Book: Убийство в ЦРУ



Убийство в ЦРУ

Маргарет Трумэн

Убийство в ЦРУ

1

Британские Виргинские острова, ноябрь 1985 года

Звали ее Бернадетт — было ей восемнадцать; высокая; кожа, типичная для островитянки, очень смуглая и бархатистая — таких тут называют «гладкокожка»; волосы, черные как воронье крыло, ниспадают до ключиц; тугое тело, его округлые формы внизу подчеркнуты джерсовой юбкой бордового цвета — настоящая мантуана, на острове это слово означало женщину сладострастную.

Над ней начали подтрунивать сразу же, как только катер отошел от мыса Ангилла-Пойнт на острове Виргин-Горда, отправляясь в утренний рейс к Стоянке Дрейка на острове Москито. Девушка стала встречаться с парнем, известным всему Виргин-Горда, это и дало повод для добродушных подначек. Бернадетт хоть и делала вид, что обижается, но в душе была довольна — новым ухажером она гордилась и понимала: другие девушки ей завидуют. «Валяй прикалывай: как завтра, так и ржачка», — огрызнулась она. Задорная, с вызовом, улыбка сияла на ее лице: смейтесь, сколько вам угодно, зато завтрашний день — мой.

Пятнадцать их собралось на борту: официанты и официантки, бармен, повара, горничные, садовники. Большинство из обслуги жили на Виргин-Горда и доставлялись к месту работы на катере. Стоянка Дрейка — единственный курорт на острове Москито (названием своим остров обязан племени колумбийских индейцев, а вовсе не двукрылому насекомому), и стоял там всего один дом для персонала, который занимали два механика.

Бернадетт была помощником управляющего. Она превосходно владела английским и столь же превосходно обращалась с цифрами. Отец ее, прирожденный рыбак, каждое утро на рассвете обшаривал отмели у Убойного Провала в поисках обитательницы местных вод, так называемой дамской рыбки. Родители Бернадетт тянули лямку тяжкой жизни и крепко надеялись, что дочь ее не унаследует. Бернадетт была их единственным ребенком.

Она подставила лицо ветру и стала вспоминать, как провела прошлую ночь со своим новым возлюбленным. Брызги невероятно голубой воды жалили ей лицо. Нынче жизнь в порядке. Вот на прошлой неделе было погано, аж извелась, думая, что так вот и придется всю жизнь проторчать на одном месте, пусть и среди такой красоты. А нынче появился он — и бокал уже опять наполовину полон.

На два дня весь курорт целиком снял один канадский бизнесмен, который три месяца назад уже проделывал такое: устраивал семинар для ключевых фигур, как объяснил его помощник. Самые главные тузы (те, что постарше и посолиднее) располагались в двух великолепных виллах, выходящих на Липовый пляж. Деятели рангом пониже (те, что помоложе) занимали на самом берегу океана десять белых дощатых коттеджей, выстроенных на сваях и обращенных в сторону узкого пролива Горда-Саунд. Ели они все вместе в открытом ресторанчике под тростниковой крышей, где шеф-повар потчевал их слоеными пирожками с начинкой из экзотического плода эскарго, дельфином, запеченным с бананами, вест-индским окунем, сдобренным специями, травами и белым вином, и высоко взбитым шоколадным муссом, изготовленным по хранимому в тайне рецепту.

Бернадетт запомнила правила, установленные канадцем, когда он был здесь в последний раз. К двум виллам подходить не смел никто, кроме его людей, а курортным служащим разрешалось появляться там только по специальному вызову. Уборку в виллах полагалось производить, когда их обитатели завтракали. Все время, пока горничные убирались в виллах или посыльные доставляли туда еду и виски, они обязательно находились под присмотром мужчин помоложе, тех, что занимали коттеджи поменьше.

Хотя секретность, окутывавшая первый визит канадцев на остров Москито, стала притчей во языцех, все равно возникали чисто человеческие моменты — а их вообще невозможно избежать, — когда пелена тайны слегка приподнималась. Как, скажем, в тот первый день на пляже, когда Бернадетт увидела, что один из молодых гостей, сидя в ярко-полосатом парусиновом кресле, чистил револьвер. Поняв, что девушка наблюдает за ним, мужчина вложил оружие в кобуру и быстро скрылся в коттедже.

Позже приятели Бернадетт заметили, что и другие из группы помоложе носили револьверы в кобуре под мышкой, хотя всячески старались скрыть это. «Бизнесмены, — сказал тогда ей шеф-повар. — Серьезный бизнес, скажу я тебе».

Пока канадец и трое его коллег проводили встречи на виллах, мужчины помоложе, всегда одетые в костюмы, сидели на окружавших виллы террасах — не говоря ничего, но замечая все. Выглядели они людьми приятными, но держались особняком. Один вел себя с Бернадетт посвободней, ей даже удалось несколько раз дружески переговорить с ним. Мужчина был красив, а его улыбка — само очарование. Бернадетт решила, что он отвечал за связь, потому что часто вел переговоры по маленькой переносной рации с двумя яхтами, стоявшими на якоре у берега. На этих яхтах прибыли трое из тех четверых, что посолиднее. Четвертого доставил гидросамолет.

Связисту, казалось, нравилось болтать с Бернадетт, а та в открытую заигрывала с ним. Как-то она спросила, зачем нужна такая секретность вокруг деловой встречи. Спросила она об этом, слегка подхихикивая и держа его за руку. Мужчина очаровательно улыбнулся и тихо, как бы между прочим, произнес: «Новый продукт запустить готовимся, а конкуренты наши спят и видят, как бы узнать о нем побольше. Только и всего. Просто предостерегаемся».

Про револьверы Бернадетт не спрашивала, потому как это ее не касалось, но и она, и другие из персонала судачили о них, судили да рядили по-всякому и в конце концов пришли к выводу, что большие маки-максы,[1] свалившиеся сюда с севера, слишком много понимают и о себе, и о том, чем занимаются. «Какие-то чокнутые», — говорили про них. Одно точно: эти «чокнутые» на чай давали крупно. Все со Стоянки Дрейка были счастливы увидеть их снова.

В этот день, в два часа дня с минутами, прибыла единственная яхта с тремя из компании солидных. Полчаса спустя на воду сел гидросамолет и медленно заскользил к длинному, узкому причалу.

Бернадетт приветствовала тех, кто сошел на берег с яхты, и расстроилась, не увидев среди них красивого молодого связиста.

Теперь же, поджидая, когда на причал выйдут три пассажира из гидросамолета, она разглядела в иллюминаторе его лицо. Он вышел последним, и Бернадетт обратила к нему сердечнейшее из всех своих приветствий. Он же просто кивнул и уселся в мотоколяску вместе с парой тех, кто посолиднее. Островитянин-водитель рванул от причала и двинул вдоль узкой тропинки, повторявшей все извивы моря. Бернадетт смотрела вслед, пока коляска не скрылась за склоном холма, и все гадала, отчего это красавец оказался таким невежей. «Странный народ», — сказала она себе, радуясь тому, что там, на острове побольше, у нее есть новый ухажер.

Прибытие яхты и самолета видели многие люди с яхт, разбросанных по всей акватории, но, в общем, интереса это не вызвало. Яхты так же неприметно, так же привычно вписываются в пейзаж Британских Виргин, как желтые такси в уличные потоки Нью-Йорка. Впрочем, один человек наблюдал со своего 46-футового «моргана» за прибытиями и отбытиями в телескоп. Катер его с раннего утра стоял в миле от берега, и завтрак себе человек готовил прямо на борту. Во время ленча он жевал сандвичи, запивая их ромовым пуншем из термоса, а теперь вот включил кофеварку. Кипой лежавшие рядом листы бумаги были испещрены записями. Одет человек был в джинсы с отрезанными штанинами, коричневые палубные тапки, тишотку[2] с надписью на груди «ЭДВАРДС: ЯХТЫ ВНАЕМ» и белую парусиновую шляпу с большими колыхающимися полями и сине-красно-желтой нашивкой: «БРИТАНСКИЙ ВОЕННЫЙ ФЛОТ — РОМ „ПУССЕРЗ“».

Человек поднял вверх голову, определяясь с ветром. Смысла нет поднимать паруса. Плестись обратно к базе на Тортоле пришлось бы долгонько. Придется всю дорогу на двигателе. Он немного помедлил, соображая, не задержаться ли подольше, решил, что ничего не выиграет, выбрал якорь, бросил последний взгляд на остров Москито и направился домой курсом, что пролегал мимо крохотного островка с единственным сооружением — внушительного вида трехэтажное бетонное здание было отгорожено высоким забором из металлической сетки. По берегу туда-сюда бегали два доберман-пинчера. Гидросамолет и пара больших скоростных катеров плавно покачивались у частного причала.

Пока «морган» медленно скользил мимо островка, человек, имя которого красовалось у него на тишотке, улыбался. Он налил себе в кофе рому, высоко поднял чашку, приветствуя островок, и произнес: «Za vashe zdorov’ye!» Потом засмеялся, поставил чашку и ткнул в сторону островка выпростанным из кулака средним пальцем правой руки.[3]

2

Вашингтон, округ Колумбия, октябрь 1986 года

— Что нового с правами на звукозапись новой книги Золтана? — спросила Барри Мэйер, входя в свою контору на Висконсин-авеню в Джорджтауне.

Ее зам, Дэйвид Хаблер, поднял глаза от стола, заваленного высоченными горами рукописей, и ответил:

— Не беспокойся, Барри. Все контракты будут у нас на этой неделе.

— Надеюсь, — сказала Мэйер. — По тому, как они возятся с документами, можно подумать, будто мы миллионную сделку проворачиваем. Всего-то несчастная тысчонка баксов, а они церемонии разводят — ни дать ни взять покупают права на пособие Рональда Рейгана по сексу после семидесяти.

Барри прошла к себе в кабинет, швырнула «дипломат» на небольшой кожаный диванчик и открыла жалюзи. Сплошная серость снаружи, и в голову лезут дурные предчувствия. Может, гроза изменит жаркую, липко-влажную, гнетущую атмосферу последних дней. Впрочем, какая разница. Она, считай, уже в пути — в Лондон и Будапешт. В Лондоне всегда прохладно. Ну, скажем, почти всегда прохладно. В Будапеште будет жарко, однако коммунисты недавно изобрели кондиционирование воздуха и внедрили его в страны своего Восточного блока. Если повезет, она все свое пребывание там просидит в номере «Хилтона».

Барри села за рабочий стол, скрестив длинные, стройные, прямо-таки точеные ноги. Она была одета в свой любимый дорожный наряд: жемчужно-серый брючный костюм, ничуть не стеснявший движений и нигде не морщившийся. Пристойно красные (оттенок бургундского вина) туфли и перламутрово-розовая блузка-батник довершали ансамбль. Хаблер просунул в дверь голову и спросил, не хочет ли она кофе. Барри улыбнулась. Вот ведь не только замечательно талантлив и расторопен, но не гнушается и боссу чашку кофе подать. «Будь любезен», — откликнулась она. И уже минуту спустя он вернулся, неся большую синюю керамическую кружку, над которой вился легкий ароматный парок.

Барри откинулась на спинку кожаного кресла, крутанула его и повернулась лицом к поднимавшимся от пола до потолка книжным стеллажам, полностью занимавшим одну стену. Их центральная секция была уставлена множеством книг, написанных писателями, которых она представляла как литературный агент. В данный момент в наличии двадцать писателей, список их разбухал и разрастался по мере роста их заработков, однако твердо рассчитывать она могла примерно на пятнадцать душ — и Золтан Рети был в их числе. Рети, венгерский романист, не так давно с шумом ворвался на мировую литературную арену: он добился международного признания и потрясающего количества проданных тиражей — в немалой степени, кстати, благодаря Барри Мэйер. Поверив в него, она не пожалела сверхусилий и вложила их в его последнюю книгу — многоплановый роман-эпопею «Монумент», — которая, как сказано в рецензии «Нью-Йорк таймс», «затрагивает глубочайшие пласты венгерского — а по сути, человеческого — духа».

Выбор времени оказался благоприятным для Рети и Мэйер. Советы в последнее время ослабили удавку ограничений для венгерских писателей и художников, в том числе и в отношении зарубежных поездок. Своим чередом рукопись Рети подверглась освидетельствованию чиновников Венгерской социалистической рабочей партии под руководством Яноша Кадара, но выбралась на свет относительно невредимой. Рети мастерски упрятывал критику Венгрии со времени ее «освобождения» Советским Союзом в 1945 году среди безобидных пассажей, а чтение между строк говорило больше, чем вылавливали в тексте социалистические читчики.

«Монумент» расхватывался издателями всего света, книга неделями держалась в списках наиболее успешно продаваемых изданий. Все это доставляло Барри Мэйер несказанное удовлетворение, поскольку в книгу она вложила всю себя. Теперь основная забота заключалась в том, что делать с огромными суммами денег, которые приносил Рети его успех. Эта сторона дела по-прежнему требовала внимания, и одна из причин поездки Мэйер в Будапешт состояла в том, чтобы обсудить создавшееся положение с Рети и с высокопоставленным членом Венгерского Президиума, которого, по словам Рети, «можно было убедить» обойти некоторые правила.

Барри не сдержала улыбку, подумав о том, что означало это самое «можно было убедить». Растолковывается ясно и просто: взятка в нью-йоркском стиле — деньги под столом нужным венгерским чиновникам — капиталистическое решение социалистической проблемы.

В прошлый приезд в Будапешт Барри познакомилась с членом Президиума, с которым ей предстояло встретиться и в этот раз. На предварительной беседе тот держался твердо, укрывшись фасадом неподкупности, называл Рети «писателем, работающим для венгерского народа и равнодушным к коммерческому успеху». На что Барри ответила: «В таком случае, сэр, мы будем держать его миллионы на нашем счете, пока в политике не произойдут изменения».

— У нас в Венгрии существуют ограничения на ввоз в страну иностранной валюты, — напомнил аппаратчик.

— Позор, — отрезала Мэйер. — Мы говорим о возможных миллионах долларов США. Они пригодились бы вашей экономике. Любой экономике.

— Да, это хороший довод, мисс Мэйер. Возможно…

— Возможно, мы обсудим его подробнее в другой раз. — Она встала, намереваясь уйти.

— Я мог бы обсудить способ, как добиться исключения из правил для данного случая.

Барри улыбнулась. Чего хотел он для себя лично: роскошные покои в одном из новых кондо, что возводились на холмах Буды и доставались только тем, у кого имелась приличная пачка твердой валюты, или новую машину — не после обычных четырех лет ожидания, а всего через несколько месяцев, — или собственный банковский счет в Швейцарии?

— Когда вы вернетесь в Будапешт? — спросил аппаратчик.

— Как только вы… «добьетесь вашего исключения».

Тот разговор состоялся месяц назад. Член Президиума уведомил Золтана Рети, что ему удалось «расчистить путь, по которому доходы Рети могли бы поступать в Будапешт».

— Но, разумеется, господин Рети, — добавил он, — в какой-то мере должны быть приняты во внимание время и усилия, потраченные мною ради вашего блага, не говоря уж о риске, который я взял на себя.

— Разумеется, — произнес Рети.

— Разумеется, — сказала Золтану Барри Мэйер, когда он сообщил ей о пожелании аппаратчика.

«Разумеется», — усмехнулась она про себя, потягивая горячий черный кофе в своей вашингтонской конторе и проходя устремленным на стеллажи взглядом по рядам книг иностранных авторов. Забавно, подумала она, как это все в жизни само собой устраивается. Она никогда не собиралась становиться литературным агентом, специализирующимся на иностранных писателях, но именно так и произошло. Сначала один, потом другой — и вот уже готово, расцвела репутация агента, особо чуткого к нуждам таких писателей. Она радовалась положению, какое эта репутация обеспечивала ей и в издательском деле, и в Вашингтоне, где ее фамилия оказалась «на слуху» и включалась едва ли не во все списки приглашенных на всякие приемы, в том числе и в иностранные посольства. Путешествовать приходилось без конца — это временами выматывало, но одновременно возбуждало и подстегивало. С недавних пор она, похоже, жила на чемоданах, что не нравилось людям вроде ее матери, которая даже не пыталась скрыть, как огорчают ее редкость и краткость встреч с единственным ребенком.

Мать Барри жила в городском доме в Росслине: достаточно далеко, чтобы не давить дочери на психику, но и достаточно близко, чтобы время от времени видеться с ней. Они чудесно поужинали в «Золотом льве», потом почти до двух утра просидели, болтая, дома у матери. Барри устала, хорошо было бы оказаться в самолете, вылетающем рейсом «Панам» из Нью-Йорка в Лондон, погрузиться в кресло первого класса — поспать.

Она вытащила из стола пачку надушенной розовой почтовой бумаги и быстро написала размашистым отчетливым почерком:

«Знаю, что пишу напрасно, потому что при том состоянии рассудка, в каком ты пребываешь сейчас, чувства, стоящего за моим письмом, тебе не уловить. Но… уж такая я есть: все хочется кольнуться еще разок и излить свою душу. Ты снова сделал мне больно, и вот она я — опять пришла, чтоб получить еще больше. Больно ты способен мне сделать только по той причине, что я люблю тебя. Подозреваю, что причина, по которой ты сделал мне больно, та же: ты любишь меня. Потрясающие существа мужчины и женщины. Во всяком случае, я вот-вот улетаю и хотела сказать, что, когда вернусь, нам надо, надо выбрать время для себя, чтоб были только вдвоем, укатить куда-нибудь дней на несколько и поговорить. Может, на сей раз слова не помешают. Лондон и Будапешт зовут. Веди себя хорошо и скучай по мне, черт тебя побери».



Хаблер снова зашел.

— Все собрала?

— Думаю, что да, — ответила Мэйер, вкладывая записку в конверт; заклеила его, надписала адрес и сунула в сумочку. — Твоими заботами, спасибо.

— Тебя неделю не будет?

— На денек меньше. Кадоган-Гарденз одиннадцать в Лондоне и «Хилтон» — в Будапеште.

— Так, — засмеялся Хаблер, — а еще что-нибудь новенькое есть?

Мэйер улыбнулась, встала, потянулась, помигала слипающимися от сна зелеными глазами.

— Машина здесь?

— Ага.

У агентства был общий счет с фирмой «Батлерс лимузин», так что экипаж ожидал ее у подъезда.

— Барри, есть вопрос.

— Какой?

— Тебе не по душе эта встреча с комми-шишкой в Будапеште?

— Немного, но Золтан твердит: «Не давай беспокоиться». — Они оба рассмеялись. — Он чересчур много наговорил тебе, Дэйвид.

— Может, и так. Слушай, я знаю, тебе известно, что делать, только давать на лапу в социалистической стране может оказаться отнюдь не безопасным занятием. Тебе могут и ловушку устроить. Они все время так делают.

Мэйер усмехнулась, потом подхватила дипломат с диванчика, подошла к Хаблеру и чмокнула его в щеку.

— Дэйвид, ты прелесть. К тому же ты беспокоишься обо мне больше, чем моя мамочка, что сразу выводит тебя на рекордный уровень Гиннесса. Не давай беспокоиться, Дэйвид. Звони мне, если что. Я сама свяжусь с тобой пару раз. Между прочим, где Кэрол?

Кэрол Джеффин была одной из двух секретарш в агентстве. Вторая, Марсия Сент-Джон, находилась в отпуске. Кроме них и Дэйвида, в штате у Мэйер состояли еще двое служащих, оба были в командировках: один в Голливуде доводил до ума работу по съемочным правам на роман Рети, а другой в Нью-Йорке участвовал в конференции.

— Наверное, очередная неподъемная ночь в «Бак здесь сделал стойку», — сказал Хаблер. Случалось, любимая дискотека Кэрол Джеффин закрывалась в шесть утра.

— Ты скажи-ка Кэрол, — обратилась к Дэйвиду Барри, покачав головой, — что ей придется сделать выбор между работой и танцами. Еще одно опоздание утром, и она окажется вольна танцевать хоть день напропалую — только на свои деньги, а не на мои. Поможешь, а?

Хаблер отнес ее портфель и чемодан, который Мэйер оставила в приемной, к ожидавшему лимузину.

— Увидимся через неделю, — сказала Барри, забираясь на заднее сиденье роскошной машины. Шофер закрыл дверцу, сел за руль и направился к Национальному аэропорту и местным линиям на Нью-Йорк. Мэйер, обернувшись, глянула через тонированное заднее стекло и увидела стоявшего у бровки тротуара Хаблера, который приподнял руку в знак прощания. Хаблер нравился ей многими своими качествами, в том числе и легким нравом. Он всегда улыбался, а смех его был из разряда заразительных. Только не сегодня, впрочем. Лицо его, пока он стоял и смотрел, как уменьшается на глазах лимузин, омрачала скорбь. На минуту-другую это обеспокоило, но скоро все ее мысли поглотил день предстоящий. Она скрестила вытянутые ноги, прикрыла глаза и пробормотала про себя: «Вот и опять поехали».

Чемодан был оформлен багажом до самого Лондона, что позволило ей по прибытии в аэропорт «Ла Гуардия» взять такси и укатить в город, где она вышла на углу Второй авеню и 30-й стрит. Она пошла по 30-й стрит к Ист-ривер и дошла до дома из коричневого камня, который украшала целая галерея черно-белых табличек с выгравированными на них именами врачей.

«ДЖЕЙСОН ТОЛКЕР — ПСИХИАТР». Барри спустилась по ступенькам и позвонила. В домофоне раздался женский голос:

— Кто там?

— Барри Мэйер.

Зажужжал зуммер, Барри открыла дверь, ступила в небольшую застеленную ковром приемную и закрыла за собой дверь. В приемной никого не было, если не считать молодой женщины, которая вышла из кабинета в глубине и произнесла:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответила Мэйер.

— Знаете, его здесь нет, — сказала сестра.

— Знаю. Конференция в Лондоне. Он просил меня…

— Я знаю. Это здесь. — Сестра, чье лицо казалось грубо вытесанным из камня и чья кожа хранила следы прыщавого детства, зашла за стол и вынесла оттуда черный портфель, вроде тех, в каких носят свои бумаги юристы. Верх перетягивали две лямки, а крохотный замочек крепил клапан к самому портфелю.

— Он говорил, что вас обо всем предупредили, — сказала сестра.

— Так и есть.

— Рада буду снова увидеть вас. — Улыбка узкой щелью расколола низ лица у сестры.

— Да-да, увидимся.

Мэйер вышла из дома, неся новый портфель в одной руке и «дипломат» — в другой. Она вселилась в номер гостиницы «Плаца», который Дэйвид забронировал из Вашингтона, заказала ленч и до трех часов внимательно изучала бумаги из своего «дипломата», затем распорядилась разбудить ее в пять часов и, раздевшись догола, легла спать. В пять часов она встала, приняла душ, снова оделась, добралась на такси до аэропорта Кеннеди, там зарегистрировалась в «Клиппер-клаб»,[4] где выпила бокал мартини и стала читать какой-то журнал, пока не объявили посадку на «Боинг-747» компании «Панам», вылетающий семичасовым рейсом в Лондон.

— Вы позволите забрать у вас вещи? — осведомился стюард в салоне, указывая на оба ее портфеля.

— Спасибо, не стоит. Бездну работы надо сделать, — с вежливой улыбкой ответила Мэйер.

Она засунула «дипломат» вместе с портфелем под кресло впереди себя и приготовилась к взлету. Взлетели точно по расписанию. Барри выпила еще мартини, закусила икрой и копченой семгой, съела порцию мяса с кровью, отрезанного от большого куска тут же, возле ее кресла, а на десерт — творожную сдобу с черникой и завершила все рюмкой коньяка. Пустили кино, но это ее не интересовало. Барри надела принесенные стюардом тапочки, вытащила из туалетного набора, полагавшегося каждому пассажиру первого класса, голубую маску без прорезей и натянула ее на глаза, потом пристроила себе под голову подушечку, укрылась одеялом и тут же уснула, — пальцы ее левой ноги при этом были втиснуты в ручку портфеля, который она забрала в приемной доктора Джейсона Толкера.

Таксист, что вез ее от аэропорта Хитроу до гостиницы, оказался старичком, которому болтать нравилось больше, чем вести машину. Мэйер предпочла бы молчание и тишину, но водитель оказался таким очаровашкой (какими оказываются, наверное, все пожилые лондонские таксисты), что она всю дорогу только и думала о разнице между ним и попадавшимися ей нью-йоркскими таксистами: те были не только грубы и невнимательны, но к тому же еще злобны, нервны, самоуверенны, издерганы, они обуздывали любой позыв к гуманности своей безумной ездой.

— Прибыли, мэм, — сказал водитель, остановив машину перед строем кирпичных домиков на Кадоган-Гарденз. Никакой гостиничной вывески не было. Только цифра «11» над полированной деревянной дверью, к которой направилась Мэйер. Она позвонила. Несколько мгновений спустя прислужник в белом пиджаке открыл дверь и поприветствовал:

— Добро пожаловать, мисс Мэйер. Счастливы снова видеть вас. Ваш номер готов.

Барри расписалась в книге постояльцев и была препровождена в апартаменты, которые обычно просила оставлять для нее, — номер 27. Он состоял из гостиной, спальни и ванной комнаты. Белые потолки были высокими, стены гостиной выкрашены в кроваво-красный цвет. Повсюду — викторианская мебель, в том числе книжный шкаф с застекленными дверцами, шкафчик-бюро, а также грациозно изогнутые софа и стулья, обитые золотой тканью. Туалетный столик в спальне стоял возле так называемого французского окна (стеклянных от пола до потолка дверей), которое выходило на частный парк через дорогу.

— Желаете что-нибудь, мэм? — спросил прислужник.

— Спасибо, не сейчас, — ответила Барри. — Возможно, чай в три часа?

— Разумеется.

— Завтра я уеду на несколько дней, — предупредила она, — но номер этот оставляю за собой до возвращения.

— Да, мэм. Чай в три часа.

Она поспала, а потом смотрела телепрограмму Би-би-си и при этом лакомилась лепешками со сгущенными сливками и джемом, поданными к чаю. В семь часов Барри ужинала в «Дорчестере» с британским литагентом Марком Хотчкиссом, с которым у нее в последние несколько месяцев установились деловые связи, а к десяти часам уже вернулась на Кадоган и легла спать.

Проснулась она в семь утра, съела присланный в номер завтрак, оделась и выехала из гостиницы в восемь часов. Добравшись до вестибюля-2 аэропорта Хитроу, она присоединилась к длинной очереди людей, ожидавших прохода через секции безопасности к местам посадки на множество разных рейсов небольших иностранных авиакомпаний, в том числе и компании «Малев» — Венгерской национальной авиалинии.

Все это было уже знакомо. Сколько раз за последние два-три года она ездила в Будапешт? Пятнадцать, двадцать? Уже со счета сбилась. Точно знал только бухгалтер. Очередь в вестибюле-2 всегда была невозможно длинной и медленной, но Барри научилась сохранять терпение.

Она глянула на телемонитор со сведениями об отправлении. Времени полно. Пожилой мужчина, стоявший перед ней, попросил Барри «постеречь» его место, пока он отлучится, чтобы купить пачку сигарет. «Разумеется», — ответила она. Женщина сзади наехала колесиком багажной коляски прямо Барри на пятку. Мэйер обернулась. Женщина вздернула брови и отвела взгляд.

Очередь двигалась рывками. Мэйер держала свои портфели руками, а чемодан ногой подталкивала по полу вперед. Громкий голос справа заставил ее, как и всех остальных в очереди, обернуться на шум. Молодой негр, одетый в открытую белую рубашку, черные брюки и кожаные штиблеты, забрался на мусорный бак и принялся орать, протестуя против британской политики в Южной Африке. Глаза всех были устремлены на негра и на двух молодцов в форме службы безопасности аэропорта, которые пробирались к нему сквозь толпы народа.

— Барри!

Она отреагировала не сразу. Как и все остальные в очереди, Мэйер повернулась вправо, оказавшись спиной к ряду стоек. По имени же ее окликнули из-за спины.

Она обернулась. Брови изумленно поползли вверх. Она начала было что-то произносить — может, имя, может, приветствие, — как вдруг у самого ее носа оказалась рука. В ней была зажата металлическая трубочка, в какой могла бы храниться сигарета. Большой палец руки слегка тронул рычажок на трубке, стеклянная ампула внутри ствола лопнула, и ее содержимое полетело прямо Мэйер в лицо.

Произошло это все так быстро, что никто не успел ничего заметить… пока молодая женщина не выронила оба портфеля на пол, а руки ее не рванулись к груди, словно защищаясь от взметнувшейся откуда-то из глубины режущей боли. У нее перехватило дыхание. Аэропорт и всех, кто был в нем, смело вспышкой слепяще-белого цвета, отозвавшейся в голове дикой болью.

— Леди, вам пло…?

Лицо у нее посинело. Женщина рухнула на колени, пальцы ее неистово рвали одежду, пытаясь высвободить грудь, жаждущую воздуха и избавления от боли.

— Эй! Эй, сюда, помогите, эта леди…

Мэйер угасающим взором обвела лица десятков людей, которые, низко наклонившись, смотрели на нее — кто с сочувствием, кто с ужасом. Рот и глаза ее широко раскрылись, из горла выскреблись давящие звуки: мольбы без слов, вопросы, обращенные к незнакомцам, оказавшимся так близко к ней. Затем она качнулась вперед, лицо ее с глухим стуком ударилось о жесткий пол.

Сразу пронзительно закричали несколько человек, видевшие, что случилось с высокой, хорошо одетой женщиной, еще несколько секунд назад стоявшей вместе с ними в очереди.

Вернулся мужчина, отходивший за сигаретами.

— Что здесь такое? — спросил он, глядя на Мэйер, распростершуюся на полу вестибюля-2, и запричитал: — Боже правый, кто-нибудь! Помогите же ей чем-нибудь…

3

Будапешт — два дня спустя

— Просто не могу в это поверить, — твердила Коллетт Кэйхилл, обращаясь к Джо Бреслину, с которым они сидели за вынесенным на улицу столиком «Гунделя», великолепного старинного будапештского ресторана. — Барри была… она стала моей лучшей подругой. Ведь я же ездила в Фериши встречать ее рейс из Лондона, а ее на нем не оказалось. Вернулась в посольство, позвонила в гостиницу, эту, на Кадоган-Гарденз, в которой она всегда останавливается в Лондоне. А там только и могли сказать, что утром она уехала в аэропорт. В «Малев» вообще ничего бы не сказали, не доберись я до знакомого парня в оперативном отделе, который проверил данные регистрации пассажиров. В предполетном списке Барри значилась, но в самолет она не села. Вот тогда я заволновалась всерьез. А потом… потом мне позвонил Дэйв Хаблер из ее вашингтонской конторы. Он едва мог говорить. Я заставила его повторить то, что он сказал, три, четыре раза и… — Весь вечер она боролась со слезами и вот теперь проиграла это сражение.

Бреслин потянулся через стол и накрыл ее руку своею. Оркестр из семи бродячих цыган, ярко разодетых, направился было к их столику, но Бреслин махнул рукой, показывая, чтоб шли мимо.

Коллетт откинулась на спинку стула и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Она отерла глаза салфеткой и медленно покачала головой.

— Сердечный приступ? Смех да и только! Ей было… сколько? Тридцать пять, может, тридцать шесть? Она была в прекрасной форме. Черт возьми! Этого не может быть.

Бреслин пожал плечами и раскурил трубку.

— Боюсь, что может, Коллетт. Барри мертва. Тут никаких сомнений, как это ни печально. А что Рети, ее писатель?

— Я попробовала отыскать его дома, но там никого не было. Теперь-то он, я уверена, уже знает. Хаблер звонил ему, чтобы сообщить.

— А как прошли похороны?

— Да их просто не было, во всяком случае, ничего формального. В тот вечер я позвонила ее матери. Боже, я так боялась этого разговора. Она же ничего, восприняла это вполне нормально. Сказала, что Барри хотела немедленной кремации, без всяких молитв и сборищ, и она все так и устроила.

— Вскрытие. Говоришь, его в Лондоне делали?

— Да. Как раз они и приписали это сердечным сосудам. — Коллетт крепко-крепко зажмурилась. — Я на такое заключение не куплюсь, Джо, никогда.

— Коллетт, — он улыбнулся и подался вперед, — съешь что-нибудь. У тебя ж давно во рту ни крошки не было. Кроме того, я умираю с голоду.

Перед каждым стояла большая — нетронутая — тарелка супа-гуляша. Она зачерпнула ложку и взглянула на Бреслина, тот обмакнул кусок хлеба в густое варево и теперь смаковал его. Кэйхилл радовалась, что есть Джо, на кого она могла положиться. Со времени приезда в Будапешт она завязала дружбу со многими, но Джо Бреслин обеспечивал ей необходимую уравновешенность именно в такие вот времена, возможно, потому, что был старше — пятьдесят шесть стукнуло — и, похоже, сам упивался ролью и.о. заботливого отца.

Бреслин проработал под крышей американского посольства в Будапеште уже больше десяти лет. Вообще-то как раз на прошлой неделе Коллетт с группой друзей отмечали этот десятилетний юбилей в их любимом ночном заведении Будапешта на улице Будаи Ласло, в баре «Миниатюр», где талантливый молодой пианист по имени Ньяри Кароли каждый вечер играл вперемежку душевные мелодии венгерских цыган, американскую поп-музыку, венгерские лирические песни и современный джаз. Празднество удалось на славу, бар закрыли в три часа утра.

— Как суп?

— Нормально. Знаешь, Джо, до меня только дошло, что надо бы связаться еще с одним человеком.

— Кто такой?

— Эрик Эдвардс.

— С чего бы это? — Бреслин удивленно вскинул брови.

— Он и Барри были… близки.

— В самом деле? Я этого не знал.

— Она про это не очень болтала, но сама по нему с ума сходила.

— Тут вряд ли пахнет клубом для избранных.

Замечание вызвало первую за вечер улыбку на лице Коллетт.

— В конце концов, — сказала она, — я стала настолько старенькой, что научилась никогда не ставить под сомнение отношения людей. Ты его хорошо знаешь?

— Я его вовсе не знаю, так просто — имя, операция. Мы получили от него сообщение нынче утром.

— И?

— Ничего особенного. «Банановая Шипучка» живет и здравствует. Провели вторую встречу.

— На Москито?

Он кивнул, насупился, перегнулся через стол и спросил:

— Барри везла что-нибудь?

— Я не знаю. — Они оба оглянулись посмотреть, что их не подслушивают. Коллетт приметила четвертый от них столик, за которым сидел крупный, тяжеловесный мужчина с тремя женщинами, и сказала Бреслину: — Это Литка Мороваф, советский советник по культуре.

Бреслин улыбнулся:

— Он теперь кто, номер три в здешнем КГБ?

— Номер два. Настоящий чекист. Бешеным делается, когда я его полковником зову. Он в самом деле считает, что если форму не носишь, то воинское звание будто мраком покрыто. Свинья, все пристает ко мне: пообедай с ним да пообедай. Хватит о нем. Теперь о Барри. Джо, я не всегда знала, везет она что-нибудь или просто приезжает сюда по делам своего агентства. Она здорово замкнулась в последнее время, что меня лично очень радовало. Поначалу, когда ее только привлекли, она трепала об этом, словно школьница.

— С Толкером перед отъездом она встречалась?



— Этого я тоже не знаю. Обычно она выходила на контакт с ним в Вашингтоне, но в эту поездку у нее было полно свободного времени в Нью-Йорке, так что, полагаю, она с ним там увиделась. Я ничего не знаю, Джо, а хотела бы.

— Может, и к лучшему, что не знаешь. Ужинать собираешься?

— Вообще-то нет.

— Не возражаешь, если я поем?

— Сделай милость, я тоже малость поклюю.

Он заказал фогашфиле гундель модон, маленькие кусочки рыбного филе с овощами четырех видов, и бутылку «Эгри Биккавер», хорошего красного венгерского вина. Пока он ел, говорили мало. Коллетт потягивала вино и пыталась отбиться от лавиной нахлынувших на нее мыслей о смерти Барри.

С ней они подружились еще в колледже. Коллетт Кэйхилл выросла в Вирджинии, училась в университете Джорджа Вашингтона, закончила там юридический факультет. А с Барри Мэйер познакомилась, когда уже была в аспирантуре. Встреча произошла случайно. Барри приехала из Сиэтла работать над дипломом магистра по английской литературе в Джорджтаунском университете. Молодой адвокат, с которым встречалась Кэйхилл, устроил вечеринку у себя на дому в Олд-Таун и пригласил на нее своего лучшего друга, тоже адвоката, только-только начавшего приударять за Барри Мэйер. Друг привел ее на вечеринку, и две молодые женщины сразу же нашли общий язык.

То, что девушки стали близкими подругами, удивило познакомивших их адвокатов. Характерами и нравом они отличались точно так же, как и внешностью. Мэйер — высокая, длинноногая, с гривой каштановых волос, которые она предпочитала носить распущенными. Косметикой пользовалась редко. Глаза у нее были цвета малахита, и играла она ими с немалой для себя выгодой — выражала самые различные чувства, просто то чуть расширяя, то чуть прищуривая их, то слегка подмигивая, а то выгибала песочного цвета бровь или бросала чувственный взгляд исподлобья, что, она знала, нравилось мужчинам.

Кэйхилл, напротив, была низенькой и плотненькой, вся словно узелками повязана, слегка округлившаяся угловатость так и сохранилась в ней с подросткового возраста — мать, оставшаяся вдовой, из-за этого ночей не спала. Насколько Барри была общительной, настолько Коллетт — энтузиасткой. Ее глубоко посаженные голубые глаза не знали покоя, на лице выдавались высокие скулы, что намекало на ее шотландское происхождение, и это лицо в любую минуту, казалось, готово было разом вспыхнуть от воодушевления и удивления. Ей нравилось пользоваться косметикой, добавлять яркие краски и щекам, и губам. Волосы у нее были черные («Ради всего святого, это-то откуда взялось?» — частенько задавалась вопросом ее мать), она носила их коротко стриженными — так, как больше шло к ее приятному округлому личику.

Вначале основой их дружбы была общая для девушек готовность сделать успешную карьеру. Цели у каждой были, разумеется, разные. У Мэйер — в конце концов стать во главе крупной книгоиздательской компании. У Кэйхилл — отдать себя государственной службе с прицелом на высокий пост в министерстве юстиции, а то и сделаться первой женщиной — министром юстиции. Они часто и громко смеялись над своими устремлениями, тем не менее настроены были серьезно.

Они оставались дружны до самого окончания учебы, потом, начав работать, разошлись по разным дорогам. Кэйхилл пошла работать в профессиональный юридический журнал, который следил за готовящимися законодательными актами. Там она продержалась год, а затем, послушавшись совета приятеля, принялась справляться о месте в государственных учреждениях, в том числе в Минюсте, госдепе и Центральном разведывательном управлении. ЦРУ предложило ей работу первым — и она согласилась.

— Ты… куда? — Барри Мэйер аж поперхнулась, когда вечером за ужином Кэйхилл сообщила ей о своей новой работе.

— Иду в ЦРУ.

— Да это ж… безумие. Коллетт, ты что, не читаешь ничего? ЦРУ ужасная организация.

— Журналистская трепотня, Барри. — Она улыбнулась. — Кроме того, после подготовки меня посылают в Англию.

Теперь уже улыбка Мэйер соперничала с улыбкой Коллетт.

— Ладно, — сказала она, — итак, это не такая ужасная организация. Чем же ты будешь в ней заниматься?

— Пока не знаю, но весьма скоро выясню.

Ужин они завершили тостом за новое предприятие Коллетт, в особенности же за Лондон.

В то время, когда Коллетт решила наняться на «Фабрику Засолки», как в обиходе служащие ЦРУ называли свое агентство, Барри Мэйер справляла непритязательную редакторскую службу в «Вашингтониан», ведущем «городском» иллюстрированном журнале федерального округа Колумбия. Пример подруги, решившейся на отчаянный шаг, подстегнул и ее на не менее решительное действие. Она бросила журнал и укатила в Нью-Йорк, где жила у друзей, пока не оказалась в кресле зама ответственного редактора ведущего книжного издательства. Работая там, она обрела вкус к литагентской стороне издательского дела и согласилась на место агента среднего калибра. Новая работа устраивала ее по всем статьям. Крутиться приходилось быстрее, чем в издательстве, и ей по нраву пришлась эта карусель с заключением сделок от имени и по поручению клиентов агентства. Как оказалось, она была создана для этого.

Когда умер создатель агентства, Мэйер еще три года тащила на себе весь воз, пока не собралась запустить собственное дело. Нью-Йорк она отмела: слишком много конкурентов. Число авторов-вашингтонцев все увеличивалось, вот она и решила открыть контору «Барри Мэйер Ассошиэйтс» в столице. Агентство процветало с самого начала, особенно же по мере того, как картотека зарубежных авторов увеличивалась наряду с внушительным списком вашингтонских писателей.

Работа географически развела подруг на большое расстояние, но, несмотря на это, Барри с Коллетт поддерживали связь между собой то открыткой, то письмом и почти не задумывались, возобновят ли они когда-нибудь свою дружбу на очной основе. После того как Кэйхилл три года отработала на станции слежения ЦРУ, расположившейся в заброшенной студии Би-би-си возле Лондона, где она отвечала за первичный перехват радиосообщений из стран советского блока и превращение их в краткие, основательные донесения для главных «медных касок», как прозвали высшее военное командование, ей предложили перейти в венгерское отделение Службы тайных операций, действующее под крышей посольства США в Будапеште. Она колебалась, делая выбор: ей полюбилась Англия, а перспектива надолго застрять внутри восточноевропейского социалистического государства отнюдь не казалась привлекательной.

Привлекала, однако, возможность попасть в Службу тайных операций — управление ЦРУ, отвечавшее за шпионаж, шпионское управление. Хотя космическая техника — с ее способностью заглядывать в любую щелку, в любой потаенный уголок земли — свела к минимуму потребности в тайных агентах, нужда в особых операциях по-прежнему сохранялась, а чарующая романтика и интрига, увековеченные создателями шпионских романов, отнюдь не изжили себя.

О чем ей твердили, повторяя еще и еще раз, во время обучения в штаб-квартире в Лэнгли, штат Вирджиния, и на «Ферме», прелестном местечке в двух часах езды к югу от Вашингтона? «ЦРУ ни по сути своей, ни в целом не является шпионским ведомством. Лишь небольшая часть его занимается шпионажем, и агенты никогда не используются для получения информации, которую можно добыть с помощью других средств».

Инструктор Кэйхилл по курсу «Организация шпионской операции», клоня к тому же, цитировал одного из сотрудников британской разведки: «Хорошая шпионская операция подобна хорошему семейному союзу. Никогда не происходит ничего необычного. Протекает — и так должно быть — тихо, без событийных всплесков. И никогда не становится основой для хорошего рассказа или романа».

Назначение-прибытие она получила в промышленно-торговом представительстве посольства. Подлинная ее обязанность состояла в том, чтобы действовать в качестве оперативного сотрудника, выискивая полезные связи в политических, промышленных и разведывательных кругах Венгрии, разрабатывая наиболее перспективные из них для агентурной работы на Соединенные Штаты, «склоняя людей на нашу сторону». Это означало, что ей необходимо было вернуться в Вашингтон для многомесячной усиленной подготовки, включавшей сорокачетырехнедельные курсы изучения венгерского языка в Институте загранслужбы.

Стоило ли соглашаться? Мать всячески уговаривала ее вернуться из Англии домой и с пользой употребить полученное юридическое образование по назначению. Кэйхилл и сама подумывала об уходе с «Фабрики Засолки» и возвращении домой. Последние месяцы в Англии тянулись скучно и, пожалуй, не столько из-за недостатка общения или развлечений, сколько из-за работы: ее повседневные обязанности успели превратиться в наперед известную рутинную тягомотину.

Решение далось нелегко. Она приняла его в поезде, возвращаясь из Лондона, где провела выходные: хороший театр, переползание из паба в паб в компании друзей с «Тэймз бродкастинг нетуорк», роскошество настоящего английского чаепития в «Браунз».[5]

Она согласилась.

Приняв решение, воспарила духом и с воодушевлением готовилась к возвращению в Вашингтон. Ее уведомили, что обсуждать назначение она не имеет права ни с кем, кроме имеющих допуск сотрудников ЦРУ.

— И даже с мамой нельзя?

Легкая, понимающая улыбка на лице начальства:

— В особенности с вашей мамой.


— От венгров вы услышите две вещи, — в первый же день сообщил ее группе в Вашингтонском институте загранслужбы преподаватель языка. — Во-первых, они скажут вам, что Венгрия очень маленькая страна. А во-вторых, скажут, что их язык очень трудный. Поверьте им. И то и другое утверждение — сущая правда.

Пятница.

Первая неделя занятий языком закончилась, и Коллетт решила провести уик-энд с матерью в Вирджинии. Она заехала на Французский рынок в Джорджтауне купить для матери ее любимые паштет и сыр и уже стояла, дожидаясь, пока купленное упакуют, когда сзади кто-то окликнул ее по имени. Коллетт обернулась.

— Не может быть, — проговорила она, вытаращив глаза.

— Еще как может, — отозвалась Барри Мэйер.

Они обнялись, отступили на шаг, оглядели друг друга и снова сомкнули объятия.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Мэйер.

— Учусь. Меня перевели и… это долгая история. Как ты? Агентство цветет? Как твои…

— Любовные дела? — Обе от души хохочут. — Ну, это тоже долгая история. Ты сейчас куда направляешься? Может, по рюмочке? Или поужинаем? Я все собиралась…

— И я тоже. Еду на выходные домой… то есть где мама живет. Боже, Барри, никак не могу поверить! Ты выглядишь сногсшибательно.

— И ты тоже. Тебе прямо сейчас нужно ехать?

— Ну, я… давай я позвоню маме и скажу, что приеду попозже.

— Приезжай завтра утром, раненько. А сегодня переночуй у меня.

— Ой, Барри, не могу. Она меня ждет.

— Давай хоть выпьем. Я угощаю. До смерти хочется поговорить с тобой. В голове не укладывается — поворачиваюсь, а тут ты стоишь. Ну, прошу тебя: всего по рюмочке. Если останешься поужинать, я тебя даже в лимузине домой отправлю.

— Дела идут хорошо, ага?

— Дела идут фантастически.

Они отправились в «Джорджтаун Инн», где Кэйхилл заказала джин с тоником, а Мэйер «старомодник», коктейль из виски, горького пива и сахара с лимонной корочкой. Бросились сообщать друг другу обо всем, что с ними произошло по сей день, но безумная попытка оказалась напрасной, постичь что-либо в этом хаосе воспоминаний было невозможно.

Мэйер поняла это и сказала:

— Давай-ка притормозим. Сначала ты. Ты сказала, что здесь на курсах. Что за курсы? Зачем?

— Для работы. Я… — Она окинула взглядом бар и выдавила, сильно смущаясь: — Я на самом деле не могу обсуждать это с… ни с кем из тех, кто официально не задействован в Компании.

Мэйер помрачнела:

— Жуткие шпионские тайны, да?

Кэйхилл со смехом отмахнулась:

— Да нет, вовсе нет, но ты же знаешь, как принято у нас.

— У нас?

— Барри, не заставляй меня объяснять. Ты же знаешь, о чем я.

— Еще как знаю.

— В самом деле?

Мэйер откинулась на спинку стула, поиграла соломинкой. Потом спросила:

— Ты покидаешь старую добрую Англию?

— Да.

— И?..

— Меня… Я согласилась поработать в посольстве США в Будапеште.

— Чудесно. В посольстве? Ты ушла из ЦРУ?

— Ну, я…

Мэйер подняла руку:

— Не надо никаких объяснений. Газеты читаю.

Столь бурно и весело начавшуюся встречу обезобразило неловкое молчание. Прервала его Кэйхилл. Она сжала руку Мэйер у запястья и сказала:

— Давай завяжем с плащами и кинжалами. Барри, твой черед. Расскажи мне о твоем агентстве. Расскажи про… ну…

— Мои любовные дела. — Они хихикнули. — Тут затишье, хотя были недавно свои моменты. Беда в том, что в самолете я провожу времени больше, чем где бы то ни было, а это не способствует постоянству в отношениях. В любом случае агентство процветает, и, между прочим, в Будапеште мы будем с тобой встречаться, пожалуй, чаще, чем за все прошедшие пять лет.

— Как это?

Барри объяснила. Рассказала про успехи с авторами-иностранцами, в том числе и с венгром, Золтаном Рети.

— Я уже побывала шесть или восемь раз в Будапеште. Люблю его. Восхитительный город, несмотря на то, что Большой Красный Брат заглядывает тебе через плечо.

— Еще выпьем?

— Я пас. Тебе?

— Нет. Мне в самом деле пора определиться.

— Позвони матери.

— Хорошо.

Кэйхилл вернулась и сказала:

— Мамуля такая милочка. Говорит: «Проводи время со своей закадычной подружкой. Друзья — это важно». — Она произнесла эти слова с наигранным пафосом.

— Твоя мама прелесть. Так что мы имеем: ужин, ночевку? Тебе выбирать.

— Ужин и последний поезд домой.

Заскочили они в «Ла-Шомьер» на М-стрит, где Мэйер был оказан воистину королевский прием.

— Я сюда уже много лет хожу, — объяснила она Кэйхилл, пока они шли к столику для избранных подле центрального камина. — Кормят великолепно и понимают, когда надо оставить тебя в покое. Тут мне не раз везло — и с едой, и со сделками.

Получился долгий, свободный и все более уходящий в воспоминания вечер. Выпили еще вина. Жажда бомбардировать друг друга подробнейшими рассказами о своих судьбах уже прошла, разговор превратился в милый и спокойный обмен мыслями, подсказанными уютом обстановки и кресел.

— Расскажи мне об Эрике Эдвардсе, — попросила Кэйхилл.

— Что тут еще скажешь? Поехала на БВО: встречалась с автором, который недавно прогремел на весь мир. Кроме того, никогда не упускаю случая побывать на Карибах. В общем, писатель повез меня в однодневный круиз, а капитаном наемного катера был Эрик. Мы сошлись сразу же, Коллетт, — такое, знаешь, мгновенное притяжение, — и я провела с ним целую неделю.

— Все продолжается?

— Вроде того. Трудно: я все время в разъездах, он там у себя, но ничто не умерло, это точно.

— Здорово.

— И еще…

Кэйхилл глянула через стол с зажженными свечами и улыбнулась:

— Все правильно. Есть еще что-то, о чем тебе смертельно хотелось рассказать мне.

— Эрика Эдвардса не хватает?

— Хватило бы, не намекни ты, что есть кое-что поважнее. Выкладывайте, госпожа литературный агент. До последнего поезда домой осталось совсем чуть-чуть.

Мэйер обвела взглядом ресторан. Всего два столика заняты, да и те в отдалении. Она уперлась локтями в стол и произнесла:

— Я вошла в команду.

Лицо Кэйхилл не выразило ничего.

— Я одна из вас.

У Коллетт мелькнула мысль, что ее подруга говорит о ЦРУ, но, поскольку это казалось маловероятным — и поскольку сама выучилась осторожности, — она мысль отогнала. А вместо этого сказала:

— Барри, ты не могла бы немного поконкретнее?

— Еще как. Я работаю на «Фабрику Засолки». — В голосе ее звучала веселая шалость, когда она произнесла эти слова.

— Это… каким образом?

— Я курьер. По совместительству, разумеется, но занимаюсь этим довольно регулярно вот уже около года.

— Зачем? — Это был единственный разумный вопрос, который в тот момент пришел Кэйхилл в голову.

— Ну, затем, что меня попросили, а потом… Коллетт, мне это нравится, чувствую, что делаю что-то стоящее.

— Тебе платят?

Мэйер рассмеялась:

— Разумеется. Какой бы из меня агент, если б я не выторговала себе приличный куш?

— Надеюсь, нужды в деньгах у тебя нет?

— Разумеется, нет, но было ли когда у кого слишком много денег? Да и в конце концов кой-какой неучтенный доходец не помешает. Нужны еще детали?

— Да и нет. Я, конечно, признательна, но все же говорить тебе об этом не стоило.

— С тобой? У тебя ж допуск.

— Я знаю это, Барри, и все же про такое не судачат за ужином и бокалом вина.

Мэйер приняла вид кающейся грешницы.

— Ты же меня не выдашь, а? Не выдашь?

Коллетт вздохнула и поискала глазами официанта. Подозвав его, сказала Мэйер:

— Барри, ты мне весь уик-энд поломала. Теперь я проведу его, размышляя о странных поворотах и зигзагах, по которым пошла жизнь моей подруги, пока меня не было рядом, чтобы уберечь ее.

Они стояли у входа в ресторан. Вечер был свеж и ясен. Улицу заполняли обычные для выходного дня толпы людей, которых, как магнитом, тянуло в Джорджтаун, — это вынуждало живущих там заламывать руки, в гневе подумывать, а не сломать ли кому шею или не продать ли к чертовой матери свой дом.

— Ты вернешься в понедельник? — спросила Мэйер.

— Да, но я почти все время провожу за городом.

— На «Ферме»?

— Барри!

— И все же?

— Мне надо пройти кой-какую подготовку. Давай оставим все это.

— О’кей, только обещай позвонить мне сразу же, как освободишься. Нам еще о многом надо поговорить и многое выяснить.

Они обнялись, коснувшись щеками, и Коллетт взмахом руки остановила такси.

Выходные она провела в доме матери в раздумьях о Барри Мэйер и об их разговоре в ресторане. Сказанное ею перед расставанием оказалось сущей правдой: выходные подруга ей-таки поломала. В понедельник Коллетт возвратилась в Вашингтон с беспокойным желанием снова увидеться с Барри Мэйер, чтобы ознакомиться с очередной главой из ее «другой жизни».


— Этот ресторан уже не тот, каким был, — промолвил Джо Бреслин, покончив с едой. — Я помню, когда «Гундель» был…

— Джо, я собираюсь в Лондон и Вашингтон, — сказала Кэйхилл.

— Зачем?

— Выяснить, что произошло с Барри. Я просто не могу сидеть здесь, обходить острые вопросы, пожимать плечами и мириться со смертью подруги.

— Может, именно так и следует поступить, Коллетт.

— Сидеть здесь?

— Да. Может…

— Джо, я прекрасно знаю, о чем ты думаешь, и, если то, о чем ты думаешь, имеет хоть какое-то отношение к истине, я не знаю, что я сделаю.

— Я ничего не знаю про смерть Барри, Коллетт, зато я наверняка знаю, что она сознательно шла на известный риск, коль скоро дала себя вовлечь, не важно, насколько по совместительству это было. Со времени «Банановой Шипучки» дела пошли погорячее. Ставки сделались намного выше, а игроки более заметны и уязвимы. — Он добавил быстро и шепотом: — Срок передвинут. Все произойдет скорее, чем планировалось.

— Следует ли из сказанного тобой, Джо, что это советское «мокрое дело»? — Она употребила жаргонное выражение русской разведки, которое было подхвачено всеми разведками. Оно означало кровь и убийство.

— Могло быть.

— Или?

— Или… сама гадай. Учти, Коллетт, могло быть и точно тем, что записали британские врачи: разрыв сердечных сосудов — просто и ясно.

Комок сдавил Кэйхилл горло, и она смахнула слезу, покатившуюся по щеке.

— Джо, отвези меня домой. Я вдруг как-то очень устала.

Когда они покидали «Гундель», офицер советской разведки, сидевший за столиком с тремя женщинами, приветственно махнул рукой Коллетт и выговорил:

— Vsevo kharoshevo, мадам Кэйхилл. — Он был пьян.

— Доброй ночи и вам, полковник, — ответила она.

Бреслин подвез ее к дому на Хушти-утша, улице, расположенной на более престижной стороне Дуная, в Буде. Коллетт жила в одной из десятков квартир, которые правительство США снимало под жилье для сотрудников посольства, и хотя была она ужасно маленькой, хотя добираться до нее надо было через три лестничных пролета, все ж в ней хватало света и воздуха, а переделанная кухня стала лучшей среди кухонь, какие имелись в частично оплачиваемых квартирах ее посольских приятелей. К тому же тут был телефон — удобство, которого венгерские граждане дожидаются годами.

Пульсирующий красный огонек подсказал Кэйхилл, что автоответчик записал два сообщения. Она перемотала пленку и услышала знакомый голос — английский выговор, сильно отягощенный венгерским правом первородства. «Коллетт, это Золтан Рети. Я в Лондоне. Я потрясен тем, что услышал про Барри. Нет, потрясен не то слово, которым можно описать, что я чувствую. Я прочел об этом в здешней газете. Сижу на конференции, завтра прилетаю в Будапешт. Скорблю о вашей потере близкой подруги и о моей потере. Это ужасно. Всего доброго».

Кэйхилл остановила аппарат, прежде чем выслушать второе сообщение. Лондон? Разве Рети не знал, что Барри прилетает в Будапешт? Если он не знал — и если она знала, что его здесь не будет, — то, стало быть, она летела по делам ЦРУ. Это уже что-то новенькое. Прежде она никогда не приезжала в Будапешт без того, чтобы встреча здесь не значилась целью ее прибытия, что на деле было верно и законно. Рети ее клиент. А то, что он оказался венгром и жил в Будапеште, только придавало еще больше правдоподобия и удобства исполнения ее второй цели — доставки материалов по поручению Центрального разведывательного управления.

Коллетт включила второе сообщение:

«Коллетт Кэйхилл, меня зовут Эрик Эдвардс. Мы никогда не встречались, но Барри и я были весьма близки, она часто говорила о вас. Я только узнал, что с нею случилось, и понял, что мне необходимо связаться с кем-нибудь, с кем угодно из тех, кто был дружен с ней и кто разделяет мои чувства в данный момент. Ведь правда, сознание отказывается принимать, что ее больше нет, раз — и все, нет больше этой прекрасной и талантливой женщины, которая…» Последовала пауза, и она звучала для Коллетт так, будто говоривший пытался совладать с собой. «Надеюсь, вы не рассердитесь на это длинное и путаное послание, только, как я уже говорил, хотелось бы связаться и поговорить с тем, кто был ей другом. Телефон ваш она мне дала давным-давно. Я живу на Британских Виргинских островах, но тут подумал, что если…» Связь прервалась. Голос замер на полуслове, и автоответчик издал серию похожих на писк сигналов.

Его звонок вызвал у нее еще один круг вопросов. Разве он не знал, что она осведомлена о том, кто он такой, о том, что живет он на Британских Виргинах, задействован там в операции ЦРУ, основная цель которой имела отношение к Венгрии? Что? Просто вел себя как профессионал? Возможно. Тут ей укорить его было не в чем.

Коллетт приготовила себе чашку чая, облачилась в ночную рубашку и забралась в постель, оставив чай на маленьком столике рядом. Приняты три решения: она отпрашивается с работы и немедленно отправляется в Лондон и Вашингтон; она встречается со всеми, кто был близок с Барри и по крайней мере разбирается в ее чувствах; и она начинает — с этого самого момента и впредь — считаться с возможностью, что ее подруга Барри Мэйер умерла прежде всего из-за сердечного приступа, по крайней мере до тех пор, пока не выявится нечто осязаемое и достоверное для доказательства обратного.

Она уснула, тихо плача, после того как вопросила хриплым низким голосом: «Что произошло, Барри? Что на самом деле произошло?»

4

«Коллетт, будь добра, как приедешь, сразу ко мне. Джо».

Записка висела на телефоне в ее кабинете на втором этаже посольства. Выпив чашечку кофе, Коллетт пересекла холл и оказалась у кабинета Бреслина.

— Входи, — сказал он. — Закрой дверь.

Джо глотнул кофе, содержавший — Коллетт знала — здоровую порцию «живой воды» (знак внимания от какого-то приятеля из посольства США в Копенгагене, который никогда на забывал засунуть бутылку спиртного в мешок с диппочтой).

— Что стряслось?

— Прогуляться хочешь?

— Еще как.

Прогулка предлагалась не потому, что Джо хотелось размять ноги. Значит, то, что он собирается сообщить, важно и не для чужих ушей: известно, что Бреслин делался сущим параноиком, когда приходилось вести подобные разговоры внутри посольства.

Они спустились по широкой лестнице, устланной потертой красной ковровой дорожкой, прошли через дверь, которую с помощью электроники открывала и закрывала дежурная из прихожей, миновали венгерского служащего посольства, который обследовал металлодетектором очередного посетителя, и вышли на яркий солнечный свет, щедро заливший Сабатшагтер, или Площадь Освобождения.

Стайка школьников собралась у основания громадного памятника-обелиска в честь советских солдат, освободивших город. Улицы были заполнены народом: кто торопился на работу, кто спешил на Ваши-утша и параллельный ей бульвар с магазинами, куда любым мотосредствам въезд был запрещен.

— Пошли, — предложил Бреслин, — давай пройдемся до Парламента.

Они двинулись вдоль набережной Дуная, пока не достигли увенчанного куполом неоготического здания Парламента с его восьмьюдесятью восьмью статуями, изображающими венгерских монархов, полководцев и знаменитых воинов. Бреслин взглянул на купол и улыбнулся.

— Хотел бы я оказаться здесь, когда они и впрямь создадут Парламент, — промолвил он.

С тех пор как заправлять всем стали Советы, Парламент продолжал действовать, но всего лишь номинально. Подлинные решения принимались в неказистом угловатом здании, стоявшем дальше по набережной, там, где засела ВСРП — Венгерская социалистическая рабочая партия.

Кэйхилл, не отрывая взгляда от курсирующих по Дунаю судов, спросила:

— О чем ты собираешься мне рассказать?

Бреслин вытащил из пиджака трубку, набил ее табаком и поднес зажженную спичку.

— Не думаю, что тебе придется отпрашиваться с работы, чтобы выведать, что произошло с твоей подругой Барри.

— Ты что имеешь в виду?

— Судя по тому, что сказал мне сегодня утром Стэн, тебя собираются просить об этом официально.

Стэнли Подгорски был главой резидентуры, отделения ЦРУ, действовавшего под крышей посольства. Из двух сотен американцев — служащих посольства — примерно половина являлись людьми ЦРУ и отчитывались перед резидентом.

— Почему меня? — удивилась Кэйхилл. — Меня на следователя не готовили.

— А почему нет? Сколько следователей в Компании ты знаешь, кого к этому готовили бы? — Признание вызвало улыбку у молодой женщины. — Ты же знаешь, как это делается, Коллетт: такой-то знает такого-то, на которого поступил разовый компромат, и получает задание — разовый следователь. Думаю, настал твой черед.

— Потому что я знала Барри?

— Именно.

— И это не сердечный приступ?

— Нет, судя по тому, что я слышал.

Они подошли к строительной бригаде, которая кувалдами крушила старый причал. Когда они приблизились настолько, что в жутком грохоте даже с помощью совершенных «дальнобойных» микрофонов невозможно было бы различить произносимые слова, Бреслин сказал:

— Она везла кое-что, Коллетт, и, очевидно, очень важное кое-что.

— И оно пропало?

— Точно.

— Идеи есть?

— Как не быть. Это либо мы, либо они. Если это они, то у них материал, а мы в панике. Если это мы, то один из наших держит то, что было у нее в портфеле, и, возможно, собирается продать материал другой стороне. — Он вытащил трубку изо рта. — Или…

— Или то, что было у нее, нужно ему для другого, может, личные счеты, обвинения, шантаж — что-то в этом духе.

— Да, что-то в этом духе.

Она прищурилась под яркими лучами выглянувшего из-за облака солнца и сказала:

— Джо, мы здесь не только для того, чтобы ты просто заранее уведомил, что Стэн собирается поручить мне разобраться со смертью Барри. Что еще? Он попросил прощупать меня, так?

— В общих чертах.

— Я сделаю это.

— В самом деле? Никаких колебаний?

— Никаких. Я хотела заняться этим на свой страх и риск в свободное время, если помнишь. А так я даже не теряю отпуск, что мне причитается.

— Вот что значит деловой подход.

— Вот что значит слишком долго работать на «Фабрике Засолки». Мне вернуться и сказать ему или это сделаешь ты?

— Ты. Я к этому не имею никакого отношения. И еще один, последний, совет, Коллетт. Стэн и кабинетные мудрецы в Лэнгли плевать хотели на то, как и от чего умерла Барри. Их вполне устраивает, что у нее был сердечный приступ. То есть им известно, что его у нее не было, только она значения не имеет. Имеет значение портфель.

— Что в нем было? От кого он?

— Может, Стэн тебе расскажет, только я в том сомневаюсь. Ты ж знаешь: кому-надо-знают.

— Если мне предстоит выяснить, кому он достался, мне надо знать.

— Может, надо, а может, нет. Пусть решают Стэн и Лэнгли. Пусть они установят правила, а ты им следуй. — Он взглянул на нее поверх очков, как бы усиливая смысл последних слов.

— Обязательно. И — спасибо тебе, Джо. Я сразу же иду к Стэну.


Подгорски занимал кабинет, на двери которого висела табличка: «РЕМОНТ ПИШУЩИХ МАШИНОК». Похожими табличками украшались многие кабинеты ЦРУ в посольстве: предполагалось, что они отвратят случайных посетителей. Обычно так и было.

Стэн сидел за обшарпанным столом с длинным рядом выжженных отметин от великого множества сигар, забытых во время разговора на краю столешницы. Он был невысок и плотно сбит, вся голова покрыта шапкой седых волос — предмет его необычайной гордости. Кэйхилл он нравился, причем с первого дня ее прибытия в Будапешт. Был он проницателен и крут, но с проблесками сентиментальности, которую он расточал на всех, кто с ним работал.

— Вы говорили с Джо? — последовал вопрос.

— Да.

— Имеет смысл для вас?

— Полагаю, что так. Мы были дружны. Я должна была встречать ее в этот раз.

Он кивнул, хмыкнул, пробарабанил пальцами по столу.

— Вы встречали ее по нашим делам?

— Нет, сугубо личное. Я не знала, летит она с доставкой или нет.

— Она вам когда-нибудь рассказывала, чем занимается?

— Чуть-чуть.

— И ничего об этой поездке?

— Ничего. Она никогда не вдавалась в детали своих поездок сюда. Все, чем она занималась здесь, сводилось к встречам с клиентами ее агентства вроде Золтана Рети.

— Его здесь нет.

— Знаю. Вчера вечером он позвонил мне из Лондона и оставил сообщение на автоответчике.

— Вам показалось странным, что его здесь нет?

— Между прочим — да.

— Намечалась ее встреча с ним и с одним из партийных шишек по поводу того, как обеспечить Рети доступ к деньгам, которые он зарабатывает на Западе своими книжками.

— Во что это должно было обойтись?

Подгорски рассмеялся.

— Смотря по тому, чем papasha собирался обзавестись: то ли одним из кондо на холме, то ли новой машиной по-быстрому.

— Все лапы одинаковы.

— Так же, как и смазка, и то, как подмазывается. — Лицо Стэна посуровело. — Потеря для нас жуткая, Коллетт.

— То, что она везла, было настолько важным?

— Да-а.

— И что это было?

— Кому-надо-знают.

— Мне надо знать, если я буду копаться в том, что привело к ее смерти.

Стэн покачал головой.

— Не сейчас, Коллетт. Задание четкое, никаких двусмысленностей. Вы отправляетесь домой в отпуск и контачите со всеми, кто что-то значил в ее жизни. Вы горюете, поверить не в силах, что ваша закадычная подруга мертва. Выясняете все, что сможете, и докладываете об этом оперативному сотруднику в Лэнгли.

— Какой цинизм! Мне и в самом деле небезразлично, что произошло с моей подругой.

— Я убежден в этом. Знаете, вы вовсе не обязаны за это браться. Дело за пределами ваших обязанностей, но я предложил бы вам шесть раз подумать, прежде чем отказаться от него. Как я уже говорил, ставки тут крупные.

— «Банановая Шипучка»?

Подгорски кивнул.

— Я на самом деле ухожу в отпуск?

— Оформлено в документах будет именно так, на тот случай, если кто захочет пронюхать. С вами мы сочтемся позже. Это я вам обещаю.

— Когда, по-вашему, мне приступить?

— Отправляйтесь утром.

— Не могу. Вы же знаете, мне надо провести встречу с Хоргаши.

— Верно. Когда?

— Завтра поздно вечером.

Подгорски задумался на минуту, потом спросил:

— Это важно?

— Мы не виделись шесть недель. Через тайник он сообщил, что у него что-то есть. Все подготовлено, отменить нельзя.

— Тогда проводите, а на следующее утро улетайте.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— Да-а. Действуйте спокойно. Откровенно говоря, я пытался наложить вето на ваше участие. Слишком близки. Закадычная дружба, как правило, мешает. Постарайтесь забыть, кем она для вас лично была, и сосредоточьтесь на деле. Портфель. Это все, что кого бы то ни было заботит.

Она встала и сказала:

— Мне и в самом деле противно это место, Стэн.

— Веселый старый Будапешт? — Он громко рассмеялся.

— Вы же знаете, что я имела в виду.

— Разумеется, знаю. Все готово для Хоргаши?

— Думаю, да. Используем новую конспиративную квартиру.

— Мне до сих пор не нравится новое место встреч. Надо было из всех пушек палить и похоронить его, когда оно только предлагалось. Чересчур близко от слишком многого другого.

— Мне там удобно.

— Это хорошо. Вы боец, Коллетт.

— Я служащая. Вы сказали, что я буду в отпуске, а значит — никакого официального статуса. Это усугубляет дело.

— Отнюдь. Единственное, что давал бы вам официальный статус, это доступ к нашим людям. Они вам не нужны. У них нет никаких ответов. Они ищут ответы.

— Я хочу пройтись по следу Барри. Сначала полечу в Лондон.

Стэн пожал плечами.

— Хочу поговорить с врачами, делавшими вскрытие.

— Ничего вы там не добьетесь, Коллетт. Там используется проверенный персонал.

— Британская СИС?[6]

— Возможно.

— Как ее убили, Стэн?

— Не осведомлен. Может, синильная кислота, если это дело рук Советов.

— Мы ею тоже пользуемся, так ведь?

Он пропустил вопрос мимо ушей, с головой уйдя в нарочито неторопливый ритуал обрезания, облизывания и прикуривания сигареты.

— Оставьте британских врачей в покое, Коллетт, — проговорил он сквозь клуб синего дыма.

— Все же сначала я намерена побывать в Лондоне.

— Прелестно в это время года. И туристов не так много.

Она открыла дверь, обернулась и спросила:

— А как идут дела с ремонтом пишущих машинок?

— Хило. Нынче эти штуки делают из рук вон хорошо и надежно. Берегите себя и не забывайте о нас.

Остаток дня, большую часть ночи и весь последующий день она провела, готовясь к встрече с человеком по кличке Хоргаши, «Рыбак» по-венгерски. Это был самый большой улов Коллетт Кэйхилл за все время пребывания в Будапеште. Хоргаши, настоящее имя которого было Арпад Хегедуш, являлся высокопоставленным психологом венгерской разведки, этого отростка КГБ.


Кэйхилл увидела Арпада Хегедуша в первую же неделю по прибытии в Будапешт на приеме в честь группы психологов и психиатров, приглашенных выступать с докладами на венгерской научной конференции. Среди приглашенных были три американца, в том числе и доктор Джейсон Толкер. Неприязнь к Толкеру Кэйхилл ощутила мгновенно, с первого взгляда, хотя и не придавала этому значения до тех пор, пока Барри Мэйер по секрету не шепнула ей, что доктор и есть тот самый человек, кто привлек ее к работе курьера ЦРУ по совместительству. «Он мне не нравится», — призналась Кэйхилл подруге, на что Мэйер ответила: «Вовсе не обязательно, чтобы нравился врач, который тискает твое подсознание да на мозги капает». Целый год Мэйер была пациенткой доктора Толкера, прежде чем попасть на цэрэушный крючок.

Арпад Хегедуш, нервный малорослый человек сорока шести лет, носил рубашки, воротнички которых были ему чересчур малы и сдавливали шею, костюмы же оказывались чересчур велики и висели на нем мешком. Он был женат, имел двоих детей. Большую часть знаний и навыков психолога приобрел в неврологической и психиатрической больнице на Баласса-утша, возле моста Петефи, соединявшего Будскую и Пештскую стороны Большого Бульвара. Он обратил на себя внимание советских властей после того, как разработал и провел серию психологических тестов для тех, чья работа носила деликатный или режимный характер, — тесты позволили выявить черты личности, которые могут привести к разочарованию и, вероятно, даже к утрате преданности. Его взяли в Москву, где он провел год в ВАСА — школе советской военной разведки, составившей спецфакультет престижной Военно-дипломатической академии. Там блестящий интеллект венгра не остался незамеченным, и Хегедуш был внедрен в «Советскую колонию», ответвление КГБ, занимавшееся разработкой мер по поддержанию духа преданности в советских колониях за рубежом. Там он и работал, когда Кэйхилл познакомилась с ним на приеме, хотя официально числился среди профессорско-преподавательского состава в своей венгерской альма-матер.

В последующие месяцы Кэйхилл несколько раз сталкивалась с ним. Однажды, когда она ужинала в ресторане «Вигадо», куда ходили в основном деловые люди, он подошел к ее столику и спросил, нельзя ли ему присоединиться к ней. Разговор завязался непринужденный. Он хорошо говорил по-английски, любил оперу и американский джаз, много расспрашивал о жизни в Соединенных Штатах.

Кэйхилл не придала значения случайной встрече. Лишь через две недели стало ясно, чего добивался венгр.

Стояло субботнее утро. Коллетт делала пробежку и завершила ее у бывшего Королевского дворца на Крепостном холме. Во время второй мировой войны дворец был полностью разрушен. Теперь восстановительные работы почти завершились, и дворец, образчик архитектуры барокко, был преобразован в обширный музей и культурный комплекс, включавший Венгерскую национальную галерею.

Кэйхилл часто бродила по музею, ставшему для нее чем-то вроде тихой гавани и мирного убежища.

Она стояла перед огромным средневековым полотном, написанным на евангельский сюжет, когда сзади подошел какой-то мужчина.

— Мисс Кэйхилл, — мягко произнес он.

— О, приветствую вас, мистер Хегедуш. Рада снова вас видеть.

— Вам нравятся эти картины?

— Да, очень.

Он стал рядом с нею и, не отрывая глаз от живописного полотна, произнес:

— Я хотел бы поговорить с вами.

— Да, пожалуйста.

— Не сейчас. — Он окинул галерею внимательным взглядом, а потом сказал, причем так тихо, что она едва расслышала:

— Завтра в одиннадцать вечера у церкви Святой Марии Магдалины на Калиштран-тер.

Кэйхилл удивленно воззрилась на него.

— Позади, за колокольней, — добавил он. — В одиннадцать. Буду ждать всего пять минут. Благодарю. Прощайте.

Кэйхилл смотрела ему вслед, пока он пересекал большой зал. Шел он, крутя головой, как бы впитывая взглядом все лица, проплывавшие мимо, и косолапо раскачиваясь низкорослым, округлым телом.

Она сразу же поехала домой, приняла душ, переоделась и отправилась к Стэну Подгорски домой.

— Лил, привет, — обратилась Кэйхилл к его жене, когда та открыла дверь. — Извини, что врываюсь, но…

— Чего уж там! Самый обычный венгерский субботний вечерок, — откликнулась Лил. — Я пеку пирожки, а Стэн читает нелегальный номер «Плейбоя». Говорю же: прямо — в вашем понимании — рядовой венгерский уик-энд.

— Надо поговорить, — сказала Кэйхилл Стэну, оказавшись в заполненной людьми маленькой гостиной. — Со мной сейчас произошло такое, что может оказаться весьма серьезным.

Они вышли на улицу, и она рассказала ему о встрече в музее.

— Что вы о нем знаете? — спросил Стэн.

— Немного, всего-навсего что он психолог в больнице и…

— И еще он из КГБ, — добавил Подгорски.

— Вы это точно установили?

— Точнее некуда. Он не только в КГБ, но и придан СК — группе, которая следит здесь за каждым шагом каждого русского. Если он ищет подхода к вам, Коллетт, то может и игру затеять — или может оказаться чертовски ценен. Да что я, Господи, «ценен» — мерка слишком малая. Он может оказаться золотом, чистым золотом.

— Не понятно, почему он на меня вышел? — заметила она.

— Это не имеет значения. Понравилось, как вы выглядите, почувствовал, что может довериться. Кто знает? Главное сейчас — взяться за это и не наделать ничего, что смогло бы его отпугнуть, дальний прицел — попробовать его обратить, если он уже не обратился. — Стэн взглянул на часы и сказал: — Значит, так, ступайте домой и соберите обычный ночной набор причиндалов. Встретимся через два часа в посольстве, я отыщу еще кой-кого, кто нам в этом деле понадобится. В посольство добирайтесь кружным путем. Убедитесь, что нет никакого хвоста. Кстати, кто-нибудь проявлял интерес к вашей беседе с ним в музее?

— Если честно, я не проверяла, никого не высматривала, но он точно — следил. Нервы у него были натянуты до предела.

— Хорошо. И по хорошему поводу. О’кей, два часа, и будьте готовы к марафону.

Тридцать шесть часов, что последовали за этим, оказались напряженными и изматывающими. К тому времени, когда Коллетт направлялась к площади у церкви Святого Иоанна Каспирано, она уже получила полную справку об Арпаде Хегедуше, собранную контрразведывательным отделением резидентуры, в чью задачу входило составление биографических досье на каждого в Будапеште, кто работал на противника.

Серый русский четырехдверный «зим» с двумя агентами был задействован для ее сопровождения к улице-явке, названной Хегедушем. Инструкции, полученные Кэйхилл, были просты и непререкаемы.

Ни в коем случае ничего от него не принимать: ни клочка бумаги, ни спичечного коробка, ничего — дабы не угодить в стандартную шпионскую ловушку при получении документа из рук в руки от противной стороны и не попасть под немедленный арест по обвинению в шпионаже.

Если что-то покажется не так («Что угодно!» — подчеркнул Подгорски), отказаться от встречи и пройти пешком два квартала до угла, где ее подберет машина. То же правило действует и в случае, если он окажется не один.

Небольшой специальный пистолет 38-го калибра, который она носила в кармане плаща, должен там и оставаться, если только применение оружия не станет абсолютно необходимым для ее личной защиты. В случае возникновения подобной необходимости два агента в «зиме» прикрывают ее, используя автоматы М-3 с глушителями.

Хегедушу не давать никаких обещаний. На встречу напросился он, и ее дело — просто выслушать то, что ему заблагорассудится сказать. Если он даст понять, что желает стать двойным агентом, следует назначить еще одну встречу на конспиративной квартире, от которой уже решили вот-вот отказаться. Нет никакого смысла открывать ему ныне используемое место до тех пор, пока не появится полная уверенность в том, что он чист.

Кэйхилл задержалась перед небольшим кафе ниже по улице от готической церкви. Хорошо еще, что там было это кафе: сердце у Коллетт билось учащенно, пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Часы показывали 10.50. Он сказал, что будет ждать пять минут. Она не опоздает.

Мимо проехал серый «зим», агенты смотрели прямо перед собой, однако боковым зрением наблюдали за ней. Кэйхилл отошла от кафе и приблизилась к церкви, стоявшей все еще в руинах, если не считать наспех восстановленной колокольни. Промелькнула глупая мысль: а ведь ей хочется, чтоб все кругом окутывал туман, чтоб над всей сценой сгустилась атмосфера киношной встречи-шпиона-со-шпионом. Не было тумана: стояла ясная будапештская ночь. Почти полная луна ярким потоком света омывала крохотные улочки и высокую церковь.

Кэйхилл зашла за церковь, остановилась, огляделась. Никого не было. Может и не появиться. Подгорски предусматривал и такую возможность. «Чаще всего у них душа в пятки уходит, — объяснил он ей. — А может, его уже взяли. Он и без того слишком высунулся, шею под топор подставил даже тем, что заговорил с вами, Коллетт, может статься, вы тогда видели его в последний раз».

Сама Коллетт испытывала двойственные чувства. Надеялась, что он не появится. Надеялась, что придет. В конце концов в том и состояла ее новая работа на ЦРУ в Будапеште: отыскать как раз такого человека и превратить его в удачливого и результативного контршпиона, работающего против собственного начальства. То, что все произошло так скоропалительно, так легко, было невероятно, было… «Жизнь — это то, что происходит с тобой и вокруг, покуда ты строишь совсем другие планы», — всегда повторял ее отец.

— Мисс Кэйхилл.

Возглас потряс ее. Хоть она и ждала встречи с человеком, но не была готова к его голосу, к любому голосу. У нее перехватило дыхание, страшно было даже обернуться.

Хегедуш вышел из тени церкви и стоял у нее за спиной. Коллетт медленно повернулась к нему лицом.

— Мистер Хегедуш, — произнесла она дрожащим голосом. — Вы здесь.

— Igen, я здесь, и вы тоже здесь.

— Да, я…

— Буду краток. По причинам, которые касаются только меня, я желаю помогать вам и вашей стране. Я желаю помочь Венгрии, моей родине, избавиться от наших самых последних завоевателей.

— Помочь каким образом?

— Информацией. Насколько я понимаю, вам всегда требуется информация.

— Это правда, — сказала она. — Вы осознаете, каков риск?

— Конечно. Я очень долго думал об этом.

— И что вы хотите взамен? Деньги?

— Да, хотя для меня они и не единственное побуждение.

— О деньгах нам еще придется поговорить. Не в моей власти… — сказала она и тут же пожалела об этих словах. Важно, чтобы он полностью доверился ей. Допущение, что ему предстоит договариваться о чем-то с другими, свидетельствовало о ее непрофессионализме.

Похоже, это его не отпугнуло. Он взглянул на купол церкви и улыбнулся.

— Это была прекрасная страна, мисс Кэйхилл. А сейчас она… — Глубокий вздох. — Не важно. Пожалуйста.

Он вытащил из кармана плаща два листочка бумаги и протянул их ей. Повинуясь безотчетному порыву, она потянулась за ними, но тут же убрала руку. Все лицо его выражало одно сплошное недоумение.

— В данный момент мне ничего от вас не нужно, мистер Хегедуш. Нам предстоит еще раз встретиться. Это вас устраивает?

— Разве у меня есть выбор?

— Вы можете передумать и отказаться от вашего предложения.

В ответ раздался горестный смех:

— Летчики в полете достигают точки, после которой возврат невозможен. Миновав ее, они обречены следовать к конечному пункту назначения — или разбиться. То же самое у меня.

Кэйхилл медленно и отчетливо произнесла адрес выбранной конспиративной квартиры. Сообщила день и время: ровно через неделю после этой ночи, в девять вечера.

— Я приду туда и принесу то, что у меня здесь, на ту встречу.

— Хорошо. И вновь я должна спросить, осознаете ли вы возможные последствия того, что делаете?

— Мисс Кэйхилл, я не безумец и не сумасшедший.

— Что вы, я и думать не могла про такое…

— Я знаю, что не думали. Не такой вы человек. Я это сразу понял, как только вас увидел, потому-то искал контакта именно с вами.

— Мне приятно это слышать, мистер Хегедуш, и я буду ждать нашей новой встречи. Запомнили адрес?

— Запомнил. Viszontlatasra!

Он скрылся в темноте. Почему-то его простое «до свидания» показалось Коллетт недостаточным.

Инструкция гласила: если встреча пройдет гладко, Коллетт надлежит не садиться в «зим», а добраться до дому на общественном транспорте. Полчаса спустя после того, как она приехала, в дверь постучали. Она открыла. На пороге стоял Джо Бреслин.

— Слушай, я тут по соседству был, так подумал: а не пригласить ли мне тебя куда выпить?

Она сообразила, что его появление — это часть все того же действа, главная сцена которого проходила у церкви. Накинув пальто, она отправилась с ним в ближайшее кафе, где Джо вручил ей записку: «Расскажи, как прошло, не упоминая имен и не вдаваясь в детали. Используй иносказание — бейсбол, балет, что угодно».

Пока она рассказывала о встрече с Хегедушем, Бреслин раскурил трубку и воспользовался горящей спичкой для того, чтобы мимоходом поджечь клочок бумаги, который он ей вручил. Оба не отрывали глаз от пепельницы, где таяла, обращаясь в пепел, записка.

Когда Кэйхилл умолкла, Джо взглянул на нее, улыбнулся своей особенной полуулыбкой, притронулся к ее руке.

— Отлично, — сказал он. — Выглядишь усталой. Такие штуки занимают не Бог весть сколько времени, зато выжимают тебя досуха. Так что промочи горлышко стаканчиком «hosszulepes», и я провожу тебя домой. Если за нами хвост, то подумают, что у нас с тобой всего лишь очередной сладострастный капиталистический романчик.

— После того, что я пережила, — тут она захлебнулась смехом, перешедшим в хихиканье, — думаю, надо вдарить по «froccs», Джо.

Две части вина на одну часть содовой — пропорция, обратная той, что предложил он.

И вот теперь, два года спустя, она готовится к очередной встрече с «Рыбаком». Сколько их было: пятнадцать, двадцать, может, больше? Конечно, стало легче. Они с ее «шпионом» сделались добрыми друзьями. Тем дело и должно было кончиться, если верить учебнику по ведению работы с агентами на местах. Кэйхилл, офицеру-оперативнику, ведущему Арпада Хегедуша, платили за то, чтобы она предвидела все, что могло бы навлечь на него подозрения или угрожать ему, чтобы она учитывала любую мыслимую мелочь, способную провалить его и его работу. Приходилось держать в голове множество правил, напоминать их самой себе при каждом удобном случае.

Правило первое. Сам агент гораздо ценнее любого отдельно взятого сообщения, которое он способен доставить. Следует нацеливаться на длительную добычу, а не на одноразовый улов.

Правило второе. Никогда не делай ничего, что затрагивало бы его совесть. Никогда не требуй сверх того, что ему позволяет делать его совесть.

Правило третье. Деньги. Понемногу и постоянно. Перемена в обычном образе жизни становится подсказкой противнику. Устраивайте так, чтобы ваши деньги сделались для него жизненно необходимы. Никаких поощрений за доставку особо ценного сообщения, с каким бы риском ни было связано его получение. Помимо всего прочего — не раскрывайте, насколько ценно то или иное конкретное сообщение.

Правило четвертое. Будьте чутки к его настроениям и личным привычкам. Будьте ему другом. Выслушивайте его до конца. Когда представляется случай, давайте ему советы, выслушивайте его исповеди, помогайте ему избегать неприятностей.

Правило пятое. Не теряйте его.

Сигнал и подготовка нынешней встречи ничем не отличались ото всех предыдущих. Когда у Хегедуша было что передать, он оставлял красную кнопку на служебном щите за углом своего дома. Щит каждый день проверял венгр-почтальон, который уже много лет получал деньги от ЦРУ. Обнаружив кнопку, почтальон в ближайшие десять минут звонил по специальному номеру в американское посольство. Отвечавший по телефону произносил: «Международный комитет заповедной природы» — на что почтальону полагалось ответить: «Я собрался порыбачить на выходные и хотел бы справиться об условиях». И тут же вешал трубку. Отвечавший на звонок сообщал о нем либо Стэну Подгорски, либо Коллетт Кэйхилл, либо заместителю резидента, руководителю технической службы резидентуры Гарольду Сазерлэнду по прозванию «Рыжий», детине с реденькими рыжими прядками волос, ногами, что давно прогнулись под тяжестью его туши, который обожал красные подтяжки и шейные платки, как у паровозных машинистов. «Рыжий» был гением в электронике и отвечал за систему подглядывания (видео) и подслушивания (аудио) в будапештской резидентуре, в том числе и за старательно разработанную схему записи всего происходящего на конспиративной квартире во время встреч Кэйхилл с Хегедушем.

По уговору, встреча происходила ровно через неделю после того, как обнаруживалась кнопка на щите, в заранее условленное время и в оговоренном месте. В прошлый раз Кэйхилл сообщила Хегедушу о смене конспиративной квартиры, что его вполне устроило.

Кэйхилл прибыла за час до прихода Хегедуша. Оборудование для звукозаписи и фотографирования было опробовано, и Кэйхилл снова пробежалась по вопроснику, составленному ею и другими сотрудниками резидентуры. Сотрудник, ведущий Хегедуша в Лэнгли, штат Вирджиния, передал серию «ТРБов», разведывательных требований, которые, по мнению начальства, должны быть приняты к исполнению, начиная с предыдущей встречи. Все «ТРБы» касались операции, известной под кодом «Банановая Шипучка». Прежде всего необходимо знать, насколько Советы осведомлены об операции. Кэйхилл передала эти требования Хегедушу на их последней встрече, и он обещал дать знать, как только что-нибудь раздобудет.

Войдя в комнату, Арпад Хегедуш кашлянул. Стол был уставлен его любимыми кушаньями (их доставили сюда днем): libamaj, гусиная печенка, rantott gombafejek, шляпки шампиньонов, обжаренные на кухне «Рыжего» Сазерлэнда незадолго до прихода Хегедуша; доска с набором сыров — палпуштаи, марванисажт и особый венгерский сливочный сыр с паприкой и зернышками тмина, называвшийся кьорозьотт. На десерт — возвышавшаяся на блюде целая гора somloi galushka, небольших бисквитных пирожных, покрытых шоколадом и взбитыми сливками, их Хегедуш обожал страстно. Все это сопровождалось бурбоном. Поначалу, когда игра только начиналась, агента угощали водкой, но в один прекрасный вечер он заметил, что предпочитает американский бурбон, и «Рыжий» Сазерлэнд организовал доставку из Лэнгли ящика виски «Блантон», марки, которую сам Сазерлэнд, преданный поклонник бурбона, считал лучшей. Целый час за закрытыми дверями посольства шло совещание, решавшее, бурбон какой марки доставлять тайком в Венгрию, и, как это часто случалось, оно вылилось в целую операцию под кодовым названием «Проект Эйб» — по уменьшительной форме имени Авраама Линкольна, который до прихода в политику преуспел, перегоняя бурбон, в карьере винокура.

— Хорошо выглядите, Арпад, — сказала Кэйхилл.

— Ну, — улыбнулся он, — не так прекрасно, как вы, Коллетт. На вас любимое мое платье. — Она и забыла, что на предыдущей встрече он осыпал комплиментами ее голубовато-серое платье, которое она надела и на этот раз. Поблагодарив, она указала на небольшой бар в углу комнаты. Он подошел к нему, потер руки и заметил: — Чудесно. Я жду не дождусь этих вечеров, чтобы испытать удовольствие от встречи с мистером Блантоном, почти так же, как и от встречи с вами.

— Все же, надеюсь, пока я важнее всего, продукт, так сказать, высшей крепости, — заметила она.

Он глянул на нее с недоумением, пришлось объяснять. Он ухмыльнулся и сказал:

— Ну да, крепости, крепкий напиток. Крепость всегда важна.

Он налил себе полный стакан и бросил туда кубик льда из серебряного ведерка, из-за чего янтарная жидкость плеснула через край. Он извинился. Кэйхилл не обратила внимания на его неловкость и налила себе апельсинового сока — почти такая же редкость в Будапеште, как и бурбон.

— Есть хотите? — спросила она.

— Всегда, — ответил он.

В глазах его замелькали огоньки, как будто на столе стояли зажженные свечи. Усевшись, он наложил себе полную тарелку. Кэйхилл, взяв кой-чего по мелочи, села напротив.

Хегедуш оглядел комнату, словно только-только сообразил, что оказался на новом месте.

— Тот дом мне больше нравится, — сказал он.

— Пришло время менять, — сказала Кэйхилл. — Когда слишком долго мелькаешь в одном месте, все начинают нервничать.

— Кроме меня.

— Кроме вас. Как дела?

— Хорошо… плохо. — Он взмахнул коротенькой и пухлой ручкой над тарелкой. — Это наша последняя встреча.

У Кэйхилл сердце екнуло.

— Почему? — спросила она.

— По крайней мере на время. Говорят, меня пошлют в Москву.

— Зачем?

— Кто знает, что у русских на уме и зачем им это? Семья моя уже пакует вещи, они уезжают через три дня.

— Вы с ними не едете?

— Не сразу. Мне пришло в голову, что у их отправки есть и иной смысл. — Он разъяснил, отвечая на ее недоуменный взгляд: — С недавних пор это случается с другими. Семья отправляется в Россию, человек остается здесь и ждет, когда поедет следом, но… словом, вместе им уже не бывать. — Он, смакуя, съел два грибочка, запил их бурбоном, уперся локтями в стол и подался вперед. — С каждым днем советские здесь, в Венгрии, все больше и больше сходят с ума.

— Из-за чего?

— Из-за чего? Из-за безопасности, из-за утечек к вашим людям. Содержание семей в России — это способ держать под контролем определенных… как бы это выразиться… определенных сомнительных индивидуумов.

— Вас теперь относят к «сомнительным»?

— Не думаю, но эта отправка моей семьи и разговоры о моем переводе… Кто знает? Вы позволите? — Он указал на свой пустой стакан.

— Разумеется, только лед бросьте вначале, — легко откликнулась она. Ее все больше и больше охватывало беспокойство: он стал пить необычно много. В прошлый раз почти всю бутылку выпил и, уходя, был здорово пьян.

Он вернулся к столу и стал потягивать виски из вновь наполненного стакана.

— У меня есть новости, Коллетт. Как вы называли в прошлый раз вашу просьбу — ТРБ?

— Да, требование. Что нового?

— Они знают больше, чем ваши люди, вероятно, представляют себе.

— О «Банановой Шипучке»?

— Да. Тот остров, что они заполучили, свое дело делает. Они оборудовали его своей самой лучшей техникой обнаружения да еще навербовали местных, которые снабжают их информацией о вашей деятельности.

Русские на Британских Виргинах арендовали частный остров у его владельца, англичанина, ставшего мультимиллионером на сделках с недвижимостью, которого уверили, что остров будет превращен в оздоровительно-курортную зону для нуждающихся в отдыхе высокопоставленных советских бюрократов. Государственный департамент США, узнав об этом и спешно посовещавшись с ЦРУ, связался с мультимиллионером и попросил его пересмотреть решение. Тот отказался. Сделка состоялась, и русские поселились на острове.

Тогда госдеп и ЦРУ еще раз оценили ситуацию и пришли к выводу: Советы не сумеют вовремя доставить необходимое оборудование и подготовить персонал, чтобы эффективно следить за «Банановой Шипучкой», как не сумеют они и заполучить достаточно агентов на месте для создания эффективной сети из местных граждан-шпионов.

— У вас есть что-нибудь поконкретнее? — спросила Кэйхилл.

— Разумеется.

Он вытащил из мятого пиджака какие-то бумаги и вручил ей. Она расправила их на столе и принялась читать. Пробежала первую страницу, подняла взгляд на венгра и, не удержавшись, присвистнула сквозь сжатые губы.

— Они много знают, так ведь?

— Да. Эти донесения прибыли с точки на острове. Это все, что, я чувствовал, можно взять, не подвергаясь опасности, и принести с собой. Утром я их возвращаю. Однако видел я гораздо больше и постарался, как мог сохранить это в памяти. Мне начать?

Кэйхилл бросила взгляд на стену, скрывавшую камеры и микрофоны. Хегедуш знал, что они там, и нередко шутил по этому поводу, но все равно вся техника скрывалась от него: вид подобных причиндалов никоим образом не вдохновлял к откровениям. Ей удалось разговорить его прежде, чем улетучилось еще больше бурбона, а вместе с ним — и памяти.

Он говорил, пил, ел и вспоминал три часа. Кэйхилл внимательно слушала все, что он говорил, делая заметки для себя, хотя и знала, что каждое его слово записывается. Расшифровка записанного редко фиксирует нюансы. Она требовала от него деталей, не давая ему умолкнуть, когда он, казалось, выбивался из сил, нахваливала, льстила, обласкивала и подбадривала.

— Еще что-нибудь? — спросила она, когда он откинулся на спинку стула, закурил сигарету и позволил своим толстым губам расслабиться в улыбке удовлетворения.

— Нет, думаю, это все. — Неожиданно он вскинул вытянутый указательный палец и выпрямился. — Нет, виноват, есть еще. Всплыло имя человека, вам известного.

— Какого человека? Я его знаю?

— Да. Тот психиатр, что вовлечен в дела вашей Компании.

— Вы имеете в виду Толкера? — Она тут же яростно прокляла себя за то, что назвала имя. Может, он вовсе не его имел в виду. А если так, то она выдала противнику имя связанного с ЦРУ врача. С облегчением она услышала его слова:

— Да, он и есть. Доктор Джейсон Толкер.

— И что он?

— Я не совсем уверен, Коллетт, но его имя промелькнуло в связи с одним из донесений от нашей слушающей точки на острове, что имели отношение к «Банановой Шипучке».

— Это точно? Я хочу сказать, говорили ли о том, что…

— Ни о чем определенном не говорилось. Скорее, тон их голосов, то, о чем они говорили, натолкнуло меня на мысль, что доктор Толкер, возможно… дружен…

— С вами? С советскими?

— Да.

За время встречи Кэйхилл забыла о Барри. Теперь образ ее заполнил комнату. Она не знала, что сказать в ответ на сообщение Хегедуша, а потому промолчала.

— Боюсь, я становлюсь слишком дорогим другом для вас и ваших людей, Коллетт. Видите, весь бурбон кончился.

Она воздержалась от напоминания, что так случалось постоянно, и вместо этого сказала:

— Это не беда, всегда есть что достать из запаса, Арпад. А вот вас из запаса не заменишь. Скажите, как у вас дела в личном плане?

— По семье буду скучать, только… вероятно, пришло время рассказать, что у меня на уме.

— Я слушаю.

— С недавних пор я только и делаю, что обдумываю и переживаю: а не наступило ли время решиться и стать одним из вас?

— Уже стали. Вы знаете, что…

Она увидела, как он отрицательно закачал головой. Улыбка играла у него на губах.

— Вы хотите сказать — перебежать, уйти на нашу сторону?

— Да.

— Тут мне сказать нечего, Арпад. Я уже говорила вам, когда такой разговор прежде заходил, что этим я не занимаюсь.

— Но вы сказали, что поговорите про такую возможность с теми, кто занимается.

— Да, и я говорила.

Ей не хотелось сообщать ему, что результатом разговора с Подгорски и двумя сотрудниками из Лэнгли стал категорический отказ. Начальство склонно считать, что Арпад Хегедуш представляет ценность до тех пор, пока остается своим в венгерской и советской иерархии, пока способен приносить информацию из святая святых. В качестве перебежчика он бесполезен. Разумеется, если бы речь шла о спасении в случае его разоблачения своими начальниками, разыгрывался бы иной сценарий; однако Кэйхилл получила инструкции, в которых не было околичностей: делать все, что в ее силах, дабы отговорить его от подобного шага, и поощрять к продолжению работы в качестве агента.

— Насколько я понимаю, просьба энтузиазма не вызвала, — сказал он.

— Не в этом дело, Арпад, просто…

— Просто я более ценен там, где нахожусь сейчас.

Она перевела дыхание и откинулась на спинку стула. С ее стороны было наивно полагать, что он не поймет, какова истинная причина, без всяких разъяснений. Он работает в организации КГБ, которая играет по тем же правилам, действует, исходя из тех же потребностей и той же разведывательной философии.

— Не делайте печальное лицо, Коллетт. Я все понимаю. И намерен продолжать действовать, как прежде. Но в случае нужды мне и моей семье приятно было бы знать, что такая возможность есть.

— Я благодарна вам за понимание, Арпад, и обещаю, что еще раз поговорю с нашими об этом.

— Весьма признателен. Что ж, как говорится: «На посошок»? Я выпью стаканчик, и в дорогу — пойду домой.

— Я с вами.

Они молча сидели за столом, потягивая выпивку. Улыбка пропала с его губ, ее сменила состарившая лицо грусть.

— Отъезд вашей семьи в Москву печалит вас больше, чем вы хотите признать, — прервала молчание Коллетт.

Он кивнул, не поднимая глаз от стакана. Потом хмыкнул, посмотрел на нее и сказал:

— Я никогда не рассказывал вам о своей семье, о моих дорогих детях.

— Да, — улыбнулась Коллетт, — не рассказывали. Только то, что дочь у вас красавица, а сын мировой парень.

Промелькнула тень улыбки — и снова грусть.

— Мой сын гений, очень способный мальчик. Он чувствует красоту и любит творения искусства. — Хегедуш подался вперед, голос его вновь зазвучал оживленно. — Вы бы посмотрели, Коллетт, как мальчик рисует, как он пишет красками. Красота, во всем такая красота! Стихи, которые он сочиняет… их поэзия глубоко трогает меня.

— Вы, верно, очень гордитесь им?

— Горжусь? Да. И беспокоюсь за его будущее.

— Потому что…

— Потому что в России ему вряд ли суждено развить свои таланты. Для девочки, моей дочери, все не так плохо. Выйдет замуж — она ведь хорошенькая. Для сына же… — Он покачал головой и залпом выпил остатки виски.

Кэйхилл почувствовала желание встать из-за стола, подойти к нему, обнять. Все его высказывания, поначалу отдававшие мужским шовинизмом, она стерпела, понимая, в каком обществе живет он и его семья. Подумав, сказала:

— Для вас было бы лучше, если бы сын остался здесь, в Венгрии, так?

— Да, здесь побольше свободы, но кто знает, когда это кончится? В Америке было бы лучше всего. Я человек не религиозный, Коллетт, но порой молюсь, не зная кому, чтобы сыну моему было позволено вырасти в Америке.

— Я уже сказала, Арпад, я постараюсь…

Но он прервал ее, не желая терять нить того, о чем говорил:

— Когда я впервые пришел к вам и предложил свои услуги, я говорил о том, как Советы уничтожили мою любимую Венгрию. Я говорил об отвращении к их системе, к тому, как эту чудесную страну они изуродовали навеки. — Арпад глубоко вздохнул, распрямил спину и кивнул головой, соглашаясь с чем-то затаенным в своих мыслях. — Я не был до конца откровенен, Коллетт. Я пришел к вам, потому что надеялся с вашей помощью отыскать путь, что привел бы мою семью — моего сына — в Америку. Вместо этого он едет в Москву.

Кэйхилл встала.

— Арпад, я сделаю все, чтобы помочь вам. Никаких обещаний, но — все, что смогу.

Он тоже поднялся, протянул ей руку. Она пожала ее.

— Благодарю вас, Коллетт. Я знаю, что вы сделаете то, о чем говорите. Я тут сильно подзадержался. Надо уходить.

Он получил деньги, и она, проводив его до двери, сказала на прощание:

— Арпад, будьте осторожны. Не рискуйте. Пожалуйста.

— Разумеется, не буду. — Он снова глянул в глубину комнаты. — Пленка и камера выключены?

— Полагаю, что да. Основное представление окончено.

Он увлек Коллетт в холл и выговорил шепотом, прямо ей в ухо, едва не касаясь его губами:

— Я влюблен.

— Влюблен?

— Недавно я встретил чудесную женщину и…

— Вот не назвала бы эту затею хорошей, — сказала Кэйхилл.

— Хорошая затея, плохая затея — это случилось. Она прекрасна, и мы стали… у нас роман.

Растерявшись, Коллетт не нашла ничего лучшего, как воскликнуть:

— А как же ваша семья, Арпад? Вы говорили, что так их любите, и…

Он ухмыльнулся глуповато, будто попавшийся на проказе ребенок, не знающий, как выпутаться. Глаза его избегали ее взгляда, сам он переступал с ноги на ногу. Потом, подняв на нее глаза, сказал:

— Любят по-разному, Коллетт. Право слово, это жизнь, а не социалистическое отклонение от нее. — Смешно, по-петушиному склонив голову набок, он ждал ответа.

— Нам следует поскорее снова встретиться и все это обсудить. А пока действуйте с еще большей осторожностью. Ни с кем не обсуждайте то, чем вы занимаетесь. Ни с одной живой душой, Арпад.

— С ней? — Он засмеялся горловым смехом. — Нам удается быть вместе так мало времени, что до обсуждения чего бы то ни было просто дело не доходит. Koszonom, Коллетт.

— Спасибо вам, Арпад.

— До следующего раза, до следующей кнопки на щите. Viszontlatasra!

Правило шестое. Всеми силами удерживайте своего агента от вступления в любовную связь — во всяком случае, с кем бы то ни было другим.

5

Коллетт Кэйхилл, прилетев рейсом компании «Малев» в Лондон, сразу направилась к телефонной будке и набрала номер.

Женский голос ответил:

— Кадоган-Гарденз одиннадцать.

— Меня зовут Коллетт Кэйхилл. Я была близкой подругой Барри Мэйер.

— О да, такое несчастье. Я так вам сочувствую.

— Да, все мы были страшно потрясены. Я только что прибыла в Лондон, хочу отдохнуть несколько дней, скажите, нет ли у вас свободных комнат?

— Есть. По правде говоря, номеров хватает. Ой, силы небесные!

— Что?

— Номер двадцать семь свободен. Мисс Мэйер его больше всего любила.

— Да, верно, она вечно про него рассказывала. Меня бы чудесно устроило.

— Вы не будете возражать?..

— Поселиться там, где она жила? Вовсе нет. Я буду у вас примерно через час.

Устроившись, Коллетт целый час провела в викторианской гостиной, представляя себе, чем Барри, находясь в Лондоне, занималась в последний день и последнюю ночь своей жизни. Смотрела телевизор? Выходила прогуляться по частному парку? Читала, дремала, созванивалась с друзьями? Бродила по чудным тихим улочкам Челси и Белгравии? Бегала по магазинам, выискивая что-нибудь для родни в Штатах? В конце концов такое занятие навеяло на Коллетт сильную грусть. Она спустилась в общую гостиную, порылась в кипе журналов и газет, затем окликнула прислужника.

— Слушаю, мэм, — сказал тот.

— Я была закадычной подругой мисс Мэйер, леди, которая останавливалась в двадцать седьмом номере и которая недавно умерла.

— Бедная мисс Мэйер! Когда б ни приезжала, она всегда была в числе тех гостей, что мне больше всего нравились. Настоящая леди. То, что случилось, нас всех ужасно огорчило.

— Мне хотелось бы знать, не было ли чего-то особенного в том, чем она занималась в день приезда, за день до того, как умерла?

— Особенного? Вряд ли, пожалуй, нет. В три я подал ей чай… минуточку, позвольте, да, совершенно точно помню: это было в три часа в день, как она приехала. В тот же вечер мы по ее просьбе заказали столик в «Дорчестере» для ужина.

— На сколько человек?

— На двоих. Да, по-моему, на двоих. Могу уточнить.

— Не стоит. Она взяла такси или за ней заехал кто-нибудь?

— Она отправилась на лимузине.

— Каком лимузине?

— На нашем. Круглые сутки он к услугам наших гостей.

— А из «Дорчестера» ее тоже лимузин забрал?

— Не знаю, мадам. Меня не было здесь вечером, когда она вернулась, но я могу разузнать.

— Если вас не затруднит, а?

— Вовсе нет, мэм.

Он возвратился через несколько минут и сообщил:

— Насколько всем удалось запомнить, в тот вечер мисс Мэйер вернулась чуть раньше десяти. Приехала она на такси.

— Одна?

Прислужник потупил взор:

— Не уверен, мадам, что было бы пристойно отвечать на подобный вопрос.

— Поверьте, я ничего не вынюхиваю, — улыбнулась Кэйхилл. — Просто мы так давно с ней дружили, и ее мать, она в Штатах живет, попросила меня разузнать все, что я смогу, про последние часы жизни дочери.

— Конечно, конечно. Я понимаю. Позвольте, я выясню.

Он вновь возвратился и сказал:

— Она была одна. Предупредила, что сразу ляжет спать, и попросила разбудить пораньше. В то утро она, если не ошибаюсь, улетала в Венгрию.

— Да, верно, в Будапешт. Скажите, а полиция сюда приходила, расспрашивала о ней?

— Сколько помню, нет. Приходили люди, взяли из ее номера вещи и…

— Что за люди?

— Приятели, коллеги по бизнесу, я думаю. Вы спросите об этом управительницу, они с ней разговаривали. Все взяли и ушли — десяти минут не прошло. Их трое было… а один задержался по крайней мере на час. Помнится, говорил, что хочет посидеть там, где мисс Мэйер провела последние часы, и подумать. Бедный малый, мне его было ужасно жалко.

— Кто-нибудь из этих людей называл себя?

— У меня такое чувство, будто я на настоящем допросе, — сказал прислужник не сердито, но на том пределе сдержанности, что заставил Кэйхилл отступить.

Она улыбнулась:

— Кажется, так много людей знали ее и любили, что мы никак не можем оправиться, вот и ведем себя странно. Простите, я вовсе не намеревалась задавать вам все эти вопросы. Я потом спрошу управительницу.

Прислужник ответил улыбкой на улыбку:

— Никаких беспокойств, мадам. Я понимаю. Спрашивайте меня, о чем вам угодно.

— Я, кажется, задала вам уже достаточно много вопросов. И все-таки мужчины, что приходили сюда и вещи ее забрали, они себя называли?

— Не припоминаю. Может, так, скороговоркой… Хотя, впрочем… Да, один из них сказал, что связан с мисс Мэйер бизнесом. Насколько помню, он представился мистером Хаблером.

— Дэйвид Хаблер?

— Не думаю, что он называл свое имя, мадам.

— А как он выглядел? Невысокий, темноволосый, весь в кудрях, симпатичный такой?

— Это не похоже на то, каким он запомнился мне, мадам. Скорее, я назвал бы его высоким и блондином.

Кэйхилл вздохнула и сказала:

— Что ж, огромное вам спасибо. Думаю, мне лучше подняться обратно в номер и прилечь.

— Желаете чего-нибудь? Чай в три часа?

Как Барри, подумала Кэйхилл, и ответила:

— Нет, лучше в четыре.

— Слушаюсь, мадам.

Она позвонила Дэйвиду Хаблеру за несколько минут до того, как должны были подать чай. В Вашингтоне было почти одиннадцать утра.

— Дэйвид, Коллетт Кэйхилл.

— Привет, Коллетт.

— Дэйвид, я звоню из Лондона. Остановилась в той самой гостинице, где всегда жила Барри.

— Кадоган одиннадцать? Что ты там делаешь?

— Пытаюсь привести мысли в порядок, понять, что же произошло. Отпросилась с работы, хочу отдохнуть, направляюсь домой, но решила здесь по пути задержаться.

В трубке повисло молчание.

— Дэйвид?

— А, да, извини. Барри вспомнил. Поверить никак не могу.

— Ты не был в Лондоне после ее смерти?

— Я? Нет. А что?

— Тут в гостинице кто-то сказал, что, может, это ты забрал ее вещи из номера.

— Только не я, Коллетт.

— Что-нибудь из ее вещей тебе в контору прислали?

— Только ее портфель.

— Ее портфель. Тот, с которым она обычно ездила?

— Точно. А что?

— Так, ничего. Что в нем было?

— Бумаги, пара рукописей. Ты к чему спрашиваешь?

— Не знаю, Дэйвид. С того момента, как ты позвонил тогда, у меня вроде мозги отключились. Что там у вас творится? В агентстве, должно быть, кавардак?

— Похоже, хотя все не так плохо, как тебе может показаться. Барри была потрясающим человеком, Коллетт, да ты про это и сама знаешь. Она все оставила в совершенном порядке, до самой последней мелочи. Знаешь, что она сделала для меня?

— Что?

— Включила в свое завещание. Оставила мне страховочные деньги, это ж то, чем только самые главные занимаются. По сути, она мне агентство оставила.

Кэйхилл изумилась настолько, что не знала, что сказать. Он быстро заполнил паузу признанием:

— Не подумай, что она все оставила мне, Коллетт. Доходы достанутся ее матери, но Барри так все устроила, что минимум пять лет все будет на мне, да еще и долю прибыли имею. Я был поражен.

— Тем она и была замечательна.

— Скорее, такое для нее типично. Ты когда вернешься в Вашингтон?

— Через денек-другой. Я забегу.

— Сделай одолжение, Коллетт. Давай пообедаем или поужинаем вместе. Нам надо о многом поговорить.

— С удовольствием. Между прочим, не знаешь, с кем она могла встретиться здесь, в Лондоне, перед… до того, как это произошло?

— Как не знать! С Марком Хотчкиссом. Они договаривались поужинать вечером, как она прилетит.

— Кто он такой?

— Британский литагент, который нравился Барри. Почему нравился, понятия не имею. Я считаю, что он свинья, так и сказал ей, только по каким-то причинам она продолжала вести с ним переговоры о слиянии. При всех блестящих способностях Барри находились жулики, которые и ее вокруг пальца обводили. Хотчкисс один из них.

— Не знаешь, как с ним связаться, пока я здесь?

— Как не знать! — Он дал ей адрес и телефон. — Только будь с ним поосторожнее, Коллетт. Помни: я сказал, что он свинья, слизняк липучий.

— Спасибо, Дэйвид. До скорого.

Она повесила трубку, и в этот момент постучал посыльный. Она открыла дверь. Поставив поднос с чаем на кофейный столик, посыльный задом вышел из номера, оставив ее сидящей в золотом ажурном кресле. На ней был легкий голубой халатик, лучи заходящего солнца, пробившись сквозь зазоры между белых гардин, укладывались на потертый восточный ковер, покрывавший середину комнаты.

Один лучик улегся на ее босой ноге, и Коллетт вспомнила, как Барри всегда гордилась своими изящно выгнутыми стопами с длинными тонкими пальцами, до совершенства соразмерными друг с другом. Коллетт глянула на собственную коротенькую и разлапистую ступню, улыбнулась, а после и вовсе рассмеялась.

— Боже, до чего же мы были разные, — сказала она вслух, наливая себе чаю и намазывая крем с вишневым вареньем на кусочек лепешки.

До Марка Хотчкисса она дозвонилась, как раз когда тот уже уходил с работы, и, представившись, спросила, не согласится ли он поужинать с ней.

— Боюсь, что нет, мисс Кэйхилл.

— А позавтракать?

— Говорите, вы были подругой Барри?

— Да, мы были закадычными друзьями.

— Она никогда о вас не говорила.

— А вы что, были с ней настолько дружны, что она должна была вам про меня рассказывать?

Он выдавил из себя смешок и произнес:

— Полагаю, мы могли бы встретиться где-нибудь утром. Рядом с вами, на Слоан-стрит, там, сразу за углом, за «Дженерал трейдинг компани», есть кафе. В девять?

— Чудесно. Тогда до встречи.

— Мисс Кэйхилл…

— Да?

— Вам известно, что Барри и я заключили партнерское соглашение прямо накануне ее смерти?

— Нет, я этого не знала, но мне было известно, что это обсуждается. Почему вы упомянули об этом сейчас?

— А почему бы не упомянуть об этом сейчас?

— Не вижу причин. Могли бы и утром обо всем мне рассказать. С удовольствием вас выслушаю.

— Вы правы. Что ж, чао. Приятного вечера. Наслаждайтесь Лондоном. В этом году довольно приличный театральный сезон.

Она повесила трубку, в душе соглашаясь с Дэйвидом Хаблером. Хотчкисс ей не понравился, и она только недоумевала, какой из его талантов соблазнил Барри пойти с ним на «партнерское соглашение», если то, что сказал слизняк липучий, правда.

Кэйхилл позвонила и справилась, нельзя ли достать ей билет в театр. В какой? «Не имеет значения, — сказала она, — на что-нибудь веселенькое, со счастливым концом».


В семь тридцать поднялся занавес, и к тому времени, когда британский фарс «Хватит шуметь» подошел к концу, у нее бока ломило от смеха, а неприятная причина ее путешествия была забыта — во всяком случае, пока длилось представление. Хотелось есть, и она перекусила в ресторанчике на Неал-стрит, а потом вернулась в гостиницу. В номер ей принесли коньяк со льдом, и она сидела по-тихому, потягивая его, пока глаза не стали слипаться. Коллетт улеглась в постель и, засыпая, ощутила, как охватывает ее абсолютная тишина этой улицы и этой гостиницы — мертвая тишина.

6

Кэйхилл вовремя добралась до здания «Дженерал трейдинг компани», чей герб на фронтоне возвещал, что фирма поставляет товары по крайней мере одному королевскому двору. Она заняла столик в глубине той части кафе, что расположилась у выхода из магазина на открытой террасе. Утро выдалось солнечное и тихое. В плаще, надетом поверх шерстяного твидового костюма, Коллетт чувствовала себя просто чудесно.

Она коротала время за чашечкой кофе, наблюдая за тем, как крохотные птахи устраивали нешуточные сражения на неприкрытых сахарницах, заполненных кубиками коричневого бескалорийного сахара. Коллетт посмотрела на часы: Хотчкисс опаздывал уже на двадцать минут. Она решила потерпеть еще минут десять. Ровно в девять тридцать он появился на террасе. Высокий, худощавый. Голова со лба лысая, но он зачесывал наверх длинные волосы с боков, что делало его обличье подозрительным: нет, Дэйвид, не свинья, подумала она, а скорее утка — он походил на утиную гузку. Одет был в двубортный блейзер с каким-то гербом на кармане, серые брюки, легкие туфли из рыжеватой выворотки, бледно-голубая рубашка с шелковым галстуком. Под мышкой зажат потертый и пухлый кожаный портфель. Весьма поношенный длинный плащ висел через плечо.

— Мисс Кэйхилл, — напористо произнес он, улыбнулся и протянул руку: зубы у него оказались заметно пожелтевшими, а ногти на руках, как сразу заметила она, чересчур длинными и нуждались в чистке.

— Мистер Хотчкисс, — приветствовала его она, дотрагиваясь до его руки кончиками пальцев.

— Простите, что опоздал, но движение по улицам в этот час — сущее проклятие. Вы уже выпили кофе? Хорошо.

Кэйхилл подавила улыбку, наблюдая, как он устраивается на белом металлическом стуле с желтыми подушечками.

— Не продрогли? — спросил он. — Может, лучше внутри?

— О нет, тут на воздухе, по-моему, прелестно.

— Как угодно. — Отработанным жестом он подозвал молоденькую официантку, которая подошла к столику и приняла заказ: кофе и пирожные. Когда девушка ушла, он откинулся, сложил кисти рук шариком, уперся подбородком в сплетенные пальцы и сказал: — Ну что ж, мы здесь наверняка для того, чтобы поговорить о бедняжке Барри Мэйер, пусть земля будет ей пухом. Говорите, вы были подругами?

— Да, близкими подругами.

— Она никогда о вас не говорила, но, я полагаю, у таких, как Барри, полно друзей или по крайней мере знакомых.

— Мы были близкими подругами, — повторила Кэйхилл, отнюдь не находя его предложение забавным.

— Да, конечно. Так что же вы хотели обсудить со мной?

— Ваши отношения с Барри, что она делала вечером перед тем, как умерла, — все, что помогло бы мне понять.

— Понять? Понять что? Бедная женщина падает замертво с сердечным приступом, коронарный тромбоз, — преждевременно, конечно, но один Господь только знает, чего только не припасено для нас у жизни в закромах.

Кэйхилл пришлось напомнить самой себе о своей «официальной» роли при знакомстве с жизнью Мэйер. Она — скорбящая подруга, а вовсе не следователь, а посему, чтоб было похоже на это, надо смягчить тон.

— Сказать правду, — начала она, — мне интересно все разузнать и для себя самой, и ради матери Барри. Мы созванивались, и она попросила меня выяснить все, что могло бы… ну успокоить ее. Я сейчас лечу в Вашингтон повидаться с ней.

— Чем вы занимаетесь, чем зарабатываете на жизнь, мисс Кэйхилл? Знаю, вопрос мой вряд ли отнесешь к разряду британских, скорее, он из тех, что вы, американцы, задаете при первой же встрече, но мне любопытно.

— Я работаю в посольстве Соединенных Штатов в Будапеште.

— Будапешт! Никогда там не был. Он и впрямь так сер и угрюм, как мы слышим?

— Вовсе нет. Прелестный город.

— Со всей солдатней и красными звездами.

— Проходит время, и их перестаешь замечать. Вы ужинали с Барри вечером перед тем, как она умерла.

— Точно так, в «Дорчестере». Несмотря на арабов, там все еще лучший в Лондоне шеф-повар.

— Мне в том убедиться не суждено.

— Вы должны позволить мне пригласить вас туда. Вечером?

— Не могу, тем не менее спасибо. В каком настроении Барри была в тот вечер? Что она говорила, делала? Вид у нее был больной?

— От ее розовых щечек веяло здоровьем, мисс Кэйхилл. Можно мне называть вас Коллетт? В таком случае я — Марк, разумеется.

— Разумеется. — Она рассмеялась. — Хорошо, зовите меня Коллетт. Вы сказали, что вид у нее был здоровый. Она была радостна, довольна?

— Еще бы! Мы же в тот вечер наконец-то отковали наше партнерство. Она так мехи раздувала — дым столбом.

— Вы упомянули по телефону, что стали партнерами. Я говорила с Дэйвидом Хаблером в вашингтонской конторе Барри. Он понятия не имел, что дело так далеко зашло.

— Дэйвид Хаблер. Не хочу быть невежливым, но должен признаться, что мистер Хаблер не относится к моим любимцам. Если откровенно, то я считал его камнем у Барри на шее, так ей и сказал.

— Мне Дэйвид нравится. И, общаясь с Барри, я всегда чувствовала, что она чрезвычайно высокого мнения о нем и что она безмерно уважала его как профессионала.

— Барри Мэйер была непревзойденной деловой женщиной, вместе с тем ее отличала и легковерность.

Кэйхилл припомнила, что то же самое говорил и Хаблер. Она обратилась к Хотчкиссу:

— Марк, вам известно о завещании Барри и о том, что в нем сказано относительно Дэйвида Хаблера?

— Нет. — Он громко расхохотался, выставив желтые зубы. — А-а-а, вы, наверное, про ту чепуху со страховой гарантией, по которой Хаблер якобы становился во главе вашингтонской конторы в случае ее смерти? Кость — и ничего больше, кость, которую ему бросили. Теперь, когда агентство… все целиком… перешло ко мне, вопрос о будущем мистера Хаблера имеет мало общего с клочком бесполезной бумаги.

— Почему?

— Потому, что соглашение, заключенное Барри и мною, имеет преимущественное право над тем, что было составлено до него. — Он ухмыльнулся самодовольно и снова сложил кисти шариком. Официантка принесла кофе и пирожные, Хотчкисс поднял свою чашечку. — За память о прелестной, талантливой и прекрасной женщине, Барри Мэйер, и за вас, мисс Коллетт Кэйхилл, ее закадычную подругу. — Отпив кофе, он спросил: — Вы и вправду сегодня вечером не свободны? В «Дорчестере» очень миленький танцевальный оркестр, и, как я уже говорил, в наши дни чудовищного питания тамошний шеф-повар не имеет себе равных в Лондоне. Ну так как? — Он склонил голову набок и игриво выгнул бровь.

— Никак. Впрочем, благодарю вас. Вы подписали с Барри документ в тот вечер?

— Да.

— Могу я… знаю, что это не мое дело, но…

— Боюсь, с моей стороны сейчас было бы неуместно показывать его вам. Вы сомневаетесь в том, что я сказал?

— Вовсе нет. Еще раз повторю, что во мне говорит лишь желание узнать все, что было с ней перед самой смертью. Утром вы провожали ее в аэропорт?

— Нет.

— Просто я подумала…

— Я отвез Барри обратно в гостиницу. И то был последний раз, когда я ее видел.

— На такси?

— Да. Скажите, пожалуйста, у меня складывается впечатление, будто вами владеет интерес не только близкой подруги.

Кэйхилл хмыкнула:

— Прислужник в гостинице сказал то же самое. Простите. Слишком много лет приходилось расспрашивать несчастных американских туристов, где именно они могли потерять свои паспорта.

— Вы этим занимаетесь в посольстве?

— Среди прочего. Что ж, Марк, было очень приятно.

— И, хочется надеяться, познавательно. Я вскоре собираюсь в Вашингтон навести порядок в агентстве. Вы уже знаете, где остановитесь?

— У своей матери. Она живет за городом.

— Прекрасно. Я позвоню вам туда.

— Почему бы вам не связаться со мной через Дэйвида Хаблера? Я намерена провести с ним много времени.

— Ого, кажется, кое о чем я наболтал чересчур много лишнего.

— Вовсе нет. — Она встала. — Благодарю.

Он тоже встал, пожал протянутую руку. Оба они взглянули на чек, оставленный официанткой на столе.

— Я заплачу, — сказала Кэйхилл, зная, что именно это он и хотел услышать.

— Да что вы, что вы, это же…

— Пожалуйста. Я все это заварила. Возможно, мы увидимся в Вашингтоне.

— Я определенно на это надеюсь.

Хотчкисс ушел. Кэйхилл, проходя через большой магазин, задержалась, чтобы купить матери набор необычных обеденных салфеток и книгу для своего племянника. Повернув за угол, она вернулась в гостиницу, откуда обзвонила врачей, производивших вскрытие Барри. Имена их она получила от «Рыжего» Сазерлэнда перед вылетом из Будапешта. Дозвониться удалось только до некоего доктора Уилларда Хаймса. Она представилась как самая близкая подруга Барри Мэйер и спросила, нельзя ли им договориться о встрече.

— Это еще зачем? — спросил он. Голос молодой.

— Просто для того, чтобы успокоиться самой и успокоить ее мать.

— Видите ли, мисс Кэйхилл, вы же знаете, что я не вправе обсуждать результаты вскрытия ни с кем, кроме надлежащих властей.

«Властей „Фабрики Засолки“», — подумала Кэйхилл. И сказала:

— Это я понимаю, доктор Хаймс, только вряд ли окажутся нарушены какие-либо установления и правила, если вы мне расскажете об обстановке, в которой проходило вскрытие, поделитесь своими не имеющими отношения к служебным обязанностям впечатлениями — только мне, доверительно, — о ней, как она выглядела, вот о таком всяком.

— Нет, мисс Кэйхилл, это совершенно исключено. Благодарю вас за звонок.

Кэйхилл успела вставить:

— Меня обеспокоило стекло, осколки которого нашли у нее на лице.

— Простите?

Кэйхилл продолжила. Она почитала кое-что о последних случаях, когда обе стороны, «убирая» агентов, пользовались синильной кислотой. Одним из убедительных свидетельств этого служили следы крошечных осколочков стекла, попадавших на лицо жертвы вместе с зарядом кислоты.

— Доктор Хаймс, у нее на лице было стекло.

Она пальнула почти наобум, но попала в самую точку. Врач несколько раз давился словами, прежде чем выговорил:

— Кто вам сказал про стекло?

Это все, что ей требовалось, чего она хотела.

— Один общий знакомый, который был в аэропорту и видел ее сразу после того, как она умерла.

— Я не знал, что там был ее знакомый.

— А вы были в аэропорту?

— Нет. Ее привезли сюда, в больницу, и…

— Доктор Хаймс, я искренне благодарна вам за возможность поговорить с вами. Вы щедро тратили свое время, и, я уверена, мать Барри оценит это.

Кэйхилл повесила трубку, села за маленький столик у французского окна и на почтовой бумаге с эмблемой гостиницы написала в столбик:

ЗНАЛИ, ЧТО БАРРИ КУРЬЕР ЦРУ

Доктор Джейсон Толкер

Стэнли Подгорски

«Рыжий» Сазерлэнд

Коллетт Кэйхилл

Оперативник в Лэнгли

Доктор Уиллард Хаймс

Марк Хотчкисс?

Дэйвид Хаблер?

Мать Барри?

Эрик Эдвардс?

Золтан Рети?

КГБ?

Другие??? Другие поклонники — Другие в литагентстве — Другие в будапештской резидентуре — Весь мир.

Она покосилась на то, что написала, порвала бумагу на мелкие-мелкие клочки и подожгла их в пепельнице. Затем позвонила вниз и предупредила дежурную, что на следующее утро уезжает.

— Надеюсь, вы довольны пребыванием у нас, — сказала дежурная.

— О, разумеется, очень довольна, — ответила Кэйхилл. — У вас здесь все точь-в-точь так прелестно, как мне рассказывала мисс Мэйер.

7

Тортола, Британские Виргинские острова

Двухмоторный турбовинтовой самолет компании «Эйр Би-Ви-Ай» из Сан-Хуана совершил посадку на острове Биф и подрулил к небольшому зданию аэровокзала. По трапу сошли тридцать пассажиров, в их числе Роберт Брюстер и его жена Элен. Семейная пара выглядела уставшей и помятой. В Сан-Хуане произошла задержка с вылетом, перелет рейсом «Эйр Би-Ви-Ай» пришелся на жару, крошечные вентиляторы над креслами лишь гоняли по салону теплый, влажный воздух.

Чета Брюстеров прошла паспортный контроль, таможню и направилась к желтому «мерседесу» на стоянке у аэровокзала. Элен Брюстер забралась в машину. Ее муж, сказав водителю-туземцу: «Я ненадолго, всего несколько минут», — подошел к телефону-автомату и, сверяясь с записью на бумажке, набрал номер.

— Мне нужен Эрик Эдвардс, — сказал он женщине, снявшей трубку. — Он ужинает с вами вечером.

Вскоре к телефону подошел Эдвардс.

— Эрик, это Боб Брюстер.

— Приветствую, Боб. Только прилетели?

— Да.

— Довольны путешествием?

— Не особенно. Элен чувствует себя неважно, а я растекаюсь. Жарища.

— Ну, неделька приятного отдыха тут поднимет вас на ноги и освежит.

— Уверен, так и будет. Жаждем снова увидеться с тобой.

— Я тоже. Надо собраться.

— А что, если выпить по рюмочке уже сегодня вечером. Мы доберемся до отеля, освежимся и…

— Вечером я занят, Боб. Давай завтра, а? У меня свободный день. Пройдемся по морю на яхте, я приглашаю.

Брюстеру было все равно, к тому же он слишком обессилел, чтобы обсуждать дальнейшие планы.

— Не знаю, как Элен, — сказал он. — Позвони мне утром. Мы остановились в «Проспект-риф».

— Передай от меня привет тамошнему управляющему, — оживился Эдвардс. — Он мой хороший приятель, может, даже угостит тебя стаканчиком по случаю знакомства.

— Передам. Позвони мне в восемь.

— Извини, придется чуть попозже. У меня намечается долгий вечер.

— Эрик…

— Да?

— Жизнь очень осложнилась с недавних пор.

— В самом деле? Может, как раз потому вы с Элен так и утомились. Простота куда меньше выматывает. Завтра потолкуем об этом.

Эрик Эдвардс вернулся к столику с зажженными свечами в ресторанчике «Сахарная мельница», входившем в небольшой, всем доступный курортный комплекс на Эппл-бэй. За столиком сидела высокая величавая блондинка лет тридцати пяти, одетая в белое платье с очень глубоким вырезом. Кожа у нее сильно загорела и резко оттенялась белым платьем — так сверкают белизной на фоне темной кожи зубы местных жителей. Блондинке потребовалось много часов провести на солнце, прежде чем ее кожа обрела такой цвет. Кожа эта, особенно поверх грудей, уже намекала на шершавую заскорузлость, уготованную ей к шестидесяти годам.

У женщины были длинные ногти, покрытые радужным розовым лаком. На пальцах она носила массивные перстни, на каждом запястье сверкало по десять тоненьких браслеток.

Эдвардс был одет в белые брюки, белые легкие туфли на босу ногу и малиновую рубаху, расстегнутую до пупа. Его волосы, добела выжженные золотистым солнцем и седые на висках, так удачно сочетались, словно над ними трудился голливудский гример — небрежные их кольца падали на лоб, на уши, на шею. Черты его загорелого лица были правильно и резко очерчены, вместе с тем в них хватало жесткости, не позволявшей назвать такое лицо миловидным, а его обладателя — красавчиком. В его серых глазах таилось достаточно жизненного опыта и усталости от земных радостей, чтобы придавать им осмысленность и значимость.

Словом, какой меркой ни мерь, Эрик Эдвардс попадал в разряд красивых мужчин. Спросите хотя бы сидевшую напротив него Моргану Уилсон. Одна приятельница уже спросила не так давно. И вот что услышала в ответ: «Он самое чувственное и влекущее мужское животное из всех, каких я знала, а знавала я — было время — их немало».

Эдвардс улыбкой встретил официанта, подошедшего убрать тарелки, в которых подавался банановый суп со всякими корешками — гордость ресторанной кухни. Эдвардс заказал еще ромовый пунш, склонился к столу и пробежал пальцами по руке Морганы.

— Обычно ты красавица. Сегодня чаровница, — произнес он.

К таким комплиментам она была привычна, потому ответила просто:

— Спасибо, дорогой.

За первой сменой блюд — паштет с лимонным соусом, красная икра, обжаренная рыба с зеленым маслом — говорили мало. Да и что было говорить? Встретились они не затем, чтобы обмениваться мыслями, просто хотелось создать атмосферу вроде той, что сопровождает брачные игры самцов и самок в природе. Такое им обоим не в новинку. За последние четыре-пять лет они уже не раз проводили любовные ночи вместе.

Моргана познакомилась с Эдвардсом, когда приехала на БВО с мужем, преуспевающим нью-йоркским адвокатом, специалистом по разводам. Они наняли одну из яхт Эдвардса для ночной прогулки. Муж возвратился в Нью-Йорк, пробыв на островах всего несколько дней, оставив Моргану впитывать в себя солнце. Она провела оставшееся время с Эдвардсом на одной из его яхт.

Шесть месяцев спустя она получила развод, и Эдвардс фигурировал как уличенный в particeps crimini — в соучастии в действии. «Смех один, — сказал он ей тогда, — супружество твое и без того вскоре полетело бы к чертям собачьим». Это было правдой, хотя неодолимая привлекательность Эрика, несомненно, сыграла свою роль.

Встречались они не больше трех-четырех раз в году и всегда — во время ее наездов на БВО. Насколько ей было известно, он ни разу не выбирался в Нью-Йорк. А на самом деле, оказываясь там, он никогда ей не звонил. Для таких случаев у него были другие знакомые.

— Готова? — спросил Эдвардс, когда она покончила с фруктовым мороженым и кофе.

— Всегда, — ответила Моргана.


Будильник, стоявший у кровати Эдвардса, затрезвонил и разбудил их на следующее утро в шесть часов. Моргана села в постели, охватила руками свои пышные голые груди и надула губки.

— Еще так рано, — протянула она.

— Извини, милая, но я на сегодня зафрахтован. Провизию надо доставить и еще кое-что сделать, прежде чем гости заявятся. — Голос его был со сна басовитым и хриплым от избытка выкуренных сигарет.

— К ночи вернешься?

— Надеюсь, хотя кто их, туристов, знает. Бывает, они влюбляются в катер и решают остаться на нем на всю ночь.

— Или влюбляются в тебя. Можно я с тобой?

— Нет. — Он поднялся, прошел через просторную спальню, ступая по разбросанной на полу одежде, и встал у одного из двух больших с закругленным верхом окон. Первые рассветные лучи покрывали причудливыми узорами его высокое стройное обнаженное тело.

— Мне ж уезжать завтра, — хныкала она голоском маленькой капризули, выводившим его из себя.

— Да, я знаю. Буду скучать.

— Будешь ли?

Она подошла и встала рядом с ним у окна. Вилла была построена на вершине холма, и оба они любовались открывшимся видом на гавань, где он проводил фрахтовые операции. «Эдвардс йот чартерз» была маленькой фирмой в сравнении с компанией «Мурингз», царствующим гигантом островного фрахта, и все же Эрику удавалось жить безбедно — спасибо одному башковитому малому, который, учредив в Нью-Йорке из самого себя агентство по связям с общественностью, задумал и провел оригинальную рекламную кампанию. В настоящий момент в распоряжении Эдвардса было три яхты: «морган-46», «галфстар-660» и недавно купленная 43-футовая шлюпка типа «фрерс». Найти в сезон для них клиентов не составляло труда. А вот отыскать опытных, заслуживающих доверия капитанов и матросов было трудно.

Она повернула его лицом к себе, оплела руками его тело. Высокорослая, она головой доставала ему до носа, а в нем было больше шести футов. Тепло ее обнаженного тела, влажный сладковатый запах секса, исходивший от ее волос, мощными волнами пронизывали все его тело.

— Мне и в самом деле пора, — выговорил он.

— Мне тоже. Я мигом, — сказала она, направляясь к сложенной из камня и открытой небу ванной. Когда она вернулась, он ждал ее в постели в полной готовности.


Когда Эдвардс прибыл на яхту, его механик, тощий тортоланец по имени Уолтер, способный починить и наладить все, что угодно, был уже на борту. Из большого переносного кассетника неслась трубная «kareso», сходившая у туземцев за музыку. Как только голова Эдвардса показалась в машинном отделении, Уолтер произнес:

— Лаам, я с этим движком всю ночь напролет ковырялся.

Эдвардс засмеялся и передразнил его:

— Лаам, мне на это наплевать, сверхурочных я тебе не плачу. Что ты скажешь на это, мой боевой друг?

Уолтер засмеялся и опустил крышку двигателя.

— Что ты скажешь, если эта посудина сегодня не побежит резво, а? Что ты на это скажешь, мой богатый босс?

— Лаам, или Господи, или кого ты там еще призывал, не шути так со мной и утихомирь свой чертов приемник.

Добродушная перепалка вошла в привычку. Эдвардс знал, что Уолтер наизнанку вывернется, лишь бы угодить ему, а Уолтер знал, что Эдвардс его ценит и лишних денег не пожалеет.

Эдвардс позвонил Роберту Брюстеру, они договорились встретиться у причала в десять часов. Брюстер явился в расписных бермудских шортах, белой рубашке навыпуск, высоких белых кроссовках и черных гольфах до колен, с холщовой сумкой через плечо. Ноги у него были белые, за целый год они впервые попали на солнечный свет.

— Сегодня никаких причиндалов для плавания под водой? — спросил Эдвардса Уолтер, оглядев вновь прибывшего.

— Нет, сегодня нет, — ответил Эдвардс. — Где Джекки?

— Я видел ее в кофейной лавке. Скоро придет.

Джекки, местную девушку, Эдвардс иногда нанимал матросом во время небольших прогулок. Работящая, расторопная, она хорошо управлялась с парусом, к тому же была почти глухая. Общались они на тарабарском наречии знаков и жестов, которое сами придумали. Джекки вскоре прибежала, и Эдвардс представил ее Брюстеру, которому было явно не по себе на палубе яхты.

— Она совсем ничего не слышит, — предупредил Эдвардс. — Будь у ее отца винный магазин, я, грешным делом, взял бы да…

— Давай-ка отправляться, — перебил Брюстер. — Мне хотелось бы пораньше вернуться к Элен.

— Добро. На нее все еще погода действует?

— Да. Жарища.

— Я люблю жару, — сказал Эдвардс. — Заставляет тебя попотеть — по естественной причине. Давай трогаться.

Пятнадцать минут спустя, когда пролив остался позади, Эдвардс с помощью Джекки развернул парус. Закрепив все как следует, он обернулся к Брюстеру, сидевшему рядом с ним у руля, и спросил:

— Что случилось? Что ты имел в виду, говоря, что жить становится сложнее?

Брюстер улыбнулся Джекки, принесшей с камбуза кружку дымившегося кофе. Эдвардс покачал головой, когда она и ему предложила кофе, знаками показав девушке, что он и его гость хотят побыть некоторое время наедине. Та кивнула, одарила Брюстера смешком и спустилась по трапу на камбуз.

Брюстер попробовал кофе, поморщился.

— Слишком горячий и слишком крепкий, Эрик… и я не намерен утверждать, что ты такой же. Ладно, что тут творится?

— Ты о чем?

— Ты знаешь, о чем. О «Банановой Шипучке».

— Ах, об этом. — Эдвардс усмехнулся и, повернувшись, подкрутил сзади лебедку, расправляя складку на парусе. — Что касается меня, то, по-моему, с «Банановой Шипучкой» все обстоит просто замечательно. Ты слышал, что это не так?

— Дело вовсе не в том, что я слышал, Эрик, дело в том, что само собой очевидно. Смерть мисс Мэйер огорчила многих.

— Меня больше всех. Мы были близки.

— Об этом всякий знает, и именно это вызывает вопросы у людей в Лэнгли.

— Вопросы о чем? Какова она была в постели?

Брюстер покачал головой и подвинулся на сиденье так, чтобы оказаться спиной к Эдвардсу. Слова его долетали сквозь ласковые порывы ветра и шум разрезаемой килем воды.

— Твое остроумие, Эрик, нынче особого успеха не имеет.

Эдвардсу пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать сказанное. Неожиданно Брюстер резко повернулся и выпалил прямо Эрику в лицо:

— Что везла Барри Мэйер в Будапешт?

Эдвардс отпрянул, лицо его стало злым.

— Откуда, черт побери, мне знать?

— В Лэнгли считают, Эрик, что ты знал, и хорошо, черт побери, знал. Она ведь приезжала к тебе сюда перед самой смертью, так?

Эдвардс пожал плечами.

— На пару дней, что-то вроде этого.

— Ровно на одну неделю. Тебе показать, каков был распорядок ее дня в это время?

— Видеозаписи наших с нею любовных утех у вас тоже есть?

Брюстер пропустил сказанное мимо ушей.

— А потом исчез ты.

— Исчез куда?

— Это ты мне скажи, куда. Лондон?

— Вообще-то я и в самом деле заскочил туда на денек. У меня было… — Он улыбнулся. — Встреча у меня была.

— С Барри Мэйер?

— Нет. Она не знала, что я там.

— Это удивляет.

— Отчего?

— Мы понимали дело так, что у тебя серьезные намерения.

— Вы понимали неправильно. Да, были друзьями, близкими друзьями, любовниками. Конец истории.

Брюстер пожевал щеку, сложив губы трубочкой.

— Не желал бы оказаться грубым гостем, Эрик, но тебе лучше выслушать то, что я намерен сказать. Есть серьезные опасения, что «Банановая Шипучка» засвечена Барри Мэйер с твоей помощью.

— Чушь полная. — Эдвардс указал на частный островок, где русские устроили свою якобы оздоровительно-курортную зону. — Может, подвалим и спросим их, что происходит?

Брюстер придвинулся к борту яхты и принялся рассматривать островок. Эдвардс протянул ему бинокль.

— Не волнуйся, — сказал он, — они привыкли, что я заглядываю им в глотку. Видишь, какая оснастка на крыше? Они, наверное, нас слышат лучше, чем мы друг друга. — Он усмехнулся. — Игра с каждым днем становится все смехотворней.

— Только для таких, как ты, Эрик. — Брюстер поднес к глазам бинокль и смотрел в него, пока не миновали островок. Потом, опустив бинокль, сказал: — Хотят, чтоб ты вернулся в Вашингтон.

— Зачем?

— Для… собеседования.

— Не могу. Сейчас здесь сезон в самом разгаре, Боб. Что станут говорить, если в такое-то время я…

— В конце этой недели, и не пудри мне мозги разговорами о «сезоне в разгаре», Эрик. Ты здесь потому, что сюда тебя внедрили. Эта твоя замечательная посудина и другие тоже — все они от щедрот твоего работодателя. Тебе следует прибыть в конце этой недели. А до этого они хотят, чтобы мы… ты и я… провели немного времени вместе и поговорили кое о чем.

— О чем именно?

— О том, что происходило в твоей жизни в последнее время, каково положение здесь у тебя и твоей конторы, о людях, с которыми ты встречался…

— Вроде Барри Мэйер?

— Среди прочих.

— Почему они послали именно тебя, Боб? Ты ж чиновная душа, бумажками занимаешься… как это называется, кадровая инспекция или еще какая чепуха?

— Мы с Элен решили поехать сюда отдохнуть, вот там и подумали…

— Не-е-т, подумали там о том, что вам с Элен нужно лететь на отдых именно сюда и что, пока вы здесь, ты должен заняться этими разговорчиками. Так будет точнее?

— Не имеет значения. Главное, что я здесь и должен задать тебе вопросы, а от тебя ждут ответов. Эрик, ты что, думаешь, Компания устроила тебя здесь, на Британских Виргинских островах, потому что ты ей понравился или чувствовала себя обязанной тебе хоть чем-нибудь? Ты сорвал, я считаю, самый большой куш… нет уж, позволь называть вещи своими именами, — самую большую халтуру, какую никто не получал от Управления.

Смех Эдвардса был на сей раз куда более натужным.

— Сколько тебе дали для начала, Эрик: полмиллиона, три четверти миллиона?

— Где-то в этих пределах.

— Вложения оказались не прибыльными.

— Прибыльными? — Эдвардс грубо заржал. — Да ты назови мне хоть одно предприятие Управления, чтоб оно было прибыльным! И потом, ты как баланс считаешь?

Брюстер смотрел прямо перед собой.

— Чья была идея использовать БВО под штаб-квартиру «Банановой Шипучки»? — Эрик не ждал, пока Брюстер даст ответ. — Какому-то гению там, в Лэнгли, вздумалось управлять операцией в Восточной Европе аж отсюда. Расскажи, расскажи мне про прибыльность вложений! В данном случае важно то, что, коль скоро решение было принято, понадобился наблюдательный пункт — и вот он я.

— Ты был здесь еще до «Банановой Шипучки».

— А как же! Только я просчитал, что операция была уже на стадии подготовки, когда договорились послать меня сюда. Есть другая причина? Может, требовалось убедиться, что на эти идиллические острова не проникла зараза от плохих дядей? Не смеши меня этим, Боб. Что на самом деле им было нужно — это смотреть в оба за нашими британскими сородичами.

— Ты слишком много говоришь, Эрик. Это еще одно, что вызывает у них беспокойство. Работаешь слишком небрежно, слишком со многими сошелся близко, пьешь слишком много…

— Что за черт, уж не назначили ли тебя священником Компании? Свою работу я делаю — и делаю хорошо. Я двадцать лет выполнял грязную работу, пока вы, ребятки, прохлаждались под кондиционерами в кабинетах Лэнгли, и я продолжаю заниматься своим делом. Расскажи им об этом.

— Сам расскажешь в конце этой недели.

Эдвардс взглянул на полоску пронзительно-голубого неба, по которой быстро проплывали пушистые комочки белых облаков и скрывались за кормой.

— Тебе не надоело? — спросил он.

— Мне это только-только начинает нравиться, — ответил Брюстер.

— А меня уже тошнит от моря, — сказал Эдвардс.

— Хочешь таблетку? Я принял «драмамин» за завтраком.

— Боб, ты обгоришь на солнце.

— Посмотри на себя — первый кандидат на рак кожи.

Двое мужчин долго смотрели в глаза друг другу, прежде чем Эдвардс выговорил:

— Расскажи мне про Барри Мэйер.

— Что тут рассказывать? Она мертва.

— Кто?

— Мать-природа. Закупорка сердечной артерии, подача крови прекращается, сердце взывает о помощи, не получает ее — и перестает качать.

Эдвардс улыбнулся. Джекки выбралась на палубу и зажестикулировала. Им что-нибудь нужно? Эдвардс обратился к Брюстеру:

— Ты не проголодался? Я припас кое-что.

— Обязательно. Все что есть.

— Ленч, — знаками показал Эдвардс гибкой девушке-туземке. — И принеси термос. — Снова Брюстеру: — Он полон ромовым пуншем. Выпьем вместе и поговорим откровенно.

— Слишком рано для меня.

— Я немного завелся. Барри Мэйер, Боб. Ты почему спросил меня, что она везла? Об этом ее патрона нужно спрашивать. Психиатра этого, Толкера.

— Вот это меня беспокоит.

— Что тебя беспокоит?

— Что ты знаешь, кто был ее патроном. Что еще она тебе рассказывала?

— Чертовски мало. Она ни словом не обмолвилась о том, что согласилась стать курьером, пока…

— Пока что?

— Пока кто-то ей не рассказал про меня.

— Что ты в Компании?

— Ага.

— И кто это?

Эрик только плечами пожал.

Эдвардс мысленно перенесся в ту ночь, когда Барри Мэйер призналась: ей известно, что он не просто борющийся за выживание владелец наемных яхт и капитан.

Она прилетела на БВО, взяв недельный отпуск. Роман их длился уже больше года, и, памятуя о географически разделявшем их расстоянии, приходилось диву даваться, сколько времени им удавалось выкроить, чтобы побыть вместе. Мэйер прилетала на БВО при любой возможности, а Эдвардс несколько раз летал в Вашингтон на свидание с ней. Встречались они один раз и в Нью-Йорке и как-то даже провели вместе долгий уик-энд в Атланте.

А в тот день при виде ее, сходящей по трапу самолета, он почувствовал что-то вроде озноба: она всегда вызывала в нем неистовое чувство, от которого бросало в дрожь. В его жизни хватало женщин, но очень немногие действовали на него так, как она. Такое чувство вызывала в нем его первая жена. И вторая тоже, если подумать, но с тех пор никто… пока не появилась Барри Мэйер.

Он припомнил, что в тот день Барри была в каком-то особенно легкомысленном настроении. Когда они добирались на машине до виллы, он даже спросил ее, к чему бы это. А она ответила: «У меня есть один секрет, которым хочу с тобой поделиться». Когда же он поинтересовался, что это за секрет, она сказала, что придется потерпеть, пока не настанет «очень особенный момент».

Момент настал той же ночью. Они вышли в море на его яхте, стали на якорь в бухточке среди скал, сбросили там с себя все одежды и нырнули в прозрачную, прохладную воду. Поплавав — больше объятий в водной стихии, чем плавания, — они вернулись на яхту и предались любви. Потом он приготовил островных омаров, и они уселись, голые, на выжженной солнцем палубе, скрестив ноги, касаясь друг друга коленями. Растаявшее масло сочилось и стекало по пальцам, а крепкий ром горел у них в желудках и снимал всякое напряжение, что вызывало неудержимый хохот.

Они решили провести ночь на яхте. После очередных любовных игр, когда они улеглись бок о бок на сложенном парусе, он спросил:

— О’кей, что же это за большой, страшный секрет, которым тебе нужно поделиться со мной?

Барри уже посапывала, засыпая. Его слова пробудили ее. Она замурлыкала, коснулась его бедра и произнесла так тихо, что он не расслышал, что-то вроде: «Тишпино». Видя, что он не понял, она повернулась на бок, подперла голову рукою, заглянула ему в лицо и выговорила:

— Ты — шпион.

Глаза у него сузились. И все же он промолчал.

— Ты работаешь на ЦРУ. Поэтому-то ты и здесь, на БВО.

— Кто тебе это сказал? — спросил он тихо.

— Сказали.

— Кто же?

— Не имеет значения.

— С чего это кому-то взбрело в голову говорить тебе про это?

— С того… ну, я поделилась… ну, с кем говорила… о тебе и обо мне и…

— Что о тебе и обо мне?

— Что мы видимся друг с другом, что я… в самом деле хочешь слышать?

— Да.

— Что я влюбилась в тебя.

— Ох!

— Кажется, тебя больше расстроило именно это, а не то, что мне известно, чем ты на жизнь зарабатываешь.

— Может, и так. А с чего вообще с тобой заговорили об этом? Тот, с кем ты говорила, он что, знает меня?

— Да. Ну, не лично, но о тебе знает.

— Так, а этот приятель твой, он на кого работает?

Ей стало неловко: не ожидала, что он начнет с таким пристрастием ее допрашивать. Она пыталась смехом разрядить обстановку:

— По мне, это здорово. По мне, это глупо, здорово и забавно.

— Что в этом забавного?

— То, что теперь у нас есть общий интерес. На мое литагентство тебе начхать, а мне до лампочки твои лодки, если речь не идет о радости быть на них с тобой.

В его удивленно вскинутых бровях читался еще один вопрос. Общий?

— Я тоже работаю на ЦРУ.

Брови его опали. Он сел и смотрел на нее до тех пор, пока она не выдавила из себя:

— Я курьер, всего лишь по совместительству, но это для Компании. — Она хихикнула. — «Фабрика Засолки» мне больше нравится. В этом… — Тут до нее дошло, что он вовсе не разделяет ее игривости. Сменив тон, она сказала: — С тобой я могу об этом говорить, потому что…

— Об этом ты ни с кем не должна говорить.

— Эрик, я…

— Какого черта, Барри, ты что, решила, будто это игрушки? Сыщики-разбойники? Процедура впрыскивания оживляжа в твою жизнь?

— Нет, Эрик. Я так не считаю. Ты чего так рассердился? Я думала, что делаю что-то стоящее для своей страны. Горжусь этим! И я никому об этом не говорила, кроме тебя и…

— И «того, с кем говорила»…

— Да.

— И тот поведал тебе обо мне.

— Только потому, что она знала, что я встречаюсь с тобой.

— Так это женщина?

— Да, но не имеет значения.

— Как ее зовут?

— Полагаю, в этих обстоятельствах…

— Барри, кто она? Она нарушила очень важное правило, разгласила то, что ей было доверено.

— Эрик, забудь об этом. Вообще забудь, что я упоминала об этом.

Он поднялся и присел на крышу рубки. Какое-то время они сидели молча. Яхта покачивалась под теплым вечерним бризом. Небо над головой было темным, звезды сияли белым светом сквозь крошечные, с булавочную головку, дырочки в черном полотне.

— Расскажи мне все, — попросил Эдвардс.

— Полагаю, мне не стоит этого делать, — ответила она, — особенно после твоей реакции.

— Я удивился, и только, — сказал он, улыбаясь. — Ты сказала, что у тебя есть большой сюрприз, которым ты хочешь поделиться со мной, когда время приспеет, и ты не шутила. — Она встала рядом с ним. Он заглянул ей в глаза и произнес: — Прости, если я выглядел сердитым. — Он обнял ее и поцеловал в щеку. — Так что же, черт возьми, произошло, и как ты оказалась на службе у ЦРУ?

Она рассказала ему.

8

Сан-Франциско

Доктор Джейсон Толкер, сидя в номере гостиницы «Марк Хопкинс», дозванивался по телефону до своей приемной в Вашингтоне.

— Есть что-нибудь срочное? — спросил он дежурную.

— Все может подождать. — Она продиктовала ему список звонивших, в котором значилась и Коллетт Кэйхилл.

— Откуда она звонила? — спросил доктор.

— Она оставила телефонный номер в Вирджинии.

— Хорошо. Вернусь, как планировалось. Я еще позвоню.

— Прекрасно. Какая у вас погода?

— Дивная.

Часы показывали два пополудни. До назначенной на шесть часов встречи в Саусалито оставалось еще много времени. Толкер надел белый крупной вязки свитер, удобные прогулочные ботинки, перебросил через руку плащ, покрасовался с минуту перед зеркалом, отразившим его в полный рост, затем прошелся по Калифорния-стрит до Чайнатауна,[7] где, посетив дюжину продуктовых лавок, тщательно отобрал внушительное количество самых разных припасов. В обширном круге интересов доктора китайская кухня занимала не последнее место. Сам Толкер считал себя в приготовлении китайских блюд мастером мирового класса, что было недалеко от истины, хотя (как и в случае со многими другими увлечениями) склонен был переоценивать свои достижения. Похвалялся он и большой коллекцией отборных записей джаза, но, как однажды заметил его приятель, подлинный фанат джаза: «Коллекция эта имеет большую ценность для самого Джейсона, чем для музыки».

Накупив китайских специй, которых, как он знал, не достать ни в Вашингтоне, ни даже в нью-йоркском Чайнатауне, Толкер вернулся в гостиницу. Он принял душ, переоделся в один из костюмов, которые во множестве пошил в Лондоне у Томми Наттера, поднялся на «Вершину Марка», сел со стаканом содовой за столик у окна и долго смотрел, как туман переваливался через мост Золотые ворота, прежде чем укутать мраком весь город. Прекрасно, подумал он, то, что нужно. Глянув на часы, доктор расплатился, сел во взятый напрокат «ягуар» и направился к мосту и месту встречи на другом берегу.

Он проехал по улицам Саусалито, краем глаза замечая огоньки Сан-Франциско на том берегу залива, которые то пробивались сквозь туман, то таяли в нем, затем свернул на улочку, застроенную в начале жилыми домами, которые затем постепенно сменились мелкими предприятиями. Заехав на мощеную стоянку для трех машин перед двухэтажным белым оштукатуренным домом, выключил двигатель и фары, посидел немного, прежде чем выйти из машины, и пошел к боковой двери дома, выкрашенной красной краской. Доктор постучал, расслышал шаги спускавшегося по железной лестнице и отступил перед дверью, которую открыл пожилой человек в серой шерстяной кофте на пуговицах, надетой поверх бордовой водолазки. Брюки на нем сидели мешковато, ботинки скособочены. Шишковатое, все в глубоких морщинах лицо его походило на старинную мозаику. Голову украшали космы седых нечесаных волос.

— Приветствую, Джейсон, — сказал он.

— Билл, — приветственно обронил Толкер, минуя его и заходя в дом. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Оба поднялись по лестнице на второй этаж. Доктор Уильям Уэйман распахнул дверь в свой просторный, заставленный всяким барахлом кабинет. Там сидела женщина лет, на взгляд Толкера, примерно тридцати пяти. Сидела она в темном углу кабинета, единственный свет, освещавший ее лицо, падал из покрытого грязью окна в задней стене дома.

— Харриет, это доктор, о котором я тебе говорил, — сказал Уэйман.

— Добрый день, — донесся из угла тоненький голос, выдававший нервозное состояние женщины.

— Добрый день, Харриет, — откликнулся Толкер. К женщине он не приблизился. Вместо этого подошел к столу Уэймана, присел на краешек, кончиками пальцев выравнивая складки на брюках.

— Харриет — та самая особа, о которой я тебе говорил по телефону, — пояснил Уэйман, усаживаясь в кресло рядом с женщиной. Он взглянул на Толкера, освещенного светом настольной лампы с гибкой ножкой.

— Да, это произвело на меня впечатление, — отозвался Толкер. — Пожалуйста, расскажите мне немного о себе сами, Харриет.

Женщина принялась было рассказывать, потом умолкла, словно кто-то поднял от грампластинки рычаг с иголкой.

— Кто вы такой? — спросила она.

Уэйман ответил ей спокойным, терпеливым тоном, в котором звучала отцовская забота:

— Он из Вашингтона и очень много знает о нашей работе, участвует в ней.

Толкер оторвался от стола и подошел к ним. Склонившись к женщине, он произнес ласково:

— Я думаю, то, что вы делаете, Харриет, замечательно, очень смело, очень патриотично. Вы должны очень и очень гордиться собой.

— Я горжусь… просто мне… иногда я пугаюсь, когда доктор Уэйман приводит сюда чужих.

Толкер засмеялся. Смех звучал ободряюще.

— Я думал, — сказал он, — это доставит вам удовольствие, Харриет. Можете не сомневаться, вы не одиноки. В этом участвуют тысячи людей, и все они такие же, как вы, — талантливые, увлеченные, хорошие люди.

Толкер увидел легкую улыбку на ее лице. Она заговорила:

— Я не очень-то нуждаюсь в хвалебных речах, доктор… как вас зовут? — Это было произнесено голосом самоуверенным, недружелюбным, в котором ничего не осталось от той любезности, что звучала при знакомстве.

— Доктор Джеймс. Ричард Джеймс. — Он обернулся к Уэйману: — Хотелось бы взглянуть на тесты, Билл.

— Хорошо. — Уэйман положил руку на руку Харриет, покоившуюся на ручке кресла, и сказал: — Харриет, вы готовы?

— Готова и всегда буду готова, — ответила она голосом, который, казалось, исходил от другого человека. — Представление начинается, доктор Д-ж-е-й-м-с.

Уэйман бросил взгляд на Толкера, затем сказал ей ровным голосом:

— Харриет, я хочу, чтобы вы закатили глаза до самой макушки, насколько сможете. — Положив указательный палец на ее бровь, он добавил: — Взгляните вверх, Харриет. — Толкер подался вперед и впился взглядом в ее глаза. Уэйман продолжал: — Так, Харриет, хорошо, насколько можете дальше. — Зрачки исчезли, на лице женщины молочно бегали лишь две глазницы.

Толкер кивнул Уэйману и улыбнулся.

— Теперь, Харриет, — монотонно говорил Уэйман, — я хочу, чтобы вы держали глаза в этом положении и медленно опустили веки. Вот так… очень медленно… хорошо. Сейчас вы чувствуете себя совершенно расслабленной, не так ли? — Она кивнула. — Теперь, Харриет, ваша рука, та, которой я касаюсь, становится легкой, воздушной, как будто к ней привязали дюжину воздушных шариков, наполненных гелием Так… так, чудесно. — Рука женщины поднялась в воздух и зависла, словно подвешенная на невидимой проволочке.

Уэйман повернулся к Толкеру и сказал:

— Эта женщина — круглая «пятерка», лучше я не встречал.

Толкер хмыкнул и наклонился близко к лицу испытуемой.

— Харриет, это доктор Джеймс. Как вы себя чувствуете?

— Чувствую себя хорошо.

— Мне хотелось бы попросить вас сделать кое-что.

— Я… я не могу.

— Она, — вмешался Уэйман, — откликается только на меня. Что тебе нужно, чтоб она проделала?

— Заучила фразу и была уведомлена, что я тот человек, которому она должна ее повторить.

— Хорошо. Харриет, я хочу, чтобы вы запомнили то, что я сейчас вам скажу. Этого вы не должны говорить никому, кроме того человека, который вам скажет: «Повис густой туман». Вы поняли?

— Да, — донесся словно из глубокого сна ее голос.

— Я хочу, чтобы вы запомнили: «Есть четыре человека. Двое из них хорошие, а двое плохие. Плохих зовут Билл и Салли». Вы поняли?

— Да.

— Когда я скажу, чтобы вы вышли из приятного расслабленного состояния, которым вы наслаждаетесь сейчас, вы запомните эту фразу и повторите ее только тому, кто скажет: «Повис густой туман».

— Да.

— Я начинаю считать в обратную сторону, от пяти до одного. Как только я скажу «один», вы откроете глаза и почувствуете, что вам очень хорошо, что вы очень спокойны. Готовы?

— Да.

— Пять — четыре — три — два — один.

Моргнув, женщина открыла глаза, безмятежная улыбка озарила ее лицо.

— Чувствуете себя хорошо? — спросил Уэйман.

— Да. Чувствую себя хорошо.

— Вы так спокойны на вид, так умиротворены, — сказал Толкер.

— А вы кто? — спросила женщина.

Толкер засмеялся.

— Вы же знаете, кто я такой. Я был представлен вам всего несколько минут назад.

— Да, помню. Доктор Джеймс.

— Правильно. И я спрашивал вас, какими вы находите четырех человек, о которых мы говорили.

Женщина глянула на Уэймана и нахмурилась.

— Вы же знаете, о ком я, — продолжал Толкер, — о тех четверых, которых мы обсуждали. Хотели узнать, кому мы можем доверять, а кому доверять не можем.

— Я ничего не понимаю, — сказала женщина.

— Конечно, не понимаете, — откликнулся Уэйман. Он обернулся к Толкеру и сказал: — Приступайте.

Толкер произнес:

— Харриет, повис густой туман.

Она закрыла глаза, открыла их и быстро-быстро заморгала.

— Харриет, вы меня слышали? Я сказал: повис густой туман.

Веки у нее продолжали трепетать. Глаза закатились далеко-далеко, задрожала рука. Она заговорила, прерывисто и принужденно:

— Есть… четыре человека. Двое из них хорошие, а… двое — плохие. Плохих зовут… Билл… и Салли.

— Превосходно! — воскликнул Уэйман. Он откинулся в кресле и взглянул на Толкера, ожидая похвалы. Толкер вернулся к столу и уселся на краешек.

Уэйман обратился к Харриет:

— Все прошло очень хорошо, Харриет. Теперь вы больше не в расслабленном состоянии. Можете открыть глаза. Вы очень хорошо поработали.

Толкер наблюдал, как женщина выходила из гипнотического состояния. Она тряхнула головой и потерла глаза.

— Что вы запомнили? — спросил ее Уэйман.

— Я помню… Мне было очень хорошо. Мне следовало еще что-нибудь запомнить, доктор. — Последние слова она произнесла тем же сердитым, насмешливым тоном, уже звучавшим в ее голосе.

— Нет-нет. — Уэйман поднялся и протянул женщине руку. — Будьте любезны, подождите в соседней комнате. Я недолго. Просто мне надо кое-что обсудить с коллегой.

Харриет поднялась, прошлась руками по телу, оправляя перед платья. Толкер разглядел, что она привлекательна, слегка полновата, зато откровенно чувственна, чего явно не привыкла скрывать. Выходя, она не сводила с него глаз, не таясь, увлекала за собой, пока не скрылась за дверью кабинета.

— Произвело впечатление? — спросил Уэйман. Он перебрался в свое кресло у стола и закурил сигарету.

— Да. Она хороша. Хоть я не уверен, что «пятерка».

— Я это на тестах проверил, — сказал Уэйман.

— Надо бы еще раз взглянуть. То, как она глаза закатывает, — тут «пять», но в отношении поворота глазного яблока — «пятерка» может и не получиться.

— Это имеет какое-нибудь практическое значение? — спросил Уэйман, вовсе не пытаясь скрывать свое удивление. — Вся эта затея с поисками круглой «пятерки» — скорее всего глупость, Джейсон.

— Не думаю. Сколько времени ты с ней работаешь?

Уэйман пожал плечами.

— Шесть месяцев, восемь месяцев. Она проститутка, точнее, была, классная, дорого ценилась.

— Девушка по вызову.

— Так пристойнее. Мы на нее случайно вышли. Один из наших контактов договорился с ней, чтобы она приводила мужчин на конспиративную квартиру. Я просмотрел несколько сеансов и понял, что увиденное в ней было куда интереснее того, как вели себя мужики, наглотавшиеся наркотиков. Я обратил на это внимание нашего контакта, и, когда она пришла в следующий раз, мы познакомились. На другой день я начал работать с ней.

— Она так охотно на это пошла?

— Она человек одаренный, любит внимание.

— И деньги?

— Мы ей платим сносно.

Толкер рассмеялся.

— Сейчас она впервые проходила тест?

Пришел черед Уэйману рассмеяться.

— Силы небесные, нет, конечно. Я начал внушать ей сообщения и отрабатывать процесс их воспроизведения в первый же месяц. Она ни разу не ошибалась.

— Мне нужно еще посмотреть.

— Сегодня?

— Нет. — Толкер подошел к окну, прикрытому тяжелой бежевой портьерой. Он пощупал ткань, обернулся и сказал: — Есть какой-то порок в использовании панельных дам, Билл.

— Почему?

— Панельные, они… Бог мой, уж одного-то им точно не хватает: им нельзя довериться.

Подошедший сзади Уэйман похлопал Толкера по спине.

— Джейсон, если бы основы чьей-либо морали служили критерием при отборе участников данного проекта, мы забросили бы его много лет назад. Коли на то пошло, нам пришлось бы и самих себя исключить.

— Говори только о себе, Билл.

— Как прикажешь. Мне с нею продолжать?

— Полагаю, что да. Посмотри, насколько ее хватит.

— Этим и займусь. Между прочим, я был очень огорчен, узнав про мисс Мэйер.

— Я бы предпочел этого не касаться.

— Прекрасно, но одно скажу: это следует расценивать как потерю, Джейсон. Если я правильно понял тебя, когда мы в последний раз виделись в Лэнгли, она была одним из твоих лучших достижений.

— Она была в норме, Билл, твердая «четверка», ничего особенного.

— Мне показалось, она была…

— Всего лишь твердая «четверка», Билл. Ее нельзя была использовать для доставки внушенных сообщений. Из нее получился обыкновенный курьер.

— Всего-навсего?

Толкер пристально посмотрел на коллегу.

— Да, всего-навсего. Есть еще на что посмотреть, пока я здесь?

— Нет. Есть у меня один малый в терапии, он выказывает способности, но я еще сам ничего не решил.

Уэйман проводил Толкера от кабинета до самой машины.

— Ты возишь ее домой? — спросил Толкер.

— Да.

— Она живет в Сан-Франциско?

— Да.

— Все еще трюкачит?

— Только по нашей просьбе. У нас на завтрашний день намечен сеанс. Не желаешь присоединиться?

— Может, и пожелаю. Место то же?

— Да. Доброй ночи, Джейсон.

— Доброй ночи, Билл.

Доктор Уэйман закрыл за собой дверь и, взбираясь по лестнице, пробормотал: «Слизняк».

Толкер вернулся за город, дозвонился до жены из номера в «Хопкинсе», недолго поговорил с ней. Их брак уже много лет назад свелся к привычке. Затем он набрал другой номер. Через полчаса в дверь постучала молодая, восточного вида девушка в шелковом платье мандаринового цвета. Он приветствовал ее словами: «Ожидание слишком затянулось» — и растянулся на постели, пока она ходила в ванную. Когда она вышла оттуда, то была совершенно голая. Несла небольшой пластиковый пакетик с белым порошком, который положила на кровать рядом с Толкером. Он хмыкнул и рассеянно пробежал рукой по ее маленькой груди.

— Я принесла самый лучший, — сказала она.

— Как всегда, — ответил он и, скатившись с кровати, принялся раздеваться.


На следующий день в одиннадцать часов вечера Джейсон Толкер с доктором Уильямом Уэйманом и еще двумя мужчинами собрались в маленькой квартирке. В стене, разделявшей ее с соседней квартирой, было отверстие с установленной перед ним видеокамерой. Небольшой микрофон доносил оттуда все звуки.

— Так, поехали, — промолвил один из зрителей, когда до того неподвижная картинка на мониторе вдруг ожила. Дверь в смежной комнате отворилась. Харриет, та, что прошлым вечером была в кабинете Уэймана, протиснулась в нее, поддерживая толстого мужчину. Заперев дверь, она обернулась и принялась развязывать на мужчине галстук. Мужчина был пьян. Огромный живот его свисал поверх брюк, а костюмный пиджак выглядел мятым даже в полумраке комнаты.

— Выпьем? — спросила женщина.

— Не, мне…

— Да ладно тебе! Выпей со мной. Это меня настраивает.

Она вернулась из кухни с двумя стаканами.

— Что она дает? — спросил Толкер.

— Это новый синтетический препарат из Бесезды, — сказал Уэйман.

Вечер оказался пропащим, во всяком случае, для науки. Мужчина, которого Харриет привела в квартиру, просто лыка не вязал, а потому ценности как объект для наблюдений не представлял никакой: действие наркотика, который она подмешала ему в питье, было смазано одурью от спиртного. Он был настолько пьян, что даже на секс с женщиной его не хватило: уснул, едва они очутились в постели. Сквозь динамики продирались режущие звуки его храпа. Мужчины, находившиеся в комнатке рядом, продолжали, однако, наблюдать, как Харриет вышагивала по комнате. Она обследовала в зеркале все свое тело и даже, бросив осторожный взгляд на испытуемого, выставила попочку в сторону камеры.

— Омерзительно, — пробормотал Толкер, собираясь уходить.

— Харриет?

— Эта жирная свинья. Посоветуйте ей в следующий раз подбирать клиентов получше качеством.

Он вернулся в гостиницу и на сон грядущий посмотрел по телевизору вестерн с Рэндолфом Скоттом в главной роли.

9

Вирджиния, два дня спустя

Как хорошо быть дома!

После перелета через разницу во времени Коллетт Кэйхилл отсыпалась в той комнатке, что была ее, пока она росла. А потом села с матерью на кухне, помогая готовить всякую всячину к вечеринке в свою честь — ничего особенного, так, соберутся соседи с друзьями выпить да закусить по случаю ее возвращения.

Миссис Кэйхилл, подтянутая энергичная женщина, успела сходить в магазин заморских продуктов и накупить того, что, по ее мнению, навевало воспоминания о венгерской кухне.

— Ничего другого я теперь не ем, мам, — прилетев, сказала ей Коллетт. — У нас там всегда полно венгерской еды.

— Зато у нас ее нет, — отпарировала мать. — И это хороший повод. Я никогда не пробовала гуляш.

— И сегодня не попробуешь, мам. В Венгрии гуляш — это суп, а не тушеное мясо.

— Ну, извини, — произнесла миссис Кэйхилл. Мать с дочерью рассмеялись, обнялись, и Коллетт поняла: ничто не изменилось. Она была благодарна матери за это.

Гости стали собираться к семи часам. То и дело у двери раздавались приветствия и веселые возгласы: «Поверить не могу!», «Боже правый, это ж сколько лет прошло!», «Ты чудесно выглядишь!», «Рады тебя снова видеть». Одним из последних прибыл, к немалому удивлению Коллетт, ее школьный воздыхатель Верн Уитли. В старших классах их считали «парочкой», они вместе проводили время вне школы до самого выпуска, после чего пути их быстренько разошлись: Коллетт осталась дома и поступила в колледж, а Уитли отправился в Миссурский университет обучаться журналистике.

— Ну это… это уж слишком! — воскликнула Коллетт, открыв дверь и разглядывая гостя. Она сразу заметила, что с годами Верн стал еще красивее, но тут же напомнила себе, что всякий мужчина становится симпатичнее, оставив школу позади. Светлые волосы его лишь чуть-чуть поредели, зато отпустил он их длиннее увековеченных на выпускном фото. Худощавым Верн был всегда, теперь же сделался мускулистым и стройным. Одет он был в легкую, охотничьего покроя замшевую куртку поверх голубой рубашки навыпуск, джинсы и кроссовки.

— Привет! — произнес он. — Узнаешь?

— Верн Уитли, что ты здесь делаешь? Как ты..

— Заброшен в Вашингтон с заданием, звякнул твоей маме, она и рассказала об этом пире. Не мог устоять.

— Это ж… — Она порывисто обняла его и повела в гостиную, где все уже были в сборе. Представив Верна гостям, Коллетт потащила его к бару, где он налил себе стакан виски.

— Коллетт, — сказал он, — ты выглядишь сногсшибательно. Будапешт, должно быть, пошел тебе на пользу.

— Так и есть. У меня там очень приятная работа.

— Она что, закончена? Ты возвращаешься сюда?

— Нет, просто побывка.

Верн ухмыльнулся.

— Ты приезжаешь на побывки, а я ухожу в отпуск.

— Чем ты нынче занимаешься?

— Я редактор, по крайней мере в данный момент. «Эсквайр» — моя пятая… нет, седьмая работа после колледжа. Журналистов никогда не обвиняли в постоянстве, так ведь?

— Судя по тебе, полагаю, что нет.

— Ну, и за гонорар на сторону тоже подрабатываю.

— Я читала твои заметки. — Верн глянул на нее недоверчиво. — Нет, правда-правда. У тебя еще в приложении к «Таймс» была статья — гвоздь номера — с фото на обложке о…

— О лобби частной авиации, помогающем содержать наши небеса в состоянии полной безопасности.

— Точно. Я ее в самом деле прочла. И сказала себе: «А я его знаю!»

— Когда?

— Что когда?

— «Я знала его, когда…» Я все еще нахожусь в этой стадии.

— Понятно. А тебе нравится Нью-Йорк?

— Люблю его, хотя позволяю себе подумать и о местах, где жил бы с большим удовольствием. — Он вздохнул. — Ах, как давно все это было!

— Еще как давно! А я помню, когда ты женился.

— И я помню. — Верн кашлянул. — Недолго музыка играла.

— Знаю, мама говорила. Жаль.

— Мне поначалу тоже было жалко, потом осознал: хорошо, что все развалилось до того, как дети пошли. Впрочем, я тут ведь не для того, чтобы беседовать о своей бывшей супруге. Бог мой, как же я это слово ненавижу! Здесь я для того, чтобы праздновать триумфальное возвращение Коллетт Кэйхилл из-за железного занавеса.

Она рассмеялась:

— Всем почему-то кажется, что Венгрия — это где-то в Советском Союзе. А на самом деле она очень открыта, Верн. Полагаю, Советы это тревожит, но что есть, то есть: полно смеха и музыки, ресторанов и баров и… ну, не совсем все так хорошо, только и не так плохо, как люди думают. Венгры настолько привыкли, что их завоевывает то одна держава, то другая, что научились не обращать на это внимания и заниматься своими делами.

— Ты в посольстве?

— Ага.

— И чем занимаешься?

— Административное тягло, работа с торговыми делегациями, туристами и всякое такое.

— Ты работала в ЦРУ?

— Угу.

— Не понравилось?

— Наверное, слишком уж шпионисто для меня. В душе я так и осталась девчонкой из вирджинской глубинки.

Смех его показал, что на сельские шуточки парня не купишь, но спорить он не собирался.

Коллетт пошла по другим гостям. Всех интересовало, как она жила за границей, и Коллетт старалась хоть чуточку удовлетворить любопытство каждого.

К одиннадцати почти все разошлись по домам, за исключением дядюшки Брюса, который напился допьяна, жившей рядом соседки, которая помогала матери Коллетт наводить порядок, и Верна Уитли. Тот сидел в кресле в гостиной, небрежно закинув ногу за ногу и потягивая пиво.

Коллетт подошла к нему и сказала:

— Милый получился вечер.

— Еще как! Не хочешь сбежать?

— Сбежать? Нет, я…

— Я так подумал, может, пойдем куда-нибудь, выпьем по стаканчику, поговорим о том, что было.

— Я думала, уже все сказали.

— Не все. Ну так как?

— Не знаю, я… подожди секундочку.

Она отправилась на кухню и сказала матери, что собирается пойти куда-нибудь с Верном Уитли выпить по чашечке кофе.

— И чудесно, — откликнулась мать, а потом шепнула: — Он ведь развелся, ты же знаешь.

— Знаю.

— Мне он всегда нравился, никогда не понимала, что он нашел в той женщине.

— Что-то нашел: обручальное кольцо, брак, подругу. Ты и вправду не против?

— Вовсе нет.

— Я не поздно. И, мам, спасибо за чудесный вечер. Я так была рада всех повидать!

— А им было радостно на тебя посмотреть. Столько разговоров — какая ты красавица, что ты за прелесть, разъезжаешь по всему миру…

— Мам, спокойной ночи. Ты меня портишь.

Коллетт попрощалась с соседкой и дядюшкой Брюсом, который ничего не слышал и не чувствовал (но к утру отойдет), и они с Верном отправились в ночь на его «бьюике» 1976 года выпуска.

Доехали до соседнего бара, устроились в уголке, взяли по пиву и глянули друг на друга.

— Судьба, — сказал он.

— Что?

— Судьба. Вот они мы — школьные влюбленные, разлученные судьбой, и теперь снова вместе, потому что — судьба.

— Это была всего лишь вечеринка.

— Судьба, что я здесь, когда устраивается вечеринка, судьба, что ты прилетела домой в нужное время, судьба, что я разведен. Судьба. Ясно и просто.

— Тебе лучше знать, Верн.

Они провели два часа, рассказывая друг другу, чем занимались все эти годы. Как обычно, Кэйхилл чувствовала себя ужасно от обилия того, о чем она рассказать не могла. Таково ограничение, налагавшееся на работавших в ЦРУ, особенно в самом потаенном из его управлений. Эту часть свой жизни в последние годы она тщательно обходила молчанием, рассказывая байки о Будапеште, о вечерах в «Миниатюр» и «Гунделе», о цыганских ансамблях, от которых ну прямо нигде проходу нет, о друзьях, которые у нее там появились, и о впечатлениях, которые у нее останутся на всю жизнь.

— Ты так говоришь, будто это не город, а чудо из чудес, — заметил Уитли. — Хотел бы я как-нибудь навестить тебя там.

— Пожалуйста, навести. Устрою тебе спецтур.

— Значит, о свидании договорились. Между прочим, твой прошлый хозяин не так давно делал и ко мне соблазнительные подходы.

Кэйхилл попыталась представить себе, кто бы это мог быть. Бывший босс из гомосексуалистов?

— «Фабрика Засолки».

— ЦРУ? В самом деле?

— Ага. Когда-то журналисты у них были весьма в цене. Помнишь? Потом, когда в 77-м там дерьмом завоняло, они на некоторое время к нам «охладели». Теперь, похоже, опять подбираются.

— Чего они от тебя хотели?

— Я в Германию отправлялся по командировке одного не своего издания. Так этот малый в дешевом костюме и плаще достал меня через приятеля, который живет в Ист-Вилидж и скульптурит ради пропитания. Этот малый хотел, чтоб я отловил пару немецких писателей, сошелся с ними и выяснил, что они знают о текущем моменте в Германии.

Кэйхилл рассмеялась:

— Почему бы им просто-напросто самим об этом не спросить?

— Не та интрига, полагаю. Кроме того, мне показалось, что на самом деле ребяткам просто хотелось, чтоб я оказался у них в кармане. Окажи им одну услугу, потом другую, получи при этом немножко деньжат в лапу — и готово: дальше захочется еще и еще. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Я рад, что ты больше не с ними. Я, когда услышал, что ты пошла работать в ЦРУ, ни о чем думать не мог, кроме той фразы, что написал тебе однажды в дневник.

— Я это очень хорошо запомнила, — улыбнулась Кэйхилл.

— Ага. «Единственной девушке в этом мире, которая никогда не продаст».

— Тогда, по правде, я этого не понимала. Сейчас понимаю.

— Я рад. — Он выпрямил спину, потер руки, показывая, что эта часть разговора завершена, и спросил: — Ты дома долго пробудешь?

— Не знаю. Я получила… — Ей пришлось призадуматься. — У меня отпуск двухнедельный, но я почти все время трачу на то, чтобы выяснить, что произошло с моей очень близкой подругой.

— Я ее знаю?

— Нет. Просто хорошая подруга, она умерла неожиданно неделю назад. Ей еще не было и тридцати пяти, а получила разрыв сердца.

— Сурово, — произнес он, состроив приличествующую мину.

— Еще бы, я как будто по сей день только и делаю, что пытаюсь привыкнуть к этому. Она была литагентом в Вашингтоне.

— Барри Мэйер? А я и не знал, что вы дружили.

— Так ты о ее смерти знаешь?

— Еще бы! Газеты в Нью-Йорке раструбили.

— Я ничего об этом не читала, — сказала Кэйхилл со вздохом. — Я хорошо знаю ее мать и обещала ей постараться выяснить, что делала Барри перед самой смертью.

— Не лучший способ провести отпуск. Побывку. Я и забыл.

— Отдых. Мне больше всего нравится британская трактовка.

— Мне тоже, как, кстати, и во многом другом. Жаль, что с твоей подругой случилось такое. Переживать смерть друзей — это для… для тех, кто постарее. Я все еще некрологи в газетах пропускаю, не читая.

— И не надо. Знаешь, Верн, все это здорово, по меня просто шатает. Думала, отоспалась, да вот с суточными циклами все еще полный раздрай.

— Что-то вроде климакса?

— Примерно. — Она засмеялась. — Пора домой.

— Ясно.

Машина остановилась против дома ее матери. Уитли выключил двигатель, и оба они уставились прямо перед собой. Кэйхилл, скосив глаза, заметила, что и у Верна рот расплылся в улыбке. Она подумала, что знает, о чем он вспоминает, и улыбка осветила и ее лицо тоже, а потом быстренько перешла в сдавленный смех.

— Помнишь? — спросил он.

Давясь смехом, она никак не могла ответить. Потом все же попыталась:

— Я… помню, как ты…

— Это ты, — сказал он, с таким же трудом сдерживая смех. — Ты промазала.

— И вовсе не я. Ты воротник пальто поднял, боялся, что холодно будет, и только я разлетелась поцеловать тебя на прощание, как… уткнулась… в… ворот пальто.

— Все пальто испортила. Так ведь и не смог губную помаду оттереть.

Они замолкли, пока оба не успокоились. Затем она сказала ему:

— Верн, страшно рада была снова увидеть тебя. Спасибо, что пришел к нам.

— Это я должен благодарить. Хотелось бы с тобой снова увидеться.

— Не знаю, будет ли…

— …в этом смысл или время, пока ты дома? — Она собралась что-то сказать, но он приложил палец к ее губам. — Я тебя никогда не забывал, Коллетт. Я… то есть… хотелось бы увидеться с тобой снова, пойти куда-нибудь, поужинать, поболтать — вот и все.

— Это было бы чудесно, — сказала она. — Просто я не знаю, будет ли у меня время.

— Подари мне столько, сколько наскребешь. О’кей?

— О’кей.

— Завтра?

— Верн!

— Ты здесь остаешься?

— В этом доме? Думаю, еще на ночь. Потом хочу в город перебраться. А завтра мне действительно нужно у мамы поужинать.

— Завидую. Я помню, как чертовски здорово она готовила. Я приглашен?

— Да.

— Я тебе завтра позвоню, днем где-нибудь. Спокойной ночи, Коллетт.

Нарочитым движением он расправил воротник куртки. Она рассмеялась и слегка коснулась губами его губ. Он прильнул к ней, силясь задержать поцелуй. Она отпрянула было, сдалась, снова отпрянула и открыла дверцу.

— До завтра, — сказала она.

10

В Вашингтоне Джейсон Толкер принимал пациентов в трехэтажном особняке на Фогги-Боттом, что по соседству с территорией университета Джорджа Вашингтона. С третьего этажа особняка можно было полюбоваться на Центр имени Кеннеди.

Кэйхилл приехала ровно в 18.00. Секретарша Толкера предупредила Кэйхилл, что доктор примет ее после того, как отпустит последнего пациента.

Коллетт позвонила, назвала себя в домофон, и зажужжавший замок пропустил ее. В отделке приемной буйствовали желтые и красные цвета с преобладанием мотивов доколумбовой и перуанской росписей. Первое, что пришло Коллетт в голову: а чем не угодил обычай красить стены лечебниц в умиротворяющие пастельные тона? Затем она подумала, что доктор Толкер — человек с претензиями, и тут же поймала себя на том, что к такому заключению приходит не впервые. Ее пока единственная встреча с ним, та, на научной конференции в Будапеште неделю спустя после ее прибытия туда, оставила четкое представление, что собственное «я» у доктора развито в прямой пропорции с внешними проявлениями личности: красив, как кинозвезда (Тайрон Пауэр?), дорогая одежда на шестифутовой фигуре, созданной для умиления творцов индпошива, деньги (так и казалось, что он несет перед собой лоток для выпечки, на котором изображен зеленый доллар). Впрочем (и, вероятно, это было важнее), во всем проглядывала самоуверенность, болезнь, которую многие врачи подхватывают еще в медвузах, но которая особо поражает тех, кто имеет дело с чувствами и поведением пациента; это им свойственен эдакий богоподобный взгляд на мир и окружающих: и знают больше, и видят насквозь, и подсмеиваются про себя над жизнью, какую ведут «все остальные»; и, не переставая им удивляться, презирая этих «остальных», они тем не менее готовы ежедневно погружаться в человеческие беды и заботы, но только на время пятидесятиминутных сеансов — с непременной оплатой сразу по окончании визита.

Дежурная сестра в приемной, миловидная круглолицая женщина средних лет с поредевшими волосами, уже в пальто и шляпе, собравшаяся уходить, пригласила Кэйхилл присесть: «Доктор выйдет к вам через несколько минут». Сестра ушла, а Кэйхилл листала номер «Архитектурного журнала», пока в дверях не появился Толкер.

— Мисс Кэйхилл, добрый вечер. Джейсон Толкер.

Он подошел к месту, где она сидела, улыбнулся и протянул руку. Почему-то его радушное приветствие не отвечало тому облику, какой запомнился ей по Будапешту. Она поднялась и сказала:

— Благодарю, что вы выкроили время для меня, доктор.

— За счастье почел, проходите, располагайтесь поудобнее у меня в кабинете.

По сравнению с кричащими красками приемной кабинет был подчеркнуто приглушен: стены здесь были выкрашены в цвет талька (умиротворяющая пастель, подумала Коллетт). Одна стена была отведена под обрамленные наградные свидетельства, дипломы и аттестаты, фотографии с людьми, которых Кэйхилл с первого взгляда не узнавала. Письменного стола не было, кожаное вращающееся кресло доктора находилось за кофейным столиком из круглого стекла. По другую сторону стояли два одинаковых обитых кожей стула. Черная кожаная кушетка, изящно изогнутая в том месте, куда пациент преклонял голову, помещалась у другой стены. Там же, позади кушетки, у ее изголовья, стоял небольшой стульчик.

— Пожалуйста, садитесь, — доктор указал на один из стульев. — Кофе? Кажется, еще осталось немного. Или, может, вы предпочли бы выпить?

— Спасибо, ничего не надо.

— Не станете возражать, если я выпью? У меня был… — Улыбка. — Интересный денек.

— Пожалуйста. А у вас не найдется вина?

— Вообще-то найдется. Белое или красное?

— Белое, пожалуйста.

Она не сводила с него глаз, пока он открывал шкафчик, за которым скрывался освещенный изнутри бар, и вдруг почувствовала, что видит его совсем не таким, как в Будапеште. Он начинал ей нравиться, манеры его она находила обходительными, дружелюбными, открытыми. Догадывалась и о том, что попала под обаяние его внешности. Для высокого человека Толкер был весьма подвижен. Одет в белую сорочку с короткими рукавами, неяркий красный галстук, темно-серые, почти черные, костюмные брюки и легкие черные туфли от Гуччи. Темные волосы были густые и слегка вились, черты лица резко очерчены. Впрочем, весь его облик определяли глаза: большие, глубоко посаженные, черные как у ворона, — глаза, ободряющие и испытующие одновременно.

Доктор поставил на кофейный столик два бокала вина, сел на стул и, подняв свой бокал, сказал:

— Ваше здоровье.

Она ответила тем же жестом, пригубила вино и оценила:

— Очень хорошее.

— Вина получше я держу дома.

Ей стало досадно, что он это сказал. Незачем было так говорить. Коллетт почувствовала, что Толкер разглядывает ее в упор. Встретившись с ним взглядом, она сказала:

— Вы знаете, что привело меня сюда.

— Да, разумеется, мисс Ведгманн, моя секретарша, поведала мне о причине вашего визита. Вы были близкой подругой Барри Мэйер.

— Да, это так. Сказать, что меня потрясло то, что с нею произошло, значило бы, по-моему, воспользоваться классически невыразительной формулой. Я говорила с ее матерью, которая, как вы понимаете, просто подавлена утратой дочери. Я решила взять… отдохнуть немного и выяснить все, что могло бы привести к смерти Барри. Я обещала сделать это ее матери, но, если честно, сделала бы то же самое и для самой себя. Мы действительно были близки.

Он плотно сжал губы и прищурился:

— Тогда, разумеется, вопрос: зачем понадобился я?

— Я знаю, что Барри лечилась у вас, во всяком случае, какое-то время, и я подумала, вы могли бы кое-что подсказать мне о состоянии ее рассудка перед тем, как она умерла: не было ли каких заметных признаков плохого самочувствия.

Прежде чем ответить, Толкер потер нос жестом, выражавшим задумчивость.

— Вы, очевидно, понимаете, мисс Кэйхилл, что я не имею права обсуждать, как все происходило здесь между Барри и мною. Это подпадает под принцип доверительности в системе отношений врач — пациент.

— Я понимаю, доктор Толкер, только мне кажется, что самые общие соображения вряд ли повлекут за собой нарушения данного принципа.

— Когда вы познакомились с Барри?

Вопрос, неожиданно изменивший направление разговора, на какое-то время поставил ее в тупик. Наконец она ответила:

— В колледже. Мы оставались близкими подругами, пока на несколько лет не разошлись по разным путям. Потом, как часто случается, повстречались и возобновили дружбу.

— Вы были, как говорите, близки с Барри. Насколько близки?

— Близки. — Ей припомнился Марк Хотчкисс, который выказал сходный скептицизм по поводу глубины ее отношений с Мэйер. — У вас что, есть основания сомневаться в моей дружбе с Барри или, коли на то пошло, в причине моего прихода сюда?

Он улыбнулся и покачал головой:

— Нет, вовсе нет. Простите, если я дал повод так подумать. Вы работаете и живете в районе Вашингтона?

— Нет, я… я работаю в посольстве Соединенных Штатов в Будапеште, в Венгрии.

— Потрясающе! — воскликнул Толкер. — Я провел там некоторое время. Восхитительный город. Позор, что туда влезли Советы. Это, несомненно, на многом отразилось пагубно.

— Не настолько, как принято считать, — заметила Кэйхилл. — Венгрия, должно быть, самая открытая из стран-сателлитов Советов.

— Возможно.

До Кэйхилл дошло, что доктор просто затеял с ней игру, задавая вопросы, на которые уже знал ответ. Она решила быть немного понапористее.

— Мы уже встречались с вами, доктор Толкер.

Он сильно прищурился и подался вперед.

— Я как только вас увидел, так сразу подумал о том же. Не в Будапеште?

— Там. Вы участвовали в конференции, а я тогда только-только приехала.

— Да-да, припоминаю, еще прием какой-то был, так? Одно из этих обычных противных сборищ. У вас была другая прическа, покороче, угадал?

— Да. — Кэйхилл рассмеялась. — У вас изумительная память.

— Откровенно говоря, мисс Кэйхилл, если ты не видел женщину год, всегда можешь смело утверждать, что она изменила прическу. Обычно при этом меняют еще и цвет волос, но к вам это не относится.

— Действительно, не относится. Почему-то считаю, что я не рождена быть блондинкой.

— Мне тоже так кажется, — сказал он. — Чем вы занимаетесь в посольстве?

— Административные дела, торговые операции, помощь попавшим в беду туристам, обычная круговерть, как у белки в колесе.

— Ну, уж не настолько все скучно, как вы говорите. — Он улыбнулся.

— О, скуки и в помине нет!

— У меня в Будапеште есть хороший приятель.

— Правда? И кто он?

— Коллега. Зовут его Арпад Хегедуш. Не встречали?

— Он… говорите, он ваш коллега, психиатр?

— Да, и очень хороший. Талант его попусту растрачивается при социалистическом режиме, и все же он, кажется, находит время для проявления некой толики индивидуальности.

— Как и большинство венгров, — заметила она.

— Да, наверное, так оно и есть. Вы ведь, должно быть, тоже находите время для иных занятий в укромных уголках ваших административных обязанностей. Сколько времени уходит у вас на помощь попавшим в беду туристам по сравнению…

Когда он намеренно оборвал фразу, она спросила:

— По сравнению с чем?

— С вашими обязанностями в ЦРУ.

Вопрос ее озадачил. В начале работы на Центральную разведку она, пожалуй, смешалась бы настолько, что, прежде чем собраться с мыслями, разразилась бы нервическим смешком. Теперь — другое дело. Глядя ему прямо в глаза, она выговорила:

— Очень интересное предположение.

— Еще вина? — спросил он, вставая и направляясь к бару.

— Нет, спасибо, у меня еще полно. — Она смотрела на свой бокал на столике и думала о том, что сказал ей во время последней встречи в Будапеште Арпад Хегедуш: «Джейсон Толкер, может быть, дружен с Советами».

Толкер вернулся, сел на свое место и отпил вина.

— Мисс Кэйхилл, полагаю, вы могли бы достичь большего и мы могли бы куда лучше поладить, если бы вы вели себя чуточку искреннее.

— Почему вы сомневаетесь в моей искренности?

— Не о сомнениях речь, мисс Кэйхилл. Я знаю, что вы неискренни. — Прежде чем она успела возразить, он выговорил: — Коллетт Э. Кэйхилл, окончила с отличием юридический факультет университета Джорджа Вашингтона, год или около того работала в юридическом журнале, затем работа в Англии на ЦРУ и перевод в Будапешт. Точно? Откровенно?

— Мне полагается выразить удивление? — спросила она.

— Только в том случае, если до сего момента ваша жизнь вас удивляла. Меня она удивляла. Совершенно очевидно, что вы блистательны, талантливы и честолюбивы.

— Благодарю. Теперь мой черед задать вам вопрос.

— Прошу вас.

— Если предположить, что сказанное вами обо мне верно, особенно о моей якобы продолжающейся работе на ЦРУ, то каким образом вы узнали об этом?

Он улыбнулся и тут же, не выдержав, рассмеялся:

— И тогда никаких отговорок?

— Это что, сто первая заповедь Школы психиатров — отвечать вопросом на вопрос?

— Это идет куда дальше, мисс Кэйхилл. Этим отлично пользовались древние греки. Сократ обучал этому приему.

— Да, вы правы, и Иисус тоже. Оба пользовались им как дидактическим инструментом, обучая учеников не уклоняться от разумных вопросов.

Толкер покачал головой и сказал:

— Вы ведь по-прежнему не откровенны, так?

— Разве нет?

— Нет. Вы же знаете — или от Барри, или от кого другого в вашей организации, — что я при случае оказывал определенные услуги вашему нанимателю.

Кэйхилл улыбнулась:

— Этот разговор обернулся таким количеством откровений, что, вероятно, огорчил бы наших… наших нанимателей, если бы мы и впрямь работали на них.

— Нет-нет, мисс Кэйхилл, вашего нанимателя. Я всего лишь выступал в качестве консультанта по одному-двум проектам.

Она знала, что все сказанное им до этой минуты было правдиво до мелочей, и решила, что глупо продолжать тешиться такой игрой.

— С удовольствием выпила бы еще один бокал вина, — сказала она.

Он выполнил ее просьбу. Когда они снова оба сидели у столика, он взглянул на часы и сказал:

— Позвольте, я попытаюсь, не утруждая вас задаванием вопросов, рассказать, что вы намеревались узнать. Как вам хорошо известно, Барри Мэйер была прелестной и многого добившейся женщиной. Ко мне она пришла потому, что в ее жизни появились некоторые весьма огорчительные аспекты, обсуждать которые с кем-либо ей оказалось затруднительно, что, разумеется, само по себе является признаком здравомыслия.

— Пришла за помощью?

— Разумеется, для распознавания проблемы и принятия необходимых мер. Она походила на большинство людей, рано или поздно кончающих каким-нибудь видом лечения: одаренная, здравая и собранная почти во всем в своей жизни, она время от времени спотыкалась о некие призраки прошлого. Мы с нею прекрасно поработали.

— Ваши отношения продолжались и после того, как лечение закончилось?

— Мисс Кэйхилл, вы же знаете, что продолжались.

— Я не имела в виду то, что она делала как курьер. Я имела в виду ваши личные отношения.

— Какой осмотрительный термин! Вы хотели узнать, спали ли мы с нею?

— С моей стороны было бы неосмотрительно спрашивать об этом.

— Но вы уже спросили, и я предпочту не отвечать неосмотрительностью на неосмотрительность. Следующий вопрос.

— Вы собирались рассказать мне обо всем, что мне нужно, без моих вопросов, помните?

— Да, это верно. Вы хотели узнать, есть ли у меня информация, имеющая отношение к ее смерти.

— А она у вас есть?

— Нет.

— Как, по-вашему, кто ее убил?

— С чего это вы решили, будто ее кто-то убил? Я так понял, что у нее, к несчастью, произошел преждевременный инфаркт.

— Я не верю, что это на самом деле был инфаркт. А вы верите?

— Я знаю об этом не больше того, что прочел в газетах.

Кэйхилл отпила вино из бокала: не потому, что ее потянуло выпить, а потому, что ей требовалось время, чтобы переварить полученную информацию. Когда она звонила, прося о встрече с Толкером, то предполагала, что ее быстренько пошлют подальше. И даже подумывала, а не записаться ли ей на прием как пациентке, но поняла, что то был бы слишком уж обходной путь.

А вышло все так просто. Телефонный звонок, краткое объяснение секретарше, что она подруга Барри Мэйер, — и в миг единый назначена встреча. Он явно торопился выяснить, кто она такая. Почему? К какому источнику он прибег, чтобы добыть информацию о ней? Лэнгли с его личными делами аппарата центральных кадров? Возможно, но вряд ли. Такого рода информацию ни в коем случае не выдадут врачу-контрактнику, лишь тоненькими ниточками связанному с ЦРУ.

— Мисс Кэйхилл, я проповедовал вам необходимость быть откровенной, сам же сей добродетели не следовал.

— Что вы говорите?

— Да. Уверен, вы сидите сейчас и пытаетесь сообразить, откуда я получил информацию про вас.

— По правде говоря, это именно так.

— Барри была… ну, давайте скажем только то, что ее никак нельзя причислить к людям, которые держат рот на замке.

Кэйхилл не могла удержаться от смеха: вспомнила, как огорчилась, когда ее подруга походя сообщила о своей новой — по совместительству — работе курьера.

— С этим вы согласны, — заметил Толкер.

— Ну, я…

— Барри, согласившись доставлять кое-какие материалы для ЦРУ, стала разговорчива. Она заявила, что это ирония судьбы, потому что у нее есть подруга, Коллетт Кэйхилл, которая работает на ЦРУ в американском посольстве в Будапеште. Я заинтересовался и задал ряд вопросов. Барри ответила на все. Не поймите превратно. Она не просто случайно сболтнула. Если бы это было так, я тут же прекратил бы наши отношения, во всяком случае, эту их часть.

— Я понимаю, о чем вы говорите. Что она еще поведала обо мне?

— Что вы женщина красивая и одаренная и что вы ее самая лучшая подруга.

— Она вам в самом деле так сказала?

— Да.

— Я польщена. — Коллетт почувствовала, что слезы вот-вот брызнут у нее из глаз, и, усмиряя их, сделала глотательное движение.

— Хотите, честно скажу вам, что сам думаю по поводу того, как и отчего умерла Барри?

— Конечно, хочу!

— Меня устраивает официальное заключение по вскрытии о разрыве сосудов сердца. А вот если она умерла не из-за этого, я предположил, что наши друзья на той стороне решили уничтожить ее.

— Русские.

— Или некая разновидность таковых.

— Для меня это неприемлемо, во всяком случае, пока. Войны меж нами нет. И потом, какую такую депешу должна была Барри везти, что подвигла их на столь крайнее действие?

Доктор пожал плечами.

— А что у нее было с собой?

— Откуда мне знать?

— Я думала, что она у вас на контакте.

— Так было, только я никогда не знал, что находится в портфеле. Мне его вручали запечатанным, таким я его и передавал ей.

— Это я понимаю, но…

— Послушайте, мисс Кэйхилл, — Толкер подался вперед, — мы, кажется, ушли далеко в сторону, далеко за пределы того, что реально произошло. Я знаю, что вы кадровый сотрудник ЦРУ, но я таковым не являюсь. Я психиатр. Этим зарабатываю на жизнь. Это моя профессия. Много лет назад коллега предложил мне подумать о том, чтобы стать доверенным врачом ЦРУ. Все это означало, что, когда кому-то из Управления потребуется медицинская помощь по моей специальности, они могут свободно обращаться ко мне. Только это и ничего больше. Множество медиков: хирургов, патологоанатомов, кардиологов и всяких прочих — прошли проверку и получили допуск в Управление.

Кэйхилл склонила голову набок и спросила:

— А как же то, что вы были контактом для курьера вроде Барри? Это не по вашей специальности.

Улыбка его была дружеской и успокаивающей.

— Со временем меня попросили присматриваться ко всякому, кто отвечал бы их представлениям о подходящем курьере. Барри подходила: часто ездила за границу, особенно в Венгрию, незамужняя, не отягощена глубоко скрытыми тайными пороками, которые могли бы ее скомпрометировать, плюс ко всему ее влекло к приключениям. Деньги ей тоже нравились, деньги ниоткуда, нигде не учтенные, шальные деньги, какие можно тратить на тряпки, украшения и прочие безделушки. Для нее это было всего лишь забавой.

Последние слова резкой болью отозвались в сердце Кэйхилл, она даже, чтобы унять ее, глубоко-глубоко вздохнула.

— Что-нибудь не так? — спросил Толкер, заметив, как боль исказила ее лицо.

— Барри умерла. Вот вам и «всего лишь забава».

— Вы правы. Простите.

— Вы чувствуете себя хоть как-то… что вы чем-то виноваты, втянувши Барри в занятие, которое привело ее к смерти?

На мгновение ей показалось, что глаза его способны подернуться влагой. Глаза не затуманились, зато голос наполнился печалью.

— Сам об этом часто думаю. Жалею, что уже не вернуть тот день, когда я предложил ей службу у вашего нанимателя, что нельзя забрать назад мое предложение. — Он вздохнул, поднялся, потянулся, хрустнул пальцами. — Такое невозможно, а я всегда говорю своим пациентам, что затевать игру в «что-если» глупо, если не безумно. Так и случилось, она умерла. Прошу прощения, но мне нужно уходить.

Он проводил ее до двери. Возле нее они задержались, взгляды их встретились.

— Барри была права, — сказал он.

— В чем?

— В том, что ее подруга красива.

Кэйхилл потупила взор.

— Надеюсь, я вам хоть чем-то помог.

— Да, конечно, и я признательна.

— Вы не отказались бы поужинать со мной?

— Я…

— Пожалуйста. Возможно, нам есть еще о чем поговорить, что касается Барри. Теперь я уже чувствую себя спокойно. Поначалу, когда вы только приехали, был настороже: думал, будете всякие сплетни вынюхивать. Нельзя было опускаться до такого. Закадычная подруга Барри сплетнями не может заниматься. Ну, как насчет ужина?

— Не исключено, — сказала она. — Да, пожалуй, это было бы славно.

— Завтра вечером?

— Э-э, да, прекрасно.

— Вас не затруднит подъехать к семи? В шесть часов у меня групповой сеанс. Как только они уйдут — я свободен.

— Семь часов. Я буду здесь.

Она ехала к дому, осознавая две вещи. Во-первых, он сказал ей все то, что она так или иначе все равно узнала бы. А во-вторых, ей очень хочется снова с ним встретиться. Вторая мысль беспокоила ее, поскольку ей никак не удавалось отделить свое негаснущее любопытство по поводу смерти Барри Мэйер от его личного — чисто мужского — обаяния.

— Хорошо провела вечер? — спросила ее мать.

— Да.

— Ты завтра на ночь в городе останешься?

— Еще на несколько ночей, мам. Так будет легче с делами управиться. Я завтра обедаю с матерью Барри.

— Несчастная женщина. Передай, пожалуйста, ей мои соболезнования.

— Передам.

— С Верном встретишься?

— Не знаю. Возможно.

— Забавно было вчера снова увидеть его за ужином в нашем доме, как тогда, когда вы в школу ходили и он все крутился вокруг, надеясь, что его пригласят зайти.

Кэйхилл засмеялась:

— Он был славный, я и забыла, какой он славный.

— Что ж, — сказала мать, — у таких симпатяшек, как ты, одна забота: отбирать и выбирать среди всех этих молодых людей, что бегают за вами.

Кэйхилл обняла мать и сказала:

— Мам, я уже больше не девочка, а батальон мужчин за мной хвостом не бегает.

Мать отступила на шаг, улыбнулась и пристально глянула на дочь.

— Не лукавь со мной, Коллетт Кэйхилл. Я ведь твоя мать.

— Это я знаю и страшно тебе признательна. Мороженое у нас есть?

— Купила тебе сегодня. Ромовое с изюмом. С венгерскими добавками у них кончилось.

11

На следующее утро Кэйхилл, взяв напрокат машину, отправилась в город, сняла номер в гостинице «Вашингтон» на углу 15-й улицы и Пенсильвания-авеню, не самой лучшей гостинице в Вашингтоне, но довольно уютной. К тому же дорогой воспоминаниями. На плоской крыше гостиницы находился ресторан с баром, откуда открывался вид на Вашингтон ничуть не хуже, чем с любого другого места в столице. Там Кэйхилл четыре раза отмечала славный день Четвертого Июля[8] с друзьями, которым удавалось по знакомству заполучить в этом ресторане столик на самый «забитый» вечер в году и четырежды полюбоваться на праздничные зрелища, какие по случаю дня рождения нации способен устроить только Вашингтон.

Коллетт зашла в номер, повесила в шкаф то немногое из одежды, что захватила с собой, умылась и отправилась на свою первую в тот день встречу — в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния.

Кэйхилл ехала на встречу с человеком, бывшим ей вроде наставника в те времена, когда она проходила подготовку. Хэнк Фокс — седой, осунувшийся, изможденный ветеран Управления, отец пятерых дочерей, а потому проявлявший особый интерес к росту числа женщин, набираемых на службу в ЦРУ. По должности он именовался координатором отдела программ и методики обучения кадров, но курсанты-новобранцы нередко шутили, что ему больше подошел бы другой титул — «Святой отец». В целом Хэнк этому титулу соответствовал, если, разумеется, не обращать внимания на наличие у него пяти отроковиц.

Кэйхилл доехала по автостраде, проходившей через Мемориальный парк Джорджа Вашингтона, до указателя с надписью: «ЦЕНТРАЛЬНОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ». Так было не всегда. После образования Управления в конце 50-х на шоссе долгие годы стоял скромный указатель: «БЮРО ОБЩЕСТВЕННЫХ ДОРОГ». Исходившие от Конгресса частые призывы к ЦРУ сделаться более открытым и подотчетным учреждением привели к установке нового указателя. По ту сторону указателя мало что изменилось.

Кэйхилл съехала с магистрали на дорогу, ведущую к участку в сто двадцать пять акров, на котором раскинулось Центральное разведывательное управление. Впереди в густом лесу укрылось модернистское, похожее на крепость здание, обнесенное высокой и тяжелой металлической оградой. Кэйхилл остановилась, предъявила документы двум охранникам в форме и объяснила, зачем пожаловала сюда. Один из охранников связался с кем-то, затем сообщил, что она может ехать до следующего поста. Кэйхилл поехала, снова предъявила для проверки свое удостоверение и получила разрешение следовать дальше до небольшой стоянки возле главного входа.

Два молодых атлета в синих костюмах с револьверами, выпиравшими из-под пиджаков, поджидали ее у входа. Она отметила про себя, как коротко они подстрижены и какое у них безмятежное выражение лица. Снова предъявление документа, снова кивок — и один из атлетов повел ее через дверь в здание. Шагая размеренным шагом чуть впереди, он довел ее до начала длинного прямого белого коридора, больше похожего на тоннель с арочным сводом. Пол был выстлан голубым ковровым покрытием. В коридоре не было ничего, кроме скрытых светильников, которые по всему пролету отбрасывали какие-то странные тени. В дальнем конце коридора находилась освещенная площадка, где чуть ли не весь свет падал на сделанные из нержавеющей стали двери двух лифтов и отбрасывался ими обратно в коридор.

— Идите прямо, мэм.

Кэйхилл медленно пошла по коридору, мысленно уносясь в прошлое, когда она, свежеиспеченный курсант, впервые увидела это здание, впервые прошла по этому коридору. И то и другое входило в ознакомительную экскурсию, и, помнится, ее поразило, с какой обыденной говорливостью проводил эту экскурсию молодой человек, приданный их группе. Коллетт и все остальные сочли, что провожатый вел себя до странности непочтительно по отношению к зловещей славе ЦРУ. Он рассказал, как строившему здание подрядчику не дали сведений о том, сколько человек обоснуются в нем, как тот вынужден был наугад определять размер и производительность системы обогрева и очистки воздуха. Система оказалась негодной, и ЦРУ подало на подрядчика в суд. Тот выиграл дело: в его логике судьи нашли гораздо больше смысла, чем в доводах о «национальной безопасности», которые выдвинул юрисконсульт Управления.

Провожатый сообщил также, что строить здание стоимостью в сорок шесть миллионов долларов разрешили с тем, чтобы имелась возможность собрать весь персонал штаб-квартиры под одну крышу. До того отделы и управления ЦРУ были разбросаны по всему Вашингтону и его окрестностям, и Конгресс купился на идею объединения, отсутствие которого порождало слишком много проблем. Однако, если верить разговорчивому, бойкому молодому человеку, по завершении строительства здания — почти сразу же после новоселья — начался выезд из него чуть ли не целыми управлениями. Когда в 1968 году слух о том дошел до тогдашнего директора Ричарда Хеллмса, тот разъярился и издал приказ, согласно которому ни один человек не имел права переезжать из здания без личного директорского согласия. Тем не менее это не остудило пыл руководителей управлений, которые находили пребывание всех под одной крышей стесняющим и, если больше было нечего сказать, скучным. Исход продолжался.

Кэйхилл часто задумывалась над тем, можно ли управлять организацией при такой вот дисциплине и не подрезал ли длинный язык молодому провожатому карьеру в Управлении. Тут ведь не как в ФБР, где ознакомительные (для особо приглашенных) и просто открытые (для общественности) экскурсии были делом обыденным и проводились специально для того нанятыми обаятельными молодыми мужчинами и женщинами. ЦРУ для посторонних экскурсий не проводило, тот их провожатый был явно кадровым сотрудником.

Она дошла до конца коридора, где ее поджидала другая пара молодцов.

— Мисс Кэйхилл? — спросил один.

— Да.

— Позвольте взглянуть на ваш пропуск.

Она предъявила.

— Проходите, пожалуйста, в лифт. Мистер Фокс ждет вас.

Охранник нажал кнопку, и стальные двери быстро и бесшумно разошлись. Кэйхилл вошла в лифт и стала ждать, когда двери закроются. Она и не подумала искать кнопку, отправляющую лифт вверх: такой кнопки не существовало. Этот лифт знал, кому куда надо.

Когда этажом выше двери раскрылись, Хэнк Фокс уже ждал ее. Он не изменился, хоть и стал старше, но он всегда выглядел старым, так что с первого взгляда перемен было не различить. Его напоминавшее морщинистую скалу лицо треснуло улыбкой, когда он протянул Кэйхилл обе свои красные мозолистые лапищи.

— Коллетт Кэйхилл! Рад увидеть вас снова.

— Я тоже, Хэнк. Вы выглядите потрясающе.

— Я чувствую себя потрясающе. В моем возрасте такое случается, да и соврать не грех. Пойдемте, особая смесь кофе Фокса вас уже дожидается.

Кэйхилл улыбнулась и пошла, стараясь ступать в ногу, за ним по широкому проходу, устланному красным ковром. Белые стены по бокам прохода служили фоном для больших обрамленных карт.

Фокс, заметила Кэйхилл, раздобрел, походка его стала медлительнее и тяжелее, чем тогда, когда она видела его в прошлый раз. Серый костюм, чей покрой и материал свидетельствовали о выходе из лона магазина одежды для Мужчин Богатырского Сложения (читай: Толстяков), висел на Хэнке мешком.

Он остановился, отпер дверь и пропустил Кэйхилл вперед. Большие окна углового кабинета выходили в лес. Письменный стол, как то всегда было, завален всякой всячиной. Стены увешаны обрамленными фотографиями хозяина кабинета с политическими тяжеловесами, крутившими колеса многих президентских команд и администраций; самое крупное фото запечатлело, как Хэнк обменивается рукопожатием с улыбающимся Гарри С. Трумэном, — дело было за несколько лет до смерти президента. На столе выстроились в ряд цветные фото жены и детей Фокса. Подставка для трубок по-прежнему полна, маленькие оловянные солдатики застыли по стойке «смирно» вдоль всего короба воздуховода позади письменного стола.

— Кофе? — спросил Фокс.

— Если он так же хорош, как и прежде.

— Можете не сомневаться! Единственная разница в том, что теперь у меня быстрый и неровный пульс. Врач решил, что я пью слишком много кофе, и посоветовал перейти не обескофеиненный. Пошел на компромисс. Теперь мешаю половина на половину: половина амаретто из той расписной чайно-кофейной лавочки в Джорджтауне, другая половина — обескоф. Я разницы не чувствую.

Особый кофе Хэнка Фокса был известен всему Управлению, быть приглашенным выпить с ним по чашечке служило символом причисления к кругу друзей.

— Невероятно! — воскликнула Кэйхилл после первого же глоточка. — Вы не утратили хватку, Хэнк.

— С кофе нет. Что до других вещей, тут уж…

— Вас задвинули.

— Ну… да. Точно, в прошлый раз, когда мы виделись, я в другом кабинете сидел, в кадрах. Там мне больше нравилось. А сидеть тут, в отделе мелких и вспомогательных дел, это все равно, что в иной мир переселиться. Директор утверждает, будто это повышение, но я-то лучше знаю. Меня разгрузили, против чего я не возражаю. Черт побери, мне уже шестьдесят.

— Вы молоды.

— Бросьте! Вся эта чушь, будто ты стар настолько, насколько сам считаешь, всего лишь трепотня людей, которые боятся стареть. Чувствовать себя можно и юным, да только вскрой-ка себя — и кости с артериями врать не станут. — Хэнк погрузился в жалобно заскрипевшее вращающееся кресло, вскинул ноги на стол и взялся за трубку, выставив на обозрение Кэйхилл подошвы ботинок, — на каждой красовалось по приличной дыре. — Итак, одна из учениц, коими я горжусь, вернулась навестить стареющего профессора. Как у вас дела?

— Прекрасно.

— Я получил БИГАН от Джо Бреслина, извещающий о вашем приезде домой.

В разговоре Фокс часто пользовался выражениями из обихода разведчиков времен своей юности, несмотря на то, что многие из них давным-давно вышли из общего употребления. «БИГАН» обязано своим происхождением секретным планам вторжения во Францию во время второй мировой войны. Центром разработки операции утвердили Гибралтар, и на приказы для направлявшихся туда офицеров ставился штамп: «НА ГИБ». «БИГАН» — слово, прочтенное наоборот, — утвердилось как термин: деликатные операции стали биганиться, а сотрудники, получавшие доступ к сведениям о них, попадали в биган-список.

— Есть причины, чтобы он так сделал? — спросила она.

— Всего лишь в плане совета. Я собирался позвонить, но вы меня обскакали. Вы первый раз прибыли из Будапешта на побывку?

— Нет. Было несколько краткосрочных в Европу, а с год назад летала домой на похороны любимого дяди.

— Пропойцы?

Кэйхилл засмеялась.

— О Боже, вот это память! Но нет: мой сильно пьющий дядюшка Брюс все еще вполне жив-здоров, даром что печень прогнила и все такое. Этот родственничек едва не лишил меня шансов на работу здесь, так ведь?

— Ну да. Тот малый из Безопасности, настырный такой, шум поднял, когда шла проверка. — Фокс рыгнул, извинился и продолжил: — Если бы наличие алкаша в семье не позволяло исполнять обязанности в этой конторе, то разве что дюжина активистов Лиги трезвости могла бы заниматься разведкой на благо дражайших Сэ-Шэ-А. — Он покачал головой. — Черт, половина сотрудников слишком много пьет.

Она засмеялась и отпила еще кофе.

— Позвольте-ка вас спросить, — начал Фокс, перейдя на серьезный тон. Коллетт подняла голову и удивленно вскинула брови. — Вы здесь исключительно для того, чтобы отдохнуть-развеяться?

— Никак не иначе.

— Я почему спросил… подумал, странно, ну, может, не странно, так необычно, чтобы Джо утрудился заБИГАНИТЬ уведомление о вашем приезде.

— А, вы же знаете Джо, Хэнк. — Она дернула плечом. — Вечный папочка. Очень мило с его стороны. Он знает, как я к вам неравнодушна.

— «Неравнодушна». Приятно, когда такое обращено к старику.

— К старшему.

— Спасибо. Что ж, я тоже к вам неравнодушен, потому взял да подумал, а спрошу-ка я: вдруг вы вовлечены в нечто служебное и вам нужен внутренний раввин.

— Раввин Генри Фокс. Это, Хэнк, вам как-то не идет. Святой отец — да. Вас по-прежнему так зовут?

— Не так уж чтобы часто, с тех пор как меня задвинули.

Сказанное удивило Кэйхилл: она думала, что задвинули его только, так сказать, физически, но работу при том оставили прежнюю. Она спросила об этом.

— Видите ли, Коллетт, к подготовке меня пока еще привлекают, да вот навесили на меня операцию по выслеживанию Термитов и Личинок. Эдакий «Осьминожий проект».

Кэйхилл, улыбнувшись, призналась:

— Для меня так и осталось тайной, в чем разница между Термитами и Личинками.

— А это и неважно, на самом-то деле, — сказал Фокс. — Термиты — это те из журналистской братии, кто сведений коммунистам не поставляет, зато только и делает, что отыскивает какие-то недостатки у нас. Личинки ползут за термитами и делают то, что модно, то, что вызывает одобрение толпы, а это, как вам известно, означает каждый Божий день обстреливать нас с ФБР и любое другое учреждение, которое они рассматривают как угрозу своим правам, дарованным Первой поправкой.[9] Между нами, я считаю эту колготню пустой тратой времени. Отбери у них право писать то, что им хочется, — и пошло-поехало, прощайся со всем, ради чего наша страна и существует. Тем не менее писаки у нас в компьютере, и мы вносим туда все ими написанное — и «за» и «против». — Фокс зевнул и откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову.


Кэйхилл поняла, что он имел в виду, говоря об «Осьминожьем проекте». Когда-то охватившая весь мир компьютерная система по выявлению потенциальных террористов получила название «Проект Осьминог», и это сделалось родовым обозначением сходных систем, гнездящихся в компьютерных сетях. Подумала она и о Верне Уитли. Личинка он или Термит? Мысль вызвала на ее лице улыбку. Конечно же, не был он ни тем ни другим, как не были насекомыми большинство из знакомых ей журналистов. Становилось чуть ли не обыкновением для слишком многих в ЦРУ навешивать отрицательные ярлыки на всякого, кто не смотрел на мир так же, как и они. Обыкновение это неизменно вызывало у Коллетт беспокойство.

По пути в Лэнгли она прикидывала, не стоит ли ей слегка приоткрыться Фоксу и заговорить о Барри Мэйер. Понимала, что это был бы не самый благоразумный поступок (затрагивался принцип кому-надо-знает), но искушение осталось, а то, что Джо Бреслин уведомил Фокса о ее прибытии, определенным образом подкрепляло желание посоветоваться. Людей, которым она доверяла, на «Фабрике Засолки» можно было счесть по пальцам. Бреслин — раз, Фокс — два. Ошибка! Не доверяй никому — таково правило. И все же… да разве можно идти по жизни, глядя на всякого, кто работает рядом, как на возможного врага? Вот уж ничего хорошего в такой жизни. Ничего здорового. А случай с Барри? Кому она доверилась, кто обратил ее доверие против нее самой? А если Толкер прав, говоря, что Барри могла погибнуть и от руки советского агента? Ведь существовало еще одно, пусть и трудно усваиваемое, правило, которое ее наниматель внушал каждому сотруднику: «Легко позабыть, что наша война с коммунистами не утихает ни на день. Их цель — уничтожить нашу систему и нашу страну, поэтому ни дня не должно проходить без того, чтобы эта реальность не держалась на переднем крае вашего сознания».

— Вы знаете, о чем я только что подумал, Коллетт? — спросил Фокс.

— О чем?

— Я подумал о том, каким было все это учреждение, когда его запустил президент Трумэн. — Хэнк покачал головой. — Сегодня он бы его ни за что не узнал. Вы знаете, я встречался с Трумэном.

Она глянула на фотографию на стене, прежде чем ответить:

— Я помню, вы рассказывали об этом во время занятий. — Рассказывал он об этом, сколько ей помнилось, частенько.

— Вот это мужик! Дело было в пятидесятом, сразу после того, как те два пуэрториканца попытались его убить. Они изо всех сил старались угробить его, сработали же плохо, получили по смертной казни. Тогда-то, на самой последней минуте, и появился Трумэн: заменил им приговор на пожизненное заключение. Меня он этим восхитил.

Хэнк Фокс на досуге работал краснодеревщиком, виноделом, художником-ювелиром, было у него и еще десятка полтора увлечений, но, помимо всего прочего, он здорово поднаторел в истории, особенно в том, что касалось президентства Гарри Трумэна. Во время занятий Кэйхилл стало очевидно, что роль Трумэна в создании в 1947 году ЦРУ намеренно искажается. Причины она не понимала до тех пор, пока Фокс не устроил для нескольких своих любимцев из числа новобранцев ужин в джорджтаунской «Таверне Мартина» и не объяснил.

Когда Трумэн по окончании второй мировой войны ликвидировал УСС,[10] сделал он это потому, что почувствовал: таким методам и приемам военного времени, как психологическая война, политическое манипулирование или полувоенные операции, к каким прибегало УСС в ходе войны, в мирное время и в демократическом обществе не место. Однако он осознавал потребность в структуре, которая координировала бы сбор разведывательной информации всеми правительственными учреждениями. Его доподлинные слова: «Если бы у США подобная структура имелась в 1941 году, японцам было бы трудно, а то и вообще невозможно осуществить свое успешное нападение на Перл-Харбор».

Для этого и было создано Центральное разведывательное управление: собирать, сводить воедино и анализировать данные разведки, а не для вовлечения в какую бы то ни было иную деятельность.

— Его одурачили, — сказал тогда за ужином Фокс горстке своих курсантов. — Аллан Даллес, тот, что шестью годами позже возглавил ЦРУ, считал взгляды Трумэна на разведку слишком ограниченными. Знаете, что он сделал? Он направил в сенатский комитет по вооруженным силам записку, где исподтишка лягнул точку зрения Трумэна на то, чем следует заниматься ЦРУ.

Фокс продемонстрировал курсантам копию той записки:

«Работа разведки в период мира потребует иных методов, иных кадров и будет иметь весьма отличные от прежних цели… Нам в условиях, когда демократии противостоит коммунизм, придется иметь дело с проблемой противоборствующих идеологий не только в отношениях между Советской Россией и странами Запада, но и во внутриполитических конфликтах со странами Европы, Азии и Южной Америки».

Даллес продолжал в том же духе, всемерно подкрепляя концепцию того, что в конечном счете сделалось законом разведки и что обеспечило ЦРУ его безграничную власть. Управление было призвано исполнять «и иные связанные с разведывательной деятельностью функции и обязанности, такие, какие Совет национальной безопасности сочтет нужным время от времени возлагать на него». На деле это выводило ЦРУ из-под контроля со стороны Конгресса и помогало создавать атмосферу, в которой ЦРУ могло бы действовать самостоятельно, практически вообще без всякого контроля, в том числе в вопросах численного состава и финансирования. Стоило директору лишь подписать поручительство, как тут же отыскивались средства, — такого Трумэн даже представить себе не мог.

Позже Кэйхилл и другие участники ужина с Хэнком Фоксом обсуждали между собой его несколько непочтительное отношение к Управлению и его истории. От такого отношения веяло свежим воздухом, ведь все остальные, с кем курсантам приходилось сталкиваться, казалось, твердо придерживались «партийной линии», не оставляя места для отклонений и не терпя никаких шуточек или мимоходом брошенных замечаний, которые можно было бы толковать как намек на умаление священных понятий.

— Да, кстати, о других функциях и обязанностях, — сказала Кэйхилл. — Недавно я потеряла очень близкого мне человека.

— Сочувствую. Несчастный случай?

— В этом ни у кого уверенности нет. Записали как инфаркт, но ей было немногим больше тридцати и…

— У нас работала?

Кэйхилл поколебалась, потом сказала:

— По совместительству. Она была литагентом.

Он скинул ноги со стола и тут же навалился на него грудью, упершись в столешницу локтями.

— Барри Мэйер.

— Да. Вы знаете о ней?

— Очень мало. Когда она умерла, мельница слухов много чего намолотила, и проскользнуло словечко, что она по совместительству кое-что возила для нас.

Кэйхилл промолчала.

— Вы знали, что ее привлекли?

— Да.

— Она вам в Будапешт возила?

— Не прямо мне, а так, да, в Будапешт она возила.

— «Банановая Шипучка».

— Хэнк, я в этом не уверена.

— Но вы этим сейчас занимаетесь?

— Да. Обратила одного.

— Наслышан.

— В самом деле?

— Ну да. Известно вам или нет, мисс Кэйхилл, но ваш венгерский друг здесь рассматривается как самое лучшее из того, чем мы в данный момент располагаем.

Она подавила в себе желание удовлетворенно улыбнуться и заметила:

— Он во многом помог.

— Это — мягко выражаясь. Кончина вашей подружки многих тут заставила потянуться за бутылкой либо за пузырьком с успокоительным.

— Из-за «Банановой Шипучки»?

— Именно. Ничего более помпезного не задумывалось со времен «Залива Свиней». К несчастью, у этой операции шансов на успех вполовину меньше, чем у той, а вы сами знаете, сколь успешным оказалось кубинское наше фиаско, тем не менее расписание подтолкнули. Теперь это может случиться в любой момент.

— Хэнк, обо всем замысле мне знать не положено, и я не знаю. Всего лишь спица в колесе. И не посвящена в то, как и зачем колесо крутится.

— Операция «Вспомогательный механизм»?

— Прошу прощения?

— Никогда не слышали о такой?

— Нет.

— Такая же бодяга. Еще одна гениальная задумка нашей армии гениальных резидентов. Я надеюсь, что смерть — это окончательно, Коллетт. Иначе Гарри С. Трумэн, ушедший от нас на следующий день после Рождества в 1972 году, не знает покоя, корчась и переворачиваясь в гробу. — Фокс шумно втянул в себя воздух, лицо его, казалось, опало, посерело. Плотно сжав губы, он произнес хриплым безвольным голосом:

— Здесь не осталось больше ничего хорошего, Коллетт. В лучшем случае разброд и пустые хлопоты. В худшем — это зло.

Она едва раскрыла рот для ответа, но он быстро перебил:

— Вы уж извините усталого, сердитого старика. Я вовсе не намеревался вымученным своим ворчаньем подрывать ваш боевой задор.

— Только прошу вас, Хэнк, не надо извинений. — Она окинула взглядом кабинет. — Тут мы защищены?

— Кто знает?

— Вас это не трогает?

— Нет.

— Почему?

— Верная примета того, что стареешь. Великое множество всякой всячины больше не имеет значения. Не поймите меня превратно. Свое дело я делаю. В соответствии с суммой жалованья отдаю все, что могу, плюс верность долгу. Хочу в отставку. Мы с Джени купили симпатичный домик с землицей в Западной Вирджинии. Еще годик, и мы туда направимся. У детей все идет как по маслу. Купили себе еще одну собаку. Теперь их три. Нам пятерым: Джени, мне и собачьему трио — надобна Западная Вирджиния.

— Звучит замечательно, Хэнк, — сказала Кэйхилл. — Мне можно уходить?

— А вам нужно?

— У меня назначена встреча за завтраком в Росслине.

— «Назначена встреча». — Он улыбнулся. — Не свидание?

— Нет. Встречаюсь с матерью Барри Мэйер.

— Единственная дочь?

— Да.

— Сурово.

— Да.

— Пошли, я провожу. Глотну свежего воздуха.

Они стояли рядом с ее взятой напрокат красной машиной, Фокс оглядел здание, затем лес, скрывавший от посторонних глаз другие постройки.

— Росслин? Я там провел немало времени.

— В самом деле?

— Ну да. Один из вычислительных центров «Осьминога» перебрался в Росслин. Этот притон нынче наполовину пуст.

Кэйхилл засмеялась, вспомнив об «экскурсоводе», который в свое время говорил то же самое. Она рассказала о нем.

— Я его помню, — откликнулся Фокс. — Он был просто идиот, что, как все мы вскоре поняли, никому не мешает работать здесь. Он стал у нас ходячим анекдотом, и его боссу было велено от парня избавиться. Босс влепил ему за неделю пятьдесят выговоров — вы ж понимаете, что сие означало. Пятьдесят в год — и человек автоматически подлежит увольнению. В общем, хребет ему все-таки сломали. Он ко мне пришел, умолял дать ему последний шанс. Я ему сочувствовал, только он и впрямь был идиотом. Сказал ему, что ничем не смогу помочь, и он отсюда слинял. Теперь он, наверное, четырежды миллионер.

— Наверно. Хэнк, было славно повидаться с вами, припасть к такой основе.

— Я тоже рад был видеть тебя, малышка. И, прежде чем ты ускачешь прочь, выслушай меня внимательно.

Коллетт с изумлением уставилась на него.

— Береги свою прелестную попочку. Дело Барри Мэйер кусается. И «Банановая Шипучка» тоже. Тут бедой пахнет. Смотри, с кем говоришь. «Банановая Шипучка» — это месиво, и любого в него замешанного спустят в унитаз со всей остальною грязною водой. — Хэнк понизил голос. — По «Банановой Шипучке» есть утечка.

— Серьезно?

— И пребольшая. Может быть, поэтому твоей подруги и нет больше с нами.

— Да нет же, Хэнк, нет, она никогда…

— А я и не сказал, что она что-то натворила, только, может, она слишком уж сблизилась с людьми недостойными, понимаешь?

— Нет, но чувствую, что вы не собираетесь продолжать мое обучение.

— Если б мог, продолжил бы, Коллетт. Мне дали под зад, задвинув вверх, помнишь? Кому-надо-знает. Мне уже больше не надо. Будь осторожна. Ты мне нравишься. И помни о Гарри Трумэне. Уж если они смогли облапошить президента Соединенных Штатов, то смогут облапошить любого — даже умненьких, прелестных девочек вроде тебя, желающих только добра.

Фокс поцеловал ее в щеку, повернулся, зашагал прочь и исчез внутри здания, похожего на крепость.

12

— Как хорошо, что ты приехала, — сказала миссис Мэйер, когда они с Коллетт сели за столик у окна в «Александре III», ресторане сразу же за мостом Ки-Бридж, соединявшим Джорджтаун с Росслином. Росслин разрастался быстро. Вид на Джорджтаун и Вашингтон, открывавшийся двум женщинам с высоты вознесенного на крышу ресторана, частично портили недавно построенные конторские и жилые высотные здания.

— Откровенно говоря, я боялась встречи, миссис Мэйер, — призналась Коллетт, водя ногтем по накрахмаленной белой скатерти.

Мелисса Мэйер потрепала Коллетт по руке и, улыбнувшись, сказала:

— Нечего было бояться. Для меня очень много значит, что одна из самых закадычных подруг Барри побеспокоилась о том, чтобы навестить меня. В последнее время мне так одиноко. А сегодня нет.

Эти слова воодушевили Кэйхилл. Она улыбнулась пожилой женщине, изысканно одетой в бледно-голубой шерстяной костюм, белую блузку с кружевами у ворота и норковый палантин. Седые волосы ее были зачесаны назад и стянуты в строгий пучок. Здоровый цвет лица подчеркивала нанесенная опытной рукой косметика. Шею миссис Мэйер охватывала внушительная нитка жемчуга, в ушах покачивались жемчужные серьги с крохотными бриллиантиками. На искривленных артритом пальцах покоились тяжелые золотые и бриллиантовые кольца.

— Я столько всего собиралась сказать, когда вас увидела, да вот…

— Коллетт, тут много не скажешь. Я и раньше при словах, что самое ужасное в жизни — это когда ребенок уходит из нее раньше родителей, никогда не думала ставить их под сомнение. Теперь вот знаю, что это правда. Но еще я верю в то, что каждому на роду свое написано. Детям полагается пережить родителей, только это правило не на скрижалях высечено. Я горевала, я плакала, очень много плакала, пришло время перестать плакать и жить дальше своей жизнью.

Коллетт покачала головой:

— Вы изумительная женщина, миссис Мэйер.

— Ничего подобного, и, пожалуйста, зови меня Мелисса: «миссис Мэйер» разводит нас слишком далеко друг от друга.

— Пожалуй, вы правы.

Официант спросил, не желают ли дамы еще чего-нибудь выпить. Кэйхилл отрицательно мотнула головой. Мэйер заказала себе второй коктейль «Манхэттен». Официант ушел, и Коллетт спросила:

— Мелисса, что произошло с Барри?

Пожилая женщина нахмурилась и откинулась назад.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы верите, что она умерла от инфаркта?

— Ну, я… а чему еще я должна верить? Так мне сказали.

— Кто вам сказал?

— Доктор.

— Какой доктор?

— Наш семейный доктор.

— Он осматривал ее, вскрытие делал?

— Нет, но он получил подтверждение от, если не ошибаюсь, британского медика. Барри умерла в…

— В Лондоне, я знаю, только есть… есть кое-какие причины сомневаться, действительно ли ее сердце подвело.

Лицо Мэйер напряглось и посуровело. И, когда она заговорила, голос ее сделался под стать выражению лица:

— Не могу сказать, что я понимаю, к чему ты клонишь, Коллетт.

— Я сама не очень соображаю, к чему клоню, Мелисса, но мне хочется выяснить правду. Просто-напросто не могу поверить, что у Барри случился разрыв сердца в ее-то возрасте. А вы?

Мелисса Мэйер взяла сумочку из крокодиловой кожи, вытащила из нее длинную сигарету, зажгла ее, затянулась, словно понежила дым в легких и во рту, а потом произнесла:

— Я верю в то, Коллетт, что жизнь крутится вокруг необходимости принимать очевидное. Барри умерла. Я должна это принять. Инфаркт? И это я должна принять, потому что если не приму, то остаток дней своих проведу как под пыткой. Это-то ты можешь принять?

Кэйхилл вздрогнула от напора, с каким был задан вопрос.

— Мелисса, — сказала она, — пожалуйста, поймите меня правильно: я вовсе не собираюсь выяснять нечто, что сделало бы смерть Барри для вас еще более мучительной, чем сейчас. Я понимаю, что потерять подругу — это не так убийственно, как потерять дочь, но, поверьте, я страдаю от пытки — моей пытки. За тем я здесь сейчас: постараться унять собственную боль. Это, догадываюсь, эгоистичнее, но зато правда.

Кэйхилл видела, как смягчилось лицо пожилой женщины, почти застывшее в непроницаемой маске, и была ей за то признательна. Душу ее переполняло чувство вины: вот она, сидит с горюющей матерью, врет чего-то, притворяется, будто она всего лишь подруга, а на самом деле действует как следователь ЦРУ. Проклятая двойственность, подумалось ей. Вот она-то больше всего не давала покоя в ее работе: приходилось лгать, утаивать, сдерживаться, быть кем угодно, только не тем, кем ты на свет родилась. Казалось, на лжи основано все. Как хорошо прогуливаться по залитым солнечным светом тропинкам или улицам! Но не тут-то было: слишком многое проделывалось в тени да в укромных квартирах. Записки и послания, написанные шифром вместо простого и понятного языка, странные названия для операций, жизнь с оглядкой, с постоянной слежкой за каждым своим словом и подозрительностью к каждому, с кем доводится столкнуться.

— Мелисса, давайте просто устроим себе приятный обед, — сказала Кэйхилл. — Мне не стоило пользоваться нашей встречей, чтобы смягчить боль утраты своей лучшей подруги.

Пожилая женщина улыбнулась и закурила еще одну сигарету.

— Барри все время выговаривала мне за курение. Уверяла, что оно отберет у меня десяток лет жизни, а вот поди ж ты: я сижу тут, жива-здорова, дымлю как паровоз и говорю о своей следившей за здоровьем дочери, которая мертвым-мертва. — Коллетт пыталась сменить тему, однако миссис Мэйер оборвала ее: — Нет-нет, я хотела бы поговорить с тобою о Барри. Ведь с тех пор как случилось несчастье, не было никого, к кому бы я могла обратиться, кому открыться. Я очень рада, что ты здесь и что ты дружила с ней. Знаешь, не так-то много было у нее близких людей. Нрава была легкого, открытого, а вот… а все ж друзей у нее было очень мало.

Коллетт взглянула на нее недоверчиво:

— По-моему, наоборот. Барри была такая общительная, жизнерадостная, такая затейница.

— Думаю, тут было больше показухи, Коллетт. Видишь ли, Барри пришлось пережить много дурного, страшного.

— Я знаю, временами у нее случались неприятности, только…

На лице Мелиссы Мэйер появилась всезнающая улыбка.

— Тут не просто обычные, так сказать, нормальные неприятности, Коллетт. Боюсь, я в свою могилу буду сходить, сожалея об этих сторонах ее жизни, в которых есть и моя вина.

Кэйхилл стало неловко от столь очевидного намерения Мэйер покопаться в одном из хранилищ секретов, касавшихся Барри и ее. Тем не менее любопытство мучило Коллетт не меньше, чем неловкость, и она не сделала никакой попытки прекратить начавшийся разговор.

— Тебе Барри когда-нибудь рассказывала о своем отце? — спросила Мэйер.

Кэйхилл призадумалась.

— Пожалуй, да, только не помню, что и в связи с чем. Нет. Сомневаюсь, чтобы она вообще упоминала о нем.

На самом деле Кэйхилл не раз за годы дружбы с Барри Мэйер поражалась тому, что та избегает разговоров об отце. Она вспомнила, как однажды, еще в колледже, они с Барри и другими девушками заговорили об отцах и об их воздействии на жизнь дочерей. Участие Барри в беседе свелось всего лишь к едким замечаниям об отцах вообще. Тогда же, уже ночью, Кэйхилл спросила подругу о ее отце и наткнулась на простой ответ: «Он умер». Тон, каким Барри ответила, не оставлял сомнений, что она считает разговор оконченным.

Кэйхилл рассказала Мелиссе Мэйер про тот случай, и пожилая женщина кивнула. Взгляд ее устремился куда-то через весь зал, будто отыскивая место, где могли бы бросить якорь тягостные мысли.

— Нам незачем ворошить это, Мелисса, — сказала Кэйхилл.

— Нет, почему же. — Мэйер улыбнулась. — Разговор-то я завела. Отец Барри умер, когда ей было десять лет.

— Молодой, наверное, был, — сказала Кэйхилл.

— Верно, умер молодым, и… никто его не оплакивал.

— Не понимаю, — призналась Кэйхилл.

— Отец Барри, мой муж, был жесток и бесчеловечен, Коллетт. Когда я выходила за него замуж, то и представить себе такого не могла. Я была очень молода, а он очень красив. Жестокость его начала проявляться после рождения Барри. Не знаю, то ли он жалел, что ребенок встал между нами, то ли просто вылезла наружу какая-то извращенность, что сидела у него в натуре, только по отношению к ней был он груб и жесток, подавлял ее и физически, и психологически.

— Какой ужас! — прошептала Кэйхилл.

— Да, это было ужасно.

— И для вас тоже, наверное.

Выражение боли легло на лицо миссис Мэйер. Она закусила губу и сказала:

— Ужасно было то, что я так мало сделала, чтобы прекратить это. Боялась потерять его и отыскивала все новые и новые оправдания тому, что он устраивал, все твердила себе: время придет, и он изменится. Ничего не изменилось, я только продлила эту муку. Он… мы, по сути дела, сломали, исковеркали Барри. Ей приходилось изыскивать способы избавляться от всей этой боли, и она в конце концов ушла в собственный, сугубо личный мирок. У нее не было друзей в детстве, как не было их и когда она повзрослела — за исключением тебя, конечно, да кое-каких любовных привязанностей, — вот она и создала сама себе друзей, воображаемых, тех, кого поселила в своем личном мире, который был, Господь свидетель, лучше того реального, в каком она жила.

Коллетт почувствовала в горле комок. Мысленно она прокручивала обратно время, проведенное вместе с Барри, и пыталась обнаружить в каких-то ее поступках или взглядах следы, оставшиеся от столь безрадостного детства. Память тут оказалась пуста, если не считать того, что порой на Барри нападала охота уйти в себя, углубиться в собственные думы — даже в самый разгар какой-нибудь оживленной беседы среди своих. Только что странного в этом поведении? Она сама не раз так же поступала.

Миссис Мэйер прервала размышления Кэйхилл:

— Отец Барри ушел в день, когда ей исполнилось девять лет. Мы понятия не имели, куда он делся, ничего не слышали о нем, пока Барри не стукнуло десять и нам не позвонили из полиции Флориды. Сообщили, что он умер от разрыва сердца. Не было никаких траурных церемоний, потому что я этого не хотела. Его схоронили во Флориде. Понятия не имею, где. — Она вздохнула. — Он все же, несмотря ни на что, воплотился в Барри. Все эти годы я терпела и терплю стыд и позор от того, что я позволила сделать с моей дочерью. — Глаза ее наполнились влагой, она притронулась к ним кружевным платочком.

В душе Коллетт вдруг вспыхнул гнев на сидевшую с ней за одним столом женщину, не только из-за ее признания в том, что она ничем не помогла собственной дочери, но и из-за того, что она, казалось, напрашивалась на сочувствие.

Она быстренько убедила себя, что гнев ее несправедлив, и подозвала официанта. Обе женщины заказали по раковому супу и по салату «цезарь».

Беседа по молчаливому обоюдному согласию перешла на темы поживее. Мелисса попросила Кэйхилл рассказать ей про ее дружбу с Барри. Коллетт припомнила кое-что, причем некоторые истории вызвали у Мелиссы сердечный смех, чему способствовал также (отметила мысленно Кэйхилл) и выпитый второй коктейль.

Когда с обедом было покончено, Кэйхилл завела речь о мужчинах в жизни Барри. Ее вопрос вызвал улыбку на лице матери.

— Слава Богу, — сказала она, — пример отца не отбил у нее вкус к мужчинам на всю оставшуюся жизнь. Любовная сторона ее жизни была весьма активной. Но ты должна знать об этом больше меня. Такими вещами дочери не очень-то охотно делятся со своими матерями.

Кэйхилл отрицательно тряхнула головой:

— Нет, Барри не рассказывала мне о своих приятелях-мужчинах, что называется, в подробностях, хотя про одного сказала, про капитана с прокатной яхты с Виргинских островов. — Она подождала, чем ответит на это мать, но ответа не последовало. — Эрик Эдвардс. Вы о нем не знали?

— Нет. Это недавнее знакомство?

— Да, — кивнула Коллетт, — думаю, она встречалась с ним вплоть до самого дня ее смерти. Барри открылась мне на сей раз: она до безумия любила его.

— Нет, как раз о нем я ничего не знала. Знаю, был психиатр, к кому она наведывалась. — Кэйхилл едва не назвала имя, но вовремя спохватилась.

— Наведывалась как к врачу?

— Да. — Мать сделала кислую гримасу. — Какое-то время. Я была решительно против этого, против ее желания прибегнуть к лечению, при котором приходилось раскрывать душу перед незнакомым человеком.

— Так ведь, — сказала Кэйхилл, — учитывая детство Барри, может, такое лечение ей лучше всего подходило. Разве ее не показывали врачам до того, как она стала наведываться к тому психиатру? Как, вы сказали, его зовут?

— Толкер, Джейсон Толкер. Нет, раньше я не видела в том никакой необходимости. Думаю, это мне нужно было лечение, учитывая ту боль, что накапливалась во мне все эти годы, только не верю я всяким психологам. Людям следует уметь самим управляться с собственными чувствами. Ты не согласна?

— Ну… из того, что вы сказали, я поняла, что они встречались и… не только как врач с пациенткой.

— Да, и относилась я к этому с брезгливостью. Представляешь, целый год, даже больше, ходить к кому-то, сообщать ему о самых интимных тайнах, а потом с ним же и на свидания отправляться! Он, наверное, ее за дурочку считал.

Кэйхилл задумалась на минутку, потом спросила:

— Барри любила того психиатра?

— Не знаю.

— А вы с ним были знакомы?

— Нет. Свою личную жизнь Барри от меня таила. Полагаю, это тянется от ее детской потребности прятаться от отца.

— Я, по правде говоря, не знаю ни о каких других мужчинах в жизни Барри, — сказала Кэйхилл, — если не считать ребят, которые ухаживали за ней в колледже. Вы же знаете: было время, когда мы совсем друг друга из виду потеряли.

— Да. Еще и этот малый в конторе, Дэйвид Хаблер, к кому, мне кажется, у нее был интерес.

Это было новостью для Кэйхилл, и она подумала, правильно ли мать все поняла. Спросила, действительно ли Барри принимала ухаживания Хаблера.

— Точно не знаю, к тому же она представила его мне, а сей факт означает, что ее интерес не был романтическим. — Неожиданно она сделалась гораздо старше на вид, чем была в начале обеда. — Все это теперь, когда она мертва, лишь вода, льющаяся через край, не так ли? Все впустую. — Она выпрямила спину, словно что-то вдруг осознав, и глянула прямо в глаза Кэйхилл. — Ты действительно не веришь, что Барри умерла от разрыва сердца?

Кэйхилл медленно повела головой из стороны в сторону.

— Тогда из-за чего же? Не хочешь ли ты сказать, что кто-то убил ее?

— Мелисса, я не знаю. Знаю только, что у меня в голове не укладывается факт, что она умерла так, как, говорят, она умерла.

— Надеюсь, что ты ошибаешься, Коллетт. Уверена, что ты ошибаешься.

— Надеюсь. Я рада, что мы собрались пообедать вместе. Мне было бы приятно не терять с вами связи, когда я вернусь обратно в Вашингтон.

— Ну, разумеется, было бы очень мило с твоей стороны. Поужинаем вместе?

— Охотно.

Они спустились на гаражную автостоянку в подвале и остановились у «кадиллака» Мелиссы Мэйер. Кэйхилл спросила:

— Когда вы видели Барри в последний раз?

— За ночь до того, как это произошло. Она у меня останавливалась.

— Она у вас?

— Да, мы мило и спокойно поужинали вместе, прежде чем она полетела дальше. Барри слишком много ездила. Ума не приложу, как она умудрялась голову не потерять со всеми этими поездками.

— В тот раз у нее было сумасшедшее расписание. А вещи у нее были с собой?

— Вещи? Багаж? Да, припоминается, вещи были. Она собиралась ехать прямо в аэропорт, но потом решила сначала заехать в контору утрясти кое-какие дела.

— Что за вещи у нее были?

— Обычный багаж, один такой чехол с вешалкой для одежды и чудесный кожаный чемодан на колесиках. Ах да, еще, как всегда, портфели.

— Два портфеля?

— Нет, один, «дипломат», который она всегда носила. Я подарила его ей на день рождения несколько лет назад.

— Понятно. У вас в тот вечер она вела себя как-нибудь необычно? Жаловалась, что плохо себя чувствует, может, по ней видно было, что она нездорова?

— Что ты, что ты, вовсе нет, мы провели восхитительный вечер. Она казалась очень бодрой и уверенной в себе.

Женщины пожали друг другу руки на прощание и выехали со стоянки каждая в своей машине. Вместе с ними из гаража выехала третья машина и последовала за Кэйхилл.

Вернувшись в гостиницу, Коллетт позвонила Дэйвиду Хаблеру. Они договорились встретиться в баре гостиницы «Четыре времени года» в четыре. Затем она позвонила на Виргинские острова, узнала номер компании «Эдвардс: яхты внаем» и дозвонилась до секретарши, которая уведомила ее, что мистер Эдвардс несколько дней будет в отъезде.

— Ясно, — сказала Кэйхилл. — Вы не знаете, хотя бы приблизительно, когда он вернется? Я звоню из Вашингтона и…

— Мистер Эдвардс в Вашингтоне, — сообщила молодая женщина, в голосе которой слышался островной акцент.

— Прекрасно. А где он остановился?

— В «Уотергэйт».

— Спасибо, большое вам спасибо.

— Простите, мэм, повторите, как вас зовут?

— Коллетт Кэйхилл. Я была подругой Барри Мэйер. — Она подождала, но ни одно из имен не вызвало отклика у островитянки.

Коллетт дала отбой и тут же, позвонив в гостиницу «Уотергэйт», попросила соединить ее с мистером Эдвардсом. В номере никто не ответил.

— Не хотите ли передать ему что-нибудь?

— Нет, благодарю. Я позвоню позже.

13

Кэйхилл сидела в громадном фойе джорджтаунской гостиницы «Четыре времени года» и поджидала Дэйвида Хаблера. Пианист наигрывал на рояле классические мелодии, приглушая особо тонкие пассажи так же, как сидевшие за широкими столами переходили в разговорах на шепот, затрагивая деликатные темы.

Кэйхилл вглядывалась в лица хорошо одетых мужчин и женщин. То были лица власти и денег — причины и следствия (возможно, и в обратном порядке): темные костюмы, меха, лакированная обувь, минимум жестов, удобные позы. Это был их мир. Правда, не для всех, и разница нигде так отчетливо не различима, как в Вашингтоне.

Связаны ли эти люди, окружавшие ее сейчас, с политикой и правительством? Испокон веков считалось: в Вашингтоне все работают в основной столичной отрасли — в правительстве. Теперь это, Кэйхилл знала, уже изменилось — и к лучшему.

Когда она училась в колледже, ей казалось, что каждый совершеннолетний молодой человек работает или в агентстве, или у конгрессмена, или в комитете политических действий и что все разговоры вокруг тяготеют к политике. Было время, когда это ей настолько осточертело, что она всерьез собиралась перевестись в другой колледж, в другой конец страны, чтобы окончательно не зациклиться на всем этом. Не перевелась, и кончила тем, что сама оказалась на государственной службе. А что, если? Глупая игра. Вот она, реальность: она работает на Центральное разведывательное управление, потеряла подругу, а теперь сидит в Вашингтоне и пытается выяснить, что произошло с подругой, — выяснить и для себя, и для своего хозяина.

Поджидая Хаблера, она вдруг осознала, что забыла или по крайней мере выбросила из головы эту вторую причину своего пребывания тут.

Ее официальное задание — взять «отпуск» и использовать его для того, чтобы «неофициально» добыть побольше сведений о смерти Барри Мэйер, — было дано ей так небрежно, так походя, как будто и в самом деле не имело никакого значения, что ей удастся обнаружить. Но ее не проведешь. Какие бы скрытые пружины ни подтолкнули Мэйер к смерти, все они упирались в «Банановую Шипучку», вероятно, важнейшую и честолюбивейшую тайную операцию из всех когда-либо затевавшихся Компанией. То, что смерть Мэйер каким-то образом нанесла ущерб операции и ее проведение решили теперь ускорить, добавляло нетерпения — и именно нетерпение охватывало сейчас Кэйхилл.

Она забыла о времени и даже о «Четырех временах года», обдумывая все то, что стало ей известно за последние несколько недель, особенно сообщение ее венгерского агента, Арпада, и слова Хэнка Фокса об утечке в «Банановой Шипучке».

Толкер? Хегедуш намекнул, что тот мог быть «дружен» с другой стороной. Тогда что за информация о «Банановой Шипучке», ставившая под угрозу всю операцию, могла бы быть у него, а если таковая была, то откуда он ее взял?

Барри Мэйер? Это единственный источник, имевший смысл, но тогда сам собою напрашивался вопрос: откуда Мэйер могла получить достаточно сведений про операцию?

Эрик Эдвардс? Возможно. Они были любовниками, он в ЦРУ и живет на Британских Виргинах.

Если Мэйер действительно убили из-за того, что она везла и что имело отношение к «Банановой Шипучке», тогда кто больше всего выигрывал: Советы или некто работающий на ЦРУ или внутри него и нечто скрывающий?

Кэйхилл посмотрела на часы. Хаблер опаздывал на полчаса. Она заказала бокал белого вина и сказала официантке, что хочет позвонить по телефону. В агентстве Барри на звонок ответила Марсия Сент-Джон.

— Я договорилась встретиться с Дэйвидом в «Четырех временах года», он должен был быть тут еще полчаса назад, — сказала Коллетт.

— Даже не знаю, куда он девался, — ответила Сент-Джон. — Знаю, что собирался с вами увидеться, но сразу после вашего звонка ему еще кто-то позвонил — и Дэйва будто ветром сдуло, понесся, прямо как олимпийский спринтер.

— Он не сказал, куда направился?

— Нет. Извините.

— Ладно, подожду еще полчасика. Если он не придет, а с вами свяжется, то попросите его позвонить мне в гостиницу «Вашингтон».

— Сделаю.

В то время как Коллетт, вернувшись к столику в «Четырех временах года», потихоньку потягивала вино, Дэйвид Хаблер остановил свою машину возле водяной колонки в Росслине, выбрался наружу, запер дверцу и повернулся лицом к улице. Ему пришлось сощуриться, под конец даже рукой прикрыть глаза от жестких прямых лучей слепящего солнца, которое, склоняясь к закату, зацепилось за дальний конец оживленной магистрали. В воздухе висела тяжелая грязная дымка, которая усиливала слепящее действие солнечного света.

Хаблер вслух повторил адрес, который дал ему позвонивший человек, тот, кто заставил его опрометью выбежать из конторы и нарушить слово, данное Коллетт. Дэйвид взглянул на часы: он приехал на десять минут раньше. Светофор на углу подсказал ему, что нужно пройти полквартала до места встречи — узкого прохода между двумя непримечательными торговыми зданиями.

Мимо прошла кучка подростков, один из которых нес большой кассетник, ревевший рок-н-роллом. Хаблер подождал, пока они пройдут, повернулся и пошел к перекрестку. Улицы были заполнены мужчинами и женщинами, торопившимися с работы домой. Дэйвид столкнулся с какой-то женщиной, извинился, обошел обнявшуюся молодую парочку и добрался до угла. «Черт знает что», — произнес он после того, как, свернувши налево и пройдя половину квартала, добрался до прохода. Глянул вдоль прохода: за его противоположный конец солнце тоже зацепилось. Дэйвид задрал голову, глаза скосил в землю и сделал несколько шагов по узкому проходу. Он был пуст — или казался пустым. Стальные двери, оберегавшие черные ходы в лавки, конторы и магазины, были заперты. Время от времени попадались вываленные на мостовую кучи из аккуратно упакованных мешков с мусором; два мотоцикла и велосипед, чтоб не увели, были прихвачены цепями к вентиляционной трубе.

Хаблер продолжал идти, уже отыскивая на стенах слева большую красную надпись «МАШИНЫ НЕ СТАВИТЬ». Нашел ее, пройдя половину прохода, над своего рода нишей. Под надписью был узкий погрузочный лаз со спущенной дверью из гофрированной стали. Большие бочки, похоже, с химикатами или каким-то строительным материалом, стояли в три этажа в шеренгу по пять штук, образовав карман, не видимый прохожим с улиц по оба конца прохода.

Дэйвид снова взглянул на часы. Как раз назначенное время. Он обогнул бочки, подошел к грузовому лазу, уперся в него руками и прислушался. Проход служил как бы звуковым убежищем, защищая от отдаленных сигналов машин на улицах, рекламных воплей и оживленных разговоров людей, счастливо сбежавших от своих «с девяти до пяти».

— Вовремя, — произнес мужской голос.

Хаблер, все еще упираясь в лаз, поднял голову и повернулся на звук голоса. Зрачки у него сошлись в точку, пока глаза привыкали после тени к потоку солнечного света, затопившего проход. Мужчина, которому принадлежал голос, сделал три шага вперед и резко вскинул правую руку к груди Хаблера. Шестидюймовое, с иголку толщиной льдистое острие прошло сквозь кожу и мышцы, ткнулось в сердце Хаблера — ручка не позволила ему, проткнув тело насквозь, выйти из спины.

Рот у Хаблера широко открылся. Глаза тоже. По груди рубашки расплылось красное пятно. Мужчина вытащил острие и, склонившись головой поближе к Хаблеру, следил за результатом того, что им сделано, словно художник, оценивающий стремительные мазки красной краской по холсту. У Хаблера подогнулись колени, и он всем телом рухнул на цемент. Его убийца, быстро встав на колени, выхватил из заднего кармана брюк Хаблера бумажник и сунул его себе в дождевик. Встал, зорко глянул в оба конца прохода и пошел навстречу солнцу, уже почти скрывшемуся за горизонтом.


Хаблер так и не явился. Кэйхилл расплатилась за вино и вернулась к себе в гостиницу. Ее ожидали две записки: одна от Верна Уитли, другая от британского литагента Марка Хотчкисса. Коллетт набрала домашний номер Дэйвида Хаблера. Никто не ответил. Хотчкисс, сообщалось в записке, остановился в заново отремонтированном «Уилларде». Она позвонила: его номер не отвечал. Верн Уитли поселился в квартире брата на Дюпон-Серкл. Верна она застала.

— Что-нибудь случилось? — спросила Кэйхилл.

— Ничего особенного. Просто подумал, а не поужинать ли нам вместе.

— Сегодня не получится, Верн, поверь, мне самой жаль. Перенесем на другой день. Надеюсь, приглашение остается в силе?

— На завтра?

— Подходит. Как у тебя с работой?

— Туго, только что в этом нового? Пробовать прищучить бюрократа — это все равно что пытаться хлопнуть вращающейся дверью. Завтра днем я тебе звякну, и мы договоримся.

— Годится.

— Коллетт, послушай…

— Угу?

— У тебя вечером свидание?

— Я бы так не сказала, хотя тот, с кем я ужинаю, считает именно так. Деловое свидание.

— Я думал, ты домой приехала отдохнуть.

— Немного отдыха, немного дел. Ничего серьезного. Завтра поговорим.

Кэйхилл положила трубку и выругала себя за промах. Скинув одежду и встав под душ, вдруг поймала себя на мысли: эх, жаль, что она не на отдыхе. Может, удастся урвать недельку отпуска, когда она кончит разбираться со смертью Барри? Хорошо бы!

Выйдя из душа, она остановилась перед зеркалом, отражавшим ее в полный рост, и оглядела себя с головы до пят. «Строго-настрого: только салат и никакого хлеба», — объявила она своему отражению, оттянув кончиками пальцев солидную складку на талии. Разумеется, она не располнела, но знала: стоит только отказаться от своих более чем скромных привычек в еде, начать кутить, как тут же начнешь набирать вес.

Она выбрала одно из двух захваченных из дому платьев, розовато-лиловое шерстяное, которое ей связали в Будапеште. Волосы у нее отросли, и она поспорила сама с собой, действительно ли ей лучше, когда они подлиннее. Впрочем, в данный момент это не имело значения: все равно сегодня вечером в парикмахерскую ей не идти. Свой вечерний ансамбль она завершила светло-коричневыми лодочками, простой золотой цепочкой на шее и малюсенькими золотыми сережками на мочках ушей (подарок от Джо Бреслина по случаю первой годовщины ее службы в Будапеште). Прихватив сумочку и плащ, она спустилась в фойе и попросила швейцара подозвать такси. У нее не было настроения самой садиться за руль да потом еще выискивать место для стоянки.

Принялся накрапывать дождь, в воздухе потянуло холодом от надвигавшегося на Вашингтон атмосферного фронта. Швейцар развернул у нее над головой громадный зонт и помог сесть в подъехавшее такси. Она дала водителю адрес Джейсона Толкера и вскоре уже сидела у доктора в приемной. Было шесть сорок пять вечера, групповой сеанс у Толкера все еще продолжался.

Пятнадцать минут спустя пациенты проследовали мимо нее, а через несколько мгновений появился улыбающийся Толкер.

— Одухотворенная сегодня попалась группка. Смотришь, как спорят они между собою по пустякам, и понимаешь, почему они не ладят с сослуживцами и супругами.

— Они знают, что вы такой циник?

— Надеюсь, что нет. Есть хотите?

— Не особенно. К тому же я успела поправиться на несколько фунтов и предпочла бы сегодня больше вес не набирать.

Он оглядел ее сверху донизу.

— По мне, вы выглядите лучше некуда.

— Благодарю. — «А он времени не теряет», — подумала она.

Кэйхилл никогда не отвечала мужчинам, которые действовали с таким подходцем, считая их в общем-то небезопасными и безответственными. Верн Уитли сразу пришел ей на ум, и она пожалела, что приняла приглашение Толкера. «Долг!» — пояснила она самой себе, улыбнулась и спросила, в какой ресторан собирался доктор.

— В самый лучший в городе — мой дом.

— О-о, минуточку, доктор, я…

Он вскинул голову и произнес нарочито строго:

— Вы подгоняете меня под пошлый стереотип, мисс Кэйхилл. Неужели вы думаете, что раз я предлагаю поужинать у себя, значит, за этим наверняка последует сцена обольщения?

— Мелькнула такая мысль.

— У меня, откровенно, тоже, но если вы согласитесь отужинать в моем доме, то обещаю вам: пусть даже сами вы передумаете, но с моей стороны не будет никаких поползновений. Сразу после кофе с коньяком я выброшу вас на улицу. Устраивает?

— Устраивает. Какое меню?

— Бифштексы и салат. Не притрагивайтесь к соусам — и вы сбросите фунт-другой.

Его «ягуар» цвета шампанского стоял у дома. Кэйхилл в таком ездить не доводилось, ей нравились запах и упругая мягкость кожаных сидений. Толкер быстро проскочил Фогги-Боттом, свернул на Висконсин-авеню, миновал Вашингтонский собор, затем поехал улочками поменьше, пока не добрался до вытянувшихся цепочкой поодаль от дороги дорогих на вид домов. Доктор свернул на подъездную дорожку, обсаженную тополями, и остановился на круглой площадке из укатанного гравия перед большим каменным домом. Полукруглый портик, с купольным навесом и обрешеткой, укрывал вход. В комнатах горел свет, пробиваясь мягким желтоватым сиянием наружу сквозь окна с задернутыми шторами.

Толкер вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу Коллетт. Она последовала за ним к входной двери. Он нажал кнопку звонка. «А там еще кто-то есть?» — удивилась она. Дверь открылась, и молодой китаец в джинсах, синей рубахе-свитере с короткими рукавами и белых кроссовках приветствовал их.

— Коллетт, это Джоэл. Он у меня работает.

— Здравствуйте, Джоэл, — сказала она, войдя в просторную прихожую. Слева видна была комната, похожая на кабинет. Справа — столовая, освещенная электрическими канделябрами.

— Проходите, — сказал Толкер и повел ее через холл в гостиную. Окна от пола до потолка выходили на настоящий японский сад, освещенный прожекторами. Окружала его высокая кирпичная стена.

— Как славно! — воскликнула Кэйхилл.

— Спасибо. Мне тоже нравится. Выпьете?

— Просто содовой, спасибо.

Толкер попросил Джоэла сделать ему крепкий коктейль. Когда юноша вышел из комнаты, Толкер сообщил Кэйхилл:

— Джоэл студент, учится в Американском университете. От меня он получает комнату и стол, а взамен прислуживает по дому. Хороший повар. Весь день сегодня мариновал мясо под бифштексы.

Кэйхилл подошла к книжным полкам, стала читать названия. Выходило, чуть ли не все книги были посвящены человеческому поведению.

— Внушительная коллекция, — заметила она.

— Популяризаторский мусор по большей части, но мне они все нужны. Я от природы коллекционер. — Он подошел, встал с ней рядом и сказал: — Издатели годами уговаривают меня написать книгу. Откровенно говоря, я не могу себе представить, как можно тратить уйму времени на что бы то ни было.

— На книгу можно. Мне кажется, она потрафила бы вашему «эго», хотя…

Он засмеялся и докончил ее фразу:

— Хотя я в том нужды не испытываю.

Она, тоже засмеявшись, согласилась:

— Чувствую, что в «эго» у вас недостатка нет, доктор.

— «Эго» вещь здоровая. Люди, лишенные «эго», не очень хорошо функционируют в обществе. Проходите, присаживайтесь. Мне хочется узнать о вас побольше.

Ее подмывало сказать, что это она рассчитывает кое-что узнать. Она села на небольшой, изящно изогнутый диванчик в стиле Людовика Пятнадцатого, обтянутый тяжелой тканью кроваво-красного цвета. Он уселся на такой же, стоявший по другую сторону обитого кожей порожнего кофейного столика. Джоэл поставил перед ними напитки.

— Ужин через час, Джоэл. — Он взглянул на Кэйхилл, ожидая ее согласия, и она кивнула. Джоэл ушел. Толкер, подняв стакан, произнес: — За ужин с прекрасной женщиной.

— Не полагалось бы мне пить за такое, но я спорить не стану.

— Видите, у вас тоже есть здоровое «эго».

— Не такое, как у вас, доктор. Я бы никогда не стала произносить тост в свою честь. А вы бы могли.

— Но я этого не сделал.

— Если б и сделали, я бы ничуть не обиделась.

— Хорошо, уговорили: за прекрасную женщину и за красивого, удачливого, даровитого и необыкновенно тактичного джентльмена.

Она не смогла удержаться от смеха, а он поднялся, включил магнитофон, и комната наполнилась мягкими звуками современного джазового трио. Толкер снова сел.

— Прежде всего не соблаговолили бы вы называть меня не доктором, а Джейсоном?

— Хорошо.

— Во-вторых, расскажите, как вам живется и работается в Будапеште.

— Я на побывке.

— Ответ настоящего сотрудника Компании.

— Думаю, нам стоит прекратить всякие разговоры вокруг этой темы.

— Отчего? Они повергают вас в нервный трепет?

— Нет, просто помню, что есть правила.

— Ах, правила! Я по ним не играю.

— Воля ваша и выбор ваш.

— А ваш выбор — строго следовать каждой запятой и каждой фразе. Я отнюдь не собираюсь нахальничать, Коллетт. Просто нахожу поразительным, чудесным и дьявольски забавным, что и вас, и Барри, и меня связывает такая необычайная общая нить. Вы только подумайте. Вы и ваша лучшая подруга обе кончаете тем, что оказываетесь вовлечены в работу ведущего шпионского ведомства страны: вы из чувства патриотизма или из-за потребности в работе, которая давала бы хорошую пенсию и немного возбуждала бы; Барри из-за того, что сблизилась со мной, а я, как я уже имел случай признаться, раз или два давал шпионам консультации. Замечательно, если вдуматься. Большинство людей всю жизнь живут, понятия не имея, чем ЦРУ отличается от Общества слепо-глухих, и так ни разу не увидев ни единой души, там работающей.

— Мир тесен, — сказала она.

— Таким он обернулся для нас, разве не так?

Он устроился поудобнее на своем диванчике, закинул ногу на ногу и спросил:

— Насколько хорошо вы знали Барри?

— Мы были добрыми друзьями.

— Это я знаю, но насколько хорошо вы ее знали, действительно знали ее?

Кэйхилл припомнила свою беседу с матерью Мэйер и поняла, что вовсе не знала свою подругу хорошо. Она рассказала Толкеру о своей встрече с Мелиссой Мэйер.

— Душевно Барри была еще больше расстроена, чем вы думаете.

— В каком смысле?

— О, это то, что мы называем расстроенным механизмом верования в миф.

— И что сие означает?

— Сие означает, что она жила, руководствуясь тревожными верованиями, порожденными мифами детства, которые не увязывались с нормальным детским поведением.

— Ее отец?

— Мать Барри и о нем упомянула?

— Да.

Доктор улыбнулся:

— А на свою роль в этом она указала?

— Она сказала, что чувствует вину за то, что не положила этому конец. Она была очень откровенна. Призналась в том, что боялась потерять мужа.

Доктор снова улыбнулся:

— Она лгунья. Взрослые проблемы Барри по большей части унаследованы ею от матери, а не от отца.

Кэйхилл опешила.

— Эта старая леди просто ужас во плоти. Поверьте мне.

— Вы хотите сказать: поверьте Барри. Сами вы с ее матерью никогда не встречались.

— Верно, но Барри в данном случае достаточно надежный источник. Я ведь что предлагаю вам, Коллетт: будьте немного разборчивее в людях из жизни Барри, к которым обращаетесь за информацией.

— Я не выискиваю информацию.

— Сами же сказали, что пытаетесь выяснить, что происходило с нею непосредственно перед тем, как она умерла.

— Это так, но я не считаю это «поисками информации». Просто меня интересует моя подруга, вот и все.

— Как вам угодно. Еще содовой?

— Спасибо, не надо. Вы, конечно же, не включаете самого себя в сей список нежелательных лиц?

— Конечно, нет! Я был лучшим из ее друзей… за исключением вас, конечно.

— К тому же вы были любовниками.

— Если вам угодно. Барри не стоило никакого труда привлечь к себе внимание мужчин.

— Она была очень красива.

— Да. Беда только в том, что она не умела отличать белые шляпы от черных. Ее вкус и выбор в том, что касалось мужчин, был ужасен и саморазрушителен, выражаясь в высшей степени мягко.

— Присутствующие не в счет.

— И опять верно.

— Эрик Эдвардс?

— А я все гадал, известно ли вам об этом бравом капитане яхты, этом красавце-мужчине для Барри.

— О нем мне известно много, — сказала Кэйхилл. — Барри очень сильно в него влюбилась. И говорила о нем без умолку.

— Извините, мне захотелось выпить.

Несколько минут спустя Толкер вернулся.

— Джоэл принялся за бифштексы. Позвольте перед ужином угостить вас коротенькой экскурсией по дому.

Дом был необычен: разномастный набор комнат, каждая из которых убрана и украшена на свой лад. Хозяйская спальня была сделана из трех комнат. Огромное помещение. Если в отделке других комнат чувствовалось раннеамериканское, еще доколумбово, влияние, то это помещение отдавало модерном. Толстый ковер на полу был белым, как и покрывало на круглом, поистине королевском ложе, возвышавшемся посреди спальни, как произведение скульптуры, все внимание к которому приковывалось еще и подсветкой, исходящей от светильников на потолке. Одну из стен едва ли не целиком занимали громадный выносной экран телеприемника и полки со звуковой аппаратурой, которая сама попадала в разряд изделий искусства. Помимо черного лакированного ночного столика, на котором располагались пульты управления аудио- и видеоаппаратурой, из мебели в спальне нашлось место только там и сям расставленным черным кожаным «директорским» креслам. Нигде ни завалившегося предмета одежды, ни забытого ботинка, ни небрежно брошенного журнальчика.

— Отличается, правда? — спросил он.

— От всего остального дома — да.

Воображение нарисовало ей Барри Мэйер на этом ложе в его объятиях.

— Моя квартира в Нью-Йорке тоже необычная. Мне нравится разнообразие.

— Полагаю, всем нам оно нравится, — сказала она и не столько вышла, сколько выбежала из спальни.

Ужин проходил умиротворенно, еда и беседа были отменными. Упоминать о Барри Мэйер избегали. Толкер много рассказывал о своих коллекциях, особенно о коллекции вин. После ужина он сводил Кэйхилл в подвал, где в помещениях с заданным режимом температур хранились тысячи бутылок.

Потом они поднялись в его кабинет, обставленный под традиционную британскую библиотеку: три стены сплошь в книгах, полированные панели, ковер теплых пастельных тонов, тяжелая потемневшая от времени мебель, роднички мягкого света от напольных светильников у длинного кожаного дивана и кожаных кресел. Толкер попросил Джоэла принести им бутылку коньяка, затем сказал ему, что больше его услуги сегодня не потребуются. Кэйхилл была рада, что молодой китаец перестанет отираться вокруг: в нем самом и в его отношениях с Толкером проглядывало нечто непонятное. За целый вечер Джоэл ни разу не улыбнулся. Когда китаец смотрел на Толкера, в глубине его глаз Кэйхилл видела сдерживаемый гнев. Во взгляде же, обращенном на нее, Коллетт улавливала больше обиду и возмущение.

— Молодой человек себе на уме, да? — спросила она, пока Толкер разливал коньяк по рюмкам.

Толкер рассмеялся.

— Да. Это все равно, что заполучить в дом и прислужника, и сторожевого пса за одно жалованье.

Они сидели на диване и потягивали коньяк из округлых, суживающихся кверху рюмок.

— Вы всерьез считаете себя чересчур полной? — спросил Толкер.

Кэйхилл, высматривавшая что-то на самом дне темного, в буро-коричневых бликах содержимого рюмки, подняла голову и сказала, обернувшись к доктору:

— Я знаю, что могу стать такой, если утрачу бдительность. Я люблю поесть и ненавижу диеты. Плохое сочетание.

— Гипноз не пробовали?

— Нет. Впрочем, вру. Один раз пробовала, в колледже. И Барри тоже.

Дело было на студенческой вечеринке. Некий молодой человек уверял, что знает, как надо гипнотизировать, все приставали к нему, чтобы он испробовал свое умение на них. Кэйхилл держалась в стороне. Она слышала всякие россказни о том, как по-дурацки ведут себя люди, оказавшись во власти гипнотизера. Это означало, что можно потерять контроль над собственным поведением, а такое ей было не по нраву.

Мэйер же, напротив, охотно вызвалась в добровольцы и уговорила Коллетт тоже разочек попробовать. В конце концов она согласилась, и они с Барри уселись рядышком на диван, а молодой человек принялся раскачивать перед их глазами подвешенное на ниточке колечко. Пока он втолковывал, как они начинают чувствовать себя сонными и расслабленными, Кэйхилл осознавала две вещи: она ощущала все что угодно, только не сонливость, а всю эту заварушку находила занятной и забавной. Мэйер же, напротив, расслабилась на диване и даже посапывала. Кэйхилл отвела глаза от колечка и взглянула на подругу. Гипнотизер понял, что с Кэйхилл у него дело пропащее, и обратил все свое внимание на Мэйер. После нескольких минут убаюкивающих речей он стал убеждать Мэйер, что руки ее привязаны к воздушным шарикам, наполненным гелием, и поднимаются вверх. Кэйхилл увидела, как руки Барри сначала задрожали, потом медленно-медленно поплыли к потолку. Вверху они оставались долго. Набившиеся в комнату студенты смотрели во все глаза. Никто не проронил ни звука, тишину нарушал лишь голос гипнотизера.

— Я начинаю считать от одного до пяти, — говорил он. — Когда я скажу «пять», вы проснетесь, почувствуете, что вам по-настоящему хорошо, и забудете обо всем, что происходило в последние несколько минут. Потом кто-то скажет вам: «Какие хорошенькие шарики!» Когда вы это услышите, то почувствуете, как ваши руки снова делаются очень легкими и как они поднимаются в воздух. Вы не станете пытаться останавливать их, потому что парение рук вам будет очень приятно. Готовы? Один — два — три — четыре — пять.

Веки у Мэйер затрепетали, глаза открылись. Увидев, что руки у нее подняты, она тут же опустила их и произнесла:

— Здорово, я будто поспала всласть!

Все зааплодировали, и вскоре центром общего внимания стал кувшин с пивом.

Минут двадцать спустя приятель гипнотизера, заранее предупрежденный, как бы между прочим сказал Мэйер: «Какие хорошенькие шарики!» Все участники вечеринки знали, что сейчас последует, и теперь внимательно следили за Барри Майер. Она зевнула. Довольная улыбка скользнула по ее лицу, и руки воспарили к потолку.

— Зачем ты это делаешь? — завопил кто-то.

— Не знаю. Просто… мне приятно.

Гипнотизер попросил ее опустить руки.

— Нет, — ответила Барри. — Мне не хочется.

Тогда гипнотизер быстро повторил предварительный сеанс и втолковал девушке, что руки у нее нормальные и что нет никаких воздушных шариков, наполненных гелием. Он сосчитал до пяти, Барри тряхнула головой, тем дело и кончилось.

Позже, когда Коллетт с Барри оказались на каком-то ужине, тянувшемся всю ночь, и пили кофе, усевшись в беседке, Коллетт сказала:

— Ну ты и притвора!

— А-а?

— Да я про ту сцену с гипнозом, про руки твои, парящие в воздухе, и про все остальное. Ты ведь все это знала, правда?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ведь ты же подыгрывала. Не было у тебя никакого сна или гипноза.

— Вот еще! Я в самом деле была под гипнозом. Во всяком случае, я думаю, что была. Я не очень-то много запомнила, помню только, что чувствовала себя так легко и спокойно. Так здорово было!

Кэйхилл откинулась на спинку стула и пристально посмотрела на подругу.

— Какие хорошенькие шарики! — спокойно произнесла она.

Барри огляделась вокруг.

— Какие шарики?

Коллетт вздохнула и допила кофе, по-прежнему убежденная в том, что подруга, ублажая гипнотизера, подыгрывала ему.


Когда она закончила свой рассказ, Джейсон Толкер обратился к ней со словами:

— Нельзя быть такой недоверчивой, Коллетт. То, что вы сами оказались невосприимчивой, вовсе не означает, что восприимчивой не была Барри. Люди отличаются друг от друга по своей способности впадать в иное состояние, вроде гипноза.

— Должно быть, Барри очень восприимчива. Невозможно было поверить, что тот студент взял и внушил ей сделать то, что она сделала, если только… если только она попросту, шутки ради, не подыгрывала ему.

— У меня нет сомнений, что лично вы, Коллетт, гипнозу не подвержены, — сказал, улыбаясь, Толкер. — Вы для этого слишком циничны и слишком озабочены возможностью утратить самоконтроль.

— Это так плохо?

— Нет, конечно, но…

— Вы когда-нибудь гипнотизировали Барри?

Он помолчал, словно унесся мыслями в прошлое, вспоминая, потом сказал:

— Нет, этого я не делал.

— Вы меня удивили, — призналась Кэйхилл. — Коль скоро она была такая впечатлительная и…

— Не впечатлительная, Коллетт, — восприимчивая.

— Все равно. Если она была такой восприимчивой, а вы используете гипноз в своей практике, то я думаю…

— Вы переходите грань доверительности в отношениях между врачом и пациентом.

— Простите.

— Не исключено, что вы гораздо более подвержены гипнозу, чем сами думаете. В конце концов с гипнозом вы столкнулись всего раз, да и то на уровне студенческой самодеятельности. Хотите, я попробую?

— Нет.

— Может помочь отвратить вас от еды, грозящей полнотой.

— Продолжу уповать на силу воли, так что — спасибо.

Он пожал плечами, нагнулся к ней и доверительно спросил:

— Зависнуть под кайф нет желания?

— Чем?

— Сами выбирайте. Марихуана. Кокаин. Все, что у меня есть, самого лучшего качества.

Приглашение попробовать наркотики было Кэйхилл не в новинку, но его предложение ее обидело.

— Вы же врач.

— Я врач, который наслаждается жизнью. У вас сердитый вид. Никогда не приходилось улетать или зависать?

— Предпочитаю выпивку.

— Чудесно. Что будете пить?

— Я не имела в виду — сейчас. В общем-то мне пора.

— Что, я вас на самом деле обидел, да?

— Обидели? Нет, только досадно, что вы именно этим удосужились закончить вечер. А он мне так нравился. Отвезете меня домой?

— Несомненно.

Сказано это было едва ли не грубо, доктор выглядел раздраженным.


Он остановил машину возле ее гостиницы, заглушил двигатель.

— А знаете, Коллетт, Барри вовсе не была такой, какой вы ее считали. Она охотно употребляла наркотики и не так уж редко.

Кэйхилл повернулась к нему лицом, глаза ее сузились.

— Во-первых, я вам не верю. А во-вторых, даже если это правда, для меня это не имеет никакого значения. Барри была высокой, стройной, и ее волосы отливали золотом. Я же низенькая, могу растолстеть, и волосы у меня черны. Благодарю за славный вечер.

— Ведь я сдержал свое обещание, не так ли?

— Которое из них?

— Не делать никаких поползновений в вашу сторону. Увидимся ли мы снова?

— Не думаю. — Тут же в сознании ее промелькнула мысль, что, может, лучше поддерживать контакт с ним как с возможным источником информации. Она уже узнала от него про Барри то, о чем прежде не ведала, а это в конце концов и было целью ее пребывания в Вашингтоне. Она попыталась смягчить отказ:

— Пожалуйста, Джейсон, не поймите меня превратно. Я немного не в себе в последние дни, возможно, все в кучу свалилось: и разница во времени после полета, и боль из-за смерти Барри, да и много чего другого. Дайте мне разобраться, куда и зачем мне следует явиться в ближайшие несколько дней. Выберется свободное время, я вам позвоню. Договорились?

— «Не звоните нам — мы вас разыщем сами».

Она улыбнулась.

— Вроде того. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Лицо у него снова сделалось жестким и сердитым, а в его взгляде она увидела такую жестокость, что невольно вздрогнула.

Кэйхилл вылезла из машины (на сей раз он не потрудился выйти, чтобы открыть ей дверцу) и пошла ко входу в гостиницу, где швейцар, захваченный врасплох ее внезапным появлением, едва успел открыть перед нею дверь. В дальнем углу фойе она разглядела Верна Уитли. Он устроился в кресле лицом к двери. Заметив ее, вскочил и бросился навстречу, едва она переступила порог.

— Верн, ты-то что здесь делаешь? — спросила она.

— Есть новости, Коллетт, и, думаю, нам лучше обсудить их.

14

Утро следующего дня застало Кэйхилл вместе с Верном Уитли на квартире его брата. По телевизору шла программа «Доброе утро, Америка». На кофейном столике лежала утренняя газета. Начало статьи на первой полосе, набранное чуть ли не гигантским шрифтом, буквально бросалось в глаза Коллетт.

«УБИТ СТОЛИЧНЫЙ ЛИТАГЕНТ

Дэйвид Хаблер, тридцати четырех лет, литературный агент джорджтаунской фирмы „Барри Мэйер Ассошиэйтс“, вчера вечером найден убитым в одном из проулков Росслина. Представитель полицейского управления Росслина, сержант Клэйтон Перри, заявил, что смерть наступила, очевидно, после того, как сердце жертвы пронзил острый предмет.

По словам того же представителя, очевидным мотивом убийства является ограбление. У жертвы отсутствует бумажник. Личность убитого установлена по визитной карточке, найденной в кармане».

Далее в статье сообщались разрозненные сведения о Хаблере. Смерть Барри Мэйер упоминалась в последнем абзаце:

«Агентство, в котором работал Хаблер, недавно уже понесло утрату, когда его основательница и президент, Барри Мэйер, скончалась в Лондоне от разрыва сердечных сосудов».

Коллетт сидела на кушетке в гостиной. На ней был халат Верна. Она не сводила с газеты глаз. Уитли мерил шагами комнату.

— Может, это было совпадение, — без всякого выражения, на одной ноте выговорила Кэйхилл.

Уитли остановился у окна, глянул на улицу, побарабанил пальцами по раме, обернулся и сказал:

— Коллетт, не морочь себе голову. Не может. Один за другим — да еще в такой короткий промежуток?

В теленовостях пошел блок местных сообщений, и они прислушались. Прошло втором сюжетом. Ничего нового. Сам факт смерти Хаблера — очевидное ограбление — тонкий, остро отточенный предмет как орудие. Никаких подозреваемых. «А теперь вернемся в Нью-Йорк к Чарльзу Гибсону, у которого в гостях бывшая звезда рока, открывшая для себя религию».

Коллетт щелкнула выключателем. Они всю ночь провели без сна, сначала в гостиничном номере, потом, в четыре утра, перебрались в эту квартиру, где Уитли сварил кофе. Она плакала: больше всего от жалости к Дэйвиду Хаблеру, немного оттого, что была напугана. Теперь вместилища ее слез, подумала Коллетт, пусты. Все, что осталось, — пересохшее горло, резь в глазах да ощущение пустоты в желудке.

— Расскажи мне еще раз, как ты узнал, что Дэйвид мертв.

— Вот это уж самое настоящее совпадение, Коллетт. Я сидел в полицейском управлении Росслина, пытался выудить кое-какие сведения, ну, по моему заданию. И как раз при мне доложили о Хаблере. Благодаря тебе я сразу же понял, кто это такой. Ты столько о нем говорила тогда на вечеринке у себя дома, рассказывала, как этот тип, Хотчкисс, похвалялся, что наконец-то прибрал агентство к рукам, и какое это могло иметь значение для Хаблера.

— Ты в полиции просто случайно оказался? — В ее голосе слышалось сомнение.

— Ага. И как услышал про Хаблера, тут же побежал искать тебя в гостинице.

Она с силой выпустила струю воздуха сквозь губы и дернула себя за прядь волос.

— Это жуть, Верн, такая жуть!

— Тут и спорить не о чем, вот потому-то нельзя делать вид, будто произошло глупое совпадение. Послушай, Коллетт, ты ведь не веришь, что твою подругу Барри свалил инфаркт. Так?

— Этого я тебе никогда не говорила.

— И не требовалось. По тому, как ты говорила об этом, мне всё стало ясно. Если ты права — если ее кто-то убил, — тогда смерть Хаблера имеет, черт возьми, совсем другой смысл и значение! Так ведь?

— Я не знаю, как Барри умерла. Вскрытие показало…

— Какое вскрытие? Кто его делал? Ты сказала, какой-то лондонский врач? Кто он такой? Кто-нибудь здесь, как-то связанный с ее семьей, это подтвердил?

— Нет, но…

— Если Барри Мэйер умерла не естественной смертью, кто, по-твоему, мог убить ее?

— Черт возьми, Верн, я не знаю! Я больше вообще ничего не знаю.

— Еще кофе хочешь? — спросил Уитли.

— Нет.

— Давай рассмотрим все, не теряя головы, — сказал Уитли. — Тот, кто убил Хаблера, кто бы он ни был, мог убить и Барри, так? Мотив, не исключено, имел отношение к агентству, к клиенту, издателю или этому типу Хотчкиссу. Что ты о нем знаешь?

— То, что он мне не очень-то понравился, что он ужинал с Барри вечером перед тем, как она умерла, и что он заявляет, будто подписал с нею партнерское соглашение.

— Бумаги он показал?

— Нет.

— Ты знаешь, где он живет, где его контора в Лондоне?

— Где-то записано. Хотя он и не там сейчас. Он в Вашингтоне.

У Уитли округлились глаза.

— Он здесь!

— Да. Записку мне оставил. Он в «Уилларде».

— Ты говорила с ним?

— Нет. Когда я позвонила, его не оказалось на месте.

Уитли снова принялся вышагивать по комнате. Задержался у окна.

— Давай я поговорю с Хотчкиссом, — сказал он.

— Зачем тебе это нужно?

— Интересно.

— С чего? Никого из этих людей ты не знаешь.

— Все, что со мною сейчас творится, из-за тебя. — Он сел рядом и тронул ее за руку. — Послушай, Коллетт, выписывайся-ка из гостиницы и переезжай сюда ко мне. Брата еще недели две не будет.

— Я думала…

— И я тоже, но вчера он позвонил из Африки. Заказные фото брат сделал, теперь хочет поснимать для себя.

Кэйхилл взвесила его предложение.

— Ты, похоже, считаешь, что мне грозит опасность, — сказала она.

Он пожал плечами:

— Может, да, может, нет, только и ты причастна к обоим случаям. И с Хотчкиссом встречалась. Он знает, что ты дружила с Барри, что тебе известно о ее завещании, по которому руководителем агентства делался Хаблер. Не знаю, Коллетт, просто я думаю, что лучше обезопасить себя, чем на том свете локти кусать.

— Глупо все это, Верн. Я ведь могу и к маме снова уехать.

— Нет, мне нужно, чтоб ты была здесь.

Она взглянула на его худощавое точеное лицо и поняла: он никакую не любезность ей предлагает, а отдает приказ. Поднявшись с кушетки, она подошла к окну и стала смотреть вниз на прохожих, спешивших по улице на работу; в руках они несли портфели и коричневые бумажные пакеты с кофе и бутербродами. Было что-то успокаивающее в этом зрелище. Нормальная картина. А вот то, что с ней происходило, нормальным не было.

— Пойду обмоюсь, — сказал Уитли. — На утро у меня кое-какие встречи назначены. Ты чем займешься?

— Определенных планов нет. Надо позвонить кое-кому и…

— И съехать из гостиницы. Так?

— О’кей. Звонить могу?

— Можешь все, что хочешь. И давай уж сразу и прямо: ты живешь здесь, но это вовсе не значит, что тебе придется спать со мной.

Она не смогла удержаться от улыбки.

— Ты и вправду думал, что я могу предположить такое?

— Не знаю, я только хочу, чтоб это было понято.

— Есть, чтоб было понято, сэр!

— Не строй из себя умного парня.

— А ты, уж сделай милость, не корчь из себя мужского шовиниста.

— Слушаюсь, мэм! Буду стараться!

Услышав шум воды в душе, она взяла в гостиной телефон и позвонила маме.

— Коллетт, ты где пропадаешь? Я столько раз звонила тебе в гостиницу и…

— Со мной все о’кей, мам, просто некоторые планы поменялись. Когда увидимся, я тебе обо всем подробно расскажу. У тебя что-нибудь случилось?

— Нет, только звонил мистер Фокс. Это ведь он тебе так понравился, да?

— Да. Что он хотел?

— Сказал, чтобы ты позвонила ему, что это очень важно. Я обещала известить тебя, но застать все никак не могла.

— Все в порядке, мам. Я ему утром же позвоню. Что еще нового?

— Ничего. Твой дядя Брюс упал вчера ночью. Руку сломал.

— Какой ужас! Он в больнице?

— Следовало бы, да он не хочет там оставаться. Вечная беда с такими выпивохами, как он. Не может лечь в больницу, потому что там не выпьешь. Руку ему упрятали в гипс, а самого отправили домой.

— Я позвоню.

— Было бы мило с твоей стороны. Он ведь такой хороший человек во всем, кроме выпивки своей несчастной. Проклятие да и только.

— Мам, мне надо бежать. Попозже позвоню. Между прочим, я несколько дней поживу на квартире у брата Верна.

— С ним?

— С Верном? Ну…

— С его братом.

— Что ты, нет! Он в Африке снимает по заказу. Верн будет здесь, но…

— Будь осторожна.

— С Верном?

— Я не это имела в виду, просто…

— Буду осторожна.

— Передай ему от меня привет. Он славный мальчик.

— Передам. — Она дала матери телефонный номер квартиры.

Уитли вышел из душа, обернув вокруг пояса большое мохнатое красное полотенце. Волосы у него были мокрые и рассыпались по лбу до самых глаз.

— Ты кому звонила? — спросил он.

— Маме. Тебе от нее привет.

— Ванная в твоем полном распоряжении.

— Благодарю.

Она прикрыла за собой дверь в ванную, повесила на нее изнутри халат и включила душ. Радио внутри душевой было настроено на станцию, передававшую легкий рок. Кэйхилл сквозь воду и клубы пара дотянулась до настройки и нашла станцию УКВ, по которой транслировалось «Адажио для струнных» Самюэля Барбера в исполнении Нью-Йоркского филармонического оркестра. Она прибавила звук, убрала руку, встала перед зеркалом и, отерев запотевшее стекло ладонью, уставилась на собственное отражение.

— Из рук вон, — выговорила она. — Все валится из рук вон.

Мучительная притягательность музыки завлекла ее под душ, она расслабилась в потоке горячей воды и, когда тело привыкло к ней, подставила под струи лицо. Вода смывала усталость и уныние, а Коллетт в это время раздумывала над своим решением — его решением — остаться с ним. Наверное, не стоило бы. Никакой в том нужды. Никакая опасность ей не грозила.

Как бы между прочим подумала: а с чего это Уитли так заинтересовался? Ну, конечно… и как же она, дурочка, сразу-то не сообразила: это ж для него тема, статью можно написать, глядишь, и пребольшую. Она нужна ему рядом, чтоб в случае чего дать побольше материала, поскольку знала и Мэйер, и Хаблера. Она — вне всяких сомнений — больше разузнает про все, что связано с их гибелью, а он воспользуется тем, что она узнает. Ее не рассердило то, что он собирается ее использовать. Даже успокоило, говоря по правде.

Взяв с белой полукруглой полки пластиковый флакон, она налила в пригоршню шампуня и принялась истово втирать его в волосы. Мытье принесло облегчение: Коллетт чувствовала себя готовой начать день. Она позвонит Хэнку Фоксу, затем съездит в агентство Барри Мэйер, где хорошенько порасспросит сотрудников. Еще просили позвонить Марк Хотчкисс и Эрик Эдвардс. День обещал быть занятым, но это ее только радовало. Слишком долго она пребывала в нерешительности, разрываясь между ролью озабоченной, горюющей подруги и негласного следователя. Пора свести все воедино, сделать все, что от нее зависит, урвать законную неделю отпуска и отправиться обратно в Будапешт, где (плевать на обилие интриг!) все же есть ощущение системы и порядка.

Коллетт не услышала, как открылась дверь. Поначалу всего на дюйм, потом шире. Уитли сунул голову в ванную и негромко позвал:

— Коллетт.

Вода и музыка заглушали для нее все остальное.

— Коллетт, — произнес он громче.

Она, скорее почувствовав, чем услышав его, глянула через прозрачную стенку душевой кабины и увидела, что он стоит за нею. Стоило ей открыть рот, как горячая вода тут же полилась в горло, и Коллетт зашлась в кашле.

— Коллетт, у меня трусики есть чистые, возьми пару. И еще носки.

— Что? Трусики?

— Ага. Извини, что влез. — Он вышел и закрыл дверь.

Кэйхилл быстренько покончила с мытьем, вышла из душа и встала недвижима — сердце ее колотилось, губы дрожали. «Трусики, — выговорила она. — Чистые трусики». Напряжение спало, и, вытирая волосы, она уже смеялась. На корзине для белья он оставил пару чистых, похожих на плавки трусов и белые спортивные гольфы. Она надела их, натянула через голову платье, в котором была вчера, и пошла в спальню, где он заканчивал одеваться — джинсы, водолазка, вельветовый пиджак.

— Спасибо за трусы с носками, — сказала она. — Не очень-то они к платью подходят, но сойдет, пока я в гостиницу не попаду.

— А прямо сейчас и отправимся. Надеюсь, я тебя не напугал?

— Напугал? Разумеется, нет. Я подумала, что ты лезешь ко мне.

— Я же обещал, не помнишь разве?

Она вспомнила о таком же обещании Джейсона Толкера. Попробовала натянуть свои лодочки на толстые гольфы, не получилось, пришлось надеть на босу ногу.

— Не получается, — сказала она, бросая гольфы на кровать.

На ее взятой напрокат машине они съездили в гостиницу, забрали вещи и через час вернулись обратно в квартиру.

— Должен бежать, — сказал Уитли. — Вот запасной ключ от хижины. Свидимся позже?

— Обязательно.

— Ты с кем сегодня встречаешься?

— К Барри в агентство собираюсь.

— Здравая мысль. Между прочим, с кем это ты вчерашний вечер проводила?

— Просто добрый знакомый. Врач, друг семьи.

— А-а. Сегодня ужинаем вместе, так?

— Так.

— Будь осторожна. Может, я умом тронулся, только я бы на цыпочках ходил, — посоветовал он. — Не лезь куда не надо.

— Не буду.

— Все это пустые хлопоты. В конце концов ты же убийствами не занимаешься. Твое дело — помогать туристам-растеряхам, точно?

— Точно. — В тоне Верна слышались игривость и недоверчивость, которые раздражали Кэйхилл.

Когда он ушел, она взяла телефон и набрала номер Хэнка Фокса в Лэнгли.

— Долгонько вы собирались, — сказал он.

— Мне только-только передали, вчера мать меня найти не смогла.

— Что, веселенькая была ночка?

— Ничего похожего. Вы зачем мне звонили?

— Нужно переговорить. Свободны сейчас?

— Вообще я…

— Освободитесь. Это важно. Машина есть?

— Да.

— Хорошо. Встретимся через час на смотровой площадке бульвара Вашингтона, той, что у моста Рузвельт-бридж. Знаете где?

— Нет, но найду.

— Через час.

— Прибуду.

15

Коллетт надела серую юбку, туфли на низком каблуке, полосатую красно-белую блузку навыпуск и синий блейзер. В кофейне за углом она съела яичницу с ветчиной, потом села в машину и помчалась на свидание с Хэнком Фоксом.

На бульваре памяти Джорджа Вашингтона она послушно держала допустимую скорость, но мысли ее летели быстрее. Не обнаружил ли Фокс связь между смертью Барри Мэйер и гибелью Дэйвида Хаблера? Такое допущение подводило еще к одной мысли: и Дэйвид Хаблер тоже мог быть связан с ЦРУ. Прежде ей это в голову не приходило, теперь же, когда пришло, отнюдь не казалось нереальным. Хаблер и Мэйер работали вместе в одном агентстве. Частые поездки Мэйер в Будапешт и ее постоянная связь с писателями вроде Золтана Рети вполне естественно могли стать у них темой для обсуждения. Даже если они это и не обсуждали, все равно по конторе должен был гулять хоть какой-то запашок от внеурочной работы Мэйер на ЦРУ. Не исключено даже, что именно она привлекла Хаблера к участию в своей второй жизни. В таком случае, надеялась Кэйхилл, сделала это Барри с благословения Управления. Вовлечение посторонних без данного на то распоряжения грозило весьма серьезными осложнениями, достаточно серьезными, поняла она, чтобы стоить обоим жизни. Она слышала об агентах, которые были «устранены» самим ЦРУ не в отместку и не в наказание, как то проделывает мафия, а в качестве наиболее подходящего средства ликвидировать утечки раз и навсегда.

Машин на улицах было мало, настолько мало, что Кэйхилл заметила следовавшую за ней зеленую легковушку, едва только свернула на бульвар. Держалась та на почтительном расстоянии, но, время от времени бросая взгляд в зеркало заднего вида, Коллетт всякий раз убеждалась: зеленая по-прежнему на хвосте. Она решила не останавливаться на месте, указанном Хэнком Фоксом, до тех пор пока зеленая легковушка не перестанет ее беспокоить. Поравнявшись со смотровой площадкой, упомянутой Хэнком Фоксом, миновала ее, тщательно осмотрев все вокруг. На площадке стояли две машины: четырехдверный бледно-голубой «шевроле» и белый с металлической отделкой фургон. Молодая женщина, прижимая к бедру малыша, вела на поводке серого дога. «Остановились собачку прогулять», — подумала Кэйхилл, съезжая на ближайшем повороте с бульвара. Она круто петляла по близлежащим улочкам, пока не отыскала выезда на бульвар. Сверилась с часами: до встречи оставалось десять минут, но они уйдут на то, чтобы снова попасть на бульвар и вернуться к площадке. Посмотрела в зеркало. Зеленой легковушки нет. Можно вздохнуть.

Ровно через час после телефонного разговора с Фоксом она въезжала на стоянку у смотровой площадки. Женщины, малыша и дога уже не было, «шевроле» остался в одиночестве. Кэйхилл пристроилась рядом, подтянула ручной тормоз, обернулась и, заглянув в «шевроле», встретилась взглядом с Хэнком Фоксом, смотревшим на нее из-за стекла. Заметила, что рядом с Фоксом кто-то сидел. Сразу насторожилась: зачем он привез еще кого-то? Кто это? Попробовала разглядеть, но блик стекла позволял увидеть лишь смутное очертание фигуры на месте, рядом с водительским.

Обе дверцы «шевроле» открылись. Со стороны водителя наружу выбрался Хэнк Фокс, с другой стороны — Джо Бреслин. Коллетт вздохнула с облегчением. И тут же удивилась: что Бреслин здесь делает?

Фокс уселся рядом с нею, Бреслин устроился на заднем сиденье.

— Джо, вот так сюрприз, — произнесла Кэйхилл, оборачиваясь и улыбаясь.

— Да, для меня — тоже, — откликнулся Бреслин, захлопывая дверь.

— Поехали, — сказал Фокс.

— Куда? — спросила Кэйхилл.

— Прокатимся, вот и все. Правь на аэропорт.

Кэйхилл снова развернулась и поехала по бульвару на юг, вдоль Потомака, пока не добралась до Национального аэропорта. Фокс велел ей приткнуться на платной автостоянке. Когда она встала у колонки со счетчиком и заглушила мотор, Фокс сказал:

— Вы вдвоем идете внутрь. Я посижу в машине.

Они вошли в здание аэропорта, и Бреслин повел ее к входу на обзорную галерею. Заплатив, прошли в дверь и встали у перил. Внизу под ними располагались причальные стоянки для самолетов, а впереди были видны действующие взлетные полосы. Резкий порыв ветра взметнул волосы Коллетт. Она слегка зажала средними пальцами уши, спасаясь от свистящего рева реактивных двигателей.

— То, что нужно, — сказал Бреслин.

— Что?

— То, что нужно для шумового прикрытия. — Он придвинулся, повернулся к ней и заговорил почти что на ухо: — Планы изменились.

Кэйхилл взглянула на него вопросительно.

— Не хочешь немного на солнышке понежиться? — спросил он.

— Звучит соблазнительно. Я как раз собиралась спросить про отпуск.

— Это не отпуск. Задание.

Ничего больше он не сказал. Тогда она сама спросила, и он ответил:

— Хотят, чтобы ты отправилась на БВО.

— Зачем?

— Познакомиться с Эриком Эдвардсом. Хотят, чтобы ты сошлась с ним поближе, выяснила, что у него на уме.

Кэйхилл устремила взгляд на взлетную полосу, от которой оторвался «боинг-737» и круто ушел в серое небо. Бреслин, держа руки в карманах плаща, а потухшую трубку зажав в зубах, подождал, пока до нее дойдет сказанное им, потом вынул трубку изо рта и полуобнял Кэйхилл.

— «Банановую Шипучку» здорово подпортили, Коллетт. Мы должны знать, как и почему.

— Эдвардс в Вашингтоне, а не на БВО, — сказала она.

— Это мы знаем, но он возвращается туда через пару дней. От тебя хотят, чтобы ты вошла там с ним в контакт и сделала все… на что угодно пошла бы, чтобы… чтобы в душу к нему залезть. Попробуй, исхитрись получить от него приглашение погостить на Виргинах.

— Минуточку, — остановила его она, и лицо ее запылало от гнева, — вы что, хотите, чтобы я в постель к нему залезла?

— В приказе такая задача не ставится. Только просили передать…

— Сделать все что угодно, чтоб «залезть к нему в душу». Номер не пройдет, Джо. Наймите шлюху. «Фабрика Засолки» ломится от них.

— Ты перегибаешь палку.

— Я еще даже не взялась за нее, — ответила она резко.

— Говори что хочешь, но приказ спущен, и в нем значишься ты. Выбора у тебя нет.

— Ты когда-нибудь слышал про увольнение?

— Много раз. Но ты не уволишься. Я этого не хочу. Тебе не надо ни с кем спать, надо только разузнать немного о его деятельности и рассказать о ней нам. Парень стал чересчур независим, недостаточно управляем.

— А если он не пригласит меня на БВО, что тогда?

— Тогда, значит, ты провалилась. Постарайся не допустить такого.

— Откуда вы получаете информацию об утечке?

Прежде чем ответить, Бреслин оглянулся по сторонам.

— От твоего человека в Будапеште, Арпала Хегедуша.

— И это точно Эдвардс?

— Не знаем, только он логичная точка отсчета, откуда стоит начать. Он наши глаза и уши там, на островах. Нам известно, что он выпивоха и трепач. Возможно, он пьет и треплется с дурными людьми.

— Русские знают все?

Бреслин пожал плечами:

— Они знают слишком много, в этом сомнений нет. — Какие-то люди вышли на обзорную галерею и остановились поблизости. — Вот два билета в концертный зал Центра Кеннеди. Там завтра вечером дают какое-то танцевальное представление. — сообщил ей Бреслин. — Сходи туда. Во время антракта я буду на балконе. Отыщи меня.

Коллетт сделала глубокий выдох и положила руки на перила.

— Зачем они тебя послали в такую даль из Будапешта, чтобы поведать мне про это? — спросила она.

— Зачем они вообще все делают, Коллетт? Помимо прочего, то, что прислали меня, указывает, насколько важно задуманное. Когда ставки высоки, они достаточно заботливы в подборе своих самых лучших кадров. — Джо улыбнулся.

Кэйхилл не удержалась и тоже улыбнулась:

— Тебя они послали потому, что знали: ты сумеешь втянуть меня в это.

— Так втянул?

— Буду стараться изо всех сил, но никаких обещаний.

— На большее никто и не рассчитывал, — сказал он, беря ее под руку.

Полчаса спустя они вернулись на автостоянку. Прежде чем Фокс и Бреслин выбрались из ее машины, Фокс спросил:

— Как прошел вечер у Джейсона Толкера?

— Вы знаете об этом?

— Да.

— Прошло довольно мило. У них с Барри была связь. Мне хотелось разузнать у него все, что можно.

— Получилось? Узнали что-нибудь?

— Немного.

Бреслин подал голос с заднего сиденья:

— Прибереги это до завтра на балконе, Коллетт. — И, хлопнув Фокса по плечу, бросил: — Пошли.

Они пересели в машину Фокса и укатили, причем ни один из мужчин даже не оглянулся. Когда они скрылись из глаз, Кэйхилл почувствовала себя одинокой и беззащитной. Она вцепилась в руль и увидела в зеркале заднего вида свои глаза. Чужие! Выходило, будто это вовсе не ее глаза. Она переключила зеркало так, чтобы лицо больше в нем не отражалось, завела мотор и на полной скорости помчалась к своему временному пристанищу, не забыв несколько раз провериться с помощью зеркала. Зеленой легковушки не было.

16

— Эрик Эдвардс?

— Слушаю.

— Это Коллетт Кэйхилл, подруга Барри Мэйер.

— Приветствую! Как поживаете? Секретарша сказала мне, что вы звонили. Полагаю, до вас в Будапеште дошло мое послание?

— Дошло. Извините, что раньше не связалась с вами, но было много дел.

— Понимаю.

— До сих пор не верится, что она умерла.

— Всем нам трудно в такое поверить. Барри про вас много рассказывала. Вы, кажется, были ее лучшей подругой?

— Мы очень дружили. Я вот подумала, может, встретимся где-нибудь в баре, или пообедаем, или что вам больше подходит. Вы в Вашингтоне еще долго пробудете?

— Завтра уезжаю. А вы в отпуске?

— Да.

— Как дела в Будапеште?

— Прекрасно, если только не считать эту страшную новость про Барри. У вас время пообедать есть?

— Нет, к сожалению, я занят. У меня тут расписание плотное.

— И времени выпить по рюмочке днем не найдется? Я свободна целый день.

— Ну, мне кажется… около шести подойдет? У меня деловой ужин на семь назначен.

— Прекрасно. — Она поняла, что за час ей вряд ли удастся пробудить в нем такой интерес к себе, чтобы дело кончилось приглашением на БВО, поэтому сказала: — Вообще-то я не до конца честна с вами. Я и вправду хочу поговорить о Барри, но, кроме того, лелеяла надежду посоветоваться насчет БВО. Часть отпуска собираюсь провести там, вот и подумала, что вы могли бы порекомендовать хорошую гостиницу, ресторан и всякое такое.

— Буду рад. Вы когда собираетесь?

Быстренько сообразила.

— Через несколько дней.

— Вечером сегодня встретимся, и я вам все изложу в лучшем виде. Деньги под расчет?

— Вроде того, но не в обрез.

— Добро. Парусничать любите?

Коллетт в жизни не была ни на одной парусной посудине.

— Да, — ответила она, — обожаю. — И тут же поняла, что ответ свой надо вставить в рамки. — Правду сказать, не очень-то я в этом понимаю. Так, несколько раз пробовала.

— Посмотрим, может, удастся сделать для вас суточную прогулку под парусами. Я занимаюсь сдачей яхт внаем.

— Я знаю. Звучит… — Она засмеялась. — Звучит чудесно и романтично.

— Ломовая работа в основном, хотя, признаться, лучше, чем с девяти до пяти в пиджаке с галстуком — для меня, во всяком случае. Где хотели бы встретиться сегодня?

— На ваш выбор. Я слишком долго пробыла вдали от Вашингтона.

— Может, прямо здесь, в «Уотергэйте»: мне так будет легче. Приходите ко мне в номер. А я что-нибудь закажу. Вы что пьете?

— Виски с содовой.

— Получите. Жду вас в шесть. Номер 814.

Она отправилась в литагентство Барри Мэйер. Марсия Сент-Джон и Кэрол Джеффин сидели за своими столами. Тони Тедещи, один из внештатных агентов, рылся в углу в шкафу с досье.

Сент-Джон, долговязая привлекательная мулатка, работавшая в агентстве дольше всех, сдержанно приветствовала Кэйхилл.

— Я уже знаю, — сказала ей Коллетт.

Сент-Джон горестно повела головой:

— Сперва Барри, теперь Дэйвид. С ума сойти.

— Как поживаете, Коллетт? — спросил, обернувшись, Тедещи.

— Я-то ничего, Тони. Главное, вы как?

— Держимся. Что-нибудь новое про Дэйвида слышали?

— Нет, только то, что по телевизору и в газетах. Когда похороны?

— Еще не решили, — сказала Сент-Джон. — Как Будапешт?

— Когда уезжала оттуда, все было прекрасно. — Коллетт взглянула на дверь, что вела в личный кабинет Барри. Дверь была на щелочку приоткрыта, и Коллетт увидела, как кто-то пересек кабинет и пропал из виду. — Кто это там? — спросила она.

— Наш новый вождь, — ответила Сент-Джон, высоко поднимая брови.

— Новый вождь?

— Марк Хотчкисс.

— Серьезно?

Кэйхилл подошла к двери и распахнула ее. Хотчкисс (рубашка с короткими рукавами, галстук, желтые помочи) восседал за когда-то рабочим столом Барри Мэйер. На коленях у него лежала кипа папок и проспектов.

Глянув поверх своих очков-половинок, он бросил:

— Через минуту я к вашим услугам, мисс Кэйхилл, — и продолжал рыться в бумагах.

Кэйхилл прикрыла дверь и подошла вплотную к столу. Она сдерживала себя некоторое время, прежде чем выговорила:

— Я считаю ваше поведение самонадеянным — в лучшем случае.

Он снова посмотрел вверх и заговорил:

— Самонадеянным? Я бы так не сказал. По непредвиденным обстоятельствам, в этом агентстве образовался убийственный провал. Я взял решение на себя. Если это считается самонадеянностью, пусть будет так.

— Мистер Хотчкисс, мне хотелось бы взглянуть на партнерское соглашение, подписанное вами и Барри.

Он улыбнулся, обнажив желтые зубы, вздернул очки на лоб и откинулся на спинку кресла Мэйер, заложив руки за голову.

— Мисс Кэйхилл, не вижу никаких оснований показывать вам что бы то ни было. Партнерское соглашение, составленное Барри и мною, вполне здраво и вполне законно. Если вы хотите удовлетворить свое любопытство, рекомендую обратиться к поверенному Барри… адвокату Ричарду Вейнеру. Вам дать его адрес и номер телефона?

— Нет, я… да, давайте.

Хотчкисс отыскал на столе бумажку, списал с нее, что нужно, на другую бумажку и протянул ее с самодовольной улыбкой на лице.

— Пожалуйста. Обратитесь к нему. Увидите, что все вполне в порядке.

— Обращусь непременно.

— А теперь, — сказал он, вставая и подходя к ней, — помнится, у нас были планы поужинать вместе здесь, в Вашингтоне. В какой вечер вам удобно?

— Боюсь, что все вечера у меня заняты.

— Жаль. Уверен, нам о многом стоит поговорить. Что ж, если передумаете, звоните. Боюсь, мне придется дневать и ночевать тут, чтобы как-то навести порядок. — Лицо его неожиданно приобрело сочувствующее выражение. — Мне так жаль этого беднягу Хаблера. У нас были с ним свои разногласия, но когда такой представительный молодой человек кончает жизнь в столь юном возрасте, это, черт возьми, просто ужасно. Пожалуйста, передайте мои глубочайшие соболезнования его семье.

Кэйхилл настолько расстроилась, что продолжать разговор не имело смысла. Она резко повернулась и вышла из кабинета. Первым ее увидел Тедещи.

— А-а, и вы тоже?

— Чушь какая-то, — выдохнула Кэйхилл. — Он что, так вот запросто пришел и подмял все под себя?

— Боюсь, так и было, — ответил Тедещи. — Притащил какую-то бумагу. Предъявил Дику Вейнеру. Вейнер тоже глазам своим не верил, но с виду бумага была законной… Зачем Барри склеилась с этим субъектом, понять не могу, только, похоже, леди совершила ошибку.

— Она сделала, а нам расхлебывать, — вставила Марсия Сент-Джон, которая слышала их разговор.

— У Барри было завещание, — сказала Кэйхилл. — Она передавала все Дэйвиду в случае собственной смерти.

Тедещи отрицательно мотнул головой:

— Завещание силы не имеет, так Вейнер считает. По какому-то юридическому крючкотворству, партнерское соглашение имеет преимущество, по тому, как оно было составлено, что ли. Кто поймет? Для меня это все равно что иностранный язык.

— Я поеду к Вейнеру.

— Вы с ним знакомы?

— Нет, но познакомлюсь.

— Он добрый малый и приличный адвокат, но вы только время потеряете. Хотчкисс получил агентство как оставшийся в живых партнер. Извините, Коллетт, мне надо поработать над справкой.

— Этому просто невозможно поверить! — воскликнула Коллетт, качая головой и понимая, сколь беспомощно патетичны ее слова.

— Жизнь — дорожка скоростная, — заметила Кэрол Джеффин.

— Как у Дэйвида в семье, держатся? — спросила Коллетт.

— Все как полагается, наверное. Боже, какой же он был молодой! — Сент-Джон зарыдала и ушла в туалет.

Коллетт вновь задала вопрос о похоронах и узнала, что сегодня во второй половине дня решат, где и когда они состоятся. Она вышла из конторы, нашла телефонную будку и позвонила адвокату Ричарду Вейнеру. Объяснила секретарю, кто она такая, и через несколько секунд адвокат был на проводе.

— Этого не может быть, — заявила Кэйхилл. — Барри никогда не подписала бы соглашение с Хотчкиссом, которое делало бы его полноправным партнером, к кому переходило бы все агентство, если она умрет.

— Я тоже так полагаю, мисс Кэйхилл, но документы на вид действительно в полном порядке. Говоря откровенно, я не могу предпринять никаких дальнейших шагов без обращения со стороны семьи. Им следовало бы оспорить соглашение, добиться графологической экспертизы, чтобы удостоверить подлинность подписи; выяснить все связанное с данной сделкой.

— Вся семья — это ее мать.

— Я знаю. И говорил с нею сегодня утром после того, как услышал о Дэйвиде Хаблере.

— И?

— Она заявила, что слишком стара, чтобы впутываться во что-либо подобное.

— А что, если семья Дэйвида? Ведь Барри в завещании позаботилась о нем. Не будет ли в их интересах разобраться с Хотчкиссом?

— Вероятно, нет. Барри не оставляла ему агентство. Она просто указала, что в течение пяти лет Хаблер должен получать вполне определенное компенсационное содержание. Кроме того, она оставила ему страховку ключевой фигуры фирмы, пятьдесят тысяч долларов.

— Кто получит их теперь, когда он мертв?

— Агентство.

— Хотчкисс.

— В конечном итоге, хотя и не прямо. Страховые деньги идут в корпоративную казну. А корпорация — это он.

Коллетт со злости стукнула кулаком по телефонной будке.

— Вначале ее, теперь Дэйвида. Не думаете ли вы?..

— Не думаю ли, что Хотчкисс мог убить Дэйвида? Как можно такое подумать, мисс Кэйхилл?

— А я могу. И думала.

— Ну, знаете ли, мне кажется, что вы… а как же тогда Барри? Она ведь умерла по естественным причинам.

Кэйхилл с трудом поборола в себе желание рассказать адвокату, что Барри умерла не по естественным причинам, что ее убили. Сдержавшись, она сказала лишь:

— Рада была возможности переговорить с вами, мистер Вейнер.

— Подождите минуточку. Если вы отыщете какие-либо сведения касательно этого дела, звоните мне в любое время дня и ночи. — Он продиктовал ей свой домашний телефон, она притворилась, что записывает его, сама же пальцем не шевельнула. Знала: ни домой она ему звонить не станет, ни в его контору больше не позвонит. Деловая сторона жизни Барри Мэйер ее не интересовала, если только Марк Хотчкисс не был причастен к обеим смертям. В чем она сомневалась. Вейнер был прав: Хотчкисс не из того теста сделан.

Все ж оставался вопрос: чем он прельстил Мэйер, что она согласилась подписать столь обязывающее партнерское соглашение? Может, было у него что занести у нее над головой? Тогда что? Ой, не туда заехала, подумала она. И решила поразмыслить над этим позже, а пока заняться основным — предстоящей встречей с Эриком Эдвардсом.

Это вызвало у нее в голове целый рой других мыслей, которые занимали ее на всем пути до квартиры Уитли, и она даже остановилась у книжного магазина, чтобы купить путеводитель по Британским Виргинским островам.

Знал ли Эдвардс, на кого она работает?

Вот одна из самых больших сложностей при прослеживании жизненного пути Мэйер накануне ее смерти: кто о чем знал? Толкер знал. Следует предполагать, что и Эдвардс знал. В его послании, записанном на автоответчик в Будапеште, нет никакого намека на это, не прозвучал он и в их кратком разговоре по телефону сегодня утром. Все равно: он знал! И действовать надо, исходя из такой предпосылки.

Все тяжелее давило на нее осознание того, сколь безнадежно наивно она вела себя в этом деле. Ни разу не поставила она под сомнение мотивы действий таких людей, как Джо Бреслин, Хэнк Фокс, Стэн Подгорски, и всех прочих, с кем у нее сложились отношения «как у отца с дочерью». Факт остается фактом: все они отвечали более высокому предназначению, чем того требовали нужды и будущее лично Коллетт Кэйхилл. Они были людьми Компании, абсолютно способные продать и предать кого угодно во имя торжества дела, ради которого их наняли, или для сохранения собственной карьеры, привычного им образа жизни. «Черт побери, — бормотала она, поставив машину на стоянку и направляясь к квартире брата Верна Уитли, — как же я это ненавижу!»

Впрочем, все волнения были забыты после того, как она час корпела над путеводителем и составлением вопросов Эрику Эдвардсу по поводу ее «отдыха». Когда она закончила, уже перевалило за полдень. Кэйхилл позвонила в контору Мэйер узнать, нет ли чего нового про похороны Дэйвида.

— Сугубо приватные, — сообщила ей Сент-Джон. — Только в семейном кругу.

— Почему?

— Потому что таково их желание.

— Кто входит в семейный круг?

— Мать с отцом, сестра, которая прилетает из Портленда, двоюродные братья и, полагаю, еще кто-нибудь.

— Вы ведь тоже для него были семьей, во всяком случае, частью ее.

— Коллетт, я всего-навсего тут работаю. Вон в кабинете Барри сидит какой-то тип, который странно выражается и носит желтые подтяжки. Парня, лучше которого я мало кого знала в своей жизни, нынче хоронят. Тони полирует свои справки, будто это президентские послания «О положении в стране», а Кэрол только и думает, в какой дискотеке нынче вечером подберется лучшая коллекция сексапильных мудозвонов. Мне пусто без Дэйвида. Я бы поехала туда, если б они позвонили. Понимаете, Коллетт?

— Разумеется. Сочувствую. Я могу звонить?

Послышался безрадостный смех.

— У-в-а-ж-ь-т-е, — протянула Сент-Джон. — Звоните хоть каждый день, проверяйте, жива ли я еще.

Коллетт повесила трубку и обхватила себя руками: от последнего замечания Сент-Джон у нее дрожь пробежала по всему телу. Двое мертвых на одну контору. Осознание этого побудило ее начать заново обдумывать все произошедшее. Может, смерть Барри Мэйер не имеет абсолютно и однозначно ничего общего со шпионами и правительствами. Может, за ней стоит коммерция — просто и ясно. Может быть… может быть…

Много их, всяких «может быть».

17

Открывший дверь Эрик Эдвардс был облачен в белый гостиничный купальный халат с буквой «У» на грудном кармашке.

— Мисс Кэйхилл, проходите. Я на минуточку. Удалось к концу дня выкроить время для разминки. — Он исчез в спальне, оставив ее одну в гостиной.

На полу валялись полотенца с вытканными словами «СОБСТВЕННОСТЬ ГОСТИНИЦЫ „УОТЕРГЭЙТ“», а на них — небольшой набор гантелей. Радио доносило звуки супермодного рока. Одежда разбросана по всем столам, стульям и прочей мебели.

В дверь постучали, и она открыла. Молодой латиноамериканец вкатил тележку, развернул у нее створки, скоренько разложил салфетки, серебряные приборы и вручил Коллетт чек.

— Я не… Да, давайте. — Она подписалась именем Эдвардса и дала доллар на чай.

Эдвардс появился из спальни — уже в брюках. Кэйхилл не могла сразу же не обратить внимания на верхнюю, обнаженную, часть его туловища: мощные мускулистые руки и грудь, подобранная талия с животом, и все это цвета меди.

— Так, уже доставили, — сказал он. — Я вам должен что-нибудь?

— Нет. Я расписалась.

— Добро. Что ж, позвольте мне одеться. Будьте как дома.

— Вам налить чего-нибудь?

— Да, будьте любезны. Просто джин со льдом. Бутылка вон там. — Он указал на шкафчик, где стояла наполовину пустая бутылка с джином.

Эдвардс ушел в спальню, а Кэйхилл приготовила напитки. Когда он снова присоединился к ней, то был одет в белую шелковую сорочку с монограммой и легкие желтые штиблеты. Она вручила ему стакан с джином. Он поднял его и провозгласил:

— Помянем Барри Мэйер, дьявольски красивую леди. — И выпил.

Кэйхилл последовала его примеру и слегка поморщилась.

— Прошу прощения, что приходится вот так, на бегу. — Он смахнул с кушетки одежду с журналами, и они сели. — Скажите, есть что-нибудь новое о Барри?

— Новое? Нет. Полагаю, вы слышали, что вчера вечером убили ее помощника?

— Нет, не слышал. Которого из помощников?

— Дэйвида Хаблера.

— Что вы говорите! Он и впрямь ей нравился. Его убили?

— Так полиция утверждает. Случилось это в Росслине. Кто-то проткнул ему сердце острым предметом.

— Господи Иисусе!

— Считают, что мотив — ограбление, поскольку пропали бумажник и кредитные карточки Дэйвида, только для меня это не доказательства.

— Да, похоже, что не доказывает. Вот ирония судьбы: двое умерли так быстро друг за другом.

Коллетт кивнула.

Он взглянул прямо ей в глаза и сказал:

— Мне без Барри тоскливо. Мы уже собирались все официально оформить.

— Вы намеревались пожениться? — воскликнула пораженная Кэйхилл.

— Может, «намеревались» не совсем то слово, но продвигались, в общем, в этом направлении. — Он улыбнулся. У него была очаровательная улыбка: подкупающе откровенная улыбка маленького мальчика. — По тому посланию, что я на вашем автоответчике оставил, вы, должно быть, меня за студента-желторотика приняли. Я целую вечность пробивался по телефону в Будапешт, а когда пробился и оказался один на один с этой зловредной машиной, то принялся мямлить невесть что. Мне было очень горько. Очень горько.

— Могу представить, — сказала Кэйхилл. — Вы когда ее в последний раз видели?

— За неделю или около до того… Если честно, то между нами небольшая кошка пробежала, и мы собирались удрать куда-нибудь дней на несколько, чтобы поставить все на свои места. Она собиралась приехать на БВО по возвращении из Венгрии. Уже никогда она туда не приедет, вот ведь как, а?

В ответ Кэйхилл молча наполнила стаканы. Она глубоко вздохнула и выдавила из себя улыбку. Все мысли ее были о положении, сложившемся на данный момент, все те же старые мысли, что терзали ее в последние дни при каждой встрече. Знал ли он, что она работает на ЦРУ? Напомнила себе, что с утра она сама уже разобралась в этом. Он знал. Тем не менее стоит ли ей заводить разговор обо всем: о курьерской жизни Барри, Джейсоне Толкере, своей работе в Будапеште и о том, что она знает, что за работа у него на Британских Виргинах?

«Пока не будем, — решила она, — не то время».

— Итак, говоря о чем полегче, — сказал Эдвардс, — вы отправляетесь в мою крохотную частичку мира на отдых.

— Да, хочу вот. — Она совсем забыла об этой стороне своей встречи с ним.

— Какие-нибудь планы уже есть?

— По правде сказать, нет. Решила-то в последнюю минуту. Думала даже сходить в бюро путешествий, а потом вас вспомнила. Барри говорила, что вы знаете БВО, как никто другой.

— Это неправда, но я многое узнал, обходя на парусах эти острова. Желаете шикануть? Острова Перта, «Литтл-Дикс», залив Бирас-Крик. Хотите чуть побольше жизни? «Трэйдвиндз», Биттер-Энд. Есть намерение вкусить настоящую туземную жизнь? К Энди Флаксу в Рыбачью Бухту, на Стоянку Дрейка или остров Москито. Выбор обширен, а промеж ними — и того больше.

Остров Москито, подумала она, место встреч по «Банановой Шипучке» на самом высоком уровне.

— А вы бы что посоветовали?

— Мой дом всегда к вашим услугам.

Неужто все сложится так легко?

— Или, — продолжал он, — одна из моих яхт, когда есть хоть одна свободная. Я обещал вам суточную прогулку под парусами. С тем же успехом можете оставаться на борту, сбережете немного денег.

— Это уж чересчур щедро.

— Кому-нибудь я бы такого не предлагал. Барри много раз останавливалась у меня дома и на яхтах. Вы действительно окажете мне честь, побывав у меня, Коллетт. Не обещаю, что смогу уделять вам много времени. Все зависит от заказов, но сезон у нас там еще не начался, по крайней мере когда я уезжал, дела шли не шибко. — Он поднялся и долил джина себе в стакан. — Еще по одной?

Кэйхилл глянула на часы.

— Вам пора уходить, — сказала она, — и меня ждут. Но я не могу не чувствовать, что должна как-то отплатить за вашу щедрость.

— Не говорите глупостей, — попенял он, провожая ее до двери.

— Если б вы завтра не улетали, я пригласила бы вас составить мне компанию и пойти в Центр Кеннеди. Я раздобыла-таки два билета на великолепное представление, а получается, что я одна на оба билета.

— Черт, жаль, что не смогу, — сказал он, — просто никак не получится. У меня там, дома, уже днем встречи назначены. Найдете кого-нибудь еще.

Она обрадовалась его отказу. Предложение было скоропалительным: один из в спешке заготовленных ею вариантов сойтись с Эдвардсом поближе. Но тогда бы, сообразила она, оказалось страшно неудобно, если вообще возможно, встретиться в антракте с Джо Бреслином. Знал ли Эдвардс Бреслина и Хэнка Фокса? Вероятно, имена ему знакомы, но лично не встречались. Агенты вроде Эдвардса действуют исподтишка, редко соприкасаясь с управленцами. Есть у них свой единственный контакт в Лэнгли, ну, еще кое с кем из оперативников на местах знаются, вот и все. Повадки зверя. А вот знал он о ней или нет — это другое дело, мост, который предстоит перейти, когда…

— Как в посольстве дела идут? — спросил он уже у самой двери.

— Нормально, судя по последним сведениям.

— Вы все в том же отделе?

А какой подразумевался отдел? Она ответила:

— Да.

— Когда намерены прибыть на БВО?

— Думаю, наверное… сегодня у нас среда… наверное, в субботу.

— Отлично. «Панам» летает до Сан-Хуана, оттуда вы можете пересесть на рейс «Эйр БВО». Открылась и новая прямая линия из Майами.

— По мне, уж лучше из Нью-Йорка лететь. — А в памяти сделала зарубочку разузнать про рейс из Майами. — Спасибо за приглашение.

— Буду ждать вас. Телефон мой у вас есть. Сообщите, когда прилетаете, и я организую встречу.

— Вот это потрясающе!

— Это ради Барри. Увидимся на солнышке через пару дней.

18

Театр танца из Гарлема закончил первый акт под шквал аплодисментов двух с половиной тысяч зрителей, заполнивших концертный зал Центра Кеннеди. Кэйхилл, сидевшая в центре двенадцатого ряда, восторженно присоединилась к общему ликованию. Взяв плащ со свободного места рядом, она двинулась вместе с толпой, которая, как паста из тюбика, выдавливалась в Большое фойе, Зал Штатов и Зал Наций. До начала представления, когда публика только собиралась, шел дождь, но во время первого акта он прекратился.

Она пошла к двери, ведущей на широкий открытый балкон с видом на Потомак, и выглянула наружу. Немногие вышедшие на свежий воздух зрители держались маленькими группками, разделенные лужами. Коллетт скользнула взглядом по перилам со стороны реки и увидела Джо Бреслина. Он стоял спиной к ней. Синий трубочный дымок вился над ним, тая в сыром ночном воздухе. Кэйхилл подошла к нему сзади.

— Приветствую, Джо.

Не оборачиваясь, он сказал:

— Чудесный вечер. Мне нравится вот так, сразу после дождя.

Она встала рядом у перил и посмотрела вдаль, за реку, в сторону Национального аэропорта. Реактивный лайнер свистяще провизжал над головой, устремляясь к спасительной тверди посадочной полосы, выпущенные шасси его походили на когти хищной птицы, подлетающей к ветви дерева. Когда шум самолетных двигателей стих вдали, Бреслин спросил:

— Понравилось представление?

— Очень. А тебе?

— Не самый любимый вид развлечений для меня, но, полагаю, это тоже нужно.

Она пустилась было обсуждать достоинства танцевальной труппы, но сообразила, что не за тем они тут встретились. Доложила:

— Я установила контакт с Эриком Эдвардсом.

— И?

— Полечу к нему в гости на БВО в субботу.

Джо быстро повернул голову, внимательно посмотрел на нее, улыбнулся, взметнул брови и вновь обратил свой взор на реку.

— Быстро получилось, — сказал он, и в голосе его прозвучало неодобрение.

— Оказалось легко — Барри вымостила дорогу.

— Барри?

— Связующая нас нить. Мне не потребовалось влезать в шкуру обольстительницы. Благодаря ей мы просто пара друзей.

— Понятно. Ты у него остановишься?

— Да, или дома у него, или на одной из его яхт.

— Хорошо. Как ты с ним встретилась?

— Позвонила. Он пригласил меня выпить к себе в номер в «Уотергэйт». Вообще-то я сама напросилась. Сказала ему, что намерена отдохнуть на БВО, и попросила дать совет, что, где и почем.

— Хороший заход.

— Я тоже так думала. В любом случае — сработало. Теперь что дальше?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что я должна отыскать, пока буду там?

Бреслин пожал плечами и запыхал трубкой.

— Не знаю, все, что найдешь интересного.

— Так туманно и приблизительно не пойдет, Джо.

— Я и не собирался туману напускать. — Вздох его был глубок и продолжителен. Джо оглянулся по сторонам, осмотрел людей на балконе. Ближайшие — две пары, подошедшие к перилам полюбоваться на реку, — стояли в пятнадцати футах от них. Бреслин так облокотился о перила, чтобы оказаться спиной к ним и лицом к Кэйхилл.

— Почему ты живешь у своего бывшего школьного дружка?

Его прямота застала ее врасплох.

— Верна Уитли? Откуда ты про него знаешь?

— Дело тут не в том, чтобы знать про него, Коллетт, а в том, чтобы знать про тебя.

— За мной следят?

— Тебя оберегают.

— От чего?

— От напастей.

— Меня это обижает, Джо.

— Будь признательна. Так что об Уитли?

— А что о нем? Ходили вместе в школу, вот и все. Когда я приехала домой, мама наприглашала гостей, появился и он. Сюда приехал по заданию от журнала «Эсквайр».

— Это я знаю. Почему ты живешь у него?

— Потому что… Господи, Джо, тебе-то какое дело?

— Ты права, Коллетт, это не мое дело. Это дело Компании.

— Я бы с этим поспорила.

— Не утруждайся.

Он посмотрел на нее, но промолчал. Она заговорила:

— Верн был первым, кто рассказал мне про убийство Дэйвида Хаблера.

— И он убедил тебя, чтоб ты перебралась из гостиницы к нему ради… ради твоей собственной безопасности?

— Да, в общем и целом все произошло именно так. — Она покачала головой и громко фыркнула. — Ах, вот оно что! Меня, девочку, здорово оберегают, а, Джо? Ты чего добиваешься? Хочешь убедить меня и Верну тоже не доверять? Не верь никому, так? Все вокруг шпионы, двойные агенты или…

Бреслин, не обращая внимания на ее пыл, спокойно сказал:

— Ты, конечно же, знаешь, что твой школьный ухажер в Вашингтоне собирает материал для статьи о нас?

Слова его ударили ей в грудь так, словно это был удар кулаком.

— Нет, об этом я не знала, — произнесла она, уже сдерживая голос.

— Отдел Хэнка Фокса пасет твоего дружка.

— И что?

— Возможно, ты нужна ему как источник информации.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что…

— Думаю, тебе лучше учитывать такую вероятность.

— Спасибо. — Она корила себя за резкую краткость ответа, но ни на что иное в тот момент не была способна.

— Теперь об Эдвардсе. Не исключено, что через него идет утечка по «Банановой Шипучке».

— Я слышала.

— Если это так, то он потенциально опасен.

— В каком смысле?

— В физическом. Опасен для тебя. Есть и еще одно сведение, которое, я думаю, ты сумеешь оценить по достоинству.

— Разумеется.

— Есть вероятность, что его обратили.

Еще один удар кулаком в грудь.

— Я думала, все дело в чрезмерном пьянстве и длинном языке.

— И это тоже может быть, только вероятность обращения исключать не стоит. Благоразумно не упускать из виду такие вероятности.

— Обещаю не упускать. Что еще, по-твоему, мне следует знать?

— Полно всякого. Твой человек, Арпад Хегедуш, держит путь в Россию.

— В самом деле? Ему-таки устроили?

— Да. Перед тем, как он уехал, мы провели с ним последнюю встречу. Нелегко пришлось. Не хотел говорить ни с кем, кроме «своей мисс Кэйхилл». Сумели убедить, что в его же интересах поговорить с кем-то другим.

— Как он?

— Измочален в лоскуты, трясется от того, что уготовано ему по возвращении в матушку Россию. Едва не переметнулся, к нам едва не перешел.

— Он собирался.

— Знаю, мы со Стэном читали твой отчет о встрече. Женщина, которую он встретил, многое для него осложнила. Он готов был сделаться перебежчиком и ее с собой прихватить.

— Не может быть!

— Мы отговорили.

— Потому что он нам нужен. — Теперь в ее голосе прозвучало презрение, которое она вовсе не собиралась высказывать вслух.

— Мы подозреваем, что с ним все обойдется. Нет никаких признаков, что он попал в беду.

— А женщина?

— Служащая на венгерском заводе по переработке пищевых продуктов. Для нас бесполезна.

— Не думаю, что нам доведется снова увидеть Хегедуша.

— Посмотрим. Что действительно важно, так это его вскользь, в последнюю минуту брошенная фраза в конце встречи с тобою о докторе Толкере.

— Я знаю. Никак не получалось поговорить об этом с кем-нибудь до отлета. Рассчитывала, что мой отчет свое дело сделает.

— Мы считаем, что с Толкером все о’кей.

— Почему?

— Потому… потому что он никогда не сделал ничего такого, что бы хоть в ком-то заронило сомнение. И все же…

— И все же он был контактом для Барри Мэйер, а она состояла в интимной связи с Эриком Эдвардсом, что, в соответствии с постулатом 101, означает причастность к «Банановой Шипучке». Может, утечка идет от Толкера.

— Может быть, а может, и нет. За ним мы следим. В данный момент нас больше беспокоит его связь с твоим бывшим ухажером, мистером Уитли.

Кулачные удары в грудь стали отдаваться болью во всем теле.

— Какая связь? — выговорила она.

— Уитли раскапывает все, что касается программы, от которой мы отказались давным-давно. Проект «Синяя птица»? «МК-УЛЬТРА»?[11]

— Мне это ни о чем не говорит.

— Во время обучения вас в это посвящали. Мозговой контроль. Эксперименты с наркотиками.

— О’кей, смутно припоминаю. Зачем Верну интересоваться, если все это уже в прошедшем времени?

Под порывом прохладного ветра с реки Бреслин снова передернул плечами под плащом.

— Это-то и хотелось бы узнать. Может, ты смогла бы…

— Ни-ни.

— Почему нет? Он же использует тебя как источник информации для своих целей.

— Это вы так считаете, а не я.

— Окажи ему милость, Коллетт, и задай несколько вопросов. Парень забрался в глубокую воду.

— Зачем ты это говоришь?

— Вспомни мистера Хаблера.

Кэйхилл открыла рот для ответа, потом оттолкнулась от перил и пошла к двери, ведущей обратно в Центр Кеннеди. Сзади раздался голос Бреслина:

— Коллетт, иди сюда.

Она остановилась. Замигал свет, возвещая, что второй акт вот-вот начнется. Она обернулась — руки в карманах блейзера, голова вздернута, глаза прищурены.

Бреслин улыбнулся и слегка поманил ее указательным пальцем, прося вернуться. Она глянула под ноги, увидела свое размытое отражение в большой луже на балконе, снова перевела глаза на Джо и зашагала обратно. Еще один реактивный лайнер — на сей раз взлетевший над Национальным аэропортом — огласил все вокруг нарастающим форсажным ревом.

Бреслин, как только она снова оказалась рядом, сказал:

— Дэйвид Хаблер поехал в Росслин, потому что ему сказали, что там он получит книгу, разоблачающую нас изнутри. — Она открыла было рот, но он предостерегающе поднял палец, призывая ее к молчанию. — Он должен был встретиться с кем-то на углу, где у нас оборудованная точка. Это безымянное лицо должно было переговорить с ним о продаже информации из внутреннего источника, которая, в свою очередь, должна была превратиться в книгу — бестселлер, никак не иначе.

Кэйхилл слушала его и только глазами хлопала.

— Этой оборудованной точкой в Росслине заведует Хэнк Фокс.

Глазки снова хлоп-хлоп. Потом вопрос:

— И Дэйвид был убит этим самым лицом, собиравшимся продать ему информацию?

— Дэйвид был убит… мы не знаем, кем.

— Не ограбление?

— Не похоже.

— Наши? Кто-то из нас?

— Не знаю. Твой дружок, Верн Уитли, был там, когда это случилось.

— Он сидел в полиции Росслина, где искал сведения для статьи, которую ему заказали, о Вашингтоне и…

— Он был там. — Слова эти были тяжелы и тверды, как булыжники.

— Боже праведный, Джо, уж не предполагаешь ли ты, что Верн имеет какое-то отношение к убийству Дэйвида?

— Предполагать я перестал давным-давно, Коллетт. Теперь я только рассматриваю вероятности.

— И в этом ты чертовски преуспел.

— Спасибо. Между прочим, один из клиентов Барри Мэйер, Золтан Рети, посетил нас. — Джо рассмеялся. — Вот и поговори о плохом выборе слов! На приеме он сконтачил с Рут Лазара из отдела культурного обмена, заявил, что ему нужно кое с кем переговорить. Мы организовали встречу.

— Что он сказал?

— Сказал, что убежден в том, что его услали на конференцию в Лондон, поскольку знали о его предполагаемой встрече с Барри Мэйер по ее прибытии в Будапешт.

— Что сие значит?

— Значит… что советские явно не только знали то, что она везет нечто важное, но и желали, чтобы человек, ради которого она летела в Будапешт, не мешался под ногами.

— Ты думаешь, ее убили советские?

— Без понятия.

— Джо.

— Что?

— Что везла Барри?

— Насколько меня уверили, ничего.

— Ничего?

— Ничего.

— Ее убили из-за ничего?

— Похоже на то.

— Блеск. Это сразу дает подлинную цену ее жизни.

Он снова раскурил трубку.

— Надо идти, — сказала Кэйхилл. — Уже начинается.

— О’кей. Еще одно, Коллетт. Учти и запомни. Во-первых, тебя выбрали отыскать утечку по «Банановой Шипучке» отнюдь не по легкомысленному кривлянью случая. У тебя есть все основания задавать вопросы, а теперь ты получила приглашение от одной из наших основных персон. Ты познакомилась с Толкером. Не бросай этот контакт. Ты живешь у человека, который сует нос в наши дела, а это значит, что он для тебя так же доступен, как и ты для него. Будь профессионалом, Коллетт. Отбрось все личные пристрастия и делай дело. Тебе воздастся.

— Как?

Он хмыкнул.

— Тебе нужны цифры?

— Нет, мне нужно немножко смысла, осознания того, что я смогу вернуться к обычной жизни.

— Каковой ты считаешь встречи с венгерскими перевертышами на конспиративных квартирах?

— В данный момент, Джо, та жизнь мне кажется службой телефонистки, работающей всего с девяти до пяти.

— Сделай дело — и можешь выбирать что угодно. Они мне так сказали.

— Кто?

— Мозговой трест.

— Джо.

— Что?

— А я тебя не знаю.

— Да брось ты! Знаешь. Когда вся эта заваруха успокоится, все будет, как в старые добрые времена: ужины в «Гунделе», «Миниатюр», изжога, скрипки, визжащие не в лад. Доверься мне.

— Так говорят в адвокатских конторах.

— Доверься мне. Я за тебя.

— Попробую.

Кэйхилл ушла со второго отделения и вернулась в квартиру, где ее поджидал Верн Уитли. В шортах, с банкой пива в руке, он сидел, задравши босые ноги на кофейный столик.

— Где была? — спросил он.

— В Центре Кеннеди.

— Да ну? Приличный концерт?

— Танцевальное представление.

— Никогда не мог постичь прелести танцев.

— Верн.

— Что?

— Давай поговорим.

19

К тому времени, когда накатилась суббота и Кэйхилл устроилась в кресле самолета компании «Панам», вылетавшего рейсом на Сан-Хуан, она была готова лететь из Вашингтона куда глаза глядят на любой остров. Никаких иллюзий она не строила. Ее поездка на БВО — всего лишь продолжение того, чем она занималась с тех пор, как возвратилась из Будапешта, и все же по неведомой причине (возможно, по той же, по какой люди бьют себя молотком по ноге, желая позабыть про головную боль) настроение у Коллетт было отпускное.

Времени навестить маму перед отъездом так и не нашлось, зато ей удалось отыскать дырку в куче дел и втиснуть в нее безумный, расточительный рывок по магазинам в поисках одежды для летнего сезона. Купила она не много (залитые солнцем острова многого и не требовали): два купальника — один бикини, другой закрывающий тело броней, — причем оба в оттенках красного цвета; пестрый красочный длинный халат, белые шорты, сандалеты, облегающее белое платье и — самое приятное из всех приобретений — комбинезон цвета просвеченной солнцем морской глуби. Сидел он на ней как влитой, а потому носить его было сплошным удовольствием. В нем она и была одета в то утро, когда села в самолет.

Едва самолет набрал высоту и принесли завтрак, Коллетт сбросила туфли, откинулась в кресле и попыталась исполнить данное самой себе обещание: воспользоваться полетом для того, чтобы наедине с собой без помех во всем разобраться, замкнувшись на некоторое время в пределах личных мыслительных способностей.

Перед отъездом она еще раз побывала в Лэнгли. Беседовала с Хэнком Фоксом. Бреслин во время их встречи на балконе Центра Кеннеди назвал ей особый номер телефона и предложил звонить по нему каждый день и, кто бы ни снял трубку, говорить: «Вас беспокоят из приемной доктора Джейна, будьте добры мистера Фокса». Она проделала все, как было предписано, и в ту же минуту Фокс оказался на проводе. Сказал он всего-навсего:

— Наш друг улетел в Будапешт. У вас все готово для поездки на юг?

— Да, в субботу.

— Хорошо. В случае, если соскучитесь по дому или просто захотите с кем-нибудь словом перемолвиться, на Пуссерз-Лэндинг всегда отыщется приличная компашка друзей. Они собираются в палубном баре и ресторане. Покормите большую птицу в клетке между полуднем и тремя часами. Вам предложат беседу на любую занимающую вас тему.

За время работы в ЦРУ Коллетт много раз приходилось выслушивать распоряжения на подобном языке с двойным дном, так что Хэнка она поняла. Ясно, что в этой гавани, которую они зовут Пуссерз-Лэндинг, содержат птицу в клетке, и если она станет кормить ее в указанное время, то к ней подойдет некто, связанный с ЦРУ. Приятно было узнать.

— Позвоните по этому номеру, когда вернетесь, — сказал Фокс. — Я буду здесь.

— Понятно. Спасибо.

— Мои наилучшие пожелания доктору Джейну.

— Что? Ах, да, конечно. Он также просил передать вам привет.

Глупости, игрушки — так думала она до тех пор, пока сама не оказалась в деле и не поняла, какой смысл заложен во все эти шифрованные банальности. Кому-надо-знает: если только на звонок не ответит то самое лицо, кому он предназначен, то любому другому, снявшему трубку, вовсе незачем знать, кто звонит. Случалось, палку перегибали, даже до крайностей доходили, особенно те, кто жить не мог без интриг, но дело того стоило. Тебе придется свыкнуться с этим, уговаривала она себя во время обучения, или ты вовсе утратишь способность воспринять хоть что-нибудь серьезно и тем навлечешь на себя беду.

Могла Барри не воспринять все это достаточно серьезно? Тут есть над чем подумать. Порой она вела себя просто вызывающе бесцеремонно, и Коллетт приходилось ее одергивать. Не пошутила ли она в неурочный час, когда то, что она везла, к шуткам относить ну никак не следовало? Или она слишком легкомысленно восприняла обязанность пользоваться кличкой? Не сумела выйти на контакт с кем следовало не напрямую, а кружными путями?

Возможная связь между смертью Мэйер и убийством Хаблера занимала все ее мысли. Дэйва Хаблера убили в проходе в Росслине, где находилось помещение, принадлежавшее ЦРУ и опекавшееся Хэнком Фоксом. Предположительно Хаблер отправился туда на встречу с тем, кто дал понять, что он или она желает продать доверительную, исходящую из самой Компании информацию для использования ее в книге. Это дает веские основания включить Хаблера в список действующих лиц и всерьез взвесить вероятность общей причины у обоих убийств.

Она едва мозги не свихнула, пытаясь вместить в них все вероятности. К этому занятию ее неуклонно подталкивала самая всепоглощающая из мыслей: память о последних тридцати шести часах, проведенных с Верном Уитли.

Вернувшись с танцевального представления, Коллетт решила вызвать Верна на разговор. Проговорили они до трех часов утра. Беседы, какой ее представляла Коллетт, не получилось вовсе. Положим, Верн был в какой-то мере откровенен, хотя стало ясно, что в себе он держит больше, чем рассказывает.

Беседа началась с вопроса Коллетт:

— Хотелось бы знать, Верн, какое именно задание ты получил от «Эсквайра».

Он отшутился, мол, Правило Номер Раз: никогда не обсуждай статью, которая только готовится.

— Стоит нарушить — и статья выхолащивается, — пояснил он. — Выбалтываешь ее, а садишься писать, ан огонь и угас.

Ей хотелось сказать: «Правило Номер Раз для всякого работающего на ЦРУ: держись подальше от журналистов». Не сказала, разумеется, не могла: для него она ушла из Центрального разведуправления, чтобы заняться цивильным делом в посольстве Соединенных Штатов в Будапеште.

Правда, верил ли он этому? Если домыслы Хэнка Фокса точны, то Уитли опять прибился к ней не затем, чтобы вновь возжечь пламя их любви, а затем, чтобы держаться поближе к внутреннему источнику, могущему насытить сочной фактурой статью, над которой он работал, о программе, прекращенной давным-давно.

Вот оно опять: все та же дилемма! Кто что о ком знает. А вдобавок: стоило ли верить Хэнку Фоксу? А может, Уитли и не собирался писать про ЦРУ. Маниакальная подозрительность Управления ни для кого не секрет. В нем хватает людей, которые находят заговоры за любой гаражной дверью в Джорджтауне.

Той ночью, сидя с Уитли в квартире его брата, она поняла: следует почаще идти напрямик. Случай представился.

— Верн, тут один сказал мне сегодня, что ты в Вашингтоне собираешь материал вовсе не для статьи о здешних социальных переменах. Сказал, что ты копаешь под ЦРУ.

Верн хохотнул и потряс пустой банкой пива.

— Надо, думаю, еще баночку взять. Тебе принести чего?

— Нет, я… давай! Виски тут есть?

— Возможно. Чистяк?

— Немножко воды.

Пока его не было, она удалилась в спальню, где разделась и влезла в один из халатов брата Уитли, в котором уместилось бы трое таких, как она. Закатав рукава, она вернулась в гостиную, где ее уже ждала выпивка. Уитли торжественно поднял банку с пивом.

— Так выпьем за недоверие между мужчиной и женщиной — основу основ всего сущего.

В ответ Кэйхилл машинально подняла было свой стакан, но, спохватившись, остановила руку и взглянула недоуменно на Верна.

— Потрясающий сценарий, Коллетт. Какой-то шут оповещает тебя, что я тут кропаю статью про ЦРУ. Ты когда-то работала в ЦРУ, а потому соображаешь, что я объявился в вашем доме, чтобы подкатиться поближе к «источнику». Вот он, мой единственный интерес к Коллетт Кэйхилл: пребывать в надежде, что она пошире откроет рот — что само по себе, глядишь, и неплохо было бы! Участь моя решена: голыми фактами она загнала меня в угол. — Он вскинул руки вверх, сдаваясь. — Твой приятель прав.

Уитли со всего маху брякнул пивной банкой об стол, подался всем телом вперед и заговорил с наигранной суровостью:

— Через в высшей степени надежный источник я вышел на информацию о том, что директор ЦРУ не только втянут в дикую любовную связь с женщиной — членом Верховного Суда (естественно, имя ее я назвать не могу), но в то же самое время еще и находится в гомосексуальных отношениях с бывшим астронавтом, которому в одной из клиник Перу поставили диагноз как ВИЧ-инфицированному — болен СПИДом.

— Верн, я отнюдь не вижу…

— Погоди. — Он предостерегающе поднял руку. — Это еще не все. ЦРУ готовит заговор с целью свержения законного режима в Лихтенберге, постоянно подает телеграфный сигнал на обе груди Долли Партон и вот-вот осуществит убийство Эйба Хершфелда, чтобы завладеть всеми автостоянками Большого Нью-Йорка в случае ядерного нападения. Как тебе такой сюжет?

Она засмеялась.

— Коллетт, детка, в этом ничего смешного нет!

— Где Лихтенберг? Ты хотел сказать Лихтенштейн.

— Я сказал то, что хотел — Лихтенберг. Это кратер на Луне. ЦРУ чхать хотело на Лихтенштейн. Луна — вот что им нужно.

— Верн, я тебе серьезно говорю, — сказала она.

— Зачем? По-прежнему состоишь в рядах национальной гвардии бойцов невидимого фронта?

— Нет, но… это не важно.

— Кто сказал тебе, что я готовлю статью про ЦРУ?

— Я не могу сказать.

— Ой, как это дьявольски демократично! Я, как водится, обязан перед тобою душу распахнуть, зато леди «не может сказать». Не ожидал от тебя, Коллетт. Вспомни, что я написал в твоем дневнике.

— Помню, — вымолвила она.

— Это радует. Есть что-нибудь новое о твоем приятеле Хаблере?

— Нет.

— С англичанином этим, Хотчкиссом, говорила?

— Да, столкнулась с ним у Барри в агентстве. Он теперь там управляет. Стал владельцем.

— Это как же?

Она объяснила ему все про партнерское соглашение и рассказала о своем разговоре с адвокатом Мэйер.

— Что-то, сдается мне, не все тут кошерно.

— Мне тоже так сдается, но, очевидно, Барри сочла подобную сделку выгодной.

— Такой отчаянной была?

— Более или менее, хотя и не до такой степени.

Он подсел к ней на тахту, обнял рукою за плечи. Стало так сладостно: чувствовать его рядом, вдыхать его запах. Она заглянула ему прямо в глаза и увидела в них жалость и нежность. Он легко тронул ее губы своими. Приготовившись к отпору, она поняла, что противиться не станет. Он был предугадан и предопределен, этот момент, на всех картах: неизбежность, к которой она тянулась всей душой…

Они проспали все утро. Коллетт проснулась как от толчка. Посмотрела на Верна, лицо его во сне было спокойно и безмятежно, на губах затихла улыбка умиротворения. «Не играешь ли ты со мною?» — молчаливо вопрошала она. Все мысли, всплывшие было во время беседы накануне вечером, были сметены волной страсти и наслаждения, какую они сотворили сами для себя в постели. Теперь уж солнце вовсю било в окна. Страсть отбушевала, реальность занявшегося нового дня вышла на авансцену. Реальность угнетала, ей она предпочла бы то, что чувствовала под одеялом, где, как однажды кто-то сказал: «Им тебе не навредить».

Она встала, ушла в другой угол комнаты и просидела там в кресле, ей показалось, очень долго. На самом деле и нескольких минут не прошло, как проснулся Верн, зевнул, потянулся и рывком уселся, опершись о спинку кровати.

— Сколько времени-то? — спросил он.

— Не знаю. Поздно уже.

Еще один зевок, ноги перемахнули через край постели. Взъерошил пятерней волосы, головой потряс.

— Верн.

— Ага?

— Тому, что было ночью, я отдалась всем сердцем, только все же…

Он медленно обернулся, все лицо его напряглось.

— Только все же что, Коллетт?

Она вздохнула.

— Ничего. Кажется, мне просто ненавистно было пробуждаться, вот и все. Я уеду на несколько дней.

— Куда едешь?

— На Британские Виргинские острова.

— Это как же?

— Просто убраться отсюда. Мне это необходимо.

— Само собой, это я понимаю, но почему туда? У тебя там знакомые?

— Один-два.

— Где ты будешь жить?

— А!.. Наверное, на наемной яхте, у меня там приятель есть, он организует.

— Богатенькие у тебя приятели. — Он поднялся, сделал наклон, коснувшись руками пальцев ног, и скрылся в ванной.

Тут только Кэйхилл осознала, что сидит в кресле голая. Она подняла с пола сброшенный вчера халат и включила кофеварку.

Когда Верн, приняв душ и одевшись, вернулся, от него веяло холодком. Пробежав какие-то бумаги, он упрятал их в портфель и направился к выходу.

— А кофе не будешь? — спросила Кэйхилл.

— Нет, надо идти. Слушай, может получиться, что я не увижу тебя до твоего отъезда.

— Ты разве не вернешься вечером?

— Попробую, но может так случиться, что я уеду из города на ночь. Во всяком случае, желаю хорошо отдохнуть.

— Спасибо, я постараюсь.

И он ушел.

Вечером Верн не приехал, и это ее обеспокоило. Что такое она сделала, чтобы обратить напоенную теплом ночь любви в морозное утро? Все оттого, что она уезжает? Он ревнует, думает, на БВО она уляжется в постель к кому-нибудь еще, к какому-нибудь старинному или нынешнему поклоннику. Жаль, что она не вправе рассказать ему, что за поездка ей предстоит, но стоило этой мысли пробудить в душе у нее печаль и горечь, как она тут же отогнала ее прочь, сообразив, что и он, видно, с ней не откровенен до конца.

В субботу она поднялась спозаранку и уложила вещи. В последнюю минуту огляделась, отыскивая какую-нибудь книжонку — почитать в дороге. Книги стопками лежали повсюду. Она подхватила штук шесть с ночного столика у кровати и пробежала глазами названия. Одно сразу же привлекло внимание. «Гипноз», автор некто по имени Дж. Х. Эстабрукс. Она сунула книжку в сумку, которую собиралась взять с собою в самолет, вызвала такси и отправилась в аэропорт.

После того как стюардесса в форме «Панам» угостила ее кофе, она вытащила книжку из сумки и раскрыла ее на странице, где давалась краткая биографическая справка об авторе. Эстабрукс получал стипендию имени Родса, в 1926 году в Гарварде ему дали докторскую степень по психологии образования, был профессором психологии Колгэйтского университета, специализировался на отклоняющейся от нормы и промышленной психологии. Книга, которую Кэйхилл держала в руках, написана в 1943 году, а в 1957-м она переработана и дополнена.

Первые несколько страниц содержали описание проходившего в Дании судебного процесса по обвинению в убийстве: один человек загипнотизировал другого, с тем чтобы тот совершил убийство. Главный государственный свидетель, доктор П. Й. Райтер, авторитет в области гипноза, заявил, что любой человек способен на любое деяние, находясь под гипнозом.

Кэйхилл бегло пробежала текст дальше, пока не добралась до шестнадцатой страницы, где Эстабрукс писал об использовании гипноза как современного средства ведения войны. Она внимательно вчиталась в его рассуждения.

Возьмем для иллюстрации одно средство из арсенала войны — использование методики, получившей название «гипнотического связного». По очевидным причинам проблема пересылки сообщений в ходе боевых действий, налаживания связи внутри собственных вооруженных сил представляет собой самую сложную головоломку для военных. В их распоряжении шифры, однако шифры могут оказаться утраченными, украденными или, как мы выражаемся, раскрытыми. Есть в их распоряжении и нарочные с курьерами, однако горе донесениям, если противник засечет или захватит нарочного. Сообщения могут передаваться изустно, однако допрос третьей степени в любой из его многочисленных разновидностей вырвет сообщение из любых уст. Война — дело беспощадное, а человек есть всего лишь человек. Поэтому нами разработана методика, которая практически абсолютно надежна. Подыскиваем хорошо гипнотизируемый объект, скажем, в Вашингтоне и под гипнозом вводим в него сообщение, которое требуется куда-либо переслать. Сообщение может быть и длинным, и сложным, ибо память у объекта превосходная. Представим себе, что война еще продолжается и мы отправляем объект в Токио с обыкновенным служебным заданием в составе, скажем, вспомогательных армейских частей.

Теперь обратите внимание, какая любопытная картина вырисовывается. Пробужденный, объект в отношении своего перевода в Токио знает только одно: он отправляется по обычному делу, не имеющему никакого отношения к разведуправлению. В то время как в его мозговой подкорке хранится «под замком» то самое очень важное сообщение. Более того, нами устроено так, что есть один-единственный человек на свете (помимо нас самих), которому по силам загипнотизировать связного и получить от него сообщение, — допустим, некий майор Макдональд в Токио. Прибыв в Токио, объект, действуя в соответствии с постгипнотическими представлениями, отыщет майора Макдональда, который загипнотизирует его и получит сообщение.

При данной методике исключена опасность того, что объект, утратив бдительность, проговорится жене или своим поведением вызовет подозрения у окружающих. Он служит во вспомогательных войсках и едет в Токио — только и всего. Нет никакой опасности подзалететь себе на беду в пьяном виде. Даже если противник и заподозрит нечто, связанное с подлинной целью его прибытия в Токио, то, применяя любые формы третьей степени устрашения, лишь попусту потратит время. На уровне сознания объект не знает ничего, что представляло бы ценность для противника. Сообщение скрыто в подсознании, и никаким количеством наркотиков, никакими попытками гипноза его оттуда не вызволить, пока объект не окажется в Токио лицом к лицу с майором Макдональдом. Применение гипноза в качестве средства ведения войны исключительно разнообразно. В одной из последующих глав мы еще вернемся к этому.

Коллетт поискала главу, где вновь говорилось об использовании гипноза в военных целях, но не нашла там почти ничего под стать тому, что прочла на странице шестнадцатой. Она закрыла книжку, потом глаза и вновь вызвала из памяти все, что имело отношение к гипнозу и Барри Мэйер. Взять их опыт в колледже. Мэйер оказалась таким удобным, таким восприимчивым объектом.

Джейсон Толкер. Этот явно глубоко проник в суть дела, к тому же Мэйер была у него на контакте. Подвергалась ли она гипнозу, исполняя роль курьера? Зачем ломать голову? Теория Эстабрукса звучит в точности так, как ей и положено, — как теория.

«МК-УЛЬТРА» и проект «Синяя птица» — вот опытные программы ЦРУ шестидесятых — начала семидесятых годов, которые породили столь яростный протест и в обществе, и в Конгрессе. Пришлось эти программы закрыть, если верить официальным заверениям Управления. Но закрыли ли? Не оказалась ли Мэйер просто-напросто очередным объектом для опытов, вышедшим из-под контроля? Или, может, теории Эстабрукса, доведенные ЦРУ до кондиции, в ее случае нашли практическое воплощение?

На какой-то момент Кэйхилл смешалась, мысли ее пустились врассыпную. Даже промелькнуло: ей скоро самой гипноз потребуется, чтоб сосредоточиться на одном предмете. Глаза Кэйхилл подернулись влагой, когда ей вспомнился Верн Уитли, и тут же широко открылись при мысли: а зачем, собственно, Верну читать книгу Эстабрукса на сон грядущий? Хэнк Фокс уверял, что Уитли копает под программы «УЛЬТРА» и «Синяя птица», которые объявлены почившими. Возможно, Фокс прав. Возможно, Уитли использовал ее как канал информации.

«Черт», — вырвавшееся у Коллетт ругательство уткнулось в спинку кресла перед нею. Она встала и прошлась взад-вперед по салону самолета, вглядываясь в лица пассажиров: женщины и дети, молодые и пожилые, младенцы, спящие у материнской груди, юные возлюбленные, сплетшиеся в объятиях, бизнесмены, в поте лица вкалывающие над расстеленными простынями из бумаг и портативными компьютерами, — весь спектр переносимого на крыльях человечества.

Кэйхилл вернулась на свое место, щелкнула пряжкой болтающегося пристежного ремня и — впервые за все время работы в ЦРУ — подумала об увольнении. Да пропади они все пропадом вместе со своими играми в «сыщики и воры», со своими невнятными уверениями о том, что судьба свободного мира зависит от их тайной деятельности, от того, как поведут они себя в подполье. Спалить деревню, дабы спасти ее от крыс, подумала она. Бюджеты Компании не подконтрольны ни одной из других ветвей власти, поскольку в «национальных интересах» держать их в тайне. Президент Трумэн был прав, когда в конце концов попытался загнать в клетку им же созданного зверя. Да, оно оказалось зверем, ничем не обузданным, вольготно разгуливающим по всему миру вместе с людьми, чьи карманы набиты тайными деньгами. Кого-то скупить на корню тут, кого-то свергнуть там, натравить порядочных людей против их собственных стран, свести все и вся к шифрованным фразам и поднятым воротникам в ночи. «Черт!» — вырвалось у нее опять. Ее, видите ли, отправили разбираться в жизнях других людей, а в это время наверняка выделены люди, которые копаются в ее жизни. Не верь никому. Угроза коммунизма таится под каждой галькою на пляже.

Подошла стюардесса, спросила, не хочет ли мисс чего-нибудь выпить.

— Очень хочу, — откликнулась Кэйхилл. — «Кровавую Мэри».[12]

Она выпила половину коктейля, и мысли переключились на то, что было причиной ее поездки на Виргинские острова. Не все тут легко и просто, решила она. Есть вещи важные — не только для Америки, но и для людей в иных краях земли. Вроде Венгрии.

«Банановая Шипучка».

Она не посвящена во все тонкости и детали задуманной операции («Кому-надо-знает»), но узнала вполне достаточно, чтобы сообразить, сколь невероятно высоки ставки.

Знала она и о том, что «Банановая Шипучка» получила свое название от крохотной банановой пичужки, обитающей на БВО, что кому-то в ЦРУ, в чьи обязанности входит присвоение названий операциям и программам, пришло в голову переиначить его в «Банановую Шипучку». Довод: пичужка — это как-то несерьезно и умаляет. Шипучка, конечно, подходит больше: в этом столько сдерживаемой энергии, столько предвкушения взрывного действия, быстроты, устремленности, есть даже налет внезапности и скрытности — словом, всего, что так присуще Управлению (в глазах самого Управления). Когда история с названием всплыла, было много смеха и бездна ехидных реплик, но к такой реакции Центральному разведуправлению не привыкать. Ставки международные могли быть и высоки, однако внутренние интриги и козни зачастую оказывались весьма забавными.

«Банановая Шипучка» была задумана для того, чтобы стимулировать массовое восстание венгров против их советских надзирателей. Предпринятая в 1956 году попытка не удалась. Что неудивительно. Задумана и подготовлена она была дурно, да и осуществлять задуманное взялись плохо вооруженные идеалисты, которым нечего было противопоставить советским танкам и войскам.

Теперь же, однако, при поддержке крупнейших держав — Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и Канады — имелся хороший шанс на успех. Климат благоприятствовал. В плане социальном и художественно-творческом Советы контроль над Венгрией утратили. Постепенно венгры зажили свободнее и привыкли показывать длинный нос молодым парням в убогой военной форме с красными звездами на фуражках. Как это Арпад Хегедуш выразился, отвечая на ее вопрос, в чем отличие венгерских солдат от русских солдат? «У кого рожа поглупее, те русские», — таков был его ответ.

Венгрия медленно сворачивала в сторону капитализма. Взятки, подкуп, коррупция расцвели пышным цветом. Сунь кому надо в лапу — и получишь новую машину всего через месяц, а не через шесть лет. Кондоминимумы, эти жилые хоромы на началах частного совместного владения, росли на самых фешенебельных холмах и оказывались доступными для любого, у кого набиралось достаточно припрятанной, незаконно добытой наличности, чтобы заплатить за местечко в «кондо». Открывалось все больше магазинов, принадлежавших предпринимателям-одиночкам. За такую привилегию им тоже приходилось расплачиваться с таким-то русским в таком-то учреждении, а тот русский покупал себе «кондо» на холмах.

«Банановая Шипучка». Малая пичужка, свободно порхающая среди простых, мучительных красот БВО. Стэн Подгорски сказал ей как-то, что выбор острова Москито в качестве места для центра подготовки операции объяснялся, по его мнению, вот чем: «Кому придет в голову лезть туда за сведениями о подготовке крупного восстания в восточноевропейской стране? Кроме того, у нас уже не остается свободных укромных местечек для встреч, хоть в Антарктиду или в Эфиопию забирайся, однако лично я ни в одну из этих чертовых дыр и носа не суну».

Кто станет смотреть на БВО как на мозговой трест, стоящий за восстанием в Венгрии?

Русские — это раз. Они прибрали к рукам частный островок, ибо что-то пронюхали, поняли (или узнали), что слетающиеся сюда седовласые мужи в темных костюмах были кем угодно, но только не канадскими бизнесменами, озабоченными разработкой маркетинговой стратегии для нового продукта. Советам можно приписать многое — но только не глупость. Что-то заваривалось. Они тоже играли свою игру, лгали, утверждали, будто место им нужно для того, чтобы их измученные бюрократы смогли развеяться на солнышке. Они следили. Мы следили.

Эрик Эдвардс. Он там, чтобы следить. Наблюдать за их телескопами в свой собственный, глаза в глаза, рассчитывая на ход вперед, как и всякий, кто отчитывается перед темными костюмами у себя на родине.

Игры.

— Игры! — произнесла она вслух и залпом допила коктейль. Сходя по трапу самолета в Сан-Хуане, Кэйхилл уже смирилась с тем, что в этой игре она игрок и что отдастся ей целиком. А после — она посмотрит. Может…

Может, и пришло время уходить из этого дела.

А пока же она уповала на философию своего отца: «Коли берешь у кого деньги, значит, обязана на него денек отработать засучив рукава».

20

— Здрасьте, меня зовут Джекки, я работаю у мистера Эдвардса, — громко и без особой почтительности выпалила островитянка.

— Да, он предупредил, что вы будете встречать, — ответила Кэйхилл. Еще Эдвардс в телефонном разговоре предупредил, что девушка, которую он посылает, почти совсем глухая: «Говорите громче, и пусть она видит ваши губы».

Джекки прибыла на потрепанном желтом вездеходе-«лэндровере». Заднее сиденье оказалось забито всяким хламом, и Кэйхилл пришлось сесть спереди рядом с островитянкой. Эдвардс зря утруждал себя советами, как наладить общение с Джекки: никакого разговора не вышло. Девушка вела машину по левой стороне дороги с угрюмой решимостью автогонщика: губы плотно сжаты, нога вдавливает педаль газа в пол, одна рука на баранке, ладонь другой не сходит с сигнала. Мужчины, женщины, дети, собаки, кошки, козы, коровы и прочая четвероногая животина либо шарахались, заслышав сигнал, либо оказывались под колесами.

Машина летела вверх и вниз по крутым холмам. Местность кругом расстилалась живописная: вода, как на палитре художника, радовала всеми оттенками синего и зеленого, пышные леса карабкались на склоны гор, и — куда ни глянь — синь воды прорезали белые мазки яхт, больших и маленьких, идущих на всех парусах и мерно покачивающихся с голыми мачтами. Временами, когда они забирались на вершину, от великолепия простора внизу просто дух захватывало — и Коллетт восхищенно ахала.

Они спустились в Роуд-Таун, обогнули Роуд-Харбор, затем взяли крутой подъем и, миновав нечто вроде рощицы, выбрались на плато. Там стоял одинокий дом. Одноэтажный, ослепительно-белый. Крыша выложена оранжевой плиткой. У черной двери в гараж стоял черный четырехдверный «мерседес».

Коллетт выбралась из вездехода и вдохнула воздух полной грудью. Долетавший снизу, от гавани, бриз развевал ей волосы, шевелил листья-громадины «слоновьих ушей», взметал пух капока, раскачивал ветви белого кедра и деревьев маналикара, что росли вокруг дома. Воздух был напоен запахом мальвы и бегоний, неумолчно квакали древесные лягушки. С ветки на ветку перепархивали банановые пичужки.

Джекки помогла перенести вещи в дом. Он был открыт и напоен воздухом. Из мебели только самое необходимое. Полы выстланы бело-желтой плиткой, стены совершенно белые. В открытых окнах бриз парусами выдувал тонюсенькие желтые шторы. В огромной, от пола до потолка, клетке жили четыре красочных, как сверкающие самоцветы, крупных попугая. Один из них неугомонно повторял снова и снова: «Здрасьте, прощайте, здрасьте, прощайте».

— Это просто прекрасно! — воскликнула Кэйхилл за спиной у Джекки. Потом, вспомнив, обошла ее и, встав лицом к лицу, сказала: — Спасибо вам.

Джекки улыбнулась.

— Он попозже вернется. Он велел, чтоб вы поудобнее устраивались. Пошли. — Островитянка провела Коллетт в глубь дома, в комнату для гостей, где стояла двуспальная кровать, покрытая бело-желтым стеганым одеялом, гардероб, туалетный столик, два тростниковых стула, довольно обшарпанный сундук. — Для вас, — сказала Джекки. — Мне надо идти. Он скоро придет.

— Хорошо, еще раз спасибо.

— Пока. — Девушка пропала. Кэйхилл услышала, как завелся «лэндровер» и машина рванула прочь.

Что ж, подумала она, неплохо. Вернулась в гостиную, поболтала с попугаями, затем отправилась на кухню и взяла из холодильника одну из множества бутылок с содовой. Выжала в содовую пол-лимона, вышла на террасу, откуда виднелась гавань, смежила веки и замурлыкала. Что бы там ни было уготовано ей впереди, данный конкретный момент протекал славно, грех было им не насладиться.

Сидя в шезлонге, попила содовую с лимоном. Она дожидалась, когда приедет Эдвардс.

Ждать пришлось дольше, чем она рассчитывала. Эрик приехал только час спустя — на мотоцикле «хонда». Он был явно в подпитии. Не то чтобы откровенно пьян, но язык заплетался. Лицо аж жаром пышет: целый день на солнце.

— Здрасьте, здрасьте, здрасьте, — затараторил он, пожимая ей руку и улыбаясь.

— Хорошо хоть, что не «здрасьте, прощайте, здрасьте, прощайте», — со смехом ответила она.

— Ага, вы уже и с моими друзьями познакомились? Надеюсь, они вам представились как следует?

— Увы.

— Дурные манеры. Придется с ними поговорить. Их зовут Петр, Павел и Мария.

— А четвертого?

— Не могу выбрать. Принс, Бой Джордж, кто-нибудь из этих чертовых рок-звезд. Вижу, вы о себе уже позаботились и вовсю лиммините.

— «Лимминю»?

— Бездельничать, по-местному. Добрались хорошо?

— Да, прекрасно.

— Добро. Я позаботился об ужине.

— Чудесно. Я умираю с голоду.

Часом позже они направились на «мерседесе» в местный ресторанчик, расположенный в десяти минутах езды, где на ужин подавали изыски местной кухни. Она отвергла выбранное им горячее блюдо: зельц, вываренная поросячья голова с луком, сельдереем, острым перцем и лимонным соком. Выбрала кое-что попроще и пообычнее: каллалу, студенистое рагу из крабов, моллюсков, свинины, окры, шпината и очень крупных долек чеснока. На первое подали суп танния, а аперитивом послужил ром в свежем кокосовом орехе, разрубленном пополам прямо за столом.

— Изумительно, — сказала она, когда они покончили с едой и попробовали «дикий чай», приготовленный из игольчатой аноны.

— Ничего лучше от похмелья не создали, — уведомил он.

— Мне может понадобиться, — сказала она.

— Ну да, — хохотнул он. — Да я за день, наверное, разолью больше, чем вы выпьете.

— Наверное, так.

— Решитесь на вылазку, чтоб окрестности осмотреть?

Она глянула в окно, к которому вплотную подступила темнота. Лишь отдельные огоньки с далеких холмов прорывали черную тьму.

— Прелестное время для прогулок по воде. Под парусом нельзя… в это время ветер всегда стихает, но можно побездельничать на моторе. Думаю, вам понравится.

Она оглядела свое изящное белое платье и сказала:

— Не очень похоже на матросскую робу.

— Ерунда, — сказал он, вставая и отодвигая ей кресло. — Тряпья на борту полно. Поехали.

Во время короткого пути к месту, где стояли яхты Эдвардса, Кэйхилл с радостью осознала, что чувствует себя совершенно легко и непринужденно, чего давным-давно уже не испытывала. Она совсем не прочь полимминить, если это позволяло ей ощущать то, что она ощущала в данный момент.

Человек, сидевший за рулем, Эрик Эдвардс, имел к ее нынешнему состоянию прямое отношение, это Кэйхилл понимала. И что за сила в таких, как он, мужчинах внушает женщине ощущение собственной значимости и успокоенности? Его подчеркнуто мужественные и слегка беспутные взгляды, конечно, тоже свое дело делали, но не только они. Химия? Некий обонятельный процесс в действии? Климат, сладкие ароматы в воздухе тропической ночи, еда и ром в животе? Кто знает? Уж, во всяком случае, сама она не знает — да и не желает знать. А рассуждала об этом, только чтобы усилить приятное ощущение.

Эдвардс помог ей подняться на борт «моргана-46». Он запустил двигатель с генератором и включил свет в каюте.

— Выбирайте что хотите, там, под лавкой, — сказал он.

Кэйхилл подняла крышку лавки и обнаружила под ней самую разную женскую одежду. Улыбнулась: помимо всего прочего, ему не впервой было соблазнять дам на пылкие ночные прогулки по морю. Выбрала из кучи парусиновые шорты и темно-синюю майку-безрукавку. Эдвардс поднялся на палубу. Кэйхилл быстренько сбросила туфли, выскользнула из платья, натянула на себя шорты и майку. Повесив платье с обратной стороны двери в туалет, она поднялась на палубу, как раз когда он отвязывал причальные концы.

Мастерски обращаясь с двигателем и штурвалом, Эдвардс вывел яхту кормой вперед от причала, затем дал передний ход и медленно провел крупное, ладное судно мимо пришвартованных катеров и лодок, пока не выбрался на открытую воду.

— Пожалуйста, беритесь вы, — сказал он, кивая на штурвал. Она попробовала было возразить, но он успокоил: — Просто правьте вон на тот буй с огоньком сверху. Я на минуточку. — Она протиснулась к штурвалу, когда он прошел вперед, глубоко вздохнула, словно освобождаясь от нервного напряжения, потом улыбнулась и спокойно уселась на подушечку сиденья.

Если раньше она чувствовала себя просто легко и свободно, то теперь ее охватило ни с чем не сравнимое пьянящее ликование.

Через несколько минут он вернулся, и они пустились в неторопливое прогулочное путешествие, медленно следуя восточным галсом через пролив сэра Фрэнсиса Дрейка, используя при этом как ориентиры огни Тортолы и силуэт «Толстой Девы» — острова Виргин-Горда.

— Вы о чем думаете? — мягко спросил он.

Ее улыбка была преисполнена совершенного довольства.

— Как раз сейчас я думала, что на самом-то деле вовсе не знаю, что значит жить.

Он кашлянул.

— Тут не всегда такая тишина да покой, Коллетт, и уж не тогда, когда у меня на борту три-четыре веселых парочки и у них все извилины настроены лишь на то, чтобы разгуляться на всю катушку, а потому они насасываются спиртным — я только успеваю подносить.

— Верю, что так и бывает, — откликнулась Коллетт. — Только вам придется признаться, что бывает так тоже не всегда. У вас явно хватает времени…

— Времени для морских прогулок при луне с красивыми молодыми женщинами? Это правда. Надеюсь, вы мне это в укор не поставите, а?

Кэйхилл обернулась и пристально посмотрела на него. На лице Эдвардса сияла широкая улыбка. Зубы его — очень белые — словно фосфоресцировали в лунном свете.

— Как я могу укорять вас? Вот она я — сижу и блаженствую под самую завязку. — Кэйхилл едва удержалась, чтобы не увенчать свое признание заявлением, что ее, положим, вряд ли кто назовет «красивой женщиной», однако решила не слишком усердствовать. В жизни своей никогда не чувствовала она себя красивее, чем сейчас.

Около часа прохлаждались они по морю, затем повернули обратно и добрались до причала к двум утра. Она уснула, сидя бок о бок с ним, положив голову ему на плечо. Очнувшись, Коллетт помогла Эрику закрепить «морган», и они отправились домой, где на сон грядущий он плеснул чистого рома «Пуссерз» в большие коньячные рюмки.

— У вас утомленный вид, — сказал он.

— Устала. День был долгим… и ночь тоже.

— Отправляйтесь-ка спать, а? Я завтра уйду рано, а вы отсыпайтесь. Дом в вашем распоряжении. Когда вернусь, увидимся, поговорим. Ключи от «мерседеса» я на кухне оставлю. Пользуйтесь, не стесняйтесь.

— Вы щедры, Эрик.

— Я рад, что вы здесь, Коллетт. Такое чувство, будто я как-то к Барри поближе. — Он внимательно посмотрел на нее. — Вы не обижаетесь на это? Не хочу, чтоб у вас сложилось впечатление, будто вами пользуются, если вы понимаете, о чем я толкую.

Она улыбнулась, встала и сказала:

— Никаких обид, о чем вы говорите! Забавно, но, пока мы плавали по воде, я многое передумала о Барри и поняла, что тоже чувствую себя как-то ближе к ней, очутившись здесь. Если и есть тут какое-то «пользование», то мы оба в нем виноваты. Спокойной ночи, Эрик. Спасибо за очаровательный вечер.

21

Она слышала, как Эдвардс уходил, но последовала его же совету: перевернулась на другой бок и опять уснула. Когда она снова пробудилась, то никак не могла сообразить, сколько же сейчас времени, чувствуя только, что в комнате стало жарко. Тоскливо подняла глаза на лениво вращающиеся лопасти вентилятора под потолком, затем натянула на себя комбинезон и поплелась на кухню. Полная негритянка наводила блеск на мойке и кранах.

— Доброе утро, — приветствовала ее Коллетт.

Негритянка, одетая в расписанное цветами платье и соломенные сандалии, протянула певучим голосом:

— Доброе утро, леди. Мистер Эдвардс, он уходил.

— Да, я знаю. Слышала. Меня зовут Коллетт.

Негритянка явно не пожелала переводить разговор на такой уровень близости, поскольку отвернулась и продолжала выводить круги на мойке.

Коллетт взяла из холодильника кувшин с соком из свежевыжатых апельсинов, наполнила большой стакан и прошла с ним на террасу. Усевшись за белый круглый столик под оранжевым зонтом, стойка которого проходила сквозь дырку в центре столешницы, она подумала об обмене приветствиями на кухне и пришла к выводу: у Эдвардса побывало столько молоденьких женщин, которые заглядывали на кухню и называли себя, что домоправительница сочла за благо вовсе не запоминать их имена. Скорее всего залетные пташки никогда не оставались подолгу и не успевали делаться частью домашнего обихода.

Морской простор и гавань внизу были охвачены суматошной деятельностью. Кэйхилл, сощурившись на солнце, высмотрела участок, где располагались яхты Эдвардса. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть, там он или нет, но она решила: раз он рано ушел из дома, значит, предстояла арендованная морская прогулка. Опять-таки ни о чем таком не говорилось и вполне могло оказаться, что у Эрика другие дела на острове.

Кэйхилл взяла из спальни книжку Эстабрукса о гипнозе, вернулась на террасу и, устроившись поудобнее в кресле, продолжила чтение с того места, на котором остановилась в самолете.

Она с интересом читала о том, что есть такие люди, у которых повышена способность входить в состояние гипноза, и что эти люди, по мнению автора, под гипнозом способны на невероятные поступки. Эстабрукс приводил примеры того, как мужчины и женщины переносили сложные хирургические операции, при которых единственным средством анестезии служил гипноз. У таких необычных людей полное забвение того, что они испытывали, находясь в гипнотическом состоянии, не только возможно, но и без особого труда достигается опытным гипнотизером.

Узнала она и о том, что, вопреки расхожему мнению, находящиеся в состоянии гипноза впадают во что угодно, только не в сон. На самом деле, будучи под гипнозом, объект оказывается в таком состоянии осведомленности, при котором возможна предельная сосредоточенность на чем-то одном и полное отрешение ото всего остального. Память «внутри» усиливается: под гипнозом возможно спрессовать усвоение материала, на которое ушли бы месяцы, в один час и при этом фактически ничего не утратить.

Коллетт особенно заинтересовала глава, в которой давался ответ на вопрос, можно ли убедить кого-либо, находящегося в состоянии гипноза, совершить унизительное или преступное деяние. Со времен школы ей запомнились разговоры, когда ребята в шутку грозились загипнотизировать девчонок и заставить их раздеться догола. Один парень даже платное объявление послал, чтоб его напечатали на обложке книжки комиксов, где обещал «полную гипнотическую искусительную власть над женщинами». Девчонки в школе хихикали, но ребята упрямо старались подчинить их своей якобы обретенной силе. Не удалось никому, и все скоро оказалось забыто, точнее, сметено волной нового угара, вызванного, сколько ей помнится, способностью «выбрасывать свой голос через чревовещание».

По мнению Эстабрукса, невозможно взять и за здорово живешь заставить людей в гипнотическом состоянии совершить деяние, противное их моральным и этическим устоям. Возможно, однако, добиться той же цели с помощью «смены визуального». И Эстабрукс далее объяснил: если нельзя повелеть нравственной молодой леди снять с себя все одежды, то можно — при соответствующем типе личности — убедить находящуюся под гипнозом, что она находится одна в невыносимо жаркой комнате. Или, в то время как невозможно убедить человека, будь он даже самым совершенным гипнотическим объектом, убить близкого друга, по силам, однако, создать такой визуальный сценарий, в котором этот друг, входя в дверь, становится не тем лицом, не самим собой. Вместо него явится образ бешеного медведя, грозящего смертью объекту, и тогда, защищая себя, объект станет стрелять.

Кэйхилл подняла глаза к ясному голубому небу. Солнце стояло высоко над ней, молодая женщина понятия не имела, сколько времени она читала. Отнесла стакан на кухню, приняла душ, надела самый свободный и самый прохладный из своих нарядов и залезла в «мерседес» — не с той стороны. Руль в этой машине был справа. Кэйхилл забыла, что острова были британскими. Не беда, решила она. В свое время ей довелось вполне достаточно поездить по Англии не по той стороне дороги, чтобы и до сего дня не утратить сноровку.

Она отъехала от дома, не имея ни малейшего представления, куда направляется. Это радовало. Отсутствие заданного направления или расписания позволит ей спокойно, не торопясь, обследовать остров в поисках своих собственных приключений и своих собственных удовольствий.

Она въехала в Роуд-Таун, единственное на БВО сугубо торговое место, поставила машину на стоянку и принялась пешком бродить по узким улочкам городка, останавливаясь, чтобы полюбоваться классическими образцами вест-индской архитектуры: расписанные яркими, живыми красками стены, крыши с коньками, ослепительно блиставшими под лучами полуденного солнца, тяжелые ставни, распахнутые навстречу свежему воздуху и свету. Она заходила в лавочки, многие из которых только-только открывались, и накупила всякой сувенирной мелочи для дома.

В два часа Кэйхилл снова села за руль. Стоило выехать из города, как она тут же потерялась, что, впрочем, ее ничуть не обеспокоило. Куда ни глянь — повсюду открывались виды, радующие глаз, и Коллетт частенько останавливалась на обочине горной дороги, чтобы впитать в себя окружавшую ее природную красоту.

Скругляя резкий зигзаг, она глянула направо и увидела надпись крупными буквами: «ПУССЕРЗ-ЛЭНДИНГ». А она и забыла, о чем ей Хэнк Фокс говорил! Взглянула на часы: было почти три. Однако, рассудила Коллетт, коль скоро все остальное на этом острове начинается поздно, стало быть, и обеденное время все еще, вероятно, продолжается. Она оставила машину на стоянке, прошла под надписью, миновала сувенирную лавку и добралась до открытой обеденной палубы, с которой открывался вид на спокойный, защищенный залив.

Пробираясь к свободному столику у воды, она подошла к большой клетке. В ней сидел большой унылый попугай. Коллетт оглянулась по сторонам. На палубе собралось человек двадцать, одни сидели за столиками, другие, сбившись в маленькие группки, стоя пили ром. Она решила все же сначала занять столик, заказать чего-нибудь, а затем покормить птицу и посмотреть, подойдет ли кто к ней. Заказав гамбургер и пиво, она направилась к клетке.

— Приветик, малый, как тебе там? — приветствовала она попугая.

Птица глянула на подошедшую сонными глазами. Перед клеткой стоял поднос с птичьим кормом. Выбрав на нем кусок какого-то плода, Коллетт протянула руку сквозь открытую дверь клетки. Птица приняла угощение из ее пальцев, попробовала фрукт и уронила его на дно клетки.

— Поспешил, да? — сказала она, выбрала какую-то семечку и протянула ее на раскрытой ладони. Попугай клюнул и проглотил семечку. — Хочешь еще? — спросила она. Кэйхилл так увлеклась кормлением птицы, что забыла, зачем она на самом деле занялась им.

— Понравился? — раздался за спиной мужской голос.

Голос застал ее врасплох, и то, как она дернулась головой ему навстречу, подтвердило это. А потому она улыбнулась:

— Да, просто красавец.

Обладатель голоса оказался высоким тучным мужчиной. Одет он был в мешковатый комбинезон и засаленную, колом стоявшую рубаху. Черные волосы у него поредели и разлеглись по голове как попало. На круглом лице мужчины остались заметные следы от его прыщавого детства. Кожа у него была светлая (явно дитя от смешанного брака), а глаза бледно-голубые. Интересная внешность у мужика, подумала Кэйхилл.

— Я его Хэнком зову, — сообщил мужчина.

— А по мне он на лису[13] похож, — интуитивно нашлась она.

Мужчина засмеялся:

— Ну да, Лиса по имени Хэнк. Вы гостите на островах?

— Да, я из Штатов прилетела.

— Как вам люди наши, правда, они приятны и заботливы?

— Весьма. — Она скормила попугаю еще несколько семечек.

— Такая о нас слава идет. Для туризма это важно. Если, пока вы у нас гостите, я смогу вам чем-нибудь угодить, пожалуйста, не стесняйтесь, дайте только знать. Я здесь каждый день обедаю.

— Вы очень добры. А зовут вас?..

Он ухмыльнулся и пожал плечами:

— Зовите меня Хэнк.

— Как и Лису.

— Только я, как видите, скорее на медведя смахиваю. Счастливо оставаться, мисс, и приятного вам здесь отдыха.

— Спасибо вам. Теперь я знаю, что так оно и будет.

22

— Хорошо провели день? — спросил Эрик Эдвардс, появляясь на террасе, где сидела Коллетт. Она успела выкупаться и накинуть на себя сарафан, отыскала в холодильнике стеклянный кувшин, наполненный какой-то темной жидкостью, и решила попробовать.

— Что это? — спросила она у Эдвардса, когда он подсел за столик.

— Ого, вы отыскали мой дневной запас мауби. Это для меня экономка сбивает. Никакого алкоголя, но если дать напитку постоять хорошенько, то он так перебродит, что выпьешь — и копыта отбросишь. Там, в нем, древесная кора, имбирь, майоран, ананас и всякая такая всячина.

— Вкус изумительный.

— Ага, только я созрел для настоящей выпивки. Подождите, я себе сварганю что-нибудь, а потом расскажу вам, как вы проведете пару следующих дней своего отдыха.

Вернулся он с большим стаканом водки с мартини на льду.

— Вы бы не хотели по-настоящему попарусничать? — спросил Эдвардс.

— С удовольствием, — ответила Кэйхилл. — А что значит попарусничать по-настоящему?

— Два дня и ночь. С утра пораньше Джекки доставит на лодку все что нужно из провизии. Мы проведем весь день под поднятыми парусами, и я действительно покажу вам БВО. Найдем приятное местечко, бросим там якорь на ночь, словом, проведем эти дни, повинуясь прекрасным ветрам и наслаждаясь видом одного из даров Божьих миру сему. Хорошо звучит?

— Звучит религиозно, если не божественно, — сказала она. Сказала так, скорее всего не подумав. Парусная прогулка означала, что она лишится связи, в особенности со своим связным из «Пуссерз-Лэндинг». Как бы там ни было, а их короткая встреча ее здорово приободрила.

И все же она знала: ее дело держаться поближе к Эдвардсу и выяснить все, что можно. До сих пор все полученные ею сведения сводились к тому, что он красив и обаятелен и что он радушный хозяин.

В тот вечер он повез ее ужинать в гостиницу «Форт Берт», а на обратном пути домой они заехали выпить по рюмочке в «Проспект Риф». Ей представлялось, что вершиной этого пронизанного сердечной теплотой, приятного вечера станет попытка совратить ее. Позже, уже лежа в постели, она давилась в подушку от смеха, когда поняла, что отсутствие какой бы то ни было попытки совращения вызвало в ней противоречивые чувства. Желания быть совращенной Эриком Эдвардсом у нее не было. С другой стороны, сидело в ней нечто такое (частью психологическое, частью физиологическое), что вожделело этого.

Она слышала, как бродил по дому Эдвардс, и пыталась на слух из спальни определить, чем он занят. Слышала, как он выходил, потом вернулся в дом, вслушивалась, как циклично работала запущенная посудомоечная машина. Закрыв глаза, постаралась сосредоточиться на звуках, долетавших к ней в окно снаружи. Там особенно громко заявляли о себе древесные лягушки. Приятные звуки. Она позволила волнам размышлений о предстоящем двухдневном пребывании на борту замечательной яхты укачать себя и погрузить в безмятежный сон.

Эдвардс, плеснув рому в стакан поверх льда, сел на террасе. Гавань внизу окутывали покой и темнота, лишь изредка сверкал огонек в крохотных иллюминаторах пришвартованных там яхт. Свет одного из огоньков долетал с его «моргана» Там, на яхте, матрос команды Эдвардса, Джекки, завершала художественную укладку овощей, отобранных ею для парусной прогулки, на поднос. Обернув живой натюрморт сверху целлофаном, она сунула поднос в холодильник на камбузе, где уже лежали заказанные Эдвардсом продукты и напитки.

Девушка поднялась по сходням, сделала пару шагов, внимательно оглядела палубу и причал. Затем вернулась в каюту и подошла к низкому лазу, который вел в большую кладовую-баталерку, где хранились запчасти, спасательные жилеты и снаряжение для подводного плавания. Джекки открыла лаз. Тут же ее ослепил метнувшийся к выходу луч фонарика.

— Ну, готово, что ли? — спросила она.

Юноша-туземец подполз к ней на коленях, направил свет себе в лицо и кивнул. Взмахом руки она велела ему вылезать. Обернувшись, юноша бросил последний взгляд в темный угол кладовой. Джекки, конечно, ничего не слышала, зато он, очень старательно прислушавшись, различил в ночной тиши равномерное тиканье.

Юноша вылез в рубку, они с Джекки выключили свет внутри. Она снова поднялась по сходням и, убедившись, что все чисто, знаком позвала его за собой. Оба быстро забрались на причал. Молча обменялись взглядами и разошлись: Джекки направилась в сторону основных строений, а юноша по узким деревянным мосткам добрался до небольшого пляжа и исчез в береговых зарослях.

23

— Молодец, Джекки, порядок, — сказал Эрик Эдвардс, когда стройная островитянка в тесных шортах и тишотке бросила ему с причала последний швартов.

Та улыбнулась и взмахнула рукой.

Как только Эдвардс отвел кормой вперед яхту от причала и взял тот же курс, каким они следовали две ночи назад, он передал штурвал Кэйхилл. На сей раз она взялась за него уверенно, ей очень хотелось умело провести элегантную посудину, чтоб он погордился ею.

— Не знаю, сколь велики ваши познания в парусах, — сказал Эдвардс, — но вам придется помогать мне.

— Познания мои невелики, — ответила Кэйхилл, поднимая вверх обе руки, словно защищаясь, — но я буду делать все, как вы скажете.

— В общем-то справедливо, — решил Эдвардс. — Давайте-ка придушим этот тарахтящий движок и поднимем что-нибудь из парусов.

Следовать проливом сэра Фрэнсиса Дрейка в дневное время совсем не то же самое, что скользить по нему ночью: одно от другого, убедилась Кэйхилл, в буквальном смысле отличается как день от ночи. Игра солнечных лучей обращала воду в сверкающую бирюзово-серебристую фантазию. Коллетт сидела за рулем и смотрела, как Эдвардс, одетый лишь в белые плавки, сновал туда-сюда по крыше салона и фордеку, выбирая фалы и закрепляя бегучий такелаж. Огромные белые паруса вздымались на ветру и громко хлопали о рангоут яхты, словно крылья гигантской птицы. Управившись со всем, Эрик встал, уперев руки в бока, и горделиво глянул на полные белые полотнища, которые карибский бриз, дующий со скоростью в двадцать узлов, раздул в совершенную симметрию. Прямо как в кино каком, подумала Кэйхилл, дыша полной грудью и поднимая лицо навстречу солнцу. Кино про шпионов — или про влюбленных?

— Куда правим? — спросила она, когда он встал рядом у штурвала.

— Пойдем по проливу мимо острова Биф — вы на нем посадку делали — и потом мимо Собак.

— Каких собак?

— Местных. Почему островки так называются, объясняют по-разному, зависит, с кем говорить станете. Одни рассказывали мне, как однажды сэр Фрэнсис Дрейк выбросил там своих собак. Другие считают, что островки внешне на собак похожи. Лично мне представляется, что Собаками их назвали так же, как тут все прозывают: кому-то просто само слово приглянулось. Их тут три. Как пройдем их, то окажемся прямо у северо-восточной оконечности острова Виргин-Горда. Я собирался обогнуть его и идти на остров Москито.

Испытывал он ее, что ли? Кэйхилл никак не могла взять в толк. Ждал, что при упоминании острова Москито она как-то выдаст, что название ей знакомо? Не очень похоже: вон еще и о планах плавания не успел толком рассказать, а уже убежал, торопясь опять что-то поправить на носу.

Было чуть больше трех, когда они добрались до Собак и встали на якорь около рифов Марина-Кэй, где искупались в теплой, невероятно прозрачной воде и пообедали. После еды ее потянуло в сон, но стоило только двинуться дальше, как она, собравшись с силами и духом, всецело отдалась своим обязанностям матроса. Они прошли на всех парусах между Западной Собакой и Большой Собакой, обогнули крохотную припухлость земли под водой, которая, по словам Эдвардса, звалась Тараканьим островом, затем пошли почти прямо на восток к мысу Ангилла-Пойнт, который клином выдавался из Толстой Девы. В дальней дали виднелся остров Москито.

— Видите вон там островок? — спросил Эдвардс, указывая влево от себя. — Вот он собака так собака — или достался собакам.

Кэйхилл прикрыла глаза ладонью и увидела маленький остров, на котором, казалось, все подмяло под себя большое здание, выстроенное на самой высокой точке. Эдвардс протянул ей бинокль. Она глянула в него, отладила окуляры, так чтобы отчетливо видеть остров и строение на нем. Островок практически целиком был окружен высоким металлическим забором с колючей проволокой наверху. По всему периметру ограды бегали два здоровых черных добермана. Крыша здания была утыкана антеннами сложных конфигураций, там же помещалась огромная «тарелка» спутниковой связи.

Кэйхилл опустила бинокль на колени.

— Это частный остров?

— Да, — со смехом ответил Эдвардс, — частное владение. Владелец не так давно сдал его в аренду Советскому Союзу.

Коллетт разыграла удивление:

— А Советскому-то Союзу зачем здесь остров понадобился?

Эдвардс снова разразился смехом:

— Говорят, чтоб их шишки-бюрократы могли отдохнуть и здоровья поднабраться. Есть люди, которые этому не очень-то верят.

Кэйхилл взглянула на него вопросительно:

— Люди думают, что это военное сооружение?

Эдвардс пожал плечами, наклонившись, забрал у нее бинокль и поставил его в зажим на гакаборте.

— Точно никто не знает, — заметил он. — Просто мне показалось, что вам будет интересно увидеть этот островок.

— Мне интересно.

Эрик провел яхту вдоль Ангилла-Пойнт и подошел к острову Москито с юга. Спустившись вниз, он вызвал по высокочастотному каналу-16 Стоянку Дрейка, единственный курорт на Москито, уведомил, что они встанут в бухте на якорь, и попросил выслать за ними катер, который доставил бы их на берег пообедать и выпить. Приятный женский голос поинтересовался у Эдвардса, через сколько времени он собирается становиться на якорь. Эрик глянул на часы.

— Примерно через час-полтора, — ответил он. Затем щелкнул тумблером, отключая микрофон, и повернулся к Кэйхилл: — Хотите еще раз искупаться до того, как мы на берег сойдем?

— С радостью! — воскликнула она.

— Будем считать, что через полтора часа, — сообщил Эдвардс молодой женщине на другом конце радиоканала.

В обычных случаях Эдвардс всегда подходил на «моргане» поближе, но тут ему захотелось, чтобы Кэйхилл увидела великолепнейшее место для подводного плавания, риф в нескольких милях к востоку, вблизи острова Колючего Кактуса. Подойдя к острову и став на якорь, Эдвардс спустился в каюту, открыл лаз и достал из баталерки два комплекта масок с ластами. Помог Коллетт закрепить ласты на ногах, подогнал ей маску к лицу, затем облачился сам.

— Готовы? — спросил он.

Она кивнула.

— Пошли.

Эдвардс забрался на планширь у пиллерса и бросился в воду спиной вперед. Кэйхилл удалось более или менее повторить этот маневр, и вскоре они плыли рядом, бок о бок, к коралловому рифу, на который он указал.

Эдвардс чуть обогнал ее и стал показывать под водой на великолепный сложенный кораллами риф, многоцветные полипы которого топорщились во все стороны миллионами пальцев. Плотная стайка желтых рыбок выплыла из-за рифа и прошла прямо над ними, настолько близко, что Кэйхилл запустила руку в середину стайки.

Эдвардс поднял голову из воды, выплюнул загубник дыхательной трубки изо рта. Кэйхилл тоже подняла голову.

— Давайте обогнем риф вон с той стороны, — сказал он, головой указывая направление. — Там есть отменное…

Внезапно возникший звук поначалу прокатился басовитым грохотаньем, которое с того места, где находились они, скорее чувствовалось, чем слышалось. Гром? В такой день? Они оглянулись по сторонам, потом обернулись назад, в сторону, откуда приплыли. Долю секунды спустя 46-футовый «морган» Эдвардса взмыл в хрустальную голубизну небес над БВО огромным раскаленным огненным шаром. Поверх багровой от жара тучи разлетались тысячи и тысячи обломков и клочков того, что миг назад было великолепнейшим парусником.

Взрыв был оглушающим, но с еще большей силой рвануло снизу, под поверхностью воды. Сошедшее с ума море разом закружило Кэйхилл и Эдвардса в стремительном водовороте. Коллетт перевернуло на спину, вода хлынула ей в рот. Руки и ноги у нее судорожно дергались, пытаясь ухватиться за что-нибудь, найти опору, чтобы справиться с невесть откуда навалившейся силой.

Потом — так же внезапно, как и началось, — волнение на море стихло. Сверху, с неба, дождем посыпались обломки, охваченные пламенем остатки яхты со зловещим шипением шлепались в воду, большие куски оргстекла и дерева, стали и пластика падали, словно метеориты. Горящий осколок ударил Кэйхилл по спине, но она быстро перевернулась, и боль пропала.

К этому времени Коллетт уже вполне пришла в себя, чтобы начать соображать, что случилось и что надо делать дальше. Поискав глазами Эдвардса, она увидела его возле рифа. Эрик лежал на боку. Одна рука его была поднята в воздух, словно искала крюк, за который можно бы ухватиться. Та часть лица, что находилась над водой, была залита кровью, рот у Эдвардса был открыт, как у умирающей рыбы.

Кэйхилл поплыла к нему.

— У вас все в порядке? — задала она глупый вопрос, рука же сама собою потянулась к ране у него на виске.

Все тело Эрика корчилось, пока он изрыгал воду из горла и изо рта. Покачав головой, он произнес:

— Кажется, у меня рука сломана.

Кэйхилл развернулась в воде и посмотрела туда, где стояла яхта. Все, что от нее осталось, это разрозненные куски, над которыми лениво вился дымок. Большой катер прорвал дымную пелену, обогнул обломки и понесся прямо к ним.

Три молодых туземца с катера помогли Кэйхилл забраться на борт, потом бережно подняли туда Эдвардса.

Кэйхилл осмотрела его руку и спросила:

— Шевелить ею можете?

Судорога свела ему лицо, когда он попробовал вытянуть руку.

— Кажется, могу. Может, она и не сломана.

Только теперь, сидя в безопасности на катере, Кэйхилл ощутила весь гнет навалившегося на нее душевного и физического ужаса от случившегося. Она упала на спинку деревянного сиденья и задышала глубоко и часто, бессмысленно повторяя:

— Боже мой, о Боже мой! Бог мой, что же произошло?

Эдвардс не отвечал. Широко раскрытыми глазами не отрываясь смотрел он на место, где плавали останки «моргана».

— Мы вас обратно везем? — спросил один из туземцев.

Эдвардс, кивнув, ответил:

— Да, отвезите нас на остров. Нам надо позвонить по телефону.

24

После того как в кабинете управляющего курортом на Стоянке Дрейка Коллетт оказала Эрику первую помощь, позаботившись о его руке и ране на голове, Эдвардс позвонил в свою контору на Тортоле, попросил прислать моторку и забрать их с Виргин-Горда. Туда с острова Москито их доставил рейсовый катер, и они отправились в больницу, где Эдвардсом занялись более основательно, а заодно сделали рентгеновский снимок руки. Рука оказалась цела. Ссадина на голове от удара куском металла оказалась глубже, чем ожидалось. Пришлось наложить на нее одиннадцать швов.

Коллетт с Эриком отвезли на причал, где их уже поджидал на большой моторке туземец, служащий Эдвардса. Часом позже они снова вернулись в белый дом на плато.

За все время обратного пути на Тортолу Коллетт с Эриком говорили мало. Она все еще пребывала в состоянии легкого шока. Он, казалось, оправился и даже пробовал шутить над собою, однако во время путешествия с лица его не сходила болезненная гримаса — отражение тягостных раздумий.

Теперь они вдвоем стояли на террасе и смотрели на раскинувшуюся внизу гавань.

— Мне очень жаль, — произнес он.

— Да-а, жаль, мне тоже, — откликнулась она. — Рада, что хоть жива осталась. Если б мы только не отправились искупаться…

— Тут полно всяких если.

— Из-за чего рвануло, а? — спросила Кэйхилл. — Утечка горючего? Я слышала, такое случается с небольшими судами.

Он ничего не ответил, продолжая сосредоточенно всматриваться в морскую даль. Затем медленно повернулся к ней лицом и сказал:

— Это не утечка горючего, Коллетт. Кто-то подключил яхту. Кто-то заложил взрывчатку с часовым механизмом.

Она попятилась, сделала несколько шагов назад, пока не уперлась икрами в металлическое кресло. И рухнула в него. Он не отрывал взгляда от гавани, вцепившись в ограждение террасы и сильно сгорбившись. Наконец обернулся и заговорил, опершись об ограждение:

— Черт побери, вы едва не распростились с жизнью из-за вещей, о которых знать ничего не знаете! Так я хочу рассказать вам о них, Коллетт.

Ей очень хотелось услышать то, о чем он собирался ей рассказать, но тут уж ничего не поделаешь: как раз в этот миг Коллетт изо всех сил пыталась устоять против нахлынувшей на нее волны, вызвавшей тошноту и дрожь во всем теле, — голова раскалывалась. Она встала и оперлась о спинку кресла.

— Мне надо прилечь, Эрик. Что-то нехорошо. Поговорим позже?

— Ну конечно. Ступайте отдохните. Как почувствуете себя в состоянии побеседовать, так мы и распутаем, что все-таки произошло.

Она рада была оказаться в постели и сразу же забылась тревожным сном.

Проснулась она, лежа лицом к окну. Снаружи стемнело. Коллетт села в постели и потерла глаза. Древесные лягушки исполняли извечную свою симфонию. Никаких других звуков не было слышно.

Кэйхилл перевела взгляд на чуть-чуть приоткрытую дверь.

— Эрик? — произнесла она голосом, расслышать который не сумел бы никто. — Эрик, — повторила она чуть громче. Ответа не было.

Спала она в том, в чем весь день проходила, только туфли сняла. Опустив босые ноги на прохладные плитки пола, она попробовала стряхнуть с себя докучливую сонливость и вызванную прохладой дрожь, от которой все тело пошло пупырышками. Еще раз позвала:

— Эрик?

Открыв дверь, прошла в холл. Сочившийся из гостиной свет дорожкой протянулся до ее ног. Следуя по ней, она пересекла гостиную и подошла к открытой двери на террасу. Ни души. Ничего.

Открыла входную дверь — та же картина. «Мерседес» с мотоциклом стояли здесь, а хозяина нигде не было видно.

Подойдя к машине, Коллетт заглянула в салон, затем прошла к той стороне дома, где громадное дерево природной крышей раскинуло свою крону над сделанной из сварной стали скамейкой, вполне удобной для влюбленной парочки.

— Хорошо выспались?

У Коллетт в горле что-то булькнуло. Обернувшись, она увидела стоявшего за деревом Эрика.

— Отдохнули? — спросил он, приближаясь.

— Да, мне… я не знала, куда вы подевались.

— Никуда. Просто наслаждаюсь вечером.

— Да, вечер… славный. А сколько времени?

— Девять. Не хотите ли поужинать?

— Я не голодна.

— Все ж я соберу на стол, никаких причуд и изысков, так, пара бифштексов, местные овощи. Полчаса хватит?

— Вполне подойдет, спасибо.

Через полчаса она вышла к нему на террасу. На двух тарелках лежал их ужин. На столе стояла откупоренная бутылка красного «медока», а рядом с нею два изящных бокала.

— Прошу отведать, — сказал Эдвардс.

— Забавно, но теперь мне есть захотелось, — отозвалась она. — Некоторые от расстройства начинают много есть, когда другим и кусок в горло не лезет. Я всегда едоком была.

— Добро.

Кэйхилл спросила, как у него рука, и он ответил, что уже лучше. «Сильное растяжение связок», — определил больничный врач и предписал держать руку на привязи, которую Эдвардсу тут же приладили и от которой тот избавился, едва они оказались за порогом больницы. Левый висок его покрывала большая сдавливающая повязка. На щеке осталось несмытое пятнышко засохшей крови.

Кэйхилл отодвинула от себя тарелку, откинулась на спинку стула и сказала:

— Вы говорили, что хотели со мной чем-то поделиться. Прошу прощения, но раньше мне вовсе не до того было, зато теперь я готова. Не раздумали говорить со мной?

Он подался вперед, держа обе руки на столе, перевел дыхание и опустил глаза в тарелку, как бы раздумывая, чем ответить.

— Я не настаиваю, — добавила она.

Он покачал головой.

— Да нет, мне самому хочется. Вы едва с жизнью не расстались из-за меня. Такое, полагаю, заслуживает объяснений.

В голове у Кэйхилл промелькнуло: Барри Мэйер. Не из-за него ли она с жизнью рассталась?

Эдвардс подвинул кресло назад, так, чтобы можно было сидеть закинув ногу за ногу и лицом к Кэйхилл. Она уселась в такой же позе, сложив руки на коленях и не спуская с него глаз.

— Даже не знаю, с чего начать. — Улыбка. — С начала. В этом есть определенный смысл, так ведь?

Она кивнула.

— Наверное, для начала будет лучше всего, Коллетт, если я признаюсь вам, что я не тот, кем представляюсь. Да, здесь на БВО я занимаюсь сдачей яхт внаем, но это всего лишь вывеска.

Кэйхилл убедила себя ничем не помогать разговору, а выслушать все, что он скажет, и уж потом, позже, разбираться что к чему.

Эдвардс продолжил:

— Я работаю в Центральном разведывательном управлении.

В голове у нее тут же зашевелилась мысль: он ведет себя совершенно честно, он понятия не имел, что она знала о его причастности к делам ЦРУ. Очевидно, Барри не рассказала ему, чем ее закадычная подружка Коллетт зарабатывает себе на жизнь. Что ж, приятно в том убедиться. С другой стороны, в этой ситуации сама Кэйхилл делалась бесчестной. Она почувствовала себя неловко.

Ее очередь подать какую-нибудь реплику.

— Это… интересно, Эрик. Вы этот… агент?

— Думаю, можно и так назвать. Мне платят за то, чтобы я здесь глядел во все глаза и ушки держал на макушке.

Кэйхилл воспользовалась моментом, чтобы показать, будто она раздумывает над следующим своим вопросом. Вообще-то в уме она держала их больше десятка.

— ЦРУ, — заговорила она, — держит своих людей по всему свету, верно? — Ей не хотелось выглядеть чересчур наивной. В конце концов Эдвардс знал, что она когда-то работала в ЦРУ. Ясно, что она должна быть хоть сколько-нибудь осведомлена, как такие дела делаются.

— Смысл не просто в том, чтобы втихую рассовать по всем углам на земном шаре своих людей и дожидаться от них сведений о том, что там происходит. Меня заслали сюда с особой целью. Помните, я показывал вам островок, тот, которым русские завладели?

— Помню.

Не услышав от него продолжения, Коллетт подалась вперед:

— Вы думаете, русские взорвали яхту?

— Такое объяснение прозвучало бы логично, так ведь?

— Мне это кажется вполне вероятным, учитывая, что вы агент противника. Но вас, по-моему, такое объяснение не убеждает?

Эдвардс пожал плечами, добавил в оба бокала вина и поднял свой для тоста.

— Выпьем за дикую догадку.

Она взяла бокал и тоже подняла его, поддерживая тост.

— Какую дикую догадку?

— Надеюсь, вы не поймете неправильно, зачем я скажу вам то, что собираюсь сказать. Знаете ли, в конце концов мы оба работаем на правительство Соединенных Штатов.

— Эрик, я ведь не выпускница колледжа, впервые отведавшая, почем фунт бюрократии.

Он кивнул.

— Ага, понял, поехали. Я думаю, заряд на яхте установило ЦРУ или они нашли кого-то, чтоб это сделать.

После взрыва и до этого самого момента ей и в голову не приходило, что люди, для которых она работала, способны сделать такое. Про русских, конечно же, мысли в голову лезли в первую очередь, прикидывала она также, не подстроила ли взрыв какая-нибудь из конкурирующих компаний по сдаче яхт внаем. Приходилось задаваться и вопросом, а устраивал ли катастрофу вообще кто-нибудь. Доказательств, связывающих взрыв с чьими бы то ни было происками, имелось не больше, чем тех, что объясняли его естественными причинами.

Однако в данный момент такие рассуждения уже мало что значили. Она задала единственный сам собою напрашивающийся вопрос:

— Почему вы так думаете?

— Думаю я так, потому… потому что знаю кое-что. И ЦРУ больше бы устроило, если об этом я не рассказал бы никому другому.

— Что же вы знаете?

— Кое-что об отдельных личностях, чьи намерения и поступки не только не в интересах Центрального разведывательного управления, но и Соединенных Штатов в целом. Вообще…

Все тело Коллетт напряглось. Она была уверена, что он вот-вот скажет и про смерть Барри Мэйер.

И Эрик ее не разочаровал.

— Убежден, Коллетт, что Барри убрали потому, что она знала те же — убийственные кое для кого — вещи. — Он слегка откинул голову и, удерживая слезы, выгнул брови. — Да, знала: она от меня это узнала. Наверное, потому и говорю с вами вот так. Отвечать за смерть одной — и то худо, но увидеть, что другую вот столечко отделяло — он свел большой и указательный пальцы, оставив малюсенький зазор, — от того, чтобы потерять жизнь, это уж вовсе перебор.

Кэйхилл запрокинула голову и устремила взгляд в небо, которое, как и ее собственное сознание, заволакивалось тучами. Разум замкнуло, в цепи мыслей и чувств произошел пробой. Она поднялась, подошла к краю террасы и глянула вниз, на гавань и причал. В его словах было очень много смысла. Сказанное укладывалось в то, к чему она инстинктивно склонялась с самого начала.

Новая мысль поразила ее. А что, если он ошибается? Если считать, что яхта взорвалась от заложенного кем-то заряда, то кто сказал, что намеченной жертвой была не она, Кэйхилл? Она снова повернулась к Эдвардсу.

— Не думаете ли вы, что Барри убил кто-то из ЦРУ?

— Именно.

— А как же Дэйв Хаблер, ее помощник по литагентству?

Он потряс головой:

— Об этом я ничего не знаю, если только Барри не дала ему ту же информацию, какую получила от меня.

Коллетт вернулась к столу, села, отпила глоток вина и сказала:

— А может, жертвой должна была стать я?

— Почему вы?

— Как вам сказать… я… — Она едва не переступила черту, которую сама себе определила в том, сколько и чего имеет право открыть ему. Осторожность взяла верх: Коллетт решила остаться по свою сторону этой черты. — Я не знаю, вы же сами пили за «дикую догадку». Может, кто-то захотел меня убить вместо вас. Может, двигатель сам по себе взорвался.

— Нет, Коллетт, ничто не взрывалось само по себе. Пока вы спали, мне тут власти допрос учинили. Сейчас они докладывают, что яхта была уничтожена в результате случайной электрической искры, попавшей в топливный бак. Это мне захотелось, чтобы они так думали. Нет, поверьте, я лучше знаю: устроено все намеренно.

Кэйхилл почти страшно было задавать следующий вопрос, но она знала, что задать его придется.

— Так о каких таких страстях Барри узнала от вас, что стали причиной ее смерти и вынудили невесть кого попытаться убить вас?

Он издал горлом хриплый смешок, словно говоря себе: «Боже мой, поверить не могу, что я это делаю». Коллетт стало жаль его. Очевидно, случившееся возле острова Москито, а также смерть Барри довели его до такого состояния искренности, против которого предостерегало все обретенное им во время спецподготовки и впадать в которое вообще-то воспрещалось. Ее подготовка это тоже воспрещала, если на то пошло. Она положила руку ему на колено.

— Эрик, так о чем Барри знала? Мне страшно важно знать это. Вы же сами сказали, как близко я подошла к тому, чтобы потерять жизнь.

Эдвардс прикрыл глаза и раздул щеки. Затем, шумно пропустив воздух через губы и открыв глаза, произнес:

— Внутри ЦРУ есть люди, единственным интересом для которых является их собственный интерес. Слышали когда-нибудь о проекте «Синяя птица»?

Снова здорово. Джейсон Толкер. Неужто Эрик к тому же клонит?

— Да, — ответила она, — слышала, и про «МК-УЛЬТРА» тоже слышала. — Уже произнося это, она поняла, что перестаралась с уровнем своей осведомленности.

Его недоуменный взгляд подтвердил, что на сей раз она поняла правильно.

— Откуда вам известно про эти программы? — спросил он.

— Помню о них со времен спецподготовки в ЦРУ, еще до того как я уволилась и стала работать в посольстве.

— А ведь точно, во время обучения шел разговор про такие программы, так ведь? Тогда вам известно, что они связаны с опытами на множестве ни в чем не повинных людей?

Кэйхилл отрицательно мотнула головой:

— Деталей я не помню, знаю только, что программы эти действовали, а потом были прекращены под нажимом общественности и Конгресса.

Эдвардс прищурился:

— А вы знаете, каким образом Барри спуталась с ЦРУ?

Коллетт быстренько в уме перетасовала свои карты. Стоит ли подтверждать то, что ей известна курьерская жизнь Мэйер? Она решила продолжать разыгрывать роль удивленной.

— Упоминала Барри при вас о некоем господине по фамилии Толкер?

Кэйхилл приподняла глаза, будто припоминая, потом сказала:

— Нет, не думаю.

— Он врач, живет в Вашингтоне. Он-то ее и завербовал.

— В самом деле?

— Вы не знали об этом? Ничего этого она вам не рассказывала?

— Нет, я не помню никого по фамилии Толкер.

— А что она вообще вам рассказала о том, чем занимается, работая на ЦРУ?

Ее смех получился деланным.

— Немного. Очевидно, с ее стороны было бы непрофессионально рассказывать мне обо всем, разве не так?

Эдвардс горестно покачал головой.

— Конечно, непрофессионально, только Барри была далеко не самым профессиональным из курьеров разведки. — Казалось, он ждал, чем ответит на это Кэйхилл. Когда она ничем не ответила, продолжил: — Полагаю, не имеет никакого значения, что она вам рассказывала. Важно то, что она встречалась с этим самым Толкером по делам профессиональным. Она была его пациенткой. Он же воспользовался этим, чтобы завлечь ее в сеть.

— Тут нет ничего необычного, так ведь? — спросила Кэйхилл.

— Полагаю, что нет, хотя, признаться, чертовски мало знаю про эту сторону дела. Дело в том, Коллетт, что доктор Джейсон Толкер весьма деятельно разрабатывал операции «Синяя птица» и «МК-УЛЬТРА» — и продолжает разрабатывать экспериментальные программы, порожденные теми операциями.

— ЦРУ по-прежнему проводит опыты по мозговому контролю?

— Еще как, черт бы их побрал! И Толкер один из вожаков в этой собачьей стае. Он вертел Барри как хотел, сделал ее курьером ЦРУ, и именно поэтому сегодня она мертва. Еще вина?

Вопрос, принимая во внимание высокую ноту разговора, показался абсурдным, но она все же ответила:

— Да, пожалуйста.

Он налил.

Коллетт вспомнила прочитанное в книге Дж. Х. Эстабрукса о том, как можно заставить людей делать что-то против их воли, стоит лишь гипнотизеру изменить визуальный сценарий. Не о том ли толковал сейчас Эдвардс: дескать, Барри была соблазнена ролью курьера ЦРУ вопреки ее желанию? Она спросила его об этом.

— Барри явно была необычным гипнотическим объектом, — ответил Эдвардс, — но это, по правде говоря, не так уж и важно. На самом деле важно то, что, отправляясь в свою последнюю поездку в Будапешт, она везла с собой информацию, которая ставила жирный крест на Джейсоне Толкере.

— Не понимаю.

— Толкер двойной агент. — Сказано это было спокойно, как бы между прочим. У Коллетт голова пошла кругом. Она вскочила и прошлась по террасе.

— Он Богом проклятый предатель, Коллетт, и Барри это знала.

— Откуда знала? Вы ей сказали?

Эдвардс покачал головой:

— Да нет, об этом она мне рассказала.

— Откуда ей было узнать, что он двойной агент?

Он пожал плечами.

— Я правда не знаю, Коллетт. Пробовал выведать у нее, но откачал только крохи: есть, говорит, у меня товар, от которого он, мол, водяным столбом взовьется, — вот и весь сказ. — Эрик кисло улыбнулся. — Подходяще выразилась, если вспомнить нашу сегодняшнюю маленькую подводную прогулку, а?

Ее улыбка была такой же вымученной. Кэйхилл задала следующий сам собой напрашивающийся вопрос:

— Кому Барри собиралась рассказать о том, что она узнала про предположительно предательские действия Толкера?

— Я так полагал, — ответил он, — что она собиралась рассказать кому-то в Вашингтоне, только вскоре до меня дошло, что это бессмысленно. В Лэнгли она никого не знала. Единственный ее контакт в ЦРУ — тот самый Джейсон Толкер…

— И тот, кто был с ней на связи в Будапеште.

Эдвардс кивнул и подошел к ней, стоявшей у края террасы. До них долетали обрывки музыки, выколачиваемой паршивеньким оркестром в непонятных туземных ритмах.

Они стояли близко друг к другу, соприкасаясь бедрами, оба потерявшие счет времени в пучине собственных мыслей. Потом Эдвардс сказал без всякого выражения:

— Я выхожу из игры. Не хочу, чтоб из-под меня яхты на воздух взлетали.

Она обернулась и пристально посмотрела ему в лицо. И без того морщинистое, сейчас оно казалось еще больше изрезанным.

— Яхта была застрахована? — спросила она.

Лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Застрахована в богатейшей страховой компании мира, Коллетт, — в Центральном разведывательном управлении.

— Хоть на том спасибо, — заметила она, не вкладывая в свои слова никакого смысла. Просто, чтоб что-то сказать. В пьесе, где они играли, деньги не имели никакого значения.

Эдвардс снова помрачнел.

— ЦРУ правят злодеи. Я с этим никак не мог согласиться. До недавних пор даже и не думал об этом. Я был по самую маковку напичкан особого рода патриотизмом, который толкает людей на службу в разведке. Я верил ЦРУ и тем, кто в нем работает, вправду верил тому, что отстаивало ЦРУ, и тому, чем занимался я. — Он покачал головой. — Больше не верю. В компании полно джейсонов толкеров всех мастей, людей, кто об одних себе и заботится, кто и внимания не обращает на тех, кого по ходу дела топчет. Я… — Он положил руку ей на плечи и привлек к себе. — Вы и я со смертью Барри Мэйер утратили что-то дорогое, родное для себя — из-за этих людей. Дэйвида Хаблера я не знал, но он тоже пополнил список жертв, расплатившихся своими жизнями, — из-за этих людей.

Она хотела что-то сказать, но он перебил ее:

— Я говорил Барри: держись подальше от Толкера. Программы, которыми он занимается, — это корень зла, подтачивающего и Компанию, и правительство. В них безвинные граждане используются как морские свинки, и никому нет дела, что с ними станется потом. Разработчики этих программ врут всем, в том числе и Конгрессу, будто отказались от операций «Синяя птица» и «МК-УЛЬТРА». А операции эти ни на миг не замирали. Сегодня они разворачиваются еще активнее, чем даже прежде.

Кэйхилл — вполне оправданно — усомнилась:

— А как же финансирование? Ведь эти программы денег стоят.

— В чем и прелесть такой организации, как ЦРУ, Коллетт. Нет никакой отчетности. Ни перед кем. И так было с самого начала заложено. Это одна из причин, почему Трумэн всерьез раздумывал, создавать ли национальную организацию по сбору разведывательной информации. Деньги отдаются отдельным личностям, и те свободны потратить их на что вздумается, не обращая внимания, кому от этого больно станет. Повсюду создано, наверное, с тысячу передовых опорных точек вроде моей: пароходные компании и бюро по подбору кадров, небольшие авиалинии и брокеры по торговле оружием, университетские лаборатории и небольшие банки, которые ничего не делают, кроме как отмывают деньги Компании. Все это дурно пахнет. Никогда не думал, что дойду до такого, но от этого и в самом деле вонью несет, Коллетт, и я уже наглотался.

Она долго смотрела ему прямо в глаза, прежде чем сказать:

— Я понимаю, Эрик, я действительно понимаю. Если вы правы, то, кто бы ни взорвал сегодня яхту, действовал он по приказу людей, сидящих в моем собственном правительстве. Не знаю, как я смогу и дальше работать на него, даже в госдепе.

— Конечно, не сможете. В этом все дело. Я счастлив, что я американец, всегда этим гордился, всегда считал редкой привилегией родиться американцем, но когда кончается тем, что я становлюсь участником постоянных дрязг, которые приводят к убийству женщины, горячо мною любимой, тогда пора подводить черту.

Оркестрик внизу под горой затянул медленную, чувственную вариацию какой-то островной песни. Эдвардс и Кэйхилл молча смотрели друг на друга, пока он не произнес:

— Не хотите ли потанцевать?

И опять: абсурдность — в данной ситуации — предложения заставила ее ответить на него взрывом смеха. Он тоже рассмеялся, обвил ее талию правой рукой, взял ее левую руку в свою и повел в танце через всю террасу.

— Эрик, это смешно.

— Вы правы: это так смешно, что остается лишь одно — танцевать.

Она то останавливалась, протестуя, то грациозно следовала за ним в танце, не переставая думать, как это все нелепо и в то же время как это романтично и прекрасно. Она чувствовала, как жестко наливается возбуждением его плоть, и это ощущение пронзало все ее тело крохотными электрическими разрядами. Он поцеловал ее, вначале осторожно, нежно, потом все с большей и большей страстью, и она отвечала ему с таким же голодным желанием.

Когда они в танце двигались мимо стола, он ловко прихватил бутылку с вином и увел ее через раскрытую дверь в спальню. Там он разжал объятия, и его пальцы ловко забегали по ее блузке, расстегивая пуговицы. Она знала, что настал последний момент, когда можно возмутиться, отступить, вырваться, но сама тесно прижалась к нему. Подняв все паруса, они ринулись в пучину любовных утех, и вскоре ее восторги от неудержимого удовольствия смешались с его, а все вместе слилось в ее воображении в огненный шар, взметнувшийся в голубые небеса Британских Виргинских островов.

На следующий день Эдвардс поднялся рано, сказав, что ему надо поговорить кое с кем из официальных лиц на острове по поводу взрыва.

После того как он ушел, Кэйхилл погрузилась в противоречивые раздумья. Сказанное им прошлой ночью заставило ее переосмыслить все ею сделанное за время работы в Центральном разведуправлении. Разумеется, она не разделяла его истового отвращения к ЦРУ. Даже не была уверена, правда ли все то, о чем он говорил. Понимала только одно: пришла пора всерьез поразмыслить не только об этом задании, но и о том, кто она такая.

Она подумала, не позвонить ли ей в Вашингтон Хэнку Фоксу, но отказалась от этой мысли из опасения нарушить конспирацию. Телефонные разговоры с островов в Соединенные Штаты шли через спутник, и эти разговоры были открыты для всего света, в том числе и для русских с маленького частного островка.

«Пуссерз-Лэндинг».

Она отправилась туда на «мерседесе» Эдвардса днем, села за столик, заказала сэндвич с кока-колой и, подойдя к птичьей клетке, принялась кормить попугая. Заметила здорового мужика, с кем беседовала за день до этого. Тот внизу на причале копался в подвесном моторе на небольшой лодчонке. Вскоре он как бы невзначай подошел к ней и встал рядом.

— Решила снова пообедать здесь, — начала она. — В прошлый раз было так приятно.

— Местечко у нас приятное, мисс, — согласился он. И оглянулся по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет, прежде чем добавить: — А в Будапеште и того лучше. Вам нужно лететь туда немедленно.

— Будапешт? Кто?..

— Не теряя ни минуты, мисс. Сегодня.

— А в бюро путешествий агент, продающий мне билеты, — спросила Кэйхилл, — уведомлен об этом?

Грузный человек улыбнулся и сказал:

— А вы его сами спросите. Вам сперва надо в Вашингтон заглянуть.

Кэйхилл уехала из «Пуссерз-Лэндинг», объяснив официанту, что у нее появилось неотложное дело, добралась до дома Эдвардса, быстренько собрала вещи и оставила ему записку.

«Эрик, дорогой!

Я даже не пытаюсь объяснить, почему сорвалась и улетела, но, уверяю тебя, дело срочное. Пожалуйста, прости. Столько всего хотела сказать тебе о прошлой ночи, о чувствах, которые она вызвала во мне, о… словом, обо всем таком. Совсем нет времени. Спасибо тебе за то, что устроил чудесный отдых на любимых твоих БВО. Надеюсь, мне скоро удастся снова побыть здесь с тобой.

Коллетт».

25

Кэйхилл вышла из самолета в аэропорту Даллеса, взяла напрокат машину и поехала прямо к матери домой, где была встречена градом вопросов, сводившихся к двум: куда это она пропала и почему вновь убегает в такой спешке. Коллетт объяснила:

— Разразилось что-то вроде бюджетного кризиса в посольстве в Будапеште, и я должна немедленно туда возвращаться.

— Безобразие какое! — воскликнула мать. — А я-то надеялась хоть денек с тобою побыть.

Коллетт на минуту перестала метаться, обняла мать, сказала, что любит ее, что да, выпьет чашечку кофе, и тут же умчалась наверх собираться.

Следующий час она провела с матерью на кухне, с трудом преодолевая в себе желание остаться здесь, укрыться в собственном детстве, где мир был полон чудес, а будущее, увиденное из уютной защищенности семьи и родного дома, светло и прекрасно Она заставила себя произнести слова прощания и оставила мать стоящей с выражением горечи на лице у входа в дом.

— Я скоро вернусь! — громко крикнула Коллетт в открытое окно машины. Знала, как вымучена появившаяся на губах матери улыбка, но была благодарна ей за усилие над собой.

Она вернулась в Вашингтон, отыскала телефонную будку и набрала тот особый номер, что дал ей Хэнк Фокс. Услышав в трубке молодой женский голос, Кэйхилл произнесла:

— Говорят из приемной доктора Джейна. Будьте любезны мистера Фокса.

Женщина просила ее подождать, и через минуту телефон донес голос Фокса:

— Я слышал о несчастном случае. Рад, что с вами все в порядке.

— Да, со мной все хорошо. Кое с кем подружилась в «Пуссерз-Лэндинг». Он мне сказал…

— Я знаю, — резко перебил Фокс, — что он вам сказал. «Рыбак» места себе в Будапеште не находит.

— «Рыбак»? — И тут до нее дошло. Кличка Хоргаши — Арпад Хегедуш. Она сказала: — Я думала, он уехал в…

— Не уехал и хочет поговорить со своим милым другом. Очень важно, чтоб он увидел ее как можно скорее.

— Понимаю, — выговорила она.

— Как ваш приятель-ухажер с Виргинских островов?

— Он… он мне не ухажер.

— Так как он?

— Прекрасно. — Ей вспомнился последний ее разговор с Эдвардсом, однако Фокс не дал ей времени вспомнить его до конца.

— Сумеете улететь сегодня вечером?

Кэйхилл вздохнула. Больше всего на свете ей не хотелось садиться в самолет на Будапешт. Чего бы ей действительно хотелось, так это вернуться на БВО и побыть с Эриком Эдвардсом: не только из-за возникшей между ними близости, но и из желания побольше поговорить с ним о деле, которым она занималась, об учреждении, которому она так доверяла. Того доверия больше не было. Теперь она знала: она тоже хочет уйти.

— Мы будем перезваниваться с Джо, — сказал Фокс. — Бреслином.

— Я в этом не сомневалась. Мне пора. Прощайте. — Она с маху шмякнула трубку на рычаг, вцепилась в полочку под телефоном и затрясла ее, приговаривая: — Идите вы к черту, пошло все к чертовой матери!

Она купила билет на рейс из Вашингтона в Нью-Йорк, едва-едва успела забронировать место на рейс «ПанАм» в Германию, во Франкфурт, где можно было сделать прямую пересадку на Будапешт. Позвонила Верну Уитли на квартиру его брата, но там никто не ответил. А поговорить с ним ей было нужно. У нее почему-то возникло такое чувство, будто если не поговорит она с кем-то посторонним, не из этого самого учреждения, с кем-то, кто не погряз в его интригах и не был связан по рукам и ногам обязательствами перед ним, то она просто дышать не сможет и потеряет всякий контроль над собой. А это, она знала, оказалось бы самым худшим из того, что могло случиться.


Сходя по трапу самолета в Будапеште, Кэйхилл хоть и держалась из последних сил, но по крайней мере уже овладела и собою, и обстоятельствами, в каких оказалась. Проходя таможню, она четко осознавала, что вновь вернулась к своему официальному положению сотрудника посольства Соединенных Штатов. Не имело никакого значения, что ее настоящим хозяином было ЦРУ. Зато имела значение привычность окружающего: может, и не так уютно, как у материнской груди, только, конечно же, лучше того, через что ей пришлось пройти за минувшую неделю.

Добравшись на такси до своей квартиры, она позвонила Джо Бреслину в посольство.

— С возвращением, — приветствовал он. — Ты, должно быть, совсем разбита.

— Можешь не сомневаться.

— Сейчас пять часов. Как думаешь, сможешь продержаться без сна и ужина?

— Справлюсь. Где?

— «Легради Тестверек».

Кэйхилл, несмотря на усталость, улыбнулась:

— Удовлетворяем прихоти? Это в честь моего возвращения?

— Если тебя это радует, то считай, что так оно и есть. Вообще-то у меня желудок истосковался по хорошей еде, а этот коротышка-скрипач из меня слезу вышибает.

— Буду считать, что ужин в мою честь. Во сколько?

— По мне, лучше попозже, но, учитывая твое состояние, давай устроим пораньше. В восемь тебя устроит?

— В восемь? Да я к тому времени замертво упаду.

— О’кей, тогда слушай. Приляг и поспи подольше, выспись, и встретимся там в десять часов.

Она знала, что бесполезно пытаться назначить другое время. Джо сообщил, что закажет столик на свое имя. Она открыла дверцу маленького холодильника и вспомнила, что перед отъездом основательно вычистила его. Всего-то и осталось: две бутылки «Самородни», крепкого белого десертного вина, полдюжины бутылок пива «Кебаньяи вилагош», банка кофе и две баночки рыбных консервов (месяц назад мама передала с оказией — тунец в собственном соку). Коллетт вскрыла тунца и, выяснив, что хлеба у нее тоже нет, принялась есть рыбу прямо из банки. Затем стащила с себя одежду, завела будильник, забралась в постель и сразу же уснула.


Они уселись друг против друга в маленьком кабинете ресторана «Легради Тестверек» за овальный столик, покрытый белой кружевной скатертью. Кресла были широкие, с высокими, украшенными затейливой резьбой спинками. В центре стола возвышался серебряный подсвечник с единственной свечой над двумя расходящимися по разные стороны блюдами. На одном блюде лежали свежие сливы и виноград, на другом яблоки и груши. Белоснежные стены смыкались с низким куполом потолка. Маленький толстяк-скрипач играл цыганские мелодии под аккомпанемент высокой цимбалистки, которая мягко ударяла ложечками по струнам своего похожего на миниатюрный рояль инструмента.

— Хорошо выглядишь, — сказал Бреслин, — учитывая, в каком темпе пришлось пожить.

— Спасибо. Ничто так не возвращает к жизни цвет нежных девичьих щечек, как легкий сон и банка родного американского тунца.

Джо улыбнулся и обернулся к подошедшему хозяину ресторана, делая заказ. Они решили взять на двоих блюдо холодных закусок в ассортименте: яйца с икрой, креветками и муссом из лосося, три вида паштетов и маринованные устрицы. Из горячих закусок Бреслин выбрал говядину с паштетом, а Кэйхилл цыпленка под перечным соусом со сметаной. Оба отказались от вина: Бреслин пил виски с содовой, а Кэйхилл минеральную воду.

— Ну? — произнес он.

— Ну? — передразнила она. — Ты ж здесь не ждешь исповедания?

— Почему бы и нет?

— Потому что… — Она слегка развела руками, словно напоминая, что ресторан — заведение многолюдное.

— Избегай имен, детали мне тоже не нужны. Прежде всего, как твой приятель-ухажер поживает в райском местечке?

Она покачала головой и откинулась на спинку стула.

— Джо, чем вы с Хэнком занимаетесь, судачите друг с другом каждые двадцать минут?

— Отнюдь, раза два-три в день, не больше. Так как все-таки с приятелем? Тебе отдых понравился?

— Очень, если не считать маленькой неувязочки во время морской прогулки.

— Слышал. Вы там что, подводным плаванием занимались или чем-то в этом роде?

— Именно. Как раз поэтому я и сижу здесь сегодня. Что до моего так называемого ухажера, то он мужик потрясающий. Сказать тебе кое-что? Множество наших друзей отзывались о нем дурно. — Коллетт выгнула брови и придала лицу выражение, дающее понять, что говорит она про собственное начальство. — Люди ошибаются. Если где-нибудь что-то неладно, то не из-за моего «ухажера».

— Понятно, — сказал Бреслин, почесывая нос и потирая глаза. — Об этом мы еще побеседуем подробно, когда время будет. Виделась со своим старым психотерапевтом, когда вернулась?

— С моим… А, ты имеешь в виду доктора Джейна?

— Кого?

— Да ладно, Джо, мы говорим об одном и том же человеке. Я не видела его после нашей с тобой встречи в Вашингтоне. Нужды не ощущала. Душевное здоровье у меня все время улучшается.

Глаза Бреслина, внимательно смотревшие на нее сквозь трепещущее пламя свечи, сошлись в узенькие щелочки.

— Что-нибудь случилось, Коллетт? С тобою все о’кей?

— Думаю, что со мной все становится больше чем о’кей, Джо. Думаю, что за прошедшую неделю я повзрослела.

— Что сие значит?

— Сие значит… — Она почувствовала, что слезы вот-вот брызнут у нее из глаз, и подумала, что если расплачется, то вовек себе этого не простит. Коллетт обвела взглядом ресторан. Официант принес закуски на фарфоровом блюде. Наполнив бокалы водой, он спросил, не нужно ли гостям еще чего-нибудь.

— Нет, koszonom szepen, — вежливо ответил Бреслин. Официант ушел, и Джо обратился к Кэйхилл: — Что-то тебя не радует, угадал?

Кэйхилл удивленно тряхнула головой и рассмеялась. Она подалась вперед, так что лицо ее оказалось в нескольких дюймах от пламени свечи, и выговорила:

— А чему, черт побери, я должна радоваться, а, Джо?

Он протянул к ней руку и сказал:

— О’кей, больше не буду. Ты попала в крутой переплет. Я это понимаю. Давай порадуйся хорошей закуске. Я на нее месячную зарплату ухнул.

Пока они ели, Кэйхилл неоднократно порывалась рассказать ему, что́ она чувствует, и все же устояла перед таким искушением и довольствовалась легким, необременительным разговором.

Швейцар пригнал Бреслину машину. Когда они с Коллетт уселись в ней, Джо спросил:

— Хочешь вкусить от ночных увеселений?

— Джо, я… в «Миниатюр»?

— Нет, я тут, пока тебя не было, другое местечко отыскал. Перемены потребны душе, правильно?

— Как скажешь, Джо. Заодно узнаю, что новенького в Будапеште, только не очень поздно, ладно? Выпьем по одной — и вези меня домой.

— Доверься мне.

Всегда доверялась, только теперь вот уверенности нету.

Джо медленно вел машину по узким, петляющим улочкам Пешта, пока они не выехали на Ферешмарти-тер, где стоял памятник известному венгерскому поэту, именем которого была названа площадь. Миновав череду представительств авиакомпаний и правительственных учреждений, они добрались до площади Энгельса и расположенного на ней большого автовокзала. Прямо перед ними оказалась базилика храма Святого Стефана. Бреслин резко свернул к северу и спустя пять минут въехал на улочку и без того узкую, а тут еще больше сужавшуюся из-за налипших к стоянкам у тротуаров машин. Он отыскал среди них зазор и втиснул свой маленький «рено» меж двух других автомобилей. Они вышли из машины. Взгляд Кэйхилл скользнул вдоль улицы и уперся в огромную красную звезду над зданием Парламента. Она вернулась. Венгрия. Будапешт. Красные звезды и советские танки. Она была довольна. Странно, но, выбравшись из-под материнского крова в Вирджинии, нигде не чувствовала она себя настолько «как дома». Только здесь.

Бар не был ничем обозначен: ни вывески, ни окон. Только едва слышное бренчание на рояле выдавало его местонахождение, да и то не сразу разберешь, в какую из десятка темных дверей, украшавших бетонный фасад здания, нужно толкнуться.

Бреслин стукнул медной колотушкой на одной из них. Дверь отворилась, и крупный мужчина в черном костюме, с длинными сальными черными волосами принялся изучающе их разглядывать. Бреслин кивнул в сторону Кэйхилл. Мужчина отступил и позволил им войти.

Теперь музыка звучала громче. Пианист наигрывал «Ночь и день». Витавший в воздухе женский смех смешивался с его аккордами.

Кэйхилл огляделась. Клуб устроен почти так же, как и «Миниатюр»: бар у входа, сразу за ним маленький зал, в котором клиенты могут послушать фортепиано.

— Jo napot? (Как поживаете?) — обратился Бреслин к привлекательной женщине, волосы которой были крашены перекисью добела, а тело втиснуто в облегающее платье из алого атласа.

— Jo estet (Добрый вечер), — откликнулась она.

— Fel tudya est valtani? (Не могли бы вы разменять?) — спросил Бреслин, протягивая ей крупную венгерскую купюру.

Блондинка глянула на купюру, на Бреслина, потом отступила в сторону, пропуская гостей к двери, скрытой в темноте за баром. Джо кивнул Коллетт, и она пошла за ним. Он поколебался, рука его шарила по ручке, потом нажала на нее — и дверь распахнулась. Бреслин знаком показал, чтобы Кэйхилл проходила первой. Она переступила порог маленькой комнатушки, освещенной всего лишь двумя слабыми лампами на обшарпанном столе посередине. Окон в комнатушке не было, все стены были укрыты тяжелыми пурпурными портьерами.

Глаза Коллетт стали привыкать к полумраку. Прежде всего внимание ее привлек мужчина, лицо которого показалось смутно знакомым. Мясистое, квадратное лицо. Кости под густыми бровями образовывали поросший волосами навес над щеками. Черную густую вьющуюся шевелюру мужчины только-только тронула седина. Коллетт вспомнила: Золтан Рети, писатель, клиент Барри Мэйер.

Рядом с Рети сидел Арпад Хегедуш. Его рука, лежавшая на столе, накрывала женскую руку. Невидная, широколицая женщина с честными глазами и тонкими, пушистыми волосами.

— Арпад! — воскликнула Кэйхилл, и голос выразил все ее удивление.

— Мисс Кэйхилл, — сказал венгр, вставая, — я так счастлив видеть вас.

26

Сев за стол, Коллетт взглянула на Хегедуша и Рети. Присутствие Хегедуша понять было легче. Она знала: в том и состояла цель ее возвращения в Будапешт, чтобы с ним встретиться. Другое дело — Рети. В суете последних недель она о нем совсем позабыла.

— Мисс Кэйхилл, позвольте мне познакомить вас с мисс Магдой Лукач, — сказал Хегедуш.

Кэйхилл слегка привстала и протянула руку. Венгерка сначала осторожно притронулась, а потом скользнула своей рукой в раскрытую ладонь американки. Она улыбнулась, и Кэйхилл сделала то же самое. Лицо Магды Лукач было спокойно, однако в глазах ее таился страх. Она не была красавицей, однако Кэйхилл распознала в ней достоинства земной женщины.

— Я упомянул о мисс Лукач во время нашей с вами последней встречи, — напомнил Хегедуш.

— Помню, помню, — ответила Кэйхилл, — только имя ее вы не называли. — Она снова улыбнулась венгерке.

Вот она, значит, какая, возлюбленная Хегедуша, женщина, которая, как прежде истово надеялась Кэйхилл, не помешает ему и впредь снабжать их информацией. Теперь, видя, каким счастьем светится лицо Хегедуша, она радовалась, что он нашел Магду Лукач. Кэйхилл не могла припомнить, доводилось ли ей когда-нибудь видеть его более счастливым и умиротворенным.

Рети же она знала только по фотографиям да по передачам управляемого государством телевидения Венгрии. Барри о нем много рассказывала, но встречаться им до сих пор не приходилось.

— Рада наконец-то увидеться с вами, мистер Рети, — сказала Кэйхилл. — Барри Мэйер так часто и с таким восторгом рассказывала и о вас, и о вашем творчестве.

— Польщен, что узнаю об этом, — откликнулся Рети. — Она была чудесной женщиной и прекрасным литагентом. Мне ее очень и очень не хватает.

Кэйхилл обратилась к Бреслину:

— Джо, зачем мы здесь?

Прежде чем ответить, Бреслин обвел взглядом собравшихся.

— Прежде всего, Коллетт, я должен просить у тебя прощения за то, что сразу не посвятил тебя в то, как будет разыгран сегодняшний вечер. Не хотел портить тебе аппетит за ужином. Судя по тому, что я слышал, тебе и без того тревог в жизни хватало.

На губы Коллетт легла полуулыбка.

— Мистер Хегедуш перешел на нашу сторону.

Коллетт метнула взгляд на Хегедуша:

— Вы сбежали?

В ответ, расплываясь в наивной и глуповатой улыбке, тот выговорил:

— Да, я это сделал. Семья моя в России, а я теперь один из вас. Сожалею, мисс Кэйхилл. Знаю, не того вы и ваши люди хотели от меня.

— Незачем извиняться, Арпад. Думаю, что это чудесно. — Она обернулась к Магде Лукач: — Вы тоже сбежали?

Лукач кивнула:

— Я пошла за Арпадом.

— Разумеется, — согласилась Кэйхилл. — Я уверена, что… — Она резко повернулась к Бреслину. — Но ведь не за тем же мы сидим тут, так ведь?

Бреслин покачал головой:

— Нет, не за тем. Побег уже состоялся. А тут мы сейчас затем, чтобы услышать, о чем мистер Хегедуш и мистер Рети собирались нам поведать. — Джо улыбнулся. — Без тебя, Коллетт, они не желали и слова сказать.

— Понятно. — Кэйхилл устроилась поудобнее за столом и, оглядев всех, произнесла: — Что ж, милости прошу. Я здесь — и я вся внимание.

Поскольку никто не ответил, Бреслин буркнул:

— Мистер Хегедуш.

Теперь Хегедуш куда больше напоминал себя самого прежнего, взвинченного и нервного. Он откашлялся и стиснул руку своей милой. Пальцем прошелся по воротнику рубашки и выговорил с натужным весельем:

— Мы же в баре как-никак, а? Можно чуточку виски?

Просьба его заметно обеспокоила Бреслина, однако он со вздохом поднялся, отправился к двери, открыл ее и сказал сидевшей за баром женщине в алом атласном платье:

— Пожалуйста, не могли бы вы дать нам бутылку вина?

Хегедуш за спиной Бреслина выкрикнул:

— Хотелось бы бурбон, можно?

Бреслин обернулся и впился взглядом в лицо Арпада.

— Бурбон?

— Да. Мисс Кэйхилл всегда…

Бреслин покачал головой и сказал женщине в алом:

— Бутылку бурбона. — Затем рассмеялся и добавил: — И еще немного виски и джина. — Закрыв дверь, он обернулся к Кэйхилл: — Пусть никто никогда не говорит, что Джо Бреслин не потчевал перебежчика так же щедро, как и Коллетт Кэйхилл.

— Классный выход, Джо, ты великий мастер сцены, — сказала Коллетт. Взглянув на Золтана Рети, она спросила: — А вы тоже перебежали, мистер Рети?

Рети отрицательно покачал головой.

— А вы были?.. — Прежде чем продолжить, она вопросительно посмотрела на Бреслина. По его ничего не выражавшему лицу поняла, что можно идти дальше. — Вы были вовлечены в наши дела, мистер Рети, через Барри Мэйер?

— Да.

— Вы были контактом Барри здесь, в Будапеште?

— Да.

— Вам она вручала то, что доставляла для нас?

Он улыбнулся.

— Это проходило чуточку сложнее, мисс Кэйхилл.

В дверь постучали. Бреслин открыл, и блондинка в алом внесла поднос с напитками, ведерко со льдом и стаканы. После того как она расставила все это на столе и ушла, Коллетт вскинула голову и прислушалась к звукам рояля и смеху посетителей за стеной. Так ли безопасно это место для разговора, который им предстоял? Ей стало почти стыдно даже за закравшееся сомнение: Бреслин известен как самый осторожный из сотрудников разведки в будапештском посольстве.

— Видимо, этот разговор лучше повести мне, — сказал Бреслин.

Кэйхилл на мгновение опешила, но спорить не стала:

— Само собой.

Бреслин, указывая пальцем через стол на Золтана Рети, произнес:

— Начнем с вас.

И Хегедушу:

— Надеюсь, не возражаете?

Хегедуш, увлеченный наполнением высокого стакана бурбоном, быстро-быстро замотал головой:

— Разумеется, нет.

— Мистер Рети, — продолжил Бреслин, — мисс Кэйхилл улетала в Соединенные Штаты, где пыталась выяснить, что произошло с Барри Мэйер. Не знаю, известно ли вам, но они были закадычными подругами.

— Да, это мне известно, — сказал Рети.

— Тогда вам известно, что мы никогда не верили, будто Барри Мэйер умерла естественной смертью.

Рети фыркнул:

— Ее убили. Только дурак мог подумать другое.

— Вот именно, — подхватил Бреслин. — Одна из трудностей, с которой мы столкнулись, состояла в том, чтобы уяснить, что могла везти Барри такого важного, из-за чего ее убили. Говоря откровенно, до того, как все произошло, мы даже не знали о ее последней поездке в Будапешт. Из Вашингтона мы ничего не ждали. Однако вы явно знали о ее приезде.

Рети кивнул, и его кустистые брови опустились едва ли не ниже глаз.

— Но ведь, — заговорила Кэйхилл, — вас, мистер Рети, здесь не было. Вы были в Лондоне.

— Да, я был послан туда Всевенгерским худсоветом для участия в международной писательской конференции.

— Барри знала, что вас здесь не будет и что вы ее не встретите? — спросила Кэйхилл.

— Нет, у меня не было времени связаться с ней. Я был лишен доступа к любому средству, по которому мог бы выйти с нею на связь до ее отлета из Соединенных Штатов.

— Почему? — Кэйхилл поняла, что перехватила у Бреслина управление ходом встречи. Она бросила быстрый взгляд, проверяя, не сердится ли он. Выражение лица Джо убедило: он не сердится.

— Я, — Рети пожал плечами, — могу только предполагать, что им… правительству стало известно, что мы с нею не просто литагент и писатель.

Кэйхилл вникла в смысл сказанного им, потом спросила:

— И они ничего больше с вами не сделали, кроме как лишили возможности сообщить Барри, что вы ее не встретите? Они знали, что вы замешаны в какой-то деятельности вместе с нами, и всего-то не дали вам позвонить ей?

Рети улыбнулся, обнажив широко посаженные зубы.

— В этом нет ничего удивительного, мисс Кэйхилл, — сказал он. — Русские… и наше правительство… не так глупы, чтобы наказывать таких, как я. Это не слишком хорошо выглядело бы перед всем миром, понимаете?

В его объяснении Кэйхилл видела смысл и все же спросила:

— Тем не менее, если бы Барри все-таки прилетела, то, не найдя вас, что бы она сделала с тем, что везла с собой? Кому бы вручила это?

— На этот раз, мисс Кэйхилл, Барри не должна была ничего мне вручать.

— Не должна?

— Нет.

— Что же тогда она должна была сделать?

— Должна была рассказать мне кое-что.

— Рассказать?

— Да. На этот раз то, что она везла, было у нее в голове.

— В ее мозге, вы хотели сказать.

— Да-да, в ее мозге.

В комнатушке было жарко и душно, и все же у Коллетт мороз пробежал по коже, заставив ее поежиться и обхватить себя руками. Неужели все оказывалось правдой: Джейсон Толкер, теории Эстабрукса о применении гипноза для создания идеального курьера, программы вроде «Синей птицы» или «МК-УЛЬТРА», якобы давным-давно отправленные в утиль, а на самом деле по сей день целые и невредимые, — все, о чем рассказал ей Эрик Эдвардс. Все до капельки?

Она перевела взгляд на Бреслина:

— Джо, ты знаешь, что́ Барри должна была сообщить мистеру Рети?

Бреслин, только-только раскуривший трубку, выбрался из клуба дыма и бросил:

— Полагаю, да.

Кэйхилл не ожидала утвердительного ответа. Бреслин обратился к Хегедушу:

— Видимо, пришел ваш черед вступить в беседу.

Венгерский психиатр посмотрел на Магду Лукач, ополоснул горло глотком бурбона и сказал:

— Это связано с тем, о чем я вам сообщил в последний раз, мисс Кэйхилл.

Коллетт выговорила тихо, почти в стол:

— Доктор Толкер.

— Да, ваш доктор Толкер…

— И что же он?

Хегедуш попытался что-то сказать — неудачно, потом все же сумел:

— Он передал мисс Мэйер информацию исключительной важности по операции «Банановая Шипучка».

— Какого рода информацию? — спросила Кэйхилл.

— Источник утечки на Виргинских островах, — ответил ей Бреслин.

Кэйхилл от удивления широко раскрыла глаза.

— Я думала, что…

— Я думаю, — пожал плечами Бреслин, — что ты начинаешь понимать, Коллетт.

— В последнюю нашу с вами встречу, Арпад, вы сообщили, что Толкеру не следует доверять.

— Верно.

— Теперь же уверяете меня, будто именно доктор удостоверяет личность того, кто сливает на сторону секретную информацию по «Банановой Шипучке».

— Точно, — сказал Бреслин. — И ты знаешь, Коллетт, о ком речь идет.

— Эрик Эдвардс.

— Именно.

— Смех да и только, — сказала Коллетт.

— Почему? — спросил Бреслин. — С самого начала Эдвардс был главным подозреваемым. Поэтому-то тебя и… — Он умолк. Нарушались правила. Узнай все, что можно, от других, но взамен не сообщай ничего.

Коллетт с трудом сдерживала свои чувства. Она не собиралась со всей страстью бросаться на защиту Эдвардса, ибо это лишь подтолкнуло бы Бреслина на вопрос, а с чего это, собственно, она так старается. Она вынудила себя успокоиться и спросила Бреслина:

— Откуда ты узнал, что за сведения везла Барри? Может, они не имели никакого отношения к «Банановой Шипучке»… или к Эрику Эдвардсу.

Бреслин, не обращая на нее внимания, кивнул Хегедушу, который с сожалением признался:

— Я ошибался, мисс Кэйхилл, насчет доктора Толкера.

— Ошибались?

— Меня ввели в заблуждение — вероятно, преднамеренно — некоторые из моих коллег. Доктор Толкер не нарушал верности вам.

— Только и всего, — сказала Кэйхилл.

Хегедуша передернуло.

— Не такое уж и преступление ошибиться, а? Уж во всяком случае, не в Америке!

Кэйхилл вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Коллетт, — обратился к ней Бреслин, — все факты на стене написаны. Барри летела сюда, чтобы…

— Летела сюда, — перебила она, — чтобы передать сообщение, вложенное в ее мозг Джейсоном Толкером.

— Точно так, — сказал Бреслин. — Расскажите ей, мистер Рети.

— Я, — начал Рети, — должен был сказать ей кое-что, когда она прибудет, и фраза побудила бы ее вспомнить сообщение.

— Которое гласило?..

— Что этот самый Эрик Эдвардс на Британских Виргинских островах продает Советам информацию о «Банановой Шипучке».

— А как мы узнали, что она везла именно это?

— Связались с Толкером, — пояснил Бреслин.

Коллетт покачала головой.

— Если Толкер смог так просто рассказать нам о том, что ему известно про Эрика Эдвардса, зачем ему понадобилось отправлять Барри с сообщением? Почему он просто не пошел с ним к кому-нибудь в Лэнгли?

— Потому что… — Бреслин замолчал, потом продолжил: — Мы поговорим об этом попозже, Коллетт. А пока давай послушаем, чем могут порадовать нас мистер Рети с мистером Хегедушем.

— Ну и… — обратилась Кэйхилл к двум венграм.

— Мисс Кэйхилл, — начал Рети, — прежде всего я не знал, что должна сообщить мне Барри, когда я произнесу условную фразу.

— Что это была за фраза? — спросила Кэйхилл.

Рети бросил взгляд на Бреслина, и тот утвердительно кивнул.

— Я должен был произнести: «Климат стал лучше».

— Климат стал лучше, — повторила Кэйхилл.

— Да, именно так.

— И тогда она открывалась перед вами, словно робот.

— Об этом я не знаю. Я просто следовал инструкциям.

— Чьим инструкциям?

— Мис… — Еще один взгляд на Бреслина.

— Стэна Подгорски, — сказал Бреслин. — Стэн с самого начала был контактом для Барри и мистера Рети.

— Почему мне об этом не говорили? — спросила Кэйхилл.

— Нужды не было. Курьерские обязанности Барри не имели к тебе никакого отношения.

— Сомневаюсь.

— Не утруждайся. Так надо. Прими как должное.

— Арпад, кто помог вам изменить мнение о Джейсоне Толкере?

— Друзья. — Он улыбнулся. — Бывшие друзья. В Венгрии у меня больше нет друзей.

— Коллетт, мистер Рети хотел бы еще кое-чем поделиться с нами, — сказал Бреслин.

Все замерли в ожидании. Наконец Рети выговорил низким, протяжным, монотонным голосом:

— Еще Барри везла мне деньги.

— Деньги? — переспросила Кэйхилл.

— Да, для подкупа одного нашего чиновника, с тем чтобы доходы от продажи моих книг я мог получать в Венгрии.

— Деньги были у нее в портфеле?

— Да.

— Джо, портфель Барри получила от Толкера. С какой это стати он…

— А это не он, — не дал ей закончить Бреслин. — Эти деньги были не из накоплений мистера Рети в Штатах. Это были деньги «Фабрики Засолки».

— Зачем?

— Так было устроено.

— Устроено… с Барри?

— Точно.

— Так ведь у нее были собственные деньги мистера Рети, верно? Зачем ей понадобились деньги ЦРУ?

Бреслин потупился, затем поднял глаза.

— Позже, — сказал он.

— Нет, не позже, — вспыхнула Коллетт. — Почему бы и не сейчас?

— Коллетт, думаю, тебя эмоции начинают вязать по рукам и ногам. Это не поможет хоть что-нибудь прояснить.

— Меня это бесит, Джо.

На самом деле охватившее ее чувство можно было определить как ощущение, что ты женщина, и неприязни к самой себе за это. Бреслин был прав. Он читал ее как открытую книгу: она же не вникала и не вдумывалась в то, о чем говорилось за столом, как положено профессионалу. Она связала себя, защищая человека, Эрика, мужчину, с которым спала и — невероятно — в которого начала влюбляться. Тогда это не казалось невероятным, зато теперь — показалось.

Она обвела взглядом всех сидевших за столом и спросила:

— Есть еще что-нибудь?

Хегедуш, рука которого по-прежнему покоилась на руке его милой, с усилием растянул губы в улыбке и сказал:

— Мисс Кэйхилл, я хочу, чтобы вы знали, как высоко ценю я… как высоко Магда и я ценим все, что вы для нас сделали.

— Я ничего не делала, Арпад, всего лишь слушала вас, вот и все.

— Нет-нет, мисс Кэйхилл, вы не правы. Время, которое я проводил с вами, прояснило мое решение выбраться из-под гнета Советов, облегчило для меня выбор. — Он встал и поклонился. — Буду признателен вам вовеки.

Кэйхилл сочла его поведение оскорбительным.

— Арпад, а как же ваша семья, ваша красавица дочь и талантливый сын? Ваша жена? Что с ней будет? Вам что, доставляет удовольствие бросить их на произвол судьбы, обречь на прозябание, которое, вы же знаете, уготовано им в России? — Он хотел что-то сказать, но она, перебивая, продолжала: — Вы уверяли меня, что больше всего хотите, чтобы вашему сыну повезло и он вырос в Америке. Это что, Арпад, были пустые слова? — Голос Коллетт стал резче, в нем слышался отзвук обуревавших ее чувств.

— Давайте-ка оставим это, — произнес Бреслин тоном, не допускавшим возражений. Коллетт смерила его взглядом, потом сказала, обращаясь к Рети:

— А что с вами теперь станется, мистер Рети? Деньги уже до вас никогда не дойдут.

Рети пожал плечами.

— Сейчас все, как и прежде. Возможно…

— Да?

— Возможно, вы чем-нибудь поможете в этом деле.

— Чем?

— Мы работаем над этим, мистер Рети, — вмешался Бреслин. И уже для Коллетт: — Это один из вопросов, о которых я хотел бы поговорить с тобой, когда мы выберемся отсюда.

— Хорошо. — Коллетт встала и протянула руку Магде Лукач. — Добро пожаловать, мисс Лукач, на свободу. — Хегедуш расцвел и потянулся своею рукой к Кэйхилл. Та, не обратив на это внимания, сказала Бреслину: — Я готова, уходим.

Бреслин поднялся, изучающе осмотрел бутылки на столе.

— Сувениры, а? — спросил он, смеясь.

— Если вас это не обидит, я бы…

— О чем речь, мистер Хегедуш! Возьмите их с собой, — сказал Бреслин. — Спасибо вам, всем вам, за то, что вы собрались здесь. Пошли, Коллетт, ты, наверное, совсем без сил.

— И это, и еще кое-что, — отозвалась она, открывая дверь и выходя в сизый от табачного дыма зал около бара. Леди в алом стояла у дверей.

— Jo ejszakat, — сказал Бреслин.

— Jo ejszakat, — сказала дама, кивая Кэйхилл.

Коллетт произнесла: «Всего доброго» — по-английски, прошла мимо дамы и, выйдя из клуба, остановилась, вдыхая прохладный, освежающий воздух. Подошел Бреслин. Не глядя на него, она предложила:

— Поедем куда-нибудь и поговорим.

— А я думал, что ты совсем разбита, — сказал он, беря ее под руку.

— Наоборот, я полна сил и напичкана вопросами, требующими ответа. Ты это выдержишь, Джо?

— Буду стараться изо всех сил.

Что-то подсказывало ей, что всех его сил окажется недостаточно, однако придется обходиться тем, что имелось.

Они выехали из города, направляясь к Ромаифюрдьо, бывшим римским баням, где ныне располагался один из двух крупнейших будапештских кемпингов. Затянутое тучами небо нависало над самыми головами. Оно вбирало в себя сияние всех огней города, проносилось над ними, розовое, желтое и серое, сплошной маскировочной сетью, натягиваемой невидимой силой.

— Ты сказала, что у тебя есть вопросы, — напомнил Бреслин.

Кэйхилл, открыв окно со своей стороны, смотрела в темноту. Она уронила слова в ночь:

— Всего один, Джо.

— Стреляй.

Обернувшись, она пристально посмотрела на него:

— Кто убил Барри Мэйер?

— Не знаю.

— Знаешь, что я думаю, Джо?

— Нет. Что?

— Я думаю, что все врут.

Он засмеялся.

— Все — это кто?

— Все! Начнем с Рети.

— О’кей. Начнем с него. Про что ему врать приходится?

— Про деньги — это для начала. Я знала, что Барри собиралась, блюдя интересы Рети, дать в лапу какой-то правительственной шишке, но до сегодняшнего вечера не знала, что она действительно везла деньги с собой в исчезнувшем портфеле. Ах да, правда, ты говорил, что попозже мы с тобой обсудим, зачем Компании понадобилось тратить свои деньги на подкуп чиновника вместо того, чтобы пустить в ход часть уже собранных Барри доходов Рети. Попозже настало, Джо. Я готова.

Он внимательно посмотрел на нее со своего водительского места, облизнул губы, потом вытащил из кармана плаща трубку и приступил к раскуриванию ее. Весь этот церемониал был хорошо знаком Кэйхилл: трубка играла роль разменной монеты, на которую покупался приличный кусок времени для обдумывания ответа, — и сегодня он ее особенно раздражал.

Тем не менее она не мешала, не пыталась ускорить церемонию. Терпеливо дождалась, когда табак в трубке занялся красноватым жаром и Джо сделал хорошую затяжку. И лишь тогда напомнила:

— Деньги Рети. Почему Компания?

— Чтобы быть уверенными в том, что он знает, кому обязан, — ответил Бреслин.

— В этом нет никакого смысла, — сказала она. — С чего он вообще кому-то обязан? Это его деньги. Его книги их заработали.

— Это он так говорил, но мы его просветили. Он — венгр. Его большие деньги зарабатываются за пределами страны. Тяжело ему, так? Нам только и оставалось что наладить систему, которая поможет ему прибрать к рукам хотя бы часть денег.

— При условии, что он играет в наши игры с нами.

— Само собой. Он считал, что Барри позаботится об этом как его литагент. — Бреслин улыбнулся. — Разумеется, он не с самого начала узнал, что она работает на нас и будет делать то, что мы ей скажем. Мы обтяпали маленькую сделку. Рети сотрудничает с нами, а мы следим за тем, чтобы он получал достаточно денег и жил тут как король.

— До чего же это… чертовски несправедливо? Он зарабатывал те деньги.

— Я считаю, это несправедливо тогда, когда не имеешь дело с социалистическим писателем и капиталистическим литагентом. Брось, Коллетт, ты, черт возьми, отлично знаешь, что нет ничего справедливого в том, чем мы призваны заниматься.

— «Призваны заниматься». У тебя это звучит столь возвышенно!

— По необходимости. Может, тебе так приятней.

Она сделала долгий, злой выдох.

— Перейдем к Хегедушу и Джейсону Толкеру. Почему ты принимаешь на веру то, что Хегедуш сменил мнение о Толкере?

— А почему бы и не принять это на веру?

— Почему нет? Джо, тебе не приходило на ум, что Арпад к нам перешел, может, затем, чтобы скормить нам дезинформацию? А что, если Толкер сотрудничает с другой стороной? Удобно получается: дать Хегедушу уйти и развернуть нас в другую сторону. Нет, не могу, не верю. Когда Хегедуш говорил мне, что Толкеру не стоит доверять, он был искренен. В том, что он говорит сейчас, нет искренности. Он лжет.

— Докажи это.

— Как докажешь хоть что-нибудь в этой идиотской игре?

— Точно, не докажешь. Смотришь на все, что тебе в руки попало (а набирается всегда чертовски мало!), прислушиваешься к тому, что нутро подсказывает, потом слушаешь, что разум шепчет, — и делаешь свои выводы, свои решения принимаешь. Каков мой вывод? Мы заполучили перебежчика — отменного. Слов нет, мы все предпочли бы, чтобы он оставался на своем месте и продолжал снабжать нас сведениями изнутри, но и сейчас, когда он при нас, все о’кей. Он по маковку загружен пониманием того, что творится в советско-венгерском психологическом братстве. Ты сделала отличную работу, Коллетт. Обратила его на славу. Он доверился тебе. Все довольны тем, как ты с ним управлялась.

— С ума сойти! Почему же ты мне не доверяешь?

— А?

— Почему ты ни в грош не ставишь то, что мое нутро чувствует и мой разум нашептывает? Он лжет, Джо. Может, чтобы уберечь свою семью там, в Советском Союзе. Может, разыгрывает свое понимание патриотизма. У тебя не возникает вопрос, почему Советы дали ему с крючка сорваться? Считалось, что его отправляют обратно в Россию, потому как не доверяют. В Россию он не едет — и без шума и хлопот сбегает. Он лжет. Его внедрили прямо в гущу к нам, и одна из его задач — вывести Толкера из-под колпака.

— Голые рассуждения, Коллетт. Боезапас нужен. Дай мне что-нибудь осязаемое, чтоб подкрепить разговоры.

Она развела руками:

— И рада бы дать, да нечего. Но знаю, что я права.

— А Рети как же? — спросил Бреслин. — Ему-то что врать?

— Не знаю. Только не забывай: он был в Лондоне, когда умерла Барри.

— И сие означает?

— И сие означает, что, может, он ее и убил, зная, что ее портфель набит наличностью.

— Его наличностью. К чему из-за нее убивать Барри? — Трубка во рту и долгая, неторопливая затяжка.

— Он знал, сколько она ему везет?

— Не уверен. Возможно, не знал.

— Может, мистер Рети прикинул, что мы никогда не рассчитаемся с ним сполна. Может, решил, что ему обломится лишь маленький кусочек из того, что везла Барри. Может, он хотел заполучить деньги, будучи за границей Венгрии, и припрятать их там.

— Интересные вопросы.

— Да, разве не так?

— А как быть с Хаблером в Вашингтоне? Ведь ясно как Божий день, что Рети его не убивал, Коллетт.

— Он мог и подстроить это, если Хаблер знал, что произошло. Советы могли это сделать. Опять же, может, это было просто совпадением и к Барри не имело никакого отношения.

— Может быть. Еще какие-нибудь версии у тебя есть?

— Не отмахивайся от моих слов, Джо. Не обращайся со мною как со школьницей, что блюет заговорами после плохих фильмов, которых она насмотрелась по телевизору.

— Э-э, Коллетт, осади! Я ведь из своих буду, я в белой шляпе хожу, не забыла? Я — друг.

Ей захотелось спросить, а так ли это, но она сдержалась. Вместо того попросила сигарету.

— Ты ж не куришь.

— Баловалась когда-то, когда школьницей была и смотрела плохие фильмы по телевизору. Есть закурить?

— Ага, возьми в бардачке. Время от времени и меня тянет на сигареты.

Она открыла бардачок, пошарила внутри, нашла помятую пачку «кэмела» и вытащила из нее сигарету. Бреслин поднес ей огонь. Она закашлялась, выпустила дым, сделала еще затяжку, швырнула сигарету в окно и спросила:

— Ты считаешь, что Эрик Эдвардс двойной агент?

— Да.

— Думаешь, он убил Барри?

— Велик шанс, что он.

— Зачем ему это понадобилось? Он ведь любил ее.

— Свою шкуру спасал.

— Что ты имеешь в виду?

— Барри знала, что он двойной агент.

— Потому что ей об этом Толкер сказал?

— Нет, потому что она об этом сказала Толкеру. — Джо перегнулся через сиденье и взял Коллетт за руку.

— Скажи, Коллетт, ты способна спокойно перенести кое-что по-настоящему крутое?

— Крутое? Прошедшая неделя не очень-то меня ласкала, Джо, как думаешь?

— Думаю, что не очень. — Он помолчал, вновь с помощью трубки оттянул несколько секунд, потом сказал: — Твоя подруга Барри сведения тоже сдавала.

— Сдавала? Ты это о чем? Сдавала кому?

— Противнику. В этом она была с Эдвардсом заодно.

— Джо, знаешь!..

— Эй-эй, ты хоть по крайней мере дослушай меня.

Кэйхилл, и не подумав дослушать, тут же выпалила:

— Если в этом она была заодно с Эдвардсом, тогда зачем ей понадобилось отправляться в Венгрию, чтобы засветить его?

— Доводилось слышать про отвергнутую, униженную женщину?

— К Барри это не относится.

— Почему же?

— Потому что… она ничего такого не сделала бы.

Теперь уже в ее словах таилась лишь малая толика уверенности. А в голове же крутилось одно: какого рода контроль способен некто вроде Джейсона Толкера установить над таким хорошим объектом, как Барри Мэйер. К этому добавлялось и прочитанное в книге Эстабрукса об изменении «визуальности» для того, чтобы заставить людей совершать поступки, чуждые их природному характеру и морали.

— А что, если Толкер запрограммировал ее явиться с рассказом об Эрике Эдвардсе из-за… ну, не знаю, из-за ревности, злобы, из-за того, чтобы себя обезопасить? Может, Толкер двойной агент и использовал Барри как прикрытие. Может, он натравил Барри на Эдвардса.

— Ага, Коллетт, может. Кто натравил тебя на Толкера?

— Я не…

— Или другими словами: с чего это ты стеной стоишь, защищая Эдвардса?

— И этого я тоже не делаю, Джо.

— А я думаю, что делаешь.

— Еще раз подумай — и перестань считать меня истеричкой, защищающей своего любовника не на жизнь, а на смерть. Я женщина, Джо, и я агент ЦРУ. И знаешь, я хороша и в этом, и в другом.

— Коллетт, может быть…

— Ничего не может быть, Джо. Вы со Стэном упаковали все, как вам кажется, аккуратненько — ни тебе свисающих концов, ни тебе сомнений. Почему? Почему так чертовски важно разобраться с убийством Барри, переложив вину на Эдвардса? — Он вскинул брови, будто говоря: «Опять ты за свое». Коллетт покачала головой. — Меня это не устраивает, ничуть не устраивает, Джо.

— Крайне досадно, — тихо произнес он.

— Почему?

— Потому, что такое отношение помешает тебе выполнить следующее задание.

Она недоуменно уставилась на него и в конце концов выговорила:

— Какое задание?

— Ликвидировать Эрика Эдвардса.

Кэйхилл открыла было рот, но не могла вымолвить ни словечка.

— Ты, надеюсь, понимаешь, о чем я говорю?

— Ликвидировать Эрика? Убить его?

— Да.

Дальнейшее едва ли не выразило то, что было у Кэйхилл на уме, тем не менее это случилось, она разразилась хохотом. Бреслин тоже расхохотался, заливаясь до тех пор, пока она не умолкла.

— Они требуют этого без шуток, — сказал он.

— Они?

— Наверху.

— Они… они велели тебе дать мне задание убить его?

— Угу.

— Почему мне?

— Ты можешь приблизиться к нему.

— То же может и бездна других людей.

— С тобой, Коллетт, все легче и аккуратнее.

— И как «они» предлагают мне это сделать?

— Выбор твой. Утром отправляйся в техотдел, выбери себе оружие.

— Понятно, — сказала она. — И что потом?

— Ты про то, что после того, как дело будет сделано?

— Точно.

— Ничего. Дело кончено, двойной агент «Банановой Шипучке» больше не грозит, а мы можем возвращаться к нормальной жизни, что получится не очень скоро. «Банановая Шипучка» вот-вот хлопнет пробкой.

— Для меня возврат к нормальной жизни имеется в виду здесь, в Будапеште?

— Если захочешь. По традиции всякий, кто проводит мокрое дело, получает право выбрать последующее занятие по своему усмотрению, вплоть до отпуска с отстранением от дел — оплаченного, разумеется.

— Джо, ты прости, но… — Коллетт снова зашлась в хохоте, однако веселья не получилось, и на сей раз Джо ее не поддержал. Вместо этого он запыхал трубкой, дожидаясь, пока уляжется ее нервическая — абсолютно необходимая — реакция.

— Они всерьез, Коллетт.

— Что они всерьез, я уверена. Это мне все хиханьки. — Помолчав, она спросила: — Джо, ведь это они яхту рванули, да? — И, не получив от него ответа, добавила: — Эрик знал об этом.

И опять Джо ничего не ответил.

— На той яхте я была, Джо.

— Это не наша работа.

— Я тебе не верю.

— Это советские устроили.

— Зачем им это понадобилось, если он был на их стороне?

Плечи Бреслина дернулись.

— Может, он стал больше денег требовать. Может, они решили, что он им плохие сведения поставляет. Может, им не понравилось, что он кутит напропалую с прелестным агентом ЦРУ.

Кэйхилл медленно покачала головой:

— Ты знаешь, в чем вся прелесть, Джо?

— В чем?

— В том, что «они» означает одних и тех же людей… Советы, ЦРУ… все едино: та же мораль, та же этика, те же игры.

— Избавь меня от речей о моральном сходстве, Коллетт. Для меня они звук пустой, и ты это знаешь. Наше дело — оберегать систему, которая добра и порядочна. Их система есть зло. И вот что я тебе скажу. Хочешь на это дело по-своему смотреть — держи это между нами. Больше никому. За такое по головке…

— Да пошли они к черту!

— Как знаешь. Я передал тебе задание. Принимаешь?

— Да.

— Слушай, Коллетт, ты отдаешь себе отчет?..

— Джо, я же сказала: сделаю. Речи больше не нужны.

— Ты и впрямь это сделаешь?

— Да, я и впрямь сделаю это.

— Когда?

— Завтра отправляюсь.

— У меня такое чувство…

— Джо, отвези меня домой.

— Коллетт, если у тебя есть хоть какое-то сомнение, советую тебе выспаться и решить на свежую голову.

— Так и сделаю. Спать я буду просто превосходно.

— Отчего?

— Что отчего?

— Отчего вдруг желание убить Эдвардса?

— Оттого… Я кадровая. Работаю в ЦРУ. Делаю что велят. Совершенно ясно, что это на благо страны, моей страны. Кто-то должен это сделать. Поехали.

Бреслин остановил машину возле ее дома и сказал:

— Заходи утром, поговорим.

— Зачем?

— Еще немножко потолкуем об этом.

— Нужды нет. Предупредишь техотдел, что я зайду?

Вздохнув, он выговорил:

— Да.

— Хочешь знать, Джо?

— Что?

— Впервые с тех пор, как в ЦРУ пришла, я чувствую себя игроком в команде.

27

Утром она проснулась, чувствуя себя удивительно отдохнувшей и посвежевшей. Голову не ломило ни от реактивного прыжка через время, ни от полночных разговоров, ни от выпитого. Скоренько обмывшись в душе, Кэйхилл надела ворсистый костюм из шерстяного твида с вишневой водолазкой и вызвала такси. Спустя полчаса она вошла в дверь главного входа посольства Соединенных Штатов на Сшабадшаг-тер, предъявила пропуск охраннику из службы безопасности, который хорошо ее знал, и была впущена во внутренний вестибюль, откуда прямиком направилась в транспортный отдел. Там заказала билет на дневной рейс «Малев» в Лондон с пересадкой на самолет, вылетавший вечером следующего дня рейсом на Нью-Йорк.

— Доброе утро, Джо, — живо приветствовала она Бреслина, когда они встретились в холле.

— Здравствуй, Коллетт, — угрюмо выговорил он.

— Может, прямо сейчас и покончим со всем? — спросила она.

— Ну да, так, наверное, и сделаем.

Бреслин закрыл дверь своего кабинета.

— Джо, сигареты не найдется? — спросила она вежливо.

— Нет. Не привыкай.

— Почему бы и нет? Похоже, мне предстоит обзавестись целым новым набором дурных привычек.

— Послушай, Коллетт, вчера я говорил со Стэном, поздно ночью. Пытался его… — Он бросил взгляд на потолок. — Давай-ка прогуляемся.

— Нужды нет. Ты договорился в техотделе, что я с утра зайду?

— Да, только… — Бреслин встал. — Пошли.

Кэйхилл ничего не оставалось, как следом за ним выйти из посольства, пересечь Площадь Освобождения и остановиться у одинокой скамейки, на которую Джо, принявшийся раскуривать свою трубку, оперся ногой.

— Я уговаривал, чтоб тебя отстранили, Коллетт, — сказал он.

— Зачем? Я об этом не просила.

— Ну да, что меня и тревожит. С чего это ты?

— Я полагала, что прошлой ночью вполне изъяснилась. Хочу быть кадровой, игроком в команде. В организацию вроде нашей попадаешь потому, что, как бы тебе ни хотелось, как бы от тебя ни требовалось откреститься от восхищения киношным Джеймсом Бондом, никуда от этого не денешься, оно все время сидит в тебе. Правда, Джо?

— Может быть. Я, Коллетт, про то, что, отвезя тебя, я поехал к Стэну домой и попытался убедить его отменить приказ, полученный из Лэнгли.

— По-моему, напрасно ты это сделал. Я вовсе не хочу, чтобы ко мне относились не так, как ко всем, только потому, что я женщина.

— К моей просьбе твой пол не имел никакого отношения, — сказал Бреслин. — Я считаю, что ты не подходишь для охоты на нашего друга с БВО из-за своих отношений с ним.

— У меня с ним нет отношений, Джо. Отправилась я туда по делу и сделала то, что мне велено было сделать. Сблизилась с ним и, черт побери, в результате едва не пошла на корм рыбам. Для меня это более чем достаточно, чтобы выполнить задание.

— Хэнк тоже так считает.

— Фокс? Польщена, слов нет. Кажется, это все, чего я добилась: обзавелась заботливыми папами. И знаешь, что я скажу тебе, Джо?

— Что?

— Никакого папы мне не надо — и к тебе это тоже относится.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Папы мои — и ты в том числе — озабочены одним: как бы дочерей своих на битву послать. Новое понимание отцовства, я полагаю. Раскрепощение женщины. Я рада. Ладно, вернемся к главному. Ты попробовал отстранить меня — не вышло. И это хорошо, потому что я чувствую, что призвана сделать это. Я уже все продумала, в голове по полочкам разложила. И мне вовсе не нужно, чтоб туда целую пачку сомнений запихивали. — Она рассмеялась. — К тому же я паршивый гипнотический объект. Досадно, что Барри не была такой же.

Бреслин кивнул в сторону дальнего конца площади, где стояли двое мужчин в длинных плащах и шляпах и старательно не обращали внимания на беседующую парочку американцев.

— Думаю, поговорили достаточно, — подытожил Бреслин.

— Думаю, ты прав, — согласилась Кэйхилл. — Я билет заказала на дневной рейс. Пойдем обратно, мне нужно еще мои вещички забрать.

— Добро. Впрочем, напоследок еще об одном. — Джо двинулся, удаляясь от Коллетт, к тому уголку площади, где в ожидании пассажиров вытянулась вереница такси, замедлил шаг, и она поравнялась с ним. — Когда вернешься, Коллетт, никаких контактов ни с кем, кто связан с нами. Ни с кем. Поняла?

— Так точно. — Приказание ее не удивило: суть полученного задания исключала соприкосновение со всяким, кто хотя бы мало-мальски имел отношение к ЦРУ и Лэнгли.

— Но, — продолжил Бреслин, — если потребуется помощь в обстановке действительно чрезвычайной, знай: для тебя в столице создана связь.

— Кто?

— Не важно. Запомни только, что связь эта — на крайний случай. Выход на связь каждый вечер в течение ближайших двух недель ровно в шесть. Место встречи — у памятника Уинстону Черчиллю рядом с британским посольством на Массачусетс-авеню. Твой связник будет ждать там каждый вечер десять минут, не больше. Понятно?

— Да. На БВО связь через «Пуссерз-Лэндинг» сохраняется?

— Нет.

— Ясно.

Больше ей сказать было нечего, а потому, проследовав за Бреслином обратно в помещение посольства, она прошла к себе в кабинет, закрыла дверь и встала у окна, вглядываясь в серый, разом как-то полинявший город Будапешт. Зазвонил телефон, но она не тронулась с места. Кэйхилл осознала, что оказалась в самой гуще бесчувственного пространства: ни тебе эмоций, ни тебе волнения, ни гнева, ни смятения. Ничего. И это, оказалось, приятно.

Через десять минут она спустилась в посольский подвал, туда, где на запертой двери висела табличка «Техническая помощь». Постучала; лязгнула задвижка, и Гарольд Сазерлэнд открыл дверь.

— Привет, Ред.

— Привет. Заходи. Я тебя поджидал.

Когда дверь за ними закрылась, Сазерлэнд спросил:

— Ну, малышка, что тебе нужно?

Кэйхилл стояла посреди тесной, заставленной всякой всячиной комнаты и понимала, что от нее ждут ответа. А что отвечать? Она понятия не имела, что ей «нужно». Очевидно, есть на свете люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что ей предстояло сделать, — смертью. Они знают, что нужно для их работы. А она не знает. Поступая на работу, она убивать никого не подряжалась, во всяком случае, в пространном перечне ее служебных обязанностей служащей посольства такого пункта не значится. Только и перечень, и обязанности — тоже вранье. Кэйхилл не в посольстве работала. Она работала в Центральном разведывательном управлении, в ЦРУ, в Компании, на «Фабрике Засолки», чья явленная миру цель состоит в сборе и обработке разведывательных данных со всего белого света и… и в том, чтобы убивать, когда это необходимо для поддержания нормальной работы Управления.

Во время спецподготовки в ЦРУ она прошла на «Ферме» курсы, на которых постигалось умение убивать, правда, так эти курсы никогда не обзывали. «Самозащита» — вот что обычно говорили. В ходу были и другие названия — «Техника ликвидации», «Нейтрализация», «Обеспечение сохранности операции».

— Летишь куда-нибудь? — спросил Сазерлэнд.

Хрипло рокочущий голос вывел Кэйхилл из оцепенения. Она обернулась к Реду, выдавила из себя улыбку и кивнула:

— Да.

— Иди сюда.

Он повел ее мимо своего стола, мимо поднимавшихся от пола до потолка рядов стеллажей, забитых лишенными всякого обозначения коробками и ящиками, в самый дальний конец, в крохотную отдельную комнатушку. Комнатушка оказалась миниатюрным стрельбищем. Кэйхилл даже не знала, что оно существует. В стрельбе она упражнялась в главном тире посольства, который, кстати, был не намного больше, просто длиннее.

Стол, два стула, в десяти футах напротив обшитая толстым деревом стена. В досках обшивки полно пробоин. Кэйхилл глянула вверх: потолок был выложен звуконепроницаемым материалом. И три другие стены тоже.

— Садись, — предложил Сазерлэнд.

Коллетт села на один из стульев, а Ред снова пропал среди стеллажей и вскоре вернулся, держа в руках белую картонную коробку. Положил на стол, открыл и извлек из нее фиолетовый мешочек на тесемке. Кэйхилл во все глаза смотрела, как раскрывал Ред мешочек и как вынимал из него нечто белое, пластиковое, по форме похожее на маленький револьвер. Сазерлэнд вытащил из коробки второй мешочек. В нем лежал пластиковый ствол. Единственной металлической деталью была небольшая пружина.

— Девятимиллиметровый, — уведомил Сазерлэнд, взвешивая на широкой мозолистой ладони составные части оружия. — Похож на австрийский «глок-17», только тут и ствол из пластика. Сделан в Штатах. На прошлой неделе только получили.

— Понятно.

— На, собери его. Это просто.

Ред понаблюдал немного, как она так и сяк пыталась приладить части друг к другу, потом сам показал, как надо делать. Когда оружие было собрано, сказал:

— Пружину сунь в сумочку, остальное храни в чемодане. В одежду заверни, только даже этого не нужно. Рентген ничего не возьмет.

Кэйхилл обратила к нему взгляд.

— А пули?

Сазерлэнд усмехнулся:

— Хочешь сказать — патроны? Бери в любом магазине спорттоваров там, где окажешься. Хочешь пострелять?

— Нет, я… Да, пожалуйста.

Сазерлэнд показал ей, как заряжать, и велел палить в обшитую стену. Кэйхилл, держа револьвер двумя руками, нажала на спуск. Она ожидала сильной отдачи. А на самом деле почти ничего не почувствовала. Даже звук оказался негромким.

— Глушитель тебе нужен?

— А-а, нет, не думаю.

— Хорошо. С этим у тебя порядок. Еще что?

— Мне… Не очень-то я понимаю в этом, Ред. — Ей захотелось рассказать, что она вот-вот отправится на задание, чтобы убить одного человека, убить мужчину, с которым переспала, ликвидировать его ради блага ее страны и всего свободного мира. Разумеется, ничего этого она не сказала. Слишком поздно для таких слов, непрофессионально как-то.

— Ред.

— Ну?

— Мне нужна синильная кислота и распылитель.

У Сазерлэнда брови изумленно поползли вверх.

— Зачем? — задал он вопрос.

— Нужно для задания.

— Ну? Я должен буду… — Он пожал плечами и кряхтя поднял на ноги тяжелое тело. — Джо велел дать тебе все, что ты захочешь. Уверена, что эта штука тебе нужна?

— Да. Уверена.

Несколько минут ушло у Сазерлэнда на сборку того, что ей требовалось. Когда он вручил устройство, Коллетт поразила малость размера смертельного оружия.

— Как пользоваться, знаешь?

— Нет.

Сазерлэнд показал.

— Тут всего ничего делов-то, — сказал он. — Подносишь поближе к носу и давишь вот на эту пружинку. Убедись, что нос не твой собственный. Между прочим, если досталось и тебе, быстро пускай в ход вот это. — Он подал ей пакетик с двумя стеклянными ампулами. — Нейтрализатор. Коли синильку нюхнешь, разбей это у себя под носом, не то… — Он ухмыльнулся и потрепал ее по плечу. — Не то у меня одной любимицей станет меньше.

Слова эти жалами впились в мозг, однако Коллетт улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Ред. Изречешь мудрое напутствие напоследок?

— Ну, малость выдам.

— И что это за мудрость?

— Бросай ты это дело, малышка. Езжай домой, иди работать в банк, выходи замуж и воспитывай парочку примерных граждан.

Кэйхилл едва не разревелась, но успешно одолела такое желание.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь, по правде, собиралась стать министром юстиции Соединенных Штатов Америки.

— Ну, это ничуть не лучше того, чем ты сейчас занимаешься. — Сазерлэнд покрутил головой и спросил: — Хочешь поговорить?

Хотела. Кэйхилл безумно хотела выговориться, поделиться с кем-нибудь. Произнесла же она другое:

— Нет, мне пора двигаться. Еще вещи не собрала. Другие вещи, то есть. — Коллетт опустила глаза на белую коробку, которую держала в руках. Туда Сазерлэнд уложил револьвер, ампулу с синильной кислотой и распылитель — упаковал все тщательно, словно свадебный подарок невесте.

— Удачи, малышка, — сказал Сазерлэнд. — Вернешься-то скоро?

— Ага, думаю, скоро. Если, конечно, не надумаю пойти работать в банк. Спасибо тебе, Ред.

— Береги себя.

28

Ходовой анекдот среди посольских служащих. Вопрос: возможен ли компромисс между коммунизмом и свободным предпринимательством? Ответ: не только возможен, но и необходим, вот почему «Малев», государственная венгерская авиакомпания, на свои рейсы продает билеты в третий класс, однако кресла, еду и обслуживание в нем оставляет точно такими же, как и для пассажиров в хвосте самолета.

Необычно было, Кэйхилл знала, то, что ей предстояло лететь первым классом. Компания, как правило, рассаживала всех своих агентов по лавкам экономкласса, за исключением руководителей резидентур. Однако, придя в транспортный отдел, Кэйхилл получила билеты первого класса на перелет по всему своему маршруту. Девушка, отвечавшая в посольстве за транспортное обслуживание сотрудников, удивленно выгнула бровь, вручая Кэйхилл эти билеты. Тогда это позабавило Кэйхилл, ее так и подмывало сказать: «Да, никакой ошибки нет. Убийцы всегда путешествуют первым классом».

Теперь же, на высоте тридцати тысяч футов, где-то между Будапештом и Лондоном, ситуация не казалась больше такой забавной. Было в ней что-то от символики, какую Коллетт и хотела бы не замечать, да не могла. Вроде последней трапезы или последнего желания.

Пройдя в Хитроу таможню, она прошла примерно на то место, где, должно быть, находилась Барри, когда под нос ей кто-то сунул синильную кислоту. Коллетт долго стояла, уставившись в пол, смотря, как мимо по нему проходят сотни пар всякой обуви. Не понимают они, что ли, по какому месту шаркают подошвами и стучат каблуками? Ужасно умереть в таком месте, подумала Кэйхилл, не спеша вышла из здания аэропорта, взяла такси и назвала водителю адрес: Кадоган-Гарденз, 11.

— Да, номер у нас найдется, — уведомил ее дежурный портье. — Боюсь, тот, что вам в прошлый раз так понравился, занят, но есть чудесный одноместный с окнами на другую сторону.

— Подойдет любой, — сказала Кэйхилл. — Отправиться в путь решила в самый последний момент, времени позвонить заранее не было.

На ужин она попросила принести холодного лосося и бутылку вина. Когда посыльный ушел, надежно заперла дверь, разделась, вытащила из чемодана пластиковый револьверчик, а затем из сумочки — металлическую пружину и распылитель синильной кислоты и положила все это на стол рядом с подносом. Попробовала откупоренное посыльным белое вино. Вино было охлажденным и терпким.

Коллетт с большой охотой накинулась на лосося и прикончила полбутылки вина, во время еды она почти не сводила глаз со смертоносных механических диковин, которые везла с собою. Зазвонил телефон.

— Ужином довольны? — пожелал узнать посыльный.

— Да, отлично, благодарю вас, — ответила Кэйхилл.

— Желаете еще чего-нибудь?

— Нет-нет, благодарю.

— Позвольте поднос убрать, мадам?

— Нет, не стоит. Утром. Пожалуйста, попросите, чтобы меня разбудили в десять часов, хорошо?

— Да, мадам.

— И завтрак в номер. Два яйца всмятку, бекон с поджаренным хлебом, кофе, апельсиновый сок.

— Да, мадам. Приятного вам вечера.

— Благодарю вас.

Кэйхилл встала у окна и смотрела, как на улице резкие порывы ветра, будто хлыстом, срывали листву с деревьев. Люди прогуливали собак, кто-то пытался втиснуть слишком большой автомобиль на слишком маленькое место на стоянке.

Она подошла к столу, взяла белый пластиковый револьвер, собрала его и, держа обеими руками, прицелилась в картину (выписанные маслом розы в вазе), висевшую на дальней стене. Оружие было не заряжено: когда она доберется до Британских Виргинских островов, придется купить патроны. Раньше пули покупать ей никогда не приходилось, интересно, сумеет ли она проделать это как ни в чем не бывало? Ни дать ни взять подросток, что как овечка лыбится, покупая презервативы, подумалось ей.

Кэйхилл несколько раз нажала на спуск, села на диван и разобрала оружие, снова собрала его — и так повторила всю процедуру более десятка раз. Удовлетворившись, осторожно взяла распылитель и опробовала пружинку, предварительно убедившись, что ампулы с синильной кислотой внутри нет.

Набрала на телефоне лондонский номер. На другом конце ответили с первого звонка.

— Джош, это Коллетт Кэйхилл.

— Коллетт, счастлив слышать твой голос. Как поживаешь?

— Мне тоже приятно слышать твой голос, Джош. Живу славно. Я в Лондоне.

— Да ну! Это ж потрясающе! Сбежимся? Может, поужинаем завтра вместе? Я призову кого-нибудь из старой гвардии.

— С радостью бы, Джош, но я тут по делу и улетаю завтра ранним вечером. Вообще-то я звоню с просьбой об одолжении.

— Любое. Что нужно?

— Мне нужна фотография.

— Ищешь фотографа?

— Да нет, мне нужна готовая фотография одного человека. Я подумала, вдруг ты вытянешь ее для меня из какой-нибудь папки.

Джош засмеялся.

— Такое делать не положено, ты же знаешь.

— Знаю, как же, но, понимаешь, мне это и впрямь невероятно помогло бы. Фото не заберу, мне оно нужно завтра всего на часок.

— Получишь — если в наших папках оно есть. Чей портрет тебе понадобился?

— Он литературный агент здесь, в Лондоне, зовут Марк Хотчкисс.

— Не знаю, есть ли у нас что-нибудь на литагента, но — проверю. Тебе бы лучше в фототеке какой-нибудь газеты покопаться.

— Сама знаю, только у меня времени нет.

— Завтра сразу поутру все выясню. Где тебя найти?

Кэйхилл дала ему адрес гостиницы.

— По крайней мере завтра хоть увижу тебя, — сказал Джош. — Если с фото не получится, будешь должна мне: позволишь угостить обедом на скорую руку.

— Счастлива буду. Жду около полудня.

Джош Мойллер и Коллетт познакомились, работая вместе бок о бок на станции подслушивания в Англии, куда она получила свое первое назначение в ЦРУ. Они быстро сдружились, их объединило общее для обоих чувство юмора и тихое пренебрежение большинством бюрократических правил и установлений, согласно которым они жили и работали. Незадолго до перевода Кэйхилл в Будапешт теплая их дружба вспыхнула любовным пламенем. Взметнулось пламя — и угасло. Переезд Коллетт окончательно оборвал любовную связь, впрочем, и она, и он понимали, что фактически влюбленность сама собой умерла еще раньше: такое случается, когда для обеих сторон дружба оказывается сильнее и важнее, нежели страсть. Поначалу они еще поддерживали общение, чаще всего через письма, которые отправляли с диппочтой, курсировавшей между Лондоном и Будапештом. Позже, однако, их переписка сошла на нет: такое тоже случается между верными друзьями, особенно когда их дружба достаточно крепка, чтоб не слабеть без частых напоминаний и лицезрений.

Следующий звонок Кэйхилл был международным. Десять минут пробивалась она на БВО, а когда пробилась, трубку подняла секретарша Эрика Эдвардса.

— Мистер Эдвардс на месте? — спросила Кэйхилл, бросая взгляд на часы и прикидывая разницу во времени.

— Нет, мэм, его нет. Он в Соединенных Штатах.

— В Вашингтоне?

— Да, мэм. Это мисс Кэйхилл?

Удивившись такому вопросу, Коллетт ответила:

— Да, это я.

— Мистер Эдвардс велел мне, если вы позвоните, сообщить вам, что он живет в гостинице «Уотергэйт» в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Долго он там пробудет?

— Еще одну неделю, я думаю.

— Спасибо, огромное вам спасибо. Я позвоню ему туда.

И еще один, последний, звонок — на сей раз матери в Вирджинию.

— Коллетт, ты где?

— В Лондоне, мам, но через несколько дней домой прилечу.

— О, это будет чудесно. — После паузы: — У тебя все в порядке?

— Да, мам. У меня все прекрасно. Думаю… думаю… что домой я, может, насовсем вернусь.

Мать охнула, и ее охи были различимы даже сквозь плохую связь.

— Почему? — волновалась мать. — То есть я была бы счастлива, если б такое случилось, но ты уверена, что у тебя все в порядке? Может, ты в беду какую попала?

Коллетт громко расхохоталась, как бы отвечая этим, что никакой беды нет. Сказала же просто:

— Много всякого произошло, мам, и, наверное, лучшее из всего — это оказаться дома и остаться дома.

Связь почти пропала, и Кэйхилл произнесла скороговоркой:

— Мам, до свидания. Увидимся через недельку.

Она догадывалась, что мать продолжает что-то говорить, но слов уже разобрать не могла. Потом телефон замолк намертво.

Почти всю ночь Кэйхилл не смыкала глаз, металась по номеру, брала и рассматривала орудия убийства, которые везла с собой, раздумывала: мысли у нее вертелись бешеным волчком, в сознании одно за другим, как на карусели, мелькали лица тех, кто в последнее время вышел на авансцену ее жизни — Барри Мэйер, Марк Хотчкисс, Бреслин, Подгорски, Хэнк Фокс, Джейсон Толкер, Эрик Эдвардс — все, кто внес хаос и сумятицу в ее уютный мирок. Так ли легко восстановить порядок — не только в ее жизни, но и в таком сложном и важном геополитическом предприятии, как «Банановая Шипучка»? Решение абсолютно всех проблем, как говорится, лежит на кофейном столике: белый пластиковый револьвер весом в несколько унций да пружинное устройство, изготовить которое стоит несколько долларов, — устройство, чье единственное предназначение состоит в том, чтобы счищать жизнь человеческую, будто нагар со свечи.

Кэйхилл почти понимала теперь, отчего мужчины убивают по приказу. Женщины тоже, в данном случае. Какую ценность имеет одна-единственная человеческая жизнь, когда ее укутывают во множество слоев «неизмеримо большего добра»? К тому же мысль уничтожить Эрика Эдвардса не ей в голову пришла. И не этим определялось то, что она воистину собой представляла, ведь так? «Погоди, то ли еще будет?» — говорила она себе, меряя шагами комнату, останавливаясь только для того, чтобы в окно глянуть или поглазеть на инструменты ее ремесла, лежавшие на столе. Она мстит за смерть закадычной подруги. Барри погибла от руки человека, который смотрел на жизнь и на смерть под тем же углом, под каким нынче призвана смотреть и она. В конечном счете не столь уж важно, кто конкретно лишил Барри жизни: советский ли агент, доктор ли по фамилии Толкер или совершенно не похожие типы вроде Марка Хотчкисса с Эриком Эдвардсом, — кто бы это ни совершил, он отвечал за содеянное пред ликом иного божества, того, к кому пора было обращаться и Кэйхилл, если она решилась совершить этот акт.

Все еще продолжая попытки разобраться в мыслях, которые вторглись в сознание с тех самых пор, как Джо Бреслин велел ей убить Эрика Эдвардса, Коллетт начала находить удовольствие в том, что происходило у нее в душе: как будто со стороны наблюдала, как Коллетт Кэйхилл сводит в душе концы с концами. То, что ее попросили сделать (что фактически она уже настроилась делать), представляло собой акт настолько иррациональный, что, предложи ей кто такое в любой другой момент ее жизни, предложение бы попросту утонуло в море смеха, с каким она его встретила бы. Теперь все это было иначе. И вот уже появилось (к изумлению и забаве сторонней наблюдательницы) чувство правоты и разумности в отношении акта убийства. И что важнее — возможности совершить его. Она смогла бы сделать это. Рук не заламывала, не выскакивала опрометью из машины Бреслина, не искала убежища у себя на квартире, равно как и не прыгала в первый попавшийся самолет, вылетавший из Будапешта. Она приняла задание и тщательно выбрала себе оружие — как выбрала бы пишущую машинку или точилку для карандаша.

Она оцепенела.

Она смешалась.

И ей не было страшно — что оказалось страшнее всего для сторонней наблюдательницы.

Поутру легкое постукивание в дверь. Она и забыла, что заказала завтрак в номер. Скатившись с кровати и крикнув в дверь: «Минуточку!» — полетела в гостиную, лихорадочно собрала с кофейного столика свои инструменты и сунула их в ящик письменного стола.

Кэйхилл отперла дверь, и посыльный внес поднос с ее завтраком. Это был тот самый посыльный, с кем она разговаривала во время своего прошлого приезда в гостиницу, тот, кто поведал ей о тех мужчинах, приходивших забрать вещи Барри Мэйер.

— Вы сегодня будете весь день дежурить? — спросила она его.

— Да, мадам.

— Хорошо. Хотела бы показать вам кое-что — немного погодя.

— Вам стоит только позвонить, мадам.

Джош Мойллер прибыл в четверть двенадцатого с конвертом в руках. После того как они обнялись, Джош вручил ей конверт, говоря с легким удивлением:

— Она была в нашем собственном досье. Почему — не знаю, хотя в последний год на нас давят, чтоб мы забили под завязку общее фотодосье. По тому, как они тащат в коллекцию всякого Якова, можно подумать, будто Великобритания сделалась врагом.

Коллетт вскрыла конверт и глянула на черно-белое глянцеватое лицо Марка Хотчкисса. Фото было крупнозернистым: явная копия с другой фотографии.

— Думаю, — сказал Мойллер, — пересняли с газеты или с литературного журнала.

Кэйхилл, подняв на него глаза, спросила:

— Досье какое-нибудь на него есть?

— Не думаю, — пожал плечами Мойллер, — хотя вынужден признать, что проверить не удосужился. Ты говорила, что тебе нужна фотография.

— Да, знаю, Джош, больше ничего мне не надо. Большущее тебе спасибо.

— Откуда у тебя к нему интерес? — спросил Джош.

— Долгая история, — ответила она, — так, кое-что личное.

— Есть время пообедать со мной, как обещала?

— Есть, есть. За счастье почту, только прежде мне одно дело нужно сделать.

Оставив Мойллера в номере, Кэйхилл спустилась вниз к конторке, за которой посыльный разбирал почту.

— Простите, — обратилась она к нему, — вы узнаете этого человека?

Посыльный поправил очки со стеклами-половинками на большом носу, поводил туда-сюда фотографией, стараясь попасть в фокус.

— Да, мадам, по-моему, узнаю, но затрудняюсь сказать, почему.

— Помните, — спросила Кэйхилл, — тех трех мужчин, которые приходили забрать вещи моей подруги, мисс Мэйер, сразу после того, как она умерла.

— Да-да, именно так. Это один из тех джентльменов, приходивших сюда в тот день.

— На этом фото мистер Хаблер, Дэйвид Хаблер?

— Совершенно точно, мадам. Это тот джентльмен, который представился как деловой сотрудник вашей подруги. Он говорил, что фамилия его Хаблер, хотя я не припоминаю, чтобы он назвал свое имя.

— Это не важно, — сказала Кэйхилл. — Благодарю вас.

Кэйхилл и Мойллер пообедали в пабе на Слоан-сквер. Они пообещали друг другу не пропадать и обнялись перед тем, как Джош уселся в такси. Коллетт стояла и смотрела, пока он не пропал за поворотом, потом быстро вернулась в гостиницу, где тщательно уложила все вещи, попросила портье вызвать такси и поехала прямо в аэропорт Хитроу, чтобы оттуда отправиться домой — в первом классе.

29

Кэйхилл, сойдя с самолета в Нью-Йорке, направилась к ближайшему автомату и набрала номер телефонной справочной по Вашингтону.

— Телефон гостиницы «Уотергэйт», — попросила она.

Дозвонившись до коммутатора гостиницы, задала телефонистке вопрос:

— Скажите, мистер Эрик Эдвардс еще не переехал в другой номер?

— Простите?

— Извините, пожалуйста. Я здесь, в Вашингтоне, с французской группой инвесторов мистера Эдвардса. В прошлый раз, когда я его разыскивала, оказалось, что он из номера в номер переехал. Сейчас он по-прежнему в 845-м?

— Видите ли, мне… нет, он все еще в 1010-м, судя по записям. Я соединяю вас.

— О, не беспокойтесь. Просто не хочется заявиться с французской группой в чужой номер. — Она рассмеялась. — Вы же знаете этих французов!

— Видите ли… спасибо, что позвонили.

Коллетт повесила трубку и перевела дух. Обычно гостиничные служащие не сообщают, в каких номерах живут их постояльцы, тут нужны особые приемчики. Заморочить им голову, запутать. Кэйхилл снова взялась за телефон, позвонила в «Уотергэйт» и спросила, есть ли свободные номера.

— Надолго вы намерены остановиться у нас? — спросили ее.

— Дня на три, возможно, больше.

— Да, у нас свободны два номера класса «дипломат» по четыреста десять долларов за ночь.

— Вот и прекрасно, — сказала Кэйхилл. — А на нижних этажах у вас есть? Не переношу верхотуры.

— Самый нижний, что можем предложить, восьмой этаж. У нас все номера «дипломат» расположены повыше.

— Восьмой? Да, полагаю, что это подойдет. — Коллетт сообщила свое имя, считала данные с карточки «Америкэн экспресс» и уведомила, что вылетает в Вашингтон сегодня вечерним рейсом.

Ей больше времени потребовалось, чтобы в Нью-Йорке добраться от аэропорта Кеннеди до аэропорта «Ла Гуардия», чем для перелета оттуда до Национального аэропорта в Вашингтоне. Едва сойдя с самолета, она сразу направилась к центру связи, взяла телефонный справочник Вашингтона и принялась изучать желтые страницы раздела, где были перечислены магазины спортивных товаров. Нашла один в штате Мэриленд, в нескольких кварталах от границы федерального округа, и отправилась туда на такси, успев как раз вовремя: хозяин уже закрывал магазин.

— Мне пули нужны, — проблеяла Коллетт (ни дать ни взять подросток, покупающий презервативы).

Хозяин расплылся в улыбке.

— Патроны, вы хотите сказать.

— Да-да, патроны, кажется. Меня брат просил.

— Какие?

— А-а, как это, ах да, точно, девять миллиметров, для маленького револьвера.

— Очень маленький! — не удержался от издевки хозяин, порылся в ящике позади прилавка и достал картонную коробочку. — Что-нибудь еще?

— Нет, благодарю вас. — Она ожидала расспросов, требований сообщить адрес, предъявить документы. Ничего подобного. Обычная покупка обыкновенного товара. Кэйхилл расплатилась, поблагодарила хозяина и, убрав пачку с патронами в сумку, вышла на улицу.

Прошлась пешком до «Уотергэйт», заполнила документы, постоянно обшаривая взглядом вестибюль.

Добравшись до своего номера, тут же распаковала вещи, приняла горячий душ и, завернувшись в гостиничный халат, вышла на лоджию, с которой открывался вид на реку Потомак и разросшийся ослепительно белый Центр имени Кеннеди. Вид был чудесный, однако энергия бурлила в Кэйхилл, не давая ей и нескольких секунд постоять на одном месте.

Она вернулась в гостиную, стены которой были увешаны репродукциями с картин старых мастеров, достала из сумочки клочок бумаги и набрала записанный на нем телефонный номер. Телефон в квартире брата Уитли прозвонил восемь раз, прежде чем Верн снял трубку. Едва услышав ее голос, он тут же выпалил:

— Куда, черт побери, ты пропала? Я чуть с ума не сошел, пытаясь тебя разыскать.

— Я была в Будапеште.

— Что ж не сказала, что улетаешь? Так вот раз — и улетела, даже не сказав мне ничего?

— Верн, я звонила, но никто не ответил. Я не развлекаться ездила. И лететь надо было немедленно.

По его голосу она поняла, что ее слова он пропустил мимо ушей.

— Я должен тебя увидеть прямо сейчас, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Где ты?

— Я в… зачем я тебе понадобилась?

Верн фыркнул.

— Может, вполне достаточно того, что я спал с тобой. Может, просто затем, что хочу тебя снова увидеть. Может, потому, что есть нечто чертовски важное, что хотелось бы обсудить с тобой. — Она хотела слово вставить, но он, перебивая, быстро добавил: — Нечто, что, может, нам обоим жизни спасет.

— Ну так скажи прямо сейчас, по телефону, — ответила она. — Раз уж это так важно…

— Послушай, Коллетт, есть вещи, о которых я тебе не говорил, потому что… ну, потому что время тогда не приспело. Теперь — приспело. Ты где? Я сейчас же приеду.

— Верн, мне необходимо одно дело сделать, прежде чем я смогу поговорить с тобой. Сделаю — самой понадобится с кем-нибудь поговорить. Пожалуйста, постарайся понять.

— Черт побери, Коллетт, перестань…

— Верн, я сказала, что у меня есть другие дела. Завтра позвоню тебе.

— Здесь ты меня уже не застанешь, — быстро сказал он.

— Не застану?

— Сматываюсь прямо сейчас. Я уже уходил, когда телефон зазвонил. Я в общем-то и подходить не хотел.

— Судя по всему, ты паникуешь.

— Ага, можно это и так назвать. Мне всегда немного не по себе становится, когда мне хотят глотку перерезать или машину подо мной к чертям взорвать.

— Ты про что толкуешь?

— Про что? Я скажу тебе, про что я толкую. Толкую я все про то же дивное заведеньице, где ты работаешь. Я толкую про кучу психопатов, которые в детстве мухам крылышки отрывали да по птичкам из дробовиков палили, а, получив высшее образование, на людей переключились.

— Верн, я в ЦРУ больше не работаю.

— Ага, точно, Коллетт. Ты этому на «Ферме» на курсах научилась? Ложь номер сто один? Черт побери, я должен сейчас же тебя увидеть.

— Верн, мне… ладно.

— Ты где?

— Давай встретимся где-нибудь.

— Может, поужинаем?

— Я не хочу есть.

— Ага, зато я хочу. И меня тянет к грекам. Как на драму или трагедию. Встретимся через час в «Таверне».

— Где это?

— На Пенсильвания-авеню, на Юго-Западе. Через час?

Кэйхилл едва не отказалась, однако решила все же сходить на свидание. В конце концов сама же ему звонила. Зачем? Ответить она не могла. А все эта слабость, которую не скроешь, это желание поговорить по душам с кем угодно, кого знаешь и кому, считаешь, можно довериться. Поговорить — о чем? О том, что вернулась в Вашингтон, чтобы убить человека? Нет, об этом разговора не будет. Судя по всему, Верн в отчаянии. Это ему необходимо выговориться. О’кей, она выслушает — только и всего.

Пока Коллетт одевалась, она мысленно припомнила, что говорил ей о Верне Джо Бреслин. Уитли прибыл в Вашингтон, чтобы так или иначе разоблачить ЦРУ, в особенности его экспериментальные программы по мозговому контролю.

Если это правда (а Коллетт, вспоминая только что состоявшийся телефонный разговор, не сомневалась, что это правда), то Верну так же не стоит доверять, как и всем остальным. Откровенности больше нет ни в чем. Жизнь, основанная на простых истинах, должна остаться уделом монахов, монахинь и естествоиспытателей, ей же слишком поздно становиться кем-то из них.

Поднявшись на лифте на десятый этаж, Кэйхилл с замиранием сердца прошла мимо номера 1010, ожидая, а вдруг столкнется с Эдвардсом. Этого не случилось, и, вернувшись к лифту, Коллетт спустилась в вестибюль. В «Уотергэйт» царила суматоха муравейника. Кэйхилл через парадный подъезд прошла туда, где выстроилась длинная очередь черных лимузинов, ливрейные водители поджидали, когда появятся их богатые и могущественные хозяева или клиенты. Из другого ряда выехало такси. Забравшись в него, Кэйхилл сказала:

— В «Таверну», это на Пенсильвания-авеню, на Юго…

Таксист, обернувшись, рассмеялся:

— Знаем, знаем. Я грек.

Едва Кэйхилл ступила в, как выразился таксист, «кароши грецкий» ресторан, как из бара внизу до нее долетели мелодия бузуки и раскаты хохота.

Она спустилась туда, разыскивая Уитли.

Не повезло. Он не уточнял, где будет ее ждать, но она почему-то решила, что в баре. Села на единственное свободное высокое сиденье у стойки, заказала белое вино и, обернувшись, посмотрела на музыканта, игравшего на бузуки, смазливого молодца с копной черных вьющихся волос, который улыбнулся ей и неожиданно выдал на своем инструменте цветистый пассаж. Коллетт вспомнился Будапешт. Обменявшись улыбками с музыкантом, она оглядела посетителей в баре. Люди шумно радовались жизни, и ей вдруг захотелось, чтоб и она была в состоянии предаваться веселью, неважно по какому поводу. Не получалось. Да и могло ли получиться?

Кэйхилл потягивала винцо, то и дело поглядывая на часы: Уитли опаздывал уже на двадцать минут. Возмутилась: она встречаться вообще не хотела, он же сам и настоял. Бросив взгляд на чек, поданный барменом, она положила на него достаточно денег, чтобы расплатиться и оставить на чай, встала и направилась к лестнице. По ней как раз спускался Уитли.

— Извини, что опоздал, — заговорил он, мотая головой. — Никак раньше не мог.

— Я уже уходить собралась, — ледяным тоном сообщила она.

Верн подхватил ее и повел вверх по лестнице в обеденный зал. Половина столиков там пустовала.

— Пошли, — сказал он. — Я с голоду умираю.

— Верн, у меня в самом деле нет времени для…

— Коллетт, не дави мне на психику, просто посиди часок, пока я набью пищей свой желудок и дам кой-какую пищу для твоих мыслей.

Мэтр проводил их к угловому столику, где они оказались на значительном отдалении от остальных посетителей. Коллетт села спиной к стене. Уитли устроился напротив.

Попросив принести бутылку белого вина, Уитли покрутил головой и ухмыльнулся:

— Ты способна с ума свести.

— Такого намерения у меня не было, Верн. Жизнь моя… — Коллетт улыбнулась, — в последнее время она была весьма безалаберной, это в лучшем случае.

— Моя тоже, прямо скажем, не как по маслу катилась, — сказал он. — Давай заказывать.

— Я же сказала, что есть не хочу.

— Так поклюй хоть чуток.

Верн изучил меню, подозвал официанта и заказал муссаку, фаршированные виноградные листья и салат из баклажанов на двоих. Когда официант отошел, Уитли перегнулся через столик и произнес, не сводя глаз с Кэйхилл:

— Я знаю, кто убил твою подругу Барри Мэйер, — и знаю, почему. Я знаю, кто убил твоего приятеля Дэйвида Хаблера — и знаю, почему его тоже убили. Я знаю о людях, на которых ты работаешь, но, самое главное, я знаю, что ты и я можем кончить тем же, что и твои погибшие друзья, если не предпримем чего-нибудь.

— Не все сразу, Верн, мне за тобой не угнаться, — попросила она, чувствуя, как возбуждение поднимается в ней. Воображение захватило большое «А что, если?». Что, если Бреслин и иже с ним не правы? Что, если Эрик Эдвардс на самом деле не двойной агент и не убивал Барри Мэйер? Впервые после отлета из Будапешта призналась она самой себе в том, как сильно надеялась, что все обстояло именно так…

— Ладно, — согласился Уитли, — ради тебя приторможу. И даже кое-что получше сделаю. — На полу возле его кресла стоял портфель. Верн извлек из него толстенный пакет и сунул его в руки Коллетт.

— Что это? — спросила она.

— А это, друг мой, болванка статьи о ЦРУ, которую я пишу. И еще там первые десять глав моей книги.

Она сразу же подумала о Дэйвиде Хаблере и том телефонном звонке, который привел Дэйва в Росслин на встречу с собственной смертью. Спрашивать не пришлось. Уитли сам сказал:

— Это я звонил Хаблеру и просил о встрече в том самом проулке.

Его признание отозвалось сильной болью у нее в груди. И в то же время — не удивило. Коллетт всегда сомневалась в том, что Уитли случайно оказался тогда в Росслине. Выражение ее лица заставило его быстро продолжить:

— Я уже много месяцев работаю с помощью одного источника в Нью-Йорке, Коллетт. Он бывший шпион — думаю, такое звание тебя не обидит, раз уж ты занимаешься тем же… — Убедившись, что ждать отклика напрасно, Верн продолжил: — Этот мой источник, психолог, было время, вел некоторые исследования для ЦРУ. Несколько лет назад вышел из игры, за что едва не поплатился жизнью. От этих типов так просто не уйдешь, верно?

— Не знаю, — сказала Кэйхилл. — Мне никогда не приходилось. — Это было правдой лишь наполовину: из Будапешта она улетала, дав себе слово — после того, как нынешнее ее задание будет выполнено, никогда больше не возвращаться не только в этот город, но и на любую работу в Центральном разведуправлении.

— Когда кто-то попытался убить моего источника, он, не долго думая, сообразил, что лучше всего обезопасить себя он сможет, лишь ознакомив широкую общественность со всем, что ему известно. После этого зачем утруждаться с его убийством? Уничтожить источник информации имеет смысл только, чтобы избежать разоблачений.

— Продолжай, — бросила Коллетт.

— Общий приятель свел нас, и мы принялись беседовать. Вот зачем я прибыл в Вашингтон.

— Наконец-то хоть немного простой честности, — съязвила Кэйхилл, сама не очень радуясь гордому самодовольству, с каким эти слова прозвучали.

— Ага, тебя это, должно быть, особенно освежает, если учесть, что со мной ты вела себя бесчестно всю дорогу.

Ее подмывало пуститься в спор, но она превозмогла себя. Пусть говорит дальше.

— Мой клиент познакомил меня с женщиной, которую использовали как объект для опытов по программам операции «Синяя птица» и «МК-УЛЬТРА». С ней они не церемонились совершенно, мозгом ее манипулировали до такой степени, что женщина перестала осознавать, кто она такая. Слышала когда-нибудь о человеке по фамилии Эстабрукс?

— Психолог, провел массу исследований по гипнозу, — произнесла она со скукой в голосе.

— Ага, точно, впрочем, чему я удивляюсь? Ты, наверное, знаешь про это больше, чем я даже представить могу.

Кэйхилл покачала головой:

— Я не так много знаю об этих самых программах ЦРУ — дела давно минувших дней.

Уитли расхохотался.

— Минувших дней? Да эти программы живехоньки, как никогда, Коллетт, и человек, которого ты знаешь очень хорошо, один из тех, кто проталкивает и выполняет их.

— Кто это такой?

— Друг твой, доктор Джейсон Толкер.

— Он мне не друг. Просто я…

— Просто спала с ним? Не знаю, может, у меня все понятия о дружбе перепутались. Со мною ты спала. Я тебе друг?

— Не знаю. Ты меня использовал. Единственное, из-за чего ты снова сошелся со мной, чтоб быть поближе к человеку, связанному с…

— ЦРУ?

— Это твои слова.

— Сказанное насчет моего сближения с тобой из-за твоей работы в ЦРУ только отчасти правда. Ты признаешь, что работаешь в ЦРУ, точно? Работа в посольстве просто крыша.

— Это неважно, и я сожалею, что оказалась в таком положении, когда должна отчитываться в том, чем я занимаюсь в своей жизни. У тебя на это нет никаких прав.

Он подался вперед, и в его голосе послышались жесткие нотки:

— А ЦРУ не имеет никакого права походя калечить ни в чем не повинных людей, не говоря о том, чтобы убивать их, как убили твою подругу Барри и Хаблера.

Коллетт отпрянула от Верна и оглядела зал ресторана. Звуки и голоса сидевших в баре людей, мешаясь с обрывками мелодий, исполнявшихся на бузуки, восходили по ступенькам. Вверх по лестнице, туда, где сидели они, туда, где по-прежнему было относительно пусто и тихо.

Уитли выпрямился в кресле. Улыбка его была нежной и искренней, да и голос ей соответствовал.

— Коллетт, я поведал тебе все — на сто процентов. После этого тебе решать, захочешь ли ты рассказать мне. Справедливо, а?

Она сказала:

— Справедливо.

— Я вот о женщине упомянул, ну, та, которую использовали для опытов, — она проститутка. У ЦРУ к шлюхам особая страсть. С их помощью мужчин завлекали в квартиры, гостиничные номера, которые насквозь просматривались и прослушивались. В стаканы с питьем мужикам подмешивали наркотики, а психушечники в белых халатах стояли позади прозрачных зеркал и наблюдали, как они действуют. Мерзкая игра! Только, полагаю, они ее оправдывали разговорами о том, что другая сторона-де тоже это делает, что затронуты, мол, интересы «национальной обороны». Правда то или нет — не знаю, зато точно знаю, что пострадало множество невинных людей.

Кэйхилл захотелось принять участие в разговоре, но она сдержала себя. Просто высоко подняла голову, выгнула брови и молвила:

— Продолжай.

Ее поза явно раздосадовала Верна. Однако он сразу взял себя в руки и продолжил:

— В Вашингтон я приехал выяснить, не действуют ли эти экспериментальные программы по сей день. За день до того, как убили Хаблера, мне позвонила та самая леди, проститутка, и сказала, что один человек из ЦРУ пожелал поговорить со мной. Нет, не совсем точное выражение. Этот человек желает продать мне информацию. Мне было велено прийти на встречу с ним в тот же самый переулок в Росслине. Я сообразил, что перво-наперво должен стакнуться с каким-нибудь книгоиздателем и выяснить, достану ли я денег, чтоб хватило расплатиться с поставщиком информации. Знал, что журнал платить не станет, у меня же у самого, черт возьми, с финансами туго.

Пытаясь сообразить, к кому в Нью-Йорке можно было бы обратиться, я неожиданно вспомнил о Дэйвиде Хаблере. Ты ведь все мне про него рассказала: как Барри Мэйер возлагала на него большие надежды, как фактически агентство ему оставила. Я посчитал, что Дэйвид — это лучший для меня выход. Ну, и позвонил ему. Хаблер идеей проникся сразу. В общем, сказал мне, что, если информация, о которой идет речь, окажется ценной, он, возможно, сумеет обеспечить мне шестизначный аванс. Беда в том, что станет предлагать поставщик информации. Я пригласил его с собой на встречу. Уже вешая трубку, понял, что совершил ошибку. Появление на месте встречи нас обоих могло спугнуть поставщика, но я решил, что как-нибудь улажу это. Хочешь знать, что произошло?

— Разумеется.

— Я прибежал слишком поздно, зато Хаблер был на месте вовремя. Ясно, никто и не собирался продавать информацию. Это была ловушка: приди я туда в срок и в одиночку, так получил бы ледяное острие в грудь.

Судя по его рассказу, так оно и случилось бы, можно не сомневаться. Если сказанное Верном правда, тогда значит…

— За тобой беда по пятам бродит, — предупредила она его.

— Это точно, — согласился он. — За мною всюду следят, куда б ни пошел. Вчера ночью еду через Рокк-Крик-парк, так один чудак решил меня спихнуть с дороги. Во всяком случае, попытался. Тыркнулся, не получилось — и дал стрекача. Думаю, телефон у брата на квартире прослушивается, а мой нью-йоркский редактор уведомил меня, что ему звонили из некоего агентства по трудоустройству для проверки сведений, приложенных к моему заявлению о приеме на работу в другой журнал. Я не подавал заявления о приеме на работу в другой журнал. И никакое агентство по трудоустройству не имеет законного права проверять сведения обо мне. Эти ребята ни перед чем не остановятся!

— Что ты намерен делать? — спросила она.

— Прежде всего не сидеть на месте. Во-вторых, собираюсь стать последователем философии моего нью-йоркского приятеля психолога: изложить все, что мне известно, на бумаге и устроить так, чтоб это как можно скорее попало в надежные руки. Смысла нет убивать тех, кто выжал из себя все, что знал.

Кэйхилл опустила взгляд на тяжелый пакет.

— Зачем ты даешь мне это?

— Затем, что не хочу, чтоб он оказался в других руках, если со мной что-то случится.

— Но, Верн, почему мне? Ко всему, что имеет ко мне отношение, ты, кажется, преисполнен недоверия. Я думала, что окажусь последним человеком, кому ты отдал бы это.

Он усмехнулся, перегнулся через столик и взял ее за руку.

— Помнишь, что я написал в дневнике, Коллетт?

— Конечно, — произнесла, как выдохнула, она. — Помню. Я та самая девушка на всем белом свете, которая никогда не продаст.

— Я до сих пор чувствую то же самое, Коллетт. И знаешь, что еще я чувствую?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Что?

— Я влюблен в тебя.

— Не говори так, Верн. — Она покачала головой. — Ты не знаешь меня.

— Думаю, что знаю, оттого и принес это тебе. Хочу, чтобы ты обратила на это внимание, Коллетт, — сказал он, постучав кончиком пальца по пакету. — Хочу, чтобы ты прочла и указала на все прорехи.

Кэйхилл толкнула пакет так, что он полетел через весь стол обратно к Уитли.

— Нет, мне такая ответственность ни к чему. Ничем не могу тебе помочь.

Лицо Верна, уже расслабленное и успокоенное, теперь напряглось и ожесточилось. Под стать лицу был и голос:

— Я полагал, что, становясь адвокатом, ты какие-никакие клятвы давала, так, глупости всякие, вроде правосудия, справедливости и исправления неправоты. Я полагал, что тебе не все равно, когда страдают невинные люди. По крайней мере такой ты когда-то была. Что ж это было, Коллетт, грезы романтичной школьницы, которые при первом же столкновении с реальным миром оказались спущены в унитаз?

Слова его задели ее, наполнили душу болью и гневом. Поддайся она боли — зарыдала бы. Не поддалась: гнев подавил все.

— Я не нуждаюсь в твоих, Верн Уитли, проповедях об идеалах. Все, что я от тебя услышала, не больше чем журналистская возвышенная трепотня. Сидишь тут, лекции мне читаешь про правду с кривдой да про то, почему всяк должен в твои сани садиться и свое собственное правительство продавать. А может, есть правота в том, что существует такая организация, как ЦРУ. Может, есть и злоупотребления. Может, противник тем же занимается, только еще хуже. Может быть, интересы национальной обороны действительно затрагиваются, и это не просто лозунг. Может, в этом мире происходят вещи, о каких ни ты, ни я понятия не имеем, не в силах даже начать постигать всю значимость их для других людей — людей, лишенных привилегий, какие нам дарованы в свободном обществе.

Салат из баклажанов остался нетронутым. Теперь официант подал фаршированные листья и муссаку. Едва официант отошел, Коллетт сказала Верну:

— Я ухожу.

Уитли схватил ее за руку.

— Пожалуйста, не делай этого, Коллетт, — искренне молил он ее. — О’кей, каждый из нас толкнул свою речугу. Теперь давай поговорим как два взрослых человека и сообразим, что нам правильнее всего предпринять обоим.

— Я уже сообразила, — сказала она, вырывая руку.

— Послушай, Коллетт, извини, я был невоздержан на язык. Не хотел, но порой меня заносит. Есть в натуре что-то от зверя, наверное. Если шпионам свойственно растапливать льды предубеждений, то и журналистам тоже нужны друзья. — Он рассмеялся. — Я считал, что в целом свете у меня один друг. Ты.

Она плюхнулась обратно в кресло, уставилась на пакет и болезненно ощутила то самое чувство, которым так часто терзалась в последнее время: чувство, что она делается все более и более бесчестной. Ей ничего не стоило встать в позу, сидя тут, за столом, только ведь больше всего на свете ей хотелось забрать пакет со всем его содержимым. Страстно хотелось прочесть это. Может, там сыщутся подкрепленные фактами объяснения событий, которые повергли ее в такое смятение.

Кэйхилл подчеркнуто смягчила тон, говоря:

— Верн, может, ты и прав. Ты тоже извини меня. Просто мне… я не хочу — в одиночку — брать на себя ответственность за этот пакет.

— Отлично, — заметил он. — Давай разделим ответственность. Ночуй сегодня у меня.

— Где?

— Я снял номер в отельчике там, на Фогги-Боттом, за углом от «Уотергэйт». «Аллен Ли» называется. Знаешь такой?

— Да, друзья, когда-то навещавшие меня в колледже, там останавливались.

— Я решил, что отель вполне затрапезен и меня в нем не станут разыскивать, хотя это, наверное, и наивно. Записался я под вымышленным именем. Джо Блэк. Как псевдоним?

— Не слишком оригинален, — сказала она, а сама подумала, что не стоило бы ей регистрироваться в «Уотергэйт» под собственным именем. Впрочем, поздно об этом беспокоиться.

— Верн, думаю, мне лучше сейчас уйти, нам обоим есть что обдумать на досуге. — Он попробовал возражать, но она, схватив его за руку, сказала без затей: — Пожалуйста. Мне нужно время, чтобы усвоить то, о чем ты рассказал. Использую его, чтобы прочесть твою статью и книгу. О’кей? Завтра увидимся. Я обещаю.

Уныние было написано у Верна на лице, однако он не возражал.

Подтолкнул пакет обратно к ней. Кэйхилл взглянула на него, взяла в руки и прижала к груди.

— Завтра позвоню тебе в «Аллен Ли». Скажем, часа в четыре дня, идет?

— Так тому и быть, полагаю. Я тебе позвонить не могу. Даже не знаю, где ты остановилась.

— И так придется до завтра оставить.

Верн с напускной веселостью вежливо спросил:

— Уверена, что не хочешь попробовать? Еда вкусная.

— Мне то же самое таксист говорил. Сказал, что это «кароши грецкий» ресторан. — Кэйхилл улыбнулась. — Я не поклонница греческой кухни, все ж спасибо за приглашение. — Заметив, что лицо Верна снова помрачнело, она нагнулась, поцеловала его в щеку, шепнула на ухо: — Пожалуйста, Верн. Мне о многом нужно подумать, и лучше всего сделать это наедине с собой. — Выпрямилась, поняв, что больше сказать нечего, и быстро вышла из ресторана.

Из подъехавшего такси высадилась пара. Кэйхилл села в машину.

— Ну?

— Мне нужно к… — Она едва не попросила водителя отвезти ее к доктору Джейсону Толкеру на Фогги-Боттом.

Как глупо! Так же, как называть какой-нибудь заштатный ресторанишко, рассчитывая, что таксист знает, где это.

Она тщательно выговорила адрес Толкера.

30

В клинике Толкера горел свет. Вот и хорошо, подумала Кэйхилл, расплачиваясь с таксистом. Заранее предупреждать о своем приезде она не хотела: не окажись доктор здесь, отправилась бы к нему домой. Где-нибудь да отыскала бы.

Позвонила. В домофоне раздался его голос:

— Кто это?

— Коллетт. Коллетт Кэйхилл.

— А-а. Да. Сейчас я очень занят. Не могли бы вы заглянуть попозже? — Коллетт не ответила. — Что, случай неотложный?

Она улыбнулась, догадываясь, что он спрашивает ради того (или той), кто с ним рядом. Надавила кнопку «Говорите»:

— Да, случай неотложный, доктор.

— Понимаю. Что ж, заходите, пожалуйста, и обождите меня в приемной. Придется потерпеть несколько минут, пока я вас приму.

— Вот и прекрасно, доктор. Благодарю вас.

Послышалось жужжание. Коллетт повернула ручку и приоткрыла дверь. Прежде чем войти, провела ладонью по карману плаща: под пальцами обозначилась ставшая привычной форма револьверчика. Глубокий вдох вновь наполнил ее утраченной было решимостью.

Войдя в приемную, осмотрелась. От двух настольных ламп лился слабый, мягкий свет Полоска света под дверью в кабинет и приглушенные голоса говорили, что там по крайней мере двое. Кэйхилл подступила поближе и прислушалась: расслышала его голос, потом другой, женский. Разобрать можно было лишь отдельные слова: «Ничем не могу… Ненавижу тебя… Успокойся, не то…»

Коллетт выбрала кресло, сев в которое она оказалась лицом к кабинетной двери. Уже начала вынимать револьвер из кармана плаща, как вдруг дверь распахнулась. Кэйхилл опустила оружие, и оно скользнуло на место. На пороге показалась очень красивая и удивительно высокая азиатка в облегающих джинсах, на высоких каблуках, в куртке, отороченной норкой, за ней следовал Толкер. Азиатка силилась разглядеть лицо Коллетт в сумраке комнаты.

— Всего доброго, — произнес Толкер.

Девушка метнула на него острый взгляд, лицо ее дышало неприязнью. Она пересекла приемную, в последний раз — неприязненно — взглянула на Коллетт и ушла. Немного погодя громыхнула входная дверь.

— Здравствуйте. Пациентка?

— Да. А вы другое подумали?

— Я вообще ничего не подумала. Очень мило с вашей стороны: приняли меня так сразу, без долгих разговоров.

— Стараюсь быть любезным. Что за неотложный случай?

— Жестокий приступ паники, общая обеспокоенность, паранойя, навязчиво-гнетущая потребность в ответах.

— Ответах на что?

— О, на… на то, отчего погибла моя подруга.

— Ничем тут не могу помочь.

— Не согласна.

Толкер нарочито не таясь посмотрел на часы.

— Много времени это не займет.

— Могу вас в том уверить. Задавайте свои вопросы.

— Пройдемте в кабинет.

— В этом… — Он осекся, увидев в ее выскользнувшей из плаща руке револьвер. — А это зачем?

— Орудие убеждения. У меня такое чувство, что вас, возможно, придется убеждать.

— Уберите эту штуку, Коллетт. Джеймс Бонд никогда не волновал мое воображение.

— Думаю, мне удастся… поразить ваше воображение.

Толкер с силой пропустил воздух меж губ и обреченно вздохнул.

— Ладно, входите — без пистолета.

Кэйхилл проследовала за ним в кабинет, по-прежнему держа в руке револьвер. Когда он, обернувшись, заметил это, то резко прикрикнул:

— Уберите вашу игрушку к чертовой матери!

— Садитесь, доктор Толкер.

Он сделал движение в ее сторону. Кэйхилл подняла оружие и наставила его в грудь доктору.

— Я сказала: садитесь.

— Вы что, с цепи сорвались? Вы же сумасшедшая.

— В вас профессионал заговорил.

— Послушайте, мне…

Кэйхилл кивком головы указала на кожаное кресло. Толкер уселся в него. Она устроилась напротив, закинула ногу на ногу и не сводила с него глаз. Толкер держался спокойно, однако Коллетт чувствовала, что ему не по себе, и это ей нравилось.

— Так я слушаю вас, — сказала она. — Начните с самого начала, ничего не упуская. Расскажите мне все про Барри, про то, как она стала вашей пациенткой, как вы гипнотизировали ее, управляли ею, привлекли к работе на ЦРУ, а после… я скажу это… а после убили ее.

— Вы с ума сошли.

— Опять тот же профессиональный диагноз. Начинайте! — Она подняла револьвер, подкрепляя им свои слова.

— Вы все знаете, потому как я все вам рассказал. Барри была пациенткой. Я ее лечил. Мы стали любовниками. Я предложил ей поработать курьером в ЦРУ. Она охотно и, должен заметить, с большим рвением согласилась. Перевозила материалы в Будапешт: то, что получала от меня. Что это было, я сам не знал. То есть я вручал ей портфель, запертый портфель, — и она отправлялась в путь-дорогу. Кто-то убил ее. Кто — я не знаю. Я этого не делал. Поверьте мне.

— Почему я должна верить?

— Потому что…

— Когда Барри в последний раз отправилась в Венгрию, какие бы сведения она ни везла с собой, везла она их не в портфеле. Сообщение было у нее в мозгу, потому что вы его туда запихнули.

— Минуточку, это ж…

— Это правда, доктор Толкер. Не я одна ее знаю. Общеизвестный факт. Во всяком случае — теперь.

— Что с того? Это предусматривалось программой.

— Что говорилось в сообщении?

— Этого я вам сказать не могу.

— Думаю, будет лучше, если скажете.

Толкер встал.

— А я думаю, будет лучше, если вы уберетесь отсюда вон.

Коллетт указала на пакет, полученный от Верна:

— Знаете, что в нем?

У него достало сил на иронию:

— Ваши мемуары. «Из жизни разведчика-нелегала».

Кэйхилл иронию не приняла.

— Один мой знакомый провел расследование по программам, в которых вы замешаны. Здорово поработал! Хотите кусочек?

— Вы Верна Уитли имеете в виду?

— Точно.

— По нему пучина плачет.

— Верн сильный пловец.

— Не при таком прибое. Сделайте милость. Я знаю все о нем и о вас. Дурной вкус, Коллетт, для агента разведки спать с писателем.

— Переживу. Верн знает (а потому и я знаю), что вы запрограммировали Барри, чтобы она заявила, будто Эрик Эдвардс, тот, что с БВО, двойной агент. Правильно?

К удивлению Кэйхилл, Толкер не стал отпираться. Напротив, подтвердил:

— Это соответствует истине.

— Нет, не соответствует! Это вы двойной агент, доктор.

Обвинения и весомость пакета (несмотря на то, что ни она, ни он не знали, что в нем) обрубили разговор. Толкер прервал молчание, спросив вежливо и даже участливо:

— Выпить хотите, Коллетт?

Она не могла удержаться от улыбки.

— Нет.

— Коку? Беленькую?

— Вы омерзительны.

— Просто стараюсь быть обходительным. Барри всегда радовала моя обходительность.

— Избавьте меня от этого.

— Хотите провести несколько минут в интимной обстановке с нашей усопшей подругой?

— Что?!

— Она у меня на кассете. Не очень-то хочется выставлять себя перед вами, потому как, естественно, я тоже на пленку попал. Но так уж и быть.

— Нет уж, спасибо. — Коллетт сказала неправду. Голос выдал ее подлинные желания.

Толкер сделал именно то, что требовалось: слова не сказав, взял да уселся, откинувшись на спинку кресла, закинул ногу на ногу, сложил руки на коленях и ухмыльнулся.

— Что за кассета? Когда ее гипнотизировали?

— Нет-нет, ничего терапевтического. Это было бы непрофессионально с моей стороны. Кассета, о коей я веду речь, более личного свойства.

— Когда она была… с вами?

— Когда она была очень даже со мной, прямо здесь, в этом кабинете, после работы.

— И вы это снимали?

— Да. Нас я тоже снимаю.

Голова Кэйхилл дернулась влево и вправо: она пыталась определить, где в кабинете запрятана камера.

— Во-он там, — как бы между прочим сказал Толкер, указывая в дальний угол кабинета.

— Барри знала?

— Так посмотрим?

— Нет, мне…

Толкер подошел к стеллажам, где хранились сотни видеокассет, — все аккуратно расставлены и надписаны. Выбрал из коллекции одну, присел возле видеомагнитофона, подключенного к видеомонитору с 30-дюймовым экраном, вставил кассету, нажал на кнопки — и экран ожил.

Коллетт отвернула голову так, что за происходящим на экране могла наблюдать только искоса: так дети делают, когда хотят избежать неприятных сцен в каком-нибудь фильме-ужастике, а все ж боятся пропустить их. Толкер сел обратно в кресло и напыщенно произнес:

— Вы пришли сюда, требуя ответов. Смотрите внимательно. На экране полно ответов.

Кэйхилл отвернулась, обшаривая взглядом то место, где, по словам Толкера, пряталась снимавшая их камера. Краешком глаза она заметила, как на экране телемонитора появилась обнаженная фигура. Кэйхилл перевела взгляд на экран. Это была Барри: разгуливает себе по кабинету Толкера, голая, со стаканом в руке. Вот пошла туда, где сидел он (одетый полностью) в своем кресле. «Ну, давай же! Я готова». Слова произносит заплетающимся языком, смеется, словно пьяная баба. Не дождавшись ответа, уселась к доктору на колени, стала целовать его. Руки Толкера, лаская, побежали по ее телу…

— Вы слизняк! — воскликнула Коллетт.

— Не судите меня, — откликнулся Толкер. — Она ведь тоже там. Смотрите дальше. То ли еще будет.

На экране возникла новая сцена. Барри сидит, скрестив ноги, на ковре — по-прежнему голая. Обнаженная мужская фигура — вероятнее всего, Толкера — держится в тени. Он-то точно знал, куда встать, чтобы не попасть в фокус объектива и под освещение.

Барри держит чистую тарелочку, на которой горкой насыпан кокаин. Сует себе в нос соломинку, наклоняется вперед, тыкаясь другим концом соломины в порошок, и делает носом глубокий вдох.

Кэйхилл вскочила.

— Выключите эту чертовщину! — потребовала она.

— Еще не кончилось. Дальше еще интереснее будет.

Кэйхилл подошла к видику и нажала на кнопку «стоп». Экран погас. Она почувствовала, как доктор заходит к ней со спины. Разом упала на колени, развернулась и нацелила револьвер прямо ему в лицо.

— Легче, легче, — произнес он. — Вовсе не собирался обижать вас.

— Прочь! Ступайте назад.

Он подчинился ее требованию. Она встала с колен. Безмолвно застыла.

— Видели? — подал голос Толкер. — Ваша подруга не была такой святой, какой вы ее считали.

— К святым ее никогда не причисляла, — вымолвила Коллетт. — А кроме того, это не имеет никакого отношения к тому, как и от чего она умерла.

— О нет, имеет, имеет отношение, — возразил Толкер. Он сидел в своем кресле и пробовал какой-то напиток. — Вы правы, Коллетт, все это для детей дошкольного возраста. Готовы к тому, что предназначено для взрослых?

— Вы это о чем?

— Барри была изменницей. Она продалась Эрику Эдвардсу и Советам. — Толкер тяжко вздохнул и сделал большой глоток. — О Боже, даже при этом она оставалась такой невинной! Она ж не способна была отличить советского агента от буддийского монаха. Выдающийся литературный агент — и паршивый агент разведки. Мне стоило бы получше подумать, втягивая ее в наши дела. Впрочем, какой ныне прок в пустых словах? Что было — сплыло.

— Она не была изменницей, — сказала Коллетт, и снова голосу ее недоставало уверенности. Истина неприглядная: она мало знала о своей закадычной подруге. То, что Кэйхилл видела на экране (столь не похожее на ее собственное представление о Барри), наполнило ее душу гневом. — Как посмели вы снимать людей в их…

Толкер расхохотался.

— В их — что? Минуты полнейшего интима? Забудьте про кассету, подумайте о том, что я вам сказал. Она собиралась выдать Эдвардса, и это привело ее к гибели. Я пробовал остановить ее, но…

— Нет, не пробовали. Вы были одним из тех, кто натравлял ее на Эрика.

— Ошибка! Вы во многом ошибаетесь, Коллетт. Бесспорно, она рассказывала мне, что Эдвардс от двух маток разом сосет, и я, как мог, убеждал ее стукнуть на него. Хотите знать, почему? — Кэйхилл не ответила. — Потому, что в этом случае у нее появился единственный шанс самой с крючка соскочить. Они же знали про нее.

— Кто?

— Британцы. С чего, по-вашему, этот шут гороховый, Хотчкисс, на сцену вылез?

Кэйхилл удивилась.

— Что вам о нем известно? Почему?..

— Вы пришли сюда за ответами, — сказал Толкер, поднимаясь с кресла, — я дам их вам, если вы отдадите мне пистолет, сядете и заткнетесь! — Он протянул руку: судя по выражению лица, доктор начинал терять терпение.

Был момент, когда Коллетт собиралась отдать ему револьвер. Даже рукой двинула. Стоило, однако, ему попытаться вырвать у нее оружие, как она мигом руку отдернула. Теперь по лицу доктора было видно: он уже собой не владел. Рассердился. Готов был пойти на что угодно. Готов ударить ее.

Коллетт свирепо уставилась на него, ее охватило страстное желание пустить в ход пластиковый револьверчик — и убить Толкера. Желание это не имело никакого отношения к выяснению меры его ответственности за смерть Барри, оно вообще никак не увязывалось с каким-либо мыслительным процессом в голове Кэйхилл, относившимся к ее работе или заданию. Скорее желание выражало ставшее уже наваждением стремление действовать — нажимать на кнопки, звонить по телефону, давить на спусковой крючок, дабы положить конец сумятице в своей жизни.

Затем до Кэйхилл снова дошло, что во всем, что разыгрывалось вокруг нее, имелись и определенный порядок, и некая непростая логика, гласившая: «Радуйся той практической роли, какая доверена тебе, Коллетт. Ты агент ЦРУ. У тебя есть право убивать, власть, чтобы выправлять кривду. Ничего с тобой не случится. От тебя ждут, что ты станешь действовать властно и ответственно, потому что на карту поставлена судьба твоей страны. Ты боец сил наведения порядка и законности. Пистолет дан тебе, чтобы ты пустила его в ход, защищая политическую философию свободы и равных возможностей, с тем чтобы не дать силам зла разрушить драгоценнейший образ жизни».

Эти мысли расчистили сознание и успокоили ее.

— Вы недооцениваете меня, — сказала она Толкеру.

— Убирайтесь вон!

— Когда сочту нужным. Хотчкисс. Какую роль он играл?

— Он…

— Откуда вы столько всего про него знаете?

— Больше мне нечего вам сказать.

— Британцы, сказали вы, знали, что Барри была… что она изменница. Именно поэтому Хотчкисс здесь?

— Да.

— Вы убедили Барри стать его партнером?

— Для нее это был лучший выход. Он означал понимание.

— Понимание?

— Сделка. Она спасла ее. Наши люди с этим согласились.

— Потому что они поверили вам, будто она и Эрик Эдвардс предатели.

— Нет, Коллетт, потому, что они знали, что эти двое предатели. Они дали матери Барри деньги, чтоб та ни на что не претендовала в агентстве. Завещание Барри оставляло оперативное руководство в руках Хаблера, но матери полагалась доля Барри в прибылях. Старая карга с радостью ухватилась за наличные.

— Сколько?

— Неважно. Любая сумма чересчур велика. Это она, сука старая, изуродовала личность Барри, превратила ее в запутавшееся, психопатическое, не от мира сего человеческое существо, которое всю свою взрослую жизнь играло в прятки с действительностью. Ничего необычного. Людей с такой, как у Барри, сильно развитой способностью к гипнотическому трансу, формирует обычно обездоленное детство.

Тень промелькнула по лицу Коллетт.

— Знаете, что мне хочется сделать, доктор Толкер?

— Поведайте.

— Хочется либо плюнуть вам в лицо, либо убить вас.

— Почему?

— Вы никогда не пытались избавить Барри от ее обездоленного детства, ведь так? Вас только и интересовало, как бы использовать это самое ее обездоленное детство и ее саму. Вы отвратительны.

— В ваших словах нет здравомыслия. Возможно, это чисто женское. Управлению следовало бы отказаться от приема женщин на работу. Вы хорошее свидетельство пагубности такой практики.

Коллетт не ответила. Ей хотелось исхлестать его. И в то же время она никак не могла подобрать доводы, чтобы оспорить все им сказанное. Во всяком случае, отстаивать равенство полов не казалось ей делом стоящим.

До сих пор и в словах, и в мимике Толкер держался холодно и отстраненно. Теперь же он помягчел лицом, улыбнулся.

— Вот что я вам скажу, — произнес он. — Давайте начнем сызнова, прямо сейчас, нынче вечером. Никаких дурацких пистолетов, никаких оскорблений. Давайте выпьем, поужинаем. Хорошее вино и ласковая музыка позаботятся о том, чтобы снять все наши разногласия. Мы с вами по одну сторону баррикад, вы же знаете. Я верю вам, верю в то, что вы отстаиваете. Вы нравитесь мне, Коллетт. Вы красивая, блестящая, талантливая и достойная женщина. Забудьте, прошу вас, зачем вы сегодня пришли сюда. Уверен, у вас есть другие вопросы, на которые я могу ответить, но только не в этой атмосфере злобы и неверия. Предлагаю стать друзьями и обсудить все по-дружески, так, как вы когда-то обсуждали свои дела с Барри. — Улыбка на губах Толкера стала шире. — Вы в самом деле невероятно красивы, особенно когда гнев прорывается наружу и придает вашему лицу…

Он пошел на нее. Минутами раньше Кэйхилл переложила револьвер в левую руку. Когда Толкер сделал выпад, она, выронив пакет Верна, жестко напрягла правую руку и ударила ребром ладони ему сбоку по шее. От удара он повалился на ковер. Поток отборнейших ругательств не смолкал, пока он поднимался с четверенек. Они стояли друг против друга: оба тяжело, учащенно дышали, глаза у обоих налиты яростью и страхом.

Коллетт медленно стала отступать к двери, надежно сжав револьвер обеими руками и нацелив его ствол прямо Толкеру в грудь.

— Идите сюда! — выкрикнул он.

Ничего не говоря, она продолжала отступать, все свое внимание сосредоточив на том, чтобы избавиться от проклятой дрожи в руках.

— Вы же все на свете перепутали, — убеждал он. Кэйхилл почувствовала, как напряглось его тело, готовое к новой атаке: так сжимается пружина, чтоб набрать максимум скорости и распрямиться вовсю, стоит ее отпустить. Сила, сдерживавшая пружину, исчезла. И она распрямилась — броском к ней.

Два ее пальца одновременно нажали на спуск, револьвер издал почти дурацкое «поп!» — хлопок пробки от шампанского, треск сухой сломанной ветки, хруст посыпавшейся под ноги крупы.

Шаг в сторону — и он рухнул прямо у ее ног с вытянутыми вперед руками.

Кэйхилл подобрала пакет, выбежала через входную дверь на улицу и только там осознала, что все еще сжимает в руке револьвер. Сунув его в карман плаща, пошла прочь, обдуманно направляясь к оживленному, людному перекрестку.

Когда она вернулась в свой номер в «Уотергэйт», на телефоне светился сигнал: есть сообщение. Позвонила на коммутатор.

— О да, мисс Кэйхилл, вам звонил один джентльмен. Он сказал… — Телефонистка прыснула от смеха. — Очень странное послание. Джентльмен сказал: «Необходимо как можно скорее поговорить об Уинстоне Черчилле».

— Себя он не назвал?

— Нет, сказал, что вам известно, кто он такой.

— Благодарю вас.

Коллетт вышла на балкон и глянула на сияющие огни Фогги-Боттом. Что там Джо Бреслин говорил ей? Она может в течение двух недель выходить на связь у памятника Черчиллю в любой вечер ровно в шесть часов, связной будет там ждать не более десяти минут.

Кэйхилл вернулась в гостиную, задернула шторы, переоделась в халат и уселась в кресло, освещенное единственным торшером. На коленях у нее покоился пакет Верна Уитли. Вытащив из него кипу листов, Коллетт вздохнула и принялась за чтение. Солнечные лучи уже пробивались сквозь шторы в окнах, когда она кончила читать, повесила снаружи на дверь номера табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и со спокойной душой отправилась спать.

31

Сон. Он был нужен ей сейчас, как никогда. Небольшой походный будильник на тумбочке у кровати показывал 3.45. Она проспала около десяти часов, почти не почувствовав этого. Казалось, того, что случилось накануне вечером, не было, или, во всяком случае, если и было, то с кем-то другим.

Из душа она вышла в половине пятого. Пока стояла перед зеркалом в ванной и сушила волосы, вспомнила, что обещала позвонить Верну. Нашла телефон «Аллен Ли» и, набрав номер, попросила соединить с мистером Блэком.

— Извини, что поздно звоню, — сказала, когда Верн взял трубку, — целый день проспала.

— Все о’кей. Читала, что я тебе дал?

— Читала? Да, по два-три раза перечитывала. Всю ночь просидела.

— И?

— Верн, ты выдвинул ряд замечательных обвинений.

— Они ошибочны?

— Нет.

— О’кей, поговори со мной. Как ты отнеслась к…

— Может, обсудим это с глазу на глаз?

Уитли охнул:

— Это называется прогресс! Ты хочешь сказать, что и впрямь собираешься пригласить меня на свидание?

— На свидание не приглашаю, просто посидим немного, обсудим то, что ты написал.

— Скажи где. Я — твой.

— Мне нужно кое с кем повидаться в шесть часов. Давай встретимся в семь, не против?

— С кем у тебя встреча? — спросил он. Вопрос покоробил, но она ничего не сказала. Он же нашелся: — Ах да, да, мисс Кэйхилл действует инкогнито! Еще в школе ее знали как девушку, которая скорее всего добьется успеха в жизни под покровом плаща и кинжала.

— Верн, у меня не то настроение, чтобы внимать твоим потугам на сарказм.

— Ага, понял, мне, кстати, тоже шутить охоты нет. Слышала когда-нибудь про операцию «Осьминог»?

Она призадумалась. Потом уже начала было произносить имя Хэнка Фокса, но тут же осеклась и выговорила:

— Нет.

— Есть в ЦРУ такой отдел, который засовывает в компьютер всякую всячину про писателей, по крайней мере про тех, кто не сочиняет справок и отчетов для Управления, будь оно неладно. Я в их списке среди первых. — Коллетт в ответ молчала, и Верн добавил: — И они проявляют заботу о таких писателях, как я. Проявляют заботу. — Он гоготнул. — Они нас убивают, черт бы их побрал, вот что они с нами делают!

— Так где мы встретимся в семь часов? — спросила Кэйхилл.

— Может, ты меня отсюда, из гостиницы, заберешь, а?

— Нет, давай встретимся в баре в «Уотергэйт».

— Платишь ты? Выпивка там стоит — прямо государственный долг.

— Если придется, заплачу. Увидимся здесь… там в семь.

Кэйхилл нашла свободное такси и попросила отвезти ее к британскому посольству на Массачусетс-авеню. Пока они приближались к нему, она вертела головой, отыскивая памятник. А вот и он — меньше сотни ярдов от парадного подъезда посольства, стоит среди кустов, чуть сбоку от пешеходной дорожки. Водитель сделал разворот и высадил ее у ворот посольства. Пошел дождь, и в воздухе повисла сырая прохлада. Коллетт подняла воротник плаща, запахнула его потуже вокруг горла и медленно пошла к статуе известнейшего из британских политиков, Винни, как его звали сами британцы. Статуя была внушительна и выглядела как живая, правда, годы сделали Черчилля зеленым, сливающимся с листвой. Ему бы это не понравилось.

Машины катили по Массачусетс-авеню сплошным потоком. Дождь припустил сильнее, и движение замедлилось. Прохожих было немного, те, что торопились мимо нее, возвращаясь с работы в британском посольстве. Кэйхилл взглянула на часы: ровно шесть. Она посмотрела вокруг, выискивая глазами на улице того, кому могла бы понадобиться, но никого не заметила. Потом на той стороне широкой авеню из Норманстоун-парк вышел какой-то мужчина. Было слишком темно и слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо. Воротник длиннополого пальто был поднят, руки мужчина засунул глубоко в карманы. Ему пришлось подождать, пока прервется поток машин, чтобы перейти улицу, и как только желанная брешь образовалась, мужчина вприпрыжку понесся по мокрому асфальту. Хорошо.

Кэйхилл почувствовала, как кто-то подходит справа, обернулась и увидела другого мужчину, приближавшегося к ней по пешеходной дорожке. На нем была шляпа, и, пряча лицо от дождя, прохожий горбил плечи и наклонял голову. Коллетт, совсем позабывшая про дождь, почувствовала, что волосы и туфли у нее вымокли насквозь. Она быстро повернула голову влево. Мужчины из парка и след простыл. Снова взгляд вправо. Мужчина в шляпе почти поравнялся с нею. Коллетт застыла в нерешительности, ожидая, когда он поднимет голову и скажет ей что-нибудь. А он прошел себе мимо, как прежде склонив голову и не отрывая глаз от дороги.

Кэйхилл глубоко вздохнула и отерла ладонью мокрые от дождя нос и глаза.

— Мисс Кэйхилл.

Обращение раздалось слева от нее. И по акценту она в тот же миг поняла, кто к ней обратился. Британец. Она повернулась и впилась взглядом в длинное, лыбящееся лицо Марка Хотчкисса.

— Вам что здесь нужно? — быстро спросила она. Вопрос выразил единственную мысль, сидевшую в тот момент в голове Кэйхилл. Что ему было нужно здесь?

— Вы пришли точно в назначенное время, — вежливо произнес он. — Извините, я опоздал на несколько минут. Дорожное движение, знаете ли, и всякое такое.

Осознание такого оборота дел давалось с трудом, но иного выхода у Кэйхилл не было. Вот кто оказался связным, вот кому поручено встретить ее у памятника Уинстону Черчиллю.

— Слушайте, предлагаю убраться от этого проклятого дождя куда-нибудь, где можно поговорить.

— Вы оставили мне сообщение в гостинице?

— Да, кто же еще? Пойдемте в мою контору. Мне нужно кое-что вам сказать.

— Вашу контору? Контору Барри, вы хотите сказать?

— Как вам угодно. Это одно и то же. Прошу вас, я уже промок, как проклятый, стоя тут. Неважнецкий я лондонец — в такую погоду забыл зонтик. Слишком долго в Штатах засиделся, наверное.

Взяв Коллетт под руку, Хотчкисс повел ее обратно в сторону подъезда британского посольства. Пройдя его, они свернули налево на Обсерватори-лэйн, оставив Обсерваторию военно-морского флота США справа от себя, и прошагали с сотню ярдов, пока не дошли до «ягуара» цвета шампанского. «Ягуар» Толкера. Хотчкисс отпер дверцу у сиденья для пассажира и открыл ее, приглашая Коллетт садиться. Она же застыла и молча уставилась на него.

— Садитесь, садитесь, ну же, поехали! — Голос его был уже не таким вежливым, как прежде.

Кэйхилл пригнулась, готовясь залезть в машину, потом остановилась, выпрямилась, отступила на несколько шагов и бросила на британца угрюмый взгляд.

— Кто вы такой?

По лицу Хотчкисса было видно, что он начинал злиться.

— У меня нет времени отвечать на дурацкие вопросы, — резко бросил он. — Садитесь в машину!

Кэйхилл отошла еще дальше, ее правая рука заученно вскинулась в позицию для самозащиты.

— Зачем вы здесь? Вам нет никакого дела до… — Пока Хотчкисс пытался еще уговорить ее, он стоял с вытянутыми руками, теперь же правая его рука скользнула в карман плаща.

— Нет! — воскликнула она. Крутнулась волчком и метнулась обратно к Массачусетс-авеню. Споткнулась, с одной ноги слетела туфля, но Коллетт бежала не останавливаясь сквозь ветер, хлеставший ее по лицу струями дождя. На ходу обернулась через правое плечо, сбросила туфлю с другой ноги и увидела, как Хотчкисс пустился было за ней вдогонку, но остановился. И заорал: «Вернитесь!»

Кэйхилл не останавливаясь добежала до авеню, знакомой дорогой миновала памятник Уинстону Черчиллю, оставила позади еще несколько посольств, шлепая по лужам совершенно промокшими ногами. Она бежала, пока совсем не запыхалась, остановилась и глянула назад. На перекресток выехал «ягуар» Хотчкисса и встал в ожидании зеленого светофора, чтобы повернуть направо. Рядом с Кэйхилл показалось свободное такси. Лихо прыгнув с тротуара прямо в поток воды у бровки, она замахала руками, останавливая машину. Таксист нажал на тормоза, вынудив всех ехавших за ним сделать то же самое. Раздались резкие сигналы клаксонов и ругань, Кэйхилл вскочила на заднее сиденье, захлопнула дверцу и выпалила:

— В «Уотергэйт», пожалуйста, в гостиницу, и, если светлый «ягуар» увяжется за нами, пожалуйста, сделайте все что угодно, чтобы отвязаться от него.

— Эй-эй, леди, в чем дело? Что происходит? — заволновался молодой таксист.

— Давайте же поезжайте — пожалуйста!

— Как скажете, — произнес таксист, хлопая ладонью по ручке переключения скоростей и резко давя ногой на акселератор, — колеса, взвизгнув, закрутились по мокрой дороге.

Кэйхилл глянула сквозь заднее стекло. Видно было плохо, но цепочка с десяток идущих следом машин просматривалась. «Ягуара» среди них Коллетт не увидела.

Повернувшись к водителю, она сказала:

— Сворачивайте с улицы, поехали через парк.

Таксист последовал ее указанию и вскоре подкатил к парадному входу гостиницы «Уотергэйт».

Кэйхилл чувствовала себя опустошенной. Едва убедившись, что Хотчкисса сзади нет, она сникла, словно последние силы ее покинули, откинулась на спинку сиденья, по-прежнему тяжело дыша.

— Леди, с вами все в порядке? — спросил таксист, перегнувшись назад.

Кэйхилл закрыла глаза. Открыла их и выдавила слабую улыбку.

— Да, спасибо вам большое. Понимаю, все это кажется странным, но… — Ничего больше объяснять не имело смысла. Вручив таксисту двадцатку, Кэйхилл прибавила, что сдачу он может оставить себе. Парень поблагодарил. Выйдя из машины, она вдруг осознала, в каком положении оказалась: босые ноги кровоточили из-за порезов на подошвах, чулки снизу висели лохмотьями.

— Вечер добрый, — произнес швейцар из своего укрытия под навесом.

Кэйхилл собрала все свое достоинство и, вымолвив: «Слякотная погодка», — гордо прошествовала в вестибюль, спиной чувствуя, как швейцар обернулся и смотрит ей вслед, следя за каждым шагом.

В вестибюле, как всегда, царила суматоха, что, рассудила Кэйхилл, ей только на руку. Люди были слишком заняты собственным прибытием, отбытием или разговором, чтобы обращать внимание на босоногую, промокшую женщину.

Коллетт подошла к площадке лифтов, обслуживавших ее этаж, и нажала кнопку «вверх». Она торопилась, а потому каждая смена светящихся цифр над дверью лифта, спускавшегося с верхних этажей гостиницы, длилась для нее целую вечность. «Черт!» — бормотала она, бросая взгляды влево и вправо, стремясь выяснить, не привлекает ли она к себе внимания. Не привлекала. Снова взгляд вверх: лифт сделал остановку на десятом этаже. Она подумала об Эрике Эдвардсе и номере 1010. Вдруг лифт остановился, чтобы подобрать Эрика? Совпадение, но…

Она отодвинулась подальше от двери, так, чтобы выходившие из лифта не заметили ее. Огоньки же цифр ей были по-прежнему видны. Лифт остановился на пятом, проскочил четвертый, встал на третьем. Большая компания участников какой-то конференции, заполнявшая середину вестибюля еще с того времени как Кэйхилл вошла, толпой вышла на улицу; вестибюль на какое-то время опустел, и Коллетт могла рассмотреть скопление столиков со стульями, за которыми хорошо одетые господа коротали время до ужина за коктейлями. Облик одного поначалу показался нереальным, но хватило секунды, чтобы Кэйхилл поняла: он. Сидит себе за столиком в одиночестве, небрежно так, нога на ногу, в руке стакан, все внимание устремлено на женщину, сидящую за соседним столиком. Кэйхилл моментально отвернулась, так чтобы ему видна была только ее спина.

Неожиданно открывшиеся двери лифта заставили ее вздрогнуть. Из кабины вышло больше десятка человек. Коллетт, стоя лицом к стене, боковым зрением оглядела каждого. Эрика Эдвардса не было. Как только кабина опустела, она боком протиснулась в нее, по-прежнему держась спиной к коктейльным столикам. Нажала кнопку восьмого этажа, затем кнопку «закрытие дверей». И продолжала давить на нее, молчаливо осыпая всеми мыслимыми проклятиями лифт, который и не думал ее слушаться. Ну точно как сигнал «идите» на перекрестке, подумала она, — не дождешься. Нервотерапия.

Мужчина в смокинге и дама в вечернем платье и мехах вошли в кабину. Кэйхилл, не замечая их взглядов, обращенных на ее ноги, сама не сводила глаз с кнопок управления лифтом. Двери стали закрываться — и тут же в зазор меж ними втиснулся мужчина, отчего двери снова разошлись. Мужчина вошел, за ним две девочки-подростка. Одна из них, взглянув вниз на босоногий разор Кэйхилл, толкнула локтем свою подружку, и обе захихикали.

Двери наконец-то закрылись, лифт пошел вверх. Первыми вышли девочки, поочередно оглядываясь, потом мужчина, который втискивался в двери. На восьмом этаже выскочила Кэйхилл. Мужчина в смокинге и дама в мехах шепотом, неразборчивым для посторонних ушей, обменялись мнениями. О, респектабельность во всем!

Кэйхилл подошла к своей двери, открыла ее. В номере побывала горничная, приготовила постель, оставив на подушке две малюсенькие обернутые в фольгу шоколадки. Кэйхилл заперла дверь изнутри и закрыла ее на цепочку. Быстро выскользнула из плаща, который промок насквозь, и бросила его на пол. Туда же полетела и остальная одежда. Небольшие пятнышки крови на ковре, оставленные ее ногами, растворились в натекшей с одежды воде. Коллетт включила душ и, когда вода пошла такая горячая, сколько можно было вытерпеть, встала под его струи. Десять минут спустя она вышла из-под душа, насухо вытерлась, нашла в сумочке бактерицидный пластырь и залепила им небольшой порез на ноге.

Когда входила, не заметила, что на телефоне горит сигнал: есть сообщение. Теперь же, увидев его, позвонила на коммутатор и представилась.

— Да, мисс Кэйхилл, для вас есть сообщение от доктора Толкера. Он просил передать, что очень хочет поговорить с вами и что сегодня вечером будет в гостинице. Его можно найти по абонентной связи.

— Нет, я… Да, спасибо вам большое, попозже я так и сделаю, не сейчас.

Сообщение от Толкера не удивило. Зато вид его, сидящего в вестибюле со стаканом вина в руке, поразил. Она-то считала, что убила его. Он же (если только оплачиваемые ЦРУ исследования по выведению абсолютных двойников не увенчались успехом) живехонек. Кэйхилл это обрадовало. И напугало.

Она снова взялась за телефон, позвонила в гостиницу «Аллен Ли» и попросила соединить с номером мистера Блэка. В номере никто не отвечал. Телефонистка спросила:

— Вы случайно не мисс Коллетт Кэйхилл?

— Да, это я.

— Мистер Блэк уходил в спешке, но на случай, если вы позвоните, оставил записку. Он вернется в десять часов. Просил передать, что в последнюю минуту возникло неотложное дело.

Вздох разочарования телефонистка, несомненно, могла бы и без телефона услышать. Коллетт закрыла глаза и удрученно произнесла в трубку:

— Спасибо вам.

По телефону Кэйхилл разговаривала все еще не одетая. Неожиданно она почувствовала, как ей холодно и одиноко. Выхватила из чемодана, который так и не удосужилась распаковать, джинсы и пушистый розовый свитер. Быстренько натянула их на себя и сунула ноги в белые кроссовки.

Включила повсюду свет, посмотрела на чемодан на полу, поколебалась, потом подошла к нему и открыла замки в его внутреннем отделении, откуда достала ампулы с синильной кислотой и нейтрализатором, а также похожий на сигару распылитель. Усевшись в кресло под торшером, собрала все это, потом перезарядила белый пластиковый револьверчик. Опустила свой арсенал в сумочку и затихла, сидя в кресле, теребя в пальцах наплечный ремешок сумочки, — уши ее ловили всякий звук, глаза обшаривали каждый дюйм просторной комнаты.

Повисла напряженная тишина, и это слегка действовало на нервы. Она поднялась, чтобы включить телевизор, как вдруг зазвонил телефон. Звонок заставил ее замереть посреди комнаты. Отвечать? Нет. Ясно, что Толкер и Марк Хотчкисс знали, что она остановилась в «Уотергэйт», а ей не хотелось говорить ни с одним из них. Верн не знает, где она находится. «Вот дурочка», — выбранила она себя. От него-то зачем было таиться и прятаться? Верн вырос в огромную фигуру: единственное человеческое существо в Вашингтоне, которому она могла довериться. Штука забавная, она понимала, если учесть, каким обманщиком был он до самого вчерашнего ужина.

Скоропалительную ее доверчивость объяснял тот факт, что Верн был единственным из всех знакомых Коллетт, кто не состоял на службе в Компании. Более того, не просто не состоял, а пытался развалить ее, всего себя отдавал, чтобы разоблачить ее и причинить ей вред. Пока все им написанное было точно, во всяком случае, насколько она могла судить по тому, что сама знала. Хотя прямо об этом говорится у него очень немногословно, все же общее содержание рукописи дает веские основания считать, что за гибель Барри Мэйер и Дэйвида Хаблера несет ответственность не кто иной, как Джейсон Толкер. Теперь все казалось ей таким ясным и понятным, как будто луч света высветил ей, стоявшей посредине комнаты, сверкающий бриллиант истины.

Арпад Хегедуш на самом деле солгал тогда в Будапеште, когда они собрались в комнатушке рядом с баром. Правду он говорил раньше, когда они встречались вдвоем, так что в ее предположении, высказанном Джо Бреслину, смысл имелся. Хегедуш явился к ним как перебежчик с тем, чтобы снабдить американцев дезинформацией. Толкер передавал (или перепродавал) Советам сведения о результатах опытов по мозговому контролю в Соединенных Штатах. Более того, судя по рукописи Уитли, для передачи этих сведений доктор использовал различные «объекты», подвергавшиеся гипнозу.

Уитли на страницах рукописи Эрика Эдвардса не упоминал. Не исключено, что он вообще не знает о его существовании. Однако для Кэйхилл не составило труда дорисовать недостающую картину: Толкер, видя в Эдвардсе угрозу из-за его близких связей с не в меру словоохотливой Барри, убедил занятых в операции «Банановая Шипучка», что Эдвардс двойной агент, поставляющий информацию противнику. Чем еще можно объяснить, что Эрика обвинили в двурушничестве? Опять же: весомых доказательств, подтверждающих ее предположение, у Коллетт не было, тем не менее все, чему она сама была свидетельницей, все собранные ею по крохам сведения укрепляли ее в таком мнении.

Кэйхилл понимала, что тем самым она, возможно, оправдывала собственное первоначальное инстинктивное неприятие Толкера, только теперь это уже роли не играло. Из мозаики фактов и впечатлений она сложила достоверную картину. Главное, что занимало все ее мысли в данный момент, — это как избежать Толкера с Хотчкиссом, отыскать Верна и вместе с ним связаться с кем-нибудь в ЦРУ, кому можно верить. А кстати, призадумалась она, кто бы это мог быть? Единственное пришедшее на ум имя — Эрик. Только тут есть риск: слишком уж вокруг него много противоречивого. И все же для Кэйхилл он был единственным, помимо Уитли, кто действовал и говорил откровенно. Мелькнуло в голове и имя Хэнка Фокса, но эту мысль она отогнала. Слишком уж он один из них, несмотря на все свое отеческое расположение.

Телефон перестал звонить. Коллетт вернулась в кресло, раскрыла сумочку, прошлась пальцами по гладкой пластиковой отделке револьвера. Марк Хотчкисс! Стычка с ним потрясла ее. Кто он такой, из МИ-6?[14] Агент по контракту. В системе глобального разведывательного сообщества таких пруд пруди. Явное тесное рабочее взаимодействие Хотчкисса с Толкером озадачивало и одновременно пугало Коллетт. И в какой-то мере не без причины, подумала она. Толкер физически не убивал Барри и Дэйва Хаблера: чересчур пачкотно, не его стиль, да и роль не по нем. А вот Хотчкисс вполне мог быть исполнителем убийства, действуя по указке Толкера. Да, тут есть над чем подумать.

Кэйхилл крепко зажмурилась и тряхнула головой. Зачем ей понадобилось выискивать здравый смысл в системе, само существование которой по большей части зависит от того, будет ли она нездравомыслящей? Слишком многое в сером, размытом мире разведки непостижимо, безответно, неподвластно логике обычного человека. Друзья. Враги. Тут игроков соперничающих команд — без полных сведений о результатах каждого — не различишь. Географически Хотчкисс оба раза оказывался на месте, а потому мог убить и Барри, и Дэйвида. Разумеется, может быть и так, что он вовсе никак не связан с Толкером. Если Мэйер и Хаблера убил он, то мог сделать это, действуя исключительно в интересах британской разведки. Во времена спецподготовки ей внушали: в шпионском деле нет ни союзников, ни с порога отвергаемых наций. Израильтяне недавно доказали это. А британцы? Хорошо известно, что в Соединенные Штаты они заслали десятки агентов.

Снова зазвонил телефон. Кэйхилл вторично не обратила на звонок внимания. Затем иной звук вторгся в ее сознание, мешая все мысли.

32

Кто-то постучал к ней в дверь. Коллетт осторожно, на цыпочках подошла к двери и приложила к ней ухо. Мужской голос произнес: «Коллетт?» Голос она не узнала. Но не Хотчкисса: никаких следов британского акцента.

— Коллетт.

Она оставалась безмолвной и недвижимой, в опущенной вдоль тела руке зажат револьверчик, все чувства резко обострены. Прижалась глазом к кружочку на двери: не увидела никого. Тот, кто окликал ее по имени, стоял, прижавшись к стене, вне поля зрения широкоугольных линз дверного глазка. Она никак не могла определить, стоит ли он все еще за дверью. Коридоры застланы коврами, никаких шагов не услышишь.

Кэйхилл подошла к телефону и еще раз позвонила Верну, надеясь, что он вернулся пораньше. Не вернулся.

Меряя шагами гостиную, Кэйхилл пыталась сообразить, что ей делать дальше. Ее подмывало, наплевав на безопасность, броситься вон из запертого номера, но соображения все той же безопасности удерживали от этого, во всяком случае, в данный момент. Тем не менее она понимала, что выходить когда-то придется, хотя бы затем, чтобы отправиться в «Аллен Ли». Надо ли ей ждать, могла ли она ждать, пока Уитли вернется, чтобы попросить его приехать в «Уотергэйт»? Ответ на оба вопроса был один: нет.

Взглянув на телефон, она увидела пояснение, как звонить в другие номера гостиницы. Поколебавшись, сняла трубку, набрала требуемый код и добавила к нему 1010. Гудки раздавались долго. Коллетт уже собиралась вешать трубку, когда в ней раздался голос Эрика Эдвардса. Казалось, он задыхался, словно после долгой пробежки.

— Эрик. Это Коллетт.

— Ушам не верю. Таинственная дама объявилась! Дай дух перевести. Я тут позанимался немного. Ты где?

— Я… я по соседству.

— А я знал, что ты в Вашингтоне. Секретарша мне сказала. Надолго здесь застрянешь?

Ей хотелось ответить: навсегда, — но вместо этого она сказала:

— Правда не знаю. Хочу тебя увидеть.

— Я надеялся, что тебе захочется меня увидеть, — отозвался он. — Меня знаешь как огорчило, что ты смылась от меня с БВО.

— Иначе не могла. Прости.

— Не за что просить прощения, и спасибо тебе за записку. У меня вечером попозже ужин назначен, но…

— Эрик, мне на самом деле нужно увидеться с тобой сегодня.

— Можешь сейчас прийти? Есть время выпить по маленькой, до того как мне надо будет одеваться.

Коллетт помолчала, прежде чем произнести:

— Хорошо, буду у тебя через десять минут.

— Надеюсь, потный хозяин тебя не смутит.

— Никоим образом не смутит. Мы будем одни?

— Совершенно. Ты что предлагаешь?

— Ничего. Через десять минут.

— Отлично. Я в номере 1010.

— Да, я знаю.

Повесив трубку, она надела плащ, сунула в карман револьвер. Затем накинула на плечо ремешок сумочки и подошла к двери. Снова прижалась ухом к холодному металлу. За дверью ни звука. Потом послышалось позвякивание посуды и чье-то посвистывание: мимо проходил служащий гостиницы, таща за собой столик с заказами. Она стояла до тех пор, пока дребезжание не стихло окончательно и пока снова не установилась прежняя тишина. Как можно беззвучнее сняла цепочку, повернула запор на дверной ручке и, приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Взгляд направо, взгляд налево. Пусто. Убедившись, что ключ от номера у нее, Кэйхилл вышла из номера и закрыла за собой дверь.

Лифты располагались слева, ярдах в ста. Она быстро направилась туда, как вдруг из-за поворота, позади лифтов, вышел Марк Хотчкисс. Кэйхилл остановилась, обернулась и увидела приближавшегося с другой стороны Джейсона Толкера. Правая рука была у него на перевязи, пиджак с этой стороны наброшен на плечи. Внизу, в вестибюле, она этого не заметила.

— Коллетт, — произнес Толкер. — Пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.

— Убирайтесь, — ответила она, отступая к лифтам, рука ее скользнула в карман плаща.

Толкер как ни в чем не бывало шел к ней, говоря:

— Не будьте глупенькой, Коллетт. Вы совершаете большую ошибку. Вы должны выслушать меня.

— Заткнитесь! — прикрикнула она. Рука с револьвером взметнулась из кармана. Коллетт взяла доктора на прицел. Толкер застыл на месте. — На сей раз я не промахнусь.

— Мисс Кэйхилл, вы ведете себя чертовски неразумно, — произнес у нее за спиной Хотчкисс.

Коллетт бросила взгляд через плечо и навела оружие на британца.

— Говорю вам: держитесь от меня подальше, не то я убью вас обоих. Я вполне серьезно.

Оба мужчины остановились и смотрели, как она продвигалась к лифтам, крутя головой туда-сюда, словно зрительница на теннисном матче, и удерживая обоих в поле зрения.

— Хватайте ее! — завопил Толкер.

Хотчкисс, вытянув руки вперед, бросился на Коллетт. Выждав, пока он уже почти схватил ее, Кэйхилл резко ударила англичанина коленом в пах. Казалось, он единым выдохом все легкие опустошил, падая на колени и прикрывая ладонями пораненное место.

Коллетт добежала до лифта и нажала кнопку «вниз». Почти тут же одна из дверей открылась. Кабина оказалась пуста. Она вошла в нее спиною вперед.

— Не смейте бегать за мной! — выкрикнула она. Двери сошлись, заглушая ее слова.

Глянув на панель управления, Кэйхилл нажала кнопку с цифрой семь. Лифт спустился этажом ниже. Она вышла, побежала по коридору, завернула за угол, добежала до следующей площадки с лифтами. Что было сил давила на кнопку, пока не прибыл один из них. В кабине стояли две пары. Войдя, Кэйхилл нажала кнопку с цифрой десять.

Обе пары вышли вместе с нею на десятом этаже. Подождав, пока они пройдут в номер, Кэйхилл направилась прямо к 1010-му. Постучала. Дверь тут же открылась — Эрик Эдвардс стоял на пороге. На нем были спортивные синие шорты и серая гимнастическая безрукавка. Влажные от пота волосы спадали на загорелый лоб.

— Привет, Эрик, — сказала она.

— Привет и тебе, — ответил он, отступая назад, чтобы она могла войти. Затем закрыл дверь и запер ее.

Кэйхилл прошла до середины комнаты и принялась рассматривать на полу пару гостиничных гантелей и брошенных в кучу полотенец. Стояла по прежнему к нему спиной.

— Даже не поцелуешь ради встречи? — раздался у нее за спиной его голос. Она обернулась, вздохнула, потупила глаза, и вдруг все тело ее затряслось. По щекам сразу же побежали крупные слезы.

Эрик обнял ее за плечи и крепко прижал к себе.

— Эй, ну будет, будет! Не так все плохо. Встретились, нечего сказать! Могу и обидеться.

Кэйхилл взяла себя в руки, подняла глаза и выговорила:

— Эрик, я так запуталась, и мне очень страшно. Знаешь, зачем я здесь, в Вашингтоне?

— Нет, ты говорила только, что у тебя какое-то дело срочное.

— А ты знаешь, что это за дело?

Он покачал головой и улыбнулся:

— Нет, и если ты мне не расскажешь, то так никогда и не узнаю.

— Меня послали сюда убить тебя.

Он посмотрел на нее, как на маленькую девочку, пойманную на вранье.

— Это правда, Эрик. Они хотели, чтобы я убила тебя, и я сказала, что сделаю это.

— Велеть тебе убить меня — это одно, — проговорил он, подходя к креслу у окна, — согласиться же на это — совсем другое. Зачем тебе понадобилось меня убивать?

Кэйхилл сбросила плащ на диван.

— Незачем. Ни тогда, ни сейчас. Никогда не собиралась делать этого.

Эдвардс засмеялся:

— Ты невероятный человек, знаешь об этом?

Она покачала головой, подошла к нему и опустилась перед креслом на колени.

— Невероятный? Нет, все что угодно, только не это. На самом деле я ужасно запутавшаяся и разочарованная женщина.

— Разочарованная в чем, в наших добрых друзьях из Лэнгли?

Она кивнула.

— В так называемой Компании, во всех и вся в своей жизни, да, кажется, и в самой жизни своей. — Кэйхилл глубоко вздохнула. — Они хотели, чтоб я убила тебя, потому что они считают тебя двойным агентом, продающим информацию о «Банановой Шипучке» Советам.

Эдвардс хмыкнул и пожал плечами.

— Когда я приходила к тебе и просила дать совет по поводу отдыха на БВО, то была ложь. Это они мне велели так сделать. Им нужно было, чтоб я сблизилась с тобой и сумела выведать про все, чем ты там занимаешься.

Эдвардс подался вперед и, коснувшись ее щеки, сказал:

— Я знал об этом, Коллетт.

— Ты знал?

— Ну, не наверняка, но чувствовал нутром довольно сильно. Была парочка причин, почему это не особенно тревожило меня. Первая: я в тебя влюбился. Вторая: я подумал, что, после того как ты едва не взлетела на воздух вместе со мной и яхтой, ты утратила вкус к их грязным делишкам. Я был прав?

— Да.

— Когда случается нечто подобное, начинаешь все видеть в перспективе, верно? Видишь, какая же ты козявка, то есть какой ты им представляешься. Мы можем рваться на передовую, голов своих не жалеть из-за их бредового чувства долга и патриотизма, но едва дело становится туго, нас всех как разменную монету в расход пускают. И никаких вопросов — просто «ликвидировать» таких-то людей и принять притворство как должное.

Слова Эрика сильно подействовали на Коллетт: так всегда случается со словами, когда они выражают то, о чем сам человек долго размышлял. Она вспомнила о Толкере с Хотчкиссом, о схватке с ними.

— Тут в гостинице двое мужчин оказались, они пытались в коридоре меня остановить.

Он тут же выпрямился в кресле.

— Кто такие? Ты их знаешь?

— Да. Один — Джейсон Толкер, психиатр, он опекал Барри. Другой — англичанин по имени Марк Хотчкисс, тот, кто заграбастал агентство Барри.

Спокойное лицо Эдвардса вдруг сделалось зловещим, когда он, отвернувшись, уставился в окно.

— Ты его знаешь? — спросила Коллетт.

— О нем знаю. Он из британской разведки, матерый волк, говорят, чудеса для МИ-6 творил, кажется, на Ближнем Востоке.

— Думаю, — сказала Кэйхилл, — Толкер убил и Барри, и Дэйвида Хаблера, может, не сам лично, только я убеждена, что он за всем этим стоял.

Эдвардс молча продолжал что-то высматривать в окне, наконец повернулся к ней и сказал:

— Хочу сделать тебе предложение, Коллетт.

— Предложение?

Ему удалось изобразить подобие улыбки.

— Не то, не то предложение, хотя, не исключено, если все получится, и до того дойдем. Как с Барри было бы, если бы… — Она ждала, пока он до конца выскажется. Вместо этого он произнес: — При всем своем уме Барри и десятой доли твоих талантов не имела, Коллетт.

— Если нынче и есть что, чего я в себе никак найти не могу, так это хоть какой-нибудь талант.

Эрик, положив руки ей на плечи, ласково поцеловал в лоб.

— Ты в своей жизни повидала такого, чего большинство людей даже представить себе не могли бы. Ты не только убедилась в том, что потроха у ЦРУ — то, что они называют Разведкой, — насквозь прогнили, ты еще ко всему стала ее жертвой, как и я. Барри этого не понимала. Она так и не осознала, как они ее использовали.

Кэйхилл, оторопев, осела на пол.

— Я не понимаю, — вымолвила она.

— Полагаю, проку нет про Барри теперь говорить. Она мертва. А вот ты — это другое дело. Ты могла… ты могла бы встать туда, откуда она выпала, в память о ней, что ли. — Лицо его прояснилось, как будто только что сказанное им представляло собой выдающееся откровение. — Точно, ты прямо так и смотри на это, Коллетт: как на нечто, совершаемое в память о Барри.

— Смотреть так — на что?

— На совершение того, что выправляет кривду, чем ты можешь отплатить им за все, что по их милости тебе пришлось пережить, в том числе и за утрату закадычной подруги, и за смерть того парня, который работал с ней. Ты могла бы сделать кое-что очень стоящее для всего мира, Коллетт.

— Что ты имеешь в виду?

— Вставай со мной рядом.

Она понятия не имела, о чем это он, и непонимание это выражалось у нее на лице.

Он нагнулся к ней и заговорил низким голосом, в котором зазвучали покровительственные нотки:

— Коллетт, я хочу, чтобы ты тщательно обдумала все, что с тобою произошло за последние недели, начиная со смерти Барри Мэйер. — Он внимательно смотрел ей прямо в глаза. — Ты знаешь, отчего Барри умерла, да?

— Порой я думаю, что знаю, но уверенности не было никогда. А ты знаешь… наверняка.

У него лицо скривилось, будто от горечи во рту. И тем же размеренным голосом он сказал:

— Барри умерла, потому что не хотела меня слушаться. Вначале слушалась, и это ей только на пользу шло, а потом стала слушаться других.

— Толкера?

— Да. Он ее здорово в оборот взял. Я ее предупреждал. Пытался убедить, но всякий раз, когда она с ним встречалась, он отвоевывал очередной кусочек ее мозга.

— Я знаю, что так оно и было, только…

— Что только?

— Зачем он стал бы убивать ее, если бы она была такой послушной?

— Да потому, что тут-то и кроется ошибка всей их бредовой программы мозгового контроля, Коллетт. Они тратили миллионы, губили одну жизнь за другой, но все же не могли — и никогда не смогут — создать существо, каким могли бы управлять полностью. Такое невозможно, и они об этом знают.

— Но они же…

— Ага, и деньги продолжают тратить, и усилий не ослабляют. Почему? Чудики, вроде Толкера, занятые в этих программах, тем и живут. Они преувеличивают результаты и знай себе обещают очередное выдающееся свершение, в то время как те, кто осуществляет финансирование, оправдывают миллионные траты уверениями, будто другая сторона занимается тем же, только в еще больших масштабах. Толкер стал способен манипулировать Барри, но сделать ее своей собственностью он не сумел. Может, было б лучше, если бы ему удалось. Или он считал бы, что удалось.

Коллетт ничего не говорила, вдумываясь в то, о чем он рассказал.

— Толкер накачал Барри множеством вранья, которое настроило ее против меня, — продолжал Эдвардс. — Трагическая ошибка с ее стороны. Она не знала, кому верить, и кончила тем, что все свои карты вручила не тому игроку.

Кэйхилл подошла к столу. Уперлась в столешницу руками и уставилась на ее поверхность. Как она ни старалась, сколько усилий ни прилагала, все же никак не могла полностью разобраться в том, о чем он говорил. Все звучало так уклончиво, так окольно, что вызывало больше вопросов, чем давало ответов.

— Эрик, почему убили Барри? Что такого она узнала, из-за чего оказалось необходимым убить ее? Кому стало бы настолько не по себе, останься она в