Book: Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные



Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные

Мигель Делибес

Предисловие: Феномен Делибеса

Имя Мигеля Делибеса, одного из наиболее значительных прозаиков современной Испании, хорошо известно советскому читателю. Лучшие его произведения, наиболее ярко представляющие его творчество и ознаменовавшие самые важные вехи на пути эволюции писателя, давно издаются в Советском Союзе[1]. Более того, творчество Мигеля Делибеса настолько серьезно и всесторонне исследовано советскими литературоведами и критиками, что любая попытка обратиться к написанному им до 1975 года чревата риском непроизвольного повтора оценок и наблюдений, сделанных уже — причем на очень высоком уровне — теми, кто до этого обращался к романам испанского писателя.

Поэтому прежде чем перейти к двум произведениям, которые издательство «Радуга» предлагает вниманию читателей в этой книге, попробуем разобраться, в чем же заключается своеобразие творчества Мигеля Делибеса и каковы причины его столь постоянного, длящегося более тридцати лет литературного успеха.

Признание рано пришло к выпускнику юридического факультета и специалисту по торговому праву, избравшему к тому моменту карьеру журналиста и работавшему в редакции газеты «Норте де Кастилья» в своем родном городе Вальядолиде. Мигелю Делибесу исполнилось 28 лет, когда в 1948 году ему за первый роман «Кипарис бросает длинную тень» была присуждена самая значительная литературная премия в Испании тех лет — «Эухенио Надаль». Между тем, книга была, откровенно говоря, сыровата и юношески наивна. С тех пор почти не проходило года, чтобы писатель не публиковал очередную книгу — роман, путевые очерки, сборник репортажей. Многие из этих публикаций становились событиями в литературной жизни страны, отмечались высшими премиями разных издательств. По произведениям писателя ставились театральные спектакли, снимались фильмы. Его романы издавались и за рубежом — они переведены на все основные языки мира.

Такой стабильный успех особенно поразителен, если учитывать, что писатель никогда не искал легких путей к читателю, ставил перед ним трудные вопросы, не поддавался искушению стать «коммерческим» литератором, а таких в Испании немало и они составляют конкуренцию серьезным прозаикам. Напротив, Мигель Делибес пишет в традиционной манере классического критического реализма, без всяких внешних эффектов и изысков, не прибегая к острым сюжетным линиям, которые бы сами по себе приковывали внимание к написанному. Героями его произведений являются люди, не способные вызвать интерес у любителей легкого чтения — крестьяне, домашние хозяйки, учителя, то есть люди, находящиеся на низших ступеньках общественной иерархии, ведущие «серое», ничем не примечательное существование.

Испанская критика не раз писала о «загадке Делибеса», даже о «феномене Делибеса». Одни, как Сайнс де Роблес, связывали его успех с неповторимым языком, богатым и точным словарем писателя, с присущим ему врожденным чувством меры. Другие пытались объяснить дело тем, что творчество Мигеля Делибеса якобы отвечает основным канонам «костумбризма» — литературного течения, появившегося в Испании еще в XIX веке, для которого характерно углубленное бытописание без особых обобщений.

Такие экспликации, конечно, не проясняют сути дела. Прозаиков с прекрасным чувством слова и вкусом в современной Испании немало, костумбризм давно уже вышел из моды. Между тем Мигель Делибес упорно остается верен своей непритязательной манере, а звезда его популярности поднимается все выше.

И все это вопреки тому, что в испанской критике — особенно в 70-е годы — часто появлялись прогнозы, согласно которым читатель вот-вот должен был охладеть к творчеству Мигеля Делибеса. Ведь происходило что-то поистине необъяснимое. Прозаики, начинавшие вместе с Делибесом свой путь в литературе, — братья Хуан и Луис Гойтисоло, Кармен Лафорет, Рафаэль Санчес Ферлосио, Долорес Медио, Хуан Гарсиа Ортелано, Ана Мария Матуте и другие — подобно сказочному герою, задумавшемуся на перекрестке жизненной дороги, принимались искать новые пути: одни переходили к более сложным метафорическим средствам художественной выразительности, как бы соревнуясь с победоносно наступавшим латиноамериканским романом; другие лишь изредка публиковали новые произведения, иногда оказывавшиеся ниже уровня первых их работ, третьи вообще замолкали. А Мигель Делибес уверенно шел от удачи к удаче, продолжая работать в раз и навсегда выбранном им ключе, и, несмотря на появление новых имен в испанской прозе, оставался одним из самых читаемых прозаиков.

Конечно же, когда мы пишем, что Мигель Делибес остается верен своим героям, своей теме, своей проблематике, это не значит, что все его новые произведения — «повторение пройденного». На самом деле он, наметив однажды четкий ареал для своего писательского внимания и сохраняя в целом свою стилистику, с каждым произведением подинмался на новый виток эволюции, открывал все новые глубинные пласты в исследуемом им жизненном материале, находил все новые и новые резервы в своей писательской манере, которую — при всей условности подобной аналогии — можно назвать верностью толстовской традиции в литературе: «зеркальное» отображение действительности, глубокое внимание к коренным нравственным проблемам и вечному вопросу «чем жив человек?», горячее неприятие всего суетного, сиюминутного, заслоняющего сокровенно-человеческое.

Касаясь корней успеха Мигеля Делибеса, советский литературовед И. Тертерян, работы которой получили высокую оценку на родине писателя, отмечала: «Испанские литераторы много говорят сейчас о задаче „национальной самокритики“, выпавшей на долю литературы. Изыскиваются весьма прихотливые формы такой самокритики, предлагаются сложные повествовательные формы, призванные якобы мифологизировать недавнюю историю… Мигель Делибес отказался от подобных литературных экспериментов. Он просто осуществляет, пожалуй, самый значительный в испанской литературе наших дней опыт глубокого, неоспоримо критического анализа испанского общества, его истории и сформированного этим обществом сознания»[2]. Полностью соглашаясь с этой оценкой, хотелось бы добавить, что секрет успеха Делибеса в не меньшей мере объясняется тем, что писатель с самого начала обратился к специфическому слою этого общества, к его сознанию.

«В нашем обществе много людей и целых народов, которые потому, что не захотели, или потому, что не сумели вовремя вскочить на подножку, пропустили поезд изобилия и остались обделенными. Это скромные, униженные и оскорбленные люди… и они тщетно ждут здесь, на земле, какой-нибудь помощи от вечно немого бога и с каждым днем все более далекого ближнего», — писал в 1976 году Мигель Делибес, уточняя, кого он избрал героями своих произведений. Но речь идет не просто о привычных для нас «скромных, униженных и оскорбленных людях», которые давно — и с особой силой в русской литературе XIX века — во многих странах стали предметом внимания писателей с острым нравственным и социальным чувством. Мигель Делибес пишет также о «народах» («pueblos»), а слово это имеет в испанском языке много оттенков, которые нелегко точно перевести на русский. В данном случае понятие, которое писатель имеет в виду, за неимением адекватного слова, следовало бы раскрыть, используя развернутое выражение, как «край с обитающими там людьми». Именно эта социально-этническая единица (тут напрашивается и слово «провинция», но оно уже, чем то, что имеет в виду писатель) с самого начала находилась, и по сей день остается в центре внимания прозаика — целые края родной страны, оказавшиеся на обочине столбовой дороги современного промышленного развития, переместившегося главным образом в отдельные районы и крупные города.

Сам уроженец провинции, проживший в Вальядолиде всю свою жизнь, исходивший пешком — с охотничьим ружьем на плече и просто с записной книжкой в кармане — весь северо-запад Испании, который, наравне с югом страны, Андалузией, является «золушкой» испанского экономического развития в 60–70-е годы, одним из самых заброшенных и бедных районов, Мигель Делибес прекрасно знает людей и проблемы этой периферии, глубоко проникся ее тоской и неизбывным отчаянием. Его нельзя вместить в рамки «деревенской», как принято говорить у нас, прозы; не вмещается он и в каноны чистого костумбризма. Ибо Мигель Делибес не просто бытописатель Старой Кастилии и Эстремадуры, он не просто художник, запечатлевающий красоту природы, особенности нравов и народной культуры (хотя все это тоже присутствует в его романах). Главное — другое: он — выразитель сокровенных чаяний и острой неудовлетворенности именно этой части человеческого ландшафта Испании, и не только в плане социальном, но и гуманистическом.

На родине писателя (в отличие, скажем, от Франции, Бельгии и других капиталистических стран Европы) проблема такой «глухомани» и порождаемых ею моральных проблем встала особенно остро, так как стремительное развитие страны в 60–70-е годы, окрещенное «экономическим чудом», было особенно уродливым и непропорциональным. Волей буржуазных технократов оно было сконцентрировано вокруг лишь нескольких «полюсов развития», обрекло на выморочное существование значительную часть страны, привело к особенно резким и драматическим ломкам множества человеческих судеб. В угаре «бума» могло показаться, что настоящая жизнь и подлинное будущее Испании — в больших городах, которые быстро модернизировались, выходили на рубежи, свойственные современному западному миру, диктовали новый стиль жизни и существования с плюсами и минусами, свойственными потребительскому обществу. А Мигель Делибес из романа в роман, из очерка в очерк, из статьи в статью упорно напоминал: есть и другая Испания, нельзя забывать о ней. И это настойчивое напоминание находило отклик не только у людей провинции. Ведь миллионы испанцев, переехавших в крупные города, продолжают чувствовать себя эмоционально крепко связанными с покинутой ими родной почвой, ощущают себя потерянными в мегалополисах, где они не перестают чувствовать себя чужаками, страдая от тоски и дискомфортности.

Изначальный выбор этой темы, которая с годами становилась все более актуальной, стала основой парадоксально устойчивой на первый взгляд популярности Мигеля Делибеса. В более широком плане можно сказать, что он на конкретном материале своего времени и окружающей его «локальной» действительности поднял универсальные и вечные проблемы, волнующие человечество еще со времен Руссо и энциклопедистов с их тоской о «естественном человеке», живущем в органическом единстве с природой. На родине писателя во второй половине нашего столетия эти проблемы — особенно животрепещущие. Волнуют они людей и в других странах — видимо, именно по этой причине за пределами Испании творчество Мигеля Делибеса нашло широкий резонанс.

Такая попытка уточнения места Мигеля Делибеса в современной испанской литературе необходима, чтобы лучше понять его произведения, увидевшие свет после 1975 года — то есть когда умер Франко и в жизни Испании началась новая полоса. Ибо и в обстановке, складывавшейся после этого на родине писателя, его последующие произведения были органичным продолжением всего написанного прежде, а потому их можно рассматривать лишь в тесном единстве с предыдущим творчеством.

* * *

Роман «Кому отдаст голос сеньор Кайо?» вышел в свет в 1978 году. Хотя критика встретила его относительно холодно, книга раскупалась быстро, тираж следовал за тиражом. Как бы то ни было, появление этой книги Мигеля Делибеса стало событием в литературной и общественной жизни Испании. Почему?

Прошло три года с момента, когда скончался каудильо. Вместе с ним отошла в прошлое эпоха в жизни целого народа, — эпоха, конца которой на протяжении многих лет с нетерпением ожидали миллионы испанцев. Испанские литераторы, как и вся интеллигенция страны, внесли свою особую, и весьма значительную, лепту сначала в то, чтобы развенчать мифы режима, дать отпор его идеологии, которую франкисты пытались вдолбить в души и умы испанцев; позже сыграла видную роль в процессе иногда героического и открытого, а чаще потаенного и скрытого общенародного сопротивления франкизму, что и сделало возможным процесс демократизации Испании после 1975 года. А потому, естественно, напрашивался вопрос: как отразит и оценит литература эту новую реальность, становлению которой она так активно содействовала?

Между тем литература молчала. Все крупные испанские прозаики, имена которых еще с 50-х годов гремели в стране и за ее пределами, не спешили нести новые рукописи в издательства. Кроме причин чисто творческого характера (роман не сразу реагирует на исторические перемены — требуется время, чтобы события отстоялись и суть их прояснилась), были и иные. Ведущие писатели в сходных выражениях сформулировали другую причину этого кризиса: пока Франко был жив и его система продолжала существовать, было ясно, с кем бороться и против чего выступать; но после того, как каудильо покинул историческую сцену и в стране начался процесс демократизации, жизнь поставила сразу столько сложных вопросов, что ответить на них оказалось затруднительным. Но в еще большей степени сказалась специфически испанская ситуация середины 70-х годов: разложение и распад режима начался задолго до физической кончины его основателя, еще в конце предыдущего десятилетия запреты, в том числе и цензурные, начали ослабевать, а потому роман — в пределах, которые диктуются особенностями художественного воспроизведения действительности, — уже все, или почти все, сказал о морально-социальных проблемах эпохи. Что же касается собственно политического анализа, то он к тому моменту в значительной степени был проделан демократической журналистикой, успех которой в 70-х годах обязан также активному участию в нем лучших испанских писателей. Из года в год в ходе упорной борьбы с режимом, ставшей частью общей борьбы народа за демократизацию, эта журналистика раздвинула границы возможностей печатного слова, не говоря уже об испанских изданиях, выходивших за рубежом, — над ними цензура вообще не имела власти, а читали ее в Испании самые широкие слои.

На этом фоне в первые годы после смерти Франко интерес читателя (а следовательно, и издательств) привлек более прямой публицистический жанр — «литература свидетельства»: документы, воспоминания, познавательные материалы исторического характера. Единственным видом беллетристики, имевшей тогда успех, стали своего рода фантастические утопии, изображавшие разные гипотетически возможные варианты развития событий в Испании. Такие, как художественно слабый роман Рамона Тамамеса «История Элио», или же книги, сюжет которых строился на том, что в 1939 году победили не франкисты, а республиканцы (X. Торбадо «Сегодня, первого апреля…»), или на том, что неожиданно оживает Франко (Ф. Вискаино Касас «…И на третий год он воскрес»).

А роман в эти годы отходит на второй план. «Кому отдаст голос сеньор Кайо?» стал, по сути, первым художественным произведением, нарушившим это затянувшееся молчание серьезных испанских прозаиков.

Злободневность отчетливо отразилась в этом произведении Мигеля Делибеса. К тому же, судя по всему, под влиянием стремительно менявшейся окружающей действительности писатель, никогда не порывавший с журналистикой, невольно вернулся к элементам публицистичности — эти обстоятельства, наложившие печать на произведение, по-видимому, и обусловили некоторую сдержанность критики по отношению к роману.

Мигель Делибес смело вверг персонажей своего нового романа в самый водоворот событий. Заявка на это сделана уже в самом названии его произведения: герою предстоит отдать свой голос на всеобщих выборах 15 июня 1977 года — самых, пожалуй, существенных из последовавших после 1975 года голосований, в ходе которых формировалась новая государственность Испании. Такой прием заранее был чреват опасностью низведения высокой философской прозы, в прошлом всегда свойственной писателю, до уровня агитаторской публицистики, привязанной к нуждам сегодняшнего дня и сиюминутных политических симпатий.

Однако романист и на этот раз остался верен себе. Смело вторгаясь в испанскую действительность конца 70-х годов с ее борьбой партий, столкновением разных программ и «проектов будущего», Мигель Делибес снова говорит от лица той, «другой» Испании, забытой всеми даже и теперь, когда, казалось бы, настало время решать трудные и жгучие проблемы. Дело даже не в том, что в процессе демократизации есть вопросы более неотложные, — просто проблема окраин по-прежнему не осознана как одна из стержневых. На поверку оказывается, что даже прогрессивным партиям (а в данном случае речь идет о социалистической партии) некогда заняться крестьянином Кайо из затерянного в горах селения Куренья, которое давно уже оставили почти все жители. Для молодых людей, с жаром участвующих в предвыборной агитации, сеньор Кайо, которого они приехали пропагандировать, — бесконечно далекий человек, выходец из непонятного и чуждого им мира. Они в общем-то неплохие парни, радующиеся переменам, наступившим в их стране, в прошлом некоторые из них рисковали, выступая против режима. Но головы их настолько забиты расхожими схемами и мыслительными клише — следствие поверхностной образованности, — а отношение к жизни, во внешнем проявлении, столь легкомысленно-циничное (отсюда и исковерканный современным жаргоном язык, рядящийся под простонародно-уличный, а на самом деле убогий), что молодые социалисты из города просто неспособны понять старого крестьянина. Оказывается, им нечего ему сказать, они ничему не могут его научить. А следовательно, не зная его проблем, не понимая его жизни — и помочь ничем не могут.



Молодые люди, побывавшие в Куренье — а у них разные характеры, в некоторых уже просматриваются черты будущих функционеров-бюрократов, — ничего для себя не вынесли из посещения горного селения. Для них сеньор Кайо — «допотопное ископаемое», «бескультурный старик». Исключение среди этих молодых людей — кандидат в депутаты Виктор Веласко, в котором еще живо нравственное чувство, любознательность, воображение. Встреча и недолгое, но насыщенное общение со старым крестьянином потрясают его. Его друзья относятся к этому с насмешкой, как к блажи. «Пусть твой сеньор Кайо какой угодно носитель культуры, — издевается над ним Рафа, — но все-таки он не Эйнштейн». Виктор отвечает: «Это и есть цивилизация, культура… Жизнь и есть культура». Снова и снова он возвращается к теме: «Этот старик может спокойно себя прокормить, он сам себе хозяин и ни от кого не зависит, понимаешь? Вот это и есть жизнь, Дани, настоящая жизнь, а не наша. Мы перемудрили: ты, я, он, мы погрязли в словах. И не сумели понять этих людей вовремя, а теперь поздно. Мы говорим на разных языках». К его словам относятся иронически. Тот же Дани расценивает их как «словесный понос». Но Виктор продолжает настаивать: «Вообрази на минуту, что в один прекрасный день эти пресловутые американцы все-таки сделают бомбу наподобие нейтронной, которая убьет всех подчистую, кроме сеньора Кайо и меня, представляешь?.. Итак, случись такое, мне пришлось бы рвать когти в Куренью и на коленях умолять сеньора Кайо, чтобы он спас — накормил меня, понимаешь? Сеньор Кайо может прожить без Виктора, а вот Виктор без сеньора Кайо не проживет. А раз так — на каком основании прошу я этого человека голосовать за меня?»

При этом Виктор ощущает старого крестьянина как единомышленника, как человека, близкого ему. «Он ненавидит, знаешь? — говорит он своему товарищу по партии, вспоминая поведение Кайо во время стычки с фашистами. — Ненавидит, как и мы… С этим ничего не поделаешь, Дани, это как проклятье».

Старый крестьянин также интуитивно осознает пропасть, которая пролегла между ним и этими городскими чужаками. Он, правда, полон дружелюбия к ним. И не случайно, когда у молодых социалистов возникает стычка с фашиствующими молодчиками, тоже приехавшими в селение «агитировать» не существующее там население, симпатии сеньора Кайо на стороне Виктора Веласко и его товарищей. Но вопрос о том, кому он все же отдаст свой голос, так и остается открытым. Ведь в конечном счете, за кого бы ни проголосовал старый крестьянин — это мало что переменит в его жизни.

Такой глубокий скептицизм Мигеля Делибеса в момент, когда, казалось, страна готовится жить по-новому, некоторых в какой-то мере даже покоробил. Тем не менее время показало всю глубокую оправданность позиции писателя, который почувствовал раньше большинства испанцев — и выразил это в романе, — что перемены в Испании тогда имели довольно ограниченные пределы, прямо заявил об этом, когда еще в стране царил всеобщий оптимизм…

Действительно, многое в стране переменилось после 1975 года под воздействием всенародной борьбы за демократию — с диктатурой было покончено, ненавистные государственные порядки сломаны, стали проводиться выборы, были легализованы партии, принята конституция. Испания все больше становилась в один ряд со странами Западной Европы с их буржуазно-парламентскими системами. В то же время многое — причем корневое, существенное — оставалось прежним. Формальные свободы — хотя они, безусловно, были шагом вперед — не сопровождались коренным обновлением общественных структур, хозяева земли и заводов остались те же, глубинные проблемы не решались. В частности, нетронутыми остались архаические формы землевладения, усугубляется экономическое и социальное отставание «глубинных» районов, их национально-культурная разобщенность. Все это прямо сказывалось на человеческих судьбах. Понимание этих истин пришло скоро — но уже после выхода в свет романа «Кому отдаст свой голос сеньор Кайо?», в котором Мигель Делибес предвосхитил будущие настроения испанского общества.

Прошло совсем немного времени, и фашисты — «ультра» — чуть не повернули вспять развитие испанского общества, предприняв 23 февраля 1981 года опасную попытку государственного переворота. К власти пришло правительство, явно взявшее курс вправо. Как будто бы действует механизм народного волеизъявления, и миллионам сеньоров кайо предлагают высказать свое мнение и сделать выбор — однако вопреки устремлениям подавляющего большинства страну тащат в НАТО… Что будет дальше? В стране первоначальная эйфория сменилась чувствами тревоги и неудовлетворенности. И глубоко показательно, что со временем на очередных выборах (перелом наступил лишь 28 октября 1982 года) нарастает число воздержавшихся от голосования — сеньор Кайо, как видим, был типической фигурой.

В то же время, вновь призывая своих соотечественников вглядеться в «другую» Испанию, брошенную на обочине истории, незаслуженно преданную забвению даже в момент, когда начались поиски новых путей, Мигель Делибес далек от мысли идеализировать сеньора Кайо и ту реальность, которую он представляет. Можно предполагать, что именно стремлением развеять такое впечатление, если оно создалось у читателя после встречи со старым крестьянином из Куреньи, и возник у Мигеля Делибеса замысел следующего его произведения — короткого романа «Святые безгрешные», увидевшего свет в 1981 году.

Эта книга, в которой писатель как бы возвращается к наиболее традиционным своим произведениям, посвященным жизни села, разительно несхожа с предыдущим романом. В ней не указано время действия, полностью отсутствуют внешние события, которыми живет страна. Исключительно тщательная обработка языка, стиля как бы подчеркивает отсутствие публицистических элементов, которыми был в определенной мере перегружен «Кому отдаст голос сеньор Кайо?», где ощущалась некоторая скоропись журналиста, а текст был полон имен, фамилий и намеков на события, переживаемые страной в 1977 году. Читая новое произведение, невольно думаешь, что оно было написано автором давно, долго лежало в письменном ящике стола, время от времени он проходился по его страницам, шлифуя все больше и больше, пока не настал момент, когда было принято решение напечатать рукопись.

Как бы то ни было, при всей несхожести «Святых безгрешных» с предыдущим романом писателя, нельзя не проследить между ними внутреннюю логическую линию. Если брать творчество Мигеля Делибеса в органическом единстве и строгой закономерности его эволюции, рассматривать как своего рода диалог автора с читателем, длящийся более тридцати лет, то видишь, что писатель от светлого и корневого начала, которое он выразил в образе Кайо, вновь — для сохранения равновесия — вернулся к показу темных и тупиковых сторон деревенской жизни.

Впрочем, ни в одном из обоих романов автор не ставит перед собой цель окружить светлым ореолом или, напротив, очернить ту действительность, которую он показывает. Мигель Делибес, безусловно информированный о новейших теориях, слишком серьезен и основателен, чтобы поддаваться воздействию модных течений, согласно которым скотоводческие народы мобильны по своей исконной природе, а земледельческие — статичны и инертны; что деревня (или провинция) — источник косности, в то время как город — носитель прогресса (или наоборот: деревня — кладезь добродетели, а город — скопище порока). Для него человеческие характеры формируются под воздействием окружающей их реальной действительности и конкретных социальных условий.

Последний роман Мигеля Делибеса в этом смысле особенно показателен. Писатель идет от конкретной ситуации. Если в сеньоре Кайо нас привлекает внутренняя свобода, независимость, чувство достоинства, то в людях, описанных в «Святых безгрешных» нет и тени этих качеств, так поразивших воображение Виктора Веласко.

Персонажи нового произведения живут в небольшой, затерянной в глуши усадьбе. Здесь остались не просто те, кто малоповоротлив и непредприимчив, — тут влачат жалкое существование люди в большинстве своем ущербные, а то и вовсе психически неполноценные. Это объясняется самым простым образом: жители усадьбы находятся в полной зависимости от хозяина — недалеко ушедшего от них по уровню развития самодура сеньорито Ивана. Те, в ком еще жил вольный дух или чувство достоинства, покинули эти края. Кто остался — обречен на деградацию.

Где-то далеко шумит XX век. Гости сеньорите приезжают в «лендроверах», говорят о путешествиях за границу, жалуются на народ, который «разбаловался» и слишком многого требует, местные крестьяне научились выводить свою фамилию и в разговоре употребляют такие слова, как «карбюратор», «сцепление». Но живут они растительной, выморочной, бесконечно бесправной жизнью. Они утратили свое крестьянское первоестество, так как в усадьбе не возделывают землю и не разводят скот. Герои романа — своего рода прислуга в усадьбе, где все подчинено всепоглощающей страсти их хозяина — охоте.

Мигель Делибес — глубокий знаток охоты, посвятивший этому древнему занятию много прекрасных страниц в своих произведениях (одна из его книг называется «Дневник охотника»), обратился именно к этой стороне жизни, придав ей особое значение, не всегда понятное читателю, живущему вне испанских реалий. Дело в том, что охота в Испании давно превратилась в своеобразный социальный институт. Под охоту занято огромное количество пустующей земли, в которой так нуждаются крестьяне. Вдоль всех дорог в стране то и дело встречаешь таблички со словами «coto privado» («частный охотничий заповедник»). Древнее занятие стало в Испании символом бессмысленного и расточительного отношения к земле, унаследованного от худших времен феодального латифундизма. Этот одиозный символ обрел вторую жизнь в годы правления Франко, который был фанатичным охотником и посвящал этому занятию много времени. Появившиеся после смерти каудильо мемуары его приближенных живописуют, как диктатор в промежутках между выстрелами по крупному зверю и мелкой дичи решал государственные дела, казнил и миловал, вершил судьбы страны. С легкой руки Франко такая практика широчайшим образом распространилась среди высших кругов, представители которых на нескончаемых охотах решали важные политические дела, плели дворцовые интриги, заводили полезные знакомства, заключали крупные сделки (эта особенность испанской жизни той поры настолько характерна, что послужила материалом для известного фильма крупного кинорежиссера Карлоса Сауры «Национальное ружье»).

В усадьбе собираются все те же «национальные ружья» — министры, дипломаты, дельцы, появляются иностранные гости. А местные жители для хозяина — просто быдло, с которым обращаются как со скотом. Можно сказать, что жители усадьбы в какой-то мере заслуживают хозяина, которого они имеют. Самый смышленый из них — Пако, ценимый за расторопность на охоте, используется хозяином вместо собаки для подбирания убитой дичи. И он не только свыкся со своей участью, но вполне ею доволен, гордится тем, что хозяин выделяет его среди остальных.

Концовка романа также исполнена глубокой символики. Можно оспаривать, насколько вправе писатель приравнивать поступок отчаявшегося безумного человека к акту социального возмездия, однако испанский читатель именно так воспринимает этот жестокий конец. Аллюзии слишком ясны для него. Казнь сеньорито воспринимается как предупреждение писателя о том, что обрекать людей на скотское существование (а в Испании при всех переменах, эта усадьба — не единственное такое место) — не только чудовищная несправедливость. Такое существование фатально ведет к накоплению ненависти, которая в самый неожиданный момент может прорваться наружу. И здесь нельзя не почувствовать перекличку с «Кому отдаст голос сеньор Кайо?». Вспомните слова Виктора Веласко о крестьянине Кайо из Куреньи, у которого ясная голова и незлобивый нрав: «Он тоже ненавидит… это как проклятье».

Одной из главных социальных проблем Испании — и теперь это уже осознается всей общественностью — является трагедия и безысходность провинций, страдающих от нищеты, недоедания и социальной несправедливости, — Андалусии, Эстремадуры, Старой Кастилии, где накопились огромные запасы социальной взрывчатки — темной, слепой, не выбирающей цели. И в своем последнем романе Мигель Делибес затрагивает эту одну из самых острых во всей истории Испании проблему, особенно актуально стоящую в наши дни.

«Святые безгрешные» воспринимаются в творчестве Мигеля Делибеса как своего рода многоточие… Что последует за этим романом? Какой поворот примет непрекращающийся диалог писателя с читателем? Какой темы коснется Мигель Делибес в следующий раз? Независимо от того, о чем будет новое произведение писателя, насколько оно окажется удачным, есть все основания полагать, что его ждут с нетерпением. Потому что ясно — в любом случае это будет глубоко, а значит, и интересно.

Хуан Кобо

Кому отдаст голос сеньор Кайо?

(Роман)

Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные
Miguel Delibes. EL DISPUTADO VOTO DEL SEÑOR CAYO © Miguel Delibes © Ediciones Destino Перевод Л. Синянской © «Иностранная литература» № 1, 1982

I

Он вбежал по лестнице через две ступеньки — чуть наклонившись вперед, тяжело дыша, — ко второму этажу дыхание сбилось, он остановился на площадке передохнуть и левой рукой оперся на перила. Под потолком слабая лампочка, схваченная металлической сеткой, освещала облупившиеся стены, благородные, стершиеся по краям деревянные ступени, все в пыли точеные балясины перил, двери двух квартир слева и справа, уставившиеся друг на друга бронзовыми глазками, карнизы и лепку — все излишества барочного стиля. На одной из дверей, той, что ближе к Виктору, — белая пластинка с отбитым краем: «Димас Реглеро. Врач. Ухо, горло, нос».

Виктор сделал глубокий вдох и тихонько потер подбородок. «Не тот стал, не тот. Сказываются годы бездействия», — пробормотал он еле слышно. На четвертом этаже хлопнула дверь, и послышались ровные, размеренные шаги — кто-то спускался. Он подождал. На лестнице показался Артуро: светлый осенний костюм, галстук в коричнево-белую полоску, заколотый золотой булавкой с эмблемой партии. Увидев Виктора, удивился:

— Что ты тут делаешь? Как не в себе!

Они поглядели друг на друга, Артуро — несколько свысока. В лестничной клетке гулко мешались доносившиеся сверху, из помещения партийной ячейки, голоса товарищей с говором теледиктора и пением Леонарда Коэна из передачи «Песни одной комнаты».

— Дани наверху?

— Спрашивал тебя.

Артуро покусывал нижнюю губу и все время поводил подбородком, как будто хотел высвободить зажатую под воротником рубашки кожу. Виктор улыбнулся. Вытащил из кармана куртки рекламную брошюру и развернул.

— Как тебе эта пропаганда по-американски? — спросил он.

Артуро кашлянул, заметно смущенный. Конечно, странно было видеть себя на фотографии, сделанной в ателье, — трубка в зубах, натужно веселая улыбка. Он потер подбородок. Сказал глухо:

— Не поверишь, но эта пропаганда в стиле Кеннеди действует.

Виктор с сомнением покачал головой.

— Может быть, — сказал он. — А не перехватил ли ты чуток?

— Чего уж теперь…

Виктор не ответил. Он раскрыл брошюру: слева моложавый Артуро в футбольных трусах бежал по зеленой лужайке за мячом, которого не догнать. Внизу стояла подпись: «Спорт в массы». На картинке справа Артуро, откинувшись на диванные подушки и положив руку на хрупкие плечи своей жены Лали, нежно смотрел на двух светловолосых девочек, играющих у его ног с тряпичной куклой. Подпись внизу гласила: «Образование — для всех». Виктор захлопнул брошюрку, не переставая улыбаться. Поднял серые, чуть усталые глаза.

— А это? — показал он на заднюю обложку. Там Артуро, в расстегнутой рубашке, без пиджака, сидел на скамейке у кирпичной стены на солнышке в окружении стариков в каком-то селении. Внизу говорилось: «Достойный третий возраст». А еще ниже, на всем остававшемся пустом месте, самым крупным шрифтом: «ЕСЛИ ТЫ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ В ИСПАНИИ, ГОЛОСУЙ ЗА АРТУРО ГОНСАЛЕСА ТОРРЕСА — ДЕПУТАТА В СЕНАТ». В глазах Виктора мелькнула ирония. Артуро опять сжал губы и выставил подбородок.

— Нравится тебе или нет, а идет хорошо, — сказал он, — впечатляет, старик. И не путай сенат с конгрессом. В сенат выбирают личность.

— Может быть, — сказал Виктор. И так как Артуро ничего не ответил, добавил: — Ну ладно, я пошел.

— Пока, до скорого.

Виктор медленно одолел оставшиеся до четвертого этажа пролеты и толкнул дверь, на которой кое-как обрезанная картонная табличка гласила: «Входите без стука». В прихожей с высоким потолком, загроможденной флагами, плакатами, эмблемами партии и гигантскими снопами прислоненных к стене рулонов, кипела жизнь. Сигаретный дым, голоса, смех, распоряжения, листовки и брошюрки, в кипах и рассыпанные по паркету, наспех вымытому две недели назад, а на фоне всего этого — снующие взад-вперед юноши и девушки с большими значками на груди и броскими рекламными наклейками на джинсах. По временам, когда смех и разговоры чуть стихали, становилась слышна из дальних комнат ритмичная музыка радио или магнитофона, сливавшаяся с однообразным голосом теледиктора в соседнем помещении. У самой двери два парня — один рослый, со светлыми вьющимися волосами и ласковыми глазами, другой низенький, коренастый, с невероятно короткими руками — мешали клей в синих пластмассовых ведрах. У стены, под плакатом, изображавшим широко улыбающегося лидера, несколько человек пылко спорили о Хуанхо Мерино, облаченным, как всегда, в красный свитер, свободный, растянутый до самых колен.



Виктор остановился на пороге, перед пластмассовыми ведрами. Кудрявый парень теперь свертывал плакаты и рассказывал своему товарищу, как прошлой ночью ребята из «Народного союза»[3] попросили у него клею.

— И ты им дал?

— А почему же нет, у меня дополна было.

— Не в этом дело, старик.

Из-за угла коридора показалась глянцевая лысина Кармело, сверкающая над очками в толстой черной оправе; он вел под руку Лали и что-то доверительно вталковывал ей — видно, давал наставления. Лали слушала, вытянув стройную шею, — волосы небрежно собраны на затылке в конский хвост, невесомая и благоухающая, словно только что из ванной. В этом разноголосом шуме и безалаберной суете тоненькая Лали казалась видением. Глаза ее на мгновение задержались на Викторе, и она едва заметно, бегло улыбнулась. И Кармело, широкий и коренастый, со сверкающей лысиной, заметил его и подал знак рукой. Выпустив руку Лали, сказал:

— Прости.

Направился к Виктору.

— Ужинал?

— Перекусил внизу, — ответил Виктор.

— Хорошо. Дани тебя спрашивал.

— Иду к нему.

Из центральной комнаты вышел Андрес и двинулся к выходу. На нем была белая рубашка, чрезмерно широкая, без воротника; длинные темные волосы свисали на уши. Проходя мимо, он похлопал Виктора по спине:

— Ну, как там было, депутат?

— Так себе, — ответил Виктор.

Кармело пальцем поправил очки на переносице и набычился:

— Нехорошо, что ли?

— Как всегда, — сказал Виктор. — Начал алькальд обычной бодягой, а кончилось все в телеклубе.

— Это еще что за новость?

— Говорят, несколько дней назад у них побывал некий Агустин и выкинул коленце — занавесил Христа знаменем. Знаешь этих типов, они думают, что все еще тридцать шестой год.

Сверкающая лысина Кармело качнулась.

— А какое отношение к этому Агустину имеем мы?

— Никакого, разумеется, но алькальд взбеленился. Говорит, что больше никого не пустит в зал заседаний, хоть сам святой Петр с небес сойдет, что хватит с нас телеклуба, а если мы хотим собирать массы, то, пожалуйста, на площади. Чушь, одним словом.

Кармело прыснул:

— Массы в Вадильосе?

— Не такой уж он и маленький, знаешь. Нас собралось больше сотни.

— Ну и что?

— Ничего, выкрутились.

— Поговорили?

— Как сказать. Сегодня крестьянин стал прагматичнее, не выносит шумихи и агитации.

Кармело снова пальцем установил очки на переносице.

— Круглый стол?

— Я бы сказал — собрание в целях информации. А впрочем, называй как нравится.

Курчавый парень задел Кармело ведром с клейстером. Тот отстранился.

— Эй, осторожнее!

— Еще чего, осторожней! Сами встали посреди дороги, а я что?

Кармело отступил на шаг. Взял Виктора под руку и открыл первую дверь слева.

— Пройдем сюда, — сказал он.

Он закрыл дверь за собой. Феликс Барко и Айюсо, что-то старательно писавшие за кухонным столом, подняли на вошедших глаза. На столе лежали исписанные, все в вымарках страницы. Кроме стола, четырех стульев, плакатов, листовок, флагов, наклеек и эмблем, сплошь покрывавших стены, в просторной комнате ничего не было. Механический голос теледиктора здесь слышался отчетливее. Айюсо улыбнулся одной стороной рта. На правой скуле красовался огромный синяк, верхняя губа воспалилась и распухла.

— Эй, депутат, садись помогай.

— Что это?

Кармело наклонился всем своим грузным туловищем над столом и взял один лист. Рассеянно пробежал его глазами.

— Данины штучки, — пояснил он. — Хочет, чтобы каждый кандидат обратился с письмом к избирателю.

— Очередная шумиха?

— Говорит, надо противопоставить что-то стратегии Суареса[4].

Айюсо хлопал ресницами, как кукла. На нем был экстравагантный жакет из темной парусины, без рукавов и лацканов, с большими карманами по бокам, собиравшийся гармошкой на поясе. Он процедил сквозь зубы:

— Дани — он такой, немного максималист.

Виктор взял из рук Кармело лист и пробежал его, а Кармело наблюдал за ним поверх очков:

— Что там написано?

— Чушь.

Виктор дочитал, сморщился и покачал головой.

— Не нравится мне это, — сказал он.

Феликс Барко протестующе замахал маленькой темной ручкой с черными неопрятными ногтями:

— Сволочь ты, больше никто. — Он покосился на Айюсо. — Два часа тут ломаем голову, а приходит депутат, и ему, видите ли, не нравится.

— Пойми же, — сказал Виктор. — Эта махровая агитация никому не нужна.

— А ты мне скажи, как ты съешь орех, если вначале его не долбанешь?

Виктор задумчиво наморщил лоб.

— Очень просто, — сказал он наконец. — При помощи конкретной идеи. На этом этапе избирательной кампании никому уже в глотку не лезут ваши дешевые штучки.

Кармело рассудил:

— Пожалуй, Виктор прав, мы душим людей литературой, дурной литературой.

Виктор невозмутимо продолжал, будто его и не перебивали:

— Избирателю надо сказать всего три вещи, и очень простые. Первое: чтобы он голосовал. Второе: чтобы он не боялся. И третье: чтобы голосовал сознательно.

— Слушай, надоела мне эта бодяга! Я весь насквозь сознательный — до кишок! А если сознательность не совпадает с нашей программой?

— Тогда дело плохо.

Кармело снова склонился над столом, спокойно собрал листы, не переставая отбивать ритм по крышке стола, не читая, просмотрел их.

— Это уж слишком, — повторил он. — Дани это тоже не понравится.

— Хамство, тогда пускай сам делает! — крикнул Феликс Барко.

В этот момент откуда-то из-за балконной решетки понеслись усиленные мегафоном выкрики, все громче и пронзительнее, заглушая все остальные шумы. В промежутках между ними слышался рокот мотора. И потом, так же постепенно, как и возникли, стали удаляться и смолкли, а дом снова наполнился привычными звуками.

— Что за дерьмо эти хиппари, покоя людям не дают, — сказал Айюсо, с трудом шевеля распухшей губой.

Виктор кивнул, но так, будто не словам Айюсо, а собственным мыслям.

— Знаешь результаты опроса Консультационного института? — спросил он.

— Читали, — самодовольно сказал Феликс Барко, словно предупреждая, что его голыми руками не возьмешь.

— Ты ведь заметил — пока еще все неясно: сорок процентов в стране до сих пор не решили, за кого они, так? А значит, надо заставить их сделать выбор, завоевать их. Громкими словами? Ничего подобного, слов надо поменьше, но они должны быть простыми и искренними, должны нести нашу правду.

Айюсо положил руку на руку Феликса Барко:

— Наплевать, старик, не станем тягаться с Суаресом, сделаем, как велит депутат.

Виктор чуть улыбнулся:

— Не думай только, что власть — это сласть.

Кармело закивал своей бесстыдно блестящей лысиной. Феликс Барко задергал смуглыми, выразительными ручками:

— Но ты ведь не из тех, кто думает, что победа на выборах — это катастрофа?

— Нет, конечно, — ответил Виктор. — Просто я стараюсь быть реалистом.

— Ладно, — сказал Айюсо. И, не посоветовавшись с Феликсом Барко, взял с полдюжины листов, разорвал пополам и швырнул на пол. Глянул на Виктора, потускнев:

— Сделаем, как говоришь, и конец.

Кармело, явно довольный, поправил очки, повернулся и приоткрыл раздвижные двери в соседнее помещение — просторную комнату, освещенную мощной лампой без абажура, свисавшей с лепной гипсовой розетки; под лампой, вокруг огромного овального стола, на разномастных стульях сидело десятка два юношей и девушек; их лица расплывались в табачном дыму. Все говорили разом, их гомон мешался с гулом телевизора, который стоял на низкой скамейке в углу у стены, рядом с дверью, выходившей в прихожую. Пахло кофейными опивками, прокисшим вином и сигаретами, неряшливо погашенными в пепельницах. В пространстве, не заставленном пустыми чашками и бутылками, не заваленном пачками сигарет и пепельницами, лежали стопками предвыборные плакаты с именами кандидатов, горы желтых и белых конвертов. И здесь, как в остальных комнатах, ошарашивала победная улыбка лидера, оглушали яркие пятна плакатов и флагов, пришпиленных кнопками к стенам. Приход Виктора разрядил обстановку.

— Гляди-ка! Депутат пришел! — сказал Дарио, как всегда многозначительно.

Рафа, восседавший в центре стола, справа от Лали, смешно наморщил свое детское личико.

— Смерть мухам! — воскликнул он. — Скажите на милость, что бы вы, бедные провинциалы, делали без мадридских умников?

На столе перед каждым лежали длинные списки имен и адресов, испещренные пометками. Анхель Абад протянул Виктору один из них.

— Ну, как выглядит списочек с тобой во главе?

Виктор улыбался и кивал. С некоторыми перебрасывался фразами.

— Да, вижу, большая работа проделана, — говорил он.

Похоже, он оробел, обнаружив, что столько людей трудилось исключительно во славу его персоны. Сквозь стеклянную дверь видно было, как две совсем юные девочки, не замечая его присутствия, продолжали начинять конверты. Хотя все были очень молоды, чувствовалось, что они крайне утомлены. И только Лали, гордая и уверенная в себе, сидела на стуле прямо — в отличие от всех остальных, понурых и усталых. Виктор посмотрел на нее, и Лали движением подбородка — хорошо вылепленного, но чуть-чуть слишком энергичного и мужественного — указала на двери, которые Кармело только что закрыл за собой.

— Те закончили?

Виктор шевельнул бровями.

— Нет еще, продолжают.

Рафа взорвался:

— Продолжают, чтоб им пусто! Целый день продолжают, что они, в самом деле, не понимают, что к чему?

— А что за спешка?

— Конечно, спешка, чтоб им пусто. Пока они не кончат, мы не можем делать дело, а разослать надо больше ста тысяч конвертов.

Со стен глядели кандидаты, на полу томились стопки желтых и белых конвертов. В тишине раздался голос теледиктора:

— Не забудьте: «Сумо — надежное средство».

Рафа скрестил руки и смешно, как обезьяна, почесал под мышками.

— Надежное средство, ну и ну! А на дезодорантах в этом году кое-кто наживается: жара не спадает.

Маленькая, смуглая, не слишком миловидная девушка со значком на отвороте розовой блузки — Виктор видел ее в ячейке впервые — повелительно сказала Рафе:

— Кончай трепаться, старик, займись делом. Этот лист закончен?

Рафа переменно поклонился:

— Закончен, сеньорита.

— Тогда отложи его в сторону, чтоб не запутаться.

Прерванная деятельность возобновилась. Педрито Недотепа семнадцати неполных лет уважительно обратился к Лали:

— Куда класть эти конверты?

Лали снова указала подбородком:

— Рядом с теми, но не перепутай их. У нас еще нет адресов с севера провинции.

Кармело посмотрел в окно и молча оглядел пустынную улицу, усеянную листовками. Наклонился, открыл нижнюю створку окна. Спросил:

— Не мешает? А то дышать нечем.

Анхель Абад помотал головой, Рафа сложил левую руку трубочкой, правой ладонью закрыл эту трубочку с одной стороны, а с другой дыхнул в нее.

— Если бы не предвыборная канитель… — сказал он. — Ах ты черт, братцы, ведь июнь на дворе!

Смуглая девушка в розовой кофточке не отставала:

— К которому часу надо приготовить для Арсенио текст письма?

— К восьми, — сказал Дарио. — Если успеем, к двенадцати будет готов весь тираж.

Рафа кивнул на раздвижные двери. Насмешливо сказал:

— Глядишь, и успеют.

Наступило молчание. В такт лившемуся с экрана монотонному бормотанию усердно двигались руки, двигались механически, со сноровкой, выработанной за многие часы. Анхель Абад оторвался от дела. Спросил Виктора:

— Видел сегодня по телику — выступали из КП[5]?

— Говорят, не очень удачно.

Рафа сделал презрительный жест:

— Рехнуться, старик.

— А мне показалось, ничего.

— Не знаю, меня от такой пропаганды с души воротит.

— А что они сказали-то?

— Все правильно сказали.

— Ничего себе! Это называется правильно — вытащили на экран Камачо[6], Рабаля[7], Ану Белен[8] и заявили, что они будут голосовать за коммунистов. А почему — потому что их левой пятке угодно, только и всего.

— Ты просто бесишься из-за вчерашнего.

— Ничего подобного, старик. Я как рассуждаю: народ одурманен — сорок лет никто пикнуть не мог. И если мы хотим пробудить его сознание, надо давать ему не штампы, а аргументы. Яснее ясного.

— Вот ты и даешь аргументы, старик. Если народ темный, то появись любая знаменитость и скажи: «Я голосую за этого», как все — стадом за ним и не спросят даже почему.

Кармело примиряюще воздел толстенькие ручки — почти как в церкви. Потом, взяв Виктора под руку, уставился на него близорукими умоляющими глазами:

— Послушай, хватит, Дани ждет тебя.

Рафа подмигнул:

— Ишь ты, сразу — к начальству. Ты что — не дашь депутату выпить чашечку кофе с массами? Ну, кому кофе?

Он обошел стол и сосчитал, тыча по очереди в каждого пальцем.

— Двенадцать черных, три с молоком, два коньяка, — подытожил он. И уже другим голосом, громко, позвал: — Примо!

— Не надо, я сама схожу, он все равно не слышит, — сказала Лали. Отодвинула стул и встала. Она шла к двери, неосознанно чуть покачивая бедрами. Рафа скосил глаза на ее обтянутые джинсами бедра.

— Девочка хорошеет с каждым днем, — сказал он, когда она вышла. — О чем только Артуро думает?

— Какой Артуро? — робко спросил Педрито Недотепа.

— Как какой Артуро? Ее муж.

— Сенатор, — пояснил Анхель Абад.

Рафа добавил как бы про себя:

— За два года сделал ей двоих детей, а теперь в упор не видит.

Смуглая девушка в розовой блузке вступила в разговор:

— Не думай, пожалуйста, будто все, что блестит, — золото.

— Ты о чем?

— Знаю о чем.

Открылась дверь, и появилась Лали.

— Сейчас принесут, — сказала она. И обратилась к Виктору: — Дани тебя зовет. Очень нервничает. Кофе тебе пришлю туда.

— Хорошо, спасибо, — сказал Виктор.

II

В самой дальней комнате перед двустворчатой стеклянной дверью, выходящей на галерею, поставил Дани свой рабочий стол, вооруженный тремя телефонами — черным, белым и кремовым, старой пишущей машинкой, красной пластиковой папкой, двумя пепельницами, стаканчиком с карандашами, ручками и фломастерами, ящиком с сигарами и бутылкой виски. Вокруг — навалом — плакаты, листовки, флажки с эмблемой партии; на всем была печать краткосрочности пребывания тут. Когда Виктор вошел, Дани, в голубом свитере, прижав к уху белую телефонную трубку, закинув ногу на ногу, пинал воздух, то и дело поднимал правую бровь, а пальцами левой руки барабанил по плоскому подлокотнику узкого кресла, в котором сидел. За его спиной темнели стекла галереи, а за темными стеклами, по другую сторону большого двора, виднелись дома с застекленными галереями, кое-где освещенными. Увидев Виктора, Дани жестом — мол, ничего не поделаешь — показал на телефон и предложил сесть, кивнул на красное пластиковое кресло по другую сторону стола. А в трубку сказал иронически:

— Плевал я на это, дорогой, ты же знаешь…

Живое, худощавое лицо его нетерпеливо наморщилось. И поднятая правая бровь, и пинки, которыми он осыпал воздух под столом, и барабанная дробь пальцев — все говорило о внутреннем напряжении. Виктор оперся на подлокотник красного кресла, рядом с Кармело, как человек, невольно оказавшийся при разговоре, который ему неинтересен.

Он машинально оглядывал комнату и, заметив, что Кармело что-то шепчет, наклонился к нему. «Из Мадрида», — указал Кармело на телефон. «Угу», — ответил Виктор. Поглядев в сторону алькова, он увидел там новые кипы плакатов, брошюр и листовок и три больших ящика с пепельницами, значками и зажигалками с эмблемой партии, которых накануне тут не было. Виктор шепнул на ухо Кармело: «Когда будем распределять этот арсенал?» Тот поправил очки на носу и пожал плечами. Дани поднял руку, призывая их помолчать.

— Он как раз тут, — сказал Дани в трубку. — Гора… Уйма… Не ездить? Дюжина, не больше… Почти опустели… В горах, конечно…

Потом он долго и внимательно слушал. И вдруг наклонился в кресле, снял ногу с ноги, навалился на стол и заговорил с раздражением:

— Я?.. Мы?.. Елки-моталки, не могу же я сам раздавать их!.. Я не сплю четвертую ночь…

Чем больше он накалялся, тем глубже ложились паузы.

— Да… нет… тоже нет… да, беру на себя… хорошо, а это безумие… Леонсио… да хоть святой Леонсио. Мне все равно.

Он то и дело отрицательно качал головой, чтобы Кармело с Виктором видели, как он тверд с партийным руководством:

— Елки, не могу же я разорваться, Сильвино, дорогой, как тебе объяснить!.. Нет… нет… Да нет же… Виктор нужен нам здесь… Завтра он отправляется в поездку.

Зазвонил черный телефон, Кармело протянул было руку за трубкой, но телефон замолчал. Через маленькую одностворчатую дверь в альков вошли две девушки и, потоптавшись возле кип и стопок, свернули два больших рулона из плакатов, кое-как перевязали их веревочкой и вышли. Голос Дани снова зазвучал резко, в нем пробилось волнение:

— Какие могут быть колебания, старик… Он должен показать себя… Буквально: выйти с ними один на один… Ну да… Учти, здесь его ни одна собака не знает…

Потом он замолчал на несколько секунд. И добавил:

— Елки-моталки, конечно, меня это волнует! Еще как волнует. Неоднозначно… Не беспокойся… Заметано… Заметано… Сделаем, как ты говоришь… Заметано… Пока…

Он положил трубку. Набрал воздуха в рот, отчего обе его впалые щеки раздулись, и разом, словно избавляясь от досады, выдохнул. Обернулся к Виктору:

— Ну, старик, твои земляки — штучка с ручкой. Сами шагу не сделают. Как вам нравится: завтра ехать в Мадрид, сниматься на телевидении.

— Тебе?

— Мне и тебе. Спрашиваю: к чему эта шумиха? Отвечают, уже завязаны. Думают, мы тут загораем!

Вошла Лали, неся кофе для Виктора.

— Простите, — сказала она.

Поставила кофе на край стола. Дани оттянул двумя пальцами верхнюю и нижнюю губы посередине и выдохнул с силой — так, что губы округлились в восьмерку. Опустил губы и сказал Лали глухо:

— Лали, детка, если не трудно, попроси Примо принести и мне чашку.

Лицо у Дани стало совсем другим, когда он поглядел вслед выходившей Лали.

— Ну и ну, старик, ты обратил внимание? Задик у нее — умереть-уснуть!

Откуда-то доносилась назойливая музыка.

Виктор заметил:

— Муж ее, похоже, с тобой не согласен.

— Кто? Артуро?

— Артуро, кто же еще. Я встретил его на лестнице — разодет как картинка.

Дани улыбнулся. Правая бровь, то и дело взлетая вверх, придавала его словам ехидство, которого он часто в них и не вкладывал.

— Парень не снимает галстука со дня первого причастия.

Виктор вынул из кармана куртки брошюрку.

— Ошибаешься, — сказал он.

Развернул ее на середине и показал фотографию Артуро в футбольной форме. Перевернул и показал сценку на солнышке. Добавил:

— Он считает, это создает образ, правда не говорит, какой именно. Единственно приличная фотография — где он с Лали, и, как назло, каждая собака знает, что с женой-то у него как раз и не клеится.

Дани помрачнел, кивнул на брошюрку.

— Я видел. У нас их навалом. — Он указал в сторону алькова. — Он задурил мне голову. Говорит, для сената это годится, и я не стал спорить. По правде говоря, ни один черт не знает, что после сорока лет молчания в этой стране годится, а что — нет. Меня лично от этой американской рекламы жены-помощницы со стереотипной улыбочкой и белокурых невинных деток с плюшевыми медведями, — меня лично прямо выворачивает. Но что же делать? Я лично ничего поделать не могу…

Отворилась входная дверь, и появились Хулия и Мигель. Хулия, коротко стриженная, в сальвадорском пестром пончо, сказала «Как дела?» сразу всем, а Мигель на негнущихся, как у заводной куклы, ногах прошагал к столу Дани — так счетовод направляется к начальнику с отчетом.

— Ну как там с Алхерой? — спросил Дани.

— И Алхеру, и Тубильос, и Касарес… старик! Мы объехали все пять селений.

Доносившаяся откуда-то музыка зазвучала громче. Дани попросил Кармело:

— Елки-моталки, пусть сделают потише, скажи им. Чем они там думают, чтоб им было пусто?

Кармело вышел. Дани облокотился на край стола.

— И что? — спросил.

— А ничего, два с половиной человека на всю округу. И все алькальды настроены против. Сдается мне, «Народный союз» хорошо с ними поработал.

Музыка стихла, стала почти неслышной. Кармело вернулся через маленькую дверь. Дани изо всех сил старался поддержать моральный дух:

— Но Алхера — крупный сельскохозяйственный центр.

— Ха! Крупный! Пятьсот двадцать человек населения — всего-то.

— Прокрутили все, как положено?

— Как могли, старались их подковать, но не так это просто, старик. На равнине крестьянин подозрителен, как сто чертей. Мелкий землевладелец-консерватор.

Правая бровь Дани прыгала часто-часто. Он сказал:

— Это не ново, дорогой. Твоя задача — пробудить их сознание. Отнимать у них ничего не будут.

— Я так и сказал. Говорил им о необходимости новой аграрной политики, о рациональной обработке земли, уйму всякого наговорил…

— И никакого впечатления?

— Никакого, старик, стоят в отключке, точно статуи. Сами расписаться не умеют, а когда их пытаются чему-нибудь научить, им это — нож в сердце.

Дани тряхнул головой.

— А именно это от тебя и требуется, — сказал он.

— Что — это?

— Это самое. Научить их расписываться за себя. Чтобы они снова стали чуть-чуть поактивнее. Одним словом — учиться и учиться.

Зазвонил черный телефон, и Дани снял трубку.

— Да, — сказал он.

Мигель перешептывался с Кармело. Хулия с рассеянным видом взяла брошюрку, которую Виктор оставил на столе, и, улыбнувшись, спросила Виктора: «Артуро хоть раз играл в футбол?» Дани рубанул рукой по воздуху, чтобы они замолчали.

— Опять? — спросил он в трубку. — И так со всеми вдрызг разругался. Пако!.. Ну, конечно… Я не говорю, что вы виноваты, но Мадрид не хочет никакого принуждения. Ну да… да… Значит, не лезьте на рожон, а собирайте плакаты и с музыкой валите куда-нибудь еще… Ни в коем случае… А в самом крайнем — ведите себя так, будто вы от Руиса Хименеса[9], рот на замок и подставляйте другую щеку… Давай!.. Пока!

Он повесил трубку. Моргнул несколько раз, прежде чем заговорить.

— Каждую ночь одна и та же история, — сказал он. — Этот Пако — фрукт. Заклеивают его плакаты! Какая новость. А мы заклеиваем их плакаты. Всем известно — война лозунгов.

Хулия воспользовалась паузой и, показав на брошюрку, которую разглядывала, спросила снова:

— Артуро хоть раз играл в футбол?

Все засмеялись. Дани сразу стал серьезным.

— Оставим сенатора в покое, — сказал он.

Из-за маленькой двери хриплый голос спросил:

— Можно?

Не ожидая ответа, вошел курьер Примо с чашкой кофе для Дани. Примо, весь скособоченный, с невыразительным лицом, через каждые два шага на третий останавливался — словно ему сводило коротенькие ножки. Он поставил кофе на стол. Дани взял чашку левой рукой и отхлебнул. Посмаковал. Сказал:

— Тому, кто придумал кофе, надо поставить памятник.

Увидев, что Примо уходит, оторвался от чашки и крикнул ему вслед:

— Примо, спроси, пожалуйста, у Айюсо, как дела с письмом, оно нужно сегодня.

Выпил кофе — до гущи, прикрыл глаза, нажимая, провел пальцами по векам, открыл глаза и посмотрел на Мигеля.

— Если не трудно, — сказал он, — подождите там. Завтра опять в дорогу.

— Опять?

— Опять, елки-моталки. Что я могу поделать? Нет людей, нет времени. Всю машину должны вертеть два с половиной человека. Будет за нас народ голосовать или не будет — это еще посмотрим, но сопротивляются они упорно.

— Ладно, елки, не психуй так.

Он обнял Хулию за плечи, и они вышли.

Дани решительно повернулся к Виктору.

— И вам тоже надо намыливаться завтра, — сказал он. — Не отвертеться…

— Хорошо, — сказал Виктор.

— Воля Мадрида, — будто извинился Дани. — На самолюбие жмут.

— Ну, ты скажешь.

— Сильвино хочет, чтобы мы донесли наше слово до самого отдаленного уголка, чтобы не забыли ни одного самого маленького селения. Так оно, вообще, и выходит, но, если взглянуть на карту, с дюжину белых точек еще осталось. Погоди минутку, дорогой.

Он отодвинул стул и поднялся. Стоя, Дани казался еще меньше, еще тоньше, еще легче.

— Смотри, — сказал он, нажал кнопку, и на галерее, коротко мигнув несколько раз, загорелись три большие неоновые трубки, загорелись резким белым светом, перебили желтоватый свет настольной лампы и ослепили всех. Трехметровый щит с картой провинции стоял у стены, напротив окна. Вся она была усеяна красными и синими булавочными флажками. Дани взял маленькую указку и, водя ею по карте, стал излагать Виктору ситуацию. Кармело усталым взглядом следил со стороны. Окна напротив — все, кроме одного, — уже погасли. Виктор сказал:

— Как в генеральном штабе.

Дани согласился:

— Так оно и есть.

Кончиком указки он обвел южную часть провинции, где названия селений громоздились одно на другое:

— Смотри. Это все охвачено. Красными булавками отмечены места, где мы побывали дважды. Как правило, районные центры. Встречаются довольно большие селения, вроде Ла-Салы, где имеются даже промышленные предприятия. Интересно, что Ла-Сала — единственное в провинции селение, которое в демографическом отношении после войны выросло. Словом, здесь мы поработали на славу. Сюда можно больше не возвращаться. Пожалуй, только в Монтехос, где пятнадцать тысяч жителей. Тринадцатого числа разбросаем листовки, и все.

— А Босигас?

— В Босигасе был Айюсо со своей командой, потом Мигель или кто-то еще, неважно. Кроме того, там ветеринаром Чучо Медина, и он держит руку на пульсе.

Дани поднял указку и обвел круг в западной части провинции.

— Этот район, — продолжал он, — наверное, самый беспризорный. Сплошь синие булавки, а это значит, что наши там побывали всего один раз. Из этих селений народ уходит, остались почти одни старики и дети.

— Но старики тоже голосуют, — перебил его Виктор.

— Минуточку, — продолжал Дани, в котором, как видно, кофе пробудил необычную разговорчивость. — Три дня назад там был Хуанхо и нашел, что положение вполне сносное. Все стены заклеены лозунгами. Словом, только один уголок осталось посмотреть — район Коркуэнды. Завтра Мигель и Хулия сделают туда марш-бросок. Семья Хулии родом оттуда. Ее дед был там в свое время касиком — думаю, все будет в порядке.

Дани сделал передышку. Из кармана брюк вытащил сигареты и протянул Виктору вместе с зажигалкой, украшенной эмблемой партии.

— И последнее, — добавил он, пряча сигареты и зажигалку и поднимая указку вверх, к самому краю карты, — остаются три маленьких селения между Рефико и Паласиос-де-Силос. Видишь? О них, как и обо всей северной части провинции, мы знаем только из школьных учебников, не более. Может, овчинка и выделки не стоит, но все-таки…

— Это в горах? — спросил Виктор.

— Совершенно верно, дорогой, это горные селения, бедные селения с допотопными нравами, жители прозябают на крохотных участках — выращивают зерно, фрукты, собирают мед. Может, туда и ездить не стоило бы, но выхода нет.

Он опустил указку к самым ботинкам и длинно выдохнул табачный дым. Поднял правую бровь и спросил:

— У тебя завтра утром нет дел?

Виктор достал из внутреннего кармана куртки записную книжку.

— Нет, утром не могу, — сказал он.

— А в полдень?

— Никак не могу, — отказался Виктор. — В десять у меня интервью на радио, ты знаешь. В половине двенадцатого — ответы на анкету «Гасеты»[10]: «Если вы станете депутатом, что собираетесь сделать для провинции?» Чушь, конечно, согласен, но попробуй сказать «нет». — Он подмигнул. — С этими средствами массовой информации надо держать ухо востро.

Дани опустил голову и призадумался. Когда он молчал, черты его лица словно успокаивались. Наконец он сказал, глядя в пустоту:

— Ладно, даже если выедете в час, то пообедать сможете в Рефико. А после обеда не спеша проедетесь по селениям, темнеет сейчас поздно. Не знаю, какое там шоссе, но всего дороги километров пятьдесят, правда наверняка крутые повороты и плохое покрытие. Накинь часа два. Да по часу на каждое селение, не больше.

Виктор согласился.

— Ладно, — сказал он.

Дани вдруг задрал голову к потолку и в такой позе продолжал:

— Пако и Анхель Абад могут выехать в одиннадцать в Дос-Кабальос и назначить собрания. На часов пять — в Куренье, на половину седьмого — в Кинтанабаде, на восемь — в Мартосе. Еще успеете поужинать здесь, вернетесь засветло.

— Ладно, — повторил Виктор.

Дани вернул голову в нормальное положение.

— Остается решить, с кем ехать, — сказал он. — Во-первых, я думаю, Рафа. Симпатяга, балагур, немного, может, легкомысленный, но молодчина. Ты его знаешь, на один день сойдет, к тому же хорошо водит машину. Во-вторых, Лали, в такой поездке нужна женщина. Лали хороша собой, ты ее тоже знаешь, лучшего украшения у нас нет; кроме того, она умница; единственно, что от нее требуется, — раз и навсегда забыть свои феминистские теории. Рассуждать об эмансипации в горах — курам на смех, ты ее убеди, что не все сразу.

Виктор еще раз согласился.

— Хорошо, — сказал он.

Дани обернулся к Кармело:

— Не сходишь за ними?

Кармело молча вышел. Дани пожал плечами и снова задрал голову.

— Что с тобой? — спросил Виктор.

— А ничего, болит. Когда устаю, вступает в шейный позвонок, как будто током бьет.

Когда Кармело вернулся вместе с Лали и Рафой, Дани уже опять принял нормальное положение. Жестикулируя, он живо изложил программу. Рафа подошел к карте и провел пальцем от Рефико до Паласиос-де-Силос.

— Тут? — сказал он. — Вот те раз, да это же Урдес[11]!

— Ты что, бывал там?

— Да нет, и я не бывал, и ты не бывал, никто там не бывал. С Урдесом как с «Капиталом»: чуть что — все его поминают, а никто не знает, что это такое.

— Надо бы почитать, — сказал Дани.

— Я тебе головой ручаюсь, там никого не осталось. От силы пятьдесят мужиков на все три селения наберется.

— Если они женаты, глядишь, сто голосов и получится.

— А голосов получится и того меньше, старик.

На столе зазвонил телефон.

— Может, возьмешь трубку, — попросил Дани.

Кармело снял трубку:

— Да… Да, был здесь… С плакатами, само собой… Несколько групп… Не могу вам сказать… Нет… нет… нет… Да ничего не случилось… Нечего беспокоиться…

Рафа продолжал сосредоточенно изучать карту. Виктор объяснил: Кинтанабад и Мартос. К ужину сможем вернуться.

Рафа схватился руками за голову:

— Смерть мухам! Вы обратили внимание, тут проселочная дорога? Ну и ну, старики! — Он улыбнулся. — Зато в Рефико такая форель!

Виктор подсел к Дани, Лали и Рафе.

— В час дня внизу в кафе, идет?

— Идет, депутат.

Дани вмешался.

— Еще одно, — сказал он. — Вы знаете Мигеля, он маньяк, «сеат сто тридцать первый» у него не выпросить. Ничего, если поедете на сто двадцать четвертом?

— Даже лучше, — сказала Лали. — Сто тридцать первый там выглядел бы слишком буржуйским.

— Потрясно, — поспешил добавить Рафа. — В сто двадцать четвертом есть магнитофон. — Он поглядел на Лали, обнял ее за плечи и притянул к себе. — К тому же он теснее, и нам придется прижаться друг к другу.

III

Молодые люди толпились у стойки бара, курили и болтали, наполняя кафе неясным, будоражащим людским гомоном. Пол был усеян скорлупой креветок, косточками от маслин, окурками, бумажками от сахара и скомканными салфетками. Виктор протиснулся к стойке у самой кассы. Одна из четырех работавших за стойкой девушек — наиболее яркая блондинка с розовыми руками в веснушках — заметила Виктора и, улыбнувшись, обратилась к нему:

— Стаканчик вина?

— Стаканчик вина, — сказал Виктор.

Она поставила на стойку стакан, взяла с полки бутылку и налила Виктору вина:

— Опять едете?

— Что делать!

— Из одной поездки в другую. Как идут дела?

— Идут — уже неплохо.

Через открытую стеклянную дверь проникал влажный пар: только что прекратился ливень. Сотни разноцветных листовок осели на влажную мостовую, прилипли к ней. Проехала машина с мегафоном, что-то пронзительное выкрикивавшим, но проехала так быстро, что едва можно было расслышать начало обращения, остальное же поглотил шум других машин, проносившихся по широкой улице.

— Ну и зануды, — сказал рядом с ним безбородый юнец.

Появилась Лали в голубом с вырезом джемпере, обтягивавшем маленькие груди, и в джинсах.

— Привет! — сказала она. — Как спалось?

— Мало и плохо, — сознался Виктор.

Улыбка у Лали была сочная и мягкая, а не одеревенелая, какая бывает после сна.

— Что будешь пить?

— Ничего не хочется, — сказала Лали.

Виктор расчесал густую бороду пальцами правой руки. Лали спросила:

— Ну, как интервью?

— Чушь собачья.

— Почему?

— Сама знаешь. — Виктор настроил голос на комическую торжественность: — «Что вы будете делать в кортесах, если вас выберут депутатом?» Действительно, черт побери, что я буду делать в кортесах? Сидеть на заседаниях, слушать и выступать, если покажется нужным.

— Ты, надеюсь, не сказал так, уж больно приземленно.

Они стояли лицом к двери, но, когда Рафа вошел и обнял их за плечи, Лали все-таки вздрогнула.

— О чем говорят депутаты? — сказал Рафа. Наклонился к Лали:

— Один поцелуй, любовь моя.

Лали механически чмокнула его в щеку.

— Если бы ты вложила немного больше чувства, ничего дурного не случилось бы, милочка. — И тут же обратился к белокурой официантке: — Стакан красного, живо!

— Где ты поставил машину? — спросил Виктор.

— На углу. Плохое место.

Он залпом выпил стакан и положил на стойку несколько монет. Через дверь виден был летевший над городом маленький самолет. Он летел по голубому небу, и белая лента от хвоста вилась за ним серпантином.

— Пора отваливать, старики, хватит слюни пускать на самолетик.

Лали поддержала:

— А то Суарес из кожи лезет, а мы…

Виктор посмотрел в одну сторону, потом в другую:

— Где же твоя машина?

— Иди, иди, старик, за углом.

Это был светло-желтый «сеат-124», и на правом его боку красовалась улыбающаяся физиономия лидера, а на левом — огромная эмблема партии. Рафа открыл заднюю дверцу, приглашая Виктора.

— Ты — назад. — И, видя, что тот не двигается с места, добавил: — Шевелись живее, старик, ты же все-таки кандидат в руководители как-никак, а?

Виктор повиновался. Лали сказала:

— Хочешь, я поведу?

Рафа крутил на пальце ключи.

— Что? — Он сел за руль. — Ты уж давай следи за дорогой, да не забудь: пристегни свой прелестный бюст ремнем безопасности.

Машина тронулась. Улица кипела. Автомобили неслись в обоих направлениях, а пешеходы — их было множество — высыпали на мостовую, стоило движению застопориться хоть на миг. Рафа беспечно и лихо объезжал машины и пешеходов, стараясь первым подойти к светофору.

— Слушай, нельзя ли поспокойнее? Так ты до собрания все нервы нам вымотаешь, — сказал Виктор.

Улица, словно ковром, была выстлана призывами и листовками, машины, проезжая, оставляли на них отпечатки шин. С фасадов, с заборов, огораживающих строительные работы, с мрамора банковских зданий пестрые плакаты приглашали голосовать за ту или иную партию. Время от времени попадались неистребимые надписи, сделанные краской.

— Погляди-ка, — показала Лали, смеясь.

На зеркальных стеклах большого магазина тканей чья-то рука вывела: «Хочешь голосуй, хочешь нет. Как твоей левой пятке угодно».

Рафа хохотнул.

— Ничего, — сказал он. — А этот, посмотри!

Чуть поодаль та же рука написала теми же буквами: «Автономию Куриэлю!» Виктор спросил:

— Куриэль — это селение, что славится своими сосисками? Там еще церковь в мосарабском стиле?

— Оно самое, — сказала Лали.

Они домчались до моста, там машин было меньше, и Виктор чуть согнулся, достал из кармана кассету и через плечо протянул ее Лали:

— Поставь, если не трудно. Подсластим наше путешествие.

Лали прочитала надписи с одной и с другой стороны и обернулась к Виктору с жалостливой улыбкой.

— Но, Виктор… — сказала она.

— Черт подери, что там? — спросил Рафа, косясь на пленку краем глаза.

— «Букет роз», — сказала Лали.

— Ну, депутат, нам только слюней не хватало.

Лали вставила кассету в магнитофон. Теперь улыбка ее стала доброй и снисходительной, какая появляется на лице у взрослого, имеющего дело с ребенком. Последние дома города остались позади, и они мчались средь чистого поля. Зазвучали первые такты.

— Это слишком, старик, — сказал Рафа.

Лали добавила, не переставая улыбаться:

— Виктор у нас не от мира сего: он все еще душою с сарсуэлой[12], а нам сарсуэла как рыбке зонтик.

Виктор перегнулся. Схватил Лали за волосы и тихонько дернул.

— Ты что, на самом деле думаешь — какие политические взгляды, такая и музыка?

— Нет, конечно, — сказала Лали, — но объясни, пожалуйста, как ты сочетаешь любовь к легкому жанру с прогрессивным мировоззрением?

Шедшая впереди зеленая машина вдруг резко сбросила скорость, и Рафа, тормознув, обошел ее слева.

— Эй, поосторожней!

— Поосторожней, ах ты черт! Ну и старик, даже сигнала не включил.

Лали обернулась посмотреть.

— Старуха, — сказала она.

Динамик слащаво пел: «Промчалось и пропало, как будто не бывало, как будто не бывало любимой той поры!..»

— Послушайте, — сказал Виктор, покачивая в такт головой. — Разве плохо? Мне, наверное, нравится потому, что напоминает мои шестнадцать лет, когда я поступил в университет и в первый раз влюбился.

— Смерть мухам, депутат! Ты когда-нибудь влюблялся? — спросил Рафа.

— И не раз, — ответил Виктор, — за кого ты меня принимаешь?

— Тебе уже тридцать семь стукнуло, а ты все один как перст.

Вмешалась Лали, которую все это немного задело:

— Сразу видно, ты не в курсе, из последних пятнадцати лет Виктор семь прожил за решеткой. Не рекорд, но все-таки.

Рафа на секунду выпустил руль, чтобы размять пальцы.

— Пусть так, — сказал он. — Однако, кроме средних веков, на которых он застрял, чем-то еще он занимался восемь лет, что был на свободе?

Мотор жужжал весело и ровно. По обе стороны дороги неслись стройные ряды тополей. За окошком расстилалось чистое поле, покрытое нежной зеленью разных оттенков; к горизонту оно уходило мягкими холмами, меченными поверху клочками кустарника. То и дело среди всходов виднелись голые участки пористой, глубоко вспаханной, красноватой земли, а слева, на лугу, заросшем амариллисами и маками, промелькнуло сбившееся в кучу стадо овец. Рафа пальцем показал на большую проплешину:

— А это, старики, почему не засеяно? Разве в Испании избыток хлеба?

— Что? — спросил Виктор, наклоняясь вперед. — Лали, сделай одолжение, прикрой этот фонтан.

Лали убрала звук и повернулась к Виктору, чтобы он слышал.

— Проплешины, — сказала она. — Рафе не дают покоя проплешины, не понимает, зачем они. До сих пор ему не ясно, что земля, как и все, кто работает, нуждается в отдыхе.

Виктор заинтересовался:

— Наверное, это имеет свое название.

— Земля под паром, — сказала Лали.

— Ну дает! — вступил Рафа. — Сколько ты знаешь о деревне! Больше, наверное, чем тот, кто ее придумал.

— Под паром, — повторил Виктор. — Красиво, правда?

Рафа наклонил голову.

— С вас, селяночка, поцелуй сверх программы. От этой чертовой музыки в сон клонит.

Лали вытянула губы трубочкой и поцеловала его в щеку.

Рафа снял правую руку с руля и обнял девушку за спину.

— Побольше жару, подруга, нельзя быть таким сухарем. — Он привлек ее к себе.

Лали повела плечами, высвобождаясь из объятия:

— Держись за руль и кончай свои штучки, сукин кот.

Виктор, задумавшись, смотрел в окошко.

Вид зеленого, недавно обработанного поля со вздымающимися на нем красными маками захватил его.

— Сколько маков!

— Маки — это плохо, разве не так, старики?

— Говорят, так, — сказала Лали.

Магнитофон резко щелкнул: пленка кончилась, Лали нажала кнопку.

— Поставить оборотную сторону?

— Ну ее к богу в рай! — крикнул Рафа.

Лали застыла с пленкой в руке.

— А что же?

— Там есть «Помню тебя, Аманда» и «Темная сторона луны» — всё «Пинк флойд». Любую из них.

Шоссе начало петлять, прямые участки попадались все реже. Теперь по сторонам дороги бежали каштаны, пошла пересеченная местность. Рафа переключился на третью скорость, резко прибавил газу и между двумя поворотами обогнал грузовик.

— Слушай, поосторожнее! Обгон был неправильный.

— Спокойно, старик, сплошной линии не было.

— Ну и что? Есть сплошная или нет, а пойдет встречный — и долбанемся за здорово живешь!

— Черт побери! Обогнали с полным правом! — парировал Рафа. — Я готов и долбануться, если с полным правом.

Машину наводнило, разливаясь, словно запах духов, домашнее тиканье часов, звонок будильника — несвязные звуки новой пленки. Виктор недовольно поморщился:

— Неужели тебе это нравится?

— «Пинк флойд»? Обожаю!

Виктор покорно откинулся на спинку. Лали повернула голову и уткнулась подбородком в спинку сиденья:

— Кстати, как мы будем действовать сегодня?

— Как всегда, более или менее.

— Послушай, старик, что значит — как всегда? — спросил Рафа.

Виктор словно бы задумался.

— Ты, к примеру, — сказал он после короткой паузы, — расскажешь о пенсиях и социальном обеспечении. Дани говорит, с этих земель уехало много народу, в селах остались одни старики да дети.

— Лады, — сказал Рафа. — Будь спок.

Виктор продолжал монотонно, как будто сам себе:

— Я возьмусь за свое привычное: вековая заброшенность, средневековые структуры и анализ продукции сельскохозяйственного производства.

Из магнитофона неслись резкие, сухие, не слишком мелодичные звуки ансамбля «Пинк флойд».

— А я? — спросила Лали.

Виктор откашлялся:

— Надо придумать и тебе подходящую тему.

— Может, о женском равноправии?

Виктор не ответил.

— Не нравится тема? — продолжала Лали.

— Не в этом дело, Лали, видишь ли, эти люди живут в горах и ничего не знают о движении за равноправие, просто понятия о нем не имеют.

Лали оторвала голову от спинки и сердито сказала:

— Значит, пора им в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году узнать об этом.

Виктор сдвинулся на самый край сиденья. Его губы почти касались левого уха Лали.

— Не ершись, — сказал он. — Я с тобой полностью согласен, ты знаешь, но нельзя спешить, всему свое время.

— Оставим эту проблему для кортесов? — иронически сказала Лали. — Ты тоже наивно веришь, будто этот вопрос — для кортесов?

— Так я не считаю, — сказал Виктор не слишком убежденно.

Лали все больше раздражалась, ее лицо напряглось и раскраснелось, и она стала еще милее.

— Не обольщайся, — продолжала она. — И ты тоже подходишь к этой проблеме как типичный испанский мужчина, как мачист[13]. Битва в этом направлении уже началась, нет сомнений. Другими словами, главное — изменить образ мышления патриархального общества, а самый оплот этого ветхого патриархата именно здесь, Виктор, в горных селениях. А как ты доберешься до них из кортесов, скажи? Будь уверен, основных прав все равно не узаконят.

— Держи карман шире! — насмешливо поддакнул Рафа.

Виктор обеспокоенно заерзал на сиденье.

— Ты становишься очень хорошенькой, когда говоришь на эти темы, — сказал он с улыбкой, желая помириться.

— Пошел ты, — сказала Лали. — Избитый трюк испанского мачо. Ты, как и большинство мужчин, да и девяносто девять процентов женщин, в глубине души мачист, вот и все.

Рафа глянул на нее искоса:

— Ты уж чересчур, старуха. Я не такой.

Голос Виктора зазвучал умоляюще:

— Не злись, Лали. Ты прекрасно знаешь, что партия вас поддерживает.

Лали взорвалась.

— Ради бога, не надо! — закричала она. — Партия говорит, да, партия говорит, что она «за», что требования женщин справедливы — одним словом, вечная песенка. А как доходит до дела — что? Пожимают плечами, изображают снисходительные улыбочки — вот что мы видим от нашей партии. Не обманывайся, Виктор, нашу борьбу воспринимают как социальную сублимацию половой активности на поприще общественной деятельности; всерьез к ней относятся каких-нибудь полсотни женщин, не более.

Виктор робко положил руку на голову Лали и тихонько привлек ее к себе, так что их головы соприкоснулись.

— Пожалуйста, не сердись, — сказал он, — что я назвал тебя красивой. Ты вправду кажешься мне красивой, особенно когда злишься.

— Ну и что из этого? — сказала Лали твердо.

— Ничего, наверное, но это не перестает быть важным. Скажи, пожалуйста, во что превратится мир, когда вы добьетесь своих прав, но зато женщины перестанут быть привлекательными?

Голос Лали выдал едва приметную слабость.

— Одно другому не мешает, — сказала она.

Рафа протяжно свистнул:

— Ну, скажешь!

Он выписал еще один поворот и перешел на третью скорость, чтобы дать отдых мотору. Лали наклонила голову, закурила сигарету и сказала обиженно:

— Другими словами, сегодня мне придется помолчать.

— Почему молчать? Тем сколько угодно — культура, например, право на образование; ты ведь как-то выступала на эту тему.

— Ладно, пусть культура. Дисциплина превыше всего.

Рафа чуть наклонил голову:

— Не дашь мне огонька?

Лали вложила ему в зубы сигарету и поднесла огонь.

Рафа глубоко затянулся.

— Старики! — заговорил он с пафосом, выдыхая дым. — По-моему, это перебор. Достаточно сказать мужику, что вы поднимете пенсии и вдвое повысите цены на хлеб, — и он у вас в кармане.

Из магнитофона понеслись прерывистые гудки.

— Переверни на другую сторону, — сказал Рафа.

Лали вынула кассету, перевернула и вставила в магнитофон. Настроение у нее было испорчено.

— Мигель говорит, они очень недоверчивы, и не без оснований, — высказался Виктор.

— С каких это пор? — спросил Рафа.

— А как ты думаешь?

— Вообще-то, — сказал Рафа, — заполучить голос деревенского жителя легко. Трудно переделать его сознание.

Машина одолела крутой подъем, резко свернув влево, описала крутую дугу и выбралась на ровную местность. Вдали вырисовывались чистые синеватые зубцы гор с убеленными вершинами.

— Черт побери, да это же снег! — воскликнул Рафа.

Посевов уже не было; кроме каштанов по сторонам дороги, здесь росли только чахлые можжевельники, да еще не зацветшие кустики вереска и лаванды стелились по земле. Неожиданно Рафа пригнулся к рулю.

— Привет! — воскликнул он. — Смотрите, кто тут.

По обе стороны дороги, сбившись в кучу, стояли молодые люди в кричащих свитерах, а еще несколько топтались на обочине под деревьями вокруг трех автомобилей. Двое парней привязывали к стволу дерева огромный лозунг, но, завидев подъезжавшую машину, прервали свое занятие и вместе с остальными выстроились вдоль дороги. Рафа быстро опустил стекло и прибавил газу. Крайний слева парень швырнул камень, и тот громыхнул по капоту; другой, с бородкой и волосами как у негра, адресовал им неприличный жест. Остальные трясли кулаками и выкрикивали:

— Фашисты, педики!

Рафа газанул на сто двадцать, высунул в окошко левую руку и, вскинув указательный палец в непристойном жесте, крикнул:

— Катитесь вы, самцы испанские!

Он поднял стекло, хохотнул, глянул в зеркало заднего обзора.

— Только его нам не хватало, — сказал он. — Сукин сын Агустин.

— Какой Агустин?

— Ну, смерть мухам! Как это — какой Агустин? Который поливает нас на каждом углу, который так торопился разбросать в «Канзасе» свои листовки, что не заметил стеклянной двери и вклеился в нее как почтовая марка.

Виктор улыбнулся:

— Я слышал эту историю.

Рафа продолжал:

— Если бы Старик не загнулся, сидеть бы этому Агустину еще и сидеть[14]. Как-никак три года дали.

— А тут они что делали? — спросила Лали.

— Лозунги развешивали, к вашему сведению. Наверное, украшают шоссе к празднику. Ты не знаешь, какой он, этот Агустин.

Прямая дорога кончилась, и пошел петлять спуск. За одним из поворотов внизу открылась узенькая долина, в свежей зелени фруктовых деревьев проглядывало полдюжины почерневших кровель.

— Берруэко, — сказал Рафа. — Предлагаю опрокинуть по стаканчику, плачу я.

— Который час? — спросил Виктор.

— Десять минут. Время в запасе есть.

Виктор наклонился вперед:

— Сколько до Рефико?

— Одиннадцать километров. Считай, приехали, старик.

Они катили меж двух рядов домиков из желтого камня, с цветочными горшками на окнах и белыми, нависавшими над улицей галереями. Улицы были пустынны, а на немощеной площади с одиноким вязом посередине сверкали лужи. Рафа, миновав лужи, поставил машину у дерева, напротив кабачка. Все вышли из машины. С апсиды церкви им улыбался лидер; четыре плаката рядом были сорваны. Рафа подошел к плакату с лидером, пощупал.

— Еще сырой, — сказал он. — Анхель только что проехал.

— Какой Анхель? — спросила Лали.

— Хромой, какой же еще!

— А, Анхель Абад! Так бы и говорил — Хромой, никто его Анхелем не называет.

В полумраке кабачка, единственное зарешеченное окошечко которого смотрело на юг, у стойки перед двумя стаканами красного вина стояли и неторопливо курили два старика в надвинутых на самые брови беретах. Старший, лет восьмидесяти, совершенно беззубый, пискливым голосом говорил:

— Позднее лето, хуже, чем в шестьдесят пятом.

— Конечно, — сказал хозяин кабачка, — коли земля не прогрелась, коли весны вовсе не было. — И, не меняя выражения лица, спросил вошедших: — Что угодно?

— Три стакана вина, — сказал Рафа.

Хозяин медленно, сосредоточив все внимание на стаканах, в полном молчании налил им. За его спиной на полках громоздились банки консервов, пачки жевательной резинки, табака, галет и бутылки с пивом и кока-колой. С балки свисали кувшины, кастрюли, мотки веревки и связки чеснока. Лали спросила:

— Не видели — не проезжал здесь хромой парень в полосатом шарфе?

Мужчина уставился на нее и не отвечал, как будто она спросила такое, что трудно понять.

— С ним был еще один? — наконец сказал он.

— Да, — ответил Виктор. — Пако.

Мужчина снова помолчал, потом спросил:

— Они приезжали насчет выборов?

— Да, — сказала Лали.

Хозяин кабачка снова впал в задумчивость.

— Проезжали они, сеньора. Недавно, — сказал он наконец.

— Во сколько?

Взгляд мужчины выражал полное недоумение:

— Что — во сколько?

— Во сколько проезжали, — сказала Лали немного раздраженно. — Сколько было времени, когда они проезжали здесь?

Она говорила громко, четко произнося слова, как с глухим. В углу двое стариков продолжали курить и поглядывали на нее с насмешливым любопытством. Хозяин кабачка долго скреб затылок:

— Точного времени сказать не могу. Почта уже проехала. — Он обратился к двум своим землякам словно за поддержкой: — Или еще нет?

— Почта проехала два часа назад, — сказал старик с пискливым голосом.

Другой медленно покачал головой:

— Никак нет. Часа два назад я отводил козу, а почта еще не проезжала.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Сколько с нас?

— Двенадцать песет.

Виктор протянул ему бумажку в сто песет. Хозяин помотал головой:

— Нету сдачи.

Рафа положил на стойку три монеты по пять песет.

— Вот, — сказал он. — Пока.

В машине Лали взорвалась:

— Черт знает что, ну и типы. Не знаю, пойдут они с нами или нет — такие отсталые!

Виктор улыбался. Рафа дал задний ход и вывернул руль до отказа.

Остановился. Черный, будто негр, цыган, ведя за руку ребенка, пересек им дорогу и встал под деревом. Рафа тронул машину, выехал на шоссе и расхохотался.

— Знаете про цыган?

— Что? — спросил Виктор.

— Анекдот про цыган? — пояснила Лали.

Рафа переключил скорость, вырулил на прямую дорогу и откинулся на спинку. Заговорил:

— В цыганское поселение в Альмедине явились агитаторы из левых партий и сказали, что хотят видеть цыганского вожака. Где вожак, где вожак? Все начинают искать вожака. Наконец вожак появляется, и агитатор заводит, как положено, речь, что, мол, партия принесет им избавление, что это — партия угнетенных и т. д. и т. п. А цыганский вожак не сводит глаз с серпа и молота на знамени. Агитатор разъясняет, что сами они, мол, тоже продукт несправедливости капиталистического общества и что выход один — всем вступать в их партию. Он кончил, и цыганский вожак говорит: ладно, очень хорошо, но, поскольку теперь демократия, он не может принять решение единолично, не посоветовавшись с табором, и, если, мол, им нетрудно, пусть приезжают на следующий день за ответом. Ничего не поделаешь, агитаторы уезжают, а на другой день возвращаются и хотят видеть цыганского вожака. Где вожак, где вожак? Все с ног сбились — ищут. Наконец вожак является и опять стоит — глаз не сводит с серпа и молота. «Ну, — говорит агитатор, — я полагаю, вы приняли решение, товарищи». — «Приняли, сеньор, — отвечает цыганский вожак. — Мы единодушно решили вступить в твою партию». У агитатора даже глаза заблестели. «Скажи своему народу, товарищ, что мы благодарим его за доверие и…» Тут цыганский вожак поднимает руку: «Минуточку. Мы все согласны вступить в твою партию, но с одним условием». Агитатор улыбается и спрашивает радостно: «С каким условием?» А цыганский вожак выступает вперед, тычет пальцем в серп и молот и говорит совершенно серьезно: «Что ты снимешь со своего знамени орудия труда».

Виктор от души расхохотался. Лали тряхнула головой и улыбнулась.

— Глупость какая-то! — сказала она.

— Да нет, ничего.

Перед знаком «стоп» при выезде на магистраль Рафа остановился, поглядел в одну, в другую сторону и тронул машину. За первым же поворотом на склоне горы показался домик.

— Рефико, приехали, а вот и постоялый двор, — сказал Рафа.

И на третьей скорости доехал до первых домиков селения.

IV

На просторной стоянке под сенью горделивого здания с башней отдыхало полдюжины грузовиков, четыре легковых автомобиля и синий пикап, в котором сидели уже четверо мужчин, собираясь отъезжать. Метрах в пятидесяти от стоянки открывалась прямоугольная площадь, которую шоссе огибало: двухэтажные каменные дома с арками и колоннами; длинные открытые галереи, оживленные цветущими геранями и петуниями. В центре площади, залитой асфальтом, возвышался каменный крест, а вокруг с четырех сторон — четыре металлические скамьи, выкрашенные в разные цвета: красный, желтый, зеленый и синий. Надписи на спинках гласили: «Муниципальная сберегательная касса». Постоялый двор с застекленным балконом, нависавшим над улицей, выходил фасадом на дорогу; у дверей разговаривали трое мужчин; один из них, очень высокий, сутулый, по виду из образованных, улыбаясь, направился к приехавшим, как только они вышли из машины. Рафа предостерег:

— Осторожно, это алькальд. Рот на замок, если не хотите, чтобы конкуренты нас обштопали.

Они сошлись в центре площади.

— Здравствуйте, — сказал алькальд. — Снова к нам?

— Мы проездом, — сказал Виктор.

Волосы у алькальда были напомажены и точно посередине разделены пробором, а движения церемонные, как у иезуита.

— Недавно приезжали даже из фаланги[15], — сказал он.

— Из самой настоящей фаланги? — допытывалась Лали.

Глаза алькальда невинно округлились.

— Откуда мне знать, — сказал он. — Главный у них — Куэста. Я полагаю, для них она самая что ни на есть настоящая, так ведь?

Никто не ответил. Рафа отделился от группы и медленно направился к постоялому двору, остальные последовали за ним. Алькальд посмотрел на небо.

— Привезли нам плохую погоду.

— Будет дождь?

Мужчина растянул губы в улыбке:

— Не сейчас. К вечеру, похоже, соберется гроза.

У дверей бара Рафа повернулся к алькальду:

— Может, пообедаете с нами?

— Спасибо, я уже пообедал…

Помещение было длинное и низкое, с некрашеными дубовыми потолочными балками; в центре — старая железная печь, выкрашенная в пурпур; дымовая труба у центральной балки поворачивала и дальше шла рядом с нею, исчезая за перегородкой. На экране телевизора, стоявшего справа на сосновой консоли, подпертой двумя деревянными брусками, появился диктор и начал читать последние известия — было три часа; мужчины, игравшие не то в карты, не то в домино, не обращали на него ни малейшего внимания.

— Беру!

— Мимо!

Открывая или выкладывая костяшки домино, они что было мочи лупили по мраморной поверхности стола и шумели так, будто хотели перекричать телевизор. Несколько мужчин в беретах подняли голову, когда вошедшие поравнялись с ними, и машинально, не меняя бесстрастного выражения лица, проводили взглядами бедра Лали. От самой стойки шла лестница, вывеска над нею гласила: «Столовая». Поднявшись на площадку первого этажа, Рафа толкнул стеклянную дверь, и на лестницу хлынули клубы дыма и людской гул. Все восемь столиков были заняты, и две очень молоденькие девушки бегали между столиками, обслуживая гостей. Одна из девушек с грязной салфеткой в руке подошла к Рафе.

— Если не хотите ждать, — сказала она, — идите на балкон — там свободно.

Рафа посмотрел на Виктора.

— Пошли? — отозвался тот.

На просторном балконе стояли два стола, девушка торопливо салфеткой смахнула с них прямо на пол хлебные крошки и остатки еды. За стеклами виднелась темно-серая лента дороги с желтой разметкой и закусочная под навесом; деревянные столики закусочной были разъедены дождями и ветром. А дальше — река, стремительный хрустальный поток; противоположный берег реки, поросший дубами со свежей листвой, круто шел вверх к обрывистым утесам, над которыми парили ястребы. Девушка отбарабанила, словно заученный урок:

— Осталась зеленая фасоль и овощной суп, паэлья кончилась. На второе — форель, голубятина, яичница.

Рафа потирал руки.

— Форель, форель, — воодушевился он.

— А на первое?

Лали улыбнулась девушке:

— Фасоль хорошая?

— Нет, сеньора, овощи нынче запаздывают.

Виктор вопросительно оглядел товарищей.

— Может, по супу? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, сказал: — Давайте три супа.

Он откинулся на спинку стула и устремил взгляд на расстилавшуюся перед глазами картину.

— Невероятно, — сказал он. — Каких-нибудь восемьдесят километров, а пейзаж совсем другой. Даже не похоже на Кастилию.

Рафа обиделся:

— Черт подери! А как ты представляешь себе Кастилию? Старые мастера ввели вас в заблуждение, старик. — Он напыжился и заговорил выспренне: — «Сеньора, в Кастилии все дороги прямые, крутых поворотов нет». Как бы не так! Гад буду!

Девушка, накрывавшая на стол, спросила:

— Какое вино принести?

— Кувшин местного.

Шоферы грузовиков выходили по двое. Они вставали из-за столиков и расплачивались, зажав в зубах сигарету, и, пока им отсчитывали сдачу, любезничали с девушками, сопровождая слова двусмысленными жестами, а девушки в ответ смеялись. Виктор пристально посмотрел на Лали и спросил:

— Конкурсные экзамены у тебя в декабре?

— Теоретически, — сказала она. — На сорок мест там больше пятидесяти человек.

— Будете судиться друг с другом?

— Никакой суд не поможет, в том-то и дело.

Рафа заговорил с набитым ртом.

— Восхитительно! — сказал он. — Такая девушка, как ты, — и в точные науки. Такая секс-бомба, у всех просто челюсть отвалится.

Лали рывком повернулась к нему:

— Чего ты хочешь? Чтобы я пошла на конкурс мисс Вселенной?

— Это тоже слишком, но разве нет других мест, елки?

Лали добавила язвительно:

— Или пойти по твоим стопам: в двадцать три года — всего-навсего на втором курсе юридического факультета. Чем мой выбор хуже любого другого?

— Вот те раз! — сказал Рафа. — Почему бы тебе не пойти в театр? Будешь играть в какой-нибудь мелодраме. Представляешь, твоя матушка — вдова, четверо малых братишек и сестричек на руках.

Виктор вытер губы бумажной салфеткой. Глотнув вина, тронул Рафу за обнаженную белую, покрытую легким пушком руку.

— Боюсь, эта роль — для тебя.

— Хо! Для меня превыше всего — партия, разве не так?

— Ну-ка, положа руку на сердце, скажи, за последние полгода заглянул ты хоть в одну книгу?

Рафа воздел руку над головой и крепко сцепил пальцы в жесте солидарности.

— Я свято верю в демократию, — сказал он. — Не забывай, это будут демократические экзамены, впервые за сорок лет.

— И ты веришь, что их примут у всех без разбору?

— Ну не так, конечно, старик.

— А как же?

— Не по мне экзамены, и все тут, дурацкие испытания, проверка памяти — не более, чистый пережиток.

— Чем же мы их заменим?

— А это уже другое дело. Я знаю одно: если партия хочет заполучить молодежь, она должна покончить с экзаменами раз и навсегда. Другими словами, под это знамя пойдут все, не глядя, — учти, старик.

Лали, изящно действуя ножом и вилкой, расправлялась с форелью. Она подняла голову.

— Брось трепаться, — сказала она. — Первым делом партии надо покончить с барчуками и паразитами.

Виктор не сдержался, захохотал:

— Ну и ну, подруга!

— Это она про меня? — забеспокоился Рафа.

— Почему обязательно про тебя? Про барчуков и паразитов, — сказала Лали.

— Ну ты штучка, старуха, — сказал Рафа, склоняясь над тарелкой. Потом, помолчав: — Форель обалденная, правда?

Лали сжалилась, посмотрела на него.

— Ты соединяешь в себе все пороки мелкого буржуа: лень, чревоугодие и сластолюбие.

На детском лице Рафы отразилось неподдельное изумление.

— А что тут такого, черт подери! Не скрываю: я жизнелюб. Первое дело для меня — вкусно поесть и ухватить что послаще. Что в этом плохого? Они сами ко мне липнут, что мне прикажете делать? Клянусь, отбоя нет.

Виктор серьезно заметил:

— Учти, мы — за воздержанность.

— Воздержанность, ну и ну! Где ж ты видел воздержанность в руководящем аппарате? Может, в Евробилдинге, где они услаждают себя черепашьим супом и уткой с апельсинами? Не свисти! На такое воздержание я согласен.

— Чего же ты хочешь от жизни?

Рафа вышел из себя:

— Черт побери! Жить. Разве этого мало? Я, старик, не доходяга какой-нибудь, я ввязался в эту кашу потому, что каждому охота жить сладко.

— Смотри не пересласти.

— Вот так раз! Я же не хапаю так, что другие из-за меня мрут с голоду, — на то есть монополии. Но я и не какой-нибудь чокнутый. Мне нравится такая жизнь: нынче здесь, завтра там. Поесть обалденной форели с двумя обалденными депутатами, а потом закусить ломтем сыра и запить стаканом вина в обществе неотесанного крестьянина. Хоть режь, старик, но нет у меня классового чувства. И те мне подходят, и другие меня устраивают.

Лали, орудуя вилкой и ножом, чистила принесенный официанткой апельсин. Неожиданно она уставилась на Рафу.

— Послушай, оболтус, — сказала она. — Если не хочешь испоганить нам праздник, не смей больше проезжаться насчет депутатов.

Рафа растерялся, потом, от души рассмеявшись, наклонился и чмокнул Лали в щеку.

— Ты обалденная, — сказал он. — Зачем же выставляешься, если не хочешь быть депутатом? Там человек двадцать было на это место.

— Я подчинилась, — сказала Лали. — Не думала, что это реально.

Виктор окинул ее критическим взглядом:

— А теперь все всерьез принимаешь?

— Все.

— И свое депутатство?

— Ну и что? Меня выставляют, и я ничего уже не могу поделать.

— С каких это пор?

— С каких надо, — отрезала Лали.

Подошла девушка. В столовой оставались занятыми всего два столика. Виктор сказал:

— Три черных кофе, пожалуйста. — А когда девушка повернулась, чтобы уйти, добавил: — И счет.

Рафа сказал:

— Лали, по-моему, прирожденная хозяйка дома.

— Слушай, кончай эти штучки.

— Я серьезно. Ты создана для семейной жизни. А я эту семейную жизнь в гробу видел. Меня на это не поймаешь.

Виктор изобразил изумление:

— Вот так раз! Значит, ты не пойдешь за меня замуж?

— Катись, ты мне вообще не подходишь. Ты старый перечник, представитель другого поколения.

— А что думает о жизни ваше поколение?

— Ну, во-первых, что дети — это занудство. Мы, молодежь, — новые люди, мы за противозачаточные средства, за аборт, за свободную любовь. Вот так.

Виктор глядел вдаль, на склон, поросший старыми дубами, взгляд у него стал отсутствующий, мечтательный.

— У меня нет семьи, но я в семью верю. — И добавил тише: — Может, потому, что у моих родителей жизнь удалась.

Рафа не унимался:

— Ты защищаешь семью, а ведь она в кризисе.

Виктор пятерней расчесал свою густую бороду.

— Ну и что? — сказал он серьезно. — Кино тоже в кризисе, однако я верю и в кино.

Рафа посмотрел на Лали, словно приглашая ее поспорить:

— Видишь, дорогая, к чему он клонит.

Лали тряхнула головой.

— Я уж лучше помолчу, — ответила она резко. — То, что я нарвалась на подонка, означает лишь одно: такие серьезные вопросы нельзя решать, как я, в девятнадцать лет.

Рафа взял ее за руку:

— А раз так — не будь недотрогой, поживи со мною месяц-другой.

Лали изобразила улыбку:

— Сто лет мечтала.

Подошла официантка, неся на тарелочке счет. Виктор взял счет, глянул в него и протянул девушке смятую бумажку в тысячу песет.

— Смотри, как дешево, — сказал он, когда девушка отошла. — Ели, ели, а наели всего на триста песет.

Он поднялся, смял в шарик бумажную салфетку и добавил:

— Не будем мешкать, до Куреньи недалеко, но кто знает, какая туда дорога.

В столовой еще сидели два усталых шофера, они курили и разговаривали вполголоса. Внизу, в баре, продолжали играть в карты и в домино, а по телевизору как раз закончилась передача на политические темы.

— Сегодня не Кантареро выступает? — спросила Лали.

— Он самый, — сказал Виктор. — А мы пропустили.

— Неужели вы бы стали слушать Кантареро? — удивился Рафа.

Виктор заметил:

— Думаю, было что послушать.

— Ну дает, чего там слушать! Он же фашист до мозга костей.

Небо по-прежнему было обложено, однако дождь не пролился.

Садясь в машину, Рафа предупредил:

— Нам еще надо заправиться.

Заправившись на краю селения, у старой бензоколонки, он проехал через мост, свернул влево на узкую неасфальтированную дорогу красновато-лилового цвета, всю в лужах.

— Вот она, чтоб ей было пусто!

— Ладно, успокойся.

Двигатель не тянул, и Рафа переключился на вторую скорость. Дорога была очень неровной и все время петляла. Машина подпрыгивала на ухабах.

— Повезет, и до снега доберемся, — сказал Рафа.

Они поднимались, и река внизу превращалась в зеленую блестящую ленту, темную на глубоких местах и белесую там, где, разбиваясь о камни, она вскипала пеной; на противоположном берегу из плотной зелени деревьев выныривали крыши Рефико, а иногда видно было, как старушка, маленькая и черная, точно жучок, перебиралась через грязную улицу. Рафа пригнулся к рулю и сосредоточился на дороге, безуспешно пытаясь не попадать в выбоины.

— Если и дальше такая, — сказал он, — средняя скорость будет километров двадцать, не больше.

— Поспеем, — сказал Виктор. — Собрание в Куренье назначено на пять.

Он вынул из кармана кассету и протянул ее Лали. Уселся поудобнее.

— Поставь эту, подходит к пейзажу, — сказал он.

Рафа глянул на кассету:

— Слушай, старик, только не это!

— А Куко Санчес тебе нравится?

— Обожаю! — отшутился Рафа.

Виктор сказал профессорским тоном:

— Вас, молодежь, от мелодии тошнит. Вы обожаете бессвязные звуки, потому что ваша страсть — все ломать.

Рафа снисходительно улыбнулся:

— Ты, конечно, перехватил, старик, но согласись, эта музыка — допотопная. Такое нравится моей матери.

— Твоя мама не такая уж старая, — парировал Виктор.

— Сорок пять! По-твоему, молодая?

Куко Санчес пел: «Гитары плачут, гитары». Рафа слушал и улыбался, покачивая в такт головой.

— Смерть мухам, — сказал он наконец. — Держу пари: Мария Долорес Прадера тоже в твоем вкусе.

— Конечно, — сказал Виктор. — А еще Баэз и Мачин, Пикир, Атауальпа и Ла-Туна.

— Хватит, старик, не продолжай! Я вижу, ты любитель муры.

— А чем плоха эта музыка? Да, мне нравится народная музыка. Она помогает сосредоточиться. Что же, значит, я реакционер?

Лали, молчавшая все время, заметила соболезнующе:

— Скорее ты просто сентиментален.

Виктор пожал плечами:

— Может быть.

Лали добавила:

— Слава богу, у тебя варит. — Она постучала пальцем по лбу. — Твое счастье.

Рафа наклонился вперед, к самым «дворникам», и посмотрел наверх.

— Похоже, тучи рассеиваются, — сказал он.

Дорога закручивалась локоном. Слева по склону шел кустарник, горевший желтыми цветами, а выше — широкая полоса дубов, казалось, поддерживала бурую массу утесов, которые уходили так далеко ввысь, что с этой стороны ничего больше не было видно. Справа земля тоже пылала от цветущего желтым кустарника, спускавшегося к реке, окаймленной кое-где бузиной и жимолостью; там же, где ничего не росло, земля пучилась почти вертикальными складками, украшенными поверху изъеденными глыбами причудливой формы, резко выделявшимися на фоне светлевшего дня.

— Черт побери! Ну просто Колорадский каньон! — воскликнул Рафа.

Иногда ущелье становилось еще теснее, повороты еще круче. Дождевые потоки, сбегавшие к шоссе, размыли землю, и машину на поворотах заносило. Виктор посмотрел в одно, потом в другое окошко.

— Уму непостижимо, — сказал он.

Лали не могла отвести глаз от огромной каменной глыбы, дыбившейся над дубовой рощей.

— Видал, какие иногда камни встречаются. Смотри, вон тот! Похож на богоматерь с младенцем.

Рафа засмеялся:

— А за ним — святой Иосиф с осликом. Брось! Воображение вас губит.

За перевалом местность стала еще более суровой и безотрадной. Из-за утесов показались темные силуэты гор со снеговыми вершинами. Внизу, у подножия гор, густая растительность надвое рассекалась рекой. Виктор похлопал Рафу по спине.

— Ну-ка, останови. В жизни не видал такого.

— Слушаюсь, депутат.

Рафа остановил машину.

— Может, поставить подальше, на обочину?

— Успокойся. Сюда с тридцать шестого года ни одна душа не являлась.

Виктор осторожно заглянул вниз, в пропасть. Неожиданно солнце, уже некоторое время сражавшееся с тучами, выглянуло, и все вокруг, до этого словно дремавшее, стало выпуклым и ожило невиданным богатством оттенков. Сонный взгляд Виктора пополз от реки к пронзительно-желтым цветам, к кожано-жестким, теперь засверкавшим листьям дубняка и остановился в выси, где прихотливо дыбились стройные зубья утесов. Со дна долины несся торжественный, бесконечно обновлявшийся рокот речного тока. Некоторое время Виктор молчал. Потом тихо, почти шепотом, повторил:

— Уму непостижимо.

Рафа легкомысленно отозвался:

— Потрясающе, старик, и все-таки, если в один прекрасный день я пропаду, здесь меня не ищите. Это приют для баранов.

Взгляд Виктора проследил течение реки и задержался на зеленой прозрачной заводи, окаймленной густым орешником.

— А я бы согласился до конца дней прожить здесь с любимой женщиной, и чтобы она любила меня.

Рафа скорчил уморительную рожу.

— Ну-ну, — сказал он, — только где ты найдешь такую женщину?

Вмешалась Лали:

— Скажи, пожалуйста, откуда у тебя такое своеобразное представление о женщинах?

Рафа не ответил. В тишине еще слышнее стало, как на дне теснины билась о камни вода.

— Помните спор, — сказал Виктор, вдруг становясь серьезным, — в фильме Занусси «Структура кристалла»?

— Потрясный фильм, — сказал Рафа.

Лали с интересом взглянула на него:

— А ты за кого?

— Что значит — за кого?

— На чьей ты стороне — того, кто едет в деревню, выбирает размеренную, полную труда сельскую жизнь, или другого, который из кожи лезет вон, лишь бы выбраться наверх?

Рафа поспешил ответить:

— Что за вопрос — конечно, я за того, который лезет наверх. Другой — просто лопух.

Виктор вмешался:

— Ну, ты уж слишком.

— Потрясно! — завопил Рафа. — В глушь, в деревню со своей лапочкой, со своими книжечками-пластиночками… Прекрасно, просто обалденно. А остальные пусть накроются. Очень удобная позиция, но с общественной точки зрения — бесполезная.

Виктор погладил подбородок, присел на корточки, сорвал травинку, закусил ее зубами, мягко сказал:

— Почему же бесполезная?

— Потому что он эгоист.

— Эгоист! Какой же он эгоист, — сказала Лали. — Эгоист тот, кто лезет наверх, к славе и к деньгам, карьерист.

— Но он служит обществу, лапочка. Разве мы здесь не потому оказались, что служим? А ты сама в депутаты выставилась не потому ли, что служишь?

Виктор покусывал травинку. Потом распрямился и примиряюще сказал:

— Ты слишком упрощаешь. Метеоролог тоже сидит в деревне, не в носу ковыряет, просто он не честолюбив и довольствуется скромным местом, однако и он служит. Если человек в свободное от работы время развлечется книгой, или пропустит рюмочку, или сходит на реку с удочкой — это не дезертирство.

Рафа наклонился, поднял с дороги камешек и изо всех сил метнул его, стараясь добросить до реки, но тщетно. Виктор улыбнулся и тоже бросил. Его камешек с коротким всхлипом нырнул в воду.

— Вот она, нынешняя молодежь, даже камешки бросать не умеете, — сказал Виктор со снисходительным презрением.

Лицо у Рафы вдруг стало другим. Он не мог оторвать глаз от пропасти, от тонкого снопа солнечных лучей, надвое рассекавших узкую долину. С несвойственной ему серьезностью он сказал:

— Свет и тень. Вот они, живьем, елки. Не в этом ли заключалось изобретение братьев Люмьер?

Взгляд у Виктора снова стал сонным и далеким.

— Свет и тень, — повторил он словно сам себе. — Игра со светом. И к чему привело? Голое экспериментирование для прикрытия посредственности.

К Рафе вернулась привычная беззаботность.

— Ну, старик, ты чересчур.

А Лали согласилась:

— Я — целиком «за». Кино и литература, которые не исследуют человеческого сердца, для меня не существуют. Чрезмерное экспериментирование в искусстве — это бегство от действительности.

Виктор глянул в глубь ее глаз.

— Критический реализм? — уточнил он.

Лали решительно возразила:

— Нет, не он. Я имела в виду итальянский неореализм: «Четыре шага в облаках», «Чудо в Милане», в общем, сам знаешь.

— Старье-мурье, — сказал Рафа. — Антониони давно похоронил все это.

Лали вскинула руку, в ужасе показывая часы.

— Времени-то сколько, знаете?

— Вот это да — пять, черт побери, — сказал Рафа. — Ну мы даем, ребята. Вся деревня полчаса простоит на площади в ожидании знаменитостей.

V

Справа от дороги, на уступе скалы, утопая в зелени буков, зарослях ежевики, мяты и крапивы, лепилось селение. Селение упиралось в отвесную стену, гребнем уходившую в пасмурное небо; наверху с гомоном кружились галки. С уступа, на котором ютилось селение, срывался поток и, рассыпаясь в брызги, падал с двадцатиметровой высоты и уходил под мостик, чтобы где-то там, на самом дне ущелья, встретиться с рекой. По этому мосту они только что проехали.

Виктор двумя пальцами постучал по плечу Рафы.

— Ну-ка, сверни сюда.

— Сюда? Не проедем.

Однако Рафа вывернул руль, и машина въехала в узенькую и крутую улочку: дома из туфа, двустворчатые двери, галереи с потускневшими деревянными балясинами. Обветшалые крыши, выбитые стекла, соскочившие с петель оконные створки, дверные проемы, заросшие сорняками, создавали впечатление разрухи и запустения. Лали высунулась в окошко. Посмотрела в одну, в другую сторону. Сказала:

— Заброшено — никого нет.

— Давай немного дальше, — сказал Виктор.

Улица петляла, и по сторонам то и дело зияли темные дыры подвесных сеновалов, подпертых крепкими дубовыми косыгами, грязные, уходящие круто вверх тупички, закупоренные овином или кузней. Перед домом из тесаного камня с каменной аркой Рафа остановил машину. Не считая жужжания мотора да унылых галочьих криков над скалою, вокруг было тихо.

— А это? — Рафа указал на арку. — Что сие означает?

Виктор окинул дом взглядом знатока.

— Я видел такие в Рефико, — сказал он. — А на двух домах были даже гербы. В семнадцатом веке эти земли кое-что значили.

Рафа с сомнением покачал головой и тронулся дальше. Улица совсем сузилась.

— Елки, прямо-таки страшно становится, старик, — сказал Рафа.

Он свернул за пустой, выпотрошенный сарай на каменном фундаменте, и в глубине улицы мелькнул просвет. Машина выехала на довольно широкую площадь, через которую по белому каменистому руслу несся хрустально-прозрачный ручей, вырываясь откуда-то из грота, размытого в основании скалы. Меж буков, росших вдоль ручья, ходили, поклевывая, рыжие куры, и на другом берегу, у орехового дерева, к которому был привязан пепельно-серый ослик, возвышался дом с навесом над дверью и галереей, на которой красовались цветочные горшки и развешанное на проволоке постельное белье.

Лали вздохнула и вышла из машины.

— Вроде кто-то есть, — сказала она с облегчением.

С двух плакатов, приклеенных Анхелем на глухую стену сарая, смотрел лидер, а под ним — объявление приглашало жителей собраться в пять часов на митинг.

— Самое место для митингов, старики! — сказал Рафа. — Мудрец этот Дани.

— Откуда Дани мог знать?

— Но полюбопытствовать-то заранее можно было, старик.

Виктор хранил молчание. Окинул взглядом двойной ряд построек вдоль ручья, задрал голову и оглядел углубления в скалах, где бешено орали галки. Глубоко вдохнул полной грудью и улыбнулся:

— Знаете, что я вам скажу? Стоило проделать путь только ради того, чтоб увидеть все это.

— Черт побери, если ради этого — молчу.

С другого берега до них долетело негромкое, учтивое и сердечное:

— Доброго здоровья…

Все трое вздрогнули. Грузный старый мужчина в нахлобученном черном берете, залатанных брюках из серого вельвета стоял под навесом и глядел на них. Виктор, переступая с камня на камень, решительно направился к нему через ручей.

— Добрый день, — сказал Виктор, перебравшись. — Скажите, пожалуйста, где нам найти сеньора алькальда?

Мужчина смотрел на него голубыми выцветшими глазами, в которых то загоралась, то гасла искорка замешательства.

— Я алькальд, — сказал он не без хвастовства.

В правой руке старик держал корзину, а в левой — лестницу. Виктор смутился.

— Ой, простите, — сказал он. — Мы по поводу выборов…

— Ясное дело, — сказал старик.

— Вы ведь знаете, что пятнадцатого выборы, так?

— Так, сеньор, слыхал разговоры в Рефико.

Виктор смотрел на видавший виды берет и слушал размеренную, осторожную речь мужчины. Решился не сразу. Но в конце концов резко обернулся, указал на Лали и Рафу:

— Это мои товарищи.

Бесстрастное лицо мужчины тронула непонятно что значившая гримаса. Словно в оправдание он вытянул вперед обе руки — с корзиной и лестницей.

— Очень приятно, — сказал он. — Простите, что руки не могу подать.

В дверях дома показалась дворняга — правое ухо торчит, левое повисло, хвост поджат — и бочком, бочком стала подбираться к Виктору.

— Цыц, Кита! — сказал мужчина, энергично тряхнув головой.

Пес повернул назад и занял позицию позади мужчины.

Старик опустил лестницу на землю, повесил на нее корзину. Виктор спросил:

— Скажите, пожалуйста, а найдется помещение, где собрать народ?.

— Какой народ? — спросил мужчина.

— Из селения.

— У-у-у!.. — Старик улыбнулся не без лукавства. — За народом вам пришлось бы отправиться в Бильбао.

— Вы что — тут одни остались?

— Как один, — сказал старик, лестницей указывая в сторону улицы, — еще этот остался, только учтите: либо вы с ним имеете дело, либо со мной. Стало быть, выбирайте.

За спиной Виктора Рафа вполголоса сказал Лали: «На сей раз точно вляпались». Вынув из кармана пачку сигарет, он протянул старику.

— Спасибо, не перевожу добра.

Виктор продолжал свое:

— Значит, вас всего двое осталось?

— Как видите, и притом из нас двоих один лишний. Чем меньше нас, тем хуже.

Виктор поставил правую ногу на порог дома и уперся в нее руками. Испытывая неловкость, сказал принужденно:

— Мы-то, собственно, хотели немного поговорить, просто проинформировать.

В глазах старика снова мелькнуло удивление.

— Ясное дело! Пожалуйста, информируйте меня.

Виктор мотнул головой.

— Вообще-то, — сказал он наконец, — вот так, под открытым небом, носом к носу, как-то неудобно, поймите меня… Но, с другой стороны, главное, что мы хотели сообщить: эти выборы пятнадцатого числа имеют для страны первостепенное значение.

— Ясное дело, — лаконично сказал старик.

— Другими словами, это возможность, я бы даже сказал, единственная возможность, и если мы ее не используем, то пойдем ко дну раз и навсегда.

Старик помрачнел. Поморгал. Выждал немного и спросил:

— Как это — пойдем ко дну, простите за вопрос?

Виктор потер подбородок.

— Ну, это… — ответил он, — долго объяснять. Времени много отнимет.

Он сделал шаг назад и, обескураженный, выпрямился, руки повисли как плети. Лали подошла к ручью, опустила руку в воду. И отдернула, будто обожглась.

— Холодная, — сказала она.

Мужчина поднял глаза на грот.

— А как же — родниковая.

Лали подошла к нему.

— Водопад, что внизу, у въезда в селение, — из этого ручья?

— Грива-то?

— Я не знаю, как он называется, может, и Грива.

— Да, эта вода падает, — рассудил мужчина.

В черном дверном проеме, окаймленном поверху виноградной лозой, показалась старая женщина, сгорбленная, в трауре, черном платке, завязанном под подбородком, и с консервной банкой в дрожащих руках. Мужчина кивнул в ее сторону и сказал, как бы знакомя:

— А вот и моя — она у меня немая.

Лали и Виктор улыбнулись женщине:

— Добрый день.

Старуха коротко поклонилась в ответ, подошла к верстаку под ореховым деревом и принялась издавать резкие, гортанные звуки, разбрасывая горстями зерно из жестянки. Рыжие куры, клевавшие выжимки, поспешили на зов и застучали клювами вокруг старухи. Рафа посмотрел вверх, на галок, сидевших по уступам.

— А эти стервятники кур не трогают?

Рот старика сложился в презрительную гримасу.

— Галки-то? — насмешливо спросил он. — Галка, она ведь не хищная.

Разбросав все зерно, женщина перевернула жестянку и забарабанила костлявыми пальцами по дну — из грота выскочили и заспешили к ней две запоздавшие курицы. Виктор потряс кистями рук. Сказал старику:

— Мы, видно, не вовремя.

— Да нет, ничего, — сказал старик. И добавил словно в оправдание: — Я шел снимать рой, если хотите, пойдемте вместе…

Лицо Виктора осветилось.

— А не помешаем, если пойдем с вами?

— Почему вы должны помешать?

— Кстати, — продолжал Виктор, делая еще одну попытку подойти ближе, — мы ведь еще не представились. Меня зовут Виктор, это — мои друзья, Лали и Рафа. А как ваше имя?

— Кайо, Кайо Фернандес, к вашим услугам.

— Ну что ж, сеньор Кайо, позвольте, я помогу вам, — Виктор взялся за перекладину лестницы.

Сеньор Кайо улыбнулся. Острый взгляд облагораживал слабую беззубую улыбку, не то снисходительную, не то ироническую. Старик отдал ему лестницу:

— Пожалуйте, коли охота.

Виктор взял лестницу. Удивленно воскликнул:

— Легкая, как пробковая, из какого же она дерева?

— Из черного тополя. Тополь легкий и прочный.

С сеньором Кайо во главе они свернули за дом. И ступили на тропинку среди травы, забрызганной розетками маргариток. Слышно было, как по левую руку, в зарослях, бежит вода. Лали подошла к кустам и сорвала цветок — множество мелких белых звездочек, собранных в соцветие, похожее на раскрытый зонтик.

— Что за цветок? — спросила она, вращая стебелек пальцами.

Сеньор Кайо взглянул на него:

— Бузина, цветок бузины. Отвар из цветка бузины всякую глазную боль снимает.

Лали показала цветок Виктору:

— Представляешь?

Сеньор Кайо, покачивая на ходу корзиной-роевней, поднялся по тропке меж кустов кизила и остановился на небольшой площадке у входа в каменную ограду, над которой высились старые дубы. За оградой в углу виднелся сарай для инвентаря, а вместо задней стенки стояло в ряд с дюжину колод-ульев. Повсюду, куда ни глянь, сновали пчелы. Сеньор Кайо подошел к первому дубу и поднял руку, указывая на крону.

— Глядите, — сказал он и улыбнулся довольно. — Лет пятнадцать, а то и поболе такого роя не снимал.

Лали, Виктор и Рафа смотрели на крону дуба. Вверху с ветки свисал большой темный мешок, и вокруг него суетились, сновали туда-сюда пчелы. Рафа догадался первый:

— Черт побери, да это же все — пчелы!

— Что значит — все? — спросила Лали.

— Все, черт побери! На ветке не мешок, а пчелы. Не видишь разве?

Виктор радостно закричал:

— И вправду, надо же! Друг на дружке. Видишь, шевелятся?

Старик наблюдал за ними, довольный как ребенок. Пчелы ползали друг по другу — одни выбирались наверх, другие оказывались под ними, но с копошащегося клубка не слетали. Сеньор Кайо приподнялся на носках, отломил ветку от нижнего сука и сунул ее в корзину-роевню, продев концы меж прутьев. Пошел к навесу, взял дымарь и набил его соломой. Осторожно чиркнул спичку и поджег солому. Солома курилась, словно жаровня с дубовыми углями. Старик поставил дымарь на землю, взял на кончик пальца меду и смазал выбившиеся наружу листья ветки. Захватив роевню и дымарь, вернулся к дереву. Лали, Виктор и Рафа как завороженные следили за пчелами.

— Каково, а?

Виктор спросил, не отводя взгляда от пчел:

— Скажите, пожалуйста, а почему они держатся вместе?

— Пчелы там, где матка.

— А если матка улетит?

— Они — за ней, так водится.

Виктор сыпал вопрос за вопросом:

— А если вы их сейчас не снимете, они так тут и останутся?

Под многолетним дубом спокойная речь сеньора Кайо звучала мудро и поучительно:

— О нет, сеньор! Их гонцы, наверно, уж разлетелись по округе — ищут новый дом.

— А если не найдут?

— Едва ли. Но ежели не найдут или найдут такой, где им будет худо, детки снова вернутся к матери.

— К матери?

— В улей, откуда вылетели.

Скрестив руки на груди, Виктор улыбался. Посмотрел на Лали:

— Уму непостижимо.

Сеньор Кайо прислонил лестницу к толстому нижнему суку.

— Вот сеньор Кайо и даст им дом, который они ищут, — сказал он. — Вы не подержите лестницу?

Виктор поставил ногу на нижнюю перекладину. Сеньор Кайо взял в одну руку роевню, в другую — дымарь и, не медля, придерживаясь за лестницу запястьями занятых рук, проворно полез кверху. Забравшись наверх, он забормотал еле слышно, ровным голосом, дружески, то ли укоряя, то ли уговаривая:

— Ну, давайте все сюда. Вот так, потихоньку. Чуток дымку, и все сюда, наверх.

Он перевернул роевню кверху дном, приспособив ее так, что листья, смазанные медом, касались ветви, на которой висел клубок, и медленно обеими руками стал направлять струйку дыма.

— Потихоньку, потихоньку, сюда. Еще дымку — и все тут будете.

Черный мешок таял на глазах. Он стал дряблым и обвис: пчелы карабкались друг по дружке кверху, в корзину, но взлетать не взлетали. Когда все они были в роевне, сеньор Кайо бросил дымарь на землю и начал спускаться по лестнице тем же способом, что и забирался наверх. Виктор с изумлением, внимательно следил за ним.

— Сколько вам лет, сеньор Кайо?

— Мне-то? В день святого Хуана будет восемьдесят три.

Рафа прищелкнул пальцами:

— Вот это да: в восемьдесят три лазать по деревьям.

Лали не отрывала глаз от роевни, покачивавшейся на руке у старика, пока тот спускался по лестнице. С удивлением сказала:

— Ни одна не упала.

— А зачем им падать? Они умеют держаться, — сказал сеньор Кайо.

Спустившись на землю, он сунул руку в карман латаных-перелатаных брюк и вынул белую тряпицу. Присел на корточки подле одной из колод и расстелил тряпицу на земле так, что концы ее касались отверстия в стволе. Движения сеньора Кайо были медленными и старательными, ничего лишнего. Виктор не сводил с него глаз. Он спросил:

— А что это за колоды в изгороди?

Сеньор Кайо кивнул на серые с отверстиями колоды, замурованные в желтые камни изгороди.

— Эти-то? — спросил он. — Колоды и есть, иначе — ульи.

Пчелы вползали и выползали из отверстий ульев, вползали медленно, с усилием, а оттуда появлялись освобожденные, готовые к новому полету. Сеньор Кайо добавил:

— Смотрите, какие трудяги.

Он взял роевню и вытряс ее, несколько раз постучав краем о землю. Из корзины высыпался рой и, черный, копошащийся, сгрудился на тряпице. Несколько пчел поднялись и, жужжа, летали кругами. Рафа испуганно замахал руками. Сеньор Кайо сказал:

— Пускай, не трогайте их!

— Не трогайте, елки! А если покусают?

— Зачем им вас кусать, пчела в рое никогда не кусает.

Виктор изумленно следил за темным комом из насекомых, который точно так же, как только что на суку, медленно, но верно таял. Первые партии пчел, легко передвигаясь по тряпице, забирались в отверстие улья.

— Входят! — сказал Виктор. — Потрясающе.

Сеньор Кайо, наблюдавший за пчелами вблизи, нахмурил седые брови, сдерживая недовольство:

— Входят-то входят, да без охоты.

Осторожно взяв тряпицу за концы, он чуть приподнял ее, легонько подталкивая рой к улью. Несколько пчел проворно поползли по его пальцам, по рукам, забирались на спину, заползали в брюки. Другие сердито кружились над ними. Рафа не успокаивался:

— У вас сзади на брюках дюжина, не меньше, сеньор Кайо!

Сеньор Кайо, склонившийся над тряпицей, искоса глянул на него.

— Какая от них беда? — спросил он. — Пускай сидят, вот пчелиная матка войдет, и они — за ней следом.

Он склонился над роем и продолжал словно сам с собой:

— Без охоты входят, сеньор, без охоты. Не знаю, что с ними сегодня такое.

Все больше и больше пчел взлетало и, жужжа, кружилось меж дубами. Сеньор Кайо обернулся к Виктору:

— Не протянете мне дымарь?

— Вот этот, что курится?

— Он самый, сеньор.

Виктор подал сеньору Кайо дымарь. Тот сказал:

— Ну-ка, сеньор, сами, сделайте милость.

— Я? — испугался Виктор.

— Вы, сеньор, это просто. Поверните его носиком к рою и три раза тихонько дымните, три раза, не больше, — слышите?

Охваченный детской радостью, Виктор три раза неуклюже нажал на мехи дымаря. Рафа захохотал, хлопнув себя по ляжкам:

— Черт побери, ну и физия у тебя, депутат!

Сеньор Кайо сказал:

— Довольно.

Подгоняемые дымом, пчелы заспешили к отверстию. Сеньор Кайо добавил:

— Как дам знак, окажите любезность, дымните еще три раза.

Скоро все пчелы исчезли в отверстии улья, и лишь несколько отбившихся от роя носились кругами как оголтелые. Сеньор Кайо выпрямился, упершись руками в поясницу, потом свернул тряпочку и спрятал ее обратно в карман. Затем он вытряс из дымаря солому и затоптал ее ногами. Поправил берет.

— Ну ладно, — сказал он.

И медленно пошел к сараю. Лали, Виктор и Рафа последовали за ним, обмениваясь впечатлениями. Неожиданно сеньор Кайо замер, наклонив голову, скосив глаза в сторону, — точь-в-точь собака в стойке.

— Стоп, — решительно сказал он. И, не двигаясь с места, тихо добавил: — Дайте мне, пожалуйста, палку.

Из кучи хвороста, сваленного у сарая, Виктор выбрал палку и подал ему:

— Годится?

— Сойдет.

С неожиданной живостью сеньор Кайо высоко поднял палку и принялся молотить ею по земле в зарослях тимьяна. Потом отшвырнул палку, смеясь, наклонился и поднял двумя пальцами за лапку зеленую ящерицу с размозженной головой. Обернулся и показал:

— Видали? Эта зверушка для пчелы хуже чумы. Куда хуже! Ящерице только дай волю — целый рой слизнет, ничего не оставит.

VI

Сеньор Кайо перевернул лестницу горизонтально и повесил ее на два ржавых гвоздя над полками, а рядом — роевню. Покоробившиеся полки были завалены сморщенными прошлогодними плодами. Густо пахло старыми яблоками и альольвой[16]. В глубине сарая, за полками, было прокопченное помещение, тускло освещавшееся единственным окном, потрескавшиеся стекла заросли грязью и паутиной. Сеньор Кайо сказал с некоторой торжественностью, словно знакомя с человеком:

— Пекарня. Здесь мы с моей хлеб печем.

Виктор удивился:

— Хлеб? И хлеб насущный тоже делаете своими руками?

— Своими руками, что тут мудреного?

Глаза привыкли к полумраку, и Виктор различил на желтоватой каменной стене рядом с лестницей и роевней, только что повешенными сеньором Кайо, инструменты и сельскохозяйственный инвентарь. Виктор обвел их взглядом и, задержавшись на деревянной щетке с металлической щетиной, спросил:

— А это что?

— Чесалка.

— Зачем она?

— Лен чесать. В прежние времена наши места льном славились.

Виктор, подстрекаемый любопытством, не унимался:

— Это в какие же прежние времена?

Сеньор Кайо поскреб бороду.

— Лет семьдесят тому, никак не меньше. Я еще мальчонкой был.

— И почему же перестали выращивать лен?

— Лен, знаете, по рукам и по ногам связывает. И когда Сиприано отслужил в армии и привез сюда первые яблоньки, мы лен забросили. Кто его знает, в каком это году было! Вот считайте. Сиприано умер в семьдесят первом, а на Пресвятую деву ему сравнялось бы девяносто три.

— Черт побери! — вмешался Рафа. — Тут кого ни возьми — до глубокой старости доживает.

На лице сеньора Кайо отразилось довольство.

— Чего-чего, — сказал он, — а здоровья у нас хватает.

Виктор чуть насмешливо поддел:

— Наверно, от меда — пища богов как-никак.

— Может, и от него, отрицать не стану.

На нижних полках были ссыпаны грецкие орехи. Рафа взял орех, бросил на пол и каблуком раздавил его. Виктор спросил:

— И орехи тоже Сиприано завез?

— Да нет, сеньор! Орехи тут испокон веков, как камни. Кто их знает, сколько лет! Тыщи две, наверно.

Собака, потихоньку пробравшаяся в сарай, терлась и вынюхивала у полок. Сеньор Кайо пнул ее:

— Цыц, Кита!

Собака взвизгнула, поджала хвост и, ткнувшись в порог, выскочила на улицу. Виктор крутил в руках диковинное изделие из проволоки с двумя ремешками:

— Что за штуковина, похожа на намордник?

— Намордник и есть.

— Ничего себе собачки у вас!

— Это не для собак, для ослов.

— Как, в этом селении ослы кусаются?

— Не то чтобы кусались, сеньор, а только не надень ему намордник и начни возить снопы — ни одного колоска до места не довезешь.

Виктор кивнул:

— А, понятно.

Лали потянулась к ближайшей полке и взяла с нее яблоко:

— Можно?

— Кушайте, кушайте, угощайтесь, нынешним летом яблок не попробуем.

— Плохой урожай? — допытывался Виктор.

— Плохой, когда есть хоть что-то. А тут апрельские заморозки побили весь цвет подчистую.

Позади из темноты послышался жалобный стон. Сеньор Кайо улыбнулся и поскреб щеку:

— Чуете?

— Кто это?

— Сова. Года два назад пустил ее свить гнездо, и вот, пожалте.

— А раньше что же — она гнездилась не в помещении?

— Никогда они под крышей не гнездились, а теперь, видать, одиноко им стало.

Левой рукой он отодвинул подпорку двери, пригнул голову, чтобы не стукнуться о притолоку, и пригласил:

— Заходите, заходите.

Он двигался легко и свободно, а они за ним — неуверенно и на ощупь в полутьме, по неровному полу. В самом темном углу сеньор Кайо остановился и чиркнул спичкой. Два живых существа, два близнеца, два комочка из ничего не весящих перьев глянули на них с полу, из сена, своими круглыми черными глазами. Сеньор Кайо поднял соломинку и ткнул раз и другой в пушистые комочки, и совята выпустили когти — длинные, загнутые и острые как ножи. Не распрямляясь, сеньор Кайо поднял валявшиеся около птиц два сереньких, сухих, свинцового цвета катышка и загасил спичку. Зажег новую, выпрямился и показал на ладони катышки. Прищурился:

— Ну, кто знает, что это?

— Черт побери, две какашки! — не колеблясь, высказался Рафа.

Сеньор Кайо засмеялся:

— А вот и нет, сеньор, не какашки, ничего подобного. Это сова откладывает ртом. А все, что не мумиё, сплевывает отдельно, сказать яснее, косточки, волоски всякие, вот так у них водится.

Он раздавил катышки меж пальцев, показывая, какие они крепкие, потом бросил их на землю вместе со спичкой, растер подошвой и опять пригнулся, чтобы не стукнуться о притолоку. Назад, к светлому дверному проему, идти было легче. Сеньор Кайо задержался около развешанного по стене инвентаря. Тщательно выбрал мотыгу.

— А теперь мне надо спуститься в огород, — словно бы извинился он.

Виктор отряхнул руки.

— Можно, мы с вами? — спросил он.

— Вы, как погляжу, собираетесь задержаться. А коли так — чуть погодя покажу вам селение.

— Есть что-нибудь стоящее?

— А то! Как не быть. Наверху, у кладбища, можете посмотреть часовню, дорогого стоит, от тех еще времен, когда мавры тут были, вот так, сеньор. И пещеру Грива, другой такой во всей провинции нет; в войну мы прятались в ней всем селением, заметьте.

Продвигаясь за стариком к двери сарая, Виктор внимательно слушал. Тени уже выбрались из улочки и легли на площадь, а солнце отсвечивало в ручье и золотило склон холма. Когда галки замолкали, становилось слышно, как бежит по камням ручей и где-то далеко обрушивается водопадом на дорогу. Рафа подошел к Виктору.

— Знаешь, сколько времени, депутат?

Виктор угрюмо рассудил:

— Какое это теперь имеет значение? Нам тут хорошо, так ведь? — И, будто желая успокоить собственную совесть, спросил сеньора Кайо: — А кто из жителей остался в Кинтанабаде?

— В Кинтанабаде-то? А никого.

— Никого?

— Никого ровным счетом, сеньор.

— А в Мартосе?

— А в Мартосе, сеньор, пятеро осталось. Постойте-ка, наврал: четверо. Баудильо в прошлом месяце помер.

Виктор обернулся к Рафе:

— А ты говоришь!

— Елки, ничего я не говорю! Дани до лампочки, сколько там человек, сам знаешь, ему одно нужно — пришпилить на карту последний флажок, и точка.

Виктор пожал плечами.

— Весьма сожалею, — сказал он. — Я в эти игры не играю.

Женщина в трауре вышла из дому, пес плелся за ней, и Виктор проводил ее взглядом до ореха. Подойдя к дереву, женщина отвязала осла и на веревке повела его за дом; пес не отставал от старухи. Сеньор Кайо, постукивавший мотыгой по земле, теперь поднял ее и, оглядев внимательно, сказал вроде как сам себе:

— Надо ее загнать, да получше.

— Загнать — в смысле насадить?

— Само собой.

— А в городе загнать — значит продать.

Старик словно не слышал его:

— И загонять надо не на палку, а на цельный ствол.

— На ствол?

— Цельный, от корня, простая палка не удержит.

У Виктора от возбуждения горели глаза. Он обернулся к Лали:

— Представляешь?

Лали сделала слабую, вполголоса, попытку:

— Даже если в Мартосе мы не будем выступать, то хоть появиться там надо, Виктор. А то Дани взбеленится.

— Дани, Дани, Дани, с языка у вас Дани не сходит, черт подери. Нельзя ли, в конце концов, оставить меня с вашим Дани в покое?

— Как скажешь.

И, придя в дурное расположение духа, Виктор отвернулся.

— Пойдемте в огород, сеньор Кайо.

Старик зашагал по правому берегу ручья; дойдя до откоса и оставив слева небольшой проточный водоем, ступил на тропку, петлявшую меж папоротников. На первой же террасе, образованной наносами, находился огород, разбитый на правильные квадраты, заботливо обработанные и ухоженные, и это особенно бросалось в глаза по сравнению с невозделанной, заросшей сорняками землею вокруг. Рафа наклонился, разглядывая бобы: крепкие, прямые стручки торчали на стебле, а рядом повисли кривые стручки гороха.

— Что это за растение? — спросил он.

— Бобы, — ответил сеньор Кайо.

Рафа рассмеялся. Тихонько сказал Лали:

— Видишь? Идеальный фаллический символ. Как раз для Фрейда! Вот почему говорят: торчит как стручок.

Легкая Лалина рука легла на плечо Рафы.

— Рафа, детка, — сказала Лали. — Я серьезно опасаюсь, что ты неисправим. Сексуальный маньяк, да и только.

Виктор осматривался: террасы, спускающиеся к реке, яблони, а на другом берегу — мягкие горные пастбища, зажатые зарослями дрока.

— Ну как? — спросил сеньор Кайо, окидывая взглядом горы.

— И вправду небогатые земли, но, если объединиться в кооперативы, наверное, можно хозяйствовать.

— Вряд ли, такое уже было.

— Кооперативы?

— Вот именно, сеньор. Мисаэл с односельчанами в шестьдесят четвертом согнали своих овец в одно стадо — больше трех сотен. Только как управиться с ними, если никто не хотел быть пастухом?

Виктор задумался.

— Я не это имел в виду, — сказал он. — Я имел в виду фруктовые сады. В Лериде за несколько лет деревня проделала настоящую революцию. И знаете, на чем они выбрались? На разведении карликовых фруктовых деревьев и рациональном сбыте продуктов, только и всего.

Сеньор Кайо усмехнулся:

— А в селении, о котором вы рассказываете, в мае бывают заморозки?

Виктор провел рукой по подбородку.

— Может, вы и правы.

Старик поплевал на ладонь, энергично потер руки, взял мотыгу и принялся делать маленькие лунки на грядке. Он работал спокойно, размеренно и без остановок. Виктор внимательно наблюдал за ним.

— Вы никогда не спешите, сеньор Кайо, правда?

— Ясное дело! Куда, скажите на милость, мне спешить?

Солнце снова пробилось меж туч и залило светом долину. Стараясь не наступить на картофелины, Лали добралась до Виктора, а Рафа устало дотащился до конца огорода и присел на бугорок в тени орехового дерева. Увидев это, сеньор Кайо оторвался от работы, сдвинул берет на затылок и провел тыльной стороной ладони по потному лбу.

— Не надо бы ему там садиться, — сказал он.

— Мне? — встревожился Рафа.

— Тень орешника — обманная штука.

— Черт побери! Какая разница, чья тень?

— В том-то и дело, сеньор, что тень тени рознь. Не верите — спросите у сеньора Бенито.

— А что случилось с сеньором Бенито?

— А вот сел он в четверг под вечер, как вы, на этом самом месте, а в воскресенье мы предали его земле. Так оно вышло.

Рафа вскочил и лихорадочно, обеими руками стал отряхиваться. Деланно засмеялся.

— Будет вам, — сказал он, — не каркайте.

Сеньор Кайо только чуть кивнул, как бы говоря: «Вот так-то лучше», — и, склонясь к земле, снова неторопливо и усердно взялся за дело. Немного спустя он положил мотыгу на землю, подошел к клочку, засеянному свеклой, оторвал от одного из растений длинный и пышный лист и показал, презрительно заметив:

— Вон что делается, в ботву пошла. — Он выдирал из влажной земли красные, еле завязавшиеся свеколки и бросал их в кучку. — Если сидят часто, то не в корень идут, как положено, а в ботву. Надо прореживать, чтоб каждой было где развернуться.

Он говорил тихим, ровным голосом и переносил рассаду на свободный клочок земли. Там осторожно, по одному, опускал растения в приготовленные лунки. Потом тремя точными сноровистыми взмахами мотыги присыпал каждую лунку землей. Лали мрачно следила за стариком: сосредоточенное лицо, большие в набухших венах руки, цепко держащие рукоятку мотыги. И вдруг взорвалась:

— Этого нельзя допускать!

Сеньор Кайо остановился и оторвал взгляд от земли с таким выражением, словно его поймали на ошибке.

— Чего? — спросил он.

Лали заговорила с видом обвинителя.

— Этого, — сказала она, — чтобы восьмидесятитрехлетний старик тяжким трудом от зари до зари зарабатывал себе на жизнь.

Сеньор Кайо стоял, хлопая глазами, — он не мог прийти в себя от удивления. Опять провел тыльной стороной ладони по лбу, поскреб щеку.

— Ну и ну, — проговорил он наконец со сдержанным возмущением, — и вы тоже собираетесь отнять у меня работу?

Лали охватил гражданский пыл — маленькая голубенькая жилка набухла и пульсировала на лбу, предвещая ораторский выпад. Она произнесла решительно, с угрозой, твердым, казенным голосом:

— Общество, которое терпит такое, — несправедливое общество.

Сеньор Кайо был похож на рассерженного ребенка. Он смотрел на нее в изумлении. Потом сказал:

— Вот так так! Да если вы отнимете у меня работу на огороде, чем мне заниматься?

Виктор с Рафой только успевали поворачивать головы, следя за их диалогом. Губы Виктора сложились в ироническую усмешку. Лали горячилась:

— А если завтра вы заболеете?

— Ну и что? Моя меня вылечит.

— А если заболеет она?

— А дети на что?

Лали раскинула руки в патетическом жесте. Ее фигура на фоне позолоченных солнцем обрывистых скал выглядела театрально.

— Добрались наконец! — сказала она. — Именно этого я от вас и ждала.

Сеньор Кайо все больше приходил в замешательство.

— Так ведь положено, правда? — робко завел он. — Сперва ты за ними ходишь, пока они не оперились, потом они за тобой, когда тебя ноги носить перестают.

Похоже, Лали отказалась от усилий по преобразованию общественного уклада. Она пробормотала что-то насчет трудностей переделки патриархального общества, но, поскольку сеньор Кайо продолжал смотреть на нее, не понимая, Виктор вмешался, чтобы снять напряженность.

— У вас много детей?

— Двое у меня, парочка, сын и дочка, — ответил все еще не оправившийся от изумления сеньор Кайо и поглядел на Лали, словно ожидая от нее нового выпада. — Сын в Баракальдо, на заводе подшипников, а дочка в Паласиосе, замужем и, знаете, лавку держит и бар. — Он чуть улыбнулся и добавил: — У обоих машины.

В разговор вступил Рафа:

— А почему они уехали из селения?

Сеньор Кайо сделал руками неопределенный жест.

— Молодежь, — сказал он, — скучно им тут.

— Черт побери, конечно, скучно. Какие у них тут перспективы?

Галки, хлопая крыльями, кружились над скалами и заунывно кричали.

— Нужды они не знали, — угрюмо уточнил сеньор Кайо.

— Елки, нужды не знали! Смотря что вы называете нуждой.

Сеньор Кайо покачал головой и постоял немного, глядя на Рафу как бы издали. Потом снова взял мотыгу и принялся размеренно и четко присыпать землею рассаду, пробормотав:

— Сдается, мы друг дружку не поймем.

Солнце медленно уходило за левый берег. Тучи, темнея и сгущаясь, неслись на юго-восток. Время от времени они накрывали долину тенью, а потом вновь пробивалось солнце и заливало все мягким оранжевым светом.

Виктор, засунув руки в карманы, примирительно обратился к сеньору Кайо:

— Скажите, пожалуйста, сеньор Кайо, а когда начался исход?

Сеньор Кайо, не понимая, уставился на него. Виктор пояснил:

— В каком году люди начали уходить из селения?

— Когда народ снялся с земли?

— Вот именно.

— Точно не скажу, но как пришла война, люди и забеспокоились.

— Во время войны? Уже тогда?

— А как же, сеньор. На войну не одного и не двух забрали, и обратно они не воротились. А потом и пошло, и пошло.

— Когда?

— Лет эдак пятнадцать тому назад.

— Ведь селение было когда-то большое?

Водянистые глаза сеньора Кайо засветились.

— Большое, говорите? В добрые времена у нас тут сорок семь семей хозяйствовало. И повеселиться умели, к слову сказать, во всей округе другого такого селения не сыскать было. И не потому так говорю, что это мое, но на пасху к нам сюда даже из Рефико люди поднимались. Куда там!

Рафа бросил окурок на землю, затоптал его, опустил голову, усмехнулся:

— Ну просто Нью-Йорк, черт побери!

Сеньор Кайо засыпал последнюю лунку, подошел к канаве, двумя ударами мотыги пробил запруду, и вода весело побежала по грядкам со свеклой. Старик улыбнулся и сказал, обращаясь сам к себе:

— Вода не поторопится — свекла не примется. — Глянув на небо, добавил: — На убыль пошло, как должно.

Рафа, слонявшийся по запустелым огородам, наткнулся в зарослях на крест и остановился.

— Эй, сеньор Кайо! — закричал он. — Тут крест!

Сеньор Кайо поднял на него глаза.

— А как же, — спокойно сказал он. — Я его поставил.

— Под ним кто-то лежит?

— Как не лежит, сеньор, — мой кум Мартин. Кладбище, знаете ли, высоко в горах, мне одному туда ходить не по силам.

С мотыгой на плече он устало подошел к кресту. Лали с Виктором последовали за ним. Сеньор Кайо пояснил:

— Вернее сказать, кумовья-то мы не с ним, а с нею, с Андреа, матерью его покойной Элоисы, но он, Мартин то есть, женился по второму разу на матери своей первой жены, и они еще родили сына.

— Смерть мухам! — не удержался Рафа. — Вы хотите сказать, что не успел он овдоветь, как сделал ребенка собственной теще?

— Так уж вышло, сеньор, вам это не по душе?

— Ну, прямо телефильм в пяти сериях!

— Не подумайте плохого. Тогда в селении народу уже почти не осталось, трудно было пару найти.

Рафа, потешаясь от души, поглядел на Виктора:

— Уму непостижимо, старик!

Сеньор Кайо с мотыгой на плече, чуть наклонившись вперед, зашагал по краю террасы.

— Всякое в жизни случается, — заметил он философски.

Спускаясь по ступенькам, выбитым в тропинке, он обернулся к ним и сказал:

— Сейчас на минутку подойдем к реке, а потом, если у вас есть время, я покажу селение.

— Хорошо, — сказал Виктор, подстраиваясь под шаг старика.

Гуськом они спустились меж рядов голых яблонь; селение осталось наверху, а внизу, в ущелье, глухо и неровно, как море, шумела река, рокотали ручьи. По берегу сеньор Кайо быстро зашагал вдоль натянутой веревки к заводи.

— Каждый день ставлю тут сеть, — пояснил он.

Виктор с сосредоточенным вниманием следил за его движениями: как он достал из зарослей ежевики вилы, нашел бечевку, привязанную в кустах, и, потянув за нее, вытащил из заводи большой перемет, металлическую сетку, в которой копошилось десятка два раков. Рафа не выдержал:

— Смерть мухам! А ты идешь в бар, и там у тебя за одну штучку глаз вынут.

Сеньор Кайо улыбнулся. Достал садок, выложенный по дну ивовыми ветками, и вывалил в него раков. Прищелкнул языком.

— В рис — для вкуса, — сказал он. И добавил: — Кому нравится, конечно.

И он тронулся обратно, вдоль веревки, через заросли колючего кустарника, вниз по ущелью, туда, где заводь расширялась. На узкой, покрытой галькой полоске берега открылся заросший мальвами луг.

— Какая прелесть! — сказала Лали.

Старик обернулся:

— Мальвы-то?

— А это мальвы?

— Мальвы, конечно. На нынешних дождях вон как вымахали. Цветок мальвы помогает от болей в животе.

Рафа усмехнулся:

— Черт побери! В этой деревне что ни возьми — все для чего-то годится.

— А как же, — откликнулся сеньор Кайо, снова трогаясь в путь. — Все, что есть, на что-то годится. Для того оно и есть, верно?

VII

Поток разбивался о скалу, пенился и несся дальше — вниз, с двадцатиметровой высоты. Внизу, рядом с белым хвостом водопада, петляла дорога, а еще ниже, зажатая тесниной и зарослями кустарника, катилась река, волоча за собой кусты и стволы деревьев. Мягкий южный ветер увлажнял лица мельчайшей водяной пылью. Сеньор Кайо оперся о скалу и сказал громко, чтобы перекричать шум падающей воды:

— Этот водопад зовется у нас Грива. Испокон веков. Проходите. — Он поставил ногу на поросший мхом узкий каменный уступ и добавил: — Смотрите не поскользнитесь.

Он прижался спиной к выступу скалы, проворно повернулся и исчез за веером пены. Виктор повторил его движение, а за ним — Лали и Рафа. Узкий вход вел в пещеру, постепенно расширявшуюся, каменный пол и потолок сочились влагой. Снаружи доносился глухой шум водопада. В глубине угадывались искривленные тени сталактитов, на полу, во впадинах, виднелись остатки кострищ, а вокруг были разбросаны головешки, глиняные черепки, пустые консервные банки, ржавые треножники. Рафа оглядел пещеру, остановился взглядом на узкой щели входа, скрытого водяной завесой, сквозь которую проникал вечерний свет. И обернулся к сеньору Кайо:

— Потрясная берлога. Спрятаться тут — ни один черт не найдет.

В полутьме сеньор Кайо казался еще более грузным. Тихонько кивнув, он сказал:

— Во время войны, знаете, то те придут, то эти, вот народ тут и прятался. Я в этих делах не смыслю, но знающие люди говорят, нелегко было у нас в ущелье фронт держать. Вот и выходило: сегодня одни занимали селение, а назавтра другие. И так без конца.

— И, конечно, сводили счеты с вами, — заключил Виктор.

— Восемнадцатого июля, к примеру, у кладбища расстреляли Габино — он у нас тогда был алькальдом. Не прошло и недели, как явились другие и расстреляли Северо, который был у нас алькальдом до тридцать первого года. Чего же еще?

— Короче, вы не знали, кого вам держаться.

— Ну да! Вот раз дон Мауро и собрал нас всех в церкви, собрал и говорит: «Надо выставить сторожевых на утесах, и как завидим какого военного — все сразу в пещеру Грива». Сказано — сделано. Нанесли сюда всяких припасов и, бывало, только увидим на дороге солдата — живо все сюда, в пещеру.

— С детьми и со всем хозяйством? — спросил Виктор не столько ради точности, сколько желая разговорить старика.

— Со всем не со всем, но даже собаки и те уходили, правда, скот кой-какой оставался, — улыбнулся он. — Надо было и им что-то оставить, так ведь?

— А дети не плакали? Не шумели?

— Да хоть бы и шумели. Дети — они и есть дети, сами знаете. Только тут хоть из пушек пали — наверху ничего не слышно.

Лали, скрестив руки на груди, съежилась, как от холода. Рафа чиркнул спичкой, разглядывая сталактиты. Лали сказала:

— И подолгу вы тут сидели?

— Когда как, — ответил старик, помедлив. — Один раз подзадержались — две недели пробыли.

— Две недели?. Что же вы делали в пещере?

— Да как вам сказать — кто вино пьет, а кто за картами или домино время коротает. А вон там на камне, где сеньор стоит, Росарио сидел и играл на флейте.

— А как решали, когда выходить?

— Ждали, пока Модесто знак подаст. Это, знаете ли, наш пастух! Такой живчик был! Ночью, бывало, выйдет на разведку, вернется и расскажет, они, мол, в доме у того или в доме у этого — как когда. А то придет и скажет: «Выходите, они ушли», — и мы все по домам, понимаете? И живем дома, пока дон Мауро не свистнет: три коротких и один долгий — знак у нас такой был, — и мы снова в пещеру. Так вот и шло до самого сентября, если не ошибаюсь, да, сентябрь уже был в разгаре, и тут фронт укрепился наверху, в Аркосе, а у нас в церкви устроили походный госпиталь, и, помнится, был в этом госпитале один санитар, он и снасильничал Каси. Чтоб вам было понятно, Каси — дочка Паулино, и Паулино этого забыть не мог.

— А дон Мауро, о котором вы рассказываете, — это, наверное, священник?

— Вот именно, сеньор, приходский священник. Высокий такой и сухой как жердь, в толстенных очках, видели бы вы его. — Сеньор Кайо уперся тоскливым взглядом в Виктора. — По тем временам в каждом селении был священник, знаете, и коли не было алькальда, он за него, как водится.

Он поглядел на дрожавшую Лали:

— Ну, пойдемте наверх. Озябли, вижу.

Они вышли. Тучи — свинцовые, с белой кромкой — затянули все небо. Сеньор Кайо взглянул на них:

— Ну вот, гроза собирается.

Виктор снял с себя куртку и набросил ее на плечи Лали. Они поднимались по заросшей кустарником, заваленной камнями, грязной улочке; по обе стороны — выпотрошенные дома и сараи. В зиявших дверных проемах, провалившихся окнах виднелись заросшие пылью и паутиной большие ореховые лари, старые плуги, гвозди, крюки, скамьи, упряжь. Время от времени сеньор Кайо останавливался показать местную достопримечательность или рассказать какой-нибудь случай, придавая каждому особое значение:

— Видите вон тот дом, там жила сеньора Лауреанна Целительница. Она выгоняла у ребятишек глисты: брала червяка, делила напополам и заставляла съесть зараженным — половинку перед обедом, а вторую — перед ужином.

Рафа сморщился от отвращения:

— Ну дают! Неужели вы ели глистов?

— А как же! Знаете присловье: клин клином вышибают.

На углу сеньор Кайо остановился с довольным видом. Показал на старую надпись, сделанную по камню над входом.

— Видите! — сказал с гордостью.

Виктор с трудом разобрал:

«ВОЛЕЮ ИИСУСА МАРИИ СЕЙ ДОМ ВЕСЕЛИЯ ЛЮДЯМ НА РАДОСТЬ, АВЕ МАРИЯ, ГОД 1692».

Рафа возмутился.

— Не свисти, — сказал он. — Быть того не может: в этих местах — и дом терпимости.

Виктор возразил:

— Не пугайся, старик. Домом веселия в деревне в семнадцатом веке называли постоялый двор.

Сеньор Кайо с улыбкой, воскрешая в памяти былое, смотрел на длинный железный балкон.

— А в этот дом каждое лето приезжал доктор Санс Кахига, он был родом из Куреньи.

— Да, большая знаменитость, широко известен в собственной семье, — отозвался Рафа.

— А то! — обиделся сеньор Кайо. — Вы разве никогда не слыхали о докторе Кахиге? Раз его даже во дворец вызывали, когда король занемог.

— Знатный был доктор, черт побери! — сказал Рафа. Он дружески похлопал сеньора Кайо по плечу и добавил с состраданием: — Вы нам все рассказываете о каких-то допотопных временах, а это все для нас как из другой оперы.

Рафа попытался не попасть в грязь и, прыгая с камня на камень, раскинул руки точно крылья, но поскользнулся и свалился в крапиву. Его ребяческое личико сморщилось, он замахал пострадавшей рукой:

— Елки-моталки, обжегся!

Лали с Виктором рассмеялись. А сеньор Кайо спокойно сказал:

— Главное — не трогайте, щиплет, когда расчесываешь.

Рафа поглаживал вмиг покрасневшую руку:

— У, елки… не трогайте! Хорошо вам говорить!

Наверху на скалах вразнобой орали галки, а потом вдруг, должно быть чем-то занявшись, стихали, и тогда разливалась великая тишина, которую только подчеркивал стеклянный звон бегущего через селение ручья и далекий торжественный звук водопада, доносившийся снизу.

Лали с Виктором, шагавшие впереди, остановились у входа в узенький тупичок, в глубине которого стоял дом со свежевыкрашенными оконными рамами и крашеными зелеными дверьми; на деревянной галерее вдоль перил стояли большие консервные банки с геранями. Виктор показал на дом.

— Здесь кто-то живет, — сказал он.

Сеньор Кайо прошел мимо тупичка, не взглянув на дом. Потом сказал:

— Этот живет. Я вам про него рассказывал.

Виктор приладился к шагу сеньора Кайо.

— Вы что же, с ним не общаетесь?

Сеньор Кайо не ответил.

— Поссорились? — не отставал Виктор.

Сеньор Кайо остановился. Откашлялся, прочищая горло.

— Этот, — сказал он, — коли вам угодно знать, когда мочится, лапу задирает, как собака.

— Что вы хотите сказать?

— Что он скотина, — ответил сеньор Кайо.

— Он вам что-то сделал?

— Сделал? В прошлый четверг, недалеко ходить, повесил мне кошку на орехе около дома — вам этого мало?

— Ну, дела! — не удержался Рафа. — Вас всего-то двое, и вы не разговариваете — занятная публика!

Сеньор Кайо, не отвечая, пошел дальше. Улица вела на крошечную площадь с фонтанчиком и водопоем для скота посередине, с колоннадой, напротив которой поднималась глухая стена церкви недавней постройки; на часах, украшавших колокольню, была одна-единственная стрелка.

— Идут, — удивился Рафа.

— Еще бы! Я их завожу.

— Зачем?

Сеньор Кайо пожал плечами. Улыбнулся:

— А как же иначе?

Опираясь на два дубовых столба, потемневшая, сраженная временем балка еле удерживала тяжесть дома, готового рухнуть с минуты на минуту. На покосившейся вывеске с трудом можно было прочитать «БАР». Сеньор Кайо обошел кучу мусора и толкнул неплотно притворенную дверь. Внутри вдоль облупившихся стен громоздились ящики с битым стеклом, пустая тара, а на источенной жучком деревянной стойке — старинные весы с гирями, затянутые паутиной. Сеньор Кайо помрачнел. Сказал:

— А как славно тут собирались, бывало.

— По праздникам?

— Ну да! И по воскресеньям, и когда рекрутов провожали, да мало ли случаев собраться. — Он отвернулся от стойки и добавил: — Вот тут, бывало, сидел Паулино.

Виктор, стоя в дверях, глядел на башню, на часы под самым колоколом. И сказал:

— Вы ведь не об этой часовне говорили.

Сеньор Кайо подошел к двери:

— Ясное дело, не об этой, сеньор! Та, о которой я говорил, — наверху, у самого кладбища. Вот та — знатная.

Они вышли на улицу. Виктор продолжал:

— На сорок человек вам потребовалось две церкви?

Сеньор Кайо облизнул потрескавшиеся губы.

— Дон Сенен говорил, эту поставили позже. По нашим снегопадам зимою наверх к часовне не проберешься.

— Дон Сенен. Это что — тоже священник?

— Он самый, сеньор, последний наш священник. Это он придумал в ночь на Святую пятницу спускаться вниз, к Пресвятой деве, чтобы она не скучала. А на пасху мы ставили ее на носилки, несли наверх, в горы, и такое гулянье устраивали на Солнечном лугу! — Он покачал головой, и глаза его потеплели. — Вот видите, в нашем селении знали толк в веселье.

Помолчал. И добавил:

— Дон Сенен-то поначалу и не разрешил хоронить Паулино на освященной земле.

Виктор полюбопытствовал:

— А это что за история?

— Всякое бывает, — заговорил сеньор Кайо размеренно и ровно, словно наново заведенный механизм. — Паулино считали колдуном, понимаете? Что-то в нем, видно, было такое, коли мог он с одного взгляда на яйцо точно сказать, кто в нем — петух или курочка.

— Сексолог, — сказал Виктор. — Японцы это умеют, только они определяют пол у вылупившихся цыплят.

Сеньор Кайо снисходительно улыбнулся:

— А вот Паулино, сеньор, узнавал их еще в скорлупе — не успеет курица снести яйцо, а он уже знает.

— Как же он это делал?

— Не скажу — не знаю; бывало, только посмотрит яйцо на свет — и определит. Некоторые говорили, мол, по тени от зародыша узнавал. Не знаю. Паулино не объяснял как.

— И всегда угадывал?

— За семьдесят лет никто ни разу его на ошибке не словил.

Неторопливые рассуждения сеньора Кайо разжигали любопытство Виктора.

— И перед смертью не открыл секрета?

Сеньор Кайо наклонил голову и решительно помотал: мол, нет.

— Видите ли, он умер-то как — никто бы и не подумал.

— А как он умер?

— Так в том вся и штука! Он угадал день своей смерти, право слово предсказал.

Под взглядом трех пар выжидающих глаз сеньор Кайо словно вырастал.

— Погодите, — сказал он и поднял правую руку, словно призывая к спокойствию. — Паулино еще и на картах гадал, понимаете? И как-то вечером сидим мы в баре, то да се, а он и говорит: «Вот мы все собрались, и я скажу вам, в каком году и в какой день я умру», а Бернардо ему: «Этого быть не может, Паулино, такое ведомо только богу». — «И мне тоже будет ведомо», — отвечает ему Паулино. Было это, если мне память не изменяет, в пятьдесят седьмом году. При этом Паулино кладет одну карту на стол, и выпадает трефовая шестерка. «Глядите, вот он, день, — говорит, — шестое». Мы, видя такое дело, все повскакали с мест, собрались вокруг стола, а дон Сенен, помнится, и говорит: «Не шути такими вещами, Паулино, не испытывай господа бога». Но Паулино уже в раж вошел, вытаскивает еще карту — пятерка червей. Он сосчитал по пальцам и говорит: «Май», потом всех нас оглядел и опять говорит: «Шестого мая, а теперь посмотрим, в каком году», а дон Сенен снова: «Остановись, Паулино, не испытывай господа». Но Паулино уж если за что брался, то брался: страсть упорный был мужик. И опять вытаскивает карту: шестерка бубен, и — не успел дон Сенен слова сказать — еще одну: четверка червей. «Шестьдесят четвертый год! — говорит. — Умру шестого мая тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года!» А Бернардино — тот страшный поперечник был — говорит: «А вот спорим на синенькую, что нет». Паулино ему: «Идет». Я разбивал их и говорю Бернардо: «А как ты ему заплатишь, если он преставится?» Бернардо почесал затылок и говорит: «Тогда я заплачу за гроб, за выпивку и за погребение, годится?» — «Годится», — говорит Паулино. Дон Сенен тут не выдержал и ушел, а на прощанье сказал Паулино: «Дьявол надоумил тебя на это дело, не желаю быть свидетелем».

Лали, Виктор и Рафа глядели на сеньора Кайо не мигая. У Рафы в зубах тлела сигарета — он забыл про нее. Когда сеньор Кайо замолк, Рафа вынул сигарету изо рта и сказал:

— Только не говорите, сеньор Кайо, будто этот Паулино умер в тот самый день. Вы нам просто морочите голову.

Сеньор Кайо снова поднял руку.

— Погодите, — сказал он. — И вот наступает пятое мая шестьдесят четвертого года, другими словами канун, а Бернардо — в тот день все не по нем было, все не так, — как пришла пора расходиться по домам, говорит: «Завтра этому помирать, помните?», ну все, конечно: «Точно». А Паулино — в тот день был такой, что дай бог каждому, — оглядел нас одного за другим, а глаза у него, вы бы видели, какие глаза у него были, прямо так и светились, вот оглядел он нас и говорит: «Завтра, завтра я у вас преставлюсь. Не забудь, ты платишь за гроб, за выпивку и погребение». И так он это сказал, знаете, что все мы приуныли, испугались прямо-таки, но пришел следующий день, и Паулино опять ходит гоголем, так что мы решили, все это шутка, собрались как всегда, посидели, то да се, а когда стали расходиться, он говорит: «Счастливо оставаться». Только это и сказал, а наутро вышел дон Сенен звонить к службе и увидел: висит он на галерее своего дома в выходном, праздничном костюме и шапка на голове, что скажете?

— Невероятно! — воскликнул Рафа.

Сеньор Кайо кивнул, согласился:

— Упорный был мужик этот Паулино, такой упорный, вы-то его не знали.

— И Бернардо заплатил за гроб?

— А как же, сеньор, и за гроб, и за выпивку, и за погребение, как обещал.

Наверху, на утесах, галки, сбившись в кучу, подняли страшный гвалт. А над головой, меж буков, задевая крыльями старые кровли, с криком носились стрижи. На углу, у церкви, под навесом, распушив перья, купался в пыли воробей. Виктор вдруг сказал:

— Священник не позволил хоронить на освященной земле из-за того, что самоубийство?

Сеньор Кайо поморгал.

— Поначалу не позволил, сеньор. А потом дон Сенен посоветовался об этом деле в городе, и ему сказали, что нету такого закона, что так бывало в старину, а теперь люди поняли, что если кто сам лишил себя жизни, то, значит, он умом тронут. В общем, дали его похоронить на кладбище, все честь честью.

Наступило глубокое молчание. Немного спустя сеньор Кайо проговорил, словно бы отвечая на свои мысли:

— Дочку Паулино, Каси, во время войны снасильничал санитар из госпиталя. Обрюхатил и бросил. Видно, Паулино не сумел забыть этого.

Галки становились все беспокойнее и не умолкая галдели, примостившись на выступах скал. А над ними без устали кружил ястреб. Виктор сказал:

— Может, пойдем в часовню? А то стемнеет.

Сеньор Кайо словно вернулся из другого мира.

— Правда ваша, — сказал он. — Ян забыл совсем.

Он двинулся к тропинке под буками, уходившей за церковь, и в этот момент над их головами совсем по-домашнему, почти с человеческой интонацией, прокуковала кукушка. Сеньор Кайо обернулся к ним с недоброй улыбкой:

— Слышите, как кричит?

— Кто кричит?

— Кукушка, разве не слышали? — И добавил тише, доверительно: — Дурной повадки птица.

Кукушка снова выкрикнула «ку-ку», и Лали без успеха попробовала разглядеть ее в листве бука.

Лали спросила:

— А почему кукушка — дурной повадки птица?

Глаза сеньора Кайо ожили:

— Кукушка-то? Яйца кладет в чужое гнездо, к малым птахам, чтобы ее птенцов высиживали.

Виктор рассмеялся:

— Как некоторые люди.

— Ясное дело.

— Хозяева и начальники.

— Ясное дело.

Взгляд сеньора Кайо, нерешительно пошарив, уперся в темный и твердый подбородок Виктора.

— А вы сами-то из начальников будете?

— Я? Вовсе нет, сеньор Кайо.

— Но в начальники идете?

Виктор смутился:

— Ну… не совсем так.

Лали смотрела на него и забавлялась. Виктор добавил:

— По правде говоря, я выставляюсь в депутаты.

Сеньор Кайо поскреб затылок.

— А они не начальники разве?

Виктор заговорил тише, как будто стараясь, чтобы товарищи его не услышали:

— Видите ли, депутат в определенном смысле — человек, избранный народом для того, чтобы представлять народ.

— Ясное дело, — сказал сеньор Кайо.

Рафа язвительно рассмеялся.

— Что-то не очень ты убедителен, старик, — сказал он.

Виктор пожал плечами.

— А как бы ты объяснил?

— Я — пас, — ответил Рафа, не переставая смеяться.

Сеньор Кайо, ступив на тропинку, прервал их:

— Так вы хотите посмотреть часовню?

— Конечно, конечно, хотим, — сказал Виктор.

Они гуськом стали подниматься по тропке меж цветущего вереска. Сеньор Кайо взбирался легко, без напряжения — чуть согнулся, голову вобрал в плечи. Рафа шел с трудом, упираясь руками в ляжки, как будто боялся рухнуть. На уступе над самым обрывом лепилась ограда маленького кладбища, над которой высились четыре черных стройных кипариса, а подле на маленькой площадке стояла часовня. Виктор медленно подошел и остановился как зачарованный.

— Вот это да… — пробормотал он.

— Романского стиля, — сказала за спиной у него Лали.

— Или предроманского, — предположил Виктор.

Сеньор Кайо подошел к ним. Сказал с гордостью:

— Ну вот, видите, тыщу лет ей, этой часовне.

— А то и больше, — сказал Виктор.

Сеньор Кайо обернулся на запад, посмотрел на небо — густая черная туча сидела на далеких, покрытых снегом вершинах.

— Поспешим, — сказал он. — Смотрите, какая надвигается.

Лали и Виктор с восхищением разглядывали портал, причудливый греческий орнамент на архивольтах, опиравшихся на легкие, искусно выделанные капители. Виктор пальцем указал на пантократора[17] над притолокой:

— Видала?

— Угу, — отозвалась Лали.

Он подошел к портику и стал рассматривать высеченный на архивольте барельеф на библейские темы.

— Смотри-ка, — сказал он. — Какое Усекновение главы.

У Лали глаза загорелись.

— Смерть мухам, — проговорила она с почтением.

— Ну и ну, какое чувство композиции!

Сеньор Кайо, стоя позади, не переставал наблюдать за горизонтом, откуда уже доносились пока еще еле слышные, глухие раскаты.

— Ползет, — сказал он.

— О чем вы? — спросил Рафа.

— Дождь будет, — ответил сеньор Кайо.

Рафа забеспокоился. Подошел к Лали с Виктором:

— Слышите? Сейчас дождь будет.

Но они его не слышали. Рафа схватил Лали за руку и потряс:

— Ты, мать, совсем очумела! Так на тебя камни эти подействовали?

— Всё вместе, — ответила Лали.

— Давай пошли, елки, вот-вот хлынет как из ведра.

Виктор безуспешно толкал дверь.

— Сеньор Кайо, у вас есть ключ?

— А как же. — Тот подошел к двери. — Я тут один привратник.

В часовне — свет едва проникал туда через два заросших грязью решетчатых окна по бокам — было холодно и сыро. Лали с Виктором не спеша пошли по проходу меж рядов почерневших, развалившихся скамей. То и дело они останавливались и как завороженные смотрели вверх, перед собою, по сторонам. Под апсидой Виктор задрал голову.

— Какой свод, — сказал он. — Я так и думал.

Лали кивнула, не отрывая глаз от ребер свода, и тут послышался нетерпеливый голос Рафы — стоя в дверях, он подгонял:

— Кончайте выпендриваться, депутаты, уже громыхает.

Они не торопясь двинулись обратно по проходу и, выйдя из дверей, опять задержались. Лали посмотрела вверх на архивольты.

— Взгляни, третий слева, — сказала она, — на самом стыке.

— Ну да, — отозвался Виктор, подбородком указав в сторону кладбища. — Эрос и смерть. Очень характерно для эпохи.

В воздухе вдруг сверкнула молния, и почти тотчас же над головами грохнули раскаты и первые капли — редкие, но крупные и тяжелые — глухо застучали по земле.

— Ну, пошли, — сказала Лали.

Сразу потемнело. На мгновение даже показалось, что наступила ночь. Они не успели дойти до тропинки, как дождь припустил вовсю. Рафа быстро шагал впереди; когда он подошел к ореху, в листве забилась черная птица. Рафа вздрогнул:

— Черт, напугала проклятая галка!

Сеньор Кайо, шедший позади, рассудительно заметил:

— Это не галка, это дрозд.

Дождь незаметно превратился в яростный ливень с градом. Они торопливо спускались по тропке, а небо над головами то и дело прочерчивали молнии, и гром оглушительно скакал по скалам. Сеньор Кайо нахлобучил берет, спрятал поглубже руки в карманы и прибавил шагу.

— Сдается мне, промокнем, — заметил он.

VIII

Продымленная балка отгораживала очаг, а на ней стояли медные ковши, кувшины, светильники и даже посудина для варки шоколада, железная, с деревянной ручкой. За балкой открывался высокий шатер кухни; у стен стояли ларь из орехового дерева и скамья с короткими, отпиленными ножками. Войдя, сеньор Кайо сразу же развел огонь, и он затрещал в каменном очаге, выложенном изразцами с синим, выцветшим от времени узором. Над очагом дымился закопченный котел, а за ним виднелась вделанная в стену чугунная каминная доска с орнаментом, теперь уже еле различимым. На балке, прижатые светильниками и сосудом для варки шоколада, сушились Викторова рубашка с курткой и свитер Рафы. На посудных полках по сторонам от очага громоздились кастрюли, сковороды, чугуны, тарелки, а с крюков свисали кастрюльки, шумовки и огромная латунная вилка. Над головой у Виктора, сидевшего на скамье, висела прижатая планкой к стене широкая доска, наполовину закрывавшая цветной календарь.

Лали бродила по тесному помещению, с любопытством разглядывая все подряд. Сеньор Кайо рылся в шкафу напротив очага. Рафа некоторое время сидел неподвижно на ореховом ларе, упершись локтями в колени, потом вдруг выпрямился и снял майку, обнажив хилое, бледное тело.

— Сухой нитки не осталось, — сказал он.

Виктор поглядел на него и улыбнулся снисходительно:

— Прямо Тарзан.

Рафа повесил майку на чугунную ступку. Повернулся к Виктору, с явным неудовольствием оглядел его широкую, крепкую волосатую грудь и сказал:

— Просто самого выдающегося, что у меня есть, не видно.

Лали, разглядывавшая фотографию на комоде, сказала, не оборачиваясь:

— Ну вот, опять в нем испанский самец заговорил.

Сеньор Кайо подошел к Виктору. В руках он держал белую, тщательно выглаженную рубашку и черный, благоухавший нафталином костюм.

— Почему бы вам не надеть это? — сказал он. — В пасмурную погоду промокнуть плохо.

— Давайте, — сказал Виктор.

Сеньор Кайо посмотрел на Рафу.

— Благодарю, — отозвался тот. — Я еще молодой.

Сеньор Кайо жестом выразил согласие и повесил одежду на спинку стула. Лали, держа в руках фотографию, обратилась к старику:

— Это вы?

— Я, а как же. На свадьбе.

Лали поднесла фотографию к глазам.

— Какой красивой была ваша жена, — сказала она.

Она протянула фотографию Виктору и села рядом с ним на скамейку. Сеньор Кайо оперся на балку, перенеся вес тела на свою крепкую руку. Откашлялся, прочищая горло, запершившее, должно быть, от воспоминаний.

— И вправду, — начал он, — не потому говорю, что моя, а не было в селении никого на лицо красивее. И сестры ее — тоже, все как одна. Только ведь как бывает, ни одна из трех не говорила. — Он двумя пальцами перехватил горло для ясности и, помолчав, добавил: — С другой стороны, о чем уж так особенно с женщиной разговаривать.

Рафа поглядел на Лали, Лали поглядела на Виктора, а Виктор улыбнулся. Улыбка Виктора, похоже, подбодрила сеньора Кайо.

— Бернардо говаривал: женщине самое милое дело рот заткнуть подушкой. — Потом коротко рассмеялся и прибавил: — Так ли, эдак ли, а вышла за меня замуж, и сестры ее замуж повыходили, одна — в Рефико, вторая — в Кинтану. Все нашли свою долю.

Сеньор Кайо вдруг выпрямился, словно вспомнил что-то, и вышел из кухни, чуть наклонив голову, чтобы не стукнуться о балку. Едва он исчез, Рафа ткнул пальцем в сторону двери:

— Лали, дорогая, почему ты не расскажешь этой немой про эмансипацию?

Лали, разъяренная, наклонилась к огню, схватила полуобгоревший сук и запустила в Рафу:

— Вот ведь скотина!

Рафа уклонился, не переставая смеяться:

— Ну это уж слишком. Не будем воевать из-за чепухи.

Вернулся сеньор Кайо вместе с женой. В одной руке она несла глиняное блюдо с нарезанной колбасой и сыром, а другой прижимала к груди с полдюжины крендельков. Сеньор Кайо нес кувшин с вином и, поставив его на стол, отодвинул планку и опустил прикрепленную над головой Виктора доску, которая легла как раз между Виктором и Лали. Лали удивленно следила за его действиями.

— Какой забавный стол! — воскликнула она. — Откуда вы его взяли?

— Этот-то? — отозвался сеньор Кайо. — Откидной. К стене был прислонен, чтоб не мешался, вот вы его и не заметили. А теперь можно есть в свое удовольствие у огня.

Он переставил на откидной стол тарелки и кувшин, разлил вино по стаканам и подал им. Виктор взял кусочек сыру, отхлебнул вина и сказал:

— Спорю, сыр домашнего приготовления.

— А как же, у нас есть пресс. — И он указал на столик-пресс, стоявший в углу у комода.

— И колбаса — тоже?

— Ясное дело. Какая в том хитрость? И крендельки тоже она пекла.

Старуха, неподвижно сидевшая на плетеном стульчике чуть поодаль, у шкафа, следила за ними цепкими глазками в сети мелких морщинок. Старик пояснил:

— Крендельки остались с воскресенья, от праздника.

— Вы что-то праздновали?

— Восьмой день всегда справляется, с мальчишек еще помню.

— Восьмой день чего?

— Как чего? Троицы. Бывало дело, спускались мы все в Рефико на повозках, на ослах. А у церкви торговали крендельками и бисквитами. Вся выручка шла на содержание храма.

Сеньор Кайо, сидевший на деревянной колоде, задумался, уставившись на пламя. И после долгой паузы добавил:

— Раз возвращались с такого вот гулянья, я в тот год нес хоругвь, значит, в двадцать третьем году это было, сколько с тех пор воды утекло, мы с моей тогда и обручились. Я помог ей влезть на осла, сказал: «Садись». У нас, знаете ли, такой обычай был, если сядет — стало быть, да, а не сядет — нет. Она села на осла, и к декабрю мы поженились.

— Значит, она на вас глаз положила, — сказал Рафа, прикуривая от головешки.

— Стало быть, так.

Сеньор Кайо снова наполнил стаканы, потом поднялся, вышел и вернулся с охапкой дров, которые положил на решетку очага.

— Все еще зябнете? — спросил он.

Виктор пощупал края брюк — от них шел пар.

— Почти высохли, — сказал он.

Пламя шумно охватило хворост. Рафа отвернулся от огня. Лали посмотрела по сторонам:

— А телевизора у вас нет?

Сеньор Кайо, примостившийся на низкой колоде, поглядел на нее снизу вверх:

— Телевизора? Какой нам от него прок?

Лали сделала попытку улыбнуться:

— Мало ли. Все-таки занятие!

Рафа, глянув на них, вступил:

— А радио? Радио тоже нет?

— Нет, сеньор. К чему оно нам?

Рафу передернуло.

— Как к чему? Да чтобы знать, в каком мире вы живете.

Сеньор Кайо усмехнулся:

— А почему вы думаете, что сеньор Кайо не знает, в каком мире он живет?

— Знает, конечно, но все-таки нельзя же так, абсолютно без общения.

Виктор с интересом следил за разговором. Вмешался, желая примирить стороны:

— Другими словами, сеньор Кайо, вы месяцами не слышите человеческой речи?

— Вовсе нет, сеньор. По пятнадцатым числам каждый месяц спускается к нам Маноло.

— Какой Маноло?

— Из «Кока-колы». Он спускается из Паласиоса в Рефико, и в Мартосе тоже есть таверна.

— Он заезжает в селение?

— Заезжать не заезжает, я спускаюсь к перекрестку, и перебрасываемся словечком.

Виктор закусил нижнюю губу. Сказал:

— Ну а зимой целыми днями что вы тут делаете? Читаете?

— Нет, сеньор, я — нет. А моя — читает.

Рафа взял неразгоревшееся полено и щипцами положил его на уголья. С остервенением начал раздувать огонь почерневшими кожаными мехами, пока пламя не вырвалось вверх. Старуха, прислонившись к шкафу, механически покачивала головой, не то слушая, не то подремывая, но стоило ее векам сомкнуться, как она тотчас же выпрямлялась. Виктор выпил еще стакан вина и подвинул его сеньору Кайо, чтобы тот снова его наполнил. Наконец опять спросил:

— Если вы не читаете, не слушаете радио, не смотрите телевизор, что же вы делаете зимой?

— Работы, знаете ли, хватает.

Виктор не унимался:

— А если снег пойдет?

— Ясное дело, смотрю, как снег идет.

— А если он идет две недели?

— Да хоть бы месяц! Возьму какую-нибудь работу и сижу — жду, пока перестанет.

Виктор обескураженно покачал головой. На смену пришла Лали.

— Пока ждете, наверное, о чем-то думаете? — сказала она.

— Думаю? О чем мне думать?

— Откуда я знаю, об огороде, о пчелах… О чем-нибудь!

Сеньор Кайо провел шершавой большой рукой по лбу. Сказал:

— Бывает, найдет — и подумается: заболеешь тут, околеешь, как собака.

— У вас нет врача?

— Как же, сеньора, есть, в Рефико.

Рафа не выдержал:

— Елки, в Рефико! Рукой подать! А если крепко скрутит?

Сеньор Кайо смиренно улыбнулся.

— А уж коли крепко, тогда лучше положиться на священника, — проговорил он.

У Рафы на щеках проступил яркий румянец, отчего он стал еще больше походить на ребенка. Со смешной гримаской обратился к Лали, призывая ее в единомышленники:

— Потрясно!

Сеньор Кайо протянул девушке кренделек.

— Попробуйте, вкусные.

Лали двумя пальцами отломила кусочек и положила в рот. Серьезно, с удовольствием пожевала.

— Отдает анисом, — сказала она.

Старуха кивнула. Она издала какие-то гортанные звуки и беспорядочно замахала бледными морщинистыми руками, и на фоне черного платка, покрывавшего ее голову, они казались белыми бабочками, которые гонялись друг за дружкой. И так же неожиданно, как взметнулись, руки улеглись на колени. Сеньор Кайо, не пропускавший ничего, сказал, когда жена закончила бурные объяснения:

— Она говорит, отдает. И яйца отдают анисом, и мука, и масло, и сахар.

— Понятно, — сказала Лали.

Виктор снова принялся за свое:

— Скажите, сеньор Кайо, а как вы добираетесь до Рефико?

— На ослице.

— И всегда добирались на ослице?

— Нет, сеньор, до пятьдесят третьего года, пока тут еще был народ, по вторникам ходил автобус из Паласиоса. А раньше, уж не знаю, сколько лет назад, тут была почтовая станция. — Он чуть улыбнулся. — Тирсо[18] тут лошадей менял.

Виктор отодвинул ноги от огня.

— А теперь кто вам доставляет почту?

— Какую почту?

— Письма.

Старик рассмеялся.

— Вот еще! — сказал он. — А кто, по-вашему, станет писать сеньору Кайо?

— Дети. Разве не пишут?

Старик сказал с презрительным жестом:

— Эти не пишут. У них машина.

— Приезжают навестить вас?

— А как же. Он в будущем месяце приедет с двумя внучатами. А она не любит сюда ездить. Говорит, что делать в селении, где даже аперитива не выпьешь, вот так. Молодежь.

Виктор с Рафой пили и пили. Виктор сказал:

— Хорошо идет это вино.

— Здешнее.

— Виноградники рядом?

— Как сказать, ближе к Паласиосу.

По временам на Виктора нападал приступ разговорчивости:

— Судя по вашим словам, сеньор Кайо, вы тут живете, ни о чем не ведаете. Так что, если мир вдруг пойдет ко дну, вы об этом даже не узнаете.

— Ха! А что я могу поделать, если мир пойдет ко дну?

— Да нет, это так просто говорится.

Рафа наклонился. В глазах у него что-то затаилось. И он сказал мягко, вкрадчиво:

— Вот, к примеру, сеньор Кайо, в ночь, когда умер Франко, вы спали себе преспокойно…

— А почему бы мне не спать спокойно?

— И ни о чем не ведали.

— Ясное дело, а потом Маноло мне поведал.

— Привет, Маноло! Вы же только что сказали, что Маноло приезжает в середине месяца!

— Ну да, сеньор, по пятнадцатым числам, если они не падают на воскресенье.

— Ну так вот, а Франко умер двадцатого ноября, значит, четыре недели вы пребывали в неведении.

— А куда было спешить?

— Черт побери, куда спешить!

Лали вмешалась примиряюще:

— А что вы думаете об этом, сеньор Кайо?

— О чем — об этом?

— О Франко, о том, что он умер.

Сеньор Кайо чуть развел руками.

— Видите ли, по правде сказать, мне до этого сеньора как-то никакого дела не было.

— Но согласитесь, это ведь важная новость, верно? Она означает, что мы от диктатуры переходим к демократии.

— Так говорят в Рефико.

— А вы что говорите?

— Хорошо, говорю.

Лали устремила на него понимающий, дружеский взгляд. Добавила:

— И все-таки, когда Маноло сообщил вам об этом, вы что-то подумали.

— Насчет Франко?

— Ну да.

— Подумал, подумал, что, верно, его уже предали земле. В этом — так ли, эдак ли — мы все равны.

Рафа осушил еще стакан. Щеки и уши у него горели. Он заговорил возбужденно:

— Так вот теперь вам придется поучаствовать, сеньор Кайо, другого пути нет. Вы слышали, какую речь произнес король? Власть возвращена народу.

— Так говорят.

— Вы пойдете голосовать пятнадцатого?

— Да вот, если погода не испортится, вместе с Маноло и доберусь до Рефико.

— А вы голосуете в Рефико?

— Всегда там, сеньор. Мы и весь здешний народ с гор.

— А вы уже подумали, за кого будете голосовать?

Сеньор Кайо сунул палец под берет и поскреб голову. Потом оглядел свои огромные руки, будто удивляясь им. И наконец пробормотал:

— Скорей всего — «за», ясное дело, если мы и дальше будем зло копить…

Рафа расхохотался. Заговорил громко:

— Это, елки, раньше так было — просто. «За» или «против»[19], сеньор Кайо. Это все штучки Франко, теперь по-другому, а вы, я смотрю, как с луны свалились.

— Да уж, — смиренно согласился сеньор Кайо.

Рафа заговорил, все больше распаляясь, и к концу — словно на митинге выступал:

— Сейчас главная проблема — выбрать, с кем вы. Понимаете? Партий много, они разные, а вы должны выбрать и голосовать за ту, которая вам подходит. Вот мы, например. Мы — за интересы пролетариата, крестьянства. Мои друзья, кандидаты, — за народ, за бедных, проще говоря.

Сеньор Кайо следил за ним с сосредоточенным вниманием, как на спектакле, но в некотором, однако, замешательстве. Выслушав, сказал нерешительно:

— Я же не бедный.

Рафа растерялся.

— Как, — сказал он, — вам что же, ничего не надо?

— Как это не надо! Пусть дождь перестанет и тепло возьмется.

Виктор привстал, упершись животом в стол, и сказал Рафе:

— Кончай выступать, старик, хватит.

Рафа тоже поднялся:

— Слышите, сеньор Кайо? Мой друг хочет, чтобы я замолчал. Мой друг — человек скромный и хочет, чтобы я заткнулся, но не за тем я сюда приехал, чтобы молчать. — Розовые точечки сосков на его белой хилой груди ходили ходуном. Он продолжал: — Страна наконец-то свободна. Впервые за сорок лет мы можем выбирать для нее путь, который нам кажется разумным, понимаете? Но мы должны выбрать правильный путь. Ваша жена, вы, я, все мы будем решать, как нам управлять нашей страной, оставим ли мы бразды правления в прежних руках или передадим их народу…

Виктор обогнул стол и поставил ногу на край очага. Повторил:

— Кончай, Рафа, хватит.

Но Рафа не слушал его. Он засунул руки в задний карман брюк и вытащил полдюжины смятых листков с завернувшимися уголками — списки кандидатов партии, — наспех тыльной стороной ладони разгладил их и протянул сеньору Кайо.

— Вот, — сказал он. — Вот имена моих друзей, это — он, а это — она. Если вы считаете, что мои друзья — люди достойные, берите и голосуйте за них. Если же вы думаете, что они бессовестные негодяи, то порвите это, и дело с концом.

Не дав сеньору Кайо даже глянуть на листки, Виктор выхватил их у него из рук.

— Ну нет, — сказал он. Разорвал бумажки и швырнул их в огонь, в умирающие языки пламени. Листовки вмиг сморщились, пламя поползло по ним, вспыхнуло и проглотило. — Голосуйте, сеньор Кайо, за ту группу или человека, которые внушают вам доверие, вы меня понимаете? А если никто не внушает доверия, то опустите чистый бюллетень или не голосуйте совсем.

Лали тоже поднялась.

— Без десяти десять, — сказала она. — Пора ехать.

Выцветшие зрачки сеньора Кайо беспокойно забегали по лицам гостей. Виктор снял с балки рубашку и облачился в нее. В углу одевался Рафа. Старуха снова задвигала руками, издавая невнятные звуки. Сеньор Кайо очень внимательно следил за нею. Когда она кончила, пояснил:

— Она говорит: возьмите крендельки с собой.

Лали положила руку на плечо женщины.

— Большое спасибо, — сказала она.

Виктор с чувством пожал руку сеньору Кайо. Тот сказал:

— Погодите, я дойду с вами до машины.

На площади теперь, когда птицы спрятались, слышался только хрустальный говор ручья, бегущего по камням, и глухой гул воды — снизу, от водопада Грива. Легкий восточный ветер вымел тучи, и молнии вспыхивали далеко, над западными вершинами. И вдруг сквозь шепот ручья и далекий шум водопада прорезался ровный механический рокот. Сеньор Кайо наклонил голову.

— Машина! — сказал он удивленно.

Перед камнем, положенным на дно ручья, они молча остановились. Сеньор Кайо вглядывался во тьму, окутавшую лощину. Прежде чем заговорить, облизнул губы.

— Из Кинтаны спускается, — объяснил он.

Они долго стояли и слушали, как то нарастал, то стихал шум шедшей по извилистой дороге машины. Мотор вдруг зарокотал громко, как будто машина резко прибавила скорость. Сеньор Кайо сказал:

— Вышла на дорогу. Идет в селение.

Рафа недовольно сморщился:

— Кто это?

Сеньор Кайо подавил смешок.

— Посмотрим, — ответил он, — одно скажу: никогда еще к сеньору Кайо не ездило столько гостей.

IX

Стоя на скале над водопадом Грива, Рафа смотрел вниз на лощину, на красную дорогу, петлявшую вдоль реки меж рядов одичавших яблонь, и хотя солнце уже догорело, он приложил правую руку козырьком к глазам и прищурился, чтобы лучше видеть. Потом сказал:

— «Рено-двенадцатый», белый.

— Кто это может быть? — спросил с беспокойством Виктор.

Рафа спустился со скалы, и вчетвером они стали ждать, когда покажется машина, а когда она появилась, Рафа единственный из всех узнал водителя.

— Маурисио, — сказал он вполголоса.

— Кто такой Маурисио? — спросил Виктор.

Рафа не ответил. Машина остановилась в самом начале улицы, там, где они оставили свою. Трое молодых людей — двое на переднем сиденье и один на заднем — высокомерно смотрели из окошек машины. Первым вышел водитель, еще совсем мальчишка, в зеленой майке и в джинсах. Не поздоровавшись, он спросил у сеньора Кайо:

— Небось эти вас уже захомутали? — Он улыбался. Повернулся к Рафе, стоявшему ближе других, добавил, не переставая улыбаться: — Что вы тут делаете? В Кинтанабаде уйма народу вас дожидается. Больше двух часов ждут.

Рафа жестом показал — мол, болтай-болтай.

— Что еще?

— Ты что — не веришь?

— Ну да, с флагами и плакатами. И оркестр наяривает. Не свисти.

Из машины вышли остальные двое. Один — низенький, коренастый, стриженный ежиком, в желтой непромокаемой куртке, которая была ему так велика, что из рукавов виднелись лишь кончики пальцев. Второй — высокий и тощий, с воинственно торчащим подбородком и длинными цепкими руками. Не проронив ни слова, автоматически, словно выполняя ритуал, он швырнул в воздух две пачки разноцветных листовок. Листовки, покружившись, тихо опали на землю и на воду ручья; никто на них даже не взглянул. Парень в зеленой майке снова повернулся к сеньору Кайо.

— Где алькальд? — спросил он.

— Я алькальд, — сказал сеньор Кайо, ударяя себя в грудь сложенными в щепоть пальцами.

— Тогда скажите, где можно собрать людей? Ненадолго.

Сеньор Кайо покачал головой.

— Уууу! — сказал он. — Для этого придется вам отправиться в Бильбао.

— Так далеко?

— А что делать!

Виктор подошел к сеньору Кайо и протянул ему руку.

— Ну ладно, сеньор Кайо, нам пора. Мы поедем.

Парень в зеленой майке вмешался.

— Не верьте этим, — сказал он. — Они хотят отнять у вас землю.

Лоб сеньора Кайо пошел морщинами.

— Вот уж нет, — сказал он. — Земли тут хватит на всех. Видели низину? Все как есть запустело. Двенадцать лет здешние земли плуга не видали.

Парень в зеленой майке взглядом проследил, куда смотрел старик: заросшие сорняком огороды, одичавшие яблони. Сказал убежденно:

— Доверьтесь нам. Мы тут все исправим.

Сеньор Кайо предупредил:

— А ничего не ломалось.

Парень в майке обернулся к своему приятелю в желтой куртке:

— Слыхал, Гойо? Доходяга какой-то.

Лали прервала их:

— Ну, мы поехали.

Парень в зеленой майке оживился:

— Слушай, детка, мы не кусаемся!

Он стал в позу, скрестив руки на груди, и кивком головы обратился к сеньору Кайо:

— Я вижу, эти уже задурили вам голову?

Рафа примиряюще вступился:

— Слушай, Маурисио, давай разойдемся с миром.

— С миром! — завопил Маурисио глумливо. — Слышишь, Гойо? Небось и старику про мир плели. Они всегда: чуть что — за мир хватаются. — Он повернулся к сеньору Кайо:

— Что, старик, плели они тут про мир?

Виктор встал между ними. И сказал, обращаясь к Маурисио:

— Слушай, оставь его, пожалуйста, в покое.

— В покое? Ах ты, гад, в покое! Это тебе покоя хочется. А страна, народ, этот старик — они всем принадлежат. В этом и состоит демократия, так ведь?

Виктор согласился.

— Так, — сказал он. — Дело не в том, что ты говоришь, а как ты это делаешь.

Маурисио повернулся к парню в желтой куртке.

— Слышишь, Гойо? Кандидату не по нутру наши манеры, кандидат приехал добыть голос этого старика. — Он придвинулся к Виктору вплотную, все больше распаляясь. — Но чтобы добыть голос этого старика, ты должен сказать ему всю правду. Сказать ему, что не успеете вы победить на выборах, как тут же сожжете сельскую церковь, а его самого пристрелите у кладбищенской ограды. Прежде всего это ты должен рассказать старику.

Он наклонился, поднял с земли листовку, из тех, что разбрасывал его приятель, и вложил ее в безучастные руки сеньора Кайо.

— Смотрите сюда: если вы хотите порядка и справедливости, голосуйте за эту кандидатуру.

Сеньор Кайо скользнул глазами по мятой бумажке и, упершись кротким, выцветшим взглядом в Маурисио, изобразил подобие улыбки:

— Порядок, говорите? Тут его хватает. Сами видите.

Гойо шагнул было к нему, но Маурисио удержал его за руку. Виктор не сводил глаз с длиннорукавого. Маурисио сказал:

— Слышал? Здорово они его обработали, здорово промыли ему мозги, этот тип начинает действовать мне на нервы. — Он опустил голову и неожиданно, словно отказываясь от какой-то затеи, совершенно другим тоном сказал высокому парню, безучастно прислонившемуся к дверце машины: — Ну-ка, Пепе, налепи тут пару плакатов и поехали. Одиннадцатый час, здесь нам делать нечего.

Высокий подошел к багажнику, открыл его, достал рулон, клей и кисть. Маурисио взял из рук сеньора Кайо листовку, свернул ее в трубочку и сунул себе в рот, как сигарету. Засмеялся:

— Нравится тебе это, старик, или нет, а проглотить придется.

Виктор схватил его за руку:

— Тебе не кажется, что это уже слишком?

Намазав плакат клеем, верзила подошел к глухой стене сарая и прилепил его поверх улыбающейся физиономии лидера. Виктор выпустил руку Маурисио и шагнул к верзиле.

— Не здесь, — сказал он. — Во всем селении другого места не нашел?

Он сдернул плакат и разорвал его. Верзила крутанулся к Виктору и, влепив ему прямо в лицо другой плакат, коленом ударил в пах. Все произошло в мгновение ока. В руках Гойо вдруг появилась железная цепь; вскинув цепь над головой, он с силой два раза обрушил ее на оседающее тело Виктора. Маурисио метнулся за руль, включил газ и распахнул дверцы. Гойо прыгнул к нему, а верзила — на заднее сиденье.

— Давай жми! — крикнул он.

Автомобиль дал задний ход и, стреляя выхлопной трубой, выехал с улицы. Лали и Рафа присели на корточки над скорчившимся на земле Виктором.

— Сволочи, — сквозь зубы пробормотал Рафа. — Ничего не повредили тебе?

Он потянул Виктора за плечи, стараясь поднять.

— Не надо, — сказал Виктор.

Руки у него дрожали, колени словно для защиты были прижаты к животу. Лицо было мертвенно-бледным, комочки клейстера прилипли к волосам, бороде, щекам. Лали хотела расстегнуть ему рубашку.

— Не надо, — повторил Виктор. — Тут — ничего.

Сеньор Кайо, окаменев словно статуя, наблюдал за происходившим. Виктор скорчился и закусил губу, заметив, что Рафа хочет поднять его.

— Погоди, не трогай, пожалуйста.

Рафа выпрямился, уперев руки в поясницу. Спросил у Лали:

— Откуда они взялись?

— Кто их знает, во всяком случае, ехали они с той же целью, что и мы.

Мало-помалу Виктор приходил в себя, хотя то и дело лицо его перекашивало болью. Рафа, которого случившееся превратило совсем в беспомощного, растерянного ребенка, сказал:

— Этот Маурисио и его дружки — просто бандиты.

Из черной кроны орехового дерева донесся жалобный крик совы, и, точно повинуясь знаку, Лали взглянула на часы и сказала:

— Давай уложим его на заднем сиденье. Дани, наверное, волнуется.

— Давай, — согласился Рафа.

Он наклонился над Виктором.

— Погоди, — сказала Лали.

Она подошла к ручью, смочила бумажную салфетку. Присев около Виктора, она стерла с его лица комочки клейстера и, достав из кармана расческу, провела по волосам и бороде.

— Теперь можно, — сказала она.

Рафа подхватил Виктора под мышки и помог ему подняться, а Лали придерживала дверцу машины. Виктор забрался в машину на заднее сиденье и лег на бок, поджав ноги. Сеньор Кайо смотрел на него в окошко, и Виктор попытался улыбнуться, но вышла гримаса.

— Я приеду к вам еще раз, — сказал он.

Сеньор Кайо кивнул. Лали молча села за руль и пристегнулась ремнем. Рафа, не выпуская сигареты изо рта, послушно сел рядом. Обернулся:

— Ну как, старик?

— Лучше.

Сеньор Кайо просунул голову в открытое окошко около Лали.

— Езжайте потихоньку, — сказал он. — Дорога здесь обманчивая.

Лали тронула машину и помахала рукой в окошко. Сеньор Кайо оставался позади один, на площади у ручья, отсвечивавшего в угасающем вечернем свете. Они выехали из селения, не обмолвившись словом, и уже на дороге Рафа раздавил сигарету в полной окурков пепельнице и сказал, застегивая ремень:

— Ну, сволочи!

Лали внимательно смотрела сквозь стекло на дорогу, стараясь объезжать выбоины и камни. Справа глубоко внизу бежала река, а слева над полукружием яблоневых деревьев тянулись в красноватое закатное небо тяжелые зубчатые контуры изъеденных эрозией скал. Подъехав к перекрестку, Лали сбросила скорость. Сказала, не оборачиваясь, взглянув на Виктора в зеркало:

— Больно?

— Проходит, не беспокойся.

Машина тяжело брала подъем на третьей скорости, и на крутом повороте Лали переключила на вторую и зажгла дальний свет. Дорогу перебежал кролик. Рафа автоматически взял пленку и вложил в магнитофон. Закуривая новую сигареты, сказал насмешливо:

— «Отель Калифорния» Иглза. Посвящаю ее моему начальнику Дани, который, наверное, меня слушает. — Оглушительно загремел оркестр.

— Может, сделаешь потише, — попросила Лали. — Тошно.

Рафа выключил.

— Спокойно, — сказал он.

Снова наступила тишина. На поворотах Лали не притормаживала, решительно ввинчиваясь все выше и выше в горы. Рафа, посасывая сигарету, прикрыл глаза. С наслаждением вытолкнул дым изо рта, сказал:

— Маурисио бесится. Знает, что пятнадцатого ему ничего не светит, вот и бесится.

Никто не отозвался. Ночь постепенно окутывала их, Рафа повернулся посмотреть на Виктора.

— Ну как дела, старик? — И вдруг рассмеялся: — Черт побери! Глаза у тебя — будто апостол Иаков тебе явился!

Голос Виктора прозвучал тихо, но твердо:

— А он, знаешь, как бог, из ничего творит мир.

— Сеньор Кайо?

— Он.

Рафа опять засмеялся:

— Как на тебя это подействовало! Ты уж слишком, елки. Первый раз, что ли, мужика деревенского видишь вблизи?

— Да, — признался Виктор. — Первый.

Рафа смешно замахал руками.

— Вы, мадридцы, такие. Думаете, Мадрид ваш — пуп земли, только вы ошибаетесь, и даже очень. Надо идти в народ, старик. Там, в деревне, настоящая жизнь, — добавил он язвительно.

Виктор привстал.

— Кончай кривляться, — сказал он.

Конус света выхватил из листьев первые дома разрушающегося, обезлюдевшего селения.

— Кинтанабад, — сказала Лали.

Виктор попробовал дышать носом — с каждым разом все глубже, но медленно и держась рукой за грудь, словно ждал, что боль снова вернется. Боль не возвращалась, и он повторил процедуру еще раза два, уже расслабившись. Поглядел в окошко на уходящий свет, на рушащиеся кровли, выпотрошенные сараи, пробивающуюся в стенах траву, кучу камней на грязных улицах.

— Нет, нельзя, — пробормотал он. И откинулся головой на спинку.

— Чего нельзя, старик?

— Нельзя спокойно смотреть, — сказал Виктор. — Спокойно смотреть, как гибнет цивилизация.

Рафа обернулся и посмотрел на него круглыми, как плошки, глазами:

— Да хватит тебе, елки, ты что в самом деле. Пусть твой сеньор Кайо какой угодно носитель культуры, но все-таки он не Эйнштейн.

Виктор опять откинулся на спинку сиденья. Заговорил ровно, без выражения, не рассчитывая на собеседника:

— Я вижу: что-то летает в небе, и знаю, что это птица. Вижу: нечто зеленое вцепилось в землю, и знаю, что это дерево, но не спрашивайте меня, как оно называется. — Он уронил на грудь голову и закрыл лицо руками. — Я не знаю ни одного проклятого названия.

Рафа поглядел на Лали, словно ища поддержки, и сказал:

— И не надо тебе знать, старик.

Виктор наклонился вперед.

— Как это — не надо знать?

— А зачем?

— Это и есть цивилизация, культура.

Рафа расхохотался.

— Не мели чушь, — сказал он. — Это так, одна видимость, реклама, как бы сказал наш учитель. — Он уперся указательным пальцем в середину лба и добавил: — Культура — она вот тут, внутри.

Виктор пробормотал:

— Жизнь и есть культура.

Узкая, вся в выбоинах дорога, взобравшись наверх, выпрямилась, и теперь по сторонам в темноте бежали нечеткие пугающие тени дубов. Начался спуск, и внизу, в долине, сверкнули три огонька.

— Мартос, — объявила Лали. — За ним — Паласиос-де-Силос, а там выйдем на главную дорогу.

Виктор наклонился, почти коснувшись губами Лалиного затылка:

— Сеньор Кайо сказал, в Мартосе есть таверна. Может, остановишься на минутку? Пропустить бы глоточек.

Лали наморщила лоб. Посмотрела на светящийся циферблат на приборной доске.

— Двенадцатый час, — сказала она. — Дани будет недоволен, что мы так опоздали.

— Ты не можешь хоть на минуту забыть про Дани?

— Как хочешь.

Въехали в селение; проезжая мимо спящих домов, Лали сбросила газ и на углу под бледной голой электрической лампочкой остановила машину. В приотворенную дверь соседнего дома видна была примитивная стойка и полки, уставленные бутылками и банками с консервами. Рафа обрадовался:

— Ну, ты — баба что надо.

Трактирчик был пуст, только сухая, почерневшая, немолодая женщина с ничего не выражающими глазами и плотно сжатым ртом мыла стаканы в цинковой мойке. Она подозрительно поглядела на них, но не сказала ни слова.

— Один коньяк, — сказал Виктор.

Рафа облокотился на стойку:

— Пусть будет два.

Женщина медленно, в полном молчании, словно бы против желания, наполнила рюмки. Рафа пальцем ткнул в ее сторону:

— Смотри-ка. Точно каменная.

Они выпили и снова подвинули пустые рюмки женщине. Лали нетерпеливо спросила:

— Сколько километров до Паласиоса?

Та едва шевельнула губами:

— Девять.

Рафа бессмысленно посмеивался и в четвертый раз за пять минут протянул женщине свою рюмку. Лали решительно повернулась к нему:

— Чего вы добиваетесь? Предупреждаю, со мной эти штучки не пройдут.

Виктор тихонько дотронулся до ее руки.

— Спок-койно, — сказал он. — Сеньор Кайо никогда не спешит. — Он поднял рюмки. — За сеньора Кайо!

— За сеньора Кайо, старик! — подхватил с энтузиазмом Рафа.

Они выпили. Женщина покорно наливала. Виктор, оглядев ее, приблизил губы к уху Рафы и сказал вполголоса:

— А ведь он прав.

Рафа восторженно вскинул руки, собираясь обнять его, но наткнулся взглядом на безмолвную фигуру женщины и замер на полпути. Сказал разочарованно:

— Они просто как живые мертвецы, правда же?

Виктор допил коньяк, поднял пустую рюмку и продекламировал:

— Я пришел говорить вашими немыми устами.

Рафа закричал, ликуя:

— Вот именно. Как у Неруды. Нас не сдвинуть!

Они обняли друг друга за плечи, сцепив свободные руки у себя над головой. И вдруг, не сговариваясь, громко запели в ночной тишине:

Нет, нет, нет, нас не сдвинуть,

Нет, нет, нет, нас не сдвинуть,

Словно сосну на морском берегу,

Им нас не сдвинуть.

Закончив, они расцепили руки и поглядели друг на друга, словно в первый раз увидели; заметив, что глаза Виктора непривычно блеснули, Рафа коротко рассмеялся и сказал:

— Ты ведь не расплачешься, депутат?

Виктор отступил на шаг, качнулся, коснулся пальцами глаз. Пробормотал словно сам себе:

— Годы борьбы… университет…

Он протянул пустую рюмку трактирщице. Та вылила то, что оставалось в бутылке, и вышла за новой. В Лали снова проснулся обличительный зуд. Она подступила к ним, разъяренная, и, облив презрением Рафу, заговорила гневно:

— Чем же это кончится? — И, испепелив Виктора взглядом, продолжала с возмущением: — Такой собирается представлять через две недели целую провинцию? Депутат, называется! Веди себя пристойно хотя бы ради партии!

Возвратилась трактирщица, на ходу вытирая пыль с бутылки. Рафа шагнул к ней, но наткнулся на стул и, чтобы не упасть, неловко ухватился за плечи Лали, а увидев лицо девушки совсем близко, забыл обо всем и звучно, театрально чмокнул ее в щеку.

— Не выпендривайся, Лали, любовь моя, — сказал он.

С гримасой отвращения она оттолкнула его:

— Не подходи ко мне близко, сукин сын, ясно?

Женщина, безразличная ко всему, откупорила бутылку и налила Виктору; тот выпил рюмку залпом.

— За партию, — пробормотал он, еле ворочая языком. — Я, Лали, партию уважаю, хоть ты и говоришь: нет.

Лали повернулась к нему спиной и положила на стойку бумажку в пятьсот песет.

— Получите, — сказала она женщине.

Собрала сдачу и проговорила, направляясь к двери:

— Я ухожу. А вы можете делать что угодно.

Она вышла в темноту, и Рафа, сгорбившись, поплелся за ней словно собачонка, а следом — Виктор, но в дверях он споткнулся о порог и плюхнулся на колени прямо в лужу. Рафа, держась за живот, истерически хохотал, пока Виктор не поднял на него серьезных глаз; тогда, сразу перестав смеяться, Рафа спросил:

— Что случилось, депутат?

— Случилось, — сказал Виктор со странным, задумчивым выражением, — то, что мы собрались спасать спасителя.

Рафа оглушительно расхохотался.

— Вот именно, — сказал он. — Собрались спасать спасителя. — И, продолжая хохотать, словно подчиняясь непреодолимой потребности, чуть наклонился вперед и стал мочиться.

Лали открыла дверцы автомобиля и, когда Виктор после двух безуспешных попыток наконец поднялся, запихнула его в машину. Сама села за руль и пристегнулась ремнем.

— Мы поехали, — сказала она Рафе в окошко.

Рафа, шатаясь, подошел к машине и, сев рядом с Лали, опять засмеялся, но уже вяло. И все повторял: «Здорово сказано: спасать спасителя». Он уронил голову на грудь. Лали протянула руку у него за спиной и захлопнула дверцу. Машина тронулась, Лали включила дальний свет и поехала на второй скорости. Она сердилась и вела машину молча, быстро, на поворотах не сбрасывала скорости, а только мигала фарами. Рафа еще некоторое время поклевал носом в такт качке и скоро заснул, привалившись головой к стеклу, с открытым ртом, отвисшим подбородком. Лали искоса взглянула на него и вздохнула с облегчением. Она вышла на прямую и прибавила скорость, но тут услышала, что Виктор сзади завозился и раздался его жалобный голос:

— Лали, останови, пожалуйста, меня тошнит.

Она крутанула руль, въехала правым колесом на травянистую обочину и, выйдя из машины, увидела, что Виктора выворачивает прямо на шоссе. Она поддержала его обеими руками — за лоб и затылок. Он обливался холодным потом, и с каждым приступом рвоты все его тело сводило судорогой. Лали сказала тихо-тихо:

— Потерпи, уже проходит.

Он поднял голову, вытер рот платком. Глаза у него были чужие. Он сделал глубокий вдох и посмотрел на нее.

— П… прости, — сказал он.

В ямах по обе стороны дороги трещали сверчки. Он поднял глаза к усыпанному звездами небу.

— Какая… прекрасная ночь, — сказал он. — Может, пройдемся немного? Я очень пьян, Лали.

Они пошли вперед по дороге: Лали — скрестив руки на груди, Виктор — рядом, пошатываясь. Она сказала:

— Вы оба вели себя как мерзавцы.

Виктор остановился. Посмотрел отсутствующим взглядом. Сказал с чувством:

— Этот человек в нас не нуждается.

Лали двинулась дальше. Сказала:

— Может, ты все-таки забудешь этого сеньора Кайо? Доисторическое существо, и не более того.

Виктор с жаром замахал руками.

— Доисторическое? Лали, ты можешь мне сказать, чем наш образ жизни лучше его?

Лали заговорила снисходительно, но стараясь не раздражать Виктора;

— Я тебя умоляю, Виктор: образ жизни у сеньора Кайо — допотопный.

Виктор зацепился ногой за ногу, и на минуту показалось, что он вот-вот рухнет, но в последний момент он удержался и, вывернувшись, вырос перед Лали, заступив ей путь:

— Т… тебе и вправду кажется: важнее пересказывать Альтюссера[20], чем знать свойства бузины?

Он смотрел на девушку пристально, с затаенным лукавством и ждал ответа. Лали опустила глаза.

— Пошли назад, — сказала она.

В самом конце прямого участка дороги виднелись габаритные огни их машины. В кюветах оглушительно трещали сверчки. Виктор помедлил. Сказал:

— По какому праву хотим мы вырвать их из родной почвы и сунуть в нашу мясорубку?

Лали подумала. Сказала:

— Знаешь, депутат, ты от пьянки прозрел.

Виктор рванулся к ней, жадно схватил ее маленькую нервную руку, словно ища защиты.

— Не оставляй меня, — почти закричал он.

Лали слабо улыбнулась.

— Успокойся, — сказала она.

Они зашагали неверным, сбивчивым шагом, то совсем рядом, то чуть расходясь, но рук не расцепляли. Подойдя к машине, остановились.

— Знаешь, что я скажу, — заговорил Виктор, и речь его становилась все горячее. — Мы, городские умники, ссадили их с осла под тем, видите ли, предлогом, что это — анахронизм… да так и оставили идти пёхом. Скажи мне, Лали, что будет с этим треклятым миром в тот день, когда не останется ни одного человека, который бы знал, в чем прок от бузины?

Возбуждение Виктора росло, и Лали с гримасой боли попробовала высвободить свою руку, которую он все еще сжимал.

— Пусти! — сказала она. — Мне больно.

— Ой, прости, — сказал Виктор. — Прости, я и не заметил.

Лали растерла пальцы пострадавшей руки, потом открыла заднюю дверцу машины и помогла Виктору усесться.

— Ну вот, — сказала она, как ребенку. — Теперь мы можем ехать и разговаривать, только потихоньку, чтобы не разбудить этого.

X

Проспект, как и весь остальной город, был безлюден, если не считать отдельных запоздалых гуляк, которые входили или выходили из кафе и дискотек. Черная, матовая от влаги мостовая скрадывала свет, и от этого улица казалась еще темнее, а свет фар — жалким по сравнению с праздничным зрелищем плакатов на стенах и тысячами разноцветных листовок на земле. На площади Лали развернулась и, подъехав к светофору, остановилась, отстегнула ремень и сказала Виктору:

— Смотри, депутат, не выкидывай мне здесь номеров.

Виктор, задремавший в уголке, встрепенулся и выпрямился, но тут же схватился за грудь, словно от боли, и ошарашенно посмотрел в окошко.

— Где мы?

Лали снова тронула машину.

— Дома, — сказала она.

Она свернула на тротуар, дала задний ход и въехала в узкое пространство между домами в десяти метрах от кафе, поставила машину. Она еще не успела выключить мотор, а Виктор уже тряс Рафу за ворот:

— Эй, очнись! Приехали!

Рафа сразу открыл глаза и закрыл рот. Ощупал языком небо и, автоматически достав пачку сигарет, вытащил одну и зажал в губах. У дверей кафе стояло несколько человек. Лали поморщилась и пригнулась к рулю, стараясь увидеть, горит ли свет на четвертом этаже. Рафа, еще не пришедший в себя, захихикал: — Хи-хи-хи-хи! — Повернулся к Виктору, словно подхватывая шутку.

— Собрались спасать спасителя.

Виктор стал открывать дверцу.

— Подожди выходить, — властно сказала Лали.

— Почему?

— Так будет лучше, потом объясню.

Виктор заметил группу около кафе и приподнялся было, собираясь выйти.

— Пойду скажу им пару слов.

— Подожди, — сказала Лали.

— И я хочу выйти, — сказал Рафа, возясь с дверной ручкой.

Лали удержала его за руку.

— Ты останешься здесь, пока я не скажу, — проговорила она.

— Елки, Лали.

— Без всяких елок, чучело гороховое.

Виктор ватным языком старательно выговаривал слова, пытаясь делать это естественно.

— Начальник говорит… — сказал он. — Начальник говорит, что настоящий член партии должен нести истинную веру всегда: и когда работает, и когда гуляет, ест, и даже когда спит…

Не успела Лали кинуться к нему, как он настежь распахнул дверцу и вышел из машины, но левой ногой попал в свежую ямку под акацией, не удержался и шлепнулся на асфальт, смешно тараща глаза, будто удивляясь собственной неловкости. Рафа хохотал за окошком машины, потом, перестав смеяться, быстро опустил стекло и прокричал в окошко:

— Да здравствует сеньор Кайо, старик!

Люди, стоявшие около кафе, замолчали и посмотрели на них. Виктор пытался подняться, цепляясь за акацию обеими руками. Лали выскочила из машины, помогла ему встать и стала заталкивать в машину, а Виктор все повторял: «Пусти, Лали, я в полном порядке, Лали, пусти». Когда ей почти удалось запихнуть его внутрь, из машины вылез Рафа и, выписывая кренделя на тротуаре, завопил:

— Черт подери, скажи, Лали, чтоб земля остановилась!

Бросив Виктора, Лали кинулась к Рафе, схватила его за руку и потащила к автомобилю, но не успела она дойти, как увидела, что Виктор уже опять вылез и стоит, прислонившись к капоту; тогда она оставила Рафу, уцепившегося за дерево, и кинулась к Виктору, но, еще сражаясь с ним, заметила, что из подъезда показалось пестрое шерстяное платье Хулии, и громко позвала ее; за Хулией появился Хуанхо в красном свитере, и последним выскочил Анхель Абад, волоча по тротуару правую ногу.

Хулия подошла к Лали.

— Ну, Лали, ты не женщина, а боевой конь. — И, поглядев на Виктора с Рафой, спросила: — Что с ними такое?

Лали глухо сказала:

— Помоги мне отвести их наверх.

Люди, стоявшие у дверей, не сводили с них глаз. Виктор и Рафа не слушались, выкрикивали что-то бессвязное, рвались в разные стороны. Хуанхо крепко схватил Виктора за руку.

— Ах ты дерьмо собачье, депутат, ну и набрался, — бормотал он. — Как это вышло?

Лали с Хулией, взяв Рафу с обеих сторон за руки, как пленного, старались принять непринужденный вид, но Рафа сопротивлялся, рвался из рук и твердил: «Пустите! Партия — за свободу!» Когда они проходили мимо группки у дверей, один из мужчин сказал: «Какой стыд!», на что Рафа ответил: «Иди в задницу», — и тут Хулия втолкнула его в подъезд.

В помещении ячейки царило всегдашнее оживление. Вышедший из первой комнаты Айюсо остановился при виде вошедших, и сразу же замерла вся деятельность и смолкли все разговоры. Дарио смотрел на Виктора открыв рот.

— Вот так депутат, — проговорил он, — волокут, точно мертвое тело…

Из-за плеча Айюсо выглянула лысина Кармело. Он нервно задвигал руками, пальцем поправил очки, спросил:

— Это они?

Айюсо пожал плечами. Вчерашний синяк у него стал еще больше, расползся до самой вспухшей губы. Он сказал еле внятно, краешком рта:

— Депутат на своем боевом посту.

Кармело сказал «Дай пройти», оттолкнул его и очутился перед группкой, шествовавшей по коридору к штаб-квартире Дани. Он открыл дверь. Дани, худой и зеленый, несколько напоминавший инквизитора, сидя в кресле, разговаривал по черному телефону. По другую сторону стола на подлокотнике красного кресла сидел и курил Мигель. Кармело победно провозгласил:

— Вот они!

Дани взмахнул рукой, прося тишины.

— Да, — говорил он. — Так и сделаем, идет, дорогой… Ну, ладно. — Он с возрастающим удивлением глядел на вошедших, на грязные лица, растрепанные волосы Виктора и Рафы. — Да, они здесь… хорошо… Пока… Обнимаю.

Он повесил трубку и, облокотившись на стол, уставился на покаянно остановившихся в дверях Лали, Хулио, Хуанхо, Виктора, Кармело, Рафу и Анхеля Абада. Наконец сказал, подняв густые брови:

— Поучительное зрелище.

Рафа, смеясь, неуклюже подошел к столу:

— Короче, Дани, мы собрались спасать спасителя.

Дани не удостоил его взглядом. Золотым обручальным кольцом он постукивал по краю стола, и брови его ходили вверх-вниз, вверх-вниз. Виктор тяжело опустился в красное кресло, прижимая правую руку к груди, остальные покорно стояли в ожидании. Дани обратил к Лали вопрошающий взгляд.

— Полагаю, этому есть какое-то объяснение, — сказал он.

Лали не дрогнула:

— Чего ты от меня хочешь?

Дани взорвался:

— Как это, чего я хочу, елки-моталки! Сдерживать должна была, пропади они пропадом! И если надо — вздрючку дать! Ты понимаешь, как это выглядит за четыре дня до выборов?

— Понимаю, — спокойно сказала Лали. — Но как я, по-твоему, могу их сдерживать?

Дани ударил кулаком по столу и поднялся:

— Черт подери! Ты что, хуже мужика?

— Не дури, Дани, ты нервничаешь и говоришь глупости.

Рафа смешно сморщился. И опять повторил:

— Знаешь, Дани, мы собирались спасти спасителя.

Дани схватился за голову.

— Заткнешься ты когда-нибудь, поганый твой язык! — Он обратился к Мигелю и Хуанхо: — Ну-ка выкиньте этого мерзавца отсюда куда угодно, только вон отсюда. Пусть Примо принесет ему кофе, а потом отправьте домой — проспаться.

Рафа, заикаясь, возразил:

— Ну это уж слишком, старик.

Мигель схватил Рафу за плечи:

— Пошли, борец за свободу.

Они вышли вместе с Хуанхо в узенькую дверь. Виктор, не вставая с кресла, наклонился вперед и сказал мягко, но с неожиданным напором:

— Погоди, Дани, ты же его не видел, ты судить не можешь.

Дани наморщил нос.

— О ком речь? — спросил он у Лали.

— О сеньоре Кайо, старом крестьянине из Куреньи.

Виктор опустил голову.

— Уму непостижимо, Дани. Он как бог — все умеет и все делает так легко и просто. А что мы ему можем предложить, спрашиваю я тебя. Слова, слова и еще раз слова… Это единственное, что мы научились производить.

Дани сел на место. Правая рука его беспокойно барабанила по столу.

— Я полагаю, руководители были во все времена, — заметил он.

Виктор поднял голову:

— Руководители? А зачем сеньору Кайо руководитель? Не обольщайся, Дани, мы ему не нужны.

Глаза Дани нервно забегали по лицам присутствующих. Он почувствовал, что присутствующие словно теряют почву под ногами, словно теряют уверенность и с тревогой начинают осознавать свою бесполезность. Анхель Абад сказал после паузы:

— Чудное опьянение у депутата, Дани.

Лали уточнила:

— Я бы сказала, с озарением.

Дани посмотрел на нее:

— Ты что — заодно с ним?

— Скажем, я его понимаю.

Анхель Абад сказал:

— Селения в горах пустые. Дани, я тебя предупреждал.

Дани под столом пинал воздух ногами.

— А почему вы не вернулись, когда увидели, что там никого нет?.

Ответила Лали:

— Нам следовало знать об этом заранее, Дани. Вот в чем ошибка.

Дани опять пришел в бешенство:

— Ты хочешь сказать, я виноват, что селения опустели? Хочешь сказать, так-разэтак, я виноват: зная наперед, что селения пусты, я двух наших лучших людей послал туда прошвырнуться ради забавы?

Виктор опустил тяжелый кулак на стол, да так, что телефоны, пепельницы и бутылки звякнули. Дани осекся. Виктор вцепился в край стола — ногти и пальцы побелели.

— Слушай, Дани, — сказал он отчаянно, — ты не хочешь меня понять. Этот старик может спокойно себя прокормить, он сам себе хозяин и ни от кого не зависит, понимаешь? Вот это и есть жизнь, Дани, настоящая жизнь, а не наша. — Он предостерегающе поднял вверх указательный палец и продолжал: — Мы перемудрили: ты, я, он, мы погрязли в словах. И не сумели понять этих людей вовремя, а теперь поздно. Мы говорим на разных языках.

Он замолк и уставился перед собой, куда-то за спину Дани, на погасшие стекла домов за окном. В глазах его не было пьяного блеска, они светились возвышенным сомнением провидца. Несколько секунд все молчали, потом Кармело робко кашлянул. Правый глаз Дани нервно мигнул несколько раз:

— Я говорю, что Лали… — начал было он.

— Минутку, — прервал его Виктор. — Я еще не кончил. — Он неторопливо приподнял над столом обе руки. — Вот такая гипотеза, Дани, абсурдная, какая угодно, но все-таки гипотеза. Вообрази на минуту, что в один прекрасный день все эти пресловутые американцы все-таки сделают бомбу наподобие нейтронной, которая убьет всех подчистую, кроме сеньора Кайо и меня, представляешь? Гипотеза дурацкая, я знаю, но нам годится. Итак, случись такое, мне пришлось бы рвать когти в Куренью и на коленях умолять сеньора Кайо, чтобы он спас — накормил меня, понимаешь? — Виктор чуть не плакал. — Сеньор Кайо может прожить без Виктора, а вот Виктор без сеньора Кайо не проживет. А раз так — на каком основании прошу я этого человека голосовать за меня? Дани, скажи, пожалуйста.

Глаза Виктора блестели странным блеском. Закончив свою речь, он откинулся на спинку кресла, прижимая правую руку к груди, как будто выложился до отказа.

Анхель Абад улыбнулся снисходительно.

— Совсем зашелся, — сказал он. — Видно, дело дрянь, депутат эту поездку профукал.

Дани встал. Сказал Виктору:

— Ладно, тебе надо отдохнуть. Завтра, может, ты будешь смотреть на вещи иначе. — И уже тише обратился к Лали: — А в других селениях как дела?

— Других селений не было, Дани. В Кинтанабаде вообще нет людей, а в Мартосе осталось полтора человека.

Зазвонил белый телефон. Дани повелительно сказал Кармело:

— Возьми трубку.

— Да? — сказал Кармело в трубку и посмотрел на Дани. Дани жестом показал, что его нет.

— Вышел, — сказал Кармело, поправляя указательным пальцем очки на носу. — Понятия не имею… Думаю, да, но не знаю… Если срочно, лучше завтра утром… Хорошо… ладно… идет… Привет. — Он положил трубку. Сказал мягко: — Феликс.

Дани в молчании широкими шагами мерил комнату, опустив подбородок на грудь, — он думал. До груды листовок у алькова — и обратно к столу. На второй раз остановился перед Лали. Сказал раздраженно:

— Напортачили, одним словом.

— Это уж слишком, Дани.

— По-твоему, слишком.

— Я полагаю, другого выхода не было.

— Полагаю-полагаю… Ты полагаешь, что и надираться было необходимо?

Лали решительно тряхнула головой:

— Не будем, Дани, прошу тебя.

Дани скрестил руки на груди. Виктор, казалось, задремал в красном кресле. Анхель Абад закурил и сел на край стола.

— Ладно, не будем об этом, — сказал Дани. — Теперь у нас проблема — что с ним делать. Отпускать его нельзя. Кто-нибудь видел его в таком состоянии?

— Несколько человек внизу, у кафе.

Дани поджал губы:

— Их было много?

— Четверо или пятеро.

— Его узнали?

— Откуда я-то знаю, Дани!

Правая бровь Дани взлетела почти до самой шевелюры. Рука нерешительно опустилась на пишущую машинку и стала нервно перебирать клавиши. Словно отвечая на сложные внутренние размышления, Дани сказал:

— Не было среди них журналистов?

— По-моему, нет.

Он оставил в покое пишущую машинку и снова зашагал по комнате, продолжая говорить:

— Подумать страшно, что это приключение может попасть в газеты. Представляете? «Кандидат Виктор Веласко, широко известный как В. В., нализавшись в стельку, объезжает провинцию перед выборами». — Он сжал кулаки. — Ах ты, сволочь, только этого нам не хватало!

Он осекся и снова повернулся к Лали.

— А на местах? — допытывался он. — Давай рассказывай все. Воображаю, какой вы там произвели фурор.

— Только в Мартосе, — признала Лали, — но видела одна трактирщица.

— А машину-то видели? С эмблемой партии — славную оставили визитную карточку.

Лали глубоко вздохнула. Постаралась взять себя в руки. Сказала:

— Успокойся, Дани, машину никто не видел. Та женщина из трактира не выходила, а на улицах не было ни души. От Мартоса до дома мы вообще не останавливались.

Дани снова скрестил руки на груди. Заговорил мягче, как будто хотел успокоиться сам:

— Я понимаю, что это просто ребячество, не более, но как получилось-то, Лали, с ума сойти, сознайся… Если газетчики пронюхают — все, можем складывать чемоданы.

Лали подошла к нему совсем близко. Решительно посмотрела ему в глаза.

— Хватит, Дани, переливать из пустого в порожнее, — сказала она. — Что было, то было, назад не вернешь. Самое разумное сейчас — подумать, какие еще меры можно принять.

— Совершенно верно, — отозвался Дани, — какие меры. Куда его деть на ночь, мать его за ногу? Здесь он не может оставаться, в отель в таком состоянии отправлять его немыслимо.

Звякнула маленькая дверь, и вошел Педрито Недотепа.

— Чего тебе надо? — взорвался Дани.

— Плакаты, — испуганно ответил тот.

— Бери и вали отсюда.

Перепуганный парень наклонился и взял с полу несколько свернутых в трубочку плакатов. Когда он выходил, Дани окликнул его:

— Эй, постой, вели Примо принести двойную порцию кофе, да покрепче, сделай одолжение! — Обернулся к Лали: — Наверное, с этого надо начать. — Он посмотрел на кресло, в котором спал Виктор. — Не думаю, чтобы этот словесный понос прошел у него раньше чем часа через два. Представляешь, какую предвыборную кампанию он мог бы развернуть в вестибюле отеля!

Лали мягко спросила:

— А может, отведем его ко мне?

— К тебе? А девочки?

— Девочки с моей мамой, это не проблема.

— А как Артуро?

Лали гордо вскинула голову:

— Хочешь спросить, что в такой ситуации делает у меня в доме Артуро?

Дани улыбнулся. Похлопал ее по руке:

— Ладно, Лали, не беленись, дорогая, мне твой план нравится, но тогда лучше не поить его кофе, не разгуливать.

— Все равно, — сказала Лали, — дома дадим ему две дозы валиума-десять, и полный порядок.

— Валиума? А не вредно после спиртного?

— Что ему сделается, — ответила Лали. — Не учи ученого!

Анхель Абад резанул воздух рукой.

— Не мешкай, Дани, давай кончать с этим к чертовой матери.

Вошел Примо, останавливаясь на каждом шагу, чашка с кофе дрожала у него в руке. Он поставил чашку на стол и вышел. Дани взял чашку, подошел к красному креслу:

— Пей, депутат.

Виктор открыл глаза — удивленные, отсутствующие; одного за другим оглядел всех и послушно стал пить. Анхель Абад наклонился к Лали:

— Видишь? Как не в себе.

Когда чашка наполовину была выпита, Дани сказал Анхелю Абаду:

— Спускайся, мы — за тобой. Открывай машину, если на улице кто-нибудь есть, дай нам знать, чтобы мы подождали в подъезде. — Потом обратился к Кармело: — Позаботься, чтобы выход был свободен, чтобы никто не путался в дверях. Чем меньше шума, тем лучше.

Лали отдала Анхелю Абаду ключи от машины, и он вышел вместе с Кармело. Дани обхватил Виктора за пояс, Лали с другой стороны взяла Виктора под руку, и они подняли его.

— Пошли, депутат.

— Куда?

— Спать. Уже поздно.

— Я., я не хочу спать.

— Все в порядке, не беспокойся.

Они шли нетвердо — хилому человечку Дани и хрупкой Лали едва удавалось удерживать Виктора. На площадке первого этажа Виктор остановился.

— Я не хочу спать, — снова сказал он.

— Не хочешь — не спи, а отдохнуть надо, Виктор. Завтра в десять тебе выступать по радио.

Виктор посмотрел на него, словно не узнавая:

— Про сеньора Кайо?

— Про сеньора Кайо и про что хочешь. Позже подумаем об этом без спешки, а теперь пошли вниз.

Им понадобилось пять минут, чтобы добраться до двери. Кармело встал на смену Лали, и она пошла вперед. Она увидела Анхеля Абада — он стоял у машины и поторапливал их. В кафе был всего один человек — молодой парень стоял, облокотившись на стойку, спиной к ним. Лали обернулась в сторону подъезда.

— Идите, живо, — сказала она.

Только в машине Лали перевела дух.

Дани с Кармело, посадив Виктора посередине, устроились на заднем сиденье. Дани вынул большой белый платок, несколько раз отер лоб и, склонившись набок, чтобы спрятать платок в карман, сказал:

— Ну и собачья работенка.

Лали включила мотор. Дани добавил:

— Самое опасное в этих делах — пресса, эти псы газетчики. Из такой чепухи — ну, обделались — завтра, глядишь, горы навалят.

Машина мчалась по пустым улицам, шины мягко шуршали по влажному асфальту, усыпанному листовками. Виктор забеспокоился, попробовал выпрямиться. Пристально глядя на Дани, сказал:

— Знаешь, Дани, какая польза от цветка бузины?

Дани положил руку ему на плечо.

— Да черт с ним, какое тебе дело?

Виктор повернулся к Кармело:

— А ты знаешь?

Лали, разворачиваясь, сказала:

— Хоть и запрещено, я въеду отсюда, чтобы не делать крюка по Тирсо де Молина.

— Осторожно, не вляпаться бы.

Лали остановила машину перед современным кирпичным десятиэтажным домом со стеклянными дверями и алюминиевыми рамами. Вышла из машины и открыла дверцу, выпуская Кармело. Потом они помогли вылезти из машины Виктору, и тот стоял и ошарашенно оглядывался по сторонам. Лали подошла к двери, сунула ключ в замочную скважину, и в этот момент подъезд осветился. Не отперев двери, она вытащила из замка ключ.

— Живо в машину, — сказала она. — Кто-то спускается.

Анхель Абад, Дани и Кармело взялись за Виктора, который не желал двигаться с места. Без лишних слов они затолкали его в машину. Лали села за руль и включила зажигание; в этот момент двое мужчин и две женщины вышли из лифта. Лали посмотрела краем глаза.

— Кавьедес, — сказала она.

— Адвокат?

— Да.

— Нам лучше смыться. Сделай круг по кварталу.

Пары дружески прощались на углу.

— Ну-ка посмотрим, сейчас, наверное, разойдутся.

— Этот Кавьедес — и нашим и вашим, не поймешь, с кем он. Последнее время, говорят, с Арейлсой[21], — заметил Анхель Абад.

Когда они снова выехали на улицу, она была пуста, и Лали остановилась у дверей своего дома. Дани сказал Кармело:

— Останься в машине, а то нас слишком много.

Квартира Лали выглядела приятно, интеллигентно. Книги, рисунки, гравюры, плакаты на стенах, маленький красного цвета телевизор на полке среди книг, а под ним — закрытый прозрачной пластмассовой крышкой проигрыватель, динамики были укреплены у самого потолка. Под книжными полками — диван, а перед ним — низенький столик с журналами, пепельницей из муранского стекла и красной розой в стакане. Виктор пошатывался, Дани с Анхелем Абадом поддерживали его.

— Где мы будем спать?

— Здесь, проходите.

Лали шла впереди и зажигала свет, открывала двери, пока по маленькому коридору они не дошли до комнаты, где стояли две одинаковые кровати с бамбуковыми изголовьями, а по бокам — две тумбочки, заваленные книгами карманного формата. Она зажгла две лампы под зелеными абажурами и откинула одеяло.

— Сюда его, — сказала она. — А я буду спать с девочками.

Она вошла в ванную рядом, и послышалось звяканье пузырька с лекарством о стеклянную полочку; Дани с Анхелем Абадом сняли Виктора куртку, брюки и уложили его в постель. Лали вернулась с крошечным пузырьком и стаканом воды.

— Ну-ка, — сказала она, — открывай рот. — И положила на язык Виктору две голубые таблетки. — Запей.

Виктор тяжело наклонился к стакану и сделал два глотка. Лали поставила стакан на стеклянный верх бамбуковой тумбочки и помогла Виктору улечься на подушке. Дани вздохнул всей грудью, и Лали улыбнулась ему:

— Успокоился?

— И еще одно, — сказал Дани, — завтра около десяти я приеду за ним. Лучше, чтобы никто не видел вас выходящими вместе.

Лали выпрямила стройную шею, рассмеялась:

— Так будет приличнее, правда?

Дани выгнул густые брови.

— Приличия надо блюсти, — сказал он.

— Дани! — раздался требовательный и мрачный голос Виктора. Лали и Дани обернулись. Виктор, лежа на подушке, хватался руками за ворот рубашки.

— Вот еще, Дани, — сказал он. — Вот еще что я не рассказал тебе про него.

— Про сеньора Кайо?

— Про сеньора Кайо.

Дани поднял густые брови, чуть склонил голову. Виктор был возбужден и явно страдал.

— Он тоже ненавидит, знаешь? — проговорил он, запинаясь. — Ненавидит, как и мы… В последний момент в селение заявились эти — с Маурисио, или как его там. Смотри!

Виктор рванул на себе рубашку — отскочили две пуговицы, и обнажилась грудь с двумя кровавыми рубцами поперек. Он печально поднял глаза и добавил:

— С этим ничего не поделаешь, Дани, это как проклятье.

Прежде чем склониться над кроватью, Дани поглядел на Лали с молчаливым укором.

— Что это? Как получилось?

Лали инстинктивно прижала руки ко рту.

— Какой ужас! — проговорила она. — Почему же ты не сказал раньше?

Святые безгрешные

(Роман)

Памяти моего друга

Феликса Р. де ла Фуэнте


Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные
Miguel Delibes. LOS SANTOS INOCENTES @ Miguel Delibes, 1981 Перевод Н. Трауберг

Книга первая

АСАРИАС

Сестру раздражало все, что он делал, и она бранила его, и он возвращался в Хару, к сеньорито, потому что сестру раздражало все, что он делал, она хотела, чтобы мальчики учились, а он не соглашался и говорил ей назидательно и гнусаво

тогда от них толку не будет

а в Харе, у сеньорито, никто ни во что не лез, грамотный ты, неграмотный, умеешь читать-писать или бродишь где попало в латаных штанах без пуговиц, босиком, и можно пойти к сестре, взять и пойти, а когда сеньорито про тебя спросит, то ему скажут

он к сестре пошел, сеньорито

а сеньорито, человек добрый, не рассердится, только дернет левым плечом, и все, и молчит, а когда Асариас вернется и ему скажут

Асариас пришел, сеньорито

сеньорито усмехнется и молчит, он сердится только тогда, когда Асариас говорит, что у них один год разницы, на самом деле Асариас был совсем большой, когда сеньорито родился, но Асариас о том не помнил и говорил, что у них один год разницы, потому что Дасио-свинарь напился как-то под праздник и сказал, что один год, и ему запало в душу, и сколько его ни спрашивай

сколько тебе лет, Асариас?

он отвечал

я на один годик постарше сеньорито

но не со зла и не желая солгать, а в простоте сердечной, так что сеньорито напрасно злился и звал его обалдуем, это он зря, ведь Асариас целый день бродил по двору, мычал, жевал, разглядывал ногти на правой руке, а потом протирал желтой тряпочкой хозяйскую машину и вынимал у всех гостей вентили из шин, чтобы сеньорито хватило этих затычек, если выйдут свои, мало того, он смотрел за собаками: за сеттером, за гончей, за тремя легавыми, а если ночью, в дубняке, выла пастушья овчарка и псарня волновалась, он всех уговаривал, успокаивал, чесал им между глаз, пока не угомонятся, а чуть свет выходил во двор, разминал руки-ноги, открывал ворота, выпускал индюшек в лесок, за металлическую сетку, чистил птичник, под насестом, поливал цветочки, иву и шел прибирать у филина, ласкал его, гладил, а как стемнеет, садился в пустом сарае и чистил дичь: куропаток и рябчиков или диких голубей, которых сеньорито настрелял за день, а если их много, приберегал одну для птички, так что филин, едва его завидев, глядел на него круглыми желтыми глазами, и щелкал клювом, и чуть не прыгал от радости, на других, даже на сеньорито, он фыркал, словно кот, и выпускал когти, а его отличал, потому что чуть не каждый вечер, если нет чего получше, Асариас приносил ему сойку, или ворону, или полдюжины воробьев — он их ловил в силки, у пруда, — или что еще, и, приближаясь к нему, ласково приговаривал

хорошая птичка, хорошая

и чесал ему между глаз, и улыбался беззубым ртом, а если надо было посадить его на скалу, как приманную птицу, когда сеньорито, или сеньорита, или их знакомые забавы ради стреляли орлов и ворон, обертывал правую лапку мягкой красной тряпицей, чтобы цепь не натерла, и, пока сеньорито, или сеньорита, или их знакомые сидели в засаде, тоже сидел на корточках под скалой, и дрожал как лист, и, хотя был глуховат, слышал сухие хлопки, и закрывал глаза, и открывал, и снова глядел на филина, и видел, что тот живой, важный, красивый, как герб на щите, и гордился, и умилялся, и говорил

хорошая птичка

и очень хотел почесать его, а когда сеньорито, или сеньорита, или их знакомые уставали стрелять и выходили из засады, словно из шахты, разминая руки и ноги, он подходил к филину, двигая челюстью так, словно что-то жует, а филин, его звали Герцог, просто млел от счастья и охорашивался, как павлин, и Асариас улыбался и говорил

храбрая птичка, молодец

и чесал ему переносицу в награду, а потом подбирал упавших орлов, одного за другим, подвешивал на жердь, и осторожно снимал цепь с филиновой лапки, и сажал его в деревянную клетку, и ставил ее на плечо, и потихоньку шел в усадьбу, не дожидаясь сеньорито, и сеньориты, и их знакомых, которые медленно и устало шествовали по тропинке, беседуя о своем и смеясь невесть чему, и, придя домой, вешал клетку в сарае на толстую балку, а как стемнеет, садился на корточки в мощеном дворе, у бледного фонаря, ощипывал сороку, и подходил к окошку, и говорил

ух-ух-ух

потише, поглуше, а филин неслышно, медленно, мягко подлетал к решетке и говорил ему в свой черед

ух-ух-ух

словно эхо из могилы, и хватал сороку могучими лапами, и пожирал ее быстро и беззвучно, и Асариас глядел, как он ест, и бессмысленно улыбался, и бормотал

хорошая птичка, хорошая

а когда Герцог кончал свой пир, Асариас шел под навес, где знакомые сеньорито и знакомые сеньориты ставили машины, и прилежно вынимал вентили неуклюжими пальцами, и, кончив дело, складывал их в коробку из-под ботинок, она стояла в конюшне, и садился на пол, и считал

раз, два, три, четыре, пять…

а после одиннадцати говорил

сорок три, сорок четыре

и шел в темноте на скотный двор, и где-нибудь в уголке мочился себе на руки, чтобы не трескались, и махал руками, чтоб высохли, и так каждый день, и каждый месяц, и каждый год, и всегда, но, несмотря на такой распорядок, иногда он просыпался совсем слабый, словно из него вынули кости, и не чистил птичник, и не кормил собак, и не прибирал у филина, а шел за ограду и ложился у свинарника, а если на солнце пекло — в тени, под кустом, и когда свинарь Дасио спрашивал

что это с тобой?

отвечал

лень одолела, надо полагать

и лежал час за часом, и если сеньорито на него натыкался и спрашивал

да что ж это с тобой, блаженненький?

отвечал

лень одолела, сеньорито и тихо лежал в траве или под кустом, сжавшись в комок и пуская слюну и чмокая, мягко, как кутенок, и пристально глядел на сине-зеленую землю, срезанную небом, и круглые пастушьи хижины, и Косулью гору, за которой уже Португалия, и на вереницу журавлей, с криком летящих к болоту, и на овец, и на ягнят, а если Дамасо-пастух подходил и спрашивал его

не захворал ли часом?

отвечал и ему

нет, лень одолела

и тянулись часы, а потом у него схватывало живот, и он справлял большую нужду под кустами в ложбинке, и, облегчившись, обретал былую живость, и бежал к филину, и говорил сквозь решетку, смягчая голос

хорошая птичка

и филин ерошил перья, и щелкал клювом, и Асариас его угощал ощипанной сорокой или даже орленком, и, пока он ест, шел в конюшню, чтобы не терять времени, и садился на пол, и считал вентили

раз, два, три, четыре, пять

а после одиннадцати говорил

сорок три, сорок четыре…

и, окончив счет, закрывал коробку, и долго глядел на плоские ногти правой руки, и мычал что-то непонятное, а потом решал

пойду-ка я к сестре

и, выйдя из конюшни, проходил мимо сеньорито, который дремал у дома, в шезлонге, и говорил

я к сестре пошел, сеньорито

и сеньорито едва заметно дергал левым плечом и говорил

что ж, Асариас, иди

и Асариас шел к сестре, в другую усадьбу, а сестра, открыв ему дверь, говорила

чего ты тут не видел?

а он говорил

где ребятки?

а она говорила

в школе, где им быть

и Асариас высовывал толстый кончик языка, и прятал его, и жевал, и говорил наконец

плохо твое дело, не будет тебе от них толку

а сестра, ее звали Регула, отвечала

тебя не спросили

а когда садилось солнце, он глядел в огонь, и беспокоился, и что-то жевал, и говорил, подняв голову

с утра пойду к сеньорито

и еще до зари, когда желто-розовый свет очертит линию гор на полутемном небе, шел по тропинке, и через четыре часа, голодный и взмокший, слышал, как Лупе-свинарка отпирает ворота, и заводил свое

птичка, птичка

и не желал этой Лупе доброго утра, а сеньорито еще отдыхал, а когда Асариас к полудню приходил на скотный двор, она говорила

Асариас пришел, сеньорито

и сеньорито сонно щурился, и говорил

ну и ладно

и дергал левым плечом, словно удивлялся или знать о том не желает, хотя слышал сам, что Асариас чистит птичник, или прибирает у филина, или тащит бадью по мощеному дворику, и так шли недели, а в начале весны Асариас менялся, улыбался глупо и странно, забывал о чужих шинах, брал филина и шел под вечер в рощу, и огромная птица сидела у него на плече, озирая окрестность, а в сумерках медленно, мягко взлетала, и приносила мышь или зяблика, и пожирала их сразу, и Асариас чесал ей за ухом, и слушал биенье земли, и лисий лай, хрипловатый, призывный и печальный, или мычанье оленей, справляющих свадьбу на склоне Санта-Анхела, и говорил иногда

лисичка беспокоится, слышишь?

и филин глядел на него желтыми глазами, мерцающими во тьме, и вдумчиво слушал, и снова ел, а когда-то, прежде, до них доносился и зловещий волчий вой, но с тех пор, как провели электричество и понаставили столбов, волки уже не выли весенними ночами, зато кричала сова, крикнет и замолкнет, крикнет и замолкнет, и филин поднимал огромную голову и слушал, и Асариас беззвучно смеялся, не раскрывая рта, и тихо бормотал

испугалась, птичка? завтра я ее прогоню и точно, назавтра, в сумерки, поднимался по склону, раздвигая цветущие кусты — сова завораживала его, пугала, привлекала, словно пропасть, — и, остановившись посреди склона, слушал, как стучит сердце, и пережидал немного, чтоб отдышаться, и успокаивался, и кричал

эгей! эгей!

оповещая сову, что он идет, и прислушивался, ожидая ответа, а луна выходила из-за тучи и заливала нездешним сиянием испещренную тенями землю, и Асариас, немного труся, складывал руки и смело кричал

эгей! эгей!

пока откуда-то снизу, с огромного дуба, стоящего метров за двадцать, раздавалось страстное и страшное

у-у-ух! у-у-ух!

и Асариас, услышав эти звуки, забывал все на свете и бросался бежать, спотыкаясь, топча траву, царапая лицо о нижние ветки, а за ним неслышно, неумолимо перелетала с дуба на дуб хохочущая сова, и всякий раз, как она смеялась, Асариас дрожал, и широко открывал глаза, и пугался, как там филин, и бежал быстрее, а сова за его спиной хохотала и ухала, и Асариас спотыкался, падал, вставал, не обернувшись, и, задыхаясь, прибегал на пастбище, и Лупе-свинарка крестилась

откуда это ты?

и он улыбался, виновато, как напроказивший ребенок, и говорил

я гонял сову

и Лупе отвечала

о господи, что затеял! посмотри на себя, прямо Иисус Христос

но Асариас шел в конюшню, и отирал тряпицей исцарапанное лицо, и молча слушал, как сильно бьется сердце, и улыбался в пустоту, приоткрыв рот, и, успокоившись немного, тихо и нежданно подходил к окошку, и ухал

у-у-ух!

и филин взлетал на жердь, и смотрел ему в глаза, склонив голову набок, и Асариас гордо говорил

а я гонял сову

и филин слушал и стучал клювом, словно одобряя, и Асариас говорил

да, задал я ей

и тихо, с присвистом смеялся, зная, что здесь его никто не тронет, и так весну за весной, весну за весной, пока однажды, вечером, в конце мая, он подошел к решетке и заухал

у-у-у-ух!

но филин не ответил, и Асариас удивился и ухнул снова

у-у-у-ух!

но Герцог опять не отозвался, и Асариас упорно заухал в третий раз

у-у-у-у-ух!

но за решеткой было тихо, и Асариас толкнул дверцу, и зажег лампу, и увидел, что филин сидит в уголке и не берет ощипанную сороку, и Асариас положил ее на пол, и сел рядом с ним, и осторожно взял его за крылья, и обнял, и чесал ему между глазок, и нежно приговаривал

хорошая птичка, хорошая птичка

но филин не шелохнулся, и Асариас положил его на солому, и пошел искать хозяина, и сказал

птичка наша заболела, сеньорито, жар у нее

а хозяин ответил

что поделаешь, Асариас! старая она, поищем другую

и Асариас сказал в печали

так это же филин, сеньорито

и хозяин сонно ответил

какая разница? все птица…

и Асариас взмолился

разрешите, сеньорито, я схожу в Кордовилью к знахарю

и хозяин лениво дернул левым плечом

к знахарю? да мы разоримся, если из-за какой-то птицы станем звать докторов!

и засмеялся, как сова, и Асариас задрожал и сказал

не смейтесь, сеньорито, господом богом прошу

а сеньорито ответил

что ж я, у себя дома не могу посмеяться?

и засмеялся, как сова, и хохотал, и хохотал все громче, и на его хохот сбежались сеньорита, и Лупе, и Дасио-свинарь, и Дамасо, и пастушата, и все хохотали, как совы, и Лупе сказал

ох и оболтус, плачет по какой-то мерзостной сове

и Асариас сказал

у птички жар, а сеньорито не пускает позвать знахаря

и все захохотали, и снова, еще раз, и перепуганный Асариас выскочил во двор, и помочился на руки, и пошел в конюшню, и сел на землю и стал считать вентили, чтобы успокоиться

раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, сорок три, сорок четыре, сорок пять

и успокоился немного, и подложил мешок под голову, и поспал, а потом, с утра пораньше, тихо подошел к решетке и сказал

у-у-у-ух!

и никто не отозвался, и Асариас открыл дверцу и увидел, что филин там же, в углу, только он лежит, вытянув лапки, и Асариас подошел к нему мелкими шажками, и взял за край крыла, и положил себе за пазуху, и горестно проговорил

у-у-у-ух…

но Герцог даже не открыл глаз и не щелкнул клювом, ничего, и Асариас прошел по двору, к воротам, и отодвинул засов, и на скрип вышла Лупе, жена Дасио

чего ты надумал, Асариас?

и он сказал

пойду к сестрице

и все, и вышел, и быстро прошел рощу, не ощущая ни камешков, ни колючек, и пересек выгон и луг, нежно прижимая к груди мертвую птицу, и, увидев его, Регула сказала

опять явился?

и Асариас спросил

где ребятки?

и она сказала

в школе

и он сказал

что ж, дома никого нет?

и она ответила

одна Малышка

и увидела что-то у него на груди, и распахнула куртку, и птица упала на глиняные плиты, и Регула закричала и сказала ему

убери эту падаль, слышал?

и Асариас покорно поднял птицу, и положил ее у входа, на скамью, и вернулся в дом, и вынес оттуда Малышку, и Малышка бессмысленно поводила глазами, и левой рукой Асариас взял филина за лапу, и еще он взял мотыгу, и сестра спросила

куда ты это все несешь?

и он ответил

хоронить

и по пути Малышка жалобно и жутко взревела, этих ее воплей всякий пугался, но он невозмутимо дошел до склона, посадил ее под кустом, снял куртку, вырыл под дубом глубокую яму, положил туда филина, и сразу засыпал, и постоял, и поглядел на могилу, приоткрыв рот, босой, в латаных штанах, и повернулся к Малышке, беспомощно клонившей головку набок, и они посмотрели друг на друга пустым взором, и Асариас наклонился, и взял Малышку на руки, и сел у откоса, на разрытую землю, и прижал Малышку к себе, и тихо сказал

хорошая птичка

и стал чесать ей затылок указательным пальцем, и она не противилась — с чего бы.

Книга вторая

ПАКИТО ПЕНЁК

Если бы так и жили в усадьбе, может, все было бы иначе, но Креспо, правая рука управляющего, любил переселять людей, скажем в Абендухар, в Ла-Райя, возьмет и переселит, а Пако, или Пакито, или просто Пенёк, совсем разогорчился, не за себя, ему все равно, где жить, а из-за мальчиков, из-за школы хватало хлопот и с Малышкой, хотя она была не такая уж маленькая, постарше братьев

мама, почему Чарито молчит?

мама, почему Чарито не ходит?

мама, почему Чарито не просится?

спрашивали они, и Регула, или Пако, или оба, хором, отвечали

потому что она еще малышка

надо же что-нибудь ответить, а что скажешь? так вот, Пако хотел, чтобы мальчики учились, еще Хашимит говорил, что, если поучишься, бедным не будешь, и сеньора маркиза, намереваясь искоренить неграмотность в поместье, три лета подряд нанимала двух городских сеньорито, чтобы после работы, каждый день, пастухи, и свинари, и скотники, и плотники, и батраки, и лесники собирались у скотного двора и при свете лампы, вокруг которой кружили мухи и мошки, учили странные сочетания букв и говорили, когда спросят

Б и А будет БА, Б и О тоже будет БА

а городские учителя, сеньорито Габриэль и сеньорито Лукас, поправляли

нет, Б и О под ударением БО, а вот без

ударения и вправду БА

а пастухи, свинари, скотники, плотники, батраки и лесники растерянно говорили друг другу

ничего не поймешь, шутят, что ли?

но громко сказать не решались, пока сам Пенёк не пропустил две рюмки и не сцепился с тем из учителей, который повыше, он учил начинающих, и, просморкавшись (когда сеньорито Иван был в духе, он говорил, что через такие ноздри можно мозги увидеть), спросил

сеньорито Лукас, откуда эти все премудрости?

а сеньорито Лукас засмеялся и долго не мог остановиться, хохотал все громче, а потом поутих, отер глаза и ответил

правила такие, ты уж спроси ученых и все, и больше ничего, но это были цветочки, потому что пришло время, когда сеньорито Лукас сказал так

Ч иногда произносится как Ш,

например в слове «что»

и Пако рассердился, сколько можно, тьфу, хорошо, мы люди темные, но не такие дураки, а сеньорито Лукас ни в какую, и смеялся-заливался, и снова завел свое, не во мне суть, спросите ученых, правила, против них ничего не попишешь, а если не нравится, обратитесь в Академию, мое дело объяснить, не вдаваясь в премудрости, а Пако слышать этого не мог и совсем разогорчился, когда сеньорито Лукас нарисовал твердый знак, громко хлопнул в ладоши, чтобы лучше слушали, и сказал

эта буква немая, друзья мои

а Пако Пенёк подумал, вон как, прямо наша Малышка, потому что дочь его Чарито не говорила ни слова, только ревела жалобно и жутко на весь дом, но прежде, чем сеньорито Лукас привел примеры, свинарь Факундо сложил на животе ручищи и сказал

другие тоже немые, пока мы их не скажем и сеньорито Лукас ответил

беззвучная она, ее как бы нет

а свинарь Факундо, все в той же пастырской позе, сказал

дела-а! чего ж ее писать-то?

а сеньорито Лукас сказал

для красоты

а потом объяснил

нет, она нужна, она отделяет гласную от согласной

а Пенёк Пако совсем запутался, и путался все больше, и по утрам седлал кобылу и объезжал поместье, как ему полагалось, но с начала ученья не мог думать ни о чем, кроме этих букв, и, отъехав от усадьбы, слезал, садился в тенечке и размышлял, а когда буквы сцеплялись у него в голове, как хвостики вишен, брал белые камешки, этот А, этот О, этот — немой, и серые, те будут Б, В или Г, и складывал их так и сяк и читал, но легче не становилось, и ночью, на тюфяке, он поверял жене свои печали и незаметно распалялся, и она говорила

тихо ты, Рохелио заворочался

и если Пако не унимался, прибавляла

да тихо, нам ли с тобой игры играть

и тут раздавался рев Малышки, и Пако забывал обо всем и думал, что он чем-нибудь болен, если зачал дочку немую, как твердый знак, хорошо, хоть вторая — очень смышленая, он, кстати сказать, не хотел, чтобы она звалась белым именем Марии Снежной, куда там, сам он желтоват с лица, и волосы черные, думал окрестить Эрминией, в честь бабушки, но летом стояла страшная жара, и дон Педро, прозванный Петушком и Умником, говорил, что после заката 35 градусов, а Регула, ей и без того было жарко, плакала-стонала

ох, матерь божья, ну и парит! хоть бы ночью ветерок!

и медленно обмахивалась веером из широких листьев, двигая большим пальцем, плоским, как лопаточка, и прибавляла

это нам за грехи, Пако, и я попрошу божью матерь, чтобы она смилостивилась

но жара не спадала, и как-то, в воскресенье, Регула потихоньку отправилась к знахарю и сказала, вернувшись

Пако, он говорит, если в брюхе у меня дочка, надо ее назвать Мария де лас Ньевес, а то дурная родится

и Пако подумал о Малышке и сказал

ладно, пускай будет Ньевес

и дочка, названная в честь Девы Марии, пославшей когда-то летом снег, с малых лет прибирала и стирала за сестричкой, но в школу ей пойти не довелось, потому что жили они уже не в усадьбе, а в Ла-Райа, и каждое утро, прежде чем седлать кобылу, отец показывал ей, как сложить Б и А, А и Б, когда же дошли до твердого знака, Ньевес сказала

эта буква ненужная, отец, можно без нее

и Пако засмеялся солидно, как сеньорито Лукас, и сказал

ученых спроси, мое дело показать

а потом гордо говорил жене

ну, голова!

а Регула совсем разошлась и говорила в ответ

видно, и свой у нее ум, и еще кое-чей

а Пако спрашивал

это чей же?

а Регула отвечала

да Малышкин, чей же еще?

а Пако говорил

а не твой ли?

и распалялся понемногу, но Регула говорила

тихо ты, куда лезешь, ум не здесь

а Пако не унимался, но тут ревела Малышка, и он махал рукой и говорил

ладно, спи, бог с тобой

и годы шли, и он попривык к месту, к белому домику, к вьющимся веткам, к летнему навесу, к колодцу под огромным дубом, и к стаду серых скал, предвестью горной цепи, и к теплому ручью, и к сонным черепахам, но однажды, в октябре, он вышел на порог, как выходил всегда по утрам, и поднял голову, и втянул воздух, и сказал скачет лошадь а Регула, стоя рядом с ним, прикрыла глаза от солнца, и поглядела на дорогу, и сказала никого не видно но Пенёк Пако принюхался, поводя носом, и сказал

надо полагать, это Креспо

потому что нюх у него, если верить сеньорито Ивану, был лучше, чем у пойнтера, он чуял все издалека, и впрямь, минут через пятнадцать явился Креспо и сказал, не спешившись

собирайся, Пако, поедешь в усадьбу

а Пако спросил

как же этот дом?

а Креспо ответил

дон Педро приказал, днем приедет Лусио, ты здесь свое отжил

и, пока холодок, Пако с женой погрузили вещи на повозку и двинулись в усадьбу, и наверху, на тюфяках, набитых шерстью, сидели ребятки, а сзади Регула с Малышкой, и та все кричала, и голова у нее болталась с боку на бок, и тонкие ножки торчали из-под халата, и Пако ехал на соловой кобыле, гордо охраняя семейство, и говорил жене, возвышая голос, чтобы перекричать скрип колес и рев Малышки

теперь наша Ньевес пойдет в школу, и бог ее знает, до чего она может доучиться, очень умна

а Регула отвечала

там посмотрим

а Пако говорил с высоты

ребятки подросли, помогут в доме

а Регула отвечала

там посмотрим

а Пако говорил, радуясь цокоту копыт и новой надежде

дом дадут побольше, спальня у нас будет, вспомним молодость

а Регула вздыхала, и баюкала Малышку, и отгоняла мух, а над повозкой, над черными дубами загорались звезды, и Регула глядела в небо и говорила, вздыхая

чтобы молодость вспомнить, надо Малышку угомонить

а когда приехали в усадьбу,

Креспо ждал у старого дома, который они покинули пять лет назад, от дверей по фасаду шла скамейка, и цвели герани, и клонилась ива, осеняя дом теплой тенью, и Пако печально все оглядел, и покачал головой, и опустился, и сказал смиренно

что поделаешь! божья воля

а неподалеку ходил-распоряжался дон Педро, и Пако сказал

доброго здоровья, дон Педро, вот мы и вернулись, как велено

а дон Педро сказал

здравствуй, Пако, как там в Ла-Райа?

и Пако сказал

да ничего

и, пока разгружали вещи, дон Педро ходил от повозки к дому, от дома к повозке и говорил

значит, Регула, ты будешь, как раньше, отпирать ворота, если услышишь, что едут, потому что сеньора и сеньорито не любят ждать

а Регула отвечала

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь

а он говорил

с утра выпустишь индюшек и приберешь под насестом, а то запах — прости господи! сеньора, сама знаешь, при всей своей доброте, любит порядок

а Регула отвечала

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь

и он распоряжался и распоряжался, а потом склонил голову набок, и втянул щеку, и постоял, и подумал, словно что-то забыл, и Регула покорно спросила

еще что-нибудь, дон Педро?

а он все кусал щеку, и молчал, и глядел на Ньевес, и уже казалось, что он уйдет не простившись, когда он обернулся к Регуле и пробормотал

понимаешь, Регула, это не мужчине говорить, но…

и опять замолчал, и Регула покорно спросила

а что такое, дон Педро?

и дон Педро ответил

понимаешь, твоя дочка… она могла бы помочь по дому моей жене, потому что, правду сказать, жена моя боится хозяйства

и печально усмехнулся

не спорится у нее, а дочка твоя подросла, вон какая стала

и пока дон Педро все это говорил, Пако сжимался, словно шарик, так бывало ночью, когда взревет Малышка, и глядел на жену, и она на него глядела, а потом он просморкался, и пожал плечами, и сказал

воля ваша, дон Педро, на то мы и здесь а дон Педро, прозванный Петушком, вылупил глаза и начал, и пошел, словно пытался заговорить самого себя

понимаешь, Пако, теперь не то, что прежде, всякий норовит стать белоручкой, барином, одни в Мадрид, другие за границу, куда угодно, только бы не сидеть дома, такая мода, видишь ли, думают, вот и все, решил вопросец, а что толку, мрут с голоду или с тоски, что еще может выйти, сам понимаешь, а девочке будет неплохо, ты мне поверь

а Регула и Пако кивали и переглядывались украдкой, а дон Педро не замечал, он очень волновался

значит, если вы согласны, завтра с утра мы ее ждем, а чтобы вы не скучали и с ней чего не случилось, все мы знаем, какая пошла молодежь, ночевать она может здесь

помахав руками, отволновавшись, дон Педро ушел, а Регула и Пако принялись молча расставлять, что у них было, а потом поели, а потом сели к огню, и тут пришел свинарь Факундо

как ты не боишься, Пако

сказал он

худо у них, в Верхнем доме, сам знаешь, донья Пурита орет-кричит, припадочная, одно слово, дон Педро еле терпит

но Регула и Пако молчали, и он прибавил

не веришь, Пепу спроси, она там служила но Регула и Пако молчали, и он повернулся и ушел, а наутро Ньевес пришла, когда надо, к хозяйке, и ходила каждый день, и привыкла, и дни побежали, а в мае Карлос Альберто, старшенький сын сеньорито, собрался причаститься в часовне, и все хлопотали двое суток, а сеньора маркиза привезла в машине епископа, и Регула, отперев ворота, замерла на месте, увидев лиловые одежды, и не знала, что делать, и закивала, и упала на колени, и перекрестилась, но сеньора маркиза сказала ей с недосягаемых высот

целуй перстень, Регула, целуй перстень

и Регула припала к перстню, и епископ улыбался, и отнимал руку, и растерянно шел мимо пламенных клумб к Главному дому, а свинари и батраки низко кланялись, и наутро служил в часовне, а после мессы народ собрался во дворе, и пил шоколад, и ел печенье, и все кричали

да здравствует сеньорито Карлос Альберто!

и еще

да здравствует сеньора!

а Ньевес там не было, она прислуживала в доме, и как хорошо, как ловко, возьмет тарелку левой рукой, поставит другую правой, и, поднося блюдо, склонится над плечом гостя, едва касаясь локтем его спины, и улыбнется так мило, что сеньора заметила ее и спросила дона Педро, откуда взялась такая прелесть, а он удивленно ответил

это дочка Пако, сторожа, ну, он у Ивана помощником, они недавно вернулись из Ла-Райа, эта у них младшая, вон какая стала

и сеньора спросила

значит, это дочка Регулы?

и дон Педро ответил

вот именно, Регулы, Пурита ее подшлифовала за эти дни, а девица смышленая

и сеньора глядела на Ньевес, следила за каждым движением и говорила дочке

Мириам, посмотри на эту девушку, как держится! как движется! подполировать чуть-чуть, и будет превосходная горничная

и сеньорита Мириам поглядела на Ньевес и сказала

и впрямь, неплоха, только, на мой вкус, немного плосковата

и показала на грудь, а Ньевес едва дышала, ничего не видела, себя не помнила, ведь рядом был Карлос Альберто, истинное загляденье, волосики золотые, белая курточка, белые четки, белый молитвенник, и, поднося ему блюдо, она улыбалась в забытьи, словно это архангел, а вечером, переступив порог, еще не отдышавшись, сказала Пако

отец, я хочу пойти к причастию

и голос ее был так властен, что Пако испугался

ты что говоришь?

и она упорно отвечала

хочу причаститься, отец

и Пако поднес руки к шапке, словно схватился за голову, и сказал

что ж, дочка, поговорим с доном Педро а дон Педро, услышав, что Ньевес хочет пойти к причастию, засмеялся, хлопнул в ладоши и посмотрел Пако в глаза

а почему? нет, давай рассудим, с чего бы ей идти к причастию? это не шутка, Пако, это серьезное дело, и прихоть — не резон

а Пако смиренно согнул шею и сказал

как прикажете

но Ньевес не сдавалась и, видя, что отец отступился, воззвала к донье Пурите

сеньорита, мне четырнадцать стукнуло, сердце жжет, не могу

и донья Пурита удивленно на нее поглядела, а потом открыла алый, красивый, мелкозубый рот

что за фантазия, милочка! а не мальчик ли тебе нужен?

и захохотала, и повторила

нет, что за фантазии!

и с той поры в обоих домах желание это стали считать капризом, и всякий раз, когда к сеньорито Ивану приходили гости, а разговор не клеился, иссякал, донья Пурита показывала на Ньевес розовым сверкающим пальцем и восклицала

а эта девочка, представьте себе, хочет причаститься

и вокруг большого стола все ахали, и удивлялись, и шептались-шуршали, словно шелест птичьих крыльев, и кто-то в дальнем углу подавлял смешок, а когда Ньевес уйдет, сеньорито говорил

а кто виноват? ваш распрекрасный Собор и кто-нибудь из гостей переставал жевать и пристально, словно с вопросом, смотрел на него, а сеньорито Иван считал своим долгом объяснить

вбили себе в голову, чтобы с ними обращались как с личностью, а это невозможно, сами видите, но виноваты не они, виноват Ватиканский Собор, это он сбил их с толку

а донья Пурита, как всегда, томно прикрывала черные очи, и поворачивалась к нему, и трогала вздернутым носиком мочку его уха, а сеньорито Иван склонялся к ней, и бесстыдно глядел в прелестную пропасть декольте, и говорил, чтобы что-то сказать и оправдать свою позу

как по-твоему, Пура? ты же их знаешь а дон Педро сидел почти напротив, и глядел на них не моргая, и кусал худую щеку, и волновался, и, когда гости уходили и он оставался с женою в Верхнем доме, терял власть над собой

лифчик какой-то голый, и вырез до пупа, когда он приезжает, чтобы его раззадорить, думаешь, я совсем дурак?

и каждый раз, когда они возвращались из кино или из театра, из города, заводил все то же, еще в машине

нет стыда, никакого стыда!

а донья Пурита напевала, не слушая, и выходила из машины, и кружилась на лестнице, и вертелась, и охорашивалась, и глядела на свои маленькие ножки

если бог меня не обидел, чего мне стыдиться?

и дон Педро бежал за нею, сам красный, уши белые

что есть, держи при себе, не показывай, а то не на сцену глядят, на тебя

и пойдет, и пойдет, а донья Пурита хоть бы что, вплывет в вестибюль, подбоченится, бедрами поводит, мурлычет песенку, а он захлопнет дверь и возьмет хлыст со стены, где висят сабли и шпаги, и кричит

я тебе попляшу!

а она встанет перед ним, и уже не поет, а дерзко глядит ему в глаза, и говорит

куда тебе, мокрая курица, а если тронешь, так ты меня и видел

и повернется, и запоет, и пойдет к себе, а он топочет, кричит, руками машет, нет, не кричит, визжит, взвизгнет — и перестанет, а когда совсем зайдется, тоненько пискнет, и бросит хлыст на кресло, и заплачет, и застонет

тебе нравится меня мучать, а я не могу, я тебя люблю

но донья Пурита поет, кривит губы, строит глазки и говорит

вот у нас и скандальчик

и, чтобы отвлечься, станет перед стеклянным шкафом, голову набок, волосы так, волосы сяк, и улыбнется, чтобы заиграли ямочки у губ, а он, дон Педро, Петушок и Умник, бросится ничком на кровать, и закроет руками лицо, и плачет, как ребенок, а Ньевес, что-нибудь да увидев, соберет свое, и побредет домой, и, если Пако не спит, скажет ему

ох, и орал он, отец, и так ее, и эдак

а Пако недоверчиво спросит

дон Педро?

и Ньевес ответит

дон Педро

и Пенёк Пакито поднимет руки, словно голова у него улетает, а он ее хочет удержать, и мигнет, и скажет потише

вот что, дочка, тебе до ихних криков дела нету, слыхала — и ладно, и молчи

но однажды, утром, после скандала, в усадьбе стреляли птиц, и дон Педро, и без того неважно стрелявший, мазал и мазал, и сеньорито Иван, сваливший сразу четырех куропаток, двух спереди, двух сзади, насмешливо сказал Пако

не видел бы, не поверил! когда он научится, кретин? они ему в руки идут, а он хоть бы что, ты заметил, Пако?

и Пако отвечал

как не заметить, сеньорито Иван, тут и слепой заметит

и сеньорито сказал

он и раньше не блистал, но сейчас уж это черт знает что, не случилось ли чего с ним?

и Пако ответил

да нет, тут в удаче дело, сегодня промажешь, завтра повезет

а сеньорито Иван так и бил, так и чесал, тра-та-та-та, и говорил, скривив рот, прижавшись щекой к прикладу

нет, Пако, не будем врать, не только в удаче дело, к нему, кретину, птицы так и летят, хоть шапкой лови

и позже, в Главном доме, за обедом, донья Пурита, в голом лифчике и в платье с вырезом, заигрывала с сеньорито, то взглянет, то улыбнется, а дон Педро страдал в углу стола, и не знал, что делать, и кусал тощую щеку, и так трясся, что чуть не выронил вилку, а когда донья Пурита склонила головку на плечо соседа, дон Педро приподнялся, показал куда-то пальцем и закричал, пытаясь привлечь внимание

а вот эта девица хочет пойти к причастию!

Ньевес убирала посуду и вся внутри сжалась, но улыбнулась помилее, а дон Педро указывал на нее грозным пальцем и голосил как безумный, хотя все хихикали

не заносись, моя милая, не фантазируй! пока сеньорита Мириам не пожалела ее и не сказала

а что тут плохого?

и дон Педро смешался, и потупился, и пробормотал, едва шевеля усами

помилуй, Мириам, она ничего не смыслит, и отец у нее глуп, как боров, какие причастия?

а сеньорита Мириам подняла голову, подалась вперед и сказала словно в удивлении

у нас столько народу, неужели ее никто не подготовит?

и посмотрела через стол на донью Пуриту, но смутился дон Педро и вечером сказал как бы невзначай

ты на меня не сердись, я шутил, ты поняла, да?

но говорил он одно, думал другое, потому что обращался к Ньевес, а шел прямо к донье Пурите; и когда подошел, прищурил глаза, втянул щеки, положил дрожащую руку на хрупкое голое плечо и сказал

нельзя ли узнать, что у нас творится?

но донья Пурита брезгливо отвернулась, и снова скорчила гримасу, и стала что-то напевать, а дон Педро схватил хлыст со стены, и кинулся к ней, и закричал

шлюха! ну уж это я тебе не прощу!

и вбежал в спальню, и Ньевес, как не раз бывало, услышала через минуту-другую, что он упал на кровать и глухо плачет в подушку.

Книга третья

ПТИЦА

И, пока тут что, в усадьбу пришел Асариас, и Регула сказала «добрый день» и положила, как всегда, мешок соломы у входа в кухню, но брат на нее не глядел, пыхтел, мычал, жевал что-то пустым ртом, и она сказала

что с тобой, Асариас, ты не захворал?

а он, бессмысленно глядя в огонь, ворчал и скалил десны, и она сказала

упаси бог, может, еще одна птица померла, ты скажи

и он сказал не сразу

меня прогнал сеньорито

и Регула спросила

как так?

и он сказал

говорит, я очень старый

и Регула сказала

нехорошо так говорить, ты же с ним и состарился

и Асариас сказал

я на один год старше его

и сел на скамеечку, и жевал беззубым ртом, обхватив голову руками, и глядел в огонь, в пустоту, но тут заревела Малышка, и он ожил, и слабо улыбнулся, и сказал

дай-ка ее мне

и сестра сказала

обделалась она

и он сказал

дай Малышку

и, повинуясь ему, Регула встала и принесла Чарито, легкую, словно заяц, — ноги у нее висели, как у тряпичной куклы, — и Асариас взял ее дрожащими руками, и посадил себе на колени, и осторожно прислонил бессильную головку к крепкому плечу, и принялся чесать ей за ушком, бормоча

хорошая птичка, хорошая птичка, хорошая

и когда, объехав поместье, вернулся Пако, Регула вышла к нему навстречу

а у нас гости, Пако, угадай-ка кто?

а Пако понюхал и сказал

братец твой приехал

и она сказала

верно, только не на ночь и не на две, а совсем, говорит, прогнали его, ты там спроси, разберись

и наутро, как рассвело, Пакито оседлал кобылу и проскакал через выгон, и заросли, и кустарник и, под вой собак, явился в ту усадьбу, но сеньорито отдыхал, и Пенёк спешился и побеседовал с Лупе, женой свинаря

грязь от него одна

сказала Лупе

где он спит, дерьма полно, да что там, на руки себе мочится, прямо спятил

и Пако кивал, но сказал

это и раньше было

и Лупе отвечала

было не было, а сил больше нет

и завела жалобы, и пела-ныла, пока не пришел хозяин, и Пако встал, и хозяин сказал ему

день добрый

и Пако сказал

день добрый, сеньорито

и снял шапку, и мял ее, и крутил, словно хотел порвать, и сказал

сеньорито, Асариас говорит, вы его прогнали; сколько лет вам служил, вон оно как

и сеньорито сказал

ничего не пойму! а ты кто такой? тебе какое дело?

и Пако испугался

простите, сеньорито, я ему шурин, мы из Пилона, от сеньоры маркизы, у нее старшим сторожем Креспо, надо полагать, знаете

и здешний сеньорито сказал

а, вон что!

и покивал, словно соглашаясь, и медленно проговорил, не открывая глаз

Асариас не лжет, я его прогнал, как же еще? мочится себе на руки, невозможно есть дичь, нет, ты себе представь, он ощипывает перья такими руками, истинное свинство, а что ему еще делать, как не ощипывать дичь? что еще делать у меня в усадьбе совершеннейшему олуху?

и он постучал пальцем по лбу, а Пако Пенёк, глядя на свои ноги, мял-крутил шапку, и наконец набрался духу, и сказал

оно конечно, сеньорито, только вы подумайте, он тут у вас и состарился, на святого Евтихия стукнет шестьдесят один год, как он тут проживает, можно сказать, с малых лет…

но сеньорито замахал рукой и сказал сам прошу на меня не кричать, этого еще не хватало, если я его терпел шестьдесят один год, мне премия положена, ясно? не такое теперь время, чтобы держать из милости психопата, который кладет повсюду кучки, мало того, мочится на руки, которыми чистит мне дичь, тьфу, мерзость какая

а Пако, все вертя шапку, кивал слабее и слабее

да я понимаю, сеньорито

сказал он

только у нас там домик, две комнатки, четверо детишек, повернуться негде

а сеньорито сказал

как хочешь, но у меня не богадельня, для таких ситуаций семья и нужна, верно?

и Пако сказал

вам виднее

и потихоньку попятился к кобыле, но, когда он встал в стремя и садился в седло, здешнему сеньорито пришли новые доводы

более того, твой Асариас бранится и портит машины у моих друзей, вынимает вентили, ты себе представь, у самого министра, я никого не могу пригласить, а то этот психопат…

голос его звучал все громче по мере того, как Пако удалялся рысью на своей кобыле все камеры испортит, ты себе представляешь?..

а если поглядеть, Асариас еще одна обуза, как Малышка, как младенец, Регула говорила, двое святых-безгрешных, вот они кто, только Малышка тихо сидит, а он, Асариас, глаз не сомкнет ни днем ни ночью, бродит, сопит, скулит, как собачка, и так до зари, а потом идет в загон, слюна течет, штаны висят, лесники и батраки повторяют

эй, Асариас, рыбку пошел удить?

а он улыбается, как тогда, когда чистил птичник, и гудит, и мычит, осклабив десны, а потом возьмет два ведра, и скажет

пойду цветочки удобрять

и выйдет за калитку, и уйдет по склону, в кусты, в рощу, ищет пастуха Антонио, который за час далеко не денется, и, нагнав его, медленно побредет за стадом, то и дело поднимая катышки, пока не наполнит ведра, и вернется в усадьбу, неслышно бормоча, пуская белую слюну, и, только он явится у загона, Пепа, или Абундио, или Ремедиос, жена Креспо, крикнет

Асариас явился, будет цветочки удобрять и он улыбнется и пойдет к горшкам, кладя всюду поровну, а Пепа, или Абундио, или Ремедиос, или сам Креспо скажет

больше дерьма приносит, чем уносит

а Регула покорно отзовется

какой от него вред, а все ж при деле

но Факундо, или Ремедиос, или Пепа, или сам Креспо оборвет ее

приедет сеньора, посмотришь

но Асариас был трудолюбив и прилежен и каждое утро приносил из рощи два ведра катышков, и через несколько недель цветы распирали черные вулканчики клумб, и Регула говорила

хватит им, посиди с моей Малышкой

и как-то ночью попросила мужа, чтобы он нашел ему занятие, — потому что цветы переели удобрений, а если оставить старика без дела, его одолеет лень, и он ляжет под кусты, не растолкаешь, а как раз тогда Рохелио стал работать, и водил новенький красный трактор, и копался в нем, и чинил, и, когда видел, что мать беспокоится о дяде, говорил

я его заберу, мать

потому что Рохелио был говорлив и приветлив, то ли дело Кирсе, все молчит, угрюмый такой, что Регула говорила

и что-то с ним будет?

но Кирсе не объяснял, и всякий раз, когда ему выпадали два свободных часа, уходил из усадьбы, и возвращался ночью, немного навеселе, но тихий, он никогда не улыбался, нет, он улыбался, когда Рохелио спрашивал дядю

дядюшка, что же вы не посчитаете початки?

и Асариас радовался, что принесет пользу, и подходил к куче початков у силосной ямы, и терпеливо считал

раз, два, три, четыре, пять…

и дойдя до одиннадцати, говорил

сорок три, сорок четыре…

и тогда уж Кирсе улыбался, пускай натянуто, пускай криво, а все же улыбался, и, только он улыбнется, мать, подбоченясь, расставив ноги, принималась его бранить

ну ни стыда ни совести! над стариком безгрешным смеяться — бога обидеть

и сердито брала Малышку, и давала брату,

и говорила

укачай-ка ты ее, она одна тебя понимает и Асариас нежно брал Малышку, и садился на скамью у дверей, и баюкал ее, и приговаривал глухо, но ласково

хорошая птичка, хорошая птичка

и оба они засыпали в прозрачной тени винограда, улыбаясь, как ангелы, но однажды, расчесывая Малышку, Регула нашла на гребенке вошь, и рассердилась, и крикнула

эй, сколько ты не мылся?

а он сказал

как ушел от сеньорито

и она сказала

чем мы хуже, вода денег не стоит, свинья ты свинья

и он, не говоря ни слова, показал ей свои руки, покрытые сеткой грязи, въевшейся в морщины, и смиренно объяснил

я на них делаю каждое утро, чтоб не потрескались

и Регула заорала

ох и свинья, да ты грязь разводишь и Малышку пачкаешь!

но Асариас глядел на нее жалобными желтыми глазами, кротко свесив голову набок, мерно скуля, пуская слюну, и беззащитность его и безгрешность тронули ее сердце

ох лоботряс ты лоботряс, истинно как с маленьким

сказала она, и на следующий день Рохелио на прицепе повез ее в Кордовилью, к самому Хашимиту, и там она купила три рубашки и дома сказала

каждую неделю будешь менять, понял?

и Асариас кивал и улыбался, но через месяц Регула пошла к нему на берег, под иву, и сказала

где ж это рубашки? четыре недели прошло, а я ни одной не стирала

и Асариас опустил желтые глаза с красноватыми белками и тихо заскулил, и сестра потеряла терпение и стала его трясти, и куртка его распахнулась, и она увидела рубашки, одну на другой, и закричала

ну и скотина, хуже свиньи, снимай сейчас же!

и Асариас покорно снял ветхую серую куртку, а потом и рубашки, все три, одну за другой, обнажая могучее тело, покрытое седым пухом, и Регула сказала

одну снимешь, другую наденешь, чистую, снял и надел, невелика наука

а Рохелио засмеялся, прикрывая рот большой темной рукой, чтобы мать не рассердилась, а Пако сидел на скамье, и печально глядел, и опустил голову, и сказал

он хуже Малышки

и время шло, и наступила весна, и Асариасу стали являться видения, он постоянно видел брата своего, Иренео, по ночам — в черном и в белом, как монахи, а днем, если смотришь из кустов, он в синем небе, большой и всемогущий, в разноцветных одеждах, как Бог Отец на картинке, и тогда Асариас вставал, и шел к сестре, и говорил

Регула, братец явился

а она отвечала

ох ты, опять, да оставь ты его в покое!

а он говорил

наш Иренео на небе

а она отвечала

и то — что он кому плохого сделал!

и слухи пошли по усадьбе, и свинари, птичники, пастухи ловили его и говорили

как там Иренео?

и Асариас пожимал плечами и говорил

умер он, Франко его на небо послал

и они, словно слыша впервые, говорили

когда же это?

и Асариас, помычав, говорил

давно, при маврах

и они переталкивались, и пересмеивались, и спрашивали

это верно, что на небо? может, Франко послал его в ад?

но Асариас качал головой, и улыбался, и пускал слюну, и показывал на синее небо, и объяснял

нет, я его вижу, когда лягу под куст а хуже всего было для Пако, что Асариас днем и ночью, когда угодно, уходил из дому, находил местечко у стены, или у беседки, или в цветах, или под ивой, и садился на корточки, и делал свое дело, так что Пако что ни утро выходил с лопатой, как могильщик, и убирал за ним, и возвращался, и говорил жене

ничего не держит, надо полагать, а то что ж это такое?

и дважды в неделю приезжала ассенизационная машина, и Пако трудился, убирая кучки, и, только выйдет из дому, нюхал воздух (сквозь ноздри его, по словам сеньорито Ивана, можно было увидеть мозги), и горевал, и сокрушался

опять воняет, никакой управы на твоего братца!

и Регула грустно говорила

что ж я могу поделать? одно слово, крест и тут Асариас соскучился по былому и, увидев, что Пако сидит-отдыхает, всякий раз канючил-просил

отвези меня в горы, Пако, я сову погоняю, а Пако молчал, хоть ты что, и Асариас молил

отвези, погоняю сову

а Пако ухом не вел, пока, неизвестно как, в его небольшом мозгу не закопошилась мысль, и он кивнул

хорошо, отвезу, а ты не будешь кучки класть? в горах и ходи

и Асариас сказал

как прикажешь

и с той поры, каждый вечер, Пако сажал его на круп кобылы и ехал в горы, и, когда стемнеет, они останавливались на склоне, и Пако ложился среди камней, под невысоким дубом, а шурин его, пригнувшись, зверушкой нырял в заросли и шуршал там, и через малое время Пако слышал его зов

эгей! эгей!

и наступала тишина, и снова слышался гнусавый голос э-эгей!

и раза через три-четыре сова отвечала

у-ух! у-ух!

и Асариас пускался наутек, хрюкая и хрипя, а сова ухала сзади, а иногда хохотала, и Пако слышал со склона, из-под дуба, как хрустят кусты и ухает птица и хохочет, а через четверть часа являлся исцарапанный Асариас, умиленно улыбаясь, и пускал слюну, и говорил

и погонял я ее, Пако

а Пако гнул свое

нужду справил?

и Асариас говорил

не успел пока что

а Пако говорил

что ж, иди опять

и Асариас улыбался, зализывая раненые руки, и уходил в сторонку, и присаживался в вереск, и клал кучки, и так всякий день, а в конце мая пришел Рохелио, и принес птенца, самочку черного коршуна, и сказал

дядя, смотри, что у меня!

и все вышли из дому, и Асариас, увидев беззащитную птицу, чуть не заплакал, и ласково взял ее в руки, и забормотал

хорошая птичка, хорошая птичка

и, гладя ее, вернулся в дом, и положил ее в корзинку, и пошел искать, из чего ей сделать гнездо, и вечером попросил у Кирсе корму, и намешал с водой в жестянке, и пододвинул все это птице к самому клюву, и ласково сказал

кар-кар-кар

а птица копошилась в соломе и говорила

кар-кар-кар

а он, Асариас, клал еду в разверстый клюв грязным пальцем, и птица глотала, и он клал еще и еще, пока она не наелась и не умолкла, а через полчаса, оправившись от смущения, она закричала снова, и Асариас кормил ее, нежно приговаривая

хорошая птичка

говорил он очень тихо, но сестра увидала его и шепнула сыну

молодец, славно придумал

и Асариас день и ночь возился с птицей, а когда у нее появились первые перья, побежал по соседям, блаженно улыбаясь, блестя желтоватыми глазами, и кричал

у птички перья растут

и все поздравляли его и спрашивали про брата, только Кирсе спросил, глядя на него

зачем тебе такая пакость?

а Асариас взглянул на него удивленно и сказал

это не пакость, это птичка

но Кирсе мотал головой, а потом сплюнул и сказал

тьфу! черная птица добра не приносит

и Асариас растерянно смотрел на него, а потом ласково взглянул на жестянку с соломой, и забыл про Кирсе, и сказал

завтра найду ей червя

и наутро стал яростно копать землю, и выкопал червя, и взял его двумя пальцами, и дал его птице, и она проглотила угощенье с таким удовольствием, что Асариас на радостях пустил слюну и сказал

видишь, Чарито? она уже большая, завтра найду ей другого червяка

и птица выросла, и пух сменили перья, и всякий раз, как Асариас ездил в горы, он торопил Пако

едем, птичка кричит

а Пако говорил

нужду справил?

и Асариас отвечал

птичка меня ждет, Пако

но Пако не сдавался

не сходишь, продержу всю ночь, птица твоя помрет с голоду

и Асариас спускал штаны, и говорил

нельзя так делать

и присаживался у камня, и клал кучку, и поскорее вставал, и говорил

пошли скорее! птичка ждет

и застегивал штаны, и улыбался влажной, слабой, жалобной улыбкой, и что-то жевал, и так каждый вечер, но однажды, через три недели, когда он носил птицу по двору, она стала робко махать крыльями, и взлетела, и полетала немного, и опустилась на иву, а он, Асариас, увидев, что она так далеко, запричитал

Регула, птичка улетела

и Регула высунулась в дверь и сказала

пускай полетает, на то ей господь дал крылья

но Асариас сказал

а я не хочу, пусть будет у меня

и жалобно, жадно глядел на макушку ивы, а птица вращала глазами, оглядывая окрестность, и, обернувшись, поклевывала себе спину, почистила перья, а он, Асариас, вложив в свои слова всю любовь и нежность, на которую был способен, ласково сказал

хорошая птичка, хорошая

но птица на него не глядела, а когда Регула приставила лестницу к иве и влезла на вторую перекладину, она расправила крылья, помахала ими с минуту, и нерешительно, неуклюже поднялась, и долетела до часовни, и опустилась на флюгер, а он, Асариас, глядел на нее, чуть не плача, и говорил, укоряя

плохо тебе со мной

и тут появился Криспуло, а потом Рохелио, и Пепа, и Факундо, и Креспо, все вместе, и стали глядеть наверх, на флюгер, где неуверенно стояла птица, и Рохелио засмеялся и сказал

ворона не приручишь

а Факундо говорил

видно, любят свободу

и Регула твердила

господь дал птице крылья, чтобы она летала

а у Асариаса текли по щекам слезы, и он пытался стряхнуть их и причитал свое

хорошая птичка, хорошая птичка

и, пока он так говорил, люди сгрудились под ивой, где тень прохладней, все так же глядя вверх, и он оказался один на большом дворе, под беспощадным солнцем, и тень его лежала у ног черным мячом, и губы у него кривились, и дергались щеки, и вдруг он понизил голос и ласково позвал

ку-ру-ку-ру-кур!

а наверху, на флюгере часовни, птица закачалась сильнее, и посмотрела сверху на двор, и тревожно забилась, и встала ровно, и Асариас, глядевший на нее, сказал еще раз

куру-куру-кур!

и птица вытянула шею, и взглянула на него, и втянула шею, и вытянула, и он сказал погромче

ку-ру-кур!

и, против всех ожиданий, между ним и нею пробежал какой-то ток, и птица встала твердо и радостно закричала

ку-ру-ку-ру-кур!

а в тени ивы все молча ждали, и птица ринулась вперед, и взмыла вверх, и, к удивлению зрителей, сделала над двором три широких круга, летя у самых стен, и опустилась на правое плечо своего кормильца, и принялась клевать его седой затылок, словно выбирая вшей, а он улыбался, не двигаясь, только чуть-чуть повернул к ней голову, истово бормоча

хорошая птичка, хорошая птичка.

Книга четвертая

ПОМОЩНИК

К середине июня Кирсе стал выводить каждый день овечье стадо и, когда солнце садилось, наигрывал на дудочке, тогда как брат его Рохелио так и носился то сверху, на джипе, то снизу, на тракторе, туда-сюда

карбюратор барахлит — сцепление заело и всякое такое, а сеньорито Иван вроде бы не замечал их, но, приехав в усадьбу, глядел на того и на другого, на Кирсе и на Рохелио, и отзывал Креспо, и тихо говорил ему

Креспо, не упускай их из виду, Пако стареет, а я не могу без помощника

но ни у Рохелио, ни у Креспо не было отцовского нюха, ведь таких, как Пако, поискать, ах ты господи, маленький был, выпустят ему в горы куропатку со сломанным крылом, а он встанет на все четыре и пошел по следу, и пошел, нюхая землю плоским носом, как ищейка, а потом он научился различать старый след от свежего, самца от самки, а сеньорито Иван отплевывался, и крестился, и прикрывал в наслаждении зеленые глаза, и спрашивал

чем же, черт тебя побери, пахнет охота?

а Пако спрашивал его

вы правда не чуете?

а сеньорито говорил

чуял бы, тебя бы не спрашивал

а Пако говорил

вы уж скажете, сеньорито Иван!

а когда сеньорито Иван был маленьким и Пако звал его Ивансито, они заводили ту же песню

чем пахнет охота, Пако?

а ты не чуешь?

честное слово, не чую, ничем она не пахнет

а Пако говорил

ничего, запахнет, когда подрастешь

ведь Пако не сознавал своего дара, пока не понял, что другие ничего не чуют, и потому говорил так, маленький хозяин рано полюбил охоту, просто помешался, рябчики в июле на току или на болоте, перепела в августе на жнивье, лесные голуби бабьим летом, когда идешь из рощи, куропатки в октябре на поле и на нижних склонах, в феврале, под Люция-театинца, а прочее время — крупная дичь, олень и косуля, вечно он с ружьем или винтовкой, вечно стреляет там-та-ра-рам

что за мальчик!

говорила сеньора

он просто разум потерял

а он, днем и ночью, зимой и летом, стрелял и стрелял, трах-та-ра-рах, ружье или винтовка, в лесу или на поляне, и в 43 году, неполных тринадцати лет, на первой облаве, в день открытия сезона, оказался одним из трех первых, невиданное дело, бил по четыре птицы влет, не увидишь — не поверишь, мальчишка, сопляк — как лучшие стрелки Мадрида, и с той поры он стал ходить вместе с Пако, и пользоваться его нюхом и его службой, и решил его подшлифовать, потому что Пако неважно заряжал, и дал ему старое ружье и два патрона, и сказал

каждый вечер, перед сном, заряжай и разряжай по сто раз, пока не устанешь

и подождал, и прибавил

станешь заряжать быстрее всех, тебе равного не будет, с твоим-то чутьем, поистине божий дар, с твоей-то памятью, помощник самого высшего класса, ты уж мне поверь

и Пенёк Пакито, послушный по природе, каждый вечер заряжал ружье, вжик-вжик, вжик-вжик, вкладывал и вынимал патроны, и Регула говорила

ты что, одурел?

а он ей отвечал

Ивансито сказал, я буду самый лучший а через месяц сообщил

Ивансито, дружок, я их мигом кладу и вынимаю

а Ивансито сказал

проверим, меня не обманешь

и Пако доказал ему свою ловкость, и он похвалил

неплохо, так и держи

и то, и се, Ивансито, Ивансито, и время бежало, и однажды утром, как и следовало ожидать, Пако радостно сказал

ну, Ивансито, дружок, бери ружье, стреляй

и сеньорито молча взял ружье, и прицелился, и мигом уложил двух куропаток спереди, двух — сзади, и первая еще не упала, когда он посмотрел на Пако, и властно сказал

с этого дня говори мне «вы» и «сеньорита Иван», я уже, не мальчик

потому что ему исполнилось шестнадцать, и Пако попросил прощенья, и стал говорить «сеньорито Иван», он ведь и впрямь подрос, его правда, а у сеньорито росла страсть к охоте, и все уже знали, что он не только настреляет больше всех, но и подстрелит самую дальнюю, самую быструю куропатку, ему не было равных, и он призывал Пако в свидетели

министр говорит, далеко, а вот скажи, Пако, на каком расстоянии была птица, которую я уложил там, на болоте, она еще взмыла в облака и свалилась в Черепашью заводь, ты помнишь?

а Пако широко открывал глаза, и гордо поднимал подбородок, и говорил

как не помнить, куропатка, метров девятьсот, не меньше

а если речь шла о быстроте, они вели такую беседу

скажи-ка, не крути, как летела та куропатка, ну, в лощине, я еще удивился, что она пьет из колоды?

и Пако наклонял голову набок, и подпирал пальцем щеку, и думал

ну, вспомни, за рощей, где земляничные деревья, ты еще сказал, ты сказал

и Пако прикрывал глаза и складывал трубочкой губы, словно собирался свистнуть, но не свистел, а говорил

быстрей самолета

и хотя сеньорито не знал, как высоко были чужие птицы и быстро ли они летели, его куропатка оказывалась и быстрее, и выше, и, чтобы это доказать, он призывал в свидетели Пако, и Пако гордился, что мнение его так весомо, и хвастался, что друзья сеньорито завидуют первым делом, что у того такой помощник

самая лучшая собака не сослужит тебе такой службы

говорили они

ты и сам не знаешь, что у тебя есть

и часто друзья сеньорито просили Пако найти подбитую птицу, и не садились тогда закусить после охоты, и не спорили с другими егерями, а шли за ним, чтобы посмотреть, как он ищет, и, увидев, что его окружили такие охотники, он гордился и говорил

а куда вы стреляли, разрешите спросить?

и посол, или помощник министра, или самый министр говорил

вон перья, Пако

а Пако спрашивал снова

куда же она полетела, разрешите спросить?

и охотник отвечал

туда, прямо за кусты

а Пако говорил

одна она была, или две, или много, разрешите спросить?

и охотник отвечал

две их было, Пако, да, теперь я вспомнил, пара

и сеньорито Иван насмешливо глядел на гостей и взмахивал головой, как бы восклицая, а, что я вам говорил, и Пако без промедления садился на корточки, и вынюхивал землю метра на два там, где она упала, и бормотал

двинулась вот отсюда

и сколько-то метров шел по следу, а потом вставал

вот ее след, значит, она или в тех кустах, или там, у дуба

и все шли за ним и находили птицу или в кустах, или у дуба, и посол, или помощник министра, или министр говорил в удивлении

а по какому такому правилу она не могла быть еще где-нибудь?

и Пако, гордо на него взглянув, говорил, не скрывая пренебрежения

если куропатка низом пошла, хочет спрятаться, она не вильнет в сторону

и они глядели друг на друга и кивали, а сеньорито Иван, заложив большие пальцы в прорези куртки, широко улыбался

а, что я вам говорил?

и гордился, словно показывал американскую винтовку или Гиту, породистого щенка, и, возвращаясь вдвоем с Пако, говорил ему

ты заметил? этот кретин француз не отличит куропатки от рябчика

или так

этот кретин посол плохо владеет левой рукой, ты заметил? ай-ай-ай, как же он стал дипломатом!

ведь для сеньорито Ивана всякий взявший ружье был кретин, и он, как на беду, то и дело повторял это слово, просто наваждение какое-то, а иногда в разгар облавы, когда голоса охотников смешивались вдалеке, и на опушках пели рожки, спугивая птиц, и куропатки метались над лесом, свистя крыльями, и сеньорито вскидывал ружье и сбивал двух сразу, и еще двух, дуплетом, и выстрелы трещали справа и слева, как на фронте, и Пако считал про себя, тридцать две, тридцать четыре, тридцать пять, и едва успевал перезарядить ружье, и оба ствола раскалялись, и он запоминал, где упала какая птица, — так вот, иногда Пако распалялся, как охотничий пес, и рвался в дело, и, сидя на корточках у болота, скулил потише, чтобы не спугнуть птиц

пустите меня, сеньорито, пустите!

а сеньорито отвечал

тихо!

а Пако молил

богом прошу, пустите!

распаляясь все больше, а сеньорито Иван вскидывал ружье и говорил

слушай, Пако, не доводи меня, подожди, пока отстреляем

но Пако не мог спокойно смотреть, как перед его плоским носом падают куропатки, и кричал

пустите меня, сеньорито, пустите, бога ради!

пока сеньорито не рассердится, не даст ему пинка в зад и не скажет

если вылезешь раньше времени, в тебя и выстрелю, а ты знаешь, метко ли я бью

но сердился он недолго, для острастки, и когда через считанные минуты Пако отправлялся за дичью, и приносил шестьдесят четыре птицы из шестидесяти пяти, и беспокойно докладывал

одну куропатку, сеньорито, которую вы застрелили вон там, где дрок, Факундо забрал, он говорит, это его хозяина

гнев сеньорито Ивана переключался на Факундо

Факундо!

грозно кричал он, и Факундо являлся, и он говорил

ах ты, какой проворный! а куропатка-то моя, это уж как хочешь, давай поладим

и протягивал руку, но Факундо пожимал плечами, и тупо глядел на него, и говорил

вы другую убили, нехорошо так

а сеньорито Иван все держал руку, и пальцы у него затекали

не доводи меня, Факундо

говорил он

не доводи, ты знаешь, терпеть не могу, когда забирают моих птиц, так что давай куропатку

и загнанный в угол Факундо отдавал птицу, и так бывало всегда, и Ренэ, француз, который пока что не пропускал ни одной охоты, удивленно говорил

как можно, что Иван убей шестьдесят пять птицы и Пако найди шестьдесят пять, не понимай

и довольный Пако хитро смеялся и говорил

да, это мы быстро, раз — и нашел

а француз широко открывал глаза и восклицал

это быстро, жоп-ля — и готов

а Пако, вернувшись к сеньорито, удивлялся

жоп-ля говорит… неприлично вроде… наверное, так у них принято

и сеньорито подтверждал

да, ты угадал, именно так у них принято и с того дня и сам он, и его гости говорили, собравшись без женщин в лесу или на поляне

патроны хорошие, сразу уложат, жоп-ля — и все!

или

шустер, однако, жоп-ля — и прошу, готово!

и повторяли это десятки раз, и всегда смеялись, хохотали, никли от хохота, и охотились снова, и, после пятой облавы, уже в сумерки, сеньорито Иван совал два пальца в карман охотничьей куртки и протягивал Пако бумажку, двадцать дуро

бери, да не трать на выпивку, ты мне недешево обходишься, а жизнь и так дорожает

и Пако незаметно брал бумажку, и быстро клал в карман, и говорил

так сколько раз я с вами ходил, сеньорито Иван?

и на другое утро Регула, с Рохелио на буксире, отправлялась в Кордовилью, к Хашимиту, купить ситцу для ребят или какую утварь, в доме вечно что-нибудь нужно, и так всякий раз после охоты на дичь или на голубей, и все шло хорошо, пока у сеньорито не разгорелась ссора, потому что, Ньевес говорит, за завтраком шла речь о культуре, и сеньорито Ренэ сказал, что во Франции или там в Германии уровень выше, а сеньорито Иван обиделся

это ты так думаешь, Ренэ, а у нас нет неграмотных, сейчас не тридцать шестой год

и пошло, и пошло, и все кричали, и совсем разошлись, и ругались хуже некуда, и сеньорито Иван не мог вытерпеть, и с горя велел позвать Пако, и Регулу, и Сеферино, и заорал

глупо нам спорить, Ренэ, сейчас ты все увидишь собственными глазами

и когда пришел Пако и все прочие, сеньорито Иван сказал французу важно, как сеньорито Лукас

смотри-ка, Ренэ, эти люди когда-то не умели читать, а теперь, Пако, сделай милость, возьми шариковую ручку и напиши свое имя, только получше, ты уж не поленись

и сладко улыбнулся

речь идет ни мало ни много о национальной чести

и все, кто сидел за столом, глядели на Пакито, а дон Педро закусил щеку, и положил руку на рукав Ренэ, и сказал ему

веришь ли, дорогой, у нас уже много лет буквально лезут из кожи, чтобы спасти этих людей

а сеньорито Иван сказал

тише! не отвлекайте его

и Пако, подстрекаемый молчанием, нацарапал на обороте накладной, которую сеньорито Иван положил перед ним на скатерть, дрожащую и неразборчивую подпись; он писал, напрягая все чувства, раздувая ноздри, а когда кончил — выпрямился и протянул сеньорито ручку, и сеньорито дал ее другому и приказал

ну, Сеферино, теперь ты

и растерянный Сеферино наклонился над столом и вывел подпись, а последней должна была писать Регула

теперь ты

сказал ей сеньорито Иван и повернулся к французу

мы тут не делаем различий, Ренэ, у нас равноправие мужчин и женщин, можешь убедиться

и Регула, неверной рукой — большой палец у нее был расплющен, — Регула неверной рукой вывела свое имя, но сеньорито Иван говорил с французом, и не видел, как ей трудно, и, когда она кончила писать, взял ее руку, и помахал ею, как знаменем, и сказал

вот, расскажи в Париже, Ренэ, что вы насчет нас ошибаетесь, потому что эта женщина, если хочешь знать, неделю назад вместо подписи прикладывала палец!

и он отделил палец, плоский и гладкий, как лопаточка, и Регула совсем смешалась, словно сеньорито Иван выставил ее перед гостями в чем мать родила, но Ренэ не слушал его, а растерянно смотрел, и, увидев, что он удивлен, сеньорито сказал

а, вон что! это к делу не относится, у них всегда так, Ренэ, профессиональная травма, она плетет из дрока, понимаешь, и пальцы калечатся

и он смеялся, и кашлял, и, чтобы покончить с неприятным делом, сказал всем троим

ладно, идите, вы молодцы

и, пока они шествовали к двери, Регула причитала

ах ты, и у сеньорито не все гладко сходит а за столом снисходительно смеялись, только Ренэ глядел угрюмо и молчал как камень, молчал мрачно, но, вообще-то, такого тут не бывало, жизнь в усадьбе шла мирно, без новостей и событий, разве что приедет сеньора, и Регула ждала-сторожила, чтобы сразу отворить ворота, а то задержишь машину хоть на минуту, этот Макс уже ворчит

куда ты подевалась? полчаса стоим сердится, так что, если она меняла штаны Малышке, приходилось бежать на зов клаксона и поскорей отодвигать засов, не ополоснув рук, и сеньора маркиза, ступив на землю, морщилась, ибо нюх у нее был почти как у Пако,

ах эти курятники

говорила она

Регула, надо мыть руки, очень неприятный запах

или что-нибудь такое, но всегда вежливо, и Регула смущенно прятала руки под фартук и говорила

как велите, сеньора, на то мы и здесь и сеньора медленно обходила сад, внимательно заглядывала в стойла, а потом шла в Главный дом, и созывала всех в зеркальную залу, одного за другим, от дона Педро до свинаря Сеферино, и спрашивала каждого, как он сам и как его семья, и, прощаясь, улыбалась бледной, далекой улыбкой, и протягивала десять дуро, и говорила

возьми, отпразднуй мой приезд

каждому, кроме дона Педро, он был как бы свой, и все уходили очень довольные

сеньора бедных жалеет

говорили они, разглядывая монету на ладони, а под вечер ставили лампы на скотном дворе, и жарили козленка, и пили вино, и распалялись, и ликовали, и кричали

да здравствует сеньора маркиза!

и

дай ей бог долгой жизни!

и, как обычно бывает, немного напивались, но были довольны, а сеньора в освещенном окне поднимала обе руки, и желала им доброй ночи, и ложилась, и так всегда, но в последний приезд, выйдя из машины с сеньоритой Мириам, она наткнулась на Асариаса, который сидел у колодца, и помрачнела, и вскинула голову, и спросила

тебя я не знаю, ты откуда?

а Регула встала между ними и сказала

он мой брат, сеньора

наверное, она испугалась, а сеньора сказала где ты взяла его? он босой

а Регула сказала

он в Харе жил, шестьдесят один год, и его прогнали

а сеньора сказала

работать он стар, не лучше ли ему в богадельню?

а Регула опустила голову, но сказала твердо

пока я жива, мой брат не умрет в приюте

и тут в беседу вступила сеньорита Мириам

кому он мешает, мама? в усадьбе всем хватит места

а сам Асариас рассмотрел ногти на руке, улыбнулся сеньорите Мириам или еще кому-то, пожевал беззубым ртом и сказал

я цветочки удобряю, сеньора, каждое утро

а сеньора отвечала

это хорошо

а он, понемногу оживляясь, сказал

вечером я в горы хожу, сову гоняю, чтобы она тут не мешалась

а сеньора нахмурила ясный высокий лоб, ничего не поняла и склонилась к Регуле

о чем он говорит?

спросила она

что такое «гонять сову»?

а Регула смутилась и сказала

да вы не слушайте его, сеньора, он хороший, тихий

но Асариас продолжал, радостно пуская слюни

теперь я ращу птичку

и сеньорита Мириам сказала

видишь, мама, как он много делает

а сеньора глядела на него, а он, от избытка чувств, взял за руку сеньориту Мириам, приветливо улыбнулся и забормотал

пойдемте птичку поглядим, сеньорита

и сеньорита Мириам, повинуясь его силе, неловко пошла за ним, только повернулась и сказала

мама, я птичку погляжу, ты меня не жди, я скоро

и Асариас привел ее к иве, и остановился, и улыбнулся, и поднял голову, и твердо, но ласково сказал

ку-ру-ку-ру-кур!

и перед удивленным взором сеньориты черная птица слетела с верхних веток и мягко опустилась на плечо хозяина, а тот опять взял гостью за руку, и сказал

подождите

и повел ее к скамье под окном, за цветами, и взял горстку корма из кадки, и дал птице, и птица ела, и ела, и не могла наесться, а он почесывал ей между глаз и ласково повторял

хорошая птичка, хорошая птичка

и птица отвечала

ку-ру-ку-ру-кур!

и просила еще, и сеньорита удивлялась

какая она голодная!

и Асариас совал ей в клюв комья, и заталкивал пальцами, и, когда совсем увлекся, услышал дикий рев Малышки, и сеньорита всполошилась

а это что?

и он беспокойно отвечал

Малышка

и поставил кадку на скамью, и снова взял, и поставил, и заметался, и забормотал

не могу я сразу все сделать

а птица сидела у него на плече, а через несколько секунд из дому опять послышался рев, и сеньорита испугалась

нет, правда, это ребенок?

и Асариас, все больше волнуясь, поглядел на нее, снова взял ее за руку и сказал

пойдем

а птица у него на плече тревожно оглянулась, и они вошли в дом, и сеньорита шла осторожно, словно предчувствовала дурное, и, увидев в полумраке тонкие ножки и большую голову на изголовье, едва не заплакала, прикрыла руками рот и воскликнула

господи милостивый!

а он, Асариас, смотрел на нее, улыбаясь беззубым ртом, а сеньорита Мириам все глядела на кроватку, словно обратившись в соляной столп, так неподвижно она стояла и такая была бледная

господи!

повторяла она, быстро качая головой, как будто пыталась отогнать дурную мысль, но Асариас взял Малышку на руки, и, что-то бормоча, сел на табурет, и примостил детскую головку к своему плечу, и левой рукой взял птицу, а правой — Малышкин палец, и поднес этот палец к птичьей переносице, и почесал им, и засмеялся, и прижал Малышку к себе, и умиленно сказал немного в нос

хорошая у нас птичка?

Книга пятая

БЕДА

Когда начинался перелет голубей, сеньорито Иван поселялся недели на две в усадьбе, а Пако к этой поре успевал заготовить подсадных птиц, и смазанный салом балансир, и все, что надо, и, только приедет сеньорито, они садились в «лендровер» и колесили по лесу, по дорогам, искали, куда садятся стаи, смотря по тому, где много желудей, но годы шли, и Пако становилось труднее взбираться на деревья, и сеньорито глядел, как он лезет на дуб, и смеялся, и говорил

старость не радость, Пако, зад тяжелеет, ничего не попишешь

но самолюбивый Пако не сдавался, и лазал на дубы, держась за веревку, хотя так быстрее обдерешь ладони, и прикреплял подсадную птицу, где повиднее, лучше всего на макушке, и гордо глядел на сеньорито, раздувая ноздри, словно ими он и глядит, и радостно кричал

гожусь я еще, а?

и, верхом на суку, усевшись покрепче, дергал за веревку, привязанную к балансиру, чтобы, потеряв опору, голубь забился посильнее, а сеньорито смотрел из засады в небо, как там стаи, и говорил

дюжины две, Пако, не ори

или так

целая стая, Пако, сиди потише

или еще

поосторожней, Пако, они засуетились

и Пако сидел потише, не кричал, следил за голубями, но сеньорито Ивану этого было мало, и он говорил

да поаккуратней, кретин, ты же всех распугаешь!

и Пако поаккуратней, поосторожней делал свое дело, пока полдюжины голубей не отрывались от стаи, и сеньорито не вскидывал ружье, и не говорил умиленно

тише, летят сюда

и Пенёк Пакито резко, часто, мерно дергал за веревку, чтобы подсадной голубь не раскрыл крыльев, а птицы приближались, и сеньорито вскидывал ружье, и прицеливался, и стрелял

две штуки, разом!

ликовал Пако в листве, а сеньорито говорил

заткнись

и пиф, и паф!

еще две!

голосил Пако, не в силах сдержаться, а сеньорито говорил

да заткнись, чтоб тебя

и пиф, и паф!

ах ты, одна улетела!

сокрушался Пако, а сеньорито говорил

да замолчишь ты, кретин собачий?

и, пока там что, у Пако затекали ноги, все же он сидел верхом на суку, и, спустившись, он растирал их, разминал, совсем не чувствовал, вернее сказать, по ним бежали пузырьки, как от газировки, и ходить он не мог, но сеньорито Иван с этим не считался и торопил его, чтобы он поскорее нашел новый дуб, сеньорито любил менять место четыре-пять раз на дню, так что к вечеру у Пако болела спина, и руки болели, и ноги, как будто сдвинулись суставы, но наутро он шел опять, сеньорито любил охоту с подсадной птицей, плохое это дело, а он любил — больше, чем бить куропаток, или рябчиков на болоте, или соек, тут уж нужны охотничий пес и бубенец, очень любил голубиную охоту, все ему было мало, и ни свет ни заря места себе не находил, спрашивал

устал, Пако?

и ехидно ухмылялся, и говорил

старость не радость, тебе ли не знать

и Пако обижался, и хотел себя показать, и лез на деревья еще шустрее, чем вчера, хотя мог разбиться, и укреплял на вершине подсадную птицу, а если голуби не шли, не доверяли, слезал, и находил другое место, и переходил от дуба к дубу, и выдыхался вконец, но перед сеньорито надо было держаться, как бы чего не заметил, и Пако снова лез половчее, и, когда долезал почти до макушки, сеньорито ему кричал

не здесь, так тебя так, дуб маловат, не видишь? поищи повыше, не ленись

и Пако спускался, и находил повыше, и лез наверх, на вершину, с подсадной птицей в руке, но однажды он сказал

влипли мы, сеньорито, я позабыл колпачки

а сеньорито Иван в этот день разборзился, очень уж много голубей пролетало над рощей, и он велел

что ж, выколи ему глаза, не будем терять времени

а Пако спросил

выколоть, сеньорито, или я завяжу платочком?

а сеньорито сказал

ты что, меня не слышал?

и, не дождавшись других слов, Пако уселся получше на суку, и открыл ножик, и — раз-два! — выколол голубю глаза, и ослепшая птица неловко забилась и двигалась как-то криво, но дело делала, голубей приманила больше, чем обычно, и сеньорито Иван едва успевал стрелять, а потом сказал

Пако, теперь всегда выкалывай, слышишь? через эти хваленые колпачки они что-то видят, толку мало

и так день ото дня, а потом, однажды, в конце недели, еще на полпути, Пако слезал с огромного дуба, и оступился, нога затекла, и упал как тюк метра за два от сеньорито, а сеньорито перепугался, и отскочил, и крикнул

ну и кретин, чуть меня не раздавил!

но Пако лежал и корчился, и сеньорито подошел и спросил

ты что, расшибся?

но Пако ответить не мог, он ударился грудью, и дух у него перехватило, он только показывал на правую ногу, и сеньорито сказал

а, ну это ничего!

и попытался ему помочь, поставить на ноги, но Пако, только смог говорить, сказал, опираясь о дерево

нога не держит, сеньорито, будто ее и нет

а сеньорито сказал

как так не держит? ты у меня смотри — не канючь, застудишь — хуже будет

и Пако попытался сделать шаг и сказал

не идет, сам слышал, кость хряснула

и сеньорито сказал

тьфу, мерзопакость! кто же мне птицу привяжет? вон их сколько летит

и Пако, лежа на земле, понял, что он наделал, и виновато сказал

может, мой Кирсе, он у меня шустрый,

сеньорито, говорит мало, а вам поможет и скривился, очень болела нога, а сеньорито в сомнении покачал головой, но все же пошел к опушке, и приложил ко рту руки, и кричал, все громче, все чаще, все нетерпеливей, чтобы пришли из усадьбы, но никто не отзывался, и он стал браниться, а потом вернулся к Пако и сказал ему

это точно, что ты ничего не можешь?

и Пако сказал, держась за ствол дуба

худо дело, сеньорито Иван

и тут, невесть откуда, взялся старший сынок Факундо, встал в воротах, и сеньорито вынул белый платок и взмахнул им, и сынок Факундо замахал в ответ руками, как мельница, и минут через пятнадцать, пыхтя, подбежал к ним, когда сеньорито зовет, надо спешить, все знают, тем паче если он с ружьем, и сеньорито Иван положил ему руки на плечи, и сжал их, чтобы он понял, какое важное дело, и сказал

пускай сюда придут двое, кто угодно, надо помочь Пако, он расшибся, а Кирсе останется со мной, ты понял?

пока он говорил, сынок Факундо, темнолицый и быстроглазый, кивал на каждое слово, и сеньорито махнул головой, вон Пако, и еще объяснил

этот кретин упал и ушибся, можно сказать — везет!

и скоро пришли двое из усадьбы и унесли Пако на носилках, а сеньорито Иван ушел в рощу с Кирсе, стараясь его расшевелить, но тот, мерзавец, ни в какую, мычит, молчит, угрюмый, словно бы немой, зато с веревкой и приманной птицей справился на диво, прямо дар какой-то, что ни скажи, туже, мягче, подтяни, отпусти, все мигом сделает и в точности как по нотам, голуби прямо так и шли, а сеньорито только поспевал, пиф-паф, все ему мало, но стрелял он сегодня плохо и кричал-бранился, а больше всего его брала досада, что нельзя ни на кого свалить, и еще он злился, что Кирсе видит его неудачи, и говорил

папаша твой меня расстроил, руки дрожат, в жизни так плохо не стрелял

а Кирсе отвечал из листвы

бывает, бывает

а сеньорито распалялся

бывает или не бывает, так тебя растак, а я говорю то, что есть, и ты это помни

и пиф, и паф, и пиф-паф-паф-паф! и орет

еще один кретин на мою шею!

а Кирсе наверху сидит, молчит, словно это не про него, а когда вернулись в усадьбу, сеньорито пошел к Пако и сказал

как живем? лучше тебе, Пако?

а Пако отвечал

ничего, сеньорито Иван

а нога лежала на табурете и очень распухла, как резиновая

плохо она сломалась, сеньорито

говорил Пако

вы не слышали, кость треснула?

а сеньорито гнул свое

знаешь, Пако, в жизни я столько не мазал, как сегодня, ну прямо как новичок, что твой сын подумает?

а Пако отвечал

ясное дело, разволновались!

но сеньорито продолжал

ладно-ладно, ты меня не оправдывай, столько охот на моем счету, разве это мыслимо, чтобы я промазал вон на таком расстоянии, как отсюда до цветов? а, Пако? видел ты, чтобы я промазал как отсюда и до цветов?

а Кирсе пришел вслед за ним скучный, как и нет его, в одной руке связка убитых птиц, в другой — чехол с ружьем, а тут, в проеме дверей, под виноградом, появился Асариас, босой, ноги грязные, штаны висят, сам улыбается, поскуливает, как кутенок, и Пако немного смутился, и показал на него, и сказал:

это мой шурин

и сеньорито Иван оглядел Асариаса и сказал да, семья у тебя подходящая…

а он, Асариас, пошел к голубям, словно его тянуло магнитом, и выкинул руку, и стал их щупать одного за другим, открывал клюв, рассматривал лапки, проверял, молодой или старый, самец или самка, а потом поднял тусклые глаза и посмотрел на сеньорито можно, я ощипаю?

жалобно сказал он, а сеньорито спросил

ты умеешь ощипывать птицу?

и тут вмешался Пако

как не уметь, только это всю жизнь и делал

и, без лишних объяснений, сеньорито взял у Кирсе связку, и дал Асариасу, и сказал

когда ощиплешь, отнеси донье Пурите, от меня, понял? а ты, Пако, собирайся, поедем в Кордовилью к доктору, не нравится мне твоя нога, а двадцать второго охота

и все они вместе, сеньорито, и Кирсе, и Регула, перенесли Пако в машину, а в Кордовилье дон Мануэль, доктор, пощупал ногу, и подергал, и сделал два снимка, а потом сдвинул брови и сказал

снимки и смотреть не буду, малая берцовая кость

а сеньорито сказал

как это?

а доктор ответил

перелом

но сеньорито никак не хотел в это поверить

брось, Маноло

говорил он

двадцать второго у нас охота, мне без него не обойтись

а дон Мануэль (глаза у него были черные, острые, как у инквизитора, а затылок ровный, как срезанный) пожал плечами

я тебе говорю, что есть, Иван, а ты делай, что хочешь, твоя скотинка, ты хозяин

а сеньорито скривился

Маноло, не в том суть

а доктор сказал

сейчас я могу только одно, поставлю шину, воспаление сильное, гипс класть нельзя, а через неделю привези его

а Пако молчал и хитровато смотрел то на одного, то на другого, а доктор сказал

перелом не очень тяжелый, но это надолго, мне очень жаль, Вансито, однако ищи себе другого помощника

сеньорито Иван растерялся и сказал

а, кретинство, и это еще повезло, ведь упал вот так,

и он показал на край ковра

чудом не разбился, кретин

и они поговорили еще, и сеньорито уехал в усадьбу и через неделю поехал в Кордовилью, и доктор еще не снял шины, когда он сказал

придумай что-нибудь, Маноло, он мне очень нужен двадцать второго числа

но доктор, дон Мануэль, замотал изо всех сил срезанным затылком

да это же не сегодня завтра, мой дорогой, а он сорок пять дней пролежит в гипсе, кстати, можешь купить две палки, через неделю начнет немного двигаться, но только у себя дома

и он положил гипс, и сеньорито повез Пако в усадьбу, и ехали молча, как чужие, словно связь между ними оборвалась, и Пако вздыхал иногда, ощущая свою вину, и пытался ее замазать

вы уж поверьте, сеньорито, очень мне жалко

но сеньорито глядел куда-то за ветровое стекло, и хмурился, и молчал, и Пако улыбался, и пробовал шевельнуть ногой, и говорил

тяжелая, шельма

но сеньорито молчал, и думал о чем-то, ловко обходя выбоины, и только после того, как Пако попытался в четвертый раз, отрывисто проговорил

слушай, Пако, эти медики знают свое, а ты не сдавайся, да, старайся, ходи, вот бабушка моя, царствие ей небесное, хромала до самой смерти, и ничего, с палкой, без палки, главное — двигаться, ходить, невзирая на боль, а сдашься — тебе конец, это я тебе говорю

и когда «лендровер» въехал в усадьбу, Асариас гулял во дворе со своей птицей, и, услышав мотор, он повернулся, и подошел к переднему окошку, и засмеялся беззубым ртом, и пустил слюну, и сказал

а она у нас не улетела, да, Кирсе?

и погладил птицу, сидевшую у него на плече, но Кирсе молчал и глядел на сеньорито темными, круглыми, птичьими глазами, а сеньорито вышел из машины, не отрывая взгляда от птицы, и спросил

ты и птиц приручаешь?

и протянул руку, чтобы взять ее, но она крикнула «ку-ру-кур» и в испуге взлетела на часовню, и Асариас засмеялся и сказал

боится

а сеньорито сказал

конечно, ведь она меня не знает

и посмотрел вверх, на нее, и спросил

что ж, она не спустится?

и Асариас ответил

как не спуститься, вы погодите

и он сказал «ку-ру-ру» как будто горлом, но нежно, мягко, елейно, и птица встревоженно закачалась, и оглядела двор, склонив голову набок, и бросилась в пустоту, раскинув крылья, и, словно планер, сделала два круга над машиной, и села Асариасу на плечо, и принялась клевать ему затылок, как будто искала вшей в седых волосах, и сеньорито удивленно сказал

ах и хитра! летает, не улетает!

а Пако подковылял к ним, тяжело опираясь на палки, и сказал сеньорито

как же, он ее вырастил, она ученая

а сеньорито спросил с любопытством

что она делает целый день?

и Пако ответил

да что и все, кору обдерет, поищет стеклышки, почистит клюв о камень, поспит на иве, коротает день божья тварь

а сеньорито оглядывал Асариаса, и, оглядев, взглянул на Пако, и тихо сказал через плечо, словно самому себе

слушай, если он такой молодец, не взять ли его в помощники?

но Пако замотал головой, и оперся всей тяжестью тела на левую ногу, и постучал по лбу правой рукой, и сказал

с голубем справится, а куропаточку не потянет

и с того дня сеньорито Иван каждое утро навещал его и подгонял

ну сколько можно, так тебя так, прямо паралитик какой-то, не забудь, что я просил

а Пако глядел на него печально, как хворый пес, и говорил

легко сказать, сеньорито

а сеньорито говорил

смотри, двадцать второе — не сегодня завтра

а Пако говорил

что поделаешь? очень мне жаль, сеньорито

а сеньорито говорил

очень жаль, очень жаль, ты бы лучше не крутил, человек — это воля, так-перетак, никак тебе не втолкуешь, где воли нет, нет и человека, да, надо перебороть болезнь, иначе не поправишься, до смерти будешь калекой, ясно?

и давил, и грозил, и улещал, и Пенёк Пакито сказал, всхлипнув

как ногу поставлю, пилой пилит, света не вижу, сеньорито Иван

а сеньорито сказал

ах, не преувеличивай! обопрешься на костыли

и Пако сказал

ну разве что если тихо и не в горку…

и наступило двадцать второе, и упорный сеньорито явился с утра к дому, в коричневом «лендровере», и сказал

поехали! ты не беспокойся, мы потихоньку, на малой скорости

и Пако нехотя пошел к машине, и услышал запах сапог, и тимьян, и лаванду, которыми у сеньорито пересыпали белье, и забыл про ногу, и сел в машину, а Регула рыдала

как бы совсем не расхворался, сеньорито Иван

а сеньорито говорил

успокойся, верну его в целости и сохранности

а в Главном доме их ждали гости из Мадрида, и граф, и министр, и сеньорита Мириам, она любила охоту, и все курили, и говорили, и пили кофе, а когда в столовую вошел Пако, они очень обрадовались, словно без него облава не в облаву, и закричали наперебой

ух ты, Пако явился! и как тебя угораздило? спасибо, нос уцелел!

и посол объяснил министру, как хорош он на охоте, а Пако здоровался со всеми, и показывал костыли, и говорил

вы уж извините, что шапку не снял

а господа отвечали

ничего, ничего

а сеньорита Мириам улыбалась светлой улыбкой и спрашивала его

скажи, хороший будет день?

и, ожидая пророчества, гости замолкли, и Пако изрек, обращаясь сразу ко всем

утро ясное, так что, если хуже не станет, дичи будет много

и сеньорито Иван вынул из флорентийской шкатулки кожаную коробочку, почерневшую от времени и прикосновений, в которой, как сигареты в портсигаре, лежали перламутровые фишки номером вниз, и кто-то сказал

ну, господа, время пришло

и, словно выполняя древний обет, каждый торжественно извлек фишку с номером, и сеньорито сказал

на каждом месте — по двое

и граф перевернул свою фишку, и радостно вскрикнул

девять!

и, ничего не объясняя, захлопал в ладоши, и хлопал так, что министр его спросил

чем же хороша девятка, дорогой граф?

и граф сказал

а тем, мой милый министр, что это лощинка в скалах, сиди и только поспевай, их там прорва, в прошлом году я на этом самом месте уложил сорок три штуки

а сеньорито записывал, кто где будет, а потом положил список в карман и сказал

пошли, время не ждет

и каждый сел в свой «лендровер», с помощником и с двустволками, а Креспо рассаживал в трактора, на прицепы, загонщиков и горнистов, и все двинулись в путь, и сеньорито Иван прямо трясся над Пако, и придерживал его, хотя выбоин не было, и, когда ехали через поле, осторожно переезжал обмелевшие ручьи, и говорил

подожди, Пако, не шевелись, я поставлю машину там, за дубами

и потом так же, и все шло хорошо, но, когда стали подбирать, толку не было, потому что Пако едва ковылял и останавливался, а другие, пользуясь этим, уносили у него из-под носа подстреленных птиц

сеньорито Иван

жалобно кричал Пако

Сеферино тащит две птицы, а они наши и сеньорито сердился и кричал

Сеферино, давай птицу, так-перетак, вот Пако поправится, вы у нас посмеетесь!

а потом куропатку унес Факундо, а потом свинарь Эсекиэль, и сеньорито не мог со всеми управиться, всюду не поспеешь, и мрачнел, и орал

Пако, ты не мог бы поживее? прямо трактор какой-то, ей-богу! поворачивайся, а то и штаны сопрут

и Пако старался, но жнивье мешало ходить, ногу прямо не поставишь, и он ступил, и — раз! — шлепнулся, словно жаба, и крикнул

ох, сеньорито, опять хрустнуло!

и сеньорито, впервые в жизни подстреливший в третьем заходе на пять куропаток меньше, чем граф, совершенно вышел из себя и разорался

это еще что, так-растак? а, кретин!

но Пако повторял, не поднимаясь

нога, сеньорито, опять косточка хрустнула и сеньорито бранился так, что его слышали в Кордовилье

ты что, шевельнуться не можешь?

спрашивал он

попробуй хоть встать

но Пако держал больную ногу обеими руками и не слушал, сеньорито, и тот сдался

ладно, сейчас Креспо оттащит тебя домой, ты полежи, а позже, когда мы кончим, съездим с тобой к дону Мануэлю

и через несколько часов дон Мануэль, доктор, на них рассердился

неужели нельзя было поберечься?

и Пако виновато начал

я…

но сеньорито Иван его перебил

побыстрей, Манолито, я министра там оставил, сидит один

и дон Мануэль рассердился еще больше

опять перелом, а чего же вы хотели? ну, положим свежий гипсик, и — полный покой

а сеньорито сказал

что мне делать, Маноло? я не дурю, это очень важно

а доктор сказал, снимая халат

делай что хочешь, Вансито, решил губить его — губи

и в коричневом «лендровере» сеньорито курил, молчал, то и дело чиркал спичкой, и не глядел на Пако, словно тот нарочно упал, и говорил сквозь зубы

а, мерзопакость! а, кретинство!

и Пако не говорил и ощущал холодок свежего гипса, и, когда проезжали Тапас, за машиной побежали собаки, и лаяли, и выли, и сеньорито очнулся, и помотал головой, словно отгоняя наваждение, и вдруг спросил

скажи-ка мне, Пако, какой из твоих сыновей посмышленей?

и Пако сказал

да оба хороши

и сеньорито сказал

который со мной ходил, его как зовут?

и Пако ответил

Кирсе, он вроде бы порасторопней

и сеньорито помолчал и сказал

тоже не очень разговорчив

и Пако сказал

нет, это он так, молодой еще

и сеньорито Иван сказал, закуривая сигарету

ты можешь мне объяснить, чего они теперь хотят, почему им все не по вкусу?

и назавтра, наутро, в засаде, сеньорито Иван просто смущался, такой нелюдимый был Кирсе, такой безразличный

тебе что, скучно?

спрашивал сеньорито, а Кирсе говорил ему

с чего мне скучать?

и молчал, словно и нет охоты, но двустволки заряжал споро и без единой ошибки угадывал, где упала птица, а вот собирал их плохо, другие успевали раньше, с ними глаз да глаз, и сеньорито разорался

Сеферино, кретин, отдай птицу! обрадовался, видите ли, что он еще непривычный

и за прикрытием, прямо как дома, говори — не хочу, сеньорито старался его и приручить, и подзажечь, но Кирсе ни в какую, все особился, и сеньорито набирался злости, как туча электричества, и после охоты, за обедом, отвел душу

нет, что за молодежь, сами не знают, чего им надо!

говорил он министру

а все этот хваленый мир! разбаловались, им бы наше время, поплясали бы, а что теперь? деньги есть, спеси много, вот угадайте, какую штуку отмочил этот тип сегодня, после охоты

а министр косился на него, пережевывая мясо, и тщательно вытер губы белой салфеткой, и сказал

ну что?

и сеньорито сказал

а вот что, кончили мы охоту, даю я ему бумажку, сто двадцать дуро, так? а он говорит, не надо, не беспокойтесь, а я говорю, ну что там, выпей стаканчик, а он говорит, спасибо, не надо, я же вам сказал, и все, как тебе нравится? помню, четыре дня назад собственный его отец, Пако, и то, и се, и благодарим, сеньорито Иван, он всегда так, а молодым иерархия мешает, да, не хотят ее принимать, я тебе говорю, если ошибаюсь — поправь, но, на мой взгляд, все — и мы, и они — должны почитать порядок, одни — наверху, другие — внизу, таков закон жизни! и все помолчали, а министр кивал, и жевал, и, проглотив кусок, отер губы салфеткой, и сказал

кризис авторитета коснулся всех уровней и гости с ним согласились, угодливо кивая, а Ньевес меняла тарелки, уберет грязную левой рукой, поставит чистую правой, глядит вниз, не улыбнется, и сеньорито Иван зорко следил за ней, а когда она подошла к нему, посмотрел прямо, и она зарделась, и он сказал

скажи-ка, милая моя, почему твой брат такой угрюмый?

и Ньевес, едва дыша, пожала плечами, и слабо улыбнулась, и поставила ему тарелку дрожащей правой рукой, и сама не понимала, как дотянула вечер, а позже, когда ложились спать, сеньорито ее позвал

милая моя, не стянешь ли ты с меня сапог? бьюсь-бьюсь, а он уперся

и она потянула сперва за носок, потом за каблук, носок-каблук, носок-каблук, и сапог поддался, а сеньорито протянул ей другую ногу

а теперь другой, сделай одолжение

и, когда она сняла оба сапога, он опустил ноги на ковер, чтобы отдохнули, и улыбнулся едва заметно, и сказал, глядя на нее

знаешь, ты похорошела, и фигурка, это самое…

и Ньевес смутилась и сказала едва слышно

если вам больше ничего не нужно, сеньорито…

но он засмеялся обычным своим, простодушным и звонким, смехом и сказал

да, ты не в отца, не в Пако, разве тебе неприятно, когда тебя хвалят?

и она сказала

я не про то, сеньорито

а сеньорито Иван вынул портсигар, и постучал об него сигаретой, и закурил, и сказал сколько же тебе лет?

и она отвечала

пятнадцатый, сеньорито

и он откинулся на спинку кресла и, медленно пуская кольца дыма, сказал

это немного… ну иди

а когда она подошла к дверям, он крикнул

да, скажи брату, чтобы он не был таким хмурым

и она вышла, и на кухне, когда она мыла посуду, все у нее из рук валилось, и она разбила блюдо, и кухарка Летисия, которую в дни охоты привозили из Кордовильи, спрашивала ее

что ж это с тобой сегодня, дочка? но она молчала, и смущалась, и, прибравшись, уже часов в двенадцать шла домой через сад, и увидела, что сеньорито Иван целуется в беседке с доньей Пурой.

Книга шестая

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Дон Педро Петушок явился к Пако, тихий, смирный, но важный, хотя рот у него дергался до самого уха, очень он горевал, и спросил у Регулы

ты не видела мою жену, донью Пуриту?

а Регула отвечала

нет, дон Педро, она где-нибудь в доме, ворота я открывала один раз, сеньорито уехал

а дон Педро сказал

ты в этом уверена?

а Регула отвечала

чтобы мне на месте умереть, дон Педро

а Пако стоял рядом с ней на костылях и кивал, и Асариас улыбался, и птица сидела у него на плече, и дон Педро понял, что тут ничего не узнаешь, и махнул рукой, и ушел, и пошел к Главному дому, понурый, побитый, и шарил в карманах, то в одном, то в другом, словно искал не жену, а бумажник, и, когда он ушел, вышла Ньевес с Малышкой на руках, и вдруг сказала

отец, донья Пурита сидела в беседке с сеньорито Иваном, ой, как целовались!

и виновато опустила голову, и Пако подковылял к ней и сказал в беспокойстве

и ладно, и молчи, знает кто, что ты их видала?

а Ньевес ответила

нет, кому знать? первый час был, в Главном доме все разошлись

а Пако, тараща и глаза, и ноздри, сказал еще тише

вот никому и не говори, ясно? это дела господские, а ты видела — и ладно, и молчи

но он еще не кончил, когда вернулся дон Педро, весь расхристанный, бледный, руки висят, рот открытый

в Главном доме ее нет

сказал он, помолчав немного

нигде ее нет, скажи людям, может, ее украли, а мы сидим тут, руки сложили, и теряем время

но сам он рук не сложил, он потирал их и глядел на всех страшными глазами, и Пако пошел созывать народ, от дома к дому, по всей усадьбе, и, когда всех собрал, дон Педро влез на колодец и рассказал, что пропала донья Пурита

она осталась в Главном доме за хозяйку, а я ушел и лег, и больше я ее не видел, кто-нибудь из вас встречал ее после полуночи?

и все тупо глядели друг на друга, и кто-то выпятил губу, нет, мол, не знаю, а кто-то качал головой, а Пако глядел на Ньевес, а Ньевес баюкала сестру и ничего не говорила, но дон Педро встал перед ней, и она покраснела, и он спросил

скажи, ты ведь была там, когда мы ушли, и донья Пурита еще оставалась, так вот, ты ее не видела?

и Ньевес совсем растерялась и стала качать головой, баюкая сестру, и, увидев это, дон Педро ощупал в отчаянье карманы куртки, и дернул ртом, и закусил щеку, и сказал

хорошо, можете идти, а ты подожди минутку, Регула

и когда они остались одни, он сказал

наверное, она уехала с ним, с сеньорито Иваном, решила надо мной подшутить, ты не подумай чего, но за ворота она выехала, иначе быть не может

и Регула сказала

ее там не было, дон Педро, сеньорито ехал один, он еще сказал, выходи мне его, это про Пако, я скоро вернусь, будем стрелять голубей, он мне нужен, так и сказал, а я открыла засов, и он уехал

но дон Педро все беспокоился

а скажи мне, Регула

спросил он

какая была машина, «мерседес»?

и Регула тупо на него посмотрела и сказала

что вы, дон Педро, я это не понимаю, синий такой автомобиль

и дон Педро сказал

значит, «мерседес»

и лицо у него перекосилось, сперва так, потом этак, и Регула думала, он уже никогда не будет как был

и еще одно, Регула

сказал он

ты не заметила случайно, не лежало ли на заднем сиденье… ну, скажем, пальто, плащ или чемодан?

и Регула отвечала

правду сказать, не заметила, дон Педро

и дон Педро попробовал улыбнуться, ах, мол, неважно, и опять весь перекосился, словно у него схватило живот, и он сказал Регуле тихо, как по секрету

Регула, подумай дважды, а потом отвечай, не лежала ли на заднем сиденье… да, донья Пурита, под каким-нибудь пальто? пойми меня правильно, я ей абсолютно доверяю, но она любит шутки и могла поехать в Мадрид, чтобы меня разыграть

а Регула качала головой, но глаза у нее сужались, и она говорила

я только сеньорито видела, дон Педро, он еще сказал, выходи мне его, это Пако, значит…

и дон Педро рассердился

хорошо, хорошо, хорошо, ты уже говорила

и повернулся, и ушел, и бродил по усадьбе взад-вперед, голову повесил, сам сжался, будто прятался, а иногда он шевелил руками в карманах и тяжело дышал, и прошла неделя, и в следующую субботу, когда у ворот засигналил «мерседес», дон Педро задрожал, и сцепил руки, и поспешил к воротам, и, пока Регула отпирала, старался стоять спокойно, а когда машина поехала между клумбами, было видно, что сеньорито один, в замшевой куртке на молниях, в мягком шарфе вроде косынки, в бархатной шапочке набекрень, загорелый, зубы блестят, и дон Педро не сдержался и тут же, во дворе, при Регуле и Пако, который вышел к дверям, спросил его

слушай, Иван, ты не видел случайно Пуриту? прямо не знаю, что с ней, исчезла тогда, после ужина, в усадьбе ее нет

и пока он говорил, сеньорито улыбался все шире, зубы сверкали, и он лихо закинул шапочку одним пальцем, открыл широкий лоб, черный чуб и сказал

только не говори, что она пропала, вы же все время бранитесь, наверное, поехала к матери, ждет тебя

а дон Педро водил взад-вперед тощими плечами, он за одну неделю постарел лет на двадцать, господи милостивый, весь синий, щеки ввалились, и открыл рот, и закрыл, и потом сказал

браниться мы бранимся, Иван, что поделаешь, каждый вечер, но ты мне скажи, как она вышла из усадьбы, если Регула божится-клянется, что открывала ворота только для тебя? если бы она ушла с той стороны, через рощу, ее бы разорвали псы, ты их знаешь, они хуже диких зверей

а сеньорито наматывал волосы на палец, и вроде бы думал, и сказал

если вы поругались, Педро, она могла спрятаться в багажник или под заднее сиденье, машина большая, куда-нибудь залезла, я не видел, а в Кордовилье вылезла, когда я заправлялся, или в Фресно, или даже в Мадриде, а что? я такой рассеянный, ничего не замечаю

и глаза у дона Педро наполнились светом

и слезами

да, да, Иван

сказал он

наверное, так и было

и сеньорито поправил шапочку, и благодушно улыбнулся, и, высунув руку из окошка, похлопал дона Педро по плечу, и сказал

вот и не выдумывай, Педро, ты склонен к мелодраме, а Пурита любит тебя и вообще…

и он засмеялся

рогов у тебя нет, лоб чистый, спи спокойно

и опять засмеялся, подавшись вперед, и поехал к Главному дому, но еще до обеда опять явился к Пако и сказал

как нога? дон Педро так разорался, что я и не спросил

и Пако ответил

ничего, сеньорито Иван, сами видите, получше

и сеньорито наклонился к нему, и посмотрел ему в глаза, и грозно спросил

завтра охоту потянешь?

и Пако глядел на него, пытаясь понять, шутит он или нет, и не понял, и спросил

вы это шутите или как, сеньорито Иван?

и сеньорито скрестил два пальца, и поцеловал их, и посмотрел серьезно, и сказал

я не шучу, Пако, вот тебе мое слово, ты меня знаешь, я такими вещами не шучу, а, честно говоря, твой Кирсе меня не устраивает, какой-то он такой, как будто я ему обязан, это не дело, Пако, чем такая охота, лучше дома сидеть

но Пако тыкал пальцем в больную ногу и говорил

как же мне идти, сеньорито, вон какая, гипс

и сеньорито опустил голову, и сказал

верно

и помолчал, и вдруг поднял глаза

а что ты скажешь, Пако, насчет твоего шурина? ну, дурачка с птицей? ты говорил, голубя он потянет

и Пако склонил голову набок, и сказал

Асариас у нас блаженный, а так, что ж, попытка не пытка

и посмотрел на белые домики, увитые виноградом, и крикнул

Асариас!

и через минуту-другую явился Асариас, жует, мычит, штаны болтаются, и Пако сказал

Асариас, сеньорито Иван хочет взять тебя на охоту

с птичкой!

обрадовался Асариас, а Пако сказал

не в птичке дело, это охота на голубей, с подсадным голубем, он слепой, привяжешь его к дереву и будешь двигать веревку туда-сюда, пока другие прилетят

и Асариас кивал и спрашивал

как там, в Харе?

и Пако ответил

да, Асариас, как там

и на другое утро, в семь часов, сеньорито остановил у дверей коричневую машину и позвал

Асариас!

и Асариас ответил

сеньорито!

и они задвигались в полутьме, тихо, как тени, только Асариас жевал беззубым ртом, а далеко за горами занималась заря, и сеньорито говорил

ставь вот здесь, сзади, клетку с голубями, клади вещи, веревку взял? на дерево полезешь босой? ноги не поранишь?

но Асариас все делал и его не слушал и, не спросившись, пошел под навес, взял шкатулку с кормом, вышел во двор, поднял голову, приоткрыл рот и сказал

ку-ру-ку-ру-кур!

тихо, и нежно, и в нос, а сверху, с флюгера часовни, птица ответила ему

ку-ру-кур!

и посмотрела на тени, шевелившиеся у машины, и, хотя еще не рассвело, кинулась вниз, и сделала круг, и села ему на плечо, раскрыв для равновесия крылья, и перепрыгнула на руку, и открыла клюв, и Асариас левой рукой подносил ей влажные комья, и улыбался, пуская слюну, и ласково бормотал

хорошая, хорошая птичка

а сеньорито говорил

вот это да, сколько жрет, а что, она сама не умеет?

и Асариас лукаво улыбался беззубым ртом и говорил

как ей уметь, не научена

и птица наелась, и улетела, потому что сеньорито хотел подойти к ней, и ткнулась со страху в дверь часовни, и ловко вырулила вверх, и села на флюгер, и поглядела вниз, и Асариас ей улыбнулся, и помахал рукой на прощанье, и, уже в машине, опять помахал через заднее стекло, а сеньорито Иван вел машину в горы, к дубовой роще, и, доехав туда, они вышли, и Асариас, зайдя за дуб, помочился себе на руки, а потом полез на самое толстое дерево, цепляясь за сучья и пропуская согнутые ноги сквозь кольцо рук, как обезьяна, и сеньорито спросил

зачем тебе эта веревка, Асариас?

и Асариас сказал

зачем-зачем, а может, так длиннее

и сеньорито протянул ему балансир и слепую птицу и сказал

сколько тебе лет, Асариас?

и Асариас, наверху, взял балансир левой рукой и, глотая ветер открытым ртом, сказал

я на один год старше сеньорито

и сеньорито Иван удивился и спросил

это какого же?

и Асариас, прикрепляя птицу, сказал

ну, сеньорито

и сеньорито Иван сказал

твоего, из Хары?

и Асариас, сидя на суку, бессмысленно улыбался небу и не отвечал, а сеньорито Иван сгребал тем временем ветки, чтобы сделать под дубом засаду, и, устроив ее, повернулся к югу, и оглядел светлое небо, тронутое туманом, и нахмурил брови, и сказал

ничего не видно, может, мы время пропустили?

но Асариас дергал за балансир, раз-два, раз-два, раз-два, словно это игрушка, и слепой голубь исступленно бил крыльями, чтобы не упасть, и Асариас улыбался беззубым ртом, и сеньорито говорил

тише, Асариас, тише, пока птицы не летят, глупо его теребить но Асариас дергал и дергал, раз-два, раз-два, раз-два, играл, как ребенок, а сеньорито сердился, не видя голубей, и чуял, что утро будет пустое

сказано, тише, так-перетак!

закричал он

ты что, не слыхал?

и Асариас испугался, и затих, и сжался в своей петле, улыбаясь ангелам беззубым ртом, словно грудной младенец, а между тем через несколько минут на бледной лазури появились пять черных точек, и сеньорито в своей засаде вскинул ружье и негромко сказал

летят, Асариас, теперь тяни

и Асариас схватил конец шнура и потянул, а сеньорито подгонял его

так, так, так…

но голуби не пошли на приманку, и свернули вправо, и улетели, словно их и не было, а минут через пятнадцать на юго-западе показалась стая побольше, и сеньорито крикнул, и Асариас стал тянуть, и голуби снова свернули к дубам Алькорке, и сеньорито совсем расстроился

не желают, так-перетак, слезай, Асариас, поедем в Алисон, вроде бы они туда направились, хотя их вообще раз-два и обчелся

и Асариас спустился с балансиром на спине, и они сели в машину и поехали в Алисон, и, на горке, на месте, Асариас оросил себе руки, и ловко вскарабкался на огромный дуб, и прикрепил голубя, и ждал, но что-то и тут было тихо, хотя, конечно, сразу не решишь, но сеньорито Иван потерял терпение и сказал

слезай, прямо кладбище какое-то, тьфу, мерзопакость

и они опять сменили место, но голуби, которых и так было раз-два и обчелся, на приманку не шли, и ближе к полудню сеньорито Иван стал стрелять в кого попало, в скворцов, и в дроздов, и в сорок, и в длиннохвосток, словно взбесился, и орал как оглашенный

не хотят, кретины, и не надо!

и, когда устал палить и дурить, вернулся к дереву, и сказал

сними это все и слезай, сейчас тут нечего делать, посмотрим, может, под вечер повезет

и Асариас все снял и слез, и, когда они ехали по солнечному склону, высоко над ними показалась стая, и Асариас взглянул наверх, прикрыв глаза ладонью, и улыбнулся, и забормотал, и наконец тронул хозяина за рукав, и сказал

постойте-ка, сеньорито

и сеньорито заворчал

это почему?

но Асариас пускал слюну и показывал вверх, и там, громко крича, летели птицы, совсем небольшие на таком расстоянии, и он говорил

сколько птичек! видите, а?

и, не дожидаясь ответа, поднял к небесам преображенное радостью лицо, и сложил руки, и крикнул

ку-ру-ку-ру-кур!

и вдруг, к удивлению сеньорито, от стаи отделилась птица и ринулась вниз, по прямой, и летела так странно, что завороженный охотник вскинул ружье, снизу вверх, по вертикали, и когда Асариас это увидел, улыбка его искривилась, лицо погасло, глаза наполнил ужас, и он закричал страшным криком

не надо, это птичка!

но сеньорито ощущал правой щекой приятный холодок приклада, и неудачи этого утра точили его, и стрелять вверх не так уж просто, и он хотел взять реванш, и, хотя он слышал умоляющий голос

богом-христом, не надо!

сдержаться он не мог, и мушка сперва закрыла цель, но он прицелился лучше и нажал курок, и, когда еще гремел выстрел, птица поджала лапки, и свернулась в клубок, и рухнула вниз, оставляя след синевато-черных перьев, и переворачивалась на лету, и еще не упала, как Асариас уже бежал к ней, огибая кусты, и клетка со слепыми голубями болталась у него на боку, и он истошно кричал

это птичка, сеньорито! вы убили мою птичку!

и сеньорито бежал за ним вприпрыжку, и ружье еще дымилось, и он смеялся, и бормотал

нет, какой кретин! больной, бедняга…

и крикнул

не горюй, подарю другую!

но Асариас присел у куста и держал в широких руках умирающую птицу, и густая горячая кровь текла у него между пальцев, и пальцы ощущали, как слабо бьется сердце в простреленном теле, и, склонившись над ним, Асариас тихо плакал, приговаривая

хорошая птичка, хорошая птичка

а сеньорито стоял рядом и говорил

ты уж меня прости, Асариас, не сдержался, честное слово, ни одного голубя за все утро, ты пойми, как тут не выстрелить но Асариас его не слушал, и тесней прикрывал руками умирающую птицу, словно хотел, чтобы она не остыла, и поднял пустые глаза, и произнес

она умерла! птичка моя умерла, сеньорито!

и через несколько минут с птицей в руках вышел из машины, и Пако встречал их, опираясь на палки, и сеньорито сказал

может, ты его утешишь, Пако, а то я ворону эту убил, он расстроился

и засмеялся, и тут же попробовал объяснить

ты меня знаешь, Пако, ты понимаешь, что для меня такое проторчать впустую все утро, нет, представляешь себе? пять часов собаке под хвост, и вдруг летит эта чертова птица сверху вниз, вот так, ну удержишься ли? объясни ему, кретину, ладно, найдем другую, этого добра в усадьбе хватает

а Пако глядел то на шурина, то на сеньорито, а сеньорито стоял, засунув большие пальцы в прорези куртки, крест-накрест, и лучезарно улыбался, а шурин, Асариас, сжавшись в комочек, прикрывал ладонями птицу, а потом сеньорито сел в «лендровер», и поехал, и сказал из окошка

ну что ты, честное слово, этого добра тут хватает, в четыре я за тобой вернусь, посмотрим, не повезет ли

но Асариас тихо плакал и повторял

птичка, птичка

и она коченела в его ладонях, и, когда он понял, что это уже не птица, а предмет, он встал с колоды и подошел к загончику для Малышки, и та жалобно взвыла, и он сказал сестре, отирая нос рукавом

слышишь, Регула? она плачет, потому что сеньорито убил мою птичку

но под вечер, когда сеньорито за ним приехал, он был поспокойней, и не сморкался, и взял клетку с голубями, и топор, и балансир, и веревку вдвое толще, чем та, утром, и положил это все на заднее сиденье, как ничего и не было, и сеньорито смеялся

зачем такой канат? для балансира?

и Асариас ответил

чтобы лезть на дерево

и сеньорито сказал

ладно, попытаем счастья

и поехал по колее, побыстрей, и резво свистел, и говорил

Сеферино божится, что позавчера у самого Польо, летали огромные стаи

но Асариас словно не слышал, и глядел далеко вперед, и сложил широкие руки там, где у штанов не хватало одной пуговицы, и сеньорито опять засвистел веселенький мотивчик, а когда они вышли и он увидел стаю, совсем ошалел, и сказал

эй, Асариас, ты что, не видишь? да их тысячи три, трам-та-ра-рам! все небо черное

и кинулся вынимать двустволки и патронташ, и привязал к ремню кожаную сумку, и набивал в карманы что надо, и говорил

шевелись ты, так тебя так!

но Асариас неспешно сложил у машины вещи, и поставил у дуба клетку с голубями, и полез на дерево, а веревка и топор висели у него на ремне, и он наклонился с нижней ветки и сказал

вы мне клеточку не дадите, сеньорито?

и тот поднял руку с клеткой, и голову он тоже поднял, и Асариас набросил ему на шею веревку с узлом, вроде галстука, и потянул за другой конец, и сеньорито, чтобы не выпустить клетку и не всполошить голубей, попытался снять петлю левой рукой, он еще не понял

что ты делаешь, Асариас?

спросил он

видишь, над дубами какая стая?

но Асариас перекинул веревку через сук и потянул изо всей силы, что-то мыча, и сеньорито потерял опору, и поднялся в воздух, и выпустил клетку, и закричал

господи… да ты в себе?.. да ты…

и захрипел, и слов уже не было слышно, зато был слышен какой-то храп, и, почти сразу, у сеньорито вывалился язык, длинный, толстый и синий, но Асариас на это не глядел, он затянул веревку, и привязал другой конец к ветке, на которой сидел сам, и потер руки, и глупо, слабо улыбнулся, а сеньорито странно дергал ногами, словно сквозь них пропускали ток или они хотели заплясать, и тело покачалось в пустоте и повисло, а голова склонилась на грудь, а руки болтались, а глаза вылезали из орбит, и Асариас что-то жевал, и блаженно глядел в небо, и бессмысленно повторял

хорошая птичка

и стая голубей прорезала воздух, касаясь вершины дуба.

Примечания

1

См.: М. Делибес. Дорога. Крысы. Пять часов с Марио. М., «Прогресс», 1975; М. Делибес. Красный листок. М., «Художественная литература», 1977; М. Делибес. Войны отцов наших. М., «Прогресс», 1978.

2

И. Тертерян. Былые войны и сегодняшние жертвы. — В кн.: М. Делибес. Войны отцов наших. М., «Прогресс», 1978, с. 14.

3

Испанская политическая организация, объединяющая сторонников франкизма. — Здесь и далее примечания переводчиков.

4

Адольфо Суарес — испанский политик, с мая 1976 г. до января 1981 г. — премьер-министр, организатор и глава партии Центрально-демократический союз, которая победила на выборах в 1977 и 1979 гг.

5

Коммунистическая партия Испании.

6

Марселино Камачо — испанский профсоюзный деятель, коммунист, один из создателей, а в 1976 г. — Генеральный секретарь Рабочих комиссий — классовых организаций испанского пролетариата, которые возникли на нелегальном положении в середине 60-х годов, а в 1976 г. были легализованы.

7

Рабаль — известный актер театра и кино.

8

Ана Белен — популярная певица, придерживается левых взглядов, часто выступает на митингах коммунистов.

9

Хоакин Руис Хименес — лидер испанских христианских демократов, в 50-е годы был министром в правительстве Франко, затем перешел в оппозицию.

10

«Гасета илюстрада» — популярный иллюстрированный журнал.

11

Горный район на севере Эстремадуры, отличающийся суровыми природными условиями и низким жизненным уровнем.

12

Своеобразная испанская оперетта, популярная в начале XX века; при Франко искусственно культивировалась как «истинно национальный» жанр.

13

Приверженец мачизма (от исп. macho — букв.: «самец»), гипертрофированного стремления культивировать в себе мужское начало.

14

Имеется в виду амнистия, проведенная после смерти Франко, в ноябре 1975 г.

15

Партия испанского фашизма, со временем распавшаяся на отдельные группировки.

16

Растение Пиренейского полуострова, 20–30 см высотой, с вяжущими плодами.

17

Поясное изображение Христа, благословляющего правой рукой, а левой держащего Евангелие.

18

Имеется в виду Тирсо де Молина, испанский драматург (1571 или ок. 1583–1648).

19

«За» или «против» — практиковавшийся при Франко референдум, который заменял выборы.

20

Луи Альтюссер — французский философ, в работах которого делается попытка сочетать некоторые идеи марксизма с идеями структурализма.

21

Хосе Мариа де Арейлса — испанский политик умеренно-консервативного толка, сторонник ограниченного реформизма.


home | my bookshelf | | Кому отдаст голос сеньор Кайо? Святые безгрешные |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу