Book: Призыв



Призыв

Бентли Литтл

Призыв

© Лисовский А.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке,  оформление. ООО «Издательство  «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моему деду, Ллойду Литтлу,

который поддерживал мою семью

и в радости, и в горе;

тому, кто, когда мне это было

очень нужно, выручил меня,

отдав мне свой «Додж» 74-го года —

это был мой первый надежный автомобиль.

БЛАГОДАРНОСТИ

Спасибо моим обычным помощникам: Доминику Абелю, Киту Нильсону, Ларри и Розанне Литтл, Джадсону и Кристе Литтл.


Спасибо Ричарду Леймону за такую нужную и ценную для меня поддержку.


Особая благодарность Вай Сау Ли, которая помогла мне с китайским языком, обычаями и традициями, а также семье Чу: Дэнни, Салине, Фанни, Хенни и Сьюзан, которые дали мне возможность заглянуть в жизнь китайских ресторанов.

Вот зыбкий образ – человек иль тень,

Скорее тень, нет, образ, а не тень:

Аида мумия когда-нибудь —

Клубок осилит лишь тернистый путь:

Гортань суха, нет на губах дыханья,

Хвала слетает с бездыханных губ —

Сверхчеловек мне люб —

«Смерть-в-жизни, в смерти-жизнь»

ему названье.

Уильям Батлер Йейтс «Византия»  [1]

Иисус явился пастору Клэну Уиллеру во сне. Высокий, здоровый и сильный, в золотистом сиянии, он шагал по луговой траве и между деревьями, а Уиллер следовал за ним. Стоял день, ясный славный день, и солнце пари́ло, теплое и белое, в высоком синем безоблачном небе. Деревья и растения вокруг него были зелеными: ни пыли, ни грязи на этой яркой зелени, а трава под ногами – мягкая, шелковистая, слегка пружинящая. Свежий воздух звенел от птичьего пения.

Иисус обошел заросли невысоких кустиков манзаниты, и теперь Уиллер понял, где они находились. Он узнал пустующее зернохранилище и несколько передвижных домишек-трейлеров, стоявших рядом с шоссе 370 на северной стороне городка. Только… только это была теперь не пустыня. И трейлеры уже не выглядели такими обшарпанными, как обычно. В самом деле, каждый из них сверкал свежей краской, а вокруг них в жирной плодородной почве были посажены яркие цветы. И зернохранилище, по-прежнему пустующее, также выглядело обновленным и отремонтированным, как будто кто-то готовился в него въехать.

Двигаясь легко и грациозно, почти скользя над травой, Иисус поднялся по насыпи к шоссе и, ступив на него, пошел вперед по разделительной полосе. Уиллер последовал за Ним. Они миновали новую заправочную станцию «Тексако», потом огороженный недавно отремонтированным забором заброшенный загон для лошадей Уильямса, пока не достигли узкого прохода между пустующим зданием дирекции горнорудного предприятия и находившейся на вершине холма горной лабораторией.

Иисус остановился и повернулся к Уиллеру. Лицо Спасителя обрамляли прекрасные волосы, падавшие густыми кудрями Ему на плечи, а каштановая, с рыжеватым оттенком бородка сверкала в солнечных лучах. Лицо Его выражало бесконечное терпение и понимание, и когда Он заговорил, в голосе Его, твердом и одновременно успокаивающем, прозвучала Истина.

– Клэн, – сказал Он, и Его голос был как музыка для ушей Уиллера, – я выбрал тебя для особой задачи.

Уиллер хотел ответить, хотел упасть на колени и, всхлипывая, пробормотать благодарности, но почувствовал, что не может двинуться, завороженный мощью, исходившей от Христа.

Иисус поднял руку и показал на землю вокруг себя.

– Здесь ты построишь Мою церковь.

Теперь Клэн Уиллер снова обрел голос.

– Какую церковь должен я построить?

Иисус ничего не сказал, но церковь немедленно предстала внутреннему взору Уиллера. В одно мгновение на него снизошло озарение, и он увидел церковь во всех деталях: ее размеры, материалы, из которых она будет построена, все предметы, находящиеся в ней. Это было потрясающее здание по масштабности его замысла, грандиозное свидетельство славы Господа, по сравнению с которым древние храмы казались лишь бледными тенями; оно было слишком величественным и впечатляющим для городка, подобного Рио-Верди.

– Величие Господа можно славить в любом месте и в любое время, – сказал Иисус, ответив на его сомнения еще до того, как Клэн успел их высказать. – Господу нет нужды помещать Его церковь там, где люди заметят ее: люди увидят ее там, где она будет построена.

И Уиллер понял. Верующие, достойные, заслуживающие этого, узнают о том, где возведена церковь, и постараются посетить ее. Пилигримы со всего мира стекутся в Рио-Верди, чтобы приобщиться к славе Христа, отраженной в великолепии Его церкви. Слепые прозреют, направив свои незрячие глаза на нее, калеки исцелятся, прикоснувшись к ее стенам. Верующие будут вознаграждены, неверующие уверуют, неправые исправятся, и царство Бога на Земле вырастет из этого скромного семени.

Глаза Уиллера наполнились слезами, и божественный образ Спасителя стал размытым.

– Я… я люблю Тебя, – запинаясь сказал Уиллер, опустившись на колени.

Иисус улыбнулся такой сияющей и блаженной улыбкой, что свет от нее пробил завесу слез и озарил лицо Уиллера.

– Я знаю, – сказал Он.

Когда Уиллер проснулся, было утро, и он лежал, уставившись на белый с отслаивающейся краской потолок над своей кроватью. Пастор немного помедлил, раздумывая, а потом сбросил одеяло, встал и пошел по холодному деревянному полу к окну, одновременно чувствуя и испуг, и воодушевление. У него не было никаких сомнений в подлинности своего прозрения: в том, что он видел Господа Иисуса Христа. Господь говорил с ним. Искренность и рвение Уиллера, его неутомимые усилия распространять учение Господа были отмечены на Небесах, и именно его избрал Иисус для выполнения этого долга: возведения величественного монумента во славу Господа.

Иллюзий на собственный счет у Уиллера не было. Он был маленьким человеком. Он не мог состязаться в популярности с телевизионными проповедниками-евангелистами, никогда не был известной в стране фигурой, и, наверное, никогда не станет ею. Хотя, если задуматься, возможно, Господу не нравилось, как популярные проповедники торгуют Его именем, извлекая из него личную прибыль. Возможно, Он искал именно такого, как Уиллер, скромного пастора для выполнения своих желаний.

Клэн не был настолько тщеславным, чтобы полагать, будто он – единственный на всей Земле человек, удостоенный чести служить Господу, и он не удивился бы, узнав, что Иисус беседовал с несколькими посвященными, поручив им строить церкви в разных странах по всему миру. Было бы нереально предполагать, что он, Клэн Уиллер, был единственным избранным из миллиардов людей, живущих на планете, кому доверено выполнить предначертание Господа.

И все же… Он думал о Ное, думал о Моисее, думал об Аврааме.

Уиллер выглянул из окна и посмотрел вниз по склону холма на фасад заброшенного магазина, где был вынужден провести первые собрания прихожан своей церкви. На самом деле фасад был не виден – пастор мог разглядеть только маленькую часть его покрытой черным рубероидом крыши, зажатой между соседними зданиями, – но он знал, что магазин именно там, и ему было приятно сознавать это. Уиллер нашел свое место в этом городке, не располагая ничем, кроме собственного красноречия и непоколебимой веры в Господа Иисуса Христа. Последние десять лет он проповедовал в Рио-Верди, и, хотя в городке были и обычные церкви, у него появились верные последователи. Пожертвования в конце концов позволили ему оставить заброшенный магазин и выкупить здание старой пресвитерианской церкви, прихожане которой построили на востоке городка новое большое здание. Он расширял свою паству, не идя ни на какие уступки современным веяниям, отказываясь следовать примеру крупных церквей и искажать слово Господа, проповедуя, как они, веротерпимость.

…И вот Иисус вознаградил его.

Уиллер отвернулся от окна. Он знал, что должен сделать. Теперь его путь был освещен, и он получил подробные инструкции. Он возьмет кредит, продаст свой дом, будет собирать пожертвования и сделает все необходимое для строительства новой церкви. Будет встречаться со своими последователями на пустующем участке рядом с закусочной «Дэйри Куин», как в те дни в Финиксе, когда у него была только палатка.

Воля Господа будет выполнена.

Тени съеживались, так как яростное солнце пустыни поднималось все выше и набирало силу. Уиллер снова уставился в окно. Он все еще чувствовал прилив адреналина, но страх и возбуждение, испытанные им всего несколько секунд назад, превратились в нечто, напоминавшее умиротворенность, которую он испытывал, когда стоял рядом с Иисусом. Он был удивительно спокоен, хотя ожидал, что будет чувствовать напряжение, как будто тяжесть всего мира неожиданно легла на его плечи.

Уиллер встретился с Иисусом Христом и говорил с Ним; ему поручили построить величественный храм Господа, попросили стать участником самого важного события в истории современного христианства, и все же он ощущал какую-то непонятную отстраненность от всего этого, как будто наблюдал, что все это происходит с кем-то другим.

Уиллер улыбнулся, глядя на захудалый городок. Он находился сейчас в маленьком доме среди вполне заурядных людей, живущих в этой дыре на краю пустыни, но лишь ему был известен ответ на вопрос, который ставил в тупик величайших мировых теологов. Вопрос не был важным, чем-то таким, что могло потрясти все основы, и все же именно ответ на этот вопрос, а не все остальное, открывшееся проповеднику сегодня ночью, принес ему облегчение.

Черный.

Любимым цветом Иисуса был черный.


Сью Уинг старалась быть совсем незаметной, стоя у кассового аппарата в ресторане и держа в руках только что отпечатанные меню блюд, продававшихся навынос.

Она слышала, как позади нее на кухне громко спорили на кантонском диалекте ее родители. Мать настаивала, чтобы кондиционер был установлен на 27 градусов, чтобы сэкономить, а отец – что его нужно установить на 21 градус, тогда посетители будут чувствовать себя комфортно.

Спор родителей не смог полностью заглушить диссонансные звуки китайской музыки – ее слушала бабушка, и эта негромкая музыка воспринималась как подходящий фон для горячего спора родителей.

Сью взяла еще одно меню, аккуратно совместила углы и сложила его пополам.

Она взглянула поверх кассового аппарата на единственных посетителей ресторана – это была пара яппи, которые, очевидно, остановились в городке, направляясь на озеро или на ранчо, превращенное в базу отдыха. У них были каштановые волосы и похожие прически – правда, стрижка у мужчины была чуть короче, – они были одеты дорого, но с нарочитой небрежностью, чтобы было сразу видно, какие они стильные, но умеющие расслабиться на отдыхе. Женщина сдвинула свои модные, почти прозрачные солнечные очки на лоб, а мужчина положил свои на стол у локтя. Через окна ресторана Сью видела красную спортивную машину, на которой приехала эта пара.

Сью не нравились эти мужчина и женщина, не нравилось, как они снисходительно оглядывали интерьер маленького ресторанчика, торговавшего едой навынос, будто ожидали обнаружить в подобном заведении поджидающих их официантов и банкетные столы; не нравилось, как они самодовольно и пренебрежительно усмехались, читая меню.

Она снова поглядела на пару. Приезжие ели палочками, и, хотя неплохо с ними справлялись, Сью видела в этом какую-то фальшь и претенциозность. Она никогда не могла понять, что заставляет богатых белых американцев пользоваться палочками, когда они едят китайские блюда. Эти люди ведь никогда не пользуются палочками в другое время – например, когда едят американские или мексиканские блюда или когда готовят сами, – но настаивают на том, чтобы им давали палочки в китайских ресторанах. Хотят приобщиться к этническому колориту и расширить свой культурный кругозор? Сью не знала.

Она не знала также, почему ее родители и бабушка пользовались исключительно палочками – сама она выбирала или вилку, или палочку в зависимости от того, что подавали на стол. Ее брат Джон предпочитал вилку и вообще редко пользовался палочками.

Женщина подняла глаза, и Сью немедленно переключила внимание на меню.

– Мисс? – окликнула ее женщина и подняла, привлекая внимание, руку.

Сью обошла кассу и подошла к столу.

– Можно нам еще соевого соуса? – Женщина произнесла «соевый» со странным носовым призвуком, очевидно, считая, что так это должно звучать по-китайски, но на самом деле ее интонация не имела ничего общего ни с мандаринским, ни с кантонским диалектом.

– Конечно, – сказала Сью.

Она поспешила на кухню и взяла несколько маленьких пакетиков с соусом из ящика, стоявшего у двери. Родители прекратили спорить сразу же, как только она вошла в кухню: отец вернулся к плите, а мать вышла через заднюю дверь в маленькую комнатку, где бабушка резала овощи.

Сью вернулась в зал ресторана. Мужчина и женщина не обратили внимания на ее появление, и она положила пакетики с соевым соусом рядом с их тарелками.

Вернувшись к кассе, Сью снова принялась складывать меню.

В кухне теперь стало тихо – единственным источником звуков был кассетный плеер бабушки. Сью смотрела на меню и складывала их одно за другим. Родители больше не возобновляли свой спор, опасаясь, что она их услышит. Они всегда так поступали, притворяясь в присутствии детей, ее и Джона, будто они всегда во всем согласны друг с другом и никогда не спорят. Сью с братом знали, что это не так, но никогда ничего по этому поводу не говорили. Во всяком случае, своим родителям.

Иногда ей хотелось, чтобы ее семья в открытую обсуждала свои проблемы, как типичные американцы, вместо того чтобы пытаться все держать в секрете. В долгосрочной перспективе так было бы гораздо лучше.

Парочка яппи уехала, оставив слишком большие чаевые. Сью убрала со стола и отнесла тарелки в раковину, и ее мать, радуясь, что у нее появилось дело, принялась их мыть.

– Убери со стола, – резко приказал ей отец на английском.

– Я всегда это делаю, – ответила Сью.

Она схватила мокрую тряпку и вернулась в зал. Вытирая стол, подняла глаза и в окне увидела Джона, бежавшего по улице к ресторану. Он перепрыгнул через узкую канаву, отделявшую парковку, и, пробежав участок земли, резко распахнул дверь ресторана, так что колокольчик на ней звякнул. В зале ресторанчика он бросил свои учебники на ближайший стол у двери и направился в кухню, чтобы чего-нибудь попить.

– Пятница, – сказал он. – Наконец-то.

Сью незаметно наблюдала за братом. Он запыхался, но не казался испуганным, так что она немного расслабилась. На прошлой неделе пара задир из школы пригрозили побить его, и он в ужасе прибежал домой. Сью предположила, что на этой неделе хулиганы переключились на кого-то другого.

Он вернулся через пару секунду с банкой газировки «Доктор Пеппер» в руке.

– Из-за чего они поругались на этот раз? – спросил мальчик, кивнув в сторону кухни.

Сью улыбнулась.

– А ты не догадываешься? – Они оба помолчали. – Из-за кондиционера.

– Из-за кондиционера? Снова? – Джон ухмыльнулся и покачал головой. – Давай поставим регулятор на пятнадцать градусов и откроем все двери, чтобы воздух шел наружу. Тогда они оба взбесятся.

– Прекрати! – оборвала его девушка, смеясь.

– Это было бы забавно.

Сью бросила в мальчишку тряпку. Тот поймал ее и попытался вытереть ею Сью, но та уклонилась, спрятавшись за стол.

– Ты не сможешь убежать от меня!

Они принялись носиться друг за другом вокруг четырех столов, находившихся в маленьком зале, кричали, перебрасывались тряпкой, пока из кухни не вышел отец, сердито велевший им прекратить.

Возня прекратилась, и разочарованный Джон, нахмурившись, протянул тряпку отцу.

– Еще один веселый пятничный вечер в семье Уингов, – сказал он.

Посетителей не было, и, вместо того чтобы поужинать, как обычно, после закрытия ресторана, они уселись за стол рано. Около семи часов отец принес блюдо жареной свинины с лапшой чоу фан, поставил его на самый большой стол и велел Сью и Джону – оба они были заняты чтением – принести палочки и вилки. Дети отложили книги и отправились вслед за отцом на кухню, где мать и бабушка накладывали в чашки рис.



Еда была вкусной, спор по поводу кондиционера – разрешен, и после ужина, когда все выпили по чашке бульона и Сью убрала со стола, она сообщила родителям, что собирается в кино, где последний день показывают новый фильм Вуди Аллена.

– И я! – сказал Джон. – Я тоже хочу пойти.

– Нет, – сказала Сью.

– Почему нет? – спросила ее мать по-китайски. – Почему бы тебе не взять брата с собой?

– Потому что я иду в кино с другом.

– С каким другом?

– Мама, мне двадцать один год, и я достаточно взрослая, чтобы меня не допрашивали о том, с кем я буду смотреть дурацкий фильм.

– С парнем? Ты собираешься в кино с парнем?

– Нет.

– Точно, с парнем. И ты стесняешься показать его своей семье и встречаешься с ним тайком от нас.

– Отлично. Тогда я не пойду.

– Иди, – вмешался отец. – Все нормально.

– Но мы даже не знаем этого парня!

– Да нет никакого парня! – раздраженно выкрикнула Сью. – Если я решу отправиться на свидание, то скажу тебе. Я не иду на свидание.

– Тогда почему я не могу пойти с тобой? – спросил Джон.

– Потому что у фильма рейтинг «Р» [2].

– Рейтинг «Р»? – переспросила мать. – Я не уверена, что тебе следует смотреть этот фильм.

– Я видела уже тысячу фильмов с рейтингом «Р» по кабельному телевидению. Как и ты, и Джон.

– Тогда почему мне нельзя пойти? – снова спросил брат.

Сью всплеснула руками.

– И не думай об этом! – Она перешла на английский. – Боже, если бы я знала, что все окажется так сложно, то и не заговорила бы об этом!

– Ты можешь идти, – сказал отец. – У нас сегодня мало работы. Я без тебя обойдусь. – Он повернулся к жене и Джону. – Она достаточно взрослая, чтобы делать с друзьями то, что ей хочется. И имеет право сама решать.

Сью глубоко вздохнула.

– Спасибо, – поблагодарила она отца, а потом посмотрела на мать, которая ей улыбнулась и одобрительно кивнула головой.

– Мне тебя встретить, когда закончится кино?

Сью отказалась, покачав головой.

– Я приду домой сама.

– Ты уверена? Так поздно?

– Со мной все будет в порядке.

– А когда ты вернешься? – спросила мать девушку.

– Кино начинается в восемь, а заканчивается в девять тридцать; значит, я буду дома к десяти. – Сью взглянула на настенные часы. – Мне пора идти, а то опоздаю.

Девушка взяла свою куртку со стула, стоявшего у входа в кухню, и поспешно убежала, пока мать не придумала еще какой-то аргумент. Все дело было в том, что в кино она шла одна, и происходило это гораздо чаще, чем Сью была готова признаться родителям. Обычно она ходила в кино одна не потому, что не было спутников, а потому, что так ей самой нравилось. Хотя на этот раз ее решение не было абсолютно добровольным. Сью предложила Шелли и Джанин отправиться вместе с ней, но ни одна из подружек не захотела смотреть этот фильм. Однако девушка не хотела лишать себя удовольствия из-за того, что у нее не нашлось в этот раз спутниц.

Сью знала, что родители, особенно мать, запретили бы ей уходить из дома, если бы узнали, что ей нравится быть одной: ходить в кино, за покупками и заниматься другими делами, которые принято делать в компании, – одной, без друзей и подружек. Вероятно, они сочли бы это позором для семьи и решили бы, что с ней что-то не так или что у нее появились серьезные проблемы.

Хотя никто из родителей пока прямо ей ничего не говорил, и так было ясно, что они серьезно озабочены: Сью уже исполнился двадцать один год, но она еще не вышла замуж. Ее мать постоянно повторяла, что у нее в этом возрасте уже была двухлетняя дочь. Сью ничего не отвечала, но про себя думала, что, если бы она забеременела в девятнадцать, ее родители решили бы, что она потаскуха, испорченная западным миром.

По этому вопросу бабушка, которая обычно поддерживала девушку в спорах, была полностью согласна с ее родителями. Она даже предложила отослать внучку в Сан-Франциско к тете, где можно найти чудесного китайского парня.

Сью уже давно не пыталась объяснять, что выйдет замуж тогда, когда будет готова к этому и полюбит кого-то, а не тогда, когда это предписывается традицией. Теперь она только улыбалась, кивала согласно головой и ждала окончания разговора.

Когда девушка выходила на улицу, ей пришлось отступить в сторону, потому что к магазину подъехала машина. Сью свернула направо и пошла по песчаной тропинке, вившейся между кактусов и тополей, по которой можно было быстро дойти от их ресторана до заднего двора торгового центра «Башас».

Кинотеатр находился на дальней стороне торгового комплекса, и она чуть не опоздала: когда усаживалась в кресло, свет уже погас и началась реклама.

Это был хороший, но не лучший фильм Вуди Аллена. Не «замечательный», как сказали ей Сискель и Эберт, но забавный и глубокий, и его стоило посмотреть. Однако те, кому, как и ей, фильм нравился, были явно в меньшинстве. Зрители громко комментировали вслух происходившее на экране, видимо, считая это вместе со своими друзьями остроумным. Но Сью не нравился грубый подростковый юмор. Немногочисленные зрители чаще смеялись над ремарками этих шутов, чем над по-настоящему смешными эпизодами, и девушка даже начала жалеть, что не дождалась, пока фильм появится на видео.

Кино закончилось, и она не спеша пошла через парковку.

Та была почти пустой: на ней стояло лишь несколько автомобилей, припаркованных у входа в кинотеатр. Сью остановилась и посмотрела на темное и безлунное небо, усеянное крупными звездами. Прохладный воздух напоминал о скорой зиме. Слабый ветерок доносил из пустыни дымок горевшего в костре мескитового дерева.

Девушка глубоко вдохнула прохладный воздух. Ей нравились такие вечера, но почему-то они всегда навевали на нее печаль. Сейчас следует быть с людьми, а не одной. Нынче хорошо пить горячее какао, уютно свернувшись в кресле и укрывшись пледом, а не есть лапшу и слушать споры родителей.

Мимо нее парочки шли к своим машинам и пикапам, тихо и нежно переговариваясь. В основном школьники-старшеклассники: парни в своих ковбойских шляпах, сапогах и потертых джинсах были юными копиями своих отцов, а девушки хихикали, готовые подчиняться своим спутникам и подражая в этом своим матерям.

Сью покачала головой и посмотрела на наклонившийся тополь, росший на углу парковки. Она понимала, что слишком строго судит этих людей. Сегодня у Сью было плохое настроение. Ревность, вероятно. Ее собственная мать была, без сомнений, гораздо безропотнее и покорнее, чем эти девушки и даже их матери.

Справа от себя у красного пикапа она заметила страстно целующуюся парочку: юные влюбленные не сомневались, что вечно будут вместе. Девушка почувствовала ревность и к ним. С ней, когда она была в их возрасте, такого не было. Она и тогда жалела об этом, и сейчас жалеет. Сью вспомнила свой выпускной бал в школе: это был единственный случай, когда она танцевала. Она отправилась на бал с Клеем Брауном, с которым была едва знакома. Ни один из них не смог подобрать себе другого партнера, и поэтому они оказались вместе, в общем-то, по необходимости. После бала они попытались смягчить свою неудачу в темной машине, припаркованной на грунтовой дороге на берегу реки. Но, хотя оба они желали, чтобы что-то произошло, их старания закончились ничем. Их страсть была наигранной, неуклюжей, и оба испытывали неловкость; почти сразу стало понятно, что ничего у них не получится.

Чтобы вновь не испытывать смущения, после бала они избегали друг друга. Клей потом уехал из городка. Наверное, он сейчас уже женат.

Сью наблюдала, как юные влюбленные наконец перестали целоваться и сели в свой пикап. Там они снова поцеловались, и только потом машина тронулась.

Сью шла, раздумывая о том, что мать, наверное, не ляжет спать, будет ждать ее и снова устроит ей допрос третьей степени, когда она придет домой…

– Эй, Сью! Подожди!

Девушка обернулась и увидела спешащую к ней через парковку Шелли.

Сью остановилась, ожидая подружку. Наконец пухленькая Шелли добежала до нее и остановилась, тяжело дыша.

– Я знала, что ты придешь в кино, и решила пойти с тобой, но не нашла тебя.

– Я сидела в последнем ряду. Я думала, ты не пойдешь.

– Я передумала.

– Почему? У тебя было свидание?

Шелли фыркнула.

– Очень смешно. На самом деле я пыталась застать тебя в ресторане, но Джон сказал, что ты уже ушла. Я думала, что сумею найти тебя в кинотеатре, но, когда я туда добралась, фильм уже начался, и мне не хотелось ходить взад-вперед по залу и искать тебя.

– Ну, я тебя тоже не видела.

– Я была в первых рядах сбоку. – Шелли покачала головой. – Я чуть не пошла домой. Еще никогда не ходила в кино одна.

Сью пожала плечами.

– К этому привыкаешь. – Она снова пошла по направлению к улице. – Итак, что же стряслось? Почему тебе понадобилось меня искать?

– Да, в общем, ничего. Ты знаешь, мой папа снова не пришел домой после работы, и мама на меня набросилась, так что мне нужно было оттуда убраться. Я и решила, что пойду с тобой в кино.

– А сейчас ты жалеешь, что не осталась дома, верно?

Шелли не улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Становится все хуже. Я собиралась подождать, пока смогу позволить себе что-то приличное – например, свой трейлер или что-то в этом роде, – но теперь, думаю, нужно сваливать, причем срочно. У меня завтра полдня свободны, и я подумала, может быть, ты сходишь со мной узнать цены на съемные квартиры.

– Для этого нужно всего десять минут. Тебя интересуют новые в Сейджбраш или старые на Копперхед?

Шелли пожала плечами.

– Я не знаю. Я думала, мы возьмем газету и посмотрим.

– Да, я пойду с тобой.

Шелли с благодарностью посмотрела на подругу.

– А сегодня? Ты вернешься домой? Ты могла бы… остаться у меня.

– Да, верно.

– Ты могла бы переночевать в моей комнате.

– Сью, твои родители не любят меня. Они не разрешат мне ночевать у тебя.

– Разрешат.

Шелли, не соглашаясь, покачала головой.

– Нет, не разрешат. Кроме того, я собираюсь обратно. Мой отец, наверное, уже вернулся, и, если они ругаются, я сумею проскользнуть незамеченной.

Сью ничего не сказала и отвела глаза. Шелли была права. Ее родителям она не нравилась. Сью не знала почему: то ли потому, что Шелли не была китаянкой, то ли потому, что получала не такие высокие оценки в школе, чтобы быть подходящей подругой для их дочери. Ее родители разрешили бы Шелли переночевать и обращались бы с ней вежливо, но ей самой после ухода подруги пришлось бы выслушать немало всего о подробностях жизни семьи Шелли.

– Пошли, – сказала Шелли. – У меня машина, и я подвезу тебя до дома.

– Хорошо.

На парковке было пусто: там стояли только потрепанный «Додж Дарт», принадлежавший Шелли, и пикап «Тойота» у дальней стены кинотеатра. Сью снова почувствовала запах мескитового дерева: то ли что-то жарили на ранчо для туристов, то ли одинокий путник жег костер, собираясь ночевать в пустыне.

Шелли открыла дверь со стороны пассажира. Сью села в машину, а потом протянула руку и открыла дверь со стороны водителя. Сью пристегнула ремень, а Шелли завела машину и поставила кассету с музыкой Клинта Блэка.

– Только не это отстойное кантри, – проворчала Сью.

Шелли осклабилась:

– Если не кантри – значит, вообще не музыка.

Сью уставилась в окно на темные здания, пока «Дарт» спешил по 370-му шоссе к центру. На западе чернел силуэт пика Апачей, который выделялся даже на фоне темного неба. Они ехали молча, слушая музыку. Утром бабушка Сью заявила, что этот день хорошим не получится: тогда Сью не обратила внимания на ее предсказание, а теперь задумалась о том, что бабушка имела в виду. Было ясно, что старуха видела какой-то сон, предвещавший важное событие. Имела ли она в виду кризис в семье Шелли или что-то другое? Нужно будет спросить.

Машина остановилась перед домом Сью, она вышла и подошла к окну со стороны Шелли.

– Ты хочешь зайти и посидеть у меня, пока твои не успокоятся?

Та покачала головой в знак отказа.

– Уже прошло два часа. Или они уже успокоились, или будут ругаться до рассвета. – Девушка устало улыбнулась. – Или мой папка ушел и топает по шоссе, распевая «Когда я вернусь в Финикс».

– Тогда позвони мне завтра.

– Позвоню.

Сью стояла на покрытом трещинами тротуаре и смотрела, как задние фары машины ее подруги удаляются, пока та не свернула. Затем поднялась по ступенькам на крыльцо. Дверь открылась еще до того, как она успела вынуть ключ из сумочки. В дверном проеме стояла ее бабушка, освещенная сзади светом из передней. Всклокоченные волосы пожилой женщины казались черным нимбом. Все другие домочадцы, включая мать Сью, уже отправились спать.

– Я рада, что с тобой все в порядке, – сказала бабушка по-китайски и добавила: – Я ждала. Думала, с тобой что-то может случиться.

– У меня все отлично, – ответила Сью, входя, сняла туфли и закрыла за собой дверь. Но бабушка все равно выглядела встревоженной. – А что тебя взволновало?

Пожилая женщина похлопала ее по плечу.

– Мы поговорим утром. Сейчас уже поздно. Я старая, и мне нужно отдохнуть. А ты молодая, но тебе тоже нужно отдохнуть. Нам обеим пора в постель.

– Ладно, – сказала Сью.

Обе они прошли через переднюю и остановились перед дверью в комнату девушки. Сью зевнула, потом улыбнулась.

– Спокойной ночи, бабушка, – сказала она.

Старушка кивнула ей и пожелала спокойной ночи, но ее лицо все еще было встревоженным, и она не улыбнулась в ответ, проходя дальше по коридору.

Рич Картер всегда просыпался с рассветом.

Он открыл глаза, зевнул, потянулся. Шторы были задернуты, но через них пробивался рассеянный свет яркого восходящего солнца – продолжалось бабье лето. Рядом с ним на кровати все еще спала Кори, прикрыв глаза рукой, будто какая-то часть ее мозга знала, что настало утро, но приказывала телу поддерживать иллюзию темноты так долго, как было возможно. Рич поглядел на нее. Во сне она казалась почти счастливой – гораздо более довольной, чем днем, когда бодрствовала. Линия рта смягчилась, морщинки на лбу разгладились. Кори выглядела на десять лет моложе, как тогда, когда они впервые познакомились.

Иногда Рич чувствовал себя виноватым за то, что привез ее сюда.

Он протянул руку, осторожно раздвинул чуть-чуть занавески и выглянул на улицу. Сквозь забор из металлической сетки через просвет между гаражом и пустынной акацией, росшей в дальнем углу двора, ему был виден плоский пустынный ландшафт, вдалеке маячила цепь плоских холмов, а перед ней здесь и там были разбросаны скалы из песчаника. Желтое утреннее солнце отчетливо высветило резкие контуры гигантских кактусов сагуаро, осветило колючие кустарники окотилло и гигантские камни, расположенные перед цепью холмов на севере – подобный пейзаж можно было увидеть только в этот час и в такой день. И как раз в такое утро, когда небо было голубым и почти безоблачным, и даже самые явные признаки вторжения цивилизации казались лишь временными царапинами на этой прекрасной и неизменной земле, он особенно остро ощущал, насколько был прав, решив вернуться в Рио-Верди.

Кори с ним не согласилась бы. Это являлось одной из причин, по которой он не стал ее будить, чтобы она с ним вместе любовалась этим прекрасным утром. Кори ненавидела пустыню. Ну, возможно, «ненавидела» звучало чересчур. Однако она не замечала красоты пустыни, неповторимый свет, небо и пейзаж не впечатляли ее. Она привыкла к Рио-Верди, но не могла обойтись без воскресных поездок в Финикс или во Флагстафф, в Рэндалл, Пейсон. Рич вспомнил, как она, впервые увидев городок, немедленно объявила его самым неприглядным местом, которое когда-либо знала. С тех пор ее взгляды несколько изменились: теперь Кори говорила, что видела еще несколько мест даже безобразнее, чем Рио-Верди, все в сельской местности, но она так и не полюбила этот городок, как он надеялся.

Так, как его любил Рич.

Тогда, во время его первого возвращения сюда, Рио-Верди показался ему самым привлекательным местом на свете. После долины реки Колорадо – или, как здесь говорили, просто Долины – и Южной Калифорнии его глаз радовал знакомый пейзаж: лента тополей вдоль реки, улицы и здания на вершине низкой гряды пустынных холмов, протянувшейся вдоль каньона Синагуа Блаффс. Рич ощущал здесь спокойствие и удовлетворенность. Он был так счастлив вернуться сюда, что пытался убедить себя, будто разочарование Кори городком вызвано исключительно тем, что они въехали в него по 370-му шоссе с некрасивой восточной стороны, вместо того, чтобы воспользоваться 95-м шоссе. Он уже тогда знал, что его жена – девушка из крупного города, и ей придется привыкать к жизни в маленьком городке. Хотя в тот раз он еще не представлял, что это окажется так трудно.

Рич раздвинул занавески до конца. Анна уже встала. Он услышал в гостиной музыку из детской передачи «Улица Сезам» и, сбросив одеяло, тихонько встал с кровати, стараясь не потревожить Кори. Направился в ванную, надел халат и по короткому коридору прошел в гостиную.



– Привет, мой ангелок, – сказал он, поднял Анну с дивана и поцеловал ее в лобик.

Девочка хихикнула и провела рукой по лбу.

– Перестань, папа. Я хочу смотреть мою передачу. Что у нас на завтрак?

– Ящерицы и змеи. С жучиным молоком.

Она снова хихикнула.

– Нет, а на самом деле?

– Французские тосты.

– Вкуснятина! – Девочка одарила отца забавной улыбкой – у нее уже начали выпадать молочные зубы – и снова уселась на диван смотреть телевизор.

Рич подошел к стойке, отгораживавшей кухню от гостиной. Если он когда-нибудь и решит уехать из Рио-Верди – то только из-за Анны. Он никогда по-настоящему не сочувствовал жалобам Кори на то, что городок был скучным, поскольку сам никогда в нем не скучал, и твердо верил, что умный человек всегда найдет что-то интересное, где бы он ни находился. Однако иногда Рич беспокоился об Анне. Рио-Верди был маленьким городком, и хотя они с Кори пытались привить дочери свои интеллектуальные ценности, а кабельное телевидение давало доступ к культурной жизни остального мира, он не мог не думать о том, что, возможно, девочка лишена чего-то. Рич не сомневался в способностях учителей из городка – многих из них он знал, и большинство из них ему нравились, не было у него и сомнений в потенциале Анны, но все же он был согласен с Кори, что относительная изолированность городка может привести к тому, что их дочка окажется в невыгодном положении, когда ей придется конкурировать с людьми из других частей страны. Это была географическая изолированность, а не интеллектуальная или культурная, но все равно она вызывала опасения.

Если что-то и вытащит его отсюда, так только забота о благополучии Анны.

Однако, когда Рич смотрел выпуски новостей о ежедневных убийствах в Лос-Анджелесе, Детройте и Нью-Йорке или читал статистические отчеты о наркотиках и преступлениях с применением насилия, ему казалось, что маленький городок – такой, как Рио-Верди, – может быть идеальным местом для воспитания детей.

Трудно быть родителем.

– Эй, – крикнул он. – Ты хочешь разбить яйца?

– Да! – ответила Анна, спеша в кухню. Разбивать яйца было одним из ее любимых занятий.

Он держал миску, пока девочка брала яйца двумя руками и разбивала их о край. Половина белка оказалась на полу, а в чашку попали кусочки скорлупы, но Рич похвалил дочку. Она улыбнулась и побежала назад в гостиную досматривать «Улицу Сезам».

После завтрака, пока Анна помогала Кори мыть тарелки, Рич вернулся к своей работе. Сроки для статьи, которая должна была выйти на этой неделе, уже прошли, а Мардж Ватсон ее так и не написала. Мир выживет и без обзора общественной жизни, посвященного на этой неделе новостям Ассоциации женской вспомогательной службы резерва флота, но Ричу все еще нужно было чем-то заполнить вторую страницу газеты, и он собирался провести половину субботнего дня за этим занятием.

Рич включил компьютер, вставил дискету с текстовым редактором и смотрел на экран, пока компьютер загружался. Иногда он задумывался о том, есть ли во всем этом смысл. Он знал, что в его распоряжении слишком мало ресурсов, чтобы написать качественную статью, но усердно работал и делал все, что мог. К несчастью, в городке было слишком мало постоянных жителей, чтобы у него появились преданные читатели, а проезжие туристы использовали газету, лишь чтобы разжигать костры. В дополнение ко всему его авторы ничуть не беспокоились, если нарушали сроки.

Иногда это вызывало депрессию.

В минуты романтического настроения ему нравилось представлять себя несгибаемым и закаленным репортером, которого в кино сыграл бы Хамфри Богарт, или Роберт Митчум, или, возможно, даже молодой Марлон Брандо [3]. Но все это были только мечты, в которые Рич и сам не очень верил. По правде говоря, он больше всего походил на секретаря. Вряд ли его жизнь стоила, чтобы ее показали в кино или даже в мыльной опере.

Зазвонил обычный телефон, потом ему начал вторить стереосигнал беспроводного телефона, лежавшего рядом с его столом, и, наконец, зазвонил телефон на кухне. Еще одна серия звонков. Он немного помедлил перед тем, как снять трубку, надеясь, что Кори ответит на звонок. Она так и поступила, но сразу позвала его:

– Рич!

– Я отвечу! – Он снял трубку. – Алло?

– Рич? Это я.

– Роберт? – Рич прижал трубку к другому уху и нахмурился. Он не мог припомнить другого случая, когда брат позвонил бы ему в субботу так рано.

– Как дела?

– Что ты делаешь?

– Говорю с тобой. – Рич попытался сохранить шутливый тон, но различил серьезные нотки в голосе Роберта.

– Нет, я имею в виду сегодняшнее утро. У тебя есть какие-то планы?

– В общем, нет. А в чем дело?

Роберт сухо откашлялся.

– Я хочу, чтобы ты приехал и кое-что посмотрел вместе со мной.

– Что?

Роберт снова кашлянул – эта нервная привычка была у него с детства, но проявлялась, только если он испытывал сильный стресс.

– Мы нашли труп. В овраге. Это… Мануэль Торрес.

– Старик, работавший в гараже Троя?

– Да. Он… – Опять кашель. – Тебе нужно приехать сюда. Тебе нужно увидеть это.

– Убийство?

– Тебе нужно самому посмотреть.

– Хорошо. Только возьму свой фотоаппарат. Я с тобой встречусь… где?

– У оврага. Но я не знаю, понадобится ли тебе твоя камера. Не получится кадров, подходящих для газеты.

– Что случилось, Роберт? Что это?

– Тебе лучше самому посмотреть.


Около оврага уже находились два легковых автомобиля и тяжелый внедорожник, возле них стояли четверо мужчин. Стив Хинкли и Тед Тролл – два помощника шефа полиции – стояли около машин и разговаривали. Роберт и Брэд Вудс, коронер округа, стояли у края большой вымоины и что-то разглядывали.

Рич остановил машину на обочине грунтовой дороги и вышел из машины, прихватив камеру с пассажирского сиденья и повесив ее за ремешок себе на плечо. Облако красноватой пыли, поднявшейся, когда он тормозил, проплыло над ним, и его унес теплый утренний ветерок.

Рич кашлянул, сплюнул, вытер глаза и потом посмотрел на Роберта, махнувшего ему рукой, чтобы Рич к нему подошел.

В нормальном городе, в настоящем городе они с Робертом не сумели бы поддерживать подобные профессиональные отношения. Их обвинили бы в конфликте интересов, в том, что отношения полиции и прессы гораздо теплее, чем им следует быть, и ему пришлось бы поручить кому-то другому писать о преступности.

Но Рио-Верди не был нормальным городом. Всем наплевать на то, являлся ли Рич братом начальника полиции, или двоюродным братом мэра, или сыном президента, да еще и трансвеститом, до тех пор пока объявления о распродажах домашних вещей выходили вовремя; это, конечно, не имело ничего общего с журналистской этикой, но, без сомнения, делало личную жизнь Рича гораздо легче.

Он прошел по плотно спрессованному песку мимо припаркованных автомобилей туда, где Роберт и Вудс ждали его в мрачном молчании.

– Привет, – сказал он, кивнув обоим, потом повернулся к коронеру. – Вы не могли бы оставить нас на секунду вдвоем? Мне нужно поговорить с моим братом с глазу на глаз.

Коронер кивнул и медленно пошел к автомобилям.

Роберт взглянул на Рича, но ничего не сказал. Он выглядел озабоченным.

– Он внизу? – спросил Рич. Брат утвердительно кивнул.

Рич подошел ближе, остановился на краю оврага и посмотрел вниз. Его сердце забилось.

– Боже мой, – выдохнул он.

От Мануэля Торреса не осталось ничего: только скелет, обтянутый кожей.

Рич уставился на него, не в силах отвернуться. Даже отсюда, даже под таким углом он видел сморщенную, натянутую кожу на лице мужчины, его торчавшие между темных и высохших губ зубы, казавшиеся огромными для маленькой съежившейся головы, его запавший нос, который теперь превратился в углубление, черневшее между обтянутыми кожей впалыми щеками. Пустые глазницы старика стали двумя черными круглыми дырами.

По рукам Рича побежали мурашки. Мануэль Торрес все еще был одет – выцветшие джинсы и грязная футболка, – но его ботинки свалились, а брюки приспустились, так что можно было разглядеть во всех подробностях полосу сморщенной кожи на тощей талии и ноги старика.

Вокруг его тела почти правильным полукругом лежали мертвые животные, причем также обескровленные: ворона, ястреб, два зайца и калифорнийская бегающая кукушка.

– Что это? – спросил Рич. – Как это произошло?

Роберт покачал головой, глядя на двух своих помощников, стоявших рядом с полицейской машиной. Рич заметил, что брат ни разу не заглянул в овраг, после того как Рич приехал.

– Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю, что здесь происходит. Даже Брэд никогда не слышал ни о чем подобном.

Рич понял, что и ему самому было трудно заставить себя снова заглянуть в овраг. Он пристально посмотрел на своего брата.

– Кто нашел тело?

– Я. Заметил припаркованный здесь джип, рядом с которым никого не было. Я ехал в своем «Бронко», а в нем нет радио, так что, когда я увидел там Мануэля, вернулся в участок, позвонил Брэду, позвонил тебе и вернулся сюда с Тедом и Стивом.

– Ты еще туда не спускался?

Роберт отрицательно покачал головой.

– Нам нужно соблюдать осторожность. Там могут быть следы ног. Мы не хотим ничего портить. Пройдем вдоль обрыва и найдем другой спуск.

Рич отвернулся от брата и посмотрел направо, туда, где овраг огибал город. Он уже давно здесь не был, но в детстве они с Робертом часто играли здесь с друзьями: копали пещеры, перекрывали досками валуны, превращая их в форты и тайные убежища. Они считали, что этот овраг принадлежит им, полагая, что обнаружили его первыми, а больше никто о нем не знает.

Это было их тайное место, где они прятались от своих врагов, взрослых и воображаемых противников.

Рич не мог вспомнить, когда был здесь в последний раз, но сейчас, когда осмотрел овраг, где тек ручей, он показался ему каким-то другим. Теперь в нем ощущалось постоянное присутствие смерти. Конечно, теперь Рич смотрел на этот пейзаж глазами взрослого, видящего мертвое тело и воспринимающего его как вторжение зла в то место, которое в детстве было для него раем. Он был уверен в том, что, когда они были детьми, спокойно отнеслись бы к появлению трупа и даже выдумали бы какую-нибудь изощренную историю с приключениями, чтобы объяснить его присутствие, – историю, которая бы сделала их убежище еще более недоступным и интересным.

Что они тогда знали о жизни? Да ничего. Они были детьми. Они бы не поняли последствий того, что произошло, и обескровленные останки мужчины и окружающие его мертвые животные напугали бы их ничуть не больше, чем какая-нибудь страшная и ужасная история, рассказанная у костра.

А вот сейчас Рич был напуган. И тот страх, который он испытал, в первый раз заглянув в овраг, так и не прошел. Рич снова повернулся к брату.

– Это убийство или естественная смерть?

– Естественная?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Он просто здесь умер и потом… ну, высох или что-то в этом роде?

– Я видел вчера, как он шел по улице, когда заезжал в гараж.

Рич пожал плечами.

– Тогда как это произошло? Как такое физически возможно?

Роберт глубоко вдохнул.

– Помнишь, несколько лет назад ходили слухи о ведьмах и сатанистах, собиравшихся здесь? Люди в мантиях и ритуальные песнопения при полной луне?

– Но это ничем не закончилось. Вы ничего не нашли. Черт возьми, вы даже не нашли ни одного человека, видевшего тех ночных певцов. Только кто-то кому-то что-то рассказывал.

– Да, но, может быть, это как-то связано. Я имею в виду… Боже, глянь на него. – Он шагнул по направлению к трупу. – Это не обычное убийство.

– Не бывает обычных убийств. Это вообще первое убийство, с которым ты имеешь дело.

– И я до смерти напуган. Признаю это. Я не знаю, кого мне следует проинформировать, как я должен начать расследование. Что если я не справлюсь? Я позвонил Брэду, он теперь здесь; заберет тело и проведет вскрытие. Я сообщу жене Мануэля. Но должен ли я сообщить полиции штата? Должен ли я проинформировать власти округа? Какова цепь распоряжений в этих случаях? Какова процедура? Кто должен знать, веду ли я расследование как надо или валяю дурака?

– Позвони Пи Ви. Он знает, что делать. Он наверняка сталкивался с чем-то подобным.

– С чем-то подобным? – Роберт с сомнением покачал головой. – Не думаю.

– Я имею в виду не что-нибудь именно такое. Я имею в виду убийство. Пи Ви был начальником полиции тридцать лет. Думаю, раньше он имел дело с убийствами.

Рич снова заглянул в овраг и не смог оторвать взгляда от съёженного костлявого трупа и окружавшего его полукруга мертвых животных.

– Я не думаю, что кто-нибудь видел нечто подобное раньше.

– И я так не думаю. – Снова задул ветерок и взъерошил редеющие волосы Роберта. Он замолчал на секунду, потом спросил: – Что здесь произошло, как ты думаешь?

Рич заморгал; хотя ветерок был теплым, его все еще знобило. Он кашлянул.

– Не знаю. Это… это как будто что-то нереальное. Будто из какого-то чертова кино, ты понимаешь?

Роберт кивнул.

– Я понимаю. – Он сплюнул на песок, растер плевок носком ботинка и подошел к своим помощникам и коронеру. – Поехали. Уже поздно. Мы уже здесь и так долго проторчали. Пора спуститься вниз.

Рич кивнул, но ничего не сказал.

Оба молча зашагали к машинам.


Брэд Вудс в свое время вскрыл немало трупов. Пожилые женщины и мужчины, скончавшиеся от старости, дети, умершие от болезней, и даже те, кто погиб во время аварий в шахтах или в дорожных происшествиях. Какие-то из этих случаев были просто ужасными и разрывали сердце, какие-то не вызывали сильных эмоций, но все они не выходили за рамки нормальности. Ни один из этих трупов никогда не вызывал у него испуга.

До сегодняшнего дня.

Брэд глядел на тело Мануэля Торреса, лежавшее на столе в середине комнаты. Обнаженное, оно оказалось еще меньше похожим на человеческие останки, чем раньше, когда на нем была слишком просторная одежда. Лежавший на песке сморщенный и съёженный труп Мануэля напоминал хищного насекомого-богомола, забравшегося в человеческую одежду, но сейчас под светом бестеневых ламп на операционном столе неестественно искаженные пропорции выглядели еще ужаснее. Теперь Брэд мог ясно видеть, что конечности насекомого-переростка были на самом деле человеческими руками и ногами, превратившимися в скелет под ссохшейся кожей, что впалый живот и неестественно сжавшиеся гениталии были результатом полного истощения, а ужасное лицо-маска стало иссушенным и обезвоженным, но на нем странным образом не проявилось следов разложения.

Врач осторожно потрогал тело пальцем в области желудка. Он чувствовал сухость трупа даже сквозь перчатки, и в безмолвной комнате, где лишь почти неслышно гудели люминесцентные лампы, кожа мертвеца зашуршала, как смятая газетная бумага.

Брэд нервно отдернул руку. Кости старика были сломаны, а размозженные ребра в нескольких местах прорвали кожу на грудной клетке. Кожа была настолько обезвожена, что полностью утратила упругость. Из ран не вытекло ни капли крови.

Что могло полностью извлечь все виды жидкости из трупа? И всего за одну ночь? По свидетельству начальника полиции Картера, Трой утверждал, что Мануэль вчера вечером работал до пяти.

Спустившись в овраг, Брэд лишь бегло осмотрел тело, проверив, нет ли на нем очевидных следов насилия. Это оказалось непросто. Даже в присутствии других людей – полицейских и представителей прессы – ему не хотелось прикасаться к трупу старика; пришлось заставить себя сделать это. Сейчас, в одиночестве, ему еще труднее было начать свою работу.

Брэд почувствовал, как его зазнобило, по рукам и шее побежали мурашки. Трупы животных были сложены в мешки и находились в глубине комнаты – их он обследует позже с Эдом Дюремом, ветеринаром.

Но Мануэля Торреса должен был обследовать он сам.

Брэд включил диктофон, взял скальпель, задержал дыхание… а потом выключил диктофон, положил скальпель и отпил глоток воды из пластиковой бутылки, стоявшей на подносе.

Он не хотел вскрывать этот труп. Вот в чем было дело. Брэд тянул с этим минут пятнадцать: он раскладывал инструменты, проверял диктофон, выполнял обязательные подготовительные процедуры, что обычно занимало не больше пяти минут. Он хотел бы, чтобы ему помогал ассистент или коллега. Можно было позвонить Ким, его секретарю, и попросить ее приехать и присутствовать, хотя она и не смогла бы ему ничем помочь.

Ему даже было бы легче, если бы в здании был еще кто-то, кроме него.

Брэд осмотрел операционную. Хотя она была пуста и хорошо освещена и в ней не было ни одного темного уголка, что-то заставляло его нервничать и ощущать дискомфорт. Он никогда не относился к тем, кто боится смерти или считает безжизненное тело чем-то священным, чем-то таким, к чему нельзя прикасаться. Для него достойное отношение к телам усопшим и необходимость вскрывать их ничуть не противоречили друг другу. Для Брэда вскрытие трупов раньше не было проблемой, вот почему он без колебаний выбрал именно эту профессию. Он воспринимал труп как пустую оболочку, уже покинутую душой. Единственная ценность мертвого тела заключалась в том, что оно помогало узнать о причинах смерти. Его функцией было служить источником медицинской или криминальной информации для тех, чьей обязанностью было ее получать.

Но тело Мануэля Торреса не казалось ему пустой оболочкой. Несмотря на то, что в физическом смысле этот труп, как ни один другой из виденных им ранее, как раз и был похож на пустую оболочку, он почему-то не казался Брэду опустошенным сосудом: врач не мог не думать о душе Мануэля Торреса, о той искре, делавшей человека человеком, которая была все еще жива, но не могла покинуть это мертвое тело, в котором что-то ее удерживало.

Он никак не мог отделаться от этой глупой мысли. Вот почему Брэду не удавалось заставить себя вскрыть труп и он пытался оттянуть момент, когда сделает первый надрез. У него было такое чувство, будто он совершает убийство. Каждый раз, когда врач брал в руки скальпель и глядел на мертвое тело, намечая, где он сделает разрезы, чтобы вскрыть грудную клетку и брюшную полость, ему казалось, что Мануэль вдруг сядет и начнет кричать и биться в агонии, а его съеженные внутренние органы выпадут сквозь прорехи в его иссушенной коже.

Брэд скользнул взглядом по левой ступне старика. Большой палец пошевелился? Он несколько секунд глядел на эту ступню, но она была неподвижна и спокойно отражалась в серебристой поверхности стола.

Больше всего его пугал тот факт, что ему представлялось, будто тело вдруг начнет двигаться. Глупо; и он понимал, что это было глупо. Реакция ребенка, насмотревшегося страшных фильмов. Но странное ощущение не проходило. Брэд вскрыл сотню тел в этой комнате. Возможно, даже две сотни. Он работал здесь и утром, и по ночам, и в будние дни, и в выходные, но никогда не испытывал ничего подобного.

Что, черт побери, с ним происходит?

Брэд приказал себе сохранять профессионализм, просто действовать по инструкции и шаг за шагом выполнять несложные медицинские процедуры, предписанные законом при вскрытиях. Он снова включил диктофон и взял скальпель, потом глубоко вдохнул через нос, чтобы успокоиться. Снова посмотрел на Мануэля Торреса. Он видел кости сквозь сморщенную и прозрачную ссохшуюся кожу, белые кости черепа и скелета, и это было то, что он знал и с чем как-то мог справиться. Здесь не было никаких монстров – только мертвое мужское тело. Тело, основой которого служили скелетные кости. Позу трупа можно было считать необычной, но его состав – нет.

Настало время отбросить глупости и приступить к работе.

На этот раз Брэд сделал скальпелем надрез на грудине – и холодный испуг прошел, суеверия уступили место знакомому и приятному ощущению бесстрастной компетентности.

Он описывал каждую проведенную процедуру, записывая все свои действия на диктофон. Тело в самом деле было обезвожено, причем очень сильно, но этот факт уже не казался ему таким ужасным, как несколько секунд назад. Он снова был коронером, выполняющим свою работу, фиксирующим полученную информацию, и хотя позже им опять могут овладеть эмоции, сейчас он работал «на автопилоте», последовательно наблюдая и записывая факты.

Брэд перевернул тело, чтобы исследовать его боковые и задние сегменты. Поправил труп, а потом заморгал, уставившись на шею Мануэля Торреса. На ней под основанием черепа зияла открытая рана: был вырван большой кусок плоти.

Как он мог пропустить такую заметную рану во время предварительного осмотра?

Брэд покачал головой, смущенный своим недосмотром, и подробно описал повреждение, тщательно измерив его длину и ширину. Вокруг раны образовалась засохшая корка – крошащаяся розоватая субстанция, которую он тщательно собрал и положил на стекло, отложив для дальнейшего осмотра.

Брэд уже знал состав этой субстанции. Он уже видел ее раньше на губах и прикушенных языках людей, испытавших эпилептические припадки. Кровь и слюна.

Врач нахмурился. Это сочетание не было таким уж уникальным, но он никогда не обнаруживал его в таком количестве и в таком странном месте, как это рана сзади на шее. Весьма необычно.

Брэд тщательнее всмотрелся в рану. Кожа вокруг нее была настолько сухой, что трудно было быть в чем-то уверенным, но коронеру показалось, что он видит отпечатки зубов на коже.

Человеческие зубы. У него у самого вдруг пересохло во рту. Кровь и слюна.

Брэд снова почувствовал озноб, страх вернулся; он в спешке делал новые надрезы и диктовал все быстрее, стараясь ускорить процедуру. Коронер знал, как важно было обнаружить истинную причину смерти Мануэля Торреса, но сейчас ему просто хотелось как можно быстрее закончить проклятое вскрытие.

И он хотел покинуть здание еще до того, как наступит ночь.


Здания, окружавшие церковь, обветшали до такой степени, что их трудно было считать пригодными для жилья. Штукатурка на стенах крошечных домиков отслаивалась и осыпалась, и было видно, сколько раз их перекрашивали. Спрессованная почва была засыпана блестевшими осколками разбитых бутылок. В соседнем здании, окна которого закрывала обвисшая сетка на скособоченных деревянных каркасах, а над дверью красовалась выцветшая вывеска «Клуб Южного Финикса», несколько темнокожих мужчин в белых футболках и с цветными значками, сообщавшими об их принадлежности к различным гангстерским шайкам, неподвижно стояли в дверном проеме.

Пастор Уиллер не обращал внимания ни на сам район, ни на его обитателей. Его внимание было сосредоточено исключительно на церкви, находившейся перед ним, которая удивительно хорошо сохранилась, учитывая ее возраст и район, где она находилась. Это была не самая красивая церковь из тех, что он видел: приземистая, с плоской крышей, в окнах нет витражей, скорее напоминает здание какого-то правительственного учреждения, чем молельный дом. Но ее можно легко перевезти на другое место и достроить. В данной момент церковью владела Первая южная баптистская община, но земля, на которой она располагалась, принадлежала застройщику из Сиэтла, и он собирался снести весь квартал и построить на его месте многоквартирный комплекс. Несмотря на все просьбы, молитвы и петиции, застройщик дал баптистам всего два месяца на поиски нового места для их церкви, а это была практически неразрешимая задача.

Хотя многие жители Южного Финикса были баптистами, мало кто из них смог бы пожертвовать деньги, необходимые для спасения здания, и пастор обратился в Совет по строительству церковных зданий штата Аризона с предложением отдать здание любой конгрегации, способной оплатить расходы по его перемещению. Пастор-баптист договорился с методистами о том, что они разрешат ему проповедовать в их церкви вечером в воскресенье после окончания их собственной службы, но он все еще хотел сохранить свою старую церковь. И Уиллер был готов это сделать.

Слава Господу.

Вчера Уиллеру позвонил председатель АСХЦ – Американского совета христианских церквей. Примерно год назад Уиллер послал туда запрос о помощи для строительства своей церкви. Это было еще до того, как он самостоятельно заключил договор с пресвитерианцами в Рио-Верди, и ответа так и не получил. Уиллер решил, что Совет отверг его запрос, и забыл о нем.

Это была рука Господа, понял он. Господь заботился о том, чтобы его молитвенный дом был завершен вовремя и был таким, каким Он его желал видеть. Господь хотел, чтобы он возвел это здание.

И церковь была безукоризненной. Конечно, ее нельзя было назвать красивой, но это плоское здание удачно дополнит его уютную часовню в Рио-Верди, и вместе эти два объединенных здания послужат основой для нового дома Господа, которое Иисус велел ему возвести.

Уиллер посмотрел на Пола Дейвиса, координатора АСХЦ, сопровождавшего его для осмотра здания.

– Она отлично нам подходит, мы берем ее, – сказал он.

– И вы даже не хотите заглянуть внутрь? – спросил Дейвис.

Уиллер улыбнулся.

– Нет.

– Как хотите. Я уже побывал внутри, чтобы осмотреть ее конструкцию, и не думаю, что перевозка создаст какие-то проблемы. Он была построена в пятидесятых годах и собрана из отдельных секций. Мы ее разберем и перевезем на двух грузовых платформах. Единственной проблемой может оказаться отсутствие фундамента на вашей площадке в Рио-Верди. Здесь она стоит на усиленном бетонном фундаменте, и вам нужно подготовить нечто подобное, а также подвести воду и канализацию.

Уиллер продолжал улыбаться.

– Мы обустроим здание, как только оно окажется на месте. Мы обо всем позаботимся. Все, что вам нужно сделать, – перевезти его.

Дейвис кивнул, хотя было видно, что ему не по себе.

– Если вы не против, зачем вам здесь два церковных здания? Вряд ли у вас большая конгрегация в этом маленьком городке.

– Я не стану отвечать, – сказал Уиллер.

Он отвернулся от Дейвиса и теперь рассматривал окрестности церкви. Увидел надписи на стенах, мусор и другие знакомые и безошибочные признаки трущоб. Пастору были знакомы подобные места. Он начинал свою карьеру проповедника в похожем районе в бедной части Далласа, хотя там преобладало латиноамериканское население, а не темнокожее.

Не то чтобы это было для него важно: все они были мусором в глазах Господа.

Уиллер приехал в Даллас совсем молодым: двадцатидвухлетним, не прошедшим еще школы жизни и испытаний, неопытным, и всему учился на практике. Сначала он проповедовал, стоя на скамейке на автобусной остановке, находившейся на перекрестке, а потом соорудил самодельную переносную трибуну. Сначала он вызывал любопытство, потом насмешки, а в итоге вызвал интерес. Люди начали слушать то, что говорил Уиллер. Он проповедовал им, и многих обратил к Господу, хотя, по правде говоря, никогда не любил своих последователей. Часто он задумывался о том, почему. Нельзя сказать, что этот вопрос мешал ему спать по ночам: его целью было просвещать, а не дружить, и все же ему хотелось понять, почему ему не доставляет радости обращение этих язычников. Почему он не получал удовольствия, вернув в лоно церкви очередную заблудшую душу? На самом деле ему было все равно, верят эти люди или нет, хотя он никогда этого не показывал. В самом деле, Уиллер очень хорошо научился скрывать свои подлинные чувства, когда проповедовал на кафедре, умело маскируя свое отвращение к этим грязным и невежественным дикарям.

Поразмышляв, он понял со временем, что эти люди были нужны просто для практики: Господь снабдил его этими теплыми телами, чтобы он отточил свои навыки и таланты, а потом использовал их для воистину достойных.

Бо́льшая часть его нынешней паствы были достойными. О да, среди них были несколько таких, кто не воссоединится с остальными в небесном царстве. Таз Пеннеман, несмотря на все его добрые дела, оставался нераскаявшимся язычником. И Уиллер не любил Мэри Гейл, всегда глядевшую на него похотливым взором шлюхи. Она будет гореть в аду. Мардж Хоуи…

– На что это ты пялишься, ублюдок?

Уиллер моргнул и пригляделся. Крупный и толстый темнокожий мужчина враждебно уставился на него, стоя в дверном проеме соседнего дома – маленькой деревянной халупы, выкрашенной в вызывающий розовый цвет. Уиллер не знал, что смотрел на этого человека, и быстро отвел взгляд.

– Вонючий ублюдок! – снова прорычал темнокожий мужчина.

Уиллер улыбнулся и ничего не сказал. Вся эта часть города будет разрушена, когда Господь наш Иисус Христос установит Свое царствие на Земле. Все будет снесено и выполото, засеяно семенами добродетели и заселено праведниками: людьми, понимающими учение Господа и богобоязненными.

Уиллер знал: в этом был корень проблемы. Недостаточно людей, испытывавших страх перед Господом. Даже многие так называемые христиане в эти дни воспринимали Господа как какого-то великодушного хиппи, с доброй улыбкой наблюдающего за всеми их людскими затеями. Эти мужчины и женщины отошли от Священного Писания, их восприятие Господа было отравлено богопротивными рассуждениями сладкоречивых либеральных атеистов, но у них все еще хватало дерзости объявлять себя верующими. Они забыли о том, что Господь был великим и внушающим ужас Богом, способным сурово наказать за прегрешения. Их приучали думать, подобно католикам, будто Господь все им может простить, что они могут воровать, убивать, распутничать, богохульствовать, а потом попросить прощения, и все это будет забыто.

Его воспитывали по-другому.

Теперь Уиллер был этому рад, хотя раньше и не понимал пользы такого воспитания. В юности его сбили с толку ложные друзья, и он хотел верить их наивным и пустым рассуждениям, хотел верить в то, что может исповедаться в своих грехах Господу и будет прощен, или в то, что проступки юных вообще не интересуют Господа. Но отец вернул его на истинный путь, наставлял его и вбил в него страх перед Господом. Его отец понимал, что Господь не примет неудачников, грешников, преступников, что Он дал Своего сына миру как пример, чтобы показать, как можно жить на Земле и быть совершенным и безупречным человеческим существом, и его отец позаботился о том, чтобы и его сын это понял.

Даже если для этого требовалась плеть.

Его отец также позаботился о том, чтобы Уиллер с самого начала узнал правду о своей матери. Так что, хоть и никогда не видя матери, он всегда знал о ней и в точности знал, кем она была. Отец ему это объяснил. Много раз объяснял.

Его мать была шлюхой, проституткой, бесстыдной и распутной женщиной. Потаскуха. Одна из падших.

Она всегда была такой, рассказывал ему отец, даже когда он впервые ее встретил, но по глупости решил, будто сумеет обратить ее, заставить измениться. Его соблазнила поразительная красота этой женщины, ее нежный голос, спокойный и приветливый характер. Это было единственной ошибкой в его безупречной жизни, которая могла помешать ему попасть на Небеса. Но он был готов на все, чтобы сын не повторил его ошибку.

Уиллер рос, зная, что его мать проклята и попадет в ад. Вообще-то большинство женщин попадут в ад. Отец помог ему это понять. Большинство женщин были безнравственными. Их интересовал только секс. Все, чего им хотелось, – утолить неугасимое пламя, таившееся у них между ног. Они, как животные, были рабами телесного вожделения.

Уиллер никогда не видел фотографий своей матери, пока не умер его отец, а когда он, наконец, узнал, как она выглядела, его удивило, что она была вовсе не похожа на коварную искусительницу, каковой ее изображал отец. Уиллер всегда думал, что она похожа на женщину-вамп, одну из этих пухлогубых распутниц, которые отираются возле баров на Седьмой улице: размалеванных девиц с огромными грудями в обтягивающих платьях, подчеркивающих округлости распутных тел. Вместо этого его мать выглядела как какая-то невзрачная библиотекарша – заурядная, обычная чуть полноватая женщина среднего возраста.

Он сжег эту фотографию, бросив ее в огонь вместе с пачкой перевязанных резинкой старых писем, которую обнаружил в ящике отцовского комода.

Никогда нельзя судить по внешности. Это была одна из вещей, которым Уиллера научил отец. Никогда не знаешь, что скрывается за внешностью, что люди прячут под своими масками, каковы они на самом деле изнутри. Это может видеть только Господь.

Но со временем Уиллер обнаружил: он научился видеть, что скрывается под маской, и заглядывать людям в душу, проникать сквозь фасад к их истинной сущности. Это был дар, которым наделил его Господь, награда за его заслуги в распространении Слова Божия.

А теперь Иисус удостоил его личного посещения. Это начало нового дня.

Уиллер снова посмотрел на церковь, а потом на Дейвиса, стоявшего рядом с ним. Координатор реставрации был одним из этих ложных христиан: маска благочестия и покорности скрывала проклятого гуманиста, каким он был на самом деле. Уиллер усмехнулся про себя, и на сердце у него потеплело. Этот мужчина скоро узнает свою подлинную цену.

Дейвис закончил вычисления на своем маленьком компьютере-наладоннике и поднял глаза на Уиллера.

– Самый ранний срок, когда мы сможем ее перевезти, – это следующая пятница, – сказал он.

Уиллер кивнул.

– Отлично, – сказал он улыбнувшись, и добавил, продолжая кивать: – Следующая пятница – отлично.


По понедельникам ресторан был закрыт. Даже таким трудоголикам, как ее родители, был нужен день отдыха, день для себя, и поскольку они не могли отдыхать в субботу или воскресенье – это были два самых занятых дня недели, – они закрывали ресторан по понедельникам.

Это был день, когда Сью позволяла себе выспаться.

Теперь она лежала в кровати на боку, свернувшись калачиком, и глядела на висевшую на стене в рамке репродукцию картины Сарджента. Джон уже встал и собирался в школу. Она слышала, как он чистит зубы в ванной. Издалека, с кухни до нее доносился звон кастрюль и ритмичные отрывистые звуки голоса матери, пытавшейся подпевать радио.

Обычно ей нравилось полежать некоторое время после пробуждения, наслаждаясь мирным переходом от сна к бодрствованию; ее ум работал четко, потому что его ничто не отвлекало, пока тело все еще наслаждалось комфортом и дремало. Но сегодня она ощущала какое-то беспокойство, и у нее не получилось расслабиться и полежать под одеялом. Девушка села и потянулась. Оглядела свою комнату. Ее взгляд задержался на репродукциях картин импрессионистов, висевших на стенах, на резном старинном комоде, на прикроватной тумбочке, покрытой кружевной салфеткой. Ее комната более чем что-либо иное подчеркивала и символизировала различия между ней и остальными членами ее семьи. Сью украсила комнату в соответствии со своими собственными, самостоятельно приобретенными эстетическими стандартами, на которые повлияли прочитанные ею книги и просмотренные фильмы. Остальные комнаты дома были заполнены подушками и ковриками кричащих цветов, поддельным резным нефритом и безвкусными фигурками Будды. Все это была дешевая имитация китайской культуры, приобретенная в сувенирных магазинах, предназначенных для американских туристов, но с энтузиазмом покупавшаяся ее родителями.

Ее комната была другой.

Если бы реинкарнация душ существовала, думала Сью, то в предыдущей жизни она была английской женщиной викторианской эпохи.

Встав с кровати, девушка подошла к шкафу с одеждой. Она еще не решила, что будет делать сегодня. Ей казалось, будто она что-то планировала – по крайней мере, у нее было такое чувство, – но, как ни старалась, не могла ничего вспомнить.

Девушка сняла свой халат с крючка на двери кладовки и надела его.

Родители обычно использовали этот день для поездок за покупками и работы по дому. Сью же читала, смотрела телевизор или сама отправлялась за покупками, хотя всегда испытывала чувство вины из-за того, что не делает ничего полезного. Через два года после окончания школы она все еще не привыкла к тому, что у нее появилось настоящее свободное время и ей не нужно больше делать домашних заданий или проектов, срок сдачи которых уже подошел.

Ей все еще хотелось над чем-нибудь работать, и она пыталась писать, рисовать, творить, но вместо этого позволяла себе лениться и целый день ничего не делала, а просто сидела дома.

Такой ли была жизнь большинства людей? Плыть по течению и просто существовать? Все это казалось бессмысленным и бесполезным. Сью так старалась добиться успехов в школе, училась, получала хорошие оценки – и что ей это дало?

Ее мама крикнула на китайском Джону, чтобы он шел завтракать.

Сью также направилась по коридору в кухню и столкнулась с братом по пути.

– Смотри, куда идешь, тормоз, – сказал тот, толкнув сестру бедром.

– Отстань, – ответила она ему.

Они зашли в гостиную. На столе уже стояли три миски. Мать, очевидно предполагавшая, что Сью будет долго спать, удивилась, увидев девушку, но поспешила на кухню и принесла еще одну миску.

– А что с бабушкой? – спросила Сью на китайском. – Она разве не будет с нами завтракать?

– Бабушка плохо себя чувствует, – ответила мать, поставив миску на стол. Она ограничилась лишь этим кратким ответом и сразу вернулась на кухню.

Это встревожило Сью. Обычно, если бабушка болела, ее мать подробно рассказывала о природе ее недомоганий. Молчание матери встревожило Сью, и она все время думала о том, что бормотала бабушка вчера вечером, перед тем как побрела спать.

Вэй.

Плохо.

Сью тогда не поняла, что имела в виду ее бабушка – болезнь или зло, но не переспросила. Ей вчера не хотелось этого знать. Но она подозревала, что старушка имела в виду не физическую болезнь. Последние несколько дней после того, как в овраге нашли механика, бабушка была встревоженной и озабоченной и проводила больше времени, чем обычно, в своей комнате, а когда говорила с близкими, то намекала на дурные предзнаменования. Хотя Сью скептически относилась к суевериям своей бабушки, ее также немного пугало то, что старушка называла ди лю ган – шестым чувством.

У Сью никогда не было удовлетворительного объяснения того, каким образом ее бабушка могла предсказывать, когда пойдет дождь, если даже метеорологи не знали этого, или как она могла с удивительной точностью предсказывать смерть родственников, живших очень далеко от них. Еще меньше ей нравились упоминания бабушкой духов и имо – демонов.

Девушка продолжала стоять, а Джон сел. Ее отец уже занял свое место во главе стола, но пока ничего не говорил, и ни Сью, ни Джон не решались заговорить с ним. Отец не был «жаворонком» и, хотя всегда вставал рано, редко говорил до завтрака и никогда до того, как выпивал свою первую утреннюю чашку чая. Он предпочитал сидеть в молчании и слушать новости по радио, а по четвергам – читать газету.

Глядя на раздраженно уставившегося куда-то в пространство отца, Сью задумалась о том, говорил ли он с ее матерью перед завтраком, или они просто просыпались по звонку будильника, молча вставали с постели и одевались, не проронив друг другу ни слова.

Это была грустная мысль, и она постаралась прогнать ее.

Джон барабанил по столу вилкой и ложкой, пока ждал завтрак, выстукивая ритм какой-то роковой или рэперской песни, которая ему вспомнилась. Сью зашла в кухню, чтобы узнать, не нужно ли помочь матери с едой. Та как раз заканчивала перекладывать жареный рис со сковороды на блюдо. Она сказала, чтобы Сью сняла чайник с плиты. Девушка взяла чайник, а мать – блюдо, и обе они пошли в гостиную.

Джон посмотрел на них, нахмурился, когда мать поставила блюдо на стол, и отложил свою вилку и ложку.

– Почему у нас никогда не бывает нормальной еды на завтрак? – спросил он на английском.

Отец строго взглянул на него.

– Ешь!

– Я хочу блинов или чего-нибудь еще. Я не хочу риса. Мы едим рис каждый день. Меня от него тошнит.

– Джон… – предупредила его Сью.

Но спор уже начался. Мать присоединилась к отцу, читавшему Джону лекцию о питании, и назвала сына непочтительным и неблагодарным. Спор шел на двух языках: родители говорили на китайском, а брат Сью отвечал им на английском, чтобы досадить.

– Когда мне исполнится восемнадцать, – сказал Джон, – у меня будет серьга.

– Нет. Замолчи и ешь.

Джон съежился на своем стуле. Сью ничего не сказала и положила себе на тарелку жареного риса. Она беспокоилась о своем брате. Сейчас он был еще молод и выказывал уважение своим родителям, но он в гораздо большей степени американизировался, чем даже она сама, и родителям было трудно его понимать. Следующие несколько лет окажутся для них еще труднее. Брат хотел делать то же, что и его друзья, он будет роптать и сопротивляться ограничениям, которые родители станут ему навязывать. Вот что беспокоило ее. Джон легко поддавался влиянию, он очень хотел быть своим среди сверстников, его слишком сильно беспокоило то, что они думают о нем. Сью также разрывалась между двумя культурами и не чувствовала в полной мере свою принадлежность ни к одой из них, но она была достаточно уверена в себе, чтобы делать то, что сама считала правильным, и никогда не поддавалась влиянию сверстников. Джон был иным.

– Это означает, – тихо прошептал он, – что, когда мне исполнится восемнадцать, я уйду из дома.

Никто из родителей его не расслышал, и Сью не стала привлекать их внимания к его словам, не желая еще более обострять ситуацию.

Джон быстро закончил есть, без разрешения встал из-за стола, отодвинул стул и сказал:

– Мне нужно успеть на автобус.

Он побежал по коридору к своей спальне, собрал книги и через пару секунд исчез, крикнув:

– До свидания!

Хлопнула закрывшаяся дверь.

Отец что-то пробормотал себе под нос на китайском.

Мать закончила завтракать и отнесла свою миску и миску Джона на кухню. Через минуту зазвонил телефон, и Сью услышала, что мать сняла трубку.

– Алло?.. – Она на секунду замолчала. – Сью!

– Иду! – Девушка отодвинула стул, поспешила на кухню и взяла телефонную трубку у матери.

– Сью, это я.

– Джанин?

– Да. Моя машина сегодня утром сломалась, а мне нужно быть через пять минут на работе. – Голос подруги был взволнованным, и в нем слышались панические нотки. – Я позвонила Шелли, но ее мать сказала, что ее нет дома. Ты могла бы попросить машину у твоего отца и подбросить меня?

– Конечно. Я приеду через пару минут. Где ты? Дома?

– Да.

– Хорошо, я сейчас приеду.

Она спросила у родителей, можно ли ей взять машину, чтобы отвести Джанин на работу. Отец разрешил, а мать стала возражать, ссылаясь на то, что им нужно ехать за покупками. Сью объяснила, что вернется домой через десять минут, за два часа до открытия магазинов.

– Ключи от машины на комоде, – сказал ей отец.

До того, как ее мать успела сказать хоть слово, Сью поспешила в свою комнату, надела джинсы и футболку, забрала ключи из комнаты родителей и побежала в гараж.

Джанин работала на ранчо «Рокинг Ди», приспособленном для приема туристов, которое находилось у подножия холма Паундкейк. Там обычно жили богатые парочки, приезжавшие из долины реки Колорадо или других штатов, которым нравилось притворяться неделю или пару выходных, будто они живут на Старом Западе.

Старый Запад с плавательными бассейнами и кабельным телевидением…

Ранчо «Рокинг Ди» было единственным предметом гордости Рио-Верди. Этот четырехзвездный курорт был построен в 1950-х годах гостиничным магнатом с Востока, которого соблазнили купить участок земли в Рио-Верди, хотя он даже не взглянул на него.

Решительно настроенный превратить кислый лимон во вкусный лимонад, магнат построил «Рокинг Ди», а потом разместил рекламу своего «ранчо для гостей» в таких необычных для туристской индустрии журналах, как «Нэшнл джиографик» и «Современный конный спорт». Его стратегия сработала, и, хотя городок Рио-Верди находился слишком далеко от цивилизации, чтобы превратиться в курортную Мекку, ранчо «Рокинг Ди» стабильно приносило прибыль. Его реклама все еще периодически появлялась на TBS и других кабельных телеканалах, хотя в последние пару лет для ранчо, как и для всего городка, настали трудные времена, и бо́льшую часть бизнеса у него перехватили конкуренты – ранчо «Скотсдейл» и «Лафлин».

Джанин уже ждала перед своим домом, одетая в ковбойскую униформу, и нервно постукивала по сумке, висевшей у бедра, когда подъехала Сью. Она открыла дверь и запрыгнула в машину, когда Сью еще не успела остановиться.

– Почему ты так торопишься? Мы успеем.

– Да, но мне нужно обязательно приехать вовремя. Я на прошлой неделе уже один раз опоздала, а моего начальника ну никак нельзя назвать лучшим другом.

Сью развернулась в тупике и поехала по направлению к шоссе. Они проехали перекресток, на котором трое бедно одетых младшеклассников ждали школьный автобус.

– У тебя сохранилось расписание занятий колледжа Пуэбло? – спросила Сью.

Джанин пожала плечами.

– Думаю, что да.

– Я собираюсь посетить несколько учебных курсов в этом семестре. А занятия начинаются на следующей неделе.

– Тебе придется так далеко ездить, в Глоуб?

– Нет, конечно. У них есть дополнительные вечерние занятия в школе в будние дни. Разве ты не читала расписание?

Джанин покачала головой.

– Нет. Но это неважно. Я все равно не буду больше учиться. Я уже покончила с этим дерьмом. Я себе пообещала в день окончания школы, что в класс больше ни ногой.

Сью улыбнулась, но ничего не сказала. Чувства подруги были ей знакомы – большинство ее бывших одноклассников считали так же, но сама она думала, что это весьма недальновидная позиция. Оценки за дополнительные курсы засчитывались в Университете штата Аризона, в Университете Северной Аризоны и в большинстве двухгодичных колледжей штата. Пока выбор предметов был невелик, но со временем он расширится, и девушка знала, что может набрать достаточно сданных курсов, чтобы получить диплом колледжа, не покидая Рио-Верди.

Конечно, она всегда планировала учиться в колледже. Того же желали и ее родители, но у них просто не было для этого денег. Она получила две небольшие стипендии за свои учебные успехи и высокие выпускные баллы: одну – от Университета штата Аризона, а другую – от колледжа Питцер в Калифорнии, но они могли покрыть только половину расходов на обучение. В обоих случаях вторую половину ей пришлось бы платить самой; кроме того, были нужны деньги на учебники, еду, проживание и транспортные расходы. По совету ее школьного консультанта она подала заявление на учебный кредит, но последние несколько лет федеральное правительство и правительство штатов сокращали финансирование на эти цели, и Сью получила отказ. Когда она позвонила в Отдел финансовой помощи Университета штата Аризона, чтобы узнать причину отказа, ей сказали, что у ее родителей слишком много собственности. Родителям принадлежали и их дом, и ресторан, и, хотя семья каждый месяц еле-еле сводила концы с концами, на бумаге сумма их активов превышала 100 тысяч долларов, поэтому девушка не могла претендовать на финансовую помощь.

Последние два года она делала все возможное, чтобы скопить деньги на учебу: жила дома с родителями, работала полный рабочий день, отказывала себе в развлечениях – лишь иногда выбиралась в кино; но, хотя сама она по-прежнему хотела учиться, приоритеты ее родителей изменились. Теперь они смотрели на колледж как на такое место, где она может найти хорошего мужа.

Джанин посмотрела на нее.

– Вечерние занятия, но… – Она не договорила свою фразу.

– Я не хочу об этом думать, – мгновенно ответила Сью.

Джанин поежилась.

– Они сказали, что в его теле совсем не было крови. Будто ее высосал вампир или что-то в этом роде.

– Веселая мысль, чтобы начать день.

– Ну, ты сама начала.

– Нет, не я. Ты. Я просто сказала, что хочу посещать несколько курсов.

– Ну, вот почему мне нужно успеть вовремя. Не хочу, чтобы меня перевели в ночную смену. Я готова даже какое-то время подлизываться к начальству, но мне не хочется работать одной за этим прилавком посреди ночи. Во всяком случае, пока какой-то сумасшедший слоняется в округе.

Сью свернула с шоссе 370 на дорогу к «Рокинг Ди» и взглянула на часы. Джанин могла опоздать на минуту, не более того.

– Тебя подвезти домой сегодня вечером? – спросила Сью подругу.

Джанин отрицательно покачала головой.

– Меня кто-нибудь подвезет.

– Ты уверена?

– Да. Спасибо, что подвезла. Ты меня просто спасла.

Сью остановилась на парковке перед домом в стиле ранчо, служившим вестибюлем. Она взглянула на стилизованные под Дикий Запад здания и на фальшивые валуны вокруг плавательных бассейнов. Ее всегда удивляло, что люди из других городов могут платить бешеные деньги, чтобы провести несколько дней здесь, в Рио-Верди. Она бы скорее заплатила за то, чтобы уехать из городка хотя бы на несколько дней.

– Что ты делаешь в пятницу? – спросила ее Джанин, выходя из машины.

– У меня пока нет планов. А что?

– Давай тогда придумаем что-нибудь. Может быть, сходим в кино?

– Звучит привлекательно, – сказала Сью. – Позвони мне.

– Хорошо, попозже.

Сью видела, как подруга поднялась по ступенькам на крыльцо ранчо, потом отвернулась, включила передачу и поехала домой.


На благотворительной распродаже было много поношенного нижнего белья, и Софокл Джонсон все его скупил.

Обычно они одежду сортировали по цвету – голубое с голубым, белое с белым, бежевое с бежевым, – но нижнее белье все было перемешано, без всякого внимания к цветам и фасонам, и Софокл просто снимал все подряд с вешалки, даже не пытаясь проверить, в каком состоянии белье. Многие женские трусики и пояса были, вероятно, грязными и поношенными, а мужские трусы заляпаны пятнами, но его это не волновало. Он повесил все белье себе на руку и прошел по проходу мимо полной женщины, от которой исходил сильный и неприятный запах, потом подошел к прилавку и наконец свалил всю свою добычу на растрескавшееся и заклеенное скотчем стекло у кассы. Пожилая женщина-кассир посмотрела на него с удивлением и даже с испугом, но он не стал объяснять или намекать ей, зачем ему все это белье, и молча стоял, наблюдая за тем, как меняются цифры в окошке кассового аппарата.

– Девяносто пять, – сказала женщина.

Он заплатил, не проронив ни звука, подождал, пока продавец складывал купленное им нижнее белье в большой пластиковый пакет, а потом вышел из магазина и понес пакет к машине. Ухмыляясь, гордый собой, проехал через городок и вернулся в банк. Он опоздал: официальный обеденный перерыв закончился двадцать минут назад, но это не имело значения. Это было одним из преимуществ должности президента. Он мог сам устанавливать правила, и ему необязательно было им следовать.

Софокл припарковался около банка рядом с банкоматом и забрал мешок с покупками с пассажирского сиденья. Мешок во время поездки раскрылся, и он чувствовал запах белья, одновременно раздражающий и успокаивающий. Софокл вышел из машины, захлопнул дверцу и, забросив мешок на плечо, захихикал, потому что это делало его похожим на Санта-Клауса.

Он и будет в чем-то на него похож. По крайней мере, для своих подчиненных.

Нет, для его подданных. Раз он был президентом – они были его подданными.

Софокл вошел в главную дверь банка и прошел через вестибюль – все еще с мешком на плече. Кивнул Сьюзен Ричман, занимавшейся обслуживанием клиентов, и поздоровался с Тамитой Уокер, дежурным кассиром. Он все еще ухмылялся, не в силах сдержать улыбку.

Софокл чувствовал себя отлично, был так горд собой, так воодушевлен, так счастлив. Было очень трудно держать такой план в секрете, не разболтать его ни одной душе в этом здании, но он сумел сдержаться и добрался до своего кабинета, ничего не уронив и не потеряв. Затем закрыл и запер за собой дверь. Нажав кнопку интеркома на своем телефоне, сказал Мардж Норсон, чтобы она не соединяла его ни с кем и не пускала посетителей: он не хочет, чтобы его беспокоили.

Софокл тяжело дышал. Это был его проект. Он потребует несколько дней, может быть, целую неделю, но Софокл проследит, чтобы проект был завершен.

Он вывалил содержимое пакета на пол своего кабинета, достал набор для шитья из ящика своего письменного стола и принялся за работу.

Президент банка сшил из нижнего белья униформу для кассиров и сотрудников кредитного отдела – для всех работников банка.

Он не стал стирать или красить белье – просто сшивал, как придется, нейлон с хлопком, хлопок с шелком. Хотя он называл сшитую им одежду «униформой», в реальности на униформу она не была похожа. Если два предмета нижнего белья и подходили чем-то друг к другу, это получилось совершенно случайно. У него не было никакого плана или модели – он сшивал то, что попадалось под руку. Результат, Софокл должен был это признать, получился впечатляющим. До того он ни разу в жизни не держал в руках нитку или иголку и сейчас подумал о том, чего мог бы достигнуть, если бы обучался шитью у профессионального наставника.

Софокл вешал законченную униформу на плечики, а плечики – на гвоздики, которые вбил в стену за своим письменным столом. Даже у знаменитого модельера Боба Маки так хорошо не получилось бы. Униформы были чудом победы стиля над материалом; каждая из них сохраняла суть бюстгальтеров, трусиков или поясов, из которых была сконструирована, но каким-то образом преодолевала оковы своего скромного происхождения, превратившись в уникальный, стильный костюм для банка.

Софокл не имел ни малейшего представления о том, подходят ли созданные им униформы по размеру сотрудникам, но это его не волновало. Это не имело значения. Работники подгонят свои размеры к одежде – поправятся или похудеют, если будет нужно, обуют туфли на платформе или, наоборот, на плоской подошве, а если не смогут или не захотят – найдутся другие работники.

Все было возможно. Все, что угодно, могло произойти. Все, что угодно. Софокл понял это прошлой ночью. Он находился в пустыне со своим телескопом и ждал начала метеоритного дождя.

Когда он увидел Иисуса.

Когда он увидел Иисуса, целующего Мануэля Торреса.

Софокл поднял глаза от униформы, над которой трудился, почувствовав какой-то дискомфорт. Им овладело неприятное ощущение, будто он что-то забыл или сделал что-то не так. Софокл нахмурился, стараясь поймать мысль, вспомнить. Потом увидел свое рукоделие, висевшее на плечиках на стене, и снова расслабился, убедившись, что с окружающим миром все в порядке.

Снаружи было темно, и часы над его столом показывали, что уже десять тридцать, но он пока еще не устал. Софокл взял из кучи нижнего белья мужскую майку и трусы. Он мог продолжать шить часами. Он без проблем может работать и после полуночи. Возможно, до утренней зари.

Президент банка ухмыльнулся. Если повезет, он закончит шить униформы к пятнице.


Дверь в палату городского совета была открыта, когда Роберт проходил мимо, и он, на секунду остановившись, заглянул внутрь. В комнате было темно, ее освещал только тусклый свет ламп, находившихся на потолке над креслами членов совета; галерея была погружена в сумрак, как и проходы вдоль стен. Было что-то пугающее в этих освещенных пустых креслах, стоявших вокруг высокого круглого стола, и Роберт почувствовал, как холодные мурашки побежали по его шее. Он ускорил шаг, не оглядываясь.

Роберт раньше сотни раз проходил мимо палаты городского совета в такие вечера и никогда о ней не задумывался, но сегодня все было по-другому. Сегодня все казалось пугающим.

Отчасти это было связано с этим проклятым отчетом о вскрытии. Мысли о нем преследовали его уже второй день, с тех пор как он получил отчет.

Вудс объявлял официальной причиной смерти, если перевести его заключение на обычный язык, обескровливание, или «полную потерю крови», но обстоятельства, с которыми была связана эта потеря, были пугающими. Из трупа Мануэля Торреса были удалены не только кровь, но и вода, спинномозговая жидкость, слюна, семенная жидкость и даже желчь, то есть все жидкости, производившиеся человеческим телом и сохранявшиеся в нем. И все эти жидкости были высосаны через единственное круглое отверстие на шее механика.

Именно слово «высосаны» они всячески старались обойти и боялись произносить. Это было, конечно, нелепо, но и ужасно до крайности. Роберт расспросил коронера обо всем, что тот обнаружил, – в частности, о том, мог ли какой-то безумец высосать все эти жидкости, прижавшись губами к ране на шее покойного. Он знал, поскольку видел съеженное тело Мануэля, что это нелепая и абсурдная идея, но Вудс ответил на вопрос серьезно. Да, это возможно, если использовать достаточно мощный насос, чтобы выкачать жидкость через окружающие внутренние органы мембраны, но не слишком мощный, иначе все органы были бы разрушены. Коронер сообщил, что никогда не слышал о существовании подобного устройства; кроме того, было непонятно, как оно могло позволить добиться такого же результата, воздействуя на гораздо менее прочные телесные структуры найденных рядом с трупом мертвых животных.

Правда заключалась в том, что ни один из них совершенно не представлял, как такое могло случиться. Единственной «теорией», которая могла бы все объяснить, был вампиризм.

Но вампиров не существует.

Роберт озяб, хотя ночь и не была холодной. Короткие волоски на его затылке и сзади на шее стояли дыбом. Он был рад тому, что Тед дежурил сегодня. Ему не хотелось сейчас оказаться одному в здании полиции. Трусишка, сказал он самому себе, покачал головой и кисло улыбнулся, открывая стеклянную дверь.

Роберт Картер. Жалкий трусишка. Это было бы хорошим названием для его автобиографии.

Он вошел и кивнул Теду, сидевшему за стойкой.

– Как сегодня дела?

– Никак.

– Хорошо.

Тед встал и потянулся, выпрямив спину.

– Хотя… Мэри-Бет Виджил снова звонила. Она говорит, Майк так и не нашелся. – Роберт нахмурился.

– И что ты ей сказал?

– Сказал, что ей нужно подождать двадцать четыре часа, а потом написать запрос на поиски пропавшего человека. Она говорит, что уже прошло двенадцать часов.

– Черт.

Мэри-Бет звонила днем и сообщила им, что ее отец не вернулся из поездки на грузовике в Каса-Гранде. Он позвонил ей из закусочной «Дэйри Куин» в Каса-Гранде, перед тем как отправиться домой в Рио-Верди, и обещал, что будет дома через два часа. Когда прошло три с половиной часа, а он так и не приехал, Мэри-Бет позвонила в полицию. Они связались с Департаментом общественной безопасности, чтобы узнать, не было ли аварий на шоссе, но все было спокойно, и они решили, что Майк остановился у какой-то закусочной, чтобы съесть кусок пирога или просто справить малую нужду. Он иногда мог пропустить рюмочку в баре «У Николь», а иногда – подобрать пассажиров и подвезти их за плату, когда оказывался совсем на мели.

Но на этот раз Роберт был обеспокоен. Это было не похоже на Майка – исчезнуть на такой длительный срок, никого не предупредив, где он находится; а особенно смущало, что он звонил дочери и сообщил, когда именно вернется.

– Ты звонил еще раз в департамент? – спросил он Теда.

Его заместитель утвердительно кивнул.

– Ни аварий, ни пробок. Их вертолет пролетел по всему маршруту примерно за час до заката.

Роберта снова зазнобило. Вероятно, эти эпизоды не были связаны, боже, он надеялся, что они не связаны, но он не мог не думать о том, что тот, кто убил Мануэля Торреса, все еще разгуливает на свободе.

Он представил Майка, лежащего на дне оврага, его скрюченное, съежившееся и обезвоженное тело. Беспокойство, видимо, отразилось на его лице, потому что Тед сочувственно посмотрел на него.

– Ты выглядишь измотанным.

– Да, – признал Роберт.

– Оправляйся домой и отдохни.

Роберт в знак несогласия покачал головой.

– Мы должны найти какие-нибудь ключи к этому убийству.

– Сегодня? Сегодня мы уже ничего не добьемся. Отправляйся домой.

Роберт провел рукой по волосам и посмотрел на своего заместителем. Внезапно на него навалилась безмерная усталость. Он потер рукой глаза и сказал:

– Ты прав. – Перегнулся через барьер и взял пачку форм, скрепленных резинкой. – Я выключу автоответчик, чтобы самому принимать звонки. Если позвонят из Департамента общественной безопасности или еще что-то всплывет – дай мне знать.

– Ладно.

Было уже поздно, и улицы опустели, когда Роберт ехал домой. Он миновал дом Рича и уже собирался, как обычно, посигналить ему, но заметил, что свет нигде в доме не горит, и понял, что брат и его домашние уже спят. Он свернул на улицу Сейджбраш, чувствуя себя одиноким. Луна уже взошла; она отражалась в окнах на фасадах всех домов на правой стороне улицы, и в ее тусклом голубоватом свете улицы выглядели пустынными и заброшенными, будто в каком-то призрачном городке.

Дорога сделала поворот у подножия холма – и началась пустыня. Дома здесь стояли дальше друг от друга, разделенные участками песка.

Во времена его родителей здесь почти никто не жил, и школьный автобус специально заезжал сюда, отклоняясь от основного маршрута, чтобы подобрать его и Рича. С тех пор появились новые дома, но этот район все еще был наименее населенной частью Рио-Верди, в котором кактусов насчитывалось гораздо больше, чем людей. Бо́льшую часть времени ему это нравилось: он мог включать свое стерео на полную катушку, не опасаясь побеспокоить своих соседей, или тренироваться в стрельбе в пустыне за домом, не опасаясь, что может попасть во что-то, кроме камней. Но иногда Роберт все-таки чувствовал свою изолированность от остального города, от остального мира; в такие минуты он думал, что вместо того, чтобы выкупать долю Рича, ему стоило продать родительский дом, и тогда они с братом оба переехали бы ближе к городку.

Он притормозил у своего почтового ящика и опустил стекло, проверяя, не пришла ли почта. Вытащил три счета, бросил их на пассажирское сиденье, потом проехал по старым мосткам через канаву и остановился на немощеной дорожке перед сараем для хранения инструментов.

Когда он входил, как всегда, в доме никого не было, и в безмолвной гостиной царила темнота. Он жил один уже дольше, чем был женат, но все-таки успел привыкнуть к некоторым обстоятельствам семейной жизни и скучал по ним.

Одним из них было возвращение в теплый и освещенный дом.

Роберт бросил ключи на кофейный столик и включил свет в гостиной, столовой и на кухне. В доме, как ему показалось, было тише, чем обычно. Роберт подошел к телевизору и включил его, чтобы слышать хотя бы какие-то звуки. На канале HBO показывали фильм, в котором полицейский детектив приглашал молодую симпатичную женщину зайти к нему домой.

Роберт добрался до кухни, достал пиво из холодильника и какое-то время стоял в дверном проеме и смотрел в телевизор. Он не мог вспомнить, когда в последний раз приглашал к себе женщину. Их было очень мало после Джули – потаскушки на одну ночь, которых он подцеплял в барах; но и тех он приводил домой скорее назло, а не для удовольствия, чтобы ему было чем ответить Джули, если когда-нибудь они снова будут вместе.

Однако они так и не воссоединились – вообще больше никогда не встречались после той последней встречи в суде, – и Роберт постепенно перестал приводить к себе домой девиц, поняв, что это бессмысленно.

Больше всего пугало то, что ему они были, в общем, не нужны. Секс напрочь исчез из его жизни, и это его нимало не беспокоило. Роберт даже не мог вспомнить, когда в последний раз трахался.

Он сел на диван в подавленном настроении.

Иногда его посещала мысль о том, а не тратит ли он свою жизнь понапрасну в Рио-Верди?

Роберт никогда не жил в каком-то другом месте, даже не выезжал за пределы Аризоны дольше, чем на несколько дней, и не знал, что это такое – жить в другом штате. Рич часто говорил Роберту, что ему повезло и что он не совершил такой же ошибки, как Рич, когда решил уехать. Но Роберт сомневался, что брат прав. Рич всегда был другим, всегда. Он и в тюрьме был бы счастлив, если бы там у него было достаточно книг для чтения. Сам Роберт, с другой стороны, жил в большей степени в реальном, а не в воображаемом мире, и ему для счастья были нужны реальные, материальные вещи.

Периодически он подумывал о том, чтобы уехать: собрать чемодан и двинуться в путь, никому ничего не сказав и не оглядываясь назад. Это была прекрасная мечта, но всего лишь мечта. Идея достаточно романтичная, чтобы привлекать его, но Роберт был практичен и понимал, что это не более чем фантазия. У него здесь были обязанности. Он не был никчемным человеком, которого никто не хватится. Он, черт возьми, был начальником полиции.

И где-то на свободе бродит убийца.

Вампир.

Роберт допил пиво и выбросил банку в мусорную корзину. И вспомнил, что обещал Теду отрубить автоответчик.

Протянув руку, он, не вставая с дивана, переключил телефон в ручной режим. Потом положил ноги на кофейный столик и пытался несколько минут смотреть телевизор, но, ощущая какое-то беспокойство, суетливо переключал каналы, не способный ни на чем сосредоточиться. Наконец встал и вышел на улицу.

Ночь была теплой; холодного ветерка, который дул по вечерам несколько предыдущих дней, сегодня не было. Роберт стоял на крыльце, облокотившись на перила, и смотрел на звезды. Были видны Венера, и Большая Медведица, и пояс Ориона, но из-за яркого света многие маленькие звезды скрывались в сумраке. Роберт перевел взгляд с неба на землю. На севере виднелась целая армия многоруких кактусов-сагуаро, выделявшихся на фоне слабого свечения городских огней. Он переступил с ноги на ногу; доски крыльца скрипнули, и поющие цикады на время смолкли. Из пустыни, с того направления, где высился пик Апачей, донесся отзвук далекого воя койота – одиночный и зловещий звук, который, несмотря на то, что Роберт всю жизнь прожил в пустыне, все еще ассоциировался у него с фильмами ужасов.

Вампиры.

Он снова почувствовал озноб и, оглядевшись, понял, что из-за особенностей рельефа с крыльца ему не видны даже огни соседних домов. Снова раздался вой койота, далекий, но ясно различимый даже на фоне возобновившегося пения цикад.

Поежившись, Роберт вернулся в дом и запер за собой дверь.


Кори завезла Анну в детский сад, а потом зашла в видеосалон, чтобы вернуть кассеты, взятые напрокат на уикенд. Кассеты нужно было вернуть еще вчера, но ей почему-то не захотелось сделать это, и они сейчас лежали на заднем сиденье ее машины. Последние несколько дней у Кори было грустное и меланхолическое настроение, и, по правде говоря, ей вообще не хотелось ничего делать. Обычно, когда она впадала в депрессию, ей удавалось взбодриться, когда она читала Анне или играла с ней; но в последнее время, похоже, у нее постоянно было подавленное настроение, что бы она ни делала. И Кори не могла понять почему. Она было подумала, что это предменструальный синдром, но проверила свой календарь, и оказалось, что месячные у нее начнутся только дней через десять.

Это из-за Рича, решила Кори. Из-за их отношений. Они стали отдаляться друг от друга.

Или скорее она стала отдаляться от него.

Рич оставался там, где и всегда, будто его удерживала прочная якорная цепь.

Проблема была в том, что она и сама никуда не двигалась.

Какое-то время у нее была идея вернуться к учебе и получить магистерскую степень. Кори даже подумывала о том, не завести ли ей с кем-нибудь роман. Но ей все не нравилось, все казалось неверным. Рич, конечно, не догадывался ни о чем. Он был так же счастлив, как всегда, забавляясь со своей маленькой газетой, писал статьи о хозяевах ранчо, получавших метан из конского навоза, и о миниатюрных старушках, когда-то встречавшихся с актерами, игравшими в малобюджетных фильмах. Кори не была уверена в том, действительно ли он считает свою работу важной, но знала, что Рич доволен ею. У него не было желания затевать что-то более амбициозное и становиться кем-то иным, кроме как хроникером скучной жизни обитателей этого заштатного городка. И он не хотел жить нигде, кроме Рио-Верди.

Ей же хотелось большего. Она знала это с самого начала, как только он привез ее впервые в этот городок, чтобы познакомить с братом. Кори старалась привыкнуть к этой дыре ради Рича. Она понимала, как много городок для него значит, как он ненавидит Калифорнию, и хотела, чтобы он был счастлив. Но, черт побери, она тоже заслуживала быть счастливой, и, возможно, пришло время, чтобы он пошел ради нее на небольшую жертву.

И ради Анны.

Кори не была уверена в том, чего бы ей хотелось для их дочери.

Она не была уверена также, что и Рич это четко представляет. Она понимала его аргументы о преступности, наркотиках и бандах в больших городах, но знала, что он понимает и ее аргументы о недостатках интеллектуальной среды в маленьких городках.

Кори вздохнула. Да уж, вот какими замечательными родителями они оказались. Суть в том, что она несчастлива. Настало время что-то менять. Даже если Кори и не знает, какие нужны перемены. Что-то в ее жизни должно измениться. Она чувствовала, как что-то давит и душит ее, хотя и не знала, что это было. Однако Кори понимала, что, если что-то в ближайшее время не пойдет по-другому, она не выдержит и сломается.

В последнее время Кори не раз задумывалась о том, что ей следует попытаться найти другую работу, уйти из газеты Рича и заняться чем-то своим. Она не говорила об этом мужу, но чем больше она об этом думала, тем разумнее ей это казалось. Новая работа не разрешит всех ее проблем, но это может быть шагом в правильном направлении.

Кори затормозила у пешеходного перехода перед зданием почты, ожидая, когда старик-ковбой перейдет дорогу, и глянула на плоскую пустыню, начинавшуюся там, где заканчивалась улица. Справа ей были видны не огороженные заборами задние дворы домов, расположенных на соседней улице; цветные рубашки и поношенное белое нижнее белье сушились на обвисших веревках; виднелись ржавые машины и их части, полузанесенные песком; на газонах, заросших давно не стриженной травой, валялись велосипеды и колеса.

Боже, какой безобразный городок… Безобразный умирающий городок. Несмотря на туристов, приезжавших в летние уикенды из Финикса и туристский комплекс-ранчо «Рокинг Ди», Рио-Верди медленно, но верно превращался в город-призрак. Он никогда не был процветающим деловым или культурным центром, но после того, как в 80-х закрылась шахта и многие жители потеряли работу, и так-то не слишком устойчивая экономика городка была разрушена. Рио-Верди не мог выжить благодаря лишь туризму, особенно туризму выходного дня, который только и был возможен в этой части штата; бизнес постепенно вымирал, и люди отправлялись в другие места в поисках работы. Только за последний год закрылись три магазина, и теперь на двухмильном участке делового центра городка было шесть пустующих зданий.

Старик-ковбой доковылял до тротуара, и Кори, надавив на педаль газа, поехала дальше. На следующем перекрестке она повернула налево на Центральную улицу, притормозила у детского сада и поставила машину на парковку у офиса газеты.

Она знала еще об одном моменте, вызывавшем у нее смутную неудовлетворенность и разочарование. Это было неясное интуитивное предчувствие, что приближается беда. Молодая женщина старалась не думать об этом и прогнать его. Это было какое-то странное и чуждое темное чувство, не имевшее отношения ни к Ричу, ни к ней самой, ни к их взаимоотношениям. Нечто масштабное, как землетрясение или война. И хотя Кори боялась задумываться об источнике этих сильных, но непонятных опасений, она подсознательно догадывалась, что эта угроза была как-то связана с ее личной неудовлетворенностью.

Женщина выключила зажигание, взяла свою сумочку с соседнего сиденья, вышла из машины, заперла ее и обошла здание, подойдя к его центральному входу. Войдя в здание, кивнула администратору.

– Как вы себя сегодня чувствуете, Кэрол?

Пожилая женщина улыбнулась.

– Пока еще слишком рано, чтобы я могла ответить. Спросите меня после обеда.

– А один из этих дней…

Кори улыбнулась собеседнице и обошла офисную перегородку, отделявшую ее стол от отдела новостей. Рич, как всегда, говорил по телефону и что-то яростно строчил в блокноте, который каким-то образом сумел обнаружить в кипе бумаг, высившейся на его столе. Он махнул ей, пожелав доброго утра, пока она ставила сумочку на свой рабочий стол, стоявший у противоположной стены. Обычно Кори садилась и сортировала свою почту, чтобы выяснить, нет ли каких-то интересных местных новостей для одной из колонок, которые редактировала; но сегодня она просто сидела и ждала, пока Рич закончит говорить по телефону.

Разглядывая отдел новостей – столы для фотомонтажа в его дальнем конце, принтер, установку для нанесения воска и сушильный аппарат, – Кори поняла, что ей смертельно надоело это место. На стенах висели одна цветная гравюра мексиканского художника Амадо Пеньи, аэрофотоснимок городка, два номера газеты в рамках и под стеклом, получившие дипломы ежегодного газетного конкурса Ассоциации новостей штата Аризона. Кори задумалась о том, почему она никогда не пыталась оставить свой след в этой комнате – хотя бы декорировать самой тот уголок, в котором стоял ее стол.

Возможно, потому, что она никогда не считала газету своей.

Защелкал и зашипел сканер полицейских радиочастот, стоявший на полке над столом Рича, который протянул руку и не глядя прибавил громкости, продолжая говорить по телефону. Полицейский диспетчер прочитал список каких-то непонятных чисел и замолчал. Рич убавил громкость.

Через пару секунд он повесил трубку, и Кори подошла к его столу.

– Нам нужно поговорить, – сказала она, усаживаясь в кресло напротив мужа.

Он нахмурился.

– Что случилось?

Кори посмотрела на него, вздохнула и покачала головой.

– Рич, – сказала она, – я хочу найти работу.

– Что ты имеешь в виду? У тебя есть работа.

– Нет, настоящую работу, за которую мне будут платить. Я устала от необходимости экономить на каждой мелочи. Я устала есть только ту еду, которую мы покупаем на двойные купоны.

– Но мне нужен помощник, чтобы верстать и печатать колонки. Если ты найдешь другую работу, мне придется искать кого-то тебе на замену, и это обойдется нам еще дороже.

– Нет. Я буду работать полный рабочий день, а ты наймешь кого-нибудь на полдня. Тебе нужен помощник только на один-два дня в неделю. Кроме того, ты будешь преподавать. Это принесет дополнительный доход.

– А как насчет Анны?

– Она возвращается из садика в полдень. Ты можешь ее забирать, и она будет здесь, в газете, с тобой. Посмотрим. Это будет зависеть от моего расписания.

Рич покачал головой, не соглашаясь.

– Ну и какую работу ты думаешь найти? В Рио-Верди не наблюдается экономического бума. Ты думаешь, в городке есть вакансии для женщины, получившей степень в области гуманитарных наук?

Она выдержала его взгляд.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Я хочу найти другую работу. Не в газете. Не с тобой.

– Почему?

– Потому что если я не сделаю этого, то свихнусь.

Они уставились друг на друга. Рич первым прервал молчание, пожал плечами и взял свою ручку.

– Отлично.

Его тон был спокойным и слегка пренебрежительным, как будто он просто устал спорить с ней. Но по опыту Кори знала, что Рич эмоционально отстранится от своих близких на неделю или чуть дольше, будет говорить с ними, только если его о чем-то спросят, и бо́льшую часть времени станет прятаться в одиночестве в своем газетном логове и дуться на нее.

Именно сейчас это ее вполне устраивало.

Кори встала. С одной стороны, ей хотелось попытаться получше все ему объяснить, помочь ему понять, что она сейчас переживает, несмотря на то, что женщина и сама себя не понимала; но какая-то другая сторона ее личности хотела идти по пути наименьшего сопротивления, и именно она победила.

– Я думаю, что поиски стоит начать прямо сейчас.

– Сообщи мне, если что-то найдешь.

Она кивнула.

– Хорошо. И я заберу Анну из садика.

Кори подошла к своему столу и взяла сумочку. Она хотела просто выйти, сказав «до свидания», но что-то заставило молодую женщину остановиться. Она улыбнулась мужу.

– Мы все обсудим позже, ладно?

Рич уже что-то писал в своем блокноте и даже не поднял головы.

– Отлично. Как хочешь.

Она стояла и ждала чего-то, но было очевидно, что ничего не произойдет, и Кори пошла к двери.

– Удачи! – кивнула ей Кэрол, когда Кори выходила на улицу.


– Подождите секунду. Он только что вошел. – Стив прикрыл рукой трубку, пока Роберт входил в офис. – Шеф, звонит женщина, думающая, что она видела парня, убившего Торреса.

– Кто она?

– Я ее не знаю. Она сказала, что ее зовут Донна Сандоваль.

Роберт в удивлении приподнял брови.

– Я знаю Донну, – сказал он, обошел барьер и взял телефонную трубку у своего заместителя.

Шериф ожидал, что позвонит какая-нибудь напуганная старушка и в панике сообщит, что видела на своей улице какого-то незнакомого мужчину, – одна из тех благонамеренных помешанных пожилых дам, которым кажется, что они знают или видели подозреваемых во всех без исключения преступлениях.

Роберт совсем не ожидал звонка от кого-то вроде Донны Сандоваль, работавшей в банке «Ферст Интерстейт», женщины, как ему было известно, умной, вызывающей доверие, ответственной и полностью лишенной воображения.

Она была идеальным свидетелем.

Возможно, теперь дело сдвинется с мертвой точки.

– Алло? – сказал он в трубку.

– Шеф Картер? Это Донна Сандоваль. Я… Я слышала о том, что случилось с мистером Торресом, и я думаю, что могла видеть мужчину, убившего его.

– В самом деле?

– Я видела мужчину, шедшего вместе с мистером Торресом в тот вечер, как раз перед тем, как его убили.

Пульс Роберта участился. Он нажал кнопку на телефоне и включил подсоединенный к телефону магнитофон.

– Я хочу записать наш разговор, Донна. Если вы не против, я оформлю это как ваше заявление, мы расшифруем и распечатаем текст, и вы сможете зайти и подписать его, когда вам будет удобно. Вы согласны?

– Конечно, почему нет.

– Хорошо. Пожалуйста, назовите мне ваше имя и адрес, а потом точно опишите, что вы видели.

– Меня зовут Донна Сандоваль. Я живу в доме номер пятьдесят пять по Джила-лейн. – Женщина откашлялась. – Вечером в прошлую пятницу около шести я ехала по Копперхед-роуд домой. Улица была пуста, но я заметила двух мужчин, идущих по тротуару от гаража Троя. Когда я подъехала ближе, то увидела, что это были мистер Торрес и еще один мужчина. Мистер Торрес… Не знаю, следует ли мне это говорить, я не хочу смешивать свои чувства с тем, что видела…

– Расскажите мне все. Позже мы решим, что важно, а что – нет.

– Мистер Торрес – по крайней мере, так мне показалось – нервничал. Вот почему я запомнила, что видела его. Он… как-то медленно шел и оглядывался через плечо, будто не хотел идти с тем, другим мужчиной. Мне показалось, что он хотел убежать.

– Как выглядел другой мужчина? Вам удалось его рассмотреть?

– Да, – женщина помолчала. – Рост около шести футов, вес – фунтов двести пятьдесят, и он хромал. Густые усы, как у моржа, при этом совершенно лысый. Одет в джинсы и джинсовый же жилет на голое тело.

Они оба замолчали. Роберт знал, что магнитофон работает, но не понимал, что ему сказать. Он уставился на крышку своего стола, пока его надежды развеивались без следа.

Донна только что описала Колдуэлла Бурка – мужчину, обвиненного и осужденного за сексуальные приставания к ее дочери Шарлотте в 1979 году. Но была одна проблема. Бурк умер пять лет назад во время драки с поножовщиной в тюрьме штата во Флоренсе.

– Донна, – тихо сказал Роберт. – Вы знаете, кого только что описали?

Женщина пару секунд помолчала.

– Да, – сказала она. – Бурк мертв. Я это знаю. Просто рассказываю вам то, что видела. Я не утверждаю, будто это был Бурк, а всего лишь описываю мужчину, которого видела вместе с мистером Торресом.

– Было уже темно. Возможно, вы не разглядели.

– Они шли под уличным фонарем рядом с гаражом. Я была в очках. И все отлично видела.

Что-то было в тоне голоса Донны, какая-то достоверность и безыскусность ее рассказа, что снова вызвало у Роберта озноб, эхо тех эмоций, которые он испытал прошлой ночью. Шериф посмотрел на Стива, который с ожиданием глядел на него, прислушиваясь к их беседе.

– Вы видели, куда пошли эти двое?

– Нет. Они двигались на запад, удаляясь от гаража; я проехала мимо них и свернула на Джила, чтобы ехать домой. Когда я услышала о том, что произошло, то подумала, что будет лучше, если я вам позвоню и расскажу о том, что видела, – вдруг это сможет вам помочь?

– Они направлялись к машине или грузовику? Возможно, вы видели какие-то незнакомые автомобили, припаркованные у гаража?

– Это все, что я видела. Все утро я ломала голову, стараясь вспомнить что-то еще, но больше ничего не припомнила.

– Вы заметили еще кого-то на улице в этом районе, кто, как и вы, мог что-то увидеть?

– Как я сказала, улица была пустой.

Донна помолчала, а когда заговорила снова, то почти шептала:

– Тот человек действительно так выглядел. Вот почему я все так отчетливо помню.

– А во что был одет мистер Торрес?

– На нем были джинсы и грязная футболка.

По спине у шефа полиции снова пробежал холодок. Именно так и был одет старик, когда они нашли его тело.

Роберт снова посмотрел на Стива, который с надеждой приподнял брови. Ему хотелось задать дополнительные вопросы, подробно обсудить все подробности истории Донны, но по ее тону Роберт понял, что такая попытка сейчас не даст результата. Он заедет к ней позже – возможно, сегодня днем, возможно, завтра утром – и поговорит лично.

– Я думаю, Донна, на сегодня достаточно, но мне может понадобиться позже задать вам еще несколько вопросов. Где вам будет удобнее поговорить? Дома или в банке?

– И там, и там удобно.

– Тогда спасибо за ваш звонок. Я распечатаю ваше заявление. Возможно, добавлю туда информацию, которую вы мне сможете сообщить позже, и тогда нужно будет, чтобы вы пришли и поставили свою подпись, хорошо?

Он повесил трубку и прошел к своему столу.

– Что-то полезное? – спросил Стив.

– Трудно сказать.

– Ей можно доверять?

– Донна Сандоваль совершенно лишена воображения. – Роберт вздохнул. – Я думаю, она видела кого-то, но не верю, что это был тот, о ком она сообщила.

– Что это означает?

– Ты помнишь Колдуэлла Бурка?

Стив отрицательно покачал головой.

– Самое крупное преступление за время моей работы в полиции. Он был педофилом, и в семьдесят девятом году его отправили в тюрьму во Флоренсе за то, что он приставал к дочери Донны.

– Это его она видела с Торресом?

– Она так его описала. Но Бурка зарезали во время драки в тюремном дворе пять лет назад.

– Так вы думаете, что она видела какого-то парня с Торресом, не рассмотрела его и приписала ему внешность того педофила?

Роберт пожал плечами.

– Не знаю.

Он посмотрел в окно. Над холмами у горизонта висело несколько облаков, но в целом голубое небо было чистым и безоблачным. Грядет жаркий день.

– Какой у нас план?

Роберт на минуту задумался. Этим утром он хотел еще раз сходить в гараж Троя, а потом прошвырнуться по улице от гаража до оврага и проверить, не упустили ли они чего-то во время первоначального осмотра. Он пошлет Стива и, может быть, Теда помочь дорожной полиции искать Майка Виджила. Днем Роберт планировал тщательно обыскать овраг от начала до конца. Они осмотрели только участок, прилегающий к тому месту, где нашли тело, и у него было чувство, что они могли что-то упустить.

– Позвони Джаду и Бену, – сказал он. – Мне понадобится каждый человек. Я хочу, чтобы сегодня собрались все.

– Но у них сегодня выходной.

– Им его компенсируют.

Роберт посмотрел на Стива.

– Ты полагаешь, что убийство и пропажа человека – это недостаточные причины для изменения обычного рабочего графика?

– Я этого не говорил.

– Надеюсь. Иначе я посоветовал бы тебе уйти из полиции и попробовать поработать продавцом в магазине обуви.

Стив покорно улыбнулся.

– Нам нужно тщательно обыскать гараж, овраг и участок между ними. Я хочу, чтобы ты с Тедом помог полиции штата в поисках Виджила.

– Как нам поступить? Просто позвонить им и сказать, что мы приедем? В общем-то… Я не…

– Я позвоню Финну в Каса Гранде и скажу ему, что вы приедете туда около полудня.

– Спасибо.

– Не давайте этим парням командовать вами. Виджил – это наш пропавший человек. Они работают на нас.

– Понял.

Снова зазвонил телефон, и Стив ответил на звонок. Роберт слушал, что говорит его заместитель, и его снова зазнобило. Он подумал об отчете Вудса. Обескровливание.

Стив повесил трубку.

– Мужчина не назвал свое имя, но он говорит, что знает, кто вампир.

– Вампир… – повторил Роберт.

Стив кивнул.

– Это все становится довольно странным, – сказал он.

– Да. – Роберт положил ноги на стол и снова выглянул из окна. – Так и есть.


Дневная жара оказалась еще более невыносимой, чем ожидал Роберт. Он стоял в тени у западной стенки оврага и допивал из банки остатки своей кока-колы. Когда же это проклятое бабье лето закончится?

Он видел, как два полицейских медленно шли по дну оврага.

Было мало надежды, что на сыпучем песке мог сохраниться отпечаток ступни, но Роберт все же надеялся что-нибудь найти: нитку, зацепившуюся за ветку куста жожоба, прядь волос, вырванную в ходе борьбы… черт побери, хотя бы выброшенную обертку от жевательной резинки.

Но вампиры не жуют резинку.

Черт возьми, ему придется относиться к этому серьезно.

Они не нашли ничего нового в гараже, и осмотр мусора на обочинах дороги тоже ничего не дал. Роберт почти сразу отозвал людей с дороги, чтобы сосредоточить все усилия здесь. У него было инстинктивное предчувствие, что они могут найти в овраге какие-то улики. Мертвые животные, разложенные, как нимб, вокруг головы Торреса, подсказывали, что неверно было полагать, будто механика убили где-то в другом месте, а потом привезли его тело сюда – все произошло именно здесь, где не могло быть никаких свидетелей.

– Шеф! – Роберт посмотрел вверх и увидел Стю Тиберта, спешившего к нему из-за изгиба оврага; его ноги вязли в песке, и он, наклонившись вперед, двигался медленно, почти как персонаж из мультфильма. – Мы что-то нашли!

Роберт отошел от стенки оврага, поставил банку кока-колы на песок, чтобы подобрать ее на обратном пути, и направился к Стю, махнув Джаду, чтобы тот следовал за ним. Его ноги также вязли в песке, но он не обращал на это внимания.

– Что это?

– Мыши! Мертвые пустынные мыши! Они примерно в ста ярдах отсюда.

Роберт остановился и нахмурился.

– Мыши?

– Похоже, что они все обескровлены! Вам стоит пойти и посмотреть на это.

Роберт почувствовал тяжесть в желудке и неожиданно пожалел, что не взял с собой Рича. Шеф полиции свернул вслед за Стю за поворот, Джад спешил вслед за ним. Впереди Роберт видел еще трех мужчин, столпившихся у осыпающейся восточной стенки оврага.

– Вон там!

Роберт, Стю и Джад дошли до места почти одновременно.

– Бен нашел их. – Стю показал на расщелину в стенке оврага. – Вон там.

Роберт посмотрел туда, куда показывал пальцем его заместитель. На дне уходившей вверх трещины лежали по всей ее длине двадцать или тридцать мертвых пустынных мышей. Они, очевидно, были полностью обескровлены и обезвожены. Их тела выглядели как меховые шарики, из которых выпустили воздух, а головки – как покрытые шерстью безглазые черепа. Вокруг верхней части тела каждой мыши располагались полукругом съежившиеся высохшие черные жуки.

– Вот ведь дерьмо, – вырвалось у Джада.

Второй мужчина посмотрел на Роберта.

– Что это означает, как вы думаете?

Роберт еще острее почувствовал тяжесть в желудке.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Поднимись-ка наверх и принеси камеру. И радио для Вудса. Я хочу, чтобы он увидел это.

Он пару секунд глядел на мертвых мышей с нимбами из дохлых жуков, а потом отвернулся.


Рич погасил свет, задернул шторы, запер офис и пошел к тыльной стороне здания, перебирая свою внушительную связку ключей в поисках ключа от пикапа. Солнце уже почти совсем село, и только половина его оранжевого диска висела над плоским краем облаков на западе, а земля, кактусы, здания и плоские холмы позади них были залиты янтарным светом, который придавал городку нереальный, «киношный» облик.

Рич стоял рядом с пикапом, сжимая пальцами ручку дверцы, и наблюдал за неспешным заходом солнца, зная, что, если наблюдать достаточно долго, он увидит, как белое небо над ним станет красным, а потом – пурпурным. Это было его любимое время дня – час сумрака, отделявший день ото дня.

Рич глубоко дышал.

Боже, он любил эту землю.

Особенно горизонт. Он любил горизонт. Стоя здесь, на парковке, он видел, как слегка загибается горизонт, сглаживая углы на севере, востоке и западе и скрадывая масштабы. Вдалеке за пустыней виднелась горная цепь, а перед ней маячили отдельные плоские холмы, но они казались лишь небольшими выпуклостями, как следы от срубленных сучьев на бревне, заметные, но недостаточно большие, чтобы повлиять на общее впечатление. Больше всего Ричу нравились открытые пространства. Здесь был простор, красивые виды; воздух – чистый, а небо – просто необъятное.

Это было первое, что он заметил, когда год после свадьбы они жили у родителей Кори в Калифорнии: небо казалось там таким маленьким. Там оно белое, а не голубое, и видны лишь его отдельные фрагменты между многоэтажными зданиями, коттеджами и деревьями. Даже в равнинных районах Лос-Анджелеса небо казалось низким – таким низким, что это вызывало клаустрофобию, – а не широким и необъятным, как в Аризоне. Рич никогда не говорил об этом Кори, но именно это стесненное пространство, невозможность по-настоящему вдохнуть полной грудью даже на улице вызывали у него столь сильное желание вернуться в Рио-Верди. Глупая причина для возвращения, полагал он, незрелая эмоциональная привязанность к месту. Но как бы странно ни выглядела эта причина, Рич чувствовал, что это правильно, и никогда не жалел о решении вернуться.

Он открыл дверцу пикапа и скользнул на сиденье. Днем хотел позвонить Роберту, но был так занят после ухода Кори, что не нашел для этого времени. Что-то мучило его. Рич должен был поговорить со своим братом и выяснить, как шло расследование, но он оправдывал свою инертность тем, что, если бы произошло нечто важное, брат позвонил бы ему. Кроме того, сканер полицейских частот молчал все время, пока он был в офисе.

Он позвонит Роберту, когда доберется домой. Рич посмотрел на часы на приборной доске, когда поворачивал ключ зажигания; его пикап ожил и мотор зарычал. Шесть сорок. Урок начинаеся в семь. У него только двадцать минут, чтобы на бегу что-то пожевать и найти в пачке бумаг на пассажирском сиденье план урока, который он набросал в прошлые выходные.

Закусочная быстрого обслуживания «Бургеры Бьюфорда» была по пути, там можно сделать заказ и, сидя в пикапе, просмотреть бумаги, пока заказ будут готовить.

Рич включил задний ход, выехал с парковки, потом переключил передачу и поехал вперед к центру, лишь на секунду притормозив на углу, а потом поспешил по 370-му шоссе к Бьюфорду.

Он миновал небольшое кирпичное здание штаб-квартиры Американского легиона [4]; на флагштоках развевались американский флаг и флаг Аризоны, цвета которых в лучах заходящего солнца выглядели необычно.

Некролог, который Рич сегодня днем написал для Мануэля Торреса, был посредственным. Он поговорил с Троем и другими коллегами Мануэля в гараже, но те не смогли подобрать слова, чтобы внятно выразить свое горе. Вдова Мануэля вообще не захотела говорить с ним; Роберт отнесся к ней с уважением и оставил ее в покое. В сложившихся обстоятельствах он сделал все возможное; он сам почти не знал усопшего, и это, а также странные обстоятельства смерти привносили почти таблоидные нотки дешевой сенсации в то, что он старался написать.

Может быть, он еще поработает над некрологом завтра и сделает еще одну попытку довести его до ума.

Рич поймал себя на том, что думает об отчете о результатах вскрытия и о том, что сказал ему Роберт. Это не было каким-то шоком. Но письменное подтверждение – отпечатанное, с датой и подписью, в трех экземплярах на официальных бланках округа – придавало происшествию оттенок подлинности и превращало то, что раньше было просто подозрением, в пугающий факт. Он был прав, сказав своему брату, что это похоже на фильм ужасов.

Коронер, как ему было известно, убеждал миссис Торрес кремировать тело покойного мужа, и хотя она была ревностной католичкой и хотела достойного погребения для своего мужа, женщина неохотно согласилась на кремацию, решив захоронить урну с прахом усопшего в обычной могиле на кладбище, а не помещать ее в колумбарий. Эта капитуляция веры беспокоила Рича, потому что он знал, что послужило для нее толчком. Весь день он слышал шепот и прозрачные намеки. Он знал, о каком слове теперь думал каждый.

Вампир.

Именно вера жителей городка в то, что подобное создание может существовать, побудило Вудса предложить кремацию, а миссис Торрес – согласиться на эту в любом другом случае не приемлемую для нее альтернативу нормальным похоронам.

Кремация служила гарантией того, что Мануэль Торрес не восстанет снова из мертвых.

Рич хотел было разозлиться на такой возврат к суевериям вполне разумных, на первый взгляд, людей, но он сам видел труп, видел нимб из мертвых животных, поэтому подлинной злости не испытывал. Ссохшаяся и пустая оболочка того, что еще недавно было живым телом старика, пугала его гораздо больше, чем вчера.

В не меньшей степени Рича пугала перспектива массовой истерии и параноидальной паники.

В глубине души он не верил в вампиров. С Мануэлем Торресом произошло нечто странное, но у Рича не было сомнений, что, как только убийцу найдут, появится рациональное объяснение этой смерти.

Он въехал на грунтовую парковку перед заведением Бьюфорда и припарковался рядом с пыльным джипом, на ржавом бампере которого красовалась круглая наклейка с эмблемой Национальной стрелковой ассоциации [5]. Читая освещенное меню, Рич понял, что проголодался больше, чем обычно. Сегодня он не удовлетворится, как обычно, гамбургером и средним стаканчиком кока-колы.

Стресс всегда вызывал у него голод.

В этом была и вина Кори. Она могла бы подождать, пока все немного успокоится, а не вешать эти проблемы на него. Рич убеждал себя, что не должен быть с ней таким суровым и черствым – он ее муж, а не только главный редактор; ему следовало понять ее точку зрения. Но, как не уставала повторять его жена, в этом была его постоянная проблема. Он слишком эгоистичный и безразличный, поэтому и не умел ей сочувствовать.

Но, черт возьми, ей следовало предупредить его.

Она уже нашла работу. Это удивило Рича. Ей повезло оказаться в нужное время в нужном месте, и теперь она была секретарем церкви Святой Троицы. Это приемлемо, как он полагал, но тот факт, что она будет работать на пастора Уиллера, немного беспокоил Рича. Он не был лично знаком с пастором и практически не общался с ним, за исключением коротких телефонных разговоров о событиях для колонки «Церковные новости» в его газете, но у него сразу сложилось впечатление о Уиллере как о скользком типе и шарлатане, человеке, который стремился стать телепроповедником, и явно подходил на эту роль. Ему не нравился Уиллер и не нравилось, что его жена будет работать на Уиллера, но Рич решил, что в данный момент, вероятно, будет разумнее промолчать. Хотя он не был уверен в том, что сможет поддержать жену в этом ее решении.

Сам Бьюфорд, светловолосый, коротко стриженный бывший морской пехотинец, лишь чуть-чуть утративший военную выправку, подошел к окошку.

– Что вы хотели бы сегодня?

– Я возьму двойной чизбургер, большой пакет картошки фри и большой двойной шоколадный коктейль.

Бьюфорд усмехнулся.

– Плохой день, а?

– И он еще продолжается.

– С вас четыре доллара и сорок пять центов.

Рич открыл бумажник и протянул пятидолларовую купюру. Бьюфорд дал ему сдачу: два четвертака и одну десятицентовую монету.

– Итак, вы действительно думаете, что это вампир?

– Что? – Рич уставился на Бьюфорда.

Тот пожал плечами.

– Слухи.

– Никаких вампиров не существует.

– Ну, даже если они и существуют, у меня здесь достаточно чеснока, чтобы продержаться до утра, – рассмеялся Бьюфорд.

Рич натянуто улыбнулся.

– Послушайте, у меня есть еще несколько дел, так что, когда моя еда будет готова, посигнальте мне. Я буду сидеть в пикапе.

– Я так и сделаю.

Рич медленно пошел к пикапу. Даже Бьюфорд заговорил о вампирах.

Сегодня вечером, после возвращения домой, надо позвонить брату. Им много чего нужно обсудить.

Сью стояла рядом со спортивным залом и разглядывала вестибюль.

Она испытывала странное чувство, снова оказавшись здесь. Сью не возвращалась в школу с выпускного вечера, и, хотя прошло всего два года, теперь ей все показалось уменьшившимся: двери, фонтанчики с питьевой водой, шкафчики… Как будто попала в школу для гномов. Также Сью почувствовала какую-то угрозу, хотя совсем не ожидала, что такое возможно. Для нее школа всегда была убежищем, спокойной гаванью, в которой даже нецивилизованные люди вынуждены были вести себя цивилизованно. Микрообщество, созданное учителями, администраторами и другими обладавшими полномочиями взрослыми, являлось для нее очень приятной средой, резко контрастировавшей с грубым и хаотичным миром за пределами школьных стен.

Но все изменилось. То знакомое общество закрыли на ночь, а когда оно снова открылось, то оказалось вдруг уменьшенной и чуждой пародией на ее прежнее излюбленное место. Сью посмотрела направо на дверь женского туалета, и ее поразило, какая та маленькая. Возможно, это было только ее воображение, но, как и все остальное в этом здании, двери будто съежились и казались подходящими по размеру только для младших классов средней школы.

Сью смотрела прямо вперед. А вот коридоры не съежились – они, казалось, стали длиннее. И темнее.

Девушка поежилась, повернулась и посмотрела на парковку, на которой не было видно других машин, кроме ее собственной. Она снова оглядела коридор. Он выглядел как туннель или пещера, а задернутые шторы напоминали сталактиты, сталагмиты и скальные выступы. Тени перекрывались, создавая иллюзорные формы там, где их на самом деле не было, погружая в полную тьму те места, где уже царил сумрак. Кое-где светили лампы, но их было мало, и они находились на большом расстоянии друг от друга. Сью начала сомневаться: вдруг она неверно прочла расписание занятий и перепутала день? Единственным источником яркого света были уличные фонари на углах зданий, направленные вниз, и отдельные закрытые предохранительной сеткой лампочки, висевшие на потолке коридора очень далеко друг от друга. Свет около шкафчиков не горел, и окна всех классов были темными.

Сью вглядывалась в расписание занятий, которое держала в руке, пытаясь что-нибудь разглядеть в сумраке. Нет, сегодня четвертое число, и занятия должны начинаться именно сегодня.

Почему школа совсем пуста? Почему в ней больше никого нет?

И почему ей так страшно идти по коридору?

Тишина.

Вот основная причина, объяснявшая, почему Сью стояла здесь и не двигалась с места. Тишина. Ни один звук не нарушал абсолютного безмолвия этого места; не было слышно ни голосов, ни звука шагов, будто она находилась в полном вакууме или в склепе. Даже уличный шум, казалось, не мог преодолеть невидимый барьер, окружавший здание школы.

Это было глупо. Она просто тупица. Причина того, что здесь было так темно и тихо, заключалось в том, что вечерние занятия проводились в другом крыле школы. По привычке она приехала на парковку для школьников на южной стороне школьного комплекса. Ей же следовало парковаться на северной стороне, где находилась парковка для преподавателей. Девушке просто было нужно пройти по коридору мимо рядов шкафчиков и классов для старшеклассников, чтобы оказаться там, где ей следовало быть.

Но она не хотела идти по этому коридору.

Сью вглядывалась в темноту. Была ли это игра ее воображения или редкие лампы в коридоре светили сейчас слабее, чем несколько минут назад? И тени изменили свое положение? Девушка кашлянула и сглотнула – ее кашель прогремел в тишине, как ружейный выстрел. Почему она не слышит никаких звуков из других частей городка за пределами школьного комплекса?

Потом она заметила какое-то движение в дальнем конце коридора. Сердце девушки бешено забилось. Черная бесформенная тень пересекла освещенный участок и снова скрылась в сумраке. Сью показалось, что она все еще видит эту черную тень, настолько непроницаемую для света, что та угадывалась даже в темноте, но не могла различить ее форму.

Сью сделала глубокий вдох. Она никогда не боялась темноты, вообще не испытывала обычных детских страхов, но не могла избавиться от ощущения, что кто-то или что-то ожидает ее в дальнем конце коридора. Она ощущала размер существа и его огромный возраст.

Именно этот невообразимый возраст пугал девушку больше всего.

Во рту у нее пересохло, руки дрожали. Она обернулась и выбежала на парковку, направляясь к своей машине. Завозилась с ключами, пытаясь отпереть дверцу. Сью была уверена в том, что если обернется, то увидит, как сзади к ней подбирается большой древний угольно-черный призрак, делающийся все огромнее.

Она наконец нашла нужный ключ и сумела отпереть машину, больно ударившись коленкой о дверцу, когда распахнула ее. Запрыгнула в машину, захлопнула дверцу и только затем осмотрелась.

Она ничего не увидела. Парковка была пуста. Все еще подсознательно опасаясь, что она здесь не одна и что, если что-то с ней случится, никто не услышит ее крика, Сью вставила ключ зажигания, завела мотор и тронулась с места.

Она не понимала, почему оказалась такой глупой, почему сразу не поняла, что парковка была пустой, потому что занятия проводились в другом крыле школы. Сью сказала Джанин и пообещала своим родителям, что будет осторожна, а вместо этого вела себя как полная идиотка.

Она подумала о Мануэле Торресе и попыталась представить, как может выглядеть полностью обескровленное тело старика.

Сью ехала по узкой грунтовой дорожке вокруг школы на парковку для преподавателей. Там был яркий свет, много машин, и студенты маленькими группками шли к своим аудиториям. Она припарковалась рядом с микроавтобусом «додж». Ужас и паника постепенно прошли.

Еще минуту назад Сью была готова бежать к незнакомым людям и кричать, что на них напали монстры. Сейчас, хотя она все еще ощущала страх, глядя на темное южное крыло школы, и не могла забыть о черном, меняющем форму призраке, мысль, будто какой-то монстр прячется в школе, поджидая свою жертву, казалась абсурдным и мелодраматическим продуктом слишком живого воображения. И все же девушка не могла избавиться от ощущения, что совсем недавно ей грозила реальная опасность. Возможно, ей следовало сообщить преподавателю, что она видела нечто подозрительное, прятавшееся в коридоре, чтобы он послал кого-нибудь проверить.

Сью шла вслед за двумя пожилыми женщинами, несшими кисти и альбомы для набросков – очевидно, они записались в класс по рисованию. Около кабинета директора женщины пошли налево, к неспециализированным классным комнатам, а Сью повернула направо.

Она довольно легко нашла аудиторию 211, где у нее в старших классах школы были уроки английского, и вошла. Ей опять все показалось маленьким: столы, классные доски, само помещение. Пока она была здесь единственным студентом. Преподаватель показался ей знакомым. Чисто выбритый мужчина, которому было немного за тридцать, стоял у доски, глядя на пустые ряды столов. Он улыбнулся девушке.

Оба они одновременно посмотрели на стенные часы.

– Еще пять минут, – сказал преподаватель. – Не похоже, что будет слишком много студентов.

Сью вежливо улыбнулась ему и устроилась за столом в середине класса.

Мужчина посмотрел на список, который держал в руке.

– Вы Сьюзен Уинг?

– Да, – кивнула она. – Сью.

– Ну что же, вы единственная, кто записался на этот курс. Было еще два человека в списке, но оба они отказались. Я надеялся, что кто-то еще запишется в последний момент, но что-то непохоже. – Он натянуто улыбнулся. – Журналистика теперь совсем не так популярна, как было после Уотергейта [6].

– Что если никто больше не придет? – спросила Сью.

– Тогда курс отменят. Нам нужно не менее шести человек.

Он снова посмотрел на часы: было без трех минут семь.

– Да, кстати, меня зовут Рич Картер, я редактор «Рио-Верди газетт». Вы можете называть меня Рич.

Вздохнув, Сью посмотрела на свой стол.

– Я очень хотела изучать этот курс.

– А я очень хотел преподавать его. Мне нужен дополнительный заработок.

– Мне нужно пройти дополнительно несколько курсов. Я хочу сдать их в колледже Пуэбло, а потом перевестись в Университет Южной Аризоны, но подходящих курсов предлагают мало.

Рич прошел по центральному проходу к двери, выглянул в коридор и посмотрел в оба его конца. Снова взглянул на часы.

– Семь. Не думаю, что кто-то еще придет.

Сью встала.

– Вы проходили раньше какие-то другие курсы, связанные с журналистикой? Работали в школьной газете или у вас был какой-то другой опыт?

Сью отрицательно покачала головой.

– Что же, вам нужны любые зачетные курсы или вас действительно интересует журналистика?

– И то, и другое.

– Причина, по которой я вас спросил, заключается в том, что я могу дать вам возможность получить реальный журналистский опыт. Вы сумеете одним выстрелом убить сразу двух зайцев. От меня только что ушел один из моих репортеров, и мне нужна замена. Вам нужно будет набирать тексты, верстать их, вы познакомитесь со спецификой газетного бизнеса. Конечно, вы будете работать неполный рабочий день, и я буду платить вам сдельно. Повременно или за определенный объем текста – как вам будет выгоднее.

– А я получу зачет за этот курс?

Рич рассмеялся.

– Конечно. Я поговорю с деканом. Мы назовем это «самостоятельными занятиями» или как-то еще в этом роде.

– Спасибо.

– Если не сочтете это бесцеремонным, можно мне спросить, почему вы не поступили в один из двухгодичных общественных колледжей в долине Колорадо? Немного странно ждать, пока колледж в Пуэбло предложит зачетные курсы. Возможно, вам придется ждать несколько лет.

Сью покраснела.

– У меня нет выбора. Мы не сможем позволить себе ничего другого.

Рич кивнул.

– Я вас понял. – Он внимательно посмотрел на нее. – Вы ведь работаете в том китайском ресторане?

– Он принадлежит моей семье, – призналась Сью.

– Так я и думал.

Рич вырвал лист бумаги из своего блокнота и что-то написал на нем.

– Вот, – сказал он, протянув ей этот листок. – Это номер телефона газеты. Позвоните мне завтра утром около десяти, и мы все уладим.

– Хорошо.

– Тогда мы поговорим завтра.

Сью направилась к двери, но потом увидела, что на улице совсем темно по сравнению с освещенным классом. Девушка обернулась к Ричу.

– Вы тоже уходите?

Он отрицательно покачал головой.

– Я должен оставаться здесь до семи двадцати, на тот случай, если кто-то все же придет.

– Ну, тогда увидимся завтра. – Сью сглотнула – ее сердце сильно стучало, и заставила себя выйти в коридор.

На улице было не так уж страшно. В других классах горел свет, и на парковке было много опоздавших студентов и преподавателей. Она бросила взгляд на темное крыло школы, и у нее по рукам снова побежали мурашки. Теперь, как ей казалось, было бы глупо пытаться рассказывать кому-либо о том, что она видела, или даже намекать на это, но страх у нее еще не прошел.

Сью побежала по освещенной парковке к своему «универсалу».

Она так и не смогла успокоиться, пока здание школы не пропало из зеркала заднего вида.

Пастор Уиллер не спал, когда Иисус появился во второй раз.

Вечером Клэн вышел в вестибюль, чтобы запереть двери церкви, когда почувствовал легкое изменение качества воздуха. Казалось, что вдруг стало легче дышать; он почувствовал себя легким, открытым, будто освободился разом от своих проблем и всего негатива, будто раскрылся весь его потенциал и мысли потекли свободно, без всяких помех.

Пастор обернулся, но ничего не увидел, кроме параллельных рядов пустых скамеек и последних лучей заходившего солнца, зажигавших маленькие радуги по краям оконных витражей.

Он повернулся в прежнем направлении и увидел Иисуса.

Спаситель стоял перед алтарем во всей Своей славе и величии и глядел на крест, висевший над кафедрой. Этот полусгнивший крест пастор нашел в пустыне поблизости от Голдфилда и сам отреставрировал. Уиллер задержал дыхание, не решаясь двинуться с места. Он зачарованно смотрел на затылок Иисуса, на Его длинные, роскошные рыжевато-каштановые волосы. Гордыня была грехом, Уиллер знал это, но тем не менее он ощущал гордость, зная, что Спаситель доволен его усилиями. Крест был собран из старых железнодорожных шпал, но дерево выцвело почти до белизны, долго пролежав под открытым небом, когда он нашел его у заброшенного городка; сухое дерево было иссечено песком и местами растрескалось. Он нес крест на плече, как когда-то нес его Иисус, но не по улицам Иерусалима на Голгофу, а через пустыню к машине. Уиллер провел немало дней и ночей, полируя крест, покрывая его тончайшими ароматными маслами, и, когда все было закончено, он знал: это нечто особенное. Он знал: то, что он сделал, хорошо.

В то время он проповедовал в Финиксе, а после два раза переезжал, но не расставался с этим крестом, всегда сопровождавшим его в переездах.

Сегодня, когда Иисус повернулся к нему, улыбаясь, грудь Уиллера распирало от гордости, и он был в экстазе.

– Ты создал прекрасную вещь, – сказал Христос. Его голос заполнил воздух безмолвной церкви музыкой, вознесся к балкам, поддерживавшим крутую крышу, а потом изящно отразился от них, заполнив все пространство. – Мужчины захотят, чтобы их распяли на твоем кресте. Женщины будут молить о том, чтобы их прибили гвоздями к такому дереву.

– Да, – прошептал Уиллер.

Он стоял неподвижно, и теплый восторг переполнял его. Сейчас, в реальной жизни, его чувства были гораздо сильнее, чем в прошлом в видениях, – теперь они более непосредственные; физическое ощущение необычной благости распространилось по его телу, наполнило его голову, сердце, пальцы и ступни. Это чувство было не похоже ни на что другое, и он знал без всяких сомнений, что это было нечто, не сравнимое с удовольствием от наркотиков или секса или с любым другим состоянием эйфории, которое может вызвать у себя сам человек. Такое могло происходить только в присутствии Господа.

– Ты внял моим словам, – сказал Иисус, – но еще многое предстоит сделать.

Было что-то одновременно величественное и грозное в облике Христа, когда Он говорил – хотя все это и воплощалось слабыми средствами человеческой речи для того, чтобы Уиллер смог это понять, – и пастор чувствовал приводящую в трепет мощь Господа, отражавшуюся в его уже знакомых чертах. Как и раньше, у Уиллера были вопросы, которые ему хотелось задать, и тайны, которые он хотел узнать, но, как и раньше, он не решился говорить и молчал в присутствии Спасителя.

Иисус кивнул, показав, что все понимает.

– На все твои вопросы будут даны ответы, – сказал Он.

Слезы благодарности наполнили глаза пастора.

– Благодарю тебя, Господи.

Иисус снова улыбнулся, и Его улыбка озарила сумрачную церковь светом благодати. Он показал своей прекрасной рукой на мир за оконными витражами.

– Этот город – дом греха. Он заполнен нечестивцами и должен быть очищен, прежде чем сможет стать домом Господа. Он должен быть очищен кровью виновных.

Информация потоком хлынула в разум Уиллера; он достиг полного понимания тех идей, на которые Иисус лишь намекнул в своих словах. Все необходимые действия теперь были ясны и понятны. Уиллер видел лица, искаженные муками, они были рассечены, и по ним текла кровь; чистая и изысканная красота смерти этих людей была их вкладом в возвеличивание вящей славы Господа. Он видел головы и руки, изящно отделенные от тел, искусно рассеченные и выпотрошенные торсы, ручьи испорченной крови, бегущие в реку прощения, которая текла прямо к Иисусу Христу. Он видел убитых грешников, жертвоприношения, обезглавливания и распятия. Он видел праведников, радовавшихся смерти нечестивых, добродетельных, потрясавших оружием очищающей боли в войне добродетельных и чистых против грешников, видел целомудренных и чистых, радостно приветствовавших освобождение измученных душ грешников, дарованное им Господом Всемогущим.

Все эти образы помогли Уиллеру, неожиданно придали ему сил, и все же ему потребовалась вся его смелость, чтобы поднять голову и прямо обратиться к Иисусу.

– Я купил некоторые вещи для церкви.

Пастор произнес эти слова хриплым шепотом, потом повернулся и наощупь открыл дверь в кладовку, находившуюся позади него, чтобы показать, что он купил в Финиксе.

Кандалы. Веревка. Медвежий капкан. Ножи. Иисус улыбнулся, и лучистое сияние, всегда окружавшее Его, стало еще ярче.

Уиллер почувствовал у Спасителя голод, страстное, почти физически ощутимое желание. Взгляд Христа скользнул по разложенным инструментам для пыток; Он одобрительно посмотрел на Уиллера, Его глаза сверкали.

– Ты все хорошо сделал, сын мой.

И снова священника переполнило почти невыносимое чувство гордости. Господь доволен его поступками!

– У тебя сорок дней, – сказал Иисус. – Сорок дней для завершения твоей задачи.

Уиллер молча кивнул. Сорок было любимым числом Господа. Когда он первый раз уничтожил Землю, потопом смыв порочность и беззаконие, дождь шел сорок дней и сорок ночей. Когда Христос уединился в пустыне, он провел там сорок дней и сорок ночей.

Теперь Иисус давал ему сорок дней и сорок ночей, чтобы завершить создание Его церкви.

Горе ему, если он потерпит неудачу.

Иисус отвернулся, и на мгновение Уиллер подумал, что Спаситель похож на его отца. Он увидел знакомую тяжелую челюсть и тонкий нос. Волна холода накрыла его, и она задрожал, потрясенный этим сходством. Потом внимание пастора отвлекла черная тень, которая закрыла на время цветную радугу, двигаясь мимо оконных витражей.

Когда он снова опустил глаза, Иисус уже исчез – только мягкое свечение слегка колебалось в воздухе на том месте, где Он только что был.

Глаза Уиллера наполнились слезами, а его сердце радостно забилось; он опустился на колени и поцеловал то место на полу, где стоял Иисус. Затем запер дверь кладовой и закрыл в ней благословенные инструменты, с помощью которых воля Господа будет выполнена.


Каркас баптистской церкви привезли в пятницу утром на двух больших автомобильных платформах, а третий автомобиль – автокран – привез остальные элементы конструкции и декора в своем грузовом отделении. Кроме водителей приехали также волонтеры из Американского совета христианских церквей. Еще Уиллер нанял на день двух квалифицированных работников из строительной фирмы. И потом, четверо мужчин-прихожан добровольно вызвались помочь собирать церковь.


Пастор стоял рядом с оператором крана, плотным, дочерна загоревшим мужчиной в строительной каске, пока грузовые платформы маневрировали, чтобы занять нужную позицию у пустого участка, прилегавшего к уже существующей церкви. Крановщик, хмуро наблюдавший за этим, повернулся к пастору.

– Где мы поставим эту структуру?

Уиллер указал на пустующий участок с северной стороны церкви. Десять прихожан почти неделю убирали мусор и выравнивали этот участок.

– Прямо здесь.

– У вас нет фундамента. У вас не подведены коммуникации.

– Мы поставим ее прямо здесь.

Оператор крана огляделся, затем подозрительно посмотрел на Уиллера и спросил его:

– У вас есть хоть какие-то разрешения? На строительство? На подключение канализации? На подключение электричества?

– Мы собираемся поставить ее здесь. – Уиллер спокойно улыбался.

– Вы не можете этого сделать. Нам нужно все согласовать и выполнить необходимые процедуры. Я собираюсь поговорить с Дейвисом. Совет не может ставить церковь в каком-либо месте, не получив разрешений.

– Поговорите с Дейвисом, – сказал Уиллер.

С разрешениями все было в порядке – он получил их от властей округа несколько дней тому назад и уже показал их координатору, но не собирался лично объяснять что-либо этому назойливому и невежественному ничтожеству. Пастор понаблюдал, как крановщик шел через пустырь к грузовикам, а потом удовлетворенно огляделся вокруг. Он увидел городок таким, каким тот явился ему в видении: жесткая пустынная почва, покрытая мягкой травой и прекрасными цветами. Пыльные и обветшалые здания выглядели лучше, чем новые, сверкая свежей краской и чисто вымытыми окнами. В центре этого обновленного городка, в центре нового мира, он видел Церковь живого Христа, великолепный монумент величия Господа.

Уиллер благосклонно улыбнулся группе зевак, собравшихся на улице, чтобы узнать причину всей этой суеты. Он знал, что скоро они будут мертвы, обреченные гореть в аду, познав гнев Всемогущего. Они уже не будут путаться у него под ногами и досаждать ему, вторгаясь в его жизнь со своими мелочными и убогими заботами светского мира. О них позаботится рука Господа. Своим умственным взором он видел освежеванного живьем Лэнга Кросби: кожа содрана с лица, а выпученные глазные яблоки, белевшие на этой кровавой маске, похожи на глаза жука. Он видел Джейн Пейдж с рваной раной между ног, там, где был источник ее греховности.

Он глубоко дышал и чувствовал себя хорошо. Это будет особый день.

Весьма особый.

Даже с помощью работников АСХЦ, церковных волонтеров и рабочих из строительной компании ушло все утро и бо́льшая часть дня, чтобы собрать две секции здания и поставить каркас на место. Случилась пара незначительных происшествий: одно окно разбилось, когда кран слишком резко опустил первую секцию на землю, и небольшой участок внизу восточной стены был поврежден, когда его задел угол грузовой платформы. Но в целом все прошло гладко, и к ночи воссозданная церковь – по крайней мере, снаружи – выглядела почти так же, как на прежнем месте в Финиксе.

Только когда стало совсем темно, пастор Уиллер наконец сказал всем, что пора заканчивать. Третий грузовик-автокран пока еще не разгрузили, но две грузовые платформы были уже пусты. Первая фаза работы будет завершена завтра. Работников АСХЦ разместили в домах вызвавшихся приютить их на ночь прихожан, Уиллер проводил их всех к хозяевам и сердечно поблагодарил. Потом он вернулся в церковь, взял свою пластиковую чашку чая со льдом с капота одного из грузовиков и вошел в пока еще пустой остов новой пристройки.

Деревянный пол был уложен прямо на земле, хотя все строители и добровольцы АСХЦ не советовали этого делать. Все выглядело хорошо. На следующей неделе они снесут часть стены и соединят пристройку со старой церковью. Уиллер уже представлял себе, как будет выглядеть полностью завершенный проект, законченная Церковь Живого Христа, молитвенный дом – такой большой и уникальный, что на пустынном горизонте он будет казаться выше, чем пик Апачей, выглядеть внушительнее, чем окружающие холмы, и станет служить маяком для многих и многих, кто придет к ней восславить Господа.

Уиллер ощутил, как дрожь предчувствия пробежала по его телу. В воскресенье он собирался сообщить своей пастве, что Господь Иисус Христос вернулся. Он собирался рассказать им о том, что видел, и о том, что ему было поведано. Пастор не знал, как они воспримут эти благие новости, но это только усиливало его восторг.

Это отделит зерна от плевел в его пастве. Это определит ее будущее.

Уиллер сделал глоток чая со льдом и скривился, потому что к нему на язык – а потом и в горло – вместе с жидкостью попало нечто зернистое и с очень неприятным вкусом. Он снял с пластиковой кружки крышку и поднес ее к свету, светившему из окна. На единственном потемневшем кусочке лимона копошились десятки мелких мошек размером с булавочную головку. Еще больше черных точек плавали в темном чае между кубиками льда. Какой-то вид плодовых мушек, предположил пастор. Он хотел выйти и выплеснуть содержимое чашки на землю, когда вдруг понял, что, как и все остальное, это также было частью плана Господа.

Если бы Иисус не хотел, чтобы он проглотил мушек, то не допустил бы, чтобы они оказались в его чае.

Уиллер задумался на пару секунд, потом прочел короткую благодарственную молитву, снова закрыл крышку, сжал губами соломинку и стал пить.


В последний час перед закрытием посетителей почти не было, поэтому они поужинали жареным рисом со свининой и куриной лапшой, которую кто-то заказал по телефону, но не забрал, а потом раньше обычного закрыли ресторан. Сью и Джон вытерли столы и подмели пол в зале, пока мать и бабушка мыли тарелки. Их отец наводил порядок на кухне. Они в этот раз уехали домой вовремя и чуть позже девяти прибыли к дому.

Хотя на улице уже было темно, Крис Чепмен и Род Малверн стояли на полоске желтой травы, разделявшей их участки, и разговаривали. Сью помахала им, когда вышла из машины. Они помахали ей в ответ и возобновили свою беседу. Ни тот, ни другой не обратил на ее родителей никакого внимания. Девушка захлопнула дверцу машины и последовала за отцом и матерью, которые пошли к дому самым коротким путем, мимо ивы. За многие годы она уже привыкла к такому поведению соседей, и хотя ей, наверное, следовало на них разозлиться, на самом деле Сью было все равно. Она воспринимала эту ситуацию, как элемент Обычного Порядка Вещей.

Обычный Порядок Вещей.

Сью пришла к убеждению: он проявлялся в том, что покупатели обычно не ведут себя по-настоящему дружелюбно и не сближаются с владельцами магазинов, ресторанов или с другими людьми, с которыми ведут бизнес, что между ними автоматически вырастает стена, которая мешает более близким контактам. Но она знала, что это не всегда так. Майк Фазио, владелец пиццерии «Майк пицца плейс» в торговом центре «Башас», похоже, дружил со многими своими покупателями. Хэнк и Тара Фаррел, хозяева видеосалона, часто общались со своими клиентами. Разница заключалась в том, что ее близкие были китайцами.

Сью не нравилось думать об этом. Она испытывала дискомфорт, и девушку не покидало ощущение, что она слишком чувствительна. Когда Сью видела в теленовостях, как выходцы из Азии протестуют против показа фильмов про Чарли Чана [7] или мультфильмов, тиражирующих стереотипные представления о людях из восточных стран, Сью всегда чувствовала неловкость: ей хотелось поддержать протестующих, и она знала, что должна быть солидарна с ними, но, с другой стороны, она не могла полностью с ними согласиться. Девушка старалась убедить себя в том, что теперь расовая принадлежность уже не влияет на то, как другие люди воспринимают ее и ее близких или ведут себя по отношению к ним. В конце концов, многие консервативно настроенные белые жители городка восхищались темнокожими звездами спорта, футболистами и баскетболистами. Их дети покупали музыкальные записи темнокожих поп-звезд. Разумно ли ей было считать, что к ее близким относятся по-другому только потому, что они китайцы? Да. Потому что за все эти годы ее семья так и не стала своей, к ним все еще относились как к аутсайдерам, а не как к членам общины. Даже самые приятные клиенты, шутившие и смеявшиеся с ней, дружелюбно и уважительно относившиеся к ее родителям, если встречались с ней и с ее близкими в ресторане, в иное время общались с ними напряженно и холодно. Они могли кивнуть, иногда улыбнуться, в лучшем случае сказать «привет», но непринужденного общения не получалось, если они не были в привычных ролях клиента и официанта. Нельзя сказать, что ее семью избегали или не любили – к ним просто относились по-другому.

И так было потому, что они – китайцы.

Сью никогда не сталкивалась с предвзятым отношением к ней. У нее всегда имелась группа близких друзей, к ней относились справедливо, она не подвергалась дискриминации, ее принимали сверстники и дети, вместе с которыми она росла. Но у ее родителей не было друзей в городке, и они находились в социальной изоляции. Дело было не столько в цвете кожи, раскосых глазах или каких-то других особенностях внешности – от всех остальных их отделял язык. Их акцент и плохой английский подчеркивали, что они из другой страны, из другой культуры, и, когда они говорили по-китайски, это звучало оскорблением для других людей.

Но таков был Обычный Порядок Вещей.

Ночь выдалась теплой, ни ветерка; на темном фоне неба, как маленькие алмазы, сверкали звезды. Сью глядела на небо, пока шла с родителями к дому. Она заметила, что созвездия сместились по сравнению с тем положением, которое занимали, когда она разглядывала небо в прошлый раз; теперь они были ближе к своему зимнему стоянию, и девушка подумала о том, как быстро летит время. Только что закончилось лето, а скоро уже наступит Рождество.

Потом еще одно лето. Потом снова Рождество. Казалось, время движется в два раза быстрее, чем в школьные годы.

Войдя в дом, ее отец разулся и отнес остатки еды из ресторана на кухню. Джон, не разуваясь, сразу пошел в гостиную, включил телевизор и улегся на диван. Мать и бабушка сняли обувь и последовали за отцом в кухню.

Сью постояла немного в дверях, потом сняла свои сандалии, глядя на веер с розовыми цветами, висевший на стене. Девушка не знала, следует ли ей уйти в свою спальню или нужно помочь родителям и бабушке в кухне. Интуиция подсказывала ей, что лучше пойти к себе в комнату.

Что-то сегодня было не так. У Сью весь вечер было странное чувство, будто над ней висит какой-то злой рок; правда, ей было не так страшно, как тогда в школе. Она хотела лечь в кровать и забыть об этом. Это вэй.

Плохо.

Сью слышала, как бабушка тихо говорила с родителями на кухне. Весь вечер старушка была необычно молчалива; она даже не слушала свои любимые аудиозаписи, когда резала овощи на кухне в ресторане. Несколько раз, обернувшись, Сью ловила на себе ее пристальный и странный взгляд; еще она заметила, что бабушка так же странно посматривает и на ее брата. И родители заметили перемену в бабушкином настроении – она догадалась об этом, поскольку они общались друг с другом вежливо, а не препирались по любому поводу, как обычно, но никто из них не сказал о происходящем ни слова, и они продолжали заниматься привычными делами.

Девушка посмотрела на кухню, а потом изменила свое решение: не направилась ни на кухню, ни к себе в спальню, а нашла трусливый выход из ситуации. Она подошла к Джону, растянувшемуся на диване: его голова лежала на одном подлокотнике, а ступни упирались в другой.

– Подвинься. Дай мне сесть.

– Отвали, – ответил он.

– Сам отвали.

– Убирайся. Ты закрываешь мне экран.

– Отлично, тогда… – Она уселась ему на ноги.

– Эй! – закричал юноша, пытаясь выбраться из-под нее. – Перестань!

– И не подумаю.

– Ты слишком толстая. Мне больно!

– Тогда подвинь свои ноги, чтобы я могла сесть.

– Тогда встань, чтобы я мог подвинуться.

Сью встала, и брат, быстро дав ей пинка, скатился с дивана и отскочил в сторону. Оглянулся, проверяя, не собирается ли она ответить ему тем же, а потом лег на полу перед телевизором и сморщил нос.

– Я не могу сидеть рядом с тобой. Ты воняешь.

– Это ты воняешь, – парировала девушка. – Помойся.

– Сьюзен!

Сью обернулась на звук бабушкиного голоса. Старая женщина стояла в дверном проеме, и ее растрепанные седые волосы, подсвеченные неярким светом с кухни, подчеркивали резкие черты ее лица. На какой-то момент она показалась девушке похожей на ведьму, и Сью поежилась от испуга. Но, войдя в комнату, старушка уже выглядела как обычно.

Сью заставила себя улыбнуться.

– В чем дело, бабушка? – спросила она по-китайски.

– Пойдем-ка со мной в мою комнату. Я хочу что-то тебе дать.

– Хорошо. – Сью была озадачена, но задавать бабушке вопросы было бы невежливо, поэтому она встала с дивана и пошла вслед за нею по коридору. Не успела она выйти, как Джон вскочил и снова разместился на диване.

В комнате бабушки, как всегда, пахло затхлостью, и лекарствами, и травами – запахами старости. На небольшом тиковом прикроватном столике стояли две бутылки женьшеня, распространявшие самый сильный из запахов этой комнаты. Одна из бутылок, та, которая поменьше, была наполнена мелко нарезанными кусочками корня. В другой, в прозрачной жидкости, плавал целый корень женьшеня, похожий на маленького человечка, заключенного в стекло. Боковые корешки казались ручками, а нижние – ножками.

Сью всегда нравилось приходить в бабушкину комнату. В ней было чуть теплее, чем в других помещениях, и она казалась девушке очень экзотичной: кусочком Китая, перенесенным в Аризону, что резко контрастировало с американизированным китайским декором, созданным ее родителями в других частях дома. Ей нравились темная ширма из трех секций, отделявшая спальную зону от дневной, огромная расписанная вручную ваза в углу, мебель со сложной резьбой. Сегодня, однако, эта таинственная экзотика немного ее беспокоила, и сумрачная комната показалась девушке слишком темной.

Сморщившись, будто от боли, бабушка неловко уселась на край кровати. Она ссутулилась, когда кровать просела под ее тяжестью, и впервые показалась Сью старой. Совсем старой. Глубокие морщины вокруг ее рта и глаз оставались неизменными так долго, сколько Сью себя помнила, и казались неотъемлемыми элементами ее лица. Теперь они изменились: спустились ниже к подбородку, подобрались ближе к щекам и лбу, и их дополняла сеть мелких морщинок, так что кожа казалась почти мумифицированной.

Сью отвернулась, не желая смотреть на бабушку при таком освещении, и сосредоточила внимание на старых фотографиях из Гонконга, стоявших на комоде между новыми фото ее и Джона. Там была фотография, на которой бабушка и ее мать стояли перед джонкой в гавани Гонконга; на другой ее дедушка держал живого цыпленка, купленного у одного из уличных продавцов; еще на одной бабушка была сфотографирована с двумя друзьями на фоне черного паровоза. Сотни раз за все эти годы, скучными вечерами или в дождливые дни, бабушка рассказывала истории, связанные с каждым из этих снимков, и обещала, что когда-нибудь они вместе съездят в Гонконг. Но теперь Сью понимала, что в реальности этого не будет. Эта мысль расстроила девушку; раньше она еще никогда не чувствовала такой безнадежности, печали и пустоты.

Сью пожалела о том, что сразу не отправилась в спальню, когда они пришли домой: тогда можно было бы притвориться спящей.

– Сьюзен…

Девушка снова посмотрела на кровать.

– Я хочу дать тебе это.

Бабушка вынула из ящика своего прикроватного столика ожерелье и протянула его внучке слегка трясущимися руками. Во все еще открытом ящике виднелись кусочки ткани и старые пустые бутылочки из-под лекарств.

Ожерелье – тонкая золотая цепочка с кулоном из белого нефрита [8] – показалось ей смутно знакомым. Сью осторожно взяла его в руки и стала рассматривать нефрит.

– Он настоящий?

Бабушка утвердительно кивнула.

– Он добыт в горах Куньлунь в провинции Хотан. Мне подарили его на свадьбу.

Теперь Сью узнала ожерелье, которое видела на фотографиях.

– Я носила его, пока твой дедушка был жив, но, когда он умер, сняла. Я планировала сберечь его, чтобы подарить тебе на свадьбу, но решила сделать это сегодня.

Сью попыталась вернуть ожерелье бабушке.

– Когда-нибудь я выйду замуж, тогда ты его мне и подаришь.

– Нет. – Бабушка подняла руки в знак отказа. – Я хочу дать тебе его сейчас.

Сью внимательно вгляделась в кулон. Это был молочно-белый нефрит редчайшей разновидности. Он был круглым, и на нем были вырезаны две фигурки: дракон и феникс, слившиеся вместе. Они символизировали мужчину и женщину, соединенных браком.

– Я не могу его принять, – сказала девушка.

– Ты должна. Я не возьму его назад.

– Я еще не выхожу замуж.

– Я, возможно, не доживу до твоей свадьбы.

Сью уставилась на бабушку – она начала понимать. Девушка ощутила неприятную тяжесть в желудке.

– Ты ведь не собираешься умирать? Ведь правда? Ты ведь не начала раздавать свои вещи, потому что…

Бабушка улыбнулась.

– Я не умираю.

– Тогда почему ты…

– Наступит день, когда я умру. Это может случиться скоро.

– Бабушка…

Старая женщина вздохнула.

– Я даю тебе это ожерелье для твоей защиты. Я знаю, ты не веришь в то, во что верю я, но прошу тебя оказать мне одну небольшую услугу. Носи это ожерелье. Оно защитит тебя от всякого зла. Ты пока можешь этого не понимать, можешь думать, что я глупая, но, думаю, однажды ты все поймешь и будешь мне благодарна.

Зло.

Теперь Сью посмотрела на ожерелье в новом свете. Она уже видела не красоту сплетенных фигурок, но зубы дракона и когти феникса. Однако вместо того, чтобы помочь ей почувствовать себя защищенной, вместо того, чтобы подбодрить ее, ожерелье пугало ее: девушка почувствовала волну холода, по шее у нее побежали мурашки. Хотя она, возможно, и не верила во все, во что верила ее бабушка, но не была и таким скептиком, каким пыталась казаться, и мысль о том, что ей нужно носить нечто, обладающие сверхъестественной силой, пугала Сью.

Она подумала о странной тени, скрывавшейся в темном школьном коридоре.

Зло.

– Ты наложила заклинание… на это?

Бабушка рассмеялась тонким музыкальным смехом. Ее глаза также смеялись, и впервые после того, как Сью вошла в комнату, она немного расслабилась. Возможно, зря она принимала все слишком близко к сердцу.

– Я не знаю никаких заклинаний. Я не ведьма. – Бабушка усмехнулась. – Или ты думаешь, что я ведьма?

– Нет, – ответила смущенная Сью.

– Ожерелье защитит тебя, потому что это нефрит. Не потому, что на него было наложено заклинание, не потому, что его обработали травами, и не из-за смысла вырезанных на нем символических рисунков. Все, что сделано из нефрита, защитит тебя.

– О!..

– Я даю тебе это ожерелье, потому что собиралась отдать его тебе в любом случае. Просто решила сделать это пораньше. – Ее улыбка пропала. – Но я не хочу, чтобы ты упоминала об этом при Джоне или твоих родителях. Это только между нами. Ты поняла?

Сью согласно кивнула.

– Вот и хорошо. Ты будешь носить ожерелье?

– Да.

– Все время?

– Даже когда я сплю или моюсь в душе?

– Именно.

– До конца моей жизни?

– Пока не пройдет опасность.

Сью посмотрела на бабушку, снова подумала, какой старой она выглядит, заметила поредевшие волосы, худобу.

– Да, бабушка, – сказала она.

– Отлично. – Старушка улыбнулась. – Ты моя любимая внучка.

Сью улыбнулась.

– Я твоя единственная внучка.

– Даже если бы были другие, ты была бы моей любимой. – Она потерла глаза и зевнула, но слишком акцентированно и слегка наигранно. – Уже поздно. Ложись спать. Завтра увидимся. Потом мы поговорим обо всем подробнее.

Сью поняла, что ей пора уходить. Она быстро обняла бабушку, заметив на сморщенной коже ее худенького запястья нефритовый браслет.

– Спасибо, бабушка, – сказала она, показывая на ожерелье. – Я всегда буду беречь его.

Сью пожелала бабушке спокойной ночи и вышла из ее спальни, переполненная противоречивыми чувствами, не понимая, была ли она напугана или просто печальна, успокоена или встревожена. Сью определенно устала, и ей хотелось спать, но вместо этого девушка вернулась в гостиную, где Джон снова лежал на полу, а родители сидели на диване.

Она молча постояла в дверном проеме, наблюдая, пока не обнаружила то, что искала.

На левой руке Джона, на среднем пальце, она увидела белое нефритовое кольцо.

На шеях ее родителей красовались ожерелья, также с белым нефритом.


В коридоре послышались шаги двух пар ног. Тяжелые и легкие.

Рич поставил пальцы на клавиатуру компьютера и уставился на зеленые буквы, появившиеся в верхней части экрана, как будто он все это время работал на компьютере. Он почувствовал присутствие Кори за спиной еще до того, как увидел белую тень, отразившуюся на экране монитора, а потом тень на своих разложенных на столе бумагах. Он напечатал какое-то предложение, которое не собирался использовать, но оно выглядело правдоподобно, на тот случай, если жена заглянет на экран через его плечо.

Кори стояла молча, вынуждая его заговорить первым, но Анна – как всегда, ненамеренно – разрешила эту патовую ситуацию.

– Мы идем в церковь, папочка.

Ее маленькая мягкая ручка обняла его за шею. Дочка поцеловала его в небритую щеку и хихикнула, уколовшись.

– Это хорошо.

– Ты пойдешь с нами? – спросила Кори.

Рич повернулся к ней и отрицательно покачал головой, показав на компьютер.

– Мне нужно закончить эту статью.

Кори безучастно взглянула на него и ничего не сказала. Рич был смущен из-за очевидности своей отговорки и не хотел смотреть жене в глаза, но заставил себя выдержать ее взгляд. Они играли в эту игру уже долгое время. Когда они только поженились, Рич сказал ей, что он не любитель ходить в церковь, но Кори ответила, что если он действительно ее любит, то будет ходить туда вместе с ней. Она добавила, что иногда делает то, что ей не хочется делать, потому что так хочется ему, а Рич должен делать то же самое для нее. Тогда он пошел в церковь. Потом появилась Анна, и они согласились, что для девочки будет хорошо, если они будут вместе ходить в церковь. Но годы шли, и Рич постепенно стал отлынивать от этой воскресной обязанности, ссылаясь на занятость работой, усталость или болезнь. Сначала он ходил в церковь через раз, но, когда его нежелание начало выглядеть очевидным, стал варьировать систему – ходил в церковь две недели подряд, а потом пропускал следующую неделю, или, посетив церковь, пропускал следующие две недели.

Теперь он вообще перестал ходить туда.

Это никак не было связано с религией. Дело было в самой церкви. Рич не мог побороть ощущение, что напрасно тратит воскресное утро, посещая службы. Воскресным утром нужно было есть вафли, валяться на диване, читать газеты и слушать музыку. Никаких проповедей.

И никакого пастора Клэна Уиллера.

Это было важной причиной его отказа нынче утром. Теперь, когда Кори стала секретарем Уиллера, она чувствовала себя обязанной посещать его проповеди. Рич же такого обязательства на себя не брал. Его и прежняя методистская церковь не слишком вдохновляла, но, даже если бы его тащили за гениталии, он не пошел бы на проповеди Уиллера. Он не мог придумать никакой более бессмысленный способ потратить свой единственный настоящий выходной, чем сидя на неудобной скамейке рядом с кучкой лицемерных незнакомых ханжей, слушать, как какой-то свихнувшийся пастор пугает его адскими муками и вечным проклятьем. Лучше уж он останется дома.

– Пойдем с нами, папочка, – умоляла Анна. – Ты не был с нами в церкви так давно…

– Это ничего. У него есть более важные дела. – Кори взяла Анну за руку и повела ее к дверям.

Рич не удостоил жену ответа, но улыбнулся и послал воздушный поцелуй Анне.

– Не беспокойся, милая. Я буду здесь, когда вы будете возвращаться, и, если вовремя закончу свою статью, мы сходим в кафе-мороженое.

– Да! Мороженое!

Кори сверкнула на Рича глазами.

– Пойдем, – сказала она. – Мы опоздаем.

Он смотрел, как они вышли из комнаты: пританцовывающая и счастливая Анна и намеренно громко топающая и мрачная Кори. Что с ним происходит? Рич знал, что Кори ненавидит, когда он понапрасну тратит деньги и водит Анну в кафе-мороженое. Зачем он намеренно и сознательно подначивает ее? Рич вздохнул и тупо уставился на экран. Он не знал.

Вчера вечером у них была ссора, серьезная ссора, но, когда они проснулись утром, казалось, что раны уже исцелились. Они поцеловались, потом почти начали заниматься любовью – и, наверное, занялись бы, если бы Анна не проснулась.

Но во время завтрака что-то пошло не так. Что-то изменилось, испортилось, и Рич никак не мог понять, что именно. Он читал спортивный раздел своей любимой газеты, Кори молча приготовила завтрак, и оба они почему-то говорили только с Анной, которая без умолку болтала, к счастью, не чувствуя изменившейся атмосферы.

Хлопнула внешняя дверь. Рич увидел две мелькнувшие белые фигуры – большую и маленькую, спустившиеся с крыльца.

Кори шло ее воскресное платье, не мог не признать Рич. Он пожалел, что не сказал ей об этом. В прежние дни, если бы ему пришла такая мысль, как сейчас, он бы стал действовать – выбежал на улицу, затащил ее в дом, уложил на спинку дивана, задрал платье, стащил ее трусики и овладел ею сзади.

И она бы не возражала.

Но сейчас…

Сейчас все было по-другому.

Он глядел в окно, как Кори вела Анну по дорожке к своей машине.

Когда эта машина стала ее машиной? А его пикап? Когда они начали делить свою общую собственность? Или так было всегда? Он не смог вспомнить.

Рич наблюдал, как его жена и дочь сели в машину, закрыли двери, пристегнулись ремнями и уехали. Анна помахала ему, когда они тронулись. Кори даже не посмотрела в его направлении.

Вообще-то он не соврал Кори. У него действительно много работы, и она знала это. Ему нужно сверстать и ее колонки, в дополнение к его собственной обычной работе. И за последнюю неделю было много новостей. Рич хотел бы, чтобы она ему хоть немного сочувствовала.

Девушка из класса по журналистике должна была прийти завтра, и это точно поможет ему в выпуске газеты: Сью показалась Ричу сообразительной, и он не сомневался, что она быстро овладеет техническими аспектами набора и верстки; но он пока не знал, умеет ли она писать. Когда Сью позвонила в пятницу, он попросил ее принести образец созданного ею текста, и девушка пообещала что-нибудь найти, но у него создалось впечатление, что она ничего не пробовала писать после окончания школы.

Рич взял со стола блокнот и просмотрел свои заметки. Главной историей будет Майк Виджил. Водителя грузовика так и не нашли, хотя его грузовик был обнаружен на шоссе примерно в сорока километрах от Каса-Гранде. Ричу нужно было только позвонить в полицию штата и узнать о текущем состоянии дел, а потом поговорить с Робертом и выяснить новости местной полиции.

Роберт, он знал, был обижен на него. Хотя брат никогда раньше не пытался вмешиваться в содержание газеты, он не хотел, чтобы Рич писал о мертвых мышах, и даже специально просил его не упоминать о них. Рич чуть было не уступил ему. Со всеми этими разговорами о вампирах он также боялся спровоцировать панику и вполне мог понять точку зрения брата. Но не мог согласиться с аргументом, будто эта история может помешать расследованию смерти Мануэля Торреса. В итоге он решил, что статья о ней будет интересна и оригинальна. Все же Рич пошел на компромисс и поместил статью не на первой полосе, а на второй, как тематическую, но Роберту это все равно не понравилось.

Черт, подумал Рич, это была хорошая история. Он считал верным свое решение опубликовать ее. Если бы газета работала с одним из телеграфных агентств, статью, вероятно, уже перепечатали бы другие издания. Кроме того, несмотря на ожидания Роберта, паники не было – напротив, овраг стал значительно популярнее среди туристов после публикации статьи. За последние два дня небольшие группы людей, в основном подростков, посетили место происшествия и прочесали прилегающий к нему район, пытаясь сами найти каких-то убитых загадочным способом животных.

Рич не говорил с братом после публикации статьи и считал, что ему лучше подождать и дать возможность Роберту позвонить первым. Теперь он не знал, следует ли позвонить Роберту домой, или лучше днем набрать номер полицейского участка. Он вообще не был уверен, разрешит ли брат ссылаться на него.

Рич положил блокнот на стол, взял пустую кофейную чашку и направился в кухню за новой порцией кофе. В гостиной все еще пахло завтраком: кленовым сиропом, арахисовым маслом, вафлями и джемом. Кори помыла, высушила и убрала посуду, но вафельница все еще стояла на кухонной стойке, и на ее нижней части подсыхали капельки масла.

Рич убрал вафельницу в шкафчик под раковиной и налил себе последнюю чашку кофе. В доме было тихо: никаких звуков, кроме его собственных шагов. На секунду он пожалел, что не пошел в церковь вместе с Кори и Анной. Потом напомнил себе, что тогда бы ему пришлось целый час выслушивать бред Уиллера, и сразу уверился в том, что принял правильное решение.

Он зашел в гостиную, включил стерео, поставил старый альбом группы «Джетро Талл» и пошел в спальню звонить Роберту.


Церковь была заполнена людьми, на улице было полно припаркованных легковых машин и пикапов, и почти все места на скамьях был заняты. Кори стояла у входа, крепко держала Анну за руку и искала место, чтобы сесть. Ее удивило такое количество прихожан. Кори не знала, что церковь Святой Троицы была так популярна. Она сама пришла сегодня, потому что работала в этой церкви и считала посещение воскресных служб одной из своих обязанностей. В глубине души она считала, что оказывает пастору Уиллеру услугу.

Он казался таким… неуклюжим в общении, таким чопорным, что ей было трудно поверить в то, что у него столько последователей. Для молодой женщины было шоком обнаружить, что на этой единственной утренней службе собралось больше людей, чем она видела за все время в методистской церкви.

Неудивительно, что Уиллер хотел расширить здание. Кори подумала о своей прежней церкви, о добром пасторе Франклине, который читал свои лучшие проповеди в полупустой церкви, и немедленно ощутила чувство вины. Возможно, ей нужно было объяснить Франклину, почему она теперь стала посещать церковь Святой Троицы. Она не была близко знакома с пастором, никогда не говорила с ним с глазу на глаз – лишь обязательное рукопожатие в конце каждой службы, – но он всегда казался Кори добрым, мягким и деликатным пожилым человеком, и она сейчас понимала, что ей следует ему сообщить: она теперь посещает другую церковь не потому, что он что-то сделал не так, и не из-за недостатков его проповедей – единственная причина заключается в том, что она теперь работает секретарем у пастора Уиллера.

Возможно, ей следовало посещать службы в обеих церквях.

Кори почувствовала, что Анна тянет ее за рукав.

– Вон там есть место, мамочка. Видишь? Рядом с той толстой женщиной?

– Тише! – одернула Кори дочь.

Действительно, на скамье рядом с полной пожилой женщиной, одетой в платье со слишком ярким цветочным рисунком, было свободное место, и Кори повела туда Анну по проходу, покрытому ковровой дорожкой. Ей показалось, что все смотрят на них с дочкой как на чужаков, пока они шли по центральному проходу, хотя она и знала, что церковь открыта для всех. Кори не понимала, почему не стала настаивать на том, чтобы Рич пошел вместе с ними. Если у него было время, чтобы позже сходить с Анной в кафе-мороженое, значит, он сумел бы найти время и для посещения церкви. Но это было так характерно для ее мужа. Он не подумал о том, что она впервые идет в новую церковь и ей может понадобиться моральная поддержка, рука, на которую она могла бы опереться в окружении незнакомцев.

Но Кори заранее это знала. Она изучила его характер. И за все эти годы должна была понять, что, если ей хотелось, чтобы Рич что-то сделал, ей нужно было сказать об этом прямо. Сам он никогда ни о чем не догадывался. И не догадается… Это было основной проблемой их брака. Недопонимание. Упрямое нежелание обеих сторон приспосабливаться к стилю действий друг друга.

Кори следовало прямо обратиться к Ричу, попросить его пойти в церковь вместе с ней и объяснить, зачем ей это нужно. Она могла обсудить это с мужем вчера вечером или утром. Он бы пошел. Но какая-то тщеславная, донкихотская и безнадежно идеалистическая струнка ее характера заставляла ее сохранять молчание в тщетной надежде, что, возможно, в этот раз он сам вызовется пойти с ними. В то же время другая сторона ее индивидуальности получала удовольствие от мысли о том, что теперь у нее будет повод упрекнуть мужа, что он не делает того, что она хочет, хотя Кори и знала заранее, что все будет именно так.

Боже, почему все было так сложно?

Кори села рядом с Анной. На полке, прикрепленной к спинке скамьи перед ними, не было сборника церковных гимнов, и вообще не было никаких книг, только несколько скрепленных вместе листков ксерокопий. Она посмотрела на людей, сидевших рядом с ними.

Несколько лиц Кори где-то видела, но среди прихожан не оказалось ни одного человека, с кем бы она дружила или была знакома.

Анна снова потянула ее за рукав.

– Посмотри на крест, – прошептала она и показала на него.

Кори посмотрела. Она бывала в церкви каждый день, с тех пор как поступила на работу, но обычно она проводила время в своем кабинете, и у нее раньше не было возможности рассмотреть интерьер. Теперь ее взгляд привлек огромный деревянный крест, укрепленный на стене за кафедрой. Он не был простым украшением или же символом распятия – огромную деревянную махину можно было хоть сейчас использовать по назначению.

Крест был высотой почти в два человеческих роста и, хотя и стоял на полу, доставал почти до потолка. Кори содрогнулась.

В нем было что-то, вызывавшее у женщины неприятное чувство – то ли дело было в его пропорциях, то ли в блеске гладко отполированного дерева.

Она оторвала свой взгляд от креста и стала смотреть на окна с витражами, найдя утешение в привычной ей нормальности цветных стекол.

– Мамочка, – прошептала Анна, – кажется, начинается.

– Да, – сказала Кори.

Разговоры прихожан постепенно смолкали, переходя в шепот, а затем в церкви воцарилась полная тишина, когда пастор Уиллер вошел в вестибюль. Кори не была знакома с особенностями ритуалов этой деноминации, но она посетила достаточно количество воскресных служб в разных церквях, чтобы знать, когда и что следует делать. Они с Анной вставали вместе с другими прихожанами, когда это требовалось, склоняли головы во время молитвы и вежливо поднимались со своих мест, когда прихожане пели гимны.

Потом Уиллер начал свою проповедь.

Он стоял за кафедрой, держал Библию в руке и внимательно оглядывал лица своих прихожан. Пастор увидел Кори и улыбнулся ей. Кто-то тихо кашлянул, люди ерзали на скамейках.

– Я видел Иисуса Христа, – сказал он, в его тихом голосе слышались и благоговение, и гордость. – Он говорил со мной.

Пастор Уиллер на секунду замолчал, чтобы вся важность его слов дошла до них, а потом пересказал содержание своей беседы с Христом.

Он рассказал им о своем виде́нии и о встрече в церкви.

Кори смотрела на проповедника, пока он говорил, и ей было страшно. Она хотела уйти, хотела убежать, но была слишком испугана, чтобы сделать это. Она не сомневалась в том, что Уиллер видел Иисуса – доказательствами были его лицо, его голос, аура восторга, окружавшая его, – но эта благая весть не вызвала у нее той радости, которую должна была вызвать. Когда она заглянула поверх голов прихожан в глаза проповедника, ее сердце испуганно забилось, и она почувствовала глубокий и неодолимый ужас.

Что с ней произошло? Кори всегда считала себя хорошим человеком и в целом добрым христианином. Еще в детстве она приняла Иисуса в своем сердце и с тех пор старалась слушаться его заветов. Ее чувства по отношению к Христу были всегда позитивными, без всяких оговорок.

Так почему же она была напугана?

– У него есть план, – продолжил проповедник.

Теперь он улыбался, обретя свой привычный ритм.

– У Иисуса есть план. Он собирается установить Царство Божие на Земле, и Он выбрал наш скромный городок и нашу скромную церковь зерном, из которого Его величие будет расти. Мы были избраны, чтобы стать первыми гражданами Царства Господа, как предсказано пророками: «Иисус принесет свет и правду в этот больной и беспорядочный мир, и падшие послужат пушечным мясом для битвы Христа…»

Кори почувствовала, как Анна взяла и сжала ее руку.

– Мамочка, мне страшно.

Кори тоже была напугана, но ободряюще улыбнулась дочери.

– Совсем нечего бояться, – прошептала она.

– Я хочу домой.

– Тише.

Кори положила руку на плечо Анны и сосредоточила свое внимание на пасторе. Она слышала плач и крики других напуганных детей и шепот родителей, пытавшихся их успокоить. Воцарившийся в церкви страх был почти материален, хотя молодой женщине было непонятно, почему слова пастора вызвали такую реакцию.

Проповедь продолжилась. Это была гипнотическая смесь из пересказа бесед пастора с Иисусом, пророчеств из Библии и его личной интерпретации того и другого. Уиллер детально описал свой план строительства церкви Живого Христа, призвал всех помочь в сборе пожертвований и добровольно работать для завершения его проекта, который навсегда изменит судьбу человечества.

Уиллер был вдохновляющим, умелым оратором. Кори должна была это признать. Страх, повисший в воздухе вначале, превратился в предвкушение и ожидание, а потом в восторг. Мужчины, окружавшие ее, распевали «Слава Господу!», а женщины выкрикивали «Аллилуйя!», и Кори вдруг сама почувствовал, как ее захватывает, несмотря на страх, вихрь восторженных эмоций, вдохновленных словами пастора.

Только вот… Где-то в глубине души она не могла понять, зачем понадобилась Уиллеру вся эта мирская суета – просьбы о пожертвованиях и помощи волонтеров, – если Иисус уже поручил ему строить Его церковь. Разве Иисусу, который мог исцелять больных и оживлять мертвых, нужны были все эти обычные приемы телевизионных проповедников, чтобы гарантировать, что Его воля будет выполнена?

Пастор Клэн Уиллер снова взглянул на Кори, и женщина содрогнулась, ощущая свою вину за святотатственную мысль. Кто она такая, чтобы сомневаться в действиях Всемогущего?

Кори провела остаток проповеди, сосредоточившись взглядом на спинке скамейки в предыдущем ряду и стараясь вслушиваться в слова проповедника.

После службы они с Анной быстро пошли к своей машине. Девочка, обычно воодушевленная и чрезмерно разговорчивая, после вынужденного молчания в церкви была тихой и немного подавленной, поэтому они шли молча. И другие прихожане почти не говорили друг с другом, тихо подходя к своим легковушкам и пикапам.

Кори шагала к их «Ниссану». Внешне все было нормально: она шла, держа за руку Анну, на ее лице застыло обычное спокойное выражение, но на душе было мятежно. Она была напугана, глубоко, по-настоящему напугана, и казалась себе персонажем когда-то увиденного фильма, знавшего, что конец света неизбежен, но не имевшего возможности поделиться этой информацией с окружающими людьми, беспечными и счастливыми.

Но почему Второе Пришествие вызывало у нее подобные чувства?

Второе Пришествие.

Она хотела разделить свой груз с Ричем, рассказать ему о происходящем, он бы успокоил ее и убедил в том, что все будет в порядке. Но она знала, что Рич не поверит в пришествие Христа. Он объяснит это религиозным энтузиазмом, подумает, что Уиллер или лгал, или был введен в заблуждением собственным фанатизмом.

Кори, вероятно, подумала бы так и сама, если бы не знала Уиллера и сама не слышала, как он говорил со своей паствой; не существовало никакого способа правдоподобно имитировать это сверхъестественное воодушевление, эту способность вызвать ликование и страх, которой он обладал.

И так было всю эту неделю, только что поняла она.

Они добрались до машины, Кори достала ключи из сумочки и открыла дверцу машины для Анны.

– Иисус действительно говорил с пастором? – спросила дочь.

Нет не говорил, хотелось ответить Кори, но она поняла, что не сможет лгать дочери.

И почему бы ей хотеть лгать?

– Да, говорил, – ответила девочке мать.

Она обошла машину и подошла к водительской дверце. Анна дотянулась до замка со своего места и отперла дверь.

– Иисус страшный? – спросила она.

– Перестань задавать так много вопросов.

Анна упрямо сложила руки на груди.

– Отлично. Тогда я спрошу у папочки.

Кори вздохнула.

– Нет, Иисус не страшный. Иисус добрый. Иисус любит тебя.

– Как песнопения?

– Да. – Кори включила мотор.

– Ты не хочешь, чтобы я спросила у папочки, правда?

– Нет. Я не думаю, что нам следует говорить об этом папочке. У него сейчас там много дел и… я просто не хочу, чтобы ты рассказывала ему о том, что поведал нам пастор. Я скажу папочке, когда придет время, ладно?

– А если он меня спросит?

– Он тебя не спросит.

– Ты хочешь, чтобы я лгала папочке?

– Нет, я не хочу, чтобы ты лгала, – сказал Кори раздраженно. – Анна, пристегни ремень.

– Иисус страшный, разве нет?

Они отъехали от тротуара.

– Мамочка?

– Я не знаю, – призналась Кори. – Может быть, да.


Зазвонивший телефон разбудил Роберта в самой середине сна.

Он был единственным живым существом на Земле и бродил по бесконечной пустыне, переступая через мертвые высохшие тела мужчин и женщин, детей и домашних животных. Он старался смотреть не под ноги, а на далекий плоский горизонт, потому что знал, что если посмотрит вниз, то увидит тысячи пустых глазниц, уставившихся на него.

Звонок телефона спас его, вытащив из этого адского мира, и он почти сразу снял трубку, мгновенно проснувшись. Посмотрел на светящийся в темноте циферблат часов и отметил время. Десять сорок. Он спал всего двадцать минут?

– Картер слушает.

– Шеф? – Это был Стю.

– Да. В чем дело?

– Какие-то вандалы разгромили кладбище.

– Ради всего святого, ты разбудил меня из-за этого?

– Я…

– Тебе не обязательно звонить мне всякий раз, когда какой-нибудь пьяный подросток споткнется о могильную плиту…

– Могилы были раскопаны.

Роберт сел и отбросил одеяло.

– Могилы? Несколько?

– Много.

– Я встречусь там с тобой в пять.

Роберт повесил трубку, надел брюки, натянул все еще застегнутую рубашку – он просто стащил ее через голову, когда ложился спать, – и быстро пригладил волосы рукой. Потом обулся, схватил с комода ключи и бумажник и поспешил на улицу, на ходу пристегивая кобуру. Когда Роберт тронулся, в зеркале заднего вида он видел облако пыли, поднятой покрышками его машины и подсвеченной красными габаритными огнями.

Патрульная машина Стю была уже на кладбище, припаркованная прямо напротив кованых ворот, и Роберт знал из переговоров по радио, что Тед тоже был с ним. Красно-синие мигалки были выключены, но прожекторы на патрульной машине были направлены на кладбище; они освещали все, что располагалось непосредственно за воротами, и создавали странную иллюзию плоского пространства. В лучах мощных галогенных ламп кладбище было похоже на театральную декорацию – из-за слишком резкого контраста света и теней, мешавшего разглядеть и оценить причиненный ущерб через пыльное ветровое стекло.

Роберт остановился рядом с машиной Стю, открыл дверцу и вышел из автомобиля. И выдохнул:

– Боже мой…

Все могилы были раскопаны и осквернены. Ни один участок не остался неповрежденным. Газоны за забором, прежде ровные и ухоженные, теперь представляли собой хаотическое чередование ям и куч вырытой земли. Многие могильные плиты были разбиты или перевернуты, везде были разбросаны открытые гробы и их обломки; кости и разлагающиеся останки лежали на деревянных досках и на камнях, полузасыпанные землей. Одна рука скелета свисала с низких ветвей единственной росшей на кладбище пустынной акации и казалась нелепой имитацией в стерильном свете галогенных ламп.

Роберт включил прожекторы и на своей машине и направил их свет левее, на еще неосвещенный участок. На кладбище не было никакого движения и никаких признаков присутствия Стю или Теда, но, оглядевшись, он заметил силуэты двух полицейских в освещенном дверном проеме дома кладбищенского смотрителя на другой стороне улицы. Повернувшись к кладбищу спиной, ступил на гравий, громко хрустевший под каблуками его ботинок, и подошел к дому. Позади Стю и Теда Роберт разглядел внутри дома Ли Хилмана – кладбищенского смотрителя. Старик выглядел встревоженным, он нервно переминался с ноги на ногу и, не осознавая этого, все время гладил рукой дверной засов.

Роберт дошел до бетонной дорожки. Как нередко бывает с одинокими стариками, Хилман упорно покупал и носил вещи, соответствовавшие последним веяниям моды, и именно поэтому выглядел еще более жалко и нелепо, чем если бы донашивал то, что было модно во времена его молодости. Роберт всегда немного жалел его, потому что старик никогда не казался ему счастливым и приспособленным к жизни человеком, а сейчас эта жалость еще больше усилилась.

– Джентльмены, – Роберт кивнул в знак приветствия, поднимаясь на крыльцо.

– Я не знаю, как это могло произойти! – сказал Хилман. – Господом клянусь! – Его голос звучал выше, чем обычно, старик говорил быстро, и Роберт понял, что он не только встревожен, но и сильно напуган.

– Что произошло?

Стю закрыл блокнот, в который только что что-то записывал.

– Он говорит, что запер ворота в девять, как обычно, и все было хорошо. Он покричал и посветил фонариком, чтобы убедиться в том, что никого случайно не запер на кладбище, а потом отправился домой. Там принял душ, а когда подошел к окну, чтобы задернуть шторы, заметил, что кладбищенские ворота открыты. Старик оделся, перешел улицу и, увидев раскопанные могилы, позвонил в полицейский участок.

– Именно так все и произошло!

– Всего за один час? Все эти могилы были раскопаны всего за один час?

– Господом Богом клянусь, все было нормально, когда я запирал ворота в девять.

– Пойдем и посмотрим, – сказал Роберт.

Стю согласно кивнул.

– Мы ждали вас.

– Вы хотите, чтобы и я пошел? – спросил сторож. – Можно мне остаться здесь?

– Мы бы хотели, чтобы вы пошли с нами, мистер Хилман.

Старик кивнул, не осмеливаясь спорить, закрыл и осмотрел дверь.

Четверо мужчин во главе с Робертом перешли улицу.

– На кладбище есть какое-нибудь освещение? Мы попросим по радио привезти мощные переносные прожекторы, но до того, как они появятся, я бы не хотел посадить наши батареи.

– У нас есть лампы, но не очень сильные. Не такие сильные, как ваши.

– Все равно включите их, а мы будем использовать прожекторы машин по очереди. – Он кивнул Стю. – Выключи свои.

Роберт и Тед стояли у кладбищенских ворот, пока Стю бегал к патрульной машине, а Хилман, опустившись на колени, возился с черным шкафчиком, в котором находились выключатели освещения. Под этим углом высокие кактусы-сагуаро, росшие снаружи ограды кладбища, касались пришельцами-часовыми, стоявшими по стойке смирно.

Галогенные фонари патрульной машины внезапно погасли, и теперь единственным источником света были прожекторы машины Роберта, светившие в сторону от ворот. Теперь мощный белый свет освещал только левую часть кладбища, и от этого его бо́льшая по размеру правая часть казалась еще темнее. В тенях скрывались еще более черные тени – странные пятна мрака среди мусора и обломков. Через секунду включились лампы на кладбище. Они в самом деле были слабыми, как и предупреждал Хилман, находились через равные интервалы на заборе и освещали слабым желтым светом лишь отдельные куски территории.

Роберт медленно вошел через кованые железные ворота на кладбище.

Все это – за один час? В такое было трудно поверить, но он не сомневался, что Хилман говорил правду. Кем бы ни был смотритель, но он не был лжецом.

Вот что так пугало.

Роберт внимательно осмотрелся, пораженный тем, как тщательно потрудились осквернители могил. За время, прошедшее с того момента, когда Хилман запер ворота, и до того, как он позвонил в участок, была раскопана почти сотня могил, а останки тел из них выброшены на землю.

Перед ним на куче земли были разбросаны фрагменты детского скелета.

Полуразложившееся тело старика лежало на боку, сложенное пополам.

Роберт продолжал идти вперед, обходя ямы и холмики земли, Тед и Стю следовали за ним. Стю принес из машины ручной фонарь и светил то в одну, то в другую сторону. Самым ужасным было то, что Роберт узнал некоторые из трупов. На холмике из комьев земли он увидел Коннора Питмана. Контуры его молодого лица были еще различимы, несмотря на явные следы разложения, сохранились даже клочья волос – пародия на его прежние длинные светлые локоны. Когда мальчик умер от неожиданного сердечного приступа прямо на школьном стадионе, Роберт приехал вместе со «Скорой помощью» и помог погрузить тело на носилки.

Тогда мертвое тело Коннора показалось ему всего лишь пустым сосудом, из которого упорхнула душа. Но сейчас, глядя на его труп и ставшее страшной маской лицо, лишь напоминавшее того, кто когда-то был живым подростком, Роберт был поражен тем, как мало изменений на самом деле принесла смерть. Он поймал себя на омерзительной мысли, что, возможно, души вообще не существовало, не было этой мистической невидимой сущности человека, покидающей тело в момент смерти. Возможно, то, что делало людей живыми существами, умирало, когда умирало тело, и просто покоилось, использованное и бесполезное, вместе с разлагающимися останками своего биологического хозяина.

Роберт посмотрел в другую сторону и увидел Путтера Филлипса, Лавинию Булфинч и Терри Финана. Самым душераздирающим для него было обнаружить Салли Хикс. Скорее даже ее голову. Салли умерла от сердечного приступа несколько лет назад, и семья настояла на том, чтобы ее хоронили в открытом гробу. Ему не хотелось это признавать, но тогда, мертвая, она выглядела почти так же хорошо, как живая. Теперь ее голова лежала на боку около агавы: кожа отслоилась полосами, почерневшие губы были приоткрыты, и некогда прелестный рот застыл в вечном насмешливом оскале.

В темноте слышались какие-то негромкие шорохи и постукивания – Роберт не знал, то ли эти звуки производили ящерицы и жуки, то ли легкий ветерок, дувший с севера. Он знал, что ветер был недостаточно сильным, чтобы унести запах смерти, разложения и химикатов, использовавшихся для бальзамирования трупов, – запах, висевший удушливым облаком над кладбищем. Он, Стю и Тед – все они зажали носы руками, но это мало спасало от удушливого смрада. Стю, находившийся слева от него, постоянно сплевывал. Тед закрыл глаза, пытаясь не поддаваться запаху, но вскоре его затошнило, он наклонился, и его вырвало рядом с колючим кактусом-чола.

Роберт сам чувствовал позывы рвоты, но заставил себя сдержаться. Он обернулся в поисках Хилмана и увидел, что смотритель все еще стоит в воротах рядом с одной из ламп. Шериф хотел уже вернуться к старику, когда посмотрел вниз на щепку красного дерева, отколовшуюся от одного из сломанных гробов, и вдруг осознал, что все могилы были раскопаны.

Абсолютно все.

Он мгновенно повернул голову налево, и его глаза легко отыскали знакомое место, несмотря на то, что топография кладбища изменилась. Там, в дальнем углу, рядом с двумя гробами виднелся разбитый скелет, частично прикрытый истлевшей тканью.

Папа и мама.

Роберт сделал шаг в направлении той части кладбища, но остановился. Все еще зажимая пальцами ноздри, сделал глубокий вдох и почувствовал запах смерти. Он не хотел подходить ближе. Он не хотел смотреть. И без этого знакомые и живые образы родителей, которые он с любовью хранил в памяти, стали вытесняться жутким видом двух жестоко вывернутых из могил трупов в темном углу разгромленного кладбища.

Роберта била дрожь. Святая память о родителях, достоинство их смерти, право на неприкосновенность его собственных чувств – все это было нарушено, и его страх сменился гневом и возмущением. Кто бы ни сделал это – он ответит сполна.

Роберт знал, что должен позвонить Ричу и сообщить ему о том, что произошло, но не хотел звонить брату. Он хотел защитить его от всего этого, пощадить его, хотя знал, что это невозможно.

Роберт закрыл глаза. Когда они были еще маленькими – ему десять лет, а Ричу пять, – он нашел однажды утром труп их кокер-спаниеля в канаве перед домом. Роджера, очевидно, сбила машина, и он сумел уползти с дороги в канаву, где и умер той ночью. Бело-чёрная шкура пса была покрыта пятнами засохшей крови, такой красной, что она была похожа на кетчуп, а на дороге осталась полоса крови и грязи – там, где ползла собака.

Роберт тяжело воспринял гибель Роджера. Ему хотелось побежать в дом и сказать маме и папе, чтобы они как-то все уладили, но он знал, что в этот раз уже ничего не исправишь и родители не смогут помочь. И Роберт сидел на краю канавы и плакал, горюя о Роджере, о себе, о родителях и больше всего – о Риче, который любил эту собаку больше всего в мире.

Он похоронил собаку сам, не сказав об этом родителям, не сказав Ричу, предпочитая, чтобы они думали, будто Роджер просто убежал. В то утро он забросал безжизненное, покалеченное тело пса ветками и опавшими листьями, а ночью вернулся к нему снова и поднял тяжелое костлявое тело; запекшаяся кровь липла к его рукам. Роберт отнес собаку в пустыню и упокоил пса под очень высоким кактусом-сагуаро, где заблаговременно выкопал яму.

Он так и не сказал никому правды. Родители и Рич остались навсегда уверенными в том, будто Роджер просто убежал и не вернулся, потому что нашел себе другую любящую его семью. Они никогда не переставали надеяться, что Роджер может вернуться, что однажды они столкнутся с ним где-нибудь в городке или услышат его лай, проходя мимо какого-нибудь двора; годами они наведывались в маленький загон за ветеринарной клиникой, куда привозили потерявшихся животных, но, конечно, так и не нашли собаки. Роберту удалось спасти их от ужасной правды о гибели Роджера.

Но на это раз он не мог уберечь Рича.

Роберт открыл глаза и посмотрел на своих людей. Тед выглядел особенно потрясенным, и Роберт вспомнил, что у молодого патрульного несколько лет назад скончалась мать. Она, без сомнений, была одним из расчлененных трупов, разбросанных по кладбищу.

– Тед? – спросил он. – Ты хочешь надеть респиратор?

Патрульный, отказываясь, покачал головой.

– Я в порядке. – Он пригладил свои короткие каштановые волосы. – Кто, как вы думаете, мог сделать такое?

– Я не знаю, – признался Роберт.

Стю посмотрел на них, светя фонариком себе под ноги.

– С чего мы начнем? Я имею в виду, попробуем снять отпечатки пальцев с надгробий?

– Попытаемся найти отпечатки протекторов на дороге. Соберем образцы почвы. Должны быть следы ног. Кто бы это ни сделал, ему нужно было здесь ходить. Он должен был где-то ступать по земле.

– Если только он не летал. – Голос Стю был спокоен.

– Прекрати говорить глупости. – Роберт смотрел то на Стю, то на Теда.

Оба были бледны и напуганы. Они еще дети, понял он. Черт подери, из его людей только у него и Бена был какой-то жизненный опыт. Остальные – просто младенцы, заблудившиеся в лесу.

Возможно, он их чрезмерно опекает. Такие же молодые полицейские в бедных районах больших городов каждый день сталкиваются и не с такими вещами. Но Роберт не был знаком лично с копами из больших городов. Для него они были безликими мужчинами в синей униформе, как полицейские в телесериалах, – лучше подготовлены, более зрелые и компетентные, чем его люди. Роберт знал Стю и Теда. Они были хорошими парнями и хорошими копами – хорошими для маленького городка. Но они никогда не сталкивались с подобными ситуациями.

С другой стороны, и сам он с ними не сталкивался.

– Что мы будем делать с этими телами? – спросил Хилман сзади.

Роберт повернулся лицом к смотрителю. Он почувствовал усталость и понял, что скоро наступит полночь.

– Когда закончим расследование, наймем людей, которые снова выкопают могилы и захоронят останки.

– Как мы догадаемся о том, кому они принадлежат?

– Близкие приедут и помогут идентифицировать останки. Если это не сработает и нынешнее местоположение этих останков тоже не поможет, нам придется проводить индентификацию по зубам и записям дантистов. – Он кивком указал на угол кладбища. – Мои родители вон там.

Никто не нарушил молчания.

Роберт наклонился, чтобы осмотреть тело, находившееся к нему ближе всего, – древний скелет с остатками платья. Он обратил внимание на левую бедренную кость. Она была сломана пополам. Нахмурившись, Роберт подозвал Хилмана.

– Так обычно бывает? Кости часто так ломаются?

Смотритель опустился на колени и, прищурившись, стал разглядывать ногу скелета.

– Я честно говоря, не знаю. Моя работа – присматривать за кладбищем. Я ничего не знаю о телах.

– Может быть, кость сломалась, когда тело выпало из гроба? – предположил Тед, но Роберт несогласно покачал головой.

– Я так не думаю. Посмотри на положение скелета. Его вынули из гроба и специально положили здесь. Нога даже не согнута. Каким образом кость могла сломаться?

Стю забрался на небольшую кучу земли поблизости.

– Идите сюда, – позвал он.

Все подошли к нему. Он осветил фонариком бедренную кость еще одного скелета. Она тоже была сломана.

– Похоже, в этом есть система.

Луч фонарика переместился и осветил еще один труп, лежавший у открытого гроба по другую сторону холмика земли.

Хилман выдохнул:

– Иисусе!

Роберт быстро шагнул вперед, чуть не поскользнувшись на кучке земли, другие последовали за ним. Тело у его ног, хотя и было полностью одето и, очевидно, предано земле недавно, было сморщено и съежилось, причем, что особенно неприятно и странно, походило на обескровленный труп Мануэля Торреса. Такая же сморщенная пергаментная кожа, присохшая к черепу, такие же высохшие тонкие губы, из которых торчали казавшиеся очень крупными зубы. Это был Калеб Петерсон, понял Роберт. Он забыл о том, что старика Калеба похоронили на прошлой неделе. Он читал об этом в газете, но не был близко знаком со старым горняком и не пошел на похороны.

Только Калеб выглядел так, будто скончался несколько десятков лет тому назад, а не несколько дней.

Роберт осторожно потрогал труп пальцем. Кожа, к которой он прикоснулся, была сухой и непрочной. Вампир почуял свежее мясо.

Роберт прогнал эту мысль.

– Тед, – сказал он. – Свяжись по радио с участком. Я хочу, чтобы Джад приехал сюда с камерой. И Вудс пусть приедет. Я хочу получить заключение врача.

– Да, сэр.

– И узнайте, могут ли нам помочь пожарные.

– Вам не захочется это слышать, – тихо сказал Стю. – Но я думаю, это был вампир.

Хилман испуганно кивнул.

– Я тоже так думаю.

– Не говорите глупостей.

– Глупости? Все это место перекопано, и всего за час. Тело мистера Петерсона было высосано досуха.

– Тогда вампир насосался бальзамирующего состава.

– Все эти кости переломаны, потому что он хотел добраться до костного мозга.

Роберт старался, как мог, сохранять бесстрастное выражение лица.

– Мы здесь всего десять минут, еще даже не начали расследование – и уже делаем выводы. Идиотские выводы, должен я добавить.

– Вам не кажется все это странным? Мистер Торрес…

– Да, это странно. Но мы не знаем, кто это делает, и, пока не узнаем, я хочу, чтобы вы держали рот на замке. Слухов и так будет достаточно. Я не хочу, чтобы их источником стало полицейское управление. Вы это поняли? Если у вас есть какие-то теории, держите их при себе.

– Вы собираетесь рассказать вашему брату?

Роберт сверкнул глазами.

– Да, собираюсь. Я думаю, у него есть право знать, потому что его родители лежат здесь, выброшенные из могил.

Стю опустил глаза.

– Извините. Я просто имел в виду, поскольку он работает в газете и все такое…

– Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду. Итак, если ты не справишься с расследованием и будешь все сваливать на монстров, я вызову сюда Стива, а ты засядешь в кабинете.

– Я справлюсь.

– Надеюсь на это. – Роберт посмотрел на молодого офицера полиции, вздохнул. – Пока мы ждем, почему бы тебе не взять показания у мистера Хилмана?

– Почему у меня? Я подозреваемый? Богом клянусь, я не делал этого!

– Вы не подозреваемый, но вы единственный, кто похож на свидетеля. Нам просто нужно записать, что вы видели и когда.

Старик моргнул.

– А ладно.

Роберт стоял рядом с обезвоженным телом Калеба и пустым гробом, пока Стю со стариком-смотрителем возвращались через кладбище к дому старика.

Искал костный мозг – логичная мысль.

Роберт снова с содроганием посмотрел на обтянутое кожей ухмыляющиеся лицо мертвеца.

Где-то далеко завыл койот. Обычный звук в обычное для него время, но этот звук произвел эффект: волосы на затылке у шефа полиции встали дыбом, и по коже побежали мурашки.

Повернувшись к яркому свету автомобильного прожектора, он пошел вслед за остальными к выходу с кладбища.

Пора было звонить Ричу.


Сью постояла минутку на Центральной улице, разглядывая редакцию газеты. Белыми буквами, расположенными по дуге, на окне было написано: РИО-ВЕРДИ ГАЗЕТТ. Под этой надписью на пыльном стекле угадывались выцветшие очертания каких-то других букв. Только один пикап был припаркован рядом с дверью.

Она много раз проходила мимо здания, где находилась редакция, но никогда раньше ее не замечала. Газета располагалась в одном из почти одинаковых зданий из песчаника, которые преобладали в деловом районе городка, затерявшись среди множества офисов юристов, страховых компаний, компаний, продававших недвижимость, и компаний по проверке прав собственности на недвижимость. Напротив находился небольшой дом, который был превращен в салон красоты, а рядом – ангар из рифленого железа, в котором располагался благотворительный магазин «Американского легиона».

Сью медленно шла по дороге, думая о том, наблюдает ли за ней из окна Рич Картер. Она чувствовала себя неловко, немного стеснялась и жалела о том, что отец подвез ее слишком близко к редакции. Ее ладони вспотели, и девушка вытерла их о свои джинсы. Джинсы?

Сью посмотрела на них. Ей следовало в первый день одеться понаряднее. Скажем, юбка, красивая блузка, серьги…

Хотя бы сделать макияж.

Дверь редакции открылась, и Рич пошел по грунтовой парковке к ней навстречу. Он наблюдал за ней.

– Привет, я рад, что вы пришли, – сказал он.

– Добрый день, – кивнула в ответ Сью.

Рич выглядит усталым, подумала девушка. Тогда в школе он казался здоровым и энергичным, но сейчас у него были круги вокруг покрасневших глаз, и лицо казалось более худым, хотя Сью понимала, что он не мог так сильно похудеть с четверга. Его одежда была так сильно помята, что, похоже, он спал не раздеваясь.

Рич заметил, как она его разглядывает, и верно проинтерпретировал выражение на ее лице, поскольку, натянуто улыбнувшись, сказал:

– Простите за мой внешний вид. Обычно я не выгляжу таким оборванцем, просто не спал почти всю ночь. Кто-то раскопал все могилы на кладбище, и я должен был написать об этом. Я был на кладбище до часа ночи, а потом вернулся домой и писал статью.

Он прочистил горло, и улыбка с его лица исчезла.

– Кроме того, две могилы принадлежали моим родителям.

– Мне жаль. – Сью отвела глаза, не зная, что сказать, и стала смотреть на большую пчелу, ползущую по земле.

– Знаете, если сегодня вам неудобно, я могу прийти в другой день.

– Неудобно? Да вы выручили меня. Мне срочно нужен помощник.

Сью облизала губы.

– Я не знаю, сумею ли помочь вам.

– Не беспокойтесь об этом. Я научу вас тому, что вам нужно знать. Прямо сейчас. Я покажу вам наше производство.

Он открыл дверь и шагнул в сторону, уступая девушке путь.

Внутри офис редакции оказался больше, чем выглядел с улицы. Рядом с окном стояли низкий диван с обивкой из кожзаменителя и проволочный стеллаж со старыми выпусками газеты. Напротив дивана, за огромным столом сидела пожилая леди с добрым лицом и сортировала какие-то счета и квитанции. Позади ее кресла находилась офисная перегородка, на которой висел календарь с котами и разнообразные фотографии кошек, вырезанные из журналов. Поверх перегородки она могла заглянуть в соседнюю комнату.

– Вот, – сказал Рич, указав на пожилую леди, – это Кэрол Тейлор. Моя правая рука. Она – дежурный администратор, отвечает на все телефонные звонки, общается с посетителями, заведует распространением газеты и счетами и делает столько разных дел, что я не все их могу перечислить и не все понимаю.

Кэрол захихикала.

– Перестань, Рич. – Улыбка в адрес Сью. – Как вы, дорогая?

– Отлично.

– Рич никогда не умел нормально представлять друг другу людей. Вы Сьюзен Уинг?

– Да. Сью.

– Что же, я рада, что вы здесь. Мы оба рады, что вы здесь.

Сью сразу понравилась эта женщина. У нее был мягкий, почти музыкальный голос, и держалась она очень дружелюбно. Кэрол была похожа на жену Санта-Клауса – такую, какой Сью всегда себе ее представляла: седые, собранные в пучок волосы, пухлое счастливое лицо, маленькие очки в стальной оправе.

Рич обошел стол и положил руку на плечо Кэрол.

– Если у вас появятся вопросы – о чем угодно, а меня здесь не будет, спрашивайте Кэрол. Но, если подумать, даже когда я здесь, спрашивайте Кэрол.

Пожилая женщина снова хихикнула.

Главный редактор обошел ширму и махнул Сью, чтобы она шла за ним.

– Добро пожаловать в отдел новостей.

«Отдел новостей» оказался не таким блестящим, каким его представляла себе девушка. В реальности он предстал перед нею банальным и даже слегка обветшавшим и был больше похож на убогий офис неудачливого агента по продаже недвижимости, чем на гудящий информационный водоворот, каким его показывают в фильмах. Четыре прямоугольные люминесцентные лампы светили с оштукатуренного потолка. Одна из трубок перегорела, и, хотя света все равно было достаточно, эта темная трубка еще больше усиливала и без того неблагоприятное впечатление. Девушка прошла вслед за Ричем по выцветшему серому ковру. В комнате стояли лишь три письменных стола, да еще один большой стол, и все они были завалены почтой и бумагой для пишущей машинки. Третий, у левой стены, был перевернут вверх ногами. Рядом с большим столом находилась небольшая тумбочка с компьютерным монитором.

На задней побеленной кирпичной стене не было ничего, кроме двух темных дверей.

– Не так уж роскошно, но это дом.

Сью кивнула и ничего не сказала.

– Вы ожидали, что все будет, как в телесериале «Лу Грант»?

Девушка покраснела.

– Нет, это не так.

– Конечно, не так. Слушайте, я знаю, что это место не выглядит впечатляюще. Но вы к нему привыкнете. Это как дешевый автомобиль. Он довезет вас туда, куда вам надо.

Сью вяло улыбнулась.

– Вон там мой рабочий стол. – Рич подошел к большому столу, рядом с которым находился компьютер. – Тут, – он показал на столешницу, где было навалено меньше всего бумаг, – вы будете работать. А вон за тем столом работает Джим Фредрикс.

– Сколько людей здесь работает?

– Вы их всех видите. Строго говоря, здесь работают двое мужчин – вернее, двое мужчин и одна женщина, с тех пор как вы появились здесь. Джим работает неполный рабочий день и пишет о спорте. Четверо или пятеро людей ведут еженедельные колонки, и, конечно, мы печатаем письма, но все новости, тематические и редакционные статьи пишу я сам.

– Почему ушел другой человек, работавший здесь до меня?

– Моя жена? Она получила работу в церкви… в церкви пастора Уиллера.

– О!

– Вы знакомы с пастором Уиллером?

Сью отрицательно покачала головой.

– И я нет. Как бы то ни было, что есть то есть. Это «Газетт». Несколько лет назад у нас был еще один репортер, паренек примерно вашего возраста, окончивший университет Луисвилла, Тед Паллен. Не знаю, видели ли вы его заметки. Нам было тяжело его удержать. Как вы, наверное, заметили, в Рио-Верди очень мало настоящих новостей и реальной рекламы. «Газетт» не приносит большого дохода. Тед в конце концов нашел работу во Флагстаффе.

Сью понимающе кивнула.

Паренек ее возраста.

Другие ее сверстники уже успели окончить колледж и начать карьеру, а она все еще живет дома с родителями, вытирает столы, ходит на вечерние курсы, на которые не набирается достаточно слушателей. Оптимизм и энтузиазм, которые Сью ощущала, проснувшись утром, совсем пропали.

Рич положил руку на компьютер.

– У нас только один видеотерминал, так что, если вы собираетесь писать для нас статьи, вот где это делается. Конечно, вы можете писать оригинал от руки или печатать дома на машинке, как вам будет удобнее, но в конце концов ее нужно перепечатывать на этом терминале, потому что именно здесь она сохраняется на диск. Потом мы ставим этот диск в «Компьюграфик», и он делает для нас оригинал-макет для фотонабора. – Он кивнул головой на одну из дверей в задней стене. – Пойдемте, я вам покажу.

Они прошли по потертому ковру к двери. Рич, шедший впереди, включил свет.

– Монтажная.

Сью огляделась. Всю левую часть комнаты занимали два больших наклонных стола с крышками из матового стекла. У противоположной стены возвышался огромный синий агрегат, наверху которого находился странный черный объект, напоминавший необычно большую кассету для кинопленки.

– Это «Компьюграфик», – сказал Рич, проследивший за ее взглядом.

Он подошел к фотонаборной машин, открыл угловую панель, вставил черную кассету в нишу и закрыл панель.

– Ваш диск вставляется вон туда, – Рич показал на узкую горизонтальную щель у рядов квадратных зеленых и красных кнопок. – Мы включаем ее, потом она пошумит, покрутится – и все готово: экспонированная фотобумага накручивается на ту черную штуковину, которую я только что вставил. Мы переносим ее в проявочную, вставляем в еще один агрегат – и оригинал-макет готов.

Рич прошел мимо монтажного стола, находившегося слева от фотонаборной машины, и показал на серебристую штуковину, похожую на скалку с приваренным к ней ножом для разрезания бумаги.

– Здесь на фотоформу наносится воск. Потом ее наклеивают на световой стол. Как только вся газета смонтирована, она отправляется на принтер. У вас есть вопросы?

Сью отрицательно помотала головой.

– Не беспокойтесь. Вам не придется этим заниматься. Я только хотел показать вам. У вас будет куча возможностей научиться всему позже.

Рич пошел к выходу из комнаты, выключая свет, и показал на другую дверь в задней стене.

– Проявочная. Там особо нечего смотреть. – Закрыл дверь. – Ну, вот и всё, экскурсия закончена.

Он уселся за стол и предложил девушке сесть напротив него на складной металлический стул.

– Теперь такой вопрос: вы все еще хотите всем этим заниматься или с вас достаточно?

– Отказаться от курса? Никогда.

– Хорошо.

Рич взял круглый кусок плоского белого пластика и повернул прикрепленный к нему меньший по размеру концентрический круг; вдоль окружности на диске были нанесены цифры.

– Вы знаете, как действует пиксельное колесо?

Сью отрицательно покачала головой.

– А что это такое, знаете?

– Нет.

– Вы знаете, что такое пика, кегль?

– Нет. Я думала, вы объясните это в начале курса.

– Так и планировалась. Но план занятий изменился… Что, вероятно, вам только на пользу. У вас будет ускоренный курс, охватывающий начальную, промежуточную и продвинутую журналистику. Только вместо того, чтобы учиться по книгам и по порядку, вы будете делать то, что требуется в данный момент. Возможно, ваши академические знания о журналистике немного пострадают, но зато вы узнаете, что нужно для выпуска настоящей газеты. Когда вы окажетесь в обычном классе, будете знать больше, чем все остальные студенты. Кстати, вы принесли образец вашего текста, о котором я вас просил?

– Я не смогла ничего найти, – призналась девушка. – Но я написала короткий рассказ о ресторане моих родителей.

– Короткий рассказ? – Редактор нахмурился.

– Документальный.

– Тогда это статья, а не рассказ. Первый урок: правильная терминология.

– Мне это нужно записать? Нужно вести конспект?

– Только если вы сами хотите.

– Что это на самом деле? Работа или урок?

– И то, и другое.

Сью вздохнула.

– Я сказала моим родителям, что это учебный курс. Они думают, что сегодня была ознакомительная экскурсия в редакцию газеты. Я сама не говорила им это, но и не возражала, когда они так подумали. Мне следовало им объяснить, но… – Сью покачала головой. – Мой отец отнесся бы к этому спокойно, если это не мешает мне работать в ресторане, но я не знаю, что скажет мать.

Рич сочувственно улыбнулся.

– Хотите я поговорю с вашими родителями?

– Нет, – поспешно ответила девушка. – Я сделаю это сама. Но мне нужно знать мое рабочее расписание и все остальное в этом роде.

– Расписание гибкое. Вы приходите, когда можете, работаете, когда хотите. Я буду давать вам задания и устанавливать сроки; если укладываетесь в них – нет проблем.

– А как будут выставляться оценки? Контрольные и тесты будут?

– Каждый четверг. Выпуск газеты будет вашим тестом. И не беспокойтесь об оценках. Это только зачет или незачет.

– У вас уже есть для меня задание?

Рич ухмыльнулся.

– Рад, что вы спросили. Вам нужно просмотреть всю эту почту на вашем столе, отделить пресс-релизы от рекламы, выбрать одно из писем, связать его с местными проблемами и сделать из этого тематическую статью. Это стало моим первым заданием, когда я был стажером.

– Это вас чему-нибудь научило?

– Пожалуй, нет. Но почту все равно нужно рассортировать, и вам будет чем заняться, пока я буду читать вашу статью.

– Я думаю, нужно дать ее вам.

– Было бы хорошо.

Девушка достала из сумочки несколько сложенных и скрепленных листов и протянула редактору.

– Вот.

Рич просмотрел первую страницу и бросил быстрый взгляд на Сью.

– Я впечатлен. Вы выбрали верный формат, и все выглядит как надо.

Она смущенно улыбнулась.

– Удивительно, сколько можно узнать, если зайти в библиотеку.

Рич улыбнулся в ответ, но в его глазах была тревога. Теперь, когда Сью присмотрелась, она увидела, что дружелюбный настрой и легкий тон, которые были такими естественным для Рича в прошлый раз, сегодня давались ему нелегко. Она вдруг вспомнила о том, что произошло и где он провел всю ночь. Девушка отвернулась от редактора, не в силах смотреть ему в глаза. Она попыталась представить, что почувствовала бы, если б раскопали могилы ее родителей, но даже думать не хотела о том, что они могут умереть, и постаралась прогнать из сознания эти мысли.

– Я начну просматривать почту, – сказала Сью.

– Хорошо. А я – вашу статью.

Девушка подошла к другому столу – теперь ее столу, – села и начала открывать конверты. Еще до того, как она успела просмотреть хотя бы четверть писем, Рич позвал ее. Сью подошла, и редактор протянул ей страницы ее статьи. Она села на складной стул с таким чувством, будто ее стукнули в живот. Сью провела большую часть вчерашнего дня, работая над статьей, редактировала ее и переписывала, пока не поняла, что не сможет ее улучшить, но, очевидно, она все равно оказалась недостаточно хороша.

На первой странице стояли красные карандашные пометки – какие-то каракули, кружки и незнакомые знаки.

– Недурно, – сказал Рич. – Я впечатлен.

Девушка посмотрела на него, чтобы понять, не лицемерит ли редактор, но его улыбка была мягкой и понимающей, а вовсе не саркастической. Она чувствовала смущение и волнение.

– Неплохо? Тогда что такое все… вот это?

– Редакторские символы. Некоторые из них – правка, но бо́льшая часть – это символы, объясняющие наборщику, что делать. Вы будете сами набирать текст, но я считаю, что для вас все равно важно изучить эти символы. Наборщикам не важно, как выглядит рукопись – они выполняют ваши инструкции, – поэтому вы должны знать, как готовить текст. Хотя сама история хороша. Вы совсем неплохо пишете.

– В самом деле?

– Пока вы делаете это не как журналист. Больше похоже на школьное сочинение по литературе, чем на газетную статью, но я думаю, что вы научитесь быстро, без особых трудностей.

Следующие полчаса Рич провел, объясняя девушке основы работы редактора, рассказал ей, что означают различные редакторские символы и как они используются. Потом дал Сью короткое задание: подготовить к печати один из пресс-релизов, который он обнаружил в почте.

Рич открыл средний ящик своего письменного стола, а потом – ящики в тумбе, пытаясь что-то найти.

– Я хотел найти для вас ручку, но, похоже, у меня ее нет. Попросите, пожалуйста, Кэрол найти ее для вас.

Сью почти забыла о секретарше, которая находилась в приемной. Она обошла офисную перегородку и увидела пухлую женщину, перебиравшую дюжину разноцветных ручек и карандашей в правом нижнем ящике своего стола.

– Он всегда теряет ручки, – доверительно сообщила Кэрол. – Я дала ему целую коробку на прошлой неделе. Клянусь, я не знаю, куда они все делись. – Она протянула Сью ручки, которые достала из ящика стола. – Вот, дорогая. Этого вам хватит на какое-то время.

Сью улыбнулась ей.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Она вернулась в отдел новостей и сразу пошла к своему столу. Вскоре нашла подходящий пресс-релиз в куче писем – это была статья «Служба охраны лесов о заражении деревьев в северной части штата жуками-короедами» – и начала старательно переносить редакционные символы со своей статьи в этот пресс-релиз.

– Мне нужно уложиться в срок, – сказал ей Рич. – Так что я буду работать над своей статьей. Если вам понадобится помощь, дайте знать.

Сью кивнула.

Оба они работали молча. Сью время от времени поглядывала на редактора. Она думала, что ей следует завязать с ним беседу, но не знала, что сказать. Девушке было интересно, испытывает ли он такое же смущение или неловкость, как и она, и еще раз украдкой посмотрела в его направлении. Он, похоже, усердно работал над своей собственной статьей, и, очевидно, молчание его никак не смущало.

Наконец Рич поднял глаза, встретился с девушкой взглядом и улыбнулся.

– Вам хотелось бы вести рубрику «Уличный репортер»? – спросил он.

– Мне?

– Я занят. Я устал и не уверен, что на неделе у меня дойдут до этого руки. Но если эта рубрика не появится, мне все начнут звонить. Люди в городке не любят, когда мы не заполняем их привычные тематические разделы.

– Что мне нужно делать?

– Вы знаете, как пользоваться фотоаппаратом?

– Немного.

– Или умеете, или нет. У нас есть Canon AEI.

– Я не умею им пользоваться, – призналась Сью.

– Не проблема. Я вам покажу. – Рич открыл нижний ящик стола и вытащил оттуда за ремешок камеру. – Должен предупредить вас, что делать рубрику «Уличный репортер» не так просто, как это может показаться на первый взгляд. Люди думают, что мы просто выбираем место, задаем вопрос, делаем несколько фото – и всё в порядке. Но вы скоро узнаете, что в этом городке полно людей, которые не хотят, чтобы их мнение публиковали, или боятся высказывать его даже на безобидные темы. И еще больше тех, кто не хочет, чтобы были напечатаны их фотографии. Я помню, что однажды простоял два часа у банка, чтобы найти пятерых людей, которые скажут мне, что они предпочитают: мороженое или замороженный йогурт. Не такая уж противоречивая тема, но мне пришлось потратить полдня, чтобы найти тех, кто согласится ответить на мой вопрос. Все любят читать рубрику «Уличный репортер», но никто не хочет встречаться с журналистом…

Сью улыбнулась.

– Трудности и настороженное отношение мне не в новинку.

Рич хмыкнул.

– Мы еще сделаем из вас репортера.

Поскольку машины у Сью не было, ей пришлось выбрать место в пределах пешей дистанции. Она подумала было о почте, но Рич сказал ей, что уже был там две недели назад и не хотел бы возвращаться туда так быстро снова. Он предложил бензозаправку «Шелл», но девушка ответила, что ей будет неуютно находиться там. В конце концов они остановились на мясном магазине «Майкс Мит».

Сначала Сью зашла в магазин и рассказала Майку Грейсону, владельцу, что она планирует делать, и попросила его разрешения постоять перед входом в магазин. Он ответил, что ему все равно, так что девушка вышла на улицу и начала ждать.

Ждать ей пришлось долго.

Один старик ее совершенно проигнорировал: не ответил на ее просьбу и даже не посмотрел на нее. Две женщины согласились ответить на вопрос, но отказались фотографироваться. Нахальный подросток посмеялся над ней.

Утро, похоже, будет долгим.

К тому времени, когда Сью вернулась в газету, был уже час дня. Место Кэрол пустовало – очевидно, секретарша ушла на обед, а Рич сидел за своим столом и грыз яблоко. Сью села на складной стул, поставила фотокамеру на стол редактора и вытерла пот со лба.

– Вы были правы. Никто не хотел говорить со мной.

– А что я вам говорил? Сколько ответов вам удалось получить?

– Четыре.

– А скольких людей вы спрашивали?

– Двадцать. – Рич улыбнулся.

– Были хорошие ответы?

Она пожала плечами.

– Думаю, что да.

– Кто-нибудь давал вам советы, говорил вам, о чем вам нужно было их спрашивать?

– Трое людей сказали, что мне следовало бы спрашивать их о вампирах.

Рич перестал улыбаться.

– О вампирах?

Девушка утвердительно кивнула.

– Они ведь шутили, не правда ли?

– Я так не думаю. – Он нахмурился. – Что вы им сказали?

– Ничего. Я улыбалась, согласно кивала, благодарила их, а потом обращалась к следующему человеку.

Рич молча глядел на фотокамеру, не пытаясь взять ее в руки.

Сью кашлянула.

– Может быть, нам следует спросить о вампирах? Похоже, люди много об этом думают. Мне кажется…

Девушка не закончила предложение, вдруг вспомнив о событиях прошлой ночи. Она в душе ругала себя и отвела глаза.

– Возможно, – тихо сказал редактор. – Возможно, нам придется.

– Привет, папочка!

Сью обернулась на звук голоса. Маленькая девочка с длинными светлыми волосами вбежала в дверь и устремилась к отцу.

– О! – сказала она и остановилась.

Рич встал.

– Сью, это моя дочь Анна. Она побудет с нами сегодня днем несколько часов. Анна, это Сью Уинг. Она будет здесь работать.

– Я знаю вас! – сказала Анна, подходя ближе. – Вы работаете в ресторане.

– Я тоже тебя узнала, – сказала Сью и повернулась к Ричу. – Я знаю, кто ваша жена. Она постоянный клиент нашего ресторана.

– Да. Нам нравится ваша еда.

– Почему я никогда вас там не видела?

– Я был в ресторане пару раз. Вы, наверное, просто меня не заметили.

– Или я была на кухне.

– Я люблю печенья с сюрпризом! – объявила Анна.

Сью рассмеялась.

– Я тоже. Хочешь, чтобы я принесла их тебе завтра?

– Да! – Анна радостно улыбнулась своему отцу.

– У тебя появился друг, – сказал Рич и снова сел. – Теперь нас – тех, кто рад, что вы здесь появились, – уже двое.

– Трое, – сказала Сью с улыбкой.


Агент ФБР и представитель полиции штата ушли одновременно. Роберт проводил их до двери, пожал обоим мужчинам руки, улыбнулся и сердечно поблагодарил их.

Как только дверь захлопнулась, он характерным жестом показал им вслед средний палец и выпалил:

– Ну и сволочи!

Раньше ему еще никогда не приходилось иметь дело с полицией штата или с федералами, и он надеялся, что Господь убережет его и впредь. Роберт подошел к окну и, чуть раздвинув жалюзи, стал смотреть, как эти двое садились в свои машины. Теперь, по крайней мере, был установлен порядок подчинения, и он был за это благодарен. Он, Роберт, уже не один отвечает за все. Он стал лишь одним из звеньев в цепочке, и, если он не сумеет справиться с ситуацией, можно будет обратиться в полицию штата или в ФБР.

Однако Роберт жалел об утрате свободы действий. На прошлой неделе он был сбит с толку, не зная, что и как делать, в одиночку неся полную ответственность за все; зато он почувствовал вкус к самостоятельным серьезным решениям, и теперь ему не нравилось, что «большие парни» пытаются командовать на его территории. Особенно если они полные задницы и сволочи. Полицейский из управления штата почти ничего не говорил во время совещания: он просто потребовал дубликаты всех документов, запрошенных агентом ФБР. Говорил в основном как раз федерал, рассуждавший о последних событиях в Рио-Верди в такой высокомерно-снисходительной манере, что их картина, хотя и соответствовала фактам и была хронологически корректной, представляла действия Роберта и его людей так, что они выглядели карикатурными балбесами-полицейскими из телесериалов.

Боже, как он ненавидел самодовольную манеру этих козлов, одетых в дорогие костюмы!

Еще хуже было то, что Роберт шмыгал носом и чихал почти все время, пока шло совещание. Его носовой платок совершенно промок. Осень для него всегда была самым плохим временем – из-за аллергии. И к несчастью, осень началась именно сегодня. Роберт мог бы принять таблетку, если бы знал о совещании заранее, но в этом случае лекарство оказалось бы чуть ли не хуже, чем сама болезнь. Даже слабые антиаллергические препараты, продававшиеся без рецепта, вызывали у него сонливость. Если бы он принял таблетку, то, вероятно, заснул бы в середине обличительно-язвительной речи агента ФБР.

Но даже не это было самым плохим. Он и агент Грег Росситер мгновенно почувствовали антипатию друг к другу.

Это было странно. Обычно общительный Роберт умел найти общий язык практически с любым человеком. Но в Росситере было что-то отталкивающее. Как только Роберт впервые увидел этого блондина с коротким ежиком волос, делающим его похожим на киношного нациста, он сразу понял: этот человек ему не нравится. Да и впечатление от Джона Кэша, полицейского из управления штата, было почти таким же негативным.

Было похоже, что оба этих мужчины находили какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы представить его как можно более некомпетентным и неумелым. После того как они дали ему возможность сообщить данные, полученные коронером при вскрытии тела Мануэля Торреса, и рассказать о том, что он сам видел на кладбище, Росситер сказал только:

– В Рио-Верди лишь около десяти тысяч жителей. Если бы появилось что-то новое или необычное, это сразу заметили бы вы или ваши люди, не так ли?

Снисходительный тон и скрытый упрек разозлили Роберта, но он старался держать себя в руках и не стал оправдываться, но объяснил спокойно и профессионально:

– Необязательно. Наш городок, может быть, и мал в сравнении с Финиксом, но мы все равно не знакомы лично со всеми его жителями. И мы не привыкли навешивать на людей ярлыки, если они не сделали пока ничего плохого.

– Но сейчас-то они сделали нечто плохое, разве не так?

– Кто сделал? – Роберт все еще старался говорить ровным тоном. – Мы в двух часах езды от Флоренса, Глоуба, Майами, Супериора. В четырех – от Финикса. В пяти – от Пейсона и Рэндала. В семи – от Флагстаффа и Сидоны. Разве можно отрицать, что кто-то мог приехать в наш город, сделать свое дело и уехать? Много туристов проезжают через Рио-Верди по пути к озеру Рузвельт. Мне кажется более чем вероятным, что это сделал кто-то из приезжих, а не житель Рио-Верди.

– В самом деле? – Агент посмотрел на него без всякого интереса. – Я считаю маловероятным, что какой-нибудь преступник или психопат специально и несколько раз приедет сюда для того, чтобы сделать то, что он может сделать и в своем городе.

Роберт чихнул и ничего не сказал.

Больше всего его раздражало то, что оба залетных копа придавали мало значения тому, что случилось в Рио-Верди, их равнодушное отношение к тем ужасам, которые здесь произошли. Убит человек, у которого остались друзья и близкие. Тела сотен усопших выкопаны, а их могилы осквернены. Убиты дикие животные. Но все это, похоже, не произвело никакого впечатления ни на Росситера, ни на Кэша. Создавалась впечатление, что они считают события в Рио-Верди слишком банальными, чтобы относиться к ним серьезно; будто это детские забавы, которые не должны волновать взрослых.

Роберт даже подумывал о том, чтобы позвонить начальству этих людей и выдвинуть против них обвинение в расизме, заявив о том, что они спустя рукава относятся к расследованию, поскольку Мануэль Торрес был латиноамериканцем. Этот шаг уж точно вызвал бы реакцию.

Вот только Роберт не был уверен в том, хочет ли он более активного участия этих людей в расследовании. ФБР поставило факс в его кабинете для прямой линии связи с главным зданием в Финиксе, чтобы он мог сразу отсылать туда все отчеты и документы. Это и так было серьезной помехой в его работе, как он считал.

Он будет информировать их о ходе расследования и сообщит, если будет найдено что-то новое, но не более того.

Загудел сигнал селекторной связи, и Роберт отошел от окна, вернувшись к своему столу. Он нажал белую кнопку «Говорите» и спросил, наклонившись к микрофону:

– В чем дело?

Громкий голос Стива был хорошо слышен.

– У нас тут одна… э… ситуация. Я думаю, вам лучше прийти сюда.

– Через секунду буду. – Роберт отпустил кнопку, вытер нос мокрым платком и, собрав формы и брошюры, оставленные агентом ФБР, понес их в приемную.

За барьером в зоне ожидания, отделявшим от двери внутренние помещения участка, сгрудились шесть или семь человек. Они были явно расстроены. За столом дежурного Ли-Анна пыталась выглядеть занятой, перебирая только что отпечатанные документы и не глядя на ожидавших. Роберт глянул на эту группу людей и сразу понял, что все они из Центрального банка Аризоны.

Как по команде все повернулись к нему. Роберт бросил брошюры на стол Стива и наклонился к нему.

– Что это такое? – тихо спросил он.

Стив покачал головой, ухмыляясь.

– Пусть лучше они сами вам скажут.

– Мистер Джонсон хочет, чтобы мы носили нижнее белье, – сказала Тамита Уокер.

– Униформы! – добавила Максин Джильберт.

Роберт выпрямился и непонимающе уставился на них.

– Он хочет, чтобы мы носили униформы, сшитые из нижнего белья!

– Он сошел с ума! Должен быть закон против этого!

Роберт поднял руку, призывая всех к тишине.

– Стоп, стоп, стоп! Подождите. Попридержите лошадей. Говорите по одному. – Он кивнул в сторону Максин. – Макси, почему бы вам не рассказать мне о том, что произошло?

Пожилая женщина-кассир поджала губы и нервно открыла, а потом снова захлопнула свою сумочку.

– Уже неделю с мистером Джонсоном было что-то не так. Обычно он активно контролирует работу банка, но последние несколько дней мы его вообще не видели. Все время он сидел, закрывшись в своем кабинете. Но сегодня утром, когда мы пришли, он ждал нас, развесив для всеобщего обозрения эти его… униформы.

– Это было омерзительно! – вставила Тамита.

Роберт снова поднял руки.

– Дайте возможность Макси закончить, пожалуйста. – Он кивнул Максин. – Продолжайте.

– Они были… – Пожилая женщина покачала головой, подбирая слова. – Они были сделаны из нижнего белья. Он сшил вместе пояса, бюстгальтеры и мужские трусики, получились штаны и блузки, это не настоящие штаны и блузки, но у них есть подобие рукавов и штанин и вырезы для головы, и он это называет униформами. Он сказал, что все сотрудники банка должны теперь носить эти униформы. Сказал, что если мы не будем их носить, то нас уволят.

– Я думаю, они сшиты из поношенного нижнего белья, – добавил, скривившись, Морт Эмерсон. – На них пятна.

Роберт откашлялся.

– Я не совсем понимаю, каких действий вы от меня ожидаете.

– Пи Ви знал бы, что делать, – процедила Стефани Бишоп сквозь сжатые губы.

– Я не Пи Ви.

– Мы хотим, чтобы вы его арестовали, – сказала Тамита. – Это незаконно – заставлять нас носить униформы, сделанные из нижнего белья.

– Не думаю, что это тянет на настоящее преступление. Я отправлюсь туда и поговорю с мистером Джонсоном, если вы хотите, но я не могу его арестовать. Мое предложение: позвоните в главный офис, поговорите с президентом банка и расскажите ему о вашей проблеме.

– Главного офиса не существует, – сказал Морт. – Софокл Джонсон и есть президент банка.

– Ну что же, на худой конец, если мистер Джонсон действительно вас уволит, вы можете подать на него в суд.

– Нам нужна наша работа, – сказала Тамита. – И что вы имеете в виду, когда говорите о суде? Разве нет закона против принуждения работников к тому, чтобы они носили униформы, сшитые из нижнего белья?

– Поношенного нижнего белья, – добавил Арт.

Роберт вздохнул.

– Я поговорю с мистером Джонсоном. А если ничего не получится, позвоню в Бюро по улучшению деловой практики и в Комиссию по вопросам оплаты труда и рабочего графика штата. Я с этим разберусь, договорились?

– Он безумец, – сказала Максин. – Он не станет с вами говорить.

– Похоже, он немного не в себе, – согласился Роберт. – Я посмотрю, что можно сделать. А сейчас оставьте номера ваших телефонов Ли-Анне в приемной, и я сегодня днем вам позвоню.

Максин снова открыла и закрыла свою сумочку.

– А как насчет банка? Он так и останется закрытым?

– Я не могу терять зарплату за целый день, – сказала Джейнис Лейк.

– Я сделаю, что смогу, – сказал им Роберт. – Я собираюсь прямо сейчас звонить мистеру Джонсону. Оставьте номера телефонов Ли-Анне.

Он отвернулся, поручив дежурной разобраться с работниками банка, посмотрел на Стива, который ухмылялся и делал большие глаза, а потом вернулся в свой кабинет.

Первое, что ему бросилось в глаза, когда он вошел, был факс, стоявший на приставном столике.

Будет чертовски трудный день.

Перед тем как он вышел на пенсию и переехал в Аризону шесть лет назад, Билл Коуви был архитектором. Старшим инспектором по архитектуре в районах Сипл, Дойл и Дейн города Ирвайн в штате Калифорния, если говорить совсем точно. Он никогда не питал иллюзий на собственный счет и признавал, что его усилия на почве архитектуры не вдохновляли. Многие маленькие магазины и рестораны, которые он спроектировал в 50-х и 60-х, были снесены и заменены более яркими и привлекающими внимание зданиями во время строительного бума, прокатившегося по Южной Калифорнии в 70-е и 80-е годы. Кооперативный жилой дом, спроектированный Коуви перед выходом на пенсию, был его последним проектом, выполненным для компании, где он работал; этот дом, наверное, можно было считать лучшей его работой – и все равно его нельзя назвать чем-то оригинальным.

Сейчас, однако, он чувствовал вдохновение.

Коуви подстегивал себя кофеином. Весь вечер он пил одну чашку кофе за другой, быстро рисуя набросок за наброском, не стараясь исправлять неточности, смягчать острые углы и соблюдать масштаб. Он проектировал, воплощая в жизнь идеи церкви Живого Христа, будущий дом для Сына Господня на земле, и его не беспокоили мелкие технические детали. Мелочи он мог исправить позже, а сейчас работа у него шла, и он пытался зарисовать все появлявшиеся у него идеи, не потеряв ни одной из них.

Коуви никогда не ходил в церковь и всегда думал, что вера в высшую силу – это костыль для людей, которые не способны сами управлять своей жизнью. Но что-то заставило его начать посещать церковь пастора Уиллера несколько недель назад, и сейчас старик-архитектор был готов признать, что его направляла рука Господа. Когда он услышал, как пастор описывает свой план постройки молельного дома здесь, в Рио-Верди, Коуви понял, что причиной, по которой он появился на этой земле, была разработка проекта церкви для Христа.

Он поговорил с пастором после проповеди и был готов просить для себя это задание, но говорить почти ничего не пришлось. Казалось, пастор ждал, что он придет и добровольно предложит свои услуги.

После этого они встречались только один раз для недолгой и неформальной беседы. Детали не обговаривались, но собеседники поняли друг друга. Коуви знал, что нужно пастору, без всяких объяснений, и, когда он сам рассказал о некоторых своих идеях, Уиллер тоже понял, как близки их цели.

С тех пор Коуви почти беспрерывно рисовал, перенося на бумагу каждую приходившую ему в голову мысль, проектируя двери и нефы, часовни и комнаты, алтари и скамьи.

Жилой дом для Иисуса Христа.

И все это можно построить за сорок дней. Ему хотелось знать, что собирается сделать Иисус, когда установит свое царство на земле. Упразднит ли Он войны и голод? Превратит ли землю в Рай? Воссоединит ли семьи с их дорогими усопшими? Коуви отложил свой карандаш. Собирается ли он воскресить Джудит?

Нет, подумал он. Иисус не станет делать такое для него. И уж точно не сейчас, когда он проектирует Его церковь.

А вдруг?

На всякий случай, может быть, ему стоит поговорить с Иисусом, когда все будет закончено. Может быть, он, Коуви, может попросить об одолжении. Может быть, сможет убедить Иисуса сделать так, чтобы Джудит до конца времен горела в аду.

Коуви еще не видел Спасителя, но уже понимал, что Иисус не был таким, каким он его себе представлял. Он раньше верил голливудским мифам о Христе и всегда считал Его добрым и любящим, терпимым и всепрощающим. Но теперь старик знал, что Иисус суров и неумолим, что Он жесток, применяя свою власть, и, хотя это не было тем, что ожидал Коуви, это казалось старому архитектору правильным. Так и должно было быть.

Вот почему он знал, что Иисус поймет его отношение к Джудит.

Коуви допил остатки холодного кофе и посмотрел на свой рисунок. Это был жертвенный алтарь: украшенный резьбой каменный куб, похожий на те, что он видел в фильмах на библейские сюжеты, в которых Иисусу делались подношения. Иисус любил жертвы.

Коуви потер свои усталые глаза, посмотрел на часы и решил, что на сегодняшний вечер уже хватит. Рядом с часами на телевизоре стояла стеклянная банка, которую он планировал использовать для своих ящериц. Первую из них старик поймал сегодня утром на заднем дворе. И эта ящерица, и вторая, пойманная в полдень, теперь сидели в банке. Он предложит их и других ящериц, которых собирается поймать, в жертву Иисусу. Возможно, если у него будет время, он поймает даже какое-нибудь крупное животное.

Может быть, это гарантирует ему, что о Джудит позаботятся.

Коуви встал, выключил свет на своем письменном столе и, чувствуя себя усталым, но счастливым, направился в спальню.


Джинни поздно заметила зеленое табло, не успела прочитать то, что было на нем написано, и теперь молила Бога, чтобы до Рио-Верди оставалось не более двадцати миль.

Ей не повезло.

Она проехала мимо еще одного табло и тихо выругалась про себя – до городка все еще было пятьдесят миль. Джинни пообещала сестре, что приедет еще до полудня, а теперь было похоже, что она доберется до городка не раньше трех.

Она опустила руку в коробку-холодильник рядом с собой, но там плескалась лишь ледяная вода с почти растаявшими кусочками льда. Последняя банка диетической колы прикончена полчаса тому назад, и Джинни мучилась от жажды. В маленьком «Хюндае» не было кондиционера, и, хотя боковое стекло было опущено, горячий воздух пустыни, обдувавший ее лицо, совсем не освежал. Было адски жарко.

Ей также хотелось в туалет, и женщина не была уверена в том, что дотерпит до следующей заправки: давление в ее мочевом пузыре становилось слишком сильным, чтобы его игнорировать. Она посмотрела на голый пейзаж за окном и не увидела ни одного кустика, за которым можно было бы спрятаться, если станет совсем плохо. Попадались лишь перекати-поле, кактусы и тощие деревца без листьев. Джинни нажала на педаль газа и еще прибавила скорости.

Мэри-Бет страшно разозлится из-за ее опоздания, она знала это. С тех пор как исчез их отец, ее сестра по вполне понятной причине превратилась в комок нервов и все время была на взводе. Хотя Джинни не говорила об этом Мэри-Бет, она тоже жутко тревожилась. Девушка не удивилась, когда их отец исчез на несколько дней – с ним такое и раньше случалось, – но когда прошла неделя, а он не связался ни с кем из членов семьи, она начала беспокоиться по-настоящему. Сейчас Джинни была убеждена в том, что сестра права и с отцом что-то случилось.

Впереди справа она увидела синий знак, и хотя до него было еще слишком далеко, чтобы различить слова, Джинни по опыту знала, что он сообщает о близкой зоне отдыха. Женщина с облегчением вздохнула.

Через несколько миль она увидела три стола для пикника под дешевыми металлическими навесами, а между ними – низкое кирпичное здание. Туалет! Джинни въехала в зону отдыха и припарковалась рядом с единственной находившейся там машиной – это был красный «Фиат». Его хозяева – молодой мужчина в белой теннисной форме и его светловолосая подруга – ели за одним из столиков.

Джинни скачками устремилась к двери с надписью «ЖЕНСКИЙ». Запах ударил ей в нос, как только она вошла внутрь, но ей было все равно. За секунду до того, как присела, она заметила, что у металлического унитаза не было химической система слива – он стоял прямо над открытым баком с нечистотами. Потом Джинни испытала облегчение и с благодарностью закрыла глаза. Внезапно откуда-то снизу до нее донесся какой-то неприятный, хлюпающий звук. Женщина вскочила и уставилась в отверстие. Внизу было темно, и она видела только неясные очертания озера человеческих фекалий. Джинни показалось, будто в нечистотах плавало что-то белое.

Потом из массы нечистот вдруг вынырнул ее отец, ухмыльнулся ей и снова уплыл по грязной жиже…

«Фиат» только начал выезжать на шоссе, когда Джинни с визгом выскочила из туалета. Она инстинктивно бросилась вслед за уезжающей машиной, но еще до того, как добежала до парковки, «Фиат» уже пропал из вида.

Джинни сидела на одном из столов для пикника, глядя на туалет. Небольшое коричневое здание теперь казалось ей угрожающим.

Это здание, стоявшее одно-одинешенько посреди пустыни, как единственный знак человеческого вмешательства в плоский и пустой мир, казалось здесь не к месту. Джинни глубоко вздохнула. Она знала, что испытывает какую-то паранойю. Ее восприятие исказилось после того, что она увидела в той глубокой дыре под унитазом.

Джинни содрогнулась. Она на самом деле это видела или ей показалось? Картина была настолько безумной, что поверить в нее было трудно.

Если бы женщина услышала нечто подобное от кого-то другого или прочитала о подобном случае, то сразу бы отбросила подобную чушь. Даже теперь ее рациональный разум подсказывал, что все это – игра воображения, что страхи и опасения заставили ее увидеть весь этот кошмар. Мог ли на самом деле ее отец жить в баке для нечистот под женским туалетом посреди пустыни?

Нет.

Но она видела, как он плавал в дерьме. Он ухмыльнулся ей.

Джинни знала, что ей следует уехать отсюда, рассказать обо всем Мэри-Бет, а потом – полиции, но, несмотря на то, что она видела, несмотря на испытанный ею страх, Джинни не была уверена в том, что видела отца там, внизу. Как такое могло быть? Ни одно человеческое существо не могло жить в подобных условиях. И в этом не было никакого смысла. Зачем ему было уезжать из дома и жить под туалетом?

Джинни встала с пластикового стола и поправила шорты, врезавшиеся ей в ягодицы. Затем медленно пошла по извилистой цементной дорожке. Ей нужно убедиться. Она должна посмотреть.

В туалете было темно, единственным источником света служили рассеянные солнечные лучи, бившие через открытую дверь. Сердце Джинни бешено билось. Она подошла к туалету. Запах был все таким же неприятным; возможно, он стал еще сильнее. Ее чуть не вырвало.

Джинни заставила себя заглянуть в открытую емкость для нечистот и неуверенно позвала:

– Папа?

Озеро фекалий оставалось спокойным.

Она прочистила горло и позвала громче:

– Папа?

На поверхности фекалий появилась белая и ухмыляющаяся голова ее отца.

Джинни попятилась назад; ее сердце забилось так, что она испугалась: вот-вот оно разорвется. Она поняла, что истошно кричит, и заставила себя замолчать. Собрав всю свою смелость, женщина снова подошла к унитазу и заглянула в открытую емкость.

Ее отец уставился на нее; нечистоты текли по его лбу, коричневая жидкость вытекала изо рта.

– Не возвращайся, – прошипел он. Его голос был свистящим и хриплым.

Джинни оглядывалась по сторонам. Что ей следовало делать?

В туалет вошла женщина среднего возраста в модном синем деловом костюме. Она уставилась на Джинни, которая, наклонившись над унитазом, смотрела вниз, и кашлянула.

– Извините, – сказала она, явно испытывая неловкость. – Мне нужно воспользоваться этими удобствами.

Джинни напустилась на нее:

– Вы не можете! Там внизу мой отец!

Женщина попятилась, на ее удивленном лице застыло непонимание.

Она быстро вышла из туалета, и Джинни снова посмотрела вниз. Там была только тьма, только коричневая жижа.

– Сука! – прошипел голос ее отца откуда-то из бака с нечистотами.

Напуганная и ненавистью, с которой были сказаны эти слова, и обстоятельствами, в которых они прозвучали, Джинни стала неуверенно пятиться назад.

Вдруг над унитазом появилась рука, покрытая экскрементами.

Джинни бросилась к машине и едва успела захлопнуть дверцу, перед тем как потеряла сознание.

Что произошло, когда через несколько часов она пришла в себя, Джинни плохо помнила. Ей помог очнуться полицейский офицер в форме – кто-то, очевидно, заметил ее, уронившую голову на руль, и позвонил в полицию. Джинни помнила, как снова и снова рассказывала свою историю. Помнила, как нахлынула толпа полицейских и ассенизаторов, а потом приехали телевизионщики с камерами.

Джинни не помнила, как отца извлекали из выгребной ямы, но помнила Мэри-Бет. Та обнимала и утешала ее, плакала вместе с ней, объяснялась вместо нее с полицией. Мэри-Бет позаботилась обо всех подробностях и формальностях.

А Джинни всегда думала, будто из них двоих именно она сильная. Она смотрела сквозь решетку, как ее отец беспокойно ходит взад и вперед по цементному полу своей камеры. Здесь никого больше не было, кроме нее и охранника в униформе. Мэри-Бет была в управлении полиции и разговаривала с начальником полиции.

Глаза ее отца были яркими, внимательными и сверкали особым блеском безумного возбуждения. Джинни чувствовала исходившую от него энергию.

Он перестал метаться, обернулся, чтобы посмотреть на нее, а потом бросился к решетке и начал биться о нее головой, при этом ухмыляясь.

– Сука! – визжал он.

– Успокойтесь, вы, там, – приказал охранник.

Слезы навернулись на глаза Джинни – слезы жалости к тому, кем он стал, слезы от утраты того, кем он раньше был. У мужчины, находившегося перед ней, все еще были фигура и лицо отца, но слова, движения, выражения – все это принадлежало какому-то незнакомцу. Слеза скатилась по ее правой щеке, и она вытерла ее пальцем.

– Почему? – Она с трудом сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Почему ты это сделал?

Ухмылка отца стала еще шире.

– Я – дерьмо. Я всегда был дерьмом.

Он опустил голову в унитаз и начал трясти ею. Джинни отвернулась, закрыла глаза и снова увидела, как рука отца высовывается из выгребной ямы.

Она покинула камеру предварительного заключения, плача, в сопровождении охранника.

Роберт смотрел на факс, все еще не зная, следует ли ему немедленно сообщить о Виджиле федералам, или нужно подождать. Они, вероятно, уже знали – наверное, у них были люди, чья обязанность следить за криминальными новостями на радио и телевидении, – но пока никто ни из ФБР, ни из полиции штата к нему не обратился. У него было искушение отложить на несколько дней отправку информации по факсу, но, конечно, он не мог так поступить. Роберт подумал о лице Мэри-Бет, когда она смотрела на отца в тюремной камере: бледное, потерянное лицо.

Она заслуживала, чтобы рядом с ней находились лучшие мужчины, на которых можно было бы положиться.

Рич вошел, и Роберт устало кивнул ему, снова усаживаясь за свой стол.

– Как дела с новостным бизнесом?

– Нормально. Как дела с охраной закона?

– Сыт ею по горло.

– В каждой избушке свои погремушки.

Оба на секунду замолчали. Роберт откинулся назад на своем вращающемся стуле, который громко скрипел, как несмазанная дверь в доме с привидениями.

– Тебе стоило бы смазать эту штуку.

– Да.

Рич подошел к факсу.

– Было бы здорово, если бы я мог себе позволить одну из этих машинок.

– Это от ФБР. Если бы сие зависело от меня – проклятой машинки здесь не было бы.

– Они сумели что-то раскопать?

Роберт покачал головой.

– Кто знает? Если и раскопали – я, вероятно, буду последним человеком, кому они сообщат. Я уверен, что они все прогоняют через свои компьютеры, а если это ничего не дает, то и еще кое-что делают.

Рич, облокотившийся на подоконник, спросил брата:

– Так что же происходит?

– Если бы я знал, то сказал бы тебе.

– О кладбище напечатали в газете «Рипаблик». Ты видел это?

– Я был слишком занят последнее время, чтобы читать газеты. Я даже твою статью еще не читал.

Рич усмехнулся.

– Тебе нет нужды ее читать. Она и так блестящая.

– Они думают, что им удастся похоронить все тела, ориентируясь по карте расположения могил. Пока похоже, что останки никуда не переносили.

– Слава богу.

Роберт прочистил горло.

– Ты туда ездил, чтобы посмотреть?

– Нет, я не смотрел.

Роберт сфокусировал внимание на топографической карте округа, висевшей на левой стене, потому что не хотел видеть лица брата.

– И я не смотрел. Но сейчас думаю, может быть, мне следовало. Мне кажется неправильным, что… я не был там. Что ни один из нас там не был.

– Мама поняла бы… Отец – нет.

Раздался стук в дверь.

– Я не помешаю?

В дверях стоял Брэд Вудс, держа под мышкой картонную папку с бумагами.

Роберт покачал головой.

– Входите.

Вудс прошел по изношенному ковру и положил папку на стол Роберта.

– Три экземпляра моего отчета. Я уже отослал копию в окружное управление. В итоге я подробно исследовал восемь тел – те, которые… не знаю, как подобрать нужное слово… были подвергнуты особым манипуляциям. Вы оказались правы. Из нескольких трупов извлечен костный мозг, хотя бо́льшая его часть в них уже высохла. Но я не смог найти следов никаких хирургических процедур, никаких отметок на костях или плоти, никаких признаков необычных химических веществ; невозможно даже установить, сделано ли это людьми или животными.

Роберт вздохнул, взял папку, бегло просмотрел первую страницу и снова бросил отчет на стол.

Вудс, вынув сигарету из кармана рубашки, внимательно рассматривал ее.

– Что вы узнали? У вас есть какие-то предположения о том, кто мог это сделать и почему?

– Нет. Но я надеялся, что вы сможете мне помочь.

Вудс закончил рассматривать свою сигарету, вставил ее в рот, но не зажег. Переводя взгляд то на Роберта, то на Рича, он начал прохаживаться туда-сюда по комнате.

– Что если мы действительно имеем дело с вампиром?

Рич фыркнул.

– Бросьте, от вас я этого не ожидал.

– Нет. Послушайте меня. Я провел небольшое исследование методов обескровливания, и тот способ, которым было высушено тело Торреса и тела животных… назовем его очень необычным. Он не должен был сработать так, как это произошло.

– Брэд…

– Я знаю, это кажется чем-то нереальным. Я понимаю, что вы чувствуете. И буду честен с вами. Осмотр тех трупов с кладбища заставил меня содрогнуться. Технические подробности и результаты исследования можно найти в отчетах, но то, чего в отчетах нет, – это странность всего происшедшего. Мне было страшно работать. Я не переставал удивляться, зачем кому-то могло понадобиться высасывать высохший костный мозг из трупов.

Роберт встал.

– Может быть, это какой-то культ. Кто, черт побери, знает?

– Именно. Кто, черт побери, знает? Все, что я хочу сейчас сказать: нам стоит подходить ко всему происходящему непредвзято.

Вудс вынул изо рта все еще незажженную сигарету, снова положил ее в карман рубашки и перестал расхаживать по комнате.

– А как насчет Виджила? Что говорит окружной психиатр?

– Парень как раз сейчас этим занимается. Я жду от него отчета.

– Кто это?

– Джекобсон.

Вудс кивнул.

– Хороший специалист. Немного чудной, но хороший. В округе редко бывают врачи такого калибра. – Он подошел к Ричу, потом повернулся к Роберту. – Мне можно подождать результатов здесь?

– Конечно. Почему бы нет?

– А как насчет меня? – спросил Рич. – Мне можно ссылаться на то, что было сказано, или нет?

– Сам решай. Я не собираюсь советовать тебе, что делать.

– Слышу от тебя такое в первый раз.

Роберт взял скрепку и бросил ее в брата.


Через десять минут все трое встретились с доктором Джекобсоном в комнате для совещаний. Психиатр, очень высокий лысый мужчина с серьгами в обоих ушах, не стал ждать, пока они усядутся.

– Вам известен синдром Медузы? [9]

Роберт и Рич непонимающе посмотрели друг на друга. Вудс отрицательно покачал головой, поскольку вопрос был, очевидно, адресован ему.

– Не могу этого утверждать.

– Он очень редок. Описывает спровоцированные травмой изменения личности, или, конкретнее, аберрантное, отклоняющееся от нормы поведение, вызванное каким-либо травмирующим инцидентом. Отличие синдрома Медузы от других вызванных травмой расстройств личности заключается в том, что травмирующий инцидент – это не просто толчок: он – причина синдрома. Шок так силен, что индивид не в силах справиться с тем, что он видел, и эго-защитные механизмы жертвы полностью отказывают. Человек испытывает то, что можно назвать перестройкой личности. Я никогда не встречался с этим раньше, но вот что могу вам сказать: я даже никогда не читал о таком серьезном и тяжелом случае. Имя мистера Виджила десятилетиями будет упоминаться во всех учебниках. Если он выживет, если не заболеет какой-то смертельной болезнью, то станет объектом эпохального исследования.

Роберт кашлянул.

– Простите, что я спрашиваю об этом, но можем ли мы быть в этом уверены? Может быть, Майк… мистер Виджил все время был сумасшедшим? Возможно, сейчас он просто окончательно сошел с ума?

– Я не уверен на сто процентов. Я впервые увидел этого мужчину только сегодня и осматривал его всего несколько часов. Но все признаки налицо. Честно говоря, мы не можем быть абсолютно уверены в диагнозе какое-то время. Но вот что я вам скажу: высока вероятность, что мистер Виджил страдает синдромом Медузы.

Джекобсон провел указательным пальцем по своим верхним зубам.

– Вы знаете, я был на конференции, где этот синдром получил свое название. Я хотел назвать его «Синдромом Томми» в честь рок-оперы группы «Ху», в которой Томми, ставший свидетелем убийства любовника своей матери его отцом, становится после этого слепоглухонемым. Но все другие психиатры были гораздо старше, чем я, и ничего не знали о рок-группе «Ху». Я сомневаюсь, что большинство из них даже знали, кто такие «Битлз». Кроме того, они считали, что для названий синдромов обязательно нужно использовать греческие мифы. Психиатры любят ссылаться на классику.

– Как насчет мистера Виджила? – попытался вернуться к теме Роберт.

– Ну, ясно, что этот индивид пережил жестокую травму. Она вызвала серьезные изменения в его поведении. Из короткой беседы с его дочерьми, а также моей собственной беседы с ним и наблюдений за его поведением вполне очевидно: он видел или пережил нечто настолько шокировавшее или напугавшее его, что не выдержали его психологические защитные механизмы. Он стал той личностью, которую обнаружили прячущейся в емкости с фекалиями.

Вудс посмотрел на Роберта, потом на психиатра и откашлялся.

– Что если этот человек увидел вампира? Как вы думаете, это могло вызвать достаточно сильный шок для подобных изменений?

– Вампир? – удивленно спросил Джекобсон. – Что вы имеете в виду?

– Монстра, – сказал Рич. – Парня с клыками в черном плаще с капюшоном, сосущего кровь.

– Это не повод для шуток, – сказал психиатр, вставая. – У меня нет времени, чтобы играть с вами в игры. Меня позвали сюда и попросили осмотреть этого мужчину, я высказал свое мнение. Рекомендую отправить его в госпиталь во Флоренс для дальнейшего исследования.

Роберт смотрел на Вудса, надеясь, что коронер продолжит эту тему и скажет: «Мы не шутим», а потом обсудит с психиатром возможную встречу Виджила с вампиром, но тот сохранял молчание, глядя в пол. Роберт посмотрел на своего брата, который также отвел взгляд.

Джекобсон начал собирать свои бумаги.

– Что может так жестоко напугать мужчину? – спросил Роберт. – Я знаю Майка… вернее, знал Майка, и он был человеком, которого нелегко напугать.

Джекобсон посмотрел на него, покачал головой, его левая рука теребила серьгу в ухе.

– Я не знаю, – сказал он, подумав пару секунд, а потом улыбнулся. – Но мы выясним. А когда все станет ясно… это будет интересно. Очень интересно.


– Сьюзен.

Это был шепот с кантонским акцентом: Су-сан.

– Сьюзен.

Девушка открыла один глаз, всматриваясь в темноту. В конце постели чувствовалась какая-то непривычная тяжесть, какая-то выемка, влиявшая на положение ее ступней. На улице дул ветер, свистела и шипела песчаная буря, игравшая с домом, но недостаточно сильная, чтобы его атаковать. На подушке рядом с ее головой ощущался слабый запах чьего-то дыхания.

Потягиваясь и выпрямляясь – она спала, свернувшись клубочком, – Сью увидела свою бабушку, сидевшую в ногах кровати. Маленькая сгорбленная фигурка в безграничной тьме. Девушка потерла глаза.

– Что произошло? – спросила она на английском, а потом повторила вопрос на кантонском диалекте.

Бабушка секунду помолчала: единственным звуком в комнате было ее затрудненное дыхание, которое почти сливались со звуками песчаной бури, бушевавшей снаружи.

Сью почувствовала холодную сухую руку, прикасающуюся к ее щеке, а потом к подбородку.

– Мне снова приснился капху гирнгси.

Сью молчала.

– Мне пять ночей снился капху гирнгси.

Капху гирнгси.

Сью были знакомы звуки, знакомы слова, составленные из них, но она их никогда не слышала в этом сочетании и так испугалась, что холодок пробежал у девушки по позвоночнику. Капху гирнгси. Труп, который пьет кровь.

Она внимательно посмотрела на лицо бабушки, стараясь найти признаки того, что старушка шутит. Но та пристально смотрела на нее, выражение ее лица было абсолютно серьезным, и Сью понимала: раз бабушка здесь, в ее спальне, ночью – это не могло быть шуткой. Она инстинктивно протянула руку и прикоснулась к нефритовой подвеске на своей шее.

– Да, – сказала старушка, кивая.

Сью стало холодно, и она плотнее обмотала простыню вокруг тела.

Ей хотелось бы высмеять то, что бабушка пыталась ей сказать, суметь снова заснуть и забыть об этой беседе, но сон у нее уже совершенно прошел. Она поймала себя на том, что думает о Мануэле Торресе, родителях Рича и других покойниках на кладбище. О том, что она ощутила тогда вечером в школе.

Бабушка неожиданно наклонилась вперед с широко раскрытыми глазами.

– Ты тоже это почувствовала!

Сью отрицательно покачала головой.

– Нет.

– Ты почувствовала. Ты не можешь скрыть это от меня, – прошептала старушка; ее голос был еле слышен из-за шума ветра, дувшего снаружи. – Ты знаешь о капху гирнгси.

– Я никогда не слышала этих слов раньше.

– В Америке это называется по-другому.

– Вампир, – сказала Сью.

– Вампир, да, – кивнула бабушка. – Но мы знаем их как капху гирнгси. Он снился мне пять ночей, и он здесь. И ты почувствовала это тоже.

– Я ничего не почувствовала.

– Почувствовала.

– Я не могу «чувствовать» что-то.

– Да, ты можешь. У тебя есть ди лю ган.

– Нет, не могу!

– Твоя мать – не может. Твой отец – не может. Джон – не может. Ты – можешь. – Бабушка взяла Сью за руку и пожала ее сквозь простыню. – Не бойся.

– Я не боюсь, потому что капху гирнгси не существует.

– Существует. Я его видела.

Бабушка на пару секунд замолчала. Ветер снаружи усилился и теперь шумел, как бурное море. Когда старушка снова заговорила, Сью пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать ее слова.

– Мне было восемь лет, когда пришел капху гирнгси. Мы жили в Чанксане – маленькой деревне в провинции Хунань. Я была маленькой, и это случилось много, много лет тому назад, но я все еще помню. Я вижу дома на холме в утреннем тумане, стоящие в нем как молчаливые часовые… Я все еще слышу крики Вай Фэня, отдававшиеся эхом в долине.

Бабушка смотрела в направлении Сью, но как бы сквозь нее.

– Нас разбудило эхо этих криков. Я была напугана и растеряна, поэтому побежала в комнату родителей. Отец и мать сразу поняли, что случилось. Они знали, что это был капху гирнгси. Это меня еще больше напугало, сами эти слова напугали меня. Я никогда не видела своих родителей испуганными, никогда не видела их растерянными; затравленное выражение на их лицах испугало меня больше, чем что-либо из увиденного мною за всю мою жизнь. Я поняла, что они не смогут защитить меня от происходившего. Они кричали друг на друга, а не спорили, и это тоже было страшно.

Они не хотели брать меня с собой, но еще больше боялись оставить меня одну, поэтому мама взяла мою руку, и мы побежали по тропинке сквозь холодный туман к дому Вай Фэня. Воздух показался мне странным, пока мы бежали, он был необычным, я чувствовала какой-то запах, который мне не нравился. Мы бежали на юг, прочь от широкого выхода из долины, но казалось, будто мы бежим на север, и я поняла, что-то случилось с моим чувством направления.

– Когда мы добрались до того дома, там уже была толпа людей, и мама, оставив меня снаружи с отцом, вместе с другими мужчинами и детьми, вошла вместе с женщинами в дом. Я была слишком напугана, чтобы говорить или задавать вопросы, как и все другие дети, но понимала со слов отца и других людей, которых могла расслышать, что все три сына Вай Фэня были убиты капху гирнгси.

– Мы стояли и ждали. Воздух стал еще холоднее, дурной запах усилился, и потом мы увидели его: он плыл над тропинкой перед домом в тумане: капху гирнгси. Отец шепотом сказал, что это был Юн Чун Ли, умерший год назад, а кто-то другой – будто это был И Линь Чек, но я увидела нечто, чего не видел никто другой, и никому ничего не сказала, потому что фигура, которую я увидела плывущей в тумане, не была трупом какого-то человека, которого мы знали. Это вообще был не труп. И не человек. Оно никогда не было человеком. Иное существо, которое было древнее, чем любой человеческий труп. Монстр. И оно посмотрело на меня и увидело, и оно поняло, что я вижу его таким, какое оно есть на самом деле. А потом это существо скрылось в тумане и исчезло.

– Как оно выглядело? – спросила Сью.

– Тебе не захочется это узнать.

– Но я хочу знать.

– Нет, не хочешь.

Бабушка на минуту замолчала и пристально вглядывалась, но не в пространство, а во время. Сью ничего не сказала, ожидая, когда старушка продолжит.

Наконец старая женщина заговорила вновь; ее голос стал печальнее и тише.

– После этого я знала, что отличаюсь от всех остальных, что у меня есть ди лю ган. Это знание и успокаивало меня, и пугало. Я поговорила об этом с моими отцом и матерью, с мудрыми людьми из нашей деревни, надеясь, что кто-то сможет научить меня, подготовить, скажет мне, что следует делать, но таких людей в Чанксане не оказалось.

Я подумала, я надеялась, что капху гирнгси уйдет после убийства сыновей Вай Фэна, но он не ушел. Он остался в холмах, ел зверей и птиц – и становился сильнее. Днем мужчины искали его и пытались на него охотиться, а по ночам мы сидели взаперти в наших домах. У молодой женщины в деревне был украден младенец. Один из охотников не вернулся. Сама земля начала умирать. Сохли деревья, и бамбук, и рис в полях. Не стало животных. Один старик, Тай По, хотел предложить капху гирнгси жертву, веря, что чудовище можно умиротворить. Он предложил, чтобы мы отдали ему девственницу, но я знала, что это не сработает, и сказала им о этом. Они знали о моей силе и поверили мне.

В конце концов мы решили уйти. Отец думал, что лучше начать новую жизнь в Кантоне, чем оставаться в Чанксане и вообще в провинции Хунань. Уехали несколько семей: наша и еще шесть других. Я не знаю, что произошло с теми, кто остался. Мы выжили. В Кантоне я нашла учителя, у которого узнала о повадках духов и демонах имо, узнала, как защищаться от капху гирнгси, но никогда их больше не видела.

Ветер на улице стих, и в доме вдруг стало тихо, очень тихо.

– Такие монстры существуют, Сьюзен. Они были всегда. Они будут всегда.

Сью как-то неуклюже изменила позу. Она не знала, что сказать. Она по-настоящему не верила в вампиров, но история, рассказанная бабушкой, напугала ее, и она не могла бы сказать, что совершенно не верит в нее.

Старушка похлопала внучку по руке.

– Позже мы еще поговорим об этом, когда ты будешь не такой усталой. Мы знаем, кто есть снаружи, и наша обязанность – остановить его.

Она встала с кровати и ушла в темноту.

«Наша обязанность – остановить его». Что это означало? Сью хотела спросить у бабушки, но та уже вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Придется ждать утра, чтобы получить ответ на свой вопрос.

Сью слышала, как бабушка вернулась в свою спальню. Она все еще сидела на кровати, но уже не чувствовала усталости. Девушка слышала, как говорят друг с другом родители, комната которых была дальше по коридору; их голоса звучали тише, чем обычно, и слов нельзя было разобрать. Они все это время проговорили? Сью думала, что они спали. Она затаила дыхание, стараясь не шуметь, но, хотя и старалась расслышать, что они обсуждают, понять ничего не смогла.

Сью сидела в темноте, продолжая сжимать край простыни, глядя в задернутое шторами окно, и ей было холодно. Она не знала, верить рассказу бабушки или нет, но должна была признать: с тех пор как побывала в школе в тот вечер, она чувствовала что-то в воздухе, какую-то неправильность; что-то было не так, как должно быть.

Возможно, ее бабушка права. Возможно, у нее есть ди лю ган – шестое чувство. Девушка легла, и ее голова утонула в мягкой подушке. Она старалась вспомнить о том, приходилось ли ей когда-либо в своей жизни ощущать некие сверхъестественные флюиды, но ничего не вспомнила.

Вскоре Сью заснула, и ей приснился разложившийся труп; кровь стекала с его ухмыляющихся губ, когда он скользил сквозь туман в горной китайской деревушке, искал ее и произносил ее имя.

На следующий день в ресторане Сью пыталась держаться подальше от бабушки, насколько это было возможно, и старалась не оставаться с ней наедине. Ей было неприятно и стыдно из-за этого, но днем, при ярком свете, разговоры о ди лю ган и капху гирнгси казались абсолютно глупыми. Девушке было неловко за бабушку, и она, чувствуя себя виноватой, начала опасаться, не начала ли старушка терять рассудок.

К обеду в кухне стало почти непереносимо жарко и влажно. Система вентиляции была включена, но ее отец готовил сразу в четырех котлах, а также жарил креветок для двух заказов, и воздух, несмотря на вентиляцию, был душным и жарким.

Сью взяла пластиковую чашку с нарезанным луком со стола и протянула ее отцу.

– Еще цыплят, – сказал он на английском.

Она поспешила по кафельному полу к огромному холодильнику, открыла его и достала пакет с нарезанными куриными грудками, заготовленный отцом сегодня утром. Сью прошла мимо Джона, смотревшего телевизор, облокотившись на стойку.

– Почему ты не помогаешь? – спросила девушка.

Он улыбнулся ей, приподняв брови.

– Отец!

– Джон, помоги своей сестре.

– Почему мне приходится делать всю работу? Это нечестно. Ей можно проводить дни в этой тупой газете, а мне приходится торчать здесь постоянно и все делать.

– Ты ничего здесь не делаешь, – сказала Сью. – У меня могло быть еще пять других работ, но я все равно помогала бы больше, чем ты.

– Прекратите спорить, – сказал им отец на китайском. – Сьюзен, ты поможешь мне. А ты, Джон, поможешь матери в зале… Джон!

– Приятно повеселиться, – сказала Сью брату на английском.

– Сьюзен!

Джон пулей выскочил из кухни, а Сью вернулась к отцу. Тот бросил на девушку сердитый взгляд, но по выражению его глаз она поняла, что он притворяется, и, пока отец раскладывал готовых креветок по двум тарелкам, девушка улыбалась.

Джон скоро вернулся, вежливый, смиренный и подобострастный. Он слегка постучал по ее плечу.

– О Сью, величайшая из сестер, когда-либо ходивших по земле…

Она улыбнулась.

– Чего ты хочешь?

– Поменяйся со мной. Позволь мне работать в кухне. Там, в зале, парень из моего класса по естественным наукам, и я не хочу, чтобы он видел меня здесь.

– Почему?

– Потому.

– Почему потому?

– Мама пытается говорить с его родителями.

Сью почувствовала всплеск знакомых эмоций, связанных с ее собственным прошлым, и утвердительно кивнула; она поняла, что имел в виду брат, и без объяснений. Она так же стеснялась своей матери, своего отца, всего, что ее родители делали или говорили, причем в гораздо большей степени, чем это происходит со всеми подростками, стесняющимися поведения своих родителей. Бо́льшую часть тех лет, когда Сью училась в средней школе, она старалась отрицать любую связь со своей семьей.

Она помнила, что стеснялась даже их двора, удивляясь, почему ее отец решил привлечь к себе внимание, навязывая окружающим свое искусственное представление о природе пустыни, вместо того чтобы, как и все остальные, приспособиться к местному ландшафту. Возле всех остальных домов на их улице во дворах был песок или гравий, на которых росли местные виды растений: кактусы, полынь, мясистые растения-суккуленты, запасающие воду. А ее отец посадил газон, цветы и две нелепые ивы, обрамлявшие въезд во двор.

Даже сейчас Сью не была вполне уверена в том, как относится к своей семье.

Годами она не хотела, чтобы ее видели в публичных местах вместе с родителями, избегала поездок за покупками, дней открытых дверей и школьных вечеров. Она видела ухмылки на лицах одноклассников и слышала их насмешки, когда мать пришла забирать ее из школы и позвала ее на китайском. Целый год в третьем классе в школьном дворе Сью слышала бесившую ее дразнилку: «Китаёзы, япошки, грязные ножки, узкие лупёшки!»

А Кэл Ноттинг безжалостно дразнил ее, растягивая веки и выставляя напоказ передние зубы: так он имитировал стереотипное карикатурное «китайское лицо». Каждый вечер Сью, перед тем как отправиться спать, молилась, чтоб завтра утром ее родители начали говорить на безупречном английском. Она ни разу в жизни не была в церкви и не понимала идеи Бога, но слышала о молитвах достаточно от одноклассников и по телевизору, чтобы понять, как это делается. Девочка складывала ладони вместе, закрывала глаза, начинала с «дорогой Господь Бог», а потом перечисляла свои пожелания и заканчивала молитву, произнося «аминь». Но это не дало результата, и, перейдя в четвертый класс, Сью прекратила молиться.

Постепенно в старших классах она перестала стесняться, но те годы оставили на ней свой отпечаток.

Джон пока все еще был на «сверхчувствительной» стадии, и сестра начинала беспокоиться о нем. Когда она была в его возрасте, уже начала взрослеть, научилась принимать своих близких и не стесняться своего китайского происхождения. Она сомневалась, сумеет ли Джон когда-нибудь примириться с самим собой.

Было адом жить сразу в двух культурах.

– Хорошо, – сказала Сью. – Я поменяюсь с тобой.

– Если мама спросит, скажи ей, что это была твоя идея.

Она собралась было возразить, но потом переменила решение.

– Хорошо. – Девушка поймала взгляд отца, который одобрительно ей кивнул. Он все понял.

Мать не поняла бы, и Сью была рада, что ее не было в кухне вместе с ними. Это только привело бы к спору.

Ее родители были во многих отношениях так не похожи друг на друга, что Сью часто думала о том, а не был ли их брак «браком по договору», но так и не отважилась спросить. Она поняла, когда брала заполненный бланк заказа с полки, что не знает, как встретились и познакомились ее родители. Все, что она знала: родители жили в Гонконге и поженились там. Ее друзья, похоже, знали самые интимные подробности ухаживания своих родителей и могли пересказать их не хуже, чем сюжет художественного фильма. А вот они с Джоном не знали таких историй из прошлого своих родителей.

Ее мать появилась в дверях обеденного зала.

– Поторопись, Джон. Клиенты ждут.

– Все в порядке, я позабочусь о них, – сказала Сью.

Брат благодарно посмотрел на сестру, когда она передала матери тарелки и пошла вслед за ней в зал.

– Ты мне должен, – бросила Сью через плечо, направляясь в зал.

Джон кивнул.

– Договорились.


Кори смотрела через окно, как пастор Уиллер сел в свою машину, сдал немного назад и выехал на улицу.

Она положила ручку и расслабила пальцы.

Должность церковного секретаря оказалась не такой, какой она себе ее представляла. Кори думала, что это будет неторопливая и спокойная работа: писать благодарственные записки пожилым леди, составлять график встреч с прихожанами, звонить людям в праздники и просить их жертвовать еду для бедных. Однако ей пришлось тратить бо́льшую часть времени на заявки для получения разных разрешений, выписывать счета и заполнять бланки.

Не то чтобы она возражала. Подобно тому, как отличался приятный приглушенный свет в ее церковном кабинете от резкого люминесцентного света в офисе газеты, простые требования ее новой должности были для нее приятной переменой в сравнении с жесткими сроками в «Газетт». У нее сейчас могло быть много работы, но эта работа не требовала полного включения интеллекта, и поэтому у Кори создалось впечатление, что у нее наконец появилось время, чтобы подумать и разложить все по полочкам.

Ей также начинал нравиться пастор Уиллер, хотя она и знала, что даже мысль об этом сведет Рича с ума.

Пастор был слегка отчужденным, слишком поглощенным своими мыслями, но он хороший человек, с хорошими идеями и по-настоящему предан служению Господу.

Я видел Иисуса Христа.

Кори прогнала эту мысль из сознания и посмотрела на документ, который писала. Через несколько дней должно было состояться событие, важное для сбора средств для церкви – пикник, – и ее обязанностью было позаботиться, чтобы объявление об этом появилось в «Газетт». Рич цинично предположил бы, что это и было причиной, чтобы принять ее на работу: ее тесная связь с газетой и реклама, которую могут обеспечить эти отношения. Но Кори знала, как и Рич, что в Рио-Верди любой, кто хотел привлечь внимание публики, мог его получить. В городке просто-напросто не было достаточного количества настоящих новостей.

По крайней мере до недавнего времени.

Кори добавила еще одну строку в описание акции по сбору средств, которое готовила, и посмотрела на часы, стоявшие на книжной полке. Три часа тридцать минут.

Она бросила взгляд на темный дверной проем, который вел из вестибюля в часовню, и снова сосредоточила внимание на своих бумагах.

Ей не нравилось оставаться в церкви одной. Странно было в этом признаваться, но это правда. Она чувствовала себя комфортно, когда пастор был там, но, как только он уходил, вся атмосфера менялась. Шумы, которых раньше Кори не замечала, становились вдруг непереносимо громкими. Вестибюль и часовня делались совсем темными; казалось, что за закрытыми дверями в вестибюле и в кладовых что-то спрятано. Ее собственный кабинет оставался прежним, но атмосфера в остальной части церкви становилась мрачной, а пустой корпус новой пристройки казался попросту угрожающим.

Он говорил со мной.

Кори включила радио, стоявшее на столе, и отыскала ритмичную, но спокойную музыку станции «Топ сорок» из Финикса. Затем передвинула свой стул так, чтобы периферическим зрением видеть окно, выходившее на улицу, а не дверной проем в вестибюле, снова сосредоточила внимание на работе и продолжила писать.

Когда она вернулась домой, паук все еще был в гостиной. Кори внимательно глядела на его волосатое тельце в правом углу на потолке, пока снимала туфли. Она знала, что Рич заметил паука утром, и видела, как, собираясь на работу, он старательно обходил ту часть комнаты, где засело насекомое. Она сознательно не трогала паука и ждала, чтобы это сделал муж, хотя и знала, что он не станет убивать его.

Конечно же, он оставит это дело: взрослый мужчина боялся маленького паука.

Кори услышала, как Рич на кухне говорит с Анной, и вдруг почувствовала раздражение. Почему именно она всегда должна принимать на себя ответственность за их отношения? Были ли это финансы, домашние дела или простой паук – всегда именно ей приходилось принимать решения и действовать. Все, что не относилось к его драгоценной газете, автоматически делалось ее зоной ответственности. Если бы он посвящал их браку столько же усилий, сколько своей проклятой работе, у них были бы вполне достойные взаимоотношения.

Она слышала смех Анны в ответ на какие-то слова Рича. Его голос был звонким, счастливым, расслабленным. Как всегда, он вел себя так, будто все отлично. Это тоже раздражало Кори. Нормально, когда он ведет себя так с дочерью: детям нужно верить в то, что у них сильные и уверенные в себе родители. Но совсем иное дело – надевать ту же счастливую маску, общаясь со своей женой. Какая-то часть сознания Кори сожалела о том, что она осуждает поведение мужа. Не нужно навязывать Ричу свое мнение о том, как ему справляться со своими чувствами, как пережить свалившееся на него горе. Хотя, может быть, ей и следовало ему советовать. Кори сопереживала мужу. Она готова была ему помочь. Она знала, что он должен чувствовать после осквернения могил его родителей; она хорошо представляла, что бы почувствовала сама, если бы ее родители умерли и их тела были бы выкопаны и выброшены из могил. Но Рич не делился с ней своими чувствами, не открылся ей так, как она ожидала. Так, как ему следовало. Так, как он когда-то это делал. Вот что злило ее. Еще больше ее злило то, что он не обсуждает свое горе даже с Робертом. Кори была уверена, что эти двое, когда они вместе, обходят больную тему, говорят о ней как репортер и полицейский, а не как братья, и не обсуждают свои подлинные чувства. Что, черт побери, не так с их семьей?

Кори взяла одну из своих туфель, поднялась на носки и шлепнула паука. Черное тельце упало на ковер, она снова ударила по нему туфлей и крепко придавила каблуком, чтобы быть уверенной, что паук мертв.

Анна услышала звук и выбежала из кухни.

– Мамочка!

Рич посмотрел на нее поверх головы дочери.

– Что, паука убила?

Кори взяла Анну на руки, поцеловала девочку в лоб, потом бесстрастно поглядела на Рича.

– Да, – сказала она, – это был паук.

В церкви дни шли быстрее, гораздо быстрее, чем в газете. Работа была несложной, и Кори не чувствовала такого давления и напряжения, как это было, когда она трудилась целыми днями с Ричем в газете, поэтому ее неудовлетворенность стала менее острой. Кори все еще хотела уехать из этого городка и вернуться к цивилизации, чтобы воспитывать Анну в более культурной и просвещенной среде, но эта потребность стала теперь не такой настоятельной. Сейчас она расслабилась, легче относилась к проблемам и готова была немного подождать.

Возможно, это объяснялось влиянием Иисуса. Кори старалась не думать о нем, отчаянно пыталась держать эти мысли в глубине сознания. Если бы она позволила себе поверить в возращение Иисуса на землю и в его появление в Рио-Верди, то так испугалась бы, что не смогла бы работать. Кори знала, что Анна все еще встревожена, еще напугана: на этой неделе девочке всю ночь снились кошмары, и Кори очень хотелось успокоить дочку. И успокоиться самой. В действительности она не знала, что ей думать. Они обсуждали с пастором Уиллером только практические дела прихода, ежедневную работу церкви. Кори понимала по поведению Уиллера и его манере держаться, по уверенности, слышавшейся в его словах, что он и вправду верит в то, что видел Иисуса Христа. Но ее собственная уверенность в том, что так и было, ослабевала с каждым днем, и та почти осязаемая вера в его правоту, которую пастор сумел внушить ей и другим присутствующим своей проповедью, теперь казалась просто одним из эффектов хорошей, убедительной речи.

Но, если она не верила, почему боялась этих его воскресных проповедей?

Почему она не могла уверить Анну в том, что нечего бояться?

И почему она скрывала это все от Рича? У Кори было такое чувство, что, если бы она могла просто поговорить с мужем, просто рассказать ему о том, что происходит, просто поделиться с ним своими сомнениями, все уладилось бы. Разве не для этого предназначены браки? Они дают возможность делиться своими проблемами и получать взаимную поддержку…

Кори отбросила эти мысли. Главное заключалось в том, что, несмотря на ее страхи, ей нравилось работать здесь, и она чувствовала себя лучше, как не было уже давно. Слова, которые сразу пришли ей на ум: «безмятежность» и «умиротворенность».

Церковные слова.

Он собирается создать Царствие Небесное на земле.

– Иисус любит вас, – сказал пастор Уиллер.

Кори подняла голову от бумаг.

Пастор улыбался ей. Что-то было не так с его улыбкой, какой-то намек на фанатизм – уж слишком широкой она была. И это напугало бы Кори, если бы он не говорил с ней, если бы не произнес слова, которые могли развеять ее сомнения.

Но он сказал, он произнес эти самые слова, он разрешил ее сомнения. И его голос успокаивал, утешал. Кори ощутила тепло, почувствовала себя нужной и довольной.

Пастор Клэн Уиллер действительно был благословлен Господом.

Он встал и вышел из-за стола, держа в своих руках снежно-белую Библию, которую использовал во время своих проповедей.

– Глен Лайонс не пришел вчера вечером, – сказал он. – Он должен был сменить в ночную смену Гэри Уотсона и монтировать оборудование в переходе в пристройку. Я очень разочарован в Глене. Очень разочарован. Вы могли бы позвонить ему и сказать об этом? Вы могли бы позвонить ему и сказать, что в следующий раз, если он вызовется работать и не выполнит свое обещание, я лично отрежу ему яйца под корень и скормлю их Иисусу?

Пастор все еще улыбался. Где-то в глубине сознания Кори прозвенел сигнал, предупреждавший, что эти слова не были нормальными, не были правильными. Но она сейчас воспринимала мир так, будто находилась внутри прозрачного пластикового футляра, и сигнал опасности был просто каким-то далеким и неясным фоновым шумом.

Кори утвердительно кивнула.

– Я скажу ему.

Позади священника ей был виден висевший на стене календарь на этот год. Маленькими крестиками отмечены месяцы с января до сентября. Тридцать первое октября, дата Второго пришествия, обведена красным кружком. Остальные дни года замазаны белой краской.

Кори нашла номер Глена в церковном справочнике, взяла телефон и набрала номер, при этом пастор наблюдал за ней. Она поняла, что до Второго пришествия остается меньше месяца.

Это неожиданно оказалось очень важным для нее.

Очень важным.

Глен, очевидно страдавший от похмелья, взял трубку только после шестого звонка. Кори холодным тоном сообщила ему, что в следующий раз, когда он вызовется помогать и не появится, срывая тем самым график строительства церкви, пастор Уиллер под корень отрежет ему яйца и скормит их Иисусу. Ей понравилось произносить «яйца».

И Кори вдруг поняла, что ей понравилось слышать ужас в голосе Глена, когда он отчаянно и жалко пытался извиняться.

Она повесила трубку в середине тирады Глена и посмотрела на пастора. Тот улыбнулся ей.

– Хорошо. Очень хорошо.

Ее сомнения исчезли, вместо них она чувствовала тихое блаженство. Кори улыбнулась сама себе и переключила внимание на счета, лежавшие на столе.


Он снова его увидел. Лицо в Песке. Катлер закрыл глаза и оперся руками о края раковины, чтобы не упасть. За стенами бензоколонки «Шелл» слышался шум ветра; звук был похож на шум воды в водопроводных трубах, но он был вызван крошечными песчинками, которые отскакивали от металлических дверей и грязного окошка над мусорным баком. Из здания самой станции Катлер расслышал звяканье колокольчика, приглушенное стеной, – очевидно, поздний клиент, переехав трос, присоединенный к колокольчику, остановился у колонок.

Катлер открыл глаза и посмотрел в зеркало. Он все еще видел над своим плечом отражение Лица, уставившегося на него через окно.

Он глядел вниз в раковину, фокусируя внимание на ржавом пятне, находившемся прямо под краном. Лицо в Песке. Его недоброжелательный взгляд и неестественный вид навсегда отпечатались в памяти Катлера, и за прошедшие годы оно ничуть не утратило своей ужасающей власти над ним. Увидев его снова, он чувствовал себя маленьким напуганным ребенком, обмочившимся от страха.

Гудение ветра сделалось громче.

Именно Лицо в Песке помешало ему отправиться на поиски Пропавшего Голландца, когда Катлеру исполнилось восемнадцать. Они планировали вместе с Хоби Бичемом и Филом Эмонсом после окончания школы и перед поступлением в колледж провести год в поисках этой легендарной золотой шахты.

Они выросли в аризонском городе Меса, в его восточной части, находившейся совсем рядом с Суперстишн-маунтинс – «Горами Суеверия», – и все годы учебы в школе бредили легендарной золотой шахтой «Пропавший Голландец», мечтая стать закаленными, стойкими, богатыми и знаменитыми старателями. В течение полугода, когда они учились в пятом классе – и, сэкономив деньги от завтраков, вскладчину купили в туристском магазине на Мейн-стрит потертую «Подлинную карту сокровищ Пропавшего Голландца», – мальчики думали, что сокровища шахты уже у них в руках. Их страсть чуть поутихла в старших классах школы, но они все еще серьезно планировали провести год, занимаясь старательством в горах Суперстишн, начиная с лета после окончания школы. Они не рассчитывали всерьез найти шахту, но надеялись весело провести время, пожить на природе и получить наслаждение от последнего глотка свободы, перед тем как станут ответственными взрослыми.

А потом он увидел Лицо в Песке.

Катлер никогда не говорил своим двум друзьям о том, что он видел, зная, что те сочтут его трусишкой. Вместо этого он заявил им, что вырос и отказался от детских игрушек. Его слова их не убедили. И Хоби, и Фил отчаянно старались – и вместе, и поодиночке – переубедить его, играя на их взаимной симпатии, воспоминаниях, преданности, но Катлер не поддался уговорам. Потом они дрались с ним, потом дрались друг с другом, и идея скончалась самым позорным образом. После этого он не встречался с друзьями ни разу и даже не знал, общаются ли они между собой. В конце лета с одним только рюкзаком, с которым Катлер когда-то планировал отправиться в горы Суперстишн, он уехал в Денвер, где, по слухам, была школа авиамехаников. У него было желание – правда, не слишком сильное – стать механиком реактивных самолетов, но он прожил в Денвере только около девяти месяцев, а потом перебрался в Колорадо-Спрингс, однако и там продержался лишь тот же срок, перед тем как двинуться в Альбукерке, где тоже провел девять месяцев, а потом уехал. И всегда Лицо преследовало его.

Он увидел Лицо в плоской пустыне рядом с городком Апач-Джанкшн в центральной Аризоне. Был жаркий субботний день, и он шел один по старой индейской тропе, которая вилась между частными участками и землями резервации к подножию гор Суперстишн. Небо было очень красивым, таким ярко-голубым, что он особо отметил это, хотя обычно не обращал на подобные вещи внимания. У него слегка закружилась голова; Катлер присел на песчаный холмик, снял футболку и вытер ею пот с лица, поняв по боли от прикосновения, что у него обгорели лоб и нос. Затем он посмотрел себе под ноги – и увидел Лицо. Оно было в два раза больше обычного человеческого лица и выглядело как торчащая из земли скульптура. Подбородок и щеки, глаза и рот, нос и лоб – все это было сделано из песка, и у его поверхности была странная гладкая, но чуть-чуть зернистая структура. Какое-то время Катлер удивлялся, почему не заметил Лицо раньше и что именно использовали его создатели, чтобы скрепить песок. А потом он увидел, что Лицо двигалось – его мышцы напряглись, губы растянулись в беззвучном крике, глаза бешено вращались.

Катлер вскочил, споткнулся и чуть не упал, пытаясь отбежать от песчаного холмика. Хотя он быстро отступал назад, не мог оторвать взгляд от лица в песке. Или Лица в Песке, каким оно немедленно для него стало. Ему хотелось кричать, но он не отваживался, боясь ответной реакции Лица. Холодный пот струился по его щекам, сердце бешено колотилось. Его напугало не столько то, что песок оказался разумным, но сама структура Лица: его контуры и черты. Было что-то такое в очертаниях жестокого рта, в расположении глаз относительно носа, что казалось неправильным, неестественным. Зло. Эффект был еще ужаснее из-за одноцветной природы песка. Глаза, уставившиеся на него, искаженный гримасой рот – все было желтовато-беловатого цвета, и навязанная двумерному субстрату трехмерная форма выглядела чудовищной.

Сквозь биение своего сердца и пульсацию крови в висках Катлер различил шум, свистящий звук, который шел из двигающихся песочных губ. Он задержал дыхание, пытаясь расслышать.

Слова были тихими, но различимыми:

– Я найду тебя.

Глаза Лица встретились с его глазами, и хотя Катлер и пытался отвести взгляд, сделать этого он не смог. Лицо напрягалось, росло, выпячивалось, будто пытаясь вырваться из земли, а потом превратилось в обычный песок.

Наступил краткий период спокойствия, несколько секунд, когда Катлер приписывал свое виде́ние тепловому удару и своему разыгравшемуся воображению. Потом Лицо снова появилось из песка у его ног. Маленький кактус засосало в открывшийся рот. Ужасные глаза уставились на него, а потом тот ухмыльнулся и прошептал его имя.

– Катлер.

И снова:

– Катлер.

И потом:

– Я найду тебя.

И тогда он побежал назад по тропинке, туда, откуда пришел, сознавая, что в любой момент Лицо в Песке может появиться снова, может выдавить себя из песка, может прошептать его имя.

Может сделать что-то еще более страшное.

Он не знал, почему Лицо пообещало преследовать его, но мгновенно понял, что ему нужно убираться из пустыни, подальше от Аризоны, подальше от песка. Что бы это ни было, какими бы ни были его цель и мотивы, оно не сможет отыскать его в лесах или в городе, если он уедет, скроется от субстанции, бывшей сутью Лица.

Ему неплохо удавалось избегать пустыни, пока он не приехал в Рио-Верди и не начал работать на ранчо «Рокинг Ди». Но почему-то он никогда не уезжал далеко. Не поехал на Восточное побережье США, или на Юг, или в северо-западные штаты Тихоокеанского побережья, или в другую страну. Он всегда жил на юго-западе рядом с Аризоной.

А теперь он вернулся.

Почему он не уехал навсегда?

Катлер снова закрыл глаза, желая, чтобы Лицо исчезло; он молился Богу, обещая Ему или Ей, что он будет хорошим, что никогда не будет больше ругаться скверными словами, если только ему удастся выбраться из этого туалета, сохранив разум и жизнь.

Было поздно, и заправка скоро закроется. Наверняка дежурный придет сюда, чтобы узнать, что случилось с ним, и сообщить, что можно закрываться.

Но Лицо в Песке может добраться до дежурного – и тогда приедет полиция.

А что если и полиция не сможет остановить Лицо? Что если его ничто не способно остановить? Что если оно не остановится, пока не получит его – неважно, скольких людей ему понадобится убить до этого?

– Катлер.

Шепот был грубый, а слова – едва слышными сквозь свист и шелест ветра.

Катлер хотел закричать, но не мог. Он открыл глаза и увидел в зеркале, что его рот открыт, хотя не издавал никаких звуков. Над его плечом за маленьким окном нависло Лицо. Его черты изменились: это была стена песка за грязным стеклом, которая меняла форму – то гримасничала, то улыбалась, то кричала; ее движения были не гладкими и текучими – прерывистыми.

Было ли оно раньше более текучим?

– Я нашел тебя.

Катлер заткнул уши, стараясь не впустить в них этот голос, не слышать его, но звук ветра стих, а голос эхом отдавался в его голове. Он повторял только две фразы: «Катлер» и «я нашел тебя» и это почему-то пугало его больше, чем если бы он услышал связную и осмысленную серию угроз.

Стекло в окне разбилось, осколки полетели внутрь. Инстинктивно реагируя, Катлер упал на пол и скрючился под раковиной, подогнув ноги и закрыв голову руками. Теперь он визжал: это были короткие, высокие женские взвизгивания.

Он перестал визжать, когда первые зерна Песка защекотали его шею.


За последние пятнадцать минут не проехало ни одной машины, а Бьюфорд хотел сегодня закрыть свою закусочную пораньше. За девять лет работы он никогда не закрывал ее раньше десяти часов; не хотел делать это и сейчас, но что-то было не так. Он это чувствовал, он это видел. Бьюфорд посмотрел на часы, периферийным зрением прихватывая окошко для заказов, и, облизав губы, начал петь. И конечно, как бывший морской пехотинец, – военные песни.

– Ну-ка, взломай замок моим здоровым членом, сказал матрос Барнакл Билл!

Однако его голос в тишине звучал странно, и Бьюфорд почти сразу же прекратил горланить. Протянул руку, включил радио и покрутил ручку настройки – слышны были лишь разряды статического электричества.

Что-то точно было не так. Ему не нравился то ли цвет неба, то ли звук ветра, то ли тот факт, что его закусочная была единственным открытым заведением в этой части города в этот поздний час.

Бьюфорд поскоблил гриль лопаткой, концентрируя все свое внимание на квадрате темного металла и коричневом спекшемся жире, стараясь не думать о темноте за окном для заказов. По его рукам побежали мурашки, и он не мог не признать, что напуган.

Черт возьми, несколько минут назад он чуть из своих ботинок не выпрыгнул, когда зазвонил телефон. Это всего лишь звонила Джейси, и те несколько минут, пока они разговаривали, он чувствовал себя нормально, но как только повесил трубку – снова почувствовал холодок.

Бьюфорду показалась, что он видит какое-то движение за окном, но, присмотревшись получше, он ничего не увидел.

С этого момента Бьюфорд не смотрел в окно.

Он притворялся перед самим собой, будто не слышал шумов.

Закончив отскребать гриль, Бьюфорд собрал лопаткой застывший жир и счистил его в пустую банку из-под кофе, стоявшую на полу. Он никогда раньше не боялся. Ни во Вьетнаме, ни где-либо еще.

Но ведь и здесь нечего было бояться, ничего там не было.

Бьюфорд взял свою чашку, стоявшую на краю гриля, и допил остатки кофе. Ему следует закрыть заведение. Пусть сегодня у «Тако Белл» или у «Дейри Куин» будут дополнительные клиенты. Да и сколько там он смог бы заработать до десяти? Если ему повезет, может, пара подростков остановится, чтобы купить кока-колы и пакетик картофеля фри, когда закончится кино, – это все, на что он мог надеяться. И учитывая тот факт, что на этой неделе в кино показывали «серьезный» фильм, а не приключенческий или комедию, и это был будний, а не выходной день, шансы на то, что кто-то завернет к нему, были почти нулевыми. Бьюфорд теперь мог закрываться, и не было бы никакой разницы.

Но он не хотел закрываться, и ему пришлось признать, что он боялся уезжать. Его пикап был припаркован на заднем дворе, за которым начиналась пустыня, а лампочка там уже давно перегорела.

Закусочную окружала тьма.

Он мог позвонить Джейси, изобрести какой-нибудь предлог и попросить ее подъехать и встретиться с ним здесь. Но она, наверное, уже приняла душ и легла в постель.

К тому же он ведь не был трусишкой, который просит жену спасти его от чудовища, не правда ли? Бьюфорд поймал себя на том, что думает о Мануэле Торресе и о животных, лежавших в овраге, из которых была высосана кровь. Овраг был всего метрах в двадцати от его закусочной. Отставной морпех знал, что полиция тщательно обыскала этот район, но знал он и о том, что ничего не было найдено. Бьюфорд представил овраг ночью – огромная черная рана, рассекающая пустыню, его дно, невидимое во мгле; он представил себе верхний край оврага, увидел белую руку, тянущуюся из темноты, она ухватилась за край обрыва, и он увидел, как вампир подтянулся и выбрался наверх.

Вампир. Господи Иисусе – он превращался в трусливую старушонку. Что, черт побери, с ним происходит? Ему нужно забыть обо всем этом дерьме, закрыть закусочную и везти свою задницу домой.

Но, стоя рядом с грилем, Бьюфорд услышал шелест в зарослях полыни снаружи, потом заскрипел гравий, и он снова уставился на темный квадрат гриля, не решаясь поднять глаза и не зная, когда наберется достаточно храбрости, чтобы покинуть закусочную и поехать домой.


После ужина Рич помог Анне с правописанием слов, написанных на карточках. Ее класс изучал существительные, оканчивающиеся на шипящие: чуткий камыш, полная тишь, острый нож, летучая мышь. Девочка все их запомнила и правильно писала, кроме «летучей мыши» – она уже два раза ошибалась на этом слове. Причем, если карточки шли в одном и том же порядке, девочка писала верно оба слова, но стоило перемешать карточки, и она снова ошибалась.

Они прекратили занятия через пятнадцать минут, когда Рич почувствовал, что дочь уже не может сосредоточиться, и разрешил ей посмотреть телевизор, перед тем как отправиться спать. Они оба сидели рядом на диване. Через несколько минут вошла Кори. Рич думал, что она была чем-то занята на кухне, но жена вошла из коридора.

Она встала перед экраном телевизора и сказала:

– Вот. Я хочу, чтобы это было напечатано в газете.

Она бросила две скрепленные вместе страницы на кофейный столик.

Рич взял их, посмотрел на первую и отрицательно покачал головой.

– Не могу.

– Что?

– Шучу, – сказал он и поднял руки, как бы сдаваясь. – Просто шучу. – Прочитал текст. – Пикник для сбора пожертвований для церкви Уиллера… Нам ведь не нужно туда идти, не правда ли?

– Я пойду. Анна пойдет. – Жена холодно посмотрела на Рича. – Я буду благодарна, если ты пойдешь с нами.

Рич бросил листы на стол.

– Я постараюсь.

– Это для благой цели.

– Да, – сказал он. – Верно. Ты не могла бы немного отойти? Ты закрываешь экран.

Кори поджала губы.

– Анна, – сказала она, – я думаю, что тебе пора в кровать.

– Но передача еще не кончилась!

Рич похлопал девочку по ноге.

– Слушайся свою маму, – сказал он.

Девочка колебалась.

– Анна! – повторила Кори.

– А может, сказку?..

– Мне казалось, ты говорила мне, что ты уже слишком взрослая для сказок на ночь.

– Я уже больше не слишком взрослая.

Рич посмотрела на дочку, но та отвела глаза. Тогда он посмотрел на Кори. Жена нахмурилась.

– Ты боишься идти спать одна? В этом дело? У тебя были плохие сны? Мы можем оставить включенным свет.

Девочка уверенно покачала головой. Как-то уж слишком уверенно.

– Все в порядке, милая, – мягко сказала Кори. – Мы здесь, чтобы защищать тебя.

– Я не боюсь! – Анна отстранилась от отца, спрыгнула с дивана и вышла из комнаты.

Рич и Кори посмотрели друг на друга. Злость, надвигавшаяся ссора – все это исчезло, и все, что они видели на лицах друг друга, была забота об их дочери.

Рич встал.

– Я выясню, в чем дело.

– Нет, это сделаю я, – сказала Кори.

Он пошел вслед за ней по коридору.

– Мы оба выясним.


Эм Хьюэтт сидел, уставившись в дуло пистолета со взведенным курком, как ему казалось, несколько часов, и все же отвел ствол от своего лица. Медленно снял курок со взвода и положил пистолет на стол перед собой. Его ладони вспотели; пот струился по лбу, щипал глаза и капал с кончика носа.

Он действительно планировал застрелиться, вышибить себе мозги, но в последнюю минуту что-то его от этого удержало: ощущение… нет, знание, что следует принести свою жизнь в жертву каким-то иным способом. Донна собирается в полицию, он в этом не сомневался. Она упаковала всю свою одежду и вещи и забрала Дон с собой; сейчас они, вероятно, в участке, рассказывают о нем со всеми подробностями, чтобы он выглядел каким-то больным извращенцем.

А может быть, нет?

Если Донна планировала подать на него в суд, копы уже приехали бы к нему, или взяли бы его в магазине, или, по крайней мере, поджидали бы у дома, пока он туда вернется. Кроме того, зачем Донна упаковала всю свою одежду, если она собиралась его сдать? У нее с Дон не было бы причины подыскивать какое-то другое жилье, если бы он оказался за решеткой.

Возможно, они не пошли в полицию. Может быть, просто сбежали?

Эм вышел из кухни и через гостиную достиг спальни Дон. В ушах у него звенело. Облокотившись на дверной проем и не желая нарушать неприкосновенность жилища дочери, хотя она и ушла из дома, он осмотрел комнату девушки. Она забрала свою одежду и книги. Она взяла своего плюшевого Винни-Пуха. Она забрала свои школьные фотографии, которые приклеила клейкой лентой к зеркалу комода, а также свой старый транзисторный приемник. Но оставила свой аудиоплеер, и картину с единорогом, и фотокамеру.

Все, что он ей купил.

Эм почувствовал какой-то странный болезненный укол, вспышку боли в вакууме безразличия – и даже был рад этой боли. Это означало, что он все еще любит ее.

Эм посмотрел на свое отражение в зеркале как-то по-иному. Он винил во всем Донну. Он готов был держать пари, что это именно Донна заставила дочь оставить все его подарки. Эта сука была ревнивой, вот и всё. Она не беспокоилась о своей дочери. Ее совсем не волновали благополучие и счастье Дон. Донна просто хотела ему отомстить. Ей было больно, и она хотела в ответ причинить ему боль. Это было ее собственной виной. Донна должна была предвидеть, чего ей ожидать. Ей следовало понимать, что это приближается. Ему нравились молоденькие. Всегда нравились. Она знала это.

Донна знала, что именно ее юность прежде всего привлекла его в ней когда-то, и должна была понимать, что, когда она перешагнула рубеж среднего возраста, он будет вынужден искать удовольствие где-то еще.

Только он не хотел, чтобы это была их дочь.

Эм глядел на кровать Дон и вспоминал все то чудесное время, которое они провели здесь.

Все начиналось достаточно невинно: он увидел, как Дон мастурбирует.

Это было в пятницу вечером. Эм пошел в туалет после вечерних десятичасовых новостей и, проходя мимо комнаты дочери, увидел через приоткрытую дверь какое-то движение. Он не вглядывался пристально, но и одного взгляда было достаточно. В тусклом свете настенного ночника он увидел, что рука Дон находится у нее между ног и ритмично двигается.

После этого Эм постоянно представлял себе эту картину: дочь, мастурбирующую в полумраке, – и ничего не мог с собой поделать. Он стал замечать за завтраком и за ужином, как девушка выросла и расцвела. Она становилась очень привлекательной молодой женщиной. Эм начал думать о ней, когда раздевался, когда принимал душ, когда был с Донной.

Однажды он пришел домой пообедать с работы и нашел записку от жены, сообщавшей, что она отправилась в магазин с подругой.

Эм начал намазывать арахисовое масло на хлеб, когда заметил белые скомканные хлопчатобумажные трусики Дон, лежавшие на кафельном полу у стиральной машины. Положив нож, он подошел к стиральной машине и поднял трусики. Затем медленно выпрямился и пощупал их. Они были маленькими, нежными, мягкими и чувственными. Эм расправил трусики и прижал тонкую материю к своим губам, а потом, ощущая чувство вины, бросил их в стиральную машину.

После это он старался заходить домой в обед чаще, втайне надеясь, что ему снова повезет, но не решаясь признаться в этом даже самому себе. Он ел свой ланч у кухонной стойки, поглядывая на стиральную машину. Его надежда скоро превратилась в манию, и через две недели он отбросил все свое притворство, стараясь как можно чаще подгадать под уходы Донны из дома, а сам, когда она уходила, бросался к корзине для грязного белья и рылся в ней в поисках трусиков Дон. Сначала они почти ничем не пахли, только тканью, но вскоре он начал различать и слабый пряный запах женского сексуального возбуждения.

Эм не собирался заниматься с дочерью сексом и, вероятно, не стал бы, если бы она не застукала его. Он, вероятно, продолжал бы игры с ее трусиками, фантазируя о ней, когда был с Донной или мастурбировал. Возможно, он нашел бы девушку, похожую на нее.

Но однажды Дон пришла домой в обед; он как раз нюхал промежность ее трусиков, вдыхая их изысканный запах, и тут она вошла в его спальню. Дон ничего не сказала, ничего не сделала – просто стояла и смотрела. Эм медленно опустил руки, чувствуя, как его лицо покраснело от стыда. Он хотел что-нибудь сказать, хотел извиниться, но не мог говорить.

Она попятилась и собралась уходить, но тут он снова обрел голос и сказал своим жестким отцовским тоном: «Дон! Стой!» Она остановилась и стыдливо посмотрела на отца, и тут он бросился к ней, обнял ее, прижался к ней, целуя ее в пухлые и теплые губы. Эм знал, что она почувствовала, как к ней прикасается его твердый пенис, и от этого его возбуждение еще больше росло, и он все сильнее прижимался к ней. Затем просунул руку ей под блузку и ощутил твердые соски ее маленьких юных грудок. Девушка всхлипывала, потом заплакала, ее глаза были закрыты, но она не сопротивлялась, и он знал, что она хочет этого. Эм толкнул дочь на пол, сдернул с нее шорты и ощутил под своими пальцами упругие волоски ее вагины.

Он взял ее там же, на ковре рядом с кроватью.

В какой-то момент она напряглась, и он почувствовал это – и понял, что все произошло.

Ему хотелось издать победный рык, празднуя свой триумф; ему хотелось заплакать от стыда. Ему хотелось с благодарностью обнять ее; ему хотелось избить ее, потому что он почувствовал отвращение.

Потом они проделывали это регулярно, не реже двух раз в неделю весь последний год. Эм, конечно, ничего не сказал Донне, но и не запрещал Дон рассказывать обо всем матери, и предполагал, что та обо всем знает.

Несколько раз он даже подумывал о том, чтобы заниматься сексом втроем. Но оказалось, что Донна ничего не знала – до вчерашнего дня. Несмотря на дополнительное внимание, которое он уделял Дон, вещи, которые он ей покупал, его явно неродительские поцелуи – жена просто не могла их не замечать, – эта тупая сука ничего не поняла. Если бы она не вынюхивала, чего не следовало, если бы не стала читать дневник Дон, она, вероятно, так ничего бы и не узнала.

Но теперь все это уже в прошлом, и, прочитав письмо Донны, Эм знал, что его жизни пришел конец.

Вот когда он достал свой пистолет. Черт побери, он никогда не пойдет в тюрьму. Особенно учитывая то, в чем его обвинят.

Он лучше покончит с этим сейчас, пока все не зашло слишком далеко.

Но пуля в лоб – это не для него. Эм снова зашел на кухню и посмотрел на пистолет, так соблазнительно лежавший на столе. Нет, он не умрет таким способом. Он должен был умереть, время для этого в самом деле пришло, но способ его смерти не будет таким бессмысленным и тривиальным. Эм знал это. Он понимал это не рационально, а интуитивно, где-то в глубине сознания – так же, как и то, что солнце сегодня сядет, а завтра снова взойдет. Он закрыл глаза, вдруг ощутив какое-то странное давление на свой мозг и опасаясь головной боли. Но ее не было.

Вместо нее он почувствовал желание выйти из дома и пойти в пустыню, начинавшуюся за задним двором.

Эм нахмурился, засомневавшись в том, все ли в порядке с его разумом. Его взгляд снова сфокусировался на пистолете, но он поймал себя на мысли о том, что у него вообще нет причин для самоубийства. Он в безопасности: Донна, очевидно, не пошла в полицию. Давление на его мозг возобновилось. Эм так крепко закрыл глаза, что у него потекли слезы, и в этот момент он снова понял, что настало время умереть.

Он вышел из кухни через заднюю дверь, пересек двор, прошел мимо ржавой жаровни для барбекю и протиснулся через дыру в заборе из проволочной сетки. На секунду остановился, но не стал стряхивать пыль, песок и колючки со своей одежды, а направился в пустыню в направлении пика Апачей. За его спиной садилось солнце, и земля была залита оранжево-красным сиянием, на фоне которого чернели кактусы-сагуаро и колючие кусты окотилло.

Смерть. Он остановился. Давление на его мозг усилилось, но он начал ему сопротивлялся. Эм знал, что ему нужно двигаться вперед, продолжать идти, но он чувствовал, что Смерть близка, и сейчас он ее боялся.

Смерть, как он неожиданно понял, была не просто отсутствием жизни, но присутствием… чего-то иного. Это было не естественным прекращением функций разума и тела, а реальным, физическим концом. Эм обернулся, посмотрел на потемневшее небо на севере и почувствовал еще больший ужас. Нечто приближалось, двигалось через пустыню к нему. Он не мог видеть это нечто, но мог чувствовать его – чернота на горизонте, – и пока оно приближалось, он знал, что оно очень большое. И неимоверно древнее.

Давление на его мозг прекратилось, и Эм неожиданно пришел в себя, повернулся и побежал. Он бежал к дому – не потому, что дом мог стать убежищем; он убегал от этого приближающегося существа, от Смерти, бешено несся по песку, пытаясь убежать от приближающегося монстра. Что, черт возьми, завладело его разумом и побудило направиться сюда? Временное помешательство? Что вынудило его?

Эм поскользнулся, упал и кубарем покатился по мягкому песку на дно оврага, все еще пытаясь увидеть, что надвигалось сзади на него. Он ушиб голень о камень, колючий куст оцарапал его лицо; наконец он сильно ударился о дно оврага, услышав и почувствовав, как хрустнули кости его правой руки, на которую он с размаху упал. Эм на мгновение оцепенел, но потому вспомнил, что преследует его, и с трудом поднялся на ноги. Посмотрел наверх, прикидывая, есть ли у него шанс вкарабкаться вверх по откосу или нужно бежать по дну оврага.

Из-за поворота позади него послышался шум. Какое-то шипение с присвистом.

Это было похоже на шум воды, и на мгновение ему показалось, будто по оврагу несется водяной поток, хотя никакого дождя не было. Эм поковылял прочь от этого звука. Потом вдруг его разум накрыла, как одеялом, умиротворенность, и он уже больше не тревожился. Остановился, повернулся и пошел по направлению к источнику шума, становясь с каждым шагом все покорнее и безмятежнее.

Эм даже не закричал, когда повернул за поворот и увидел лицо Смерти…


Сью проснулась, чувствуя себя усталой. В ее мозгу перемешались картины из нескольких снов. Там было что-то про дыру в земляном полу какого-то здания, которая вела в туннель. Был сон про мужчину, приколоченного гвоздями к иве и неистово кричавшего. Потом была река крови, текущая вверх по холму.

Сью села в кровати и подоткнула под спину подушку. Вчера она поздно заснула. Джанин зашла после работы, чтобы поболтать, и осталась почти до полуночи, игнорируя прозрачные намеки родителей Сью, пытавшихся выставить ее в восемь, девять и десять, но в конце концов сдавшихся и отправившихся спать.

Джон уже ушел в школу в то время, когда Сью пошла в гостиную, но ее бабушка все еще была в постели. Девушка уже не в первый раз поймала себя на мысли: вдруг бабушка больна, что будет, если она умрет?

Сью заставила себя думать о чем-нибудь другом.

После завтрака она поехала с родителями в магазин.

Этим утром на парковке стояла всего лишь одна машина – старый зеленый «Торино», – и ее отец припарковался рядом с ним так близко, что они с матерью не могли полностью открыть со своей стороны двери и им с большим трудом удалось выбраться из машины. Наконец Сью протиснулась между двумя автомобилями и поднялась на тротуар у входа в магазин.

Ее отец взял тележку для покупок, и девушка придерживала дверь, пока ее родители входили.

Она немедленно заметила разницу.

Магазин изменился.

Ей нравилось приходить сюда: атмосфера всегда была приятной и дружелюбной, и ей нравились владельцы магазина, мистер и миссис Граймс. Но сегодня что-то было не так. В атмосфере витала какая-то враждебность, которую Сью почувствовала сразу, войдя в дверь. Девушка ощущала неприятный дискомфорт, и ей отчаянно захотелось выйти на свежий воздух.

Она видела, как родители шли по первому проходу к отделу полуфабрикатов в его дальнем конце. Они, очевидно, не чувствовали ничего необычного, ничего дурного, но когда Сью смотрела на них, ее мышцы напряглись, а беспокойство и тревога усилились. Девушка заметила, что мистера и миссис Граймс нигде не было видно. Обычно же они никогда не оставляли кассу без присмотра.

Над мясным прилавком не горели несколько ламп, поэтому весь мясной отдел был в сумраке. Ее родители вошли в него.

– Вот они где!

Она вздрогнула от звука голоса мистера Граймса и, быстро обернувшись, увидела, что он стоит позади нее и улыбается. В этой улыбке не было ничего фальшивого или зловещего, но тот факт, что владелец магазина сумел так тихо подобраться к ней, а она этого не заметила, напугал ее.

– Как дела у вас и ваших близких?

– Отлично, – сказала Сью, заставив себя улыбнуться.

Негативная атмосфера в магазине не изменилась, но девушка знала, что это никак не связано ни с капху гирнгси, ни с имо и вообще ни с чем сверхъестественным.

Вдруг ей захотелось, чтобы здесь оказалась ее бабушка. Родители свернули за угол, а Сью перешла в другой проход, глядя в дальний конец магазина. Родителей там не было, и она перешла в следующий ряд.

Миссис Граймс чуть не врезалась в нее, выскочив из-за полок, заставленных банками консервов.

Сью отступила назад с таким ощущением, будто ее резко толкнули. Вот где был источник враждебности, создававший неприятную атмосферу в магазине. Сью чувствовала почти материальные волны негатива, исходившие от этой женщины.

Миссис Граймс прошла мимо нее нахмурившись, ничего не сказав. Сью быстро двинулась по опустевшему проходу и нашла родителей в овощном отделе, где они выбирали капусту для ресторана. Мать посмотрела на нее с досадой.

– Что встала? Помогай. Принеси галлон молока.

У матери был список продуктов для дома, а у отца – для ресторана, и они ходили по магазину, выбирая продукты из обоих списков, прежде чем направиться к кассе. Там снова никого не было, мистера и миссис Граймс не было видно.

Отец Сью начал доставать продукты из тележки и ставить их на неподвижную черную ленту конвейера.

– Подожди, – сказала мать. – Мы забыли хлопья для завтрака, для Джона.

– Хлопья? – переспросил ее отец.

– Он не хочет каждый день есть рис.

– Ты испортишь мальчика, – сказал отец, но пошел вслед за матерью в проход, где стояла еда для завтрака.

Мистер и миссис Граймс появились из плохо освещенного мясного отдела и устроились за кассовым аппаратом.

– Вы уже готовы? – спросил мистер Граймс.

– Почти, – сказала Сью. – Родители сейчас выбирают хлопья.

Миссис Граймс откашлялась как-то слишком громко и мелодраматично и толкнула в бок своего мужа. Мистер Граймс выглядел смущенным и отвел ее руку, но все же повернулся к Сью. Улыбаясь, он попытался говорить естественным тоном.

– Почему ваша мать и отец всегда говорят на китайском?

Сью моргнула.

– Потому что они китайцы.

– Но теперь они в Америке.

Щеки девушки покраснели, и она почувствовала, что ей придется оправдываться.

– Что это означает? Они в Америке и должны говорить на американском? Что такое Америка? Какой язык родной для этой страны? Навахо? Хопи?

Он рассмеялся.

– На этом вы меня поймали. – Он посмотрел на жену и потер подбородок. Девушка услышала скрип щетины под его пальцами. – Нет, я просто имею в виду… ну, поскольку они живут в англоговорящей стране, им, вероятно, следовало бы говорить по-английски.

– Они так и делают, – сказала Сью, ее щеки горели. – Когда это нужно. Но кантонский диалект китайского – это их родной язык, и когда они говорят друг с другом, им легче говорить на нем.

Она неловко переступила с ноги на ногу.

– Это как если бы вы с вашей женой переехали в Китай. Вы говорили бы на китайском, вам пришлось бы на нем говорить, чтобы стать полноправными членами общества; но дома вы общались бы на английском. Это ваш родной язык, так вам было бы легче. Нет причины говорить дома на чужом языке, не правда ли? – Сью показала рукой на родителей. – У нас то же самое.

Мистер Граймс задумчиво кивнул, все еще потирая подбородок.

– Я понимаю вашу точку зрения.

Стоявшая рядом с ним жена подалась к ней, ее губы были плотно сжаты.

– Ну что же, скажу вам честно. Мне это не нравится. Я имею в виду, ваши родители хорошие люди, не поймите меня неправильно. Но иногда, что же… иногда я не могу понять, о чем они говорят, когда они так говорят. Мне кажется, что они обсуждают меня.

– Именно сейчас, – сухо сказала Сью, – они говорят о кукурузных хлопьях.

Миссис Граймс нахмурилась.

– Вы понимаете, о чем я говорю. Я ничего не имею против ваших родителей, но что если кто-нибудь из них не был бы таким хорошим человеком?

– Из них – это из кого?

Владелица магазина покраснела.

– Ну, вы знаете, из иностранцев, людей из других стран. Я имею в виду, как мы узнаем, о чем они говорят?

Мистер Граймс повернулся к жене.

– Я думаю, Эдна, она имеет в виду, что бывают личные разговоры. Что-то, о чем тебе не нужно знать.

Ее родители вернулись с коробкой рисовых хлопьев «Райс Криспис», и оба владельца – и мистер, и миссис Граймс – приветливо улыбнулись им. Женщина работала за кассовым аппаратом, а ее муж помогал раскладывать покупки в пакеты.

– Приходите снова, – сказала миссис Граймс, когда они уходили.

Сью часто думала о том, что побудило ее родителей осесть в Рио-Верди. После переезда в Соединенные Штаты из Гонконга они несколько лет жили в китайском квартале в Нью-Йорке, где она родилась, а потом переехали на запад, когда ей было два года. Но почему они решили поселиться в Аризоне? И почему решили жить в этом городке, а не в Финиксе, или в Тусоне, или во Флагсте, или в Прескотте?

Сью никогда не отваживалась спросить родителей, почему они жили здесь. Отчасти потому, что ей не хотелось признаваться им, что она не была здесь вполне счастлива; отчасти потому, что подозревала, что ее отца надули, убедив купить землю в Рио-Верди.

Но, пока они шли к машине, тяжесть, которая давила на нее в магазине, исчезла, и Сью стала думать о том, были ли другие причины того, что они приехали именно сюда. Была ли это удача или судьба? Или ди лю ган, шестое чувство ее бабушки, привело их сюда?

Она прогнала эти мысли. Отец отпер дверь машины, чтобы в нее села мать, а потом открыл заднюю дверь, и они со Сью стали грузить в машину продукты. Наконец, отец захлопнул багажник и направился к водительской двери.

– Сначала мы остановимся у ресторана, – сказал он.

– Мне нужно пойти в редакцию газеты, – сказала ему Сью. – Все нормально, я дойду пешком. Мне нужно подвигаться, а тебе не придется делать крюк.

– Ты стыдишься нас? – спросила ее мать из машины.

– Нет.

– Тогда почему бы тебе не поехать с нами?

Сью вздохнула.

– Ладно. – Она открыла боковую дверцу «универсала».

– Если ты хочешь идти пешком, иди, – сказал ей отец. – Это не проблема.

– Я не хочу быть причиной ссоры.

– Иди, – сказал ей отец.

Сью улыбнулась ему.

– Спасибо.

Она отошла в сторону, пока «универсал» сдавал назад. Девушка ожидала услышать голоса спорящих родителей, но даже ее мать, видимо, не сочла ее желание серьезным поводом для спора. Оба родителя улыбнулись и помахали ей рукой, когда машина выезжала с парковки.

Сью огляделась. Теперь она стояла одна рядом с зеленым «Торино», лицом к зеркальным дверям магазина; потом повернулась к ним спиной и поспешила по растрескавшемуся асфальту парковки прочь от магазина так быстро, как могла.

Она пошла по направлению к редакции газеты, но вместо того чтобы идти по шоссе, вдруг свернула на улицу Джефферсона, а потом на Копперхед. Сью не знала, почему выбрала этот путь. Он был длиннее и занимал больше времени и пролегал через обветшавший район, но ее ноги шагали сами, а голова не вмешивалась, и девушка положилась на интуицию.

Сью повернула на улицу Эрроу. И тут перед ней оказалась черная церковь.

Девушка остановилась. Было что-то неправильное в том, как эти здания были соединены, не понравившееся ей, заставившее ее нервничать. Это не было что-то конкретное, на что можно было указать пальцем – дело в некоей архитектурной антиэстетике этого объединения.

Хотя был день, улицы оставались пустыми. Клочок бумаги несло ветром по асфальту от строительной площадки к пустому зернохранилищу, и поэтому район казался частью города-призрака.

Призрак.

Вот что это было. На этой улице чувствовалось что-то нереальное, что-то сверхъестественное.

Девушке захотелось вернуться обратно тем же путем, которым она сюда пришла, но что-то затуманило ее мозг, и ноги понесли ее вперед, к церкви. Слышались звуки кувалды, молотков, пилы, и эти строительные шумы разносились неестественно громко на пустынной улице.

Сью посмотрела наверх и увидела мужчин на лесах и на крыше церкви. Эти мужчины были тощими и измученными, и их кожа была слишком светлой для людей, привыкших работать на солнце. Двое из них сняли рубашки, несмотря то, что было довольно холодно, и на широкой спине одного из них Сью разглядела красные рубцы, похожие на следы от ударов плетью или хлыстом.

Она заставила себя идти быстрее.

На ступенях церкви Сью увидела пастора Уиллера. Он пристально смотрел на нее, пока она спешила мимо. Девушка почувствовала озноб и поежилась. Было что-то хищное во взгляде пастора, что-то пугавшее ее, и она еще ускорила шаг. Хотя она по-настоящему не была знакома с пастором Уиллером, Сью чувствовала, что он ей не нравится. Те несколько раз, когда девушка встречала его, он казался ей угодливым и неискренним, как продавец подержанных автомобилей или педофил; с тех пор первое впечатление только укрепилось.

– Мисс? – окликнул ее пастор.

Сью не хотела останавливаться; ее тянуло убежать, притвориться, будто она не слышала его окрика, – вместо этого она обернулась.

– Да?

На лице у пастора появилась ухмылка.

– Китаёза, – сказал он тихо. – Чертова китаёза.

Девушка попятилась и сглотнула слюну.

Ухмылка Уиллера сделалась еще шире.

– Грязная косоглазая шлюха! Язычница!

Она покачала головой.

– Я…

Он начал спускаться по ступеням к ней.

– Я преподам тебе урок, тебе, готовой броситься на член суке.

Сью побежала. Странное оцепенение, которое она испытывала, выйдя на эту улицу, прошло, и теперь она могла действовать, могла двигаться. Она бежала изо всех сил.

Позади Сью слышала пастора. Она не знала, преследует ли он ее, но Уиллер точно на нее кричал, хотя из-за шума собственного дыхания она, к счастью, не слышала, что именно.

На углу Сью повернула налево, и, хотя ее ноги и легкие болели и ей было тяжело дышать, девушка не останавливалась и не снижала темп, а продолжала бежать, пока не оказалась на шоссе.


Рич не хотел идти на пикник, но Кори должна была в нем участвовать, а Рич и Анна тоже получили официальные приглашения. Это была готовая новость, и он в любом случае был обязан прийти туда и сделать несколько фотографий для газеты. Вместо того чтобы спорить с Кори, Рич согласился отправиться туда всей семьей.

И все равно по пути туда они поссорились. Они ехали к парку, он и Кори молчали, а Анна на заднем сиденье что-то напевала сама для себя, и тут вдруг Кори сказала ни с того, ни с сего:

– Люди говорят здесь «манез».

Рич озадаченно посмотрел на нее.

– Что?

– Они говорят «манез». То ли не умеют читать, то ли – нормально говорить. Вообще-то «майонез», а вовсе не «манез». Как может «майо» превратиться в «ма»? Объясни мне. Ты хочешь, чтобы твоя дочь выросла и говорила бы так же?

– О чем ты?

– Я о будущем нашей дочери.

– Что общего их обыденная речь имеет с Анной?

– Все. Дети – это продукт не только генетики, но и среды. Я думаю, что она растет в неподходящей среде.

– Готов биться об заклад, что пастор Уиллер тоже говорит «манез».

Кори уставилось на него, и выражение ее лица было суровым.

– Что это должно означать?

Рич покачал головой.

– Ничего.

– Никто не заставлял тебя идти на пикник, знаешь ли. Если ты не хочешь проводить время вместе с женой и дочерью…

– Господи Иисусе. Просто замолчи на минутку.

Кори не ответила. Анна перестала петь, и молчание в машине стало невыносимым. Рич достал кассету и вставил ее в плеер.

«Оллман бразерс бэнд». Кори ненавидела эту рок-группу, но ничего не сказала, а просто сидела, уставившись на лобовое стекло, с руками, сложенными на груди.

Они приехали на пикник, не разговаривая друг с другом.

Парковка была переполнена, машин оказалось гораздо больше, чем ожидал Рич, и место было найти трудно. Наконец он нашел просвет на другой стороне улицы, и им пришлось идти обратно к парку пешком.

Перед грилями, на которых готовились барбекю, уже появились очереди; люди были везде. Церковь Уиллера не принадлежала ни к одной из крупных религиозных деноминаций, и Рич не ожидал, что столько людей соберется на этом мероприятии по сбору средств. Правда, не все они принадлежали к приходу Уиллера; большинство из них, вероятно, прочитали о пикнике в газете и пришли из любопытства или просто потому, что никаких других событий в эти выходные в городе не происходило. И все равно, количество людей впечатляло.

Пикник, похоже, хорошо спланирован и организован – Рич должен был признать это. Большой баннер с надписью «Первый ежегодный пикник и церковное собрание Рио-Верди» растянут между двумя пыльными дубами в парке, все скамейки и столы украшены желтой гофрированной бумагой. Киоски и огороженные площадки для игр. Множество прихожан с именными значками, которые направляли вновь пришедших в нужные им секции парка. В воздухе стоял запах горящего древесного угля, пива, специй, средства против насекомых и солнцезащитных лосьонов. Рич снова глянул на баннер. Ему показался подозрительным тот факт, что событие на нем именовалось «церковным собранием» Рио-Верди, а не «собранием прихожан Церкви Святой Троицы», но грамматические ошибки на баннере и расширительное толкование масштаба праздника, похоже, никого не беспокоили – значит, так тому и быть.

Держа Анну за руку, Кори направилась по сухой траве к грилям, где готовили барбекю, даже не взглянув на Рича. Он подумал о том, чтобы остаться там, где стоит, или даже уйти к машине, просто чтобы хоть немного досадить Кори, но ему не хотелось втягивать Анну в их размолвки, и поэтому он последовал через толпу за своей женой и дочерью.

День был жарким. В парке было очень мало укрытий, и все тенистые места были уже оккупированы прихожанами церкви, расставившими свои скамьи под редкими деревьями. Рич смотрел по сторонам, пока они шли, улыбался, кивал, махал кому-то, иногда говорил «привет», но хотя он и встретил нескольких знакомых, ему не повстречался ни один из его друзей, а большинство людей на пикнике были незнакомцами.

Впереди за центральным грилем в белом фартуке и смешном поварском колпаке, с лопаткой в руке стоял пастор Уиллер. Проповедник широко улыбался, шутил с женщинами и мужчинами, ожидавшими в очереди с бумажными тарелками в руках, но было нечто в его манерах, в том, как он говорил с людьми, стоявшими перед грилем, показавшееся Ричу натянутым, фальшивым и даже снисходительным. Было что-то неприятное, вызвавшее у Рича тревогу и в том, как пастор пожимал руки; это ощущение еще больше усилилось, когда Уиллер заметил Кори и с наигранной веселостью обратился к ней. Рич не подошел вместе с Кори и Анной за барбекю, оставаясь в стороне. Анна, как он заметил, относилась к пастору настороженно. Девочка не побледнела и не отпрянула, когда Уиллер, улыбаясь, погладил ее по голове, но она не была такой дружелюбной и открытой, как обычно, и по ее позе Рич понял, что она боится этого человека. Очевидно, она унаследовала от отца полезную способность интуитивно определять характеры людей.

Странно было то, что и Кори также казалась испуганной. Ее сияющая улыбка и дружелюбный тон вроде бы этого не показывали, но язык тела говорил о другом. Поза его жены была зажатой, неуклюжей, даже ее обычно экспансивная жестикуляция была на этот раз какой-то сдержанной.

Рич некоторое время наблюдал за Уиллером, не пытаясь к нему приблизиться. Пастор был среднего роста и обычного телосложения, но держал себя так, будто являлся фигурой необычной и значительной. Присутствовали в его манере общаться какая-то угодливость, пронырливость и приспособленчество, характерные для торговых агентов. Рич видел, как пастор хлопает людей по спине, искусственно и слишком громко смеется, услышав какую-то шутку. Рич не мог понять, почему окружающим такой человек может казаться обаятельным и даже харизматичным, наделенным божьим даром.

А как люди могли поверить, будто подобному человеку открыта Истина, – это было вообще за пределами его понимания.

Рич поймал взгляд Кори и показал ей, что хочет пройтись и оглядеться, но она только отвела взгляд. Она его видела, Рич был уверен, хотя и не хотела признавать этого. Он пошел через толпу к киоскам на краю игровой площадки, подумав, что стоило захватить блокнот, но потом решил, что всю нужную фактическую информацию о пикнике сможет получить у Кори. Позже он сходит к машине, возьмет фотоаппарат и сделает несколько снимков собравшихся людей. Может быть, это будет ребенок, который ест большой кусок арбуза. Или собака, играющая с тарелкой-фрисби. Нечто милое и сердечное.

У стенки первого киоска – там играли в кольца – стоял стол, покрытый красной бумагой. На конце стола висел знак с единственным напечатанным на нем словом «Лотерея» и ценой – 5 долларов. Рич обошел очередь у киоска, подошел туда, где сидели продавцы лотерейных билетов, и посмотрел на один из билетов.

Оказалось, что призом этой благотворительной лотереи был автомобиль «Шевроле», пожертвованный дилером Уитом Стассоном.

И, конечно, новенький белый «Шевроле Трейлблейзер», стоял на улице за столами, полускрытый киоском, где бросали кольца.

Рич нахмурился. Был ли спонсор ревностным прихожанином или нет, но такой солидный приз очень необычен, особенно для этого городка, где обычными лотерейными призами были купоны видеопроката, в лучшем случае мини-духовки с тостерами. А это был приз так приз… Уит в начале этого года срезал расходы на газетную рекламу, и Рич знал из первых рук, что дела у его автосалона идут не очень.

Как Уит мог себе это позволить? И почему он так поступил, хотя и не имел для этого возможности? Уит вовсе не был образцом религиозного энтузиазма.

«На что будут использованы эти деньги?» – задумался Рич.

Судя по его прежним действиям, Уиллер не собирался жертвовать их бедным или поддерживать нуждающиеся семьи.

Женщина, сидевшая за столом, посмотрела на него и расплылась в заученной улыбке.

– Хотите купить шанс, чтобы выиграть новый «блейзер»? Это всего пять долларов.

Рич покачал отрицательно головой и отошел от стола, сказав «не сегодня».

Вот кого Уиллер ему напоминал: мошенника.

– Для чего собирают деньги? – спросил Рич у Кори, когда они шли обратно к машине.

Позади в парке собирались объявить имя победителя лотереи.

– Церковь только что купила дополнительные строительные материалы в Долине, – сказала она. – Пастор Уиллер спешит достроить церковь Живого Христа.

Замечательно, подумал Рич, еще один памятник тщеславию этого сомнительного проповедника.

Что последует за этим? Молитвенная башня? Телевизионная башня? Телешоу? Но вслух Рич ничего не сказал.

Они втроем шли к машине молча.


«Брэндинг Айрон» – единственный настоящий бар в Рио-Верди – находился на самой окраине заброшенного восточного района городка. Это было неприметное здание на шоссе, ведущем в Каса-Гранде, и его отделяли от заправки «Шелл» – последнего строения, находившегося в черте города, – добрые полмили пустыни. Здание было кирпичным, с единственным маленьким окошком рядом с постоянно открытой дверью, через которую светили красные и синие неоновые огни рекламы пива. По обеим сторонам здания располагались коновязи, у которых летними уикендами стояла целая армия мотоциклов, днем сверкавших хромом в лучах пустынного солнца, а ночью поблескивавших в свете луны.

Сегодня перед баром мотоциклов не было – стояло только несколько разбитых пикапов и «Бьюик» Брэда Вудса.

Роберт остановился рядом с автомобилем коронера и вышел из машины, зевая. Он устал. Провел большую часть утра, разговаривая по телефону, и почти весь день был на ногах. Он планировал ехать домой и лечь спать, когда позвонил Вудс и попросил его о встрече в «Брэндинг Айрон». Роберт хотел отказаться, но голос коронера был каким-то хриплым и странным, и тот факт, что он отказался обсуждать то, что его встревожило, по телефону, пробудило у Роберта «полицейский инстинкт».

Он не хотел встречаться с Вудсом, но был вынужден.

Роберт подошел к бару и шагнул в сумрак. Он услышал голос коронера до того, как его глаза адаптировались к полумраку, и направился в дальний угол бара, ощупью пробираясь между столами.

Перед Вудсом стояли три пустых стакана, а еще один, полный, был у него в руке. Он не поднял головы, когда подошел Роберт, но подвинулся, похлопав рядом с собой по скамье.

– Присаживайтесь.

– Все прямо как во второсортном фильме. – Роберт обошел стол и сел. – В чем дело-то?

– В вампирах.

– Что за дерьмо?

– Я серьезно.

– Насчет вампиров?

– Вы меня знаете, Роберт. Я не суеверен. Но и не туп. Я в достаточной степени непредвзятый человек, чтобы отказаться от своих теорий, если они не работают, и изменить свои взгляды, если доказательства опровергают их. – Вудс изрядно глотнул из своего стакана. – И я заблуждался.

– Да бросьте, вы просто пьяны.

– Я пьян, но думаю так вовсе не потому, что слишком много выпил. Мне пришлось столько выпить, потому что я так думаю… Вампиры существуют, друг мой. И один из них – здесь. Или не один. Кто знает? – Вудс прикончил свой стакан и заказал еще один.

Роберт похолодел, но старался говорить спокойно и рационально.

– Почему вы так решили?

– Я об этом уже давно думаю. После вскрытия Мануэля. Вы знаете, что это я предложил его кремировать. И я уверен, вы знаете почему.

Роберт ничего не сказал, и ему вдруг тоже захотелось выпить.

– Мне сегодня днем позвонил Эд Дюрем. Он, как вам известно, вскрывал животных. Его они, похоже, так не напугали, как меня напугал Мануэль – может быть, потому, что это были животные, а не люди, – но, когда он позвонил сегодня, его голос звучал необычно, и было очевидно, что он боится. Он просил меня немедленно приехать, так как у него серьезная проблема. Я понял, что случилось что-то серьезное, и поспешил туда. Когда я вошел в ветеринарную клинику, там было тихо. Тихо!.. Вы знаете такие места. Обычно там так шумно, что самого себя трудно услышать: мяуканье, лай, блеяние без конца… Но в этот раз всего этого не было, и, должен вам признаться, меня била дрожь.

Я вышел из клиники и увидел его – Эд был похож на привидение. Он ничего мне не сказал, только открыл дверь, ведущую на задний двор, и я пошел туда вслед за ним. Животные были мертвы, абсолютно все. Обескровлены. Как те, из оврага. Я видел их, лежавших в клетках – собаки и кошки, хомячки и пушистые кролики, а через окно я увидел лежавших на земле лошадей. Я никогда не видел ничего подобного. В какой-то момент я подумал, вдруг это какой-то неизвестный вирус или разработанное правительством биологическое оружие, которое случайно попало в атмосферу и было разнесено ветром, а я не заметил этого, когда вскрывал Мануэля, поскольку не догадывался об этом? Но потом я посмотрел на полосатого кота в ближайшей ко мне клетке, у которого шея была обрита, так как его, очевидно, готовили к операции, и увидел на его шее раны – и понял, что это вампир. Я знал это. Было только непонятно, как вампир сумел открыть каждую клетку, вытащить из них животных, укусить их, а потом снова положить их в клетки и запереть.

Эд спросил меня, как ему сообщить людям, что их любимцы умерли. Он спрашивал меня, что будет со страховкой и что будет с его служащими. Он говорил обо всех этих пустяках, и я ему ответил, что есть нечто гораздо более серьезное, о чем ему нужно беспокоиться, и тогда он замолчал. Я думаю, что он давно все понял, но не хотел признаться себе в этом.

– Замечательно, – пробормотал Роберт.

Подошел бармен с напитком для Вудса, и Роберт заказал себе шотландский виски, причем двойной.

– Я хочу знать, что мы с этим собираемся делать? Мы знаем о том, что здесь происходит, и не можем ходить вокруг да около, будто ничего не видим дальше собственной задницы.

– Вы думаете, что мы именно этим занимаемся?

– Не стоит хорохориться и обижаться. Я знаю, что вы пытаетесь найти убийцу – вампира, давайте говорить откровенно, – но я имею в виду наступательные, а не оборонительные меры. Нам нужна какая-то профилактическая медицина.

Бармен вернулся с виски для Роберта. Тот поблагодарил бармена и залпом выпил содержимое стакана.

– Вы действительно думаете, что тут есть вампир?

– А вы разве нет?

Роберт в сомнении покачала головой.

– Я не знаю.

– Но вы допускаете такую возможность?

Шериф кивнул.

– Да.

– Нам нужно разработать план. – Вудс улыбнулся. – Взять ситуацию под свой контроль. Если я что-то и узнал из фильмов – тем, у кого власть, не следует скрывать от людей информацию, если они располагают фактами.

– Фактами?

– Нам нужно разработать какой-то план гражданской обороны. С распространением информации не будет проблем. У нас есть ваш брат. Мы не должны провоцировать панику. – Вудс допил свой виски. – Вы согласны, что это сделал вампир, да?

Роберт глубоко вздохнул.

– Возможно.

Вудс посмотрел на него и кивнул. Потом оба заказали еще по стакану.

Роберт ехал домой. Это было глупо и безответственно – сесть за руль после нескольких порций виски, но он был начальником полиции, и вряд ли ночью в это время кто-то мог встретиться ему на дороге.

Пошатываясь, Роберт вошел в дом и немедленно запер за собой дверь. Включил свет в гостиной, потом в кухне, в столовой, в сарае, в спальне, в туалетах. Просто на всякий случай.

В доме было пусто.

Он справил малую нужду, подошел к раковине, побрызгал холодной водой себе в лицо и почувствовал себя немного лучше.

По дороге в спальню Роберт остановился ненадолго перед книжным шкафом и просмотрел названия на видеокассетах. Большинство из них он уже смотрел и не стал бы смотреть второй раз. Когда у него появился первый видеомагнитофон, первые несколько лет у Роберта была просто мания записывать все подряд: у него было абсурдное желание владеть всем, что он когда-либо посмотрел. И вот история его видеомании стояла перед ним на полках в хронологическом порядке.

Теперь названия кассет напоминали ему о Джули. Он медленно пересек комнату и лег на кровать, не снимая одежды и даже ботинок. Затем повернулся на бок, глядя на некрашеный дубовой комод и рисунок с розовыми цветами, висевший на стене над ним. Он понял, что ничего не поменял в обстановке с тех пор, как Джули ушла. Мебель и украшения – все это выбирала она по своему вкусу. Годами он, не задумываясь, убирал, наводил порядок, ремонтировал и жил среди вещей своей бывшей жены. Это был ее мир, а не его. Забавно, что он почему-то не замечал этого раньше. На самом деле это не забавно, а печально. Он был похож на тех жалких стариков, которые стремились сохранить воспоминания о своих женах, храня их одежду, парфюмерию и личные вещи долгие годы, после того как жены умерли.

Это то, что он пытался делать? Цепляться за память о Джули?

Роберту не хотелось себе в этом признаваться, но он поймал себя на том, что думает сейчас о Джули, что ему хотелось бы знать, где она, что делает, с кем сейчас…

Роберт закрыл глаза, попытался заставить себя думать о чем-нибудь другом, но не смог. Замедлил дыхание и попытался уснуть – ничего не получилось.

Он открыл глаза и уставился в пространство. Подумал о том, что нужно раздеться, принять душ или горячую ванну, но не двинулся и ничего не сделал. Просто лежал.

Уже было далеко за полдень, когда Роберт наконец задремал.


Во сне Уиллер был маленьким мальчиком и сидел в ванне, установленной посреди церкви. Его отец стоял перед ним и держал в одной руке Библию, а в другой – хлыст. Он отчитывал сына, но мальчик не мог понять его слов, они все сливались вместе в громкое, неясное и деспотичное бормотание. Позади отца, на алтаре, его мать показывала стриптиз. Ее лицо было спокойным, обыденным и простоватым – лицом, увиденным им на фотографии, – но ее двигавшееся и покачивающееся тело было ловким, гибким и фантастически соблазнительным. Она уже сдернула свой топ, и ее большие крепкие груди раскачивались, а лобок прикрывала только тоненькая полоска ткани. Клэн старался не глядеть на мать и полностью сосредоточить внимание на губах отца, чтобы, соотнеся слова с движениями губ, понять, что отец говорил ему, – но все равно исподтишка подглядывал за матерью на алтаре, и бормотание отца так и не превратилось в осмысленные слова.

Пастор Уиллер проснулся, чувствуя эрекцию.

Пульсация между ног была болезненной, но он игнорировал ее. Медленно и спокойно выбрался из-под одеяла, встал с кровати и пошел на кухню. В холодильнике рядом с молоком стоял кувшин с ледяной водой, приготовленный именно для таких случаев. Пастор принес кувшин в туалет, сел на закрытую крышку унитаза и снял пижамные штаны. Потом забрался ванную, взял кувшин и начал лить ледяную воду на свой уже не такой напряженный пенис, с удовлетворением наблюдая, как его орган съеживается под потоком холодной воды.

Он выбрался из ванной, насухо вытер лобок полотенцем и снова надел пижамные штаны.

На улице было все еще темно, и Уиллер прошел в свой кабинет, взглянув по пути на циферблат настенных часов.

Три тридцать.

Тот час, когда Иосиф Аримафейский перенес тело Христа в гробницу.

Он просыпался в три часа пять последних ночей подряд и, хотя и не видел Иисуса, знал, что просыпается в это время неспроста: Спаситель говорил с ним.

Он предполагал, что Христос доволен тем, как идут дела.

Если бы Он был недоволен, то сообщил бы Уиллеру о том, что тот не оправдал его доверия и потерпел неудачу. Но все шло, как было запланировано.

Пастор пристально глядел на свой стол, на котором были разложены планы и чертежи. Первая пристройка еще не была закончена, вчера привезли материалы для третьей секции новой церкви, и он не понимал, почему нужно все время ждать и по какой причине можно начинать следующей этап только после завершения предыдущего. Иисусу необходимо, чтобы весь комплекс был завершен до 31 октября – даты Его возрождения, и если Он будет недоволен, покатятся головы. Итак, теперь квалифицированные строители возводили для Уиллера каркас нового зала, а неквалифицированные работники и прихожане перекрашивали старое здание в черный цвет.

Церковь Живого Христа будет самым замечательным из всех когда-либо построенных зданий. Самое совершенное здание на Земле.

Уиллер оторвал взгляд от чертежей и посмотрел на карту миру, висевшую над столом. Ему подумалось, что его построенный на скорую руку комплекс, объединивший два обычных церковных здания и новые пристройки, не сможет сравниться в величии и мощи с соборами Европы или даже с такими языческими постройками, как Тадж-Махал; что, возможно, он не сумеет выказать Господу то уважение, которого Он заслуживает. Но Уиллер быстро прогнал эту мысль. Он мыслил в терминах Старого мира. А сейчас приходит Новый мир.

Никогда не будет ничего, сравнимого с церковью Живого Христа.

Уиллер сел за свой письменный стол, взял том Библии в белом переплете и обратился к своей любимой Книге пророка Исаии. Он прочел ее всю от первого стиха до последнего, перечитав несколько раз свой любимый абзац: «Ярость Господа Саваофа опалит землю, и народ сделается как бы пищею огня; не пощадит человек брата своего. И будут резать по правую сторону, и останутся голодны; и будут есть по левую, и не будут сыты; каждый будет пожирать плоть мышцы своей…» [10]

Улыбнувшись, Уиллер закрыл Библию и положил ее на чертежи церкви, чувствуя себя отдохнувшим и довольным. Затем встал и потянулся. Ему захотелось в туалет, и он прошел туда по коридору. Поднял сиденье унитаза, просунул свой пенис через клапан пижамных штанов и помочился.

В унитаз низвергнулся красный поток. Уиллер уставился на бурлившую кровавую жидкость. Он был удивлен, слегка шокирован, но не испуган. Месяц назад кровь в моче вызвала бы у него панику: он немедленно отправился бы к доктору, чтобы выяснить, что с ним стряслось. Но теперь пастор знал, что это Иисус демонстрирует ему свою благодарность за все, что тот сделал.

И кровь Иисуса полностью очистит нас от наших грехов.

Уиллер закончил мочиться, спустил воду и вернулся в спальню.

Кровь упоминается в Библии часто. Пастор заметил это недавно, готовясь к своим проповедям; странно, что это не приходило ему в голову раньше. Кровь была важна для Бога в Ветхом Завете, как и для Иисуса в Новом Завете. Что сказал Иисус во время Тайной Вечери? «Пейте из нее все. Это Моя кровь завета, проливаемая за многих людей для прощения грехов» [11].

Иисусу нравилось пить кровь.

Скоро, когда он станет в полной мере достойным, когда церковь Живого Христа будет достроена, Иисус предложит Уиллеру поужинать с Ним, и они буду пировать, вкушая кровь грешников. Кровь очистится в их телах, зло превратится в добро.

Но сначала ему нужно привыкнуть к крови.

Ему не хотелось опозориться перед Господом нашим Иисусом Христом.

Может быть, он попробует сначала какую-то кровь? Начнет с чего-нибудь маленького. Например, с жука. А потом доберется до крысы, кошки, собаки…

Уиллер улыбнулся про себя. Он сделает так, чтобы Иисус гордился им.

Пастор закрыл глаза и мгновенно уснул.

В этот раз они проснулись раньше Анны, и Рич осторожны просунул руку между ног Кори, проверяя ее реакцию. Его пальцы погладили жесткие курчавые волосы, а потом то мягкое, ниже, но мышцы Кори напряглись, она сжала ноги и решительно убрала его руку. Он какое-то время лежал молча, не зная, продолжать попытки или сдаться: уже несколько недель у них не было секса, и Рич еще больше расстроился, поняв, что не может точно вспомнить день, когда это было в последний раз.

Как их интимная жизнь докатилась до этого?

Он повернулся к жене и тихо сказал:

– Анна еще не встала, ты ведь знаешь.

Она с отвращением посмотрела на него и отвернулась.

– Я устала. Я хочу спать.

Рич вздохнул, встал и пошел готовить завтрак. День тянулся долго. Утром Рич писал колонки, набрал рекламное объявление и просмотрел текст, подготовленный Сью, при этом он был приятно удивлен тем, что этот текст оказался достаточно хорош. Потом забежал Фредрикс, оставил кассету с пленкой и статьи о спорте и, пробыв всего несколько минут, исчез. После обеда Кори привела Анну, поздоровалась с Кэрол и оставила девочку с ней, даже не подумав предупредить Рича, и бо́льшую часть дня Анна просидела рядом с секретарем, читая книгу, пока он занимался своими делами и верстал газетные страницы.

После работы Рич повел Анну в пиццерию Майка. Для девочки это было особо приятным событием, и Рич радовался за нее, хотя сегодня он принял это решение скорее по необходимости. Около пяти часов Кори позвонила из церкви и третий день подряд сообщила, что не придет домой ужинать. От одной мысли о том, что ему опять придется есть собственную стряпню, Ричу стало тошно, поэтому он спросил Анну, хочет ли она пойти в пиццерию, на что девочка, конечно, с радостью согласилась.

Теперь она стояла вместе с группой своих школьных друзей и смотрела, как тощий, грязный, но крутой парнишка шеренга за шеренгой уничтожает пришельцев в видеоигре.

Рич сидел за столом на жесткой скамье у окна, выходящего на улицу, крутил в руках банку с тертым пармезаном и от скуки озирался по сторонам. Он не ожидал, что в пиццерии в будний день вечером окажется так много людей и что так много родителей оставляют своих детей вечером без присмотра. Не меньше половины малолеток, сгрудившихся вокруг игрового автомата, были предоставлены сами себе: за ними не следили ни родители, ни старшие братья или сестры.

Рич перевел взгляд с игрового автомата на парковку за окном. Перед тем как уехать из редакции, он позвонил Роберту и попросил его встретиться с ним здесь, в пиццерии, но брат ответил, что не уверен, сможет ли. Пока машины Роберта не было видно.

Рич рассеянно разглядывал автомобили на парковке, раздумывая о том, почему Кори так много работала сверхурочно в церкви. Конечно, Уиллер не мог накопить столько незаконченной работы – по крайней мере, работы, которую требовалось сделать немедленно. Так почему же Кори считала, что должна работать по вечерам вместо того, чтобы приходить домой и ужинать с ними?

У него промелькнула мысль, не завела ли она роман, но он немедленно отбросил эту нелепую идею. Он смотрит слишком много фильмов, решил Рич. Кроме того, было похоже, что последнее время сама идея заняться сексом вызывала у Кори отвращение.

Рич начал прислушиваться к разговорам вокруг, стараясь сосредоточиться то на одной, то на другой беседе. Инстинкт репортера. На скамье позади него старик, которого он сейчас не видел, но заметил, когда вошел, рассказывал о проблемах со своим сердцем.

– …Я очнулся голым, как ощипанный цыпленок, и с трубкой, торчавшей из носа. Рядом был мой доктор, и я его спросил о том, что происходит, но он просто велел мне глубоко вдохнуть, и я снова отключился. Когда я очнулся во второй раз, у меня был большой шрам сбоку на ноге, а моя грудь чертовски сильно болела.

За столом слева мужчина в ковбойской шляпе и ярко-голубом галстуке-шнурке говорил о собачьих бегах в Финиксе.

– …Он сказал мне, что они здесь мухлюют, но он примет меня в долю. Я должен был сразу понять, что он мошенник…

Женщина в черном вязаном жилете, под которым не было бюстгальтера, стояла у стойки с подружкой, также пренебрегшей бюстгальтером:

– Роб, он собирается приготовить колья и кресты…

Колья и кресты.

Рич постарался прислушаться к этой беседе, но женщины отошли от стойки в глубь бара. Он подумал было пойти за ними и попытаться подслушать, но тут в дверь вошел Роберт, принявшийся высматривать Рича в переполненной пиццерии; тот махнул брату рукой, чтобы подсаживался.

– Где Анна?

Рич кивнул головой на видеоигровой автомат.

– О! – Роберт взял стакан с водой Анны.

– Это ее стакан.

– Я принесу ей другой. Умираю от жажды. – Роберт выпил воду залпом, оставив только кубики льда. – Бог мой, как вкусно… У нас утром в участке сломался фонтанчик с питьевой водой, и весь день пришлось мучиться. Я тебе скажу, ты не понимаешь, насколько зависишь от подобных вещей, пока они не сломаются. Особенно в такую погоду. Когда, как ты думаешь, закончится эта жара?

– Откуда, черт возьми, мне знать? – Рич тоже отпил воды. – Ну, что происходит?

Роберт хмыкнул.

– Знаешь, я никогда не уверен, спрашиваешь ты меня как брат или как репортер.

Рич улыбнулся.

– И то, и другое.

– Ты слышал о ветеринарной клинике, да?

– Эта история у меня в газете на первой полосе.

– А. Но это не все. Норбит с заправки «Шелл» сказал, что, похоже, песчаная буря разнесла у них туалет на прошлой неделе. Говорит, что пол, раковина – всё было покрыто тридцатисантиметровым слоем песка. Он думает, будто это устроили подростки, только сам говорит, что все произошло, когда он был на работе; но он никого не видел и ничего не слышал. Пришел утром и начал меня доставать, спрашивая, что я собираюсь предпринять. Он ждал целую неделю до того, как сообщить мне, все убрал, перед тем как меня позвать, даже ничего не сфотографировал – и ожидает, будто я сообщу ему, что вот-вот злоумышленников поймают. Я ему всыпал, уж будь уверен. Ты знаешь Эма Хьюэтта?

Рич отрицательно покачал головой.

– Он работает в «Башас». В отделе алкогольных напитков.

– Высокий парень? С лысиной?

– Точно, это он. Как бы то ни было, он исчез. Вся его семья пропала. Я не знаю, то ли они просто собрались и куда-то переехали, то ли с ними что-то случилось. Мне позвонил Бейли, его босс, и сказал, что уже звонил соседям и сестре Хьюэтта, но никто ничего не знает. Я проверил Хьюэтта; когда-то он сидел, но это было много лет назад и по какому-то мелкому делу. Я послал телеграмму его сестре и сказал ей, чтобы она подала официальное заявление о его пропаже; но она какая-то чокнутая и говорила со мной странно, так что я не знаю, что она планирует делать… – Роберт покачал головой. – Скопилась какая-то куча дерьма, куча странного дерьма, и мне это не нравится.

– А что происходит с Софоклом Джонсоном?

Роберт заглянул в свой стакан и помешал в нем кубики льда.

– Ты сумел с ним поговорить?

– Да, я с ним говорил. Он совсем свихнулся. Со мной он притворялся нормальным, сказал, что у него были проблемы, которые он решает и ищет тех, кто ему поможет, но я ему ни на грош не верю, он просто притворялся.

– Похоже, у тебя в эти дни работы по горло.

– Вот почему сегодня я пришел сюда. Хоть вздохну немного.

– А как насчет ФБР? Разве они не должны тебе помогать?

Роберт фыркнул.

– Я удостоился внимания Росситера – вот ведь чертов гнус. Он и его парни приехали сюда, все такие важные и серьезные, начали командовать, сказали, что помогут нам всеми своими ресурсами, – и с тех пор я не услышал от них ни одного слова.

Он положил себе в рот кубик льда.

– Не то чтобы я на это жаловался. Когда ФБР и полиция штата принимаются расследовать преступления в Рио-Верди, это все равно что запустить слона в посудную лавку. Я не думаю, что они в достаточной степени понимают здешний люд и его особенности, чтобы действовать осторожно, а по-другому нельзя, если мы хотим найти «это», чем бы оно ни оказалось.

– Но разве это не твоя работа? Познакомить их с городом, действовать как их посредник?

– На чьей ты стороне?

– Ни на чьей. Просто это дело кажется мне слишком сложным. Я имею в виду убийства и ограбления могил…

– Ограбления могил не было, и, к твоему сведению, я со всем этим как-то справляюсь. Я не такой болван, каким ты меня себе представляешь.

– Я этого не говорил, и я так не думаю. Не заводись без причины.

– Ну и…

– Я просто подумал, что у ФБР, вероятно, есть ресурсы, чтобы справиться со всем этим.

– Эта история слишком похожа на те, что любят описывать в таблоидах. Не думаю, что им нужна такая реклама. Особенно во время бюджетного кризиса. Они лучше предоставят заниматься всем этим именно нам, чтобы им не нужно было объяснять, почему они тратят время и ресурсы на поиски… вампира.

– Но, знаешь, именно об этом сейчас говорят многие люди.

Роберт посмотрел на своего брата, на секунду задумался, потом пожал плечами.

– Возможно, это и есть вампир.

– Что за чепуха!

– Может быть, чепуха, а может, и нет. Мы оба знаем, что сверхъестественное существует.

Рич покачал головой.

– Подожди минутку. Почему вдруг мы об этом заговорили?

– Почему? Потому что мы думали с тобой, что видели призрака в начальной школе. Смеющегося Человека.

Рич замолчал.

– Есть вещи, которых мы не понимаем. Все, что тут можно поделать, – стараться держать глаза открытыми и быть непредвзятым.

– Ты ведь собирался принести Анне другой стакан воды?

Роберт вздохнул.

– Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться.

– И я.

– Отлично. Давай оставим это. – Роберт посмотрел на кассу. – Ты уже сделал заказ?

Рич утвердительно кивнул.

– Маленькая пицца с сыром для Анны и большая с колбасой пепперони для нас. Минут через пять будет готово.

Роберт оторвал полоску от бумажной салфетки и скатал в шарик на столе.

– Донна Сандоваль сказала, что видела Колдуэлла Бурка с Мануэлем Торресом перед тем, как Торрес был убит.

– Я думал, мы собирались не говорить на эту тему?

– Ладно.

Они посидели молча: Рич водил пальцем по столу, рисуя на нем кольца, Роберт грыз свой хлеб. Затем он посмотрел в окно, а потом на своего брата.

– Итак, Уиллер утверждает, что он видел Иисуса, а?

Рич резко поднял голову:

– Что?

– Ты не слышал? Я думал, Кори работает на него.

– Она и работает. Но ничего мне об этом не говорила.

– По всей видимости, он вещает своей пастве, что Иисус говорил с ним во сне, а потом – наяву и велел ему перестроить церковь.

– От кого ты узнал об этом?

– Один из моих людей ходит в его церковь.

Рич поглядел на Анну, которая смотрела на другую девочку, игравшую в видеоигру, управляя джойстиком.

– Как могла Кори ничего не сказать об этом?

– Она, вероятно, знала, что ты отреагируешь вот так.

– Ну а ты как отреагировал бы?

– Так же. – Роберт оторвал еще одну полосу бумаги от салфетки. – Я подумал, может быть, ты не слышал об этом. Вот почему я сказал тебе.

Он вздохнул.

– Мне не нравится Уиллер. Если бы я думал, что он просто мошенник, я бы ненавидел его и испытывал бы к нему отвращение, но он – истинно верующий; это-то и пугает меня. Он, вероятно, действительно думает, будто видел Иисуса. У нас здесь сейчас и без того достаточно проблем, а тут появляется кто-то, подстрекающий людей начать охоту на ведьм…

– Так он и это делает?

– Это только вопрос времени. Жертвы убийцы, из которых высосана кровь… Осквернение могил… Ты думаешь, он не приплетет к этому Бога и сатану? У меня и без этого дерьма достаточно трудная работа.

Рич глубоко вздохнул.

– Меня беспокоит то, что она и Анну берет с собой в эту церковь.

– Кори? Это не похоже на нее.

– В последние время она стала вести себя по-другому.

Роберт посмотрел на Анну.

– Я на твоем месте не допустил бы этого.

– Ты об Анне?

– Я бы не хотел, чтобы она слышала такие вещи.

– Она больше не будет ходить в эту церковь. – Рич пристально глядел на дочь. – Но что именно Уиллер говорит им? Только что Иисус велел ему перестроить церковь, и всё? Или что будет Второе Пришествие?

– Я мог бы узнать.

– Хорошо. Я разберусь в этом. Я поговорю с Кори.

– А как насчет Анны? Что ты собираешься ей сказать?

– Я не знаю.

Пришла официантка с пиццами и тарелками. Роберт пошел к фонтанчику за напитками, а Рич – к игровому автомату, чтобы привести Анну. Он пытался притвориться, будто все хорошо, но внимательно наблюдал за дочкой, пока они ели, прислушивался к ее словам и беспокоился.

Когда они вернулись домой, Кори уже была там. Она злилась, сидя в гостиной – причем телевизор не работал, только лампа была включена, – но сумела скрыть свой гнев, когда укладывала Анну в постель, помогала ей надеть пижаму и накрывала девочку одеялом.

Ее настроение совершенно изменилась, когда она вернулась в гостиную.

– Где, черт побери, вы были?

– Ты знаешь, где мы были. Я оставил сообщение на автоответчике, а еще слышал, как Анна говорила тебе об этом минуту назад.

– Зачем вы отправились есть пиццу, когда у нас полно еды в холодильнике? Сегодня ведь будний день.

– Вопрос в том, где ты была?

– Я сказала тебе. Мне пришлось задержаться на работе.

– Да, как я догадываюсь, для Второго Пришествия требуется масса приготовлений.

Она шла в его сторону, но остановилась и не сказала того, что собиралась сказать.

– Да, я знаю об этом. – Рич встал и подошел к жене. – Ты думала, я не узнаю?

– Я не думала, что тебе нужно об этом знать.

– О! Твой босс всем рассказывает, что Иисус воскрес и нанес визит в Рио-Верди, а мне об этом знать не нужно?

– Я знала, как ты будешь реагировать.

– В самом деле? И как?

– Так, как ты это делаешь сейчас.

– Ты не подумала, что я могу немного беспокоиться, поскольку ты работаешь на человека, утверждающего, что он готовит Второе Пришествие? Ты не подумала, что я могу тревожиться, потому что ты водишь нашу дочь в церковь и показываешь ей все это?

– Это Анна тебе сказала?

– Почему ты так подумала? Ты велела ей не говорить? Ты пыталась подкупить ее? – Рич сверкнул глазами. – Ты угрожала ей?

Кори пристально посмотрела на него, а потом ринулась из гостиной в кухню. Рич пошел за женой, видел, как она достала их холодильника банку колы «Доктор Пеппер» и с силой захлопнула дверцу. Потом Кори обрушилась на него. Ее глаза покраснели и расширились, губы дрожали.

– Как ты осмелился такое говорить?!

Рич поднял руки, признавая свою неправоту.

– Ладно, мне жаль. Я разозлился.

Кори не унималась.

– Когда я делала ту маммограмму два года назад, мне пришлось самой вести машину.

Он сморщил лоб.

– Какая здесь связь?

– Это связано с нашими отношениями и с тем, как ты обращаешься со мной!

– Что?

– Я не говорила тебе об Иисусе, потому что знала, что ты не поймешь. Ты никогда ничего не понимал.

– Как ты такое можешь говорить? Ты знаешь, я всегда…

– Ну да, как тогда с маммограммой!

– Я не понимаю, почему мы об этом спорим. Ты отлично знаешь, я предложил отвезти тебя туда.

– Предложил, но не настоял.

– На следующий день выходила газета. Ты сказала мне, чтобы я все закончил, что ты сама поедешь к доктору и все будет отлично.

– Я не думала, что ты по-настоящему слушал меня тогда! Я ожидала, что ты будешь со мной спорить, настоишь на том, чтобы отвезти меня. Мне нужна была твоя поддержка. Но ты был счастлив улизнуть от ответственности и спрятаться за свою газету, и мне пришлось переносить все это одной. Я думала, что у меня рак, что я умру, а тебя и в этом случае не было рядом!

Рич ничего не сказал.

– Иногда то, что люди говорят тебе сделать, и то, чего они на самом деле от тебя хотят, – это две разные вещи. Иногда ты должен почувствовать, что происходит, а не просто слушать слова. Иногда тебе нужно уметь заглянуть под поверхность, чтобы найти смысл. Ты никогда этого не понимал. Я ждала, что ты проявишь инициативу, чтобы понять, что я чувствую, без моей подсказки и объяснений, но ты никогда этого не делал. – Она с громким стуком поставила банку из-под колы на стойку. – Вот почему я не сказала тебе об Иисусе!

Кори оттолкнула мужа от двери и прошла через гостиную, а потом по коридору к спальне. Он слышал, как она вошла в их спальню и захлопнула за собой дверь.

Рич замер, глядя ей вслед. Он чувствовал холод и пустоту. Для него было очевидно, что она поверила в историю Уиллера, что она на самом деле верила, будто Иисус говорил с проповедником, но не мог понять, как такое было возможно. Кори не была ни глупой, ни легковерной; она всегда была скорее лидером, чем ведомым, и не поддавалась разглагольствованиям краснобаев. Она была религиозной, но ее вера всегда опиралась на Библию, а не на ее интерпретации другими людьми.

До этого момента.

Не был ли он сам отчасти виноват в том, что подтолкнул ее к религиозному фанатизму, в церковь Уиллера? Эта мысль встревожила Рича. Ему не хотелось думать об этом, но он не мог выкинуть эту мысль из головы и исключить подобную возможность. То, что она говорила, имело под собой основания; злость прошла, и сейчас он почувствовал какую-то необычную опустошенность.

Он надеялся, что Анна не слышала их ссоры.

Но знал, что она слышала.

Медленно, чувствуя себя очень усталым, Рич прошел через гостиную в коридор. Там он открыл кладовку, вынул из нее подушку и две простыни, вернулся в гостиную и постелил себе на диване.


Аарон посмотрел на девушку, с которой у него сегодня было свидание, на безупречную гладкую кожу ее прекрасного лица, мягко подсвеченную голубоватым светом луны и зелеными огнями приборной доски автомобиля, и понял, что у него сегодня одновременно и самой большой триумф, и самый большой провал.

Он посмотрел в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть собственное лицо, но под таким углом мог увидеть только свой крупный нос и черное пятнышко прыщика на нем.

Почему он вообще решил, что Шери Стивер согласится пойти с ним на свидание?

Но она согласилась.

Это было самым странным.

Он обожал Шери много лет – издалека. Точнее, с восьмого класса, когда начал обращать внимание на девочек. Они занимались вместе в подготовительном оркестровом классе; она играла на кларнете и даже тогда обладала той изысканной сексуальностью, которую раньше Аарон и его друзья видели только у кинозвезд в фильмах. Потом он наблюдал, как она в спортивной команде поддержки сначала была запасной, затем попала в основной состав и, наконец, стала ее капитаном. Она также была умна и училась в классах с продвинутой программой, как и он; именно в этих классах у него появилась возможность разглядеть ее по-настоящему. Конечно, Шери его вообще не замечала. С самого начала ее интересовали более старшие ребята, девятиклассники, и скоро ее привлекательность расширила круг ее поклонников. В восьмом классе за ней уже ухаживал выпускник, причем ни больше ни меньше, как капитан школьной баскетбольной команды. И теперь Аарон все еще не мог поверить, что Шери согласилась пойти с ним на свидание. Все эти годы она встречалась с кучей парней: и со спортсменами, и с умными ребятами, конечно; все они были звездами в школе, и только потому, что сейчас она рассталась с одним из них и пока не начала встречаться с кем-то другим, Аарон отважился предложить ей пойти на свидание с ним. Фил Харт, его друг, который подначил его попытаться и поспорил с ним на 50 долларов, пытался убедить Аарона, будто большинство красивых девушек проводит вечера пятницы в одиночестве, потому что парни робеют их пригласить. Аарон знал, что к Шери это не относится – он слушал, как в раздевалке парни-спортсмены хвастались, что гуляли с ней, – но все равно набрался храбрости, облизал губы и, не обращая внимание на свое бешено бьющееся сердце, спросил, не согласится ли она пойти с ним в кино… Она посмотрела на него своими прекрасными глазами, потом улыбнулась и сказала «да».

Сейчас они уже выходили из кино, и настало время решать, что делать дальше. Ему пришла в голову мысль, что он совершил большую ошибку. Конечно, пока вечер проходил замечательно. Его друзья, сидевшие вместе в кинотеатре тесной группой – с ними не было девушек, – видели его вместе с Шери, видели, как они держались за руки и обнимали друг друга за талию. И многие, кто ему не нравился – и девушки, и парни, – тоже видели их.

Но теперь, когда кино закончилось и все разошлись, они остались вдвоем. Аарон думал про себя: а не подстроено ли все это? Что если Шери согласилась с ним пойти только для того, чтобы унизить его? Возможно, ее подбили на это ее подружки и друзья. Он видел такое раньше в фильмах. Красивая девушка отправляется на свидание с занудой, ставит его в глупое положение, делает фото или записывает происходящее на видео, а потом смеется над ним вместе с друзьями. Такой хорошо подготовленный розыгрыш. День первоапрельского дурака в октябре.

Может ли с ним произойти нечто подобное?

Аарон точно не знал, но почему-то не верил в такой розыгрыш. Он был испуган, нервничал, но должен был признать, что пока их отношения выглядели вполне естественными.

Шери не обращалась с ним так, будто он был мечтой для любой девушки (а именно так она вела бы себя, если бы планировала его разыграть), но и не показывала, что согласилась на свидание с ним из жалости. Возможно, их социальный статус в школе и был разным, но интеллектуально они вполне подходили друг другу, и оказалось, что им было о чем поговорить; долгого неловкого молчания, которого он так боялся, не было и в помине.

Теперь Аарон повернулся к ней и постарался, чтобы его слова прозвучали естественно.

– Ну, а что бы ты хотела сейчас? Вечер еще только начинается. Нам пока не нужно возвращаться домой. Мы могли бы где-нибудь поесть или…

– Река, – сказала она. – Давай поедем к реке.

Река? Это было гораздо лучше, чем его самые оптимистичные мечты. Аарон исподтишка наблюдал за ней. Она это серьезно? Похоже, что да.

– Хорошо, – сказал он.

Он развернулся на парковке у магазина «Радио Шек» и поехал через город в обратном направлении: миновал кинотеатр, проехал несколько улиц, затем – поворот к своему дому. Через несколько минут огни Рио-Верди остались позади; лишь кое-где в темноте вдоль шоссе попадались темные трейлеры и отдельные обветшавшие дома.

Перед самым мостом Аарон свернул на грунтовую дорогу, ведущую к реке. Машина подпрыгивала на рытвинах и ухабах, дорога резко спускалась вниз. У реки между деревьев и кустов были припаркованы другие легковушки и пикапы, в окнах некоторых из них виднелись огоньки сигарет. Аарон продолжал ехать, пока не нашел уединенное место довольно далеко от последней припаркованной машины.

Он выключил мотор – одновременно смолкли радио и кондиционер, – и вдруг стало совсем тихо. Аарон мог слышать в закрытой машине свое собственное дыхание. И ее дыхание. Он опустил свое стекло и почувствовал запах цветов, услышал шум воды и стрекотание цикад.

Он не знал, что сказать, что делать, и смотрел на Шери.

Та откинула голову назад, глаза ее были закрыты, и она глубоко дышала.

– Я люблю воду, – сказала девушка.

Аарон попытался ответить, не смог, откашлялся и сказал:

– Я тоже.

Она открыла глаза.

– Давай искупаемся нагишом.

Аарон заморгал, думая, что Шери шутит, но быстро понял, что нет. В панике он пытался найти какой-то предлог, какой-то способ выбраться из этой ситуации, но у него никогда не получалась соображать на ходу, и он сумел только пробормотать, запинаясь:

– Я… ну, я не думаю… что нам следует.

– Почему нет? – игриво спросила она. – Ты стесняешься?

Да, подумал он, но только неловко улыбнулся.

Шери открыла дверцу машины и вышла из нее.

– Пошли, будет здорово.

Она начала пробираться сквозь заросли травы на низком берегу к воде.

Аарон вышел из машины и последовал за ней. Он начал спускаться, поскользнулся на глине, ухватился за ветку, чтобы не упасть, и вышел к воде.

Шери стояла у реки лицом к нему, улыбаясь; ее нежное лицо было ярко освещено лунным светом.

– Ну, давай.

Вот сейчас они выскочат, смеясь, подумал он. Я сниму штаны, вся футбольная команда выскочит из кустов, утащит их, и мне придется возвращаться домой в нижнем белье.

Но никто не появился из кустов, когда Шери стащила через голову свою футболку, и он слышал только свое собственное дыхание и шум воды, когда она расстегнула свой лифчик.

– Ты уверена? – начал Аарон.

– Пошли. Будет здорово. Не беспокойся.

Теперь она была без лифчика, который лежал поверх ее футболки на песке. Ее груди были идеальными: достаточно большими, чтобы она выглядела как женщина, но не очень крупными, чтобы не опуститься даже на сантиметр, хотя их теперь и не поддерживал бюстгальтер.

Аарон заставил себя отвернуться.

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему они назвали этот городок Рио-Верди? Рио-Верди по-испански означает «Зеленая река». Звучит так, будто городок находится в середине долины с буйной роскошной зеленью, но это просто старый городок в пустыне с этой протекающей через него жалкой маленькой речушкой. И вода в ней коричневая, а не зеленая.

Он бессмысленно болтал, понимал это, но не мог заставить себя остановиться.

– Может быть, это как с Гренландией, ты ведь знаешь? Ее назвали Гренландией – «Зеленой землей», – чтобы привлечь туда людей, хотя на самом деле она совсем не зеленая.

Шери расстегнула молнию на брюках и сняла их. Аарон снова посмотрел на девушку. На ней были только белые кружевные трусики, и через их почти прозрачную ткань он видел темный треугольник густых волос на ее лобке.

Она усмехнулась.

– Твоя очередь, парень. Снимай-ка их.

Шери уже делала это раньше, подумал он. С Мэттом, и с Майком, и со Стивом. С парнями с завидной фигурой. На что мне надеяться в сравнении с ними? Но он уже снимал ботинки и носки. Потом начал расстегивать рубашку. Что, если она смеется? Что если она сказала своим друзьям, что у него… недостаточно большой?

Шери осторожно опустила ступню в воду и поежилась.

– Холодно!

– Может, не будем?

– Ну уж нет, никогда! – Смеясь, она прыгнула в воду.

Аарон быстро снял штаны и прыгнул в воду вслед за ней, до того, как она смогла бы его рассмотреть. Вода неожиданно и в самом деле оказалась холодной, и его пенис мгновенно съежился. Аарон быстро опустил руку и потянул за него, стараясь, чтобы тот увеличился, чтобы был достаточно большим и не позорил его, но его тело не хотело ему помогать, и его мужской орган оставался мягким и маленьким. Река здесь была мелкой, и можно было стоять, но они плавали, и Шери подплыла к нему. Ее мокрые волосы казались спутанными и тусклыми в лунном свете, но Аарон думал, что она – самое прекрасное существо, которое он когда-либо видел.

Ее груди прикоснулись к его руке, нежные и податливые; она обняла его рукой за шею и поцеловала в губы, а потом засмеялась и отплыла от него. Его пенис немедленно ожил. Эрекция была сильной, даже в холодной воде, и Аарон поплыл за ней, ощущая гордость; никогда раньше он не чувствовал себя таким счастливым. Он уже больше не думал о ее прошлом, о том, что она может сравнить его с кем-то, с кем была раньше.

Сегодня она здесь, с ним. И счастлива.

Аарон поплыл за девушкой через реку, стараясь ее догнать, но она взвизгнула, оттолкнулась от противоположного берега и поплыла от него прочь, вверх по реке. Аарон принялся бешено работать руками и ногами, догнал девушку и поймал ее за правую ногу под ветвями нависшего над водой дерева. Она смеялась, пыталась вырваться, и он видел белую и гладкую кожу ее ягодиц. Аарон все еще держал Шери за ногу, и она прекратила попытки убежать и выпрямилась. Они стояли и целовались; его язык легко проскользнул ей в рот, и он ощутил теплый пряный аромат ее свежего дыхания.

Они резко отпрянули друг от друга и стояли, тяжело дыша.

Аарон снова почувствовал ее груди. Он не знал, ощутила ли она его эрекцию, но надеялся, что да.

Шери отвернулась от него и посмотрела наверх, потом еще выше. Над ними ветки ивы качались и гнулись влево, будто налетел необычно сильный порыв ветра.

Но это был не ветер.

Температура воздуха резко понизилась. Мурашки побежали по голым плечам Шери, она задрожала и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Следует ли ему обнять ее? Попытаться согреть? Аарон не знал и пока не мог принять решение, потому что она неожиданно посмотрела ему за спину и удивленно вскрикнула.

Ее глаза расшились от ужаса.

– Папочка!

Ее отец?!

О Господи. Как он будет это объяснять? Его пенис съежился и превратился в ничто. Аарон повернулся и глянул на противоположный берег. Но это не был ее отец. Он не знал, кто это – слишком темно, чтобы разглядеть, – но знал, что это не ее отец. Потому что это существо не было человеком.

Что-то большое, темное и мрачное мягко соскользнуло с берега в воду.

В ту секунду, когда оно погружалось в реку, Аарон успел рассмотреть губы, зубы и гибкие покрытые бородавками руки.

Они с Шери одновременно и отчаянно поплыли к противоположному берегу, к своей одежде и к машине, к спасению.

– Это не то, что ты думаешь, папочка! – кричала девушка, плывя изо всех сил, не сбавляя скорости и не решаясь попытаться противостоять существу.

О Господи, подумал Аарон. Что если это существо – действительно ее отец? Что если она только наполовину человек, и сейчас отец застал ее с настоящим человеком и хочет наказать?

И его тоже…

Что-то холодное и склизкое задело ступню и лодыжку Аарона. В темной воде его пальцы коснулись студенистой плоти. Аарон перестал плыть и встал. Он видел, как какие-то горбы рассекали воду, увидел, как черная рука, похожая на щупальце, схватила Шери за плечо.

– Нет! – закричала девушка. – Папочка!

Раздался приглушенный треск, потом чавкающий звук, как будто из намокшей книги выдирали страницу. Шери отчаянно билась в воде, но все равно погружалась в нее. Потом еще одна темная деформированная рука схватила светловолосую голову девушки.

Шери начала судорожно извиваться – над водой мелькали то ее руки, то голова, то ноги, – но казалось, что все ее части тела двигаются сами по себе, как будто каждую контролировал свой отдельный мозг, боровшийся с другими. В промежутках между всплесками раздавались отчаянные крики, а Аарон прирос к месту, не способный двигаться, не способный кричать и надеявшийся только на то, что другие пары из припаркованных машин услышат их, или на то, что сейчас он проснется и все это окажется сном.

Он почувствовал отвратительный запах газов и экскрементов и тут заметил, что всплески прекратились и криков больше не слышно. Шери и существо пропали.

Потом отвратительная черная громада вынырнула из реки и поднялась в полный рост, издавая странные свистящие и чмокающие звуки, тихие, но странным образом слышные, несмотря на шум воды. На поверхности перед существом появился темный странный объект и поплыл вниз по реке к юноше, и Аарон увидел, что это была Шери, только теперь грудей у нее не было, руки ссохлись, а когда она проплывала мимо него, он с ужасом заметил, что у нее сморщенное лицо старухи.

Существо шло по воде прямо к нему. Аарон не мог дышать, не мог думать, не мог двигаться. Он попытался бежать, попытался плыть, но мышцы не слушались его мозга, и юноша стоял как вкопанный, пока существо приближалось к нему, свистя, шипя, шлепая по воде. Вода плеснула ему в лицо, а потом рука существа схватила его за плечо и потащила в воду, ко рту, в котором было много, слишком много зубов…


– Мы тут тоже плавали, помнишь? – Рич посмотрел на брата, который задумчиво кивнул.

Журналист глядел на воду, текшую у его ног и бурлившую в корнях тополя, росшего на самом краю берега.

– Итак, как ты думаешь, что произошло? – спросил Роберт.

– Тебе это действительно хочется знать? – Рич ушел от ответа.

– Я думаю, пришло время признать кое-что. У нас здесь вампир.

– Да ладно тебе, – сказал Рич, но в его голосе не было уверенности.

– Слушай, братишка, я полицейский. Я имею дело с фактами и не буду тратить время, пытаясь подогнать факты под мои представления. Мне наплевать на то, насколько последовательно мое мировоззрение. Вот факты: у нас еще два обескровленных тела. Это вполне убедительное доказательство.

– Перестань повторять мне: «Я полицейский и имею дело с фактами». Кем ты себя воображаешь, Джо Фрайди ?[12]

– Отлично. Пусть будет по-твоему.

Роберт отошел от брата к двум покрытым простынями телам, угловатые очертания которых были похожи на скелеты. Вудс, стоявший по другую сторону от тел, наклонился к начальнику полиции.

– Вы правы, – сказал он. – У нас здесь вампир.

– Вы закончили предварительный осмотр?

Коронер утвердительно кивнул.

– Заберите их.

– А вы нашли что-нибудь? – спросил Вудс. – Какие-нибудь следы?

– Пока нет.

– Здесь должны были парковаться и другие подростки. Может, вам стоит расспросить их, не видели ли они чего-нибудь?

– Выполняйте свою работу, ладно? И не советуйте мне, как мне выполнять мою.

– Извините.

Вудс ненадолго замолчал. Потом, опустив глаза, откашлялся и сказал:

– Разрешите мне поговорить с их семьями. Выбор, конечно, за ними, но я думаю, нам следует кремировать тела.

Роберт хотел что-то сказать, но передумал и утвердительно кивнул.

– Спасибо. – Вудс кивнул Теду и показал на тела. – Помогите мне погрузить их в фургон.

Роберт отвернулся и уставился на воду. Он поймал себя на том, что думает не об убийствах, а о реке. Одно время ее планировали включить в проект водоснабжения Центральной Аризоны, и годами ходили разговоры о том, что где-то ниже по течению построят дамбу, но проект оказался слишком дорогим. Их река просто не была такой полноводной, как реки Солт или Верди, и текла в таких местах, что ее воду было непрактично доставлять в Финикс. Чтобы подсоединить реку к другим ресурсам проекта, пришлось бы построить многие мили бетонных водоводов, но в сегодняшней трудной ситуации с налогами для этого не было средств. Холлис и его партнеры по ранчо «Рокинг Ди» был рады этому. Река, а также относительная близость Рио-Верди к озеру Рузвельта были большими плюсами этого ранчо для отдыхающих. И важным финансовым источником для города. Рио-Верди жил зимой на деньги, заработанные во время летнего сезона.

Роберт подумал о том, как могут отреагировать туристы, если узнают, что в реке их подкарауливает вампир. Сзади к нему подошел Рич.

– Их родители знают?

– Они едут сюда.

– Кто скажет им?..

– А как ты думаешь? – Роберт посмотрел наверх на дорогу. Послышался шум покрышек на грунтовой дороге, потом хлопнули дверцы. – Они уже здесь.

Рич посмотрел на полицейские машины, припаркованные на поляне, потом увидел мчавшихся от фургона к ним мужчину и женщину. Через несколько секунд рядом с фургоном припарковался «универсал».

Он отвернулся и снова стал смотреть на воду, а Роберт пошел говорить с родителями подростков.

Росситер уже поджидал Роберта в участке, когда тот приехал туда через два часа.

Шериф вышел из патрульной машины и поправил свой ремень. Агент ФБР стоял перед белой правительственной машиной без опознавательных знаков, рядом с двумя легкоузнаваемыми полицейскими агентами в штатском. Все трое были блондинами с короткой стрижкой и в одинаковых темных очках серии, выпущенной по заказу правительства; единственную разницу составляли чуть отличающиеся оттенки их темных костюмов.

Офицер из полиции штата стоял отдельно от них рядом со своей не такой уж новой машиной, делая вид, что просматривает свою записную книжку.

Роберт пошел прямо к Росситеру. Ему было жарко, он вспотел и устал, на его брюках виднелись пятна грязи, а на рубашке – пятна пота, но ему было на это наплевать.

– Итак, вы действительно решили мне помочь или будете просто околачиваться здесь и мешать мне?

– Вам понадобится больше помощи, чем я смогу предоставить. – Голос агента был бесцветным, но в нем чувствовался оттенок сожаления. У Роберта создалось впечатление, что Росситер злится на него за то, что Роберт еще не разрешил это дело.

Он сам был зол на себя по этой же причине, но еще больше его раздражал этот засранец в дорогом костюме, который вместо того, чтобы помогать и поддерживать, создавал дополнительные проблемы.

Росситер снял свои солнцезащитные очки и спокойно убрал их в карман пиджака.

– Боюсь, что с этого момента вести расследование будем мы.

– Кем вы, черт возьми, себя воображаете?

– Вы продолжите в нем активно участвовать, но теперь расследование будет координировать наш офис. Оно вышло за пределы вашей юрисдикции из-за весьма специфической и уникальной природы этих преступлений и большого количества жертв. Бюро пришло к выводу, что это работа серийного убийцы, и расследованию присвоили второй уровень приоритета. Наши территориальные права были утверждены с согласия полиции штата. – И он кивнул на Кэша, все еще стоявшего рядом со своей машиной.

Тот согласно кивнул.

– То, что считает полиция штата, здесь ни черта не значит.

Росситер снисходительно вздохнул.

– Мистер Картер, вы ведь знаете, как действует система подчинения.

– Нет, не знаю.

– Что бы вы там ни думали, вы здесь не главный босс. Вы подчиняетесь мэру и городскому совету, и, если придется, я буду действовать через них. Я привезу судебные распоряжения и федеральные судебные запреты и вытурю вас из вашего офиса так быстро, что вы и глазом не успеете моргнуть. Бюро не станет относиться снисходительно к офицерам правоохранительных органов, не выполняющим приказы.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги.

– У меня здесь список того, что вы должны мне предоставить. Мы оба работаем для достижения общей цели, и я думаю, что нам обоим выгоднее, если вы будете сотрудничать.

Роберт уставился на агента, ненавидя этого подонка даже больше, чем раньше: он понял, что у Росситера на руках все карты и сам он сможет действовать только с согласия агента.

Роберт протянул руку и взял список.

– Все это нужно мне завтра к полудню. Если вы что-то забудете или не сумеете найти, можете прислать мне это позже, факсом. – Росситер махнул другим агентом. – Давайте осмотрим место преступления.

Рич заерзал на своем стуле. Он пытался убедить себя в том, что это была просто остаточная реакция от его школьных дней, старый страх перед кабинетом директора, который он так и не сумел преодолеть, но на самом деле понимал, что это не так. Это было нечто иное.

Рич пристально посмотрел на сидящего за столом директора школы Пула. Этот пожилой мужчина был, как и подобало, печален, на его лице застыло скорбное выражение, но в его глазах и языке тела – движениях и позе – не чувствовалось ни скорби, ни печали. Рич за эти годы пообщался с очень многими людьми, и у него развилось что-то вроде шестого чувства на такие вещи. Он понимал, когда люди что-то скрывают или откровенно лгут, наблюдая за тем, в какой позе они сидят, как двигаются, соответствуют ли их мимика и жесты словам, которые они произносят.

И он знал, что смерь двух подростков вовсе не опечалила Пула.

– Трагично, – сказал директор, сочувственно качая головой. – Всегда трагично, когда умирают такие молодые люди.

Рич дисциплинированно записал эти цитаты.

– И Аарон, и Шери были образцовыми учениками, незаменимыми членами нашей школьной семьи, и нам их будет очень не хватать. Мистер Чивер – он ответственный за новый ежегодный альбом нашей школы – сказал мне, что следующий альбом будет посвящен двум этим прекрасным ученикам.

Рич закрыл свой блокнот. В другое время он задержался бы подольше, задал бы еще несколько вопросов – просто на тот случай, если ему понадобится заполнить свободное место на первой полосе, – но сейчас ему хотелось побыстрее уйти из кабинета директора. Тот вызывал у него неприятное чувство. В кабинете было душно, а то, как Пул разглядывал его, изучал его, выводило Роберта из себя.

Он встал и профессионально улыбнулся.

– Спасибо вам, мистер Пул. Думаю, я услышал достаточно. Если у меня появятся дополнительные вопросы, я вам позвоню.

Директор улыбнулся.

– Да, пожалуйста. – Он встал и протянул руку.

Рич пожал ее и пошел к двери. Он уже готов был выйти из кабинета, когда директор окликнул его.

– Мистер Картер?

Рич обернулся.

– Я могу сказать вам кое-что еще. Не для записи…

– Конечно.

– Аарон и Шери. Они заслужили то, что получили.

Журналист непонимающе уставился на директора. Теперь не было противоречий между его глазами и выражением лица, языком тела и смыслом его слов. Все пришло в соответствие. Рич почувствовал, что у него волосы встали дыбом.

– Они занимались добрачным сексом и были наказаны за свой грех.

Рич убрал ручку в карман и постарался, чтобы его голос звучал спокойно:

– Я не думаю, что их убили из-за того, что они купались нагишом в реке, обнимались и целовались.

– Господь серьезно относится к нарушениям морали.

Рич натянуто улыбнулся.

– Я не согласен с вами, мистер Пул. Но еще раз спасибо вам за ваше время.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Ваша жена не стала бы так несерьезно относиться к этому предупреждению.

– Моя жена? – Рич снова повернулся к директору.

– Ваша жена преданно служит Господу Иисусу Христу. Я видел ее в церкви.

– Не нужно говорить со мной о моей жене.

– Она готовится ко Второму Пришествию. И вам тоже следует подготовиться.

Рич вышел из кабинета, не попрощавшись. Он не останавливался и не оглядывался, пока не вышел из здания. Уже снаружи понял, что задержал дыхание, и выдохнул. Он видел двух людей, наблюдавших за ним из-за полуопущенных штор из окна кабинета директора: самого директора и его секретаря.

Что, черт побери, здесь происходит? Рич подошел к своему пикапу, сел в него и тронулся, не оглядываясь.


Сью глядела в окно кафе, но видела не шоссе и пустыню снаружи, а отражение своего лица и лиц своих подруг – прозрачных призраков на фоне непроницаемой темноты ночи.

Шелли, Джанин и Роксана говорили о музыке, о парнях, и Сью на самом деле не прислушивалась к их разговору. Она размышляла о том, что ей сказала бабушка, – о смертях, о капху гирнгси. Было нелепо думать, будто вампир выслеживает жителей городка, и ей стоило бы высмеять подобные пересуды, но она уже не могла в это не верить.

Сью подумала об Аароне и Шери, о фотографиях их тел, сделанных Ричем.

Где-то снаружи, в темноте, что-то двигалось. Монстр.

Капху гирнгси. Безумная, но правда. Сью знала это, она могла это чувствовать. Ее бабушка была права: она и раньше ощущала это существо – тогда вечером, в школе, – и, хотя ей и хотелось бы отрицать его существование, она уже не могла. Сью не знала, крадется ли существо по городу, прячась в тени в поисках очередных жертв, или лежит и ждет в пустыне, но девушка знала: что-то присутствовало в ночи где-то неподалеку. И сегодня, или завтра днем, или вечером оно нападет снова.

Сью поежилась, отвернулась от окна, взяла с тарелки ломтик картофеля фри и опустила его в размазанную лужицу кетчупа.

Шелли снова жаловалось на свою мать, намекая, что ей нужна соседка, чтобы они могли позволить себе снимать вместе квартиру.

Сью оглядела кафе. Они провели здесь много пятничных вечеров, общаясь, заказывая колу, лимонад и картошку, язвительно комментируя внешность и поведение парней и девушек за другими столами – неважно, друзей или врагов. Но сегодня она заметила, что впервые в кафе, кроме одной пожилой пары и нескольких семей в отдельных кабинках, больше никого не было. Странно. Кафе никогда не пустовало по вечерам в пятницу.

В беседе наступила пауза, и Шелли молча ела свой остывший ломтик картофеля, а остальные потягивали напитки. Молчание все продолжалось. Сью посмотрела на Джанин, ответившую ей вялой улыбкой. Она тоже заметила. Раньше, когда они встречались, таких пауз не бывало, беседа текла естественно. Или они отдалялись – общие интересы, которые у них были когда-то, пропали, когда они стали старше, – или уже так хорошо знали друг друга, что им было нечего больше обсуждать.

Что бы ни было причиной, подумала Сью, это печально. Она обнаружила, что смотрит на своих подруг в новом свете, задумавшись о том, стали бы они ее подругами, если бы она встретилась с ними в первый раз лишь сегодня.

Молчание нарушила Джанин.

– А что идет в кино на этой неделе?

Роксана пожала плечами:

– Какой-то фильм про полицейских.

Сью заставила себя улыбнуться:

– Вот почему Господь изобрел видео.

– Да, – сказала Шелли, – только ты всегда хочешь смотреть эти скучные и непонятные фильмы, о которых никто другой ничего не слышал.

– «Комната с видом»? [13]

– Он вовсе не непонятный и уж точно не скучный.

– Возможно, для тебя.

Роксана рассмеялась.

– Но тебе понравились голые парни, разве нет?

Шелли несогласно покачала головой.

– Две секунды не могут спасти целый фильм.

– Ты безнадежна, – сказала Сью.

Беседа снова вошла в нормальный ритм, неловкость прошла, и, когда пошел разговор о фильмах, которые скоро выйдут, Сью поняла, что она все равно дружила бы с этой троицей, если бы встретила их сейчас. Сидя здесь, она как никогда ощущала свою близость к ним. Глядела то на Джанин, то на Шелли, то на Роксану: часть ее души хотела рассказать им о том, что она узнала от бабушки о капху гирнгси, но она ясно понимала, как нелепо это прозвучало бы. Неделю назад, если бы кто-то из подруг сказал ей, что вампир убивает людей в городе, она бы тоже не отнеслась к этому серьезно.

Но искушение было сильным. Может быть, она сможет поговорить с ними поодиночке?

Нужно позаботиться о том, чтобы все это прекратилось.

Ее мозг вдруг ощутил страшную тяжесть, груз ответственности, когда она припомнила слова бабушки. Старушка была права. Если она знала, что происходит, ее моральный долг – рассказать об этом всем, кому только можно, предупредить их, чтобы они смогли защититься против зла. Но как заставить людей ей поверить? Вокруг уже говорят о вампирах, эта тема многим из них знакома; но каким образом, какими словами она могла бы убедить их, что это правда, а не сказки?

И что она скажет о том, как защититься от капху гирнгси?

Сью рассеянно играла с нефритовой подвеской, висевшей у нее на шее. Ей нужно поговорить с бабушкой и узнать от нее больше.

– Мне они все не нравятся, – сказала Роксана и повернулась к Сью. – А как насчет тебя?

– А? – Та моргнула – вопрос застал ее врасплох.

– Фильмы-ужастики. Тебе нравятся ужастики?

Сью медленно покачала головой.

– Нет, – сказала она, – не нравятся.

– Вот видите? – Роксана триумфально улыбнулась. – И Сью они не нравятся.


Роксана и Шелли уже уехали в «Дарте» Шелли, и Сью шла вместе с Джанин по парковке к ее машине. В воздухе чувствовался легкий холодок: намек на то, что необычайно теплая погода скоро возвратится к своему нормальному состоянию. Было еще не поздно, в кинотеатре напротив заканчивался первый вечерний сеанс, и уже начинала выстраиваться очередь тех, кто пришел на второй. Даже в таком людном месте Сью нервничала. Ее внимание было сосредоточено на тенях около каждой из машин, на темной зоне рядом с мусорным баком у детского сада, на темной аллее рядом с кинотеатром.

На всех тех местах, где мог прятаться монстр.

Сью хотела было сказать себе, что ведет себя глупо, но на самом деле она была уверена в том, что следует быть осторожной.

Они дошли до «Хонды». Джанин открыла свою сумочку и достала ключи. Потом посмотрела на Сью и быстро отвела глаза.

– Можно я задам тебе вопрос? Личный вопрос?

– Конечно. Тебе не нужно спрашивать на это разрешения.

– Ты… ты когда-нибудь занималась этим?

– Чем занималась?

– Ну, знаешь, сексом…

Сью покраснела.

– Нет… не совсем. Не до конца. Почему ты спрашиваешь?

– Я беременна, – сказала Джанин.

Сью уставилась на нее в шоке.

– В самом деле?

Подруга утвердительно кивнула.

– Кто это?

– Ты его не знаешь.

– Боже. – Сью оперлась о багажник Хонды. – Это серьезное дело.

– Я не хотела говорить при Шелли и Роксане, потому что… ну, ты знаешь Шелли. Она бы прочитала мне часовую лекцию. А Роксана… весь город знал бы об этом через час.

– Ты сказала об этом своим родителям? – Джанин отрицательно покачала головой. – А скажешь?

– Я не знаю.

– Ты собираешься, – голос Сью прозвучал слишком громко, и она откашлялась, чтобы его контролировать, – сохранить ребенка?

Джанин пожала плечами как-то неожиданно по-взрослому.

– Я не знаю.

– Как это произошло?

Она криво улыбнулась.

– Я знаю, в твоей семье не любят разговоров о сексе, но, я думаю, ты уже знаешь, как это происходит у птиц, пчел…

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Джанин пожала плечами.

– Он жил на ранчо и думал, что я тоже там живу, и… я не стала его разубеждать. Боже, это было похоже на телесериал. – Она улыбнулась. – Да, на мультик про Флинстоунов. Тот, в котором Фред и Барни впервые познакомились с Вильмой и Бетти в отеле, где те работали.

– И что же произошло?

– Я в тот день не работала и была не в униформе, а в своей обычной одежде, и стояла у бара. Он ждал, чтобы войти туда, и мы разговорились. Потом я с ним поужинала. Он приехал на ранчо с двумя друзьями, но они отправились в тот день в однодневный поход в ковбойский лагерь. Он не хотел ехать с ними и остался – ну, знаешь, поплавать, расслабиться… После ужина он спросил, можем ли мы зайти в мою комнату. Я в тот момент не хотела признаваться, что работаю там, и ответила «нет». Тогда он спросил: что если мы пойдем в его комнату?

– И ты сказала «да».

– Ну да.

– Как ты могла? – Сью осуждающе покачала головой. – Что если у него СПИД? Ты же ничего не знала об этом парне.

Джанин улыбнулась.

– Я знала, что он симпатичный.

– Я серьезно.

– Уже столько времени прошло, знаешь… Я имею в виду, с тех пор как я порвала с Джимом почти два года назад, не было никого, кто хотя бы как-то проявил ко мне интерес. Проблема нашего чертового городка. Если ты родилась здесь, то всех здесь знаешь. Я имею в виду… ты думаешь, что действительно сможешь здесь кого-нибудь найти?

– Нет.

– И я не думаю. А этот парень… Я не знаю. Мне он нравился, я ему нравилась. Мы… ну, вроде как запали друг на друга.

– Что ты теперь собираешься делать?

– Не имею представления.

Сью посмотрела на небо, на целое море звезд на черном безлунном небе. Она чувствовала себя странно, как будто ее уносит куда-то и на нее никак не влияют события, происходящие вокруг. Тот мир, в котором она жила, тот мир, который она знала, изменился; четкие различия между черным и белым превратились во все оттенки серого, к тому же постоянно меняющиеся. Джанин была беременна от какого-то незнакомца. Но она не была потаскухой или проституткой, а просто напуганной подругой, которую несправедливо наказали за вполне понятный проступок. Сверхъестественное, которое раньше существовало только в мире книжных и киношных сказок и служило для развлечения публики, вдруг перешло из мира вымыслов в мир реальный.

Снова вспомнив о капху гирнгси, Сью обернулась и заглянула через заднее стекло внутрь салона машины. Сиденья «Хонды» казались неясными черными формами в полумраке. Пространство перед капотом машины было не разглядеть из-за ночного мрака.

– Давай прокатимся немного, – сказала она.

– И поговорим?

Сью кивнула.

– Есть много о чем поговорить.

– Лучше бы уж не было. – Джанин подошла к дверце со стороны водителя, открыла ее и села в машину, потом отперла дверь со стороны пассажира для Сью.

Может быть, рассказать ей о капху гирнгси, подумала Сью, пристегивая ремень. Но потом она увидела отчаяние на лице подруги и решила, что время было неподходящее.

Джанин начала выезжать с парковки.

– Ты уверена, что беременна? – спросила Сью.

– Абсолютно. Я сделала тест.

– Эти тесты не всегда надежны.

– У меня месячная задержка.

– О! – Сью не знала, что сказать.

Они ехали по шоссе.

Только после полуночи Джанин наконец привезла Сью домой, подождала, пока подруга дошла до крыльца, и только тогда уехала. Ничего не было решено, они не пришли ни к какому выводу, но Сью знала, что подруге стало легче, после того как та выговорилась.

Все уже спали, и в доме царило спокойствие, когда Сью вошла. Она надеялась, что бабушка не спит, но в ее комнате было тихо и через щель под дверью было видно, что свет не горит. Сью представила, как бабушка лежит на кровати, ее руки сложены на груди, она бела как снег и обескровлена, а ее лицо похоже на лицо древней мумии. Девушка испытывала искушение постучать в дверь, просто чтобы убедиться, что ее старая бабушка жива, но знала, что тогда проснется и бабушка, и, наверное, мать тоже, поэтому прошла дальше по коридору в свою комнату.

Она заперла дверь, проверила, закрыто ли окно на шпингалет, и только тогда разделась, надела ночную рубашку и забралась в постель.


Дверь в прачечную была открыта, в коридор из нее вырывался пар, и было влажно. Джанин быстро толкнула тележку с постельным бельем через дверь Рамону и выскочила оттуда, чтобы не вспотеть и чтобы не потек ее макияж. Она должна была работать сегодня днем дежурным администратором и принимать гостей, поэтому не могла выглядеть как невеста Франкенштейна.

Она помахала Рамону и Хосе, потом выскользнула из здания на улицу, обошла окруженный валунами плавательный бассейн и направилась к автомату для продажи напитков. Вставила два четвертака в щель для монет, нажала кнопку «Диетическая кола», пнула машину, и банка выскочила в поддон. Девушка открыла банку и сделала большой глоток.

Она повернулась и взглянула на две пары, находившиеся у бассейна.

Два парня и одна из женщин плавали, но другая, явно беременная, лежала на одном из шезлонгов в закрытом купальнике и листала журнал. Один из мужчин что-то сказал, беременная женщина обернулась, посмотрела на Джанин, и их взгляды встретились. Джанин отвела глаза и пошла назад к главному зданию, скрываясь за валунами, чтобы ее не увидели.

Она шла медленно, потягивая свою колу и стараясь допить ее до того, как дойдет до лестницы. Она все еще не знала, как объяснит свою беременность матери, и уж тем более не знала, как та на это отреагирует. Ее родители поженились, когда оба учились в выпускном классе школы, – им пришлось это сделать, потому что ее мать была беременна ею. Джанин удивляло то, что родители, как казалось, абсолютно забыли о своей юности и по отношению к ней были жесткими и бескомпромиссными моралистами.

Девушке было неловко за то, что она рассказала Сью. Слишком романтичная версия того, что произошло. Не стоило ей так поступать. Но она просто не смогла решиться рассказать правду, потому что та была неприятной, постыдной и банальной.

На самом деле она заменяла Патти Паллен и убирала одну из комнат, а Катлер, новый мастер по мелкому ремонту, увидел открытую дверь, зашел, пристал к ней… И они сделали это на неубранной кровати.

Она не знала – и тогда, и потом, – почему так поступила, почему согласилась на его грубое предложение. Джанин не была потаскухой – во всяком случае, так она о себе думала, – но не могла отрицать, что довольно легко согласилась заняться сексом с парнем, которого едва знала, который ей, в общем-то, не нравился; даже его имени она не знала.

А сейчас он, похоже, пропал.

На этот раз она влипла по-настоящему.

Джанин бывала в рискованных ситуациях и раньше. После зимнего бала в старших классах, когда она напилась и чуть не перевернулась в машине матери, а потом в свое оправдание выдумала «сумасшедшего водителя», который вынудил ее свернуть с дороги. Потом одна из подруг матери застукала ее голую по пояс на заднем сиденье «Бьюика» Билла Халли, и ей пришлось прийти домой к этой женщине и разрыдаться там, умоляя ту пообещать, что она ничего не скажет матери. Но это были мелкие неприятности, сейчас все было гораздо серьезнее, и у нее появилась большая проблема, которая могла повлиять на всю ее жизнь.

Джанин посмотрела на свой живот, на котором пока беременность, честно говоря, никак не сказалась. Она склонялась к тому, чтобы сделать аборт, думая, что это будет самым простым и быстрым способом выпутаться из ситуации, но аборт пугал ее, и она абсолютна не знала, как его делают. Ей нужно было поговорить с матерью.

Джанин допила свою колу, вытерла влажные руки о джинсы и поправила свой ковбойский жилет, перед тем как войти.

За стойкой администратора находилась Салли-Мей, которая была значительно старше Джанин. Она с облегчением улыбнулась, когда та вошла в дверь.

– Я боялась, что ты не придешь.

Джанин нахмурилась.

– Но ведь я не опоздала.

Салли-Мей засмеялась.

– Нет, я не это имела в виду. У меня просто сегодня важное свидание, и во мне поселилось ужасное чувство, будто что-то произойдет и оно сорвется. Будем откровенными, дорогуша, мне не слишком-то везло с мужчинами.

Джанин улыбнулась.

– Давай выметайся-ка отсюда.

– Но моя смена еще не…

– Я заменю тебя.

– Ты – хорошая девушка.

– С этим можно поспорить, – сказала Джанин и посмотрела на график запланированных на этот день событий, прикрепленный к стойке. – Итак, где ты встречаешься с этим парнем? Ведь не здесь?

– О нет. Мы встречаемся в церкви. – Салли-Мей понизила голос. – Он один из мужчин, которые вызвались добровольно работать в церкви для Второго Пришествия.

Улыбка Джанин застыла на ее лице. Она глядела на собеседницу, не зная, как реагировать.

– О, – наконец, промычала она.

– Он собирается представить меня Иисусу.

Мурашки побежали по коже девушки.

– Ну, тогда тебе пора уходить, – сказала она. – Я здесь управлюсь.

Салли-Мей положила ей руку на плечо и приобняла напарницу.

– Спасибо. Я у тебя в долгу.

Джанин стояла неподвижно за стойкой и глядела, как Салли-Мей взяла свою сумочку и, помахав ею, вышла за дверь.

Она посмотрела на свой живот и уже в тысячный раз за сегодняшний день положила на него ладонь.


Это был скорее мрачный, чем праздничный, День Колумба. У многих людей штата было в этот раз три подряд выходных дня, а День Колумба, отмечавшийся во второй понедельник октября, был единственным праздником между Днем труда в сентябре и Днем благодарения в ноябре, так что многие местные бизнесмены рассчитывали на дополнительный приток туристов.

Но, хотя туристы и приехали, необычно много магазинов оказались закрытыми, и было какое-то общее ощущение неблагополучия в обоих торговых районах, располагавшихся вдоль 370-го и 95-го шоссе.

Также во многих витринах были выставлены кресты, и Роберт забавлялся, гадая, для чего их туда поставили: то ли отпугивать вампиров, то ли демонстрировать свою веру в Иисуса Христа. Люди были не склонны отвечать на такой вопрос. Шериф никогда не был особенно популярен в городке – поскольку, если он вступал в контакт с какими-то людьми, это, как правило, означало, что они совершили какой-то проступок, – но обычно к нему относились с уважением. Однако не в эти дни. Ситуация изменилась.

Роберт стоял рядом с патрульной машиной на парковке магазина «Башас» и смотрел на перекресток 370-го и 95-го шоссе. День выдался жарким; дороги были запружены, у заправок и на парковке перед магазином было полно машин с домами-прицепами, а также с лодками и водными мотоциклами. Люди из Долины Колорадо. «Солдаты выходного дня». Многие из них поедут по бездорожью, а некоторые даже остановятся где-нибудь у реки и проведут там весь день.

С замиранием сердца он пытался представить себе, что случится, если в кустах обнаружат труп мужчины или женщины или, что еще хуже, ребенка, из которого высосана кровь.

Роберт смотрел на небольшую пробку на 370-м шоссе, возникшую перед торговым центром. Ему казалось, что ситуация выходит из-под контроля и он становится игрушкой каких-то сил, на которые не может повлиять. У его людей, черт возьми, нет возможности за всеми уследить. Они могли надеяться только на то, что во время праздника не будет нападений и смертей.

Роберт приказал всем своим полицейским работать сегодня, и в субботу, и в воскресенье, причем заниматься не мелкими нарушениями, как обычно, а их профилактикой: как следует патрулировать зоны риска в городе и окружающей его пустыне и замечать всех и все, что вызывает подозрение. Росситер сказал ему, что пытаться охранять отдыхающих – это дурацкая затея, но, несмотря на эти слова агента ФБР, Роберт считал, что обязан попытаться. Это был его город, черт побери, и он не может просто стоять в сторонке и ждать, пока еще кого-нибудь убьют, не пытаясь ничего сделать.

В начале этой недели Роберт велел своим людям сотрудничать с федералами, но, видимо, стиль его поведения подействовал на подчиненных сильнее, чем слова, поскольку если они и сотрудничали, то без явной охоты. Он был уверен в том, что кого-то из подчиненных разозлит отношение к нему начальника, и, наблюдая за вереницей задних автомобильных огней и слушая раздраженные гудки, думал о том, будут ли у этого последствия. Вряд ли Роберт рисковал своей работой – решения по персоналу городской полиции никак не зависели от ФБР и были отдельной епархией, – но он не сомневался, что Росситер, если захочет, сможет обрушить на него целую гору бюрократического дерьма. Черт возьми, а может быть, для него будет даже лучше лишиться этой работы. Тогда он уедет из этого городка и начнет новую жизнь.

Роберт помахал Моне Пейн, проехавшей мимо него на своем трехколесном велосипеде.

Он снова вспомнил о слухах, ходивших несколько лет назад, будто у реки собираются сатанисты. Роберт слышал эту историю от Гардена Тига – не самого надежного в мире источника – и объяснял рассказы старика о людях в мантиях, кострах и ритуальных песнопениях тем, что тот страдает от белой горячки. Если Гарден и видел кого-то, рассуждал Роберт, то это, наверное, были игроки школьной футбольной команды, устроившие романтические свидания с девушками у костра, а сатанисты присутствовали только в воображении старого алкоголика.

Теперь он уже не был так уверен в этом.

Роберт знал, что эти слухи никогда полностью не прекращались и что в них верил не только Гарден Тиг. Если выдавались спокойные вечера, он с Фрэнком Теллером ездил несколько раз к реке, просто для проверки ситуации. Они никогда ничего не находили, даже дымящихся остатков костров, но сейчас он думал о том, что, возможно, Гарден и в самом деле что-то видел. Может быть, в Рио-Верди окопалась группа сатанистов, приносивших человеческие жертвы и пивших кровь. Это, определенно, более вероятно, чем идея, будто на свободе гуляет вампир.

Вампиры… Роберт провел рукой по своим редеющим волосам, еще раз посмотрел на движение по шоссе, потом сел в свою патрульную машину, включил мотор, подождал, пока в движении появится просвет, и пересек шоссе. Затем поехал по грунтовой дороге в направлении закусочной «Дэйри Куин», а потом повернул направо, на Копперхед, и остановился на парковке у библиотеки.

Как обычно, там никого не было. Миссис Черч, библиотекарь, была единственной живой душой в здании. Она сидела за стойкой и читала роман Сью Графтон. Единственным шумом был слабый звук воздушного кондиционера.

Роберт знал, что люди в Рио-Верди почти не читают. Они не были неграмотными, как-то раз сказала ему миссис Черч, – они были «постграмотными». Читать они умели, просто книги не стали частью их жизней.

Роберт не был уверен, что согласен с ней, но нельзя оспаривать тот факт, что, за исключением небольшой группы пожилых жителей городка, единственными, кто постоянно пользовались библиотекой, были школьники, которым нужно делать домашнее задание.

Он и сам давно здесь не бывал, но, когда открыл дверь и вошел, ему показалось, что он вернулся в знакомый дом, возможно, к дедушке и бабушке – такими сильными были эмоции и ощущение принадлежности. Как всегда, успокаивающий запах книг смешивался с лимонным ароматам средства для чистки мебели – он нигде больше не встречал такого сочетания запахов. На стенах висели плакаты, рекламирующие летнюю программу для читателей – «Олимпиаду читателей». Такие же плакаты использовались последние тридцать лет. Роберт вспомнил, как выиграл бронзовую медаль в начале шестого класса за книги, которые прочитал во время летних каникул. Рич выиграл золотую медаль.

– Приятно снова встретиться, Роберт Картер.

Шериф посмотрел на миссис Черч, положившую на стол роман и улыбавшуюся ему. Он робко кивнул, чувствуя себя десятилетним пацаном в присутствии пожилого библиотекаря.

– Давненько вы сюда не заглядывали.

– Я покупал книги, – попытался он оправдаться.

Она засмеялась, и это был дружелюбный смех.

– Я не порицаю вас, Роберт. Я знаю, что вы с братом читаете книги.

Он прошел по до блеска натертому полу к стойке, его шаги отдавались эхом.

Библиотекарь встала:

– Вам нужны книги о вампирах, не так ли?

Это было одной из вещей, к которой он не мог привыкнуть: способность миссис Черч узнавать еще до того, как вы сказали об этом сами, почему вы сюда пришли и чего бы вам хотелось. Детьми они с Ричардом строили на этот счет различные предположения. Теорией Ричарда было, что их мать звонила библиотекарю до их прихода и сообщала той, чем они с братом интересовались на этой неделе. Но Роберт с ним спорил, не понимая, зачем матери было это делать. В этом нет смысла. Сам же он полагал, что у миссис Черч были какие-то экстрасенсорные способности.

– Да, – сказал он, – о вампирах.

– Популярная тема на этой неделе. Я не знаю, остались ли у нас какие-либо книги об этом. Вам стоит посмотреть в центральном проходе за карточным каталогом. Верхняя полка, правая сторона. Там у нас научно-популярная литература. Как я полагаю, она вам и нужна?

– Да.

– Посмотрите там.

Роберт не помнил, чтобы за все годы своих посещений библиотеки он хотя бы раз воспользовался карточным каталогом. Каждый раз, когда ему нужна была книга на определенную тему или даже конкретная книга, миссис Черч всегда говорила ему, где именно ее искать.

Он прошел мимо ящиков каталога из темного дерева и свернул в центральный проход. Как и ожидалось, все книги были выданы; на полке осталось лишь пустое место там, где они должны были стоять. Роберт быстро просмотрел соседние полки на тот случай, если какую-то книгу случайно поставили не на свое место, а потом просунул голову за угол и спросил:

– А еще что-нибудь о вампирах у вас есть?

– Есть общая информация в энциклопедиях и справочниках и несколько обзоров сверхъестественного, где наверняка найдется информация о них… Подождите минутку. Дайте мне проверить. Возможно, какие-то книги уже вернули. Я этим утром еще не проверяла контейнер для возвращенных книг.

Роберт обошел стойку и увидел сияющую миссис Черч, которая появилась из задней комнаты с четырьмя книгами в руках.

– Вот они. Поскольку эта тема сейчас так популярна, я выдаю эти книги только на три дня вместо обычных двух недель.

Роберт усмехнулся.

– Вы ожидаете, что я верну книги через три дня?

– Вас оштрафуют, если не вернете, Роберт Картер.

Его улыбка пропала под ее строгим взглядом.

– Извините, – сказал он покорно. – Я просто пошутил.

Миссис Черч улыбнулась.

– И я тоже. Я дам вам два дополнительных дня. – Она подмигнула ему. – Думаете, я вас не знаю?

Роберт посмотрел на заглавия книг: «Вампир: его друзья и родня» Монтегю Саммерса; «Вампир в легендах: факты и вымыслы» Бэзила Коппера; «Книга вампиров» Дадли Райта; «Вампир: монстр и метафора» Юджинии Спрег. Он протянул миссис Черч свой библиотечный билет. Она поставила штампы с датой на две карточки, положила их в кармашки на внутренней стороне книжных обложек, вернула книги Роберту и спросила:

– Этот неожиданный интерес, он у вас личный или профессиональный?

– Личный, я думаю.

– Но, возможно, и то, и другое?

Роберт утвердительно кивнул.

– Возможно, и то, и другое.

Миссис Черч снова улыбнулась, но на этот раз в ее улыбке был оттенок тревоги.

– Я надеюсь, вы найдете то, что ищете.

– И я тоже надеюсь на это, – сказал он.

Возвращаясь в полицейский участок, Роберт остановился у редакции газеты. Рич был в верстальной комнате и тщательно приклеивал черную пленку-рамку, обрамлявшую рекламное объявление внизу страницы.

– Еще одна серьезная проблема, – сказал Роберт, просматривая верстку первой страницы на легком столике, стоявшем рядом. – Будем надеяться, что последняя.

Рич обрезал ленту специальным ножом.

– Что-то новое, о чем мне следует знать? Мы будем верстать газету до среды. Еще будет время, чтобы изменить первую полосу.

– Посмотрим, что нам принесет сегодняшний вечер, – Роберт сел на складной металлический стул рядом с глянцевателем. – Кто та девушка?

Рич нахмурился.

– Девушка?

– Азиатская девчушка за столом Кори. – Роберт откинулся назад и уперся головой в стену, поставив стул на две ножки.

Рич покачал головой.

– Это Сью Винг. Я только что нанял ее как помощника по производству и репортера на неполный рабочий день. Ее семья владеет китайским рестораном.

Роберт ухмыльнулся.

– Здесь происходит что-либо, о чем мне следует знать?

– Я даже не удостою это ответом.

– Я просто подумал, раз уж она выполняет работу Кори здесь в газете, то, возможно, выполняет и некоторые другие ее обязанности.

– Боже… Иногда ты – настоящая задница.

Роберт рассмеялся и поставил передние ножки своего стула обратно на пол.

– Попал в точку, а?

– Нет. Она милая девушка, и я не хочу говорить о ней за ее спиной. Ради всего святого, ты – начальник полиции. Разве ты никогда не слышал о сексуальных домогательствах на работе?

– Слышал.

– Скоро ты узнаешь об этом больше. Серьезно.

Роберт встал.

– Ты нас хотя бы познакомишь?

Рич положил нож для пленки.

– Если ты будешь нормально себя вести и притворишься человеком.

– Я постараюсь.

Роберт пошел за братом в отдел новостей. Сью подняла голову, когда они подошли. Она красивая, подумал Роберт. В молодости они оба могли бы за ней приударить.

– Сью? – сказал Рич. – Это Роберт, мой брат и наш уважаемый начальник полиции.

Девушка робко улыбнулась.

– Привет.

– Привет, – ответил Роберт.

– Сью – наш репортер, фотограф и помощник по производству. Она была единственным студентом моего отмененного курса по журналистике.

– И что произошло с этим курсом? – спросил Роберт. – Колледж Пуэбло платит тебе? Как вы договорились?

– Мы разработали соглашение. Курс отменили, но технически Сью все еще на него записана, потому что она зарабатывает баллы и опыт, работая здесь. Так что технически я все еще ее преподаватель.

Роберт хихикнул.

– Подайте заявку на работу в закусочной «Тако Белл», – сказал он Сью. – Вы заработаете там гораздо больше денег, чем тут репортером.

Девушка улыбнулась ему.

– Я сюда пришла за славой, а не за деньгами.

– В «Тако Белл» вы приобретете больше известности. И уважения.

– Он просто ревнует, – сказал ей Рич, – не обращайте на него внимания. – Он повернулся к брату и показал на свой стол. – Идем, не мешай ей работать. Садись вот здесь.

– Мне самому пора двигаться. – Роберт кивнул Сью. – Приятно было с вами познакомиться.

Рич прошел вслед за братом за перегородку, мимо стола Кэрол, и они вышли на улицу.

– Так вот зачем ты заезжал?

– На самом деле за последние пару дней я получил несколько жалоб на церковь Уиллера. Люди, живущие на улицу Эрроу, говорят, что им надоел весь этот стук молотков и шум, который не смолкает ни днем, ни ночью.

– Это легко понять.

– Я говорил с этим человеком и по-дружески предупредил его, но это было все равно что беседовать со стенкой. У него все время на лице эта чертова фальшивая улыбка, он кивает и соглашается, но совершенно не слушает то, что я ему говорю.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? Написал об этом статью? Сразу скажу тебе: я не стану связываться с церковью.

– Нет, речь идет о другом.

– Тебе нужен мой совет? Арестуй его за нарушение закона о тишине и посади в тюрьму.

– В Рио-Верди нет муниципальных законов, регламентирующих уровень шума, как ни трудно в это поверить. Если где-то идет громкая вечеринка или что-то в этом роде, мы обычно делаем предупреждение, и все успокаивается. Если же нарушители ведут себя чересчур буйно, мы обычно задерживаем их не за шум, а за другие нарушения. Но Уиллер знает законы. Я подозреваю, что в свое время он достаточно часто их нарушал и знает, где находится предел. Он может строить всю ночь, если захочет, стучать молотками от заката до рассвета, – и знает об этом.

– Итак?..

– Итак, говоря по правде, я подумал, что, может быть, ты попросишь Кори поговорить с ним…

– В данный момент можешь забыть об этом.

– Он не станет ее слушать?

– Она не станет слушать меня.

Роберт вздохнул.

– Я думал, если попробовать… Когда все это разом свалилось на меня, мне показалось: вот он, легкий способ разрешить эту проблему без неприятностей и дрязг. Я не хотел, чтобы все эти фанатики пикетировали наш участок, потому что Иисус велел им строить эту церковь, а я запрещаю шуметь по ночам.

– Ну, я могу рискнуть поговорить с Кори.

Роберт покачал головой.

– В любом случае, спасибо, но не беспокойся. Попробую надавить на этого наглеца. Может быть, он уступит.

– Я в этом сомневаюсь.

– Я тоже.

– Послушай, ты хочешь зайти ко мне поужинать сегодня после работы?

– Не могу, я занят.

– Мы будем ужинать поздно.

Роберт посмотрел на своего брата.

– Почему получается так, что ты никогда не приезжаешь ко мне? Всегда я прихожу к тебе…

– Хорошо, тогда забудь об этом.

– Нет, я серьезно, почему?

Рич, явно ощущая неловкость, переступил с ноги на ногу.

– Мы ближе к городу.

– Дело не в этом, и ты это знаешь.

– Ты никогда не думал завести собаку или кошку? Чтобы у тебя была компания?

– Перестань менять тему.

– Причина в том, что… мне всегда становится так одиноко в мамином доме.

– В моем доме.

– В твоем доме. Видишь? Даже после того, как столько времени прошло, я все равно думаю о нем как о мамином доме.

– Вы вдвоем приезжали, когда Джули была там.

Рич заставил себя улыбнуться.

– Мы заедем в этом месяце, хорошо? И приготовим барбекю.

– Я не пытаюсь тебя заставить.

– Брось, не начинай все сначала.

Роберт устало улыбнулся.

– Хорошо, хорошо. Мы потом обсудим это. – Он открыл дверь своей машины. – Мне пора вернуться в участок и проверить, не убили ли еще кого-нибудь.

– Это не смешно.

– Именно что не смешно…

– Ты в последнее время заходил на гаражную распродажу Билли?

– Ты же знаешь, я избегаю этого субъекта как чумы.

– Тебе следовало бы проверить, что он продает.

Роберт провел рукой по своим волосам. Билли Герди проводил гаражные распродажи каждый уикенд последние двадцать лет. Ряды столов на земле перед халупой, которую он называл домом, никогда не убирались, и хотя все знали, что называть его магазин подержанных вещей на открытом воздухе «гаражной распродажей» было всего лишь уловкой, чтобы не платить за лицензию на ведение бизнеса, никто не доносил на него. Он был очень беден и очень стар, и если все его счастье заключалось в том, чтобы вести мелкую торговлю перед своим домом, обходя законы штата, каждую субботу и воскресенье, кому это наносило ущерб?

Ричу Билли всегда нравился, а вот Роберт его не выносил. Рич утверждал, что причиной нелюбви брата к старику было то, что тот поймал Роберта, воровавшего колючие плоды с его кактуса, когда тот учился в восьмом классе, и Роберту пришлось признать, что, возможно, так и было.

– Я загляну, – сказал Роберт. – Что он продает?

– Наборы против вампиров.

– Наборы против вампиров?

– Коробки, наполненные головками чеснока и крестами из заостренных палочек.

– Господи Иисусе…

– Он сказал мне, что уже продал их более тридцати.

– Ты сделаешь из этого статью?

– Это ведь ты думаешь, что где-то здесь бродит монстр.

– Ну да, я виноват в том, что предприимчивый мошенник Билли воспользовался ситуацией.

– Я говорил не об этом, и ты это знаешь.

– Хорошо, я загляну к нему и поговорю с ним.

– Я думаю, тебе следует это сделать.

Роберт сел в патрульную машину, захлопнул дверцу, опустил стекло и посмотрел на брата.

– Ты напишешь для меня редакционную статью о необоснованном вмешательстве федералов в работу местной полиции?

– Нет, но ты можешь написать письмо в газету.

– Я так и думал. – Он включил мотор.

– Пока.

– До встречи.

Роберт выехал с парковки перед зданием редакции и поехал к шоссе.


Кори остановилась у церкви, выключила зажигание и посидела немного в машине, наблюдая, как прихожане собирались в церковь.

Рич отказался отпускать с ней Анну сегодня, и хотя она была зла и спорила с ним, где-то глубоко в душе, как мать, Кори испытывала облегчение, и поэтому не настаивала так активно, как могла бы. Она злилась на Рича, но с другой стороны, была благодарна ему за то, что он снял с нее ответственность.

Она смотрела, как в церковь вошли все вместе члены семьи Вита Стассона. Толпа поредела, и поток прихожан превратился в ручеек, поэтому Кори вышла из машины и поспешила в церковь, опасаясь, что может опоздать и пропустить начало проповеди.

На проповедях становилось тесно. Все больше людей приходили сюда, неделя за неделей. Возможно, пастор Клэн Уилллер сумел внушить им страх перед Господом.

Уиллер появился из вестибюля всего через несколько секунд после того, как Кори нашла место, и сразу, без предисловий начал говорить. Как всегда, он был красноречив, его мягкий и мелодичный голос наполнил всю церковь. Кори слышала все слова, понимала их значение, но в то же время голос пастора ее убаюкивал.

– Сейчас я жаркой крови испить бы мог, – цитировал пастырь. – Вот что сказал Иисус, выбросив торговцев из храма:

«Сейчас я жаркой крови

Испить бы мог и совершить такое,

Что день бы дрогнул».

Кори моргнула и села прямо. Это не Библия, поняла она. Это Шекспир. «Гамлет». Это было вовсе не то, что сказал Иисус, изгнав торговцев из храма; это сказал Гамлет после того, как поставленная им пьеса подтвердила, что его дядя был убийцей его отца. Холодок пробежал у нее по спине; в какой-то момент она хотела встать и выйти, но, посмотрев на проповедника, стоявшего за кафедрой, и увидев его блаженную улыбку, адресованную ей, неожиданно решила, что это не важно. Библия, «Гамлет», какая разница? Важны слова, а не их источник.

Что-то было не так и со словами, что-то в его рассуждениях казалось неверным, но Кори не могла собраться, не могла думать.

Она досидела до конца проповеди, выслушала отчет о ходе строительства, потом гимны и встала, чтобы уйти вместе со всеми. Медленно вышла из церкви – и тут услышала из пристройки звуки репетировавшего там нового детского хора. Невинные детские голоса пели песню, которую пастор Уиллер велел ей перепечатать в начале недели.

Иисус любит кровь, я знаю, потому что в Библии говорится об этом.

Кори содрогнулась и пошла к машине, радуясь тому, что Рич не разрешил Анне прийти в церковь. Больше она не станет спорить с ним по этому поводу, решила женщина.

С этого момента, если дочь не захочет ходить в церковь, она не будет настаивать.

Да, Иисус любит Кровь! Да, Иисус любит Кровь! Да, Иисус любит Кровь! Так говорит нам Библия!

Уиллер, стоя на ступенях церкви, махал ей рукой, когда она тронулась и уехала домой.


Сегодня повысится влажность. Терри Клиффорд чувствовал это по своей ноге. Чертова зараза болела так, будто в нее под коленом загнали целую кучу булавок, а так бывало, только если выдавался очень влажный день. Сегодня на небе не было дождевых облаков, закрывавших звезды. Когда же закончится эта ненормальная погода? Терри, хромая, спустился по кухонным ступенькам и поковылял к газону позади главного здания. Он слышал крики и всплески у плавательного бассейна. Эти калифорнийские наглецы, без сомнений, пытаются подъехать к девицам, которых взяли с собой в эту поездку. Он пересек освещенную дорожку, соединявшую здания, и пошел дальше мимо жилых домиков.

Из открытого окна одной из комнат для гостей он услышал звуки спора на фоне стрельбы, доносившейся из телевизора.

Кабельный канал, подумал Клиффорд. Это, черт подери, прекрасное изобретение. Если бы у них было кабельное или спутниковое телевидение, когда он пас стада, он, возможно, и сейчас бы этим занимался. Если бы у него, возвратившегося в спальный барак, намаявшегося за день со скотом, который нужно было ловить, связывать и ставить клейма, – у него была бы возможность посмотреть что-то с сексом и стрельбой, он мог бы и сегодня оставаться в Вайоминге.

Мог бы, но, вероятно, все же нет.

Правда заключалась в том, что Терри не был создан ковбоем. Настоящим ковбоем. У него были знания, навыки, талант, но ему не хватало темперамента. Он не мог долго выносить это самодостаточное одиночество, этот бред, мол, «мне не нужно ничего, кроме моего коня». Это выглядит героически только в кино. Когда Джон Уэйн и Алан Лэдд, гордо сидя в седлах, скачут по прериям, ничего и никого не боясь, трудно представить человека, который бы не хотел быть таким, как они. Но реальная ковбойская жизнь – работа по десять часов в день без перерывов, невозможность помыться несколько дней подряд, дрянная еда, сон в старом спальном мешке на корнях и камнях, то, что ты постоянно просыпаешься по ночам и слушаешь, как пускают газы животные или как сопят за мастурбацией другие мужчины, – это нечто совсем иное.

Ему нужны были люди, шум, свет, цивилизация. Терри нравилась ковбойская работа, но он должен был признать, что в глубине души был горожанином.

Вот почему он был так рад попасть в «Рокинг Ди».

Клиффорд уже готовился к родео в Пейсоне, когда до него дошел слух, что в Рио-Верди открывают ранчо для туристов и владельцу нужен конюх для работы в конюшнях. Он никогда не слышал о Рио-Верди, никогда не работал в конюшнях и не ухаживал ни за какими животными, кроме собственного скота, но перспектива спать на чистых простынях, иметь постоянный заработок и возможность пользоваться плавательным бассейном была весьма привлекательна. Другие ковбои посмеялись над этой идеей, презрительно отзываясь об этой «работе для неженок», но он немедленно отправился в Глоуб, а оттуда – в Рио-Верди, где наврал с три короба интервьюировавшему его управляющему ранчо. Менеджер был городским парнем, и хотя Терри думал, что тот немедленно поймает его на вранье, ковбой скоро понял, что у него в любом случае будет несколько недель приятной и непыльной работы, перед тем как обнаружится, что он не обладает нужной квалификацией для этой должности. Только никто этого так и не обнаружил. Клиффорд знал о лошадях больше, чем любой другой работник ранчо, больше, чем владелец Холлис или любой из его служащих, больше, чем любой из гостей, – и, очевидно, этого было достаточно. И конечно, со временем на своем опыте, методом проб и ошибок, он всему научился и приобрел нужную квалификацию.

Теперь Терри отлично со всем справлялся. Во всяком случае, так думал он сам.

Конюшня была отделена от остальных зданий ранчо полосой искусственного пустынного пейзажа – на этом участке размером с футбольное высадили в хорошо продуманном порядке все наиболее известные и фотогеничные пустынные кустарники и кактусы, встречающиеся в Аризоне. Конюшню специально построили в отдалении от зон, где гости жили, ели и отдыхали, чтобы создать у гостей впечатление, будто это настоящее работающее ранчо, а также позаботиться о том, чтобы звуки и запахи, которые издают животные, их не беспокоили. Они могли почувствовать себя настоящими ковбоями на ранчо, когда кормили лошадей, потом седлали их и ездили по заранее подготовленным маршрутам; но когда гости возвращались в свои комнаты и отправлялись в обеденный зал или к бассейну, то оставляли все это позади. Они платили за фантазию, а не за реальность.

Терри в последнее время много думал о фантазиях: о призраках и монстрах, легендах и слухах. Предполагалась, что он должен быть суровым и крутым типом, и Клиффорд неплохо справлялся с этой ролью; но последние несколько недель он сильно нервничал во время ночных проверок. Обычно ему нравились эти посещения конюшни в одиночку – нравилось приходить туда и проводить время с конями, его конями. Здесь Терри мог позволить себе с гордостью оглянуться на прошедший день и свои достижения, и именно тут он наиболее остро ощущал важность своего вклада в успех ранчо. Однако после убийства Мануэля Торреса этого настроения у него уже больше не было. Теперь каждый раз, когда он шел сюда, пустыня казалась все темнее, а зона, где находилась конюшня, – все более безлюдной. Не раз уже он задумывался о том, что, если здесь с ним что-то случится, никто на ранчо ничего не услышит. Его тело не найдут до утра. Терри не был слишком суеверным и не имел тот тип воображения, который заставляет видеть пришельца в каждой падающей звезде или сверхъестественных существ в каждой тени. Но за последние годы он видел и слышал достаточно, чтобы не отбрасывать бездумно подобные вещи. Клиффорд слышал рассказы о проклятых индейских землях, об участках дороги, населенных призраками, о заброшенных городках, где в домах живут духи и привидения. Он знал истории о Могольонском чудовище, которого видели в округе Рома, и слышал об опасностях, подстерегающих тех, кто проводит слишком много времени в горах Суперстишн. Он также был хорошо знаком с Мануэлем Торресом, и смерть старого механика глубоко потрясла его.

Мануэль ремонтировал большинство транспортных средств здесь, на ранчо, перебрал и починил двигатель собственного джипа Терри, и конюху было очень трудно смириться с мыслью, что вся кровь старика была высосана через укус на его шее. Как бы вы к этому ни относились, такое не мог сделать человек. Это была работа вампира. О кровососах в городе говорили везде – на складе фуража, в «Башас», в банке «Ферст Интерстейт»… практически везде, где бывал Терри. Холлис запретил подобные разговоры на ранчо, он был решительно настроен оградить гостей от неприятных местных новостей, но и на ранчо об этом говорили тоже. Рен Макгрегор, один из проводников, шепотом сообщил на днях Терри, что видел лежавшего в кустарнике койота, и было похоже, что у того высосаны все внутренности – койот выглядел как скелет, обтянутый кожей.

Возможно, он увидел то, чего на самом деле и не было, но кони вчера вели себя как-то беспокойно, и это тревожило Терри. Он знал, что животные лучше ощущают изменения в окружающей среде, чем люди, больше полагаются на инстинкты, и каждый вечер, отправляясь к конюшне, думал о том, что может скрываться в ночи, поджидая его.

За последние несколько недель, особенно в последнюю, когда были обнаружены тела подростков в реке, его ночные обходы стали менее тщательными, чем раньше.

Клиффорд подошел к конюшне и, взявшись за перила, соскользнул по склону ко входу в них. Перед ним в темноту уходил длинный ряд лошадиных стойл, но одинаковые черные квадраты над воротами, через которые в стойла заводили лошадей, были пусты, хотя обычно лошади высовывали в них свои головы и шеи. Он постоял несколько секунд, не зная, входить ли в конюшню или вернуться в безопасную жилую зону. Что-то точно было не так.

Обычно, когда лошади слышали, как Терри соскальзывал по короткому откосу сбоку от конюшни, они начинали беспокоиться, ржали и фыркали, ходили в своих стойлах, предвкушая, что он, как обычно, их чем-нибудь угостит. Но сегодня все было тихо: лошади не фыркали, не ржали, не высовывали головы из стойл…

Что-то еще было не так, по-другому, но он не мог понять, что именно.

Терри протянул руку к стене рядом с дверью в кладовую, где хранились инструменты, и повернул выключатель. Лампы, висевшие над стойлами, мигнули и загорелись.

В первом стойле было какое-то движение; Джаспер, гнедой жеребец, самый крупный на ранчо, заржал и просунул голову в квадратное отверстие над дверью стойла.

– Привет, Джаспер, – сказал Терри, подошел к жеребцу и погладил его по голове.

Страх, который он чувствовал еще секунду назад, прошел, но тревожное ощущение осталось.

Терри огляделся. Во дворе конюшни лежали тени, неясный сумрак окутывал кактусы-сагуаро и пустынные акации; тьма таилась в неглубокой канаве, которая шла вдоль скаковой дорожки. Луны не видать. Она должна была взойти только ранним утром и повисла бы, бледная и слабая, в голубом небе до самого полудня, но сейчас она еще не появилась, и мир был черен, а сияние миллиардов звезд не могло пробить даже узкую щелочку в черном пологе пустынной ночи.

Позади него Джаспер тихо и испуганно заржал – так он обычно предупреждал, если чуял что-то, но еще не видел. Конь переступал с места на место – старые доски пола трещали под его копытами, – потом отошел к дальней стенке стойла. Но во всех остальных стойлах была абсолютная тишина – никаких звуков от других лошадей.

Не было слышно ни слабых переливов музыки из гостевых комнат ранчо, ни лая собак. Ни даже цикад.

Теперь Терри понял, почему он так нервничал и почему все казалось таким неправильным. Цикады молчали. Их привычного фонового звона и стрекота, который он считал само собой разумеющимся и обычно не замечал, сегодня не было; вот это-то и было странным.

Что же могло заставить цикад замолчать?

Хороший вопрос, но Терри не хотелось искать на него ответ. Он поймал себя на том, что думает о Мануэле, лежавшем в овраге, о телах подростков, запутавшихся в корнях тополя на берегу реки. Цикады не пугаются. Этого с ними не бывает. Их можно спугнуть и заставить на время замолчать, но они почти мгновенно привыкают к изменениям в ситуации и снова начинают звенеть. Если, скажем, человек подходит к дереву, на котором устроились эти насекомые, они могут замолчать на пару секунд, а потом снова заведут свою песню, легко адаптировавшись к его присутствию.

Но теперь цикады молчали уже больше пяти минут.

Терри, поняв, что не слышал ни единого звука ни из одного из стойл, кроме стойла Джаспера, похромал к следующему стойлу и заглянул в него. Бетти, самая красивая кобыла на ранчо, лежала скрюченная и съежившаяся на соломе; половина ее тела была в тени, половина на свету. Даже в этих условиях Клиффорд мог разглядеть, что из нее высосана вся кровь и, вероятно, еще много чего. Ее мускулистые раньше ноги теперь превратились в тонкие палочки, а ребра выпирали. В стойле чувствовалось тошнотворное зловоние разложения и гниения.

Терри попятился, его чуть не вырвало, и он похромал, как мог быстро, мимо стойла Джаспера, как раз в тот момент, когда жеребец упал на пол.

Вампир!

Нога адски болела, но он постарался проигнорировать боль и подтянулся, ухватившись за перила вверх, чтобы подняться по откосу.

Черная форма маячила в темноте над ним. Терри упал бы, если б не держался за перила. Он посмотрел наверх. Что-то в этой форме казалось ему знакомым, и Терри думал, что он, возможно, видел ее раньше, в детстве. Но интуитивно он понимал: этого не могло быть. Потому что форма эта была такой старой, такой древней, что Терри знал: ничего подобного не появлялось на земле давным-давно, задолго до его собственного рождения.

Существо было большим: его туша закрыла созвездие Большой Медведицы, находившееся за его спиной, и оно медленно спускалось по откосу к нему.

Оно двигалось очень гладко и ровно, словно не имело ног и ступней. Терри не мог разглядеть формы и детали его лица, хотя существо и приближалось; он видел его так же смутно, как и тогда, когда оно находилось наверху склона. Но теперь он мог расслышать какой-то текучий звук, похожий на шум воды.

– Любовь, – шептала фигура, и в ее голосе, тихом и уверенном, слышался опыт многих веков.

Терри слышал шепот, и шуршание песка, и долгие годы. Долгие, долгие годы… Любовь?

Он хотел повернуться и бежать, но не мог. Застыл на месте, понимая, что, даже если бы мог двигаться, хромая нога не дала бы ему убежать. Скользкая рука оторвала его пальцы от перил, обхватив кулак. Другая рука вцепилась в его тело и подняла.

Оно пахло разложением и смертью.

Неясная фигура снова заговорила, и Терри понял, что слова, которые слышались раньше, только казались похожими на слово «любовь».

На самом деле, оно сказало «кровь».


Рич сидел на крышке своего стола – на коленях у него лежал блокнот, на плече висела фотокамера – и ждал прихода Сью в офис редакции. Когда девушка вошла в отдел новостей, он вскочил со стола.

– Слава богу, что вы здесь! Мне нужно писать об убийствах, и я хочу, чтобы вы пока защищали нашу крепость. Вам нужно будет заняться остальными, нормальными новостями этой недели. Джим поможет вам, но, скорее всего, не то чтобы очень активно. У него есть другая, основная работа, и спорт – это все, с чем он может справиться.

– Убийства? – спросила Сью. – А что, были новые?

Она чувствовала слабость, у нее немного кружилась голова и слегка тошнило. Она подумала о том, так ли скверно выглядит сейчас, как чувствует себя. Очевидно, нет, потому что Рич смотрел прямо на нее, но, похоже, не замечал ничего необычного. Он кивнул.

– Конюх в «Рокинг Ди» был убит вчера ночью, как и все лошади на ранчо.

Сью потеряла дар речи. Во рту у нее пересохло, и она могла только тупо кивать. В душе она ощущала тьму и пустоту. Если бы она только поговорила с Ричем или с его братом, рассказала им о том, что знала, трагедии, возможно, удалось бы избежать и капху гирнгси не совершил бы этих убийств.

Но что она знала?

И почему кто-либо поверил бы ей?

И как она смогла бы хоть что-то изменить?

Не важно, сказала себе Сью. Это ее обязанность – сделать то, что должно. Если бы она не упустила уикенд, если бы поговорила с бабушкой, как собиралась, и узнала бы больше о капху гирнгси, и рассказала бы об этом Ричу и его брату, возможно, люди в городе были бы предупреждены и приняли бы меры предосторожности.

Но ресторан был переполнен посетителями, и ей не представилось шанса поговорить с бабушкой. Теперь девушкой овладело ужасное чувство, что время уходит, и, если они ничего не сделают, не начнут действовать, то будет слишком поздно.

– Это вампир, – сказала она.

Рич уставился на нее.

– Что?

– Вампир убивает всех этих людей. На китайском мы зовем это существо капху гирнгси.

– Боже, и вы тоже…

– Моя бабушка знает об этом всё.

– Постойте. – Рич глубоко вдохнул. – Нам предстоит очень суматошная неделя, я знаю, что вокруг много разговоров о вампирах и, возможно, они – причина того, что здесь происходит, но прямо сейчас мне нужна ваша помощь с газетой. Если вы не сможете мне помочь, то могу сказать вам прямо сейчас, что вы не получите зачетных баллов для колледжа и я найду кого-то другого, кто будет выполнять вашу работу. Я знаю, что это жестоко, и я не хочу, чтобы мои слова показались вам неразумными, но это почти чрезвычайная ситуация. Мне нужно знать, могу ли я рассчитывать на вас.

– Вы можете на меня рассчитывать, но я думаю, что нам нужно дать людям возможность узнать о том, что происходит.

– Это то, что мы делаем. Мы – газета. Это наша работа. Но не наша работа – сообщать читателям, что вампиры здесь убивают людей, пока у нас нет доказательств, что это действительно так. Убит еще один человек. Наша обязанность – сообщить об этой смерти и ее обстоятельствах и избежать при этом необоснованных спекуляций. На этой стадии мы даем возможность людям самим делать выводы. Когда причина будет выявлена, когда убийцу поймают – мы тоже об этом сообщим.

Сью пристально смотрела на Рича. Она никогда раньше не видела его таким серьезным, и ее немного смутил его напор.

Рич, похоже, и сам это понял, потому что на его лице появилась слабая улыбка. Она не была такой непринужденной и естественной, как обычно.

– Извините, – сказал он. – Сегодня у меня был трудный день.

Сью кивнула.

– Все нормально. Я поняла.

– На этой неделе вам придется много писать, и вы будете нужны мне здесь. Могут ваши родители обойтись без вас?

– Я найду какой-нибудь выход.

– Вы уверены?

Телефон на столе у Рича зазвонил, и он уже собирался снять трубку, но передумал и показал Сью, чтобы на звонок ответила она.

– Давайте, когда-то все равно нужно начинать.

Девушка быстро обошла его стол, остановилась перед пустым креслом и сняла трубку.

– Алло, «Рио-Верди Газетт», кабинет мистера Картера.

– Вы – не мой кабинет, – прошептал Рич. – И вы не мой секретарь. В следующий раз отвечайте: «Отдел новостей».

Сью кивнула, махнула рукой и попыталась сосредоточиться на звонке. Несколько секунд она слушала, а потом сказала:

– Подождите минутку. Я спрошу моего редактора.

Сью закрыла рукой телефонную трубку.

– Это владелец ранчо, который говорит, что его деревья умирают. Он хочет, чтобы мы написали об этом. Как мне поступить?

– Скажите ему, что мы напишем об этом статью, и договоритесь о встрече.

Сью сняла свою руку с трубки, сообщила мужчине, что будет рада взять у него интервью для статьи, и договорилась о встрече в час дня. Затем отыскала какой-то клочок бумаги, Рич дал ей ручку, и Сью записала адрес и номер телефона.

– Вы молодец, – похвалил девушку Рич, когда она повесила трубку.

– Поначалу эта история не показалось мне интересной для газеты. Я подумала, что нам следовало направить его в Службу охраны лесов, или в Министерство земледелия, или к кому-то, кто мог бы ему помочь.

– Вот одна из самых важных вещей в газетном бизнесе, которую вы должны понять. В городке такого размера вы никогда не должны отклонять истории, которые люди хотят вам рассказать. Какими бы тупыми они ни оказались. Нам и так трудно отыскивать что-то новое, о чем мы могли бы писать каждую неделю. Иногда нам приходится переписывать пресс-релизы; иногда, даже если мы отыскали подходящую историю, люди, имеющие к ней отношение, отказываются с нами говорить. Так что, когда появляется человек, предлагающий взять у него интервью, сразу хватайтесь за него.

Рич указал на написанный от руки список, лежавший на пачке бумаг справа на его столе.

– Вот за что вы в ответе на этой неделе. Я по-прежнему буду делать всю верстку и писать бо́льшую часть статей, но вам нужно будет забрать от меня колонки и самой вести их.

Сью облизала губы. Она хотела что-то сказать, ей нужно было что-то сказать, но она не знала что. Девушка растерялась и думала, что на нее свалились обязанности, к которым она была совершенно не подготовлена.

Рич улыбнулся.

– Расслабьтесь. Это легко. Колонки пишутся почти что сами. Все, что вам нужно делать, – собирать информацию, когда звонят наши источники.

Он поправил ремешок фотоаппарата на своем плече.

– Мне пора идти. Садитесь за мой стол, если хотите, может использовать мой терминал, но будьте осторожны и не сотрите что-нибудь. Используйте вашу собственную дискету.

– Подождите. Куда вы уходите? Когда вернетесь?

– В полицейский участок. Когда вернусь – не знаю.

– Когда мне понадобится ехать брать интервью, что делать с офисом?

– Кэрол будет здесь. – Рич помахал ей рукой, прошел за перегородку и вышел через парадную дверь.

Кэрол сразу же вернулась в отдел новостей.

– Не волнуйтесь, дорогуша. – Она тепло улыбнулась Сью. – Он живет ради таких вещей и, что бы там ни говорил, на этой неделе будет бывать здесь чаще, чем обычно. Просто сейчас он слегка взвинчен.

– Но я не вполне понимаю, что он хочет, чтобы я сделала.

– Просто делайте то же, что и всегда. Если появятся вопросы, спросите у него, когда Рич вернется. – Кэрол посмотрела на часы и улыбнулась еще шире. – По моим расчетам, он вернется через час или два.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно. Кроме того, что он собирается там делать? Съездит на место преступления, переговорит с несколькими людьми и со своим братом, вернется – и будет писать.

– Звучит так, словно он будет отсутствовать всю неделю.

– Если такое произойдет, я съем этот ковер.

Сью заглянула в глаза пожилой женщине и рассмеялась. Кэрол покачала головой.

– Не воспринимайте его слишком серьезно.

Сью вдруг почувствовала себя гораздо лучше. Она просмотрела список Рича, а потом снова положила его сверху на стопку бумаг. Из-за перегородки послышался шум открываемой двери, и все еще улыбающаяся Кэрол вернулась к своему столу, чтобы посмотреть, кто вошел.

Сью села в кресло Рича и сняла телефонную трубку, чтобы позвонить родителям.


Ли-Анна сидела за столом в приемной, когда Рич вошел в участок. Он показал на кабинет Роберта, она утвердительно кивнула, и журналист прошел мимо нее через маленькую калитку в барьере, пока Ли-Анна делала вид, что читает одну из машинописных страниц из пачки, лежавшей на ее столе.

Рич вошел в кабинет Роберта. Его брат говорил по телефону, очевидно, с кем-то, кто не слишком ему нравился. Он хмурился, пытался возражать, что не слишком ему удавалось. Наконец он сказал:

– Я здесь все еще начальник полиции, – и бросил трубку.

– ФБР? – спросил Рич.

– Этот ублюдок пытается отстранить меня. Скоро я собственные яйца не смогу почесать без его разрешения.

– Попробуй поговорить с кем-нибудь умным.

Роберт быстро ходил по комнате.

– Да любой будет умнее, чем эта чертова фашистская подтирка.

– Я имею в виду его босса, с кем-нибудь умным из его начальства.

– Я пробовал. Босс обещал связаться со мной. Когда, как ты думаешь, это будет? В следующем десятилетии?

Рич постучал своим блокнотом по его ноге.

– Я бы с удовольствием еще посидел здесь и поболтал, но время не ждет. Ты готов съездить на ранчо?

Роберт кивнул.

– Да, конечно. Труп конюха уже забрали; думаю, что и лошадей тоже.

– Это ничего. Я просто хочу сделать там несколько фото и записать несколько фраз – твоих и пары работников. И Холлиса, если удастся.

– Хорошо. Только дай мне сделать еще один звонок, и мы отправимся.

– Мне нужно отлить. Встретимся на выходе.

Роберт снял телефонную трубку, показал пальцами «ОК» и начал набирать номер.

Рич прошел по коридору мимо маленькой кладовки и зашел в туалет. Он пристроился у первого писсуара и секундой позже услышал, как позади него хлопнула дверь.

Около соседнего писсуара встал Стив Хинкли.

– Добрый день, – сказал он.

Что за привычка у полицейских, удивлялся Рич, пытаться говорить с тобой, когда ты писаешь? Ему никогда не хотелось болтать, когда он мочился, но у него сложилось впечатление, что каждый раз, когда он был здесь, в участке, и заходил в туалет, туда сразу же врывался полицейский, подходил к писсуару, расстегивал ширинку и, начав мочиться, вступал с ним в беседу.

Я не хочу говорить, хотелось сказать Ричу, я писаю, но вместе этого он кивнул, улыбнулся и ничего не сказал.

– Вы – писа́тель. Вы задумывались о том, чтобы писа́ть для телевидения или для фильмов?

Рич отрицательно покачал головой, спустил воду, застегнул молнию и подошел к раковине помыть руки.

– Готов биться об заклад, что вы могли бы сделать телефильм из этого вампирского дерьма. И заработали бы тогда целое состояние.

Рич улыбался, пока вытирал руки бумажным полотенцем. Наконец он вышел из туалета со словами:

– Я буду это иметь в виду.

Роберт уже ждал его. Он встал, когда подошел Рич, и оба они вышли из полицейского участка.

– Я поведу, – сказал Роберт.

Через пять минут братья добрались до места. Они въехали на территорию ранчо, и Рич посмотрел на знак с логотипом, висевший над въездом. Полукруглая надпись «Рокинг Ди», выжженная на круглом деревянном щите, напоминала тавро, которое ставят на скот.

Рич покачал головой. Идея строительства ранчо, или, точнее, курорта для туристов и отдыхающих в Рио-Верди, поскольку никакой реальной работы из той, что делают на ранчо, здесь никогда не было, все еще казалась ему глупой и неуместной, а искусственная экстравагантность «Рокинг Ди» представлялась Ричу пародией на реальные достижения городка.

Подростками они с друзьями называли это место «Уокинг Дик Ранчо» [14], а его менеджера, Холлиса, – Уокинг Дик. Причем многие из них продолжали использовать это презрительное прозвище и когда стали взрослыми.

Роберт свернул с мощеной въездной дорожки для гостей на служебную грунтовую дорогу – патрульную машину сразу затрясло на ямах и выбоинах, – а потом свернул на боковое ответвление, ведущее к конюшне. Коричневая машина полиции штата была уже припаркована перед длинным зданием конюшни, как и полицейский автомобиль из Рио-Верди. Кто-то фотографировал в одном из стойл, и вспышки, как маленькие молнии, через неравные интервалы разгоняли сумрак и тени.

Роберт поморщился и остановился.

– Возможен фейерверк. Полиция штата и ФБР обозлены на меня за то, что я дал разрешение Вудсу увезти тела до того, как они успели осмотреть их на месте.

– Ты думаешь, это была такая хорошая идея? Может быть…

– На чьей ты стороне?

Рич вышел из машины и поднял обе руки вверх.

– Мое дело не вмешиваться.

Служащий из полиции штата, которого он раньше не встречал, появился из-за открытой двери стойла.

– Немедленно остановитесь. Вы думаете, здесь можно так просто расхаживать?

Рич показал свою фотокамеру.

– Пресса.

– Мне жаль, но это…

– Пропустите его, – крикнул Роберт, шедший сзади. Он отодвинул Рича и встал прямо напротив полицейского. – Я не знаю, как поступают у вас, в Финиксе, но здесь, в Рио-Верди, у нас свободная пресса. Вы поняли?

– У меня приказ…

– Да имел я ваши приказы.

– Все в порядке, – донесся голос из стойла. – Я имел в виду гражданских. Не пускайте сюда гражданских.

– Мне только нужно быстро сделать пару снимков в стойлах, а потом я не буду вам мешать. – Рич толкнул своего брата локтем в бок, когда проходил мимо. – Я на твоей стороне, всегда.


Мистер Овербек ждал, сидя на ступеньках своего крыльца, и Сью сразу узнала его, когда он встал, поскольку видела его в ресторане. До сегодняшнего дня девушка не знала его имени, но последние год-два он довольно часто заходил к ним обедать.

Он улыбнулся Сью, когда она вышла из машины, очевидно, тоже ее узнав.

– Я не знал, что вы трудитесь в «Газетт».

– Я только начала.

– Вы все еще работаете в ресторане?

– Да, и там, и здесь.

– Это здорово. Ваши родители должны очень гордиться вами.

– Да, – сказала Сью.

– Ну, что же, входите. Хотите попить? Колы? Воды?

– Нет, спасибо. На самом деле мне хотелось бы сначала посмотреть на деревья, если вы не возражаете, чтобы понять, о чем вы рассказывали, и сделать несколько фотографий.

– Хорошо. Пойдемте вот сюда. – Овербек повел девушку за дом.

Сью посмотрела на растрескавшуюся дорожку, по которой они шли. Зигзагообразные трещины в ней выглядели как горизонтальные молнии в сером цементном небе. За домом дорожка внезапно закончилась, и дальше они пошли по твердой утоптанной земле к низкому сараю под металлической крышей.

– В основном я занимаюсь разведением скота, но, как я говорил вам по телефону, для себя у меня здесь есть небольшой сад. Всего несколько деревьев, но они снабжают меня лимонами, а остатки я обычно продаю. Пару раз даже продавал их вашему старику.

Они обошли сарай и прошли мимо пустого загона для скота.

– Это вон там, – сказал мистер Овербек, показав на группу цитрусовых деревьев позади здания. – Они погибли за одну ночь. Еще вчера были сильными и здоровыми, одно из них только начало плодоносить. А теперь? Посмотрите на них.

Сью видела, что он имел в виду. Деревья – семь или восемь – были мертвы; на них совсем не было листьев, и стволы каждого из деревьев окружали холмики все еще зеленой листвы. Когда они подошли поближе, девушка увидела, что стволы съежились, а их кора ссохлась, увяла и отслоилась.

Сью почувствовала, как волна холода пробежала по ее телу от головы к ногам.

Деревья высохли – так рассказывала ее бабушка.

Сью сняла крышку с объектива фотоаппарата, приникла к видоискателю и сделала фото. Затем перевернула камеру в вертикальное положение и сделала еще один снимок.

– Вы не возражаете, если я посмотрю поближе? – спросила она.

– Нет, подойдите и посмотрите.

– У вас есть какая-нибудь идея насчет того, что могло быть причиной?

Овербек отрицательно покачал головой.

– Болезнь развивается постепенно, а насекомые-вредители не смогли бы нанести такой ущерб всего за одну ночь. Хотя на стволе одного из деревьев я заметил что-то вроде зарубки, но не знаю, на всех ли деревьях они есть. У меня не было времени посмотреть. Но, возможно, это как-то связано с тем, что произошло.

Сердце Сью забилось.

– Вы можете мне показать?

– Конечно.

Овербек подвел девушку к дереву, росшему ближе всего к сараю. Теперь Сью видела, что под отслаивающейся корой дерево было серым и сморщенным, как сушеное яблоко.

– Это вот здесь. – Овербек показал чуть выше своей головы большую зарубку на одной из двух главных ветвей, отходивших от ствола.

Это была скорее не зарубка, а укус.

Сью навела резкость и нажала на спуск. Затем молча подошла к другому дереву и, подняв голову, увидела примерно на той же высоте еще один укус. На куче листьев под деревом лежали два обезвоженных, высохших лимона.

Она прочистила горло, глубоко вздохнула, посмотрела на Овербека и сказала:

– Я думаю, что ваши деревья убил вампир.


Когда она вернулась в газету, Рич сидел за своим столом и яростно печатал на клавиатуре. Сью услышала стук клавиш из-за перегородки, как только вошла в здание. Кэрол кивнула на перегородку и улыбнулась девушке.

– Добрый день, ангелочек.

– Добрый день, – сказала Сью, улыбнувшись в ответ.

Рич поднял голову, когда она вошла в отдел новостей. Сью была так потрясена видом погибшего сада, что остановилась около магазина «Серкл К», купила себе пять разных видов газировки – апельсиновую, вишневую, имбирную, «Доктор Пеппер» и «Спрайт», – сделала себе из них коктейль и медленно поехала в редакцию. Это дало ей время взять себя в руки.

– Как все прошло? – спросил Рич.

– Хорошо, – ответила девушка.

Она не была уверена в том, что именно сказать ему сейчас и насколько подробно. Сью подумала, что лучше будет написать статью и дать ему прочитать. Теперь она думала, что было глупо говорить Овербеку о том, что капху гирнгси убил его деревья. В то же время владелец ранчо на удивление спокойно воспринял эти ее слова и, хотя и не согласился, чтобы она упоминала вампира в тексте статьи, не возражал против того, чтобы Сью в статье называла зарубки на деревьях «укусами», и подтвердил, что раньше, до гибели деревьев, на них этих ран не было.

И все же девушке было неловко говорить о вампирах с Ричем.

Редактор встал.

– Я подумал, что буду очень занят в следующие две недели, и поэтому хочу показать вам, как проявлять пленки, чтобы вы могли делать это сами. Это сэкономит мое время, а вы мне здорово поможете. Вы сфотографировали деревья?

Сью кивнула:

– Да.

– А владельца ранчо вместе с деревьями?

Она отрицательно покачала головой, чувствуя, как покраснела от смущения.

– Нет, я забыла. Извините.

– Ничего страшного. Я вообще не уверен, что мы напечатаем фото в этой заметке, но я использую эту кассету, чтобы показать вам, как проявлять пленку. У вас найдется пятнадцать минут?

– Да.

– Тогда давайте приступим. – Он выключил монитор своего компьютера. – Кэрол! Я покажу Сью, как проявлять пленку. Мы будем сидеть в темной комнате. Если зайдет Джим, пусть постучит. Всем остальным скажите подождать.

– Так точно, сэр-босс.

Рич усмехнулся.

– Перестаньте.

– Есть, сэр.

– Кэрол!

– Ну ладно, ладно.

Рич встал и направился к темной комнате.

– Пойдемте?

Сью вынула кассету с пленкой из камеры, положила камеру рядом с блокнотом и ручкой на свой стол и вошла вслед за Ричем в темную комнату. Он закрыл за ними дверь, и на секунду они оказались в полной темноте. Затем Рич включил красный свет. Это освещение показалось ярким в сравнении с угольно-черной тьмой за секунду до этого, и Сью обнаружила, что снова может видеть.

– Когда вы впервые достаете пленку из кассеты, это нужно делать в полной темноте, даже красную лампу нельзя включать. Такой свет не повредит отпечаткам, но он засветит пленку, поэтому, пока негативы не помещены в контейнер, вы остаетесь в полной темноте. Сначала будет трудно, поскольку все приходится делать наощупь, но вы привыкнете.

– Хорошо.

– Вот ваша кассета. В полной темноте вы открываете ее с одной стороны, находите свободный конец пленки и закрепляете его вот так. – Он засунул свободный конец пленки в шпульку и закрепил его тонкой проволочной скрепкой. – После этого наматываете вашу пленку. – Он намотал пленку на шпульку. – А теперь вставляете ее в контейнер, и все готово. Можно включать красный свет.

– У вас есть пленка, с которой я могу попрактиковаться перед тем, как делать все по-настоящему?

– Конечно.

Потом Рич стал объяснять назначение разных химикатов и показал, как наливать их в контейнер через закрывающуюся щель в крышке.

Сью оглядела темную комнату. На веревке над раковиной висела проявленная пленка, закрепленная бельевой прищепкой; на негативах была женщина, высокая, с темными кудрявыми волосами. Сью стояла достаточно далеко от пленки, чтобы разглядеть черты ее лица, но предположила, что это была жена Рича. Она продолжала смотреть, как редактор демонстрировал ей последовательность действий для проявки пленки, но краем глаза поглядывала на негативы. На верхнем кадре женщина стояла на улице перед клумбой с цветами и указывала на камеру, но на всех остальных фото на ней красовалось сексуальное темное белье, и она позировала в соблазнительных позах на кровати. На последнем кадре женщина была полностью обнаженной.

Сью быстро отвернулась. Слишком быстро, подумала она. Ей показалось, что Рич заметил это движение. Но нет, он все еще был сосредоточен на пластиковом контейнере с химическим раствором.

– Потом, – говорил он, – вынимаете негативы, промываете их в раковине, и вуаля! Все готово.

Она кивала, показывая, что понимает. Он, вероятно, забыл, что оставил здесь негативы. Сью ощущала себя виноватой за вторжение в его личную жизнь и была рада тому, что Рич не видит, как она покраснела от смущения в свете красного фонаря.

Но ей также хотелось бы, чтобы на той же веревке висели негативы с ним.

Она впервые поняла, какой маленькой была темная комната и какой жаркой. В нее не поступал воздух. Даже не глядя на Рича, Сью чувствовала его близость и боялась двигаться из страха, что неожиданно прикоснется к нему, что ее грудь ненароком заденет его спину или что ее пальцы случайно коснутся его ягодиц.

О чем она думала?

Послышался стук в дверь темной комнаты, и Рич крикнул:

– Не открывать!

– Папочка?

– Секунду! – Он улыбнулся Сью. – Это Анна.

– Ну, я думаю, что в любом случае на сегодня это все, что я могу усвоить; иначе будет перегрузка, и я, вероятно, забуду и то, что вы только что объясняли.

– Тогда достаточно. Вы готовы к тому, чтобы проявить вашу сегодняшнюю пленку.

– У меня все равно могут возникнуть вопросы.

– Вот почему я здесь.

– Папочка!

– Иду, – сказал Рич. – Он быстро оглядел темную комнату, проверяя, не осталась ли где-то непроявленная пленка или фотобумага, а потом открыл дверь.

Сью вышла, жмурясь на ярком свету, и увидела улыбающуюся Анну.

– Привет, Сью.

– Привет.

Она чувствовала себя виноватой и пыталась не смотреть девочке прямо в глаза. Ничего не произошло, она не сделала ничего плохого, но все равно у нее было странное чувство, будто Рич мог прочитать ее глупые мысли. Сью бросила на него взгляд, но он улыбался дочке, а на нее не смотрел.

– Вы принесли мне печенье с сюрпризом? – спросила девочка. Теперь Сью уже могла спокойно смотреть Анне в глаза.

– Я забыла, но завтра обязательно принесу.

– Ладно, – сказала Анна. Она улыбнулась Сью. – Вы мне нравитесь больше, чем мистер Фредрикс.

– Анна! – сказал Рич.

Сью рассмеялась. Теперь ее настроение улучшилось, и она прошла по отделу новостей к своему столу. Села за него, открыла свой блокнот, вырвала чистый лист бумаги и начала работать над статьей.


– Вам пришел факс, агент Росситер.

– Спасибо.

Грегори Росситер оторвал глаза от компьютерного экрана и заставил себя улыбнуться стажеру, худому и бестолковому юноше, у которого были слишком крупные зубы и большие уши. Он никогда не станет агентом, как бы ни старался и сколько бы ни потратил на это времени.

Некоторым людям просто не хватает способностей.

Росситер вернулся к информации на экране, передвинул курсор к следующей папке с нераскрытыми делами и открыл первое из них. Просмотрел резюме, не обнаружил того, что искал, и перешел к следующему делу.

Просмотрев еще три дела, он обнаружил совпадение и распечатал информацию на лазерном принтере, подсоединенном к его терминалу.

Через пять минут стажер вернулся.

– Агент Росситер? – Парень неуклюже переминался с ноги на ногу.

– Ну, что еще?

– Начальник отдела Энгельс велел мне передать вам, чтобы вы забрали ваш факс. – Стажер стоял, не зная, что делать дальше.

– Иди, – приказал Росситер.

Юноша поспешно удалился.

Грегори криво улыбнулся, глядя на экран. Его не просто заслали в эту дыру для пенсионеров-гайморитчиков, которую по ошибке назвали штатом, но еще и подчинили Фредерику Энгельсу – наверное, самому неумелому руководителю из всех, кого он встречал.

Агент ФБР с именем и фамилией марксиста.

Уже это одно о многом говорит.

Росситер откинулся на спинку кресла, повернулся чуть налево и посмотрел через тонированное окно на силуэт делового центра Финикса. За окнами федерального здания небо, как всегда, было голубым, ясным и безоблачным.

Даже погода его раздражала. Он подъехал в своем кресле на колесиках к принтеру, оторвал длинную распечатку и снова просмотрел всю информацию. Шесть нераскрытых убийств в Розуэлле, в штате Нью-Мексико, в июне 1984 года. Причина смерти: обескровливание в необычных обстоятельствах.

Пятнадцать смертей в Денвере, в 1970-м. Обескровливание. Три убийства в Броукен-Боу, штат Монтана, 1969-й. Десять в Стюарте, Вайоминг, 1965-й. Восемь в Шайенне, 1953-й. Два в Рино, 1946-й. Вако, Плейнс, Маунт Джулиет – 1937, 1922, 1919.

Во всех этих случаях картина преступлений была или идентичной, или очень схожей, и все они остались нераскрытыми. Сходство было ясным и очевидным. Даже новичок его заметил бы. Росситер глядел на экран, на который вывелись подробности шестого убийства в Розуэлле, и медленно покачал головой. Просто невероятно. Почему связь между этими преступлениями никто не отметил раньше? Почему сходство не было найдено ни компьютерными программами, ни агентами-аналитиками? Он пристально глядел на дисплей. Возможно, кто-то когда-то и замечал нечто такое, но поскольку все эти случаи растянулись на такой большой промежуток времени, аналитики сделали вывод, что они не могли быть связаны.

А вот он не стал бы исключать такой возможности, хотя, на первый взгляд, она и казалась невероятной.

Оставался вопрос: существует ли логичная связь между этими убийствами, или совпадения просто случайны? Было практически невозможно, чтобы их совершил один и тот же индивид. Такому человеку, даже если он был подростком во время убийств в Маунт Джулиет, сейчас было бы уже около ста лет. Может быть, убийства были делом рук какого-то культа или секты, которая передавала свои смертельные ритуалы из поколения в поколение?

Или это дело рук вампира?

Где-то в глубине сознания у Росситера притаилась такая мысль, и даже ему было трудно от нее полностью отстраниться. Внешний вид жертв, тот факт, что эксперты Бюро до сих пор не смогли определить, каким образом из тел могли быть выкачаны все жидкости, полное отсутствие свидетелей или улик – все это производило впечатление чего-то ненастоящего, какого-то дешевого фильма или романа, и было трудно думать о деле, производившем такое впечатление.

Он не верил в то, что тут имело место нечто сверхъестественное, но считал, что убийства в Рио-Верде и более ранние убийства взаимосвязаны.

Росситер глянул поверх перегородки, отделявший его кабинку, на кабинет Энгельса. Правила говорили, что на этой стадии ему следовало информировать своего начальника и представить ему как устный, так и письменный доклад, но он не был уверен в том, что хочет это делать.

Энгельс был совершенным образцом противного, тупого и толстозадого бюрократа, который не способен раскрыть преступление, даже если оно совершается у него под носом. Он не выходил из своего кабинета ни для чего более важного, чем поход в «Макдоналдс», со времени отставки Гувера в 1972 году, и у него точно недостаточно амбиций, чтобы активно вести расследование по данному делу. Будь то серийные убийства или что-то иное, стиль Энгельса оставался неизменным – сидеть и ждать, предоставив возможность местной полиции действовать.

Но это не его стиль. Не стиль Грегори Росситера.

У него-то как раз были амбиции, и, если он верно разыграет свои карты, если раскроет этот случай и успешно свяжет его с другими нераскрытыми делами в других штатах, – это будет его билетом в Вашингтон из опостылевшего Финикса.

Вернулся стажер, который нервно улыбался Росситеру:

– Шеф Энгельс сказал, чтобы вы немедленно забрали ваш факс.

Росситер ухмыльнулся, но в его улыбке не было и оттенка юмора.

– Скажи ему… – Он не закончил фразу, покачав головой. – Неважно. Я иду.

Грегори убрал распечатку в ящик своего стола и выключил монитор.

Нет, он не станет ничего докладывать Энгельсу. Правила правилами, но он пока оставит эту информацию при себе.


Сью хотела поговорить со своей бабушкой после ужина, но сразу после него старушка неожиданно вышла из-за стола и скрылась в своей спальне.

– Бабушка себя хорошо чувствует? – спросила Сью.

Джон пожал плечами, никто из родителей ничего ей не ответил. Сью молча доела свой рис.

В ресторане и она, и Джон убирали со столов, подметали, мыли посуду, но дома это было только женскими обязанностями, и после ужина Джон отправился в гостиную смотреть телевизор, а Сью осталась на кухне с матерью. Она, возможно, уже давно стала бы возражать против такой вопиющей дискриминации, но на самом деле это время было единственным, когда ей представлялась возможность поговорить с матерью наедине, и только поэтому Сью согласилась на такое несправедливое разделение труда. Правда была в том, что именно в эти моменты она чувствовала настоящую близость к матери. Моя посуду, работая на кухне, они уже были не матерью и дочерью, а коллегами, равными. Их роли были четко определены: одна мыла посуду, а вторая ее вытирала. Они менялись этими ролями, при этом могли говорить свободнее, чем в иных ситуациях, когда в присутствии других людей между ними иногда возникала некая враждебность.

Была очередь Сью мыть посуду. Она взяла мочалку с деревянной полки и выдавила в раковину средство для мытья посуду, перед тем как включить воду.

Мать казалось озабоченной и размышляла о чем-то, глядя в окно. Сью подумала, что, возможно, бабушка рассказала ей что-то о капху гирнгси. Она уже хотела спросить об этом, но осеклась.

Раковина наполнилась водой, появились мыльные пузыри. Сью бросила туда палочки и вилки, а потом повернула кран, чтобы в другой половине раковины мать могла споласкивать посуду.

Какое-то время они работали в молчании.

Сью поймала себя на том, что думает о матери, об отце, и вежливо кашлянула. Мать сурово посмотрела на нее, и девушка чуть не попятилась, но потом заставила себя задать тот вопрос, который уже хотела задать раньше.

– Ты любишь отца?

На лице матери ничего не отразилось – ни удивления, ни недоумения. Она сполоснула тарелку и принялась вытирать ее.

– У нас очень хороший брак.

Сью набралась храбрости и продолжила настаивать.

– Но ты любишь его?

– Да, люблю. – Еще одна тарелка: сполоснула, вытерла.

Сью закончила мыть посуду, вытерла руки о свои джинсы и посмотрела на мать.

– Ты всегда любила его? Когда вы впервые встретились, ты уже знала, что любишь его?

Ее мать на мгновение замолчала – ее маленькие руки продолжали вытирать тарелку, хотя она уже давно была сухой.

– Я полюбила его постепенно, – наконец сказала она.

– А ты…

– Мой, – строго сказала мать, – я не в настроении разговаривать.

Сью кивнула. Мама вдруг показалась ей старой, и это напугало девушку. Она увидела сходство с лицом бабушки в том, как на лице матери появлялись такие же морщинки вокруг рта и глаз; но в то же время под этими морщинками угадывалось и ее собственное лицо. Сью поняла то, что не приходило ей в голову во время дней рождения матери – та уже достигла верхней границы среднего возраста. Да и сама Сью уже не девочка.

Это было печальное открытие, которое оставило в ней странное чувство. Она начала мыть кастрюлю для варки риса, отскребая ногтями прилипшие к внутренней стенке зернышки. Мать Сью взяла еще одну тарелку, вытерла ее, и было что-то такое в ее медленных и неторопливых движениях, от чего она казалась хрупкой и уязвимой.

И тут Сью осенило.

Капху гирнгси может убить ее мать. Или ее отца, или Джона, или бабушку – никто из них не был защищен.

Сью снова посмотрела на мать – и впервые поняла, как она любит ее и переживает за нее. За обоих своих родителей. За всю свою семью.

Если бы это было сценой из телевизионного сериала, то в этот момент она повернулась бы к матери и сказала: «Я люблю тебя», и они обнялись бы, и все проблемы были бы решены, а все прошлые конфликты забыты.

Но ее семья не была одной из этих придуманных семей, и Сью передала матери кастрюлю для варки риса, ничего не сказав, а затем принялась скрести палочки.

После того как посуда была вымыта, Сью сидела некоторое время между отцом и братом и смотрела информационно-развлекательное шоу «Энтертейнмент тунайт», потом пожелала спокойной ночи и пошла по коридору к комнате бабушки.

Она медленно открыла дверь. Бабушка лежала на кровати, закрыв глаза левой рукой. Шторы и жалюзи опущены, так что ни лучик дневного света в ее спальню проникнуть не мог; обе лампы выключены, и свет проникал только из коридора через открытую Сью дверь. Комната еще сильнее, чем обычно, пахла травами и средствами китайской медицины.

– Я устала, – сказала бабушка; слабый, тихий голос старой женщины, почти шепот, подтверждал ее слова.

Сью пронзил импульс страха, внезапное иррациональное чувство, что ее бабушка серьезно больна и умирает, но она подавила его и вошла в комнату.

– Ты хочешь, чтобы я закрыла дверь?

Старушка отрицательно покачала головой, не отнимая руки от лица.

– Не нужно, оставь так.

– Мне необходимо знать о капху гирнгси.

Теперь бабушка пошевелилась.

Сью увидела, как из-под руки на нее смотрят ее глаза. Тяжело вздохнув, с большим усилием бабушка села, свесив с кровати свои тощие и сморщенные ноги. Она крепко закрыла глаза, потом снова открыла их и посмотрела на Сью.

– Я рада, что ты наконец готова.

Сью почувствовала растерянность.

– Я не знаю, к чему должна быть готова. Я не знаю, готова ли к чему-либо. Я просто хочу узнать о капху гирнгси.

– Ты веришь. – Бабушка изучающе посмотрела на нее.

Девушка кивнула.

– Я верю.

– Я устала. Я думала об этом сегодня, старалась собрать мою силу, проверяла себя. – Она замолчала, моргнула, и Сью впервые заметила, что глаза бабушки похожи на ее собственные: миндалевидные и большие, больше, чем у Джона, у отца и даже у матери.

– Я стара, я слаба, и я не знаю, смогу ли бороться с этим капху гирнгси; думаю, возможно, нам лучше уехать.

Сью опустилась на колени на пол рядом с бабушкой.

– Я думала, что это наша обязанность – остановить его…

Старушка ничего не ответила.

– На этот раз все по-другому, да? – Голос Сью был таким же тихим, как и у бабушки. Она внимательно смотрела ей в лицо. – Здесь не так, как было в Чанксане?

Бабушка вздохнула и согласно кивнула.

– Капху гирнгси больше не боится. Люди забыли о нем, люди не верят, люди не знают теперь, как бороться с ним. Капху гирнгси мудр, или глуп, или просто тщеславен и готов объявить о своем присутствии здесь. И после того, как прошло столько времени, столько столетий, он решил, что устал прятаться в тени и жить на задворках человеческого общества, как стервятник, питающийся падалью. Он хочет заявить о себе открыто.

– Что это означает? – спросила Сью, ощущая у себя в желудке какой-то плотный и болезненный комок.

– Он больше не хочет охотиться – он хочет, чтобы его кормили.

– Он хочет подчинить себе город? – спросила Сью.

– Да, – ответила ей бабушка. Но по тону ее ответа внучка поняла, что влияние монстра не ограничится только маленьким городком Рио-Верди.

Сью облизала губы.

– Я сегодня видела деревья, убитые капху гирнгси.

Ее бабушка выпрямилась.

– Земля? Он уже готов нападать на землю?

– Я… думаю, да.

– Значит, он набрал силу. Мы должны действовать быстро.

Комок страха еще сильнее сжался в желудке у Сью.

– Следует ли мне позвать мать и отца? И Джона?

– Твои родители просили меня не говорить тебе и Джону об этом.

– Почему?

– Они не хотят напугать тебя.

Сью кивнула. В этом есть смысл. Ее родители, особенно ее мать, всегда пытались защитить их с Джоном от превратностей жизни во внешнем мире.

Они, похоже, не понимали, что она и Джон были лучше знакомы с внешним миром и понимали его лучше, чем они сами. Дома его отец был непререкаемым правителем, боссом, хозяином дома, и что бы он ни сказал, это было законом. Но вне дома и ресторана, в реальном мире их роли менялись. Мужчина, который был так уверен в себе и силен, общаясь со своими близкими, становился кротким, вежливым и излишне услужливым по отношению к незнакомцам; и теперь уже Сью и – в меньшей степени – Джон служили проводниками родителей в бурных водах американского общества.

– А как насчет Джона? Ты говорила с ним?

– Джон, возможно… под влиянием.

– Под влиянием?

– Мы должны наблюдать за ним. Мы должны защищать его. Но мы не можем верить ему. Он не может нам помочь.

Сью поменяла позу, выпрямила колени и села на пол, вытянув ноги вперед перед собой.

– Можно ли остановить капху гирнгси?

– Я не знаю.

– Но есть способы защитить нас. Белый нефрит…

– Да. Нефрит защитит тебя. Имо не могут укусить человека, который носит нефрит. Но… – Бабушка задумалась. – Но это существо обладает большим влиянием. Оно убивает свои жертвы, но оно также влияет на тех, кто видит его, или оказывается рядом с ним, даже если непосредственно не атакует их. Оно извращает их мозги. Капху гирнгси не живой, но и не мертвый. Он хуже, чем мертвый; он как магнит, притягивающий одних людей, отпугивающий других, но искажающий восприятие и тех, и других. Нефрит защитит вас от этого. Но он не защитит вас от людей, находящихся под влиянием, которых изменил капху гирнгси.

Сью поняла. Монстр мог убедить людей в своих идеях, обратить их. Это был защитный механизм капху гирнгси, помогавший ему выжить, защищавший его слабое место.

– Мы можем убедить людей носить белый нефрит.

– Белый нефрит? Ты знаешь, как он редок?

– Только такой нефрит действует?

Бабушка медленно покачала головой.

– Он самый сильный, самый эффективный, но и зеленый нефрит даст определенную защиту.

– Тогда нам нужно позаботиться о том, чтобы все носили какой-нибудь нефрит.

– Не все захотят его носить. Не все поверят. И такие люди будут для капху гирнгси как свет для мотылька – он сразу найдет их. Кроме того, я не думаю, что в этом городке даже в ювелирных магазинах найдется достаточно нефрита.

– Что еще мы можем сделать? Что еще помогает? В американских фильмах вампиры боятся крестов и чеснока.

– Ива, – сказала бабушка.

– Ива?

Старушка кивнула.

Сью вдруг поняла.

– Так вот зачем отец посадил эти ивы у входа в наш дом! Для защиты…

– Да.

– Это ты сказала ему посадить их, правда ведь?

Ее бабушка только улыбнулась.

– Мой отец рассказывал мне о фэн-шуй. Он говорил, что фэн-шуй – это гармония между зданием и землей, и я никак не могла понять, как он мог думать, будто наш дом и двор находятся в гармонии с пустыней. Однако фэн-шуй означает не только баланс между зданиями и природой, но и между материальным и духовным мирами. Плохой фэн-шуй может привести к катастрофе. – Она пожала плечами. – Наш дом не вполне в гармонии с землей, зато он гармоничен в самом важном смысле этого слова. Я позаботилась о том, чтобы он был безопасным.

– Что еще?

– Проточная вода. Капху гирнгси не может перейти через проточную воду.

Сью на мгновение замолчала.

– Но ведь те подростки были убиты в реке. Капху гирнгси убил их в проточной воде.

Они обе замолчали. Впервые Сью увидела сомнение на лице бабушки и поняла, что и ее знания не были практическими, она получила их из вторых рук и до сих пор никогда не применяла сама.

Внезапно Сью почувствовала себя совсем не такой уверенной.

Может быть, это не был капху гирнгси. Может быть, это было что-то совсем иное. Может быть, они столкнулись с чем-то таким, о чем никто из них ничего не знал, в том числе и того, как с этим бороться.

– Это капху гирнгси, – сказала бабушка, будто прочитав мысли внучки.

Сью подтянула к себе ноги, согнула колени и посмотрела на бабушку. Она чувствовала себя незащищенной, беспомощной; знала, что нужно что-то делать, но не понимала, что именно и как.

– Итак, что мы собираемся делать? – Бабушка ничего не ответила. – Я сейчас пишу статью для газеты. Я могу предупредить людей. Брат редактора – начальник полиции. Я уверена, что он может помочь нам.

Старушка наклонилась вперед и положила свою руку на руку Сью. Ей было трудно и больно сделать это движение, но когда она снова заговорила, в ее голосе слышалась сила.

– Что ты хочешь делать? Что тебе подсказывает сердце?

Сью посмотрела в глаза бабушки, так похожие на ее собственные глаза.

– Ты имеешь в виду мое ди лю ган?

Бабушка улыбнулась и кивнула.

– Да.

Сью ни ощущала сейчас в себе никакой внутренней силы, но посмотрела в глаза старушке и сказала:

– Оно велит мне охотиться на это существо и уничтожить его.

– Тогда мы так и поступим. – Силы, которые на время придали бабушке энергии, как было видно по ее лицу, закончились; поморщившись, она снова легла.

– Но… что мы будем делать? С чего начнем?

– Будем ждать. Мы ничего не сможем сделать прямо сейчас. Мне нужно больше узнать. А сейчас мы будем ждать.

– Но… – Девушка не договорила. Люди умирали, существо убивало деревья и животных. Только что бабушка признала, что ситуация была критической и что им нужно действовать быстро. Как же она могла лежать здесь и ничего не делать?

– Не мы архитекторы происходящий событий, – сказала бабушка. – Мы только строительные рабочие.

Что за чепуха в стиле кунг-фу? Сью ничего не понимала.

– Мне нужно предупредить людей, – сказала она. – Рассказать им о капху гирнгси.

– Ты можешь попытаться. – Но по тону бабушки было понятно, что она не верит, будто кто-нибудь станет слушать Сью. Она вздохнула. – Я устала. Мне нужно отдохнуть.

Сью встала и приготовилась уйти.

– Что тебе подсказывает твое ди лю ган?

Старушка почала головой и закрыла глаза руками, не желая больше смотреть на внучку и отказываясь отвечать.

– Я должна отдохнуть, – повторила она.

Сью молча закрыла дверь. Сейчас она чувствовала себя даже больше напуганной, чем раньше.


Бабье лето внезапно закончилась. После полуночи температура резко понизилась, и лето сразу превратилось в зиму без всякой промежуточной осенней стадии.

Утром было холодно, и, когда Роберт проснулся и вышел из кухни, половицы под его босыми ногами показались ему холодными, как сталь.

Он насыпал молотого кофе в свой старый гейзерный кофейник, включил черно-белый телевизор на кухонной стойке и сел за стол, ожидая, когда кофе будет готов. Раньше бабье лето в Рио-Верди никогда не было таким долгим, и это тревожило Роберта. Наступление холодов также было дурным знаком, и он подумал о том, не умер ли кто-то еще сегодня ночью.

Еще какое-то время Роберт сидел, уставившись на тусклый металл кофейника, а потом встал и пошел в гостиную. Там он набрал номер полицейского участка и спросил Теда, все ли в порядке. Он был рад услышать положительный ответ, однако все еще чувствовал беспокойство.

По дороге на службу Роберт остановился у дома Рича и зашел к нему без предупреждения.

Кори уже ушла, Рич брился в ванной. Дверь открыла Анна, радостно выкрикнула: «Дядя Роберт!» – и обняла его.

Улыбаясь, он взял девочку на руки и поцеловал ее в лоб. Она хихикнула и потерла лоб одной рукой, а другой обшарила нагрудный карман на рубашке дядя.

– Где мой подарок? – спросила она.

Роберт притворился озадаченным.

– Подарок? Какой подарок?

Анна засмеялась и хлопнула его по плечу.

– Ну где он?

– Гм. Дай мне подумать.

Он достал пластинку жевательной резинки «Джуси фрут» из левого переднего кармана своих брюк, обнял девочку этой рукой за шею и притворился, будто достал резинку у нее из уха.

– Ой! А откуда здесь жевательная резинка?

Роберт опустил Анну на пол, и она побежала в дом в свою комнату.

– Спасибо, дядя Роберт!

Он пошел вслед за ней в коридор.

– Рич! Ты дома?

Его брат высунул голову из ванной, шея в хлопьях пены.

– Да. А в чем дело?

– Ты сегодня занят?

– Может быть. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумал, что следует навестить Пи Ви. Ты хочешь со мной поехать?

Рич вытер полотенцем остатки пены.

– Ты собираешься говорить с ним о ФБР или о вампирах?

– И об этом, и о том.

– Вампиры? – крикнула Анна из спальни.

– Вот ведь любопытная козюля, – хмыкнул Рич. – Собирайся в школу! – крикнул он Анне, снова повернулся к брату и кивнул. – Я поеду, но сначала мне нужно отвезти Анну в школу и зайти в редакцию на несколько минут.

– Ладно. – Роберт скривился. – А мне нужно отослать несколько факсов.

– Ты говорил с Пи Ви в последнее время?

– Немного. Только о Росситере.

– Ты спросил его, что он думает?

– Я хотел спросить его сегодня.

Рич кивнул.

– Тогда я подъеду к участку. Через час.

– Хорошо.

Пи Ви Нельсон жил один в дальнем конце каньона Кабальо в доме, который построил сам. Он начал строить его в начале 1970-х, на пике движения за охрану природы, и работал над ним в свободное время и в выходные, вплоть до своего выхода на пенсию десять лет назад.

Его дом, построенный из отходов и материалов вторичной переработки, был известен в окру́ге как «Пагода Пи Ви» – и действительно был очень похож на пагоду. У Пи Ви вызывали отвращение бывшие в то время в моде геодезические купола и очень низкие, чуть возвышающиеся над землей здания; вместо этого он решил не прятать свой дом, а построить его высоким, чтобы тот был виден издалека.

Дом действительно впечатлял. Он достраивался и улучшался после того, как многие «экологичные» строения были уже давно проданы или заброшены. В выходящей в Финиксе газете «Аризона рипаблик» была опубликована статья о Пи Ви и его доме через несколько дней после того, как он вышел в отставку с поста начальника полиции.

Во всех других отношения Пи Ви был человеком ультраконсервативным. Страстный член Национальной стрелковой ассоциации и сторонник Барри Голдуотера [15], он в прошлом был президентом организации сторонников Республиканской партии в Рио-Верди и очень активным правым активистом.

Однако, как и многие люди, проводящие много времени на природе, Пи Ви понимал ее и ценил больше, чем многие либералы, видящие природу только из окна своих лимузинов. Он был единственным известным Роберту человеком, у которого на бампере пикапа были одновременно наклейки и Национальной стрелковой ассоциации, и Общества защиты дикой природы.

Пи Ви сейчас было уже за семьдесят, но он выглядел, говорил и действовал, как пятидесятилетний мужчина. Возможно, чуть-чуть ссутулился, но при своем росте под два метра он все еще был выше любого другого жителя городка и мог усмирить даже самых крутых ковбоев. Он также пользовался уважением практически у всех в Рио-Верди, включая Рича с Робертом.

В последние годы Пи Ви изготовлял зеркала, получая от этого занятия прибавку к своей пенсии. Он покупал зеркальные стекла по оптовым ценам и вырезал из них зеркала разной формы. Это занятие оказалось прибыльным, и он почти удвоил свой доход, продавая свои произведения туристам в «Рокинг Ди».

И у Роберта, и у Рича дома висели зеркала, полученные ими от Пи Ви в подарок.

Было уже десять часов, когда они, наконец, покинули полицейский участок. Роберт пообещал Стиву, что они вернутся до полудня, попросив своего заместителя заняться Росситером, если агент ФБР позвонит.

Роберт вел машину очень быстро. Он повернул на шоссе и обогнал, подрезав, рефрижератор, который уже и так превышал скорость. Тому пришлось тормозить, в результате его вынесло на встречную полосу. Водитель нажал на сигнал, и сразу отпустил его, очевидно, поняв, что его подрезала полицейская машина.

– Ага, – сказал Роберт, ухмыляясь, – вот они, символы власти.

Рич проверил свой ремень безопасности.

– В какой-то из подобных дней ты отправишь нас на тот свет.

– Слабак.

– Ты всегда строишь из себя мачо, когда встречаешься с Пи Ви. Наверное, также будешь сплевывать на землю, как крутой ковбой, когда мы доберемся туда. Ты так всегда делаешь.

Они выехали из города и поехали на север. Роберт посигналил, когда они проезжали мимо Джада, прятавшегося с радаром для измерения скорости в свое обычном месте за кегельбаном.

– У тебя когда-нибудь была интрижка на стороне? – спросил Роберт.

– Почему ты вообще задаешь мне такой вопрос?

Роберт пожал плечами.

– Не знаю. Просто кажется, что у вас с Кори… ну, вы не так уж пылаете страстью друг к другу.

– Взаимоотношения – это не прямая линия. В них бывают и холмы, и долины.

– Сейчас это долина?

– Может быть, даже каньон.

– Для меня лучший период взаимоотношений – это начало. Ну, знаешь, когда вы прикоснулись к друг другу впервые, поцеловались в первый раз…

– Не хочу даже слушать, что бывает дальше.

– И все же это самое лучшее. Так возбуждает, когда ты исследуешь все в первый раз, когда ее тело – загадка для тебя…

– Нам действительно нужно говорить об этом?

– Просто ты увяз в какой-то рутине…

– Самые длительные взаимоотношения у тебя самого продолжались сколько? Месяц?

– Три года, и ты знаешь это.

Они какое-то время помолчали.

– Верно, – наконец сказал Рич.

Роберт вздохнул.

– Знаешь, много раз я хотел, чтобы у нас были дети, у нас с Джули.

– Ты думаешь, это что-то изменило бы? Сохранило бы ваш брак?

– Нет. Но по крайней мере хоть что-то осталось бы, понимаешь?

– Вот срочная новость для тебя: дети – это не трофеи. Они люди. Возможно, это удовлетворило бы твое тщеславие, если бы у тебя был ребенок, но подумай о том, как было бы трудно для ребенка разрываться между тобой и Джули.

Роберт застонал.

– Ради бога, перестань читать мне лекцию. Мы всего лишь болтаем. Ты ко всему относишься чертовски серьезно. В этом твоя главная проблема.

– Ты не просто болтал, ты говорил начистоту.

– Перестань.

Теперь они ехали по пустыне. Город остался позади. На обочине здесь и там валялись лопнувшие покрышки; черные и перекрученные, они напоминали обожженные трупы каких-то животных. Гравий был усеян осколками разбитых пивных бутылок.

Роберт свернул на неприметную грунтовую дорогу. Машина сначала подпрыгнула, потом попала в колею и пошла ровнее.

– Ты знаешь, что печально? – сказал он. – Похоже, я единственный человек из моего выпускного класса, кто еще остался здесь. Все остальные уехали.

– Да, и они работают в офисах без окон, дышат загрязненным воздухом, торчат в пробках и живут в перенаселенных многоэтажных зданиях. Тебе повезло.

– Брось ты этот бред «назад-к-природе».

– И все же тебе повезло. Я имею в виду, что тебя уважают, ты в городе – важное лицо, у тебя власть. Ты живешь в прекрасном месте.

– Это пустыня.

– Прекрасная пустыня. Посмотри на это небо. Посмотри на эти холмы. Эти пейзажи, которые фотографы снимают для календарей. Красота дикой природы.

– Как ты любишь нести всякий вздор.

Рич усмехнулся.

– Тебе лучше быть со мной поласковей, если ты хочешь, чтобы я попытался снова вразумить Пи Ви. О чем ты хочешь с ним подискутировать? Об абортах? О смешанных школах для белых и цветных? О программе борьбы с дискриминацией? Об ассоциации исследований в области электроники?

– Не смейся над ним. Он пожилой человек.

– Тогда ответь мне, где еще штрафовали дальнобойщиков или вообще водителей, просто потому что они не нравятся шефу полиции?

Роберт кивнул.

– Это правда.

– Видишь? Выходит, что сам ты не так уж плох.

Дорога обогнула поросший кактусами холм и повела дальше, в узкий просвет между двумя скалами; это был западный вход в каньон Кабальо. Братья ничего не сказали друг другу, но их настроение стало ощутимо мрачнее, когда они въехали в сумрачную тень холмов.

Роберт бросил взгляд на брата.

– Ты все еще не веришь, что это вампир, да?

– Не начинай все сначала.

– Скажи мне, как человеческое существо может высосать всю кровь до последней капли, и мочу, и слюну, и вообще все жидкости из четырех людей, шести лошадей и бог знает скольких других животных через отверстия на их шеях? – Роберт покачал головой.

– Помнишь, ты всегда говорил, что ненавидишь фильмы-ужастики, потому что люди в них ведут себя так тупо? Они слышат крики по ночам и говорят, что это, мол, их недавно построенный дом трещит и поскрипывает, или находят тело своего друга, разорванное монстром, и разбиваются на маленькие группки, чтобы узнать, а сумеют ли они найти этого монстра? Ты всегда говорил, что ненавидишь эти фильмы, потому что типы в них действуют не так, как стали бы вести себя нормальные люди в реальности. А ты сейчас ведешь себя как один из героев этих фильмов.

Он рассчитывал, что Рич начнет с ним спорить, потому что ему самому отчаянно хотелось оказаться неправым, чтобы ему доказали это. Но Рич лишь устало кивнул.

– Ты прав.

– Я прав?

– Я полагаю, что твое предположение о вампире ничуть не хуже, чем любое другое. Вероятно, даже лучше, чем большинство из них.

Машину тряхнуло, когда она попала в особенно глубокую выбоину, так что Рич даже ухватился рукой за приборную доску.

– Скажи мне вот что. Ты думаешь, что Пи Ви примет идею о вампире?

– Не имею представления. Но я думаю, что, по крайней мере, он сможет сообщить нам что-то, чего мы не знаем. Возможно, нечто подобное происходило и раньше, но тогда это решили замять. Возможно, город был построен на месте какого-то захоронения или что-то в этом роде.

Рич несогласно покачал головой.

– Чего мы можем не знать об этом городе? Мы прожили здесь всю нашу жизнь. Я – редактор газеты, ты – начальник полиции. Ты думаешь, что есть какие-то темные и важные тайны, которые от нас удавалось скрывать все эти годы?

– Не знаю, я просто выдаю разные идеи.

– Ну эту-то ты можешь сразу отбросить. Она глупая.

– Посмотрим.

Следы лета были еще видны на постепенно поднимающемся вверх дне каньона: судя по розовым цветам на кактусах и желтым на кустарнике, сюда зима еще не добралась. Дорога обогнула южный холм, и каньон перешел в довольно широкую долину, которая через несколько миль на восток переходила в пустыню. Отсюда братья уже могли видеть треугольный контур дома Пи Ви, а рядом с ним утреннее солнце высвечивало силуэт его старого металлического ветряного двигателя, хвост которого показывал на восток, а лопасти медленно вращал слабенький ветерок из пустыни.

Роберт три раза просигналил и на пару секунд включил сирену, чтобы прежний начальник полиции знал, что они подъезжают, хотя он уже наверняка заметил облако пыли, поднятое машиной. Звук отразился эхом от скал, и это эхо было хорошо слышно даже сквозь закрытые окна.

– Что если его нет дома? – спросил Рич.

– Я звонил. Кроме того, он всегда дома.

Рядом с домом устроился небольшой загон – квадратный клочок утоптанной земли, по углам которого были вбиты четыре разновысоких кола, поддерживавшие единственную нить колючей проволоки. Внутри стояла худая костлявая лошадь и глядела на юг.

Роберт припарковал машину у западной стороны загона, и оба брата одновременно вышли из машины. Пи Ви уже шел к ним от дома с широкой улыбкой на лице.

– Рад вас видеть, мальчики. Давно мы не встречались.

– Тоже рад вас видеть, – сказал Роберт, протягивая руку.

Пи Ви пожал ее.

– Неплохое рукопожатие, – прокомментировал он. – Эта работа не дала тебе раскиснуть. – Он кивнул Ричу. – Хорошо, что твой брат сначала позвонил, а не просто заехал, как он обычно делает. Я собирался сегодня утром охотиться на кроликов.

Роберт сплюнул на землю.

– Это у Сухого бобрового ручья?

– Да. – Пи Ви усмехнулся и покачал головой. – Кто мог придумать такое название? [16] Наверное, это была шутка.

– Может быть, они думали о чьей-то сестре.

– Или о маме.

Рич вежливо улыбнулся, но участвовать в этой шуточной пикировке не стал. Ему никогда не нравился такой мужской обмен скабрезностями, и, даже просто присутствуя при нем, он чувствовал себя неловко.

– Сегодня утром здесь прохладно. – Пи Ви кивнул в сторону дома. – Зайдем попьем кофе, поговорим.

Роберт улыбнулся.

– Я вас понимаю.

Они с Пи Ви пошли рядом, а Рич отстал на несколько шагов.

Пи Ви сплюнул.

– Итак, федералы пытаются влезть на твою территорию, а?

– Не только пытаются, – сказал Роберт. – Уже влезли.

– Не могу сказать, что подобное происходило со мной. Тогда здесь не случалось ничего такого, что могло бы заинтересовать федералов.

– А если бы произошло?

– Я бы отбивался изо всех сил.

– Это в точности мой подход.

– Мне жаль возвращать вас с небес на землю, – сказал Рич, наконец, сумевший вклиниться в разговор, – но важно поймать убийцу, и неважно, кто его поймает. По вашему разговору у меня складывается впечатление, что и ты, и Росситер можете придерживать информацию и не сообщать ее друг другу, поскольку каждый хочет первым закрыть дело.

– Да, верно, – согласился Роберт.

– Он прав, – мрачно кивнул отставной начальник полиции. – Твоя первая обязанность – делать дело и уж потом думать о своем самолюбии.

– Я знаю это. Но одно не исключает другого.

Они вошли в дом. За небольшой прихожей находилась огромная гостиная с высоким сводчатым потолком почти в два этажа. Вся восточная стена этой комнаты была окном, выходящим на восток, из которого открывался по-настоящему живописный вид пустыни, начинавшейся за выходом из каньона.

Пи Ви извинился и вышел на кухню, чтобы принести кофе, а Рич и Роберт молча обошли большую комнату, рассматривая новые зеркала, висевшие на противоположной от окна стене. Отражение пустыни в шестиугольных и многогранных зеркалах создавало впечатление, что и так уже большая комната безгранична, а дом как будто парит в воздухе над песком пустыни.

Коллекция охотничьих трофеев украшала каменный камин слева от зеркал, и, когда старик вернулся с кружками черного колумбийского кофе марки «Юбан», Роберт показал на голову дикой свиньи-пекари на стене с трофеями.

– Это что-то новое?

Пи Ви отрицательно покачал головой.

– У меня уже несколько месяцев не появлялось ничего нового. Здесь совсем не стало дичи. Я знаю, что последние несколько лет была засуха, но это уже становится нелепым. За весь последний месяц мне не встретилось ничего, кроме ящериц, птиц-стервятников и пары кроликов. Даже чертовы койоты словно передохли.

Роберт и Рич обменялись взглядами.

Роберт прихлебывал кофе, собираясь начать разговор, но не успел, так как Пи Ви спросил его сам:

– Итак, в чем дело? Что происходит? Вы двое что-то все время хотели сказать, но не решались. Теперь давайте.

– Что вы скажете, если я вам сообщу, что в Рио-Верди завелся вампир?

– Я скажу, что ты тронулся и тебя, пожалуй, не стоит приглашать на пикник.

Роберт глотнул кофе. Рич кивнул.

– Неделю назад я бы именно это и сказал, – продолжил Пи Ви. – Но так было до того, как я нашел труп той дикой кобылицы в овраге. Теперь я скажу: выкладывайте мне все.

Роберт посмотрел на него.

– Вы в это верите?

– Верю или не верю, но эта кобылица стала мумифицированным трупом, а за два дня до этого она паслась на моем лугу.

– Мы тоже нашли животных. И людей. И механик, и конюх, и те двое подростков – все были убиты одинаковым способом. Из них всех высосали кровь. Ни капли не осталось.

– Обескровлены, – сказал Пи Ви.

– Да.

– Сдается мне, что это тот случай, когда федералы и полиция штата могут помочь. Что они говорят об этом?

Роберт пожал плечами.

– Я это с ними не обсуждал. Агент ФБР руководит всем расследованием, но если он и придумал какую-то стратегию, то со мной ею не поделился. Насколько мне известно, эти дела он вместе не связал. И ищет подозреваемого – человека.

– Ты говорил с коронером?

– Именно он подсказал мне идею с вампиром. Он вскрыл тела и сказал, что не знает способа, позволяющего высосать кровь, мочу и все остальное через эти раны на шеях.

– На шеях. – Пи Ви кивнул, явно впечатленный. – А кто теперь коронер? Вудс?

– Да.

– Он знает свое дело. – Пи Ви подошел к деревянному креслу-качалке и сел в него. – Это становится интересным.

Роберт сел на диван, стоявший рядом с камином.

– Я согласен.

– А как насчет тебя? – спросил Пи Ви, посмотрев на Рича. – Ты пока почти ничего не сказал.

– Я не знаю, что мне думать. Я пока не решил. Но трудно спорить, когда есть и такая возможность.

Отставной начальник полиции кивнул.

– Давайте предположим, что мы имеем дело с настоящим вампиром. – Он смотрел то на Рича, то на Роберта. – Как часто ему нужно питаться?

Роберт вздохнул.

– Убийства происходят раз в одну-две недели. Ему нужно новое тело раз в две недели.

– Плюс еще животные, – напомнил Рич.

– Давайте пока ограничимся людьми, – сказал Пи Ви. – Ладно, одно тело каждые две недели. Нет совпадений ни с лунными циклами, ни с другим дерьмом. Это хорошо.

– Почему это хорошо?

– Потому что! Чем меньше будет чепухи, с которой нам придется иметь дело, тем лучше. Если есть такая вещь, как вампиры, и один из них завелся здесь у нас, нам нужно понять, как его выследить, поймать и убить. Нам нужно относиться к нему как к животному, узнать о его повадках и использовать их в нашу пользу. И первое, что нам нужно сделать, – это отделить мифы от реальности.

– Первое, что нам нужно сделать, – сказал Роберт, – это выяснить, как защитить от него людей.

– Или от нее, – сказал Рич.

– Вполне возможно, – кивнул Роберт.

– Давайте рассуждать логически. – Пи Ви поставил свою кофейную чашку на пол рядом с диваном. – Если этот парень – вампир, он живет вечно, правильно? Ему может быть сто лет. Возможно, двести. Если это так, почему мы не слышали о нем раньше? Почему он не уничтожил целые города? Я скажу вам почему – потому что он перемещается. Это большой мир, в котором живет много людей, и я готов держать пари, что вампир может немного покормиться в одном месте, потом перейти в другое, и никто ничего не узнает.

– Черт, – сказал Роберт. – Может, он впадает в спячку, как медведь. Просыпается через сто лет, выпивает какое-то количество крови и снова засыпает.

– Может быть, – с сомнением сказал Рич, и в комнате после его слов повисло молчание.

Роберт взял свою чашку, допил кофе, и все трое некоторое время смотрели через огромное окно на бескрайнюю пустыню, простирающуюся за ним.

Был уже почти полдень, когда они вернулись в город. Роберт связался по радио с участком, выяснил, что утром происшествий не было, и сказал, что приедет в участок после обеда. Затем повернулся к Ричу.

– Ты очень торопишься? Давай заедем к Бьюфорду и перекусим чего-нибудь.

– Ладно.


Патрульная машина остановилась, пропуская двух подростков, которые переходили шоссе у магазина спиртных напитков.

– Знаешь что? – сказал Рич. – Все эти годы мы ходили к Бьюфорду – и так и не узнали, какая у него фамилия.

– Я думаю, Бьюфорд – это его фамилия.

– А я думаю, что имя.

– Проверим.

Роберт остановился у ларька, в котором продавались гамбургеры, и они оба вышли из машины. Роберт заказал полукилограммовый «Монстробургер», большой пакет картофеля фри и большой стакан «Доктора Пеппера». Секунду подумав, Рич сделал точно такой же заказ.

Роберт усмехнулся.

– Никакой силы воли.

Он наклонился и заглянул в окошко, пока Бьюфорд доставал из холодильника две огромные котлеты и укладывал их на гриль.

– Я знаю, что это тупой вопрос, – сказал он повару, но, скажите, Бьюфорд – это ваше имя или фамилия?

– И то, и другое.

– Да? Бьюфорд Бьюфорд?

– Так меня мой папочка назвал.

Роберт посмотрел на брата.

– Ты это слышал? Выходит, мы оба правы.

Его улыбка пропала, когда Рич, нахмурившись и стараясь не привлекать внимания, показал ему на написанное от руки объявление, приклеенное к внутренней стороне стекла: «Новые часы работы: 11.00–18.00».

Роберт снова повернулся к Бьюфорду.

– Вы теперь закрываетесь в шесть?

– Да, – лаконично ответил повар.

– Тогда вы упустите клиентов, собравшихся поужинать.

– Я изменил часы работы на прошлой неделе. – Бывший морпех сделал паузу. – Я больше не хочу работать, когда наступает темнота.

Рич с братом обменялись взглядами, но ничего не сказали.

Шипение бургеров на гриле стало громче.

– Ходят слухи, – сказал Бьюфорд, – что вы поймали вашего вампира.

– Что?

– Майка Виджила. Он сошел с ума и решил, будто он вампир.

– Майк сошел с ума, это верно, но он не вампир. Кроме того, он был во Флоренсе на обследовании в ту ночь, когда был убит Клиффорд.

– Я и так в это не слишком-то верил.

Он перевернул бургеры, достал горсть луковых колец из холодильника, положил их на гриль и помешал лопаткой.

– Я думаю, что видел вампира на прошлой неделе.

Роберт пытался заглянуть в окошко, чтобы понять, не разыгрывает ли его Бьюфорд, но все, что он смог разглядеть через мутное стекло, так это белый фартук повара, а над ним – его чисто выбритый подбородок.

– Я не был уверен, стоит ли мне рассказывать об этом, но дал себе слово, что если вы заедете, то я расскажу. – Он ткнул лопаткой в сторону Рича. – Я не хочу, чтобы хоть что-то из этого появилось в газете, вы поняли?

– Ни строчки, – согласился Рич.

– Я не говорил об этом своей жене. Не хотел напугать ее.

– А что произошло?

– Я задержался здесь допоздна, один, и вдруг… у меня возникло какое-то странное ощущение. Я не могу его описать, но было похоже, что кто-то здесь есть, наблюдает за мной и ждет, когда я выйду. Я сильно испугался. Когда я наконец вышел и пошел к своей машине… я думаю, что видел что-то краешком глаза. Какая-то белая форма. Большая. Она колебалась в воздухе. Потом пропала. Я не остановился, чтобы ее разглядеть. Я только запрыгнул в машину и дал газу.

– Оно исчезло?

– Оно исчезло в овраге, – сказал Бьюфорд. – Оно спустилось в овраг.

– Овраг, – сказал Рич. – Оно возвращается в овраг.

Роберт покачал головой.

– Мы его обыскали. Не нашли ничего, кроме мертвых жуков и животных. Никаких следов. Ничего.

– Как далеко вы по нему прошли?

– Пять миль. Чертов овраг тянется до самого Скалистого ущелья.

– Может быть, он использует сухие русла ручьев, канавы и овраги в качестве дорог или туннелей, чтобы добираться по ним туда, куда ему нужно. В пустыне их целая сеть.

– Звучит обнадеживающе, – сказал Роберт и вздохнул. – Мы снова проверим овраг. Другого следа у меня нет.

– Ты можешь устроить там засаду, оцепить место и ждать, пока он не вернется.

– Оцепить и ждать, – повторил Рич с кислой улыбкой.

– Понял. – Роберт повернулся к своему брату. – Может быть, мне стоит поговорить об этом с Росситером. Пора этим ребятам привлечь свои ресурсы.

– Да. Я уверен, он выделит агентов ФБР, которые будут сидеть тут день и ночь, поджидая, пока вампир появится у ларька, где продают гамбургеры.

– Нам нужно что-то делать. У тебя есть какие-то идеи?

Рич отрицательно покачал головой.

– И у меня нет.

Синяя «Шевроле Импала» остановилась на парковке у ларька. Солнце блеснуло на серебряном распятии, висевшем на зеркале заднего вида.

Бьюфорд открыл окошко для выдачи заказов и просунул через него поднос.

– Ваш обед готов.

Уиллер проснулся утомленным. Он не видел Иисуса уже больше двух недель и от напряжения стал нервным и раздражительным. Он знал, что выполняет поручение Господа, но не был достаточно уверен в праведности своих мыслей и действий, в том, достоин ли он принимать решения без одобрения Иисуса. Что если он делает что-то неверно? Что если Иисус хотел на своем доме крышу из черепицы, а не из гонта? Что если Иисусу не понравится сухая штукатурка и теплоизоляция из строительной пены?

Нужно было столько всего учесть.

Пастор встал с постели, быстро принял душ и оделся. Труп кота, которого вчера убил Коуви, все еще лежал, свернутый клубком в глубокой сковороде, стоявшей на кухонной стойке; его раздавленные, вытекшие глаза глядели в пустоту. Уиллер осторожно потрогал пальцем вытекшую из животного свернувшуюся кровь. Она оказалась липкой, ни холодной, ни теплой; у нее была консистенция конфеты-тянучки.

Уиллера затошнило, но он подавил рвоту и вставил два куска хлеба в тостер. Затем налил себе апельсинового сока и достал ложку и нож из посудного ящика. Когда тосты были готовы, пастор положил ложку крови на хлеб и размазал ее ножом. Она намазывалась почти так же хорошо, как желе.

Как всегда, когда пастор чувствовал вкус крови, ему пришлось подавлять тошноту, но он заставил себя жевать, приказав непокорным вкусовым рецепторам игнорировать получаемую ими информацию, и попытался сосредоточиться на этом сильном и необычном вкусе.

Он сумел съесть оба тоста, не выплюнув ни единого кусочка.

После завтрака Уиллер поехал в церковь. Пять мужчин из утренней смены были наверху новой пристройки. Они монтировали каркас второго этажа, и еще до того, как повернуть за угол на улицу Эрроу, пастор увидел черные балки, смонтированные вчера, которые гордо торчали в сторону соседних зданий квартала.

Уиллер припарковался с южной стороны первоначальной церкви и вышел из машины, помахав рабочим, которые в ответ помахали ему.

Церковь Живого Христа уже обретала свою форму. Контуры вызывающей трепет структуры, вложенной в его разум Иисусом и обретшей материальную форму в набросках Коуви, уже проглядывали в возводимом здании. Основные очертания законченной церкви были уже видны в существующей сегодня конструкции. Если работа продолжится такими же темпами день и ночь, и ей ничто не помешает, если будут прибывать новые волонтеры, вполне вероятно, что церковь будет готова через две недели.

Ко времени Второго Пришествия.

Уиллер посмотрел на здание. Черный цвет церкви подошел. Он придал первоначальному зданию и пристройкам радующее глаз единообразие.

Пастор снова помахал рабочим, поднялся по ступеням, отпер дверь и вошел внутрь.

Интерьер церкви полностью трансформировался.

Уиллер постоял минутку в вестибюле, пока за ним медленно и бесшумно закрывалась дверь.

Длинных скамей больше не было. Они были разобраны, а дерево от них использовано, чтобы закрыть все окна и сделать грубые мостки над тремя большими ямами, занимавшими теперь бо́льшую часть пространства церкви. Крест все еще висел на стене за алтарем нетронутый, но на самом алтаре теперь находились мумифицированные останки трех мужчин в полулежащем положении и женщины, державшей в руках поднос, на котором находилась высушенная голова ребенка.

Женщина, очевидно, была Саломеей, державшей голову Иоанна Предтечи. Прекрасная композиция.

Уиллер сделал осторожный шаг вперед, но из темноты ближайшей ямы послышался шум ветра и звук воды. Сильный сноп света ударил из разверстой ямы, и вместе с ним вознесся Господь Иисус Христос.

Уиллер невольно сделал шаг назад. Иисус воспарил из глубин, улыбаясь. Его глаза были широко открыты, брови приподняты, а зубы красны от крови; промежутки между зубами были темными и необычно четко очерченными. Его борода была грязной, испачканной чем-то коричневым и красным, а руки Его держали тушу козла.

– Истину, истину говорю я тебе, если ты не ешь плоть и не пьешь кровь – нет жизни в тебе. – Иисус рассмеялся, Он почти что хихикал. – Но тот, кто ест плоть и пьет кровь, обретет вечную жизнь, и я воскрешу его из мертвых в Судный день. Потому что плоть – это истинная пища, а кровь – истинный напиток.

Холодок пробежал по спине Уиллера. Он узнал эти строки из Евангелия, но были пропущены слова, которые меняли смысл фраз. Какая-то частичка его сознания говорила, что Иисус не должен так действовать, но Христос посмотрел ему в глаза, и все сомнения пропали.

Стоя на мостках над ямой, Иисус поднял тушу козла к своему лицу. Он укусил животное в шею и прижал к ней свой рот до того, как полилась кровь. Уиллер увидел, как тело козла стало съеживаться и уменьшаться, его длинная шерсть шевелилась и скручивалась. Вскоре кожа туго обтянула скелет.

Иисус бросил высосанный труп в яму.

И тогда все закончилось. Он снова стал Спасителем, окровавленной бороды и зубов больше не было, дикое хихиканье сменилось выражением торжественной и полной удовлетворенности, и Уиллер упал на колени, всхлипывая от радости; он был непереносимо счастлив в присутствии Господа, которого знал и любил.

– Это мой дом, – сказал Иисус, и Его мелодичный голос эхом отдавался в голове пастора. – Я теперь живу в нем. И с этого дня и всегда службы будут проводиться снаружи. В церкви их больше не будет.

– Да, – кивнул Уиллер, соглашаясь.

– Жертвы, приемлемые и приятные Господу, будут оставлять у каждого из трех отверстий в земле.

– Да, – согласился Уиллер.

Иисус улыбнулся.

– Мы начнем наказывать грешников.

Пульс пастора участился, и все фибры его души наполнил восторг предвкушения, которого он никогда раньше не испытывал.

– Да, – сказал он.

Улыбка Христа была блаженной.

– Они все примут болезненную смерть.

– Да.

Уиллер ощутил странное возбуждение в своем паху. Иисус протянул руку, и Уиллер прошел по небольшому участку сохранившегося пола и шагнул на мостки над ямой. Посмотрев вниз, он мог видеть, что яма на самом деле была крутым тоннелем, уходившим под южную стену церкви. Он взял руку Иисуса, и глаза Спасителя сверкнули.

– Я тебе покажу мой дом. Я покажу тебе мои чудеса. Я покажу тебе страх в горсти праха.

Это звучало знакомо, подумал Уиллер. Он слышал это раньше. Это было не из Библии, из какого-то другого источника. Он старался думать, старался сосредоточиться, старался вспомнить, но у него не получалось.

А потом они спрыгнули с мостков и поплыли вниз.


– Нет, – Рич покачал головой. – Я не буду этого делать.

– Я не пытаюсь выступать в роли вашего цензора, – сказал Холлис. – Я только говорю: смягчите информацию, не делайте из нее сенсацию, отложите на время.

Рич посмотрел прямо в глаза владельцу ранчо для туристов.

– Смягчить? А вы думаете я что-то преувеличиваю или раздуваю? Вы думаете, что Клиффорд оживет?

– Я этого не говорил. Подумайте, наши бизнесы взаимосвязаны, и я подумал, что нам нужно ориентироваться друг на друга. Не выйдет ничего хорошего, если начнется паника. Как вы знаете, я самый крупный работодатель в Рио-Верди. Я нанимаю двадцать людей на полный рабочий день и еще двадцать пять на неполный. Если гости испугаются, эти люди лишатся своей работы. Я потеряю деньги и не смогу больше позволить себе размещать рекламу в вашей газете – всем тогда будет плохо.

Сью наблюдала за Ричем со стороны. Она видела, как он стиснул зубы и как напряглись мускулы на его лице.

– Итак, вы хотите, чтобы я притворялся, будто Терри Клиффорд не был убит, будто он продолжает счастливо работать в вашей конюшне и ничего экстраординарного не произошло?

Холлис улыбнулся.

– Вы вывернули мои слова наизнанку, молодой человек. Все, что я говорил: не нужно раздувать сенсацию. Не нужно давать людям повод критиковать наш город. Я имею в виду, черт побери, как вы думаете, будет выглядеть ваш брат, если в газете будет написано, что чертов психопат бегает на свободе и убивает людей?

– И высасывает из трупов кровь.

– Опять вы говорите как репортер из таблоида. Все, что я предлагаю, чтобы вы относились к уходу Терри с уважением. Проинформируйте людей о том, что он скончался, но не вдавайтесь во все эти ужасные подробности.

– Я не вдаюсь в ужасные подробности.

– С моей точки зрения, вы это делаете.

– Я – репортер. Моя работа говорить правду. Если вам станет от этого легче, сейчас октябрь, туристский сезон уже закончился, а к следующему лету все уже об этом забудут.

– О нет, не забудут.

Рич в отчаянии провел рукой по волосам.

– Кто читает газету, кроме местных жителей? Но они ведь не гостят на вашем ранчо. Боже правый, я не понимаю, почему должен это доказывать. Я издаю газету, какой бы захудалой она ни была, и когда появляются новости, я должен сообщать о них. И точка.

Голос Холлиса теперь звучал уже не так дружелюбно, а скорее жестко.

– Первая поправка к Конституции не дает вам права вредить моему бизнесу.

– Я не пытаюсь повредить вашему бизнесу. Я просто сообщаю факты. Послушайте, я мог бы использовать много надежных источников, которые хотят заявить, что вампир убил Клиффорда, Торреса и тех двух подростков. Вы хотите, чтобы я это сделал?

– Надежные источники? Кто, например? Ваш сдвинутый брат?

Рич напрягся и холодно приказал:

– Убирайтесь из редакции, немедленно.

Уходя, Холлис сказал:

– Я отзываю свою рекламу из этого паршивого листка.

– Выход там.

Редактор стоял неподвижно, глядя, как Холлис уходит. Сью вернулась к своей работе над статьей, но краем глаза она видела, что Рич так и стоит посреди отдела новостей. Она подняла голову и кашлянула, чтобы привлечь его внимание. Он повернулся к девушке.

– А вы сумеете выпускать газету? – спросила она. – Я имею в виду, без рекламы?

Рич пренебрежительно махнул рукой.

– Мы выживем. У Холлиса преувеличенное представление о собственной значимости. Его ранчо поддерживает многие бизнесы в городке, но не нас. Вот если «Башас» откажется публиковать у нас рекламу, тогда мы попадем в беду. Но «Рокинг Ди»… – Он фыркнул. – Холлис всегда скупился на рекламу в «Газетт». Мы проживем без его пятидесяти долларов в неделю.

– Хорошо.

Рич вернулся к своему столу.

– Меня расстроило то, что этот человек пытается диктовать мне, что печатать и что не печатать. – Он покачал головой. – Большинство людей не верят в свободу прессы. То есть по-настоящему не верят. Думают, будто верят, а на самом деле – нет. Людям нравится слушать и читать то, с чем они согласны. Они хотят, чтобы их собственные взгляды представлялись как факты, и не хотят, чтобы оппонентам представлялись равные возможности. Им хочется, чтобы была представлена только их точка зрения. Но сообщение фактов – это всегда правильно. Это единственное, о чем необходимо всегда помнить. Ответственность журналиста – быть объективным. Если вы представляете историю однобоко, то тем самым ограничиваете доступ людям к фактам, навязывая свою интерпретацию и свои акценты, внушая им, во что им следует верить и что есть истина. Но тогда вы не делаете свою работу.

Сью улыбнулась.

– Это вы собирались сказать в своей лекции в курсе журналистики?

– Нет. Но следовало бы.

Их взгляды встретились. Сейчас или никогда, подумала Сью. Она посмотрела на черновики со своей статьей. Девушка нервничала, ее сердце начало стучать, но ей представилась возможность, причем без специальных усилий с ее стороны, и она заставила себя действовать. Сью посмотрела на редактора.

– Это вампир, – сказала она.

Ее голос был слабым, еле слышным.

– Что?

Девушка облизала губы. Она не знала, верит ли он ей и расслышал ли то, что она сказала, но решила продолжать.

– Это вампир. Мы его называем капху гирнгси.

На этот раз он расслышал.

– Капху гирнгси.

– Это означает «вампир» на кантонском диалекте китайского.

– И эти вампиры высасывают сок из деревьев тоже, я полагаю?

Сью покраснела.

– Вы прочитали мою статью.

– Конечно. Я отредактировал ее.

– Тогда ответ – да, – сказала девушка. – Они действительно делают это.

Редактор пожевал губами, задумавшись и глядя на нее. Потом положил ручку и вздохнул. Встал, подошел ко столу Сью, пододвинул кресло и сел рядом с ней.

– Ладно, – сказал он. – Я признаю, что теперь я уже не такой скептик, как раньше. – Скрестил ноги. – Похоже, для меня пришло время послушать об этом. Расскажите мне о капху гирнгси.

Девушка посмотрела на него.

– Это не шутка.

– Я знаю.

Сью кивнула.

– Спасибо, – сказала она тихо, и начала свой рассказ.


Когда Сью приехала в ресторан, оба ее родителя и бабушка стояли перед окном и глядели на шоссе. Вид их сосредоточенных лиц рядом с приклеенной на окне печатной рекламой блинчиков с овощами и мясом и специального обеденного блюда – кисло-сладкой свинины – опечалил ее. Это не было чем-то страшным, связанным с ди лю ган, и она знала, что если бы случилось нечто по-настоящему важное, то отец позвонил бы ей в редакцию; и все же она чувствовала, что что-то не так. И вместо того, чтобы припарковать машину позади здания, она ее поставила, у тротуара перед входом.

Сью быстро вошла в ресторан – дверной колокольчик зазвенел, когда она открывала дверь, – и спросила отца:

– Что случилось? Какая-то беда?

– Джон опаздывает. Он должен был прийти сюда полчаса назад.

В ресторане были два посетителя, сидевших за дальним столом, которые то ли поздно обедали, то ли рано ужинали; они нахмурились, услышав китайскую речь.

Голос бабушки был спокоен, но глаза выдавали тревогу.

– Сегодня небезопасно. Даже днем.

Сью поглядела на бабушку, потом на мать и отца.

– Я поищу его.

– Я тоже поеду, – сказал отец. – Я хочу поехать с тобой.

Мать отрицательно покачала головой, но бабушка согласно кивнула.

– Договорились, – сказал отец.

Сью положила свою записную книжку на ближайший стол.

– Я уверена, с ним все хорошо. Он, наверное, просто задержался где-то после школьных занятий. Я не думаю, что с ним что-то случилось.

Ни родители, ни бабушка ничего не ответили. Через несколько минут они уже отъезжали: отец был за рулем. Они двигались в обратном направлении по тому пути, которым Джон обычно возвращался из школы. Медленно проехали по парковке у магазина «Башас» – Сью при этом внимательно осмотрела тропинку, которая шла по незанятой земле между торговым центром и рестораном. Они даже проехали мимо закусочной «Дэйри куин» и винного магазина на тот случай, если Джон зашел туда перекусить или попить. Но не увидели там ни Джона, ни других школьников.

Что-то случилось. Они поехали по улице Окотилло к школе.

Там в этот день был футбольный матч: местная команда играла с командой из города Глоуб. В прохладном воздухе пустыни звенели доносившиеся со стадиона голоса болельщиков. Сью удивило, что некоторые люди в городке все еще живут обычной жизнью, что они не знают или не беспокоятся о капху гирнгси, и хотя ей было известно, что незнание на самом деле вовсе не благословение и если не знать о сложившейся ситуации и не принимать мер предосторожности, то это может привести к смерти, она не могла не завидовать этим ни о чем не догадывающимся людям.

Ее отец остановился на школьной парковке. Там стояли два запыленных автобуса, еще несколько автомобилей, но в целом машин было гораздо меньше, чем обычно. Капху гирнгси добился своего. Мог ли Джон отправиться на игру? Сью считала, что это маловероятно. Брат не любил спорт, не участвовал раньше в школьных мероприятиях, а если и хотел заняться чем-то с друзьями после школьных уроков, то всегда звонил домой. Тем не менее она поделилась своими сомнениями с отцом, который быстро припарковался на одном из свободных мест.

– Мы поищем его, – сказал он. – Может быть, он здесь.

В его голосе было больше надежды, чем убежденности, и эта нотка надежды, смешанной с отчаянием, в голосе отца заставила Сью вздрогнуть. Брата могли убить. Или похитить и отдать капху гирнгси.

Может быть, она никогда больше не увидит его живым.

Девушка ощущала не гнев, а испуг, опустошенность и усталость.

– Сью.

Это был шепот: слабый, едва слышный. Источник был где-то поблизости, но, если бы он прозвучал на секунду раньше, то на фоне криков футбольных болельщиков она бы его не расслышала.

Ее отец уже поднимался по разбитым бетонным ступенькам, которые вели к спортивному залу и футбольному полю. Сью хотела было окликнуть отца, но не решилась, потому что боялась не расслышать голос, если он снова ее позовет. Девушка неподвижно стояла рядом с машиной.

– Сью! – снова окликнули ее; голос был слабый, почти шепот, но знакомый.

Нахмурившись, Сью направилась к мусорным контейнерам, стоявшим у низкой кирпичной стены на расстоянии в несколько парковочных мест. Ей показалась, что она заметила какое-то движение в тени между синими металлическими стенками двух контейнеров, и девушка осторожно пошла к ним.

– Сью!

Это был Джон. Теперь Сью его увидела: он сидел, опершись на стенку ближайшего к ней контейнера.

– Отец! – позвала Сью.

Она не стала проверять, услышал ли ее отец, а бросилась в промежуток между металлическими контейнерами. Джон сидел, но не прямо, а почти в позе эмбриона, опустив голову на колени. Его лицо было лилово-красным, под глазами были синяки, разбитые губы распухли, из носа текла кровь. Засохшая кровь была также на его разорванной футболке; штаны были не застегнуты, потому что клапан ширинки отсутствовал. Сью опустилась на колени рядом с братом, ей было до боли жаль его и хотелось плакать, и еще ей хотелось ударить кого-нибудь; и еще она желала, чтобы все это произошло с ней, а не с братом. Она еще никогда не видела кого-то из членов своей семьи раненым или испытывающим сильную боль, поэтому ей было особенно тяжело.

– Что случилось? – спросила она.

Джон снова ответил шепотом, и она поняла, что он с трудом может шевелить своими разбитыми губами.

– Они избили меня. Они сказали, что бог велел им сделать это. Они сказали, что бог не любит… китайцев.

Ее отец подбежал к ним, опустился на колени рядом с Джоном, взял мальчика под мышки и посадил его прямо.

– Китаёза, – сказал отец на английском. – Они говорили «китаёза».

Это было утверждение, а не вопрос. Джон утвердительно кивнул.

Сью подумала о пасторе Уиллере, и у нее похолодело внутри.

– Кто это был? – спросила она.

– Я занимаюсь вместе с ними физкультурой. Буч, Джей Ди, Рик и Мария.

Он заплакал.

– И Расс, и Ким, и мистер Питерс.

– Твой учитель?

Джон утвердительно кивнул, вытирая глаза и морщась от боли, когда его пальцы прикасались к синякам.

Крики футбольных болельщиков теперь уже не казались такими уж нормальными и безопасными.

– Руки у тебя не сломаны? – спросил мальчика отец на китайском. – А с ногами все в порядке? Ты можешь идти?

Джон утвердительно кивнул.

– Пить, – сказал он. – Я хочу пить.

– Мы отвезем тебя домой.

– Может быть, лучше отвезти его в больницу? – предложила Сью.

– Твоя бабушка сможет о нем позаботиться. Я теперь не доверяю больнице.

Сью кивнула. Убежденность слов отца напугала ее. Несмотря на все то, что она сказала бабушке, утверждая, что их семья должна стать более открытой, больше общаться, больше говорить с людьми, она поняла, что тоскует по тем дням, когда ее отец был непоколебимо уверен в себе. Ее успокаивало то, что родители представлялись ей надежным островом в бурном житейском море. Возможно, было нечестно, что мать и отец скрывали от нее свои мысли, сомнения и страхи, но это делало Сью увереннее, поскольку она знала, что у нее есть надежная поддержка дома. Теперь все стало неустойчивым, и это пугало ее.

Отец дал ей ключи и велел вести машину. Она поспешила к «универсалу» и подогнала его поближе к мусорным контейнерам. Отец помог Джону сесть на заднее сиденье и сам сел рядом с ним, после чего Сью выехала с парковки.

– Мы поедем домой или в ресторан? – спросила она.

– В ресторан, – сказал отец. – Заберем твою бабушку и тогда уже поедем домой.

– Мне холодно, – Джон сказал это очень тихо, и Сью пришлось прислушиваться, чтобы понять его.

– Закрой окна, – приказал ее отец.

Сью нажала на подлокотнике водительского кресла кнопку, контролировавшую все окна. Затем замедлила ход, просигналила и выехала на шоссе.

– Почему они избили тебя? – спросила она у брата. – Была какая-то причина?

– Я говорил тебе, – прошептал он. – Они сказали, что бог не любит китайцев.

– И всё? У тебя до этого не было с ними какого-то спора?

– Мистер Питерс сказал мне, чтобы я не носил нефрит.

Сью посмотрела на брата в зеркало заднего вида.

– У тебя его и нет.

– Они украли мое кольцо.

У Сью пересохло во рту.

– Мы найдем еще нефрит, – быстро сказал отец; казалось, он сказал это скорее себе. – С тобой все будет нормально.

Остаток пути они ехали в молчании, единственным звуком было громкое и неровное дыхание Джона.

В ресторане не было посетителей, когда они туда приехали, а мама с бабушкой ждали их на улице перед зданием. Сью выскочила из машины и открыла дверь для отца, который помогал выйти Джону.

– Его избили, – сказала она. – И забрали его нефрит.

– Оставьте его в машине! – приказала бабушка. – Мы должны отвезти его домой. Немедленно. Он под сильным влиянием. Мы должны найти для него нефрит и закрыть его окно ивовыми ветвями для защиты.

– Он может взять мой нефрит, – сказала Сью.

– Я не ношу ожерелья, – прохрипел Джон.

– У меня есть кусок нефрита в моем комоде, – сказал бабушка.

– Я хочу серьгу.

Сью поймала себя на том, что улыбнулась, несмотря на печальные обстоятельства.

– Что бы ни происходило, ты все тот же нахал.

– Я закрою ресторан и повешу объявление, – сказал отец.

Сью уставилась на него. Ресторан еще никогда не закрывался в другой день, кроме понедельника. Даже болезнь не могла изменить этот порядок.

Бабушка согласно кивнула.

– Давайте отвезем его домой.


Жалобы против строящейся церкви за последние два дня достигли пика – после того как прибыли три грузовика с новыми строительными материалами из Глоуба. Так что Роберт волей-неволей должен был отправиться сегодня утром в церковь Уиллера и поговорить с ним, хотя никакого удовольствия мысль об этом ему не доставляла и он всячески старался отложить этот визит.

Роберт остановился около кондитерской «Донат Хат», чтобы позавтракать, и купил там глазированный пончик и кофе, перед тем как отправиться в участок.

Он остановился на парковке одновременно с отцом Мартинесом.

– Шеф Картер! Мне нужно поговорить с вами!

Роберт захлопнул дверь патрульной машины, проглотил последний кусочек пончика и запил его остатками кофе, пока католический священник шел к нему. Он кивнул.

– Чем я могу вам помочь, святой отец?

Было очевидно, что священник возбужден; его лицо покраснело, он вспотел и с трудом переводил дыхание, остановившись перед Робертом. Он прижал одну руку к своей груди, а другой сделал знак, прося минутку подождать, пока сможет отдышаться. Постоял несколько секунд согнувшись, потом выпрямился.

– В чем дело, святой отец?

Священник глубоко вздохнул.

– Черная церковь.

Роберт неопределенно кивнул, тщательно стараясь сохранить нейтрально-равнодушное выражение на лице. Он думал, что это должно произойти, и ожидал, что лидеры традиционных религиозных деноминаций скоро начнут действовать. Роберт предвидел, что у них появятся проблемы с церковью Уиллера – религиозные проблемы, а не только те, что связаны с шумом и беспокойством. И когда он увидел, как день ото дня растет черная церковь, то ожидал протеста.

Роберт только удивился, что перед ним стоит именно отец Мартинес. Католический священник был одним из наиболее либеральных и толерантных религиозных деятелей в городке, и начальнику полиции представлялось, что первыми будут протестовать проповедники-баптисты или пятидесятники.

Отец Мартинес посмотрел ему в глаза.

– Это работа дьявола.

Роберт переступил с ноги на ногу.

– Послушайте, святой отец. Я знаю, что вам это не нравится – как и мне, кстати сказать. Но у Уиллера есть право на собственные убеждения.

– Это не только его убеждения, – сказал священник, его взгляд был твердым. – Я видел, как он говорил с одним из подручных сатаны.

– Да полно вам, святой отец…

– Я говорю не фигурально и не метафорически. Я видел, как он говорил с демоном. Буквально. Он стоял и говорил с одним из отродий сатаны. – Его голос дрогнул. – Но при этом он называл его Господом.

У Роберта волосы встали дыбом и мурашки побежали по телу, но причиной этого был вовсе не утренний холодный воздух.

– Черная церковь – богохульство, – сказал священник. – Это факт. Но я признаю ее право на существование. Я также понимаю, что мистер Уиллер утверждает, будто он говорил с Иисусом Христом – некоторые члены моей конгрегации даже перешли в его церковь, поверив этому утверждению. Это оскорбляет меня, и я испытываю гнев, но опять-таки это его право. Я не буду судить о его делах. Однако терпимость к взглядам других, какими бы извращенными или оскорбительными они ни были, не означает, что я могу пассивно ждать, когда на моих глазах торжествует воля сатаны. Мой долг священника, католика, человека – бороться со злом.

– Что вы, как вам показалось, видели?

– Это не то, что мне показалось, это то, что я на самом деле видел. Я шел к церкви Святой Марии сегодня утром перед рассветом, как делаю всегда; но, когда я проходил мимо черной церкви, я услышал голоса. Два голоса: мистера Уиллера и второй – странный и ноющий. Ноющий голос произнес что-то, чего я не смог разобрать, и тогда мистер Уиллер сказал: «Ты – путь и свет». Я не мог этого проигнорировать. Я был в том месте, где новая часть церкви находится близко к тротуару, и увидел луч зеленого света, пробивавшийся в щель между двумя секциями стены. Я подошел и заглянул в щель.

Источником света оказался демон. Он был окружен зеленоватым свечением, а Уиллер стоял перед ним на коленях и молился ему. Он называл демона «Иисусом», и на его лице был восторг. Но демон не смотрел на него. Он уставился на меня через щель в стене. – Отец Мартинес содрогнулся. – И улыбался мне.

– Как он выглядел?

– Он был грязным. Низкого роста, почти карлик, и ужасно уродлив. Он выглядел… он напомнил мне существо, которое я часто видел во сне, когда был ребенком, – монстра из кинофильма. – Священник покачал головой. – Я бежал всю дорогу до своей церкви Святой Марии и заперся там. Я молился, чтобы Господь дал мне силы и наставление. Я молился три часа. Потом пришел сюда, к вам.

Роберт понимающе кивнул, хотя у него не было никаких идей относительно того, как отнестись к тому, что он услышал. Он не думал, что отец Мартинес лгал, но история, рассказанная священником, не казалось ему реальной. Ему трудно было поверить в нее, потому что у начальника полиции сложилось такое ощущение, будто ему только что пересказали сюжет книги или фильма, и ему пришлось заставить себя притворяться, что он воспринимает рассказ священника серьезно.

– Послушайте, – сказал Роберт, – я собираюсь поговорить с Уиллером сегодня утром. Вы можете ко мне присоединиться и задать ему вопрос об этом демоне.

– О нет. Я не могу вернуться туда.

– Ну и что же вы тогда хотите, чтобы я сделал?

– Убейте его.

Роберт моргнул.

– Что?

– Убейте мистера Уиллера. Пустите мерзавца в расход. Отрежьте ему голову.

Роберт уставился на отца Мартинеса, совершенно потеряв дар речи. Он мог бы подумать, что ему просто привиделось то, что он сейчас увидел и услышал, если бы не убежденность священника в том, что он сказал, и абсолютно серьезное выражение его лица.

– Принесите мне его голову на блюде.

Роберт напрягся.

– Если это шутка…

– Подручные сатаны – это не шутка.

Начальник полиции не знал, что сказать, как реагировать.

– Вы можете застрелить его, если придется. Но самое важное – отрезать ему голову. Вы должны отрезать ему голову.

Роберт изумленно уставился на священника.

– Святой отец, я боюсь, что наш разговор закончен. Я не знаю, серьезно ли вы все это говорили, но если серьезно, то вам нужна помощь, и это не та помощь, которую вам может оказать полиция.

– Вы с ним заодно, – крикнул священник, и в его голосе одновременно слышались и обвинение, и удивление. – Вы участник этого! Вы пособник дьявола!

Роберт уже пошел было к участку, но вдруг обернулся.

– Если вы немедленно не уйдете, я буду вынужден вас арестовать. Вы меня понимаете? Я собираюсь сегодня утром говорить с пастором Уиллером. Я спрошу его о вашем демоне, если хотите. Но если он не нарушил законов, никаких действий не последует. И уж конечно, никаких убийств.

Роберт смотрел на отца Мартинеса, пока тот не повернулся и не ушел. Потом он направился в полицейский участок.

Синдром Медузы. Ему нужно позвонить Джекобсону и узнать, выяснил ли психиатр, что именно видел Майк Виджил. И нужно будет снова расспросить Вудса о вампирах.

Через два часа Роберт остановился перед церковью Уиллера.

Он вышел из машины, и, поправив свой ремень, подошел к тому месту, где на черных стендах висели разрешения на перестройку церкви. Он прочитал фотокопии официальных документов и покачал головой. Все, похоже, было в порядке, но он не мог понять, как пастору удалось так быстро получить разрешение от комиссии округа по планированию. Черт побери, он сам два месяца назад подал в эту комиссию запрос о разрешении расширить старое здание тюрьмы, но, хотя полицейское управление было государственным учреждением и предполагалось, что его запросы имеют приоритет, комиссия до сих пор не рассмотрела его вопрос.

– Воля Господа.

Роберт поднял голову и увидел пастора Уиллера, глядевшего на него со ступеней церкви. Слова пастора были настолько созвучны его собственным размышлениям, что у Роберта создалось впечатление, будто Уиллер читает его мысли.

Пастор улыбнулся. Эта улыбка вызвала у Роберта неприятное чувство. Он всегда считал пастора самодовольным человеком, и его раздражала снисходительная манера Уиллера общаться с людьми. Но сейчас в улыбке пастора появилось что-то еще. Жестокость и злорадство. Как будто Уиллер уже больше мог не беспокоиться о законах и правилах материального мира, поскольку он был убежден не только в том, что ему открылась Истина, но и Господь пообещал ему, что будет его личным телохранителем.

Роберту хотелось знать, действительно ли священник думал, что говорил с Иисусом Христом.

Да, подумал он, глядя на лицо Уиллера, он в этом уверен.

Роберт посмотрел на тротуар, чтобы определить, насколько близко новая пристройка подходит к границам общественной собственности и где именно находился отец Мартинес, когда заглянул в церковь и увидел демона.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, шеф Картер?

Роберт снова посмотрел в лицо священнику и еще раз поправил ремень с кобурой, тяжесть которой придала ему уверенности. Он кивнул в знак приветствия и пошел по грязному тротуару к ступеням церкви.

– На самом деле можете. У меня в последнее время появилось несколько жалоб от ваших соседей. Как, я уверен, вам известно, некоторым из них совсем не нравится, что ваша стройка продолжается днем и ночью.

Уиллер продолжал улыбаться.

– Продолжайте.

– Ну, я просто подумал, что вы могли бы прекратить стучать и пилить после шести или семи вечера в знак вашей доброй воли. Здесь, рядом с церковью, живут усердно трудящиеся христиане, которым нужно высыпаться по ночам.

– Христиане? Если они хорошие христиане, то поймут важность строительства церкви Живого Христа. И будь они хорошие христиане, вызвались бы помогать мне в строительстве во славу величия Господа вместо того, чтобы создавать препятствия на его пути.

Этот ход дал обратный эффект, но Роберт старался говорить спокойно и дружелюбно, приветливо улыбаясь.

– Это, может быть, и верно, преподобный, но я думаю, что у них справедливая просьба.

– Разве это справедливо – пытаться препятствовать воле Господа?

– Я уверен, что и вашим волонтерам нужен отдых.

– Им и цвет не нравится, не правда ли? Тем людям, которые жалуются? Им не нравится цвет, который Господь наш Иисус Христос избрал для своей церкви?

Роберт посмотрел вниз на тротуар.

– Мне об этом неизвестно.

– Черный – это любимый цвет Христа. На небесах его покои угольно-черного цвета. Там есть величественное черное здание, в котором живет Господь.

Роберт покачал головой.

– Послушайте, я очень прошу вас – в знак доброй воли, так сказать – прекратить этот ночной шум. Ваши люди по ночам могут красить и выполнять другую тихую работу. Просто перестаньте стучать, и пилить, и вообще шуметь, скажем, от восьми вечера до шести часов утра.

– Нет. Я боюсь, что строительство дома Христа нельзя отложить для удобства неверующих.

– Я не хочу бороться с вами, преподобный.

– Так и не делайте этого.

– Я могу оштрафовать вас за нарушение тишины, как вам известно, если вы не хотите договориться по-доброму. Впрочем, надеюсь, что до этого не дойдет. Но у людей, живущих в этой округе, тоже есть свои права. Что нам нужно, так это прийти к какому-то компромиссу, найти способ удовлетворить обе стороны.

– Есть только одна сторона. И если вы попытаетесь задержать строительство этой церкви хотя бы на минуту, я подам судебный иск с жалобой на притеснения со стороны вас, а также управления полиции и городских властей.

Роберт начал подниматься по ступеням.

– Я не знаю, кем вы себя…

– Вы ступили на мою землю, – сказал Уиллер. – Убирайтесь с моей собственности. У вас нет ордера.

Роберт смотрел на него, не веря своим глазам.

– Это церковь.

– Это моя церковь. Это не общественная собственность.

– Иисус Христос.

Лицо пастора стало красным как помидор. Он повернулся и ушел в здание, не сказав ни слова, громко захлопнув за собой дверь и заперев ее. Роберт подождал несколько минут на тротуаре, а не на церковной собственности, но, когда стало ясно, что Уиллер больше не выйдет, он вернулся к патрульной машине.

Если этот сукин сын предпочитает жесткие действия, он их получит. Больше не глядя на церковь, Роберт сел в машину и быстро уехал.


Рич пришел после четырех. Он привел с собой Анну и оставил ее в приемной, где ею занялись Ли-Анна и Джад, а потом прошел в кабинет Роберта.

Тот изучал индекс книги «Вампир: его друзья и родня». Он посмотрел на Рича, устало улыбнулся и закрыл книгу.

– Как идет новостной бизнес?

– Все еще успешно. – Рич кивнул на стопку книг на столе брата, усаживаясь на подоконник. – Что это за книги?

– Я читал о вампирах. – Роберт криво улыбнулся и взял верхнюю книгу из стопки. – Надеялся, что узнаю что-то. Но по большей части все это чепуха. Там есть кое-какие исторические сведения, но в основном это рассуждения профессоров филологии о «метафоре вампира», объясняющие, что в основе притягательности вампиров лежит секс. Причина того, что людей столетиями интересовали вампиры, заключается в том, что они сексуальны. Вампир представляет подавленную сексуальность – ну, ты знаешь… – Роберт покачал головой.

– Но настоящие вампиры совсем не сексуальны, не правда ли?

– Слово «сосать», может, и звучит сексуально, когда ты читаешь его, но когда ты находишь чье-то тело, из которого высосаны все жидкости, это не эротично, это просто чертовски страшно. – Роберт бросил книгу на стол. – Профессора филологии. Литературные критики. Кто эти люди и почему они не используют хотя бы капельку здравого смысла?

– Если сосать кровь – это сексуально, значит, у них возникает эрекция, когда они случайно порежут щеку во время бритья? Ну а женщины загораются страстью, если поранят палец, шинкуя овощи? Иисусе, а что же тогда происходит с донорами во время кампаний по сдаче крови? Там должны быть сплошные оргазмы. – Он фыркнул. – И кто воспроизводит раз за разом все это дерьмо?

Рич улыбнулся.

– Они рассуждают о вампирах в литературе, а не в реальной жизни. Они не знают о том, каковы вампиры в реальности.

– А в реальности вампиры существуют. Это ведь не метафоры бегают здесь на свободе и высасывают кровь из людей. – Роберт отодвинул стопку книг в сторону и встал. – Нам нужно убить этого мерзавца, а не интерпретировать его суть. Я получил больше информации о вампирах из фильмов-ужастиков, чем из большинства этих книг.

– В одном они правы, – сказал Рич. – В вампирах есть притягательность. Но это не секс. Это не имеет ничего общего с эротикой, подавленными желаниями, запретной любовью или с чем-то в этом роде. – Он указал из окна на черную церковь, возвышавшуюся над другими зданиями. – Это то же, чем привлекает людей религия. Шанс жить вечно. Гарантия, что твое сознание переживет твою смерть.

– Что мы можем сделать с этой халабудой? – Роберт подошел к окну и присоединился к брату. – Я не могу получить ордер, потому что для него не найти правдоподобного обоснования. Судья Симмонс сказал, что Конституция гарантирует свободу религии и проповедник может строить такую церковь, какую он хочет. Он смотрел мне прямо в глаза и говорил, что проповедник должен иметь возможность делать это, не опасаясь, что полиция будет ему досаждать.

– Он прав.

– Я знаю, что он прав. Но это меня бесит. – Роберт покачал головой. – Возможно, нам следует просто сжечь это чертово место.

Рич улыбнулся.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что подумали бы люди, если бы подслушали нашу беседу? Я имею в виду, вот мы с тобой – начальник полиции и редактор газеты – обсуждаем, как поджечь церковь.

– Я ведь не всерьез.

– Я знаю. Но все равно странно, что люди с нашим положением в обществе это обсуждают.

– Мы были братьями еще до того, как получили эту работу. Мы говорили как братья, а не как полицейский и репортер.

– Забудь об этом, – сказал Рич. – Это было всего лишь моим наблюдением. Черт побери, ты какой-то раздражительный сегодня.

– Вампир убивает тут, у нас, людей. Так чего ты ожидал?

– Ты знаешь, я думал сегодня днем о том старом городе-призраке рядом с шоссе, ведущим в Глоуб.

Роберт нахмурился.

– Какой город-призрак? Те четыре развалюхи у дороги?

– Да, я имел в виду, что у того места нет названия. Никто не знает кого-либо, кто жил там и почему они ушли оттуда.

– Ну, таких маленьких городков-призраков полно по всему Юго-Западу. Городишки, о которых никто ничего не знает, которые просто исчезли. Я подумал, может быть, по ним можно проследить целый маршрут через всю страну, скажем, до Роанока [17].

– Ну, это ты хватил.

– Разве? У нас здесь вампир, который живет неизвестно сколько столетий. Ему нужно было где-то кормиться все эти годы. Ты думаешь, что нелогично было бы предположить, что он перемещался? Ты думаешь, он все это время был в Рио-Верди?

– Все эти годы… – Рич вздохнул. – Тут поневоле испугаешься, правда?

– Без сомнений.

– Может быть, он не такой древний. Может быть, он только недавно создан.

– Тогда где вампир, создавший его? – Рич посмотрел в окно. – Как бы то ни было, есть тут у нас один древний…

– Вампир?

Рич пожал плечами.

– Я думаю, да. Знаешь, я говорил со Сью Винг, и она мне рассказала о китайских вампирах. Они называют их капху гирнгси.

– Кап-ху-гирн-гси? Как это пишется?

– Не знаю. Но китайцы считают, что вампиры не боятся чеснока – они боятся ивы. И отпугивают их нефритом, а не крестами.

– Я подумывал о том, чтобы мои люди носили кресты. На всякий случай.

– Возможно, тебе стоит посоветовать им также носить с собой нефрит. Это не повредит.

– Сколько всего существует в мире разных легенд о вампирах?

– Кто знает… Я попросил Сью написать тематическую статью о вампирах и рассказать людям, как они смогут защитить себя от английских, китайских и любых других вампиров, которых она только сумеет раскопать.

– Статья о вампирах в газете?

– Это тематическая статья. В ней будет представлено интересное обсуждение иностранных обычаев и представлений, но я уверен, что здесь найдется много людей, которые будут благодарны за эту информацию, представленную под практическим углом. Люди встревожены.

Роберт облокотился на стол.

– Расскажи мне об этом.

Рич немного помолчал.

– Вот причина, по которой я зашел к тебе: думаю, что нам нужно обсудить это на заседании городского совета в следующий четверг. Проблема становится слишком серьезной. Я думаю, нам нужно что-то вроде… плана гражданской обороны. Нам нужно ее организовать. Мы никуда не придем, если будем просто ждать, пока вампир нападет снова. Нам нужно действовать, а не реагировать. Нужно попытаться что-то сделать до того, как еще кого-нибудь убьют.

Роберт кивнул.

– Ты прав. Я тоже думал об этом. Вудс говорил со мной на эту тему неделю назад, но я был тогда так занят телами на кладбище и расследованием бредовых телефонных звонков, что у меня не было времени все это обдумать. Я, наверное, за последние две недели спал не более десяти часов. – Он посмотрел на брата. – Ты хочешь подготовить презентацию?

– Конечно.

– Мы сделаем ее вместе. Это придаст ей больше веса. – Роберт прочистил горло. – У тебя есть крест?

Рич отрицательно покачал головой.

– Нет. Хотя я уверен, что он есть у Кори.

Роберт подошел к своему столу, открыл верхний средний ящик, достал из него тонкую золотую цепочку с висящим на ней распятием и бросил ее брату.

– Вот. Возьми. Я найду еще.

– Я уверен, что Кори…

– Эта для тебя. Достань еще для Кори и Анны, если у них нет. Купи также нефрит, раз уж ты этим занялся. Сходи в ювелирный магазин Фрица. Запиши это на мой счет, если у тебя трудно с деньгами. Фриц обязан мне за одну услугу.

Рич пристально посмотрел на брата, затем медленно кивнул и сказал:

– Спасибо.

Роберт закрыл ящик, но не посмотрел Ричу в глаза.

– Просто сделай это.


Что она вообще здесь делает?

Шелли глядела через лобовое стекло микроавтобуса на дом Сью. На боковой стороне дома светилось квадратное окошко туалета, но все остальные окна были темны. Сью и остальные члены семьи спали как убитые. Спящие. Убитые.

Шелли поежилась.

– Сколько времени? – спросил мистер Хилман, смотритель кладбища.

Позади нее кто-то завозился.

– Час тридцать, – сказал мистер Граймс.

Шелли обернулась и посмотрела на двух мужчин и на силуэты других людей, находившихся внутри микроавтобуса. В нем чувствовалась атмосфера радостного возбуждения, и хотя Шелли тоже ее ощущала, хотя у нее ускорился пульс и ей не терпелось выйти и приступить к работе, она чувствовала, что все они были как-то уж слишком возбуждены и взвинчены и могут сегодня зайти слишком далеко. Это пугало ее. Это сильно пугало ее.

Все началось достаточно невинно. В прошлое воскресенье она пошла в церковь Святой Троицы. До нее доходили разные слухи и пересуды, и ей стало интересно. Служба проводилась снаружи, на свободном участке позади церкви, и там было более ста людей, сидевших на скамейках, складных стульях, одеялах и просто на камнях.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как она была на религиозной службе, и Шелли не знала, что подвигло ее посетить эту. Она помнила, что церковь была пресным и довольно скучным местом – как документальный фильм: ты знаешь, что он хороший, но не получаешь никакого удовольствия.

Но от проповеди Уиллера она получила удовольствие.

О да, она ей очень понравилась.

Проповедник все ей растолковал. Ее темой были не притчи из прошлого, не библейские истории, которым две тысячи лет. Он говорил о настоящем. И о будущем. Это был разговор о грядущем мире, который заворожил ее… не только ее, но и других людей, которые сидели там, не обращая внимания на холодный пустынный воздух, увлеченные проповедью. Пастор Уиллер не говорил банальности, не делал смутных прогнозов об отдаленном будущем. Он говорил конкретно, объясняя, что Иисус все начнет сначала – сокрушит католиков, похоронит баптистов, раздавит методистов. Иисус любит кровь, говорил проповедник, и вкус человеческой плоти. Христос будет пировать, поедая тела усопших, в том числе и испорченные тела нечестивых, и очистит землю. Их выброшенные кости будут лежать вдоль шоссе 370 – границы пути праведников, который ведет через безжизненную пустыню к церкви Живого Христа.

Людей, сидевших рядом с ней, проповедь по-настоящему захватила, они кричали «аллилуйя» и «слава Иисусу!», и Шелли кричала тоже. У нее раскрылись глаза, будто она просто существовала как-нибудь двадцать два года своей жизни, но сейчас, наконец, получила приглашение в настоящую жизнь. Все непонятные слова, все фрагменты и осколки мыслей, которые Шелли узнала и усвоила за эти годы, вдруг встали на свои места, как фрагменты головоломки, и она вдруг поняла, зачем родилась и зачем пришла сюда.

Служить Господу Иисусу Христу.

И Иисус будет среди них на следующей неделе.

После проповеди Шелли осталась среди прихожан; она никого из них не знала, но хотела со всеми познакомиться. Она заметила мистера и миссис Граймс, в магазине которых, «Ранч Маркет», не раз бывала, и пошла к ним. Они разговаривали с группой из пяти или шести других мужчин и женщин, и все повернулись к ней, когда она к ним подошла.

– Иисус ненавидит китаёз, – сказала миссис Граймс. – Пастор сказал на прошлой неделе, что Господь ненавидит этих косоглазых язычников.

– Да, – сказала Шелли, кивая. Она не знала, почему согласилась с этим, – просто чувствовала, что это правильно.

– Вы хотите помочь нам выкурить их? – спросил другой мужчина и усмехнулся.

Было что-то заразительное в его ухмылке, и Шелли тоже улыбнулась ему. Он показался ей знакомым, и она знала, что видела его где-то в городе.

Мистер Граймс одобрительно кивнул.

– Тогда вы с нами.

Шелли осмотрелась и заметила, что вся конгрегация разбилась на небольшие группы из десяти-одиннадцати человек каждая. Все они что-то оживленно обсуждала. Они тоже обдумывали сходные планы?

Это было возможно. Неисповедимы пути Господа.

Низенький лысый мужчина с кудрявой седой бородой почесал свою обветренную грубую щеку.

– Я могу достать бензин, – сказал он. – Но как мы его подожжем?