Book: Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь



Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

Сара Дюнан

Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

Sarah Dunant

Blood and Beauty

Copyright © Sarah Dunant, 2013. This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency

© Павлова М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Историческая справка

Он был в том возрасте, когда, по мнению Аристотеля, мужчина достигает высшей мудрости: крепок телом и силен рассудком, полностью готов к вступлению в новую должность.

Сиджизмондо де Конти. 1492 г.

К концу пятнадцатого века карта Европы уже во многом напоминала современную. Франция, Англия, Шотландия, Испания и Португалия существовали как суверенные государства под управлением наследных монархов. Италию, напротив, все еще составляли разрозненные княжества и герцогства, что делало страну уязвимой к вторжению извне. За исключением Венеции, носившей статус республики, большинство городов-государств находилось в руках фамильных династий. В Милане это был дом Сфорца, во Флоренции – дом Медичи, а в Неаполе и на юге Италии – испанский дом из Арагона.

А в самом центре стоял Рим – медвежья яма нескольких старинных родов. Все они боролись за власть, а главное – за папский престол. Хотя земные владения папы были весьма скромны и зачастую передавались в управление папским викариям, он обладал невероятным влиянием. Как глава церкви, папа, обычно итальянец по происхождению, руководил иерархами всей Европы, а как наместник Бога на земле использовал духовную власть для достижения стратегических и политических целей. Пользуясь неограниченным господством насквозь продажной католической церкви, папы богатели сами и стремились обеспечить безбедную жизнь и удачную карьеру членам своих семей.

Так обстояли дела летом 1492 года, когда после смерти Иннокентия VIII папский престол опустел в ожидании нового преемника.

Глава 1

11 августа 1492 г., Рим

Рассвет окрасил ночное небо желтым, когда кто-то принялся снимать с дворцового окна деревянные ставни. Они с грохотом упали на землю, и в проеме появилось лицо человека, чьи черты искажал свет висевших снизу факелов. Солдаты, призванные охранять порядок на площади, разом проснулись, едва прозвучало:

– Папа избран!

Воздух внутри прокис от пота старых тел. Рим в августе – город зноя и смерти. Вот уже пять дней двадцать три кардинала были заперты в капелле Ватикана, больше похожей на казармы. Каждый обладал статусом и богатством, еду вкушать привык не иначе как с серебряных тарелок в окружении дюжины слуг, готовых исполнить любой их каприз. Но тут не было ни писаря нацарапать письмо, ни повара подготовить пир, лишь единственный слуга помогал им одеться, а скромную пищу доставляли через деревянный люк, крепко запертый, когда им не пользовались. Солнечный свет лился в крохотные окна высоко под потолком, ночью же множество свечей мерцало под сводами здания, расписанными звездами и воистину напоминающими небеса. Кардиналы никогда не оставались одни, а выходить им было позволено лишь на голосование или по нужде, да и в уборной не стояли почтенные старцы без дела: над ручейком мочи звучали рассуждения и условия сделок. Наконец, когда они слишком уставали, чтобы продолжать переговоры, или нуждались в совете Господа, им разрешалось удалиться в свои кельи – временные комнатки по периметру капеллы, в каждой стол, стул и соломенный тюфяк: простота, несомненно призванная напомнить о тяжелых испытаниях, выпавших на долю честолюбивых святых.

Впрочем, со святыми теперь было негусто. Особенно среди членов римской коллегии кардиналов.

Двери заперли утром седьмого августа. Десятью днями ранее папа Иннокентий VIII, много лет пребывавший в состоянии крайней немощи, наконец перестал цепляться за жизнь. В своих комнатах в Ватикане его сын и дочь терпеливо ждали, когда их подзовут к ложу отца, но последние минуты жизни он приберег для того, чтобы разразиться бранью на кардиналов и докторов. Тело еще не остыло, когда по городу, подобно вони сточных канав, потекли сплетни. Послы и дипломаты нюхнули этой смеси, и вот уже их версии событий понеслись по всей стране в подседельных сумках быстрых коней: истории о том, как сморщенное тело его святейшества покоится на ложе, рядом, наполовину пуст, стоит графин с кровью, выкачанной из вен беспризорников с римских улиц по приказу еврейского доктора, уверявшего, что она спасет жизнь папы. Тем временем у папского ложа любимчик папы кардинал делла Ровере – раздражительный старик с продолговатым лицом, выступающими скулами и орлиным носом – обменивался резкими выпадами с вице-канцлером кардиналом Родриго Борджиа, да так, что ни один из них и не заметил, когда его святейшество испустил последний вздох. Возможно, он отошел в мир иной лишь для того, чтобы не слышать больше их постоянной ругани.

Конечно, в подобной паутине лжи все сами выбирают, чему верить, и сильные мира сего смаковали новости, словно мясо, сдобренное специями. Пока одни опрашивали кардиналов, другие искренне поражались истории с кровью, ведь все в городе знали, что уже несколько недель его святейшество питался лишь молоком кормилицы. Ее держали в передней и платили из расчета за кружку. Ах, ну разве не удивительно: угодить на небеса с материнским молоком на губах!

Что же до конклава – гадать о том, кто станет следующим наместником Бога на земле, бесполезно, ведь попасть на это место можно, полагаясь в той же степени на взятки и власть, в какой и на требуемую святость.

* * *

Вечером третьего дня изможденные кардиналы разошлись по своим кельям, и Родриго Борджиа, вице-канцлер и кардинал Валенсии, отдыхал, наслаждаясь представшей его взору картиной. Над богато разрисованной драпировкой стены (новые кардиналы постоянно пытались отодвинуть занавес) была представлена сцена из жизни Моисея: прелестные и свежие, как утренняя роса, дочери Иофора, чьи завитки волос и цветастые одеяния приковывали взгляд даже в свете свечей. Сикстинская капелла может похвастаться двенадцатью такими фресками со сценами из жизни Христа и Моисея, и самые влиятельные кардиналы сами выбирали себе кельи. Чтобы отсечь любые сомнения в собственном честолюбии, кардинал делла Ровере сидел сейчас под изображением Христа, дающего святому Петру ключи от церкви, а его главному сопернику Асканио Сфорце пришлось довольствоваться Моисеем с каменными скрижалями в руках (хотя поговаривали, что кардинал Сфорца имел за душой побольше, чем десять заповедей, ведь его брат правил в Милане).

На людях Родриго Борджиа всегда казался весьма скромным в своих амбициях. Он занимал должность вице-канцлера вот уже при пяти папах, что само по себе говорило о его выдающихся дипломатических способностях, а также имел несколько приходов, и это сделало его одним из самых богатых и влиятельных церковников в Риме. И лишь одно обстоятельство он не мог обернуть себе во благо: свою испанскую кровь. Именно из-за нее папский престол ускользал от кардинала Родриго Борджиа. Впрочем, возможно, не в этот раз: по результатам двух голосований два главных кандидата в папы набрали голосов поровну, и теперь те немногие, что были отданы ему, имели куда больше веса.

Он тихо вознес молитву Богоматери, надел биретту[1] и, убедившись, что коридор пуст, неслышно пробирался между самодельными кельями, пока не нашел того, кого искал.

Внутри сидел чуть располневший от пристрастия к вину молодой человек с бледным лицом, уставший как от жары, так и от политических интриг. Восемнадцатилетнему Джованни де Медичи, самому юному кардиналу в истории коллегии, еще предстояло решить, кого удостоить доверием.

– Вице-канцлер! – Джованни быстро вскочил на ноги. Церковные дела давались ему нелегко, а мыслями он то и дело возвращался к белоснежным грудям девушки, с которой делил постель во время учебы в Пизе. Он сам не знал, как завладела она его сердцем – был ли в этом виноват ее смех или аромат кожи, но когда Джованни более всего нуждался в успокоении, в мечтах своих он жаждал ее тела. – Простите, я вас не слышал.

– Напротив, ты прости меня. Я прервал твою молитву!

– Нет… не совсем так. – Юноша предложил ему стул, но кардинал Борджиа жестом дал понять, что в этом нет нужды, и усадил свой объемистый зад на скромную постель.

– Тут мне вполне удобно, – хлопнул он кулаком по матрасу.

Молодой Медичи глядел на него в изумлении. Удивительно, как этот тучный человек не терял бодрости, пока все изнемогали от жары. Свечи выхватили из тени его широкий лоб под копной седых волос с тонзурой[2], крупный нос, полные губы и толстую шею. Никто не назвал бы Родриго Борджиа привлекательным, для этого он был слишком стар и упитан. Но едва взглянув на него, сложно было оторваться: столько энергии и страсти излучали его темные, проницательные и по-прежнему молодые глаза.

– Пройдя через избрание пяти пап, я почти полюбил… как бы это выразить… невзгоды кардинальской жизни. – Его голос, как и внешность, впечатлял, был низким и полнозвучным, порой на гортанных звуках слышался легкий испанский акцент. – Но я все еще помню свои первые выборы. Я был немногим старше тебя. Стоял август, как и сейчас – увы, плохой месяц для здоровья его святейшеств. Место нашего заключения в те времена, конечно, не отличалось нынешним великолепием. Комары съедали нас заживо, а от постели болели кости. Тем не менее я выжил. – Родриго Борджиа громко засмеялся без тени смущения или фальши. – Хотя, конечно, у меня не было такого замечательного отца, как у тебя, и никто не мог дать мне совета. Лоренцо де Медичи был бы горд узнать, что ты получил место в конклаве, Джованни. Я искренне сожалею о его смерти. Это огромная потеря не только для Флоренции – для всей Италии.

Молодой человек поднес руку к груди. Под рясой он хранил письмо отца, в котором тот открывал ему подноготную мира церкви: там были советы человека, умевшего с легкостью и изяществом скользить по тонкому льду. «Будь осторожен, сын мой. Рим нынче – сущий вертеп, средоточие зла. Не спеши делиться своими мыслями, пока не утвердишься в них». Со дня смерти отца прошло всего несколько месяцев, однако молодой кардинал выучил письмо почти назубок, хотя и отчаянно хотел, чтобы слова отца отличались большей конкретикой.

– Скажи мне, Джованни… – произнес Родриго Борджиа подчеркнуто тихо, будто намекая, что речь пойдет о какой-то тайне. – Как ты справляешься со своей сложной задачей?

– Я молю Господа указать нам нужного человека.

– Отлично сказано! Уверен, твой отец осуждал всепрощенчество церкви и предостерегал от фальшивых друзей, которые увлекут тебя на путь растления.

«В коллегии кардиналов почти не осталось достойных мужей, и ты преуспеешь, обезопасив себя от них». Юноша невольно положил на грудь другую руку, желая защитить письмо. «Опасайся развратителей и дурных советчиков, злодеев, которые утащат тебя вниз, считая тебя, как человека молодого, легкой добычей». Определенно, даже зоркие глаза вице-канцлера не в силах прочитать эти строки через два слоя одежды.

Снаружи воздух пронзил крик, а затем раздался выстрел аркебузы: новые времена требовали нового оружия. Молодой человек вскинул голову к темнеющему в вышине окну.

– Не беспокойся. Обычные беспорядки.

– Да нет… я и не волнуюсь.

История повторялась: Рим без папы становился неуправляемым, а жители его, вооружившись ножами, сводили старые счеты в темных аллеях или тайно замышляли новые злодеяния, пока в городе творились грабежи и убийства. Хуже всего приходилось тем, к кому судьба благоволила, ведь им было что терять.

– Ты, я полагаю, уже был здесь, когда умер последний папа из рода делла Ровере, Сикст IV. Даже Лоренцо де Медичи не смог бы сделать своего сына кардиналом в десять лет. – Родриго засмеялся. – Его племянника так ненавидели, что чернь обглодала дворец быстрее, чем это сделала бы стая саранчи. Когда конклав закончил работу, остались лишь стены да перила. – Он покачал головой, не в силах скрыть удовольствия, которое доставляли ему эти воспоминания. – А ты, должно быть, чувствуешь себя как дома, сидя под картиной фаворита своего отца, – он поднял глаза к фреске на стене: стройные тела, казалось, вот-вот оживут. – Это Боттичелли, не правда ли?

– Да, Сандро Боттичелли. – Его стиль был известен молодому флорентийцу не хуже, чем «Отче наш».

– Талантливый человек! Удивительно, насколько одухотворенными он изображает людей в своих работах. Я всегда полагал, что папе Сиксту невероятно повезло с ним, учитывая, что двумя годами ранее он организовал заговор, чтобы убить его покровителя – твоего отца, и покончить со всей семьей Медичи. К счастью, ты слишком молод, чтобы помнить все это.

Но не настолько молод, чтобы забыть. Лишь месть может быть еще более кровавой, чем нанесенное оскорбление.

– Тебе повезло, твоя семья спаслась и процветает. Чего нельзя сказать о делла Ровере, – улыбаясь, добавил Родриго.

– Мой отец отзывался о вас с почтением, вице-канцлер. Я знаю, что мне нужно многому у вас научиться.

– Я вижу, ты унаследовал его ум и дипломатические способности! – Если прежде он улыбался, то теперь послышался смех. Свеча на столе затрепетала, причудливо отбрасывая свет на лицо Родриго. Молодой человек почувствовал, как по лбу стекает капелька пота, и быстро смахнул ее рукой. Кардинал Борджиа, в отличие от него, казалось, вовсе не страдал от жары.

– Пожалуйста, прости меня, если я слишком навязчив. У меня сын твоего возраста, и, карабкаясь по карьерной лестнице церкви, он постоянно нуждается в советах. Впрочем, тебе, несомненно, известно об этом. Вы вместе учились в Пизе. Чезаре нередко рассказывал о тебе, называл добрым другом. Он говорил, что у тебя талант к риторике и праву.

– То же самое можно сказать и о нем.

Его отцу. Но если бы он осмелился на правду, то назвал бы молодого Борджиа нахальным испанским выскочкой, не способным на дружбу. Что даже к лучшему. Как бы ни был Чезаре богат (а он далеко не беден, порой под его ювелирными украшениями едва виднелась одежда), незаконнорожденный отпрыск Борджиа – не ровня законному наследнику Медичи. Однако Чезаре был умен и смекалист, во время дебатов с легкостью превращал черное в белое с помощью метких аргументов, а спорные моменты выставлял во всех оттенках серого. Он не нуждался в похвалах учителей и больше времени проводил в тавернах, чем в аудиториях, причем далеко не один.

Молодой кардинал порадовался, что тени скрывают его лицо, на котором при свете дня можно было прочесть слишком многое. Эмблемой на гербе Борджиа был бык, но все знали, что членам этой семьи свойственна хитрость лисы.

– Что ж, я уважаю твое стремление к добродетели. – Родриго Борджиа подался вперед и мягко положил руку на колено молодого человека. – Она сослужит тебе хорошую службу, когда ты приблизишься к Богу. – Он немного помолчал. – Как ни горько признавать, сейчас, во времена сильной коррупции, Италия не выживет без папы, который умерит аппетиты рыскающих вокруг волков.

Пальцы у него были тонкие, изящные, с аккуратно подстриженными ногтями, и молодой кардинал неожиданно задумался о том, что за женщина делит нынче ложе с вице-канцлером. Говорят, настоящая красавица: едва ли старше его собственной дочери, молочно-белая кожа, золотистые волосы. Досадно, что красота должна мириться с таким убожеством, но когда мужчина обладает властью, его внешность уже не так важна.

– Вице-канцлер, если вы хотите заручиться моей поддержкой в голосовании…

– Я? Да что ты, нет! Подобно тебе, я лишь хочу служить Господу в нашей святой церкви. – Глаза старика сверкнули. Говорят, ярость делла Ровере способна поджарить мясо, и все же улыбка Борджиа вселяла куда больший страх. – Нет. Если я и выдвинул свою кандидатуру, то лишь из боязни, что папский престол отойдет в руки недостойнее даже моих.

Джованни смотрел на него, поражаясь, как Родриго Борджиа может столь откровенно лгать, одновременно производя впечатление чистосердечного человека. В чем его секрет? В течение последних нескольких дней ему довелось видеть его за работой, и он обратил внимание, как ловко вице-канцлеру удается избегать острых углов в общении с другими кардиналами, как он первым спешит на помощь своим старшим коллегам, а во время переговоров замолкает, если разговор пошел не в то русло. Бывало, молодой человек заходил в туалет, и голоса тут же стихали. И почти всегда там присутствовал вице-канцлер. Он добродушно кивал и похлопывал себя по огромному животу, а мужское достоинство безжизненно висело в его руке. Выглядел он при этом так, будто ничем более естественным кардинал в присутствии своих коллег заниматься и не может.

Казалось, дневной зной высосал из кельи последний воздух.

– Пресвятая Дева Мария! Нужно проявлять осторожность, иначе мы медленно сваримся тут заживо, словно святой Кирин. – Родриго театрально помахал на лицо, а после извлек из глубин своего одеяния стеклянную бутылочку с замысловатой серебряной крышкой. – Попробуй, станет легче.



– Нет, нет, спасибо.

Он макнул палец в бутылочку и щедро помазал себя какой-то жидкостью. Молодой человек уловил аромат жасмина и сразу вспомнил, что уже не раз за последние дни ощущал его – и некоторые другие запахи – то тут, то там. Неужели кардиналы, подобно своре собак, специально орошают себя ароматом, чтобы как-то выделяться?

Кардинал убрал бутылочку и встал, собираясь уходить, но остановился, словно неожиданно передумал.

– Джованни, мне кажется, ты, как достойный сын своего отца, не можешь не понимать, что здесь происходит. Поэтому я скажу тебе кое-что по секрету. – Он доверительно наклонился прямо к лицу молодого человека. – Не беспокойся. Воспринимай это как дань моего уважения к твоей семье – совет как действовать, когда воздух пахнет хуже зловонного сыра. Делла Ровере не победит на выборах, каким бы вероятным это ни казалось.

– Откуда вы знаете? – быстро спросил молодой человек. Удивление – а может, и удовольствие от лестных слов – пересилило его обычное желание отмолчаться.

– Я знаю, потому что подсчитывал голоса, а кроме того, мне удалось заглянуть в сердца голосовавших. – Борджиа улыбнулся, но уже совсем не радостно. – На следующих выборах делла Ровере обойдет Сфорцу и соберет еще больше голосов, но для победы их будет все равно недостаточно. После этого Асканио Сфорца, который, в общем-то, мог бы стать неплохим папой, несмотря на то, что благоволил бы Милану в большей степени, чем Флоренции, начнет паниковать. И на это у него есть все основания. Ведь делла Ровере на папском престоле будет покровительствовать кому угодно, лишь бы тот щедро платил. А деньги, которые он использует, чтобы достичь своей цели, даже не его собственные. Ты знаешь, откуда они? Франция! Только представь! Итальянский кардинал продался Франции! Уверен, ты уже наслышан об этом. Должно быть, ты подумал, что все это гнусная клевета? Но не забывай, в Риме в слухах больше правды, чем лжи. – Старик многозначительно вздохнул. – Несомненно, это обернется сущим кошмаром! Власть чужестранцев в папском дворце! Чтобы не допустить такого поворота, Асканио Сфорца обратился ко мне. – Он немного помолчал, давая собеседнику возможность осознать его слова. – Ведь в данный момент я единственный человек, который может не допустить катастрофы.

– Обратился к вам? Но… – Юноша осекся, вспомнив наставления отца пользоваться чаще ушами, чем языком. – Но я думал…

– Что ты думал? Что папа Борха тоже будет чужестранцем? – спросил Родриго, намеренно произнося свое имя на испанский манер. – Человеком, который станет покровительствовать только своей семье, а поддержкой баловать Испанию в ущерб Италии? – Его глаза на миг сверкнули гневом, который он был не в силах скрыть. – Скажи, а станет ли папа из рода Медичи меньше заботиться об интересах святой церкви только потому, что любит свою семью и прибыл из Флоренции?

– Кардинал Борджиа, я вовсе не хотел…

– Обидеть меня? О нет! Ты и не обидел. Сильные мира сего должны открыто говорить друг с другом. Иного я и не жду.

Он улыбнулся, хорошо понимая, что своими словами обидел молодого человека сам.

– Да, я из рода Борджиа. И с детьми своими я говорю на нашем родном языке. Но при этом я не меньший итальянец, чем те, кто запускает руки во французскую казну! Если папская тиара продается – а Бог свидетель, не я начал эту торговлю, – то пусть она хотя бы останется на этой земле! – Он снова вздохнул и хлопнул собеседника по плечу. – Что ж, боюсь, я сказал уже слишком много. Смотри-ка, ты вытянул из меня всю правду. Как же ты похож на отца! Он был прирожденным политиком. Всегда держал нос по ветру и, уловив изменения, разворачивал паруса, чтобы направить корабль по верному курсу.

Молодой Медичи ничего не ответил, слишком потрясенный происходящим. Всю жизнь наблюдая, как отец в случае необходимости с легкостью превращал уксус в мед, он лучше любого другого знал, что такое политика, но даже ему в новинку были и эта театральность, и это поистине гениальное коварство.

– Ты устал. Отдохни. Что бы ни случилось, утро вечера мудренее. Знаешь, думаю, моему Чезаре алые одежды придутся к лицу, как и тебе. – Борджиа лучезарно улыбнулся на прощанье. – Я буду счастлив увидеть, как вы оба стоите рядом, стройные и крепкие, как кипарисы. Только представь, какой огонь вы сможете разжечь своей энергией и юностью в этой обители стариков! – Он засмеялся. – Ах, не слушай меня, во мне говорит глупая гордость человека, любящего сына сильнее, чем себя самого.

После того как он ушел, молодой человек крепко задумался. Однако мысли его были заняты не предстоящим голосованием. Из головы никак не уходил образ Чезаре Борджиа в красном одеянии. Как-то он встретил его на улицах Пизы – выглядел Чезаре так, будто все двери мира открыты ему, даже стучать не нужно, да еще и не всякий дом он почтит своим присутствием. Всем известно, что верхушка церкви полна людей, весьма отдаленно представляющих себе, что такое смирение, высокомерных и ленивых (да и сам он не без греха), но по крайней мере на публике они ведут себя как положено, чего не скажешь о Чезаре Борджиа.

Впрочем, самоуверенность Чезаре не шла ни в какое сравнение с амбициями его отца. Неважно, сколь высоко по карьерной лестнице забирался Родриго Борджиа, ему всегда хотелось выше. Каноническое право, которое они усердно изучали много лет, на этот счет совершенно недвусмысленно говорит: незаконнорожденные – пусть даже отпрыски самого папы – не могут войти в ряды священной коллегии кардиналов.

Снаружи стали собираться к ужину. Донесся смех Родриго Борджиа и гул разговоров где-то в глубине общего зала. Если делла Ровере должен собрать все необходимые голоса на следующих выборах, кто-то обязательно агитирует сейчас за него в попытке обеспечить ему победу.

Молодой человек достал письмо отца. Бумага пропиталась потом, и не только потому, что в комнате было жарко. Он встал на колени и вознес Богу горячую искреннюю молитву – впервые с тех пор, как собрался конклав.

Глава 2

Следующим утром в главном зале капеллы состоялось третье голосование конклава.

Подсчет показал, что делла Ровере заметно вырвался вперед. Сам он – слишком хороший политик, чтобы обнажать свои эмоции – сидел с непроницаемым лицом, в отличие от Сфорцы, который сразу стал выказывать беспокойство, нервно поглядывая в сторону вице-канцлера. Но кардинал Борджиа лишь смиренно потупил глаза, будто в молитве.

Затем кардиналы разошлись по своим лагерям. Борджиа отправился в уборную. Сфорца смотрел, как он уходит, нервно переминался с ноги на ногу, будто его собственный мочевой пузырь вот-вот лопнет, и последовал за Борджиа, едва закрылись двери. Спустя несколько минут он вернулся с лицом белее мела. Пусть его брат правил частью Северной Италии, здесь требовалось обладать иной властью. Сфорца исчез в толпе кардиналов, а через некоторое время зов природы почувствовали его могущественные сторонники. Наконец Борджиа вышел из уборной. На этот раз он не улыбался. Его лицо выражало покорность неизбежному. Если, конечно, он не стремился просто ввести противника в заблуждение, прикидываясь проигравшим и в то же время планируя реванш.

Не успела на город опуститься тьма, как через запертые двери и заколоченные ставни новости потекли из Ватиканского дворца подобно дыму, и слухи достигли столов городских богачей еще за ужином, так что все почтенные мужи (чьи интересы в борьбе за папский престол представляли их личные кардиналы) пошли спать с именем делла Ровере на устах, а его покровители мысленно уже распределяли должности среди своих фаворитов.

Тем временем под покровом ночи на полдороге между мостом Святого Ангела и Кампо-деи-Фиори вершились иные дела. Дворец Борджиа был известен всему Риму как пример удачного союза больших денег с хорошим вкусом. В этом доме не только жил могущественный богатый кардинал, но и располагалась служба вице-канцлера: немаленькая и весьма доходная счетная организация. Не успели подсчитать голоса, как двери конюшни сбоку от дворца открылись, выпуская лошадей. Первым показался чистокровный породистый турецкий жеребец, а на нем – скрытый плащом с капюшоном наездник. Следом пронеслись шесть мулов. Жеребец достиг северных городских ворот, когда мулы еще тащились по одному из семи холмов Рима. Серебро весит много, даже когда нагружено на вьючных животных. Восемь тюков, все набиты задолго до этой ночи, ведь собрать такое количество серебра разом не удалось бы никому. Куда они направлялись? Во дворец кардинала Сфорцы. Поражение горько, но есть способы подсластить его.

А под звездами на потолке Сикстинской капеллы жизнь конклава кипела. Молодые и старые, продажные и праведные бодрствовали и вели бесконечные разговоры. Даже кардинал из Венеции девяносто трех лет от роду не спал, слушая сладкие речи Джованни делла Ровере, Асканио Сфорцы и, наконец, Родриго Борджиа. Торг шел так бойко, что удивительно, как кардиналы справлялись с подсчетом прибыли без счетов. Тарелки с едой остались нетронутыми, но жиденькое вино лилось в избытке, и то тут, то там звучали призывы принести еще. В другом конце зала Иоганн Буркард, папский церемониймейстер немецкого происхождения, имеющий природную склонность к точному протоколированию, записывал в свой дневник все, что видел и слышал, искренне полагая, что никто, кроме него самого, никогда этого не прочтет.

К исходу ночи они сидели кругом на своих величественных резных креслах под куполами, украшенными гербами каждого из кардинальских приходов. Воздух был пропитан запахом тел, пылью и резкими ароматами духов. Большинство присутствующих с ног валились от усталости, но это не мешало им насладиться торжественностью момента. Став частью истории, сложно не испытать душевный подъем, особенно если удалось на этом подзаработать.

Голосование проходило в полном молчании. Когда объявили результаты, зал взорвался возгласами: от яростных до ликующих. Все глаза устремились на кардинала Борджиа.

По традиции, лишь одно слово должно прозвучать: латинское volo, что означает «желаю». Но вместо этого крупный мужчина, отлично поднаторевший в политике и дипломатии, вскочил с кресла и триумфально поднял вверх руки, будто одержавший победу борец.

– Да! Я папа! – И рассмеялся как ребенок. – Я папа!

* * *

– Pontificem habemus! Папа избран!

Человек в оконном проеме замолчал, жадно глотая свежий ночной воздух. Теперь к нему присоединился еще один, крепко сжатые в кулаки руки широко раскинуты, как у уличного фокусника, который вот-вот покажет какой-то трюк. Он разжал пальцы, и вниз устремился ворох листовок. Они кружились в утренних сумерках; несколько штук попали в огонь затухающих факелов и превратились в пепел, который, мерцая, закружился в воздухе как стайка пьяных светлячков. За всю историю конклава никогда еще Рим не видел такого представления, и люди принялись прыгать и драться, пытаясь поймать листки до того, как они упадут на землю. Кто умел читать – щурил глаза, силясь разобрать каракули. Другие слушали:

– … Родриго Борджиа, кардинал Валенсии, избран папой Александром VI.

– Борд-жи-а! Борд-жи-а! – скандировала толпа. Новость разносилась по городу, и люди стекались к мосту Святого Ангела и заполняли площадь. После долгого ожидания они, верно, были бы рады увидеть на папском престоле и самого дьявола. И все же за их обожанием стояло нечто большее. Старые римские семьи могли рвать и метать, недовольные тем, что папство досталось иноземцу, однако простой люд, кому нечего было терять, приветствовал человека, который щедро и без колебаний развязывал кошелек и открывал двери своего дворца для праздничных пиров. Родриго Борджиа уже давно протаптывал дорожку к сердцам римлян.

– Борд-жи-а!

Не в пример иным богатеям, он никогда не упускал случая показать, как любит делиться. Его щедрость не знала границ. Когда приезжал высокопоставленный иностранный сановник или по городу проносили религиозные святыни, улицы рядом с дворцом Борджиа были усыпаны цветами, из окон всегда свисали самые большие расписные гобелены, его фонтан бил вином, а представления с фейерверками, озаряющими ночное небо до самого рассвета, могли развлечь даже самую требовательную публику.

– Борд-жи-а!

Почти шесть месяцев назад Рим праздновал освобождение Гранады от мавров. Это была победа его родной Испании и церкви, и по этому случаю Борджиа открыл двери своего дворца и превратил двор в арену для боя быков. Представление поразило всех своим фееричным безумием. Один из быков даже помутился разумом, выбежал прямо в толпу и проткнул рогами с полдюжины зрителей. В наказание молодой Чезаре, сменивший в тот день рясу церковника на пышный наряд матадора, быстро насадил его на вертел. Еще много дней спустя люди рассказывали друг другу о том, как ловко юноша поверг беснующегося быка на колени и одним взмахом меча отсек ему голову, а еще о деньгах, которые получили семьи двоих погибших от нанесенных быком ран. Богатство старика и сила его красавца сына. Щедрость и мужество. Лучшую рекламу для нового папы и представить сложно!

* * *

Официальные гонцы папского дворца уже мчались по городу. Некоторые из них отправились к каменному мосту Святого Ангела, где лодочники сразу же опустили весла в воду и поплыли к острову и мосту Сикста, по пути делясь новостями. Другие пересекли реку с южной стороны, а затем поскакали на восток, где располагались банки и торговые дома, первые этажи которых все еще были заколочены в страхе перед вандалами, или на запад – в самую оживленную часть города, где в изгибе Тибра теснились жилища и богатеев, и бедняков, разделенные то аллеей, а то лишь сточной канавой.

– А-лек-сандр!

В спальне на втором этаже дворца на Монте-Джордано под крики пьяных от новостей и вина гуляк проснулась молодая женщина – и повернулась лицом к той, что спала рядом. Изящная рука лежала на простыне, густые ресницы покоились на бледных щеках, полные, чувственные губы были слега приоткрыты.

– Джулия?..

– Да?

Обычно девушки не спали вместе, но последние несколько ночей им позволили составить друг другу компанию, уж слишком страшно было слушать в одиночку гул толпы за окном. Два дня назад по улице пробежал человек, он дико кричал и молил о пощаде, а за ним по пятам гналась разъяренная банда. Несчастный ломился в двери, но никто не открыл ему, и вскоре вместо криков о помощи снизу доносились лишь гортанные звуки, когда бедняга захлебывался собственной кровью. Девушки в страхе попрятали головы под подушки, чтобы не слышать предсмертных хрипов. На рассвете Лукреция увидела, как несколько монахов в черном достали труп из сточной канавы, чтобы отвезти в городской морг, и водрузили на телегу, где лежали другие подобранные тела. В монастыре она порой размышляла, сколь благодатен такой труд, и видела себя в белых одеждах, живущей в бедности и смирении, глаза всегда опущены, и все вокруг благоговеют перед ее святостью.

– Джулия! Проснись! Только прислушайся!

Лукреция не любила спать в одиночку. Даже ребенком, когда мать или служанка оставляли ее одну и вокруг сгущалась тьма, она находила в себе смелость добраться до кровати брата и лечь рядом с ним, и он обнимал ее и гладил по волосам, пока она не пригреется и не заснет. В школе она просила поменять причитающуюся ей отдельную комнату на общую. Когда она вернулась домой, Чезаре давно жил один, а ее тетя совершенно не понимала подобных причуд:

– Что ты будешь делать, когда выйдешь замуж и уедешь в Испанию? Твой брат не будет нянчиться с тобой всю жизнь.

Конечно, нет, но тогда ее защитит будущий муж, а если он уйдет на войну или уедет по делам, она попросит служанок спать в ее комнате.

– Александр Борджиа!..

– Проснись! – Она села в кровати и сняла пропитанные маслом ночные перчатки, которые надевала, чтобы кожа рук оставалась белой. – Слышишь, что они кричат? Послушай!

– Валенсия! Александр Борджиа!

– Да!

Девушки радостно закричали и обнялись, затем выбрались из кровати и подбежали к окну. Сеточки слетели с их голов, и густые волосы разметались по спине. От волнения они едва дышали. Несмотря на строгий запрет, Лукреция отворила ставни. Комнату залили первые лучи восходящего солнца. Девушки высунули головы на улицу, но сразу захлопнули ставни, стоило какому-то мужчине заметить их и начать зазывать. Подруг распирало от смеха и била нервная дрожь.

– Лукреция, Джулия! – раздался голос тетушки, резкий, как охотничий рожок. Она уперла руки в бока, лицо раскраснелось, а маленькие темные глазки сверкали под черными бровями, которые почти срослись в одну линию, несмотря на все попытки их выщипывать. Тетка, вдова, мать, теща и кузина. Адриана де Мила, испанка по рождению, римлянка в браке, но всегда и во веки веков истинная Борджиа. – Не открывайте ставни, иначе спровоцируете мятеж.

Позже Адриана замучает всех вокруг бесконечными рассказами о том, как она сама узнала эту новость. Четыре дня кряду она не вставала с колен, молясь всем святым подряд, и едва отправилась в постель, чтобы забыться коротким сном, как «в темноте, такой, что я не видела даже собственных рук», почувствовала, будто рот ее пронзила дюжина иголок. Боль была настолько сильной, что она заставила себя встать с кровати и отправиться вниз в поисках бутылочки с гвоздичной настойкой.



На полпути ее свеча потухла «так неожиданно, будто кто-то закрыл ее колпачком или сильный ветер задул ее, но, клянусь могилой великого дяди вашего Каликста III, ветра не было и в помине».

А потом мимо нее что-то пронеслось, и, хотя она опасалась за свою жизнь в городе, полном воров и бандитов, ее охватило теплое умиротворяющее чувство, и она «сразу поняла, словно кто-то остановился и прошептал ей на ухо», что кузен ее, кардинал Валенсии, выбран наместником Бога на земле. Боль исчезла так же быстро, как вспыхнула, и она упала на колени прямо на каменные ступени и возблагодарила Господа.

Когда на улице начался шум, Адриана разбудила слуг. Скоро их дом станет одним из самых влиятельных домов Рима, надо подготовиться к наплыву гостей и пирам. Она хотела поднять и своих подопечных, но услышала их голоса и лязг ставен.

– Если уж проснулись, лучше ступайте вниз.

В ответ послышались только смех и болтовня. Девушки выбежали из комнаты на лестницу. Чужак мог бы принять их за сестер, причем если старшая блистала уже зрелой красотой, приковывая к себе взгляд, то та, что моложе, напоминала еще не распустившийся цветок. И отношения между ними были доверительные, близкие, скорее семейные, чем дружеские.

– Борджиа! Валенсия! Вот что они кричат! Это правда, тетя? – Лукреция так быстро пробежала последний лестничный пролет, что едва успела затормозить, чтобы не врезаться в тетушку. Ребенком она всегда так приветствовала отца, прыгая с последней ступеньки прямо ему в объятья, а он притворялся, что еле-еле может удержать ее. – Ведь это он, да? Он выиграл!

– Да, с Божьей помощью твой отец избран папой Александром VI. Но это не повод разгуливать по дому полураздетой подобно куртизанке, ничего не слышавшей о хороших манерах. Где твои перчатки? Ты уже молилась? Тебе следует сейчас стоять на коленях и воздавать хвалу Господу нашему Иисусу Христу за ту честь, которой он удостоил нашу семью.

Однако слова тетушки лишь вызвали новый взрыв смеха, и Адриана, уже далеко не молодая телом, но по-прежнему ребенок душой, сдалась. Она горячо обняла племянницу, затем чуть отстранилась и поправила ее каштановые волосы – пусть не такие густые и золотистые, как у Джулии, но и они выглядели необычно в городе, где волосы у красавиц черные как вороново крыло.

– О, ты только посмотри на себя! Дочь папы! – У Адрианы на глаза навернулись слезы радости. «Милостивый Боже, – думала она, – как быстро летит время. Неужели эта девочка совсем выросла? Ей не было и шести, когда меня приставили к ней. Господи, как же она истошно кричала, когда ее забирали от матери». Адриана изо всех сил пыталась успокоить ее, обещая, что они будут часто видеться, и твердила, что теперь ее дом здесь, в этом величественном дворце, а она принадлежит к великому роду. Но Лукреция лишь заливалась слезами пуще прежнего. Утешить ее мог только Чезаре. Она просто боготворила брата: неделями не спускала с него глаз, ходила по пятам и жалобно тянула его имя, пока он не поднимал ее на руки, хотя сам был немногим старше ее. Когда Хуан насмехался над ней, Чезаре дрался с ним, пока младший брат не убегал в слезах. А потом у них появился маленький Джоффре, и в доме начался такой тарарам, что она не знала, как утихомирить детей.

– Ах, мы, Борджиа, всегда плачем так же неистово, как и смеемся, – говаривал Родриго. Он вечно потворствовал детям, позволяя шуметь и хулиганить, а они повисали на отце, стоило ему войти в дом. – В нашей природе остро чувствовать и порицание, и одобрение, гораздо острее, чем это умеют скучные римляне, – кивал он, с удовольствием выслушав рассказы о том, как плохо вели себя сыновья. – Очень скоро они поутихнут. А пока что взгляни на мою дочь, Адриана. Совершенной формы нос, румянец на щеках… Я вижу в ней красоту Ваноццы. Она внешне походит на мать, а характером вся в меня. Ах, что за женщина из нее выйдет!

«И это произойдет очень скоро», – думала Адриана. На будущий год девушке исполнится четырнадцать, а она уже помолвлена с испанским дворянином, владеющим обширными землями в Валенсии. Она засияет ярче, чем золото в ее приданом. К слову, все дети Родриго Борджиа отличались красотой. Своему избранному слуге милосердный Бог охотно прощал плотские аппетиты. Будь Адриана чуть более завистливой женщиной, она бы негодовала, ведь сама она, несмотря на кровь Борджиа, текущую в ее жилах, и замужество за Орсини, произвела на свет лишь одного щупленького косоглазого мальчика, а потом ее скупой нытик-муж умер от удара.

После его смерти жизнь Адрианы заметно изменилась в лучшую сторону. Никакого траура и заключения в монастырь, нет! Ее любимый кузен кардинал Родриго Борджиа предложил ей присматривать за его четырьмя детьми. Ответственность за них и новое положение в обществе вновь вдохнули в Адриану желание жить.

Семья. Только ей она предана да Богу. За эти восемь лет она отдала им себя без остатка. А для своего кузена была готова на все. Абсолютно на все.

– Доброе утро и мои поздравления тебе, невестка!

Прекрасное грациозное создание замерло на верхней ступеньке, и на секунду от красоты девушки у Адрианы перехватило дыханье, как в тот день три года назад, когда она увидела ее впервые. Тогда кардинал предложил Джулию в жены ее сыну.

– Ее зовут Джулия Фарнезе. Красавица, к тому же девственна. Семья ее небогата, но доверься мне, и это вскоре изменится. После свадьбы у моего племянника Орсино ни в чем недостатка не будет. Ни сейчас, ни потом. Он станет состоятельным человеком, будет владеть землей, распоряжаться ею по своему усмотрению и даст фору любому члену семьи. Ты его мать – а в каком-то смысле мать всего нашего рода, – и он послушает тебя. Что скажешь, Адриана?

Родриго откинулся в кресле и сложил руки на толстом животе. Он уже знал, что она скажет. А вот она свои чувства умело скрывала. Не делилась своими переживаниями и Джулия Фарнезе. Они никогда не затрагивали в разговоре этой темы. Ни тогда, ни сейчас. В день свадьбы она была не старше Лукреции, однако гораздо миловидней, а может, и опытней. В городе, где мужчины дают обет безбрачия, своей красотой она могла свернуть горы, а теперь, когда Родриго добрался до папского престола, один из ее братьев точно получит кардинальскую шапку. Семья. Важнее ее лишь Бог.

– Джулия, ты хорошо спала?

– Да, пока нас не разбудил шум.

Пожелай кто-нибудь придраться, он сказал бы, что голос Джулии, хоть и сладкозвучный, не дотягивает красотой до ее тела. Она откинула волосы с лица; позади длинные золотистые пряди ниспадали почти до колен. Эти волосы, наряду со скандальной историей ее замужества, стали предметом самых свежих сплетен на улицах Рима: горожане судачили, что в спальне кардинала обретаются Мария Магдалина и Венера в одном лице. Говорили, вице-канцлер распорядился перевесить картину с изображением Богоматери в зал, чтобы святая Мария не видела того, что творится в его покоях.

– К чему мне готовиться? Чего ждут от меня?

– Ах, уверена, его святейшество будет в ближайшие дни сильно занят. Вряд ли мы увидим его скоро. Используй это время, чтобы навести красоту, помой волосы с корнем мирта, услади свое дыхание и тщательно выбери наряд. Мне нет нужды говорить, Джулия, что за невиданная честь выпала всем нам. Возможно, тебе даже в большей степени, чем остальным. Быть любовницей папы – значит находиться на виду у всего мира!

Щеки девушки зарделись румянцем, будто подобная честь потрясла ее.

– Я знаю. Я готова. Но я… – Она запнулась. – Я хотела спросить… А как же Орсино?

Родриго, как всегда, оказался прав – им повезло с Джулией. Девушка была не только красива, но и проста в своей непосредственности, а ведь подобная красота часто порождает в женщине коварство и злобу.

Адриана натянуто улыбнулась – вся семья знала эту улыбку:

– Не беспокойся. Я уже написала ему, и письмо отправлено. С божьей помощью он получит его прежде, чем до него дойдут последние новости.

– Я… даже если так, мне следовало добавить пару слов от себя… Он мой муж… Я хочу сказать, что все было бы проще…

– Все идет так, как должно. В моем сыне не меньше от Борджиа, чем от Орсини, и он будет горд узнать о том, какая честь выпала нашей семье. Равно как и тебе. Скоро этот дом заполнят просители. Нам надо сказать Родриго, чтобы он нанял секретаря, иначе мы не справимся.

В разговор вмешалась Лукреция. Смеясь, она взяла Джулию за руки.

– Не волнуйся, Лиана. Он будет счастлив за тебя, я уверена. – Она поймала ее взгляд и внимательно смотрела в глаза, пока та не улыбнулась. – Иногда мы с тобой будем навещать его и подбадривать, но по большей части проводить время вместе здесь, совещаясь. Тетя Адриана будет встречать посетителей и распечатывать письма, да? А мы с тобой будем их читать и решать, кто достоин его внимания. Папе понравятся наши суждения, мы будем его домашними представителями.

И все три женщины рассмеялись. Нервы у них за последние несколько дней натянулись как струны. Теперь наконец сбылось то, чего они так страстно желали, хоть и немного побаивались.

– И мы не пустим к нему Хуана и Джоффре. Так ведь, тетя? Кстати, где они? Они уже знают? Поверить не могу, что они до сих пор спят!

«А придется», – подумала Адриана, ведь за эти годы она изучила своих подопечных как облупленных. Джоффре свернулся калачиком и сосет во сне палец, как младенец, хотя ему уже исполнилось десять, а Хуан тоже в постели, но не обязательно в своей. Кем бы ни была в этот раз его возлюбленная, она попробует выжать из него побольше, узнав, чей он нынче сын. А может, предложит себя бесплатно… Рим. Город святой церкви, в котором куртизанок не меньше, чем священников. Иногда Адриана задумывалась: неужели Бог так занят усмирением турок, что не замечает других грехов? В любом случае теперь им надо быть осторожней. Она должна повидаться с Родриго… нет, с Александром, его святейшеством, ведь так теперь надлежит обращаться к нему, и посоветовать поговорить с детьми, особенно с Хуаном. Объяснить, какую ответственность накладывает их новое положение в обществе. «Святой Иисусе, – думала Адриана, – как крутится колесо фортуны! Пока мы беспечно спали, оно перевернуло наши жизни – и кто знает, что будет дальше?»

Глава 3

Улицы Рима все громче гудели от новостей, а в Ватиканском дворце тем временем происходили метаморфозы, достойные пера Овидия: пузатый старик шестидесяти одного года становился одним из влиятельнейших людей христианского мира.

Родриго Борджиа вознес молитву Пресвятой Деве Марии – своему надежному проводнику и единственной женщине, которой хранил верность, – за то, что указала ему правильный путь. Теперь его кардинальские одежды были сброшены на пол, а сам он стоял голым – бочкообразная грудная клетка, провислое брюхо над мощными ногами – и вытирал полотенцем пот с тела. Перед ним лежали выглаженные и полностью готовые три папские ризы, три комплекта белья и три митры, все разного размера – ведь телосложение человека, которому суждено надеть все это, заранее неизвестно. За годы службы в Ватикане Родриго Борджиа довелось увидеть пятерых мужчин, которые покинули комнату, полностью преображенные этим нарядом. Каждый раз он представлял на их месте себя, а между тем его собственное тело становилось все тучнее, увеличиваясь пропорционально желанию стать папой.

Он намазал себя сладким мускусным маслом: лоб, подмышки и вокруг паха, неосознанно копируя крестное знамение, и взял белье самого большого размера.

Снаружи доносился гул толпы. Родриго замурлыкал себе под нос строчки из какой-то песенки фламандского музыканта, весьма популярного в последнее время при папском дворе. Уже несколько дней он не мог отделаться от этой заунывной мелодии. Конечно, теперь ему придется позаботиться, чтобы в Ватикане звучало больше музыки – на мессах, на особых литургиях. Новый папа должен начать новую эру и оставить свой след повсюду, начиная с государственных дел и заканчивая музыкой, которая будет у всех на слуху. И это правильно. Как там звали того композитора-валлонца? Неважно, подойдет и дю Пре.

В нетерпении, не дожидаясь церемониймейстера, Родриго начал натягивать на себя нижнее белье, затем перешел к верхней одежде. Он воевал с морем шелка, поражаясь его невероятной мягкости при таком солидном весе. Вскоре он будет дополнен бархатом и мехом горностая. В молодости у Борджиа был жакет из такого меха, тогда он еще мог себе позволить носить мирскую одежду наряду с церковной. Ах, каким значительным он казался себе тогда, ступая с корабля на итальянскую землю, – молодой мускулистый Геркулес, которого распирало от самодовольства и который кичился своими испанскими манерами. Он прибыл на службу к своему дяде Каликсту III – первому и до сегодняшнего дня единственному испанцу на папском престоле.

Очень скоро начались нападки, обвинения в протекционизме, а потом и откровенные насмешки со стороны старых римских семей. Впервые смех в свой адрес Родриго услышал, едва переступив порог комнаты: изнеженные итальянские церковники подносили к носам флаконы с ароматическим маслом или в отвращении театрально закатывали глаза, будто вот-вот грохнутся в обморок. Хотя Родриго с гораздо большим удовольствием расквасил бы эти носы, он делал все необходимое, чтобы перенять привычку итальянцев к чистоплотности, и теперь без труда мог узнать вновь прибывшего испанца по запаху, который проникал в помещение еще до появления его источника. Давая советы новичку, Борджиа всегда касался вопросов гигиены:

– Страсть к купанию римляне переняли у арабских варваров, но, брат мой, по правде говоря, если ты хочешь преуспеть в этом городе…

Затем, с легким щелчком открыв маленькую коробочку, он предлагал священнику ароматных леденцов, чтобы подсластить переход на чужой, полный грубых открытых гласных язык, который им теперь предстояло использовать. После стольких лет он стал больше походить на итальянца, чем на испанца, хотя кое-кто до сих пор за глаза называл его не иначе как «грязным испашкой». Отныне недоброжелателям придется наглухо запирать двери и окна да следить за тем, чтобы их не подслушивали чужие уши.

И наконец пришел черед папской шапки. На выбритой макушке она смотрелась неуклюже. Родриго недовольно глянул на свое отражение в медной вазе: седые волосы напоминали взбитые сливки по краю пирога, а ниже торчал крупный орлиный нос. Выходит, самая большая шапка ему мала. Ладно, сойдет, пока не изготовят новую. Он сделал шаг назад, поднял правую руку и медленно опустил ее, будто благословляя. Его охватил трепет, и он едва сдержался, чтобы вновь не закричать от радости.

На медной поверхности вазы мелькнула тень, и Родриго обернулся. В дверях стоял Иоганн Буркард. По традиции, он должен помочь новому папе одеться, а также замерить его палец, чтобы ювелир сразу же приступил к работе над папским кольцом. Он знавал пару кардиналов, которые вошли в конклав, уже имея в кармане свои собственные кольца рыбака, просто на всякий случай. Родриго Борджиа ничего подобного не делал. С годами он проникался к Господу все большим уважением, а может, просто не хотел испытывать судьбу.

Был ли худосочный немец рад тому, что в выборах победил испанец, или нет, вида он не показал. Его работа требовала недюжинного таланта все подмечать, оставаясь бесстрастным. У этих двоих было нечто общее: оба иностранцы при папском дворе, оба знали, кому и сколько платить, чтобы получить желанное место (десять лет назад за должность церемониймейстера требовалось отдать четыреста дукатов, сейчас она обошлась бы втрое дороже). Но за пятнадцать лет знакомства они едва ли обмолвились друг с другом и словом, если это не касалось их прямых обязанностей. Теперь они связаны до конца жизни. Не успел папа заговорить, как немец упал на колени и простерся вперед – безошибочно прикинув расстояние, – чтобы поцеловать голую и, к счастью, чистую ногу Родриго. Вот она, работа церемониймейстера.

Кардинала Валенсии – в эти последние минуты, когда кто-то еще мог назвать его так – охватила радость. Он приподнял подол и пошел к балкону.

Шестьдесят один год. Сколько лет ему будет отведено? К этому возрасту четыре из пяти лично знакомых ему пап уже гнили в могиле. Но Борджиа живучи. Его дядя, Каликст III, дожил почти до восьмидесяти. Шестьдесят один. Три сына, подрастающая дочь и красивая молодая любовница, которая тоже может родить. Сколько времени ему надо? Дайте еще десять, нет, пятнадцать лет, и половина Италии окажется под геральдическим быком.

Он вышел на балкон. Занимался новый день. Толпа кричала приветствия. Однако стоило Александру VI поднять руки в традиционном благословении, как наступила тишина. Рим принял нового папу.

* * *

Конь из конюшен Борджиа, привезенный из Мантуи, где выращенные герцогами Гонзага турецкие жеребцы, по слухам, были лучше, чем у самих турок, и оседлавший его гонец отлично справились с задачей.

Путешествие из Рима в Сиену тяжелое, хоть и не дальнее. Сразу за городскими стенами дорога становится опасной как для человека, так и для животного. Во времена, когда люди не знали еще Господа нашего, они поклонялись языческим божкам, а местность вокруг Рима была знаменита плодородными землями и хорошими дорогами, по которым тут и там проезжали телеги, везя товар на городские рынки. За века господства истинной веры дорога пришла в упадок, став дикой и полной разбойников, и теперь была поделена между семьями знатных римских вельмож: людей, которые прятались в замках и крепостях и предпочитали истреблять друг друга, а не вступать в союзы ради общего блага.

Но чтобы ограбить и убить, жертву нужно сначала поймать. А наездник, молодой человек, будто рожденный в седле, на протяжении всего пути ни разу не остановился. Он изнемогал от жары, но ветер сдувал с него пот. Чем больше он потел, тем дольше мог ехать, не задерживаясь по малой нужде. В начале одиннадцатого он достиг Витербо. Тут располагалась крупная почтовая станция, которой уже много лет пользовались кардиналы, и с момента созыва конклава она стояла в полной готовности. Так что лошадей поменял сам старший конюх. Он понимал, какого рода новости несет гонец, хотя сути не знал. А прочесть что-то по лицу вестника и пытаться не стоило, там виднелась лишь дорожная грязь да следы усталости: когда ему отдавали запечатанное письмо, то ни о чем не рассказывали. Негоже старшему сыну кардинала оставаться в неведенье, когда другие празднуют победу или сопереживают поражению, и те, кто давно работает на семью Борджиа, за много лет уяснили, что делать именно то, что велят, в их же собственных интересах.

И вновь дорога; свежий конь поначалу капризничал, но вскоре они с всадником нашли нужный ритм. Гонец скакал, изнемогая от жары, весь день и после обеда достиг ворот Сиены. Лес и сельская местность неожиданно сменились темными улицами, полными лошадей. На каких-то ехали верхом, других вели под уздцы. В августе Сиена превращалась в огромную конюшню. Куда ни кинь взгляд, везде вышагивали чистокровные жеребцы. Пофыркивая, они направлялись к тренировочным дорожкам. Телеги, торговцы, даже самые зажиточные горожане всегда уступали им дорогу. Повсюду пахло лошадиным потом и навозом. Менее чем через неделю лучшие тосканские жеребцы понесутся сломя голову по пыльной площади, сметая все на своем пути. В переулках уже вовсю делали ставки, и деньги перекочевывали из одного кармана в другой. На улицах творилось нечто невообразимое. Чезаре Борджиа, который вообще-то должен был в эти дни находиться на учебе в Пизе, но как любой молодой богатей, был без ума от охоты и спорта, выставил на скачки двух лошадок с неплохими шансами на победу.

В этот момент они как раз отдыхали в конюшне, и обращались с ними получше, чем с любым из жителей Сиены. Каждый день на рассвете лошадок тренировали. Так было удобно их владельцу – новоиспеченному епископу Паломара, ведь его день начинался, когда солнце клонилось к горизонту, а всю ночь напролет он работал или играл, пока другие видели сны. Как говорится, что хорошо хозяину, то хорошо его слугам, поэтому, когда прибыл гонец, весь дом еще спал, лишь несколько слуг да старый конюх – по совместительству сторож – бодрствовали в этот час.

– Тебе придется прийти позже. Мы принимаем посетителей только с шести вечера, – сказал сторож.

В ответ жеребец фыркнул прямо ему в лицо. Конские бока блестели от пота.

– Я приехал из Рима по срочному делу.

Нехотя старик отворил двери в тихий двор.

– Где твой хозяин?

– Спит.

– Так разбуди.

– Ха! Мне шестьдесят пять лет, и я хочу дожить до шестидесяти шести. Сам буди его. Хотя нет. Даже в этом случае мне несдобровать.

В углу здания отворилась дверь, и появился невысокий, крепко сложенный полуголый мужчина. Тело его было покрыто следами от ран, а лицо испещрено шрамами так сильно, что казалось, будто его разрезали на кусочки, а потом в великой спешке собрали обратно.

– Мигель да Корелла? – Голос молодого человека сорвался от усталости, а может, дрогнул от страха, ведь репутация у того, кто стоял перед ним, была еще красноречивей его шрамов. – Я приехал из Рима, – поспешно добавил он по-каталонски.

– Когда?

– На рассвете. – Гонец спешился, подняв вокруг облако пыли, протянул затянутую в перчатку руку, и они традиционным жестом пожали друг другу запястья. – Меня никто не догнал.

– Да ты неплохой ездок! Ты ведь Педро Кальдерон, так? Сын Романо?

Их язык звучал грубовато, небрежно – слишком далеко они были от родного дома. Молодой человек кивнул, невероятно польщенный тем, что его знают.

– Ладно, где письмо?

Гонец достал из-за пазухи потемневший от пота кожаный мешок.

– Я его возьму, – сказал да Корелла.

Педро отрицательно покачал головой:

– Велено передать лично ему в руки, Микелетто.

Он рискнул использовать это имя, хотя обычно так звали да Кореллу лишь те, кто любил его. Или ненавидел.

– Вот эти руки, – да Корелла показал свои ладони, – эти руки принадлежат ему, парень.

Гонец даже не пошевелился.

– На рассвете, говоришь? Хорошо. – Да Корелла жестом указал на дверь с лестницей на второй этаж. – Прежде чем войти, окликни его. А войдешь – опусти глаза. Он не один.

На полпути ноги у Педро подогнулись, и он схватился за перила. Вот уже два года он состоял на службе у вице-канцлера Борджиа, два года путешествовал по стране с поручениями. Конечно, он видел Чезаре Борджиа, однако всегда в обществе других людей. Никогда еще они не встречались с глазу на глаз.

– Господин Чезаре! – позвал молодой человек и занес уже руку, чтобы постучать в дверь, как та неожиданно распахнулась, и к его уху кто-то приставил меч. – Из Рима, мой господин! – взвизгнул он, подняв вверх руки в знак капитуляции. – Я привез вести из Рима.

– Святый Боже! Ты топал по ступеням как слон! – Свободной рукой Чезаре затащил гонца в комнату. Снизу раздался смех Микелетто.

Чезаре взял у Педро из рук мешок и отвернулся, оставив дверь приоткрытой, чтобы в нее проникал свет. Он тут же напрочь позабыл о гонце, взломал печать и развернул бумагу. В комнате пахло сексом и потом. Педро стоял, не шевелясь. Он не мог отвести глаз от Чезаре – от человека, который с легкостью прокалывал шею быка одним ударом и мог запрыгнуть на несущуюся галопом лошадь. Или это только слухи? Говорят, он каждое утро заставляет Микелетто бить себя кулаком в живот, чтобы проверить, насколько крепки его мышцы. Говорят… Да, что уж там, мир полон слухов.

В золотистом полуденном свете Чезаре выглядел молодым и сильным: с блестящим от пота мускулистым торсом, пушком волос на груди, упругим животом. На склонившейся над письмом голове в густых волосах Борджиа едва виднелась маленькая тонзура, за которой он явно плохо ухаживал. Все знали об этом и тем не менее удивлялись. Не сомневались ли сами ангелы, взирая на Чезаре Борджиа сверху, в том, что он принадлежит церкви? Молодость беззаботна. Молодежь оценивает тела друг друга без оглядки на возраст, и каждый сразу понимает, если недотягивает до стандартов привлекательности. Дело не только в спортивном телосложении. Важно, как человек умеет преподнести себя. Чезаре делал это безупречно. Догадывался он о своей привлекательности или нет, вел себя так, будто весь мир существует лишь для него.

Чезаре читал, и лицо его оставалось невозмутимым. Он не выказывал никаких эмоций, даже не моргнул. В глубине комнаты зашелестели простыни, раздалось нежное воркование: там кто-то просыпался. Педро слишком поздно вспомнил наказ опустить глаза и тут же уставился в пол.

Неслышным шагом Чезаре снова приблизился к нему.

– Ты принес лучшие новости в своей жизни, – проговорил Борджиа, на этот раз так громко, что слышно его было далеко за пределами комнаты.

Внизу, во дворе, Микелетто испустил победный вопль.

– О, мой господин! Я знал… То есть… я надеялся. – Педро упал на колени. По правде говоря, так легче было стоять.

– Да нет, глупец! – засмеялся Чезаре. – Речь не обо мне – пока что. Побереги почести для нового его святейшества.

Педро поднялся, стараясь скрыть смущение.

– Вы напишете ответ?

Чезаре внимательно изучал его из-под полуопущенных век.

– Когда ты будешь готов ехать?

– Сейчас. Я готов выехать прямо сейчас.

– Ты, может, и да. А вот твоя лошадь просто-напросто сдохнет под тобой.

– Я… Я возьму другую.

– Ха! Да тебе не терпится услужить.

– Готов отдать за вас жизнь! – сказал Педро и ударил себя кулаком в грудь. От куртки поднялась пыль, и потому жест показался еще трогательней.

– Ну, этого не требуется, по крайней мере, сейчас. – В улыбке Чезаре сквозило удивление.

В углу комнаты снова раздалось воркование. Стало чуть светлее, и теперь можно было различить кровать, смятые одеяла и чей-то силуэт.

– Мой господин? – послышался тихий, но звонкий смех, будто волна ударилась о песчаный пляж.

Чезаре оглянулся, затем положил руку на плечо молодого человека, вывел его из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Микелетто!

Микелетто стоял во дворе. Улыбка у него разъехалась до ушей, отчего лицо стало казаться еще уродливей. В доме то тут, то там открывались двери, из них выходили люди. До конца не проснувшись, они терли глаза, на ходу натягивая одежду.

– Скажи Карло, чтобы через час уже скакал в Рим.

Слуги – несколько пожилых мужчин и молодых женщин – стояли в тени. Говоры Валенсии и Тосканы были сильно похожи, и слуги вполне могли отличить ругань от хвалы, но уже давно привыкли реагировать исключительно на приказы. Управление домом Чезаре Борджиа – искусство тонкое.

– Сказать ему зачем?

Чезаре кивнул. Впервые на его губах заиграла улыбка.

Микелетто набрал в легкие побольше воздуха.

– Христианский мир обрел нового папу! – закричал он на итальянском языке, да так громко, что услышало полгорода. – Им избран Родриго Борджиа. И все вы прислуживаете в этом доме его сыну.

Чезаре спустился по ступеням. Слуги ликовали. Многие из них делали ставки, и теперь можно будет несколько недель пропивать выигрыш. На нижней ступени Чезаре и Микелетто, замерев, на несколько секунд задержали взгляд, а затем сдавили друг друга в медвежьих объятиях. Борджиа был на полторы головы выше своего чернявого помощника и настолько же привлекателен, насколько уродлив был Микелетто. Красавец и чудовище, шептались о них в народе, хотя никогда не говорили этого в лицо.

– Ну?

– Поедем в Сполето.

На миг воцарилось недоуменное молчание.

– Не в Рим?

Чезаре опустил глаза – не время говорить об этом.

– А как же Паллио?

– Будут другие.

– А что с девчонкой?

– Отправь ее обратно в Пизу с кошелкой денег – такой полной, чтобы в следующий раз, когда к ней постучится этот зубрила Джованни де Медичи, она сказала, что занята. Ступай. Мне нужно поесть. А еще принеси бумагу и чернила. Позаботься о коне и гонце. Как его имя?

– Педро Кальдерон.

– Хорошо, – сказал он и добавил, повышая голос по мере того, как удалялся в глубь двора: – Убедись, что со всадником обойдутся не хуже, чем с конем.

Микелетто обернулся, полагая, что молодой человек слышал их разговор. Но на лестнице никого не было. Он посмотрел на второй этаж – Педро Кальдерон спал стоя, прислонившись к стене рядом с закрытой дверью в комнату Чезаре.

Часть первая

Он человек чувственный и очень предан своей плоти и крови.

Кардинал Асканио Сфорца 1492 г.

Глава 4

Рим – город, вскормленный молоком волчицы, центр самой могущественной в мире империи. Рим – место рождения святой церкви. Рим – город роскоши и самых невероятных чудес.

Но в реальности все не так, и бесчисленные разочарованные паломники могут это подтвердить. Рим – вовсе не процветающий город, а скорее несколько островков богатства в море трущоб и упадка. И винить в этом можно лишь время. Время, которое беспощадно расправилось с великой империей, пережевало ее и выплюнуло остатки на растерзание шакалам и стервятникам. Сотни лет войн и невежества сделали свое дело: отсутствие чистой воды, канализации, нормальной работы – лишь гробовщики всегда востребованы в этом городе. В итоге большая часть населения бежала или погибла. Правительство ослаблено межродовой жестокой враждой нескольких влиятельных семей. И так на протяжении сотен лет… тысячелетия…

В то время как другие итальянские города – Флоренция с ее тканями и Венеция с ее лодками – накапливали в эпоху Возрождения богатства и знания, Рим только просыпался после кошмаров великого папского раскола. Надежда на светлое будущее забрезжила шестьдесят лет назад, когда папская резиденция вернулась из Авиньона в Рим: кардиналы, епископы, папские юристы, секретари, писари, послы, дипломаты и просто слуги, каждого из которых нужно было накормить и обеспечить всем необходимым.

Когда Родриго Борджиа в возрасте двадцати пяти лет прибыл в Рим, уже появились явные признаки прогресса: пешие и конные ходили по улицам, не опасаясь грабителей или падающей на голову черепицы, а церковники в желании выглядеть получше давали работу торговцам, швеям и ювелирам. Пока молодой Борджиа карабкался по карьерной лестнице церкви, происходили дальнейшие изменения: после обрушения старого моста через Тибр (что привело к гибели большого числа паломников) строили новый, незаконно возведенные здания сносили, на их месте появлялись парки и рынки. И, что самое важное, наконец починили сотни подземных водоводов. Теперь Рим гордился самой большой водопроводной системой в мире, и горожане могли пить прямо из фонтанов или за деньги проводить воду в свои дома. Этим не преминули воспользоваться церковники, повсеместно строящие себе хоромы, с каждым разом все просторнее, богаче и моднее предыдущих. Родриго пользовался всеми благами наравне с остальными, кроме того, он еще и активно участвовал в процессе их создания, ведь должность вице-канцлера предполагала покупку и продажу помещений, контроль за налогами и денежным потоком: богатство церкви и благополучие города шли бок о бок по скользкой дорожке коррупции.

Теперь это был Рим Родриго Борджиа: город, где путешественнику предстояло пройти немало дорог, прежде чем попасть в центр, где животных было больше, чем горожан, а на развалинах империи паслись козы и коровы. Бедных и богатых по-прежнему разделяла пропасть, да и вражда между влиятельными семьями не утихала. Тем не менее впервые за многие столетия будущее рисовалось римлянам более светлым, чем прошлое, они обрели уверенность в завтрашнем дне, и новый папа взял себе имя, способное убедить их в том, что жизнь города меняется в нужном направлении.

Александр Великий. Александр-воитель.

* * *

Как глава церкви он в первую очередь постарался предать заблудшие души вечному суду. После смерти старого папы морги заполнились сотнями трупов, город погрузился в беззаконие. Родриго увеличил число гвардейцев, запретил покупать и продавать оружие без особого папского разрешения и ускорил процедуру судейства. Множество преступников было повешено прямо во дворах их собственных сожженных дотла домов, и небо над городом заволокли дымы – свидетельства скорых расправ.

Чтобы доказать, что он не только жесток, но и справедлив, папа лично инспектировал городские тюрьмы, а затем назначил один день в неделю для приема просителей. Народ хлынул в Ватиканский дворец. Уже давно люди не видели папу сидящим на троне не сгорбившись, пышущим энергией и здоровьем. В одеждах из сияющего бархата (и в шапке точно по размеру) он слушал, размышлял, взвешивал «за» и «против» и выносил решения: Александр с Соломоном в одном лице, с голосом звонким, как церковные колокола. Даже тот, кто не получал желаемого, уходил довольным.

Более тяжелый труд доставался другим: мулы и слуги сгибались под тяжестью гобеленов, кроватей, сундуков с золотом и майоликой и гербовыми накидками с изображением быка Борджиа. Вещи выносили из бывшего дворца Родриго в одну дверь и вносили в другую: Асканио Сфорца был назначен вице-канцлером, и теперь здесь находился и его дом, и место службы.

Тех, кого Борджиа не мог умаслить деньгами, он располагал к себе грамотно начатой политикой. Несмотря на общие опасения, за первые недели в Ватикане не появилось ни одного испанского дармоеда. Дети новоиспеченного главы римской церкви не были замечены ни на одном официальном приеме. Тут и там велись разговоры о сохранении целостности святого престола, борьбе с коррупцией и намерении папы твердо придерживаться желаний коллегии кардиналов. Старые враги впали в замешательство, а те послы и дипломаты, которые еще пару недель назад считали Родриго Борджиа жестоким и жадным манипулятором, теперь едва не захлебывались слюной от восторга, описывая преимущества новых порядков.

Коронация тоже сослужила ему добрую службу. Да и как иначе? Этого празднества Борджиа ждал на протяжении долгих тридцати лет. Приготовления заняли несколько недель. В назначенный день все, кто имел деньги или влияние, столпились в соборе Святого Петра и выворачивали шеи в попытке увидеть, как напыщенные кардиналы выражают свое почтение, падая ниц у ног папы, целуя его туфли, затем руку и губы.

Зато площадь Ватикана – чуть позже – походила на поле битвы: отряды городских войск, лучники и турецкие всадники толкались бок о бок с епископами, кардиналами и сановниками, на каждом отличительные цвета их семейных гербов, а родовые флаги трепетали на ветру под бой барабанов. Когда наконец все собрались и повернулись в одном направлении, процессия под предводительством папских гвардейцев – на их отполированных щитах сверкало утреннее солнце – двинулась по мосту Святого Ангела и через весь город к лютеранскому собору Святого Иоанна, что у южных ворот.

Тяга Борджиа к театральности и здесь проявилась в полную силу: тут и там раздавали бесплатную еду и вино, арки, попадающиеся на пути процессии, всего за ночь, как по волшебству, покрылись гирляндами из цветов, а дороги были обильно политы водой. Что, впрочем, не принесло большой пользы. К полудню все едва не ослепли и не задохнулись от пыли, теряя сознание под безжалостным солнцем. Но стоило папе появиться, как толпа возликовала. Огромный мужчина на огромном белом коне. С губ не сходит улыбка. Александр VI, римский папа, наместник Христа на земле, правитель Рима и папского государства, защитник людских душ, дающий Божье благословение всем страждущим. Новый папа доволен происходящим и хочет, чтобы все разделили с ним его триумф.

Люди помнили об этом дне еще долго после того, как были выпиты последние капли вина…

* * *

– Город не спал всю ночь, мой господин. Даже звезды в небе праздновали избрание Родриго Борджиа на папский престол!

Все это, и даже больше, Чезаре узнавал не только из писем, которые регулярно получал из Рима, но и от молодого человека, чьей работой было доставлять их. У Педро, принятого теперь в некий тайный круг и мечтающего услужить хозяину, прорезалась тяга к поэзии.

– Я слышал, как какой-то знатный человек из толпы сказал, что даже Антоний не получал столь пышного приема от Клеопатры, как папа Александр от римлян. Ах, а конь папы – настоящий красавец, белее первого снега, с танцующей походкой, а уздцы его, клянусь, были из чистого золота, а….

– Да люди, верно, даже не заметили, кто на нем сидит. – Легкомысленному Чезаре, который не выносил, когда другие проявляли свободомыслие, неожиданно понравился этот энергичный молодой человек.

– Что вы, господин, ваш отец восседал на нем, как победитель. Я слышал, кто-то сравнил его с самим Иоанном Богословом!

– «И небеса разверзлись, и увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует»[3]. – Чезаре заметил, как от удивления у молодого человека отвисла челюсть. – Я церковник, Кальдерон. Моя работа – знать Священное Писание. Расскажи мне снова о том, как он упал в обморок. Многие обратили внимание?

– Да ничего особенного не случилось. Он проехал десять миль, может, больше, и половина жителей Рима к тому моменту уже потеряла сознание от зноя, пыли и давки. Произошедшее лишь напомнило людям, что он тоже человек из плоти и крови. Он быстро пришел в себя, и восторженные крики после этого стали лишь громче. Будто он одним своим взглядом может подарить благословение. – Молодой человек немного помолчал, а затем продолжил: – Вот что я слышал. Но я не мог быть во всех местах одновременно.

– Почему бы и нет, – пробормотал Микелетто.

Снова наступило молчание, затем Чезаре разразился смехом, и Педро с облегчением выдохнул.

В своем вынужденном изгнании молодой Борджиа страдал от отсутствия развлечений. Обыкновенно он сидел в кресле в одной из комнат замка Сполето, уставившись на возвышающийся над городом холм. В окно задувал легкий ветерок, неспособный охладить помещение даже в сентябре. Напротив Чезаре стоял сундук с резной крышкой, заваленный картами и документами.

Педро Кальдерон, уже семь раз съездив с письмами в Ватикан и дом Адрианы де Мила и обратно, без труда выбирал скорейший путь. Дорога в Сполето оказалась гораздо тяжелее дороги до Сиены, ведь город был затерян глубоко в холмах Умбрии, и к тому времени, как гонец достигал ворот замка, и он, и его конь были мокрыми от пота. Однако результат того стоил. Теперь по прибытии Педро сразу отводили в личные комнаты Чезаре. Часто он заставал там и Микелетто – тот, помимо руководства слугами, выполнял функции телохранителя. На кухне Педро услышал, что наняли еще двух дегустаторов еды. Во дворце теперь говорили на двух языках: на одном с теми, кто из Сполето, а с приближенными на каталонском.

– Я… я боюсь, что не могу дать справедливую оценку, господин. Вам стоило присутствовать при этом самому.

– О, уверен, что семьи Орсини и Колонна орали: «А где же ублюдок папы – недавно избранный епископ Валенсии? Нам не терпится поздравить его с повышением, крепко схватив за яйца!»

На этот раз засмеялись все, и Педро почувствовал, что его уставшее тело и больное горло – не более чем мелкие неудобства.

– Назначение важное, ваше превосходительство. Никто не станет это отрицать.

– Осторожнее, Кальдерон, – сладко пропел Микелетто. – Ты суешь свой нос слишком далеко, не ровен час, слухи достигнут чужих ушей, и тогда ты станешь нам бесполезен.

Глаза молодого человека сверкнули, но смех застрял в горле. Микелетто это позабавило еще больше.

Чезаре оказался добрее.

– А что насчет Флоренции? Новый герцог Пьеро де Медичи составил компанию своему брату-кардиналу?

– Да. Хотя… я слышал, что во Флоренции какие-то проблемы.

– Проблем там даже больше, чем о них говорят. Дела отца ему явно не по плечу. Его братец Джованни едва ли справится лучше. Кстати… Я не получил ни одного письма от моего брата Хуана. – В голос Чезаре просочился холод. – Должно быть, он слишком увлечен торжествами, чтобы черкнуть мне пару слов.

– Не знаю, мой господин.

– Ты видел его во дворце Адрианы?

Кальдерон отрицательно покачал головой. Любовница папы точно там была, в этом он не сомневался. Она находилась в комнате прямо перед тем, как он вошел: воздух был пропитан благовониями с ароматом розы и жасмина, а пышная юбка быстро удаляющейся девушки подняла в лучах солнца клубы пыли. Когда он впервые пришел за письмом, его усадили на стул, на спинке которого он заметил длинный светлый волос. Золотистый волос. Значит, слухи не врали. Молодой человек украдкой намотал его на палец. Позже он обвязал им связку писем на удачу, но по дороге волос порвался и затерялся где-то на дне сумки.

– А что говорят на улицах?

– На улицах? О вашем брате? – Молодой человек запнулся. – На улицах говорят… что герцог Гандийский любит приодеться, а портные и ювелиры процветают на его заказах. – «А еще говорят, что он наслаждается обществом молодой и прекрасной, но чужой невесты, пока ее недоделанный женишок ничего не видит», – подумал Педро про себя, но умолчал об этом, ведь так сложно решить, о чем говорить, а что лучше оставить при себе. – Определенно, его нынче сложно застать дома, мой господин.

– Не сомневаюсь. – Чезаре безрадостно засмеялся. Гонец при всем желании не смог бы рассказать ему о брате что-то, чего не знал он сам. Разница в возрасте у них всего в полтора года, но вражда началась между братьями задолго до того, как они научились говорить. Возможно, если бы Хуан постоянно не искал защиты у отца, он рано или поздно научился бы давать отпор старшему брату.

– Знаешь ли ты, Кальдерон, что уже назначен переезд?

– Что? Вас вызывают в Рим, ваше превосходительство?

– Нет, речь не о нас – о доме Адрианы де Мила. – Чезаре взглянул на Микелетто. Тот поджал губы, не одобряя такого поворота в разговоре. – Они будут жить в палаццо Санта-Мария-ин-Портико. Ты знаешь, где это?

Педро кивнул. Он мог бы кивнуть в любом случае: за последние недели он изучил все дома наделенных властью римлян. Этот дом был новым, полным стремительных гладких линий. Такую архитектуру он не понимал, но знал, что богатые любят отдавать дань моде. А вот расположен дом был очень удобно: слева от Ватиканского дворца, так близко, что, по слухам, попасть из одного здания в другое можно было, не выходя на улицу, – между ними проложили тайный ход.

– Это дом кардинала Зено?

– Да. Ничего, вскоре он любезно предложит его нашей семье, – сказал Чезаре. При этих словах Микелетто залился грубым смехом.

– Когда это случится, мой господин?

– Когда случится, тогда и узнаешь, – отрезал Микелетто. – Такие новости не для чужих ушей, надеюсь, ты понимаешь это, мальчишка.

Педро понимал. Хотя и заработал бы на таких сплетнях больше, чем проскакав половину Италии.

– Я понимаю, сеньор Корелья, – ответил он, посмотрев ему прямо в глаза. Как любой, кто привык проводить в седле много времени, Педро знал, как важно держать рот на замке. Иначе в него попадет много грязи. Он повернулся к Чезаре. – Уверен, вы прибудете в Рим задолго до переезда.

– Не сомневаюсь. И тогда мне понадобится гонец, резвый пешком не меньше, чем в седле. – Он сделал еле заметное движение пальцем, и Микелетто, который уже собирался что-то сказать, закрыл рот. – Может, ты знаешь, кто подойдет для этой работы?

* * *

Чезаре был настроен милосердно. Человек по природе своей очень темпераментный, он ни с кем не шел на компромисс, но последние письма из Рима оказались весьма многообещающими. Еще до того, как собрался конклав, они с отцом сошлись во мнении, что если Борджиа изберут, то первым же обвинением против них будет обвинение в непотизме: слишком велик страх, что множество иностранных церковников тут же заполнят Ватикан, вытеснив оттуда итальянцев. Что ж, Чезаре неплохо и на должности архиепископа Валенсии. Конечно, кому-то может не понравиться, что этот сан подразумевает большие церковные дотации, однако любой папа обязан отказаться от службы, которую нес до избрания. И если какой-то приход и должен был остаться под крылышком их семьи, то это Валенсия, ведь род Борджиа ведет свое начало именно оттуда.

– В чем дело? – Он посмотрел на Микелетто, который стоял, хмуро уставившись в пол. – Не волнуйся. Кальдерон знает не хуже нас, что проходит испытание.

– Он нам не нужен. У нас достаточно гонцов. Он просто голодный мальчишка.

– Я знал многих, кто начинал еще моложе. И был еще голодней. Оставим его. А пока есть дела поважнее.

Хоть Чезаре и хотелось вернуться в Ватикан, он использовал временное изгнание в своих интересах: Рим был далеко, а со стороны все шероховатости политического ландшафта видны лучше. Наслаждаясь жизнью, как и любой молодой человек, обладающий богатством и властью, он тем не менее ни на миг не забывал, что в Италии он лишь пришлый испанец и должен держать ухо востро. Юридическое образование также дало ему понимание стратегии и планирования: он мог найти погрешности в безупречных для остальных аргументах и предугадать действия оппонента еще до того, как тот о них подумает. Теперь, после победы отца, перед семьей открывались новые перспективы. Но то, что для других стало бы причиной волнений, у Чезаре вызывало восторг.

По-настоящему его тревожило – если не принимать в расчет распутный образ жизни брата – только одно: слабость отца к этой девчонке, Фарнезе. Какой толк прятать свою семью, если половина Рима знает, что твоя малолетняя невестка – жена племянника – проводит ночи у тебя в постели? Такая привязанность к женщине была непонятна Чезаре, который в восемнадцать лет менял девчонок как перчатки. По его мнению, это было достаточно невинным развлечением, в отличие от охоты, к которой он питал заметную слабость. Впрочем, погоня доставляла ему гораздо больше радости, чем убийство.

Однако он знал, что для отца привязанность всегда была важнее зова плоти. Будучи кардиналом, он мог позволить себе содержать с дюжину куртизанок, но был верен лишь Ваноцце – матери Чезаре. Она была ему скорее женой, чем любовницей, хоть по красоте и подходила на роль последней. Разумеется, отец дарил матери драгоценности и баловал, исполняя ее капризы, но в самых ярких воспоминаниях о детстве Чезаре видел мать в простой домашней одежде на коленях перед большим чаном с горячей водой, а отца сидящим на стуле – он погружал ноги в воду и смеялся, запрокинув голову. Эта женщина в равной степени могла дать облегчение уставшим ногам и удовлетворение набухшему члену. При мысли об этом Чезаре пробила дрожь.

Даже после того, как они разошлись и Родриго забрал детей, его привязанность к ней осталась прежней: Ваноцце не знала недостатка в деньгах и была обеспечена всем необходимым, даже мужем, всегда готовым исполнить супружеский долг. Чезаре не помнил ни одной ссоры между ними, ни одного скандала. Да и кому пошло бы на пользу, если бы она кричала о своих проблемах направо и налево? Напротив, она всегда была обходительна, добродушна, радовалась его нечастым визитам и никогда не требовала, чтобы он не уходил, и поэтому Чезаре было неизменно хорошо в ее компании. Что бы ни говорили многочисленные моралисты, на протяжении многих лет у него была дружная и крепкая семья, которую он любил и в которой любили его.

А потом появилась эта девчонка Фарнезе, и отца понесло. Новости о ее прибытии в Рим достигли даже лектория Пизы: красавица Джулия, способная очаровать кого угодно, девушка из хорошей семьи, которая надеется обеспечить свое будущее через постель. «Неплохая сделка, – думал Чезаре. – Очень скоро ее братец станет кардиналом: еще один голос в пользу Борджиа, к тому же благодетель собственной семьи. И новая династия начнет свой путь к власти».

На другом конце комнаты сидел, неуклюже сложив руки на груди, Микелетто и нетерпеливо покачивал ногой. Он не был льстивым, даже когда лицо ему еще не изуродовали: сладкие речи притупляли инстинкты.

– Клянусь, ты куда нетерпеливее меня, Микелетто, – сказал Чезаре, в насмешку принимая такой же хмурый вид.

Тот лишь помрачнел еще сильнее.

– Я просто думаю, что если бы мы были в Риме…

– Если бы мы были в Риме, то не смогли бы и пукнуть без соглядатаев. Сейчас они угомонятся, а мы спокойно обождем за пределами города, пока все не уляжется. – Чезаре махнул рукой на стопку писем на столе. – В письмах папы говорится, что он уже отправил войска в Перуджу. Они будут там к концу недели.

– Ха! Семье Баглиони это не понравится. Они узнают, что новости идут от вас.

– Именно этого я и хочу.

Когда-то они дружили: юный Чезаре учился в Перудже, а мальчишки Баглиони, его ровесники, всегда были рядом. Уже тогда они походили на банду разбойников – сыновья двух облеченных властью братьев, готовые лезть в драку по малейшему поводу, да и без него. Папский посол в городе вздохнуть не мог от страха чем-то их обидеть. Теперь, когда братья подросли, а доходов семьи нет, они готовы были драться и за меньшую власть. И не собирались ни перед чем останавливаться.

– Это не их город. Нечего им там хозяйничать, как в своей вотчине. Так и в других папских областях вообразят, что подобное поведение может остаться безнаказанным.

Микелетто фыркнул.

– Над чем ты смеешься?

В ответ Микелетто поднял руки, будто сдаваясь. Несмотря на большую разницу в положении, этим двоим нравилось подкалывать друг друга и дурачиться, словно щенкам.

– Просто поражаюсь, с какой легкостью удается обойти каноническое право. Думаю…

– Я знаю, о чем ты думаешь: куда проще было бы провернуть все это с помощью меча, а не тонзуры.

Микелетто улыбнулся.

– Я не давал никаких клятв.

– За что церковь тебе, уверен, бесконечно благодарна. Не волнуйся. Придет время, и волосы быстро отрастут.

Глава 5

Возможно, для мужчины все именно так, а вот для женщины отращивание волос – это дело всей жизни.

Когда Родриго Борджиа впервые пригласил Джулию Фарнезе в свою спальню, она предстала пред ним, нервно переминаясь с ноги на ногу, прикрытая лишь ниспадающими волосами, и сквозь эту золотистую накидку проглядывали груди и темный треугольник на лобке. Какой мужчина мог бы устоять?

Волосы любовницы папы. Тема для целого вороха сплетен. Да почему бы и нет? Если у святых старцев длина волос являлась доказательством преданности Богу, то Марии Магдалине они лишь помогали прикрыть срам.

Для Джулии Фарнезе волосы всегда были предметом особой гордости.

Когда она родилась, повитухи смыли с ее головы кровь и пришли в изумление, увидев мокрые локоны. В годовалом возрасте волосы приобрели пшеничный цвет и уже закрывали уши. К трем годам доходили до плеч, а к семи до лопаток. Когда она поняла, что волосы – ее билет в счастливое будущее? С раннего возраста прислуге приходилось о них заботиться: мыть, осветлять, увлажнять, ополаскивать, сушить, расчесывать, бесконечно расчесывать. Ее братья изучали латынь и упражнялись в борьбе, а она сидела, не шевелясь, и напрягала мышцы шеи, когда ее тянули за волосы расческой, не в состоянии ни читать, ни шить, ни заниматься чем-либо еще, кроме разглядывания складок своего платья. К тому времени, как у нее начались месячные, волосы уже доходили до колен, а слава о них и ее красоте разнеслась по округе.

Однажды она приехала в Рим, совсем ненадолго. Все знали, как сильно кардинал Родриго Борджиа падок до женщин. Также все знали, что его племянник, Орсино Орсини, уже достиг возраста, подходящего для брака, и что, несмотря на происхождение, косоглазому мальчишке трудно будет найти себе красивую невесту. После этого требовалось лишь устроить спланированную до мельчайших деталей «случайную» встречу в чьем-то доме. Она и ее волосы расположились в выгодном свете прямо у открытого, залитого солнцем окна. Он – конечно, речь сейчас не об Орсино, мальчишку занял какими-то срочными делами один из друзей Фарнезе – направился прямо к ней, обаятельный, полный желания и восхищения, мужчина, умеющий слушать не хуже, чем говорить. Когда она поднялась, намереваясь уйти, он спросил – с огоньком в глазах, против которого было не устоять, – позволит ли она ему коснуться своих волос. Он подошел совсем близко, взял их в руки, взвешивая, словно решил купить, и она почувствовала его дыханье на своей шее, а затем его руки оказались на ее плечах, а губы зашептали, как она прекрасна и как сильно он хотел бы увидеть ее еще раз.

* * *

– Не пугайся. – Их первая ночь случилась в суровую зиму, и он предусмотрительно погрел руки перед тем, как дотронуться до нее. – Обещаю, что не причиню тебе вреда.

Мало кто мог сдержать подобное обещание – тем более мужчина, обладающий такой властью. Однако она была благодарна ему за эти слова. Многие не стали бы даже обещать.

Позже он расстелил ее локоны по подушке и постели, словно у нее из головы лились солнечные лучи, а потом уговорил ее оседлать его и осыпать своими волосами его грудь и лицо. Он был обходительным и вежливым любовником, так что бояться его казалось абсолютной глупостью.

И все же она боялась. Боялась не только своей силы (которую теперь вполне осознавала), а скорее того, что шелковое чудо, которое она постоянно носила с собой, выглядит идеально, только когда никто его не трогает. Пот и сплетение тел сделали свое дело: волосы теперь спадали паклей и запутались. В иные моменты Родриго случайно придавливал их, и она не могла шевельнуть головой. Разумеется, она старалась молчать. Ведь волосы принадлежали ей, она принадлежала им, и вместе они были его наядой, Венерой, его личной Марией.

По прошествии пяти или шести первых свиданий дом стали оглашать ее крики. Теперь волосы стали путаться быстрее, и как бы бережно слуги ни пытались привести их в порядок, какую бы расческу ни брали, Джулия не могла сдержать слез, так что через некоторое время ни она, ни они уже не были уверены в том, что она оплакивает – свои волосы или свою жизнь, так сильно все изменилось за столь короткое время.

В конце концов, она вынуждена была поговорить с Родриго. Удивительно, но он проявил понимание: ее желание угодить ему тронуло его, и, по правде говоря, ему и самому надоело такое обилие волос в постели. Вместе они договорились об их заточении. С тех пор на время занятия любовью волосы Джулии заплетались в тугую косу. В этом имелось еще одно преимущество: теперь, когда она стояла обнаженной, ничто не закрывало ее тело от его глаз, а когда он брал ее, то накручивал косу ей на шею, один виток, потом другой, как тяжелое золотое ожерелье. Или петлю. Она быстро уловила сходство и теперь откидывала голову и стонала как от удушья. Было страшно, но вместе с тем это возбуждало.

Спустя три года у нее был муж, который никогда не смотрел ей в глаза, и любовник, ставший теперь папой римским. И хоть страсть Александра не угасла (пожалуй, она только росла), акты любви стали реже, так что бывали моменты, когда собранные в толстый пучок шелковистые волосы Джулии служили ему подушкой, а не объектом страсти, и он просто зарывался в них лицом и вдыхал аромат своим огромным носом.

Она привнесла в его жизнь спокойствие и уют. Иногда после секса он клал голову между ее грудей и так лежал, пока дыхание его не превращалось в храп, а она ласково гладила его огромные, покрытые жесткими темными волосами плечи. Только убедившись, что он погрузился в глубокий сон, она мягко, но уверенно отодвигала его от себя, ведь под тяжестью его обмякшего тела она едва могла дышать.

Позже, уже ночью, он мог зашевелиться и скользнуть рукой ей между ног или провести пальцами по ее безупречной спине, однако это был скорее жест обладания, чем свидетельство зова плоти. Управлять всем христианским миром – непростая задача, и хотя все знали о неутомимой энергии и выносливости Александра, его возможности были не безграничны. Их не всегда хватало на постель, со временем Джулия поняла и это.

Он все же старался доставить ей удовольствие, раздвигая пальцами ее лобковые волосы, щекоча ее, от чего, к ее немалому удивлению, у нее вырывался неподдельный стон удовольствия. И он улыбался ей, ведь даже обладая великой властью, Александр любил женщин и любил, чтобы они отвечали ему взаимностью.

Вначале он ввел ее в семейный дом через замужество, а потом распорядился, чтобы этот дом оказался рядом с его собственным. И хотя он день и ночь без устали работал, для него ни с чем не сравнимым удовольствием было подхватить полы своих одежд и пробраться по тайному проходу из Ватикана во дворец Зено, зная, что там еще горят свечи и его ждут.

А больше всего ему нравилось приходить неожиданно: лицо Джулии тогда озарялось радостью, верная Адриана что-то счастливо щебетала, а дети… О, его дети… Лукреция бросается в объятья, стоит ему показаться в дверях. Джоффре карабкается по нему, как по лестнице, а Хуан… что ж, в те редкие моменты, когда Хуан дома, он ведет себя самоуверенно и даже нагло, как молодой лев. Хуан с копной темно-рыжих волос и носом, таким же прямым и крючковатым, как его собственный. Хуан, воплощение свежести и молодости, с таким красивым лицом, что его можно было принять за девичье. Хотя в свои семнадцать лет он держался совсем не по-женски. Что за бесконечная энергия, что за возмутительная самоуверенность! Там, где другие видели тщеславие, Александр видел отличный потенциал. Молодой человек, который громко хохочет и шутит по малейшему поводу, готов завоевать мир. Почему бы и нет? Разве жизнь когда-либо награждала тех, кто трусливо отсиживается по углам?

Некогда у Александра был брат, такой же неистовый и нетерпеливый, как Хуан. Ах, как он любил его! Став папой римским, их дядя Каликст сделал его префектом города, обратив на брата ненависть всех старых римских семей. Падение и смерть Каликста глубоко ранили Александра, утвердив в желании отомстить, которое с тех пор не угасало. Но опыт научил его, что стоит, а что нет выставлять напоказ. Чезаре, обладающий удивительно холодным сердцем, кажется, родился с этим талантом. Хуану еще предстояло его обрести. Что ж, он научится…

До чего же прекрасную семью даровал ему Господь! Какой энергией они его наполняли, эти красивые, сильные молодые люди! Он подпитывался их бодростью и с ними рядом сам становился сильнее и могущественнее.

* * *

Родриго вытащил руку из-под спящей Джулии и пошевелил затекшими пальцами. В желудке чувствовался какой-то дискомфорт. Болеть он не любил. Он всегда был здоровым, как буйвол – или как бык. Так или иначе, все пройдет. Вероятно, в последнее время перебрал жирной пищи. Папа должен потчевать огромное количество людей, и еда просто обязана быть роскошной. Сам он, даже будучи весьма богатым человеком, предпочитал простую пищу и деревенские вина. Сколько раз он бывал на приемах, где люди пожирали одну за другой отбивные с густым соусом, а потом валились, объевшись, без сил на диванные подушки, разбалтывая чужие секреты развязавшимися языками. Но от Борджиа гости не расползались, придерживая разбухшие желудки, и ни разу еще никто не вынес из дома ни словечка, не предназначенного для чужих ушей.

Он принялся изучать изгибы тела Джулии. Живот уже стал заметен. Должно быть, все случилось перед тем, как был созван конклав: удачный момент для зачатия нового Борджиа, хоть ему (а Родриго не сомневался, что будет мальчик) и потребуется время, чтобы понять, к какому великому роду он принадлежит. Неважно. Под присмотром Адрианы и с помощью искусной швеи беременность можно скрывать сколько потребуется, а потом Джулия может ненадолго заболеть, и это будет хорошим поводом не пускать в дом посетителей, пока она не сможет снова их принимать.

Он провел рукой под ее животом, будто взвешивая растущую в нем новую жизнь. Родриго возбуждал вид беременной женщины: живое напоминание о его власти над ней. Он вспомнил первую беременность Ваноццы. Тогда она носила Чезаре. Ее груди набухли, а от пупка к паху протянулась темная линия. Как хорошо было опустить голову ей на живот, пытаясь уловить шевеление ребенка. Чезаре озорничал уже в утробе матери: его пинки и толчки всегда были неожиданными. Мальчишкой он любил вставать в боевую стойку, сжав кулаки, а на личике читалась затаенная агрессия. Лукреция совсем не такая. Ах, она с самого рождения походила на крошечную богиню, само совершенство, и такая маленькая, что он мог держать ее на одной своей ладони. Никогда еще не доводилось ему видеть ребенка прекраснее.

Родриго лениво провел пальцами вниз по животу Джулии к аккуратной маленькой влажной складочке между ее ног. На этот раз она зашевелилась.

– Ты не спишь?

Она пробормотала что-то неразборчивое. Он был рад услышать ее голос.

– Скоро рассвет. – Он отвел в сторону ее волосы и поцеловал изгиб шеи. – Мне пора идти.

Хоть он никогда и никому не говорил ни слова, его церемониймейстер – вездесущий, но верный Буркард, отлично знал, когда папа ночует не в своей постели. Строгий немец думал, что хранит свои чувства при себе. Александр улыбнулся. Должно быть, он ни разу не смотрелся в зеркало, а иначе увидел бы на своем лице не покидающее его выражение неодобрения.

Джулия повернулась на спину и придвинулась ближе к Родриго. Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. Идеально белая кожа, казалось, излучала в темноте лунный свет.

– Хорошо ли вы спали, господин? – спросила она хриплым ото сна голосом.

– Я спал с богиней. Как же могло быть иначе? – Он убрал с ее лба прядки волос.

Она тихо засмеялась и вздохнула:

– Пока вы не ушли…

– Пока я не ушел?..

– Хочу… попросить вас о милости.

– Чего же ты хочешь, Джулия Фарнезе? Ведь у тебя все есть, – ответил он чуть снисходительно. Она умела принимать от него подарки так изящно, что дарить их ей доставляло ему особое удовольствие.

– Ах… ничего особенного. Пустяк. Да и не для меня вовсе.

– Тогда считай, что ты это уже получила.

– После того как родится ребенок… Я хочу сказать, когда здесь жизнь снова войдет в свою колею… Я хотела бы… повидать Орсино.

Ответом ей стало красноречивое молчание. Оказалось, это все-таки не пустяк.

– Я не имею в виду надолго. Он уже больше года живет в провинции. Он услышит о ребенке, как бы тщательно ни хранили этот секрет. Мне кажется, правильнее будет, если я сама расскажу ему.

Что бы ни говорили люди, но совесть у Александра была. Конечно, он время от времени думал о судьбе своего племянника, этого рогоносца и неудачника с косыми глазами. В отличие от многих других сильных мира сего, он не любил причинять людям боль. Напротив, он хотел, чтобы Орсино жилось хорошо, и дарил ему земли и привилегии. Но когда ему предстояло выбрать между тем, быть ли счастливым самому или сделать счастливей другого, Родриго легко игнорировал голос совести и ненавидел, если ему о ней напоминали.

– Когда придет время, мать скажет ему все, что необходимо. Он хорошо понимает ситуацию. Он Борджиа и уважает свою семью.

– Но он еще и мужчина. И не самый счастливый.

– Мужчинам и не дано купаться в счастье, – сказал Родриго напыщенно. – Он выражает тебе свое недовольство в письмах?

– Нет. Но мне не нужно, чтобы он его выражал. Я и так все понимаю. – Она одарила его нежной улыбкой. – Я люблю вас, мой господин, не его. И вы знаете об этом. Я не уеду надолго. Поймите, ведь он мой муж.

– А я твой святой отец. – Родриго и сам удивился, как сильно разозлила его просьба Джулии. – Я дам тебе все, кроме него. – В этот момент он отчетливо осознал, что не передумает. Он не отдаст ему Джулию. Она никогда не достанется ни ему, ни какому-то другому мужчине. Без нее, согревающей его постель и охлаждающей его разум, он уже не будет таким, как сейчас, он потеряет жизненно необходимую ему силу. – Попроси у меня что-нибудь другое, – сказал он, смягчившись.

Она отрицательно покачала головой; в темноте было трудно разглядеть выражение ее лица:

– Мне больше ничего не надо, мой господин.

Некоторое время они молчали. Затем она нежно взяла его руку и положила обратно себе под живот. И когда его пальцы вновь окунулись в ее лоно, она тихонько застонала.

– Лишь вы нужны мне, – прошептала она, раздвигая бедра, чтобы ему было удобней. – И перед тем, как вы уйдете…

Он поверил ей, потому что хотел поверить.

* * *

И опять этот странный звук – резкий, пронзительный, как будто лиса или другой дикий зверь страдает от боли. На землях, окружавших замок в Субьяко, где в детстве они часто отдыхали летом, она, бывало, слышала по ночам похожий шум, и он всегда навевал ей мысли о смерти.

Но это не животное, и никто не умирал. Лукреция отлично это знала. Эти звуки издавал ее отец в постели с Джулией. Девушка поглубже зарыла голову в подушки. Ну вот, опять. Она ждала, когда послышится голосок Джулии – порой та издавала какие-то сладкие щебечущие звуки, будто певчая птичка на ветвях. Это были звуки любви, а не насилия. Она видела их вместе, видела нежность друг к другу и страсть. Но также она знала: то, чем они занимаются, под запретом. У Джулии есть муж. По законам церкви, это грех. А ведь согрешающий мужчина – ее отец. А ее отец – это церковь. Даже более того: не греши он, ее самой бы не было на свете. Ни ее, ни Чезаре, ни Хуана с Джоффре. Потому что их мать была замужем за другим. Не делает ли это и их, детей, грешниками? Их, так нежно любимых? А не означает ли это, что грех сам по себе, может, и не грех, в зависимости от того, кто грешит?

Вернувшись из монастыря, Лукреция все чаще думала об этом. Раньше, когда она еще была ребенком, все, что происходило вокруг, казалось простым и понятным. Она едва помнила мать – только ее теплое тело и широкую улыбку, – зато отца всегда обожала и знала, что он великий человек, который служит Богу и порой бывает к нему ближе, чем любой другой. Все это было в порядке вещей. Когда Чезаре высокомерно хамил учителям, а Хуан бродил вокруг дома, истошно вопя на каждого, кто посмел ему перечить, она думала, что такое поведение свойственно всем мальчишкам. Сама же она, напротив, рано поняла, что если будет вести себя мило и приветливо, то получит все, чего ни пожелает. Да это и не составляло для нее никакого труда – все желаемое она бы и так получила, а добрый нрав просто был у нее в характере.

– Подойди, дай посмотреть на мое солнышко, – так отец приветствовал ее, когда приходил, уставший, после церковной службы. Чем она могла ответить на эти слова, как не улыбкой?

Чезаре, правда, считал иначе. Однажды, еще до того, как его отправили учиться, а вражда между ним и Хуаном набирала обороты, Чезаре спровоцировал брата метким словом, а тот ответил кулаками. Как обычно, Хуан в драке проиграл. Адриана принялась утешать его, излечивая уязвленное самолюбие и синяки, а в Чезаре, хоть он и победил, еще долго, подобно загноившейся занозе, сидел гнев. В такие моменты Лукреция приходила и садилась рядом, брала его за руку и ждала, как верный пес, когда он наконец обратит на нее внимание. Рано или поздно так и случалось.

– Думаю, в тебе есть какая-то магия, Крецци, – говорил он, не в силах сдержать улыбку. – Где другие жалят, ты лечишь.

Теперь, похоже, она сама нуждалась в лечении. Недавно у нее начались месячные, и нахлынуло море новых ощущений, контролировать которые она была не силах: неожиданная раздражительность, злость на весь мир, слезы без причины. Даже ее кожа, всегда гладкая и нежная, пошла прыщами, словно избавить ее от всех проблем могли лишь фонтаны гноя. Адриана ходила за ней по дому с мазями и горькими настойками. «Это пройдет, – говорила она. – Пройдет». «Я знаю», – думала Лукреция и только больше злилась. «Ну почему все до сих пор считают меня ребенком?» Прямо как в монастыре. Каждый месяц случались дни, когда спертый запах крови преследовал ее повсюду, окутывая собой клуатры, а по ночам просачиваясь в часовню.

Воспитанницам монастыря посещение заутреней не вменяли в обязанность. Монастырь скорее служил им школой, чем пристанищем на всю жизнь, и потому они имели привилегии, которых обычно лишены монашки и послушницы. Но Лукреция всегда плохо спала. Когда Чезаре покинул дом, она нашла ему замену в лице Бога, поэтому полюбила находиться вместе с теми, кто был к нему еще ближе. Церковь Сан-Систо, древнее строение, располагалась недалеко от того места, где погиб мученической смертью сам святой Павел. Настоятельница рассказала им об этом в первые же дни. Если девушки будут чисты и искренни в своих размышлениях о милости Божьей, то смогут услышать отголоски его последней молитвы. В монастыре воспитывались дочери самых влиятельных римских семей. Все они были богаты, многие уже сосватаны. Девушки обменивались тайно пронесенными в монастырь безделушками и сладостями, шептались и смеялись до полуночи, пересказывали друг другу шокирующие истории и делились секретами. Именно там Лукреция поняла, насколько жестоки молодые сплетницы, и впервые узнала о греховности своего рождения. Приглядывающая за ними монашка нашла ее в слезах. Девушка была безутешна, и той пришлось отвести ее к настоятельнице.

– Ты не должна порочить свою любовь к Господу подобными мыслями, Лукреция, – сказала она таким добрым, полным понимания голосом, что девушка сразу прониклась к ней глубокой симпатией. – Он все знает, и его всепрощение безгранично.

Только недавно ей в голову пришло, что она не единственная из воспитанниц монастыря нуждалась в словах утешения.

Дом погрузился в тишину. Сон не шел. Занимался рассвет. В голове у Лукреции вертелась куча мыслей. О, как хотелось бы ей быть ближе к Богу в своих молитвах! Она выскользнула из-под одеяла, зажгла свечу и бесстрашно шагнула в темные коридоры дома.

* * *

Погруженный в собственные мысли, Александр направлялся через небольшую, плохо освещенную домашнюю часовню обратно в Ватикан, как вдруг увидел у алтаря призрачную фигуру. Он никогда в жизни не встречал бестелесных созданий, и сердце его екнуло от страха. Не кара ли это Божья мужчине, без капли раскаянья спящему с женой своего племянника?

Фигура повернулась.

– Лукреция!

– Отец! Ты напугал меня!

– Что ты делаешь здесь, дитя?

– Ах… я просто… молюсь…

Он тихонько засмеялся. Мог бы и догадаться! Лукреция единственная из его детей посещала церковь по собственному желанию. Она поднялась с колен. Он шагнул к ней, взял ее лицо в ладони и внимательно всмотрелся в него. Кожа влажная от пота, под глазами небольшие тени: признак того, что скоро она станет совсем взрослой, хоть пухлые щечки еще напоминали о той малышке, которая могла затронуть самые тонкие струны его души.

– Едва рассвело, милая. Почему ты не спишь?

– Ты забыл, папа. В монастыре мы вставали чуть свет. Я проснулась… Признаться, сегодня я проснулась рано. И… захотела с кем-нибудь поговорить.

Она перевела взгляд на статую Богоматери.

– Как думаешь, сможет ли папа римский заменить ее?

Она улыбнулась, и они сели. От него исходил легкий кисловатый запах, напоминающий о недавнем акте любви – помыться не было времени. Они оба знали это. Он нежно гладил ее руку. Лукреция стала уже слишком большой для иных проявлений любви с его стороны.

Какое-то время они сидели, молча разглядывая алтарь: крест с изможденным телом на нем, голова беспомощно склонена в бесконечной печали. Построивший этот дворец кардинал Зено слыл ценителем искусства, и Иисус, заказанный специально для этой часовни, выглядел совсем как живой. Рядом стояла старая деревянная статуя святой Марии, тяжелые складки ее одеяния ниспадали до самых пят, а розовый румянец щек изъели древесные черви. Александр подумал, что надо бы поручить кому-нибудь заняться статуей. Не пристало Богоматери стоять рябой.

– Как Джулия?

– У нее все хорошо. – Беременность еще хранили в тайне от домочадцев. По крайней мере, ему хотелось в это верить. – Я задержался по делам и пришел, когда ты уже легла.

Она кивнула, показывая, что все понимает и ему не нужно объясняться.

– Так скажи мне, что тебя гложет? Ты должна быть счастливейшей девушкой во всем христианском мире!

– Я знаю, папа. И вспоминаю об этом в своих молитвах каждый день. Но все же… – Она глубоко вздохнула. Если Бог свел их сегодня вместе в этой часовне, Он несомненно хочет, чтобы они поговорили. – Меня тревожат мысли о моем муже.

– Твоем муже! Ха! Похоже, сегодня всем охота поговорить о мужьях. И о чем же конкретно ты думаешь?

Она внимательно посмотрела на него, пытаясь угадать настроение. Он сжал ее руку:

– Давай, скажи мне. Я твой отец и нежно люблю тебя, моя милая.

– Я хочу знать, он будет из Милана или из Неаполя?

– Из Милана или Неаполя? Откуда такие мысли?

– Я слышала, что свадьба графа д’Аверса отложена.

– И от кого же ты это слышала?

– Ах, папа, люди многое говорят. Я знаю, что мы… как сказать… Ты стал папой римским, и все изменилось. Теперь мы тесно связаны с миланской семьей Сфорца, не так ли? Ведь они каким-то образом помогли тебе. И чтобы закрепить эту связь, тебе нужен брак. Адриана сказала, не мне, но я слышала разговор, что Милан и Неаполь враждуют, поэтому я подумала, что ты должен сохранить между ними хоть какой-то мир, а значит, нужно оказать честь и Неаполю тоже…

– О, дорогая! – Александр вновь сжал ее пальцы и засмеялся. – Определенно, ты зря растрачиваешь себя на учебу и шитье. Твое место в папской консистории. Ты лучше всех там присутствующих разбираешься в подобных вещах.

– Неправда, – возмутилась Лукреция. – Думаю, многие понимают это гораздо лучше меня! Два дня назад тетя Адриана не приняла гонца от графа д’Аверса. Я просто не могла не узнать об этом, ведь он расшумелся на весь двор! Она говорит, что сделала это по твоему приказу.

– А что еще она говорит? – спросил Александр, стараясь не выдать голосом удивления.

– Ничего. Но к нам многие приходят.

И слухи сочатся из складок их одежды. Иногда он думал, что Рим можно захватить, просто прислушавшись к городским сплетням, а экономику поддерживают не банкиры с торговцами, а пустая болтовня. Ничего удивительного, что Венеция и Флоренция процветают, а Рим топчется на месте.

– К нам тянутся, чтобы приблизиться к тебе. Несколько недель назад приезжал принц Феррары! Его отец хочет заполучить кардинальскую шапку для своего младшего брата. Ты знал об этом? Мы приняли его подарки, но ничего не обещали. Мы соблюдаем приличия. Тетя Адриана все делает правильно, папа. Она понимает все лучше, чем я или Джулия.

Женщина, превратившая собственного сына в рогоносца ради удовольствия кузена. Похоже, эти мысли будут преследовать его весь день. Что сделано, то сделано. И Орсино в результате оказался не в таком уж невыгодном положении. Он обеспечен всем необходимым. Кроме жены. Александр будто вновь услышал голос Джулии в темноте.

– Я удивлен, что принц Альфонсо не попросил твоей руки, пока был здесь.

– Ты злишься, папа?

– Нет, что ты, дитя! Я думал совсем о другом.

– Прости, если озадачила тебя, – неожиданно с жаром сказала Лукреция. – Просто мне кажется, что если я уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, то должна знать такие вещи.

Он взял ее руку, белую, как крыло голубки. В Испании, под знойным жестоким солнцем эти бледные руки ценились бы выше любого сокровища. В Валенсии Лукреция стала бы предметом всеобщего обожания. Однако она нужна ему здесь.

– Ну, хорошо, – проговорил он серьезным тоном, приняв решение сказать ей правду. – Вполне вероятно, что ты не выйдешь замуж за дона Гаспара д’Аверса.

– Мы помолвлены! Как он это воспримет?

– Он будет рвать и метать. Но потом успокоится.

– Так, значит, Милан?

– Не уверен. Пока мы лишь ведем переговоры. – Александр улыбнулся. – Глядишь, Пресвятая Дева поможет нам принять решение.

– У меня еще не было времени как следует поговорить с ней. Хотя… хотя я знаю еще один способ найти ответ.

Она сгорала от нетерпения. Став отцом всех католиков мира, он все реже мог побыть с ней наедине. И сейчас они в равной степени наслаждались обществом друг друга.

– И что же это за способ?

– Надо взять чашу с водой, обвести вокруг нее воском или свечной золой, – теперь глаза Лукреции сияли, – затем сказать несколько слов и слегка помешать деревянной ложкой, а когда вода успокоится, заглянуть в нее. Там можно увидеть лицо своего будущего мужа.

Александр не смог сдержать смеха:

– Думаю, не очень-то умно для дочери папы римского вызывать дьявола, гадая на свое будущее.

– Это вовсе не дьявол, папа! И слова произносятся богоугодные.

– Неважно, все равно такие обряды запрещены. Кто научил тебя этому?

– Никто… – потупилась она. – Это просто игра…

– Полагаю, настоятельница Сан-Систо не одобрила бы такие игры.

– Я узнала о ней как раз в монастыре! Девочки все время играли в нее. – Теперь она сжала его руку. – Конечно, настоятельница ни о чем не догадывалась. Ты не представляешь, как скучно там порой бывало, одни молитвы и никаких развлечений!

Монашки, вызывающие духов, чтобы предсказать будущее!.. Не будь он так занят, выдирая зубы у кишащих повсюду ядовитых змей, мог бы навести порядок в монастырях. Что ж, это подождет. Он заглянул в веселые глаза дочери. Она любит игры. Не только внешне в ней сохранились детские черты. В свои тринадцать она еще слишком юна для замужества. Кого бы ни выбрали ей в мужья, в контракте будет прописан пункт об отсрочке консумации брака.

Однако избранник не будет испанцем, в этом не оставалось сомнений. Расстроит ли ее это?

Она задумалась над его вопросом.

– Раньше я всегда хотела там жить. Вы с тетей Адрианой так много рассказывали о Валенсии, о том, как сверкает море под ярким солнцем, а по городу гуляет легкий ветерок, о том, как много там церквей и дворцов, а люди веселые и дружелюбные. Но сейчас я хочу остаться здесь. Мы – одна из самых влиятельных семей Италии. Каждый из нас должен сыграть свою роль ради общего будущего, и замужество – это шаг, который многое для нас изменит, – произнесла Лукреция как по заученному.

– Браво! Вот слова настоящей Борджиа! Не переживай больше. Когда решение будет принято, ты узнаешь о нем.

Она встала.

– Отец. Я хочу попросить тебя кое о чем.

Александр едва не ответил «все, что пожелаешь», но вспомнил разговор с Джулией и решил уточнить:

– Что же ты хочешь?

– Мне бы не хотелось иметь очень уж старого мужа. Хуан говорит, что старики писают в постель.

– Правда? – Он удивленно посмотрел на дочь.

– Ах, он вовсе не тебя имел в виду!

– Я знаю.

– И еще кое-что…

Он театрально вздохнул, словно смиряясь с тяжелой участью. Они улыбнулись друг другу.

– Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.

– Он приедет к твоей свадьбе. Обещаю.

Глава 6

Александр прошел по узкому коридору, то и дело цепляя своим грузным телом стены, затем открыл дверь и очутился в темной капелле папского дворца. Дверь сливалась со стеной, расписанной под занавес, – не зная, где искать, или не присмотревшись внимательно, вы бы никогда ее не заметили.

Он прошел мимо караульного, чьей обязанностью было следить, чтобы лампы у алтаря никогда не гасли. Возле нефа сидел другой гвардеец – он следил, чтобы караульный у алтаря не заснул. Когда папа проходил мимо, оба подняли глаза, а затем тут же уставились в пол. Они отлично знали, что им положено видеть, а что нет.

Со свечой в руке Александр прошагал по мраморным плитам в центр капеллы к трансепту. Как и многие сильные мира сего, он привык к роскоши. Когда двадцать лет назад был достроен его собственный дворец, первые недели он ходил по нему как ребенок, очарованный новой игрушкой. Но очень скоро он переключился на повседневные дела. Рассмотрение жалоб, составление договоров, манипулирование людьми и денежные махинации – все эти заботы поглотили его, а сводчатые потолки, расписные стены и золотые тарелки быстро отошли на задний план. Богатство было неотъемлемой частью положения в обществе, оно вызывало чувство уважения и восхищения. Впрочем, в отличие от других кардиналов, Родриго Борджиа не стремился во всем следовать моде.

Но даже он не мог пройти по этой недавно выстроенной капелле, не восхищаясь ее роскошью и величием. Старый хитрый лис Сикст IV! Рим всегда был полон головокружительно высоких зданий, но Сикст понял, что возведение такой капеллы само по себе явление из ряда вон выходящее. За десять лет с момента ее постройки Александр много раз наблюдал за тем, какой волшебный эффект производит Сикстинская капелла на входящих в нее: люди стоят, открыв рот, пытаясь осознать ее огромные размеры – за основы были взяты габариты Соломонова храма. А увидев, как свет играет на фресках с изображением Моисея и Христа, посетители невольно улыбаются, изо всех сил вытягивают шеи и скользят взглядами выше, выше, по изображениям на стенах к потолку, декорированному под усыпанное звездами небо.

И он сейчас тоже устремил свой взгляд вверх. Какое мудрое архитектурное решение! Среди такого великолепия человек чувствует себя ничтожным и покорным. Лишь святые и отшельники видят чудесное в птичьем крыле и обычной травинке. Большинству людей для того, чтобы поверить в могущество Бога, нужно нечто большее. В этом и состоит работа Рима. Каждый добросовестный папа оставлял после себя высеченное из камня и мрамора наследие. Он повидал много примеров, пока ожидал своей очереди на папский престол. Жажда строительства охватывала всех: и скромных, и тщеславных. Однако Сикст превзошел любого из своих предшественников. Он начал жизнь францисканцем, исповедуя бедность и добродетель, но едва головы его коснулась тиара, как он принялся раздавать указания архитекторам и инженерам, воздвигая великую капеллу под своим именем. Счета росли, и Родриго Борджиа, в то время вице-канцлеру, приходилось исхитряться и добывать все больше денег. Не удовлетворившись содеянным, Сикст перестроил несколько церквей, заложил свой личный алтарь в уже обветшалом соборе Святого Петра и возвел новый мост через Тибр, также дав ему свое имя. Его строительные амбиции были непомерно велики – неужели он думал, что доживет до момента, когда все его проекты завершатся? Месса в честь открытия капеллы, совпавшая с праздником успения Пресвятой Девы Марии, прошла незадолго до смерти Сикста, и к тому времени он уже больше походил на растение, чем на человека.

Александр прекрасно помнил эту церемонию: скамьи ломились под сановниками, прибывшими со всего христианского мира, воздух был пропитан ладаном, а великий папский хор возносил славу Господу. Это продолжалось часами, и большинство стариков задремали. Только не он. Он без устали разглядывал все мельчайшие детали капеллы, особенно фрески в верхней части стены, поражаясь красоте работ Гирландайо и Боттичелли и дипломатическому таланту Сикста, который умудрился купить их услуги у Флоренции вскоре после того, как организовал против нее тайный сговор. Сикст хотел отобрать власть в городе у Медичи и передать ее, в частности, собственному племяннику. И куда только делся набожный францисканский проповедник? Если бы все тогда сработало, не стоял бы теперь Родриго Борджиа здесь – он бы жил и умер состоятельным вице-канцлером, оттесненный с высшей должности семьей делла Ровере, которая держала бы под контролем и конклав, и всю Флоренцию.

Нет, Сикст, при всей своей набожности, стремился к бессмертию другого рода: бессмертию семьи. Это стремление Александр понимал всеми фибрами души.

Сикст кормил червей в мраморной гробнице, а Борджиа правил. Конечно, его папство тоже будет отмечено выдающимися произведениями искусства и большой религиозной работой. Потолок капеллы словно бросал ему вызов, но сейчас Александр был слишком занят укреплением города и обустройством своих новых апартаментов. Что касается ближайшего будущего, его приоритеты достаточно ясны. Борджиа достигают бессмертия с помощью сыновей и дочерей, племянников и племянниц, кузенов и кузин, и каждый из них вплетает шелковую нить своей верности и влияния в семейную паутину, которая позволяет править Римом и всем, что лежит за его пределами.

Александр задумался о раскинувшихся перед ним возможностях.

Его любимая Лукреция станет первой. Ее муж получит поистине драгоценный цветок. Какой-нибудь мелкий испанский дворянин подошел бы в супруги незаконнорожденной дочери кардинала, – но не отпрыску папы римского. Эта мысль вызвала у него улыбку. Конечно, граф д’Аверса узнал обо всем слишком рано, сплетни в Риме разносятся быстро. Пока продолжаются переговоры об объединении с домом Сфорцы, он нужен им для отвода глаз. Александр назначит ему аудиенцию и залечит уязвленное самолюбие.

«Нет, Гаспар, что ты… Слухи распустили специально, чтобы отпугнуть других претендентов. Конечно, она твоя. Просто мне нужно время, чтобы все устроить», – скажет он ему.

Ах, как приятно мипулировать людьми! Позже, когда настанет подходящий момент, он даст графу от ворот поворот и спровадит его прочь из города, предварительно хорошенько набив ему сумку деньгами.

А потом придет очередь Хуана. Дорогой Хуан, как легко протоптал он дорогу к сердцу своего отца! В Испании он уже носил титул герцога Гандийского, и многие захотят связать с ним свою судьбу, ведь именно он станет продолжателем династии. Его жена будет законнорожденной и обязательно королевских кровей. Александр знал, корону какой страны он хочет, но еще не знал, как ее получить. Ничего, рано или поздно получит. Любая страна и любая правящая династия христианского мира на том или ином этапе нуждаются в одобрении папы – вот в чем прелесть и сила этой должности. Остается лишь решить, что, когда и как затребовать в качестве оплаты за услугу.

И наконец Джоффре. Джоффре… При мысли о младшем сыне Александр нахмурился. Да, он милый мальчик, хорошенький, с большим круглым личиком и щербатыми зубами. Но порой Александр сомневался, что именно он отец ребенка, чьи черты лица и нрав так сильно напоминали ему последнего мужа Ваноццы – ее выдали замуж для того, чтобы сделать респектабельной дамой, пусть она по-прежнему развлекала кардинала в постели. Наверняка все получилось не специально – Ваноцца была верной любовницей. Но кто откажется подсунуть ребенка тому мужчине, отдача от которого будет больше? Что ж, если его подозрения и верны, он извлечет выгоду и из этого мальчика. Решение уже принято: этот дареный конь будет носить имя Борджиа, и неважно, кто его настоящий отец.

Ах, ведь еще есть Чезаре…

Чезаре.

Даже самый слепо любящий отец в состоянии увидеть достоинства и недостатки своих детей. Александр знал, что старший сын наделен умом и полон энергии. Он видел, как ранит он словами и как ловко пускает в ход обаяние, чтобы достичь цели. Одновременно с этим он чувствовал, насколько холодна его душа и как сильно отличается он от своего простодушного брата. Несомненно, из него вышел бы лучший солдат, чем священник. Но решение уже принято, и слишком поздно менять его. Ни одна великая римская династия не выживет без поддержки изнутри церкви. И чем выше карабкаешься, тем больше шансов, что скоро мир увидит другого папу. Кузен Александра, Хуан Борджиа Ланцо, хороший священнослужитель, грамотный и верный, никогда не пойдет дальше коллегии кардиналов. Нет, только Чезаре имеет все шансы дойти до конца. В этом нет никаких сомнений. Целый штат юристов уже работает над проблемой его незаконнорожденности. Внебрачный или нет, его сын станет кардиналом.

– Ваше святейшество, это очень сложная проблема.

– Тогда разберитесь с ней, как с любой другой сложной проблемой!

До конца года они разберутся. Так лучше для Чезаре, пусть и вызовет у него смех. В мире, где божьи политики могут быть так же безжалостны, как политики мирские, его старший сын будет чувствовать себя как рыба в воде.

– И еще кое-что, отец… – услышал он голос Лукреции, шепчущий ему прямо в ухо. – Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.

Александр повернулся и склонил голову к алтарю. Как по-разному люди молятся и просят!

Он снова прошел в ватиканский коридор и подозвал слугу, который в ожидании возвращения хозяина дремал на соломенном тюфяке рядом с дверью в папскую спальню.

– Вставай! – Он потряс его за плечо. – Пора завтракать и приниматься за работу. Разбуди Буркарда и пришли его ко мне.

Глава 7

– Уверен, мы можем больше выжать из брачного союза. Этот жених из семейства Сфорца – просто миланская марионетка. Город Пезаро в любом случае принадлежит папству, он не стоит даже пушечных ядер, которыми мы разбомбим его стены. Тебе не кажется, что есть масса других вариантов выгодно выдать Лукрецию замуж?

– Признаться, я рад, что ты дома, Чезаре.

Александр откинул голову на позолоченную деревянную спинку папского трона, где он чувствовал себя наиболее комфортно в присутствии старшего сына.

– Не знаю, как христианский мир обходился без тебя! А если логика у тебя развита не хуже, чем риторика, ты сможешь сам ответить на свой вопрос.

Чезаре быстрым шагом пересек комнату, его новая архиепископская мантия скользила по плитке пола. Просторные залы Ватикана были для него в диковинку, и пусть он никогда не признался бы в этом, он нервничал. Сарказм в голосе отца не остался незамеченным. Пока Чезаре ожидал в Сполето разрешения вернуться, любимым сыном для отца стал Хуан, и теперь старшему брату предстояло доказать свое превосходство.

Что ж, если это проверка, то она проще тех, которые устраивали преподаватели канонического права. Практика всегда казалась ему интересней теории.

– Мы в долгу перед Сфорца за помощь на выборах, и теперь они нужны нам в качестве союзников против римских семей. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Теперь мы должны уравнять Милан и Неаполь. Назначив достаточно своих кардиналов в священную коллегию, мы сможем получить таким образом контроль над этими семьями.

– Великолепно! Профессорам следовало выдать тебе диплом раньше времени. – В голосе Родриго теперь не было и тени иронии. – Не сомневаюсь, что коллегия кардиналов поможет. Однако не по своей инициативе. Это вопрос времени. Слишком много наших людей быстро поднялись по карьерной лестнице, и враги на каждом углу кричат о продажности. «У десяти предыдущих пап, вместе взятых, нет такого количества родственников, как у этого!» Ах! Что за преувеличение!

– И кто же посмел говорить так?

– Посол Феррары! В личной переписке со своим герцогом.

Александр широко улыбнулся – он обожал копаться в чужом грязном белье. Невозможно забраться так высоко, не обзаведясь шпионской сетью для наблюдения за врагами.

– Что ж, он в чем-то прав. Побывал бы ты поутру у меня в приемной: испанцы повыскакивали, как лягушки после дождя, и каждый заявляет, что женат на дочери кузины какой-то из моих тетушек, которых я в глаза не видел. Должно быть, Валенсия сейчас потеряла добрую половину населения. – Папа самодовольно хмыкнул. – Мы выберем лучших и отправим остальных восвояси. Что до Феррары – герцог будет лизать нам руки в благодарность за то, что мы даруем кардинальскую шапку его сыну.

– Да и добрую половину остальных семей мы можем купить таким же образом. А оставшиеся всегда найдут на что пожаловаться. Но дело уже сделано. – Чезаре взмахом руки обвел комнату. – Ты здесь, и этого им у нас не отнять. А когда дойдет до замужества Лукреции…

– Когда дойдет до замужества Лукреции, ни один из претендентов тебя не устроит, Чезаре. И мы обсудим это, когда ты наконец куда-нибудь сядешь. Я старый больной человек, и у меня кружится голова, когда ты скачешь по комнате как на танцах.

– Я думал, что в присутствии папы не дозволяется сидеть без его дозволения, – ехидно парировал Чезаре.

– Да, это так. Но ты, похоже, ростом превосходишь папу, даже когда он восседает на троне, так что сядь, – сказал Александр так, будто отдал команду псу.

Чезаре с размаху уселся в деревянное кресло. Замысловатые резные ручки и реечное сиденье казались чересчур хрупкими рядом с его молодым здоровым телом. Папские кабинеты будто предназначались исключительно для приема дряхлых и болезных церковников.

– Так что ты имеешь против Сфорца?

Вопросы пошли попроще.

– Мы уже заплатили им по счетам. Шесть сундуков с серебром и должность вице-канцлера – достойная цена за папский престол. Асканио Сфорца все равно не набрал бы необходимого количества голосов.

– Это так. Но не его нам надо задобрить, а его брата в Милане.

– Он нам за это спасибо не скажет. Отец, он ведь отъявленный мерзавец!

– Ты совершенно прав, – засмеялся папа. – Так и обо мне много раз говорили. Мерзавец… Но какой! Да любого, кто планирует отнять власть у собственного племянника, надо опасаться, словно бешеной собаки!

– И это еще одна причина держать его подальше. – Чезаре многозначительно помолчал. – То, что говорят о Франции, правда?

– А что говорят? – оживился Александр.

– Что Людовико Сфорца предлагает королю Франции заявить о своих притязаниях на трон Неаполя.

– Ах! Что за поганые сплетни! Если он сделает это, то будет последним дураком. Чужая армия разрушит Милан, а вслед за ним всю Италию. Откуда эти слухи?

Настал черед Чезаре улыбаться:

– Разве не ты учил меня всему, что я знаю, отец?

Что ж, правда. Как любой хороший политик, Чезаре Борджиа многому научился у отца, еще беспечно качаясь у него на руках. В детстве он больше всего любил, когда вечерами после ужина Родриго отпускал слуг и женщин, подзывал к себе их с Хуаном, и они садились рядом за столом, наблюдая за тем, как отец составляет на деревянной поверхности карту своей любимой Италии из того, что осталось от трапезы.

– Смотрите, эта страна вчетверо больше в длину, чем в ширину. И каждая часть разная.

В верхнем правом углу рыбные скелеты изображали Венецию, куриные косточки использовались для обозначения Милана. Неаполю доставались свиные кости. Флоренция, Сиена и другие маленькие города-государства Родриго помечал горсткой ягод. А посередине всего этого сплетались в виде шатра вилки и ложки – земли, принадлежавшие папе, и сам Рим, его Родриго обозначал ножом. Хуан всегда тянулся за ножом и подъедал со стола ягоды. Чезаре, напротив, внимательно смотрел и слушал. Эта игра в разделение власти за обеденным столом всегда казалась ему в разы интересней шахмат, и похожий на сапог кусок земли под названием Италия он мысленно представлял сделанным из куда более жесткой кожи сверху и снизу и из мягкой – посередине.

– Думаю, Людовико Сфорца способен на это, – осторожно произнес он. – Его амбиции не знают границ.

– Что ты хочешь сказать, Чезаре? Что вместо этого мы должны поощрять Ферранте? Человека, которому нравится держать своих недругов в клетках посреди Неаполя и наблюдать за их медленной смертью?

– Не делай вид, что тебя это волнует, отец! Тебе просто не нравится, что Неаполь способствовал продаже замков папы Иннокентия.

– Да, мне это совсем не нравится! – рявкнул Александр, довольный, впрочем, проницательностью сына. Папский дворец был полон пустых советчиков, но лишь несколько из его людей умели смотреть в корень, подобно Чезаре. Не зря он отправил его в Пизу набраться ума-разума. Теперь глупо жаловаться, что сын вернулся чересчур умным. – Замки принадлежали церкви, его паршивый сынок не имел никакого права их продавать. И уж точно не семейству Орсини. Черт бы их побрал! Это просто преступление против папства! Только посмотри, сколько дорог в Рим оказалось под контролем Орсини!

– Ты забываешь, отец, что я держу в голове все карты. Я прибыл сюда по этим самым дорогам.

Он выехал из Сполето десять дней назад, инкогнито, в сопровождении одного Микелетто. И дороги выбирал намеренно – так, чтобы осмотреть земли близ замков Орсини к северу от города.

Едва прибыв в Рим, Чезаре сразу отправился в дом Ваноццы. Мать и сын не виделись два года, и ее неподдельная радость от встречи с возмужавшим красавцем сыном передалась и ему. Она напоила его собственным молодым вином (после того как у Ваноццы забрали детей, она занялась виноделием) и уделила ему столько внимания и заботы, сколько он никогда бы не вытерпел ни от какой другой женщины. Даже Микелетто позволил себе в ту ночь расслабиться.

На следующий день по дороге в Ватикан Чезаре внимательно изучал римские улицы. Анонимность позволила ему увидеть то, что обычно скрыто от глаз. Оставшиеся после коронации украшения арок поблекли и осыпались, и улицы теперь выглядели не лучше, чем обычно. По дороге к реке им попалось много развалин: под серым зимним небом они показались Чезаре еще более убогими, чем он помнил. Похоже, в его отсутствие откопали еще несколько древних сокровищ. Рим охватила мода на изучение древностей.

Неподалеку от Форума они остановились, чтобы посмотреть, как группа мужчин грузит на телеги камни из руин. Что не удалось сохранить, пригодится где-нибудь еще. По новому указу отца, каждый камень, выкопанный с целью строительства, облагался церковной десятиной. Проведя полжизни на посту вице-канцлера, папа знал, как получить для церкви дополнительный доход. Но в целом в Риме мало что изменилось за время отсутствия Чезаре, и он почти ничего не упустил. Разве что возможность лишний раз блеснуть перед отцом интеллектом.

– Не только Неаполь ослушался тебя в отношении этих замков, отец. Ты писал, что делла Ровере способствовали сделке.

– Способствовали и свидетельствовали при подписании договоров в их собственном доме. Предатели! – сердито рявкнул Александр. – Но поскольку наш враг хочет разозлить нас… – он сделал театральную паузу и глубоко вздохнул, – мы будем дружелюбны. А чтобы сохранить необходимый баланс, свяжем Милан крепкими узами брака с Лукрецией, а Неаполь чуть позже другим союзом. Хвала деве Марии, у меня трое прекрасных детей, готовых к супружеству.

– Позволь мне уйти из церкви, и у тебя будет четверо. – Слова так быстро слетели с языка Чезаре, что он сам им удивился.

– Мы уже говорили об этом, – ответил Александр. – Ты знаешь, нам нужен кто-то из Борджиа в церкви.

Хуан. Это имя вертелось на языке, но, похоже, чем хуже брат вел себя, тем больше отец его любил. Что ж, нет смысла поднимать эту тему.

– Так пусть это будет Джоффре.

– Ха! Да он еще под стол пешком ходит!

– А ты сказал, что он готов к браку.

Александра снова одолели сомнения, но он быстро отогнал их.

– Помолвка может длиться годами. И те части тела, которые необходимы для женитьбы, возмужают в нем быстрее, чем мозги. Ты похож на пса, который никак не может выпустить из пасти кость. Решение принято. Лукреция выйдет за Джованни Сфорцу – пусть он и марионетка, он станет нашей марионеткой. Мы получим город Пезаро и, если будем действовать правильно, узнаем все замыслы Милана. А потом, после того как мы получим кое-какое возмещение за упущенные замки, Джоффре возьмет в жены неаполитанку.

– А Хуан?

– Пока мы ведем переговоры… Обсудим это все вместе, когда он приедет. А сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел свои новые апартаменты.

– Какие переговоры? С Испанией? Он женится на испанке?

– Я сказал достаточно, Чезаре! – Судя по тону, разговор был окончен, и Чезаре подчинился. Он был слишком настойчив и прекрасно понимал это. Он предложил отцу руку, когда тот спускался по ступеням трона, однако тот с раздражением отмахнулся.

– Я не так стар, чтобы нуждаться в твоей помощи. Хочу показать тебе кое-что. Знаю, ты не сильно интересуешься картинами, но современный папа должен оставить свой след не только в политике, но и в искусстве, иначе нас заклеймят мещанами. Хватит и того, что нас считают чужаками. А сейчас, пожалуйста, пусти в ход свое обаяние.

* * *

В самом деле, Чезаре, как и его отца, не сильно трогало искусство. Если другие возводили стены, чтобы покрыть их фресками, то Чезаре скорее интересовали строительные объекты, возведенные с более практической целью. В данный момент его волновала в первую очередь реконструкция замка Святого Ангела – огромной крепости на реке, под фундаментом которой скрывался старый императорский мавзолей. Архитектор и инженер Джулиано Сангалло как раз проектировал внутри замка новые комнаты, а также усиливал внешние укрепления и ремонтировал верхний проход между замком и Ватиканским дворцом. Хотя теоретически считалось, что весь город принадлежит обладателю ключей этого замка, на самом деле, чтобы попасть в него, любому папе, оказавшемуся в немилости, приходилось бежать сломя голову по городским улицам.

Чезаре знал много людей, подобных Сангалло. Он отличал их по взгляду на окружающий мир: они видели скорее то, что могло бы быть, чем то, что есть на самом деле, мысленно строили величественные здания, поражающие воображение еще на этапе проектировки. В своих амбициях они чем-то походили на лучших из генералов. Им тоже нужна была целая армия людей для того, чтобы осуществить свои замыслы. Одна из черт, которые Чезаре так не любил в Людовико Сфорце, – это бездумная эксплуатация талантливых людей искусства. Вот сейчас он держит у себя при дворе в Милане человека, который заявлял, что может построить мост, несокрушимый для любой армии, а Сфорца поручил этому да Винчи мастерить глиняную модель для статуи огромного бронзового коня, которую он заказал, чтобы польстить своему и без того немалому самолюбию. Пустая трата энергии. Когда он, Чезаре Борджиа, поскачет из Рима во главе армии (а он рассуждал об этом с уверенностью, присущей молодому человеку), рядом с ним бок о бок будет ехать инженер, и если какой-нибудь замок или крепость откажутся сдаваться, то над их разрушением поработает голова, которая разбирается в этом гораздо лучше, чем его собственная.

Отец с сыном прошли вниз по лестнице, а затем по длинному коридору в старый Ватиканский дворец. Грузное тело Александра совершенно не мешало им двигаться быстрее, чем окружающие. Встречные останавливались и низко кланялись. Впрочем, они тут же вздергивали голову вверх, чтобы взглянуть на Чезаре. Его прибытия уже давно ожидали, и он их не разочаровал: красивый молодой человек в церковном облачении, волосы густые и длинные, как у самого Господа – напоминание о том, что для него это не последняя ступень священства, пусть он и сменил уже ряд должностей в церкви. По прибытии в свой новый дом в Трастевере он обнаружит с дюжину приглашений в дома прелестных женщин, часто с сомнительной репутацией. Почему бы и нет? Став архиепископом, Чезаре обеспечил себе доход в шестнадцать тысяч дукатов в год, и пока святая церковь требовала от своих слуг безбрачия, но не целомудрия, всегда оставались лазейки для получения удовольствия.

Для себя Александр выбрал вереницу просторных комнат вдоль стены дворца, примыкающих к почти достроенной (осталось возвести только зубчатые стены) башне. Когда завершатся работы, тут появятся и закрытые помещения, и залы для свободного доступа. Как и многое во время правления Борджиа, строительство велось в ускоренном порядке. Пока же он спешил покрыть фресками уже имеющиеся стены и сводчатые потолки, ведь не за горами свадебная церемония. Любимый художник папы – Пинтуриккьо – работал в поте лица. Впрочем, при такой нагрузке качество его произведений изрядно хромало.

– Тут будет Зал святых, – сказал Александр, едва они зашли внутрь. Группа подмастерьев трудилась возле столов. Папа приветливо улыбнулся им, и на его белой с золотом шапке сверкнул луч солнца. Когда им позволят повидаться с семьями, они расскажут, как сияние исходит от его святейшества. – На этой задней стене изобразят святую Екатерину при Александрийском дворе. Наша дорогая Лукреция будет позировать. Ах, какая прекрасная святая из нее получится! Пинтуриккьо уже сделал наброски. Теперь, когда ты здесь, он захочет и с тебя кого-нибудь написать. А сам я буду здесь, видишь? – Папа указал на леса, стоящие возле люнета над дверью в следующую комнату, – над проемом был изображен Иисус Христос, возносящийся над золотистым пламенем, а рядом с ним парили маленькие херувимы. Ниже мелом был сделан набросок гробницы Иисуса и спящих возле нее солдат. Голос Александра теперь звучал громче: – Вот здесь, видишь? Я буду припадать на колени, облаченный в папские одежды – живой свидетель чудесного воскрешения.

Из-за занавеси на лесах раздался мужской голос:

– Этого не случится, если вы не отыщете времени попозировать.

– Ах, Пинтуриккьо! Вот вы где! – воскликнул Александр. – Спускайтесь сюда! Я нашел для ваших картин еще одно прелестное лицо!

Все еще скрытый занавесью, художник начал спускаться и вскоре появился перед ними. Это был необыкновенно уродливый человек хрупкого телосложения с головой, слишком большой для его тела, и горбом – удивительно, как он умудрялся смотреть вверх, оценивая свои шедевры, а еще удивительней, как он умудрялся их писать.

– Мне пришлось выложить за него кругленькую сумму. Он оставил часовню делла Ровере незаконченной, – сказал Александр громким шепотом. – Горб заработал, проведя полжизни в сточных канавах – раскапывал старый Рим и изучал древнее искусство. А пахнет он так, будто до сих пор там. – Александр наморщил нос и почесал ухо. – Еще и напрочь глухой. Жена у него вечно кричит, и никто не знает, причина это его глухоты или следствие.

Он улыбнулся художнику.

– Как поживает ваша жена, Пинтуриккьо? – заорал он.

– Она меня почти не видит, – буркнул тот в ответ, вытирая руки о кусок ткани. Его возраст не поддавался определению. С равным успехом ему могло быть и сорок, и шестьдесят.

– Мой сын, архиепископ Валенсии.

– Очень рад, мой господин, – ответил Пинтуриккьо, хотя радости на его лице не было. Он громко сопел, мотая головой и разглядывая Чезаре в профиль: прекрасный нос, идеальная линия скул, полные губы, почти как у девушки, квадратный, чисто выбритый подбородок. Красивей всего были глаза: словно темные камни, сверкающие из-под воды, непроницаемые, они не выдавали мысли хозяина. Воин? А может, судья? Тогда он должен быть жесток. Будь у него больше времени… Что ж, семейные портреты – это ноша, которую он обязан нести, чтобы заселить те миры, которые он создает своей кистью.

– Вы по-прежнему считаете, что мне нужно позировать вам здесь? – Александр указал на стоящий неподалеку постамент.

– Если вы хотите, чтобы потолок был закончен быстро, то да. Ваше святейшество, – с запозданием добавил художник последние два слова.

– Что ж, поговорю с Буркардом. Он найдет для вас подходящее время. – Александр улыбнулся Чезаре. – Видишь, папа должен тянуться к небесам, даже находясь на бренной земле.

Позади них в дверном проеме кто-то кашлянул.

– Иоганн! Удивительно – стоит упомянуть тебя, и ты тут как тут! Ты что, подслушивал?

В ответ папский церемониймейстер промолчал. Чезаре с любопытством смотрел на него. Иоганн Буркард. Единственный человек в Риме, чье выражение лица не меняется, неважно, намазан ли его нос духами или дерьмом. Кто пустил эту шутку? Чезаре хорошо помнил Буркарда: высокий мужчина, похожий на цаплю или баклана с маленькими глазками-бусинками, такой спокойный и уравновешенный, но лишь до тех пор, пока не начнет клевать всех и вся. Впрочем, теперь он больше походил на медлительную ящерицу с отяжелевшими веками и свисающими с шеи складками кожи. Он тоже относился к людям неопределенного возраста. Как и художник, он выглядел чахлым и сморщенным. Казалось, ни тот, ни другой никогда не были молодыми. «Некоторые люди рождаются уже иссохшими, – подумал Чезаре. – А другие, например мой отец, слишком сочными».

– Ваше святейшество. Ваше преподобие, архиепископ, – Буркард поклонился так низко, что чудом не свалился на пол. – Я принес вам письмо от испанского посла. Неотложные дела задержали его дома, и он умоляет о прощении. И… прибыл герцог Гандийский.

Папа захлопал от радости в ладоши, совсем как ребенок.

– Как хорошо! Проводите его сюда!

Впрочем, герцог Гандийский, также известный как Хуан Борджиа, уже появился сам.

Чезаре не видел брата очень давно, и хотя он слышал от Педро о чудачествах Хуана, но оказался не готов к тому, что предстало его глазам.

Молодой человек был одет по восточной моде. Его волосы скрывал огромный шелковый тюрбан, похожий на облако сливок, искусно взбитых кондитером прямо на голове, отчего его походка стала нарочито важной, ведь он боялся уронить всю эту красоту. Широкое, расшитое шелком одеяние бордового цвета спускалось до самых колен, а ноги скрывали широкие зеленые штаны и торчащие из-под них кожаные тапки с закрученными носами. На поясе висела тяжелая арабская сабля с изогнутым клинком.

Чезаре посмотрел на отца, однако Александр, похоже, не замечал странного наряда сына – так сильна была радость от встречи с ним. Пинтуриккьо отступил назад, чтобы дать возможность семье воссоединиться, и теперь искал глазами бумагу и мел. Чем замысловатей и цветастей одежда, тем интересней ее писать.

– Чезаре! – крикнул молодой человек, и его вопль был похож на боевой клич. Братья обнялись, Чезаре при этом старался держаться подальше от лезвия сабли. Но отстранившись и внимательно приглядевшись к брату, он увидел не бесстрашного воина, а пухлощекого юнца с пушком на верхней губе, претендующим на гордое звание усов.

Чезаре почувствовал отвращение. А ведь он уже почти забыл, как сильно ненавидит младшего братца. Тем не менее лицо его сияло лицемерной улыбкой – этому он тоже научился у отца.

– Ты только посмотри на себя! Сполето полнится слухами о твоем тонком вкусе, хотя пока никто не рассказывал, что ты оставил святую церковь ради язычников. Что случилось? Мне поднять против тебя армию, или сразимся один на один?

Хуан засмеялся, довольный произведенным эффектом.

– Конечно, один на один! – Заученным жестом он выдернул саблю и рассек ею воздух, а потом направил острие на Чезаре. – Будь осторожней, братец! Перед тобой настоящий мастер клинка!

Лезвие блеснуло на солнце. Чезаре осторожно отодвинул его от себя. Иоганн замер как вкопанный, а подмастерья в глубине комнаты разинули в жадном ожидании рты.

– Твой брат – поклонник стиля принца Джема, – сказал папа. Его голос потеплел от удовольствия – ему нравилось это представление.

Хуан поднял саблю, а затем повертел ею в воздухе и засунул обратно в ножны. Что ни говори, а для того, чтобы выучиться этому, наверняка потребовалось время.

– В самом деле! Он неистовый человек и весьма обаятелен. Знаешь, Чезаре, он воевал почти во всех странах Востока и тысячу раз был на волосок от смерти.

– Всего тысячу?

– Ах, не завидуй! Хуан уже вписал свое имя в историю. Он убил больше людей, чем ты убьешь за всю свою жизнь.

– Да, я слышал, что большая часть из них умерла от смеха.

Папа расхохотался. Ему нравились добродушные шутки сыновей, нравилось, что они такие умные, красивые и полны энергии. Все остальные тоже сочли шутку забавной. Подмастерья, не стесняясь, загоготали, а Пинтуриккьо заулыбался. Даже на лице Буркарда появилось некое подобие улыбки. Недавний конфликт неожиданно превратился в милую семейную сцену. Чезаре понял намек отца, снова заключил Хуана в объятья и похлопал по плечу.

– Как же я рад снова видеть тебя, брат!

– И я тебя! Мы так скучали по твоей кислой физиономии при дворе, правда, отец? – Хуан толкнул Чезаре в грудь. – И едва ли ты сможешь рассмеяться Джему прямо в лицо. Он настоящий тигр! Когда мы с ним выходим в город на прогулку, люди разбегаются.

Чезаре, все с той же улыбкой, бросил быстрый взгляд на отца.

– Ты гуляешь по улице в таком виде?

– Ах, твой брат всегда отличался эксцентричностью. Они оба участвовали в недавних церемониях. Произвели неизгладимое впечатление. Но довольно, не хочу больше ничего слышать о язычниках и тиграх. Если мы не дадим Пинтуриккьо закончить работу, нам нечем будет поразить гостей на свадьбе Лукреции. Буркард! Может, вы присоединитесь к обсуждению протокола предстоящих празднеств? Боюсь, без вашего опыта мы ударим в грязь лицом!

Чезаре посмотрел на Буркарда. Его улыбка исчезла так же быстро, как появилась. По Ватикану гуляли слухи, что он ведет тайный дневник, в который записывает все, что имеет отношение к папским церемониям. Подготовка к свадьбе дочери папы, на которой будут присутствовать его молодая любовница, трое сыновей, множество кардиналов и добрая половина знатных семей Италии, станет непростой задачей даже для него.

Глава 8

– Папа говорит, что все это не всерьез. Что Хуан и принц Джем как актеры в театре, а Рим любит театр. Но ты ведь знаешь, какие страшные истории рассказывают об этом человеке. Говорят, будто однажды он отрубил слуге руку лишь потому, что тот что-то уронил.

Лукреция передернула плечами.

Она была счастлива: старший брат вернулся домой, и теперь они вдвоем с отцом станут о ней заботиться. Сегодня она навестила Чезаре в Трастевере. Пусть его дом был не так велик, как дворец кардинала Зено, он все же прекрасно подходил для богатого священнослужителя. Фриз под потолком приемной расписан прелестными херувимами, а плитка на полу выложена идеально. Она радовала глаз, и ступать по ней было истинным наслаждением.

– Возможно, это лишь слухи, – она пожала плечами. – Откуда мне знать? Я еще ни разу его не видела.

Лукреция сидела прямо, руки сложены на коленях, всем своим видом показывая, что повзрослела и прекрасно об этом осведомлена.

– Вот и не надо! – усмехнулся Чезаре. – Этот человек – пьяница и убийца.

Боже, как сильно изменилась сестра в его отсутствие. Из девочки она превратилась в молодую женщину – это было заметно и по одежде, и по осанке. Сегодня она надела платье из кремовой и золотистой парчи, расшитое тут и там цветами, талия завышена, воздушные складки юбки ниспадают водопадом к ее ногам. А грудь приподнята вверх и теперь виднеется поверх сложной конструкции, призванной удерживать ее на месте. Волосы Лукреции спереди скреплены небольшой диадемой, а сзади свободно струятся по спине. Даже запах ее неуловимо изменился, за ароматом духов Чезаре уловил нотки зрелости. И ему не нравилось, что кто-то другой тоже мог их почувствовать.

– Ты ведь знаешь его историю?

– Конечно. Он брат султана. – Она кокетливо махнула рукой, потом вздохнула. – Впрочем, больше мне ничего не известно. Не смотри на меня так, Чезаре. Я чуть не охрипла, выспрашивая о нем. Адриана говорит, что меня это не касается. Все относятся ко мне, как к ребенку. А я уже выросла!

– Да, ты далеко не ребенок. Но теперь я дома, и им придется признать это.

– Боже, как я скучала по тебе, братец!

Он тоже скучал. Хотя признавать это несколько неприятно.

– Что ж, слушай. Когда последний султан умер, между Джемом и его братом разгорелась борьба за власть. Джем собрал армию в Египте, а потерпев поражение, отправился к мальтийским рыцарям на Родос и попросил их о помощи. Они отказали ему и взяли в плен – его брат заплатил им за это. Спустя несколько лет узника переправили в Рим. Пример великолепной дипломатии. Новый султан в долгу у нас, а Джем томится в золотой темнице.

– Его собственный брат платит нам за то, чтобы мы держали его здесь. Определенно, надо попробовать обратить его в свою веру. Это послужит хорошим уроком для язычников.

– Нет, он слишком испорчен. Хотя, возможно, у тебя и получилось бы. Надеюсь, ты все еще молишься за меня?

– Каждый день. – Лукреция сморщила носик и снова стала похожа на того ребенка, милого и серьезного одновременно, которого он помнил. – Порой дважды, на случай если ты забыл.

Он засмеялся.

– Ну, значит, я в полной безопасности!

– Ты ведь забываешь, да?

Он притворно задумался.

– Ах, Чезаре! Ты можешь обладать всеми сокровищами вселенной, но если в сердце твоем нет Бога…

– …мне придется рассчитывать лишь на помощь сестры.

Он залюбовался ею. Будь проклят Джованни Сфорца! Это замужество равносильно союзу Венеры и слепца.

– Что ж, если ты в состоянии ходить со всем этим ворохом юбок, хочу тебе кое-что показать!

Она засмеялась и грациозно встала, опершись на предложенную братом руку. Они прошли по каменным ступеням на задний двор к скамье под недавно посаженными деревьями. Там на постаменте обнаружилась скульптура – спящий каменный мальчик. Одна пухлая ручонка непринужденно свисала вниз, а тело тонуло в мягких складках постели.

– Ах, братец, что за прелесть!

– Знаешь, кто это? Посмотри ближе.

Подойдя, Лукреция заметила крылья, аккуратно сложенные у ребенка за спиной.

– Боже всемогущий! Купидон! Надо же, совсем как живой! – Она провела пальцами по каменному плечу и груди. – Откуда он? Из развалин?

– В некотором роде, – засмеялся Чезаре.

– Должно быть, ты много заплатил за него. Тетя Адриана говорит, все сейчас просто с ума сходят по таким вещам. А я-то думала, тебе до них дела нет!

– Обычно нет. Как думаешь, сколько ему?

– Уж точно больше, чем Риму!

– А вот и нет. Он младше тебя.

– Не может быть!

– Может! Это копия.

– Но… он так прекрасен. – Глаза Лукреции расширились от удивления. – А камень выглядит таким старым и зернистым, будто пролежал в земле много лет.

– Состарен с помощью кислоты и грязи.

– И кто же это сделал?

– По-видимому, какой-то флорентиец. У них хорошая деловая хватка, и они смыслят в скульптуре. Ты не единственная, кого ему удалось обмануть. Один кардинал отдал за эту скульптуру целое состояние. Когда он обнаружил обман, то потребовал деньги назад. А потом его купил я. Работа хитреца, который может надуть пол-Рима, достойна поощрения.

Лукреция посмотрела на каменного херувима.

– Думаю, неважно, сколько ему лет. Он восхитителен! Только взгляни, как крепко он спит!

– Утомленный собственными проделками, не иначе. – Чезаре скользнул рукой туда, где между двух каменных яичек покоился маленький пенис купидона. – А ты, сестренка, пока не испытала на себе остроту стрел купидона? Несмотря на то, что тебя уже просватали.

Она смущенно улыбнулась, щеки залились румянцем. После разговора с отцом в ту ночь в часовне несколько месяцев назад ее жизнь понеслась так быстро, что голова шла кругом.

– Я угадал?

– Ах, Чезаре! Я еще даже не видела его портрета! – Лукреция села на скамейку. – Что ты думаешь о нем, брат? О Джованни Сфорце? Папа говорит, что он богат и образован. Как считаешь, он мне понравится?

– Он вовсе не обязан тебе нравиться, – резко ответил Чезаре.

– Как ты можешь такое говорить! Мы помолвлены. До свадьбы меньше месяца!

– Брачных отношений между вами не будет.

– Сначала не будет. – Она снова покраснела. – Но невозможно быть замужем и всю жизнь избегать супружеского ложа.

– Ну, не знаю… Некоторым это удается, – сухо сказал Чезаре.

Теперь они оба засмеялись, обменявшись понимающими взглядами.

– Она прелестна, правда?

– До тебя ей далеко.

– Чезаре! Я говорю о малышке. – Она немного помолчала. – Я знаю, что ты думаешь о Джулии. Не гляди на меня так – не так уж сложно догадаться. Я видела, как ты смотрел на нее при встрече.

Да, встреча оказалась непростой. Он приехал с кучей подарков для сестры, и никто не остановил его, даже не подумав – или побоявшись – подготовить к тому, что он обнаружит в Риме. Это был его первый визит в новый дом в палаццо Санта-Мария-ин-Портико, и он застал всю семью в сборе. К счастью или к несчастью, Джулия в этот день вымыла голову и, разумеется, волосы заполнили собой всю комнату, свисая со спинок двух стульев, а она восседала рядом, как королева. Новорожденная лежала подле нее в колыбели, рядом хлопотали Адриана и нянечки.

Никто не рассказывал о ребенке, пока Чезаре не прибыл в Рим, и отец сам не поделился с ним новостью. Он не мог винить Педро в том, что тот не разнюхал об этом раньше. Напротив, это доказывало, как хорошо отцу удается скрывать свою личную жизнь от посторонних глаз. Однако Чезаре чувствовал себя обманутым. Впрочем, все это не так уж и важно. Родилась девочка, что повлечет за собой лишь дорогостоящую свадьбу лет через пятнадцать, не более того!

Он был вежлив и обходителен, однако не проявлял к ребенку никакого интереса. Джулия тоже нисколько не заботила его. Она стала еще красивей, после рождения ребенка ее формы приобрели округлость и женственность, а лицо светилось. Джулия вошла в жизнь отца, когда Чезаре учился, и прежде они встречались лишь дважды. Будь она любой другой молодой женщиной, он уже давно затащил бы ее в постель. Теперь, после родов, он чувствовал к ней что-то вроде отвращения, и это его беспричинно злило. Джулия уловила его неприязнь быстрее, чем он сам, и вскоре она, ребенок, нянечки и ее длинные-длинные волосы переселились в другую часть дворца, так что брат с сестрой могли встречаться без свидетелей.

– Она мне не мать, – зло прошептал Чезаре.

– Не мать. Она никогда и не пыталась занять ее место. – Лукреция вспомнила животные крики по ночам. – Она любит отца и добра к нему. А он отвечает ей взаимностью. Все не так, как думают люди.

– Ах, Лукреция! Ты наивна!

– Нет, я точно знаю! Он счастлив с ней!

– Ты верная и любящая дочь, Лукреция. И сестра.

– Ах, Чезаре! – Она радостно засмеялась и взяла его за руку. – Надеюсь, мой муж будет так же красив и умен, как ты!

– Это просто невозможно. – Он развернул ее руку ладонью вверх. – Видишь? Тут написано: «Не так красив, как твой брат». – Он провел пальцами по ее коже. – Ах! Да у тебя будут и другие мужья! А вот здесь твоя линия жизни. Я даже вижу, когда ты умрешь.

– Не может быть! Ты правда все видишь? Так когда я умру?

Он притянул ее руку ближе, пальцы нежно гуляли по бугорку около ее большого пальца и ниже к запястью, где кожа была почти прозрачна. Лукреция вздрогнула.

– Не скоро.

– А сколько у меня будет мужей? – спросила она, сгорая от любопытства.

– Три… а может, четыре. – Чезаре с любовью посмотрел на нее. – И никого из них ты не полюбишь так сильно, как меня. Потому что мы связаны кровными узами, и ни один мужчина не будет тебе ближе. – Он ухмыльнулся. – И ни один не покажется красивей.

– Не подобает тебе вести такие речи! – Лукреция засмеялась и выдернула у него свою руку, как будто он мог причинить ей боль. – Держи свои темные чары при себе!

– Они не темнее твоих гаданий на мужа по бадье с водой.

– Кто тебе рассказал?

– Не забывай, я все знаю. Ты моя сестра.

– Что ж, будь осторожен. Ведь и я знаю твои секреты. – Она широко улыбнулась, и на мгновенье они снова почувствовали себя беззаботными детьми. – Папа сказал, что бракосочетание пройдет в заново расписанных залах Ватиканского дворца. Только представь! На стенах будем изображены мы! Хотя я не уверена, что работа окончится в срок. Там всем руководит Иоганн Буркард, – она состроила рожицу. – Он похож на жабу.

– Для жабы он слишком тощий. Скорее, на ящерицу.

Лукреция весело засмеялась.

– А его глаза! – Она устремила вдаль холодный взгляд, заморгала, передразнивая старого церемониймейстера, немного помолчала, а потом сказала: – Ты уже знаешь, что к алтарю меня поведет Хуан?

Судя по выражению лица, Чезаре этого не знал.

– Зато первый танец будет твой, – быстро добавила она. – Конечно, после того, как я потанцую с мужем.

– Ваше превосходительство?

В глубине двора появился Микелетто. Его уродливое лицо над красивым бархатным камзолом смотрелось нелепо.

– Сударыня, – он низко поклонился Лукреции. Она кивнула и сразу же опустила глаза. – Ваше превосходительство, – преувеличенно официально продолжил он. – Из Мантуи прибыл гонец, принес вести о ваших конях.

– Ты же видишь, я занят. Вели ему подождать.

Микелетто вновь отвесил Лукреции низкий поклон. Когда он ушел, она нахмурилась и стала взволнованно перебирать складки платья – привычка, от которой ей пока не удалось избавиться.

– Что?

– Ничего. Я… я просто не думала, что ты возьмешь с собой в Рим этого человека. Теперь, когда ты так возвысился. – Она вздохнула. – У меня от него мурашки по коже. Он кажется мне… не знаю… таким жестоким.

– Он не так жесток, как тот, кто стал причиной его уродства. Микелетто – мой телохранитель, сестра. Он всюду следует за мной.

– Что ж, я бы предпочла, чтобы он не приходил на мою свадьбу, – сказала Лукреция. – Думаю, его злое лицо не принесет мне удачи.

– В таком случае, будь уверена, ты его там не увидишь. – Чезаре помолчал. – Сестренка, не волнуйся насчет свадьбы. Если он чем-то расстроит тебя…

– Ах, братец. – Она покачала головой. Оба они знали, о ком говорят. – Мы больше не дети. Ты не сможешь защитить меня от всего света.

– Разве? А вот я не уверен.

Свадьба прошла чрезвычайно пышно. Дворец был полон людей, ошеломленных всем увиденным.

Глава 9

Что бы ни говорил Чезаре, Джованни Сфорца был довольно привлекательным мужчиной. Высокий, с густыми волосами, прямыми стройными ногами и без малейших признаков косоглазия. Ему повезло родиться в знатной семье, хоть и незаконным сыном. Впрочем, ублюдки в роду вельмож, подобных Сфорца, стали обычным делом, их появление скорее свидетельствовало о плодовитости мужчин, чем об отсутствии морали, поэтому ничто не помешало Джованни унаследовать Пезаро, где дядюшки прикрывали ему спину.

Не повезло ему лишь в том, что он не унаследовал их гипертрофированного тщеславия. В двадцать семь он уже достаточно повидал жизнь, чтобы понять, что никогда не добьется многого. Каждый раз, когда судьба подбрасывала ему возможность отличиться, живот скручивали такие спазмы, что порой он не мог разогнуться и часами не выходил из туалета. Выращенный на историях о войне и интригах, он хотел бы побороть этот недуг, но был не в силах.

Женитьба казалась Джованни безопасным предприятием, тем более что он уже имел подобный опыт. Его первой женой стала ни много ни мало сестра герцога независимой Мантуи. Пусть это был брак не по любви, супруги прекрасно ладили. Их отношения могли развиться даже во что-то более глубокое, но через два года молодая жена умерла в родах, забрав с собой на тот свет и появившегося младенца. Она успела лишь нежно обнять малыша перед смертью, пока врачи тщетно пытались остановить кровотечение.

Впервые Джованни прознал о предстоящем альянсе, когда дядя Людовико назначил его на хорошую должность в миланской армии, присовокупив к ней соответствующее содержание. Однако лишь услышав фамилию Борджиа, он начал беспокоиться. Мантуя, по крайней мере, располагалась неподалеку от дома, а все члены семьи Гонзага могли похвастаться чистой итальянской кровью. Но что тут возразишь? Еще худшим кошмаром обернулась бы для него попытка увильнуть от брака, инициированного самим папой при посредничестве его собственного дяди – папского вице-канцлера и герцога Милана. Джованни вызвали в Рим на переговоры, и почти три недели он провел в четырех стенах в ожидании приема. Как оказалось, его невеста уже была обещана какому-то испанскому вельможе – тот тоже приехал в Рим и теперь грозился зарубить мечом любого, кто посягнет на его суженую. Джованни решил, что безопасней не выходить из дома.

Затем его соперник неожиданно уехал. Ходили слухи, что от него откупились, отдав три тысячи дукатов. Такая крупная сумма вызывала приятные мечты о размерах приданого невесты. Дядя Джованни, кардинал Асканио, позаботился обо всех нюансах сделки, не скупясь на сладкие слова и щедрые посулы. Помолвка состоялась в феврале, от имени Джованни выступал его поверенный. Вернувшись домой, он рассказывал о том, как чиста и свежа невеста и как словоохотлива ее тетушка. Ее беспокойные братцы не объявились. В приданое давали впечатляющую сумму – тридцать тысяч дукатов. Будущий муж попадал в окружение папы, а впоследствии получал полный доступ к телу его драгоценной дочери. Такой шанс выпадает раз в жизни. Джованни нетерпеливо бродил по дворцу, все реже вспоминая свою первую жену. Он представлял, как эти комнаты вновь наполнятся музыкой и смехом. Город превратится в культурный центр страны. Они станут устраивать приемы для послов и кардиналов, да что там, для самого папы римского! Он будет охотиться, танцевать и сидеть за столом с любимой и любящей женой, и она подарит ему сыновей, которые достигнут высот, неведомых их отцу. Джованни провел большую часть того дня в туалете, хотя и не знал почему, ведь впереди его ждало столь радужное будущее.

Впрочем, желудочные колики определенно пришлись не ко времени. Из Рима сообщали, что подготовка к роскошной свадьбе идет полным ходом. Одно лишь свадебное платье будущей жены, по слухам, обошлось в полторы тысячи дукатов (и его заверили, что эти деньги взяли отнюдь не из приданого). Собственный гардероб Джованни был далек от идеала. Как член одной из богатейших семей Италии, он не мог позволить кому-то затмить себя, а приданое поступало в его распоряжение только после консумации брака. В конце концов он решился просить о помощи. У его бывшего шурина из Мантуи имелось великолепное церемониальное ожерелье, изготовленное знаменитым ювелиром и подходящее даже жениху королевских кровей. Эта услуга ничего не будет ему стоить, ведь в ответ он тоже когда-нибудь окажет шурину с десяток куда более полезных услуг, учитывая, насколько влиятельна семья его невесты.

Восхитительное и тяжелое, как ярмо, ожерелье прибыло очень быстро. С самой свадьбой, однако, не спешили. Она была запланирована на апрель, затем отложена до мая, а после и до июня. То дворец оказался не готов, то папа отлучился по срочным делам. Прочие женихи оживились. Правда, когда Джованни отважился задать вопрос напрямую, ответ последовал незамедлительно. Можете не сомневаться, она будет вашей и только вашей.

Формально, но не физически. Не поэтому ли Джованни чувствовал, что для полного счастья ему словно чего-то не хватает? Впрочем, как можно желать ту, кого еще ни разу не видел? Важнее было другое: ведь всем известно – брак становится настоящим, лишь когда муж и жена делят вместе ложе, и пищеварительная система Джованни не одобрила официальную отсрочку начала брачных отношений. Одним словом, этот союз, который на бумаге выглядел как сбывшаяся мечта, по сути с самого начала попахивал каким-то шарлатанством.

* * *

Тем временем Александра волновали вещи поважнее, чем желудок будущего зятя. Лукреция – единственная из его четверых детей, кого он мог использовать в нынешней шахматной партии. А христианский мир полон множества проблем, требующих каждодневного внимания понтифика. Хорошо, если интересы семьи пересекаются с интересами папства. Как в этом июне, когда в Рим в обстановке строжайшей секретности, тут же породившей множество слухов, прибыл испанский посол дон Диего де Аро.

Казалось, Бог услышал молитвы Александра Борджиа.

Со своего великолепного папского трона он взирал на пузатого суетливого человека, взмокшего от волнения в теплом бархатном камзоле. Тот раскатал перед понтификом пергаменты с начертанными на них картами и расставил по краям грузики, чтобы было удобно смотреть.

– Видите этот остров, ваше святейшество? Мы зовем его Эспаньола. Смотрите – вот здесь написано его название. Все говорят о нем, как о Новом Свете! Он и сам по себе удивителен, но кто знает, что лежит за ним дальше? – Голос посла, высокий от природы, становился все выше от волнения. – Поэтому необходимо начертить какие-то границы. Уверен, вы со мной согласитесь.

Александр задумчиво кивнул. Этот Новый Свет действительно новый, и в спешке созданные карты почти ничего не могут о нем поведать. К востоку, за очерченными берегами Европы и Африки, раскинулось море с нарисованными волнами, рыбами и парусными лодками, а дальше – вертикальная линия длинных островов. На одной из карт посредине моря была прочерчена тонкая линия, на другой же такой линии не было. Когда христиане воюют за обладание новыми землями, к кому им обращаться за наставлением, как не к папе? Александр выжидал, воздавая хвалу Господу за открывшиеся перспективы и наслаждаясь тем, какими глазами смотрел на него маленький пузатый человечек, чья жизнь и карьера зависели теперь от того, заключит ли он нужную его хозяевам сделку.

– Ваше святейшество, принятое сегодня решение позволит вам навсегда войти в историю, – робко сказал посол.

– В историю, да, дон Диего. Но, подозреваю, не в историю Португалии. Правда ли, что они претендуют на земли, простирающиеся дальше этой линии?

– Ох, все это пока не совсем понятно, ваше святейшество, дальнейшие детали придется обсуждать позже. Сейчас их величества – Фердинанд и Изабелла – просят вас рассмотреть данный вопрос в целом. Наши притязания справедливы. Это доказывают, как видите, слова нашего адмирала.

Александр взял в руки письмо.

– Признаюсь, удивительное послание. Удивительное. – Он ухмыльнулся. – Просто чудо. Тут ваш адмирал пишет, один этот остров Эспаньола больше всей Испании. Я слышал, что он написал и другой, более подробный отчет, который читают все монархи Европы.

– Это Новый Свет, ваше святейшество. Всем просто не терпится хоть что-то о нем услышать. Но то, что он пишет здесь, предназначено только для ваших глаз.

– Ха! И мои глаза хотели бы сами увидеть все эти чудеса. Богатства, несметные богатства! А аборигены – они меняют золото на шнурки от ботинок и ходят почти голыми. Похоже, они невинны, как Адам и Ева. Что за диво! Хм. Судя по письму, адмирал им понравился ничуть не меньше, чем они ему. Они считают, что он прибыл с небес. Надеюсь, твой Колумб не намерен выдавать себя за божество?

– Он испанец, ваше святейшество, сын нации, которая изгнала евреев и мавров и искоренила ересь во всех уголках нашей страны! Мы любим Господа нашего Иисуса Христа так же горячо, как и вы! Он уверен, что эти дикари готовы к обращению в истинную веру. Никаких признаков идолопоклонства, пишет Колумб. Если они думают, что он сошел с небес, значит, истинная вера, которую он принесет им, быстро укоренится и принесет плоды.

– Непременно. Тем не менее мы должны серьезно подумать над ответом. – Александр повернулся к Буркарду, который сидел с занесенным над пергаментом пером. – Что скажете, Иоганн? Нам надо составить буллу?

Буркард кивнул.

– А текст? Думаю, он должен быть простым и ясным. Демаркационная линия нанесена за много миль до этих островов. Как их там? Острова Зеленого Мыса?

– Да. Триста миль, вот сколько хотели бы их испанские величества.

Буркард еле заметно кивнул.

– Триста, – повторил папа и снова взглянул на карту. Ах, как он любил эти моменты! – Тогда другим почти ничего не останется, дон Диего. Такая тонкая линия, а какую империю она создаст!

– И благодаря ей мы покроем себя славой! – воскликнул посол. Дело это было столь важно для Испании, что он прибыл в город инкогнито. И, подобно Колумбу, не с пустыми руками. Правда, его подарки были несколько дороже шнурков от ботинок.

Ненадолго наступила тишина. Казалось, Александр погрузился в раздумья.

– Ваше святейшество, я… должен сказать, что оба мои величества с нетерпением ждут приезда вашего сына Хуана, герцога Гандийского. Его невеста, Мария Энрикес, приходится королю кузиной. Прекрасная девушка благородных кровей, ее руки просят все видные женихи Европы. Союз с ней вашего сына будет…

– Простите, сэр! – возмутился папа. – Мы не намерены обменивать нашего сына на линию в океане! Он для нас важнее и драгоценнее любого племени дикарей!

– Разумеется! – Посол нервно засмеялся. – Так же, как и кузина для их величеств. Но знаете ли, ведь речь о королевской крови. Между Испанией и Ватиканом возникнет глубокая связь. В интересах церкви. В интересах семьи. – Он помолчал. Достаточно ли сказано? Очевидно, нет. – И приданое невесты. Я уверен, вы согласитесь, что оно должно быть не менее ценным, чем сама девушка. Это не считая земель, которые после свадьбы перейдут вашему сыну.

Неужели и этого недостаточно? Посол посмотрел на Буркарда. Тот опустил глаза и чуть махнул пальцами вниз.

Еле заметно. Но папа все равно уловил это движение. «Хитрый старый лис», – подумал Александр. Буркард договорился с послом у него за спиной.

– Да, конечно. Церковь и семья, что может быть важнее! Наши основные ценности пересекаются. Что ж, детали мы обсудим позже. Буркард, я оставляю все на ваше усмотрение. Триста миль так триста миль. Лучше сделать пометку на карте чернилами. И добавьте в буллу несколько слов из адресованного нам письма Колумба. Чтобы подчеркнуть его уважение и почтение по отношению к святому престолу.

Папа кивнул послу, отпуская его.

– Ваше святейшество, – посол нервно сглотнул, – хочу обратиться к вам еще по одному вопросу.

Папа молча смотрел на него.

– Мои величества слышали… ходят слухи… как бы это сказать…

Александр ждал. За много лет служения в Ватикане он поднаторел в дипломатии и культуре лести и теперь с почти детской радостью наблюдал за другими на этом поприще.

– Да не тяните уже, дон Диего. Пока вы раздумываете, ваша страна успеет заявить права еще на одну неоткрытую империю.

– Это касается Франции. Ходят слухи, что при поддержке Милана новый король Франции претендует на трон Неаполя. Это…

– …крайне расстраивает их испанских величеств.

– Да, несомненно. Политическое равновесие….

– …вещь хрупкая. Посол, вам не нужно напоминать мне о моей работе. Я поддерживаю политическое равновесие почти всю свою жизнь. Скажите вашим величествам, что когда папа установит дружеские и матримониальные отношения с Миланом, частично в ответ на непозволительно агрессивное поведение их соотечественника из Неаполя…

– …в отношении которого мы ясно выразили свое неодобрение…

Александр замолчал, явно недовольный тем, что его перебили, и посол прикусил язык. Иногда во время молитвы папа вопрошал Бога, не граничит ли такое упоение властью с грехом гордыни. Или тщеславия. Впрочем, подобные мысли задерживались у него в голове ненадолго.

– Тем не менее, дон Диего, несмотря на все происшедшее, мы хотели бы помириться с королем Неаполя Ферранте, если он сделает первый шаг. Более того, мы не поощряем зарубежное вмешательство в дела нашей страны. Посол Франции знает наше мнение по этому вопросу. Оно было недвусмысленно озвучено его суверену.

– Ваше святейшество, какое облегчение слышать это! – быстро и сбивчиво заговорил дон Диего; в голосе его почти не слышалось подобострастия.

– Хорошо. И поскольку вы сейчас здесь, то, возможно, захотите сделать ваш визит официальным. Тогда мы могли бы пригласить вас на празднование бракосочетания нашей дочери. Да, и передайте вашему адмиралу, пусть напишет нам что-нибудь еще. Нам интересны его истории о дальних берегах.

Глава 10

Девочка закусила губу, чтобы не закричать. Ее белые зубки ярко выделялись на фоне алых губ и эбеновой кожи. Накануне на репетиции побывал Пинтуриккьо и тут же придумал, как хочет ее нарисовать. Но сейчас она отчаянно страдала. Платье, в которое ее впихнули, было явно мало в груди, ей было сложно дышать, и она не могла устоять на месте.

– Не крутись! – прикрикнула на нее Адриана.

Девочка замерла. Перед ней, обернувшись спиной, стояла Лукреция, с чьих плеч вниз струился богато расшитый белый шелк. Ничего более прекрасного девочка в жизни не видела.

– Хорошо. А теперь подними его. Наклонись! И бери! Да, двумя руками. Теперь разведи в стороны. Выше. Почувствуй его вес, – голос Адрианы звучал раздраженно. – Помни, это твоя работа. Ты держишь шлейф и идешь позади госпожи Лукреции. С той скоростью, которую мы отрепетировали вчера. Не быстрее и не медленнее. Ни на кого и ни на что не смотришь. Когда она остановится, ты тоже остановишься. Когда она пойдет, ты пойдешь следом. И никогда, ни при каких обстоятельствах не выпускай его из рук. Никогда! Пока я сама тебе не велю. Ты поняла?

Пальцы девочки побледнели: так сильно она вцепилась в ткань. Покрытое пятнами лицо Адрианы вздулось от напряжения, от крыльев носа к щекам пролегли борозды.

– Понимаешь? – Адриана в отчаянье взмахнула руками. – Этот ребенок совершенно никчемен! Да, она чернокожая, зато глуха и нема как пень! Я же просила не присылать мне дикарку.

– Думаю, она прекрасно слышит тебя, тетя, – обернулась Лукреция. – Я беседовала с ней вчера, и ее итальянский ничуть не хуже того, на котором говорим ты и я.

Она подошла ближе, всколыхнув целое море шелка, наклонилась и положила руки на плечи девочки.

– Ты понимаешь, что говорит моя тетя?

Девочка кивнула. Лукреция провела пальцами по ее руке, любуясь контрастом между расшитой жемчугом белой тканью и сияющей черной кожей.

Девочка подняла на нее глаза.

– Вы идете, и я иду. Вы останавливаетесь, и я останавливаюсь. Я держу шлейф, пока она не велит мне его отпустить.

– Вот видишь! – лучезарно улыбнулась Лукреция. – Замечательно! Ты великолепно выглядишь, – шепнула она ребенку.

– Вы тоже, – ответила девочка.

Адриана хмыкнула и что-то злобно пробурчала.

В зале на верхнем этаже дворца царил переполох, будто там разместили бродячую театральную труппу – правда, актерами были исключительно молодые женщины. Десятки представительниц лучших семей Рима готовились исполнять роли подружек невесты. Сейчас они находились на грани истерики, вереща, как скворцы на закате. Адриана среди всего этого безобразия походила на генерала, утратившего контроль над собственной армией.

В помещение вошла какая-то женщина, пошептала Адриане на ухо, и та замерла, а затем хлопнула в ладоши.

– Тишина! Тишина!

Голоса утихли.

– Мы готовы. Пора! Слушайте, слушайте внимательно! – Она двинулась к балкону на другом конце комнаты.

Все молча стояли и прислушивались, и тут ветер донес звуки рожка, а вслед за ним зазвучали трубы, флейты и барабаны.

– Они по ту сторону реки. Скоро пересекут мост Святого Ангела и через полчаса будут здесь.

Адриана выскочила на балкон, перевесилась через перила, а затем нырнула обратно в комнату. Лицо ее светилось, и она выглядела гораздо моложе своих лет.

– Ах! Площадь полна людей! Боже! Ну-ка, все по местам! Я скажу, когда вам выдвигаться. Лукреция, иди на балкон, но стой так, чтобы тебя пока не видели.

Комната опустела. Девушки поспешили занять места и освободить проход для Лукреции. И ее маленького пажа, который даже не шелохнулся.

Адриана повернулась к ребенку.

– Ты что, не слышала? Иди к остальным!

Девочка посмотрела на Лукрецию, но не двинулась с места.

– Она хочет сказать, чтобы ты пока отпустила шлейф, – сказала ей Лукреция.

Девочка задумчиво закусила нижнюю губу, сделала реверанс и медленно опустила реку шелка на пол, да так грациозно, что обе женщины просто не могли оторвать от нее глаз. Затем, высоко подняв голову, прошествовала, словно солдатик, в дальний конец комнаты.

Адриану охватило смутное чувство, что она проиграла поединок. Тряхнув головой, она тут же переключила внимание на племянницу.

– Все в порядке, тетя, – кивнула та. – Я могу идти сама. Я готова.

Приближался самый яркий момент предстоящего семичасового торжества. Лукреция проснулась еще до рассвета, не дождавшись звона колокола, и лежала в кровати, вознося молитвы и прося поддержки в этот важнейший день ее жизни – ведь она впервые увидит своего мужа! Возле кровати под «Подражанием Христу» и часословом лежал маленький замусоленный томик рыцарских историй, которые взрослые сочли подходящими для девушки ее возраста и положения. В них чистокровные принцессы, обманутые и преданные своими злыми братьями или королями, незаконно взошедшими на престол, боролись за трон и истинную любовь. Пока она не питала иллюзий относительно собственного будущего, но голова у нее немного кружилась, и она не могла побороть легкую дрожь при мысли, что сегодня всеобщее внимание сосредоточено именно на ней.

За окнами спальни занимался новый день, и он обещал быть отличным. В начале лета в Риме царит прекрасная погода, небо голубое, а солнце ласковое. Ах, должно быть, именно в такой день Артур женился на своей Гвиневре. А ведь они были счастливы, хоть и недолго.

Лукреция повернулась к тете.

– Как я выгляжу?

Адриана приоткрыла было рот, вновь сомкнула губы, а затем из глаз ее брызнули слезы. Она тоже читала сентиментальные истории. А может, у нее были свои причины расстраиваться из-за политических браков.

– Что ж, все равно уже поздно что-то менять, – сказала Лукреция, сжимая тетину руку. Жемчуг на ее одеждах сверкал в лучах солнца. – Ах, это платье такое тяжелое!

– Подожди, вот приедет твой брат, и ты поймешь, что твое одеяние легче перышка, – ответила Адриана. – Он нацепил на себя половину ювелирной лавки.

Лукреция улыбнулась неожиданной шутке, обняла тетушку, а затем вышла на балкон. Хотя она старалась не показываться людям, кое-кто из толпы все же заметил ее, раздались приветственные крики. С празднования коронации папы прошел почти год. Торжественные свадебные церемонии – обычное дело в других итальянских городах, а теперь вот и в Риме есть собственная королевская семья. Любимая дочь папы выходит замуж! Все предвкушали горы фруктов, реки бесплатного вина и безудержное веселье.

Музыка приближалась. Звук барабанов отдавался эхом у нее в животе. «Это происходит со мной. Сейчас. Здесь, – думала она. – Мне почти четырнадцать лет, и я вот-вот познакомлюсь с мужчиной, который станет мне мужем. Милостивый Боже, сделай так, чтобы я понравилась ему. Пусть он полюбит меня. И я полюблю его с твоей помощью!».

Лукреция старалась запомнить это чувство, заморозить, запасти впрок, сохранить на будущее и потом возвращаться к нему, что бы ей ни выпало дальше.

Происходящее внизу напоминало скорее карнавальное шествие, чем торжественную процессию: разодетые в пух и прах дворяне, рыцари, пажи и музыканты в сопровождении шутов и клоунов крутили колеса повозок, болтали и подшучивали над прохожими; кто-то в наряде священника предлагал всем свое благословение. А где-то в этой толпе ехал жених.

Когда первые барабанщики и знаменосцы появились на небольшой площади напротив дворца, Лукреция подалась вперед к перилам балкона, и головы всех присутствующих взметнулись вверх. Большинство увидело ее впервые: хрупкую девушку, наряженную в шелк и жемчуга, длинные волосы убраны под сеточку, украшенную драгоценными камнями. Она покорила их с первого взгляда. Говорят, папа обожает ее. Теперь понятно почему. Отныне она стала всеобщим достоянием. Новым цветком в саду. Весной, обещающей хороший урожай. Нежным поцелуем. Предметом вожделения. Римляне изголодались по возвышенным чувствам. Боже, храни семью, которая дарит им такой потрясающий театр.

На площади появилась главная группа всадников. Затем все расступились, оставив лишь одного.

Он медленно направил коня к балкону и притормозил прямо под ним. Мужчина на коне, женщина на балконе. Позади нее появилось множество девушек. Он снял шляпу и склонился в глубоком поклоне, бедрами крепко сжимая седло. Уздечка зазвенела, и конь тихо заржал.

В ответ Лукреция опустилась в глубоком реверансе, на миг исчезнув из поля зрения жениха и толпы. Еще миг – и мужчина вернул шляпу на место, дернул поводья, его конь присоединился к остальным, и процессия двинулась дальше в открытые двери Ватиканского дворца, чтобы воздать почести отцу невесты.

Толпа гудела в знак одобрения разыгранного ритуала.

Лукреция вернулась в комнату. Тетя стояла на прежнем месте, ее глаза все так же блестели.

– Солнце ослепило меня, – дернула плечами Лукреция. Сердце у нее по-прежнему колотилось от волнения. – Я увидела только золотые украшения на его груди.

Все сочли это невероятно забавным.

Глава 11

В последующие дни свадебных торжеств единственным человеком, который старательно не проявлял энтузиазма, был неутомимый церемониймейстер.

Иоганн Буркард руководил действом с такой тщательностью, как если бы ему пришлось организовывать второе пришествие. Для подобных событий не существовало общепризнанных правил – ведь папе не полагается иметь дочерей, но Буркард умудрился действовать по неписаному протоколу. Список гостей поражал размерами. В него попали представители могущественных римских семей, церкви и власти, а также кое-кто из иностранных высоких гостей, и всех и каждого следовало надлежащим образом разместить и обеспечить всем необходимым соответственно их положению в обществе.

Новые апартаменты папы едва успели подготовить. Пинтуриккьо и его подмастерья были под громкие стоны художника изгнаны, недоделки закрыли богатыми гобеленами. Позолоченный папский трон осторожно перенесли в главный зал, а вместо него поставили более скромное кресло, чтобы папа мог свободно совмещать роль главы христианского мира и заботливого отца. Поскольку религиозные фрески еще не успели украсить стены, больше всего притягивал взгляд герб семьи Борджиа: вздымающееся пламя, двойная корона Арагона и бык, могучий и воинственный.

Вначале дела не заладились. В час, назначенный для церемонии бракосочетания, Александр величественно сидел на своем троне среди дюжины кардиналов, готовый принимать гостей, когда двери открылись и в помещение хлынула толпа подружек невесты. От волнения они забыли, что им полагается преклонить колени у ног папы, и сразу заняли свои места в ожидании невесты. Лицо Буркарда исказило невыносимое страдание, казалось, он вот-вот рухнет замертво и его тело утащит в ад армия демонов. Позже папа сказал церемониймейстеру, что в случившемся не было его вины. Но это не помогло. Буркарда заботило вовсе не то, что мог подумать о происходящем папа. Ему было обидно за весь христианский мир в целом.

В остальном свадьба прошла как любое бракосочетание у влиятельных семей Италии: гости бахвалились своим высоким положением, переживали и веселились. Многие из них никогда не входили в личные покои папы – и вряд ли им довелось бы попасть туда в будущем, – и сейчас они трещали без умолку, обсуждая праздничное убранство, гербы и эмблемы. Утомившись судачить об обстановке дворца, они принимались судачить друг о друге. Экстравагантнейшие наряды то там, то тут приковывали взгляд, и появление герцога Гандийского, который, казалось, вместо камзола напялил на себя содержимое сундука с драгоценностями, было встречено добродушным хохотом. Ожерелье невесты, напротив, было подобрано со вкусом и выглядело весьма достойно. Когда Лукреция склонила колени на бархатные подушки, в то время как крошечная, похожая на темную фею негритянка придерживала ей шлейф, очевидная непорочность и ранимость новобрачной тронули всех собравшихся до глубины души.

И не ее вина, что внимание большинства гостей постоянно переключалось на еще более ослепительную молодую женщину с копной золотых волос, которая в этот день впервые была представлена общественности в качестве спутницы папы.

Чезаре в обычной церковной одежде (в отличие от брата, он понимал, что важнее видеть, чем быть увиденным) стоял сбоку, наблюдая, как к креслу Джулии Фарнезе формируется что-то похожее на очередь. Конечно, дипломаты наверняка готовились впоследствии описать эту сцену в самых ядовитых выражениях, но сейчас их глаза выражали абсолютное одобрение. Хорошо, что Пинтуриккьо не успел закончить работу, – уже пронесся слух, что мадонна над дверью в спальню будет изображена с лицом папской любовницы. Ах, насколько же охоча молва до скандалов! Что ж, чем больше они судачат, тем меньше задумываются о более важных вещах. Например, о его, Чезаре, будущем. Ничего, скоро все они запляшут под его дудку.

– Ваше превосходительство! С возвращением!

Впрочем, отвадить от себя пару чересчур любопытных послов он не в силах.

– Рим соскучился по вашим выдающимся боям с быками! – с лучезарной улыбкой обратился к нему Алессандро Боккаччо из Феррары. Лицом он напоминал рыбу, а носом походил на бладхаунда. Посол не был новичком в политике, но доверять дипломатические секреты ему было опасно. – Мы все молимся, чтобы одежды архиепископа не помешали вам снова выйти на арену.

– К счастью, сеньор Боккаччо, я так занят делами церкви, что убийство быков меня больше не привлекает.

– Может, это потому, что великое множество их теперь украшает стены, – ответил посол, и они вместе засмеялись тонкой шутке над гербом семьи Борджиа. Под одним из гербов расположились в окружении доброжелателей и злопыхателей молодожены, переговариваясь с кем угодно, только не друг с другом.

– Должен сказать, ваша сестра, госпожа Лукреция, неотразима.

– Совершенно с вами согласен.

– А ваш брат Хуан!

Чезаре промолчал, явно ожидая продолжения.

– М-м… ваш брат Хуан… просто ослепил всех нас!

– Несомненно. Сегодня он затмил само солнце.

– Он и сам теперь видный жених. Какой же девушке выпадет честь стать его женой? Смотрите-ка, с лица посла Испании не сходит улыбка. Конечно, ему есть что отпраздновать! Говорят, корабли его величества открыли целый новый мир! Если бы я был послом Португалии, эта улыбка заставила бы меня сильно обеспокоиться. – Посол снова помолчал. Не то чтобы он ждал ответных слов, просто наслаждался собственной речью. – А вы, ваше превосходительство, не тоскуете по чему-то подобному?

– По чему? По мореплаванью?

– Честно говоря, я имел в виду женитьбу.

– Да вы ведь знаете, что я обручен со святой церковью. Она удовлетворяет все мои желания.

За исключением тех, которые удовлетворить под силу лишь куртизанке по имени Фьяметта, которая содержит уютный дом возле моста Святого Ангела.

Молчание затянулось, и оба собеседника решили перевести разговор на другую тему.

– Ваш дядя отлично выглядит в одеждах кардинала.

– Да, так и есть.

По правде говоря, Хуан Борджиа Ланцо – недавно получивший должность, но уже давно старик, – выглядел совсем не так хорошо.

– Мы все надеемся, что коллегия пополнится новыми людьми. Вы сами стали бы великолепным кардиналом. Может быть, вашу кандидатуру все-таки рассмотрят?

Ах вот оно что! Вот к чему весь этот разговор! Обычно эту тему не осмеливаются поднять впрямую – незаконнорожденность Чезаре не позволяет ему стать кардиналом.

– Вы полагаете? Мне кажется, я для этого уже староват. Сдается мне, сейчас стремятся ввести в коллегию юношей помоложе. Я слышал, младший сын вашего герцога отметил свое пятнадцатилетие.

– Ипполито д’Эсте – юноша добродетельный и умный. Вы даже представить себе не можете, как он хочет служить Ватикану. Семья д’Эсте сегодня тоже устроила празднования в Ферраре в знак поддержки и любви к папе.

– О, его святейшество прекрасно об этом осведомлен. Принц Альфонсо рассказал об этом моей сестре по время своего последнего визита. Она отметила, что он очень симпатичный молодой человек.

– А он был очарован ее скромностью и красотой.

– Они говорили на итальянском, не так ли?

– Простите?

– Мне не хотелось бы думать, что она приветствовала его на испанском.

– Ах, нет!

– Хорошо. Вот только… Боккаччо, упорно ходят слухи, что нас осаждают толпы людей, требующих нашей милости, некоторые даже говорят, дескать, десяти папских жизней не хватит, чтобы удовлетворить желания такого количества родственников. – Последние слова Чезаре произнес с особой интонацией, давая понять, что это цитата.

– Что за нелепые сплетни!

Послы, конечно, никогда не краснеют. Это одно из требований профессии: любую новость принимать, ничуть не изменившись в лице.

– Я сам прослежу за тем, чтобы эти слухи прекратились. Как всегда, было очень приятно с вами пообщаться!

Примечательно, что он отнюдь не лукавил. К его чести, Алессандро Боккаччо достаточно хорошо знал, в чем состоит его работа, и понимал, когда не справляется с ней. Удаляясь, он уже перебирал в уме всех своих подчиненных, чтобы вычислить слабое звено. Или же, напротив, использовать его в своих целях. В любом случае, теперь у него не осталось сомнений: со старшим сыном папы определенно придется считаться.


Чезаре проводил посла взглядом. Он думал о Педро и своей собственной информационной сети, поначалу созданной, чтобы доставлять новости между Римом и Пизой, а теперь раскинувшейся по всей Италии. Никто из работающих на него людей не посмел бы без позволения Чезаре открыть рот или развязать кошелек. Расплата за это была бы слишком жестокой. Впрочем, награда за молчание оправдывала подобную строгость. Люди знали, на что способен Микелетто, если его разозлить. Чезаре вспомнил, как отзывалась Лукреция о лице Микелетто. Злость – не совсем подходящее слово. Нет, Чезаре хорошо знал, что силу его слуга черпает из источников гораздо более темных и холодных. Еще юношей, приехав в Италию с группой испанских детей, призванных служить буфером между юным Борджиа и окружающим миром, он демонстрировал те же качества: истинно испанскую верность и садистскую жестокость. Начиналось все с обычных драк и разбитых носов (как ни странно, многие итальянцы видят в испанцах бывших евреев). По мере того как росло положение семьи Борджиа, стычки становились все серьезней. Иногда Чезаре присоединялся к нему, но чаще оставлял разбираться с обидчиками в одиночку. Лишь раз Микелетто попался соперник сильнее: этот человек из Перуджи в отместку исполосовал кинжалом его еще юное лицо, подкараулив возле дома. Микелетто отказался от лечения, отвергая бальзамы и мази. Раны заживали много месяцев. А потом Чезаре стал свидетелем ответной расправы. Микелетто поднял обидчика на меч и сказал:

– С таким лицом люди лучше запомнят меня перед смертью, правда?

У Микелетто был только один грешок: гордыня. Уж слишком много удовольствия он получал от выполнения своей работы. И не знал пощады. Даже тот, кто был предан Борджиа или считал себя в большом фаворе, опасался поворачиваться к Микелетто спиной. А поскольку он постоянно находился рядом со своим хозяином, всем мерещилось что-то зловещее и в облике Чезаре.

Сегодня, впрочем, Чезаре сдержал данное Лукреции обещание, и изувеченное лицо его подручного не омрачало праздника. Честь выступить в роли телохранителя досталась Педро Кальдерону, чья страсть к верховой езде, по счастью, не отразилась на форме ног. Из него получился отличный молодой прислужник, и он ожидал хозяина во дворе, чтобы вечером проводить домой.


Это было первое задание Кальдерона на службе у Чезаре Борджиа с тех пор, как они перебрались в Рим. Юноша не переставал восхищаться своим хозяином. Он поражался, как тот меняется со сменой одежды: охотник, церковник, атлет, вельможа. Кальдерон уже знал, что готов ради Чезаре на все. По вечерам в постели он предавался мечтам: если Микелетто будет в отлучке и на хозяина совершат покушение, лишь он один будет рядом и пронзит сердце убийцы кинжалом, пусть даже ценой собственной жизни.

Праздничный ужин, который последовал за официальной церемонией бракосочетания, предназначался лишь для членов семьи и особых гостей. Слуги на него не допускались – их отправили в скромную, ничем не украшенную комнату неподалеку, где они могли перекусить в ожидании хозяев. Но и сюда доносились звуки всеобщего веселья: смех эхом отражался от стен коридора, а за ним следовали возгласы восхищения, когда избранные гости преподносили молодоженам подарки. Потом заиграла музыка, и начались танцы, а под конец такое безудержное ликование, что все, кто его слышал, недоумевали: что же там происходит?

Новости просочились быстро: слуги внесли в зал целую гору сладостей и угощений из марципана, и гости начали бросаться ими друг в друга. Точнее, мужчины стали кидаться в женщин. А если совсем точно, папа бросил свой десерт в Джулию Фарнезе, попав ей то ли на колени, то ли вовсе за корсаж. Естественно, все остальные последовали его примеру. Слуги сообщили, что любовница папы обладает отменным чувством юмора.

Педро знал, чьи колени он выбрал бы для своих сладостей.

Несмотря на то, что он уже бывал в этом доме с десяток раз, вдыхал аромат ее духов, а однажды слышал ее – да, он уверен, что именно ее – смех откуда-то с лестницы, он никогда доселе не встречался с ней лично. И вот сегодня в качестве телохранителя Чезаре Педро болтался в толпе, как вдруг появилась она: молодая женщина в подвенечном платье, бледная кожа на фоне расшитого жемчугом белого шелка. Он впился взглядом в идеальное лицо в форме сердца и яркие, сияющие глаза. А какое изящество! С высоко поднятой головой девушка скользит по коридорам, будто не касаясь земли, а вслед за ней летит облако шелка. Как долго он ждал этого момента! Каждый, отдавший свое сердце Чезаре, уже загодя любит и его сестру. И теперь, стоило Педро закрыть глаза, перед его мысленным взором возникала Лукреция.

Незадолго до рассвета ему представился шанс еще раз мельком увидеть ее: она шла, опираясь на руку брата, в сопровождении тетушки и двух фрейлин. Мужа ее не было даже поблизости. Сейчас она казалась совсем хрупкой, взволнованной и одновременно уставшей. На плечах колыхался легкий плащ. Когда они проходили мимо, Педро вытянулся по стойке «смирно». Чезаре поймал взгляд слуги и кивком приказал ждать его возвращения. Крепко сжимавшая руку брата Лукреция тоже посмотрела на него. Педро увидел серо-голубые глаза и маленький аккуратный рот, почти как у ребенка. Она слегка улыбнулась, немного взволнованно, будто они знали друг друга, но она не могла вспомнить откуда, а затем отвернулась и ушла.

Позже он вместе с другим всадником проводил Чезаре из Ватикана мимо замка Святого Ангела и через мост к дому Фьяметты. Они проехали по продуваемым всеми ветрами улицам Рима, миновали горы мусора: стекло, цветы, порвавшиеся гирлянды, оставили позади людей, спящих прямо в канавах или нетвердой поступью спешащих домой. Рим праздновал сегодняшнее событие на свой манер. Кальдерон внимательно смотрел по сторонам, одна рука на поводьях, другая на рукояти кинжала. Вдруг то, чего он ждет, случится прямо сейчас: гордецы из семьи Орсини или Колонна, а может, один из любовников Фьяметты, которому она дала от ворот поворот из-за Чезаре, выскочат с воплями из темноты, и Педро примет удар на себя, встав между ними и своим хозяином и обнажив клинок.

К месту прибыли без происшествий. Когда они подъехали через маленький дворик к дому, было еще темно. В окне второго этажа показалась молодая женщина, свет факелов выхватил из темноты ее рыжие волосы и ярко-зеленые одежды. Женщины ее профессии бодрствовали, когда другие спали, и пусть это был далеко не единственный ее талант, именно он особенно устраивал Чезаре. Женщина подняла руку и еле заметно помахала ему. Он ловко спрыгнул с коня (может, он и не участвовал больше в боях быков, но по-прежнему гордился навыками хорошего наездника) и проскользнул в дом, оставив животное на попечение слуг.

– Как все прошло, малец? – Педро обернулся: позади стоял Микелетто. – Видел море разодетых толстосумов?

– Что?.. Ох… Я и не думал, что ты здесь. Ты напугал меня.

– Правда? Когда куда-то приезжаешь, первым делом надо оглядеться. Я мог поджидать вас здесь с кинжалом под плащом. А от тебя, мой друг… – Он толкнул его, прижал к стене и несильно ударил прямо между ребер. – Какой от тебя прок моему хозяину?

Педро засмеялся. Он хотел спросить, каким образом чужак мог бы подобраться так близко к дому – разве что его пригласит Фьяметта? – но решил, что не стоит вступать в спор. Все происходящее забудется быстрее, если дать Микелетто возможность почувствовать, что он прав. Смена командования явно подпортила ему настроение.

– Ты только посмотри на себя! Каков щеголь! Что, удалось залезть под юбку какой-нибудь леди?

– Да, целой дюжине, – ответил Педро ровно. Он никогда не видел Микелетто с женщиной, хотя и слышал множество историй о девушках, которые красивым мордашкам предпочитают лица со шрамами.

– Это объясняет, почему от тебя так пахнет. – Тот отпустил его и отвесил небольшую затрещину, будто в шутку. – Ты хорошо поработал, – сказал Микелетто резко, отчего вынужденный комплимент прозвучал как обвинение. – Иди. Теперь можешь убираться отсюда.

– Мне велено остаться и завтра проводить его высокопреосвященство до дома.

– Что ж, хорошо, но завтра уже наступило, и я здесь.

Секунду они смотрели друг на друга, будто оценивая силы. Затем Педро покорно опустил взгляд.

– Береги себя. Улицы нынче опасны.

* * *

А на другом конце города тем временем подле своей кровати сидела невеста. Ее платье валялось на комоде, расшитые жемчугом рукава топорщились, как у тряпичной куклы. Пока служанка закрывала ставни, осторожно расчесывала девушке волосы и помогала улечься в постель, глаза Лукреции казались стеклянными от усталости. Она уже вознесла все положенные молитвы, теперь присовокупив к привычным именам и имя своего мужа, с которым едва перебросилась парой слов и чье лицо она сейчас почти не могла вспомнить – оно смешалось с сотней других увиденных сегодня лиц.

– Какой симпатичный мужчина, – звучал в ушах Лукреции голос ее тети. Но стоило ей перевести взгляд с него на Хуана, Чезаре или одного из дюжины окружающих ее кавалеров, как она понимала, что Джованни едва ли выдержит сравнение с ними. Ни разу за все четырнадцать лет она не находилась в компании такого количества мужчин, никогда не видела столько обожающих глаз. Ей бесспорно льстило и вместе с тем докучало такое внимание. В ответ она улыбалась и отвешивала реверансы, смеялась и хлопала в ладоши, танцевала, танцевала и снова танцевала до упаду. Теперь ее ноги болели, ступни ныли, а голова кружилась. Это был самый длинный и самый захватывающий день в ее жизни. Даже сейчас в своей комнате она еще чувствовала его отголоски.

– С нетерпением жду, когда нам представится возможность узнать друг друга лучше в качестве законных супругов, – такими были его последние слова, вежливые, безобидные, будто он назначал деловую встречу. Он взял ее за руки и быстро поцеловал в обе щеки. Она еще ощущала его сухие губы на своей коже. Будь она постарше или поопытней, то смогла бы понять и его нервозность, и свою. Муж и жена. Неужели он правда с нетерпением ждет этого? А она? Та ли она Лукреция Борджиа, которая проснулась этим утром, или уже Лукреция Сфорца, герцогиня Пезаро? Правда в том, что они – одно и то же лицо. Ее губы отказывались произносить эти имена вместе. Как странно, что в один день изменилось столь многое и в то же время ничего.


А в Ватикане папа Александр VI уже давно спал. Отдав замуж любимую дочь, он оставил сегодня свою молодую любовницу ночевать в одиночестве. Этот день он хотел завершить в обществе другой главной женщины своей жизни. Дева Мария наблюдала за ним с портрета в изголовье его огромной кровати, и если у нее и было какое-то мнение по поводу прожитого дня, она оставила его при себе.

В заполненном книгами кабинете на другом конце Ватиканского дворца Иоганн Буркард, церемониймейстер, с застывшим, будто у трупа, лицом макал перо в чернильницу и записывал все мельчайшие детали минувшего дня.

Глава 12

– Хуан, это важно.

– Я знаю, знаю, папа. Чезаре вчера полдня читал мне нотации, как будто он вообще может что-то понимать в браке и супружеских отношениях. Он считает меня полудурком!

Утро. Летнее солнце сочилось в окна, окрашивая колонны своими золотыми лучами. Со стенами пока не закончили, но пол уже крестообразно покрыли новой плиткой, выполнив гербы рода Борджиа в горячих испанских цветах: зеленом и синем, дабы посетитель, потупив взгляд в пол и слушая произносимые с резким акцентом слова, решил, что находится в каком-то мавританском или византийском дворце, а не в доме римского понтифика.

– Уверен, это не так. Он твой брат, и ты ему дорог не меньше, чем мне. Но Испания – это не Рим. Ты не можешь вести там такой же образ жизни, что и здесь. Они не смотрят сквозь пальцы на чужаков, которые приходят в их монастырь со своим уставом.

– Мы ведь испанцы. Ты всегда это нам говорил.

– По крови, да. Но ты родился в Италии, и, если не будешь вести себя разумно, это обернется далеко не в твою пользу. Помни, ты едешь туда не просто в качестве мужа, не просто в качестве представителя семьи Борджиа, а как посол Ватикана.

– Ах, они быстро узнают об этом, – ухмыльнулся Хуан. – К тому времени, как мы приедем в Барселону на свадьбу, вся страна уже будет судачить о нас.

– Разговор разговору рознь. То, что может произвести хорошее впечатление здесь, там может обернуться провалом.

– Хочешь, чтобы я жил как нищий?

– Как будто ты сможешь! – резко ответил Александр, не в силах сдержать раздражения. – В Чивитавеккье стоят четыре груженых корабля. А ты, полагаю, уже скупил большую часть ювелирных изделий Рима!

Хуан нахмурился.

– Чезаре наболтал?

– Об этом болтают все!

– Я герцог Гандийский, отец, – сказал Хуан. – Ты мне постоянно твердил, что в Валенсии у меня дворец и я могу заполнить его чем захочу. А привезти подарки жене ты сам предложил.

– Я уверен, она будет счастлива, просто преподнеси их тактично. Твоей новой семье хвастовство не придется по вкусу.

Хуан презрительно фыркнул и надул губы. Он никогда не мог конструктивно воспринимать критику, да и редко кто осмеливался его критиковать. А реже всех отец.

– Я думал, Испания тоже заинтересована в том, чтобы преумножить свои богатства. Говорят, скоро испанцы будут использовать золото в качестве балласта на кораблях.

– Да, эта страна скоро разбогатеет. Однако потребуется время, чтобы они привыкли к своему новому положению. Испания не приняла возрождение искусства и науки так, как их приняли другие страны. Они не имеют вкуса к… к тому, что у них называется фривольностью. Для них мир – это Бог и монархия. И стандарты у них строже, чем те, к которым ты привык. Люди там очень набожные. Тебе придется каждый день посещать церковь. Ты должен отказаться от азартных игр. А что касается женитьбы, от тебя потребуется уважать жену и вести себя осмотрительно. Надеюсь, я внятно выразил свою мысль, Хуан. Никаких шатаний по улицам. И не дай бог заразишь чем-то жену!

– Ух… – Молодой человек застонал и плюхнулся в кресло. – Думаю, я предпочел бы остаться дома и взять в жены супругу Джоффре.

Теперь настала очередь папы смеяться. Он обожал этого пылкого и веселого молодого человека вопреки всем его недостаткам, такого красивого, с такой жаждой жизни и падкого до женщин.

– Я слышал, что она обучила своего поверенного, как вести себя на помолвке, – ухмыльнулся Хуан, ухватившись за возможность увести разговор с нравоучений на более приятную тему.

При воспоминании об этом оба засмеялись. В воздухе еще витали отголоски недавней свадьбы, когда король Неаполя достиг мирового соглашения с папой, и в переговорах по поводу женитьбы Джоффре стороны перешли к помолвке. Такие церемонии – простая формальность, и поверенные выполняют скорее функции юристов, чем возлюбленных. Но поскольку Джоффре еще совсем юн – ему лишь одиннадцать лет – и это его первый официальный выход в свет, предстоящее мероприятие с самого начала грозило превратиться в фарс. Так что когда молодой сановник из Неаполя, выступающий за невесту, начал хлопать ресницами, бросать вокруг жеманные взгляды и говорить фальцетом «да, я согласна», все присутствующие разразились громким смехом.

– Если бы на нем было платье, я и сам сделал бы ему предложение.

– И вот этого, сын мой, никогда не одобрили бы в Испании, – строго, хотя и без прежнего напора, сказал Александр. – Я говорю все это не просто для сотрясения воздуха. Санча Арагонская – внебрачная дочь неаполитанского дома. Ее семья может рассчитывать на создание политического альянса, но не королевской династии. От тебя зависит наше будущее, Хуан. Когда дело дойдет до постели, прояви хоть немного благородства. А что касается страны, просто раскрой глаза, почувствуй испанское солнце на своей коже, и ты очень скоро ее полюбишь. Идем. У нас осталось мало времени. Не будем тратить его на ссоры.

Папа и его младший сын обнялись. За последние месяцы Хуан вытянулся и теперь стал выше отца. Он старался изо всех сил: избавился от турецкой одежды, тщательно брился, но его нескладное юношеское тело еще хранило детскую неуклюжесть. Пусть при виде покидающего зал сына сердце Александра разрывалось, даже самый любящий отец безошибочно понимает, когда вино в бочке еще не созрело. Испания и ее жесткие нравы помогут ему возмужать, и мальчик, которого он туда отправляет, вернется мужчиной.

Когда два дня спустя они попрощались и Хуан ускакал прочь мимо Ватиканского дворца и собора Святого Петра во главе своего войска, его провожало гораздо меньше людей, чем он рассчитывал, зато все они искренне радовались новому представлению от семьи Борджиа. Одобрительные крики раздавались не только из уст женщин, но и мужчин, и Хуан работал на публику: слуги разбрасывали цветы, а он посылал всем воздушные поцелуи.

Папа стоял на балконе и наблюдал за происходящим. Слезы градом катились по его лицу, и он не пытался их скрыть. Нет ничего предосудительного в любви к сыну. Как и в том, чтобы один из сыновей стал самым любимым. За семнадцать лет жизни Хуан ни разу не покидал дом. Внезапно Александра охватило сильное волнение. Мир таит в себе столько опасностей! Поездка в Испанию, конечно, не путешествие на край света, но все же это так далеко, и кто знает, когда мальчик вернется домой и вернется ли вообще.

Как только процессия скрылась из поля зрения, папа направился в кабинет. Выглядывая в сад, где ряд апельсиновых деревьев был призван напоминать ему об Испании – ему, полжизни не видевшему собственной родины, он написал письмо и затем отправил с самым быстрым гонцом, чтобы адресат получил его в порту Чивитавеккьи.

«Мой дорогой сын!

Я пишу тебе эти слова, чтобы они всегда были с тобой и ты в любой момент мог прочесть их. Всего лишь еще один маленький совет, а с ним пара новых лайковых перчаток, чтобы ты берег кожу от солнца и соленого воздуха, ведь ты знаешь, что превыше всего испанцы ценят красивые руки…»

Он уже говорил ему все это прежде. Но пока он писал, боль утраты утихла. И Александра радовала мысль о том, что хоть голоса его сын уже не услышит, письмо это найдет дорогу к его сердцу.

* * *

Брак Лукреции с Джованни Сфорцей протекал не совсем благополучно.

Нельзя сказать, что она плохо старалась, – скорее наоборот, да и супруга ее сложно было в чем-либо упрекнуть. Почти каждый день со дня церемонии герцог Пезаро послушно навещал жену во дворце Санта-Мария-ин-Портико неподалеку от Ватикана. Вместе они трапезничали, играли, а порой даже принимали гостей. У них было множество тем для разговоров: их дом в Пезаро, его дядюшки, ее семья, книги, сплетни и мода. Лукреция улыбалась и смеялась, когда он что-то говорил, хоть его слова часто совсем не казались забавными, а он отпускал в ее сторону комплименты по поводу каждого нового платья, коих имелось великое изобилие.

Возможно, если бы это было традиционное ухаживание в преддверии свадьбы, оно принесло бы свои плоды: постепенно робость исчезла бы, сменившись удовольствием от общения с надеждой на нечто большее… нечто физическое. Или же взаимный магнетизм заставил бы их поначалу следовать правилам поведения и однажды просто нарушить их…

Увы, этого не произошло. Хотя Лукреция росла не совсем обычным ребенком, она была единственной дочерью, избалованной и изнеженной, и невинность ее должна была оставаться нетронутой как можно дольше. Разумеется, она уже не раз видела, какую власть над мужчинами может иметь привлекательная женщина, но сама еще не перешагнула тот возраст, когда примерять одежду нравится гораздо больше, чем снимать ее. Оставшись наедине с мужчиной, она понятия не имела, как подтолкнуть его к более активным ухаживаниям, даже если бы полагала, что именно это от нее и требуется. Нет, Лукреция считала, что одного ее присутствия вполне достаточно. И не из надменного высокомерия – наоборот; она очень волновалась, но почему – и сама точно не знала.

Конечно, есть мужчины, которые находят такую невинность заманчивой, она их возбуждает. Хуан, к примеру, имел репутацию любителя девственниц самых строгих правил. К сожалению, Джованни Сфорца был слеплен совсем из другого теста. Незаконнорожденный наследник отца, который большую часть жизни игнорировал его существование, и дядюшек, которые вспоминали о нем, лишь когда им от него что-то требовалось, он подходил на роль кавалера ничуть не более, чем Лукреция на роль кокетки. Как и многие мужчины, Джованни впервые познал плотскую любовь в объятьях падших женщин. Его первый брак закончился ранней беременностью, во время которой его жене так сильно нездоровилось, что ни о какой близости не могло быть и речи. Ее смерть тронула его больше, чем ему хотелось бы признать, он потерял вкус к жизни и предпочитал проводить время в одиночестве.

Теперь, оказавшись рядом с чудесной девушкой, которая еще не рассталась с детством, ее дорогущими платьями и ее безумно могущественной семьей, Джованни понял, что не в силах принять этот вызов.

Конечно, у них случались моменты взаимного притяжения – пока в Риме не стало слишком жарко, а его долги не превысили все разумные пределы (ведь без консумации брака он не мог рассчитывать на приданое). Случайные касания рук, протянутых за одной и той же книгой, невинные объятия во время танца, когда их тела соприкасались, ее легкий смех заставляли его чувствовать себя настоящим мужчиной, а однажды днем, когда они играли в шахматы, она наклонилась над доской, чтобы переместить королеву, в задумчивости чуть прихватила кончик языка зубами, не замечая, как сильно обнажилось ее декольте, и Джованни неожиданно подался вперед, обхватил ладонями ее голову и привлек к себе. Губы его встретили лишь ее острые зубки, крепкие, как решетка на воротах крепости, и все же ему удалось бы их разжать, прояви он чуть больше настойчивости.

К сожалению, в этот самый момент в комнату вошла Адриана. Они тут же отпрянули друг от друга как ошпаренные. Едва ли в этом была виновна тетушка. Ей полагалось позволить им общаться наедине и узнать друг друга, в то же время оберегая чистоту племянницы до тех пор, пока папа собственнолично не решит, что они могут пойти в своих отношениях дальше. В тот день Адриана даже не следила за ними. Но сама мысль о постоянном надзоре пугала обоих. Той ночью в своих молитвах Лукреция не знала, благодарить ли ей Бога или просить о прощении. А более удобного случая сблизиться молодоженам так и не представилось.

Постепенно этот дом стал казаться Джованни чуть ли не территорией врага. А ведь он был еще и домом самой вожделенной женщины Рима, принадлежавшей между тем отцу его жены. Пусть Джулия всегда была добра и обходительна, ее присутствие постоянно напоминало о могуществе его новоявленного тестя. В те дни, когда Джулию посещал Александр или когда ее вызывали к нему, она до самого обеда оставалась в своей комнате, а потом томно спускалась по лестнице в зал, излучая глубокое удовлетворение жизнью и одновременно изображая недотрогу. Она полностью распоряжалась и Адрианой, и слугами, не говоря уж про нянек, которые, вечно хихикая и шумя, неотступно следовали за маленькой Лаурой, ползающей по всему дому на правах обожаемого первенца. Дворец Санта-Мария-ин-Портико был настоящей женской обителью, и временами Джованни чувствовал себя почти погребенным под шелком шуршащих юбок, а от запаха грудного молока ему делалось дурно.

Лишь когда приходил Чезаре, поведение домашних как по волшебству менялось: Адриана притихала, Джулия становилась враждебно-сдержанной, а Лукреция светилась словно масляная лампа. Джованни раз за разом удостаивали комплиментов по поводу красоты его свадебного облачения и украшений, и более ничего. В основном его полностью игнорировали.

В конце августа ситуация накалилась до предела. Лукреции надоело тратить столько времени на свой туалет, когда в этом не было особого смысла, а Джованни залез в огромные долги, пытаясь содержать второй дом в Риме, в то время как были не выплачены старые долги, связанные с расходами на свадьбу. Аудиенция у папы, где он просил пять тысяч дукатов на покрытие долгов, окончилась неудачно. Александр, занятый отправкой Хуана с флотилией нагруженных под завязку кораблей, давно забыл, что значит нуждаться в деньгах, и не желал обсуждать подобные вопросы. Проблема осталась нерешенной. Наконец, когда город накрыла неизбежная летняя лихорадка и Джованни заявил, что возвращается домой, чтобы позаботиться о своих людях, никто даже не подумал его остановить.

Едва покинув границы города, он сразу почувствовал, что дышится ему теперь заметно легче.

* * *

Несколько дней Лукреция хандрила, затем поняла, как приятно снова оказаться в привычном женском окружении. Она играла со своей очаровательной сводной сестрой и занимала послов и просителей, ожидавших приема папы: людей, чьи льстивые речи казались такими свежими и остроумными, будто не далее как этим утром их придумали придворные поэты. Но пусть она смеялась и вновь чувствовала себя живой, ее не покидало неприятное чувство собственной неполноценности. Она провела много времени в часовне, прося помощи у Богородицы и святых Бригитты и Перпетуи, которые, как женщины замужние, могли понять все горести земной любви. Полученный от них совет ничем не отличался от того, который она дала себе сама: она больше не ребенок и должна принять на себя обязанности взрослой женщины. Вероятно, это ее вина, что муж не находит ее привлекательной.

– Что я сделала неправильно? – в конце концов спросила она Джулию через несколько недель после того, как Джованни уехал. День был особенно жарким, и они сидели под тенью балкона в надежде на легкий ветерок.

– Ах, дело вовсе не в тебе, Лукреция. Он славный, но опасается собственной тени. Ни одна женщина не сможет добиться любви мужчины, если он сам не захочет полюбить.

– Что ты имеешь в виду?

Джулия вздохнула.

– Это… как огонь, пожирающий изнутри. Ты видишь это в его глазах. У некоторых он такой сильный, что кажется, будто в него постоянно надо подбрасывать дров. Иногда я думаю, что им даже неважно, что за женщина рядом. С другими же надо очень постараться, чтобы разжечь их пламя.

Лукреция смотрела на нее и думала о Чезаре, затем о Хуане и идущей от них энергии – может, это и есть огонь, пожирающий изнутри? А потом она подумала о своем отце. К какому типу мужчин относится он? Она не хотела знать ответа на этот вопрос.

– А Джованни? Что за огонь увидела ты в его глазах?

Джулия помолчала, пытаясь подобрать правильные слова.

– Я не очень уверена, что… Ох, думаю, Джованни относится к тем мужчинам, которых заботит, как бы они не сожгли сами себя, – улыбнулась она. – Извини, просто глупые мысли. Тебе не о чем беспокоиться. Ни в чем нет твоей вины.

– Что же с нами тогда будет? – Разница в возрасте у них была всего в несколько лет, но Джулия казалась Лукреции гораздо старше. Станет ли и она сама однажды такой же мудрой?

Джулия пожала плечами.

– Или он осмелеет, или ты встретишь кого-то еще.

«Мы женаты, – подумала Лукреция. – Как может быть кто-то еще?»

– Именно так и случилось между тобой и Орсино? – спросила она, ведь когда вся эта история начиналась, она была еще слишком юна, а теперь, сама став замужней женщиной, чувствовала, что настало время задать этот вопрос.

– Не совсем так, – смущенно засмеялась Джулия. – Твой отец… Твой отец, да что там, вся твоя семья привыкла подчинять весь мир своим желаниям…

– Как странно. Чезаре всегда говорит, что у Борджиа больше врагов, чем друзей.

– Среди мужчин, может, и да, но не среди женщин.

– Понимаю, – сказала Лукреция, хотя на самом деле не очень понимала, о чем речь. – Он тебе нравился? Твой муж? С тех пор как вы виделись, прошла уйма времени.

– Да, пожалуй. – Джулия немного помолчала, будто обдумывая вопрос. – У нас не было возможности как следует узнать друг друга.

– Ты жалеешь об этом?

– Ах, нет никакого прока жалеть о том, чего не можешь изменить, – тихо сказала она.

Смущение на ее лице свидетельствовало, что это не столько ответ на вопрос, сколько тревога – вопрос причинил ей боль. Лукреция с минуту смотрела на нее, а затем наклонилась и заключила в объятья. Может, Джулия не так уж и мудра.

* * *

У Александра в то время было столько других дел, что он совсем не замечал печалей своей дочери. Хуан благополучно отплыл, и теперь все внимание папы занимал Чезаре. Будущее старшего сына – вопрос весьма деликатный, на который они смотрели совершенно по-разному. Священная коллегия кардиналов, главная опора папы, могла в любой момент обернуться его главным противником. Александру было очень важно собственнолично контролировать ее. Если сын двинется дальше по карьерной лестнице церкви, то сможет войти в коллегию. Однако церковный закон неоспорим: ни один незаконнорожденный не может стать кардиналом. А всем давно известно, что Чезаре Борджиа – внебрачный ребенок.

Александр несколько месяцев мучил церковных юристов, которые тщательно проверяли все темные уголки канонического права и разглядывали проблему под всевозможными углами. Когда решение, наконец, было найдено, оно не удовлетворило никого, и в первую очередь самого Чезаре.

– Доменико ди Риньяно! Я едва его помню! Чем он вообще отличился в этом мире?

– Он отличился тем, что, как тебе известно, был мужем твоей матери в то время, когда ты родился. Я и сам не в восторге от своего предложения, но если ты хочешь когда-нибудь стать папой, сначала придется занять должность кардинала, а для этого нужно быть рожденным в браке. Все будет в рамках закона. Мы издадим буллу с указанием, что он твой отец и, следовательно, ты, Чезаре ди Риньяно, имеешь право быть принятым в священную коллегию кардиналов.

– И одновременно с этим меня исключат из семьи Борджиа на посмешище всему Риму!

– Ты по-прежнему останешься моим сыном. Все и так знают об этом. Это просто церковная формальность. А следом мы выпустим еще одну буллу, в которой будет разъяснено твое подлинное происхождение.

– Но она не будет опубликована. Никто ее не прочтет.

– Конечно. Чтобы первая булла сработала, вторая должна оставаться в тайне. Чезаре, я за последние месяцы устал от капризов и дурного настроения твоего брата. Мне нужно… нет, просто необходимо, чтобы ты стал более сговорчивым.

Чезаре опустил глаза и уставился в пол. Он стоял неподвижно, будто статуя, но излучал совершенно осязаемое напряжение. Даже отец счел нужным не прерывать его размышлений.

– Хорошо, – сказал он наконец, подняв глаза. – Ты прав. Другого пути нет. – Он взял со стола список имен. – Тебя просто порвут. Ведь совершенно ясно, что булла – всего лишь попытка протащить в коллегию своих людей.

– Несомненно. Думаешь, никто так не делал раньше? Да каждый папа так поступал! Только до нас ни один из них не был испанцем. И я добился избрания не самым простым путем. За каждым именем в этом списке стоит ряд заслуг.

– Алессандро Фарнезе?..

– …прекрасный священнослужитель.

– Знаешь, как его называют за глаза?

– Знаю. Кардинал в юбке. Но те, кто зовет его так, глупцы. Фарнезе не марионетка, в отличие от Джулии… его сестры.

– А пятнадцатилетний Ипполито д’Эсте из Феррары?

Александр поднял руки, будто сдаваясь. «Что я могу с этим поделать?» – говорил его жест. Иногда приходится довольствоваться тем, что есть.

– Ты уверен, что все получится, отец?

* * *

В отличие от своих детей, то и дело бросающихся в драку на кулаках, Александр предпочитал политические схватки на самом высоком уровне.

Во время подготовки к первому собранию коллегии кардиналов поступило просто неприлично огромное количество писем с извинениями. У некоторых причины отсутствия были вполне правдоподобными – к примеру, молодого кардинала Медичи вызвали во Флоренцию, где положение его брата в качестве герцога становилось все более и более шатким, – но множество других просто сослались на летнее недомогание, и создавалось впечатление, что Бог в этом году решил наслать болезни исключительно на кардиналов. «Плохое самочувствие», однако, не помешало кардиналу делла Ровере отпустить кучу колкостей по поводу коррупции перед тем, как завалиться в постель.

Александр, напротив, был здоров как бык. И кипел от ярости. В те несколько недель, что разделяли собрания коллегии, он ясно дал понять каждому священнослужителю и дипломату, имевшему несчастье оказаться рядом: в составленный им список входят исключительно те, кто готов отдать жизнь за процветание и благополучие церкви. «Это реформаторы. Святые мужи. Великие богословы со всей Европы. И они получат одобрение – все до одного – или, клянусь Богом, к Рождеству я составлю другой список, и он будет длиннее этого. Нас окружают враги. Не только в Италии, но и за ее пределами. Если мы не объединимся, то не сможем дать им отпор. Я папа, и пока я занимаю этот трон, мое слово должно быть услышано».

Когда коллегия снова собралась, в зале оказалось заметно больше кардиналов, чем в прошлый раз: двадцать один человек. Атмосфера сильно накалилась, когда начался подсчет голосов: одиннадцать «за» и десять «против». Не та безоговорочная победа, которую желал одержать Александр, и все же этого было достаточно. Теперь в коллегию входило еще тринадцать кардиналов, и он получил над ней полный контроль. А молодой кардинал Валенсии отныне станет его глазами, ушами и языком.

В тот вечер они с Чезаре ужинали вместе в новых папских апартаментах. Александр возносил благодарность Богу за удачный исход дела. Бокалы поднимали за недавние свершения: замужество дочери за Миланом и помолвка сына с Неаполем, хороший зачин в отношениях с Испанией благодаря женитьбе на девушке королевских кровей и, наконец, открывающееся перед сидящим рядом с ним девятнадцатилетним кардиналом блестящее будущее в лоне церкви.

Позже, склонив колени на мягкую обивку скамеечки рядом с кроватью, чтобы поблагодарить святую Деву Марию, Александр поймал себя на том, что с лица его не сходит улыбка. Ах, будь проклят грех гордыни! Временами ему трудно просить прощения у Всевышнего. Но она, в чьей любви он не сомневался даже в самые тяжелые времена, уж точно поймет его и простит.

* * *

Как и все выдающиеся политики, Александр всегда держал ухо востро, ожидая подвоха с любой стороны, даже если дела шли хорошо. В последний день второго голосования в коллегии кардиналов Рим был полон слухов, а зарубежные дипломаты вовсю суетились. Делла Ровере, который не пришел голосовать по причине недомогания, тем не менее несколько раз принял у себя французского посла.

Все знали, о чем они разговаривали, в том числе и Александр. Делла Ровере, которому благоволил Неаполь в той же мере, в какой Милан благоволил папе, подумывал переметнуться на другую сторону. Силы оппозиции менялись, делая союзниками бывших врагов, а старых друзей – врагами. С уст людей стали все чаще слетать слова «иностранная интервенция».

Александр был готов к любому повороту событий.

И ему не пришлось долго ждать.

Часть вторая

Может, я и не итальянец, но я люблю Италию и никогда не отдам ее в чужие руки.

Папа Александр VI. Ноябрь 1494 г.

Глава 13

В великолепном замке над средиземноморской гаванью в Неаполе король Ферранте выбрал для ухода в мир иной самый холодный день года.

Ему уже давно нездоровилось. Живот округлился вовсе не из-за еды, и опухоль так сильно давила на кишечник, что он тратил неприлично много времени в попытках его опорожнить. Чем меньше у него получалось что-то из себя выдавить, тем больше крови из него сочилось. Доктора хором убеждали короля в том, что скоро все пройдет, надо только исправно принимать их снадобья. Когда всю нижнюю часть его тела стали пронзать дикие боли, они пришли в смятение, о чем-то спорили и начали говорить уклончиво. Если бы у Ферранте еще оставались силы, он вздернул бы их за предательство – оно ему мерещилось везде, даже в малейшей ошибке, – но нынче он был слишком занят, вглядываясь в лицо смерти.

Такое случалось с ним и раньше. Еще молодым он едва выжил после ножевого удара, нанесенного подосланным убийцей, и сохранил свой трон, несмотря на беспорядки и мятежи. Он был суровым правителем и часто рисковал жизнью. Те, кто осмеливался восстать против него, умирали страшной смертью, а верные ему люди постоянно подвергались подозрениям и становились жертвами жестоких капризов. Его правление было грубым, а сам он пользовался дурной славой, невольно поощряя окружающих следовать своему примеру. Те, кто взялся бы писать историю, могли смело сказать, что династия Арагонов, испанцев по происхождению, не смогла противиться моральному упадку Италии и заслужила все, к чему в итоге пришла.

Услышав новости, Буркард с необычной для него поэтичностью сказал:

– Король Неаполя умер во тьме, без креста и покинутый Богом.

Когда прибыл гонец, Александр обедал вместе с гостями. Он сразу поспешно спровадил их. Душу короля Ферранте спасать было уже поздно, а вот кризис, который неминуемо последует за его смертью, очень волновал папу. Менее чем через неделю Ватикан заполнится дипломатами и шпионами, но пока он может держать все в секрете, по крайней мере, еще несколько часов. Вот она, одна из великих привилегий папства.

– Никому меня не беспокоить, понял?

Молодой слуга беззвучно ходил по огромной спальне, наполняя кувшины вином и подбрасывая в огонь дрова. Он набросил на плечи хозяина зимнюю накидку из соболиного меха, опустился на колени, поцеловал ноги понтифика и вышел. Как личная тень папы, он должен был оставаться незаметным. К тому моменту, как дверь за ним закрылась, Александр уже пребывал в глубокой задумчивости.

Пусть ему предстояло принять вызов будущего, он черпал силы из того же источника, что и в прошлом. Тонкая игра на взаимоотношениях Милана и Неаполя до сих пор разворачивалась идеально. Эти два государства враждовали задолго до его папства, выставляя вместо фигур на доску членов собственных семей. Зачем рисковать армией, если можно рискнуть сыном или дочкой? Когда пять лет назад Ферранте выдал свою внучку за молодого наследника Сфорца, у него были все основания полагать, что однажды она станет герцогиней. Он вел переговоры без участия Людовико Сфорцы, дяди мальчишки и одновременно его опекуна, который незаконно захватил власть и подбивал Францию заявить о своих правах на Неаполь, чтобы навсегда разделаться с Ферранте.

И Александр извлекал максимальную выгоду из сложившейся ситуации. Он держался в стороне от конфликта, представляя себя спасителем Италии, и в то же время использовал в своих целях страх Неаполя перед французской интервенцией. Секрет, как и во многих других случаях, состоял в том, чтобы в каждый следующий момент исходить – скорее инстинктивно, чем сознательно – из реального положения дел, а не из прогнозов. Этот подход оказался особенно плодотворным после помолвки Джоффре с внучкой Ферранте. Однако новости о смерти короля полностью изменили правила игры. Ведь помимо наследника (сына, который всю свою жизнь дожидался смерти отца), имелся еще и пустой трон.

Александр зевнул и потянулся, разминая затекшее от долгого сидения тело. Пустой трон. Удача повернулась к нему лицом. Вот он, удобный случай. Никто не мог предвидеть такого поворота. Если король Франции на самом деле хочет захватить Неаполь, теперь для этого самое время. С его армией не справится никто, даже папа римский.

Разве что… Он снова с удовольствием потянулся и услышал, как в плече что-то хрустнуло. Наконец-то можно расслабиться. Падение одного означает подъем другого. Ведь смерть Ферранте дает ему, Александру, на руки неожиданно удачные карты для ведения переговоров. Неаполь уже давно представляет собой независимое государство, но, по исторической случайности, находится под папским сюзеренитетом. Чтобы его правитель был признан христианским миром, он должен быть официально одобрен папой. Другими словами, благословение Александра VI теперь выставлялось на продажу. То, что Италии сулило проблемы, для семьи Борджиа открывало приятные перспективы.

На губы Александра легла улыбка. В очаге громко затрещали и выпустили на прощание вспышку искр прогоревшие поленья. Он наблюдал за тем, как огонь подбирается к еще не тронутым толстым веткам, ищет в них изъян, чтобы запустить свои обжигающие язычки в самую сердцевину. А завладев ею, уже не отпустит.

* * *

– Ваше святейшество, я пришла сказать, что дочь ваша несчастна. Она блуждает как неприкаянная по дворцу и едва находит в себе силы посвятить полчаса вышивке. Кажется, любое дело дается ей с трудом.

Александр озадаченно нахмурился. Мысли его переключились с высокой политики на семейные неурядицы. Порой совсем не остается времени на молитву!

– В чем дело? Что ее печалит?

– Ах, боже мой! – Адриана позволила себе слегка закатить глаза. Несомненно, она уважала его как папу и главу семьи, но он был всего лишь мужчиной… – Могу ли я говорить откровенно?

– Я бы удивился, если бы ты лукавила, Адриана, – сказал он мягко.

– Лукреция замужем, но без мужа. На свадьбе она была в центре внимания, предмет всеобщего обожания и поклонения, а теперь сидит одна в доме и ждет мужчину, который, как мне – и ей – кажется, отнюдь не спешит к ней вернуться.

– Да, понимаю. В таком случае ты будешь рада услышать, что мы сейчас ведем переговоры с герцогом Пезаро, и он уже вызван обратно в Рим, чтобы воссоединиться со своей семьей и приступить к исполнению супружеских обязанностей.

– Ох… – Адриана, которая готовилась разразиться длинной речью, опешила. – Я… рада. Не думала, что вы догадались о происходящем.

– Ладно. – Он небрежно махнул рукой, будто отказываясь ставить это себе в заслугу. Ах, как хотел бы Александр потомить капризного герцога немного дольше, ведь Лукреции нет еще и пятнадцати, а он хорошо наслышан о бесхребетности своего зятя. Но в текущей политической обстановке семью Сфорца лучше умаслить, по крайней мере, пока ситуация не изменится. Кардинал Сфорца ясно дал понять, что если консумация брака будет и дальше откладываться, это расценят как серьезное оскорбление.

Между строк письма, написанного в исключительно вежливом тоне, Александр предельно просто сообщил зятю: если тот хочет получить приданое, ему придется приехать и забрать его.

* * *

– Скажи мне, дитя, как бы ты отнеслась к возвращению мужа? – мягко спросил Александр Лукрецию.

– Джованни? Я… не знаю.

– Почему? Он тебе не нравится?

– Нравится… Впрочем, я очень мало знаю его, – смутилась она. Ее отец был так занят в эти дни, что его визит стал неожиданностью для них обоих. – Мне кажется, ему не нравлюсь я.

– Не может такого быть! Уверен, он ужасно по тебе скучает.

– Папа, нет нужды меня утешать. Я помню, с каким нетерпением он ждал возможности уехать.

– Его отъезд никак с тобой не связан. Его позвали домой неотложные дела – ноша принца тяжела. А теперь он жаждет вернуться.

– Это его решение или твое?

Он открыл было рот, собираясь соврать, но простота и искренность вопроса смутили его.

– Что ж… решение было моим, дорогая Лукреция. Случается, обстоятельства сильнее нас.

Она кивнула, будто именно эти слова и ожидала услышать.

– А где он будет жить по приезде?

– Если хочешь, он станет жить с тобой в этом дворце. – Александр помолчал. Лучше бы этот разговор вела Адриана, все-таки он касается чисто женских дел… – Ты понимаешь, о чем я говорю, дитя? Вы станете мужем и женой.

– Да, конечно, я понимаю. – Она покраснела и опустила глаза. – Выходит, я стану настоящей герцогиней Пезаро. Означает ли это, что я поеду туда?

– В Пезаро? Да, возможно. Ты хочешь?

– Не знаю. Я никогда не покидала Рима. Возможно. Да… думаю, я хотела бы.

Малышка Лукреция, совсем еще дитя. Он и не предполагал, что потеряет ее так скоро.

– В таком случае, уверен, мы можем это устроить. – Александр легонько ущипнул ее за щеку. Политика так сильно захватила его, что теперь он мог лишь изредка наслаждаться общением с семьей. Что ж, раз этот вопрос решен… – А пока обустраивай дом и стань такой женой, которой гордился бы любой мужчина.

– Лучшей женой, чем Хуан мужем? – озорно спросила она.

– Ах, этот твой брат! – фыркнул Александр. – Если бы мои волосы давно не поседели, вчера вечером это бы несомненно произошло.

Еще до того, как пришли новости из Неаполя, послание из Испании привело Александра в настоящую ярость, он рвал и метал у себя в кабинете: Хуан, несмотря на все его советы, шлялся ночью по борделям, пока новоиспеченная жена послушно дожидалась его в постели. Гневные письма Александра обжигали сумку гонца. Но он простил ему все, узнав, что жена Хуана уже беременна. Внук! Да как быстро! Ах, какой же огромный потенциал у его сыновей!

Александр улыбнулся:

– Тебе придется поспешить, чтобы догнать его, моя дорогая, – и он раскрыл навстречу дочери свои объятья.

* * *

На этот раз не было ни приемов, ни званых обедов, ни послов, а самое главное – не было свадебной церемонии в окружении ближайших родственников, готовых проводить молодоженов чуть ли не до самого брачного ложа. Они доведут дело до конца без лишних глаз. Может, именно от этой мысли уверенности у выезжающего из Пезаро Джованни Сфорцы прибавилось. Он по-прежнему ничего не знал о закулисных политических махинациях. По его мнению, дела у Милана шли хорошо. Джованни просто хотел получить то, к чему стремился. Доехал он быстро, и на его лице сияла улыбка, отчего он выглядел почти привлекательным. Он, Джованни Сфорца, тоже добьется положения в Риме. И к утру станет гораздо богаче, чем сейчас. Он поцеловал жену и подарил ей гирлянду из пряных трав и зимних ягод, собранных накануне в саду герцогского дворца.

– Еще рано для цветов, – сказал он. – Но когда вы приедете в Пезаро, красота ваша затмит любой цветник.

Лукреция, с трудом сдерживая нервный смех, сделала легкий реверанс.

– Милорд, добро пожаловать в ваш дом.

Той ночью Адриана, перед тем как лечь спать, несколько раз прошлась мимо запертой двери спальни супругов. Звуки, доносившиеся оттуда, показались ей обнадеживающими. Она не была циничной или слишком старой и хорошо помнила свою первую брачную ночь. Подготовка, вот что здесь играет главную роль. Заменяя Лукреции, по сути, родную мать, Адриана поговорила с ней напрямую. Никакого кокетства, ужимок и церемоний. Лукреция поблагодарила ее и любезно улыбнулась, будто и без нее все знала. Что ж, да будет так. Перед тем как уйти, Адриана внезапно захотела сказать ей больше, сказать то, что она когда-то хотела услышать и не услышала от собственной матери: «Не волнуйся. Все не так страшно, просто соединение тел. Да, ты больше никогда не будешь прежней. Но и не очень-то изменишься. То, что кажется тебе сейчас странным и даже неприятным, скоро превратится в обычное дело. Ну или почти в обычное. Некоторые мужчины поистине ненасытны, а вот женщины, бывает, не понимают, к чему вообще этим заниматься». По правде говоря, именно к таким женщинам и относилась она сама. Однако Адриана ничего такого не сказала и покинула комнату.

Утром, когда Джованни ускакал на охоту, она пошла повидать свою племянницу и застала ее в постели. Лукреция выглядела почти счастливой.

– Ну что, моя дорогая? Теперь вы муж и жена.

– Я… да… да, – ответила она. – Мы муж и жена.

И в наступившей тишине ни одной из них не пришло в голову более ни слова.

* * *

Действительно, с того дня между ними что-то поменялось. Отныне при встрече они улыбались друг другу. Он мог за обедом накрыть рукой ее руку и даже погладить по щеке. Она заливалась краской, но глаза ее сияли, а сидя за игрой, они теперь болтали и смеялись. Приходил портной снять с Джованни мерки. Он поговорил с виноделом о заказе вина из домашних виноградников и связался со своим бывшим шурином в Мантуе по поводу покупки арабского жеребца. Теперь у него тоже водились деньги.

Когда он отправился на аудиенцию к папе, то был одет с иголочки. Александр, которому отчаянно хотелось верить, что он поступил во благо дочери, позволил себе выразить восхищение.

– Добро пожаловать в нашу семью.

Джованни пал на колени и поцеловал кольцо рыбака.

– Всегда к вашим услугам.

«Приходится надеяться, учитывая размер приданого», – подумал про себя папа, жестом позволяя ему подняться.

Все это время Чезаре не появлялся. В день приезда Джованни он уехал на охоту в Субьяко, а вернувшись, предпочел встретиться с отцом, а не с сестрой. Когда они в конце концов увиделись на свадьбе одной из римских семей, он опоздал и сидел за другим столом. Лукреция сама подошла к нему, шумно приветствовала, обняла и расцеловала.

– Где ты был все это время?

Чезаре крепко прижал ее к себе, затем отпустил, задержав в своих руках ее ладонь.

– Как ты, сестренка?

– Я… великолепно, – сказала она, а потом добавила с напускной строгостью: – Ты избегал меня…

Он пожал плечами.

– Я был занят делами церкви… – Он посмотрел в дальний конец зала, где сидел погруженный в беседу Джованни. – Так, значит, теперь ты по-настоящему замужем?

– Да.

Он снова посмотрел на ее мужа. Будто почувствовав на себе этот взгляд, Джованни обернулся, и глаза их встретились. Ни один не улыбнулся.

– И… он ничем не огорчает тебя? – снова обратился брат к Лукреции.

– Нет, – она потупила взор. Его рука все еще удерживала ее, и она не могла отойти. – Все идет своим чередом. Тебе не о чем беспокоиться. – Лукреция осторожно высвободила руку и широко улыбнулась. – Может быть, сядешь с нами?

– Позже. Мне надо обсудить здесь кое-какие дела.

В другом конце зала за этой встречей наблюдала Адриана. На протяжении вот уже десяти лет она всю себя отдавала заботе о детях своего кузена. Но Чезаре всегда оставался для нее загадкой. Еще ребенком он был себе на уме. Казалось, его ничто и никто не волнует. За исключением сестры. С ней он всегда вел себя по-особому.

– Чезаре, – сказала ему Адриана после ужина, – тебе не нужно волноваться насчет Лукреции. Ты ведь знаешь, я всегда присмотрю за ней.

– Да? Так же, как ты присмотрела за собственным сыном?

Глава 14

А в Ватикане тем временем, как и предсказывал Александр, началась большая политическая игра.

Не успели тело Ферранте опустить под мраморную плиту, как в Рим поспешили неаполитанские посланники. Александр сидел в приемной и внимательно их выслушивал. Каждый приносил письмо от Альфонсо, сына и наследника Ферранте. Тот напоминал папе, что всегда был и остается его преданным слугой, что благородство его и щедрость не знают границ, и ему не терпится передать все необходимые титулы и земли будущему шурину Джоффре и его братьям. Все, что ему нужно взамен, это дата коронации. Через некоторое время в его письмах стало сквозить отчаянье.

Франция, со своей стороны, была обеспокоена ничуть не меньше. Кроме того, она вела двойную игру. На самом деле ни о каком вторжении не было и речи! Война с Неаполем – лишь необходимый этап похода против язычников на восток. Разве папа может не поддержать эту богоугодную миссию? Во время их разговора Александр с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Впрочем, сама проблема была достаточно серьезной, а высоким ватиканским чинам нередко приходилось поддерживать порядок из-за кулис: когда страны на грани войны, послам важно оставаться вне конфликта.

Первые недели Александр наслаждался ситуацией: его расположения добивались, его умасливали и обхаживали. Как же давно он мечтал об обладании такой властью! Но он не позволил эйфории ослепить себя. Он прекрасно понимал истинное значение всего происходящего и знал, что к весне уже не сможет удерживать равновесие. Перед ним стоял трудный выбор. Либо он согласится на коронацию Альфонсо и нанесет этим обиду Милану, либо порвет все отношения с Неаполем и поддержит Францию. Александр провел ночь в молитвах. И Господь передал ему через святую Марию то, что он и без того понимал: какие бы выгоды ни сулило противостояние итальянских городов-государств, но иностранная армия, пройдя через Италию, принесет лишь разруху и опустошение. А он все-таки прежде всего церковный пастырь.

Александр позвал Буркарда. Спустя час многострадальный церемониймейстер удалился в свой заставленный книгами кабинет, чтобы начать подготовку к инициированной папой церемонии инвеституры короля Неаполя Альфонсо, вскоре после которой состоится официальное бракосочетание его дочери Санчи с младшим сыном папы. Посла Неаполя поставили об этом в известность сразу же, но попросили держать новости в тайне еще несколько дней.

На следующее утро Александр послал королю Франции золотую розу.

– Она была освящена моей рукой в минувшее четвертое воскресенье Великого поста, – сказал он, передавая массивное золотое изделие послу Франции. – Это символ величия нашего Господа после мучений распятия на кресте и величайший подарок, который мы только можем сделать правителю, чьей дружбой так дорожим, ведь он символизирует любовь и союзничество. Обратите внимание, насколько искусно выполнен сам цветок. Когда король возьмет его в руки, то может раскрыть бутон и вдохнуть аромат масел, налитых в него собственноручно мною.

Посол, который был отлично осведомлен о том, что на самом деле происходит, взял розу и открыл бутон. Он сделал вдох и резко отдернул голову. Произошло ли это под действием ароматических масел или являло собой дипломатическое презрение, наверняка сказать тяжело. Но лицо Александра расплылось в улыбке.

* * *

К концу недели новости достигли всех уголков страны, и Джованни Сфорца-Борджиа в собственном дворце близ Ватикана ощутил столь знакомую ему боль в животе. Он попросил своего тестя об аудиенции.

– Счастлив ли ты с моей дочерью? – угрожающе промурлыкал папа. Хоть понтифик и ожидал визита зятя, ему не терпелось побыстрее отделаться от него: не хватало, чтобы еще и эта нервная рыбешка мутила воду в озере, где полным-полно акул.

– Да, ваше святейшество. Очень счастлив. Однако я подумал…

– О чем? Расскажи мне.

– Что ж… боюсь, ваши отношения с моими дядюшками… с моей семьей… несколько усложнились.

– С твоей семьей? Ты милостиво принят в нашу…

Джованни помолчал.

– Да… но…

– Но что?

– Я действующий офицер миланской армии.

– Ты прав. Как мило с твоей стороны напомнить мне об этом. – Александр улыбнулся. Если бы Джованни знал его чуть лучше, то смог бы понять, к чему тот ведет. – Я подыщу тебе в папской гвардии должность, отвечающую твоему опыту в военном деле. Разумеется, тебе будет положен оклад.

– Нет, нет. Я не это имел в виду.

Папа задумался.

– Так что тогда, дорогой зять?

– Я… я подумал, что же ждет нас в будущем?

– В будущем? Пусть я наместник Бога на земле, но даже я не могу предвидеть то, что еще не произошло. Мы должны вместе молиться и ждать. – Он больше не улыбался. – Это все?

Джованни открыл было рот, однако боль в животе стала невыносимой.

– Э-э… да… Все.

– Тогда, надеюсь, моя Лукреция увидит тебя за ужином.

Когда он ушел, Александр с минуту сидел неподвижно. Ну и размазней же оказался его зять! Он никогда ему не нравился, и совершенно очевидно, что этот брак едва ли радует дочь. Эта мысль больно уколола его. Впрочем, пока не решены главные политические вопросы, тут придется подождать.

* * *

Наступила не по сезону холодная Пасха. Александр облачился в парадные одежды и повел свой город вначале дорогой скорби, а затем светлым путем ликования. Во время уличных шествий он был неутомим, приветствуя толпу и вступая в беседу со многими желающими. Голова у него была занята политикой, но он понимал, что пастве нужен пастырь.

В Страстную пятницу он вместе с первыми лицами церкви и государства посмотрел «Мистерию страстей» в древнем Колизее. Представление лишь недавно внесли в религиозный календарь, и все жители Рима, богатые и бедные, пришли от него в восторг. Список актеров был велик, молодежь из знатных семей боролась за право участвовать в «Мистерии». Одетые в древнеримские костюмы, они играли солдат и жителей Иерусалима.

Огромный амфитеатр был полон. Спектакль начался еще засветло, а закончился распятием мужчины посреди арены, когда солнце закатилось и вспыхнули факелы. Наблюдая страдания Господа из папской ложи, где некогда с комфортом сидели императоры, в том самом месте, где первые мученики кровью платили за истинную веру, Александр расплакался в голос. Его стенания подхватила аудитория, а затем крики донеслись и до городских улиц. В ту ночь в еврейском квартале случилось несколько происшествий: молодежь решила отомстить за преступления, совершенные предками несчастных. В конце концов Александр отправил гвардию восстановить порядок, но сам лучше многих понимал, что происходит. Когда люди боятся будущего, им удобно вымещать свою агрессию на чужаках, обвиняя их в грехах прошлого.

Из неустойчивой погода стала по-настоящему капризной. В краткий промежуток между проливными дождями Буркард покинул свои идеально чистые комнаты в Ватикане и отправился в путь. Первым делом была организована свадьба Джоффре. Вместо папы обряд совершал его кузен кардинал Хуан Борджиа Ланзол. Теперь нечего было таиться: Неаполь вошел в их семью.

Дороги размыло, отчего поездка выдалась долгой. Александр в ожидании мерил шагами свой кабинет. Наконец пришли новости: дело сделано, Альфонсо, согласившись на все требования, включая присягу на верность папскому престолу, коронован, а Джоффре и Санча отныне счастливые супруги.

Радость Александра охладило другое, прибывшее вскоре секретное послание. Хоть красавице Санче и понравились одежды и драгоценности, подаренные ей на свадьбу, она, похоже, не в восторге от их дарителя – прыщавого юнца. При дворе пошли слухи, что в брачную ночь в постели девственником оказался лишь один из супругов и что молодой Джоффре пришел от самого действа в такой ужас, что плакал как ребенок, каким по сути и являлся. Читая эти строки, папа не мог сдержать гневных слез. Что ж, Неаполь заплатит за такое оскорбление. И Джоффре, и Хуан теперь владеют огромными землями, а Чезаре постоянно получает все новые приходы. Так или иначе, союз двух семей принес свои плоды.

* * *

Кардинал делла Ровере тем временем отправился из своего замка в Остии во Францию. В Париже он встретился с молодым королем, который при всей любви к сверкающим доспехам до сих пор не мог решить, нужна ли ему победа ценой лишений и тягот армейской жизни. Совет, который получил монарх, был высказан публично и вскоре достиг ушей Александра.

После этого даже Чезаре какое-то время опасался войти в кабинет папы. Нападки Ровере носили персональный характер: он осуждал личность папы, обвинял святой престол в моральном разложении и подчеркивал необходимость реформировать коллегию кардиналов.

Битва за Неаполь становилась битвой за будущее самого папства.

* * *

Дождливая весна сменилась жарким летом. Папа и Чезаре встретились с Альфонсо и его генералами, чтобы согласовать стратегию защиты от вторжения иностранцев. Она выглядела бы убедительней, если бы союзники не были настолько разобщены. Посол Венеции предлагал организовать провокацию, но все, включая Милан, знали, что дальше разговоров дело не пойдет. Венеция не станет тратить деньги на войну за земли, владеть которыми у нее нет никакого желания. Между тем во Флоренции дела обстояли еще хуже. Медичи теряли контроль над городом из-за какого-то сумасшедшего доминиканского монаха, чьи проповеди подрывали авторитет папства и правительства, предсказывая очищение Италии через иностранную интервенцию. В Риме же большинство стоявших на стороне Александра кардиналов решили, что безопасней доверять свои мысли лишь Господу. Неуверенность косила людей хуже чумы.

Чезаре, напротив, предпочитал молитвам разработку стратегии. Он знал, что для отца он самый близкий советчик и, как член семьи, пользуется абсолютным доверием. В частных разговорах он поносил бессилие папства: Ватикану принадлежала значительная часть центральной Италии, но эти земли сдавали за бесценок туповатым баронам, преданным папству не более, чем выводок крыс. Если бы отец занимал должность папы чуть дольше… Если бы он сам не был вынужден посвятить жизнь церкви… Может, в следующий раз… А будет ли он, этот следующий раз?

Впервые за всю свою жизнь Джованни Сфорца-Борджиа – один из упомянутых выше баронов – совладал с больным животом и предложил папе собственную политическую стратегию. Возможно, это был миг его подлинного величия.

– Я понимаю, что вы сильно заняты, ваше святейшество, но, как вы знаете, город скоро вновь накроет летняя лихорадка.

– И ты боишься подхватить ее? – ухмыльнулся Чезаре со своего кресла в другом конце комнаты.

– Я волнуюсь не о себе, а о вашей сестре, моей возлюбленной жене, – твердо ответил Джованни, не замечая сарказма, и развернулся всем корпусом к папе, тем самым исключив Чезаре из поля своего зрения. – Должен сказать, один из слуг во дворце уже заболел.

– Когда? – заволновался Александр, у которого сейчас катастрофически не хватало времени навещать любимых женщин. Римская лихорадка может убить раньше, чем к больному успеет прийти доктор.

– Несколько дней назад.

– Почему мне не сообщили? Его необходимо выгнать, а мою дочь и ее служанок увезти из города.

– Слуга изгнан, вещи пакуются. Единственный вопрос – куда им поехать… учитывая ситуацию? – Джованни немного помолчал, но не слишком долго, чтобы не позволить Чезаре встрять в разговор. – Мне кажется, я нашел решение, ваше святейшество. С вашего позволения, я хотел бы отвезти жену в Пезаро. Там хороший климат, гораздо лучше римского, и уже год как она герцогиня, хотя официально еще не представлена своему городу.

– Пезаро? Надолго ли вы едете?

– Возможно, до тех пор, пока здесь все… не поутихнет. Ей понравятся город и люди. А она им, я уверен. С моей стороны, как герцога, уже совершенно непростительно и дальше откладывать их встречу.

– А как насчет того, что непростительно по отношению к папе, чьими землями ты управляешь от его имени? – резко спросил Чезаре. – Или, может, ты планируешь пробыть часть времени в Милане?

Александр бросил на сына быстрый многозначительный взгляд, будто предупреждая: не вмешивайся.

– Я забочусь не о себе, поймите, а о своей жене, – сказал Джованни, снова обращаясь исключительно к папе. – Мне надо сопроводить ее и устроить на новом месте, а затем я, несомненно, вернусь обратно, если и когда вы призовете меня на военную службу. Тем временем Лукреция и все ее домашние будут в безопасности и здоровы.

В комнате воцарилась тишина.

– А моей дочери известен этот план?

Джованни был так рад, что просто расплылся в улыбке:

– О да, ваше святейшество, разумеется. Ей просто не терпится совершить поездку и увидеть свои новые владения.

* * *

– Сдается мне, у моего зятя все-таки есть яйца.

– Жду не дождусь, когда отрежу их. Святой Иисус, я думаю…

– Я знаю, что ты думаешь, Чезаре. А теперь и он знает. Да что с тобой? Неужели мне надо напоминать тебе, что вне семьи мы не ведем разговоры, которые могут подорвать нашу безопасность?

– Прости. Я вышел из себя.

– Я знаю. Он не такой дурак, каким кажется.

– Он дурак, женившийся на моей сестре.

– Ха, – Александр сурово ухмыльнулся, – вот тут ты прав. Мне надо было отдать ее за другого.

– Так отправь его на поле битвы. Обещаю, он не выживет.

– Нет. Сейчас неподходящий момент, – Александр внимательно посмотрел на сына. Иногда он не узнавал Чезаре. В нем было что-то, чему он никогда его не учил. – По одному врагу за раз, Чезаре. По одному врагу за раз.

– А я все же уверен, что он предаст нас.

– Как он может нас предать? Мы и сами-то едва понимаем, что делаем.

– Он узнает о перемещении войск в Романью, и если французы подойдут близко к Неаполю…

– Если они зайдут так далеко, об этом все узнают и без него.

– Ты думаешь, это возможно?

Александр пожал плечами.

– Не будь наивным. Если случится так, что после прихода французов неаполитанская флотилия побьет их корабли, мы расшевелим Людовико в Милане, а Вирджинио Орсини останется нам верен и возглавит армию Альфонсо в предместьях Рима, тогда мы имеем неплохие шансы.

– А если нет? – спросил Чезаре после минутного молчания.

– Если нет? – Взгляд Александра ненадолго остановился на собственном портрете, наконец размещенном Пинтуриккьо на люнете над дверью: папа Александр VI преданно наблюдал вознесение Христа. Отделка апартаментов подходила к концу. Все получилось, как было запланировано, и стоило ему целого состояния. Думать о том, что станет с ними, если Неаполь падет и делла Ровере удастся добиться переизбрания папы, совершенно не хотелось.

– Если нет, нам придется обыграть их другим способом.

– Что ж, так и сделаем. Мы не для того забрались так высоко, чтобы быстро упасть, отец. Бог не допустит этого.

Бог. Как странно было слышать само это слово из уст сына.

* * *

– Почему мне не сказали, что в доме кто-то болен лихорадкой?

Всюду стояли упаковочные ящики.

– У вас в последнее время нелегко добиться аудиенции, ваше святейшество, – защищалась Адриана. – Она будет готова уехать уже через несколько дней.

– О да. И куда она направится?

Адриана смущенно замолчала.

– Может, в Пезаро? – подсказал ей Александр.

Она встретилась с ним глазами:

– В Риме волнения. Там для нее более безопасное место. Все-таки она герцогиня этого города. Если ей суждено обрести там дом, пусть так и будет. По крайней мере на какое-то время.

– Хм. Что ж, одна она не поедет. Ты поедешь с ней и поможешь устроиться.

– Разумеется. Неужели вы думали, что я оставлю ее?

Адриана помолчала.

– Я вижу, ты хочешь сказать мне что-то еще, – вздохнул он. – Ну же, говори!

– А что насчет Джулии?..

* * *

– Я не хочу покидать вас, мой господин. – В ту ночь они впервые за несколько недель лежали вместе. В бликах свечей ее глаза светились любовью. Правда ли это, или лишь слова, которые она считает нужным сказать? Голова Александра была так занята политикой, что теперь он сомневался во всем. – Я уже жила в пораженном лихорадкой городе.

– Но это не означает, что ты и сейчас не заболеешь. Нынче лето сырое и жаркое. Я не хочу рисковать.

– Мы так редко видимся. – Джулия чуть откинула голову, будто желая получше его рассмотреть. – Пезаро далеко. Может быть, мне отправиться куда-нибудь поближе? К своей семье в Каподимонте?

– Нет, – быстро отозвался Александр. – Если французы и появятся, то именно с запада.

– Я ведь уеду ненадолго. Только пока не утихнет лихорадка.

– Неважно. Пезаро безопасней.

Она вздохнула.

– Что ж, мне будет совсем скучно в Риме без Лукреции и Адрианы.

Джулия сладко улыбнулась, и на секунду Александру показалось, что не так уж сильно она хотела остаться здесь с ним.

* * *

Когда все вещи были упакованы, из Рима выдвинулся огромный караван лошадей и повозок. Прощаясь, папа не мог скрыть слез. Он послал с ними небольшой отряд, но в последний момент Чезаре настоял, чтобы до границ папских земель вместе с ними ехали его собственные проверенные люди. Конечно, это был лишь слегка завуалированный выпад в сторону Джованни, мол, сам он не сможет обеспечить безопасность жены.

Памятуя о том, что сестра недолюбливает Микелетто, непосредственно к женщинам приставили Педро Кальдерона. Это был верный выбор, ведь за время работы гонцом молодой Педро хорошо узнал всех домашних. Но лишь сейчас у него появилась возможность быть представленным самой герцогине Лукреции.

В силу ее занятости их встреча была недолгой. Они стояли посреди заставленной сундуками комнаты, в последний раз проверяя, не забыто ли что-нибудь.

– Спасибо тебе за терпение. – Лукреция растерянно оглядывалась по сторонам. Все тревоги касательно сборов остались позади; теперь она вдруг почувствовала, что ей грустно уезжать. – Всегда кажется, что нужно положить что-то еще…

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Я к вашим услугам, это моя работа, и она доставляет мне удовольствие.

Он низко поклонился ей, а слова его прозвучали с таким чувством, что Лукреция не могла не удивиться.

– Мне кажется, наши дороги когда-то пересекались. Ты работаешь на моего брата, кардинала, да?

– Да.

– Ты доставлял нам от него письма, когда он был в Сполето, правда?

– Да, так и есть.

– Я узнала тебя. – Она улыбнулась. – Как тебя зовут?

– Кальдерон. Педро Кальдерон.

– Что ж, Педро Кальдерон. Моя тетя говорит, что на коне ты скачешь как дьявол с ангельским лицом. Чего не знаю, того не знаю, но выглядишь ты гораздо милее того человека, который обычно охраняет моего брата. Осмелюсь предположить, что и в храбрости ты ему не уступаешь.

– Вы не найдете никого храбрее меня, – ответил Педро и покраснел, снова несказанно удивив ее.

– Надеюсь, мне никогда не придется испытать твою храбрость на деле. Скажи, ты бывал в Пезаро?

– Нет, моя госпожа, – смущенно проговорил он. – Но я слышал, что это прелестный город.

– Что еще ты слышал?

Он пожал плечами.

– Что людям не терпится поприветствовать свою новую красавицу герцогиню.

– Ах, да вы льстец не меньше, чем воин, сеньор Кальдерон, – засмеялась Лукреция. – А я никогда не выезжала за пределы Рима. Так что мне тоже не терпится… хоть я и боюсь покидать семью, когда пахнет войной.

– Не беспокойтесь. С ними ничего не случится. Я обещаю вам. – Он немного помолчал, а затем добавил: – А когда все закончится, вы вернетесь домой. Без вас этот город станет серым и скучным.

– Спасибо. – Лукреция внимательно посмотрела на молодого человека. Он говорил привычные ей слова, которые она сотни раз слышала от послов и придворных, но было в них что-то, отчего у нее наворачивались на глаза слезы. Ах, должно быть, она просто перенервничала из-за скорого отъезда.

Комната наполнилась слугами, и Лукреция вернулась к своим хлопотам.

Глава 15

Чем больше армия, тем дольше она выдвигается в поход. Немало времени требуется и на пересечение гор. Лето уже подходило к концу, когда Карл VIII и тридцать тысяч его людей в сопровождении кардинала делла Ровере миновали перевалы северо-западных Альп и достигли Италии.

Как неспешная лавина, они накрывали все на своем пути. На протяжении первых нескольких сотен миль единственной заботой армии было лишь найти достаточно еды и вина, чтобы набить животы. В городе Асти, полном сладкого шампанского, король слег с приступом оспы. И хотя никто не заметил новых высыпаний (даже глубоко уважающие его люди не могли не признать, что в жизни не встречали монарха уродливей), он провалялся в постели несколько дней. Тут его и застали новости о решающей победе французских войск над неаполитанским флотом при Рапалло. Когда армия достигла Милана, у всех создалось ощущение, что война уже выиграна.

* * *

А в Риме душевное спокойствие Александра было нарушено. Он плохо спал, ночами мерил шагами свои покои, не давая слугам, всегда готовым исполнить любое его повеление, сомкнуть глаз. Из-за бессонницы нрав у него становился все тяжелее, и даже Буркард, обычно совершенно невосприимчивый к выплескам эмоций, ходил вокруг папы на цыпочках. Все понимали: это нормальное поведение для человека в непростой ситуации.

Однако тревоги папы были связаны вовсе не с вторжением французов. Нет, Александра терзали дела сердечные.

Несколькими неделями ранее его златовласая Джулия уехала из Пезаро в свой семейный дом к северу от Рима: ее старший брат серьезно занемог. Новость об этом пришла так быстро, что не успел гонец оповестить папу, а Джулия уже была в пути. Да и мог ли глава церкви запретить ей исполнение сестринского долга? Вот только имение Фарнезе находилось совсем близко от дома ее мужа, Орсино Орсини, в Басанелло.

Брат умер, семья скорбела, время шло. Александр забрасывал Джулию требованиями скорей вернуться домой. Она отвечала ему согласием, но не приезжала. Он требовал снова. Она не поддавалась. Вдали от Рима вкус свободы особенно сладок. Хоть глаза ее мужа не всегда смотрели в одном направлении, они неизменно были полны любви к ней. Сопровождающая ее Адриана мучительно пыталась выбрать между любовью к сыну и преданностью папе. Ситуация становилась все более напряженной. Усложняло дело и то, что Адриана происходила из рода Борджиа, а сын ее – из Орсини. Преданность семьи Неаполю означала, что они союзники Борджиа и для победы в войне необходима их поддержка. Даже брат Джулии, Алессандро, который не получил бы свою кардинальскую шапку, не будь в деле замешана женская юбка, твердо стоял на своем, предпочитая переговоры противостоянию, и предостерегал Александра от возможного публичного скандала.

Подавленный своим политическим бессилием, Александр начал подозревать всех в тайном сговоре и от этого нервничал все больше. Наместник Бога на земле, он теперь чувствовал, что зависим и от захватнической армии, и от непокорной любовницы. Раздражение, вызванное первой проблемой, питало гнев в отношении второй. Он во что бы то ни стало должен вернуть Джулию, или гори все синим пламенем! «Вероломная, неблагодарная Джулия, – гневно писал он ей. – Нам просто не верится, что ты так жестоко предала нас и, рискуя жизнью, отправилась в Басанелло с одной лишь, несомненно, целью оказаться в обществе этого… этого… жеребца…»

От Адрианы он требовал искупления и грозил ей анафемой. В конце концов, он не кто иной, как папа римский!

Через несколько недель Александр готов уже был отлучить от церкви их всех. Он позвал Буркарда, чтобы начать процесс. Тот выслушал его, сделал необходимые записи и ни слова не сказал.

Наблюдавший за всем этим Чезаре наконец вышел из себя:

– Отец, ты знаешь, что среди дипломатов ходят слухи?

– Нет, не знаю, – резко ответил Александр. Он устал, и ему совсем не хотелось выслушивать лекции от сына. – Да и знать не желаю.

– Шепчутся, что Рим вскоре подвергнется нападению, а его святейшество волнует лишь, как вернуть свою шлюху. Им даже не приходится ничего привирать. Ты сам подносишь кинжал делла Ровере к своему сердцу.

– Ты думаешь, у него самого нет женщин? Пойди поинтересуйся у своей матери об аппетитах этого паршивого кардинала.

– У моей матери?

– А! – Он пренебрежительно махнул рукой.

– По крайней мере, он не мешает личную жизнь с политикой.

– Это тоже политика! – взревел Александр. Он, разумеется, знал, что ведет себя не лучшим образом. Глупо и недостойно мужчине его возраста страдать от сердечных мук. Но по непонятным даже ему самому причинам жажда обладать Джулией стала для него жаждой жизни, и он боялся, что без нее станет ни на что не способен. – Под ударом моя репутация. Меня одурачили. Как могла она предпочесть эту обезьяну мне?

– Эта обезьяна – ее муж.

– Лишь потому, что я организовал их свадьбу. Иначе он никогда бы ее не получил. Джулия Фарнезе моя. Я нашел ее, и она всегда принадлежала и будет принадлежать только мне. – Он театрально взмахнул руками. – Ты еще слишком молод, чтобы понимать, как сильна связь между мужчиной и женщиной.

«А ты слишком стар, чтобы от нее страдать, – подумал про себя Чезаре. – Или чтобы так беспардонно выставлять свои страданья напоказ».

Откуда-то из глубины здания послышался слабый шум. Они разговаривали на каталонском, но шпионы уже давно заручились поддержкой переводчиков.

– Святой отец, у нас есть дела поважнее, чем страдать по женщинам, – тихо сказал он, пересекая комнату. – Вы сами дали здравый совет не действовать сгоряча. Тот же совет я даю сейчас вам. – Он быстро открыл дверь и увидел прямо за ней Буркарда. Церемониймейстер стоял со стопкой бумаг в руках, а у него за спиной топтались подмастерья, разинув рты и делая вид, что заняты покраской стен. Как-то раз нетрезвый принц Джем рассказал о традиции, прижившейся в султанском дворце: любому, кто имел доступ к личным покоям султана, отрезали язык. Джем любил плести байки, но порой рассказывал и правду. Чезаре шагнул в сторону рабочих, и те бросились врассыпную, как стадо вспугнутых оленей.

– Ваше высокопреосвященство, кардинал Валенсии, – как всегда совершенно спокойно поприветствовал Чезаре немец, – поступили новости из Флоренции. Я подумал, что они важны, и счел нужным…

– …прервать нас. И вы совершенно правы, – громко сказал Чезаре, переключившись на итальянский. – Ваше святейшество, желаете ли вы, чтобы я оставил вас? – Он обернулся и поклонился папе. Такая формальность едва ли могла кого-то обмануть, но они оба считали, что на публике необходимо сохранять хотя бы видимость официальных отношений.

– Нет. Останьтесь, кардинал Валенсии. Какими бы ни были новости, наши кардиналы должны быть в курсе.

Папа взял послание и несколько секунд молча читал его. Затем он поднял голову – лицо серьезное, но в глазах снова пульсирует жизнь.

– Кажется, Флоренция нам больше не союзник. Пьеро де Медичи сбежал, а городом теперь управляет монах Савонарола. Он разрешил французам пройти через их земли по дороге на юг.

Двое мужчин опустили глаза. Без Флоренции от армии завоевателей их отделяли лишь замки Орсини. Если любовница папы вскоре не вернется, она, вероятно, не вернется уже никогда.

Александр тряхнул головой.

– Боже, спаси нас от вероломных священников. Гонец ждет? Скажите ему, что в течение часа я напишу ответ. И мне понадобятся еще гонцы.

– Писарь ждет снаружи. Я пошлю за ним. – Буркард выглядел на удивление встревоженным.

– Ты сегодня ужинаешь с матерью? – спросил Александр сына, когда дверь за церемониймейстером закрылась.

Чезаре кивнул.

– Скажи ей, чтобы паковала вещи и была готова к отъезду. Для нее подготовят комнаты в замке Святого Ангела. Когда придет время, я пошлю за ней вооруженную охрану.

– А что насчет остальных женщин? – тихо спросил Чезаре.

– Они будут дома еще до того, как все начнется, – твердо сказал Александр. – Пресвятая Дева поможет мне в этом, я уверен.

* * *

Когда Чезаре, сопровождаемый Микелетто, въехал во двор дома матери на юго-востоке города, уже смеркалось. Что не помешало ей продемонстрировать сыну свои виноградники – это уже стало традицией.

– Ну, какого ты мнения?

Чезаро сделал еще один маленький глоток из бокала. Пока мать ждала, что он скажет, последние лучи солнца освещали ее широкое открытое лицо и все морщинки, написанные на нем смехом, а не страданиями.

– Хорошее, мама. Только, пожалуй, еще слишком молодое.

– Молодое! Мы продаем его по два дуката за бочку. – Она нежно обняла его. – Это просто ты еще молод и не сформировал вкус к вину. Холодает. Пойдем в дом. Ужин уже готов.

Они двинулись вместе вдоль виноградных лоз, подрезанных в преддверье суровой зимы. Чезаре задумался, что же случится с ее драгоценным хозяйством, если придут французы. Мама вряд ли захочет покинуть свой дом. Придется применить все свое красноречие, чтобы убедить ее.

– Я надеялась, ты придешь в красном, – сказала она, чуть помолчав.

– Если ты скачешь по улицам в кардинальских одеждах, все знают кто ты и куда направляешься. Я не хочу лишних свидетелей, когда навещаю мать.

– Но мать хотела бы видеть своего сына при всем параде, – пожурила она его. – Что ж, давай поедим, а затем ты расскажешь мне, что тебя тревожит.

– Ничего.

– Разумеется, ничего, но мы все равно поговорим.

* * *

Микелетто, во время прогулки шагавший в некотором отдалении от них, теперь сел на стул рядом с дверью. Он поест позже.

Еда оказалась отменной, и Чезаре, обычно не опускавшийся до комплиментов поварам, на этот раз похвалил поданные блюда. Впрочем, у матери всегда была исключительно хорошая кухня. Когда они с Хуаном были детьми, она часто отпускала слуг, а отец сидел в своем кардинальском облачении и наблюдал, как она пробует еду и добавляет кушаньям последние штрихи. Оглядываясь сейчас назад, Чезаре вдруг понял, что в их семейной жизни такие моменты были полны эротизма.

Когда Родриго Борджиа впервые встретил ее, Ваноцца была уже немолода – ей перевалило за тридцать, – однако обладала роскошным телом и природным изяществом, как кошка, подыскивающая место под солнцем.

– У тебя тело куртизанки и душа домохозяйки, – сказал он ей однажды в пылу очередной семейной ссоры. Не чужда ей была и определенная женская хитрость. В городе, где полно профессионалок своего дела, Ваноцца не знала конкуренции: не задавала вопросов, когда он уходил, а когда возвращался, встречала неизменно широкой улыбкой. Она быстро поняла, что хотя ее любовник мог получить практически любую женщину, в глубине души он жаждал спокойствия и радостей семейной жизни. Она просто дала ему то, чего он хотел, во всех смыслах этого слова. За десять лет она преуспела в приручении кардинала Родриго Борджиа, а когда все закончилось, занялась своей собственной судьбой. К пятидесяти годам Ваноцца де Каттанеи была абсолютно довольна жизнью.

Чезаре, всегда падкий до женщин, никогда не мог по-настоящему расслабиться в их компании и отдыхал лишь в обществе матери. Именно поэтому он так часто навещал ее, хотя из всех людей доверял одному лишь Микелетто. Его связь с матерью была на самом деле глубже, чем ему представлялось: именно у нее он унаследовал спокойствие, которое отмечали в нем и враги, и друзья, разве что в его случае оно не отражало реального настроения, а скрывало его.

– Как с делами?

– Дела идут хорошо. Постоялый двор на улице Святого Ангела приносит большой доход, хоть мы и держим скромные цены. С каждым годом прибывает все больше паломников, и скоро на ступенях церквей уже не смогут разместиться все те, у кого нет денег на ночлег. К началу следующего столетия в городе будет яблоку негде упасть. Меня волнует лишь война. Ты о ней пришел поговорить?

– Отчасти. Папа сказал…

– Что если начнется заварушка, я должна отправиться в замок Святого Ангела.

Чезаре улыбнулся.

– Да.

– Я никуда не хочу. Я строила все это не для того, чтобы банда грязных французских солдат испоганила мои простыни и опустошила погреба.

– Посмотрим. Если до этого дойдет, я приеду и сам заберу тебя отсюда.

– Они уже в Милане?

– Да. На очереди Флоренция.

– Хм. Правда ли, что внучка старого короля Ферранте бросилась в ноги королю Франции, умоляя вернуть ее мужу трон?

– Да.

Правда и то, что охрана сразу же оттащила ее, и крики несчастной еще долго отдавались эхом в длинных коридорах замка Павии.

– Бедный ребенок. Ее дядя всегда плохо обращался с ней и ее мужем.

– Людовико следовало уже давно убить их.

– Чезаре! Что за вещи ты говоришь! Мальчик – законный герцог.

– Тем более. Людовико никогда не будет в безопасности, пока тот жив. Одно его существование может спровоцировать мятежи.

Она тряхнула головой. Ах, эта молодежь и ее амбиции!.. Чезаре бросил взгляд на Микелетто в другом конце комнаты. Тот слушал и одновременно не слышал. Они уже как-то говорили об этом его необычном таланте.

– Микелетто, – окликнула его Ваноцца, – думаю, здесь мы в безопасности. В еде нет яда, а за шторами не притаился убийца. Может, ты окажешь любезность и оставишь нас? Я бы хотела провести хоть немного времени со своим сыном наедине.

Когда он нехотя покинул комнату, она сказала:

– Каждый раз я пытаюсь заставить себя симпатизировать ему, но тщетно.

– Тебе и не нужно симпатизировать ему, мама. Он здесь, чтобы защищать меня.

– Возможно, ему стоит научиться делать это с улыбкой на лице.

– Ах, поверь, тебе не понравится его улыбка.

– Ладно, это твои дела. Я разбираюсь только в винах и постоялых дворах. Что ж, если ты пришел не из-за войны, значит, из-за любви.

– Ты мудрая женщина, – улыбнулся Чезаре.

– Я старая женщина. Чему, в общем-то, рада. Кто она?

– Нет, дело не во мне. Папа…

– Твой отец? И девчонка Фарнезе? Они с Лукрецией еще в Пезаро, как я понимаю, и он тоскует по тому, чего не может получить.

– Не совсем так.

Ваноцца выслушала его рассказ с легкой полуулыбкой на лице.

– Бедный Родриго, – сказала она наконец. – Похоже, он тоже стареет. Странно. Говорят, женщины ревнивы, но я в своей жизни чаще видела ревность мужскую. Не волнуйся. Это пройдет. Она вернется, и он будет обожать ее пуще прежнего. Хотя… возможно, теперь он устанет от нее быстрее, она сама дала ему повод.

– А ты когда-нибудь чувствовала нечто подобное, мама?

– Что? Ревность? – Она пожала плечами. – Если и чувствовала, я уже этого не помню.

«Сейчас или никогда, – подумал Чезаре. – Надо спросить ее. Лучшего случая не представится».

– А как насчет Джулиано делла Ровере?

– Что?

– Джулиано делла Ровере. Папа кое-что рассказал мне…

– И что же он рассказал?

Чезаре пожал плечами.

– Бросил пару намеков, так что, по сути, ничего.

– Тогда будем считать, что в самом деле ничего.

Ваноцца потянулась к тарелкам – это всегда означало, что она хочет закончить разговор. Он перехватил ее руку.

– Это не пустяки, мама. Ты знаешь, что он рвет и мечет – сейчас хуже, чем прежде. Он ненавидит всех Борджиа, как будто наша семья уже уничтожила его родственников. Какая-то бессмыслица… Если только… – Чезаро умолк.

– Ах, пресвятая Богородица, порой я поражаюсь, как наш дорогой Господь во всем этом разбирается! Всепрощение, кротость, бедность, подставить другую щеку… ни одной из этих добродетелей я никогда не встречала у кардиналов. – Она вздохнула, словно ей было тяжело пробуждать в себе давние воспоминания. – Ну, хорошо. Не было ничего такого, что дало бы повод для гнева. Некогда он проявлял благосклонность ко мне, да, но и ко многим другим тоже. К тому же нрав у него непростой. Просто ужасный. Женщины ходят при нем на цыпочках. А потом я встретила твоего отца. И он…. – ее лицо озарилось улыбкой, – он сделал меня счастливой. Никакого хождения на цыпочках. Я могла быть сама собой, не притворяться. Поэтому я оставила Джулиано и вскоре забеременела тобой. А Джулиано… что ж, ему это не понравилось. Я и не знала, что он до сих пор точит зуб. – Ваноцца покачала головой. – Отныне не будем возвращаться к этой теме. Или мое вино превратится в уксус, ты понял? – резко бросила она. – Впрочем, теперь можешь сказать отцу, что я подготовлюсь к отъезду. Пусть только не селит меня рядом со своей коварной Фарнезе. И, опережая твой вопрос, скажу: я не завидую. Разве только ее волосам.

* * *

Теперь события развивались стремительно и тут же одно за другим входили в историю. Недалеко от Милана в замке Павии коридоры вновь наполнились всхлипами и стонами молодой герцогини. Муж ее слег с неожиданной болезнью. Всю ночь она провела у его постели, а к утру он умер. Казалось, причиной смерти стало плохое пищеварение. Когда прибыли доктора и дали ей снотворного, она все еще кричала, что мужа отравили и в замке произошло кровавое убийство.

– Мой племянник всегда отличался слабым здоровьем, – сказал Людовико. Теперь уж титул герцога Милана от него никуда не денется. – Возблагодарим Бога, что он отмучился.

В Риме Чезаре воспринял эту новость с мрачным удовлетворением.

Когда враг уже практически стоял у ворот, семья Фарнезе больше не могла уклоняться от поездки. Джулия и верная Адриана душевно со всеми попрощались и отбыли в Рим в сопровождении небольшого отряда. Они выбрали не самое удачное время. До дома оставался всего день пути, когда дорогу им преградила группа французских дворян, двигавшихся на юг на разведку. Открыв дверь кареты и увидев миловидное лицо в обрамлении прекрасных золотистых волос, они сразу поняли, что наткнулись на золотую жилу.

Едва Александр получил сообщение, он побледнел, а потом пошел пятнами. Ему повезло: хотя французов считали кутилами и распутниками, этим было не чуждо благородство. Мало того, что женщинам гарантировали полную безопасность, но и за разумную сумму в три тысячи дукатов согласились доставить их в целости и сохранности к самым городским воротам, где и передать личным гвардейцам папы.

Деньги были упакованы и отправлены с просто неприличной поспешностью. Александр часами продумывал свой туалет. В итоге он остановился на черном бархате с золотой отделкой, сапогах из лучшей испанской кожи, мече и кинжале, намереваясь показать себя не только любовником, но и солдатом. Встреча состоялась после заката. Он оседлал своего белого жеребца, подъехал к городским воротам и принялся ждать, готовый обрушить на Джулию праведный гнев и доказать свое всевластие, однако в конце концов его страстное нетерпение, слезы в ее глазах и улыбка на лице, когда она кинулась на землю к его ногам, решили дело. Ночь Джулия провела в постели папы.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Александр был готов завоевать хоть весь мир. Весьма кстати, ведь французский король теперь категорически требовал беспрепятственного прохода через папские земли. Послание от него передал не кто иной, как старый союзник Александра и вице-канцлер кардинал Асканио Сфорца.

По крайней мере, у Сфорца хватило ума показать, что ему неприятна сложившаяся ситуация.

– Сожалею, что до этого дошло, ваше святейшество. Я не хотел…

– Разумеется, вы не хотели. Если вы желаете исповедаться, вице-канцлер, знайте, я всегда готов найти для вас время.

Живот папы обтягивал бархат с отделкой из горностая, кольцо рыбака плотно сидело на упитанном пальце.

Сфорца нервно переминался с ноги на ногу. Ему оставалось лишь следовать указаниям своего брата, но напряжение возрастало. Если все пойдет по плану, если французы возьмут Рим, будет сформирован всеобщий совет по смещению папы и, возможно, на трон посадят его самого, хотя все знают, что настоящая власть перейдет к делла Ровере. Тревога его росла пропорционально предвкушению.

– Откровенно говоря, с вашего ли позволения или без него, но французы захватят Неаполь. Будет лучше, если вы согласитесь с требованиями короля.

– И кому же от этого будет лучше? Королю? Мне? А может быть, вам? Боже всемогущий, Асканио, постыдитесь! – Александр встал во весь рост, возвышаясь над своим прежним союзником; его голос громом отражался от стен и проникал в коридор через закрытую дверь. – Вы избраны кардиналом и вице-канцлером и должны оставаться верны Ватикану, а не кучке французских захватчиков. Может, я и выгляжу в глазах сплетников коррумпированным испанцем, но видит Бог, я сейчас куда более итальянец, чем те, кто предает Италию, и я не позволю чужим войскам опустошить эти земли. Так и скажите своему новому хозяину.

Асканио оставался непоколебим.

– Я пришел за ответом. Теперь я услышал его.

По зову папы дверь с шумом открылась. В комнату высыпали вооруженные до зубов гвардейцы.

– А впрочем, я отправлю к нему кого-нибудь другого. Вы более не угодны нам в качестве кардинала. Отправляйтесь в свой дворец и надейтесь, что кто-нибудь однажды не забудет спасти вас.

К папе снова вернулся бойцовский задор. Жаль только, что у него не было армии. В середине декабря, когда французы вошли на папские земли, Вирджинио Орсино, нанятый в качестве предводителя неаполитанской армии и владеющий огромными замками в Ангиларе и Баррачано, расположенными как раз по пути в Рим, открыл свои ворота врагу без единого выстрела. По общему мнению, подобная капитуляция не могла быть расценена иначе как предательство.

Глава 16

Лукреция никогда не жила у моря, и теперь оно постоянно удивляло ее, меняя цвет и настроение. Широкая лента воды, рядом с которой она выросла – река Тибр – тоже преображалась от сезона к сезону. Она разливалась весной, а летом текла лениво и неспешно, но не шла ни в какое сравнение с морем. Здесь поверхность воды в один день менялась с серебристо-серой на небесно-голубую, вдруг становясь черной, а в зависимости от ветра могла выглядеть плоской как стол либо пениться высокими волнами. Море приветствовало ее каждое утро, стоило лишь открыть ставни на втором этаже герцогского дворца. Оно вечно шумело где-то поблизости, и порой казалось, что ее настроение напрямую связано с ним.

Они прибыли в город в разгар сильных весенних штормов. Ливнем смыло все украшения, подготовленные в честь приезда молодоженов, и на скользких дорогах мокли сорванные гирлянды цветов. Но люди, которые все же пришли поприветствовать их, скандировали ее имя, и Лукреция была им за это весьма благодарна. Они так промокли, что когда достигли дворца и без сил свалились с лошадей прямо в потоки воды, то расхохотались. На следующие несколько дней герцогские покои превратились в прачечную: промокшую одежду развесили у каминов, от нее вверх поднимался пар. Она никогда в жизни не сталкивалась с таким приключением и, став теперь герцогиней, считала, что если наперекор всем невзгодам смеется она, то все другие подхватят.

Вышло солнце, и весна сменилась летом. Пезаро, маленький очаровательный городок – если, конечно, вам не приходится голодать на улице – открыл свои объятья новой правительнице, которая, как любимица папы, могла привнести в него лишь благополучие и достаток. Диалект Романьи отличался от римского, и порой Лукреция едва понимала, о чем ей говорят, однако склоняла голову и улыбалась так искренне и мило, что люди охотно впустили ее в свои сердца.

Спавший вот уже несколько лет дворец вновь вернулся к жизни. Как и представлял себе Джованни, пиры, представления и концерты снова загремели в его стенах, и гости из предместий и соседних городов потянулись в Пезаро, чтобы взглянуть на удивительную пару: дочь и любовница папы, вторая даже красивее первой, обе одеты по последней моде. Даже самая известная модница из местной знати – Катарина Гонзага с репутацией соблазнительницы и нарядами от самых именитых портных Милана и Венеции, обнаружила, что не выдерживает конкуренции: одежды римских красавиц были пошиты из парчи всех цветов радуги и отличались смелыми декольте, а молочно-белая кожа и небесно-голубые глаза Катарины меркли перед знойной красотой смуглой Джулии Фарнезе. Из Пезаро в Рим полетели письма с красочным описанием их триумфа в обществе и подробным рассказом о плюсах и минусах деревенской жизни. Чем больше они писали, тем больше хотел знать папа. Ах, как же он скучал по своим любимым девочкам!

Разумеется, Лукреция тоже скучала по семье: свои молитвы она в первую очередь посвящала родителям и братьям, и часто именно о них болело ее сердце. Впрочем, став герцогиней, она познала новые ипостаси счастья: быть любимой и одновременно пользоваться определенной свободой. Борджиа в ней мирно сосуществовала с просто Лукрецией – молодой женщиной со своими чувствами и желаниями.

В те дни расцвел даже Джованни. Охотник, принесший домой добычу, которой грех не гордиться, он научился получать удовольствие от того, чем обладал, а не оглядывался постоянно через плечо, опасаясь, как бы это не отняли. Несмотря на то, что во дворце, как и подобает герцогу и герцогине, у них были отдельные покои, вначале он приходил к супруге по ночам довольно часто, и они занимались любовью – возможно, слегка поспешно и немного неуклюже, зато это не доставляло ей боли, а он получал такое очевидное удовольствие, что она временами и сама испытывала душевный подъем. После он лежал рядом с ней и называл ее ласковыми именами, а она думала, что замужняя жизнь оказалась в конечном счете не такой уж плохой, хотя порой в голову ей и приходили слова Чезаре о других мужьях, которые у нее еще будут.

Медовый месяц длился, однако, недолго. Герцогская почтовая служба получала писем из Милана не меньше, чем из Рима, и Джованни стал часто отсутствовать. Возвращался он встревоженным и раздражительным и игнорировал радушный прием жены. Лукреция начала понимать, что смутная тревога, которую она ощущала в первые дни пребывания здесь, ничто по сравнению с тоской по дому и что муж ее неврастеник, которому неуютно и в собственной шкуре. Теперь даже в постели его мысли, казалось, были далеко. Возможно, Джованни отвлекали боли в животе – он часто ссылался на них. Когда она мягко (как ей казалось) спросила, что же его беспокоит, он ответил, что быть герцогом Пезаро в такое время – задача не из легких. Она понимающе улыбнулась, но сама подумала об отце, который правит всем христианским миром и при этом всегда находит время шутить и улыбаться.

Ей хотелось посоветоваться с кем-то: возможно, стоит что-то изменить в их интимной жизни, сделать так, чтобы супружеские отношения приносили ему больше удовольствия и удовлетворения. Но Джулия к тому времени была уже поглощена своими собственными волнениями, расстроена известием о болезни брата и собиралась в дорогу. Адриана хотела поехать с ней, и ей тоже было не до племянницы. В любом случае свой совет она дала уже давно: «Все не так страшно, просто соединение тел. То, что кажется тебе сейчас странным и даже неприятным, скоро превратится в обычное дело».

«Наверное, все идет как надо, – раздумывала Лукреция. – Наверное, такой и должна быть семейная жизнь».

После того как женщины уехали в Капидоменте, атмосфера во дворце изменилась. Предлогов для банкетов стало меньше, бесконечные приемы утратили новизну, жизнь замедлилась, и дни стали казаться длиннее. Жители Пезаро вернулись к повседневным делам, забыв о новой герцогине. Ей стало одиноко. Она надеялась, что сможет начать здесь новую жизнь. Да, тут имелся двор, и несколько знатных семей все еще жаждали получать приглашения, но едва ли могли предложить что-то взамен. Лукреция читала книги, а по вечерам просила небольшую группу музыкантов развлекать их игрой. Часто Джованни не оставался послушать музыку, ссылаясь на государственные дела. Она слышала, что в других городах – Мантуе, Урбино и даже в диком Неаполе – мужчины и женщины собирались по вечерам, чтобы читать стихи и обсуждать последние новости, там писали сонеты своей герцогине, восхваляя ее нрав и добродетели. Ах, как же она хотела держать такой двор! Быть для кого-то музой!

– Есть ли в Пезаро поэты? – спросила она однажды вечером мужа.

– Поэты? Я о них не слышал.

– Может быть, мы сможем кого-то найти?

Лукреция бродила по комнатам, рассматривая гобелены и золотые тарелки в витринах. По сравнению с римскими этот дворец казался маленьким и унылым. Здесь имелись кое-какие предметы искусства, а стены украшали бледные фрески, но все это выглядело плоским и безжизненным по сравнению с буйством красок волшебника Пинтуриккьо. Теперь у нее был свой дом, и она хотела покупать в него скульптуру и заказывать картины. Другие так и делали. Известна расточительность Изабеллы д’Эсте, родившейся в Ферраре и вышедшей замуж в Мантуе, еще молодой женщины, всего лет на шесть старше Лукреции. Говорили, что ее дворец полон древних чудес и образцов современного искусства. Она видела ее очаровательное изображение на портрете, хотя, наблюдая, как из-под кисти Пинтуриккьо один за другим появляются портреты членов ее семьи, поняла, что если для мужчин важно сходство, чтобы оставить славу о себе в веках, то женщинам художники льстят, серьезно приукрашивая их внешность.

Ах, если б только мир не изменялся так стремительно! Пока же большую часть лета она защищалась от отцовского гнева в адрес Джулии. Лукреция успокаивала его, но вскоре в письмах появилась тревога иного рода – он опасался нападения французов. И Чезаре, и отец хотели, чтобы они с мужем вернулись в Рим до того, как ситуация ухудшится. Однако Джованни был слишком занят. Он то и дело ездил в Милан, а когда бывал дома, гонцы оттуда приезжали в любое время дня и ночи. Из Рима пришли срочные вести: ему полагается должность в войсках Неаполя, и его присутствие необходимо, поэтому они должны быть готовы отправиться в любой момент.

«Милан не отдаст ему деньги, ведь мы теперь родня с королем Альфонсо, и у Джованни нет иного выбора, как подчиниться нашей воле», – писал ей отец. Тон письма был настолько четким, что ей казалось, будто она слышит за спиной его голос.

– Надо ехать, – сказала Лукреция, прочитав письмо.

– Как мы можем уехать, когда нам грозит вторжение иностранцев? Что случится с Пезаро, если на него нападут французы, а меня здесь не будет? Мы поедем, когда я удостоверюсь, что оставляю город в безопасности.

Лукреция, зная о политике лишь понаслышке, оценила беспокойство супруга. Будучи герцогиней, она тоже должна заботиться о своих людях.

Несколько недель спустя Джованни снова уехал, сказав, что собирается встретиться с папскими войсками в Романье. Она с нетерпением ждала новостей. Когда он вернулся, то показался ей еще более угрюмым и подавленным. Его скрутили мучительные кишечные боли. Лукреция знала, что между их семьями назревает конфликт. Да и как могло быть иначе? Она хотела помочь ему, показать себя хорошей женой, но он стал все чаще избегать ее. Однажды она проснулась посреди ночи, и ей показалось, что он бродит по комнате. Она зажгла лампу. Спальня была пуста. Стоял конец лета, в открытое окно задувал теплый ветер с моря. Лукреция отправила слугу спать и пошла искать мужа. В голове она уже рисовала себе, как промокнет ему пот на лбу, отведет в кровать и распахнет свои одежды, чтобы он мог прижаться лицом к ее груди. Картина эта рисовалась ей так отчетливо, что она подумала, уж не видела ли она ее воочию. Может, это часть ее детских воспоминаний?

Она подошла к его комнате, увидела неровную линию мерцающего света и мягко толкнула дверь. Джованни сидел, склонившись над столом, и в спешке строчил пером по бумаге, повсюду вокруг были разбросаны письма. Когда она тихонько окликнула его, он дернулся, будто подстреленный из аркебузы, и закричал, чтобы она не смела его беспокоить, а затем накрыл бумаги руками, пытаясь спрятать их от нее.

– Я не хотела тревожить вас, мой господин, – отпрянула Лукреция, боясь расплакаться. – Уже поздно, а я надеялась, что сегодня вы разделите со мной постель.

– Разделю с вами постель? – сказал он так, будто это было самое безумное предложение в его жизни. – Я занят. Разве вы не видите?

– Да, да, я вижу, но… – и тут, к ее ужасу, хлынули слезы. Ведь ей было всего пятнадцать, и она прекрасно понимала, что у нее не самый удачный брак, хоть она и потратила кучу времени, убеждая себя в обратном.

Джованни в ступоре смотрел на нее, затем вскочил, неуклюже обнял и притянул к себе.

– Простите, я не хотел кричать. Времена сейчас трудные. Это не ваша вина.

– Что бы ни тревожило вас, вы можете поделиться со мной, – сказала Лукреция, пытаясь сдержать слезы. – Я ведь ваша жена.

– Да. Вы моя жена. – Он горько рассмеялся. – Моя милая, милая жена Борджиа.

– Это из-за моей семьи? – спросила она, на секунду отстранившись. – Вы услышали нечто, о чем боитесь мне сказать?

– Нет-нет. Это просто политика. Государственные дела. Вам не о чем волноваться.

– Значит, вы беспокоитесь о своей семье? Должно быть, да. Вам наверняка тяжело…

– Не ваше дело. – Джованни разжал объятья и отвернулся. – Я же сказал, все в порядке. Просто я занят. Идите в постель.

Но даже ничего не понимая в политике, она чувствовала, что все совсем не в порядке.

После того случая он стал избегать ее пуще прежнего. Предавая семью жены, лучше не притворяться любящим мужем. Кишечник Джованни стал голосом его совести. Он едва мог высидеть совместный ужин и взял привычку трапезничать в одиночку, чтобы спокойно покидать стол по зову желудка.

Гонцы носились с посланиями. Французы пересекли Альпы. Даже слуги заговорили о том, что вторжение неизбежно.

– Мой дядя Людовико теперь коронованный герцог Милана, – сказал Джованни однажды вечером.

– Ах! Что же сталось с его племянником? – робко поинтересовалась Лукреция.

– Он умер, – последовал прямой ответ.

– А его жена?

– Смею предположить, что она отправится в монастырь или вернется в Неаполь. Герцогиней стала Беатрис д’Эсте. Ха! Они с сестрой Изабеллой теперь королевы Мантуи и Милана, – горько произнес он. Горечь теперь все чаще скользила в его словах.

Две умные сестры с двумя мужьями-герцогами. Ах, как же она хотела сейчас иметь сестру, у которой можно было бы спросить совета.

Лукреции становилось все тревожнее. Слуги шептались о том, что армия противника, возможно, пройдет на юг через Романью, ведь дороги здесь гораздо легче, но союзные римские и неаполитанские войска уже готовятся дать им отпор. Потом, ко всеобщему удивлению, французы выбрали более тяжелую дорогу через Апеннины и Флоренцию, как будто узнали, где их поджидает враг.

Каждое утро она ждала новостей. Наступила зима, и переписка замедлилась: послания сложнее доставлять в дождь по размытым дорогам. Море покрылось белой пеной и посерело, приняв мрачный цвет отраженных в нем туч. Поднялись волны. В Пезаро так и не появилось ни одного поэта, а двое музыкантов слегли с болезнями легких и не могли больше играть на свирели. Дворец погрузился в тишину. Становилось холодно. Лукреция постоянно думала о Риме, о том, что там сейчас происходит и не случится ли так, что ей будет не к кому возвращаться.

Когда наконец пришли новости, Джованни не смог скрыть их от нее. Вестей не было почти две недели – очевидно, на то были серьезные причины. Как-то утром он нарушил свое уединение и пришел к ней в спальню.

– Лукреция.

Она тут же села в кровати, крепко сжимая край одеяла:

– Что случилось?

– Я… прибыл гонец, приехал ночью. – Джованни помолчал. – Рим открыл ворота и впустил французскую армию.

Она в ужасе уставилась на него.

– Когда? Когда это произошло? Вы должны были сказать мне раньше! – Лукреция вскочила с кровати, позвала слуг и принялась оглядываться в поисках одежды.

– Покидать Пезаро слишком опасно.

– Они звали нас. Они велели нам приехать. Им нужна была наша помощь. А что насчет оборонительной армии, которую вы собирались возглавить?

Он покачал головой.

– Мы никак не могли повлиять на ситуацию. Жребий был брошен уже давно. Моя дорогая жена, – он направился к ней.

– Нет. Не трогайте меня. Мне следовало давно уехать. Мое место там, с ними. Что сталось с моим отцом? С Адрианой и Джулией? С моей матерью? А Чезаре, что с ним? Что они с ними сделают?

И снова в словах Джованни прозвучала горечь:

– Ах, уверен, что ваша семья сумеет о себе позаботиться.

Слышны были лишь стоны и крики. Никогда прежде церковь не была в таком тяжелом положении.

Брогноло, посол Мантуи в Ватикане 1495 г.

Глава 17

Он мог спастись бегством. У него было достаточно времени до того, как подошла захватническая армия, да и король Альфонсо из Неаполя предложил ему убежище в огромной крепости к югу от Гаэты. Но не в характере Александра убегать от поединка, да и в любом случае оставить папский трон пустым – все равно что пригласить делла Ровере пристроить на него свой тощий зад. Нет. Каким бы отчаянным ни казался этот поступок, Родриго Борджиа не хотел никуда уезжать.

В то утро, когда гонец доставил требование короля открыть город, папа принимал ванну. Этот ритуал, проводимый раз в месяц, был для него чуть ли не священным, и он не собирался прерывать его даже ради особы голубых кровей.

Александр сидел в огромном деревянном чане, защищенном с трех сторон от сквозняков занавесками, а рядом стоял поднос с засахаренными финиками и сыром, а также кубок, наполненный теплым вином. Температуру воды поддерживали слуги, то и дело опрокидывая в чан бадьи с кипятком. На улице было холодно, и потому ощущение тепла и невесомости доставляло ему огромное удовольствие. Когда-то Рим считался городом бань. Рассматривая их развалины, можно было представить прежнюю жизнь римлян: сильные мира сего встречались в банях и, сидя среди бассейнов или в клубах пара, разрабатывали стратегии и политические планы. В молодости, когда тело его вызывало не меньшее восхищение, чем ум, Александр не отказался бы от такого времяпрепровождения. Однако теперь он стал слишком тучным и не хотел выставлять себя напоказ тем, кто еще не успел проникнуться к нему симпатией. «Что ж, когда все закончится, – пообещал он себе, – я попощусь». Он взял еще один засахаренный финик и откинулся назад.

Когда он наконец вышел – в свежей одежде, чистый, как розовощекий младенец, и густо пахнущий ароматическими маслами, то с удовольствием отметил, что французский посланец выглядит отвратительно грязным и, даже весьма щедро политый духами, излучает вонь кочевой жизни.

– Ах! Прошу простить меня! – воскликнул Александр, помахав рукой, будто ему не хватало воздуха. – Мне еще душно после ванны. А снаружи, я смотрю, холодно. Надеюсь, вы там не испытываете слишком больших неудобств, – беспечно продолжал он. – Пожалуйста, передайте вашему величеству, что я серьезно обдумаю его предложение и отвечу, как только Бог подскажет мне верное решение. А пока этого не произошло, я распорядился, чтобы мои слуги выдали вам чистые полотенца. Надеюсь, это поможет вам… почиститься от дорожной грязи. – Он чуть коснулся пальцем носа. Когда на тебя давят, так хочется позволить себе маленькие удовольствия.

На следующий день они с Чезаре увидели, что враг встал под стенами города. Пусть папа накануне дал королю наглый ответ, оба Борджиа знали, что поражение – лишь вопрос времени. С верхних этажей дворца Святого Ангела они смотрели вниз, туда, где кавалеристы пасли в поле своих коней, артиллерия отдыхала, а на маневренных повозках лежали огромные бронзовые стволы, толстые, как тараны. На землях Италии мобильные пушки появились впервые, и Чезаре, всегда жадный до знаний в военной науке, просто не мог оторвать от них глаз. Они уже пробили дыры в городских стенах других городов, и Рим не станет исключением.

К счастью для истории, запасов в городе оказалось так мало, что капитуляция произошла без применения силы. Утром Рождества папа созвал кардиналов и военачальников и объявил им о своем решении пойти на уступки королю. Оставшиеся союзные войска ушли через южные ворота, и той же ночью три французских посланника прибыли в Ватиканскую капеллу, чтобы встретиться с папой. Они чувствовали себя как дома, расположившись на сиденьях, предназначенных для высших церковных чинов. Когда пришел Александр, то застал там Буркарда, который, вне себя от подобного оскорбления, яростно отчитывал посланников.

– Если ты не отыщешь для них жилья, они выгонят нас из наших постелей, насадят на вертел и поджарят, – еле слышно шепнул ему папа, провожая до двери.

– Это против правил! Бог никогда не простит меня, – бормотал в ответ Буркард с искаженным мукой лицом.

– Как и я. А передо мной ты будешь отчитываться до того, как предстанешь перед ним, – сказал Александр, а затем расплылся в широкой улыбке и обернулся, чтобы поприветствовать французов. Увидев папу в церемониальных шелках, обтягивающих его внушительных размеров тело, они быстро вскочили с кресел и бросились на колени. Александр протянул им для поцелуя руку с кольцом рыбака на пальце, в очередной раз получив подтверждение уже давно известной ему истины: одежда все-таки красит человека.

Шесть дней спустя в город вошли войска. Зрелище это превзошло все, что когда-либо затевал сам Борджиа, и Рим высыпал на улицы поглазеть на происходящее. Те, кто вел счет у городских ворот, потом много лет вели споры о размерах армии. Слухи и страхи вечно раздувают количество завоевателей до небывалых размеров. Солдат сопровождали армейские шлюхи, и чем дальше войска продвигались на своем пути, тем больше к ним липло женщин и бродяг; армия обрастала ими, словно магнит железными стружками. Италия никогда раньше не видела ничего подобного. Более двадцати тысяч военных вошли в тот день в Рим: меченосцы и копьеносцы, арбалетчики, конница и артиллерия – всем им платили за тот или иной вид убийства. Они так долго добирались до дворца на площади Сан-Марко, куда поселили короля и его военачальников, что к тому времени, когда последние солдаты вступили в город, спустилась ночь и ратники шагали по морозным улицам в свете огромных дымящихся факелов. На почетном месте рядом с королем ехали Джулиано делла Ровере и вновь свободный Асканио Сфорца.

Дворец Сан-Марко был более чем достоин любой монаршей особы. Его внутренний двор превосходил размерами спортивную арену, а каменные ступени закручивались вверх как минимум на три этажа. Архитектурный ансамбль был настолько сложным, что при попытке охватить его взглядом кружилась голова. Рассказывали, что молодой король велел слугам носить себя вверх и вниз в паланкине, чтобы обследовать каждый уголок и закоулок без риска сломать себе шею, поскольку он, к сожалению, был невысок ростом и горбат. Нервничать ему, однако, пришлось не меньше, чем торжествовать. При каждом приеме пищи присутствовали четверо докторов на случай отравления ядом, а вино подавали в кубке, в дно которого был вставлен фрагмент рога единорога, чтобы удостовериться в чистоте винограда. Стоило королю успешно переварить съеденное, и он становился еще надменнее. Через три дня его требования, переданные через Буркарда, достигли ушей папы.

Гневу немца не было предела.

– Ваше святейшество, у них манеры дикарей. Они относятся к прелатам, как к мальчикам на побегушках, а дворец принимают за свинарник. Они разожгли огонь под великолепными гобеленами и напрочь закоптили их. Несмотря на то, что им выдали огромное количество чистых соломенных матрасов, они уже все их перепачкали. Там так грязно, что сложно определить, какие помещения выделены для лошадей, а какие для людей. А им все мало! Уже составили список домов, которые хотят получить в свое распоряжение. И….

– И один из них твой?

Буркард закрыл глаза и содрогнулся.

– Это, несомненно, просто ужасно. Можешь ли ты изложить нам остальные их требования?

– Да, да, вот. – Он протянул бумагу. – Хотят, чтобы вы покинули замок Святого Ангела. Чтобы мы передали им принца Джема в качестве заложника на время путешествия его величества к Святой земле и…

– А как насчет денег, которые султан заплатил нам за его безопасность? – Не зря Александр в течение тридцати лет управлял папскими активами, тем более что теперь он не доверился бы ни одному вице-канцлеру.

– Они хотят лишь принца, без денег. Я уточнил у них. Плата останется при вашем святейшестве.

– Хорошо. Что-то еще?

Буркард тяжело вздохнул.

– Они также требуют его высокопреосвященство кардинала Валенсии Чезаре Борджиа в качестве заложника для своей поездки в Неаполь.

Отец с сыном переглянулись.

– Полагаю, таким образом его величество надеется обеспечить себе беспрепятственную коронацию в Неаполе, если он захватит трон.

– Уверен, что так и есть. – Теперь, когда все карты были выложены на стол, Александр оказался на удивление спокоен. – Спасибо, Буркард. Благодарю за наблюдения.

– Мне дождаться вашего ответа? Я и сам много думал и могу предложить…

– Нет. Ступай домой и выноси оттуда все, что можешь, до того как они появятся. Я разберусь с этим.

Продолговатое лицо Буркарда вытянулось еще больше. Он чувствовал такое глубокое отвращение к происходящему, что был, казалось, разочарован тем, что его отсылают.

* * *

– Они относятся к нам как к вассалам, не присягнувшим на верность. – Чезаре стоял у окна, скрестив руки на груди, его силуэт чернел на фоне льющегося в комнату жидкого зимнего света, в воздухе кружилась пыль. – Это возмутительно.

– Это требования короля с двадцатипятитысячной армией за спиной. – Папа спокойно сидел в своем кресле, руки расслабленно покоились на животе, пальцы сплетены. – Смею сказать, ты или я на его месте вели бы себя так же. Как бы то ни было, его требования дают нам некоторые преимущества.

– Ха! Какие?

– Какие? Только подумай. Он хочет, чтобы я благословил его занять трон Неаполя. А значит, он не намерен свергать меня и ставить на мое место другого.

– Но он может именно так и поступить, как только получит замок Святого Ангела.

– Мы никогда не отдадим Святого Ангела.

– А если он возьмет нас штурмом?

– Тогда перед тем, как замок падет, мы согласимся принять все его условия. В этом случае он получит все, что хочет, и у него не будет причин для дальнейшего кровопролития, не нужно будет смещать нас. Поставь себя на его место, Чезаре. Что бы ты сделал, если бы стоял во главе его армии?

– Я бы сразу отправился в путь, едва успев расставить у ворот артиллерию, – сказал он, не задумываясь. – После пяти месяцев на марше солдаты изголодались не только по еде. Король уже возводит на всех главных площадях виселицы для устрашения мародеров.

– И зачем ему тратить время на формирование нового совета и реформы? Не так-то просто свергнуть папу. Гораздо удобнее работать с уже имеющимся. – Александр ухмыльнулся. – Бедняга делла Ровере. Столько усилий, и все зря. Придется отправить ему письмо с соболезнованиями.

– Так что? Мы отдадим ему Джема?

– Если деньги остаются при нас, почему бы и нет. Король хочет напугать султана, убедить его в серьезности своей военной кампании. Но они никогда не пойдут дальше Неаполя. Только Джем и испугается. Великий турецкий воин уже много лет пьянствует, лишь бы не думать о своем брате.

Чезаре не смог сдержать улыбки. На кону их жизни, а отец шутит, будто речь идет об обычных церковных делах. Он вспомнил, как этот же человек всего несколькими неделями ранее рыдал в голос, тоскуя по своей любовнице. Что ж, отрадно видеть такую перемену.

– А что насчет кардинала Валенсии?

– Ах да… Кардинал Валенсии. Он на самом деле нужен им. Ведь, как нам известно, папа в нем души не ча…

– Используя его в качестве заложника, они заставят тебя благословить коронацию Карла, когда свергнут Альфонсо.

– Да. Буркард не такой дурак, когда перестает важничать. Все верно. Я сделаю это, чтобы спасти сына.

– А ведь они наверняка возьмут Неаполь.

Папа пожал плечами, демонстрируя, что ему нечего возразить.

– Значит, мне не стоит ехать, – чуть помолчав, продолжил Чезаре. – Однако ехать придется, чтобы убедить их в нашей полной капитуляции.

– Верно.

Александр с гордостью посмотрел на сына. Бывали минуты, когда он поражался, насколько тот хорош. В его лице он видел лицо Ваноццы – изящный рот, широко расставленные серые глаза. И обманчивая сдержанность, скрывающая бурный поток мыслей.

– Говорят, зима – не самое удачное время года для поездки в Неаполь, – после минутной паузы сказал Чезаре. – Думаю, мне не стоит проделывать весь путь, если ты не против.

Александр улыбнулся.

– Ах! В последнее время у меня проблемы со слухом. Пусть мое лицо озарится искренней улыбкой, когда мы с королем пожмем друг другу руки, скрепляя уговор.

Взгляд Чезаре скользнул на заднюю стену комнаты, где красовалось уже законченное изображение святой Катерины при дворе Александрии. Наполненная множеством персонажей сцена выглядела роскошно, а сочные цвета, казалось, затмевали реальность. Рядом с Катериной, прекрасной и свежей, с по-детски пухлыми щечками, совсем как у молодой Лукреции, стоял турецкий принц, одетый будто воин, но способный убить лишь своим гардеробом.

– А что насчет принца Джема?

– Ха! Джем для нас головная боль. Пусть теперь и они с ним немного помучаются.

Отец и сын переглянулись. За последние месяцы, несмотря на растущее напряжение, они даже в спорах стали легче находить общий язык.

– А ты не думаешь, что мы слишком во многом им уступаем, отец? – спросил наконец Чезаре.

– Нет! По правде говоря, мы и не смогли бы отделаться меньшим. Рим остается невредим. Король Франции преклонил предо мной, Александром VI, колени. Джулиано делла Ровере и все, кто хотел опозорить меня, теперь кусают локти.

– А Неаполь?

– Подумаем о нем, когда придет время. Пройдя половину Италии, французы нажили себе еще больше врагов. Испания уже рвется в бой. На месте Карла я бы побыстрее схватил добычу и отбыл на корабле – шансы на спокойное отступление слишком малы.

Чезаре снова посмотрел на фреску. В самом центре среди развалин Рима возвышалась правдиво изображенная триумфальная арка императора Константина – она и сейчас была такой же, истинный символ безупречного государственного управления. Правда, здесь надпись на ней была посвящена не императору, а папе Александру VI: «Несущий мир». «Ну что за лизоблюд этот Пинтуриккьо, – подумал Чезаре. – Все они…»

Он повернулся, чтобы уйти, и, как всегда, преклонил перед отцом колено. А потом в безотчетном порыве подался вперед и поцеловал ногу понтифика. Александр положил руку на покрытую густыми темными волосами голову сына. Папа и кардинал. Отец и сын. Учитель и ученик.

– Чезаре? – окликнул он его уже у самой двери. – Хочу сказать тебе кое-что еще.

– Что?

– На дом твоей матери напали.

– Когда? Кто?

– Два дня назад. Похоже, швейцарские гвардейцы, но я пока не уверен. Говорю тебе потому, что ты наверняка и сам узнаешь, а узнав, надеюсь, ничего не станешь предпринимать. Слышишь? Твоя мать здесь в безопасности, а все, что разрушено, мы восстановим. Мы ведем длинную игру и не должны терять самообладание и поддаваться минутным порывам.

Чезаре стоял с ничего не выражающим лицом.

– По одному врагу за раз, отец, – тихо сказал он. – Я понимаю. Но когда…

– Пусть я ничего не знаю. У меня много дел, предстоит собрать коалицию против ластоногого французского короля. А сейчас я собираюсь помолиться. И, полагаю, ты займешься тем же.

– А как быть с моей матерью?

– Сначала молитва. А потом я расскажу все о твоей маме.

Глава 18

К ее чести, когда пришло время, Ваноцца покинула свой дом и виноградники без слез и дебатов. Она поселилась в скромных апартаментах в замке Святого Ангела и не просила о большем. Хотя Сангалло проработал здесь добрых два года, пытаясь превратить мавзолей в жилище, от мертвого камня исходил гнетущий холод, и в разгар зимы увешанные гобеленами комнаты были сплошь поражены плесенью.

Если Джулия Фарнезе и поселилась где-то рядом, Ваноцца ее не видела. Не видела она и папу. И он не искал с ней встречи. Первую половину дня Ваноцца посвящала хозяйственным делам (она взяла с собой свои счетные книги), а после сидела и смотрела на город, в котором прошла вся ее жизнь. Из высокого замкового окна открывался отличный вид на ее двухэтажный дом и таверну по другую сторону моста. Она представляла, как стоит в своей спальне и смотрит на замок Святого Ангела. Во всем городе нет места лучше. Во время праздников мост заполняли паломники, шествующие к собору Святого Петра. Их было так много, что казалось, будто идут они не по камням, а по какому-то чудесному мосту из человеческих душ, стремящихся к Богу. Многие спали на площади или на ступенях собора, пристроившись на тюфяках, взятых в аренду у встречающихся на протяжении всего маршрута торговцев. Но те, кто шел к Богу не с пустым карманом, могли позволить себе устроиться с большим комфортом в одной из семи комнат (по четыре кровати в каждой) постоялого двора Ваноццы. Двери открывались на рассвете и закрывались вскоре после заката, хотя при наличии места сюда принимали и припозднившихся путешественников, если они стучались вежливо и платили вперед. Утром постояльцы пили разбавленное водой вино или молоко, отправлялись в следующий из семи главных соборов Рима и (если не постились) возвращались отведать жареного карпа или поросенка. За пятнадцать лет, с тех пор, как она купила этот дом на средства от продажи украшений, полученных от любящего ее тогда кардинала, она заработала на нем вчетверо больше, и чуть ли не каждый месяц ей приходилось отвергать предложения о покупке. Разумеется, теперь его захватили французы. Она старалась не думать о царящем там сейчас хаосе. Двумя годами ранее затопило первый этаж таверны. Кровати поплыли вниз по Тибру, одна из них – с перепившим накануне паломником, и эта картина была еще свежа в ее памяти. Французы как паводок – нанесут ущерб и отхлынут.

* * *

Он пришел навестить ее не только потому, что должен был кое о чем рассказать, но и потому, что просто хотел повидаться. Хоть тело Джулии все еще казалось и нежным, и желанным, в эти сложные дни он скорее нуждался в поддержке той, кто – как ему представлялось – дольше жила на свете и помогла бы стойко выдержать удары судьбы, когда земля уходит из-под ног.

Он никогда не умел приносить плохие вести. Пусть в руках у него была огромная власть, он больше любил радовать, чем разочаровывать, особенно женщин. Ваноцца знала его куда лучше, чем многие из советников, и сразу поняла, о чем пойдет речь, еще до того, как он успел открыть рот. Она молча выслушала его, время от времени кивая в знак того, что все понимает. Она не плакала уже много лет и не собиралась делать это сейчас, по крайней мере в его присутствии.

– Что ж, понятно, – сказала она наконец. – Рим во власти захватчиков. Уверена, я не единственная, кто подсчитывает убытки.

Он не сказал, что насолить старались именно ей – из-за него. Впрочем, рано или поздно она поймет это сама.

– Их накажут, Ваноцца. Будь уверена. И любой причиненный ущерб будет устранен еще до того, как ты вернешься в дом.

– Вы так добры, ваше святейшество. – Несмотря на то, что теперь она не могла обращаться к нему иначе, оба чувствовали неуместность подобных слов.

Он неловко потоптался на месте.

– Тебя все здесь пока что устраивает?

– Да, разумеется.

– Хорошо. – Александр в нерешительности огляделся. Больше не о чем было говорить. А может, наоборот, и слов бы не хватило, чтобы выразить все. Уйти или остаться? Как много раз он стоял перед этим выбором в прошлом. – Я рад, что тебя не было там, когда это началось.

Они посмотрели друг на друга. «Он не хочет уходить, – подумала она. – У него столько дел, а он совсем не хочет ими заниматься».

– Я… я привезла немного своего вина и оливковой пасты, чтобы не сильно скучать по собственной кухне. Ваша пища и напитки, несомненно, гораздо лучше, но если хотите отведать немного…

– Что ж, да… с радостью. От всех этих дел по спасению Рима от христиан жутко разыгрывается аппетит, – улыбнулся он.

Она убрала со стула бумаги, чтобы освободить для него место, заглянула в свой сундук, что-то передвинула там, немного повозилась и достала бокалы, протерла их, затем откупорила бутылку. Александр наблюдал за ней. За последние годы она набрала в весе, стала этакой матроной, однако ее плечи и шея по-прежнему были прекрасны. Ее груди напоминали огромные подушки и ни за что не поместились бы в мужскую ладонь.

Ваноцца поставила на стол стеклянные кубки с красивой гравировкой и наполнила их, держа наготове платок, чтобы промокнуть капли. Вино было рубинового цвета. Александр представил, как она обслуживает мужчин за большим столом и один из них протягивает руки к ее юбкам. Снаружи король Франции скоро прикажет своей артиллерии дать залп по стенам замка, а он здесь фантазирует о прислуге из таверны. Что ж, даже папе иногда нужен отдых.

– Ты выглядишь… хорошо, Ваноцца.

– Ты хочешь сказать, для моих лет? – улыбнулась она. – Да, так и есть.

– Я много старше тебя. – Он умолк, выжидая, но она проигнорировала его слова. – Интересно, могла бы ты сказать то же самое обо мне?

«Ах, Родриго, ты почти не изменился. Ни капли скромности, особенно когда напрашиваешься на комплимент». Она внимательно смотрела на Александра. Хотя в нем еще кипела энергия, кожа на лице обвисла, и то, что раньше казалось благородной округлостью, теперь превратилось в толстое брюхо. Он стал просто жирным, иначе не скажешь. Он сам выгрызал себе могилу собственными зубами. Интересно, о чем думает Джулия Фарнезе, распластавшись под его огромным весом? И задумывается ли об этом он?

– Ты выглядишь еще основательней, чем прежде, – сказала она с улыбкой. – Только слегка уставшим.

– Что и говорить, на моих плечах церковь, – тихо сказал Александр, явно разочарованный ее мнением о себе.

– Не волнуйся. Тебе все под силу.

Он, теперь довольный, улыбнулся.

«Мужчины… – думала Ваноцца. – Старые и могущественные, внутри они все равно мальчишки».

– Хорошее вино, – сказал он.

– А оливковая паста?

– Великолепна. Честно. Именно такая, как я люблю.

Александр хлопнул по подушке рядом с собой, будто приглашая ее сесть. «Боже праведный, – подумала она. – Неужели он пытается меня соблазнить?»

Она продолжила хлопотать у стола. Он заметил ее нерешительность и громко хмыкнул.

– Чезаре сказал мне, что ты преуспеваешь в делах. В тебе всегда была коммерческая жилка. Я рад, что ты… не несчастна.

– Далеко не несчастна. У меня есть все, что только может желать женщина моих лет. – Слова эти повисли в воздухе неоконченным предложением. И она позволила им повиснуть. Ее дом разрушен, а виноградники вытоптаны, и у нее совершенно нет желания играть в эти игры.

– Ты недоговорила. Вероятно, ты хотела сказать «кроме…».

Ваноцца покачала головой.

«Кроме меня, – подумал он. – Ей все еще нужен я».

– Знаешь… Я никогда не смог бы достичь всего этого, если бы мы до сих пор были вместе. – Александр улыбнулся, обводя жестом комнату.

– Ах! Я вовсе не имела в виду тебя, – и она засмеялась.

Он смутился.

– Тогда что?

Непроизнесенные слова вновь зазвенели в воздухе – как было все последние годы.

– А, ты про детей…

Секунду она пристально смотрела на него, а потом покачала головой. Даже теперь она не могла набраться смелости. Да и не относилась она никогда к числу женщин, которые позволяют разбить себе сердце тем, на что не в силах повлиять.

– Я хотел пригласить тебя на свадьбу Лукреции, но Буркард был неумолим…

– Да, да, понимаю. Разумеется, он прав. Скажи, Родриго, как твоя подагра? Не сильно ли она тебя беспокоит?

– Чезаре часто навещает тебя. А другие пишут.

– Ха! Это просто формальность. Не потому, что любят меня, – сказала она.

– Они любят тебя, ты их мать, – раздраженно сказал он.

– Не шуми на меня, Родриго. Мы больше не любовники.

– А чего ты тогда хочешь? У меня и без того хватает забот.

– Тогда ступай разберись с ними.

– Говорю же, дети любят тебя.

– Ах! Чезаре добр ко мне и жесток к другим. Хуан временами вспоминает о своем сыновнем долге, а другие были слишком малы, они едва меня помнят. – Она помолчала. – Да и я их тоже. Я не осуждаю вас, ваше святейшество. Просто говорю как есть.

– Как бы то ни было, – не мог успокоиться он, – ты будешь матерью папы римского, герцогини и двух герцогов. Многие женщины и мечтать об этом не смеют.

– Разумеется, я в восторге от свалившейся на меня чести. – Она внимательно посмотрела ему в глаза, давая понять, что тема закрыта. – Давай не будем ссориться. Хочешь еще вина?

– Я… нет. – Александр встал и расправил свои шелка. – Мне пора идти, – но он не двинулся с места. – У нас были славные времена, Ваноцца. Разве нет?

– Да, очень.

– И… и ты всегда была рада видеть меня.

– Да, это так.

– Ха! – У него поднялось настроение, и теперь он решился спросить: – Я всегда удовлетворял тебя, правда?

Секунду Ваноцца смотрела на него, стараясь скрыть смешинку в глазах.

– Как бык, ваше святейшество, – спокойно ответила она, используя слово, которым раньше любила поддразнивать его в постели. – Впрочем, мы оба были гораздо моложе.

– Хм… – сказал он, будто демонстрируя, что не во всем с ней согласен. Но совсем не то он подразумевал. Не за тем приходил. «Я часто устаю от постельных дел, – вот что он хотел ей сказать. – Иногда я думаю, что разочаровываю ее, а иногда… С тех пор как она вернулась, мне кажется, что мой интерес к ней поугас. У меня так много хлопот. Христианский мир требует постоянного внимания! Однажды ты сказала, что борьба приносит мне больше удовольствия, чем победа. Ты права. Я никогда не устаю бороться. Борьба меня возбуждает. Будешь ли ты на моих похоронах?» Он и сам удивился этим мыслям.

– Мы через многое с тобой прошли, Ваноцца Каттанеи.

Она подняла глаза.

– Думаю, твой путь еще далеко не окончен.

* * *

И так случилось, что на следующий день папа римский не ответил на требования короля Франции, и его величество Карл VIII передислоцировал свои пушки на мост и установил их у крепостных стен замка Святого Ангела. По правде говоря, он чувствовал себя более чем неуютно – будущий крестоносец и истребитель язычества, готовый разрушить святая святых христианского мира. Первые нерешительные залпы не попали в цель, а лишь немного поколебали грунт, как небольшое землетрясение. Артиллеристы перегруппировались и переместили пушки ближе. Пока они с шумом перезаряжали их, стоявшая чуть дальше стена, будто в ожидании следующего удара, обрушилась сама. Размещенная за ней охрана подняла крик. Началась суматоха. Снаружи король, который мог отдать приказ об атаке в любой момент, решил обождать, пока защитники замка унесут искалеченные тела. Полчаса спустя папа отправил гонца с сообщением, что он согласен выполнить большинство основных требований и приглашает короля в Ватикан, где собственнолично окажет ему прием.

Той ночью делла Ровере в гневе извергал протесты на ухо королю, но молодой человек уже был занят выбором подходящей одежды и получал уроки этикета: когда идти туда, когда сюда, когда кланяться, а когда преклонять колено, и как часто целовать ноги его святейшества. Эта встреча имела историческое значение для его величества, и он не хотел, чтобы что-то пошло не так. Он все еще тренировался выходить из комнаты назад спиной, когда делла Ровере в знак протеста покинул город. Узнав об этом, Александр издал радостный крик. Он надел свои церемониальные одежды и стал ждать встречи с королем.

Неделей ранее едва ли нашелся бы человек, который поставил бы в споре на то, что папа выживет. Теперь, зная, что не сможет при жизни увидеть, как сын займет его место на папском троне, Александр особо смаковал этот великий момент. На кухне готовились к пиршеству в честь гостей. Вот он, один из главных талантов Александра: он умел радоваться жизни и, когда дела шли хорошо, был счастлив разделить эту радость с другими.

Глава 19

На то, чтобы оставить город, французам потребовалось куда больше времени, чем на то, чтобы его занять. Четыре недели регулярных приемов пищи и сна на новых соломенных тюфяках в теплых комнатах, когда за окном бушевала зима, поубавили их пыл в отношении Неаполя. Когда в один из дождливых дней им все-таки пришлось натянуть штаны, распихать скромные пожитки по сумкам и погрузиться в повозки, отовсюду раздавались жалобы и проклятия. Дело шло к ночи, а войска все тащились к южным воротам. Горожане, давно потерявшие всякое уважение к людям со сверкающими мечами и длинными пиками, не вышли проводить их. Наоборот, во дворцах и в домах закрывали двери, их обитатели разжигали огонь и кипятили воду, чтобы начать вымывать грязь и выводить вшей. Даже те, кто был далек от политики, поняли, что легко отделались, и их папа показал себя хорошим поводырем, хоть и был одурачен молодой любовницей. Что до Неаполя, многие перед сном вспомнили его в своих молитвах.

В Ватикане Александр, выглядевший просто блестяще в своих церемониальных нарядах, попрощался с низкорослым молодым королем, которого щедро развлекал в течение последних нескольких дней. Тот кланялся и расшаркивался перед ним (не опускаясь, впрочем, до унижений). Папа обнял его как собственного дорогого сына и наговорил много добрых слов, а затем проводил верхом до самых ворот личного сада. Помимо добрых напутствий, Карл увозил лишь туманные обещания Александра в отношении Неаполя: в заложниках у него будет сын папы и кардинал в одном лице, формально способный, когда придет время, надеть корону ему на голову.

Стоило гостю исчезнуть из поля зрения, как его святейшество, Буркард и другие прелаты собрались у окна коридора, ведущего из дворца в замок Святого Ангела, и смотрели, никем не замеченные, как король и Чезаре, щеголяющий в своих лучших церковных одеждах, скачут вместе, словно братья по оружию. Позади гарцевали шесть великолепных неоседланных коней, которые кардинал Валенсии подарил королю в знак уважения, а затем шагали трудолюбивые мулы, нагруженные девятнадцатью сундуками с личными вещами Чезаре.

Вернувшись в свои покои, Александр – впервые с тех пор, как занял папский престол – обнаружил, что рядом нет ни одного из его детей. В любое другое время это стало бы поводом для грустных размышлений, может, даже слез. В другое время…. А сейчас, едва королевский эскорт скрылся за мостом, он позвал к себе посла Испании, который уже давно мерил шагами комнату в ожидании исхода французов.

Чезаре между тем решил извлечь из положения заложника всю возможную выгоду. Армия двигалась на юг по великой Аппиевой дороге, сохранившейся с древних времен. Вновь ею стали пользоваться при Сиксте IV, приказавшем расчистить удобный тракт и кое-где заново вымостить. Погода стояла ясная. Вокруг простирались исторические места. В первый день они раскинули лагерь в Марино, где к ним присоединился принц Джем и его свита. Чезаре много пил и развлекал их сказками о пиратах и разбойниках на дальних морях (где, впрочем, никогда не бывал). Еще не окончился ужин, как прибыли новости из Неаполя. Альфонсо, пробыв королем менее года, в течение которого едва мог спать, мучимый ночными кошмарами, отрекся от престола в пользу сына и уехал на Сицилию, прихватив с собой всех придворных. Французы ликовали, и Чезаре поднял бокал вместе о всеми, про себя надеясь, что его младший брат Джоффре жив и здоров.

В отличие от Джема, который дни напролет проводил в беспамятстве после ночных возлияний, Чезаре был полон сил. Он бегло говорил по-французски и обладал хорошим чувством юмора, а без кардинальского облачения, когда он ходил среди солдат, с интересом слушая военные истории, его было не отличить от француза. Во время привалов он изучал арбалеты и пики. Некоторое время он скакал вместе с головным отрядом легкой кавалерии и поражал всех своими навыками верховой езды, перепрыгивая на ходу с одного коня на другого и гоняя наперегонки с теми, кому хватило глупости бросить ему вызов. Он с любопытством расспрашивал командиров войск и профессиональных наемников, которые продавали свои услуги и своих людей тем, кто предложит цену повыше. Война – то же коммерческое предприятие со счетными книгами, и хорошему генералу требуется владеть экономикой не хуже, чем боевой техникой. Но больше всего его интересовала артиллерия, и он часто бродил среди больших бронзовых пушек (всегда вычищенных и заряженных на случай внезапной атаки) и засыпал канониров вопросами. Сколько они весят? Быстро ли перезаряжаются? Какой толщины стену могут пробить? Короче говоря, это был дружелюбный и очаровательный заложник, и король настаивал, чтобы по вечерам за ужином Чезаре сидел рядом с ним.

В городе Веллетри их встретил кардинал делла Ровере, ведь тут располагалось его архиепископство. На устроенном им званом ужине они с Чезаре сидели за одним столом и поднимали бокалы с прохладной вежливостью. Той ночью французы разошлись спать в изрядном подпитии, уверенные в своей победе и в том, что их ждет неувядаемая слава. Луна убывала, и густая тьма зимней ночи была непроглядной.

Незадолго до полуночи из палатки Чезаре выскользнул человек, одетый в черную ливрею королевского конюха. Он прошел мимо охранников, обменявшись с ними шутками на ломаном французском, к полю, где паслись королевские лошади. Он приблизился к черному жеребцу, лучшему из шести подаренных королю и оказавшемуся самым норовистым и несговорчивым. Животное стояло спокойно, как статуя, пока молодой человек надевал на него седло и уздечку, не переставая нашептывать что-то на ухо. Минуту спустя оба молча скользнули во тьму прочь от спящего лагеря. Они преодолели первые несколько миль перелеском, а затем вышли на дорогу. Еще не рассвело, а у церкви рядом с Марино их уже встречал человек в маске, с мечом и сменной одеждой. Они обменялись рукопожатием раз, потом снова, а когда в сером зимнем небе взошло солнце, вместе двинулись в путь. К ночи они достигли Рима.

А в лагере король и его свита завтракали без молодого кардинала. Посланный разбудить его охранник нашел лишь опоенного чем-то до беспамятства слугу и пустой тюфяк Чезаре. Король был вне себя от ярости. В повозке с багажом лежали нетронутыми огромные сундуки кардинала. Их вытащили на дорогу, поставили перед королем и открыли. Внутри, под отрезами дорогой парчи, не было абсолютно ничего. Мулы, даже теперь выглядевшие тяжело нагруженными, безразлично стояли рядом, пока король в гневе прыгал вокруг них, извергая проклятия:

– Все итальянцы мерзавцы, негодяи и предатели, а папа римский со своей дрянной семейкой хуже всех! Бог свидетель, я сам вышвырну его с трона и…

Но он и его двадцать пять тысяч солдат были на полпути к Неаполю, и все знали, что обратной дороги нет.

Когда Александр получил от него письмо (с теми же эмоциями, разве что написанное более официальным языком), то кричал громче короля:

– Что?! Его величество думает, будто я вступил против него в заговор? Против человека, которого я принял в свое сердце, как сына! Как посмел кардинал Валенсии ослушаться меня, своего понтифика! Его побег никак не связан со мной, и мы опечалены таким поведением не меньше, чем король. Где он? Где? Мы прочешем весь город и выкурим беглеца, а когда мы его найдем, тотчас же отправим обратно.

Когда французский гонец вышел из комнаты, у бедняги звенело в ушах. Стоя за закрытой дверью и глядя на украшавший потолочную балку герб с быком, он слушал продолжение брани:

– Позовите Буркарда! Приведите командующего папской гвардией! Мы найдем кардинала, даже если придется обшарить вдоль и поперек все дворцы Рима!

В Париже при французском дворе было полно мастеров разыгрывать спектакли, особенно мелодрамы и трагедии, но гонец никогда в своей жизни не встречал актера, который мог бы потягаться с Александром талантом.


Тем временем в замке Сполето, в шестидесяти милях к северо-востоку, Педро Кальдерон уже отдавал приказ разжечь огонь и приготовить спальню к приезду новых гостей.

Через день прибыли двое мужчин в масках, пыльные с дороги, но в приподнятом настроении. К немалому удовольствию Кальдерона, ему позволили присоединиться к ночному пиршеству. Тьму освещал огромный очаг. Трое мужчин пододвинули к нему кресла, на подносах перед ними лежала еда: жареный вепрь в густом яблочном соусе и вино из местных виноградников. Алкоголь вкупе с эйфорией побега развязал языки, и разговор зашел об искусстве ведения войны. Чезаре рассуждал о том, как разбивать и свертывать лагеря, о преимуществах пикинеров перед кавалеристами в составе армии и о том, как метко передает только что вошедшее в итальянский язык слово и страшный звук, и пугающую мощь нового артиллерийского оружия. Бомбарда.

Глава 20

Десятью днями позже французская армия вошла в Неаполь. Его жители ликовали. Они давно устали от жестокости и беспорядков, но, как и свойственно людям, не потеряли надежды на то, что новый правитель окажется лучше предыдущего.

В королевском дворце, где теперь располагался весь его двор, Карл доброжелательно поприветствовал первых неаполитанцев, а также их жен и красавиц дочерей, жаждущих снискать расположение монарха. Он был так польщен проявленной к нему любовью, что торжественно пообещал занести всех и каждого в свою маленькую книжечку в кожаном переплете, которую всегда хранил под кроватью. Что ж, историю каждый пишет по-своему.

По примеру своего короля французы тоже окунулись в праздное ничегонеделанье. Отрезвить их не смогла даже потеря второго заложника, принца Джема. Он уже давно плохо себя чувствовал, практически с самого начала пути, был постоянно пьян и драчлив, затевая ссору с любым, кто имел неосторожность с ним связаться. Годами наблюдавший за его деградацией Александр был прав в своих суждениях: принцу Джему не исполнилось и тридцати семи, а он уже стал вконец пропащим человеком; ожесточенный и пристыженный, он теперь боялся встречи с братом, который был куда сильнее и куда безжалостнее его самого.

Чем ближе они подъезжали к Неаполю, тем больше времени Джем проводил в бессознательном состоянии. Во дворце он выходил из своей комнаты лишь для того, чтобы пожаловаться на подпорченную пищу. Однажды утром он и вовсе не проснулся. Слуги, радуясь возможности отдохнуть, не беспокоили его. К тому времени, когда они все же решили проведать хозяина, тот едва дышал. Король вовсю предавался веселью и не хотел, чтобы его беспокоили. Он отправил к принцу докторов, те осмотрели его и ощупали – возможно, чуть грубее, чем должно, но ведь он и сам всегда вел себя с ними грубо, впрочем, как и со всеми другими. Никакой реакции не последовало, и к ночи принц испустил дух.

Вскоре пошли слухи, что Александр, которого уже давно обвиняли в жестокости, отравил его, чтобы расстроить военную кампанию короля. Когда эти слухи достигли Александра – папа вновь воссоединился с Чезаре и внимательно изучал все письма, которые присылали ему шпионы из Неаполя, – он не знал, гневаться ему или радоваться глупости своих врагов.

– Ты только посмотри, как сильно люди охочи до скандала! Какой нам прок в отравлении этого турка? Живой он дает в папскую казну сорок тысяч дукатов в год, даже больше, если прибавить плату за его постель и стол! Ах да! Кто-то должен сообщить Пинтуриккьо. Возможно, теперь он захочет убрать его с картины, на которой изображен Александрийский двор.

В Неаполе пожитки принца разобрали себе дворяне, мечтавшие о восточных одеждах, а кривая сабля, отрубившая, по словам Джема, головы десяткам правоверных, была отдана королю. Уже сейчас стало очевидно, что ближе к Святой земле его величество не подойдет. Армия вздохнула с облегчением. Кому нужны бурные моря и язычники, когда они и так уже в стране изобилия?

Забравшись под юбки красавиц Неаполя (к дилетанткам быстро присоединились профессионалки), французы с головой окунулись в сладкий плен предлагаемых ими наслаждений.

* * *

Три месяца спустя, когда солдаты Карла VIII наконец начали просыпаться от праздного забытья, с раздражением замечая зуд в паху, со стороны Сицилии подтянулись испанские корабли, а в Риме при участии папы (несмотря на скандальную репутацию, он все-таки знал, когда работу надо ставить превыше женщин) была поспешно создана Святая, или Венецианская лига. Единственной целью нового альянса было изгнать французов и отрезать их отступление к Альпам.

Французы двигались так быстро, как только может двигаться армия, везущая награбленное добро на спинах тысячи мулов. Карл направился в Рим в надежде склонить на свою сторону Александра (несмотря на предательский поступок, король тепло вспоминал о нем, видя в этом человеке образ идеального отца, которого был лишен). Но к тому времени, как они добрались до Рима, папский двор, во избежание встречи, переехал в Орвието. Когда же они прибыли в Орвието, папа уже был в Перудже. Преследовать его дальше не имело смысла. Из Умбрии французы устремились домой.

Две армии встретились на поле недалеко от Форново, к юго-западу от Пармы. Битва длилась весь день и окончилась для обеих армий и потерями, и обретениями. Ливень намочил порох, и знаменитая французская артиллерия бездействовала. Им все-таки удалось убить больше вражеских солдат, чем потерять своих, и прорваться на север, зато повозки пришлось бросить, и все чудесные военные трофеи достались врагу – вплоть до сундуков с сокровищами короля. В одном из них обнаружилась маленькая книжечка в кожаном переплете, заполненная именами, датами и кое-какими зашифрованными, но дельными наблюдениями.

Но это не единственное, что оставили после себя французы. Везде, где они побывали, и больше всего в Неаполе с его лабиринтами улиц и тесных, перенаселенных домов, распространилась новая болезнь, поражавшая чресла. Доктора не знали, как лечить ее. Симптомы, написанные на лицах больных россыпью гнойников – постыдная и всем заметная отметина, – поначалу быстро прошли, чтобы вернуться без предупреждения через несколько месяцев. Ее обозвали «французской болезнью», и эти слова вместе со словом «бомбарда» прочно вошли в итальянский язык, обозначив еще одно средство ведения войны.

* * *

В Риме, где люди ходили пока со здоровой кожей, было больше поводов для праздника. Папа не только прогнал армию завоевателей, но и отвел от себя и папского престола удар, который грозились нанести два самых сильных врага. Кардинал Ровере сбежал во Францию зализывать раны и выжидать удобного момента, а на юге коварный предатель Вирджинио Орсино был захвачен армией возвращающегося домой короля и брошен в темницу замка Кастель-Нуово на берегу моря: позорная судьба для главы одной из самых влиятельных семей Рима.

Ваноцца вновь вернулась к счетным книгам и виноградникам, ее дом и сады восстановили. Она не спрашивала, что случилось со швейцарскими гвардейцами, которые учинили все эти разрушения, но до нее дошли слухи. К несчастью, король Франции оставил их в Риме присмотреть за его жильем. На следующий же день после подписания договора о создании Святой лиги они вышли подышать свежим вечерним воздухом на Пьяцца-Навона. Из подворотни выскочила группа испанцев и набросилась на них. Численностью они превосходили швейцарцев в десять раз, и драку нельзя было назвать честной. К тому времени, как все закончилось, три дюжины трупов залили мостовую швейцарской кровью, и многие пали от рук двоих нападавших: один был в маске, а лицо другого изуродовано шрамами.

* * *

По одному врагу за раз. Кардинал Валенсии быстро усвоил этот урок.

Когда с местью и празднованиями было покончено, папа распорядился, чтобы все его дети вернулись к нему. Пришло время объединить семью.

Часть третья

Хотя это тщательно замалчивают, сыновья папы охвачены завистью друг к другу.

Посол Мантуи в Риме Март 1497 г.

Глава 21

– Оно великолепно! Повернись еще раз, быстрее. Ах! Ты только посмотри, как меняются цвета при каждом твоем движении! – Молодая женщина кружилась по комнате, ее юбки летели следом. Глубокий красный цвет ее платья отливал дюжиной разных оттенков, а прозрачная ткань накидки ловила и рассеивала свет. – Как твой портной умудрился сделать такую волну, что она придает платью невиданную легкость?

– Она сделана из того же шелка, что и моя сорочка.

– Что? Ты носишь белье поверх платья! А что же под ним?

– Разумеется, еще одна сорочка. Все совершенно прилично. По крайней мере, пока я ее не сниму. – Молодая женщина рассмеялась, и смех ее напоминал звон тысячи золотых монет. – В Неаполе такая мода. Ну, или была, пока не пришли эти неотесанные французы. Ты слышала, что они похитили наших лучших портных и забрали с собой во Францию? – Она пожала плечами. – Но не моего и не того, что шьет для Джоффре. Они уехали с нами, когда мы бежали на Сицилию.

– Как тебе понравилась Сицилия?

– Ох… Грязная. То слишком жарко, то слишком холодно, и множество диких мужчин и женщин. Я не могла дождаться возвращения домой. А когда мы вернулись…

– Что? Что там было? – Лукреция, которая всю войну провела в Пезаро, то изнывая от скуки, то вне себя от тревоги, жаждала услышать страшные истории, героиней которых могла бы себя представить.

– Уф, это было ужасно! Ужасно! Всюду вонь и грязь. Ты не поверишь, чем они там занимались. Они забирали все – гобелены, горшки, белье, изголовья кроватей, резные крышки сундуков, все, что имеет хоть какую-то ценность, они грузили на своих тупых мулов. Даже растения. Ты только вообрази! Наш прелестный арабский сад был просто как рай на земле, а французы взяли и выдрали все цветы и деревья. И для чего? Чтобы они погибли в их седельных вьюках? Увидев это, король зарыдал! Правда. Конечно, он думал, что мы ничего не видим, но он просто не мог сдержаться. – Она театрально содрогнулась. – Что ж, теперь они отправились домой, и Неаполь будет отстроен заново. Так сказал король. Хотя я не понимаю, как он собирается делать это, если все еще борется с мятежниками.

– Мы должны возблагодарить Бога за спасение. А Рим будет тебе хорошим домом до тех пор, пока ты не сможешь вернуться.

– Ах, думаю, он еще долго будет неплохим домом.

– Правда? Даже несмотря на то, что у нас такая скучная мода?

– Мы это изменим. Мы ведь привезли с собой портных. Вот погоди, очень скоро у мужа от твоей красоты глаза полезут на лоб.

– Боюсь, его не волнует, во что я одеваюсь.

– Получается, дело в нем, а не в твоей одежде, потому что ты – прелестное создание. И, уверена, сама прекрасно это знаешь. А раз так, мы подыщем тебе кого-нибудь другого, кто глаз не сможет от тебя отвести.

Хоть они и были одного возраста, новая невестка Лукреции во многом казалась гораздо старше ее. Неаполь был городом жарким и влажным, и его двор был подвержен всякого рода излишествам. Любой, кто родился здесь, очень быстро приобретал необходимые познания. В жилах Санчи, горячо любимой, хоть и незаконнорожденной дочери, текла королевская кровь, и она с ранних лет не отказывала себе ни в каких удовольствиях. В результате смешения двух кровей она была наделена темной, пылкой красотой: оливковая кожа, нос прекрасной формы, полные губы и сияющие темные, почти черные глаза. Санча, сколько себя помнила, использовала свою внешность для того, чтобы самой выбирать, как строить жизнь, и ее муж – мальчишка Борджиа – был единственным исключением из этого правила.

Когда они приехали в сопровождении чуть ли не половины неаполитанского двора, римское общество испытало настоящий шок. Приветствовавшие их посланники, а также кардиналы и семья папы – ведь визит этот был не столько политическим, сколько семейным – оказались очарованы яркой внешностью Санчи задолго до официального представления. Глаза ее сверкали, легкая улыбка светилась дерзостью, а следом гарцевала кавалькада смеющихся придворных дам с накрашенными лицами. Эти рабыни моды, казалось, даже лошадей выбирали под свои платья: бледный шелк струился по черным бокам, темный вельвет – по гнедым в яблоках. Пинтуриккьо, уже вовсю трудившийся на другого хозяина (он был из тех, кто работу предпочитал развлечениям), съел бы собственное сердце, услышав об этом, ведь с такой сцены можно было написать момент прибытия царицы Савской – одна из его любимых тем в то время.

Джоффре не шел с ней ни в какое сравнение. Он скакал рядом с женой, ниже ее на целую голову, и даже одет был довольно броско – ярко-красный парчовый жакет и контрастирующий с ним камзол, – однако шнуровку штанов так сильно затянули, дабы подчеркнуть форму ног, что он едва сидел на лошади. Настоящий подарок для сатириков: мальчик-муж, не способный даже усидеть на коне. Зато его жена отлично справляется с верховой ездой и без него.

За неделю ехидные шутки распространились по всей Италии. Не то чтобы люди забыли о политике (двусмысленность – это хорошо проверенное временем оружие дипломатии), но иногда надо переключаться и на другие, более простые удовольствия. Рим прошел через вражеское вторжение и угрозу полного разрушения. Те, кто пережил этот кризис, почувствовали облечение, а вместе с ним и некую пустоту, которая всегда ощущается после длительного напряжения. Послам, которые подтрунивали теперь над вновь прибывшими, и самим хотелось развлечься. Они надеялись, что мир окажется не менее интересным, чем война.

– Когда твой отец впервые позвал нас, мне вовсе не хотелось ехать. Что за религиозный город! Видит Бог, у нас и в Неаполе хватает священников. Но Джоффре так загорелся этой идеей, да и Альфонсо сказал, что надо ехать, ведь Рим стал теперь центром моды и развлечений.

– Альфонсо?

– Мой брат. Ах, ему бы здесь понравилось. А тебе понравился бы он. Он всем женщинам нравится. Скачет верхом, как ветер, знает все танцы, и у него самые красивые ноги в Неаполе. Говорят, мы отлично смотримся, когда танцуем павану.

– Должно быть, ты скучаешь по нему.

– Разумеется. Хотя, думаю, твой брат не менее красив.

– Джоффре?

– Нет! – Санча беспечно рассмеялась. – Чезаре. Уверена, ты скучала по нему, пока была в отъезде.

Ах, как она права! Увидеть его впервые после разлуки было все равно что увидеть первый луч солнца после долгой зимы. Когда они с Джованни подъехали к дворцу, он стоял у окна своих покоев в Ватикане, и увидев его, она уже не могла стереть с лица радостную улыбку. Чезаре послал ей воздушный поцелуй, и она сделала вид, что поймала его рукой. Она так давно была лишена и театра, и общества благородных кавалеров, что невероятно обрадовалась возможности вновь насладиться и тем, и другим. «Как же я люблю свою семью», – думала она. Все же, хоть Лукреция и горела желанием вернуться домой, несколько дней спустя она почувствовала… что? Разумеется, счастье, но еще и какое-то отчуждение. Она купалась в комплиментах по поводу своей красоты и изящества, однако ее часто преследовало ощущение того, что рядом с ней сидит другая Лукреция: молодая женщина, которая, скучая по своей семье, вполне смогла обойтись и без нее. Да, порой она плакала ночами, но поутру вставала и жила дальше. Она была хозяйкой герцогского двора и знакомилась с разными людьми, и все ею восхищались. Впервые в жизни Лукреция стала кем-то большим, а не просто обожаемой дочерью и сестрой. И….

– А правда, что он сбежал из-под самого носа у французской армии, переодевшись в конюха?

– Кто?

– Чезаре. Так о нем говорят.

– Да, да, так и было.

– Ах, как захватывающе! Если бы я была мужчиной, я бы сделала то же самое. Еще говорят, он содержит куртизанку. Фьяметту. Ведь так ее зовут? Ты ее видела?

– Нет.

– Уверена, она очень красива. Хотя Джоффре сказал, что я красивее.

– Откуда ему знать?

– Он рассказывал, что однажды Чезаре познакомил их. – Санча наморщила свой носик. – Впрочем, порой он говорит что угодно, лишь бы произвести на меня впечатление. Ну разве не мило?

– А что еще он говорит? – спросила Лукреция. Любопытство в ней боролось со смутным ощущением неуместности такого разговора. Она привыкла быть любимицей двора, и ей казалось, что приезд этой озорной, откровенно бессовестной женщины невыгодно оттенял ее.

– Ах, знаешь, Джоффре такой мальчишка. Мы все его обожаем. Правда. Но иногда он может показать характер. – Санча ухмыльнулась. – Полагаю, как и Джованни. Должна сказать, вчера на приеме он выглядел… хмурым и отстраненным. Будто съел какую-то гадость.

Лукреция улыбнулась. Несмотря на всю свою кипучую энергию, было кое-что, о чем прелестная молодая Санча не знала и к чему не выказывала никакого интереса.

* * *

Жизнь при дворе семьи Борджиа давалась их мужьям нелегко. Джоффре так долго был ребенком, которого то обожали, то полностью игнорировали, что его капризы и вспышки гнева почти не изменились, когда он повзрослел. Жена ему тоже ничем не помогала, попеременно то играя с ним, то бросая, словно куклу, а его отца порой так раздражала неуверенность прыщавого юнца, что он охотнее дразнил сына вместо того, чтобы заступаться за него.

Джованни Сфорца, герцог Пезаро, был не в лучшем положении.

Он и его герцогиня первыми вернулись в Рим и обнаружили, что сплетники только и ждут возможности на них наброситься. Теперь, после войны брак Сфорцы и Борджиа стал предметом политических спекуляций. На первый взгляд разногласия между семьями улажены. Людовико Сфорца, как испорченный ребенок, всегда получал все, что хотел, чтобы тут же отказаться от желаемого. Он оставил французов, стоило лишь ветру подуть в другую сторону, и присоединился к папской лиге. Его брат, кардинал Асканио, формально был великодушно прощен («Мы стираем любые пятна позора. Пусть прошлое останется в прошлом, а мы начнем все с чистого листа») и вернулся в свой дворец к прежней работе. Его преданность папе теперь была исполнена той же страсти, что и недавнее предательство. Если Александр и затаил на него обиду, он не показывал этого: любому папе нужен вице-канцлер, чтобы набивать папскую казну, а в списке обидчиков имелись семьи и похуже. По одному врагу за раз.

– Ах, ты только посмотри на себя. Ты покинула Рим совсем девчонкой, а вернулась настоящей женщиной! – Папа был очень рад встрече с Лукрецией. – Разлука едва не разбила нам сердце, но теперь ты еще прекрасней, чем раньше.

Лукреция утонула в бесконечных складках его шелков и парчи, вдохнув запахи мускуса и пота и сразу вспомнив детство. Но помнила она о том, что позади нее в ожидании стоял Джованни.

– Добро пожаловать и тебе, дорогой зять, – отпустив дочь, буркнул Александр. – Мы скучали по вам обоим.

В другом конце комнаты холодно улыбался Чезаре. Какое бы будущее ни было уготовлено этому браку, супруг узнает о нем последним. Пищеварительная система Джованни Сфорцы, однако, работала на него не хуже армии шпионов, и приветствие обоих мужчин отозвалось в нем такой болью, словно в кишки вонзили нож. А может, нож вонзался в его совесть, учитывая, что по тогдашним представлениям она находилась где-то в области желудка. В любом случае, он так нервничал, что первые недели не мог есть и пить ничего, что не попробовала вначале его жена.

– О, мой господин, думаю, вам понравится это блюдо. Отличный соус. Он, как и принято в Риме, густой, сладкий и отлично подходит к вину.

Во время их первого ужина в папских апартаментах его беспокойство было столь очевидно, что Лукреция пошла ему навстречу и кормила его из своей собственной тарелки, а потом, будто в шутку, они обменялись кубками. Под пристальными взглядами других гостей он улыбался ей с болезненной благодарностью.

Она была добра к нему, потому что им наконец удалось достичь перемирия. Оба так переволновались во время захвата Рима – пусть и по разным поводам, – что в иные дни едва перекидывались парой слов. Когда пришли известия о победе папы и перемене во взглядах семьи Сфорца, стало ясно, что им тоже надо заключить мир. На смену прежней ласке пришла вежливость. В этом не было ничего сложного. Будучи хозяйкой двора, Лукреция видела примеры и более несчастных браков, когда супруги откровенно выражали взаимную неприязнь или скуку, а мужья открыто изменяли женам. Джованни был не таким. Даже когда дела шли хуже некуда, он никогда намеренно не обижал и не оскорблял ее. И никогда никоим образом не принуждал ее к близости. По окончании войны, когда его нервы пришли в порядок, он, однако, так и не вернулся в ее постель. Да она и не просила. Она не скучала по нему. Это был приемлемый компромисс, негласная договоренность. Лукреция всегда была отходчивой и в свои шестнадцать лет еще не утратила любви к жизни, предпочитая пребывать в хорошем настроении.

– Какая красивая пара. Могу ли я поднять тост, чтобы поприветствовать их в Риме? – раздался гнусавый голос кардинала Асканио. Он поднял свой кубок в сторону папы. – Отрадно видеть, что наши семьи снова близки! – По другую сторону стола послы потянулись к бокалам, прикидывая, как изменят тексты своих донесений.

Когда чуть позже они с Чезаре сидели рядом в ожидании музыкантов, чтобы начать танцевать, он подшучивал над сестрой, а она разрывалась между чувством долга и жалостью к мужу.

– У нас все в порядке, учитывая сложившиеся обстоятельства.

– Учитывая сложившиеся обстоятельства, он дурак.

– Обстоятельства сложились так, что я за ним замужем.

– Что-то я не вижу искры между вами.

– Ах, Чезаре! Не надо все усложнять еще больше.

– Я твой брат. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я счастлива. Я снова с тобой и папой. Вы оба в безопасности, война окончена. Даже не могу описать тебе, насколько это греет мою душу. Я так сильно волновалась!

– Не стоило.

На другом конце комнаты Александр откинулся в кресле, его лицо раскраснелось от вина и пищи. Он помахал им рукой, и дочь ответила улыбкой.

– Можешь говорить что угодно, но папа изменился. Он выглядит постаревшим. Каким-то изможденным.

– Скорее, толстым. Пока здесь были французы, наша мать его перекармливала. Она настояла на том, чтобы взять с собой в замок свою еду и вино.

– По крайней мере, она находилась в безопасности. – Лукреция помолчала. – Даже не могу себе это представить. А правда, что мы могли все потерять?

– Кто тебе сказал? Твой муж? – резко спросил Чезаре.

– Перестань нападать на него! Не он один.

– Мы ни за что бы не проиграли эту войну. Я ясно дал тебе это понять в своих письмах.

– Иногда люди говорят то, что от них ожидают услышать.

– Что? К примеру, все говорят тебе, что ты похорошела, пока отсутствовала. – Он, не мигая, смотрел ей прямо в глаза.

Лукреция в замешательстве покачала головой.

– Ты просто дразнишь меня. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Что, возможно, они говорят то, что ты хочешь от них услышать. Вот только это неправда. Это не то, что вижу я.

– Почему? Что же ты видишь?

– Я вижу прекрасную молодую женщину, верно, но ей кое-чего недостает.

– Чего же? Чего мне недостает? – спросила она, как ребенок, требующий от взрослых ответа на свой вопрос, когда они и сами его не знают.

– Ты нелюбима.

Она продолжала удивленно смотреть на него.

– Нелюбима?

– Да, нелюбима. У тебя есть муж, но ты все еще нелюбима. – Чезаре выдержал паузу, а потом продолжил: – Сказать по правде, предатели не очень-то способны на любовь. Ты, моя дорогая сестра, заслуживаешь большего.

Она почувствовала, как ее лицо обдало жаром, и уронила голову, чтобы брат этого не заметил.

– Пожалуйста, не надо. Лучше мне от таких слов не станет.

На другом конце комнаты Джованни вел достаточно резкую беседу со своим дядей. Вдруг он прервал разговор и посмотрел на них.

– Каких слов, Лукреция? – Чезаре, всегда замечавший все вокруг, теперь смягчил тон. – Это просто римские шуточки, сестренка, – сказал он, слегка переигрывая, а когда она подняла на него глаза, одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. – Ты так долго отсутствовала, что совсем позабыла о них. – Он взял ее руку и поднес к губам. – Мы никогда не позволим тебе снова уехать. Ты слишком большая драгоценность. – Чезаре привлек ее к себе и нежно поцеловал в обе щеки. Когда его губы оказались возле ее уха, он прошептал: – Не бойся. Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.

Теперь многие гости смотрели в их направлении. Возможно, именно такого пристального внимания он и добивался.

Собрались музыканты, приглашая к танцу, заиграла виола. Чезаре поднялся с намерением потанцевать с сестрой, но не успел он и слова сказать, как перед ней вырос Джованни.

– Они играют в честь нашего возвращения домой, моя дорогая жена, – подчеркнуто громко сказал он. – Прими же мое приглашение на танец.

Она неуверенно поднялась и вложила свои пальцы в его ладонь. В его влажную от пота ладонь.

Глава 22

По мере того как лето, сменяя весну, вступало в свои права, погода становилась все теплее, а при папском дворе уже было по-настоящему жарко. Первые несколько недель Лукреция и Санча почти не разлучались. Уединившись во дворце, они принимали исключительно торговцев тканями и портных, выбирали материю на платья и играли в высокую моду. Александр, которому для полного счастья теперь недоставало лишь Хуана, был очарован новой невесткой, пусть ее проказы и сводили с ума Буркарда с его официальным протоколом. Во время одной открытой церковной службы в соборе Святого Петра они с Лукрецией так заскучали от порядком затянувшейся проповеди, что примерно на середине поднялись со своих мест, в сопровождении целой толпы ярко разодетых фрейлин с шумом вскарабкались на места для певчих и расселись там, хихикая и прихорашиваясь. Скандал вышел изрядным, хоть и не особо крупным. Папа отнесся к подобному поведению снисходительно, а вот Буркард просто прирос к своему месту и часто дышал, будто ему не хватало воздуха. Что сегодня в Риме новости, то завтра расползется по всей Италии сплетнями.

Санча всегда была и непредсказуема, и расчетлива одновременно. Она выросла в атмосфере всеобщего обожания и лучше всего чувствовала себя под чужими взглядами, причем всегда знала, внимания какого именно мужчины жаждет. Да и все другие узнавали об этом достаточно быстро.

Какое-то время Чезаре был в равной степени и пленен, и удивлен ее поведением. С первой же встречи они прониклись друг к другу такой симпатией, что, казалось, будущее их отношений уже предопределено. Так или иначе, в те дни он был занят церковной политикой, и у него почти не оставалось времени для развлечений. Пока шла война, он сильно погряз в государственных делах, и его любовница – куртизанка Фьяметта, наделенная профессиональной мудростью и лишенная ревности – пробудила в нем неожиданную тягу к постоянству.

Однако молодая и яркая герцогиня Сквиллаче привыкла получать то, чего желала. Она расточала свое очарование, наряжаясь в модные одежды, холила и лелеяла своего мужа, но в то же время постоянно бросала короткие озорные взгляды в сторону кардинала. Через два месяца стало ясно, что это просто вопрос времени, да и отказывать ей с его стороны уже было просто-напросто неприлично. Говорят, кто-то держал пари на то, когда же Санча наконец затащит его в постель.

Фьяметта, которая никогда не допускалась ко двору, могла бы с легкостью выиграть пари.

– Вижу, ты прибыл из Неаполя, – сказала она, когда однажды ночью Чезаре явился, одетый в новый черный камзол, плотно обтягивающий грудь. Из длинных прорезей на рукавах летели облака жатого белого шелка.

Он засмеялся.

– Не думал, что тебе понравится. Это подарок.

– Не буду даже спрашивать, чем ты его заслужил. – Она пригубила вина. – И тебя не волнует, что она жена твоего брата?

– Это никакой не брак. Просто у нее появился ручной песик по имени Джоффре.

– Возможно, ревность научит его кусаться.

– Ах, Фьяметта! Только не говори, что завидуешь моим развлечениям!

– Ничему я не завидую. Ты ведь знаешь, я не собственница. Но хочу предупредить, что в ближайшие месяцы могу быть несколько занята.

* * *

Их страсть друг к другу быстро накалялась. Оба не знали страха, отчего легко шли на риск. В самый разгар этой связи их взаимное желание чувствовалось даже в комнате, битком набитой людьми. Без кардинальских одежд Чезаре был настоящим льстецом с языком быстрым и острым, как меч, и их шутливые беседы на публике превратились в своего рода любовные игры. Это и шокировало, и веселило одновременно. Обстановка при дворе стала совсем фривольной, тем более что свита Санчи быстро последовала ее примеру. Одним это нравилось, других пугало. Джоффре одевался все ярче и настойчиво пытался завоевать расположение жены. Он был не столько зол, сколько мрачен. Все это происходило не впервые и совершенно точно еще не раз повторится. Когда он позволял себе размышлять о происходящем, то сразу вспоминал, что скоро домой вернется другой его брат.

Джованни Сфорца, большую часть времени проводивший во дворце своего дяди, снова начал задыхаться в тяжелой атмосфере Рима. Он рассыпался в извинениях, прося, как уже повелось, отлучиться по срочным делам собственного города.

– Пожалуйста, не уезжай. Ты мой муж, и нам необходимо придерживаться определенного стиля поведения.

– Так поехали со мной. Ты моя жена, Пезаро нуждается и в тебе.

– Ты ведь знаешь, что это невозможно. Отец просил, чтобы мы остались при дворе.

– Это не двор, Лукреция, а бордель. Любого, кто не играет в эти игры, здесь гнобят. Да меня тут едва терпят! Ты видела, как кардинал Валенсии смотрит на меня?

Но Лукреция в последнее время видела лишь, какими глазами Чезаре смотрел на ее невестку. Накануне ночью она плакала так горько, как не плакала уже много месяцев. Ей трудно было понять, что расстраивает ее больше: поведение мужа или брата.

Однажды днем Лукреция без предупреждения заехала к Санче и обнаружила ее за живой изгородью в саду внутреннего двора. Чезаре запустил руку ей под юбку, а она откинула назад голову и тихонько стонала.

Он первым заметил сестру и так спешно поднялся, чтобы поприветствовать ее, что Санча едва не упала. Лукреция развернулась на каблуках и была уже почти у выхода, когда он настиг ее. Он положил руку ей на плечо, но она оттолкнула его.

– Что случилось?

– А ты не знаешь! – Она скептически на него посмотрела.

– Не думай, что это что-то серьезное. Просто мимолетное увлечение.

– Чезаре! Она жена твоего брата!

– И как член его семьи я выражаю ей свою симпатию, – улыбнулся он.

– Не смей! Не превращай это в шутку и не лги мне!

– Я не лгу, Лукреция. Говорю лишь, что тебе не о чем беспокоиться. Это просто легкая интрижка.

– Интрижка? И она тоже так считает?

– Санча выросла в Неаполе. Она знает, что делает.

– Не думаю, что кто-то из вас знает, что делает!

– У нас все отлично. Никто не пострадает.

– За исключением ваших душ, – сказала Лукреция.

– Ах, моя милая сестренка, – засмеялся он. – Никто не любит меня так, как ты. Не волнуйся за мою душу.

– Не надо относиться ко мне, как к ребенку! Я уже не милая и не сестренка!

С полминуты Чезаре внимательно изучал ее.

– Я знаю, – сказал он. – А еще знаю, что ты заботишься обо мне больше, чем мои знакомые-священники. Но тебе пора понять: человек должен сам думать о своей душе.

– А ты? Ты думаешь о своей душе?

– Конечно.

– Как? Как ты это делаешь, Чезаре?

– Я исповедуюсь в своих грехах.

– Ты исповедуешься. И часто?

– Всегда, когда считаю нужным. Да, часто.

– И ты раскаиваешься, и тебе отпускают грехи?

– Всегда, – сказал он, позволив себе легкую улыбку. – Не забывай, я кардинал Валенсии.

– Ах, Чезаре!..

Он все сводил в шутку, и теперь она не знала, когда ему можно верить. Лукреция отчетливо понимала, как нелепы ее страхи, когда она их высказывает. Какой юной она кажется из-за них. Порой в своих молитвах она просила о мудрости в житейских вопросах. О понимании. Но посмеет ли она просить Бога сделать ее менее совестливой?

– А как же Джоффре?

– Джоффре мой брат, и я умру за него. Но он слишком многого хочет. Он еще молод. Тем не менее нам необходимо обеспечить безопасность семьи, и ему придется быстро повзрослеть. Лучше получить подобный жизненный опыт от того, кто тебя любит, чем от чужака. – Чезаре выдержал ее взгляд. – И, опережая твой следующий вопрос: нет, я веду себя так не по этой причине, но это правда. Ну что, я успокоил тебя, сестренка? Или еще в каких-то семейных делах тебе нужна моя помощь?

Лукреция внимательно поглядела на него. Несмотря на сарказм, говорил он серьезно. Что она могла ответить ему?

– Я так и останусь замужем за Джованни? – вопрос сам слетел с губ. Она подумала, что Чезаре засмеется или начнет ее дразнить.

– Почему ты спрашиваешь? – тихо произнес Чезаре. – Ты бы предпочла другого?

Лукреция чуть мотнула головой, то ли соглашаясь, то ли возражая. Она зажмурилась, и брат сжал ее ладони в своих. Но не успел он сказать и слова, как оба они услышали шаги Санчи. Одно дело, когда тебя прерывают, совсем другое – когда надолго оставляют в одиночестве. Чезаре повернулся и с теплой улыбкой протянул ей руку. Но Санча остановилась чуть в стороне, слегка запыхавшаяся, хотя и не от бега. Подол ее платья, возможно, скрывал нетерпеливо топающую ножку.

«Она такая хорошенькая», – подумала Лукреция. И улыбнулась ей. Так хорошо, когда не о чем волноваться.

* * *

Разумеется, на самом деле все складывалось не так просто. Огонь плотского желания стал разгораться, разжигаемый ветром эмоций, а Санча, пусть и выросла при аморальном неаполитанском дворе, все же была ранима. Первые месяцы она не замечала ничего, кроме всепоглощающей страсти. Она стала сердцем и душой Рима, заполучив не одного, а целых двух сыновей папы, к тому же самого красивого и обаятельного мужчину в Ватикане.

Вся ее жизнь вертелась вокруг этой победы: дни напролет она наряжалась, веселилась и в нетерпении ждала следующего свидания. Чезаре, напротив, был сильно занят, и когда они расставались, пусть даже славно проведя время, почти сразу обо всем забывал и погружался в другие заботы. Недели сменялись одна другой, и то, что когда-то казалось невероятно соблазнительным, теперь превращалось в обыденность.

Церковные дела требовали его постоянного внимания. Планировалось назначение новых кардиналов, ведь нужно было извлечь максимум выгоды из недавней победы папы. Александр поручил это сыну. Такие вопросы решаются не быстро, и порой вечерами Чезаре опаздывал, а то и вовсе не приходил на встречу с Санчей. Она, не привыкшая к тому, что ею пренебрегают, не отличалась пониманием, дулась и капризничала, строила из себя недотрогу. Разок он повелся на эту игру и взял приступом ее цитадель, однако в следующий раз счел игру скучной. Однажды, когда Санча закрыла дверь прямо перед носом Чезаре, его приняла в своем хорошо обставленном белом доме по другую сторону моста Фьяметта, – она умела удовлетворять желания мужчин, не показывая, что ими помыкают. Она слушала и смеялась, а когда дело дошло до постели, сопротивлялась ровно настолько, чтобы он вновь счел ее желанным призом.

Когда наконец поползли слухи, что они с Чезаре охладели друг к другу, Санча не могла сдержать слез ярости, потом успокоилась, но вскоре завелась снова. Если раньше двор пребывал в приятном волнении, теперь повсюду царило ощущение смутной тревоги. Даже Александру, который снисходительно относился к подобным ситуациям, стало неуютно в их компании, и он проводил вечера за работой либо ужинал с послами. Его отсутствие, в свою очередь, отразилось на настроении остальных. Что когда-то забавляло, теперь превратилось в проблему.

* * *

– Она может быть весьма утомительна в проявлении чувств. Лучше бы она стала хорошей женой для Джоффре, – сказал Александр Джулии однажды ночью в постели. – Нашей репутации не на пользу его столь очевидная роль рогоносца.

Казалось, сам он не заметил иронии в своем замечании. Их собственные отношения стали прохладнее после ее самовольного бегства, и теперь он чаще проводил ночи один, чем в ее кровати.


– Твой отец находит ее утомительной, – сказала Джулия Лукреции на следующий день. Мысли о том, что сама начинает впадать в немилость, она не стала высказывать. В двадцать три Джулия была все так же красива, имела дочь, брат ее занимал должность кардинала, а ее приемная постоянно кишела людьми, жаждущими попасть на аудиенцию к папе, так что едва ли эту женщину можно было списать со счетов. Возможно, как до нее Ваноцца, она наслаждалась относительно беззаботным существованием. – Поговори с ней. Ты знаешь ее лучше любого из нас.

– Разве? И что я ей скажу?

– Скажи, что она должна заняться своим браком и не поднимать шум из-за вещей, которые изменить невозможно.

Лукреция пожала плечами:

– Думаю, она разочаровалась в своем муже.

Джулия улыбнулась:

– Смотрю, в разлуке ты приобрела присущее членам вашей семьи остроумие.

– Вообще-то я говорю серьезно.

– В таком случае передай ей, что когда ее заносит, следует проявлять больше благоразумия.

* * *

Санча была не в настроении выслушивать чужие советы.

– Я прекрасная жена для Джоффре и нежно люблю его. А что до кардинала Валенсии, он меня нисколько не интересует. Я принцесса королевских кровей и привыкла видеть вокруг себя придворных, а не мужчин с манерами уличного кота.

Такое описание вполне подходило и для нее.

– Прими его таким, какой он есть, Санча. Он не хотел поступить с тобой жестоко.

– Напротив, думаю, он наслаждался ситуацией. Но мне все равно. Для меня это просто интрижка, не более того. В любом случае, я и сама от нее устала.

Повисла тишина. Лукреция чувствовала себя неловко и уже собиралась уходить, как вдруг Санча горько всхлипнула. Она бешено замахала ладонью перед лицом, будто пытаясь избавиться от этого проявления слабости.

– Я плачу не из-за твоего брата, – со злостью проговорила она. – Нет. Он не стоит моих слез. Просто… Я получила плохие новости из Неаполя.

– Что? Какие?

Санча всхлипнула.

– Альфонсо пострадал во время верховой прогулки.

– Твой брат! Что случилось?

– Ах… лошадь споткнулась, и он упал. Подвернул ногу. С ним все будет в порядке. Просто я беспокоюсь о нем.

Лукреция, которой тоже порой приходилось говорить одно, а думать другое, подошла и обняла ее.

– Ах, Санча, вполне понятно, почему ты расстроена. Думаю, ты скучаешь по дому. – Губы молодой красавицы сжались и задрожали, как у ребенка. – Может, твой брат приедет в Рим погостить у нас. Уверена, когда выдастся удобный случай, папа будет только рад пригласить его.

– Да! – Санча кивнула. – Да. И ты познакомишься с мужчиной, чье сердце не менее прекрасно, чем его ноги. Настоящий дамский угодник. – Она почти пришла в себя. – А правда, что герцог Гандийский собирается вернуться домой из Испании?

Глава 23

Папа и раньше звал его домой. Когда в Рим вошли французы, он написал своему любимому сыну письмо, буквально моля о возвращении, как будто одно его присутствие могло каким-то образом убедить врага повернуть назад. Но герцог Гандийский больше не являлся по первому требованию отца. Теперь он обзавелся женой королевских кровей, местом при дворе и землями в Испании, которые финансировали его расходы, стал испанским грандом и вращался в одних кругах с монархами, Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским. Это была несвобода, но приятная несвобода. Испания нуждалась в дружественном заложнике от Борджиа, чтобы обеспечить благосклонность папы к Неаполю, и поэтому находила тысячу причин, чтобы не отпускать его домой.

Но после капитуляции Неаполя их величества уже не возражали против отъезда Хуана. Приглашение было весьма заманчивым: его ждали дома для того, чтобы назначить командующим армии Святой лиги. Наконец-то Александр был готов свести кое-какие счеты. Семьи Сфорца и Колонна интересовали его меньше – у них хватило ума покориться победителю, так что они обождут. А вот семья Орсини вместе с ее главой – Вирджинио, упрятанным в неаполитанскую тюрьму, по-прежнему получала деньги от французов, и в ее распоряжении были все стратегически важные замки вокруг Рима. Основной задачей новой армии стало эти замки отвоевать.

Первым выстрелом в их сторону стала папская булла: вся семья предавалась анафеме в качестве наказания за неповиновение и предательство святого престола. Погубив их надежды на достойную жизнь после смерти, Александр теперь намерен был отравить их жизнь земную. Для этого ему требовалось воспользоваться услугами генерал-капитана церкви, человека непогрешимого и верного, который, конфисковав земли семьи Орсини, сможет затем присоединить их к владениям семьи Борджиа. Идеально подходил на эту роль лишь один человек, но он ни при каких обстоятельствах не мог получить ее. Впрочем, он, по крайней мере, мог свободно высказываться по этому поводу.

– Отец, у него нет опыта. Он ничего не смыслит в дипломатии и военной стратегии. Не разбирается в искусстве ведения войны. Ты читал его письма. Хуан едва может отличить один конец пушки от другого, а командовал он в своей жизни только слугами, когда они передвигали мебель, да еще, может, орал на портных, если ему казалось, что те пришили мало драгоценных камней к его рукавам.

– Он не профессиональный солдат, не спорю. Именно поэтому мы обратились к герцогу Урбино с просьбой присоединиться к командованию. Его имя имеет вес, и наши союзники поддержат его.

Чезаре пожал плечами.

– В таком случае ты поручишь одноглазому вести слепого. Урбино – кондотьер[4] во втором поколении. Он лишь пользуется репутацией, заработанной отцом. Сам он не участвовал ни в одном, даже самом коротком бою. А в военном походе был лишь раз.

– Что ты хочешь этим сказать, Чезаре? Что сам ты справился бы лучше всех?

– Нет. Но я всего себя посвятил этой войне. Я сидел с тобой над картами Италии, разрабатывал стратегию и планы перемещения людей и оружия. Я вел переговоры о капитуляции и стравливал врагов друг с другом. Из меня командующий получился бы лучше, чем из Хуана.

– Даже если и так, ты кардинал Римской церкви. Ты не можешь быть ее генерал-капитаном. Настроенные против нас люди бдительны – стоит оступиться, и мы лишимся папского престола.

– Мы не делаем ничего такого, что не делал бы до нас делла Ровере. Папа Сикст послал священника убить братьев Медичи во время праздничной мессы!

– Да, так и было! – Александр не знал, радоваться ему столь затянувшемуся спору или сердиться. – Но он ведь не сам это сделал. Ты мой сын и кардинал, и тебя не должны видеть на поле боя убивающим людей!

– Нет. Но я мог бы сидеть в лагере и следить за тем, чтобы дистанция между пушками и стенами, на которые они нацелены, была вычислена верно.

– Достаточно сарказма, Чезаре. Ты просто не слышишь, о чем я тебе говорю.

Чезаре склонил голову.

– Прости. При всем уважении, отец, ты тоже не слышишь меня. Я многое знаю о войне. Я расспрашивал артиллеристов, которые брали южные крепости. Я вдоль и поперек изучил замки Орсини и понимаю, что нужно сделать для того, чтобы эта военная кампания завершилась успехом. Те, что поменьше, на востоке и северо-западе от озера Браччано, сами перейдут к нам в руки. Они не очень преданы семье Орсини, и запах пороха напугает их. Их защита совершенно устарела. – Чезаре немного помолчал, желая убедиться, что отец слушает его. – А вот с теми двумя, что построены прямо на озере, будет куда сложнее: они могут с помощью лодок помогать друг другу войсками и припасами. Крепость Браччано представляет наибольшую опасность. Ее укрепили, и она находится в руках сестры Вирджинио. Она боец не хуже своего брата и воспримет наше нападение как шанс рассчитаться с нами за его поражение.

– Что ж, твоя разведка работает не хуже моей! Удивительно, как нам удается найти время для молитвы, – сухо сказал Александр, хотя, несомненно, был порядком впечатлен. – Ты прав, сын. Ты хорошо все изучил. И Хуан получит ту же информацию до того, как отправится в поход. А что до Вирджинио Орсино, эту проблему мы уладим другим способом.

– Каким?

Папа нетерпеливо отмахнулся.

– Скоро узнаешь. – После поражения французов папе во время бесед с Чезаре порой казалось, что не он повелевает сыном, а совсем наоборот. – Ты мое доверенное лицо почти во всех делах, Чезаре. Но кое о чем лучше не говорить. Сейчас я просто сообщаю тебе, что можно, а что нельзя сделать.

Повисла тишина. Чезаре сидел неподвижно, взгляд его уперся в стоящий перед ним стол.

– В таком случае, освободи меня от церковных обязанностей, – произнес он наконец.

– Нет. Об этом не может быть и речи. И мы не будем снова возвращаться к этой теме.

Чезаре поднял на него глаза.

– Поверь, отец, ты пожалеешь о своем решении.

– А ты пожалеешь, если осмелишься еще хоть раз угрожать мне. – Александр в гневе поднял кулак, собираясь ударить им по столу, затем передумал, разжал пальцы и тяжело опустил ладонь на деревянную поверхность. – Боже всемогущий, Чезаре! Пока еще я глава семьи, и ты должен меня слушаться. Ни одна достойная итальянская династия не достигала успеха, не взяв под контроль какую-нибудь страну или не переманив на свою сторону папу. – Он глубоко вздохнул в попытке умерить гнев. – Ты только посмотри, сколь многого мы достигли с тех пор, как я взошел на папский престол. Посмотри, какими богатствами ты владеешь, какими бенефициями и титулами. Посмотри, какие земли и блага мы получили в результате брачных союзов. Мы связаны с испанским троном, у нас в кармане пол-Неаполя. Когда мы отделаемся от Пезаро и найдем Лукреции нового мужа, то станем так сильны, что с нами не справятся даже Орсини. И попомни мои слова, в какой-то момент Франции потребуется что-то, что сможет дать ей только папа, и тогда она тоже преклонит перед нами колени. Я знаю, ты сделал бы другой выбор. Но в двадцать один год ты уже там, где тебя никто не посмеет тронуть.

– Меня не трогают лишь благодаря тебе. Если ты умрешь…

– Ха! Я что, похож на умирающего? – вскричал Александр. Как же он ненавидел, когда ему напоминали о том, что он смертен! – Я еще увижу, как ты манипулируешь голосами кардиналов на выборах!

– Ах, отец, они нас ненавидят. Даже те, кто голосует за нас, шепчутся по углам. Делла Ровере первым сплясал бы на моей могиле.

– Если мы продержимся достаточно долго, делла Ровере первым в ней и окажется. Я знаю твой потенциал, Чезаре. Но будет по-моему. Хуан станет генералом нашей церкви, а Урбино, если согласится, составит ему компанию.

– А если они потерпят поражение?

– Не потерпят. Обещаю, Орсини будут посрамлены. А теперь займемся другими делами. Да? Отлично. Тот молодой гонец, которого ты стащил у меня несколько лет назад, как его зовут?

– Педро Кальдерон.

– Кальдерон. Хорошо. У меня есть для него работа.

* * *

– Ган-ди-я! Ган-ди-я!

Немного подачек от семьи Борджиа – и в грязном портовом городке Чивитавеккья собралась целая толпа, чтобы поприветствовать сына папы, вновь ступившего на землю Италии. Именно здесь он поднялся на борт корабля три года назад: зеленый юнец, отправившийся распространять по земле род Борджиа, а заодно создать себе солидную репутацию. С распространением проблем не возникло: один наследник уже был готов, другой на подходе, а вот с репутацией вышла заминка. Но в радостном экстазе от возвращения Хуана домой все истории о его тщеславии и плохом поведении были забыты. За те дни, что корабли плыли из Валенсии к побережью Италии, Александр просто извелся в ожидании, а двор вторил ему.

Фраза «когда герцог Гандийский приедет домой» все чаще использовалась для описания радужного будущего.

Чезаре, которому успешно удавалось скрывать свое разочарование, был сама вежливость. Будто желая загладить свою вину, он взял под крыло молодого Джоффре. Он возил его с собой на охоту, учил верховой езде и брал на корриду. Между тем с Санчей при посторонних он вел себя подчеркнуто учтиво. Она смеялась, щеголяла нарядами и так старательно веселилась, что любому, кто способен хоть на крупицу сопереживания, было понятно – на душе у нее скребли кошки.

Хуан добрался до Рима десятого августа, и Чезаре с кардиналами и придворными встречали его у Северных ворот. Накануне дипломаты наперебой делали ставки, пытаясь угадать, сколько будут весить надетые на него драгоценности. Выиграл новый посол Мантуи, чья любовница, Изабелла д’Эсте, требовала от него приправлять политические новости новостями о моде: он принял в расчет и коня, на котором было столько серебряных колокольчиков, что герцог при каждом шаге звенел, как толпа прокаженных.

Той ночью под сводами расписанного изображениями быков потолка Хуан всласть насладился женским обществом. За три года он превратился из неуклюжего мальчишки в сильного молодого мужчину, его кожа потемнела под испанским солнцем, а в запасе теперь имелись сотни причудливых историй. Он смутил своего младшего брата, подхватив его на руки и покрутив при всем честном народе, словно ребенка, а Джоффре, который теперь был в состоянии набросить свой плащ на быка, яростно вопил, требуя его отпустить. Хуан поставил его прямо к ногам жены и отвесил той низкий поклон. Все зааплодировали. Она засияла и протянула ему руку, которую тот довольно долго лобызал. Что потеряла Испания, досталось герцогине Сквиллаче. Она бросила взгляд через плечо Хуана на Чезаре, тот секунду смотрел на нее с совершенным безразличием, а потом неожиданно подмигнул.

Вот оно – чудо воссоединения семьи. Щеки папы, расплывшись в улыбке, частично закрыли ему глаза, и он не заметил разыгранного спектакля.

* * *

– Я тоже Борджиа. Почему меня там не будет?

– Потому что нам предстоит решать церковные вопросы, вот почему.

– Тогда зачем там Хуан?

– Затем, что он пожил в Испании и знает характер короля… Э, нет. Я ведь говорил тебе перенести вес на каблуки. Тогда ты сможешь повернуться до того, как набросишь плащ на руку. Иначе бык насадит себе на рога твои яйца.

– Я нормально поворачиваюсь! – возмутился он. – И какая связь между характером короля и церковными вопросами?

– Братишка, я же говорю, ты не можешь туда поехать.

Джоффре крутился, размахивая у него перед носом плащом, один раз, второй, затем замер, откинул голову назад и выпятил вперед грудь, в точности так же, как делали все прочие. По другую сторону пыльного двора стоял на привязи молодой бык с рогами размером с небольшой кулак, и не выражал абсолютно никакого интереса к разыгрываемому перед ним спектаклю.

– Это нечестно. Я больше никакой не братишка, – сказал он, для пущей убедительности не меняя позу. – Я герцог Сквиллаче с годовым доходом в сорок тысяч дукатов и должностью в неаполитанской армии. Знаешь, если сводный брат Санчи умрет, я могу стать королем Неаполя.

Чезаре засмеялся.

– Вряд ли, пока живы ее дядя Федериго и брат Альфонсо.

– Что ж, они тоже могут умереть! – вскричал Джоффре и громко выругался. Он приобрел эту привычку с тех пор, как вернулся ко двору, чтобы казаться старше. – Ладно тебе, Чезаре, все знают, что дело идет к войне. Если мы собираемся разбить Орсини, я вам пригожусь. Раз уж я могу участвовать в бое быков, то справлюсь и с этими тараканами. – Он с важным видом подпрыгнул к быку и помахал перед ним плащом. Животное тихонько замычало в знак протеста против столь нечестной провокации. Несмотря на всю горечь положения обманутого мужа, Джоффре изо всех сил стремился обо всем забыть: лучше уж состязаться со старшим братом, который может с легкостью справиться с разъяренным быком или перепрыгнуть на ходу с одной лошади на другую, даже не испачкав камзол, чем обижаться на него.

– Что еще ты знаешь о наших планах? – небрежно спросил его Чезаре.

– Я знаю, что Хуан поведет войска вместе с герцогом Урбино в качестве командующего объединенными силами, а папским послом с ними пойдет кардинал из Милана. Я прав, да? И в этом случае я не понимаю…

– Кто рассказал тебе об Урбино и кардинале? Кто? – Голос Чезаре стал резким. Герцог Гандийский не пробыл тут и шести недель, а двор был уже полон слухов, в основном весьма недалеких от правды, так что в их источнике не оставалось сомнений.

Джоффре помотал головой, проявив неожиданное упрямство.

– Кто, Джоффре? Мне нужно знать.

Его рот сердито искривился.

– Санча, – буркнул он.

– Санча?

– Да… Он ей обо всем рассказывает.

Постельные откровения. Тут и раскрываются все секреты. Неудивительно, что Джоффре так разгневан тем, что снова не у дел. Санча и Хуан. Этого следовало ожидать. Санча позаботилась о том, чтобы Чезаре узнал об этой связи, – она мстила ему, и они оба это понимали. Он подумывал о том, чтобы снова затащить ее в свою постель, представлял, с каким удовольствием утрет нос Хуану. Задачка была совсем несложной. Что Неаполь, что Рим – города распутных девок. Но в последнее время он все больше привязывался к младшему брату и не хотел причинять ему столько страданий.

– Вообще-то я все знал и до того, как она сказала, – с вызовом добавил Джоффре. С тех пор как он научился дразнить стоящих на привязи животных, у него прибавилось уверенности в себе. – Да все об этом знают!

– В таком случае всем, включая тебя, хорошо бы попридержать язык. А то кое-кто может его и отрезать. – Чезаре уверенным движением руки выхватил у него плащ и играючи повалил брата на землю, в шутку пытаясь исполнить угрозу. Мальчишка отчаянно кричал.

– Слезь! Слезь с меня! – Джоффре в попытках вырваться дергался как сумасшедший, и вскоре оба уже смеялись и весело повизгивали. Два брата дрались в пыли. Нечасто можно было увидеть их такими беспечными. – Ну, ладно, ладно. Я сказал тебе только потому, что ты и сам должен был об этом знать. Ха! Если не хочешь мне доверять, то по меньшей мере заплати как информатору. Ты говорил, что у меня быстрая рука и зоркий глаз.

– Так и есть, братишка.

Чезаре ослабил хватку и помог ему подняться.

– Но помни: всегда знай, когда отойти, прежде чем вонзить кинжал в шею быка.

Глава 24

В старом соборе Святого Петра, где каждый звук отдавался в сводах эхом, Хуан Борджиа, только что назначенный гонфалоньером, генерал-капитаном церкви, преклонил колени рядом с герцогом Урбино, чтобы принять папские символы власти и военные знамена. После мессы они отправились в путь в сопровождении толпы, привлеченной бесплатной едой и вином. Унизительное поражение оставило глубокие раны на римской гордости, и даже сейчас кое-кто полагал, что война между влиятельными семьями принесет лишь массовое кровопролитие, а не славу. Другие же с энтузиазмом воспринимали этот поход как возможность свести старые счеты. Когда войска маршировали по Площади Испании, группа сторонников Орсини разразилась гневными выкриками, и через несколько минут в толпе завязалась драка. Сверкнули мечи, барабанный бой заглушили крики ярости и предсмертной агонии: сладкая музыка для солдат, отправляющихся в бой.

Погода для поздней осени стояла не по сезону теплая, и какое-то время ярко светило солнце. Крепости, разбросанные, как гроздья винограда, вокруг озера Браччано на юг и северо-запад, пали быстро, как и предсказывал Чезаре. К Рождеству Александр праздновал не только рождение младенца Иисуса, но и обладание новыми девятью замками. Ватикан ликовал. Осталось взять лишь Тревиньяно и Браччано, чьи недавно укрепленные башни, переходные мостики и зубчатые стены отражались в зеркальной поверхности озера.

Александр позвал гонца Чезаре в свои личные кабинеты. Хороший выбор. Война разочаровала Педро Кальдерона, ведь все время он просидел в Риме в качестве одного из телохранителей Чезаре. Пока город был захвачен, он лишь однажды сгонял в Сполето и несколько раз участвовал в уличных стычках с французскими солдатами. Но самым большим разочарованием была атака на швейцарских гвардейцев – итальянцы обладали столь явным преимуществом, что он стал свидетелем кровавой бойни, а не славного сражения. Больше всего на свете он жаждал получить какое-нибудь задание.

– Кардинал Валенсии сказал, что ты спас его от смерти и что верхом обгонишь любого оленя.

Подобная лесть немного смутила его.

– Я делаю все, что в моих силах, ваше святейшество.

– Сколько займет у тебя добраться до Неаполя?

– Если погода будет благоприятствовать и я смогу менять коней, то полтора дня.

– Полтора? А когда сможешь отбыть?

– Как только оседлают коня.

– Хорошо. Мне нужно передать послание одному человеку в Неаполе.

– Считайте, что уже передали, ваше святейшество.

– Ты его еще не слышал.

Он склонил голову.

– Тебе назовут его имя и место, где можно его найти. Встретившись с ним, ты позовешь его другим именем. Если он кивнет, ничего больше не говори, просто передай из рук в руки письмо. Пусть прочтет. Затем он скажет тебе, когда и где вам необходимо встретиться снова. При встрече он скажет тебе: «Теперь мясо хорошо приправлено». Ты вскочишь на коня и вернешься в Рим, нигде не останавливаясь. Добравшись сюда, ты тотчас же сообщишь обо всем мне. Понятно?

– Абсолютно.

– Если по дороге или в Неаполе что-то помешает тебе доставить письмо, оно должно быть уничтожено.

– Ничто не помешает мне, ваше святейшество.

Из стоявшей на столе шкатулки Александр достал сложенный и скрепленный папской печатью пергамент и передал Педро. Тот распахнул камзол, затем рубашку, сунул письмо за пазуху и привел одежду в порядок. Все это он сделал тихо, четко и аккуратно. Закончив, он пал на колени.

– И еще кое-что. Ты никогда не приходил сюда, не ездил в Неаполь и не встречался с человеком, с которым должен встретиться.

Кальдерон почувствовал, что рот его, помимо воли, расплывается в улыбке.

– Клянусь жизнью, ваше святейшество.

Его распирало радостное возбуждение. Он начал пятиться к двери.

– Ах, только не этим путем! Дворец полон чужих глаз. Там позади другая дверь. Коридор ведет в небольшую комнату, откуда есть выход во внутренний двор. По нему ты пройдешь к соседнему дворцу и выйдешь на улицу.

Радость Педро была так велика, что, продвигаясь в темноте, он ощущал покалывание во всем теле. Открыв дальнюю дверь в комнату, он увидел, что в нее как раз входит какая-то женщина. Он тотчас узнал ее, хозяйку своих грез, откинул плащ и низко поклонился.

– Госпожа.

– Ах, боже мой! Ты напугал меня! Постой… Педро Кальдерон, верно?

– Да, госпожа.

– Что ты здесь делаешь? Ты идешь из кабинета отца… то есть его святейшества?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Нет. Не от него.

– Нет. Но ты прошел по коридору? Где ты был?

– Я… я доставлял письмо от кардинала Валенсии, но никого не видел.

– Так, значит, мой отец сейчас не у себя?

– Не имею ни малейшего представления, госпожа. – Он очевидно ощущал неловкость.

– А, понимаю, – она невольно улыбнулась. – Боже, да вы получили повышение по службе, сеньор Кальдерон. Так значит, я вас тут не видела, да?

Он чуть качнул головой, и они немного постояли в неловком молчанье. Все это было так неожиданно, так волнующе – и для него, и для нее, – что они никак не могли стряхнуть с себя наваждение и пойти каждый своей дорогой.

– Как вам понравилось герцогство Пезаро, госпожа?

– Пезаро? Ах, там очень мило. До поры до времени. Ты оказался прав, они были рады моему приезду. Но я скучала по Риму.

Он кивнул, не в силах оторвать от нее глаз.

– Не хочешь ли ты рассказать мне, как Рим скучал по мне?

– Ох… да, конечно. Город обеднел без вас. Я… – Педро одернул себя, поняв, как глупо звучат его слова. Она молча ждала: губы слегка приоткрыты, в ярких глазах блестят озорные огоньки. Его неуклюжесть и бестактность каким-то образом придавали ей уверенности, граничащей с беззаботностью. – Я не придворный, миледи. Не умею красиво говорить. – Он кожей ощущал письмо под одеждой. Только бы не испачкать его своим потом. – Но, полагаю, любой город, где вас нет, это место, дремлющее в ожидании вашего возвращения.

– Вообще-то, сеньор Кальдерон, слова ваши звучат довольно красиво. Придворные щедры на лесть, в которую сами не верят. Не стоит подражать им. Спасибо за то, что оберегал моего брата в смутное военное время.

– Его высокопреосвященство в состоянии и сам позаботиться о себе, госпожа. От меня требовалось совсем немногое.

– Неправда. Я слышала, ты скакал впереди него в Сполето после того, как ему удалось бежать.

– Откуда вы об этом узнали?

– Ах, я заставила его обо всем рассказать. Жизнь в Пезаро была такой унылой и в то же время тревожной. Как же здорово участвовать в подобном приключении!

– Если бы мне довелось оказать подобную помощь вам…

– Надеюсь, мне никогда не придется спасаться бегством. Тем не менее спасибо. Ты настоящий солдат. Я… я должна идти. Отец хотел видеть меня.

– Разумеется. Позвольте проводить вас по коридору? Там темно.

– Спасибо, но эта тьма давно знакома мне. И в любом случае мы друг друга не видели, помнишь?

* * *

Когда отец целовал ее в знак приветствия, Лукреция все еще была под радостным впечатлением от недавней встречи.

– Ах, мое дорогое дитя! Я не ожидал увидеть тебя так скоро. Садись, садись… Вот… Я получил в подарок от нового кардинала Севильи засахаренные фрукты. Ты должна помочь мне разделаться с ними. Некоторые считают, что мужчина может позволить себе набрать вес, когда достигает почтенного возраста. – Александр нежно погладил свой живот. – Но я полагаю, скоро из меня можно будет выкроить целых двух пап, – улыбнулся он. Дела у него шли отлично, за исключением пары нерешенных вопросов, которыми он сейчас и занимался. – Моя дорогая! Последние месяцы я был так занят чудесной военной кампанией твоего брата, что совсем забросил тебя. Я слышал, при дворе жизнь бьет ключом. Ты хорошо проводишь время?

Она пожала плечами. Наблюдать за тем, как невестка прыгает из постели одного твоего брата в постель другого, – не слишком удачное развлечение для молодой женщины, покинутой мужем.

– Разумеется, когда герцог в отъезде, у тебя меньше возможности выходить в свет. Давно ли ты не получала от него вестей?

– М-м… давно. Он занят своими делами.

– Какие дела могут быть важнее жены? Мы дважды вызывали его в Рим, приглашая присоединиться к войне с Орсини, но тщетно. Должен сказать, его поведение наводит меня на мысли, что с вашим браком что-то не так.

– Но… я хорошая жена, отец, – горячо сказала она.

– Ах, великодушное дитя. Я и не думал осуждать тебя. Мы поняли, на свою беду, что эти Сфорца – довольно скользкие, ненадежные люди. Нет, нет, если кого-то и нужно винить, то только меня. Ты была так молода. Помнишь, когда Сфорца сделал тебе предложение, ты уже была обручена?

– С графом Гаспаром д’Аверса, – тут же сказала Лукреция. На протяжении последних лет она то и дело задавалась вопросом, не была бы она счастливей, если бы носила это имя, а не то, которое ей в итоге досталось.

– Да. Отличный парень. Он утверждал, что помолвка никогда не была официально расторгнута. И это правда, все так быстро тогда произошло.

– И что же это означает?

– А то, что если церковные юристы дадут на то согласие, твой брак со Сфорцей можно объявить недействительным.

– Недействительным? – Эти слова подействовали на нее, как пощечина. Неужели все так просто? Почему она не поинтересовалась раньше? – Ты имеешь в виду, что я больше не буду замужней женщиной?

– Нет. Это сильно расстроит тебя?

– Я… м-м… если такова твоя воля, я согласна. – Сердце ее билось так сильно, что она едва слышала свой голос.

– Превосходно. Чезаре сказал, что ты не будешь против. Союз со Сфорцей не принес нам ничего, кроме проблем. В следующий раз мы найдем кого-нибудь получше.

– Мой муж уже знает? – Она смотрела, как отец встает. Было очевидно, что ему не терпится уйти.

– Их семья – сборище предателей и глупцов, так что не удивлюсь, если до его дяди уже дошли какие-то слухи. Нам еще предстоит официально представить это дело юристам.

– А если они не согласятся?

Он пожал плечами.

– Они впадут в мою большую немилость. Не переживай. Все решено. Если не получится так, попробуем по-другому.

– А как по-другому?

Пару секунд Александр внимательно смотрел на дочь, будто решая, стоит ли продолжать разговор.

– Что ж, еще есть проблемы с продолжением рода. Вы женаты уже три года, а детей нет.

– Я… я не бесплодна, отец, – вырвалось у нее.

– Конечно, нет, не сомневаюсь. Мы, Борджиа, могли бы населить весь Рим, если бы у нас было на то время, – засмеялся он. – Нет, совершенно очевидно, что проблема в твоем муже.

– Джованни?

– Да. Скажи, когда вы вместе, он часто приходит в твою постель?

Она залилась краской, лишь помотав головой.

– А прежде? Возможно, и тогда этого не случалось?

– Когда? Я не очень понимаю…

– Дитя, я спрашиваю, должным ли образом был подтвержден ваш брак?

– Ах! Я… да… да, думаю, должным.

– Ты думаешь? Но уверена ли ты? Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

– Да… – Лукреция не знала, куда деться от смущения. – Да, я уверена, что все было как надо.

– Сомневаюсь! Смотри, как часто он уезжает. Не так ведет себя мужчина, страстно желающий своей жены. Никто не присутствовал в вашей спальне при консумации. – Александр немного помолчал. – Никто, кроме тебя и него, не знает, что произошло между вами в ту ночь. Так что, моя дорогая, если у тебя есть какие-то сомнения….

– Их нет.

– Дай мне закончить. Если есть какие-то сомнения… если, к примеру, твоему мужу сложно выполнять кое-какие вещи… с некоторыми так бывает… тогда по прошествии трех лет брака это будет достаточным основанием для его аннулирования. Ты удивишься, как много мужчин страдает от… недуга.

– Правда?

– Да, и поэтому такие сложные браки распадаются. – Александр был так горд собой, что не мог скрыть улыбки. – Ах, ты очаровательно невинна, моя дорогая. Твой следующий муж получит настоящее сокровище! Значит, этот щенок Сфорца – импотент. Ха! Я всегда подозревал, – сказал он. Его улыбка стала еще шире.

– Но, отец. Я не говорила… Я хочу сказать, мы делали это. У нас были супружеские отношения. Я… я больше не девственница.

– Что ж, может, он на что-то и способен, но никто не усомнится в твоих словах, если ты их выскажешь. Твое чистое сердце и отец – папа римский – сделают свое дело. Иначе и быть не может. А пока мы подождем и послушаем, что скажут нам юристы. В любом случае его дни сочтены. Не грусти. Совсем скоро ты снова облачишься в прекрасный свадебный наряд.

– И за кого я выйду? – в ужасе спросила она.

– Ах, выбор велик. – Александр наклонился вперед и погладил ее по щеке. – Не волнуйся. Кем бы он ни был, ты будешь счастлива. Это великий год для нашей семьи. Наши враги будут повержены. Нас ждет полный триумф.

Она ушла, а с его лица еще долго не сходила широкая улыбка.

* * *

Враг терпел поражение. В середине января средневековые зубчатые стены Тревиньяно пали под напором папской артиллерии. Осталась только крепость Браччано. Когда герцоги Урбино и Гандии устанавливали орудия, чтобы начать бомбардировку, из Неаполя пришли новости: в недрах Кастель-Нуово тюремщик открыл дверь в камеру Вирджинио Орсини и обнаружил, что тот лежит, свернувшись калачиком, в собственной блевотине. Тюремная еда не отличалась отменным качеством, хотя у многих бедолаг получалось выжить и даже привыкнуть к ней. Но вот человека, который каждый день приносил и раздавал эти помои, найти нигде не могли. Что ж, мир политики предательством не удивишь. Напротив, смерть главы семьи от яда в тот момент, когда враг начинает прямую атаку на его территории, была так понятна и предсказуема, что никто не потрудился выразить даже толику возмущения.

Кроме тех, кто любил его больше всего на свете. Именно Кальдерон удостоился чести доставлять новости с линии фронта. Когда весть достигла сестры Орсини, сидящей в осаде в своем замке, она вышла на зубчатую стену над озером и то плакала, то смеялась на ветру. Уже много месяцев ее преследовали видения мужчины, медленно умирающего в сырой яме, куда не заглядывает и луч солнца. Уж лучше месть, чем пустые волнения, и теперь она станет спать спокойней, пусть и под звуки пушечных выстрелов.

В Умбрии Карло – незаконнорожденный сын Вирджинио Орсини – пытался собрать армию, чтобы прорвать осаду. Им двигали ярость и скорбь. На деньги французов он купил двух лучших итальянских командиров: одного из скандальных братьев Бальони из Перуджи и Вителоццо Вителли, который имел некоторое представление об артиллерии. Это едва ли была большая армия, но с ее прибытием на западную часть озера папские войска оказались отброшены от Браччано к склонам Чиминских гор. Настало время герцогу Гандийскому проявить свои военные таланты.

* * *

Будучи гонцом, Кальдерон не воевал, а лишь доставлял послания, но вид кровавой бойни и раненых производил на него такое впечатление, что когда он вскакивал на коня, чтобы везти новости в Рим, его трясло. Плохие новости Чезаре всегда приказывал сначала сообщать ему.

На этот раз он с мрачным видом выслушал Педро.

– Что я должен передать его святейшеству?

– Ровно то же, что сказал мне.

Александр молился в своей спальне. За те недели, что его сын был в отъезде, он привык безукоризненно и регулярно соблюдать этот ритуал.

– Отец?

Папа обернулся, увидел в дверном проеме Чезаре и Кальдерона и сразу ощутил, как по телу пробежал холодок.

– Что? Что случилось?

Кальдерон посмотрел на Чезаре. Тот кивнул. Гонец опустился на колени.

– Святой отец, у меня плохие новости. Мы проиграли сражение.

– Проиграли? Как это возможно? А что с Хуаном… генерал-капитаном церкви?

– Он… он ранен. Неопасно. Доктора говорят, что он выживет. Я сам убедился в этом перед тем, как отправиться в путь. Сейчас он направляется в Рим, но послал меня вперед, чтобы я известил вас о том, что он покинул поле битвы.

– А что с герцогом Урбино?

– Урбино взят в плен в самом начале сражения, ваше святейшество. Сын Орсини хочет теперь за него выкуп.

– Ах, святые угодники! Как же так? Они были в нашей власти. И сколько? Сколько человек мы потеряли?

– Пять, может, шесть сотен убитых и втрое больше раненых.

– А у врага?

Педро покачал головой.

– Их потери составили четыре к одному.

* * *

Зимой сумерки накрывают город рано. Папа сидел в темноте. Недавно его стали беспокоить ноги. Возможно, он просто не привык так много времени проводить на коленях в молитве. Голень справа охватила тупая боль, а щиколотка так распухла, что нога стала похожа на ствол дерева. Слуга каждую ночь терпеливо делал ему массаж, но сегодня его прикосновения приносили скорее боль, чем облегчение, и Александр отослал его. Шестьдесят шесть лет. А чего он ожидал? Мир полон мучающихся от болей стариков. По крайней мере, соображал он куда быстрее, чем добрая половина его ровесников, но в то же время прекрасно понимал, что перед лицом смерти все равны.

Он не жалел о том, что распорядился отравить Орсини. Чтобы поставить семью на колени, нужно стрелять и в голову, и в конечности. Он был предателем и заслужил смерть. Если бы они поменялись местами, Вирджинио поступил бы с ним не лучше. Интересы папства и его семьи уже так долго шли рука об руку, что он привык подменять одни другими: Бог нуждается в сильной церкви и сильном папе, а сильный папа нуждается в прочном фундаменте власти. Он делал то, что лучше для всех, и он доказал это, защитив свой народ от захватчиков-французов. Но масштабы нынешнего поражения и прямая угроза жизни сына заставили его сомневаться. Пусть он редко думал о прошлом – все его время отнимали проблемы текущие – он не мог не вспомнить о папе Сиксте, хитром, но при этом набожном, и его кровавой атаке на Медичи, которая закончилась позором, когда заговорщиков вывесили из окон городской ратуши во Флоренции. Когда его настигли вести о неудаче, а затем и побеге его собственного племянника, делла Ровере, думал ли он, что это воля Божья или же просто судьба?

Александр отменил свой визит к Джулии и заказал всенощное бдение в Сикстинской капелле вместе с верными ему кардиналами. Предстояла длинная ночь. Покалывания в правой ноге заставляли его лишь сильнее сосредоточиться на молитвах. Чезаре стоял позади и наблюдал. Он не проронил ни слова.

* * *

На следующий день вернулся герцог Гандийский. Его несли на носилках, от боли он тяжело дышал.

– У них были люди с пиками, как у швейцарских гвардейцев. Когда они кинулись на конницу, меня сбросил с лошади какой-то гигант. Я думал, пришел мой конец.

Александр обнял сына и прижал его голову к своей груди:

– Ты не умер, – сказал он. – И это самое главное.

В личных апартаментах папы вокруг Хуана, разматывая бинты, толпились с полдюжины докторов. На груди обнаружился багрового цвета разрез. Доктора вывели Александра из комнаты и вернулись к больному. Когда они вновь появились, то не знали, что и сказать: герцогу Гандийскому не только не угрожала никакая опасность, но и прогнозы были благоприятные, при должном уходе он сможет уже через несколько дней встать и даже пуститься в пляс, ведь под запекшейся кровью оказалась лишь поверхностная рана.

– Я говорил тебе, не надо выдвигать против пик кавалерию, – тихо сказал Чезаре, когда вечером того же дня отец и сыновья сидели и вместе оценивали потери. Унизительное положение брата доставляло ему тихое удовольствие. – Копьями они заставляют лошадей отступить. Я видел это собственными глазами.

– Мы не думали, что они дадут такой отпор, – привстал на своем ложе Хуан. – Но они обошли нас с фланга.

– А ты не подумал перегруппироваться?

– Хватит! – Александр терял терпение. – Что сделано, то сделано. Вопрос в том, что же делать дальше?

Он посмотрел на Чезаре.

– Без Браччано это не победа, отец.

– Но и не поражение. В наших руках десять других замков. И мы можем вести переговоры. Они предпочтут расплатиться деньгами, а не кровью.

– А герцог Урбино?

– Ба! У него полный город жителей. Если они любят своего господина, то изыщут деньги, чтобы заплатить выкуп.

– Он занимает высокое положение в обществе, другие принцы уважают его. Мы превратим союзника во врага.

– Врага, который не в состоянии драться. Это сможет послужить уроком для остальных.

Хуан пристыженно склонил голову.

– Я готов вернуться на поле боя, отец, – сказал он, театрально поморщившись. – Мы потеряли всего шестьсот человек. Я снова могу взяться за оружие. Я уверен.

– Уверен?

Он закашлял и снова скривился.

– Да, да. Я могу.

Александр посмотрел на Чезаре, но лицо старшего сына по-прежнему ничего не выражало.

– Очень хорошо… тогда поговорим об Остии.

Остия. Маленькая крепость, но как много она значит. Стратегически важный замок кардинала делла Ровере в устье Тибра находился в руках французов с тех пор, как тот бежал из Италии. Сейчас он являлся последним оплотом их власти на итальянской земле. Чтобы обеспечить себе победу, папа призвал на помощь испанцев, армию под предводительством Гонсало де Кордовы, который должен прийти с юга и подавить последнее сопротивление. Он был уже в пути.

– Он величайший генерал нашего времени, сын мой. С одной стороны его пехотное войско, с другой – наша артиллерия. У французов не останется ни единого шанса. Разве не так, Чезаре?

– Да, пока ты делаешь в точности то, что тебе говорят, братишка, – сказал Чезаре, не в силах на этот раз сдержать уже давно играющую на губах холодную улыбку. – Это все, что от тебя требуется.

* * *

Так и случилось.

Александр в своей личной капелле смеялся и плакал, вознося благодарность Деве Марии за неоднократную помощь: защита Хуана от смертельных ран и падение Остии – лишь два последних примера. Терзающие его некогда сомнения улетучились, он был опьянен моментом. Бог благоволит тем, кто не упускает шансов. Даже нога теперь не беспокоила его так сильно. Он позвал Буркарда и отдал распоряжения по поводу последующих церемоний. Этого события он ждал очень долго: в семье Борджиа появился свой герой войны.

Награждение состоялось в личных покоях папы, среди кардиналов и сановников. Первым для получения награды вперед выступил ветеран Гонсало де Кордова. Ему досталась золотая роза – такая же, что была подарена французам перед тем, как они получили отказ. Затем, расплывшись в улыбке, папа повернулся к своему сыну. Тот сделал шаг вперед и получил в награду пожизненное звание герцога Беневуто и отвоеванные Кордовой земли вокруг Неаполя.

Последовавшие аплодисменты перемежались удивленными ахами. Все в зале знали, что победа принадлежит Кордове, а не герцогу Гандийскому. Одно дело, когда командующий получает в награду трофеи собственной военной кампании, и совсем иное, когда эти трофеи достаются кому-то другому.

Сам же Кордова не выказывал никаких эмоций. Человек средних лет, он выжил во многих переделках и прославился, завоевав Гранаду, а после мудро помог в проведении мирных переговоров. Как и многие испанцы, он гордился тем, что был человеком чести, думал о Боге не меньше, чем о славе, и испытывал отвращение, чувствуя струившийся по коридорам Ватикана запах разврата. Но он собирался дипломатично помалкивать, пока не сможет доложить обо всем своим монархам. И лишь вернувшись на родину, он рассказал им все без обиняков: папство, может быть, и в руках испанцев, но Александр в первую очередь заботится о своей семье, а уж потом о церкви.

Не он один понес молву по миру. Присутствовавшие на церемонии послы позже в красках описывали произошедшее, комментируя, по своему обыкновению, быстрое становление в Италии династической власти и растущее влияние семьи Борджиа, которая все глубже запускала руки в дела королевства Неаполь. Но истинно зоркий глаз мог прочесть между строк, что в то время как явным гонениям подвергались Орсини, Колонна и другие семьи, страдающие под властью Борджиа, внутри самого этого рода тоже накапливалось напряжение. И когда Изабелла д’Эсте у себя за столом в Мантуе читала одно из скандальных посланий из Рима, у нее промелькнула мысль, что сыновей папы, как ни старались они это скрыть, гложет зависть друг к другу.

Глава 25

Удостоиться почестей за победу, которую, как всем известно, одержал другой, не проще, чем вынести бремя настоящей славы. Хуану же удавалось ничего не замечать. Рим стал его игралищем. Он болтался по вечеринкам, едва замечая ухмылки и подмигивания, которыми обменивались у него за спиной, а в Ватикане папа так сильно радовался триумфу семьи, что политик в нем уступил место счастливому отцу.

На улицах атмосфера накалялась. Остия пала под напором папских войск. Гроб с останками Вирджинио Орсини пронесли на глазах у всего Рима к месту его последнего упокоения в Браччано, вслед за ним шла небольшая армия его разгневанных сторонников. С наступлением сумерек на площадях стали собираться агрессивно настроенные молодые люди в надежде подраться на кулаках или на ножах. И дело не только в Орсини. С укреплением власти Борджиа планы Колонна и Гаэтини тоже пошли прахом. Влиятельные семьи на протяжении многих веков властвовали в Риме, и когда баланс, как сейчас, нарушался, в городе начинались волнения.

Хуан тем временем не думал ни о чем, кроме развлечений. Его знак отличия, быстро заживающая рана давала ему лишний повод скинуть рубашку перед любой понравившейся девушкой. Целая армия профессионалок, вероятно, раздели бы его сами и совершенно бесплатно, таков уж был его статус, однако он искал себе задачки посложнее. Его возвращение ко двору прошло не совсем так, как он ожидал, ведь Санчу занимали другие проблемы, и она не горела особым желанием броситься к его ногам. В Неаполе умер ее сводный брат, король Ферранте, и охватившая ее великая печаль удивила всех. За последние месяцы Санча заметно повзрослела. Страсть к Чезаре и обожгла, и очистила ее, и теперь она скучала по дому и нуждалась в мужчинах, которые, как брат, дарили ей ощущение безопасности, а не заставляли пылать. По мере наступления лета при дворе все чаще стали устраивать приемы и танцы, но она предпочитала оставаться в спальне, где они с Джоффре играли в карты или другие азартные игры. В кровати, в минуты печали, он с радостью нежно утешал ее, а не разыгрывал из себя похотливое животное. Однажды утром фрейлины Санчи нашли их в объятьях друг друга, похожих на спящих щенков, трогательных и милых.

Хуан, однако, не привык к тому, что женщина ему отказывает. Однажды вечером за ужином он намеренно сел между Санчей и Джоффре. Разговор становился все фривольнее, и Хуан попытался прощупать под юбками девушки степень ее сопротивления. Она отстранилась, он упорствовал. Тогда Джоффре взял блестящую серебряную вилку, новое модное оружие, более жестокое, чем нож, и вонзил ее брату прямо в тыльную сторону ладони.

Хуан взвыл от боли.

– Ох, прости! Прости, брат! – закричал Джоффре, уклоняясь от ответного удара. – Я был уверен, что это таракан в твоей тарелке.

Санча залилась смехом. Хуан, чрезвычайно чувствительный к чужим насмешкам, в ярости выскочил из-за стола.

– Ах, мой благородный рыцарь! – Санча обняла мужа, прижимая его голову к груди. – Ты защитил мою добродетель! Ты идеальный муж!

* * *

Когда Чезаре услышал об этом инциденте, то не мог сдержать улыбки. Сам он едва подавлял в себе гнев на брата. Хуан получил новое герцогство, и это не давало Чезаре покоя. Его пугала столь беззаветная любовь отца к брату. Не то чтобы ему самому недоставало внимания. Неаполю полагался новый король, и это означало, что необходима коронация – и кардинал, который проведет ее вместо папы. Чезаре был слишком молод и неопытен в церковных вопросах, его кандидатуру не должны были даже рассматривать, однако Александр протолкнул его, несмотря на протесты. И хотя в священной коллегии было достаточно преданных им кардиналов, чтобы обеспечить победу в любом голосовании, даже они посчитали столь откровенный непотизм неуместным.

В ответ Чезаре, хорошо осведомленный о настроениях в городе, старался держаться в тени. Когда люди разгневаны несправедливостью, не стоит открыто показывать им примеры. Он с радостью впечатал бы брата в стену и преподал пару уроков этикета, но опасался, что начав, не сможет вовремя остановиться. Уж лучше просто держаться от него подальше.

* * *

Именно в этот деликатный момент в город вернулся Джованни Сфорца. Его дядя, вице-канцлер кардинал Сфорца, может, и не был любимым священнослужителем папы, но отлично знал все последние сплетни. Если Сфорца не хотят повторить судьбу Орсини, им нужно, чтобы Джованни был по-прежнему женат на Лукреции – они заинтересованы в этом браке так же сильно, как папа заинтересован в его расторжении. Под давлением обоих дядюшек Джованни вернулся в Рим, чтобы бороться за свою жену. Теперь он уже почти научился усмирять крыс, грызущих ему кишки.

Александр, дожидавшийся момента, чтобы нанести удар милосердия, приветствовал его с сердечной улыбкой и добродушно похлопывал по спине. Джованни едва не упал в обморок.

По дороге из Ватикана к себе во дворец он столкнулся с кардиналом Валенсии, который так очевидно болтался без дела, что не оставалось сомнений в том, что встреча эта подстроена.

– Что ты делаешь в городе, предатель?

Страх на мгновение пересилил боль, и Джованни почувствовал странное облегчение:

– Я приехал повидаться с женой.

– Она не хочет видеть тебя.

– Откуда вы знаете, ваше высокопреосвященство?

– Ни одна женщина не захочет видеть мужчину, который оставил ее, – нежным голосом произнес Чезаре.

Но Джованни не сдавался. Их обоих сопровождали слуги. Что мог сделать Чезаре? Придушить его голыми руками?

– Она все еще моя жена. Прошу вас уйти с дороги. Пожалуйста.

– Правда? А если не отойду?

Джованни ничего не ответил. Они стояли неподвижно, и каждый ожидал, когда отступится другой. Неожиданно Чезаре засмеялся и шагнул прочь.

– Если поднимешь на нее руку, я собственноручно отрежу твои маленькие яйца, – сказал он вслед удаляющейся фигуре зятя.

Джованни не обернулся.

* * *

Лукреция сидела у себя в спальне на диванчике возле окна, купаясь в золотистом полуденном солнце, и вышивала шелком платок. Как и любая женщина ее круга, она с детства была обучена рукоделию и имела зоркий глаз и твердую руку. Для отделки стен дворцов и церквей приглашали мужчин, но изящная красота вышитой ткани приносила умиротворение тем, кто вкладывал в свою работу душу. В тревожные времена рукоделие помогало не меньше, чем молитва. Однако с момента последнего разговора с отцом она заметила, что совершает все больше ошибок.

– Джованни! Что ты здесь делаешь? – Игла застыла на полпути к контуру лепестка розы. – Теперь тебе здесь не место.

– Да, похоже, так и есть. Как ты, жена моя?

– Почему ты не сообщил мне о своем приезде? От тебя не было вестей несколько месяцев.

– Что ж… я думал, тебя это не очень-то волнует.

Джованни оглянулся. Он едва узнавал комнату, так давно он тут не был.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он наконец. – Как Джоффре и Санча? Я слышал, ее брат, Ферранте, умер.

– Да, и она сильно потрясена этим. Двор уже не тот, что раньше. Хотя вернулся Хуан и внес немного оживления.

– Ах да, маленький золотой герцог. Так что же насчет нас? – Джованни сделал шаг в ее сторону. Лукреция отшатнулась. Игла вонзилась ей в палец, и она тихонько вскрикнула. – Говорят, ты пытаешься избавиться от меня.

– Почему ты приехал именно сейчас? Я месяцами ждала тебя. Ты не отвечал на письма. Я думала….

– Так это правда?

Она покачала головой.

– Значит, неправда? Господь знает, им ничего не удастся доказать в суде, что бы они тебе ни говорили. – Джованни внимательно смотрел на нее, будто пытаясь прочесть мысли. Купаясь в солнечных лучах, она выглядела очаровательно, казалась по-прежнему молодой и даже невинной. – Почему ты не поехала со мной обратно в Пезаро, Лукреция? Мы могли бы начать все сначала. Городу нужна герцогиня. А мне нужна жена. – Он едва ли надеялся на успех и чувствовал себя как актер, который играет роль, написанную для кого-то другого.

– Я не могу, Джованни, – тихо сказала она. Кровь с уколотого иголкой пальца капнула на белый шелк. Теперь получится кроваво-красная роза. – Даже если бы я и хотела, уже слишком поздно.

– Я рисковал жизнью, чтобы приехать сюда. Я знаю, не всегда у нас все шло гладко. Но когда мы были в Пезаро, то научились уживаться вместе. Я помню, что какое-то время ты чувствовала себя там почти счастливой. Ты не такая, как другие в твоей семье. В отличие от них, ты добрая и любящая. Если они хотят тебе другого мужа, то совсем не для того, чтобы сделать тебя счастливей.

– Пожалуйста, не говори так. Я не могу повлиять на их решение. И никогда не могла. Тебе надо было приехать, когда они того хотели. Теперь слишком поздно. Тебе следует заручиться помощью своих дядюшек.

– Зачем? Что твой отец намерен предпринять? Мы женаты, Лукреция. Даже он не может ничего поделать с этим.

Она тряхнула головой.

– Тебе надо немедленно ехать домой.

– Что? – Джованни оглянулся, будто опасность могла подстерегать его прямо в этой комнате. – Меня собираются зарезать на улице? Неужели дошло до этого?

– Нет, нет… но… я не могу ручаться за братьев. У них горячие головы.

– Ты имеешь в виду Чезаре?

– Пожалуйста, уезжай.

– Могу сказать тебе, что он сумасшедший, твой братец. Ему едва удается держать руки подальше от тебя. Помоги Боже нашей церкви, пока он является ее частью.

Она больше не смотрела на супруга. Вдруг за спиной он услышал чьи-то шаги и в страхе оглянулся, но оказалось, что это всего лишь Пантисилея, ее фрейлина, слонялась позади в ожидании и пыталась подать знаки своей госпоже.

– Все в порядке. Я ухожу. Хочу дать тебе один маленький совет. Постарайся, чтобы следующий муж нравился тебе еще меньше, чем я. Не дай тебе Бог разрушить жизнь мужчины, который найдет дорогу к твоему сердцу.

* * *

Джованни покинул Рим с такой скоростью, какую только мог развить его конь. Когда дядюшки потребовали сообщить, что послужило причиной его побега, он отправил обоим слезливые встревоженные письма, намекая на темные заговоры и настаивая – с безопасного расстояния – на том, что никогда не согласится бросить жену, как бы на него ни давили.

Его самые сильные страхи претворились в жизнь в конце мая, когда папа отправил в Пезаро, ни много ни мало, генерал-приора августинцев, Фра Мариано ди Дженаццано, чтобы помочь зятю «оценить свои перспективы». Во избежание каких-либо сомнений Александр также изложил свои условия на встрече с вице-канцлером в Риме. Браку Сфорца – Борджиа пришел конец. Будет лучше, если его племянник сам согласится с тем, что по сути никакого брака и не было. В противном случае придется найти «другие поводы» для расторжения брака: герцогиня Пезаро, мрачно добавил он, готова и желает подписать заявление соответствующего содержания. Папа призвал к тихому и скорому разрешению конфликта, чтобы не создавать проблем ни одной из семей. Широко улыбаясь, он добавил, что проявит гибкость в вопросах возврата приданого.

Асканио Сфорца проглотил обиду. Вкус ее был ему давно знаком. Он знал, что так или иначе Борджиа добьются своего. Для всех будет лучше, если они сдадутся без боя. Он ничего не сможет поделать с Александром или его старшим сыном, которого начал бояться не меньше, чем самого папу. Впрочем, добраться до его любимого сыночка – герцога Гандийского – гораздо легче, при условии, что кому-то удастся прорваться сквозь толщу его самодовольства. Он явно без ума от пышных приемов. Значит, вице-канцлеру придется изменить своим привычкам и устроить такой прием: очередное празднование в честь великого героя военных побед папы римского.

Список гостей впечатлял размером, а меню разнообразием: человек, привыкший есть за папским столом, всегда особо ценит изысканную пищу. Животных и птицу забивали в тот же день, чтобы обеспечить свежесть блюд. Из Франции доставили новый рецепт говяжьих почек, растертых с яйцами и специями, а на соседней сковороде бурлила словно кровь свиная подливка, в которую добавили горсть кислой вишни и бросили муки для густоты. Если герой устанет от мясных блюд, тут как тут рыба и паста, фаршированная апельсинами и кедровыми орешками, пироги с рикоттой и сезонными фруктами и сырная тарелка. Можно есть всю ночь и ни разу не повторить блюда, да и на утро еще останется, что попробовать.

Поначалу за столами сидели лишь избранные гости, но по городу быстро поползли слухи, и по мере того, как вечер превращался в ночь, охрана не успевала выпроваживать всех, как церковников, так и мирскую молодежь, кто ухитрился пробраться в пышно украшенные зал и внутренний двор. Сумерки сменились полной темнотой, летний вечер выдался весьма приятным, и все хотели развлекаться. Хуан опоздал. Поговаривали, что он добивался расположения какой-то юной красотки, обещанной в жены другому, – идеальный вызов его самолюбию – и что он пытался забраться к ней в спальню, когда ее отец лишь на секунду отвернулся. Во всяком случае, ему понравились еда и вино, которое он пил в таких количествах и так быстро, что даже не заметил, сколько денег потратил на него вице-канцлер. Как главный гость, по крайней мере так он о себе думал, Хуан несколько раз прошествовал по залу, принимая комплименты от тех, кто не забывал их отвешивать, – количеством, правда, чуть меньше обычного. Зато еда была так хороша, что через какое-то время Хуан захотел лечь и спокойно ее переварить. Явно расстроенный тем, что не может пробраться в спальню своей дамы сердца, он почувствовал себя недооцененным, поэтому подошел к группе молодых дворян и стал швыряться оскорблениями. Полетели фразы «набитые дураки» и «ленивые римские чревоугодники». Один из них ответил. Слова «испанский ублюдок» прозвучали достаточно громко, чтобы их услышали все. В конце концов, обмен оскорблениями был обычным делом на ночных улицах большинства городов.

Хуан в ярости развернулся к обидчику. Неожиданно наступила полная тишина, все затаили дыханье, ожидая, кто первый схватится за оружие. Но герцог Гандийский, раскрасневшийся и нетвердо стоявший на ногах, бросил об пол свой кубок и выбежал из зала. К тому времени, как вице-канцлер вышел во двор, его уважаемый гость уже несся на коне по улицам в направлении Ватикана. Асканио вернулся. На лице его играла нервная улыбка. Он сел и махнул гостям рукой продолжать веселье.

Однако для Хуана Борджиа вечер еще не закончился.

Папе как раз делали массаж ног, который, впрочем, не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Он потягивал, как всегда после ужина, смесь настоек фенхеля и мяты, и тут в его кабинет ворвался сын, гневно возмущаясь нанесенным ему оскорблением. Слуга ушел, но голос Хуана еще долго звенел у него в ушах.

– Римские подонки! – выслушав сына, выругался Александр. – Я-то думал, мы заткнули им рот. Если бы я получал по дукату за каждое грязное слово в наш адрес, мы нажили бы огромное состояние гораздо быстрее. Ты правильно сделал, что ушел, сын мой. Эти мерзавцы не стоят дуэли. Мы расправимся с ними позже.

– Ты не понимаешь, отец. Я пришел сюда, потому что потом будет слишком поздно. Это был выпад не в мою, а в твою сторону. Ведь я твой наследник. Это тебя он хотел оскорбить. За проявление такого неуважения надо наказывать немедля!

Дверь открылась, и вошел кардинал Валенсии. Когда папа отпустил слугу, а за дверью послышался разговор на повышенных тонах, во дворце поднялась суматоха. Хуан нахмурился, но от брата уже было не избавиться.

– Что случилось? На нас напали?

Александр покачал головой.

– Твоего брата серьезно ранили словами.

Чезаре слушал. Когда рассказ был окончен, он едва мог сдержать язвительную ухмылку.

– Так где же был твой меч и твои люди?

Хуан повернулся к нему.

– Я генерал, а не какой-то там головорез. Я не участвую в уличных драках, как некоторые.

– Сколько их было, брат?

– Четверо, пятеро… какое это имеет значение?

Взгляд Чезаре был ему ответом.

– Дело не во мне, – завопил Хуан. – Это была умышленная провокация, направленная против папства.

Чезаре открыл было рот, но Александр взглядом заставил его замолчать.

– Твой гнев понятен, Хуан. И этот инцидент не останется незамеченным. Нам принесут извинения, или утром эти люди уже окажутся в тюрьме.

– К утру слухи уже разнесутся по всему городу. Мы должны сразу нанести ответный удар, чтобы проучить их, чтобы знали, что с нами шутки плохи. Да они в этот самый момент смеются над нами.

– Уж кто бы сомневался, – буркнул себе под нос Чезаре.

– Так что же ты хочешь, чтобы мы сделали, сын мой?

– Надо отплатить той же монетой. Послать сейчас же папскую гвардию и вздернуть этого мужика на виселицу, чтобы другим неповадно было.

Чезаре со свистом выдохнул. Хуан обернулся к нему.

– Что, у тебя на это кишка тонка, кардинал?

– Тут дело не в моих кишках. В своем доме вице-канцлер неприкосновенен. Это будет нарушением законов церкви.

– Ах! Законы церкви! – передразнил его Хуан, имитируя женский голос. – Это ведь в твоей компетенции, не так ли? А я-то думал, мы тут говорим о чести семьи перед лицом предателей?

– Да когда же ты вырастешь, братишка! Это обычная перепалка, а не предательство. Просто они задели тебя за живое, ударили по твоему тщеславию. Ты легкая мишень. Вечно наживаешь себе врагов. Преследуешь чужих жен, оскорбляешь мужей, а потом еще хвастаешься этим. Тебя ненавидит уже добрая половина Рима. Если ты пошлешь солдат выполнять за тебя грязную работу, завтра тебя возненавидит и вторая половина. Я знаю, отец, ты хочешь, чтобы я замолчал, но кто-то должен был сказать ему все это, – быстро добавил он. – Если тебя так сильно задел этот инцидент, можешь взять сегодня ночью с собой Микелетто и тогда твой обидчик не все свои потроха сможет донести до дома. Он все равно не засыпает до рассвета.

– Это твой способ решения проблем, а не мой. Ты вершишь свои делишки в темноте, потому что ты в церковных одеждах и не хочешь, чтобы кто-то узнал тебя. Тебе нет нужды беспокоиться. Может, здесь ты и важная шишка, Чезаре, но на улицах никто не слышал о кардинале Валенсии. Лишь я прославляю нашу семью. Мой сын наследует половину Неаполя. Благодаря моей победе на поле боя.

– Что? Несколько перепихонов с испанкой, проигранная битва, и ты уже герой?

– Ты…

– Извини. Я обидел тебя? Бедолага Хуан. Хочешь подраться со мной? – Он подошел ближе. – Или, может, попросишь отца сделать это за тебя?

– Чезаре! – Голос Александра отрезвил обоих.

Старший сын тяжело вздохнул, глаза его были холодны, как у кота.

– Простите, ваше святейшество. – Он поднял руки вверх, будто сдаваясь, и отступил назад. – Мы говорили о семейных делах, и я подумал, что вы, вероятно, пожелаете услышать мой совет по этому вопросу. Желаю тебе всего хорошего, брат. Если я понадоблюсь, я в своих комнатах.

Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

– Чезаре! – Голос Александра был слышен далеко за дверью в других помещениях. – Чезаре!

Но он не вернулся.

– Он просто не умеет проигрывать, – кисло сказал Хуан. – Никогда не умел. И он неправ, отец. Я был там, а он нет. Я знаю, что мы должны делать.

Папа в гневе посмотрел на сына, на его красивое молодое лицо, и оскорбление, которое ему нанесли, стало его личным оскорблением. Как посмели они обидеть его семью после всего, что он сделал для Рима! Это, без сомнения, совершенно недопустимо, и виновные должны понести суровую кару.

Его любимому Хуану просто невозможно ни в чем отказать.

* * *

Во дворце вице-канцлера царил хаос. Когорта папских войск во главе с Хуаном прорвала охрану. Крики послышались еще до того, как они вошли в зал. Мужчины и женщины разбегались в поисках защиты, виновный молодой человек в отчаянье пытался спрятаться за стульями и столами. Пытаясь добраться до него, солдаты ломали мебель и раскидывали вокруг себя еду и вино. Двое молодых и горячих вытащили мечи, и завязалась короткая потасовка. Одного из гостей ранили, другие бросились врассыпную. Наконец его нашли: какая-то женщина пыталась защитить его, а может, он сам вцепился в ее юбки. Солдаты начали его оттаскивать, она закричала высоким визгливым голосом, как раненое животное, а он вторил ей. Когда его вытащили из дворца, половина соседей уже проснулась и наблюдала происходящее. Все, кто занимал в Риме хоть сколько-нибудь заметное положение, теперь были либо во дворце, либо на улицах. Солдаты швырнули обидчика, связанного, на спину лошади, где он принялся бешено дрыгать ногами, и отвезли за несколько кварталов к реке, вдоль которой росли деревья подходящей высоты. Когда они накинули на ветку веревку, он молил о пощаде, просил Хуана простить его. Его вздернули, и пару секунд он неловко висел, а потом издал сдавленный крик. Один из гвардейцев схватил его за ноги и резко дернул вниз. Шея хрустнула, и тело обвисло, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом на берегу собралась небольшая толпа. Когда солдаты вскочили на коней и двинулись прочь, несколько человек кинули в них камнями, но они были уже слишком далеко, и ни один не попал в цель. Народ обуяли страх и ярость.

На следующее утро половина города пришла к реке поглазеть на это зрелище. Летнее утреннее солнце нагрело плоть, и к ночи тело уже завоняло.

Глава 26

Дела в Ватикане шли своим чередом. Раз приняв решение встать на сторону сына, Александр не отступал от него. Если у Буркарда и было собственное мнение об инциденте, он держал его при себе. В папской консистории предпочитали вообще не говорить о происшедшем, хотя и громко роптали из-за того, что герцогу Гандийскому даровали земли в Неаполе, которые должны были стать папскими. Александр, теперь столь же чувствительный к критике, как и его сын, сказал, что если бы не он, Рим бы сейчас наполовину принадлежал французам, а большинство присутствующих были бы отравлены или сгнили в темнице, чтобы освободить место свежей крови. Посему он сделает с освобожденными им землями все, что пожелает. Собрание окончилось в сердитом молчанье.

Пока все не улеглось, Хуан отсиживался в своих комнатах. Когда же спустя несколько дней он вышел, желающих разделить его компанию не нашлось. Стихли даже лицемерные комплименты. «Урок усвоен, теперь меня уважают», – подумал он. Его бахвальство и аппетит к эротическим приключениям вернулись.

Если бы Александр не был так поглощен другими делами, то, возможно, и нашел бы время предостеречь сына от подобного поведения, но он мучился с другой неприятной проблемой – замужеством дочери. Несмотря на запугивания, церковные юристы не нашли правдоподобной причины для того, чтобы объявить этот союз недействительным. Что ж, не так, так эдак. Теперь Лукреции требовалось подать прошение напрямую ему, папе, с просьбой аннулировать брак на основании отсутствия супружеских отношений.

Текст на латыни, который набросал Буркард, получился официальным, но не оставлял сомнений: Лукреция, герцогиня Пезаро, заявляет, что являлась членом семьи Джованни Сфорцы на протяжении трех лет и что союз этот просуществовал без сексуальных отношений или плотской брачной связи. Она клянется в этом и готова подвергнуться соответствующей проверке, которую произведет повитуха.

Все, что оставалось сделать Лукреции, это поставить свою подпись. Александр возблагодарил Бога за то, что тот даровал ему столь послушную и любящую дочь.

* * *

– Папа, я не могу это подписать. – Лукреция подняла на него полные слез глаза. С тех пор как она узнала от Адрианы, что будет проводиться проверка, она со страхом ждала этой минуты, но теперь, при виде написанных черным по белому слов, по-настоящему испугалась. – Как я могу поклясться перед Богом в том, что не является правдой?

– Не думай об этом как о правде или лжи, – тихо сказал он. – Это просто способ помочь церковным юристам, которые, как и я, больше всего заботятся о твоем благополучии, хотят найти решение этой… запутанной проблемы. Ну же, успокойся. Возьми перо.

Она вновь посмотрела на него, сглотнула комок в горле, но когда протянула руку к перу, из глаз ее хлынули слезы, да так обильно, что ему пришлось спасать документ от затопления. Ах, больше всего на свете он ненавидел, когда женщины плачут…

– Что ж, очень хорошо, – терпеливо сказал Александр. – Не обязательно делать это сегодня. Я оставлю бумагу здесь, и ты можешь еще немного подумать. Бог поможет тебе принять правильное решение. Но не думай слишком долго: эти Сфорца – скользкие паразиты и любое промедление используют себе на пользу. Прислать к тебе Адриану? Или Санчу? Может, Джулию? Эти женщины кое-что знают о браке и успокоят тебя.

* * *

Безутешная Лукреция никого не хотела видеть. Жизнь двора, полная ревности и интриг, потеряла для нее привлекательность, и с тех пор, как муж уехал, она замкнулась в своем собственном окружении, возглавляемом ее фрейлиной Пантисилеей. Чем сильнее она волновалась, тем быстрее продвигалась у нее работа над вышивкой. Пятна крови переплетались с красной нитью, и под пальцами расцветали новые, полные жизни цветы. Шли дни, и она понемногу успокаивалась. Заявление, однако, так и лежало неподписанным.

Александр, проявляя все большее нетерпение, позвал Чезаре. Он знал, что сын зол на него, и ему уже стало казаться, что он проявил некоторую поспешность в своем решении защитить репутацию Хуана. Но что сделано, то сделано. Чезаре лучше других знал, что Александр не из тех, кто извиняется. Вместо этого они помирились, просто поставив дела семьи превыше всего.

– У тебя есть к ней подход. Всегда был. Она ни одного мужчину не любила сильнее тебя. Если ты снова объяснишь ей все, уверен, она согласится. Не думаю, что смогу опять смотреть на эти слезы. Женщины! Они так глубоко эмоциональны. Когда я думаю о распятии Христа на кресте, то порой не меньше, чем ему, сочувствую Богоматери. Ах, эта сила родительской любви!

Чезаре, не слишком расположенный глубоко задумываться о смерти Иисуса, а по правде говоря, и о его жизни, склонил голову в знак согласия выполнить поручение отца.

– Уверен, ты знаешь, что твоя помощь неоценима, ты для меня источник энергии, и я во многом полагаюсь на тебя.

– Да, отец, – ответил он без тени злости. – Я знаю.

* * *

Лукреция, сама того не ожидая, обрадовалась визиту Чезаре. Вначале они посплетничали, ведь даже в подавленном состоянии она не потеряла аппетита к свежим слухам. Новости о плохом поведении Хуана просачивались под самые крепко запертые двери, но в своем добровольном заточении она не могла не упустить подробностей. Чезаре был отличным рассказчиком, и не успел он закончить, а она уже вовсю представляла, как сжалась в уголке дворца вице-канцлера, а потом с ужасом наблюдала, как из-под ее юбок навстречу судьбе вытаскивают орущего молодого вельможу.

– Ох, Чезаре. Он мой брат, и я не хочу, чтобы кто-либо обижал его, но пока ты рассказывал, мне стало жаль того юношу.

– Тебе и половине Рима.

– Так люди теперь рассердятся на папу так же, как сердятся на Хуана?

Хоть она и была еще совсем юной, но когда разговор касался политики, умом превосходила многих.

– Это как пролитое молоко, нам просто необходимо вытереть его. Мы поднялись слишком высоко в городе, где нас всегда недолюбливали, и уж точно не нажили себе много друзей.

– Да уж, – сказала она. – Думаю, теперь я это поняла. А ты? Ты тоже зол на Хуана?

– Ха! Не будь он моим братом, я бы задушил его собственными руками. – Чезаре засмеялся, увидев выражение ее лица. – Все в порядке. Это просто мысли вслух. На исповеди мне простят их. Мы семья, помни об этом.

– Да, мы семья, – вздохнула она. – Ты здесь, чтобы заставить меня подписать то письмо, да?

– Я здесь, чтобы сделать твое будущее более счастливым, чем прошлое. Ты заслуживаешь лучшего, чем этот… этот пижон.

– Что случилось, когда он приезжал, Чезаре? Он был очень напуган. Так быстро уехал. Ты угрожал ему?

– В этом нет нужды. Он готов обделаться, стоит мне лишь взглянуть на него. – Лукреция вздрогнула от подобной грубости. – Ах, сестра. Ты ведь знаешь не хуже моего, что он никогда не был тебе достойной парой. Чем скорее он исчезнет из твоей жизни, тем лучше.

– И это должно произойти именно таким способом?

– Просто надо, чтобы все получилось. И этот способ отлично подходит.

– Даже если все это неправда? Это нечестный способ ведения войны, Чезаре.

– А ты думаешь, он сам воюет честно? Ты слишком добра. Твой муж – трус и слюнтяй, он предавал и тебя, и всю нашу семью не один десяток раз.

– О чем ты?

– Ты правда не знаешь?

– Что я должна знать?

– Этот человек предатель, Лукреция, шпион и заговорщик. Из-за него мы почти проиграли войну. Он на каждом шагу продавал нас Милану. Мы дали ему должность в армии, а он отплатил тем, что разбалтывал подробности перемещения наших войск своему дяде Людовико, и когда французы направились в Рим, они точно знали, где их ждут. На его жалких плечиках лежит вина за то, что наш город был взят.

– Нет! Нет… Он не делал этого.

– Ты думаешь? А чем тогда он занимался все то время в Пезаро? Уж точно не ласкал тебя в постели.

Он бросил эту фразу и сразу понял, что попал в цель – все читалось по ее лицу.

– Подумай. В письмах ты часто рассказывала, что он вечно наносит кому-то визиты. Только не говори, что сама ничего не замечала.

Конечно, Лукреция все помнила. Ту ночь, когда она пошла искать его и нашла в кабинете, где он что-то писал, и стол был завален письмами и картами. То, как он накрыл бумаги руками, чтобы она не смогла увидеть, что он там изучает.

«Что бы ни тревожило вас, вы можете поделиться со мной, Джованни. Вы беспокоитесь о своей семье…»

Его тревожный голос в ответ:

«Нет, нет. Это просто политика. Государственные дела. Вам не о чем волноваться. Идите обратно в постель, Лукреция. Идите обратно в постель».

Да, так или иначе, она кое о чем знала.

– Господи милостивый, Чезаре, почему я ничего тебе не говорила?

– Но ты говорила. Твои письма рассказали не меньше, чем смог бы он сам на исповеди. Он не заслуживает жалости. Как ты думаешь, что бы случилось, если бы он добился своего? Мы бы уже болтались на виселице, а может, нас бы отравили. Новый папа объявил бы ваш брак недействительным на основании того, что ты бесплодна.

– Ох… ох… – Лукреция закрыла глаза и в сердитом бессилии поднесла сжатые кулачки к груди. И тут полились слезы. Чезаре молча наблюдал за ней, затем потянулся вперед и взял ее руку в свои. Он ничего не сказал, просто дал ей выплакаться.

Однако она не хотела плакать. Как и в ту ночь в Пезаро, когда она уличила Джованни, зла она была не меньше, чем опечалена, ведь ни тогда, ни теперь ее вины в происходящем не было. Муж ее тогда это понял. Он встал со стула и обнял ее, обнял и назвал своей женой, своей любимой женой Борджиа. Вот только слова эти оказались горче полыни. Любимая жена Борджиа. Вот кем она всегда будет. Отравленным подарком. Слишком сложной и слишком опасной для любого мужчины.

Теперь она плакала не только по своему прошлому, но и по будущему.

– Ты не понимаешь, Чезаре. Пусть по-своему, но он любил меня. Или пытался полюбить. А если я подпишу это, то мне придется идти в суд и лгать. Лгать! Перед лицом церкви. Перед Богом.

– Все не так серьезно, как тебе кажется. Это просто формальность.

– Клясться в церкви! Формальность? А что насчет проверки? Ведь они станут проверять меня. Или это тоже формальность?

– В какой-то мере да. Все будет происходить за закрытыми дверьми. И повитуха обнаружит то, что мы от нее потребуем.

– Но они ведь будут проверять меня, так? Они тоже солгут? Ведь я больше не девственница, Чезаре.

При этих словах он вздрогнул, глаза его неожиданно похолодели.

– Ах, святой Иисусе, как бы я хотела ею быть, – вырвалось у нее, а затем она снова всхлипнула, пытаясь справиться с жалостью к себе и болью. Он притянул ее к себе и крепко обнял, а она вся обмякла и спрятала голову у него на груди, продолжая плакать.

– Ш-ш…. Тихо, – шептал он, убаюкивая ее в своих объятьях. – Не думай об этом. Все будет хорошо. Никто не обидит тебя. Я никогда этого не допущу. Ты ведь знаешь.

Но чем отчаянней она пыталась остановиться, тем сильнее текли слезы, будто заменяя все слова, которые она не могла произнести. Об унижении, о том, как тяжело жить рядом с людьми, которые, в отличие от тебя, испытывают желания, о том, каково это – быть женщиной, которую боготворят, но не любят. Что бы ни значило это слово. Слезы пропитали бархат его камзола, он чувствовал через ткань ее горячую, влажную кожу. В его объятьях она всегда ощущала себя в безопасности. Ее красивый, сильный старший брат. Он на столь многих наводил страх… а с ней был всегда нежен, как любовник.

– Ну, вот. Смотри. Тебе уже легче. – Слезы стихали. Чезаре погладил ее волосы и чуть отстранился, убрал локоны с лица. – Помнишь, когда ты была маленькой, ты часто боялась спать одна и бежала через всю комнату ко мне в кровать? Помнишь, что я говорил тебе? Никто не обидит тебя. Я не позволю. Помнишь?

Она кивнула и улыбнулась сквозь слезы.

– Ты говорил, что у тебя есть меч и что даже если под моей кроватью демон, ты пронзишь его. Затем ты зажигал свечу, и мы вместе шли и смотрели под кровать. Но там никогда никого не было. Ты говорил, что они знают, что ты идешь, и убегали.

– Так и было.

– А утром слуга находил нас спящими вместе и рассказывал об этом тете Адриане, а она сердилась.

– А мы не обращали на них никакого внимания, – засмеялся он, убирая с ее лба на место еще один локон. – Смотри. Я здесь, и ничего не изменилось. Здесь нет демонов. Нечего бояться. Я не позволю им обидеть тебя. Никогда.

Лукреция тяжело вздохнула, слезы высохли, она успокоилась.

– Я люблю тебя, брат.

– И я люблю тебя, сестренка. – Чезаре поднял правую руку и коснулся пальцами губ в знак поцелуя.

– Ах! – Она тихонько засмеялась, затем ответила ему тем же жестом. Теперь они оба улыбались. Чезаре взял в руки ее голову, чуть наклонил к себе и поцеловал в лоб, почти как отец ребенка. Затем в обе щеки. А потом легонько коснулся губ. Он чуть отстранился и посмотрел на нее. Лицо Лукреции, такое открытое, залилось румянцем; она замерла – возможно, лишь потому, что он крепко держал ее в объятьях.

– Чезаре… – сказала она, чуть вздохнула, и тут он снова поцеловал ее. Только теперь его поцелуй был дольше. Язык Чезаре двигался вдоль ее губ, а затем мягко проник ей в рот. Она тихонько застонала, но не воспротивилась. Глаза ее были крепко закрыты, а рука повисла в воздухе, не касаясь его, будто она не знала, куда еще ее деть. Он на секунду оторвался от нее.

– Все в порядке, – сказал он очень нежно. – Тебе нечего бояться, моя красавица сестра, моя любовь.

Но стоило ему вновь потянуться к ее губам, как она вздрогнула, словно очнувшись от страшного сна.

– Чезаре, нет!

Лукреция пришла в неописуемое волнение, а увидев, что Чезаре не отступает, по-настоящему разозлилась. Теперь она пыталась оттолкнуть его:

– Нет, нет, мы не можем….

Внезапно он отпустил ее, она вскочила и отпрянула от него. Он откинулся на спинку кресла, на его лице играла странная тень улыбки. Она стояла и смотрела на него сверху вниз, прерывисто дыша. Он поднял руки, показывая, что сдается. Этот жест она хорошо знала еще с детства.

– У тебя самые сладкие губы на свете, Лукреция, – как ни в чем не бывало сказал Чезаре. – Они такие сладкие, что заслуживают того, чтобы их постоянно целовали. И только брат, любящий тебя… – он чуть запнулся, – так сильно, как я, имеет на это право.

– Я… Тебе следует уйти. Я… В любой момент ко мне может прийти Санча. Мы договорились вместе заняться шитьем, и будет лучше, если вы с ней не встретитесь.

Чезаре внимательно смотрел на нее. Разумеется, он ни капельки ей не поверил, и она это знала.

– Очень хорошо. – Его взгляд упал на смятый документ, который лежал перед ними на маленьком деревянном столике. – Но сначала ты должна подписать это.

Она посмотрела на свое заявление, лес острых букв, написанных идеальным почерком. Затем взяла ручку и быстро, без раздумий, окунула ее в чернила и написала свое имя. Лукреция Сфорца Борджиа. И поставила изящный росчерк.

– Вот видишь, я ведь говорил, что ты сразу почувствуешь себя лучше. – Чезаре потянулся за документом. Она ничего не ответила, но вместо того, чтобы отдать его брату, кинула на стол.

– Бери. И отдай его сразу папе. Он будет очень рад. Мне… мне нужно побыть одной, – сказала она. Свою ложь про Санчу она уже позабыла. – Я хочу, чтобы ты ушел. – И по тому, как дрогнул ее голос, Чезаре понял, что лучше не медлить.

Он встал.

– Ничего особенного не произошло, Лукреция. Просто миг любви, вот и все. – Хоть слова его лились беспечно, что-то в нем выдавало напряжение. Он направился к двери, двигаясь будто в трансе. Напоследок он обернулся и сказал: – С тобой точно все будет хорошо?

Она кивнула. Но, опустив голову, обратно не подняла.

Дверь за ним закрылась, а она все сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол. Потом поднесла пальцы к губам, будто ожидая почувствовать на них горящую отметину, которую он мог там оставить. Затем скользнула пальцем в рот.

– Пантисилея! – крикнула Лукреция, вскочив на ноги. – Пантисилея!

Фрейлина прибежала быстро.

– Что? Что случилось, госпожа? Что с вами?

– Дело сделано. Заявление подписано. Кардинал Валенсии… – Она запнулась, покачала головой. – Я хочу, чтобы ты упаковала кое-какие мои вещи. И скажи главному конюху, что еще до того, как стемнеет, нам нужны лошади и кареты, пусть готовит. Никому ни слова!

– Мы уезжаем? Куда?

– К южным воротам.

– Но куда мы держим путь, госпожа?

– В Сан-Систо. Я более не замужняя женщина. Мы едем в монастырь.

Часть четвертая

Будь у нас не одна, а семь тиар – все их с великой радостью отдали бы мы за жизнь нашего сына.

Папа Александр VI. Июнь 1497 г.

Глава 27

Стояла середина июня. Изнуряюще жаркие дни, наполненные душным летним ароматом, тянулись долго, и лишь легкий бриз приносил облегчение. Глубоко в подвалах огромного дворца слуги спускались в ледяные ямы, чтобы добыть заветные кубики для изготовления лимонного шербета или охлаждения летних вин. Выдался отличный урожай, рынки ломились от фруктов, а абрикосы таяли во рту словно мед. Полноводная река искрилась под лучами солнца, и пока неторопливые лодочники, обнаженные по пояс, вели медлительные баржи с древесиной и продуктами от одной пристани к другой, вдали от центра города пастухи лежали в полудреме в траве среди развалин, пока их стада умиротворенно паслись на руинах древней истории.

В своих виноградниках недалеко от старых бань Диоклетиана Ваноцца наблюдала за приготовлениями к семейному обеду. Новости о недавнем отъезде Лукреции опечалили всех, но она мало чем могла помочь. Дочь забрали у нее и отдали Адриане, когда той едва исполнилось шесть лет, и, в отличие от Чезаре, они так и не сумели сблизиться. Какой бы болезненной ни была эта потеря, Ваноцца научилась жить с ней. Однако теперь она с новой силой ощутила ее: девочка, которая убегает в монастырь, где провела все детство, потому что ее брак рассыпался, нуждается в материнской заботе. Она написала ей осторожное письмо: «Я понимаю, что ты должна исполнять желания отца, но порой это очень непросто. И я как никто другой знаю это. Если тебе потребуется моя помощь…»

А внизу поставила обычную подпись: «Твоя несчастная мать, Ваноцца Каттанеи».

Но ответа снова не последовало. Она слышала, что Александр впал в бешенство из-за того, что Лукреция уехала, не спросив его разрешения, и послал за ней когорту папских войск, чтобы те привезли ее домой, но они вернулись ни с чем. Настоятельница доминиканского монастыря Сан-Систо была настроена решительно. Она встретила их у ворот и вместо щита заслонилась именем Божьим.

– Молодая женщина ищет здесь убежища. И не нам отказывать ей в этом праве. Скажите его святейшеству, что мы защитим ее, пусть даже ценой своей жизни, и будем заботиться о ней, пока она не почувствует, что готова уйти.

Даже Александр VI не мог взять штурмом монастырь и выйти сухим из воды.

А люди, задыхаясь от восторга, пересказывали друг другу последние сплетни. Дочь папы стала монахиней! Брак – или то, о чем лучше помалкивать – направил ее к Богу, и папа вне себя, ведь он не может забрать ее из монастыря.

– Грязная клевета! – вспылил Александр, когда вице-канцлер Сфорца высказал озабоченность происходящим. – Я отправил туда дочь сам – пока ваш упрямый племянничек не соизволит объясниться, для нее там самое место. Может, вам следует сказать ему об этом. Или это сделать мне? Не могу поверить, что вы и герцог Милана ставите его мелкие проблемки превыше глубокой и несомненно полезной дружбы наших семей.

В Пезаро Джованни обхватил голову руками и застонал. Августинец, чьи немалые усилия так и не увенчались успехом, отбыл обратно в Рим. Решение проблемы требовало более веских доводов, чем мог предоставить Бог.

* * *

Ваноцца накрыла элегантный стол под длинной перголой[5]. Все тревожные мысли о дочери она на время отбросила. Нечасто ей доводилось наслаждаться компанией обоих старших сыновей, а сегодня они придут к ней вместе с кузеном папы кардиналом Хуаном Борджиа из Монреале и еще несколькими близкими родственниками.

Наступил прекрасный летний вечер. Чезаре и Хуан прибыли в пышных нарядах в сопровождении конюхов и почти незаметного Микелетто – два молодых льва в расцвете сил являли комплимент увядающей красоте своей матери. Если в любое другое время они в ее присутствии обязательно бы поцапались, сегодня все вели себя исключительно мирно. Хуан держался надменно, настроение у него было хорошее, он травил шутки и великодушно раздавал комплименты. Чезаре, напротив, отмалчивался. Ваноцца была привычна к такому настроению старшего сына: внешне он мог выглядеть неестественно спокойным, в то время как мозг его активно работал. Сегодня, впрочем, он казался совершенно расслабленным. Задумчивым. И таким красивым. Менее чем через две недели он облачится в одежды папского наместника и возведет на престол нового короля Неаполя. Какие бы амбиции он ни питал, на данный момент это было для него большим достижением. Ваноцца не могла оторвать от него глаз. «Боже, – думала она, – как же ты благоволишь ко мне! Милостью твоей я еще успею увидеть его на самой вершине. Стать матерью папы, мне, дочери непонятно кого…» И она, обычно такая благоразумная и рассудительная, уткнулась лицом в венецианский шелк, который сын принес ей в подарок.

Когда разговор коснулся Лукреции, Чезаре успокоил ее.

– Расторжение брака – дело сложное. Ей придется присутствовать в суде. Будет лучше, если она приедет туда из монастыря.

– Но это произошло так неожиданно. И она никого к себе не пускает. Я слышала, даже тебя.

– Верно. – Он запнулся. Ведь и правда, Лукреция отказала ему в визите. – Да ты можешь представить меня в монастыре?

Все за столом рассмеялись.

– Я могу, – вклинился в разговор Хуан. – Но им придется сначала запереть всех монашек по кельям.

– Это чтобы он до них не добрался или они до него? – сказал кто-то, и смех зазвучал еще громче.

– Так, значит, ты не общаешься с ней? – не сдавалась Ваноцца.

– Напрямую нет. Но у нас есть гонец: молодой испанец, который работал на папу, а теперь работает на меня. Он ездил к ней, когда она жила в Пезаро. Хороший человек, честный и не болтливый. Ему можно доверить семейные дела.

– Хорошо. Надеюсь, она не слишком сильно печалится.

– Все, что ей нужно, это заботливый муж, – засмеялся Хуан. – Ах, эти женщины! От них больше проблем, чем удовольствия.

– Ты говоришь прямо как твой отец, – мягко ответила Ваноцца.

* * *

Когда застолье закончилось, время подходило к полуночи. Хуан оставался в центре внимания, не в последнюю очередь потому, что в конце трапезы к нему присоединился бородатый человек в маске, который сел с его конца стола, но никак не представился.

– Я рада приветствовать всех друзей моего сына, но не соизволите ли вы назвать свое имя? – Ваноцца, как и многие парвеню[6], не выносила плохих манер.

– Увы, мама, мой друг принял обет молчания.

– И анонимности, – добавил кто-то.

– Всем хочется окутать свою жизнь покровом тайны, – засмеялся Хуан. – Это мой новый чудесный телохранитель, – и он хлопнул его по плечу.

– По мне, так он похож на сутенера, – беззлобно сказал Чезаре. – Кто у тебя сегодня ночью, брат?

Хуан улыбнулся.

– Ах, у меня столько приглашений!

– Довольно об этом, – оборвала их Ваноцца. – Я накрывала стол не для того, чтобы мне рассказывали о неблагоразумном поведении сына. Если вы толкуете о женщине, надеюсь, ты поведешь себя с ней благородно. Ты женатый мужчина.

– Но, увы, жена моя в Испании, – сказал он, и все засмеялись, включая мать, ведь атмосфера за столом царила столь радостная, что она просто не могла долго гневаться.

– Собирайтесь по домам, дети мои. Становится поздно, а город так неспокоен, что лучше вам поехать, пока по улицам еще ходят уважаемые люди.

– Она волнуется, что живет в плохом районе – да, мама? – шутливо спросил Чезаре. – Не переживай. Мы поедем все вместе, напоенные гостеприимством этого дома со вкусом твоих виноградников.

– Ах, ты такой льстец! – Она встала на цыпочки и взъерошила ему волосы, когда он обнял ее в ответ. Ни одна живая душа не рискнула бы повторить этот жест.

Юноши вскочили на коней, а человек в маске сел позади Хуана, ведь своей лошади у него, похоже, не было.

На мосту Святого Ангела Хуан с телохранителем и конюхом отделились от остальной компании.

– Нужно произвести осаду одной хорошо защищенной крепости, – крикнул он, направляясь вдоль реки на север.

– Тебе нужна артиллерия? – крикнул ему вслед Чезаре. – Могу предложить Микелетто. Он один стоит нескольких пушечных ядер. Настоящая бомбарда!

В ответ они услышали лишь растворяющийся в темноте смех.

* * *

Несколько часов спустя город сонно зевнул и вернулся к жизни. Рассветные часы, пока город не накрыла жара, были самыми оживленными. В Ватикане папа и Буркард встали рано и теперь обсуждали приготовления к предстоящей неаполитанской коронации. Вскоре к ним присоединился Чезаре. Предстоит много работы, прежде чем он отправится в путь.

В полдень из дома Хуана прибыл испанец и сообщил, что хозяин еще не появлялся. Папа встревожился. После случая во дворце вице-канцлера его все чаще стало беспокоить местонахождение сына. Но Хуан был из тех, кто привык просыпаться поздно и не в своей кровати, а поскольку Рим жаждал узнать о новом скандале, связанном с именем Борджиа, ему раз за разом твердили, что свои романтические похождения лучше прятать под покровом ночи.

«Ах, Боже, дай мне сил», – подумал Александр и попытался выбросить тревожные мысли из головы.

День стал клониться к вечеру, и обнаружилось, что конь герцога свободно гуляет по улицам, а одно из стремян на нем отрезано. Конюха нашли в бессознательном состоянии недалеко от площади Пьяцца-делла-Джудекка[7], изо рта у него текла кровь: нож глубоко пронзил легкие. Что бы с ним ни случилось, он забрал это знание с собой в могилу – умер задолго до того, как его принесли домой.

Александр, теперь уже совершенно обезумев, отправил на поиски сына патрули испанских гвардейцев. Другие семьи, увидев их мечи на улицах города, забили тревогу, опасаясь новых нападений, и поспешно засобирались за границу. Герцог Гандийский пропал. Пропал. Слово это пугало, какой бы смысл оно ни несло. Торговцы рано свернули свои палатки, а тяжелые деревянные двери всех палаццо заперли на самые надежные засовы. Ночь принесла стычки и потасовки, но никаких новостей. Папа едва смог забыться недолгим сном.

На следующее утро солдаты опросили всех и каждого вокруг Пьяцца-делла-Джудекка и в районе Санта-Мария-дель-Пополо, кто мог хоть что-то видеть. В конце концов на Тибре отыскался лодочник-славянин Джорджо Счивиано. Ему принадлежала поленница у больницы Сан-Джироламо, где собирались выходцы из Далматии. Спал он каждую ночь среди камышей прямо в собственной лодке, чтобы ее не украли. Он рассказал свою историю в таких красках, что слушая ее от начальника стражи, слово за словом, Александр тихо постанывал, настолько живо представлял он все произошедшее.

– Я не спал, лежал у себя в лодке. Миновало несколько часов после полуночи. Двое мужчин вышли из аллеи рядом с больницей на открытый участок возле реки. Луна была во второй четверти, и в ее свете я мог разглядеть их фигуры, но не лица. Они осмотрелись по сторонам, чтобы удостовериться, что никого поблизости нет, а потом исчезли. Затем появились еще двое, и повторилось все то же самое. Один из них подал сигнал кому-то на аллее, и оттуда выехал всадник на белой лошади. Позади него поперек крупа лежало чье-то тело: голова по одну сторону, ноги по другую. Первые двое шли рядом, придерживая тело, чтобы не упало. Они подошли к самому краю реки, откуда сбрасывают мусор, а потом всадник развернул лошадь боком. Тело взяли за руки и за ноги, раскачали и бросили в воду. Всадник спросил: «Потонул?» Они ответили, мол, да, господин. Но плащ мертвеца еще виднелся на поверхности, и он заметил его. «Что это?» – «Его плащ, господин». И они принялись кидать в него камни и какой-то мусор, пока все полностью не исчезло в воде. Они еще постояли, поняли, что он не всплывет снова, а затем развернулись и ушли прочь.

* * *

И тут начались поиски. За несколько часов Тибр вокруг Сан-Джироламо наводнили лодочники со всего Рима. Они тралили грязные воды и истыкали крюками все дно, подгоняемые обещанием награды. Вскоре это стало шуткой дня: папа Борджиа, хоть и пользовался дурной славой, оказался настоящим ловцом человеков[8]. Громче всего смеялись его враги.

Река была только рада изрыгнуть свои нелепые богатства. Очень быстро нашли первое тело: полуголый молодой человек с ножевым ранением в груди, лицо его распухло и было поедено рыбами, но еще вполне узнаваемо. Впрочем, никто его не опознал.

Вскоре после этого раздался крик. В траловой сети запуталась промокшая масса из бархата и человеческой плоти. Теперь сомнений не было. Герцог Гандийский всплыл из сточных вод, украшенный каким-то мусором, полностью одетый, вплоть до обуви и перчаток, а свисающая с пояса сумка все еще была туго набита дукатами. Он выглядел так, будто собирался весело провести ночь в городе, вот только ноги его и грудь пестрели колотыми ранами, а шея ухмылялась широкой улыбкой взрезанной плоти. Руки его были крепко связаны за спиной. Кто бы ни сотворил такое, он явно получил от этого большое удовольствие.

Глава 28

Пусть Александр уже не сомневался, что сына нет в живых, но когда ему сообщили, что тело найдено, он испустил протяжный вопль, как животное, попавшее в челюсть капкана. Изувеченный труп доставили на лодке к замку Святого Ангела, там его обмыли, почистили и одели в лучшие наряды с высоким воротником, чтобы закрыть рану на шее. На рассвете к мосту по направлению к семейной часовне Борджиа в Санта-Мария-дель-Пополо направилась похоронная процессия. Дроги окружали сотни факельщиков и огромное количество дворян, камергеров и церковников. Их молитвы поднимались в воздух облаком печали и перемежались воплями папы, все еще доносившимися из Ватикана, даже когда плакальщики уже достигли моста.

Запершись в своей спальне, Александр отказывался от пищи и отмахивался от слов утешения. Он чувствовал себя, как человек, оказавшийся на полпути в ад. Демоны скорби запустили в него свои когти. Он сидел в кресле, раскачиваясь взад-вперед от сотрясающих его рыданий. Хуан умер. Его гордость, его радость, плоть от плоти его убит. Его прекрасного, любимого сына мучили, а затем сбросили в реку как мешок мусора. Стоны рвались у него изо рта, как рвотные массы, лицо опухло от слез, глаза не видели, а нос едва дышал. Хуан умер. Боже всемогущий, разве кто-то заслуживает подобного горя?

– Пресвятая Дева Мария, помоги мне…. – Он поднялся с кресла и, спотыкаясь, упал на колени: сломленный старик, молящийся о своем ребенке. – Прости мне грехи мои и пошли мне свою благодать. Если я обидел тебя… Я исправлюсь, обещаю. Только верни мне его, верни его обратно, пожалуйста. Пожалуйста, прошу.

Увы, его дорогая Дева Мария, которая была с ним и в горе, и в радости, так или иначе даруя ему свое понимание и прощение, которая познала всю горечь потери собственного ребенка лучше, чем кто-либо другой, теперь покинула его. Он больше не чувствовал ее тепла, ее благодати, ее поддержки. Он остался один. Хуан мертв, а сам он брошен в лапы демонов.

Александр долго плакал в ту ночь, и боль его сочилась из-под двери и из окон, и у всех, кто слышал его, от звуков этих сжималось сердце, будь то слуги, лежащие на своих тюфяках, или кардиналы, на цыпочках крадущиеся по коридорам или стоящие в тревожном молчании возле его дверей. Да, жалость, вот что все ощущали. Разумеется, они жалели его. А еще ощущали страх – такой могущественный человек был буквально раздавлен горем.

Он вновь и вновь мучил себя одними и теми же вопросами. Почему? Как? Всего два дня назад его сын был жив. Два дня. Еще совсем недавно. Если это наказание, то также и жесточайшая шутка судьбы. Его драгоценная Богоматерь покинула его, и теперь его преследовал образ непрерывно катящегося вперед огромного колеса – олицетворение времени. Подобно слепцу, он вытягивал руки перед собой, хватался за спицы, вырывал их, замедлял его ход, останавливал, а затем, всей своей массой и силой, дюйм за дюймом направлял в обратную сторону, возвращая своего сына назад из вод реки, от смерти к жизни, обратно на мост, где Хуан покинул своего брата, назад к шумному веселью летнего вечера, назад к их последней встрече, случившейся в тот самый день, когда он, улыбчивый, пышущий жизнью молодой человек в причудливых шелках, стоял перед ним и уверял, что нет причин для беспокойства, поцеловал его на прощание и ушел навстречу своей судьбе.

– Не ходи сегодня в гости к матери. Останься лучше со мной, – взывает Александр в темноту. – Ты нужен мне. Останься со мной.

Но остановленное колесо скрипело от натуги и наконец вырвалось из рук, и время понеслось вперед, нагоняя события, и каждый поворот его неминуемо приближал сына к смерти. Теперь, в расплату за его самонадеянные попытки играть с судьбой, он, казалось, видел все происшедшее в мельчайших деталях. Конь Хуана с двумя всадниками проскакал от берега реки к узким аллеям. Из темноты торопливо вынырнули незнакомцы, сбросили его с седла на землю, затолкали через темный проход в заранее выбранный дом или подвал. Он видел, как запястья сына опутала веревка, наблюдал за тем, как его толкнули вперед навстречу тому, кто с удовольствием раз за разом всаживал нож ему в грудь. Они насчитали девять ран. По одной за каждое из оскорблений. Александр застонал, будто лезвие вонзалось в его собственную плоть, пока палач наконец не откинул голову Хуана назад и не принялся за его горло. Последний булькающий крик сменился еще одной волной рыданий. Хуан мертв.

Перед запертой на засов дверью посменно дежурил узкий круг приближенных к нему кардиналов. Они выжидали, когда, наконец, наступит перерыв в этой жуткой музыке страданий. К ним присоединился Буркард. Он стоял неподвижно, словно аист, и без того мрачное лицо его стало еще мрачнее. Вдруг наступила тишина, и кто-то нерешительно постучал в дверь, умоляя его святейшество принять немного пищи или хотя бы воды, ведь летний воздух горяч и душен, и папа может заболеть. Но ответом им были лишь горькие стенания:

– Оставьте меня. Оставьте меня в покое.

Голос этот был больше не похож на голос Александра. Даже непроницаемое лицо Буркарда дрогнуло от сострадания.

Ближе к рассвету он вскарабкался по лестнице к комнатам кардинала Валенсии, расположенным над папскими покоями. В приемной было темно и пусто, а дверь в спальню закрыта. Он постучал и услышал чьи-то движения за дверью. Раздался голос Чезаре, требующий представиться.

– Ваше высокопреосвященство? – Буркард обнаружил его сидящим за столом, полностью одетым, перед ним лежала какая-то бумага. – Его святейшество… – Он запнулся. – Ваш отец… в глубокой печали.

– Я слышу его рыдания не хуже вас. – Лицо Чезаре в свете масляной лампы выглядело утомленным. Казалось, он не спал уже много дней.

– Кардиналы опасаются, что он доведет себя до болезни. – Буркард снова запнулся. – Я… я подумал, может… вы бы поговорили с ним.

– Я? Нет, не думаю, что он хочет видеть меня, – бесстрастно произнес Чезаре. – Я не тот сын, который ему нужен сейчас.

Впервые в жизни Буркард почувствовал к этому надменному молодому человеку, которого всегда недолюбливал, что-то похожее на сочувствие.

– Сожалею о смерти вашего брата, ваше высокопреосвященство. Ужасное преступление.

Чезаре кивнул. Лицо его исказила странная ухмылка.

– В таком случае вы находитесь в кругу избранных, сеньор Буркард, ведь оба мы знаем, что половина Рима сейчас втайне празднует. Скажите, когда вы возьметесь писать свой отчет о происшедшем, что вы расскажете?

– Мой… отчет?

– Да. Ведь вы ведете дневник, не так ли? Такие ходят слухи.

– Дневник? Нет. Нет, я… иногда записываю кое-какие вещи, протоколирую жизнь Ватикана, вот и все. – Буркард как воочию увидел тайник в своем кабинете между тяжелыми томами церковного права и мысленно принялся искать ему более безопасное место.

– Протоколируете? И все? И никаких собственных мыслей? Не высказываете своего мнения?

– Я не думаю, что…

– Интересно, кого бы вы указали в качестве виновников смерти моего брата?

– Ах, что вы. – Буркард покачал головой. – Я лишь слуга церкви, ваше высокопреосвященство. Моя работа – не размышлять о подобных вещах, а лишь записывать факты.

– Разумеется. Что ж, тогда, надеюсь, вы напишете о том, что несмотря на свои промахи и недостатки, папа – человек с огромным сердцем, который глубоко переживает утрату и в своей печали увлекает всех нас за собой.

– Никто не сомневается в этом. – Буркард уже развернулся, желая поскорее уйти.

Снизу снова донесся голос Александра – он разразился новым потоком рыданий. Они оба молча прислушались.

– Не волнуйтесь, – мягко сказал Чезаре. – Он не будет плакать вечно. В этом я совершенно уверен.

* * *

Когда церемониймейстер ушел, Чезаре немного посидел, устремив взгляд в пустоту. Из темноты за границей отбрасываемого лампой света раздались два резких стука. Кардинал поднялся и открыл заднюю дверь, почти незаметную на пышно украшенной стене, а затем вновь сел за стол. За ним последовал Микелетто.

Он только вернулся с улиц, его одежда была помята и испачкана, лицо покрыто потом. В руке меч и легкий плащ. И то и другое он бросил на сундук. Ножны тотчас скатились на пол. Металл со звоном лязгнул о каменную плитку.

Чезаре протянул Микелетто бокал вина, и тот залпом его осушил. Тогда он придвинул к нему весь кувшин.

– И что?

– Большое ничего. Город закрыт не хуже сумки еврея. Столько людей наглухо заколотили свои двери, что кажется, будто к нам нагрянула чума.

– Что насчет знатных семей?

– Все взаперти. Сфорца так обделались со страха, что кардинал покинул свой дворец и отсиживается у миланского посла. Если кто-то и празднует, с улицы этого не слышно. Все ждут, когда папа прекратит рыдать.

– А лодочник?

– Снова в своей лодке.

– Его кошель не потяжелел?

– Если и так, он ничего на себя не потратил. Воняет хуже, чем от реки.

– Что с его рассказом?

– В точности то же самое, что он рассказал гвардейцам. Лишь немного заикался, когда ему мерещилось, что мой нож слишком близко подобрался к его шее.

– Ты веришь ему?

– Он слишком туп, чтобы лгать. Он живет лишь за счет своей древесины, поэтому глаз его зорок, и он следит, чтобы никто не ошивался рядом.

– Так почему он сразу не заявил обо всем?

– Сказал, что если бы сообщал о каждом теле, которое на его глазах сбрасывают в реку, то у него не было бы времени поспать, – засмеялся Микелетто. – Наверняка правда. Место это достаточно известное. Я и сам за последние годы несколько раз там бывал.

– Но ты не скакал на белом коне, и с тобой не было четырех сообщников.

– А жаль. – Микелетто почесал ладонями глаза, будто чтобы лучше видеть. Когда он убрал руки от лица, оно стало еще более диким, перекрещивающие друг друга шрамы ярко выделялись на бледной коже. – Лошадь не выведет нас на след. Как вы и сказали, у любой влиятельной семьи есть в конюшне белая чистокровная кобылка. Одна имеется и у ублюдка Вирджинио – Карло Орсини, нам это известно, но все говорят, что его сейчас нет в городе. Смею сказать, вы найдете лошадей и у других Орсини, а также во дворцах Колонна и Сфорца.

– А человек в маске…

– Растворился в воздухе.

Слуга Хуана сказал, что за последний месяц он бывал в доме раз шесть или семь. Он никогда не слышал его голоса и не видел лица, лишь бороду. Может быть кто угодно.

Чезаре махнул рукой.

– А что с женщиной, к которой он поехал?

– Вы про какую из них?

– Это ты мне скажи. Про ту, которой не мог добиться мой брат.

Микелетто фыркнул.

– Тогда вариантов немного. Насколько я слышал, с тех пор, как он вернулся из Испании, в Риме почти не осталось девственниц.

Чезаре не улыбнулся. Микелетто уже привык к тому, что не всегда знает, что именно чувствует его хозяин, и это, в свою очередь, тоже являлось неким знанием. Конечно, он не удивился его столь очевидному безразличию к смерти брата. Едва ли они любили друг друга, а безутешность папы осушила и те слезы, которые Чезаре, может, и выдавил бы из себя. Что его удивило, так это полное отсутствие гнева. Положим, он спрятан слишком глубоко (хотя Микелетто обычно мог легко распознать его там, где другие не могли), или просто его притупила усталость, ведь оба они не спали с тех пор, как исчез Хуан.

– Поговаривают об одной. Филамена делла Мирандола, дочь графа. Уже созрела, цветет и пахнет. Отец нежно любит ее. – Он помолчал. – Их дом находится недалеко от места, где тело скинули в реку.

– И?

– Больше ничего. У него безукоризненная репутация. И у них нет белых лошадей.

– Разумеется. Женщина всегда лишь приманка. Вопрос в том, кто вел охоту.

Воцарилась тишина. Микелетто плеснул себе еще вина. Навалилась усталость, и он принялся ходить по комнате, массируя шею. Взгляд его упал на стол и лежащую там бумагу. Он поднял глаза на Чезаре, испрашивая позволения. Тот кивнул.

Микелетто тихонько присвистнул.

– Похоже, вы собрали хороший урожай. Все здесь?

– Уж будь уверен.

– Орсини, – прочитал он. – Тут не поспоришь. Вопрос только, который из них?

– А ты бы кого предложил?

– Ох, такой широкий выбор. Всем известно, что Вирджинио отравили еще до того, как мы нанесли удар по их замкам. Карло, его сын…. его племянники Паоло и Джулио, все они отлично умеют потрошить тела. Его шурин Барталомео. Даже его любящая сестра, если и не вонзила нож собственноручно, могла науськать других. Если бы я служил ей, то оказал бы даме подобную услугу.

– Я в этом даже не сомневаюсь. Двоих одним ударом. Убить сына и тем самым измучить его отца.

– Номер два: Сфорца. – Микелетто пожал плечами. – Почему бы и нет? Герцог Гандийский обидел кардинала прямо в его доме. Одно это гарантирует нож в живот.

– Можешь смело его исключить. Он уже отдал нам ключи от своего дома, чтобы мы провели обыск. Он трус и никогда бы не пошел на такое преступление.

– А что насчет Джованни? Вы всегда говорили, что у него нет яиц.

– У него их и впрямь нет. Вот только в ближайшее время мы собираемся силой заставить его публично признаться в их отсутствии. Если он что-то пронюхал, это достаточный повод для мести.

– Гонсало де Кордова? У вас тут и испанец?

– Ты не видел его лица во время церемонии, когда папа отдал все его военные трофеи Хуану. Обида была слишком явной.

– Он солдат с репутацией человека чести.

– Как раз о его чести мы сейчас и толкуем.

– А герцог Урбино? Из-за того, что мы не заплатили за него выкуп, да?

– Знаешь, сколько он гнил в тюрьме Орсини? Девять недель.

– По ножевому ранению за каждую? – Микелетто пожал плечами. – Если человек так сильно хочет мести, то осуществляет ее сам, не правда ли? А не платит за это удовольствие другим.

Снизу вновь послышались причитания папы и глухие, прерывистые вопли, как у человека, который пытается пробудиться от вечного кошмара.

Микелетто снова взглянул на список, и на лице его отразилось удивление:

– Вы ведь не думаете показать это ему?

– Рано или поздно он прекратит скорбеть. Когда это случится, ему придется решить, что делать дальше. Все ждут. Ему нужно рассмотреть всех кандидатов, у которых были с ним счеты или кто мог что-то на этом выиграть.

Микелетто внимательно посмотрел на Чезаре, и на лице его медленно расплылась улыбка. Он бросил бумагу на стол и сказал:

– Что ж, если я вам сегодня больше не нужен, то пойду спать.

Чезаре взмахом руки отпустил его. Он откинулся в кресле и уставился в потолок.

Уже в дверях Микелетто обернулся:

– Последнее имя. Это какие-то счеты или какая-то выгода?

Но Чезаре уже закрыл глаза. Микелетто так и не понял, то ли хозяин не услышал его, то ли просто не захотел отвечать.

Глава 29

Если монастырем управляют хорошо, даже самые волнующие новости не сразу просачиваются под двери келий. Сан-Систо находился под руководством аббатисы Мадонны Джиролама Пичи, а значит, управлялся исключительно хорошо. В отличие от большинства монастырей, расположенных в городах, где сплетни легко проникают сквозь стены, этот стоял на Аппиевой дороге недалеко от южных ворот, и в те дни его окружали лишь поля. Он был построен неподалеку от тех мест, где читали проповеди и отдавали в жертву Богу свои измученные тела великие мужи. Их вера просочилась под каждый камень, отчего и молчание выносить было куда легче.

Монастырь находился так далеко от городской черты, что без веской причины ни одна монашка не могла ни о чем узнать. Лишь когда всадники скакали мимо него в Неаполь, самые чуткие уши могли услышать топот копыт и погадать, что за новые вести везут гонцы в своих седельных сумках.

Впрочем, в данном случае им не пришлось долго ждать. Педро Кальдерон, уже и раньше поднимавший столбы пыли, проносясь мимо этих запертых изнутри на засов дверей, выехал из Рима, едва похоронный кортеж Хуана достиг церкви. Папа был не в состоянии принимать какие бы то ни было решения, поэтому письмо написал Чезаре. Лукреция должна была узнать обо всем от него, а не от чужих людей.

Кальдерон вошел в приемную аббатисы. Хотя гонец немного вспотел в дороге, он все равно выглядел невероятно привлекательно. Не то чтобы аббатиса замечала подобные вещи. А если даже и так, держалась она как обычно: недаром она выпроводила прочь целую когорту папских гвардейцев.

– Ты вошел в обитель духовную, где мы почти не принимаем визитеров, и хотя я уверена, что послание, которое ты принес, имеет исключительную важность, я призываю тебя уважать это место.

Он же, напротив, явно нервничал. Монашки часто творят такое с мужчинами, а у него действительно хватало поводов для беспокойства.

– Да, послание очень важное. А кроме того, у меня есть письмо для вас от его высокопреосвященства кардинала Валенсии.

Она взяла письмо, сломала печать и прочла. С ее губ слетел короткий вздох, а ужас на лице быстро сменился сочувствием.

– Ах, как ужасно! Эта новость глубоко потрясет герцогиню. – Она посмотрела на Кальдерона. – Возможно, лучше мне…

– Нет-нет, – быстро сказал он. – Мне приказано лично передать ей письмо из рук в руки.

Он произнес те же самые слова пять лет назад, стоя на пыльном дворе посреди Сиены. С того дня много воды утекло. Тогда слова эти были правдой. Но сейчас Чезаре не давал столь подробных инструкций своему гонцу. В этой ситуации Педро впервые решился на ложь.

– Хорошо, я пошлю за ней. Вам лучше встретиться в саду. Сестры сейчас на вечерней молитве, и там вас никто не потревожит. Я сама отведу тебя туда. Когда будешь готов уходить, позвони в колокольчик у двери, и сестра-караульная проводит тебя. – Аббатиса положила письмо в ящик стола, затем с неожиданной резкостью спросила: – Скажи, как себя чувствует сейчас его святейшество папа римский?

– Он… он в глубокой печали.

– Да, разумеется… – Она быстро кивнула. Похоже, даже аббатисам не чужд соблазн посплетничать. – Пути Господни неисповедимы. Мир порой так жесток. Уверена, тебя выбрали для этого задания за твою доброту.

Он склонил голову.

– Я просто скромный слуга своей герцогини.

На мгновение она задержала на нем взгляд, а потом повела его к саду.

Солнце уже садилось, и сад окрасился в мягкий золотистый цвет. За ним исправно ухаживали: ряды аккуратно подстриженных кустов тянулись вдоль дорожек, разветвлявшихся от небольшого прудика, по которому между листьями лилий лениво скользило солнце. Подрезанные и подвязанные фруктовые деревья и клумбы с травами источали смесь аптечных и летних ароматов, наглядно иллюстрируя Божий труд, в котором полезное сочеталось с приятным. Он неловко стоял посреди этого великолепия и ждал. Ждал. Он, Педро Кальдерон, которого воспитал отец-испанец, а сердечным делам научила мать-итальянка, и который, пусть и потерял девственность в семнадцать лет в борделе, с тех пор ждал встречи с женщиной своей мечты. Своей Лаурой, своей Беатриче, своей Гвиневрой. Своей принцессой. Своей погибелью.

Она пришла, одетая в простую белую повседневную одежду, волосы убраны под свободную золотистую сеточку, лишь несколько локонов выбились и свободно вьются возле лица. Она шла быстро, голова высоко поднята, и он вспомнил, как увидел ее впервые во всем великолепии свадебного убранства, скользящую по коридору, словно она не касалась ногами земли.

– Ах! Это вы! – Лукреция чуть рассмеялась, улыбнулась ему, лицо ее засветилось. Кто бы ни позвал ее сюда, он не удосужился предупредить, что новости будут плохими. – Педро Кальдерон! – Теперь она почти бежала. И вот она уже рядом и порывисто хватает его за руку. – Ах, как я рада. Мне не сказали, что это вы.

Впервые они коснулись друг друга, и оба сразу подумали об этом.

– Госпожа… великая честь снова видеть вас. Вы в порядке?

– О, разумеется, этот валенсийский, – сказала она, легко переключаясь на язык своего детства. – Я в порядке. Учусь умиротворенности. – Она пожала плечами. – Хотя это не так уж легко. А вы? Привезли новости из дома?

– Да…

– Какие? – Лукреция посмотрела на него и сразу все поняла. – Что случилось?

– У меня… письмо.

Он протянул ей бумагу, но она по-прежнему внимательно вглядывалась в его лицо.

– Что случилось? Что-то с моим отцом? Ах, боже, что-то случилось с ним, с моим отцом!

– Госпожа, я… нет, с вашим отцом все в порядке.

– Значит, Чезаре…

– Нет. Письмо от него. Посмотрите на печать. Держите, пожалуйста. Вы должны прочесть его.

Она с облегчением улыбнулась.

– Ну, значит, это по поводу моего замужества. Хорошо.

Лукреция отняла руку и взяла письмо, хоть и твердо знала, что в нем нет ни слова о ее браке. Пальцы ее неуклюже боролись с печатью, и в спешке она чуть не уронила послание. Глаза пробежались по первым строчкам – наполненные любовью нежные приветствия, а затем…

Дочитав, она устремила взгляд на пруд. Она увидела, как плещутся серебристые и красные рыбки, а легкий ветер рябит воду. Ничего не изменилось. Разве это возможно? Хуан умер, а в мире никак не отразилась эта утрата. Или ее боль. От этой мысли у нее закружилась голова.

– Ах, госпожа!

Стоило Лукреции покачнуться, как он тут же оказался рядом, рука обвила ее талию, другой он поддержал ее за локоть и повел на край сада к каменной лавочке под стеной с высокими окнами келий. Она позволила проводить себя туда.

Педро сел рядом, чувствуя себя несколько скованно, однако по-прежнему поддерживал ее рукой. Глаза ее наполнились слезами, и каменные плиты на дорожке теперь виделись как в тумане. Но слезы не помогут побороть этот ужас. Она задушила их в себе и с минуту просто сидела, замерев.

Наконец она подняла глаза на Педро и нахмурилась, будто забыв, что он рядом.

– Ты знаешь, о чем тут написано? Ах да, разумеется, знаешь. Брат сказал, что это убийство. Убийство!

Он кивнул.

– Но как такое могло произойти? Кто сделал это? Что случилось?

«Если она лично примет тебя и попросит рассказать подробности, ничего не говори. Герцогиня глубоко эмоциональна, а таким женщинам, как она, не нужно знать больше, чем необходимо», – ясно звучал в его голове голос Чезаре.

– Я… хочу сказать, что это не мое дело…

Лукреция внимательно посмотрела на него.

– Ох… Он велел ничего не говорить мне, да? – Она тряхнула головой. – Он неправ, он думает, что как женщина я слишком слаба. Он не понимает, что гораздо, гораздо тяжелее не знать. Очень скоро я услышу все подробности от чужих людей, слухи обрастут грязной ложью. Будет лучше, если я узнаю обо всем от тебя, Педро Кальдерон. Пожалуйста.

Так за первой ложью последовало первое неповиновение. Да и мог ли он поступить иначе? Он рассказал все очень быстро, упомянув не только о жестокости убийства, но и о том, что произошло потом, красочно расписав все величие похоронной процессии и упомянув, как хорошо выглядел Хуан на погребальных дрогах – с телом его сотворили настоящее чудо.

– Он казался таким умиротворенным. Лицо выглядело в точности как при жизни. Так сказали все, кто его видел.

– Да. – Она слушала в глубокой задумчивости, не отрывая глаз от его лица, и время от времени кивала. – Теперь я вижу все как воочию. Думаю, я бывала на берегу реки недалеко от того места.

Она вздрогнула, затем снова опустила взгляд на письмо, будто теперь надеялась найти в нем больше слов утешения.

– Ответишь ли ты еще на один мой вопрос, Педро Кальдерон? – спросила она, чуть помедлив.

– Да, госпожа. Если смогу.

– Ты когда-нибудь убивал человека?

– Я?

– Ты телохранитель моего брата, так? Думаю, тебе приходилось участвовать в драках…

Он мысленно вернулся вместе со швейцарской гвардией на Пьяцца-Навона. Гнев, паника, крики боли, кровь на булыжной мостовой. Он хотел бы не говорить о том случае, тут нечем было гордиться, но человек чести не может нарушить обещание, данное женщине, которую любит.

– Да, драки бывали. Люди умирали. В одной драке и я убил человека, а может, и двух.

– А когда он умирал… он знал, что умрет?

– Я не понимаю…

– Было ли у него время помолиться?

– Помолиться? – Педро покачал головой. Молиться? Слышна ли была мольба в его криках о пощаде? Считается это за молитву? – Не знаю. Он говорил на другом языке.

– Ах! Что ж, я молюсь о том, чтобы у Хуана перед смертью была возможность попросить прощения за свои грехи. Надеюсь, он найдет там успокоение, которого не мог найти здесь, на земле. – Ее глаза снова наполнились слезами. – Мой бедный отец… Он слишком опечален, поэтому вместо него письмо писал Чезаре. Ведь так?

– Думаю, так и есть, госпожа.

– Ох, если бы я только могла сейчас быть рядом и поддержать его. – Она покачала головой. – Что ж, я не буду плакать. Хуан нуждается в молитвах, а не в слезах, – твердо сказала она, сделала глубокий вдох и выпрямилась, вздернула подбородок. Щеки ее все еще хранили милые детские ямочки. Несколько секунд они сидели молча. Педро слышал, как в ушах у него, отмеряя время, отдаются удары сердца. «Как хотел бы я остаться здесь навсегда», – думал он.

– Недалеко от этого монастыря погиб мученической смертью святой Сикст, – проговорила Лукреция. – Ты знал об этом? Его обезглавили по приказу римского императора. Даже когда над ним уже занесли меч, лицо его было наполнено радостью. Ведь он знал, что в смерти найдет вечную жизнь. Аббатиса часто рассказывает о нем, и тогда монашки плачут. И все знают, что этот монастырь, построенный в его честь, особенно подходит для молитв за тех, кто нам дорог. – Теперь речь ее лилась быстрее, словно она пыталась убедить в чем-то саму себя. – Так что я в нужном месте для того, чтобы помолиться о Хуане, правда? – спросила она, но не стала ждать ответа. – Я хочу сказать, что он… порой бывал безрассуден, и я знаю, что не все любили его, но жизнь в нем кипела, а на его плечи взвалили непосильный груз. Он был одним из детей Божьих, и все равно у него было чистое сердце. Я знаю это. Если я помолюсь здесь, Бог услышит мои молитвы.

– Уверен, так и будет, госпожа.

– Да. Я тоже так думаю, – со всей серьезностью сказала она.

Пока они сидели, свет постепенно покидал окрашенное в ярко-розовые и абрикосовые оттенки небо. Казалось, начертанные кистью Пинтуриккьо херувимы выглядывают из легких закатных облаков.

– Спасибо, – произнесла она наконец. Оба они понимали, что их руки, хоть и не соприкасались более, лежали слишком близко друг к другу. Смутившись, она подвинула ладонь к себе. – Я… я рада, что именно тебя послали рассказать мне об этом.

Педро кивнул.

– Я… теперь я пойду… если желаете.

– Если ты не против, не посидишь ли ты еще немного со мной? Монашки очень добры, но… после заката в моей келье так уныло, а здесь невероятно красиво. – И она подставила лицо заходящему солнцу, отчего кожа ее засветилась.

– Госпожа, я останусь здесь до самого утра, если это вам поможет.

– Ха! Не уверена, что аббатиса одобрит такое. Вы говорите как рыцарь в романтической сказке, Педро Кальдерон.

– Я не хотел. – Он потупил взор.

– Нет, нет. В этом нет ничего плохого. Думаю, мир был бы куда менее приятным местом без храбрости Бэва[9] и любви, как у Ланселота и Гвиневры. В детстве я любила такие истории. Я…

Она запнулась, вдруг поняв, что именно говорит. Весь ужас произошедшего с Хуаном вылетел у нее из головы.

Как и у него. Теперь он думал о том, как было бы чудесно сидеть рядом с ней в свете уходящего дня и рассказывать друг другу романтические истории. Если бы это случилось, он просто умер бы от счастья.

Увы, проживавшие в Италии испанцы не были настолько очарованы Данте и не читали его, как прилежные римляне. Так что этот молодой мечтатель не попадал в пятый круг ада, где ветер мучений сметает грешников за собой и где обретаются Франческа и ее зять Паоло, чья обоюдная любовь к рыцарской поэзии подтолкнула их к греху и такому жестокому наказанию в загробной жизни, что даже сам Данте не смог сдержать слез.

А что же Лукреция? Лукреция очень хорошо знала эту историю. Но, мечтая о рае после смерти, она также мечтала познать хоть частичку его и на земле. Ей было семнадцать, ее брата жестоко убили, другой брат любил ее слишком сильно, а отправленный в отставку муж не любил вовсе. Она сидела, окунувшись в водоворот грусти, страха и тоски. Но что бы ни бушевало в ее душе, жизнь стоит того, чтобы ее прожить. Впрочем, у нее не было возможности проверить свою решимость. Дверь открылась, и в проеме появился силуэт сестры-караульной. Монастырь готовился ко сну, и время для посещений, даже для самых могущественных гостей, подошло к концу. Оба они сразу вскочили на ноги.

– Я благодарю тебя, Педро Кальдерон, – быстро сказала Лукреция. – Я бы хотела написать ответ, но уже поздно, и я не могу собраться с мыслями…

– Я приду снова, госпожа. Меня назначили гонцом между Ватиканом и монастырем.

– Ах! Что ж… значит, ты вернешься?

– Непременно.

Он опустился на колено и взял ее руку в ладони.

– Скажи брату и отцу, что сердцем я с ними, и что с Божьей помощью я найду слова, чтобы поддержать их.

Из окна второго этажа аббатиса наблюдала за тем, как они прощаются.

Монастырю всегда нелегко открывать двери перед знатной женщиной, оказавшейся в беде: через какое-то время вслед за ней приезжают слуги и горничные, а с ними проникают мирские привычки и законы, внося ненужную суету в устоявшийся тихий быт. В свое время аббатиса Пичи повидала множество драм, разыгранных в этих стенах, и научилась отлично угадывать знамения. Подыскивая новых монашек, она должна была различать в юных девушках духовное с чувственным – не самая простая задача, поскольку их тела пребывали в не меньшем смятении, чем сердца. Когда молодая Лукреция покинула монастырь, чтобы занять свое место в мире, аббатиса молилась, чтобы Господь уберег ее от слишком сильных соблазнов. Но воля его зачастую непонятна даже самым преданным слугам. Той ночью аббатиса вновь вспомнила Лукрецию в своих молитвах. И решила поговорить с сестрой-караульной о внеплановых проверках сада во время вечерней молитвы.

Глава 30

Наконец ближе к вечеру воскресенья восемнадцатого июня, на исходе трех дней и трех ночей скорби, Александр позвал своего слугу, чтобы тот искупал и одел его. После долгих уговоров он согласился съесть немного супа и выпить разбавленного водой вина. Затем позволил прийти Буркарду. Через него он передал сообщение ожидавшим его кардиналам, в котором благодарил их за их любезное бдение и просил теперь покинуть его и отправиться отдохнуть по своим спальням. Он планировал встретиться с ними на следующее утро на закрытом совете священной коллегии.

В назначенный час огромный зал был забит под завязку: отсутствовал только делла Ровере, который по-прежнему находился в добровольном изгнании во Франции, да вице-канцлер Асканио Сфорца, считавший, что ему пока небезопасно покидать дом миланского посла. Папа прибыл, тяжело опираясь на руку слуги. Когда он вошел, все пали пред ним на колени, затем быстро поднялись и посмотрели на человека, внезапно сделавшегося ниже ростом. Александр, всегда такой энергичный и жадный до жизни, теперь предстал перед ними уязвимым, даже старым. Его сын, кардинал Валенсии, самый красивый и изысканно одетый священник в помещении, выглядел мрачным и уставшим. Все ждали.

– Герцог Гандийский мертв. – Голос папы кипел эмоциями. – Ничего худшего не могло случиться с нами, ведь мы любили его больше всего на свете и ценили выше папского престола. Бог сделал это, возможно, в наказание за один из грехов наших, а не потому, что сам герцог заслужил столь ужасную и загадочную смерть. Мы не знаем, кто убил его и скинул в Тибр, словно мусор…

Он запнулся, огляделся вокруг. Кардиналы сидели, поглощенные разыгрывающейся драмой. Судя по лицам, они понятия не имели, что папа собирается сказать им дальше.

– Ходит много слухов, и вот что мы хотим вам сказать. Мы освобождаем нашего вице-канцлера от любых обвинений и просим, чтобы он вернулся домой и к нам на службу, отбросив все страхи. Точно так же мы уверены в невиновности нашего зятя Джованни Сфорцы и нашего недавнего собрата по оружию Гвидобальдо да Монтефельтро, герцога Урбино, чьи имена мусолят грязные сплетники. Поиски исполнителей этого постыдного преступления продолжатся, но мы будем двигаться дальше и вернемся к нашим обязанностям в лоне церкви, честь управлять которой мы получили. В будущем мы уделим особое внимание назначениям на все духовные должности. Бенефиции будут дарованы лишь тем, кто их заслуживает, мы не допустим никакого непотизма, и церковная комиссия проследит за проведением в жизнь новых реформ. Даже если бы у нас было семь папских тиар, мы отдали бы их все, чтобы герцог Гандийский был снова жив, но нам придется просто жить дальше под зорким всевидящим оком Господа нашего.

В этот момент взор Александра наконец упал на кардинала Валенсии, который сидел совершенно безучастно, устремив глаза в пустоту, словно исчезла былая связь между отцом и сыном. Столь неожиданным это показалось, что после собрания кардиналы, которые на протяжении всего действа едва могли поверить своим ушам, посчитали, что наглый молодой Борджиа потерял не только брата, но и одобрение отца, который так много сделал для его продвижения по карьерной лестнице.

Но они не знали, что прежде чем войти в зал, Александр встретился с Чезаре, и они наметили стратегию, чтобы разобраться с тем хаосом, в который была ввергнута семья.

* * *

Ближе к рассвету Александр очнулся от беспокойного сна, стряхнул туман скорби и тайно вызвал к себе кардинала Валенсии. Чезаре ждал этого: он, без страха глядящий в обезумевшие от ярости глаза быка, входя в покои отца, ощутил незнакомую дрожь в груди.

– Сын мой!

Было душно. В сумраке он заметил отца – тот сидел, ссутулившись, на краю кровати в спальной одежде, голова не покрыта, ни одной папской регалии рядом. Он встал, слегка покачиваясь, и открыл ему объятья. Погрузившись в них, Чезаре уловил запах пота и ощутил в его теле дрожь сдерживаемых слез.

– Отец. – Они стояли, обнявшись, будто Александр был не в силах держаться на ногах самостоятельно. – Отец, мы все остро переживаем твои страдания. Весь дворец беспокоится о твоем здоровье.

– Ах, разве может боль моя сравниться с его болью? – Он отстранился и вернулся к кровати, схватившись за толстую искусно отделанную раму. – Хуан мертв, Чезаре. Убит и выброшен в Тибр, как падаль.

– Да, отец, я знаю.

– И я… я будто побывал в аду.

– Но теперь ты вернулся, – твердо отчеканил Чезаре. – И это единственно верное решение, ведь ты наместник Бога на земле и нужен нам. Весь Рим затаил дыханье в ожидании твоей реакции на эти события.

– Да, да, ты прав. Во мне нуждаются. Знаешь, когда в скорби своей я утратил связь с реальностью, даже святая Дева Мария, мать Господа нашего Иисуса, не замечала моих стенаний. Она, которая всегда поддерживала меня и в горе, и в радости! Ха! Но в конце концов она вернулась ко мне. Когда у меня не осталось сил, она сжалилась и протянула мне свою руку. Ах, что за счастье принять в себя ее благодать! А теперь, как ты и сказал, нам надо двигаться дальше. Что-то исправить. Наше поведение обидело Бога, Чезаре.

– Возможно и так, отец, – осторожно произнес Чезаре, подойдя ближе. – Но я думаю, не Бог воткнул кинжал в тело Хуана.

– Нет, нет. Однако нам надо испросить прощение у Бога.

– И он услышит нас и дарует всем нам мир.

– Да, всем нам. Ах, я так эгоистичен в своей утрате. Мое бедное дитя, ведь ты тоже страдаешь! – Он схватил сына за руку и крепко сжал ее. – Джоффре! Как он? А Лукреция? Ах, кто скажет ей? Она так сильно любила брата!

– С Джоффре все в порядке, а Лукреции обо всем сообщил наш гонец, Кальдерон. В такое время в монастыре о ней позаботятся лучше, чем здесь. – Чезаре помолчал, не отводя глаз от лица отца. – Кто бы ни сделал это, он хотел нанести удар и тебе, не только Хуану. Но у них ничего не выйдет. Ты слишком силен для них.

Александр устало кивнул, вперив взгляд в разноцветную плитку пола у себя под ногами. Лицо его потускнело, кожа обвисла, как будто сами кости усохли. Казалось, этот человек проваливается сам в себя.

– Отец?

– Да, да… я здесь, – пробормотал он и медленно выпрямил спину, затем поднял голову. – Скажи мне, Чезаре, кто это? Кого мы обидели больше, чем самого Бога?

– Все указывает на то, что убийство совершено из мести: продуманная западня, жестокость ран, то, как избавились от тела. Я бы подумал на Орсини.

– Смерть Хуана за смерть Вирджинио Орсини? Ах! Этот человек был размазней и предателем. Разве посмели бы они? Ты уверен?

– Пожалуй, Сфорца имели не меньше причин для убийства, но, думаю, у них кишка тонка. – Он помолчал. – Есть и другие.

– Так ты справляешься со своей скорбью, сын мой? Мыслями о мести? Помогли ли они тебе в борьбе с этим кошмаром?

Чезаре слегка пожал плечами.

– Прошло три дня. Ты выплакался за всех нас.

– Надеюсь, ты нашел время для молитвы. Даже самый могущественный человек нуждается в поддержке Божьей, а кардинал не может жить в лоне нашей святой церкви без молитвы. Это само по себе грех.

– Я тот, кто я есть, отец, – тихо сказал Чезаре. – И я никогда не хотел посвятить свою жизнь церкви.

Папа закряхтел, давая понять, что не это хотел сейчас услышать.

– Так что там? Кто эти другие?

– Вероятно, сейчас не время…

– Уф! Для этого никогда не время. Что бы мы ни делали, это не вернет его нам. Я дал клятву Господу, что буду наказывать, а не мстить, – он запнулся, – однако…

Чезаре вынул из рукава бумагу и протянул ее отцу.

– Здесь перечислены люди, которые имеют мотив для убийства, вина их не доказана. Учти это перед тем, как читать.

Он взглянул на бумагу и побледнел.

– Не понимаю. Что это значит? Что за имена в конце?

– Это дело обрастает сплетнями быстрее, чем труп червями. Все во дворце были свидетелями многих событий, о которых теперь судачат. И не на последнем месте ревность Джоффре к своей жене.

– Джоффре? Джоффре! Ни на секунду не поверю.

– Как и я, отец. Но возмужав, он стал вспыльчив. Нам лучше подготовиться к подобным сплетням.

– А ты? Ты, Чезаре. Твое имя в списке. Боже всемогущий, почему ты сам вписал сюда свое имя?

– Потому что, не сделай этого я, сделали бы другие. Мы с Хуаном часто ссорились, отец. Ты сам видел. Всем известно о нашей вражде. В свое время я завидовал тому, какое место он занял в мире, – он помолчал, – и в твоем сердце.

Александр внимательно смотрел на него. Чезаре ждал. Если он и рисковал, то это был необходимый риск.

– Ты так дорог мне! Ты ведь знаешь об этом! – наконец сказал папа.

– Да, знаю. Поэтому нам необходимо поговорить об этом сейчас. Между нами не должно остаться недомолвок, отец. Так что спроси меня. Спроси, и я скажу тебе правду.

– Ах, святой Иисусе, – он покачал головой. – Хорошо. Это ты убил своего брата?

– Нет. Нет, клянусь тебе жизнью матери. Хоть бывало, я почти желал этого.

В дверь тихонько постучали.

– Ваше святейшество. Время пришло, – сказал слуга мягким, неуверенным голосом. – Кардиналы вскоре соберутся на совет. Могу ли я войти и помочь вам одеться?

– Секундочку… подожди секунду.

Александр встал и снова обнял сына.

– Лучше, если тебя здесь не увидят, – сказал он, жестом направляя его к двери в стене. – Я поговорю с Джоффре и отошлю их с женой из Рима. Им проще будет найти взаимопонимание вдали от соблазнов двора. И я напишу Лукреции. Ах, боюсь, я наказан за то, что слишком сильно люблю своих детей.

– А что с разводом?

– С разводом? – Он тихо вздохнул, будто нехотя возвращаясь к семейным делам. – Мы поговорим об этом с вице-канцлером.

– Сначала тебе придется выманить его из укрытия. Он уверен, что мы считаем его виновным, и потому сбежал.

– Все к лучшему. Теперь он станет более отзывчивым к нашим просьбам.

– И Орсини.

– Ха! Орсини. Будь они прокляты! – Голос папы сорвался от переполнявшей его злости. Он потряс головой, чтобы собраться с мыслями. – Если мы сейчас отомстим за себя, это приведет к еще большим беспорядкам на улицах, что им на руку.

– Ты мудр даже в своей печали, отец. – Чезаре, который только и ждал, когда эта несвойственная отцу набожность исчезнет, улыбнулся. – Я отправлюсь в Неаполь и выжму из нового короля все возможные признания… касательно нашей потери.

– Да… нашей потери. – Александр помолчал, снова мыслями улетев куда-то далеко. – Ах, помню, как двухлетним герцог Гандийский прятался в испанских юбках своей матери. Какое будущее ждет теперь нашу семью?

– Не волнуйся, отец. Мы справимся. По одному врагу за раз. Ты сам всегда так говорил. – Чезаре взял его руку и поцеловал кольцо, затем быстро развернулся и исчез в темноте прохода.

– Ах, сын мой, – пробормотал Александр, глядя ему вслед. – Мой дорогой сын.

Сложно было понять, о котором из них он сейчас говорил.

Глава 31

Чезаре было бы проще, если бы он сам убил брата. Тогда у него на руках имелся бы план, как вести себя в том хаосе, который теперь его окружал. А так приходилось выкручиваться на ходу.

Судьба. Он всегда считал ее куда могущественней Бога. Когда же он променял одного на другую? Теперь он, вероятно, и не вспомнил бы. Даже ребенком он считал молитвы – унизительное вопрошание и принятие – бесполезными и неестественными, а когда вырос, то полностью отказался от них, хоть никому и не сказал об этом. Если другие находили утешение и наставления, обращаясь к внешним силам, Чезаре отыскал все, что ему нужно, внутри себя, и мысли его превращались в действия так быстро и естественно, что вскоре он стал тем, кем стал: в споре пользовался своим умом, с женщинами шармом, а на охоте или во время корриды проворством и силой. Что мир назвал бы уверенностью, смелостью, даже высокомерием, для Чезаре было просто самодостаточностью. Бог тут оказался совершенно ни при чем.

Столь бурным был водоворот развернувшихся сплетен, что кто-то рано или поздно задался бы тем же вопросом, который он только что поставил отцу. Не он ли убил своего брата, потому что тот стоял на пути? Впрочем, Чезаре знал, что это неверный вопрос. Правильнее было бы спросить, почему он не предотвратил убийства.

За те одиннадцать месяцев, что Хуан провел в Риме, стало ясно, что дело почти наверняка закончится плохо. Его интрижки, его жестокость, его некомпетентность на военной службе – все это рано или поздно разбудило бы желание мести, а его тщеславие и беззаветная любовь Александра ослепили отца и сына перед лицом надвигающейся опасности. Почему же Хуан позволил человеку в маске увлечь себя по темным, мрачным улицам Рима, имея в охране лишь одного конюха? Той ночью у моста, когда их компания разделилась, Чезаре впервые постарался защитить его всерьез, предложив в телохранители Микелетто. Но Хуан, желая выглядеть более отчаянным и смелым, чем брат, разумеется, отказался.

Как много ему было дано, и как неразумно он распорядился дарами! Неудивительно, что судьба от него отвернулась. Узнав о том, что лошадь брата найдена с подрезанным стременем, Чезаре испытал гнев, а не печаль: он злился, что глупость брата привела его к столь унизительному концу. Пока Александр лежал, погрузившись в пучину скорби, Чезаре наводил порядок в городе, пытался понять, как жить дальше в этой новой реальности, и гнев его все возрастал. Да как посмел Хуан так подкосить волю отца, подвергнуть семью такому унижению!

Когда Чезаре тем утром вошел в спальню папы, у него уже были наметки будущей стратегии. Он намеревался любыми средствами вырвать Александра из зыбучих песков скорби, ведь без его согласия и участия он ничего не мог сделать. В свое время преступление будет отомщено, но перво-наперво необходимо направить усилия на устранение принесенного ущерба. Со смертью Хуана умерли и династические и территориальные притязания семьи в Испании. Если они хотят выжить, им придется найти себе равноценную опору и поддержку на территории Италии. Если бы у Чезаре стояла за спиной армия, папские земли простирались бы везде, где он возжелал бы пройти. Он уже изучил страну вдоль и поперек – большинство мелких государств легко пали бы к его ногам. Городами управляли мелкие бароны, у которых не было никаких союзников, чтобы защитить их интересы.

Если бы Хуан проявил себя лучшим командующим, или если бы был более осторожен в любовных похождениях, если бы… что ж, в этих «если» теперь нет никакого проку. Им нужно работать с тем, что есть. А есть у них – отчасти – Неаполь: государство, не успевшее оправиться от вторжения и снова впавшее в зависимость, на этот раз от папской поддержки в коронации нового короля, Федериго. Брак Джоффре уже принес титулы и земли. Чем быстрее будут порваны узы между Лукрецией и Сфорцей, тем быстрее получится снова вплести ее в династическую паутину. В идеале и он мог бы внести свою лепту. У Федериго есть дочь на выданье: Карлотта. Если бы она стала женой Чезаре, Неаполь было бы проще прибрать к рукам. Но кардиналы, разумеется, не могут вступать в брак.

По одному врагу за раз. Что до остальных – он подождет, когда фортуна, совершившая столь жестокую месть, вновь улыбнется им. И когда это случится, он будет готов.

* * *

Неаполь, расположенный к Риму ближе, чем многие другие крупные города Северной Италии, тем не менее был самым чуждым. Веками море и солнце обжигали смуглую кожу его жителей, делая ее все темнее, так что когда на улицах мелькали искусственно выбеленные лица придворных, они выглядели обескровленными на фоне тех, кем повелевали. Вдали от сверкающих вод залива улицы сужались и сплетались в лабиринт: узкие аллеи, крытые веранды и глубокие карнизы предлагали укрыться от беспощадного солнца. Но и этого было недостаточно. Когда лето полностью вступало в свои права, жара становилась такой влажной, что казалось, будто тело тает. В этом кипящем котле город впадал то в набожность, то в грех. Говорили, что монастырей и борделей в Неаполе поровну. Баланс мог бы склониться в сторону Господа, но, как зловоние из сточных канав, распространялась по городу бедность, и, по воспоминаниям большинства путешествующих, нестройная музыка любовных утех перебивала сладкозвучные песнопения монашек. Неудивительно, что французы не смогли долго сопротивляться.

Первые недели Чезаре разыгрывал из себя настоящего служителя церкви. Самый молодой из когда-либо назначенных папских легатов, он царственно расхаживал в церемониальных одеждах, стараясь и приобрести должный вес, и покорить всех своим обаянием, так что даже те, кто хотел посмеяться над ним, стали принимать его всерьез. Во время проводимых до и после коронации празднеств они с королем Федериго, человеком более принципиальным, чем его предшественник, провели много часов в переговорах, сетуя на ужасное положение Италии и строя планы, как бы покрепче связать Неаполь и папство, чтобы выстоять против аппетитов Милана и Венеции.

А за стенами зала заседаний сеть шпионов помогала ему составить представление о стране в целом: это были проблемные и коррумпированные территории, которые управлялись склочными феодалами и подвергались разбойным нападениям, где ни о какой цивилизации не могло быть и речи. К концу первой недели Чезаре получил предложение о замужестве для своей почти разведенной сестры и подготовил почву для еще более смелого предложения: если некий кардинал решит отказаться от своих церковных обетов (что при поддержке папы вполне вероятно), он, возможно, захочет просить руки любимой дочери короля, которая в то время находилась при французском дворе и готовила себя к любому будущему, которое дипломатические таланты отца смогут ей обеспечить. Король слушал и не возражал. С политической точки зрения поступить иначе было бы просто невежливо.

Когда с дипломатией с успехом покончили, Чезаре сбросил кардинальские одежды и позволил себе немного расслабиться. Его будущий зять, Альфонсо, настоящий дамский угодник, показал себя хорошим гидом. А красоты и неослабевающая жара сделали остальное. Он наслаждался предоставленными ему возможностями и во дворце, и в городе. Он закрутил куртуазную любовь с одной кокетливой молодой герцогиней, щедро осыпая ее подарками и вниманием, так что ее девственность не имела никаких шансов устоять, а затем надолго окунулся в неприкрытое распутство двора.

Единственная неприятность случилась с ним за несколько недель до отъезда. Он проснулся, мучимый такими сильными стреляющими болями в ногах и плечах, что едва мог дышать или ходить, а затем на его безупречной коже появились прыщи. На миг его накрыла паника. Сейчас не время умирать от чумы, даже если заработал ее в минуты наслажденья. К счастью, среди свиты у него имелся свой доктор-испанец. Гаспар Торелла был одновременно лекарем и священником. Кроме того, этот человек всегда находился в курсе всех новых заболеваний, к которым относилась и французская болезнь.

– Не волнуйтесь, ваше высокопреосвященство. Мы вас вылечим. – Он аккуратно записал симптомы (которые теперь включали в себя и маленькую язвочку на пенисе его высокопреосвященства) и рекомендовал особую мазь и курс паровых ванн, чтобы открыть поры и выгнать болезнь из организма.

Через неделю или две язвы пропали, и Чезаре вновь превратился в привлекательного молодого придворного; лишь небольшие шрамы указывали на его недавние приключения. Когда он взбирался на коня, чтобы покинуть Неаполь, ему показалось, что удача вновь повернулась к нему лицом. Доктор ехал позади и о мыслях своих не распространялся.

* * *

А в Риме Александр приложил все силы для того, чтобы официальный прием, который он собирался дать в ознаменование приезда сына, полностью соответствовал протоколу, как и подобает набожному папе по отношению к папскому легату. Он даже заставил его ждать целый час, чтобы подчеркнуть разделяющую их дистанцию.

Впрочем, накануне вечером прагматичный Александр устроил личную встречу с Чезаре, после которой не мог не признать, что дипломатические способности сына принесли куда больше плодов, чем молитва.

Я познал ее множество раз. Но папа забрал ее, чтобы обладать самолично.

Джованни Сфорца Осень 1497 г.

Глава 32

Сложно сказать, может ли добрый христианин позволить себе радоваться, если ненавистному ему человеку приходит жестокий конец. Но когда вести о смерти Хуана достигли Джованни Сфорцы, который в то время находился в своем дворце в Пезаро, он не постеснялся хорошенько отметить это событие. Может, он и предпочел бы, чтобы безжалостно убили и выбросили в сточную канаву другого его зятька, но в последние месяцы Джованни страдал от злого языка Хуана не меньше, чем от Чезаре, и нет никаких сомнений в том, что эта смерть изрядно его обрадовала. Увы, эйфория длилась недолго. Среди ночи он проснулся от сильных болей в животе с осознанием того, что в этот самый момент в Риме вовсю обсуждают, кто же повинен в жутком злодеянии, и что его имя уж точно слетает с губ. Когда он узнал о том, как плачет и стонет ночами папа, то испугался, как бы кто не услышал от него в это время фамилию Сфорца. Ему сообщили, что его дядя-кардинал уже сдал ключи от собственного дома для проведения обыска, а сам уехал, опасаясь за свою жизнь.

Случались моменты, когда Джованни желал, чтобы ответственность за этот поступок и правда лежала на нем, чтобы у него хватило на это смелости. Как бы это тогда произошло? Сколько бы стоило? Кем было бы исполнено? В мире полно способов искромсать тело на кусочки, не приложив к этому собственных рук. Но при этом надо быть уверенным в преданности нанятых людей: они должны бояться тебя больше, чем родню своей жертвы. А у него никогда не было таких связей.

Новости о душевном упадке и публичном раскаянье папы оказались настолько шокирующими, что Джованни почти позавидовал глубокой эмоциональности своего тестя. Он так долго работал над письмом с соболезнованиями, что когда наконец отправил его, до него стали доходить слухи о том, как много подобных писем папа уже получил. Даже самые свирепые противники его святейшества были тронуты и старались утешить его. Сумасшедший монах из Флоренции, Савонарола, который полжизни провел, высмеивая Ватикан, отправил длинное, хоть и не очень искреннее, послание о любви и бесконечной Божьей милости, а вечный враг, кардинал делла Ровере прислал из Франции настолько проникновенное письмо, что папа, прочтя его, вновь залился горькими рыданиями: в этот момент кто угодно поверил бы, что восстановление дружеских отношений между враждующими политиками вполне возможно.

Когда Сфорца были официально прощены и приняты обратно в Ватикан, имена остальных подозреваемых облетели Рим с облаками летней пыли. В Венеции у всех на устах была фамилия Орсини, а во Флоренции шептались о других персонажах: Паоло, племяннике отравленного Вирджинио, и его зяте, воинствующем Бартоломео. Но все сошлись на том, что кто бы ни был ответственен за это злодеяние, Борджиа придется проглотить свою боль и выждать для мести подходящий момент.

В том, с какой наглостью совершили убийство, сквозила угроза, это было не просто наказание, и кое-кто вообще сомневался, что семья сможет оправиться от такого удара. Казалось, что даже папа понимает это: к августу он официально прекратил расследование, заявив, что оставит вершить возмездие Богу.

Слухи дали Джованни надежду, что его собственная судьба также может измениться и что в свете вновь обретенной папой набожности его браку будет дан второй шанс. Временами он уже не знал, что хуже – быть связанным навечно с этой порочной, жестокой семьей или постыдно бежать. Но пока Александр оставался папой римским, ответ был прост: лучше жить в лоне правящей семьи, чем за ее пределами. Чтобы хоть как-то помочь своему положению, он даже стал молиться: за душу Хуана (в любом случае одних его молитв будет недостаточно, чтобы он избежал адовых мук) и за свое будущее.

Очень скоро пришли новые вести. Несмотря на то, что его дядя, Асканио, был принят обратно с распростертыми объятиями и удостоился чести личных бесед с папой и кардиналом Валенсии, теплый прием скоро обернулся холодной реальностью. Браку Сфорцы и Борджиа пришел конец, и теперь папа хотел официального расторжения. И чем дольше Джованни тянет с решением, тем меньше у него шансов сохранить за собой приданое.

Эта новость поразила Джованни до глубины души. Или, скорее, до глубины его пищеварительного тракта. В своем письме дядя точно и обстоятельно описал всю унизительность положения своего племянника, пересказав заявление Лукреции об отсутствии между ними брачных отношений.

Он прочел первые строки и взорвался от гнева и ярости. Как они смогли провернуть это? Они, еще не оправившиеся от последствий собственного морального разложения! Какой позор! Какое хладнокровие! Да как они посмели?! Он в бешенстве метался по дворцу, а слуги следовали за ним по пятам. Они опасались, что теперь, после месяцев мрачного молчания, он может тронуться умом. Джованни ворвался в бывшую комнату Лукреции, ломал стулья и бил вазы, рвал простыни с кровати, вызывая в памяти ее образ, ее целомудренную ночную рубашку, которую она дерзко задирала вверх, раскрывая бедра ему навстречу. Отсутствие брачных отношений? Он спал с ней с дюжину раз в первые несколько недель после приезда в Пезаро. У него был ребенок от первой жены. За кого они его принимают? За глупца, труса, импотента? Что ж, они сильно ошибаются. Он Джованни Сфорца, племянник герцога Милана! Он не даст им того, что они хотят. Хоть они и могут потребовать аннулирования брака, без его согласия заявление Лукреции будет выглядеть лишь тем, чем оно и является – политической ложью – и не сыграет ей на руку, когда придет черед второго брака. Время рождает героев. Может, он и не в состоянии резать глотки своим врагам, но он даст отпор этой лживой, распутной, коварной, самонадеянной семейке!

Ворох писем полетел между ним и кардиналом Асканио. Но каждый следующий ответ удручал сильнее предыдущего. Наконец Джованни собрал вещи и отправился инкогнито в Милан. Если дядя-кардинал не в силах противиться воле папы, то, несомненно, герцог Людовико, снискавший славу своим непослушанием, изъявит желание поддержать его. Когда он прибыл в замок Сфорца, адреналин переполнял его. Он путешествовал инкогнито и прибегал в дороге к разным хитростям, поэтому чувствовал себя героем настоящего приключения, а оказавшись в безопасности под крышей огромного укрепленного дворца, так и вовсе храбрецом.

* * *

Несмотря на всю свою воинственность, Людовико Сфорца испытывал определенные проблемы. После того, как он запустил демонов иностранной интервенции в Италию, этому всемогущему правителю Милана теперь приходилось жить с последствиями своего поступка. Французы, некогда хорошие его друзья, познали вкус легкой наживы и теперь намеревались оттяпать себе Милан. Людовико необходимо было превратить итальянцев в друзей – и быстрее, чем он превратил их во врагов. А папа римский стоял во главе списка желаемых союзников.

Перво-наперво он убедил племянника избавиться от смехотворной маскировки, надеть герцогские одежды и въехать в замок с главного входа как лицо, прибывшее с официальным визитом. Шпионы рыскали повсюду, и он не хотел, чтобы пошел слух, будто он замышляет что-то за спиной у папы. Когда племянник был официально представлен ко двору, он устроил в честь него небольшой прием, выделил покои и, перед тем, как отпустить ко сну, усадил рядом и разъяснил реальное положение дел.

– Они так или иначе расторгнут брак. Чем дольше ты будешь сопротивляться, тем тяжелее придется тебе в конце.

– Но это нечестно! – вскричал Джованни.

– Нечестно, – задумчиво произнес его дядя, вспоминая, как часто слышал эти слова от другого своего племянника, того, чье герцогство узурпировал и кого потом угостил перед сном порцией яда. Как хныкал тогда этот бесхребетный юнец.

– Что же нам делать? – вздохнул Джованни, выглядывая в окно на стоящего в летних сумерках огромного глиняного коня, такого красивого, такого реалистичного, с поднятой передней правой ногой, что казалось, будто в любой момент он сорвется с места и поскачет рысью. – Я смотрю, ты еще не выбросил из головы эту затею с гигантской конной скульптурой?

– Ах, у да Винчи столько идей! Мозг у него работает быстрее, чем руки. – Герцог взмахом ладони обвел стены, лишь наполовину расписанные разноцветными фресками. – Если бы я в каждой комнате ждал его кисти, то большая часть дворца сейчас щеголяла бы голыми стенами. Твой дедушка Франческо перевернулся бы в гробу, узнав, как долго возводят ему памятник. Что ж, придется подождать еще. Если придут французы, бронза понадобится на пушки, а не на скульптуры коней.

– Мы живем в страшные времена, дядя.

– Ха! А какие времена не страшные?

– Как бы то ни было, мужчина должен отстаивать то, во что верит. Это я и намерен сделать. Они покушаются на мою мужскую силу! Это оскорбительно!

Людовико никогда не испытывал проблем с мужской силой, будь то в постели или вне ее, и потому усмехнулся.

– Так ты хочешь сказать, что все это неправда про отсутствие брачных отношений?

– Что? Конечно, неправда! Бог мне свидетель, это гнусная ложь! Я был с женой бессчетное количество раз!

– Бессчетное? Счастливец. В таком случае жаль, что она хочет поклясться в обратном.

– Если она подпишет это заявление по своей воле, она лгунья и шлюха!

– Может, и так. Но факты на их стороне. Три года брака, а детей нет.

– Моя первая жена умерла при родах!

– Да, но ходят слухи, что к ее беременности приложил, так сказать, руку кто-то другой.

– Что? Кто же? Кто распространяет эту грязную ложь?

– Не имею ни малейшего представления.

– Все они, их семейка! Никто не сможет противостоять их растлевающему влиянию. Видел бы ты, как они себя ведут! Целуются, обнимаются. Ни намека на угодную Богу скромность. Их невозможно оторвать друг от друга. Говорю же, дядя, папа просто хочет вернуть ее себе.

– Себе? Бог мой, у тебя, конечно, есть причины сердиться, но стоит быть осторожнее в том, что ты говоришь на людях, Джованни. Или поспеши завести себе дополнительную охрану.

– Я… я не позволю втоптать себя в грязь, – бормотал он. – У меня уже четыре телохранителя. Думаешь, этого недостаточно? – Джованни покачал головой. Как же тяжело быть одновременно отважным и напуганным. – В любом случае, сейчас мы один на один, – сказал он, пытаясь припомнить, кому еще говорил подобные вещи.

– Все мы знаем, как быстро распространяются новости. Хуан умер, но главная гадюка семейства Борджиа жив и здравствует. – Людовико безрадостно засмеялся и налил племяннику еще бокал вина. – Смотри на дело проще. Все знают, что это просто политика и с твоей потенцией все в порядке.

– Не понимаю. Я пришел к тебе за помощью, дядя. Мое имя – это твое имя. О нас будут злословить.

– Что ж. У меня есть предложение. Хоть ты и вряд ли примешь его тепло.

– Говори.

– Асканио попросит, чтобы Лукреция покинула монастырь и под его защитой была доставлена в поместье Сфорца в Непи, где к ней присоединишься ты. Там, под наблюдением обеих сторон, ты сможешь доказать, что их предположение о твоем мужском бессилии ошибочно.

Джованни не верил собственным ушам. Склонность дядюшки к черному юмору определенно не передалась ему по наследству.

– Это нелепо! В любом случае они никогда такого не допустят.

– Тогда обойдемся без них. Я организую все здесь. Несколько профессиональных шлюх…. Для вынесения решения мы можем пригласить папского посла, к примеру, его кузена.

– Ты пытаешься нанести мне оскорбление?

– В этом нет нужды. Джованни, ты сам оскорбляешь себя. Мир полон гораздо более серьезных проблем, чем твоя мужская сила. Прекрати валять дурака и смирись с неизбежным.

– Я… я не валяю дурака!

– Увы, именно этим ты и занимаешься. Всегда занимался и всегда будешь. Проблема в том, что сейчас ты представляешь опасность. Так что позволь мне быть с тобой откровенным. У тебя есть выбор. Ты потеряешь жену и чуть подпортишь свою репутацию, однако оставишь за собой земли и приданое. Или ты сохранишь свое доброе имя, но потеряешь все. Не сомневайся, когда папа решит сокрушить тебя, а он уж точно решит сделать это, я и пальцем не пошевелю. А теперь, племянник, могу ли я быть тебе еще чем-то полезен перед тем, как ты отойдешь ко сну?

Глава 33

В Риме Александр каждый день молился за своего сына и изо всех сил старался вести себя богоугодно, хотя политические интриги манили и искушали его, как змей Адама и Еву в райском саду. Тем временем нечто подобное происходило и в настоящем саду Сан-Систо. Лето превращалось в золотую осень. Солнце целовало монастырские фруктовые деревья, а фиги уже созрели и стали такими сладкими и сочными, что было просто невозможно устоять и не впиться зубами в их мякоть.

Ухаживания были нежными и ненавязчивыми. Чаще всего они сидели на каменной скамье под сенью виноградных лоз, где привыкли обмениваться письмами. Когда жара становилась нестерпимой, сад часто дарил легкую прохладу, бриз покрывал рябью пруд и охлаждал кожу – хотя и не сердца – тех, кто сидел неподалеку. Первые недели они часто засиживались, болтая о том о сем, уверенные, что никто их не видит. Если они и позволяли себе нечто большее: касанье рук, а может, и губ, то быстро и сдержанно, делая вид, будто ничего и не случилось. Даже в мире рыцарей и принцесс все имело свои последствия, и оба они знали, что эта растущая между ними робкая тайная симпатия запретна и опасна. А это означало, что смех вдвоем или легкий поцелуй несли наслаждение ничуть не меньшее, чем гораздо больший грех.

С приходом дождей они переместились под крышу, а когда снова показалось солнце, так и остались там. По сути, в их поведении не было ничего предосудительного. Лукреция, как знатная гостья, получила в свое распоряжение несколько помещений, чтобы расположиться самой и расселить служанок, и аббатиса совершенно не обязана была снабжать ее дополнительными няньками. Тем не менее атмосфера в монастыре мало-помалу становилась напряженной. Трудно сохранить баланс между беседами с Богом и подслушиванием сплетен, когда рядом зализывает любовные раны юная дочь папы римского, одновременно крутя шашни с красивым гонцом. От всего этого самые молодые монашки теряли почву под ногами. Как следствие, аббатиса стала зорче приглядывать за тем, что творилось в монастыре. И когда она увидела молящуюся в часовне Пантисилею, в то время как ее бывшая воспитанница развлекала у себя гостя, то решила, что целесообразно и самой нанести ей визит.

Приди она чуть раньше – и смогла бы подкрепить свои подозрения более серьезными доказательствами. В тот день Лукреция и Педро осмелились на более пылкие поцелуи, и шнуровка ее корсета ослабла, чуть сильнее приоткрыв кремовую кожу округлых грудей. Каждый из них полагал, что другой вот-вот прервет объятья, но этого не происходило. Руки их блуждали, и лишь когда Лукреция тихонько застонала, потому что он принялся задирать ее юбки, Педро попытался остаться настоящим рыцарем и ослабил натиск. Неимоверным усилием воли.

Когда аббатиса постучала в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошла, они сидели рядом с книгой в руках и безуспешно пытались утихомирить бешеный стук сердец. Выглядело все довольно невинно: молодые мужчина и женщина вместе, погруженные в чтение. Вот только, увидев аббатису, Педро вскочил, уронив книгу на пол, они с Лукрецией бросились оба поднимать ее и занервничали. Более явных доказательств их вины и не требовалось.

– Матушка настоятельница. Вы напугали нас.

– Вижу. Я искала твою служанку, – как ни в чем не бывало проговорила та. Аббатиса всегда верила, что Бог простит безобидную ложь, если она нужна для спасения душ.

– Думаю, она ушла в часовню. Педро… сеньор Кальдерон привез мне письмо от отца. Кажется, в Риме все в порядке. Я так рада.

– А еще он прислал тебе книгу?

– Ох, нет, нет. Эту я привезла с собой. Мы беседовали об одном моменте в истории, по которому не сошлись во мнениях.

– Да. Я помню, в детстве ты была без ума от сказок о рыцарях.

Теперь они оба залились краской. Аббатиса перевела глаза с Лукреции на молодого человека. Взгляд, которым она его одарила, мог превратить виноград в вино. Новички хорошо знали его, и теперь он точно так же подействовал на Педро.

– Дорогая герцогиня, матушка настоятельница, мне пора в путь. Ваше письмо будет доставлено отцу через час, можете на меня положиться.

Очевидно, письмо уже лежало у него в сумке, делая бессмысленным его дальнейшее пребывание здесь.

– Спасибо, сеньор Кальдерон, – сказала Лукреция. – Легкой вам дороги.

– Матушка настоятельница, – он низко поклонился. Она в ответ лишь кивнула головой. Молодой человек чуть замешкался и наконец ушел.

Она подождала, пока закроется дверь.

– Моя дорогая герцогиня…

– Как вы уже знаете, сеньор Кальдерон – самый преданный гонец нашей семьи, – беспечно перебила ее Лукреция. – Мы уже были немного знакомы до того, как я приехала сюда. Он благородный и честный молодой человек, посвятивший свою жизнь службе нам.

– Да, я все понимаю.

Как и подобает женщине, ответственной за множество молодых душ, аббатиса была тонким психологом и обладала отличной памятью, хорошо зная всех, кто когда-либо проходил через ее руки, особенно знатных особ. Уже в двенадцать лет Лукреция проявляла неуемную жажду жизни, а еще желание угодить Богу и своей семье. Однако она никогда не умела хорошо врать.

– А вместе с письмами он приносит мне и кое-какие новости. Рассказывает о том, что может пригодиться, когда я вернусь. Да мне и приятно услышать о чем-то, ведь я так скучаю по Риму. Разумеется, здесь мне очень нравится…

Что ж, по крайней мере можно порадоваться тому, что она еще не разучилась говорить правду.

– Моя дорогая герцогиня, – начала аббатиса снова, на этот раз более твердо. Теперь Лукреция больше не перебивала ее. – Это большая честь, что ты вновь пребываешь в стенах нашей скромной обители. Тебя вверил нам не кто иной, как сам папа римский, и наша задача, и вместе с тем наша отрада, защитить твое тело и душу.

Она помолчала, давая возможность обдумать сказанное. Теперь надо быть осторожней: эта молодая женщина влиятельна, хоть сама того и не желает, и разразится настоящая катастрофа, если в монастыре произойдет какой-то скандал. Вместе с тем не стоит и обижать ее.

– Как мы знаем, сейчас ты переживаешь сложный период. Мы каждый день молимся, чтобы Господь нашел способ освободить тебя от твоего неудачного брака и восстановить непорочность твою в глазах всего мира. И посему я считаю, что сеньору Кальдерону лучше проводить с тобой за беседами меньше времени, а посвятить себя всего лишь доставке писем.

– Сколько времени он здесь проводит и о чем мы говорим, не ваше дело, мать настоятельница, – резко сказала Лукреция.

– Со всем уважением, оно все-таки и мое.

– Мы ничего не делаем, просто болтаем.

Аббатиса смотрела, как покраснело ее милое личико. Когда-то давным-давно она и сама была влюблена в жизнь, и лязг засовов монастыря слышался ей не самой сладкозвучной песней. Но сейчас она ни за что не поменялась бы с ней местами.

– Зачастую важно не только то, что человек делает, но и то, что он чувствует.

Лукреция посмотрела на нее.

– Я… Я еженощно молюсь.

– Я знаю. Ты всегда любила общество Бога, Лукреция. Я хорошо помню это. И Он всегда помогал тебе. И всегда будет. Я попрошу кого-нибудь найти твою служанку и прислать к тебе. Верю, что молитвы ее не прошли даром.

– Мать настоятельница…

– Да, дитя мое.

– Вы… вы ведь никому не расскажете? – По интонации было не угадать, приказ ли это или просьба. – Я имею в виду… свою семью.

Поистине, она ни за что не хотела бы сейчас поменяться с ней местами. Что за тяжкую ношу налагают на человека власть и богатство!

– Я говорю лишь с Богом, – сказала аббатиса.

Но, произнося это, она почувствовала смутное волнение, будто даже молитвы ее порой могли просочиться за монастырские стены в суетный мир слухов и сплетен.

Глава 34

Когда же обо всем узнал Чезаре? Разумеется, далеко не сразу. Сначала он, любивший сестру сильнее любой другой женщины на земле, был слишком занят своими мужскими заботами. Он вернулся из Неаполя необычайно энергичным. Его кожа вновь стала гладкой и нежной. Когда он облачился в церковные одежды, то походил скорее на охотника, чем на кардинала, и тяжелые полы его рясы волочились за ним, будто пытаясь не отставать. Что до Лукреции, она была в безопасности, почту между Ватиканом и Сан-Систо доставляли регулярно, но когда это происходило, он часто бывал на заседании или где-то еще. До тех пор пока то, о чем он сообщал Педро, не просачивалось на улицы, у Чезаре не было причин сомневаться в преданности своего гонца.

Другие же были менее осторожны на язык. В ноябре Джованни Сфорца официально сдал позиции: в герцогский замок в Пезаро нагрянули толпы докторов и теологов, чтобы засвидетельствовать публичное признание злополучного герцога в своем мужском бессилии. В менее официальной обстановке он, тем не менее, не прекращал жаловаться на чудовищную несправедливость происходящего, так что теперь добрая половина Италии сплетничала о том, что Лукреция скорее шлюха, чем девственница, и любима прежде всего собственным отцом. Папа, вновь став добродушным, лишь смеялся над подобными оскорблениями. Они победили, и пусть проигравшие болтают что угодно. Чезаре реагировал куда суровей. Никто не смеет обижать его сестру! Кроме того, через несколько недель она сама должна предстать перед церковным судом и заявить на весь мир о своей девственности. Да эти Сфорца не погнушаются пустить слухи и внутри монастырских стен. Он послал за Кальдероном.

– Нынче от него мало проку, – как бы невзначай сказал Микелетто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Видать, он втюрился, как кобель, в какую-то служанку или еще кого. Даже стихи пишет.

– Кто она?

– Не имею ни малейшего понятия. Мальчишки не смогли вытянуть из него ни слова. Кем бы она ни была, видимо, не подпускает его слишком близко. Ха, а может, это монашка? О монастырях порой ходят такие истории….

– Почему мне не сказали?

– А о чем говорить? – пожал плечами Микелетто. – Он по-прежнему скачет верхом быстрее любого другого. И рот на замке держит. Что еще нужно от гонца?

Когда он видел его в последний раз? Четыре, пять недель назад? Может, дольше. Чезаре напряг память, но вспомнил лишь обычные учтивость и преданность.

– Скажи мне, Педро Кальдерон, как тебе Сан-Систо?

– Монастырь? Довольно тихое место.

– А когда ты приезжаешь, кто отводит тебя к герцогине?

– Я… там есть сестра-караульная.

– Ей разрешено общаться с тобой?

– Да. Хотя я не назвал бы это общением.

Чезаре засмеялся. Педро улыбнулся в ответ. Мужская болтовня. Он вдруг вспотел, будто его тело почуяло страх, который еще предстояло обнаружить рассудку.

– А аббатиса? Настоящая львица?

– Несомненно.

– Хорошо. Нам нужно, чтобы наша дорогая сестра пребывала сейчас в безопасном месте.

– Ах, нет места безопасней, ваше высокопреосвященство.

– А сама герцогиня? С ней все в порядке?

– Я… думаю, да. Да.

– Она оправилась от смерти брата?

– Полагаю… она нашла успокоение. Она человек с большим сердцем и прекрасной душой.

Он запнулся, но Чезаре уже увидел свет в его глазах. Поэзия, да?

– Я всегда хотел, чтобы она могла доверять тебе, ведь ты наш связной. Она хорошо отзывается о тебе в своих письмах.

– Правда? – С тех пор, как аббатиса прервала их встречу, его визиты стали короче, и вести себя приходилось осторожнее, но это ничуть не охладило его порывов. Запретный плод сладок.

– Интересно, не приоткрыла ли она тебе свое сердце?

– Нет, нет, господин. – Теперь Педро почувствовал себя так, будто его подвесили на стену на крюк, а ноги свободно болтаются над землей. – Я ведь простой гонец.

– Что ж, как мой гонец, думаю, ты должен во всем потакать ей.

– Я… я делаю все, что в моих силах. Моя жизнь посвящена службе вам.

– И ей, так?

– Ей… то есть герцогине? Разумеется, – пробормотал молодой человек. С каждым ответом ему казалось, что крюк все крепче впивается в плоть.

Дверь неслышно открылась, в нее проскользнул Микелетто, отвесил быстрый поклон и чуть махнул рукой, будто его тут ждали. Педро поклонился в ответ и натолкнулся взглядом на его широкую улыбку. Страшное зрелище.

– Что ж, должен поблагодарить тебя за преданную работу на протяжении этих месяцев. Могу сказать, что у меня хорошие новости. Нам больше не потребуются твои услуги. Герцогиню вызывают, чтобы представить доказательства церковному суду. Она покинет монастырь, как только все будет готово для отъезда.

– Ах, так развод все-таки состоится? – На секунду Педро не смог совладать с волнением в голосе.

– Да.

– Она… будет рада узнать об этом.

Наступило молчание. Каждый ждал, когда другой заговорит. Чезаре улыбался. Педро ощущал теперь почти физическую боль, и мысль о том, чтобы уйти, он воспринял с облегчением. Вот только…

– Я был бы… хочу сказать, что отвезти ей эту последнюю весть – большая честь для меня. Я знаю, как счастлива она будет об этом услышать.

– Нет необходимости. В письме будет указана лишь дата, когда ее заберут. Так что ответ не потребуется. Микелетто может отдать письмо сестре-караульной. Может, они найдут успокоение, заглянув друг другу в лицо.

Теперь оба они разразились смехом.

Педро Кальдерон поклонился, собираясь уходить. Когда он уже подошел к двери, его окликнул Чезаре:

– Сколько ты у меня на службе, Кальдерон?

– Пять лет и три месяца, ваше высокопреосвященство.

– И все это время ты служил мне верой и правдой.

– Отдал бы жизнь за вас.

– Тогда мы должны как-то наградить тебя.

Когда он ушел, Чезаре сел, положив одну руку на стол, и забарабанил пальцами по его поверхности.

– Мне нужно знать, что происходило за стенами монастыря, – сказал он наконец.

– За стенами монастыря? Но как?

– Есть способы. Он набит девицами из знатных семей, и, могу поклясться, в приемный час они трещат как сороки.

– Почему бы не спросить аббатису?

– Потому что, мой дорогой Микелетто, если она хорошо делает свою работу, то честна лишь с Господом и двулична со всеми остальными.

Микелетто внимательно посмотрел на него.

– Уж не думаете ли вы…

– Пока я ничего не думаю. Но кто знает, о чем я подумаю потом….

* * *

Незадолго до Рождества Лукреция предстала перед церковным судом. Она приехала из Сан-Систо неделей раньше и поселилась в Ватикане, где и проводила время за зубрежкой предстоящей речи, решая, какой наряд выгоднее подчеркнет ее невинность. Волнения о том, что ей придется явиться в суд, теперь сменились страхом, справится ли она со своей задачей. Ее браку пришел конец, ничего не вернуть. Александр сам пришел проверить, готова ли она к предстоящему испытанию, и, обнимая ее, с трудом прятал слезы.

– Ах, ты отрада моих глаз! Ты похожа на святую деву, идущую на муки, чтобы постичь Бога.

С тех пор как Александр ударился в показную набожность, он стал использовать более витиеватые обороты речи.

Она сразу расположила к себе престарелых священников, облаченных в расшитые золотом мантии, эта молодая девушка (ей еще предстояло отпраздновать свой восемнадцатый день рождения), обладающая природным изяществом и отличным знанием латыни. То, что виделось грязной обязанностью, стало для многих удовольствием; были в зале и те, кого просто возмутило, что столь юная и прекрасная душой и телом молодая женщина стала объектом такой чудовищной клеветы. Впрочем, они были также порядком заинтригованы происходящим. После допроса настало время проверки: в маленькой комнате две взволнованные повитухи подняли ее юбки и осторожно ощупали самые интимные места, впрочем, не особо в этом усердствуя.

Когда она вернулась в зал суда, для вынесения решения потребовалось не более нескольких секунд: она девственница, и ее брак с Джованни Сфорцей с этого момента аннулируется.

В тот вечер они ужинали в Зале святых в личных апартаментах папы: она, Чезаре и Александр. Когда она пришла, стол был уже накрыт, а помещение освещено танцующими на сквозняке свечами, которые отбрасывали тени на недавно расписанные люнеты на сводчатом потолке. Каждый святой был изображен на фоне пейзажа, полного жизни и ярких красок. Никогда еще злоключения мучеников не выглядели так правдоподобно, так современно. Александр был пока занят, и ее встретил Чезаре, полностью облаченный в одеяния священнослужителя, подобающие для присутствия на судебных процессах. Чезаре, которого она не видела с глазу на глаз уже семь месяцев. Которого, несомненно, она теперь снова любила.

– Ах, дорогая сестра, что за представление! Судьи сравнивали тебя с Цицероном, причем не в его пользу. Жизнь в монастыре поистине тебе подходит.

– Думаю, мне больше подходит развод, – засмеялась Лукреция. Она еще пребывала в приятном волнении. – Не могу поверить, что все позади! А ты, Чезаре? С момента нашей последней встречи тебе довелось короновать короля. Ты только вообрази!

Он пожал плечами.

– Голова его меня не особо впечатлила.

– Твоя-то впечатляет куда больше. – Она коснулась маленького шрама на его скуле. – Что это? Ты ведь не дрался?

– Ерунда. Последствия лихорадки, которую я подхватил в Неаполе.

– Ох… и как Неаполь?

– Было жарко, – засмеялся он. – А как жилось в монастыре?

– Тихо.

– А гонец, которого мы выбрали для тебя? Он хорошо справлялся со своей задачей?

– О да, замечательно справлялся, – беспечно сказала Лукреция. – Как отец? Должно быть, он ужасно переживал. Я провела много часов в молитвах о Хуане.

– Ты не чувствовала себя покинутой?

– Что?

– В монастыре. Я не хотел бы, чтобы ты страдала от отсутствия любви.

Никто другой не смог бы догадаться. Но никто и не знал ее брата так, как она.

– Отсутствия любви? – повторила она, не переставая широко улыбаться. С люнета над его головой на нее смотрело миловидное лицо святой Варвары в триумфе своей веры, ее золотистые волосы струились по спине. Покуда сердце твое чисто… – Напротив, обо мне очень хорошо заботились. Аббатиса мудрая женщина, кроме того, как ты помнишь, я провела в Сан-Систо все детство.

Разумеется, она сразу забеспокоилась, заметив необъяснимое отсутствие Педро. Однако вскоре пришли новости о предстоящем судебном процессе, и у нее не было времени всерьез задуматься. С их последней встречи с Чезаре много воды утекло. В письмах они никогда ни о чем не упоминали, так что сейчас почти казалось, что ничего и не было. Она едва могла вспомнить прикосновение его языка к ее губам, вытесненные теперь уже другими чувствами. Разве может он что-то подозревать? Нет, исключено! Аббатиса честная женщина, и в любом случае они не совершали ничего предосудительного. Ей-богу, пока она была замужем, случались моменты, за которые ей было гораздо более стыдно. Вспоминая о каменной лавочке в саду монастыря, она ощутила легкий укол грусти.

– Ваше высокопреосвященство? – Раздался стук в дверь, а вслед за тем появилось невозмутимое лицо Буркарда. – О, госпожа Лукреция!

Госпожа Лукреция. Больше она не герцогиня Пезаро. Он первым подтвердил это вслух. Легкая дрожь волнения пробежала по телу.

– Сеньор Буркард, рада снова видеть вас. Надеюсь, у вас все хорошо.

– Да, госпожа, все хорошо. Я… Его святейшество послал меня сказать, что скоро будет, но если вы голодны, ужин можно подать, не дожидаясь его.

– Он с Неаполем или с Испанией? – спросил Чезаре.

– Полагаю, с Неаполем. – Буркард развернулся к выходу, но на полпути замер. – Я рад, что вы в целости и сохранности вернулись домой.

– Боже, твое возвращение обрадовало даже эту ящерицу, – сухо заметил Чезаре. – Может, и мне надо ненадолго съездить в монастырь?

– Ха! Да поможет Бог всем женщинам, когда ты его покинешь!

Они немного поболтали. Слуги носили блюда: зимний бобовый суп, мясо, фаршированные макароны, – любимая простая пища папы. После того как были возданы подобающие молитвы, Лукреция решила поговорить о Хуане и событиях, последовавших за его смертью.

– Расскажи мне все. В монастыре шептались об отцовской скорби и вновь обретенной набожности. Как он? Сильно ли изменилась церковь от его духовного рвения?

– Нескольких продажных людишек посадили в тюрьму. Совет обсуждает новые реформы. Все со всем согласны, пока вопрос на рассмотрении, но потом резко теряют к нему интерес. – Он пожал плечами. Над дверью в зал обнаженный святой Себастьян корчился под градом стрел, но его жертвенность впечатляла куда меньше, чем горделивые позы атлетически сложенных и модно одетых юношей, стрелявших из арбалетов. Похоже, художника они интересовали куда больше. – Чтобы очистить эти авгиевы конюшни, потребуется нечто большее, чем духовное рвение.

– А отец?

– Более-менее пришел в себя. А ты, моя возлюбленная сестра, как ты пережила все это?

– Думаю, ты все знаешь из моих писем, – сказала она, теперь стараясь осторожней подбирать слова. – Поначалу было очень тяжело, но с Божьей помощью я нашла утешение.

– И Бог вернул тебе способность смеяться?

– Что? – Она нахмурилась, делая вид, что не понимает, о чем речь.

– Я слышал, что там звучал смех…

– Ах, у мужчин часто такое предвзятое мнение о монастырях, Чезаре. Знаешь, там не так уж уныло. Разумеется, я могла там смеяться. После выплаканных слез смех дарует душе облегчение.

– И поэзия. Там была поэзия?

– Поэзия? – Нет, это не аббатиса. Она никогда бы их не выдала. Тогда кто? – Почему ты спрашиваешь меня о поэзии?

– Может ведь брат проявить заботу о сестре? Чем ты развлекалась, сидя в келье?

– Развлекалась? Да как я могла развлекаться? Меня посещала лишь аббатиса да твой гонец, – с жаром сказала она, хотя внутри у нее все похолодело. – Кто рассказал тебе всю эту чепуху?

– Ах… просто птички на хвосте принесли…

– Тогда могу заверить тебя, что они грязные сплетники. – Она сама подивилась тому, как уверенно звучал ее голос. – Я, как и прежде, твоя дорогая и любимая сестра. Я выплакала все глаза по брату, молилась за него день и ночь, а потом, с Божьей помощью, научилась вновь улыбаться. Я выступила в суде и избавилась от мужа, заявив о своей девственности перед ликом святой церкви. О чем еще ты просишь меня, брат?

– Браво! – сказал он. Тут дверь распахнулась, и в зал тяжелыми широкими шагами, раскинув руки для объятий, вошел Александр. – Надеюсь, твое красноречие положит конец сплетням.

– Что? Никаких больше сплетен, Чезаре! – Зычный голос папы был полон любви. Лукреция встала из-за стола и бросилась к нему. – Твой брат тратит жизнь на то, чтобы измерять уровень грязи вокруг. Но ты, моя восхитительная дочь, сегодня сама чистота и невинность, вопреки всей мерзкой клевете, которую распространяет твой бывший муж.

– Клевета? Что за клевета?

– Ах, мы не будем даже говорить об этом! Ты девственница, приехавшая из монастыря, эти слова вгонят тебя в краску. Нет, не будем говорить о прошлом. Идемте, идемте за стол. Я умираю от голода. Вы уже помолились? Тогда я добавлю лишь пару слов. Поднимем же очи наши к небу в благодарность Господу нашему за его заботу о нашем добром будущем.

Он сел, хлопнул в ладоши, переплел свои изящные, увешанные перстнями пальцы, водрузил на них голову и зашептал слова молитвы. Когда он вновь поднял глаза, на лице его сияла широкая улыбка.

– Значит, ты ей ни слова не сказал? – спросил он Чезаре.

– Нет, нет. Мы говорили о другом.

– Великолепно. Тогда расскажу обо всем прямо сейчас. Строго между нами, в комнате, полной святых, пусть будут нашими свидетелями. – И он обвел рукой потолок, будто приглашая их присоединиться. – Нам есть что отметить, Лукреция. Твое возвращение домой. Ах, как же мы счастливы снова видеть тебя! Конец твоего брака. И тебя ждет вознаграждение за все твое терпение и страдания.

Он сделал паузу, нагнетая интригу.

– У меня будет новый муж, – сказала она.

– О нет! Тебе уже кто-то сказал! Но кто? Кто? Ведь не тот молодой гонец? Нет – откуда ему знать?

– Твой гонец безупречен, – твердо сказала Лукреция. – Никто не говорил мне, отец. Ночь сменяет день. Так и должно случиться. Могу ли я узнать имя этого мужчины?

– Ох, он настоящий мужчина, клянусь Богом! Красивый, учтивый, образованный, нежный, храбрый, у него отличные ноги и репутация хорошего танцора.

Она поймала себя на том, что думает о Педро, и в груди защемило.

– Отец, я не могу выйти за своего брата, – сказала она вместо этого, удивляясь собственному кокетству.

– Увы, не можешь, – засмеялся Александр. Как же безмерно был он рад видеть свою дочь снова дома. – Но ты можешь выйти за своего зятя.

– Зятя? Ты про брата Санчи? Альфонсо?

– Да. Да, я говорю о нем. Ты рада?

– Я… – Лукреция замешкалась. Она хорошо помнила, как лицо Санчи сияло каждый раз, стоило ей вспомнить о брате. – Все уже решено?

– Да, определенно. Чезаре провел большую работу в Неаполе, а сейчас, вот только что, я как раз встречался с их послом. Теперь ты свободна, и предложение сделано, хоть мы и повременим с официальным заявлением. Кое-кто еще захочет попросить твоей руки, пусть пока думают, что у них есть шанс. Что скажешь?

– Скажу, что если Испания для нас потеряна, мы должны удержать Неаполь.

– Ха! Ты только послушай ее, Чезаре! Где еще отыщешь такой ум в столь прекрасной головке! Она Борджиа до мозга костей.

– Только… Я не понимаю, как это получится. Я хочу сказать, Джоффре женат на Санче, но при этом не может иметь никаких притязаний на трон, как не смогу и я, ведь они оба незаконнорожденные.

– Ого! Да ты, видимо, изучала в монастыре политику! Все говорят, что хорошая аббатиса должна быть хитрой, как лисица. Дело в том, что в новой королевской семье будут и другие возможности для брака. Но это все в будущем. – Александр заговорщически посмотрел на сына. – А сейчас скажи мне, что ты рада. Он определенно тебе понравится, ты согласен, Чезаре? Ты должен знать его лучше, чем я.

– Несомненно, – тихо сказал он. – Он очень красивый мужчина.

– Тогда мне нужно познакомиться с ним. Знаю, Санча будет счастлива. Она нежно любит его.

– Как и полагается хорошей сестре. И мы все тоже полюбим его, – сказал папа и потянулся за еще одной порцией фаршированных макарон.

Глава 35

За семь месяцев, которые Лукреция провела в монастыре, мир сильно изменился. Вернувшись во дворец Санта-Мария-ин-Портико, она обнаружила, что богатство его убранства смущает ее после простоты монастырских покоев. Попугаи, которые украшали расписанные фресками стены приемной, их яркое зеленое оперенье, контрастирующее с розовым и оранжевым узором деревьев, теперь выглядели чересчур яркими. Неужели она и правда предпочла бы серые голые стены? Адриана тоже казалась слишком шумной, но это потому, что теперь ее повсюду сопровождало клацанье трости об пол.

– У меня внутри колена рассыпались косточки. Ах, как они дробятся и стучат! Мне нужно отдохнуть, но когда? У меня столько дел!

Как и всегда, она любила пожаловаться на жизнь.

А Джулия? Что ж, Джулии, кажется, нездоровилось, и она была совершенно не в состоянии принимать гостей.

– Что? У нее что-то заразное? Ты не упоминала об этом в письмах.

– Да. Что-то с легкими и пищеварением. Мы бы сказали тебе, но не ожидали, что ты вернешься так скоро.

– Что ж, я вернулась, тетушка, и, разумеется, хочу повидать ее.

– Э-эх…. – протест Адрианы растворился в ее глубоком вздохе. – Хорошо… в конце концов, мы ведь семья.

Джулия лениво свернулась калачиком на диване под целой горой бархатных накидок, огонь в камине плевался искрами в морозный воздух. Она выглядела румяной, даже чуть прибавившей в весе. Казалось, она абсолютно здорова.

– Увы, я не могу обнять тебя, дорогая Лукреция. Как видишь, у меня постельный режим.

– Что это? Что говорят доктора?

Джулия пожала плечами, заметив быстрый предостерегающий взгляд Адрианы.

– Ах, полно, матушка. Да и кому она может разболтать? – Она вздохнула. – Моей хандре доктора не помогут, Лукреция.

– Ох! – Она внимательно смотрела на нее, лицо посерьезнело. А жизнь-то продолжается! – Так когда ты думаешь пойти на поправку, моя дорогая кузина?

– С Божьей помощью к концу марта.

И комнату, наконец, наполнил звонкий смех. Адриана попыталась утихомирить их, но Джулия только отмахнулась.

– Сколько можно секретничать? Считая мою служанку, всего пятеро знают, что со мной, и трое из них сейчас в этой комнате. Мне кажется, я лежу здесь уже целую вечность. Думаю, я заслужила право посмеяться. Нынче веселее проводить время в монастыре, чем здесь.

– Искренне надеюсь, что это не так! – поспешно воскликнула Адриана, но было видно, что она рада.

– А кто пятый? – хитро спросила Лукреция.

– Ах, что ж, скажем так: это не мой муж.

– Но… – Лукреция покачала головой. – Март? – подсчитать не составило труда. – Я хочу сказать… все говорят, что…

– …что папа был охвачен горем и всего себя посвятил разработке новых реформ. Ты права. Так и было. Он погрузился в столь сильную печаль… И раскаянье его искренне. Нет, боюсь, тут моя вина. Я соблазнила его, – она вздохнула. – Тебя здесь не было, Лукреция. Его скорбь была ужасна. Твое сердце разбилось бы, увидь ты такое.

– Да, все так. Ужасна! – вторила ей Адриана. – Ужасна. Никто не мог ничем ему помочь. Мы опасались за его рассудок.

– Некоторые опасались, да. Но я знала, что болит его сердце, а не разум, – тихо произнесла Джулия. – Сначала он не хотел даже видеть меня. Ты только представь! Я каждый день отправляла гонца: то с небольшим подарком, то с письмецом, то с моими молитвами. И однажды днем он пришел. И хоть поначалу рыдал, я сделала так, чтобы он улыбнулся. Не думаю… Ах! О, ты только потрогай! – Она схватила руку Лукреции, засунула ее под покрывало и положила на свой заметно округлившийся живот. – Вот тут. Тут. Ты чувствуешь?

И она почувствовала. Твердые толчки под пальцами, будто там неспелый персик или яблоко.

– Ох, он всегда так активно шевелится! Он двигается совсем не так, как Лаура. Он просто неутомим и такой сильный. Ха!

– Что? Ты знаешь, что будет мальчик?

– Да, я чувствую. Здорово, правда? Мальчик, чтобы занять в его сердце место любимого Хуана. Это будет такой хороший подарок, что Бог, возможно, простит меня за все мои прегрешения.

– Ах, не думаю, что Бог зол на тебя, Джулия. Ты хорошая женщина.

– Узнай о моем положении сплетники, они бы с тобой не согласились. Тебя здесь долго не было, Лукреция. С тех пор, как убили Хуана, в городе только и делают, что перемывают косточки всем Борджиа. Тебе повезло больше всех: в монастыре тебя никто не беспокоил.

– Что ты хочешь сказать? И обо мне говорят? Но что?

– Не хочу тебя волновать. Сплетни – развлечение для бедняков. А удел богатых – быть темой для сплетен.

– Но не в глазах Бога, – вставила Адриана, подтыкая ей одеяла, а затем позвала слугу бросить дров в огонь, ведь за окнами завывал зимний ветер. – Бог считает, что сплетничают лишь о тех, кто дает повод. А среди нас таких нет.

* * *

Поскольку говорить с ней об этом никто не хотел, приходилось наводить справки самой. Разумеется, она боялась, не случилось ли чего с Педро. Если Чезаре что-то подозревал (что и откуда?), то могли и другие. Она рискнула спасением своей души, заявив о том, что девственница, коей уже давно не являлась. Не заклеймят ли ее шлюхой за то, чего она на самом деле не совершала?

Вскоре до нее дошли новости.

– Нет! Как же это? Почему он говорит такое?

– Не знаю, госпожа. – Пантисилея услышала сплетню, едва выйдя на улицу. – Он повторил это несколько раз, так что теперь все передают его слова друг другу.

«Папа забрал свою дочь обратно, чтобы обладать ею самолично». Как можно быть таким жестоким? Она вспомнила их последнюю встречу, как муж дрожал в ее присутствии, боясь даже собственной тени. «Теперь ты должен уйти, Джованни», – сказала она тогда. Кто знает, что могло бы произойти, если бы он остался. Они не были счастливы вместе, это точно, но она, как могла, заботилась о нем. Видит Бог, без ее вмешательства его уже давно нашли бы мертвым в какой-нибудь канаве, с отпечатками рук Микелетто на шее.

«Отец хочет обладать ею самолично». Так вот что думают теперь о ней люди? Об этом ли будут вспоминать посланцы, целуя ей пальцы или мило беседуя о событиях в мире? В тот же день во время визита доверенного лица герцога Гравина, который разнюхивал, не пора ли попросить ее руки, она несколько раз заливалась краской при мысли о том, что творится сейчас у него в голове. Впрочем, его лицо выражало лишь доброту и неподдельное восхищение ее учтивостью. Тем вечером она долго сидела перед зеркалом: если все правда, это должно отразиться у женщины на лице. Разумеется, все случается. Мир кишмя кишит разными историями. Все знают, что в Римини старый Сиджизмондо Малатеста, которого давно считали олицетворением зла, держал при себе обеих дочерей и сына ради собственных удовольствий. Она вспомнила неуклюжие объятья своего отца, резкий запах его тела под одеждами, его нежные поцелуи. Но так и должно быть: нежные поцелуи от любящего отца. Как посмел кто-то думать иначе? Потом она подумала о жаркой любви Чезаре, о его настойчивом языке. Ну и что? Может, в ее семье любят не так, как в других. Может, это говорит в них испанская кровь.

«Сплетничают лишь о тех, кто дает повод», – звучал у нее в ушах голос Адрианы. Золотые слова. И все же они с Джулией изо всех сил стараются удержать в тайне чей-то потяжелевший живот. Вопрос не в том, делаешь ты что-то или нет, а в том, насколько убедительно тебя в этом обвиняют.

Следующие несколько недель она не покидала дворец. Необходимости в этом почти не было, ведь зима выдалась необычайно суровой. После проливных дождей Тибр как-то ночью вышел из берегов и залил весь город, унося в своих водах содержимое подвалов и конюшен, так что лошадей пришлось искать потом за несколько миль от дома, а фермеры обнаружили, что их полные вином бочки смыло в поля. А ниже по реке у городских ворот выловили тело с двумя головами и пятью ногами. Может, это просто городские слухи, ведь никто из сплетников сам не видел его, хотя все знали кого-то, кто знает того, кто видел. Чудо природы, ужас мироздания. Они с Педро болтали о подобных вещах. Педро. Лукреция ничего не слышала о нем уже два месяца. Но когда она послала Пантисилею разузнать хоть что-нибудь, молодая женщина лишь покачала головой.

– Не думаю, что стоит это делать, госпожа.

– О чем ты?

Она пожала плечами.

– Просто… ну…

– Что? Ты о чем-то недоговариваешь? Потому что…

– Не моя вина, госпожа. Я никому и слова не сказала, клянусь могилой своей матери.

– Можешь клясться чем угодно, но как я узнаю, могу ли доверять тебе, пока ты все мне не расскажешь? – в отчаянье воскликнула Лукреция. – Что ты слышала?

– Что его отправили в тюрьму за то, что он делал с вами.

– Делал? Что он делал?

– Не знаю. – Девушка беспомощно пожала плечами. – Люди говорят, леди Адриана занялась поисками повитухи. Как ни старайся, такой секрет долго в тайне не удержать.

* * *

Когда она потребовала, чтобы Буркард доложил о ее прибытии, Чезаре и отец совещались вдвоем в папском тронном зале. Она заговорила, едва за церемониймейстером закрылась дверь:

– Что бы ты ни слышал обо мне и Педро Кальдероне, это гнусная клевета. Он был мне хорошим другом, когда я больше всего нуждалась в нем, и не сделал ничего, чтобы заслужить тюремное заточение. Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты освободил его. – Лукреция поняла, что дрожит, и попыталась успокоиться.

– Я же говорил тебе, что она расстроится, – мягко сказал папа.

Чезаре сидел, расслабившись, в мягком кожаном кресле подле отца. Он ничего не ответил.

– Подойди, моя дорогая. Тебя не должны волновать подобные вещи.

– Не должны волновать? Человек из-за меня в тюрьме, отец!

– Дитя, все сложнее, чем ты думаешь. Сейчас очень непростое время для нашей семьи. Если Бог нам поможет, а удача не отвернется, твой брак с Неаполем положит начало великим делам твоего брата. Однако король Федериго – человек глубоко верующий, и ему важна репутация будущей невестки. Уверен, твои отношения с Педро Кальдероном были вполне невинны, однако расползлись сплетни, и чтобы пресечь их, твой брат счел целесообразным убрать его из поля зрения.

– Правда? Если уж речь зашла о сплетнях, то я удивлена, что кто-то вообще толкует о Педро, ведь, похоже, весь Рим считает, что я состою в любовной связи с собственным отцом!

Александр нахмурился и отмахнулся, как от надоедливой мухи:

– Полно, никто не верит этому! В такую грязь поверит только идиот!

– А что насчет беременности Джулии? – тихо спросила она.

– Ах да, беременности. Кажется, события сошлись не самым удачным образом. Надеюсь сохранить все в тайне, по крайней мере до того, как родится ребенок. К сожалению, с тех пор, как ты вернулась в Рим, новости распространяются очень быстро.

– В этом случае арест Педро Кальдерона лишь подтверждает, что слухи правдивы.

– Если бы мы не убрали его с улицы, это сделал бы кто-то другой, – тихо проговорил Чезаре, внимательно наблюдавший за сестрой. – И тогда кто знает, какие истории он мог бы рассказать о том, чем вы двое занимались в монастыре.

Она повернулась и посмотрела на него в упор. Без церковного облачения он выглядел как настоящий городской щеголь: бархатные рукава камзола с прорезями, из которых выбивались маленькие облака белой вуали, бордовые штаны, обтягивающие ноги, словно вторая кожа. Нашить еще немного ювелирных украшений, и он будет выглядеть совсем как Хуан. Она вспомнила об аббатисе в ее простой рясе и сандалиях.

– Я уже сказала тебе, брат, – ответила Лукреция. – Мы не делали ничего предосудительного.

– Ты и судьям сказала, что твой муж никогда не касался тебя.

От такой неожиданной, вопиющей несправедливости она опешила.

– Не слушай его, отец. Я была несчастна и одинока. Я грустила. Педро Кальдерон повел себя со мной благородно. Он был добрее и честнее по отношению ко мне, чем любой из тех, с кем я встречалась при дворе. Да, мне нравилось его общество. Но что в этом плохого?

– Все, – бескомпромиссно сказал Чезаре. – Ты находилась в монастыре, чтобы уберечь свою невинность, пока твой засранец-муж распускал о тебе сплетни всем, кто выражал готовность послушать. Ты могла помочь себе лишь незапятнанной репутацией.

«Незапятнанной! Со сколькими женщинами ты сам разделил постель за последние полгода?!» – подумала она. Хотела было произнести эти слова вслух, но решила, что в этом нет никакого смысла. Любая женщина, повидавшая жизнь, знает, что есть две дороги: широкая, пышно убранная дорога для мужчин и невзрачная маленькая улочка для женщин. Свобода – привилегия мужчин, и любой разговор об этом их раздражает.

– Чезаре, Чезаре… – Голос ее отца был мягок. – Я знаю, как сильно ты заботишься о сестре. Но она через многое прошла, и я…

– Я люблю ее больше всего на свете, отец, и она это отлично знает. – Казалось, теперь Чезаре чувствовал себя вправе перебивать не только отца, но и папу римского. – Это не повод предлагать себя какому-то испанскому конюху.

Теперь все стало понятно по его голосу. «Ах, Пресвятая Богоматерь, он ревнив! – подумала Лукреция. – Мой брат ревнует. Я должна была догадаться раньше!»

Она посмотрела на отца, однако тот, похоже, не заметил признания, которое невольно сделал его старший сын.

– Чезаре, только послушай себя, – сказала она беспечно, хотя пульс уже отдавался у нее в ушах. – Ты говоришь обо мне с той же яростью, какая слышна в речах сплетников! Уж лучше поверь собственной сестре, чем уличной толпе. Зачем ей, которая любит тебя больше всего на свете, врать? Этого, как ты выразился, конюха ты выбрал сам, посчитав его надежным посыльным, и могу сказать, он уважает и любит тебя больше жизни. Он выполняет все, что ты пожелаешь.

Теперь она повернулась к Александру.

– Чтобы опровергнуть все эти чудовищные предположения, мне, несомненно, надо чаще выходить в свет. Может, стоит пообедать с неаполитанским послом? Чтобы он удостоверился, что я не жду ребенка. В ином случае, когда он родится, все решат, что он мой. А то, что Педро Кальдерон в тюрьме, лишь утвердит их в этом мнении.

– Да, да, разумеется. Я уже думал об этом. Не волнуйся. Что до ребенка, пусть судачат сколько влезет, слухи угаснут, когда их нечем будет подкармливать. Едва наступит подходящий момент, я признаю отцовство. Дай только время уладить все с твоим замужеством и с делами твоего брата.

– Что за дела?

Наступила тишина. Мужчины подозрительно переглянулись.

– Если вы считаете меня достаточно близким членом семьи, чтобы я приняла на себя ответственность за чужого ребенка, значит, я имею право знать о планах моего брата.

Папа громко засмеялся. Жизненный путь женщины неказист и узок, и она сильно рискует, высказываясь с такой прямотой, но Александру всегда нравилось, когда его женщины открыто выражали свои мысли. По крайней мере, покуда они любили его.

– Придет время и Чезаре сбросить кардинальские одежды. Он покинет церковь, чтобы жениться.

– Ах! – Лукреция уставилась на брата. Теперь он улыбался, но как-то неуверенно. Такая улыбка не шла ему. – Разве это возможно?

– С Божьей помощью и моим талантом политика – да, – сказал Александр. – И снова ты посвящена в семейную тайну. Об этом не стоит никому говорить.

Она засмеялась.

– И с помощью этого брака вы получите Неаполь?

– Мы на это очень надеемся.

– Что ж, тогда мы породнимся и таким образом. Станем еще ближе. – Лукреция подошла к брату и расцеловала в обе щеки. Сейчас даже ей было трудно понять, рада ли она, или это простое притворство, в таком нервном возбуждении она находилась. – Должна сказать, ты всегда больше походил на жениха, а не на кардинала.

Он встал и привлек ее к себе. Она ощутила, как напряжено его тело за тонкой бархатной тканью камзола. Папа лучезарно улыбался. Кому нужны разногласия, когда можно наслаждаться жизнью!.. Чезаре не размыкал объятий, и, немного обождав, она сама мягко отстранилась.

– С нетерпением жду встречи с моей новой невесткой, – весело сказала Лукреция, как будто они уже помирились, и неважно, что он думает на этот счет. – А раз с этим вопросом мы разобрались, то, может быть, когда все утрясется, ты отпустишь Педро Кальдерона на свободу?

Папа посмотрел на Чезаре.

– Я твоя любящая и преданная дочь, отец, – стояла она на своем. – И я смиренно прошу тебя сделать это для меня.

Чезаре не сводил глаз с пятна на полу рядом с троном отца.

– Обещаю, что так и сделаю, если это еще будет возможно, – очень мягко сказал Александр.

Она была рада услышать его обещание, и лишь потом, значительно позже, ее бросило в дрожь от того, как точно были подобраны слова.

* * *

Ребенок родился в середине марта. Худенький мальчик бешено дрыгал руками и ногами, пока его туго не спеленали, чему он тут же выразил свое недовольство, громко завопив. Адриана суетливо раздавала приказы, а Джулия лежала неподвижно, утирая слезы, вызванные родами. Через несколько дней у младенца обнаружился такой аппетит, с которым не могла справиться даже самая пышногрудая кормилица, а шуму он поднимал столько, что несколько любопытных послов вскоре отправили своим господам письма, уверенно сообщая о рождении ребенка. Новый Борджиа. К тому же мальчик.

Как и предсказывал папа, младенец Рима, как его сразу стали именовать, стал предметом бурной игры в «угадайку». Ребенок был здоровенький, а значит, родился точно в срок. Получается, зачатие произошло в середине июня. Самое позднее, в июле. Меньше всего ставили на папу и Джулию, хотя и допускали, что это могло произойти, когда его рыдания ненадолго утихали. Чезаре за свою жизнь наверняка произвел на свет не меньше дюжины детей – и вряд ли именно этому обеспечили хорошую крышу над головой. Следовательно, оставалась лишь Лукреция. Лукреция, девственная шлюха, которую муж имел бессчетное количество раз, хотя, определенно, не тогда, когда был зачат этот ребенок. Лукреция в то время ходила в платьях с завышенной талией, как требовала мода, поэтому легко могла скрыть свое пикантное положение. Июнь или июль. До или после монастыря? Когда новость дошла до аббатисы, она прочла такую проповедь о том, насколько велика сила молчания и как дьявол использует сплетни в своих грязных целях, какой позавидовал бы любой священник, но, увы, слишком поздно. Имя Педро Кальдерона, верного слуги папы римского и его сына, было уже на слуху. Была ли в том его вина или нет, он ответить уже не мог.

Не в характере папы отказывать своей дочери в просьбах. Да и злопамятным он не был. Однако ее жаркая мольба опоздала. То, что кто-то назвал бы судьбой, другие назовут точным расчетом. На следующий день после ее визита Иоганн Буркард, аккуратный и скрупулезный во всем, что касается папских дел, заносил в свой дневник события четырнадцатого февраля 1498 года.

«Слугу, Педро Кальдерона, который в прошлый вторник упал – не по своей воле – в Тибр, сегодня выловили. В отношении этого происшествия по Риму пошли гулять слухи».

Когда наконец об этом узнала Лукреция, она свернула свою печаль в маленький тугой комочек и проглотила его. Ей восемнадцать, и надо жить дальше, хочет она этого или нет.

Часть пятая

Act est allea – жребий брошен

Надпись на мече, изготовленном для Чезаре Борджиа Лето 1498 г.

Глава 36

В королевской деревушке Амбуаз во Франции стоял погожий весенний день. Король Карл, который, как известно, не отличался высоким ростом, собирался прекрасно провести время, посетив шато, построенное для него неаполитанским архитектором – чьи работы так впечатлили монарха, что тот забрал его с собой в качестве военного трофея. Строительство было грандиозным, и все с нетерпением ждали оценки короля.

Возможно, дело в том, что король был очень нетерпелив. А может, неосторожен. Или (не приведи Господь!) архитектор не годился для этой работы и плохо рассчитал габариты. Что бы ни послужило причиной, но его величество врезался в косяк двери, не приняв во внимание ее высоту, и разбил голову о деревянную балку. Все услышали звук удара, и хотя, издав поначалу стон, король затем рассмеялся, перед глазами у него закружились звезды, и вскоре он слег в постель. Оставалось лишь надеяться, что это добрый знак и, очнувшись, он окажется на небесах.

Какая нелепая судьба постигла завоевателя Италии! Какая неудача! А вот для его кузена – Людовика Орлеанского, который теперь неожиданно стал королем Франции, совсем наоборот. Да и Борджиа это было на руку, ведь Людовику XII кое-что нужно было от папы. Судьба, повернувшись спиной к одному, показывает свое приветливое лицо кому-то другому.

Когда Александр услышал новости, его улыбка расплылась шире устья реки Тибр.

– Найдите кардинала Валенсии и отправьте его ко мне. Сейчас же.

* * *

Чезаре, как обычно, упражнялся в военных играх. Этот хладнокровный, хорошо тренированный молодой человек, беспощадный к собственным слугам, был не менее беспощаден к себе самому. Если уж ему суждено было покинуть церковь (а нынче он появлялся там настолько редко, что Буркард каждое его появление заносил в дневник), то он планировал как следует подготовиться к своей новой профессии: воина.

Верхом он проводил не меньше времени, чем на ногах: состязался в скорости, охотился или совершенствовался в прыжках на ходу с одного коня на другого. В Риме, в садах летнего дворца Ватикана, он практиковался в искусстве владения клинком: как рапирой, так и двуручным боевым мечом, стальным чудовищем, обращение с которым требует невероятно много сил и умения. Молодой бык Борджиа надрывался с раннего утра, как один, так и сражаясь с бойцами, присланными проверить его навыки.

С рапирой он управлялся куда изящней, совсем как профессионал. Сегодня он испытывал кольчугу. Три мастера состязались за право изготовить защиту для его драгоценного тела. Он крутился по двору, и кольчуга сверкала на нем тысячами крошечных стальных петелек, будто гипнотизируя, так что двое из его противников оступились. А может быть, просто поддались, ведь сражаться с любимым сыном папы небезопасно. Несколько недель тренировок – и Чезаре остался без партнеров.

– Вроде ты говорил, что они солдаты, – жаловался он Микелетто, который стоял в тени и делал какие-то заметки. – Никто из них даже особо не старался.

– А чего вы ожидали? Им платят за то, чтобы драться, а не за то, чтобы побеждать.

– Так заплати им больше, и пусть лучше стараются.

– А что случится, если вас поранят? Мы доплатим им сверху или вздернем на виселицу за то, что они проткнули сына папы?

– Тогда ты дерись со мной.

– С удовольствием.

– На двуручных мечах.

– Ох, слишком жарко для дополнительных доспехов.

– Пытаешься оправдать свое поражение?

Они надели нагрудники и шлемы и заскользили по кругу, делая ложные выпады и блокируя их, пока один не бросился на второго всерьез: огромные мечи со стуком перекрестились и сцепились как магниты, а их владельцы покачивались и толкались, пытаясь взять верх, пока наконец не разошлись, чтобы снова пуститься в свой несуразный танец. Звяканье стали, кряхтенье и возгласы еще долго разносились по саду. Но Чезаре и не думал сдаваться.

– Хватит! – закричал наконец Микелетто, отступая назад и бросая меч на землю. Он снял шлем и стряхнул пот с волос, на лице играла ухмылка. – Видит Бог, вам лучше побыстрее оставить церковь. Не знаю, сколько еще смогу вынести этих «ненастоящих» боев.

* * *

Неопределенность надоела не только Микелетто. Уже несколько месяцев ходили слухи, что кардинал Валенсии собирается сбросить алую рясу и посвятить себя военной карьере. Но пока все было по-прежнему.

Их не пугали масштабы задуманного. Папа, способный восстановить девственность своей дочери, определенно найдет, как его сыну вновь отрастить волосы на тонзуре. Нет, проблема была более прозаичной: деньги. Тридцать пять тысяч дукатов в год, если быть точным. Именно столько составлял доход от Валенсии и десяти других церковных приходов, которыми владел Чезаре: с ними кардинал эпохи Возрождения мог жить, ни в чем себе не отказывая, а без них сын папы римского останется всего лишь известной личностью без гроша в кармане. На что он тогда купит самую лучшую кольчугу? Или заплатит шпионам за услуги? Или – что куда важнее – как сможет стать тем человеком, за которого будет счастлива выйти замуж дочь какого-нибудь короля?

Папа делал все, что в его силах. Если бы Чезаре не стал кардиналом, ему, как старшему сыну Борджиа, по праву принадлежали бы титул и испанские земли Гандии. Теперь, однако, все это отошло его трехлетнему племяннику, и при малейшем намеке на возможность переиграть ситуацию испанская к