Book: Продается недостроенный индивидуальный дом...



Продается недостроенный индивидуальный дом...

Виллем Иоханнович Гросс

Продается недостроенный индивидуальный дом...

— Ару!

— Есть.

— Аумери!

— Е-есть!

— Эльгас!

— Здесь!

— Эллер!

— На посту!

— Эплер!

— Тут!

— Эрамаа!

— Отдыхает.

Старшина Хаак поднял глаза от списка.

— Это как понять?

Сержанту Мыйку пришлось доложить более точно:

— Рядовой Эрамаа заболел... в результате свидания с родными.

Прямой как спичка, весь словно отутюженный, старшина строгим орлиным взглядом погасил смешки. Подробности «заболевания» Эрамаа будут выяснены, как только они прибудут на место, пообещал он. Затем продолжил перекличку.

— Эсси!

— Есть!

— Юхасоо!

— Тут!

— Лаанесте!

— Есть!

— Лейзик!

И хотя ответ задержался лишь на какую-то долю секунды, ритм нарушился.

— Лейзик?

Молчание.

— Кто откликнулся за ефрейтора Лейзика?

— Я, товарищ старшина!

Старшина Хаак слегка приподнялся на цыпочки, вытянул голову и сверлящим взглядом уставился в широкое веснушчатое лицо смельчака.

— Тоомпуу?

— Так точно, товарищ старшина!

— Доложите командиру взвода.

— Есть, товарищ старшина, доложить командиру взвода!

Тоомпуу отделался легко — добродушный лейтенант Пеэгель дал ему всего лишь пять нарядов вне очереди.

Но какое наказание ожидало ефрейтора Лейзика, который так легкомысленно отправился сегодня в «самоволку»? И ведь это была не обычная «самоволка», потому что сама обстановка не была обычной. Случилось это июньским вечером 1945 года, части дивизии генерал-майора Аллика стали лагерем на опушке соснового леса у края Раудалуского шоссе и все солдаты должны были находиться в строю. Ни единого увольнения в город. Завтра эстонский национальный корпус торжественно проходит через Таллин.

Ночь. Тишина.

В палатках приглушенно разговаривают. Откуда-то издалека доносится тягучий голос гармони. Слова у песни бесстрастные: «Холодна ты, бледная женщина Севера...» Удивительно, что песни о недосягаемых женщинах создаются именно тогда, когда женщины наиболее досягаемы.

Мелодия внезапно обрывается на середине фразы.

Ночь. Тишина.

Где-то совсем рядом лошади похрустывают сеном, звучно причмокивают и бьют копытами. С болота доносится крик козодоя. Паровоз, свистя, тянет за собой по узкоколейке поезд. Назойливо жужжат комары — есть чем поживиться: им неожиданно сервировали праздничный стол, и, ослепленные жадностью, они попадают под звонкие шлепки.

Ночь. Тишина.

Кто-то похрапывает.

— Эрамаа, черт, повернись! — говорят ему.

Но перемена позы не всегда помогает. И в конце концов, кто-то же должен спать в эту ночь!

— Оставь его в покое, Эсси! Скажи-ка лучше ты, умная голова, где мы будем в это время завтра?

— На месте назначения.

— Да, но где?

Молчание. Солдат зевает, потягивается. Потом не спеша оглядывается по сторонам, прихлопывает комара и только после этого предлагает задать этот вопрос генерал-лейтенанту Пярну.

Прохладная летняя ночь доносит издалека неясные голоса поющих девушек. Кто они? Для кого поют? Смотрите-ка, и им хочется быть дома, когда зацветут яблони... Нет, уж им-то наверняка не хочется быть дома, под маминым надзором.

Песня обрывается на полуслове.

Ночь. Тишина.

Часть первая

1

— Ночь сегодня так хороша, — вздыхает высокий солдат.

— Да, но вам уже пора.

Трудно понять, что это — приказ, беспокойство или грустное напоминание?

— Завтра мы проходим через город. Вы придете?

— Я не знаю... Хотя да... приду. Сестра говорила, что они пойдут всей конторой, организованно.

— Мы, разумеется, не возглавляем колонны, но, если сможете, приходите все-таки к началу: наша дивизия пройдет первой.

— Ну конечно, я приду к началу.

Они стоят у подъезда двухэтажного деревянного дома. Такие же домики, очевидно, были когда-то и на противоположной стороне улицы. Их лестничные клетки из силикатного кирпича возникают из темноты и укоризненно молчат. Дерево, которым они были обшиты, оказалось слабым и не устояло перед зажигательными бомбами. Одинокие, заброшенные, эти лестницы не имеют никакого применения. Разве только иной раз, в хорошую погоду, они превращаются то в Берлин, то в Великие Луки, в зависимости от того, как решит командование шумливой армии мальчишек. А по ночам они напоминают о домах, которые здесь были совсем недавно, и строители чувствуют их немой упрек.

— Поздно, вам пора идти, — вздохнула девушка.

— Я могу остаться до утра. — Солдат крепко держит за руки свою озабоченную спутницу, словно боится, что она может убежать, не сказав чего-то очень важного. — Я войду.

— Нет, — девушка резко отняла руки.

— Но, Урве, почему? Чего вы боитесь?

— Что подумает мама!

— Ну, мама...

Где-то, очень далеко пели девушки. Из-за поворота показалась тяжелая грузовая машина. Она с грохотом проехала мимо, осветила молодых людей желтоватым отблеском фар и оставила после себя острый запах бензина.

— Ступайте же. Видите, люди идут.

— Что нам до них.

— Ну, тогда хотя бы войдем в подъезд. Я не хочу, чтобы...

В подъезде, разумеется, легче избежать взглядов прохожих.

В темноте их глаза различают сперва лишь светлые ступени лестницы. В стене напротив темнеет четырехугольное углубление с вделанными в него почтовыми ящиками. На них поблескивают маленькие медные номерки. Восемь ящиков. Восемь квартир. Значит, пятая квартира на втором этаже. Две ступеньки ведут в подвал. А если внезапно открыть дверь налево, то свет из комнаты сразу упадет на стоящих в подъезде.

— Здесь прохладнее, чем на улице, — нарушил молчание солдат.

Что-то ведь надо было сказать, что-то надо сделать, чтобы преодолеть возникшую неловкость. Ведь это их первый вечер, первый вечер, проведенный вместе. Неужели бравый ефрейтор будет только молчать и робко смотреть на подругу?

Ефрейтор Рейн Лейзик считал себя знатоком женской натуры. Товарищи по роте относились к этому с легкой завистью. Особенно после того, как Валя — краса и гордость села Денисовки — провожала его на фронт и он утешал ее на перроне вокзала. Из солдат и офицеров полка, расположившегося близ деревни, недотроге Вале понравился именно этот стройный рядовой с веселыми синими глазами.

Однако подлинную славу покорителя женских сердец принесла ему одна довольно-таки неприглядная история. Забравшись однажды в сводчатый подвал развалин имения, принадлежавшего когда-то курляндскому барону, и примостившись там у старого патронного ящика, Рейн строчил ответы на множество писем. Ответы эти должны получиться как можно лиричнее. Но так как ни «письменный стол», ни освещение — дымящая коптилка — не способствовали такому «делопроизводству», часть писем попала не в те конверты, которые были для них предназначены. После этого батальонный экспедитор почти перестал носить Рейну письма. И только конверты, надписанные старательным ученическим почерком, по-прежнему хранили верность адресату. Тогда-то любопытные товарищи и узнали, что у Лейзика кроме младшего брата есть дома и сестра.

Ефрейтор Лейзик серьезно опасался, что ротным друзьям когда-нибудь станет известна история о том, как зимой, когда их дивизия стоила в Таллине, он дал номер своей полевой почты девушке, которой, как ему показалось, было самое малое лет восемнадцать, но о своей школьной жизни в первом же письме она рассказывала как пятнадцатилетняя девочка. Что значит — как! Ей и было пятнадцать, когда они обменялись адресами. И только в феврале минуло шестнадцать; но что такое шестнадцать по сравнению с закаленным в боях мужчиной, который приближается к двадцати трем.

Проще всего было бы не отвечать, но ее письма напомнили ему его собственную школьную жизнь до войны: в письмах встречалось немало метких словечек и даже веселых шуток. А кроме того, Урве Пагар писала, что ей «очень понравился памятный!) вечер танцев» и ей было «ужасно обидно !), что эстонских солдат так скоро отправили на фронт». Ну, разве можно было бы оставить без ответа такие письма?

В своем последнем письме — оно пришло уже в Килинги-Ныммеский походный лагерь — Урве обещала следить за прибывающими под Таллин дивизиями и даже назначила место свидания: Кадриоргский парк. И простой ефрейтор, который в своих письмах к ней невольно превращался в этакое важное и независимое звено в мощной цепи корпуса, теперь вынужден был посвятить в свою тайну товарищей. С их помощью он надеялся одолеть все преграды, возникавшие на пути у тех, кто хотел получить увольнительную в город.

Дверь в конце подвального коридора выходила во двор. Кто-то забыл ее закрыть. Солдат нагнулся, сделал несколько шагов по ступенькам вниз и через открытую дверь увидел темнеющие кусты сирени.

— Покажите мне свой сад! — внезапно оживился Рейн.

— У нас нет сада. Эти грядки и деревья принадлежат хозяйке дома.

— Как? Почему хозяйке дома? Разве этот дом не национализирован?

— Конечно национализирован. Но эта мадам Хаукас — презлющая старуха. Никому не охота связываться с ней. Торгует на рынке яблоками и цветами.

— Но ведь это неправильно. Сад теперь общий. Вот тебе и на, за что же мы тогда воевали! Пошли посмотрим, велик ли участок у этой презлющей хозяйки дома.

Птицы в кустах сирени испуганно зачирикали, заволновались и стали искать более безопасное место, чтобы успеть подремать — летняя ночь коротка.

— Вон куда хватанули, — тихо заметил солдат, разглядывая с видом знатока выходящую во двор стену, пробитую осколками снарядов.

— Ох, вокруг нас так пылало, что мы даже вещи вынесли, — шепотом произнесла девушка и потянула юношу за рукав: тот собирался было сесть на садовую скамейку. — Идите сюда, здесь скамейка получше.

Скамейка «получше» оказалась точно такой же прибитой к столбикам полуистлевшей доской, но густой кустарник скрывал ее от глаз дремлющего в сырой ночи дома.

Ноги горели. Храбрый солдат не боялся дальних и кривых закоулков — он опасался патрулей. А девушка согласилась пойти окольным путем, потому что боялась встретить своих школьных друзей!

А здесь, в саду, было спокойно. Парень гадал, долго ли еще до рассвета, и старался придумать план действий, как бы оказаться хоть чуточку поближе к сидящей рядом с ним высокой девушке с пылающими щеками. Девушка, по-видимому, нервничала. Она несколько раз одернула черную юбку — юбка почему-то все время лезла выше колен. Не по себе было ей и из-за матери, которая — девушка не сомневалась в этом — с кислой миной ждет ее дома. И вместе с тем у нее не хватало мужества оборвать свое первое свидание. По крайней мере это произойдет не раньше, чем...

Чем что — этого шестнадцатилетняя школьница и сама не знала... Девушка могла лишь догадываться, что солдат пододвинется к ней, обнимет ее и попытается поцеловать. Вот тогда-то она и покажет, что годы оккупации испортили далеко не всех девушек, как болтают кругом, и что, во всяком случае, Урве Пагар не позволит первому встречному солдату поцеловать себя.

Уж очень недолго продолжалось их знакомство. Вечер танцев в январе. Через месяц солдаты ушли на фронт. И осталось лишь воспоминание о вечере в чужой школе, куда они с Ютой Зееберг пробрались тайком, да номер полевой почты на вырванном из блокнота маленьком листке, который ей сунул в школьном коридоре солдат. «Пишите мне на фронт, — сказал он. — Очень жду!» Но смела ли она писать? Могла ли скрыть от подруги эту тайну? Что будет, если в один прекрасный день все откроется? Победа осталась все же за солдатом. Он разговаривал с ней, как со взрослой, в его темно-синих глазах — она не могла ошибиться — были страдание и надежда, когда он сказал: «Буду очень ждать». Как можно заставлять ждать такого красивого и вежливого парня, тем более что он ведь мог погибнуть в огне сражений? Так однажды, родилось письмо на фронт.

Сегодняшнее свидание в парке показалось ей сперва просто ужасным. Было стыдно, что ждала она, а не солдат, что и встречу назначила она, а не он. Однако вскоре это ощущение исчезло. Рейн оказался на редкость милым и приятным парнем.

Поглядывая на него сейчас в мягком свете сумерек — разумеется, исподтишка, мельком, — она чувствовала легкое покалывание в сердце. Урве знала, что красива, но не была уверена, сумеет ли поддержать разговор, блеснуть живостью, остроумием. Во всяком случае, она больше слушала, чем говорила.

Она лихорадочно думала, как поступить с той маленькой вещичкой, которую, спеша на свидание, на всякий случай сунула в сумочку. Это был финский ножик с красивым черенком — синим в коричневую полоску; нож подвешивался к поясу на маленькой серебряной цепочке, прикрепленной к ножнам. Застежку украшали серебряные блестки. На кожаных ножнах был вытиснен сложный орнамент. Урве обнаружила этот ножик среди вещей покойного отца уже давно, когда по просьбе матери искала в них какой-то документ. Находку она спрятала в ящик своего стола.

— Как хорошо здесь, — заметил юноша.

У Урве вид старого развалившегося забора, штабелей дров, прикрытых сплюснутыми поржавевшими кусками жести, вызывал сейчас какую-то неприязнь. Без этих цветущих кустов сирени, аккуратно возделанных грядок с овощами, темно-красных тюльпанов и бурно пошедших в рост гладиолусов это был бы весьма непривлекательный двор.

— Да, чудесно. Вот только мама, наверное, ужасно сердится. Я обещала быть дома не позднее девяти.

— Ну, не стоит волноваться. Такие вечера не часто бывают. Знаете, возможно, мы останемся в Таллине. Я слыхал, что некоторые воинские части поступят в распоряжение коменданта города, тогда сможем часто видеться.

— И вы останетесь?

— Надеюсь. А впрочем, черт его знает. Все зависит от генерала Пярна.

— И вы забудете меня, когда отправитесь дальше...

— Урве! Ну зачем вы так... Я вас никогда не забуду.

Молчание.

— Вот, возьмите это... на память, — сказала Урве, держа в руках какой-то темный предмет.

— Что это?

— Да просто так. Мне он не нужен. Думала — вам на память.

Солдат взял нож в свою большую руку, вытащил его из ножен, посмотрел и сунул обратно.

— Нy и ножик! Вы в самом деле хотите...

— Возьмите, пожалуйста, вы солдат. Я хочу, что бы вы взяли.

— О, большое спасибо, но я... Вот видите, а я не догадался, ничего не прихватил.

Девушка судорожно глотнула.

— Да и не надо. Я же не потому... Я просто... Просто мне нечего делать с ним.

Сейчас, сейчас это произойдет, то, чего она все время ждала. Но не мог же солдат, ничего не говоря, взять да и запихать подарок в карман. Должен же он был сказать, что в их роте едва ли не у каждого есть красивый ножик, но такого замечательного, как этот, нет ни у кого.

Но вот он замолчал, а потом внезапно взял руки девушки в свои. Такая вольность показалась ей недопустимой.

— Урве!

Казалось, девушка прислушивается к далекому рокоту самолетов.

— Урве, я люблю вас.

Даже в сумерках ночи острый глаз заметил бы, как отхлынула кровь от лица девушки, но лишь для того, чтобы снова, еще с большей силой, прихлынуть к щекам. Она громко и часто дышала. Юноша придвинулся ближе, теперь и она услышала его дыхание.

Как ей быть? Что ответить? Все разрешилось как-то даже чересчур быстро и неожиданно.

Ее обняли руки, гибкие сильные руки. Такие сильные, что голова шла кругом.

Светлые, аккуратно зачесанные наверх волосы растрепались, когда она внезапным движением отдернула голову. Быстро вскочив, она поправила шелковую лиловую кофточку и пригладила волосы. Увидев, что солдат тоже встал, девушка вытянула вперед обе руки, словно отталкивая его.

— Вы не смеете!

— Но, Урве!

— Я пришла вовсе не для того, чтобы бы со мной...

— Урве, поймите же... — Рейн хотел снова схватить в объятия свое счастье, но руки поймали лишь прохладный сырой воздух, а в ушах отдался стук двери, жестокость которого заставила его вздрогнуть.

Отвергнут.

Он осторожно пошел по темному подвальному коридору, тихонько поднялся по лестнице.

— Урве!

Молчание.

Неужели она действительно убежала домой? Вот так и получается, когда ребенку признаются в любви. Но какой же она ребенок! Писала такие письма, так интересно рассказывала. И к чему этот подарок, если...

Любой, кто открыл бы сейчас дверь, стал бы свидетелем того, как неизвестный высокий солдат по-кошачьи тихо поднимается по лестнице и долго стоит перед квартирой номер пять; затем, глубоко вздохнув, так же тихо спускается вниз. И вдруг, рванув дверь, изо всех сил хлопает ею.

Если б у случайного наблюдателя хватило терпения завершить разведку, он через мгновение увидел бы, как по ступенькам темной чердачной лестницы спускается высокая девушка в черной юбке и лиловой блузке и как она, открыв ключом дверь квартиры номер пять, быстро исчезает за ней.



2

Такое может только присниться. Урве была на берегу. Все вокруг казалось желтым, даже море сверкало расплавленным золотом. Люди потоком шли мимо. На песке лежала только она одна. Лийви взволнованно рассказывала ей, что прибыли солдаты. Где-то как будто и правда играл оркестр. Урве хотела встать, она забыла, что ноги ее по колено засыпаны песком, но как случилось, что вдруг она оказалась под кустами пахучей сирени? По зеленой траве прямо на нее шли солдаты. Их было много; один из них, держа в руках гармонь, растягивал ее до предела. Они смеялись.

Только тогда Урве заметила, что на ней ничего нет. Она напрягла все свои силы, пытаясь пробиться сквозь кусты, и... проснулась.

В открытое окно светило яркое солнце. С улицы доносился громкий разговор и звук удаляющейся гармони. Тихий вечер колыхал тюлевые занавески.

Интересно, который теперь час? Стеклянная банка с букетом сирени заслоняла часы.

В кухне Лийви рассказывала матери, как части корпуса шли через город.

Урве откинула свесившееся на пол одеяло и вскочила. Сердце забилось сильнее. Второй час. Корпус давно марширует; вероятно, большая его часть уже прошла. Но самое ужасное — ни матери, ни Лийви нельзя показать даже признаков волнения или спешки.

— Здравствуй, Лийви! — крикнула она, застегивая халатик и входя в кухню. На ее сонном лице непроизвольно появилось то выражение радости, с каким она всегда встречала сестру, когда та, оторвавшись от вечных забот о муже и ребенке, забегала сюда. — Корпус уже идет?

— Ага. Я свой букет сразу же сунула какому-то смуглому солдатику и пошла. Холодно.

— А я еще и не одета! — И Урве побежала к раковине мыться.

— Не нагулялась вчера? — ядовито спросила мать.

Как зло она встретила Урве этой ночью!

Лийви, благоразумной дочери, надлежало сейчас во всех подробностях узнать, как эта озорница Урве изводит мать. Ушла после обеда, пообещала вернуться не позднее девяти, а явилась после двенадцати. И попробуй сказать что-нибудь этой девчонке! Сразу десять слов в ответ. И вечно права.

Лийви громко рассмеялась. Разве мать сама не была молодой?

Наспех вытирая руки и шею, Урве пыталась оправдаться: думаешь вернуться к обещанному часу, но разве не может случиться, что встретишь подруг, особенно в летние каникулы, заболтаешься и не заметишь, как пролетит время.

— Ну, чего ты швыряешь полотенце!

Все! Больше ни одного движения, которое могло бы выдать ее! Но даже то, как она подняла полотенце, заставило снова заворчать маму:

— Нечего гонку устраивать. Впереди вон еще сколько времени. Насмотришься.

Если б она догадывалась, почему Урве так спешит!

В комнате, перед шкафом, Урве немного призадумалась. Блузка и юбка пусть остаются на спинке стула. Платье, это платье из белого крепа в красную, с бруснику, горошину и шелковые чулки! Рука невольно потянулась за ними к шкафу. Можно предвидеть, как будет ворчать мать, прежде чем разрешит дочери надеть этот праздничный наряд. Затем последует суровый приказ — одеться потеплее. Проклятое лето! Вчера было совсем тепло. Надо же, чтоб именно сегодня подул этот холодный ветер. Все равно! Не должно же у Рейна сложиться впечатление, будто, кроме черной юбки и лиловой блузки, у Урве ничего нет. Рейн, Рейн! Интересно, о чем он сейчас думает? Он хотел поцеловать ее. Хотел поцеловать. Но разве могла она допустить! Ему следовало самому понять это. Он не мог рассердиться, не мог. Как это он сказал? «Урве, я люблю вас».

— Чего ты там роешься в шкафу? — Мать заглянула в комнату.

Лийви, добрая сестра, понизив голос, покровительственно сказала:

— Пусть немного прихорошится. Все принарядились. Весь город пестрый, словно огромная бабочка. Пожалеешь, если тоже не пойдешь.

— Никогда не любила больших сборищ. А сейчас и подавно — голова разламывается, будто ее клещами сдавило.

Урве поняла, на кого возлагалась вина за головную боль. Но ей было не до этого, и она проглотила намек. Одно плечико на рукаве нарядного летнего платья, словно назло, отпоролось, а иголка плохо слушается, когда пальцы дрожат.

В конце концов Урве — средоточие постоянных забот матери — появилась в дверях. Никогда еще она не была так красива. Лийви вытаращила глаза. Она была на девять лет старше Урве и все время считала сестру ребенком. Теперь перед ней бесспорно стояла женщина.

— Ого! — воскликнула она. — Пора, пора вывозить тебя в свет. — И, смеясь, добавила: — Кажется, так выражались раньше в великосветском обществе?

— Раньше и вывозили. А теперь сами лезут, да потихоньку, — недовольно проворчала мать.

Лийви встала.

— Ты уже уходишь? — испугалась Урве, которую обрадовал неожиданный приход старшей сестры — при ней мать не так сердилась.

— Что поделаешь. Надо кормить семью. Дома нет хлеба, а карточки у меня. Придется зайти в дежурный магазин. Да я и без того засиделась.

Матери не нравилось, что Урве ест так торопливо. С мрачным видом растирая виски, она недоумевала: мол, откуда берется у людей столько пылу?

— Неужели ты не понимаешь? — держась за ручку двери, сказала Лийви. — Каждая девушка норовит сейчас быть на улице, чтобы заполучить себе парня.

— Ну, уж ради этого я бы не стала ходить,— непозволительно громко воскликнула Урве и, краснея, почувствовала, что презирает себя. Спасти ее мог только громкий кашель, который появляется, когда глоток кофе попадает не в то горло. Даже стоявшая у двери Лийви бросилась к сестре, чтобы похлопать ее по спине. Все великолепно. Теперь щеки могут пылать сколько угодно.

— Вот что бывает, когда даже поесть некогда!

После ухода Лийви Урве спросила, откуда у них сирень. Оказывается, мать получила ее утром от мадам Хаукас.

— Одним словом, наша, — сказала дочь, вытирая губы.

— Ну да, теперь наша.

— Нет, с самого начала наша. Потому что этот сад общий, он принадлежит всем жильцам дома, а не одной Хаукас.

— Только попробуй заикнись об этом. Никому не охота ссориться с ней, а мне и подавно.

Дочь схватила из банки сирень и выскочила так молниеносно, что мать, собиравшаяся было возразить, так и осталась стоять c раскрытым ртом. Впрочем, она бы и не стала возражать. Сегодня все несли воинам цветы. А чем ее дочь хуже? Почему она должна идти с пустыми руками? У цветочниц сегодня хороший день. Хелене Пагар так и сказала мадам Хаукас, встретив ее утром во дворе как раз в тот момент, когда та, катя перед собой тачку, нагруженную цветами, направлялась в свой деловой рейс. И, словно в награду за проявленное внимание, Хелене Пагар с кисло-сладкой усмешкой протянули три больших ветки розовой сирени. Но ведь не из-за этого же она... Впрочем, поскольку мадам Хаукас любезно предложила, надо было взять. Теперь пригодились.

На северо-западе поднимались синеватые облака, а вверху, над головой, сияло солнце, и прохладный ветер крутил на улицах пыль. Еще не поздно вернуться и взять плащ. Если бы Урве не встретила по дороге ни одной девушки или женщины в платье, она непременно вернулась бы домой и надела этот ненавистный темно-синий плащ. Но таких, как она, было немало.

Звуки марша раздавались где-то совсем уже близко. Вот и Пярнуское шоссе. Толпа встречных и обгоняющих становилась плотнее. Урве забеспокоилась. Как бы протиснуться поближе? Ей же ничего не видно, только слышен стук копыт да грохот колес на мостовой. Урве стала протискиваться вперед и наконец нашла местечко посвободнее.

Как раз в этот момент проезжали тонкоствольные орудия. В солдат с двух сторон летели цветы. Так много цветов, что ими были украшены и упитанные, лоснящиеся лошади, и темно-зеленые пушки.

Из рассказов Рейна Урве знала, что он в пехоте. Все ли пехотинцы уже прошли? Урве спросила об этом у стоящей рядом старушки. Та прокричала сквозь шум, что как раз пехота все время и движется. Лицо у старой женщины сияло от радости, что так много солдат уже прошло и что все это эстонский корпус.

— Поговаривали здесь, будто все погибли, а погляди-ка, сколько их, и знай себе идут да идут.

Оркестр замер где-то вдалеке, и его сразу же сменила зазвучавшая впереди песня. Урве захотелось пойти туда, где пели. Но тут она увидела, как усатый всадник с медным от загара лицом поднял мальчонку лет шести и посадил его перед собой на коня. Очень трогательно было смотреть на этих гордых мужчин: один был горд тем, что едет на настоящем боевом коне, другой — что у него такой большой сын. Всаднику кричали «ура», забрасывали его цветами, а он смеялся в ответ, и белые зубы его сверкали. Затем последовала пушка; на передке сидела маленькая девочка, разодетая как кукла. Ах, бывают дни, иногда матерям прощается их стремление чрезмерно принарядить детей. Впереди верхом ехал, вероятно, отец девочки — он часто оборачивался и улыбался увлажненными глазами.

Урве снова стала продвигаться вперед. Мальчишки толкали ее. Улица поднималась в гору. Конечно, лучше всего наблюдать за тем, что происходит, с крыльца. В конце концов она примостилась на ступеньках какого-то дома, откуда хорошо видны были марширующие солдаты.

Оркестр грохотал уже совсем близко. За пушками на довольно значительном расстоянии ехал офицер — лошадь под ним пританцовывала. За ним шли трое, средний нес в руках знамя. Затем следовал оркестр, а за оркестром — пехота.

— Да здравствуют наши парни! — прокаркал рядом с Урве сухопарый старик. Его голос потонул в оркестре. Затем старик подтолкнул ее в бок: — Чего ждешь, неси свой букет! Или для милого бережешь?

Урве разозлила фамильярность старика, и она зашагала дальше, к бульвару.

Начался дождь. Пооткрывались зонтики, однако толпа не редела. Позавидуешь сейчас тем, кто наблюдает за шествием, свесившись с подоконников.

Какая-то женщина позвала Урве под свой зонтик.

— Господи, они же насквозь промокнут, — запричитала женщина.

— Не беспокойтесь, это же солдаты, — сказал стоящий рядом мужчина, тоже под зонтиком.

С бодрой строевой песней приближалась какая-то воинская часть. Песню пели на несколько голосов, голоса сливались воедино, словно в настоящем хоре, и только один звучный тенор выделялся, придавая песне чуть залихватский характер.

— Ах, как жаль, они так мило поют, а я уже отдала мои тюльпаны, — прокричала обладательница зонтика Урве на ухо. — Вы, очевидно, бережете цветы для кого-нибудь из знакомых?

Урве радостно кивнула. Да, да, конечно же для знакомого. И как бы хорошо они ни пели, им не достанется ни одной веточки из ее букета.

— Пожалуйста, возьмите одну ветку, — вдруг предложила она с неожиданной для самой себя щедростью.

Дождь прекратился. Выглянуло солнце. Над улицами и крышами поднимался пар. Урве мерзла. Идти дальше не было смысла. Да и куда идти?

Сколько же времени все это продолжается?

Она видела, как из толпы то и дело выбегали женщины с цветами и пакетиками, чтобы обнять мужа, брата, знакомого. Были такие встречи. Были.

— Господи, сколько же их! — послышался позади Урве низкий взволнованный голос.

— Ничего, скоро конец, — ответил уверенный бас. — Пройдут танки — и все.

Примерно через полчаса с грохотом поползли тяжелые бронированные машины.

Урве кинула свой букет улыбающемуся танкисту, который, наполовину высунувшись из люка, махал своим замасленным шлемом. Танкист попытался поймать букет, но не дотянулся, и цветы соскользнули с танка на мостовую.

3

Ану Мармель, одетая в темное воскресное платье, сидела у раскрытого окна, сложив на коленях руки. Она даже не взглянула на дочь, когда та влетела в комнату:

— Идут!

Лехте была еще ребенок, ей было всего двенадцать лет, но тем не менее она поняла, как неуместна сейчас ее радость. Тихо подойдя к матери, она взяла ее большую рабочую руку и умоляюще сказала:

— Пойдем вдвоем, отец все равно уже не придет.

— Ладно, ладно, иди одна. Не хочется мне что-то.

Между бровями у девочки появилась задумчивая складка. Потом, вскинув голову, она схватила из высокой вазы на комоде букет полевых цветов, которые собрала еще вчера, и, мимоходом взглянув на себя в зеркало, осторожно положила цветы на стол — надо было поправить съехавший на сторону красный галстук. Лехте была пионеркой и понимала всю важность возложенной на нее миссии. Конечно, здорово подпортил настроение отец, который накануне вечером ушел к этому отвратительному дяде Линкману и, наверное, остался там выпивать. Мать хотела дождаться его. Смысла в этом не было, как не было и смысла заводить с отцом ссору. Но Лехте была еще слишком маленькая, чтоб давать советы в такого рода делах. Конечно, разок можно бы попробовать. Она было раскрыла рот, собираясь произнести что-то твердым голосом, но мать опередила ее:

— Иди, иди, доченька. Может, с приходом этих людей наша жизнь изменится и наступят лучшие дни?

— Ну конечно же! Ведь советский строй — самый справедливый на свете. Учительница Оргмаа всегда говорила нам это, и я ей верю. А некоторые делают такие лица, будто они страшно умные и знают все лучше, чем она.

Как приятно высказать то, что думаешь. Жаль, что мама не хочет идти. Бедная мама! Но сейчас Лехте не могла оставаться с ней. Она должна была встретить тех, о ком так хорошо говорила учительница Оргмаа. Ведь даже мать ждала, что в их тяжелой жизни произойдут теперь какие-то прекрасные перемены.

4

У капитана Кайвы была привычка во время ходьбы приподниматься на цыпочки, — очевидно, он надеялся немного удлинить свое короткое полное тело. В действительности же у него становилась от этого подпрыгивающая походка, и это выглядело очень комично. Вот так он и шагал сейчас впереди роты. Оркестр играл где-то далеко, слышны были только удары барабана. В такт им солдаты, следовавшие за капитаном, старательно отбивали строевой шаг по асфальту, усыпанному цветами и даже целыми букетами. Цветов было много. Их было столько, что хватало на все. Они падали на мостовую, их ловили руки солдат, и они украшали триумфальные арки с надписью: «Добро пожаловать, фронтовики — доблестные сыны и дочери эстонского народа!»

Таллин приветствовал вернувшихся домой героев.

«Глядите, женщины, вот мы идем, — говорили взгляды шагавших мимо воинов. — Мы видели много горя и честно воевали, о нас говорят, что мы герои, но мы не гордецы. Если б можно было выйти из строя, мы подошли бы к вам и охотно поболтали».

Маленький, с коротко подстриженным затылком пионер протянул капитану большой букет сирени. Капитан поднял лиловый букет высоко над головой, помахал им в воздухе, затем повернулся сверкающей орденами и медалями грудью к роте и, сделав четыре шага назад, скомандовал высоким голосом:

— Запевай!

Точно таким же голосом крикнул он сегодня утром одному из солдат:

— Пять суток ареста.

Солдат, которому столь жестоко предсказали его ближайшее будущее, мрачный и оскорбленный маршировал сейчас в одном строю со всеми. Он был уверен, что в этой части города его никто не встречает, и поэтому, согласно уставу, смотрел взглядом, полным упорства, в затылок шагавшего впереди.

Комсорг роты Юхасоо ткнул его в бок. Утром этот всегда смелый младший сержант сурово взглянул на него и пообещал, как только они прибудут к месту назначения, поставить на комсомольском собрании его персональное дело. А сейчас он толкал Рейна, требуя взволнованным шепотом, чтобы тот затянул песню. Сам запевай, персональное дело!

— Лейзик, начинай!

Пусть капитан Кайва убедится, что не так-то просто затянуть песню, если запевала расстроен несправедливым наказанием. Пять суток ареста за ерундовую «самоволку»!

Именно в этот момент лейтенант Пеэгель оглянулся на свой взвод, и прифранченный Эсси спас положение, затянув «Оплот Калевичей».

Когда они вышли на Карловский бульвар, ефрейтор Лейзик стал внимательнее. Не произойди вчерашняя размолвка так внезапно и неожиданно, они c Урве договорились бы, в каком месте и на какой стороне улицы девушка будет ждать его. А сейчас нужно успевать смотреть и туда и сюда. Пестрая толпа людей, с двух сторон опоясавшая улицу, становилась все гуще.

Ежеминутно из толпы могла выйти красивая девушка в черной юбке и лиловой блузке и протянуть цветы, точно так же как это сделала сейчас вон та девушка в красном непромокаемом плаще. Разумеется, она может и не прийти после того, что случилось вчера. Но как это было бы несправедливо! Четыре года отвоевать, пешком притопать сюда из Курляндии, заработать взыскание — а она не придет! Она же отлично знает, что у него в Таллине никого нет, никого, кроме нее.

Урве должна прийти. Теперь это был вопрос престижа. Что скажут товарищи, если именно для Лейзика не найдется сегодня во всем Таллине ни одного букета? Кто-нибудь сразу же начнет зубоскалить: где, с кем прогулял эту ночь запевала Лейзик? Кто повинен в том, что ему придется отсидеть несколько дней на гауптвахте? Если же Урве придет, то все увидят, что для «самоволки» у него была причина, что у него есть девушка, и какая девушка! Ничуть не похожая на ту простушку, которая осыпала сейчас цветами и ласками командира отделения сержанта Мыйка.



Пожалуй, это была сестра Мыйка, иначе она не рассказывала бы о матери, которая лежала дома с больной ногой.

И все-таки с какой завистью все слушали взволнованную скороговорку маленькой худенькой сестренки, ее отрывочные сообщения о доме, где ждали и не могли дождаться этого счастливчика.

— Рейн, черт побери, смотри направо. Видишь, блондинка в зеленом пальто. Ну, чем не Венера, опустившаяся в Таллин, а?

— Что она делает! — в шутливом отчаянии воскликнул Эсси. — Отдала свои цветы этому горбоносому Хааку. Эх, женщины, женщины, неужели вы не видите настоящего мужчину?!

Толпа все густела. Сгущались и облака на небе. Ну вот, этого еще не хватало. Дождь!

Раскрылись зонтики. Теперь найти знакомое лицо было значительно труднее.

Дождь усиливался.

И вдруг — звонкий женский голос сквозь этот шум:

— Гуннар!

В ту же минуту тонкого как жердь Эрамаа вытащили из строя. Полная женщина в сером костюме под зонтиком крепко держала сына за плечо. «Словно утка, прячущая под крылом своего детеныша», — подумал Рейн. Сравнение вызвало на его лице усмешку — он тут же вспомнил, что утки не боятся воды.

Рядом с Эрамаа возник вдруг длинный тощий мужчина.

— Отпусти парня. Не сахарный — не растает, — сказал он, засовывая сыну под мышку белый пакет.

— Как же это вы... Ты до нитки промокнешь.

— Ладно, мама, мне нельзя отставать.

Рейн все больше мрачнел. Во всем большом праздничном городе у него не было никого. Другое дело, в далеком шахтерском поселке. Там у него мать — она часто болеет, изнурена работой, — отец, который все больше молчит, и брат Эро; за годы войны он здорово вытянулся и ростом почти догнал Рейна. Зимой, когда Рейну дали один день отпуска, он видел всех.

— Послушай, а где же девица, которая должна была засыпать тебя цветами? — полюбопытствовал Эсси, который обычно шутил более удачно.

— Ах, — махнул рукой Рейн, — она не спала всю ночь. Какая нелегкая понесет ее сюда, под дождь?

— Ерунда. Что такое сон или дождь в сравнении с большой любовью!

Рейн и сам отлично знал это, и потому слова друга больно задели его.

Гимнастерка намокла. В сточных канавах журчала вода.

— Запевай!

И первый взвод многоголосо грянул строевую песню собственного сочинения; отраженная стенами каменных домов, она вызвала бурный цветочный ливень. Обидно, что приближалась уже площадь Победы и оркестр, грохотавший на ней, заставил солдат умолкнуть.

Кто-то воскликнул низким взволнованным голосом:

— Господи, сколько же их!

Но песня, видимо, особенно восхитила какого-то сухопарого старикашку, он громко крикнул:

— Да здравствуют наши парни!

Строевой шаг прозвучал на асфальте площади Победы так, словно все эти годы войны люди только тем и занимались, что учились проходить в торжественном марше мимо трибун.

Пестрели лозунги и гирлянды, полоскались флаги. На трибуне правительства генерал-лейтенант Пярн сосредоточенно следил за прохождением частей. Хотел ли он, чтобы ряды были еще прямее? Или испытывал то же чувство гордости, каким были переполнены сердца шагавших победителей, таких, как и он? А может, оттуда, с трибуны, он видел тех, чья доблестная смерть дала свое молчаливое согласие на сегодняшний большой, поистине народный праздник?

— Пламенный привет героям! Ура!

Те, кто проходили, те, кто остались живы, раскатисто кричали: «Уррра-а!»

И только когда они свернули на Пярнуское шоссе, Рейн вспомнил, что, отбивая строевой шаг на площади Победы, он следил лишь за Юхасоо, который маршировал рядом с ним. Если Урве и была где-то здесь, он не мог ее видеть.

Холодные порывы ветра проникали сквозь сырую гимнастерку. Все долгое время, пока они совершали переход к Таллину, жгло солнце, пылили дороги, и только в Сигулде, на берегу славной реки Гауи, где они вечером сделали привал и развели костры, их немного помочил дождик. А теперь льет, как поздней осенью.

На ступеньках Театра драмы Рейн вдруг увидел лиловую блузку. Но женщина в блузке была темноволосая, с лицом цыганки.

Проспала. Не захотела прийти. Одну-единственную попытку поцеловать ее посчитала величайшей дерзостью. Пусть это будет для него уроком. Впредь он не станет связываться c детьми.

На Морском бульваре и на горке толпа, окаймляющая дорогу пестрой лентой, поредела. Но и здесь Урве не было.

Не пришла.

Но мог ли храбрый солдат вешать из-за этого нос? Нет, не мог. Не мог!

Оркестр молчал. Хорошо бы сейчас затянуть песню, которую они всегда пели, возвращаясь c учений, отправляясь на фронт, а иногда — возвращаясь с фронта.

Песня зазвучала внезапно.

Золотое вечернее солнце... —

не слишком высоко начал Рейн.

Весь взвод подхватил:

...как прекра-а-асно ты!

Когда они подходили к Балтийскому вокзалу, сквозь дождь уже улыбалось солнце и народ рукоплескал. Вот это молодцы! Так поют, что даже солнце не удержалось, выглянуло. И в колонну снова полетели цветы.

Солдаты прошли с песней до самого Палдисского шоссе. Рейн посмотрел вокруг. Дома, дома, дома. В раскрытых окнах машущие руки. А на оштукатуренных стенах дыры. Полуразрушенные крыши. Дальше — развалины, кое-где в них буйно растет молодая лебеда.

Сейчас хорошо строителям. Сколько здесь работы! Так думал Рейн Лейзик, молодой солдат, у которого не было определенной специальности, но который чувствовал в себе достаточно сил и способностей, чтобы взяться за любое дело.

Палдисское шоссе вело в Палука. О Палука уже и раньше поговаривали в частях, но все считали, что это одни разговоры и ни в какое Палука их не поведут. Однако, судя по всему, эти разговоры имели под собой реальную почву.

Неожиданно в строй протиснулась девочка в красном галстуке и протянула огромный букет полевых цветов Рейну, у которого не было в руках ни единого цветка. Не могла же девчонка знать, что высокий солдат ждал других цветов, предназначенных только ему. И удивительно — когда он потерял всякую надежду получить их, ему преподнесли букет бледно-голубых незабудок.

— Ого! — не без иронии воскликнул Эсси.

Высокий солдат вышел из строя и приветливо, достаточно громким голосом для того, чтобы услышал Эсси, сказал:

— Спасибо, маленькая пионерка. Тебя как звать?

— Лехте, — смело ответила та. — Лехте Мармель.

— Чудесно, Лехте. Возьми и от меня кое-что на память.

Он протянул смущенной девочке нож в коричневых ножнах, с серебряной цепочкой и красивым пестрым черенком. Девочка никак не могла решиться взять подарок.

— Не бойся. Бери смело. Мне он не нужен.

Девочке ничего не оставалось, как поблагодарить и в смущении убежать. Она тоже не знала, что делать с этим ножичком, но это был подарок от чистого сердца, а уж она-то знает цену такому подарку!

5

В разгар лета, точнее, в июле, когда все — и воздух, и солнце, и вода — зовет северянина на вольную природу, когда в лесах стоит запах расплавленной смолы, а на полях с каждым днем все желтее становятся хлеба, с лугов же тянет сладким ароматом скошенной накануне травы, — в это время бухгалтеры подводят полугодовой баланс.

Людей надо понимать. Не будем осуждать молодых женщин, если увидим, как прекрасным утром они хмуро толпятся в трамвае или с мрачным видом идут по улице. Это бухгалтеры, которые никогда не могут покинуть город прежде, чем не будет подведен баланс и черным по белому не выявится работа предприятия.

Нерадостные лица были и у подруг Лийви и Ли — трудно иметь дело с цифрами в такой солнечный день. Сегодня подруги молчали, хотя обычно их разговорам не было конца, потому что Ли пользовалась у мужчин успехом.

Ли, эту молодую веселую вдову, постоянно кто-нибудь преследовал, бомбардировал письмами либо просто как-то по-особенному смотрел на нее. Лийви с интересом слушала эти истории и давала советы.

Но одно разделяло их — дети. У Лийви была Майму, у Ли не было никого. В первый год своей жизни с Эльмаром она не хотела ребенка. А на следующий началась война, и Эльмар добровольцем ушел на фронт. Порой Ли обвиняла себя в равнодушии, но что поделать, если малыши ни капли не интересовали ее. Она вечно забывала, сколько лет ребенку подруги, и поэтому не могла оценить остроумия маленькой Майму.

В конторе маленькую Майму знали все, хотя, кроме Ли, никто ее не видел. Матери не могут не говорить о своих детях. И если приятельницы не испытывают большого желания слушать, пусть слушают другие. Всегда найдутся люди, которые сумеют оценить забавные детские истории.

Даже сейчас, в этот июльский день, когда бухгалтерия металась в балансовой горячке и все с раннего утра изнывали от палящего солнца, старший бухгалтер Лийви Айгсаар пришла на работу c целым ворохом новых невыдуманных историй.

— Представьте себе, — весело начала она, — обсуждаем мы с мужем вчера вечером предстоящую Берлинскую конференцию, как вдруг раздается писк: а как же важные дяди нападут в Берлин, если Берлин взят?

— А тебе не стало бы легче, если б ты привела ее к нам в политкружок? — с легкой издевкой спросила Ли.

— Не сомневаюсь, что дело у нас сразу пошло бы веселее, — заметила заместитель главного бухгалтера.

Оказалось, что какая-нибудь веселая история имелась в запасе у всех, за исключением Айли Суме, которая работала в конторе всего лишь вторую неделю и сейчас старательно записывала в картотеку количество пряжи. Она не понимала, как могли остальные с таким беззаботным видом являться на работу и, вынув из ящиков толстые папки, с наслаждением перебрасываться шутками. Старший бухгалтер Айгсаар и секретарь-машинистка Неерут в глазах молодого счетовода были в этом отношении просто виртуозами.

Вскоре в дверях своего кабинета появился главный бухгалтер Мармель. Его преждевременно увядшее лицо, изборожденное сетью тонких и глубоких морщин, никогда не отличалось приветливостью. Мешки под глазами придавали ему сонное выражение. Айли Суме боялась этого человека, как ребенок боится чудовища на картинке. Те, кто уже привык к главному бухгалтеру, знали, что напрасно искать злобу в его маленьких красных глазках. Злоба была в голосе, который в минуты раздражения становился особенно визгливым.

— Айгсаар!

Лийви, сморщив нос, прошла к главному бухгалтеру.

— Страдалица, — вздохнула ей вслед Ли и распахнула вторую половину окна.

На огромном, украшенном резьбой столе Мармеля, прихоти бывшего главного акционера фабрики, царил невообразимый беспорядок. Шкаф с делами и подшивками «Вестника Эстонской ССР» стоял раскрытым, — видно, в нем как следует рылись.

— Почему не перечислено «Октооберу»? Куда вы сунули их счет?

Лийви усмехнулась. Счет «Октообера» старик сам куда-то подевал. Об этом говорили не только следы невероятного беспорядка, но и растерянный вид главного бухгалтера.

— У меня все счета целы, — ответила старший бухгалтер, с наслаждением уничтожая тайную надежду начальства.

— Немедленно выясните. Должен находиться... у вас. Посмотрите в ящиках. Из «Октообера» звонили, ждут, что мы пришлем машину за товаром.

Посмотреть можно, но что это даст? В этом месяце у Лийви не было счетов «Октообера».

Айли Суме в испуге наблюдала за своей веселой и всемогущей начальницей, которая неожиданно сама попала в беду и сейчас один за другим перерывала ящики, давая старику Мармелю весьма нелестные характеристики.

Вдруг Айли, вздрогнув, быстро открыла боковой ящик своего стола, вытащила оттуда скрепленные листы и, встав, робко протянула их распаленной сослуживице:

— Может быть, это?

Лийви с неожиданной силой хлопнула по протянутым перед ней бумагам.

— Для чего вы держали их у себя? Как они попали к вам?

— Позавчера вечером... Все уже ушли, когда он пришел и отдал их мне. Ничего не сказал. Я положила в ящик и... забыла. Я....

Лийви хотелось сказать что-то очень жесткое, но маленькое, красное как свекла личико девушки остановило ее. И потом эти светлые бровки и ресницы. Лийви только сейчас заметила их. Господи, до чего же они некрасивы. И как дрожит ямочка на подбородке. Лийви махнула рукой, схватила счета и отправилась к главному.

— Нашла, — услышали сослуживцы за неплотно притворенной дверью.

— Выходит, они все же были у вас.

— Ничего страшного не произошло, — прозвучал отвергающий все обвинения либерально-уклончивый ответ. — Перечисление уйдет еще сегодня.

— Сегодня. Ну, а Тоолсе... Так Тоолсе вывезет оттуда смазочные?

Лийви некогда было заниматься пустыми рассуждениями. Кассирша недавно ушла в банк. Пока она дожидается там своей очереди, можно успеть оформить перечисление. Пусть виновница отнесет. Но где же Суме? Наверное, удрала в переднюю и плачет там где-нибудь за ящиками. Ну, бог c ней.

В этот момент в дверях появилась Урве. Ей было совершенно необходимо сию же минуту поговорить с сестрой. В ее темно-серых глазах была мольба, а юное нежное лицо выражало страдание. Сердце Лийви сжалось. С таким же лицом пришла однажды к ним Ли и сообщила, что погиб Эльмар.

— Что с тобой? Стряслось что-нибудь дома? С матерью?

— Нет.

Лийви с облегчением вздохнула.

— Подожди здесь или в коридоре на скамейке, я сейчас.

Урве прошла в коридор. Ее отпугивала деловая обстановка конторы. Профессия Лийви казалась ей чем-то таинственным. Язык, на котором здесь разговаривали, был чистейшим эстонским языком, однако она не понимала его. Они же как будто с полуслова понимали друг друга, и Урве порой казалось, что им доставляет удовольствие побахвалиться перед посторонними этим мало кому доступным языком.

Из конторских она знала поближе только Ли Неерут, но недолюбливала ее с тех пор, как Ли при всех, словно в насмешку, сказала: «Из этой девчонки вырастет красавица». Конечно, в насмешку, ведь Урве, в ту пору тринадцатилетняя девчонка, ужасно стыдилась своего пальто, из которого она давно выросла и которое трещало по всем швам, когда она надевала его.

Лийви пришла, но не одна. Рядом с ней в темно-коричневом потертом платьице, покорно опустив голову, шла девушка примерно одних лет с Урве.

— Запомнили теперь, где вам найти Пахкла? — спросила Лийви. — Пройдите сразу наверх, потом повернете направо, в большой зал.

— Я обязательно найду. Вот только...

— Что еще?

— Вы взяли на себя мою вину, я слышала.

— Ах, не болтайте глупости. Бегите-ка побыстрее.

После того как девушка с заплаканными глазами сбежала с лестницы, Лийви присела рядом с сестрой и, облегченно вздохнув, спросила:

— Ну, какое горе привело тебя сюда? Выкладывай, только побыстрее.

Пришлось отказаться от сложного, заранее продуманного вступления:

— Я хочу попросить у тебя совета.

— Проси.

— Но если ты начнешь смеяться, я ничего не скажу.

Ну разве можно было оставаться серьезной, когда... Итак, значит, парень. Уже! И, видимо, всерьез влюблена. Господи, как летит время! Давно ли эта убитая сейчас горем девушка была ребенком и Лийви водила ее во двор играть в песочек.

Ей хотелось сказать: «Хватит болтать. Кончай сперва школу». Но что-то не позволило сказать этого. Возможно, она не сказала так еще и потому, что сама семь лет назад предпочла последнему классу коммерческого училища белое подвенечное платье и пышную свадьбу. Правда, ей было тогда уже восемнадцать, но знакомство и флирт с Мартином начались ведь раньше.

Но чего хочет Урве?

Иное дело, если бы разговор шел о замужестве. Тогда бы она посоветовала сразу же взять власть в свои руки и дать ясно понять свекрови и свекру, что никаких уступок со стороны невестки не будет. Лийви охотно дала бы сейчас сестре подобный совет, потому что такого рода дела вот уже седьмой год были ее кровными делами.

Но что сказать Урве, которая в общем-то ничего еще не знает о своем солдате?

— Значит, он не написал? — спросила Лийви.

— Ни строчки, — ответила Урве и посмотрела на сестру большими укоризненными глазами.

— Молчание еще ни о чем не говорит. А вы не поссорились?

Урве чуть было не крикнула — нет, но прикусила губу. Ведь, собственно, со ссоры все и пошло. Теперь она рассказывала о своем горе так, как больной — врачу, не пропуская не единой подробности своей болезни. Лийви слушала, серьезно кивала головой, а у самой слегка дрожали уголки рта.

— Хотелось бы познакомиться с этим твоим Рейном.

Лийви вдруг вспомнился далекий летний вечер, когда ее Мартин пришел на свидание, держа в руке два билета на футбольный матч. Каких усилий стоило Лийви пойти в тот раз на стадион! Ведь свои отношения с Мартином она хранила от всех в тайне. Понимая, что и Урве переживает сейчас такое же время, она быстро добавила:

— Ты сказала, что он откуда-то с шахты. Ну, демобилизуется, как же тогда? Увезет тебя отсюда, а?

— Глупости! Никуда я не поеду. Что мне там делать? И в конце концов...

Лийви позвали. Вставая, она сказала:

— Напиши ему.

— Снова я... первая?

— Ну и что? Впрочем, поступай как знаешь. А мне пора.

Урве вышла из темного коридора на яркий солнечный свет. Вслед ей из открытых окон четырехэтажного здания фабрики неслось веселое жужжание станков. Они словно смеялись над ничтожностью человеческих бед. Девчонка не имела ни малейшего понятия о годовом плане. И что двенадцать тысяч кип хлопка — это целая гора, она тоже не представляла. Она пришла в бухгалтерию к своей сестре. А бухгалтерия в эти дни заканчивала баланс. И времени серьезно подумать о скорбящих сердцах ни у кого не было.

6

К мужской шевелюре законодатели моды никогда всерьез не относились. Очевидно, большой процент лысых заставлял тактично обходить этот вопрос. Однако это вовсе не означает, что вопрос о мужской шевелюре исключен по каким-либо разумным соображениям из круга эстетических вопросов. Современный вкус опирается на традиционную точку зрения, согласно которой в красивой прическе нуждаются представители обоего пола. Холодный антропологический анализ вопроса ничего, по существу, нам не разъяснит. Антропологические исследования, уходящие в глубь веков, приводят нас к логическому на первый взгляд выводу: поскольку род человеческий берет начало от обезьяны, то чем меньше волос, тем больше человеческого, и вывод этот звучит как жалкое упрощенчество, раздутый оптимизм, провозглашение нищеты добродетелью.

Исследовать этот вопрос помотает изучение войсковых уставов. В странах, где уставом предусмотрено наголо обривать головы солдат, это объясняется требованием гигиены. Любой солдат знает, что в трудных условиях фронта гораздо легче избежать нежелательной фауны, если отсутствует соответствующая флора. Понимая это, тем не менее далеко не все горят желанием послушно подставить головы под машинку. Причина понятна. Стрижка приводит к уравниловке, к потере индивидуальности. Следовательно: одним из очевидных признаков индивидуальности человек считает волосы, и он не хочет лишаться их ни в силу естественного процесса, ни с помощью технических средств.

«Индивидуальность» Рейна Лейзика отличалась пушистостью и чуть золотистым тоном. И хотя он был подстрижен коротко, так что зоркий глаз начальства не мог обнаружить под пилоткой «нарушения устава», завитки на макушке все же оставались, и они придавали продолговатому лицу Рейна мягкое и веселое выражение. С такой «шевелюрой» можно было пойти на танцы или, заткнув пилотку за ремень, пружинящей походкой прогуливаться с девушкой.

Первый раз ему обрили голову в морозный зимний день, когда формировалась дивизия.

Из сражений под Великими Луками он бы мог выйти с легким пушком на голове, но за несколько дней до окончания боев был ранен в правую руку — вот и пришлось оставить пушок на полу душевой в больнице маленького русского городка.

Хороший рисовальщик, Рейн Лейзик попал в группу наблюдателей, и солдаты этой группы на свой страх и риск стали пользоваться гребнем.

Перемещение корпуса в тыл Ленинградского фронта повлекло за собой ликвидацию веселой группы наблюдательного пункта, и летом 1944 года после инспекции гребенки в заплечных мешках наблюдателей оказались такими же лишними, как те толстые шерстяные носки в летний зной, что можно было обнаружить в солдатской сумке иного крестьянского парня.

Осенью началось освобождение Эстонии. Бои перенеслись на острова. В городе Куресааре суровый, всегда точный Пауль Хаак впервые показал себя человеком: на свой риск он санкционировал нежный пушок и острую щетину «индивидуальности».

Лето 1945 года было первым послевоенным летом. Предчувствие скорой демобилизации волновало людей. Уже демобилизовались тринадцать старших возрастов, и оставшиеся предвкушали, что в скором времени выйдет закон о демобилизации следующих возрастов. Учения шли по инерции. Таллин превратился в Мекку, куда стремились не только те, кто имел там родных или суженых, но и те, кого там явно никто не ждал. Поезда, прибывавшие по воскресным дням в Палука, привозили нарядных женщин. Комсомольским и даже партийным организациям частей не раз приходилось брать в оборот кое-кого из своих членов из-за только что надетого обручального кольца. Гражданская жизнь напирала со всех сторон, стремясь поломать строгие военные ограничения и дисциплинарные препоны. Необходимо было принять решительные меры.

И вот в такой обстановке Рейн Лейзик однажды услышал рассказ о том, что в какой-то роте всем рядовым снова обрили головы, якобы за самовольные отлучки в город. Естественно, что сердце у юноши похолодело. Волосы! Они висели в полном смысле слова на волоске.

Рейн был наказан и поэтому не имел никаких шансов получить в ближайшее время увольнительную в город. Но он был достаточно хитер, чтобы понимать, как важно уметь маневрировать. Активность на учениях и исключительное усердие, особенно в присутствии старшины Хаака, — вот что позволит ему в самое ближайшее время вежливо попросить увольнительную. Самое главное — это рвение при выполнении приказав. Затем — случайные услуги, разные пустяки. Играя по вечерам в волейбол, люди забывали о чинах, но надо было понимать, что если старшине Хааку не удавалось забить мяч, то только из-за плохих подач.

Кое-какие сдвиги, по мнению Рейна, уже были.

Сейчас он стоял на посту возле оружейной пирамиды в ожидании смены. Все четыре часа ушли у него на размышления о ближайшем будущем, о том часе, когда он получит увольнительную.

Урве ждала, что он напишет или приедет. Урве была все это время ужасно несчастна. Никак не могла решиться съездить в Палука. Да она и не знала, как найти часть, где служит Рейн.

Письмо, неожиданно полученное два дня тому назад, согрело его, словно летнее солнышко, внезапно выглянувшее из-за плотных туч. Жизнь вокруг заискрилась и зазвенела. В письме была карточка размером шесть на девять, и на одном из ее зубчатых уголков стояло: «На память Рейну. Урве».

Рейн не стал докапываться, почему в отношении к нему в девушке произошла такая перемена; не найдя ответа на этот вопрос, он объяснил все неотразимостью своего личного обаяния. Но как быть ему? Что, если сразу же ответить письмом? Нет, ни в коем случае. Ведь тогда не получится сюрприза. В голове уже зрел план поразить ее. Он приезжает к ней, красивый, высокий, улыбающийся. Правда, острие поспешно отданного пионерке ножика — подарка Урве — порою больно кололо его в самое сердце, однако самобичевание не столь уж ощутимо, если налепить спасительный пластырь: незачем было Урве, когда они сидели на скамейке в кустах сирени, разводить обиды.

Он поинтересовался у проходивших мимо ребят с химзавода, который час. Да, пора прийти смене. Рейн начал беспокойно ходить от одного края навеса к другому, прислушиваясь к громким голосам торопящихся на обед парней и вдыхая в себя возбуждающие аппетит запахи и голодных котлов.

Эсси что-то не видно. Что за черт, почему он запаздывает? Рейн обдумывал, как бы покрепче обругать Эсси, когда вдруг увидел его — с автоматом на груди как ни в чем не бывало шел по песчаной дороге к оружейной пирамиде. Крепкие словечки Рейн заготовил зря, так как Эсси с ухмылкой сообщил ему новость, которая обрушилась на беднягу, подобно удару грома.

— К вечеру всему рядовому составу роты обреют головы.

Подбородок у Рейна внезапно опустился, влажный рот, приготовившийся хлебать суп, моментально стал сухим.

— Чепуха!

— Юхасоо уже дали в штабе машинку.

— Но ведь мы в карауле.

— Пусть это тебя не тревожит. Освободившейся смене разрешено встать в очередь. Мастерская Юхасоо расположилась на большом пне за домом офицеров.

— Я не пойду. К черту, мы же в карауле, — крикнул Рейн.

— Говорят, завтра в строю сам капитан будет осматривать. Верь мне, на этот раз не избежать.

Эсси был прав. Он всегда оказывался прав, когда дело касалось каких-то неприятных вещей. За маленькой дачкой, на окруженной кустарником полянке, где обычно проводились ротные комсомольские собрания и где обсуждали персональное дело ефрейтора Лейзика, теперь происходила грустная церемония. Командиру отделения Мыйку уже остригли полголовы, и она поблескивала на солнце, словно поспевшая в тени тыква, а стрекочущая машинка в руках Юхасоо, торжественно шевелившего в такт ей скулами, безжалостно продолжала свое дело.

— Неси и ты свои локоны на алтарь! — крикнул мрачному часовому ожидающий своей очереди Эрамаа и постучал ложкой по пустому котелку.

— На этот раз тебе не вывернуться, — предрек маленький Хальяс.

О Хальясе рассказывали, будто, ступив в Мехикоорма на землю Эстонии, он прикурил от спички из коробка, который три года тому назад захватил из дому. Что для такого волосы!

Рейн Лейзик смотрел на ухмыляющихся солдат и не находил едкого слова. Он считал, что их веселое настроение не что иное, как притворство, пустое бахвальство. Да, по всему видно, что никому из этой истории не вывернуться. Уж если самих командиров отделений заставляют показывать пример! А раз так, то самое умное сразу же выйти вперед. Чем раньше это произойдет, тем скорее отрастут.

— Я только что из караула, у меня преимущество, — серьезно заявил Рейн, и это вызвало такой откровенный хохот, что Рейн и сам засмеялся.

В этот вечер один из солдат сидел на пне, скрытом от посторонних глаз кустами, и, положив кусок фанеры на острые колени, быстро строчил карандашом по бумаге:

«...и вообще не надо бояться, что я Вас когда-нибудь забуду. Нет, дорогая Урве, я Вас никогда не забуду. И еще раз повторяю — в тот вечер я просто ничего не понял. Когда мы расстались, у меня было такое чувство, что Вы больше не хотите видеть меня. Все это время я ужасно грустил. А теперь, разумеется, я очень счастлив и, будь у меня крылья, полетел бы хоть завтра, чтобы встретиться с Вами, но...»

И тут плавно скользивший по бумаге химический карандаш остановился. Молодой человек задумчиво потрогал свою макушку — на ней появилось два лиловых пятнышка. Он сморщил лицо, вспомнил что-то и сосредоточенно продолжал:

«...я не могу. Предстоит одно очень важное государственное задание. Тайное. Писать об этом запрещено, и все то время, пока я буду выполнять его, не смогу встречаться ни с кем из гражданских лиц. Как долго я буду занят, сказать трудно. Надеюсь, что не больше двух месяцев. Итак, я выполняю задание и изнываю от тоски по Вас.

Пишите мне, потому что без Ваших писем мне будет очень грустно.

Очень, очень жду Вашего ответа.

Рейн».

7

Звонок на первый урок уже отзвенел, когда Урве Пагар ворвалась в класс.

— Что задано по физике? — задыхаясь, спросила она соседку по парте. Нужно было привлечь к себе внимание.

Юта Зееберг пододвинула ей открытую книгу.

— Световые волны.

— Тут же нечего учить, — важно вмешался Пеэтер Отса. — Если Рооде спросит, я подскажу.

— А, от твоих подсказок никакого толку, — махнула рукой Урве и потянула к себе книгу. Неожиданно заметила в пальце занозу.

Пока товарищи иголкой вытаскивали занозу, Урве рассказала о своем несчастье. Она оставила физику на утро, а матери привезли полную машину дров и свалили их на улице. Пришлось сразу же перекидать в подвал.

Она умолчала о том, что оставила физику на утро по той простой причине, что накануне допоздна писала сочинение. В классе считали, что лучше Урве никто не пишет. Осенью, как только начались занятия, ей поручили вести литературный кружок.

По коридору застучали каблуки учительницы Рооде; распахнулась дверь, блеснули толстые стекла очков, и разом загромыхали стулья.

— Садитесь!

Юта Зееберг была удивительным человеком. Порою она из кожи вон лезла, чтобы помочь товарищу, а порой совершенно забывала о нем. Вот и сейчас она великолепно знала, что соседке по парте необходимо сосредоточиться, и все-таки не могла подождать со своими новостями хотя бы до перемены. Вчера дома у них была генеральная уборка, они с матерью перетрясли все ящики — в результате она стала обладательницей почти новых шелковых чулок. Кроме того, в диванном ящике они обнаружили кусок черной хромовой кожи, из которой выйдут чудесные сапожки. Отец, правда, был против, но ничего не добился: через две недели сапожки будут готовы. Отец ровно ничего не понимает в этом. Подумать только — ему не кожи жаль, просто ему не нравится, когда девчонки разгуливают в высоких сапогах.

— Они сейчас в моде, — сказала Урве, главным образом для того, чтобы показать, что она слушает. Глаза ее не отрываясь смотрели в учебник.

— Нет, дело вовсе не в моде. Просто в наше время это самая практичная обувь.

Урве кивнула, хотя была уверена, что Ли Неерут носит крошечные сапожки только потому, что это модно. Но спорить с соседкой по парте было бессмысленно — ведь кожу уже отнесли к сапожнику, старому знакомому Ютиного отца.

— Это очень хороший сапожник, — шептала Юта. — Он живет в Нымме, мы вчера были там. Пес у него громадный. Частные заказы он теперь не берет, нельзя, но старым заказчикам шьет по-прежнему.

— Зееберг!

Юта вскочила, успев еще протараторить, что примерка состоится на будущей неделе.

— Я вижу, вам очень хочется поговорить. — Учительница Рооде сказала это с легкой насмешкой. — Вот и расскажите нам о световых волнах.

Для Юты это было сущим пустяком. Она слегка выпятила губы и, отогнав от себя мысли о шелковых чулках и сапожках, принялась рассказывать об источниках света, ваттах, пространственных углах так же легко и подробно, как только что говорила о генеральной уборке.

Теперь Урве могла спокойно обдумать насущные вопросы жизни, затронутые Ютой. Урве знала, что Рооде ее не вызовет, учительница никогда не спрашивает двоих с одной парты.

Как быть с одеждой? Достать ничего нельзя, все старое уже переделано. Узенькая короткая юбка, перешитая из черных отцовских брюк, износилась. Едва ли выдержит зиму. Грубый шов на ней рвал драгоценное имущество — шелковые чулки; они уже мохнатились на коленях, скоро придется штопать. А где взять новые? У них-то дома нет неразобранных ящиков. Парадные чулки ни под каким видом нельзя надевать в школу, их надо беречь. Девчонки из одиннадцатого класса являлись в школу в длинных штанах, хотя директор явно не одобрял этого. Урве знала, что при ее высоком росте нельзя носить брюки, и все-таки ломала себе голову, думая, из чего бы их сшить.

Ах, в конце концов, любые трудности преодолимы. Жизнь на то и дана, чтоб быть счастливой.

Рейн обещал приехать. Во Вчерашнем письме было ясно сказано: если ничего не произойдет, то в воскресенье. Значит, завтра. До завтра оставалось еще много времени. Ужасно много времени. Целый школьный день, целый вечер, целая ночь, целое утро. Но завтра — это уже что-то реальное. Завтра — это не «в скором будущем» — слова, от которых она чуть не плакала и которые повторялись в каждом письме, все повторялись и повторялись. Наконец-то Рейн освободился. Тайное государственное задание успешно выполнено, и уже завтра, в воскресенье, с дневным поездом он приедет в город. Если только ничего не произойдет? Но ничего не может произойти.

Он приедет! Неужели он действительно приедет? Еще двадцать четыре, нет, целых тридцать часов, потом еще минут пять, не меньше, от станции.

На этот раз его надо познакомить с матерью. Единственный неприятный момент в предстоящей встрече. Но ведь это не долго. Мать быстро уйдет на кухню, а они останутся в комнате. А может быть, мама куда-нибудь отправится. Ходит же она иногда по воскресеньям к приятельницам.

Урве прислушалась к голосу Юты. Учительница Рооде время от времени кивала головой. Вальве, сидевшая у окна, на передней парте, перелистывала учебник. Пеэтер писал сочинение по эстонской литературе. Никто, никто из них ничего не знал о том, что произойдет завтра.

Все произойдет так... Они усядутся рядышком в комнате, где будет тщательнейшим образом прибрано. Надо только что-то придумать, чтобы жалкая комнатенка выглядела наряднее. Ну, да ладно. Сейчас не стоит ломать над этим голову. Они усядутся. Начнут разговаривать. И о чем бы они ни говорили, каждое слово кроме своего прямого смысла будет иметь и второй, скрытый. Например, она скажет Рейну, что нынешнее лето и осень показались ей ужасно длинными; это будет означать, что она все время ждала от него писем или его самого. А если она вскользь удивится тому, как быстро летит сегодня время, то Рейн должен понять: это из-за него, из-за вечернего поезда, с которым он уедет. Тогда Рейн возьмет ее руки в свои, посмотрит на нее чудесными глазами и скажет...

Юта получила твердую пятерку и, торжествуя, села на свое место. Примерно через минуту перед Урве возникла промокашка, на которой было написано:

«Новость! Вальве видели с солдатом!»

Урве почувствовала, как бурно прихлынула кровь к ее щекам. Пожав плечами, она снова осторожно передвинула бумажку к соседке.

— Мне, конечно, нет никакого дела, но я просто не понимаю, — нежнейшим голосом прошептала Юта в пылающее ухо соседки. — Она же против советской власти.

Урве с ужасом ждала перемены. Хватит ли у нее сил скрыть от лучшей подруги свою тайну, если Юта снова заговорит об этом?

Юта заговорила. Она даже не заметила, что Урве, против обыкновения, на редкость безучастна и щеки у нее пылают, хотя в коридоре довольно-таки прохладно. Юта была в превосходнейшем настроении.

— Знаешь, я решила этот вопрос... Ну, ты же знаешь...

— Вступаешь в комсомол? — Почувствовав, что разговор принимает другое направление, Урве облегченно отдохнула.

— Да, мы дома обсудили этот вопрос. Я все обдумала. Что окажет теперь эта Вальве? Можешь не сомневаться, станет обзывать меня карьеристкой, противная ведьма. А я cпрошу у нее тогда с самым невиннейшим видом: кто этот солдат, с которым ты стояла на станции Лиллекюла?

— Она не признается, — заметила Урве. Сама она в эту минуту задумчиво глядела в окно на обелископодобную трубу котельной, из которой в отсыревший небосвод поднимались темные клубы дыма.

— Может, и не признается, но уж покраснеть-то я ее заставлю. И все сразу увидят, кто прав.

— Да, но...

— Солдат! Ну, мы уважаем их и все такое, но что бы девчонка, ученица средней школы, дружила с солдатом... Это... это... все-таки, согласись, чересчур.

— Просто я хотела сказать, что каждый сам знает, как ему поступать.

— Верно. Нет, в самом деле, не будь Вальве такой злющей, не корчи она из себя святошу, я бы и виду не подала. Я никакая не сплетница, только... Слушай, что ты делаешь завтра? Нам принесли радио из ремонта.

— О, я завтра занята весь день. У нас завтра стирка.

— Сочувствую тебе от всего сердца.

8

Еще три часа!

А что, если он забыл дом? Но ведь у него есть адрес, вот только на поиски уйдет тогда больше времени.

Ах эта комната! Отвратительный туалетный столик! Огромный шкаф. Кровать. Мебельная лавка, а не комната.

Еще два часа пятьдесят две минуты. Часы немного спешат.

Учебники... Можно, конечно, чинно сесть за них, полистать, но разве это учение...

Урве только утром сказала матери, что к ним в гости приедет Рейн.

Взгляд у матери сразу стал испуганно-вопросительным. Урве начала быстро и многословно говорить, что этот назойливый солдат нисколько ее не интересует.

Мать надолго замолчала, и это не предвещало ничего хорошего. Затем сказала: готовить она не будет, не из чего, а если дочь не может отшить этого солдата, то она, мать, сама позаботится о неприкосновенности их дома.

Неприкосновенность дома!

Урве в отчаянии рассказала все. Если мать думает сохранять «неприкосновенность дома», выгнав Рейна, то она горько пожалеет об этом. Ее дочь достаточно разумна, чтоб понимать, что можно и чего нельзя. И потом эта отвратительная мелочность — не из чего при готовить еду! В подвале целая говяжья кость, можно сварить чудесный суп, а мясо пропустить через мясорубку. Есть мука, которую тетя Паулине привезла из деревни. Стоит только захотеть, и получится великолепный обед. Конечно, другое дело, если мать не хочет. Но пусть тогда не надеется, что дочь останется с ней. Мир большой, и молодежи открыты все дороги. Работы Урве не боится, а жить можно всюду.

Ссориться нехорошо. Но из ссоры можно иной раз извлечь пользу. Высказав все, дочь могла теперь, не стесняясь матери, надеть все самое лучшее, что у нее есть. Новые туфли и чулки, белое, в горошек платье — все это приятно шуршало и шелестело, пока она одевалась. Пусть эта мрачная женщина смотрит и думает что угодно.

Мать ничего не сказала. Она словно забыла о недавней ссоре.

Моросил дождь, мелкий и затяжной. Время от времени мимо дома громыхала машина. Когда проезжали тяжелые грузовики, дом чуть-чуть встряхивало.

Рано было еще выглядывать в окно и вздрагивать при виде торопящихся солдат. Поезд прибывает лишь в два часа.

Девушке, сидевшей у окна, вдруг стало ужасно грустно. Внизу — старая женщина с тяжелой сумкой в руках, с трудом передвигая ноги, старалась обойти лужи, чтобы не замочить рваные ботинки; сама вся серая, под серым дождем, эта женщина, казалось, появилась на улице лишь для того, чтобы юная девушка там, наверху, острее ощутила горячее биение своего сердца. Старуха вскоре исчезла с глаз. Откуда она шла? Куда спешила? Как печальна, вероятно, ее жизнь! Ради чего она живет?..

По улице, громко разговаривая, шли двое — пожилой мужчина в сильно поношенном черном пальто и высокий солдат. Солдат бросил окурок, и он, описав дугу, полетел в развалины, но ветер отшвырнул его назад, на тротуар, и, угодив в лужу, он сразу потух.

Рейн тоже курит! А в доме нет ни одной пепельницы. Во время бомбежки, когда выносили вещи, пепельница — морж с разинутой пастью — упала с туалетного столика и разбилась на кусочки. Позднее, прибирая, Урве со слезами спрятала в ящик стола самый крупный осколок моржа. На память об отце. Отец. У него была жесткая рука рабочего-металлиста, но эта рука становилась очень нежной, когда он гладил по волосам дочурку, обнаруживавшую порой в своем прекрасном детском мире неожиданные противоречия. Отцовских вещей в комнате осталось не так уж много. Только мебель. В подвале в ящиках было больше вещей, напоминавших о нем: топоры, пилы, стамески, рубашки и маленький столярный верстак, вокруг которого раньше лежали пахучие стружки.

А что, если под пепельницу приспособить чайное блюдечко? Не исключено, конечно, что мать заворчит.

Что-то она притихла на кухне? Неужели она действительно скажет Рейну что-нибудь такое и Рейн... Да, но как решиться уйти из дома? Угрожать можно сколько угодно, а выполнить... Это тебе не прогулка. С ее стороны большая смелость пригласить Рейна в дом. Но теперь надо быть твердой как сталь. Нет, сталь хрупкая. Надо быть твердой и в то же время гибкой, как...

Урве тихо прошла на кухню. Мать сидела в очках, склонив над столом полную спину. На чистой клеенке лежал «Таинственный X».

Она не читала, когда дочь открыла дверь. Смотрела в окно. Но, услышав шаги, сразу опустила глаза на пожелтевшие страницы.

— Ну не сердись! Пойми же! — Урве положила руку на полное плечо матери.

— Чего там понимать, — не поднимая глаз, проворчала мать. — Неужели сама не понимаешь? Ведь ты же школьница.

— В феврале мне исполнится семнадцать. Лийви в семнадцать вышла замуж.

— Что ж, и ты хочешь бросить школу?

— Ну, зачем же сразу — бросать! Неужели, если встречаешься с...

— С каким-то солдатом! — повышла голос мать.

— Рейн не какой-то солдат.

— Знаем мы их.

— Вот увидишь, мама! Ты сейчас думаешь, что я...

Резкий звонок. Это, конечно, не Рейн. До прихода поезда еще полтора часа.

— Открой, пожалуйста. Если Юта или еще кто-нибудь, скажи, что меня нет дома и я не скоро буду.

Характер у Урве настойчивый, спорить с ней бесполезно. Мать пошла открывать, а дочь осталась в комнате, готовая в крайнем случае спрятаться хоть под кровать.

В передней послышалось радостное, мужественное «Здравствуйте!» и вопрос:

— Урве Пагар, здесь живет?

Какое счастье, что она с утра надела воскресное платье!

Урве на мгновение приложила руку к бьющемуся сердцу, схватила с туалетного столика гребенку, швырнула ее обратно и кинулась в переднюю.

Это был он!

В длинной серой шинели. Переднюю наполнил незнакомый запах. Он шел от мокрой одежды.

Мать натянуто улыбалась:

— А вот и она сама. Вы уж тут... — и, не договорив, вышла.

— Вам удалось приехать раньше? — спросила Урве, чувствуя, что сердце ее вот-вот разорвется. «Он пришел, он пришел», — звенело в ушах, и поэтому она расслышала только два слова: «С попутной машиной».

Урве думала разом о тысяче вещей. Приехал Рейн. Приехал намного раньше. Значит, они смогут дольше пробыть вместе. В передней надо было ввернуть лампочку поярче. Чуть-чуть коротковато острижен. А какой он высокий! Лицо пылает. Красивые зубы — ну и что ж, что редкие? Когда смеется, вид немного лукавый.

Руки у бедненького покраснели. Умела б вязать — обязательно связала бы ему красивые варежки. Интересно, когда у него день рождения?

— Ну, что же ты — зови в комнату! — крикнула из кухни мать.

— Сейчас, сейчас, человек же приводит себя в порядок.

— Ого! — Гость взглянул на следы, которые он оставил на сером половике мокрыми сапогами. — Вытирал как полагается, но у вас здесь такая чистота!

Снова теплая волна прихлынула к сердцу Урве. Этим маленьким признанием он, сам того не ведая, отворил очень важную дверцу. В голосе матери прозвучала теперь нотка приветливости.

— Ну что вы...

Но Рейн уже выскочил на лестницу и с веселым лицом еще раз вытер ноги.

— Нам придется пройти через кухню. Эта дверь закрыта, — извинилась Урве.

Какое это имеет значение!

Гость, слегка ссутулившись, прошел через кухню и остановился в дверях комнаты.

— У вас тут такая красота и чистота, что я не решаюсь ни ступить, ни сесть.

— Какая уж там красота в комнате рабочего человека, — высоким голосом сказала Хелене Пагар. Тесно у нас, и вещей полно. Кое-что из мебели куплено, а кое-что покойный муж сам смастерил.

— Ваш муж был столяр?

— Да нет, потомственный водопроводчик. Правда, брал в руки рубанок, так, для себя. Вот этот кухонный шкаф смастерил и... — они вошли в комнату, — ...и вот этот туалетный столик, и тот письменный стол. Теперь для Урве пригодился.

— Да, настоящий мастер делал! — Гость потрогал вещи. — Замечательная работа!

Урве убрала со стола свои учебники и поправила подушки на кушетке.

— Чего ты суетишься! Предложила бы гостю сесть, — сказала мать.

Окрестив на груди руки, она стояла возле двери и с готовностью отвечала на вопросы гостя, проявлявшего к ее жизни исключительный интерес. Спохватившись, что заболталась не в меру, она решила разузнать кое-что и о нем. Чем занимаются отец и мать? Есть ли братья и сестры?

Родители Рейна обыкновенные труженики. Отец штукатур, мать раньше не работала, вела хозяйство, а когда пришли немцы и жить стало трудно, пошла уборщицей в общежитие. И по сей день там. Он сам не успел кончить среднюю школу, а брат Эро учится, и так хорошо, что, наверное, пойдет в университет.

— Ну, а сами-то куда, когда со службы отпустят?

— Не задумывался еще над этим, — нерешительно улыбнулся юноша, но, увидев строгие глаза женщины, быстро добавил: — В Таллин тянет. Работы здесь всякой полно, было бы желание.

— Да, да, рабочие руки здесь очень нужны, — оживленно подтвердила Урве.

— С жильем нелегко, — заметила умудренная жизнью Хелене Пагар.

— Трудно, конечно, я не спорю, но уж если с войны вернулся невредимым, то квартира это ерунда. — Рейн нашарил в кармане брюк коробку с папиросами. — У вас, наверное, нельзя курить?

— Дурная это привычка, да ведь вам не обойтись.

— У нас даже пепельницы нет, — вскочив, крикнула Урве и кинулась на кухню.

Мать со строгим лицом отправилась следом за дочерью. Поди знай, что за дорогую посудину вытащит для своего солдата эта сумасшедшая.

Солдат мысленно проклинал себя: черт бы побрал эту привычку курить! Не будь ее, с мамашей поладили бы как нельзя лучше. Но как все-таки хорошо получилось, что он сообразил выйти на лестницу еще раз вытереть ноги.

В кухне громыхала посуда, раздавались приглушенные голоса.

Рейн оглядел комнату. Она показалась ему очень просторной. Чистота крашеного пола все еще пугала его. Он взял со стола «Ыхтулехт»[1] и машинально стал читать объявления:

«Кому известно что-нибудь о судьбе Лембита Роозе, прошу сообщить по адресу: ул. Рийзику, 13—4. Леэген».

«Кому известно что-нибудь о судьбе Артура Полля, прошу сообщить по адресу: ул. Лыокесе, 4—12. Урке».

Смешная фамилия. Урке. Интересно, кто это? И вообще кто они все?

Да, люди все еще продолжают искать пропавших без вести. Надеются. И Эсси ищет и не теряет надежды найти свою мать, хотя никаких следов нет.

Рейна Лейзика никто не ищет. Родные знают, что он в Палука. Урве знает, что он здесь.

Жаль этого Урке. Жаль людей, которые все еще ищут.

Урве пришла и, смущаясь, положила на стол крышку от какой-то коробки.

— Ничего другого не нашла.

— Спасибо, чудесная пепельница.

Он сказал это искренне. Ему было так хорошо здесь! Необыкновенно! С его лица ни на минуту не сходила улыбка. Парень вторично рассказал историю с «попутной машиной», и девушка смеялась, потому что только теперь эта история дошла до ее сознания. Бог мой, как много в жизни счастливых случайностей.

— Вы появились так неожиданно. Ведь поезд приходит только в два, — подождав, пока Рейн кончит рассказ, быстро проговорила Урве.

— А я подумал: вдруг напугаю вас своим ранним появлением? А потом махнул рукой. Дело солдатское, тут не до вежливости.

Они рассмеялись.

Урве приумолкла. Она слышала, как мать, звякнув связкой ключей, вышла. Вероятно, в подвал.

Голос девушки звучал грустно, когда она сказала:

— Я так боялась, что вы не придете.

Улыбка исчезла с ого лица.

— Вы боялись?

— Да. Очень!

— Урве! — Рейн встал и взял руки девушки в свои. Он должен был это сделать. Он не мог иначе. Какие холодные у нее руки. И какие тонкие пальцы. — Я не спал всю ночь. Все думал, как мы встретимся.

В следующее мгновение они уже сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу, и только стук открываемой двери заставил их прервать свой первый поцелуй.

Урве схватила со столика семейный альбом.

— Кто этот мужчина в форме? — спросил Рейн громко, так громко, что в кухне не могли не услышать.

«Какой он хитрый, этот мой милый Рейн!» — подумала девушка и, стараясь дышать тише, ответила:

— Это мой отец во время мировой войны.

Когда они перевертывали страницу, их руки соприкасались. Быстрое горячее пожатие. Они были заговорщиками. Два молодых безумца против старого благоразумного человека.

Два альбома просмотрены.

На улице ветер рвал тучи. Сквозь тонкую тюлевую занавеску, закрывавшую окно, виднелось холодное зеленоватое небо. Урве легким шагом подошла к окну.

— Проясняется.

В комнате было тепло. В кухне трещал зажженный под плитой огонь, журчала вода, гремели сковороды и кастрюли.

А здесь лежали книги и учебники, и они напомнили Рейну, что после демобилизации обязательно надо закончить среднюю школу. С физикой и математикой он встретился, словно со старыми знакомыми. Он любил эти предметы. Взяв с полки «Финские сказки» Лехтонена, Рейн тут же положил их на место, потому что нечаянно увидел посвящение: «Дорогой Урве в день рождения! Ютс». Правда, книга была подарена давно, но все-таки — Ютс! Урве, очевидно, заметила это:

— В позапрошлом году подарила соседка по парте Юта, — сказала она краснея.

Потом заговорили о школе, и каждый рассказывал свое. А когда мать ходила за чем-либо в кладовку, целовались и шептали друг другу бесхитростные слова о том огромном чувстве, которое никто до них не испытывал. Ни у одной девушки не было такой нежной кожи, такого овального лица, такого тонкого носа, такого алого рта, таких бездонно синих глаз и таких светлых, мягких волос. И нет на свете другого юноши, у которого были бы такие зубы, такая улыбка, придававшая лицу чуть насмешливое выражение даже тогда, когда темно-синие глаза смотрели с мольбой. Нет другого такого, мужественного, нежного.

О девочки! Если бы вы только могли догадываться! Что сейчас для Урве ваше мнение! Она даже не рассмеялась бы вам в лицо, она посочувствовала бы вам.

— Как быстро летит время, — тихо прошептала она.

— Просто невероятно, как оно мчится, — согласился юноша.

9

Порой казалось, что никогда и не наступит этот долгожданный февральский день. Но он все-таки наступил. Утро превратилось в день, уроки кончились, нанизались одна на другую минуты тревожного ожидания. Наконец в сумерках за знакомыми улицами, над крышами домов раздался гудок самого прекрасного в мире поезда. Урве хорошо знала этот поезд. Ну вот. Еще четыре минуты. В прошлый раз Рейн дошел от станции за четыре минуты.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Звонок. Нет, это не Рейн. Это Лийви. О, ты пришла с подарками. Но не требуй от своей младшей сестры, чтобы она улыбалась. И ничего не спрашивай.

Тридцать минут. Сорок.

Но ведь в последнем письме было написано: «Приеду обязательно. Все подготовлено, даже на тот случай, если вдруг произойдет что-то неожиданное. Я давно не был в городе и имею право на увольнительную».

Он прав. Он действительно давно не был в городе. Последний раз он приезжал в конце декабря. А сегодня 2 февраля.

Час, мучительный час был на исходе.

Опоздал на поезд? Может, снова приедет с попутной машиной?

Полтора часа!

Самое ужасное, что из-за матери и сестры надо было притворяться веселою и быть приветливой — ведь вокруг кренделя празднично сияют семнадцать свечей.

Лийви спешила. У Мартина было профсоюзное собрание, никто не знал заранее, когда оно кончится, а Лийви боялась ходить по вечерам одна. Говорят, на Ласнамяэ, недалеко от их дома, напали на какую-то женщину и вырвали у нее сумку. Лийви надо было торопиться. С Рейном она познакомится как-нибудь в другой раз.

Как-нибудь в другой раз... Нет, вероятно, другого раза не будет. Человек, который дает такие обещания и не выполняет их, такой человек...

Но что могло произойти? Несчастье? Нет, лучше не думать об этом. И почему именно сегодня он не приехал!

Утром первой ее поздравила Юта. Урве с излишней поспешностью сообщила ей: никакого рождения она справлять не будет, в ссоре с матерью. Наврала. Юта немного обиделась. Не из-за того, что ей сказали неправду, она же не могла знать этого, просто ее обидел тон, в котором ясно ощущалась нотка — не приходи! А ведь дни рождения они всегда проводили вместе. Юта знала, что Урве не могла покупать дорогие подарки, и поэтому сама никогда не дарила подруге дорогих вещей. Так у каждой набралось по стопке книжек с надписями: «На память от Ютс», «На память от Урри». Юта не жаловалась, когда они с матерью жили одни — отец был на фронте и им приходилось туго. Она не стала заносчивой, когда отец вернулся и был назначен на ответственную должность. Вот какой чудесной девчонкой была Юта, и от нее-то приходилось скрывать Рейна. Словно какой-то клин вошел в их такую крепкую до сих пор дружбу.

Лийви ушла. Мать сразу же после ухода Лийви не без ехидства заметила:

— Твой-то так и не пришел.

Глотая слезы, Урве не переставала прислушиваться к быстрым шагам на улице. Внезапный стук хлопнувшей парадной заставил ее вздрогнуть. В десять часов вечера тишину их квартиры нарушил звонок. Урве не сомневалась, что в следующее мгновение увидит в дверях умоляющее о прощении лицо Рейна... Она быстро вытерла глаза и побежала открывать. На пороге стоял Мартин, человек, которого она ненавидела больше всего на свете. Мартин подумал, что еще застанет здесь свою жену. Но поскольку Лийви уже ушла, он просит разрешения поздравить юную свояченицу, не снимая пальто. Почувствовав, что от него несет пивом, Урве с отвращением подумала: «Поздравляй как хочешь, в пальто или без пальто, главное, чтобы ты поскорее убрался».

Потом звонок больше не звонил. Торопливый стук шагов на улице слышался все реже и реже. Еще несколько раз хлопнула парадная дверь. В дом вошла ночь, ничего не сулящая, пустая ночь.

Мать долго сидела в жарко натопленной чистой кухне, читая пожелтевшие, истрепанные страницы «Дочери пастора». Кончив, она тихонько вошла в комнату и сказала:

— Поздно-то как. Теперь уж он едва ли придет.

Дочь смотрела на сонное, увядшее лицо матери. Неужели она ждала и потому так долго не ложилась? Давно Урве не плакала на груди у матери. В такие минуты матери щедры на утешения. Ведь ничего, ничего непоправимого не произошло, вся жизнь еще впереди. Избитые слова, напрасные утешения. Прошла жизнь или она еще только впереди — какая разница? Так можно утешать кого угодно, только не Урве, пожертвовавшую ради любви своим лучшим другом.

Ведь именно Юта внушила ей мысль вступить в комсомол. Конечно, Рейн тоже сыграл какую-то роль. Теперь некоторые ученики считали соседок по парте карьеристками и флюгерами. Это еще больше связывало Юту и Урве: «Что вы вообще знаете о ветрах и карьере, о жизни и принципах!» — усмехались они. Ни Урве, ни Юта еще не знали правописания жизни, но они уже владели ее языком.

Невозможно жить, когда лучший друг не знает самой сокровенной твоей тайны. Что, если во всем признаться Юте? Сказать: да, все так. Юта может не понять ее — и конец дружбе. А если сказать: так было? В таком случае надо навсегда вырвать из сердца Рейна. Навсегда!

Почему Рейн обманул? Летом выполнял какое-то «особое задание». Кто знает, где он на самом деле проводил время? Просто странно. В последний раз, когда он приезжал, совершенно случайно зашел разговор о ножике, который она подарила ему тогда в саду. Он смущенно пробормотал, что нож остался дома, как будто его просили показать. Честный ли он человек? История с ножиком и потом это таинственное задание летом, а теперь еще этот обман...

— Ведет ли себя так честный человек? — спросила она в воскресенье вечером Юту, вся пылая и комкая в руках закладку.

Юта сидела в большом кожаном кресле, поджав под себя ноги. Трудно было сказать, какое впечатление произвела на нее исповедь Урве, — темная прядь волос закрывала ее лицо.

— Знаешь, — сказала она и, тряхнув волосами, вскинула голову, — я наговорила тебе всякой ерунды про Вальве Пяхн. Будто ее и тебя можно сравнивать! В конце концов, любовь, настоящая любовь, не спрашивает, солдат или...

— Вот видишь, значит, не настоящая, — Урве присела на ручку дивана и съежилась. — Он же мог сообщить.

— Он... Скажи... Конечно, ты можешь и не говорить, но... Он целовал тебя?

Трудно было покраснеть сильнее, чем покраснела Урве. Утвердительно кивнув головой, она зарделась еще больше.

— Тогда все ясно! — усмехнулась Юта.

— Ты думаешь, что...

— Разумеется! Знаем мы таких. С одной, потом с другой. Ты читала про... Погоди, у меня эта книга где-то здесь.

Нет, Урве не читала этой книги. И не хотела ее читать. Она устала. Правда, ей стало легче после того, как она во всем призналась Юте, и все же на сердце было пусто и ощущение было такое, как после тяжелой операции.

Когда она вернулась домой, мать подчеркнуто оживленно сообщила, что приезжала тетя Паулине, и не с пустыми руками: привезла огромный яблочный пирог для именинницы, кусок соленой свинины и целый бидон свекольного сиропа!

Урве догадалась — мягкость в голосе матери вызвана не теткиными дарами.

Неужели вправду ей так не нравился Рейн? Сколько горя мамам от неуравновешенных дочек! Так думала Урве в этот холодный воскресный вечер, и сердце ее болезненно сжималось.

10

В субботу, 2 февраля, после утреннего завтрака, старшина Хаак построил роту, чтобы идти на стрельбище. Перспектива малоприятная. Лежишь животом на снегу и держишь на заиндевевшем предохранителе посиневший от холода палец. Ледяной ветер выжимает из глаз слезы именно в тот момент, когда появляются мишени. Потом тебя посылают в укрытие — поднимать мишени. С обедом запаздывают, потому что учебная стрельба обычно затягивается дольше, чем предусмотрено.

Через несколько месяцев годовщина окончания войны. Тринадцать старших возрастов уже демобилизованы. Младшие продолжают служить, им сегодня идти на стрельбище.

— Кто там шевелится после команды «смирно»! Ефрейтор Лейзик, старый вояка? — Бодро выкрикнутые Паулем Хааком слова превратились в легкие облачка пара и белым тальком опустились на жесткие уголки воротника его шинели.

Ему что! Построит людей, передаст их офицерам и исчезнет в теплом бревенчатом доме, над которым так весело вьется дымок.

Офицеры не торопились.

Багровый край утреннего солнца зажег в снежном лесу холодный пожар. Коренастый, кривоногий Юхасоо, делая вид, будто ему вовсе не холодно, тихонько бурчал:

— Прекрасное утро, ясное. Хорошо стрелять.

Он старался в любой вещи, в любом положении найти приятное. Рейн Лейзик расценивал это как приспособленчество. Утро, возможно, и красивое, если смотреть на него из окна теплой комнаты. Но стоять в строю на лагерной дорожке, покрытой неровным льдом, или представить сeбe, как ты лежишь на стрельбище, ничком в снегу, — ну нет, перспектива не из приятных. Лучше уж брести по колено в снегу. Так думал ефрейтор Лейзик.

Сегодня вечером ему снова надо в город, и непременно, потому что они твердо договорились с Урве. Для полной гарантии Рейн даже попросил брата прислать ему соответствующее письмо. Эро писал коротко и ясно:

«Похороны бабушки состоятся в воскресенье, 3 февраля. Обязательно приезжай домой в субботу. Ждем тебя».

Рейн был уверен, что письмо возымеет свое действие и он получит не меньше двух свободных дней. Но сейчас печальная весть лежала под шинелью, в нагрудном кармане гимнастерки, и Рейн не решался обнародовать ее. Не потому, что в последнее время стало умирать слишком много бабушек, старых тетей и дядей — кстати, эти прискорбные случаи из семейных хроник вызывали почему-то вместо сочувствия усмешки, — нет, не потому. Когда Рейн писал брату, он еще ничего не знал о гибели Хуго Лиллесалу.

Сообщение о смерти Лиллесалу пришло в роту позавчера, в тот же день, когда принесли письмо от Эро.

Хуго Лиллесалу, добросердечный, любивший шутку старший сержант, покинул роту осенью, вместе с остальными демобилизованными. До войны он работал садоводом в какой-то сельскохозяйственной школе и мечтал вернуться туда. Каждую весну он вспоминал, как пахла земля в школьном саду — совсем особенно.

Но волостной парторг Хуго Лиллесалу не дожил до весны, не успел вдохнуть в себя весенних запахов земли, потому что бандиты убили его в заснеженном лесу, когда он в сумерках возвращался с делянки.

Писарь Поркуни, друг Лиллесалу, начал читать роте письмо, написанное родными погибшего. Но руки у писаря дрожали, губы дергались, и, не в силах справиться с собой, он протянул письмо старшине Хааку.

Ефрейтор Лейзик сжал кулаки. Гнев и боль горячим клубком подступили к горлу. Жгло и письмо, полученное от Эро. Как можно было прибегать к таким уловкам, когда смерть, страшная смерть, вырывала из жизни лучших товарищей.

Рейн стоял и глядел на облака, медленно окрашивающиеся багрянцем встающего солнца, на красные полосы над ними, которые постепенно розовели и все светлели и светлели, пока наконец незаметно для глаз не слились с ясным зеленоватым небосводом.

Утро, по мнению Юхасоо, было прекрасное.

А Лейзик считал, что такой багровый восход не предвещает ничего хорошего. Стрельбище не было местом, где мог отличиться такой стрелок, как Рейн. Юхасоо — тот да. Эсси тоже. Хорошо попадал в цель и сержант Мыйк. Они могли радоваться—после учений их ожидала слава передовиков, и вечером, будь у них желание, они могли подшить к вороту мундира чистый белый подворотничок, до блеска начистить сапоги и поспешить в штаб за желанной увольнительной.

Офицеры пришли.

Капитан Кайва, розовый после недавнего бритья, пышущий здоровьем, подпрыгивающей походкой шел впереди. Пауль Хаак крикнул в совершенстве отработанное им «Смирно! Равнение направо!» и, скрипя сапогами, поспешил докладывать. Но капитан махнул рукой. Некогда.

— Лейтенант, отберите себе людей, — обратился он к стоявшему позади него широкоплечему, с мечтательными глазами командиру первого взвода.

Лейтенант Пеэгель приказал отделению сержанта Мыйка выйти вперед и отдать мишени. Затем роте скомандовали: «Направо!» и «Шагом марш!» Солдаты отделения сержанта Мыйка с нетерпением ожидали особого задания. Скучное и обычное? Или интересное и опасное?

— Едем в Таллин, — сказал лейтенант Пеэгель и взглянул на людей. Особенно забавным, посмотри он внимательнее, показался бы ему высокий ефрейтор, который, услышав это сообщение, слегка подался вперед, словно ему не терпелось поскорее отправиться. — Через час всем быть готовыми к отъезду. Получить на кухне сухой паек на пять дней, а у старшины роты — по двести пятьдесят боевых патронов на каждого.

Строй в десять человек был словно одно удивленное лицо — хоть что-нибудь узнать!

Лейтенант добавил:

— Едем в Таллин! А дальше — выяснится на месте.

Рейн Лейзик страдальчески глотнул. Дьявольская неувязка. Едут в Таллин, однако сухой паек на пять дней и полное боевое снаряжение. Не иначе как проческа лесов! Он напряженно думал: что, если окажется каких-то полчаса свободных и лейтенант разрешит ему отлучиться? Он хоть сможет предупредить Урве: мол, так сложилось и...

— Еще вот что, — сказал лейтенант, взглянув на часы. — В Таллине нам, возможно, придется задержаться. Никаких отлучек в город. Задание совершенно секретное. Писать письма тоже не рекомендуется. Понятно?

— Понятно! — разом ответили десять человек.

— Молодых супругов нет?

Кто-то фыркнул.

— Кроме меня, кажется, нет, — шутливо заметил лейтенант. Он и в самом деле недавно ездил в отпуск: уехал холостым, а вернулся женатым. — Невесты, разумеется, есть у каждого, ну, да ничего, потерпят. — Он еще раз взглянул на часы. — Сержант Мыйк!

— Здесь, товарищ лейтенант!

— Через пятьдесят минут постройте людей на этом самом месте и доложите мне.

— Есть через пятьдесят минут построить на этом месте и доложить!

— Вольно!

Отъезжали они от штаба полка. Машина тронулась, и вскоре из кузова, крытого зеленым брезентом, послышался бас Юхасоо; песню подхватили и остальные. Один лишь Рейн не пел, хотя ему ничего так не хотелось, как оказаться дома, когда зацветут яблони. Но когда дошли до слов: «Я хочу быть дома, когда землю покроет снежный ковер...» Рейн, взяв на терцию выше, присоединил свой тенор к общему хору.

После того как спели эту заключительную строфу, Эсси громко провозгласил:

— Внимание, Лейзик превозмог себя.

Юхасоо, будучи комсоргом роты, и тут не смог удержаться — он пользовался каждым случаем, чтобы проводить воспитательную работу.

—«Не забывай, что ты солдат и что оружие в твоих руках остыть еще не смеет», —ритмично продекламировал он.

Эсси быстро добавил:

— «Невеста может подождать, — сказал женатый лейтенант, — так пусть об этом помнят рядовые».

Лейтенант смотрел в мутное ветровое стекло. Он ничего не слышал и поэтому не понял, почему смеются.

Вскоре они уже кружили по зимнему Таллину.

Узкие улицы. Высокие сугробы. Торопящиеся пешеходы. И развалины, развалины.

Наконец машина остановилась на асфальтированном дворе, где их встретил элегантный старший лейтенант; поздоровавшись с лейтенантом Пеэгелем, он громко, чтобы слышали все, сообщил, что скоро отправка. Закутанный в шубу часовой впустил замерзших людей в дом. На втором этаже, в помещении команды, было тепло. Солдаты контрразведки еще только готовились к выезду — упаковывали вещевые мешки. Вновь прибывшие надеялись получить от них более точные сведения, но и здесь никто толком не знал, как далеко и куда предстоит ехать.

Зимний день короток. Казалось, только-только солнце сверкало на заснеженных полях и вычерчивало на дороге зубчатые тени высоких елей, и вот уже сумерки.

Затхлое от дыма помещение волисполкома показалось солдатам райским уголком, в особенности в ту минуту, когда смущенная девушка-секретарь поставила на край скамейки дымящийся чайник. Посыпались шутки, зазвучал смех.

Лейтенанты и ответственные работники волости обосновались в кабинете председателя исполкома. Рейна привела туда теплившаяся в нем искорка надежды: вдруг они к вечеру успеют вернуться в город? Само собой разумеется, он не спросил этого, а, просунув голову в дверь, доложил:

— Чай готов.

Старший лейтенант на мгновение отвел глаза от топографической карты на столе и добродушно приказал:

— Что ж, давайте.

Примерно в половине одиннадцатого команда снова тронулась в путь. Впереди и позади скрипели полозья, в лицо дул ледяной ветер, высоко в небе мерцали холодные звезды.

Время от времени офицеры останавливали обоз и при свете карманного фонарика рассматривали карту, а затем оглядывали местность. Все здесь было необычно и в то же время очень знакомо. Та же военная обстановка, к которой никогда не привыкнешь.

Какой-то парень из контрразведки сказал другому:

— Провозимся здесь.

Рейн подошел к ним.

— Почему ты так думаешь?

— «Лесные братья» оседлостью не отличаются. Кочуют из одного уезда в другой. А тут скрещиваются границы четырех уездов.

— Но какое это имеет отношение к нам? — не понял Рейн.

— Немалое, когда люди хотят запутать следы. Дело в том, что...

Разговор оборвался, так как подошел лейтенант Пеэгель и вполголоса сказал:

— Дальше двинемся пешком. Двое останутся стеречь лошадей. Сооранд и Пуйс.

По узкой лесной дорого шли гуськом. В верхушках высоких сосен тихо шелестел ветер, нашептывая на ухо путникам, чтобы они были осторожны.

Незнакомые тропы — всегда кажется, что им нет конца. Далеко ли еще?

Остановка. Дальше. Снова остановка. На этот раз на опушке леса. Окно одинокого хутора светилось. Огонь погас как раз в тот момент, когда Рейн подумал: кто же это так поздно не спит? Был второй час ночи, — значит, уже 3 февраля, воскресенье. Рейн внезапно почувствовал уверенность, что здесь, в этой спокойно спящей раскинутой деревне, они не найдут тех, кого ищут. Если и придется столкнуться с «лесными братьями», то, разумеется, где-то в глубоком лесу: там, в бетонированных бункерах, они живут и хранят награбленное добро. Но, видимо, у старшего лейтенанта, контрразведчика, были какие-то основания, если он решил заглянуть в эту деревню.

О чем сейчас думает Урве? Может быть, и она еще не спит, как не спал на отдаленном хуторе тот, кто только что погасил керосиновую лампу. Урве, наверное, думает: почему Рейн не выполнил обещания, не приехал в день ее рождения?

Но разве мог солдат предвидеть, что в этот день, на расстоянии ста пятидесяти километров от Таллина, он будет молча шагать со своим отделением по глубокому снегу в сторону незнакомой деревни?

11

Резкий ветер бушевал на улицах, пригоршнями швыряя в лицо мокрый снег. Удивительно, как еще держались на стенах плакаты и лозунги, напоминающие о том, что в воскресенье, 10 февраля, выборы в Верховный Совет Союза ССР, и призывающие отдать голоса за кандидатов блока коммунистов и беспартийных. Наверное, было не очень холодно, потому что мальчишки, несмотря на метель, устроили снежную войну. Урве мерзла от усталости. Пятница вообще трудный день. Да и всю эту неделю она старательно зубрила и ложилась поздно. Конечно, этот ветер и противный мокрый снег тоже отравляли настроение; его не могли поднять ни хорошие оценки, ни первая премия, полученная на школь ном конкурсе за сочинение по литературе.

Лехте Мармель ходила за ней по пятам, продолжая твердить, что хорошо бы устроить такой литературный конкурс и для младших классов. Это великолепная идея. Вообще, побольше бурных дел, чтобы не ощущать эту боль в сердце, не оставаться наедине со своими мыслями, которые, казалось, только и ждали мига, чтобы накинуться на нее.

В усталости и плохом настроении, безусловно, виноват пустой желудок.

Урве вспомнила о продовольственных карточках, которые она утром сунула в портфель. Как кстати! Иначе пришлось бы снова выходить из дому в эту мокрую метель.

Вместо сахара давали разноцветные леденцы. Урве проглотила слюну. Мать была против того, чтоб брать леденцы. Можно, конечно, воздержаться и подождать. «Ну, а если останешься безо всего?» — пронеслось в практичной голове дитяти военного времени.

Конфеты уместились в портфеле, а хлеб пришлось нести прямо в руках. Не так и далеко.

В подъезде стоял невысокий солдат. Урве вздрогнула и замедлила шаг. Солдат не заговорил с ней, а мимо незнакомого парня девушка должна пройти с гордо поднятой головой.

Солдат медленно поднимался по лестнице.

Ключ в дрожащих руках не сразу нашел замочную скважину.

— Извините, вы не Урве Пагар? — грубым, простуженным голосом спросил солдат.

Сердце на мгновение замерло, а затем бешено заколотилось.

— Вас послал... Рейн?

— Так точно. Рейн Лейзик. Я собрался опустить письмо в почтовый ящик, хотя приказ был — из рук и руки. Но, к счастью, пришли вы, и теперь я смогу быть образцом точности. Прошу, — и, вынув из кармана, он протянул ей чуть помятый конверт.

Урве подумала, что с этим хлебом в руках она выглядит ужасно глупо. К тому же, чтобы взять письмо, ей пришлось положить на пол портфель, который она держала под мышкой. Растерявшись, она не нашлась что сказать и даже не поблагодарила.

Приложив руку к промокшей зимней шапке, солдат откозырял.

— Ну вот, поручение выполнил, — сказал он. — И с вами познакомился. До свидания.

И только когда быстрые шаги зазвучали на ступеньках, Урве, подбежав к перилам, крикнула вниз:

— Благодарю вас!

— Не стоит благодарности, — рассмеялся солдат и весело добавил: — Я очень любопытен!

Письмо было написано твердым карандашом на нескольких тетрадных листках с двух сторон, и потребовалось немало усилий, чтобы разобрать его.

«Дорогая Урве!

Я не смог написать тебе раньше. Не сердись. Не сердись и за то, что пишу тебе «ты», я уже не могу иначе. Я очень люблю тебя. У меня теперь много свободного времени, и я только и делаю, что думаю о тебе».

Следующая строка в том же духе. Урве проглотила ее одним махом, а затем ее сердце болезненно сжалось.

«Лежу в больнице. Раны не опасные, думаю, скоро заживут. Ранили меня в ночь твоего рождения. Война кончена, а классовая война в Эстонии еще продолжается. Да она и не кончится, пока мы окончательно не разделаемся с бандитами. Они еще посылают нам пули из-за угла и мешают жить».

Строчки плыли перед глазами Урве. Рейн раненый, в больнице! А она в это время ходила к Юте жаловаться!

«Это случилось, когда мы окружили хутор. Там оказались бандиты. Офицеры с двумя автоматчиками решили войти в дом. Хозяйка дверь не открыла и потребовала, чтобы кто-нибудь подошел к окну, — видимо, хотела удостовериться, что это красноармейцы. Командир нашего взвода, лейтенант Пеэгель, не подумав, встал к окну. Пусть хозяйка убедится, если не верит. Старший лейтенант успел лишь крикнуть: «Не ходи!» — как из дому раздался выстрел, и наш лейтенант упал в снег. Я стоял на посту у хлева и видел это. Уже неделя, как он лежит в земле. Меньше месяца тому назад он женился».

Как страшно! Ведь такая же участь могла постигнуть и Рейна.

«Мы хотели оттащить лейтенанта от окна, но изнутри открыли бешеный огонь. Они были здорово вооружены: ружья, револьверы, пулемет, гранаты. А дом — из толстых бревен, точно крепость. Старшему лейтенанту удалось вместе с парнями пробраться в хлев. Кидать в дом гранаты мы не решались — могли угодить в лейтенанта Пеэгеля, мы еще не знали тогда, убит он или ранен. Парень, который принесет тебе письмо — его зовут Эсси, он мой лучший друг, — решил, что лейтенанта удастся вынести, если подтолкнуть к окну воз соломы. Сани стояли во дворе около поленницы дров. До саней было несколько шагов. Наши ребята открыли огонь по окнам, а мы с Эсси кинулись к саням и стали тащить их; мы не заметили, как полозья зацепились за чурбан. На помощь к нам подоспели еще несколько человек, но тут из окна бросили гранату, и мне, счастливчику, угодило в обе ноги по осколку. Ты извини, что пишу так путано, но Эсси зашел сегодня проведать меня, и я решил послать тебе с ним письмо.

По почте не хотелось. Ну вот, меня сразу же подобрали, перевязали и все прочее. Позже, в больнице, хирург здорово подшучивал надо мной. Да, ночь была очень холодной, а мне пришлось неподвижно лежать, да вдобавок трястись еще потом на лошадях и в машине. Наверное, от этого поднялась температура».

Урве тихо плакала.

«Теперь дело быстро идет на поправку, надеюсь скоро встать на ноги.

Во всяком случае, бандитское гнездо уничтожено. Огонь сделал свое дело, и все шестеро, хозяйка седьмая, вылезли, подняв руки. Я сам не видел этого, потому что лежал раненый в сарае, скрипел зубами и проклинал дурацкие порядки военных госпиталей. Сейчас узнаешь, в чем дело. Так вот, прими к сведению: когда ты меня увидишь, на моей голове не будет ни одного волоска.

Когда же, когда мы встретимся? И хочешь ли ты еще видеть такого неудачника, как я? Может быть, ты напишешь мне? На всякий случай сообщаю номер нашего медсанбата.

Возможно, что через две-три недели я снова буду в строю и, если мне дадут хоть один день отпуска, немедленно приеду к тебе.

Поздравляю тебя, хоть и поздно, с днем рождения и желаю много счастья! Мой адрес теперь — п/п. 6339. Жду с нетерпением твоего письма и мечтаю о скорой встрече.

Рейн».

Полчаса спустя в маленькой комнате на красном кожаном диване сидели две девушки. На улице уже совсем стемнело. Ветер, который принес с собой оттепель, довольный, видимо, тем, как он поработал, устремился дальше. Стало слышно, как с крыш в снег падают крупные капли. Внезапно двор наполнился мальчишечьим шумом и гамом — туда ворвались промокшие от снежной войны «ударные части».

— Да, — после долгого молчания вздохнула Юта. — Мы ходим в школу, готовим уроки и даже не подозреваем, не по-до-зре-ваем, какие вещи творятся на свете. Ты только подумай, что переживает сейчас эта женщина, жена лейтенанта?!

Они помолчали.

— В воскресенье мы были ужасно несправедливы к твоему Рейну.

Они снова помолчали.

Со двора донесся сердитый голос женщины. Это мать звала домой «главнокомандующего войск» готовить уроки.

Урве вспомнила, что с самого утра у нее не было во рту ни крошки.

12

На перроне толпился народ, в вагонах, жарко протопленных солнцем, была невообразимая суета. Здесь бесцеремонно толкались, протискивались вперед. В проходе стояли большие чемоданы, деревянные ящики с острыми углами, огромные узлы и набитые до отказа мешки, мешки, мешки...

На полном, веснушчатом лице пожилой женщины блестели капельки пота, глаза под выцветшими бровями напряженно искали свободное местечко. Уже в который раз она ездила этим поездом и никак не могла привыкнуть к этому шуму, к этому столпотворению и к мешкам, которые были больше их владельцев.

Чемодан ее был невелик, но очень тяжел, — казалось, он набит свинцом. Ехать к сестре в деревню с пустыми руками было неудобно. Паулине никогда не отпускала ее в город без того, чтобы не нагрузить всяким деревенским добром, да и сама не приезжала к Пагарам без запасов.

На этот раз в чемодане лежал рабочий инструмент покойного Карла. Муж Паулине, Хуго, не раз спрашивал про этот инструмент.

Наконец Хелене Пагар пристроилась на краешке скамейки, где едва-едва было уместиться взрослому человеку. Какой-то мужчина, южанин, затолкнув один из ящиков под скамью, подвинулся, остальные тоже потеснились. Женщина села удобнее.

До сих пор она берегла рабочий инструмент покойного мужа. Одежду, особенно старую, из которой уже ничего нельзя было переделать для Урве, она постепенно выменяла на продукты, хотя при немцах это было нелегко. Настал черед расставаться с рубанками и сверлами. Муж Лийви в них не нуждался, у него в доме всякого инструмента сколько хочешь. Если она до сих пор и хранила их, то только для суженого Урве.

Но разве суженый Урве мужчина? В ноябре, когда впервые пришел в гости, перед тем как войти, старательно вытер о коврик свои солдатские сапоги. И говорил как будто вполне разумные вещи, а в жизни оказался совсем мальчишкой. Не понял, что Урве надо школу кончать, да и сам-то еще солдат. Ни работы, ни крыши над головой.

И чего это они так опрометчиво поженились?

Лийви подшучивает: в нынешние времена мужа найти не легко, а что твое, то твое.

Пожалуй, оно и так. Сколько теперь молодых вдов, а сколько девушек, которые могли стать женами тех, кто покоится в земле.

Лийви сказала: пусть Урве бросает школу, в их конторе нужна сообразительная девушка. А школу можно кончить и работая, было бы желание.

Все это верно. Можно и так. А муж? Рейн? И вообще, разве это муж?

Лийви успокаивает ее: и совсем он не плох, парень как парень, погоди — снимет солдатскую шинель, найдет подходящую работу, не хуже других будет.

Ох, кто знает, кто знает, как еще все обернется, когда не будут совать ему под нос солдатский котелок с похлебкой, когда придется зарабатывать самому — и на еду, и на одежду, и на квартиру, и на отопление.

Да и где он думает жить? Конечно, под крылышком у жены. Все нахваливает: мол, хорошая, большая комната и кухня своя. Так ведь и сделают — себе возьмут комнату, а мать выселят в кухню. Да, так оно и будет. Случилось же так у Виркусов: обоих стариков выселили в маленькую проходную комнатку, а себе взяли большую. Один пискун уже есть, скоро, надо думать, появятся и другие. А старики Виркусы — им скажут: пожалуйста, потеснитесь, а еще лучше — перебирайтесь-ка вообще в Ряхумяэ. Анетте Виркус смеется: молодежи, мол, нельзя мешать жить. Легко сказать. При посторонних еще как-то постараешься сделать веселое лицо, да разве это жизнь! Разве они с Карлом так начинали?! Им и во сне не снилось, что можно начинать жизнь, ничего не имея.

Родной хутор, куда она сейчас ехала в гости, Хелене Пагар покинула давно, еще девчонкой. Нанялась в богатый дом прислугой. Хозяева попались ей требовательные, но работала она на совесть, и они были довольны. Даже жалованье повысили. Она не собиралась всю жизнь служить в людях, у нее были свои планы — выучиться какому-нибудь ремеслу. Но тут явился Карл чинить водопровод, пробил стенки в кухне и в ванной комнате и... И все же несколько лет прошло, прежде чем они поженились. Повенчались они только после того, как Карл уехал от своих родителей и им удалось обзавестись кое-какими пожитками. Тоже трудное было время, еще свежи были в памяти война и немецкий хлеб по карточкам. Но ведь не всем же устраивать пышные свадьбы. Свадьбы устраиваются главным образом для родственников, чтобы все они друг с другом перезнакомились.

А эти и в церковь не пошли! Где там! Ведь комсомольцы оба. Ни венчания, ни свадьбы. Сбегали утром в загс, на улицу Пикк, и дело с концом. Гордые. Позвали только Лийви с Мартином. Их-то зачем? Родственники теперь рты разинут, когда узнают. Урве в глаза не видела родителей Рейна, а те — жены сына...

Лийви столько же было, когда она вышла за Мартина. Тоже бросила учиться, ушла из коммерческого. Но у родителей Мартина свой дом, небольшой хотя, но все же свой. И сад есть с двадцатью плодовыми деревьями и с огородом. Мартин, правда, тянется к стаканчику, но жену не обижает. Себя тоже в обиду не дает. Ухитрился же он увильнуть от службы в немецкой армии, а ведь тогда с бумажной фабрики многих забрали. Теперь на этой же фабрике машинистом работает, неплохая зарплата, да и продуктовые карточки получше, чем у других. Будь свекровь не такой злой, а свекор не таким глупым и жадным, Лийви и желать нечего. Муж у нее человек деловой.

А этот...

Тяжелый вздох...

Раазику. Минутная остановка. Свисток. Дальше. По обе стороны шпал — поля созревшей ржи, каменистые пастбища, хуторские постройки...

Ну какой же Рейн муж? Лицо хитрое, сам длинный, талия узкая, на такого женщины заглядываются. Лийви, и та вела себя на этой их, прости господи, свадьбе, словно какая-то кокетка.

Нет, жизнь, начатая так, — нестоящая жизнь, ничего хорошего из нее не получится. Сколько людей в нынешние времена расходится! Война виновата — разъединила их, смешала все. А сколько поспешных браков! А страдает кто? Малыши страдают. Без отца, а порой и без матери остаются. Отец в том же городе живет, пьянствует да гуляет, а у ребенка словно и нет его.

Хелене Пагар украдкой вытерла глаза и выглянула в окно.

Кехра. Минутная остановка.

В коридорчике молодые люди потягивали пиво. Лица у них раскраснелись, глаза мутно поблескивали. Они вели пустой разговор о том, какой сорт пива лучше.

На следующей станции ей выходить. Она взяла свой старый потертый чемодан и стала медленно пробираться к двери.

13

Они и не думали кому-либо причинять боль. Они вообще едва ли о чем-нибудь думали, когда в тот июньский день вышли из города, чтобы остаться вдвоем, подальше от домов, людей, знакомых улиц.

Урве не думала, что все произойдет так. А Рейн до сих пор удивлялся, откуда у него в тот раз взялась вдруг храбрость решительно сказать: «Поженимся».

Несколько часов тому назад их оставили вдвоем. На весь вечер. На всю ночь. На весь завтрашний воскресный день. До чего же это хорошо!

На белом туалетном столике тикали часы. Сквозь желтоватое боковое стекло был виден целый лес зубчатых колесиков. Одно блестящее колесико старательно бегало взад-вперед, будто на нем одном лежала вся тяжесть отсчета времени.

— У нас дома точно такие же часы, — сказал Рейн.

Урве приподняла голову с плеча мужа.

— Думаешь, тебе надо съездить домой?

— Когда? В эти три дня? — Рейн взял со стула спички и зажег недокуренную папиросу.

— Я бы не отпустила тебя. Дали бы тебе даже десять дней отпуска — все равно не отпустила бы. Ты мой муж. Мо-ой муж!

— А ты моя жена!

— И дай мне папироску.

— Урве!

— Ну, дай попробовать. Это, наверно, так интересно — пускать дым и стряхивать пепел в настоящую пепельницу.

— Никогда не учись этой глупости.

— Когда я выбирала эту пепельницу, то думала, что уж одну папироску обязательно выкурю с тобой за компанию. Чтобы стряхнуть пепел. Но если тебе жаль для меня одной папироски...

Оба рассмеялись.

— А вообще я и не хочу папиросы. И ты тоже сейчас не кури... — Урве взяла из рук мужа папиросу и погасила ее о край пепельницы.

Их оставили вдвоем. Собственно, никакой свадебной ночи у них еще не было. Был свадебный день, вернее, следующий за свадьбой день, когда их наконец-то оставили вдвоем на весь вечер. На всю ночь. На все завтрашнее воскресенье.

И вот, слегка утомленные, они лежали в комнате, тишину которой нарушало лишь тиканье часов и назойливое жужжание мух, предвещавшее скорую осень.

Урве подложила руку под голову.

Ее пылающее лицо было мягко и спокойно, когда она сказала:

— Я разобью эти часы.

— Зачем? — вздрогнул Рейн, потянувшийся в этот момент за новой папиросой.

— Они такие же, как у тебя дома.

Искорки смеха в глазах.

— Ты переживаешь, что женился на мне без ведома родителей? — продолжала Урве.

— С чего ты взяла? Нисколько.

— Я не хочу, чтоб тебя что-то беспокоило. Я люблю тебя.

— И я тебя тоже, Урр!

— I love you. Lou are my dear boy, my prince[2].

— У-у! He говори на этом языке. Я все перезабыл.

— Если ты сразу же начнешь учить его, тебе будет намного легче в вечерней школе.

— Конечно.

— Расскажи, как было у вас в школе. — Урве приподнялась на локтях. — Ты ухаживал за кем-нибудь?

Рейн почувствовал, что если он сразу же не заговорит, то обязательно покраснеет.

— Какие глупости! Мне ведь не так просто было ходить в школу, как тебе. Ты же в городе живешь. А у нас на шахте средней школы и в помине не было. Дети служащих учились в других городах, а дети рабочих, замухрышки, вроде меня, после начальной школы шли работать. Я хотел учиться. Ну, мы дома обсудили, как сделать, чтоб было дешевле. Снять в городе квартиру стоило дороже, чем купить месячный билет на поезд. Каждое утро вставал в половине шестого и три километра топал пешком до станции. Еще и семи не было, когда мы являлись в школу. Для тех, кто приезжал поездом, один класс всегда был открыт. Там мы сидели и позевывали. Кое-кто даже досыпал. Я обычно готовил уроки — дома-то некогда. Всегда находилось какое-нибудь дело, да и читать я любил. После уроков снова ждали поезда. Только к вечеру добирался до дому.

Рейн ни слова не сказал о Меэли Вайкла, избалованной дочке начальника станции. Нежные взгляды, письма, которые они передавали из рук в руки, — все это было так давно. Да и разве можно было сравнить то чувство с тем, что Рейн переживал сейчас.

И Урве никем не увлекалась в школе. Она терпеть не могла мальчишек. В их доме, в квартире этажом ниже, где сейчас живет русский офицер со своей красивой женой, ну, тот, у которого лицо обезображено ожогами, раньше жили Пуустусы. У них был сын Хольгер, отвратительнейший субъект. Он без конца доводил ее. Однажды она пригрозила этому мальчишке ножом, тем самым, который она подарила Рейну прошлым летом, в первое свидание.

— Его... его у меня больше нет, — невнятно сказал Рейн. — Мне ужасно стыдно.

— Рейн, ты глупый.

— Стыдно, что не сумел оберечь, — прошептал он и уткнулся головой в теплую подушку.

— Ты мой большой ребенок, — нежно прозвучало над его ухом.

Урве не интересовало, как и когда потерялся нож. Ее заинтересовало совсем другое.

— Ты хочешь есть?

Рейну давно хотелось есть. Но он скромно сказал:

— Как ты.

Но он тут же почувствовал, как его рот наполняется слюной. Он попытался удержаться от предательского глотка и не смог — глотнул так громко, что Урве весело расхохоталась.

— Сейчас, сейчас поищем чего-нибудь, — сказала она ему, словно ребенку. — Повернись к стенке и не смотри, хорошо?

Рейн безоговорочно подчинился этому распоряжению. Рядом с ним шелестела одежда, щелкали кнопки.

— Теперь можно.

Остатки вчерашнего свадебного угощения — селедка, паштет, хрустящая коричневая корочка свиного жаркого, полмиски винегрета, подсохшие ломти сыра и другая снедь, — все это снова оказалось на столе, который ради этого торжественного дня был поставлен на середине комнаты и накрыт белой скатертью.

Рейн в каком-то лениво-блаженном состоянии следил за быстрыми, изящными движениями жены. Впервые они обедают вдвоем. Да, по такому поводу и за таким богатым столом неплохо бы выпить — кстати, водка тоже осталась. Если сейчас на столе появятся еще рюмка и бутылка, то Урве — настоящая женщина.

Урве присела на край кушетки и, обняв Рейна, сказала:

— Вставай, Rêné, скоро будем кушать. Я пойду разогрею капусту, а ты тем временем оденешься, ладно? Но знаешь, — ее губы сложились в трубочку, — водки мы пить не будем. Не стоит.

— Ну конечно, зачем нам водка.

Рейн натянул на себя солдатские брюки и сапоги.

У него еще не было домашнего костюма, не было и комнатных туфель.

Но у него была жена! И дом!

Из зеркала на него глянуло продолговатое, с волевым подбородком загорелое лицо: лицо улыбнулось и весело, по-дружески подмигнуло. Неужели это он полз когда-то по заснеженным, сулящим смерть холмам Великих Лук и выбрался вместе с раненым товарищем из «рощи смерти»? Неужели это тот самый парень, который еще позапрошлой осенью бежал по шаткому деревянному мосту через Эмайыги и над его головой рвались вражеские шрапнели? Да, это был он, счастливчик. Вот этой рукой, на острове Муху, он пилил мачтовый лес для блиндажа. Если б в тот раз он стоял там, где стоял Альфред Пыйклик? Его бы не было сейчас здесь.

У него не было бы тогда ни дома, ни этой просторной комнаты с уютной кухней, где сейчас хлопочет его жена. И его самого не было бы. Сколько раз жизнь складывалась так, что его могло не быть. Но кто был бы здесь вместо него? Кто стал бы мужем этой удивительной Урве?

— О чем ты думаешь?

Рейн повернулся. Господи, до чего же у нее красивые глаза! Он обнял ее обеими руками за плечи и вздохнул:

— За что мне такое счастье?

— А мне за что?

Капуста на электрической плитке зашипела. Молодожены могли садиться за стол.

Часть вторая

1

Они сели за маленький столик в нише. Он был словно специально поставлен сюда для них двоих.

Низенький плешивый официант протянул им меню и исчез. Его собратья уже поужинали, надо было перекусить и старому официанту, хотя в желудке у него еще ощущалась тяжесть от съеденной за обедом солянки и бараньего антрекота. А тут еще эта робкая парочка заняла столик, который обычно приносил такой доход. Девчонка, сразу видать, пришла сюда только ножками подрыгать. И парень совсем неотесанный. Февраль, а он лезет в каком-то зеленоватом костюме — не иначе как по ордеру получил — в перворазрядный ресторан. Впрочем, какие могут быть перворазрядные рестораны сейчас в этом обнищавшем захолустье! Редко промелькнет знакомое лицо, оставшееся в памяти с тех давних пор, когда здесь устраивались пресс-балы и банкеты, поражавшие богатством и изысканностью туалетов. А теперь какая-то девчонка надевает юбку, прикалывает к блестящей шелковой блузке дешевую брошку и является сюда, будто это ее право. Провинциальное захолустье! А ведь официант не забыл еще тихие предвечерние часы в ресторане первоклассного отеля: прохладные интимные сумерки, сверкающая белизна скатертей, тихий гул голосов, изредка позвякивает великолепная посуда. В эти часы ему часто приходилось обслуживать солидных господ из Англии, Швеции. А теперь за столиками ресторана «Глория» сидят заводские парни с грязными ногтями, в пиджаках с хлястиками, приобретенных по ордеру.

Зал ресторана быстро заполнялся. Оркестр тихонько пиликал что-то, музыку заглушали голоса развеселившихся посетителей. Официанты со своими тяжелыми подносами ловко сновали меж столиков.

— Ушел и пропал, — заметила Урве.

— Черт знает, что здесь за порядки, — проворчал Рейн, оглядываясь кругом.

Они были здесь впервые. Рейн оценивающим взглядом окинул просторное помещение, тяжелые плюшевые гардины цвета бордо, буфет с богатым выбором блюд, оригинальную арматуру, паркетный узорчатый пол. Урве интересовали платья и прически женщин. Она чувствовала себя здесь отлично.

Оркестр, собрав все свои силы, поднатужился и сфинишировал на внезапно высокой ноте. Шум голосов стал лишь чуть-чуть потише. Тут и там слышались взрывы звонкого смеха. За одним из столиков, по другую сторону балюстрады, сидела компания солидных мужчин. Густой бас говорил: «Погоди, Карл! Послушай, Карл, что я тебе скажу». Что он сказал, расслышать не удалось, но, очевидно, что-то смешное, потому что сидящие за столиком дружно захохотали. Многие в зале обернулись. Рейн заметил, что официант, обслуживавший этот столик, работал быстро, легко, стараясь угодить посетителям.

Урве беспокойно вздохнула. Куда же запропастился их лысый? Просто зло берет.

Сидевшие за соседним столиком офицеры морского флота попросили Рейна передать им меню.

— Но мы еще не подсчитали, во что нам все это обойдется. Цены, во всяком случае, ужасные, — шепнула мужу Урве.

— Ох! — Рейн сделал широкий жест рукой. — Обойдется во что обойдется, человеку раз в жизни исполняется двадцать лет.

Смешно. Урве исполнилось двадцать лет. Было время, когда она считала двадцатилетнюю Ирену с нижнего этажа старой женщиной. Теперь ей самой столько же, и десятилетняя дочка Ирены считает ее старой.

Официант, в глазах которого Урве была жалкой девицей, падкой до танцев, наконец появился. Ему сразу же закивали с нескольких сторон. Но он подошел к столику, за которым сидели морские офицеры. А ведь они только что пришли.

— Свинство! — нашла верное определение Урве.

— М-да, безобразие, придется выяснить. — Как выяснить — Рейн и сам не знал. В таком солидном ресторане он был впервые.

Этот вечер был задуман таким чудесным, а теперь... Они не разговаривали, они лишь следили за тем, как официант переходил от одного столика к другому. Оба думали одно и то же: стоило ли вообще приходить сюда? Стоило ли досаждать матери, которая считала, что праздновать день рождения в ресторане не что иное, как святотатство?

Наконец официант, которого куриный бульон и пирожок с рисом сделали благодушным, подошел к молодым влюбленным. Двести белого и набор холодных закусок. Так, так. Сто пятьдесят красного портвейна. Это пойло, вероятно, будет пить девчонка. Пусть пьет. Ее дело. И еще — свиную отбивную и телячий шницель. Пока все. Вот оно что — пока!

И все же он провел под столбиком цифр жирную черту, — еще в кухне, прихлебывая бульон, он решил, что сделает так. Счет получился не таким уж маленьким, однако это не изменило его первоначального намерения:

— Все удовольствие обойдется вам в сто шестнадцать рублей пятьдесят восемь копеек.

Оскорбительными были не слова, оскорбительным был тон. Словно официант предостерегал: мужики, куда вы лезете. Сюда могут зайти господа.

Урве почувствовала, как стыд горячей волной прихлынул к лицу. На глазах выступили слезы. Ведь человеку один раз в жизни исполняется двадцать лет. Вдруг она услышала, как будто откуда-то издалека тихий низкий голос Рейна:

— Позовите сюда директора.

— Что, что? — Лысый подался вперед и при этом чуть не опрокинул бокал салфеткой, переброшенной через руку. Неужели этот парень в костюме по ордеру догадался о десятирублевой приписке? В волнении он забыл, что счет еще не оплачен и поэтому приписка не установлена.

Но, как сразу же выяснилось, вопрос был не в счете.

— Я вам ясно сказал: позовите директора. Вы оскорбили нас.

— Но каким образом, гражданин? Произошла ошибка, явная ошибка.

— Думаете, мы свалились с луны? Полчаса заставляете ждать, а потом являетесь со своим счетом. Но беспокойтесь, я еще проверю, не приписали ли вы. Копейки лишней от нас не получите! А теперь ступайте. Ведите директора или несите жалобную книгу.

— Извините...

— Идите, идите! С вами мне больше нечего выяснять.

Урве взглянула на официанта — его согнутая спина и необычное проворство рассмешили ее.

— Побежал!

— А ты что думала? Что у него, ног нет? — Рейн дрожащими пальцами зажег сигарету. — Обслуживал здесь немецких оберштурмфюреров, пока я животом грязь месил. Я ему еще покажу.

Этих хвастливых слов было достаточно, чтобы настроение у Урве поднялось. Человеку раз в жизни исполняется двадцать лет, и он имеет право отпраздновать этот день там, где хочет.

Официант пришел. Один. Без жалобной книги. Его вдруг осенило, что он ошибся и принял уважаемого гостя за другого. Уважаемый гость должен понять и простить его. Затем он хотел сообщить, что красный портвейн — он у них, конечно, имеется — заказывать не стоит: продукция завода, который выпускает его, насколько ему известно, посредственна. Совершенно случайно он обнаружил маленький запас припрятанного мускателя; его особенно охотно пьют дамы.

— О, непременно принесите! — воскликнула Урве так звонко, что морские офицеры за соседним столиком повернули головы, а самый молодой из них улыбнулся.

— Ваше желание будет исполнено, — поклонился официант и, повернувшись, быстро пошел.

— Подлизывается, жук, — сквозь зубы процедил Рейн, в котором гнев уже немного поостыл.

— Пусть себе подлизывается, — миролюбиво ответила Урве. Ее развеселило «укрощение строптивого», окончившееся мускателем. Теперь и она попробует этот нектар, о котором еще в прошлом году с таким восторгом рассказывала Ли.

Когда наконец появились аппетитные кушанья и когда в первую очередь они появились «на их «столике, Рейн заключил мир.

В этот момент в зал вошел коренастый мужчина лет пятидесяти с портфелем в руках. Он остановился и обвел зал усталым взглядом. Солидные мужчины, сидевшие за столиком по другую сторону балюстрады, кивнули ему, и знакомый бас по-свойски крикнул: «Георг!» Вздрогнув, тот обернулся и, улыбнувшись уголками рта, направился в их сторону. Ему с шумом освободили место, стали хлопать по плечу.

Знакомое, удивительно знакомое лицо. Круглый подбородок, большой мясистый нос и светлые с холодным блеском глаза. Внезапно Рейну вспомнилась картина далекого прошлого. Их дивизия шла сквозь метель. Позади были развалины Великих Лук, тяжелые бои и победа, потребовавшая многих жертв; впереди — тыловой лагерь, отдых, рытье землянок в мерзлой земле, учения. В большой деревне, где они сделали остановку, Рейн увидел машины — они принадлежали дивизионной хлебопекарне. Он вошел в избу погреться. С этими веселыми парнями, развозившими хлеб, стоило иметь дело — какая-нибудь трофейная мелочь иногда могла превратиться здесь в теплую душистую буханку. В избе, за столом, разложив перед собой какие-то счета, сидел капитан интендантской службы. Поймав его холодный вопрошающий взгляд, Рейн, буркнув извинение, ретировался назад, в метель. То же лицо. Он видел это лицо не раз и потом у продуктового склада дивизии. Затем на концерте Ярославского художественного ансамбля. Запоминающееся лицо. Надо непременно рассказать Урве о человеке, который в свое время снабжал всю дивизию хлебом.

— Это же отец Юты, — сказала Урве и с интересом оглянулась назад. — Он, должно быть, не узнал меня.

— Отец Юты Зееберг?

— Ну да. Он был у вас в корпусе каким-то большим начальником по снабжению. А осенью сорок четвертого года, как только вы вернулись, его назначили в ЭРСПО[3]. Между прочим, он строит в Нымме дом.

Рука Рейна, державшая графин, на мгновение замерла над столом.

— Строит дом? А когда он будет готов?

— Ну кто может в точности знать.

— И ты только сейчас говоришь мне, Урри!

— Ну и что? Юте даже мне не хочет всего рассказывать. Последнее время мы как-то отдалились друг от друга. Помню, она только сказала однажды, что ей эта постройка не по душе.

— А нам — да.

— Не понимаю.

— Ну как ты не понимаешь?!..

— Знаешь что — не будем сегодня говорить об этом. Я уже по горло сыта разговорами о квартире.

— А кто не сыт? Но как же не говорить, если вдруг появляется надежда. Построят дом, освободится квартира.

— Бедный Rêné, о чем ты только не мечтаешь. У них прекрасная трехкомнатная квартира с ванной. Найдутся претенденты посолиднее нас с тобой.

— При чем тут солидность. Квартиры надо распределять по потребности. Подумай, как мы сейчас живем: твоя мать, старый человек, спит на кухне, мы втроем в одной маленькой комнате.

— Велик ли этот третий...

— Мужчина растет с каждым днем. Человек все-таки. Да ведь и еще появятся.

— Нет, Рейн, нет. По крайней мере, пока не получим жилплощади. Будем надеяться, что получим.

Рейн вздохнул. На кого надеяться? На жилуправление? Там тебе в лицо смеются: квартира, мол, есть, а тысячи людей вообще не имеют жилья. Неужели он не знает, какими темпами растут и расширяются промышленные предприятия в разрушенном Таллине? Каждому новому рабочему нужна жилплощадь. Где ее взять так быстро? В жилуправлении ему посоветовали обменяться. Но с кем? Кто обменяет большую на меньшую? Один случай на пятьдесят тысяч. Все объявления кричат: однокомнатную на двухкомнатную, двухкомнатную на трехкомнатную, две однокомнатные на одну четырехкомнатную.

Урве улыбнулась ему через стол.

— Послушай! — воскликнула она. — Это же вальс! Пойдем потанцуем.

Правильно. Сегодня вечером, тем более здесь, не стоит думать о жилье. Имеет же человек право хоть раз в году, хоть на несколько часов отрешиться от всех этих забот...

Мужчины за столиками смотрели на Урве. Пусть смотрят. С этой женщиной пришел сюда Рейн Лейзик, бывший ефрейтор. Капитан интендантской службы строит в Нымме дом. Но у него старая жена и сам он уже человек в годах, имеет взрослую дочь. Черт побери, жизнь, несмотря ни на что, — великолепная штука! Если человеку удалось выбраться из рощи смерти, его уже не могут выбить из колеи какие-то ничтожные рытвины на дороге. Людей из жилуправления тоже надо понять. Фабрики растут, как грибы под дождем, отовсюду стекается рабочая сила, и конечно же не успевают восстанавливать и строить. Тысячи людей живут в несравнимо более худших условиях, чем он.

После танца Урве захотелось пойти вниз. Они спустились.

Рейн вышел из мужской комнаты раньше — Урве, видимо, еще приводила себя в порядок — и, пораженный, остановился. В одном из кресел фойе сидело, улыбаясь ему, его далекое школьное прошлое.

— Меэли!

Меэли Вайкла встала. Невысокая. Темно-зеленое короткое шелковое платье... Что-то в ней изменилось.

Сильно пополнела. Да, и это. Но не только. Ах вон оно что! Волосы! Завиты и уложены волнами. И все-таки это Меэли — тот же голос, тот же наклон головы...

— Я видела тебя, когда вы поднимались наверх. Я здесь с тетей и ее мужем, на другом конце зала. Это твоя жена? — В последнем вопросе звучало что-то похожее на вызов.

— Да. И у меня уже сын.

— Поздравляю. У тебя очень милая жена.

— А ты что делаешь? Ведь вот где пришлось встретиться... — Рейн вытер носовым платком лоб, который беспрестанно покрывался испариной — так жарко было в зале, где они танцевали.

— Вот, возьми, — Меэли украдкой протянула ему маленький листок.

— Что это?

— Мой городской адрес. На всякий случай, если вздумаешь прийти. Хорошо бы послезавтра, в пятницу, а, Рейн? Вечером?

— В пятницу вечером?

В пятницу он в вечерней смене. Он — накатчик, и его обязанность — стоять у тамбура и следить, как наматывается бумага, снимать с машины полный рулон и отправлять его на дальнейшую обработку.

— Мне бы очень, очень хотелось, чтобы ты пришел именно в пятницу вечером.

— Хорошо. Я приду.

— Чудесно, Рейн. Нам надо о многом поговорить, не так ли?

Просто удивительно. Голос Меэли, когда она произносила эти слова, казался таким близким, знакомым. Когда он слышал его последний раз? На школьном празднике? Или в один из вечеров, когда они, стоя под деревьями, за зданием станции, прощались друг с другом?

Школьное прошлое покинуло ресторан вместе с тетей и ее мужем. Прощаясь, Меэли протянула Рейну руку. Рука была теплой и влажной. Адрес надо спрятать подальше, во внутренний карман пиджака. Послезавтра вечером? Договориться бы с Ваттером. Ваттер — хороший друг... Рейн нервным движением зажег сигарету. От ладони правой руки шел тонкий горьковатый запах. Урве таких духов не употребляла. Меэли... Да, это все-таки Меэли. Тот же голос, те же манеры. Мальчишки завидовали ему. Последнюю зиму Меэли ходила в красном пальто с черным каракулевым воротником. Каждое утро она появлялась в этом пальто на перроне. Уже издали было слышно, как скрипел снег под ее быстрыми шагами, когда она шла через сад. «Ты ждал?» — так звучало ее «здравствуй». «Ждал», — «отвечал Рейн. «Долго?» — «Ну, все-таки».— «Пойдем в самый конец поезда, там всегда есть пустые купе». Не произойди сейчас неожиданной встречи, разве вспомнились бы эти вагоны, эти купе, обитые синим линкрустом, где никто не помешал бы им целоваться, решись они на это. Смешно, что они не решались. Тогда не решались. А теперь?

Урве вышла с несчастным видом. Спустилась петля на чулке! Так она и думала, потому что во время танцев кто-то наступил ей на ногу. К счастью, у одной предусмотрительной женщины нашлась иголка с ниткой, и Урве с двух сторон закрепила «дорожку». Веселье могло продолжаться.

Семеня ногами, быстро подошел официант и осведомился, можно ли подавать горячее.

— О да! — Урве хотелось есть. Вообще здесь было совсем неплохо. Рейну пришла в голову чудесная мысль отпраздновать день ее рождения в ресторане. Ты сидишь, тебе приносят, уносят и вдобавок еще можешь беззаботно танцевать. — Что с тобой?

— Не понимаю, — вздрогнул Рейн.

— Ты как-то сник. Ты, я надеюсь, не опьянел?

Он засмеялся. Опьянел? С чего? Нет, нет, все в порядке. Вот разве только внизу, ожидая Урве, он снова начал думать о доме, который строит Ютин отец.

— Ты ведь обещал — ни слова сегодня о квартире. — Она подняла палец и кокетливо пригрозила: — Я рассержусь. Сегодня вечером все посторонние мысли запрещены. Ты только со мной.

Рейн без сопротивления сдался. Такое требование нетрудно выполнить. Но когда на столе появились дымящиеся блюда и любезный официант отошел в сторону, шаловливый тон жены изменился. С каким-то внезапным порывом она спросила:

— Ты никогда не оставишь меня, Рейн, ведь нет?

— Урр, ну зачем ты опрашиваешь?

Рейн взял графин и стал быстро наливать рюмки.

2

Трамвай с обледеневшими окнами. В дверях — кондуктор с лилово-синим лицом.

— Едем только до парка, — сказал он таким тоном, словно все трамвайное движение в Таллине подчинялось ему одному.

— Чудесно! Мы как раз собирались сегодня переночевать в вашем парке, —сказал Рейн, ища мелочь.

Кондуктор хрипло рассмеялся. Но когда на следующей остановке трамвай стали осаждать новые пассажиры, выскочил на площадку и крикнул точь-в-точь, как и в первый раз:

— Едем только до парка.

Вот это да — целый трамвай только для них двоих, а у дверей суровый цербер.

Они сошли в темноту и холод. В самом начале улицы, где сохранилось несколько целых домов, идти было неплохо. Но впереди! Впереди — длинный ряд развалин, а дальше новые высокие заборы, из-за которых поднимались стены и чернели проемы окон.

— Утром этого ряда окон еще не было, — заметил Рейн.

— Да, быстро строят, — ответила Урве, чтобы что-то сказать.

— Кто поселится в этих домах? В жилуправлении говорят, что люди из бараков. Ах, к черту! Не будем сегодня об этом. Помню, я провожал тебя первый раз домой. Тогда тут одиноко торчали белые лестничные клетки. Ничего, ничего. Таллин скоро отстроят, и он станет еще красивее, чем был когда-то раньше. Я в этом уверен.

Слушая мужа, Урве время от времени оборачивалась назад. Она не могла отделаться от чувства, будто кто-то идет за ними по пятам. Слухи о том, что на плохо освещенных и разрушенных улицах людей грабят, держались с дьявольским упорством.

Урве недавно сшила себе зимнее пальто. Простое зеленое пальто, но все же новое, на ватине. У Рейна тоже совсем новое пальто из коричневого драпа. Они купили его в магазине на улице Виру как раз перед самой денежной реформой.

Однако страхи оказались напрасными. Вот и их дом.

Пальто — на вешалку. Легкий поцелуй холодных от мороза губ — благодарность за хорошо проведенный вечер. Затем на цыпочках через темную кухню, где над теплой плитой сохли детские распашонки. Рейн наткнулся на стул и шутливо сказал:

— Тсс!

Хелене Пагар сразу после свадьбы отдала молодым кровать, а сама, забрав кушетку, переселилась на кухню. Она не спала, когда они вошли, и велела зажечь свет.

— Почему ты не спишь? — спросила Урве, пропуская Рейна в комнату.

— Уснешь разве, когда людей в такой час нет дома. Да и Ахто бушевал.

Ну вот! Все! Праздник кончился. Начинались будни. Первый день двадцать первого года жизни.

— Что с ним?

В комнате на столе горела прикрытая черным платком лампа. Урве крутила филигранную брошь на блузке и ждала ответа, хотя наперед знала, что скажет мать. И не ошиблась.

— Сколько раз говорила — рано отнимаешь от груди. Мальчишке больше года, а он... Не дело растить ребенка по книжке. Опять одна зелень у него.

Какое-то время Урве стояла молча, стиснув зубы. Была ночь. Бессмысленно начинать сейчас спорить. Она устало вздохнула и вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Через сетку взглянула на спящего в кроватке малыша. Из-под края ватного одеяла высунулись нежные пальчики. Ребенку было жарко. Он двигал пальчиками и причмокивал. Он не знал ничего, ровно ничего о мире, в который он попал и где ему предстояло медленно, с трудом открывать все то, что до него миллиарды миллиардов раз открывали другие, прежде чем он сможет внести и что-то свое в это бесконечное количество открытий.

Рейн, почти уже раздетый, в шлепанцах, тихонько подошел к кроватке.

— О чем ты думаешь?

Можно одновременно думать обо всем и ни о чем. Ей исполнилось сегодня двадцать лет — что ж, это уже не новость. И все-таки она думала об этом. Первым делом —маленький практический вопрос: надо ли было вообще, чтобы этот лысый обслуживал тебя, надо ли было танцевать, вспыхивать под взглядами морского офицера, волноваться из-за того, что ты впервые попала в такую обстановку, — одним словом, имело ли смысл справлять день рождения в ресторане, когда заранее было известно, чем все это кончится: теплой конурой в отдаленной части города, конурой, которая как будто специально предназначена для того, чтобы отрезвлять тех, кто возвращается домой с праздника, из театра или кино?

Дом. Работа, дом, дети.

Айли Суме тоже двадцать лет, а она уже ждет второго ребенка. И ничего, живет себе. Но ведь Айли и Урве не похожи друг на друга. Айли счастлива, что у нее будет второй ребенок, а Урве расплакалась, узнав, что на свет должен появиться Ахто. Айли радовалась, что ей не придется больше учиться. Урве страдала, предвидя, что ей не так скоро удастся снова сесть за учебники. Айли ушла из конторы к станку, потому что не справлялась с канцелярской работой. Урве же перешла на производство, когда почувствовала, что работа в конторе не удовлетворяет ее. Айли довольна своей маленькой ролью в жизни. А Урве еще только ищет свое место в ней. Сегодня ей исполнилось всего двадцать лет.

Рейн накрыл одеялом высунувшиеся пальчики сына. Какими большими казались его пальцы рядом с этими крошечными.

— Рейн, я очень плохая жена.

Он не первый раз слышал это от Урве. Он понял.

— Я тогда тоже не хотел его.

Может быть. А может быть, он не хотел из-за Урве, которая ходила с таким недовольным лицом. Во всяком случае, то были тяжелые дни. Урве работала в конторе и училась в последнем классе вечерней средней школы. Она строила большие планы, но их перечеркнул вот этот самый мальчишка — тогда еще никто не знал, будет ли это мальчишка или девчонка и вообще будет ли кто-нибудь... Рейн приходил с работы усталый, каждый день очень усталый — на бумажной фабрике, которую так расхвалил Мартин, Рейну сунули в руки примитивнейший инструмент — топор, которым приходилось рубить рулоны мокрой целлюлозы, целую смену только и делать, что рубить. При такой работе нечего было и думать о вечерней школе. Однажды в день получки он купил гитару, да, да, гитару — желтую, лакированную и очень дешевую, и первое время даже с удовольствием играл на ней. Но теперь ему живется легче. Он работает накатчиком на большой бумажной машине, а малыш за этот год с лишним превратился в весьма милое создание. Бегал. Ел. Гремел кубиками. Непонятно, что заставляло Урве время от времени вспоминать тяжелые дни?

— Ляжем-ка спать, пока парень не разбушевался, — сказал Рейн.

Урве медлила. Она не привыкла ложиться спать, не умывшись. Но плескаться так поздно на кухне, где спала мать... Все время какие-то препятствия и преграды, порой настолько ничтожные, что, если серьезно задуматься, самой станет смешно.

— «Кому на Руси жить хорошо?»

— Что? — Рейн хоть и слышал, но не понял. Некрасова читала недавно Урве, а не он.

Так как ответа не последовало, а повторять вопрос Рейну не хотелось, он стал ждать, не разрешится ли проблема жизни на Руси сама собой, когда платье будет устало висеть на вешалке, а горячее тело в светлой пижаме окажется рядом с ним.

Но «светлая пижама» после основательного умывания под краном еще долго стояла у стола. Перелистывала книги, перелистывала их рассеянно, так как мысли ее были далеко: в эту минуту ей претила повседневность устоявшейся жизни, обыденность. Даже слова «моя единственная», «моя красивая Урр» могли звучать обыденно и тускло, так тускло, будто из-под земли. Нет, из-под песка. Обыденность — это песок. Он заглушает звуки и закупоривает кровеносные сосуды. Но никто не должен знать об этих ее мыслях, это нехорошие мысли. С Людмилой говорить о таких вещах нельзя, потому что Людмила поглощена делами комсомольской организации, распределяет поручения и с безжалостной последовательностью проверяет их выполнение. О, стенгазета, стенгазета! Что поставить в следующий номер? Людмила уже просила представить ей план следующего номера. Да и Юте надо написать, поблагодарить за подарок. Как ей живется в Тарту? Наверное, неплохо. А наша жизнь здесь...

Рейн заснул. Неужели он действительно заснул? Он сегодня какой-то странный.

— Рейн?

— Да?!

— Ах, ты еще не спишь, — Урве присела на край кровати. — Скажи, почему люди никогда не бывают довольны тем, что у них есть? — И не дожидаясь ответа: — Я думала о Зеебергах.

— И я думал сейчас о них. Представь себе такую картину. Возвращаемся мы с фронта. Снег. Холодно. По тридцать — сорок километров в полном боевом снаряжении зараз отмахиваем, и все по ночам, чтобы с воздуха нас не заметили немцы. Поспишь в снегу, на еловых ветках, а вечером — снова в путь. Пока однажды не услышали приказ: «Направо!» Свернули в лес. Там нам говорят: «Здесь теперь ваш новый дом». А какой дом? Один снег кругом! А через месяц живем уже в деревянных домишках или в землянках, спим вповалку. Придешь с учений и чувствуешь — ты дома. Странная вообще штука — дом. Вначале, после землянок, эта комната здесь казалась мне ну по меньшей мере графским замком. Да, да, казалась, верь мне. А теперь?

Это были не новые мысли... И вco же они приносили успокоение.

Ладонь все еще немного пахла тонкими горьковатыми духами. Частичка этого запаха осталась, кажется, в рукавице, связанной к рождеству тещей. Что ж. До пятницы еще есть время. Он успеет что-нибудь придумать. Надо будет поговорить с Ваттером. Лучше Эльмара нет парня. Удивительно, что люди, на долю которых выпало много трудностей, становятся от этого только лучше. Разумеется, Ваттер и раньше мог быть хорошим человеком. Но все-таки, если сравнивать его со стариком Меллоком... Старик Меллок. Скаредный, мелочный. Тридцать лет на одной фабрике, изо дня в день — вo времена Пятса[4], Литцмана[5], теперь... Ваттер на двадцать пять лет моложе, однако знает жизнь гораздо лучше, чем Меллок. Надо будет поговорить с Ваттером относительно пятницы. Сейчас не стоит об этом думать.

— Начну-ка и я строить. Не смейся. Возьмем ссуду, немного подкопим, и примемся. Люди же строят. Почему бы и нам не взяться.

— Пой, пой, соловушка!

— Запомни! Своими руками дом поставлю. Если начать по-настоящему, с фундамента, если начать строить постоянное жилье...

— И на этом прощай жизнь...

— Для кого? Для меня?

— Для тебя и для меня тоже.

Муж зевнул. Он засыпал. После праздника! Нет, не может быть!

3

Большинство мальчиков, родившихся в 1933 году, назвали Ахто. Однако и в последующие годы немало родителей-эстонцев нарекали этим именем своих сыновей, невзирая на то что фабриканты, выпускающие табачные изделия, шоколад, зубную пасту, сапожную мазь, крем для лица и другие мелочи, спешили использовать это популярное имя для рекламы своих товаров. Так появились папиросы «Ахто», крем «Ахто» и т. д. Это поветрие было вызвано тем, что осенью 1932 года небольшая лодка Ахто Вальтера вышла на парусах из порта Палдиски в кругосветный рейс. Эта смелая затея приобрела известность благодаря тому, что из четырех человек команды двое были писателями, — они-то и снабжали газеты оперативным материалом о том, как протекает путешествие.

Четырнадцать лет спустя, когда вся эта история уже позабылась, именем Ахто новорожденных называли лишь случайно.

Однако едва ли это относится к сыну Лейзиков. Он еще лежал в больнице, когда его отец написал своей молодой жене:

«Назовем его Эвальд».

Через некоторое время сестра принесла ответ:

«Ни в коем случае. Где ты откопал такое страшное имя?»

Рейн набрел на это «страшное» имя благодаря Ваттеру. В тот день Ваттер рассказал ему о своей жизни в годы немецкой оккупации. И один эпизод Рейну особенно запомнился. Произошло это не в Нарвской крепости, и не в Раквереской тюрьме, и не на Батарейке[6] в Таллине. Ваттер и сам не помнил точно где. Скорее всего, в какой-нибудь камере этапной тюрьмы, куда согнали самых разных людей, прежде чем повезти их в Леллеский лесозаготовительный лагерь. Ваттер совсем ослабел от голода. Он сказал об этом сидевшему рядом с ним истощенному человеку, о котором никто ничего не знал, кроме разве того, что он недавно вышел из больницы. Ваттер пожаловался на голод, вовсе не рассчитывая что-то получить. Он просто сказал, что голоден, сказал безучастно, как автомат. И тут ему протянули кусок хлеба, твердого как камень хлеба. Кто же этот добрый и, судя по разговору, образованный человек? А не слышал ли Ваттер о некоем Янкимеэсе? Как же, как же! В свое время не было, вероятно, мальчишки, который не увлекался бы морскими путевыми заметками Янкимеэса. Ну, так вот — этот самый Янкимеэс и сидел рядом с ним. Янкимеэс — это псевдоним, а подлинное его имя Эвальд Таммлаан. Да, да, тот самый, чьими морскими рассказами зачитывался и Рейн, когда был десятилетним мальчишкой. Тот самый, который участвовал в знаменитом путешествии на парусной лодке «Ахто».

На следующее утро Рейн написал:

«Назовем его Ахто».

Через некоторое время сестра принесла ответ:

«Согласна».

Так помощник сушильщика Эльмар Ваттер стал крестным отцом ребенка Рейна, хотя никаких крестин и не было и из-за этого даже произошла серьезная ссора с бабушкой, — она никак не могла понять, как можно оставить ребенка нехристем.

...В пятницу, после обеда, между четырьмя и пятью, когда родители Ахто трудились каждый на своем месте и один снабжал государство бумагой, а другая — хлопчатобумажной тканью, Хелене Пагар, поджав губы, улаживала какие-то дела в старой церкви на Вышгороде. Закутанный в шерстяную шаль комочек, лежавший на холодной скамье, казалось, был доволен новым окружением, и это служило лишним доказательством того, насколько крещеные дети разумнее. Крестины, правда, несколько запоздалые, хотя... внучка Анетты Виркус была на целых семь месяцев старше, когда ей пришлось проделать такую же процедуру. Что поделаешь! Нынешние родители думают только о себе.

Рейн Лейзик действительно думал в этот момент о себе, но это не помешало ему, натягивая в душевой спецовку, завести с Ваттером разговор о внешней политике, а позднее, уже стоя у машины, где приходилось перекрикивать шум, продолжить этот разговор. В тетради комсомольских поручений против имени Р. Лейзика стояло: «В агитбригаде по политмассовой работе». Рейн относился к поручению очень серьезно — читал газеты и всякие брошюры. Ему ничего не стоило на первом попавшемся обрывке бумаги по памяти нарисовать карту Китая и отметить на ней линию фронта. Здесь Тачунг, здесь Тайвань. Правда, они пока еще в руках гоминдановских генералов, но это ненадолго.

Однако нужно же как-то спросить Ваттера, не отпустит ли он его в половине шестого на несколько часов в город.

Бумага бежала безупречно. Галя — она работала в лаборатории — что-то выясняла с Сорком и Меллоком. Очевидно, следя за бумажной лентой, бежавшей по сушильным цилиндрам, увидела в ней дырочки, эти проклятые дырочки, которые выводили ее из себя и из-за которых она всегда сердито повышала голос. Красивое лицо восточного типа, с темно-карими глазами. Рейн сказал ей как-то, что такой красивой девушке не идет быть сердитой. Галя не обратила на это взимания. Позже — это было в красном уголке, до собрания — Галя заметила, что Лейзику, комсомольскому активисту, не пристало говорить такие дешевые комплименты. Или что-то в этом роде. Возможно, по-эстонски это прозвучало бы мягче. Рейн привык к улыбкам, на которые не скупились для него женщины комбината, и Галино ледяное замечание немного задело его.

Бумага бежала. Рейн рассуждал про себя: «Как только намотается полный рулон, договорюсь с Ваттером. И сразу же побегу переодеваться. За три минуты буду у ворот».

От склада технического сукна деловитой походкой шел старший машинист. Рейн с подчеркнутой любезностью приветствовал свояка. Мартин пробурчал что-то недовольным голосом и прошел мимо — ему хотелось знать, чего требует Галя. Меллок и машинист Сорк стали ожесточенно размахивать руками и показывать на Галю.

И все-таки машину остановили. Сорк вынужден был признать — да, дырочки есть, хоть их и немного. Ведь позднее эту тонкую бумагу, предназначенную для оклейки спичечных коробок, все равно нарежут полосками, так что дырки... Впрочем, если Гале так необходимо качество... Собственно, почему бы ей и не требовать качества — она ведь на твердом окладе. Что ж, можно и прочистить сетку.

Рейна сегодня злила любая незначительная помеха. Однако не по той причине, которая заставляла ворчать старого Меллока. Меллоку важна была копейка. Рейн же думал совсем о другом.

После того как бумага снова побежала и Галя с торжествующим видом ушла, Рейн крикнул Ваттеру:

— Мне сегодня в половине шестого надо быть в жилуправлении, по квартирным делам. Не снимешь ли вместо меня рулон?

— Иди давай! — ответил, как и следовало ожидать, Ваттер.

Можно было ничего больше не прибавлять. И все-таки Рейн не удержался. Он стал рассказывать о том, какие нечуткие люди в жилуправлении и как он всем до смерти надоел там. В последний раз, когда он был у начальника, тот обещал подумать и велел прийти в пятницу к половине шестого.

Ваттер, чудесный, простой малый, поверил и сказал, что будет держать за Рейна кулак. В том, что Ваттер поверил, не было ничего удивительного. Удивительнее, что поверил в это и сам рассказчик. Но ведь в конце-то концов он шел к Меэли с твердым намерением поговорить и о квартире тоже. Может, она что-нибудь и посоветует или, может, у нее есть знакомые, которые могут помочь. Ну вот рулон наконец полный, можно идти.

Через три минуты Рейн Лейзик был на улице. Холодный снежный город равнодушно встретил грешника и швырнул его в водоворот спешащих, трудолюбивых и честных людей.

4

Рейна могли задержать какие-то дела — ведь обычно он всегда ждал жену у киоска и всегда приходил раньше, ему не надо было пересаживаться с одного трамвая на другой, как ей. Ох уж эта вечерняя смена, когда приходилось возвращаться домой ночью.

Впереди по белесому снегу шли мужчина и женщина, и от этого пустынная улица казалась надежной и безопасной. Женщина время от времени оборачивалась. Неужели она боится Урве, честного человека, который, отработав вечернюю смену в большом ткацком цехе, торопится домой отдохнуть?

Урве подышала в шерстяную варежку, чтобы отогреть озябшее лицо, и вдруг прыснула. Квадратный фоторепортер из газеты все еще вызывал у нее смех. «Здравствуйте! Вы товарищ Лейзик? Прекрасно, прекрасно! Значит, вы и есть та передовая девушка, которая перешла из конторы на производство?» Ха! Передовая девушка. Жаль, она не рассказала ему, как дрожит сердце у этой передовой девушки — точно овечий хвост, когда ей приходится одной возвращаться с вечерней смены. Слава богу, это случается редко — законный муж этой девушки, в своей солдатской шинели, ждет ее у киоска, словно часовой.

Шинель висела в передней. Значит, не подождал! Ах, верно! Он же надел сегодня пальто, собирался зайти в жилуправление.

В кухне ее ждал сытный ужин. Даже горячие пирожки и булочки. На матери было темно-синее шерстяное платье, которое даже по воскресеньям чаще всего висело в шкафу. После позавчерашнего столкновения из-за ресторана прояснившееся лицо матери и праздничный стол были восприняты Урве как шаг к примирению.

— По какому случаю? — спросила она больше из вежливости, чем из любопытства.

Мать улыбнулась, и Урве поняла лишь одно — к ней вернулось душевное равновесие. Неужели же, чтоб что-то испечь, непременно нужен повод?

Смотри, смотри! И у матери, оказывается, свои маленькие тайны. Но как хорошо, когда у старого человека свои дела и он держится так независимо.

— Ну, а малыш?

— С малышом теперь, кажется, все в порядке.

Какой покой! После утомительной работы человеку необходимо тепло домашнего очага — и не только то, которое идет от натопленных печей, но и то, которое излучают спокойные глаза близкого человека.

— К нам приходил сегодня фоторепортер, — с удовольствием сев за стол, начала Урве.

Мать слушала ее с улыбкой на лице и переживала вместе с дочерью. Жаль, что дочь так редко делится с матерью и почти никогда не рассказывает ей о новой жизни на старой фабрике.

— Ну, а что же ты, «передовая девушка», ответила ему?

— Я ответила: не пойму, что тут передового, если человек меняет профессию, он ведь во всем выгадывает — и работа у него появляется интересная, и заработать можно в два раза больше, чем в конторе... Он все записал, что говорила. Просто смешно — и когда среднюю школу кончила, и сколько часов на восстановлении города отработала, и как наши комсомольцы благоустраивали сквер возле театра «Эстония», точно это имеет какое-то значение. Перо так и летало по блокноту. А потом наставил на меня свой фотоаппарат. Женщины кругом смеются. Когда он ушел, стали допытываться: о чем спрашивал? Ну, разве запомнишь все и расскажешь всем сразу в таком шуме! Ах, да, он еще спросил, как я выполняю план, как будто это зависит от ткачихи. Я ему ясно сказала — месячный в среднем на сто пять процентов. Он записал — сто двадцать пять. Я видела. Он положил раскрытый блокнот на шпульный барабан, когда фотографировал.

— Велела переправить?

— Разумеется. Миленькая получилась бы история! Все подумали бы, что я сама прибавила. У нас даже Махта Палу не вырабатывает такой нормы. Да и невозможно, потому что...

Хлопнула дверь. Шаги замерли на нижнем этаже. Это не Рейн. Вероятно, русский офицер с обожженным лицом.

Странно, за всю их совместную жизнь он первый раз так опаздывает. Рейн не пил, ни за кем не ухаживал. Никакого поручения, профсоюзного или комсомольского, быть не могло, потому что как-никак все эти дела улаживаются днем или вечером, но не ночью.

Волноваться тоже рано. Может быть, авария и срочно потребовались мужские руки? Рейн мог быть только на фабрике и нигде больше.

Урве любила тихие вечерние часы с книгой. Она взяла «Счастье» Павленко — книга со вчерашнего вечера лежала раскрытой на самом интересном месте, и время потекло незаметно. Но потом в голову полезли беспокойные мысли. Три года тому назад она тоже ждала Рейна. Но тогда было совсем другое время. Она не в состоянии была придумать ни одной причины, по которой Рейн мог бы задержаться. А теперь фабрика. Возможность аварии. Приходил бы он поскорее. Уже поздно. Рейн всегда говорил, что не боится — ну, что может случиться со взрослым человеком. Возможно, он действительно не боится ходить по пустынной улице, но разве от этого легче тому, кто ждет, разве это может избавить его от чувства беспокойства?

Надо было написать письмо Юте, остроумное и веселое. Вспомнился сегодняшний фоторепортер из газеты, и Урве взяла перо. Она закончила писать в половине второго. Рейна все еще не было. В кухне поскрипывали пружины старой кушетки. После войны долго не ложились спать в домах, когда кто-нибудь из членов семьи задерживался ночью.

5

Счастье, что за игру в прятки ты ведешь! Три года ты сопутствовало молодым людям. Только позавчера утром ты пожелало им... Хотя нет, об этом позже. Вернемся лучше к одному осеннему воскресенью. Ты уселось с ними в кузов машины, когда они поехали в лес за ягодами. Не ты ли помогло им выбрать живописный берег реки с тенистыми соснами, где они разожгли костер и говорили о всякой всячине? И чтобы не утомлять спины сбором брусники, не ты ли собрало в небе тяжелые тучи, которые пролились радостным дождем, насквозь промочившим их? И сделало ты это главным образом для того, чтобы, вернувшись в свою конуру (так они называют свою комнату), они снова почувствовали себя в ней хорошо и уютно. Возможно, ты и не бродило вместе с ними по всем окраинам и закоулкам Таллина, когда они шли гулять с определенной целью и, ничего не добившись, возвращались домой. Таллин был еще слишком разрушен, и в квартирные дела ты, счастье, не очень-то хотело вмешиваться. Ты искало пути наименьшего сопротивления: мелькало на экране кино, таилось между строк книг, устраивало на театральной сцене громкие споры между хорошим и лучшим. Но в тот раз, когда поиски жилья привели их к станции Лийва, ты, несомненно, было с ними, счастье. Уж, во всяком случае, на обратном пути ты присоединилось к ним. Помнишь пасмурный вечер ранней весны, Раудалуское шоссе? Одному из них оно напомнило ночь накануне того дня, когда корпус готовился пройти через Таллин. С того времени прошло уже немало лет, и теперь можно было рассказать, как в ту ночь, когда она не разрешила ему поцеловать себя, он получил пять суток ареста. Если б тебя, счастье, не оказалось тогда рядом, едва ли она взяла бы его безмолвно за руку и потянула за собой в тень сосен, чтобы сторицей рассчитаться с давнишним долгом.

Так почему же ты теперь смеешься над ними? Почему ты позволяешь сейчас мужчине идти одному по заметенной снегом улице? Или он не знал, зачем зовет его школьное прошлое? Конечно, знал. И успокаивал себя тем, что мораль и верность существуют для слабых людей. Только в силу морали нельзя не откликнуться на голос, который и спустя многие годы звучит так знакомо.

Меэли изучает химию. Студентка последнего курса. Во всю стену — полка с книгами. Книги в основном принадлежат тете. Нет, нет, ее нет дома, она вместе с мужем уехала к родителям Меэли. Поэтому-то Меэли и хотела, чтобы Рейн пришел сегодня. Пусть его не смущают открытые учебники на письменном столе. Сейчас они сядут за маленький круглый столик у дивана. Сумеет ли Рейн открыть бутылку? Ну конечно. Теперь он умеет все.

Как жаль, что стрелки часов показывают уже четверть седьмого.

Часы, часы. Их бы надо повернуть циферблатом к окну. Или Рейн спешит? Нет, нет, он не спешит. Он ведь пришел сюда вспомнить прошлое.

...Однажды утром он не услышал торопливого стука шагов на дорожке сада, которая вела от дома начальника станции к перрону. Не увидел красного пальто с черным каракулевым воротником. И на следующее утро Рейн ехал в одиночестве. А еще через день он узнал, что Меэли тяжело заболела. Ужасная неделя! Потом подруга Меэли передала ему письмо. Выздоравливает! Хорошенькое выздоровление, продолжающееся целых две недели! Каждое утро ожидание и надежда — а вдруг ей уже разрешали выходить? Каждое утро! Дни стояли тогда холодные и ветреные. Это было ровно девять лет тому назад. В феврале, не правда ли?

Да, это было в феврале. Но ведь и Меэли переживала не меньше, чем он. Каждое утро ждала, пока мимо их дома не пройдет поезд. Этот поезд увозил Рейна в школу. Около четырех часов снова начинала прислушиваться к знакомому пофыркиванию пассажирского, к свистку, к шагам людей на перроне. Одни из этих шагов принадлежали ее Рейну.

Ну конечно, ведь путь Рейна лежал мимо их дома. Но в дом он не входил.

Не хватало решимости, хотя каждый раз он подолгу простаивал у калитки.

Что подумала бы о своей дочери мать, если б в один прекрасный день к ним зашел парень из старшего класса?

Но вот одним морозным утром, когда от холода потрескивали столбы и с проводов сыпался иней, на перрон вышла закутанная в платки и шали Меэли. «Ты ждал?» — слабым, счастливым голосом спросила она. Что можно было ответить другого, кроме: «Очень!»

Однако Рейн не ответил так. Он просто сказал: «А как же». И спросил: «Ты теперь совсем здорова?» Да, Меэли здорова. Эти шали и платки только предосторожность. Они вошли в последний вагон, сели в пустое, обитое синим линкрустом купе. Рейн взял худенькие руки Меэли в свои. Только на миг. Только на то удивительное короткое мгновение, пока поезд мчался мимо нескольких станций...

Конечно, воспоминания порой очень приятная вещь, но настоящее остается настоящим.

В тот раз Рейн держал ее за руку. Юность запрещала им большее. Теперь они не были юными. Теперь им запрещала мораль.

Меэли внезапно встала и взяла с письменного стола альбом. Пейзажи, очень милые снимки. Увлечение Меэли. Фотографии обладают способностью отрезвлять. Да, ведь надо же принести свежего кофе.

Из альбома выпала тоненькая тетрадка. Неужели стихи?

«Если хочешь, чтобы тебя любили, — люби!»

«В золотисто-желтой розе живет мое представление о страсти. Загадочная, трепетная, чарующая душа — опиум моих чувств».

Господи, какая чушь!

«Придешь ли ты сегодня, мой благодатный миг, о котором можно сказать — усталость, о котором можно сказать — покой?»

Что случилось с Меэли? Неужели ей нравится вся эта пошлость? «Придешь ли ты сегодня?» Сама же позвала, так почему бы ему и не прийти — этому благодатному мигу?

А пока чашки наполняются дымящимся кофе.

Пусть остынет. И пусть начнется благодатный миг.

Только и было в этом благодатном миге, что чашечка кофе. Вмешалось прошлое. Почему Рейн не разыскал свою Меэли? Брошенный мягким тоном упрек прозвучал как ласка. И понимать надо было так: вся жизнь могла стать этим благодатным мигом, если б ты вовремя разыскал свою Меэли.

Меэли не нужны были пустые оправдания. Люди ни в чем не виноваты. Война? Возможно. Но, по мнению Меэли, главный виновник — это нынешнее время, лишающее людей их достоинства. Жизнь — не что иное, как долина горя, где процветают бесстыдная ложь, воровство и обман, где люди топчут и попирают друг друга. И над всем этим плывут ядовитые волны атомных взрывов, подтачивая человеческие нервы. И раньше или позже гибель наступит. Таков сегодняшний день. Все бессмысленно. Меэли, Меэли, что с тобой стало! Что такое ты говоришь, неужели ты ничего не замечаешь вокруг? Ведь только недавно кончилась война, и дела у всех столько, что не знаешь, с чего начать. Трудности для того и существуют, чтобы преодолевать их. А брюзжанием ничего не добьешься. Но Меэли — она высоко подняла брови — и не думает брюзжать. Она не понимает, как Рейн, образованный человек, может спорить против этого, да еще такими избитыми фразами. Они сейчас вдвоем. Никто не протоколирует их мысли. Меэли Вайкла не отпрыск какого-нибудь капиталиста. Она дочь простого железнодорожника, была ею и осталась сейчас. Купить ее совесть университетской стипендией невозможно. Она не может думать только о себе. И она не виновата, что жизнь наделила ее более широким взглядом. Смешно, что Рейн не хочет понять этого. Неужели у жены Рейна другие взгляды? Как, значит, Рейн говорил все эти избитые фразы серьезно? Но, несмотря ни на что, у Рейна есть место, куда он всегда может прийти, всегда, всегда...

Холодный свежий воздух и сигарета — до чего же это хорошо!

Итак, вот она, юношеская любовь Рейна. Жалкая мещаночка, ноющая, тоскующая неизвестно о каких придуманных и утраченных идеалах. Неужели он был таким дураком, что не видел всего этого раньше?

Опять трамвай с одним вагоном. А он дал Урве слово — никогда не висеть на подножке. Впрочем, сегодня были нарушены и более серьезные обещания. Его ждет работа. Ждет товарищ, которого интересует, как обстоят дела с квартирой. Лгать — так до конца. И вообще, он торопится. Эй, вы, там, на площадке, неужели вы не можете войти внутрь!

Граждане в трамвае, неужели вы не понимаете — остальные тоже хотят войти, чтобы спокойно постоять и хоть немного собраться с мыслями. Ваттер, конечно, сразу спросит: ну как?

Ложь порой разветвляется, как дельта реки. Первым делом Ваттер узнал, что городской трамвайной линией могли пользоваться сегодня лишь предприимчивые люди, а подобные Лейзику вынуждены были топать пешком — потому-то столько времени и ушло. Ладно, дружище, ничего страшного не стряслось. Бумага бежала хорошо, работа спорилась. Ну, а как все-таки с квартирой?

Как? Предложили какую-то старую, полуистлевшую лачугу. Неизвестно каким образом, Рейну вдруг вспомнился худощавый молодой человек, которого он как-то видел в коридоре жилуправления. Этот молодой человек стоял в длинной извивающейся очереди и ворчал: «Предложили какую-то развалину в Нымме. Выгоднее самому новый дом построить, чем этакий крест на шею вешать». В тот раз они с Урве ходили смотреть этот дом. Ничего, кроме разочарования. Старые, заброшенные дома превращаются в тлен, как и старые взгляды на жизнь. Так что, Ваттер, честный малый, в итоге тебе не так уж и наврали сегодня.

6

Мартин Айгсаар смеялся в этот вечер до слез. Этот человек с бычьим затылком любил забавные истории. Ни в чем не нуждающийся, он охотно слушал про чужие беды, порой давал неплохой совет и с удовольствием вспоминал времена, когда ему самому приходилось туго.

Когда старший машинист мимоходом спросил у накатчика: «Где ты шлялся?» — тот и не предполагал, что своим ответом так рассмешит Мартина. Ложь, стоит ей только покатиться, растет, подобно снежному кому. Ложь должна быть как шар. Тогда она становится похожей на достоверность и, потускнев, забывается. Где он шлялся? По квартирным делам, разумеется. Предложили полупрогнивший дом.

Свояка заинтересовали размеры и цена дома. Пришлось вспомнить все, что когда-то рассказывал в жилуправлении ворчливый молодой человек в очках.

И вдруг совершенно неожиданно удар:

— Смотреть ходил?

Ходил ли он смотреть? Ну конечно, разумеется. Откуда он иначе знал бы, что дом прогнил? Однако Мартин мог рассказать об этом Лийви, та — Урве, а Урве потребует: пойдем, посмотрим вместе.

— Ясно — ходил. — Все последующее было сказано на одном дыхании: — Примчался туда как сумасшедший, черт побери, и что же? Та самая лачуга, которую мы с Урве уже однажды смотрели. Забыл адрес, тьфу!

Самое неприятное было еще впереди. Киоск. Синий газетный киоск. Подойдет Урве, доверчиво возьмет его под руку. И ведь придется рассказать ей все эти небылицы! Какого черта? Только из-за того, что Мартин может рассказать Лийви, а та в свою очередь Урве, и Урр сделает большие глаза: «Странно, мне ты ничего не говорил об этом».

Так произойдет, так может произойти, если промолчать.

А что, если рассказать самому, как только они отойдут от киоска, одним дыханием выпалить все — тогда круг замкнется. Невинное создание, идущее рядом с ним, невольно еще сильнее ранит его душу: «Бедный Рейн, у тебя с этой квартирой столько забот. Мне, лентяйке, просто стыдно». Это или что-то в этом роде она по простоте сердечной непременно скажет.

Рейн кое-как умылся, кинул спецовку на дно шкафа и даже оставил под скамейкой калоши.

В проходной, накуренной и жарко натопленной каменным углем, его остановила женщина. Черная каракулевая шуба, голова повязана старым шерстяным платком и — лицо, знакомое бледнее испуганное лицо.

— Лийви!

— Мартин скоро придет? У нас ужасное несчастье. Если Мартин придет... его надо подготовить. Рейн, ты…

— Что случилось?

— Умер отец.

Мимо торопливо проходили мужчины и женщины, окончившие смену. Сгорбленный сторож со следами оспы на лице перестал жевать булку.

— У Айгсаара отец умер? Старик Айгсаар?

Люди останавливались. Подходили ближе, чтобы послушать подробности.

— Сегодня в половине десятого принес воды из колодца и тут же упал. Кровоизлияние в мозг. Сразу же приехала «Скорая помощь». Я позвонила из дежурного магазина...

Старики помнили покойника. Хороший рабочий. Знал машину как свои пять пальцев. И сына обучил. В свое время даже и дом поставил. Сильный был мужик.

Возможно, раньше, в те времена, когда Рейн еще не знал его, он был и сильным и хорошим. Рейн же знал другого старика, мрачного и злого, который в «нынешней» жизни и в «нынешней» молодежи видел одно дурное, который ничего не понимал в мировой политике, вечно ввязывался в разговоры, спорил. Жил человек, как улитка в своей раковине, и никто о нем никогда не вспоминал. А вот сегодня решил напомнить о себе. Придется пойти туда.

7

Пасмурный воскресный день. Туман. Башни срезаны низкими облаками. Кроны деревьев и провода в стеклянных бусинках. Выбоинки на обледеневших тротуарах до краев полны воды и песка. Инструкция запрещает посыпать тротуары золой. Но, невзирая на это, посыпают, и зола превращается в серо-желтую жижу. Два градуса тепла. Но воздух промозглый. С труб капает. Лицемерит балтийский февраль. Сам даже верит своей мягкости и — плачет.

Похоронное настроение.

Сегодня и правда хоронят тех, кто ушел из жизни в середине недели — в среду, четверг, пятницу. На Рахумяэ везут кого-то из Копли, кого-то из Нымме, кого с Ласнамяэ. Сейчас не война и каждый ушедший из жизни на счету. Есть время для того, чтобы неторопливо отдать ему последний долг. Сам траур, не прибегая к помощи Шопена, определяет темп.

Гроб не тяжелый, и несут его шестеро. Венки могли быть и потяжелее. Тем более, что идти только до фабричных ворот. Дальше поедут на двух грузовиках и в черной закрытой машине. Так сказал Мартин, перед тем как вышли из дому. Мартин — человек деловой. Он уже справился с порывом слабости, которому поддался во время прощания с покойником. Впрочем, какой там порыв слабости! Мартин задумчиво стоял у изголовья гроба, смотрел на белое как бумага лицо покойника и вдруг — склонил набок свою круглую лысую голову, плечи у него затряслись и он прикрыл глаза рукавом темного пиджака. Человек не камень, и мужчине даже посильнее, чем Мартин, простительно по такому поводу уронить слезу.

Рейн заметил, как сразу завздыхали и стали сморкаться люди, до отказа заполнившие маленькую комнату. Согнутая спина и трясущиеся плечи сына растрогали их больше, чем жена покойного, когда она опустилась на колени и в последний раз с отчаянием поцеловала его.

У машин началась тихая возня. Женщин усадили в закрытую машину — с гробом и венками. Ваттер, конечно, в церковь не поедет. Рейн тоже не собирался. Кто-то сунул ему в руки венок и горшки с цветами. Затем в машину влезли жена покойного, его брат, какие-то совсем незнакомые люди, теща с маленьким Ахто, Лийви и Мартин. Дверца захлопнулась. Затарахтел мотор.

Рядом с Рейном оказалась смуглая женщина в зеленой шляпе. Та самая, которая так странно взглянула на него, когда он пришел, и все время посматривала на него, пока они стояли в толпе. Рейн где-то видел это смуглое лицо. Но где? Когда?

— Целование покойника — ужасный обычай, вы не находите? — доверительно шепнула ему соседка.

Рейн кивнул. Соседка прошептала еще что-то, но машины тронулись, и Рейн не расслышал.

В церковь Рейн не пошел. Они гуляли с Урве неподалеку, у катка, наблюдая через решетку забора за фигуристами. Они с удовольствием остались бы здесь — так интересно было следить за красивыми, ловкими движениями конькобежцев, а потом пошли бы с Ахто домой. Но Лийви! Ее раздражала родня мужа, понаехавшая из Пярну и Кейла, и она умоляла Урве и Рейна остаться. В церковь пусть не идут, никто не заметит, там и так полно народу, но на кладбище, а затем на поминки она очень просит.

Совершить обряд погребения пригласили пастора. Он вежливо ждал. Вся власть сосредоточилась сейчас в руках фотографа, а родственников было много, и все хотели сняться возле усыпанного цветами гроба. Дети баловались, и фотографу приходилось одергивать их: «Айвар, не вертись!», «Меэлике, смотри прямо на дядю. Сюда, сюда!»

Рейн отошел в сторону и стал разглядывать покрытые талым снегом могилы. Какая тихая и непритязательная часть города. Кресты, мраморные плиты, высеченные из гранита надгробья.

Жалостная песнь о Иисусе и его жизни. И как это люди не стыдятся петь такими плохими голосами!

Рейн вернулся, когда говорил бригадир. Сорк был учеником старика Айгсаара. Его короткая беспомощная речь растрогала всех. Просто не верится, что этот желчный сгорбленный старик в черном с серебряными кисточками гробу сделал столько хорошего людям. А что, если бы вдруг сказали: Лейзик, выйди вперед, твой черед говорить? Что мог бы он сказать? Когда он в первый раз пришел в дом Айгсаара — это было два года тому назад, летом, — его встретил длинный как жердь, хмурый человек, который глядел исподлобья и беспрерывно ворчал. И в прежние времена не так-то легко жилось, а о нынешних и говорить не приходится, Ничего нет, ничегошеньки. Рейн пытался возражать, но Мартин наступил ему на ногу, а позже, когда они остались вдвоем, сказал, что со стариком бессмысленно спорить. Верно. Какой смысл спорить с человеком, если он выше конька своего дома ничего не видит?

Что мог бы сказать он сейчас, когда добрый обычай требует вспоминать только хорошее?

Пожалуй, он все же справился бы с речью. Сказал бы так: «Аугуста Айгсаара мы помним как хорошего и инициативного работника. Но жил он в иное время и в иных условиях. Это были нелегкие условия. На плечи Аугуста Айгсаара легло тяжелое бремя. Сколько тягот перенес он, когда строил свой дом. Не каждому рабочему в буржуазное время удавалось вырваться из тисков наемных квартир. Ему удалось. Но в этом таилось и его несчастье. Он, рабочий, стал мелким собственником, и мелкий собственник убил в Айгсааре человека задолго до сегодняшних похорон. Но этого могло и не быть. И тогда Аугуст Айгсаар до конца оставался бы с нами». Так сказал бы рабочий большого завода Рейн Лейзик.

— Не пей много, — посоветовала Урве мужу, когда они вместе со всеми возвращались с похорон. — Я сяду рядом с тобой.

Маленькая передняя не могла вместить всех пальто, и поэтому часть пальто отнесли в маленькую комнату рядом с кухней и положили на кровать.

Слишком много народу в этой тесной квартирке.

Рейн положил пальто и медленно двинулся к столам, которые были накрыты в двух комнатах, — он уже на кладбище почувствовал голод. Люди деловито рассаживались. Мартин и его длинная как жердь тетка тщетно пытались навести какой-то порядок. Лийви уже сидела на другом краю стола, рядом с ней — красивый, седой как лунь старик, затем — Урве и около нее какой-то щеголь в очках...

— Садись, друг, — кто-то потянул Рейна за рукав.

Это оказался Сорк. Рейн подсел к бригадиру. Рядом удобно усаживалась та самая темноволосая женщина, которой не нравился обычай целования покойников.

— Мы снова соседи, — сказала она низким голосом, не глядя на него.

Да, это было так. Урве сидела далеко. Очкастый что-то говорил ей. Урве не слушала его, она повернулась к Лийви. Как хорошо, что Лийви посадила сестру рядом с собой. С пятницы в чувствах Рейна к жене появилось что-то новое. Какая-то виноватая нежность, особенная затаенная нежность с примесью сочувствия и сожаления о своем поступке. Нет, нет, теперь верность и верность до конца!

Урве ни о чем не подозревала, да и не могла подозревать. Но она чувствовала то новое, что появилось в глазах мужа, в звуке его голоса.

Сейчас они смотрели друг на друга, будто только вчера влюбились, и жалели, что сидят не рядом.

Заговорил какой-то незнакомый Рейну пожилой человек. В притихшей комнате отрывисто прозвучало: покойный был хороший человек. Дельный работник. Заботливый глава семьи. В память о таком хорошем человеке не грех поднять стаканчик!

Наконец-то!

Водка, налитая в рюмку из заиндевевшей бутылки, горячей струей полилась в пустой желудок. Студень был восхитителен. Несомненно, сестра Юлии Айгсаар, эта худая, высокая женщина, — первокласснейший кулинар. Такого вкусного студня Рейн никогда в жизни не ел. Кто будет есть этот винегрет, ветчину или колбасу, когда на столе такой студень... И, однако, миски с винегретом то и дело кочевали от одного к другому. Черт возьми, до чего тесно. Неужели это блюдо со студнем так и останется там? Тарелка с хлебом тоже где-то далеко...

— Вам что предложить к холодцу? Глядите — там хрен, — сказала ему соседка слева.

— Извините, я плохо ухаживаю за вами.

— Пустяки. Сейчас так мало мужчин, что все на оборот, — с улыбкой ответили ему.

До него долетали обрывки фраз о холоде и сырости. Рядом говорили о цветах и венках. Их, кажется, было порядочно. Мартин с матерью сидели на другом конце стола. Там было тише.

После второй рюмки стало шумнее, и хотя все еще говорили о покойнике, гости чувствовали себя непринужденнее, и голоса их звучали громче, смелее, радостнее. Горе Юлии Айгсаар и Мартина было всем понятно. Но что поделаешь. Такова жизнь. Могло быть хуже. Удар мог приковать человека к постели на годы. А тут — упал, и все. Если уж умирать, так лучше внезапно.

Рейн потянул к себе миску с винегретом. Ох, до чего тесно! А они все-таки неплохо накрыли стол. Сорк, черт бы его побрал, все подливает и подливает. Куда он торопится?

— Хотите?

Но смуглая соседка уже позаботилась о себе. Она положила горячую руку с темно-красными ногтями на руку Рейна и прошептала:

— Нет, нет, кушайте вы. Намажьте на хлеб побольше масла. С холоду, да еще на пустой желудок, знаете, как бы не подействовало.

Рейн стал возражать, но язык плохо слушался его. Ого! Что же это такое?

— Кушайте, кушайте и не пейте больше до дна, очень уж большая у вас рюмка.

Рейн стал есть. Он никак еще не мог насытиться. Шум в голове немного утих, и тогда он услышал, что сидящие за столом громко разговаривают. Со всех сторон под потолок поднимались синие облака дыма.

— Знаете, я вас где-то уже встречал, — сказал Рейн, внезапно поворачиваясь к соседке.

— Ну конечно. Вспомните!

Легко сказать — вспомните! Темные завитые волосы, разделенные пробором, прямой нос, маленький с тонкими губами рот и зубы. Да, да — эти чуть-чуть выдающиеся вперед клыки. Знакомое лицо, честное слово, знакомое лицо!

Сорк громыхнул стулом, встал. Видимо, будет говорить. Он взял на себя нелегкую задачу, так как речей, по общему мнению, произносилось достаточно, а поднять рюмки можно было и так. Но Сорк и не собирался произносить пространной речи. Он хотел только сказать, что знал покойника и хорошо знает его сына. Если говорить о покойнике — а о нем, кроме хорошего, ничего не скажешь, — то, по мнению Сорка, нельзя не упомянуть еще об одной его заслуге. Он воспитал замечательного сына — это их старший машинист Мартин Айгсаар. Сорк сказал правильно: не будь Аугуста Айгсаара, не было бы сейчас на комбинате и Мартина Айгсаара.

— Вы случайно не родственница Айгсааров? — спросил Рейн.

— О нет, — рассмеялась соседка. — Я подруга Лийви. Мы и с Урве в хороших отношениях, она ведь работала у нас в конторе.

Рейн попытался вспомнить — не видел ли он ее у Айгсааров? Но он был здесь всего несколько раз.

— По-моему, я не встречал вас в этом доме.

— Нет, в этом доме вы не встречали меня, хотя я давно интересуюсь, тот ли вы самый Рейн Лейзик.

— Значит, вы знаете меня, — вздрогнул Рейн и с каким-то тяжелым предчувствием посмотрел на Урве — очкастый что-то с азартом рассказывал ей.

— Вы забывчивы, Рейн. Но я не обижаюсь, все мужчины таковы. Гуннара Эрамаа вы, очевидно, тоже не узнали бы. Это мой двоюродный брат. А я — Ли Неерут. Помните?

Ли Неерут, та самая, которая посылала ему в Курляндию письма на довоенной нежно-розовой почтовой бумаге! Та самая, кого он нечаянно ошарашил письмом, предназначавшимся другой девушке, Вийве из Куресааре.

Рейн вдруг почувствовал, что ему лучше уйти. Как глупо! Ли Неерут — подруга Лийви. Легкомысленное прошлое мстит, не выбирая ни места, ни времени: в один прекрасный день появляется перед тобой и, улыбаясь, говорит: «Не делайте такого серьезного лица, донжуан, мы прекрасно знаем, что вы собой представляете ».

— Вы теперь в гражданском, но я вас сразу узнала.

Конечно, почему бы ей и не узнать падкого до развлечений солдата, который расхаживает теперь в гражданском. Ну и страна эта Эстония. Так мала, что чихнет на одном ее краю человек — а на другом родственники уже знают об этом.

— Лийви рассказывала мне о вас столько хорошего. Урве, разумеется, тоже. Я все думала — тот ли это солдат Лейзик, который так мило играл на гитаре и пел на вечеринке у Эрамаа? Гляжу — тот самый!

Тот самый? Нет, не тот. В ту пору он страдал какой-то идиотской болезнью: ему хотелось нравиться. Окажись здесь сегодня еще и Вийве из Куресааре — мило бы он выглядел! Вийве... Забыл фамилию, ну, та, что писала в Курляндию на бледно-голубых листочках. Урве, Урве, твой муж пошляк. Ты думала, он серьезный и глубокий человек, а он никогда им и не был. Разумеется, повезло, что эта женщина, рядом с ним, не стала Ли Лейзик.

От таких мыслей лоб у Рейна покрылся испариной.

— Вы внезапно стали таким серьезным, — улыбнулась соседка. — Почему? Я же не буду рассказывать вашей дорогой Урве. Да я и не помню, что было в тот вечер. — Последнюю фразу следовало понять так: забудем все оба.

— В самом деле, чего уж там... Старая история. — Рейн попытался рассмеяться и вдруг почувствовал, что не хочет больше ни вина, ни закуски. Сигарету! Только сигарету!

Но вот наконец-то гости зашевелились, стали пересаживаться, выходить из-за стола.

Подошла Лийви и, хитро улыбаясь, сказала подруге, что не может равнодушно смотреть, как та соблазняет ее зятя, рассказывая ему без конца всякие интересные истории. Поэтому она решила ненадолго похитить Рейна.

Лучшей возможности исчезнуть трудно было и ожидать. Но где же Урве? За столом ее нет.

Урве сидела на маленькой железной кровати.

Двое мужчин с веселым смехом ворвались в комнату, но Лийви вытолкала их, сказав, что им надо поговорить о важных делах, касающихся только родственников. Урве добавила:

— О наследстве.

Живая и находчивая Лийви сразу же ухватилась за эту мысль:

— Вот именно, Рейн. О наследстве. Ты слышал, что говорили сегодня о покойнике? Золото, а не человек. Благодарим покорно. О покойниках плохо не говорят, мы и не будем... вообще говорить о нем. Поговорим о доме. Как ты думаешь, кто мы? Рабы. Этот дом, и этот яблоневый сад, и эти грядки — ведь в них вся наша жизнь. Вы ходите в театры, покупаете книги, живете по-человечески, растете. А мы... — Почувствовав комок в горле, Лийви отвернулась. Из-за перегородки несся пьяный гул. — Ну, да ладно, хватит жаловаться. Сами виноваты. Нам с Мартом надо было с самого начала жить отдельно. Бог мой, в то время в Таллине можно было получить любую квартиру, но мы сглупили. Поселились здесь и теперь — рабы собственного дома. И вдруг — что я слышу? Ты, разумный человек, начинаешь думать о каком-то индивидуальном строительстве. Молчи и слушай, что тебе говорят умные люди...

— Милая Лийви, — Рейн рассмеялся открыто и звонко — так вот, оказывается, в чем дело! — Милая Лийви, не всe же строители одной породы с Айгсааром.

— Ты не такой. Сейчас не такой. Но кто поручится, что ты не станешь таким!

Урве тихо сказала:

— Только знай, я с тобой тогда жить не стану.

Рейну не оставалось ничего иного, как прикрыть рукой смеющиеся глаза и попросить о снисхождении.

— Я не шучу, — серьезно сказала Урве. — Навсегда откажись от этой мысли. Обещаешь?

Не так уж трудно отказаться от мыслей, еще не успевших укорениться. Он не возьмется за дело, если почувствует, что не справится, и он не своевольный ребенок, который делает то, что ему запрещают. Когда-то давно, очень давно, — он не мог помнить этого, помнила только мать, — курчавый мальчуган, стоило кому-нибудь позвать его, обязательно шел в другую сторону, но если ему говорили: «Уходи!» — упрямо останавливался. Соседи рассуждали: «О, из этого мальчишки вырастет своенравный парень». Но соседи ошиблись. Он не стал своенравным.

Будь Рейн своенравным, едва ли бы он с такой нежностью в голосе сказал жене, когда они вечером вернулись домой:

— Напрасно ты меня предостерегала, Урри!

Урве — она как раз заканчивала вечерний туалет — уже успела позабыть их недавний разговор.

— О чем ты?

— О доме, который мы не будем строить. Потому что нашей зарплаты на это не хватит.

— А если б хватило? — спросила жена, пряча в ящик стола баночку с кремом.

— Если б хватило и я бы наверняка знал, что мы не получим квартиры, начали бы сами строить квартиру. — Рейн поднял длинный указательный палец. — Да, да, именно квартиру. Покойный Айгсаар построил себе дом. А мы построим квартиру. Это совсем другое дело.

Только сейчас Урве задвинула ящик и села рядом с мужем на край кровати.

— Если б, если б! Но мы-то здесь!

Она нежно провела по пушистым волосам мужа. Это должно было означать, что разговор окончен. Но Рейн еще не сказал главного. Он взял руки жены в свои и крепко сжал их.

— Я сжег как-то дом. Помнишь, я писал тебе об этом из больницы?

— Конечно, помню. Я храню все твои письма.

— В таком случае знай: мои взгляды на жизнь складываются не только под влиянием книг. Я воевал, а взгляды, которые формируются на войне, устойчивее. Вот это я и хотел сказать тебе.

Урве погладила голую руку мужа. Рука была покрыта гусиной кожицей, хотя в маленькой комнатке было, пожалуй, даже чересчур жарко.

8

Когда фотокорреспондент Луйга зашел в полдень в секретариат показать новые фотоснимки, первое, что он увидел там, был вчерашний номер газеты. Разметка была уже сделана, и женщина, технический секретарь, собиралась нести газету в бухгалтерию. От обиды Луйга не мог выговорить ни слова. Сто сорок рублей за фотографию девушки с хлопчатобумажной фабрики! За одну только подпись надо было заплатить столько. В обязанности фотографа вообще не входит давать расширенную подпись. Если он написал так пространно, значит... Неужели редактор Таатер действительно не знает, в каком затруднительном положении находится сейчас фотокорреспондент? Дочери становятся барышнями, вырастают из платьев, у сына, фанатика спорта, тоже замашки, как у взрослого, а у самого Луйги больные ноги, ему надо в санаторий. Жена зарабатывает сущие пустяки на своей ювелирной фабрике. А редактор... Его это не касается. Редактор — человек высокооплачиваемый, к тому же он пишет передовые. Обидно! Товарищ Таатер, видимо, считает, что очень просто найти молоденькую девушку, которая окончила вечернюю школу, перешла из конторы на производство, за несколько месяцев овладела ткацким делом и работает теперь на шести станках, вровень с лучшими ткачихами цеха. Да и к тому же какое красивое, милое лицо! Любой журнал взял бы эту фотографию для обложки. Нет, впредь надо быть умнее.

Из принесенных им фотографий в секретариате отобрали часть (это еще не значит, что все они попадут в газету), а остальные старый фотограф, тяжело ступая по лестнице, понес наверх. В прошлом году фотолабораторию перевели на последний этаж. Словно в насмешку.

На сегодня довольно. Сейчас он доберется до своей каморки, наденет хотя и старое, но из добротного английского сукна пальто, поглубже надвинет шляпу и отправится домой отдыхать. Пусть до конца рабочего дня сидит тот, кого товарищ Таатер ценит больше, чем фоторепортера.

Человек предполагает, а судьба располагает. На площадке его ждали люди. Заведующий промышленным отделом Оявеэр, заведующий отделом культуры Эсси и хорошенькая девушка — та самая, которая перешла из конторы на производство... Красивое лицо не улыбалось, оно было серьезным, даже сердитым. В чем дело?

В чем дело? Как появилась эта цифра — сто пятьдесят процентов? Она же ясно сказала, когда они беседовали, — сто пять!

Оявеэр покачал головой и пообещал посоветоваться с редактором насчет поправки. Этого еще не хватало! Это же не политическая ошибка, да и у кого не случается промахов. Так думал, отдуваясь, «квадратный» человек. В последнее время лестница очень утомляла его, он задыхался, и на лбу у него выступал пот. И стоило ли из-за таких пустяков давать поправку? И вообще, как Оявеэр представляет себе поправку?

Урве это не интересовало. Ошибку необходимо исправить — и все! Ей вовсе не хочется, чтобы хорошие люди на фабрике смеялись над ней. Не может же она объяснять каждому, из-за чего получилась ошибка.

Кто знает, чем бы все кончилось, не вмешайся этот симпатичный Эсси. Он считает, что ошибка типична для фотокорреспондента Луйги. Луйга любит все приукрасить, раздуть. Да и какой глубины можно ждать от человека, который выключает радио, потому что ему действует на нервы вздор, который приходится слушать. Как раз сегодня утром Эсси заходил в фотолабораторию по делу и остановился послушать радио, которое фотокорреспондент не успел выключить. И как вы думаете, что посчитал вздором достопочтенный фоторепортер Луйга? «Чаконну» старого итальянского композитора Витали. Человечество три столетия восхищается этой вещью, лучшие скрипачи мира включают ее в свой репертуар, а фотокорреспондент Луйга... Ну, что можно ожидать от него? Пусть себе идет в свою каморку, а Оявеэр... Оявеэр мог бы договориться с Урве Лейзик относительно подвала. Какой все-таки милый Эсси, как он хорошо это сказал.

Оявеэр, молодой и преуспевающий человек, уже забыл о том, сколько потов с него сошло, когда он писал свои первые заметки, поэтому испуганное лицо девушки развеселило его. Бояться нечего. Пусть напишет о своей жизни и работе. Получится великолепно! Не получится — тоже ничего страшного. На то и редакция, чтобы доказать, помочь, научить. И никто не будет смеяться, если не получится. И почему это — не получится?

Какой странный дом. Чувство горечи и досады заставило Урве прийти сюда прямо с фабрики, чтобы разыскать обманщика. Все утро она держала наготове камень, чтобы швырнуть в лицо этому бессовестному человеку! Какие отточенные фразы приготовилась она выплеснуть в него! Пусть газетный фоторепортер не думает, что молодая работница круглая дура, пусть он не воображает, что с ней можно позволить себе любые шутки! И вдруг в коридоре ей встречается человек, которого она где-то видела. Они разговаривают уже как старые знакомые. Что поделывает Рейн? Ведь вот как бывает в жизни! Собственно, ведь благодаря Эсси они и поженились. Ведь это он принес ей письмо, которое решило ее судьбу. Увидев фотографию, Эсси решил сразу же позвонить в отдел кадров фабрики, узнать адрес и, не откладывая, навестить семью друга. А теперь они могут договориться даже о дне и часе, чтобы застать дома и Рейна. Ошибка в подписи под фотографией? Да, нескладно получилось. Надо выяснить. Первым делом они зайдут к Оявеэру, так как фотография шла через его отдел.

Странный дом. Все здесь так сложно! И куда вдруг подевались заранее приготовленные фразы, когда к ним подошел этот огромный «квадратный» мужчина, красный и задыхающийся. Тот самый, который считал вздором Витали... Как же Эсси назвал это произведение?

Учиться! Больше читать. Нельзя отставать от жизни! Эти люди здесь знают так много. Они пишут статьи, очерки и могут читать их в газетах и журналах. Интересно, какое это чувство? Ей тоже советуют написать. Вон тот длинноносый, в очках советует. Оявеэр — он даже настаивает. В самом деле — чего бояться? Надо будет попробовать.

Странный дом. Слова, приготовленные для фоторепортера Луйги, так и остались невысказанными. Урве уже не думала о нем...

9

«Продается недостроенный индивидуальный дом. Обращаться с 17 до 21 часа, ул. Каабли, 12—3. М. Пуусте».

Один продает, другой покупает, третий собирается покупать. Продающий выгадывает, покупатель считает, что он тоже выгадывает, ну, а тот, кто надеялся купить, становится чуточку умнее.

Рейн шел прямо с работы, останавливая по дороге встречных, он понятия не имел, где находится улица Каабли. Воротник пальто поднят, лыжная шапка лихо сдвинута набекрень, на раскрасневшемся лице — надежда. Продается недостроенный индивидуальный дом, продается за цену, которая меньше фактической, — ясно, что тому, кто продает, нужны деньги и он хочет отделаться от своего товара. И как это Рейн раньше не подумал об этом.

Строить не просто. Но достраивать — это уже другое дело. Только недавно Рейн отнес в газету объявление о том, что ищет квартиру. Никто не откликнулся, хотя в объявлении стояло: «Согл. на ремонт». Что это означало? Во-первых, что пометивший такое объявление не побоится черной работы, а во-вторых, что у него есть деньги, на которые можно приобрести материал для ремонта или помочь, если нужно, хозяину квартиры. В эти годы квартирного кризиса люди проявляли особенную чуткость к тем, кто имел лишнюю площадь, и не скупились на денежную помощь. Только в одном Таллине добровольные пожертвования искателей квартир в «специальный фонд» квартирохозяев составили несколько сот тысяч рублей. И эта цифра далеко не полная, далеко не тщательнейшим образом проверенная; надо заметить, что альтруистические акты «пожертвований», являясь замечательным примером взаимного доверия, совершались без лишней бюрократии. Названную сумму удалось выявить главным образом на основании данных, полученных таллинским народным судом путем упорной работы. Таким образом, сокращенное «согл. на ремонт» представляло собой пароль, за которым большей частью скрывалась сумма от трех до десяти тысяч рублей на сберкнижке у тех граждан, кому издерганный работник жилуправления обычно говорил: «Где-то вы ведь живете!»

Каабли, 12. Вот он — двухэтажный дом, как две капли воды похожий на тот, в котором жил Рейн. Удивительное совпадение. Даже мачты радиоантенн, прикрепленные к трубам и покачивающиеся на ветру, ничуть не отличались от таких же облезших палок над их домом. Продающий и покупающий жили в одинаковых домах.

Квартира номер три. Звонить здесь или у дверей мадам Хаукас — разницы никакой. Впрочем, откуда он мог знать — ведь он ни разу не был у мадам Хаукас.

Дверь открыла полная женщина. Какие глаза! Огромные, цвета кофе. Интересно, сколько ей лет? Вероятно, как и Лийви, двадцать восемь — двадцать девять, не больше. Платье на ней сидит как мешок, а передник как у золушки — старый. Хозяйка предложила ему войти и немного обождать. Она ничего ее знает о продаже. С минуты на минуту должен прийти муж.

Широкая кровать с никелированными шариками на спинке, этажерка с цветами, маленький с резьбой буфет, круглый стол и старые, обитые клеенкой стулья. Встанешь с таких, и они обязательно заскрипят, а фланелевые брюки непременно оставят на них часть своего ворса.

Минут через десять зазвенел звонок, и темноглазая хозяйка впустила в комнату супружескую пару — оба в очках. Он долговязый, она — коротышка. Чтобы не дать мужу почувствовать свое превосходство, она без умолку болтала. Она щебетала, словно веселая птичка, перескакивая с одного на другое, хотя кареглазая хозяйка не могла поддержать беседу — она ровно ничего не знала о продающемся доме. Ровно ничего! И все же «птичка» разведала, что недостроенный дом находится в Меривялья, неподалеку от автобусной остановки.

Рейн усмехнулся. В этом доме муж, видимо, крепко держит вожжи в своих руках.

Он не ошибся. Муж пришел в тот момент, когда его жена, едва не заклеванная «птичкой», пыталась ретироваться в переднюю. Радостно, как человек, избежавший опасности, она сказала мужу, что пришли по объявлению. В ответ ей пробурчали что-то насчет глаз, которые, слава богу, и сами еще видят.

На вешалке в прихожей осталась блестящая кожаная куртка, а в комнату вошел среднего роста человек с обветренным смуглым лицом, кого-то очень напоминавший. Официант! Лысый официант, который «помог» отпраздновать день рождения Урве. Разумеется, не тот самый официант, а его сын или его двойник, только в омоложенном виде. Даже голос показался знакомым, когда, достав из буфета тетрадку и раскрыв ее, он сказал:

— Вот так выглядит проект.

Супружеская пара быстро придвинула к себе проект, и поэтому покупатель, который пришел первым, вынужден был встать за их спиной.

— Сделано много? — спросил мужчина, разглядывая проект.

— С виду немного, — сквозь зубы процедил хозяин. — Фундамент, перекрытие похвала. Строительство идет по графику. Все как в договоре.

— Ага, это и я хотел знать, — с видом знатока заметил Рейн, хотя понятия не имел, что такое договор и график для индивидуального застройщика.

— И сколько вы за него хотите? — поинтересовалась женщина.

— Погоди, Лейли, сперва надо установить, сколько завезено материалов.

Ничего не ответив, хозяин вытащил вложенный в тетрадку листок с перечнем материалов.

Тонны извести и кубометры пиломатериалов ни о чем не говорили Рейну. Но он стоял и слушал, словно эти цифры и названия обладали какой-то магической силой. Особенно сильно он ощутил это после того, как лысый молодой человек поделился кое-чем из бездонных запасов своего личного опыта. Например, он сказал: «Силикатного кирпича имеется больше, чем на полдома», «Известь хорошо загашена, и ее хватит на всю постройку», «Цемента нет, да и все равно он бы за зиму испортился». И так далее.

— А цена, цена? — не унималась «птичка».

— Цена... — вздохнул сутулый мужчина, словно ему нелегко было расставаться с чем-то очень дорогим. — Цена — двадцать три тысячи.

— Двадцать три тысячи! — воскликнула женщина.

— Тише, Лейли, — одернул ее муж и тут же повернулся к хозяину: Что же так вздуло стоимость этого фундамента?

— Вы, очевидно, не очень ясно себе представляете, что значит строить дом в нынешнее время. Подвал — вовсе не такая дешевая штука. На одно рытье котлована идет около сотни рабочих часов...

— Подсчет неофициальный, — прервал его покупатель.

— Подвал — наиболее дорогостоящая часть дома. Кроме того, ведь материал остался, он рассортирован, уложен. Транспорт. Работа. Все это стоит денег. Наконец, участок.

— Участок ничего не стоит, — заметила притихшая «птичка».

— Вы правы, официально участок ничего не стоит. Но ведь он расположен в очень хорошем месте. За такие участки люди дерутся.

— Я не спорю, участок действительно в хорошем месте. Но все-таки — двадцать три тысячи! За такие деньги можно самим дом построить.

— Что ж, попытайтесь. Попробуйте приобрести участок в Меривялья, да еще в нескольких шагах от автобусной остановки... Сколько же вы предлагаете?

Покупатель задумался. Рейн напряженно ждал. Он тихо похоронил все свои надежды, и только какое-то непонятное ему самому любопытство заставило его остаться.

— Предельная цена — десять тысяч, — сказал в конце концов покупатель.

— Ну, знаете, глупо вести детский разговор.

Покупатель вскочил, и стул заскрипел.

— Лейли, пошли, здесь бессмысленно разговаривать.

Чета удалилась, не попрощавшись. Рейн едва было не присоединился к ним, чтобы вместе обругать рвача, но в последнюю минуту изменил решение. Он кое-что придумал.

— Двадцать три, пожалуй, дороговато, — начал он осторожно. — Вы здорово взвинтили цены на материалы...

— Назовите, на какие?

Для Рейна это был трудный экзамен, он же никогда не имел дела с ценами на строительные материалы.

— У вас получается, что кубометр пиломатериала стоит в среднем шестьсот рублей. Откуда такая цена? Я найду и подешевле.

— Может, и найдете. А я продаю недостроенный дом вместе с материалами.

Так начался азартный спор, в течение которого одну спорящую сторону все больше и больше посвящали в тайны строительства, а другую вынуждали постепенно сбавлять цену.

В конце концов хозяин извинился и ушел на кухню — вскоре оттуда донесся его приглушенный голос и взволнованный шепот жены. Уверенный в себе покупатель с удовольствием вынул сигарету и усмехнулся. Про себя он честил рвача самыми отборными словечками, какие только накоплены в эстонском языке за столетия.

Видимо, семейный совет закончился, лысый вернулся и сообщил свое окончательное решение: восемнадцать тысяч: из них десять сразу, остальные — в течение полугода.

Покупатель встал, застегнул пальто и сообщил свое окончательное решение: восемнадцать тысяч, из них десять сразу, остальные в течение года.

Его вежливо проводили до передней. Дверь из кухни приоткрылась, и карие глаза укоризненно взглянули на мужа:

— Макс, ты бы хоть адрес спросил.

Рука Рейна задержалась на ручке двери. Как это он сам не догадался. Адрес. В самом деле, он ведь мог на всякий случай оставить свой адрес. Вот только у него нет с собой ни карандаша, ни бумаги. Пока хозяйка ходила за ними, покупатель как бы про себя пробормотал:

— Разумеется, я предложил солидную цену, ну да бог с ней, очень уж в хорошем месте участок, черт бы его взял!

Впервые на лице хозяина появилось какое-то подобие улыбки. Он тоже считает, что участку цены нет, и ему ужасно жаль, что обстоятельства вынуждают его отказаться от постройки.

Появились карандаш и бумага. Покупатель быстро набросал свой адрес:

Улица Сое, 7—2. Юхан Тухк.

Лысый не знал, в каком районе находится улица Сое. Покупатель объяснил, что это за Лиллекюла, и, любезно кивнув хозяевам, которые стали вдруг на редкость вежливы, ушел.

10

Почему в домах долго горят одинокие лампы?

Почему люди взбираются на вершины недоступных гор, пересекают под парусом океаны, посещают изо дня в день тренировки на стадионе, ставят, пренебрегая смертью, опасные опыты, переплывают широкие заливы, поднимаются на неизведанную высоту, берут из рук павшего товарища обагренное кровью боевое знамя и устремляются вперед?..

Почему лампы горят иногда так долго? Кругом темные, дремлющие квадраты окон, а там, там и вот там — в окнах свет.

Забыли погасить? Возможно. А может быть, надоедливые гости? Любовь? Интересная книга? Боязнь темноты, оставшаяся с той поры, когда вся Европа по ночам окутывалась темнотой и только Швейцария и Швеция сверкали огнями, сигнализируя о своем нейтралитете? У окон сотни причин светиться по ночам.

На стол падает свет. Человек работает. Завтра, через год, а может, и через десять лет выяснится, над чем он сегодня работает. А может, и вовсе не выяснится. Последнее бывает чаще, и тогда окно перестает светиться, но это ничего. Где-нибудь в другом месте засветится новое окно.

На дворе разыгралась буря. Жестяная крыша дрожит, будто огромные звери, перебирая мягкими лапами, носятся по ней друг за другом. Порой такая буря, наперекор календарю, предвещает приближение весны: она разламывает на куски ледяную бронь, сковывающую поверхность моря, срывает с оголенных деревьев слабые и засохшие ветки, сдавливает высокие сугробы, словно для того, чтобы солнце, становящееся день ото дня горячее, могло помериться с ними силой.

Бегут мысли. По бумаге, на которую падает свет настольной лампы, скользит перо. Болит спина, и немного гудит голова. Завтра будет трудно стоять за станками. Завтра? Уже сегодня, ведь сейчас половина третьего. Значит, уже сегодня люди, посторонние люди, прочитают все, что она написала. И тот длинноволосый, в очках, Оявеэр. И, быть может, Эсси.

А завтра или послезавтра смогут прочитать все. Бывшие одноклассники и теперешние друзья с фабрики. Кто, безусловно, обрадуется, так это Юта.

А Рейн! Странно, он отнесся к этому без всякого одобрения. Прямо он этого не сказал, но по лицу было видно. Он не верит, что жена справится. Считает, что это напрасный труд.

А он вот, этот труд! В нем целый отрезок ее жизни. До чего же приятно читать собственные мысли, изложенные на бумаге, и знать, что это писала ты сама.

И все же... Чего-то она не додумала:

«...Придя чудесным утром раннего лета в контору, я вдруг почувствовала неприязнь к своему столу, к бумагам, ко всему этому однообразному бумажному делопроизводству».

Нет, нельзя, не годится так. Какое чувство будет у тех, кто остался в конторе? Кому-то ведь надо и в конторе работать. Нельзя так пренебрежительно.

Всю страницу пришлось переписать из-за каких-то двух-трех строк, которые звучали теперь так:

«...Чудесным утром раннего лета, торопливо шагая в контору, я задавала себе вопрос: много ли я могу дать, как счетовод? А что, если мне овладеть какой-нибудь специальностью и приобрести интересную рабочую профессию?»

Ну вот. Теперь можно, пока не зазвонит будильник, немного отдохнуть.

Ахто никогда не слышал, как мать с отцом уходили в утреннюю смену, но он привык к тому, что всю неделю, когда он просыпался, большая кровать в противоположном углу была пуста. Значит, они придут днем, после того, как он немного поспит. Придут в хорошем настроении, будут разговаривать и играть с ним.

На этот раз они вернулись в плохом настроении. Не обращали на него внимания. Поужинав, мать прилегла. Но она не была больна, потому что серьезным голосом разговаривала с отцом. А отец сидел за столом с газетой в руках, и лицо у него тоже было серьезное. Потом отец стал читать газеты (в эти часы его нельзя было тревожить), а мать взяла книгу, в которой не было ни единой картинки. И хотя мать, когда читала, всегда держала в руках карандаш, она никогда не рисовала картинок, а лишь проводила черточки.

Такой вечер не представлял собой ничего интересного.

11

Настроения меняются. Жизнь не ткань, которая ровной белой полоской наматывается на станок. Жизнь, не артикул 135, а на языке других людей — попросту сатин, которого нужно выработать по два метра на станок за смену. Даже на самой пестрой ткани узор повторяется, повторяется, как природа, как сирень, расцветающая каждой весной. А у человека жизнь может меняться ежегодно, и именно в пору цветения сирени.

Четыре года назад в ее жизнь вошел Рейн. Первое время казалось, будто до этого дня ничего и не было, будто вся жизнь только тогда и началась.

Год спустя Рейн сказал: «Поженимся». Рука об руку возвращались они в тот раз песчаным берегом, тихими улицами, благоухающими сиренью, и у них уже были общие воспоминания, которые связывали их. А мать и слышать не хотела о свадьбе, плакала из-за того, что дочери придется бросить школу, что негде жить. До чего смешно! Квартира! Какое значение может иметь квартира, если двое любящих решили пожениться?

Еще через год был певческий праздник. Нет, нет, праздник был позже, в июле. А когда цвела сирень, они... Не пошли ли они в одно из воскресений на стадион, на большое спортивное торжество? Нет, торжество было позже — она хорошо помнит, они еще ели крыжовник из маленьких пакетиков, и ей было ужасно жарко в просторном платье из толстой материи. Она ждала тогда Ахто, и не имело никакого смысла шить несколько платьев, которые потом все равно не пригодятся. Но весна, весна, что они делали весной? Она перешла в цех. Триста рублей ученических в месяц, вплоть до отпуска. Мать не захотела идти на пенсию. Верно! Тогда-то они и решили разъехаться. В утомительных поисках квартиры прошла вся весна. Удивительна человеческая память! Однообразное, скучное быстро забывается, но иной раз и в этом однообразном мелькнет какой-то яркий кусочек и запомнится.

А что было в это время в прошлом году? Неделю они провели в продымленном, пропитанном запахом битума поселке, где Рейн на каждом шагу что-то вспоминал: «Здесь когда-то была мельница», «В этом доме раньше помещалась почта», «Этих сосен раньше не было, и мы спускались отсюда на лыжах», «По этой дороге я каждое утро ходил на станцию, а вечером возвращался домой», «Эти дома мы с отцом ремонтировали». Отец был тихим, серьезным человеком, совсем еще молодым, а мать жаловалась на боли в животе и принимала лекарства. В Таллине — она приезжала поглядеть на маленького Ахто — мать казалась старой робкой женщиной. А здесь, у себя дома, она была веселая, живая. И очень радовалась за молодых. Сколько интересного порассказала она о Рейне, сидя вместе со всеми за столом. Иногда она называла Рейна — Эро. Привычка. Старший сын так давно не был дома. Вот и теперь — приехал всего лишь на неделю домой и отправился в трехдневный поход вдоль побережья. И никто не рассердился. Помогали снаряжаться, давали советы. Даже отец, на три дня лишившийся партнера в шахматы, принял во всем самое живое участие.

Сейчас снова цветет сирень. Яркое солнце врывается в окна. Цех шумит. В этом году надо обязательно сдать экзамены в вуз и с осени начать серьезно заниматься. Нельзя больше терять ни одного года.

В феврале ей показалось, что вот-вот наступит какой-то перелом в жизни. Она написала о своей работе на фабрике. Ее пригласили в редакцию, поздравляли, просили, чтобы она сотрудничала и впредь. В печати появилась ее первая статья. Слова, написанные чернилами на чистом листке бумаги, эти же самые слова разместились ровными печатными рядами на пяти столбцах подвала, и крупными буквами подпись: У. Лейзик. И все-таки ничего не изменилось. Эсси ни разу больше не навестил их. За это время столько было прочитано книг, столько просмотрено спектаклей. С Рейном серьезного разговора почему-то не получалось. Юта писала редко, у нее никогда не было времени. Она училась. Приглашала Урве в Тарту, словно не понимала, что та замужем и у нее семья.

Неужели в этом году не произойдет ничего, что изменит ее жизнь?

Ах, эта основа, эта основа! Где же отрывщица? Неужели она не видит, что шпуля поставлена на станок торчком? Ну и что? Кто сказал, что отрывщица сразу же со всех ног кинется поправлять основу. У нее восемьдесят станков, ее ловкие руки ни минуты не отдыхают. Ей, старой, опытной женщине, не сделаешь замечания, не то что какой-нибудь молоденькой зарядчице, которая должна носиться взад-вперед и всюду поспевать, потому что ничего другого она еще не умеет.

Кто-то положил на плечо Урве руку: обернувшись, она увидела Людмилу Герасимову; ее широкое, приветливое лицо улыбалось.

— После смены в красном уголке закрытое собрание! — прокричала она Урве на ухо и собралась идти дальше.

Невозможно разговаривать в этом шуме. Но должна же Урве узнать, какая повестка дня.

— Короткая! — прокричала Людмила. — Решим, кого послать на комсомольский актив.

Ясно. Такое собрание много времени не отнимет. Решить нетрудно. Людмилу Герасимову — она секретарь, она и пойдет, а потом доложит первичной организации. Всегда так было.

Изменения в жизни человека происходят не всегда и не у всех в одно и то же время. Пестрая жизнь вносит перемены в судьбы людей в любое время года.

Рейн был дома, когда пришла Урве. Он уже пообедал и вместе с малышом поджидал ее, чтобы всей семьей отправиться на прогулку. По его лицу, по тому, как он держался, она сразу заметила — произошло что-то важное, что-то такое, о чем нельзя было говорить в присутствии «старшего поколения».

Они поехали в Кадриорг. Погода стояла прохладная, однако солнце и сухой воздух манили в парк. Сколько детей! Ахто, шествуя между родителями словно в движущейся крепости, бесстрашно кидал взгляды на мальчишек постарше. Только один раз у него в страхе сжалось сердце — мимо, на уровне его глаз, пробежало страшное лохматое существо, но, когда на «существо» взглянул издали, оно оказалось собакой. Те двое над его толовой словно и не заметили этого происшествия, они вообще ни на кого не обращали внимания и были заняты тем, что произносили какие-то, только им одним понятные слова. Ахто понимал лишь, что отцу и матери сейчас очень хорошо друг с другом.

Урве не знала, кто такой Сельямаа.

— Наш парторг, — с ударением сказал Рейн и продолжал: — Пришел, поглядел, как мы работаем, спросил, как дела, и сказал, что хочет со мной побеседовать. После смены. Я все ломал себе голову — что ему надо? Информации я провожу, правда, не всегда регулярно, но ведь в других бригадах и того не делают.

— Какой же смысл брать пример с плохого, — поучительно заметила жена и лукаво усмехнулась при этом.

— Я и не знал, что думать, решил: уж не из-за последней ли ссоры с Меллоком?..

— Что за ссора? Я не знаю.

— Я же рассказывал, помнишь, когда увеличили скорость машины.

— Ах, да, да, припоминаю.

— Меллок в тот раз ужасно обозлил меня своим нытьем: какая, мол, рабочему человеку польза от этого увеличения скорости? Работы прибавится, а деньги те же. Я не выдержал и сказал ему — чертова рохля ты, а не рабочий, если дальше своего кривого носа ничего не видишь. Вот я и решил, что Сельямаа доложили, как я ругался, и он станет выговаривать мне: как я мог так нагрубить старому человеку, можно было сказать и повежливее. Или что-то в этом роде.

— Ты и в самом деле можешь иногда обижать.

— Если бы ты знала нашего Меллока...

— Ну ладно, что же все-таки парторг хотел от тебя?

— Ха, в том-то и дело, что Сельямаа ни о чем прямо не сказал. Спросил, в каком служил полку, как был ранен...

— Ты ведь и после войны...

— Его все интересовало. Ну, затем о дальнейших планах.

— О школе? Он, конечно, удивился, что ты до сих пор еще не окончил среднюю школу, не правда ли?

— Ты что — под дверью подслушивала? — рассмеялся Рейн, но сразу же стал серьезным. — Черт побери, многое перезабыл, но, если приналечь, может, будущей зимой и кончу. Говорили с ним и о квартире. Он согласился, что живем стесненно, но тут же сказал, что многим еще труднее. Конструктор Ниинепуу — инженер, а... Ну, да это так, между прочим. Я все ждал, когда он скажет. Мы все говорим, говорим, и вдруг он взглянул на часы — ему пора. Вот и все.

Какое-то время они молча шли вдоль берега. Вдруг Урве остановилась и посмотрела на корабли в гавани.

— Одно ясно — ты уже этой осенью должен поступить учиться. И готовиться надо начинать.

— Я согласен с тобой. Но квартира, квартира! Мне пришла в голову мысль — что, если нам сходить сегодня к Зеебергам? Может, они что-нибудь посоветуют?

Закутанная в белую шаль мать Юты — она открыла дверь — очень обрадовалась гостям. Она еще не видела маленького Ахто, да и с Рейном не знакома, хотя некоторое представление о нем имеет по рассказам дочери. И потом, с того времени, как врачи запретили ей работать, она чувствует себя оторванной от жизни. Особенно после отъезда Юты в Тарту, в университет. Их дом в Нымме — ох, как он надоел всем, — едва ли удастся закончить к будущему году.

Спрашивать, оказывается, было не о чем. Гости пили маленькими глотками кофе и сами отвечали на многие, многие вопросы.

12

В тот день, когда должен был собраться городской комсомольский актив, дул резкий холодный ветер. Не будь зелень скверов и лужаек так свежа и не играй солнце на белых стенах так ярко, можно было бы подумать, что октябрь захватил в свои руки державный скипетр. Эстонский июнь любит поиграть с градусником. Достаньте шелковые платья и летние рубашки, потому что явился я, июнь, с гроздью сирени на груди. Он так весел, так приветлив, этот месяц, и все верят ему. И вдруг, безо всякого на то основания, он морщит свои свежие губы и принимается дуть как бешеный — задирает платья, накидывается из-за угла на светлые новые шляпы и унизительнейшим образом катит их.

Собираясь утром на актив, Урве туго подпоясала кушаком свой ненавистный плащ, а вместо шляпы, новой очаровательной шляпы из черного велюра, повязала платок. Она ведь шла не для того, чтобы показать свою новую шляпу и купленный в комиссионном магазине светло-серый костюм: она шла выступать.

Сегодня она будет стоять одна перед тысячами. Ничего страшного в этом нет. Так сказала Людмила. Но ведь Людмила — оратор со стажем.

После яркого солнца свет от ламп в гардеробе концертного зала «Эстония» показался тусклым. Народу было много.

Людмила ждала ее. Главное — не надо нервничать. Ну что может произойти, если все, о чем они предварительно говорили, Урве записала. Ведь записала же?

А как же! Разве она решилась бы выступать без конспекта!

По лестнице они поднялись наверх. Сколько народу!

Великие композиторы на стенах, казалось, были немного недовольны тем, что так много молодежи явилось сюда слушать не музыку, а речи.

Сцену от края до края занимал длинный, покрытый красным сукном стол, перед ним — цветы в горшках, позади — стулья. На кафедре — микрофоны и графин с водой. Торжественно!

Взгляд Урве скользнул в зал. В проходах и между рядами толпились люди, суетились кинооператоры, устанавливая свои тяжелые штативы. Мимо, не заметив ее, прошел кто-то очень знакомый. Да это же Оявеэр. Она узнала его по длинному носу и очкам в толстой оправе. Уселся в первом ряду, поздоровался за руку с соседом, кивнул головой сидящим в отдалении знакомым. Что ему! Вообще большинству из тех, кто пришел сюда, чертовски хорошо! Сиди и слушай. Скажет кто-нибудь что-то интересное — запомни или запиши. Сморозит глупость — смейся.

— Главное — не нервничай, — уговаривала ее Людмила. — Цель твоего выступления тебе ясна. Здесь сидят ответственные работники, выступления стенографируются, газеты публикуют их. Это ведь совсем другое дело, чем говорить на фабрике, где тебя слушают только свои.

Это был нужный толчок в нужный момент. Да, она поднимется на трибуну не для того, чтобы продемонстрировать себя или блеснуть красноречием. Она скажет о том, что волнует молодежь их фабрики.

Большие собрания напоминают великанов, чья поступь медлительна, но непоколебима. Партер и балкон были уже до отказа заполнены молодежью и гудели как улей, когда на сцену вышел молодой человек в сером костюме: началось длинное и торжественное вступление к большому собранию.

После перерыва первым выступил секретарь комитета комсомола машиностроительного завода.

В резком тоне критиковал он какое-то ремесленное училище, выпускающее плохо подготовленную молодежь. Не заглядывая в бумажку, а непринужденно обращаясь прямо в зал, он рассказал несколько историй о поведении молодежи, вызвавших дружный хохот.

Вспыхнул магний, при свете жарких «юпитеров» застрекотали киноаппараты.

После такой речи просто неловко выступать. Но думать об этом было уже некогда, потому что:

— Слово имеет товарищ Устинова с завода «Коммунар». Подготовиться товарищ Лейзик.

Спокойствие! Спокойствие и хладнокровие! Теперь все равно не избежать. Надо было раньше не соглашаться.

— Товарищи! — прозвучал радостный, многообещающий голос, и затем слова посыпались, как из пулемета. В зале задвигались, а председательствующий постучал карандашом о стол.

Урве, в общем-то уже неплохо знавшая русский язык, схватила наушники.

Какое-то время оттуда не доносилось ни звука. Затем звонкий альт выпалил по-эстонски:

— Молодежь нашего завода... (Молчание.) В начале прошлого года мы взяли обязательство... все... все кружки... (Молчание) Но если в райкоме говорят... (Молчание.) То выполнить мы не сможем... (Молчание.) У нас в кружке по изучению краткого курса истории партии двадцать три человека... Из них... (Молчание.) В то же время пропагандистов... (Молчание.)

Урве повесила наушники на спинку переднего стула и покачала головой. Все вокруг нее тоже качали головами и смеялись.

Неловко, неловко! И чего она так торопится?

Ну вот. Теперь сидящие в зале и напряженно ожидающие люди смогут наконец узнать, что Урве не просто девушка в черной юбке и белой блузке, а передовая ткачиха крупного комбината.

Она пошла.

Кто был следующим выступающим, ее уже не интересовало. Она шла в огонь. «Юпитеры» засияли. На этот раз из-за нее. В школе, в литературном кружке, не было фотографов, не было кафедры, микрофона, и все знали друг друга. Только и разницы. Выступать надо было и тогда и теперь.

— Товарищи!

Защелкали фотоаппараты, засуетились кинооператоры.

— Мне бы хотелось рассказать о том, как работает и живет молодежь нашего старого текстильного предприятия.

Взгляд скользнул по залу. Сколько доброжелательных лиц! Снизу ей улыбается Людмила. Она тут, поблизости. Рядом, на пустом стуле, лежит старенькая черная сумочка, ее сумочка. «Юпитеры» погасли. Сразу стало прохладнее.

И вдруг волнение покинуло ее. Она заговорила о том, что молодежь комбината совершила немало достойных дел. По инициативе молодежи зародилось движение — «патриот своего завода», они знакомились с революционным прошлым своей фабрики, стали бороться за честь фабричной марки.

Произнося фразу — «не все золото, что блестит», — она смело взглянула в зал и продолжала, уже не глядя в бумажку:

— Ростом наших рядов за последние годы мы могли бы быть довольны, если опираться только на цифры.

Зал слушал. Те, кто пользовались наушниками, не качали головами — видимо, перевод был нормальный. Заговорив о росте рядов, Урве неожиданно указала рукой на себя и сказала:

— Вот перед вами я. Я пришла в фабричную комсомольскую организацию из ученической. Я и есть этот рост рядов, потому что наша комсомольская организация растет только за счет пришедших в нее людей.

В президиуме и в зале одобрительно засмеялись. Цифры показывали, что за последний год в организацию пришло четырнадцать комсомольцев извне, а из числа молодежи предприятия принято только трое. И снова маленькое творческое дополнение.

— Три — это хорошая цифра, цифру три вообще любят, но мы... — Взгляд Урве остановился на лице Людмилы, та одобряюще кивнула ей. — Но нашу Людмилу Герасимову эта цифра не устраивает.

Людмилу знали по активам, по выступлениям в печати, и поэтому свободно брошенное замечание снова вызвало одобрительный смех. Журналисты в первом ряду что-то быстро записывали. Чувство меры подсказывало оратору: «Не переборщи. Сейчас ты подошла к самому главному. Это у тебя довольно хорошо и живо изложено. Спокойно читай». Она так и поступила, а затем снова обвела взглядом зал. Следующую фразу она снова бросила в зал, не глядя в конспект:

— Но как можно завоевать молодежи авторитет, если сами мы, комсомольцы, когда дело доходит до выполнения собственных решений, колеблемся.

И она рассказала печальный эпизод из жизни двух соревнующихся бригад, когда, взяв на себя обязательства и подняв вокруг этого шумиху, они так и не довели дело до конца. Виновата ли эта бригада, что так случилось? Можно ли считать нормальным положение, когда рабочим приходится ходить в кладовую за материалом, да еще клянчить, хотя есть подсобники, которые получают за это зарплату? Долго ли между прядильным и ткацким цехами будет существовать состояние войны? В ткацком цехе отведен уголок под кладовую, она разделена пополам проволочной сеткой. По другую сторону сетки — кладовая прядильного цеха. Казалось бы, чего проще сделать в проволочной сетке дверь?

— Но у нас славная погранохрана! — взволнованно воскликнула Урве, и зал весело засмеялся. — Дверь, правда, есть, но она забита железными гвоздями, и для того, чтобы перетащить тяжелые ящики с катушками из одной кладовой в другую, приходится делать большой круг. Прядильщицы не доверяют ткачихам. Однако сами норовят обвесить их. Иногда в ящики с пряжей кидают мокрую ткань, чтобы увеличить вес. Порой в ящике вместо восьмисот катушек оказывается семьсот, а это значит, что чистой пряжи получится на три с половиной килограмма меньше. Пряжу № 40 приносят сверху, с четвертого этажа. Лифт есть, но им не разрешается пользоваться. Между тем сколько раз говорилось — надо организовать производство пряжи на месте.

Когда Урве сказала, сколько ткацких станков простояло в течение полугода из-за этого, тут и там раздались сочувственные возгласы.

— Долго ли можно терпеть такое безразличие, мириться с крайнею бесхозяйственностью? Мы, молодежь, хотим работать. — Разгоряченная фантазия подсказала еще один довод: — В конце концов, все мы хотим быть хорошо одеты и зарабатывать.

Или вот еще. Осенью у нас провалился прекрасный план озеленения заводского двора. Почему?

Разве в этом виновата только молодежь? Все, что можно было сделать без транспорта, уже сделано.

Она знала: так получилось потому, что никто не выяснил, откуда брать землю. Но небольшое преувеличение показалось ей допустимым, тем более что уж очень не хотелось лишать себя удовольствия кончить выступление такими словами:

— Христос в свое время учил: зачем, дескать, птице заботиться о том, как и где добывать еду. В этом смысле наши снабженцы истинные христиане.

Еще дома, записывая эти слова, Урве думала, что они вызовут в зале смех. И она не ошиблась.

Гуляя в перерыве по коридору, она ловила на себе доброжелательные взгляды, улыбки. Потом к ней подошел человек — она заметила, что он сидел в президиуме.

— Товарищ Лейзик, у меня к вам несколько вопросов. Отойдем немного в сторонку.

Когда они оказались одни, на нее посыпались вопросы: окончила ли Урве среднюю школу? Какие у нее планы на будущее? Давно ли работает на фабрике? С какого времени в комсомоле? Она ли написала статью, опубликованную в газете в феврале? Самостоятельный ли это труд, или редакция помогла? Писала ли она что-нибудь раньше?

И вдруг: не хочет ли Урве Лейзик стать журналисткой? К нему в отдел нужен литсотрудник, который умел бы писать и который знает производство. Газета молодежная, и работать в ней интересно. Пусть товарищ Лейзик все взвесит, предложение серьезное.

В обеденный перерыв Урве сидела в маленьком кафе с Эдуардом Эсси.

— Насколько я понял, вы хотите попытаться? — спросил Эсси, выслушав рассказ Урве. Рассказ этот был — сплошные восклицания.

— Это так интересно.

— Знаете что, хочется поработать в молодежной печати — работайте. Возможно, вам и понравится. Вы справитесь, я уверен. Но я бы не советовал вам идти туда. Чересчур узкий профиль. Идите лучше к нам.

Что за день сегодня! Да, да. Сирень! И хоть на улице свирепствовал холодный ветер, это была весна — время цветения сирени, удивительное время, вплетающее новый узор в ткань ее жизни.

— Но вы же мне ничего не предлагаете, — сказала она тихо, обжигая язык горячим кофе.

— Куда вас определить? — Молодой человек на мгновение задумался: — Ага, письма! Вот туда вы на первых порах и пойдете. Только на первых порах. Там, правда, больше канцелярия, но там вы быстрее акклиматизируетесь и скорее привыкнете к острому воздуху редакции. Решено. Ха! Как бы не так! Мы открываем человека, а у нас хотят из-под носа утащить его. Не выйдет!

Допив кофе, они вместе отправились в редакцию.

13

Человек порой сам не знает, почему у него становится плохое настроение, старается не докопаться до истинной причины, хитрит сам с собой и, чтобы успокоить себя, выдумывает какой-нибудь совершенно посторонний предлог.

Едва ли плохое настроение Рейна было вызвано переходом Урве в редакцию. Этого не могло быть. Урве хотела уйти на другую работу, кто мог помешать ей? Да и не было никаких оснований запрещать.

Но вот отпуск! Урве теряла отпуск. Какой же отпуск осенью или зимой?! Отдыхать надо теперь, летом. И, как договорились, поехать всей семьей к родителям Рейна. Погода хорошая, и с каждым днем становится лучше.

Урве перешла в редакцию. Теперь они ходят на работу в разное время. Казалось, все внезапно изменилось. Рейн твердо решил поступить в техникум. Конечно, нелегко будет заниматься в их тесной квартире. На работе все хорошо, вырисовываются неплохие перспективы. Меллок собирается уходить на пенсию. Ваттер станет сушильщиком, а сам Рейн из накатчика — помощником сушильщика.

Урве перешла в редакцию. Работает там всего несколько дней. Вот бы получить ей через редакцию квартиру! Но она не станет просить. Не из той породы.

Придя домой, Рейн не сразу поднялся наверх, а за глянул сначала во двор, чтобы убедиться, могуч ли противник — штабель березовых дров. Теща, гулявшая тут же с Ахто, предложила зятю свою помощь.

— Поди-ка лучше к Хаукасам и попроси у них шведскую пилу, я один тогда справлюсь, как по маслу пойдет, — отказался зять. Он торопился домой. Урве, вероятно, уже пришла.

Урве была дома. Она стояла в дверях кухни, держа в руках письмо. В ее глазах появилось какое-то особенное выражение, когда она сказала:

— Ну, Рейн, наша Эстония действительно маленькая страна. Все друг друга знают.

— Ого! — воскликнул муж. Красный как рак, он повернулся к умывальнику и принялся мыть руки. Этого еще не хватало! Конечно же Ли. С самых похорон старика молчала. А может, и не она. В конце концов, старая, позабытая история... Но чертовски неприятно, если начнутся объяснения...

— Не плескайся так громко, послушай, что пишет Юта.

— Юта?

— Ну да, я получила сегодня от нее письмо. Она блестяще сдала экзамены, остался только марксизм, и тогда она на третьем курсе.

— Ну, а по поводу того, что в Эстонии все друг друга знают? — вытирая руки, спокойно спросил муж.

— Нет, ты слушай. Погоди, тут про их последний вечер. Ага, нашла.

И она стала читать:

«...Итак — один танец за другим. В конце концов я спросила у парня, не покажется ли ему вечер чересчур однообразным — ведь он все время танцует только со мной. Он ответил, что характер его слишком слаб, чтобы отказаться от очаровательного однообразия, и что я... Нет смысла повторять, что он говорил. Общее веселье захватило и меня, и я решила не закалять больше характер этому филологу. Весь этот шутливый разговор еще не давал повода для знакомства. Но терпеливый филолог проводил меня в общежитие — оно напротив университета, — и так как провожание длилось два часа восемнадцать минут, то мы, конечно, познакомились. Я назвала ему свое имя, он свое: «Эро Лейзик».

Рейна это известие поразило. Брат, младший братишка, который был еще совсем ребенком, когда Рейн уходил на фронт, теперь ухаживал за девушкой на одном конце Эстонии, и родственники на другом знали об этом.

— Так, значит, Юта? Странно, ведь Юта... Впрочем, дело вкуса.

Урве думала, что муж будет приятно удивлен, обрадован. Все последнее время он ходит как в воду опущенный, а сама она живет полною жизнью, горит, все ей интересно, все внове. Нет, дальше так продолжаться не может. Надо встряхнуть его, проветрить, повернуть лицом к солнцу, чтобы он понял, что жить только домом, только постройкой нельзя.

— Скажи, Рейн, что с тобой происходит в послед нее время?

— Со мной? А что может происходить со мной?

Урве присела на стул и посмотрела на мужа, который без аппетита жевал что-то.

— Я пришла вот к какому выводу, — сказала она взволнованно. — На новом месте я могу заработать больше. Значит, нам будет легче, чем раньше. И знаешь что, Рейн? Начнем-ка мы строить. Теперь нам это под силу, согласен?

Порой роковые слова звучат именно так — просто, сердечно и заманчиво.

Часть третья

1

Совершить роковой поступок бывает порой невероятно просто, так же просто, как, скажем, повернуть ключ в замочной скважине. Да-да. Не открой Катюша Маслова в тот вечер двери своей комнаты, Нехлюдов не вошел бы к ней... Не было бы этой отвратительной сторублевки... Непройденной осталась бы дорога позора, и не сидела бы Катюша на скамье подсудимых... И Толстой не написал бы одного из своих лучших романов — добавила бы к размышлениям юной читательницы ее старшая подруга, но ее не было здесь, и она не имела возможности подслушать эти мысли.

А юная читательница лежала на траве, подстелив под себя старое шерстяное одеяло, одна со своей книгой, на которую падали яркие лучи летнего солнца и по которой полз перепуганный муравей.

Приход матери вернул Лехте Мармель к действительности. Мать, наверное, проголодалась. В сарае на горячей плите ее ждала овсяная каша с кусочками поджаренного сала, а на столе, покрытом клеенкой, стояло остуженное молоко обеденной дойки.

— Иди! — по-хозяйски распорядилась Лехте. — Вымой руки и... Ну, зачем ты куришь! Мы же сейчас будем обедать.

Мать с усталой усмешкой махнула рукой. После того, как муж выгнал ее, она редко расставалась с папиросой, — Лехте права, не стоило бы курить до обеда, но за спиной длинная дорога домой, а здесь множество дел, волновавших ее.

— Хорошо бы выложить стену до уровня окон, — сказала мать.

Лехте ничего не ответила. Она накладывала в тарелку дымящуюся кашу. Ох уж эти стены. Хоть бы ряды получались ровнее. К тому же серые кирпичи были уложены вперемежку с красными, цельные с половинками. Кирпич брали отовсюду, там, где можно было купить подешевле. Щебенка с площадок, на которых шли восстановительные работы, и та становилась достоянием бедного индивидуального застройщика. Лехте страдала молча и скрывала, что страдает. Что же, они с матерью не могли строить иначе. Кое-кто мог ставить стены из лучшего материала. Мужчины укладывали кирпич ровнее и красивее. Все это она понимала... но таков уж этот сорняк неполноценности, — стоит ему попасть на неровную почву сравнений, как он сразу же пускает ростки.

— А разве тетя Линде не захотела сегодня взять нашу Кирьяк на свое попечение? — спросила Ану, наливая молоко. По дороге сюда она видела корову на незанятом участке и собиралась сразу же спросить, почему та на цепи, но позабыла.

Кирьяк — небольшой дополнительный источник доходов семьи Мармель — проживала за перегородкой, в том же самом сарае, где жили хозяева, молоко Кирьяк покупали семьи, живущие по соседству в старых деревянных домах, а навоз относили в дальний конец участка, где был посажен картофель. Сено и подстилку приходилось покупать, но Ану подсчитала, что чистая прибыль от коровы составляет около пяти тысяч рублей в год. Не будь у них Кирьяк, едва ли они смогли бы строить дом.

— У тети Линде сегодня стирка, — деловито сообщила дочь.

Матери не сиделось на месте. Не выпуская изо рта послеобеденной сигареты, она сняла с гвоздя перепачканный известью комбинезон, вытащила из-под плиты стоптанные мужские ботинки и приготовилась к сражению.

Подсобница тем временем вытряхивала из ящика остатки засохшего раствора.

Недокуренный «Парашютист» приземлился у края известковой ямы. За работу! Зазвенели лопаты. Прекрасный получился раствор.

Лехте стала ведром таскать его на леса. А мастер, держа в руках кельму и ватерпас, принялся за работу, которую вчера вечером не успел закончить. Кирпичу хватало. Маленькая подсобница позаботилась и об этом.

Лехте носила раствор. Прохожие не интересовали ее. Пусть думают что хотят. Разве придет кому-нибудь из них в голову, что заставило мать и дочь взяться за постройку дома, тем более что жилплощадь у них была, и совсем недалеко отсюда — улица Лууги, 8, квартира 6. Поинтересуйся кто-нибудь из прохожих, почему они покинули свой дом, строители промолчали бы. Возможно, тот, кто остался жить на улице Лууги (ордер был на его имя), и сказал бы что-нибудь о невыносимом характере своей жены. У матери с дочерью не было ни времени, ни желания опровергать клеветнические вымыслы, которые, очевидно, распространял некий бухгалтер по имени Мармель и его друг Линкман. Люди любят посудачить. Что ж, время — лучший и справедливейший судья.

Лехте стала готовить новый ящик раствора. Они с матерью не приготовляли сразу большого количества, потому что размешивать его долго и нелегко.

Двое людей свернули с улицы в сторону. Перепрыгнули канаву и остановились совсем близко от Кирьяк.

Ану глянула на них сверху, Лехте — снизу. Обе почти одновременно подумали: пастбище Кирьяк в опасности.

Лехте взобралась наверх.

— Мама, кто это?

— Откуда мне знать. Может, новые соседи.

— Значит, наша Кирьяк на их участке.

— Ну и что, нашла из-за чего волноваться, — беспечно ответила мать, но ее темное от загара, широкое, в морщинах лицо нахмурилось.

Лехте спустилась вниз и стремглав помчалась на лужайку, где прогуливалась незнакомая пара. Ану волей-неволей оторвалась от работы, чтобы взглянуть, куда и зачем убежала дочь. Уже вечер, и переводить Кирьяк на другое место нет никакого смысла.

Однако дочь и не вспомнила о Кирьяк. Она остановилась возле женщины в пестром платье, та протянула ей обе руки, и они пошли к дому, оставив высокого мужчину размышлять в одиночестве.

— Мама! — крикнула Лехте снизу. — Опускайся, увидишь, какая у нас будет соседка. Она училась в нашей школе. Урве, ты ведь будешь нашей соседкой, да?

Урве весело рассмеялась. Она еще не знает, как все сложится, но, во всяком случае, она очень рада встретить свою младшую подружку по литературному кружку.

— Тебя и не узнать, погоди, в котором же ты теперь классе? Когда я училась в школе, ты была...

— Осенью буду в одиннадцатом.

— В одиннадцатом! А потом — в Тарту?

— Обязательно, если только не провалюсь на экзаменах.

— Я заранее буду держать за тебя кулак.

Соседи — это было событие, которое заставило спуститься вниз и почтенного строителя. Ану не протянула руки — обе ее ладони были выпачканы раствором, ну, а насчет того, чтобы объяснить, рассказать, — сколько угодно. Ее опыт — достояние всех, кто в нем нуждается. Высокий мужчина, который подошел к ним, показался ей дельным. Как с водой? Далеко ли проходит канализация? Высоко ли поднимается подпочвенная вода? А какова вообще почва?

Заглянули и в подвал, глубиной его Рейн остался доволен. Вот только плохо, что дома здесь строятся далековато от улицы, как бы не было неприятностей с водой и канализацией.

— Но ведь вам нравится здесь, правда? Вы не передумаете? — в который уже раз спрашивала Лехте, не отрывая восхищенного взгляда от Урве, которая, по ее мнению, стала просто красавицей. Спрашивая, она впервые посмотрела на мужчину в новом коричневом костюме. Нет, больше она не посмотрит на него, а то еще подумают, будто ее интересует не только Урве.

Что значит — далеко? Неужели Урве считает этот район далеким? Каких-то несколько сот метров от автобусной остановки, а в будущем здесь будет ходить еще и троллейбус. Лехте сама читала об этом информацию в «Ыхтулехт».

Мужчина поддержал ее, сказал (какой у него красивый голос!), что они не могут тратить столько дней на поиски участка, надо еще оформить бумаги, а осень не за горами.

— Да и какие соседи попадутся — это вопрос тоже немаловажный, — закончил он шутливо.

Лехте знала, что, стоит ей только повернуть голову и взглянуть наверх, как она снова увидит эту ослепительную улыбку. Но она не повернула головы и не посмотрела.

Рейн поискал в кармане сигарету. Женщина тоже вытащила смятую пачку.

— Простите, я не знал, что вы курите, — Рейн быстро протянул будущей соседке пачку «Примы».

Она рассмеялась:

— Индивидуальный застройщик не вправе баловать себя «Примой», — однако взяла предложенную ей сигарету.

Лехте крикнула:

— Послушайте! Ведь наша Кирьяк пасется на вашем участке!

Все взглянули на освещенную вечерним солнцем коричневую с белыми пятнами корову.

— Что же это такое, Рейн, в первый день пограничный конфликт, — рассмеялась Урве.

Позже, когда Рейн с Урве ушли, Ану Мармель сказала дочери:

— Славные люди.

По мнению Лехте, этого было недостаточно. По мнению Лехте, Урве была чудесная. О Рейне она, разумеется, ничего не могла сказать.

Вечером, забравшись в свою жесткую узкую постель, она все же призналась себe, что чудесными были оба. Но об этом знала только она одна.

2

Успех, успех, успех! Вот что значит советский строй! В старое время приходилась платить за участок бешеные деньги. Строителю, если он рабочий человек, а не какой-нибудь хапуга, загребающий жар чужими руками, надо было надрываться годами. А теперь тебе говорят: участок можно получить там-то, там-то и там-то. Ты идешь, выбираешь и подаешь заявление. И бумаги приходят в движение. Хорошо, если бумаги попадают в руки энергичных женщин. Без Урве у него ушло бы больше времени на все эти дела. А впрочем, возможно, и нет. Во всяком случае, ей, работая в редакции, несравненно удобнее вести все эти дела, чем мужу, который работает в три смены.

Материалы и труд — это уж его дело, гораздо более серьезное, чем все эти бумажные хлопоты, когда собираешься строить дом.

Успех! Уже сегодня зазвенит лопата. Еще несколько часов, и смена кончится. Сегодня даже прессовочное сукно наделось на пресс легче, чем обычно. Мокрый конец зеленой бумаги скользит по валам к сушильному цилиндру. Еще несколько часов. Да ну же, бумага, двигайся побыстрее!

Опытная рука бригадира быстро схватила конец. Но второй пресс, вечно капризничавший, зажал бумагу. Пришел на помощь Мартин. Попробовал свое везение Ваттер, явился сеточник с соседней машины. Куда там! Попадет мокрая бумага на второй пресс и приклеится к быстро вращающемуся валу. Вот и приходится вытягивать ее, остерегаясь, как бы тебе не оторвало пальцы.

Старый Сорк чуть было не отпихнул Рейна плечом, когда тот протиснулся к прессу, — взрослым мужчинам не справиться с этой мокрой бумагой, а тут еще накатчик лезет, только время с ним потеряешь. Но именно накатчик отцепил прилипший конец бумаги.

— Сколько же можно торчать у пустого тамбура, — напуская на себя важность, сказал Рейн, будто заранее знал, что исправит помеху.

Галя рассмеялась:

— У вас, товарищ Лейзик, счастливая рука.

А Меллок пригласил его после смены распить кружечку пива. Рейн опешил, но разве откажешь старику... Самые странные истории рассказывались про этого сушильщика, старого холостяка, доживающего сейчас свои дни. Меллок жил в общежитии, и в марте прошлого года Рейн навестил его, когда тот болел. Поговаривали, будто на его счете в сберкассе чуть ли не двадцать тысяч. Кто-то пустил слух, будто у него даже два счета. Рассказывали, что не то в Кохила, не то в Тюри у него живет племянница, дочь брата или сестры, и он каждый месяц посылает ей определенную сумму. Но совсем уже ошеломил Рейна слух, будто это вовсе не племянница, а собственная дочь Меллока. Разве иначе станет этот скупердяй каждый месяц посылать кому-то деньги? Между прочим, этой «дочке» сестры или брата вскоре исполнится восемнадцать, а примерно восемнадцать лет назад Меллок работал где-то там, в Кохила или в Тюри.

Итак, Меллок пригласил Ваттера и Лейзика распить с ним по кружке пива. Ваттер рассмеялся: он спешит домой, его ждут дети. Они собираются сегодня семьей в цирк.

А Рейну неловко было отказаться. И хотя его руки тосковали по лопате, он пробормотал:

— Работа ждет. Впрочем, если скоренько...

Меллока интересовало, как подвигается постройка дома.

О, полдела сделано, вся бумажная волокита уже позади: проект утвержден, участок огорожен, и на временной ограде даже красуется номер — Тарна, 5. Через два-три года по этому адресу станут приходить письма, и доставят их не на пустырь, а в красивый дом с покатой крышей. На первом этаже этого дома будут две комнаты, кухня, ванная, уборная, кладовки, а на верхнем — еще две комнаты и холл.

Кружки опустели. Задымились сигареты. Неплохо бы поглядеть, какое действие окажет вторая кружка. Нужно попробовать.

Ну, а денежки, много ли денег поглощает строительство?

Рейн сдвинул на затылок кепку, почесал голову и пояснил: пять тысяч — деньги, которые им удалось сэкономить, семь — ссуда от государства, а остальные придется откладывать из зарплаты. Тысяч двадцать хватит, чтоб построить.

— Двадцать?!

Вероятно, это-то и хотел узнать Меллок. За второй кружкой Рейн обстоятельно рассказал, как обойтись такой суммой, именно такой и ни на копейку больше. Ведь все, начиная с кладки фундамента и кончая трубой на крыше, его работа.

— Ну, а плита, печи?

— Их тоже сам сложу. Вот только водопровод провести не сумею, придется нанять людей, я уже договорился, ну и сделать электропроводку. Любому делу можно научиться. Есть книги, найдутся и учителя.

Вытащив бумажник, он заметил в руке у Меллока двадцатипятирублевкy.

— Не ищи. Кто пригласил, тот и платит.

Услышав это тихое бормотание, Рейн оторопел:

— Но...

— Оставь. Из-за какой-то ерунды...

Ну что ж. В следующий раз угостит он. Рейн сел в трамвай. Голова шумела от выпитого пива, лезли всякие мысли. Когда-то он сказал Меллоку, что тот рохля и никакой не рабочий, интересы государства ему безразличны. В ту пору Рейну казалось, что он зарабатывает совсем неплохо, в особенности если сравнить с тем временем, когда он был солдатом и получал какую-то мелочь, на которую мог купить лишь нитки да пуговицы. Конечно же он погорячился, едва ли этот скупердяй такой плохой человек. В каждом человеке обязательно должно быть и что-то хорошее. Пожалуй, он был даже прав в тот раз, когда ворчал из-за того, что увеличили скорость машины. Раньше бумага шла со скоростью ста пятидесяти метров в минуту, теперь скорость довели до ста семидесяти. А зарплата та же. Правда, работать, что ни говори, стало легче. И реальный заработок в связи с общим снижением цен повышается, однако когда человек начинает строить... Так или иначе, в этих разговорах есть доля правды: увеличили скорость — увеличьте и зарплату. Наверное, люди лучше, чем они иногда кажутся поначалу. И надо уметь жить. Вот Меллок говорит: «Жизнь — это такая штука: как ее повернешь, так и заживешь». А сам как живет? Тоска смотреть... Девчонка, ты чего так внимательно разглядываешь меня? Никогда не видела счастливого строителя? Хочешь, он подмигнет тебе? Ну что, довольна? Покраснела и отвернулась. Эх ты, несчастненький утиный носик, знала бы ты только, какая женщина ждет дома этого строителя. Впрочем, дома ли она; правда, утром сказала, что к обеду вернется домой и сядет писать. Нет, не какие-то письма, а статью для газеты. Знаете, что это значит? Не знаете. Ну, тогда говорить не о чем.

Ах уж эти мысли! С чего это они вдруг перескочили на тещу? Ах, да, конечно, та теперь тает, как масло на солнышке. Не может успокоиться, что отвезла инструменты в деревню какому-то Хуго. Ведь как бы они пригодились сейчас Рейну. Да, многое переменилось за этот последний месяц. Управлять жизнью — это не просто плыть по течению, а поворачивать тяжелый штурвал по собственному желанию.

Урве была дома. Ахто с визгом побежал навстречу отцу. Всего лишь шесть раз мальчишка взлетел кверху. У отца не было времени, потому что мать — она сидела за столом и разглядывала проект дома — нашла, что окно в одной из комнат расположено не так.

Не может быть!

— И чего вы там мерите, ведь и котлован-то еще не отрыт, — тонким голосом крикнула из кухни Хелене Пагар и позвала семью обедать.

Урве только сейчас почувствовала неприятный запах изо рта мужа. И уж что-то очень он разговорчив! Рейн признался, что Меллок пригласил его выпить пива.

— Меллок? Тот самый Меллок, которого ты ругал? — спросила Урве. Она не могла понять, как муж вообще согласился пойти с таким человеком.

— Закон жизни! — поднял Рейн палец.

Урве не поняла. Но зато поняла ее мать, по мнению которой умение ладить с людьми было очень важным качеством: наперед не угадаешь, от кого и когда тебе понадобится: помощь. Не ссоры и распри, а добрые, разумные отношения с людьми — вот что помогает продвинуться в жизни.

3

Десять полных тачек — это примерно один кубометр земли. Значит, к воскресенью было вывезено восемь кубометров, или «кубов», как любил выражаться сам землекоп.

Утро выдалось облачное, но теплое. Едва начинало светать, когда Рейн вышел из дому.

Осень. В садах напротив желтеют клены, сквозь утреннюю дымку видны спелые яблоки. Тишина. От этой тишины раннего воскресного утра на душе у Рейна было удивительно радостно. В зеленом доме на противоположной стороне улицы кто-то со стуком открыл форточку. Стая голубей, хлопая крыльями, взлетела с крыши в воздух и опустилась на газон во дворе. Залаял пес.

По улице прогрохотал первый автобус.

Итак, восемь кубов земли. Осталось еще примерно пятьдесят! Человек, который вел этот подсчет, уселся на большой камень и закурил. Две, самое большее — три, недели упорного труда. Словом, весь отпуск уйдет на рытье котлована. Унывать нет основания. Приблизительно так он и думал, хотя в глубине души надеялся, что справится за более короткий срок. Впрочем, он и сейчас еще надеялся. Двухнедельный отпуск начнется лишь с завтрашнего дня, а за две недели можно совершить массу чудес. Только бы погода не подвела!

Он плюнул на ладони и вытащил лопату, которую накануне вечером спрятал между камней. Землю он отвез на дальний край участка под грядки с овощами, мелкий гравий в кучу, ближе к улице. Когда-нибудь его можно будет погрузить на машину и увезти подальше. А камни сложил поблизости — пригодятся под будущую веранду. Все было продумано заблаговременно, когда вдвоем с землемером они обмеряли участок, затем распили небольшую бутылочку. В тот раз землемер дал Рейну немало полезных советов.

Часов в девять прибыла машина с плитняком для фундамента. Вместе с доставкой он должен был обойтись в тысячу рублей с лишним. Но Мартин, относившийся к постройке дома сочувственно, узнав об этом, добродушно сказал зятю: «Дурак! Зачем тебе связываться с Харкуской каменоломней? Я найду человека, который доставит тебе фундамент за семьсот — восемьсот».

Видно, Мартин умеет держать слово. Откуда шофер раздобыл камень? Сомнительная комбинация, если не воровство. Впрочем, воровство едва ли, так явно это не делается. Ведь есть же десятки причин, почему иной товар продастся подчас за треть цены. Например, если очень срочно нужны деньги... Камень все-таки хороший. Нисколько не хуже того, который ему привезли на двух машинах из Харкуской каменоломни. Да и рябой парень, сидевший за рулем, не поскупился. Верных три куба с грохотом вытряхнулось из кузова самосвала.

Рейн предложит шоферу сигарету.

— Сколько раз думаете съездить сегодня?

— Машина в моем распоряжении до обеда. Думаю, раз пять.

Рейн прикинул. Денег он захватил с собой на десять таких машин.

— Валяйте. Привезете, сколько успеете.

— Время — деньги, — подмигнул шофер и нажал на стартер.

Чудесно, что находятся люди, с которыми можно договориться на разумных началах. С каждой машиной плитняка картина строительства будет меняться и у строителя появится ощущение собственной силы.

Ощущение силы! Одно время ему казалось, что все разваливается. Урве поступила на работу в редакцию. С первых же дней у нее появились новые слова и новый тон. Такое было впечатление, будто она набирает скорость и вот-вот поднимется в воздух, улетит. За тем это внезапное решение: будем строить! И вся власть сосредоточилась в руках мужа, сосредоточилась несравненно сильнее и ощутимее, чем прежде. Женщине постройка солидного дома не под силу. Она может высказать свое мнение по поводу проекта, посоветовать, как расставить мебель, когда дом будет готов, но все остальное — постройка, материалы, — все это требует мужской руки и мужского ума.

— Привет строителю!

Урве! А следом за ней теща — в одной руке она держала лопату, на другой повис Ахто.

— Быть могучей толоке! — радостно воскликнул Рейн.

— До чего же ты нетерпеливый, — притворно рассердилась Урве и поискала, куда бы положить сумочку. — Я просыпаюсь, гляжу, а тебя и след простыл. Мама сказала, что ты ни свет ни заря убежал.

— Знаешь, совсем не хотелось спать. Забыл, что автобусы по воскресеньям начинают ходить позже. Пришлось топать пешком.

Внезапно в маленьком просвете между туч блестящий розоватый луч солнца рассеял угрозу дождя. Вверху кое-где виднелись кусочки голубого неба.

— Ах, так вот, значит, где, — сказала Хелене Пагар и оценивающе оглядела «владения».

Показывать было почти нечего, и объяснения Рейна ограничились самым необходимым. Хлопоты доставил лишь младший в семье, который залез на каменную кучу, рискуя сломать себе ноги или шею. Урве стянула его оттуда, отчитав как следует, но уже в следующую минуту Ахто разглядывал котлован, в общем-то и не очень глубокий, — но много ли надо такому малышу, чтобы разбить голову.

Урве не хотелось понапрасну терять время. Пока муж отвозил полную тачку, она продолжала выкидывать землю на край ямы, уверенная, что заслужит похвалу.

— Может, не стоит этого делать? — нерешительно сказал Рейн, возвращаясь с пустой тачкой.

— Почему? Так же гораздо быстрее, — возразила жена и сердито взглянула на мужа.

— Подумай сама: вон в той куче сейчас едва семь кубов. Представь теперь, что здесь, на краю ямы, окажется семь таких куч! Как я потом стану подносить камни?

Рейд был прав. Но, бог мой, как невыносимо скучно порой, когда человек прав. И неужели придется еще долго делать эту однообразную работу? Когда же они наконец кончат копать?

— Ты не сердись, — возвратившись со следующей тачкой, тихо, чтобы не услышала теща, сказал Рейн. — Ведь нет никакого смысла сейчас выкидывать землю. Это можно сделать потом, после того, как отроем котлован поглубже.

Урве нечего было возразить. Захватывая лопатой побольше земли, она резкими бросками стала кидать ее в тачку.

— Если тебе так хочется, — сказал Рейн после того, как отвез еще две тачки, — можешь кидать вот сюда.

Урве не хотела. Солнце, уже целиком вырвавшееся из-за туч, радостно глядело на сумрачные лица землекопов.

Их маленькой размолвке наступил неожиданный конец. С громким криком, роняя по дороге вещи, бежал к перепуганным родителям Ахто. Бабушка заторопилась ему навстречу. Запасных штанишек с собой не взяли. Ни одна из женщин не могла предвидеть, что произойдет такой конфуз.

Мармели в этот день не строили. Не было кирпича. Ану с утра пораньше отвела свою Кирьяк на луг. Лехте, которая накануне вечером долго читала, проснулась поздно. Из окна сарая она увидела, что соседи уже вовсю работают. Сердце ее радостно подпрыгнуло. Она умылась, оделась, тщательно причесалась и вдруг в смущении остановилась: зачем ей вообще идти туда? Никто ведь не звал ее. Еще помешает.

Но, услышав крик Ахто, она все-таки побежала. Раскапризничавшемуся мальчишке незнакомая тетя не понравилась. И хотя эта тетя нежнейшим голосом говорила, что Ахто прелестный мальчик, и, присев перед ним на корточки, строила уморительные гримасы, ее ткнули грязным кулачком в грудь и больше ни разу не взглянули в ее сторону.

Тут подошла машина с камнем и отвлекла малыша.

Когда машина ушла, Лехте показала на свой сарай:

— Гляди, Ахто, вот я живу там. Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе наш дом.

Глупый вопрос. Этот маленький мужчина в зеленых вязаных штанишках и коричневых резиновых сапожках прямо-таки рожден для путешествий.

Урве поняла, что Лехте берет мальчишку под свое покровительство для того, чтобы они с Рейном и с бабушкой могли поработать. И поэтому сказала, что Ахто никуда не пойдет.

Лехте стала просить:

— Он у тебя такой чудесный, разреши мне погулять с ним.

— Да я же не запрещаю! Боюсь только, что ты с ним намучаешься.

— О, я покажу ему книжки с картинками и...

— ...и сразу же лишишься их, — рассмеялась Урве, но тут же стала серьезной.

Как странно видеть своего маленького сынишку рядом с другой женщиной. Урве почувствовала укол в сердце. Любовь? Да, конечно, любовь, внезапный порыв нежности и жалости. Эти порывы, по мере того как Ахто рос, становился смышленее, охватывали ее все чаще и чаще.

Рейн распрямил спину и, поглядев вслед уходящим, сказал:

— Лехте просто волшебница.

— Я и то смотрю, — сказала Урве и улыбнулась чужой улыбкой. — Первый человек, к которому малыш сразу почувствовал такое доверие.

Бабушка высказала свое особое мнение:

— Молоденькая девчонка, не дай бог, еще накормит чем-нибудь, испортит мальчишке желудок.

Однако, почувствовав неожиданную свободу, обрадовалась и стала быстро кидать в сторону камни покрасневшими, припудренными известковой пылью руками.

Внезапно лопаты со звоном ударились о гранитные камни. Их было много, и они мешали копать. Выкидывая камни на край ямы, Рейн сказал, что они могут пригодиться для фундамента.

— До чего же ты практичный, — заметила Урве.

— В какой-то степени да. Но мне далеко до старика Зееберга и всех тех, кто строит в Нымме. Подумай сама: нам приходится возить песок, а они выкидывают его из котлована.

— Но ведь и мы могли получить участок в Нымме?

— Там не было канализации, — деловито ответил муж. — Уборная без воды никуда не годится. Из ванной вода тоже должна куда-то стекать. Поглощающий колодец? Но через десять лет он засорится. Строй тогда новый.

Урве не имела никакого представления о таких колодцах. Да ее и не интересовали все эти тонкости. Она уловила лишь одну фразу, имевшую для нее значение: через десять лет. Через десять лет ей исполнится тридцать. И произойдет это в 1959 году.

— К тому же разбить в Нымме сад — дело нелегкое, — заметил муж, возвращаясь с очередной пустой тачкой. — А ты ведь говорила, что хочешь посадить сирень.

— Да, да, мы обязательно посадим сирень, — оживилась Урве.

Когда Лехте привела малыша обратно, бабушка прекратила работу. Пора возвращаться домой кормить Ахто.

Молодые остались. Но прежде чем продолжать работу, следовало подкрепиться. В термосе был сладкий кофе, а в сумке солидные бутерброды. Они уселись на камень — столом им служила опрокинутая тачка — и, закусывая, стали глядеть на плоды своих трудов.

— Ну и денек! — сказал Рейн. — За утро мы выкинули четыре куба.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Урве.

— А чего тут знать? Десять тачек — куб. До того, как вы пришли, я вывез одиннадцать. Вместе с тобой мы вывезли двадцать девять. Ясно?

— Значит, ты считаешь тачки?

— Такая уж у меня привычка, — беспечно ответил Рейн и показал Урве на золотой в лучах солнца одинокий клен.

А Урве пыталась вспомнить, кто был тот автор, которого недавно процитировал Эсси: «Посеешь поступок — обретешь привычку, посеешь привычку — обретешь характер, посеешь характер — обретешь судьбу». Эсси назвал довольно известного иностранного писателя, причем Марет Райго (литературный сотрудник из отдела Эсси) сама читала эту книгу. Они разговаривали о ней позавчера, сидя во время обеденного перерыва втроем в кафе. Посеешь поступок — обретешь привычку, посеешь привычку...

— Устала? — спросил Рейн, кончив завтракать.

— Что?

— Ты не устала?

— Да нет, я просто задумалась. — Урве быстрым движением сбросила с себя плащ и взяла лопату.

Домой они добрались часов в семь вечера. Пока Урве умывалась, Рейн взял газету и прилег на постель. И что же увидела Урве, войдя в комнату! Жалкую картину! Раскрытая газета валялась на полу, а муж храпел, да, да, храпел. Затем рука его соскользнула вниз, и храп прекратился.

— Ох, черт, я, кажется, задремал, — сказал он и облизнул языком губы. — Даже сон видел. Будто я опрокинул полную тачку обратно в яму. А одна тачка — это почти одна десятая кубометра.

4

Дни настолько доходили один на другой, что сказать, что произошло вчера или неделю назад, было очень трудно. Собственно, ничего особенного и не произошло.

Рябой шофер доставил камень, и так как он был человеком обязательным, то подбросил и несколько машин гравия.

Как-то Ану Мармель робко попросила выручить ее. У Урве оказалось с собой немного денег. Двести рублей — как раз такая сумма и нужна соседям, чтобы продолжать строительство.

В воскресенье приходила Лийви со своей Майму. Пришла просто так, поглядеть, но, попав на толоку, одолжила у соседей лопату и тоже немного поработала.

Однажды утром, когда Рейн шел на свой участок — это было за три дня до окончания отпуска, — его остановил шофер, симпатичный парень, и спросил какую-то улицу. Из самосвала на землю аппетитно капало известковое молоко. Три тонны жирного известкового раствора остались на улице Тарна, 5. У симпатичного парня, оказывается, имелось и двадцать мешков цемента, и просил он недорого. Вечером удачливый строитель мог собственными глазами убедиться в свежести и доброкачественности предложенного ему цемента. В подвале Ану Мармель было достаточно места, чтобы хранить его.

Доски для сарая-времянки Рейн привоз с лесопилки. Вечером он сунул квитанции и счета в специально заведенную для этого папку. Комбинируя, чтоб обошлось подешевле, надо помнить, что комбинации следует скрывать. А для этого необходимо собирать и тщательнейшим образом хранить официальные документы.

В последний день своего отпуска Рейн приехал на участок, как всегда, рано утром. Первым делом сколотил огромный ящик для раствора. Ну, а теперь за работу! Стал накрапывать мелкий дождик. Хорошее или плохое предзнаменование? И хотя он не был суеверным, его руки дрожали, когда он закуривал сигарету. Первый плоский камень лег на место.

Урве пришла под вечер.

— Ну, совсем как на плане! Ну, просто точь-в-точь как на плане дома! — по-детски радостно воскликнула она и как была, в плаще, прыгнула в яму.

Она права. Первый ряд фундамента уже почти уложен, и если глядеть на него сверху, то легко можно узнать план дома.

Рейн, усталый, с капельками пота на лбу, хотел было сказать что-то солидное, но, едва увидел сияющие глаза жены, ее пылающие щеки и ярко-красный рот, как вся его солидности улетучилась. На дне ямы лежал продолговатый граненый камень. Они уселись на нем рядышком.

Урве прерывисто дышала, глаза ее смеялись.

— Мы же целуемся в подвале собственного дома.

Они расхохотались. Урве в шутку посоветовала достроить подвал и продать его за двадцать тысяч, как тот человек, у которого побывал Рейн.

— Этот ненормальный, вероятно, до сих пор ищет Юхана Тухка с улицы Сое. Нет, я за эти деньги целый дом поставлю, вот увидишь.

— Смотри, помни наш уговор, не начни комбинировать,— сказала Урве.

Рейн махнул рукой, но замолчал. Урве встала.

— Сегодня у нас торжественный день. Закладываем угловой камень. Что ж ты утром ничего не сказал? Мы бы отметили это событие.

— Ах, черт, — Рейн сделал круглые глаза и погрозил жене пальцем, вымазанным в растворе. — Разве я не говорил тебе много раз, что сегодня начну класть фундамент?

— Да, но угловой камень? Ведь это он, правда? — носком кеды Урве коснулась одного из камней.

— Допустим, — рассмеялся Рейн, — хотя по правилам угловой камень кладут, насколько мне известно, в цоколь.

— А что такое цоколь?

— Наземная часть фундамента.

— Ага, тогда я знаю, что сделаю. Погоди, я сейчас все устрою. Выберу самый красивый камень...

Она взглянула на камень, где они только что сидели и целовались. Огромный, какого-то особенного зеленого цвета — это было как раз то, что она хотела.

— Мы вытащим его и положим отдельно, да?

— Трудновато будет.

— Да ну! Я же помогу тебе.

В этот вечер они словно заново влюбились друг в друга. Они видели, как воплощается в жизнь их замысел, и это связывало и окрыляло их. Оба были еще очень молоды, у обоих было все впереди. Обоим предстояло много учиться. Время еще не ушло. Безусловно, Рейну всe это несколько труднее. Нo в будущем году работы на участке поубавится. К осени дом будет стоять уже под крышей, окна застеклят. Останется лишь отделка. Значит, можно будет и учиться.

Однажды вечером Рейн, как всегда, с азартом отмерял что-то, пыхтя поднимал тяжелые камни и укладывал их в ряд, любуясь высотой и гладкостью будущей стены подвала. Кладка неотесанного плитняка требует ловкости и хорошего глазомера. Рейн обладал и тем и другим. С каждым новым рядом движения его становилась точнее и увереннее. Росла и какая-то особенная любовь к творению своих рук. Ваттер, бедняга, который жил в наемной квартире и день за днем вкалывал на фабрике, даже представить себе не мог, какие чувства обуревали Рейном, когда он, едва дождавшись конца смены, торопился домой, а потом на участок — продолжать то, что не закончил вчера. Ваттеру были недоступны эти чувства.

Меллок понимал все это гораздо лучше. Старика словно подменили. Его расспросы говорили об искренней заинтересованности, да и на советы он не скупился. Вот хотя бы эти устои. Один черт знает, где Рейн достал бы их, а тут выяснилось, что у старика есть добрый знакомый, который может сварить из старых трамвайных рельсов как раз такие устои, какие нужны строителю. И баснословно дешево. Нет, нельзя судить о человеке по его словам. Меллок, видимо, принадлежал к такому сорту людей, которые на первый взгляд кажутся несносными ворчунами, а на самом деле у них под шершавой оболочкой доброе и отзывчивое сердце.

Вот только недолюбливает своего помощника... Ну, Ваттер тоже хорош, слишком большое значение придает словам, переводит на политику ерундовые высказывания старика. Жизнь не такая уж сложная штука. Сам живи и другим давай жить — вот принцип, достойный человека. Ваттеру такие принципы всегда были противны, а тем более теперь, когда он вступил в партию.

У края котлована замерли шаги, и голос тещи прервал приятные размышления.

— Рейн, сразу же иди домой, Урве зовет.

— Что случилось?

В ящике достаточно раствора, а солнце только-только зашло, оставив на небе красноватую полоску, — просто необходимо еще поработать.

— Я толком и не знаю. Сама тебе расскажет.

Дурацкая таинственность!

— Ладно, вот только уложу эти два камня, — грубо сказал Рейн. — Идите, я сейчас.

Но, черт побери, что стряслось дома? Он ничего не мог придумать. В последнее время он настолько был занят постройкой, что весь мир с его неожиданностями и крутыми поворотами перестал существовать для него.

Дома все было перевернуто вверх дном. Уже в передней он заметил на зеркальном столике завернутые в бумагу пакеты и пустую коробку из-под туфель. Когда она успела купить туфли? Ведь была же договоренность, что... В кухне на спинке стула висел новый шарфик, а на столе лежали нарезанный хлеб, коробки консервов, бумажные кульки. В комнате на полу он увидел большой, наполовину уложенный чемодан.

Уезжает?

Среди всего этого беспорядка счастливая и взволнованная Урве пришивала к рубашке розовую тесемку.

— Я еду в Москву! — крикнула она вместо приветствия.

Рейн сел к столу, раздумывая, что сказать. Ему необходимо было немного собраться с мыслями.

— Сегодня. Вечерним поездом, — добавила жена. — На шесть месяцев. — Урве быстро обрезала нитку и встала. — А теперь не смотри, я...

Смотри или не смотри — все равно. Человек уезжает на шесть месяцев в Москву. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март.

— Значит, ты вернешься только в апреле...

— Ну да, в начале апреля. Ты не сердись, Рейн, я не могла посоветоваться с тобой...

— Где Ахто?

— Мама пошла погулять с ним. Ты даже не спрашиваешь, зачем я еду? И как всe это произошло?

— Что теперь спрашивать, ты ведь решила ехать, — бросил муж с таким внезапно зазвеневшим гневом в голосе, что в комнате на мгновение стало тихо.

Урве, вздохнув, присела на стул.

— Удивительно, — мрачно сказала она наконец. — Мать сердится, что я уезжаю. У тебя такое лицо, будто я преступница. Разве я виновата, что меня чуть ли не силком заставляют ехать.

— Учиться? — сквозь зубы процедил муж.

— Ну да. На курсы. Должен был ехать Ноодла, заведующий отделом информации, но у него какие-то важные семейные дела, и он не смог.

— У Ноодла важные дела, а у тебя их не может быть?

— У меня? Но что могло помешать мне?

Рейн не ответил. Bсe в нем кипело и клокотало. Он нервным движением схватил со стола спички и закурил. Урве пришлось повторить свой вопрос.

— Черт побери, я бы не начал строить, если б такое знал.

— Но почему? Разве мой отъезд помешает тебе строить? Много ли от меня здесь толку?

— Да не в этом дело, работа не остановился, но столько времени без тебя... Как там, в Москве?.. И на что ты будешь жить эти шесть месяцев? На стипендию? Какие-то копейки.

— До чего же ты глупый! Я буду по-прежнему получать зарплату, а кроме того, редактор просил, чтоб я и оттуда писала.

Хмурые складки на лбу мужа начали постепенно разглаживаться. Но именно это заставило сердце Урве сжаться. Теккерей! Теккерей, вот кого недавно цитировал Эсси: «Посеешь поступок — обретешь привычку, посеешь привычку...» Горькое чувство обиды заставило ее сжать губы. Муж думал прежде всего о рублях. Выходит, жена может ехать куда угодно, на сколько угодно — главное, пусть дает деньги. «Столько времени без тебя». И это так, вскользь.

— Ты купила новые туфли? — спросил Рейн.

— Мне же не в чем было ехать.

Муж взял в руки туфлю и стал разглядывать.

— Сколько стоили?

— Ах, четыреста, скинула она двадцать пять рублей.

Щемящее чувство горечи сдавило сердце. Незачем было звать мужа домой.

Через три часа Урве стала прощаться. Она поцеловала сына — с ним ей было тяжелее всего расставаться, — обняла мать, у которой на глаза навернулись слезы, и затем темная улица поглотила двух людей, нагруженных пакетами и чемоданом.

У нее было верхнее место.

Рейн украдкой изучал пассажиров. Одни мужчины, черт бы их взял. И совершенно откровенно разглядывают его жену. Моложавый майор с орденскими ленточками на груди уступил ей свое нижнее место, и Урве, дуреха, поблагодарив, согласилась. Неужели она не понимает, что этот офицер просто ищет случая познакомиться. Сказать ей как будто бы неудобно, лучше слушать, как свистят паровозы. Попытаться понять, что сообщает вокзальный громкоговоритель. Нет, это, по-видимому, не о московском поезде. До отхода московского еще минут двадцать. Двадцать пустых минут!

— Сядь же, чего ты стоишь.

Можно и присесть. Все равно легче от этого не станет. И сказать еще раз:

— Напиши сразу же. Вообще, пиши почаще.

А как же иначе? И Рейн пусть пишет обо всем — как подвигается работа, особенно же об Ахто.

— Что, если выйти покурить?

— Выйдем, — сразу же согласилась Урве.

На перроне происходили сцены прощания: шумные, грустные, деловые и молчаливые. Какую-то пожилую женщину в пальто из искусственного меха и в платке окружил целый выводок. Было так странно видеть ее заплаканное лицо среди ярких букетов цветов и беззаботных улыбок.

— Хорошо, что мы не позволили матери с Ахто прийти сюда, — заметила Урве.

— Конечно. Ведь уже поздно, — ответил Рейн.

Еще четверть часа. О чем-то надо творить.

— Пожалуй, ты мог бы уже идти, — сказала Урве.

— Ну нет, я дождусь отхода поезда. Еще тринадцать минут.

Тут они заметили невысокого человека в расстегнутом пальто. Он шел по перрону, старательно заглядывая в освещенные окна вагонов. Скользнув взглядом по Урве и Рейну, человек внезапно остановился и всплеснул руками.

— Чуть было не проскочил мимо. Проклятая темнота!

Это был Эсси. Он держал завернутые в бумагу розовые альпийские фиалки — для отъезжающей. Как кстати он пришел!

Лицо Рейна, которое все это время было серьезным и напряженным, вдруг осветилось широкой улыбкой. Урве была и рада цветам, и смущена.

А Эсси захлестнул поток собственного остроумия. Пусть коллега не думает, что такой человек, как он, станет дарить женщинам цветы только из-за их красивых глаз. Жизнь полна корыстолюбия и эгоизма, и он тоже не изюм в этом соленом супе. Вот это письмо, которое он достал сейчас из кармана, должно быть вручено адресату через час после того, как поезд придет в Москву; передавая письмо из рук в руки, необходимо как можно эмоциональнее добавить следующие слова: «Если вы не выполните просьбы, которая содержится в письме, то вашему таллинскому другу Эдуарду Эсси снимут голову».

Эсси прибыл очень вовремя. Наконец-то Рейну разъяснили, как важно литературному сотруднику газеты поехать на курсы. Во-первых, квалификация, во-вторых, общий кругозор, в-третьих, доступ к сокровищницам культуры, в-четвертых...

Голос в репродукторе объявил, что через пять минут отходит московский поезд. Урве вошла в вагон. Мужчины остались на перроне. Эсси стоял чуть поодаль и курил. Рейну было грустно. Урве делала веселое лицо. Не так уж и надолго она едет. Однако если говорить правду, то и у нее чуть щемило сердце от предчувствия тоски по дому.

Свисток.

Прощальные взмахи рук.

В окне вагона проплыло дорогое лицо. Высоко поднятые брови, машущая рука.

Поезд набирал скорость.

Мокрые от тумана рельсы блестели, освещенные зеленым огнем семафора. Затем зеленый свет погас и зажегся красный. Урве уехала по зеленым рельсам. Рейн остался стоять за красными.

Провожающие побрели к зданию вокзала.

— Что, скис, а? — Эсси бросил дымящуюся сигарету в мусорный ящик у фонарного столба.

— Грустновато немного, — признался Рейн.

— Ничего. Через шесть месяцев встретишь, и начнется у вас снова медовый месяц.

Они прошли через здание вокзала, где женщины до блеска натирали щетками каменный пол, и вышли на улицу.

— Пойдем ко мне, — предложил Эсси. — Посмотришь, как я живу. Захочешь спать — ляжешь на мою тахту, не захочешь — вспомним старые времена, старшину Хаака, остальных ребят.

Эсси зашел в привокзальный ресторан и взял бутылку коньяку.

Район, в котором он жил, несмотря на свою близость к городу, был сравнительно тихим. Вот и большой, покрытый терразитом дом. Они стали подниматься по широкой лестнице. Эсси шел впереди, электричество на лестнице не горело. Тихонько открыл французский замок и зажег в передней свет. Белые двери. Паркетный пол. Это была прихожая роскошной пятикомнатной квартиры в доме, построенном в последние годы буржуазной власти. На многочисленных вешалках висели самые разные пальто, свидетельствовавшие о разном уровне жизни обитателей этой квартиры.

— Здесь живет три семьи, а я случайный квартирант одной одинокой дамы, хотя живу в отдельной комнате и имею свой ключ, — тихо сказал Эсси, открывая дверь своей комнаты. — Говори потише, — все, наверное, спят.

Но им шептаться не хотелось — армянское солнце и виноград, перебродившие в деревянных чанах, делают голоса громче. Обоим было что вспомнить, было о чем поговорить. Оба немного захмелели, и, когда Рейн поздно ночью собрался уходить, Эсси, похлопав друга по плечу, сказал:

— Чего тебе тужить, парень. Нашел женщину — настоящую жемчужину. Ну уехала. Так ведь скоро вернется. А я, брат, сегодня утром в Тарту подвел окончательный итог. Чертовски грустный день. Запомни, старик, что я тебе скажу: никогда никого не оставляй. Пусть уж лучше тебя оставляют, оставленному всегда легче.

Рейн ушел, подняв воротник пальто и слегка насвистывая. Черт его разберет, этого Эсси. Какая разница, оставлять или быть оставленным, — мучиться и страдать все равно. Да, видно, что-то гнетет парня, грустные нотки в голосе и в глазах грусть. Ужасная вещь одиночество. И как некоторые люди всю жизнь живут в одиночестве? Через шесть месяцев Урве вернется домой. За это время и строительство подвинется. А пока будут приходить и уходить письма.

5

«Дорогой Рейн!

Хотела тебе написать сразу же, но с первых же дней так закрутилась, что и не заметила, как пролетело время. Каждый день проходит в невероятной спешке. Твою жену хотят здесь сделать здорово умной. Лекции чередуются с практикой, экскурсиями, посещениями музеев и театров. Просто ужас!

На следующей неделе нам будет читать лекции заведующий одним из отделов «Известий». Тема — передовая статья в газете. Потом каждому из нас придется написать передовую статью. Совсем как в школе. Ужасно боюсь — вдруг не справлюсь. Все слушатели курсов — журналисты со стажем, кроме одного худенького очкастого паренька из Молдавии — он работает в газете меньше года.

Живу в одной комнате с девушкой-латышкой. Ее зовут Рута Виетра. Она, вероятно, одних лет с тобой. Как и тебе, война помешала ей закончить последний класс школы. Теперь Рута, разумеется, кончила школу. Ей было нелегко, она многое перезабыла, как и ты. Интересное совпадение — она получила аттестат в том же году, что и я. Выходит, мы вроде бы сверстницы, хотя она и гораздо старше меня.

Рута знает русский язык гораздо лучше, чем я, английским же владеет в совершенстве, так что, если мне не хватает запаса русских слов, прибегаю к английскому. С ней очень приятно. Она любит музыку, театр. В субботу мы были в Малом, смотрели «Лес» Островского. Что-то необыкновенное. Какие декорации! Какая игра! К сожалению, многого не уловила, богатство слов у Островского потрясающее. Вчера ходили в консерваторию. Меня потрясла «Чаконна» Витали — произведение, которое лучшие скрипачи мира исполняют вот уже более трехсот лет.

Сегодня ночью в Москве шел снег, и утром улицы были совсем белые. К обеду, правда, от снега осталось одно воспоминание. Подумала, как хорошо, если б лыжи и лыжный костюм были с собой. Под Москвой очень много красивых мест и добираться просто — на электричке; немного устаю, и поэтому было бы очень полезно побывать на природе. Помнишь нашу с тобой лыжную вылазку в Кивимяэ? Как мы тогда устали и какое было чудесное чувство.

В общем, живу хорошо и знаний приобретаю больше, чем ожидала. Все было бы чудесно, не тоскуй я так по тебе и малышу. Подумать только, ведь ему исполнилось два года! Напиши мне, как вы живете, как дела? Как растет наш «оплот индивидуализма»? Сумел ли ты что-нибудь сделать за это время? Признаюсь честно — я не знаю, смогу ли писать отсюда в нашу газету. Стараюсь быть очень экономной, но толку от этого мало. Ну, да ладно. Здесь есть люди, которые учатся таким образом целых три года. А я буду всего шесть месяцев.

С нетерпением жду твоего ответа, мой хороший. И не будь больше так лаконичен, как в своем первом письме, а то я решу, что ты все еще сердишься на меня, хоть и пишешь, что и не думал сердиться.

Все, все до последней мелочи мне интересно. Как вы ладите без меня с мамой? Пусть она тоже напишет. Передай ей это и поцелуй от меня. Издали о многом судишь совсем по-другому. Иногда мне кажется, что я была часто несправедлива к ней.

Целую тебя крепко, крепко!

Урр».

«Дорогая Урр!

Очень рад, что твои дела идут хорошо. Грустно, что мы не вместе и ты так далеко.

Малыш получил в день рождения кубики; они теперь нравятся ему больше всех остальных игрушек. Увидишь, будет строителем.

Моя работа подвигается хорошо. Перекрытие подвала готово. Я одно время здорово нервничал. Старики напророчили похолодание. Но все обошлось — погода стояла теплая, и бетон хорошо схватился, одно удовольствие.

Соседка отдала двести рублей, которые она у тебя занимала, но я пустил их в ход — надо было расплатиться с сантехником. Водомер на месте — весной не придется беспокоить соседей, просить у них шланг. Подвез я и доски. Решил не строить временного сарая для инструментов. Сарай все равно придется строить, так уж лучше отложить это дело до весны и построить настоящий, чтобы летом спать в нем... Во время отпуска можно будет не ходить домой, не тратить попусту времени. К будущей осени дом должен стоять под крышей во что бы то ни стало.

В воскресенье у меня был выходной. Мы рассортировали доски и прикрыли их толем. Лийви тоже помогала. Ругала нас обоих за то, что взяли на себя такой крест, а сама вкалывала так, будто для себя работала.

С волнистым этернитом дела обстоят погано. Разумеется, сейчас он мне не нужен, но говорят, будто за ним здорово гоняются. Поэтому хочу попытаться заблаговременно достать его. С соседями договорился — сложим в их сарай. Ах, да, Лехте шлет тебе большой привет.

С деньгами пока не так плохо. Получил часть ссуды. Кое-что из этих денег ушло на подвал.

Что же еще? Очень скучаем по тебе. Здоровье у всех в порядке, никто не болел.

На комбинате — горячка. Наша машина длительное время стояла на ремонте — между сеткой и прессом ставили новый отсасывающий вал. Теперь сушит намного быстрее. Сразу же увеличили и скорость машины. Да ведь на этом не остановятся. Вероятно, начну присматривать себе другую работу. Это уж черт знает что. Старый Меллок в свое время был прав, и я напрасно наорал на него. Неловко теперь глядеть на человека. Если бы комбинат платил нам по прежнему тарифу, поставить дом было бы не сложнее, чем отрубить петуху голову. Неподалеку от нас какой-то парень выкладывает стены из пористого кирпича. И где только люди его достают? Деньги делают чудеса. С деньгами все можно. Были бы деньги, разве не стал бы и я строить из пористого кирпича.

С нетерпением жду твоего возвращения. Знаю, что приехать раньше срока ты не можешь, но иногда, возвращаясь с работы или с участка, думаю — а вдруг ты дома? Может, удастся приехать на Новый год? Ведь в этом случае поездку должна оплатить редакция.

Мама шлет тебе привет, малыш тоже.

Крепко целую тебя.

Рейн».

«Рейн!

На Новый год я не смогу приехать ни за счет редакции, ни за свой собственный. Каникулы слишком коротки, чтобы пускаться в длинный путь.

Я живу по-прежнему. Лекции, семинары, практика. Побывали в двух передовых колхозах. Говорят, что в конце занятий у нас будут какие-то экзамены или зачеты. Придется здорово приналечь.

Теперь о тебе, горе мое! Что с тобой? Что на тебя нашло? Честно говоря, мне очень неприятно писать тебе обо всем отсюда. Но я и не могу молчать. Ты пишешь, что в свое время был несправедлив к Меллоку и даже сожалеешь об этом. Как это понять? Ты что — хочешь стать таким же, как он? С такими взглядами, как у тебя, мы далеко не уйдем. Недавно у нас была лекция на тему — себестоимость товаров и производительность труда. У нас ведь систематически снижают розничные цены на товары и народные доходы растут.

Повторяю, я прекрасно знаю, как тебе сейчас трудно, как приходится разрываться между работой и домом, и ужасно переживаю, что не могу помочь тебе. Я долго взвешивала, прежде чем решилась написать тебе это письмо. Теперь ты знаешь, что я обо всем этом думаю. Надеюсь, ты поймешь .меня правильно.

Помнишь, летом мы часто говорили о том, что не к чему нам так судорожно цепляться за свой дом и жертвовать ради него всем. Зачем эта спешка? Срок окончания строительства можно будет продлить. Главное, иметь перспективу на жилплощадь. Я ведь тоже не люблю нашу комнату, быть может, даже больше, чем ты, Рейн. Но я предпочитаю еще потерпеть, чем так безумствовать из-за дома. Нельзя, чтобы дом заслонил все на свете.

Прости, Рейн, но иначе я тебе написать не могла. Я хочу, чтобы мы всегда были честны друг с другом и говорили все, что думаем, как бы трудно это ни казалось. Я сперва хотела ответить тебе коротко, несколькими строчками. Но потом передумала: господи, ты же мой муж. У нас ребенок. Впереди у нас длинная жизнь. Можем ли мы скрывать друг от друга пусть даже такие мысли и чувства, которые причиняют боль? Нет. Лучше пусть боль, но не будем кривить душой. Я прошу: всегда говори мне, если я поступаю в чем-то не так. Будем всегда откровенны друг с другом.

Любовь не только дает, она еще требует и обязывает. И если я огорчила тебя, знай: только потому, что я люблю тебя. Мы только еще строим нашу жизнь, как и наш дом. Попробуй в нем что-то поставить криво. Не получится. Ничего не получится. Не беда, если люди ошибаются. Беда, если они не хотят исправить свои ошибки. Я так понимаю же эти вещи.

Пиши мне. Жду очень, очень!

Урве».

6

Дипломатические отношения между государствами поддерживаются в основном при помощи посланий. Этим способом порой пользуется и первичная ячейка государства — семья.

В последний день уходящего года, придя с работы, Рейн Лейзик нашел на столе записку:

«Уехала с Ахто в Кехра. Вернусь завтра вечиром либо послезавтра утром. Холодетц в шафрейке в мисках. Жаркое и капуста в погребе. Пирошки в шафрейке в зеленой миске под ситом. Пирок с вареньем на противне, атрежь сам. Был ище теплый. Булион в погребе в синей емаливой каатрюле на ящике с картошкой. Разогрей».

Ни имени, кому предназначены все эти указания, ни подписи, ни числа.

В комнате на столе лежало письмо от Урве, в котором она поздравляла с Новым годом. Во время экскурсии на большое московское предприятие она случайно разговорилась с одной интересной работницей и решила написать о ней. Так что на каникулах она не собирается бездельничать. Рейну было дано указание внимательно следить за газетой и, если появится подвал за подписью У. Лейзик, положить номер в верхний левый ящик письменного стола. Урве еще не знала, что между мужем и матерью произошла ссора.

Хелене Пагар, которая была не в ладах с русским языком, решила, что открытку с новогодним поздравлением дочке сунет в письмо зятя. Каково же было ее удивление, когда она услышала, что зять и не думает поздравлять жену. Свою открытку Хелене Пагар все-таки отправила. Адрес надписала жена русского офицера с нижнего этажа. Но не в этом дело. Необходимо узнать, почему Рейн не написал своей жене? Да еще к Новому году!

Рейн сказал только одну фразу: чересчур умной становится в этой Москве. Покажи он теще последнее письмо Урве, и разговор не перешел бы в ссору. Московскую «умницу» осудили бы уже двое людей, у которых было побольше жизненного опыта, чем у нее, и поздравления к Новому году и муж и мать отослали бы вовремя.

А теперь одна фраза потянула за собой вторую, третью, четвертую — и в конце концов дипломатические отношения между тещей и зятем свелись лишь к вопросам питания.

Поучающий тон в письме жены до глубины души оскорбил Рейна. Эта женщина даже представить себе не могла, как он все это время работал, сколько ночей не спал, одолеваемый заботами, сколько бегал без толку, пока жена преспокойно слушала свои лекции и носилась по концертам.

Рейн сгоряча написал злое письмо, но потом, перечитав его, швырнул в огонь. Прошла неделя, прежде чем он снова сел писать ответ. Но и это письмо получилось недостаточно тонким и острым. Еще через неделю оказалось уже совсем трудно — чувства поостыли. В углу пахла хвоей пушистая елка, по улицам, готовясь к празднику, торопились люди с подарками и почтальоны, чьи черные сумки лопались от пожеланий счастья. Надо было бы поздравить Урве, но рука не поднималась. Жена вздумала учить его, вообразила себя главой семьи и этим оскорбила мужа так, как только могла.

Тут еще явилась теща со своими попреками. Виновата не Урве, которая уехала в Москву, а Рейн, позволивший жене бросить семью на такой долгий срок.

Рейн ответил коротко: пусть молчит и не сует свой нос в их дела.

И вот в последний день старого года он сидел в своей комнате один. Начало уже смеркаться. В углу стояла украшенная елка, в воздухе ощущался запах праздника.

Холодец должен быть в шафрейке.

К дьяволу холодец и пироги! Он встретит Новый год шумно и весело там, где гремит оркестр и хлопают пробки от шампанского.

Было еще рано. Город еще не праздновал. Кульминация подготовки к Новому году, видимо, уже миновала, хотя в магазинах и на улицах было полно народу. Ни у кого не было времени задуматься над тем, почему высокий молодой человек в коричневом пальто и шляпе бесцельно бродит по улицам, а потом долго стоит у почты. И чего он стоит, только другим мешает, пусть посторонится или войдет. Неужели он не видит, как узка сегодня распахнутая дверь почтамта.

Видимо, и на почте самый большой наплыв был уже позади, хотя очередь у телеграфного окошка показалась Рейну огромной. У него даже ноги устали, пока он стоял. Ну вот, наконец-то! Рейн взял бланк и написал:

«Желаю счастья в Новом году Рейн.

Перед ним стояла полная русская женщина в меховой шубке. На бланке, который она держала в руках, Рейн прочитал ленинградский адрес, а также текст. Неожиданно для себя он попросил новый бланк и списал текст с телеграммы той женщины:

«Желаю счастья Новом году Больших удач Целую».

Ну вот. Теперь все в порядке. Сражение выиграно. По-русски всe получилось легко и естественно. Можно идти праздновать.

У ресторана «Глория» он вспомнил о Меэли, и в голову ударила жаркая волна. Что, если б сейчас при шла Меэли — такая же взволнованная и такая же одинокая? Нет, ничего не было бы. Вся жизнь, все будущее связано с Урве, только с Урве. Как бы там ни было, а Урве достойная женщина, хотя...

Будь у Рейна завтра свободный день, он тоже уехал бы — уехал бы домой, порадовал своих стариков. Там бы его выслушали, посочувствовали, порадовались успехам.

Варить холодец теща умела. От крепкой горчицы приятно защипало глаза. Чай на плите был еще теплым. После трех пирожков с мясом, проглоченных вслед за холодцом, Рейн немного размяк. Идти никуда не хотелось. Выспаться, хоть один раз как следует выспаться! Он повесил пиджак на спинку стула и надел домашнюю куртку. Включил репродуктор, взял в руки книгу. Урве читала ее перед отъездом.

Открыв книгу в том месте, где лежала закладка, он рассеянно проглядел первые строки, но ничего не понял. Затем прочитал отрывок, который показался интересным.

«В бурную пору рождественских экзаменов Мартина неодолимо тянуло к Леоре. Ее вызвали домой, в Дакоту, — может быть на долгие месяцы, так как захворала ее мать, — а Мартин должен был (или думал, что должен) видеться с ней ежедневно».

Кто такой Мартин и кто Леора?

До чего же толстая книга «Эрроусмит». Чертовски толстая.

Большой палец с синим отдавленным ногтем перелистывал страницу за страницей. Леора. Мартин. Опять Леора. И снова Мартин, Мартин.

Начало в любой книге кажется трудным — ведь речь идет о людях, которых еще не знаешь. Мысли твои еще свободны, как жеребята на лугу, а луг этот может быть необъятным, он может простираться иной раз от Таллина до Москвы. Пока Мартин Эрроусмит выступал в качестве помощника некоего дока Викерсона, Рейн оставался равнодушен — его мысли были в Москве, возле человека, которому приходилось, в который уже раз, втолковывать, что он, Рейн Лейзик, совсем не такой уж отъявленный индивидуалист. Неужели она не понимает: в последнее время у него было столько забот, он истратил столько денег, что просто не может не думать о том, где бы раздобыть их. Разумеется, человеку, который сейчас так далек от всего этого и который к тому же в свободное время развлекается, трудно понять его.

Вот здесь она подчеркнула строки, касающиеся Уиннемакского университета: «Это — фордовский завод; выпускаемые им автомобили хоть и дребезжат, зато безукоризненно стандартизованы...» Что особенного нашел в этих строках предыдущий читатель? Снова перелистывая книгу, он заметил не только подчеркнутые строки, но и пометки на полях. На одной из страниц был вопрос: «Мог ли Мартин вести себя так подло?»

Ладно. Посмотрим, в чем же проявилась подлость этого Мартина.

Он не успел прочитать и десяти страниц, как раздался звонок.

На лестнице было темно, и поэтому Рейн не сразу узнал невысокую женщину в темном зимнем пальто и в берете. Лишь голос, спросивший Урве, помог ему догадаться, кто это. Он пригласил гостью войти.

Юта Зееберг, разумеется, знала, что Урве учится в Москве, но почему-то надеялась, что новогодние праздники она проведет дома. И решила позвать их обоих сегодня в гости.

Рейн с тайным любопытством разглядывал избранницу брата. Юта стояла в передней. Она понимала, о чем думал Рейн, разглядывая ее. Будь это Урве, Юте было бы все равно, а сейчас она испытывала чувство неловкости. Юта ведь не знала, что высокий мужчина, чем-то похожий на Эро, впервые нашел ее худое лицо красивым. Красивым это лицо делали глаза, большие живые глаза, темную глубину которых Рейн вдруг заметил.

Ну что же, придется, значит, встречать Новый год в одиночестве — Рейну в полном одиночестве, а Юте с шумными гостями своих родителей, а это то же самое, что в одиночестве, если не хуже.

Юта тоже изучала медицину. Очевидно, и ей придется пройти через все ужасы анатомирования трупов, как и героям этой увлекательной книги.

Оказалось, что можно очень неплохо провести вечер в тихой теплой комнате, одному, и, не обращая ни малейшего внимания на грохот машин, проносящихся по улице, на шум торопливых шагов по мокрым тротуарам и на стук дверей в подъезде, читать о людях незнакомой тебе страны. И даже в новогоднюю ночь не чувствовать себя от этого несчастным.

7

Галя пришла на фабрику контролером, когда Рейн уже вполне освоился с работой. Он хорошо знал свое дело, держался независимо, свободно. Любил пошутить. Как-то, чуть ли не на второй день Галиной работы на фабрике, он надолго испортил отношения с девушкой далеко зашедшей шуткой.

Но потом Галина Шипова изменила к нему отношение. «У вас счастливая рука», — сказала она, когда Рейну удалось двумя-тремя рывками освободить конец бумаги, застрявшей в прессе. И посмотрела на него ласково.

А как-то вполне серьезно заинтересовалась постройкой дома и даже сочувственно спросила, не слишком ли много сил отнимает это у Рейна. После Нового года, когда старик Меллок ушел на пенсию и Лейзик стал помощником сушильщика, Галя уже не скрывала, что ее интересует этот высокий молодой человек. Спросила вдруг об Урве. Узнав, что Урве учится в Москве, сказала, что это чудесно. Рейн заметил, что долгая разлука с женой — это совсем не чудесно. Но Галя не рассмеялась, а серьезно ответила, что имела в виду учебу, а не разлуку; что такое разлука, она хорошо знает по себе — ее мужу, моряку торгового флота, приходится чаще бывать в плавании, чем дома; вот и сейчас снова ушел на несколько месяцев в рейс.

Двое людей, обреченных на временное одиночество. У одного жена уже третий месяц живет в Москве, у другой — муж в Лондоне. Вот так и рождаются все эти веселенькие истории о женах моряков. Рейна забавляло, что уважаемая Галина Шипова, очевидно, уже не помнит, как была холодна к нему вначале. Иначе чем объяснить, что она вдруг стала так приветлива? А сегодня даже повела на него атаку.

— Товарищ Лейзик, пожалуйста, зайдите после смены ко мне наверх, я хочу поговорить с вами.

Когда кругам грохочут машины, разговаривать немыслимо. Здесь можно лишь кричать друг другу на ухо отдельные слова. Однако раньше они беседовали, не выбирая места — в каком-нибудь проходе, где было потише, или в коридоре. Что она собирается сказать ему, зачем ей понадобилось звать его куда-то наверх в маленькую комнатушку за лабораторией? Очевидно, она хочет разговаривать с ним без посторонних.

Чем ближе подходило время к концу смены, тем сильнее Рейн волновался. Он старался представить себе, о чем они будут говорить. С ее стороны будут какие-то намеки. Надо будет тонко и в то же время достаточно резко ответить ей.

Он хотел смотреть на жену ясными глазами и рассказать ей обо всем, не хитря и не изворачиваясь.

Галина привела Рейна в соседнюю с лабораторией комнатку и закрыла дверь — чтобы лаборантки в первой комнате не слышали. Молодые девушки любопытны.

Галя усадила гостя, сама села за низенький в чернильных пятнах стол и, перебирая счета, начала:

— Скоро опять выборы.

Но при чем тут выборы? Ведь не для того же она позвала его сюда, чтобы поговорить о выборах. Кстати, с ним уже разговаривали и ему даже пришлось сходить к Сельямаа. Рейна назначили агитатором, а руководитель агитколлектива и слушать не стал его ссылок на нехватку времени. Парторг Сельямаа, серьезный и деловой человек, сразу же понял, что строителю приходится нелегко, и обещал лично переговорить с руководителем агитколлектива. Галина, бедняжка, видимо, и не предполагала, как далек сейчас от всего этого Рейн Лейзик. Он усмехнулся и механически повторил:

— Да, выборы приближаются.

— Вы в этом году не в агитколлективе?

— Нет. Я говорил с товарищем Сельямаа, сказал, что не могу.

— Почему?

В самом деле, забавное начало. Какое ей дело до всего этого, чего она наседает на него?

— Время! Время! — крикнул Рейн по-русски.

До сих пор на вопросы, задаваемые ему по-русски, он отвечал по-эстонски. Так было удобнее обоим, потому что и тот и другой владели языком собеседника пассивно. Пускаться же на неродном языке в длинные рассуждения Рейну было не под силу, и поэтому он про должал по-эстонски:

— Попробуйте и на работу ходить, и дом строить. Если б не надо было бегать раздобывать материал да имелись бы деньги, чтобы нанять рабочих, — тогда другое дело.

— Это, конечно, верно — строить нелегко.

Возникла неловкая пауза. Рейн вдруг понял, что разговор о выборах никакой не предлог и что Галина Шипова позвала его именно ради этого разговора. Галя закусила нижнюю губу, совершенно не заботясь, красит это ее или нет. Разговор был настолько деловым, что даже самое чуткое ухо не уловило бы в нем и тени кокетства.

— Значит, в школу этой осенью так и не пошли?

Всюду она сует свой нос! Ну конечно же нет. Как мог Рейн Лейзик в этом году пойти в вечернюю школу!

— А когда будет готов дом?

Вот это наконец вопрос. Дом. Представляет ли себе Галина Шипова, что такое индивидуальный дом? Этой осенью Рейн залил бетоном перекрытие подвала. А будущей осенью, если все пойдет хорошо, он подведет дом под крышу. Потом начнутся дорогостоящие и требующие времени внутренние работы. Год уж, во всяком случае, уйдет на них.

— Ого! — пессимистически воскликнула собеседница.

— А вы как думали? — И Рейн стал с увлечением рассказывать.

Галина, улыбнувшись, остановила его. Ее не интересовала техническая сторона дела.

— Ну, а когда дом будет готов — тогда что?

— Как — что? — не понял вопроса Рейн.

— Я спрашиваю — а что же дальше?

— Дальше? Не понимаю... Стану жить в нем.

Теперь он действительно ровно ничего не понимал.

— Я говорила о вас с товарищем Сельямаа. Вы уже давно не комсомолец — выбыли по возрасту. Теперь все знают о вас только то, что вы строите дом, поэтому я и спросила у вас: а что же дальше?

Рейну показалось, что в маленькой темной комнатке стало еще темнее. Он уже успел забыть о том давнем разговоре с Сельямаа. Тогда ему польстило внимание Сельямаа, он серьезно задумался о вступлении в партию. Сейчас же он думал только об обязанностях и о времени, которое они отнимают. Взять Ваттера, к примеру. Придешь на работу, он уже здесь, уходишь — он еще тут. Но ведь у него, у Рейна Лейзика, нет времени. Сейчас, во всяком случае, нет. Вообще он был бы не против — черт побери, за что же он воевал эти четыре года. Но ведь он же сейчас занят строительством.

Что дальше?

Нет, в самом деле! Пройдет три-четыре года, пока не будет пригнан последний болт или крючок. Да и о саде надо позаботиться... Но это уже не работа, а развлечение. Она не помешает учиться, двигаться вперед. А сейчас он просто не может. А потом, ведь если взять с государственной точки зрения, то постройка дома в какой-то мере разрешает жилищную проблему. Сам председатель Совета Министров республики в своем докладе привел данные о том, сколько жилплощади дал индивидуальный сектор.

Нет, Рейн Лейзик не мог допустить, чтобы так умалялось дело, в которое он вкладывал столько сил.

— Если человек, — он показал на свои большие шершавые ладони, — собственными руками ставит дом — неужели это не имеет никакой цены?

— Я говорю совсем не об этом, — сказала Галина и положила счеты на стол. — Избирательная кампания — важный общественный момент в жизни нашего народа. Дом — необходимая вещь, но нельзя жить только этим домом. Ведь сейчас все остальное вам кажется чем-то второстепенным, какой-то помехой, которую во что бы то ни стало нужно устранить. Вот и с избирательной кампанией. Один раз отделаетесь от поручения, другой раз — а дальше что? Дальше-то что? Станете жить в своем доме — и все?

— Ну, зачем сразу так, — покраснел Рейн.

Галина улыбнулась. Первый раз за весь их разговор.

— Вы знаете, скольких людей лишился из-за гриппа агитколлектив? Не знаете. А я знаю. Положение трудное. Вы же зимой все равно не строите. И не учитесь. Послушайте меня, зайдите к товарищу Сельямаа и скажите, что вы передумали. Нельзя жить только строительством своего дома.

Глаза Рейна гневно сверкнули. Он хотел встать и послать к чертям и Галину и агитколлектив. Но в последнюю минуту взял себя в руки. Как-то нехорошо поднимать из-за этого скандал. Он криво усмехнулся и, вздохнув, сказал:

— Так ведь я и не думаю отрываться от коллектива.

Для Галины не осталась незамеченной вспышка Рейна. Было время, когда Галина думала, что Лейзик вообще не в состоянии сердиться. Они вместе восстанавливали город. В их группе было весело. Шутили, смеялись. Душа общества — не выдуманное понятие. Душе общества порой прощается и лень и увиливание от работы. Но Лейзик не жалел своих рук. Галина, не понимавшая многих шуток, видела, с каким удовольствием Рейн орудовал лопатой и ломом. Только однажды она заметила гнев в его глазах. Неподалеку от них рабочие мостили улицу. Им понадобилось выгрузить камни, и они попросили парней из группы помочь. Те заспорили. Тогда Лейзик плюнул, швырнул в сторону свою лопату и пошел один. Вскоре он вернулся улыбающийся, довольный и сообщил, что собственной рукой уложил огромный гранитный камень. Женщины засмеялись — великое достижение! А Рейн вдруг стал серьезным и сказал, что если у него будет сын, то он приведет мальчишку сюда и покажет камень, который его отец собственноручно уложил здесь.

— У вас ведь есть сын? — спросила Галина, внимательно глядя на Рейна.

— В том-то и дело. Семья растет.

— А вы показывали ему тот камень, помните?

— Что?

— Вы уже и не помните?

Рейн не помнил, он даже не мог понять, о чем Галина говорит.

Она рассказала.

— Да, да, кажется, что-то такое было.

Рейн посмотрел на пол и пожал плечами:

— Парень еще мал. Не поймет.

— А к тому времени, когда начнет понимать, вы и вовсе забудете.

Рейн упрямо смотрел в пол. Удивительно, как можно помнить такие вещи.

С горьким ощущением возвращался домой Рейн. Накануне выпал снег и запорошил улицы и крыши. На холодном январском солнце снег казался ослепительно белым. Клубы дыма тянулись вверх, в высокое и морозное небо, унося с собой сажу. В такой день Таллин выглядит так, точно он побывал в бане. Чисто. Свежо. Тихо. Люди веселы, бодры. Конечно, не все.

Рейн отправился домой пешком. Руководителя агитколлектива можно будет найти и в другой раз. Придется, видимо, пойти к нему, хотя сам Сельямаа и...

Впрочем, и он стал держаться последнее время как-то официально. Кто его знает, о чем думает. Может, и он придет да спросит: «А что же дальше?»

Нет, черт возьми, надо же понимать, надо войти в положение: человеку отпущено определенное количество силы и немного в запас. А если все силы и запасы истрачены? Кто вправе требовать от него что-то? Придет время, станет полегче, посвободнее, и тогда Лейзик покажет, на что он еще способен. Во всяком случае, надо поддержать человека, которому приходится трудно. А здесь вместо поддержки видишь только недовольство, придирки.

Отвратительное чувство не покидало Рейна. Галина Шипова оказалась чересчур умной женщиной. Умной и суровой.

8

Человек среднего роста, в блестящем кожаном полупальто, спокойно и деловито сортировавший штакетник у конторы материального склада, показался Рейну знакомым. Настолько знакомым, что, поднимаясь по ступенькам крыльца, он остановился и невольно сказал: «Здравствуйте!» Мужчина оглянулся, но, видимо, решив, что приветствуют кого-то другого, снова взялся за работу.

«Макс, тот самый, что продавал недостроенный дом, — внезапно осенило Рейна. — Черт возьми, как же его фамилия? А, неважно. Можно просто подойти и протянуть ему пачку «Примы».

Мужчина не курил.

— Так и не продали свой недостроенный дом? — слегка насмешливо спросил Рейн. Спросил в основном для того, чтобы напомнить о своей персоне.

— Кто это вам сказал?

— Ну, а для чего же тогда этот штакетник?

Прошло немало времени, прежде чем последовал ответ:

— Недостроенный дом можно продать за подходящую цену и начать ставить новый.

Ответ ошеломил Рейна, но он и виду не подал. По-свойски подмигнув махинатору, сказал:

— Ясно. Ну, а с ценой? Получили свои двадцать тысяч?

— А вы как думаете? Что же я, по-вашему, должен был отдать материал и работу просто так, задаром? А трепка нервов? Нет, просто так ничего не делается.

— Новый строите?

— Новый строю.

У человека, видимо, не было времени пускаться в более пространные объяснения. Он пригнал тяжелый дизель, груженный дюймовыми досками, и начал кидать в кузов отобранный штакетник. Из конторы вышла молодая женщина в шубке, наброшенной на плечи, и стала добродушно выговаривать ему — до чего же товарищ Пуусте нетерпеливый, как же она будет считать штакетник в машине?

Рейн знал, что эта молодая особа, замзавскладом, никогда не могла ответить, что есть на складе и что ожидается в ближайшее время, но он все-таки спросил — пусть Макс Пуусте узнает, что он, Рейн, не просто так болтается, а что ему нужен этернит.

Девушка пересчитала рейки и, не поднимая глаз, протараторила заученную фразу:

— Все, что есть на складе, вы видите, что поступит — неизвестно. Спросите у заведующего.

И действительно, серьезный разговор мог состояться только с самим завскладом.

На этот раз завскладом был в командировке, и его ждали только послезавтра. Так сказал служащий конторы, молодой румяный мужчина. Рейну не приходилось иметь с ним дел, но он часто видел его среди строителей, которые собирались зимой в теплом помещении конторы, а весной — на солнышке перед домом, чтобы поговорить о вещах, волновавших их. Сейчас человек с румяным лицом сидел на скамейке у печки. Он был без пальто, но в коричневой шляпе и с вишнево красным шерстяным шарфом на шее. Попыхивая трубкой и щуря глаза, он слушал деловитый спор двух мужчин постарше. Они говорили о кладке стен. Один отстаивал обычную стену «харью». Другой считал, что гораздо лучше стена «ролок», выложенная изнутри плитками ТЭП.

Здесь часто вели такие разговоры и обсуждали то, чего не найдешь ни в одной книге. Здесь стоило посидеть и послушать, ибо практический опыт — великая вещь.

Рейн спросил насчет стоны «ролок» с дощатой обшивкой. Тут у спорщиков «разногласий не было: проверено на практике — холодно, не натопишься. Конечно, если как следует заполнить пространство между обшивкой... Да разве с плитками ТЭП сравнишь!

Румяный молодой человек слушал, время от времени вставляя какое-нибудь замечание. Но как только Рейн покинул помещение, молодой человек сразу же вышел вслед за ним.

— Вам нужен волнистый этернит?

— Да, — ответил Рейн.

— По сведениям, которые я имею, в ближайшее время должно сколько-то поступить.

— Ох ты черт!

— Могли бы негласно договориться. Вам позвонить можно?

— В том-то и дело, что... Я работаю на целлюлозке. На третьей бумажной машине, в бригаде Сорка. Моя фамилия Лейзик.

Молодой человек быстро записал все это в записную книжку и сказал, что обязательно разыщет его.

Рейн знал, что это обойдется ему несколько дороже, но что поделаешь? Вероятно, Макс Пуусте, этот коммерческий гений, тоже находился в списке знакомых и вырывал у других из-под носа лакомые куски. Рейн готов был заплатить и за этернит, и за знакомство.

Молодой человек с румяным лицом назвался Маркусом.

И вот как-то утром около бумажной машины возник этот самый Маркус. Он был в благодушнейшем настроении.

— Видите, разыскал вас. Захватите завтра с собой разрешение и деньги.

— Прибыл? — с загоревшимися глазами спросил Рейн.

Маркус улыбнулся:

— Пока нет. Если бы прибыл, то и разговаривать бы уже не стоило. Знаете, как рвут из рук этот товар.

Рейн покраснел. Ведет себя, словно глупый мальчишка! Они отошли чуть в сторонку, где было потише и никто не мешал им. Рейн не хотел терять времени и поэтому спросил:

— Сколько я вам должен за эту услугу?

— Ну, знаете, пока товар не на руках, я брать ничего не буду. Обычно полсотни дают.

Стиснув зубы, Рейн вытащил тоненький бумажник и вынул оттуда две двадцатипятирублевки. Он не считал, что эта услуга стоит таких денег, но ведь Маркус может пригодиться ему и впредь. Маркус дружески оттолкнул протянутую ему руку с двадцатипятирублевками. Он не хотел брать их, пока не доставит товар на место. Пусть Лейзик зря не нервничает. Он не единственный, кому помогает Маркус. Сперва товар, а затем плата по соглашению. В этот вечер Рейн написал Урве о своем успехе. Разумеется, о деньгах он упоминать не стал. Но о том, что на складе его теперь знают, умолчать не смог, хотя прекрасно знал, что через неделю Урве будет дома и он сможет обо всем рассказать ей.

Ночью Рейн видел какие-то кошмарные сны и по дороге на работу решил, что виноват во всем Маркус. Этот молодой розовощекий человек с мягким взглядом измотал его совсем. Пришел, пообещал: мол, ждите, скоро будет, а ведь нет никакой гарантии, что этернит привезут. Согласись он взять деньги, можно было бы не так волноваться, деньги связали бы его. Но он отказался. Придет ли он вообще? Ведь столько желающих получить этернит!

Однако Рейн напрасно нервничал. Маркус пришел около десяти часов утра, оживленный и деловой:

— Ну вот, товар на станции.

— Наконец-то! — с облегчением вздохнул строитель.

— Деньги с собой?

— Разумеется. Как же иначе.

Сделка оказалась очень простой, ее понял бы даже ребенок. Деньги следовало отдать посреднику, тот выкупит товар на свое имя и свалит его на складской площадке в отдельную кучу. Вся операция обойдется в четыреста пятьдесят рублей.

Из вороха белой бракованной бумаги, валявшейся на полу, Маркус быстро выхватил одну полоску, вырезал из нее карманным ножиком красивый четырехугольный листок и разборчиво написал:

«Расписка.

Я, Маркус Вяйно Тоомасович, взял у гражд. Лейзика Рейна Альбертовича 400 (четыреста) рублей на приобретение этернитовых пластинок, что и подтверждаю своей подписью.

В. Маркус».

Рейн, прочитав текст, спросил:

— Четыреста?

— Ну да, это цена этернита.

— Верно, верно! — воскликнул Рейн и мысленно обругал себя за бестолковость. Пятьдесят же ушли просто так, из рук в руки.

Он отсчитал Маркусу четыре сторублевых бумажки и, помедлив немного, закрыл бумажник.

— Пятьдесят, значит, потом?

— Договорились.

Маркус ушел. Рейн в приподнятом настроении направился к своему рабочему месту. Ваттер поинтересовался, что за человек приходил к Рейну. Узнав, в чем дело, задумчиво покачал головой:

— Лучше не связываться с такими. Запутают.

В этом предостережении было зерно истины, но Рейн заупрямился:

— Ну, знаешь, — сказал он, — у меня у самого голова на плечах.

Когда после работы Рейн прибежал на склад, там не оказалось ни этернита, ни Маркуса. Заведующий складом видел его минут пять назад. Где Маркус сейчас, никто не знал — склад-то большой.

Про этернит завскладом ничего не слыхал.

Рейн почувствовал комок в горле. Руки сжались в кулаки. Его обманули. Так ловко обманули, что он и сам не понимал, как это могло случиться. Ведь Маркус Вяйно Тоомасович работал здесь, его расписка лежала у Рейна в кармане.

В конце концов деньги можно будет получить обратно через суд...

Обманутый смотрел остекленевшим взглядом на людей, взад-вперед сновавших по складской площадке, залитой вечерним солнцем. Впервые в жизни его так подло обманули. И ведь никому не расскажешь об этом! Позор! Баранья голова!

— Завтра снова приду сюда, — подумал он вслух. Не зря, значит, Маркус интересовался, когда кончается утренняя смена. Ну ничего. Рейн появится завтра на складе в такое время, когда Маркусу, святому человеку, и в голову не придет ждать его. Уж тогда-то они поговорят.

На следующий день склад не работал. На влажном весеннем ветру трепетал прикрепленный к воротам листок, на котором было написано: «Инвентаризация».

Обманщик знал, когда обстряпать свое грязное дело с этернитом. Инвентаризация продлится по крайней мере неделю. Потому-то вчера здесь и была такая сутолока.

Все эти дни Рейн вынашивал планы мести. Первым делом надо потребовать назад деньги. Четыреста рублей — это сумма, которую он с таким трудом сэкономил на всяких сделках: купленный по дешевке камень для фундамента, случайно полученные известковый раствор и тонна цемента. А теперь он эти деньги отдал. И кому!

Всю неделю таяло, и город был окутан паром, словно прачечная. Рейн работал в ночную смену и каждое утро по дороге домой делал крюк, чтобы зайти на склад. В один прекрасный день он увидел, что листок, висевший на воротах, снят. Он сунул руки в карманы пальто и стал ждать. Время, оставшееся до девяти часов, он мог потратить на размышления. Рейн нисколько не сомневался, что ему удастся уже сегодня потребовать у Маркуса ответа.

До половины десятого он терпеливо ждал. Затем, увидев заведующего складом, остановил его:

— Не можете ли вы мне сказать — Маркус придет сегодня на работу? — начал он, стараясь говорить возможно тише.

— А на что он вам? — спросил завскладом и внимательно посмотрел на Рейна.

— Да так, ничего особенного...

— Я надеюсь, денег вы ему не давали?

— Денег? — Рейн не хотел открываться посторонним лицам. — Да нет, просто у нас с ним небольшая договоренность...

— А, тогда не так страшно. Тут кое-кто снабдил его деньгами, а он... Деньги эти, разумеется, фьюить! Маркус появится не так скоро. Он под следствием. Едва ли отделается двумя годами. Вот какие дела.

Заведующего позвали, и он ушел.

Мимо Рейна прошла Ану Мармель. Но он не заметил соседки. Утренний ветер гнал по лужам легкую рябь. Сырость проникала сквозь пальто. Все тело сковывала тяжелая усталость.

Дома его ждала телеграмма:

«Встречай Поезд приходит 16 третий вагон Урве».

9

Как долго тянется время. Рейн вынул вторую сигарету. Ветер погасил спичку. Рейн зашел за каменную стену багажной. Его большие шершавые руки дрожали. Мысли все еще вертелись вокруг мучительного вопроса: так что же это такое —одни жулики, другие болваны?

Перрон быстро заполнялся людьми. Для разочарованного человека все они делились на жуликов и болванов. Себя он тоже не пощадил, причислив к категории болванов. Не станет ли и он когда-нибудь жуликом, — с горечью думал Рейн. Не каким-нибудь простофилей, а ловким, опасным, способным в любое время обвести вокруг пальца даже таких, как Маркус. К чертям жалость и снисхождение!

Если бы Рейн взглянул на лужу под своими ногами, то увидел бы собственное отражение — суровое лицо с жесткими складками вокруг рта. Но он не взглянул; бросив в воду горький окурок, он шагнул к полотну.

Из-за поворота показался паровоз. Коротышка труба через каждые две-три секунды выбрасывала в воздух белесое облачко дыма, как бы говоря: «Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте!»

Перрон зашевелился, хотя паровоз только еще замедлял ход и прошло немало томительных минут, пока, глубоко вздохнув, он не остановился у тупика.

И сразу всe вокруг наполнилось шумом бегущих ног и радостными возгласами. Поцелуи. Чемоданы. На задний путь прибыла электричка, ее пронзительный свисток на какое-то мгновение заглушил все остальные звуки.

Рейн следил за всеми зелеными пальто и пестрыми вязаными шапочками, появлявшимися в дверях третьего вагона. В таком пальто и в такой шапочке в октябре прошлого года Урве уезжала навстречу московской зиме. Такой ее помнил Рейн. И поэтому в первый момент он не узнал женщины с чемоданом и с большим, завернутым в бумагу пакетом, которая улыбалась и махала ему. Ей нужна помощь, кроме пакета у нее была набитая до отказа сумка и полная всяких пакетиков и кульков сетка. Светло-голубая шляпа на пепельных волосах и темно-серое весеннее пальто. Урве! Это она!

Рейн неуклюже взял у нее пакеты. Урве сняла черную перчатку.

Среди всех этих спешащих людей не было женщины привлекательнее Урве. Рейн мог гордиться. На них смотрели.

Он не решился поцеловать ее. Неудобно. Любой порыв здесь, среди этой толкотни, был бы смешон. Рейн крепко сжал своей шершавой рукой теплую руку с длинными тонкими пальцами.

— Ну вот ты и дома.

— Да, наконец-то.

Голос жены прозвучал как колокольчик. Впервые после долгого времени снова звучал этот знакомый и одновременно слегка чужой голос. Эсси был прав, предсказав, что через шесть месяцев у них все начнется заново.

Урве стала немного чужой, в ней появилось что-то новое и неуловимое, и это неуловимое надо было завоевать. Наступала весна. Осенью и весной в воздухе может быть одно и то же количество сырости и градусник может показывать одну и ту же температуру, но весна всегда остается весной. Все, все наполняло ощущением того, что за смертью следует жизнь, что на смену поры ожидания приходит пора прекрасных свершений.

— Ты как будто похудела, — пробормотал Рейн.

— Я просто устала, в поезде столько народу. Погоди, я сама возьму пакет, он не тяжелый.

— Оставь. Мне же не трудно.

— В нем зимнее пальто. Как тебе нравится мое новое, весеннее? Ты, кажется, и не заметил.

— Красивое. И сидит отлично.

— И не так дорого. Подумай — девятьсот пятьдесят рублей.

— Да-да. Поедем на трамвае?

— Ну конечно. Только тебе, наверное, тяжело. Ужасно мало такси в Таллине.

Через железные ворота они вышли на привокзальную площадь. Урве глянула вверх, на серые стены Вышгорода, и вздохнула:

— Ну вот, я снова в нашем Таллине! Каким маленьким и тихим он кажется после Москвы. Маленьким и уютным. Честно говоря, я первое время даже немного уставала от Москвы.

— Зато познакомилась с жизнью большого города, — проронил муж, чтобы что-то сказать.

— У вас на комбинате не собираются организовать какую-нибудь экскурсию в Москву?

— Не знаю. Да мне и...

— Ты должен обязательно съездить. Побываешь в Художественном театре! Или на балете в Большом! Это просто сказка!

Только на трамвайной остановке Урве спросила про постройку. Рейн стал рассказывать, но без вдохновения.

— Ты чего такой мрачный? — спросила Урве, легонько подтолкнув мужа. — С матерью поссорился — я знаю, мне Лийви писала. Между прочим, Лийви написала мне об одном твоем давнишнем увлечении. Вот какой скрытный!

— О каком увлечении? — покраснел Рейн. Значит, так Ли сдержала свое слово!

Казалось, эта история забавляла Урве. Она продолжала подразнивать его:

— Все твои грехи теперь известны.

— Ха, тоже мне грехи. Ну, подурачился в свое время. Ну и что?

— Да я же шучу. Вот если б ты с ней сейчас... Гляди, наш трамвай.

Они устроились на задней площадке.

— Как малыш? Вырос?

— Приедем домой — увидишь. Дождаться не может, — с облегчением ответил Рейн и, чтобы не возвращаться к той давней истории, стал с искренним возмущением рассказывать о жульничестве Маркуса.

— Находятся же бессовестные люди, — заметила Урве, глядя по сторонам. Когда она уезжала, здесь были еще развалины. А теперь тут тарахтел экскаватор и кран поднимал на леса серые силикатные кирпичи.

Муж, который видел это каждый день, продолжал ругать жуликов.

— Нашел о чем говорить, — беспечно заметила Урве. — Лучше подумай о том, что сейчас этот жулик сидит за решеткой. А в тюрьме, кажется, бреют головы под ноль.

Рейн рассмеялся. Что ж, его вполне устраивает это.

— Ну и тебе урок, — добавила Урве. — Чтоб в будущем держался от таких подальше.

Вот они и дома. В маленькой квартирке все сверкает, как в канун праздника, хотя на календаре самая обычная среда. Мать нашла, что Ахто очень вырос и стал тяжелым. Такой большой парень — и сидит на коленях. Бабушка избаловала его. Ну-ка, что привезла ему мама из Москвы? Вот коробка. Нет, ее он откроет позже, когда поест. А это — настоящий самосвал, а здесь — пожарная машина с лестницей. Эти штанишки и рубашку он наденет, когда потеплеет. Ну, не надо же вырывать, это — отцу. А тут — материя для бабушки. Ничего особенного она не смогла привезти, в последние дни была такая спешка...

Как же они жили здесь это время? Какой маленькой и низкой кажется теперь кухня, да и комната тоже. Почему круглый стол отодвинут в угол? О, дверца шкафа не скрипит больше.

Рейн смазал петли. Они были одни в комнате, и Урве захотелось поцеловать мужа.

— Ты мой глупый мальчик! — прошептала она и быстро отошла в сторону, так как в комнату вошел Ахто — в одной руке пожарная машина, в другой лестница от нее.

Пока мужчины чинили машину, женщины, оживленно разговаривая, хлопотали в теплой кухне, накрывая к обеду стол.

10

Огромна власть, какую порою имеет литература над читателем. Бывают случаи, когда человек относит к себе даже то, что написано тысячелетия назад.

В те дни, когда советская власть национализировала частные дома, мадам Хаукас обнаружила в черной книжечке Нового завета господа нашего Иисуса Христа мысли, которые непосредственно относились к ней и к ее эпохе:

«Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; а вы будете ненавидимы всеми народами за имя мое. И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут и прельстят многих».

Мадам Хаукас не случайно обнаружила эти строки. Глава 24-я Евангелия от Матфея, в которой она прочитала это предсказание, называется: «О разрушении града Иерусалима и конце света». Тогда мадам Хаукас искала глубокого объяснения совершающимся событиям и нашла его. Она подчеркнула эти строки, чтобы потом, если понадобится, отыскать их и показать понимающим людям, ибо слова эти точно били в цель, предсказывая скорую гибель отвратительного мира.

Нынешней весной она снова взяла в руки черную книгу и открыла ее на знакомом месте. Дело в том, что домоуправление созвало собрание жильцов и разделило ее сад между ними. Никто из этих алчущих даже не поблагодарил ее. Наоборот, Ирене, которую бросил муж, и жена офицера совсем обнаглели — заявили, будто Хаукас не разрешает их детям играть в саду. Да как же можно пускать детей в сад, где растут фруктовые деревья и зеленеет трава!

Одна только Хелене Пагар была на ее стороне. Она сказала об этом позже, после ужасного собрания, когда Хаукас, едва держась на ногах, удалилась к себе. Но что значил один отказ, что значила одна полоска земли — разве она прибавит что-нибудь к тому жалкому клочку, который ей, бывшей владелице, оставили из милости. Нет, нет, она и слышать не хочет о такой жертве.

Позже она все-таки поняла, что две полоски, если их как следует удобрять, это все-таки две, а не одна, и завела с Хелене Пагар разговор о том, как испортились нынче люди. Хелене Пагар была хорошим человеком. Она не спорила. Она даже соглашалась: ведь в самом деле, взять хотя бы эту нынешнюю молодежь, — до того испорчена, куда дальше.

Исключения ох как редки!

Мадам Хаукас допускала исключения. Она уже продолжительное время наблюдает за молодыми проуа[7] Пагар. С зятем проуа Пагар, кажется, повезло, а ведь вначале казался ну дикарь дикарем. Можно было ожидать, что первым поднимет руку за дележ сада, а оказался скромным, каким и подобает быть честному человеку.

— Сам строит, потому и чужое ценить умеет, — задумчиво произнесла Хелене Пагар.

— Да-да, такой серьезный и вежливый. Приятно смотреть на них, будто созданы друг для друга.

А те, о ком шел разговор, сидели в этот момент у себя в комнате и напряженно молчали.

Муж ковырял перочинным ножиком сломавшийся ноготь большого пальца.

Затем положил ножик в карман и закурил. Жена вздохнула. Надо было что-то сказать.

— В самом деле, не стоило приезжать домой. Последние две недели я только и слышу: дом — деньги, деньги — дом.

— Конечно, в Москве тебе жилось веселее, — заметил муж. И он не ошибся.

Урве подняла голову от книги — муж улыбался.

Какое отталкивающее лицо! Длинный шелушащийся нос, светлая щетина на сильном подбородке, неприятная усмешка, эти белые редкие зубы. Такое лицо можно только ненавидеть. С каким деланным спокойствием он взял сигарету... Если бы эта хрустальная пепельница с золотым ободком не была свадебным подарком от Лийви, швырнуть бы ее об пол — пусть разлетается вдребезги. И пусть трясет свой пепел куда угодно.

В Москве жилось веселее? Что ж, выходит, надо было писать мужу минорные письма? Если бы этому тупому человеку пришлось столько учиться, осилить такую программу, он... Да что там, разве бы он осилил! Так думала оскорбленная Урве. Но она этого не сказала. Она мечтательным голосом произнесла:

— Да, Москва! В Москве была жизнь.

После обеда Урве сразу же углубилась в книгу — ей впервые поручили написать рецензию. Рейн ходил по комнате, перебирал вещи, рылся в шкафу.

— Здесь был клубок веревки, ты не знаешь, где он? — спросил он наконец.

— Не знаю, — небрежно бросила Урве. И через минуту добавила уже другим тоном: — Пожалуйста, не думай, что я читаю для развлечения. Эсси заказал мне рецензию на эту книгу.

Муж, продолжая ходить по комнате, ничего не ответил; тогда жена решила еще раз сказать, что согласилась на это трудное задание главным образом из-за денег.

— Едва ли это имеет какое-нибудь отношение ко мне, — пробурчал муж и опустился на колени, чтобы заглянуть под туалетный столик.

— То есть как?

— Снова купишь какое-нибудь пальто, — буркнул Рейн.

Это было как удар кнута. Она молодой работник республиканской газеты, ее ценят, ее «Письмо из Москвы» вывесили на доску лучших материалов, от нее все отделы хотят иметь «живые очерки», а собственный муж считает, что она должна всю жизнь ходить в этом старом, безобразном, до глубины души ненавистном ей плаще. Или, может быть, он думает, что и по весенней Москве она должна была расхаживать в своем зимнем пальто и вязаной шапочке.

Рейн наконец нашел клубок. Теперь можно идти. Но, заметив, что жена неподвижно сидит уставившись в пол, чуть мягче спросил:

— Рассердилась?

Ответа не последовало.

— Обновить оболочку, конечно, неплохо, кто этого не хочет... по надо все-таки отдавать себе отчет...

— Что, стройка остановится? — тихо спросила Урве.

— Слава богу, пока нет, но...

— Мы голодаем?

— Мы питаемся даже слишком хорошо. — В колючих вопросах жены было что-то такое, что заставило мужа взять более резкий тон. — Да-да, мы едим слишком хорошо. У Ваттера жена, трое детей, разбитая параличом мать жены, а на питание уходит столько же, сколько и у нас.

Урве ничего не ответила. Она быстро взглянула на мужа, и в ее глазах было что-то такое, что заставило Рейна замолчать.

Долгое время Урве не могла сосредоточиться. Многие места в книге были отчеркнуты, пестрели пометками. Эту работу она проделала раньше. А сейчас она смотрела перед собой пустым взглядом и с такой силой сжимала в руках карандаш, что пальцы побелели.

Действие романа развертывалось в колхозе, который встал на ноги благодаря новому председателю. Урве плохо знала положение в колхозах. Она только один раз ездила в колхоз, когда они заводской шефской бригадой сажали там картофель. Гораздо увереннее чувствовала она себя в мире книг и появившихся по их поводу критических статей. Ей были известны основные требования, предъявляемые к литературе. В ее язык уже прочно вошло определение «типичный». Недостатки только что вышедшего романа о колхозной жизни настолько ярко бросались в глаза, что, когда она, зайдя в отдел культуры, заговорила о них с Марет Райго, Эсси, находившийся тут же, предложил: пусть пишет рецензию.

Творческая работа требует творческой обстановки. Нельзя думать о случившемся. Надо отрешиться от всего, что мешает, постараться сосредоточиться и найти в романе хоть какие-то достоинства. Именно достоинства, ибо недостатки уже были выписаны на отдельный листок бумаги в таком порядке:

1. Волисполком плохо руководит колхозами. Автор обобщил этот отдельный случай, что абсолютно не верно.

2. Волостной парторг и пред. сельсовета (коммунист) показаны лишь как ораторы. Ненужная парадность.

3. Новый пред. колх. — коммунист, бывший фронтовик, инвалид, орденоносец — влюбляется в приехавшую из города девицу довольно-таки сомнительного поведения. Искусственная, нежизненная интрига.

4. Образ старого садовника путаный. Он все знает о враждебных настроениях своего родственника. Почему же он не разоблачает его? Кстати, на похоронах этого садовника волостной парторг произносит пышную речь. Все наоборот.

5. Нетипичен образ кулака. Забросил поля и бедствует как честный бедняк.

6. В произведении не отражен союз раб. кл. и крестьянства.

Обо всем этом предстояло написать молодому страстному публицисту. Но она не читала ни одной рецензии, в которой говорилось бы только о недостатках. Все рецензии начитались с показа достоинств.

Урве отпросилась с работы часа в два дня, чтобы писать дома. Теперь уже скоро пять, а она все еще не начинала.

Виноват в этом Рейн. Сегодня нарыв созрел. Жадный. Каким мелким и низким становится человек, для которого самое главное в жизни материальная сторона. Камни, доски, гвозди, известь, цемент — вот и все, что его интересует. Как жить дальше? Что ж! Деньги он получит. Жена станет экономить на одежде, даже на питании и будет давать ему больше, чем он в состоянии заработать сам. Интересно, он и тогда не перестанет читать ей нравоучения? Решено — Рейн получит то, что хочет. Но пусть не надеется, что Урве забудет все, что он сказал ей сегодня. Такое не забывают и не прощают. Ведь у них же с самого начала была договоренность: не зарываться с домом, хоть как-то участвовать в жизни, стараться идти в ногу с ней.

Как прожить длинную жизнь с таким мужем?

Не будь Ахто...

Но Ахто был. Он пришел со двора вместе с бабушкой. Визжал, когда ему мыли руки, не слушался бабушки. Ему нет никакого дела, что мать пишет важную статью.

К тому же мать и не писала, а мысленно разговаривала со своим маленьким сыном. Но разве может такой малыш понять, как страшно убедиться в том, что мысли близкого человека заняты какой-то постройкой, в то время как жена с увлечением рассказывает ему о великолепной постановке «Мертвых душ» в Московском Художественном театре. Он тупо отвечает «да» и начинает вслух рассуждать, строить ли сараи с покатой или с островерхой крышей.

Если бы не существовало на свете других мужчин...

Вынув из ящика стола папку с вырезками из газет, Урве отыскала среди них большую статью под названием «Идеи Октябрьской революции в эстонской литературе». Под статьей стояла подпись — Я. Ристна. Не пошли тогда Эсси письма, Урве, очевидно, никогда бы не встретилась с этим человеком. Смешно! Ведь ничего между ними не было. Мимолетный разговор в шутливом тоне. Потом как-то встретились в МХАТе, где Урве была с Рутой Виетра. Разумеется, Яан Ристна подошел к ним в фойе только из вежливости, желая показать, что узнал соотечественницу. Кроме того, ему было приятно сообщить, что статья, заказанная при посредстве Урве Лейзик, опубликована. Вот и все. Да и что, собственно, могло быть? Но — мысли! Их так просто не выкинешь, особенно если сама жизнь заставляет сравнивать.

Урве положила статью Я. Ристны в ящик стола. Она читала ее много раз. Никогда она не сможет писать так умно. Но она стремилась к этому, она хотела двигаться вперед, учиться на лучших образцах. Ристна написал общую статью, отпираясь на множество примеров. Урве в ее узкой статье надо было взять за образец обычные рецензии и критические статьи.

Она начала писать:

«Минувший год можно с полным правом назвать годом огромного перелома в жизни эстонской деревни. Благодаря постоянной помощи братских народов и неуклонному росту промышленности нашей республики стало возможным массовое вступление крестьян-единоличников на путь коллективизации...»

С трудом, с большим трудом к первому абзацу прибавился второй, третий. Она все еще воевала со вступлением, когда начало смеркаться. Затем стукнула дверь и из кухни донесся деловитый голос мужа.

Словно ничего и не произошло, он вошел в комнату, снял сапоги, надел домашние туфли и спросил:

— Тебе сукно случайно не нужно? Завтра у нас на прессах будут менять.

Молчание.

А между тем сукно с бумажной машины — это чистая шерсть. Его натягивают на прессовочные валы, следя за тем, чтобы ширина совпадала с шириной вала. Если какой-то край остается торчать, его обрезают. Когда Рейн впервые принес домой мокрую, перепачканную в масле полоску сукна, женщины не знали, что с ней делать. Хитро улыбаясь, Рейн оторвал от нее мягкую и тонкую основу — белую нитку чистой шерсти. Бензин и мыло сделали свое дело, а блестящие спицы связали из этой шерсти носки и даже чулки. В холодные зимние дни, появляясь на улице в таких чулках, Урве с удовольствием замечала, что женщины смотрят на ее ноги. Иногда она даже спрашивала, скоро ли будут менять сукно на бумажной машине.

На этот раз Рейн сам предложил, но ему не ответили. Конечно, он мог принести полоску сукна и не спрашивая, но он не хотел. Сукно было прекрасным предлогом для того, чтобы заключить мир с женой.

Что ж, не хотят слушать, — стало быть, сукно не нужно.

Хелене Пагар, почувствовав, что атмосфера накалена, завела во время ужина разговор. Она считает, что поступила совершенно правильно, отказавшись от полагающейся ей грядки. По крайней мере, не испортила отношений с Хаукас.

— А со всем домом? — спросила Урве и добавила: — Из принципа надо было взять.

— Зачем? — вмешался Рейн. — У нас у самих будет замечательный сад.

Урве не ответила. Не обращая ни на кого внимания, она быстро доела ужин и снова села за письменный стол.

11

Ночью Урве читала в редакции полосы и теперь имела право отдыхать до обеда дома. Но она проснулась часов в восемь, тихо встала и пошла умываться.

Мать не спала.

— Только ночью приехала домой, а снова куда-то мчится! — Мать быстро накинула на себя халат и принялась варить кофе.

— Незачем было вставать, — сказала дочь. — Я не хочу есть.

Старым людям новые обычаи всегда кажутся вредными, невозможными, неприемлемыми. Уйти, не поев, и завтракать в кафе было, по мнению матери, бессмыслицей — ведь ей же совсем не трудно вскипятить кофе и сварить кашу. Конечно, она понимала, что дочь не хочет встречаться с мужем, который вот-вот вернется с завода. Но поесть-то она все-таки успеет.

Ссора тянулась уже вторую неделю. Безмолвное, мучительное состязание сил и нервов, которое не могло бы длиться столько времени, не будь посредников. А посредников в семье было двое: самый старый и самый малый. Матери говорили только обыденные и практические вещи: он идет туда-то, а она — туда-то, придет домой тогда-то и тогда-то; он думает взять очередной отпуск в таком-то месяце, она — в таком-то; идти в баню он собирается в пятницу, она — в четверг. Все, что необходимо было согласовать, говорилось более громким голосом и с таким расчетом, чтобы сказанное рикошетом ударило по второй стороне. Для душевных излияний был сын. Отец называл его нежно — малышом, мать же сурово — Ахто. Однажды «малышу» сказали, что у отца скоро будет готов замечательный сарай, где летом уставший от трудов человек сможет даже остаться на ночь. Пусть «малыш» не думает, что отец где-то развлекается, вовсе нет. Отец хочет лишь одного — чтобы все они поскорее перебрались из этой маленькой квартирки в свой новый дом. Ну, а Ахто должен был узнать, что его матери пришлось немало потрудиться над первой рецензией. Дядя Эсси, тот самый, который однажды приходил сюда, велел кое-что исправить, потом читал дядя редактор и тоже велел кое-что исправить. В конце концов все остались очень довольны.

Так они жили всю последнюю неделю.

И вот одним ранним дождливым утром, выйдя из трамвая, Урве увидела, что мимо мореходного училища идет Юта. Юта не могла не заметить Урве, но почему-то быстро отвернулась и пошла дальше. Неужели Юта в самом деле не видела ее?

Урве пробежала пару шагов, чтобы догнать свою бывшую соседку по парте, и раскрыла над ее головой зонтик. (Юта терпеть не могла зонтиков.)

— Юта, куда ты так несешься? Не желаешь узнавать старых друзей!

Только теперь Урве увидела лицо и глаза подруги. Полные отчаяния глаза на заплаканном лице.

— Что? Что случилось?!

Юта отвернулась и стала разглядывать витрину хозяйственного магазина.

Урве вспомнился Эро. В то лето, когда они ездили к родителям Рейна, Эро был абитуриентом. Высокий, немного самонадеянный парень, никак к нему было не подступиться. В воскресенье утром он не поехал вместе со всеми на пляж, а остался загорать в саду, с важным видом углубившись в какую-то старую немецкую книгу. Вечером, когда они этим же пыльным автобусом возвращались обратно, Урве увидела в окно мчащихся на велосипедах парней и среди них белокурую голову Эро.

Интересно, какой Эро сейчас? Юта раза два-три писала о нем, но с каким-то оттенком юмора. В последних же ее письмах не было ни слова об Эро.

— Юта, что с тобой?

Не отводя взгляда от блестящих жестяных кастрюль и бакелитовых тарелок, Юта медленно покачала головой.

— Ведь сейчас в университете нет каникул?

— Нет.

— Ну, а...

— Я ушла. И не поеду больше. Я бросила. И вообще, Урве, я не могу... Ты совсем другая, ты твердо идешь к намеченной цели. А я ничтожество. Дрянь.

— Глупости, Ютс. Просто чушь. И плохое настроение. Послушай, чего это мы стоим под дождем? Пойдем в кафе. Поговорим.

— Не сердись, Урр, — Юта умоляюще посмотрела на подругу. — Я не могу. Расстанемся лучше здесь. И вообще я тебе окажу — забудь меня. Я так хочу.

— Дурочка! Ты... Ха! За кого ты меня принимаешь? Все равно, что бы ни было, слышишь, на меня ты всегда можешь... должна рассчитывать. У меня сейчас тоже тяжелые дни. Сама судьба свела нас сегодня. Поверь, Юта, и мне нелегко, а посоветоваться не с кем.

Юта взглянула на Урве немного доверчивее, но тут же опустила глаза и беззвучно сказала:

— Я верю. Говорят, жизнь не масленица. Но мое горе... ужасно. Не знаю, что бы я с собой сделала. Жить не хочется.

— Юта!

— Оставь.

— Человек все может преодолеть.

— Нет. Не все.

Юта внезапно взяла Урве за руку и торопливо спросила:

— Ты шла в редакцию?

— Я могу и не идти. До обеда я свободна.

Юта снова задумалась. У нее вдруг задрожали плечи.

— Я спешу домой. Мама... У нас, правда, живут люди, но я не могу оставлять маму надолго одну...

— Я провожу тебя.

Ответа не последовало. Юта громко вздохнула, и Урве почти физически ощутила, как тяжело подруге. Она взяла Юту под руку, и они молча пошли.

Юта жила в конце тупика в трехэтажном оштукатуренном деревянном доме, где каждый уголок напоминал Урве далекие школьные годы. В те дни, прибегая сюда, она каждый раз настежь распахивала нижнюю дверь — пружина натягивалась, и дверь со стуком захлопывалась. Пол в подъезде был выложен белыми и синими каменными плитами — ах, как ей нравилось скользить по нему в калошах, в особенности когда к подметкам прилипал снег. Под ногами весело скрипели окантованные жестью ступени, а в двери квартир, обитые черным дерматином, почему-то ужасно хотелось постучать.

Урве не писала Юте о том, что однажды в поисках квартиры они заходили сюда с Рейном. А сейчас не уместно было вспоминать об этом.

Юта остановилась у парадной двери.

— Не сердись, Урве, но я очень прошу — подожди немного. Я сразу же вернусь. Хорошо?

— Ну конечно, — с готовностью ответила Урве, хотя просьба удивила ее.

Где жизнерадостность Юты? Кто довел ее до такого отчаяния? Урве тоже переживала в своей жизни крах: с Рейном все было кончено — оставались только какие-то внешние отношения. Но, очевидно, у нее другая натура, она легче справляется с такими вещами.

В следующий момент все выяснилось: Юта вышла, посмотрела на Урве затравленным взглядом и сказала:

— Мой отец арестован за хищение государственного имущества. Я бы на твоем месте не поддерживала знакомства с такими людьми, как Зееберги. — При этих словах ее большие темные глаза налились слезами, и она повернулась, чтобы уйти.

Урве схватила ее за руку, и они вошли в дом вместе.

Все утро они провели в комнате, обставленной красной кожаной мебелью, в комнате их сокровенных надежд и признаний, где всегда бывало так чисто и светло — не то, что теперь. Они говорили шепотом, чтобы не разбудить спавшую в соседней комнате мать Юты. Измученная женщина спала, только приняв снотворное.

Юта считала, что никогда в жизни не сможет простить отцу его махинаций, позволивших им жить на широкую ногу и начать строить в Нымме прекрасный особняк.

Унижения. Стыд и унижения. Как после всего этого жить дальше, не говоря уже о том, что оставаться в университете было немыслимо.

Урве собрала все свои душевные силы — надо во что бы то ни стало ободрить подругу. Кто сказал, что она должна бросить учебу?

Напрасно Урве старается утешить ее. Как она будет ходить по тартуским улицам, седеть на лекциях, участвовать в комсомольских собраниях? Как?

Ну и что же? Разве дочь отвечает за вину отца? Нет, никогда!

Юта задумалась. Все-таки да, отвечает. Она лучше всех одевалась на курсе и даже не задумывалась, откуда берутся на это деньги. Нет, этого грязного пятна никаким мылом не смыть.

Можно смыть! Есть такое мыло — труд! А в данном случае — учеба. Неужели Юта не знает, сколько средств государство уже израсходовало на студентов третьего курса. Бросить — значит обмануть государство.

Урве права. Если б не Эро... Как она будет смотреть в глаза Эро, этого кристально чистого человека? Эро надо обо всем написать и раз и навсегда покончить с ним.

Опять чепуха! Если Эро начнет избегать Юту, значит, он просто-напросто ничтожный человек, о котором и думать не стоит.

Нет, Урве не права. Эро чудесный, она ему когда-нибудь напишет. А сама она должна остаться в Таллине. Из-за матери. От матери всего можно сейчас ожидать. Молодожены, которые живут в третьей комнате, — родственники матери, но они совсем не заботятся о ней. Юта должна остаться в Таллине, должна поступить на самую трудную, самую черную, самую вредную для здоровья работу, потому что...

Неверно все это. Мать могла остаться, скажем, на попечении Урве. Что стоит Урве приходить сюда по вечерам писать, она может даже переночевать здесь, потому что с мужем у нее все кончено. Да-да, кончено! А Юте надо взять себя в руки и ехать обратно в Тарту. Люди проверяются на крутых поворотах. До сих пор жизнь у Юты была легкая... Если бы Юта осталась совсем одна, если бы никто не понимал ее, не хотел поддержать...

Когда Урве встала, чтобы идти, Юта взяла подругу за обе руки и, плача, сказала:

— Я так тебе благодарна, Урр. Я никогда не забуду этого.

12

Человеку, с которым обошлись несправедливо, не обязательно чувствовать себя убитым и подавленным. Несправедливость заставляет страдать, и, однако, к этим страданиям примешивается порой ощущение сладости. Через какое-то время страдающий обращает свой взор в будущее, где виднеется всеискупающая награда: когда-нибудь вы еще пожалеете, когда-нибудь вы еще попросите. Мораль, устремленная в будущее, обычно гораздо сильнее морали, которая цепляется за мелкое настоящее или безвозвратно ушедшее прошлое.

Рейн сидел на белых стропилах сарая. Сырые от утреннего дождя доски приятно пахли смолой. Острая пила, тоненько звеня, ходила взад-вперед, и концы досок с шумом падали вниз, в траву. Две недели назад эта земля была лугом, а теперь здесь высились четыре стены, пола еще не было, полом служил пока сырой дерн. Верх будущей пологой четырехскатной крыши уже покрывали доски.

Между стропил следовало обязательно набить планки, не то крыша не выдержит и прогнется зимой под тяжестью снега. Расходовать на это дело брусья не имело смысла, вполне годились и обрезки двухдюймовых досок, которые в избытке валялись на строительной площадке. Надо было только обмозговать, как их прибить. Нужна простая конструкция. На обдумывание ушло полсигареты. Оставшиеся полсигареты он выкурит, размышляя о будущем.

Да, сейчас его не понимают. Думают, будто он какое-то чудовище — лишил жену всех радостей жизни, ворчал из-за простенького пальто. Ничего, наступит время, когда все заботы останутся позади. Они заживут здесь хозяевами. Им будет хорошо. В комнате горит камин, в саду растут яблони, в огороде — овощи; ветер колышет занавески на новеньких окнах, а из зеленой будки глядят зоркие глаза немецкой овчарки... Это время не за горами. И тогда-то кое-кто вспомнит, как несправедлив был к строителю, пожалеет, что не понимал его. Ведь кто, как не он, Рейн, своей дальновидностью и своим трудом избавил семью от необходимости жить в такой тесноте.

Порядочная жена пришла бы хоть разок взглянуть, как он работает. Уже третью неделю она дома, а все еще не удосужилась побывать на участке. Для кого Рейн надрывается здесь до седьмого пота, до кровавых мозолей на ладонях? Разве только для себя? Как он тут нервничал, с какой лихорадочной быстротой работал перед тем, как должны были грянуть морозы!

А угловой камень, этот зеленоватый граненый камень! Стыдно даже вспомнить, как он тащил его из ямы! Выкладывая фундамент, он оберегал этот камень от брызг битума, словно какую-то драгоценность, которая должна будет украсить алтарь.

Снова зазвенел молоток. Трехдюймовые гвозди под уверенными ударами мягко входили в сосновые доски.

Ничего, будущее покажет, кто прав. Урве еще пожалеет, что обошлась с ним так. Пройдут жаркое лето и морозная зима; за это время человек многое может забыть, но не у всех людей плохая память. И в один прекрасный день...

— Рейн!

Рука дрогнула, и гвоздь покривился. Внизу стояла Урве. Среди стружек, обрезков досок, камней и извести Урве в своем красивом сером пальто и светло-голубой шляпе была как яркий цветок — одинокий и чужой. Когда она пришла, что он даже не заметил? И зачем она пришла?

— В чем дело?

— Спустись, пожалуйста. Мне надо поговорить с тобой.

Рейн вытащил покривившийся гвоздь, положил молоток на готовую часть крыши, взялся за стропила и, легко оттолкнувшись, спрыгнул вниз.

— Есть же лестница, зачем так неосторожно...

— Лестница для того, чтобы подниматься, — криво усмехнулся муж.

В другое время наивность жены позабавила бы его. Но сейчас обида заслонила все остальные чувства. Он же не знал, что привело сюда жену. Ее лицо было замкнуто, Рейн не увидел в нем ни приветливости, ни желания заключать мир. Что-то оскорбительное для него было во взгляде жены. И потом ее, видимо, совершенно не интересовало, как подвинулись дела на строительной площадке.

Рейн вынул сигарету, закурил, хотя во рту еще было горько от предыдущей.

— Что тебя вдруг привело сюда? — спросил он с деланной приветливостью.

— Я хочу спросить тебя кое о чем... Bсe эти материалы — ты не раздобывал их как-нибудь так... то есть... не приобретал ли ты что-то на стороне?

Камень для фундамента! По накладным он купил всего две машины. Горбатый слесарь с комбината сделал ему арматуру. Затем три тонны известкового раствора. Тонна цемента. Но ведь это мелочи. На все остальное у него есть накладные, они лежат дома в правом ящике письменного стола.

— А если да, так что?

— Тогда бы я знала, что мне делать.

— Итак, неожиданная ревизия, — насмешливо пробормотал муж. — Крупные пайщики проверяют правление акционерного общества. — Рейн решил, что Урве не может знать, сколько материалов он приобрел на стороне. Камень, известь, цемент — на все это имелись счета. Но дом с одинаковым аппетитом поглощает и добытое на стороне, и доставленное в законном порядке. — Бумаги дома, в верхнем правом ящике. Можешь проверить.

— И ты еще шутишь. А Зееберг сидит.

— Что?

— Отец Юты занимался всякими махинациями. Он арестован.

Рейну вспомнился канун Нового года, когда они с Ютой, оба смущенные, стояли друг перед другом в передней. Нет, она совсем не так некрасива. Глаза! Какие глаза!

— А Эро?..

— Эро еще ничего не знает. Юта не хочет больше возвращаться в Тарту.

— Поразительно — я как раз незадолго до твоего прихода думал о старике Зееберге: есть же люди, которые строят легко, без забот. Не приходится даже следить за постройкой.

— Легко, без забот — это верно.

М-да! Еще прошлой зимой Зееберг сидел в «Глории», был важной персоной. Вот так оно и бывает. Что ж, снова появится в «Ыхтулехт» объявление — продается недостроенный индивидуальный дом. Эх! Вот так история. Рейн ухмыльнутся.

— Над чем ты смеешься?

— Над тобой, конечно. — Он протянул свои большие, перепачканные в смоле ладони: — Смотри, вот руки честного индивидуального застройщика. Чистенькие, верно?

На лице молодой женщины отразилось смущение, и она с облегчением вздохнула. Она вдруг подумала, что была ужасно несправедлива к мужу. Найдись у нее в этот момент достаточно душевных сил, она сказала бы Рейну что-то ласковое. Но Урве отвела глаза и проговорила:

— Неплохой сарай получается.

— Из хорошего материала хорошо и строить. Доски получены с лесопилки по накладной, толь купил на улице Кааре, цемент тоже...

Урве грустно вздохнула.

— Я же пришла не ради себя.

— А ради кого? Ради матери? Или ради Ахто?

Жена посмотрела мужу в лицо и сказала, подчеркивая каждое слово:

— Ради нашей семьи.

Казалось, все сказано этим. Урве быстро повернулась и пошла. Но около подвала остановилась, глянула через окно вниз, в черную пустоту, носком туфли легко постучала об угол. Рейн сочувственно улыбнулся. В этом молчаливом осмотре было столько наивной беспомощности. Сейчас самый подходящий момент подойти к жене, вспомнить веселые дни, когда они работали здесь всей семьей. Пройтись по ровному перекрытию подвала и измерить шагами величину будущих комнат. Но что поделаешь, если жена пришла с ревизией, а не ради того, чтобы взглянуть на их будущий дом. Чаша несправедливости, не переполнилась ли ты!

Урве внезапно остановилась. Зеленоватый камень в углу фундамента разбудил в ее памяти далекие воспоминания. Разве этот человек в потрепанном ватнике, с куском доски в руке так жесток и эгоистичен, что не заслуживает ни единого теплого слова? Какая худая и длинная шея! И эти руки, которые он с такой гордостью вытянул перед ней...

Гордость ломается порою внезапно. Даже вот этот холодный зеленоватый камень, так заботливо положенный в угол дома, способен вызвать на глазах слезы.

Урве отвернулась, подставив лицо прохладному ветру. Две слезы скатились по щекам. «Мокрый» день с самого утра. Страшно было жаль бедную Ютс. И Рейн, Рейн... Написал ей в Москву, что «этот камень» уже на месте. Тогда, захваченная водоворотом жизни большой столицы, Урве не обратила на это никакого внимания. Стоило ли писать о таких пустяках! А теперь она стояла здесь и...

Она же любит своего мужа. Очевидно, им необходимо было поссориться, чтобы понять, что они любят друг друга. Ох, Рейн, Рейн... «Этот камень» действительно был на месте. И с каким умением все тут сделано! Оконца, посередине — дыра для трубы, все эти углы, которые он так великолепно рассчитал...

Холодный ветер быстро сушит следы слез, если не появляется новых.

Урве решительным шагом подошла к сараю.

— Рейн, прости меня за эти подозрения...

Уперев конец доски о землю, муж посмотрел на крышу и проглотил комок в горле. Надо что-то ответить, а ничего не приходит в голову.

— Я пришла от Юты. Боялась за тебя — вдруг и ты каким-то образом связался и...

— Боялась за меня? — Рейн с легкой усмешкой взглянул на умоляющее о прощении лицо жены, но сразу же стал серьезным. Он тихо сказал: — Чего там прощать. Ну, пришла спросить. Имеешь же ты право спросить.

Они ходили вдвоем по перекрытию подвала. Говорили о том, много ли солнца будет в комнатах. Обсуждали, каким они сделают свой сад. Урве обещала раздобыть сирень — скоро время сажать ее.

Когда Урве ушла, Рейн влез на крышу. Выйдя на улицу, жена обернулась и помахала рукой. Муж тоже помахал.

Утомительная ссора кончилась.

Вечером Рейн в прекраснейшем расположении духа уселся в автобус. Крыша уже почти покрыта досками. Дома его ждет горячий ужин и несколько часов отдыха перед тем, как идти на работу в ночь. Надо будет прочитать газеты. Теперь уже не он Ваттеру, а Ваттер ему время от времени разъяснял, что происходит в ООН или что за подозрительные дела творятся в Корее. Когда Ваттер, слегка подтрунивая, напоминал Рейну о его былой политической активности, в словах его звучала и какая-то предостерегающая нотка. Но неприятно, если так станет относиться к нему Урве. В вопросах внешней политики Рейн разбирался лучше, чем жена, и ему не хотелось терять завоеванных позиций. Одного ума мало, ум надо питать фактами. Сегодня ему особенно хотелось поскорее добраться до газет. За последнюю неделю он вообще не брал их в руки.

Однако и в этот вечер газеты остались нетронутыми. В передней висело чье-то темно-синее пальто. Эро сидел в комнате и разговаривал с Урве.

Утром он сел в Тарту на поезд. Ему необходимо было поговорить с Ютой. Он ничего не знал, но подозревал самое страшное. С Ютой он уже виделся и сказал ей то, что хотел. Кажется, он не зря приезжал.

— Почтой, пожалуй, обошлось бы дешевле, а? — не к месту пошутил Рейн.

В комнате возникла неловкая пауза. Затем младший брат, вздохнув, сказал:

— Порой взглянуть человеку в глаза важнее, чем все остальное.

Когда Эро говорил это, лицо его, похожее чем-то на лицо Рейна, было таким по-юношески мужественным, что Урве отвела взгляд и покраснела. Ей не хотелось в эту минуту смотреть на мужа.

13

В браке хороши только такие примирения, когда супруги в одинаковой степени принимают вину на себя, прощают друг другу и уславливаются начать новую жизнь.

Между Урве и Рейном откровенного разговора не состоялось. Может быть, этому помешал неожиданный приход Эро. Может быть. А после его отъезда никто из них о ссоре не вспоминал. Делились мыслями, рассказывали друг другу о своей работе, о том, кто где был. И все-таки оба не могли отделаться от ощущения, будто в чем-то главном они не понимают друг друга и будто что-то подкарауливает их, то приближаясь, то снова удаляясь. И нежности после примирения не было.

Дни мелькали с ужасающей быстротой. Урве перевели в отдел информации. Новая работа требовала большого напряжения сил — задание за заданием сыпались на ее голову. Приходилось править рукописи, с чем на первых порах она справлялась не очень хорошо, да и самой надо было писать больше, чем прежде. У Рейна тоже наступили горячие дни — установилась теплая сухая погода, и он почти не бывал дома.

В один из таких весенних дней в отдел информации зашел Эсси и спросил, как подвигается постройка дома и прижилась ли сирень.

Урве читала только что полученное с машинки интервью одного популярного народного артиста. Интервью было интересное. Вопрос Эсси немного смутил ее. После того как посадили сирень, она ни разу не была на участке.

— Пойдем посмотрим, — уклончиво сказала она нарочито веселым тоном.

Эсси промолчал и, чтоб не мешать Урве работать, тихо вышел из комнаты. Вечером он снова зашел: на одной руке — пальто, в другой — портфель.

— Ну, я готов, — сказал он с таинственной улыбкой.

Урве не сразу поняла, в чем дело, — она уже позабыла их дневной разговор. Но потом рассмеялась. Значит, Эсси действительно решил идти?

Эсси был тверд как скала.

Что ж, сегодня так сегодня. Только Урве придется забежать раньше домой.

Рейн осторожно выкладывал стену. Работа эта требует исключительной точности, поэтому он не заметил, как гости пробрались через дыру в заборе, и увидел их только тогда, когда они оказались на участке. Положив молоток на стену, Рейн с любопытством стал ждать. Вечернее солнце удлиняло его тень, и она тянулась через всю строительную площадку: голова мирно покоилась на траве, где по-летнему пышно цвели желтые лютики вперемежку с лиловыми анютиными глазками.

— Привет строителю! — воскликнул Эсси. — Слезай, плясать будешь.

— Тебе письмо, — Урве махала желтым конвертом.

Рейн давно не писал домой, — очевидно, мать тревожилась.

Письмо было от Эро.

Рейн подошел к ящику с раствором и вымыл под краном руки. Разорвал конверт и стал читать. Подробности студенческой жизни не интересовали его: хотелось поскорее узнать, что заставило Эро написать ему. Ага, в последнем абзаце длинного письма. Ну конечно, этого-то Рейн и опасался. Эро просит невозможного. Что так разожгло любовь у этого болвана? Неужели во всем Тартуском университете не нашлось девушки покрасивее, скажем, такой, как Урве? И вообще, ни к чему мужчине связывать себя с девушкой одних с ним лет — такой брак едва ли мог быть удачным.

Урве тихонько подкралась и встала за спиной задумавшегося мужа.

— Что пишет Эро?

— На, прочитай сама.

— Да нет, я просто так спросила, думала — вдруг что-нибудь о Юте?

— Ты не ошиблась. Юта приезжает на лето в Таллин работать, а Эро во что бы то ни стало нужно мчаться следом. Хочет приехать.

— Кто ж ему запрещает. Пусть едет!

— А мы, выходит, предоставляй ему жилплощадь?!

— Ну, не морщись. Что-нибудь придумаем.

Подошел Эсси и, подмигнув Урве, схватил строителя за руку.

— Пойдем, покажешь свои владения. Хочу посмотреть всe, что есть, и все, что будет.

Начался обстоятельный осмотр. Эсси особенно заинтересовался фасадом дома, высотой окон, длиной и шириной террасы и даже тем, какой высоты и из какого материала сделают террасу? Как Рейн думает оформить территорию между домом и забором? Как будет выглядеть парадный ход? Сможет ли машина с брикетом подъехать к окну подвала? Все старания будущего владельца дома показать гостю заднюю часть двора были безуспешными: Эсси словно и не слышал его, задавая все новые и новые вопросы.

Подошла Урве. Обменялась с Эсси каким-то таинственным взглядом, после чего тот схватил Рейна за руку и сказал:

— Ну хорошо, веди теперь во двор.

У сарая Рейн в изумлении остановился. Здесь был накрыт стол, вместо скатерти ящик покрывала белая бумага, на ней — тарелки, вилки, масленка, хлеб и булка, коробки консервов. И бутылка коньяку...

— Прошу к столу! — сделала реверанс Урве.

— Но по какому случаю? — Рейн взял в руки стружку, прислоненную к бутылке коньяку, и прочитал: «16 июня. 1945—1950».

— Тебе это ничего не говорит? — спросила Урве, напряженно глядя на мужа.

— Шестнадцатое июня... — старался вспомнить Рейн.

Эсси подошел к столу.

— Пять лет тому назад, шестнадцатого июня, в субботний день, — начал он свою речь, — дивизия генерал-майора Аллика расположилась лагерем под Таллином, у Раудалуского шоссе...

— Верно! — вскричал Рейд так громко, что эхо прокатилось по другой стороне улицы. — Одну минутку! Я только переоденусь. Сегодня у нас праздник!

И хоть на умывание и на переодевание ушло больше минуты, Эсси не забыл продолжения своей речи.

— Товарищи! — продолжал он торжественным голосом. — Пять лет тому назад, в тот самый час, — тогда еще действовал строгий запрет командира корпуса: ни единого увольнения в город — один из отважнейших ефрейторов нашего передового отделения добровольно отправился в дозор. Если некоторые исследователи станут утверждать, будто дозорного в тот раз лишили свободы на пять дней, знайте, что эти сведения основаны не на подлинных фактах. Выступающему здесь оратору известно, что наш отважный ефрейтор в результате этого похода потерял свободу на всю жизнь: пять лет из пожизненного срока он уже «отсидел», и я добавил бы, неплохо «отсидел».

Рейн и Урве с понимающей улыбкой переглянулись.

— За пять лет, товарищи, в старом Таллине произошло много изменений. Исчезают развалины. Встают новые здания. Там, где раньше было слишком много серых стен, таллинцы сеют зеленую траву. А где раньше было слишком много зеленой травы, там они строят белые дома. Возьмем, к примеру, хотя бы этот чудо-дом. Но прежде, товарищи, поднимем бокалы в честь годовщины!

Праздник начался весело. Эсси продолжал восхищаться домом, назвал его произведением искусства, отдал дань строительным способностям Рейна. Да, счастливая жизнь ждет их в этом доме, только бы не было войны.

— Никакой войны больше не будет, — сказал Рейн и нежно посмотрел на дом.

— В Сан-Франциско люди, вероятно, читают сейчас утренние газеты. Я уверен, что рабочий человек там говорит точно то же самое, хоть его изо дня в день пугают Советским Союзом. Они тоже не хотят войны. Так же как и ты — строитель, как вся наша страна, которая строит. И всe же... Помнишь нашего Юхасоо и его песню? «Не забывай, что ты солдат и что оружие в твоих руках остыть еще не смеет». Чего бы мы только не создали за эти пять лет, не будь этой постоянной угрозы! Ты прав — то время, когда мы стали друзьями, не повторится. И хотя с тобой стоило встретиться, все же я предпочел бы этой встрече любую жизнь, даже нищенскую, лишь бы, вернувшись назад, найти свою мать и свой дом, а не развалины и полную неизвестность. Простите, друзья, что я коснулся такой грустной темы. Нам не уйти от этих мыслей даже сегодня, в этот тихий вечер, на этой строительной площадке, где пахнет свежей стружкой. Иными словами, я подготовил тост. Думаю, что теперь мои слова прозвучат шире: за ваш будущий дом!

Склоняющееся к горизонту солнце зажгло пожар над новыми домами вдали. В синем небе скользили белогрудые стрижи. Город гудел в спокойном ритме. Ану Мармель гнала корову домой, провожаемая сердитым лаем собак. Откуда-то доносились звучные удары молотка; на участке, через дорогу, распиливали дрова.

Пять лет назад... Интересно, где тот парень из Имавере — Тоомпуу, тот самый, который на перекличке крикнул за Рейна и получил пять нарядов вне очереди? Не работает ли он где-то председателем волисполкома? А Эрамаа? Он еще заболел после свидания с родителями, как сообщил командир отделения Мыйк. Сам Мыйк работал на машиностроительном заводе начальником цеха. Эсси только недавно разговаривал с ним. Эрамаа, стервец, совсем опустился. Рейн последний раз видел его осенью. Он в то время еще работал в деревообделочной мастерской, но его оттуда вышибли за пьянство. А Юхасоо? Постой, в прошлом году Эсси видел Хаака — он председатель колхоза, — и тот рассказывал, что Юхасоо где-то неподалеку, директор машинно-тракторной станции. Ведь вот как высоко взлетел! А маленький Хальяс из Вырумаа, тот самый, кто, вступив в Мехикоорма на родную землю, зажег самокрутку спичками, захваченными из дома, — три военных года хранил их в заплечном мешке.

Люди и годы. Пять лет назад...

Эсси спохватился первым и спросил, не скучно ли Урве слушать.

Урве вовсе не было скучно. Только вот комары беспокоят. Пусть и ей дадут сигарету, комары боятся дыма.

Рейн подумал: «Не свяжись я с этим домом, я бы горы своротил...» И еще — когда эти двое успели перейти на «ты»? Ему вспомнилась свадьба, брудершафт с Лийви, и непонятная ревность вдруг закралась в его душу. Но только на мгновение, так как Эсси, допив рюмку, запел маршевую песню:

Солдатом я родился...

Рейн подхватил:

В сражении мой дом родной, мой дом родной.

Песня показалась Урве знакомой. Не эту ли песню она слышала в то дождливое утро, когда корпус маршировал через Таллин? Именно эти бессмысленные слова — в сражении мой дом родной, мой дом родной! Что за дом родной в сражении?

— Слова Кеза! — сказал Эсси, когда они кончили петь. — В то время он не был еще известным поэтом. Обычный рядовой нашей роты. И тогда эту песню знали только мы.

Урве широко раскрыла глаза.

— Значит, это вы шли?..

И она рассказала о том, как искала тогда Рейна. Рейн знал об этом. Эсси решил утешить Урве:

— Ничего. Рейн получил от одной пионерки красивый букет и остался очень доволен. А сам подарил ей... Погоди, погоди, что же ты подарил той смелой девушке?

Рейн выпустил в воздух большое облако дыма, что бы отогнать комаров. Почему-то именно в этот момент они особенно назойливо липли к нему. Нет, Рейн не помнил, чтобы кто-либо дарил цветы именно ему. В тот день цветы сыпались как из рога изобилия. Ух, ну и дьявольский напиток этот коньяк! Интересно, сколько такой стоит? Эсси сказал. Рейн поднял над головой обе руки, как бы защищаясь от удара.

— Четыре мешка цемента!

— Пей! Это не затвердеет, — рассмеялся гость и задумчиво посмотрел на сильную жилистую руку Рейна, державшего бутылку.

Тонкие пальцы женщины прикрыли рюмку. Она не хотела больше.

Эти разные руки вызывали у гостя смутное чувство вины перед обоими, и, чтобы подавить его, Эсси стал снова восторгаться постройкой.

Урве перевела разговор. Она восхищалась недавно прочитанным историческим романом. А по мнению Эсси, этот роман никакое не достижение. Нет, нет! Эсси неправ, у автора редкое умение вжиться в далекую эпоху.

— Поверь мне, дорогая Урве, отобразить прошлое легче, чем верно показать сегодняшний день. Конечно, необходима эрудиция, да и в первоисточниках приходится покопаться. Но ведь человек страдал от зубной боли и пятьсот лет тому назад. Он видел сны, кашлял и сморкался, простужался зимой и потел летом, любовался полетом ласточек в небе и со злостью убивал комаров, когда они его кусали. Тысячи мелочей следуют за человеком из столетия в столетие, и художнику нужно наделить ими своих исторических героев, чтобы достигнуть полноты и художественной правды в изображении жизни. Мелочи — это связывающее вещество, это тот же цемент, который скрепляет твои камни...

— Цемент, известь и песок, — шутливо заметил Рейн.

Эсси сразу же ухватился за это. Необходимо доказать Урве, что в мире ценно не только искусство; исключительную ценность имеет и работа твоих рук, если она сделана умело и с любовью. Рейну льстила эта похвала, однако он счел необходимым возразить.

— Поставить дом — это не бог весть что, особенно если ты с детства хвостиком бегал за отцом по всяким постройкам.

— Ну, знаешь ли, в таком случае мне следовало бы стать идеальным педагогом. Оба мои старики были учителями. Нет, тут дело в прирожденном таланте.

Рейд совершенно неожиданно ошарашил всех, сказав:

— Строить дом несложно. Это тебе не бактериология.

— Что? — подалась вперед Урве.

Рейну показалось, будто он каким-то странным образом поскользнулся. Черт бы побрал коньяк, от которого шумит голова, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Бактериология ли область, в которой работал доктор Эрроусмит? Но путей для отступления уже не было. Эсси, щуря глаза, выпустил облачко дыма. Он ждал.

— Ну, ясно же! Что такое дом? Начинаешь строить и знаешь, что через три, ну, через четыре года поселишься в нем. А возьмем Эрроусмита. А?

— О чем ты говоришь? — в замешательстве спросила Урве. Она испугалась, что муж, заговорив о литературе, проявит свое невежество.

— Люди этой профессии, — Рейн уже не решался сказать — бактериологи, — тоже берутся за какое-нибудь дело. Но разве они знают, к какому сроку закончат? Не знают. Однако берутся и трудятся до конца жизни.

Уф, теперь все сказано, и Эсси, чудесный малый, перевел разговор с «Эрроусмита» на науку, которая так богата примерами самопожертвования. Он даже поднял бокал за здоровье настоящих людей науки.

Урве вдруг взглянула в направлении улицы.

— Это не Лехте? — спросила она.

Bсe повернули головы. На улице, в тени двух старых лип, девушка разговаривала с парнем. Парень, небрежно прислонившись к раме велосипеда, крутил звонок.

Недавно Рейн помог соседям поставить стропила. После этого он не видел Лехте. Она даже не вышла вечером к столу, который Ану Мармель накрыла, не поскупившись на угощение. Уж очень она была довольна. Не зная, в чем дело, мать объяснила поведение дочери глупыми причудами молодости. А Рейн знал, почему она не пришла. Вся история немного забавляла его. Просто девушка настолько была увлечена работой, что не заметила, как зацепилась одною штаниной за гвоздь (она была в тренинге) и вырвала сзади целый кусок. Рейн, ставший невольным свидетелем этой картины, улыбнулся. Но ведь не нарочно же улыбнулся. Так получилось. Сам Рейн давно уже вышел из того нежного возраста, когда все воспринимается с повышенной чувствительностью, и забыл, как он вздыхал по некоей особе, один взгляд которой заставлял его бледнеть. Он забыл и грустный конец своей платонической любви, когда толстый завхоз обозвал его — честного искателя работы — назойливой мухой и надоедливым насекомым. И «она», услышав это, взглянула на него с усмешкой. Молодость — как быстро она проходит, будто ее с ладони сдувает. Да, Рейн ничего этого уже не помнил. А сейчас Лехте разговаривает с парнем, который с напускной небрежностью опирается о раму своего велосипеда.

— Просто невероятно. Вот уже и за маленькой Лехте ухаживают юноши, — искренне удивилась Урве.

— Почему же юноши? — рассмеялся Рейн. — Я пока вижу одного.

— А здесь трое за одной пустой бутылкой, — сказал Эсси, вставая и беря в руки наполовину пустую рюмку. — Что же пожелать на прощанье?

— Ты хочешь уже идти? — удивилась Урве.

— Нет. Не хочу. Но уйду и оставлю двух счастливых людей вдвоем.

После того как гость ушел, Урве и Рейн какое-то время сидели молча. И вдруг Рейн поднял пустую бутылку и сказал:

— Четыре мешка цемента!

— Ах, оставь, — передернулась Урве.

— Что — оставь? Эсси легко рассуждать. Вообще-то он парень с головой. Он и в армии выделялся, но почему-то так и остался рядовым. Я был просто поражен, что, когда формировался корпус, он не пошел вместе с Ристной в школу политруков.

— С кем?

— Был у нас такой парень Ристна, школьный товарищ и друг Эсси. Молодец, стал комсоргом полка, старшим лейтенантом. Забыл у Эсси спросить, что он сейчас делает. В армии или нет?

С языка Урве готова была сорваться точная информация. Она же знала, где «этот парень». Парень? Как просто порой мужчины говорят друг о друге. Значит, Ристна был в армии старшим лейтенантом. Интересно. Старший лейтенант Ристна. Нет, нет, об этом нельзя ни думать, ни говорить.

— Послушай, Рейн, обсудим серьезно, что нам делать с Эро?

— Что там обсуждать. У нас яблоку негде упасть. Пусть идет к Юте, если иначе не может.

— Зачем так грубо. Молодые люди...

— Могу и для него соорудить нары в этом сарае.

Урве вдруг вспомнила о письме, которое она получила от Руты Виетра и на которое до сих пор не ответила, — неловко было отказываться от любезного приглашения подруги погостить у нее. Теперь Урве стало ясно, что делать.

— В июле у меня отпуск. И у меня есть где провести его. Так что Эро... Во всяком случае, на месяц я смогу уехать.

— Куда?

Вопрос прозвучал глухо, настороженно. Еще не поздно отступить, видимо Рейну ее план не нравится. Но почему-то именно сейчас эта идея показалась Урве особенно заманчивой.

— Меня приглашает Рута.

— Какая Рута?

— Рута Виетра, та самая, которая жила со мной в Москве, в одной комнате. У них на Рижском взморье дача. Кажется, в очень красивом месте. Если не ошибаюсь, это место называется Лиелупе.

Рейн горько усмехнулся. Если не ошибаюсь... Словно название местечка имело какое-то значение. Очевидно, жена давно решила уехать к этой Руте. Очевидно, поэтому-то она и явилась сюда сегодня.

— Конечно, Рейн, я понимаю, что с моей стороны нехорошо уезжать. Ты здесь работаешь изо всех сил. Но, во-первых, если все взвесить... Где я смогу еще так отдохнуть... И потом, как откажешь Руте. Кроме того, у меня ведь не было настоящего отпуска, — из-за перехода с одной работы на другую, лето каждый раз пропадало.

— Ясно, не стоит говорить об этом, — сквозь зубы процедил муж, едва сдерживаясь, чтобы со словами не выплеснуть клокотавшую внутри злобу.

Но Урве еще не сказала всего. Она не сказала главного.

— Сперва, разумеется, я не собиралась ехать. Помогла бы тебе кое в чем. Но Эро...

— Моего брата из игры исключи. Это не повод для поездки. — Голос его звенел, как пила, проникающая в смолистую ветку. — Скажи лучше, что хочешь ехать, — и все. Постараемся остаться честными людьми.

Урве молча встала. Быстро собрала в сумку грязную посуду, застегнула пуговицы на жакете и повернулась, чтобы идти. Ничего не сказав... Нет, все-таки нет. Она скажет.

— Может быть, ты, честный человек, надеялся получить от меня в июле какую-то из ряда вон выходящую сумму денег? К сожалению, я смогу дать тебе всего три тысячи.

Так кончился праздник.

Часть четвертая

1

Где найти за такой короткий срок три тысячи рублей?

Урве лежала одна на широкой постели и никак не могла уснуть.

До отпуска оставалось три недели. Зарплата и гонорар — это половина обещанной суммы. Закажи Эсси какую-нибудь рецензию... А может, пойти к редактору, спросить, нельзя ли ей написать какую-нибудь неплановую статью? Нет, как-то неудобно.

От поездки на Рижское взморье придется отказаться. Это было ясно с самого начала. Злость на мужа проходила медленно, уступая место чувству горечи и сожаления — гордость, чрезмерная нелепая гордость толкнула ее предложить мужу эти три тысячи. В тот раз, когда она сказала, что едет к Руте, его лицо стало темнее тучи, но ведь возможно, что не из-за предстоящих расходов. Какой мужчина обрадовался бы, узнав, что его жена уезжает на месяц веселиться и оставляет его одного — пусть тут разделывается с трудностями, как хочет.

На тихой улице раздались быстрые шаги — все ближе и ближе. Хлопнула входная дверь. Тишина. Урве приподнялась на локте и прислушалась. Странно. Ни звука. Затем снова хлопнула входная дверь и шаги стали удаляться. Урве отбросила тоненькое одеяло и босиком подошла к окну. Никого не видно. Вскоре затихли и шаги, очень похожие на шаги Рейна — такие же тяжелые.

Урве снова легла. Ей стало жалко мужа. Проклятое сердце! Уж если оно способно было ненавидеть, то почему не может остаться жестким, почему оно обязательно становится мягким и слабым.

И все же! Муж обязан доверять своей жене. Кто дал ему право подозревать ее, как смог он крикнуть: «Эро из игры исключи!»?

Три тысячи... Зарплату за отпуск она получит полностью. Гонорар? Как нарочно, в этом месяце она писала меньше обычного. Обзор писем. Митинг в защиту мира в Академии наук. Интервью с народным артистом. Колонка о самодеятельности на мебельной фабрике.

Лежать вот так в темной комнате и вычислять, сколько получишь денег. Фу, гадость какая! Разве когда-нибудь раньше Урве задумывалась так о заработке? Никогда!

В комнате стало светлее. Урве с головой нырнула под одеяло. Она плохо спала при свете. А идти на работу сонной не хотелось. Хватит, хватит думать.

Трудно дышать под одеялом. Душно. Урве снова высунула голову, открыла глаза и стала смотреть на оштукатуренный потолок, где в розоватом отблеске зари вырисовывалось знакомое пятно, напоминающее своими контурами остров Ява.

Пять лет назад в это же время Урве, лежа на узенькой кушетке у противоположной стены, точно так же смотрела в потолок. В тот раз она сочинила какую-то туманную историю о ночной прогулке и получила от матери здоровый нагоняй. Она вся горела от возбуждения, от переполнявшей ее гордости — юноша хотел поцеловать ее, но она не позволила. Быть может, сегодня ей и вспомнилось бы все это в неповторимой своей свежести, но три тысячи, обещанные мужу, не давали покоя.

Единственная возможность — попросить в долг.

У Эсси денег нет. Он пишет редко и сам подшучивает над своим безденежьем.

Марет пишет еще реже, она целые дни просиживает над рукописями корреспондентов. Правда, Марет могла бы взять дома, что это неудобно.

Удивительно, что наиболее милые люди всегда сидят без денег. Вероятно, они потому и симпатичны, что не жадничают, что их мысли заняты совсем другим.

Хватит думать о деньгах! Мало ли чего можно наобещать сгоряча?

Урве повернулась на левый бок, лицом к стене, и стала считать — медленно, медленно.

В комнате было светло и душно. Нет, на левом боку ей не уснуть. Она перевернулась на правый. Летняя ночь чересчур светла. Можно легко прочитать названия на корешках книг, лежащих на полке.

А, «Эрроусмит»! Чем занимался зимой Рейн, если ничего, кроме этой книги, не прочел? Эсси читает много, с ним так интересно разговаривать. Люди, с которыми Урве встречается, живут новыми книгами, спектаклями, концертами, художественными выставками. Особый мир. Такой далекий от мира, в котором приходится жить Урве с ее Рейном или же бедной Лийви.

Лийви?

Чепуха! Просить в долг у Лийви — ужасная глупость, Мартин давно уже поговаривает о «Москвиче». Свой дом, своя машина — вот и весь круг интересов. Живут же иные люди так до конца жизни.

А что, если редактор...

Урве усмехнулась, представив, как она заходит утром в кабинет редактора и начинает разговор о деньгах. С какою гордостью смотрел этот пятидесятилетний человек на самую юную сотрудницу редакции, когда ее хвалили за очередной «живой материал». В эти минуты глаза его, казалось, говорили: «А вы что думали? Товарищ Лейзик моя воспитанница!» Свою воспитанницу он послал вместо Ноодлы в Москву, на курсы, сказав прямо: «Кому много дано, с того много и спросится». После Москвы перевел ее в отдел ин формации, и Ноодла взвалил на нее все, кроме спорта.

На следующее утро Урве опоздала на работу. Устало сев за свой стол, она начала просматривать свежие корреспонденции. Ноодла даже не потрудился рассортировать их! Урве сердито перебросила спортивные информации на стол заведующего отделом и увидела там записку:

«Я на стадионе в Кадриорге.

К. Ноодла».

Урве взяла пачку писем и попробовала сосредоточиться. Зазвенел телефон. Рабочий день начался.

— Товарищ Лейзик? Говорит Таатер. Будьте добры, зайдите ко мне на минутку.

— Сейчас.

Редактор сидел в своем кабинете за столом и читал рукописи. Ой выглядел бодрым и свежим и, казалось, был в хорошем настроении. Спросил, как чувствует себя товарищ Лейзик в отделе информации. Давно не видно ее очерков. Информация в газете стала живее, это верно. Но этого мало. Мало.

— Я и сама чувствую, что... — робко вставила сидящая на краешке кресла товарищ Лейзик.

Шеф загорелся:

— За чем же дело стало? Вот и давайте большой материал. Поезжайте в командировку. Все равно когда...

— Я бы уже сегодня поехала, — порывисто сказала Урве. Она не хотела видеть Рейна, не хотела идти домой.

Редактор, не прерывая разговора, нажал кнопку звонка.

— Цифры и факты — хорошая вещь, но нужны материалы о человеке. О человеке.

Девушка, технический секретарь, просунула в дверь завитую голову.

— Оформите товарищ Лейзик недельную командировку в Кохтла-Ярве, Кывиыли и Йыхви. И позвоните в гостиницу, чтоб человеку было где ночевать.

— Там живут родители моего мужа.

— Великолепно! Сможете сразу, как говорится, установить контакт с местными жителями.

— Значит, в гостиницу не звонить? — осведомилась любопытная секретарша, которую заинтересовало такое исключительное внимание редактора. Обычно журналист сам заботится о своем ночлеге.

— Выходит — не надо, — сказал редактор и закурил.

Секретарша сделала серьезное лицо, но, выйдя за дверь, понимающе улыбнулась. Она не знала, что с утренней почтой редактор получил письмо из Ленинграда, в котором его двадцатидвухлетний сын Александр писал — трудные экзамены он сдал на «пять», и она не понимала, что успех сына — это и успех отца. И что такой человек, как их редактор, вообще любит молодежь, понимает ее и умеет найти ключ к молодым сердцам.

Для Урве началась неделя в новой обстановке, неделя новых впечатлений, смелых поисков, тихих воспоминаний. Два толстых блокнота, заполненные фамилиями, цифрами, записями, сравнениями, терминами, (даже рисунками чтобы не забыть!), внезапно мелькнувшими мыслями, описаниями природы...

Вечера в чистенькой квартирке родителей Рейна, где ее никто не тревожил — невестка работает, ей надо разобраться в своих впечатлениях, а может, просто отдохнуть от беготни по жаре и пыли. Так думал свекор, который в эти часы изучал мировую политику и ворчал на жену, когда та громыхала посудой. По вечерам вся семья садилась за стол, уставленный всякими вкусностями. За столом трое Лейзиков. Первые два вечера свекровь с невесткой то и дело переходили на «вы», хотя Альберт Лейзик сразу же сказал своей жене:

— Никак ты, старуха, свою невестку на «вы» называешь?

Третий вечер растянулся почти до утра. Как похожи шалости Ахто на шалости его отца! Ну и проказник был этот Рейн. Ничего дурного за ним не замечалось, но иной раз мать даже в школу вызывали. Жалобы. Вот хотя бы тот случай, когда мальчишки устроили бой на шпагах и поцарапали ему лоб. «Что за бой на шпагах?» — насторожился Альберт Лейзик. Но его тихая жена лишь хитро улыбнулась. На этот раз суровая рука отца запоздала. Воспоминания, воспоминания. Помнил ли все это Рейн? У матерей память лучше. После третьего вечера «ты» наконец закрепилось. В предрассветных сумерках, когда одна мыла посуду, а другая вытирала, у них снова зашел разговор об Ахто. Юули Лейзик видела мальчишку, когда ему было всего несколько недель. Как бежит время! Урве, когда у нее будет отпуск, должна обязательно приехать сюда вместе с Ахто, а то мальчишка совсем не знает другой бабушки и дедушки. Рейн так занят своим домом, что ему едва ли придет это в голову. Но почему бы бабушке с дедушкой самим не приехать в Таллин? Только раз наведались, и то порознь. Лучше всего приехать летом. Место всегда найдется.

Вечера в доме у родителей мужа давали ей материал и для блокнота. Прошлое, прошлое. Там, где сейчас главный вход в шахту, когда-то рос кустарник. А большой жилой район за стадионом. Еще не так давно там был болотистый луг; редкие березки у домов — вот единственные свидетели былого покоя и тишины. Повсюду широко идут строительные работы. Была бы в руках прежняя сила!

Дни летели, полные разнообразных впечатлений. Начальник шахты первым делом спросил, опускалась ли молодая журналистка под землю? Услышав отрицательный ответ, он снабдил ее новеньким шахтерским костюмом, дал в провожатые толкового техника и сказал, что будет разговаривать с ней лишь после экскурсии по шахте. И разговаривал. Это был плодотворный день.

Два дня ушло на то, чтобы побывать у рабочих дома. Зашла она и в общежитие. Комнаты девушек, по мнению молодой очеркистки, могли быть поопрятнее и почище. Бараки за аптекой не интересовали ее. И общежитие, и эти бараки не типичны для города.

Так проходили дни и вечера. Пять дней и пять вечеров Урве была так увлечена всем тем, что она увидела и услышала здесь, что даже ночью брала со стула блокнот и записывала мысли, которые вдруг осеняли ее.

Она совершенно забыла о трех тысячах. Да, да. Не было ни времени, ни настроения, чтобы вспомнить глупую ссору с мужем из-за денег.

Но достаточно было увидеть свой дом, дверь которого оказалась запертой, чтобы все старое снова всколыхнулось в ней. Надо поговорить с Рейном, передать ему привет, рассказать, с каким нетерпением ждут дома его писем. Он вполне мог бы съездить на несколько дней домой — у матери участились боли в печени, и ей трудно пускаться в далекий путь.

Рейн, очевидно, на постройке. Вероятно, и мать с Ахто там. Вернутся только к вечеру. Рейн немного отдохнет и отправится в ночную смену.

Урве умылась. Нашла жареную курицу с рисом, разогрела ее и, поев, легла. «Из этого старого гнезда надо улетать, — думала она. — Рейн бьется изо всех сил, и, видимо, это единственно правильный путь. Поскорее кончать, и с плеч долой. Почему он ни разу не нанял рабочих? Не хватало денег. А если деньги будут, — наймет ли он кого-нибудь? От женщин в таком сложном деле, как строительство, толку мало...»

Ей не хотелось давать волю мрачным мыслям. Надев домашние туфли, она вынула со дна чемодана записи и села за стал.

В этот вечер работа не клеилась. Всякое начало трудно: никакого плана, из которого родилась бы первая фраза, первое слово. Ах, это первое слово! Первоначальная мысль — дать ряд коротких портретов — казалась ей и теперь неосуществимой. Слишком расплывчато. Но ничего другого в голову не приходило. Что самое важное во всех этих записях? Цифры. Диаграммы. Протоколы. Выписки из стенгазет. План работы одного из клубов. Нет, не этого ждали от нее. Ждали, что она напишет о людях. Но разве у нее мало записей о людях, с которыми она встретилась там, о которых ей рассказали столько хорошего. И она сама разговаривала с ними и на работе, и дома. Нет, материал у нее был. Она не знала лишь одного — с чего начать, на чем строить свой очерк?

Пришла мать с Ахто; дедушка прислал внуку игрушечную лошадку, и она ему страшно понравилась, гораздо больше, чем резиновая тряпочка, которую послала бабушка. Но когда тряпочку надули и она превратилась в толстейшую утку, Ахто, забыв про лошадь, кинулся купать утку в тазу.

Попозже пришел Рейн. Рассказы жены о родных вызвали на его напряженном лице мягкую улыбку. Урве даже пожалела, что мужу надо идти на работу.

Лишь на следующее утро в редакции Урве разобралась в своем пестром материале. Позже дома она переписала то, что успела написать в редакции, и ночью, когда все уже спали, продолжала работать. Свежие впечатления обретали форму, а сама форма вдохновляла на новые мысли. Но как мало умещается в два подвала! А она-то, когда ехала обратно, все волновалась, сумеет ли выполнить задание. Материала было с избытком. Да и как могло войти в очерк все это множество цифр, выписок, биографий, если тема не вмещала их. Тема же родилась так: Урве долго не могла понять, что означала незаконченная фраза в блокноте — две белобрысенькие девочки махали руками... Но когда она вспомнила, как маленькие дочурки начальника участка Уудемяэ, высунувшись в окно, махали ему вслед, когда он вечером уходил на работу, в сердце ее вдруг возникло точно такое же чувство, как в тот вечер, когда она покидала гостеприимную семью Уудемяэ. Вспомнились летние запахи, плывущие из садов шахтерского поселка, девичья песня, и звуки аккордеона, и золото вечернего солнца на верхушке террикона. Лет десять назад здесь был сенокос. А не так давно люди не хотели работать на шахте. Это рассказал парторг. Особенно большой была текучесть на четвертом участке. Теперь под руководством Уудемяэ четвертый участок стал образцовым, и люди почувствовали, что шахта для них родной дом. «Родной дом» — так назвала она свой очерк, и из огромного количества записей была отобрана лишь та маленькая часть, которая касалась четвертого участка.

Но теперь это был уже чистый, отделенный от руды, металл. Готово! Готово! Но почему еще горит настольная лампа? Через окно в комнату падают ранние лучи солнца — вестники ясного летнего дня. Половина четвертого. Из зеркала на нее смотрит взволнованное лицо. Никаких следов усталости. Только есть хочется.

Ахто спал в своей маленькой кроватке, светлая прядка волос на вспотевшем лбу. Отдыхай, маленький человек. Рука матери нежно провела по головке сына. Мать улыбнулась: ее пальцы были в чернилах, как когда-то давно, в школе, на уроке чистописания.

Мыться и спать!

— Который час? — приподняла голову мать.

— Спи, спи, скоро утро.

— О, господи!

Урве вытерла полотенцем лицо и села в ногах проснувшейся матери.

— Дай мне поесть, я голодна как волк.

— Да ну? — слегка удивилась мать и приподнялась.

Но руки дочери обняли ее и заставили лечь. Сердце старой женщины радостно забилось — она уже и не помнила, когда дочка последний раз обнимала ее.

— Не беспокойся. Я сама найду, что надо.

— Ветчина чересчур жесткая...

— Ничего, ничего, у меня зубы крепкие.

— Ты возьми...

— Я возьму, возьму. Уже беру.

Завтракая или ужиная (один господь знает, что это за еда в такой поздний час), дочь рассказала о своей удаче. Самое удачное из всего, что она когда-либо писала! Мать слушала и улыбалась, хмуря брови. Разве же можно так из сил выбиваться, ни один человек долго не выдержит.

Глупости! Ну и что же, если немного устала, зато статья получилась неплохая. Это самая большая награда.

Но по-своему мать оказалась права. Утром, когда Рейн вернулся с работы, Урве проснулась и сразу же объявила ему о своем успехе. Радостный возглас начинался словами: «Я спала всего четыре часа!» Рейн укоризненно посмотрел на жену, взял со стола зеркало и протянул хвастунье. Пусть поглядит на себя! О! В самом деле, желтое лицо, а под глазами синяки — смотреть не хочется. А, ерунда! Урве положила зеркало на стул. Сегодня она может пойти на работу попозже.

Вот только не спится ей, уж очень она взволнована.

Быстро позавтракав, Рейн лег спать, велев разбудить себя около двенадцати.

— Сегодня возьмусь за окна, — заметил он, заталкивая сигарету в мундштук.

— Так быстро. Послушай, хочешь, я почитаю тебе статью?

— Валяй!

Урве присела на край кровати и начала читать свой очерк. Рейн слушал и курил. Она почти уже заканчивала и вдруг почувствовала, что пахнет паленым. Сигарета в руках уснувшего мужа погасла, но кусочек тлеющей бумаги упал на серое байковое одеяло и прожег его. Урве схватила со стола вазу с сиренью, зачерпнула горсть воды и брызнула на быстро увеличивающуюся дырку. Затем осторожно взяла из ослабевших пальцев мундштук с окурком и с рукописью в руках отошла к окну, где долго стояла, закусив нижнюю губу.

Он устал. А Урве читала монотонным голосом, который мог нагнать сонливость и на менее усталого человека.

Он страшно устал... Что он собирался делать сегодня? Ах, да, окна...

Но ведь очерк был о тех местах, где он родился и вырос!

Над проснувшимся городом светило яркое солнце, просушивало крыши домов и улицы, на которых еще лежала роса. Прогромыхала телега, весело поблескивали бидоны с молоком, а из корзинки, похожие на журавлиные ноги, торчали красные стебли ревеня.

Торговец запаздывал на рынок, он подстегивал лошадь, та затрусила рысцой, словно ей стало неловко за свою старомодность, когда сейчас столько машин. Торопливо пробежала школьница с портфелем и скрипкой в руках. Пожилая женщина мела старой метлой тротуар. Ее приветствовал железнодорожник, который вышел из противоположного дома — новехонького, четырехэтажного. На велосипеде проехал пожилой человек, одна штанина заколота английской булавкой, к раме велосипеда веревкой привязана лопата. Прошли маляры, неся на палке пульверизатор.

Наверху, над этой пестрой картиной, стояла молодая женщина в пижаме. Она была босиком и держала в руках исписанные листы бумаги. Женщина смотрела в окно — окно было чисто вымыто, — но ничего не видела. А на работе ей говорили, что у нее острый глаз. Ничего она не видела. Лишь, обернувшись, увидела спящего на спине мужа — он тяжело дышал, втягивая воздух носом и выдыхая полураскрытым ртом. Увидела на груди большую задубелую руку, изъеденные известью пальцы, которые время от времени делали какое-то беспомощное движение. И даже муху, которая села на загорелый лоб мужа, а потом переползла через светлую бровь на нервно подрагивающее веко и с жужжанием полетела.

Затем женщина увидела светлую головку, которая как раз в эту минуту появилась над сеткой маленькой кровати, и синие бусинки глаз с искорками радости: утро, снова великолепное утро!

В это утро, как, впрочем, часто в последнее время, Ахто сразу же попал в объятия матери и услышал знакомые ласковые слова. Но на этот раз слова были гораздо значительнее, несравненно значительнее.

— Ты мой единственный, ты мой самый любимый!

2

Стояли жаркие безветренные дни. И вот как-то после обеда на юге и северо-востоке начали подниматься тяжелые тучи. Казалось, должна разразиться благословенная гроза. Впрочем, у грозовых туч свои пути и прихоти. Да и не все ли равно, будет гроза или нет, тому, кто идет сейчас по дороге, весело насвистывая. Разразится буря — что же, он встанет под первую попавшуюся ему дружелюбную крышу.

Пиджак на руке, ворот рубахи распахнут, на гладком лбу капельки пота, а на губах веселенький мотив — симпатичный юноша был воплощением самой беззаботности. Он о чем-то спросил у ребят, играющих на краю дороги в пекарню, и те вымазанными пальцами показали, в какую сторону ему идти; потрепал по мохнатой морде прибежавшего обнюхать его огромного пса и посочувствовал ему: в такой день в шубе! И радостно помахал мужчине и женщине, работавшим на солнцепеке.

Юноше тоже помахали.

— Значит, тут вы и строите! — крикнул он, подойдя.

— Строит Рейн, а я загораю, — протянула ему руку женщина.

Все вместе они отправились осматривать дом. Строители могли гордиться — работа что надо!

— Ты когда приехал в Таллин? — Рейн решил выведать у брата его планы на лето. В своем коротеньком ответном письме он дал понять, что Эро может приехать в том случае, если согласен мириться с очень большими неудобствами. Втайне он надеялся, что парень откажется от этой затеи. Но тот все-таки приехал.

Мало того. Приехав утром, он уже успел устроиться на работу. Он теперь не только праздный студент, он еще грузчик, который уже с завтрашнего дня начнет развозить по киоскам бачки с пивом, чтобы жители Таллина не умерли в такую жару от жажды.

Эро внезапно стал серьезным.

— Слушай, Рейн, пусти меня в сарай.

Рейн посмотрел на Урве, а затем выдавил из себя:

— Ну, что ты! У нас дома есть где спать. Я, правда, иногда сплю здесь, чтобы не терять времени на ходьбу.

Эро уже стоял в дверях сарая.

— Идеальная дача!

Сарай был забит всякими материалами, места для вторых нар не было, разве что сделать их над нижними. Решив, что старший брат упирается лишь из глупой вежливости — Эро прекрасно понимал, что в квартире и без него тесно, — он снял рубашку и принялся за дело. Рейн стал помогать ему. Урве думала про себя: как похожи эти стройные, загорелые тела. Только на бедре и на икре левой ноги у Рейна синели рубцы от ран, а у Эро их не было. Но оба одного роста, с крепкими мускулами. Урве знала, что Эро фехтовальщик, член университетской команды. А мускулы Рейна стали особенно упругими за то время, пока он клал фундамент. Даже лица у них похожи, но тут уже невозможно перепутать — у Эро лицо тоньше, подбородок острее, под глазами нет морщин, да и глаза живее.

Урве ушла за сарай, в тень. Неожиданный приезд Эро взволновал ее. Ей хотелось услышать про Юту, с которой она переписывалась теперь очень редко. Начать этот разговор, пока мужчины мастерили нары, было невозможно. А может быть, Эро и не захочет рассказывать о Юте.

Ну и жара! Наверно, даже в тени градусов тридцать. Где-то громыхал гром; гроза была далеко, и в воздухе по-прежнему стояла духота. Тело изнывало от зноя и от работы.

Урве уже второй день размешивала раствор и таскала на леса кирпич. Ей нравилось работать физически, и главное, она на какое-то время забывала о всех своих неприятностях. Деньги! Не будь денег и дрязг вокруг них, насколько легче жилось бы людям. Рейн не взял трех тысяч, которые она одолжила в конце концов у Оявеэра. Пожал плечами: он не просил у жены такой суммы. Кто велел ей надрываться? От чистого сердца посоветовал поехать отдохнуть к Руте. Но Урве была непреклонна: Рейн должен взять три тысячи, заработанные женой честным трудом. Очень хорошо, что Рейн заупрямился и прекратил пустой спор, он именно так и сказал: пустой спор. Он не хотел брать трех тысяч. Взял тысячу восемьсот, чтобы заказать дверные и оконные рамы. Собственно, негде и хранить их — сарай забит этернитом и мешками с цементом. Да и не к чему спешить, двери и окна можно заказать потом, когда он получит из банка очередную часть ссуды. Но уж если появились свободные деньги... Одним словом, этому гордому мужчине не очень-то и нужны женины деньги, он взял из них часть, чтобы не терять времени на споры. Он так и сказал, небрежно бросил деньги в ящик стола и ушел на работу. Бросил так, словно его пустой болтовней оторвали от спешного и важного дела. Вначале Урве почувствовала себя оскорбленной, но потом, особенно после того, как вернула Оявеэру долг и снова почувствовала себя свободной, обнаружила даже приятную черту в Рейне. Гордый человек. Такой, каким и должен быть мужчина. Как ножом отрезал — не нужны мне твои фокусы. Вот и случилось, что в первый же после этого разговора выходной день на строительной площадке с утра появился робкий проситель работы. Мастер оказался в затруднительном положении — легкой работы нет. Но тут выяснилось, что «проситель», который не имел разряда, согласен на любое дело. Урве стала таскать камни и размешивать раствор. В лучах теплого солнца сверкала влажная от росы трава, запах извести щекотал ноздри; кирпичи, транспортируемые наверх в двух старых ведрах, аккуратными рядами укладывались вдоль шнура в стену. Рейн уже добрался до карниза. До чего же ловко у него все это получалось! Работает, а сам сопит или, выпятив губы, насвистывает что-то. Кирпича поднесено достаточно, раствору в ящике хватит надолго, — значит, Урве может немного расправить спину, отдохнуть и подумать, как распланировать сад. Сирень прижилась хорошо. На дальнем конце участка тоже неплохо бы посадить сирень. В каком-нибудь тенистом уголке можно построить беседку, обвить диким виноградом. Она мысленно увидела пестрые тюльпаны и нарциссы, нежные гвоздики и гордые пышные георгины. Пчелы с жужжанием перелетают с цветка на цветок. Воскресный день. Хозяйка сидит в беседке — она читает, прислушиваясь к веселым голосам гостей. Ну, а Рейн — ему нравится такой сад? Рейн считал, что все это замечательно, хотя, по правде говоря, он еще не успел как следует подумать о саде. У него внезапно возникла одна идея, нет, нет, не менее поэтичная — вместо двух убогих комнат можно сделать одну большую. Гостиная с камином, как у того народного артиста, о котором однажды рассказывала Урве. Нижние комнаты с кирпичными перегородками останутся, разумеется, такими, как у архитектора в типовом проекте. А верхний этаж можно переделать. Рейн даже на комбинате во время работы думал об этом, пока не нашел интересного решения. Только бы Урве согласилась. Рассказывая, он увлекся, в его голосе снова зазвучали знакомые мягкие нотки — ну, как было не согласиться с ним! Да и, помимо всего, это было чудесно придумано. У окна — письменный стол Урве, в другой части комнаты, образующей угол, — спальня. Делать стенные шкафы в углублении под крышей, по мнению Рейна, некрасиво, да они и не особенно нужны. Вместо них он соорудит книжные полки. И в комнате обязательно будет камин. Машину красного кирпича и железный подстав — вот и все, что нужно для камина.

Вечером, моясь, Урве направила шланг вверх, на Рейна, и, окатив его струей воды, заставила быстро опуститься вниз. Затем они вскипятили на маленьком костерке чай и стали ужинать, оживленно разговаривая о саде и комнате с камином. На этот раз Урве осталась ночевать в сарае. Казалось, их супружеская жизнь только сейчас и началась.

Но сегодня приехал Эро.

Начал сооружать себе нары. Неудобно было отказать. И откуда он мог знать, как прошла здесь минувшая ночь?

Грозовые тучи так и не дошли сюда, пролились дождем где-то в другом месте, но духота спала, и в воздухе сразу повеяло прохладой. Пришлось надеть запыленный рабочий комбинезон.

Стройка ждала.

Эро избегал разговоров о Юте. Тщательно умывшись под краном, быстро оделся — в самом деле стало прохладно — и, весело помахав, ушел. Сказал, что вернется поздно.

Рейн, насвистывая мотив знакомого марша, ловко укладывал кирпичи. Урве глядела вслед шагавшему по пыльной улице Эро. Потом, вздохнув, стала укладывать кирпичи в ведра. Четыре — в одно, четыре — в другое. Носить так кирпичи не очень-то удобно, но никакого другого способа она придумывать не стала.

Удивительно, до чего вдруг стало прохладно!

3

Пятьдесят с лишним лет эстонская молодежь устремлялась из деревни в город. После Великой Отечественной войны, когда советская власть начала восстанавливать и расширять промышленность, этот поток усилился. Фабрично-заводские школы тысячами вербовали парней и девушек, предоставляя им пахнущие свежей краской общежития. Увеличивалось количество классов в средних школах. Давняя привычка эстонского крестьянина посылать в школу хотя бы часть своих детей, чтобы они устроились потом на «чистую» работу, жила в нем с таким же упорством, с каким продолжает жить сломанная ива. Газеты кишели объявлениями: «Ученик из деревни снимет комнату или угол, район безразличен». «Брат и сестра, ученики из деревни, срочно нуждаются в жилплощади; согласны в частном доме». Недостаток продуктов питания и высокие послевоенные цены делали слова «из деревни» особенно значительными. Эти слова стали паролем, за которым скрывались окорока и плетенки с маслом. Так «ученик из деревни» получал жилплощадь в городе и постепенно отвыкал от работы на земле. Из всех что-то получалось. Многие шли в университет, там тоже говорили: приходите, учитесь, нужны кадры, государство платит! Куда ни взгляни, всюду нужны были люди, всюду кричали: приходите, приступайте к делу, выучим за короткий срок! Так эти мальчишки и девчонки из деревни становились рабочими, инженерами, учителями, плановиками, снабженцами, учеными. Они становились новыми гражданами города.

Но в людях нуждалась и земля, опустошенная войной, в рабочих руках нуждался молодой колхоз, и хотя комбайн и трактор заменили тысячи людей — народу в деревне не хватало. Это стало особенно очевидным, когда в черные свежие борозды надо было кидать картофель, когда на лугах и полях подросла трава, а на жарком солнце созрели и угрожающе шуршали колосья: убирайте скорее, иначе мы начнем осыпаться.

Рабочий на фабрике выполнял свою работу, он имел право на хлеб. Бухгалтер тоже. Ученик должен был прилежно учиться. Учитель получал зарплату за учебную и воспитательную работу. Журналисту приходилось ежедневно думать о новых статьях и заметках. У каждого своя работа, маленький отрезок большой жизни, за который он несет ответственность и который он оставляет на попечении других лишь вo время отпуска или болезни.

Но что произошло бы, если б жизнь состояла лишь из самых важных звеньев? Ведь тогда были бы невозможны какая-либо перестановка сил и оказание помощи звеньям, попавшим под чрезмерную нагрузку. К счастью, жизнь состоит из важнейших, важных и менее важных звеньев.

Еще до того, как уборка урожая стала всенародным делом, партийные и советские руководители всесторонне обсудили создавшееся положение, выработали план перестановки сил, организационные меры, обязательные для партийных и профсоюзных организаций учреждений и заводов, однако оставили свободу действий для каждого человека.

Юхан Сельямаа оказался одним из тех людей, которому поручили заняться перестановкой сил на большом предприятии, где он был секретарем парткома. Вернувшись с совещания в горкоме партии, он не пошел к директору, хотя, пока ехал в трамвае, решил, что первым делом зайдет к нему. Сельямаа несколько раз прошелся по своему просторному кабинету, выпил стакан воды, пахнущей хлоркой, и задумался. Шестьдесят человек в три колхоза! С каким удовольствием он был бы одним из этих беззаботных шестидесяти, вместо того чтобы думать, кого же послать. Начальники цехов, конечно, сразу заартачатся и будут в какой-то степени правы. У них план. В конторе большинство людей ушло в отпуск. Директор понимает всю важность уборочной кампании, но понимает также, что надо выполнить план, и не спит ночей из-за этого. Когда приблизительный список будет составлен, явятся люди и выставят уважительные причины, по которым им никак нельзя уезжать из города. Отказы некоторых окажутся действительно обоснованными. И снова придется обсуждать с руководителями предприятия, кому ехать, кому оставаться.

Довольно хныкать! Юхан Сельямаа стиснул зубы. В 1940 году, в двадцать семь лет, — Юхан был тогда рабочим на бумажной мельнице — ему пришлось без всякой подготовки возглавить один из республиканских профсоюзов. Вскоре началась война. Как политрук роты, а позже как строевой командир, он прошел организаторскую школу. Сельямаа мог руководить партийной организацией комбината, хотя порой ему следовало бы иметь более жесткое сердце.

Совещание в кабинете директора продолжалось несколько часов. Потребовалось немало терпения и упорства, чтобы немного уменьшить штаты цехов и конторы. Сельямаа не скрывал, что ему нравятся люди, которые отстаивают своих работников, цепляются за них всеми десятью пальцами.

Поздно вечером секретарь партбюро сидел за своим столом и мысленно перебирал кандидатуры. Кто отправится в колхоз с удовольствием, кто — скрепя сердце: что же поделаешь, раз такая обстановка. Кое-кто попытается уклониться, придумав отговорку, вроде: «Охотно поехал бы подышать свежим воздухом, но сами понимаете, дома маленький ребенок...», или: «В другое время — пожалуйста, а сейчас никак не могу...»

Кто самые надежные? На кого Сельямаа может положиться? Галина Шипова — староста одной группы.

Вяйно Уусталу, комсомолец, уравновешенный парень, — староста второй группы.

Эльмар Ваттер, он недавно принят кандидатом в члены партии, его можно сделать старостой третьей группы.

В этот вечер парторг Сельямаа не мог и предполагать, что уже на следующий день к нему явится один из старост и скажет:

— Я уже бывал в колхозе, охотно поехал бы и теперь, но дома такая обстановка — не могу.

— Верю, товарищ Ваттер, верю. Ну что ж. Придется тогда послать вашего помощника, хотя он будет доказывать, что не может из-за дома, это наперед известно. Другого выхода нет. Старый Каск может заменить либо вас, либо Лейзика.

Ваттер сидел на стуле, мрачно уставясь в пол, и только кивал толовой. У него даже не спросили, почему он не может ехать, а Ваттер рассказал бы парторгу, чем он так озабочен.

Откуда это страшное ощущение, будто голова стиснута железным обручем? И это теперь, когда все тяжелое давно позади. Хилья всегда была робкой. Собственно, из-за ее робости они и познакомились. Это было давно. До войны. На берегу Штромки. Подрались пьяные. Откуда-то взялся полицейский. Ударил резиновой дубинкой. Больше смеху, чем драки. Но какая-то тоненькая девушка, белая как мел, дрожащими руками вцепилась в загорелую руку Ваттера. Так и началось их знакомство. Хилья хрупкая, ее надо было оберегать, поддерживать. Но настал день, когда Эльмар не смог быть ей поддержкой. Эда только еще училась ходить в ту пору. Эльмару — он рыл траншеи и вернулся домой поздно — пришлось самому пихать в заплечный мешок белье и провизию — Хилья, оцепенев, сидела на краю кровати.

Но Сельямаа ни о чем не спросил, а Ваттеру не хотелось самому начинать разговор об этом. Тысячи людей пережили худшее, а сейчас здоровы и не ощущают невидимого кольца, сжимающего виски.

Слабая нервная конституция. Чего только не испытала Хилья, когда немцы, захватив Таллин, отвели ее в гестапо и угрожали повесить Эльмара?!

Водили туда и других. Сестру Сельямаа расстреляли, а у одного из его близких родственников после тюрьмы туберкулез позвоночника.

Хилья рассказывала, что неделя под следствием была страшная — она уже не надеялась увидеть мужа или маленькую Эду, которая осталась у родственников — людей грубых и бесцеремонных. Да и сам Ваттер не знал, выйдет ли он из этого ада живым. Заключенным не говорили, зачем их выводят из камеры, зачем вталкивают в машину и куда везут. Сколько раз возили их по окольным лесным дорогам, и Ваттер думал: если подведут к яме — бежать; все-таки какая-то сотая доля процента надежды на жизнь.

Но бессонницей сейчас страдала Хилья, а не он.

В общих чертах Сельямаа все это знал.

Как-то раз Ваттер, вернувшись утром с фабрики, не подумав, сказал: «Опять война!» И, только увидев смертельно бледное лицо жены, сообразил, как он не осторожен. Начал успокаивать ее, что война далеко, в Корее. Но Хилья долгое время ходила подавленная, словно не могла отделаться от мучившего ее кошмара.

Затем у нее произошла неприятность в конторе — потерялись профсоюзные марки. Едва ли кто-нибудь украл их. Вероятно, Хилья просто забыла где-нибудь. Стоило ли так волноваться из-за пустяка. Могло быть и хуже.

Ваттер вздохнул. У него было крепкое здоровье. Он с радостью взял бы на себя груз, который жизнь взвалила на плечи хрупкой женщины.

Сельямаа доверял Ваттеру. Он спросил про домашние дела не для того, чтобы, достав в позу судьи, решить, может или не может Ваттер ехать. Он знал: если Ваттер говорит, что не может, значит, не может. И если он спросил, то только потому, что Ваттеру могла понадобиться его помощь или совет.

Ваттер рассказал. Сельямаа внимательно выслушал.

— К врачу не обращался? — неожиданно перешел он на «ты».

— Хотят положить в больницу. Врач считает ее состояние опасным и... Она ведь и физически очень ослабла. Но парень еще мал, начнет тосковать.

После исповеди Ваттеру стало легче... Вставая, он смущенно засопел и сказал:

— Но я бы хотел, чтобы все осталось между нами... Пойдут разговоры и...

— Понятно. Все останется между нами.

На следующий день Ваттер отвез свою исхудавшую жену в больницу... Ничего, ничего. Все будет хорошо. Просто Хилья нуждается в хорошем лечении. Эльмар с Эдой и Индреком будут каждый день навещать ее. Все будет хорошо. Жизнь скоро снова войдет в свою колею.

Из больницы Ваттер сразу же отправился на работу. Шел дождь. Город из трамвайного окна был виден, как сквозь слезы. Ведь все хорошо? Да, все хорошо, но вот этот больничный халат... Этот халат был и на тех, кто...

— Послушай, Ваттер, — Рейн решил поговорить со своим напарником прямо, по-мужски, — это ты подстроил? Меня отправляют в колхоз.

— Кто-то из нашей бригады должен ехать, — ответил Ваттер, снимая пиджак. Разговор этот происходил в душевой. — Каска к рулону не поставишь. Сорк уже в годах. Следовательно, я или ты. Я на этот раз ехать не могу.

— Тоже мне порядки, что и говорить! Я как раз собираюсь ставить стропила. Черт возьми, индивидуального застройщика никто заставить не может!

— Никто никого и не заставляет. Государство обращается к трудящимся, и люди едут добровольно. Не может же зерно остаться на полях!

— Государство! — Рейн кинул ботинки на дно шкафа и стал натягивать на ноги старые башмаки. — Ты говоришь точь-в-точь, как говорил у нас в роте Юхасоо. Этот человек мог без конца вести такие оторванные от жизни разговоры. Государство. Ты бы видел, как я надрываюсь, чтобы иметь жилье... Строю. А потом буду возвращать долги. Нет, Ваттер, я давно уже не мальчик. Советую и тебе смотреть на жизнь открытыми глазами. Тут один мой знакомый строил дом. Залез по шею в долги. Мог бы сдать одну комнату. А попробуй взять жильца по договоренности!

— Иными словами, попробуй жильца ободрать.

— Если жилец согласен платить... Ладно. Такси в городе не хватает, особенно в вечернее время. У человека «Москвич». Поехал в свободное время подработать, и в первый же вечер — штраф.

Ваттер внимательно поглядел на Рейна.

— Ты случайно в Швецию или в Канаду не собираешься?

— Что?

— Встретишь там братьев по крови. Сможешь даже по-эстонски поговорить!

— Ну, ну, не накручивай...

— Во имя чего ты воевал, черт побери?

— Месяц в истребительном батальоне, как и ты, и вдобавок еще четыре года. Не вздумай учить меня. Я устал. Я тоже человек. Я хочу содержать семью и жить по-человечески. В колхоз я не поеду. У тебя причина. Ладно. Понимаю. У меня тоже причина. И это должны понять. Пойду поговорю с Сельямаа.

Рейн ушел, но вскоре, сверкая глазами, вернулся и встал к горячей грохочущей машине. В течение всей смены он не сказал старому другу ни слова.

Ночью, когда он, промокший, вернулся домой, Урве неожиданно сказала:

— Знаешь, Рейн, я на две недели уезжаю в колхоз работать.

— Я тоже, — прохрипел Рейн и повесил мокрое пальто на вешалку. — Но пусть Ваттер учтет — этого я ему не прощу.

За столом Рейн стал на чем свет стоит ругать бывшего друга. Урве остановила его:

— Откуда ты знаешь, может быть, он в самом деле не может ехать.

— Не может. Не хочет — и все. Уж он бы сказал, будь у него причина. А Сельямаа поддерживает его, им и дела нет, когда этот недоросль Лейзик закончит свой дом.

Теща стал яростно защищать зятя. По ее мнению, снимать с человека три шкуры — вопиющая несправедливость.

Урве было грустно. Когда-то она даже хотела на писать о Ваттере — муж так расхваливал своего товарища. Сейчас она видела: их дружба рушится. Рейна она понимала, понимала, как трудно ему оставить стройку в разгар работы. Но так выходить из себя тоже не годится. Поэтому она примирительно сказала:

— Голову выше, съездишь, и дело с концом.

— К черту! Не поеду, и все. Индивидуальным застройщикам нельзя мешать. Сельямаа сам сказал, он же знает законы. Не смогли заменить, видишь ли. Ваттер ловко ускользнул. И теперь я оказался этим болваном. Не пройдет!

Рейн знал, что так скандалить и повышать голос он может только у себя дома, а не под отрогам взглядом Сельямаа.

Он думал, что, поставив стропила, отпразднует этот день. А теперь праздник приходилось откладывать. Эро мог бы помочь ему кончить, но на следующей неделе он уедет.

Дождь потоками стекал по окнам. Как станешь убирать урожай в такую погоду?

Рейн, тяжело вздохнув, встал из-за стола и пошел в комнату. Да, правы были те, кто говорил: спасите нас от друзей, а с врагами мы и сами справимся. Рейн стал размышлять, чем бы отомстить бывшему другу и какую бы придумать отговорку, чтобы не ехать в колхоз.

Утром он все-таки решил — поеду. Ходил молчаливый, хмурый. Теща уже не решалась и сочувствовать ему. Хватит. Один раз он ее уже обрезал:

— Оставь меня в покое, если можешь.

Это было сказано таким тоном, что старая женщина волей-неволей замолчала. Только покраснела.

Но все разрешилось не так, как предполагал Рейн. На фабрике Сельямаа отозвал Лейзика в сторону и сказал:

— Можете не ехать. Старый Каск сам захотел.

Рейн смутился от неожиданности и переложил заплечный мешок из одной руки в другую, словно собирался взвалить его на спину.

— Да разве старый Каск — работник? — наконец вымолвил он.

— Убирать картофель да дергать морковь — эта работа как раз по нему.

Сельямаа кашлянул, словно собираясь что-то добавить, но промолчал. Быстро прошел к машинам. А Рейн остался стоять на лестнице.

— Ну что ж! Чудесно! — пробормотал он. Однако, против ожидания, голос его звучал мрачно и устало.

4

Весело!

Мимо летят поля. Природа пахнет осенью. Луга, на которых зеленеет трава, кажутся на редкость просторными. Крошечные березки и приземистые сосны на болоте приятно разнообразят ландшафт.

Скорость большая, а говорят, что тише едешь — дальше будешь.

Крак! Вот тебе раз! Ерунда, просто лопнула шина.

Все пассажиры высыпали из машины. Высокий лес по обе стороны дороги укоризненно покачивал макушкой: молодые люди, ведите себя достойнее.

А молодые люди разожгли костер — как раз в том месте, где висел белый плакат с предупреждением: «Граждане! Не бросайте горящих окурков!»

Мимо промчался еще один грузовик с такими же шумными пассажирами. Среди них знакомое лицо. Широкие, точно углем нарисованные брови сходятся у переносицы. Темные глаза. Глубокие борозды на щеках не делали его старше — они придавали его лицу, с юношеским ртом и чуть выпяченной нижней губой, особую мужественность и привлекательность.

Урве никогда не удавалось восстановить в памяти это лицо. Ведь в Москве они виделись и разговаривали всего два раза — первый раз, когда она передала ему письмо от Эсси, и второй раз — в театре. Он очень интересно рассказывал об авторе пьесы. Вот и все. Едва ли бы он узнал сейчас Урве.

Но он узнал. Улыбнулся и помахал рукой. Улыбнулась ли ему Урве? Кажется, нет. Руку она подняла сразу, а улыбнулась потом, когда черная машина уже исчезла за поворотом.

Ристна в Таллине. Ведь машина могла идти только оттуда. Ристна в Таллине!

Песни и веселье продолжались, но Урве уже ничего не слышала. Может быть, Ристна ехал, как и она, на уборку?.. Куда? Наверное, куда-нибудь подальше. Может быть, как раз на этом повороте их машина взяла влево и исчезла за тем пологим зеленым холмом?

Жаль!

5

После двух недель, проведенных в колхозе, Урве захватил водоворот городских развлечений.

Хотя Рейну и удалось избежать поездки в колхоз и он мог все свое свободное время отдавать постройке, Урве заметила, что муж стал нервным, раздраженным, вечно спешил. Никогда с ним такого раньше не бывало.

— Рейн, мы должны где-то бывать, что-то видеть. Я не могу так жить, — сказала Урве.

— Что ж, валяй. Мне некогда, — ответил Рейн.

И каждый жил своей жизнью.

Рейн и в самом деле был очень занят, а помимо всего, ему и не хотелось развлекаться. Установленные им самим сроки работы на участке — вот что интересовало его. К пятому должны быть поставлены стропила. Фактически «обмывка» состоялась в сарае уже четвертого вечером. К двадцатому будет готова крыша. Последние доски он прибивал семнадцатого вечером в полной темноте. Дни были еще достаточно теплые, когда Рейн кончил крышу. Теперь можно приниматься за внутренние работы. Они целиком захватили Рейна. Аккуратно сложенные под толем доски и брусья хорошо просохли, и острая пила мелодично звенела, проникая в глубь дерева по сделанной карандашом разметке. Хватит ли досок? Собственно, только теперь выяснилось, сколько еще работы впереди. Рейн любил размышлять, распиливая пахнущие смолой доски с сигаретой в грязных липких пальцах. Это вошло у него в привычку. И хоть эти часы раздумий отнимали время, они были наполнены, как часы свидания с любимой. Ему льстило восхищение соседки и ее рассказы о том, что окрестные жители считают Рейна лучшим здесь строителем.

Человек, который увлечен созидательным трудом, порой чувствует себя вправе осуждать тех, кто живет иначе. Рейн никак не мог понять, почему Урве так часто тянуло из дому.

Однажды — был понедельник и шел дождь — Урве прибежала домой взволнованная, с бьющимся сердцем.

Она не сомневалась, что на этот раз ей удастся вытащить мужа в театр.

Рейн оказался дома. Но не один, а с гостем: какой-то незнакомый лохматый верзила. Они сидели в кухне и пили водку. Хелене Пагар, казалось, с удовольствием угощала их.

Подвыпивший Рейн встал, громыхнув стулом.

— Моя жена, — представил он Урве. — А это прославленный на всю волость специалист по укладке труб товарищ Рааг.

Лохматый тоже встал.

— Очень приятно. Мы сейчас потеснимся.

— Сидите спокойно, — в замешательстве пробормотала Урве. — У меня нет времени, я ухожу.

— Что это значит? — с раздражением спросил Рейн.

Он вышел вслед за женой в комнату. Ах, вот в чем дело. Оказывается, три театра устраивают в малом зале «Эстонии» совместный вечер отдыха. Билеты — очень ограниченное количество — разошлись по друзьям. Эсси посчастливилось достать несколько билетов, и он пригласил Урве и Рейна. Кроме того, она обещала Ноодле сделать небольшую информацию об этом вечере.

— Выкинь эту мысль из головы, — сердито прошептал Рейн. На нее пахнуло перегаром водки и дешевым табаком. — Он поможет мне провести водопровод. Мне сказали, что с ним можно договориться только за бутылкой. Посиди этот вечер с нами, ты и без того набегалась в последнее время.

Урве ничего не ответила.

— Поверь мне, Урр, всю эту чепуху с артистами можно увидеть и в другой раз. Пойдем. Ведь нехорошо, если ты сразу же убежишь.

— Долго вы думаете сидеть?

— Ну, мы только начали. Придешь, ладно?

— Хорошо. Я поем с вами и тогда пойду. Хотя приглашение на двоих и Эсси так просил, чтоб я тебя вытащила проветриться.

— Ах, Эсси! Он же не станет прокладывать мне трубы!

Ничего не поделаешь. Урве должна идти. Гостю, назойливому как слепень, она сказала:

— Газетные дела. Надо дать в завтрашний номер информацию об одном событии. А начало в семь часов.

Она и сама поверила в то, что коротенькая заметка — дело весьма важное, подвести нельзя, могут быть серьезные неприятности. Да, очевидно, это так: человек верит в то, во что ему хочется верить.

Маленький зал театра украшали комические фигуры из шекспировского спектакля «Сон в летнюю ночь». Когда Урве вошла, почти все места уже были заняты. Увидев Марет, Урве смело протиснулась к ней. На Урве смотрели, и ей было приятно: серая юбка и розовая шелковая кофточка удивительно шли ей. Марет, которая боялась холода и поэтому надела свое зеленое шерстяное платье, похвалила Урве за предусмотрительность — в помещении чересчур тепло. Радиаторы под подоконниками были раскалены, народу собралось много, а люди все шли и шли. Мелькали лица, которые часто можно было встретить в театре, на концертах, в кафе. Марет явно ждала Эсси.

И вот началась программа. Какой темп! Настроение! Досталось и кое-кому из присутствующих в зале. Ядовитые стрелы, летевшие со сцены, разили также прославленных театральных тузов. С высот на землю низвергли Управление по делам искусств. Бездарный молодой актер предъявлял бесконечное количество претензий и обвинял всех в интригах, а в заключение упрекнул профсоюзный комитет театра за то, что тот своевременно не снабдил его топливом для таланта. На очереди были еще критики, те самые, которые любят говорить: «Исполнил роль корректно», «Сыграл роль в сдержанной манере», «Исполнитель был не в своем амплуа», «Не до конца исчерпал заложенные в роли возможности», «Захватил увлекательной игрой».

Урве вдруг подумала, что Рейн скучал бы на этом вечере, потому что все здесь было рассчитано на людей, знающих театр и его кулисы. И хотя избиение критиков было лучшим номером в первом отделении, Урве уже не смеялась вместе со всеми. Впервые за свою жизнь с Рейном она с предельной ясностью поняла, что они чужие. Разные души. Когда это началось? Когда? В тот раз, когда Рейн рассердился из-за покупки весеннего пальто? Или когда он заснул, пока она читала ему свой очерк? Глупость! Не могло же это произойти так вдруг. Это произошло постепенно, так же постепенно, как течение рек образует со временем в одном месте — русло, в другом — мель.

В перерыве к ним протиснулся Эсси.

— Куда девала строителя? — спросил он, разминая в пальцах сигарету.

— Строитель угощает дома прославленного на всю волость специалиста сантехника, — виновато рассмеялась Урве.

Сразу после капустника, когда гости устраивались за столиками, расставленными вдоль стены, Урве увели танцевать.

Мужчина, пригласивший ее, был одного с ней роста, лысый и неопрятный с виду. Явно под градусом, и самоуверенности хоть отбавляй.

— Кто вы? — сразу перешел он к делу.

Урве поморщилась. Какой неуклюжий!

— Человек.

— А, теперь я вспомнил! Женщин много, но портреты пишут не с каждой. Вы Мари-Луиза де Тасси. Портрет этой аристократической дамы написал знаменитый Ван-Дейк. — Вальсируя, незнакомый болтун чуть отодвинул свою партнершу, посмотрел на нее откровенным взглядом и сказал: — Только блондинка, все остальное точь-в-точь, как у де Тасси.

Кто-то из танцующих похлопал его по плечу и крикнул:

— Хейнар, не совращай детей!

— Вот ведь болван! — крикнул он в ответ, не отводя взгляда от Урве. — Я совращаю?.. Я просто констатирую, что вы существовали уже триста лет тому назад точно так же, как существовал триста лет назад Ван-Дейк, судьбу которого я разделяю. Вот и все. Вы, очевидно, и не видели своего двойника?

Бедная «де Тасси» совсем растерялась. О Ван-Дейке она слышала, но о его знаменитом портрете не имела ни малейшего представления. К счастью, подвыпивший художник не дал ей подумать над ответом. Он ответил сам:

— Конечно, не видели. Здесь нет ни одного человека, кто бы видел портрет в оригинале, потому что он находится в Лихтенштейнской галерее, другими словами, в Вене. Я был там, когда вы еще играли в песочек... Между прочим, можете убедиться сами — посмотрите репродукции, вы найдете их в любом справочнике по искусству.

Как назойлив! Ничего, сейчас она освободится от своего партнера. Осталось недолго. Танец вот-вот кончится. Но она ошиблась. Ее партнер следом за ней протиснулся к столику, где его дружески встретили Эсси и его приятели. Эсси познакомил Урве с худенькой девушкой и несколькими мужчинами. Худенькая девушка оказалась начинающей, малоизвестной актрисой, которая, однако, основательно изучила Станиславского и Немировича-Данченко — от критика в очках только пух и перья летели. У одного из мужчин на виске был лиловатый шрам, и левый глаз его косил. Невероятно мрачная фигура. Урве робела и нервничала — разговор, который они вели за столиком, мог обнаружить шаткость ее знаний.

Косоглазый, сидевший напротив, взглянул на нее и поднял рюмку. Пили коньяк. Кое-где за столиками ели бутерброды. Плохой буфет. Но откуда вдруг появились эти мандарины и яблоки? Урве пила минеральную воду. Она старалась внимательно слушать. Косоглазый стал рассказывать «Ван-Дейку» о каком-то художнике, который воспользовался его идеей и испортил ее. И портреты писать он больше не намерен. Очкастый мужчина, атакуемый молодой актрисой, быстро повернулся к косоглазому. Это почему же один из талантливейших эстонских графиков не желает писать портреты, которые нашли всеобщее признание? Марет поддержала очкастого. Но талантливый график ворчал и проклинал критиков, этих профанов от искусства, которые сами ни на что не способны. Эсси затрясся от смеха.

— Я, например, — сказал он, — сделался критиком сразу после того, как рухнула моя карьера писателя.

— Вот так всегда и бывает, — зло сказал косоглазый, набивая полный рот.

Но Марет тотчас же подставила ему подножку:

— Белинский тоже написал в молодости какую-то пьесу. Однако стал Белинским.

Урве ничего не знала о литературных пробах Эсси, это было для нее новостью. «Ван-Дейк» время от времени поглядывал на нее через стол и пытался перевести разговор на свою Тасси. К счастью, ему не дали слава — когда люди искусства начинают громить критиков, безнадежно вклиниться в их разговор.

За соседним столиком какой-то блондин — его лицо показалось Урве знакомым — превозносил недавно вышедшую книжку, в которой так описана природа, что ее просто осязаешь и обоняешь. Толстяк, сидевший тут же, возразил — запаха он не почувствовал: когда он читал эту книгу, у него был сильный насморк. Вся компания расхохоталась.

— Пейте, иначе вам долго не выдержать эту публику, — заметил художник, занявший место Марет.

— Я все равно скоро уйду, — ответила Урве, прислушиваясь краем уха к пылким фразам спорящих.

— Вы не должны, — настойчиво сказал «Ван-Дейк».

— Нет, нет, я должна.

— Не убивайте человека. Вы здесь одна?

— Да. Но скоро за мной зайдет муж, как только освободится.

— Муж? У вас есть муж? Послушайте, девушка, говорите это кому угодно. Зачем вам муж? Это же невероятно скучно.

Примерно на таком уровне шел этот разговор. Остальные тем временем уже перескочили на «колхозную тему».

Крупное сельское хозяйство — единственно правильный путь. Никто не спорил против этого. Но организация! Организация! Эстонские национальные особенности. Эстонские природные условия. Типы машин. Разрешите привести только один пример. Да нет, это что! Разрешите привести такой пример, после которого сразу же станет ясно, к чему ведет излишняя торопливость.

Но молоденькой артистке так и не удалось привести примера. К их столику подошел новый гость. Эсси усадил его рядом с собой.

— Товарищ Ристна, — представил он вновь прибывшего. — Человек, который всюду опаздывает.

Кажется, Урве была единственной, кто не разобрал слов Эсси. Ей стало страшно. Ей казалось, что все смотрели на нее, что все заметили, как она вдруг покраснела, еще до того, как Ристна приветливо поклонился ей. Но никто не заметил. Прерванный разговор возобновился, и артистка сразу же вовлекла в спор и Ристну. Эта девушка не понимала, как можно такими бурными темпами создавать колхозы. По ее мнению, такой огромный перелом в жизни эстонских крестьян нуждался в основательной подготовке. Надо больше разъяснять, пропагандировать.

— Кулаки иного мнения, — прервал ее Ристна и быстро продолжал: — Им нашей разъяснительной работы оказалось вполне достаточно, чтобы начать забивать скот. Они и середняков подбили на это. Все это очень серьезно. Не одним хлебом жив человек. Да и хлеба не будет, если поля останутся необработанными. А ведь то, что поля заброшены, — факт.

Вмешался писатель:

— Я летом был в деревне, в родных краях, и могу подтвердить, что...

Что он мог подтвердить, Урве не расслышала. Кто-то громко заиграл на рояле.

Кто знает, что это был за танец, который они пошли танцевать. Слишком уж много народу толклось на маленькой паркетной площадке. Но ведь это совсем неважно. Важно другое — почему он пришел так поздно.

Ристну пригласил Эсси; билет был оставлен ему в типографии на столе дежурного. По телефону он понял, что начало в девять часов. Но он все равно не успел бы, ведь помимо основной работы он два раза в неделю читает лекции в вечернем университете. Как раз оттуда он и пришел сюда. Эсси обещал здесь столько интересного!

Ристна рассказал обо всем этом быстро и деловито и сразу же шутливо добавил:

— Впрочем, наша самодеятельность тоже не так плоха. Умные споры на актуальнейшие темы сегодняшнего дня республики и так далее.

— Ох, уж эти мудрые разглагольствования за рюмкой водки! — Урве прикусила язык. Она имела в виду артистку и еще нескольких человек, которых не знала, но ни в коем случае не Эсси и Марет, а тем более не этого человека, с которым танцевала сейчас.

Тот, видимо, понял и громко расхохотался.

— Это же истина, которую никому не надо доказывать. И, однако, каждое поколение отправляет своих представителей в кабак разузнать, не изменилось ли там что-нибудь за это время. Возможно, это закон сохранения энергии.

— Мне кажется, что это закон разбазаривания энергии.

Оба рассмеялись.

— Вы открыли новый закон. Закон разбазаривания энергии! Но, как известно, человек не властен изменить закон природы. Мы можем лишь познать его и использовать. Не кажется ли вам, что мы это как раз и делаем сейчас. Простите мою болтовню, но у меня вдруг стало такое хорошее настроение.

— И у меня тоже.

Пианист устал! Так быстро? Он ведь только начал! Так всегда бывает, когда никто не позаботится о танцах. Подождите, подождите! Нашелся какой-то доброволец с аккордеоном. Молодец парень!

— Простите, о чем вы читаете лекции?

— Я читаю историю.

— Это очень интересно!

— И я так думаю, но некоторые слушатели утверждают обратное... Ну, как съездили в колхоз? Мы, кажется, трудились недалеко друг от друга.

— Наш колхоз в Пайде. А ваш?

— К сожалению, гораздо дальше. Кстати, я сомневался, — вы меня узнали в тот раз?

— И я, представьте, сомневалась. Я думала, что...

— Ну, вас трудно забыть.

Урве хотелось еще раз услышать эти слова. Но она продолжала болтать, словно комплимент относился не к ней.

— Эсси был очень доволен, что вы прислали статью к сроку.

— Признаться, я в тот раз здорово ругал его... Да и вас тоже. Вы даже представить не можете, сколько времени отнимает такая статья. Летом я собрал кое-какой материал, вот и пообещал Эсси. А зря, теперь ни за что бы не решился выступить с несолидной статьей. Все это уже мхом поросло, теперь, я надеюсь, мы хорошие друзья.

Урве на мгновение подняла глаза, но сразу же опустила их и стала смотреть на отворот серого пиджака. В глазах мужчины она увидела нечто такое, что заставило ее сердце сжаться — словно ты на качелях и вот-вот взлетишь вверх.

Что-то надо было сказать.

— Ну и колхоз у нас был! Шефы возят зерно, молотят, передохнуть некогда, а колхозники — не все, конечно, а часть — ездят себе в Ленинград торговать на рынке.

— И у нас пытались: Но мы в первый же день на собрании правления объявили, что так дело не пойдет. Одна девчонка — ну и молодчина! — написала в районную газету сатирическую заметку, и знаете — помогло.

Девчонка? А она, профессиональный журналист, не могла додуматься до этого.

За столом всё еще говорили о индивидуализме эстонского крестьянина, причем Эсси, видимо, нуждался в подмоге. Ему не давали закончить мысль. Особенно рьяно накидывались на него женщины.

Ристну слушали. Даже актриса слушала. Только теперь Урве заметила, какие отвратительные манеры и какой неприятный голос у этой молодой актрисы, которая изо всех сил старалась обратить на себя всеобщее внимание и продемонстрировать свою эрудицию.

Колхозный строй — это хорошо. Вот в России он пробил себе дорогу. Но индивидуализм эстонского крестьянина! Это же несовместимо с колхозным строем. Таков был главный тезис ее разглагольствований.

Ах, как здорово обрезал ее Ристна!

— Вы думаете, в царской России крестьянин не был индивидуалистом? Как по-вашему — индивидуализм отдельной личности порождает общественный строй или же наоборот, строй — индивидуализм? Марксисты утверждают...

— Марксизм...

Ристна еще не кончил и, кроме того, его, видимо, нисколько не интересовало мнение заносчивой дамочки. Он продолжал:

— Классовыми признаками наделены все-таки люди, а не боги и черти.

— Хватит! Назад, к искусству! — проскрипел «Ван-Дейк» и потряс в воздухе пустой бутылкой. — Политчас проведем завтра.

Но Ристна увлекся:

— Рабочий и служащий живут в иных условиях, чем крестьяне. А взгляните на индивидуальные дома в наших пригородах. Мелкий индивидуализм порой расцветает там с такой же силой, что и в душе крестьянина. Нет-нет, сначала все-таки условия, а потом — человек.

Ристна продолжал говорить еще что-то в развитие своей мысли, но Урве уже не слышала этого. Она побежала в гардероб, взяла пальто, на ходу надела шляпу и отправилась к остановке трамвая. Шел дождь. На душе было почему-то скверно. Сердце билось. После сияющего шумного зала потертая скамья и тусклый свет в трамвае действовали удручающе.

6

Был знойный летний день. Где-то играл духовой оркестр. Они пили шипучий лимонад — отец принес две бутылки. И тут мимо них прошло чудо — старик с хитрым лицом, который держал в руках огромную гроздь разноцветных воздушных шаров. Девочка затвердила: «Хочу!», «Хочу!» Ей дали, но только один.

Радости не было конца. И вдруг красного мячика не стало. Лийви показала рукой: «Смотри, Урве, как он красиво летит!» Маленькая девочка не стала смотреть— она отчаянно завопила, а из глаз полились слезы, сквозь них она все равно ничего не увидела бы. Отец рассердился на старшую дочь, но легче от этого не стало. Так девочка и не получила назад красного мячика, а ей так хотелось иметь этот мячик, она ведь только один раз подержала его за ниточку...

Не напоминает ли жизнь человека в какой-то степени лестницу с перекладинами? Поднимаясь по ней, человек видит на нижней стороне перекладины слова, написанные яркими буквами: «Я хочу». Снизу и доверху. Вначале все выглядит просто: перекладины низко, и не страшно, если лестница даже упадет. А потом... Потом, когда достигаешь какой-то высоты, приходит осторожность и даже желание остановиться или потихоньку слезть, потому что, когда смотришь вниз, то видишь, что на верхней стороне каждой перекладины серыми буквами стоит: «Правильно ли ты поступил?»

Правильно ли ты поступила, девочка, когда, сидя за столом перед раскрытой школьной тетрадью, писала письма? Тебе было тогда шестнадцать лет. Ты и не помнишь этого? Так же, как не помнишь и красного шара. А ведь ты уже не была ребенком тогда и должна была знать, чего хочешь.

Хорошо. Сегодня ты этого не помнишь, потому что сегодня особенный день и тебе есть над чем подумать. В который уже раз ты спрашиваешь себя — поступила ли ты правильно, что ушла с этого вечера в театре? И отвечаешь: «Я не могла иначе. То, что сказал Яан Ристна о доме, который одного человека делает мелочным индивидуалистом, а другого — нет, оскорбило меня до глубины души». Но послушай, девочка, кто для тебя Яан Ристна? Те же самые слова, сказанные другим, не заставили бы тебя уйти. Следовательно, кто для тебя Яан Ристна? Ты не решаешься ответить прямо. Ты начинаешь вспоминать встречи в Москве, встречу в лесу, на шоссе; ты признаешься, что не раз ходила потом в театр, надеясь случайно встретить его, и, наконец, этот сегодняшний вечер в театре, когда вдруг пришел Ристна и все вокруг словно расцветилось новыми яркими красками, обрело смысл.

Допустим, что ты не помнишь писем, написанных тобой на листах школьной тетрадки, не помнишь и всего того, что последовало за ними. Но ты читала романы и должна была бы знать — именно так приходит любовь. Ничего не значит, что вы почти не знаете друг друга. Тысячи людей не знают друг друга и не хотят узнать. Ты же хочешь узнать его, и тебя давно волнует вопрос — хочет ли он? Говорят, это и есть самая прекрасная пора любви.

Время ожидания — удивительное время. Забывается даже то, что могло бы вспомниться именно своей схожестью. Трудно поверить, что ты намеренно забыла летнюю ночь в саду, когда юноша пытался поцеловать тебя. Или тот день, когда в коридорчике фабричной конторы ты смущенно исповедовалась Лийви...

Сейчас ты слышишь тяжелые неровные шаги на лестнице, слышишь, как отдувается в передней муж, как он вешает плащ, и делаешь вид, будто крепко спишь.

У мужа хорошее настроение. Наткнувшись в темноте на стул, он говорит самому себе:

— Тсс!

Затем зажигает настольную лампу, на которую наброшен кусок черного сатина.

— Урве! Послушай, Урве, ты не спишь еще? — шершавой рукой он гладит голое плечо жены. — У этого специалиста по трубам тоже свой дом, я был там. Ну и молодчина, скажу я тебе...

— Ох! Который час?

— Около одиннадцати. Ты уже спала? Так рано? Знаешь, я хотел сказать тебе... У него тоже свой дом. Я был там. Мы договорились с ним. Я принес клещи и лерку. Старуха Мармель спрятала их.

— Лерку?

— Ну да, инструмент. Для нарезки. Без лерки ничего не сделаешь. С этими людьми всегда так — пообещают, а потом ищи их. Болтуны, черт бы их взял. Он хотел, чтоб я сам пришел за инструментом. У бедняги злющая жена. Сразу схватила метлу.

— Правильно сделала.

— Правильно? Из-за какой-то рюмки... К тому же на мои деньги. Если бы каждый мужчина так заботился о своей семье... — Рейн тяжело опустился на край кровати. — Да, вот что я хотел тебе сказать — у этого человека могучая оранжерея.

— Ну и что?

— Погоди, послушай! У него четыре парника, каждую весну они дают ему пару тысчонок. Долги за дом давно выплачены. Во как живут! В будущем году и мы соорудим оранжерею, верно? Ты подумай, сколько можно будет выручить на рынке за свежие овощи!

— На рынке?

— Ну да. Твоя мать жалуется — надоело сидеть без дела. Вот и будет ей маленькое развлечение, и все. Нет. Оранжерею я сооружу, это уж обязательно, как аминь в церкви. Что? Что ты говоришь, а?

Жена не сказала ничего, она лишь глубоко вздохнула.

— Ты же сама видишь, сколько денег мы вбили в дом. А потом начинай выплачивать долги. Ты и приодеться-то не успела, а обо мне уже и говорить нечего. Посмотри, как Лийви, конторская служащая, одевается. А теперь «Москвич» купили. Уметь надо.

— Оранжерею мы строить не будем.

— Почему?

— Я не хочу быть дочерью рыночной торговки.

В комнате воцарилась тишина, она продолжалась мучительно долго. Затем муж вздохнул, разделся и нырнул под одеяло.

— Может быть, ты не хочешь быть и женой индивидуального застройщика?

Вопрос повис в воздухе. Первым заговорил Рейн.

— Ясно, разве интересен муж, который разрывается между стройкой и фабрикой. Или, по-твоему, я не думал об этом? Я еще не настолько отупел. Трудно, утомительно. Но запомни мои слова: я не дурак! Я не напрасно жертвую тремя-четырьмя годами своей жизни ради этого дома. Я думаю о нашем будущем. И если ты решила выкинуть какой-нибудь фокус, то, знай, черт побери, я на все способен.

Он повернулся к стенке. Водка и усталость за несколько минут сделали свое дело, и комната наполнилась мерным посапыванием.

Дождь по-прежнему барабанил в окна. Какая дождливая осень. Когда по улице проезжали машины, дом слегка встряхивало. Как обычно. И полоска света от качающегося на ветру фонаря металась на потолке точь-в-точь, как всегда, когда бывало ветрено.

Урве, лежавшая рядом с мужем, чувствовала, что чаша переполнилась до краев.

Оранжерея. Способен на все.

Можно ли было требовать от нее сейчас холодного спокойствия, понимания, что ее чаша никогда не переполнилась бы от таких мелочей, если б только сама она, Урве, не стремилась к этому.

К тому же и полную до краев чашу может опорожнить прощающая рука, если ей не мешает сделать это неприязнь. Но пусть лучше не ждут прощения те, к кому не испытывают любви. Подсознательно им даже бывают благодарны за то, что они дают повод не прощать их, что, ослепленные страстью к наживе и собственности, они говорят об оранжереях и хотят заставить старого человека торговать на рынке. А в случае протеста угрожают — они, оказывается, способны на все.

7

Прощают только тех, кого любят...

Придя утром на работу, Урве обнаружила на столе своего заведующего записку:

«Я в бассейне. Приду после двенадцати. Выправьте заметку о новых лекарствах. Материалы об ультразвуке и о встрече с писателями на машинке. Передовиков льнозаготовок сократите вдвое.

Ноодла».

Урве повесила пальто на вешалку, вынула карманное зеркальце и стала поправлять прическу. В коридоре перед большим зеркалом было бы, конечно, удобнее, но сегодня ей не хотелось выходить из комнаты. Мог зазвонить телефон.

Вот и звонок!

Спрашивали Паюра. Урве быстро отыскала под настольным стеклом номер телефона отдела партийной жизни, сказала и торопливо положила трубку. Сегодня нельзя было ни на секунду занимать телефон, потому что...

Стук в дверь.

— Пожалуйста!

В комнату входит Яан Ристна.

Не позвонил! Пришел сам!

Ах, как жаль, что она не надела зеленый джемпер. Теперь он может подумать, что ничего, кроме этой блузки с рюшем, у нее нет, — и на работу в ней, и на вечер.

Но Ристна даже не заметил, как она одета. Если он что и заметил, то только растерянность на лице Урве. Как обрадовала его эта растерянность! Выходит, не только он волновался, не только он не мог найти нужных слов.

— Эсси рассказал мне о вашей жизни.

Урве удивленно подняла брови, крутя в руках вечное перо.

— Выходит, я, сам того не желая, обидел вас вчера.

— Вы? Нет, нисколько. Я сама... — Она закусила губу, так как не имела ни малейшего понятия, в чем она сама виновата.

— Можно, я закурю?

— Ну конечно.

Урве придвинула поближе мраморную пепельницу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Позже я дополнил свою разгромную речь — я пробормотал что-то о возможности исключений, но одно из исключений уже ушло.

Какая-то неожиданная ей самой робость овладела Урве — она не находила слов. А он мог каждую минуту встать и уйти, потому что ведь и его ждала работа. Сигарета уменьшалась с невероятной быстротой, пока он рассказывал, что говорил ему об Урве Эсси.

— Эсси, очевидно, часто видит людей не такими, какие они в действительности, а лучше. И много ли он меня знает, — решилась возразить Урве.

Ристна вдруг засмеялся.

— У Эсси острый глаз. А вы ведь еще только начинаете свою жизнь. Сейчас вы еще...

— Сейчас я никто.

Встретилась две пары веселых глаз. Урве и Ристна весело рассмеялись.

— Я не докончил фразы, вы, очевидно, думаете быстрее меня. Я собирался сказать, что сейчас вы еще не вполне твердо знаете, зачем вам, в отделе информации, английский язык.

На краю стола действительно лежал учебник английского языка с вложенными в него тетрадками. Урве быстро спрятала книгу в ящик стола. Человек с большим удовольствием демонстрирует знание иностранных языков, чем те усилия, которые ему приходится тратить, чтобы выучить их.

Ристна посмотрел на часы и вскочил.

— Я отнял у вас столько времени!

— Ну что вы!

— Жаль... — Он с грустью улыбнулся. — Я спешу в институт. Лекции. Что ж. Я убедился, что вы не сердитесь на меня, и теперь мое сердце спокойно. До свидания.

Он идет в институт. Молоденькие девчонки могут там часами слушать его, смотреть на него. В институте наверняка много красивых девушек...

Урве вышла из комнаты. Ей надо было взять у машинистки «ультразвук» и «встречу с писателями»...

В начале следующей недели, придя с машиностроительного завода в редакцию, Урве увидела на столе записку:

«Вас просили позвонить между 12—13 по телефону 43-397 Ристне. Я в спортзале «Калев». Приду после обеда.

Ноодла».

Было три четверти первого. Дрожащим пальцем она набрала номер. Низкий мужской голос ответил. О, как телефон меняет голос!

— Извините, я, кажется, очень назойлив... но чашка кофе...

Скажи это Оявеэр, Урве, не говоря ни слова, бросила бы трубку. Но сейчас она видела темные глаза — иногда веселые, а иногда почему-то такие грустные, догадывалась, как ему неловко сейчас. Ей самой было немного неловко. Они же оба понимали, что чашка кофе просто жалкий предлог. Но все же это был предлог, и первое свидание в маленьком кафе состоялось.

В этот вечер Урве вернулась домой поздно. Она старалась не смотреть даже на мать, которая хлопотала у духовки, разогревая ей ужин. Садясь ужинать, Урве задумчиво сказала:

— Надо бы поставить телефон.

Рейн седел в комнате за столом. По всей вероятности, писал домой письмо. Как жаль, что он сейчас не на работе. Урве хотелось остаться одной и разобраться в своих чувствах.

Ахто играл. Для строительства, развернувшегося в углу комнаты, необходимы были камни. Он возил их из кухни — под столом находился карьер — на маленьком самосвале, который был гораздо лучше настоящего, потому что доставлял груз даже на трех колесах.

Скоро у малыша день рождения. Третий в его жизни. Урве тихонько вошла в комнату, взяла книгу.

— Ты сегодня задержалась, — заметил Рейн.

— Да, работа, — едва слышно ответила она.

На столе перед Рейном лежали бумаги, испещренные цифрами.

— Что ты скажешь, если мы покроем потолки фанерой? — Не дожидаясь ответа, он горячо продолжал: — Так будет гораздо красивее, и, честно говоря, штукатурить потолки невероятно нудная работа. Фанеру можно прибить и зимой.

— Конечно, если так лучше.

— Да-а, — развел руками муж. — Сделал точный подсчет. Конечно, штукатурка дешевле. Иди-ка, взгляни!

— Послушай, если ты... Если работы меньше...

— Работы, пожалуй, не меньше. Подумай сама — положить фанеру, прибить рейки... Опыта ведь нет. Но чище и красивее.

— Деньги достанем, лишь бы получить фанеру.

— Найдем! У меня теперь столько знакомых. Так что если ты согласна в отношении денег... — Рейн встал и прикрыл дверь. — Я тут как-то спьяну наболтал ерунды. Ты забудь, ладно?

Урве стояла у стола и смотрела на листы бумаги с вычислениями. Нет, тот вечер невозможно забыть. Он заставил вспомнить многое из того, что уже давно забылось. Например, его собственное признание о том, как ефрейтор Лейзик во время игры в волейбол подыгрывал старшине Хааку, лишь бы увидеться со своей девушкой. Да, у Рейна есть эта черта — он способен унижаться, лебезить, если ему что-то надо... Урве же никогда не отказывалась помогать ему. Когда они жили дружно, она давала ему деньги из рук в руки. Когда были в ссоре, деньги клались на стол, под пресс-папье. Ссоры не мешали ему строить.

Урве усмехнулась.

— Урр, знаешь, я же очень люблю тебя, просто отчаянно люблю.

Урве подумала: «Когда тебе нужны деньги».

— Знаешь, Урр, я обшивал сегодня большую комнату досками, и угадай, о чем я думал? — Он еще понизил голос. — Нам не нужно больше ждать.

— Чего?

— И года не пройдет, как мы будем жить в собственном даме.

— Ну и что?

— Ну, малышу скучно одному, вот о чем я думал.

— Нет!

— Почему?

Урве отошла от стола и встала посреди комнаты.

— Я не хочу. Во-первых, моя работа... И потом я же учусь в школе иностранных языков. Или ты думаешь, что я смогу учиться и...

— Хорошо, хорошо... — Рейн стиснул зубы. — В свое время, если помнишь, у нас был разговор об этом.

— Был. А сейчас я не хочу.

Оба тяжело дышали.

— Интересно. Похоже, что ты уже...

Урве внимательно смотрела на мужа. Рейн уже несколько дней не брился, и его редкие зубы казались особенно белыми. Почему он так усмехнулся? Господи, до чего противное лицо!

— Ну, что ж ты не кончаешь фразы?

И тогда Рейн закончил фразу:

— Что-то подозрительно много бегаешь. Отсюда все и идет.

Они долго не ложились. Говорили мало. Каждое слово надо было как следует заранее взвесить. Оба чувствовали себя задетыми. Урве считала, что своей работой она приносит обществу пользу. А Рейн был уверен, что от него пользы больше. Он защищает интересы семьи, а семья — основа советского общества.

Ахто пожелал отцу и матери спокойной ночи.

Они приласкали его, поцеловали, каждый из родителей думал, что его ласка сыну приятнее.

В комнате наконец стало тихо. Только в кухне изредка булькала вода и робко позвякивала вымытая тарелка или вилка.

Затем Урве стала устраивать себе постель на стульях. Рейн быстро встал, натянул пиджак и процедил сквозь зубы:

— Кровать твоя. Спи в ней. Хоть вдоль, хоть поперек!

8

Каждая мать стремится поделиться с дочерью самым ценным из того опыта, который накопился у нее за долгую жизнь. Даже в том случае, если они очень разные люди. Даже в том случае, если дочь не нуждается в мудрых советах матери.

Не Урве принесла в дом раскладушку, а муж. Пусть мать знает, что у ее дочери нет и не может быть мужа. Того, кто собирается продавать на рынке огурцы и редиску, она не считает своим мужем. И если они вынуждены жить под одной крышей, то только ради Ахто. Работа, сын и учение — вот все, что осталось у нее после последней стычки.

Удивленными глазами смотрит старая женщина на свою красивую дочь, на ее склоненную над исписанными страницами завитую голову. «У нее, очевидно, уже другой», — в отчаянии думает она.

Нет, решение Урве непреклонно. Только работа, сын и учение. Но уже на следующее утро, словно так захотелось судьбе, она встретилась с Ристной. Она как раз покупала в газетном киоске свежий номер журнала «Лооминг», когда из людского потока навстречу ей вышел Ристна и, здороваясь, протянул руку.

— Уже продается? А подписчики получают на неделю позже — такие у нас порядки, — сказал он непринужденным тоном.

— Да, все жалуются.

— А вы предусмотрительны. Как чудесно, что я вас встретил. Вчера прочитал ваши летние очерки из сланцевого бассейна. Ваша наблюдательность просто радует. На эту тему нам следовало бы побеседовать обстоятельнее.

— Товарищ Ристна, — как можно официальнее сказала Урве, глядя на идущих по Ратушной площади людей и на проезжающие машины, — нам нельзя больше... встречаться.

— Почему? — испугался он.

— Так. Это не... Я думаю... У вас есть немного времени?

— Пять, десять минут, не больше.

— У меня в редакции ваши книги. Я принесу их вам.

— Но мне они действительно не нужны.

— Нет, нет, я очень прошу вас, я только сбегаю наверх и принесу.

— Если вы так настаиваете, то пожалуйста.

В напряженном молчании они дошли до редакции. Ристна остался ждать в подъезде.

Нехорошо. Его явно отвергли. Едва ли он проявил бы такую смелость, не окажи она ему такого внимания на вечере артистов. Еще в Москве, после первой встречи в общежитии, он часто ловил себя на том, что думает о Урве. На вечере в театре «Эстония» Эсси рассказал ему все, что знал об Урве. Рейна Лейзика, хоть тот и был в корпусе, Ристна не помнил. У него создалось представление о Лейзике, как о корыстолюбивом индивидуальном застройщике, и рядом — это очаровательное живое создание. Слова Эсси о хороших отношениях между супругами казались ему неправдой. Женщина, любящая своего мужа, не краснеет так мило, когда входит другой мужчина, не понижает голоса, не смотрит так взволнованно, не ходит так легко — будто птица летит. Ристне захотелось поближе познакомиться с ней. И теперь вдруг...

Урве спустилась в лифте.

Ристна сунул книги в портфель.

— Я очень вам благодарна за книги, — беззвучно сказала Урве.

— Ну, что вы. Я ведь не шутил, когда говорил, что книги это только предлог, — печальная усмешка тронула его губы.

Хлопнув дверью, в подъезд вошел Оявеэр; минуя их, небрежно кивнул, но на лестнице оглянулся — ему было интересно, с кем так оживленно разговаривает Урве.

— Скажите мне только одно, Урве.

— Я не хочу, чтобы мы встречались.

— Все-таки я прошу, хотя у меня нет никакого права допытываться. Вы не смеете или вы не хотите?

Урве взглянула на свои ботики, носки которых были обрызганы грязью.

— Я... не... хочу, — уголки ее губ задрожали.

— Урве, не надо так...

— Я не смею с вами...

— Не говорите больше об этом. Это я не подумал, в какое положение ставлю вас.

Урве подняла глаза.

— Значит, вы понимаете, что я не смею... И не хочу. Не надо.

— Даю вам слово, что я постараюсь понять вас и поступлю так, как хотите вы. Неужели я мог бы доставить вам огорчение! — Ристна тяжело вздохнул. — Желаю вам всего хорошего, Урве. Будьте счастливы.

Он ушел. Казалось, плечи у него слегка опустились. Урве смотрела сквозь стеклянную дверь лифта до тех пор, пока Ристна не вышел из подъезда. Затем она дрожащей рукой нажала на кнопку, и лифт медленно поплыл вверх.

Разум приказывал им прекратить все встречи. Но разум не мог приказать им не думать друг о друге. Это заставило их спустя несколько месяцев, в зимний день, остановиться на улице — она торопилась с радиозавода в редакцию писать очерк, а он спешил из института на обед.

Урве тоже вдруг захотелось есть. Но, вероятно, в это время везде уйма народу. Они пошли.

Ни он, ни она даже не заметили, что заказали. Ристна назвал первые попавшиеся блюда, и Урве попросила то же самое.

Как она жила эти месяцы?

Работа. Только работа.

Ристна читал все, что появлялось за подписью У. Лейзик.

О, этого не стоило делать!

Почему же нет. Ему очень понравился подвал о Ярвакандиском стекольном заводе. В этом очерке чувствуются люди, их не вытеснили машины и печи, как это часто бывает в материалах такого жанра.

Да, возможно, очерк о Ярваканди действительно удался, но на него ей дали порядочно времени. Двухнедельная командировка!

Один вопрос: не задумывалась ли когда-нибудь Урве ну, скажем, о том, чтобы попытаться показать человека, преодолевающего внутренние противоречия? Разумеется, размеры подвала не дают возможности сделать этого, поэтому-то обычно и предпочитают показывать результаты. Но попробовать стоит, хотя бы в интересах собственного развития как журналиста.

В последнее время Урве все чаще сталкивалась с довольно сложными вопросами. Не потому, что жизнь стала сложнее, а потому, что зрение ее обострилось. Много раз она бывала на фабрике, где когда-то работала, куда ее тянули знакомые лица, приветливые, любопытные и даже завистливые глаза и где всегда можно было почерпнуть материал для злободневных статей. Что произошло с Людмилой Герасимовой, той самой живой девушкой, вожаком молодежи? Почему после того, как ее перевели на должность начальника цеха, она стала колючей, обидчивой? Поначалу она даже не захотела разговаривать с Урве. Не нашлось времени. А позже чуть ли не час изливала ей душу и даже плакала. Ей не хотелось работать на новом месте. Она жаловалась, что не справляется. Обещали, что будут помогать, поддерживать ее, терпеливо учить. Но оказалось, что это только обещания, которые на следующий же день после ее утверждения были забыты.

Ристна считал, что подобное выдвижение — не что иное, как способ отделаться от неуживчивых людей, не обижая их.

Неужели люди у нас могут так некрасиво поступать с товарищем? Урве трудно было в это поверить.

Почему же нет! Держи глаза открытыми, молодой журналист. Жизнь достаточно многогранна и отношения сложны. Только сегодня утром Ристна беседовал с одним своим другом времен войны, хирургом — способным, инициативным человеком. Не хочет ли Урве пойти в эту больницу, познакомиться с обстановкой? Она найдет там людей, работа которых именно сейчас нуждается в большой поддержке.

Как приятно сознавать, что ты имеешь право вмешаться в жизнь, восстановить справедливость, вникнуть в сложную ситуацию и поддержать человека, которому твоя поддержка нужна...

Ни Урве, ни Ристна не заметили, что они ели. Только счет, который принес официант, ненадолго вернул их к реальности.

Улица встретила их снегопадом. Бессчетное количество звездочек кружилось в воздухе.

— Не говорите мне больше, что вы не смеете и не хотите. Не смеете — это я понимаю. Но не хотите...

Боже мой, какие глаза! И как ему идет серая меховая шапка.

— Я провожу вас до института, — внезапно решила Урве.

Какое-то время они молча шли, затем Урве сказала:

— Долг часто заставляет людей говорить — нет.

— Только поэтому? — остановился мужчина.

— Только поэтому. Пойдемте быстрее. Вы опоздаете.

Ристна не двигался.

— Я и так опоздал. На много, много лет...

Они пошли. Не сговариваясь, свернули на боковую улицу, которая шла параллельно главной.

— Кто, черт побери, сказал, что сила человеческой души должна испытываться отречением?

Урве не знала, что ответить на это. Внезапно она воскликнула:

— Смотрите, черная кошка!

Черное как уголь «несчастье» в белых очках, мягко перебирая лапками по только что выпавшему снегу, перебежало дорогу и нырнуло во двор. Ристна, сделав вид, что испугался, взял Урве за руку и легко потянул к себе.

— Надо вернуться.

Они, смеясь, повернули назад и пошли по запруженной людьми главной улице.

— Марксист — и суеверный. Теперь напишу про вас фельетон.

— Будьте все-таки справедливы, напишите, что суеверным марксист становится только тогда, когда у него такая милая спутница.

— Ну вас! До чего же вы хитрый.

— Человек должен уметь выкручиваться.

Ристне вспомнился случай из его школьной жизни. Их учитель французского языка месье Лассерон как-то вызвал его отвечать урок, а он, как назло, ничего не знал. Как раз в то утро ему перебежала дорогу черная кошка, и тут-то пришла в голову блестящая идея произнести речь на тему: что может постичь школьника, который не учитывает предостережений черной кошки. Весь класс с нетерпением ждал финала дуэли.

— Ну и чем кончилось?

— Месье Ласс — так мы звали его — допускал только очень остроумные шутки. В противном случае он становился злым и колючим. Итог звучал так: за невыученное стихотворение единица, за речь — пять, итого шесть, разделить на два — три, отнять единицу за допущенные в речи грамматические ошибки — остается два.

Всю дорогу они шли, весело болтая, не обращая внимания на встречных, не видя ни трамваев, ни машин.

Вечером Урве села писать. Она волновалась. Она знала, что ее статьи и очерки читает взыскательный и умный человек, который способен оценить то, что хорошо, и ясно видит недостатки. Урве знала это и работая над очерком о Ярваканди, но сегодня она услышала мысли, подстегнувшие ее, заставившие относиться к себе с еще большей критикой и требовательностью. Ей стало казаться, что сегодня на радиозаводе она собрала на редкость мало материала. Как бы ей хотелось сейчас посоветоваться с кем-нибудь.

С Рейном это невозможно. По мнению Рейна, все ее статьи были одинаково хороши. К тому же они с мужем стали совсем чужими и обменивались лишь самыми необходимыми фразами.

Неизвестно также, что он вынашивал в себе все это время после их осенней стычки. На дом опустилась темная тень. Это чувствовал даже Ахто, который цеплялся и за мать и за отца, — сколько раз Хелене Пагар напоминала об этом дочери.

Вот и сейчас она присела к письменному столу, чтобы видеть лицо пишущей дочери, и стала говорить, говорить:

— Изо всех сил, бедняга, надрывается, чтобы все мы зажили по-человечески... Не пьет, разве только с теми, с кем нужно... Да и мальчишка. Неужто сама не видишь, как он тянется к отцу…

Мальчишка, мальчишка! Руками и ногами цеплялся он за отца. Повиснет на шее, обовьет ногами. Урве по себе знала, какое теплое чувство овладевало ею каждый раз, когда Ахто точно так же брал в плен и ее.

На этот раз мать оставила дочь в покое.

На бумаге появились строки:

«Мы не должны любить друг друга».

В подъезде хлопнула дверь.

Урве зачеркнула написанное — не стало видно ни одной буквы. Только она одна знала, что скрывалось под этой темной чертой. Казалось, что крохи радости были даны ей днем лишь для того, чтобы вечером вся жизнь показалась еще горше.

Рейн тихо вошел в комнату. Он был сегодня какой-то особенный, не такой, как всегда. Сел к письменному столу, на тот самый стул, на котором только что сидела теща. Внимательно поглядел на жену, и от этого взгляда ей стало не по себе. Затем сообщил, словно ничего между ними и не произошло, что ему удалось достать фанеру.

9

Он купил фанеру у одного индивидуального застройщика, чей дом был за Кадриоргским парком.

Со знакомым шофером, у которого на этот раз путевой лист оказался в порядке, они, нагрузив машину, смело поехали по Нарвскому шоссе. В ветровое стекло летели красивые пушистые хлопья снега.

Трамвай. Вынужденная остановка. Как некстати. И вдруг! Оживленно болтая и смеясь, мимо остановившейся машины прошла Урве с незнакомым мужчиной. Рейн видел Ристну только в офицерском мундире, и тем не менее он не мог ошибиться — такое лицо не забывается! Рука машинально открыла дверцу кабины. Да, его жена шла с Ристной так, словно они были старыми знакомыми.

Он не заметил, как машина подъехала к засыпанному снегом недостроенному дому. Вероятно, он забыл бы уплатить шоферу за доставку, если б тот не напомнил. Как во сне внес он в дом лист фанеры. Потом сел на сколоченную из досок скамью и закурил.

Пот на лбу остыл, высох. Радостное лицо Урве и серая меховая шапка Ристны неотступно стояли перед глазами.

Значит, так...

В полку говорили, что Ристна мог покорить любую красавицу из санитарного батальона, если бы только захотел...

Как они познакомились? Когда? Совсем недавно, потому что в тот раз, когда они разговаривали у сарая, она еще ничего не знала о нем. А может быть, знала и скрывала? О чем они так весело болтали сейчас? Куда шли?

У Урве было точь-в-точь такое же лицо, как в тот раз, когда он впервые, старательно вытерев ноги о половик, вошел к ним в дом. Вероятно, и голос ее звучал сейчас так же, как и тогда: «Вы приехали раньше!»

Ах, черт! Вот, оказывается, где зарыта собака! Не станет жена ненавидеть своего мужа, если у нее нет другого.

В неровный дверной проем видны были сваленные в будущей столовой давно смешанные с сухой известью опилки, которые надо было засыпать между кирпичами и дощатой обшивкой. На полу под ногами лежала груда распиленных дюймовых досок для стен. Бери и прибивай. Черная, в дегте, ручка молотка равнодушно торчала из ящика с гвоздями, куда закинула его вчера усталая рука хозяина.

Неужели эти доски наверху, под потолком, — его последняя работа?

Нет, черт побери! Это дело надо выяснить. Сразу, тотчас же. Кем приходится Урве этот любимец женщин? Не отсюда ли все их ссоры? И не из-за Ристны ли она так боится иметь второго ребенка?

Он быстро вскочил, погасил ногой окурок сигареты и снял с гвоздя пальто.

И в это мгновение услышал, как кто-то быстрым шагом поднимается по сколоченным доскам наверх; со скрипом распахнулась наружная дверь, и в следующую минуту прозвучало радостное «здравствуйте!».

Лехте. Всего-навсего Лехте.

— Мама просит, не можете ли вы немного помочь ей? — Но ее лукаво улыбающееся лицо тут же стало серьезным, пухлые губы испуганно приоткрылись и пальцы начали торопливо перебирать пуговицы пальто. — Но если вы не можете... то...

Рейн заставил себя улыбнуться. Эта девчушка давно стала для него как бы младшей сестрой, она нисколько не виновата в буре, бушевавшей в его душе.

— Я сейчас приду. С удовольствием. У меня тут маленькая неприятность... с фанерой. Ну, пойдем, пойдем.

— Ох, а я думала, что потревожила вас, — с облегчением вздохнула девушка.

Смеркалось. Снег перестал идти.

— Ну, как дела? Не жалеете, что поступили в строительный техникум?

— Нисколько не жалею. Сейчас строители всюду нужны. Ничего не значит, что раньше меня больше привлекала литература. Читать и развиваться человек всегда сможет, если захочет, где бы он ни работал. Главное — у меня будет такая профессия, которая сейчас очень нужна, и людей с этой профессией не хватает.

Но он не слышал, что она говорила. Только голос, радостный девичий голос слышал он.

В сарае у соседей было темно, дверь открыта настежь.

— Нет, нет, не сюда. Пойдемте в дом.

Ану Мармель встретила соседа в воскресном платье. В кухне на плите сверкали кастрюли, а в единственной отделанной комнате был накрыт праздничный стол.

— Вы не сердитесь, что мы оторвали вас от работы, но...

— Переехали?

— Да. Сегодня.

— Эге! Мне в моем ватнике не очень-то удобно садиться за такой торжественный стол.

— Не болтайте глупостей!

Лехте — она как раз вносила в комнату блюдо дымящегося картофеля, — как и подобает хозяйке, тоже присоединила свой звонкий голос к голосу матери.

Бутылка водки. Жаркое из телятины. Большая глиняная миска мусса. Соленые огурцы. Салат из брусники.

Рейн повесил пальто и ватник на вешалку. В комнате было жарко.

Ану вытащила пробку и налила гостю и себе по целому чайному стакану. Лехте презрительно сморщила губы. Она считала, что пить — ужасная привычка.

— Послушай, капризуля, ну что за новоселье без вина?!

Рейн встал, подмигнул соседке и торжественно сказал:

— За ваше счастье!

Он выпил содержимое, точно воду, и поставил пустой стакан на стол. Лехте смотрела на него с испугом. Но Рейн откусил кусок огурца, отрезал мяса и сказал:

— Когда желают счастья, надо пить до дна.

— С меня хватит и столько, — засмеялась Ану и отпила глоток.

— Ну, просто не могу понять, как так можно... — тряхнула головой Лехте и принялась за еду.

Разговор вскоре переключился на строительство. Говорили и о мебели, которую надо купить. О печнике, который сложил плиту, сложил как умел, однако работал на совесть.

Гость задумался. Лехте набралась смелости:

— Вы сегодня такой серьезный.

Рейн рассмеялся.

— Не беспокоитесь, дорогие соседи, с вами хорошо сидеть. Лехте тут с испугом смотрела, как я выпил целый стакан водки. Бояться не надо. Пьяницей я не стану. Что бы ни случилось, пить не буду.

— Но что может случиться с вами? — допытывалась Лехте.

— Жизнь — сложная штука. Сегодня строишь дом, а завтра узелок в руки и — на все четыре стороны.

— Что это за разговор, сосед, куда это годится, — заметила Ану и налила остатки водки в стакан Рейна.

Сколько тепла в сердце одного человека! И как холодно оно у другого... Что же гнало его отсюда, из тепла, на холод? Ристна. Когда они познакомились — Урве и Ристна? Почему она шла с ним по улице? Интересно, что она ответила бы на эти вопросы?

Но от людей, согревших тебя теплом своего сердца, нельзя так внезапно уйти. Надо было взглянуть и на другие комнаты, еще не готовые. Вдруг добрым людям понадобится его совет.

— Эта комната будет моя, — донеслись до него радостные слова.

Лехте все говорила и говорила, в ушах отдавались ее радостные, словно птичий щебет, слова. Но гость не слышал, он стоял у сколоченной из досок скамьи, на которую были навалены пожитки.

В одном из ящиков он увидел нож с пестрой рукояткой, который пристегивался к поясу серебряной цепочкой, прикрепленной к ножнам.

Тот самый!

Толпа по краям улицы. Цветы, Дождь. Солнце. Грохочущие оркестры. Капитан Кайва делает четыре шага назад и кричит: «Запевай!» Покойный лейтенант Пеэгель ободряюще улыбается... Тот самый... С блесточками... И на ножнах орнамент... А Эсси толкает его в бок — куда запропастилась твоя девочка?

Лехте?

Это не сон. Лехте стоит здесь, перед ним, и протягивает руку, чтобы взять вещь, которая должна лежать в коробке, где хранятся сувениры ее детства. Подарки одноклассников, праздничные открытки, портфель из искусственной кожи, в котором лежат школьные свидетельства и тетрадки с сочинениями, коробочка из-под ампул, откуда выглядывает краешек красного галстука...

— Что с ивами?

— Лехте!

— Да?

— Нет, ничего. Я просто засмотрелся... Красивая вещица.

— Ой, если бы вы знали, как я ее получила!

— Я знаю, Лехте... — Рейн повернулся и пошел.

Ану убирает со стола. Ей кажется, будто дочь чем-то рассердила гостя. Лехте уверяет: ничего такого, что могло бы рассердить его, она не делала и не говорила. По ее мнению, Рейн с самого начала был странным. Мать соглашается. Позже, отправившись доить Кирьяк, она видит в окне соседа свет. Но знакомых ударов молотка не слышно. Лампа горит. Уж не забыл ли строитель погасить ее?

Рейн сидит на том же месте, что и прежде. На полу, у его ног, валяются окурки. В холодной, недостроенной комнате сизо от табачного дыма.

В конце концов, то, что он нашел нож, ровно ничего не значит. Случай — и все. Лехте ведь и тогда жила в этом районе. Неподалеку отсюда. Она отдала свои цветы и получила нож, потому что Урве не пришла. Правда, позже она утверждала, что приходила. Но приходила ли?

Случайность, забавное совладение — вот и все. Случайность, из-за которой Рейн вместо того, чтобы сразу пойти домой и потребовать от жены объяснений, остался сидеть на жесткой скамье и курить...

Что же он придумал?

Возвратясь домой, он сел на стул и сказал, словно ничего и не произошло:

— Мне удалось достать сегодня фанеру.

Урве быстро взглянула на него.

— Это хорошо.

— Сегодня после обеда... — У Рейна никак не раскуривалась сигарета.

Урве снова кинула на него недоверчивый взгляд.

— Сегодня после обеда я привез ее из Нымме.

— Из Нымме?

— Один парень продал мне свой потолок. Не каждому по карману. Неплохая фанера и вполне сносная цена.

— Что ж, тогда хорошо.

— Перевозка тоже обошлась не очень дорого. Знакомый парень за баранкой — это тоже что-нибудь да значит. Разговорились. Знает Зееберга, знает о том, что тот получил пять лет за спекуляцию. Из офицеров нашего полка был знаком лишь с Ристной. Он будто бы тоже сейчас на гражданке, где-то в Таллине...

Урве так сосредоточенно водила пером по бумаге, рисуя фасоны платьев, что даже не убрала пряди волос, упавшей на глаза.

Муж с красным лицом какое-то время злорадно наблюдал за женой. Попалась! И сразу же почувствовал, как у него перехватило горло... Значит, он не ошибся! Быстро взяв себя в руки, Рейн продолжал по-прежнему равнодушно:

— Ах, да, ты же Ристну не знаешь. Сделал карьеру на политике. Женщины просто с ума сходили по нем. — Рейн вынул из кармана носовой платок и долго сморкался. — Да, иной раз совсем неплохо встретиться вот так: посторонний человек, а разговоришься — и общие знакомые находятся! Помог мне даже внести фанеру в дом.

— Что ж, значит, все хорошо, — сказала Урве и сама не узнала своего голоса. Поднять глаза нельзя, потому что у платья, которое она рисовала, не хватало женской головки.

Подозревал ли что-нибудь муж? Возможно, очень возможно. И все-таки она не могла так сразу, без подготовки сказать, что уже давно знакома с Яаном. Кто знает, как Рейн отнесся бы к этому, какими словами стал бы чернить Яана.

Сразу после того, как Рейн ушел на работу, Урве легла. Она устала, наволновалась. Поведение мужа, не свойственная ему болтливость и разговоры вокруг Ристны — все это вызывало подозрение. Она стала думать, каким образом мог Рейн узнать об их знакомстве, но не нашла ни одной зацепки. Сегодняшний обед в столовой? Но там никого из знакомых не было. Прогулка до института? Но в это время Рейн охотился в Нымме за фанерой.

Урве решила так: если Рейн еще раз заговорит о Ристне, она спокойно скажет, что они знакомы. И больше ничего. Собственно, она должна была бы сказать об этом уже сегодня.

10

— Здравствуйте! Разрешите подсесть к вам?

Рейн торжествующе посмотрел на Урве, затем на Ристну. Видать, у него, у разведчика, было счастье. Полчаса тому назад Урве вышла из редакции, и Рейн следил за ней, как бывало не раз и прежде. Жена села в трамвай, но не в тот, которым ездила домой. Рейн вскочил в последнюю секунду во второй вагон. На конечной остановке в Кадриорге жена сошла, легким шагом пересекла улицу и исчезла в кафе. Десять минут, чтобы успокоить бьющееся сердце. Десять минут, чтобы обдумать план действий. И затем... «Здравствуйте. Разрешите подсесть к вам?»

Напуганные лица, смущенные взгляды. Стоило следить! Победа полная. Триумф!

— Мы, кажется, не знакомы. Хотя, когда формировался корпус, мы несколько недель провели в одной роте.

— Я помню, — пробормотал Ристна и придвинул Рейну пепельницу.

— Помните? Ну, тогда хорошо. Между прочим, это моя жена, — Рейн большим пальцем указал на Урве. — У нас сын и свой дом тоже. Осенью перебираемся. Живем неплохо. А как вы поживаете, смею спросить? — Он с силой выдохнул в воздух дым.

— Что тебе надо? — спросила Урве низким голосом, все еще сжимая колени, которые не переставали дрожать.

Народу в кафе было немного. Несколько пар и одна мужская компания. Треугольник привлекал внимание.

— Что мне надо? — В этот момент к ним подошла стройная официанта. — Бутылку вина, пожалуйста. Яблочного, да? — Он взглянул на Урве, затем на Ристну.

— У меня скоро консультация. Запах. Неудобно перед слушателями.

— Пустяки. Маленький глоток в ознаменование удачной встречи, — мнения Урве он дожидаться не стал. — Принесите бутылку яблочного!

Официантка, улыбаясь, ушла. Такие ситуации здесь, в этом отдаленном кафе, были не новы.

— О чем же вы беседовали?

Ни один не ответил. Да и что можно было ответить после того, как они гуляли по темным пустым улицам, целовались, шептали друг другу страстные признания, горячо обсуждали возможность совместной жизни и думали, как устранить с пути препятствия. Свою первую встречу в Москве они считали даром судьбы и благословляли Эсси, благодаря которому познакомились. Они признавались, какой глубокий след оставил каждый из них в жизни другого еще тогда, в Москве. Порой они уже обращались друг к другу так: «Помнишь, Яан, когда я вошла с оттисками и ты ждал меня?» И ответ: «Ох, я тогда так старался быть храбрым. Я же по крайней мере раз десять прошел мимо редакции, прежде чем решился войти со своими английскими «предлогами». Или: «Помнишь, Урве, как мы встретились в библиотеке? Это не было случайностью». И ответ: «Дорогой, я ждала, что ты позвонишь мне утром, но ты не позвонил. Я так удивилась, увидев тебя в библиотеке». А потом, когда времени оставалось мало, начинали думать о будущем. В этот вечер перед глазами Урве предстал и дом Ристны. Седая мать, всю жизнь проработавшая в библиотеке, человек с суровыми принципами, который не простил бы своему сыну, если бы он разрушил чью-то жизнь. Сына со временем мать, может, и простила бы, но не женщину. Вот об этом они и разговаривали. И не только об этом. Говорили они и о газетной работе, которая становилась все сложнее. Если б Урве не знала, как важно написать о том способном хирурге, друге Ристны, она отказалась бы от этой темы. К тому человеку никак не подступиться, он ничего не рассказывает о себе. А не приходило ли Урве в голову, что у человека может быть самолюбие? И разве должен этот замкнутый человек сам сообщать что-то о себе? Не объективнее ли было бы внимательно выслушать его противников, подчиненных, и больных, которых он лечил. Возможно, таким путем и сложится наиболее правильное представление о человеке и обстановке, в которой он работает.

Да, и такой характер принимали подчас их разговоры.

И вдруг — о чем вы беседовали?

— Вы не слышали последнего анекдота?

Официантка принесла вино и бокалы, наполнила их и отошла к печке, откуда был виден весь зал.

— Прозит! — Осушив бокал, Рейн рассказал анекдот о муже, которого ловко обманула жена. В своем торжестве он не заметил, что именно в этот момент противник собирал силы для решительной атаки.

— Знаете, — сказал Ристна, — я высоко ценю забавные истории, но всему свое время. У меня есть еще полчаса. Если хотите, поговорим уже сегодня откровенно обо всем. Можно, конечно, и потом, когда у всех нас будет больше времени. Так как?

— Не понимаю — о чем нам говорить друг с другом? — беспомощно пробормотал Рейн.

— Короче говоря: я люблю Урве, и она любит меня. Вся трудность в том, что ни один из нас не согласен на роль любовника. Вас интересовало, о чем мы говорили. Как раз об этом мы и говорили.

— Вот как! — Губы Рейна скривились. Большой огрубевшей рукой он поднял бокал и осушил его. Слова «роль любовника» были для него как удар хлыста по лицу.

Урве смотрела на своего любимого.

Рейн облизнул влажные от вина губы.

— Что ж. Любите. А я буду смотреть. — Его лицо потемнело, глаза зловеще сверкали. — Только как бы потом плакать не пришлось. Я вам такое устрою!

— Я не боюсь. Уверен, что и Урве тоже.

— Я вам такое устрою!

— Мы не в варварском обществе живем. Не дадите развода?

— Ни при каких условиях.

— Разводит суд, а не вы.

— Увидим.

— Хорошо. Развод это — бумажка, и она еще не определяет судьбу людей. Дальше?

— Скажи какое любопытство!

— Возможно, это и любопытство. Я бы назвал это — раскрыть карты в опасную минуту. Хотите вы или нет — это уже ваше дело.

— Есть еще и партия для тех, у кого в кармане партийный билет.

— Я знаю. По головке не погладят. Но я люблю Урве. Еще что?

Рейн молчал.

— Все? Больше сказать нечего?

Голова у Урве гудела как при лихорадке. Хорошо, что все кончилось так. С другой стороны, ей казалось, что все трудности еще только начинаются. Яан говорил о себе, а она, Урве, она же должна еще... Вид Рейна пугал ее. Что произойдет сегодня дома? Или здесь — ведь Яану скоро пора уходить.

— Ваши полчаса скоро истекут, — злорадно напомнил Рейн.

— Я не пойду.

Свинцовая тяжесть свалилась с души Урве.

— Вы к тому же еще и обязанностями пренебрегаете? — уколол его Рейн.

— Сегодня можно. Сегодня у меня особые обязанности. Я добивался Урве, а не она меня, по моей вине все это зашло так далеко, и смешно, если бы я теперь удрал консультировать своих студентов.

— Но ведь они ждут.

— Позвоню в институт, — вставая, ответил Ристна. — Я сейчас.

Он ушел. Столкнулся в дверях с входившими посетителями. Кафе к этому времени наполнилось народом.

Рейн мял в руках бумажную салфетку; мелкие обрывки бумаги падали на стол.

— А я, значит, выжатый лимон на помойке. За что?

В голосе мужа было отчаяние, призыв к сочувствию. Он одним глотком осушил бокал. Большой кадык на похудевшей шее при этом сильно дернулся. Урве стало вдруг ужасно жаль мужа.

— Неужели мы действительно не можем больше жить вместе? Неужели эти мелкие ссоры так далеко увели тебя?

— Рейн, прости меня, но слишком поздно. Поздно.

— Урве, без тебя моя жизнь не имеет никакого смысла. Этот Ристна такой человек, который...

— Ты не знаешь Яана.

— Но я знаю мужчин лучше, чем ты.

Урве осторожно отхлебнула вина.

— Я закажу еще бутылку. Выпьем, ладно?

— Не заказывай. Не надо. Дай лучше сигарету.

— Ого! С какого времени?

— С сегодняшнего дня. С этой минуты.

Рейн протянул ей коробку. Чиркнул спичкой. Рука, державшая спичку, дрожала. Над пламенем дрожала белая сигарета.

— Помнишь нашу свадьбу? Ты попросила папиросу, а я не дал.

Урве искала в лежавшей на полу сумке носовой платок. Искала долго. Веки ее, когда она сморкалась, покраснели.

— Ты еще хотела разбить часы... Как давно все это было. Теперь я даю тебе закурить, а... а сам хочу разрушить наш проклятый дом.

— Поверь, Рейн, все началось с этого дома. Если бы не дом... Если б мы вместе...

— Но я же не старик. Я все успею. Устроимся с жильем и... Ведь еще совсем недавно, летом, мы с тобой думали, как устроить верхнюю комнату. Урве, не ломай так необдуманно нашу жизнь. Не растаптывай меня. Каждый камень, каждый уголок связан у меня с тобой. Каждый камень...

Вернулся Ристна.

— Ты дозвонился? — спросила Урве, гася сигарету.

— Да, все в порядке. — Ристна понял, что здесь произошло за время его отсутствия. Сочувствие к побежденному было не чуждо и ему. Он взял бокал и выпил его до дна. Позвал официантку и заказал того же самого плохого яблочного вина.

— Жизнь — удивительная штука, — пробормотал Рейн, когда официантка отошла. — Бьешься, бьешься и не видишь, что вокруг тебя делается. — Он был угнетен. Как, чем снова завоевать жену? Угрозами? Не подействует, потому что они вдвоем. Уговорами? От этого у самого остается приторный вкус во рту. Гордостью? Но ведь он уже пытался. Отчаянной борьбой? Но борьба — это и есть угрозы, уговоры, гордость.... Остается лишь терпение. Терпение и упорство.

— Жизнь сложна, — помолчав, согласился Ристна. Он думал о своей матери. Сегодня придется рассказать ей осторожно, спокойно: не так, как человеку, сидящему напротив, которого жаль, чертовски жаль.

Удивительно. Он с самого начала взял какой-то отвратительный тон, чтобы не показать испуга. Теперь приходилось продолжать в том же тоне, чтобы не показать сочувствия. Нет, нет, ничто уже не заставит его отказаться от любимой женщины, никакие преграды, как бы трудны они ни были. Главное, чтобы справилась Урве.

— Тут ничего не поделаешь, — вздохнула Урве. Она думала о том моменте, когда они отсюда уйдут, и не предоставляла себе, как это произойдет и что случится потом. Разгневанный Рейн был страшен. А жалкий Рейн возбуждал сочувствие.

Кафе опустело. Выручила официантка. Она сказала:

— Извините, но кафе у нас закрывается в десять часов.

Мужчины рассчитались. Оставаться дольше было нельзя.

— Пошли, — сказал Рейн Урве.

— Сегодня ночью я не пойду домой, — ответила Урве.

Оба вопросительно взглянули на нее.

— Я буду ночевать у Лийви.

Мысль попросить крова у сестры пришла ей в голову, когда официантка вежливо попросила их уйти.

— Хорошо, — сказал Рейн. — И я давно там не был.

На улице таяло. С крыш капало. Уличные фонари матово поблескивали в туманных кругах. По другой стороне улицы шли, смеясь, парни и девушки с коньками, переброшенными через плечо.

— Рейн, не провожай меня, я не хочу.

Но это не подействовало. Рейн вскочил вслед за женой в трамвай и сел рядом с ней. Ристна чувствовал себя неловко, но ведь не мог же он оставить ее в таком положении. Не мог составить ее с мужем. В который раз он спрашивал себя: «По какому праву я отнимаю жену у этого бедняги?» И тут же отвечал: «Я люблю ее, а она — меня. С этим человеком она все равно не останется».

Мучительная поездка в трамвае продолжалась долго. Идти по темной улице было легче.

Около дома Лийви Урве остановилась.

— Я пойду, — сказала она Ристне.

— До завтра, — ответил он.

Урве открыла калитку, с минуту поколебалась и затем побежала через сад к крыльцу. Мужчины стояли и смотрели, как она позвонила, как ей открыли и как она вошла в дом. Одновременно оба стали шарить в карманах, ища сигареты.

— Ну как, товарищ старший лейтенант, довольны, а?

— Знаете... — Ристна махнул рукой, и от сигареты посыпались искры. — Едва ли мы с вами способны сейчас острить.

Он быстро зашагал по направлению к городу, словно хотел убежать от чего-то или кого-то. Но он просто торопился домой. Он должен был перед одной женщиной, перед матерью, отстоять другую женщину, ту, которую часто ненавидят, еще даже не зная, какая она...

У ворот долго маячила темная фигура стража и мелькал огонек зажженной спички.

11

То, что кончено, кончено. Это всего лишь момент, хоть порой он и кажется непреодолимым. Нельзя забывать, что впереди жизнь, и нужно поэтому побороть даже такого противника, как человеческая жалость.

Так сказал Яан, и это были правильные слова. Слова, которые говорили Лийви и Мартин, тоже были правильными, но их говорили Лийви и Мартин, а они воспринимали жизнь чересчур упрощенно.

Ничего не поделаешь, Рейн. Не может жена жить с мужем только из-за одной жалости.

Урве не слушала того, что говорилось на летучке в редакции. Только когда Оявеэр принялся критиковать «Рабочий день хирурга», она подняла глаза и посмотрела в насмешливое, розовое лицо оратора. «Рабочий день хирурга» появился в газете неделю тому назад, и это было лучшее из всего, что она когда-либо написала. Почему же Оявеэр высмеивал ее?

Критика Оявеэра больно ранила. В последнее время он нападал на информации и статьи Урве с каким-то особенным ожесточением.

Сразу после его выступления поднялся Эсси и заговорил о том новом и свежем, что отличает эту работу Урве Лейзик. Он стоял, сунув одну руку в карман брюк, держа в другой сложенную газету, и говорил о радующих успехах молодого способного автора, о том нужном направлении, которое она взяла, пытаюсь диалектически показать духовную жизнь человека. Новое качество, новое содержание потребовали и новой формы, лаконичности языка, пополнения словаря. И Эсси не обошелся без резкостей. Он сказал, что извиняет Оявеэра, призвал и товарищей по перу извинить его, потому что Оявеэр, по его мнению, принадлежит к тому злополучному типу журналистов, которые могут писать только по шаблону и трафарету.

Полчаса длилась в кабинете редактора бурная дискуссия. С одной стороны, Эсси и Марет Райго, с другой — Оявеэр, а где-то между ними — Ноодла и другие.

Редактор Таатер усмехался. Он считал, что хороши все те материалы, который вызывают споры. Он не любил Оявеэра и поэтому закончил дискуссию так: товарищ Оявеэр поднял вопрос, который вызвал полезный обмен мнениями. Очерк товарищ Лейзик следовало бы вывесить на доску лучших материалов, как самый ударный литературный портрет за последнее время. Сказав это, он раскурил трубку и, хитро улыбаясь, посмотрел на товарища Лейзик, которая сидела с несчастным видом без всяких на то, по его мнению, оснований. Никто, кажется, не умалял ее способностей!

Эсси, торжествуя победу, пулей влетел в свою комнату и чуть было не споткнулся о ноги гостя.

— Ты! — удивился он, взглянув на поднимающегося ему навстречу человека и протягивая ему руку. — Знаешь, твоя жена стала так хорошо писать, мы полдня сегодня спорили о ее статье.

— Она не придет сюда? — спросил Рейн, нерешительно посмотрев на дверь.

Только теперь Эсси заметил, как изменился его друг с того летнего вечера, когда он в последний раз видел его.

— Что с тобой? Ты болен? — спросил он, внимательно глядя на Рейна.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Говори.

Марет как раз надевала пальто. Сказала, что пойдет в Министерство просвещения. Рейн подождал, пока она не ушла.

— У вас есть парторг? — спросил он.

— Что случилось?

Рейн стал рассказывать. Эсси слушал. Лицо его окаменело. Лишь темные глаза смотрели то на стол; заваленный папками, то на стену, где висела картина, изображающая рыбаков в зюйдвестках, то на персидский ковер на полу. Внезапно он собрал со стола все книги и рукописи, быстро запихал их в средний ящик, снял с вешалки пальто и, надев его, сказал:

— Пошли. Здесь не место для разговора.

На улице, шагая в густой толпе, оба молчали. И только дома, усадив приятеля на диван, Эсси внезапно сказал:

— И ты полагаешь, что наш Паюр в состоянии вернуть тебе жену?

— Как — вернуть? Она ведь еще не ушла. Пусть образумится — вот чего я хочу.

Из бумажной корзины под письменным столом Эсси вынул полбутылки коньяку. Рейн не хотел пить. А Эсси налил себе стопку. Он шутя напомнил, что стопка коньяку — это четверть мешка цемента, но взгляд друга заставил его замолчать.

Какой совет мог дать Эсси, не имевший никакого отношения ко всей этой истории? Впрочем, так уж и никакого отношения?

— Черт! Я же... Я же послал с Урве письмо этому типу!

— Когда?

— Помнишь, я еще, как истый кавалер, примчался на станцию с цветами? А потом мы с тобой пришли сюда изливать друг другу душу.

— Значит, уже с тех пор? Почему ты это сделал?

— Не хотел посылать по почте. Думал — так вернее. Я считал Яана порядочным парнем. К женщинам, насколько я знаю, он был холоден как рыба. Но такая уж это порода — если загорится, никакая сила его больше не остановит. И надо же, чтоб оказалась как раз твоя жена, словно в педагогическом институте у него не нашлось какой-нибудь привлекательной студентки! Нет! Руки я ему больше не подам, — Эсси со злостью опрокинул вторую стопку. — Ты сам тоже порядочный идиот. На том вечере в театре Урве была одна, хоть я позаботился о билете и для тебя. Ему послал билет тоже я. Думал — найдет себе какую-нибудь красотку. Урве пришла одна, он пришел один — вот тебе и пара. Неужели между ними уже тогда что-то было? Странно, что я не заметил. Вот ведь какие хитрецы! А ты? Ты идешь искать помощи у парторга. Теперь ты вспомнил о партии. Конечно, поступай как знаешь. В семейных делах я не силен. Логикой тут ничего не сделаешь. Если оба останутся тверды — а я уверен в этом, — то можешь надеяться только на сочувствие. Начнешь жаловаться, окажешь им услугу, дашь моральный повод ненавидеть тебя. Сейчас Урве, вероятно, все-таки жалеет тебя. Может, этого достаточно, чтобы все снова вошло в колею.

— Ее жалость мне не нужна.

— Я говорю не о том, нужна или не нужна. Я просто высказываю свое мнение: сочувствие — единственное, на что ты можешь поставить свою последнюю карту. Сочувствие — это совсем не так уж и плохо. В твоем положении я бы не отказывался от него, хотя такую женщину, как Урве, я бы вообще не подпустил к себе близко. Плохой характер.

— Да, это верно. Легкомысленная...

— Отнюдь нет. Она волевая, и она беспощадна, если ей чего-то хочется.

— А вы там еще защищаете ее.

— Что?

— Сам же сказал, что на обсуждении был бой из-за нее.

Эсси с сочувственной усмешкой посмотрел на друга, сидевшего с потерянным видом.

— Ты словно ребенок. Дом поставил, а думать не умеешь. Это разные вещи: талант и характер. Кто тебе сказал, что талант присущ только хорошему человеку. Очень часто именно способные люди самые большие эгоисты по отношению к своим близким. Но они ценны своим талантом. Как часто именно способных людей упрекают за то, что они самоустраняются от неинтересных им поручений, стараются переложить их на кого-то, становятся заносчивыми. Урве пока не такая. — Эсси усмехнулся. — Сейчас она добросовестно редактирует нашу стенгазету, по собственной инициативе едет на уборку урожая, добровольно участвует в комсомольских рейдах. Возможно, в будущем и она начнет считать, что все эти задания мелки для нее. Тогда мы не станем защищать ее, а одернем. Быть может, созовем собрание и скажем, что Урве Лейзик возомнила о себе, что у нее головокружение от успехов. Сейчас в этом нет нужды. Человек работает, растет, учится. Она пока ничем не старалась отгородить свой талант, разве только сказала, что не хочет тебя, что ты ей не пара, что рядом с тобой она задохнется. Ага, теперь мне ясно, откуда это новое качество в последнем очерке Урве. Ристна. Прости, но Ристна подходящий муж ей, потому что Ристна, будь он проклят, умеет задумываться о жизни.

Эсси открыл было рот, чтоб продолжать, но умолк. Не пытался ли и он за суровыми словами скрыть сочувствие, в котором его друг ни на йоту не нуждался. Еще летом, когда они втроем праздновали пятую годовщину со дня марша корпуса через Таллин, можно было предположить, что в семье появилась трещина. Это должно было случиться. Не появись Ристна, рано или поздно появился бы кто-то другой... Они же не горлинки, которые вьют общее гнездо. Началось у них, как обычно у всех начинается. Познакомились. Хороший парень, вернувшийся с войны, был для молоденькой школьницы авторитетом. Где-то их пути скрестились. А теперь один из них тесно связал себя с общественной жизнью, а другой бьется, чтобы получить маленькую собственность на окраине города, и эта собственность губит его. Был интересным парнем, а стал серым, как будни; школьница же превратилась в женщину с запросами, которая выбирает себе спутника не только по внешности; впрочем, внешность Ристны могла, конечно, тоже сыграть свою роль.

— Развода я ей все-таки не дам, — Рейн зацепился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Эсси пожал плечами.

— Задача судов бороться против легкомыслия. Легкомысленным развода не дают. А те, кто могут обосновать необходимость развода, получают его.

— Урве поступает сейчас именно легкомысленно, и я это докажу суду.

— В суде выступит и Урве. Думаю, она возьмет адвоката, который умеет доказывать не хуже тебя.

— Я тоже возьму адвоката.

— Послушай, я не юрист и не знаком даже с терминологией, но, будь я в теперешней ситуации адвокатом Урве, поверь, выиграл бы дело без малейших усилий.

— У нас сын!

— Мальчуган принадлежит матери.

— По какому праву? Она уходит, и она же еще отнимает у меня сына! Такого закона нет!

— Ты можешь доказать, что Урве морально разложившаяся женщина?

— Морально, — передразнил Рейн. — Какая это мораль, если она теперь с этим дьяволом Ристной...

— Она любит его. Знал бы ты, как увивались мужчины вокруг твоей жены. Сейчас один отвергнутый рыцарь набрасывается даже на ее очерки... Нет, что касается морали твоей жены, то тут тебе придраться не к чему. Кроме того, доходы у новой семьи солидные, ребенок не пострадает. Таковы юридические позиции. Думаешь, мне весело говорить тебе об этом, но что поделаешь. Попытаемся трезво ориентироваться в обстановке.

— Урве никогда так не любила парня, как я.

— Послушай, не начинай злить и меня. Ты родил его, да? Сам разрушил семью...

— Я разрушил?

— А кто же? Если ты видел, что с женой твоей что-то происходит, почему продолжал сумасшествовать на стройке, почему...

— Как же я мог бросить стройку?

— Не знаю. Я, очевидно, бросил бы... Чтобы потом не плакать. Ты стоял перед выбором — жена или дом. Ты выбрал дом. Я же предчувствовал это. Но неудобно совать свой нос в чужие дела, когда тебя не просят. Ты был в таком азарте со своим домом.

— В азарте, это верно.

Эсси немного подумал, вылил в стопку остатки коньяка и пододвинул ее приятелю.

— Помоги допить, не то я опьянею, а мне к вечеру сдавать театральную рецензию.

Рейн махнул рукой, но стопку все же осушил.

Мужчины замолчали.

Эсси думал о прошлом. Ему вспомнились девушки, которым больше всех из их роты нравился веселый стройный солдат Лейзик. И это тот самый человек? Тот парень, у которого был такой богатый выбор невест...

— Все-таки больше всего жаль Ахто, — сказал Рейн, угрюмо глядя в пол. Он ощутил тяжелую неизбежность случившегося, будущее перед ним было как в тумане. Из этого будущего с укоризной глядело суровое лицо отца и больная мать, улыбающаяся вымученной улыбкой. — Лучше бы мне исчезнуть с этой планеты...

— Слушай, друг, не становись сентиментальным. История крайне неприятная, но ты же еще не старик. За урок ты заплатил, конечно, дорого, но слова твоих страданий не облегчат. Время, время...

— Этой раны время не залечит, — скривил рот Рейн.

— Вот что — захочется тебе облегчить душу, приходи сюда. Можешь даже жить у меня, пока не достроишь свою несчастную «индивидуалку» и не въедешь в нее. У меня теперь ордер на эту комнату... так что, если хочешь, позаботься о раскладушке и...

— Раскладушка у меня уже есть...

— Тем лучше. Значит, договорились. Я сказал все, что думал. А ты поступай так, как велит тебе твое чувство. Наш Паюр хороший парень, но немного суховат. А в институте парторгом сейчас...

— Ах, к черту! Было время, когда и со мной говорили о вступлении в партию. А теперь я собираюсь искать партию, когда подо мной горит. Ты прав. Я не стану выяснять. Поговорю еще раз с Урве.

— Обязательно, и не откладывай.

— Сегодня утром она сказала мне — поздно. Она все время повторяет — поздно, поздно.

— А ты на нее парнем воздействуй. Это ведь серьезное дело. Как ты себе представляешь будущее? Тебе ясно это? Как вы жить станете, если она с тобой помирится? Может, есть смысл бросить стройку хотя бы на год?

— Она уже... не поверит мне. Я говорил с ней, но Урве сказала, что если я буду учиться только из-за нее — она не хочет.

После ухода Рейна Эсси долго еще сидел в насквозь прокуренной комнате. Непрочная пробка от бутылки в его тонких пальцах раскрошилась. Урве права, говоря, что так она не хочет. Ведь притворство только прибавило бы страданий. Все равно остались бы сомнения, ревность, недоверие...

Когда Урве могла сказать так?

Странно, человек прав и рассуждает как будто логично, но почему это оставляет такой неприятный осадок? Не потому ли, что этот человек, будучи еще девчонкой, вернувшись из школы с туго набитым портфелем в одной руке и хлебом в другой... Как побледнело ее лицо, когда она схватила письмо, и как она растерялась под взглядом незнакомого солдата, даже не поблагодарила его сразу, а крикнула «спасибо» сверху, когда он уже спустился... Вот ты сейчас осуждаешь ее, но будь до конца честен. Зачем ты стараешься вырвать из памяти то теплое чувство, которое могло окрепнуть и стать большим и сильным, если бы ты безжалостно не подавил его.

Эсси смахнул кусочки пробки в корзину для мусора и стал собираться в редакцию. Но на площади Виру внезапно принял другое решение и сел в трамвай, идущий в Кадриорг.

Ристна был в кабинете директора института. Пятнадцать минут вполне достаточно для того, чтобы подготовить первую фразу для предстоящего резкого разговора. Но Эсси так и не осуществил своего намерения. Чем дольше он следил за машинисткой, быстро отстукивавшей текст на большой пишущей машинке, тем яснее ощущал бессмысленность своего прихода. Возможно, он так бы и ушел, не повидав Ристну, останься тот в кабинете директора подольше.

Ристна вышел из кабинета, подошел к секретарше и протянул ей какой-то сильно выправленный план.

— Спешно, как всегда. К завтрашнему дню, в трех экземплярах, пожалуйста.

— К завтрашнему дню? Товарищ Ристна, я же не машина.

— Вы — человек, товарищ Порк.

— О да, человек — это звучит гордо.

Эсси было видно кокетливое лицо тридцатилетней женщины. «В этом доме о последних похождениях Ристны еще ничего не знают, — подумал он, — ибо тогда к нему относились бы совсем по-иному». И главным образом для этой смеющейся женщины он сказал:

— Пришел тебе сказать, что ты порядочный негодяй.

Протянутая рука Ристны упала.

— Стоило ли тебе из-за этого приезжать в институт, затруднять себя?

Они оставили пораженную секретаршу и прошли вниз, в вестибюль. Вернее, Ристна проводил туда Эсси, сказавшего в коридоре, что добавить ему больше нечего.

— А ты не знаешь — почему я так сказал?

Ристна даже не сделал попытки защитить себя. Только глубоко вздохнул. Предложил сигарету. Эсси не взял.

— Ну что ж, Эсси. Мне жаль.

— Тебе!

— И Урве тоже... Она любит тебя, я знаю.

— От чего-то придется отказаться и вам.

— В этом ты прав, — ответил Ристна тоном, немного поколебавшим Эсси.

— Чертовы любовники, — процедил он сквозь зубы после минутной паузы и вынул из кармана пачку сигарет. — У тебя что — мало тех, кто тебе улыбается. Зачем же именно с ней...

— Зачем? — бледное, усталое лицо Ристны покраснело. — Спрашиваешь, словно какой-то литературный критик — почему этот полюбил того-то и эта того-то. Любовь не торговая сделка. И какой смысл все это обсуждать. В кусты я не пойду. Я охотнее буду негодяем, нежели бесхребетным слизняком. Потому что...

Распахнулась наружная дверь, и в вестибюль вoшла группа студентов. Среди них Ристна и Эсси увидели Урве в зеленом зимнем пальто и меховой шапочке. Ристна быстро пошел ей навстречу. Эсси прошел мимо них, не попрощавшись.

— Что тут у вас произошло? — тревожно спросила Урве.

— От чего-то надо отказываться, — ответил Ристна каким-то не своим голосом.

— Что?!

— О чем ты, Урве? Нам придется отказаться от людей. Очевидно, нам нельзя совместить любовь и наших лучших друзей. Это я и хотел сказать.

— Значит, он знает? Ну конечно... А я думала, что...

— Ты побледнела. Нет, у нас не может быть пути назад.

— Удивительно это жалкое женское сердце! Все эти дни меня мучит такой страх перед будущим, что я порой сама готова все сломать, все... Но когда ты таким голосом сказал сейчас, что придется отказаться...

Они смотрели друг на друга, никого не замечая вокруг себя.

— Ты...— сказала Урве звенящим голосом. — Почему я не встретила тебя раньше?

— Я понимаю, тебе сейчас тяжело, гораздо тяжелее, чем мне, но можем ли мы, грешники, требовать всех благ.

— Ты прав, Яан.

Урве спешила в порт. Она зашла в институт только на минутку, чтобы просто повидать Ристну.

12

Тяжелая операция была позади. Плата за нее лежала на столе под черным пресс-папье. В расстегнутом коричневом пальто, в полинялой шляпе на затылке, человек, подвергшийся операции, сидел за столом и пустым взглядом смотрел в окно. Он видел перед собой сбросившую нежный груз, крышу; свежая краска уже успела покрыться тоненьким слоем копоти. Голодные вороны, каркая, перелетели через крышу. Где-то между новыми домами росли старые липы. Туда-то они и полетели.

Долго длившаяся операция была закончена. И оперированному не надо было платить. Платили ему. Как будто деньги это плата за перенесенную боль. Белый листок под пресс-папье коротко сообщал:

«Рейн.

Оставила тебе деньги.

Урве».

На улице каркали вороны и шумели дети. По лужам талой воды с грохотом проезжали машины. Ноги у сидящего в комнате мужчины промокли. Подошвы прохудились и пропускали воду. Но мелочи не интересовали его. Он был человеком с железным здоровьем, хоть лицо его казалось чересчур худым.

Кто переставил вещи в комнате? Часть книг забрала, конечно, она. И из ящиков письменного стола вынула все она, оставив лишь планы дома, документы на строительные материалы и разные вычисления на отдельных листочках и в тетрадках. Свою одежду она тоже взяла. И, разумеется, вещи сына. Лишь в углу, в фанерном ящике из-под масла, одиноко лежали какие-то жалкие обломки игрушек. На полу у полки — завернутые в бумагу тяжелые пакеты. Очевидно, книги, так как полки были почти пусты.

В замочную скважину вставили ключ. Ключ поворачивали долго, пока посетитель не догадался нажать на ручку. Старая чужая женщина, тихонько кряхтя, вошла в кухню, пошуршала бумажными свертками, открыла и закрыла дверцу шкафа. Затем заглянула в комнату и сказала:

— Это ты. Здравствуй.

Женщина шмыгнула носом. На улице таяло. Дул сильный весенний ветер.

Мужчина лишь вздохнул в ответ.

— Я переставила диван на прежнее место.

Это и так было видно. И молодой, с аккуратно расчесанной бородкой Иисус тоже был водворен из кухни в комнату.

— Кто помог тебе? — спросил наконец мужчина.

— Мадам Хаукас. Она навещает меня.

— Смотрит, как рушится семья.

— Чего уж смотреть... Теперь семьи то и дело рушатся. Будущие поколения, верно, уж и знать не будут, кто сестры и братья, а кто чужие.

Ведь вот до чего додумался в одиночестве старый человек.

— Если она придет, скажи, что мне ее деньги не нужны.

— Уже сказала позавчера.

Оба помолчали.

— Что она говорит — как она там чувствует себя?

— Я и не расспрашивала. Привела его показать. Мужчина как мужчина. Не знаю, что за нужда заставила ее погнаться за ним.

— Плохую дочь вырастила, мать.

Ответ задержался, но зато прозвучал достаточно жестко:

— Тебе не терпелось, не мог подождать, пока закончу растить. Поначалу она во всем слушалась тебя.

Теща была права. Напрасно он сказал ей так. Ее вины в том, что случилось, нет.

На улице перед домом остановилась машина, и вскоре на лестнице послышались шаги.

Мать ушла на кухню.

Как радостно звучал голос дочери, когда она здоровалась с матерью, а мальчишка, бесенок, казалось, воспринимал все как занятное приключение. Теперь он мог раскатывать на машине. Трудно ли купить такого малыша.

Голоса на кухне звучали приглушенно.

— Что он здесь делает? — шепотом спросила Урве.

Рейн не расслышал ответа. Ого, черт, вот тебе и на! Уже нельзя заходить в квартиру, где он прописан!

В следующее мгновение комнату потряс радостный вопль:

— Папа! Папа!

Маленькие холодные руки обхватили шею, острые коленки лезли по его бедрам вверх.

— Ахто, ты испачкаешь отцу пальто. Посмотри, какие у тебя ноги!

Но малыш не обратил на это никакого внимания, потому что у него было множество вопросов к отцу и тот должен был быстро ответить на них. Да, отец уезжал и скоро опять уедет. Куда? Далеко-далеко. Надолго? О, очень надолго. Но почему? Вырастет — тогда узнает, почему иной раз отцы или матери уезжают надолго...

— Здравствуйте!

Это сказал мужчина в синем пальто.

— Эти, да? — спросил он, беря пакеты.

— Одну минуту! — хотела было остановить его Урве.

— Я отнесу вниз и подожду в такси.

— Хорошо, я скоро приду.

Мужчина с пакетами ушел, и Ахто прыгнул с колен отца на пол. В эту минуту поездка на машине интересовала его больше, чем отец, уезжающий далеко и надолго. Далеко и надолго. Эти понятия были пока еще недоступны ему.

— Ахто, погоди, пойдем вместе, — сказала мать.

— Отец тоже пойдет с нами?

— Нет, отец не может.

Так вот, значит, какова привязанность ребенка! Наполни его жизнь маленькими приключениями — и он забудет всe. По его мнению, они могли все вчетвером пуститься в эти приключения.

— Он часто спрашивает о тебе, — тихо сказала Урве. — Это ужасно, но через все надо пройти. Сейчас уже нет пути назад.

— Зачем ты оставила мне деньги?

— Видишь ли, Рейн, я... Мысль строить пришла все-таки мне...

— Тебе?

— Помнишь, когда я перешла в редакцию... Я считаю, что должна до конца помогать тебе, как и обещала.

— Дура.

О, как иной раз легко становится, когда тебе скажут вот так.

— Ну и жизнь у нас, — низким голосом продолжал муж, пока малыш болтал на кухне с бабушкой. — Раньше платили те, кого оперировали, а теперь платят им.

— Я не понимаю.

— Ты отняла у меня полжизни, а теперь являешься со своими рублями. Думаешь облегчить этим свою душу. Ты же знаешь, какое зло причинила мне.

За то время, пока Урве искала в сумочке носовой платок, она сумела взять себя в руки.

— Ты прав, Рейн. Я страшная эгоистка. Я не могла иначе.

— Как будто мне нужно, чтобы ты поступала иначе.

— Ну вот видишь. Наша жизнь состояла бы из вечных ссор.

— Поглядим, что получится из вашей жизни.

Урве внимательно взглянула на мужа.

— Мы живем хорошо.

— Забирай свои деньги. И не вздумай больше совать нос туда, куда не следует. Я сам справлюсь с домом. Твою долю я выплачу тебе.

— Этого ты не сделаешь.

— Сделаю. Увидишь.

— Не смей. Я не хочу.

— Твоя доля — семь тысяч семьсот. Работала ты мало. С работой, скажем, — восемь тысяч. Эту сумму я тебе и выплачу.

— Я не возьму.

— Вот видишь, мы снова ссоримся. И из-за чего!

Рейн взял записку, приложенную к деньгам, поджег ее и прикурил от огня сигарету. Затем схватил со стола пачку «Примы» и протянул Урве.

— Извини, забыл.

Урве взяла сигарету и прикурила от синего пламени догорающей бумаги.

— Ты гордый парень, — сказала она с горькой усмешкой.

— Это все, что у меня осталось, — ответил Рейн. — Ах, да, когда ты думаешь подать на развод?

— Я еще не знаю, — оживилась Урве. Развод был для нее очень важен, гораздо важнее, чем она представляла себе вначале. Люди старшего поколения подчас очень строги к соблюдению формы и упорно отстаивают точку зрения, будто бумаги имеют особый вес. По тому, какой оборот принял разговор, можно было заключить, что Рейн больше не противится разводу.

Рейн что-то поискал в ящике своего стола. Но не вынул сразу. Держа руки в ящике, он глухо пробормотал:

— Я думаю, они никому из нас не нужны. — Рейн положил на стол небольшую пачку писем — часть в конвертах, часть — без. Иные пожелтели и порвались — солдат долго носил их в своем заплечном мешке. Больше, чем эти письма, ранила душу Урве тоненькая веревка, перевязывавшая этот пакет. Урве не знала, что муж так бережно хранит ее письма. Она не смогла сдержать нахлынувших слез.

— Что же делать с ними? Вернуть тебе?

Урве покачала головой, прижимая к плазам носовой платок. Сигарета в другой руке так и осталась не зажженной.

— Сжечь их?

— Не знаю... Конечно, если ты... Но твои письма я бы хранила.

— Для чего?

— Ты прав. — Урве вытерла глаза.

— Для чего?

— Мама, ну мы идем? — появился в дверях Ахто.

— Да, да, сейчас. — Урве смяла сигарету и поднялась. — Ты будешь иногда навещать его, правда?

Рейн резко отвернулся. Веки его задрожали.

— Уходи! — быстро сказал он, проглотив конец слова.

Так. Уж если зашло так далеко, надо пройти и через это. Урве поправила шарфик на шее сына, застегнула пуговицы на его пальто и велела ему попрощаться с отцом.

— Расти, маленький мужчина. Я не... не забуду тебя, — сказал отец, прижал к себе мальчишку и снова отвернулся.

Они пошли. Застучали шаги на каменной лестнице. Хлопнула дверца автомобиля и затарахтел мотор.

Словно сквозь туман увидел Рейн чернильные пятна на зеленом полинялом картоне — следы ночных писаний Урве. А рядом — черные обрывки обуглившейся бумаги. И деньги остались. Ничего, пригодятся старухе. В тяжелой хрустальной пепельнице — свадебном подарке Лийви — пепел и окурки; на одном из них красная полоска от губной помады. А в душе такая пустота, словно все из нее вынуто. Мускулы, привыкшие к тяжестям, не болели. Они слишком устали, чтобы что-то чувствовать.

— Может, ты голоден, я разогрею? — донесся вдруг голос из кухни.

В такую минуту есть! Разве этот человек в потертом пальто замечал в эти последние, лихорадочные дни, что и когда он ел. Сейчас, после последнего свидания, еда могла вызвать лишь тошноту.

— У меня тут немного мяса и кислой капусты.

— Я не хочу, ничего не хочу.

Мужчина поднялся. Осмотрел комнату, где стало теперь гораздо просторнее, но где ему совсем не хотелось оставаться.

На туалетном столике тикали часы. Те же самые. Но и они постарели и могли теперь отсчитывать время, только лежа на боку. Урве еще хотела разбить их. Время... Да, только время в состоянии залечить все раны...

Из зеркала на него глядело незнакомое лицо. Был ли он когда-нибудь счастлив в этом доме? Конечно, был. Но в жизни человека есть мгновения, когда он не помнит, да и не хочет помнить счастья прошлых лет.

13

«Продается недостроенный индивидуальный...»

Мужчина, пишущий текст объявления, смотрит на прикрепленный к стене плакат: двое счастливых людей стоят друг против друга, нежно держась за руки; у обоих серые книжечки; за мужчиной и женщиной зеленеют деревья и возвышается розовато-красная покатая крыша индивидуального дома. Плакат советует гражданам держать свои накопления в сберегательной кассе.

В конторе по приему объявлений тесно, а желающих подать объявления много. Мужчина, разглядывающий плакат, мешает остальным. Почему он заранее не продумал все как следует? Нашел место, где стоять и киснуть! И чего он там раздумывает? Но даже когда его взгляд снова устремляется на бланк объявления, перо в руках начинает писать не сразу. На худом загорелом лице появляется странная усмешка. Никто, никто не знает, почему он усмехается. Он же продает свой недостроенный индивидуальный дом... а вместе с ним и свою жизнь... Кто-нибудь купит и достроит. Кто? Кто окажется этим человеком?

На улице весна, и весь город в таком ярком солнечном свете, что он проникает даже сюда, в узенькое конторское помещение, зажатое толстыми каменными стенами.

— Вы, кажется, кончили? — раздается голос за спиной у задумавшегося человека. Спрашивает полный мужчина в черном пальто из искусственной кожи. Ему негде пристроиться со своим бланком, хоть на спине другого человека пиши.

— Сейчас, сейчас.

На бланке появляются ровные строки. Выясняется, что задумчивый человек может действовать весьма энергично. Только походка у него, когда он выходит на улицу, какая-то вялая и бесцельная...

До начала смены остается меньше часу времени. Сорк — сеточник — терпеть не может, когда его люди запаздывают. На комбинате вообще не уважают тех, кто увиливает от работы, пусть даже в такие дни, какой выдался у него сегодня.

Бесцельно бредущий человек останавливается возле магазина. Полуфабрикаты. Народ называет такие магазины магазинами для холостяков; здесь можно получить вареный язык, куски жаркого, студень, винегрет; можно купить сырые котлеты, гуляш, фарш, потрошенную рыбу и многое другое. Все это дорого, но холостой человек не может считаться с этим. Он купит свиные языки — они поменьше — и сунет пакетик в карман плаща. Хлеб у него на работе есть. В магазине, неподалеку от комбината, он может купить бутылку молока.

Он не замечает, как приветливо смотрят на него иные из прохожих, особенно женщины. Женщинам нравятся добродушные мужчины. Откуда случайным прохожим знать, почему так странно улыбается этот высокий человек. Обычно считают, что если человек улыбается — значит, ему весело. Но ведь бывает и наоборот. Он, например, думает о том, что продает свой индивидуальный дом и свои надежды на счастливую жизнь. Вот и улыбается. А ведь лишаться надежды на счастливую жизнь — не очень-то веселое занятие. Это может доставить столько страданий, что потребуются героические усилия прежде, чем удастся справиться с ними.

Сберегательным кассам следует заказывать побольше плакатов, изображающих идеально красивую пару на фоне виллы с розовой покатой крышей или блестящего автомобиля. Они так мило назойливы, они находятся в таком приятном отдалении от главной трассы социализма, что даже могут заставить улыбнуться человека, который еще несколько часов тому назад считал, что безнадежно висит над пропастью.

Один из подобных плакатов следовало бы повесить на стену самого красивого недостроенного дома на улице Тарна. Это подзадорит покупателей, которые придут по объявлению, и поможет хозяину недостроенного дома встретить их с улыбкой. Ведь объявление в «Ыхтулехт»—это еще не продажа. Объявление — это лишь четверть той боли, которую ему придется испытать, а может, и меньше. Что ж, он сперва попрощается со своим любимым детищем. Быть может, там он снова почувствует неприятное жжение в глазах, как в тот раз, когда он прощался с сыном. Тогда он еще не знал, что сегодня пойдет на работу в последний раз; последний раз наденет спецовку и скажет своему напарнику: «Ну, в завтрашнем или послезавтрашнем номере читай. Продаю». Ваттеру можно было так сказать. Ваттер был человеком, к которому он отнесся несправедливо, потому что не знал причины, по которой тот не смог поехать в колхоз. И когда все вышло наружу, сердце его сжалось от раскаяния, однако подойти и положить руку на плечо друга Рейн не решился. Да и не было нужды — Ваттер сам подошел к нему однажды, стал бранить по-дружески, по-мужски. Это произошло, когда в «Ыхтулехт» появилось объявление о разводе. Как он только не обзывал его, не поносил, а все-таки на душе после этого стало легче. А теперь Ваттер на какое-то время задумался, прежде чем ответил:

— Что ж. Я понимаю. Нет барабана, не нужны и палочки. Понимаю. Но ты же теряешь стаж? Неужели ничто не удерживает тебя здесь? Оставайся, будешь помогать нам — скоро начнем монтировать здесь насосную, чтоб поднять давление... В будущем, говорят, пар заменят электромоторы. Ну как?

— Не сердись, Ваттер, мое место не здесь. Для тебя машинный зал — второй дом, потому что у тебя есть и первый дом. А мне каждая мелочь здесь о чем-то напоминает. Я не рассказывал тебе, как мальчишкой откалывал всякие штуки. Отец не любил баловства, и порой мне крепко попадало. Тогда я шел искать утешения у мамы. Да-да.

— Это другое дело.

— Они оба у меня старики уже. Строить я теперь умею, и кто знает, может, смогу быть полезен кому-нибудь... Сейчас строители всюду нужны. Так что если когда-нибудь услышишь о каменщике или о ком-нибудь в этом роде и его будут звать так же, как и меня, знай, это я.

— Что ж, это другое дело, — повторил Ваттер и протянул Рейну жилистую, загрубелую от машинного масла руку. Пожатие было сильным и долгим. Так жмут руку друзьям, когда прощаются или встречаются с ними.

Молоденький накатчик подошел к своему предшественнику. Он был взволнован. Сколько стоит? У него пять тысяч на сберкнижке. Да, да! Пять! И у невесты, у пышноволосой Айны, ну, у той, с которой он всегда ходит танцевать в клуб, тоже есть что-то за душой. Летом они собираются справлять свадьбу. Они бы сразу справили, будь у них хоть какие-то виды на квартиру.

Сорк с сожалением покачал головой. Вот чем кончилось у Лейзика. Как старался парень! А Марике, дочка его, получила со своим парнем квартиру в новом доме. Повезло. Теперь иные счастливчики стали получать квартиры в новых домах.

Мартин узнал эту новость позже, подошел и, перекрывая шум машины, крикнул просто и ясно: «Дурак!»

Узнали и остальные. Галина, которая пришла за бумажными пробами, поглядела на занятого работой помощника сушильщика и, тихо вздохнув, сказала: «Жаль».

Никто не слышал этого. Да и зачем? Ее жалость так ничтожна по сравнению с жалостью, которую он испытал к самому себе, когда утром, в день продажи, сидел на низенькой куче досок на своем участке — месте своего последнего сражения. Какие радостные утра проводил он здесь! Сколько мечтал! О вещах небольших, вполне осуществимых и реальных.

Толь, который покрывал кучу досок, был мокрый от росы. Во дворах на другой стороне улицы лаяли собаки. Началось движение и стало шумнее. Где-то на улице Облика скидывали доски. А где-то подальше стучал знакомый молоток строителя. Радостное утро вокруг. Влажная трава искрилась, а с листьев сирени при каждом легком порыве ветра слетали капли. Сирень! Ее сирень! На двух кустах уже появились почки...

Лехте бежала на автобус; на солнце блестели замки ее портфеля. Она увидела человека, сидящего на куче досок, и после минутного колебания подошла к нему.

— Зачем вы это делаете? — спросила она голосом, в котором была укоризна.

Соседи! Рейн совершенно забыл о них.

— Ужасно! — продолжала Лехте. — Столько труда и...

— Труд трудом, но бывает, что жизнь приходится менять. Здесь, в городе, мне нечего делать. Я не в силах делать бумагу для тех, кто... — Он махнул рукой.

— Я никогда бы не поверила, что Урве может поступить так жестоко. Если мы встретимся, я не поздороваюсь с ней.

На его лице появилась печальная усмешка. Порывистость девушки напомнила ему их разговор с Эсси, и ему захотелось выглядеть в глазах Лехте великодушным:

— Никогда не бывает, чтобы одна сторона была виновата, если брак рушится.

— Все равно, но... Значит, вы знали все это уже зимой, уже в тот день, когда мы переезжали и вы были у нас в гостях?

— Я догадывался, Лехте, догадывался. Знаешь, я хочу открыть тебе одну тайну. — Рейн задумался. Но когда она спросила, он вдруг махнул рукой и сказал, глядя на улицу: — Нет, ничего. Я просто так. Если матери нужны будут инструменты, у меня тут пилы, острые стамески и рубанки, хороший топор...

— Зачем? Не надо! Вы сами...

— Ну, хотя бы на память. Мне нечего делать с ними. К чему мне продавать их или тащить с собой?

Лехте стояла, постукивая носком туфли о камень. Как бы ей хотелось сказать этому человеку что-то хорошее, что-то очень мудрое и глубокое. Но вместо этого она внезапно и неожиданно для себя пискнула тоненьким голоском:

— Мы не увидимся больше? — и покраснела до корней волос.

Рейн рассмеялся:

— Эстония — такая маленькая страна, что уж в ней-то знакомым друг друга не миновать. — Рейн серьезно продолжал: — Пойду, как и ты, на строительство. И, знаешь, Лехте, что я тебе скажу. Если вдруг нам когда-нибудь покажется там очень трудно — не поддадимся.

— Не поддадимся! — твердо сказала девушка и сияющими глазами взглянула на Рейна.

— Я смотрю, ты решительная девушка. Вот и я принял твердое решение. Когда-то я сжег дом. Нельзя было иначе. А теперь я продаю дом, который еще не достроен. Мне бы хотелось строить дома, которые не надо ни сжигать, ни продавать.

Двое — мужчина и женщина — нерешительной походкой приблизились к дому.

Установив, что не ошиблись, они стали осматривать объект покупки. Немногословный мужчина средних лет нашел, что дом будет холодным из-за стен, ему не понравились подвал и крыша. Жена, моложе его лет на десять, кареглазое застенчивое существо, время от времени смотрела на хозяина дома, которого, казалось, забавляла «осведомленность» ее мужа. Женщина не знала, что ее карие глаза вызвали в памяти этого высокого худого человека картину далекого прошлого. В тот раз он сам был в роли покупателя. Сейчас, называя цену, он в глазах этих людей действительно мог быть Юханом Тухком. Ну конечно же. Не собирались же эти скромные люди позволить ограбить себя. Такая цена — нет, даже и торговаться не стоит, к тому же из-за такой жалкой постройки.

Жалкая постройка! Карниз под стрехой, улыбаясь, напоминал об одном жарком летнем дне, когда далеко, на краю неба, громыхала гроза. Тогда они решили, что сделают на мансарде большую комнату с камином... Слишком низок подвал? Да в этом подвале... Урве, Урве! Видела ли она объявление? Все равно. Ее восемь тысяч будут положены под пресс-папье, а к ним — записка: «Продал». Пусть знает тогда, что не дом был ему важен, а она. Эсси тоже сказал — ты выбрал дом. Ложь! Он не выбирал дома. Сегодняшний день докажет это. Сегодня здесь продается не дом, продаются воспоминания, с которыми он не знает, что делать. Пусть заканчивает здесь другой человек, который ничего не знает о воспоминаниях. Только бы поскорее. Ее звонкий смех, когда она обливала его водой из шланга, все еще звучал в ушах. Однажды она сбрасывала лопатой землю на край ямы, вот сюда, где должна была быть терраса... Теперь же приходит какой-то посторонний человек, смотрит, ворчит. И даже не замечает в углу цоколя большого зеленоватого камня, на котором не увидишь ни одной слезинки битума...

Пусть придет настоящий покупатель, пусть придет уже сегодня и положит конец этой боли, которая не дает ему покоя.

А вот тут, возле сарая, он разводил костер; два закоптелых камня лежат рядом. Тут они сидели после работы, кипятили чай и строили планы на будущее.

Подальше — куча песку. Ахто когда-то сооружал там свои постройки.

Эй, покупатель, приходи скорее, здесь ждут тебя! Здесь тот, кто продает, хочет лишь свести концы с концами, хочет вырвать из себя все старое и уехать, хочет уже завтра начать все сначала — по-другому, умнее и лучше. Эти руки созданы для труда, для простого и нужного труда. Ваттер знает это. Услышат и остальные, те, кто сейчас, возможно, еще и думают, будто свой дом был ему дороже жены! Быть может, придет и такой день, когда на какую-нибудь большую стройку придет молодой репортер и... К черту! Какое это имеет значение? Людям нужно жилье. И это главное. Чем больше жилья — тем меньше несчастья.

Но кто это идет там? Это же Меллок — старый знакомый, почтенный пенсионер. Жив! И, кажется, в полном здравии. Желудок, будь он проклят, малость забастовал, половину пришлось оставить в Центральной больнице. Хороший хирург резал. Теперь опять можно есть все, что угодно. И жизнь надо как-то устроить, вот он и подумал, увидев объявление старого знакомого, а что, если...

Паук.

— У меня уже на мази, — схитрил Рейн.

— Ах, вот как?

— Ну, посмотреть-то можешь. Ты мой знакомый, может, я немного и уступлю.

— Сколько тебе давали?

— Приходила тут парочка. Пошли узнать, не смогут ли одолжить где-нибудь, потому что я хочу сразу получить свои тридцать тысяч.

— Тридцать!

— Погляди и скажи свою цену.

— Сразу?

— Да, тянуть не буду. Погляди сам. Материал. Работа. Ссуда, которую я должен вернуть и которую ты сразу сможешь снова получить от государства. Чем плохо теперь достраивать — крыша есть, вода и электричество проведены.

Пока старый Паук лазил по подвалу и по дому, Рейн сидел на куче досок. Медленно тянулись часы, и солнце стало припекать сгорбившуюся спину. Он чувствовал усталость. Боль утомляет. Он знал, что придется продать дом Меллоку. Так просто покупатель с деньгами на горизонте не появится, во всяком случае, такой, кто сможет сразу же выложить всю сумму. А весь вид Меллока, его испуг, шныряние по дому, все это...

Меллок вышел, тяжело дыша, и тоже присел на доски.

— Если мансарду сдать — уж где мне, старому человеку, одному справиться, то... Но тридцать — это дороговато.

Рейн сплюнул.

— Эти, ну, которые пошли за деньгами... Где им взять такие деньги? Отдай мне за двадцать.

Терпеть убытки? Нет. Пусть эта жадина и не надеется.

На улицу завернула «Победа». Мимо. Но вдруг остановилась и, дав задний ход, подъехала к участку.

Деловитый прилизанный молодой человек в светлом весеннем пальто прямо с ходу приступил к делу:

— Гляди-ка, дом словно бомбошечка! Сколько стоит?

Меллок забеспокоился. Стал сопеть, ходил по пятам за Рейном, спотыкался о строительный мусор. Но, очевидно, такой уж народ эти продающие — увидят нового покупателя и сразу же забывают о старых.

Деловитый молодой человек начал осмотр тоже с подвала. Хотя он спросил первым делом о цене, ему хотелось определить ее и самому. Видимо, он знал дело. Авторучка не отрываясь скользила по бумаге, он что-то вычислял.

— Ты ему не продавай, говорю тебе, — прошептал Меллок и грязным носовым платком вытер сморщенное лицо. Оно было потным.

Рейн не ответил. Ушел в сарай и закурил. Руки у него дрожали. Решение принято. Если незнакомец предложит столько же, сколько Меллок, он отдаст дом. Пусть труд и воспоминания достанутся совершенно незнакомому жизнерадостному и предприимчивому молодому человеку.

— У тебя тут целый воз хорошей фанеры. На что мне такой дорогой товар, — пытался Меллок оправдать предложенную им цену.

«Поделом жадине», — злорадно думал Рейн, глядя через дверь сарая на незнакомца, который уже ходил по участку и осматривал материал.

— Ты о чем думаешь? — спросил Меллок.

Вот любопытный! Очевидно, уверен, что вечером поставит кружку пива спрыснуть сделку.

Молодой человек вошел в сарай.

— Ага, двери уже есть, — он толкнул ногой мешок с цементом. — Цемент старый. Двери мне не подходят. Но поскольку они есть — ладно, — незнакомец даже не взглянул на старика. — Не мог же строитель предвидеть, что продаст всю эту постройку мне. Так. Сарай. Тоже неплохо. Но мне нужен гараж. Черт с ним. Труд сломать беру на себя.

Сломать? Пусть, пусть ломает! Долго он еще будет вычислять?

— Ваша цена? — деловито спросил молодой человек.

— Сколько у вaс получилось? — попробовал схитрить Рейн.

Так. Материал и транспорт — восемнадцать.

Рейн пожал плечами и улыбнулся. Нет, не цена рассмешила его, а то, что Меллок вздрогнул. Цена была вполне справедливой.

— Теперь — работа. По-видимому, все это — дело рук хозяина.

Меллок охватил Рейна за рукав и потянул за сарай.

— Он шутит, — взволнованно зашептал он. — Такую цену только за материал! Он же шутит!

— Вся эта история — сплошная шутка, — сказал Рейн и пошел назад.

— Я сегодня же выложу тебе двадцать пять.

— Я, по-твоему, что — свистел здесь эти три года, а? Три года за пять тысяч! Не будь наивен, — все в нем кипело и бурлило.

— Двадцать шесть, больше не могу.

Пришли еще люди. Двое мужчин в плащах искали хозяина. Они пришли по объявлению. Словно вороны над трупом. Голова у Рейна гудела. Этим людям тоже не понравилась работа, они остались недовольны стенами...

Молодой человек спросил:

— Двенадцать тысяч за работу хватит?

Рейн повернулся к вновь прибывшим:

— Не трудитесь смотреть. Продан!

Пока он запихивал в портфель проекты и расчеты, лежавшие в сарае на нарах, вновь прибывшие, громко разговаривая, ушли.

Меллок спорил с покупателем. Его высокий сиплый голос дрожал от злобы и зависти. Он никак не мог понять, откуда у людей столько денег. Во всяком случае, он свои скопленные трудом рубли на ветер бросать не может.

Деловитый молодой человек, насвистывая, ходил вокруг дома. Дом теперь принадлежал ему. Старик его не интересовал.

Рейн вышел и запер дверь сарая. Отдавая ключ новому хозяину, он, смотря куда-то вдаль, сказал:

— Инструменты принадлежат соседям. Старое одеяло на нарах... его можете выбросить, оно рваное, с войны осталось...

— Ясно, хозяин. Пошли к нотариусу. Машина ждет.

Они пошли вперед. Меллок сзади. Включив зажигание, владелец машины заметил, что можно бы прихватить и старика, но Рейн с размаху захлопнул за собой дверцу и, опускаясь на сиденье, сказал:

— Автобус ходит через каждые десять минут.

Автобус, который пришел на железнодорожную станцию навстречу поезду, наполнился пассажирами с чемоданами и пакетами. Еще один человек с чемоданом и заплечным мешком как-нибудь уместился бы, если б очень захотел.

Но он не хотел. По такой хорошей погоде отлично пройтись пешком по знакомым дорогам, если только новые здания не помешают выйти на старую тропку. Кажется, вот тут она и пролегала. Ориентиром может служить знакомый кустарник, меж которого вилась все та же утоптанная дорожка. Интересно, существует ли еще то грязное болотце впереди? Вот и оно! Ранней весной и осенью здесь было не пройти без высоких сапог. Даже теперь, когда уже цвела сирень, надо было отыскивать кочки и докрасна утоптанные корневища ольх, чтобы не запачкать грязью новые ботинки. Дальше — он помнил это — местность была выше и сухая дорога вела прямо к дамбе железнодорожной ветки, идущей на шахту.

Здесь меж кустарника должна быть черемуха. Каждую весну от кустов черемухи одурманивающе пахло. Вот они. Целы. Все еще целы. Да и куда могли они исчезнуть? Они уже почти отцвели, ну и что ж. А вот чудесный замшелый камень, словно созданный для того, чтобы посидеть на нем. Здесь можно выкурить сигарету, послушать щебетание птиц и — что главное — вдохнуть в себя запахи детства, выхватить из воспоминаний не отдельные кусочки, а с ног до головы окутаться волшебным покрывалом беззаботной юности. Достаточно крошечного мгновения. «Хорошо только там, где нас нет», — справедливо или несправедливо смеются над собой люди. Во всяком случае, прошлое всегда дорого человеку, потому что прошлого больше нет. Порой человеку кажется, будто на короткий миг он снова окунается в минувшее, — когда вот так, сквозь знакомые кусты черемухи светит солнце и над головой щебечут птицы. Но достаточно и этого мига, чтобы почувствовать, как твои мускулы снова наливаются силой.

Чемодан в руки, узелок — на спину, и дальше, к новому будущему, которое кажется прекрасным, потому что человек еще не вошел в него.

Канава. Когда ее выкопали здесь? Откуда она берет свое начало и куда идет? Неизвестно. А вот здесь старое уже сливается с новым. Новые дома, новые дороги, старые горы пустой породы, старые березы... Движение как в городе. Незнакомые лица. Десять лет тому назад шахта была маленькой. Теперь она большая. Ничего удивительного, что столько новых жителей. Это очень хорошо. Старых знакомых можно будет отыскать или случайно с ними встретиться. Но сегодня такого желания еще нет.

Какими большими стали деревья, которые они сажали когда-то всей школой.

Баня. Она стала маленькой! А ведь казалась большой в те дни, когда с другими мальчишками они играли здесь в войну и прятались от злого банщика.

Аптека. Все еще на прежнем месте. Но теперь на дощечке написано: «Аптека № 3». Пусть номер три. Пусть. По мнению путника, это все та же аптека, хотя в окне вместо седого провизора мелькает девушка в белом халате.

И наконец — вот он, самый дорогой его дом. Какой-то мальчуган чуть было не наскочил в коридоре на приезжего. Ну и воспитание! Не видит старшего и даже не думает извиниться.

Постучать? Однажды, когда они приехали сюда вдвоем, он постучал. Это получилось как-то само собой, невольно. Теперь же он подумал мгновение, прежде чем нажать на ручку двери.

Дверь была заперта. Тихий голос за дверью сказал: «Сейчас открою». Прошло немного времени. Затем в замочной скважине звякнул ключ, дверь открылась, и старая женщина с пожелтевшим лицом и сияющими глазами прижала свои худые руки к горячо забившемуся материнскому сердцу.

1958—1960

Примечания

1

«Ыхтулехт» — «Вечерняя газета».

2

Я люблю тебя. Ты мой дорогой мальчик, мой принц (англ.).

3

ЭРСПО — Эстонский республиканский союз потребительских обществ.

4

Президент Эстонской буржуазной республики.

5

Во время немецкой оккупации гебитскомиссар Эстонии.

6

Так называли Таллинскую центральную тюрьму на Батарейной улице.

7

Госпожа (эст.).


home | my bookshelf | | Продается недостроенный индивидуальный дом... |     цвет текста   цвет фона