Book: Парижские истории



Парижские истории

Дмитрий Якушкин

Парижские истории

Купить книгу "Парижские истории" Якушкин Дмитрий

Руасси

Само звучание этого слова приятно для слуха. Небрежно произнесешь «у меня сегодня самолет из Руасси» — и кажется, что ты уже не в зрительном зале, а смотришь пьесу где-то из-за кулис. Наверное, человек, оказавшийся в Париже проездом, ненадолго, скажет иначе, вспомнит генерала де Голля например. У крупнейшего французского аэропорта два названия. Одно происходит от городка Руасси-ан-Франс, рядом с которым в середине шестидесятых годов, смяв сопротивление близлежащих муниципалитетов, сопровождавшее затем каждое новое расширение взлетных полос, решили заложить третий столичный аэропорт. Руасси должен был сменить соседний Ле Бурже и разгрузить находящийся на юге, романтичный Орли, получивший свою порцию славы благодаря фильмам шестидесятых — семидесятых. Второе название главного аэропорта, более строгое и чаще употребляемое, — «Шарль-де-Голль» — связано с именем первого президента Пятой республики. Каждая багажная бирка с аббревиатурой CDG теперь апеллирует к памяти о генерале.


Первый терминал аэропорта открылся в 1974 году и функционирует до сих пор, хотя и вытеснен на периферию событий, обслуживая неродственные «Эр Франс» авиакомпании. В нем спокойно, почти как в музее. Вся суета переместилась в необозримый терминал 2, который с каждым годом присваивает все новые и новые буквы алфавита (уже А и В казались верхом совершенства, сейчас освоили Е, но и это вроде не предел). Аэропорт разросся настолько, что с момента приземления и до окончательной остановки самолета нефранцузской компании иногда проходит минимум минут двадцать руления вдоль полей, испещренных кроличьими норами.

По сути все новые крупные аэропорты в мире, несмотря на незначительные особенности, восходят к одному проекту. Строят, как правило, просторный, высокий, желательно пропускающий максимум дневного света ангар, делят его внутри на секции для регистрации, надеясь справиться с возрастающими людскими потоками — в преддверии олимпийских игр, чемпионатов мира и всемирных выставок…

Высаживаясь в терминале 2, особенно в его отдаленных рукавах, совершенно не чувствуешь, что попал в Париж. Все процедуры после выхода из самолета воспринимаешь отстраненно и как неизбежный пролог к чему-то более яркому. Возможно, чтобы вдохнуть жизнь в новый комплекс, группа U2 на пике своей популярности записала в Руасси «It’s a beautiful day» — песню с подходящим сюжетом и соответствующим полету драйвом.

По сравнению со своим преемником первый терминал Руасси изначально демонстрировал больше характера, больше индивидуальности, которая пассажиром сразу же считывалась как французская. В старом Руасси эстетика соревновалась с функциональностью. Авангардное по замыслу и исполнению сооружение, напоминающее нечто вроде круглого пирога или стопку блинов из бетона, на удивление не грубого, а элегантного материала, — так раньше начинался для приезжих и Руасси, и Париж. Обнаженный бетон окружал пассажира повсюду внутри здания. Терминал выглядел футуристически, особенно в более спокойные вечерние часы, когда рейсов становилось меньше. Сюжет полуфантастического романа «Мадрапур» писателя Робера Мерля начинается именно в Руасси.


Могут ли аэропорты импонировать больше, чем города назначения? В Руасси хотелось приезжать просто так, не имея билета, независимо от того, встречал ли ты кого-то или провожал. В воздухе терминала 1 висело предчувствие полета и перемен, которое нас ободряет.

Нестандартное решение нашли даже для паркинга — три его уровня расположились не под землей, не где-то сбоку в отдельном здании, как это принято, а над этажами прилета и отлета. Вопреки логике, для оплаты за стоянку сначала надо было выехать на крышу, а уж затем съехать оттуда по опоясывающим терминал пандусам в город. Внутри самого здания оставили неширокое открытое пространство, куда проникал дневной свет. Через него перекинули несколько прозрачных рукавов для подъема и спуска пассажиров из одной зоны в другую. Два встречных потока людей с разным настроением плыли навстречу, всматриваясь в лица. Внизу, перед тем как ступить на ленту движущегося транспортера, махали рукой тем, кто оставался, — тогда в аэропортах еще принято было встречать и провожать. Сверху спускались только что прибывшие пассажиры, вырвавшиеся наконец на свободу после полета. В «космических» переходах Руасси иногда снимали большое кино, но уже не такое шестидесятническое, как в Орли. Пройдет еще немного времени — и полеты перестанут быть приключением.

В Руасси-1 самолеты подруливали к разнесенным по полю семи павильонам. Архитектором аэропорта, возможно, двигало наивное представление, что если главный терминал сделать круглым, а сателлиты вокруг него вынести по периметру, то площадок для стыковки самолетов хватит на многие годы. Московский рейс обычно пришвартовывался к сателлиту 3, который хорошо просматривался с автотрассы, поэтому встречавшие уже на подъезде к аэропорту могли понять, прибыл ли рейс из Москвы или запаздывает. В Лондон летал рейс № 242, в Нью-Йорк — № 315, а SU252 был порядковым номером единственного парижского рейса «Аэрофлота» в 1980-е. Он улетал из Шереметьево около десяти часов утра и прибывал в Париж еще до полудня. Символический выигрыш во времени настраивал на оптимистическое и одновременно обостренное восприятие окружающего мира, когда любая деталь казалась важной, а каждый час жизни наполненным содержанием.

С главным зданием сателлиты соединяли подземные туннели с движущимися дорожками. Между ними по дизайнерской моде семидесятых были расставлены крупные белые шары на стойках с рекламными заставками. Раздавался щелчок — и встроенная в них картинка менялась. Сигнал поступал из какого-то иного мира, и, проплывая мимо этих шаров, ты чувствовал, что с этого момента начинается настоящая заграница. Все это происходило под аккомпанемент ставших знаменитыми позывных композитора Бернара Пармеджани, специально сочиненных для объявлений о прилетах и отправлениях в Руасси. (Сейчас у анонсов тоже есть узнаваемый джингл, недавно я услышал его в Московском доме фотографии на Остоженке, просто теперь он совсем другой.) Музыкальная композиция Пармеджани звучит у Романа Полански в фильме «Неукротимый» («Frantic»), в котором перманентно взвинченный Харрисон Форд теряет свою жену сразу после приезда из Руасси в «Гранд-отеле» на рю Скриб, исторической гостинице рядом с Оперой. У Полански воссоздана атмосфера прилета в Париж ранним-ранним утром и поездки на такси по еще полупустой окружной дороге — периферик — с чернокожим водителем, напевающим мелодии своей далекой родины. Когда у машины лопается колесо, становится понятно, что все в дальнейшем сложится совсем не гладко, как это часто и происходит в картинах Полански.


Контекст полетов был раньше более человеческим. Мы могли увидеть весь экипаж. Во время стоянки в Париже пилоты выходили в транзитную зону и прогуливались по магазинам дьюти-фри. На аэрофлотовской стойке регистрации работали знакомые, осевшие с мужьями-французами русские сотрудницы. Да и купить билет в авиакассе на Фрунзенской набережной — уже одно это было событием. Сейчас самолеты российских компаний летают в Париж с утра до вечера и, в отличие от западных перевозчиков, прихватывают ночь; нумерация рейсов усложнилась настолько, что не возникает эмоциональной привязки к определенному номеру. Пустых кресел практически не бывает, люди все больше и больше путешествуют налегке, иногда совсем без вещей. Загрузиться сегодня в салон самолета — это как бы согласиться провести какое-то время в достаточно тесном автобусе ради перемещения в другую реальность.

Мишленовский гид

Считаю удачей найти на французских антикварных развалах в провинции пусть и не идеально сохранившийся, проржавевший и покореженный, зато настоящий, отслуживший свое металлический рекламный щит — некогда опознавательный знак почти всех автомастерских на дорогах Франции. Не из восьмидесятых или девяностых, и тем более не заново сделанный (как, я подозреваю, происходит с пепельницами «Cinzano», популярным артефактом на всех блошиных рынках страны), а образца первых послевоенных или даже довоенных лет. С легкой поправкой на стиль десятилетия на вас неизменно смотрит веселый, довольный, полный жизни, упитанный персонаж — Бибендум, — мишленовский логотип и талисман. Он радостно указывает вам дорогу, и хочется верить, что это именно дорога на юг (та, что ведет из Парижа в Прованс через Лион, так и называется — «автострада солнца»), к лету, к отпуску, к мистралю, виноградникам и лаванде. Наряду с «Ситроеном ДС», с папиросами «Gitanes», Бибендум сохранил себе место среди не подверженных времени французских символов. Откуда вообще такое непреходящее жизнелюбие?


Если за рубежом вы видите туриста, который держит в руках удлиненного формата путеводитель зеленого цвета, то, скорее всего, это будет француз. В мире издается множество серийных путеводителей, но какой из них назовешь национальным брендом? Слово «мишлен» можно писать без кавычек и с маленькой буквы. Герой романа Уэльбека «Карта и территория» заворожен мишленовскими картами и создает из них произведения искусства. На заре ХХ века, дитя раннего французского капитализма, компания «Мишлен» придумала выпускать бесплатные гиды для популяризации автомобильного туризма и продвижения своих покрышек. Начинался период романтической автомобилизации. Задуманные как рекламное пособие путеводители превратились с годами в самостоятельный проект.


Основных гидов два — красный и зеленый. Освоив на первом этапе жизни Францию, красный составляет теперь рейтинг ресторанов и в других странах и столицах, отдавая предпочтение в последние годы Токио. Тиражи гида в Японии указывают на то, что маленькую красную книжку, по всей видимости, относят там к вечным французским ценностям.

Я знаю фанатов мишленовской системы, которые, вооружившись справочником, квадрат за квадратом, как при игре в морской бой, обходят «звездочные» рестораны, не размениваясь на рекомендации простых смертных или менее строгих и структурированных гидов новой формации (вроде справочника «Загат», который лично я ценю за неожиданные и неформальные характеристики ресторана, как, например, настроение и манеры официантов). Схема выставления оценок у «Мишлена» сопоставима по секретности с формулой кока-колы. Оценивается презентация блюд и качество используемых ингредиентов, уровень обслуживания и общая атмосфера.

На тему того, как присваиваются звездочки или «снежинки» (максимальное число — 3), какое количество инспекторов задействует компания, что это за люди в «обычной» жизни и как часто посещают они рестораны, существуют разные версии, которые по-своему укрепляют авторитет красного гида. Проверяющие дают обет молчания, и нарушение корпоративной тайны карается изгнанием из необычного профессионального клуба. Так случилось с одним из инспекторов — Паскалем Реми, опубликовавшим в 2004 году свои собранные за 16 лет работы заметки на салфетках. Писательство бывает несовместимо с некоторыми видами деятельности.


Известно, что важно не столько быть замеченным мишленовским инспектором и заполучить хотя бы одну звезду, сколько сохранить ее в дальнейшем. Настоящая жизнь ресторана начинается после завоевания признания. Многие рестораторы работают на грани нервного срыва, опасаясь оказаться не на уровне при повторном визите проверяющих. Политика «Мишлен» заключается в том, чтобы периодически возвращаться в рецензируемые места, хотя злые языки и задаются вопросом, в какой мере это практически осуществимо и не формальны ли применяемые критерии, а потому не устарела ли вообще вся система оценок.

Однако дискуссия относительно ресторанной еды во Франции сегодня лежит не в обсуждении мишленовской достоверности, а в другой плоскости: насколько аутентично меню в заведениях даже с приличной репутацией. Психологически убедительны кадры, снятые телерепортерами на задворках ресторанов, где в мусорных баках свалены металлические банки из-под уток конфи. В гипермаркетах, рассчитанных на профессиональных рестораторов, предлагают купить не только полуфабрикат, но и готовое блюдо. Далее остается на кухне ресторана довести его до «авторского», «домашнего» вида и продавать с такой наценкой, перед которой трудно устоять хозяину заведения, если он хочет справиться с наплывом поклонников франко-парижской кухни, сэкономить на персонале, не разориться из-за арендной платы и заплатить налоги. Кстати, четверть века назад похожая дискуссия касалась другого национального достояния — хлеба. Обсуждали, должна ли его выпечка оставаться ручной. В 2014 году приняли закон, обязывающий рестораны ставить отметку «приготовлено на месте» против тех блюд в меню, которые не завезены на кухню извне. Это, естественно, не нравится тем, кто прибегает к услугам супермаркетов. Один из признаков полуфабрикатных меню — в них подозрительно много позиций. Понятно, чем среди прочего вызвана мода на открытые кухни.


Но вернемся к «Мишлен». По сравнению с красным кулинарным гидом народное и более массовое издание — гид зеленый. Когда-то Александр Игнатов, мой предшественник в парижском корпункте, оставил мне «по наследству» серию мишленовских гидов 1970-х годов. Теперь они могут стать предметом культурологического анализа. Когда их издавали, туризм еще не принял окончательно характер эпидемии. В тех гидах гораздо больше текста, отсутствуют цветные фотографии, рассказ построен вокруг рисунков, не указаны адреса ресторанов или отелей, что несколько противоречит жанру классического путеводителя. Воображению отдается больше простора, чем сейчас.

Если аскетизм прежней верстки и ушел в прошлое, то неизменным остался классический мишленовский принцип ранжирования достопримечательностей. Не всем покажется приемлемым распределение долин и замков, мостов и храмов по значимости и обязательности. Однако в этом нет насилия над личным вкусом и свободой выбора. «Мишлен» выставляет три разных вида оценок городам и деревням, музеям и отдельным улицам, национальным паркам, развалинам и пейзажам. Самая высокая, трехзвездочная рекомендация состоит в том, что визит «оправдает всю вашу поездку». Две звезды указывают на то, что ради этого места или памятника «стоит отклониться от вашего маршрута». Третий по счету и самый нейтральный совет заключается в том, что достопримечательность «представляет собой интерес». «Звездочный» метод упорядочивает разнообразную информацию, которая накопилась в голове и дает проверенные ориентиры. На такой основе уже можно самому импровизировать сколько угодно.


«Мишлен» давно пересек французские границы, хотя до сих пор у него нет путеводителя по России. В нашем зыбком мире его прелесть в том, что это сугубо французский продукт. Раз уж вы во Франции, то лучше потреблять местное.



Парижская квартира

В Москве мы не слишком избалованы неиспорченными городскими перспективами, поэтому такое сильное впечатление производит вид из парижского окна на серебристо-серые крыши. Внизу — колодец, из нижних окон долетают громкие разговоры и звук посуды. И конечно же, хоть это не связано с уровнем жилья, физическое ощущение абсолютно свежего воздуха (даже на самой узкой улице в центре), в меру влажного, напоминающего о том, что в 200 километрах отсюда на запад почти открытая Атлантика.


Вернемся к подъезду. Если на минуту закрыть глаза и представить типичный образ парижской квартиры, то какой она предстанет?

Скорее всего, сначала будет улица с османовскими домами, которые сливаются, если не всматриваться в детали фасадов, в один сплошной и единообразный ряд, хотя на самом деле каждый из них имеет свой неповторимый облик, с высеченными на фасаде фамилиями архитекторов и датой постройки. Заданные бароном Османом правила строительства, касающиеся высоты, соответствия уровня этажей, доминируют в облике города. Дух Османа живуч. Кажется, что построенное и до него, и существенно позднее, вплоть до муниципальных домов 1930-х, сделано по одним и тем же канонам.

Массивная первая дверь ведет в парадную, за ней — дверь полегче, и второй домофон. Раньше в некоторых домах днем коды отключали и войти мог любой — во всяком случае, во двор, — нажав нижнюю кнопку. Для входа вечером и ночью код надо было записывать, и когда не было мобильных телефонов, утрата заветных цифр и букв создавала проблемы.

Далее проходим минуя квартиру консьержки. Из ее каморки с полупрозрачной занавеской доносится характерный запах незнакомого арабского блюда, мелькают изображения на телеэкране. Редко когда из-за занавески кто-нибудь выглядывает, но все равно создается ощущение, что гости в доме под присмотром. Как утверждал Сименон, консьержки — это лучшие друзья полицейских, и, наверное, это актуально и по сей день, хотя во многих домах они теперь исчезают как класс, что некоторые считают очередным ударом по парижскому стилю жизни.

Дальше может оказаться переход через двор — в домах постарше османовских бывают внутренние, квадратной формы дворы с несколькими парадными по периметру, обозначенные как A, B, C и D.

Затем такой выбор: либо крутая лестница с натертым и сильно пахнущим мастикой полом, со ступеньками, потерявшими равновесие на поворотах, либо лифт, кабина которого по-кулибински втиснута в неприспособленное для него пространство. Войдут от силы двое, а если есть чемодан с шереметьевской биркой — не верится, что ее прикрепили только утром, — то его приходится ставить вертикально. «В старых домах не было ничего красивее лестниц, — заметил Жорж Перек. — В современных зданиях нет ничего более уродливого, холодного, враждебного, мелочного»[1].

Двери квартир без номеров. Приглашая в гости, хозяин указывает — правая или левая сторона после лифта. Похожие замки на трех точках. Глазки встречаются не часто, и вообще здесь открывают, не спрашивая, хотя и в Париже залезают и воруют.

Внутри квартиры полы обычно старые и половицы скрипучие. Чего уж точно не увидишь, так это блестящего лака. По-прежнему востребованы бордовые текинские потрепанные ковры. Уличную обувь не снимают никогда.


Первое впечатление от квартиры — много кремового, белого цвета. И в целом отсутствие ярких, вызывающих тонов. Если это не мансарда, предназначавшаяся когда-то для слуг, то потолки высокие и, конечно же, есть лепнина.

Днем — свет из окон; а типичные османовские окна — от пола до потолка, без подоконника, разделенные на секции. Вечером — галогенные торшеры, верхнего освещения, как правило, нет. Сами витражи — в одно стекло, ручки на окнах бронзовые, и такая характерная деталь: даже если они заменены, отреставрированы, все равно ощущение, будто они здесь со времен первого хозяина.

Присутствует камин, но чаще всего он давно лишь украшение, над камином — зеркало с патиной. Не хватает только персонажа Мопассана, облокотившегося о каминную полку.

Это то, что приобретается с помощью маклера. Остальное — плод творчества самих хозяев, хотя и оно следует некоторым устойчивым правилам.

Новых (в смысле — только что приобретенных) предметов в интерьере почти нет, или они на втором плане. Это не означает, что люди живут в окружении антиквариата. Критерий, пожалуй, таков: все вещи не заметны сами по себе, а органично вписываются в общую концепцию. Все должно дышать. Главное здесь — талант соединять разномастные предметы. Поэтому несколько кресел могут быть не одинаковых форм и цветов. Есть деревенские комоды и сундуки — вот уж действительно ни грана потерь в смысле семейного исторического наследия, но может всплыть и мебель из «ИКЕА». Ключевое слово — эклектика: в комнатах все живет, все со смыслом, все с предысторией, нигде не чувствуется рука приглашенного дизайнера. Само это слово для Парижа инородно. Все придумывается, как правило, хозяином или хозяйкой, которые в лучшем случае прибегают к совету друзей, родственников, но основываются на доверии к собственному вкусу, выбору, ощущению. Зачем нужен кто-то чужой, когда идеи разлиты в атмосфере города?

Почти обязательно есть книги. Не то чтобы старинные, а типично французские — в мягких бледно-желтых переплетах, поставленные в достаточно простые, без стекол книжные шкафы.

Много подушек и много цветов — и живых, и высушенных.

Особая жизнь разворачивается на кухнях, которые даже в самых шикарных квартирах выглядят по-рабочему непритязательно. То же самое можно сказать и о ванных, где облупившаяся штукатурка не редкость, и сохранились газовые колонки, и где замечаешь обилие флаконов и склянок, и нет ни следа магазинного лоска. Над унитазом вешают старую театральную афишу, и по ней ты изучаешь, кто и в каком году был занят в знаменитом или не очень спектакле.


Из всего этого вывод такой: в парижской квартире ощутимо уважение к пространству, стремление к прямым формам, к приглушенным цветам, к простоте линий и борьбе с излишествами. Если и уцелело золото в интерьере, то оно будет обязательно блеклым, никто его надраивать не собирается. Иначе не принято. В общем, чаще всего парижская квартира — это соединение буржуазного, студенческого и богемного начала. Ни мода, ни время, ни политика пока не в силах размыть этот стандарт.

Самое начало бульвара

Из всех эмоционально заряженных точек в Париже я бы выбрал пересечение бульвара Сен-Жермен и рю дю Бак. Отсюда же берет начало бульвар Распай. Удивительно, как расположенные даже на близком расстоянии отрезки одной и той же улицы могут не совпадать по настроению. Если стоять лицом к реке, то левая часть Сен-Жермена, которая ведет к зданию Национальной ассамблеи, безусловно, тоже симпатична, но из-за министерских зданий и присутственных мест официальна, несколько суховата и, как правило, безлюдна, независимо от дня недели и времени суток. Там расположена одна из самых спокойных в городе станций метро — «Сольферино». Она оживляется, когда из вагонов поезда высыпают туристы, спешащие встать в хвост очереди в музей Орсе.


Борис Виан, объясняя разницу между атмосферой 6-го округа в целом и его прославленного анклава Сен-Жермен-де-Пре, пишет, что она совсем незначительна, но именно неуловимость и делает их разными. (Все подробности квартала Виан описал в своем «Учебнике по Сен-Жермен-де-Пре».) Метров через двести после пересечения с рю дю Бак бульвар Сен-Жермен совершает нерезкий поворот, так что его более оживленное продолжение, которое тянется к церкви Сен-Жермен-де-Пре, к Одеону и далее к Сен-Мишелю, с выбранного мной перекрестка не просматривается. Не знаю, может быть, из-за больших деревьев так привлекательно это место?

Всегда удивляешься, что листва появляется в Париже уже в марте. Ветки платанов смыкаются над проезжей частью такой пышной кроной, что весной и летом фасады домов почти полностью скрыты от глаз; осенью к асфальту прилипают скользкие листья, но и непродолжительной парижской зимой тоже неплохо. Сен-Жермен на этом участке спокойный, несуетливый, и тротуары пошире, и магазинов не так много, а в тех, что есть, почему-то не видно покупателей. В сотне метров от нас — рю Сен-Пьер, некогда центр мира парижских издательств — до того момента, когда некоторые из них стали переезжать в кварталы подешевле. Сотни раз проходил по Сен-Жермену в этом месте. Иду ли в кино, или в ресторан «Флор» на встречу, или до Бюси на рынок — выбираю этот путь, хотя расстояние можно было бы сократить, пройдя по маленьким боковым улицам.

Если перечислять все связанное с этим перекрестком и прилегающими к нему улочками, с районом вокруг рю де Гренель, то обнаружишь, что почти вся жизнь в Париже протекала именно здесь. Впечатления тридцатилетней давности смешиваются с тем, что было двадцать, затем десять лет назад, есть и совсем недавние.


На углу Сен-Жермена и дю Бак работало кафе «Эскориал», где я обедал на первые парижские суточные. Теперь здесь продают вызывающе холодную современную мебель, представленную, в частности, прозрачными стульями. Освоение метро начиналось тоже в этом месте — со станции «Рю дю Бак» 12-й линии. Я еще застал то время, когда билеты были желтого цвета, а вагоны разделялись на первый и второй классы — милый кивок в сторону Европы, какой мы ее представляем себе до Второй мировой войны, но очевидный анахронизм в часы пик в наши дни. Даже еще осталось смутное опасение наткнуться на контролера, если нечаянно перепутаешь вагоны.

У входа в метро до сих пор стоит все тот же киоск с прессой (разве что газетный павильон стал постильнее и побогаче, Париж вообще бережет свои киоски и устраивает торжества по случаю юбилеев их появления), в котором я, оглушенный непривычным изобилием, покупал сразу несколько газет. Печатное слово обладало большой силой, каждое издание имело свое лицо и почти партийную позицию, а газетный язык с непривычки удивлял множеством незнакомых реалий. Нынешние газеты слабее прежних — от них уже не ждешь открытий; обязательных для чтения изданий нет, ориентируешься на анонсы и тематические приложения, но воспроизвести жест из собственного прошлого — подойти к киоску, выбрать что-нибудь, чтобы прочесть в метро, — почему бы и нет?

Или вот за углом автошкола, где я брал уроки вождения — не для того, чтобы научиться водить с нуля, а чтобы приспособиться к специфическим условиям Парижа. Ожидал, что самым трудным будет вписаться в автомобильный круговорот на площади Этуаль и затем перестроиться в потоке, никого не задев, особенно когда на авеню, выходящих к площади, включали мигающий желтый. Оказалось, что от езды вокруг арки можно получать удовольствие. Освоив машину, приезжал на бульвар Распай на бензоколонку «Шелл» — одну из немногих работавших круглосуточно в самом центре.

Шел в гости — покупал цветы рядом со стоянкой такси в одном из первых магазинов открывшейся новой сети «Имя розы». Напротив такси и цветов — хоть и пятизвездочная, но затерявшаяся в тени крупных гостиниц правого берега «Пон Руаяль» — «литературный» отель, известный благодаря своей близости к издательскому кварталу и, в частности, к штаб-квартире «Галлимар», где для развлечения литераторов руководство поставило столы для игры в пинг-понг. «Пон Руаяль» с совсем неписательскими ценами за номера тем не менее поддерживает имидж квартала: в гостиничных коридорах, как в московском Доме литераторов, висят черно-белые фотографии классиков, и, выйдя из лифта, можно отгадывать, кто есть кто. Вот и Эренбург предпочитал останавливаться здесь — о его парижских привычках рассказывали мне люди, общавшиеся с ним лично.

Сейчас на первом этаже отеля расположен ресторан Жоэля Робюшона, где заказ столика принимают лишь в определенные часы, а в остальное время все посетители ждут в общей очереди; попадая, сидят на высоких стульях, словно за барной стойкой. И я тоже пробовал и запомнил там авторское блюдо — картофельное пюре Робюшона; оно определенно вкусное, хотя кто-то заметит, что секрет его в том, чтобы не жалеть сливок и масла.

С противоположной стороны перекрестка виднеется еще один ресторан — «Лао Це», как будто залетевший сюда случайно из 13-го округа осколок парижско-китайской империи еды. Он, может, и без изысков, зато и кухня достойная, и хозяин гостеприимный, хотя невозмутимый и по-азиатски сдержанный, привыкший видеть в двух своих очень тесных залах «знакомые» лица — уж такой это политизированный квартал. И сколько же лет проверяется его радушие? По крайней мере, лет двадцать.

Дверь в дверь к «Лао Це» — магазин старых плакатов, где была куплена карта Восточной Сибири 1811 года выпуска, и она сейчас не на полу среди тех подаренных картин, с которыми не знаешь, что делать, а висит в рабочем кабинете.

Наискосок от плакатов и эстампов — нетипичный для Парижа по стилю, больше подходящий для провинции отель «Дюк де Сен-Симон», из категории маленьких очаровательных гостиниц. В 1980-е только проезжал мимо него, в нулевые — останавливался.


Вспоминаю обостренное внимание ко многим внешним деталям, тем более к таким, которые казались необычными. В старых записях, сделанных на рю дю Бак в 1984 году, я читаю про тряпки на мостовой, набитые песком, чтобы регулировать струи воды, которыми дворники смывают остатки мусора; о раздвижных лестницах, наподобие пожарных, по которым поднимают мебель через окна в квартиры, иначе не пронести по узким пролетам; об автобусе № 69, еще старого образца, который лишь со второго захода, особенно когда кто-то припаркует свою машину близко к углу перекрестка, вписывается в поворот с дю Бак на Гренель. Остановившись сейчас на этом же углу, можно наблюдать, как водитель, представляющий уже другое поколение, по-прежнему вынужден демонстрировать хладнокровие и мастерство, чтобы повторить тот же впечатливший меня маневр. Тряпок стало меньше, лестницы продолжают использовать, 69-й маршрут не упразднен, но стал бы я коллекционировать эти впечатления, если попал бы сюда впервые сейчас?


Емкое понятие «Гренель». По парижским меркам довольно протяженная улица. От бульвара Распай она тянется до Марсова поля. На полпути неожиданно вырывается на прекрасные негородские просторы площади Инвалидов, где по субботам и воскресеньям играют на лужайках в футбол; по левую сторону от вас остается Музей Родена, а справа — павильон авиакомпании «Эр Франс», откуда до сих пор ходят автобусы в Орли. У писателя Жоржа Перека, собирателя не замечаемых всем остальным миром деталей, есть почти стихи: «Сесть в автобус в направлении Орли на площади Инвалидов и в это время думать, как тот человек, которого вы должны встретить в аэропорту, вылетев из Гренобля, пересекает разные французские департаменты…» (Кто сегодня отправится в аэропорт встречать внутренний рейс?) Здесь же на Инвалидах, не доходя до авиационного павильона, перед польским консульством, в восьмидесятые стоял огромный крест. Его водрузили над символической могилой, возникшей после разгрома профсоюза «Солидарность». Сейчас даже в Интернете не найти следов этой политической инсталляции, символа заключительной фазы первой холодной войны.

Вокруг Гренель — в основном министерско-посольский квартал. Во французском политическом лексиконе закрепилось понятие «соглашения Гренель», они были подписаны между правительством и профсоюзами в расположенном здесь Министерстве труда как результат неспокойного мая шестьдесят восьмого и с тех пор могут обозначать любое принципиальное мировое соглашение. Рядом «Ке д’Орсе» — французский МИД, а также административные здания, где работают депутаты. Когда приоткрываются ворота и, шурша покрышками по гальке, въезжают министерские или дипломатические машины, можно увидеть, какие элегантные внутренние дворы расположены на рю де Гренель и параллельной ей, похожей по стилю рю де Варенн, где находится резиденция премьер-министра. Бывшие конюшни превращены в гаражи. И еще роскошные парки. На картах Google видно, что внутри кварталов, примыкая к особнякам, спрятаны огромные зеленые пространства, какие не ожидаешь обнаружить в центре большого города.

В ряду резиденций — царское, советское, российское посольство, находящееся в удачно купленном 150 лет назад царем Александром II особняке ХVIII века. Гренель часто упоминается в мемуарах русских эмигрантов. Принять приглашение на прием, на любую встречу в здании на Гренель рассматривалось частью русской диаспоры как переход во враждебный стан. Как эхо этих опасений названия «Гренель» и «рю дю Бак» встречаются и в книгах руководителей НКВД, отвечавших за иностранное направление. Они останавливались в маленьких гостиницах вокруг посольства.


Можно фантазировать на тему разговоров, которые велись в стенах резиденции; персонажей, переступавших ее порог в разное время и с разными целями. Я застал время, когда в предбаннике посольства сидели пограничники в форме, перед зданием дежурили полицейские и было запрещено оставлять машины вблизи ворот. Потом нравы смягчились, и наши здания за рубежом перестали казаться некими бастионами на недружественной территории. А во время перестройки особняк на Гренель даже стали открывать для посещения обычными гражданами в рамках проводимых по всему Парижу дней национального наследия.



Своей историей, архитектурой, предметами интерьера, парком особняк на Гренель как бы олицетворяет те особые или, как еще их принято называть, привилегированные отношения между Россией и Францией. Франковеды могут спорить по поводу того, насколько эта особенность приносила какую-то практическую пользу, но объединявший нас вектор на двустороннюю разрядку (от французского d€etente) безусловно присутствовал. Он заложен был сразу после войны. Мы поддержали вхождение Франции в постоянные члены Совета Безопасности OOН и вообще с вниманием относились к запросам и интересам де Голля.

По речам генерала студентам в лингафонном кабинете ставили французское произношение. Де Голль подарил нам фразу о «Европе от Атлантики до Урала», которую стали использовать в дипломатии как формулу. Соответственно и наши послы в Париже во все послевоенные годы подбирались с тем расчетом, чтобы соответствовать особому характеру двусторонних отношений.

Блестящий историк-франковед Юрий Рубинский, чьи лекции составляли силу Института международных отношений и который бок о бок работал со многими из этих дипломатов, вспоминает, как посол Юлий Воронцов однажды отреагировал на колкость Миттерана. На одном из приемов президент подошел к Воронцову и заметил как бы в шутку: «Я знаю, господин посол, в Москве меня не любят». Разговор происходил в начале 1980-х, сразу после нашумевшей высылки 47 советских дипломатов. Посол ответил в том же тоне и без заминки: «Любовь, господин президент, должна быть взаимной». За многолетнюю дипломатическую карьеру Воронцов занимался проблемами таких непохожих стран, как США, Индия или Афганистан. Его бросали на те участки, которые требовали особого внимания, представлялись наиболее важными. Перемещение из одной точки мира в другую должно было бы приучить его к ощущению временности пребывания в стране и, следовательно, не очень глубокому погружению в ее реалии, прошлое и настоящее. Но к Воронцову это не относилось. Он всегда досконально вникал в новую для него тематику — историю и политическую действительность. Так произошло и при назначении во Францию.

Я готовился к командировке от молодежной газеты по случаю юбилея освобождения Парижа и хорошо помню, как Воронцов рассказывал об истории Сопротивления, особенностях «странной войны» 1940 года, о роли компартии. Перефразируя выражение из какого-нибудь старого романа — «это был не встречающийся ныне тип русского военного», о Воронцове можно было бы написать, что это был редкий для нашего времени пример российского чиновника, для которого отстаивание интересов страны было делом не формальным.


Давно заметил: стоит чуть погрузиться в какую-нибудь тему, она возвращается к тебе бумерангом — через статью в газете, услышанную во время застолья историю, книгу, раскрытую случайно в магазине… Ким Филби, рассказывая Генриху Боровику о своей жизни разведчика, особенно был поражен одним эпизодом. В годы Гражданской войны в Испании он работал под прикрытием корреспондента лондонской «Таймс» и свои донесения отсылал на выданный ему парижский адрес некоей мадемуазель Дюпон — согласно легенде, его возлюбленной. В письмах была «официальная» часть и неформальная, причем отрабатывать «любовную» версию ему изрядно надоело, приходилось постоянно поднимать градус настроения и выдумывать новые повороты в несуществующем романе. Оказавшись в Париже после войны, Филби решил прогуляться и посмотреть, что же все-таки располагалось на месте дома его фиктивной приятельницы и связного. По его словам, он был готов увидеть все что угодно — подвал, цветочную лавку, булочную, адвокатскую контору, тюрьму, бомбоубежище, но по адресу Гренель, 79, обнаружил… советское посольство. Вот так реальность почти всегда оказывается проще, чем нам кажется. Если бы такой поворот сюжета заложили в киносценарий, то решили бы, что это выдумка сценариста.

Франсуа Миттеран

Тот текст вышел не слишком запоминающийся — из разряда приветствий участникам какого-нибудь слета или съезда («разрешите сердечно поздравить…»), который сам автор, скорее всего, и в глаза не видел. Он был ценен тем, что под ним стояла подпись первого лица — Франсуа Миттерана, президента республики, а такое раньше в печати ценилось. Так уж удачно сложились обстоятельства: я столкнулся буквально лоб в лоб с президентом на выходе из Елисейского дворца после какой-то большой пресс-конференции и воспользовался случаем, чтобы попросить его об интервью в связи с выходом в Париже первого номера самой известной тогда за рубежом советской газеты — «Московские новости». И уже совсем неважно, что из этого получилось в итоге, главное, что в ходе разговора мне представилась возможность почувствовать миттерановскую стилистику.


Он любил ореол таинственности, часто высказывался двусмысленно, сохраняя интригу, заставляя всех потом ломать голову, что же именно он имел в виду. Так, долго водил всех за нос относительно своего решения, идти ли ему или не идти на второй президентский срок. Его называли «флорентийцем» — за страсть и талант к закулисной игре, тонкому выстраиванию отношений с ближним кругом, который при нем по существу напоминал королевский двор, с элитой, с журналистами. У Миттерана были фавориты и особенно фаворитки, которые переживали из-за смены президентских преференций охлаждение к себе, сближение с другими. Под конец второго срока один из самых близких советников, посвященный в личные секреты президента, покончил жизнь самоубийством прямо в кабинете в Елисейском дворце, находясь в тяжелом душевном состоянии из-за своего отлучения.

Жак Аттали, тоже советник Миттерана из первого призыва его консультантов, вспоминает: «Он всегда оставался величественным, председательствуя на совете министров и совете по обороне. Миттеран никого, за исключением двух сотрудников, не называл на „ты“. В отличие от Олланда он никогда бы не пересек двор Елисейского дворца в одиночестве (без охраны)». При этом окружение Миттерана состояло совсем не из заурядных персон, а наоборот — из людей самостоятельных, со своими идеями и программой. В его орбите в разные годы находились такие яркие политики, как бывший премьер Мишель Рокар, министр культуры Жак Ланг, министр юстиции Робер Бадентер. Они не растворялись в тени президента.

Наше, даже короткое, общение походило на аудиенцию у короля в окружении почтительной свиты, обступившей нас и терпеливо наблюдавшей за затянувшимся диалогом их патрона с вынырнувшим из толпы неизвестным им простолюдином. Миттеран совсем не торопился, так что я успел ему объяснить что и зачем. Говорил он доброжелательно, чуть покровительственно, при этом уважительно. Вполне можно было бы и дальше продолжать приятно беседовать, но мне мешало чувство служебного долга. Четко помню, что в этом разговоре с Франсуа Миттераном я дважды попросил его указать мне того помощника, с кем придется согласовывать в дальнейшем все рабочие моменты и чтобы тот всенепременно услышал: президент лично пообещал встречу. Эти настойчивые просьбы вызвали у всех, в том числе и у самого президента, смех, но мне было не до того.


Вторая «встреча» с Миттераном состоялась уже после его смерти. В конце девяностых в Москву приезжал известный французский рекламщик, а по современным российским понятиям политтехнолог Жак Сегела, чтобы прозондировать почву относительно намечавшейся кампании по выбору российского президента. Сегела участвовал в двух президентских кампаниях Миттерана, именно он придумал для второго срока предвыборный объединительный лозунг «Спокойная сила», оказавшийся успешным.

В популярном одно время месте встреч, венском кафе на первом этаже гостиницы «Балчуг», Сегела убеждал меня, что на выборах побеждает только тот, кто к этому действительно серьезно стремится, человек со сверхсильными президентскими амбициями. Его французского клиента действительно отличало незаурядное упорство. Так, поздним вечером в октябре 1959 года, выйдя из знаменитого ресторана «Липп», где за ним в течение многих лет был закреплен один и тот же столик, Миттеран отправился домой, но на авеню Обсерватуар его «пежо» обстреляли неизвестные. Эта история, будто украденная из политического кино, так и получила название — «дело Обсерватуар». Вскоре появилось немало данных, указывающих на то, что операция инсценирована самим Миттераном с помощью друзей. Как бы то ни было, несмотря на всю театральность эпизода, «неудавшееся» покушение вывело Миттерана из политического небытия, где он оказался после прихода к власти де Голля. Затем он сделает три попытки завоевать президентское кресло. Первые две окажутся неудачными, но он не отчаялся и все-таки победил с третьего захода, причем на тот момент ему исполнилось 64 года.

Когда Миттеран выиграл президентские выборы в 1981 году, в Париже люди вышли на улицы и ликовали так, как сейчас это бывает по случаю крупных футбольных побед. Он реализовал ряд важных реформ, «развязав корсет», как тогда говорили, французскому обществу, жаждавшему перемен. Провел децентрализацию местной власти, отменил смертную казнь, ввел пенсионный возраст с 60 лет, 39-часовую рабочую неделю, запустил реформу радио и телевидения, что привело к появлению десятка частных FM-радиостанций, без которых сегодня немыслим французский медийный пейзаж.

Во власти Миттеран пробыл два срока — четырнадцать лет. Наивысший подъем был в самом начале мандата, но к концу Франция от него подустала. И его коснулась обычная смена настроений общества по отношению к правителю. Прозорливый, начитанный и любивший историю, по идее он должен был предвидеть, что случается, когда человек засиживается на высоком посту.

Лично мне Миттеран в пожилом возрасте казался мудрее и основательнее, чем когда он был министром и совсем не выделялся на фоне других функционеров. Однажды, отвечая на вопрос об отсутствии привлекательных лидеров на левом фланге, Миттеран пояснил, что «харизма приходит с должностью». А вот в глазах общества его возраст стал олицетворять уже не государственную мудрость, а инертность. Все знали, что Миттеран болен, но состояние его здоровья по неформальной договоренности было своего рода табу у французской прессы. Так же, как и его личная жизнь. До самого последнего момента Миттеран сумел сохранить в тайне, что у него параллельно с первой существовала полноценная вторая семья и росла незаконнорожденная дочь Мазарин — имя, выбранное в высоком миттерановском стиле. Когда Миттеран умер, то ее мать — хранительница музея Орсе — стояла у гроба бывшего президента рядом с его законной супругой. Говорят, что личная жизнь политика во Франции, в отличие от англосаксонских стран, вне поля общественного зрения, — пример Миттерана иллюстрирует это положение как нельзя более точно.


Из маргинальной политической группировки, набиравшей на выборах около 5 % голосов, Миттеран превратил социалистическую партию страны в реальную силу, конкурирующую — и успешно — с другими политическими движениями за мандаты разных уровней. В том, что на выборах в мае 2012 года победил выходец из левого лагеря Франсуа Олланд, есть заслуга Миттерана.

Миттеран запомнится тем, что подорвал позиции компартии, которая в момент его победы на выборах 1981 году, несмотря на многочисленные моральные потери, связанные с негативным отношением к политике СССР, оставалась мощнейшей силой во Франции, стабильно получая на выборах больше 20 % голосов. Это в итоге сломало всю партийную конструкцию внутри страны. Миттеран провел многоходовую комбинацию по заключению союза с коммунистами, а затем пригласил их даже в правительство. Рейган был в ужасе от того, что хоть и в отколовшейся от НАТО, но все-таки союзнической стране в кабинете министров будут заседать настоящие «красные». Трудно поверить, но тогда во французском обществе всерьез обсуждали возможность появления советских танков на улицах Парижа.

Расчет Миттерана строился на том, что отказаться от участия в правительстве коммунисты никогда не посмели бы — ведь этой цели они добивались десятилетиями. Они действительно получили несколько портфелей, но в результате потеряли великое преимущество оппозиционной силы. Войдя в кабинет, ФКП становилась заложницей миттерановской политики, а она с каждым днем делалась все менее левой. Для коммунистов это стало «поцелуем смерти», от которого они не оправились.

В исторической памяти французов Миттеран следует за де Голлем, но если де Голль — это практически доисторическая глыба, до которой в ближайшей перспективе трудно кому-либо дотянуться, то Миттеран — это еще очень близко. Выходцы из его политического гнезда на сцене сегодня — от проштрафившегося в нью-йоркском «Софителе» Доминика Стросс-Кана до действующего президента Франсуа Олланда.

Из всех французских президентов за послевоенную историю Франции именно Миттеран, возможно, оказал наибольшее влияние на умы граждан. Его опыт и перипетии карьеры поучительны для тех, кто видит себя на общественном поприще. Актер Мишель Буке, сыгравший в кино роль президента Франции, отозвался о нем так: «Я не был поклонником Миттерана, но его сомнения не оставляли меня равнодушным». О Миттеране говорят как о человеке правых взглядов, но сделавшем себе карьеру на левых идеях.


А как он любил всевозможные «жесты». Покровитель интеллектуалов, сам готовый заниматься сочинительством, свое президентство он начал с того, что предоставил французское гражданство двум опальным писателям-эмигрантам — Хулио Кортасару и Милану Кундере. Победив на первых выборах, окруженный соратниками, Миттеран показательно пройдет пешком от своего дома в 6-м округе к Пантеону, чтобы возложить цветы на могилы социалиста Жана Жореса, героя Сопротивления Жана Мулена и депутата Виктора Шельшера, боровшегося за отмену рабства в колониях. А что может сравниться по силе эмоционального эффекта с его знаменитым рукопожатием с канцлером Гельмутом Колем осенью 1984 года перед могилами французов и немцев в Вердене, ставшим символом прекращения вечной вражды?


В судьбе Миттерана много такого «человеческого» материала. Предчувствуя близкий уход из жизни, он захотел объясниться по поводу своего участия в коллаборационистском правительстве Виши. Сенсацией стала книга «Молодые годы», написанная известным своими расследованиями журналистом Пьером Пеаном. Она вышла всего за полтора года до смерти Миттерана и была написана на основе диалогов с президентом и с его одобрения. Пеан впервые раскрыл детали сотрудничества Миттерана с Виши и, главное, его многолетних дружеских отношений уже в наше время с префектами, чиновниками, обвиненными в конкретных военных преступлениях, но избежавшими суда. Публикация пеановской книги сыграла роль водораздела в отношении к политику. Те, кто поддерживал Миттерана многие годы, кто испытывал к нему признательность за победу левых, почувствовали себя преданными.

Миттерана сильно занимала тема забвения, и он связывал след в большой политике с архитектурой. Его отличало чувство стиля. Неортодоксальная стеклянная пирамида Лувра, сама концепция расширения музея, включая тривиальную, но непростую по бюрократическим законам операцию по ликвидации во внутреннем дворе Лувра парковки Министерства финансов, — это инициатива Франсуа Миттерана. Ему принадлежит идея ряда других архитектурных преобразований в столице, хотя, по общему мнению, и не столь органичных. Это строительство в верхней части Сены, за вокзалом Аустерлиц, Большой библиотеки, которая теперь носит его имя, или арочного здания в деловом квартале Дефанс, что якобы завершает — на самом деле скорее портит — перспективу мирового значения Лувр — Тюильри — Триумфальная арка.


Он приехал в столицу из провинции, но был человеком Парижа. Обыкновенные прохожие встречали его на бульваре Сен-Жермен недалеко от рю де Бьевр, где у него была квартира, в книжных магазинах на Левом берегу. Он мог выйти на мост Александра Третьего, через который переезжал тысячи раз, направляясь в резиденцию и обратно домой, и сказать, как же это все-таки красиво. Меня лично подкупало в Миттеране то, что, будучи президентом, он любил много ходить пешком по парижским кварталам. В этом была какая-то дань великому городу.

Город без войны

Колонна немецких солдат неспешно огибает Триумфальную арку и готовится спуститься вниз по Елисейским Полям. Кадры победного марша — символа четырехлетней оккупации Парижа — переходят затем в черное. Это эпиграф «Армии теней», одного из лучших, по общему признанию, фильмов о войне, сформировавших представление о ней французской нации. В 1969 году его снял Жан-Пьер Мельвиль по мотивам романа ветерана двух мировых войн и выходца из России писателя Жозефа Кесселя.

Мельвиль гордился планом. Он добился разрешения снимать немецкий марш там, где по негласному правилу люди в нацистской форме, даже если это актеры, не должны были появляться больше никогда. Репетиция сцены прошла в три утра, съемки начались в шесть. На большом экране можно детально рассмотреть, как выглядела площадь вокруг арки на рассвете — в кадр не попало ничего постороннего, что противоречило бы эпохе. Эффект такой, будто смотришь немецкую кинохронику сороковых годов.


Кинообразы часто предопределяют дальнейшее восприятие истории. Прошло немало лет, но по-прежнему помню, как школьником смотрел «Армию теней» в кинотеатре «Мир», когда картину привезли на очередную неделю французских фильмов. Тогда впервые увидел на экране Лино Вентуру. В фильме Мельвиля он сыграл одного из руководителей Сопротивления, инженера-голлиста Жербье. Жербье арестовывают, приговаривают к расстрелу, и командующий казнью немецкий офицер приказывает заключенным бежать по подземному туннелю, за что обещает сохранить им жизнь до следующей казни. Жербье колеблется, но, когда ему стреляют по ногам, срывается с места и бежит. Через несколько метров сверху через люк ему бросают веревку, и товарищи вытаскивают на поверхность. Сидя в увозящей всю группу легковой машине, как бы между прочим Жербье — Вентура произносит, не обращаясь ни к кому конкретно: «А если не побежал бы?» В «Армии теней» передана вся атмосфера военного времени во Франции: жесткие условия работы в подполье, разделение страны на сотрудничавших, сопротивлявшихся и просто выжидавших.


Париж и война — противоестественное сочетание слов. Не из-за срока давности. Первая мировая война отстоит от нас уж совсем далеко, но ее следы в большей степени присутствуют во Франции. В каждой деревне есть ухоженный памятник погибшим. Весь восток от Парижа до Страсбурга усеян бесконечными кладбищами, в том числе и русскими. Грандиозный военный мемориал под Верденом подавляет вопросом, на который невозможно найти разумный ответ: как могли две цивилизованные нации-соседи — французы и немцы — сначала ввязаться в немыслимую бойню в центре Европы, а затем планомерно изничтожать свои молодые поколения в течение стольких лет?

На фоне первой масштабной войны ХХ столетия, которую до середины прошлого века было принято называть Великой, Вторая мировая война представляется для национального сознания французов гораздо более противоречивой историей. Перефразируя название одной книги, рассматривающей период режима Виши, это то минувшее, которое сопротивляется стать прошлым. Иногда оно выливается в запоздалые акты возмездия. Уже в наше время — в 1990-е — один из руководителей вишистской полиции Рене Буске, против которого неоднократно выдвигались обвинения в военных преступлениях и который, тем не менее, оставался на свободе, был застрелен в своей парижской квартире «охотником» за военными преступниками.

В живых практически не осталось ни героев, ни антигероев, но смысловые точки еще до конца не расставлены, оценки подвижны и пересматриваются, воспоминания не смягчаются. Наоборот, как будто происходит все большее осознание коллективной ответственности за преступления — не немцев, а французского государственного аппарата в лице режима Виши.


Мой товарищ фотограф Антон Ланге считает, что в 1940-м Франция оказалась настолько морально сломленной, что не оправилась от поражения до сих пор. Нобелевский лауреат по литературе за 2014 год французский писатель Патрик Модиано, называющий себя ребенком оккупации, посвятил большую часть традиционной речи, произносимой при вручении премии, осмыслению этой страницы в истории страны.

Общественная интерпретация случившегося в военное время прошла несколько этапов. В первые послевоенные десятилетия происходила героизация роли французского Сопротивления. Это укрепляло авторитет двух самых влиятельных политических группировок — коммунистов и голлистов, которые действительно составляли костяк подполья и выступали союзниками. У истоков объединяющей нацию идеи примирения с прошлым стоял сам де Голль. Уже в своем первом выступлении в освобожденном Париже он в свойственной ему стилистике (де Голль говорил энергичными рублеными фразами) произнес: «Париж возмущенный! Париж раненый! Париж принесенный в жертву! Но Париж освобожденный! Освободивший себя сам при поддержке всей Франции, Франции сражающейся, единственно возможной Франции, настоящей Франции, вечной Франции».

Заинтересованный в возрождении сильной духом страны и нации, де Голль хотел избежать гражданского раскола, прекратить сведение счетов и жесткие чистки, которые начались сразу после освобождения, хотел убедить людей поскорее забыть моральные травмы, нанесенные войной. «Произошло политическое чудо, — пишет историк и публицист Александр Адлер. — Де Голль легко сумел сдержать центробежные силы как слева, так и справа. И не состоит ли загадка популярности де Голля в первую очередь в его фантастической способности отождествлять себя с невероятным взрывом идей и настроений, которые принесло движение Сопротивления. Ведь глубина поражения Франции, тяжесть морального краха режима Виши могли бы привести к настоящей гражданской войне, как это произошло в 1871 году».

Вторую подобную операцию по удержанию гражданского мира в стране де Голль предпринял в 1958 году, когда Франция оказалась на грани нового грандиозного взрыва и даже военного переворота из-за недовольства его решением оставить Алжир.

В начале семидесятых, после ухода де Голля с политической сцены и пересмотра некоторых идеологических постулатов вследствие событий мая 1968 года, оценки войны качнулись в противоположную сторону: стало модно утверждать, что Франция пережила тотальный коллаборационизм.


Первым документальным прорывом в понимании подлинной роли французских государственных институтов во время оккупации стала книга американского историка Роберта Пакстона «Франция Виши: старая гвардия и новый порядок». Как констатировал в своей статье «Парижане и немцы» Жан-Поль Сартр: «Все то, через что Лондон сумел пройти, не потеряв чувство гордости, Париж пережил с чувством стыда и отчаяния».

Понадобилось время, чтобы уйти от крайних оценок и осмелиться говорить публично о самых тяжелых вопросах. Совсем недавно — всего лишь в 1995 году, полвека спустя после трагедии, — президент Франции Жак Ширак совершил мужественный поступок. Он официально попросил прощения за те «непоправимые» действия, которые совершало в годы оккупации само французское государство. Его предшественник Франсуа Миттеран избегал разговора об ответственности государства, что, возможно, было продиктовано его связью с режимом Виши. Покаяние Ширака было приурочено к очередной годовщине массовой карательной операции против евреев, проведенной в июле 1942 года в Париже. Тогда людей согнали в здание крытого велодрома, находившегося в 15-м округе, и затем отправили в товарных вагонах в Освенцим. Когда отмечалось семидесятилетие этих трагических событий, новый президент — Франсуа Олланд — пошел еще дальше в своем выступлении. Он заявил: «Правда состоит в том, что ни один немецкий солдат — ни один — не был задействован в этой операции. Все сделали французы».


Париж практически не знал ни больших разрушительных бомбежек (хотя некоторые французские города — Руан, Нант, Гавр сильно пострадали от авианалетов союзников), ни тяжелых и продолжительных уличных боев. В 1940 году немецкие войска вошли во французскую столицу, не встретив сопротивления. Париж была объявлен открытым городом. Интересно, что вход немецких военных колонн — как и последовавшая вскоре инспекторская поездка Гитлера — словно бы повторяли обычный экскурсионный маршрут, который совершают туристы и сегодня, приехав в Париж впервые.

Гитлер въехал в город с северо-востока, проследовал по длинной-длинной улице Лафайет до здания Оперы, от нее к церкви Мадлен. Выехал на площадь Согласия и повернул направо, вверх по полям до самой арки. Оттуда — к Трокадеро, где запечатлел себя на фоне башни, далее — к площади Инвалидов, бульвару Сен-Жермен и назад на аэродром в Ле Бурже мимо собора Нотр-Дам. Гитлер как бы хотел удостовериться, что все это историческое и архитектурное богатство теперь действительно принадлежит ему.

А в августе 1944-го Париж освободили за несколько дней. Готовясь к отходу, немцы заминировали многие дома и мосты, чтобы оставить после себя развалины, и тогда в список ключевых фраз мировой истории вошел истеричный вопль Гитлера, обращенный к коменданту города: «Горит ли Париж?». Париж не сгорел, хотя угроза такая была: помешали и быстрое наступление союзников, и выход на улицы бойцов французского Сопротивления, и колебания самого немецкого командования. Летом 1944 года дело близилось к развязке, и приказы гитлеровской ставки — тем более такого рода — беспрекословно уже не выполнялись.

По сравнению с захваченными немцами другими европейскими городами в Париже внешних проявлений войны было мало. Если отбросить такие ограничения, как рационирование продуктов для населения или раннее закрытие метро, и ряд других деталей: появление дорожных указателей на немецком языке, использование лучших гостиниц города — «Крийон», «Мажестик», «Мёрис», «Лютеция» — и особняков под штаб-квартиры гестапо, военной разведки, авиации, военного коменданта, то Париж продолжал жить примерно так же, как и до войны. Как отмечал Сартр, немцев не любили, но они, тем не менее, уступали пожилым людям места в метро.

Все продолжало функционировать: работали рестораны, в театрах давали новые представления — причем с успехом, снимались фильмы. Первое издательство страны — «Галлимар» — продолжало выпускать книги, пели Эдит Пиаф и Морис Шевалье. Арлетти много играла в кино и театре. Коко Шанель плела интриги и работала на абвер. Сартр и Симона де Бовуар переживали интеллектуальный расцвет. Творили Морис Вламинк, Жорж Брак, Пабло Пикассо.

Исследуя то, как вели себя художники при немцах, бывший корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Париже Алан Райдинг выпустил книгу о культурной жизни в оккупированной нацистами столице Франции. Она называется показательно — «Шоу продолжается».

Из французских кинозвезд первого ряда один только Жан Габен воевал в Северной Африке и вошел в Париж освободителем в составе танковой дивизии генерала Леклерка, из-за чего его актерская слава подкрепляется неоспоримым моральным авторитетом. Сент-Экзюпери был одним из немногих писателей, кто воевал.

Для парижан война проявлялась в необходимости делать моральный выбор. Было два Парижа. В нем жили и те, кто доносил, занимал квартиры депортированных и арестованных, присваивал их собственность, прославлял новую власть. А рядом существовали те, кто укрывал на чердаках и в подвалах еврейские семьи, кто саботировал приказы, кто не подчинялся фашистской цензуре, не шел на компромиссы, кто доставлял шифровки, кто влился в «армию теней».

В фильме Мельвиля ключевые персонажи списаны с реальных людей — руководителей Сопротивления, например с Жана Мулена, выполнявшего приказ де Голля по объединению разрозненных отрядов Сопротивления, действовавших в разных регионах страны и принадлежащих подчас к противоположным политическим течениям. Один из признаков неугасающего интереса к военной теме в сегодняшней Франции — это выход многочисленных исследований о судьбе и загадочных обстоятельствах гибели Мулена, личности героической. Его прах перенесен в парижский Пантеон.


Я застал в живых еще одного человека-легенду из того поколения — коммуниста полковника Роль-Танги, командующего вооруженными силами подполья парижского региона. Его имя стоит под воззванием о начале августовского восстания вместе с генералом Леклерком, представлявшим воссозданную регулярную французскую армию.

Полковник Роль принимал капитуляцию города на площади перед снесенным в шестидесятые годы старым вокзалом Монпарнас. В послевоенный период авторитет полковника был огромен, с чем считался и де Голль, так и не присвоивший соратнику-коммунисту генеральского звания. Зато Роль-Танги стал кавалером почетного ордена участника движения Сопротивления, которым награждали лишь с 1941 по 1946 год. Словно бы подтверждением его жизненной позиции и закреплением места во французской истории служит вся большая семья Роль-Танги — его дети и внуки, по-граждански активные и занятые в разных сферах: образовании, журналистике, муниципальных и государственных органах. Они представители мощнейшей французской демократической, левой культуры, которая была двигателем развития страны после ее освобождения. Без нее нельзя ни понять всю послевоенную историю Франции, ни представить себе характер, мотивы, поступки тех людей, которые в оккупированном городе делали тот выбор, за который не стыдно и поныне.

Утреннее радио

Встать в шесть утра в январе, когда еще совсем темно и промозгло. Выйти из дома в половине седьмого. Пересечь на машине пустой город меньше чем за десять минут. Припарковаться спокойно. Войти в подъезд радиостанции «RTL» на рю Байяр в 8-м округе, торжественно подсвеченный так, как будто кто-то готовит церемонию по раздаче кинопремий, хотя кругом нет ни души. Пройти через фойе, тоже сверкающее, как дискотека семидесятых, где пол и стены отделаны серебристым металлом. Оказаться в изолированной от мира темной студии за большим столом, вся поверхность которого, как школьная парта, испещрена неразборчивыми надписями, оставленными предыдущими гостями. Занять место за этим столом с множеством змеевидных гибких микрофонов и подносом с кофе, круассанами и прочими атрибутами утра. И — окунуться в атмосферу утреннего прямого эфира, вслушиваясь в то, как бригада журналистов в хорошем темпе читает и комментирует новости политики, биржи, спорта, а в рекламных паузах, не смущаясь присутствия посторонних, острит на все темы своих же информационных сводок. Легенда французского политического эфира, журналист Филипп Калони, который и пригласил меня однажды в качестве гостя для интервью, назвал книгу о своей многолетней работе на радио так: «Долгие годы я вставал очень рано».

В парижском распорядке дня, где всему свое время, это особый момент. Вы макаете свое мучное изделие в пиалу с кофе (именно так поступают в этом городе многие) и слушаете радио. Утренний эфир собирает миллионы преданных слушателей, и не только тех, кто едет на работу, застревая в пробках. Откуда эта привычка, объединяющая нацию?

Я думаю, от любви к слову, к полемике, к точному короткому комментарию. Еще она вызвана тем, что радио ассоциируется со свободой. До 1981 года радиовещание во Франции было монополией государства, пока это не отменил президент Миттеран. Отклонение от государственной линии позволяли себе только так называемые периферийные радио «RTL» и «Europe 1», имевшие право вещать с территорий за пределами Франции. По случаю пятидесятилетия радиостанции «France Inter» ее директор, Филипп Валь, назвал свой канал единственным СМИ, которое отстаивает прелесть интеллектуальной, культурной жизни, подпитывается ею, чтобы затем разделить ее со всеми. Во Франции сильная культура радио, некоторым передачам десятки лет, и выступать на радиостанциях престижно — тебя непременно услышат.


Утренние рубрики и интервью с гостями — визитная карточка ведущих радиостанций общего формата: государственной «France Inter», частных «RTL» и «Europe 1», между которыми много лет идет основная борьба за слушателя. Некоторые программы — устоявшиеся институты политической системы, наряду с парламентом. Их авторы — так называемые «большие перья» — лицо каждой серьезной радиостанции. Журналисты и ведущие узнаваемы не только потому, что появляются на афишах в период рекламных кампаний на старте каждого сезона. Один из наиболее популярных «перьев» сегодня, бывший корреспондент «Монд» в Москве Бернар Гетта ведет программу о внешней политике, выходящую на «France Inter», уже почти двадцать лет. Он заранее записывает свои три минуты лишь в исключительных случаях, а так принципиально каждое утро приезжает на радио сам, чтобы, как он говорит, «ощутить интимную связь» со слушателями и одновременно поднабраться впечатлений у присутствующих в студии гостей программы. И вот она сила утреннего радио: в магазинах продавщицы на кассе узнают Бернара по голосу.

Конечно, адреналиновая зарядка в студиях радиостанций по утрам — это реакция не только на энергичные музыкальные позывные, особый темп речи, скороговорку ведущих, вообще на то, как обставлен эфир. Сами вопросы — острые, неожиданные — заставляют высказаться, они вытягивают то, о чем говорить и не собирался. Это политическая стометровка, к которой надо быть внутренне готовым. Один из гуру короткого политического интервью во Франции, звезда и голос «Europe 1» Жан-Пьер Элькабаш, более тридцати лет появляющийся в утреннем эфире, говорит: «Я всегда вел интервью в жестком духе, без уступок, кто бы ни сидел передо мной. Мой собеседник предупрежден об этом, и обмана никакого нет. У меня есть право прижимать в его аргументах до тех пор, пока он не скажет то, чего не хочет говорить, но я и не обрываю его, когда он меня опровергает, и я даю ему возможность высказаться, завершить мысль».

Даже понимая всю значимость слова во французской политической культуре, я не перестаю удивляться тому, как ради нескольких минут прямого утреннего эфира приезжают в студию премьеры, министры, депутаты, лидеры оппозиции, судьи и прочие ньюсмейкеры. Никто не опаздывает, не отказывается в последнюю минуту; если такое и случается, то это входит в анналы радиостанции как ЧП для рассказа студентам и внукам.

Семь-восемь минут эфира на самом деле очень много. Это возможность задать тему для дискуссии, объясниться, произвести информационный вброс, ответить на обвинение. Одна короткая фраза может принести большую славу. Или позор.


В конце восьмидесятых в воскресной вечерней программе «RTL» «Большое жюри», которую радиостанция готовила вместе с журналистами «Монд», Жан-Мари Ле Пен произнес ставшую потом известной фразу: по его мнению, фашистские концлагеря Второй мировой войны — «всего лишь эпизод („деталь“) в истории войны». Это выражение стало хрестоматийной устойчивой характеристикой всей политической линии французских националистов — отрицать преступления Гитлера. Двадцать с лишним лет фраза кочует закавыченной из статьи в статью, цитируется в учебниках по политической истории. Ле Пен допустил промах, задевший его моральный авторитет. Тогдашний директор «RTL» писатель Филипп Лабро по этому поводу вспоминает: «Фраза Ле Пена об „эпизоде“ была произнесена на нашей передаче, и именно она изменила течение французской политической жизни».

Даже в куда более рядовых обстоятельствах случается, что короткая фраза, прозвучавшая утром, становится информационной темой всего дня. После обеда высказывание подхватывает вечерняя «Монд», а если вопрос острый, новость доживет и до восьмичасового выпуска вечерних теленовостей.


Относительно утра на французском радио есть даже специальное выражение — «война с семи до девяти». От того, насколько успешны утренние политические рубрики, во многом зависят самочувствие и экономические показатели радиостанции в целом. После девяти утра характер аудитории меняется. Радиостанции сбавляют темп, и в эфире идут неполитические развлекательные программы с бытовыми советами, кулинарными рецептами, конкурсы с раздачей призов. Следующие большие новостные блоки выйдут в эфир в час дня и затем в шесть часов вечера. Это тоже интересное радио, но уже совсем-совсем другое.

На рю Женераль Бёре

Мы жили в 15-м, самом большом из парижских районов, где нет узнаваемых туристических доминант, на улице ничем не примечательной, названной в честь военного — генерала Бёре. Через площадь с тем же названием она соединяла параллельные и наиболее известные улицы в юго-западной части города — Лекурб и Вожирар. Рю де Вожирар к тому же вообще самая длинная в Париже. Встретишь в любой точке мира парижанина, и в разговоре обычно наступит момент, когда вы станете выяснять, кто где жил или живет сейчас: «Пятнадцатый? А в какой части?» Я использовал два ориентира: подземный выход из станции метро «Вожирар» 12-й линии и мэрию 15-го округа на параллельной с нами улице. Фамилия Бёре была еще на слуху у многих потому, что на этой улице находился и до сих пор остался районный центр по сбору налогов.

За несколько лет, проведенных в этой части 15-го округа, десятки раз на автомате называл свой почтовый адрес: «Дом 30–32 по улице генерала Бёре». Письма хотелось отправлять — и главное, в этом был смысл — почтой: по городу они доходили необычайно быстро, как будто доставкой занимались частные курьеры, а не госкомпания. Почтальон разносил корреспонденцию три раза в день, и на отправленную утром записку уже на следующие сутки после обеда мог быть получен ответ, что внушало веру в надежность французских компаний.


В то время я не задавался вопросом, кем был этот военный — Бёре, и не ожидал, что намного позже натолкнусь неожиданно на знакомую фамилию. Поинтересоваться его биографией заставили недавно переведенные на русский язык парижские письма Хулио Кортасара. Бёре оказался выпускником военной школы Сен-Сир, воевал в Севастополе, погиб во время итальянской кампании Наполеона III. Кортасар, внимательно относившийся к почтовой переписке, сообщает своему аргентинскому издателю, что, несмотря на неправильно написанный на конверте адрес и слово «Бёре», письмо до него благополучно дошло. Те, кто часто пишет письма (а вернее сейчас сказать «писал»), поймут его волнение.


Пятиэтажный дом, в котором мой предшественник по корпункту снял квартиру, через полвека будут называть типичным. Построенный в начале восьмидесятых, аккуратно вписанный в ряд других не выдающихся, но постарше домов по улице Бёре, он по парижским меркам ценен тем, что перекрытия в нем бетонные, а не балки XVIII века. Жильцам не грозит сложный дорогостоящий ремонт, требующий многочисленных согласований.

Рядом с ним так же точечно втиснули совсем современный дом, и какой-то энтузиаст открыл в нем на первом этаже магазин антиквариата под названием «Вишневый сад», хотя наша не бойкая, не проходная улица не знала посторонних и не располагала к торговле стариной. Я никогда не замечал в магазине покупателей, что в некотором смысле оправдывало название и лишний раз напоминало о том, какие русские понятия знают в мире.

Напротив моего подъезда, освещенного сенсорными галогеновыми лампами, что смотрелось необыкновенно празднично и сверхсовременно, стояло двухэтажное обветшалое здание — из тех, что в Москве принято относить к разряду не имеющих исторической ценности. Там размещалась партийная ячейка — отделение соцпартии 15-го округа — и одновременно детсад. Сейчас постройку снесли и на ее месте возвели из стекла и бетона внушительный окружной полицейский комиссариат — с мемориальной табличкой на стене, сообщающей, что на открытии присутствовали сам президент и министр внутренних дел — знак внимания со стороны властей к обеспечению правопорядка.

Наискосок от штаба полиции по рю де Вожирар возвели огромный сетевой отель — здание неопределенного стиля, куда группы туристов завозят автобусами. За последние годы таких вкраплений становится все больше и больше в некогда «спальном» 15-м округе.

На его облик сильно повлияло расширение выставочных площадей у Порт-де-Версаль, уже занимающих несколько кварталов на границе с окружной дорогой. Среди ежегодных тематических салонов, проводимых там, наиболее яркий и шумный — аграрный, что вполне соответствует традиционному лицу страны. Сельскохозяйственное производство во Франции по-прежнему сопряжено с еще не забытым укладом жизни. Политики с сельхозпроизводителями считаются. Олланд в первый год президентства счел своим долгом провести на салоне целый день. Саркози однажды чуть не подрался там с рассерженным фермером. А вот интеллектуал Миттеран посетил салон лишь однажды за все четырнадцать лет правления. Зато его извечный соперник и во многих отношениях антипод Жак Ширак, электоральные и прочие корни которого — в сельскохозяйственном департаменте Коррез, бывал не раз и трепал за уши коров регулярно.

Еще, как заметил исследователь жизни русских в изгнании Роман Гуль, «15-й округ был переполнен русскими эмигрантами». Сам Гуль жил на рю Лекурб и в 1930-е, которые он называет годами расцвета русского Парижа, навещал по-соседски председателя Второй Государственной думы Александра Гучкова, поселившегося на рю де Данциг, и лидера кадетов Павла Милюкова, обосновавшегося на рю Лериш. Эти фамилии устойчиво ассоциировались с обличительной политической публицистикой Ленина, которую конспектировали в институте, и вот вышло, что за ними скрывались не маски, а реальные люди, ходившие по тем же самым, хорошо знакомым улицам.


Мы поздно спохватились относительно русской темы. Возможно, 1970-е были последним окном для разговоров с еще живыми свидетелями. Феликс Юсупов умер в 1967 году. Даже в начале 1980-х еще оставались участники великого исхода. Сам Роман Гуль скончался в Америке в 1986 году, а он знал буквально всех основных действующих лиц белой эмиграции и видел свою историческую миссию в том, чтобы расспросить как можно больше людей и записать эти рассказы.

Пятнадцатый — наиболее старорусский среди парижских районов, что объясняют близостью к заводам «Ситроен», где работали эмигранты. Здесь несколько русских церквей. На параллельной с Бёре рю Петель находилась православная церковь Московского патриархата, занимавшая пристройку к многоквартирному дому, внешне абсолютно не похожая на храм, не имевшая даже куполов. На рю Лекурб в саду внутри одного из дворов спрятана еще одна русская церковь — деревянный храм Серафима Саровского, построенный вокруг сохраненного таким образом дерева. Мне нравился этот переход от шумной Лекурб, такой коммерчески оживленной, в атмосферу не парижского, а московского дворика. Всего лишь надо было нажать на кнопку домофона.


Ну и как же без местного рынка? Всё отсюда: мясо, сыр, рыба, лисички, андивы… Ходить на рынок — может быть, первая по важности местная привычка. Каждый парижский рынок — центр местной жизни и социализации. «Наш» был на углу Лекурб и Камбронн. Как и другие в городе, он закрывался на обеденный перерыв около часу дня, потом к четырем часам торговля разворачивалась вновь, и особенно бодро смотрелся, как и многое в Париже, в осенне-зимний вечер или в предсумерки, когда рано зажигались огни.

Рынок радовал в субботу утром и вечером, в первой половине дня в воскресенье там тоже было оживленно, но в воздухе уже чувствовались признаки конца выходных. Перекресток лишался бурного очага жизни мгновенно. После двенадцати необыкновенно резво, в ураганном темпе разбирали прилавки, сбрасывали лед с лотков для рыбы, смывали шлангом поддоны, подметали капустные листья с мостовых, так что в считаные минуты от торговли не оставалось и следа. Надо было дожидаться вторника, чтобы жизнь вернулась в привычное русло.

Сегодня заглядываешь на лекурбовский рынок, как заходят в старый двор, чтобы посмотреть, кто еще остался из прежних продавцов, лица которых помнишь отчетливее, чем иных знакомых; чтобы услышать еще раз, как они, бойко заворачивая в небольшие коричневые бумажные пакеты из пергаментной бумаги фрукты и овощи, обращаются с вопросом, перед которым трудно устоять: «Et avec ça?» («Что еще?»)


За четыре года район, ограниченный по периметру улицами Лекурб — Бёре — Вожирар — Камбронн, стал родным. Поэтому так странно было оказаться много лет спустя на встрече с руководителем инвестиционного фонда в офисном здании, стоящем в самом начале улицы Лекурб. Это было все равно как прийти на деловую встречу в подъезд, где была твоя квартира.

На Бёре происходило погружение в будничную жизнь. Французские реалии переставали быть отвлеченными понятиями: «Рено» — машина корпункта, «Призюник» — магазин, куда ходят за продуктами, и не только тема в учебном пособии по языку.


«Своими» постепенно становились и местные политики. Чтение ежедневных газет, просмотр вечерних выпусков телевизионных новостей — по нескольким каналам, чтобы была возможность сравнивать, разговоры за ужином в гостях, в предбанниках радио— и телестудий перед прямыми эфирами — это погружало во внутреннюю политическую жизнь с ее перипетиями, анекдотами, меняющимся раскладом сил, альянсами и противостояниями разных масштабов. Тогда это имело смысл. Ты следил за выступлениями, вникал в детали биографий, отмечал любопытные факты, читал «сенсационные» книги, и в результате это оказывалось частью твоего собственного мира, хотя вся эта информация и не представляла особого интереса для московской аудитории. Чем больше ты ориентировался в этом, тем глубже погружался во французскую жизнь, жил здесь и сейчас, следовал местным правилам. Например, не полагалось заворачивать свежий хлеб ни в бумагу, ни тем более класть в пакет, а надо было нести его как древко флага или, еще лучше, как газету, зажав под мышкой.


На просьбу перезвонить люди откликались, что во все времена является ценным качеством. С обращениями, исходящими от журналиста, считались. Мешал внутренний цензор, который заранее отсекал все, что не имело шансов пройти. Потом становилось понятно, что это и было самое интересное. С появлением «Московских новостей» Егора Яковлева возможностей стало больше.

Самая первая заметка была написана о маловыразительной международной конференции по химическому оружию и продиктована из коридора посольской гостиницы на рю де Гренель. Но запомнилась не она. В тот год в Париже шли проливные майские дожди, вся пресса кричала про аварию в Чернобыле, но наш посол на пресс-конференции успокаивал, передавая информацию из Москвы: произошел химический взрыв, его последствия ликвидируются и опасность надумана.

В тогдашней международной журналистике распространенным жанром служили интервью в преддверии или после официальных встреч в верхах, конференций. Фамилия и должность собеседника были важнее сути самого разговора. Президенты, премьеры, министры: Миттеран, Ширак, Жискар д’Эстен, Барр, Шабан-Дельмас, Дюма, Сеген, Кушнер — это то поколение тяжеловесов французской политики, с которыми я встречался лично. Многое из того, что именно они мне говорили, стерлось, но остались детали, которые не соответствовали жанру, — обстановка в квартирах и кабинетах, манеры, стиль костюмов и цвет галстуков. Премьер-министр Жак Ширак, например, курил одну за другой сигареты «Филипп Моррис» с мультифильтром, которые он доставал из пластиковой пачки, продававшейся, похоже, только в Америке. Разговор с ним состоялся за несколько дней до его официального визита в Москву. Когда он вернулся назад, то поделился своими впечатлениями о советской прессе: «У них там именно такие журналисты, которые мне по душе. Когда им говорят: „Кусайте кого-нибудь“, то они кусаются, а если им советуют обращаться помягче, то они становятся милыми».


Еще был такой жанр общения, как прием «гостей из Москвы». Они искренне радовались, если кто-то из местных мог их встретить, накормить, что-то показать, куда-то с ними съездить.

Каждый раз после встречи московского поезда, спускаясь на машине от вокзала к центру города, я смотрел на Париж как бы заново, глазами приезжего. В отличие от довольно непримечательной дороги А1 из аэропорта, для железнодорожного пассажира настоящий Париж начинался сразу после выхода на перрон под дебаркадером Северного вокзала — обозначавшего, что ты уже в Европе. С привокзального паркинга мы выезжали сначала на длинную рю де Мобеж, прорезающую те северные кварталы, где тогда почти не приходилось бывать, потом ехали по узкой Ле Пелетье и поворачивали направо на нарядный в любое время суток бульвар Итальен, затем огибали церковь Мадлен с цветочным рынком рядом, фашоновским гастрономом и попадали на улицу Руаяль, а уже по ней добирались до площади Согласия. Здесь требовалось сделать паузу.

Это была та Конкорд, про которую Андре Моруа заметил, что на ней «путешественник сразу же понимает, что находится в великой стране». Это была та узнаваемая Конкорд, которую до этого приходилось видеть лишь во французских художественных фильмах, как правило полностью заставленную сошедшимися в клинче машинами, стоявшими бампер к бамперу, с нервными водителями, нажимавшими на клаксоны. Приостановившись на несколько минут на площади, гостю показывали главное: слева — сад Тюильри и Лувр, справа — уходящие к небу Елисейские Поля с аркой, прямо по ходу движения — здание Национальной ассамблеи и правее парламента саму Башню. Как написал англичанин Грэм Робб, «Лувр, Обелиск, Триумфальная арка — стрелка компаса цивилизации, историческая ось, проходившая тонкой прямой линией в центре земного шара: в одном направлении Великая пирамида Гизы, в другом — остров Манхэттен. Теперь на этом пути встала громадная башня Ган (название крупнейшего страховщика) — такая высокая, что никогда не будет выглядеть строго перпендикулярной».

Действительно, несмотря на захватывающий вид с площади, уже в тот момент можно было обращать внимание московских гостей на нарушение перспективы и появление чужеродных объектов в проеме Арки — небоскребов, вынесенных за городскую кольцевую дорогу в районе Дефанс. Что-то здесь у французов не получилось. Историк культуры и социолог Жан Бодрийяр дает свою версию, почему в Дефансе неуютно: башни скованы автострадой, как кольцом, а им бы вырваться на волю, бороться за пространство, как в Америке. В концепции внутреннего устройства квартала Дефанс — площадей, скверов, мест для ресторанов — заложена некоторая искусственность. Стоило ли вообще французам втягиваться в соревнование с Лондоном в этой весовой категории?


…В последующие дни катались по проверенным маршрутам: вниз по полям — от Арки до Конкорд, поднимались по серпантину на Монмартр, пешком проходили по улице Муффтар от лицея Генриха IV до станции метро «Сансье-Добантон», по субботам и воскресеньям ездили на блошиный рынок у ворот Сент-Уан. Рынок производил сильнейшее впечатление на человека, прибывшего из страны, где отрицался культ старых вещей, а на помойках порой находили антикварную мебель. По вечерам, конечно же, заезжали в Булонский лес и на рю Сен-Дени, где у входа в дешевые гостиницы дежурили проститутки. Вот уж поистине разительный контраст между тем, что было раньше и стало теперь. Как и 42-я улица на Манхэттене, Сен-Дени кардинально преобразилась за последние двадцать лет. Пройдет еще немного времени, и это будет самый живой квартал города, новый вариант популярного сейчас района вокруг рю Оберкампф.

На блошином рынке Наталья Крымова сказала запомнившуюся фразу: «Пошлость прошедших лет рвет душу». Помню, как похожий на Марка Твена Юрий Лотман, пока мы с ним незаметно, под напряженный разговор преодолели огромное расстояние от его гостиницы рядом с площадью Сен-Сюльпис до парижской мэрии, прочел целую лекцию по истории Парижа. Да так, что можно было записать ее на магнитофон и потом воспроизводить в студенческой аудитории. В подземный переход около мэрии мы спустились, обсуждая смысл лозунга о равенстве и братстве. На полу сидела нищая. Лотман прошел, потом остановился, вернулся и подал ей. С Эдвардом Радзинским мы ходили в кино на вышедший тогда оскаровский фильм «Из Африки». Его реплики по ходу действия были занимательнее сюжета. На весь зал он громко комментировал находки режиссера, и особенно запомнилась его бурная реакция на драматическую сцену с нападением львов, после которой Роберт Редфорд вытирает платком кровь на губе Мэрил Стрип.


В тогдашней системе координат Франция не являлась как бы полноценной капиталистической страной. Это в Америке были негры, индейцы в резервациях, жертвы секретных программ ЦРУ, планы звездных войн. В Англии хватало Тэтчер, к ней прилагалась Северная Ирландия, забастовки шахтеров. В случае с Францией делался упор на позитив: сотрудничество во время войны и эскадрилья «Нормандия — Неман», породненные города и мероприятия под эгидой общества «Франция — СССР», освоение космоса и обмен гастролями балетных трупп и драматических театров, Пьер Карден и Майя Плисецкая. Первых лиц не трогали — даже в самые острые моменты, когда в аналогичных случаях били из всех стволов. Вместе с тем, когда в 1980 году умер Джо Дассен, приезжавший на открытие гостиницы «Космос», тогдашний главный редактор «Комсомолки» заметку не разрешил, и автор — Юрий Филинов — отдал ее этажом ниже, в «Советскую Россию».

Французскую эстраду долгие годы представляла Мирей Матье. Вообще, с французскими кумирами проблема состояла в том, что у нас и у них на слуху были разные фамилии. Большинство имен французского топа-50 — регулярного рейтинга наиболее почитаемых во Франции людей, который публикуется и по сей день воскресной газетой «Журналь дю дюманш», — нашей аудитории ничего не говорили. Мы прошли мимо таких звезд французской эстрады восьмидесятых, как Жан-Жак Гольдман, Клод Нугаро, Рено, Ален Сушон, Лоран Вульзи, Бернар Лавилье, которых сегодня уже надо относить к старшему поколению. Король французского рока, кумир нескольких поколений французов, Джонни Холлидей впервые вышел на московскую сцену лишь осенью 2013 года, когда ему исполнилось семьдесят.


Много времени в работе отнимал такой бессмысленный жанр, как отклики на различные инициативы. Незначительный намек со стороны французского руководства на его «особую» позицию по ракетам или по поставкам газа у нас представляли в качестве грандиозного прорыва. Отклики должны были подавить своим количеством. Вероятно, у читателя могло создаться впечатление, что Франция всегда поддерживает ту или иную инициативу Москвы. Естественно, завышали статус «дежурных» политологов, к которым обращались за оперативными комментариями. Но некоторые, прочитав про себя, возражали, замечая, что они вовсе не «известный французский публицист», а рядовой обозреватель.

С горбачевской свободой слова диапазон тем расширился, стало легче договариваться об интервью, к нам самим резко возрос интерес. Страна открывалась, и в Москве возник запрос на материалы о том, как это «делается у них». Появилась возможность сохранять полутона в заметках, а в редакциях гвоздь уже не забивали, как говорится, по самую шляпку. Если сначала в парикмахерской на улице Бёре меня спрашивали: «Как это удалось вам оттуда вырваться?», то потом практически повсеместно повторяли одну и ту же фразу: «Ça bouge chez vous!» («У вас все там так меняется!»)

Лучшие французские корреспондентские силы работали в Москве. Мой товарищ Бернар Гетта публиковал в «Монд» через день не просто заметки, а целые полотна. Французов всегда тянуло рассмотреть нас поближе — в течение десятилетий мы были для них «проектом», о котором многие из них, особенно люди левого толка, привыкли долгие годы рассуждать в теории. И вот этот эксперимент зашевелился и пришел в движение. На телевидении и радио стало легче вступать в полемику, мы стали опережать французов в критике, лишая их впервые за многие годы аргументов. Круг людей для диалога вдруг расширился. Оказались доступны для общения самые известные французы. Например, Ив Монтан, который своим пещерным антикоммунизмом вызывал улыбку даже у французской прессы.

В начале девяностых он приехал в Москву на премьеру фильма Коста-Гавраса «Признание», посвященного послевоенным политическим процессам в Чехословакии, организованным по типу сталинских. Ив Монтан захотел пройтись по тем московским адресам, которые были знакомы ему и Симоне Синьоре по временам, когда он числился другом СССР. Я был с ним в тот момент, когда в концертном зале имени Чайковского он попросил открыть ему правительственную ложу, чтобы восстановить в деталях памятную встречу с Никитой Хрущевым и другими членами Политбюро после своего концерта, когда, по его словам, он убеждал их в ошибочности ввода войск в Венгрию. Для Ива Монтана это был драматический момент. Возможно, он и подыгрывал, так как вместе с нами в комнате находился оператор с камерой, — но, рассказывая об этом эпизоде, прослезился.


Если раньше Франция оставалась словно бы вне критики — на всех уровнях, начиная с политического и заканчивая бытовым, то сейчас ситуация изменилась. Теперь распространена другая сентенция: все во Франции стало намного хуже — грязнее, грубее. По-английски не разговаривают, продавцы высокомерны, официанты нахальны. Кого ни спросишь, все ругают Париж. Раньше говорили с придыханием, теперь — с разочарованием. Парижу как будто мстят за прежние восторги, за собственные ожидания, которые передавались из поколения в поколение.

«Флор», «Липп» и другие

Сознательно променять обильный, но предсказуемый завтрак в симпатичной маленькой гостинице «Луи II», вблизи театра «Одеон», где в духе времени в холле выложена «Фигаро» на китайском языке. Выйдя на улицу, ради принципа честно пойти наугад, и оказаться в большом, достаточно типичном кафе «Дантон», находящемся прямо напротив памятника одному из героев революции.

Внутри лучше не садиться, а занять место где-нибудь сбоку у стойки. Заказать, не выдавая акцент и слушая свой голос как бы со стороны, одну чашку кофе-крем, потом, возможно, другую и понаблюдать за процессом, прислушаться к разговорам.

Персонал обменивается репликами с патроном, который, возвышаясь на деревянном настиле с обратной стороны стойки над залом, руководит заведением, сбрасывает отработанную кофейную гущу в мусорное ведро и режет хлеб. Когда дел меньше, они также внимательно наблюдают через стекло за улицей и, я думаю, успевают многое заметить. Слышна грубоватая скороговорка официантов, передающих заказы из зала, общающихся на ходу с вновь прибывшими так, как будто они продолжают еще вчера начатый разговор. Кого-то они действительно видят не в первый раз, но всех запомнить невозможно, и кафе на таком живом перекрестке не может обслуживать только знакомых местных клиентов. Многолетнего опыта и наметанного глаза достаточно, чтобы уловить, кто и что будет пить или есть. Или, во всяком случае, они умело делают вид, что ваши пожелания им знакомы.

Из подземного выхода метро «Одеон» поднимаются еще люди и тоже направляются в «Дантон». У стойки мест на всех не хватает, и посетители теснятся чуть поодаль, но так чтобы можно было дотянуться до сахарницы.

В «Дантоне» вывешены фотографии, на которых запечатлены это же кафе и перекресток, какими они выглядели лет сто назад, и, судя по снимкам, принципиально мало что изменилось. Утром обретаешь уверенность в живучести этой культуры начинать день у стойки кафе. Про себя хочется произнести: «ничего не меняется».


В Париже тысячи кафе, баров, ресторанов, брассери — при всей условности такого деления, и среди них сотня неплохих. На эту тему можно писать культурологические исследования и издавать альбомы. Сперва кажется, что они похожи друг на друга, потом начинаешь их различать. Есть по-настоящему старые, есть подделывающиеся под старые. Теплое чувство к ним всем, вместе взятым, заложено с советских времен, когда мечтали о том, чтобы сидеть за маленьким столиком и долго пить кофе. Подходящие для этого места располагались в основном в треугольнике Таллин — Рига — Вильнюс, и до сих пор трудно избавиться от чувства некоторой раскованности и свободы, когда переступаешь порог кафе в Париже, пусть даже самого обычного. Не обязательно знать название, помнить адрес, обозначать угол дома — какое-нибудь кафе всегда будет рядом.

При этом среди них есть несколько культовых мест, магических имен. Из разряда того, что французы называли одно время модным английским словом must, симпатично акцентируя звук «ю». Один раз сходить можно и, пожалуй, нужно, не обязательно подряд или с определенной целью, а положиться на обстоятельства, в свободном режиме, под настроение, чтобы не превращать это в экскурсию с завышенными ожиданиями.

Кафе «Флор», «Де Маго» и ресторан «Липп» на бульваре Сен-Жермен, брассери «Куполь», рестораны «Ротонда» и «Клозери де Лила» (самое дорогое из них сейчас заведение) — на Монпарнасе. Там же кафе попроще «Селект» и неплохой рыбный ресторан «Дом», тоже попавшие в анналы истории, но не делающие сегодня из этого культа. У них разные по уровню и ценам меню, разная публика. В некоторых практикуется даже отсев посетителей — вежливый, но твердый, так что первое впечатление может быть испорчено навсегда и второй раз прийти не захочешь. Если только не зайти сюда с кем-нибудь из постоянных гостей, для кого держат стол, да еще и в определенном месте зала, как того требуют соображения высшей дипломатии, чтобы оппоненты не сталкивались лоб в лоб, жены не видели любовниц и не было бы неуместных просьб дать автограф. Подобной строгостью всегда славился «Липп». Но может ли ресторан с такой «раскрученной» историей долго оставаться «затворником», работать только для своих и пренебрегать случайными клиентами, начитавшимися разных знаменитых книг иностранцами?

Вместе с тем особых примет у этих заведений может и не быть, внешне все почти такое же, как и у соседей. Неоновые вывески, застекленные витрины, захватывающие часть тротуара, запотевающие зимой, открытые летом; казалось бы, стандартный набор в меню. Как и везде, здесь также осуществляется операция, свидетельствующая о невероятной стабильности жизни, — каждое утро, 365 дней в году стулья сначала выносят на улицу, а вечером убирают. Днем стулья развернуты так, что люди сидят лицом к улице. Кафе предназначены для того, чтобы смотреть на парижский мир, а не прятаться от города. Интерьер? Найдутся другие кафе и рестораны с отделкой, достойные Красной книги, если бы таковая имелась.


Первые отчетливые, хоть и заочные представления об исторической роли этих парижских кафе почерпнуты из трехтомника воспоминаний Эренбурга. На примере его мемуаров, опубликованных в 1960-е, задумываешься, в частности, о том, почему некоторые путевые очерки не устаревают и сохраняют живучесть, пусть и не могут больше играть роль гида, потому что сменились вывески и исчезли названия.

В парижских главах Эренбурга названия «Ротонда» и «Клозери де Лила» упоминаются через страницу. Даже первый его роман начинается с такой фразы: «Я сидел, как всегда, в кафе на бульваре Монпарнас перед пустой чашкой и ждал, что кто-нибудь освободит меня и заплатит шесть су терпеливому официанту». Позже, уже в Москве, следователь с Лубянки скажет писателю: «Я вас видел часто в „Ротонде“». Персонажи Эренбурга часами не встают из-за столиков — непонятно, когда они успевали создавать свои картины и книги. Сам писатель тоже работал прямо в кафе. Поздние поколения иммигрантов будут подражать этой манере. Оказываясь в 6-м округе сегодня и проходя мимо кафе, иногда отмечаю про себя, сколько я увижу человек, погруженных не в ноутбуки, а именно в блокноты или подписывающих открытки.

Попав в «Ротонду» впервые, я удивился, когда прочитал на обложке меню фамилию Ленин. Не в том смысле, что это не соответствовало какой-то условной революционной морали или выглядело чем-то запрещенным. Когда в другой стране замечаешь табличку с именами Ленин и Троцкий, то ломается представление о них как о мифе. Сам факт, что с ними за столиками могли сидеть Пикассо и Модильяни, добавляет таким политическим символам плоти.

Еще один неустаревающий источник информации — тексты Хемингуэя. Но мне нравятся упоминания, которые обнаруживаешь случайно, когда читаешь или пролистываешь в магазине книги. Александр Родченко, приглашенный в Париж для оформления советского раздела выставки декоративного искусства, описывает свою жизнь в ежедневных письмах жене: «Меня все ждут в „Ротонде“. Все знают, что я в Париже, а все не иду, — Пикассо, Леже или разные русские». Или у Джеймса Болдуина в «Комнате Джованни» главный герой, одолеваемый сомнениями, бежит в кафе «Селект» на Монпарнас, чтобы поговорить с кем-нибудь из близких и излить ему душу, но там никого не оказывается в тот момент…

Через эти знаменитые кафе и брассери прошло несколько волн творческих людей. «Флор», «Де Маго» и «Липп» — вообще очень старые места, появившиеся сразу после Франко-прусской войны. Популярны они были всегда, но в постоянное место встреч и обмена идеями их превратили «группы влияния», состоявшие из близких друг другу художников, поэтов, политиков. В ХХ веке это происходило трижды — до и после Первой мировой войны и в 1950-е годы. Во время оккупации выбирали «Флор», потому что там топили.


Увлекательное занятие в этих стенах — оценивать, как соотносятся прошлое и день нынешний. Да, прежние великие ушли, с ними вообще уже давно наблюдается известный кризис. Вполне вероятно, новые мыслители собираются совсем по другим углам. И все-таки это не одни лишь декорации. Дело не в том, что их интерьер чаще всего не претерпел радикальных изменений — более того, он специально сохраняется таким, каким был прежде. Поднимитесь на второй этаж «Флор», чтобы воспользоваться туалетом, и увидите еще одну «достопримечательность» прежнего Парижа — так называемую «мадам пи-пи», собирающую вместо упраздненных сантимов интернациональные евро.

И не в том дело, что в этих заведениях волей-неволей эксплуатируется тема великого прошлого, о чем говорит количество продвинутых американских и японских туристов, сидящих здесь совсем «как Сартр». Секрет в сохранении этими ресторанами своей системы опознавательных сигналов.

Остаются идущие из прошлого схемы общения с официантом, с метрдотелем, с таким колоритным персонажем, как дама за специальной стойкой «на кассе» (уходящая профессия), которая, помимо финансовых операций, зорко следит за рассадкой и порядком в зале. В кафе «Флор» — возможно, наиболее живом месте среди этих священных чудовищ — время дня определяется по типажу гостей. Сначала кажется, что здесь оживленно всегда, но наиболее востребованные часы — утром и в воскресенье в обед. В основном собирается творческая публика, которая пишет, вещает, философствует, издает и даже придумывает одежду (рядом, например, расположен офис «Сони Рикель»). На веранде из них никто не сядет, «профессиональные» места находятся в глубине зала и на втором этаже, хотя ни правил, ни ограничений по рассадке вроде бы нет. Если человек назначает встречу во «Флор», для меня это определенный знак. Он посылает сигнал о своей профессии, месте в обществе, предпочтениях.

Владельцы «Флор» ненавязчиво эксплуатируют славную историю кафе; оно фигурирует во всех справочниках-путеводителях по Парижу, но остается абсолютно живым организмом. Это не может получаться само собой. Есть примеры других знаменитых парижских заведений, сохранивших известное название, но утративших ощутимую связь с прошлым, например «Кафе де ля Пэ» рядом с Оперой на Правом берегу, но там из-за самого местоположения (рядом Большие магазины и вход в несколько станций метро) просто невозможно бороться за прежнюю ауру.


Попав во «Флор», надо отдаться неформальным местным правилам — сделать заказ, не требуя меню. За завтраком съесть вареное яйцо, которое ставят на стол, не дожидаясь твоей просьбы, — они здесь все определенного, подобранного размера (калибра 80); днем выпить фирменное «пуйи фюме», почитать спокойно газету, оставленную на соседнем стуле, и на какое-то время перестать суетиться, наблюдая, как течет жизнь на бульваре.

Несколько лет назад мы зашли туда с Мариной Николаевой, которая переехала на какое-то время жить в Париж, но удивила тем, что во «Флор» еще не бывала, хотя к тому времени уже год прожила во Франции. Ей предстояла радость узнавания, а нам с женой — возможность разделить удовольствие с близким нам человеком. Собственно, идея написать о некоторых ключевых моментах, вокруг которых строится парижская жизнь, как ты ее себе представляешь, родилась за круглым столом во «Флор».

Мы сели на застекленной веранде, где надо уметь маневрировать в проходах между небольшими столами, чтобы нечаянно не смахнуть чужую чашку. И тут я заметил, как по тротуару, направляясь со стороны бульвара Распай и держа под мышкой «Монд», к веранде приближается профессорского вида человек, а вместе с тем исторический персонаж по местным критериям — Лионель Жоспен, бывший министр образования и премьер-министр, и когда-то даже без пяти минут президент страны, человек с приличной репутацией, несмотря на то что был вовлечен в большую политику. Все выглядело буднично, никто не оборачивался.

Это особенность «Флор» и всего этого стратегического пятачка — пересечения бульвара Сен-Жермен и улицы рю Бонапарт, где с одной стороны находится ресторан «Липп», с другой — кафе «Де Маго», книжный магазин «La Hune». Здесь почти обязательно встретишь кого-нибудь из местных узнаваемых лиц. Я пережил период, когда эти персоны — политики, депутаты, писатели, публицисты, философы, историки, главреды, карикатуристы, телеведущие, кинорежиссеры, модельеры — становились (часто мы даже не были лично знакомы) практически родными лицами. Мы жили в атмосфере обсуждения их новых книг и коллекций, заявлений по радио, высказываний в интервью газетам, принимаемых правительственных решений, маневров по созданию партийных коалиций. И все это в системе разделения на «левых» и «правых» — как новых, так и и старых, «центристов», «голлистов». Сменились действующие лица, иные поседели, другие отошли от активной публичной жизни, появились новые имена, которые, правда, кажутся не такими яркими и громкими. Страсти, споры, скандалы канули в прошлое, не оставив после себя серьезного следа в истории, но привязав тебя к этому эмоционально. Таким образом, ты все равно не отрываешься от парижской жизни, даже если не живешь здесь и не бываешь часто во Франции.

Цвет обложки

Мягкие переплеты кремового или бледно-желтого цвета — на чужих полках французские книги узнаются издалека, в их внешнем виде нет отвлекающей глаз пестроты. Возьмите в руки меню кафе «Флор» в 6-м округе — квартале, где по-прежнему сосредоточены основные парижские издательства. Будучи много лет неофициальной приемной Жан-Поль Сартра, автора «Галлимара», кафе копирует обложки этого культового издательства Франции, которое спустя сто лет после основания сохраняет независимость, оставаясь семейным предприятием. Выходящие сегодня галлимаровские книги практически не отличаются от довоенных образцов, воспроизводя на обложке две характерные для них тонкие рамки — красную и черную. И другие серьезные издательские дома, не заигрывая с читателем с помощью броского оформления, тоже придерживаются преимущественно аскетичного стиля. Из ярких элементов есть только один, объединяющий французские книги, — это манжет, как правило бордового цвета, с названием полученной автором литературной премии. Но это тоже не изобретение коммерческой эпохи, а одна из традиций — на фотографиях 1940-х годов видно, как работницы издательства вручную оборачивают каждый экземпляр нового «гонкура». В манжете есть элемент торжественности и первозданности. Мне нравится использовать его в качестве закладки.


Помимо сыров и вина Франция еще и страна литературных премий, которых всего насчитывается около двух тысяч. По разным жанрам, для начинающих авторов, учрежденные городами, ресторанами и радиостанциями, иногда с чисто условным премиальным фондом, как у Гонкура, но компенсирующими материальную сторону последующим невероятным престижем, что обеспечивает будущие продажи. Медиапрестиж премии настолько высок, что, случается, отдельные лауреаты впадают в депрессию из-за того, что их одолевают вопросами, когда же они напишут следующую книгу, — от которой, разумеется, ожидают аналогичного успеха. Премии, особенно первого ряда — Гонкуровская, «Ренадо», «Фемина», «Медичи» — формируют моду не только на конкретного автора, но и на чтение в целом. Как поясняет один из членов жюри Гонкура, их задача состоит не в том, чтобы выявить литературный шедевр, а в том, чтобы выход той или иной книги превратить в новостную тему, как это происходит с событиями из области политики или спорта.

Несмотря на известное отсутствие великих писательских имен, все, что связано с появлением новых книг, их обсуждением в газетах и еженедельниках, участием авторов в радио— и телепередачах, — по-прежнему немаловажная часть парижской интеллектуальной жизни. Эта жизнь не замыкается в рамках местного «садового кольца», а захватывает и провинцию, где, отчасти благодаря государственной поддержке, даже в маленьких городках выживает книжная торговля и под эгидой больших и малых местных мэрий проходят разнообразные по тематике книжные салоны, собирающие писательские силы.


К литературному делу во Франции отношение серьезное. Человек пишущий, особенно много и успешно, вызывает уважение, к его слову прислушиваются, он обладает кредитом доверия. Случается, что и шутить на тему литературы во Франции бывает не совсем безобидно. Это испытал на себе бывший президент Саркози, который пару раз усомнился в необходимости сдающим экзамены государственным служащим в обязательном порядке изучать некоторые французские классические романы, в частности появившуюся в XVIII веке из-под пера мадам де Лафайет «Принцессу Клевскую». Общественная реакция на его мысли вслух оказалась неожиданно бурной. Звучит как анекдот, но в качестве ответа президенту были организованы публичные чтения «Принцессы», а издательства напечатали под волну протестов дополнительные тиражи.

Хотя, возможно, сама книга в этом деле стала только поводом: просто политик во Франции вызывает меньше доверия, если не стесняется выглядеть антиинтеллектуалом, чем злоупотреблял Саркози. Желательно, чтобы он не только читал, но сам писал и публиковался. Причем это не должен быть пенсионный вариант размышлений о том, как хорошо он послужил стране и какие непростые решения ему пришлось принимать, и не сухой сборник речей или пересказ программы партии, а более серьезные книги на основе исторического материала (особенно популярно все относящееся к правлению Наполеона) с размышлениями о судьбе Франции и путях ее эволюции. У бывшего премьер-министра Доминика де Вильпена есть уже более десятка книг, посвященных этой проблематике. То же самое можно сказать о президентах Миттеране и Жискар д’Эстене, которые увлекались не только non-fiction, но и художественной прозой. Другой их предшественник — Жорж Помпиду — вообще показал себя с неожиданной стороны, издав «Антологию французской поэзии». Руководитель парламента и министр Эдгар Фор — автор серьезного исторического исследования о деятельности выдающегося экономиста и администратора Тюрго — одновременно издавал под псевдонимом детективы.

Книга во Франции — это также часть государственной политики. Независимо от политического режима. Так было при монархах, так продолжилось при революционерах, которые защитили литераторов, введя авторское право. Эстафету продолжают современные правительства. Один из самых ярких членов кабинета последних лет, министр культуры Жак Ланг до сих пор пользуется большим уважением именно за то, что инициировал и провел через парламент закон, который устанавливает единую цену на книги, что защищает интересы мелких книжных магазинов.

Программа поддержки государством книгоиздания впечатляет. Гранты издательствам, переводчикам, книжным магазинам, библиотекам, поэтам. Бюджет Французского центра защиты книги, директор которого назначается самим президентом республики, — 42 миллиона евро.

И все-таки почему? Почему этот вопрос остается вне партий, вне чьих-то личных преференций? Краткого и односложного ответа нет. Потому что все взаимосвязано и возникло не вчера. Как сказал мне писатель Пьер Ассулин, член гонкуровского жюри, потому что у нас был Вольтер, потому что мы пережили Век просвещения, потому что у нас есть культура кафе, потому что основы закладываются уже на уровне системы образования.


Присуждение литературных премий, которое растягивается на всю осень, — приятный и ожидаемый, как неукоснительное соблюдение любой традиции, этап в годовом цикле местной жизни, наряду с весенне-летним «Ролан Гаррос», Каннским и Авиньонским фестивалями. Объявление нового гонкуровского лауреата — главное событие осеннего рантре. Это замечательное слово наполнено здоровой энергетикой и обозначает «возвращение», старт сезона в различных сферах — театральной, политической, школьной и студенческой, и не в последнюю очередь литературной. Сюда надо добавить некоторую интригу относительно того, к какому именно литературному «дому» окажется приписан будущий лауреат — повод посплетничать для любителей искать признаки корпоративного сговора, и вот уже есть по крайней мере одна тема для разговора, если вечером вы в гостях у людей, чья квартира окнами выходит на бульвар Сен-Жермен.

Пока они есть

Из значимых названий сейчас на рынке остались три, что не так уж грустно в кризисный для всех печатных изданий момент: «Фигаро», «Монд» и «Либерасьон». Три ежедневные, общенациональные газеты с тиражами, превышающими не одну сотню тысяч (у «Фигаро» и «Монд» — за триста), из тех, что человеку приезжему полезно время от времени брать в руки, если он задастся целью получить представление о том, чем дышит страна.

Что ни название здесь, то символ, за которым стоят и большие личности («Либерасьон» основал Жан-Поль Сартр, с «Фигаро» сотрудничали Золя, Пруст, Мориак), и выдающиеся главные редакторы — Юбер Бёв-Мери, Андре Фонтен, Серж Жюли; и вошедшие уже в историю и потрясшие страну расследования, как, например, история подрыва французскими спецслужбами траулера «Рейнбоу Уорриор» с активистами «Гринписа» на борту и соответствующая ответная реакция высшей власти — давление на конкретных журналистов со слежкой и прослушиванием телефонов по прямому указанию президента; и острые идеологические конфликты внутри журналистских коллективов, менявшие редакционную политику.

Долгожитель среди них — основанная в 1826 году «Фигаро», название которой недвусмысленно выдает национальную принадлежность. Двести лет на первой странице «Фигаро» воспроизводится девиз, заимствованный у Бомарше: «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна».

В ответ на потребность общества в новой свободе — в 1944-м году — появилась на свет газета «Монд». Это был продукт перестройки после четырех лет оккупации, когда некоторые издания оказались скомпрометированными сотрудничеством с немцами, а национальному лидеру, генералу де Голлю, потребовалось создать во Франции авторитетную, максимально отдаленную от разных групп влияния газету, которая бы к тому же не замыкалась тематически только на национальных вопросах, а смотрела бы шире на мир и могла бы достойно представлять страну. И семьдесят лет спустя «Монд» остается, пожалуй, самым узнаваемым в мире французским медийным брендом.

И наконец, относительный новичок в этом «клубе великих», 1973-го года рождения — «Либерасьон», а если неформально и совсем по-парижски, то «Либе» — результат демократизации политических и общественных нравов, начавшейся в мае шестьдесят восьмого, газета с интонациями трибуна, что как раз и импонирует ее поклонникам на фоне более предсказуемых и сдержанных на эмоции других коллег по цеху.

«Фигаро» и «Либерасьон» — газеты с открыто заявленной политической позицией (соответственно правой и левой), «Монд» ничью сторону не занимает и позиционируется как «journal de référence», то есть газета, на которую можно «ссылаться», придерживающаяся относительно объективной точки зрения. Опытный парижский киоскер всегда мог еще издалека определить, какой социальный типаж приближается к стойкам с прессой — вот, допустим, идет за «Фигаро», а другой явно попросит «Монд». Помню, как однажды после ночного спектакля на театральном фестивале в Авиньоне зрителям, выходящим из папского дворца в пять часов утра, раздавали «Либерасьон». А вот «Фигаро» неприлично было развернуть в вагоне метро.

«Родовые признаки» парижских газет не столь очевидны сегодня, хотя все три издания остаются верными некоторым историческим особенностям, отличаясь по лексике, стилю подачи материалов. Например, традиционно плотная верстка «Монд» не предусматривала раньше практически никаких иллюстраций — только неизменная карикатура художника Плантю на первой полосе и графика внутри. Газета представляла собой сплошной текст; фотографии, тем более цветные, до сих пор смотрятся в ней как инородные вкрапления, хотя понятно, что ради современных рекламных требований пришлось расстаться с черно-белым слепым макетом, и все же жаль — уж очень он был узнаваемым.


Параллельно с изменениями во французском обществе аудитории газет в последние годы смешивались, размывались, расслаивались, а тиражи падали и продолжают падать до сих пор. В орбиту «Монд», например, перешла часть традиционной демократической аудитории, разочарованной тем, что предлагают старые левые. Если у «Фигаро» всегда был образ газеты для крупной буржуазии и бюрократии, то за последние двадцать лет ее политическая ангажированность притупилась и бодрую классовую агитацию за «правое» дело сменило более востребованное профессиональное информирование. Теперь «Фигаро» читает и молодежь.

Крайности в политических позициях прессы вообще сошли на нет. На правом фланге закрылась «Котидьен де Пари», на левом — близкая к соцпартии «Матэн». Практически стерлись идеологические различия между тремя основными общеполитическими еженедельниками — «Экспрессом», «Пуэном» и «Нувель Обсерватер». «Юманите» хотя и продолжает выходить, но перестала быть официальным органом компартии и позиционирует себя как газета более широкого, а на самом деле — аморфного левого движения. Голос ее почти не слышен, и чтобы обнаружить газету в парижском киоске, надо предпринять усилие. Зато как ни в чем не бывало продолжает жить ежегодный двухдневный праздник «Юма» в бывшем «красном» парижском пригороде Курнёв — широкое народное гуляние с аттракционами, блюдами региональной кухни на клетчатых скатертях, дегустацией вин, дымом жарящихся колбасок, танцами под аккордеон, выступлениями артистов первого ряда.


Мне трудно оставаться к «Юманите» равнодушным — «роман» с французской прессой начинался именно с нее, по ее статьям мы обучались политпереводу в институте у Глеба Ивановича Семенова, преподавателя-легенды, научившего не одно поколение студентов любить язык. В московских киосках «Союзпечати» выпуски «Юманите» накапливались сразу за несколько дней, их мало кто покупал, из иностранных газет большей популярностью пользовались англоязычные издания, и я брал их все. В отличие от некоторых других левых зарубежных изданий «Юманите» не походила на боевой листок, который словно бы делался на коленках в домашних условиях кучкой энтузиастов. Она выглядела и пахла как настоящая газета. В 1970-е годы, когда компартия еще оставалась в силе, «Юма» выпускалась многостраничной, большого формата, печаталась на тонкой, очень «западной» бумаге, какую в СССР тогда не использовали. В раскрытом виде газетный лист занимал обеденный стол. Привет из Франции.

В Париже редакция находилась в приличном здании в 9-м округе, рядом с Большими бульварами, а не как сейчас — за пределами кольцевой дороги, куда она переехала позже, после того как компартия продала свою собственность в центре города. (На смену борьбе за коллективные права пришла забота об индивидуальном здоровье: в здании на рю дю Фобур-Пуассоньер, где у входа стоял линотип и работала редакция, расположен сейчас фитнес-клуб.)

С печатным словом считались: несмотря на то, что это было дружественное издание, некоторые номера «Юманите» до Москвы так и не доходили. Они изымались цензурой — в основном из-за статей о взятой тогда на вооружение тремя крупнейшими компартиями Европы (французской, итальянской и испанской) идеологии еврокоммунизма, особого пути прихода этих партий к власти, возможно по сути и вполне разумного, но зато не получившего благословения международного отдела ЦК КПСС.

Первая тетрадка «Юманите» содержала материалы о социальных конфликтах на предприятиях, партийной работе, профсоюзные новости, но в газете была представлена и «нормальная» французская жизнь, работал сильный отдел культуры. Не укладывалось в голове: как могут журналисты «Юманите» сочетать традиционный французский образ жизни, а точнее вкус к этой самой жизни, с классовым подходом, который, как мы привыкли думать, должен был пронизывать любое явление, даже святой для парижанина обед в ресторане после наступления полудня. Самый первый мой приход в редакцию в середине 1980-х запомнился в частности тем, что мы пошли обедать в аргентинский ресторан за углом «Юма» вместе с Мартин Моно, жизнерадостной теткой и автором изданной тогда у нас книги про эскадрилью «Нормандия — Неман».


И только одна газета как будто не знает, что такое непогода или наступление электронных носителей. На фоне всех текущих трансформаций радует живучесть «Канар аншене» — восьмистраничной еженедельной политической сатирической газеты, которая уже почти сто лет (!) выходит по средам. В военной ленте «Армии теней» один руководитель французского Сопротивления говорит другому: «Вот когда французы смогут вновь раскрыть „Канар аншене“, то тогда это будет означать, что наступила свобода». «Канар» — это практически общественный институт, икона стиля, с таким своеобразным и острым языком, закамуфлированными ссылками, что не каждый француз сходу поймет игру слов. Нужно время, чтобы войти в курс дела и начать различать героев «Канар» по их прозвищам. Газета абсолютно независима, она не принадлежит ни магнату, ни группе компаний, ни совестливому, озабоченному свободой слова инвестору; она полностью во власти собственного небольшого коллектива журналистов, как правило, уже опытных, в возрасте, прошедших не через одну редакцию, которые подписывают большинство заметок, используя набор из нескольких, одних и тех же псевдонимов. У нее нет рекламы, нет электронного сайта, и стоит она вроде недорого — 1,2 евро, но зато каждую среду продается около полумиллиона экземпляров, что делает ее рентабельной. Тираж, если и колеблется, то в соответствии с политической конъюнктурой: при правом президенте чуть возрастает, при левом — возвращается к прежней отметке, но неприкасаемых для газеты нет ни в том, ни в другом лагере. Хотите сойти за француза в аэропорту? Купите в киоске «Канар».


С газетами такая вещь: важно не только то, что в них прочтешь, но и то, где это сделаешь. Личные отношения с газетой складываются с восприятия стиля, языка, даже шрифта, бумаги на тактильном уровне. Невозможно разделить «Фигаро» и завтраки в больших и малых французских гостиницах, где ее подают как масло или молоко. Прелесть «Монд» связана с таким старорежимным понятием, как вечерняя газета. Испокон века в Париже «Монд» поступает в киоски около половины второго дня, тем самым успевая отразить все поздние и ночные новости. Выйти купить «Монд» — это ритуал, традиция. Ты прерываешь какую-то свою работу, встаешь из-за стола и выходишь на парижскую улицу, чтобы дойти до ближайшего киоска, что уже само по себе немалое удовольствие. День делится на «до» и «после» «Монд». Электронная подписка на месяц стоит один евро, но равноценны ли эмоции, испытываемые от чтения газеты в бумажном виде или с экрана?

А вообще лучшая газета — та, что попала в руки случайно. Подсмотренный и ставший своим жест — зайти в кафе и у стойки, заказав кофе или бокал вина, раскрыть лежащую там, предназначенную для таких посетителей, как ты, уже немножко потрепанную газету, которую обычно читать не будешь. Именно в ней ты и найдешь неожиданную, но действительно значимую для тебя заметку.

* * *

«Значимые» статьи, отвечавшие настроению или неожиданно на такую тему, о которой размышлял в данный момент, я находил в газете, не похожей ни на одну из французских. Она отличалась по верстке, по жанру материалов, наконец, по краткому стилю изложения. В нужном объеме газета передавала суть проблемы, которой жила та или иная европейская страна.

У «Интернэшнл геральд трибюн» и в Европе было особое место, а в Москве ее выписывали в международных отделах советских газет, чтобы иметь возможность читать в концентрированном виде американские «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост», получать которые по почте было долго и накладно. Герой Василия Аксенова Лучников, приезжая в Париж, спрашивал в киоске свой крымский «Курьер», а также «Геральд трибюн».

Газета появилась в XIX веке как европейский вариант американской «Нью-Йорк геральд», но стала знаменитой в середине 1960-х, прибавив к своему названию определение «интернэшнл», когда для продолжения издания и спасения его от банкротства объединили силы «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Две мощные материнские компании, соперничавшие друг с другом у себя в Америке, создавали в своем совместном парижском издании полифонию. Вашингтонский и нью-йоркский взгляды на политику уравновешивали друг друга позиционно и стилистически, что прежде всего проявлялось в редакционных статьях. Выбитому из привычной среды американскому туристу в зачастую непонятной и чуждой ему Франции или Италии газета обеспечивала комфортную связь с домашними реалиями.

Но «Геральд» не была слепым дайджестом американских материалов. В Париже трудилась полноценная редакция, которая готовила собственные статьи на парижские и европейские темы, не пропуская ничего существенного в области искусства, из жизни фестивалей, моды, туризма и местной кухни. Образованный американский класс всегда выделял Париж среди европейских столиц, сюда приезжали учиться, преподавать, писать диссертации и романы, сочинять музыку и исполнять джаз в клубах вокруг Сен-Жермена. То, что некоторые из них на долгие годы, если не навсегда, становились экспатами во Франции, делало их носителями смешанной культуры и позволяло трезво взглянуть на европейские явления. В «Геральд» работали талантливые журналисты, впоследствии авторы хороших книг: Арт Бухвальд, Флора Льюис, Алан Райдинг…

Новая экономическая реальность, связанная с падением спроса на бумажные издания, отразилась и на судьбе газеты. В 2013 году произошло символическое событие: в очередной раз сменив название, «Интернэшнл геральд трибюн» вышла под шапкой международного издания «Нью-Йорк таймс», став международной версией газеты для ее популяризации в Европе и потеряв оригинальный статус как самостоятельный проект.

В фильме Жан-Люка Годара «На последнем дыхании» есть известная сцена, растиражированная впоследствии в плакатах на тему парижской жизни в шестидесятые. Героиня Джин Сиберг в ярко-желтой майке с эмблемой «Геральд трибюн» продает газету на Елисейских Полях (там же когда-то размещалась редакция издания). Тот, кто помнит криминальный сюжет картины, оценит юмор остроумного Арта Бухвальда, писавшего фельетоны для «Геральд». После выхода годаровского фильма он предложил нанимать на работу в редакцию только тех сотрудников, кто успешно ответит на вопросы теста: кто-то из ваших приятелей убивал полицейского? угонял машины?..

Здесь должен был быть рисунок Волински

Я не собирался писать отдельный текст о Жорже Волински (польское происхождение позволяет его фамилию передавать именно так). Мы с ним даже говорили о том, что он нарисует что-нибудь на тему этих очерков, и условились обсудить идею. Но январские события 2015 года, когда расстреляли всю редакцию журнала «Шарли Эбдо», сменившего узкий французский профиль на международную известность, сделали эту главу неизбежной.

После того, что случилось, все прошлые конфликты кажутся несерьезными, дискуссии — неактуальными и салонными. Под прежней жизнью как будто подвели черту. Уэльбек уже не писатель, а предвестник будущего. В январе 2015 года на кассах в книжных магазинах лежал «Трактат о толерантности» Вольтера — бестселлер, выпущенный тысячными тиражами за короткий срок. Колумнист «Либерасьон» Давид Шнейдерман, осмысливая гибель двух самых известных современных французских карикатуристов — Кабю и Волински, — сравнил значение этой потери для общества с обрушением нью-йоркских башен-близнецов. Оба художника стали при жизни частью национального достояния. При слове «достояние» можно вообразить академиков от карикатуры, лиц важных, торжественных, монументальных. И Кабю, и Волински были людьми скромными, даже застенчивыми.


Мы были знакомы с Жоржем почти тридцать лет. Если я оказывался в Париже, то мы, как правило, встречались. Я заходил к нему домой, потом мы шли обедать, например, в близлежащий «Липп», где Жоржу полагался стол как «своему». Иногда мы бывали в легендарном ночном клубе «Кастелл» — осколке бурного прошлого квартала Сен-Жермен. Он любил жизнь. Со своей сигарой, в пиджаке художника, надетом на майку, Жорж вписывался в стиль заведения, — он как будто собирал материал для работы над женскими персонажами для своих рисунков.

В 1980-е и 1990-е Жорж Волински жил на рю Бонапарт, а в последние годы — в квартире с окнами, выходившими на тихую часть бульвара Сен-Жермен. Он был узнаваемым персонажем Левого берега. Волински сам был историей квартала до того, как тот превратился в музейное пространство. Церемония прощания с ним в крематории на кладбище Пер-Лашез проходила под музыку американской легенды Сен-Жермена — Майлза Дэвиса. Потом включили одну из мелодий из «Звуков музыки».

Наши знакомство и дружба начались благодаря участию в знаменитом в 1980-е годы ток-шоу «Право на ответ», которую придумал и вел блестящий полемист писатель Мишель Полак. Его двухчасовая программа выходила на первом (сначала государственном, а затем приватизированном) канале телевидения (ТФ-1) в лучшее время — в десять часов вечера по субботам, что по нынешним меркам представить немыслимо. Почти каждую неделю, испытывая терпение начальников разного уровня, Полак взрывал информационное пространство какой-нибудь темой, за что в итоге и поплатился. «Право на ответ» закрыли после обсуждения вопроса о целесообразности строительства через Атлантику автомобильного моста на заповедный остров Ре. Подряд тогда получил владелец телеканала — компания «Буиг».

Раз в месяц Полак устраивал обзор прессы, для чего приглашал журналистов и главных редакторов газет. В числе других популярных карикатуристов — Кабю, Плантю (французские художники традиционно подписывают рисунки коротко, иногда специально псевдонимами, что интригует иностранцев) — Жоржа приглашали в «Право на ответ» для того, чтобы он, рисуя на электронном планшете, «комментировал» с помощью рисунков обсуждаемые темы. Выходившие из-под его руки карикатуры играли роль перебивок во время передачи, где иногда страсти накалялись так, что приходилось вмешиваться службе безопасности. Это было очень живое телевидение. В студии разрешалось курить, и гостей поили виски.

Наряду с литературной передачей «Апостроф», просуществовавшей на телевидении более четверти века, «Досье телеэкрана» — политической программой, где гости в студии обсуждали какой-нибудь актуальный кинофильм, или «Часом правды» — беседой с ключевыми политиками, программа «Право на ответ» вошла в золотой фонд французского политического телевидения как образец публицистической, режиссерской и редакторской работы. Некоторые мои коллеги иногда иронизировали над французами из-за «болтливости» их политического телевидения, зато сейчас телеэфир напоминает выжженную землю. Включив сегодня и первый, и второй канал французского ТВ, невозможно представить, что в вечернее время когда-то показывали дискуссионные ток-шоу. Они вымерли, как динозавры, и похоже, что это глобальная тенденция.


У пишущих журналистов не спрашивают, как у них получаются хорошие статьи. А вот работа карикатуристов вызывает любопытство. Кажется, что в их творчестве скрыта некоторая тайна, что они обладают каким-то исключительным знанием и потому могут дать ответ на фундаментальные вопросы. Нас интригует то, как им удается в условиях жестких временных рамок, которые задают редакции газет и журналов, регулярно придумывать актуальные, смешные, одновременно конкретные и абстрактные рисунки. Для нас загадка, как рождается сопровождающий карикатуры текст, который может получаться более или менее удачным, но изначально задумывается как остроумный. Персонажи самого Жоржа иногда изъяснялись лаконично, отделывались короткими репликами, но бывало, что произносили и длинные монологи. Для сочинительства в этом жанре требуются особые навыки.

В последние годы Жорж работал на три издания — «Пари-матч», «Журналь дю диманш» и «Шарли Эбдо». Каждую неделю ему надо было придумывать три карикатуры. Приходившие к Жоржу журналисты интересовались распорядком дня, сколько времени требуется ему на создание рисунка, как он находит тему, задерживал ли он когда-нибудь сдачу материала в номер. Волински объяснял, что за годы творчества выработал внутреннюю дисциплину, приучил себя к мысли, что к концу дня он обязан во что бы то ни стало выполнить задание, которое от него ждала редакция. С утра он погружался в чтение газет, и в результате тема дня обретала очертания. Оставалось воплотить замысел на бумаге, что отнимало меньше времени по сравнению с хождением вокруг темы на первом этапе работы. Жорж утверждал, что это не он, а сама идея в итоге находила его. От него же требовалось не ослаблять внимания. И конечно, его волновало, что случится с рисунками, которые тысячами копились в картонных коробках у него дома. (Архив Волински взяла себе Национальная библиотека, а ее директор был одним из трех выступавших на Пер-Лашез.)

В рисунках Волински, как правило, присутствовал «авторский» персонаж, чем-то напоминавший по своему мироощущению «Петровича» Андрея Бильжо. Двойник Жоржа выглядел немного растерянным, словно не справлялся с натиском жизненных обстоятельств. Выражение его лица говорило о том, что он с недоумением наблюдает за различными сторонами действительности. Но главным образом героя Жоржа сбивала с ног женская натура.

Основная тема альбомов Волински — это взаимоотношения между полами во всех их нюансах и проявлениях. Даже на пюпитре рядом с гробом Жоржа был выставлен не его портрет, а рисунок, посвященный любви. «Мужчине глаза даны, чтобы смотреть на женщину», — написал Жорж в одной из своих ранних книг, озаглавленной «Открытое письмо моей жене». Прообразом красивой, сексапильной, ветреной, неуловимой и независимой, с манерами и привычками, представлявшими загадку для таких простоватых мужчин, как герой Жоржа, выступала жена художника — писатель и драматург Мариз Волински, с которой они познакомились в редакции газеты «Журналь дю диманш» в неспокойном 1968-м году.

В том, что касалось откровенности в графике, жизнелюбие Жоржа не знало границ. При этом по своим манерам, уравновешенному, мудрому отношению к жизни он напоминал больше детского писателя. Долгая жизнь в мире карикатуры сделала из него философа. Он впитывал в себя окружающие нас простые и сложные явления, чтобы потом выразить это графически.


Для меня Жорж открывал окно в парижскую жизнь, и его интернациональные корни позволяли видеть ее как бы со стороны, а этапы биографии — лучше понимать разные французские реалии. Отец Жоржа был польским евреем, мама — итальянкой. Он родился в 1934 году в Тунисе, что ментально сближало его с некоторыми другими моими французскими друзьями, появившимися на свет в Алжире, Марокко и сделавшими успешную профессиональную карьеру в метрополии.

Жорж помнил, как высаживались американские солдаты в Северной Африке, мог в подробностях описывать небогатый быт и уклад жизни в послевоенной Франции, рассказывать об ожиданиях и материальных запросах поколения, вступавшего в жизнь в 1950-е годы, о том, чем прежняя Франция отличалась от настоящей, о культуре и традициях такого популярного и непонятного нам французского явления, как bandes dessinées — рисованных картинок с фантастическими, приключенческими, эротическими сюжетами. Во время войны в Алжире, одного из ключевых событий французской истории в ХХ веке, Жорж был призван в армию, даже наблюдал за испытанием французского ядерного оружия в пустыне.

Как и многие другие художники, ставшие впоследствии известными, Волински сотрудничал с сатирическим журналом «Харакири». Когда издание закрыли, то он основал «Шарли Эбдо». Первые свои серьезные деньги Волински заработал на рекламе компании «Марс»; в мае шестьдесят восьмого на основе его рисунков была написана пьеса «Я не хочу умереть идиотом». Жорж работал в разных по стилю и идеологии изданиях, от светского «Пари-матч» и журнала левой интеллигенции «Нувель Обсерватер» до коммунистической «Юманите». Он ездил в СССР по приглашению «Крокодила» и «Правды», не стеснялся говорить о тех сторонах советского социализма, которые считал привлекательными. В нем не было ни буржуазного, ни левацкого фанатизма, он придерживался демократических убеждений, не путал добро со злом, высказывал свою точку зрения, не терпел общественной несправедливости, при этом не призывал на баррикады. Рисунки Жоржа никогда не несли злости, враждебности, агрессивности.

Незадолго до смерти «Пари-Матч» опубликовал не самый веселый, но, как оказалось, провидческий рисунок Волински. Своего героя он посадил на чуть зависающий над пропастью велосипед, контуры которого образовывали цифры 2015, а сопроводительный текст звучал так: «Верна ли дорога? Я узнаю это лишь в самом конце». Из-за возраста и самочувствия Жорж представлял свое будущее в неопределенном свете.

Реальная же смерть Жоржа и его коллег вывела на улицы французских городов миллионы людей. Они сделали это спонтанно, откликаясь на угрозу их образу жизни и мысли. Марши прошли вне партий, профсоюзов, общественных организаций, без деления на левых и правых. Пели Марсельезу, к которой многие французы относились до того как к чему-то официозному, взятому на вооружение разве что сторонниками Национального фронта; аплодировали полицейским, которых по разным причинам воспринимали вовсе без энтузиазма. Многие вышли на демонстрацию впервые и не стеснялись говорить — также впервые, — что не просто любят, а именно гордятся в этот момент своей страной.

Масштаб шествий превзошел народные гуляния по случаю освобождения Парижа, студенческие демонстрации шестидесятых, протесты последних десятилетий. Мой товарищ, журналист Ги Ситбон провел даже параллель с совсем уже далекой историей — революцией 1848 года. Ясно, что никто не ожидал такой реакции. Можно догадаться, какую бы тему для очередной работы выбрал Жорж Волински — будь он жив.

Выехать за город в воскресенье

…Садишься за руль часов в одиннадцать утра — раньше, как ни старайся, не получается. Из-за задержки хочется выехать сразу на автостраду (autoroute), но скоростную дорогу лучше оставить на потом — на вечер или даже на ночь, когда надо будет возвращаться в Париж.

Наверное, как изобретение, сокращающее расстояния между городами, где хочется успеть побывать, автострада прекрасна сама по себе. Недостаток в том, что скоростная трасса заражает желанием двигаться вперед, никуда не съезжать, нигде не задерживаться, лишая возможности вникать в то, что видишь вокруг. Не успев вжиться в одну реальность, переносишься в другую, допустим, в испанскую или итальянскую. (Не говоря уж о скромной Бельгии).

Есть еще дороги из категории национальных, которые начали прокладывать незадолго до войны, когда во Франции вводили оплачиваемые отпуска. Теперь это бесплатные дублеры autoroute. Но на многих участках они тоже, по существу, превратились в скоростные магистрали. Поэтому лучше свернуть на неспешные департаментские дороги, которые, сливаясь с главными улицами, рассекают малые населенные пункты, что позволяет остановиться и посмотреть, как течет местная жизнь.

Оставив машину, можно пройтись по неизменно безлюдной улице, зайти в булочную и maison de la presse, заглянуть в кафе де Пари (или де ля Пляс, или де ля Гар), где, принимая анисовый аперитив, местные знатоки брюзжат по поводу объединенной Европы, делают ставки на бегах, покупают лотерейные билеты. К некоторым клише не стоит относиться свысока: мы не заметим, как все это в один прекрасный день исчезнет.

Департаментская дорога — неотъемлемая часть французского сельского пейзажа и даже культурного наследия. Ей посвящали песни, ее снимали в кино. Таких дорог много, но у меня она вызывает одну устойчивую ассоциацию: какой-нибудь недальний от столицы регион — Бургундия или Шампань, лето, тепло, но не жарко, как на приморском юге, дорога обсажена довоенными тополями, впереди движется «ситроен» или едет велосипедист, а в качестве фона звучит песня Шарля Трене «Douce France, chere pays de mon enfance».


Зачем куда-то ехать, если есть Париж? Но в этой однодневной поездке на природу в выходной день нет невнимания к городу; наоборот, она учит лучше понимать и ценить его, видеть сходства и различия с провинцией, которая во Франции в последние десятилетия становится все более условным понятием.

В 1987 году я напросился в кабину машиниста на пилотной линии скоростного поезда TGV, связавшего Париж со вторым по значению городом страны — Лионом. Первые TGV казались фантастикой. Считается, что с появлением скоростного поезда французская промышленность преодолела комплекс неполноценности. Четверть века спустя на карте страны легче обозначить те регионы, где пути для TGV еще не проложены, чем те, где их нет. Недавно отменили за ненадобностью авиарейс из Парижа в Страсбург — стало удобнее добираться по железной дороге. Ушли в прошлое купе и ночные поезда внутри страны. Такой ходил из Парижа в Ниццу. Теперь можно жить в деревне и ездить на столичные спектакли.

Социолог Жан Виар, много лет изучающий то, как меняется лицо страны, пишет, что сеть TGV качественно изменила жизнь. Как он выразился, «жалюзи в маленьких городах перестали опускать в несезоны». Сегодня Париж всего в трех часах езды от Средиземного моря, в двух с половиной от Авиньона, в трех от Марселя и Бордо, а ведь это всегда был другой мир, в котором дышалось по-другому. Кому-то жаль, что деревни становятся слишком цивилизованными, однако у явления есть вторая сторона: бегство из сельской местности остановлено. Некогда сонные города Экс-ан-Прованс, Монпелье, Тулуза, Нант сегодня полны жизни. У них открылось второе дыхание. Филиал Лувра построили в депрессивном северном городе Лансе, который раньше славился разве что своей футбольной командой.

С самых первых разговоров с парижанами я усвоил, что наступит момент, когда собеседники укажут, из какого они региона, департамента и так далее, вплоть до деревни. Если не сами оттуда, так родители, дедушки и бабушки. На меня влияло советское воспитание: такая доскональность в том, откуда кто родом, казалась искусственной. Тем более в небольшой по российским масштабам стране, давно не поделенной на мелкие княжества. Со временем приходит понимание, как много здорового начала в такой сильной привязанности к земле, к почве, к тому, что описывается французами уютным словом terroir, то есть произведенному на месте, региональному, с корнями и происхождением, которые можно проследить. Когда Европа повернулась в сторону биопродуктов, все это приобрело дополнительную ценность.


Эта любовь не обязательно связана с красотой природы, близостью к морю или к Альпам — Франция, как никакая другая европейская страна, награждена Богом разнообразием пейзажей. Есть французы, которые самозабвенно говорят о достаточно скупой природе Севера или Пикардии.

В зеленом мишленовском гиде по Франции вводную часть открывает именно раздел «пейзаж», и только потом следуют история и искусство. Пейзаж для французов — предмет гордости, патриотизма, беспокойства, социологических исследований. Это важная составляющая часть того, что называется во Франции identité nationale, «лица» страны, ее уклада, быта, образа жизни. Рассказывая о своих географических корнях, парижанин, возможно, даже употребит слово pays (страна), то есть будет говорить о малой родине как об отдельной стране, накладывающей отпечаток на характер, мировоззрение, речь.

В одном из интервью, посвященном его успехам на французском телевидении, ведущий культовой литературной передачи «Апостроф» Бернар Пиво, обобщая упреки в свой адрес как к неофиту, осмелившемуся еженедельно разбирать чужие литературные произведения, сказал, что его называли: «Trop Bourgogne, pas assez Bordeaux». Иными словами, кто-то из критиков воспринимал его как слишком простоватого бургундца без того аристократизма, который должен отличать выходца из района Бордо.


Какое направление выбрать, чтобы на один день покинуть Париж? Чтобы и цель поездки оказалась бы достойной внимания, и по пути совершить для себя какие-то открытия. Из ближних маршрутов, когда и дух захватит от просторов, после чего остается только воскликнуть: «Так вот она какая, Франция!», беспроигрышный вариант — курс на юго-запад, где километров через восемьдесят навстречу вам из полей выплывет силуэт Шартрского собора. Поль Клодель назвал его коленопреклоненным среди полей гигантом, который простирает руки к Богу. Стефан Цвейг писал, что величие собора кроется именно в его сочетании с равнинным пейзажем и одноэтажным непримечательным городком. Собор прекрасен в своем слиянии с природой, с Бос — бесконечной равниной — олицетворением плодородия французской земли.

Можно направиться на восток — в Реймс, где в соборе венчались короли, а вокруг лежат поля Шампани. Строго на север удастся поездка в очаровательный небольшой городок Санлис, где есть памятник соотечественнице Анне Ярославне. Оттуда можно заехать в замок Шантийи, изображенный чуть ли на всех рекламных проспектах о Франции, и еще успеть в Компьенский лес. Там на поляне выставлена копия знаменитого вагона, в котором в ноябре 1918 года подписывали перемирие, положившее конец Первой мировой войне, а в 1940 году как бы в отместку немцы принимали капитуляцию Франции.

Если решиться на более дальнее путешествие, то тогда строго на запад — в сторону Атлантики, чтобы доехать до ближайшей большой воды. Ее приближение чувствуется с каждым километром. Затем — Довиль и район парижских дач, а по дороге можно изучать, как выглядят балки в нормандских домах, и заехать в столицу Нормандии — город Руан. Там тоже есть всемирно знаменитый собор и место казни Жанны д’Арк. Руан, писал Моруа, самая дальняя точка от моря на Сене, где можно наблюдать отливы и приливы.

Хочется в леса? Тогда вам в сторону Бургундии — в городок Везеле, с церковью XII века, которую сохранил для потомков Проспер Мериме, совмещавший литературное творчество с госслужбой. Мериме много лет работал инспектором по охране памятников старины, отвечал за состояние архитектурного наследия. Он участвовал, в частности, в реставрации аббатства Мон-Сен-Мишель, парижского Нотр-Дама, замка Пьерфон.

В середине XIX века французы, несмотря на столь отвлекающее явление, как частые революции, уже дискутировали о принципах реставрации: консервировать ли памятник в сохранившемся виде, улучшать его в соответствии со вкусами времени или достраивать то, что было разрушено? Классическим примером такой реставрации, предпринятой архитектором Виолле-ле-Дюком, служит крепость Каркассон на границе с Испанией. Это мощное впечатляющее сооружение, на радость детям дающее представление об эпохе рыцарей и замков, — новодел, которому, правда, уже сто шестьдесят лет.

Ну и конечно, есть долина Луары — оазис спокойствия и гармонии, воплощение организующего начала в характере французской нации, умения и желания обустроить жизнь так, чтобы во всем было соответствие: между архитектурой и природой, временем дня и сервировкой стола, характером беседы и сортом вина, независимо от того, заказано ли оно официанту или извлечено из погреба или из шкафа на обычной кухне. Королевский быт, нарядные замки, долина плавной поэтичной реки, рассекающей равнину, многочисленные притоки и песчаные отмели, легкие вина, здоровая еда — все сливается в единую картину. Регион Луары сохраняет за собой название центра Франции — умеренного во всех отношениях края, где живут люди со спокойным доброжелательным характером и в местных департаментах общаются на самом чистом, классическом французском языке…


Прошлым летом в винной деревне Сент-Эмильон, на одной из маленьких боковых улиц, на развале в стороне от дегустационных залов, продавался самый обыкновенный, такой знакомый дорожный знак (D77) — из тех, которые прикрепляют к столбикам вдоль департаментских дорог. Он стоил 10 евро. И я даже раздумывал, не купить ли, но представил, что если вырвать его из родного контекста, то он потеряет свою ауру, и вообще с возрастом приходит понимание, что с засильем вещей надо бороться. Хозяин развала, очень неформальный типаж, больше художник, чем коммерсант, объяснил, что ему полюбился знак из-за его вызывающе «безвкусного» ярко-желтого цвета, но для дизайна городской квартиры — почему бы и нет?


Надо оставить силы для возвращения поздним воскресным вечером в Париж. С окружной дороги можно смело съезжать на любую улицу, которая ведет к центру, и она окажется абсолютно пустой. Мелькнет пешеход, выгуливающий собаку перед сном, будет светиться арабская лавка, хозяин которой ждет до последнего. А так никого и ничего: жалюзи опущены, стулья убраны внутрь стеклянных веранд в кафе, фонари на крыше припаркованных такси закрыты чехлами. Ждем понедельника.

Квартира на бульваре Мальзерб

Я делал много вырезок из газет, веря в непреходящую ценность оригинала (который, желтея и высыхая, со временем становился до такой степени «ценным», что рука не поднималась его выбросить) и собирая необходимое для работы досье. Постепенно желание что-либо накапливать на будущее ослабевало, главным образом под влиянием известного экзистенциального вопроса: «Кто и когда в этом будет копаться второй раз?» Но одна из таких папок, которую завел еще в Париже, пережила серию радикальных чисток и сохранилась под своим изначальным названием — «Грэм Грин».


Почему он? Потому что я знал Грина и общался с ним довольно регулярно в течение нескольких лет в конце 1980-х годов и до его отъезда в Швейцарию на лечение, где он и умер. Грин при жизни стал мировым классиком; писательские слово и поступки обладали тогда иным весом, нежели теперь, и поэтому отправляться к нему в качестве корреспондента было все равно что просить интервью у Льва Толстого. Когда Грин звонил мне и говорил: «Это Грэм…», я хоть и понимал, что в английском так принято, но это совсем не соответствовало его мировому статусу.

Мы как-то спустились с Грином в подземный переход к станции метро, недалеко от его парижской квартиры на бульваре Мальзерб, чтобы в будке-автомате сделать понадобившиеся ему для документов фото. Внутри кабины кто-то уже сидел. По чистой случайности им оказался какой-то англичанин. Когда этот парень (теперь я думаю, что он был начитан) отдернул шторку и увидел, кто дожидается своей очереди, то испытал шок и совершенно растерялся от непредвиденной встречи, да еще где. В подземном переходе в обычном квартале. Но Грин, как всегда, остался невозмутимым и переживал, не согнали ли мы его соотечественника раньше времени с места.

Каждая новая встреча добавляла двойственности восприятия: с одной стороны — личность, принадлежащая истории, с другой — обаятельный, остроумный старик, с которым мы могли вести интересный разговор, а могли и понимающе помолчать. И выпить две стопки водки перед обедом — обязательно русской, но только не польской или американской смирновской, и съесть рыбу в ресторане «У Феликса» в Антибе, в котором я несколько лет назад повстречал даже самого Феликса, но где Грина уже никогда не будет (а сейчас и сам ресторан закрылся).

Странная была ситуация. Меня мучили вопросы, которые хотелось задать, особенно по молодости, тем более что столько было прочитано еще в школе, но приходилось сдерживаться, потому что Грин не любил, когда его спрашивали: а все-таки как это было там — во Вьетнаме, Парагвае или в Вене сразу после войны? И главный герой — это вы или не совсем вы? Героинь и беллетристические любовные сюжеты не обсуждали, хотя тема женщин — одна из самых интригующих в гриновской мифологии — всплывала.


Грин не рассказывал о личном, но поскольку разговоров в общей сложности было немало и не под запись — за ужинами и обедами, по дороге в машине, по пути в рестораны и обратно, — то какие-то сведения просачивались. Однажды я услышал его версию, почему ему так и не дали Нобелевскую премию. Считается, что этому помешали его левые взгляды, но мне больше нравилось объяснение Грина: он подозревал, что один из членов комитета ревновал его к актрисе, с которой у писателя были когда-то отношения.

Контраст между образом и реальным человеком особенно ощущался в бытовых ситуациях, когда, например, мы обедали или ужинали, или виделись в аэропортах Руасси и Орли, где я встречал или провожал Грина. Однажды я помогал ему с оформлением въездной визы в Советский Союз, куда он начал ездить при Горбачеве, после того как много лет отказывался от приглашений по политическим мотивам.


Я привез его на своей машине из Орли, куда он прилетел с юга Франции, где тогда жил, чередуя Антиб с островом Капри, в его квартиру в 17-м округе на бульваре Мальзерб. Затем я ушел в консульство забирать его документы, но там выяснилось, что не хватает фотографий, и мне пришлось вернуться назад. Пока я отсутствовал, Грин задремал, и звонок в дверь застал его врасплох. Он вышел из квартиры так быстро, что оставил ключи внутри. Дверь, естественно, захлопнулась. И тут началась наша совместная спецоперация по проникновению назад в квартиру.

Сначала законным путем — мы полезли на мансардный этаж, где обычно живут уборщицы, но там никого не оказалось. Спустились вниз к консьержке, но она тоже ушла. Грин говорит: надо взять из машины какой-нибудь инструмент и вскрыть входную дверь. Я спустился на улицу и принес самый прочный ключ. Перед тем как начать отгибать полотно, спросил: может, лучше вызвать полицию? И тут Грин тихо, с той английской ироничной интонацией, которая выдавала в нем проницательного наблюдателя человеческих характеров, произнес: «Вот уж полицию мы точно вызывать не будем».

Ширли Хаззард, написавшая книгу о том, как они с мужем долгие годы общались с Грином на Капри, где писатель купил дом со всем его содержимым на гонорар от экранизации «Третьего человека», отметила, что не записывала свои разговоры с ним, потому что при этом они утрачивают спонтанность. Я столкнулся точно с такой же проблемой. Вот Грин отвечает мне по телефону в дни 85-летия: «Было бы странно в моем возрасте считать этот день праздником». Вот он выходит из зала прилета и не обнаруживает никого из таможенников для досмотра багажа: «Может, они все бастуют?» Вот он же, вернувшись из Новосибирска, рассказывает, как его забросали записками на творческой встрече: «Уж где-где, а там я бы точно смог зарабатывать себе на ужин». Вот он рассказывает очередной сон (Грин внимательно относился к снам, записывал их и даже классифицировал по темам): «Снится Хрущев, мы сидим рядом, и он мне говорит: „Как? Вы едите мясо?“ — „Да“. — „Но сегодня же пятница!“». А вот Брежнев, говорит Грин, ему ни разу не приснился.


Начатая когда-то «гриновская» папка, несмотря на то что писателя нет в живых больше двадцати лет, продолжает пополняться. Я уже не могу не коллекционировать упоминания о Грине, которые встречаются в разных материалах — в рецензиях, эссе, путевых очерках. Англичане утверждают, что тираж его книг составляет двадцать миллионов экземпляров. Грин продолжает жить, его герои интересны, биография по-прежнему загадочна, любовные романы таинственны, взаимоотношения с католической верой интригуют, дружба с Кимом Филби воспринимается неоднозначно, а путешествия вызывают желание отправиться в путь самому. Когда-то, еще до войны, он прошел с караваном носильщиков пешком через Либерию и Сьерра-Леоне. «У меня не было ни одной приличной карты, — рассказал он мне. — На той, которую удалось раздобыть, были белые пятна. Реки обозначались пунктирами, а в некоторых местах были пометки: каннибалы».

Перебирая все эти вырезки, учишься предвосхищать контекст, в котором может появиться гриновское имя. Это и книги писателей, кому он или симпатизировал, или помогал, в том числе и материально, или просто высоко ценил, — Мюриэл Спарк, Разипурам Нарайан, Ивлин Во, а также Джозеф Конрад и Генри Джеймс. И все, что связано с работой разведки в Латинской Америке или Африке, и даже не столько с работой, сколько с провалами и переоценкой или недооценкой реального положения вещей. В свое время Фидель Кастро даже объявил национальным достоянием отель «Националь», где разворачивается действие «Нашего человека в Гаване». Один из выдающихся разведчиков мира, немец Маркус Вольф, называл роман своей любимой книгой.

Но самая обширная тема, где почти всегда найдешь ссылки на гриновские образы, — это, конечно, путешествия. Не боясь проиграть спор, можно предсказывать, что серьезный автор, описывая современный Гаити, или нынешний Хошимин, а некогда Сайгон, разделенную каналом Панаму, обязательно сошлется на писателя, упомянет гостиницы, которые соответствуют либо уже не соответствуют тому, как это было при Грине, клубы для иностранцев в бывших английских, французских колониях, разговоры у барных стоек, искателей приключений, оказавшихся в отдаленных от цивилизации местах. Недавно в Париже я познакомился с богатой и эксцентричной аристократкой-ирландкой, которая в благотворительных целях взялась опекать лепрозорий. Когда я начал расспрашивать ее о нем, то первым, кого она вспомнила, был Грэм Грин.

В гриновских городах и странах, которые, как правило, показаны им в некоем переходном состоянии в силу исторических обстоятельств, борьбы кланов, войн, конечно же, многое коренным образом изменилось, но его глазами тянет смотреть на них и сегодня. Сам Грин не был привязан к какому-то определенному месту, он перемещался по миру, что подталкивает некоторых исследователей идти по его следам, иногда доводя идею до абсурда. Один писатель — в трех томах гриновской биографии — скрупулезно воспроизвел день за днем его жизнь. Путешествуя по гриновским местам, автор будто специально даже подхватывал те же болезни. Когда работа биографа была еще в разгаре, Грин прокомментировал это так: «Первый том он писал пятнадцать лет и дошел всего лишь до 1939 года; я с ужасом думаю, сколько же ему потребуется времени на мою остальную жизнь».


В последние годы спутницей Грина была француженка Ивонн Клоэтта, с которой Грин познакомился в Африке и провел вместе почти четверть века. Ивонн жила в соседнем с Антибом Жуан-ле-Пэн. Я наблюдал, как он ждал ее, чтобы пойти обедать в антибский порт, как они играли в скрэббл, и каждый раз, когда в беседе речь заходила о каких-то женщинах, которые оказывали Грину внимание, а такие находились даже в старости, он поглядывал на Ивонн, чтобы проверить, не обижается ли она.

Если я, направляясь из аэропорта в Париж, сворачиваю с городской кольцевой дороги на бульвар Мальзерб, то всегда вспоминаю, как однажды увидел их вместе на этом бульваре из своей машины. Они стояли в ожидании зеленого света на островке для пешеходов, чтобы перейти улицу. Очевидно, час назад они прилетели с французского юга, открыли окна в пустой парижской квартире и, оставив чемоданы, вышли на улицу, чтобы на ближайшем рынке купить какие-нибудь продукты. Вот такая пара: английский писатель с корзинкой в руках и рядом его миниатюрная спутница.

* * *

В квартире на бульваре Мальзерб у Грина была собрана библиотека, состоявшая примерно из трех тысяч томов, распоряжаться которой после его смерти он доверил своему племяннику Нику Деннису, владевшему в Лондоне в тот момент букинистическим магазином на Глостер-роуд, наискосок от выхода из метро. Магазин до сих пор на том же месте, только сменил название на «Slightly Foxed», что можно перевести как «Пожелтевшие страницы». Сам Ник не бросил свое дело, но переехал за город и торгует по Интернету. Грэм Грин однажды написал, что если бы он не был писателем, то предпочел бы торговать старыми книгами.

На три четверти гриновская библиотека состояла из художественной литературы, остальная часть касалась тем религии, политики и путешествий, из которых можно было выделить Вьетнам, Латинскую Америку и шпионаж. Как пишет Ник Деннис, нет другого крупного писателя ХХ века, который так бы активно аннотировал книги, как Грин. Примерно половина его библиотеки содержит авторские пометки. Иногда они совсем короткие и вынесены на последнюю страницу, иногда это целые повествования, как, например, в собрании рассказов Чехова. В шестнадцати различных книгах разбросаны записи, сделанные во время работы над романом «Комедианты».

Грин не только давал в характерной для него короткой, точной, иногда язвительной манере оценку самих произведений, но еще использовал книги для ведения дневников, сочинял диалоги, записывал на полях идеи для сюжетов и случайно услышанные разговоры, например, сидящих за соседними столиками в антибском ресторане посетителей, не откладывая на потом.

Ник Деннис проделал огромный труд, выпустив каталог, где описал каждое издание и характер пометок своего дяди. В 1994 году он продал всю коллекцию американскому Бостон-колледжу, в библиотечное собрание Джона Бэрнса, для которого это было уже не первое такое приобретение. На сайте библиотеки можно увидеть фотографии корешков, обложки, некоторые аннотации. Еще забавно, что в той же библиотеке хранится теперь походный скрэббл Грина, в который он любил играть с Ивонн.

Границы не просматриваются

Южный берег реки Сены — еще не значит «Левый». К нему не относится самый многолюдный в Париже 15-й округ, хотя он расположен целиком на левом берегу. Разные жизненные ценности разделяют Левый берег и 13-й округ, примыкающий к реке на востоке города с не освоенной до конца промзоной. Ее не воспринимаешь как настоящий Париж; это, по словам Филиппа Делерма, «Париж, который не вписывается в туристическую концепцию».

Следы Левого берега как яркого, многообразного явления в истории не только парижской, а всей мировой культуры ХХ века надо искать в трех округах — в первую очередь в 5-м, с некоторой натяжкой в дорогом 6-м, ну и совсем фрагментарно в 7-м, где доминируют министерства и посольства.


Удивляет уже то, что в относительно небольшом городе сначала возникло, а потом все больше закреплялось понятийное размежевание на правобережную и левобережную части, произошел раздел словно бы на самостоятельные, независимые государства с несхожими политическими режимами, с несовпадением характеров, пусть даже и не столь резким, как шестьдесят лет назад, но проявляющимся и сегодня.

Особая городская среда в каждой из этих двух частей настаивалась годами. На правом берегу традиционно располагались — и до сих пор они в основном там — крупные отели, большие универсальные магазины, театры, биржа. На левом — атмосферу формировал университет, издательства и книжные магазины, редакции журналов. Левый берег — это территория духа, привлекавшая любителей задавать вечные вопросы; правый берег — более деловой, прагматичный, коммерческий.

На Левом берегу еще в первую французскую революцию возникли политические кофейни, куда любили ходить энциклопедисты. Позже появились литературные кафе-салоны — сначала на Монпарнасе, затем на Сен-Жермене. В период их расцвета они объединяли писателей и художников по их философским, эстетическим взглядам, степени левизны, любви-нелюбви к компартии и, соответственно, к тому, что происходило в те годы в СССР.

В послевоенный период идеологическая окраска Левого берега приобрела такой вес, что «переход» с одного берега на другой, смена квартиры или мастерской, столика в одном кафе на другое приравнивались к изменению политической позиции. Все самое ст€оящее, актуальное, живое развивалось на Левом берегу, и несмотря на смену приоритетов в общественном поле, это оставило след, повлияло на ауру. Тем более что и университет на своем месте, и большинство издательств по-прежнему тут, а приписанные им авторы назначают свидания во «Флор». Английский писатель Грэм Робб назвал Латинский квартал «самым телегеничным местом в континентальной Европе». (Эпицентр событий в шестьдесят восьмом году мог находиться только здесь. В Нантер никто бы не доехал.)


За минувшие сто лет Левый берег пережил несколько пиков концентрации творческой энергии. Сначала духовный взлет произошел перед Первой мировой войной, потом — в середине тридцатых, когда собственно и закрепилось в языке словосочетание «Левый берег», которое сегодня как имя нарицательное может встретиться в контексте, уже не связанном с Парижем. Последний по счету всплеск пришелся на 1950-е, когда все самое основное происходило в левобережном квартале Сен-Жермен-де-Пре.

Эти четыре слова, пишет Жиль Шлессер, звучат как четыре музыкальные ноты, — легкие и ностальгические. Он указывает и временные границы расцвета Сен-Жермен-де-Пре. Феномен родился в 1947 году, когда в газете «Самеди суар» опубликовали фотографию Жюльетт Греко, певицы, ставшей музой квартала, у входа в популярный клуб «Табу». А закончилось все — в 1965-м, когда прекратило существование кафе «Руаяль Сен-Жермен» — еще одна точка притяжения на знаменитом перекрестке Сен-Жермен и рю де Ренн.

Закрытие «Руаяль» — пример того, как времена и стили жизни могут спорить друг с другом. На его месте рекламное агентство «Publicis» открыло «Драгстор» (еще две точки работали в начале и конце Елисейских Полей), оформленную в незнакомом для города стиле американских аптек и ставшую сразу модным местом, где появлялись звезды. «Драгстор» функционировала 24 часа в сутки, и там можно было купить все — лекарства, сигареты, книги, продукты, а также всегда поужинать или позавтракать. Иногда я ездил туда ночью за первым выпуском газет. У входа всегда дежурила охрана и проверяла сумки. «Драгстор Сен-Жермен» прославилась благодаря драматической истории: в сентябре 1974 года здесь устроил очередной теракт Ильич Рамирес Санчес, известный как Карлос или Шакал. На бульваре Сен-Жермен аптека-магазин просуществовала тридцать лет и вроде бы вписалась в местный пейзаж, примерно как широкофюзеляжные, хромированные кадиллаки в 1960-е. В новые времена ее заменил магазин «Армани», где внутри, рядом с полками с одеждой под низким потолком, открылся неплохой итальянский кафе-ресторан, что тоже стало новшеством, как в свое время предложенная «Драгстор» американизация.

К писателям, философам и художникам, считавшим этот район своим домом, присоединились певцы, исполнители джаза, в том числе несколько выдающихся американских музыкантов, которые чувствовали себя в Париже более раскрепощенно и свободно, чем на родине, где в это время в автобусах был раздельный вход для белых и черных. «Мы оказались в правильном месте в правильное время», — подытожил чувства многих людей об этом периоде один американский политик, входивший в круг основателей легендарного литературного журнала «Пари ревью». Он был придуман тогда же в Париже удивительным и загадочным «человеком-оркестром» Джорджем Плимптоном и стал популярным, в частности, благодаря своим подробным беседам о природе творчества с известными литераторами. В новые времена Квентин Тарантино писал сценарий «Криминального чтива» в Сен-Жермен-де-Пре в отеле «Луизиана».


На Левом берегу существовало несколько стратегически важных адресов, между которыми перемещались герои того времени. Рядом с Сорбонной в 1930-м открыли дворец Мютуалите, где до и после войны проходили все важнейшие съезды писателей и конференции влиятельного и пролевого движения сторонников мира. В соседнем с Сорбонной ресторане «Балцар» Сартр и Камю спорили о том, что они будут делать, когда город займут советские войска — в пятидесятые представители разных политических лагерей были убеждены, что так оно и произойдет. Тут же на рю Себастьен Боттэн находилось диктовавшее литературную моду издательство «Галлимар» — как сказал парижский американец Эрве Лоттман, «перекресток цивилизаций», не застрахованный, тем не менее, от анекдотичных просчетов, которые вошли в историю издательского дела. В начале прошлого века «Галлимар», смутившись длиннотами и синтаксисом, отказалось принять рукопись Пруста. Ошибку потом исправили, но первую часть цикла «В поисках утраченного времени» — «По направлению к Свану» — напечатали в «Грассе» на собственные деньги автора.

Чуть дальше по бульвару Сен-Жермен, на рю Бонапарт была квартира Симоны де Бовуар и Жан-Поля Сартра, окна которой выходили на кафе «Де Маго», служившей одно время приемной писателя-философа, хотя он посещал и конкурировавшие соседние заведения — «Флор» и «Липп». Там же был закреплен столик и за Пикассо. Еще с 1930-х эти кафе, так же как «Ротонда», «Куполь» и «Селект» (на Монпарнасе), были не только местом встреч по интересам, но по сути рабочими кабинетами, в которых сидели часами. Никого не выгоняли — одной заказанной чашки кофе хватало, чтобы написать несколько страниц нового романа.

Ближе к реке, в мастерской на рю де Гранд Огюстен, Пикассо проработал двадцать лет, написав среди прочего «Гернику». В книжную лавку издательницы Сильвии Бич «Шекспир и компания» регулярно заходил Хемингуэй. Он как будто специально позаботился о будущих фанатах своего творчества. Виктор Некрасов, называвший Сен-Жермен «своим парижским Крещатиком», отмечает, с каким наслаждением Хемингуэй перечисляет одни только названия парижских улиц, входивших в его ежедневные маршруты. Благодаря этой необыкновенной топонимической привязке американские профессора, проводящие в Париже академические отпуска, могут даже подрабатывать пешеходными экскурсиями по истории его проживания в Париже. В гостинице «Англетер» на рю Жакоб, где жил писатель, пароль для входа в Интернет «Hemingway44» — по номеру комнаты, в которой он останавливался.

В конце 1980-х еще можно было застать хвост кометы, и иногда хочется вернуться в то время, когда на улицах Левого берега встречались небожители — священные чудовища, а ты недостаточно это ценил. Однажды в кафе театра «Буф дю Нор» после спектакля «Король умирает» мы увидели скромно сидящего за одним из столиков Эжена Ионеско. Моя жена Марина, филолог, захотела с ним пообщаться, но единственным благовидным способом для этого было попросить у писателя интервью. Ионеско дал адрес, который, конечно же, оказался на Левом берегу. Он жил в небольшой, заставленной мебелью квартире с окнами на шумный бульвар Монпарнас, на последнем этаже, без лифта, почти напротив знаменитых кафе. Они говорили с Мариной о внутренней свободе человека, тоталитаризме, смысле религии и роли церкви, добре и зле французской революции, языке его драматургии. Ионеско даже специально попросил назвать это беседой. Действительно, получилось не интервью, а двухчасовой разговор на важные и вечные темы. Материал сразу же опубликовала «Независимая газета». Он занял целую полосу и, несмотря на то что это было ежедневное издание для широкой публики, никому не приходило в голову задаваться вопросом, будет ли это интересно аудитории.


Возвращаясь к топонимике в литературе, узнаваемо и детально, вплоть до отдельных домов, описывает Париж Фредерик Форсайт. Действие в «Дне шакала» разворачивается, в частности, на самой несуразной улице Левого берега — рю де Ренн, упирающейся одним своим концом в не менее странное сооружение под названием башня Монпарнас. Хотя и на этот небоскреб можно посмотреть по-разному.


Даниэль Либескинд, автор проекта возрожденного торгового центра в Нью-Йорке, недавно выступил в «Нью-Йорк таймс» вместе с семью другими всемирно известными архитекторами в защиту наиболее ненавидимых зданий на земле. Он взялся сказать доброе слово как раз про башню Монпарнас. Не из-за эстетических достоинств, а из-за того, что, по его мнению, она олицетворяет определенную идею города — города живого, современного, энергичного, от чего Париж отказался. Придя в ужас от башни, построенной на месте старого вокзала, где принимали капитуляцию немцев в 1944 году, парижане вынесли небоскребы за пределы кольцевой дороги и таким образом сделали выбор в пользу города-музея. Почему бизнес голосует за Лондон? Потому что в британской столице имеется не только работа, но и место для нее, пишет Либескинд. Молодые компании не решатся начинать дело в Париже. «В Париже почти не осталось энергии, всё только в прошлом», — говорит Эрик Булатов в интервью журналу «Афиша».


Многие из мест на Левом берегу, освященные присутствием художников, писателей, философов, сохранились по старым адресам и не потеряли свое назначение, но строго говоря, понятие «левое происхождение» достаточно эфемерно. Его не всегда удается распознать; обозначать какие-то границы столбиками невозможно, их остается улавливать скорее интуитивно, а за короткий визит и вовсе не понять разницу.

Остаются нюансы. Произнесите опять же название магазина «La Hune», и человек, знающий Париж, поймет, о чем речь. Это один из знаменитых «институтов» Левого берега — книжный магазин, который был основан еще в конце войны. Его отличали два важнейших качества: наличие грамотного персонала, который знал, что и где стоит на полках, и наличие нужных книг по интересующей теме в целом. И еще часы работы допоздна. «La Hune» открыт до двенадцати ночи, что придает цель поздней прогулке по кварталу Сен-Жермен, когда дела сделаны, с гостями вышел перерыв, все вокруг давно закрыто, а на последний сеанс в кино не тянет, потому что нечего смотреть.

Тропа к «La Hune» была исхожена не одним поколением, у магазина к тому же было исключительно выгодное местоположение. Он разместился между двумя культовыми заведениями («Флор» и «Де Маго»), где за все годы перебывало немало авторов продаваемых в магазине книг. У входа в «La Hune» располагался и сейчас находится отличающийся от обычного парижский газетный киоск с множеством иностранных изданий, журналов по философии, искусству, которых так много, что их стопками приходится выкладывать на тротуаре. Узкое пространство между печатной продукцией и входом в магазин обычно перегораживали ноги клошара Жан-Мари, рассчитывавшего на то, что местная, в основном не случайная, публика не имеет права не подать ему при такой любви к высокому. Говорят, что занимая это место семнадцать лет, он стал талисманом квартала.

Благодаря исключительному месту, магазин оказался уязвим в новые времена, когда вроде такой неуловимый, но вполне материальный дух Левого берега привлек внимание арендатора другого профиля. Объявленный в 2011 году уход с насиженного места «La Hune» стал драмой городского масштаба, в которую оказались вовлечены и общественность, и большая мэрия, и руководство 6-го округа, и владелец магазина — издательство «Фламмарион». Подстраиваясь под дух квартала, новые владельцы помещения разместили на витринах сентенцию «L’écriture c’est un voyage» («Писательство — это путешествие»). Если учесть, что выдавленным оказался именно книжный магазин, она выглядит как насмешка над более слабым конкурентом, проигравшим в сражении за дорогую площадь.

Для стороннего наблюдателя в итоге ничего страшного не произошло: магазин не закрылся, а всего лишь переехал на сотню метров в сторону от бульвара Сен-Жермен, можно сказать, сменив место в партере на кресло в бельэтаже. Однако на мое замечание, что все ведь в целом осталось по-прежнему, мой товарищ, великолепный знаток французской культуры и истории, публицист Александр Адлер с грустью констатировал: «Нет, это уже совсем не тот магазин».

Конечно, это не такое агрессивное разрушение микрокосмоса, с которым свыклись в Москве. Но все равно вымывается то, что десятилетиями являлось лицом Левого берега. Как и в нью-йоркском Гринвич-виллидже, на смену богеме приходит буржуазия, пусть и более продвинутая, чем в сверхконсервативных 16-м или 17-м округах. Из пятнадцати самых дорогих улиц в Париже примерно половина приходится на Левый берег.


Особо чуткие художники тенденцию растворения сложившегося образа ощущают. У Алена Сушона все песни пронизаны ностальгией, но про Левый берег у него получилась просто душераздирающая. В клипе, снятом на Мосту Искусств (Pont des Arts), он поет: «Прощай, моя страна, страна музыки и поэзии, где нас подчинили себе искусство и свобода, она умрет, что бы там ни говорили». Как у Булата Окуджавы: «Ты — моя религия, ты мое отечество». Между Арбатом и Левым берегом прямая параллель в том, что без них не ощутить ни московскую, ни парижскую городскую среду. Пока Сушон вспоминает тех, кто освятил своим присутствием эти места — Жюльетт Греко, Майлз Дэвис, Борис Виан, Лео Фере, Жак Превер, Зельда Фитцжеральд, Серж Генсбур и Джейн Биркин, — за его спиной, как из кубиков, возводится стандартный, из тех, что без паспорта и гражданства, бетонный торговый комплекс по типу ашановского.

«Не говорите нам больше о Сен-Жермене эпохи пятидесятых» — с таких слов открывается соответствующий раздел, посвященный району, в массовом и общедоступном зеленом гиде по Парижу. Начиная с 1980-х, «центры жизни» сместились в более динамичные кварталы — сначала в Марэ, потом в Бельвиль, теперь вот новое лицо приобретает Пигаль и даже какое-то время заезженный туристами соседний с ней Монмартр.


Недавно при поиске парижской гостиницы мне неожиданно задали вопрос: «А где вы вообще предпочитаете останавливаться? На „левом“ или „правом“?» И как-то сразу, причем верным образом, это придало осмысленный характер поиску того, что именно было мне нужно.

Билет в метро

Такой привычный и успокаивающий жест: вернуться вечером в гостиничный номер, с чувством облегчения выложить из карманов мелочь, разные чеки, собранные за день визитные карточки и несколько билетов в метро. Те, что погашены, бросить в сетчатую мусорную корзину, остальные отложить до следующего раза. Билеты воспользуются неожиданно свалившейся на них передышкой и переместятся авиапутем в другую страну. И будут в результате — как происходит в момент, когда пишутся эти строки, — выцветать на солнце на дачном подоконнике в Подмосковье, выложенные из бумажника, чтобы не мешаться. Смотришь на них и думаешь: это же не просто проездной документ, который печатают миллионными тиражами, а сколок другой цивилизации.


В парижском метро обостряется внимание к переменам. Я не застал, конечно, контролеров, которые компостировали билеты перед входом на платформу, а хотелось бы взглянуть на то, как они справлялись с этой операцией. У Сержа Генсбура песня «Poinçonneur des Lilas» посвящена служащему метро на станции «Порт де Лила», прокалывающему целый день дырки, дырки, дырки… Теперь профессия, которую упразднили в начале 1970-х, кажется очень домашней и патриархальной. Но зайдет разговор о новом и старом в метро, и некоторые парижские собеседники начнут именно с того, что вспомнят о контролерах.

Мои собственные представления об изменениях в метро начинаются с тех служащих, которые сидели на каждой станции за окошками и продавали билеты. Надо было произнести ставшее привычным слово «карнэ» — «книжечку», и из-под разделительного стекла тебе выдавали стопку из 10 билетов. Теперь этот процесс обезличен и приходится иметь дело с автоматами. Служащие иногда и могут выйти из своей будки, чтобы помочь разобраться с машиной, а так их дело — давать справки.

Убрали также разделение вагонов на первый и второй классы — не нужно больше уточнять: «deuxième» («второй»). Не везде сохранилось и чудо дизайна — отполированные миллионами рук металлические рычажки, которые нужно было поднять в вертикальное положение, чтобы открыть дверь вагона на станции. На станциях обновили либо сильно почистили прежний желтоватый кафель, и в некоторых переходах появились таблички, указывающие на его историческую и художественную ценность.

Когда под землей затеяли капитальный ремонт и начали освобождать ниши под сводами станций от многолетних наслоений, то вскрылись старые театральные и киноафиши с изображениями прежних кумиров. Поездам сменили колеса, подвески, платформы, и они перестали громыхать, выныривая из-за поворотов в туннеле. На отдельных линиях упразднили машинистов, что сделало составы похожими на те, которые курсируют в крупных аэропортах, связывая под землей терминалы.

Модернизация нейтрализовала старые характерные запахи. На первой — центральной линии — некоторые станции выглядят как филиалы музеев, и это наведение лоска вызывает беспокойство: где пределы генеральной уборки и обновления?

Прелесть парижского метро в его аутентичности, что включает и прошмыгнувшую под платформу крысу, и живущих в нем кузнечиков (их судьбой занимается целое общество энтузиастов), и сохранившуюся обшарпанность туннелей с выцветшей краской рекламы «Dubonnet», и законсервированные станции-фантомы, мимо которых проскакивают поезда.


На моей памяти билеты в парижское метро печатали на картоне нескольких расцветок — зеленой, сиреневой, белой. Если случайно сохранился билет, приспособленный под книжную закладку, то по его цвету можно восстановить, к какому периоду времени он относится. (При этом тянет проверить: вдруг он еще действителен?) Цифры на использованном билете хранят немало информации о тебе. На нем проставлены день и час, первая или вторая половина дня, неделя в году, когда сел в поезд и на какой станции вошел. Билет в парижское метро — находка для детектива и одновременно культовый предмет, которому посвящают книги. Его расписывают художники и делают из него инсталляции.

В мой первый приезд (начало 1980-х) билет на проезд в метро был ярко-желтым. И под землей на самих станциях, и в городе на автобусных остановках вокруг билета того образца была развернута энергичная плакатная кампания под девизом «Тике шик, тике шок…», поражавшая еще не испорченное западной цивилизацией воображение. Метро как средство транспорта вроде бы не нуждалось в рекламе: в нем ездили те, кому это и так необходимо. Впечатлившись, я сочинил даже об этом отдельную заметку под названием «О пользе афиш», в которой говорилось о создании образа доступного и приветливого городского транспорта.

Другая рекламная кампания проходила под девизом «Город состоит из пересечений». Утверждая это на разных языках — английском, итальянском, китайском и не часто используемом тогда русском, — городское транспортное управление обещало пассажирам неожиданные встречи в метро и открывало перед ними неизведанные горизонты. Романтика противостояла народной присказке, родившейся в шестидесятые: «métro, boulot, dodo» («метро, контора, баиньки»), выражавшая чувства большинства пассажиров, особенно из пригородов, которым приходилось пересаживаться на городское метро с электричек RER.


Жизнь под землей регламентируется. Существует специальная комиссия, которая прослушивает и выписывает разрешения музыкантам и разного рода исполнителям. Одно дело традиционные аккордеоны или скрипки. Другое — когда в середине вагона, в окружении совсем не расположенных к соучастию людей, взвинченных после рабочего дня, как это характерно только для французов, освобождают для себя пятачок, ставят переносную звуковую установку и, используя поручни, показывают акробатические номера или копируют Майкла Джексона. Заявки, кстати, подают тысячи. Некоторые артисты, замеченные музыкальными продюсерами, прорываются после нескольких лет выступлений в метро на большую эстраду.

Еще есть инициативы интеллектуального характера. Однажды вечером на выходе со станции «Вожирар» увидел написанное чьей-то рукой мелом на доске высказывание Марка Твена: «Всякий раз, когда вы оказываетесь на стороне большинства, то стоит остановиться и задуматься над этим». Через несколько лет, оказавшись на той же станции, прочел уже другую сентенцию, принадлежащую Андре Жиду: «Пусть важным будет твой взгляд, а не предмет внимания» («Que l’importance soit dans ton regard, non dans la chose regard€ee»). Или вот плакат в самом вагоне, уже более загадочный, едешь и читаешь: «У вас слишком горячая голова и слишком холодное сердце, Пьер-Франсуа. А я боюсь сквозняков» («Vous avez la tête trop chaude pour moi, Pierre-François, et le сoeur trop froid. Je crains les courants d’air»). Эти слова произносит главная героиня в фильме «Дети райка», которую играет Арлетти. Как и записки с предсказанием будущего, вложенные в американских китайских ресторанах в печенье, подаваемое на десерт, такие пожелания часто оказываются к месту.


Почти ни один полицейский фильм 1960–1970-х не обходился без сцены в метро. В «Самурае» минут пятнадцать сюжет разворачивается под землей. Там же, кстати, еще можно увидеть контролера билетов перед выходом на платформу, которому протягивает свой билет Ален Делон, а также обложенные кафелем станции, движущуюся ленту перехода на станции «Шатле», интерьер вагонов с рекламой 1960-х. В «Страхе над городом» есть кадры, когда сам Бельмондо, а не приглашенный дублер, взобравшись на крышу поезда, пересекает реку по мосту Бир-Хакейм. Лино Вентура прислоняется к стеклу в вагоне метро в финале фильма «Последнее известное местожительство» («Dernier Domicile Inconnu»), а на экране появляется цитата Эминеску «Жизнь — потерянный дар для того, кто ее прожил не так, как бы хотел» («La vie est un bien perdu pour celui qui ne l’a pas v€ecu comme il l’aurait voulu»). А сцена на мосту из «Последнего танго в Париже»? Даже в фильме, который показывали у нас часто в 1960-е годы по телевидению и который запомнился с детства своим драматизмом, фигурировал билет в метро. Это была «Плата за страх». Герой Ива Монтана перегонял грузовики с глицерином и хранил билет со станции «Пигаль» как талисман, который он берет в опасный рейс. В фильме «Врата ночи» (1946 года) Марселя Карне с тем же Ивом Монтаном есть сцены наземного метро, металлические решетки, спуск на тротуар с платформы.


Но главное — в Париже удобное метро. Это иллюзия, что на такси быстрее. Можно спуститься под землю за пятнадцать минут до назначенной встречи и даже с пересадкой успеть вовремя. Приятно заранее угадать, с какой стороны платформы находится нужный тебе выход в город. А еще испытываешь некоторое удовлетворение от понимания того, в какой вагон следует сесть, чтобы на следующей остановке выйти на платформе именно там, откуда начинается переход на другую станцию. Наконец, можно начать ориентироваться в метро так, чтобы не сверяться со схемой линий, но это приходит не сразу.

Метро неглубокое — обычно всего два или три лестничных пролета отделяют улицу от платформы. Пересадки неутомительные, есть несколько многолюдных, как на «Шатле» или «Монпарнасе», которые по возможности лучше избегать. Но в парижском метро даже заурядные вещи становятся предметом поэтического осмысления. У Филиппа Делерма в самой первой и успешной его книге «Первый глоток пива и прочие мелкие радости жизни» одно из эссе посвящено движущемуся транспортеру в подземном переходе на пересадочном узле «Монпарнас». Часть пассажиров выбирает дорожку, другая идет параллельно рядом по проходу, ускоряя шаг, чтобы все-таки прийти первыми. Наблюдая за этим движением пассажиров, Делерм начинает свой текст с философского вопроса: «Что это — потерянное или обретенное время?»

Станций много (больше трехсот), и расположены они вблизи друг от друга, так что с некоторых платформ часто просматривается следующая остановка и нет ощущения замкнутого пространства. В подземных переходах, соединяющих станции, или на платформах в ожидании поезда я люблю останавливаться перед афишами, из которых всегда узнаешь что-то такое, что соответствует и настроению, и твоим запросам в данный момент. Есть еще такое удовольствие, как спуститься на платформу в субботнее или тем более воскресное утро или занять в вагоне место на конечной.


Писателю, сочиняющему роман, бывает недостаточно написать про своего героя: «Он сел в метро»; номер линии, которую выбирает персонаж, тоже играет роль. У линий парижского метро разный характер, свой тип вагонов, узнаваемый социальный контингент, за чем интересно наблюдать. Вот местные, приезжие, богатые, бедные, уборщицы, служащие. Помимо линий, проходящих под землей, есть две наземные кольцевые линии — 2 и 6. Филипп Делерм назвал такое метро «антитезой». То, что должно быть закопано, скрыто от глаз, начинает бесстыдно играть на солнце. Из вагона метро просматриваются квартиры. Даже хочется отвернуться — уж очень на виду обитающие в этих квартирах люди.

«Друзья»

«Говорим „Matignon“, подразумеваем французского премьера». На третьем курсе института с помощью учебника политического перевода под редакцией Владимира Григорьевича Гака нас учили ориентироваться во французской газетной лексике. Был набор устойчивых выражений, который включали в учебные тексты и упражнения: «Quai d’Orsay» означало дипломатическое ведомство, “L’Élysée» — президентскую власть.

В Париже я обнаружил, что часто используется также «place Beauveau», что служило обозначением МВД, и не попавшее в наши учебные пособия словосочетание «place du colonel Fabien», или просто «au colonel Fabien». «Ну, и что там думают у вас на площади?» Может, это звучало слишком фамильярно для такого института, как компартия?

В 10-м округе Парижа, на площади, названной в честь героя французского Сопротивления — полковника Фабьена, находилось и до сих пор стоит прекрасное здание французской компартии. Новичок в городе примет его за недавно возведенный бизнес-центр (отдельные этажи действительно сдаются посторонним арендаторам). На самом деле здание, изгибающееся, как изящная буква S, с утопленным в землю куполообразным конференц-залом построено в начале 1970-х по проекту Оскара Нимейера, отказавшегося от гонорара за работу.

Пока в Бразилии правила военная диктатура, архитектор строил во Франции. Он спроектировал дом культуры в Гавре, биржу труда в Бобиньи, здание для редакции «Юманите» в парижском пригороде Сен-Дени. А штаб-квартира ФКП на площади Фабьен официально взята под охрану как памятник архитектуры. «Единственно хорошее дело, которое сделали коммунисты», — прокомментирует открытие здания президент Помпиду, при котором оно возводилось.


Понятие «французские коммунисты» было тоже из разряда устойчивых выражений, навсегда закрепившихся за страной. Иногда мне казалось, что в компартии в тот или иной период состояли все французы. Или почти все, с кем я общался в 1980-е. Речь не об активистах или репортерах «Юманите», которых часто интервьюировали по политическим и социальным вопросам. Я имею в виду ту немалую армию парижских интеллектуалов — архитекторов, историков, журналистов, политиков, кто на разных этапах своей карьеры, пусть мимолетно, по касательной, в качестве попутчика без партийного билета, но прошел через коммунистические ряды и затем постепенно покидал их из-за несогласия с занятой партией политической позицией.

Уходили после венгерских событий и хрущевского доклада на ХХ съезде КПСС (много лет ФКП придерживалась изобретенной ею формулы: «Так называемый доклад, приписываемый товарищу Хрущеву»), после ввода войск в Прагу и Афганистан. Из партии уходили, издав не отвечающую идеологии ФКП книгу, поставив свою подпись под письмом, которое шло вразрез с генеральной линией, выступив за более широкую внутрипартийную дискуссию. Естественно, отношение к реальному социализму в его советском варианте служило линией размежевания. В 1978 году за подписью пяти известных историков, журналистов, близких к партии, вышло знаменитое исследование «СССР и мы», которое с точки зрения понимания сути советского общества не потеряло актуальность и сегодня. Выражая свой взгляд со стороны, авторы хотели как лучше. Партия, естественно, их усилия не оценила.

По известному выражению деголлевского министра культуры, писателя и общественного деятеля Андре Мальро, в послевоенный период во Франции существовали только две серьезные политические силы. «Есть мы (голлисты), коммунисты и больше ничего», — описал состояние страны Мальро. На протяжении тридцати лет — после освобождения и до середины 1970-х — они доминировали на политической арене. В 1947 году за коммунистов голосовала четверть избирателей страны, у них было пять министерских постов. По степени влияния остальные левые и не приближались к ФКП. Вплоть до конца 1970-х социалисты представляли собой маргинальную группировку во Франции. На первые позиции их вывел именно союз с компартией.

Популярность последней была следствием ее непримиримой и достойной позиции во время оккупации, несмотря на то, что перед войной ей пришлось пройти через непростое моральное испытание: убеждать своих сторонников в правомерности советско-германского пакта, который переворачивал представления о том, где находится настоящий враг, осуждать англичан и свое собственное правительство за «империалистическую» войну и молчать о природе фашизма. Но в результате войны компартия вышла морально и политически окрепшей.

Как отмечает историк Пьер Нора, и коммунистов, и голлистов объединяло общее начало во французской культуре, их идеология строилась на понятиях «Нация» и «Революция», и те и другие вобрали в себя элементы якобинства, здорового национализма, уважение к государству, антиамериканизм. «В 1936 году (год Народного фронта) состоялась свадьба Ленина и Жанны д’Арк», — пишет Нора. После освобождения страны коммунистов и голлистов сблизило стремление уйти от болезненной темы «странной войны» и сдачи Франции Гитлеру, последовавшего за этим краха политических институтов. Французы должны были войти в ряды победителей.

Если брак, о котором говорит Нора, и состоялся, то партнеры пришли к разному финалу. Компартия канула в небытие, несмотря на все попытки реанимации, расширения повестки дня и привлечения более широкого спектра левых сил. Непонятно, спрашивает Пьер Нора, найдет ли коммунистическая эпопея какое-то продолжение или навсегда останется черной дырой в истории? В свою очередь голлистская партия, хоть и размылась как политическая группа, но ее лидер генерал де Голль превратился в «наше всё» для французов, стал символом единства и французской общности. Несколько тысяч книг, посвященных личности де Голля, издано после его смерти — больше, чем о ком-либо другом из исторических персонажей, включая Наполеона.


Коммунисты создали анклав внутри общества, где его члены чувствовали себя комфортно и защищенно. Были аффилированные с ФКП организации — туристические и промоутерские агентства, крупные торговые компании, например «Интерагра», во главе которой стоял «красный» миллионер Жан-Батист Думенг, экспортировавший в Советский Союз сельскохозяйственные продукты. Вокруг Парижа образовался пояс «красных» муниципалитетов, которые возглавляли популярные в народе мэры-коммунисты, реально сделавшие немало для развития социальной инфраструктуры. До сих пор широко известны за пределами Франции созданные и спонсируемые ими театральные центры в Бобиньи, куда регулярно и много лет подряд приезжает труппа Малого драматического театра Льва Додина, а также в городах Кретей и Монтрё.

У коммунистического «протестного» клуба был свой стиль жизни, ментальная культура — ощущение тепла, семьи, единства, товарищества, свои традиции памяти, символы, особый язык, который противники ФКП называли «кондовым», а ее сторонники находили ободряющим, нацеленным на некое большое событие, правда, непременно в будущем. Популярная некогда в СССР в 1960-е годы книга Ива Монтана, близкого тогда к левым кругам, называлась «Солнцем полна голова». Вспомним, что у Франсуазы Саган звучало иначе: «Немного солнца в холодной воде».


В советском посольстве коммунистов называли «друзьями». «Друзья» переходили с тобой сразу на «ты», как бы подчеркивая принадлежность к одному лагерю. Между СССР и Францией существовали неплохие отношения, и парадокс состоял в том, что мы оказывали всяческую поддержку той политической силе, которая ставила своей конечной целью изгнание из коридоров власти наших собеседников на государственном уровне.

ФКП называли самой сталинистской и сектантской левой партией в Западной Европе. Для меня загадка, как в демократической стране, открытой всем ветрам, можно было исповедовать такой догматизм. Когда с горбачевской перестройкой начался пересмотр достижений СССР, то в партии, конечно же, быстро поняли, какую опасность несут ей явные идеологические противоречия с «новой» Москвой. Тогда, отвечая на критику, генсек партии Жорж Марше обогатил толковый словарь популярных политических выражений своей известной формулой о том, что итоги развития СССР «глобально позитивны». Естественно, это открыло широкий фронт для творчества пародистам и карикатуристам.

Марше благодаря своей харизме и колоритной речи был любимым гостем на дискуссионных политических передачах в период их расцвета. Мастер прямого эфира, он мог держать паузу в несколько секунд, практически переходить на «ты» с ведущими, разрушая приевшийся размеренный ритм вопросов и ответов. Однажды, в ответ на сильно не понравившееся ему выступление Франсуа Миттерана, одновременно и врага и союзника, Марше, находясь в отпуске на Корсике, приказал своей супруге: «Лили, собирай чемоданы! Мы возвращаемся в Париж!» Эта реплика тоже стала хитом вечернего телеэфира и осталась навсегда в истории французского политического языка.

Внутри компартии периодически возникали протестные движения, выступавшие за большую гибкость. Их инициаторов называли «реформаторами», «реконструкторами», но к серьезному расколу ФКП это не привело. Были диссиденты и с другого — ортодоксального — фланга. Однажды, накануне очередной годовщины Октябрьской революции, я отправился на юг страны, в сказочный департамент Вар, чтобы встретиться с входившей некогда в руководство партии Жаннет Вермерш. Ее исключили из ФКП как раз за то, что, по мнению Вермерш, партия недостаточно твердо поддержала ввод советских войск в Чехословакию. Вермерш была супругой Мориса Тореза, а эта фамилия была возведена на пьедестал — вспомним набережную напротив Кремля и Институт иностранных языков на бывшей Метростроевской улице.

Вермерш впервые попала в СССР в 1929 году, на двенадцатую годовщину революции. Ткачиху с севера выбрали для поездки в Союз ее товарищи, тем самым ей была оказана большая честь. «До того, как попасть в СССР, я не знала, какого цвета небо, я не слышала, как поют птицы», — нашел я в блокноте записанные тогда ее слова. «Мне казалось, что в Москве я познакомилась с лучшими людьми на земном шаре». «Я вернулась домой, поправившись на 9 кило, но не от еды — в магазинах ничего не было, от радости находиться в стране, в которой люди счастливы». Потом она мне показывала подарки и реликвии, собранные в доме: рисунки Леже, Пикассо, зуб кашалота от моряков китобойной флотилии «Слава», книги с автографами советских писателей, архив Тореза — дневники, стенограммы выступлений, записи бесед со Сталиным, сделанные рукой мужа.


«Не посмотреть ли на известное по-новому?» — я иногда вспоминаю этот не совсем обычный для советского времени заголовок для книги (сборник литературных эссе Андре Вюрмсера). Примерно с этим настроением я решил недавно сходить в штаб-квартиру ФКП. Сел в метро, вышел на кольцевой станции «Ля Шапель», примыкающей к арабо-африканским кварталам. Пошел пешком через железнодорожные пути, ведущие к Восточному вокзалу, по рю Луи Блан. И не пожалел. Улица превратилась целиком в этнический квартал: сплошные шриланкийские рестораны и лавки. Это была подходящая иллюстрация на основополагающую тему, о которой я собирался поболтать с моим давним товарищем, бывшим корреспондентом «Юманите» в Москве и по-прежнему работником партийного аппарата Жераром Стрейфом: что изменилось? что осталось?

Со Стрейфом мы действительно поговорили и о былом, и о приметах настоящего; я кое-что записал. Жерар не изменил классовому подходу, его оценки по-партийному строги, но мне понравилось, что, наряду с политическими записками, он успешно сочиняет теперь и детективные романы. Сейчас понимаю: самое главное, что мы в конце концов увиделись после многих лет. И пошли потом в простой, сугубо местный ресторан-столовую на бульваре ля Виллет, съели там дежурное блюдо — жестковатый бифштекс с картошкой — и запили его вином, название которого не имело значения.

Мой поход в штаб-квартиру ФКП напоминал чем-то посещение школы, где ты когда-то учился, и вот решил зайти проведать, стоит ли на месте здание, кто остался в живых из учителей, узнать, как пережили они общественные перемены, поинтересоваться тем, под каким углом сейчас преподают историю. С той лишь разницей, что до этого я побывал на площади полковника Фабьена лишь однажды, когда проходил очередной съезд партии и на него приезжала делегация во главе с самим Лигачевым, когда-то вторым человеком в советском партийном руководстве, да и вообще в стране.

Пока я ждал в фойе Жерара, произошла сцена, которая напомнила чем-то театральную. Навстречу вышел человек и очень уверенно направился ко мне, сказав, что мы давно не виделись. Он вел себя так, как будто я ждал именно его. Мы даже обнялись и начали с ним говорить, но я до сих пор так и не понял, кто это был.

Купить книгу на набережной

Есть выражения и слова, которые привязаны навсегда к Парижу. «Большие бульвары» или «бистро», «каштаны» или «консьержка», архаичное обращение «гарсон». «Парижские букинисты» в этом же смысловом ряду. Нам кажется, что они продавали книги у реки всегда. Вспомним ли мы другую мировую столицу, где букинистическая торговля была бы сосредоточена в одном районе, как это сохранилось в Париже?


Утром снять замки с прикрепленных к парапету ящиков, разложить книги, обернутые для сохранности в прозрачную вощеную бумагу коричневого цвета, вечером убрать все обратно — на каждую такую процедуру уходит полтора-два часа. Летом, когда длинный световой день, торгуют с десяти-одиннадцати часов утра до девяти вечера. Публика фланирует утром, потом наступает пауза на обед, затем — возобновление послеобеденных прогулок, возвращение домой… И так каждый день, с перерывами на «мертвые» дни в начале недели после всегда более доходных субботы и воскресения, или на дикую жару, или непогоду, когда, как подмечено опытным глазом, прохожие неохотно вытаскивают руки из карманов. Бывает, что и у самого продавца нет настроения выходить на работу.

Преимущество профессии в том, что она позволяет им оставаться вольными стрелками, не иметь начальства и располагать свободным графиком. Технический прогресс улучшил условия труда: на набережных, где всегда было интенсивное движение, дышится легче, катализаторы и очищенный бензин снизили выхлопы.


…У неплохого, «проходного» места на повороте с моста Пон-Нёф можно заметить в ящиках русские названия. Книгами торгует армянин. Мне нравится история его помощника, который подменяет напарника раза два в неделю. Тот начинал свою профессиональную жизнь как собкор ереванской газеты в Санкт-Петербурге, учился на филфаке. Потом уехал в Америку, получил гражданство, вроде бы неплохо устроился в Бостоне, но случайно, проездом оказался в Париже, и давний приятель предложил ему выходить иногда на набережную. Временное стало постоянным; очевидно, в торговле книгами заложено что-то наркотическое. Но надо выработать в себе и трезвое отношение к перспективам этого занятия: какая-то часть напечатанных в мире книг обречена на то, чтобы навсегда исчезнуть, так и не попав в руки к новым владельцам. У букиниста при всем желании нет ни физических, ни материальных возможностей забрать все к себе. Возможно, когда-то и появится тот долгожданный и единственный покупатель, который обратится к нему за конкретным названием, но ожидание этого момента может растянуться на годы.


На набережных торгуют сегодня около 250 человек. Разрешение занять эти несколько метров выдает город, рассмотрев соответствующую заявку. Одно время образовалась даже очередь на освобождающиеся места, но сейчас спрос меньше.

Книготорговлей на Сене начали заниматься действительно очень давно — еще в начале XVII века, не прекращали это делать во времена революций и немецкой оккупации. Здесь можно было купить издания, запрещенные в разные годы цензурой. Сегодня букинисты даже взяты под охрану ЮНЕСКО как культурологическая достопримечательность, а цвет их ящиков, кстати, регулируется мэрией. С 1952 года действует городское положение, согласно которому коробки, где остаются на ночь книги, должны иметь определенный размер и быть выкрашены в цвет, называющийся wagon vert — аристократический, темно-зеленый, отсылающий вас мысленно к старым железнодорожным вагонам. От предписания городской службы веет уважением к традициям и уверенностью в будущем антикварной торговли, хотя сами продавцы ворчат, что город мог бы получше помогать им выживать, раз они стали неотъемлемой частью городского пейзажа, а книги продаются все хуже и основная масса клиентов стареет.

Единственное послабление выразилось в разрешении в придачу к книгам торговать еще и сувенирами. Теперь один из положенных трех ящиков можно заполнить всякой дребеденью в виде миниатюрных эйфелевых башен, пепельниц, брелоков. Нововведение разделило продавцов на две группы с разной идеологией. Одни живут в основном за счет продажи туристической атрибутики и мечтают с ней продвинуться на более выгодные места — и поближе к собору, чтобы оказаться на пути турпотоков, и вообще на правый берег, где менее взыскательная публика. Ряды другой группы редеют, но остаются энтузиасты, преданные книжному делу в чистом виде. В основном они располагаются на относительно малолюдной набережной Турнель недалеко от здания Института арабского мира. Здесь больше местных.

Я знаю одну такую продавщицу, работавшую раньше в типографии фотографом. Валери принципиально отказывается брать сувениры, выживает с трудом, но придерживается старых принципов. Торговля книгами не столько заработок, сколько образ жизни. Ее устраивает место — оно «книжное» и привлекает более серьезную клиентуру. Валери рассказывает мне о покупателях, которые могут прийти и заплатить только за одну книгу 300 евро. (На набережных 300 евро считается неплохой ежедневной выручкой, а так в среднем они рассчитывают евро на 100.) И рядом с Валери продавцы близкие ей по духу. Вот сосед справа отказался продать какому-то американцу книгу XVII века, узнав, что тот собрался вырвать страницы и использовать антикварную обложку, чтобы переплести свой ежедневник.

Ну и какие в целом веяния, с ее слов? Много книг покупают бразильцы — у них дома книги стоят дороже. Летом быстро расхватывают Камю — «Чуму» и «Постороннего». Популярны Сент-Экзюпери, Дюма, Бодлер, Рембо, Верлен, Пруст, но в принципе с каждым годом литературу знают все хуже, познания останавливаются на «Маленьком принце». Пятнадцать лет назад хорошо раскупались Колетт и Мопассан, тогда это были даже бестселлеры.


Если раньше на набережных можно было прилично заработать, то сейчас случается так, что за весь день нет ни одной продажи. Хорошо расходятся журналы «Пари-матч» с французскими и интернациональными «иконами» — Брижит Бардо, Мэрилин Монро, Сержем Генсбуром.


Одной из самых продаваемых книг на набережных остается «Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя. Его биограф и друг, американский писатель Аарон Хотчнер вспоминает (в связи с выходом обновленной версии знаменитых воспоминаний, в которые внук Хемингуэя внес изменения, и встал вопрос о правомерности такой редактуры), как в 1956 году они сидели в парижском отеле «Ритц» вместе с его управляющим Чарлзом Ритцом. Ритц поинтересовался у Хемингуэя, помнит ли тот, что в гостинице в складском помещении с 1930 года хранится оставленный писателем сундук. Хемингуэй об этом забыл, знал только, что в двадцатые годы Луи Виттон изготовил для него специальный саквояж.

Ритц распорядился, чтобы принесли сундук. Там лежали старые счета, письма, ручки, лыжная экипировка, записки, охотничьи и рыболовные принадлежности, и под всем этим, на самом дне — две пачки записных книжек. Как известно, писатель ничего не выбрасывал, копил записи, документы, чеки, переписку. В 1957 году он отдал напечатать книжки своему секретарю. Так случай помог книге не пропасть. Виктор Некрасов написал: «Перечитайте „Фиесту“ или „Праздник…“, и вы увидите, с каким наслаждением он просто перечисляет улицы, по которым ходит». Несмотря на то, что время действия — двадцатые годы, книга может служить путеводителем по городу.

У Хемингуэя описаны конкретные дома, даются адреса лавок и ресторанов, и в общем-то неважно, что одни закрылись, другие переехали. Как, например, книжная лавка «Шекспир и компания», которая во времена американского классика находилась на улице Одеон. Во время оккупации немцы магазин закрыли, после войны он возродился на новом месте — напротив Нотр-Дама, на первой линии рядом с букинистами набережных. Сейчас это популярное место для всех англоязычных студентов и экспатов. Магазин снимают в кино. Я люблю сюда заходить, чтобы убедиться, что всё на месте. Я помню легендарного хозяина Джорджа Уитмана, который скончался в возрасте 98 лет (сейчас магазином управляет его дочь). Уитман разрешал жить на втором этаже студентам, за это они отрабатывали какое-то время в магазине. В одном из проходов в магазине на стене есть такая надпись: «Будьте доброжелательны к посетителям, вдруг это к вам заглянул переодетый ангел».


Кажется, у Эренбурга прочел, что на набережных торговали среди прочих теми книгами, которые постояльцы оставляли в близлежащих отелях. Звучит изящно. Сейчас наоборот: приличные гостиницы выставляют в шкафах книжные коллекции. По их корешкам узнаешь рейтинг современных предпочтений, проявляемых людьми на отдыхе.


Книги приносят дворники с помоек, их оставляют в метро и в электричках. Существуют перекупщики, которые обходят аукционы. Распродаются частные собрания. Причины, как и во всем мире: переезд на новую квартиру, где нет места, уход из жизни владельца… Есть книжный развал, работающий по выходным дням в парке Жоржа Брассенса на самой окраине 15-го округа. Там более профессиональная атмосфера, напоминающая московские нумизматические точки, люди приезжают специально. И тоже можно наблюдать, как приносят в пакетах, в драных сумках по две-три книги, оставшиеся в наследство, забытые в гостинице: «Посмотрите, это может вам подойти?» Особенно производят впечатление коробки, в которых свалены небольшого формата книги начала ХIХ века, прекрасно изданные по канонам времени, которые продают практически на вес.

Поэт Поль Валери в речи, посвященной памяти другого писателя — Анатоля Франса, — позволил себе такую сентенцию: «Как мучительно видеть эти стопки книг, парапеты философских трудов, которые выстраиваются на набережной, эти мильоны томов и брошюр, скопившихся на берегах Сены, будто обломки после интеллектуального кораблекрушения».


В Лондоне я зашел как-то в большой антикварный книжный магазин недалеко от Пикадилли и спросил, есть ли у них книга Гертруды Стайн «Париж». Мне принесли издание 1940 года за 175 фунтов. Почему так дорого? Продавец объяснил: потому, что сохранилась бумажная суперобложка того времени, а многие люди, как правило, снимали их и выбрасывали.

В «Париже» Гертруда Стайн написала о том, как чувствовали себя американцы, эмигрировавшие в Европу: «Причина, по которой мы все органично вписались в жизнь во Франции, состоит в том, что хоть эта страна и имеет научные разработки, и применяет машины, и использует электричество, в ней не считают, что всё это имеет отношение к тому, как надо жить. Жизнь состоит из традиций и человеческой натуры».

Вступая в разговор с букинистом, ты берешь на себя некоторое обязательство приобрести у него хотя бы что-нибудь. Купить книгу на набережной — не совсем то же самое, что и в магазине. Все удовольствие в необязательности этого шага. У тебя полная свобода выбора, надо прислушаться к интуиции. Потом будешь помнить, что и где купил.

Раньше и теперь

В Люксембургском саду и в других парижских парках за стулья надо было платить, а ходить по лужайкам запрещалось. Это не увязывается со сложившимся образом Парижа как города вольных нравов, но французское общество еще относительно недавно было достаточно строгим, традиционалистским и патриархальным. Женщинам, например, не разрешалось открывать счета в банке, студенткам — носить брюки, а события мая шестьдесят восьмого года отчасти вспыхнули как протест против разделения студенческих общежитий на женские и мужские.

В середине восьмидесятых хорошо знающий город журналист Александр Игнатов предупреждал меня, что я уже не встречу в реальной жизни определенных парижских типажей — например, владельцев семейных ресторанов (тех самых, где среди прочего ты ожидал увидеть столы со скатертями в красно-белую клетку), мелких ремесленников. Эти профессии постепенно вымывались под напором арендных ставок, изменений в образе жизни, из-за появления крупных торговых сетей.

Увлеченный городом, я недооценивал эти потери, но через несколько лет сам оказался в положении человека, у которого накопилось немало собственных наблюдений о том, что ушло из городской жизни за последние двадцать с лишним лет и отличало Париж от других европейских столиц.

На Сене почти исчезли воспетые импрессионистами грузовые баржи, которые базировались в промзоне на востоке города. Во Франции с ее разветвленной системой каналов, соединяющих судоходные реки, существовала особая профессиональная каста речных перегонщиков.

Мне жаль, что не будет больше желтых передних фар — по ним всегда можно было определить, что машина из Франции. Раз нет фар, то уже не увидеть ночью впечатляющую картину: поток автомобильных желтых огней, спускающихся от Триумфальной арки. И номера на машинах другие, теперь они стандартизированы согласно европейским требованиям, а раньше по форме, цвету, шрифтам можно было сразу определить, из какой страны машина.

Изменилась мелодия сирен у полиции и «скорой помощи», у них был свой характерный звук, который напомнит фильмы с участием Фантомаса. Я еще застал время, когда на некоторых маршрутах ходили автобусы с открытыми задними площадками. Стоя на такой площадке, Анук Эме из «Мужчины и женщины» пересекает Елисейские Поля. В это время герой Трентиньяна участвует в автомобильных гонках.

Остро чувствуешь малейшие перемены в метро — изменение запахов под землей, исчезновение электронных карт-схем линий, которые высвечивали оптимальный маршрут после нажатия кнопки с названием нужной станции (по-видимому, к ним перестали выпускать запасные детали).

Или кафе. В городе по-прежнему их очень много, но внимательный глаз отметит, что стало больше таких, которые по стилю подходят Нью-Йорку или Копенгагену и не несут отпечатка парижской исключительности. При этом некоторые потери происходят буквально на глазах: на углу бульваров Сен-Жермен и Сен-Мишель закрылось большое кафе, которое фигурировало на заднем плане многих черно-белых фотографий, сделанных во время событий 1968-го года и строительства на бульваре баррикад. Теперь это сетевая пиццерия.

Преобразилась Пигаль, которая для нескольких поколений командированных являлась именем нарицательным. На бульваре Клиши запретили парковку автобусов, из которых выгружались туристы, чтобы подняться на Монмартр, а заодно посмотреть и на распутство. Теперь это скорее остатки распутства. Оно не растворилось внезапно за ночь, а делит территорию с племенем молодым и незнакомым, добавляя прелести магазинам биопродуктов, мастерским, старым кафе, отреставрированным с сохранением прежнего интерьера и взятым в управление поколением, которое со здоровым юмором относится к соседству с пип-шоу.

Или пройдемся по одной из самых жизнерадостных улиц города — рю дю Фобур-Сен-Дени. По существу это маленькая Турция. Но стоит только закрыться здесь какой-нибудь типичной восточной лавке, как ее место мгновенно занимает совершенный «инопланетянин» в виде модного бара, вечером и в обед битком заполненного молодыми людьми, при том что в округе нет ни университетов, ни школ.

Социологическая, национальная среда отдельных кварталов размывается на глазах, тем удивительнее, что в городе до сих пор еще можно обнаруживать следы присутствия профессиональных сообществ, например, выходцев из департаментов в центре страны — Оверни, которые когда-то держали большинство ресторанов в городе. Некоторые потомки тех, кто перебрался в Париж более ста лет назад, до сих пор передают бизнес по наследству, сохраняя семейственность, выпускают даже газету, объединяющую общину.


Отступая от темы сравнений «что было и что осталось», хочется сказать, что повседневная жизнь состояла из незначительных жестов, которые было приятно брать на вооружение. Купить сразу карнэ. Выпить кофе у стойки. Рассчитать, сколько монет оставить официанту. Вступить в диалог с аптекарем, которые во Франции, кажется, обладают знаниями на уровне хорошего врача. Попросить эклер с кофейным кремом в булочной и смотреть, как его тщательно заворачивают, не жалея тонкой бумаги, словно подарок для торжественного случая, хотя это всего лишь небольшое пирожное, которое ты намерен тут же съесть, выйдя на улицу. В той же булочной прислушиваться к тому, как люди, дождавшись своей очереди и подойдя к прилавку, просят продавщицу выбрать им багет именно определенной румяности. Ухо привыкало слышать реплики, которые укрепляли чувство стабильности в жизни и веру в неизменность «институтов». Как, например, тот момент в гостинице любого уровня, когда к вам обращались с вопросом: «Qu’est-ce que vous prenez au petit déjeuner?» («Что вы будете на завтрак?»).

В парижских кинотеатрах работали специальные служительницы, которые встречали вас у входа в зал и провожали до места. Им надо было подчиниться. Если же сеанс уже начался, то они освещали проход вниз по ступенькам в зале фонариками — за эту услугу им полагалось дать несколько франков.

Статус самих кинотеатров понизился, они потихоньку вымирают. Например, уже несколько лет как не существует «Триумф» на Елисейских Полях, в котором больше десяти лет подряд шла легендарная «Эммануэль». Василий Аксенов замечательно описывает такую парижскую сцену: «Между тем наступал волшебный парижский час: ранний вечер, солнце в мансардных этажах и загорающиеся внизу, в сумерках витрины, полуоткрытый рот Сильвии Кристель над разноязыкой толпой, бодро вышагивающей по наэлектризованным елисейским плитам».


Наверное, «аксеновский» электрический заряд отчасти ушел в землю; с главной улицей — свои проблемы. В 1990-е горячо дебатировался вопрос, надо ли разрешать открывать на Елисейских Полях американский фастфуд, сейчас спор на эту тему устарел. С пеной у рта протестовали против Макдоналдса, зато тихо-тихо получили «Старбакс» на верхушке Монмартра или рядом с площадью Одеон, где никогда не было недостатка в местах, чтобы попить кофе. При этом встречал в британских газетах письма англичан, протестующих против сетей: как здорово, что во Франции нет сетевых кофеен.

С Полей ушел парижский шик в хорошем смысле слова, а пришла в основном такая коммерция, у которой понятие родины срезано с этикетки. Прочел где-то, что весь центр города все больше и больше напоминает ряды магазинов дьюти-фри в аэропортах. Кстати, с самой «красивой улицы мира» исчезла эмблема Аэрофлота. Место для нее было стратегическим. Думалось, что, несмотря на смену строя в Москве, она, вместе с мозаичным портретом Ленина работы Леже, выставленным внутри, вписана в пейзаж навечно. Сейчас в бывшем офисе нашего национального перевозчика торгуют одеждой и обувью фирмы «Aigle». На Полях по-настоящему приятно только ранним утром.

Многие города обречены пройти испытание сравнением: что из того, что было вчера, осталось сегодня? В случае с относительно благополучным Парижем этот вопрос, возможно, звучит больнее, чем где-либо. Хотелось бы, чтобы было как раньше, но вот какой именно период понимать под этим словом?


«Париж обладает красотой, которая меня временами тревожит, я чувствую ее хрупкость, ощущаю, что она под угрозой», — пишет Жюльен Грин. Американо-французский писатель, скончавшийся в 1998 году, относится к тем парижанам, которые, несмотря на казалось бы устоявшуюся в сознании городскую панораму, до сих пор не приемлют Эйфелеву башню, не в восторге он и от труб Центра Помпиду. Но это известные объекты для споров.

Об относительности представлений о том, что соответствует облику города, а что нет, задумываешься, когда Грин обращает внимание на вещи, к которым глаз привык — например, на многоквартирные дома, нависающие над кладбищем в Пасси, на радикально переделанную к Всемирной выставке 1937 года площадь Трокадеро. А можем ли мы представить ее другой? А двойственное отношение к преобразованиям барона Османа, на которые любят иногда ссылаться авторы новых проектов, идущих вразрез с устоявшейся архитектурной средой? Одержимый стратегическими и даже военными целями, Осман прорубил вдоль Сены бульвар Сен-Жермен, и за это к нему трудно предъявить претензии. Но вот представить, что согласно той же концепции рю де Ренн должна была пройти прямо до реки, пробив насквозь «карэ рив гош» — квартал антикваров и галеристов, — снеся все на пути своими четырьмя рядами для машин? Хорошо, что не случилось.

Так что вопрос: изменился ли город и в какую сторону? — многогранен и может иметь разные варианты ответа, зависящие от личного настроения, от самого подхода — исторического ли, архитектурного или этнографического. Взгляд новичка и приезжающего в Париж не в первый раз — это разные взгляды. Нам может быть мило средневековое Марэ, но оно лишь случайно оставленное пятно на карте города. Сначала его должен был разрушить барон Осман, который, собственно, и подарил человечеству то, что оно понимает сегодня под словом «Париж». Затем Марэ грозился снести Корбюзье, и только декрет деголлевского министра культуры Андре Мальро спас район от разрушения в начале шестидесятых. Теперь этот район — мечта риелтора.


Одно из самых заметных изменений в Париже за последнее время: стало больше пешеходных зон, чем недовольны таксисты. Прежде всего это серьезным образом коснулось района Ле Алль, который так и остается неуютным; закрыты также для машин некоторые улицы Марэ и в Латинском квартале. Бывший мэр Деланоэ ввел в Париже систему аренды велосипедов (украденные экземпляры на начальном этапе доезжали аж до Польши) и воевал с автомобильным транспортом. На очереди — закрытие для движения нижних набережных вдоль Сены, не только на летний период, когда туда свозят песок и устраивают пляжи, а постоянно, на весь год. И вот я думаю про себя: хорошо, закроют набережные, и это будет неплохо для пешеходов, но одновременно это же удар по живой части города, шаг в сторону превращения его в сплошную музейную площадку. Останется только вспоминать, как, выскакивая на уровне воды в Сене, разгонялись машины, и как там снимались сцены погони. Все это тоже часть сложившегося образа города.

В мире, где все меньше подлинного и все больше копий, хочется органичности. В узких парижских улицах, заставленных «рено», «пежо» и «ситроенами» настоящего больше, чем в новой плитке. Типичный кадр из французского кино: пустынная улица, где по обеим сторонам плотно выстроены поставленные на ночь машины, мокрый асфальт, стук каблуков. Запрет на машины меняет что-то неуловимое в облике квартала — от того, что улица становится пешеходной, она еще не превращается в живой организм, даже наоборот. Каждый раз, направляясь вечером пешком в театр Вахтангова, я задаю себе вопрос: что такое Арбат без троллейбусов?


Не сравнить потери Парижа с утратами в Москве, но здесь тоже есть свой опыт неудачного преобразования исторического квартала. Хрестоматийный, но что делать, если не учимся, поучительный пример — уничтожение в конце семидесятых под предлогом борьбы с антисанитарией и крысами знаменитого «чрева Парижа», продуктового рынка «Ле Алль», спрятанного в ажурных павильонах архитектора Бальтара. Поразительно, что даже их не сумели сохранить. Американец Дэвид Дауни («Paris, Paris») пишет, что из десяти оригинальных бальтаровских павильонов восемь были проданы за копейки на металлолом, девятый отправили в Японию, остался только один экземпляр, и он находится сейчас в городке Ножен на востоке Парижа. Вместо рынка построили безликий подземный торговый комплекс с самым большим в городе пересадочным узлом для метро и пригородных электричек. В результате район стал мертвой зоной, с которой мучаются до сих пор и которая переживает сейчас очередную — но не факт, что окончательную — реконструкцию, призванную вернуть сюда человеческое дыхание. Отрадно только то, что ошибку признали и пытаются исправить.


Сетования на то, что в Париже все уже не так, очевидно, будут сопровождать жизнь города и дальше, не противореча наблюдениям, говорящим о том, что по сути ничего не изменилось. Вот как описывает город сразу после окончания Второй мировой войны журналист-сатирик Арт Бухвальд, когда в 1948 году он сошел с поезда на вокзале Сен-Лазар: «Мое первое впечатление от Парижа было таким, что это не город, а выстроенная для бродвейской пьесы декорация. Уличные кафе были именно такими, как их показывали в кино или в журналах. Звучали клаксоны такси, уличные торговцы продавали непристойные фотографии, розы, восточные ковры, изделия из слоновой кости неизвестного происхождения. Корсиканцы предлагали обменять деньги по черному курсу, цыганки с грудными детьми за спиной просили милостыню, а сильно напомаженные особы предлагали удовлетворить вашу потребность в любви за деньги». И детали узнаваемы, и дух понятен.

Отмечал уже несколько раз. Примерно в одном и том же месте по дороге из аэропорта, после того как такси сворачивает с окружной на бульвар Мальзерб и ты въезжаешь на совершенно типичную для архибуржуазного 17-го округа парижскую улицу без магазинов на первых этажах, думаешь: как так получается, что в этом городе абсолютно ничего не меняется. В Москве шок может наступить уже в Шереметьево. Отсутствовал всего лишь несколько дней, а уже нет круглого, космического павильона, видевшего столько прилетов и отлетов, шедевра 1960-х и символа множества вписанных в историю страны событий. У нас практически невозможно вернуться в квартал, где прошло твое детство, настолько все стало иным и продолжает меняться, а в Париже возникает иллюзия, что в прошлое можно попытаться вернуться.

Но чего не будет больше в Париже для меня, так это поиска белоэмигрантских книг. Их собирал отец, который увлекался мемуарами участников Белого движения. Спустя какое-то время после революции многие из них бросились описывать пережитое. Что еще оставалось делать? Ими двигало желание воссоздать в деталях разрушенную жизнь, которая ушла навсегда. Это был крик отчаяния, выход нерастраченным переживаниям, неуслышанным мыслям, напутствие потомкам. Нельзя было бесконечно сидеть на чемоданах: они поняли, что изменение строя в России произойдет не скоро.

Многие из этих книг были написаны свободно, в них есть живые детали, касавшиеся семейной жизни, взаимоотношений между людьми, навсегда исчезнувшего быта и нравов, что не вписывалось в стилистику советских книг, посвященных тому же периоду и подверженных цензурным ограничениям и с каждым годом ужесточавшимся идеологическим требованиям.

Пользуясь своим статусом дипломата, отец привозил эти книги сначала из Нью-Йорка, затем позже из Вашингтона, его заказы выполняли и сотрудники отца, работавшие в других странах, наверное, охотно — не надо было ломать голову над тем, что привезти из-за рубежа начальнику. Подозреваю, что книги были не самым обычным подарком в его ведомстве. Когда в конце восьмидесятых годов я сам уехал на несколько лет работать корреспондентом в Париж, то единственное, что отец всегда просил, это присылать ему ежегодный каталог магазина издательства YMCA, до сих пор расположенного на рю де ля Монтань-Сент-Женевьев в 5-м округе.

* * *

Вариант ответа на вопрос: что понимать под словом «раньше»? — дает французское черно-белое художественное кино 1960-х годов. Оно очень документально, практически это городская энциклопедия в картинках, так много в нем названий книг и газет, кафе и отелей, адресов улиц, даже туалетов. Без некоторых кадров практически не обходится ни один фильм: обязательно есть сцены на стойках регистрации или у выхода на посадку в аэропортах. В барах герой либо требует выпить от отчаянья или безденежья, либо просит дать ему телефонный аппарат, чтобы сделать один крайне нужный звонок. Планы, снятые в движении на автомобиле, позволяют разглядывать конкретные дома, вывески, рекламы. Бельмондо в «На последнем дыхании» Годара объезжает в кабриолете вокруг площади Согласия и говорит: «Regarde — c’est beau la Concorde». Теперь так не принято ни говорить, ни снимать. При этом в другом фильме, примерно того же периода, бармен в отеле на набережной Вольтер жалуется главному герою, которого он длительное время не видел: «О, это было совсем другое время, месье».

Август в Париже

После этих слов, возможно, захочется поставить знак вопроса. На самом деле «август в Париже» — понятие укоренившееся, изобретенное не сегодня и не нами. На тему августовских флюидов, вызывающих беспокойство, есть даже фильм полувековой давности, где главного героя сыграл Шарль Азнавур. На своих концертах он исполняет песню с таким же названием.


Если кому-нибудь когда-то пришлось провести август в Париже, то, вспоминая, как это было, он сошлется на какие-то конкретные обстоятельства, заставившие задержаться в городе в последний месяц лета, словно будет оправдываться.

У августа нет четкой доминанты. Нажата кнопка «пауза». Отпраздновали 14 июля — значит наступил пик французского лета и завершился годовой цикл. После торжественного военного парада и приема на лужайке в президентской резиденции дается старт массовому отъезду. Завершились или близятся к концу главные музыкальные и театральные фестивали. Гонка «Тур де Франс» финишировала на парижской брусчатке. Новых книг, премьер, выставок можно ждать теперь только осенью. В дверях ресторанов — хорошо знакомые таблички, где указана дата возвращения владельцев после каникул. На страницах газет — пляжные рубрики, чрезвычайно информативные и приятные для чтения. Да и берега главной городской реки — уже несколько лет как настоящий пляж с привозным песком.


В своем последнем романе о мусульманском присутствии во Франции герой Уэльбека произносит: «Я никогда не умел ни выбирать, куда поехать, ни бронировать гостиницы, поэтому я делал вид, что мне нравится Париж в августе, хотя на самом деле я просто не был способен из него выбраться». Тем не менее горожане в большинстве своем покидают столицу. Когда к тебе обращаются на улице, чтобы спросить, как пройти, то начинаешь чувствовать себя аборигеном. На Полях, особенно у Арки, интернациональное скопление розовых шорт, белых носков, кроссовок «ньюбелэнс», маек с эмблемами американских средних школ. И это неплохо, потому что заставляет обращать внимание на контрасты: стоит чуть-чуть углубиться внутрь квартала, то там будет невероятно тихо.

Расслабленному и беззаботному августовскому настроению всегда способствовали бесплатные парковки в городе. 1 августа 2015 года парковочные льготы отменили. Жаль. Очень серьезные люди в мэрии сочли, что это противоречит их генеральной линии по борьбе с личным автотранспортом.


Оставшись в августе в Париже, сначала строишь планы использовать его продуктивно. Но это требует дисциплины. Легче и приятнее бездельничать. В августе мысли все больше философские, это экзистенциальный момент в году.

Август располагает к тому, чтобы вернуться с другим настроением и взглядом, другим опытом и знанием в те места, которые именно ошеломляют своей известностью. Посетить Пантеон, заехать на Монмартр и даже, если не испугает очередь, подняться на Башню. И получить удовлетворение от того, что делаешь это уже осознанно, свободно, с иным уровнем восприятия этих мифологизированных символов парижской культуры. Ну и пот€ом, всегда приятно говорить себе и окружающим: да, я там был и знаю, как это выглядит сегодня.

Можно придумывать себе какие-то специальные маршруты. Например, пересечь город строго по оси с севера на юг и посмотреть, как меняется социальный пейзаж. Или обойти Париж по окружности, выбрав для этого Маршальские бульвары, убедившись в человеческом масштабе города.


Моя первая в жизни самостоятельная редакционная командировка в Париж пришлась как раз на конец августа. Тогда еще не было ни возможности, ни потребности размышлять о нюансах различных сезонов. В августе праздновали сорокалетие освобождения города от немцев, что стало обоснованием всей поездки. Командировка продолжалась чуть больше недели, что, возможно, предопределило силу каждого впечатления.

Все увиденное однажды в августе — люди, кафе, пригороды, музеи — нашло в дальнейшем продолжение и накладывалось на некоторую матрицу, сформированную из услышанных в детстве разговоров, из институтских пособий по языку, из сцен, подсмотренных в кино.


Принято считать, что в Париже начинаешь испытывать ностальгию — неизвестно по чему конкретно, и это ключевое слово. Искать определенности и не нужно — каждый прикипает эмоционально к своим приметам. На мой вкус, это узкие улицы, заставленные машинами. Это автобусы с открытыми площадками. Это совершенно инопланетный «ДС» («Citroën DS») со знаком «трема» — над буквой «е» в «ситроен» (представить себе только, что эта машина была когда-то обыкновенным такси). Это галька перед домом. Это черно-белые фотографии людей, стоящих вполоборота на балконах. Это неон на вечернем бульваре. Это пассажи в северной части города. Это телефонные кабины в подсобных помещениях кафе. Это морской конек — логотип «Эр Франс» — и пепельницы «Рикар». Это август в Париже как попытка продлить лето.


Во время работы над этой книгой у меня была счастливая возможность вести диалог на различные темы, связанные с жизнью во Франции, со многими интересными людьми. Их наблюдения и размышления часто выходили за рамки конкретных тем.


Житель Марэ, еще до того как этот район стал сверхдорогим, известный кинодокументалист и репортер знаменитого журнала «Актюэль», Тома Джонсон был всегда моим проводником по всему новому, что появлялось в Париже.

С историками Юрием Рубинским и Евгенией Обичкиной мы обсуждали перипетии внутренней и внешней политики Франции в ХХ веке и истоки левого движения.

Жан-Франсуа Колоссимо, бывший директор французского Национального центра книги, рассказывал об особенностях модели книжного дела во Франции.

С писателем и членом жюри Гонкуровской премии Пьером Ассулином мы говорили о его романе «Лютеция», в котором период оккупации показан глазами начальника охраны знаменитого отеля.

Тему войны мы не раз затрагивали с Элен Роль-Танги, дочерью легендарного полковника Роля, героя восстания в августе 1944 года, принимавшего капитуляцию немцев.

Бывший корреспондент «Комсомольской правды» и «Известий» Александр Кривопалов вспоминал интересные эпизоды, связанные с его журналистской работой во Франции, в которых отразилась атмосфера 1970–1980-х годов.

Букинист, племянник Грэма Грина, Николас Деннис поведал мне о судьбе библиотеки английского писателя.


Отдельное спасибо за помощь Маше Зониной, а также моим французским друзьям — человеку энциклопедических знаний, историку и публицисту Александру Адлеру; журналистам Бернару Вайо, Бернару Гетта, Даниэлю Леконту, Ги Ситбону. Они делились со мной своими наблюдениями, мы сверяли впечатления, короткая фраза иногда давала ключ к теме.


Бернар Туати и Джон Кепстайн заражали своим умением правильно воспринимать и радоваться особенностям французского образа жизни.


На разных этапах подготовки этих очерков их читали люди, чьим мнением я дорожу: Вера Полыковская, Павел Михалев, Олег Панов, Александр Шаталов и Андрей Бильжо.


Особая благодарность Людмиле Улицкой, которая щедро, как это свойственно ей, поддержала саму идею.


Выражаю также признательность Андрею Колесникову и Александру Ливерганту — главным редакторам журналов «Русский пионер» и «Иностранная литература», в которых были напечатаны отдельные очерки. Спасибо Михаилу Алексееву и Антону Ланге за их взгляд на Париж через фотообъектив.

Примечания

1

Пер. В. Кислова.


Купить книгу "Парижские истории" Якушкин Дмитрий

home | my bookshelf | | Парижские истории |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу