Book: Мания страсти



Мания страсти

Филипп Соллерс

Мания страсти

Наш путь — это дорога среди песков, идя по которой, мы должны руководствоваться Северной звездой, а не отпечатками чьих-то следов. Путаница этих самых следов, оставленных бесконечным числом шедших до нас, так велика, а различных тропинок, почти каждая из которых ведет в страшную пустыню, так много, что невозможно не сбиться с истинного пути, какой лишь истинные мудрецы, благословенные Небом, сумели найти и распознать.

Лиможон де Сен-Дидье Амстердам, 1710

I

Тогда — в ноябре или декабре, не помню, — я и в самом деле решил со всем этим покончить. Револьвер Бетти был здесь, справа от меня, я косился на него время от времени, никогда не забуду это черное пятно на комоде, окно, распахнутое в промокший двор, тесную убого обставленную комнату, толстого старика, хозяина квартиры, являвшегося через день, чтобы проорать мне в самое ухо, что я опять, уходя, забыл выключить свет. У меня оставалось еще немного денег — на неделю-полторы, а впрочем, можно было и просадить их за одну ночь, а потом — прощай, безумный горизонт бредовой брани. В такого рода ситуациях любые оскорбления расплываются у вас прямо в мозгу, взрываются в тишине, адресуясь к некоей безучастной физической массе, обращенной, вернувшейся — как человеческое существо обратно к эмбриону — к своей первоначальной дерьмовой сущности. Тоска, одним словом.

А забавно было бы препоручить мой труп заботам хозяина квартиры, пусть выкручивается, как хочет. На него насела бы полиция, тем лучше, я мог бы даже инсценировать свой последний час, пусть побесится, типичный французский фашистик (Жибер, Поль Жибер, я вдруг вспомнил его имя, думаю, приятели по Единому Социальному Фронту зовут его Жижи). Идиот. Вдовец к тому же. Должно быть, к концу она оглохла, эта мадам Жибер, наверняка такая же сволочь, как и он, толстуха, погрязшая в своих убогих циферках. Этот боров со сросшимися бровями, красномордый, потный, вечно брюзжащий, закатывающий истерики по любому поводу, готовый стрелять во все, что шевелится, почему бы для начала не прикончить его? Нет, не дождется он от меня этого акта милосердия, не будем смешивать субстанции, смерть вовсе не означает равенства, что бы об этом ни говорили.

Эта комнатушка была единственной норой, которую мне удалось раздобыть, первый этаж, в тупике, недорого. В кафе я отправлялся рано утром и возвращался спать как можно позже. Зимой Париж совершенно непригоден для жизни, со своим низко нависшим небом, засасывающими порывами ветра, своим злобным электричеством, действующим на психику. Работать? Нет, разумеется, так, заключительный штришок, резкий, как вспышка мысли во мраке. Не ты первый, не ты последний, кто выбрал кратчайший путь, а там пусть каждый себе рассказывает, что хочет. Давай, только без лишних слов. Завтра, решено.

Я все еще слышу слова Бетти перед отъездом: «Знаешь, ты бываешь иногда такой сволочью!» И я тоже так думаю. Вообще-то, в моем присутствии она старалась следить за своими выражениями, но это вырвалось у нее в ванной. А ведь мы только что кончили заниматься любовью, насколько я помню, а может, именно по этой причине. По правде сказать, поводом стала красная роза на камине в стакане, она решила, что кто-то подарил мне ее, какая-нибудь девка, на самом деле, я сам ее купил, чтобы видеть, просыпаясь, так, слегка приукрасить пространство. Даже Жибер заметил: «Еще и роза?» Идиот. В общем, Бетти покраснела прямо на глазах, тоже мне детские судороги. Три месяца вместе? Ну и ладно, привет. Все, что мне от нее осталось, — револьвер какого-то ее приятеля, но это она хвалилась, она и пользоваться им не умела, я так думаю.

Ну, прощай, бледная, нервная Бетти, ни одного неверного жеста, по крайней мере, так мне теперь вспоминается, разве что слишком зажата, это бывает с двадцатилетними девицами. Я спрашиваю себя порой, что могло с ней статься в этой дробилке дней. Добралась ли она до Соединенных Штатов, о чем все время мечтала? А теперь фланирует по улицам Нью-Йорка, Чикаго или Сан-Франциско? А может, ей удалось вселиться в комнатку кампуса какого-нибудь провинциального университета — койка и кухня? А может, в Бразилии. Она не раз говорила об этом, Рио, Сан-Паулу, все другое — жесты, слова? А может, умерла. Ей так этого хотелось.


Я так и сидел, окаменев, однажды вечером, в своей комнатке, когда произошло событие. Я называю это словом «событие» просто для удобства. На самом деле, произошло что-то вроде вертикального смещения слоев атмосферы. Я ничего не принимал, никакого алкоголя, ни сигареты с травкой, ни чего покрепче. Просто устал, вот и все. Кровать начала медленно опускаться, стены вдавливаться одна в другую. Пространство стало углубляться и одновременно раскрываться, засыпая — меня? мою могилу? — чем-то невесомым и неосязаемым. Я старался не двигаться, убеждаясь, что движение продолжалось вне и помимо меня, что оно не было следствием ни сна, ни галлюцинаций. А пространство между тем раздвигалось, открывая все, что было направо и налево. Земля не дрожала, потому что все это продолжалось, повторялось, изменяло размеры, параметры комнаты. Никакой боли, никакого страха, даже удивления почти не было, только абсолютное спокойствие и безмятежность. Тишина сияла в своей орбите, я видел ее. Тишина в форме шара, можно было подумать, что она выдает присутствие чего-то такого, что прекрасным образом обходится без живого существа. Промелькнула мысль: ну ладно, я умер, причина только в этом, подумаешь. Но нет, и это тоже не то. Я сидел так целый час, уставившись открытыми глазами в пустоту, едва окрашенную сумрачной синевой. Событие продолжалось внизу, оно изменило направление, казалось, переместилось к северу, и это был какой-то странный Север, ни земной, ни небесный. Я все хотел убедиться, что не сплю, не брежу, что могу рассуждать, вычислять. И тем не менее чувствовал, что уступаю. Я утонул.

Назавтра утром я взял револьвер Бетти и отправился выбросить его в Сену. Шел дождь, и этот холодный, враждебный дождь приводил меня в восторг. Все изменилось — очертания, звуки, цвета, запахи. Предметы жили, не отбрасывая тени, сырые, голые, без контуров, не предметы, а их черновики. И я был одним из этих предметов, они ни передо мной, ни вокруг меня, они просто были там, свободные от необходимости иметь какое бы то ни было направление, какой бы то ни было смысл. Право на отсутствие смысла должно быть главным из всех прав человека, а вторым, желательно, должно быть право не быть им. Я стоял, неподвижен, на Пон-Неф, подставив лицо ледяному дождю, злому ветру, который порой, как кажется, прорывается на свободу через водосточные трубы Нотр-Дам, чтобы прореветь над городом свою звериную тоску. В действительности, мне было жарко, я пылал от жара, я потел под дождем, и единственной ясной мыслью в тот момент была мысль о том, что моя жизнь, моя история не имеет никакого значения, никакой ценности, никакого смысла, и что так оно и лучше. Ни добра, ни зла, ни единого животного инстинкта. А основным ощущением было то, что через меня просочилась какая-то прозрачная колонна, исчерпав весь запас уверенности, возьми это, не бери этого, как хочешь. Оказывается, не только утопающие видят, как перед ними за несколько секунд прокручивается фильм об их жизни, есть еще и пылающие под дождем, пораженные молнией отрешенности, маньяки переливающейся через край бесконечности.

Плюх в коричневую воду. Больше нет самоубийства и нет, в определенном смысле, смерти. Ведь он совершенно нечаян, этот выступающий краешек времени, эта нога на другом берегу, по ту сторону черты. Дождь все еще шел, а я оставался там, глядя на завихрения под арками моста. Мне казалось, я смог бы нарисовать их тающие, расплывчатые водовороты, их нагромождение, их страстность. Я не двигался. С тех пор со мной это случалось настолько часто, вот так остановиться, настороженно, словно вдыхая это самое мгновение. Меня было видно откуда-нибудь? И что дальше? Фотография? Но фотография — это смерть, кстати, вот причина, по которой стоит делать их как можно больше. Они, фотографии, все, как одна, правдивы, они все лживы, можете полагать, что это я и есть, если вас это устраивает. Держите, вот еще одна. А вот такой вы не ожидали.

Помню, дождь кончился, и холодный луч солнца освежил воду на моем лице. Я говорю «мое лицо» просто по привычке, но я не чувствовал никакого единства обладания, только ноздри, виски, уши, щеки. Это все мое, вот это? Нос, лоб, глаза, горло, легкие, шум, город, камень, мост, река. Руки, ноги, поношенные башмаки, дыхание, бьющееся сердце, кровь. Что ж, всю эту смесь следует принять. Или нет. Она будет существовать столько, сколько сможет, или захочет. Никто не просил, чтобы его рожали? Как сказать.

Подошел какой-то тип, осторожно взял меня за руку, стал говорить всякие слова. Он хотел увести меня от края моста, я выслушивал обычную в таких случаях чушь на темы морали, этого нельзя делать, мы не так одиноки, как нам порой представляется, должно быть, и у вас есть кто-то, кто ждет вас, вот увидите, завтра будет лучше, и так далее. Он все тянул меня, и, в конце концов, мы очутились по ту сторону набережной, он даже предложил что-нибудь выпить, типичный административный работник, робкий, заботливый. Кажется, он сам был рад поговорить, он исполнял роль старого телевизора, он находил тысячи уважительных причин существовать несмотря ни на что. Это была, разумеется, полнейшая мешанина, одновременно и нелепая, и внушающая уважение, как все, что обычно исходит от подобных ему типов, когда, как им кажется, речь идет о чем-то значительном. Бедный Жижи, бедная Бетти, бедный незнакомый прохожий, бедный я, старая песня, пусть все будет, как будет. «Не волнуйтесь, — услышал я, — все хорошо, все хорошо». Тип отцепился от меня с явным сожалением, все было не так, как в фильмах, которых он насмотрелся, я должен был бы им как-то заинтересоваться, в свою очередь помешать утопиться ему, ответить на его призыв о помощи, но хватит, это было выше моих сил. Я ушел спать, покрепче уснуть — вот все, чего мне хотелось.

Я часто вспоминаю этот эпизод, для меня он как отрывок из книги, которую я должен был бы время от времени перечитывать. Я мог бы пересказать его наизусть, замедлить действие, ускорить, обогатить разными вариантами. С тех пор я проделывал тысячу вещей, но всегда сюда возвращаюсь: зеркало, револьвер, роза, кровать, мост, дождь, стремительная вода. Тот час стено-перемещений, путь лодочки-челнока, проделанный в молчаливой сферической пустоте, преодоление препятствий, история смерти. Если все пойдет плохо, я могу незамедлительно воскресить в памяти весь этот ряд, и он раскроется передо мной, он примет меня, заговорит со мной, и с ним возникнет огромный пласт памяти, как если бы, начиная с того дня, я мог разместить в том самом ряду малейшие мгновения моей жизни. Словно это некий диапазон, код. Каждый должен иметь свой, так мне кажется, зов отчаяния. Я смотрю на свои руки, босые ноги, солнце вот здесь, на натертом паркете, начало лета, как повезло. В порту ждет корабль. Люблю это буддистское изречение: «Заботиться о своей судьбе после смерти столь же бессмысленно, как спрашивать себя, что станет с твоим кулаком, если ты раскроешь ладонь».

Но вернемся в Париж печальной эпохи. Почему после памятного происшествия на Пон-Неф я отправился на эту частную вечеринку? Чтобы выпить на дармовщинку? Ну разумеется. Известные события подходили к концу, порядок восстанавливался, самые скомпрометированные из нас давно уже покинули Францию, другие попрятались по провинциям, здесь остались только я и Франсуа. Франсуа уверял, что мы в безопасности, у него имелись свои источники информации, я не стремился выяснить — какие именно, мне не хотелось знать, что там готовит полиция. Это была, в конце концов, их работа, я никогда не стремился углубляться в эти дебри двусмысленностей. И что, можно было развлекаться, как ни в чем не бывало? Ну конечно, как всегда.

Частный особняк в Нейи, ярко освещенные гостиные, шепоты. Казалось, приглашенные ожидают чего-то или, может, кого-то, телефон звонил беспрестанно, наливали виски, шампанское. Франсуа, едва войдя, отдал мне конверт, о, наличность, прекрасно, очень кстати. Стайка женщин в черном, драгоценности, духи, осведомилась, как мои дела, как будто они были со мной знакомы. Автоматические гримасы богачей, но эти, казалось, ожидали явной выгоды от изменения режима. Что касается Франсуа, то он, должно быть, потихоньку обговаривал условия неприкосновенности.

Одна из женщин, брюнетка, довольная красивая, выразила явное желание отправиться туда. Нет ничего проще, наверху имелись комнаты. Мы проделываем это молча, без обычного хрюканья, это все-таки вид спорта, а не эпидемия, более или менее счастливая случайность, соединившая слизистые оболочки. Учитывая все вышеизложенное, это было, в общем, неплохо. «Мы еще увидимся? — Кто знает. — Как тебя зовут? — Дора. — Замужем? — Конечно. — А муж твой здесь? — Еще чего».

Она была забавной, ничего общего с этими чокнутыми, на которых обычно нарываешься в подобных ситуациях. Внешняя оболочка прорывается, появляется какая-то другая, женщины слегка теряют голову, им нужен подобный опыт, они воспользуются им, чтобы пойти дальше. В таких случаях везет обычно маргиналу, он окутан тайнами, в нем подразумевается мужественность, он сдержан по определению, с ним обычно берут реванш за мужа-госслужащего или доходного любовника. Они сами напуганы, шквал Истории вымел их на улицу или куда-нибудь еще, карьера под угрозой, Биржу штормит, партнеры гадят. Эта была на высоте, знала себе цену, опытна, ловкие пальцы, жадные губы, искусно приглушенные крики. Она даже не стала раздеваться, подняла платье, профессионалка, с места в карьер. «Ладно, спускаемся». Я: «До скорого?» Смеется.

Франсуа, внизу, вел бурную дискуссию с будущим министром. В конце концов, он играл по-крупному, хотя кто знает. Будущий министр только что переговорил с известным академиком, весьма эмоциональным, имеющим вес в кругах, связанных с прессой, типичный инспектор, с ужимками массовика-затейника на круизных теплоходах. Он заметил меня издали, в течение трех секунд лицо его старательно каменело, он знал, что я пописываю в некий экстремистский журнальчик, едва читаемый, но тем не менее. Итак, ненависть старого крокодила, которую он быстро попытался обуздать. Этот сполох во взгляде, хищный лязг челюстью. Этот выпирающий вперед зуб, ладно, пока не время, переждем, укусить можно и сзади. В тот момент он как раз расточал комплименты некоей актрисе, звезда которой уже закатилась, актриса вилась вокруг него и вокруг себя самое, плевать он хотел на это, она тоже, но у скрытой камеры свои преимущества. Возле них — еще одна шишка, изрядно потрепанная, экс-сталинист, ныне яростный демократ-изобличитель; ревностный директор культурных программ, настоящий выходец из народа; один бывший режиссер, загримированный, чопорный, с виноватым видом; философ-дебютант весьма скромного происхождения, твердо решивший сделаться записным моралистом происходящей в эти дни чистки; фотограф ночной жизни с сальными волосами; главная редакторша модного журнала, затопленного рекламой; исландский писатель, знаменитый своими меланхоличными романами; кинозвезда, вся подбитая силиконом и коллагеном, уже сходящая с дистанции, так толком и не начатой; два директора телеканалов со своими любовницами, членами той же секты; продюсер-наркоман и его новый любовник, одним словом, прокомпостированная пустотой номенклатура.

Я восторженно наблюдал за барахтаньем Франсуа в этом водовороте. Он прекрасно осознавал, чего хочет, он готов был лавировать, настаивать, уступать, добиваться. У каждого (и каждой) имелось свое уязвимое место, какие-нибудь побочные связи, возможные денежные поступления, не затянувшаяся еще рана. Он играл на этих клавишах, Франсуа, и, надо сказать, умел нажать правильную ноту. Музыкант в своем роде, один из лучших из нас, несмотря на критику тех, кто — наивные провокаторы — считали себя более чистыми. Никто не должен знать, кто мы такие. Никто, даже мы сами.

Вечер на том не закончился, я был пьян. Я улавливал обрывки аналитических прогнозов, суждения, кудахтанье, перешептывание на тему финансов, психологические штампы, всякого рода домыслы постаревших марионеток, которые могли бы, дай им волю, вновь навести порядок в Ситэ. Все время мелькали два-три имени, одни и те же. Внук некоего видного деятеля из Виши жал руку депутату-социалисту. Сенатор от христианских демократов ухаживал за редактрисой порножурнала. Сентиментальный епископ и два прогрессивных банкира жались к молодому пианисту, которому все прочили большое будущее. Чернокожая манекенщица и модная астрологиня не отходили от гинеколога с политическими амбициями. Подводник-коммунист вел беседу с подводником-фашистом. Еще один политик, скомпрометированный уже раз сто, тоже был здесь и расцветал, молодея, прямо на глазах. Франсуа ушел сразу после разговора с будущим министром. Я ел, что мог, и много пил. Рядом со мной уселась какая-то девица, с видом совершенно потерянным, мне скучно, скажите хоть что-нибудь, уведите меня хоть куда-нибудь. Хорошенькая, светленькая, полненькая, с глубоким декольте, глаза фиолетовые, круглая дура. «Какой у вас знак? — спросила она. — Дракон. — Такого не бывает! — Это по китайскому гороскопу». И потом, черт возьми, пришлось бы что-то произносить, как минимум выслушать ее историю про любовника, который не хочет делать ей ребенка, и как ей быть — то ли продолжать настаивать и залететь несмотря ни на что, то ли хватать первого попавшегося производителя и ставить его перед фактом? Вообще-то такие вещи обсуждать можно, почему нет? но только, пожалуйста, не со мной, на то имеются приятельницы. Еще одна явилась меня прощупать, тут же почувствовала мою социальную несостоятельность (что за брюки! что за пиджак!), вытянуть нечего, никакой перспективы. Автор одного убогого социологического эссе, предназначенного к широкому распространению, решил провести нечто вроде опроса: почему все революционеры, начиная с самого Маркса, в большей или меньшей степени антисемиты? Я вынужден был сказать, что ответ можно отыскать в самом вопросе, и вообще, есть Библия, которая, по определению, дает ответы на все. Зато внук вишистского деятеля захотел узнать, отчего «в моих кругах» все так осторожно высказываются по поводу борьбы палестинского народа и событий, происходящих в странах третьего мира. Молчу. «Вы вообще против гражданской войны?» — спросил он. Молчу. Тогда он прошествовал в направлении юного романиста-натуралиста, словно явившегося из девятнадцатого века, очарованного тем, что открыл Высшее общество. К ним присоединился экс-сталинист, издалека бросил на меня взгляд, преисполненный высокомерия и тревоги, некая неподдающаяся расшифровке, но убийственная фраза слетела с его губ, лицо с четко очерченным профилем, обрамленное гривой седых волос, когда-то украшало собой собрания, конгрессы, секретные — в той или иной степени — миссии в Москве, Берлине, Праге, Белграде, Гаване, Ханое. Директор культурных программ кивнул головой в моем направлении: редактриса порножурнала только что шепнула ему мое имя. Я теперь едва их различал, пространство, казалось, снова начало ускользать от меня, это могло плохо кончиться, день выдался утомительный. И все же внутри я был спокоен (внутри: конверт с пачкой хрустящих купюр). Дора куда-то подевалась. Секретарь будущего министра уселся рядом со мной и так, между прочим, как бы вскользь, чем грубее это сыграно, тем лучше срабатывает, поинтересовался, давно ли я знаю Франсуа. «Франсуа? Какой такой Франсуа?» — удивился я, еле ворочая языком. Он не стал настаивать, переключил свое внимание на жеманную актрису, что находилась в начале заката своей карьеры. А я стал размышлять над тем, как бы половчее, не слишком шатаясь, добраться до выхода.



Внизу какой-то толстый бородач вцепляется в меня и прямо в лицо начинает изрыгать полнейшую бессмыслицу. Откуда он свалился? А, ну да, узнаю, приятель Бетти, шпана с северной окраины, мотоцикл, татуировка, серьга в ухе, рок, кок, крэк. Расстроился, что теперь потерял меня из виду? Похоже. Злится на меня. Бетти никогда не должна была связываться (это он так говорит) с типом вроде меня, интеллигенция вшивая, болван, знаю тебя, ты не думай, мне все известно, сам не понимаю, почему прямо тут не набить тебе морду. «Не к спеху», — говорю я. К счастью, внизу никого нет, и никто не слышит этого идиотизма. Я дружески хлопаю его по плечу, самое время покинуть вечеринку. Но вот возвращается Франсуа, увлекает меня в маленькую пустую комнатенку. «Порядок? — спрашивает он. — Порядок. — Я сделал все, что мог. — Спасибо. — Остаешься в Париже? — Наверно. — Ну, пока, держим связь. — Пароль? — Лао-Цзы. — Отзыв? — Паскаль. — Недурно».

Он вновь ввинчивается в сутолоку, что-то горячо начинает доказывать приятелю Бетти. Тот успокаивается. Я пытаюсь выпутаться из лабиринта коридоров и лестниц, сталкиваюсь с блондинкой, которая входит в ванную комнату, куда ничто не мешает проследовать и мне вслед за ней, спускаюсь, пробираюсь через кухню, выхожу, попадаю в садик, огороженный со всех сторон решеткой и запертый. Холодно, я все же усаживаюсь на скамейку, вдыхаю запах вывороченной земли, в распахнутом небе блестит луна. Два часа ночи. Я встаю, вновь прохожу через кухню, нахожу, наконец, дверь, крыльцо, аллею, ведущую к бульвару. Прощай, корабль дураков, смелее.

Какая-то женщина, метрах в двадцати от меня, как раз садится в машину, маленький черный Остин. Она быстро трогается с места, но останавливается возле меня, опускает стекло: «Вас подвезти?» Это Дора. Я сажусь в машину. «Вам куда? — Никуда. — Годится».

Я смотрю на ловкие руки, сжатые ноги. Она ведет хорошо. Мы не разговариваем. Выезжаем из Парижа через Сен-Клу, Версаль. Едем еще минут двадцать, она снова поворачивает, узкая дорога, редкие дома, здесь. Она открывает решетку, подает вперед, вокруг темнота, мы входим, в помещении жарко, она предлагает мне последний стакан виски, мы по-прежнему молчим, она поднимается, зовет меня, вот ваша комната, кровать. Я, не раздеваясь, валюсь на красное покрывало, увидимся позже.

Назавтра, в десять утра, уже никого. На кухне у кофейника записка: «Я вернусь около 19 ч. Если хотите уехать, вот номер вызова такси. Если нет, до встречи. Собака не злая, сторож тоже. Д.»

Я выпиваю кофе, принимаю ванну, обхожу большой белый дом и парк, прямо как в романе, даже не подумаешь, что так в жизни бывает. Я заказываю такси (это, и в самом деле, недалеко от Версаля, мне удалось прочесть адрес на одном из конвертов на столике). Я еду в Париж забрать свои вещи у Жижи, расплачиваюсь с ним, «чао, старый кретин», он от этих слов прямо багровеет, и до самого тротуара меня провожают его «бандит, гомик, коммуняка, еврей, гошист!» Я захожу на почту, прошу оставлять для меня корреспонденцию, возвращаюсь в два часа, волкодав бросается мне на грудь, маленький сторож спокойно улыбается, «на место, Цезарь, на место!», предлагает поднести сумку, спасибо, не надо, его худая черноволосая жена бросает на меня подозрительные взгляды, я вхожу в дом, поднимаюсь в свою комнату.

Ладно, поскольку все эти последние дни нормально поесть мне не удавалось, первым делом направляюсь на кухню: ветчина, томаты, яблоки, есть даже превосходное вино. Затем иду обозревать окрестности.

Итак, парк с лужайкой, полого спускающейся к дубовой роще. Замок совсем недалеко. Два заброшенных бассейна, каменные скамейки, не слишком ухоженные цветники, должно быть, сторож совершенно не разбирается в садоводстве. В самом доме гостиная в виде ротонды, столовая, два кабинета, большая библиотека. Наверху пять комнат, одна из них заперта на ключ, без сомнения, спальня самой Доры. И тем не менее присутствие незнакомца в доме ее не пугает. Я прекрасно помню, что накануне нам довелось довольно поспешно, хотя и близко, узнать друг друга, но о чем это говорит? Да ни о чем. Какая она, впрочем? Не слишком высокая, темноволосая, глаза голубые, нежная белая кожа, короткие волосы. Маленький бойкий ротик, решительный голос, упругое тело. На мой вкус, во всяком случае, довольно привлекательна. Чем она занимается в жизни? Врач, архитектор, адвокат? Что-нибудь в этом роде. Я так и не знаю ее фамилии, во всяком случае, на почтовых бланках указан только адрес. Почему она живет здесь, а не в Париже? Одна? Или нет? Или временно? И давно? А может, в Париже она тоже живет? А ее муж? Но может, никакого мужа и нет?

Библиотека, во всяком случае, производит странное впечатление. По-старинному переплетенные книги, редкие издания, шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый века, тома по алхимии и китайские гравюры. Здесь явно жил эрудит, а может, и сейчас живет. Мне не показалось, что Дора очень начитанна, но, по правде сказать, мы и сотней слов не обменялись.

Мебели почти нет. Такое впечатление, что все непродуманно, составлено случайно, при вынужденном переезде, в ожидании более подходящего места. Итак, есть библиотека, и есть дом при ней. Я устраиваюсь за маленьким столиком в этом музее книг, где поддерживается идеальный порядок, возле наружной застекленной двери, выходящей прямо на лужайку. Инстинктивно или случайно достаю старинное издание «Государства и империи Луны и Солнца» Сирано де Бержерака. Том открывается его портретом, длинное напряженное лицо, под ним знаменитое четверостишие:

Земля мне уже постыла,

Я поднялся до облаков,

Я видел земные светила,

А теперь я вижу Богов.

Сама скромность. Вполне естественно, что недруги, отравив ему жизнь, в конце концов уронили ему балку на голову. Я начинаю читать: «На ясном небе сияла полная луна, уже пробило девять часов…» Девять ударов в ночи, тишина. Поди пойми почему, в этот самый момент мне кажется, что все это происходит именно сейчас, разлито в воздухе. Я перехожу к отрывку, в котором Сирано, вернувшись домой, обнаруживает книгу, открытую на определенной странице, обнаруживает на столе, где он ее не оставлял. «Чудо или случайность, — пишет он, — Провидение, Судьба, а быть может, то, что назовут видением, призраком, химерой или, если угодно, безумием…» Я тоже всегда считал, что книги суть магические инструменты, указывающие тогда, когда нужно, и тому, кому нужно, образ действия, путь, которым следует идти. Они делают вид, будто инертны, но действуют тайком, исподтишка. Бумага заключает в себе атомы, до конца еще не изученные, чернила — невидимые частички. Внезапно меня одолевает сон. Возле стола стоит черный кожаный диван, на котором я и сижу. Вытягиваюсь. Засыпаю.

Кто-то ласкает мои волосы, щеки. Я открываю глаза, это она. Полумрак. Привлекаю ее к себе, мы яростно обнимаем друг друга, и вот уже, тесно прижавшись, лежим на ковре, я слышу, как лает пес, ревнует, она встает, закрывает дверь на ключ, зажигает в углу комнаты красную лампу, на этот раз мы уже не трахаемся, мы занимаемся любовью. Отличие огромное, это разные музыкальные ритмы, даже пишется по-другому. Вместо двух одновременных монологов, которые силятся казаться диалогом, — закодированный разговор. Вместо якобы запретного — действительно запретное. Вместо насилия, всегда более или менее притворного, — преступление. Преступление нежное, мягкое, скрытое, странное, оно никак не может насытиться, удовлетворить свое любопытство, оно требует продолжения. Вопрос? Ответ. Так хорошо? Да, но есть ведь и нюансы. Чуть больше, чуть меньше, нам некуда спешить, не стоит торопиться, огонь живет под пеплом слов, самые первые — самые лучшие, первые «милый» и «милая», первые «я тебя люблю» или «я хочу тебя», их говорят обязательно в тот или иной раз всерьез, поскольку весь вопрос в том, чтобы измерить, к каким глубинам они отсылают, к каким тайнам запахов, кожи, языка, слюны, дыхания. Ты чувствуешь меня? говорит одна определенная точка другой определенной точке. Я здесь, говорит некто, и этот некто находится вне пространства. Он приходит издалека, этот некто, неизвестно откуда, через тысячи поражений или кратких вспышек. Любовь — это музыкальное искусство, как и алхимия.

Все преступления совершаются против преступления любви. Это так легко доказать, странно, что никто этого раньше не говорил.

Какая удивительная женщина: кажется, она пришла прямо из сада, хотя провела целый день в городе, где это, зачем, какая разница. Я наверху, она наверху, потом долго на боку, исследование, осторожное проникновение, китайцы называют это «поза утки-мандаринки», мы неотделимы, и в то же время именно сейчас различаемся, как никогда. Этот парадиз ртов, такое встречается не каждый день, можно месяцы и даже годы жить, не находя то, что нужно, ее — для него, его — для нее, это игра случайности, шанс — выпадет или нет. Так играют в рулетку чувств, и порой вдруг выпадают кости, шарик останавливается, вот оно.

Мы остаемся лежать, обнаженные, на полу. Нам по двенадцать лет. Всем влюбленным двенадцать лет, отсюда и ярость взрослых. Я начинаю отличать ее смех от любого другого смеха, я никогда не слышал, чтобы смеялись — так: единой лавиной, гортанный каскад, идущий откуда-то сзади, из-за головы, из-за спины, сбоку, если повернуться в профиль, сверху, снизу, настоящий смех беспричинной радости, смех просто потому, что существуешь, а все остальное уходит. Теперь будет оргазм? Да, еще до меня, как хорошо. Я спрашиваю, а как же я? Да, в ее глазах: как хорошо.

Стало совсем темно. Она поднимается наверх, в свою ванную комнату, я иду в свою, теперь приблизительно так и будет, потом спускаемся, она зажигает огонь в камине в гостиной, просит открыть бутылку шампанского, мы пьем, молча поднимая бокалы за бога встреч. Точнее, это он сам пьет за себя. Я преувеличиваю? Нисколько, ведь известно, только усиленная пропаганда несчастья могла бы заставить положиться на него. «Ты голоден? — спрашивает Дора. — Немного. — Жена сторожа что-нибудь приготовит». Она включает музыку, концерт Баха для фортепиано, мы переходим в столовую, еще один огонь, в другом уже камине, жареная курица, бутылка марго урожайного года. Теперь вот сидим, разговариваем. Она адвокат, ее муж, известный кардиолог, умер три года назад, этот дом они купили для уик-эндов, она не уверена, стоит ли оставлять, содержать его довольно тяжело, в Париже у нее свой кабинет. Библиотека? «Ну да, он был заядлым коллекционером. Полагаю, здесь имеются интересные книги». Вчерашний вечер? Она до последней минуты не была уверена, что пойдет, старые друзья, немного сумасшедшие. Я спрашиваю себя, случается ли ей вот так заниматься любовью, время от времени, с кем придется, для здоровья. Уверен, что да, ну и что? Вчера под рукой оказался я. Быстро, более или менее удачно, и нечего больше об этом говорить.

— Ну а вы?

Так мы все-таки на «ты» или на «вы»? Правильно было бы сказать и так, и так. Я рассказываю ей, что решил ничего не делать, ну, разве что, может быть, писать. Писать? Она удивлена, похоже, я не выгляжу человеком, который собирается этим заниматься. Прежде всего, писать что? Романы? «То, что со мной происходит. — А с вами что-нибудь происходит? — Можно и так сказать». Смеется. На что я живу? Да на что придется, родители до сих пор посылают мне немного денег из деревни, не зная, что я давно уже перестал посещать Сорбонну. Политических вопросов я, разумеется, избегаю. «Просто живу изо дня в день, — говорю я. — И из ночи в ночь? — Вот именно». Похоже, она нисколько не шокирована, ведь доверие уже установлено, физическое. Вернемся к ней. Она любит музыку, собак, юг. Однако родилась она на севере, в Амстердаме (странно, сколько хорошего мне сразу начнет приходить оттуда). «Мы как-нибудь съездим в Амстердам. У тебя есть подруга? — Сейчас нет. А у тебя, любовник, любовники? — Никаких проблем».

Она сказала, не «нет», а «никаких проблем». Осмотрительная. Вот он я, чем не проблема? Ну, ее-то, понятное дело, она решит без труда.

Я смотрю на нее. В действительности, красота это доброта, живая, глубокая, отмеченная пережитой болью. Красота — искушенная доброта. Уродство — постыдное невежество. Красота это разум боли, уродство это глупость лживой подделки. Этим вечером она надела маленькое черное платье, под ним ничего нет, вызов зиме, которая обступает нас в этом забытом Богом углу, что, однако, всего лишь в двух шагах от прошлого иллюминаций и празднеств. У нее точеные руки и ноги, она прекрасно осознает, что делает, мы как раз усаживаемся на подушки перед зажженным камином. Голос у нее спокойный, немного даже торжественный, глаза улыбаются (да, голубые, я не ошибся). Продолжим собирать информацию. Какая-нибудь серьезная история с мужем? Вероятно. Тут интонация становится сдержанной, почти равнодушной. Дети? Пятнадцатилетняя дочь от первого брака, давно уже позабытого. Стало быть, от кардиолога-коллекционера детей нет. Подразумевается: и этого достаточно. Я быстро подсчитываю: лет ей где-то тридцать семь-восемь-сорок, а выглядит не больше, чем на тридцать, и, похоже, ее совершенно не смущает, что мне всего двадцать три. А мне так она кажется очень молодой: взгляд, умение слушать, жесты. Между нами происходит то, что больше всего пугает общество: ниспровержение основ.

Она опять ставит музыку, все тот же Бах, его играет на фортепиано одна ее подруга, гениальная, как она говорит, «я хотела бы, чтобы вы с ней как-нибудь познакомились». И потом: «Прости, мне нужно сделать несколько телефонных звонков». То «ты», то «вы»: шаг вперед, шаг назад, танец.

Она закрывается в одном из кабинетов и остается там чуть ли не целый час. Пару раз выглядывает из дверей: «Это долго, но очень важно». Смеется. Она с головой в своих денежных историях, и в деньгах у нее, похоже, недостатка нет. Сейчас-то я осознаю, что за редкими исключениями (угрожающими ее безопасности) мы никогда не будем говорить о ее работе, о ее друзьях, врагах, делах, которые она все это время продолжала вести, международном праве, путешествиях в Швейцарию, поездках в Страсбург, Брюссель, Гаагу, Лондон, Франкфурт, Нью-Йорк. Впрочем, о моих книгах мы тоже разговаривать никогда не будем: ее жизнь отдельно, моя отдельно. Но при всем этом, сразу же, с первого мгновения глубокая преданность, «в жизни и смерти», трудно понять, почему.

В подобного рода встречах и нет никакого простого «почему», все разыгрывается словно в облаке пыли деталей и подробностей. Прежде всего это касается слов: прислушивание, вздох, сомнение, молчание. Ладить — вот удачное выражение. Есть что-то, что стремится друг к другу, не изнашивается, не прерывается. Порой можно было бы сказать, что соединяются даже умершие, во всяком случае некоторые, самые светлые мгновения. Связи наскучившие или трагические суть не что иное, как ошибки кожи, мышц, запаха, голоса. Ты упорствуешь, несмотря на подступившую скуку, ты хочешь верить, не осмеливаешься признаться, что испытываешь то или иное неудобство, и все это называешь страстью, обладанием, думаешь даже, что ты прав в том, что виноват, что нужно продолжать принуждать себя, но ты ошибаешься, на самом деле это рыщет смерть — тяжеловесная ханжа, фанатично бессильная, фригидная. Истинная страсть это безвозмездность и отдохновение, возможность в любое мгновение остановиться, замолчать, уснуть, исчезнуть. Притаиться.

Счеты с нею? Никаких счетов. Впрочем, на этом как раз имеет смысл остановиться поподробнее, потому что могут возникнуть самые гнусные подозрения. Дьявол желает, чтобы все происходило ради выгоды, из низости, из расчета. И если он, Дьявол, видит, что в данном случае все не так, как он страдает, бедняга, как его тошнит. Забавно наблюдать, как он тужится, корчится, роется, шпионит, клевещет, суетится, брызжет слюною, вновь и вновь пытаясь доказать обратное. Внести раздор, воцариться, разлучить. Никакая очевидность его не впечатляет, ничто не убеждает. Дьявол вызубрил свой катехизис: каждая вещь и каждый человек имеет свою цену, все должно продаваться и покупаться. Я сказал: «Дьявол»? Так и сказал, с большой буквы? Глупо? Ну и пускай. Дьявол существует, лично я встречал его раз сто. Бог? Не уверен, возможно, какая-нибудь тенденция, едва заметная, как вспышка. Дьявол — полицейский, а Бог — подпольщик: забавно.

Итак, деньги между нами циркулировали, но особых следов не оставляли. Она мне их давала, я ей их давал. Она никогда у меня, к примеру, не спрашивала, что означает то, что я время от времени называл, посмеиваясь, «военным напряжением». Это ее беспокоило меньше всего. Она не читала ни одного манифеста, ни одного журнала, ни одной листовки. Порой, после какой-нибудь акции, она просто спрашивала: «Это были вы?», не дожидаясь ответа, поскольку знала, что его не будет. Она догадывалась, что я замешан в историях двусмысленных и даже нечистых, возможно, в ее глазах, и наивных, но ни слова об этом, также как о финансовой стратегии (весьма и весьма сомнительной) крупных объединений, которыми она занималась. В действительности мы инстинктивно оберегали друг друга, и даже прослушивание наших телефонных переговоров не прояснило бы ровным счетом ничего, разве что классические игры влюбленных, уменьшительные имена, ласковые прозвища, намеки, возбужденность, взрывы смеха. Поскольку в силу необходимости, вызванной особенностями своей профессии, она чаще всего говорила по-английски, возвращение к французскому было для нее особым удовольствием, чем-то вроде каникул. Еще она говорила по-немецки («ты в этом ничего не понимаешь, это так красиво»). Насчет французского у меня имелись замыслы: заставить его вернуться, придать ему иную выразительность, новое звуковое значение. Для этого необходимо увидеть его извне, как путешествие на солнце или на луну. А если возможно, то и дальше, в антиматерию, черные дыры, пустоту, другие галактики. Тайная страсть, желание ритма и струн. В этом смысле Дора была, конечно, подарком.




Дело близилось к Рождеству, начал падать снег, парк был прекрасен, белый и черный, совсем не мрачный. Цезарь породы боксер меня более или менее признал, тем не менее продолжал на меня бросаться, чтобы как можно больше испачкать, положив мне на грудь свои чудовищно грязные лапы. «Это от любви», — говорила Дора. Был ли я для нее чем-то вроде собачки? И это тоже. Помимо прочего. Пришлось отучить Цезаря являться по утрам и будить свою хозяйку, он немного повздыхал и поцарапал дверь, на этом все и кончилось. Впрочем, я не все ночи спал с его владелицей и, во всяком случае, редко когда до самого утра. Сон вместе должен остаться редким явлением. Она понимала это, я тоже.

Я пришел на встречу с Франсуа, назначенную, как было это принято, в пустом кафе. Лао-Цзы и Паскаль мыслят одинаково. Он грустил, что было ему совсем не свойственно. Я спросил, нет ли у него личных неприятностей. Он отмахнулся от вопроса, сказал, что уезжает в Испанию, оставил адрес в Барселоне. «Все мерзко», — несколько раз невыразительно повторил он. Знал ли он некую Дору Вайс, которая была на той вечеринке? «Адвокат? Ты не мог найти момента удачнее». Кардиолог, который недавно умер, по фамилии Канселье? «Ну да, родственник того типа, увлеченного алхимией, который когда-то ошивался вокруг сюрреализма». Годится? Годится.

Судя по словам Франсуа, ситуация была просто никакой и, похоже, очень надолго. «Следовало бы начать с самого начала». Какого начала? Неопределенный жест. Очень далеко, во всяком случае. Он замолчал, мы вышли, какое-то время шагали под снегом вдоль Сены, я думал о том, что очень его люблю, что он, единственный из моих друзей, всегда производил на меня впечатление человека, который свободу ценит больше собственной жизни. «Увидим, кто понимает это время и кто умеет ждать», — вновь повторил он, протягивая мне какие-то бумаги и снабжая точными инструкциями. В конце концов, он был старше меня. Внезапно он остановился: «Ну, может быть, в Испании?» и пересек набережную, чтобы исчезнуть на той стороне, где Лувр. Я смотрел, как он удаляется в своем сером пальто, черном шарфе, наброшенном на плечо, довольно плотный, очень прочный (это слово вдруг пришло мне в голову; прочный, как утверждает словарь, означает нечто такое, что длится долго и будет длиться всегда, пример: прочная привязанность).

Я знал, что беспокоило Франсуа: не только отсутствие всякой возможности действия, но также неудачное соотношение сил в общественном мнении. Противник осознал опасность, он с близкого расстояния отслеживал все средства выражения, телевидение, радио, книгоиздательство, прессу. Те немногие, что симпатизировали нам в регионах, оказались в изоляции или вытеснены в маргиналы. Атаки велись беспрестанно, прямо или опосредованно, определенно или намеками, настоящий артобстрел. Глупость утомляет: мы были утомлены. В периоды отступления или реставрации (конформизм, популизм и лже-анархия) мнение имеет вес, оно окаменевает, пропитывается клеем, заносится песком, в противном случае на него просто-напросто плюют, потому что в тот момент, когда оно, это мнение, оказывается высказанным, все уже далеко, где-то там, впереди. Итак, каждую неделю можно было прочесть или услышать, то там, то здесь, сторонников нормализации или поклонников беспорядка, они работали рука об руку, притворяясь, будто спорят друг с другом, чтобы заграбастать как можно больше. Шаловливый академик Альбер Шартр, угрюмый моралист Ален Моссаре, политолог, в свое время романист, Жиль де Пломбавуан, издатель, непримиримый консерватор Жан-Клод Тубетен, любители нравоучений критики Фабрис Лакен и Манюэль Блезин, специалист по воскресным наставлениям Фосто Барони (сторонник Единого Социального Фронта), воспрянувшие крайне правые и просочившиеся крайне левые, все это сборище подхватывалось от одного телефонного звонка к другому, от одного делового обеда к другому женами или любовницами всех этих господ, неустанно пекущихся об общественных интересах. Особо восхитительный (по выражению Франсуа) случай представлял собой некто Самюэль Мезьер, жалкий нервный карьерист, который часто писал под псевдонимом Никола Дюшен. Последним шедевром этого идиота была критическая статья по поводу книги одного из наших друзей, которую он считал вопиюще бездарной. Последняя фраза была особенно прелестной: «Вот так и процветает нищета во французском королевстве». Проклятый Дюшен! Проклятый Самюэль! Что за приступ роялизма! Франсуа предложил ответить ему под псевдонимом, только какое имя выбрать? Исаак Шарлевиль[1]? Авраам Кемпер? Иаков Лион? Саул Орлеан? Авессалом Монтобан? Саломон Гренобль? Моисей Нуармутье? Натан Мюлуз? А чем не подходит, скажем, Пьер Иерусалим, Ален Тель-Авив, Бернар Иерихон, Жан-Поль Хайфа? А может быть, Саломон Пуатье, Салим Авиньон, Рашид Марсель, Мустафа Монтрей? Нет, в конце концов, женское имя подошло бы больше: Лейла Рубе, к примеру, или Рашель Ла-Рошель, Эстер Ангулем, Сара Трувиль, Мириам де Гале. Потом эту идею оставили, разумеется.

Совершенно напрасно так критиковали Бретона, говорил в ту пору Франсуа. Да, согласен, неудачные стихи, навязчивая религиозность, дурная описательность, низкопробная таинственность, истеричное псевдоясновидение… Но нравственная непреклонность имеет свое несомненное величие, и потом, поэзия, свобода, любовь, пророческая интуиция, скитания по Парижу, неожиданные вспышки вдохновения, встречи… С такой интуицией нужно было бы создавать новое, пойти гораздо дальше, дальше в философском смысле…

Я имел тем больше оснований соглашаться со всем этим, что, живя с Дорой, на собственном опыте убеждался: каждый момент, который я проживаю, словно магнит, притянут к другому. Самым странным было то, что в данном случае речь шла о самом разуме. Мы возвращались из Амстердама, она показывала мне квартал, в котором родилась, в глазах моих застыла пламенеющая мгла Рембрандта, «Ночной дозор» преследовал меня во сне, «Еврейская невеста», казалось, была погружена в золотистую тишину. Амстердамские чайки, белоснежные комочки на городских площадях-лужайках, все пританцовывали на месте, перескакивая с одной лапы на другую. Слишком много гашиша? Его никогда не бывает слишком. Неделя на ощупь, в паутине кракелюр полотен, на корабельных мостиках, в индийских ресторанах, в широкой гостиничной постели…

Мы проживали полноту беспричинного счастья, полноту жизни задаром. Я догадывался, что она умудрялась держаться на расстоянии от своих надзирателей и надзирательниц, часто она уединялась, чтобы позвонить, возвращалась озабоченная, нервно посмеивалась. Мы много прогуливались, словно не замечая друг друга. Заниматься любовью, слушать музыку, читать, писать, спать, и опять спать, не делать ничего, ходить, и снова любовь, и спать, и потом музыка. И живопись, и спать, и улицы, каналы, кафе, остров Ситэ в Париже, намагниченный кончик, зафиксированная точка, акробатические этюды в тесном Остине, запотевшее ветровое стекло, пальцы, которые выводят на этом стекле буквы и слова, полицейские патрули, замедляющие шаги, лучше будет разжать объятия, и шпик, стучащий в стекло: «Документы, пожалуйста», и почти тотчас же, сверившись с удостоверением личности: «Спасибо, Адвокат». Мне нравилось, что флики называют ее «Адвокат». «Адвокат, ну ты помнишь, дело X., находилась в своей машине с каким-то молодым человеком, похоже, студент, на набережной, в три часа ночи. — Красивая баба, я бы и сам такую. — И умная, сука. — Из левых? — А то как же».

Да, как раз тот тип женщин, которых хозяин квартиры Жижи и его приятели по Фронту, разумеется, сочли бы блядями, зато Бетти и ее друзей — чистыми и настоящими. Что касается Франсуа, так он был за, и писатель, находившийся в ту пору здесь, тоже. Забавный тип, его с трудом переносили рядовые экстремисты. «Да нет же, — возражал Франсуа, — он очень проницательный. Он может быть полезен, он столько всего знает, оставьте его в покое». У него, писателя, имелись определенные привилегии, ему прощали его скороспелые успехи, его приверженность девятнадцатому веку, его развязность, его выставляемое напоказ вольнодумство. «На самом деле он очень скромный, и вполне надежен», — повторял Франсуа, не в силах никого убедить. «Буржуа. — Ну и что?» Он, писатель, присутствовал на всех дискуссиях, должно быть, делал пометки, во всяком случае, все это впоследствии появилось в его книгах, тем или иным образом преобразованное. Отзывались о нем довольно плохо, между тем не составляло труда установить, что он всегда разъезжал с более или менее секретными миссиями (то в Рим, то в Китай). Каждому свои противоречия, свои маски. Франсуа — ореол искренности, приобретенный в суровом подполье, писателю — видимое, то есть поверхностное и изменчивое, дутая репутация. В конце концов, не стоит спешить оказаться правым. Успеется еще.


Я вновь вижу тот чердак, где когда-то проходили собрания, слышу смех, напряженность, тишину. Товарищи приезжали отовсюду понемногу — итальянцы, немцы, голландцы, англичане, испанцы, аргентинцы, девушки, в основном, хорошенькие, искренние, доступные. Вечеринки на этом не заканчивались, редактировать тексты, как правило, доставалось Франсуа. Я видел, как писатель, не подписываясь, разумеется, сочинил экспромтом три или четыре из них, отмеченные его собственными стилевыми изысками. Возвращался я поздно, Дора давно уже спала с правой стороны, я проскальзывал к ней, мы расслабленно любили друг друга, нет ничего прекраснее этих стонов в полусне, а потом сладостное, усталое томление в руках и ногах. Начинался день, она успевала принять душ, одеться, мы завтракали на кухне, выжатый лимон, чай для нее, кофе для меня, она уезжала со своими бумагами, я оставался один в огромном молчаливом доме, устраивался в библиотеке. По ту сторону застекленной двери весна начинала распускаться на ветвях и в самом воздухе. В этом смысле книги напоминают весну: они тоже расцветают потихоньку, именно для кого-то и именно тогда, когда нужно. Вот пример:

               Сочинения

Господина Сирано Бержерака

              Том первый

С иллюстрациями выполненными

          мелкой насечкой

           В Амстердаме

    Издательство Жака Деборда

  Книготорговца с Биржевого Моста

Кельнское отделение торговой фирмы

                MDCCX

«Это книга настоящая, но это еще и книга таинственная, в которой нет ни страниц, ни букв; иными словами, это Книга, для чтения которой не нужны глаза, вам потребуются одни лишь уши… И с вами вечно пребывают все великие Люди, мертвые и живые, которые разговаривают с вами живыми голосами…»

Или вот:

«Эта дорога весьма приятна, хотя и пустынна, здесь дышат воздухом свободным и легким, который питает душу и позволяет ей воцарить над страстями…»

Или еще:

«Река воображения течет медленнее; ее легкое искрящееся течение сверкает множеством огней. Когда глядишь на этот поток влажных искр, кажется, будто они в своем водовороте не подчиняются никакому строгому порядку. И лишь присмотревшись к ним внимательнее, я насторожился: та жидкость, что катилась в ее русле, представляла собой чистое золото, пригодное для питья, а ее пена — тальковое масло. Рыбы, которые питаются всем этим — рыбы-прилипалы, сирены и саламандры; на дне вместо гравия лежат камни, с которыми сам становишься тяжелее, если прикоснуться к ним с обратной стороны, и легче, если притронуться спереди…»

Или еще, кто мог бы сказать мне месяц назад, что древняя китайская «Книга перемен», И цзин, откроет здесь, прямо перед моими глазами, свои чудесные тайны проницательности и лукавства? Вот, к примеру, двадцать третья гексаграмма[2], Бо, «Разорение», этим утром я восхищался ею, тремя ее разорванными черточками внизу, Кунь, означающими самоотдачу, землю, и одной непрерывной чертой и двумя разорванными, в верхней части, Гэнь, незыблемость, гора. В комментарии говорится: «Один цикл подходит к концу, пора готовиться к новому. Гора покоится на земле. Будьте открыты новым идеям. Будьте готовы выполнять свой долг… Здесь начинается небесный путь». В идеограмме Бо можно распознать нож и знак, обозначающий ваять. Это как раз отражение нашей ситуации, сказал бы Франсуа, но внимание, очередная интерпретация может выглядеть так: «Вот еще один огромный плод, который не был съеден», и «у ничтожного человека будет разрушено жилье». Пусть свое мнение высказывает дилетант. Следующая гексаграмма, якобы случайно, это Фу, «Возврат». Ничто не бывает неподвижным, изменчивость — в основе всего, превращения не имеют конца. Не исключено, говорил Франсуа, что в один прекрасный день мы снова получим право на знак Гэ, смена, преобразование, а одновременно на то, что с этим связано, внизу сцепление, огонь (Ли), а вверху радостное, водоем (Дуй). «Человек, готовый к переменам, должен обладать верой, небесные силы направят его». Здесь угадывается движение времени сквозь пространство, и все, и ничего больше, лишь вибрация изменчивости.

Триграмма Дуй состоит из разорванной черты вверху и двух непрерывных под нею. Моя любимая. «Это сгущается и расстилается дух воды. Это испарения, поднявшиеся от поверхности озер, прудов и болот, они придают новые силы, питают, обогащают. Это самый дружественный, самый веселый из духов. Радостное позволяет находить верные слова, те, что вдохновляют, дарят веру и желание действовать». Идеограмма Дуй отображает кого-то, кто говорит с вами, а если вы его не слышите, так это потому, что не умеете слушать.

А вот я, уже гораздо позже, в самолете, выполняющем рейс на Пекин, дважды или трижды черчу на левой ладони Доры этот символ Дуй:

Мания страсти

Следующий отрывок был написан там, специально для нее.

Мне представляется, что именно прекрасным весенним утром в Китае, в Тяньцзине, следует любоваться свитком, написанным в 1697 году Банда Чанреном: «Цветы, растущие по берегу реки». Банда Чанрен — самый известный из Четырех Великих Художников-Монахов. Его жизнь аристократа была разрушена свержением династии Мин. Начиная с этого времени, он вывешивает на дверь идеограмму немой, отказывается вести любые разговоры, слывет сумасшедшим, беспричинно смеется или плачет, разговаривает с ласточками, танцует перед потрясенными друзьями, распевает по ночам во всю глотку. Его имя означает Обитатель Восьми Высоких Гор. Расписываясь, он довольствуется двумя знаками: kuzhi (плакать) и xiao zhi (смеяться). Это великий мастер трав, бамбуков, рыб, опушек, птиц, цветов. В живописи его почерк распознается сразу и безошибочно, раскрывая все свои грани, словно стихотворение, которое говорит само за себя. Для него не существует стен и вообще какой бы то ни было твердой субстанции. Когда смотришь какой-либо из его свитков, рот наполняется слюной. Вот что пишет он в уголке:

Бесконечный падает дождь, мой корабль не плывет никуда,

Облака летят над моей мастерской среди лотосов,

Вот и юг потерялся из виду,

Передо мною сияющая гора.

Кто хочет — поймет, но очевидно одно: китайскую живопись невозможно поставить в имперфект, потому что она никогда не проявляет себя в настоящем времени. В настоящее время она становится каждый раз заново, а затем прошедшее время сразу переходит в будущее. Сочится, струится, серебрится. Очень близко и невероятно далеко. Мы подписываемся, как и ставим дату, внизу, ближе к могиле, в то время как на китайских свитках, напротив, квадратные, овальные, прямоугольные печати повсюду — и нигде: ты входишь в пространство и затем выходишь, вдохнув его, прочувствовав, прощупав. Гора или море, прожитые изнутри, художник очень далеко, в своей ячейке угла — крошечный рычажок, который по своей воле может их приподнять. Я был там, кажется, говорит он в тишине, это прошло через меня, я все еще там, внутри, нависаю надо всем, я дарю вам это, вы обладаете необходимым измерением. Я тот, кто существует, я плачу, я смеюсь, я замолкаю. Бамбуковые стрелы надменны и преданны, королевства загнивают, белые с черным журавли резвятся поверх крыш, любовники лежат наизготове в своих будуарах, кони оседланы, сосновые поленья сожжены, чтобы изготовить чернила, отобраны волоски для кистей, достойные стать мыслящим зверьем, виртуоз Трех Совершенств (поэзия, каллиграфия, живопись) сочиняет оду красной скале, гимн изысканным утесам, одиноко стоящим деревьям, туманное прощай озеру Дяншан. Трудно, разумеется, сравняться с By Ченом, в 1347-м, и его свитком «Бамбуки и камни», легкие штрихи углем, едва обозначенный красный. Впрочем, можно предпочесть «Виноград» и стихотворение, начертанное на свитке:

Половина жизни моей иссякла, теперь я старик,

Один стою и смотрю, как воет ветер ночной,

Жемчужины, падающие с моего пера, не могут найти покупателя,

Так пускай они рассыпаются среди виноградных лоз.

Какое всеобъемлющее коварство: никогда еще виноградины не были столь зрелы, юны, отравлены, свободны. Мир пуст, торговцы продажны, убегаешь в летящую белизну, грозди падают в сумрачное сверкание. Но вот снова синие, как волны, горы в желтом небе. Расписные гробы заполнены лакированными коробочками в форме уток, человек в профиль оседлал дракона на оранжевом шелке, птица-феникс и рыбы играют, не замечая друг друга, в соснах шелестит ветер. Возле лодки, в хижине под ивами и кипарисами почти неразличимый силуэт, сидя за столом, пишет картину, которую, в отличие от художника, видно хорошо. Самые высокие пики отвесно стоят в тумане. Кто-то бредет по дороге, кто-то ждет. Двое любят друг друга на берегу бухты. Дробь скатывающихся со скал камней напоминает биение сердца. Скользит танцовщица, останавливается, чтобы пропустить вперед луну. Все происходит меж двух миров, и вне, и вокруг, как этот вытянутый в одну линию фазан, или эти птицы возле зизифуса. Дорога теряется в нефритовых горах, обратного пути не найти, вершины встают одна за другой, материя непроницаема, но это заблуждение уже преодолено. Вот мы ближе к чернилам и дальше от потерявшихся путников, а вот водопады. Потоки воды — вертикальные трещины. Крыши касаются неба, дома плывут, эта микроскопическая человеческая фигурка нисколько не противоречит законам перспективы и объема. Болезнь и смерть — это бестактность, которая совершенно исключена. Гон Цзян в своем свитке «Вид на Холодную Гору» использует метод накапливания чернил, он настойчив, он постигает суть. Этот его период получил название Темный Гон: в молодости он был более светлым, но и более ограниченным. Здесь же он вбирает и охватывает все. Чем больше сконцентрировано тело, тем ярче освещено пространство. Маленькая задуманная жизнь, прикосновение к безмерности.

II

У нас имелись свои ночные развлечения, у Доры и у меня, чтобы погрязнуть в привычках, и речи не было. Мы знали, куда пойти в Париже, особенно она. Много званых, мало избранных. Изучение животной природы рефлексов, комизма ревности. Мы делали то, что нужно, и тогда, когда нужно, вот и все. Порой возвращаться ранним утром бывало тяжело. Но сколько смеха, а еще изумления, восхищения, удовольствий. Сожаления? Нет, комплекс вины — это фальшивомонетный двор. Удачи редки, но не настолько, как принято об этом говорить. На этот предмет память лжет.

Наступила весна, парк заполонили гвоздики и розы. Решено было отправиться в Испанию. Дора приобрела более вместительный Остин, шина прокололась в трех километрах от дома на проселочной дороге, мы спикировали в кювет. Колымага покорежена, но ничего не сломано. «Ты в порядке? — Да, а ты? — Надо передохнуть». Выбрались через откидывающийся верх. Дора тут же поменяла машину, и вот мы в Барселоне, под палящим солнцем. Повсюду очень красивые женщины, загорелые, чуть полноватые, в легких платьях, белых или желтых. Дора была веселой, по вечерам она позволяла мне завлекать девиц в «Космосе», кафе на Рамбла, неподалеку от порта, традиционном месте встреч проституток. Ходили купаться на окрестные пляжи, в ту пору они не были еще загрязнены мазутом. Ужинали в Монтжуике, на холме, в лавровой беседке, над ярко освещенной бухтой. Однажды утром я отправился по адресу, оставленному мне Франсуа, но его там уже не оказалось, уехал куда-то на юг, кажется, в Танжер, сказала мне темноволосая неприветливая женщина, на лице которой явственно читалось: «Все французы дилетанты». Заблуждение.

Отправились обратно, ехали в автомобиле. Я вновь вижу эти пыльные дороги, вечерами пляжи и купания в Валенсии, охровая пустыня у Сарагосы, красная ла Мезета по дороге в Мадрид. Машину вели по очереди, разговаривали мало, слушали музыку. У Доры имелся весь Бах в исполнении подруги Клары, Испания из своих ущелий и поворотов, своих прямых дорог, обращенных к солнцу, вдруг упала в глубины «Вариаций Гольдберга», «Хорошо темперированного клавира», французских и английских «Сюит». Я понял, что они любили друг друга, вопросов я не задавал, просто смотрел, как она спит рядом со мной, когда мы катили ночью в поисках прохлады, свернувшись в клубочек, с черным шарфом на шее, далекая и незнакомая, а порой вдруг, выхваченная из темноты светом встречных фар, детски-наивная, замкнутая, расслабленная, маленький драгоценный камешек. В конце концов, совсем уже поздно, отыскивалась какая-нибудь уединенная гостиничка, там ночевали, на следующий день дожидались начала сумерек, уезжали опять. Дни счастливых путешественников полны забавных случаев, им важнее прожить их, чем говорить о них:

— Тебе хорошо?

— Да, а тебе?

— Очень хорошо.

— Спи.

— Иди сюда.

— Вот так?

— Да.

— Тебе не очень жарко?

— Нет, а тебе?

— Нет. Что за день, какая пыль.

— А мне нравится. Мы так далеко. Давай не будем возвращаться.

— Давай не будем.


— Тебе не удалось повидаться с другом?

— Нет. Сейчас его нет.

— Как и нас?

— Как и нас.

— Ты огорчен?

— Нет, это было предусмотрено. Подождем.

— Чего?

— Там видно будет.


Или вот еще:

— Ты переходишь границы.

— Не я, а ты.

— Дурачок.

— Сама дурочка.

— Я люблю тебя.

— О, о.

— Так хорошо?

— Еще.

— Надо же.

И так до бесконечности, мелодия счастливых призраков. В классическом романе неизбежно наступил бы момент, когда в беседу прокрадываются первые признаки раздражения или размолвки. А если ничего этого нет? Если старая религия уже не в моде? Если любовники представляют собой собственный мир? Как это, нет ни ревности, ни горьких воспоминаний, ни скрытой ненависти, ни желания смерти? Так, чуть-чуть, разве что несколько едва заметных толчков, легкое возбуждение. Но это же чудовищно! Недопустимо! Срочно яду!

А яда-то и нет. Я перечитываю свои путевые заметки. Что там в них говорится? Сны, массивы пейзажей, наброски ситуаций. Вновь вижу свою левую руку, сначала посиневшую (несчастный случай), потом полиловевшую, потом пожелтевшую. У Доры немного крови на голове, ничего серьезного, как подтвердил в Мадриде рентген. А потом ночи в Барселоне, отели-бордели, развеселые девицы, быстрая перепалка в баре, выписки из книг, все тех же, Ницше, китайцы, Батай. «Смерть — это в определенном смысле обман». — «Помни, что истина это не незыблемая твердь, но беспрестанное движение, которое разрушает все, чем ты являешься, и все, что ты видишь». — «Нужно не посмеиваться, но смеяться, нужно иметь силы, чтобы взглянуть на то, что этот смех открывает». — «Исступленное время может познать себя лишь в видении вещей, которые наивный мир заставляет играть в очевидное: трупы, обнаженная натура, взрывы, пролитая кровь, вспышки молнии, солнце». Некогда за этими фразами в Испании стояли крупные беспорядки, уличные сражения, баррикады, некая пьяная пара, раненная в гостиничном номере, неистовое синее небо, жестокость эпохи, пятна в глазах, жужжание мух. В романах того времени особу женского пола зовут Дирти. Об этом помнят тогдашние стены, выбеленные известью.

Большинство верило, будто История несмотря ни на что существует, что можно усердствовать, не считаясь с нею: а она сама возьмет тела, укутает их, придаст им смысл, никто не умрет напрасно. Тоже мне. Результат известен. Смерть изменилась, любовь тоже, она стала такой же редкостью, как и История, ее защищают, с ней спускаются в бомбоубежище, вокруг нее организуют линии обороны, решетки, герметичные перегородки, дезинформацию, короткие замыкания, обрыв проводов, исчезновения безо всяких объяснений, маски. Война войн — это любовь: но теперь война эта происходит на уровне клеток, в костном мозге, в дыхании, в молчаливом лабиринте кровеносной системы. Сван, ревнующий Одетту де Креси? Рассказчик, истерзанный причудами Альбертины? Юные мальчики в поту, юные девушки в цвету, профессионалы и профессионалки с их шармом (то есть, простите, шанкром)? Это был великий фильм, допустим, но в кино давно уже не ходят, телевизор оставляют включенным, но без звука, разве что бросить, проходя, взгляд, убедиться, что пропаганда продолжается, дурманящее снадобье из сказки, анестезия капля по капле. Они вполне довольны своими камерами, а чего вы хотите, несчастье следует своим курсом, Биржа своим, раздражаться бесполезно, система только этого и ждет, чтобы ужесточить свой контроль. Достаточно отвернуться. У них вполне ясно видно, что никакой жест не является истинным, никакая интонация, все разыграно с самого начала, слова оказываются искажены прежде, чем их произнесут, чувства заранее записаны на пленку, и плывет плоская сфера, планета в коме. Негодующий призыв, апокалиптический топот, сокрушенные вздохи, сетования и стенания доходят сюда в качестве рекламных придатков телепрограммы. Впрочем, это не мешает нам самим играть порой в кино, ради смеха; Дора, обнаженная, в кресле, ноги скрещены, туфли на каблуках, сигарета; Дора спиной, отвернувшись от зеркала; Дора, опять обнаженная, в коридоре, жанр под названием «сюрприз»; Дора в черных чулках и подвязках, в (или без) своей адвокатской мантии; Дора в ванной, капризная гримаса, довольно двусмысленная, в общем, сплошные отклонения, куда ни глянь. Напускное безразличие, смущение, легкое покусывание губ, бархатистая кожа ног и бедер, бархатистая кожа груди и рук. Ни слова обо всем этом, разумеется, когда съемка окончена.

На этом можно бы и расстаться, прощай, друг для друга мы больше не существуем. Но что это была бы за скука. В этом все и дело.

— Друг другу мстят от скуки.

— Друг другу мстят от духа мести, вызванного скукой.

— Так бывает в семьях.

— Скорее, в обществе в целом. Духовенства во всех его видах. Развлечение из одолжения.

— Мстят те, которые не имеют возможности сделать столько же.

— Ну да, а мы святые.

— Без бога, без господина, без дьявола?

— Без ничего.

— Я уверена, что таких, как мы, — полно.

— Уже бессловесных. Или сгоревших.

— Наверное.


Пунктирная линия времени, а в воспоминаниях поднимается огромное слепящее озеро, как тогда, во время завтрака у Боденского озера, за широкими белоснежными занавесками (вокруг конфитюра и сахара роились пчелы). Или еще масляное море, как в Израиле по дороге к Кумрану, захотелось пойти спрятать рукопись в каком-нибудь гроте. Или еще эта гроза в Греции, в Эжине, все стало фиолетовым, казалось, именно храм сделался мишенью небесных конвульсий. Или еще эта терраса у небольшой бухты в Кассисе. Или еще Нанкин под дождем, шагаем по лесу под своими желтыми зонтиками, я пытаюсь отыскать старый разрушенный даоистский храм, в конце концов, нахожу его в бамбуковом хаосе, в углу, какой-то тип. Он что-то рисует или пишет красками, он не смотрит на меня и ничего не говорит. Или еще, в Сен-Себастьен, долгие ночные прогулки по пляжу. Повсюду тот же комплекс чужестранца, мы ненавидим туризм, мы всегда одни, у нас нет никакой «культурной программы», каждый раз самое главное — это комната, угол, вид на что-нибудь. На одной из кроватей спит Дора, в другом углу комнаты пишу я, или ее нет, куда-то вышла, потом темнеет, она возвращается, легонько целует меня в шею, идет принять душ, показывает мне туфли или сумочку, которые купила во время прогулки, бросает быстрый взгляд на мою писанину:

— Получилось?

— Нормально.

— Ты видел небо?

— Чертова краснота.

Выходим, это Рим, мы пересекаем Пьяцца Навона, фонтан поет и пытается допрыгнуть до неба, все воскрешает в представлении огромную радость, уже исчезнувшую, но она ведь была, вот ее признаки, ее следы. Идем прямо и вдруг отклоняемся наудачу, можно подумать, что это стены, выкрашенные в коричневый и охровый цвет, перемещаются вместе с нами, иногда вдруг останавливаемся перед какой-нибудь магнолией, внезапно вырвавшейся из запертого палисадника, римская растительность самая буйная на свете, сколько преступлений в древности оделила она своим ядом. Мы вне себя и, тем не менее, до странности невозмутимы. Это самое «мы» — множественное число первого лица, — которое я употребляю здесь вместо безличного оборота, стало признаком подлинности и личного свидетельства. Это очень естественно и очень странно, благоразумное безумие, сердцевина неба.

Любить друг друга где угодно, праздновать когда угодно что угодно — это привилегия здравомыслящих любовников. Они путешествуют, не перемещаясь, спасаются бегством, укоренившись на месте, они умываются, одеваются, раздеваются, а как будто бы не происходило ничего. Они в пустоте, небытие их любит, создает специально для них цветы, солнца, берега. Мое дитя, моя сестра, грезит о нежности, любит по желанию, любить и умереть, и в то же время не умереть никогда, потому что все времена и все страны похожи на тебя. Дора любит Бодлера, она может читать его наизусть вот так, безо всяких усилий, ушедшие в прошлое годы, слушай нежную ночь, что вокруг нас. Она шепчет, воспоминания детства, Амстердам, в голосе нежность. Проклятые женщины, нет, что вы, вовсе нет, с чего он это взял, это осталось от какого-нибудь предка-священника, конечно. Садись в поезд, это приглашение к путешествию, будет хорошо, я думаю. Или еще, мы слишком выпили, очень жарко, падаем, как подкошенные, на траву в парке. Назавтра Дора должна участвовать в судебном заседании во Дворце Правосудия, и внезапно слово это вызывает у нас приступ безумного смеха, который никак не удается побороть, какой такой у Правосудия может быть Дворец, в то время как мы катаемся по земле, летом, ночью, под открытым небом. О каком Дворце изволите говорить, Господин Адвокат? Возвращаемся, музыка.

Чтобы понять, на каком этапе отношений находишься ты с кем-то, достаточно вместе послушать музыку. Малейшая энергетическая дисгармония так заметна и так неуместна в интервалах, но если звук проходит, не встретив никого на своем пути, значит, все хорошо. И все было хорошо, следует мне сказать, рискуя вызвать судороги у бесчисленного множества одержимых, или, если пользоваться более прозаическими понятиями, взбаламутить устойчивый рынок обязательной патетики. «До настоящего времени, — говорил Лотреамон в своей трудно поддающейся изложению критике Аристотеля, — несчастья описывали, чтобы внушить ужас, жалость. Я собираюсь описывать счастье, чтобы вызвать противоположные чувства». Противоположность, то есть нечто обратное ужасу? Радость, блаженство, свобода, безмятежность. Нечто противоположное жалости? Безразличие, равнодушие, отказ от сострадания, и даже жестокость. Кто восхваляет жалость, восхваляет ужас. И наоборот. Это утомляет. Никто никогда не желает допускать, что существует соответствие между склонностью к несчастью, романтическим стенанием, трогательной сентиментальностью и настоящей кровавой жестокостью. Но, тем не менее, это так. И напротив, утверждает все тот же Лотреамон, «чувства, подвергнутые анализу, исключают слезливость. Проявляется скрытая чувствительность, которая застает врасплох, уносит от невзгод, научает обходиться без поводыря, вкладывает в руки оружие для сопротивления».

Известно, что террористы очень сентиментальны; апологеты жалости — самые жестокие террористы. Они желают вас видеть на коленях, терзаемыми угрызениями совести, раздавленными, преисполненными неестественным возбуждением, и испытывают при этом тщательно скрываемое удовольствие. Сад, разумеется, наименее жестокий из всех писателей.

Читатель, я позволю себе настаивать на таких определениях, как «скрытая чувствительность», «застать врасплох»: все, что на первый взгляд наделено чувствительностью, это фальшь и ложь, если говорить о так называемой природе человека. «Уносит от невзгод»: это правда, действительно уносит. «Научает обходиться без поводыря»: ну да, выпутывайтесь сами. «Вкладывает в руки оружие для сопротивления»: что в этом мире постоянно приходится сражаться, это-то очевидно, я надеюсь?

Главное, не погрязнуть в бесконечной болтовне.

Лотреамону известно, что восстание его времени потерпит неудачу из-за его одиночества, а еще из-за «уродливого прошлого плаксивого человечества».

Плаксивое человечество — это из области криминальной реальности и, похоже, там и останется.

Тем не менее, несмотря на всемогущество террористической организации, можно воспользоваться оружием для сопротивления.

Дора могла бы стать для меня таким оружием.

— Так вы не были террористом?

— Нет.

— И не стали святошей?

— Тоже нет.

Мы все углублялись и углублялись в путешествия. Деревенский дом стал пристанищем меж двух отъездов. Дора оставила адвокатский кабинет в Париже своей ассистентке, которой подолгу ежедневно звонила. Она сняла квартиру возле парка Монсо, а я комнату неподалеку, под самой крышей, чтобы иметь возможность спокойно работать. Я приходил туда по утрам, всматривался в застывшее цинковое небо, выпивал стакан воды, набрасывал несколько страниц романа, который вряд ли когда-нибудь появится. К чему рассказывать другим о том, что сами они не переживают и не чувствуют, ведь они решат, что все это придумано для того лишь, чтобы досадить им или унизить их. Франсуа предупреждал меня: «Писатель? Ты в своем уме? Литературная среда — это такая же полицейская контора, как и все прочие, а может, и хуже, чем прочие. Тебя будут терпеть, лишь когда ты станешь ползать, предъявлять удостоверения личности или безличности, ностальгии или отчаяния. И не забывай: твое происхождение должно быть скромным, твои сексуальные затруднения всем понятными. Счастье? Роскошь? Восторг? Ты в своем уме?»

Это было время, когда он держал у себя на столике книгу, с которой никогда не расставался, «Стихи» Лотреамона, по его словам, «самую ясную книгу, которую никто не может прочесть», «письмо, парящее у всех на виду, которое никакой ученый, никакой философ, никакой профессор, никакой богослов, никакой банкир, никакой военный, никакой компьютер никогда не сможет расшифровать». Он приступал к чтению вслух, монотонно, словно отстранясь от всего внешнего.

— Я скажу тебе, чего они хотят:

«Опиум для страдающих тяжелой депрессией, агрессивные выходки, сумасшествие, сплин, обоснованные страхи, что может быть хуже убийства? — роды, туманные перспективы, достижению которых мешает необъяснимое стечение обстоятельств, решительный плевок в святые аксиомы, отчаяние, благодаря которому в рассуждениях преобладает человеческая задница, нерешительность не-на-жизнь-а-на-смерть, потрясения, тревоги, патология, смерть, исключения физического или нравственного порядка, дух отрицания, одурь, галлюцинации, вызванные исключительно силой воли, мучения, погибель, череда ниспровержений, слезы, ненасытность, порабощение, изнуряющая фантазия, романы, то, что нельзя было предположить, то, что нельзя делать, химические процессы, протекающие в организме таинственного грифа, который выслеживает падаль, и эта падаль — мертвые иллюзии, скороспелые опыты, закончившиеся неудачей, мрак-выколи-глаз под панцирем клопа, ужасающая навязчивая идея гордыни, прививка от глубокого ступора, надгробные речи, вожделения, предательства, тирании, безбожие, гневливость, сварливость, притворства, неврозы, ряд кровавых испытаний, которым подвергается доведенная до абсурда логика, перегибы, неискренность, зануды, пошляки, угрюмость, мрак, трагедии, мелодрамы, крайности и чрезмерности, безнаказанно освистанный разум, запах мокрой курицы, приторность, жабы, осьминоги, акулы, самум в пустыне, лунатики-астматики-паралитики, страдающие полуночники, холопство, говорящий тюлень, чахоточный, анемичный, фанатичный, апатичный, истеричный, гермафродит, бастард, альбинос, педераст, русалка в аквариуме и женщина с бородой, пьяные дни безмолвного отчаяния, колкости, чудовища, умозаключения, от которых опускаются руки, помойка, нечто не рассуждающее, как ребенок, уныние, паразиты и вызываемый ими зуд, немощность, богохульство, удушье, ярость»…

«Ну, ладно, хватит». Вновь вижу, как Франсуа откладывает книгу. «Можешь перечитывать это бесконечно и даже заучивать наизусть, — сказал он. — Это настоящая программа накануне XX века, она применялась повсюду понемногу, а теперь просто превратились во всемирное меню. Мерзкая груда трупов с одной стороны и лучезарная реклама — с другой. Разумеется, ты волен писать все, что пожелаешь, а потом это публиковать, а потом еще отдавать на суд разным дубовым головам своей эпохи: Серж Гудрон, Режи Бетон, Жан-Мари Цемент, Жером Паркет, Пьер Тротуар, Бертран Блок, Себастьен Макадам, Мишель Асфальт… Можешь еще рассчитывать на Клер Конфитюр, Эрика Курабье, Жанну Зефир, Бернара Меренга… Социология, или лучше социомания, или еще лучше социобиотика — это как раз для тебя. Учреждения, маркетинг, социальный надзор — все прекрасным образом функционирует. В действительности никто не воспринял всерьез заявление Лотреамона, так что его постоянные публикации в будущем, посвященные только одним лишь „друзьям“, ценились недостаточно и влияли опосредованно, незримо. Тем не менее, влияние это доказано».

Доказано-то доказано, но мы же не можем наблюдать, что Земля вертится, а расчетливый мир продолжает великую людскую традицию — делать так, как если бы ничего не произошло. Тем хуже, я писал на десять строчек больше. Десять строк за день — это ужасно много. И вот снова появляется Дора, ее платья, ее украшения, шарфики, белье, духи, кремы, кимоно, пеньюары, ее любопытство, ее кураж, ее взгляд. А потом еще руки, паузы, интонации, голос пленительный, живой, глубокий, похожий на сдерживаемый смех, галоп, переходящий в рысь, и это делало его ужасно убедительным, когда она говорила медленно, четко, пространно (гнев или удовольствие). Эта радость существования ради самого существования, речь адвоката в суде в защиту существования. Ее пять тысяч лет, долгое-долгое повествование, бесконечный свиток испытаний и праздников, о которых она не говорила никогда.


Ходили понемногу повсюду, в церкви и синагоги, музеи и оперы, посмотрели кучу фильмов, прослушали кучу концертов, но картина, которая возвращается чаще всего, кроме, конечно, постели, единственной и удивительной, которая, в конечном итоге, складывается в картину всех постелей вообще, это машина и дороги, часы, проведенные бок о бок, мгновение, когда я меняю колесо, прямо на палящем солнце, где-то к югу от Тулузы. Да, дорога гораздо лучше, чем самолет, поезд, пароход, дорога, когда можно остановиться, где хочешь, «давай здесь, вправо», купы деревьев, любовь прямо в лесу, стоя или лежа в траве. А еще дорога, потому что мосты, реки, пыль, запахи, лошади, бараны, коровы, овины, крыши. Дорога, потому что столько покинутых строений, которые кажутся в сотню раз более живыми. Дорога под дождем и в грозу, а один раз даже под снегом, в Альпах. «Ты любишь меня? — Наверное». Дорога озер, ущелий, все серпантины трудных, усыпляюще-одурманивающих дорог, когда сменяешь друг друга за рулем, чтобы не испытывать судьбу, которая, похоже, оставила нам шанс. «Страсть наказуема. — Неужели? И какой же болван это сказал?»

Дорога мимо сельских гостиниц, дорога долины Шеврез, замков Луары, детская радость Доры, прыгающей по крышам Шамбора. Швейцарские дороги с их туннелями, слепящие дороги Италии. Прохладная дорога вдоль Рейна, между Франкфуртом и Бингеном, там, где мощная река выгибается и поворачивает. Прекрасная Германия, не-правда-ли, но всегда и везде эта великолепная и необъяснимая Италия. Ехали никуда, ехали просто чтобы ехать, чтобы приехать все равно куда, и оттуда отправиться дальше. Молчание Доры, молчание до-, молчание до радости, до всего. Дора — белая клавиша, Дора — клавиша черная. До и ре, до, до диез, ре, тон-тон-полутон. Дора Черная, а еще синяя и сумрачная, а еще безумная, как и я сам, во всяком случае, посланница алхимии, вышедшая из большой деревенской библиотеки, из глубин времени опасного, заповедного, раскаленного докрасна.


Что всегда поражало меня по возвращении — после того, как Цезарь своим неистовым танцем продемонстрирует свое обычное возбуждение, — так это огромная немота комнаты с книгами. Она, казалось, ждала нас. Несколько веков, слившись в один, дремали там, словно в недрах спящего вулкана, переплетенные тома, манускрипты, рецепты колдовских снадобий, гравюры, литографии, эстампы, виньетки, в большей или меньшей степени пожелтевшие листы («умоляю, вот с этим поосторожнее»), на которых когда-то останавливались взгляды, останавливались, да так и остались. Дора ничего не рассказывала ни о своем умершем муже, ни об обстоятельствах, при которых собрал он все эти сокровища. Может, унаследовал? Сам он когда-нибудь брал их в руки? Не похоже, чтобы это ее интересовало. Также она ничего не говорила, разве что иногда что-то проскальзывало невзначай, о своей дочери, о которой я знал только, что она учится на биологическом. Она, Миранда, в этот загородный дом не приезжала, у нее была своя жизнь, в Париже. Итак, вот расклад: умерший муж, кардиолог-эрудит, женщина-адвокатесса не без средств, дочь с шекспировским именем где-то в биологических лабораториях, влюбленный пес по имени Цезарь… Вот карты, из которых нужно составить повесть, что могла бы быть фантастической, не будь она вполне реальной. В действительности фантастика — это реальность и есть.

Как все женщины, Дора время от времени начинала жаловаться на подступавшую старость. Вот тут она становилась комичной, а сам я должен был изображать клоуна, чтобы ее развеселить. Но клоуном я был потрясающим, она тоже, и тучи покидали ее небосклон довольно быстро. Она серьезна, волнующа, вновь серьезна, забавна, волнующа. Жизнь желания не имеет никаких оснований для старости. И потом, как можно быть «старой» в сорок лет, когда выглядишь на десять лет моложе? Когда бежишь босиком по летней траве, в грозу, спустив с поводка своего пса, беснующегося рядом? Когда занимаешься любовью под дождем, прислонившись спиной к огромному дубу, бросая вызов молнии, призывая ее себе на голову? Другую Дору я вижу по утрам, неожиданно прямую и тоненькую, черные брюки и белая блузка, адвокатская мантия, наброшенная на плечи, в руках кожаный портфель, набитый бумагами, Закон в действии, маленький жест прощания перед уходом, до вечера. Потом наступал вечер, мы пили, слушали музыку, я снова ненадолго отправлялся в библиотеку, поджидая ночь, зарывшись в книги, слушая, как она понемногу отвоевывает пространство вокруг дома, между деревьями. Я поднимался в ее комнату. Она все еще работала внизу, я раздевался, проскальзывал в широкую кровать, иногда засыпал, прежде чем она находила мой член и мой рот. Это были минуты удовольствия в темноте, удовольствия самого долгого и самого полного, самого целомудренного и самого бесстыдного, удовольствия шепотов, вздохов, непристойных слов, передача другому своей личности, жестокий опыт. Побудь немного мужчиной, дорогая, или давай станем двумя женщинами, двумя очень жадными женщинами. Опять дыхание, обволакивание, и, как два вампира, пьем чужую кровь и чужое дыхание. Она взялась бы в суде представлять сторону Содома (ведь, в сущности, Общество — именно это и есть), снова начинала задыхаться, чтобы перевести дух в Гоморре (словно случайно, в Библии ничего об этом нет). Чтобы мужчина смог дать ей ощутить себя настоящей женщиной, это что-то потрясающее, говорила она, во всяком случае, такое бывает не часто, и надо было расценивать это как комплимент. «Женщина без присущих ей недостатков? — Что-то в этом роде». Я же считал, что она обладает всеми достоинствами мужчины, но без его пороков (бесконечное пережевывание всего, агрессивность, детские капризы, одержимость карьерой). Наши мужские грани ладили прекрасно, женские тоже, итак, нам было хорошо вчетвером, не вдвоем и не одному, старые преграды ребяческой иллюзии. Вчетвером на китайский манер: твое ян, мое инь; мое ян, твое инь. Иудео-греческое согласие, кажущееся невозможным, представшее в неожиданном азиатском обличье. Будущее, так сказать.


Дора — это первая буква алфавита, А и не-А, я и не-я. Дора совсем другая и, в то же время, абсолютно такая же. Попытайся полюбить себя, как постороннего, твоего чужого, как твоего ближнего, ведь чужой тебе ближе всего. Пусть ближний не будет обижен. Ты сможешь показать ему, что ты любишь его больше, чем сам он любит себя, и защищать его, виновного, перед Законом. Если Правосудие должно быть едино для всех, так это потому, что дальше и сильнее всякого Другого, есть это Единое.

Я — это Другой? Я его люблю. Пропаганда понятия Другой — это лицемерный способ пропагандировать ненависть под предлогом любви. Для начала, если, конечно, ты на это способен, полюби самого себя. О нет, нет, ты не любишь себя, я же вижу.

В один прекрасный день появится новая наука — это будет наука о всевозможных идентичностях и сближениях, наверное, ее назовут Идентология. И решающими станут всякого рода ощутимые проявления — истинные или ложные вибрации, проблемы голоса и атомов. Свободный выбор среды обретет значение, которого не имел прежде. Покончено с недомолвками, напротив, все станут понимать друг друга с полуслова, в худших, как и в лучших проявлениях, благоприятствуя себе или питая к себе отвращения, прекрасно осознавая, что за всем этим стоит. Никаких криков и кризисов, дистанция безразличия или же полное согласие. Игнорируйте меня или обнимите. Любой обнаружит, с чувством страха или головокружения, что в прежние времена вокруг него не было ничего, кроме препятствий, оглупления, промедления или саморазрушения, воровства, отступления, ожесточения, желания сбежать или умереть, стена неправильного понимания. Но все может быть наоборот: ободрение, возбуждение, радость, восторг. Все за или все против — никакой середины. Скажете, что любое за, в конечном итоге, превращается в против? Стало быть, это было ложное за, и вы знали это, даже если и не желали знать. Перейдите на другую сторону тротуара, поменяйте квартиру, друзей, мужчин, женщин, страну, язык. Бесполезно объясняться, не нужно ничего формулировать, менять тему разговора, здесь необходима произвольность, подобно генетическим последствиям, которые проявляются медленно и постепенно, как плетется и распутывается нить долгой истории, неподвластной никакой логике. Причины зарождения желания следует искать в области обоняния: испарения, дым, роса, волны, частицы, необъяснимые влечения или отвращения, тонкие запахи, ноздри и острая металлическая пластинка воздуха. Не упорствуйте в своем отрицании роли носа, именно он первым зародился во чреве природы, он древнее всех прочих тканей, это орган священный. О вы, страдающие насморком сердца, чувств, идей, слушайте, что я говорю. Сморкайтесь! Прочищайте нос! Нюхайте! Решайтесь! Рубите с плеча! Расходитесь или сближайтесь, только не надо этих уловок, разглагольствований, псевдодеятельности!

«Я не могу это почувствовать». «Я это хорошо чувствую». «Я плохо себя чувствую или я хорошо себя чувствую». Ах да, надо признать, это джунгли в чистом виде. Поэтому наука идентология должна иметь свои тесты. Признание носом должно предшествовать зарождению отношений между людьми. Вот пример: «Я совсем вас не чувствую, но давайте сделаем так-то». Или: «Не стоит настаивать, я вас на дух не переношу». Или вот: «Нет смысла отрицать: суждения носа оказываются всегда взаимны». Или вот еще: «Вы правы, но мой нос говорит мне, что вы виноваты. Следовательно, вы виноваты».

— И ваш нюх никогда вас не обманывает?

— Никогда.

— Ни разу?

— Ни разу. Просто иногда на это не обращаешь внимания, предпочитаешь забыть. Как будто кто-то говорит: не доверяйте тому, что советует вам нос, а ведь если что и является самым верным и безошибочным, так это именно нюх. Взгляд порой обманчив, но только не нюх. Не бойтесь открыто признать выводы, к которым приводит вас ваше обоняние. Это поможет избежать стольких разрушений, бессмысленных препирательств и словопрений, радостных часов жизни, потерянных из-за скуки, удушья, зависти. В сущности, нет на свете большего счастья, чем остаться с носом. Беспристрастный ум счел бы такое счастье абсолютным. Выше носа не прыгнешь. Миром правит нос, этот Купол храма. Пора признать это и перестать лгать.


«Ты меня чувствуешь? Ну и как? Хорошо?» Иными словами, от меня к Доре, сразу, с первого мгновения: «Моя кожа подходит тебе? А мой запах? Мой член? Его размеры? Внутренние и внешние ощущения? Ну, тем лучше, продолжим. Если же нет, хватит, довольно». Интересно, почему после этого бардака чувствуешь себя таким чистым, таким отдохнувшим, таким отмытым? Только что удалось убедиться, до какой степени получилось избежать всех этих жалких ночных сделок, сговора любовников-лжецов, проституции повальной, всегдашней, постыдной, зачастую бессознательной и сокрытой. Безнравственные замужние женщины, изнасилованные матери семейств, подавленные крики, задушенный плач, вся эта тяжкая глыба мстительной покорности, отравляющей вечера…

Разумеется, впоследствии у Доры были свои приключения, у меня свои. Но ничто не заставило нас отклониться от той оси между нами, что являлась образом свободы. «Свободная любовь» — это старое французское выражение, вызывающее страх у полиции нравов. Свободная любовь между мужчиной и женщиной, давайте понимать друг друга, я настаиваю. Необходима пропасть, бездна, расхождение во мнении, несходство интересов, многовековой смертоносный заговор, биологическая несовместимость, тонны ниспровергаемой литературы, полнейшая сумятица в конституционных органах, армии, магистратуре, политике, финансах. Церкви, кланы, секты, партии, семьи. Не отыскать в мире двух существ, более божественно одиноких, чем двое влюбленных под небом. И это для них отнюдь не повод кончать самоубийством.

— Ты хочешь умереть?

— Не очень. А ты?

— Совсем нет.


Самоубийство, впрочем… Я вновь вижу одно из наших собраний на чердаке, в доме неподалеку от набережной, в ту, наэлектризованную эпоху. Один из наших друзей только что пустил себе пулю в голову. Какой-то бородач пролетарского вида, великан, бросает походя: «Самоубийство это контрреволюционный акт». Едва успел он закончить фразу, как кулак Франсуа крепко заехал ему прямо в физиономию. Тот тип свалился со стула, поднялся, весь в крови. Все ожидали, что начнется потасовка, но он ничего не сказал и покинул комнату. Тягостное молчание (вот уж про это нельзя было сказать, что оно — золото), затем Франсуа: «Ну так что у нас насчет университетов»? Завяжись между ними обычная драка, Франсуа не продержался бы и трех минут. А я думал о прошлой зиме, о револьвере Бетти, о криках квартировладельца. Этот аргумент в виде кулака в физиономию мог бы быть посвящен и моей памяти. А теперь была Дора, дом, комфорт, уют. Так что перелом может произойти внезапно. Некая сила подает сигнал, неожиданно появляется поддержка, образуется союз, на который не рассчитывали, нет ничего фатального, ничего бесповоротного.

С самого начала Дора ни о чем меня не расспрашивала: ни откуда я, ни куда, ни чего я хочу. Она довольствовалась поступками, жестами. Женский реализм. Так — значит, так. Тебе было хорошо, мне было хорошо, ты мне нравишься, завтра мир станет другим. Приобретенный инстинкт, привычная уверенность в суждениях. Я по отношению к ней всегда оказывался слишком нетерпеливым или слишком медлительным, слишком напряженным или слишком снисходительным. Она же каждый раз всегда попадала в цель: не целясь, просто так, срок в срок.

Однажды я спрашиваю: «Ты не боишься смерти? — Нет, а ты?» Я говорю, что не знаю. На самом деле боюсь, очень боюсь, никак не могу представить себе, как все они могут сдерживаться, не дрожать от ужаса на людях, запираясь в своих подвалах и воя в голос от страха, хотя бы раз в день. Я теперь бесконечно далек от того утра, когда совершить прыжок по ту сторону яви казалось мне самой простой вещью на свете, самой незначащей, самой очевидной. Я больше ничего ни в чем не понимаю и чувствую, что это еще один успех, еще один шанс. Любовь не дает никакой уверенности, она делает все хрупким, подверженным опасности, чудесным, непредвиденным, это как писать: одна лишняя страница — и день меняет смысл. Вы никого не заставите поверить, что провели многие часы, меняя местами слова, переставляя слоги. Вас сочтут сумасшедшим и будут правы. Точно таким же сумасшедшим, разумеется, нужно быть, чтобы поддерживать день и ночь огонь под неким варевом из металлов и преодолевать материю, добывая философский камень, порошок, делающий невидимым, золото времени. «Я ищу золото времени», — так Андре Бретон написал на своей визитной карточке, желая известить о своей смерти. Прошла первая реакция раздражения, неправедная и мелочная, предпочитают забыть эту скромную эпитафию, преисполненную, в сущности, непоколебимой юношеской гордыней, что превыше всех преступных деяний эпохи. Я помню об этом, я не пожимаю недоуменно плечами, не посмеиваюсь, я только спрашиваю себя, что хотел он этим сказать, и, похоже, понимаю это, перечитывая сегодня написанный в 1950 году отрывок, «Пон-Неф»:

«Сегодня мне кажется невозможным представить себе, что другие, еще до меня, отважившись отправиться на площадь Дофин по Пон-Неф, не были потрясены — до судорог в горле — ее треугольной конфигурацией, слегка, впрочем, искривленной, и щелью, что разделяет ее на два поросших густым кустарником пространства. Под этой тенью вырисовывается — и я абсолютно уверен, что не ошибаюсь, — половой орган Парижа. Ее шевелюра еще пылает, несколько раз в год, от казни Тамплиеров, которая свершилась здесь 13 марта 1313 года и о которой в революционном раже некоторые мечтают для многих. Гораздо чаще рассеянный ветер навевает забвение от всего, а всякий, кто находит в этом выгоду для себя, есть отчаянный».

«Отчаянный» — этимологически здесь присутствует корень perdere (терять), в старофранцузском это слово означало: тот, кто до крайности взволнован, лишен покоя из-за страха или какой-либо страсти. Безумная, сильная — если речь идет о любви. Отчаянная любовь. Упоенный любовью.

Однажды я привел Дору на Пон-Неф, ничего не рассказывая ей о том, что случилось со мной (не случилось) одним зимним утром. Я смотрел вместе с нею на кипящие под нами воды. Я там целовал ее, очень долго. Отчаянно? Думаю, да. Судить об этом — вопрос взрывной памяти, в отношении которой мы всегда ошибаемся. Следы мечутся, разбегаются: вспоминаешь обстановку комнат, небеса, погоду, музыку, а вкус, прикосновение, запахи? Даты разбиваются одна о другую, как и месяцы, как и времена года. Поиски не утраченного, но отчаявшегося времени — дело практически безнадежное.

Во всяком случае, 13 марта, день казни Тамплиеров, отмечен в календарях как праздник Святого Родригеса. Забавный святой. Химена, насколько я помню, не перестает любить Родриго, убийцу своего отца, требуя при этом его голову в знак отмщения, чтобы быть достойной законам чести. Когда ставят корнелевского «Сида», автору тридцать лет. Энциклопедический словарь добавляет: «Принятый публикой с большим энтузиазмом, „Сид“ подвергся критике Академии за несоблюдение правил классической трагедии».

«У тебя есть сердце? Иди, я тебя не ненавижу». Старые школярские штучки, которые могли бы вернуться, как все остальное, только в другой форме. Кто владеет Пон-Неф, владеет всем.

Еще одно воспоминание, мы сидим в «Кафе де ла Пэ», едим клубничное мороженое, лето. Идем рука об руку по саду Тюильри, очень теплый вечер, вокруг нас носится Цезарь, чувствует запах суки, возвращается, ложится, запыхавшись, на траву. Я слышу смех Доры на Марсовом Поле, он несется по аллеям, смех сумасшедшей радости, его слышу только я один. Почему именно эти сцены, а не другие. Много почему — к несчастью, мало почему — к счастью.


В Париже, в парке Монсо, кажется, что деревья и цветы следовали за нами вслед, черное существование елей, бересклетов, душный воздух, заледенелые луга, и все это вокруг нас, неосязаемое и скрытое, прямо посреди города, по ту сторону шума и стен. Таинственный квартал, всем это известно. Квартал тайных оргий, тяжелых штор, плафонов, богатств — старинных или сомнительного происхождения, место неожиданных видений и необъяснимых исчезновений. Китайский музей, авеню Веласкеса (тупик), с двумя своими драконами у входа, обещает свой колорит. Непроницаемый квартал, здесь можно шагать бесконечно, ни единой живой души ночью, решетки садов распахнуты, являя растительность, безо всяких причин, сплошное притворство. Идем ужинать в ресторанчик на углу Ла Лорен, где когда-то по вечерам на террасе сидели проститутки весьма приличного вида и пили чай с пирожными. Поблизости располагалось несколько домов свиданий. Должно быть, небольшой цветочный рынок до сих пор там, на площади. Женщины не были такими дорогими, опрятными, надушенными, эдакий тип провинциальных мещанок, изображающих высшее общество. Каштаны возле некоторых частных особнячков с вечно закрытыми ставнями, должно быть, многое могли порассказать об этой аристократичной проституции, что не лишена была и страстей. Такая вот повседневная деятельность, почти незаметная, доступная разве что взгляду сведущего любителя, имела ли она место где-либо еще, кроме Парижа? Сомневаюсь в этом. Вот Андреа, Альбертина, мадемуазель Вентей, Леа, горничная баронессы Пютбюс, госпожа Вердюрен собственной персоной, Германты в полном составе, Шарлюс, Морель и Жюпьен в противоположном углу, моя любимица Жильберта, она приходит исключительно по четвергам, осторожная, и время от времени из-под меховой шапочки промелькнет черный взгляд, говорящий слишком мало, но достаточно. Она поднимается с отрешенным видом, уходит, мы за ней, вот мы уже в просторной комнате с непристойными гравюрами на стене, все произойдет быстро. Это было время (сколько оно продлится? век?) прелести осязания, когда рука в руке. Наличные, цинизм, любезность, безразличие, юмор. И если обнаруживается сходство, какая это радость. Какой неблагодарный стал бы на это жаловаться? Какой неудовлетворенный идиот? Это было именно оно, величие республики, а эта добродетель не что иное, как лицемерие, с которым давно смирились.

Доре нравилось притворяться. Мы смотрели друг на друга, словно двое посторонних людей, секунду, долго, не смотрели вовсе. Она дожидалась подходящего момента, легкое движение головы, и я отправлялся вслед за нею в квартиру, и там все происходило так, как если бы мы были вовсе не знакомы. Я ей платил или она платила мне, каждый раз это был другой немой фильм, другие слова, другие жесты. Были позабыты цвета, они оставались внутри, мы действовали, как наши бабушки-дедушки.

Однажды вечером мы отправились смотреть какой-то фильм о коллаборационизме во Франции во время войны. Он был старым, ужасно старым, черно-белым, фигуры на экране казались чудовищными из-за упрощенности и крестьянского мужланства, примитивные жесты, фальшивые завывания, скачкообразные движения усатых типов, невероятно убогих, с интеллектуальными потугами, оглоушенная толпа кретинов, подстрекающая себя самое, дебильные гримасы молодых, которым не терпится, чтобы их оттрахали, комментарии холодным, бесцветным голосом, нагнетаемый гипноз. Они все были там, то есть полвека назад, которые казались двумя веками. Петен, Лаваль, Деа, Дарнан, де Бринон, Дорио, Анрио, Жибер; им оставалось еще жить два-три года перед тем, как их убьют, отправят в тюрьму, приведут приговор в исполнение, чувствуется, что их вымученный фанатизм снедаем тревогами и сомнениями, они сами ни во что больше не верят, все эти несчастные нацистские прихвостни-коммунисты, санкюлоты-беспорточники, видно, что они просто убогие безумцы, жертвы собственной мамаши, у которой никогда не было любовника, которая, впрочем, и не появляется собственной персоной, эта вдова войны четырнадцатого года, но прекрасно угадывается через своего сынка, сварливая зануда, автомат по производству клише, доешь суп, прекрати ковырять в носу, хватит себя щупать, делай уроки, прочитай молитву наизусть господину Кюре или господину учителю, иди в кровать, вставай, одевайся, быстрее, ну чем я провинилась перед Господом Богом, за что он послал мне такого сына, следи за почерком, видишь, ты опять не написал диктант, ты никогда не получишь аттестата, ты никогда не поступишь в Педагогический институт, вымой руки, вот твой полдник, молчи и жуй как следует.

Они отвратительны, у них морды фальшивых отцов, фальшивых братьев, дядьев, дядюшек. Это самая что ни на есть глубинная Франция, истощенная траншеями, сосредоточенная на своих деревушках, своих колокольнях, своих дамах в серых шляпах, наблюдающих из окон, как мэр и помощник мэра принимают генерального советника, депутата, и — почему бы нет — однажды самого Президента. Они захаживают в церковь и там молятся перед гипсовыми статуями, чаще всего это Жанна дʼАрк с нарисованными латами, со своим штандартом Иезус-Марии в короне и цветами лилии, со шпагой в руке, взглядом, устремленным на синюю полосу Вогезов, презирающая роскошь, между тем, бюст Марианны возвышается на столе у начальника почтового отделения, который вскоре станет полицейским-коллаборационистом. Эта Франция в чистом виде и есть самая нечистая, можно было очищать ее без конца, если бы вообще верили в чистоту. Но ведь именно она сама стремится очиститься, не так ли, она, которая повсюду чует рыщущего Дьявола, евреев, франкмасонов, цыган, капиталистов-космополитов, вольнодумцев, вольнолюбов, вольноотпущенников, публичных девок, прожигателей жизни, коммунаров. Мамаша давно уже кипит от ярости, она воспитывает своих мальчиков для великого реванша, вместо «ужасных родителей» ужасная Тетка, которая хочет своего Дядьку. Гитлер слишком взвинчен, Сталин обделывает свои делишки все лучше и лучше, даже если принято утверждать противоположное, разумеется. Вот так и не будет трибуналов, чтобы осудить преступления этого психованного русского и его последователей, все уладится тихо, по-семейному, как и положено по здравом размышлении, дети мои. Конечно же, эта черная волна смертей отвратительна, но в этом и заключено чувство Истории, и даже наши друзья-евреи, некогда подвергнутые ужасным гонениям и которые на этот-то счет ни в чьих уроках не нуждаются, тоже того же мнения. Мы примирились с ними отныне, наше выживание зависит от этого, мы покаялись.


Есть в то время, по крайней мере, один, кто отличается величественной осанкой, красивый мужчина, оправдавший надежды сын, он носит пальто с меховым воротником, способен говорить на равных с победителями, также, как и он, весьма приличными господами, затянутыми ремнем, в блестящих хромовых сапогах, фуражках с кокардами, с револьверами, волкодавами и прочим джентльменским набором: это господин Префект. Он радикал-социалист, в его власти полиция, у него нет никакого намерения устраивать зачистку, перед ним блестящая карьера. Он успешно преодолевает падения и крушения, мой бывший квартирный хозяин Жижи снял бы перед ним берет в знак восхищения, как и его товарищи по Единому Социальному Фронту. Итак, Префект, более известный под именем Чистильщик Зимнего Велодрома[3], приятель будущего левого Президента, сам вышедший из крайне правых, но ведь главное, не правда ли, это не то, откуда человек вышел, но куда он идет. Наш префект живет в ладу с самим собой, производит смотр своих жандармов, с готовностью пожимает руку высшим должностным лицам Рейха, у него вполне подходящий для этого хребет, у нас хребет начинают разрабатывать рано, прямо со школы. А вот и художники, писатели, скульпторы, актеры, актрисы, певицы и певцы. Они садятся на поезд, отправляющийся в Берлин, они собираются удостовериться там (как иные — в Москве) в великом мессианском возрождении порядка и закона, в лучезарном расистском и национал-популистском, социалистическом и интернационал-пролетарском здоровье, превращающих в «табула раза» дегенератов всех веков, и Бог один знает, действительно ли им имя легион. Самое неприятное, что Сверхчеловек ведет прямой дорогой к Недочеловеку, это можно было бы и предвидеть, это лишь вопрос инверсии. Художники позируют перед столом, заваленным едой, и псевдогреческими героями, выполненными в мраморе, покрытом гипсом, писатели выступают по радио, они в Веймаре, они чувствуют себя Шиллером и Гете, столовый фарфор великолепен, слуги вышколены, беседа протекает на высоком эзотерическом уровне. Особенно очаровательный актрисы, Диньель, Вивиан, Сюзи толпятся, отталкивая друг друга, чтобы послать воздушный поцелуй толпе, вытягивают вперед ротики, чмок-чмок, порх-порх, птифур, ах, эти парижские курочки, ах, эти очаровательные француженки. Кокотки, коко, коколлаборационистки… Именно тогда и появилась эта фраза, известная во всем мире: «Французские шлюхи великолепны, а артисты заурядны. Кроме жратвы и задниц в этой стране ничего нет». И, более недавняя: «Больше нет даже французских шлюх. Нет ни мыслителей, ни артистов, ни писателей… Осталось немного жратвы, да и это в упадке».


Ну, вот и заканчивается путешествие на край ночи. Еще немного Петена, свадебный генерал, получивший свою долю пирога, которому в апреле 1944 года устроила бурную овацию инфантильная толпа (та же самая, или почти та же самая, которая чуть позже будет кричать: «Да здравствует де Голль!»). Он невероятно занят, сидит в старом кепи в своем кабинете, теребя кожаный бювар, и больше не понимает, где он, что он, цедит сквозь зубы что-то вроде колдовского заклятия («сколько все это еще продлится?»), для него уже приготовлена камера, там, на острове. Какая медлительность в этом фильме, какая тяжесть, какое убожество. Мужественные парады кажутся от этого лишь особенно неуклюжими. Мы видим хорошо откормленных молодых убийц в строю, расстрелы они проведут вполне надлежащим образом, но все же не то, не то, отомстить и победить — это не одно и то же. Сведение счетов, и все это на фоне деревенской скрытности, как раньше, как всегда. Это попахивает местной ссорой, межевым столбом, забором, кадастром, протестом по поводу не на месте вырытого колодца, брошенным жребием, ненавистью: мачеха — падчерица. В глубине амбаров бабушки обмениваются тайными сведениями о том, как устроить выкидыш и лучше поджарить тонкий ломтик мяса, они смотрят на взвихрения странного желтоватого воздуха, убитые пустотой вечера, крикливые голоса женщин, ворчливые — мужчин. К счастью, в один прекрасный день во всех хижинах водрузят по цветному телевизору с американскими сериалами, мгновенно сменяющими один другой. Это сразу же переключило интерес провинции с французских актеров, Габен, Бельмондо, Делон, Депардье, Анен, все то же местное барахло, с извечным полицейским фургоном, добрыми чувствами, верным псом, героической гибелью героя. Если не деревня, так завод. Не завод, так пригород. Если не народ, до карикатурного «народный», так мелкобуржуазная обуржуазившаяся буржуазия, но все будет исполнено в стиле рок, молодежь желает оттянуться янки-подобным образом, она великодушна, возможно, развращена, и, тем не менее, вполне исправима, достаточно одеть ее по-современному, промотавшаяся вконец, холодный джаз, тяжелый рок, порно, настрой на саморазрушение, поразить цифровой звукозаписью, пересказать старый добрый катехизис в стиле рэп. Что вы хотите, вся проблема в частоте повторений, ничего нового для передающих устройств.


Еще несколько картинок напоследок: покончившие с собой или расстрелянные писатели, Дрие, Бразийяк, и этот, с лисьим профилем, но он, по крайней мере, гений звуков, Селин. Его-то какого черта занесло в эту компанию. И больше ничего. Это грустно, тягостно, удручающе, тем хуже, нечего было стремиться попасть в этот безумный водоворот века. Я пишу по-французски, некий француз должен был исчезнуть, я не исчез, я продолжаю, это больше не та страна, и, тем не менее, та же самая. Поблекшая, сломленная, и все равно величественная, совсем новая. Не агонизируй больше, просто умри и воскресни, мы любим тебя.

Дора после просмотра не сказала ничего. Мы молча шли вдоль решетки парка Монсо под луной. Вдруг тело ее привиделось мне бесконечно прекрасным и драгоценным, черным и синим, негативом с негатива, суммированным опытом, искусным и добрым, избегнувшим вселенской развращенности, которой мы не можем и не сможем противиться никогда и никак, потому что дело даже не в ней, а в самом потоке времени. В тот раз я любил ее с какой-то даже восхищенной нежностью, такой, какую чувствуешь, причем, так редко, когда встречаешь кого-то очень хорошего. Такое бывает. Как жаль, что большинство людей не испытывали, хотя бы раз в жизни, этого ощущения. «Кого-то очень хорошего, действительно хорошего, в этом-то мире? Ну, ну…» И в данном случае совершенно не при чем то, что обычно принято называть Хорошим и Плохим. Хорошее, растаптываемое Плохим до бесконечности, но все равно оставшееся Хорошим. Ход сделан, мы спаслись после катастрофы, нам удалось выбраться. Я шел слева от нее, мы шагали, как всегда, в ногу, я наклонился поцеловать ее в ухо. И услышал свой собственный голос, пожелавший, чтобы она не умирала никогда.

В тот вечер Дора захотела лечь спать сразу же, я остался в библиотеке, которую она велела переоборудовать специально для меня. Все книги стояли там, черные, красные, синие, зеленые переплеты. Я машинально раскрыл старого Сирано (в Амстердаме, на Биржевом мосту, напротив Кельнского банка, 1710), тотчас же мне бросилась в глаза одна фраза:

«Внезапная радость завладела моей душой, радость влечет за собой надежду, надежда — потаенный свет, которым разум мой оказался ослеплен».

Существует, вне всякого сомнения, бог сочинительства и чтения, бог молчаливый, близкий, тайный; неутомимый бог чернил и дыхания, проходящий сквозь стены, заросли, воск, фильтры, закодированный бог биологических клеток. Перевалило заполночь, и то же «событие», что и тогда, в той моей сумрачной студенческой комнатке, повторяется вновь. Библиотека медленно вращается вокруг своей оси, пространство расступается, а вместе с ним и время всех этих томов раскрывается каждое на своей знаменательной дате, соединяясь с другими на том же сгибе, перемешиваясь в одном тигле. Я чувствую, как сваленные вместе книги корчатся в огне, словно саламандры, создавая все вместе — пылающие угли и пепел — единую историю, наполненную шумом, исступлением, но еще и удовольствием, и весельем. «Внезапная радость завладела моей душой…» Ну да, конечно, при условии, что у меня имеется душа. «Душа моя, мучась, исполни обет: вопреки ночи да будет свет…» А радость влечет за собой надежду, а надежда — потаенный свет, которым разум мой оказался ослеплен. Да, да, именно, ослепленный разум, какой заголовок. Я продолжаю следовать за Рембо, который отныне повествует в одиночестве: «Нет спасенья, ничья вина, знанье, терпенье не помогут нам; завтра не настанет, угли остынут, но сберечь спеши жар души…» Или вот еще: «Я становлюсь волшебной оперой: я вижу, что все живое обречено стремиться к счастью; действие это не жизнь, это способ растрачивать силы, своего рода невроз. Любая мораль — уязвимость разума…»

Но вот снова вступает Сирано: «Мы находимся в той части, которая состоит из ничего…» И еще: «А не состоит ли весь мир из ничего?» И еще: «Если как следует проникнуть в материю, вы поймете, что она представляет собой единицу, которая, словно гениальная актриса, играет здесь роли всех персонажей, лишь каждый раз облачаясь в другой костюм…»


Эти строки Рембо — из «Сезона в аду», главы, словно по иронии судьбы озаглавленной «Алхимия слова». В его черновиках, как раз после очень знаменитого стихотворения «Вечность» (которое знают все и в то же время не знает никто), он написал: «От радости я становлюсь волшебной оперой».

Вот эта рукопись перед моими глазами. Выглядит она довольно странно, вот так:

«Наконец мой божественный дух……………………

из Лондона или из Пекина или Бера ………..

которая (зачеркнуто я смеюсь над)………………..

от народного веселья. (Вот) …………..

пекло (неразборчиво) …………………………

Я хотел бы меловую пустошь ……………………»

И еще один черновик заинтересовал меня:

«Я немного путешествовал. Я поехал на север: я (вспоминается) закрыл свой разум. Мне захотелось вспомнить там все рыцарские, пастушеские ароматы, дикие родники. Я любил море (человечек земля основы) магическое кольцо в светящейся (освещенной) воде как если бы она должна была отмыть меня от (отмыть меня от заблуждений) позора».

Здесь мне захотелось подчеркнуть «закрыл свой разум».


И вот я засыпаю прямо здесь, на диване, мне снится сон. Я иду по песчаной аллее старого особняка семнадцатого века, на треугольном фронтоне которого, освещенном факелами (потому что ночь), выделяется странная надпись:

ЕГО СИЯНИЕ ЗАТМЕВАЕТ ЕГО.

ПРИ СВЕТЕ ДНЯ ОН ПРОПАДАЕТ.

ЕГО ВИДНО ОТОВСЮДУ,

НИКТО НЕ ВИДИТ ЕГО.

Я тем более удивлен, что сотни раз проходил по этой улице, не замечая под номером 10 этой странной постройки, которая должна бы бросаться в глаза внимательному прохожему. Я приближаюсь, фасад освещен, слышен шум, наверное, там какой-то праздник. Музыканты и музыкантши в костюмах того времени, проходя мимо, задевают меня, но не замечают. Здесь всего понемногу: скрипки, лютни, виолы, барабаны, трубы. Молодая женщина, красивая, темноволосая, нервно поправляет черную косынку вокруг шеи: без сомнения, сейчас она должна петь. Внутри и снаружи много цветов, они кажутся мне до странности крупными. Розы с двухметровым — по меньшей мере — стеблем, такого же размера гладиолусы, огромные охапки пионов. Теперь я поднимаюсь по каменной лестнице, в то время как музыка обрушивается громовым каскадом, мое тело знает, куда идти, и меня это не особенно удивляет. Один из музыкантов, стоя внизу, громко объявляет название следующего отрывка: «сердцевина вещей». Певица принимается за свои вокализы. До меня доносятся слова «страшные крики», «ход сделан», «барабаны, трубы», «пусть в нас зажжется любовь», от ее голоса вибрируют деревянные перекрестья окон и картины на стенах. Наконец, я вхожу в большую комнату, от пола до потолка заставленную книгами, и какой-то человечек, высокий, худой, с седыми волосами и молодым лицом, в окружении свитков и ваз, учтиво, не говоря ни слова, протягивает мне маленькую китайскую коробочку, наполненную каким-то красным порошком. Похоже на шкатулку с драгоценностями. Я понимаю, что должен проглотить немного этого порошка (у него горьковатый привкус), прежде чем бросить, наконец, — и в этом смысл всего — «взгляд на все это». И будет вспышка, будет покой. Человечек исчез, не забыв оставить мне записку, на которой я читаю: «Искусство музыки». Я складываю ее. Речь идет о катрене, озаглавленном «Ария в скрипичном ключе»:

Соль полученная дважды

Из земли и воздуха

Насыщает Солнце

Золотом.

Я понимаю, что записку также следует проглотить, именно для этого стоит здесь графин с вином и стакан. На серебряном подносе, на котором их поставили, выгравировано «Во имя любви богов». Записка, к большому моему удивлению, восхитительно тает у меня во рту вместе с глотком старого вина, а тем временем, из-за двери, плотной, обитой, до меня доносятся отголоски ночного праздника. Именно в этот момент мне хочется посмотреть на часы: а я их потерял.


Я просыпаюсь, смотрю на часы. Не прошло и получаса, хотя у меня такое впечатление, что я провел целую ночь в доме 10 по улице… Кстати, какой улице? Забыл. Неподалеку от отделения Кельнского Банка? Но нет же, мы ведь в Амстердаме, а не в Париже. На этой улице, а я ведь знаю только ее, я провожу все дни? В самом деле? Все дни?

Музыка не кажется мне незнакомой. Есть мелодия Жана-Жозефа Муре, о которой я вспоминаю в первую очередь, мелодия, кружащаяся в водовороте, воинственная, в ней есть сопрано, литавры и трубы, старая искрящаяся французская мелодия, но нет, я слышал не ее. Вкус во рту? Вина? Текста записки? Все это можно объяснить, кроме сильного ощущения присутствия. Учтивый юный старик? Классическое лицо алхимика с высоким прилежным лбом, столь часто изображаемое на гравюрах. Он очень стар, потому что приходит издалека. Совсем юн, потому что идет очень далеко. Он проходит сквозь время, он сам и есть время. Для него протяженность времени выражено в процессе становления памяти.


Я вновь беру том Сирано в переплете цвета слоновой кости, он открывается прямо на его портрете. У этого нет холодка во взгляде, выглядит вполне представительно. Он не принимает себя за человекоподобного пресмыкающегося. Освоение внутреннего космоса — под видом солнца и луны — было для него лишь путешествием, хотя и рискованным, но в конечном итоге не лишенным приятности. Сегодня он не стал бы терять времени, изучая планеты, космическую пыль, скалы, газовые или пыльные бури, сумрачный, убивающий всякую жизнь, холод. Его нос не такой уж длинный, как принято считать (кстати, и в самом деле, почему о нем так много говорят?). Вот он, записной авантюрист, снискавший лавры анархист, любитель глупых шуток, заговорщик, фигляр, дуэлянт, поэт. Он прожил свой опыт превращений, притворяясь, что поднялся на небо, вошел в огонь, постиг язык птиц, деревьев и драгоценных камней, путешествовал по местам, которые называл «равнины дня».

«Тем временем восхождение мое продолжалось, и по мере того, как приближался я к этому пылающему миру, я чувствовал, как начинает изливаться по моим венам некая радость, которая прочищала мою кровь и струилась до самой души».

Вот и опять эта самая радость, на этот раз с помощью переливания крови. Именно так. Чтобы не было заражения крови.

Когда необходимо, он засыпает, и во время сна приходит понимание множества вещей, таково правило подобного рода приключений. Создается впечатление, что, опередив всех нас, он сам себя клонировал. «Я видел себя, я касался себя, ощущал себя таким, какой я есть, и, тем не менее, меня больше не существовало». На солнце он встречает «философов». Эпикур (здравствуйте, как поживаете?), Кампанелла, Декарт. Ничего удивительного: подобное ищет подобное. Он ведет беседу с соловьем. Он сравнивает реки воображения, памяти и суждения. «Река суждения, — пишет он, — питает змей, а на влажной траве, что покрывает ее берега, отдыхает миллион слонов». Что касается памяти, то это вязкая, клейкая жидкость. А воображение, насколько помнится, «жидкость легкая и блестящая, переливающаяся на солнце», а в прибрежном песке сверкает множество философских камней. Только не путать философию с философствованием, мыслящий тростник с барабанной палочкой. Вы когда-нибудь трогали камешек гравия, отколотый от гальки, тяжелой с изнанки и легкой с лицевой стороны? Он да. Испытывали ли вы ощущение, что все время стоите вертикально, в то время как лежали на спине, на животе, на боку? А он испытывал и это. Проклятый Сирано, убитый таким молодым, друживший с рыбами, живущими в сновидениях, но более реальными, чем морские или океанские. По крайней мере, ему удалось избежать пыток, что были уготованы в его время подобным ему вольнолюбивым вольнодумцам. Таким, как Ванини в Тулузе (история его казни рассказана неким Габриэлем-Бартолеми де Грамоном). Итак, мы на площади Сален 7 февраля 1619 года.

«Я увидел его на повозке по дороге к месту казни; он насмехался над монахом-францисканцем, который дан был ему для утешения и дабы заставить его отказаться от заблуждений (…) Преступник не имел оснований утверждать, будто не боится смерти; он хотел ею воспользоваться, чтобы продемонстрировать свою теорию, и скорее из страха, чем из убеждений. (…) На пороге смерти он являл собою зрелище ужасное и выглядел человеком отчаявшимся. (…) Прежде чем под ногами осужденного был разожжен костер, ему приказали высунуть язык, дабы отрезать его. Он отказался, и палач ухватил их клещами и вытащил изо рта, затем отрезал. Никогда никто еще не слыхал крика ужаснее, он походил на рев быка. Остатки его тела были пожраны огнем, а прах развеян по ветру. (…) Этот звериный вой, что издал он перед смертью, явственно свидетельствует о недостатке в нем твердости».

История умалчивает, не сгорел ли от стыда автор этих строк.


Я вновь вижу, как закрываю книгу, останавливая кружение библиотеки, и направляюсь в комнату Доры, в темноту. Идти босиком по паркету, без света, в огромной квартире близ парка, было удовольствием, библиотека, гостиная, кабинет, коридор и в глубине направо комната, а в ней она, вся во власти сна, теплая, благоухающая, обнаженная под простыней. Она чувствовала, когда я входил, нехотя просыпалась, постанывала, прижималась ко мне, словно слепая, ощупывала мое лицо, ягодицы, член. Иногда мы прямо так занимались любовью, словно наугад, доверяя интуиции своих мышц, ртов, ног. Время принадлежало всем этим движениям, никогда еще никем не описанным, в глубине успокоительного небытия. Зачем искать дальше? Там ничего нет. Смерть? Но смерть это ничто. Одержимые смертью — неудачники в физической любви. Нам лгут, нас хотят заставить лгать, нас принуждают к чувствованию, к бесчувственности, ко всей этой бессмысленной прилипчивой суете, в то время как следует тренироваться, как делают это космонавты перед полетом: упражнения на невесомость, грациозные скафандры, медленные плавающие движения, отточенные жесты, в отсутствие невесомости можно проделать это в бассейне. Колонизация солнечной системы или, если точнее, нервной системы потребует свою цену, а чтобы увидеть результаты на земле, потребуется еще подождать несколько веков. Слишком много пехоты, грузовиков, танков, и всегда не хватает моряков, водолазов, авиаторов. Слишком много военных операций на земле, трупы, казармы, грязь и разбросанные внутренности. А что стало с X? Пропал во время полета, исчез в море. Взорвался где-то неподалеку от Венеры, Марса, Нептуна, Сатурна, Юпитера. И литература меняется, а то как же? Увидим впоследствии, какая была она замкнутая, местечковая, непомерно застойная и урбанистическая, скверные повести о заточенных в монастырях или кирасирах-легионерах уступят место неожиданным метаниям. До сих пор пилот представлял собой персонаж благонамеренный и в высшей степени пристойный (в противоположность образу моряка, который, по крайней мере, имел право на какой-нибудь расхожий порок): настанет время одинокого повествователя космического аппарата, романтика-созерцателя, ироничного исследователя галактики. Мореплаватель в океане показывает путь немногословному литератору. А этот последний в своей кабине-оболочке смотрит издали, находясь вблизи.


Начать можно тотчас же. Посмотрите, как мы идем, почти танцуя, не идем, а пробираемся. Смотрите на наши руки, наши глаза, ловите наши коды, наши сигналы. Теперь все происходит именно здесь, на поперечной линии. Ну да, это настоящая революция, несмотря на битву с очевидным, яростную, но обманчивую. Человечество себя эксгумирует. Речь о том, чтобы уметь расслышать сквозь звуки, увидеть сквозь континенты скелеты, жесты, контуры, поверхности. Скажи мне, как ты опробуешь свою кровать, и я скажу тебе, какой смертью ты умрешь. Скажи мне, как ты занимаешься любовью, и я скажу тебе, когда ты думаешь.

— Итак, это неслыханное расточительство?

— Колоссальное.

— Безо всякого основания?

— Без малейшего.

— А как же общественный дух экономии, он что, лжет по этому поводу?

— Абсолютно.

— Что ты читаешь?

— «О бесконечности, Вселенной и мирах».

— Сожженного гения?

— Его самого. Мир его праху.

— Но ты ведь уже читал.

— Недостаточно.


Так, раз в две-три ночи, я спал у Доры и возвращался в свою комнату. Я нашел небольшую работку у одного издателя научных книжек, который понятия не имел о моей деятельности. Мне приходилось читать корректуру серьезных монографий по археологии, геологии, этнологии, биологии, химии. Это было время, когда История, казалось, хотела проявить себя вновь, мы жили на склонах потухшего вулкана, и вдруг, внезапно, появляется какой-то гул, грохот, интриги, фронда. В основном, все это неопасно, неясные толчки, но на этот раз, похоже, нас ждало настоящее развлечение. Это была лава. Вскоре даже самые худшие буржуа, самые серые, самые замкнутые распахнут свои окна, выдут среди ночи на балконы, будут ведрами плескать воду, чтобы залить дым гранат со слезоточивым газом, станут аплодировать баррикадам и метанью булыжника, и пускай их собственные автомобили догорают где-то в тупике, возле перевернутого автобуса и придавленного деревом полицейского фургона. Открытие: все Знания суть ничто, ничего не знал, ничего не видел, ни о чем не подозревал. Государственная власть — это целлулоидный бегемот, куколка из хлебного мякиша. Вся изрытая, как земля молодым кротом, мы об этом после поговорим.

— В конце концов, что у вас была за цель?

— Никакой.

— Значит, только негативная?

— Нет, нет, как раз позитивная.

— Стало быть, чистое искусство?

— Вот именно.


Однажды, году в 1830-м, Гюго сказал по поводу Мирабо: «Ему в жизни встречаются лишь две вещи, которые относятся к нему хорошо и к которым он сам питает любовь, обе эти вещи отличаются непостоянством и бунтуют против порядка: любовница и революция». Тот же Гюго, когда он взвинчен и мрачен, измотан обстоятельствами, забыв собственные нравоучения и свою обычную размеренность, гармонично-благословенную, пишет так: «Во Франции под остывшими углями всегда тлеет возможная революция». В 1851 году в Брюсселе, после Государственного переворота: «Наконец-то те, кого я люблю, в безопасности, все остальное неважно: чердак, брезентовая складная кровать, плетеный стул, стол и чем писать, этого мне вполне достаточно». А вот 9 декабря 1870 года: «Этой ночью я проснулся и написал стихотворение. За окном слышалась канонада…»

Стихи? Откроем чувствительного Гюго:

Люблю эти волны, когда обезумевший ветер…

Или вот:

Сколько цветов на кустах и любви на устах,

Если заблудишься в чаще лесной ненароком!

Или еще:

Моя любимая — звезда,

А солнце — твой любовник.

Или вот это:

Беседки листвой увиты,

И розы — весне подстать,

Уста-лепестки открыты,

Открыты, чтобы молчать.

Специально никто ничего не рассчитывает, просто оказываешься там или здесь, просто делаешь вдох на другой планете, а не на той, где в чести осмотрительность, согнутая спина, Закон. Кто эта полноватая блондинка, с которой я целуюсь на кухне во время вечеринки? Понятия не имею. Где мы? Где-то неподалеку от Бут-о-Кай. Почему я здесь? Есть, по крайней мере, три ночи в этой одной, у каждого своя. А самое прекрасное — это ранние утренние часы, пустынные улицы, машины, несущиеся на всей скорости, осторожнее, сбавь скорость, вот так, теперь хорошо, трогай. Весна прорвалась, каштаны в цвету, иудины деревья делают Париж совершенно фиолетовым. Высади меня здесь, спасибо, привет, до скорого. Я поднимаюсь в свою комнату, бросаюсь, одетый, на постель, сознание проявится позже, а сейчас укутайся в синее небо, натяни его на себя поглубже, пресыщенное животное, пари. Беспечность, круги, обломки, мы изобретаем только нам свойственный способ счета. Надзиратели недовольны? Еще бы! Есть верхние части, нижние части, отверстия, стрельба мимо цели, откаты. Мы умеем делать это быстро, ждать, быть аскетами, бедными, больными, немыми, притворно-рассеянными. Бордель проникает через чердаки и подвалы. Мы исчезаем, просвечиваемся, пенимся. Мы заразны, но чертовски осторожны.

Воспользуйтесь этим, друзья, долго это не продлится. Хотя нет, продлится, конечно, продлится, это будет длиться очень долго, а для некоторых (привет им, где бы они ни были) это длится до сих пор. Надо признать, что предохранительная прививка, в большом количестве, против скуки времени, оказалась весьма действенной. Ладно, у нас были наши мертвецы, но мы не станем, как вы, делать из них историю. Сохраним наше целомудрие, да-да, представьте себе, наше глубинное, наши тайны. Нас, случалось, поражали великие несчастья, но они не заставили нас изменить мнение. Время выходить и время возвращаться, время сверкать и время гаснуть. Никакой иерархии. Лоцман авианосца в открытом море должен ощущать нечто подобное. Как, вы не в пехоте? Нет, сержант, увы. Именно это без конца и повторяют критикам. Некоторые, на земле, имели тенденцию принимать себя за танковую дивизию: над ними просто пролетели.

Пользовались тем, что имелось под рукой. Ни обеспечения флангов, ни объединения сил, быстро распадающиеся союзы, подразумевающийся даже не второй — третий смысл. Пользуемся казенным языком? Так это чтобы высмеять его. Вот, к примеру, Франсуа, мог составлять подстрекательные листовки с ледяной улыбкой, которая говорила о многом. Главный принцип дезорганизации: вызывать у всех неприязнь, но не одновременно, а по очереди. Думаю, этого-то мы добились. Отдельные жизни шли параллельно так далеко, как это только возможно, вспыхивали, принимали различные формы, взаимоуничтожались. Настоящий фейерверк, для всех, кроме нас, невидимый. В итоге получалось что-то вроде нейтронных бомб: эффект полнейшего разрушения всего вокруг, даже если кажется, что все осталось на своих местах. «Надо будет изобрести нейтронную литературу», — говорил Франсуа. Первый пример уже есть: Лотреамон. Он открывал свою книжечку: «Мы знаем, что представляют собой солнце и небеса. Нам известна тайна их перемещений. В руке Элоима, слепой инструмент, бесчувственная энергия, мир удостаивается нашего почтения. Падения империй, лики времен, нации, завоевания науки, все это порождения одного ничтожного атома, который живет всего лишь день, который разрушает представление о вселенной во все времена».

Чтобы немного над ним поиздеваться, иногда произносили «аминь». В ответ он строил рожи.

Никакого возврата к прошлому. Реакционер видит себя краем глаза, тело, зажатое в тисках тела. Полная мешанина, жертвенные христиане, неоязычники, более или менее замаскированные (или радиоуправляемые) антисемиты, нервическая меланхоличность а-по-шло-оно-все-к-черту, кликуши, возвещающие гибель Запада, юродивые провозвестники Апокалипсиса. Впрочем, сюда можно было бы добавить пролетариев-социалистов, бурные речи и дружное затаптывание недругов, воинствующий мазохизм, торжествующее невежество, разграбление частной жизни, сомнамбулическое пуританство, культ поражения, добровольные доносы, обаяние полицейского государства. Явный фашизм в двух последних случаях, к очевидной выгоде местных казначеев, для которых нет ничего опаснее свободного индивидуума, следующего своим стремлениям без оглядки на кого бы то ни было. Истинный пролетарий тут как тут, тот самый, у которого нет родины, которому нечего терять, кроме своих цепей, это он, это она, это вы, это я. Вот Мутант по отношению к уже деградировавшему девятнадцатому веку. Это общество организует разделение? Оно более всего опасается анархистской неоднородности, внезапности, непредвиденности? На это следует ответить минимальным по возможности вмешательством со стороны общества. Человек отнюдь не общественное животное, это блуждающий дух, природа которого, к счастью, неизвестна. Следовательно, никаких официальных предписаний; строгий минимум соучастников и постоянное подозрение во внутреннем разложении. Доказательства в письменном виде, и только так. Все прочее пустая болтовня, отсталая психология, осуждения за намерения, школьная блуза, упорядочение. Пантеон-картон, запломбированная ризница, многословное собрание ячейки, психоанализ для лавочников, одуревшие скауты, желание отомстить, помрачение ума на генетическом уровне. Мы здесь, чтобы разрушить разрушение. Это особый дар.

Ночь. Я с какой-то угрюмой девицей на одиннадцатом этаже многоэтажки неподалеку от Елисейских Полей. Все слегка под наркотой, лето, мы на балконе, ленивый флирт. Она глубоко засовывает язык мне в рот, самой наплевать на все, она ровным счетом ничего не чувствует, она холодна и настойчива, а таких будет все больше и больше, фригидная лже-свобода. Внезапно, зрачки расширены, она говорит мне: «Прыгай, посмотрим, испытаю ли я оргазм». Дословно. Она дрожит, делает в мою сторону магнетический пасс, заколдует-проглотит, жест доисторической колдуньи, склеп диаболо черная чадра. Она сжимает мою руку, ногти скрипят по рубашке, она настаивает, чтобы я перекинулся через балкон. Пытаюсь прошептать ей, что спешить незачем, что я, может быть, прыгну, но чуть позже, что давай как-нибудь без этого… «Нет, нет, именно сейчас, ну давай». Она сумасшедшая, конечно, в этом водовороте сумасшедших хватает, это неизбежно, Система сможет позже оркестровать это несчастье, дабы обернуть ее против нас же. «А представь, что я сразу не умру, что я останусь калекой, парализованным… — Все равно, сделай это ради меня». Да, это любовь. Она начинает подталкивать меня, она вся во власти своих фантазий, я осторожно высвобождаюсь, она вновь неистово обнимает меня, я вижу, как зрелище моего раздавленного, распластанного внизу тела, вызывает прилив возбуждения, кровь, расколовшийся череп, мозги, земля уничтожает ненавидимого ею самца… Ну да, так оно и есть, у нее почти судороги. Мне хочется рассмеяться, но делать этого не стоит, это было бы невежливо по отношению к этой случайно встреченной вампирше. Не следует забывать, что именно могущественный Синдикат Вампиров заклеймил в свое время некоторые куски «Цветов зла», усмотрев в них посягательство на мораль и религию, к примеру, это чудовищное стихотворение, в котором роковая женщина, источник пагубного сладострастия, превращается в бурдюк гноя и скрежещущий скелет[4]. Куда мы катимся, если мнимые обмороки разоблачаются, как в Средние Века? Что станется с имперским или республиканским порядком, если среди бела дня дозволяется показывать женское притворство с такими некрофильскими подробностями?

Ну ладно, у меня на шее свой собственный вампир, ни в первый, ни в последний раз. Она чувствует, что жертва пробудилась, ей это не нравится. Теперь она сама желает прыгнуть, она готова пожертвовать собственной жизнью, как истинный борец, как святая в эпоху продажных проповедников, она хочет убить себя, убивая Дьявола. Эта странная гримаса, когда из уголка рта начинает сочиться слюна, глаза закатываются… Сальпетриер[5] by night… Мне удалось, тем не менее, втащить ее тяжелое тело в глубь комнаты (сумасшедшие начинают вдруг весить целую тонну, это общеизвестный факт). Мы в комнате, там есть кровать, на нее-то мы и валимся. Затем дверь открывается, это Дора, она искала меня. Она смотрит, закрывает дверь, я поднимаюсь, я настигаю ее в лифте, мы уходим, возвращается, занимаемся любовью, как если бы ничего не произошло.


Не стоит удивляться отныне новым силуэтам, появившимся в городе. Синдикат научился использовать новое отрицание, порчу, черный огонь. Желаете чего-нибудь дьявольского, сатанинского? А как же! Только, разумеется, не Бодлера, это слишком дорого, слишком изысканно, непонятно и, следовательно, подозрительно, лучше какой-нибудь эрзац, Люцифер для прокурора в прошлом, а ныне — мещанина, сочувствующего демократии, так и не сподобившегося проклятия, которого так жаждал. Раздраженные типы и измученные девицы вырисовываются на грязно-сиреневом фоне. Они полагают, что отмечены, занесены в список, на самом деле ничего подобного, в расчет принимается одна лишь иллюзия. Тип нем или, наоборот, разглагольствует без остановки. Девица смотрит вдаль, ничего не видя. Ничто их не объединяет: ни мягкость, ни юмор, чувствуется, что они не простят друг другу ничего. Она поимеет его, в конце концов, тип это понимает, он безропотен, в ней гораздо больше одержимости, род людской господствует, они едины в восприятии сексуальности как тупика, в ненависти к любому отдыху, никакая религия не могла бы зайти так далеко в муштровке своих одержимых.

Стоит посмотреть на этот рассадник… Один фотограф, одна актриса, один псевдохудожник, один псевдоскульптор, юная романистка, переполненная желанием убийства, режиссер в хронической депрессии, постановщик видеофильмов с уклоном в порно… И все начинается заново. Фотограф состязается со своей коллегой-дамой, у кого на негативе тела получились более уродливыми или более изысканными, безобразными, в последней степени ожирения, скелетоподобными или же роскошными, актриса манерна и высокопарна, кинорежиссер уже не знает, какую запечатлеть якобы конвульсию или как кадрировать, чтобы получилась многозначительная размытость… Настроить звук в системе техно-романтизма, вспышка крайнего фашизма, вспышка блеющего человеколюбия, реклама, все дрожат, все топают ногами, все поносят друг друга последними словами, все парят. Сортиры переполнены, вскоре будет некому их опорожнять.

Я вновь вижу Фафнера, в то же время, окруженного свитой в гостинице Мерис. Он приглашает широким жестом. Кто платит? Ходят слухи, что Елисейский дворец, через некое большое государственное предприятие и банки. Фафнер в комнате, в полуобморочном состоянии, какая-то рыжая девица осторожно вытирает ему щеки, при виде меня задирает юбку, предлагая свои ягодицы, как если бы кто-то велел ей это сделать: «Ну давай, я все равно ничего не чувствую». Спасибо, не стоит, обойдемся, выйдем лучше на террасу. А там какой-то алжирец, мусульманин-спекулянт, а еще кубинец, трижды высылавшийся на родину, экс-компаньон товарища Че, государственный советник с женой, про которую ходят слухи, будто она лесбиянка (это ей только на пользу), безработный философ, корсиканец, бретонец, баск, серб, грек, журналист крайне правого толка, дружески беседующий с журналистом крайне левого толка, диктор телевидения, в общем, обычный террариум. Есть даже некая светская дама, изображающая нимфоманку, при этом без умолку рассказывающая про своих детей, и юная кокетка, воркующая со старым мужем и обманутая двумя своими любовниками, играющими на понижение на Бирже. Имеется также уголок педерастов, натянутые смешки, уголок полицейских кресел, кружок нормальных зрителей. Фафнер, приведенный, наконец, в чувство, переходит от одних к другим, расчетливо взвешивает всякие просьбы и мерзости, определяет на глазок степень грядущей неприятности, смеясь над всеобщим извращением всей своей странной мордой встревоженной гиены, возвещая на завтра свои убогие провокации. Возгласы радостного удивления. Темнеет.

III

«Мир как проявление воли и как отображение? — говорит Франсуа. — Нет: как отстранение и тайное действо. Чтобы вновь обратиться к Китаю и скрытым причинам опиумной войны, следовало бы рассмотреть…»

Конец фразы теряется в гуле чердака. Это тот самый вечер бунта, возбуждение достигло предела. Франсуа поднимается и выходит. Мне кажется, я знаю, куда он.

В то время он видится со многими китайцами, официальными и неофициальными лицами, и возле Альма[6] и вдали от Альма. О русских, кубинцах или африканцах он не говорит никогда. Он находит удовольствие в том, чтобы окружить тайной его с ними общение, что-то вроде персонального дендизма, на английский манер. Интересно, как ему удавалось получать туда визы, с которыми в ту пору было весьма напряженно. И что делал он в обществе этой молоденькой китаянки, с которой я неоднократно его видел и которую он представлял как свою преподавательницу. Откуда это запойное чтение, эта страсть ко всему, что имело отношение к философии, поэзии, живописи и истории этой цивилизации именно в тот самый момент, когда она, как казалось, была сметена окончательно? Откуда эти намеки на некий особый эротизм, как если бы речь шла — посреди этого пуританско-коммунистического пространства — о бомбе замедленного действия. В конце концов, он поехал туда однажды («Франсуа в Китае? Надеюсь, он неплохо там развлекается. — Можете не сомневаться»), если я правильно понял, это была для него возможность отправиться как можно дальше со своей преподавательницей, изящной и сдержанной мадам Ли, с ее постоянной улыбкой, всегда уклончивыми ответами, короткими смешками, которые она спешно прятала в кулачке, ее чернильными глазками. Он, я полагаю, был взволнован («ну да, я уже знаю две тысячи знаков, но самое забавное в разговорной речи — это повышение и понижение тона»). По возвращении он почти ничего не рассказывал, так, несколько ворчливых замечаний по поводу полицейского режима, два-три грубых анекдота, сарказм, но без ненависти: «подождем 2050 года». И, разумеется, полное молчание относительно личной жизни. В Пекине и Шанхае он много ездил на велосипеде, посетил немало пещер, могил, храмов, закрытых для широкой публики, имел контакты с подпольными организациями, и даже тайком, благодаря содействию мадам Ли, провел вечер со старым Мао, в его тесном кабинете, заваленном книгами из Запретного города. Какое впечатление от встречи с монстром такого уровня, революционером, гениальным стратегом, вне всякого сомнения, но в то же время одним из самых кровавых диктаторов всех времен? Ничего особенного, говорил Франсуа, очаровательный марсианин, большая подвижная и проворная черепаха, сумерки, И цзин, стихи, классические романы «У края воды», «Сон в красной беседке». И цитата из Чжуан-Цзы, вот эта: «Истинный путешественник не ведает, куда он идет, истинный созерцатель не знает, что находится у него перед глазами». В самом деле, весьма удобно не знать о массовых истреблениях, лагерях, арестах, тюрьмах, гигантский образчик черного юмора. Или желтого. Франсуа отгораживался. В его истории (которая очень многим не нравилась) было нечто запутанное, недоступное пониманию. «Так, стало быть, коммунизм преступен и абсурден? — Да. — Повсюду тот же катастрофический тупик? — Да. — Но тогда с какой стати делать исключение для Китая?» Молчание, и очередной взмах в сторону прошлого века. Тягостно. Он всегда отказывался присоединяться к общественному мнению, которое считал прорасистским. У него имелись свои основания, которые он не желал излагать, что-то действительно глубокое, затаенное. Он, всегда так владевший собой, как он оживлялся, когда речь заходила о Китае! Как привлекала его малейшая деталь, известие о забастовке, листовка, информация или дезинформация, полученная стороной, дипломатический инцидент, технологический шпионаж, отрывок стихотворения, судьба старинного свитка в Кантоне! В Китае нет свободы? Несомненно. Но в то же самое время я читаю такое вот описание издательской студии:

«Студия — это гибкая структура, состоящая из одного человека, как правило, журналиста или преподавателя, оснащенного телефоном, компьютером и адресной книгой, с помощью которой он составил свою команду авторов и книжных графиков: „Мы настолько пропитали всю издательскую систему, — продолжает тот же владелец студии, университетский преподаватель, переменивший профессию в погоне за крупными тиражами, — что мы ее окончательно видоизменили. Через два-три года рынок будет открыт для частных лиц, заработать станет возможно еще больше. Лично я готов…“ Станет понятным, что (скорее бунтовщики, чем диссиденты) владельцы студий не защищают ничего, кроме свободы бизнеса. Который сильно изменился».

Сегодняшнего Шанхая Франсуа бы не узнал. Все движется быстрее, движется к худшему, но также, возможно, и к лучшему. Коммунизм? Пф-пф. Национал-коммунизм? Пф-пф. Секта Фанлунгон и сто миллионов ее приверженцев? Пф-пф-пф. Власть денег? Засилье триад? Пф-пф-пф-пф.

«Тот, кому достается Великая Судьба, приспосабливается, но тот, что получает лишь судьбу незначительную, претерпевает ее».

А теперь переведем дословно: «Иметь Великую Судьбу — следовать за ней, иметь незначительную судьбу — подчиняться ей».

В библиотеке Доры (или, скорее, ее исчезнувшего мужа, этого странного кардиолога-коллекционера), имелось первое серьезное издание, после нескольких других, поверхностных, Yi king (И цзин), а именно издание немца Рихарда Вильгельма, Йена, 1923 год. И цзин, «Книга перемен», классическая древность, обладающая способностью магического предвидения, от нее следует ожидать множество досужих домыслов, в той или иной степени безумных. Что есть, то есть. Вильгельм, протестантский миссионер, в 1891 году приехавший в Китай, предполагается, что у одного просвещенного человека, принадлежащего семейству Конфуциев, он стал брать уроки китайской йоги:

«Самые возвышенные толкования И цзин принадлежат устной традиции „монастырь без ворот“ и подразумевают самую строгую тайну, к которой допускаются, к тому же, после ряда посвящений-инициаций, физических и моральных, которые европейцу трудно даже себе представить».

Ну, допустим.

Как бы там ни было, Вильгельм, вдохновленный своим учителем Лао Най-Сюанем, делает свой перевод в 1913 году, прерывает работу из-за Первой мировой войны, затем возобновляет ее, как положено доброму иезуиту, и в 1923-м выходит его пекинское предисловие. Карл Густав Юнг, и это было неизбежно, познакомился с ним и был совершенно очарован. Он даже рассказывает, что за несколько недель до смерти он увидел, как Вильгельм подошел к его постели, он стоял в чем-то темно-синем, скрестив руки: «Он наклонился, как будто хотел передать мне какое-то послание. Я знал, в чем дело. Это видение было совершенно замечательным по своей четкости: я различал не только малейшую морщинку на его лице, но даже каждую нитку в ткани его одежды».

Хотя я неоднократно встречал его во сне, в том монастыре без ворот, Вильгельм никогда не рассказывал мне об этом визите к Юнгу. Однако определенная рассеянность с его стороны не исключается. «Фрейд, — сказал он мне сегодня, — ночью хотел принимать лишь старых египтян. Стало быть, я воздерживаюсь. Что касается Хайдеггера, в его комнату допускались лишь греки. Так что вполне возможно, что Юнг полагает, будто видел меня. В конце концов, письма можно получать и до востребования».

Допустим. Знак King означает «уток», то есть поперечные нити ткани и, в широком смысле, книги, содержащие истину, которые, как и поперечные нити, остаются неизменны. Знак Yi, представляющий собой хамелеона, можно перевести, как изменения, превращения, преобразования. Англичанин говорит changes, немец Wandlungen. Если бы я однажды написал книгу, — сказал он мне, — я хотел бы, чтобы она была достойна этого названия: уток перемен. Том мечты, следовательно, словно ткань, из которой все мы состоим, генетический роман: king lyre.

И вот, я открываю наугад свой карманный экземпляр и попадаю на номер двадцать шесть, знак Да-чу, Воспитание великим, в нем соединились гора и небо, незыблемость и мощь создателя. Результат: устойчивость, неизменность усиливает движение, небо посреди горы вызывает в памяти зарытые сокровища, прошлое порождает будущее, история становится на ноги, все фантастическое разъясняется, правосудие осуществляется, роман пишется.

Это было время, когда Китай ощущался повсюду. Но что нас, именно нас интересовало под этим названием «Китай», так это не всем еще очевидный подъем внутреннего континента. Человечество шагало по лунной поверхности, ему было знакомо искусственное оплодотворение, развивались межпланетные связи, миллиард человеческих существ стоял теперь по ту сторону стены, воздвигнутой веками эксплуатации и невежества, новые русские цари долго бы не продержались, земля была безразлична сама себе, утро было великолепным. Запад и Восток были едины в своей опустошенности, и так же едины во всеобщем воскрешении. Необходимо было отыскать свой собственный путь в этом жестоком сдавливании, в этом половодье, в этом хаосе. Например, Дора, белая магия против магии черной. Каковая эта черная магия, лет через сто разрешится таким вот комическим опусом:

«Господин Леймарше-Финансье и Госпожа, урожденная Леймарше-Финансье, счастливы сообщить вам о бракосочетании своей дочери, Мадемуазель Леймарше-Финансье с Господином Леймарше-Финансье, сыном Господина и Госпожи Леймарше-Финансье.

Синкретическое и Космическое Свадебное Благословение будет им даровано в

Центре Медитации, Управления и Универсального Синтеза, на площади Виктория Мао, 14 июля с. г., в полдень.

Примите это в качестве уведомления. Администрация Института Леймарше-Финансье,

Гонконг, 1 мая 2099 г.»

Так и живет людская туманность, выпутывается, запутывается. Этим утром солнце было точь-в-точь таким же, каким его видели Лао-Цзы, Чжуан-Цзы, Шекспир, Бах и Моцарт. Во времена, о которых я веду речь, ориентирами были: сквозняк, отблеск, трепет, призыв. А еще — и это совершенно не поддается объяснению — некий яркий свет внутри самого человека, который преображал обыденное, повседневное существование. Мы были счастливы, вот и все. А это очень серьезно — счастье, это вопрос вопросов, вечно новая идея в Европе, Америке, Африке, Китае, магическое учение, от которого ничто не должно отвлекать око разума. Речь идет о личности, только о ней, и долой всякую пропаганду. Вам говорят, что счастья не существует? Не верьте. Вам пытаются всучить его с начинкой из дерьма? Настаивайте на своем, отворачивайтесь, не отчаивайтесь. Вам твердят, что истина ужасна, что это разложение, нищета, смерть? Следуйте своей дорогой, перейдите на другую сторону улицы, научитесь ускорять шаги, проходя мимо кладбищ, школ, пригородов, заводов, судебно-медицинского института, больницы. Выключите телевизор. Пусть вас обзывают как угодно: безответственным, подлым, эгоистичным, ленивым, аморальным, гнусным. Откройте окно, взгляните на дерево. Перепишите мне сто раз подряд вот эту фразу: «От своего собственного имени я, призвав несокрушимую волю и железную хватку, отрекаюсь от уродливого прошлого хнычущего человечества».

Старик Гюго, со свойственной ему скромностью, написал в 1873 году (еще не подозревая, что «Стихи» и «Сезон в аду» были опубликованы безо всякого успеха): «Что я есть? Один, сам по себе, я ничто. С моими принципами я всё. Я цивилизация, я прогресс, я Французская революция, я социальная революция…» Разумеется, его понимают, его прощают, его очень любят, на него не сердятся, его, походя, исправляют, столы давно уже не вращаются, никто не приходит постоять над могилой при лунном свете, ни один призрак не вырисовывается в тумане или на горизонте, Уста Сумерек ничего больше не прошелестят о Боге, вселенная, бесконечность, оторопелое бескрайнее пространство, жаргон, сточные трубы, баррикады, чудовищный Тенардье, самоубийца Жавер, героический Вальжан, трудная любовь Козетты и Мариуса, искусство быть прадедом. Бог и Сатана со времени их эффектного примирения (о котором до сих пор говорят) ладят друг с другом, словно мошенники на ярмарке, вполне спокойно сосуществуют, пас вправо, пас влево, тебе, мне. Их ребяческая игра уже не интересна даже детям, разве что, время от времени, невсамделишная ссора, размолвка, так, для вида, пара-тройка беззаконных боен, эпидемии, скандалы, история с подкупом газет, свобода печати, общественное мнение, зарекламливание телевидения, обозреватели, ведущие, интеллектуалы, авторы редакционных статей, духовенство, объединившееся с добром, со злом, с добром относительным, с букетом из цветов зла. Все мчится, струится, стремится, крошится, ершится, копошится. И крушится. Все завершится — и разрешится. Вовсю идет пичканье гормонами, считается, что все под контролем, это костная мука. Вижу, вы по-прежнему бесстрастны, это хорошо. Еще один шаг, сделайтесь китайцем.


Вам ведь, однако, говорили, господин Гюго, что у вас не будет пожизненного охранного свидетельства на все ваши выходки, ваши тайные свидания за десять-двадцать франков с какой-нибудь очередной ню. Ваша тайна раскрыта, ваши тайники обнаружены, вот вы уже навсегда опантеонизированы. Жюльетт, разумеется, проявляла бдительность, а если бы это была не Жюльетт, была бы какая-нибудь другая. Юмор, злоба, приступы рвоты, обмороки, жалобы, досада, стенания, нервные срывы, печеночные колики, приступы кашля, потеря голоса, насморк, ангина, горечь, вздохи, возведенные к небу глаза, кровотечения, брюзжание, выкидыши, преждевременный климакс, болезненные месячные, бесконечное выклянчивание денег; жизнь поэта, до Лагерей, была уже невозможна. Круглые столики без конца стучали своей единственной ножкой, растрескивались стены, камины тоже подумывали об этом, в платяных шкафах гудели плечики, занавески сочились влагой, словно саваны, кровати каждую ночь становились гробами. На заре некий тип нетвердой походкой направлялся к столу, набрасывал два-три стиха, на исходе часа распалялся, прежде чем оказывался во власти злобных вибраций. Мужество, держи свое перо обеими руками, трудись в поте лица, шевелись, ковыряй в носу, опирайся на смысл. Впрочем, внимание, нет больше ни смысла, ни резона.

Дора по Фрейду, истеричка в высшей степени (не путать с ее родственницами, плачущей женщиной Пикассо или чистильщицей рыбы Кафки), уже царила во главе сузившегося реестра. Царица Александра что-то химичит со своей менструальной кровью ради страдающего гемофилией сына, под гипнотическим взглядом Распутина? Попы в растерянности. Продолжение всем известно, не стоит удивляться истерическим воплям некоего Гитлера, проглоченным в состоянии экстаза порабощенными массами в нужном месте, плазма, кома, плацента. Кем в действительности был Ленин, передвигающийся в своей инвалидной коляске? Кто скрывался за усами Сталина? А за черной накидкой его матери, жертвенной святоши со свинцовым взглядом морфинистки? А кем на самом деле была Ева Браун, самоубийца со спортивной мускулатурой, рядом со своим любовником-братом с недоразвитыми тестикулами? Уста Сумерек весьма сдержанны по поводу этой оборотной стороны, имеющей, однако, решающее значение. Шатобриан, Бальзак, Гюго, Дюма, Флобер, Сю, Бодлер, Мопассан, Золя, Малларме в данном случае никак не могут быть нам полезны. Равно как и Жид, Клодель, Пруст, Джойс, Кафка, Селин, Сартр, Арто, Батай, Бовуар, Дюрас, Хемингуэй, Фолкнер, Беккет, Жене и так далее. Усилия, ладно, пускай, удачи, нервозность, погружения, и даже порой весьма близко к теме. Но нам недостает точного диагноза, сужение труб, неразвитая матка, просочившаяся хромосома, перевернувшийся плод, трепет желез, втянутая крайняя плоть, края анальных отверстий. Сколько напрасных романов, сколько бесполезных семинаров, торжество лженауки! И вдруг бах! и больше ничего.

Боже мой, как заволакивается дымкой безумие, как рассеивается ужас, пар из паров, облако из облаков. К чему тогда все эти злодеяния? Все эти туннели — лишь для того, чтобы выбраться на онемелую выскобленную поверхность? Вся эта кровавая грязь, собранная среди трупов, не представляет собой ничего нового под звездным небом? Все кишело людьми и вдруг — никого. Ни бога, ни дьявола, ни мужчины, ни женщин, ни детей. Сферы, да, траектории, черные дыры, желанное ничто, электроны, нейтроны, бесконечные — одна за другой — катастрофы, всесильный покой, цветы, цвета, почему бы нет, свет, которому нет никакой необходимости являться как свет. Это же очевидно: «Да не будет свет». Его и не было. Все протекало в пустоте, под покровом, и в тоже время в отсутствие тени.


Ладно, вернемся в Париж 1885 года, когда умер Гюго. Нанесем визит одному умному писателю — Мопассану. Он только что опубликовал «Милого друга», эту великую книгу о головокружительном восхождении прессы в эпоху, которую следовало бы назвать Республикой Претенциозников. Вспоминается, как в этом блестяще написанном романе высшее общество того времени (подобное обществу «Утраченного времени») собралось у директора-еврея газеты «Ля Ви франсэз», Вальтера, который сколотил себе состояние благодаря умелой подтасовке фактов, имеющих отношение к тунисской политике Жюля Ферри. Во время праздника, происходившего в его частном особняке, приглашенные любуются «самым блистательным шедевром века» (если верить словам критиков искусства того времени), полотном венгерского художника Карла Марковича «Иисус, идущий по водам». Идущий или крадущий? В данном случае разницы никакой.

Что касается госпожи Вальтер, набожной католички, соблазненной и покинутой Милым другом (который в скором времени — верх вероломства — венчается с ее дочерью в церкви Мадлен), для нее эта бездарная мазня является истинным откровением. Ей кажется, что Иисус похож на ее потерянного любовника, она молится на коленях перед этой иконой. Какая-нибудь нынешняя поклонница, безнадежно увлеченная модным художником-гомосексуалистом, точно так же, таким же затуманенным взглядом, наверное, любуется очередной уродливой инсталляцией своего идола на очередной международной Бьеннале. Ах, любовь… Мопассан знал в этом толк:

«Нескончаемая река любовников стремилась в Булонскому лесу, под звездным и обжигающим небом. Не слышно было никакого шума, лишь глухое шуршание колес по земле…»

И вот вам, теперь слово берет специалист по недоразумениям, многоопытный сын мисс Бовари. Несколько позже Пруст, внук дальновидный и рассудительный, но мастурбирующий более интенсивно, отправится в тот же Лес, чтобы там заниматься. Булонский лес невозможно изгадить, он вынес все, даже линию метро Булонь-Бийанкур. Впрочем, чтобы представить, до какой степени способы и приемы обмана остались неизменными с прошлого века, вот вам портрет министра Ларош-Матье:

«Он был из тех многоликих политических деятелей, не имеющих ни убеждений, ни значительных средств, ни храбрости, ни серьезных познаний, адвокат, меняющий свою позицию в зависимости от обстоятельств, красивый мужчина из областного центра, умеющий сохранить равновесие меж крайних полюсов и всегда „себе на уме“, нечто вроде иезуита-республиканца, натура подозрительная, такие сотнями произрастают на унавоженной почве всеобщего избирательного права».

Подставьте любые имена, фильм только что вышел.

Что же касается всемогущества информации, газетных хроник, вот вам образчик техники на все случаи жизни:

«При помощи недомолвок необходимо делать так, чтобы все подумали то, что нужно, опровергать так, чтобы все только утвердились во мнении, а утверждать таким образом, чтобы никто не поверил в сообщение».

В самом деле, проще некуда, именно так Иисус с лубочной картинки, или далай-лама, сегодня, в каком-нибудь вечно буржуазном салоне конца века может появиться не идущим по водам, но несущимся верхом на доске, как серфингист, по волнам Прессы, на виду у сгорбленных лунатиков. В те времена никто не покупал пусть даже маленького Сезанна, которого, впрочем, Золя решительно пытается убить в следующем, то есть 1886-м, году. Претенциозники, претенциозницы, претенциозники, поддельные картины, они подделки и есть, а подделки это деньги, а деньги это опиум, замкнутый круг замкнулся. Мопассан, истощенный скорее собственный ясностью сознания, чем излишествами, не заставит долго ждать, погрузится в галлюцинации, умрет. В 1889 году доктор Солье (а не Соллерс, как глупо написано в одном недавнем неправильном издании) в своем труде «Феномены аутоскопии»[7] замечает следующее:

«Когда он сидит за столом своего рабочего кабинета, ему кажется, будто он слышит, как открывается дверь. Между тем, слуге был отдан строгий приказ никогда не входить к нему, когда он работает. Мопассан оборачивается и не слишком удивляется, увидев, как входит он сам, усаживается напротив, уронив голову на руки, и принимается диктовать то, что пишет. Когда он заканчивает и встает, видение исчезает».

Мне нравится фраза из «Милого друга»:

«Этот холодный озноб, который возникает из мгновений бесконечного счастья».

Счастье на черном фоне, мне никогда не надоест говорить о нем, я из породы фанатиков. Никакое недоуменное пожимание плечами, никакая жалостливая гримаса, никакие натянутые смешки — ничто не сможет меня отвлечь и увести, как прежде не могли повлиять воспитание или гнет. И дело здесь вовсе не в абстрактной идее, долгих размышлениях, порыве ветра или взгляде поверх, в сторону, некоем туманном воспоминании на склоне лет о былом счастье или о лучшем мире, — дело в самой что ни на есть конкретной вещи, здесь, сейчас, в настоящем, напротив. Счастьем было — и есть навсегда — тело Доры, каким было оно тогда, его гибкая искушенность. В будущем одаренные женщины в юности будут заинтересованы в том, чтобы проходить что-то вроде стажировки по кокетству, где-нибудь в монастырях без ворот и запоров, на берегу озера, на Западе, предположим, где станут изучать самое себя и своих партнеров. Сколько времени не будет понапрасну потеряно, сколько надуманных проблем удастся избежать. Делай с другим то, что ему самому хочется. Если тебе это не нравится, пожалуйста, не надо. Да — это да, нет — это нет. Галантерейное «быть может» просто смешно. Совет, разумеется, подходит и для особей мужского пола, больше похожих на неловких, неуклюжих девиц, на которых женщины имеют все основания жаловаться. Практические занятия, замешкаться и переждать не удастся, у каждого своя судьба, свои встречи. Вам, таким образом, удастся избежать напастей девятнадцатого века и, возможно, патетики мадам Вальтер, ошибавшейся в своем собственном образе и с опозданием проживающей с Милым другом, этим лже-Иисусом, «бледную осень после холодного лета», умевшей любить лишь любовью «маленькой девочки». Эдакая стареющая девочка, еще в прыщиках, но уже в климаксе, вот в чем опасность. «Более всего ему было противно слышать всякие „моя мышка“, „мой песик“, „мой котик“, „мое сокровище“, „моя птичка“, „моя прелесть“ и наблюдать, как она ему себя предлагает, каждый раз разыгрывая глупую комедию девической стыдливости, со всеми этими боязливыми жестами, которые сама она находила милыми и трогательными, неуклюжими уловками порочной институтки…» Вот она, замаскированная скука мадемуазель Вентей и ее деревенской приятельницы… Берите лучше пример с утонченной Клотильды, сцена, разыгранная под столом: «С бьющимся сердцем он чуть сильнее сжал ее колено. В ответ получил легкое сдавливание. Итак, ему стало понятно, что их Любовям суждено было возродиться». «Их Любовям», вы не ошиблись, именно во множественном числе. Вывод один: делайте то, что можете, искушенный мужчина стоит двоих, искушенная женщина — троих. Таков закон.

Да будет счастлив тот — или та — для кого все это очень значимо и, в то же самое время, не имеет никакого значения. Это хорошая новость. Дьявол, этот ожесточившийся пуританин, замкнут сам на себе, это воплощенное короткое замыкание. Бог, как всегда, думает о другом. Человеческое существо, этот атом, наделенный слабыми зачатками разума, недолговечный, быстро рассеивающийся, становится снисходительным, терпимым, а порой даже мудрым. Все плохо, что хорошо кончается. Потому что начинается идиллия.

Не будем предаваться бесплодным мечтаниям: роман-отрицание не перестает появляться, он распространяется со сверхзвуковой скоростью, таковы потребности рынка и политического контроля. Вы можете сами убедиться в этом, отправившись в кинотеатр или ближайший книжный магазин. Хотя можете никуда и не ходить: просто включите телевизор, все тот же неизменный коктейль: болтовня, игры, реклама, сентиментальные исповеди и слезливые сопли. Говорят, счастье не имеет истории. Еще как имеет.


Дора, метр семьдесят один, брюнетка с голубыми глазами, кажущимися временами черными, короткая стрижка, круглое лицо, тонкий рот, белая кожа, летом легко поддающаяся загару, маленькие груди, тонкая талия, красивые ноги, очаровательная попка, стремительные жесты, продуманные слова, живая речь, легкие, словно летающие, руки. Голос, обладающий неуловимым очарованием, гортанный, чуть хрипловатый смех, и потом шепот, виртуозный переход к пианиссимо. Дора превосходная пловчиха, раскачивающаяся на волнах Ка-Ферре, где мы однажды проводили лето. Дора жарких сиест и холодных ночей, Дора сумерек, крадущаяся на цыпочках по коврам и кроватям. Дора, демонстрирующая мне ранку на правом колене (в самом начале, когда мы яростно любили друг друга прямо на земле). Дора в черной непромокаемой куртке на молнии, на лыжах в Фон-Коме, скользящая по скоростной трассе. Дора за штурвалом катера, в венецианской лагуне. Дора у пылающего камина, белая футболка, больше на ней нет ничего. Дора, читающая Пруста на террасе в Сен-Жан-де-Люз и спрашивающая меня по поводу Альбертины, что, на мой взгляд, могло бы это значить: «желание неведомое, непокорное, настойчивое, неукротимое». Дора, приглушенным голосом предлагающая мне, в каком-то баре в Барселоне, ту девицу на ночь, и почти заставляющая отправиться к проституткам в Рамбла, ожидающая меня в кафе, чтобы выслушать впечатления. Дора, весьма сильная в шахматах, всегда выбирающая черные фигуры и вдруг внезапно, безо всякой причины, прерывающая партию, погружающаяся в сон так решительно, будто отправлялась на поиски собственного потерянного континента, острова, грота, засыпанного мелким песком, что струился с только ей слышным шорохом. Дора, чаще всего просыпающаяся раньше меня, завтрак в просторной кухне, красное летнее небо, или иссиня-черное зимнее, проливной дождь. Дора вечерами, за своим письменным столом, стопки бумаги, фломастер, что-то перебирает, раскладывает, подчеркивает, пишет на полях, просматривает тонны справочников по юриспруденции. Дора, пожимающая плечами, — реакция на какую-нибудь политическую передачу («и этот туда же!»), выключающая телевизор, включающая радио («тихо, Бах»), вдруг на целый месяц перестававшая есть и даже пить, гимнастика, а затем снова шампанское. Дора летом, если мы оказывались порознь, я — где-нибудь на берегу океана, и она — расспрашивающая меня по телефону, хорошо ли мне удалось поплавать, загорел ли я (голос становился каким-то плотоядным), и в свою очередь описывающая себя в саду, на шезлонге (и я знаю, что она начинает легонько поглаживать себя, уверенная, что я сделаю то же самое). Дора, переживающая за свою дочь, которая никак не могла разобраться со своими романами, или за какого-нибудь своего бывшего любовника в депрессии, который хотел бы возобновить с ней отношения («это так неприятно, но ведь надо же соблюдать вежливость, разве нет?»). Дора, пылающая в жару, проглотившая слишком большую дозу антибиотиков. Дора, быстро шагающая по улицам Лондона, не желающая опаздывать на концерт своей подруги Клары.

И после концерта, ночью, решительно предлагающая меня ей. Я внезапно чувствую на себе эти драгоценные руки и умелые пальцы, под которыми только что перекатывались и вскрикивали ноты моцартовского концерта (безумная, дикая интерпретация). Слоновая кость рояля, слоновая кость шахматных фигурок, слоновая кость переплета Сирано, слоновая кость зубок, впившихся в кожу. Ее руки, ее запястья, ее плечи внезапно раздваиваются, как и ее мозг, два полюса — нежность и жестокость. Я не смогу прослушать запись этого концерта, двадцатого, в ее исполнении, в другой раз, в Гамбурге, мне все будет казаться, что он проходит сквозь меня, играется внутри меня всеми жилками и волокнами моего тела. Спасибо, спасибо. «Ну что, — смеясь, спрашивает меня Дора на следующий день, — лучше, чем со мной?» В конце концов, я заснул около пяти утра в своем гостиничном номере (Дора заказала две комнаты, для себя и для меня, а я спал у Клары, после того, как ей удалось сбежать от своего импресарио, толстой мужеподобной тетки, потрясенной при виде того, как ее звезда тащится за мной в бар). Наступил полдень, Клара уже уехала в Рим, мы с Дорой шагали по Сент-Джеймс парку, под июньским солнцем, я думал: «я или грежу или сошел с ума», и пощипывал левую руку, где еще ощущался укус этой гениальной женщины, перед тем, как зайтись от восторга — было! — долгий вздох, дыхание, так и не вырвавшееся изо рта. Но вот уже Дора целует меня на скамейке, она хочет получить свою часть магического подарка. Благодарю, вампиры, искренне благодарю. Нет, «лучше» было только с ней, несколько другой темп, вот и все, более быстрый (но она же выпила, пианистка, и была голодна, должно быть, ей не часто приходилось заниматься любовью ввиду отсутствия свободного времени, а также умеющих хранить тайну партнеров). И Англия — страна, где все происходит так, как если бы ничего не происходило, добрый день, добрый вечер, затмение. Брюнетка Клара с черными глазами, почти индианка, брюнетка Дора с голубыми глазами, отливающими фиолетовым под кедрами. И ты, музыка, которая на небесах, да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя как в небесах, так и на земле, прости нам прегрешения ритма, так же, как мы прощаем тех, кто терзает наши барабанные перепонки, гармонию нашу насущную дай нам сегодня, да не введи нас в хаос звуков, но избави нас от самих себя, ныне и присно, и вовеки веков, аминь.


Или вот еще, я в Нью-Йорке три месяца, живу, если можно так выразиться, с Жиль, еще одна любовь, о которой я, может быть, как-нибудь и расскажу, маленькая квартирка с видом на Гудзон, солнце по утрам. Мой научный руководитель отправил меня сюда, чтобы взять несколько интервью у местных знаменитостей. Дора приезжает на какой-то процесс, я прячу от нее свою американку, часто ужинаю в одиночестве в баре на Седьмой Авеню, возвращаюсь, она приходит поздно. Она в нервном возбуждении, дело оказалось сложным, имеет какое-то отношение к политике, ее контакты вынуждают ее вести жизнь суровую, адвокатская среда, этот постоянный кошмар мира юриспруденции, от которого не денешься никуда. Франсуа еще в Париже попросил меня кое с кем повидаться. Мой отчет будет проще некуда: город прекрасный, но на деньги рассчитывать не стоит, девицы все безумны (кроме Жиль), мужики убогие, кроме негров (да и то…). Техника восхитительна, человечность заторможена. Взять все техническое, оставить человекоподобное.

Город, да, действительно великолепен, наслаждайся вертикалью, ветром, мостами, понтонами, такси, выписывающими немыслимые зигзаги, прибывающими по вызову через мгновение. Нью-Йорк — это по сути своей контрабас, пространство звучит снизу доверху и сверху донизу, смычок пощипывает и пощелкивает этажи. Порт подъемников. У меня остались впечатления о стеклах повсюду, о прозрачной радости, зеленых и синих фильтрах, с легкими вкраплениями стали. И в самой сердцевине движения — покой. В сердцевине покоя — движение. Вспышка покоя. Зевс, притаившийся в башнях. Как прекрасно броситься на постель здесь, на тридцать четвертом этаже, возле океана, надо всей этой невменяемой суетой. Два тела, потерявшиеся в этом городе, среди миллионов других, вот острейшее головокружение, вот озноб. Все, что происходит одновременно с твоим существованием, что невообразимо и неисчислимо, несет вас, подпирает вас, еще больше выделяет вас в конкретном вашем поступке. Вы можете умереть где-нибудь в углу, всем на это наплевать, равно как если вы возопите от восторга. Читаете ли вы, пишете, размышляете: пустыня. Я смотрел на крыши, антенны, я спускался на улицу купить виски, кофе, хлеба, масла, конфитюра, я подсчитывал свои скромные долларовые сбережения, ничего, еще месяц, я звонил Жиль, уехавшей на неделю в Бостон (сдержанность, оттенки), я любил опускающиеся над рекой сумерки, силуэты вечерних кранов над доками. Видимая отсюда, наша микроскопическая деятельность в Париже и Европе казалась еще более истинной, предвосхищающей нечто. Дора виделась с друзьями (их у нее было много), я работал, дожидаясь ее, дни не кажутся особенно длинными, зато как коротки ночи.

Вот я в Центральном Парке читаю Дачжуань, «Большой Комментарий»:

«Творца узнают по простоте. Тот, кто воспринимает творение, способен действовать через простое. Творец, по своей природе, есть движение. Именно через движение с легкостью удается ему увидеть то, что находится в отдалении. Таким образом, он живет в этом мире без устали, он управляет бесконечно малыми величинами, когда вещи состоят из атомов. Ибо величина движения определяется самым ничтожным зародышем будущего, все прочее развивается свободно и самопроизвольно. Тот же, кто воспринимает, по природе своей есть покой. Посредством покоя все, что есть самого простого, становится возможным в космическом существовании. Вот эта простота, что рождается исключительно из способности к восприятию, и есть зародыш всякой множественности».

Щепотка времени, большие квадраты пространства. Здравствуйте, сердце, клетки, вены, ткани, кости, хрящи, сухожилия. Здравствуйте, деревья, белки, цветы. Здравствуй, помутнение хрусталика: корабли, машины, толпа, свет, лучи.

Дора, вернувшись в два часа ночи: «Ты еще не спишь? Опять твой китаец? А давай-ка спать, быстренько?»

И в самом деле, засыпает быстро, замертво. А на следующий день в ее глазах: радость оттого, что удалось уснуть. Собирает свои бумаги: «Кажется, я нашла одну штуку, чтобы прижать их к стенке. — Смотри, не выпусти. — Мы еще порезвимся».

Из письма Доры:

«Я прихожу к выводу, что многое понимаешь, когда просто идешь рядом с кем-то: ты можешь сделать точный физический и нравственный портрет этого человека лишь на основании того, как — по твоим ощущениям — его тело реагирует на твое, даже находясь на определенном расстоянии. Если существует хотя бы малейшая дисгармония, невнятное, почти неощутимое сопротивление, фальшивая нота в этой походке на двоих, можешь не сомневаться: в том, другом, имеется некий изъян, и даже больше, чем изъян, зародыш недоразумения, которое все равно проявится, рано или поздно. Совместная ходьба является, следовательно, основным психологическим средством, которое не обманывает никогда. Могу даже дать имена, если тебе это интересно. Что касается меня, оценка того или иного человека, будь то мужчина или женщина, основана именно на этом, весьма точном, явлении. Именно поэтому я особенно рада, когда мне случается идти одной».

В «Книге перемен» «Наступление» фигурирует на десятом месте, гексаграмма Ли. Верхняя часть, Небо, нижняя — радостное, водоем. «Наступление» означает, прежде всего, наилучший способ вести себя: младший опирается на старшего, и если слабый становится напротив сильного, спокойно и без наглости, это не представляет никакой опасности. Зато если Дуй оказывается над Цянь, получается Гуай, выход, прорыв, разрешение. Вот здесь, уточняет классический комментарий, мы имеем «выход долго скапливаемой энергии, словно брешь, когда река прорывает запруду, или взрывается дождем облако. Если же говорить о человеке, то это эпоха, когда люди обыкновенные стоят на пути к полному исчезновению. Их влияние ослабевает, ситуация меняется, решительное действие приводит к прорыву».

«Внимание на Гуай», время от времени, улыбаясь, говорил Франсуа.


Разумеется, Дора порой находилась «в командировке». Она уезжала, звонила мне раз в два-три дня. Я не должен был пытаться разузнавать, ни где она, ни с кем, таково было правило. Я смирился с этим довольно легко, ревность никогда не была моим сильным местом, и, вопреки всеобщим убеждениям, свободная любовь, оказывается, не противоречит любви, скажем так, один случай на сто миллионов. Она лгала, как хотела, ничего серьезного, легкий сбив дыхания, споткнувшийся голос, ну и что с того, что ты лжешь, дорогая, я люблю тебя, лгунья, врунья, колдунья, хвастунья, немного, процентов тридцать, давай, я же знаю, как ты скучаешь, в тот или иной момент, как и я, во всяком случае. Я знаю, каким бывает твой голос в удовольствии, в довольстве, после бессонницы, наутро после выпивки, в унынии, в меланхолии. Ты действуешь всегда исходя из твоих собственных интересов, твоего успеха, социальной стабильности? И что дальше? Ты боишься? Но чего? Тебе случается вдруг превратиться в женщину прежних лет? Старые штучки? Приходится кривляться перед мужиками, обладающими властью, влиянием, деньгами? Нормально, фатально, все так и надо. Настанет момент, когда ты меня позовешь, скажешь мне, не скрывая радости: «Дождаться не могу, когда мы встретимся, черт-те что наговорим друг другу и займемся безобразиями». Какой жизнерадостный акцент на слове безобразия, как будто ветер внезапно врывается в комнату, где находишься ты (откуда-то издалека слышен шум разговора, говорят по-английски, или это громкоговоритель в аэропорту). Помню, однажды, ты выходишь из туалета в Руасси и смеешься, потому что только что услышала: «Посадка на самолет, выполняющий рейс Париж-Зальцбург». «Нет, ты представляешь? Зальцбург?» Здравствуй, Клара, рояль, Лондон, здравствуй, планета, вихрь, Моцарт. Ладно, ты с друзьями на корабле, ты скоро вернешься? Ну конечно, спасибо, у меня все в порядке, в полном порядке, лучше и быть не может, а лучшее тому доказательство — ты не может видеть маленькую брюнетку, которая только что вышла из моей комнаты, а до этого целый час была со мной, делать мне больше нечего. Погода прекрасная, поклонники неистовы. Они считают, что все это не всерьез, а между тем все, наоборот, очень даже серьезно, очень. Перед ними простирается плоский пресный день, в течение которого они станут в очередной раз мусолить свою неудовлетворенность, чувство мести, комплексы, унижения. Что делать? Уклоняться от их злобы? Невозможно. Понаблюдаем издалека, как они взращивают в себе эту ненависть, как сами травятся ею, как ненавидят себя, такова их природа, и перспектива смерти изменить здесь ничего не в состоянии. Впрочем, они и не видят ее, смерть, они даже любят ее, они дышат ею, они полагают, будто и она испытывает к ним теплые чувства, что она у них на службе, и они этим вполне довольны. Они несчастны? Разумеется. Сознание есть печаль, Бог легкомыслен.

Ты с мужчиной? Несколькими сразу? Женщинами? Одной женщиной? Может, на этот раз, это твоя дочь? Интересно, где? В Неаполе? На Капри? В Танжере? В Севилье? Почему бы и нет? Мобильный телефон, портативные связи, привет, Мертей. Сейчас ты в саду? Вроде бы я слышу шум фонтана. Ну да, и очень даже отчетливо. Муэдзин, или, вернее, пластинка с его записью? Как если бы я был там. Колокола? Оглушительные. Лунный свет? Жара? Дождь? Свечи? У тебя удобная комната? Кондиционер есть? Вид красивый? Терраса? До завтра? До послезавтра? Когда хочешь. Когда можешь.


Да, вот так-то вот, я люблю тебя. Если ты просто развлекаешься, то я люблю тебя. Если ты скучаешь и не утомляешь себя болтовней и притворством, я люблю тебя. Зачем чего бы то ни было опасаться? С кем-нибудь другим ты придешь к тому же коэффициенту непосредственности, наигранного инцеста, неподдельной ласковости, жестокости, подбитой бархатом? К той же порочной нежности? Если все именно так, пускай, скажи мне, там видно будет. Зарабатывай себе на жизнь, красавица, накапливай информацию, только ничего мне не рассказывай, более того, дай мне самому догадаться, когда ты меняешь две-три детали в мизансцене. Мужчины и женщины вовсе не созданы, чтобы ладить? Не больше, чем, к примеру, белый медведь и кит? Пантера и кашалот? Необъятный баобаб в высшей степени уязвим? Ну разумеется, в этом-то и весь интерес. Мужчина и женщина, которые любят друг друга — самые большие извращенцы на земле, самые асоциальные элементы, какие только можно себе вообразить.


Я чувствую почти умиление к твоим мимолетным партнерам. Влюби их в себя как следует, но главное, исчезай в самый последний момент, я уверен, что в исполнении этого классического номера тебе нет равных. В течение всего вечера искусительница, кокетка (альянсы, измены, судебные процессы), а затем, в профиль, «ну ладно, благодарю вас, спокойной ночи». В лифте отеля, в конце вечеринки, или в подвозящей тебя машине, как раз когда припарковывают к тротуару, это ключевой момент. Только не в губы, можно в щечку, и легкий кивок головой. Сотни раз я видел, как ты приходила возбужденная, после отказа, кто-то получил от ворот поворот. Досаждать мужикам, какое наслаждение, как если бы они не были так убийственно скучны со своим тщеславием, запрограммированным выделением слюны, или еще своей клинической слепотой, когда они ставят себя на твое место, мол, истинная женщина это я. Будем справедливы, есть среди них и приятные, довольно часто такими бывают гомосексуалисты, по крайней мере, те, которые умеют слушать, но такие встречаются нечасто. С женщинами все понятнее, они сразу знают, скорее да или скорее нет. Хотя большинство занудны до одурения. Но это, в конце концов, совсем другое дело, туманные дымки, извивы, при этом практичность и ясность сознания, сплетни, намеки, некое психологическое шуршание. Но это, скажем так, самые интеллектуальные. О других говорить не стоит: деньги, нытье, дети, деньги, нытье, дети. И по новой.


Самые лучшие минуты для меня — это все-таки утро, очень рано, когда я приходил в свою комнату. Дора еще спала, слегка ворочалась под одеялом, обнимала меня, я одевался, стараясь не шуметь, шел через парк, выпивал чашку кофе, направлялся в цветочный магазин, покупал там одну розу, ставил ее на стол прямо перед собой. Я ничего не писал, просто час или два лежал у себя на постели, слушал музыку, все диски Клары, которые я теперь знал наизусть, каждую ноту. Час пополудни, уединенные кафе, чердак где-нибудь на набережной, приятели. Возвращение в комнату, иногда с какой-нибудь девицей. Затем, после обеда и вечерами, — снова приятели. Я смотрел на розу на моем столе, под ней всегда белый лист бумаги, красное и белое, раз в три дня я комкал бумагу и менял розу. Вот так написаны мои книги. Время от времени, врать не стану, наспех ложились какие-то строчки, это был, действительно, мой почерк, чуть искаженный из-за скорости, может быть, слов сто, редко когда больше. Позже, чтобы их прочесть, мне все чаще приходилось пользоваться лупой. «Надо же, он сказал это, то есть, я? Забавно». Листочки я складывал в ящик и больше о них не думал, продолжение сочинялось само. Вы работаете? Я сплю. Я пытался отыскать дорогу, ведущую туда, где я сплю.


Китайская мудрость гласит:

«Есть писатели, чье перо никогда не находит своего сюжета, есть те, чье перо находит его время от времени или даже всегда. Но есть писатели, очень немногие, которые еще до того, как берут свое перо, после того, как они взяли его и даже если они его и вовсе не брали, всегда находят свой сюжет».

Я бы хотел, прежде чем наступит мое время уйти, стать «писателем» такого рода. Перо, тростник, невидимый стебелек, дуновение ветра, запястье, которым водят непосредственно сердечные ритмы, сквозняк, смещение и исчезновение теней. Разумеется, речь идет о существовании в непосредственной реальности, а не о написании книги. То есть, разумеется, публиковать результаты своих опытов не запрещено. Когда в свое время я слышал разговоры — и не самые глупые — о Революции, я думал: «Именно этого они и хотят, сами того не зная, они полагают, будто обязаны сформулировать свою мысль с помощью готовых фраз, но ведь в расчет принимается лишь намерение, им бы хотелось оказаться на свободной поверхности, вот и все». Но я ошибался: большинство ненавидит свободную свободу, и в действительности мечтает о диктатуре, основанной на их собственных горьких воспоминаниях. Здесь довольно часто преуспевали именно женщины, более тонкие, более внимательные. Во фразах ниспровергающих или, напротив, уступающих, женщины дадут сто очков вперед. Когда намечается движение, они зачастую первые (причем являются издалека), когда все толпится и клубится, они еще больше преувеличивают (очевидно, из страха). Они более радикальны во всем, как в агрессивности, так и в миролюбии. У них нет переходной ступени от манерной пасторали до желания убить. Восхищенная девочка, разъяренная девушка. Хорошенькая инфанта, «вязальщица» из Конвента. Родовые муки, злобные суки. Благость, убогость. Они преуспели в детективных романах, это общеизвестный факт, трупов они не боятся.

«Революция — это полная страстей драма», — сказал некогда Китаец с головой, подобной полной луне или венецианской тыкве, старая мифическая морская черепаха, невозмутимый пекинский сумасшедший, а я перевел это для себя так: «Революция — это постоянно меняющаяся драма, навязчивая страсть, история любви, которая никогда не является такой, какой ее представляешь». На собраниях, войдя в роль Писателя, я говорил мало, да и слушал не больше, разве что когда слово брал Франсуа, но это, полагаю, из-за его дикции, его познаний и его ума, что проявлялся во фразах неожиданных, насыщенных, логичных. Он был, разумеется, безумен, как и все мы, но по-иному. «В действительности, никогда не оспаривают принцип существования, не оспаривая при этом все формы языка, свойственные этому принципу». Да, это мне подходило. То же самое, протестуя против публичности, свойственной времени, целью было «представить реальность жизни как путешествие, целью которого является оно само». Прекрасно, хороший замысел, немедленное исполнение: слова, жесты, воспоминания, смещения, периоды сна, любовь. Социальная ложь, эта непрекращающаяся опиумная война[8], неужели она всемогуща? От этого следовало бы отклоняться всеми способами, и все эти способы были бы хороши. Они и были хороши. Много приключений, мало сожалений, и, как сказал не помню кто, женщины — то отрава, то забава. Несчастные случаи, самоубийства, трагедии, порой предательства, отступничества, потери, а с другой стороны, невероятно много болтовни, фантазий, и клеветы в стане врагов: вот что себе позволяют.


Серьезные источники позволяют предположить, что японский монах Дожан (1200–1253) тоже, в годы династии Сун, прошел через этот «монастырь без ворот», возле Ганьчжоу, то есть у подножия гор, возле таинственного Западного озера. В его трактатах, и в самом деле, это ощущается. Например, вот этот, 1243 года, появившийся на свет «в тот момент, когда снег достигает глубины трех футов и покрывает землю глубоким слоем»:

«Мой учитель, старый будда, говорил: сам по себе облик не ведает ни рождения, ни смерти. Весна, что таится в цветущей сливе, становится частью картины. Чтобы нарисовать весну, не нужно изображать ивы и яблони, персиковые и грушевые деревья, нужно просто-напросто нарисовать весну. Когда же рисуешь ивы и яблони, персиковые и грушевые деревья, рисуешь всего-навсего деревья. И если до сих пор никому еще не удавалось нарисовать весну, это вовсе не означает, что ее нельзя нарисовать. То, что ныне именуется весной, всего лишь весна, изображенная на картине. Ведь она входит в картину, она возникает стихийно, безо всякой приложенной извне силы. И коль скоро один-единственный цветок порождает весну, когда она входит в картину, она одновременно входит и в деревья тоже. Вот и весь метод».

Возможно, что монастырь из «Книги перемен» был назван «монастырем без ворот» именно потому, что он находится повсюду одновременно, снаружи и вне. Как нынешняя весна, которой какая-нибудь роза, распустившись на пригорке, позволяет, наконец, наступить.


Мы вновь отправились в Испанию на машине. И снова садились за руль по очереди. Дора и я, как я любил эти минуты, когда спал рядом с нею, ночь, фары, жаркий ветер. Я открываю глаза, она здесь, сто сорок в час, полное доверие. Мы недалеко от Сарагосы, едем по направлению к берегу, поздно вечером оказываемся в Аликанте, торопимся в воду, плаваем, потом надо еще успеть поесть жареных сардин в маленьком ресторанчике на берегу пустынного пляжа, который вот-вот закроется. Мы смотрим друг на друга, не говорим ни слова, время от времени я наклоняюсь, чтобы дотронуться под столом до ее обнаженного колена. Мы оба овладели наукой тишины, это такая легчайшая, клеточная, глубина, как если бы мы договорились стать один для другого видениями, хрупкой материализацией движения. Я мертв, ты мертва, мы шелковистые скелеты. У меня с собой запас гашиша, можно спокойно курить практически везде, в апельсиновых рощах, на берегу моря, на увитых лавром террасах, в бухтах. Границы как сито, почти нет таможенников, собак тоже нет, ничего. Каталония снова наша, Барселона — наш порт приписки. Утром встаем поздно, после обеда идем в Монументаль, песок, толпа, вопли, животная истерия, отвесная смерть, якобы безгрешное преступление. Пространство вращается и вибрирует, оно словно оправдывает наше безумие. Все стоят, мелькают платки, ухо, два уха, если возможно, хвост, планета для быка — это диск, запущенный против солнца. Не можем насмотреться, начинаем скучать, собираем вещи, уезжаем. Однажды натыкаемся на пожар в сосновом бору, едем насквозь. Машина ломается, мы все еще в лесу. Дора голосует, я появляюсь в последнюю секунду, тип за рулем разъярен и, не обменявшись с нами ни единым словом, доставляет в ближайшую деревню. Садимся на поезд, потом на корабль, прощай, дороги. Оказываемся во Флоренции, в каком-то саду я сплю у Доры на коленях, решаем одеться поприличнее, стать солидными туристами, игра продолжается три дня, надоедает, уезжаем. Я показываю Доре цитату из Ницше: «Окутанные плотной меланхолией и жадные до маленьких случайностей, которые приносит смерть: так ждут они, сжав зубы». Смеется. Еще один пассаж, озаглавленный «заблуждение высших умов», я отсылаю Франсуа: «Существует одно заблуждение, от которого с трудом избавляются высшие умы: они полагают, будто возбуждают зависть посредственностей, и их считают исключением. В действительности же их считают чем-то лишним и ненужным, без чего вполне можно было бы обойтись». Или вот еще (конец 1888-го, начало 1889-го): «Я несу войну, войну, отнимающую право среди всех этих абсурдных случайностей, вроде народа, класса, расы, профессии, воспитания, культуры: это война между подъемом и спадом, между волей к жизни и желанием отомстить жизни, между чистосердечием и скрытностью…»

Фразы, которые нужно читать на берегу Арно, здесь, пылком и черном, или в монастыре Санта Кроче, одному, сидя возле колодца, в центре монастырской галереи, осенним утром. «В сущности, — сказала Дора однажды вечером, проследив глазами пьяный трассирующий полет ласточек, — мы выпутались». Она показывает на акации, растущие на площади: «Все, что прекрасно, — дается даром». Это так, стоимость здесь не при чем, оценка — это лишь мучительная легенда, бесконечно повторяющаяся ошибка. Близость дается даром, дерево, небо, за это нужно благодарить ежеминутно. Я чувствую, как она дышит возле меня, ее сердце бьется, она дрожит. «Тебе холодно? — Нет. — Ну как же, я вижу, что холодно, вернемся».

Дождь, Дора больна, высокая температура, слегка бредит, молодой доктор заигрывает с ней. Мы не вылезаем из постелей, город затоплен, мы покупаем сапоги, бродим по настилам на набережных, я поскальзываюсь, падаю, смеемся. Все в серо-черных тонах, порывами налетает ветер, как могло прийти в голову приехать в Венецию в это время года, ну что вы, именно в это время года. Я пишу в уголке комнаты, Дора спит или притворяется. «Тебе не скучно? — Идиотский вопрос. — Смертные тела скучать не должны. — Но мы смертны. — И по-прежнему здесь. — Помнишь, как мы ходили по земле? — Да, это было неплохо, но помнится уже смутно. — Я пытаюсь навести порядок. — У тебя получается? — Иногда, да, так мне кажется».

И это правда, что нынче утром, например, перед окном, исхлестанным дождем, и Джудеккой, изборожденной волнами, у меня возникло ощущение, что время материализовалось, что оно почти у меня в руках в виде крошечных крупинок красного цвета, этакая взвесь зернышек, которые можно пощупать. Оно сжато, это время, до размера металлических опилок. Мы плывем на забавном суденышке, вообще-то, здесь больше подошло бы слово корабль, кровь и боль одновременно. «Я скроил его на крови», — сказал кто-то, теперь я лучше понимаю это забавное выражение, кроить, рассекать, рассекать волны, раскрой (что раскрыть?), укрытие, скрыть, спрятать, да, я словно вижу это. В очередной раз, комкая ненужную бумажку, я спрашиваю себя, почему «музыкальное искусство» назвали алхимией, хотя временами, при пробуждении, неожиданной вспышкой озарения, я вдруг понимаю — почему. Потом опять ничего, жду.

Или вот философия огня. Роса происходит от rosis, сила. Роза, роса. Цветок, капля, пот. В Библии Илия уносится на огненной колеснице. Мне надо бы однажды все-таки прочесть трактат Матюрена Эйквема, господина Мартино, напечатанный Жаном дʼОрни в Париже в 1678 году. Мне вспомнилось его название именно теперь, когда дождь с удвоенной яростью бился о закрытые ставни: «Что управляет живой волной, или Тайны морских приливов и отливов». Посмотрим. Зато если что меня по-настоящему забавляет, так это то, что Сирано любой ценой хотят представить неким первооткрывателем в области современной техники, поскольку его перу принадлежит следующий пассаж:

«Это книга настоящая, но это еще и книга таинственная, в которой нет ни страниц, ни букв; иными словами, это Книга, для чтения которой не нужны глаза, вам потребуются одни лишь уши… И с вами вечно пребывают все великие Люди, мертвые и живые, которые разговаривают с вами живыми голосами…»

Я не вижу никакой связи с радио или пластинкой, но вслед за этим Дора спрашивает меня, идем ли мы ужинать. Ну конечно, сейчас мы пошлепаем по грязи до крошечного ресторанчика на углу, в темноте, полосатой от вспышек молний. Мы выпьем немного больше, чем обычно, этого великолепного кьянти, и будем безо всякой скуки слушать разглагольствования каких-то англичан, трогательно туповатых. Масла, в котором жарится рыба, столько, что впору вспомнить о Всемирном потопе. Очень вкусно и не слишком дорого. На столе, в изящной вазе, стоит белая роза, совсем свежая, сорванная в соседнем саду.


Дора устала, она спит, а я все сижу под лампой, под раскаты грома: «Тот, кто постигает эту правду букв, слов и смысла, никогда не сможет, выражая какую-либо мысль, оказаться не на высоте своего замысла; его мысль всегда находит адекватное выражение, и лишь не зная этой идеальной идиомы, вы вдруг запинаетесь, оборвав себя на полуслове, не ведая ни порядка слов, ни самих этих слов, которые могли бы выразить то, что вы себе представляете…» Да, да, именно так, но уже поздно, буря стихает, вспышки молнии и дождь удаляются, я открываю окно, пьяный ветер врывается в комнату. Дора слегка постанывает, протестует, переворачивается, засыпает. Луна прячется. Завтра будет очень хорошая погода.

Несколько дней спустя я нанимаю лодку, мы решили совершить прогулку в открытом море, в лагуне. Дора, в коротеньком платьице из желтого хлопка, похожа на подсолнух. У нас назначено свидание на одном незаметном островке к востоку от аэропорта. Здесь вот уже лет пять живут приятели Франсуа, Энцо и Тициана. Они ничего не делают, мы тоже. Мы смеемся над новостями из Италии, политико-мафиозным кинематографом, таким однообразным. Система вновь восстанавливает в правах фашистов (правда, пока не слишком), подновляет коммунистов (чересчур). Социалисты делают именно то, что нужно, чтобы укрепить центр, христианская демократия отступает, но готова при первом же удобном случае собраться с силами и воскреснуть. Тициана, нечто вроде вечной студентки, полагает, что мы слишком много шутим, что это все не смешно. Она права, но что делать? Фильм Месье и Мадам Леймарше-Финансье, их детей и внуков, а также всей этой необозримой армии их служащих, шел на всех экранах двадцать четыре часа в сутки. Они что, совсем забыли про нас, здесь, на воде? Неужели мы совсем-совсем не учитываемся в кастингах, даже когда нужен типаж «интеллектуал» или что-то из разряда «современное искусство»? Ладно, извлечем из этого пользу. Шезлонги в траве. Вы чувствуете себя европейцами? Больше, чем когда-либо. Радикалами? Ну, это само собой. Еще немного холодного белого вина. Беседа затихает, оно и к лучшему. Я читаю еще немного из Ницше (Ницше нужно читать, растянувшись на траве): «Очарование — наше оружие, взгляд Венеры, который ослепляет и околдовывает даже наших противников, все это магия крайности, соблазн, вызываемый любого рода крайностью: мы прочие, имморалисты, мы крайности».

Медленно возвращаемся на закате. Скоро взойдет Венера, очень яркая, высоко слева, красным диском, чуть на ущербе. Чайки уже здесь, на своих шестах, стоит только приблизиться к городу. Та часть порта, где живем мы, довольно мало посещаема. Быстро уходим.

IV

Давно уже существование в обществе стало походить на какой-то дурной телевизионный сериал, с одной стороны — насилие и деструкция, а с другой — волна сантиментов. Справа — всякий сброд, полиция, бабах, психоз, зато слева — новинки косметики и радостное ожидание младенца. И так же давно уже мы все отстранились, чтобы наблюдать издалека это расходящееся кругами разложение и одновременное возникновение новых рефлексов. «Забавно, — говорил Франсуа, — но каждый полагает, будто по отношению к Обществу он тверд, как скала. Между тем так называемое человеческое существо — всего-навсего человеческое существо, и не более того. Общество — это Бог. Зрелище — это Бог. Даже самые прогрессивные не могут не согласиться с определенными положениями метафизики, в том, хотя бы, что отдельный индивид не может ничего, разве что заклиниться на депрессии или смерти. Как же все-таки умудриться плюнуть на все?»

Ни за, ни против. Итак, вы над схваткой, или в ее гуще? Нет. Простите, но это ваша точка зрения, а не наша. Мы ни «над», ни «под», ни «вне», ни «рядом», ни «прокляты». В вашем видении мира, в его геометрии мы просто-напросто ненаходимы. Мы не употребляем ваши наркотики, вот и все. «Мы как монахи в третьем веке, — говорил Франсуа, — мы-то хоть понимаем, что читаем, а вот типы, которые придут за нами, станут тупо переписывать, не понимая ничего. — Еще и ошибок насажают. — Вполне возможно. — Если только вообще они будут способны переписывать. — Добровольцы всегда найдутся. Греческий и иврит в течение долгого времени были в опале. Китайцы станут изучать греческий, мы — китайский. А потом перережем мосты, никому ничего не сказав. — Даже друзьям? — Разумеется, они-то как раз стреляют в упор. Лучше сохраним добрых врагов, так надежнее. Надеюсь, среди нас никто не питал особых иллюзий. — Боюсь, что питали. — Ну что ж, тем хуже. — Они пессимисты. — Это доказывает, что они так ничего и не поняли. Можно подумать, будто в первый раз приходится переживать самое плохое, в ожидании, что все пройдет. И оно пройдет. Действительность кажется непреодолимой, апокалиптичной, но она проходит. Порой даже быстрее, чем думаешь. А порой и нет. Несколько веков… — Нас уже не будет. — Ну и что?»

Это просто эпатаж. Начинает напевать:

Утешиться должны все, кто всерьез страдали,

На крыльях времени уносятся печали,

И радостные дни

Он почти танцует. Я и забыл, что он до безумия любит Лафонтена.


Как же они нас достали со своей литературой: реалистической, натуралистической, социалистической, социо-реалистической, национал-социалистической, республиканской, пролетарской, арийской, иисусо-марийской, лесбийской, гуманистической, поэтико-гуманистической, футуристической, сюрреалистической, экзистенциалистской, ангажированной, мизерабилистской, расистской, антирасистской, регионалистской, исторической, порнографической, приключенческой, научно-фантастической, голливудской, слащавой, прыщавой, скотской, скаутской, специально для вокзалов, автобусов, метро, аэропортов, для английских старых дев, авангарда, арьергарда, и для психиатрических лечебниц!

Это неизменное Общественное! Общественное соглашение, общественное согласие, общественное благополучие, общественное страдание, общественная справедливость. Все-таки эта вера в Общество — самое странное явление из тех, которые когда-либо существовали.

Этот удушливый тупик хорошо передал Селин в своем письме Эли Фору 1933 года:

«Все мы в высшей степени зависим от нашего Общества. Именно оно решает человеческую судьбу. Наша — прогнившая, агонизирующая. Но я предпочитаю собственное гниение, собственные ферменты гниению и ферментам какого-нибудь коммуниста. Я горделиво считаю себя существом более хрупким, более подверженным коррозии. Ускорить это разложение — вот истинное творчество. И хватит об этом говорить!»

Или еще:

«Особи полуразвалившиеся, в сукровице, притязающие на то, чтобы с помощью собственноручно приготовленного приворотного зелья возродить нашу безвозвратно погибшую эпоху, утомляют меня и вызывают отвращение… Лучше уж подруга-смерть! Каждому своя!»

Рыночная литература, здесь, прямо сейчас? Вот несколько реальных примеров из рекламной презентации издательства (уверяю вас, я ничего не сочиняю):

«Женщина из огня и крови, человеконенавистница, не считающаяся с чужим мнением, вмещающая в себе все тревоги мира, рассказчица в исступлении описывает свои греховные любовные истории и погоню за удовольствиями, изображенные с беспримерной жестокостью. Ее страдания становятся сильнее, когда она встречает Еву, чья сдержанная любовь многократно усилит ее ненависть к человечеству и заставит сделать все возможное для его уничтожения.

Достаточно ли окажется эротических игр, чтобы разрушить ее одиночество? Действительно ли для ее удовлетворения необходимо уничтожить другого человека? Ее крайне неблаговидные поступки смогут ли бросить вызов самому Богу? Сумеет ли она освободиться от все более и более навязчивых желаний?

Текст жесткий, суровый, бескомпромиссный, об отвращении к человеческому роду, о судорожных корчах пост-спидовской сексуальности. Лишенный каких бы то ни было иллюзий портрет героини с патологической судьбой, попавшей в сети собственного любовного отчаяния.

Напряженный, пронзительный стиль, где слова режут острее, чем бритва.

Брижит Леймарше-Финансье двадцать четыре года, родилась в департаменте Коррез, студентка факультета политических наук. „Человеконенавистница“ — ее первый роман».

Или еще:

«Лоранс только что потеряла брата, своего первого наставника в сексуальных играх, он погиб в автомобильной катастрофе. Желая вновь обрести его и никогда с ним больше не расставаться, она соблазняет свою учительницу-гермафродитку, Мари-Аньес, и подвергает ее изощренным мучениям, видя в этом наивысшее единение с братом.

Мари-Аньес, действительно, существовала. Была ли она убита? Или ее расчленение — всего-навсего последняя метафора, расплата по счетам разрушающей саму себя любви? Что же касается Андре… Опыт инцеста, который он переживает с собственной матерью в этой истории (рассказ в рассказе), представляет собой некую „подвеску“ к инцесту с сестрой, являющемуся основной темой.

В этой многослойной конструкции множество фактов как бы пересекаются. То же сознание вины, ощутимое в мистических метафорах, которыми изобилует это языческое повествование. Активная бисексуальность. То же использование хлыста. Тот же татуировщик в обоих повествованиях. Та же манера письма, как если бы не имело значения ничего, кроме самого момента, когда застывшее над страницей перо погружается в гущу слов.

„Коран Эроса“ — это роман о страстях в религиозном смысле, когда любовь заключается в страданиях и смерти… ибо только страдания искупают вину любви.

В этом тексте с ярко выраженными садистскими акцентами Джамиля Леймарше-Финансье, врач-остеопат, бесстрашно продолжает исследовать затемненные зоны женской души, куда она вовлекает, зачастую без его ведома, своего читателя и, еще больше, читательницу».

Хотите еще образчик литературной пропаганды? Пожалуйста:

«Рассказчик, бывший заключенный, пережил — мысленно и физически — медленное убийство. Напрасно, выйдя из тюрьмы, он попытался вести жизнь, не выходя из рамок нормы. В своей голове он поставил барьеры, отгораживающие его от внешнего мира, создал собственное семейное предприятие — то есть семью, — пережевывал до тошноты чужие слова и вытирал ноги о звезды.

Ныне он не хочет довольствоваться этим мрачным чистилищем, в котором медленно загнивают время и вся жизнь. Он призывает власть желания, воспламеняется от страсти при одном имени Агаты, про которую говорит, что „дотронулся кончиком пальца до ее души“, и лихорадочно предается всему, что сопротивляется, что противодействует в этом мире, который все более жестоко разрывают на куски, мире фрагментарном, который замыкает тела в их застывших изображениях, который стремится кастрировать сам язык, если пользоваться терминами испещренного шрамами лагерей века, и который возвел понятие пользы в ранг наивысшей религии.

При всем этом, противопоставляя неистовую эротику живого существа похабному насилию мира, сам текст лиричен до смешного, право на которое он решительно отстаивает, но его лиризм, вырванный у трупа Бога, лишен всей своей романтической мишуры: это здоровый лиризм, который пытается извлечь из подземелий видимости запертую там истину, истину человеческого существа, живущего во времени, в языке.

Журналист, прекрасно чувствующий новые тенденции современной культуры, Бертран Леймарше-Финансье написал первый роман, появление которого оказалось подобно взрыву и который стал огромным событием культурной жизни».

Предпочитаете кинематограф? Разницы никакой:

«Поиски женской — не феминистской — сущности, порой яростные, всегда тревожные, иногда приводящие прямо в преисподнюю. Женское — именно там, сбросив оковы благопристойности далеко позади чувства святого. Произведение Катрин Леймарше-Финансье отмечено абсолютной эротической и духовной свободой, знанием самых глубин бездны. Ее фильмы пахнут не серой, но страданием. „Необходима чистота, — говорит она, — чтобы находиться у подножия стены самой великой опасности в мире“. И вот тут начинается полет, это сродни волшебству. Значение имеет не сам роман или история, главное — это глагол».

Или вот эстафету принимает Давид Леймарше-Финансье:

«Мне не нравится быть здесь. Мы слепо, на ощупь, перемещаемся в мире, правил которого не знаем, мы отданы на милость неведомых сил, которые пытаются нас уничтожить, а мы и не ведаем, почему. Это Хайдеггер. Именно так экзистенциалисты описывают человеческую жизнь. Я разделяю эту точку зрения».

Все это, разумеется, всего лишь эффект рекламных деклараций для сексуально озабоченных простофиль. В действительности же Бюро негативного Воздействия — это весьма серьезная организация, тайный центр которой еще совсем недавно находился в Тегеране, будучи напрямую связан с Тель-Авивом и Нью-Йорком. Именно здесь соответствующие программные направления, надуманные и противоречивые, разрабатываются, оттачиваются, отбираются, нумеруются, выводятся на орбиту, переводятся на разные языки, затем распространяются, причем нет ничего забавнее, чем наблюдать за их внедрением в жизнь в каждом отдельно взятом регионе земли применительно к местному диалекту, зачастую резко противоположному тарабарщине, звучащей по соседству. Единственная проблема заключается в том, что предполагаемый враг обосновался на той же длине волны. Ладно. Есть и ответвления, и взаимное противодействие, и походя нанесенный ущерб, но в целом все нужные функции функционируют. Назовем эту новую науку медиософией, термином, который какой-нибудь бледный университетский профессор, пусть даже не медиакрат, мог быть попытаться нацепить на деформированную этикетку. Жалкое мошенничество, эфемерное отступление от нашего лучезарного могущества. Итак, Тегеран, где светло, как у волка в глотке, в этом-то и заключается гениальный ход Имама, спрятавшегося за лютерано-буддистско-ортодоксальное К-666 (пусть наше жидкое астральное тело продолжает подмазывать вазелином эту старую метелку! да царит его огромный анусообразный тюрбан и ныне, и присно, и вовеки веков!) Деятельность Центра: сатанинские испытания, непрофильные мечтания, курсы по генетическому манипулированию, интенсивные стажировки по употреблению наркотиков, подрывная сектантская деятельность, воспринимаемые на уровне подсознания послания на телевизионных каналах, специальные аккорды, проскальзывающие в концертах рок- и техногрупп, практическая работа по возвышенному гомосексуализму, культуры микробов, выращиваемые компьютерами… Ни в чем нет недостатка при формировании новой власти и ее парадемонических кадров.

Что? желаете проверить? Конкретные действия по внушению во Франции? Где это? В книжках? В очередных литературных подделках? Вот, пожалуйста, из последних изданий:

«Избитые истины» (история юной практикантки-фармаколога, которая мало-помалу, шаг за шагом, превращается в жирную свинью); «Элементарные частицы» (история двух сумасшедших братьев-крестьян, один из которых предполагает, будто встретил одного из наших замаскированных агентов, не узнает его, бойко несет какую-то чушь на его счет, в то время как другой, меланхоличный тип, бредит идеей улучшений человеческой породы на внутриклеточном уровне); «Инцест» (где можно крупным планом любоваться дочерью школьного учителя-извращенца, которая поедает мандарины, сидя на члене своего папаши); «Черная любовь» (повествование о пожаре любви, вспыхнувшем между провинциальным профессором и некоей Альбертиной, которая забыла, что на самом деле ее зовут Альбертом); «Изгнание бесов» (неистовый экологический спич, направленный против загрязнения окружающей среды в Булонском лесу и в окрестностях Эйфелевой башни); «Новеллы под экстази» (клиническое исследование стремительного разложения в среде белых лицеистов)… Как вам это? А на подходе множество других. Могу щелкнуть мышкой, если желаете что-нибудь о Голландии, Соединенных Штатах, Германии, Италии, России (ах, Россия!), Бразилии, Японии, Испании… те же явления. Повсюду растет наше влияние, истощая нервные системы и железы. Téhéran by night! Nihil obstat!

Впрочем, мы бы не стали удивляться, узнав однажды, что сам Уильям Бурроу, старый шериф из Техаса, был принят ночью в Верховном Минарете! С ним советуются, ценя его опыт общения с порочными мальчиками, его теорию о том, что Глагол есть межгалактический вирус, его определение женщины как биологической ошибки. Итак, Пастор Бурроу и Имам 666! Встреча в верхах! «Трахни меня!», — якобы сразу же заявил Имам Бурроу. «Я давно уже больше никого не трахаю, сука», — якобы ответил Пастор ледяным тоном. «Трахни себя сам, можно под кайфом». Диалог якобы продолжался следующим образом.

Имам:

— Слушаюсь и повинуюсь, великий Сатана.

— Надеюсь, самки находятся под контролем? Их регулярно насилуют и осеменяют?

— Разумеется, Ваше Величество.

— Приведите-ка мне одну какую-нибудь, я ей мозги вышибу. Это путешествие меня несколько утомило. И еще дюжину мальчиков, чтобы немного тонус поднять.

— К вашим услугам, к вашим услугам, Ваше Величество. Какая честь принимать вас в нашей священной столице.

— Там, где Бог, там и Сатана.

— Разумеется, Учитель.

— А этот Рушди все еще гетеросексуал?

— Увы, он неисправим, Ваше Святейшество.

— Пусть его не трогают ни в коем случае, его следует сохранить как образец.

— Они платят нам, чтобы мы его не трогали, Брат мой. Это самый дорогостоящий писатель в мире.

— Но у вас, по крайней мере, есть под рукой пара-тройка сфальсифицированных процессов, нельзя забывать традиции.

— Для этого существуют евреи. На следующей неделе мы намереваемся поднять цены.

— Надеюсь, это будут показательные процессы?

— Ну, конечно, товарищ, предусмотрена казнь через повешение.

— С эякуляцией спинного мозга?

— Как обычно.

— Сатана велик.

— А Бог микроскопичен.

— Просто вирус.

— Шалом.


С того момента, как мы посетили подвалы Тегерана, вырвавшись из подвалов Уолл-Стрит (через Москву), разъяснилось множество бывших до этого необъяснимыми событий двадцатого века, впрочем, не одного лишь двадцатого. Не только резня в широком масштабе, но и всякого рода кризисы, более или менее скрытые, общественные движения, веяния моды, поверхностная культура идиотов, контркультура, обосновавшаяся как будто на обочине. Например, движение дадаистов имело иранское ответвление в Швейцарии. Сюрреализм оказался под влиянием сновидений и спиритических сеансов. Экзистенциализм был в действительности опытом третьего, виртуального, пола. С самого начала психоанализ тонул в песках монотеизма, превращая пустыню в черное болото — широкое поле деятельности для заводов по перекачке (чего? куда?). Даже ИС с готовностью стала воздавать почести «тому, кого обвиняют», в действительности, самому К-666. И вдруг среди бела дня, благодаря некоему катализатору, набравшему силы где-нибудь в Азии, вы обнаруживали, что официальная деятельность идет полным ходом. Наступает власть киборгов, в мозгу — полнейший бардак, повсеместно героем, произведшим настоящую сенсацию, считается самый неотесанный и грубый. Благопристойные семьи и отбросы общества сходятся в страстном танго. Злобный анархист удостаивается сердечных приветствий Прокурора, радикально настроенная социальная критика заходит так далеко, что возникает желание обнять самого закоренелого конформиста, в связи с чем ее общественная роль повышается, но находится по контролем. ЛФ — Леймарше-Финансье — знают свое окружения, все, что не является таковым, уничтожается еще до своего появления на свет.

Существует История ЛФ, она повествует обо всем так, как полагается: от истоков до наших дней, от Большого Взрыва до метеорологических сводок, от появления Гомо Сапиенс до опытов с замороженными эмбрионами, от изобретения огня до современного оружия, от доисторических художников до массовиков-затейников, от первой шимпанзе до трепетно сберегаемой пластмассовой урны с прахом, от клинописи до компьютера, от австралопитека до великого кутюрье, от шамана до подслушивающих «жучков», от амебы до мыслящего робота. Историю ЛФ недопустимо подвергать сомнению, того, кто отважился бы это сделать, сочли бы умалишенным. Впрочем, такая возможность предусмотрена, существует и умалишенный ЛФ, его роль сложна, но весьма почетна, это роль козла отпущения. Претенденты на нее собраны в специальные клиники. Их показывают детям, все потрясены, ну прямо настоящий праздник.

Все клиенты Доры — влиятельные члены ЛФ. Она, действительно, прекрасный адвокат. Ее сдержанность вошла в легенды. Доказательство тому — я сам.

Югославский писатель Иво Андрич написал превосходную книгу «Мост через Двину». В ней можно прочесть:

«Мир не имеет ни смысла, ни цели, он стремится к смерти. Мысль и Разум потеряны, словно потерпевшие кораблекрушение, выброшенные на необитаемый остров».

Вот кто, несомненно, заслуживает немедленного приема в члены. Впрочем, именно этот пассаж и выгравирован золотыми буквами над входом в сингапурское отделение ЛФ. Если бы он написал: «Мир преисполнен смыслом и всякого рода целями, каждое мгновение он стремится к жизни, Мысль и Разум существуют здесь не случайно, они словно избегнувшие опасности на волшебном острове», такая формулировка не привлекла бы внимания. Здесь было бы, однако, что-то от Шекспира, но Шекспир больше не в моде, по причине одной небезызвестной неприятности, случившейся с ним в Венеции. Разумеется, ЛФ проповедуют культ Шекспира, не совсем же они выжили из ума, но это уже что-то такое музейное, поминальное, с выцветшими костюмами из костюмерной или же откровенно попахивающее халтурой, много шума из ничего, большого значения не имеет. Для человека, живущего сегодня, это как будто ничего и не говорит. Не больше, чем блаженный Августин, бедняжка, и напрасно стал бы я восклицать вслед за ним: «о истина, светоч моего сердца!», моя соседка по столу решила бы, что я просто перепил, впрочем, она сочла бы меня, почему бы и нет, вполне симпатичным. Точно так же я не вижу никого, кто стал бы меня слушать более трех секунд, если бы я принялся говорить об ангелах, которые нас окружают и чье основное занятие, согласно ему (Августину), состоит в том, чтобы слушать божественные мысли. Вы их не видите, не слышите, вы не можете их ощутить, но тем не менее это так. Зато вас живо интересуют падшие ангелы, и чем они безграмотнее, тем более вас привлекают. Нормальное дело.


Августин умер 28 августа 430 года, за год до захвата вандалами его родного города Гиппона. Мужчины, женщины, дети были изнасилованы, зарезаны, изрублены на куски, дома сожжены, население изгнано, церкви разрушены, книги и манускрипты разорваны или преданы огню — обычный фильм, можно раздобыть себе кассету. Человека, спасшего библиотеку автора «Исповедей», этого признанного бестселлера, зовут Росидониус. Мне кажется, о нем говорят совершенно недостаточно. «И коль скоро все эти слова должны быть произнесены телом, причина этого кроется в пучине века и ослеплении плоти, которые не позволяют увидеть задуманные вещи, и приходится производить шум, чтобы он достиг ушей».

Отверженные любят ничто и зло? Они не способны к небытию, которое по сути своей есть то же самое, что и жизнь? Согласно им, небытие непременно желало бы существовать, для того, чтобы не существовать? Главное, им не противоречить, только этого они и ждут. Помогите им.

Пастор Бурроу тоже умер, по крайней мере, ходят такие слухи, как все взаимосвязано. Я получаю из Каира маловразумительную телеграмму: «Дорогой друг, мне хотелось бы знать, что следует делать с пеплом Бурроу. Это непременно надо выяснить. Прах Лери они отправили в космос. Я немного обеспокоен, а вы? Пожалуйста, позвоните мне».

Разумеется, я позвоню, но никакого беспокойства по этому поводу не испытываю. Останки благородного шерифа с его монотонным и выразительным голосом уже заключены в последний, ледяной, круг ада (какая скука) и отправлены в Тегеран специальным авиарейсом, они будут помещены под огромный подземный Купол, который денно и нощно поддерживается в состоянии боевой готовности (вообще-то ничего произойти не может, но так уж положено). Мне не следует раскрывать, какая надпись золотыми буквами появится на этой маленькой черной коробочке. Само собой разумеется, она совершенно ускользает от понимания местных марионеточных властей. Сирано мог уже ее расшифровать. И многие другие тоже.

Однако, вот необходимое пояснение: Августин сказал, что существуют счастливые смертные (от Бога) и несчастные бессмертные (от Дьявола). В Китае же говорят «Путь Божественных бессмертных». Это совсем другое дело.


Итак, теперь ночной трибунал. Посмотрим.

— Вы сожалеете о своей прошедшей жизни?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Если бы довелось начать сначала, вы бы ничего не изменили?

— Ничего.

— Стало бы, вы оправдываете себя по всем позициям?

— Почти.

— А точнее?

— По всем.

— Вы бы избрали себя, при всем, что с вами произошло, и при всем, что вы сделали, для вечности?

— Время покажет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Никаких сожалений, стыда, угрызений совести, сомнений, неуверенности, раскаяния?

— Ничего такого.

— Вы осознаете, что достойны худшего?

— Разве что с вашей точки зрения.

— Но это точка зрения людей и человеческого достоинства, Гражданин, ничего другого.

— Как вам будет угодно.

— Люди ничего для вас не значат?

— Что вы понимаете под словом люди?

— Секретарь, отметьте, что обвиняемый презирает людей.

— «Люди», «люди», «люди», вы только это и твердите.

— Дайте руку.

— Вот.

— Покайся, негодяй!

— Успокойтесь, соседи услышат. Впрочем, эта сцена мне что-то напоминает.

— Покайся! Покайся!

— Сами покайтесь!

— Покайся!

— Нет.

— Да! Да!

— Нет! Нет!

— Ах ты каналья! Обыватель! Казанова!

— Ну, ну, успокойтесь.

— Буржуйский сынок! Мерзость! Атеист! Оскорбитель Жанны дʼАрк!

— Прошу вас, возьмите себя в руки.

— Ты воняешь Старым Режимом! Либертен! Либерал! Анархист!

— Ну, ну.

— Беспринципный оппортунист! Похотливая гадюка! Гиена, печатающая на машинке! Убийца Пеги! Че Гевары! Троцкого!

— Вот ваше успокоительное.

— Мерзкий святоша! Ядовитый масон! Антисемит! Фашист! Зачинщик Холокоста! Нацист!

— Просто проглотите эту таблеточку, и все дела.

— Сталинист! Вертухай гулагский! Продал душу и тело всемирной контрреволюции!

— Вот, выпейте, результат практически немедленный.

— Пустозвон! Юркий кролик! Трепач безмозглый! Обжора! Марионетка тряпичная! Бабник! Шут гороховый! Козел! Лизоблюд на цыпочках! Очковтиратель!

— Только один глоточек.

— Вольтерьянец! Ницшеанец! Раблезианец! Садист! Патафизик[9]! Преследователь Бернаноса[10]! Маоист! Китаец желтомордый! Узкоглазое отродье!

— Одну только таблеточку.

— Паразит! Папист! Вампир! Иезуит! Еврей! Пожиратель бедняков! Антиреспубликанец! Фарисей! Испорченный мальчишка! Истребитель плетельщиц стульев! Антиглобалист! Антисоветчик! Антиклерикал! Гомофоб!

— Немножко воды, и все будет прекрасно.

— Консерватор! Евроцентрист! Экологист! Социалист! Центрист!

— Вот, так лучше, выпейте.

— Предатель Матери! Отца! В рубашке родился! Ссал в шелковые пеленки!

— Это вам поможет. Маленькая таблеточка, сами увидите.

— Гетеросексуал! Содомит! Лесбиянка! Жиголо! Развратник! Коррупционер! Циник!

— Вот так, вот так.


Опять Трибунал, на этот раз Иерусалим, утро.

— Вы не еврей.

— Нет на свете совершенства.

— Вы Гой, а не Гей.

— Это вы так говорите.

— Вы утверждаете, что любите еврейку.

— Такое иногда случается.

— Сколько детей вы намереваетесь иметь?

— Нисколько.

— В таком случае, вам известно, что ребенок будет евреем или еврейкой?

— Я читал об этом, но это в наши планы не входит.

— Тогда что же входит?

— Ничего особенного.

— И все же.

— Не решаюсь произнести. Лучше воздержусь.

— Тогда к чему этот разговор?

— Не я его затеял.

— Тогда кто же?

— Не имею понятия.

— Может, ваша подруга?

— Не думаю.

— Кто же тогда?

— Может, просто секретарь ошибся?

— Вы шутите?

— Возможно.

— Прекратим это.

— Не имею ничего против.


Опять и снова Париж, вечер. Красивая и робкая молодая женщина.

— Итак, мадам, он вас изнасиловал?

— Это не совсем так, господин председательствующий, все гораздо хуже. Он проник во всю мою жизнь, он завладел моим телом и моей душой, он сделался необходимым, сама не знаю, как.

— Но вы были совершеннолетней? Все произошло по взаимному согласию?

— Увы.

— Он выманил у вас деньги?

— Нет.

— Следующее дело.


Пожилой мужчина, насупившийся, нелюдимый.

— Вы были другом обвиняемого. Он вас обманул?

— Да.

— Что же он вам обещал?

— Благодаря ему я должен был вернуться к своему первобытному состоянию, вновь стать сыном солнца.

— Простите, в каком смысле? Он что, выманивал у вас деньги?

— Нет. Он даже давал мне заработать.

— Так на что вы жалуетесь?

— На то, что он существует, господин председательствующий.

— Но, в конце концов, что это еще за бред! Охрана, удалите свидетелей. Обвиняемый, вы готовы сделать заявление?

— С тех пор, как все перестали слушать то, что я говорю, я не вижу никакого смысла говорить дальше. И еще меньше — выслушивать что бы то ни было.

— Оскорбление представителя судебной власти при исполнении обязанностей. Обычный штраф. Свободен. Но кто подготовил это заседание, одни сумасшедшие?


Вот еще. В Нью-Йорке.

— Вы француз?

— Не будем преувеличивать.

— Вы утверждаете, что существует исключительно французская культура?

— Это бросается в глаза.

— Вы любите цитировать Лафонтена. Это провокация?

— Скорее слабость.

— Что вы имеете против великого семейства Леймарше-Финансье?

— Ничего. Я просто пытаюсь его описать.

— Вы отдаете себе отчет, что стали игрушкой в руках врагов прогресса и демократии?

— В первый раз слышу.

— Вы никогда не говорите о Правах Человека. Почему?

— Человек человеку волк.

— Простите?

— Мое царство не из этого мира.

— Вы принадлежите к какой-нибудь секте?

— Я есть Путь, Истина, Жизнь.

— Что?

— Я был еще до Авраама.

— Где ваш психиатр?

— Оставьте психиатрии то, что является ее областью, а литература пусть занимается своей.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Ни в коей мере.

— Послушайте, мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши религиозные взгляды. Свобода вероисповедания гарантирована Конституцией. Но скажите, вы француз, да или нет?

— Да.

— В таком случае, вы не опасаетесь, что критические замечания, порой весьма злобные, которые вы высказываете в адрес ваших соотечественников, заставят их возбудить новое дело?

— Это весьма маловероятно, но, по правде сказать, не исключено.

— Вы националист?

— Ни в коей мере.

— Тогда почему такой отрицательный отзыв Комиссии?

— Не знаю.

— Вы пишете книги. Они переведены в Соединенных Штатах?

— Едва ли.

— Это меня не удивляет. С вами хотят поговорить на Призывном пункте.

— О чем?

— Увидите.


Что есть Красота? Молодая красивая хрупкая женщина ответила однажды: «скромность». С ней можно согласиться. Должно быть, она знала, что говорит.

Дора красива. Это означает, что ее тело — проявление невысказанного, осознающего себя таковым. Ни высокая, ни маленькая, гибкая (гимнастика), темноволосая, волосы короткие, глаза голубые, когда вы смотрите на нее, то не замечаете ничего необыкновенного, разве что, может быть, какая-то по-особому грациозная сдержанность, умение по-особому молчать. Я видел, как она выступала в суде. Председательствующие улыбаются, они все под ее обаянием, не то, чтобы они теряли способность мыслить, просто очевидно любуются ею. Она медленно начинает говорить, постепенно выстраивая свою систему аргументации, иногда вдруг отступает далеко назад, перебирает даты, цифры, пересекает пустыню подробностей, и вдруг неожиданно — когда она продемонстрировала всю остроту данного дела, иными словами, слепое и мелочное упрямство противника, его ошибки, проволочки, перемены тактики или стратегии, его недостойное предложение закончить дело по взаимной договоренности, его прямое или опосредованное давление, кампанию, развернутую им в прессе, утаивание улик, — она вдруг словно сворачивается, замолкает, кажется совершенно опустошенной (я знаю этот номер наизусть), возникает впечатление, что она сейчас попросит приостановки заседания (неожиданное недомогание, показанное одним намеком, это, скажу я вам, великое искусство) или потребует остановить слушание дела из-за ошибок в следствии, недостающих или слишком поздно предоставленных улик, необходимости доследования, допроса новых свидетелей. Но нет, она вновь устремляется вперед, выставляя свои чеканные аргументы, она мелодично-немногословна, никогда не повышает голоса, это словно музыка (привет от Клары, и не без причины), великая симфония Права, с ее вариациями, фугами, сменой ритма, остановками, репризами, торможением на самом краю пустоты, ускорением и нежным новым началом.

«Высокий Суд хотел бы… От Суда не удалось скрыть…» Председательствующий или Председательствующая слегка нервничают ради приличия, передают записочки заседателям, вмешиваются в процесс, смиряются. «Пожалуйста, ваше заключение, Мэтр», «Сейчас, сейчас». Пять сотен страниц перелистаны, отпечатаны на компьютере, наступления, отступления, контрнаступления, захват с флангов, хирургически точные удары юриспруденции, к концу все это принимает лирическую форму, и вот — она приходит в себя. Она выиграла, в очередной раз, иными словами, отбила неприятельскую атаку, которая, впрочем, возобновится месяца через три, шесть, может через год, в виде Апелляции или Кассационной жалобы. Право — это Время. Преступник виновен, ну и что? Он прав? Тем лучше. Красноречие насмехается над красноречием. Я сказал ей как-то: «В сущности, писатель — это ты. — Нет, нет, это все возбуждает, но не остается». Что значит оставаться? Есть битвы и рассказы об этих битвах, война и искусство ведения войны, какие-то нечастые договоры, которым удается, хотя бы на какое-то время, поставить точку. Когда-то наивные люди, читая книгу, говорили: «прямо как в жизни». Другие же, несколько позже, предположили, будто жизнь с одной стороны, а литература с другой. Но если жизнь это сама литература? Не могла бы именно она остаться, неизвестно где, неясно как, каждое мгновение что-то записывать, незаметное, нечитаемое, непонятное? Три неразрывных черточки? Три разорванные черточки? Несчетное число их комбинаций? Плетение случайностей и везений?

Наполеону расхваливали какого-нибудь очередного генерала. «Ну ладно, ладно, — говорил он, — все это прекрасно, но везучий ли он?» Окружение Императора полагало, что он так просто хотел пошутить. Ошибка. Нет вопроса более серьезного, чем везение.

Вот для меня воплощенное везение: Дора, колдунья с ученой степенью, ведущая дело в суде. Возбужденные или любопытствующие взгляды Председателей, подозрительные или ревнивые Председательниц не могли увидеть то, что видел я, сидящий далеко позади нее, внимательно слушающий: ее жемчужную наготу под платьем, изгибы тела и шепоты в ночи…

«Высокий суд хотел бы…»


Свидетели у барьера:

Спиноза: «Если бы люди способны были направлять собственную жизнь осторожно и рассудительно, если бы им всегда везло, они не были бы подвержены никаким суевериям. Но поскольку они часто оказываются в ситуации настолько критической, что не знают, как из нее выбраться, и, с другой стороны, без конца желают иметь все больше и больше вещей, они самым жалким образом колеблются между страхом и надеждой и, в конце концов, оказываются готовы верить неизвестно во что».

Гегель: «Человек есть эта самая ночь, это пустое ничто, эта ночь, что обволакивает все своей простотой, бесконечное множество понятий, образов, ни один из которых в действительности ни продуман, ни представлен. Именно здесь, именно ночь, природа изнутри, „эго“ в чистом виде. А вокруг этого фантасмагорического спектакля непроглядная тьма: здесь неожиданно появляется окровавленная голова, там — бесформенная белая масса, тут же исчезает. Именно такую ночь обнаруживаешь, когда смотришь человеку прямо в глаза, ночь, что становится все более и более чудовищной, это перед нами опускается ночь мира».

Маркс: «Деревянной болванке необходимо подвергнуться некоторой трансформации, чтобы превратиться в стол. Стол из-за этого не перестает быть деревом, то есть осязаемой вещью, одной из прочих осязаемых вещей. Зато стоит ему появиться на сцене в качестве товара, стол становится вещью сверхосязаемой, хотя и не перестает быть от этого осязаемым. Ему недостаточно просто быть поставленным на четыре ножки, он опрокидывается вверх тормашками перед всеми остальными товарами и начинает выделывать акробатические трюки, более странные, чем если бы вдруг принялся танцевать».

Овербек[11]: «Во время пребывания в Базеле, в отеле Круа Бланш, летом 1884 года, Ницше, больной, прикованный к постели, откровенно излагал мне свою тайную доктрину, тихим шепотом и с видом столь зловещим, как если бы речь шла о каких-то неслыханных откровениях».

Фрейд: «Когда речь заходит о вещах, связанных с сексуальностью, люди говорят об этом как угодно, только не искренне. Они отнюдь не стремятся раскрыть свою сексуальность, они маскируются, прячутся за толстым наслоением лжи, как будто в мире сексуального они всегда вели себя дурно. И в самом деле, о своей эротической жизни никто не может говорить свободно и открыто».


Председатель:

— Господа, перед нами обвинительное заключение. Подсудимый обвиняется в том, что:

1) вел себя в жизни осторожно и осмотрительно, при том, что ему всегда везло;

2) смотрел прямо в лицо всему негативному, преобразуя его в магическую силу;

3) был нечувствителен к танцу живота всякого рода товаров;

4) в непрерывном экстазе переживал вечное повторение одного и того же; откровенно говорил о своей сексуальной жизни.


Свидетели:

— Это он! Он! Тот, кого мы ждали! Китаец! Освободите его! Аллилуйя!

Председатель:

— Охрана, удалите свидетелей, освободите зал. Здесь кое-кто начинает слишком много размышлять! Люки! Задрайте люки!


Давайте уточним: изящество и деликатность относятся к области чувственности, которую можно доказать и которая всегда скрыта. Дора, к примеру, испытывала оргазм быстрый и сильный, что, в конечном счете, встречается довольно редко. Обычно это много шума из ничего, умело срежиссированный эксгибиционизм, обморок, словно перед кинокамерой, клише фригидности, самка или самец, которые не знают друг друга, раздражают друг друга, чрезмерно стараются. Фиаско или симуляция, вот и весь диапазон. Вспышки ревности Доры были, в действительности, вспышками возбуждения, она без труда принимала их, никакой ненужной психологии, никакого морализма. Едва заметный взмах тыльной стороной ладони, как если бы это было некое облачко, стремительность рефлексов и реакций. Мы не говорили с ней о своих истоках, это глупо. Жизнь слишком коротка, чтобы рассказывать друг другу свое прошлое, никакого утраченного времени, мы не ищем, мы находим. Равно как и никакого будущего, мы остаемся на протяженной линии. Протяженной. Ненапряженной.

Вернемся к нашему сюжету: маленькие груди, твердые ягодицы, сильные бедра (плавание), округлые ноги, чудная чувственность (рука скользит, ноги сгибаются, голова на подушке поворачивается справа налево), прекрасные прикосновения (легкие пальцы, мы забываем, что от итальянского toccare произошло музыкальное токката). Никакого смущения, как это часто бывает, когда исследуешь нежное женское триединство: клитор-вагина-анус, большинство мужчин этого не понимают, они не в состоянии идентифицировать все эти устья, известное дело. Никаких просьб о ребенке, или так, слегка, словно смутные воспоминания о доисторической эпохе. Вспышка оргазма, как электрическая искра, которая продолжает гореть медленно в глубине, когда меняется ритм дыхания, вот снова меняется, вибрирует на высоких частотах, это уже не дыхание, оно сродни мыслительному процессу. Утро, полдень, ночь, или наоборот. Все это подвергается проверке смехом, словами, модуляциями голоса, насмешливым или нежным. Радость речи ради самой речи, возможность прислушиваться к тому, что происходит в глубине, музыкальный дар. Доктор, почему человеческие существа не умеют друг друга слушать? Почему к ним не возвращается звук собственного голоса? Думаете, это имеет отношение одно к другому? Как вы получаете оргазм? Как строите фразы?

Отсюда и дружба с Кларой, которая, как могла, избегала процесса разговора. Да, нет, может быть, а, ну ладно, вы полагаете, в самом деле, невероятно — вот и весь ее словарь. И поскорее вернуться к тишине или своему пианино. Она тоже становилась больной от голосов слишком низких, слишком резких, кричащих, пронзительных, шершавых, жеманных, тягучих, ноющих, требовательных, раздражительных, заискивающих, скрежещущих. Самое вожделенное происходит внутри горла, особенно если два человеческих существа общаются между собой. Именно там удается понять все, представить все, это ужасно, это светло, это кровосмесительно. Вот два тела. Они осуществляют деяния предосудительные, заслуживающие порицания, это непростительно, недопустимо, необходимо расстаться во что бы то ни стало, ненависть, подозрения, осуждение. Дьявол следит за тем, чтобы замутить воду, секс разгаданный, хорошо сыгранный ему мешает, что до него, он предпочел бы флейту или большой барабан, только не клавишные, там слишком много нюансов. Вам предлагают на продажу картинки, изображающие тело, никаких интонаций. Для рекламы формы спортивные или эфирно-возвышенные, или же, напротив, чтобы сделать вид, будто это искусство, уродливые, скелетоподобные, заплывшие жиром, скованные. Откройте какой-нибудь журнал мод или, к примеру, журнал морд (почему нет?), поочередно обе пропаганды пытаются выставить себя в лучшем свете. Деньги и голубые лепестки цветка, ужас и отбросы: в этой трагической доброй воле ни малейшего серьезного изъяна.

Ни детей, ни денежных пузырей, следовательно — и никакого стремления к смерти. В действительности филигранно вырезанные, накрашенные и нарумяненные черепа преследуют вас повсюду. Тупое и твердое, как бетон, пуританство навязывается вам без конца в виде сладкого сиропчика или кислоты. Черепа, озноб, убийство или жертвоприношение, страстное стремление к вырождению ради смерти, все в наличии.

Я преувеличиваю? Да нет же, достаточно суметь прочесть слегка закодированные послания, включенные с 1959 года в Танжере (прошло уже сорок лет, а какое убыстрение с каждым годом) нашим славным шерифом Бурроу, агентом 666, в его взрывоопасное сочинение «Нагое пиршество». Что здесь собирается делать, всего лишь спустя пятнадцать лет после Второй мировой войны, общество Ислам и Ко? Что означает это Ралли Деградации, организованное в рамках Конгресса Анонимных Наркоманов в Тегеране? А эта неслыханная аллюзия на Магомета под довольно прозрачным сокращением «Маго»? А ссылки на Маджуб? Ну-ну, некоторые книги, к счастью, гораздо больше, чем просто книги. Можно составить их список, чтобы не путать с прочей макулатурой. Откроем глаза: «Цели общества Ислам и Ко довольно туманны. Бесполезно говорить, что все акционеры имеют расхождения во мнениях и усердствуют изо всех сил, пытаясь обойти один другого». Желаете диалог из до-спидовской эры? Извольте:

«— Сколько времени может продлиться эпидемия?

— Столько, сколько мы сможем ее поддерживать».


Программа ясна: глобальное распространение НПР (Необратимых Психических Расстройств). В одурманенной наркотиками вселенной больше не продают товар потребителю, продают потребителя товару. Наркотики любого вида: героин, морфин, кокаин, пантопон, опиум, пальфиум, список, если хотите, можете продолжить. Химики развлекаются в подвалах по всему миру, время тянется одинаково долго в мрачных предместьях Гаваны, Боготы, Санкт-Петербурга, Кемпера или Рабата. В эту пору уже существуют ныне усовершенствованные демоны: Телепатическая Бюрократия, Тресты Времени, Принудительные Снотворные, Инъекции Тяжелых Флюидов. Шериф констатирует, без особых переживаний или удивления, что «органы теряют всякое постоянство, идет ли речь об их местоположении или функциях… анусы фонтанируют, раскрываются для испражнения, закрываются снова». Незачем и уточнять, что содомия, сделавшаяся здесь обязательной, становится в этих условиях искусством высшего пилотажа. Впрочем, всеобщее прелюбодейство контролируется перехватчиками в своих самых интимных излучениях, дабы служить опытам по психологической переориентации. В свете всего этого, каким хитрым должен быть тот, кто возьмется отличить сон от реальности, галлюцинацию от расчета, обычный фантазм от содомитской оргии, лицо от мерцающего овала, отраженного потрескивающим монитором компьютера. Вы сумели бы отличить Пианиста от Пуантилиста? Прорицателя от Чревовещателя? А стоило бы. Сотрясения, вибрации, излучения, превращения, проникновения тел одно в другое, бритые затылки, серийные убийства, насаживание на рукоятку, соединение в паз, исследование щупом, залп из выпускного клапана, время взрывается, застывает, заледенев, сосредоточивается на частичках отходов. Испражнение царит над Вырождением. Фальсифицированное будущее мира — это будущий мир фальсификаций. «Вот Пророк и его Откровение: при вспышке оргазма появляется Бог в виде анального кратера… Превращение тел происходит через это устье… Вход там же, где и выход…»

Глава Партии:

— Хорошо бы головки самонаведения ракет направить на этого гетеросексуального извращенца. Он не внушает мне никакого доверия. Такой способен на все, или почти на все… В своей мастерской, с его порохом а-ля девятнадцатый век, этот египетский крокодил способен превратить убийство в банальную групповуху.

Первый заместитель:

— Или в розыгрыш.

— Точно. Это же интеллектуал… Никаких принципов…


Превосходный наблюдатель, Уильям Сьюард Б., в Танжере великой эпохи. Ничего схожего с нынешней ситуацией, эстетствующим самолюбованием, бесполыми туристами, роскошью и убожеством светского существования, безопасным кинематографом… Это было еще до того, как «жизнь понятная и ясная стала преступлением», и за ней началась пристальная слежка в соответствии с «жизненной необходимостью смутного времени». Отныне, как выразился один из немногих серьезных аналитиков нашей эпохи, «приходится поспевать за инфляцией обесценившихся ценностей нашей жизни. Наркотики помогают противостоять подобному порядку вещей, безумие помогает его избегать». Истина это момент Лжи, еще говорил он, не уточняя, впрочем, является ли его собственное утверждение в данный момент истинным или ложным. Во всяком случае, вот начатки, еще кустарные, современного рынка:

«Он открыл притон в Иокогаме, сбывал краденое в Бейруте, сутенерствовал в Панаме. Годы Второй мировой войны его изрядно обогатили — он занялся молочным производством в Голландии, разбавлял сливочное масло техническим жиром и заграбастал рынок вазелина в Северной Африке, перед там как отхватить большой куш со своими инкубаторскими телятами. Он процветал и благоденствовал, заполонив весь мир фальсифицированными лекарствами и всякого рода подделками: ядом против акул, состряпанным из помоев, просроченными антибиотиками, дырявыми парашютами, списанными военными интендантами за негодностью, кустарными сыворотками и вакцинами, спасательными плотами, больше напоминающими дуршлаг…»

Довольно-таки убогие начатки, о которых не желают нынче слышать разные шишки из Института трансгенетики, где проводят эксперименты с гормонами и внедрением диоксинов. А также не любят они вспоминать своих доисторических предков, которые в действительности оказываются мелкими буржуа из Мена. Во всяком случае, все что угодно, даже клонирование, первый этап в лечении Вируса Человека, раньше всего и раньше всех упоминается в «Пиршестве»:

«Пуантилисты отрывают крошечные частички собственной плоти и взращивают точные копии, оттиски самих себя в колбах с эмбриональным гелем. Если и не удается положить конец процессу деления, ничто не помешает думать о том, что однажды на поверхности земного шара останется лишь одна-единственная моносексуальная копия, единое существо, состоящее из миллионов различных тел… Будут ли эти тела подлинно независимы и самостоятельны, и возможно ли будет со временем создавать вариации различных признаков? Сомневаюсь в этом. Эти оттиски-копии должны время от времени подзаряжаться от Материнской Клетки, называемой также Протоплазменным Отцом»…


Разумеется, гомосексуальность является здесь законом, вытащенным, наконец, на свет божий. Клерикальный (и, по определению, гомосексуальный) призыв является процессом одомашнивания или, если угодно, закабаления, имеющим целью интенсивное воспроизводство дубликатов-двойников. К-666 довелось наблюдать нашествие «Lathas», тел, которые проводят свое время, имитируя еще живые оригиналы. Таким образом, отстаивается тот факт, что отныне существуют лишь мгновенные явления, отмеченные, но не оставшиеся в памяти жесты, фотокопии, мимика. Род людской становится огромной гримасой, не имеющей ни цели, ни смысла. Любое средство — это средство, оправдывающее незыблемую диктатуру средства. Бездарные слова, липкие фотографии, нагероиненные герои информационных выпусков. Насилие, население — похожие корни. Всем совершенно ясно, что речь, прежде всего, идет о том, чтобы прожить не жизнь — смерть как можно ближе, заняться разведением ее стекловидной культуры, представляющей собой застывший вертикальный спазм. «Смерть была идолом их культуры, — объясняла мне мать, поднимая глаза от своей колдовской книги майя. — Именно из смерти извлекали они огонь, и слова, и зерна маиса… Смерть превращалась в зернышки маиса»… Как ты права, мамочка! Поставь сюда свой колос! Алтарь!

«Писатели рассуждают о сладковатом и пьянящем аромате смерти, между тем первый попавшийся наркоман объяснит тебе, что смерть не имеет запаха и в то же время сама источает запах, от которого перехватывает дыхание и леденеет кровь… бесцветный антизапах смерти… никто не может вдохнуть его сквозь розовые завитки плоти и фильтры черной крови… запах смерти — это в целом запах бесспорный, и это также абсолютное отсутствие всякого запаха… именно это отсутствие прежде всего поражает обоняние, поскольку любая форма органической жизни обладает запахом… прекращение запаха так же ощутимо, как смена дня и ночи для глаз, тишина для ушей, невесомость для чувства равновесия… В периоды дезинтоксикации наркоман распространяет вокруг себя этот запах, принуждая других вдыхать его. Завязавший наркоман своим запахом может превратить дом в нечто непригодное для обитания, и затем достаточно проветрить, чтобы это самое жилище вновь наполнилось зловонием, к которому привыкли добропорядочные граждане».

«Нагое пиршество», как и последняя книга Селина «Ригодон», заканчивается, словно по чистой случайности, китайцами. Опиумная война оборачивается против тех, кто ее развязал, сунув прямо носом во всю эту мерзость: «Во всяком случае, это было ошибкой, — писал К-666, — вступить в Правое Крыло, Восточное Крыло»… там пропали Ислам и Ко… И последние слова:

«Старейшины из старейшин, ветераны косячка, с лицами, словно выдолбленными наркотическими резцами времени, ничего не забыли… В двадцатые годы китайские наркоторговцы, иммигрировавшие к нам, считали Запад настолько продажным, презренным и недостойным доверия, что закрывали свои лавочки, а когда какой-нибудь гонимый ломкой наркоман стучался к ним, отвечали:

— Все консилось… плиходи пятнису…»

Насмотревшись этой комедии, нужно было поехать и увидеть собственными глазами все, что происходит там, в Китае. Разумеется, не в настоящем обличье… Пароход в Шанхай… Повсюду полиция… Синий дождь… На мостике Дора в черном плаще.

Франсуа все прекрасным образом уладил. Господин Ли (теперь он уже мертв) был сама любезность, ни искренний, ни лживый, эдакий даоист, переодетый маоистом. Дао, Мао, неприметный сдвиг во времени, этот самый Дао стоит десять тысяч Мао, что, впрочем, понимал — стоит лишь взглянуть на это непередаваемое выражение лунообразного лица — и сам кормчий, правящий в открытое море. С годами круглый венецианский фонарь все больше походил на его разноцветные портреты, написанные Энди Уорхолом. С господином Ли понимаешь друг друга без слов, мы медленно шагали по проспектам и аллеям парка. Какая нынче стоит погода, воспоминания о Париже тридцатых годов, проблемы урбанизации и уличного движения, будущее контрацепции. Китай находится на другой планете, где-то между воздухом и почвой, но здесь редко встретишь белых с длинными носами, которые и сами это осознают. Они причаливают, суетятся, они полны идей, они привозят свою технику и свои капиталы, они полагают, будто освоили правила игры, куда более наивные, чем когда-то иезуиты, они не понимают ни аллюзий, ни языка намеков, они теряются, не сумев проникнуть внутрь оболочки. Приезжайте, считайте, оценивайте, прикидывайте, вкладывайте деньги, убирайтесь. Русские? Ах да, были, а как же, взгляните на эту уродливую архитектуру, но они исчезли, забавно. Японцы? Вы видите сходство между ними и нами? Американцы? Они прекрасно понимают соотношение сил. Французы? Я вас умоляю, Великая Революция, Наполеон, Парижская Коммуна, май 68-го… Только не говорите, что русские и в самом деле поняли дух Просветителей или уроки Энциклопедистов… нет, нет, это просто недоразумение, Маркс совершенно не хотел этой истории с попами… Вообще-то все это непросто, давайте уж мы сами, видите ли… Господин Ли улыбался, снова улыбался, но облегчал нам всякого рода перемещения… Он подарил мне прекрасного Чжуан-Цзы (Пекин, 1966), а взамен Дора позволила мне дать ему одного Лао-Цзы из своей библиотеки, 1922 года издания. Оба тома охватывали приблизительно век, двадцатый, как его принято называть, тот самый, когда Время сменило опору. Но на публике господин Ли в мгновение ока менялся кардинально: пронзительный резкий голос, деревянный язык, рубленые кирпичики пропаганды, а затем снова вместо непреклонного бамбука — тонкий гибкий тростник. Преуспевший китаец-шизофреник — это что-то новенькое. Во всяком случае, неврозом здесь и не пахнет. Кто лучше этого китайца может быть сумасшедшим, одновременно не будучи таковым?


У меня до сих пор перед глазами — сумрачные красные стены Пекина. Солнце, заходящее в кровь, вино или немое мычание под острокрылыми крышами, надо всем этим — золотое небо, как легкое пощипывание лютни. Площадь Небесного Согласия, храм Неба: одни эти названия заставляют содрогнуться от ужаса психопатов всего мира. Пожалуй, одна лишь площадь Бернен в Риме, незаметно поднимающаяся к базилике святого Петра, могла бы выдержать сравнение. По ту сторону всего человеческого ровные крошечные частички пространства. Переход за грань, незаметный для тебя самого… Однажды утром господин Ли привел меня к могиле иезуита Маттео Риччи в Университетских садах. Я усмотрел было в его намерении некую иронию, но нет, обычный, проходной жест… Естественно, одна из юных ассистенток господина Ли, мадемуазель Люо, было очаровательна и говорила на безупречном французском. И, разумеется, мадемуазель Люо нашла меня весьма симпатичным. Ночью вместе, днем соблюдаем дистанцию: старая традиция.

В подобного рода ситуациях это обычная китайская уловка: ты получил удовольствие, я тоже, прекрасно, теперь поговорим о другом. Что вовсе не означает безразличия или холодности, напротив. Но никакого слияния не предвидится. Каждый представляет собой двух разных людей, когда нас двое, то, следовательно, на самом деле четверо. А вокруг самый настоящий театр: облака и дождь, ветер и солнце, перелетные птицы, два горных склона, клумба пионов, озеро на западе, цветущая слива, посвистывание в кроне дерева, утро синей бабочки, нефритовая флейта, чешуйчатое туловище дракона, культурная революция, омовение императрицы, мраморные холмы. Для какой-нибудь уроженки Запада секс — это прежде всего способ, некая рента: завладение объектом, микстура нарциссизма, средство против депрессии, замужество, реальная или вымышленная беременность, взаимная выгода. Смерть самца предполагается с самого начала, но при этом она вовсе не означает конец, насекомое расплодилось, оплатило все расходы, обеспечило пенсию, пристроило отпрысков, его поторапливали, выжимали соки, выход здесь, теперь пускай сдохнет. Вне всякого сомнения, китаянка вынуждена будет приспособиться к подобному ходу событий — японские вдовы уже почти похожи на вдов американских — но всегда останется это самое почти. Чайная церемония, инстинкт, гармония, искусство составления букета, шелк, театр теней за ширмой, узкие ступни, беспричинная улыбка, создание образа… Вы умеете заниматься любовью в позе утки-мандаринки? Нужно только, чтобы была естественность, внимание, это очень личное.

Господин Ли по-прежнему молчалив, но одобрительно молчалив. Мадемуазель Люо, должно быть, дала обо мне положительный отзыв. Я смог бы вернуть долг в Париже, как раз то, что нужно, чтобы продержаться год-другой и продолжить приключение, которое, по правде сказать, не имеет никакого отношения, как я подозреваю, к официальной пролетарской революции. Господину Ли на это плевать, он мыслит шире. В настоящий момент от него потребовалось вызвать там, очень далеко, некоторое количество тактических беспорядков. Он увидел, догадался, взвесил, решился. Беспорядки будут.

Мы никогда не потеряем из виду наших китайцев. Это наши волшебные феи. В старых книгах в таких случаях говорится о бабочках, о рыбах. Другие предпочитают сюжеты о козах, свиньях, кобылах, коровах: у каждого свои пристрастия.

Дора и Клара тоже были бабочками, рыбами, но не только. Я снова слушаю запись Клары, баховскую Английскую сюиту номер два в ее исполнении, то, как она набрасывается на обрывистый конец, джигу. Она упряма и напориста, настойчива, легка, словно серна скачет со скалы на скалу. Она карабкается, скатывается вниз, парит, вырастает до гигантских размеров, обвал и бунт, поражает это немыслимое равновесие между обеими ее руками, двумя долями ее мозга, она нависает, резко падает вниз, танцует джигу, но, даже танцуя, остается вне, словно наблюдая со стороны свою собственную вибрацию, а ты ощущаешь ее спину и ягодицы на черном кожаном табурете; проходящую по плечам и рукам зыбь ее укрощенного дыхания, глаза, которые не видят больше ничего, кроме клавиатуры, ставшей гигантской сетчаткой. Она изгибается, начинает снова, джига, да, английское слово, быстрый танец с трехчастным ритмом, отбивающий пятки, носки, все это переместилось теперь в ее пальцы. Giga, префикс, обозначающий увеличение в миллиард раз. Giga, gigantos, гигант. Есть еще рукава a gigot, то есть рукава буфами, широкие в верхней части и зауженные книзу, к запястью. Бах en gigot…

Именно так: в какие-то музыкальные моменты руки выполняют функции ног, они танцуют, они бегут, вся энергия переходит в касания, туше, энергия и свобода, и точно так же руки оставляют следы своего касания, как ноги — вмятины на песке. Она, Клара, с силой бьет по своему роялю, но как объяснить, почему эта энергия разрешается так нежно и осторожно, почему возникает ощущение легчайшего прикосновения, ласки, ветерка-мотылька, парящей рыбки? Китайцы любят рыб, потому что они забываются — так они говорят — в океанах, морях, реках, озерах. Они здесь, но их словно бы и нет. Забвение, высшая форма познания. Прощайте. До свидания. До скорого. До вечера. До никогда. Увидимся, когда рак на горе свистнет.

Токката и Партита, теперь Веймар, год 1717. Это молодой Бах, ему тридцать два года, насколько помнится, свои сочинения он посвящает «любителям, для увеселения души». Наше тело предназначено, чтобы развлекать душу, и наоборот. Стойте-ка, ему уже сорок два, ровно столько, чтобы дать почувствовать, настолько идиотским представляется вопрос «сколько лет Баху?», как знают это все органисты, клавесинисты, пианисты, виолончелисты, скрипачи, гобоисты… Трубачи, тромбонисты, фаготисты… Певцы, певицы, дети, хористы… Все церкви… Любой, самый крошечный садик… Пляжи… Самолеты, поезда, автомобили… Корабли, радио… Баха слушают уже на Луне… как и предсказывал Сирано…

Кому принадлежат годы 2000, 3000, 7000, 9000? Чжуан-Цзы, Баху. Вам нравится беспрестанное изменение, новизна? Тогда ваши примеры для подражания Чжуан-Цзы и Бах. Вы, напротив, хотите поддерживать извечные традиции, те, что уже тысячелетия проповедуют одно и то же, словно бы ничто не изменилось, словно это было не тысячу лет назад, а вчера? Все тот же Чжуан-Цзы, тот же Бах. Избегайте праздных дискуссий, устойчивых мнений: ныряйте в пустоту, выбирайте Вибрацию. В крайнем случае, можете также припомнить Паскаля: «Кто смог бы отыскать секрет, как радоваться хорошему, не огорчаясь при этом плохому, тот отыскал бы исходную точку: это и есть вечное движение».

Теперь Клара:

— О чем ты думаешь, когда играешь?

— О следующих пяти секундах.

— Есть ли связь между музыкой и физической любовью?

— Ну и вопрос.

— Бог существует?

— В Бахе, несомненно.

Она достает двадцать четвертую гексаграмму из «Книги перемен», Фу, «Возврат». Вверху Кунь, исполнение, земля; внизу Чжэнь, возбуждение, гром.

Комментарии: «Возврат описывает ситуацию возрождения, позволяющего вернуться к забытой энергии и все начать с нуля. Речь идет о том, чтобы повернуть обратно, вернуться назад, к истокам, и на этот раз пойти по верному пути. Возвращение означает также возможность вновь обрести прежний пыл, свежесть и чистоту первых чувств. Некоторые вещи и понятия должны вновь словно всплыть на поверхность. И не надо им в этом препятствовать».

Она смеется. «Ну да, конечно, почему бы и нет?»


Забвение, что озаряет… Со мной случилось такое однажды возле океана, я словно вновь переживаю это. Было шесть часов утра, лето в очередной раз вставало над Лонг Айлендом, Дора и Клара еще спали, было тихо, даже чайки не начинали орать над водой. Я сидел на берегу, в траве. И вдруг в мгновение ока меня покинула память, это была полнейшая пустота и в то же время твердое ядро, как если бы земля вдруг сомкнулась над моей головой. Она поглотила себя и меня, это было земное затмение. В течение трех секунд, или трех веков, не было ничего, все оказалось стерто, вычеркнуто, черная дыра. Поглощено, оторвано, я есть, меня нет. По ту сторону, но одновременно и по эту. Как на подносе: это сравнение родилось само собой. Земля в самом деле круглая? А ее сердцевина, это что? Ни ее, ни моя, зато это ничто, напротив, возникло со всей очевидностью. Я наклонился вперед, чтобы посмотреть, присутствовало ли еще при этом мое тело, не отказали ли его рефлексы. Я вытянул перед собой руку, и я увидел эту свою руку. Я прочистил горло, и я услышал это свое горло. Там был газон, и меня немного покружило на траве вместе с саркастическим скелетом (это выражение тоже пришло само собой). Ваш саркастический скелет, уважаемый сударь, преподнесен вам на блюде в качестве подарка. Кости видят, уши пробуют на вкус, язык слушает, глаза ощупывают и погружаются внутрь, голова находится везде одновременно, как если бы нужно было удерживать руки и ноги, чтобы вернуться в себя, чтобы упасть в обморок, не теряя при этом сознания. Я принялся тихонько смеяться, настолько неожиданной и комичной была ситуация. Самое смешное, что кругом все смеялось одновременно со мной.

День наступал, пробираясь сквозь акации, откуда-то справа, красное солнце было уже в ветвях. На самом деле было уже очень поздно, все произошло очень давно, совсем на другом горизонте, за лесами и запрудами. Цветы хихикали, они тоже прекрасно знают этот фокус, они, можно сказать, живут этим. Никогда ничего ни с кем не происходило, я просто-напросто умер, все очень просто. Сколько историй ради какого-то кубика воздуха, крошечного уголка природы, легкий толчок, и ты просыпаешься совсем в другом состоянии, бродишь, словно тень среди прочих теней. Жизнь — это сон, спасибо за то, что дали посмотреть сны. Я был прав, что молчал, что лукавил, уворачивался, за то, что был изъят. Пол? Забудьте. Деньги? Забудьте. Смерть? Забудьте. Нет ни желчи, ни печени, ни ануса. С одной стороны зависть, ревность, с другой — забавы, забвение… Разумеется, какое-то разветвление существует. Взгляните сюда, сейчас же, их расстрелянные на месте морды ради социального благополучия младенец деньга сортир. Какое волнение! Какой напор!


Мне ничего больше не оставалось, как просто катиться осторожно по траве, в росе. На восходе дышали километры прерий, лошади начинали носиться одна за другой. Я кромсал густой кустарник, жевал его, выплевывал, это было прекрасно, свежо, нелепо. Природа сама по себе — это ирония в чистом виде. Там, в конце аллеи, возле голубоватой и серой воды, понемногу вырисовывался из темноты белый деревянный дом, построенный в колониальном стиле. Зеленые побеги появлялись теперь один за другим, доводя меня до головокружения. Ладно, пора вставать, промокшая пижама, горячий душ, молчаливое возвращение на террасу. Час спустя просыпается Дора, говорит, что спала, как сурок, спускается Клара, просит чаю, усаживается за пианино, играет гаммы, и даже набросок шопеновского «Скерцо», который она должна исполнять на следующий день в Нью-Йорке. В просторную гостиную с желтыми пуфиками грубо врывается солнце. «Вот, дети мои», — говорит Дора, появляясь с подносами. Усаживаемся снаружи все трое, молчим, пьем.


Рыбы, птицы исчезают, не оставив следа, никто не знает, когда они умирают и когда спят, траектории их пути подчиняются каким-то скрытым законам. Подобно им, миры тоже вращаются, взрываются, спят. Могущество сна в его освещенности, можно сфотографировать появление, можно просчитать распад. Мы вдыхаем невидимое биение, и если именно об этом следует написать, то перед нами река не памяти, но забвения. Известно это женщинам или же нет, но они спрятаны в ее течении, их населяют луна, приливы и отливы, опытный моряк, словно в гавань, заходит в их гроты, их порты. Есть те, с которыми спят, окутанные музыкой, прикосновениями, шепотами, бормотанием, вздохами. Солнце встает попеременно то справа, то слева, это зависит от того, как расположена квартира. Завтраки, обеды, ванные комнаты, туалетные комнаты, кухни, гнетущая атмосфера, наигранная вражда, много лжи и правды, смеха, слез, вина, музыки, пеньюаров, кимоно, салфеток, чая, яиц, масла, джема, кофе. Только идиот смотрит, как они, женщины, спят, им совершенно нечего ни скрывать, ни проявлять, в них нет ни малейшей тайны. Они умудряются как-то устраиваться еще с давних-давних времен, и это все, и это очень много. Вы только что пришли, а они давно уже дома. Самое лучшее — это погрузиться, ни о чем не спрашивая, в их простыни, подушки, валики, коварные плоты Медузы. Есть среди них те, которые расцветают летом, есть такие, что распускаются зимой (Клара, июльская богиня, Дора, январский виртуоз). А еще есть весны и осени (апрельская Жиль, октябрьская мадемуазель Люо). Женщина, которая мирится с вашим сном, делает больше, чем просто любит вас, она прощает вам ваше существование. Ее дыхание возле вас говорит обо всем, именно через нее вам отпускают — или не отпускают — грехи. Отпущение грехов — это великая вещь, решение об утешении, это странное катарское «consolamentum», единственный жест, рука, возложенная на голову. «Я люблю тебя, упрямица, — сказал однажды Кафка Милене, прежде чем встретил свою Дору, — люблю, как море любит галечник своих глубин». Трудно сказать лучше, и, возможно, она поняла это мгновенно.

Нужно представить себе некоего бога — любителя любовных приключений, исполненного бесконечного почтения, предупредительного, нежного, грубого, если это необходимо, но единственно для того лишь, чтобы дать распуститься почкам, высвободить источник. Женщины это ни юные девушки, ни цветы, это плоды. Сколько из них так никогда и не созрели, не были сорваны, распробованы, проглочены, прочувствованы, сколько оставшихся закутанными плеч, ссохшихся в напрасном ожидании животов, не приспособленных для вынашивания иллюзий. Они куда-то бегут, наряжаются, взяв за образец какую-нибудь картинку, изнашиваются, прозябают, дряхлеют, выдох все еще задерживается, озноб еще не прошел, или прошел, но не совсем, никакое тремоло не окутывало их колени, бедра, их грустные голоса. Они становятся раздражительными, подозрительными, мстительными, коварными, желчными. Леда начинает презирать лебедей, Даная перестает доверять золотым дождям, Венера возвращается в свою раковину, Афродита избегает морской пены, Эсфирь страдает бесконечными мигренями при виде Артаксеркса, Поппея чувствует себя разбитой и уставшей, у Клеопатры бесконечные простуды, Жанна дʼАрк пьет по-черному, Сюзанна отдается всем старцам подряд. Давным-давно Мессалина не встает с дивана, мадам Помпадур дня не может прожить без антидепрессантов, госпожа де Мертей возглавляет крупное предприятие. Чтобы как-то все упорядочить, была придумана байка о равенстве всех перед лицом смерти, о великой демократии в стане призраков, о братстве немощных, о созвучии фригидных. К огромному удивлению простофиль всех возрастов, Закон, наконец, признал свой скрытый гомосексуализм. Эта новость может вызывать интерес в течение какого-то времени, например, в Нью-Йорке, где во время Гей-манифестаций никто не имеет такого успеха, как профсоюз полицейских-педерастов. Семьи аплодируют, матери семейств очарованы, все, в конце концов, объясняется, теперь можно надеяться, что наступит какой-никакой порядок. Краткая передышка. Вновь просачивается скука, непримиримые консерваторы, полагающие себя гетеросексуалами, бросают бомбы, насилие усугубляется, ход событий всегда и во всем один и тот же, срочно нужно придумать что-нибудь новенькое. Вот, к примеру, чем плохи: бессмертие, старая, но надежная штуковина, фаустовская пилюля, увековечивание плазмы, почему бы и нет. Никто еще не осмелился написать «Моя ночь с Ледой», а жаль. Всегда человеческая точка зрения, божественная — никогда. Как вам, к примеру, такой заголовок: «Что Всевышний знал о Содоме и Гоморре», или вот еще, подписанное самим Духом Святым: «Как я совокуплялся с Девой Марией». Один раз? несколько? Успех гарантирован.


Говорят всегда слишком много, даже если при этом ничего не сказано, молчание вдвоем — это искусство. С Дорой были просто праздники молчания, полная противоположность красноречивой и немой укоризне супружеских пар, которые повсюду встречаются в аду. Язвительность здесь — в основе своей пища, лишенная сексуальности, и в этой напряженной горечи каждый и каждая имеет свои резоны. Мужчины несносны, женщины изнурительны, искусственное спаривание двоих озлобленных старо, как моногамия. И никакого значения не имеют все эти разводы или повторные браки, побочная эквилибристика, ловко срежиссированное трюкачество на потребу общественному. Закон требует, чтобы все всех мучили, значит, все всех мучают.

Ладно, проехали. Дора мое дитя, а я — ее, нам нравится такое богохульство. Она моя дочь, я ее сын, но она не приходится мне матерью, а я ей отцом. Она моя сестра, но я не ее брат. Вот так, проще не бывает. Два взрослых самостоятельных человека обмениваются своими детствами вне всяких семейно-социальных романов, никакой эротической магии, никакого фокуса. Остальное время мы серьезны, разумны, практичны. Мы посмеиваемся над затруднениями невротического порядка, но только не над нищетой, болезнями или физическими недостатками. Мы безнравственны, мы слишком нравственны. Зрелые дамочки неистовы, девицы зажаты, молодые люди сбиты с толку, мужчины вне себя. Мы не чувствуем удовлетворения ни в Замке, ни в Церкви, ни в Профсоюзе, ни на Предприятии, ни в Музее, ни в Елисейском дворце, ни в Министерстве, ни в Храме Солнца, ни в Журнале, ни в Борделе. Субъекты сходят с ума, безумцы каменеют, геи испаряются, лесбиянки кашляют, милиционеры и милиционерши, имея состав преступления прямо под носом, таинственным образом становятся слепы. Духовенство снимает с себя сан, интеллектуалы рассеялись, извращенцев от всего воротит, страдающие неврозом навязчивых состояний кончают с собой, параноики задыхаются, истериков тошнит. Одни лишь шизофреники и депрессивные маньяки, прежде чем разойтись вечерами по своим клеткам, издали приветствуют нас с удрученным видом. Общины перечеркивают наши списки, но, чтобы уехать, достаточно иметь паспорт и немного денег.

Что касается денег, Дора в этом понимает, она занимается счетами, она знает, сколько можно истратить, и вот — какое-нибудь путешествие или подарки, шмотки или пластинки. Время от времени ей нравится изображать из себя настоящую даму, и ей покупают драгоценность. У нее есть колье, браслеты, часы, броши, булавки, серьги, кольца. Но, разумеется, она носит это не все одновременно. Китайская лаковая коробочка, она роется там внутри, и вот: «Пойдем куда-нибудь пообедаем, пора освежить слухи». А вот и слухи: «Чем она вообще занимается? — Адвокат. — А он? — Трудно сказать. Вроде бы, писатель. — Они женаты? — Нет, она вдова, у нее взрослая дочь. — Он выглядит гораздо моложе ее. — Похоже, это ее не слишком заботит. — С кем они дружат? — Ни с кем. — Как это, ни с кем? — Они вообще довольно странные. — Она красива, правда? — Вы полагаете? — Она занимается политикой? — Закулисно, разумеется. — За левых? — Конечно. — А он? — Темное дело».

V

Что верно, то верно — мое личное дело прозрачным назвать нельзя, и, надо сказать, это потребовало от меня определенных усилий. «Но, ответьте, будьте любезны, вы никогда не принадлежали ни к каким революционным движениям? — Я? Да с чего вы взяли!» Я вынужден был повторить это тысячу раз. Но если не обращать внимания на нескольких кретинов, что регулярно посылали мне анонимные письма о моем так называемом «предательстве», а также моем столь же мнимом «подлоге» (о эти добропорядочные зомби с низкими лбами, или деревенские сумасшедшие вроде Августена Дюбуа, неприметные в своей диаспоре), наши Корректирующие Органы постепенно отказались от мысли разгадать мою игру, настолько все было прозрачно, невинно, следовательно, не поддавалось квалификации. Франсуа давно уже не жил во Франции, наше движение никогда не было организацией структурированной (то есть куда можно было проникнуть), все было каким-то побочным, диагональным и, в сущности, для постороннего человека недоступным пониманию. Таким образом, соблюдался status quo. Что касается существа дела, то лучше было бы сообщить мне напрямик, что меня не выносят как такового, то есть мой рост, дыхание, как я двигаюсь, разговариваю, сплю. Разумеется, проблема существовала, но трудно было ее выразить откровенно расистским, бесчеловечным способом, противоречащим элементарным правам человека (и кто знает, с этой сукой, адвокатессой-еврейкой, не организовали бы против нас какого-нибудь процесса по обвинению в клевете). Поскольку жизнь в Обществе была отнюдь не моим делом (чего никакое Общество никогда не допустит, проецируя на вас беспрестанно свои интриги и страсти по своему образу и подобию), все было к лучшему в этом наименее худшем из всех лживых миров. Наркоманы социального, жертвы социомании, у них свое расписание, у вас свое. Для вашего же спокойствия достаточно время от времени подбрасывать им небольшую дезинформацию. Тогда они торопятся, лают, кусаются, истекают слюной, испражняются, обнаруживают довольно скоро, что речь идет о косточке из пластмассы, тогда они ворчат, фыркают, недовольно брюзжат, расходятся. Подтереть за ними — и все дела.

Сплетни, пересуды, слухи, которые никто не проверяет, портреты наоборот, притворно-отеческие или насмешливые отзывы, привычная рутинная повседневность, ничего. Жертвы социомании подобны флюгерам, последняя из услышанных новостей их опьяняет, текущие события их переполняют, неделя дня них — размером со вселенную. Как же, весь день на телефоне, с утра до вечера… «Говорят, что… — Нет? — Да. — Не может быть! — Да говорю же вам! — Вы что, шутите? — Да какое там! — Невероятно! — И тем не менее это так. — Нет, правда, что ли, она это сделала? — Ну да, и он тоже. — Это плохо кончится. — Еще бы».


Язвительность прогрессирует, время идет, долгожданная онкология дает, наконец, о себе знать, легкие, простата, матка, кишечник, поджелудочная железа, костный мозг. Сердечный приступ поражает мужика прямо среди бела дня, другого настигает Альцгеймер. Одна женщина поправляется на пятнадцать килограммов за месяц, другая за три недели становится скелетом. Выкидыши, аборты по социальным показаниям, нарушенный овариальный цикл, тут киста, там киста, щадящая ампутация, текущие дела. Болезненные месячные, вялый мочевой пузырь, боль в пояснице, люмбаго, смещенные позвонки, гепатиты, ангины… За это время они усилили свои позиции, повысили коэффициент прибыльности, они приглашали пообедать, поужинать, пропустить стаканчик, они язвили, годами не ездили в отпуск, не знали выходных, прогуливали административные советы, оказывались в центре внимания прессы, жертвовали личной жизнью. Они ходили в театры, в кино, они показывали себя на публике, дорого продавали слухи о себе, о своих мужьях, женах, любовниках, любовницах, детях, собаках, кошках, мимолетных романах, квартирах, переездах, приглушенных скандалах, биржевых прогнозах, перспективах бюджета, перелистывали газеты, следили за рекламой, попавшей на телевизионные каналы благодаря слиянию банков, и прочее, и прочее. Слышу, как Дора говорит мне: «Ты осознаешь, что мы уже три недели, как не смотрели телевизор? — Неплохо, это уже, можно сказать, прогресс. — Но ты еще все-таки покупаешь газеты и журналы и читаешь их. — По двадцать минут, засекай время. — А фотографии? — Ровно одну минуту. Они же все были проявлены раньше, чем сняты. Взгляни на цену. — Где это? — Да в самом тексте. — А как же все эти газетные утки? Папарацци? — Фальшивка. Обо всем, или почти обо всем, договорились заранее. Остается просто симулировать бурную деятельность, изображать соперничество. Это же индустрия, в которой занята уйма народу. — А репортеры? — Что репортеры? Они идут туда, куда им велят, делать фотографии, которые давно уже сняты. Свидание снято, пожалуйста, наличными. — Ты преувеличиваешь. — Ты так думаешь? — Ну а критика? — Какая, интересно? — Ну, вообще, критика. — Та же мафия. — И тем не менее X. полагал, будто держит все в своих руках, всю эту мафию, директоров, а его фильм провалился. — Его фильм был слишком плох, есть же какие-то пределы. — Но он-то сам думает, что против него организовали заговор. — Ну а что ему еще остается думать? — A Y. с его книгой? — Та же история. Книга полная дрянь. — И тем не менее она продавалась. — Продавалась, но не читалась. — Так что, справедливости не существует? — Социальной? Нет, конечно. Случаются иногда отклонения от нормы, но это слишком грубо, это не система. Рабы тоже имеют свои представления о чести. И они, бывает, устраивают забастовки. Иными словами, Система тоже знает, до какого предела можно дойти, принцип Андерсена. Первый обалдевший, который осмелится сказать, что Принцесса голая, имеет некоторые шансы поразить Банк. Только необходимо, чтобы Принцесса и в самом деле оказалась голой, и еще нужны глаза, чтобы это заметить. Нынешних младенцев накачивают наркотиками, чтобы она всегда казалась им одетой, есть такие специальные соски».


Никакое человеческое существо мужского и уж тем более женского пола не принимает без причины, за просто так, научную истину, это вещь известная. То, что вид, к которому они принадлежат, является случайным результатом некоей космической катастрофы, которой попросту могло и не произойти, представляется им совершенно невероятным, абсурдным. Мы были необходимы, восклицают они, наш мозг это доказывает, Бог создал нас по своему образу и подобию (в Бога они, вообще-то, не верят, за исключением именно этого пункта). Мы — космическая катастрофа? Несчастный мечтатель-любитель, несчастный Сирано, несчастное ядро. Эволюция завершилась именно нами, все происходило ради нас, с мыслью о нас. Доказательство… ну, хотя бы, наша чековая книжка. Что, бактерии существовали уже три миллиарда лет назад? Какой-то там креветке на прошлой неделе исполнилось тридцать миллионов? А до того, как появились мы, прошло четыре миллиона лет? Ну и что? Все идет по плану. Весьма трогательная, не правда ли, столетняя дама только что почила в бозе: беззубая, глухая, вся в гнойных струпьях, в старческом маразме, но какая в свое время это была красавица, которой восхищались и перед которой преклонялись. Президент Леймарше-Финансье и госпожа Лежан, заведующая приютом, — у всех у них есть основания заявлять с искусно наигранным волнением, что она «была им, как мать». Это очень торжественные моменты, первый, кто засмеется, получит уведомление об увеличении налога. Президент чуть ли не плакал. Госпожа Лежан оставалась более сдержанной, безмятежной. Еще две столетние дамы были на подходе.

Да, пожалуй, космическая катастрофа вполне меня устраивает, эта теория подтверждает теорию об исключительности Баха и Чжуан-Цзы в этом галактическом вареве. Любовь как космическая суперкатастрофа подходит тоже. Эта теория ставит под сомнение все нагромождение тысячелетий, все две тысячи четыреста страниц «В поисках утраченного времени», века болезненных неточностей. Нет, так называемый «гуманоид» не был «необходим». Он никуда не идет, он исчезнет так же, как и появился, и это не имеет никакого значения. Он знает это в глубине души, лицемер, но утверждает совершенно противоположное, чтобы собрать всех в одном месте, ввести в заблуждение, извлечь выгоду, помешать. Госпожа Лежан теперь негодует, и все звенья Империи Леймарше-Финансье принимаются одновременно читать проповеди.

Дора пахнет хорошо. Это персиковая кожа, согретая природой. Я люблю ее маленькие ножки, ее шею, где удобнее всего вдыхать аромат. Чуточку духов, и все ее тело начинает говорить языком аромата. Она — микроскопическая космическая катастрофа, которую можно вдохнуть, можно съесть, как хлеб и вино. Ее догоняет запах морской соли, а еще горелой древесины, лаванды, травы. Независимость пахнет хорошо, приятного запаха не существует без свободы. Можете проверить.

Желание идти в противоположном направлении всегда инстинктивно, рефлекторно. Оно проявляется очень рано, с колыбели, и даже еще раньше, на уровне фибровой ткани. Затем появляются, допустим, опыт, ошибки, поправки, страсти. Так продолжай, ищи свой путь в сумрачном лесу.

Чжуан-Цзы: «Человеческая жизнь между небом и землей подобна тому, как белый жеребенок пытается перепрыгнуть через ров: вспышка — и конец».

Конец, и все начинается сначала. Жизнь — это очень долгая вспышка. Дай мне руку, красавица, пойдем прямо в ночь.

Пятьдесят седьмая гексаграмма «Книги перемен» — это Сунь, «Проникновение», утончение, проникновенность, ветер.

Вот в целом его смысл: осторожно погрузиться в самую суть проблемы.

Комментарий: «Нежное (проникающее, ветер) вызывает некое воздействие, которое проникает нежно, как ветерок, или как прорастают в земле корни. Тот, кто хочет проникнуть в суть занимающей его проблемы, должен проявить мягкость, уступчивость, попытаться приспособиться, входить осторожно, действовать в зависимости от обстоятельств. Это предполагает некоторое смирение, ясность сознания и способность к здравому суждению. Еще необходимо, чтобы он знал, куда направить свой путь, и держался верного курса».


— В конце концов, — сказала Дора, слегка пьяная, — мы познакомились с тобой в борделе, и с тех пор, надо признать, все было не так уж и плохо. Тебе не хватает борделя?

— Иногда. Но это было бы не совсем то же самое. Всему свое время, и в те времена за борделями не слишком хорошо следили, они возникали, расширялись, меняли природу. А ты-то зачем туда приходила?

— Посмотреть. Поэкспериментировать. Поразвлечься.

— Ну и развлеклась?

— Немного.

Молчание. Необходимый период траура.

Я начинаю снова:

— Это было время, когда сексуальность была откровенностью, все сексуальное шокировало. Теперь же все наоборот. Но все еще вернется.

— Ты думаешь?

— Разумеется, все возвращается.

— В каком-то другом обличье?

— Всеобщий конформизм вскоре станет непригоден для существования. Появятся новые виды девиации. Любознательные умы не преминут пополнить свои знания. Родятся всякого рода неуступчивые характеры. Настанет время, и возникнут ситуации суровые, пугающие, забавные, коварные, непонятные, их станут описывать.

— А сейчас?

— Переходный период. Трансляция на дальние расстояния. Навигация в пределах видимости суши. Это не ново, такое уже бывало. Точный удар, промах. Прорыв — ян, отступление — инь.

— Пьют в Китае?

— В Китае.


Чтобы завершить тему — что касается Франсуа, он больше в Китай не верил (это вернется к нему позднее). Как и множество других, и несмотря на присущую ему гениальность, он оставался пленником девятнадцатого века, идеализация, романтизация, в общем, сплошное разочарование. Лично я, в конце концов, стал в этом смысле типичным представителем меньшинства, ну и довольно об этом. Я стал продолжать один. Я больше не думал о Китае в географическом, экономическом или политическом плане, но лишь о том, что он мог означать для нас, когда появился в нашей жизни впервые. И теперь, чтобы приблизиться к истинному, сегодняшнему впечатлению, необходимо преодолеть тонны последующих наложений, ложных интерпретаций, предрассудков, искажений по отношению к вещам совершенно простым. Все простое нами сразу отвергается. Вот пример: если бы в настоящий момент я не видел, как моя рука скользит по бумаге и выводит эти слова, я не замечал бы и черно-зеленую рощицу перед собой, синие чернила, стол, неспокойную воду справа, набережную, красные и серые кораблики, чаек. Все это, тем не менее, составляет одно, и я вовлечен в это ускользающее и в то же время непоколебимое единство. «Дао, — говорит Чжуан-Цзы, — не есть существование. Однако существование не есть его полное отрицание». Разбирайся, как хочешь. Но если я переведу эту самую формулировку буквально (сверху вниз, справа налево), то прочту:

«Дао — не — значит — быть, быть — не — значит — небытие».

Что делает вещи, не правда ли, куда более ясными.

Я могу сказать: «Святой распределяет утверждение и отрицание, плывя по течению неба. Это называется амбивалентной действительностью». Но я совершенно исчерпал смысл китайского:

«Вот — почему — святой — человек — составлять — это — при — помощи — утверждения — и — отрицания — и — плыть.

Тогда — небесное — течение: это — называться — двойственностью».

Не убеждает. Здесь, на Западе, лучше оставить для себя эту логическую утонченность. Она производит дурное впечатление, механизм под названием Леймарше-Финансье здесь вовсе не для того, чтобы колебаться перед «дважды два четыре», и не для того, чтобы оспаривать принцип подлинности. Каждому свой номер, своя карта, свой файл, свои пальцевые и генетические отпечатки, свое понимание морали.

Подвожу итог:

«Вейс, Дора: сорок лет, адвокат, француженка голландского происхождения, вдова известного французского кардиолога, некогда связанного с кружками сюрреалистов. Мать восемнадцатилетней дочери, студентки биологического факультета. Госпожа Вейс с некоторых пор тесно связана с господином X., двадцати восьми лет, французом, корректором одного научного издательства, но имеющим, похоже, изрядные литературные амбиции. Последний довольно часто видится с неким Франсуа В., тридцати трех лет, французом, без определенных занятий и места жительства, известного своей революционной деятельностью. Они оба, будучи личностями асоциальными, не принадлежащими ни к одной из официально зарегистрированных организаций, недавно, один за другим, совершили путешествие в Китай. Необходим надзор».

«Люди, знающие госпожу Дору Вейс, описывают ее как молодую красивую женщину, весьма энергичную, очень талантливого адвоката. С некоторых пор она, похоже, представляет китайские интересы как во Франции, так и в Соединенных Штатах. Ее часто видят в сопровождении некоего молодого француза без определенных занятий, который представляется писателем, но не обладает никакой известностью в соответствующих кругах. Покойный супруг госпожи Вейс был известным кардиологом, а также страстным коллекционером редких изданий. По некоторым источникам, ее нынешний молодой спутник якобы являлся членом некоей группы артистического авангарда, имеющей подрывные цели во Франции и Италии, однако данный факт еще подлежит выяснению. Недавно побывал в Китае, мотивы неизвестны, во всяком случае, не туристическая поездка. Политические замыслы? Вероятно. Наркотики? Возможно. Требуется дополнительная информация».

«Согласно вашему требованию о конфиденциальной информации, касающейся господина X., писателя французской национальности, и сопровождающей его особы, госпожи Доры Вейс, адвоката, также по национальности француженки, имеем уточнить, что эти двое путешествовали по нашей территории исключительно частным образом и не входили ни в прямые, ни в косвенные контакты с нашим Иностранным Отделом.

За Генерального Секретаря, господина Ли, мадемуазель Люо, Пекин».


Великая китайская классика «Книга Пути и Истины» начинается так:

«Подлинный Путь — не есть Путь неизменный,

Подлинные Пределы — не суть Пределы неизменные».

Итак, следует ли предположить, что Путь (Дао) изменчив, переменчив, непостоянен? Если это так, то не стоило и называть его так. Предметы и явления изменяются, превращаются в собственную противоположность, становятся совсем другими, но ведь тот факт, что предмет есть предмет, он-то, этот факт, предметом не является и, следовательно, остается неизменен. Я говорю мания страсти, потому что напрасно я менялся, прогрессировал, эволюционировал, соскальзывал, отступал, худел, набирал вес, старел, молодел, останавливался, вновь пускался в путь, в сущности, я всегда следовал этой страстной маниакальности. Я испытываю сильное желание сказать, что это она живет мной, умирает мной, использует меня, формирует, покидает меня, забирает вновь, катит меня по дороге. Я ее забываю, вспоминаю о ней, я доверяю ей, она прокладывает дорогу сквозь меня. Я являюсь собой, лишь когда она — это я. Она обволакивает меня, покидает, советует мне, отказывается от меня, уходит, возвращается. Я рыбка, плавающая в ее воде, одно имя среди сонма ее имен. Она позволила мне родиться, она знает, как заставить меня умереть.

Я плыву, она плавает вокруг меня. Я сплю, она возле меня бодрствует. Бодрствую я, и ее сон наставляет меня. Я говорю, она замолкает, слушает. Замолкаю я и знаю, что она говорит на своем языке, дарованном ею и впитанном ею. Я пишу, она читает. Я читаю, а она тут же обдумывает, что может быть написано еще. Я устаю, она ни минуты не сидит на месте. Я размышляю, подсчитываю, а она отвлекается, растворяется в воздухе. Я испытываю страх, она невозмутима. Я спокоен, а она взрывается, как петарда. Я радуюсь, она страдает. Я страдаю, она счастлива. Я шагаю на солнце, она погружается в непроглядную тьму. Я открываю глаза в черноту, она растянулась под слепящим солнцем. Я спокойно смотрю на море, она погружена в кошмарные видения. Для меня сейчас зима, для нее весна. Я сажусь в самолет, она купается. Я на послеполуденном пляже во Франции, она утром в лифте какого-то нью-йоркского небоскреба.


Я сознательно смешиваю Дао и Дору. Как если бы она пришла подержать меня на этом китайском Пути, ну и обратное утверждение верно уже по определению. Музыка понимает это лучше, чем мы. «If music be the food of love, play on…» Помнишь этот «Вечер королей», который мы смотрели с Кларой в Лондоне? «Двенадцатая ночь» Шекспира, или «Что угодно…», «What you Will»… Еще один раз он поставил свое имя, Will, перед своим произведением… «Любовь питают музыкой; играйте»[12]… Это первые слова пьесы… Их напевает Клара в парке Святого Джеймса… А затем возникают весьма странные видения Виолы, Оливии… Но пусть сначала говорит Орсино, герцог Иллирийский, Шекспир или сам Моцарт:

Любовь питают музыкой: играйте

Щедрей, сверх меры, чтобы в пресыщенье

Желание, устав, изнемогло.

Еще раз тот напев, тот, замиравший.

Ах, он ласкал мой слух, как сладкий звук,

Который, вея над грядой фиалок,

Крадет и дарит волны аромата.

Довольно. Нет, — он был нежней когда-то.

О дух любви, как свеж и легок ты!

Хоть ты вмещаешь все, подобно морю,

Ничто в твою не сходит глубину,

Как ни было б оно высокоценно,

Не обесценясь в тот же самый миг!

Мечтанье так богато волшебствами,

Что подлинно волшебно лишь оно.

Ох уж этот цветистый язык Ренессанса… Есть более точные вещи, которые необходимо произнести, в них нет ничего слабеющего, томного (даже заросли фиалок-виолетт здесь не помеха)… Что интересовало меня во время спектакля, так это твоя руки, и ничего больше. Твоя левая рука, потому что ты сидела справа от меня, а справа от тебя — Клара, а рядом с ней ее китайская подруга госпожа Чан. Ты взяла руку Клары во время знаменитого диалога Оливии и Виолы, переодетой в Сезарио (Шекспир развлекается вовсю), явившегося (явившейся) свидетельствовать о любви герцога к Оливии, которая тут же влюбляется в этого прекрасного юношу-посланника (которого изображает юная девица с почти таким же именем, как и у нее). Действительно, эта пьеса создана, словно специально, для нас четверых. Это пьеса озаренная, сдержанная, идеально выстроенная. Она заканчивается смешной и пронзительной песенкой шута по имени Фесте, «А ведь дождь, он хлещет каждый день». Это очень веселая и очень грустная комедия. Помню, как мы молчали, выйдя на жаркую улицу, как спешно разошлись спать каждый в свою комнату… «Вечер королей» называется также «Двенадцатой ночью»… Двенадцатый час, двенадцатая ночь Богоявления, напоминание о Сатурналиях… What you Will… Кто вы, Will? Кто ты? Что вы хотите… Или хотели бы… В полночь… Как тебе понравится… Такт за тактом…

Мне нравятся Виола, Оливия, Розалинда. Последняя в «Как вам это понравится», произнеся с алчной и очаровательной дерзостью, что «время — это старый судья» (да нет же, напротив, это прекрасная адвокатесса), восклицает: «Сестра, сестренка, милая сестричка, если бы ты знала, как я погружаюсь в любовь, но у любви моей неисследованное дно, как в Португальском заливе…»

Останемся в этом Португальском заливе… Помолимся, чтобы мирная ночь стала могилой, где спит боль (теперь говорит Перикл). «Я не что иное, как вершина дерева, защищающего и охраняющего корни, которые его питают…»

У Шекспира повсюду, поминутно сияет и торжествует инцест, он говорит только об этом, песенки, легкость, смешки, феерии, исступление, убийства, неистовство… Но ни секунду не стоит верить, будто он повторяет старые, расхожие клише своего времени (столь же старые, как заявление о том, что время — это старый судья) об Амуре или Эросе, как о бастарде Венеры, вызванном к жизни меланхолией, зачатом скукой, рожденном безумием. Да нет же, нет, что за вздор. Законный сын Венеры вызван радостью, зачат в наслаждении, рожден глубокой звездной Мудростью. Спокойной вам ночи в Лондоне, дорогие мои… Священной вам ночи…

Назавтра, в то время как Дора в Сити встречается со своими деловыми партнерами, а Клара репетирует вечерний концерт, я завтракаю в баре отеля с китайской приятельницей Клары, хорошенькой, пухленькой и скромной госпожой Чан. Она преподаватель зарубежной литературы в Оксфорде, специалист по Шекспиру. Именно она повела нас на спектакль «Вечер королей». Но здесь, в углу бара, я, пользуясь случаем, пытаюсь втемяшить ей свою идеографическую тарабарщину. Пусть она скажет мне, если захочет, как она воспринимает все это. Например: «По правде сказать, всякое существо — иное, и всякое существо является самим собой. Эта истина не очевидна другому, она видится лишь с вашей собственной стороны. Принять утверждение означает принять также и отрицание, принять отрицание — это принять утверждение. Так святой не принимает никаких односторонних мнений и сияет в небесах».

Госпожа Чан какое-то мгновение в растерянности смотрит на меня. Она обескуражена. Ей кажется, что я сумасшедший. Я утомляю ее. Она предпочла бы, чтобы мы продолжили беседовать о Шекспире, чем мы, собственно говоря, и занимались накануне, чтобы мы обсудили персонажей Виолы и Оливии, наивность герцога (в самом деле, где именно находилось бывшее Иллирийское королевство? В Хорватии? В Боснии?), вдохновение сумасшедших и шутов в комедии ошибок… Быть может, мы могли бы дойти и до трагедий, до короля Лира и его дочерей, Гамлета и его матери, леди Макбет и могущества зла, блестящей эгоистической ревности, охваченной манией величия болтливой Клеопатры, легкомысленного и смертельного укуса аспида, «нильского червяка», затаившегося в корзине с фруктами. Вот это, по крайне мере, гораздо интереснее и величественнее, чем все эти старые даоистские зануды… Да, да, согласно кивает она, вы прекрасно ухватили суть характера, да… Она вежлива, госпожа Чан, она очень внимательна. Она не хочет огорчать меня. Должно быть, она спрашивает себя, что мне, собственно говоря, нужно. Она-то приготовилась к серьезной беседе о любовной страсти в западной литературе, а на заднем плане этой беседы мелькали бы, легко угадываемые, образы Доры и Клары (разумеется, никакие имена бы не назывались), а вместо этого я морочу ей голову какими-то вопросами, ставящими ее в тупик парадоксальной логикой… Сиять в небесах? Ну, и дальше что? Впрочем, китайское небо — нечто совершенно особенное… Она поднимает черные глаза, вглядываясь в парк, где показались, словно на оживших гравюрах, первые всадники и всадницы этого утра… Я не слишком напорист? Может, насильно хочу вернуть ее к ее корням? Почти колониальное сознание? Однако я ведь не говорю с ней о кровавом и, в то же время, не лишенном своеобразного обаяния, Мао, я говорю о Чжуан-Цзы. «Забыть год, забыть приличия, поддаться бесконечности, обосноваться в бесконечности»… А, ну да, пожалуйста, не так быстро, «забыть приличия», не кажется ли вам, что… А что касается бесконечности, за чашкой кофе (это для меня) и чая с молоком (для нее), это, возможно, действовать как-то слишком стремительно и прямолинейно… «Необходимо констатировать факты. Исполнять, не зная, почему, вот это и есть Дао»…

Госпожа Чан замолкает, пытается перевести тему. Спрашивает, как давно я интересуюсь этими вопросами. Был ли я в Китае (но ей же это прекрасно известно). Продолжаю ли я изучать китайский (ну, разумеется, красавица моя, с тобой же!). Делает попытки держать дистанцию, расточая довольно банальные комплименты Доре (такая веселая, умная, очаровательная), напоминает о концерте Клары сегодня вечером (дирижер кажется немного нерешительным, но там посмотрим)… Прекрасно, придется уступить… Возвращаемся к Шекспиру. Как там, а, ну да, Клеопатра восхваляет Антония после его смерти… Вот… Как это прекрасно:

…Его лицо сияло,

Как лик небес, и солнце, и луна

Свершали оборот и освещали

Кружок земли, как маленькое «о».

…Ногами

Переступал он океан. Рукой

Он накрывал вселенную, как шлемом.

Казался голос музыкою сфер,

Когда он разговаривал с друзьями,

Когда ж земной окружности грозил,

Гремел, как гром. Он скупости не ведал,

Но, словно осень, рассыпал дары

И никогда не превращался в зиму.

Забавы не влекли его на дно,

Но выносили наверх, как дельфина.

Двором ему служил почти весь свет.

Как мелочью, сорил он островами

И царствами.

Внимание госпожи Чан усиливается:

Скажи,

Был или мыслим кто-нибудь на свете,

Как человек, который снился мне?

Долабелла (госпожа Чан):

Нет, Клеопатра.

Клеопатра (я):

Лжешь, и лжешь безбожно.

Он жил, он жил! Но жизнь его средь нас

Мелькнула без следа, как сновиденье.

Природе не хватает вещества.

Чтобы с мечтой соперничать. Однако,

Придумавши Антония, она

Воображенье перещеголяла[13].

Госпожа Чан очарована. Я прочел отрывок вполголоса, почти шепотом, слегка склонившись к ней. Немного мужского пыла под пеплом, господи боже. Она делает глоток чая, намеренно избегая смотреть на меня, что по китайским понятиям означает смотреть прямо в глаза, вглубь глаз, то есть вглубь всего тела в ином измерении. Может быть, это был как раз походящий момент, чтобы спросить у нее, что она думает о «таинственном женском начале» в даоизме (не таком уж и таинственном, не правда ли?), или о стихийности, или еще о высказываниях об уравнивании живых существ, или об их нейтрализации… Но нет, Лучше я закрою свои старые фолианты. Пусть останется музыка сфер. Дао может себя сыграть, но не может говорить о себе.

Но тут госпожа Чан меня удивляет. По-прежнему избегая смотреть на меня, она берет мою руку, сжимает ее, без единого слова поднимается, выходит из бара, медленно направляется к лифту отеля. Я просто следую за ней. На пятом этаже она выходит, не обернувшись, заходит в свой номер, дверь не закрывает, задергивает синие шторы и спокойно раздевается передо мной. Все происходит в тишине, настоящий урок. Госпожа Чан чуть полновата, но сложена очень хорошо. И все-таки короткий стон на выдохе. И широкая улыбка, быстро спрятанная в белую подушку.


Я возвращаюсь к себе в номер, ненадолго засыпаю. За обедом вижу, как Дора погружена в досье клиента, на которого в данный момент работает. Договоренность маловероятна, ее клиент откажется принять пункт 10, если ему не облегчат пункт 7… Кажется, я начинаю понимать, что слияние Северного филиала Банка Леймарше с его псевдоконкурентом, Южным филиалом, может осуществиться лишь в том случае, если ожесточенная битва, что происходит, если верить очевидному (хотя кто может дать твердую гарантию?), между отделениями Леймарше-Финансье-Восток и Леймарше-Финансье-Запад, несколько поутихнет. ЛФ-Восток только что получил серьезное предупреждение от Всемирного фонда Леймарше-Финансье, что исчезновение крупной суммы денег возле Джерси никогда не должно было быть обнаружено (в действительности же, информация-шантаж направлена лишь на одну сотую незаконного присвоения фондов). Определенно, Москва утрирует, Франкфурт обеспокоен, Париж гримасничает, Нью-Йорк призывает продолжать в том же духе, чтобы избежать худших последствий, Токио взволнован, Лондон и Амстердам, если можно так выразиться, воздевают руки к небу. Соединенные Штаты, Израиль, русские, ислам, Европа, Индия, Япония — есть от чего окончательно позабыть свою латынь. Почтенный Нью-Йоркский Банк отмывает грязные деньги (а чистые, вообще-то, бывают?) мафиозного Могилевича, чье имя по странному совпадению означает tumulus. Где мы? На Карибах? В Антигуа, на Арубе? На Багамах? Может, на Барбадосе, в Белизе, на Бермудах? Или на Каймановых островах, в Коста-Рике, в Панаме? Или, скорее, в Сент-Люсии, на Сен-Винсенте или Гренадинах, на Виргинских островах? Нет, нет, должно быть, это в Либерии, на острове Маврикий, на Сейшелах. Разве что нас не отнесло к Бахрейну, Дубаю, Ливану, чтобы в скором времени прибиться в океанической Азии, к островам Кука, к Макао (рай в сердце ада), Гонконгу, Марианским островам, Маршалловым островам, Науру, Ниуэ (владение Новой Зеландии), Самоа, Вануату, Сингапуру. Наш компьютер обозревает океаны и континенты, сами мы не выходим из дома, морские приливы говорят о себе сами. По правде сказать, мы можем спокойно оставаться в Андорре, в Кампьоне (Италия), на Кипре, в Гибралтаре и, расслабившись, проводить отпуск на Джерси, в Лихтенштейне, в Ирландии. Предпочитаете исчезнуть в Люксембурге? У каждого свои вкусы. Но почему не на Мадейре, на Мальте, на острове Мэн? Монако, если вы настаиваете. И у острова Сарк есть своя прелесть. В конце концов, почему бы капиталу не лежать в минусе в швейцарском банке, как обычно?


Все это называется полным вращением, но малюсенькое звено, именно то, что зовется Дорой, требовало бы длинного рассуждения. «Как все надоело, — говорит она, — русские безумны, немцы глухи, американцы страдают манией величия, японцы упрямы, французы, как всегда, опаздывают, в этом борделе лишь англичане сохраняют чувство юмора. Все давным-давно бы взорвалось, только им на все плевать. Или, вернее, так: они единственные уверены, что ничего никогда не взорвется, потому что все уже давно взорвалось».

— Как зовут этого нового русского?

— Путин.

— Пушкин?

— Путин.

— Распутин?

— Ха-ха, как смешно.

— Еще один бывший гебист?

— Десятитысячный стиляга. Должен скрыть счета (не все, конечно) и пошуметь по поводу ислама.

— Он сейчас в Лондоне?

— Вчера прилетел.

— Отправится поклониться могиле Маркса?

— Еще смешнее.

— Я люблю тебя.

— Я тоже. До скорого.


Иду в Руаяль Альбер посмотреть, как репетирует Клара. Она начинает уже в сотый раз. Вот так? Или так? Нет: жестче, острее, более по-Рихтеровски, а еще более вопросительно, с большим подъемом. А потом: нет все-таки, чуть более торжественно… Быть может, больше вызова при мысли о том, кто так тебе действует на нервы? Во всяком случае, сильнее, злее, но при этом подразумевается мелодичность, лучезарность… Теперь она берет Гулда левой рукой, нет, не то, не так. Этот Гулд сжал весь гениальный костяк, это так, но осталось еще немного места для небольшого изгиба, мягкого сустава. Возможно, она тоже вспоминает слова великого Эдвина Фишера во время записи «Хорошо темперированного клавира» в 1942 году на озере Катр-Кантон: «Пусть каждое действие, каждая мысль оставит свое продолжение, пусть ясность жизни распространится на то, что выходит изо рта, что мы несем на губах»…

Госпожа Чан тоже здесь, сидит в глубине зала, ее занимает акустика, которая тут безукоризненна. Небольшой жест рукой… Клеопатра… Вернувшись в Париж, она, возможно, наведет справки у какой-нибудь подруги-синолога. Последние исследования о Чжуан-Цзы. Самые последние, изданы на Тайване. Об уравнивании и нейтрализации существ. В десять часов утра в номерах гостиницы… О «двойственном небытии»… «тень вне тени»… Похоже, это всерьез ее задевает, все это… В синем облаке…

Я ворочаюсь с боку на бок в постели, люблю эти весенние вечера. Я поднимаюсь в кафетерий, тосты, масло, клубничный джем. Типичный полдник беззаботного детства, послешкольные «четыре часа» (тартинки на белоснежной скатерти стола, там, когда-то, в деревне). Через два часа я закажу двойной виски, позвоню Доре в ее номер, пойду встретить ее после ванны, мы обнимемся, пойдем гулять по улицам… Она поведает мне о своих уловках, партии в покер. А я не расскажу ничего. Или, просто чтобы развлечь ее, поведаю о страхах госпожи Чан, что Чжуан-Цзы вернет ее на двадцать веков назад. Это напоминает мне маоистскую кампанию, когда-то в Китае, против Конфуция, «пожирателя женщин». Вся страна была оклеена афишками против «мэтра Кона». «Если ты больше не сюрреалист, ты умер», — говорил господин Ли на превосходном французском, одновременно восхищенный и раздраженный трафаретным стилем стандартных лозунгов. Но самым сюрреалистическим выглядел именно господин Ли, когда произносил «если ты больше не сюрреалист, ты умер». Франсуа, слушая эту историю, просто умирал со смеху. «Тебе следовало бы попросить его рассказать тебе последний сон. — Господина Ли? — Ну да. — Представь себе, он видел гигантскую черепаху, поедающую его мозг… — Мао собственной персоной? — Или крупного телосложения бородач, воздевающий руку в обвинениях в уклонизме… — Маркс? — Или усатый немец, требующий изучить его счета… — Энгельс? — Или маленький исступленный человечек с зоркими глазками, монголоидного типа, парализованный, в коляске, которую толкают два милиционера, переодетые санитарами… — Ленин? — Или человеческая масса, обрушившаяся на стол после удара ледорубом в голову… — Троцкий? — Или сигара, разросшаяся до размеров пушки… — Кастро? — Или Христос, стоящий перед толпой и дающий публичные уроки вскрытия… — Че Гевара? — Или еще один усатый воющий безумец, заставляющий целые толпы воздевать руки в исступлении… — Гитлер? — Или… — Ладно, ладно, хватит… — Прочесть тебе мою брошюрку? — О чем это? — Декларация управ на человека. — Ну, давай».

— Все люди, включая женщин, рождаются пленными и неравными, и право должно попытаться исправить это в той мере, в какой это возможно. Они являются пленниками узости своего мышления и своих верований, неравными в своих физических, умственных, сексуальных, эстетических возможностях, каковое обстоятельство усугубляется несправедливо распределяемым богатством, дутыми репутациями, добровольным заточением в невежестве. Им не приходится верить ни в какой потусторонний мир, ни в какого бога, ни в какое воздаяние, ни в какое будущее. Оставь надежду всяк сюда входящий. Ты, который вдыхаешь и читаешь эти строки, не забывай быть свободным, и ты свободен лишь потому, что можешь этой свободы лишиться.

— Неплохо, — сказал Франсуа. — Ты, наверное, замечал, что все эти старые китайские тексты, где все посвящено одному клише, используемому с незапамятных времен, о равенстве всех перед лицом смерти, коварстве имущих из века в век, так вот, все эти тексты весьма осторожны. Смерть — это отдых для Мудрого, — говорится в них, — и повиновение для других. Это же, в сущности, определение жизни. Ты ведь знаешь точку зрения, приписываемую Сюань-Цзану?

— Сюань-Цзан?

— Сюань-Цзан был, без сомнения, одним из тех, кто умел управлять не-действием. Как он это делал? Да просто садился лицом на юг, вот и все.

Давно уже наступила октябрьская ночь, чердак опустел, товарищи разошлись. Я вновь вижу, как Франсуа берет почти пустую бутылку вина и наполняет наши стаканы.

Теперь я отдыхаю. Еще очень рано.


— Представим себе, что ты собираешься писать литературное произведение, — говорит Дора. — Как ты его себе представляешь?

— Терпеть не могу это выражение «литературное произведение». Речь совсем о другом.

— Ну а все-таки.

— Ладно, думаю, оно будет постепенно разрастаться, как замок в стиле барокко. Сначала что-то вроде охотничьего домика, такой секретный уголок для молодежи, китайский павильон где-нибудь на отшибе. Затем начинаются земляные работы, рытье, возведение насыпи, закладка фундамента, водоемы, подземелья, туннели, лестницы, террасы, чтобы продемонстрировать, что фантазия и свобода воображения возникают не просто так, все это требует времени, упорства, строгости, пунктуальности, математических расчетов, здравого смысла. Вот тайники, рвы, редуты, оборонительные укрепления, которые в один прекрасный день все равно будут снесены, дозорные башни, посты наблюдений, тенистые аллеи, дворики. Сооружение растет, и теперь всем хотелось бы, чтобы этим все и ограничилось. Но нет, мы ведь еще не приступали к устройству интерьера: я, пожалуй, начну с плафонов, по крайней мере два из них я распишу с размахом, дав волю безудержной фантазии, пусть здесь царит буйство красок. В эту минуту у тех, кто посещает строительство, еще создается впечатление, что это будет какое-нибудь общедоступное место, гостиная для балов, музыкальный салон или музей, куда все будут иметь доступ согласно правилам гостеприимства и законам демократии. Подняв головы вверх, к этим хороводам обнаженных ангелочков, они будут убеждены, что все это делается исключительно для них. Сомнения начнут посещать их, когда на стенах появятся первые фрески: женщины, вакханалии, пейзажи, портреты, актеры и актрисы, порой даже узнаваемые, музыканты, танцовщицы, галантные празднества, словно сошедшие со старинных гравюр, звериная дерзость, уродства, преображения, легко прочитываемые исторические аллюзии, личные воспоминания. Появится некоторое разочарование, послышится какой-то недовольный шепоток. Так значит, это здание построено, чтобы в нем жить? И кто же там собирается жить? Автор? Тогда все не так просто, вот ведь картины на определенные сюжеты, современные, какие-то политико-экономические нравоучения, персонажи вполне узнаваемые, но, если так можно выразиться, обращенные на себя, к себе. Вот зажигаются люстры, скоро начнется концерт. Но ведь мы у себя, не так ли, со всеми современными удобствами, ванной, телефоном, факсом, радио, телевизором (радио настроено исключительно на музыкальные программы, а телевизор на всемирные новости). Автор почти весь день сидит в библиотеке, но она через потайную дверь сообщается с секретной лабораторией. А там нужно следить, чтобы не погасла печь, идет эксперимент алхимика. В начале третьего тысячелетия нашей эры? Нет, это совершенно невозможно. И тем не менее это так. Ночью он садится в машину, возвращается в город под другой личиной. Работа поглощает его почти целиком, но развлекается он также немало и с удовольствием. Иногда, в полдень, его видят на террасе, нависающей над водой, он сидит лицом к югу…

— Почему к югу?

— Солнце.

— Ну тогда ладно. А этот замок кому будет принадлежать потом?

— Никому. Ты забыла, что все это только слова. Ничего материального, в общем, или почти ничего. Никому, это значит каждому и каждой, всем понемногу.

— А как же авторские права?

— Ничего общего. Немного шума, немного дыма.

— А сам автор?

— Можно будет похоронить его где-нибудь в парке.

— Между строчками?

— Над строчками. Но тише, наступил вечер, все комнаты залиты светом, один за другим входят и рассаживаются музыканты. Темноволосая пианистка готовится играть. Разве это не то же самое, что было два века назад, разве не та же чайка над водой? Автор здесь, возле окна, чуть закрыт шторами. Запах лугов и деревьев заполняет гостиные и спальни. Над черными кедрами блестит луна. Служанка, миловидная филиппинка, очень жизнерадостная, поправляет корсаж, поднимаясь из погреба с корзиной бутылок. Пианистка глубоко вздыхает, словно погружаясь в собственные легкие, словно становясь своей спиной, шеей, плечами. Вот ее руки, они появились как-то сразу, ее пальцы. Неужели я сплю? Это она?

— Это она.

— Это она: Оливия, Виола, Розалинда, Мария, Марта, Марина, Корделия, Крессида, Хелена, Дездемона, Сесилия, Клеопатра, Клара…

— А еще я и ты. Везде только музыка?

— И ничего вне ее. Все остальное ложь.

— Огромная ложь?

— Вселенская. И пусть три ноты исчезнут. Вот.


Дора в другой раз:

— Забыла тебе сказать, день показался бы мне совершенно отвратительным, если бы я время от времени не думала о том, как обниму тебя вечером.

— Очень мило с твоей стороны.

— Нет, это правда так. Вокруг такая тоска. Я все время лгу, каждую минуту. Разумеется, как можно правдоподобнее, это лучший способ.

— Развлекаются одни только животные. Ну и некоторые человеческие особи. Например, мы.

— И еще цветы.

— Шекспир сказал, что у фей вместо букв — цветы.

— А где пролетали феи?

— Ты сама это знаешь. Они проследовали за богами в места их уединения.

— Уединения?

— Ну да, везде столько шума. Полное затмение.


Один великолепный стратегический автор, которого Франсуа обожал, не побоялся написать по-французски в конце двадцатого столетия:

«Я никогда никого не разыскивал специально, где бы то ни было. Мое окружение состоит из тех, кто пришел сам и сумел сделать так, чтобы его приняли. Я не знаю, осмелился ли хоть кто-нибудь в эту эпоху вести себя так же, как я».

Кто-нибудь один нет, но несколько, которые никогда друг с другом не были знакомы. Очень немногие.

Представим теперь, что я снова живу в маленькой комнатке в Нью-Йорке. Со своего девятнадцатого этажа я вижу Гудзон, сверкающий синевой, вижу там, в глубине, сквозь прорехи между зданиями. Я пишу вручную, поршневой ручкой, в серой тетрадке. Наблюдается ли в этот самый момент хоть где-нибудь во всем мире действие столь же ничтожное по своей значимости, столь же пустяшное, не стоящее ничьего внимания, разве что какого-нибудь вируса или бактерии? Гигантский город, со всех сторон ощетинившийся башнями и мостами, должен был бы раздавить меня, но, как ни странно, он удивительно прозрачен и невесом. Набережная Всемирного Финансового Центра, по которой я только что проходил, похожа на детскую игрушку-конструктор, стеклянные колонны, вертолеты, гудящие над широкой рекой, пришвартованные к берегу трепещущие яхты, над которыми, как правило, развивается английский флаг. Довольно низко тянутся, пролетая, утки. Чуть дальше, слева, в сумерках начинает отчаливать огромный паром Staten Island. Я совершенно потерян, всем на свете решительно наплевать на то, чем я сейчас занимаюсь, но я сомневаюсь, что в эту самую минуту хоть кто-нибудь на Манхеттене, или где-нибудь еще, более полно, более живо ощущает и это место, и это мгновение. Наиболее осмысленно это можно было бы выразить так: если Бог существует, он должен быть невообразимо маленьким, маленьким настолько, насколько велика стремительно расширяющаяся вселенная. Все меньше и меньше. Мегаполис, о тебе думает какой-то микроб. Гуманоид, тебя понимает какой-то электрон. Но истинное измерение удается отыскать не при помощи расчетов или посредством постоянно совершенствующейся техники. В соседней комнате зашевелилась Дора: она именно в этом измерении.

А, может быть, я нахожусь сейчас в другой комнате, в Венеции: пароход «Costa Victoria» из Монровии ровно в семь пятьдесят входит в Джудекку. Его белая громада, раздувшийся в тысячу раз кит, расплющивает город, но при этом бесшумно плывет и двигается вперед в лучах заката. Пруст, к примеру, никогда не смог бы представить себе эту плывущую громаду, завладевшую его городом мечты, и все это в двух шагах от баптистерия Святого Марка, от его матери, переводов Рескина, улочек, площадей, гондол. На борту парохода внучка Альбертины, она похожа на свою прабабку. Ее свежие округлые щечки вдыхают с высоты верхней палубы воздух Адриатики, над которым парит военная эскадрилья. Она здесь, очень сдержанная, невозмутимая, со своей подругой пианисткой, которая когда-то была очень дружна с внучкой мадемуазель Вентей. «Costa Victoria» настоящее чудовище. И что же? из-за этого Пруст устарел? Если принимать во внимание свидетельства фотоаппарата или кинокамеры, то да, несомненно, но вопрос так не стоит, потому что единственный бодрствующий пассажир на борту — это он. Я замечаю его стоящим наверху, на одном из мостиков. Он довольно непривлекателен с виду, со своим слишком бросающимся в глаза пристяжным воротничком, декоративной тростью, сомнительной чистоты брюками, со своими перчатками, шляпой, повисшими старомодными усами, бархатными глазами, как у какой-нибудь одалиски начала века. Вне всякого сомнения, его только что подвергли разморозке в трюме. Он слегка щурится, ему холодно, ему приносят теплую шаль, похоже, он преисполнен восторга, когда туристы всех национальностей щелкают фотоаппаратами. Если кто и выглядит на борту смешно и нелепо, так это он. Он смотрит, как по берегу перемещаются маленькие кусочки стен, выкрашенные желтой или розовой краской, и оживают этим прекрасным днем, который ничем не отличается от любого другого прекрасного дня. Что происходит? Да ничего. Пароход с сомнамбулами на борту входит в Венецию. Паром уплывает в нью-йоркские сумерки. Ротонда с лифтом в небоскребе на Западном Бродвее, где я сейчас нахожусь, переполнена нетерпеливыми людьми, движение очень интенсивно. Кто-то в Праге заказывает чай в кафе Кафки, кто-то другой — круассаны в кондитерской Джойса в Триесте. Жизнь прошла. Какая-нибудь старая карга, которая отнюдь не потеряла способности размышлять, вечером в Риме склоняет голову на плечо статуи Минервы. Сирано, вовсе не такой пустозвон, каким изобразил его Эдмон Ростан, делает несколько неуверенных шагов по острову Ситэ, в Париже, затем возвращается в свой особняк и библиотеку-лабораторию. Книги выглядят так, словно напечатаны только вчера.

Пруст наугад открывает свой старый том Шекспира. Попадает на «Троила и Крессиду»: «Умны, искусны и отважны греки, И хитростью, и храбростью сильны»[14]. Звонит колокол. Много колоколов. Пруста знобит. Кричат десятки чаек.

Как только корабль причаливает возле большого блестящего дуба морского вокзала, Пруст выходит на набережную, садится на террасе кафе, заказывает стаканчик порто, быстро просматривает газеты, ненадолго останавливаясь взглядом на финансовых приложениях, совершенно игнорируя страницы, посвященные литературе. Достает сотовый телефон, звонит своему банкиру, затем вновь поднимается на борт и засыпает в своей каюте. Венеция, ладно, допустим, мы сюда еще вернемся.


В это самое время Центральное объединение Леймарше-Финансье во Всемирном Финансовом Центре весьма озабочено функционированием своей системы, неожиданно вышедшей из-под контроля. Вне всякого сомнения, новости из России впечатляют, настоящая невидимая стена, за которой все пропадает. Следовательно, необходимы некоторые отвлекающие действия. Одна из таких операций, скажем, пускай примет форму кампании по формированию общественного мнения, неблагоприятного для Франции. Давно уже эта маленькая страна раздражает компьютеры. На этот раз все уже в прошлом, всякие там привилегии, учтивые расшаркивания, давно вышедшие из употребления, парижская мода, шампанское, паштет из гусиной печени, сыры, парфюмы, вина, достаточно. За дело берутся наемные работники. Новый работник должен быть благонадежным, четким, воспевать достоинства всемирного капитализма, беспрестанно повторять, что от этого зависит демократия, равно как и богатства внешние, внутренние, высшие и низшие. Какая-то страна кажется подозрительной, не внушающей доверия? А ластик на что? Известно ведь, куда завел критический ум всех этих свихнувшихся интеллектуалов: полный провал, самые худшие извращения, одобрение лагерей, упадок банков, телега впереди кобылы, действительность, которая, не разбирая дороги, шагает прямо по головам, нечитаемая литература, всякие туманные теории, надменная безответственность, бесстыдство, сокращение прибылей. Что более всего беспокоит ВФЦ, так это крах его любимого союзника, то есть соперника-пугала, являвшегося для него и движущей силой, и смыслом существования. В самом деле, без «тоталитаризма» как можно продолжать извечное вымогательство, всякого рода поборы во имя лучезарной свободы? И потом, русские все-таки были белыми, китайцы отбеливают, то есть отмывают деньги по-другому. Вот вам проблема, чем не щекотливый вопрос? Усы Сталина все-таки достаточно хорошо заметны тренированному взгляду, в левой верхней части доллара, в то время как бородавка Мао, рядом, кажется до странности ненастоящей, подрисованной. Ладно, усы стерли, но они возвращаются, они топорщатся. Они потрескивают, они чувствуются. Европейцам это известно, поэтому их единая валюта не несет в себе ничего, кроме номинала. Этот евро — просто призрак. Ладно, с Германией все понятно. Но Франция? Право, не нужно, чтобы этот маленький провинциальный городишко, Париж, вновь счел себя столицей новой империи.

Итак, кампания начинается. Концепцию отыскать нетрудно: «Франция — страна самодостаточная, помешанная на своей особости». Говоря иными словами: нечто вроде белого волка или черной овцы в глазах остального мира (мир это, естественно, ВФЦ), как это показывает замкнутость населения на самом себе, убожество ее элиты (кроме, разумеется, элиты ВФЦ), ничтожность ее творцов или ее писателей, а в целом — стремительный и необратимый упадок. Французы слишком французские — вот что надо повторять и повторять. Месье француз, сделайте еще одно усилие, чтобы перестать быть таким французским. Иначе окончательный крах, экономический спад, изоляция, безработица, а вскоре и нищета, бунт, всплеск расизма и фашизма, возрождение сталинизма, Народный фронт, Террор, Зимний Велодром, Дранси[15], автобусы в ночи, продовольственные карточки, очереди у булочных, смятение, хаос, испытания. Прислушайтесь же к нашим просвещенным инженерам, пророчествам экономистов. Французы, вы аутичны. Вот элегантная классификация, импортированная напрямую, при посредничестве ВФЦ, из эпохи советской пропаганды. Немного психиатрии, чтобы дать определение социальным маргиналам (некоторые, представьте себе, до сих пор курят в своих кабинетах), лишней не окажется. Вот пример: мой сосед шизофреник, он пишет целыми днями напролет. Или вот еще: мой муж параноик, он считает, будто я слишком много трачу на свои туалеты. Или вот: мой любовник страдает фобией, он трахает меня без энтузиазма. Эта собака аутична: она поднимает лапу медленно, и при этом у нее блуждающий взгляд. Какой-нибудь даоист Древнего мира казался аутичным очередному Советнику Принца (который приказывал иногда, чтобы ему нашли какого-нибудь аутиста в горах, чтобы попытаться излечить того от его меланхолии). Аутисты с глупым упорством, свойственным душевнобольным, сами творят свои несчастья, даже не подозревая об этом. Ибо может ли быть большее несчастье, чем опоздать на социальное зрелище? Не пойти в кино? Рассеянно смотреть телевизор? Замолчать? Ничего не делать? Быть безразличным к жизни других? Что касается господина и госпожи Лежан, они, вне всякого сомнения, счастливы и вполне соответствуют духу времени. Младшие Лежаны просто очаровательны. Мадемуазель Лежан успешно делает карьеру, она помолвлена с Полем Лежаном, многообещающий молодой человек, студент факультета политических наук, темноволосый, спортивный, трудолюбивый. Это должно наладиться, а если вдруг что-нибудь и разладится, найдется еще какой-нибудь Лежан, чтобы приладить кусочки. Вы говорите, господин Лежан оставил с носом свою жену и детишек и отбыл с некоей девицей Лежан? Я-то вообще думал, что он гомосексуалист, страдает от отсутствия выхода, тайный член реабилитационного клуба гей-Лежан. К счастью, Лежан-сын образует весьма симпатичную и устойчивую чету со своим приятелем Лежаном. Они просто очаровательны, напоминают мне моих родителей в молодости.

Кампания ВФЦ в ее части «Франция» протекает, впрочем, сразу во многих направлениях. С одной стороны, настаивают на архаичности, пороках, всеобщем дряхлении, на них показывают пальцем, и следует признать, что картина вырисовывается довольно непривлекательная. С другой — поощряют и побуждают к тому, чтобы все продолжалось в том же духе и проявлялось еще отчетливее, дабы феномен стал еще более очевиден и тем более достоин осуждения. ВФЦ тайком субсидирует всякого рода протестные организации и (еще больше, разумеется) их, зачастую довольно жестокие, средства агитационной пропаганды. Следует разоблачать, следует раздражать. Следует негодовать, следует заботиться. Слева от меня все, что волнуется, жаждет, пылает и поглощено саморазрушением; справа — все, что сопротивляется, критикует, сдерживает, взывает к гуманизму. С того самого момента, как проект приобретает коллективный статус, — милости просим, некий Лежан может обожать свое семейство или же быть законченным тираном, не важно. Одна и та же финансовая группа (этап на пути к вершине под названием «Леймарше-Финансье») может одновременно публиковать и романы, пропитанные розовой водичкой и отличающиеся безукоризненной моралью, и истерические манифесты, призывающие к бурным выступлениям. Например:

«Мы больше не можем продолжать нести свои книги, как безукоризненной формы яйца, в тиши кабинетов-бункеров, спасающих нас от бомб, эпидемий, природных катаклизмов и средств массовой информации. Мы боевые радары, сейсмографы, чутко прислушивающиеся к ближайшим толчкам, и более того, вне всякого сомнения, отныне сами наши книги надлежит рассматривать, как бомбы, катаклизмы, вирусы, и точно так же, вне всякого сомнения, отныне нам надлежит раз и навсегда взять на себя роль Зорро, ту самую роль, в которой милосердные души, пропитанные идеями гуманизма, хотят видеть нас так давно, а еще, без сомнения, надлежит смириться, независимо от душевного состояния, с первоначальным предназначением искусства, выступить против человека и, в свою очередь, без сомнения, надлежит стать террористами».

Конечно, поначалу пробирает дрожь. Но довольно быстро успокаиваешься, замечая, что автор бросил быстрый взгляд на Центральную: надлежит повторяется здесь четыре раза. В самом деле, надлежит — это меньшее, что может быть сказано.

Или еще:

«Наши мозги — синхротроны в ожидании какой-нибудь зрелищной коллизии, откуда бьет пучок частиц и проецируется на экран нашего сознания, бомбардируемого информацией».

Или еще похлеще:

«Мы решили не дожидаться присуждения нам Нобелевской премии, чтобы начать объясняться при помощи динамита. И если говорить уж совсем искренне, то мы, скорее, нацелены на премию Оппенгеймера. Науки, технологии, геополитика, криминальная социологии, психопатология, религиозные феномены, реклама, сексуальные проблемы, нам не чужда никакая область человеческой деятельности… Наше искусство, если от него еще хоть что-то осталось, должно породниться с молекулярной биохимией, которая расшифровывает и соединяет гены, необходимые для создания окончательного Франкенштейна, иными словами, мы должны поместить литературу, и вообще Мир, на стол для анатомического препарирования, в трубку нашего ускорителя частиц, и безотлагательно приступать к эксперименту, начав с внимательного изучения нанесенного таким образом ущерба».

Бум!

Резолюция одного из отделов ВФЦ: «Активное начало необходимо поощрить. Искренность, чувство единства, амбиции, характер. Идея „окончательного Франкенштейна“ заслуживает подробного изучения. С другой стороны, автор восхваляет франкоязычную литературу в противовес французской. Абсолютно в нашем духе».


Разумеется, взрывоопасный проект «Франкенштейн», равно как и другие проекты, озаглавленные «Глубокая депрессия», «Генетическая мутация» или «Метафизическая завершенность», имеют смысл, лишь если они произрастают на почве проповедования, поскольку терроризм, как всем это известно, является лучшим пропагандистом семейной инертности. Все уравновешено, все взаимосвязано, ужасы влекут за собой страх, который расчищает дорогу конформизму. Мерзость и безнадежная вульгарность возрождают добрые чувства, термодинамика трепетно охраняет свои законы, сообщающиеся сосуды тоже. Плохая литература рождалась нередко на основе добрых чувств, но в сотню раз чаще — на основе злых. Изнанка и лицевая сторона пришли, наконец, к соглашению, Добро и Зло признались в том, что они союзники. Матерый извращенец разрыдается при виде несчастья и поруганной добродетели, плодовитый автор порнографических книжонок станет читать наизусть стихи, убийца будет читать мораль одному из своих подчиненных. Цель останется прежней: заодно вызвать чувство вины у как можно большего числа человекоподобных, показать им, что они достойны, чтобы к ним относились как к собаке, как к падали, не преминув при этом золотить пилюли, поминая Бога, Детство, Невинность, Жертвенность, Смерть. Также имеет смысл настаивать на том обстоятельстве, что лучше смириться, довольствоваться тем, что есть, другой путь ведет к опустошению. Могло быть и хуже: вот любимая присказка Мафии. Может произойти несчастный случай, никогда не знаешь, а так вы под защитой. Взгляните на эту образцовую прачечную, ее владельцы отказались от помощи, вот она и взорвалась. Ваши детишки — само очарование, лучше, если они будут в безопасности. Ну же, на вас лежит какая-то вина, я читаю ваши мысли, вашего последнего сновидения достаточно, чтобы вас уличить, ваши сексуальные проблемы настолько постыдны, что даже словами выразить невозможно. Я чувствую, что вы жаждете покоя, умиротворенности, но мы сейчас живем в таком жестоком, безжалостном мире. Вот, извольте убедиться, несколько недавних публикаций:

«Я трахаю ее в задницу, это получается само собой, скользит легко и свободно. Она просовывает два пальца в свою вагину, я ощущаю их своим членом через тонкую мембрану».

Или вот:

«Она берет мой член в руку и, постанывая, быстро кладет его прямо себе на живот, в то время как под моей тяжестью раскрываются края слишком узенького отверстия».

Или вот:

«Может быть, именно здесь я перестал реагировать, когда меня насилуют, бьют, когда, избив меня до полусмерти, приходят трахнуть меня в рот, потому что желание овладеть мной неистово, нестерпимо, и мужчина не может противиться искушению кончить в мой мальчишеский рот».

Или вот:

«Ощущенье удушья, тошнота, рвота, колиты, бессонница, кризисы, стремление к самоубийству».

Или вот:

«Меня вырвало, до сих пор во рту этот привкус, снаружи на моих трусах налипли волоски, причем не мои. Я была слишком переполнена спермой, чтобы вспомнить, сколько раз они принимались за дело…»

Или вот:

«В другой день, будучи у приятеля, я блевал в сортире, я чувствовал, как темная жидкость бьется струей о мое небо, изливается на мой язык, прежде чем извергнуться на оранжевую эмаль».

Или вот:

«Задушенная членом, который закупорил ее горло, все глубже пробираясь в него, словно чудовищных размеров белый червяк, пульсирующий в ее гортани».

Или вот:

«Я просыпаюсь, чешу ноги, чешу свои яйца, мне холодно, смотрю, какая на улице погода, небо затянуто облаками, я встаю, иду на кухню, съедаю кусок ананаса, готовлю себе чашку кофе».

Или вот:

«У меня одна лишь мечта: раскромсать член ударами ножа, убить его, уничтожить боль».

Или вот:

«Я занимаюсь онанизмом, представляя в воображении, как истязаю Никола, желая причинить ему все те страдания, которые претерпел от него с того последнего раза, когда я от него освободился. Замечательно, я кончил, я думаю о его пенисе, я представляю, как я трахаю его, я слегка расслабляюсь, концентрируюсь на звуках музыки, начинаю покачивать головой в такт, чувствую, как голова мотается мертвым грузом. Я поднимаюсь, начинаю дрочить…»

Или вот:

«Она лежит, распластавшись на нем. Ее терзает мысль, что она ласкает его в последний раз. Пока он еще теплый. Покусывает его ягодицы, самые нежные части. Бедра. Потом его зубы, но они так быстро ускользают, что их невозможно удержать. Она отыскивает во рту этот кусочек плоти. Сырое, чуть сочащееся влагой, мясо. Остается только его проглотить. Иначе будет хуже».

Или вот:

«Я сижу в туалете на унитазе и внимательно рассматриваю собственный пенис, внутри пустота. Я думаю о наших объятиях, о ласках, обо всем, что проделывала она с моим членом, который был посвящен только ей одной. Обеими руками я направляю кончик орудия внутрь своего лобка. Глубокий вдох прежде чем выстрелить, такое грязное маленькое пятнышко, смехотворное доказательство моей возмужалости».

Конца этому не предвидится. Как видите, доброй воли не занимать. Все это произведет соответствующий эффект на среднестатистическую потребительницу, которая сочтет, что «все это отвратительно», и поспешит забронировать себе билеты на ближайший круиз, который так расхваливали в ее модном журнале. Дальнейший ход можно просчитать заранее: все это бесконечное описание блевотины ведет к рекламе косметических средств, точно так же, как прежде все дороги вели в Рим. Мать семейства, наконец-то, будет обо всем осведомлена благодаря потрясающему признанию любовника-гомосексуалиста некоей знаменитости:

«Моя мать видела, что на меня оказывалось влияние. Я не мог позвонить ей, сходить ее навестить. Дюрас отличалась чудовищной ревностью. Она ненавидела мою мать, моих сестер. Мужчина ли, женщина, я ни на кого не имел права взглянуть… Невозможно себе даже представить… Она не отпускала меня. Я работал целый день. Посуда, пишущая машинка, кино, прогулки на автомобиле, день, ночь, это никогда не кончалось… Когда моя мать приезжала в Париж, мне приходилось видеться с ней украдкой. Мне было страшно. Я всегда смотрел на часы. Мне было очень плохо. Я чувствовал себя виновным за все…»

И это еще не конец:

«Она не выносит меня. Она не выносит себя. Она выставляет меня за дверь. Она угрожает мне, здесь ничего нет вашего, все мое, все, понимаете, деньги мои, я ничего вам не дам, ни сантима, вы двойное зеро, полное ничтожество. Она не понимает, почему я настаиваю, почему остаюсь, здесь, с ней, один с ней, а она одна со мной. Порой это становится совершенно непереносимо, она хочет все разбить, все разрушить, разрушить меня, бить меня, оскорблять, уничтожить, убить меня. Она говорит, что убить хочу я. И это сильнее меня. Она прекрасно понимает. Все понимает. И эта ясность ума чудовищна. Весь мир становится чудовищным, весь мир — это сплошное страдание, и я тоже, потому что она видит, что я здесь, она меня видит, а порой не хочет видеть то, что я есть, то, чего она не понимает, и все же знает обо мне. Она больше не хочет, она хочет убить, убить себя. Она хочет умереть. Она хочет видеть меня мертвым с нею…»

И т. д., и т. д.

На вас это произвело впечатление? Вы не правы.

Вы смеетесь? Вы не правы.

Ад существует.


Дора, обнаженная, ничком на постели:

— Они что, ненормальные?

— Да нет же.

— Они лгут?

— Это их правда.

— Все время?

— Без остановки.

— Они притворяются?

— Это уж непременно.

— Но зачем?

— Они отвечают социальному заказу. Имя им скорпион.

— Это дьявольски.

— Это Дьявол.

— Ты в это веришь?

— Конечно. С одной стороны — перевозбуждение, с другой — депрессия. Провокация, покорность. Привести в отчаяние род людской — это гигантская работа.

— С какой целью?

— Отомстить за себя.

— За что?

— За все, ни за что, за прошлое, за настоящее, за будущее, за существование. За то, что здесь, а не там. За самого близкого, начиная с себя самого. За своих родителей, папу, маму, братьев-сестер, мужей, жен, детей, друзей, подруг, любовниц, любовников.

— А спортсмены?

— То же самое.

— Ученые?

— Idem.

— Все в аду?

— Хоть отбавляй.

— Но хоть на нас запроса не было?

— Нет.

Продолжение в постели, в темноте.


Господин Лежан маленький, темненький, почти лысый, хорошо одет, сосредоточен: настоящий руководитель старшего звена в кампании Леймарше-Финансье. Он пригласил меня на обед, чтобы донести как можно ближе свой гуманистический пафос. Времена настали такие, что он приглашает во всю мочь, контроль активизируется, охота за мозгами открыта. Я слушаю его. Он серьезен, лишен всяких иллюзий, он декламирует свой текст с нескрываемой скукой, но, если ему вдруг начать противоречить, наружу прорывается истинный фанатизм. Должно быть, он много страдал в детстве и юности. Унижения, неоцененные достоинства, неосуществленные желания, теперь самое время взять реванш, короче, идеальный социальный прототип, к которому отныне тянутся все (у госпожи Лежан строгий серый костюм, страшно деловой вид, натужная веселость, мобильный телефон, который звонит каждые десять минут). Поскольку всякого рода деятельность исходит от Центрального учреждения Леймарше-Финансье, больше не существует — даже на крайний случай — реальности, отвечающей этому имени, ее невозможно показать извне, поскольку единственно допустимая критика исходит из Бюро Негативных Сообщений. Хотите вы этого или нет, но все равно вы ЛФ. Кто не ЛФ, тот мертв. Разумеется, вы всегда можете сделать вид, будто принадлежите к синдикату ЛФ, который осуждает злоупотребления ЛФ. Вольно вам подвергнуться еще большей слежке, если только вы сами не предпочтете решительно вступить в полицию ЛФ, которая, под названием Лига анти-ЛФ, устроена на манер секты, которая денно и нощно вторгается в вашу личную жизнь. А есть еще более секретная террористическая организация ЛФ против ЛФ: ну что ж, в добрый час, надо любить умирать, а уж кандидаты приложатся.

Я вижу, что, несмотря на все мои предосторожности, господин Лежан полагает, будто что-то все-таки не так (а именно мой голос, хотя я стараюсь говорить как можно меньше). Он путается, теряется, обрушивает на меня шквал цифр, не слишком хорошо помнит, что ему обо мне говорили, сбивается, рассказывая о своем путешествии в Индию, вновь вспоминает про свою тарелку, смотрит на часы, думает о следующей встрече. Он сам уже не понимает, зачем нужен этот обед, наверное, ошиблась секретарша. Задает несколько формальных вопросов на обычные темы, безработица, образование, американские выборы, Ближний Восток, Международный Валютный Фонд… Я добросовестно пересказываю прочитанные когда-то статьи, вполне благонадежные передовицы… Он чувствует, что я тяну время… Блеск в глазах, однако… Так и есть, он вспоминает… Моя азиатская подборка, частенько вспоминаемая с насмешкой журналом «Трилатераль»… «А как вам Китай? — спрашивает он безразличным голосом. — Китай? — обеспокоено переспрашиваю я. — В последнее время я часто перечитываю Чжуан-Цзы. — Чжуан-Цзы? — Ну да, это, и в самом деле, очень сильно…» Господин Лежан отпускает поводья… мысленно вычеркивает меня из списка, озаглавленного «имеющиеся в распоряжении интеллектуалы». Затем все же перепроверяет. Воодушевляется. Внимательно следит за моей реакцией. Все мешает в кучу. Пересказывает, заикаясь, привычную пропаганду ЛФ. Выдает вперемежку, что Мао был кровавым тираном, Хайдеггер самозванец и шарлатан, Ницше опасный псих, Селин омерзительное чудовище, Дебор жестокий параноик без стыда и совести, Маркс и Фрейд вышедшие из моды мечтатели… Я грустно киваю головой. А вот и счет, господин Лежан очень спешит. На всякий случай, уже находясь на тротуаре, он спрашивает меня, видел ли я последний фильм, о котором так много говорят. Нет, не видел. Он усаживается в машину с шофером. Он напрасно потерял время. А я так нет.

На самом же деле ключевым моментом встречи стала фраза, произнесенная господином Лежаном небрежным тоном: «Дора Вейс — очаровательная женщина, не правда ли?» Я в ответ: «Да, это моя приятельница». Это все? Добавить вам больше нечего? Вы не хотите принадлежать Семье? Великому семейству Леймарше-Финансье? Определенно, вы больны.


Логическое следствие этого самого обеда — некий ответственный работник из мира Леймарше-Финансье начинает донимать Дору. В изобилии сыплющиеся приглашения, сногсшибательные проекты, выгодные для защиты дела, предложения встретиться с Влиятельным лицом, светские рауты, букеты и, в довершение всего, неизбежное путешествие, Санкт-Петербург или Гонконг.

— Он так назойлив.

— Какого типа?

— Недурен собой, сорок лет, двое детей. Поговаривает о разводе…

— Да? А это?

— Да, мой милый. И это тебя не касается.

Смеемся. Разумеется, Дора вольна делать все, что хочет. Что хорошо для нее, то хорошо и для меня: это принципиальная позиция. Итак, Санкт-Петербург.

— Ну и как это было?

— Средне. Можно повторить, но не стоит труда. Ворох обычной психологии: надоевшая жена, любовница, которая настаивает на ребенке, деньги, карьера…

— Он все еще хочет развестись?

— И снова жениться…

— Я умираю от ревности.

— Надеюсь.


К концу двадцатого века истина, долго скрываемая, но упорная, прорывается наружу. Это называется «кризисом мужской сексуальности». Похоже, мужчины все больше оказываются загнаны в угол по отношению к женщинам, страдают от неполной эрекции (что худо-бедно лечится медикаментами), преждевременного семяизвержения во время полового акта, пытаются скрыть свои провалы, которым начинают уже удивляться и женщины, привыкшие, что до этого самого момента именно они получали удовольствие или нет (чаще всего нет), испытывая физическую неловкость. Мужчинам больше не удается любить друг друга, используя женщин. Если бы еще они стали сознательными гомосексуалистами, как это им советуют, осталось бы лишь отрегулировать технические моменты. Но нет, они не могут выйти из оцепенения, преодолеть неуверенность, взять себя в руки. С другой стороны, если сказать гетеросексуальной женщине, что у тебя с ней разные вкусы (имея в виду мужчин), она будет удивлена и даже шокирована.

— Вы любите мужчин или женщин?

— Мужчин, разумеется.

— А, так значит, у нас с вами разные вкусы.

— Если бы я любила женщин, то наши вкусы были бы одинаковы?

— Не обязательно.

— То есть как?

— Да так, ничего, проехали.


В действительности, проблема, как всегда, сводится к экономической и технической ситуации. Женщины больше уже не те, какими мужчины обменивались между собой в полумраке бессознательной гомосексуальности. Все больше и больше они существуют ради себя самих, сами зарабатывают на жизнь, умеют выставить себя в выгодном свете, напрямую руководят делами, имеют собственные счета в банке, если захотят, могут сделать себе искусственное оплодотворение, не ожидают ничего особенного от своей мнимой тайны. Разрушение больше не носит имя Беатриче. Мужчины, привыкшие проникать в этот псевдозаколдованный лес, застигнуты врасплох, их кассеты и фильмы заклинило. От нечетного переходят к четному. Один и одна больше не составляют единицы, это двое. Забытые философы, смещенные политики, Леймарше-Финансье тут как тут: начинается новая история.

VI

Дети мои, сестры мои, только подумайте об удовольствии жить здесь, возле парка… Выходишь из квартиры, поднимаешься обратно, на аллеях ты словно у себя дома, несмотря на прохожих и крики детей. Особенно волшебными бывают летние вечера, когда уже заперты на ночь решетки. Небо, там, над длинными сверкающими проспектами, темно-синее. В ветвях цветущих каштанов поют дрозды. В Париже проездом Клара, мы прогуливаемся. У Доры важная встреча в Швейцарии, скоро должна вернуться. Я запираюсь с Кларой, чтобы послушать вместе с ней записи Баха в исполнении Глена Гулда. Она их знает наизусть, но я хочу посмотреть, как слушает она, она, то или иное начало отрывка, музыкальную атаку. Обувь снята, скользим по паркету… Гулд — это интродукция метафизики, записанная на пластинки. Я показываю Кларе отрывок из романа Тома Бернара «Потерпевший кораблекрушение»:

«Когда он играл, обессиленно осевший над своим Стейнвеем, он казался совсем немощным, весь музыкальный мир знал его именно таким, то есть, как мне это представлялось, весь музыкальный мир поддался одной всеобщей иллюзии. Повсюду, где появляется Глен, он являет нам образ немощного и тщедушного человечка, хрупкость духа в чистом виде, которому так соответствует эта немощность и неразрывно связана с ним, иными словами, эта сверхчувствительность, между тем, как в действительности это типичный атлет, и это мы заметили тотчас же, в тот самый день, когда он сам, своими руками, стал рубить под окном ясень, который, по его собственному признанию, мешал ему играть на пианино. Без посторонней помощи он перепилил ясень диаметром, по меньшей мере, полметра, просто-напросто отстранил нас от ясеня, сначала распилил ствол прямо на месте и сложил поленья у стены дома, ну типичный американец, еще подумал я тогда, я действительно так подумал. Едва Глен спилил ясень, который, по его словам, так ему мешал, как ему пришло в голову, что вообще-то можно было просто-напросто опустить в комнате шторы и закрыть ставни. Обожатели обожают призрак, подумал я, они обожают некоего Глена Гулда, которого никогда не существовало. Более чем кто-либо другой, он способен был вдруг разразиться неудержимым смехом, и не было в те мгновения человека, которого с большим основанием следовало бы принимать всерьез. Того, кто не умеет смеяться, нельзя принимать всерьез, подумал я, а того, кто не умеет смеяться так, как Глен, нельзя принимать всерьез, как Глена…»

Клару забавляет это воображаемое описание. Она познакомилась с Гленом под конец его жизни, в Торонто, она говорит об этом, понизив голос, почти шепотом, как если бы он был здесь, спрятался за шторами гостиной. Или на балконе, а может, в ветвях деревьев… Тогда, значит, это птица? Да, если угодно, птица с забавными такими лапками. Чайка на крышке рояля. И одновременно колосс в обличье немощного клошара, перчатки, свитера, натянутые один на другой, старые куртки, шерстяной шлем, а перед концертами — полчаса держать руки по локоть в горячей воде. Самое забавное то, что он почти не играл, сказала она, но без конца писал, исписывал тысячи страниц, все — и что попало, как попало, беспорядочные каракули, которые нашли после его смерти, в 1982 году, почти сразу после его последней записи «Вариаций» Голдберга (первое движение гораздо медленнее, чем прежде)… Ах, эти Голдберг… Гулдберг… Бесконечные перечеркнутые строчки, медицинские размышления, описания симптомов, сны, рассказы… И даже предварительный набросок автобиографии, тетрадка, озаглавленная «Сущность загадки», в которой не было исписано ни единой страницы. Но мы ведь не пианисты, не так ли, на пианино играешь не своим пиано, но своим мозгом. Контрапункт у Баха? «Мистическое согласие перед лицом неизбежного…»


Знала ли Клара этот сон Гулда, который он записал в стиле, очень напоминающем стиль Сирано?

«Я оказываюсь на другой планете, порой даже в другой солнечной системе, и мне кажется, что я здесь единственный обитатель. У меня возникает необыкновенное ощущение легкости, ибо мне дана возможность — и даже право — установить собственную систему ценностей применительно к любой форме жизни, которая только может существовать на этой планете; я чувствую, что могу создать систему ценностей завершенную и общепланетарную, по моему собственному представлению».


Да, да, он безумен, согласен, но не более чем Бах и сам Господь Бог. Речь в действительности идет о времени, Млечный путь времени, которое подсчитывает само себя — песчинка к песчинке — через каждую подскакивающую ноту, словно секунды, которые отмечает, черное на зеленом, некий счетчик, вмонтированный в инструмент, откуда извлекаются звуки, прямо здесь, перед нами. Время, темп, темпо… «Это вовсе не означает, что восприятие зависит от темпа, — говорил Гулд, — но как раз наоборот: темп не имеет особого значения, коль скоро между музыкальными темами существует некое органическое единство». Нужно забыть, что ты играешь на рояле… Пальцы не думают, а если они мыслят, они «отвратительно-тошнотворны»…

Следовало бы забыть, что ты пишешь? Возможно. «Отчасти тайна игры на рояле заключается в том, каким именно образом удается отстраниться от инструмента».

Однажды Гулд сказал ученикам:

«Никогда не упускайте из виду, что любые аспекты познания, которые являются — или будут — вашими, существуют лишь в их соотношении с отрицанием, то есть с тем, что не существует или представляется несуществующим. Что поражает в человеке более всего и что является, очевидно, единственным оправданием его сумасшествия или его жестокости, так это тот факт, что он изобрел концепцию несуществующего».


Отстранись, отодвинься, как если бы ты и не играл вовсе, как если бы ты даже не слышал себя. Ужас заключается в том, что ты веришь в то, что делаешь, когда ты и вправду это делаешь. Самое главное — никогда не пытайся добиться тишины или пустоты. Это позерство. Напротив, играй, как будто ты посреди шумной улицы, среди криков и воплей… Словно повсюду грохот, отбойные молотки, орущее радио, сирены машин скорой помощи. Гулд сделал это открытие в двенадцатилетнем возрасте, когда горничная внезапно включила пылесос рядом с инструментом, на котором он как раз играл… «Для меня помещениями с лучшей акустикой были как раз те, где я не мог себя услышать».

— Что мы любим? — спросила Дора.

— Фуги, — ответила Клара.

Гулд:

«Фуга вызывает некое первичное любопытство, которое заключается в том, чтобы в соотношениях утверждение — возражение, вызов — отпор, призыв — эхо раскрыть тайну этих неподвижных и пустынных мест, которые хранят ключи человеческой судьбы, но которые, в то же самое время, предшествуют любого рода памяти о его творческом воображении».

Странное определение… «Неподвижные и пустынные места»… Клара как раз вспоминает теперь, что Гулд говорил, как сочиняют фугу, что подтверждено многочисленными доказательствами-примерами, чарующими и изнуряющими одновременно:

«Доходило до того, что в одной-единственной фразе у него было четырнадцать уровней отступлений, оговорок-дополнений, примечаний и примечаний к примечаниям, но он в строгом порядке выстраивал темы и противосложения, и каждую из этих оговорок-скобок закрывал надлежащим образом, заканчивал фразу там, где она была начата… Быть может, существовать одному можно лишь при условии, что принимаешь себя многосложным, множественным, наполненным, но при этом, как в сложнейшей из фуг, должны присутствовать элементы единства: тональность, оркестровка, темп».


Абрамович, который восхищался Гулдом и в то же время безумно его ревновал, не мог удержаться в разговорах от подшучивания в его адрес, называя его «гнусным мальчишкой», «взвинченным парнем», «надутым индюком», «сентиментальным юнцом». Он возвеличивал его, затем унижал, этакая смесь высокомерного патернализма и притворно-добродетельного материализма. Это было сильнее его, можно было подумать, что за него говорит некая пластинка, он не мог выносить Гулда, и ничто не выводило его из себя больше, чем его напевание вполголоса за роялем, что можно расслышать в некоторых записях, доказательство того, что Гулд (одержимый манией величия) считал, будто находится наедине с музыкой. «Мало того, он еще и поет фальшиво», — утверждал Абрамович (но понять, правильно или фальшиво поет Гулд, просто нет времени, к тому же он и не поет вовсе, у него вокальное воспарение). Существуют такие организмы: они внушают страстную любовь-ненависть, чувствуется, что высший их принцип — независимость, некое бытие вне, вечная юность, проявления которой якобы старательно подавлялись, необыкновенные свойства спинного мозга, другая жизненная емкость легких, другая потребность во сне. Франсуа вызывал подобного рода реакцию: намагничивание, беспокойство, отрицание. Итак, подобное бывает не только в музыке, но и в обычной жизни (которая, впрочем, тоже музыка). Особая манера держаться, ходить, говорить, пить, дышать. Что-то христовское, если хотите. Что может проявляться все равно где, все равно когда, по отношению все равно к кому. Мужчина или женщина. Чистый или нечистый. Гениальный или нет.


Гулд, великий читатель Библии (на его ночном столике нашли зачитанный до дыр экземпляр), был прежде всего авантюристом в том, что касалось Времени:

«Играть с чувством времени, масштабом времен, в их взаимоотношениях с единичными голосами, расслышать некий единственный голос, воспринимая, через то, что говорит он, отдельные, хотя и одновременно звучащие, послания».

Он один и тот же или его много? Нужно выбирать, семья не приемлет фуги. Дух смерти дорожит своим подобием. Этот вечный юноша, этот мальчишка, этот юнец, этот мотылек с лицом старого клошара должен быть отнесен в свою универсальную колыбельку-склеп. Мы отыщем подобающие фотографии. Вы были малышом или малышкой, спокойно. Ваша мать заархивирована, ваша бабушка тоже. Напрасно вы хитрили, напевая свои фуги, жизнь вам покажет фигу. Хлоп: рояль-гроб. Возвращение в исходную ячейку.


Первый пил запоями, второй кололся, третий вел разнузданную сексуальную жизнь, у четвертого имелись революционные притязания, пятый возомнил себя музыкантом, которому нет равных. Мы, Лежаны, боролись со всеми этими типами. Из нашего Центра Леймарше-Финансье мы беспрерывно присматривали за ними. Господин Коммо и госпожа Коммель из Бюро Включенного Наблюдения следили за их эволюциями по компьютеру. Так вот, уж поверьте мне, гении они там или нет, их жизнь легкой не назовешь. Коль скоро речь идет о некоем Глене Гулде, достаточно заглянуть в его дневник наблюдений собственного физического состояния:

«Грудь сдавило что-то вроде гигантской клешни. Сердцебиение. Боли в загрудинной области, кажется, несварение желудка. Утром учащенный пульс. Обрывки сновидений. Давление падает, знобит. Озноб усиливается», и т. д., и т. д.

Что же касается списка лекарств, которые ему приходилось принимать в последние годы его существования, так он говорит сам за себя:

«Нембутал, Альдомет, Тетрациклин, Хлоромецетил, Серпазил, Ларгостил, Стелазин, Элениум, Стрептомицин, Трифтозин, Галоперидол, Аминазин, Тизерцин, Аристокорт, Фенилбутазон, Аллопуринол, Рестеклин, Неокортеф, Хлоринал, и горы, просто горы всякого рода транквилизаторов».


Погода прекрасная, ночь, окно открыто. Клара в очередной раз ставит «Партитас», чтобы снова, сев поближе, прослушать некоторые пассажи. Она очень забавная в такие минуты, сидит, закрыв глаза, сильно наклонившись вперед, кисти рук совершенно неподвижны, все движение пальцев происходит в ее голове. Немного шевелятся лишь ступни. Пальцы ног. Слух переместился в лодыжки, пятки, подошвы. Я вижу ее и в то же время совсем не вижу. Она вся унеслась в тот день, когда была сделана запись, в тот час, в те минуты, те секунды… 010001… 010002… 3, 4, 5, 6, 7 Двадцать тысяч лье под толщами нот… Нагромождение городов, башен, аэропортов… Торонто, Париж, какая разница… Только найдите мне рояль… Этот Стейнвей?.. Нет, какой-нибудь другой.

Любовь расплывчата, близость точна.

Синее нуждается в черном.


У Доры есть ключ от маленькой железной дверцы, выходящей в парк… Дожидаемся ночи, входим… Трава похожа на черный бархат, обнимаемся, пересаживаясь со скамейки на скамейку, статуи живут в свой белесой нечеткости, цветы отдыхают. Мы созданы для существования на ощупь, вслепую, прикосновения, шепоты, едва наметившееся кружение, стремительные па. Как в тумане, фильма не будет, изображение исчезло. Остались рот, запахи, пальцы, и вдруг лобовое столкновение взглядов. В конечном счете, выступление в суде Доры с защитной речью тоже не что иное, как призыв, обращение к чему-то незримому, к скрытому, потаенному мотиву… Мы же специалисты в области неисчисляемого, неощутимого, ничем не заполненных интервалов. Город исчезает, сад дышит. Мы, словно прежде в сельской глуши, почти обнажены в пустыне под названием Париж. Надо же, скоро начнется гроза. На мгновение прикоснемся к молнии, здесь, в двух шагах от китайского музея…

Мания страсти

Мы добрались до номера пятьдесят четыре в «Книге перемен», Гуй-Мэй, что можно перевести как «Невеста». Сопровождающая это слово идеограмма представляет собой молодую женщину, ведущую хозяйство, и еще одну женщину со значком, обозначающим «еще нет». В верхней части гексаграммы узнаю Чжэнь, то есть возбуждение, гром, а в нижней части — Дуй, радостность, водоем.

Комментарий гласит: «Личная склонность радостно наполняется новой энергией. Над озером бушует гроза. Ситуация меняется как раз в данный момент. Чтобы двигаться вперед, вам необходимо отыскать средство высвободить скрытую в вас энергию. Вы достигнете этого через женщину и инь. Не пытайтесь справиться с ситуацией. Приспосабливайтесь и делайте то, что требуется. Реализуя свой потенциал, вы сами увидите, от чего следует избавляться. Понятие „невеста“ отражает единство Неба и Земли. Если бы Небо и Земля не сумели прийти к соглашению, что стало бы с мириадами живых существ? Для невесты это и конец, и начало одновременно. Соедините удовольствие и склонность. Именно так добывают девушку. Не навязывайте своей воли. Не стройте никаких планов, не давайте указаний кому бы то ни было. Будьте гибким, приспосабливайтесь к обстоятельствам».


Забавно все-таки разгадывать непосредственно, в самой глубине глаз, разорванные или непрерывные черточки «Книги перемен». Можно подумать, что какая-то пластинка крутится с предельной скоростью, белое и черное, захватывая все цвета вперемежку. Это становится заметным лишь иногда, когда она замедляется и делает знак, как если бы между вами и вами шел дождь. Спросонья? Возможно. Или же совершенно внезапно, в самых неожиданных местах. В данный момент я спокоен, я пишу. Моя маленькая комнатка в мансарде могла бы быть комнаткой в Лондоне, Марракеше, Майами или Шанхае. Я отчетливо вижу Дору перед собой, на странице: ее кожу, ее дыхание, жесты, ее заботы, ее ложь во спасение и еще, порой, в ее взгляде, смертный саван. Основное правило — рассказывать о неразделенной любви, о тупиках, драмах, обидах, неудачах, а я так все делаю наоборот. Любовь между смертными возможна. Война полов это насильно навязанная социальная иллюзия. Да, мы воюем, но воюем против этой власти деструкции и ненависти. Наше богохульство, наше ниспровержение — именно в этом. Следовательно, вывод: будем гибкими, приспособимся к обстоятельствам.

Три разорванные черточки, три непрерывные: это очень просто, и ничего нет сложнее. Через эту комбинацию китайцы отыскивают то, что они сами именуют десятью тысячами существ. Они об этом даже не думают, просто они такие. Все говорят, что они вот-вот станут подобными нам, что они утопают в идеологии потребления и технократии, что они «американизируются». Конечно, конечно, но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Первым человеческим существом был китаец, китайцем будет и последний. Какая тишина под черным потоком. Издалека слышно лишь отвратительное муторное журчание. У великой природы свои законы, несмотря на жестокое опустошение, какому ее подвергли. Показатели Биржи растут, но семейство Леймарше-Финансье преисполнено беспокойством. Куда же несемся мы, как сумасшедшие? К скорби и тревоге. К отчаянному самоуничтожению.

Три непрерывные черточки, три разорванные: возбуждение, гром; радостность, водоем. Вещи отыскивают друг друга издали, сближаются, зовут друг друга, отвечают, внезапно появляются вместе, а затем снова отдаляются одна от другой, расходятся. Старый семейный роман, крепко спаянный в девятнадцатом веке, разваливается с резким скрежетом. Франция — это лучшее место, чтобы наблюдать подобную сцену. Старая крестьянская страна, ободранная до костей, цинично экспроприированная. В конце концов, оно и к лучшему, комедия слишком затянулась, матери и дочери сделались совершенно невозможными. Белая женщина проводит свои дни в беспрерывных истериках и припадках. Обернемся к Азии, бог с ними, нашими провинциями. Возьмем мимоходом все, что есть там лучшего, такого больше не увидишь.


В моем квартале на бульваре по утрам разворачивается рынок на старинный манер. Он начинается сразу за кафе, куда рано утром я прихожу читать газеты. Это место встречи по-деревенски: мужчины за стойкой, женщины расселись по всему помещению, болтают, пьют и курят. Вот, опять она, прекрасная рыжая колбасница, сидит со своим горячим бульоном, читает. Какую газету? Отсюда не разглядеть. Она в теле, у нее лукавый вид, на ней белый передник и сапоги. Снаружи начинает падать мелкий дождь, капает на темно-зеленые крыши палаток-магазинчиков, расставленных прямо на бульваре. Там выстроились в один ряд, бок-о-бок, цветочная лавочка, мясная, сырная и рыбная, но колбасница, бесспорно, является королевой бала. Чуть полноватая, согласен, но очаровательная. Прелесть здоровой полноты, полная противоположность советам иллюстрированных журнальчиков Леймарше-Финансье. Первые признаки уютного двойного подбородка, ловкие, чуть пухловатые, как сосиски, руки, черные серьезные глаза, уставившиеся в колонки газеты. Она закуривает, теперь все качества при ней. Она чистоплотная, здоровая, розовощекая, с маленьким носиком. Знающая все о мясной продукции, она вернется минут через десять к своему аккуратно прибранному прилавку, ветчинам, колбасам, свинине с кислой капустой на вынос. Она будет улыбаться хозяйкам, станут видны ее передние зубы, чуть расставленные, признак силы и удачи. Вот она поднимается, застегивает свой передник (удачный кадр для фильма), в ней чувствуется какое-то животное начало, корни которого далеко, там, где по летним лугам разбросаны все эти французские фермы, там, где быки, бараны, свиньи, коровы. Она выходит, я иду прямо за ней, след в след, под дождем, она меня не видит или, скорее всего, заранее знает, что нужно делать вид, будто она не видит меня, а я делаю вид, что не вижу это едва заметное колыхание ягодиц под халатом, втянутые плечи, выставленные вперед груди и начинающий выпирать живот, за который ей, несомненно, досталось бы от рекламных журналов. Она входит в свой дворец, раскинувшийся прямо на тротуаре. Это удивительное зрелище — как она исподтишка окидывает взглядом свои владения, все эти свиные окорока, поданные, словно это изысканные кондитерские изделия. Она поворачивает голову вправо, влево, осматривает, бросает взгляд мимо меня, словно меня не существует, но нет же, как раз напротив, я очень даже существую. Я демонстративно останавливаюсь, покупаю букет роз у ее соседки, невзрачной и напрочь лишенной обаяния.

Назавтра все происходит стремительно. Я заговариваю с ней, она, смеясь, отвечает, обручального кольца на пальце нет, но она, тем не менее, замужем. На рынке она одна, она не прочь отвлечься на минутку, чтобы я показал ей, где можно перекусить около часа дня. Это обман, это очень мило, это все более и более правдоподобно. Остальное происходит просто молниеносно. Она привыкла делать это быстро и хорошо. Для себя, но также и для меня, если мне нравится это «для себя». А мне нравится.

Сказать нечего, мы понимаем друг друга прекрасно. Девять часов, ей уже пора возвращаться к своей работе, к своим покупательницам. Дамочки из местных делают закупки. Они зачарованно и враждебно разглядывают эту роскошную рыжую форель, женщину, только что совершившую идеальное преступление. Я же законченная свинья, абсолютное зло в библейском, прямо-таки космическом масштабе, божественное проклятие довлеет надо мной, над ней, над целым бульваром. Как-нибудь нужно будет назначить ей свидание в барочной церкви неподалеку отсюда. Будем предаваться духовному созерцанию за какой-нибудь колонной.

Маргарит (так ее зовут) — презабавный ангел. Но, закончив дело, она вновь становится серьезной-серьезной. Она свежа, как майский день, хорошо пахнет, в ее наслаждении есть нечто отчаянное, она очень себя любит, делает все, что хочет, свой бумажник, набитый купюрами, держит всегда при себе. Тридцать пять лет, двое детей? Это не мешает утолять голод, но осторожно.

Впрочем, рынок — не единственная достопримечательность этой части квартала. Есть еще аптека, больница, родильный дом. Отсюда — некоторое количество возможных диагоналей. Аптекарши скучают, санитарки желают развеяться, гинекологини не прочь посмеяться. В то время как текущая пропаганда мусолит великие проблемы (нравственность, страдание, трудный, но необходимый прогресс), тела, потерявшие над собой контроль, торопливые, предаются в соседних комнатках достойным осуждения играм. Самое тревожное — так это то, что они, похоже, не испытывают от этого ни угрызений совести, ни сожалений. Эпоха скользит по ним, как по птичьему оперению. Как остановить их? Непонятно. Горькая мысль отравляет воздух, смертельная ирония проникает сквозь задернутые шторы. Чем больше распространяется конформизм, тем яростнее скрытая свобода пытается отыскать выход. Чем многочисленнее популяция, тем явственнее каждая личность чувствует себя королем. «Нас уже шесть миллиардов», — возвещает газета. Кого это «нас»? Подите скажите Маргарит, посреди всех ее ветчин, что она всего лишь один гуманоид среди шести миллиардов других. Она-то знает, что она, как и я, уникальное животное, которому грозит исчезновение, и прекрасно, если это так, значит, надо пользоваться случаем, взлетаем. Я пишу эти фразы на умирающем языке: ничего нет более волнующего, закат, светлая ночь. Клара вновь улетела в Рио, она начнет играть, когда мы уже уснем. Главное, пусть ее руки будут не напряжены. Этим вечером у меня свидание с Дорой, мы празднуем годовщину нашей встречи в ресторане Эйфелевой башни «Жюль Верн», который мог бы с таким же успехом называться, скажем, «Сирано», или же «Империя луны», или еще «Двадцать тысяч лье под водой».

Мы отмечаем здесь номер тридцать два, Хэн, «Постоянство», идеограмма изображает сердце и корабль меж двух берегов, то есть терпение, необходимое для жизненного пути. Вверху Чжень, «возбуждение, гром», внизу Сунь, «проникновенность, ветер»:

Мания страсти

Комментарий гласит: «Просыпается энергия, объединившись с внутренним насыщением. Гремит гром, дует ветер. Время приходит в действие. Так же и отношения между мужчиной и женщиной. Они должны быть длительными. Постоянство принимает и собирает вещи, не подавляя и не сдерживая их, укрепляет способность преобразовывать дао в действие. Прочное вверху, податливое и мягкое — внизу. Гром и ветер объединяются, что бы заставить меняться ситуацию и породить обновление. Пусть окончание одного станет для вас началом другого. Именно смена времен года, изменения, ею вызванные, и делает возможным осуществление всех вещей и процессов в их длительности».


Франсуа в Париже, вернулся из Испании. Встречаемся в нашем обычном кафе. Он не изменился, может быть, чуть пополнел, вид отдохнувший. Как всегда бесполезно задавать вопросы, что именно он делает. Через два дня улетает в Соединенные Штаты. Увидимся там? Разумеется. Это будет забавно.

— Знаешь, — говорит он, — американцам, когда заговариваешь с ними о Европе, сейчас в голову прежде всего приходит Испания.

— Логично. Самый распространенный язык после английского.

— Или китайского. Ты все продолжаешь?

— Понемногу.

— Мой испанский почти уже безупречен.

— Полезно.

— А что происходит здесь?

— Да ничего особенного.

— Как договорились?

— Как договорились.


Идем по берегу Сены. Как умудряется он выживать, держать в тайне свое другое существование, отметать подозрения, избавляться от надзора — это тайна. Установленное между нами правило на этот счет весьма сурово: никаких откровенностей на личные темы, никакой политики, никаких вопросов о деньгах, полное молчание, но никакой тоски. Две-три забавные истории про Барселону, Аргентину, Мексику. Он путешествовал, я путешествовал. На мгновение останавливаемся, смотрим на грязно-желтую реку, в которую

— теперь кажется, что это было очень давно,

— я выбросил заряженный револьвер. Вспоминаю это двустишие Омара Хайяма, которое раньше любил повторять:


Поскольку конец света — это ничто,

Представь, что тебя не существует, и будь свободным.


— Глупо, — говорит Франсуа, — но четыре-пять лет я ждал, что выпадет удача. А она все не выпадает. Это совсем другое.

— Заново раздать карты.

— Иногда было бы лучше снять колоду.

— Теперь это уже невозможно.

— Ну что ж, тогда все еще роман?

— Все еще.

Улыбаясь, он качает головой. Раз уж это меня забавляет… Я не собираюсь все же ему говорить, что день без строчки — это пропавший понапрасну день. Мы пока еще не умерли, это факт. В сущности, этот намек можно назвать дружбой.


Старинные индийские трактаты без конца призывают к отстраненности и созерцанию того, что они именуют высшим «Я». «Я люблю общество Совершенств, — говорится в них, — чья сущность и заключается в том, чтобы быть. Благодаря пламени созерцания они приносят в жертву горящие факелы действий». По сути дела, Франсуа относится именно к таким, что делает из него — и это безо всякого налета религиозности — обитателя другого мира, вынужденного жить в этом. Это «Я», говорится в тех же ритмических текстах, подобно «перелетной птице, присевшей на воды озера». И еще: «Стоит, хотя бы лишь на мгновенье, соединиться с этим высшим „Я“, и будут полностью поглощены все ошибки, словно искра огня поглощает ворох веток».

Все эти уловки тысячелетней давности по-прежнему актуальны, ими можно воспользоваться, достаточно лишь открыть книгу, они обращаются напрямую к вашему сердцу. Их можно обдумывать на досуге, находись вы в городской квартире, в поезде, самолете, при включенном телевизоре, поднимая время от времени глаза, чтобы поинтересоваться биржевым курсом, ниагара выгоды, водоворот страданий, простота и доступность радости. Спектакль, поставленный империей Леймарше-Финансье (о котором дает хотя бы приблизительное представление постоянная передача «Moneyline», идущая по CNN, с ее улыбчивыми фальшивыми ведущими, особенно выделяется одна ведущая, чемпионка по психологическому карате, сверкающие зубы и крепко сжатые челюсти), — в действительности не более чем стимул погрузиться в пучину новообращений (если не будете послушными, у вас отнимут восемь миллионов четыреста тысяч). Непрекращающийся заградительный огонь, пуританский или порнографический (что, в сущности, одно и то же), мешает как познанию, так и радости. Постоянные ссылки на Бога, доллар тому свидетельство. Мы же должны оставаться безучастными. Наш противник нас не интересует, вот самое серьезное обвинение, которое может быть нам предъявлено. Провидец, говорится в тексте, бодрствует ночью и спит, когда все просыпаются. Но поскольку на планете не существует больше ни дня, ни ночи, можно сказать, что он никогда не спит и никогда не бодрствует. Так все-таки где он? В интервалах. «Небо содержит бесконечное число космических единиц». Он не разговаривает, он не осуждает. Ничего не преподает, ни в коем случае не является ни учителем, ни главой секты, не ищет никакого воздаяния, появляется, проходит, уходит. Изумруду предпочитает обычную стекляшку. Или вот еще: «Тот, кто понимает высшую реальность, никого не оценивает как важную персону или незначительную, поскольку признает, что всякая душа — это высший Абсолют». И снова: «Вечное, чистое, все есть познание и, по своей сущности, все высшая радость: таково оно, безмятежное, благожелательное. Думай о своей природе!»


Можно помнить об этом где угодно, на улице, в метро, в сортире, в кабинетах, на собраниях, в барах. Вас уносит океан новообращений. Вы причаливаете здесь, меняете курс там. Вы ни в коем случае не занимаетесь домом, семьей, предметами, окружением. Все фальшиво, и когда душа устремляется к сознанию, тело не следует за ней. Мы все в Аду, это само собой разумеется, в самом худшем сезоне Времени, сквозь который, несмотря ни на что, словно зарница, проблескивает чудесная весна.

«Из всего, что есть самого плохого, жалкого, отвратительного в этом тройственном мире, судьба с ненавистью изготовила наше тело».

Постарайтесь избежать двух главных ошибок: любить или ненавидеть свое тело. Слишком к нему привязаться или желать его уничтожения. Нарциссизм или ненависть к себе, деньги и самоубийство; субстанция та же.

В противовес тройственному адскому миру, опыт тройной радости (так они это называют) расчищает дорогу к высвобождению. Хватит вертеться волчком, хватит быть пожираемым пламенем. Мы сами пламя.


Этим утром я решаю пойти проведать свое прежнее жилище. Звоню, молодой темноволосый человек, выглядит так, будто еще не проснулся окончательно, в конце концов открывает мне дверь… Жибер? Поль Жибер? Не знает такого. Ах да, кажется, бывший владелец? Вроде бы умер в прошлом году, а новая владелица здесь не живет. Комната в глубине коридора, да, она по-прежнему сдается. Студент? Да. Что изучает? Филологию.

— Успехов.

— А в чем дело?

— Да так, просто.

Оставляю этого типа в полном недоумении, решаюсь немного пройтись по бульвару. Сейчас май, солнце уже слегка нагревает тротуар. А я ведь мог бы остаться здесь, словно крыса, зарывшись в этот угол, не познав многоцветного продолжения. Значит, вырваться можно. Значит, шанс все-таки существует. Если это не неизлечимая болезнь и не постоянные страдания, не убивайте себя. Это было бы всего лишь одной ошибкой среди прочих.

И еще: пожалуйста, не донимайте окружающих своими идеями, своими программами, своей общественной активностью. Они просто хотят жить, эти самые окружающие, жить столько, сколько им отпущено жить, и воспроизводить жизнь, чтобы чувствовать, как они живут, или оживают, или выживают, они хотят жить как можно дольше и даже пережить кого-то. Оставьте им их делишки, их радости, их заботы. Они устали, скованны, по-глупому алчны, но они еще и добры, они бедны. Преступники? Конечно, но самый большой преступник это напыщенный ребенок. Господин и госпожа Лежан, их дети и внуки ввязались в авантюру опасную, смешную, жестокую, но и у нее есть свои прелести. Они докучают друг другу, толкаются, не замечают друг друга, лгут, крадут, разглагольствуют? Да, но во время школьных переменок все же можно расслышать пение птиц. Вверху пролетают самолеты, окутанные белым дымом, изображения разбиваются об экраны, повсюду болтовня, и все же в пригородах еще остались странноватые и спокойные уголки. Ад повсюду, чистилище и рай тоже. Кто-то умирает здесь, кто-то радуется там. Как только возникает вопрос, тут же оказывается готов ответ. Направо тупик, зато налево бульвар. В обществе неврозы, на клумбах розы. Кошмары мучат, но мечты лечат. От работы тупеешь, от отдыха молодеешь, или все наоборот. Катастрофа, праздник. Кладбище, гульбище.

Сажусь на скамейку, солнце прямо в глаза. Снова думаю о Франсуа, о смутных временах. Что же произошло? Разные истории, прилив. Плавание, выплыть бы. И конца этому нет. Проблемы с руками, ногами, дыханием. Этот голубь с круглым глазом живет в своем мире. Платаны раскинулись в своем. Белокурая женщина, прижав телефонную трубку к уху, лавирует между двух машин. Ненависть, чтобы искривить, любовь, чтобы спасти.


Все это просто великолепно, этот приступ гуманизма делает мне честь (впрочем, для ненависти к роду человеческому нет никакой причины, за исключением комплекса падшего ангела), но необходимо, тем не менее, наплевать на надзор семейства Лежанов. А собственно, вот и он сам, собственной персоной, Поль, не закончил еще сбор информации. Я почти ощущаю его физически, на этот раз он какой-то заискивающий, навязчивый, подозрительный… Это и в самом деле чувствуется, такая бесформенная, не поддающаяся описанию, детская ненависть… Но чего же все-таки он так боится? Оказался на плохом счету в Центральном Бюро? Не добыл необходимое количество мозгов? Дирекция Человеческих Ресурсов слишком к нему придирается? Нет, меня здесь нет, это чуть позже меня пытается отловить Сюзанна Лежан. Она хочет основать литературную премию, говорит она, специальную награду Леймарше-Финансье. Для самого свободного, говорит она, самого скандального романиста дня… Или романистки… Ничто ей не кажется достаточно дерзким, достаточно изломанным, революционным… Это по молодости. Я ведь тоже так думаю, не правда ли? Ну как же, как же.

Она не так уж и плоха, эта Сюзанна Пипл, сорок лет, девица, но в хорошей форме. Уже слегка подправленная с помощью косметической хирургии, коллаген на губах, гимнастика, массаж, личный банковский счет, путешествие, стабильность, быстрая речь. Она не слишком удивилась результатам последнего опроса общественного мнения, показавшего, что молодежь от пятнадцати до двадцати четырех лет очень даже высоко ставит семью, дружбу, работу, любовь, школу. Но тогда зачем давать им читать романы, наполненные депрессией и насилием? Вот именно затем. Это только усилит их конформизм.

На самом деле, мое досье… Она смущается… То, о чем она будет избегать говорить, станет, как обычно, тем, что является для нее самым важным… Дора? Конечно. Дора строптива. Никаких откровенных признаний, никаких взаимных исповедей, сдержанность… Почему так упорствует она в этой роли? Ведь это же именно роль, не правда ли?

«Литературная премия»? Ну же, обычный социоманиакальный контроль… Делаю вид, что мне страшно интересно… Беседа буксует… Сюзанна проглатывает свой чай… Я делами не занимаюсь… Еще одна ложная информация… Каталожный зал — пустое место, это просто-напросто ошибка той дурочки, которая, впрочем, пристает к Полю… И потом, «литература» это ведь политика?

— В общем, мне как-то сказали…

— Это вам Павлов сказал?

— То есть как это, Павлов?

— Он сказал вам, что я прокитайски настроен?

— Да… Но все это так странно…

— Я сам странный.

— Не надо только делать вид, что вы сложнее, чем на самом деле.

— Вы правы.

— Безумие молодости?

— Это точно.

— Вы видели «Жанну д’Арк»?

— Что?

— Ну, фильм?

— Нет. Я не хожу в кино.

— Никогда?

— Никогда.

— Но тогда что же вы делаете?

На этот раз все кончено. Сюзанна достает пудреницу, смотрится в зеркальце. В сумке начинает звонить ее мобильник. Ей пора уходить. Меня она уже забыла. Она оставляет на столе свою газету. Я вижу рекламу нового диска какого-то рок-певца с дурным голосом, в глаза бросается заголовок крупными буквами: «Я не люблю счастливых людей».


Ладно, сажусь в самолет на Вашингтон, где Дора ждет меня в маленьком домике среди деревьев. Какая-то подруга-адвокат уступила ей его на месяц. Погода прекрасная, деревья гигантские, особенно тюльпанные деревья Вирджинии, пылают желтым, зеленым, красным. Сам дом белый, нам дорогу перебегает белка. Будем бродить по берегу Потомака, вдоль ярко-синей воды. Ужинать в городе. Шеф кубинец, говорим по-испански.

Франсуа назначил мне свидание в совершенно особом местечке, Думбартонширские Дубы, удивительное слияние города и природы. Это такое место, основанное в тридцатые годы одной эксцентричной супружеской парой миллиардеров-фармацевтов, мистером и миссис Блисс, господином и госпожой Блаженство. Они (особенно она, Милдред) испытывали страсть к музыке и садам. Здесь, в 1938 году, Стравинский написал концерт, названный в честь этих дубов. Сады, спускающиеся каскадом к холму, спланированы и посажены, чтобы воскресить в памяти все европейские сады, потерянные из виду в конвульсиях мрачных годов. Сад французский, итальянский, английский… Растущие в беспорядке цветы, кустарники, просеки, прогалины… Я спрашиваю у Франсуа, может, такая планировка была подсказана «Божественной Комедией», и он, смеясь, отвечает мне: «Ты же сам видишь, что мы с тобой в Чистилище. — Здесь есть какой-нибудь определенный путь следования? — И не один».

Что делает он здесь, он, переодетый в ученого садовника? Отдыхает. Может, взялся, наконец, за Мемуары. Хотя сомневаюсь. Впрочем, молчок, это табу. Идем по солнечной стороне, вот и все. Как назвать это противоречивое состояние хаоса и покоя?

— Все, как ты хочешь, — говорит Франсуа, — поворот, сгиб, падение, взгляд, кто это там? безразличие, вспышка. В сущности, ведь ничего и не нужно, только позволить наброситься на себя, захватить. Утро, вечер, ночь.

Порой за какие-то несколько минут вся История оказывается здесь, живая, пульсирующая. А по ту сторону ограды вырисовываются мертвые. Ты узнаешь лица, отблески, жесты. Все невидимое, и тем не менее это здесь, это можно увидеть снаружи, реальное, осязаемое. От тебя это не зависит. Ты просто принимаешь, благодаришь. Даешь пройти.

Мы идем вдоль длинной сливовой аллеи, а теперь узкая каменная лестница неожиданно выводит нас к какой-то опушке, водная поверхность в виде эллипса. О ней и не подозреваешь, — и вот она тут как тут. Можно подумать, что это место приземления летающей тарелки. И по-прежнему, где-то в глубине, но далеко, очень далеко, на противоположном склоне, гигантские тюльпанные деревья, клены, бамбук, буки, густой и живой лес, золотое безмолвие.

— Они ждут, когда мы умрем, — глухо произносит Франсуа, — чтобы говорить о нас с наигранным волнением в голосе. Умрем для них, понимаешь?

Он опять смеется. Я знаю его, этот смех, смех изгнанника, страстный и равнодушный, смех радости не из-за чего, смех путешественника.

Возле Оранжереи цветник из роз. Мистер и миссис Блисс похоронены здесь же, в своем саду. Здесь полдень, в Париже шесть часов вечера, над нами солнце, там уже вечер. Справа проскальзывает белка, прячется среди узловатых выпирающих из земли корней дуба. В музыкальном салоне на красном клавесине надпись по-французски: «Лучше нежность, чем жестокость». Франсуа нажимает на «ля».

Через несколько дней он будет уже в Макао, с заездом в Гонконг. Если следовать китайской традиции, мы сейчас выполняем четвертую стратагему: спокойно пережидать врага, растрачивающего понапрасну свои силы. Здесь, среди прочих, возможны два последствия:

подчинить себе сложную ситуацию с помощью простого действия;

ответить на движение, самому никаких движений не делая.


Тридцать шестая стратагема, сформулированная, вне всякого сомнения, Тайным Обществом купеческой гильдии в Китае, была обнаружена, в конце тридцатых годов двадцатого века, на рынке в провинции Шаньси. Это маленькая книжечка, сброшюрованная в сборник медицинских рецептов. Война и медицина, разумеется, сюжет тот же. Поэзия и живопись тоже. Первое издание датируется 1941 годом, Чэнду (Сычуань). Его часто использовала китайская народная армия. Некто Мао, окопавшийся среди холмов, без сомнения, помнил об этом, когда писал:

Сражаться с Небом,

Сражаться с Землей,

Сражаться против Людей,

Какое бесконечное счастье.

Как бы я мог жить без Доры? Знать это невозможно. Люди притворно смеются над любовью, они мечтают о ней, сами утверждают обратное, они боятся ее, они скитаются вокруг, их от нее тошнит. Их охватывает ненависть, они не могут преодолеть пропасть, они боятся пропасть. Они и сами-то себя не любят, гораздо больше предпочитают смерть. Они осуждают себя, думают, что достойны ее, это становится их манией, безумием. Теперь я продвигаюсь по узкой тропинке, среди бамбуковых зарослей, чтобы добраться до дома. Он еще далеко, никого нет. Я сейчас в самом сердце Америки, как когда-то в Китае, неподалеку от Нанкина. Я вновь вижу того знаменитого философа, орущего однажды вечером на парижском чердаке: «Вы что, в самом деле хотите пропустить сюда, в Сену, огромный китайский фрегат?» Его пригласили кое-куда, чтобы слегка обследовать. Результат был вполне убедителен, он испарял ярость. Его так и оставили кричать в полной тишине. Философы безумны. Этот умер при всеобщем уважении. Альцгеймер, кажется.

Эти бамбуковые заросли мне нравятся. Они растут быстро, густо и высоко, как кусты или тубусы с нотами, прибывшие сюда с другого конца планеты. Мне приходит мысль позвонить в Париж госпоже Чан. Зажигается зеленый экран мобильника, код, поиск, и вот, наконец, нужная сеть. По ту сторону Марсова Поля раздается звонок. «Да? алло?» Я выключаю. Краткая вспышка китайского акцента.

Так вертись, вертись, маленький шарик-скиталец, со своими лесами, пустынями, горами, океанами и спутниками на орбите. Вертись, вертись, это все, что от тебя требуется.

Из левого кармана брюк я достаю перочинный ножик и на стволе тюльпанного дерева царапаю: Сирано.

Вспоминается незавершенность «Государств и Империй Солнца»:

«Это исходит изо всех тел, находящихся в космическом пространстве, то есть телесные образы парят в воздухе. Ибо эти образы сохраняют всегда, несмотря на их постоянное колебание, очертание, цвета и все прочие свойства и пропорции предметов, о которых они свидетельствуют; но коль скоро они весьма хрупки и тонки, они проходят сквозь наши органы, не вызвав никакого ощущения; они доходят прямо до души, где запечатлеваются, благодаря особой чувствительности ее субстанции, и таким образом заставляют ее видеть вещи весьма отдаленные, которые обычными нашими чувствами замечены быть не могут, и здесь это происходит как нечто вполне естественное, поскольку дух не заключен в грубую телесную оболочку, как в твоем мире…»

Сирано тоже мог бы сказать то, что один юморист, век спустя после его смерти, заметил о своих современниках: Non cogitant, ergo non sunt, они не мыслят, следовательно, не существуют. Против мышления все средства хороши. Например, балка, которая так кстати свалилась на голову нашего путешественника к иному миру. Земляне так привязаны к своим обычаям, это общеизвестно.

Он скончался 28 июля 1655 года, Сирано. Его похоронили в часовне монастыря Фий де ля Круа, настоятельницей которого была его тетка, Маргерит де Сирано. Могила его была разрушена во время Революции, монастырь превращен в угольный склад. Последний вздох в тридцать шесть лет? Рано.

Еще один умерший в тридцать шесть, 25 сентября 1626 года, его зовут Теофиль де Вьо, поэт юго-запада Франции. Что до него, то он приговорен к смерти по решению Парламента, уточнившего, что он должен быть «препровожден на Гревскую площадь и сожжен заживо, его тело превращено в золу, оная развеяна по ветру, а его книги сожжены». Поскольку арестовать его не удается, то сооружают чучело, одетое в точности как он, и торжественно предают его огню. Сам он бежит в сельскую местность, его арестовывают, два года он проводит в башне Монморанси, в изгнании, затем бежит на остров Ре, потом в Шантийи, потом в Париж, где, как ему представляется, король сможет его защитить. Но в конечном итоге, истощенный тюрьмой, он умирает.

Вот уже и дорога, а вдали дом. Оттуда, где нахожусь я, то есть с перекрестка, я могу наблюдать, как переливается Потомак в солнечных лучах бабьего лета. Несколько ворон. Вскоре становятся видны машины.

Я возвращаюсь, хочется спать, ложусь.

Но не сплю.

Кровать шевелится. Землетрясение? В Вашингтоне? Среди бела дня? Нет, это со мной что-то не так. Все продолжается десять непостижимых разуму минут. А потом огромная радость охватывает меня.


Сорок четвертую гексаграмму «Книги перемен», Гоу, «Перечение», можно передать еще как «Идти навстречу». Идеограмма представляет собой сексуальную близость. Вверху творчество, небо, внизу — утончение, проникновенность, ветер.

Комментарий уточняет, что мгновение встречи, его напряженность связаны с первопричиной. Нет и речи о том, чтобы как-то соотнести ее с собой. «Даже если встреча кажется случайной, она все равно уже произошла. Женский элемент, инь, здесь особенно активен. Проявить желание управлять этим процессом — было бы ошибкой. То, что внешне представляется как краткая встреча, может оказаться связано с творческой, созидательной силой».

Иными словами: «Небесное дуновение простерто над миром. Под небом есть ветер. Манна небесная падает вам с Неба. Пусть это исходит от вас и от книги жизни, это обещание чудесного периода созидания. Не ослабляйте внимания. Не удаляйтесь от небесного пути».

Прекрасно.


Вечером Дора долго целует меня. Мы любим друг друга, засыпаем. Просыпаюсь около трех ночи, ощущая какое-то забавное смещение. Все изогнуто, все отливает синевой, как на некоторых изображениях вид со спутника. Это именно Земля, она возле моего лица и, тем не менее, уже на некотором расстоянии. Я вижу какую-то часть сферы, но потеряю ее из виду, если это будет продолжаться. Идея состоит в том, что мы, Дора и я, «радостные преступники», благословенные и освященные «великим покоем». Никакой тревоги, только живое космическое любопытство. Время описывает круг, или, вернее сказать, оно взорвалось, оно медленно разматывается, оставаясь неподвижным. Для человеческого тела все происходит слишком быстро, о том, что совершается внутри него, известно немного, впрочем, оно не может долго бодрствовать и следовать за временем. Я понимаю, почему они защищаются. Они смотрят, слушают, дышат, прикасаются, но они почти ничего не видят, почти ничего не слышат, почти ничего не чувствуют. Синева ночного видения, истекающая стремительно, сливается вдали с ослепительной окружностью, желтой молнией. Тем не менее, она здесь, эта окружность, в углу комнаты. Тело, в котором живу я (но разве это жилище?), сейчас стало совсем крошечным, съежившимся. Еще пять минут назад я был, можно сказать, большим, теперь размеры изменились. Я позволяю увести себя, спокойно погружаюсь.

Утром, за завтраком, Дора рассказывает мне свой ночной сон. Она едет на машине по планете, носящей мое имя (спасибо), впрочем, вся вселенная представляет собой одну-единственную круглую сияющую планету, по которой она и прогуливается. Появляюсь я, иду большими шагами, заставляю повернуться шарик, подвешенный в пустоте или бесконечности. Мы здесь на краю мира, но, собственно, никакого края нет. Мир без берегов, только центр.

— Это было приятно?

— Очень.

— Как я был одет?

— Во что-то длинное, похож на монаха.

— Тела?

— Нет, никаких тел. Существа.

— Существа?

— Вещества-существа.

— Это что, бред?

— Надеюсь.

Мы сидим на деревянной террасе, окруженной деревьями, на солнце. Дора, растрепанная, еще в своей голубой шелковой пижаме. Она пьет апельсиновый сок. Затем:

— Ты веришь, что существовали люди, подобные нам?

— Вне всякого сомнения. Почти повсюду. Но об этом некому рассказать.

— Почему?

— Неходкий товар.

— Так делают счастливые люди, убежденные, что у них никакой истории не было?

— Вот именно.

Да, я очень хорошо себе их представляю, этих «без истории», чья история, возможно, только-только начинается. Они здесь, на краю мира, в этот самый момент. Толпа единичностей, неспособных к объединению, великая зыбкая тишина. Эти перешептывания, эти прикосновения, эти сверкающие глаза, эти плотно сжатые руки и ноги, как я их понимаю, как я их принимаю. Они прячутся, и они правы, не стоит возбуждать ненависть смертных или зависть богов. Их будут защищать в суде, не правда ли, в Трибунале неизбежного зла. Мэтр Вейс, это для вас. Докажите-ка нам невиновность «радостных преступников». Правда, у них нет никаких шансов быть оправданными, но все равно, защищайте их. Боюсь только, что ваши аргументы прозвучат слишком литературно, но давайте, у нас есть время выслушивать ваши басни. А потом нет, замолчите.

Дамы и господа, эти безответственные субъекты, которых нам надлежит приговорить, все до одного заслуживают суда китайского военного искусства: «Тот, кто ловок в стратегии, не приобретает ни славы за свою хитрость, ни награды за свою храбрость». Ладно, оставим их, у них нет истории, их мыслей не существует, их приключения мнимы, а правдивое повествование — перечень несчастий. Это нечто вроде внушительной компенсации, возмещения убытков, вознаграждения за понесенный ущерб. Ну, говорите же, несчастные, рассказывайте о своих сомнениях, своих тупиках, своем распаде, своих горестях. Центральное Бюро Леймарше-Финансье умоляет вас об этом. Жалоба — краеугольный камень их Империи. Жгучее рыдание все нарастает, из века в век, и замолкает, припав к подножию их вечности. Это универсальное проявление достоинства того, что принято именовать родом человеческим. Страдание и тупик, в котором оказалось человеческое существование, — ко всему этому без конца взывают, это финансируют, пропагандируют. Мы здесь не для того, чтобы веселиться, жизнь нисколько не забавна, и я готов вам немедленно это доказать при помощи сотни тысяч тягостных личных дел. Нет счастливой любви, дамы и господа, каждый и каждая несет в себе рассыпавшийся образ этой самой невозможности, как некий разрыв, сдавленный крик раненной птицы. Сама истина по определению тягостна, зато она позволяет председателям всякого рода обвинительных палат, а также их приятелям из администрации, уже отбыть в отпуск на Багамы или куда-нибудь еще, лежать на пляжах, которым не грозит загрязнение. Так воздержитесь говорить нам о криминальных страстях с их привкусом радости, это так же вышло из моды, как и абсурдная идея всемирной революции. Или уж если вам так хочется рассказывать все эти любовные штуки, делайте это хотя бы в единственно дозволенном стиле: клише и рекламные ролики, предварительно одобренные Бюро пустых Развлечений. И не забудьте главное: секс ведет к жестокости или меланхолии, мужчины и женщины могут ладить друг с другом лишь на время, необходимое, чтобы сделать фотографию и удачнее продать продукт. Все остальное — потерянное время, в бюджете не заложено.

Однако же мы, стратеги личной жизни, без славы и награды, — по крайней мере, некоторые из нас, — если и пишем свои Мемуары, которые не будет ни прочитаны, ни поняты, мы возвращаемся в ночь, то есть к истинному свету. Наши безвестные сообщники рассеяны по всем городам мира. Здесь, в Вашингтоне, в парке. В Сан-Франциско, в Торонто, в Нью-Йорке. В Амстердаме, на берегу канала. В Париже, в старинном подвальчике неподалеку от острова Сен-Луи. В Лондоне, Берлине, Мадриде. В Венеции, возле морского вокзала. В Вене, Тюбингене, Варшаве. В Праге, возле самого замка. В Токио, Сингапуре, Каире. В километре к югу от замка Марго. В Барселоне, на Рамбла де ла Флорас, в Иерусалиме, Кейптауне, Буэнос-Айресе. В Шанхае и Пекине, против всякого ожидания. Все эти места, какими бы разными они ни были, похожи: их объединяет какой-то особый покой.

В тишине я думаю о Франсуа, глядя на железнодорожный паром, прибывающий в Макао, что на широте Китая. Вот он пересекает расширенное устье Жемчужной реки. Замечен ли он триадой 14 К Гонконга? В конце концов, возможно, и нет.


Чтобы передвигаться по Нью-Йорку, садимся в наземное метро, живем на самом Манхеттене, в квартирке, которую на время уступили Доре, окна прямо на юг. Всегда очень яркое солнце в неподвижном синем небе. Много спим. Вчера вечером Клара давала концерт в Линкольн-Центре. Невероятна, как всегда. То, что главный мыслитель двадцатого века — по этой самой причине систематически подвергавшийся клеветническим нападкам, как и положено, — называет «чудом близкого».

Рояль, тимпан, пальцы.

«Вспышка приходит оттуда, где царит покой, как если бы и сама она была покоем».

Вероятно, это отголосок Майстера Экхарта (это идет через Моцарта, которого Клара играла всем своим телом):

«Озаренные этим светом, просыпаются все силы души, и обостряются внешние чувства, благодаря которым мы видим и слышим, а также чувства внутренние, которые мы называем способностью мыслить: насколько они полны и насколько неисчерпаемы — вот это чудо. Я могу с такой же легкостью размышлять о том, что находится за морями, как о том, что рядом со мной. Вне мышления существует интеллект, поскольку он еще находится в состоянии поиска. Он ищет повсюду: бросает взгляд то туда, то сюда, берет и оставляет. За интеллектом, который находится здесь и в поиске, есть другой интеллект, который здесь уже не ищет, который здесь существует в своем простом, прозрачном существовании, который здесь в плену этого света. И я сказал уже, что, озаренные этим светом, просыпаются все силы души. В мыслях просыпаются чувства: насколько они возвышенны и насколько неисчерпаемы, никто этого не знает, кроме Бога и души».

Или еще:

«Сказано: „Павел поднялся с земли и, открыв глаза, не увидел ничего“.

Мне кажется, что эта небольшая фраза содержит четыре смысла. Один из них такой: когда он поднялся с земли, открыв глаза, он не увидел ничего, и это небытие было Богом: ибо, когда он увидел Бога, он назвал его небытием. Другой смысл: когда он поднялся, он не увидел ничего, кроме Бога. Третий: во всех вещах он видел только Бога. Четвертый: когда он увидел Бога, все остальное он воспринял как небытие».

Или еще:

«Мы говорим, что человек должен быть столь бедным, каковым он в действительности не является, и что у него не должно быть пространства, где мог бы действовать Бог. Там, где человека сохраняет определенное пространство, он сохраняет отличие. Вот почему я молю Бога, чтобы он освободил меня от Бога, ибо мое существо над Богом в той мере, в какой мы воспринимаем Бога как первопричину появления всех созданий; ибо лишь в том Божьем существе, в котором Бог находится над этим существом и над самим отличием, именно там я был самим собой, там стремился быть собой и познавал себя самого, чтобы сотворить того человека, каким являюсь. Вот почему я есть причина себя самого сообразно моему существованию, которое вечно, а не сообразно своему будущему, которое преходяще. И вот поэтому я не-рожден, и поскольку я не-рожден, то никогда не могу умереть. Коль скоро я не-рожден, я был вечно, я вечен и должен вечно существовать. То, чем являюсь я по рождению, должно умереть и быть уничтожено, ибо это смертно; вот почему оно искажается со временем. При моем рождении родилось все, я был причиной себя самого и всего; и, захоти я, не было бы ни меня, ни всего остального; а не будь меня, „Бога“ не было бы тоже. Я являюсь причиной того, что Бог есть именно „Бог“, не будь меня, Бог не был бы „Богом“. Знать это не обязательно».


Насколько помнится, этот странный монах предпочел исчезнуть, чем позволить, чтобы его сожгли. Неизвестно, что с ним сталось после приговора и его отказа от своих слов, что, впрочем, он перенес довольно легко. Мы абсолютно точно знаем лишь одно: в 1329 году он был мертв. Специалисты сравнивают его часто с Лао-Цзы.

Первые проповеди, подписанные его именем, вышли в Базеле в 1521 году.

В черном списке Центрального Бюро Леймарше-Финансье его имя появилось с такой пометкой; «Категорически нежелательно».

И не без причины.

Однако, Центральное Бюро это все же не Инквизиция. Цель остается той же, но изменились методы. Все книги должны быть напечатаны, вот только не должно остаться никого, кто бы их прочитал. Это, надо признаться, гораздо более эффективно, невинно, радикально, показательно. Как видите, все в вашем распоряжении, но как-то не идет. Слишком утонченно, слишком сложно, недостаточно реалистично. В крайнем случае, это как иврит, греческий или китайский.


Позже, в ресторане с Дорой и Кларой, после концерта, я разглядывал тела, двигавшиеся, словно в каком-то странном сне. Они вставали, садились, разговаривали, звонили, ели, пили, выходили в сортир, возвращались на свои места, как ни в чем не бывало. Я отчетливо видел их скелеты, черепа, все их органы, кожу, жировые отложения, одежду, наброшенную на все это, пиджаки, брюки, трусики, платья, колготки, драгоценности, вдохи-выдохи, клетки, выделения, половые органы, находящиеся в более или менее спокойном состоянии, сперматозоиды, яички, почки, легкие, сердца, печенки, подтекающую мочу, дерьмо на подходе. Вращаясь по кругу, сомнамбулы никуда не передвигались. Ощущение скорее трагическое? Да нет. Комическое? Тоже нет. Просто так, как есть, вот и все. Разочарованные мужчины, взвинченные от духоты и скученности, женщины, озабоченные проблемами возраста или денежными затруднениями. Страхи, смирение, скрытность. Огромный рынок, функционирующий круглые сутки.

Я мог бы находиться где-нибудь в другом месте, в другом городе, в другом квартале, ничто бы не изменилось. Актеры, в большинстве своем даже не подозревающие об этом и от этого еще более убедительные. Но, в очередной раз, «просто так», окруженные толпой, проездом, изменчивые. Перекатываются мышцы, лица старательно принимают разные выражения, вены и артерии пульсируют, внутренние органы делают свою работу, и слабые сигналы исходят из области либидо, каковая сама по себе настроена на слепое одобрение. Они здесь? В самом деле здесь? Идиотский вопрос. С той самой минуты, когда соотношение сил подтверждает это, никакой паники. Обмороки тут же будут забыты, равно как и всякие крики, кризисы, критика, криминал. Бог рассматривает свое незначительное творение, с его потоками испарений. Вновь засыпает. В целом, как он считает, затея более или менее удалась, во всяком случае, кровообращение.


— Что-то не так?

— Все в порядке, сейчас вернусь.

Дора взяла меня за руку. Клара смотрит на меня.

В какой-то момент я выхожу на Бродвей. Моросит, я зажигаю сигарету. Балет продолжается, скелеты, оболочки, скелеты. Вокруг шум и возбуждение, и вместе с тем необыкновенный покой. Начни сейчас стрелять минометы и пулеметы, началась бы бомбардировка с пикированием — было бы то же самое. Я в рентгеновском кабинете, больше ничего не происходит, разве что, быть может, музыка. Все равно какая. Или мысль. Или вспышка, да-да, вспышка, идущая от равнодушного океана.

— Все в порядке?

Я вернулся в шум помещения, придвинувшийся ко мне людской гул. Тут же заговариваю с Кларой, о ее манере начинать медленное движение, огромный пустынный пляж, о ее финальном кадансе, о ее блестящей технике, сохраняющей все привкусы и ароматы. Особо трудными местами в произведении она подавляет оркестр, который она взяла приступом, смяла, изнурив музыкантов до предела. Она-то сама в великолепной форме, веселая, сияющая. Сквозь нее я вижу тоже, и сквозь Дору, которая вновь взяла мою правую руку, вижу все их косточки. Они потрясающе мертвы и вместе с тем живы. Никогда не видел их такими живыми. Чудо близкого. Наклоняюсь, чтобы их обнять.

— Все в порядке?

VII

По китайским понятиям, утки-мандаринки, yuan yang, считаются неразлучными. Это выражение по-китайски стало символом влюбленной пары. С другой стороны, что делают любовники? Часто они на лошади («заниматься любовью»), они спускаются с лошади («испытывать оргазм»). Есть еще такое понятие, как «растворившаяся душа», xiao hun, то есть то, что мы обозначаем техническим и сухим термином «оргазм». Это зависит от них. Им случается играть на флейте или зажигать огонь по ту строну гор, что понятно без труда. Цветущая ветка означает мужской половой член, а убранная цветами комната или пион — женские половые органы. Вот вам и проблема сада, мы преодолеваем нашу млекопитающую природу. Женщина, которая влезает на мужчину, означает «проглотить и выплюнуть», распущенность, lang, сравнивается с морской пеной, весна, само собой разумеется, намекает на возбуждение. Все это является частью игры облаков и дождя, уип уи, ничто не ново под луной.

Ива — дерево преимущественно этого региона. Оно вызывает в представлении гибкую женскую талию, а что касается множественного числа, то выражение «цветы и ивы» («fleurs et saules») обозначает бордели, публичные дома, как выражались прежде, дома терпимости.

За более подробными разъяснениями (имеющими отношение как к алхимии, так и к военному искусству) обратимся, среди прочих трактатов, столь же недвусмысленных, сколь и скучных, к Ta-lo-fou, или «Поэтическому эссе о Высшей радости». Написавший его По Синь-Кин умер в 826 году нашей эры. Некий ученый добавил к этому трактату комментарий, подписавшись именем «Отшельник верхом на Черепе». Решительностью он не отличался.

Вот: «Это эссе описывает жизнь человека от рождения до смерти. Если там и присутствуют несколько непристойных отрывков, так это в той мере, в какой необходимо было описать со всей реалистичностью наслаждения сексуальных отношений. Ибо изо всех радостей, какими обладает человечество, нет ни одной, превосходящей эту, вот почему я назвал это эссе „Поэтическое эссе о Высшей радости сексуальных отношений Инь и Ян, Неба и Земли“. Что до известных терминов, я употреблял их без ограничения, дабы позабавить читателя».

Эта книга, как и все китайские эротические пособия (а бог знает, существуют ли такие), входит в адский список Центрального Бюро, в котором зато рекомендовано невероятное количество порнографических книжонок и фильмов, способных вызвать отвращение к сексу у батальона насильников. В секретных инструкциях уточняется, что все сексуальное должно быть представлено, как нечто механическое и скотское, описанное языком ad hoc. Это должно быть уродливым и дебильным. «Высшая радость», и это очевидно, считается цензорами особо опасной формулировкой, как, например, если бы наркоман, вместо того, чтобы потреблять свою наркотическую дрянь, впав в скотское, тупое состояние, как ему и положено, начал бы вещать о переполняющих его восторгах. Нет, зарплату платят отнюдь не за это. Зато они могут трахаться, сосать друг друга, выгребать до основания, кричать (или притворяться), мастурбировать, заниматься содомией, — никаких проблем. Бордель ведет к Труду, это общеизвестно. Бордель или суровое Воздержание — два столпа власти. В Небесах парит Вселенская бестактность, постоянно действующая параболическая антенна. Дирекция Человеческих Ресурсов, разумеется, организовала Ведомство Фантазмов, а еще, лет двадцать тому назад, изобрела Операционные Диваны. Истерия одобряется, невроз навязчивых состояний приветствуется, рассказывайте про свои сны, симптомы, разоблачительные оговорки, комплекс кастрации, зачаточное внушение. Недомогание — доказательство цивилизованности. Знак равенства обязателен. Ваше бессознательное является фактом. Папа и Мама, Мама в особенности, функционеры высшего звена в Центральном Бюро. Все как один носят фамилию Лежан. Вам отсюда не выбраться, и не надейтесь, любая ваша реакция предусмотрена, а захотят они получить в результате Высшую Тревогу, вам что-нибудь впрыснут соответствующее. Это хорошо, что вы живете в страхе.


В предисловии к своей знаменитой книге «Сексуальная жизнь в древнем Китае», вышедшей летом 1960 года, Роберт Ван Гулик рассказывает о своей находке (тот же год, когда были найдены Рукописи Мертвого моря):

«В 1949 году, занимая пост советника посла Нидерландов в Токио, я случайно наткнулся у одного старьевщика на серию старинных клише. Речь шла об эротическом альбоме периода династии Мин, озаглавленном „Расположение сил в Блистательной Битве на Цветущем поле“. Эти материалы вели свое происхождение из старинного феодального дома Западной Японии, который в XVIII веке поддерживал тесные связи с китайскими торговцами. Подобные альбомы в наше время являются большой редкостью, и поскольку их художественная ценность может быть сравнима лишь с их общественной значимостью, я счел своим долгом сделать находку доступной другим исследователям. Первой моей мыслью было отпечатать ограниченный тираж этих клише и опубликовать их с коротким предисловием, где я обрисовал бы историю китайского эротического искусства».

Ван Гулик особо подчеркивает крайнюю целомудренность и, следовательно, цензуру, которая свирепствовала в Китае в период правления маньчжурской династии (1644–1912). Он осознает, как и другие, до него, что наткнулся на настоящий клад:

«Если на Западе отсутствуют какие бы то ни было письменные свидетельства о сексуальной жизни в Китае, так это в большой степени оттого, что наблюдатели, принимая во внимание все эти строгие ограничения, с трудом могли собрать на месте надлежащие данные. Я не нашел ни одной западной публикации на эту тему, которая представляла бы серьезный интерес, что же касается всякого барахла, в нем недостатка нет».

Наконец, он замечает, и это, безусловно, представляет для нас большой интерес, что до тринадцатого века в этой теме — разделение полов — не было ничего запретного, и о сексуальных отношениях писали и говорили совершенно свободно.

Марко Поло, который говорил по-турецки и по-монгольски, но не по-китайски, наблюдал все эти проблемы «извне». Но и он слышал о куртизанках из города Кинсай (сегодня Ханчжоу, бывшая столица Китая во времена династии Южный Сун, знаменитые сады, Пагода шести Гармоний, построенная в 970 году):

«Эти дамы в высшей степени сведущи и превосходны в искусстве обольщения и ласк, они знают слова, которые находят отклик у мужчины, кто бы он ни был; так что иностранцы, однажды испытавшие с ними оргазм, уже больше не владеют собой и до такой степени покорены их нежностью и очарованием, что, возвратившись к себе, они говорят, что были в „Кинсае“, то есть в небесном городе, и с нетерпением ждут момента, когда доведется им вновь туда вернуться».

Разумеется, Клара не больше разбирается в творениях Майстера Экхарта, чем Дора в древнем Китае. Но так же верно и то, что их тела знают и умеют гораздо больше, чем сами они способны выразить словами. Вот в чем суть. Клара играет на рояле, словно совершает некое мистическое действо, Дора, будучи адвокатом международного уровня, подает себя, словно роскошная куртизанка. То, чем в действительности является человеческое тело, не имеет ничего общего с мужчиной или женщиной, которым оно принадлежит. Совпадения крайне редки. Все противоречит друг другу, начиная с самих «нанимателей». Возьмите реалистические романы: они сводятся к поверхностной информации, любой из них этим и довольствуется, пена, приблизительность, шлак, всякого рода ограничения, рамки, сомнения, фрустрация, маленькие слуховые окошки. Это может выглядеть, как сама реальность, тягостная, грубая, глухая реальность, не правда ли. Вот я выписываю, почти наугад, заметки по поводу одного романа конца двадцатого века:

«Разложение это смерть в сопровождении времени, смерть еще живая, это то, как смерть физически касается жизни. В ту двойную партию, которую играют литература и убийство, вмешивается — и вполне вписывается — жестокость, не имеющая больше ничего общего ни с обычным преступлением, ни с высшим совершенством: здесь идет борьба с памятью, той памятью, которую литература размещает на огромном кладбище, где все больше крестов над могилами и все больше каменных стел, посвященных жизни».

Дора:

— Правосудие исходит из того, и не без основания, что каждый человек виновен. Моя же задача доказать, что каждый невиновен.

— Прямо-таки каждый?

— Ну да.

— Вполне в евангелистском духе.

— Что?

— Дьявол действует и обвиняет. Параклет защищает.

— Параклет?

— От греческого paraklètos, адвокат. Святой Дух собственной персоной. Третий игрок, наименее известный. Защитник, Утешитель.

— Ну-у!


Клара:

— Почему «китайская игра»?

— Двадцать восьмая стратагема: «Подняться на крышу и убрать лестницу».

— А-а.

— Или вот:

«Увидеть сияние солнца в струях дождя,

Напиться из родника в языках пламени».

— Ну-у!


Следовательно, играют они обе. Одна своими слухом и пальцами, другая своими хитростью и голосом. Такова их природа. Что касается Франсуа, то он давно уже замкнулся в своей страсти, ставшей стратегией, он не говорит ни о работе, ни о результатах, можно подумать, что единственная его деятельность — ничегонеделанье. «Не делать ничего, однако это самое „ничего“ так и не будет сделано»: еще одна старинная китайская головоломка. Это не показывается, не доказывается, но, в данном случае, ясный день — тайник куда более надежный, чем сумрак. «Все показать — значит, все затемнить», таково условие игры. Можно сгустить краски, можно холодно утверждать: «Среди стратегов прежних времен лучшим генералом являлся тот, кто был способен позволить истребить половину своей армии».

Этот принцип применим, прежде всего, к вам самим. Вы и есть армия.

Я же с самого начала просто пытаюсь описать иной способ быть и жить.

Скромный проект: однажды, после грозы, найти том на развале у букиниста.


Читатель, или читательница, открывает эту книгу, перелистывает ее, дает перевести, смутно понимает, что автор, должно быть, являлся участником заговора, имеющего разрушительные цели, и что личность его установить непросто. События, о которых идет речь, уже далеки, о них сохранились лишь весьма противоречивые воспоминания, большинство историков относит их к числу «мятежей без последствий». Рассказчик начинает со стремления покончить с собой, не делает этого, встречает женщину, которая переворачивает все его существование. Дора молодая красивая вдова, адвокат, чей муж, скоропостижно скончавшийся, владел обширной библиотекой. Старинные книги, редкие рукописи, коллекционные экземпляры. О, вот оригинальное издание Сирано де Бержерака, этого киногероя, персонажа французского фольклора той эпохи. Вы знаете, этот тип, у которого был чудовищный нос, младший сын гасконского дворянина, бретер и бесстыдный лгун, тайно влюбленный в Роксану, был убит. Есть еще известная пианистка Клара, весьма таинственный персонаж, а еще Франсуа, последний, возможно, является китайским шпионом.

В целом автор довольно критично настроен к обществу своего времени, но, в сущности, общество, за исключением кое-каких преобразований технического порядка, всегда одно и то же. Многочисленные аллюзии на тему Китая, что, скорее, даже забавно для западного автора этого периода. Что он хочет? Чего ищет? Похоже, рассказчик ведет подпольную жизнь, устроенную довольно свободно, особенно в любовном плане. Поскольку думает он о многих вещах одновременно, рассказ его зачастую напоминает полотно в стиле кубизма. Порой нить повествования теряется, но потом непременно находится.

Некоторые пассажи весьма невразумительны и, похоже, навеяны другими книгами. Вот этот, к примеру, явно автобиографического характера:

«Слабость или сила, вот и ты, все-таки сила. Ты не знаешь ни куда ты идешь, ни почему идешь, входи повсюду, отвечай на все. Тебя не убьют, вернее, убьют не больше, чем если бы ты уже был трупом. Утром у меня был настолько потерянный взгляд, вид настолько измученный, что те, кого я встретил, должно быть, меня не увидели».

Как сказал бы литературный критик пекинского издания «Таймс»: «Кажется, я это где-то уже читал».

Столь же невразумительным представляется китайское выражение «золотой кузнечик линяет». Автор (или рассказчик) напрасно объясняет нам, что речь идет о старинной формуле алхимиков, а именно о том «моменте, когда адепт, чье тело стало легким и летучим, освобождается от своей телесной оболочки, чтобы радоваться, устремляясь в бесконечность», мы плохо себе представляем, о чем это он, если только это не очередное закодированное послание. В начале третьего тысячелетия подобного рода аллюзии выглядят, по меньшей мере, странно. «Золотой кузнечик», ну и что?

Подобное же недоумение вызывают эти фразы, представленные как творчество некоего мыслителя двадцатого века:

«Изумление открывает те двери, что прежде были закрыты».

«Ожидание безмятежное и доверчивое».

«В воображении все становится уединенным и неспешным».

«Счастливая мысль находит свой путь».

Что все это означает? Ожидали получить роман, а в итоге имеем якобы подлинные высказывания главной героини, вроде: «Никто из этих людей не осознает, что истина, единственное чудо, это мгновение, уже оставшееся позади в тот момент, когда ты произносишь слово „мгновение“».

Над чем тут смеяться?

И все же следует признать, эта книга обладает некоторым очарованием. Вы ее держите в руках, она держит вас. Быть может, это и есть результат некоей особой очень старой китайской технологии:

«Когда открываешь ее, эта книга заполняет пространство во всех его направлениях, когда закрываешь, она сжимается и прячется в свою тайну.

Ее вкус неисчерпаем,

здесь все верно и истинно.

Хороший читатель,

исследуя ее для своего удовольствия, находит к ней путь;

отныне, до конца своих дней, он будет ею пользоваться,

но ему так никогда и не удастся дойти до конца».

Как мы видим, скромность этих китайцев не мучила. Кто знает, не таят ли они, за своими улыбками, наивысшие притязания?

Что же касается автора, не преувеличивает ли он, когда безапелляционно утверждает; «Это потрясающе, оно здесь, прямо на свету, и никто этого не видит»?

Оно — это что?


В исторических отсылках также нет недостатка здесь, в этом странном повествовании, в котором рассказчик уходит, приходит, занимается любовью, порой подвержен головокружению, прекрасно ладит с двумя яркими женщинами, переходит от восторженности к депрессии, редактирует статьи для одного научного издательства, читает, слушает музыку, прогуливается, спит, пытается оторваться от преследования в лице тех, кого он именует всемирным наблюдением Леймарше-Финансье. Следует отметить параноидальный и, вполне вероятно, извращенный характер подобного поведения. Значит ли это, что подобный индивид, явный анархист при всей своей маскировке, отрицает эру Технического прогресса? Да нет же, напротив, текущий процесс, похоже, способствует его планам, как если бы разного рода опустошения, имеющие место все чаще и чаще, делали бы в его глазах красоту — более ярко выраженной, мгновение — более наполненным. Как если бы конец некоей истории и некоего мира открывал другую историю и другой мир. Эстетская позиция, скажут некоторые, пожимая плечами. Не факт. Возможно, начинание это более гибельно и вредоносно, чем кажется. Да, нелепо, да, никаким успехом и не пахнет, но внимание: этот тип, похоже, весьма настойчив, кто знает, какой азиатский витамин укрепляет его силы. Впрочем, лучше об этом не говорить вообще.

Смотрите, как он рассказывает (опять эти китайские дела!) про то, как посещает «границы страны сновидений». Он утверждает, будто оказывается там перед двумя стелами с вертикально сделанными надписями. Первая: «Когда ложь становится истиной, истина — не более чем мираж». Вторая: «Когда небытие становится реальностью, сама реальность опрокидывается в небытие».

Довольно странное испытание. Как и эти беспрестанные намеки на войну (какую?), о которой мы постепенно понимаем, что она касается, без сомнения, повседневных отношений и событий. Что означает, к примеру, искусство «невидимых перестановок», иначе говоря, плавный переход одного образа в другой? Читаем: «За кажущейся неподвижностью армии могут скрываться сложные перегруппировки войск, которые позволяют генералу практически незаметно передвигать свои подразделения в пределах диспозиции, лишая противника возможности предусмотреть направление очередного удара».

Ну да, и что? Один к одному определение романа.

А вот еще: «Убирать балки, менять опоры таким образом, чтобы дом не шелохнулся».

Или еще, пассаж из «О тайных фракциях», в основе — четыре целых числа (Небо, Земля, Ветер, Облака), четыре фракции (Дракон, Тигр, Птица, Змея), кроме того, одна фракция лишняя, но какая? Так ли важно нам знать, что ось Восток-Запад называется Небесным равновесием, в то время как ось Север-Юг управляет Землей? Нам вполне хватает и метеосводок. Может, нас вновь хотят погрузить в концепцию Природы, которую мы давно уже забыли? К чему вся эта агитация?

Нет, вернемся к старому доброму семейному роману, который уже доказал, что основан на хорошем знании психологии, и продолжает доказывать. Не без горчинки, но так уж положено. Модернизированная инструкция по применению продается в любом супермаркете. Опыты в области генетики, ненависть полов и отдел «Все для геев» нас защищают и охраняют. В нас зарождается новый гуманизм. Праздники, полиция, войны, катастрофы, праздники, полиция, новые праздники. Восторженный бег к краю пропасти, включите звуковое сопровождение.

Клара хочет еще раз увидеть Фрагонара из Фрик коллекшн[16]. Идем туда утром, рука об руку. На ней черные шерстяные перчатки, я стараюсь как можно меньше нажимать на ее пальцы, кисть, руку. Она не приемлет подобного рода контакты. Мы чувствуем себя уверенно.

Погода по-прежнему прекрасная, свежо, можно подумать, что синева потому так и полыхает, что хочет стереть самое себя. В квартире Доры, на четырнадцатом этаже, солнце только что сверкнуло мне прямо в глаза, когда я писал.

Вот, наконец, мы перед панно. Почему они закончены в Нью-Йорке? В каком порядке следует их читать? Выбор есть: «Успехи любви» (или «Мечтания»), «Любовные письма», «Настойчивые ухаживания», «Возлюбленный, увенчанный короной» и, самое странное из всех, «Встреча».

У этого французского художника, которого ненавидят все закомплексованные создания на свете, все остается противоречивым, открытым, без какого бы то ни было разрешения. Столько всего совершается, и ничего не происходит. Мы словно во вспышке за секунду за, или за секунду после. Затем ничего справа, ничего слева, у сцены нет ни входа, ни выхода. Его интересует сам момент появления, здесь, прямо посреди леса, или в тщательно возделанных садах, в цветущем розарии. Есть еще статуи, порой кажущиеся более живыми, чем люди, жизнерадостные окаменения, застывшие движения, притворные изумления, подавленные крики, много рук, существующих отдельно от тела, позы, вызывающие смех. Растительность — это и есть место действия, кружевной зонтик — словно финальная точка. Взгляды могут различаться, любые сходства приводят к развязке, счастливые встречи длятся ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть ухватить их в красках. Это комедия случайностей, что разыгрывается между бабочками-людьми, личность установить не представляется возможным. Случайное предлагается, словно качели в глубине. Есть, разумеется, хождения по кругу, вибрация, возбуждение, какое-то оживление то там, то тут. Танцуют с завязанными глазами, смотрят вдаль через подзорную трубу, слепые и зрячие, касаются друг друга, теряют, меняются местами. Но пароль, и это понимают все, таков: рассеивание. Встреча — это фиксированная вспышка, случайность, чудо. Мужчина, женщина, они почти сходны, и от этого еще более различны. Их чествует растительное изобилие, трепещущие деревья, мгновенно распускающиеся цветы, но все вот-вот растворится, рассыплется, чтобы возродиться в то же самое мгновение, или чуть позже, а может быть, и никогда. Невидимое дыхание наполняет картины. Листва и водопады все понимают. Это праздник в стране, отменившей все прочие страны, взгляд, никуда не направленный.

Чем меньше по размеру персонажи, тем больше объединяют они пейзаж. Глаза повсюду, но никто не видим. Сближения могут происходить все равно где. Это настоящий вальс зеленых, желтых, красных. Вот, к примеру, «Читательница» (в Вашингтоне), она здесь не для того, чтобы читать, что за мысль, но чтобы ощутить себя самое в своем корсаже, в своем тяжелом, с множеством деталей, платье, ощутить свои банты, свои груди, свои подушки. Впрочем, это и называется читать. В панно, выставленных в Нью-Йорке, в которых никто уже, похоже, не замечает эротического смысла (исчезнувший вид? преждевременно для другой эпохи? животные, пришедшие на смену человеку?), замысел вполне ясен: как на одном и том же панно заставить исчезнуть оба пола? Вы мне скажете, что это само собой разумеется, но ничего подобного, это и есть самое сложное. Ничто не предрасполагает к тому, чтобы два человеческих вида, столь различные, стали ладить друг с другом, уживаясь на одном пространстве, в одном времени. Стало быть, надо хитрить, лукавить, измышлять, предугадывать.

Эта юная женщина в шелках, с глубоким вырезом, опрокинутая к подножию колонны, увенчанной сферическим циферблатом часов (можно заметить римские цифры, причем двенадцать — внизу), расскажет нам о многом. Она измучена, почти в беспамятстве, левая рука расслаблена, другая, совершенно явно, ведет ладонь между бедер. Рыжая осень. Чуть наискось на сфере (задетой, словно случайно, тенью напряженного полового члена) маленький энергичный амурчик протягивает руку к полуденному горизонту, к будущему. Он показывает истину образа. Желание ребенка? Несомненно. Но он здесь, божественный младенец, он уже здесь, можно не тратить биологические материалы. Да, о нем мечтают, но мечтают с открытыми глазами, без притворства и расчета. Он — участник праздника. Колонна без верхушки, обозначающая застывшее время, бабочка-амур, указывающий измученной девушке на себя самое, точное определение места-источника ее возбуждения: можно ли желать большего? Фаллос в октябре. Округленность и спазм. Желанная беременность и мастурбация. Успех в любви.

Если что для меня сейчас имеет значение, так это рука Клары, вложенная в мою (перчатки она сняла). Она неподвижна, она мысленно музицирует в интерьере этих картин, она склоняет голову от удовольствия. Сейчас мы поцелуемся в такси. И ничего больше: вечером она улетает в Токио.


У меня свидание с Чу Та в Музее «Метрополитен». Хотя он и умер в 1705 году, он здесь целиком и полностью в своих свитках, «Вечерний туман», «Глаза, поднятые к горизонту», «Последнее уединение», «Одинокий путник». Он появляется, исчезает, появляется вновь. Используемые им подписи столь же экстравагантны, сколь и многообразны: своя собственная гора, жилой дом, ослик, человек, передающий знамя, монастырь в снежной шубе, просто снег, полная луна, лесоруб в разрывах облаков, хлев, годы, написанные прописью… В шестьдесят лет он, похоже, выбрал себе такой псевдоним: Panta-shan-jen, «житель гор и его восемь востоков». Восемь направлений пространства? Единственный росчерк чернилами.

Само собой разумеется, в свое время его считали сумасшедшим. Ходили слухи, будто он мог выразить себя лишь немотой или обидой. Некий свидетель, который встретил его в уединенном монастыре, рассказывает:

«Его считали безумцем и гордецом… никогда не забуду эту ночь, которую мы провели вместе. По мере того, как день клонился к вечеру, дождь становился все яростнее. В то время, как с навеса струилась вода, ветер срывал с петель двери и ставни, заставляя выть деревья и стебли бамбука вокруг дома, словно рычал тигр на пустынной горе. Нам не удавалось уснуть».

Богатым любителям, которые разыскивали его картины, удавалось заполучить их — впрочем, как и сейчас, — лишь при помощи кого-нибудь из собутыльников. Предатели. Несмотря ни на что, он свои картины не сжигал.

Что на них изображено? Цветы, птицы, ветки, утки, рыбы, скалы, деревья. А список используемых им кистей будет еще длиннее. Есть с очень густым волосом, есть с редким, есть для фронтальных мазков, для наклонных, есть такие, чтобы писать по направлению волоса, или против. Само начертание может делаться сухой тушью, или разведенной, или неровной, прерывистой, или с брызгами клякс. Две особенности: летучий белый и излом. Вот свернувшееся-облако, сложенный-бант, распущенная-веревка, листок-лотоса, шерстинка-вола, разорвавшаяся-ниточка, ущелье, череп, осколок-нефрита, спутанная-охапка-хвороста, капля-дождя. От самого насыщенного и сгущенного — до разведенного и расплывчатого, это непрерывная фуга, основанная на дыхании. Брызги струй разговаривают, это сам голос и есть. Этот настороженный сокол, без сомнения, автопортрет. Но еще и эта скала или ствол дерева, источенный пустотой. Рисовать — это проникать и разрешать, от семечка до цветка, от корней к плодам. Саженец отдыхает. Невидимое прорастает, захватывает тело и воспринимает.

Кисть художника преисполненная весенними мыслями

мечтает распуститься цветком на заре.

Доброй ночи.

Яркое солнце сквозь ветви сосен

Пустынное озеро.

Здравствуй.

Дикие гуси

Храм скрытого аромата.

Как дела?

Крошечное сердце

бесконечные размышления.

Разумеется, Чу Та жестоко ревновали и ненавидели все банальные или неудавшиеся художники его времени. Нередко приходилось слышать, как его называли старым дураком, а злословие придворных дам в его адрес было просто чудовищным. Это вовсе не мешало более или менее просвещенным чиновникам раздобывать себе втихомолку его композиции. Да и сегодня художники, получающие государственные субсидии, вели бы себя точно так же. Что касается их долгов, лучше промолчим.


Я вновь вижу нас, себя и Франсуа, в мрачные годы, в залах музея Гиме[17] в Париже. Мы приходили туда не как в музей, мы не собирались, подобно туристам, созерцать все эти неживые предметы. Нет, это был обмен энергией напрямую, который должен был немедленно оказать влияние на весь наш образ жизни и поведение. Благодаря этому уроку веков предстояло не больше, не меньше, как открыть Париж. Вазы, котлы, шпаги, колокола, тарелки, драконы, броши, колье, браслеты… Снаружи, на улицах, все было враждебным, кроме наших встреч и наших приключений. И мы отправлялись к этому зеленому — глубокому и прозрачному, этому синему и белому, этим надписям на кости и панцирях черепах. Черепаха выходит из реки, на ее спине буквенная вязь, но змея тут же набрасывается на нее. В залах мы были одни. Молчали. Старинные книги были раскрыты перед нами, каллиграфия была изобретена только для нас, красные печати указывали нам наше место. Все было сегодня. Но однажды должен был разразиться настоящий фейерверк, цирк всех чертей с тысячами акробатов, новые герои, Ли, Ю, Сун, Ванг, Чан, идущая в течение нескольких часов опера «Беседка в пионах». В один прекрасный день миллионы китайцев, изящных, порочных, легких, выйдут из стены. И мы отправимся туда, то есть сюда.

Это было как раз начало, обещание. Старый Париж тоже требовал справедливости, его набережные, его история, его Средние Века, его Фронда, его глубоко запрятанные Просветители. Все выйдет из забвения и станет напряженно свидетельствовать. Заговорят камни, плафоны, паркеты, кресла, диваны, гобелены, шкафы, столы. Я знал это благодаря Доре, а Франсуа — благодаря собственному гению. Он мог продекламировать наизусть десятки стихов Верлена, но именно Лотреамон и Рембо указывали путь в ночи. Известие об этом порыве ветра, об этой немыслимой эксгумации исходило от этой бронзы, здесь, прямо перед нашими жадными глазами. От этого копья, этого кинжала, этого щита, уже кому-то послуживших. Да, мы были бедны и растерянны, но решительно плевали на это, мы чувствовали в себе самих величественный восход. День великого логического обращения придет, да, придет, осторожно, тихо, на цыпочках. Мы шагали по крышам нового счастливого мира.

Свет в пустынных залах. Возвращение назад, в свинцовые, серые дни.

«Я не знал иной милости, чем сам факт рождения. Какому-нибудь беспристрастному уму этого вполне достаточно».

Ван Вэй, поэт начала восьмого века, изъясняется приблизительно так:

Самая высокая вершина, врата Небесной Цитадели,

Простирается уступами до самого моря.

Если долго смотреть на белые облака, они сходятся,

Если проникнуть внутрь зеленых лучей, они исчезают.

Но вот мирная хижина одинокого отшельника в самом сердце Нью-Йорка. Мы видим ее словно парящую в воздухе, чуть выступающую за край, слева, в картине «Последнее уединение». Остальной пейзаж почти неразличим. Просвещенный комментатор прав, когда утверждает: «Без всякого сомнения, „ташистский“ гений Чу Та ведет себя здесь с королевской непринужденностью. Окружающий мир стирается, уходит в отставку, сжимается до нескольких путаных линий». Чуть дальше крошечный силуэт человека, погруженного в размышления, с запрокинутым вверх лицом, сидящего на краю пустоты. Горы огромны и непреодолимы, но словно приподняты, словно чем-то впитаны и поглощены. Мы внутри, мы снаружи, мы не внутри и не снаружи, материя плотная и ноздреватая, ее величина известна, как и малейшие закоулки и тайники. Было только это? Эта плотность, эта тяжесть, это беспорядочное нагромождение атомов? Ладно, проскальзываем быстро, на спине ослика, словно в зеркале. «Одинокий путник» говорит это очень ясно, послушайте его профиль и сероватые тона. Он проплывает по облупившейся стене, этот беглец, после него хоть потоп, он спешит покинуть империю теней. Он всего лишь скользит в этой долине, никто не ждет его и не рассчитывает на него. Он свободен. Он только что сбежал. И это единственный совет, который может он дать.


Все озарять? Давать без счета?

Так это пятьдесят пятая гексаграмма, Фын, «Изобилие».

Вверху возбуждение, гром. Внизу сцепление, огонь.

Мания страсти

Идеограмма изображает груженый зерном корабль или рог изобилия.

Комментарий: нужно давать волю своим чувствам, быть безудержным, обильным. Нужно быть, как полуденное солнце, которое освещает все вокруг и изгоняет земные тени. Почему бы и нет?


Выхожу из «Метрополитена», беру такси по направлению к Гудзону. Нью-Йорк — это город, который не перестает изменяться, шевелиться. Я не могу найти места, где можно было бы лечь, растянувшись на деревянном плоту посреди реки. Тем хуже, огромная масса воды здесь, блестит холодным синим цветом. Около часа хожу по набережным, потом иду вверх, по направлению к Доре.

Она спит в самолете рядом со мной, часто ее волосы попадают мне в рот, и это очень приятно. Семь часов полета — и вот Париж, парк, ванна, маленькие размеры. У Доры назначена встреча, она уходит. Я отправляюсь в библиотеку. Не зажигаю света. Жду.

Я думаю о тех, кто, подобно мне, давно уже порвали с тайной, подпольной жизнью, о тех мужчинах и женщинах, чье существование напоминает настоящий роман. Маскировка, сдержанность, стремительность, множество документов на разные случаи… Беру с полки старого Сирано в обложке из слоновой кости, вот он уже под красной лампой: «Луна была полной, небо затянуто…» Закрываю том, ставлю его на место.

Тайная жизнь, да, но почему? Прятать нечего, но многое нужно защищать. Дора, Клара, Франсуа или другие. Нужно красть время, час здесь, час там, порой даже четверть часа, тридцать секунд, пять минут. Предаваться размышлениям можно в туалете, на лестнице, во дворе. Вдруг, безо всякой причины, остановиться между двумя зданиями. Медленно спуститься на третий подземный уровень автостоянки. Смотреть на крыши, окна, силуэты людей. Чувствовать, до какой степени ты здесь напрасно, ни для чего. После сна выпить залпом три стакана воды. Встать очень рано, будь что будет. Воздерживаться от сексуальных отношений, или наоборот. Молчать или говорить слишком много. Вытянуться неподвижно или бежать. Остановиться в первом попавшемся отеле, послушать шум, уехать. Вести машину наугад, никуда, вдоль берега. Принимать самые нелепые приглашения, получать удовольствие оттого, что кто-то другой взял тебя в оборот. Вдруг исчезнуть на три месяца или год (как сейчас Франсуа, в Китае). Всем заявить, что отправляешься в путешествие и остаться дома. Жаловаться, когда все идет прекрасно (это доставляет всем такое удовольствие), но ни в коем случае не делать этого, когда тебе действительно плохо (это доставило бы им слишком большое удовольствие). Сбить со следа Лежанов, как бы их на самом деле ни звали, Нежан или Дажан. Останавливать действие приказов Центрального Бюро Леймарше-Финансье, или, по крайней мере, переводить их в разряд невыполнимых (Дора). Без остановки практиковаться, напуская на себя праздный вид (Клара). Выигрывать, терять и снова выигрывать, терять, выигрывать. Лгать, говоря правду. Плавать, спать. Безо всякой причины быть настороже, двигаться безо всякой цели. Быть очень серьезным, очень легкомысленным. До конца расслабиться. Пустить все на самотек.

Один из любимых фильмов Доры — старый Фриц Ланг 1955 года, «Контрабандисты из Мунфлита», со Стюартом Гранжером и Джоном Вайтели. Посмотрим его еще раз.


Течение, встречное течение. Быть на виду и совершенно невидимым. Всегда наберется компания приятелей-неудачников: бегство непонятно куда, всякого рода психозы, подавленность, попытки самоубийства. Опасность велика, вероятность спасения тоже. Этой ночью мне снилось, что в какой-то аптеке мне предложили все разновидности наркоты. Я взял немного, не особо излишествуя, сказав себе, что в остальном у меня есть все, что нужно. Как потрясающе просыпаться утром, смотреть на свои руки или член, будто видишь это в первый раз, а может, в последний. Как хорошо неожиданно возвратиться домой, как если бы собирался застать там себя. Еще неплохо что-то насвистывать или напевать в одиночестве. Много раз вслух повторять некоторые слова, пока они не покажутся вдруг совершенно нелепыми (а они все нелепы). Шептать, вот так, чтобы подбодрить самого себя: «anyway». Изо всех сил избегать чужих признаний, откровенностей или излишней проницательности, иными словами, озлобленной полиции тайного контроля.


В пути вы встретите истовых прислужниц смерти, с их цифровыми треножниками. Разумеется, они называют это жизнью, а еще обновлением, возрождением. Они правы на 99 %. Единственное, что они забывают — или в принципе знать не могут, — так это то, что смерть через них нацеливается на 0,01 %, на того, кто заслужил бы жить вечно. Неважно. Естественно. Разумно. Вопрос степени износа и денег. Денег, старения, омоложения. И совершенно не предусмотрено, чтобы новое, и конца этому нет, все время оборачивалось тем же. Это было бы слишком аморально. Здесь Клара садится и опять начинает играть токкату.

Они утверждают, что человеческая жизнь — самое ценное на свете, и бездарно растрачивают ее. Что Природа их восхищает — и опустошают ее. Что они любят детей, будущее — и запирают их на замок. Опять-таки, неважно, естественно. Последний акт получается кровавым, они забыли побиться об заклад, поздно, тлен. Жизнь так коротка, внезапно говорят они. Да нет же, напротив, она очень длинна, неисчерпаемо богата, неизменно интересна. Между понятиями «тратить время» и «жить» лежит пропасть.


Я наведываюсь в свою комнатку в городе, нахожу там послание от Франсуа. Он в Кантоне, все в порядке. Он нарисовал шестьдесят первую гексаграмму из «Книги перемен», ту, что означает «Внутреннюю правду». Вверху утончение, проникновенность, ветер. Внизу радостность, водоем. Идеограмма представляет собой стрелу в центре мишени. Защита, удачная охота, помещение в самый центр, стабильность. Но какого черта подписался он «Эмерик»?

А, ну да, конечно, эдакое ироничное подмигивание.

Эмерик де Бельнуа — это трубадур из Бордо, который жил с 1216 по 1243 год. Он воспевал некую гасконскую даму, Жантиль де Риус. Был принят во дворах Тулузы, Арагона и Каталонии, где, похоже, и умер. От него до нас дошло пятнадцать стихотворений, канцоны, сирвентесы и один плач. Одна из его канцон была дважды процитирована Данте в его трактате «О народной речи».

Привет.

В нынешнем своем положении я ответил Франсуа шестьдесят четвертой гексаграммой, Вэй-цзи, «Еще не конец». Вверху сцепление, ясность, огонь. Внизу погружение, опасность, вода. Идеограмма изображает дерево, ветви которого еще не сформировались, и еще неглубокий ручеек. Это всего лишь начало. Ситуация подразумевает неизбежное разрешение. Комментарии: «Новый шаг будет сделан, и очень решительный, готовясь к нему, необходимо собрать всю вашу энергию. Настал момент переправиться через великую реку жизни».

Или еще: «Настал час сражения. Нет больше времени сомневаться. Сконцентрируйте все ваши силы. Идите на приступ мира демонов».

Я подписываюсь «Риччи», он умер, как известно, в Пекине в 1610 году. В начале он посетил Макао и Кантон, где выучил китайский язык. Пытался добиться успеха, на Западе никто его не слушал, он потерпел неудачу. Я как будто вновь вижу господина Ли, который показывает мне его могилу, вполне, впрочем, ухоженную.

Один трубадур, один ищущий приключений иезуит, щепотка Паскаля, и все вместе, окутанное Лао-Цзы? Вот роман для третьего тысячелетия. Или пятого. Или десятого. Или никакого.


Другое письмо извещает меня, что моя книга по популяризации генетики, подписанная псевдонимом Бертран де Борн, стала бестселлером. Это подтверждает выписка из счета.

Забавно представить себе Сирано, читающего сегодняшнюю газету:

«В живом мире уживаются бактерии и киты, вирусы и слоны, организмы, живущие в полярных регионах при температуре — 20 °C. Но все эти организмы по своей структуре и функционированию представляют собой замечательное единство. Бабочку ото льва или курицу от мухи в гораздо меньшей степени отличает химический состав, чем строение и расположение его составляющих. У родственных групп, к примеру, позвоночных, химический состав одинаков… Кто мог бы сказать еще лет пятнадцать назад, что гены, определяющие устройство человеческого существа, тождественны тем генам, что находятся в мухе или черве? Необходимо допустить, что все ныне существующие на нашей земле животные происходят от одного и того же организма, жившего шестьсот миллионов лет назад…»

Наступает вечер, становится темно. Мы договорились встретиться с Дорой в Марли, чтобы поужинать вместе. Это годовщина нашего знакомства. Пропускать нельзя.

Перед выходом я еще раз слушаю «Партиту» Баха в исполнении Клары. Она возникает из пластинки, величественная, нежная, напористая. Мельком я вижу, как она играет в битком набитом внимательном зале, легкая испарина на лбу, когда она приветствует публику, сначала прямо, затем легкий поклон, левая рука лежит на черной крышке рояля.

Тепло и сухо, над пирамидами Дувра блестит луна. Невероятная статуя Людовика XIV работы Бернена может быть видна по-разному с восьми сторон одновременно.

Зал ресторана выходит на длинную галерею французских статуй семнадцатого века. Танцы и движения во всех своих проявлениях. Мы сидим в углу.

Дора весела, дела идут великолепно. Когда бокалы с шампанским оказываются на столе, я достаю из кармана две маленькие красные коробочки, которые я заботливо приготовил. Два старинных круглых кольца из китайского нефрита, одно зеленое, другое белое. Зеленое для нее, белое для меня.

Она удивлена. Глаза увлажняются. Плакать, ей? Нет, конечно. Просто легкий шепот благодарности, слетающий с губ.

Примечания

1

Обыгрывается фамилия критика. Шарлевиль-Мезьер — город во Франции, столица департамента Арденны. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

2

Описания гексаграмм даны по следующему изданию: Шуцкий Ю. К. Китайская классическая «Книга перемен». СПб., 1992.

3

С Зимним Велодромом Парижа связаны трагические события 1942 года, когда в ночь с 16 на 17 июля французские власти (по собственной инициативе) организовали облаву на евреев. Около 13 000 человек были согнаны на Зимний Велодром, где провели несколько дней в чудовищных условиях, стоя вплотную друг к другу. Затем большинство из них было отправлено в концлагеря. Ни один немецкий солдат в акции участия не принимал.

4

Имеется в виду стихотворение Ш. Бодлера «Превращение вампира».

5

Сальпетриер — приют для престарелых и душевнобольных в Париже.

6

Неподалеку от моста Альма расположено посольство Китая.

7

Аутоскопия (психол.) — галлюцинация, при которой больной видит самого себя.

8

«Опиумными войнами» называют Англо-китайскую (1840–1842 гг.) и Англо-франко-китайскую (1856–1860 гг.) войны.

9

«Патафизика» — придуманная французским писателем-юмористом А. Жарри заумная наука.

10

Жорж Бернанос (1888–1948) — французский писатель-католик.

11

Фридрих Овербек (1789–1869) — немецкий живописец, основатель братства назарейцев (немецких и австрийских живописцев-романтиков). Стремился воскресить средневековое религиозное искусство, в стилизованных сентиментальных произведениях подражал немецким и итальянским художникам раннего Возрождения. («Торжество религии в искусстве», 1840).

12

Здесь и далее цитаты из пьесы У. Шекспира «Двенадцатая ночь» даны в переводах М. Лозинского.

13

Перевод Б. Пастернака.

14

Перевод Т. Гнедич.

15

Дранси — небольшой городок к северу от Парижа. В 1941–1944 гг. там находился лагерь для заключенных евреев, откуда формировались эшелоны в Освенцим.

16

Фрик коллекшн — небольшой частный музей в Нью-Йорке, расположен в особняке, принадлежавшем его основателю, Генри Клэю Фрику (1849–1919), обладает богатым собранием европейской живописи и скульптуры, коллекциями французской мебели и фарфора. Работам Фрагонара (четыре картины и шесть панелей) отведена особая комната.

17

Музей Гиме — музей искусства народов Азии. Основанный в 1879 году в Лионе Эмилем Гиме (1836–1918), был переведен в Париж в 1885-м.


home | my bookshelf | | Мания страсти |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу