вершин деревьев.

Глядя в темноту двора, Эстер шепотом произносит их имена. Элен, Бела, Регина, Анита, Зита, Инга, Герда, Эльза, Мириам… Роберт сидит здесь же, рядом с ней.

– Расскажи мне о них, – говорит он.

– Что сейчас вспомнишь? Анита Вайсс шепелявила. У нее то и дело кончик языка между зубов попадал. Зите вечно волосы в глаза лезли. А у Регины волосы росли этаким мыском, выдававшимся на лоб. Другие девочки не любили ее, говорили, что она гадина, но я-то думаю, она просто очень боялась. Она не верила в возможность какого-то постоянства.

– А кто была твоей лучшей подругой?

– Мириам, – тихо отзывается Эстер. – Я любила ее. Она была старше меня. Тогда она была всего на пару лет младше, чем ты сейчас.

Роберт подает ей кружку чая. Проходит то ли минута, то ли час. Почему, удивляется Эстер, многие думают, что жизнь ведет нас сквозь время куда-то вперед? Откуда мы знаем? Может, мы движемся внутрь времени, к его сердцевине, к нашей собственной сердцевине? Ведь именно так чувствует Эстер, сидя на веранде дома в Джениве (штат Огайо) последним летом своей жизни; у нее такое ощущение, будто ее влечет по некоему пути, который ведет все глубже внутрь, в крошечное, спрятанное от всех королевство, конечное ее прибежище, которое все эти долгие годы ее ждало, таясь у нее же внутри.

Из Китая звонят родители Роберта: им нужен номер телефона какого-то адвоката; потом им нужно, чтобы Роберт отнес что-то на работу отцу. Планируют быть дома к пятому июля. Хотят знать, как полагает Роберт, не следует ли им поторопиться.

– Да нет, ничего страшного, – отвечает Роберт. – Я совсем не устал с ней сидеть. Временами это даже интересно, правда-правда!

Какое-то время он молчит, его мать на том конце тоже молчит и дышит.

– Но я не знаю, как долго еще я это выдержу.

В тот день ближе к вечеру он вытаскивает из глубины родительского гаража двухколесный велосипедный прицеп для перевозки ребенка. Закрепляет внутри прицепа сиденье, прилаживает устройство к велосипеду; вечером помогает Эстер сесть в прицеп, а потом катает ее в нем по их длинной улице.

Они едут медленно; он старается не заезжать туда, где оживленное движение, и в те места, где дорога идет вверх или под уклон. В тот вечер они ездят целый час; сумерки сменяются лунной ночью, они едут мимо ферм и предместий, едут по длинным дорогам плоской сельской местности северо-восточного Огайо, где за десять минут появляется, может быть, один автомобиль; у Эстер такое чувство, будто ее провезли уже через полмира – мерцающие рощи и водонапорные башни сменяются полями, похожими на огромные волнистые озера темноты. В отдалении, над озером Эри кораллового цвета башнями громоздятся грозовые тучи. Роберт с величайшей серьезностью изо всех сил жмет на педали, а Эстер чувствует, как ее сердце гонит по всему телу кровь.

– Тебе удобно, бабушка? – обернувшись, спрашивает запыхавшийся Роберт.

– Авáдэ![13] Ты даже не представляешь себе как! – откликается Эстер.

20

28 июля девочкам из дома Хиршфельда приходит наконец повестка. На конверте орел и свастика. Марки нет. Как будто повестка доставлена прямо из небесной канцелярии. Фрау Коэн созывает девочек, отменив данные им различные задания; они сидят, глядят на нее, пока она достает и надевает очки для чтения.

Вокруг дымятся развалины тысяч домов. Военнопленные грузят тела на повозки, а моряки в изнеможении спят, прильнув к зенитным пушкам. В огороде позади приюта бывший банковский менеджер рыхлит землю между рядами кочанов капусты.

На сборный пункт – школьный стадион рядом с «Централ-Отелем» – им приходится идти пешком. Там агент по депортации примет их по списку и сопроводит на станцию Людвигслуст{131}. Им выдают длинные, подробные перечни того, что следует взять с собой, – ночные рубашки, варежки, свечи, средства для ухода за обувью, очки… – и того, что брать не рекомендуется, – ковры, горшки с цветами, книги, спички. Инструктируют о том, как все это должно быть упаковано и надписано; каждая девочка получает свой депортационный номер.

Но куда? Куда? Куда? Регина Гольдшмидт первая выпаливает этот вопрос. Все девочки замирают, чтобы не пропустить ответ; некоторые держатся за сердце. Фрау Коэн перебирает листы бумаги.

– В Варшаву.

У Эстер перехватывает дыхание. У нее такое чувство, что, если сейчас закрыть глаза и снова открыть, увидишь, как сквозь очертания этого мира проглянет мир иной. Варшава! – сколько раз она представляла себе, как там живется Нэнси Шварценбергер! Перед мысленным взором проносятся почтовые открытки, которые показывала им фрау Розенбаум. Старый город. Вилянувский дворец{132}. Река Висла.

Весь день до вечера девочки собирают вещи. Эстер напрягает внимание: свечи, средства для ухода за обувью, ночная рубашка, учебник арифметики. Нижнее белье, свидетельство о рождении, нитки. Она думает о том, как Нэнси Шварценбергер пришивает пуговицы. Сколько лет теперь Нэнси? Как будет здорово, если удастся с ней встретиться!

Может, в Варшаве они будут жить попросторнее. Может, в аптеках там будут полные полки и аптекари в белых перчатках.

Auswanderung. Пути перелетных птиц.

В другом конце чердака девятилетняя Анелора Гольдшмидт осаждает Мириам вопросами: а там школа будет? А спортзал? А каких там можно будет держать животных? А в зоопарк ходить разрешат? Мириам уходит вниз, помогает Анелоре выбрать, что взять с собой из пожиток. Перед ужином девочки выносят свои чемоданы к двери, ставят рядком, чтобы утром их, со свисающими с ручек багажными бирками, на тележках перевезли на станцию отправления.

После общей молитвы Эстер и Мириам опять поднимаются на верхнюю площадку лестницы и, подняв люк, залезают на чердак. Ложатся рядом с большим белым шкафом. Чердачные балки на жаре потрескивают; между стропилами плетут паутину пауки.

– Хуже, чем здесь, в Варшаве быть не может, – говорит Эстер.

Мириам не отвечает.

– Что ты молчишь? Ты так не думаешь?

Мириам поворачивается на бок.

– Знаешь, Эстер, единственное, что я на сегодняшний день твердо усвоила, – говорит она, – так это что хуже может быть всегда.

Тем вечером, лежа рядом с подругой на чердаке, Эстер погружается в грезы, а в себя приходит, когда на дворе уже поздняя ночь. В окно не светит ни единый лучик. Кто-то, сгорбившись, пробирается через старую мебель к ней. Темная фигура останавливается перед кроватью, где спят девочки, нагибается, долго вглядывается. Хриплое дыхание. Щелканье коленей. Мириам спит.

– Доктор Розенбаум?

Во тьме чердака он кажется еще истощеннее.

– Тихо, тихо, – шепчет он.

– Что случилось?

– Ш-ш-ш.

Он пришел попрощаться, думает она. Утром мы уезжаем, поэтому он пришел со мной попрощаться.

– Одевайся, – говорит он. – Пальто тоже возьми.

Она натягивает чулки, зашнуровывает ботинки. Мириам спит, не шевельнется. Эстер спускается вслед за доктором Розенбаумом по лестнице, марш за маршем, проходит мимо спящих детей, бормочущих старух и обреченных стариков и наконец выходит в фойе, где он в щелку между шторами внимательно осматривает окрестности. В другом конце комнаты кто-то храпит. Кто-то заходится кашлем.

Зачем выходить так рано? Почему не дождаться утра? Каждый раз, едва она порывается что-нибудь у него спросить, он прикрывает ей рот, призывая к молчанию. С улицы приглушенно доносится железное лязганье грузовика и перестук его колес по булыжникам.

– Но… комендантский час, – говорит Эстер, и снова доктор Розенбаум на нее шипит.

– Давай!

Подталкивая в спину, он открывает перед нею дверь, потом они торопливо выскальзывают за ворота. Фары грузовика выключены, на улице темнотища. Грузовик оказывается фургоном, его задняя дверь открывается; внутри тьма, непроницаемое ничто, в котором понемногу начинают проступать испуганные лица: кузов набит людьми.

– Быстрей, – торопит доктор Розенбаум.

– А как же Мириам? – вскрикивает Эстер. – И чемодан же!

– Давай! – не слушая, говорит доктор Розенбаум и вталкивает ее внутрь.

21

Одиннадцать убитых девочек просыпаются на полу высокого, ничем не примечательного жилого дома. Эстер просыпается в своей постели в Огайо, в соседней комнате на диване спит ее внук. Фрау Коэн просыпается в доме 30 по Папендаммштрассе в 1942 году, умывает лицо, потом надевает свое самое чистое рабочее платье. Зашнуровав ботинки, на пороге кухни медлит, чтобы вознести просьбы к Богу. Пожалуйста, не оставь нас теперь, когда нам предстоит дальний путь. Пожалуйста, не позволяй мне давать слабину.

Не выходя за пределы зыбкого пространства собственного уединенного разума, человек может перелетать из десятилетия в десятилетие, из страны в страну, из прошлого в настоящее, переходить от воспоминаний к воображению. Почему Эстер, а не Мириам? Почему не какая-то другая из девочек? Почему доктор Розенбаум выбрал именно ее? Вызволение Эстер из Гамбурга стоит ему всего: наверняка всех его денег, а возможно, и жизни. Было ли спасение Эстер единственным подвигом, который ему дано было совершить, единственным деянием, которым он сумел обмануть систему?

Она просыпается в избушке, спрятанной среди леса. Потолки низкие, мебель грубо сколоченная. По всем стенам как попало развешаны кирки, пилы, топоры и клещи; все это ржавое железо вызывает ощущение какой-то вневременности и затхлости. В шкафах гнездилище суеверий и предрассудков: оттуда исходит гнилостное зловоние, на полках видны банки с темными эликсирами (видимо, знахарскими средствами от всех недугов), с патокой, с какими-то кристаллами, с чем-то, помеченным словом «белладонна», а на одной из банок наклейка с надписью: «Воронка смерти»{133}. Из маленьких окошек видны сотни березовых стволов, в рассветном сумраке цветом похожих на голые кости. В таком доме впору жить лесным каким-нибудь человечкам, чуть ли не гномам, занимающимся темной магией.

Перед домом спит доктор Розенбаум; ничем не укрытый, он лежит на скамье, сделанной из распиленного вдоль бревна. Сначала Эстер пугается, уж не умер ли он, но на первый же зов он откликается, открывает глаза.

– Что случилось? Где мы?

– У тебя был приступ. И мы тебя перевезли сюда.

– Надо же, я ничего такого не помню.

Тут и там порхают птички, щебечут тонкими голосами. Небо бесцветно.

– Я же должна быть с ними, – шепчет Эстер.

– Ты устала, – говорит доктор Розенбаум. – Тебе столько пришлось вынести.

Как будто все в прошлом, как будто все уже позади. А у Эстер в ушах стоит, как она годы тому назад во тьме дортуара шепчется с Мириам: Надеюсь, нас вышлют вместе.

Доктор Розенбаум ей улыбается:

– Знаешь, лучше тебе из дома не выходить.

Весь день она то погружается в кошмары, то из них выныривает. Доктор Розенбаум варит в кастрюле репу, потом сидит с Эстер, держа ее за руку. Вечером вручает ей письмо, написанное от руки по-английски, пачку британских фунтов и листок с лондонским адресом.

– Когда машина вернется, – говорит он, – я уеду обратно в Гамбург.

У Эстер от страха темнеет в глазах.

– О нет! Пожалуйста! Мне надо к Мириам… туда, где все другие…

Доктор Розенбаум сжимает ее руку своими большими холодными ладонями.

– Туда, куда они едут, тебе не нужно.

Эстер мнется, пытаясь придумать какое-нибудь разумное возражение.

– Нет, Эстер, уезжай отсюда, живи своей жизнью.

Через час он уходит. В ту же ночь ее оттуда забирает какой-то мужчина, в прицепе у которого под брезентом спрятаны еще шестеро детей; на рассвете они все вместе пускаются в путь. Какой-то мальчик шепотом сообщает ей, что вот сейчас они въезжают в Данию; другой с ним спорит – дескать, они едут вовсе в другую сторону, это Бельгия! Один из них писает под себя, и вскоре их качающийся, темный экипаж пропитывается аммиачной вонью. Ближе к полудню тот же мужчина прячет их в тесном – два на два метра – подвале с земляным полом и без окон.

Там они проводят следующие тридцать шесть часов; на плечо Эстер давит бедро еще какой-то девчонки, в другой ее бок сопит маленький мальчик, иногда слышится отдаленный лай собак, потом надолго наступает тишина – видимо, ночь пришла, – и гудят, гудят пролетающие в вышине самолеты. Между собой дети гадают: куда их теперь? В Ирландию? В Англию? Или, может быть, в Южную Америку? Какой-то мальчик все повторяет: «Нас отвезут туда, где вообще будет классно». Он повторяет это вновь и вновь, как заклинание, способное на что-то повлиять. Дважды кто-то отпирает дверь и сует в подвал краюху черствого черного хлеба, потом дверь снова запирают.

В этом подвале Эстер оказывается прижатой лицом к доске, на которой прямо перед ее глазами огромное темное пятно свиля. В течение всего светлого времени суток она непрерывно смотрит на этот свиль и потеет в своем лучшем платье, пока не оказывается настолько обезвожена, что потеть уже нечем. Снова и снова в ее сознании звучит фраза: Мое место с ними. Она смотрит, как девочки из дома Хиршфельда поднимаются по лестницам сияющего дворца в Варшаве. Распахиваются двери, и девочки переступают порог белоснежного фойе. И застывают при виде тысячи сверкающих бриллиантов люстры. Чтобы приветствовать вновь прибывших, вперед выходит некто в ливрее. Двери медленно закрываются. Свет меркнет.

В погребе пахнет потом, голодом, страхом и человеческими экскрементами. Не только Эстер, но и никто толком ничего не знает. Когда света достаточно, Эстер без конца смотрит и смотрит на оставшийся от сучка свиль, пока сквозь узоры его волокон не начинают проступать крохотные очертания людей и трамваев, уличных фонарей и карет с маленькими кучерами на козлах, а у кучеров, одетых в бархат, в руках еще более крохотные кнуты, а вокруг всего этого облупленные домики и голые деревья, и чем дольше она туда смотрит, тем ей яснее, что это и впрямь живой микроскопический темный город, в котором идет дождь, и кишащий всюду народ месит ногами грязь.

Дважды у Эстер прямо там, во тьме подвала, происходят генерализованные тонико-клонические приступы. Ее ноги судорожно бьются о выложенные досками стены, и ее все держат, чтобы не грохотала, чья-то ладонь зажимает ей рот, а еще кто-то держит ее, чтобы лежала на боку. Она видит, как Мириам Ингрид Берген едет в поезде, смотрит в окошко, усадив себе на колени одну из младших девочек. Видит семью, которая стоит снаружи в темноте, ждет, пока поезд не пронесется мимо.

Через два дня детей переправляют в Лондон на рыбацком судне с пушками, только что приваренными к постаментам на носу. В Англии Эстер предъявляет какому-то докеру деньги и письмо от доктора Розенбаума. Ее помещают в больницу, где мужчина в белом халате наделяет ее подержанной одеждой, бутылкой люминала и документами на въезд в Соединенные Штаты.

22

Вот голос Инги Хоффман:

– На Бендерштрассе был еврейский обувной магазин. В ту ночь, когда повсюду били стекла, какой-то мальчишка проломил дверь и заполз внутрь. Снаружи стоял его отец, и, когда мальчишка вылез обратно с четырьмя парами туфель, он стал ругать сына. Я думала, он ругает его за воровство, а он ругался, потому что одна из пар состояла из двух правых туфель. Он послал мальчишку обратно, чтобы тот исправил свою оплошность.

Инга пытается усмехнуться, но получается судорожный всхлип.

А вот голос маленькой Зиты Деттман:

– Не все относились к нам плохо. Однажды две дамы оставили у нас на крыльце корзинку с выпечкой. Ну, вы же помните! Я схватила какую-то плюшку – и сразу в рот. Она была с клубничным вареньем. С клубничным вареньем!

Слышится голос какой-то совсем маленькой девочки. Она поет:

– Папа купил нам козлика-кроху. Всего за два зуза, очень неплохо…{134}

Ее перебивает Герда Копф:

– У всех на слуху утверждение, будто в иные моменты перед твоими глазами проносится вся жизнь. Но это не так. Жизнь ведь очень большая, она содержит миллиард разных вещей – столько, сколько, наверное, иголок на сосне. При этом музыки ты не слышишь, лишь какой-то звук вроде далекого-далекого вскрика. Будто вдруг дым откуда-то вырвался. Или женщина чуть вдохнула, словно собирается запеть.

Пауза. Шарканье ног. Эстер сидит на заднем дворе, и по зонту, который укрепил над нею Роберт, стучит дождь. В воздухе разливается особая сладость, густая, многоцветная – здесь и роза, и просто мокрая трава. Эстер слышно, как сквозь чащу деревьев пробивается голос Регины Гольдшмидт:

– В конце квартала мы часто видели одну женщину, бездомную. Все звали ее Тетка-в-Очках. Она годами спала на тротуаре. Бывало, другие девочки говорили: ну почему бы ей не уйти куда-нибудь? А я знаю почему. Потому что Тетке-в-Очках идти было не к кому. И поэтому она сдалась. Я принесла ей расческу, потому что ее волосы были в жутком виде. А потом я подумала: ей ведь холодно, и отдала ей мой красный шарф. Все равно коричневый у меня был куда приличнее. Потом я отнесла ей шерстяной плед с цветными кругами, который взяла из комода в комнате фрау Коэн. Я положила его рядом с Теткой-в-Очках, когда она спала. Помню, руки у нее были все покрыты чешуйками, так что я была рада, что она не проснулась. Через два дня полицейские увели ее, арестовали за кражу, а я ничего не сказала. Больше я Тетку-в-Очках не видела. И никто ее больше не видел. Это осталось у меня в памяти. Вот, запомнилось.

Дождь слабеет. С листьев капает. Весь сад курится паром.

23

Комитет спасения евреев отдает Эстер на попечение бездетной пары в Нью-Джерси. Так совпало, что их фамилия оказывается Розенбаум. Они румынские иммигранты в первом поколении, живут в двухкомнатном доме, оборудованном на барже. Обеденный стол у них маленький (большой на их барже, которую они называют «нашей галерой», просто не помещается), зато порции еды кажутся Эстер бесстыже огромными: большущие кусищи баклажана, ломти курятины, полные тарелки дымящегося супа из зеленого горошка. Три раза в день все втроем они собираются за этим столиком в плавучем доме, пахнущем трюмной водой, сапожным кремом и пахлавой.

Каждый день Эстер пишет письма Мириам. Мистер Розенбаум собирает письма в пачки по шесть штук и отправляет с почтового отделения, что в городе Томс-Ривер. Куда они уходят, кто их получает, чьи руки от них избавляются, Эстер не узнает никогда.

Слухи о лагерях уничтожения понемногу проникают в газеты, и мистер Розенбаум только об этом и говорит. Зачем? – вот вопрос, который Эстер себе постоянно задает. Зачем доктор Розенбаум спас ее, почему именно ее, почему не Анелору, не Регину, не Эльзу? Почему не Мириам?

Антиконвульсанты она глотает непрестанно. Устраивается работать: продает билеты в кинотеатр. Пытается верить, что мир может быть приемлемым обиталищем. Но тишина в ее тесной, холодной комнатушке на барже Розенбаумов почти каждый день сводит ее с ума: мрачный синеватый свет, бьющий в окна с пирса, и ни детских голосов, ни музыки, лишь отдаленное уханье туманных горнов да скорбный скрип канатов, трущихся о битенги. Да при этом все к тому же еще и качается то туда, то сюда.

Память становится ее врагом. Эстер работает над тем, чтобы ее внимание постоянно фиксировалось на настоящем: всегда ведь есть какое-то сейчас – постоянно меняющийся запах ветра, сияние звезд, громкое и требовательное свирр-свирр-свиристенье цикад в парке. Есть то сейчас, которое из сегодня переваливает в сейчас наступающей ночи: туда, где сумрак, сгущающийся над Атлантикой, мерцание киноэкрана, какой-то танкер, бороздящий невидимые волны на горизонте, и снова память, память, которая того и гляди все затопит.

И все время как-то холодновато. Она покупает шерстяные платья и куртки на ватине, но, даже идя на работу в довольно жаркий весенний день, все равно чувствует, что у нее внутри засел непреходящий холод.

Когда Эстер встречает парня, который станет ее мужем, ей уже двадцать шесть и она свободно говорит по-английски. Он небольшого роста, очень общительный и постоянно готов громко и заразительно смеяться. Он знакомится с ней в кинотеатре; работает санитаром в больнице, но хочет быть велосипедистом – в том смысле, что мечтает открыть магазин велосипедов; сидя с ней на скамейке в парке, он без конца рассказывает ей о своих планах. Они уедут куда-нибудь далеко-далеко, будут продавать велики, чинить их и строить собственную семью.

Суть его планов далеко не так важна для нее, как тон, которым он их излагает, – уверенный и оптимистичный. И его голос. О, какой у него голос! Его голос гладок, как тончайший шелк, который жалко доставать из шкафа – разве что изредка, но уж достав, хочется касаться его ладонями и гладить, гладить…

То, что она жива, что ходит с этим мальчиком – ест с ним одно на двоих ванильное мороженое, бродит по рынкам, покупает тяжелые, как пушечные ядра, кочаны капусты, – иногда наполняет Эстер парализующим, удушающим стыдом. Почему дожить до этого выпало именно ей? Когда никому из других девочек не довелось! Подчас у нее возникает такое ощущение, будто она состоит из разнородных частей, которые между собой едва скреплены, – стоит на миг забыться, утратить власть над собой, и она разлетится в куски.

И все-таки, ну не блаженство ли? Разве не возвращается к ней легкость дыхания – как к маленькой зверюшке, которая долго убегала от хищника и может наконец замедлить бег, оглядеться, взглянуть на листья, что колышутся над головой во всем своем множестве? Она жива, она все еще жива! Она может склонить голову этому мальчику на грудь и слушать биение его сердца. Может весь вечер смотреться в хрустальный шар, в качестве ручки привинченный к двери ее тесной билетной будочки, сидеть в ней с блокнотом бумаги для рисования на коленях, ожидая, когда вечернее солнце под правильным углом глянет на нее сквозь окошко у левого локтя. Когда это происходит, солнечный луч расщепляется какой-то призмой и по всей стене разбегаются цветные полосы.

Вместе с бойфрендом Эстер переезжает в Огайо. Они сочетаются браком, берут кредит: пора уже открывать наконец этот велосипедный магазин! Алес ацинд[14], как и положено в Америке. Открыли – и таки ах! Там все круглое – колесные обода, шины, звездочки; а что не круглое, то бесконечное – вроде велосипедной цепи. Все пахнет смазочным маслом; все платят наличными.

Как чудно выгнут велосипедный руль, как славно оттянуты назад его рукояти! На стенах крюки, на крюках тридцать колес со спицами, муфты свободного хода, втулки холостые и втулки ведущие, всяких фасонов рамы и шатуны педалей; а вот блестит свежей краской чем-то похожий на улитку защитный кожух приводной цепи. Вот целая стойка со звонками: хромированными, бронзовыми и из дюраля. В дальнем углу к балке подвешены сотни ободов. В железных банках блестят винты с круглой головкой. Подшипниковых шариков – коробки, подшипников в сборе – ведра. Спиц целые снопы, перевязанные полосками ткани.

Эстер сидит за кассой, а иногда кладет на стеклянный прилавок блокнот и рисует, пока муж накручивает ручки дюжины портативных приемничков, перебирая спектр американских станций: кантри, джаз, фолк, свинг…

У них рождается сын. После школы он здесь же, у мамы под крылышком, рисует, стоя за прилавком, на таком же, как у мамы, листе бумаги, а став старше, работает бок о бок с папой, взад и вперед прокручивает в поддоне с маслом спасенную цепь и, глядя, как отпадает ржавчина, нутром чувствует, насколько легче теперь стало пластинам внутреннего звена поворачиваться вокруг валика, расклепанного в пластинах наружных. А у самого руки по локоть в масле, и на каждом золотистом волоске – махонькая капелька.

Вон! Heraus! Fort!.. Auswanderung…

Эстер строит себе настолько нормальную, простую и стабильную жизнь, насколько это возможно. Машину ей водить не разрешается, лекарства, как и прежде, вызывают частые расстройства желудка, а иногда ее охватывает дикий, липкий и давящий страх. Временами ноет запястье; все становится каким-то расплывчатым, и она всерьез раздумывает о том, что вдруг, мол, в том подвале, где была дощатая обшивка с дыркой от сучка, она так навсегда и осталась, там и умерла, а все то, что происходит с ней с тех пор, всего лишь видение, сон. Если это происходит ночью, она ищет рукой мужа, цепляется за него.

Вдруг ей приходит выписка из депортационного дела – что-то вроде накладной, сопровождавшей высылаемых девочек, – ее присылает миссис Розенбаум, по-прежнему живущая на барже в Нью-Джерси. Когда приходит этот документ, Эстер уже тридцать пять; он ждет, затаившись в почтовом ящике между квитанцией на квартплату и очередной рекламой. В первый конверт вложен второй, и, прежде чем вскрыть его, Эстер два дня медлит. К этому времени ей и так уже известно, что там будет сказано.

Она думает: ну, другие-то да, понятно куда попали, но, может быть, все же не Мириам? Как это можно, чтобы Мириам погибла! Мириам никогда не бывала во власти каких-либо иллюзий. В ней была сила – сила прагматизма. Может быть, уничтожению подверглись только обманутые? Но нет, конечно же, погибли все.

Сорок листов. На некоторых по несколько сот имен.

Найти 29 июля 1942 года было несложно. Двенадцать дат рождения, двенадцать девочек. Да, вот среди них и Мириам. Но и Эстер тоже.

24

Голос Роберта слабеет, как будто Эстер от него отстает, как будто он все еще катает ее за велосипедом в детском прицепчике, который отстегнулся, а мальчик, не замечая, продолжает жать на педали. Последнее, что слышит Эстер, сидя на веранде в этот последний день своей жизни, это голос Мириам. На дворе теперь всегда серо независимо от времени суток; Роберт присутствует лишь в виде какого-то тепла поблизости.

– Выйдя из города, мы оказались в лесу, – говорит голос Мириам. – Ну, лес так лес, пришлось идти через лес. Идем, идем, а дальше гора; полезли на гору, а с вершины смотрим, внизу туман, – ты меня слушаешь, Эстер? – стоит густой пеленой, а что за ним, не видно. Как испарения какие-то – то расползутся, то сжимаются и крутятся, ходят вихрями и волнами. Но иногда на миг в тумане открывается окошко, и тогда внизу, в долине я вижу тысячу палаток… может быть, десять тысяч, и внутри каждой горит фонарик, и все трепыхаются и хлопают на ветру. Целый город палаток, подсвеченных золотистым сиянием изнутри. Ну, то есть там, под покровом тумана.

Пауза. Потом:

– Ну… пойдем, что ли, Эстер. Кум шейм[15]. Пойдешь со мной? Со всеми нами.

25

Четвертого июля все окрестные леса гремят и трещат от взрывов петард и фейерверков.{135} У Эстер во дворе то же самое: заранее приколоченное к дереву огненное колесо расцвечивает ночь всеми цветами радуги.

Эстер сидит на веранде с одеялом на коленях и сонным, растерянным выражением лица. Когда Роберт спрашивает ее, хорошо ли ей, Эстер всякий раз отвечает, чуть помедлив. Его родители в этот момент находятся над Атлантикой, летят на высоте тридцати тысяч футов, а между ними кресла, на которых спят две маленькие девочки.

Огненное колесо выплевывает последний сноп искр. Вновь воцаряется темнота. Включив фонарик, Роберт нашаривает в ящике очередной фейерверк. В ветвях деревьев, вспыхивая, плавают светлячки.

– Ну что, бабушка, зарядим еще один? У нас их тонны.

Эстер не отвечает.

– Давай-ка вот этот забабахаем, который побольше.

Он подносит к фитилю зажигалку, фитиль сгорает, и в небо с воем и свистом взмывает ракета.

Эстер бросает взгляд вверх, где сквозь тысячу листьев, единым морем мельтешащих, проглядывает бесшумно распустившийся цветок из золотых искр. Что в этом цветке она, а что – остальной мир? Опрокинувшись навзничь, она валится на траву. С неба сыплются искры. Ее голову наполняет грохот и рев несущегося во весь опор паровоза.

Когда Эстер просыпается, уже глубокая ночь. Коленями чувствует песок на досках пола, ногтями вцепляется в подоконник. За окном плывут облака, проносятся мимо звезд.

Откуда-то снизу слышится голос маленькой девочки:

– Привет-привет…

Эстер ощупью движется к двери. В коридоре кромешная тьма. Возвращается старый страх, вздымается в груди, сжимает горло. Вот лестница, перила шатаются. Один марш, второй… На первом этаже света чуть больше, окно без занавесок, через него сочится сияние звезд.

Мебели нет. Со встроенных шкафов сорваны дверцы. Ей снова слышится голос, зовущий откуда-то извне. Эстер нашаривает дверь во двор. За дверью ветер из гавани и небо, в котором роятся микроскопические огоньки.

По пояс в зарослях чертополоха стоят одиннадцать девочек, их лица в темноте просто нечеткие белые пятна. Все босиком. Регина в своем рваненьком платьице. Она берет Эстер за руку и помогает ей преодолеть порог.

– А мы уж и заждались, – говорит Мириам, улыбаясь самой безмятежной улыбкой.

Эстер стоит, дышит. Ветер стихает. Все двенадцать, они стоят в чертополохе, и каждая бросает последний взгляд на пустой дом, сиротливо стынущий в ночи. Потом они все вместе идут по улице.

26

Роберт, теперь уже старшекурсник, опять дома: День благодарения. Пять дней каникул, семь дюймов снега и семь градусов мороза по Цельсию.{136} Только что прошел первый в этом сезоне снегопад, все ново и знакомо одновременно: голые деревья, обступающие родительский дом, и смешение запахов: талого снега, бензина и дров в гараже; и смущенные, непонимающие лица его четырехлетних сестренок, которые, выглянув из окна гостиной, впервые видят снег.

Отец на кухне режет морковку. Мать упаковывает девочек в очень похожие розовые комбинезончики. За окнами все или серое, или белое. Тихо бормочущее радио предсказывает опять метель. Двойняшки стоят неподвижно, ждут, пока мама наденет им на руки варежки.

Роберт выводит их наружу через гараж. Тучи роняют последние несколько снежинок. Девочки, взявшись за руки и угнув головенки, бредут по снегу, не всегда попадая в следы взрослого брата Роберта. Какой широкий двор! Какой белый! Останавливаются, стоят среди продолжающей падать с небес белизны. Потом девчонок охватывает ликование, они выбегают вперед брата, смеются, падают, катаются по снегу и вопят. Роберт, руки в карманы, вприскочку бежит за ними следом.

Через несколько минут девочки протискиваются между облетевшими ивами на левом краю двора и исчезают во дворе дома, в котором прежде жила Эстер. Теперь он пуст, у начала подъездной дорожки висит заснеженный плакат «Продается».

Каждое дерево, каждый столб забора – это свеча, огонек, освещающий воспоминания, и каждое из этих воспоминаний, проступающих сквозь снежную пелену, тянет за собой десятки других. Вон там кормушка для птиц, пытаясь подвесить которую Роберт сломал запястье; а вон там Эстер помогала ему хоронить попугайчика по имени Марблз. А вот секция крыши над гаражным окошком, на которую Роберт когда-то забрасывал футбольный мяч и ждал потом, когда он скатится по водосточному желобу. А на ветке той акации сидела белка, которую Роберт застрелил, а потом на лопате снес тельце в компостную кучу. Или вот: на том самом месте, где на снегу крест-накрест отпечатались следы сапожек его сестер, однажды летом он с бабушкиной помощью красил футболки, завязывая их узлом, чтобы получались фантастические узоры.

Девочки хватают снег, подбрасывают вверх и смотрят, как он искрится, сеясь на них и вокруг. Одна кричит: «И ты, и ты!» – бросается куда-то бегом и тут же падает на руки и колени. Роберт помогает ей подняться. Снег, попавший на ее разгоревшееся лицо, сразу тает.

– Ничего, бывает, – говорит ей Роберт.

Если взять земной шар в целом, думает Роберт, то каждый час на нем теряется бесконечное количество воспоминаний, – в могилах исчезают целые роскошные фолианты, битком ими набитые. Но за тот же самый час множество детей выходит из дому и осваивает территорию, совершенно новую, как им кажется. Сдвигая вдаль границу тьмы, они посыпают свой путь воспоминаниями, как хлебными крошками. Мир воссоздается заново.

За те пять дней, что Роберт пробудет дома, его сестренки выучат слова «камень», «тяжелый» и «снеговик». Запомнят запах снега и ощущение гладкого хода санок, на которых брат будет катать их по подъездной дорожке.

Мы возвращаемся в места, откуда вышли; возвращаем себе полузабытые переулки, проводим новые карандашные линии.

– Как быстро ты вырос, – говорит Роберту мать за завтраком, за обедом. – Ты только взгляни на себя.

Да нет, она не права, думает Роберт. Живешь, живешь и постоянно хоронишь свое детство – то там, то сям. А оно ждет тебя, ждет в течение всей твоей жизни, чтобы ты пришел и откопал его.

Тем временем девочки выковыривают из-под снега какие-то палки и чертят ими нечто непонятное. А облака вверху сдвигаются, и внезапно – бац! – весь двор заливает сияние солнца. Откуда-то выпрыгнув, тени деревьев распластываются по заснеженной лужайке. Снег кажется добела раскаленным. А Роберт и забыл уже, каким солнечный свет может быть чистым, когда, изливаясь с неба, расплескивается по снегу. Даже слезы на глаза наворачиваются.

Дзень Вэй, та из сестер, что повыше ростом, вынимает из снега длинную черную ветку и пытается вручить ему.

– Это тебе, Лиоб-бельт, – говорит она, щурится и несколько раз моргает.

На глубине

Том родился в 1914 году в Детройте, в четверти мили от соляных копей «Интернешнл Солт». Его отец где-то за кадром, не стоит упоминания. Мать содержит пансион из шести плохо изолированных комнат с кучей всегда запертых дверей, за которыми дремлют унылые пожитки бездомных поденщиков: мышиного цвета куртки, стоптанные рабочие башмаки, над кроватями эстампы – по большей части неодетые женщины с грудями, подкрашенными оранжевым. Через полгода работягу либо увольняют, либо призывают в армию{137}, либо он умирает и его заменяют другим, поэтому к мальчику Тому очень рано приходит понимание того, что этот мир непрестанно поглощает молодых мужчин, от которых остаются одни беспамятные предметы – пустые кисеты для табака, карманные ножи с отломанным лезвием, пропитанные солью брюки.

В четыре года у Тома начинаются обмороки. Заворачивает, скажем, за угол, вдруг начинает тяжело дышать, и – хлоп! – свет гаснет. Мать вносит его в дом, укладывает в кресло и посылает кого-нибудь за доктором.

Дефект межпредсердной перегородки. Дырка в сердце. Доктор говорит, кровь шунтируется из левого предсердия в правое.{138} Его сердцу приходится выполнять тройную работу. С этим живут лет до шестнадцати. Повезет – значит до восемнадцати. И лучше ему не волноваться.

Мать приучает себя говорить чуть не шепотом. Будь так добр, пожалуйста-спасибо, мой миленький маленький Котик. Кровать Тома она переносит наверх, в отдельную комнатку, чтобы ни яркого света, ни громких звуков. Утром приносит ему стакан пахты, потом указывает на метлу или стальную мочалку. И тихим голосом напутствует: Только не напрягайся. Он чистит угольную печь, подметает мраморное крыльцо. Иногда от работы отрывается, смотрит, как, важно выступая, спускается по лестнице самый старший из постояльцев, пятидесятилетний мистер Уимз: по случаю холода натянув на голову капюшон, шагает к шахте, где войдет в клеть подъемника и спустится под землю на глубину тысячи футов. Том представляет себе этот спуск: редкие и тусклые огоньки набегают и удаляются, вверху гудят и громыхают тросы, а рядом, в той же клети, теснятся еще человек шесть других шахтеров, каждый со своими собственными заботами – заботами настоящих мужчин. Они опускаются под землю в город под городом, где уже стоят в ожидании мулы и горят керосиновые фонари на стенах блистающих залов из соли, бесконечными галереями простирающихся дальше, туда, куда не достает свет даже самого дальнего фонаря.

Шестнадцать, думает Том. Если повезет – восемнадцать.

Школа представляет собой трехкомнатный сарай, кишащий отпрысками шахтеров-соледобытчиков, углекопов и монтажников металлоконструкций. Ирландцев, поляков, армян. Матери школьный двор кажется тысячей акров кромешного ада. Не бегай, не дерись, шепчет она. От игр тоже лучше воздержаться. В первый день она забирает его из класса через час. Ш-ш-ш, предваряет она его возражения и обвивает руками, как канатами.

Начальные классы Том то посещает, то нет. Иногда она не пускает его в школу целыми неделями. К десяти годам он неуспевающий по всем предметам. Я стараюсь, виновато оправдывается он, но буквы со страниц разлетаются и бьются об оконное стекло, как снежинки. Тупица, говорят о нем мальчишки, и Том с этим, в общем-то, даже согласен.

Том подметает, моет, драит крыльцо пемзой дюйм за дюймом. Медленно, как патока в январе, комментирует это мистер Уимз, но при этом подмигивает.

Каждый день, ежечасно и ежесекундно в дом лезет соль. Покрывает коркой раковины, откладывается в щелях под плинтусами. С постояльцев она тоже так и сыплется – из ушей, башмаков, с носовых платков. Поблескивающими полосками ложится вдоль морщинок на простынях: этакие каждодневные уроки коварства.

Начинать с краю, потом отскабливать середину. Постельное белье по четвергам. По пятницам туалеты.

Но вот ему двенадцать; миссис Фредерикс начинает задавать ученикам доклады. Руби Хорнэди вызывают шестой. У Руби вместо волос огонь, вместо дня рождения Рождество и пьяница вместо папы. Из девочек только она и еще одна добираются до четвертого класса.

Сама не своя от ужаса, она читает заготовленный дома доклад. Если вы думаете, что озеро большое, вам надо видеть океан. Океан покрывает три четверти поверхности Земли. И это только его поверхность. Кто-то бросает в нее карандаш. Складки у Руби на лбу углубляются. Наземные животные живут на суше – на ее поверхности или на деревьях. Это крысы, и черви, и чайки, и прочие. А вот морские животные живут везде – в волнах прибоя, и в толще воды, и даже в каньонах на глубине шести с половиной миль.

Она пускает по рядам красную книжку. В книжке колонки текста перемежаются цветными фотографиями, от которых сердце у Тома колотится так, что закладывает уши. Круговерть зубастых рыбешек. Царство пурпурных кораллов. Пять оранжевых морских звезд, прилепившихся к скале.

Руби продолжает: В Детройте когда-то росли пальмы, были кораллы и ракушки. Детройт был морем глубиной в три мили.

Миссис Фредерикс спрашивает: Руби, где ты раздобыла эту книжку? Но к тому времени Том уже едва дышит. Перед его глазами прозрачные цветы с ядовитыми щупальцами, устричные банки и розовые шары с тысячей иголок на спинах. Он пытается спросить: Это что, все взаправду? – но с его губ срываются искрящиеся пузырьки и всплывают, улетая к потолку. Он падает, и парта падает вместе с ним.


Врач говорит, что Тому лучше в школу не ходить, мать соглашается. Сиди дома, говорит доктор. Если чувствуешь, что волнуешься, пробуй думать о чем-нибудь грустном. Мать разрешает ему спускаться вниз, только чтобы поесть или поработать. Все остальное время сиди в своей комнатушке. Нам надо быть осторожнее, Котик, шепчет она, возлагая ладонь ему на лоб.

Долгими часами Том сидит на полу рядом со своей кроватью, вновь и вновь складывая из затейливых кусочков одну и ту же головоломку – швейцарское шале. Пятьсот кусочков, девяти не хватает. Иногда мистер Уимз читает Тому приключенческие романы. В соляных копях прокладывают новую штольню, и в паузах между словами мистера Уимза Том чувствует, как взрывы, пробиваясь сквозь тысячу футов камня, выходят наружу и сотрясают хрупкий насос у него в груди.

Он скучает, ему не хватает школы. Не хватает неба. Не хватает всего на свете. Когда мистер Уимз в шахте, а мать на первом этаже, Том все чаще, прокравшись по коридору, отводит штору и прижимается лбом к стеклу. Дети бегают по снежным тропкам, окна литейного цеха горят огнями, вагоны поезда катятся под поднятым над путями трубопроводом. Группами по шесть человек шахтеры появляются из ворот шахтного копра, вытаскивают из комбинезонов пачки сигарет, чиркают спичками и отряхиваются на вечернем ветерке, вроде каких-нибудь засыпанных солью насекомых, тогда как другие фигуры, потемнее, – шахтеры второй смены, – переминаясь на холоде с ноги на ногу, ждут за воротами своей очереди в клеть и туда, в подземелье.

Временами ему снится море, волны и кораллы, стаи груперов, снующие между ними, и уходящие в глубь столбы света. Снится Руби Хорнэди: будто бы она отворяет дверь и входит к нему в комнату. Она в медном водолазном шлеме; наклоняется над его кроватью, и окошко шлема оказывается в дюйме от его лица.

Он вскакивает, как подброшенный. В паху все вздыблено. Он думает: Мне грустно, грустно, грустно.


Однажды в дождливое воскресенье звонит звонок. Том открывает дверь, а там Руби Хорнэди, стоит на крыльце под дождем.

Привет. Том десять раз моргает. На дороге лужи, на лужах тысяча пересекающихся окружностей от дождевых капель. Руби показывает ему банку, в ней на дюйм воды, а в воде дрыгаются шесть черных головастиков.

Мне показалось, тебя интересуют обитатели глубин.

Том пытается ответить, но язык не слушается: через открытую дверь нахлынуло небо – ни выдохнуть, ни вдохнуть.

Ты ведь не будешь больше падать в обморок, да?

Тяжело топая, в прихожую спускается мистер Уимз. Господи, Том, она же промокла как мышь, ты должен пригласить даму в дом.

Руби стоит, с нее капает на плитки пола. Мистер Уимз ухмыляется. Том бормочет: Сердце

Руби протягивает банку. Хочешь – возьми. Они скоро превратятся в лягушат. На ее ресницах блестят капельки. Промокшая под дождем рубашка липнет к ключицам. Ну, это будет ценность, говорит мистер Уимз. Тычет Тома в спину: Правда же, Том?

Том открывает рот. Может, я как-нибудь… эт-самое… говорит он, когда на лестнице появляется мать в своих больших черных ботинках. Атас, оповещает мистер Уимз свистящим шепотом.

Мать выплескивает головастиков в канаву. По ее лицу видно, что она сдерживает себя, но в глазах читается решимость от всякой такой дряни избавляться напрочь. Мистер Уимз, сев за столик с рассыпанными по нему костяшками домино, шепчет: Мать у тебя кремень, Том, но мы ее обломаем, вот увидишь.

Руби Хорнэди, шепчет Том в пространство, лежа в кровати. Руби Хорнэди. Руби Хорнэди. Странная, неуправляемая радость опасной волной вздымается в груди.


На кухне мистер Уимз пускается в долгие переговоры с матерью. Тому доносятся их обрывки: Мальчику нужно двигаться, разминать ноги. Ему нужен воздух.

Голос матери, как удар хлыста. Он же болен!

Но он живой человек. Для какой такой особой цели вы его бережете?

Мать соглашается позволить Тому носить уголь из сарая и консервы из рудничной лавки. По вторникам, ладно уж, пусть ходит к мяснику в Дирборн{139}. Только будь осторожен, Котик, и не спеши.

В тот первый вторник Том движется через поселок в таком восторге, что прямо дух вон. По длинным, посыпанным гравием дорожкам, мимо хижин рудничного городка и терриконов голубой и белой соли, пакгаузов, похожих на мрачные храмы, и демонического вида погрузочных транспортеров. Вокруг грохочет и лязгает колоссальной мощью индустрия Детройта. Мальчик говорит себе, что он охотник за сокровищами, герой одной из приключенческих книжек мистера Уимза, агент с особым заданием, разведчик в тылу врага. Нахохлившись, руки в карманы, он идет медленным шагом, но его душа невесомой пушинкой летит сквозь весь этот мрак вперед, радостная и искрящаяся счастьем.

В мае того же года (1929) четырнадцатилетний Том идет по улице, думая о том, что весна приходит независимо от того, замечаешь ты это или нет. Она приходит из-под снега и из-за стен, вдруг возникает в темноте, пока ты спишь, и тут из придорожного бурьяна выступает Руби Хорнэди. Через плечо у нее свернутый кольцами гофрированный шланг, в одной руке маска для плавания{140}, в другой шинный насос. О! Слушай, ты мне не поможешь? Частота пульса у Тома взлетает.

Мне надо к мяснику.

Ну, нет так нет. Руби поворачивается уходить. Но как он может сказать ей «нет»?

Она ведет его на запад, от соляных копей прочь, мимо свалок ржавых механизмов. Они перелезают забор, проходят по брошенному полю и идут еще с четверть мили через сосновый лесок к затону, где цапли, стоящие в зарослях рогоза, на первый взгляд кажутся большими белыми цветами.

Вдох через рот, говорит она и принимается собирать камни. Выдох носом. А ты качаешь. Ну что, Том, понял? В зеленоватой воде на глубине полуметра Том различает смутные силуэты нескольких рыб, плавающих среди водорослей.

Один конец шланга Руби бросает в воду. Второй приматывает вощеной веревкой к насосу. Потом набивает карманы камнями. Входит в воду, оглядывается, говорит: Давай, качай – и всовывает шланг себе в рот. Плавательную маску надевает на глаза и опускает лицо под воду.

Над спиной Руби смыкается речная вода, шланг с берега понемногу сползает. Том старательно качает. Над головой движутся, ползут небеса. Кольца садового шланга, мокро поблескивая на солнце, плавают на поверхности, разворачиваясь и сдвигаясь. Время от времени из глубины поднимаются пузыри, все дальше и дальше от берега.

Одна минута, две минуты. Том качает. Его сердце, несмотря на слабость, делает то же самое. А ведь он не должен быть здесь. Он не должен присутствовать при том, как эта тощенькая, но такая милая девочка топится в затоне. Что же еще-то она делает? Ему вспоминается одно из любимых сравнений мистера Уимза: Дрожишь и мечешься, как магнитная стрелка на полюсе.

Проведя под водой четыре или пять минут, появляется Руби. Неоновая лапша из водорослей облепляет ее голову, на босых ногах целые сапожищи из грязи. Идет, пробиваясь сквозь заросли рогоза. На подбородке прилипшая нитка слюны. Губы синие. В глазах у Тома все плывет. Небо обращается в жидкость.

Вот здорово, превозмогая одышку, говорит Руби. Оф-фигеть можно! Она двумя руками держит мокрые, набитые камнями брюки и смотрит на Тома сквозь не очень ровное стекло плавательной маски. В темных туннелях его кровеносной системы начинается шторм.

Чтобы от мясника потом еще успеть домой к полудню, приходится бежать. Сколько Том себя помнит, это первый раз, когда он позволяет себе бежать, и ноги у него от этого как стеклянные. В конце улицы, не доходя до дому ста ярдов, он останавливается и, держа в руках корзину с мясом, пытается отдышаться. Выплевывает в одуванчики сгусток крови. Он весь в поту, рубашка хоть выжимай. То зависая, то резкими короткими бросками кругом летают стрекозы. Ласточки чертят на небе всякие буквы. Улицу корежит: то она идет волнами, то опять выпрямляется.

Всего-то и осталось – какую-то сотню ярдов! Он чуть не силой заставляет сердце успокоиться. Всё на свете, думает Том, идет по пути, проложенному теми, кто шел раньше: цапли, облака, головастики. Всё на свете, всё на свете, всё на свете


В следующий вторник Руби встречает его в конце улицы. И еще через неделю тоже. Они перепрыгивают через забор, идут полем; она водит его по местам, о существовании которых он даже не подозревал. Забредают туда, откуда строения соляных шахт кажутся блеклыми миражами на горизонте; туда, где солнечный свет, пробиваясь сквозь ветви кленов, бросает наземь пляшущие тени листьев. Заглядывают в литейку, где по пояс голые мужики в масках переливают из чана в чан расплавленное железо; карабкаются по горам пустой породы, где растет единственное деревце, как рука, торчащая из преисподней. Том понимает, что рискует всем – свободой, маминым доверием, даже жизнью, – но как удержишься? Как скажешь «нет»? Сказать «нет» Руби Хорнэди – значит сказать «нет» самой жизни.

Иногда Руби берет с собой ту красную книгу с фотографиями кораллов, медуз и подводных вулканов. Рассказывает о том, что, когда вырастет, будет посещать вечеринки, в ходе которых хозяйка вывозит гостей на лодке в море, там все надевают специальные шлемы и отправляются гулять по морскому дну. Делится с ним мечтой стать подводницей, опускаться на глубину в полмили в стальном шаре с окошком. Океанское дно, как она говорит, это отдельная вселенная, место, где все соткано из света – светящиеся зеленым стаи рыб, целые живые галактики, кружащиеся в черноте.

В океане, говорит Руби, половина камней – это живые существа. А половина растений – животные.

Они держатся за руки, вместе жуют индейскую смолку{141}. У него голова идет кругом от лесов из бурых водорослей, подводных пещер и дельфинов. Когда я вырасту, то и дело твердит Руби, когда я вырасту, вырасту

Еще четыре раза Руби опускается на дно затона на реке Руж, пока Том, стоя на берегу, качает насосом воздух. Четыре раза он наблюдает, как она выходит из вод, будто наяда. А я амфибия, смеется она. Это значит «две жизни»{142}.

После этого Том заскакивает к мяснику и бежит домой; сердце мчится с ним наперегонки, и перед глазами расползаются черные пятна. Иногда ближе к вечеру, когда, оторвавшись от трудов, он разгибает спину, у него по всему полю зрения идут фиолетовые полосы и темнеет в глазах. Он видит белое сверкание соляных туннелей, красный переплет той книжки в руках у Руби, оранжевость ее волос… Представляя себе ее взрослой, как она стоит на носу корабля, он чувствует, как в нем самом что-то пылает все ярче и ярче, распространяя вокруг лимонно-желтое сияние. Которое просачивается у него сквозь промежутки между ребрами, рвется наружу сквозь щели между зубами, просвечивает в зрачках. Он думает: Надо же! Как много! Неужели все это мне?


Теперь, значит, тебе пятнадцать. А доктор сколько обещал? Шестнадцать?

Восемнадцать, если повезет.

Руби вертит в руках свою книгу. Каково это? Ну, то есть знать, что ты не проживешь тех лет, что должен бы.

Когда я с тобой, я не чувствую себя обделенным – так ему хочется ей ответить, но на втором «я» голос подводит его, и конец фразы повисает в воздухе.

Они целуются всего один раз. Так неуклюже. Он закрывает глаза и тянется к ней, но что-то сбивается, и Руби оказывается не там, где ожидалось. Потом они сталкиваются зубами. Когда он открывает глаза, она слегка улыбается и смотрит куда-то влево, а пахнет от нее речной тиной, и тысяча крошечных волосков на ее верхней губе вспыхивают на солнце.


В предпоследний раз, когда встречаются Том и Руби, то есть в последний вторник октября 1929 года, все непонятно и странно. Шланг течет, Руби расстроена, и между ними падает завеса.

Иди по своим делам, говорит Руби. Уже, наверное, полдень. Опоздаешь. Но тон при этом такой, будто разговор происходит через стену. Осыпающие ее лицо веснушки ярко разгораются. Свет над затоном тускнеет.

Пока он идет через сосновый лес – идет, идет, – начинается дождь. Том все же успевает и к мяснику, и вернуться домой с корзиной телячьего фарша, но стоит ему открыть дверь в комнату матери, как занавески вдуваются внутрь. Стулья, сдвинувшись с мест, со скрежетом ползут к нему. Дневной свет стягивается в пару лучей, мотающихся взад-вперед, перед глазами проходит силуэт мистера Уимза, но Том не слышит ни шагов, ни голосов, только быстрый ток крови внутри и нечеткий метроном собственного дыхания. Внезапно он превращается в ныряльщика, сквозь толстое запотевшее стекло ведущего наблюдение за миром громадных давлений. Он бродит по дну моря. Губы матери складывают слова: Я же ради него все… Господи, я ли не старалась? Потом мать исчезает.

Пребывая в чем-то более глубоком, чем сон, Том ходит по соляным дорогам в тысяче футов под домом. Сперва вокруг темнота, но через минуту – или день, или год – он видит маленькие вспышки зеленого света, но только где-то там, на дальних галереях, в сотнях футов. Каждая вспышка запускает цепную реакцию следующих вспышек где-то дальше, так что, когда он поворачивает, описывая медленный круг, его взору открывается великое струение сигналов света со всех направлений, и он видит, что во тьму уходят зеленые искрящиеся туннели; каждая вспышка длится одно мгновенье и сразу гаснет, но этот миг повторяет всё, что было прежде, а также и все, что будет потом.


Он просыпается в мире, охваченном кризисом. В газетах сплошь самоубийства; цена на топливо утроилась. Шахтеры шушукаются о том, что соляным копям угрожает закрытие.

Литровая бутылка молока стоит доллар. Масла нет, мясо только по праздникам. От фруктов остались воспоминания. Мать подает на ужин по большей части одну капусту и испеченный на соде хлеб. Ну и соль, конечно.

К мяснику ходить больше незачем, да он и лавку свою закрыл. К ноябрю начинают исчезать постояльцы. Первым испаряется мистер Беерсон, потом мистер Фэклер. Том ждет, когда же в дверях покажется Руби, но она все не заходит. Ее лицо стоит у него перед глазами, и он трет веки, стряхивает наваждение. Каждое утро он выбирается из тесной комнатушки и несет свое предательское сердце по лестнице вниз, на кухню, как яйцо.


Этот мир кушает людей, как конфетки, говорит мистер Уимз. Во как! Никто не оставляет даже адресов.

Следующим съезжает мистер Хэнсон, потом мистер Хиткок. К апрелю соляные копи работают только два дня в неделю, и мистер Уимз за ужином остается с хозяйкой и ее сыном наедине.

Шестнадцать. Если повезет – восемнадцать. Том переносит пожитки на первый этаж, в одну из оставшихся от квартирантов пустых комнат, и мать ни словом не возражает. Он думает о Руби Хорнэди – о ее бледно-голубых глазах, о разметанных пламенеющих волосах. Интересно, где она сейчас? Ходит где-то по городу? Или уже где-нибудь за три тысячи миль? Потом он перестает задавать себе эти вопросы.


В 1932 году мать заболевает. Болезнь выедает ее изнутри. Она по-прежнему надевает приталенные платья, повязывает фартук. По-прежнему каждый день готовит еду и каждое воскресенье отпаривает костюм мистера Уимза. Но не проходит и месяца, как она становится другим человеком, пустой оболочкой в тех же платьях; за столом все такая же прямая, глаза горят, а на тарелке пусто.

У нее появляется манера класть ладонь Тому на лоб, когда он работает. Грузит ли уголь, чинит водопроводную трубу или подметает в гостиной, освещенной сквозь шторы холодным белым солнцем, мать вдруг словно бы из ниоткуда явится и прижмет ледяную ладонь к его бровям, а он закроет глаза, чувствуя, что его сердце надорвано еще чуть больше.

Амфибия. Это значит «две жизни».

Съезжает и мистер Уимз. Надевает костюм, собирает в коробку костяшки домино и оставляет адрес, который где-то в центре.

А я думал, никто теперь адресов не оставляет.

Это ты попал в точку, Том. Схватываешь, прямо как магнит железяку! И на глаза старого шахтера наворачиваются слезы.

Довольно скоро после этого одним не самым прекрасным утром Том входит на кухню, и впервые за все годы, что он себя помнит, матери там не оказывается. Он обнаруживает ее наверху, она сидит у себя на кровати, прижимая к груди молитвенник, полностью одетая, в пальто и ботинках. Комната безупречно прибрана, дом набит тишиной, как ватой.

Квитанции надо оплатить к пятнадцатому. Не голос, а прах и пепел. На крыше водосток оторвался, надо починить. Деньги в комоде, девяносто один доллар.

Мама!

Ш-ш-ш, Котик, шипит на него она. Тебе нельзя возбуждаться.


Еще два раза Том ухитряется заплатить. Потом приходят из банка и дом отбирают. Как оглушенный, он бредет под мокрым снегом по слякоти до конца улицы, там поворачивает направо и, шатаясь, ковыляет через сухой бурьян, пока не находит старую тропу, которая приводит сперва в сосновый лес, а потом к затону, в который погружалась Руби. По берегам затон уже схватился льдом, но в середине чистая вода, темная, как свинец.

Он долго стоит на берегу. Тьма сгущается, и он наконец говорит: Я все еще здесь, но где же ты? Кровь обращается в нем, делает круг за кругом, а на ресницах копится снег, и вдруг, откуда ни возьмись, три утки по спирали слетают с ночного неба и беззвучно садятся на воду.

Следующим утром он с четырнадцатью долларами в кармане проходит мимо запертых ворот «Интернешнл Солт». За пятицентовик троллейбус довозит его до центра, и на бульваре Вашингтона он выходит. Солнце, показавшееся между высокими зданиями, цветом похоже на каленый стальной кругляк; Том поднимает к нему лицо, но тепла никакого не чувствует. Он идет вдоль магазинных витрин – пустая, пустая, пустая… – и недвижимых, как изваяния, пьяниц, в полном ступоре сидящих на ящиках. В какой-то забегаловке страдающая зобом официантка приносит ему кружку кофе с поблескивающими на поверхности крохотными кружочками жира.

На улицах лица, лица, – хмурые и бледные, тощие и голодные; и ни одно из них не Руби. Он съедает вторую яичницу с гренками, запив ее второй чашкой кофе. В дверях одного из домов появляется женщина и выплескивает на тротуар таз грязной воды; прежде чем вдребезги разбиться о землю, вода вспыхивает на солнце. В переулке на боку лежит мул – то ли спящий, то ли издохший. В конце концов официантка спрашивает: Вам комнату или койку? – и Том уходит. Он медленно приближается к дому, адрес которого выписал и потом сто раз сверил с тем, что был у матери в записной книжке. Снег сметен к стенам домов, и там его кучи смерзлись, а маленькие золотые окошки кажутся высоко-высоко, на высоте многих миль.

Там оказался тоже пансион. Мистер Уимз сидит за колченогим столом и сам с собой играет в домино. Поднимает взгляд: Ого! Кого я вижу! Вот оно, всемирное тяготение в действии, и расплескивает свой чай.


Каким-то чудом внучатая племянница мистера Уимза оказывается начальницей ночной смены санитаров в родильном отделении городской больницы. Родильное отделение располагается на четвертом этаже. В лифте Том не может понять, поднимают его или опускают. Эта племянница окидывает Тома внимательным взглядом, заглядывает ему в глаза и смотрит язык – нет ли признаков нездоровья, – и сразу объявляет, что он принят. Мир летит в тартарары, но дети все равно рождаются, говорит она и выдает ему белый комбинезон.

По десять часов за ночь, шесть ночей в неделю Том таскает по коридорам тележки с бельем – грязные простыни и пеленки вниз, в подвал, чистые пеленки и покрывала из подвала наверх. Разносит еду, собирает грязную посуду. В дождливые ночи работы больше. На втором месте полнолуния и праздники. И не дай бог праздник придется на полнолуние, да при этом ночь будет к тому же дождливой.

Врачи ходят между рядами кроватей, впрыскивают роженицам морфин и какой-то еще скополамин, чтобы они обо всем забыли{143}. Иногда там слышатся вскрики. Иногда сердце Тома начинает усиленно биться по непонятным причинам. В родильных боксах на плитках пола всегда новая кровь на смену старой, которую Том только что вытер.

В коридорах круглые сутки яркий свет, но тьма за окнами угнетает, и в самые глухие ночные часы у Тома появляется ощущение, будто больница погружена глубоко под воду, полы покачиваются, а огни соседних зданий – это стаи светящихся рыб, и все вокруг находится под страшным глубинным давлением.


Ему исполняется восемнадцать. Потом девятнадцать. Повсюду не прекращается шествие вялых, апатичных фигур: больничные ворота осаждают сгорбленные дети с пустыми от голода глазами; городские парки заполонили фермеры, которым некуда деваться; целыми семьями люди спят под открытым небом, – все это те, кого не удивишь уже ничем на свете. Главное, их так много, словно неподалеку работает инкубатор, выбрасывающий их по тысяче в минуту, и те из них, кого встречаешь по дороге на работу, это лишь дозорные, крохотная частица грядущих за ними неисчислимых толп.

Но есть в этом и некий проблеск, правда же? На этих рухнувших в упадок просторах разве люди друг другу не помогают? Том, например, часть заработка отдает мистеру Уимзу. А еще он приносит домой с работы старые газеты и терпеливо пробивается сквозь сплетения слов на их юмористических страницах. Вот ему уже двадцать, мистер Уимз печет по этому случаю рассыпчатый яичный кекс, полный кусочков скорлупы, и втыкает в него двадцать спичек, которые Том задувает.

Нет, обмороки бывают, еще как! – причем даже и на работе: однажды упал в лифте, а два раза в огромной, полной гула и дрожи подвальной прачечной. По большей части ему удается это скрывать. Но однажды он падает в обморок в холле приемного покоя. Медсестра по имени Фрэн затаскивает его в чулан. А то еще, смотри, застанут в таком виде… говорит она, вытирая пот с его лица, пока к нему постепенно возвращаются силы.

Этот чулан больше, чем просто чулан. Воздух в нем теплый, влажный; в нос бьет густой запах мыла. На одной стене кран с двойной раковиной; ко всем полкам снизу привинчены тепловые лампы. В стене напротив две дверцы.

Теперь, стоит Тому почувствовать слабость и головокружение, он сразу возвращается на тот же стул в углу этой клетушки, в которой властвует Фрэн. Три, четыре, а бывает, что и десять раз за ночь он смотрит, как другая медсестра просовывает только что родившегося младенца в дверцу (ту, что слева) и кладет его на прилавок, за которым стоит Фрэн.

Фрэн снимает с младенцев вязаные шапочки и разворачивает пеленки. Цвет тела у новорожденных либо красный, либо пурпурный с коричневатым отливом; у них крошечные ярко-красные пальчики и нет ни бровей, ни коленных чашечек, а на лицах не бывает иного выражения, кроме гримасы непреходящего изумления. Принимая их, Фрэн тихо-тихо себе под нос бормочет: Вот, малышка, ну-ка вот так; о’кей, детка, а если тебя чуть приподнять? При этом ручки у них, как у Тома мизинец.

Фрэн берет из стопки новое полотенце, мочит в теплой воде и протирает им каждый дюйм тела новорожденного – ушки, подмышки, веки, – смывая кусочки плаценты, засохшую кровь и прочие остатки млечных жидкостей, сопровождающих появление человека на свет божий. Дитя в это время смотрит на нее взором пустых, но все запоминающих глаз, всматривающихся в такие новые для него явления и вещи. Что оно понимает? Только свет и тьму, только мать, только жидкость.

Фрэн вытирает младенца насухо и, поддерживая его затылок растопыренными пальцами, пеленает его и снова надевает на него шапочку. При этом шепчет: Ну вот, смотри, какая ты хорошая девочка, а мы тебя вот сюда… – одновременно свободной рукой раскрывая два новых, чуть не хрустящих одеяльца, в которые и заворачивает новорожденную, да так ловко – круть-круть, и готово, – после чего кладет ее на каталку, которую Том отвозит в детскую палату, где девочка будет ждать вместе с другими, лежа под лампами, как допекающаяся булка.


Как-то раз Том находит в журнале фотографию трехсотлетнего скелета: когда-то это был гренландский кит, в незапамятные времена выброшенный на низменный берег моря в стране под названием Финляндия{144}. Том выдирает ее, изучает под лампой. Надо же, обращает он на нее внимание мистера Уимза. Те цветы, что к нему ближе, самые яркие, видите? И трава чем ближе, тем зеленее, заметили?


В двадцать один Том падает в обморок три раза в неделю, но однажды в среду (это происходит в январе), среди обколотых успокоительным мамочек, рядами дремлющих на койках, он вдруг совершенно несомненно узнает лицо Руби Хорнэди. Пламенеющие оранжевые волосы, веснушчатые щеки, руки сложены на одеяле, а на пальце обручальное кольцо. Весь больничный корпус идет волнами. Чтобы не упасть, Том облокачивается на поручень каталки.

Грустно, себе под нос шепчет он. Грустно, грустно, грустно

Опять он отсиживается на стуле в углу помывочной, где орудует медсестра по имени Фрэн, и пытается унять свое сердце. В любую минуту, думает он, вот в эту дверцу могут подать ее ребенка.

Спустя два часа он заходит со своей тележкой в послеродовую палату, но Руби там уже нет. Смена Тома заканчивается, он едет на лифте вниз. На город сеется мелкий дождик. Горят желтые фонари. Еще так рано, что улицы пусты, лишь изредка проедет одинокий автомобиль, шикнет на тебя мокрыми шинами. Рукою ухватясь за кирпичи, Том закрывает глаза.

Дойти до дома ему помогает полицейский. Весь тот день Том лежит ничком на своем съемном койко-месте и столько раз переписывает письмо, что уже в глазах рябит. Дорогая Руби, я видел тебя в родильном доме и твоего ребеночка тоже. У него очень красивые глазки. Фрэн говорит потом они должно быть поголубеют. Мамы больше нет, я в пустоте, кругом одно арктическое море.

Вечером Фрэн находит в регистратуре адрес. Том вкладывает в письмо журнальное фото китового скелета и для гарантии наклеивает на конверт лишнюю марку. Думает: Смотри, насколько ярче цветы, которые к нему ближе. Смотри, насколько зеленее рядом с ним трава.


Он спит, платит за койку, пешком за тридцать остановок ходит на работу. Каждый день проверяет, нет ли писем. Зима увядает, расцветает весна, и надежды Тома понемногу тают.

Однажды утром после завтрака мистер Уимз окидывает его взглядом и говорит: Ты все витаешь где-то, а, Том? Давай спускайся с небес на землю. Тут тебя люди ждут.

Но именно в этот день оно и приходит. Дорогой Том, я была рада получить от тебя весточку. Вроде и десяти лет не прошло, а кажется, будто тысяча. Я вышла замуж, но ты об этом, думаю, и так догадался. Ребенка зовут Артур. Может быть, глазки у него и впрямь поголубеют. Все может быть.

На марке лысый президент. Бумага пахнет бумагой и больше ничем. Проговаривая слова вслух, Том водит по строчкам пальцем. Чтобы случайно чего-нибудь не пропустить.


Я знаю, что ты замужем, и не хочу ничего, кроме того, чтобы ты была счастлива, но, может быть, ты разрешишь с тобой разок увидеться? Встретиться можно было бы у Аквариума. Если ты мне ничего не ответишь, не обижусь, я понимаю почему.

Проходит еще две недели. Дорогой Том, я тоже не хочу ничего, кроме того, чтобы ты был счастлив. Как насчет следующего вторника? Я буду с ребенком, о’кей?


В следующий вторник (первый в мае) Том после смены выходит из больницы. По краям поля зрения видит какое-то мерцание и слышит голос матери: Будь осторожен, Котик! То, что ты затеял, слишком опасно. Он медленно доходит до угла и садится в первый же троллейбус, идущий на остров Бель-Айл{145}. Выйдя на конечной, попадает в золотой рассвет.

На парковочной площадке несколько машин, одна из них «форд» с огромным, перевязанным желтой лентой подарочным свертком на заднем сиденье. Дорожки посыпаны гравием, по ним возит граблями какой-то старик с мятым лицом. Первый солнечный луч поджигает росу, пламя охватывает сразу целые лужайки.

Выдержанный в готическом стиле фасад Аквариума{146} оплетен плющом. Отыскав около входа скамью, Том садится и ждет, когда успокоится его пульс. В многофасеточном стеклянном куполе Оранжереи отражается проплывающее облако. Наконец мужчина в комбинезоне открывает ворота, и Том берет два билета, а потом, вспомнив о ребенке, еще и третий. С тремя билетами в дрожащих пальцах возвращается на скамью.

К одиннадцати небо затягивает серебристый туман, на острове становится людно. Хрустят по гравию дорожек велосипедисты. Какая-то девочка запускает желтого воздушного змея.

Том?

Руби появляется неожиданно: развернутые плечи, недавняя короткая стрижка; перед собой толкает коляску – холст, хромированная сталь. Он резко встает, парк гаснет, растворяется в кровотоке, но возвращается.

Прости, что опоздала, говорит она.

Статная, стройная. Брови вразлет, все тот же узкий нос. Ни косметики. Ни украшений. Все те же бледно-голубые глаза, те же волосы.

Она слегка склоняет голову набок. Дай посмотрю на тебя. Как ты вырос.

Я купил билеты, говорит он.

Как поживает мистер Уимз?

О, мистер Уимз так просолен, что будет жить вечно!

Они пускаются в путь по дорожке между рядами скамеек и сияющими деревьями. Она время от времени берет его за руку, чтобы поддержать, но ее прикосновение только еще больше его сбивает.

Я думал, может быть, ты где-то далеко, говорит он. Может быть, уехала куда-нибудь к морю.

Оставив коляску у входа, Руби поднимает к груди ребенка, завернутого в голубое шерстяное одеяльце. Проходят через турникет.

В здании Аквариума полутемно и влажно; вдоль прохода с обеих сторон остекленные емкости с водой. С потолка свисают папоротники; маленькие мальчики подлезают под медные поручни, прижимаются носами к стеклу. Я думаю, ему тут нравится, говорит Руби. Что скажешь, кроха? Глаза младенца широко открыты. За стеклом по медленным эллиптическим орбитам плавают рыбы.

Вот перед ними кальмар – полупрозрачный, с вьющимися штопором хвостами; вот искрящиеся, похожие на подводные фонари, розовые осьминоги; вот рогатый кузовок – похожая на коровку с рожками тропическая лучеперая рыба, отливающая синим, фиолетовым и золотым. Выстланные стеклянными плитками цвета морской волны арочные своды галереи блестят и переливаются, отбрасывая на пол колеблющиеся световые блики.

В центре здания круглый бассейн, в глубинах которого то туда, то сюда будто по команде проносятся темные силуэты. Это там кто, щуки, что ли? – бормочет себе под нос Руби. Как думаешь?

Том моргает.

Что-то ты бледный какой-то, говорит она.

Том трясет головой.

Она помогает ему выбраться на свежий воздух – туда, где небо и деревья. Ребенок снова в коляске, он очень внимательно разглядывает облака и сосет кулак, а Руби ведет Тома к скамейке.

По белому, высоко над рекой вознесшемуся мосту медленно едут легковые и грузовые машины… Вот проползает белый лимузин… Вдали посверкивает город.

Спасибо тебе, говорит Том.

За что?

За это.

Тебе сейчас сколько, Том?

Двадцать один. Так же как и тебе. Ветерок шевелит деревья, листва дрожит и лучится. Вокруг все блестит и сияет.

Мир летит в тартарары, но дети все равно рождаются, шепчет Том.

Привстав, Руби заглядывает в коляску, что-то там поправляет, и на миг между воротником и волосами проглядывает голая шея. Вид этих двух шишечек, двух позвонков, обтянутых бледной кожей, исполняет Тома такой нежности и тоски, что все окружающие лужайки исчезают. Какое-то мгновение ему кажется, что Руби медленно от него удаляется, словно он пловец, захваченный отливным течением, и с каждым гребком его относит от этой ее шеи все дальше и дальше. Потом Руби опять садится, парк снова оживает, и скамья снова становится Тому твердой опорой.

Когда-то я думал, говорит Том, что должен расходовать свою жизнь осмотрительно. Как будто жизнь это кошелек с мелочью. Сколько там у тебя этих монеток есть, столько и есть, так что не надо тратить все сразу.

Руби поднимает взгляд. Смотрит. Ее ресницы подрагивают.

Но теперь я понимаю, что жизнь – это единственное, чего не истратишь. Она может кончиться у меня, может кончиться у тебя, но во всем мире ее запас никогда не кончится. И всем нам очень повезло… – ну, что мы в этом тоже как-то участвуем.

Она все смотрит. Держит его взгляд. Но некоторым везет меньше, чем они того заслуживают.

Том отрицательно качает головой. Закрывает глаза. Мне тоже везет, даже очень. И я ведь – что ж… я абсолютно счастлив.

Ребенок в коляске поднимает возню, хныкает, вот-вот заплачет. Проголодался, объясняет Руби.

На дорожке между ступнями Тома гравий превращается в открытый люк, черный, как жерло шахты; Том неотрывно в него смотрит.

Ну, все в порядке? Будешь молодцом?

О’кей. В порядке. Буду.

Пока, Том. Она разок касается его руки, встает и смешивается с толпой, толкая перед собой коляску. Он следит за тем, как она постепенно исчезает: сначала ноги, потом бедра, потом плечи и, наконец, ярко-рыжий затылок.

После чего Том просто сидит, сложив руки на коленях; вот и еще день прошел, а он все жив.

Сноски

1

Цитаты из «Острова Сокровищ» здесь и далее в переводе Н. К. Чуковского.

2

«Самый верх» (африкаанс).

3

Желаю вам стойкости и мира с самими собой. Как ни трудна бывает жизнь в этом мире, желаю вам стойкости и мира с самими собой (коса).

4

Туруми – журавль (кор.).

5

«Популярная наука» (англ.).

6

«Наука сегодня» (англ.).

7

«Британская ассоциация продвижения физики» (англ.).

8

Матерь, родительница (лит.).

9

Ar aš atsimenu? (лит.)

10

Vidurinė mokykla (лит.).

11

Соломон, дай мне лопату. – Для чего? – Копать уголь (идиш).

12

Евреям здесь не рады (нем.).

13

Конечно! (идиш)

14

Вынь да положь, все сейчас (идиш).

15

Пошли (идиш).

Комментарии

1

…она живет во Вредехуке… – Vredehoek на африкаанс значит «мирный уголок».

2

Попадаются странные словечки: дейноцефалы, позднепермский период, массовые кладбища позвоночных. – Дейноцефалы – группа примитивных звероподобных пресмыкающихся. Слово означает «страшноголовые». В целом группа дейноцефалов сближается с горгонопсиями, доминирующими хищниками позднепермского периода, то есть конца последнего периода палеозойской эры, начавшегося примерно 300 и закончившегося 250 млн лет назад. В конце пермского периода (на переходе к триасу) по геологическим меркам практически мгновенно исчезло 96 % видов морских организмов и 70 % наземных.

3

«Компаниз гарден» («Огород компании») – парк в центре Кейптауна на месте тех огородов, где первые европейские колонизаторы в 1650-х гг. выращивали овощи, чтобы снабжать ими суда голландской Ост-Индской компании, огибающие мыс Доброй Надежды.

4

«Нет, Феко увольнять нельзя! Феко пятнадцать лет с нами пробыл. А теперь у него еще и малыш. Да вы что, вообще, что ли?» – Здесь автор, возможно, имеет в виду закон о проживании в городах, принятый в ЮАР в 1952 г. По нему проживать в городе имели право только те из чернокожих, кто в городе родился и жил непрерывно в течение не менее 15 лет, или тот, кто работал в городе непрерывно в течение не менее 15 лет. Тут, правда, речь идет о временах, когда этого закона уже нет, но о нем все помнят.

5

Пейте чай OPA. – OPA это «Orange Pekoe grade A», то есть крупнолистовой или даже цельнолистовой хороший байховый чай, качества которого, однако, не хватает, чтобы попасть в категорию FOP (Finest Orange Pekoe). Стандарт OPA это «взрослый» длинный чайный лист, самый крупный.

6

Кайеличе (на языке коса «новый дом») – район стихийной застройки неподалеку от Кейптауна. В условиях скученности и отсутствия удобств на площади примерно 6 × 6 км там проживает 400 тыс. человек почти исключительно черного населения. Тауншип Кайеличе возник в 1985 г. и некоторое время заселялся принудительно. Тауншипы, как правило, состоят из законной и незаконной части. Незаконная часть – это хижины, по большей части из ящиков, жести и картона. На законной выстроены так называемые «социальные» дома. В них есть вода, электричество и канализация. Проживание бесплатное. Туда селят зарегистрированных граждан и предоставляют им… кровать на семью. Из скольких человек состоит семья, не важно. Бывает, что в двенадцатиметровой комнате живет три семьи – из четырех человек, пяти, семи. Соответственно, в комнате три кровати, стоящие буквой «П». Эта буква, естественно, обращена ножками в сторону телевизора с DVD-плеером. Народ приспосабливается. И, кто бы сомневался, исправно рожает детей. Дети получают бесплатное образование (включая учебники и школьную форму) и простейшую медицинскую помощь. В принципе, существует некий лист ожидания на предоставление целой комнаты на семью, за которую, правда, придется платить уже 50 долларов в месяц. Но попасть в этот лист очень непросто.

7

Зубы у него оранжевые, как у бобра. – Это бывает от неумеренного приема некоторых антибиотиков.

8

На шляпе лента, на которой вкруговую три раза написано «Ma Horse». – Скорее всего, это какая-то реклама, связанная со штатом Массачусетс, – например, реклама конноспортивного журнала «Massachusetts Horse».

9

Кафр – слово, которым с XVI в. португальцы называли чернокожих жителей Южной Африки. Происходит от арабского слова «кафир» – «неверный», не мусульманин. Так арабские купцы, торговавшие с африканскими народами, называли языческие племена. Затем это слово переняли у них (возможно, через суахили) португальские мореплаватели. В XX в., особенно в период апартеида, слово «кафр» приобрело в ЮАР презрительный смысл и стало восприниматься чернокожими жителями как оскорбительное. С 1976 г. суды ЮАР стали признавать его уголовно наказуемым оскорблением.

10

При этом он умеет читать и говорит по-английски и на языке коса… – Английский язык в ЮАР, как ни странно, только пятый по распространенности. Первый – зулу, второй – коса, третий – африкаанс, однако на западе страны, то есть и в Кейптауне, преобладает африкаанс. При этом английский служит языком межнационального общения. А всего там 11 государственных языков. И еще 6 «национальных».

11

…занялся поиском окаменелостей, совершая поездки по обширному безводному нагорью, которое расположено к востоку от Кейптауна и называется Большим Кару. – Ка́ру – засушливый регион на юге Африки, объединяющий полупустынные плато и межгорные впадины к югу от хребта Большой Уступ и долины реки Оранжевая. Обычно выделяют две основные части с разным рельефом и климатическими условиями: на севере Большое Кару, представляющее собой впадину между Капскими горами и Большим Уступом, и Малое Кару на юге – долину в Капских горах в районе Эден. Название «кару» имеет койсанское происхождение и является видоизменением слова «karusa», которое означает «сухой» или «бесплодный».

12

Несколько десятков белых людей толкутся под люстрой, уписывая жареные половинки абрикосов. – Жареные абрикосы с мороженым – французский десерт.

13

Феко дарит Альме банку меда с единственной голубой лентой, повязанной вокруг горлышка. – Это, видимо, чисто африканерский обычай. Или африканский. Впрочем, кое-где и в наших краях встречается нечто подобное: «…прощаться с умершим с пустыми руками не приходят, приносят муку, солод, пиво, яйца, некоторые кладут и деньги» (Чувашское Поволжье).

14

Музей Южной Африки – Кейптаунский Музей Южной Африки основан в 1825 г., это было первое музейное учреждение страны.

15

Кейп-Флэтс – огромная плоская низина юго-восточнее деловой части Кейптауна. В ней расположено сразу несколько трущобных тауншипов, появившихся во времена апартеида, когда черным и цветным можно было работать в городах, но запрещалось там жить.

16

Мандракс (метаквалон, квейлюд) – синтетическое снотворное, в какой-то мере действующее как афродизиак; в 1970-е гг. его выписывали врачи, затем его запретили в связи с выраженным эффектом привыкания. Используется как «рекреационный наркотик» (на дискотеках и т. п.). Особенно популярен в ЮАР, но и там постепенно выходит из моды, сменяясь вездесущим крэком.

17

Шеелит – вольфрамат кальция; руда для производства вольфрама.

18

Вульфенит – молибдат свинца; минерал, содержащий 56 % свинца и 26 % молибдена. Популярный коллекционный камень.

19

Gorgonops longifrons (греч., лат. ужасноликий долгоморд) – вымерший в конце пермского периода вид хищных синапсид (раньше их считали рептилиями), относящийся к подотряду терапсид. В реальности этот горгонопс (или горгонопсия) науке известен по единственному найденному черепу, да и то этот череп сплющенный и неполный. В каком-то смысле предок млекопитающих: первые настоящие млекопитающие произошли как раз от терапсид.

20

…а вот морской зуб – это тоже моллюск, но уже лопатоногий. – Морские зубы – это моллюски, которые основную часть времени роются в песке, при этом задний конец раковины, похожей на длинный клык, немного приподнят над поверхностью песка. Эта часть раковины омывается водой, там есть отверстие для дыхания.

21

Аммониты – вымерший подкласс головоногих моллюсков, существовавших с девона по мел. Свое название аммониты получили в честь древнеегипетского божества Амона со спиральными рогами. Размеры аммонитов различны: от 1–2 см до 2 м в диаметре. Вымерли в ходе мел-палеогенового вымирания, одновременно с динозаврами.

22

Она думает о Билли Бонсе и долговязом Джоне Сильвере, а еще о том, другом, как же его… забыла, как звали… ну, в общем, вроде как отверженном, которого высадили на необитаемый остров. – В романе «Остров Сокровищ» на необитаемый остров был высажен Бен Ганн, поссорившийся с собратьями-пиратами; он провел там три года, нашел сокровища и раскаялся.

23

Шефе Карпентер – Chefe – начальник, хозяин (португ.). Первыми из европейцев на юге Африки появились португальцы, и в местных диалектах до сих пор чувствуется влияние португальского языка.

24

Мозазавр – вымершее морское пресмыкающееся. Отличался мощным черепом с утраченной подвижностью между костями. Зубы массивные, граненые, способные и резать, и давить.

25

Кэмпс-Бей – богатый курортный пригород Кейптауна.

26

На небольшой скромной вывеске выведено золотыми буквами: «Отель „Двенадцать Апостолов“». – Двенадцать Апостолов – название горной гряды, которая окаймляет роскошный пляж бухты Кэмпс-Бей.

27

А вот и надпись на дорожном знаке: «Перевал Свартберг-Пас». – Свартберг-Пас – это известнейшее место в ЮАР, туда возят туристов. Хребет Свартберг («Черная гора» на африкаанс) отделяет Большое Кару от Малого, а на самом перевале с необычайной наглядностью видна слоистость и складчатость горных пород. С перевала открываются великолепные виды и на Большое Кару (на севере), и на Малое (на юге). Дорога построена в 1888 г., да так качественно, что ее до сих пор никто не собирается асфальтировать: она и без того хороша и в значительной степени именно этим знаменита. Например, крутизна на всем серпантине Свартберг-Паса нигде не превышает 6 %, то есть дорога нежнейшая. Фотографии этих мест есть в Википедии. Видна на них в том числе и простоявшая уже 120 лет та самая ограждающая стенка, сложенная строившими дорогу заключенными.

28

Бофорт-Уэст – город в Западной Капской провинции ЮАР. Его население в начале XXI в. составляло около 46 600 жителей. Это самый большой город Большого Кару, в ЮАР его называют «Столицей Кару». Через него проходит самая оживленная трасса страны – шоссе № 1, Кейптаун – Йоханнесбург. В центре города шоссе с двух сторон огибает площадь, в середине которой тюрьма; численность населения каждую ночь удваивается благодаря останавливающимся на ночевку водителям-дальнобойщикам.

29

Голотип – типовой экземпляр биологического вида. В палеонтологии – эталонная находка, окаменелость, по которой описан ископаемый вид.

30

Клермонт – процветающий деловой район Кейптауна на юге города.

31

Капустное дерево, или кордилина южная, – новозеландский вид древесных растений. Капустным деревом ее назвал Джеймс Кук. Кордилина южная отличается высоким содержанием углеводов и после варки становится пригодной в пищу. На протяжении восьми веков она была важным источником питания для маори.

32

Брахиоподы, или плеченогие, – тип морских беспозвоночных животных. Внешне напоминают двустворчатых моллюсков.

33

Семенные папоротники, или птеридоспермы, – группа вымерших голосеменных растений. Встречаются в отложениях нижнего карбона – юры.

34

…красную куртку с надписью на спине «Kansas City Chiefs». – «Канзас-Сити чифс» – это профессиональная команда, играющая за город Канзас (Миссури) в американский футбол.

35

…какой-то банту… – Народности банту – общее название более чем четырехсот этнических групп, проживающих по всей Африке южнее Сахары и объединенных общими традициями и языком.

36

…под испуганными взглядами большеухих лисичек… – Маленькое (3–5 кг) животное с большими ушами. Питается термитами и их личинками. Вследствие слабого прикуса опасности не представляет даже для мышей.

37

…грузовик с надписью вдоль борта: «Happy Chips». – «Happy Chips» – картофельные чипсы, производимые в королевстве Бутан.

38

Пастушье дерево, или босция белоствольная, – невысокое деревце, типичное для засушливых районов Африки. Способно проникать корнями на глубину до 68 м.

39

Остатки плоти понемногу вымывались, кости пропитывались неорганикой, сверху наваливалась тяжесть тысячелетий, и тела превращались в камень. – Как ни странно, в окаменелости иногда превращаются не только кости, экзоскелеты и раковины, но в некоторых случаях и мягкие ткани.

40

…и расплачивается тысячерэндовой бумажкой. – Вообще-то, самая крупная банкнота в ЮАР – 200 рэндов.

41

Желаю вам стойкости и мира с самими собой. Как ни трудна бывает жизнь в этом мире, желаю вам стойкости и мира с самими собой (коса). – Из композиции, записанной ансамблем FELEMA в 1998 г. на музыкальном факультете университета КваЗулу-Наталь в Дурбане, ЮАР. Автор текста – вокалистка ансамбля Лизо Кони.

42

Молекулярная филогенетика – способ установления родственных связей между живыми организмами на основании изучения структуры полимерных макромолекул – ДНК, РНК и белков. Результатом молекулярно-филогенетического анализа является построение филогенетического древа живых организмов. Близкое родство между живыми организмами обычно сопровождается большой степенью сходства в строении тех или иных макромолекул, а молекулы не родственных организмов между собой различаются.

43

Они с Имоджиной живут… в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров… – 1 акр – это 40,5 сотки. То есть участок у них 2 гектара (100 × 200 м).

44

«Лоуф-н-джаг» (Loaf ‘N Jug) – сеть продовольственных магазинов некоего Крогера из Колорадо.

45

«Уолмарт» – еще одна сеть вроде «О’кея» или «Ашана».

46

Дрозд Брюера – средних размеров дрозд Нового Света. Самец черный, самка серая. Назван в честь орнитолога Томаса Мэйо Брюера (1814–1880).

47

Жаворонковые овсянки – что-то вроде большого американского перелетного воробья.

48

Домовый крапивник – маленькая певчая птица из семейства вьюрков.

49

Желтая древесница – американская певчая птичка с желтым оперением, вроде пеночки.

50

Рабат – столица Королевства Марокко.

51

Надеюсь, ты у себя в джипе всегда возишь сзади мешки с солью. – Судя по всему, некоторые американцы искренне веруют, что балласт весом 150–200 кг в виде мешков с песком или солью, уложенных над ведущими колесами, помогает от заноса на зимней дороге. Некоторый резон в этом есть: сила трения пропорциональна давлению шины на дорогу, но балласт также увеличивает тормозной путь и расход бензина, да и помогает мало, потому что мало увеличивает давление (как-никак, машина весит 2 тонны). Более того, если сцепление колес с дорогой все-таки пропало, груз сзади как раз усиливает тенденцию к заносу и развороту. Опять-таки, мешки надо надежно крепить, иначе при резком торможении они могут что-нибудь в машине сломать. А почему лучше возить именно соль, а не свинец, например, этого водители из США не объясняют. Видимо, у них расчет на какие-то волшебные, сверхъестественные свойства соли. Или чтоб было чем в крайнем случае размораживать перед собой наледи на дорогах. Посыпал, подождал, пока растает, потом проехал.

52

Корпус мира – американская правительственная добровольческая организация, созданная по инициативе Джона Кеннеди (1961) и с одобрения Конгресса США под эгидой Госдепартамента в целях формирования положительного имиджа США в развивающихся странах. В задачи Корпуса мира входит оказание помощи населению развивающихся стран в получении элементарных технических знаний и трудовых навыков. В 1981 г. Корпус мира вышел из-под опеки правительственных органов и был преобразован в независимое агентство. Естественно, Корпус мира продолжает поддерживать тесные связи с Госдепартаментом. Стажерам и волонтерам, послужившим некоторое время в Корпусе мира, затем на родине оказываются значительные преференции при приеме на учебу и работу. Это кадровый резерв.

53

Шайенн – столица и крупнейший город штата Вайоминг (60 тыс. жителей).

54

…сегодня ей надуют живот углекислым газом. Потом через шейку матки в фаллопиевы трубы введут контрастное вещество. Таким манером подготовленную, ее везут в рентгеновский кабинет, где… медсестра… прикрывает Имоджине грудь свинцовым фартуком и просит ее сохранять полную неподвижность. – При всех лапароскопических исследованиях в гинекологии, чтобы внутренние органы было виднее, брюшную полость пациентки надувают углекислым газом. Все такого рода исследования всегда проводятся под общим наркозом, потому что введение газа в брюшную полость затрудняет дыхание и делает обязательным применение искусственной вентиляции легких.

55

…синдром поликистозных яичников. – Этот диагноз ставится, если присутствуют одновременно любые два из трех следующих признаков: 1) симптомы избыточной активности или избыточной секреции андрогенов (мужских половых гормонов); 2) олигоовуляция или ановуляция; 3) поликистозные яичники при УЗИ органов брюшной полости.

56

…она садится на глюкофаж и неделю страдает поносом. – Глюкофаж используется для лечения неинсулинозависимых диабетиков. Характерен длинным и страшноватым перечнем побочных эффектов, в числе которых диарея – самое невинное, что может постигнуть.

57

…ВМО, ВВС, ХГЧ, ЭКО… – Внутриматочное осеменение, внутриклеточное внедрение сперматозоида, хорионический гонадотропин человека, экстракорпоральное оплодотворение.

58

Семнадцать дней ей стимулируют яичники каким-то лупроном. Потом две недели колют прогестерон, чтобы подготовить матку к беременности. – Лупрон (лупролид) до такой степени стимулирует производство организмом некоторых гормонов, что они вообще временно перестают вырабатываться; у мужчин уменьшается уровень тестостерона, у женщин эстрогена. Прогестерон – стероидный гормон желтого тела яичников и надпочечников. Он подготавливает эндометрий матки к имплантации оплодотворенной яйцеклетки, а после ее имплантации способствует сохранению беременности.

59

Яичники Имоджины увеличиваются как по заказу. ‹…› Доктор исследует их ультразвуком, измеряет фолликулы на мониторе… Девять миллиметров. Тринадцать миллиметров. Доктор хочет, чтобы они доросли до шестнадцати-двадцати. – Яичники имеют размеры: 30–41 мм в длину, 20–31 мм в ширину, толщина же органа в норме – около 14–22 мм. Объем каждого яичника – около 12 мл. Поверхность органа бугристая ввиду зреющих бугорков-фолликулов. Фолликулярный аппарат представлен приблизительно двенадцатью зреющими фолликулами диаметром 3–8 мм. В середине цикла должен быть виден доминантный фолликул, имеющий размеры 10–24 мм, затем из него должна выйти яйцеклетка.

60

…доктор лезет Имоджине в яичники и засасывает из них фолликулярную жидкость чем-то похожим на стальную нержавеющую гидру – на одном конце штук десять сегментированных стальных змей, а на другом пылесос. – Сперва через пупок вводится трубка, по которой в брюшную полость подается углекислый газ. Через второй прокол брюшной стенки вводится лапароскоп, который оборудован камерой и позволяет увидеть органы в операционном поле. Третий прокол – для инструмента, с помощью которого проводится операция. В данном случае это длинная (30 см длиной и 1,5 мм в диаметре) игла, которой протыкаются последовательно несколько фолликулов, откуда (с помощью разрежения 120–140 мм рт. ст.) засасывается содержимое. Эта операция всегда проводится под общим наркозом.

61

Гаторейд – общее название серии изотонических напитков, производимых компанией «PepsiCo». Звучит примерно как «помощь аллигаторам». Разработан в 1965 г. группой исследователей Флоридского университета по заказу университетской футбольной команды («[Алли]Гаторз») с целью восполнения жидкостей, теряемых организмом во время тренировок. В США теперь этот гаторейд популярнее всякой колы.

62

«Хоум-депоу» (Home Depot) – крупнейшая в мире торговая сеть по продаже стройматериалов и инструментов для ремонта в доме.

63

«Офис-депоу» (Office Depot) – еще одна сеть, на сей раз по продаже канцелярских товаров.

64

«Доллар-стор» (Dollar Store) – сеть дешевых магазинов хозтоваров.

65

Эукариоты – организмы, клетки которых имеют оформленное ядро.

66

…яйцеклеток, которые… вообще небось оснащены какими-нибудь лучевыми аттракторами… – Аллюзия на упоминавшиеся в романе канадца Дока Смита (Эдвард Элмер Смит, 1890–1965) «Spacehounds of IPC» (1931) аттракторные, то есть притягивающие, лучи.

67

…к бассейну Корбетта. – Джон Джей Корбетт (1869–1947) был игроком в американский футбол и тренером по разным видам спорта. В 1914 г. переехал в Вайоминг, где до 1939 г. работал в должности директора по физкультуре и спорту университета в Ларами. В честь Корбетта в Ларами названы стадион, бассейн и пр.

68

Митохондрия – двумембранная сферическая или эллипсоидная органелла диаметром около микрона. Митохондрии имеются в большинстве эукариотических клеток. Энергетическая станция клетки; основная функция – окисление органических соединений и использование освобождающейся при их распаде энергии для генерации электрического потенциала, а также термогенеза.

69

…секретарши натягивают под потолком фальшивую паутину. – Фальшивая паутина – один из атрибутов празднования Хеллоуина (дня всякой нечисти). То есть на дворе, стало быть, конец октября.

70

И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь! – Быт. 1: 28.

71

Герб подписывается на пенсионный план 401-кей. – 401k – наиболее популярный накопительный пенсионный счет частной пенсионной системы в США. Свое название план получил по номеру статьи Налогового кодекса США, согласно которой работникам разрешается вносить на свои накопительные пенсионные счета часть зарплаты до уплаты подоходного налога.

72

Пентотал – средство для внутривенной общей анестезии ультракороткого действия.

73

…насколько же холоднее в Биг-Пайни! – Биг-Пайни – городок все в том же штате Вайоминг. Он там считается «холодильником всей страны», потому что расположен довольно высоко, на высоте около 2000 м над уровнем моря.

74

Надо же, я прямокак табабкаиз башмака! – Имеется в виду старинная фольклорная детская потешка «There was an Old Woman Who Lived in a Shoe»:

Жила-была бабка в большом башмаке.

У бабки внучат – что горошин в стручке.

Давала им бабка без хлеба бульон

И шлепала на ночь, чтоб крепче был сон.

(Перевод Н. Полянской)

75

Юнко – нечто вроде американской овсянки.

76

…у гостиницы «Сан-Вэлли-лодж». – Речь идет о знаменитом горном курорте Сан-Вэлли, который у нас знают по фильму «Серенада солнечной долины» (1941). В 1936 г. там был установлен первый в мире лыжный кресельный подъемник. Буксировочные были и до этого. В «Сан-Вэлли-лодж» на протяжении двадцати лет много раз останавливался Э. Хемингуэй.

77

Гэсон – небольшой город в КНДР поблизости от ДМЗ.

78

Ыйджонбу́ – город в провинции Кёнгидо, Южная Корея. Находится к северу от Сеула недалеко от границы с Северной Кореей, вследствие чего там не обойтись без американского военного присутствия – в Ыйджонбу расположен штаб 2-й пехотной дивизии армии США.

79

А ты помнишь, как дедушка работал в лесопитомнике? У озера Бордман? – Озеро Бордман находится в Национальном заповеднике «Горы Сотут», Айдахо, США.

80

Кетчум – городок поблизости от горнолыжного курорта Сан-Вэлли (Солнечная долина). Там в 1959 г. Хемингуэй купил дом, где и покончил с собой в июле 1961-го.

81

Ратра́к – специальный легкий бульдозер на широких резиновых гусеницах для подготовки горнолыжных трасс.

82

При строительстве плотины будет использовано одиннадцать миллионов тонн цемента; длиной она будет больше трех ли… – Ли – традиционная китайская мера длины, равная 500 м. Вообще-то, в Китае принята метрическая система мер, но не очень давно, поэтому в быту используются и традиционные единицы.

83

…поля зимнего картофеля и горчичных клубней… – Маринованные горчичные клубни (рутабага, родственник турнепса) – любимый деликатес китайцев.

84

Маотай – рисовая водка. Водка маотай всегда была самой знаменитой в Китае. Названа по имени городка Маотай в провинции Гуйчжоу, где производится. При ее изготовлении делается восьмикратная перегонка; крепость продукта доводится до 53 градусов, затем водка подвергается выдержке в течение трех лет. В Китае ее пьют в исключительно торжественных случаях, так как она стоит очень дорого даже по европейским и американским меркам: около 200 долларов за бутылку. Это самый известный, но и самый дорогой в Китае сорт водки.

85

Тофу – так называемый соевый творог: богатый белком пищевой продукт из соевых бобов.

86

…летают пчелы с нагруженными корзиночками… – У рабочей пчелы для сбора пыльцы служат ножки. Наружная поверхность голени слегка вдавлена и лишена волосков. По краям этого углубления находится несколько загнутых внутрь жестких длинных щетинок. Углубление и щетинки образуют так называемую корзиночку. В нее пчела собирает пыльцу в виде комочков (так называемых обножек).

87

Там у меня для них и мед есть, и вода. Все то, что они обожают. – Жуки-светляки (их около 2000 видов) обычно имеют редуцированный ротовой аппарат и, вероятно, не питаются вовсе. А вот личинки их весьма прожорливы, их пищей являются мелкие беспозвоночные, преимущественно наземные моллюски, в раковинах которых они часто укрываются сами. Но есть исключения: самки рода Photuris замечены в поведении, которое можно назвать световой мимикрией: самки испускают сигналы, характерные для видов рода Photinus. Самцы Photinus, привлеченные знакомым файер-шоу, становятся для хищных самок Photuris просто пищей. (Кстати, сей коварный и злокозненный светляк – именно этот Photuris – с 1974 г. является символом штата Пенсильвания.)

88

…здании под названием «Дом новых иммигрантов № 606». – «Новыми иммигрантами» в США называли приезжих из Восточной и Южной Европы на рубеже XIX и XX вв. – в отличие от «старых иммигрантов», происходивших главным образом из Западной и Северной Европы. В Китае новыми иммигрантами называют прибывающих в Гонконг уроженцев континентальных провинций.

89

Воспоминания… то ли прячутся за дальними пеленами, то ли путаются в нейрофибриллярных клубках. – Нейрофибриллярные клубки – скопления белка, образующиеся в мозге при болезни Альцгеймера.

90

…ярлычок с ценой – 39,99 Lt. «Lt» – это литы. Я понятия не имею, много это – 39,99 лита – или мало. – Лит (лит. litas, мн. ч. litai) – денежная единица Литовской Республики с 1922 по 1941 г. и с 1993 по 2015 г. 40 литов – это примерно 13 долларов.

91

…аминь (что означает «верую» – мне это пастор Дженкс еще там, дома, говорил)… – Вообще-то, «аминь» значит «истинно так», «воистину», «да будет так». Однако, подтверждая истинность чего-либо, тем самым мы, несомненно, изъявляем готовность в это уверовать.

92

У Земли когда-то было три луны. Давным-давно. Что ты на это скажешь? – В полуэзотерической, полусказочной литературе, где не отыщешь ни авторов, ни начал и концов, можно встретить сообщения о том, что будто бы сотни тысяч лет назад, когда белые люди, пришедшие с другой планеты, еще обладали Знанием и Силой, у Земли было три естественных спутника – так якобы говорит нам «наследие наших предков». Потом, в силу разного рода божественных и человеческих склок, катастроф и коллизий, осталась только та Луна, которую мы нынче наблюдаем. Впрочем, в фантастике, к которой популярная наука тяготеет, могут быть и другие сюжеты на ту же тему.

93

…тысячи погрызенных мышами британских журналов «Popular Science» и «Science Now», а еще «British Association for the Advancement of Physics». – Последнего из упомянутых журналов не существует вовсе. Нет и такой организации. Есть (вернее, была до 2009 г.) British Association for the Advancement of Science – «Британская ассоциация продвижения науки»; теперь она называется British Science Association. А «Science Now» – это чисто сетевой журнал, поэтому он никак не может быть погрызен мышами, валяясь в сарае. Что же касается журнала «Popular Science», то он выпускается с мая 1872 г. ежемесячно, но это американский журнал, а не британский.

94

…на своем никому уже не нужном русском… – Вряд ли русский язык в Литве никому не нужен. Русских там согласно переписи 2011 г. – 5,8 %. В городах больше. В Вильнюсе русский – каждый восьмой, в Клайпеде – каждый пятый. В Висагинасе, 15-м по численности населения городе, русские преобладают, составляя 52 %.

95

Барри Манилоу (Барри Элан Пинкус, р. 1943) – американский эстрадный певец, популярный в 1970–1980-е гг.

96

Эршкетас значит «осетр»? / Большая речная рыба. Ценная рыба из реки. – Eršketas (лит.) – любая крупная и ценная рыба.

97

Все время, пока едим, с фотокарточек на нас смотрит мама. – Благодаря программам по восстановлению популяции балтийского (атлантического) осетра, развернутым с 2011 г. в Польше и Германии, в последние годы действительно отмечены случаи поимки довольно крупных его особей – в море, в том числе и неподалеку от устья Немана. Однако мама героини рассказа иметь дело с осетрами не могла никак, потому что балтийский осетр как объект рыболовства исчез сразу после Второй мировой войны. Осетры действительно заходили на нерест в Западную Двину, Неву, Неман, Вислу и Одер, но это было в начале ХХ в. Последний в ХХ в. известный случай вылова балтийского осетра произошел на территории Польши в сентябре 1965 г. После этого осетра стали считать полностью с Балтики исчезнувшим. Тогда как мама героини рыбачить там могла не ранее чем в 1980-х годах, то есть тогда, когда не только промысла осетра не существовало, но даже и единичные его экземпляры встретить было невозможно.

98

…летнего Канзаса. ‹…› …тучи комаров над карьером Брауна. – Карьер Брауна это небольшой водоем (примерно 250 на 30 м) в 13 км от городка Нортон (округ Нортон, Канзас).

99

Выползень, или выползок (иначе белохвостка, дождевик, глистовка; Libricus terrestris), – огромный дождевой червь 20–30 см длиной и толщиной с мизинец. Имеет обыкновение выползать ночью на поверхность для спаривания. Применяется в качестве приманки для ловли крупной рыбы. Хорош тем, что мелкая рыба на него не покушается: он ей в рот не лезет.

100

Как я скучаю по Канзасу! ‹…› Скучаю по нашим грозам и по субботним футбольным матчам, когда все студенты надевают лиловое. – «Королевский пурпур», то есть лиловый, это цвет эмблемы команды «Злые коты» Канзасского государственного университета (бывшего сельскохозяйственного колледжа).

101

…смерть – это женщина по имени Гильтиня. – Гильтиня (лит. Giltinė, от слова «gelti» – болеть, жалить) – в древнебалтийской мифологии олицетворение смерти. Она ходит по белу свету, удавливая людей или сворачивая им шею во время различных повальных болезней.

102

В одном из журналов дедушки З я прочла, что молодой альбатрос, впервые встав на крыло, может, ни разу не коснувшись земли, оставаться в воздухе в течение пятнадцати лет. – Девочка немножко не поняла: альбатросы могут годами не видеть суши, но спать в воздухе они, конечно же, не способны, даже им для отдыха приходится садиться на воду.

103

…пивом «Юозо алус». – «Juozo alus» – пивоварня в Паланге. Названа по имени главы семьи, которой принадлежит этот бизнес. Его зовут Юозас Матулявичюс. Пиво этой марки в 1996 г. было признано лучшим в Прибалтике. Стоит около доллара за бутылку.

104

…маленькие городки с названиями вроде Панямуне и Пагегяй… – Упомянутые городки расположены действительно рядом с Неманом. Панямуне – самый маленький город Литвы (320 жителей); когда-то он был правобережной частью Тильзита, поэтому прямо напротив него через мост – город Советск (бывший Тильзит); Пагегяй там же рядом, километрах в пяти-шести.

105

…вся Литва изливается в эту единую артерию, в эти пять сотен миль… – Длина реки Неман действительно около 500 миль (900 км), но ровно половину этого расстояния Неман течет по Республике Беларусь.

106

В ноябре всю школу везут на автобусах в Плокштине, на бывшую советскую подземную базу, где русские держали ядерные ракеты. – 24 октября 2011 г. в местечке Плокштине (Литва), на территории бывшей военной базы «Двина», где располагались шахты для запуска ядерных ракет, открылся «Музей милитаризма». Первый подобный музей был создан на Украине, второй в Литве. Советская ракетная база для ракет средней дальности Р-12 была построена в 1964 г. и просуществовала 12 лет, после чего была закрыта. В музее можно походить по туннелям бывшей базы, осмотреть четыре ракетные шахты и устаревшее пусковое оборудование.

107

…все, что осталось от семи уровней защиты: проволоки под током, системы сенсорных датчиков, дрессированных доберманов… – В СССР доберманов как-то не жаловали. Предпочитали овчарок.

108

…припадки височной эпилепсии. – Височная эпилепсия примерно в 36 % случаев так или иначе связана с перенесенным перинатальным поражением центральной нервной системы: гипоксией плода, внутриутробной инфекцией, родовой травмой, асфиксией новорожденного. Сенсорные простые приступы могут возникать в виде вкусовых или обонятельных пароксизмов, слуховых и зрительных галлюцинаций, приступов головокружения. Сложные парциальные приступы представляют собой выключение сознания с отсутствием реакции на внешние раздражители. При височной эпилепсии такие приступы могут протекать с остановкой двигательной активности (пациент как бы застывает на месте), без остановки или с медленным падением, которое не сопровождается судорогами. С течением времени височная эпилепсия приводит к психическим эмоционально-личностным и интеллектуально-мнестическим нарушениям. Пациенты, у которых имеется височная эпилепсия, отличаются медлительностью, чрезмерной обстоятельностью и вязкостью мышления; забывчивостью, снижением способности к обобщению, эмоциональной неустойчивостью и конфликтностью.

109

Нас лишили гражданства… надо начинать готовиться к Auswanderung. – Речь идет о так называемых Нюрнбергских законах, вступивших в силу в 1935 г. Они лишали евреев немецкого гражданства и запрещали вступать в какие-либо сношения с немцами.

110

…о мостах над Арно… – Имеются в виду, видимо, старинные мосты во Флоренции – Понте-Веккьо, Понте-Нуово, Понте-Алле-Грацие и Понте-Санта-Тринита. Но река с таким названием есть и в Дании, и в Канаде.

111

…о пасеке в Люксембургском саду… – Люксембургский сад – дворцово-парковый ансамбль в центре Парижа. Пасека Люксембургского сада является исторической достопримечательностью, она была самой первой в Париже. Пчелы в Люксембургском саду летают уже почти 160 лет.

112

– Родственники выхлопотали для Нэнси вызов в Варшаву, – объявляет фрау Коэн. – Здесь важно понимать, что в 1930-е годы выезду евреев из Германии никто не препятствовал. Препятствовали въезду. Ни одна страна не желала евреев принимать. Кроме Шанхая, куда можно было въезжать без визы. С Польшей отдельный скандал: она аннулировала гражданство польских евреев, проживших в Германии более пяти лет, и когда тех депортировали на границу с Польшей, людей в страну просто не впустили. С обеих сторон поставили пулеметы. Результат – кому сразу смерть, кому концлагерь. Мизерное количество детей (никто теперь толком не может сказать сколько), оторвав от родителей, приняла Великобритания. США дернулись было повторить этот подвиг человеколюбия, но конгресс согласия не дал. СССР шумно протестовал, но принимать у себя сотни тысяч евреев тоже не жаждал. Для евреев Третьего рейха, по известному высказыванию Хаима Вейцмана (впоследствии – первого президента Израиля), «мир разделился на два лагеря: на страны, не желающие иметь евреев у себя, и страны, не желающие впускать их к себе». Впрочем, богатые могли уехать практически куда угодно вплоть до самого начала войны. Заплатить, дать взятку и т. д. В Шанхай же ехать никто особенно не стремился, так как это был город с дурной славой. Там процветали организованная преступность, торговля опиумом и проституция. О Шанхае говорили так: «Если бог терпит Шанхай, то он должен извиниться перед Содомом и Гоморрой». В итоге до начала Второй мировой войны в Шанхае нашли пристанище всего 15–20 тыс. еврейских беженцев из Германии и Австрии. Никто не верил в то, что всех будут реально убивать.

113

Страсть как хочется латкес. Хоть пару штучек, хоть один. – Латкес – традиционное блюдо еврейской кухни. Это оладьи из тертых овощей.

114

…Департамент валютных рынков дал разрешение перевозить детей в Англию целыми пароходами. Это называется Kindertransport. – Программу «Kindertransport» начали воплощать в декабре 1938 г., и первоначально по ней предполагалось перевезти в Англию (без родителей) 10 тыс. детей. Но скольких удалось спасти реально, никто не знает, так как действовали без спешки, а с началом войны программа была прервана.

115

…Еврейская транспортная компания будет подвергнута ариизации… – «Ариизация» – изъятие еврейского имущества в пользу немцев. Формально сделки по передаче еврейского имущества оформлялись как продажа, но по сути это был грабеж.

116

…в обувном магазине на Бендерштрассе. – Улица Бендерштрассе есть в Берлине, в Гамбурге такой улицы нет.

117

И прямо на их глазах кондитер вынимает из кармана бритву и перерезает себе горло. – В период Катастрофы погибло приблизительно 8900 евреев Гамбурга. 153 душевнобольных были казнены, а 308 человек покончили жизнь самоубийством.

118

…у нее был абсанс, длившийся почти три часа. – Эпилептический абсанс характеризуется внезапным кратковременным отключением сознания. Человек вдруг, без каких-либо предварительных предвестников (ауры), перестает двигаться, как бы каменеет. Взгляд устремлен перед собой, выражение лица не меняется. На внешние раздражители больной не реагирует. Во время абсанса больной на вопросы не отвечает, его речь обрывается. Через несколько секунд нормальная психическая деятельность восстанавливается. Воспоминание об абсансе отсутствует, а потому для больного он остается незамеченным; больной продолжает прерванное движение. Для абсансов характерно появление в возрасте 5–6 лет. До 4 лет истинных (простых) абсансов не бывает, так как для появления этого феномена требуется определенная зрелость мозга.

119

Гиппокамп – часть лимбической системы головного мозга (обонятельного мозга). Участвует в механизмах формирования эмоций, консолидации памяти (то есть перехода кратковременной памяти в долговременную).

120

И дата депортации и место назначения у всех одно и то же – 29 июля 1942 г., Биркенау. – Биркенау это часть печально знаменитого лагеря Аушвиц-Биркенау, у нас известного как Освенцим.

121

В августе 1939-го еще одну приютскую девочку, Эллу Лефковиц, депортируют в Румынию. Ей семь лет. Через неделю решается участь Матильды Зайденфельд – ее высылают с каким-то десятиюродным дядей в город под названием Терезиенштадт. – Терезиенштадт – нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся на территории города Терезин в Чехии, создан в ноябре 1941 г. на базе тюрьмы гестапо. Служа пропагандистской вывеской, лагерь в Терезине был образцовым: туда немцы пускали международные комиссии, которые неизменно подтверждали миф о «прекрасных условиях», созданных евреям в лагерях. Ни разу никто не попробовал переговорить с кем-либо из заключенных с глазу на глаз. (Боялись, видимо, что самим потом из лагеря будет не выйти.) Непосрественно в Терезиенштадте людей не убивали, для уничтожения заключенных этапировали в Освенцим. Лагерь в Освенциме был основан раньше терезинского – 20 мая 1940 г. А в 1939 г. никакого лагеря в Терезиенштадте еще не было.

122

…в футболке… цветов команды «Кливленд Браунз». – Оранжевый, коричневый и белый.

123

Ибо Господь, Бог твой, благословил тебя во всяком деле рук твоих, покровительствовал тебе во время путешествия твоего по великой пустыне сей; вот, сорок лет Господь, Бог твой, с тобою; ты ни в чем не терпел недостатка… – Втор. 2: 7.

124

Он пробыл в трудовом лагере почти год. – На окраине Гамбурга в 1938 г. был создан концлагерь Нойенгамме. Через его ворота прошли 106 тыс. заключенных, и более половины из них погибли. Хотя массовых казней в Нойенгамме не производилось (за исключением двух случаев, когда в 1942 г. парами синильной кислоты были отравлены несколько сот пленных советских офицеров, не пожелавших идти на сотрудничество с нацистами).

125

Говорят, ее отправили в Минск. – В 1941 г. 3148 евреев из Гамбурга были депортированы в Ригу, Лодзь и Минск.

126

…какой-то храм в Париже, где под высоченным куполом на семидесятиметровом тросе висит золотой шар. – Первоначально в парижском Пантеоне, где висит маятник Фуко, действительно был храм – церковь Святой Женевьевы, покровительницы Парижа.

127

Гавань за городом под моросящим дождиком сера и тиха. – Гамбург расположен по обеим берегам реки Эльбы примерно на расстоянии 110 км от места ее впадения в Северное море. Природная морская гавань простирается на всем протяжении Эльбы, особенно много портовых сооружений вдоль южного ее берега, близ городских кварталов Санкт-Паули и Альтона.

128

А я видела фрау Розенбаум… Идет и сама для себя поет… А плакать без слез может сердце одно. – «Песня фрау Розенбаум» это вторая и третья строфы старинной еврейской песни «Тум-балалайка».

129

26 июля четыреста три английских бомбардировщика в полночь бомбят Гамбург. – Бомбардировочные налеты британской и американской авиации на Гамбург («Операция „Гоморра“»), в результате которых город был почти полностью уничтожен, происходили с 25 июля по 3 августа 1943 г. (А не 1942-го, как можно понять из рассказа.) До этого в Гамбурге, хорошо защищенном средствами ПВО, серьезных разрушений от воздушных налетов не было. Первые два налета, состоявшиеся в ночь с 24 на 25 июля (бомбежка началась в 0:57), были британскими (в первом участвовал 791 самолет, во втором 728). 25 июля днем дело продолжили американцы. Ночью и утром 26 июля налета как раз не было: по причине плохой погоды на город сбросили всего две бомбы. А наибольшие потери население Гамбурга понесло в ночь на 28 июля, когда в городе образовался огромный огненный смерч. Число жертв в эту ночь оценивается приблизительно в 50 тыс. человек, большинство из которых задохнулись, отравившись продуктами горения.

130

…не исключено, что человек способен воспринимать болезнь как особого рода здоровье. – Вероятно, аллюзия на фразу Томаса Манна: «Болезнь – небуржуазная форма здоровья».

131

Там агент по депортации примет их по списку и сопроводит на станцию Людвигслуст. – Людвигслуст это город примерно в 100 км к востоку от Гамбурга, а вокзала с таким названием в Гамбурге нет.

132

Вилянувский дворец – дворец и соседствующий с ним сад в районе Вилянув на юго-восточной окраине современной Варшавы. Построен в 1677–1698 гг. Августином Лоцци для короля Яна Собеского. Шедевр барокко, предмет национальной гордости Польши.

133

…на одной из банок наклейка с надписью «Воронка смерти». – «Трубой смерти», «воронкой смерти», «рогом, в который трубят покойники» немцы и французы величают гриб из семейства лисичковых, русское название которого – вороночник рожковидный, или серая лисичка. Это весьма неказистый, серо-черный, но вполне съедобный гриб, который в Западной Европе даже считается деликатесом и в сушеном виде служит основой для разных соусов.

134

Папа купил нам козлика-кроху. Всего за два зуза, очень неплохо… – Это начало старинной еврейской детской песенки «Хад Гадья» – «Один козлик» (арам.). По сюжету песни на купленного папой козленка нападает кошка, кошку кусает собака, собаку побивает палка, палку сжигает огонь и т. д. В общем, на каждую силу находится управа. А зуз это серебряная монета весом 3,6 грамма, имевшая хождение в Иудее эпохи восстания Бар Кохбы (132–135 гг. н. э.). Перечеканивалась из римских денариев.

135

Четвертого июля все окрестные леса гремят и трещат от взрывов петард и фейерверков. – 4 июля в США праздник – День независимости.

136

День благодарения. Пять дней каникул, семь дюймов снега и семь градусов мороза по Цельсию. – В США День благодарения празднуют в четвертый четверг ноября. Едят жареную индейку, тыквенный пирог. В честь этого праздника университеты распускают студентов на каникулы.

137

Через полгода работягу либо увольняют, либо призывают в армию… – Призыв в армию США отменен поэтапно в 1920–1940 гг. Во время Второй мировой и Вьетнамской войны действовал призыв по лотерее, с 1973 г. призывная система отменена окончательно президентом Никсоном.

138

Дефект межпредсердной перегородки. Дырка в сердце. Доктор говорит, кровь шунтируется из левого предсердия в правое. – При ДМПП в перегородке, разделяющей правое и левое предсердие на две отдельные камеры, имеется отверстие. У плода это отверстие не только есть, но и необходимо для нормального кровообращения, но сразу после рождения у подавляющего большинства людей оно закрывается.

139

Дирборн – юго-западный пригород Детройта.

140

Через плечо у нее свернутый кольцами гофрированный шланг, в одной руке маска для плавания… – В 1920-е гг. то, что тогда называлось маской для плавания (swimming mask), представляло собой нечто вроде «балаклавы» с дырками для глаз, носа и рта и предназначалось для предохранения лица плавающей дамы от загара. Маску для ныряния, которую можно было бы выпускать серийно, тогда еще не придумали, ее изобрел в 1937 г. живший в Ницце русский инженер Александр Крамаренко. Известно, например, что Гертруда Эдерль, первой из женщин переплывшая в 1928 г. Ла-Манш, для защиты глаз во время заплыва использовала мотоциклетные очки, кустарным образом герметизированные парафином. А в 1940 г. журнал «Popular Science» публикует статью, в которой читателя учат, как самому сделать очки для плавания из дерева. Широкой публике как маски для ныряния, так и плавательные очки стали доступны лишь в 1950–1960-е гг.

141

…жуют индейскую смолку. – Застывший древесный сок. Например, сливы, абрикоса, некоторых видов акации.

142

А я амфибия, смеется она. Это значит «две жизни». – Слово амфибия происходит от др.-греч. ἀµφίβιος – «ведущий двойной образ жизни, земноводный» (ἀµφί – «кругом, вокруг; с обеих или со всех сторон» и βίος – «жизнь»).

143

…впрыскивают роженицам морфин и какой-то еще скополамин, чтобы они обо всем забыли. – Скополамин – алкалоид, содержащийся вместе с атропином в растениях семейства пасленовых. В медицине применяется как средство, снижающее способность клеток мозга к передаче нервных сигналов; способствует расторможенности и отрешенности. Спецслужбы применяют его в качестве «сыворотки правды».

144

Как-то раз Том находит в журнале фотографию трехсотлетнего скелета: когда-то это был гренландский кит, в незапамятные времена выброшенный на низменный берег моря в стране под названием Финляндия. – На самом деле это должна быть Норвегия. Гренландских китов в Балтике не было даже 300 лет назад.

145

…на остров Бель-Айл. – На острове Бель-Айл расположен главный в Детройте парк площадью более 400 гектаров.

146

Выдержанный в готическом стиле фасад Аквариума… – Здание детройтского Аквариума, открывшегося в 1904 г., построено по проекту Альберта Кана в стиле боз-ар (фр. beaux-arts, букв. «изящные искусства»). Это эклектический стиль архитектуры, ставший противовесом распространенному в середине XIX в. увлечению национальным средневековьем (неоготика, неовизантизм и т. п.). В данном случае это смесь модерна и барокко.


Купить книгу "Стена памяти (сборник)" Дорр Энтони

home | my bookshelf | | Стена памяти (сборник) |     цвет текста