Book: Принцип Полины



Принцип Полины

Дидье ван Ковеларт

Принцип Полины

Однажды писатель Куинси покупает на букинистическом развале свой дебютный роман, написанный много лет назад. Он открывает книгу и видит там посвящение — Полине и Максу. И Куинси замирает: эти двое были целой эпохой в его судьбе, по сути, они были его жизнью. Сколько же лет утекло. Он только-только издал свою первую книгу. Полина была студенткой. А Макс… Макс сидел за решеткой — в тюрьме, где Куинси и предложили провести первые в его жизни литературные чтения, и куда так желала проникнуть Полина. В тот день их судьба была решена — они стали продолжением друг друга. Это роман о том, что порой дружба бывает сильней любовной лихорадки, а верность может привести на самый край пропасти. Изобретательная, местами неудержимо забавная и очень романтичная история — гимн любви и дружбе, которые порой неразличимы.

Дидье ван Ковеларт — лауреат Гонкуровской премии и ряда других литературных премий. Это один из наиболее известных современных французских писателей. При всей внешней легкости романы ван Ковеларта — утонченная литературная игра в истинно французском стиле, элегантная и непредсказуемая. Ковеларт работает на стыке массовой и большой литературы, постоянно играет с формами и стилями. Каждый новый его роман совершенно непредсказуем, а потому интересен. Одно из главных достоинств книг ван Ковеларта заключается в том, что они, по сути, создают образ современной Франции. При этом легкий стиль его произведений прекрасно уживается с постмодернистской литературной игрой, обращенной к читателю более искушенному. В своем новом романе «Принцип Полины» писатель выводит эту постмодернистскую игру на новый уровень. Взяв традиционный для французской литературы сюжет с любовным треугольником, он полностью переиначивает его, заставляя по-новому взглянуть по-новому на банальную ситуацию. Он выкручивает ее в разные стороны, предлагает посмотреть с неожиданных ракурсов и, в конце концов, приходит, к парадоксальному финалу.

Непринужденный, легкий роман ван Ковеларта — это изощренная игра, притворяющаяся массовой литературой, которая в свою очередь рядится в постмодернистские одежки. «Принцип Полины» — это принцип зеркал, которые герои показывают друг другу и читателю, предлагая увидеть то, что простым взглядом не уловить. Идеальный образец литературы живой, легкой в чтении, но совсем непростой по сути. Перевела книгу одна из лучших переводчиц с французского — Нина Хотинская.


Принцип Полины

Дидье ван Ковеларт начал писать ещё восьмилетним мальчиком. Он рассылал свои произведения во многие издательства, однако никто не принимал юный талант всерьёз. И первую книгу ван Ковеларт выпустил в весьма престарелом возрасте — в 22 года. Роман имел огромный успех, получил премию Фонда дель Дюк, и писательская карьера Дидье ван Ковеларта стартовала. Дело происходило в 1982-м году. С тех пор он написал больше двадцати романов, получил немало премий, в том числе самую престижную — Гонкуровскую — и стал одним из самых известных французский писателей. Среди своих учителей ван Ковеларт числит Марселя Эме и Ромена Гари. Он обожает экспериментировать со стилями и формами. В 2009 году он даже написал особый роман — для мобильного телефона, читатели получали короткие главки в виде смс. Его новый роман «Принцип Полины» стал бестселлером во Франции. Дидье ван Ковеларт — истинное воплощение Франции: красивый, элегантный, умный, легкий и парадоксальный.


Подобно многим молодым людям, которым некомфортно в реальной жизни, я сделал попытку прожить другую на страницах романа.

Задуманная как событие в литературе, моя первая книга «Энергия земляного червя» разошлась в девятистах четырех экземплярах. С половиной. Я только что купил подержанный томик у букиниста на набережной за полцены. Не сказать чтобы моя популярность выросла за минувшие двадцать лет.

Пожелтевшее издание с загнутыми, потертыми страницами, в пятнах птичьего помета. Каждый день я прохожу по этому тротуару и никогда его здесь не замечал.

— Очень хороший выбор, — говорит букинист.

Он не узнал меня. Естественно. Мало кто сегодня ассоциирует лицо с именем — тем более моим: Куинси Фарриоль. Оно совсем на меня не похоже. «Имя ему выбрал папа», — твердила мать все мое детство в Лотарингии, когда я нес его, как свой крест. Заведующий секцией в «Кастораме» и безоговорочный фанат Куинси Джонса, отец назвал меня в честь знаменитого джазиста: это имя-де обеспечит мне музыкальный слух и принесет счастье в жизни. Отца убила током елочная гирлянда в год, когда мне исполнилось семь. Куинси, я — это даже трогательно. Я бел, как червь, похож на служащего похоронного бюро, люблю только тишину, и случаются со мной одни лишь неприятности. Это и стало темой моего первого романа.

Когда он вышел, люди думали, что я взял псевдоним. Я не опровергал, чтобы не выглядеть совсем уж смешным. Как будто выбрать самому столь дурацкое имя лучше, чем носить его от рождения. Вот такой я. «Интроверт, склонный к самобичеванию», как написал литературный критик «Репюбликен Лоррен» в единственной статье, которой я в ту пору удостоился как уроженец Тионвилля.

— Вы не прогадали, — говорит мне букинист, отдавая сдачу. — Он с дарственной надписью.

Я киваю. Наверное, экземпляр для прессы, сбагренный журналистом с моими «сердечными чувствами» в придачу. Лучше спрятать его от любопытных глаз, чтобы сберечь остатки самолюбия.

— Давно он у вас? — спрашиваю я.

— Только что получил. За ту же цену имеется Поль Гют[1] с дарственной надписью Мишелю Друа[2].

— Нет, спасибо.

Отойдя на несколько шагов, я открываю томик: мне любопытно, кто же тот счастливый адресат моего былого подхалимажа. И застываю на месте. У меня было меньше одного шанса из тысячи наткнуться именно на этот экземпляр. Тот самый, что изменил всю мою жизнь.

Полине и Максиму

этот роман, сделавший возможной нашу встречу.

С надеждой на будущее счастье, к которому я присоединяюсь всем сердцем.

Куинси

Я прислоняюсь к парапету, в горле ком. Я и забыл, что написал на этой книге. Ну и дерзким же я был тогда. Надпись, адресованная двум читателям, столь же хитроумная, сколь и искренняя, с видами на будущее, которого я в те дни даже вообразить не мог. Какими путями этот экземпляр двадцать лет спустя попал на прилавок букиниста? Этот экземпляр, свидетель единственного истинного приключения в моей жизни. Этот экземпляр, стоивший мне двух незабываемых ночей любви, рискованной дружбы и пули в спину.

Что это — случайность, знак судьбы или чей-то умысел? Кто мог нарочно выложить нашу книгу на этот прилавок над Сеной, напротив моей работы, у парапета, на который я облокачиваюсь шесть раз в день в перекуры? Я так давно не получал вестей от Максима. Полина же… Я думал, что мне удалось наконец ее забыть. Стук моего сердца и дурацкая улыбка, такая широкая, что мошка залетела в рот, доказывают обратное.

* * *

Все началось со звонка из издательства «Портанс» в понедельник утром, когда я был занят глажкой своих рубашек. Анна-Лора Ансело, мой пресс-секретарь, воскликнула торжественным тоном:

— Вы получили Премию следственного изолятора в Сен-Пьер-дез-Альп!

Я молчал, и она спросила с нетерпением в голосе:

— Вы рады?

Я выдавил из себя: «Потрясающе». В ту пору я был автором покладистым. После благожелательного отзыва в «Репюбликен Лоррен» я получил «Золотую лозу», присуждаемую молодому таланту на Фестивале литературы и вина в Паньи-сюр-Мозель; премию составляли три ящика розового пино. Я ездил туда за наградой и подписал тридцать книг. На сей раз я, кажется, был окончательно раскручен. По крайней мере, среди виноградарей и зэков.

— Где это?

— Простите?

— Сен-Пьер-дез-Альп.

— Не знаю. Где-то в Альпах. — С досадливым вздохом и раздражением в голосе (видно, ей пришлось надеть очки, чтобы разобрать написанное) Анна-Лора добавила: — Премия не денежная, но к ней прилагается приглашение.

— Погостить в следственном изоляторе?

Мою реакцию Анна-Лора, похоже, не оценила. Она была из тех, кто блещет серьезностью. Конский хвост, воротничок, застегнутый до последней пуговички, низкие каблуки. Профессионалка во всем. Ей чуть было не довелось поработать с Маргерит Дюрас в 1978 году. Но когда она приехала в Нофль-ле-Шато, чтобы встретиться с ней, некий булочник, любивший пошутить, показал ей не на тот дом, и она вломилась к аятолле Хомейни. С тех пор юмор Анна-Лора воспринимает как личное оскорбление.

— Знаете что, премия есть премия. Карьера писателя не делается в один день, Куинси, даже если на вас работает имидж издательства «Портанс». С чего-то надо начинать, и всему свое время. Вручение состоится 16 февраля в 11 часов.

— В комнате для свиданий?

— Они не уточняют. Я свяжусь с ними, все выясню и перезвоню.

Десять дней спустя я сел на поезд в 5.28. Обратно на Лионский вокзал в тот же вечер в 23.30. Как выяснилось, обещанное приглашение предполагало всего лишь коктейль для прессы, сеанс подписей и встречу с читателями-арестантами, проголосовавшими за меня. Все организовала владелица местного книжного магазина мадам Вуазен, которая заказала сто пятьдесят экземпляров «Энергии земляного червя» и напечатала за свой счет манжетку[3] «Литературная премия следственного изолятора Сен-Пьер».

— С ума сойти, как она на вас запала, — сухо заметила Анна-Лора.

Это не была ревность, ей просто надоело: мадам Вуазен звонила по три раза на дню, чтобы обговорить условия моей поездки, передать формальности, соблюдения которых требовала тюремная администрация, и дополнить мою биографию.

Эта последняя просьба стала для меня проблемой. Что добавить к трем строчкам, напечатанным на задней обложке книги, под анонсом?

«Куинси Фарриоль, 21 год, родился в Тионвилле (Мозель), холост, живет в Париже и работает в сфере недвижимости». «Дополнить мою биографию» значило бы уточнить, что по роду занятий я настилаю ковровые покрытия, а обнародовать эти подробности мне совсем не хотелось. Тем более если эта владелица книжного магазина и впрямь имеет на меня определенные виды.

В пустом вагоне, увозившем меня к ней, рассеянно глядя на зимний пейзаж, я невольно представлял ее себе белокурой и налитой, столь же желанной, сколь и недоступной. Молодой вдовой, к примеру, спроецировавшей на себя ярко выраженную сексуальную неутоленность, исходившую от моего романа. Да, она, должно быть, почувствовала между строк эту откровенно автобиографическую обделенность, в которой факт публикации — эта наконец-то осуществившаяся неотвязная мечта, с самого детства отравлявшая мне все прелести обыденной жизни, — ровным счетом ничего не изменил.

«Хорошо быть писателем — девушки так и падают», — говорили мне в «Клиши-Палас». Как же. До сих пор мне в руки упала только одна мертвецки пьяная фотографиня на Книжной ярмарке в Бриве. Подцепить такую можно было только в темноте, что я и сделал под древними шарами-стробоскопами в «Кардинале», китчевом клубе в стиле семидесятых, где проходил банкет по случаю закрытия ярмарки. Пятьдесят лет и все зубы свои. Из тех, что спрашивают между двумя отсосами:

— А почему ты не печатаешься в «Галлимаре»? Это куда круче.

Я ответил, что мне там отказали. Она сказала «ага», снова взялась было за дело, но передумала:

— Извини, совсем забыла позвонить Флоранс.

Пока она болтала с подружкой, я уснул, а когда проснулся в полдень, на одеяле белел самоклеящийся листочек с телефоном Антуана Халлимара и подчеркнутой припиской: «От меня». Поскольку она не подписалась, а имени ее я не знал, эпизод для упомянутого издателя последствий не имел.

Вот к чему сводилось единственное мало-мальски яркое событие моей юной литературной карьеры. Дополнять им свою биографию для достопочтенной мадам Вуазен я не счел необходимым.

* * *

Снег повалил где-то у Макона. Когда я делал пересадку в Бург-ан-Бресс, насыпало уже добрых десять сантиметров. Поезд еле полз, и через два часа я прибыл на вокзал Сен-Пьер-дез-Альп с опозданием на пятьдесят три минуты. Выходя из вагона, я пощупал в кармане пачку презервативов, которыми запасся из суеверия. Уж какие можем, такие и имеем талисманы.

На пустом, занесенном снегом перроне стояла старая дама в пуховике, под зонтом.

— Жанна Вуазен, добрый день. Идемте скорее, у нас очень жесткий график. Ныряйте сюда.

Проглотив разочарование, я пригнулся, чтобы пристроиться рядом с мадам Вуазен, росту в которой было метр пятьдесят. Спицы зонта норовили воткнуться мне в ухо, а ее седые пряди, выбившиеся из-под колпачка гномика, щекотали шею. Она бодро маршировала в валенках из козьей шерсти, а я хлюпал купленными на распродаже мокасинами и с трудом подлаживался под ее шаг альпийского стрелка.

— Приехали бы вы три дня назад, было дивное солнце, — сказала она с укоризной.

Я с покаянным видом ответил, что мне жаль.

— Как бы то ни было, я уже продала сорок семь экземпляров, и это только начало. Поздравляю с победой.

— Спасибо.

— Я тут ни при чем, я только отобрала вас из пятнадцати кандидатур, голосовали заключенные. Они сами объяснят вам свой выбор.

Предупреждаю, вы стали местной знаменитостью, здесь только о вас и говорят.

Не замедляя шага, она достала из кармана страницу «Эко дез Альп», где красовались моя физиономия и моя премия, размерами превосходившие логотип Генерального совета.

— Осторожно, гололед. Я думала, не приехать ли на машине, но движение везде одностороннее, да еще снегопад, пешком будет быстрее.

Туман и снег придавали некоторую таинственность сонному городку в горной долине. Я изо всех сил настраивался на позитив: если судить по первому впечатлению, меня мог ожидать только приятный сюрприз. Как в Паньи-сюр-Мозель, где организатор фестиваля понял мою книгу лучше, чем родная мать. Да еще и на похороны моей матери он приехал.

Минут через двадцать, скользя по голому льду и увязая в снегу, мы добрались до книжного магазина Вуазен — обмазанного желтой штукатуркой домишка, зажатого между магазином секонд-хенда и бензоколонкой.

— Это исторический центр города, — тараторила мадам Вуазен, доставая ключи. — Теперь только я здесь и осталась.

На пустыре за ее домом большой рекламный щит над крышей сообщал: «Скоро открытие нового супермаркета Интермарше!»

— Пусть сначала переступят через мой труп, — процедила она, поймав мой взгляд. — Вам нравится?

Треть витрины была занята кустарной афишей с моей фотографией и обложкой книги с манжеткой о Премии под гигантской надписью:

Только 16 февраля у нас в гостях автор.

Открыто для посетителей с 12.30 до 18 часов.

Работает буфет.

Я сказал, что она меня балует.

— Вы заслужили.

Мадам Вуазен открыла застекленную дверь, сняла табличку «Скоро буду». И я вошел в дантовский хаос, где кипы книг, казалось, подпирали стены и поддерживали потолок.

— Места не хватает, — вздохнула она. — Я слишком много заказываю, возвращать не успеваю, а люди ничего больше не покупают. Хорошо еще, что я создала библиотеку при следственном изоляторе. Иначе новые поступления не разместить. Хотите кофе?

— С удовольствием.

Над столом, за которым мне предстояло подписывать книги, висел безобразный портрет в мрачных тонах, в котором я, несмотря на невысокое мнение о своей особе, узнал себя с большим трудом.

— Одна из ваших поклонниц сделала вам подарок, по фотографии. К сожалению, вы мужчина.

Я ответил на ее разочарованный взгляд, пожав плечами: мол, ничего не поделаешь. Она объяснила:

— Мне не дали разрешения привести вас в женское отделение. Вы подпишете для них экземпляры, я на каждую составила карточку.

Я подошел к столу. Стопка книг, десятка два, с закладками, была снабжена этикеткой «Подписать в первую очередь». Я вынул одну карточку, исписанную мельчайшим, совершенно нечитаемым почерком.

— Чем старше я становлюсь, тем мельче пишу, — весело произнесла мадам Вуазен. — Не беспокойтесь, Полина вам переведет. Только она и ухитряется меня расшифровывать. Пора бы ей уже появиться. Полина будет вашей хостес: я жду уйму народу.

Я никому не хотел портить праздник, но улицы мне показались пустыми, а дома нежилыми. Был ли тому виной снег, школьные каникулы, безработица, отток людей из деревни в город? Или же соседство с тюрьмой выгнало отсюда коренных жителей?

— Пойдемте в мою берлогу, там будет удобней. Осторожно, здесь секция философии, проходите боком. У меня акция на каникулах, так что еле-еле можно пройти.

Втянув живот, я протиснулся между стопками Шопенгауэра и прилавком со Спинозой. Этикетки «Скидка 30 %! Читать немедленно!» показались мне сильно выцветшими. На верхушке собрания сочинений Канта более свежая на вид табличка гласила: «Ликвидация товара».

«Берлога» мадам Вуазен оказалась длинной комнатой, совмещавшей в себе функции кухни, столовой и переплетной мастерской. Кофейник, видимо уцелевший в окопах Первой мировой, был настоящим антиквариатом — железный, трехэтажный, с помятыми боками и крышкой-стаканчиком. Он грелся, почти кипел на угольной печке между газовой плитой и телевизором, который, должно быть, видел первые шаги человека на Луне.



— Пи-пи — дверь налево, — указала моя хозяйка. — А потом за работу: мы не можем разочаровать ваш фан-клуб.

Ее бодрость и веселое настроение не вязались с ощущением отсроченного одиночества, которым веяло от этого допотопного места. Зайдя в туалет, где тоже пришлось встать боком между колоннами книг карманного формата, я вернулся к столу, возле которого был включен электрический конвектор. Я почти согрелся, выпив чашку жиденькой и горькой бурды, когда звякнул колокольчик и дверь открылась.

— Это я! — крикнул встревоженный голос. — Думала, никогда не доберусь! Впору было выходить и толкать поезд.

Как только она вошла в магазин, его пространство стремительно съежилось. Не то чтобы она была великаншей, но размашистые движения, широкая сияющая улыбка и вырвавшиеся из-под капюшона пышные светлые волосы занимали места больше, чем ее тело. Она заполнила собой все пространство, как будто оператор навел объектив на нее, размыв декорации.

— Как дела, Жанна? Здравствуйте, мсье Фарриоль.

Одета она была «двусезонно»: чулки в сеточку и сапоги-луноходы, твидовая юбка и летняя ярко-синяя блузка. Когда она сняла анорак, посыпались искры. Умеренное декольте с трудом вмещало пышную грудь. Она небрежно скрутила длинные волосы в узел, заколов его двумя палочками из светлого дерева, и устремилась ко мне — на плече спортивная сумка, рука протянута, — опрокинув по пути три стопки книг. Запах герани наполнил мои ноздри, когда она сказала мне, пожав руку так крепко, словно выражала соболезнования:

— Мне не терпелось с вами познакомиться. Я вас читала.

Первое, на мой взгляд, противоречило второму. Кому, кроме законченного мазохиста, захочется встретиться с автором столь заунывных стенаний, с болезненной искренностью излагающим во всех подробностях свои комплексы, невзгоды и изъяны?

— Я Полина Сорг.

И эти пять слогов, произнесенных как нечто само собой разумеющееся, показались ответом на вопрос, которым я задался.

— Вы в надежных руках, — вмешалась мадам Вуазен, принесшая ей чашку кофе с торчащей из нее ложечкой. — Я буду слишком занята — коктейль, пресса, — чтобы регулировать поток читателей и получать деньги. Но вы увидите, Полина — само совершенство. Она блестяще справилась с Люсьеном Бофором и Мари-Жо Кийера.

Я кивнул. Это были, надо полагать, местные авторы. Под их фотографиями на постерах, что висели над кассой, значилось красным фломастером: специалист по философии Платона и золотая медалистка по прыжкам с трамплина на Олимпийских играх в Гренобле.

— Пусть он пока подписывает женскому отделению, Полина, — продолжала мадам Вуазен. — Мне еще надо сделать канапе перед уходом.

— Я сама этим займусь, Жанна.

— Нет, вы мне все крекеры переломаете, занимайтесь автором. Мы серьезно выбились из графика.

Она вернулась в свою берлогу предварительно расставив по местам томики, опрокинутые при вторжении моей хостес. Полина села рядом со мной, положила спортивную сумку перед моими стопками книг и достала из нее серые, под цвет глаз, лодочки. Изогнулась, нажала носком левой ноги на пятку правой и через пять секунд уже заворачивала промокшие луноходы в пластиковый пакет, покачиваясь с носка на пятку в коктейльных туфельках. После этого она сказала мне:

— Теперь я ваша.

Я не из тех, кто за словом в карман не лезет, — это одна из причин, приведших меня в литературу. Я ответил «спасибо», и она стала передавать мне экземпляры, расшифровывая лаконичные карточки хозяйки и дополняя их по памяти. Полина посещала заключенных в тюрьме по выходным — в основном тех, у кого не было родных. И вот уже год помогала мадам Вуазен в тюремной библиотеке.

Я впитывал ее слова, раздувая ноздри. Вблизи ее запах напомнил мне шкаф моей бабушки: сушеная лаванда и пчелиный воск соперничали в нем с геранью и чуточкой нафталина. Неожиданный запах для двадцатилетней оторвы, но он ей шел. Запах-телохранитель. Чуть накрахмаленная серьезность, антимоль для сумасбродства, свойственного ее возрасту.

Сообразив, что уж слишком заметно ее обнюхиваю, я спросил:

— А чем вы занимаетесь?

— Студентка.

— Литература?

— Информатика.

Она почти прошептала это слово, едва шевельнув губами и слегка покраснев, словно признавалась в сексуальных предпочтениях.

— Я учусь в Высшей школе информатики — заочно, через сеть Телетель, так что на романы трачу четверть часика перед сном, чтобы доставить удовольствие Жанне, — пояснила она тем же тоном.

Я сказал «ничего страшного». Первое, что пришло в голову. В горле у меня пересохло, и виной тому был не только потрескивающий электрический конвектор, больше сушивший воздух, чем согревавший. Полина с воодушевлением, от которого восхитительно волновалась ее грудь, рассказывала мне, как трудно ей было убедить Жанну, что компьютер не убьет книгу, совсем наоборот. На своем пауэрбуке она сделала электронный тематический каталог и надеялась со временем оснастить магазин веб-навигатором. Для меня той зимой 1994 года все это было китайской грамотой, однако я кивал с видом знатока, чувствуя нарастающее с каждой секундой возбуждение.

— Ну все, за работу! — прикрикнула она на меня, как будто я пытался ее отвлечь. — Мариза Бурдо, пятьдесят четыре года, подделка документов, срок пять лет, ждет перевода в колонию, чудесная женщина, двое детей, но совсем опустилась. Напишите: «Маризе, Шарлотте и Зоэ». И не забудьте поблагодарить за картину.

Отрываясь от подписей и будто бы глядя в пространство в поисках мало-мальски личной нотки в моих сердечных пожеланиях, я украдкой косился на синий в белый горошек бюстгальтер, то и дело мелькавший между двумя пуговками ее блузки. По ассоциации мне вспоминался галстук Жильбера Беко. И его песня «Натали» о красивой русской переводчице, которая на Красной площади говорила ему «штампованные фразы об Октябрьской революции».

— Мишелль с двумя «л»! — внезапно призвала меня к порядку Полина.

Она наклонилась, чтобы указать мне орфографическую ошибку, и едва не выколола глаз палочкой из прически. Я сказал:

— Простите.

— Ничего.

И без всякого перехода, пока я исправлял имя, добавила тише, пристально глядя на меня:

— Странно, в жизни вы выглядите моложе.

— Это потому что я в цвете.

— Я не о фотографии. То, что вы пишете, так зрело. Даже чуточку слишком… Но простите, я вас отвлекаю. Держим темп, иначе нам попадет.

На седьмом автографе — медсестре тридцати девяти лет, которая помогла умереть пяти неизлечимо больным пациентам, — я почувствовал, что ее нога коснулась моей. Я никак не отреагировал, списав это на перемену позы, случайное движение. Но прикосновение длилось. Сыграл ли мне на руку недостаток зрелости «в жизни», человеческий фактор, смягчивший разочарованную холодность моего стиля? Заметила ли она, что мои глаза искали вдохновения в ее бюстгальтере, и давала теперь зеленый свет моему желанию?

Я невозмутимо продолжал склонять на все лады дежурные любезности в адрес пансионерок женского отделения, чувствуя, как нарастает возбуждение в ритме вежливых формулировок, приобретавших все больший размах на моих титульных листах. Полина все так же увлеченно просвещала меня насчет характеров, прошлого и сроков моих будущих читательниц. Она распространялась о сути, а я размечтался о ее формах. Поставив под очередной подписью дату, я рискнул придвинуть мокасин к ее лодочке. Она и бровью не повела. Как будто ничего не заметила.

В приливе оптимизма я сказал себе, что она разделяет мое смятение, но не подает вида перед мадам Вуазен, которая периодически заходила поставить поднос с канапе поверх разложенных на столе новинок.

— Все хорошо, дети? Я не рассчитала, слишком много фуа-гра, крекеров не хватит. Еще кофе?

Мы в один голос ответили «нет, спасибо». Хозяйка оглядела мои достижения, похвалила за развернутые надписи, но попросила закругляться побыстрее: через пять минут выходим. И ей хотелось бы успеть занести коробку в женское отделение, прежде чем вести меня к мужчинам.

— Так никто не будет ревновать, — заключила она, зыркнув на наши сведенные колени.

Мы резко отпрянули друг от друга. Без всякого перехода хозяйка спросила меня, люблю ли я пирожные «Шамони-оранж».

— Полина у нас сластена, — объяснила она, ставя перед нами тарелку круглых пирожных, покрытых коричневатой глазурью. — Чтобы вы были в курсе.

С этими словами она удалилась в свою берлогу, отчего последняя фраза прозвучала как предостережение. Я краем глаза наблюдал за моей хостес. Она вспыхнула, как будто речь шла об интимной подробности.

— Фатима Лазиз, — старательно расшифровал я, чтобы рассеять ощущение двусмысленности, непонятной одному мне. — Мошенничество со страховкой, так?

Я ткнул пальцем в каракули на карточке. И тут Полина закрыла книгу которую я собирался подписать, и посмотрела мне прямо в глаза:

— Куинси… могу я вас кое о чем попросить?

Не передать, как я себя почувствовал. Впервые в жизни мне понравилось мое имя в устах женщины. Она произнесла Квинси — на американский манер, а не Коинси или Кинси, как меня обычно именовали. В ее глазах была странная смесь озорства и тревоги. Детский порыв, обузданный взрослым страхом. Она запнулась и договорила медленно, акцентируя каждое слово:

— Кое о чем… не совсем обычном.

Я тупо ответил: мол, да, пожалуйста.

— Предупреждаю: это очень личное.

Она чуть отодвинулась на стуле, наклонилась и сунула руку под твидовую юбку. Не успев толком понять, что происходит, я увидел промельк бело-синего шелка между ее лодыжками и лодочками. В следующее мгновение она снова обулась, а ее пальцы нырнули в карман моего пиджака.

— Пять минут двенадцатого, идемте! — прокричала мадам Вуазен из задней комнаты. — Сейчас, только найду ключи…

— Вы не обязаны соглашаться, — прошептала Полина, глядя на меня в упор. — Но я не могла упустить шанс.

Я сглотнул, видя себя словно со стороны: естественный, взволнованный, добрая душа.

Не очень зрелый, но открытый для всех предложений.

— Вы моя единственная надежда, — зачастила она.

— Ой ли? — усомнился я: сработал рефлекс галантности.

Я чувствовал бедром ее пальцы и уже не мог совладать с желанием. В порыве неуместной стыдливости я пожалел, что не положил презервативы в другой карман. По-прежнему не двигаясь, она продолжала совсем тихо:

— Мой любимый сидит в предварительном заключении. Это он будет вас интервьюировать. Он отказывается от свиданий со мной, с тех пор как его посадили… Он уверен, что ему светит десять лет, и хочет, чтобы я его забыла.

В висках стучало. Я кивнул с подобающим случаю выражением лица, которое можно было истолковать как угодно. Итак, чистое наслаждение было лишь моей фантазией и кончилось пшиком. Я был разочарован и глубоко уязвлен собственным заблуждением.

— Полина, присмотрите за пирогом, еще десять минут.

— Не беспокойтесь, Жанна! — крикнула Полина в сторону кухни, по-прежнему сжимая пальцы в моем кармане.

Потом повернулась ко мне и продолжила на три тона ниже, со слезами на глазах: — Как можно забыть человека, которого любишь? Его голос, его улыбку, его кожу… Скажите ему, что я не могу. Не могу и не хочу. И… передайте ему… сувенир, — добавила она, убирая руку. — От вас, я думаю, это будет иметь смысл. Во всяком случае, вес. Вам это не слишком неприятно?

Ее умоляющий взгляд потряс меня еще сильнее, чем сама ситуация. Я сказал: «Конечно, нет», удержав просившееся на язык «с удовольствием». Она кивнула, отвернулась, взяла «Шамони-оранж» и надкусила его широко, как яблоко. Крошки глазури посыпались на книгу, которую я не успел подписать.

— Он не отвечает на мои письма, — снова заговорила она с полным ртом. — Но это ведь сильнее слов, правда?

Я не отрицал. Шелковый комочек в глубине моего кармана стал комом у меня в горле.

— Надеюсь, я вас не обидела, — спохватилась она.

Да, пожалуй, это было слабо сказано.

Она уточнила:

— Как писателя.

Сказав, что это сильнее слов.

— Нет, нет.

— Вы славный. Не знаю, что со мной, я должна бы сгорать со стыда. Просить мужчину о такой услуге…

— Что вы, пустяки, — отмахнулся я, силясь совладать с эрекцией, ибо мне, увы, ничего не светило.

— Спасибо. Правда, спасибо, Куинси. Я останусь здесь, все приготовлю, буду ждать вас.

Я для приличия съел «Шамони-оранж». Мне было горько, потому что из-за меня глаза женщины никогда не горели таким нетерпением.

— Мы уходим! — В комнате появилась хозяйка в пуховике и со связкой ключей. — Вы закончили?

Я быстро нацарапал однотипные дружеские пожелания на трех последних экземплярах для женского отделения, взял свою парку и послал Полине красноречивый взгляд: «Можете на меня рассчитывать». Она встала, чтобы пожать мне руку. Разрез ее твидовой юбки лишь чуть-чуть разошелся, но мысленный образ наготы вызывал жжение внизу живота.

— Вы, похоже, не в форме, — огорошила меня мадам Вуазен, уже надевшая свой колпак гномика.

— Что вы, что вы, наоборот.

Я надел парку, повернувшись к ней спиной, чтобы скрыть упомянутую форму, и вышел вслед за ней в метель.

— Вроде поутихло, — объявила она бодрым тоном, держа коробку с моими книгами под мышкой.

Я кивнул, думая о другом. Я умирал от желания достать из кармана трусики и, спрятав в ладони, незаметно поднести их к носу. Но нет, на меня возложена миссия. Я должен передать послание лично в собственные руки. А почтальоны никогда не вскрывают писем.

Однако же надежда, которой я стал для Полины, оказалась сильнее разочарования. Послужить посредником, исполнителем желания женщины — это было мне в новинку. И, я вынужден был это признать, искушение не представляло никакого риска. Положа руку на сердце, я ведь прекрасно мог бы не передавать послание заключенному и оставить при себе трусики, которые остались бы тогда непрочитанным письмом. Тем самым я, в сущности, только поддержал бы мужественное решение узника, желающего избавить свою возлюбленную от мук безысходной страсти. Решение, которое я бы подтвердил Полине в интересах их обоих. После чего мне бы оставалось постараться утешить ее по мере сил, чтобы смягчить удар. Дурные мысли бальзамом подпитывали мою чистую совесть.

— Она говорила вам о Максиме? — осведомилась мадам Вуазен.

Так я узнал имя адресата. Не дав мне ответить, она вздохнула, трогая машину с места:

— Вы их последний шанс. Я полагаюсь на вас. Не знаю, сказала ли она вам, но это ему вы обязаны премией.

* * *

«Дворники» вяло гоняли по стеклу туда-сюда снежную кашу. Придерживая стоявшую на коленях коробку книг, я боролся с «Шамони-оранж», подкатывавшим к горлу на каждой колдобине. Мадам Вуазен дала мне прочесть три десятка отпечатанных листков, чтобы я познакомился с моей публикой. Это была анонимная анкета, которую заполнили желающие.


В рамках программы «Праздник чтения» вы хотите принять участие во встрече с писателем Куинси Фарриолем. Будьте любезны ответить на следующие вопросы:

а) Намерены ли вы обсудить с автором отдельные вопросы, касающиеся тем, поднятых в его произведении?

б) Согласны ли вы на видеосъемку в рамках этой встречи для передачи по местному телеканалу?


Двадцать шесть ответов из двадцати семи были «да» и «нет». Только на одном листке была приведена аргументация, изложенная умно и увлеченно и выдававшая настоящего читателя. Я заключил, что это и есть анкета упомянутого Максима.

Взгромоздившись на два тома Жюля Верна в переплете издательства «Хетцель», поднимавшие ее на уровень ветрового стекла, мадам Вуазен, вытянувшись в струнку, уверенно вела старую «Ладу Нива». Наверное, это была модель, предназначенная для русского рынка и нелегально импортированная по себестоимости. Анемичный четырехцилиндровый двигатель гудел, как стиральная машина в режиме отжима, и грохот цепей на снегу едва перекрывал этот звук.

— Ей сносу нет, — успокоила меня мадам Вуазен, когда мотор в третий раз заглох в пробке за снегоуборочной машиной. — Не сменю ее ни за что на свете. Мы столько пережили вместе.

Древняя корзина для пикника, плетеная, с кожаными ремнями, служила подлокотником между передними сиденьями. Сзади сиденья были сняты, там располагалось нечто вроде передвижной библиотеки, с которой спутник жизни хозяйки, по ее словам, летом объезжал окрестные деревни.

— Он пенсионер, бывший железнодорожник. До нашей встречи не прочел ни одной книги.

Чувствовалось, что она этим гордится как мало чем в своей жизни. От включенной вентиляции дохнуло полярным холодом и завибрировало зеркало заднего вида. Мадам похвасталась: — Вы мне не поверите, но в прошлом году всего лишь в ответ на мотивационное письмо, направленное в Дом Радио, — и я вам ручаюсь, что он написал его сам, даже не похвалившись тем, что он спутник жизни хозяйки книжного магазина, — его избрали членом жюри премии Ливр-Интер.



Я порадовался за железнодорожника. Она так пылко, почти воинственно произносила слово «спутник» — в ее возрасте было в этом что-то трогательное. Без всякого перехода она спросила меня, что в точности Полина сказала мне о Максиме. Я сжато, равнодушным тоном изложил имеющуюся у меня информацию.

— Что ж… Они были вместе, но он порвал с ней, когда сел, потому что думает, что она заслуживает лучшего. — Протирая тряпкой запотевшее ветровое стекло, она внесла ясность: — Он сидит за свою верность. Понятно? Зарубите это себе на носу. Все чушь, в чем его обвиняют, он не болтал лишнего и не предал президента. Он замечательный человек, Максим. Я знаю его с детства, он играл в футбол с моим сыном. Часто бывал у нас дома, потому что у него… Ну да ладно. Я бы не сказала, что он такой уж читатель, но в вашу книгу просто влюбился. Из кожи вон лез, чтобы убедить жюри. Максим вручит вам награду. Вообще-то он узнал в главном герое себя. Вы уж постарайтесь быть на высоте, он многого ждет от вас.

Я воздержался от комментариев. Мои пальцы в кармане машинально поглаживали шелковый трофей, который я должен был вручить ему, — но в данном случае это была скорее памятка, чем награда. Чтобы скрыть смятение, я сосредоточился на криминалистическом досье счастливого избранника:

— Вы сказали «президент»… вы имеете в виду Франсуа Миттерана?

— Нет, Робера Сонназа, — поправила она таким тоном, будто это всем известно. — Президента Генерального совета.

Следя глазами за движением «дворников», чтобы хоть изредка видеть дорогу, она отчеканила голосом пиарщика-агитатора:

— Герой Сопротивления, оплот Лондонского радио, аристократ голлизма, колосс: он у руля уже двадцать лет. Это он сделал департамент таким, какой он ныне. Без него не было бы ни местной промышленности, ни независимой торговли, ни культурной политики. Даже для моей передвижной библиотеки он путем голосования добился субсидии. Но сейчас все ополчились на него, всякий норовит его ошельмовать. Как будто политика — дело мальчиков из церковного хора! Следовательша с него глаз не спускает — эта стервоза поклялась его изничтожить, чтобы заработать репутацию. И вот под предлогом банального сведения счетов она взъелась на Максима — тот был шофером и телохранителем президента. Его доверенным лицом.

Старушка бросила на пол насквозь промокшую тряпку и, вытирая ветровое стекло рукой, совсем разошлась:

— Она обещала прекратить дело, если он признается, что передавал конверты со взятками. И зачислял сомнительные пожертвования на счет президента.

Я на минуту отвлекся от мыслей о голых ягодицах Полины, ожидавших моего возвращения под столом, где я подписывал книги, и сделал вид, будто интересуюсь местной политикой.

— И… это правда?

— Конечно, правда! — взвилась она. — А как, по-вашему, финансируются административно-территориальные единицы? Вы думаете, технократы из Парижа щелкнут пальцами — и субсидии упадут с неба? Думаете, инвесторов пруд пруди, а предприятия создаются святым духом? Наши налоги не выросли за последние пять лет, представьте себе. Пять лет! Все доходы от казино, льгот в обход закона и тендеров на строительство. Это и есть система Сонназа! Вы можете предложить что-нибудь получше?

Я не стал говорить, что сам голосую за экологистов.

Метров через сто она длинно вздохнула и продолжила — мягче, — когда мы переезжали железную дорогу:

— Ему пришлось выбирать между доносом и судом, и он предпочел обвинение. А теперь хочет защитить от всего этого Полину. Он ее безумно любит и жертвует собой ради нее. Вот такой он. Я им восхищаюсь, но мне жаль ее.

Красивая была пара.

Последнюю фразу старушка произнесла с укоризной, покосилась на меня, и машина вильнула в сторону. Пока она выравнивала ее, четко и хладнокровно, под отчаянное мигание фар встречного грузовика, я сказал себе, что от нее не укрылся мой интерес к Полине и она хочет напомнить мне о сопутствующих обстоятельствах. Это ведь телохранитель президента выбрал меня лауреатом, и меня просят держаться подальше от его возлюбленной.

Возможно, моя литературная премия была всего лишь предлогом. Ее Максим узнал себя в моем герое, и она вызвала меня, чтобы я замолвил перед ним словцо за Полину, — с целью вновь свести эту парочку. Мотивации двух женщин в таком случае были схожи, хотя способы выражения разнились изрядно. Я не мог не задаться вопросом, насколько они заодно. Знала ли хозяйка магазина о трусиках, пребывавших транзитом в моем кармане? По этой ли причине она сказала: «Вы их последний шанс»? Моя роль передаточного звена внезапно представилась мне следствием ее своднических усилий. Непосредственность девушки, так меня взволновавшая, была, возможно, частью их общего плана. Я спросил для очистки совести:

— А Полину вы давно знаете?

— Максим привел ее к нам в девяносто первом. Она столько для него сделала. С ней он узнал, что такое истинные ценности. Она работает продавщицей в парфюмерном отделе «Галери Лафайет» в Гренобле, чтобы платить за учебу. Это простые люди, знаете ли. Они заслуживают счастья.

Это было сказано непререкаемым тоном: меня призывали к порядку. Скрестив пальцы на коробке с книгами, я ответил: счастье… знать бы еще, что это такое. Она замолчала на добрые две минуты, уткнувшись взглядом в бампер машины впереди.

На выезде из городка, на длинном прямом шоссе, где строились пакгаузы, она выключила вентиляцию и тихо проговорила:

— Максим упрям, но сердце у него золотое. Попробуйте просто поговорить с ним как мужчина с мужчиной, скажите, что нашли Полину в ужасном состоянии, что она выплакала все глаза.

Пожалуй, мне следовало намекнуть узнику не на слезы, а на другие… эманации, ну да ладно, в психологическом плане стратегия мадам Вуазен была не лишена смысла. Я заверил, что постараюсь изо всех сил.

— Спасибо. Мы приехали, подождите меня.

Она припарковалась на краю пустыря, окруженного прожекторами. Стоявшее за ним здание тюрьмы заслоняло горизонт. Высокие стены, колючая проволока, сторожевые вышки. Мадам Вуазен включила аварийные огни, взяла подмышку мою коробку с подписанными книгами и побежала под снегом звонить в дверь женского отделения.

Мотор она не заглушила, и я включил авторадио. Ведущий региональной радиостанции сообщал об усилении снегопада и значительных задержках поездов на всех железнодорожных направлениях. Я представил себе, как высажусь на Лионском вокзале в три часа ночи, — ни метро, ни автобусов, придется брать такси, чтобы добраться до Клиши. На меня накатила тоска. Моя квартирка под крышей, пустая, неотапливаемая. Неоплаченные счета, задолженность по квартплате, продажи не растут, издатель никак не подписывает контракт на мой новый роман, а я между тем уже написал и перечеркнул восемьсот страниц. Сошествие в окопный ад Первой мировой в Лотарингии по дневникам моего прадеда. Во исполнение клятвы, данной умирающей матери…

Я достал из кармана трусики в горошек — классическая модель с минимальными вырезами, не бог весть какая соблазнительная, — и уткнулся в них носом. Захлебнулся запахом, в котором не было ничего интимного (я узнал «Яблочную свежесть» от Кажолин — мы пользовались одним и тем же кондиционером), и сказал себе, что жизнь моя ни к черту не годится. Что я могу дать, на что надеяться, за что бороться? Я бы тоже пожертвовал собой ради какой-нибудь Полины — но надо еще, чтобы меня любили, как этого почетного громилу, перед которым мне предстояло выступить в роли Голубых касок[4] с постельным уклоном.

— Шанталь благодарит вас за дарственную надпись, — сказала мадам Вуазен, садясь за руль. — Это старшая надзирательница, вы пожелали ей мужаться, мол, с ее сестрой все будет хорошо.

Я поспешно сунул трусики в карман.

— Среди тюремщиков тоже встречаются хорошие люди, — серьезно сообщила она. — Но иногда одной доброты мало.

Она выключила радио, включила поворотник и, объехав колючую проволоку, остановилась перед входом в мужское отделение. Перегнувшись через мои колени, достала из бардачка пакет из «Галери Лафайет», в котором лежали капюшоны с прорезями для глаз. На миг мне представился вооруженный налет, попытка к бегству с захватом заложников.

— Это для тех из ваших читателей, которые не хотят, чтобы их снимали. На культуру в тюрьме, знаете ли, порой смотрят косо. Приходится приспосабливаться.

Вынув ключ из замка зажигания, она спросила:

— Вам знакома ТСАП?

Слегка растерявшись, я ляпнул:

— Цап? Белочка из комиксов?

— Нет, Тюремная служба ассимиляции и пробации. Мои культурные мероприятия проходят под эгидой этой организации. Заместитель директора по департаменту Рона-Альпы будет на вашем выступлении, и это очень важно для моей акции и для досье Максима. Вы уж покажите себя с лучшей стороны. Я хочу сказать: помогите ему вас интервьюировать. Он, знаете ли, иногда бывает не в меру робок.

— Нет проблем.

— А если он потом спросит вас о Полине, никакой конкретики. Вы нашли ее деловой, но совершенно погасшей, и с вами она довольно холодна. Потому что в его теперешнем состоянии он будет только рад узнать, что она уже заинтересовалась другим мужчиной.

Я криво улыбнулся, мол, все понимаю, стушуюсь, — и похвалил себя за мастерское лицемерие. Ситуация, должен признаться, внезапно наполнила меня подлинным ликованием. Как будто от комочка шелка, спрятанного в кармане, исходила легкая волна, неприметные чары — зов лона Полины, который слышал только я. Наверное, впервые за всю мою жизнь я осознал себя свободным человеком. И понял, что пора этим воспользоваться.

Я сдулся, когда настал момент обыска.

К счастью, ощупавший меня тюремщик не обратил внимания ни на трусики Полины, ни на презервативы. Единственное, что его заинтересовало, — моя авторучка «Ватерман», которую он положил в лоток и выдал мне жетон с номером: «Получите на выходе…»

— А чем же он будет подписывать? — напряглась мадам Вуазен.

— Не начинайте, — буркнула синяя форма с золотыми галунами, пересчитывая капюшоны.

— Мсье Марестель! — крикнула она и добавила мне на ухо, когда упомянутый господин прошел через рамку металлоискателя: — Это заместитель директора, о котором я вам говорила. Он любит Роб-Грийе и Жана Ферра[5].

Я подмигнул: при случае не премину упомянуть их в разговоре.

— Мсье Марестель, я имею честь представить вам нашего лауреата Куинси Фарриоля.

Я пожал вялую ладонь Тсапа, лысого человечка с жевательной резинкой во рту, он небрежно поздоровался со мной и обратился к моей библиотекарше:

— Не ко времени он. Общественные организации снова претендуют на комнату для свиданий. Надеюсь, нам удастся уложиться в график.

— Разумеется, уложимся! — взвилась мадам Вуазен. — Мы не можем опоздать в магазин: нас ждет «Эко», и президент обещал зайти для прямой трансляции по Франс-3!

— Это уже не моя епархия, — отозвался Тсап.

— А его ручка? У него конфисковали авторучку.

— Для него приготовлен карандаш в четвертой комнате.

— Да вы что? Книги не подписывают карандашом!

— А сегодня подписывайте карандашом или вообще не подписывайте! Все, удачи, я не могу остаться, извините, у меня совещание. Рад познакомиться, — добавил он в мой адрес, скользнув по мне все тем же косым взглядом.

Мадам Вуазен легонько ткнула меня локтем. И я ответил тюремному начальству, сопроводив цитату движением бровей:

— «И все-таки как же прекрасна гора…»[6]

Он смерил меня взглядом, поджав губы, явно не узнавая. Надо было напеть мелодию. Он вышел, подняв воротник теплого пальто.

— Жетон, — сказал тюремщик, протягивая мне второй жетон в обмен на удостоверение личности.

И мы пошли — из коридора в коридор, из тамбура в тамбур, от решетки к решетке, под щелчки замков и писк сигналов. Пахло мочой, аммиаком и еще чем-то сладковатым — должно быть, тянуло из прачечной, через вентиляцию. Двери камер под страховочной сеткой были выкрашены в розовый цвет, человечности ради.

Мадам Вуазен свирепо хмурилась, глядя на часы. После двадцати минут ожидания по разным причинам перед каждой решетчатой дверью с электрическим замком нас наконец привели в комнату, похожую на пустой класс. Крупный мужчина в красной робе, с забранными в хвост волосами вскочил со стула, стоявшего на возвышении.

— Черт побери, где вас носит, вы знаете, который час?

— Правила безопасности, — лаконично ответил сопровождавший нас усатый тюремщик.

— Демонстрация усердия, ага! Никакого уважения к культуре, — продолжил он, повернувшись ко мне.

Я протянул ему руку. Жестом попросив меня подождать, он достал из-под робы пакетик с освежающей салфеткой вроде тех, что раздают в самолетах. Надорвал упаковку, развернул салфетку и протер руки, после чего крепко стиснул мне пальцы и широко улыбнулся:

— Максим Де Плестер. Можешь говорить мне «ты», я не из дворян, я бельгиец. Фламандское происхождение, что поделаешь, не моя вина. Де Плестер означает «пластырь». Уж извини, что тебе досталось. С другой стороны, ееп plester op de wond переводится как «бальзам на рану». Бальзам на сердце, короче. Как бы то ни было, браво и спасибо, что пришел. Как она, жизнь на свободе? Дерьмовая? Я обожаю твой мир, но от него впору застрелиться. Понятно, почему надзиратель из жюри проголосовал за тебя: ты такую картину общества нарисовал, что о побеге и думать не хочется. Как дела, Жанна? Вы полны энергии.

Он звучно расцеловал мою библиотекаршу в обе щеки. Говорил, как из пулемета строчил, брызгая слюной, зычно, самоуверенно. Робости, на которую намекала мадам Вуазен, я и близко не заметил. И не понял, что Полина Сорг, такая утонченная девушка, могла найти в этом мужлане. Должно быть, он был красив до красной робы, хвоста и окружающей обстановки. Настоящий мужчина, способный смутить любую женщину взглядом бирюзовых, как у ездовой собаки, глаз, смягчавшим мощную мускулатуру. Теперь же шут гороховый в жалком положении попусту сотрясал воздух.

— А где остальные? — встревожилась мадам Вуазен, показывая на ряды пустых стульев вокруг видеокамеры на треноге.

— Правила безопасности, — прогнусил Максим, подражая усачу в синем, и повернулся к нему: — Ну, что будем делать? Ждать или как?

— Пока они придут, пора будет уходить на обед, — объявил надзиратель.

— Короче, полная задница, — перевел заключенный.

— Что им стоило согласиться на обыск?

— Но, черт возьми, мсье Менигоз, вы обыскиваете нас у каждой двери, это совершенно незаконно! Вот только они бастуют, — добавил он для меня, — поэтому их права превыше закона. Если ты не против, начни с подписей, тут они и подтянутся.

Я сел за столик, на котором были сложены стопкой двенадцать экземпляров, прочитанных жюри. Внутри каждой книжки — буроватая карточка с шестизначным номером и фамилией в скобках. Только в последний была вложена обычная визитка на имя Соланж и Ги Менигоз.

— У вас осталось четверть часа, Де Плестер.

— Валяй! — решил мой интервьюер, доставая из нагрудного кармана робы истрепанный и исчерканный пометками экземпляр. — А как мсье Менигоз, согласен, чтоб его снимали?

Усач покачал головой и прислонился к стене.

— Частная жизнь неприкосновенна, да и то сказать, он часть этих стен и ничем не рискует.

Ну, мотор!

Он хлопнул в ладоши на манер киношной хлопушки. Мадам Вуазен положила мешок с капюшонами и встала за камеру. Я закончил с благодарностями членам жюри и поднялся на возвышение к Максиму, который уже держал в руках микрофон. Он откашлялся и добрых полминуты повторял: «раз-два, раз-два».

— Вот так хорошо! — озабоченно откликнулась Жанна Вуазен, надевшая наушники звукооператора.

— Друзья из Сен-Пьера, привет, салям, шолом! — начал он бодрым тоном ведущего телеигры. — Сегодня, в рамках программы «Праздник чтения», мы принимаем почетного гостя, которому была единогласно присуждена наша премия! Куинси Фарриоль, в силу полномочий, возложенных на меня жюри, здесь отсутствующим, я имею честь наградить вас произведением искусства — картиной, написанной для вас художницей Маризой Бурдо, добровольно взявшей на себя эту миссию в связи с переводом нашего друга художника Игоря Асколкова в Клерво. Это произведение искусства ждет вас в книжном магазине Вуазен.

Аплодисменты операторши и надзирателя. Я улыбнулся, склонив голову. Максим передал мне слово, ткнув микрофоном в зубы. Я весело крикнул: «Спасибо, Сен-Пьер!» — подлаживаясь под тон ведущего. Подарить немного человечности телезрителям-сидельцам.

— Куинси! Буду прям. Я, может, и не специалист, но могу поручиться, что следующей премией, которую вам присудят, будет Гонкуровская. Потому что ваша книга — для первого романа — не только написана, но и читается!

Я скромно поджал губы. Даже критик из «Репюбликен Лоррен» не сумел так емко выразить мою специфику.

— Итак, Куинси, начнем: ваши корни. Это очень важно для многих из тех, кто смотрит нас здесь. Фарриоль — откуда эта фамилия? Мы знаем, что вы родились в Тионвилле, но по звучанию это мало похоже на Эльзас-Лотарингию.

— Вы правы, мой отец был уроженцем Баржемона, департамент Вар.

— Вы, стало быть, дитя иммиграции.

— Скажем так: еще до моего рождения он сошелся с моей матерью, а вся ее семья жила в Мозеле.

— Семья, в которой все вы, из поколения в поколение, экологисты, в то время как ваш отец, профсоюзный функционер в «Кастораме», был ближе к Мишелю Рокару[7].

— Да, я впитал и то и другое.

— И он пил. Как и мой, но я узнал себя не поэтому. Мой папаша был вратарем. Куплен у «Макеимус Зуидергем» «Ассоциацией Маршероль». А потом выбил мениск. Спасибо президенту Сонназу, благодаря которому этот клуб продолжает существовать вопреки всем невзгодам! Нет, меня зацепило другое: когда ваш герой так втюрился в женщину, что отказался от нее, чтобы защитить от себя самого.

Мадам Вуазен отлипла от визира и бросила на меня строгий взгляд. Я дипломатично возразил:

— Да, но это не обязательно должно быть примером для подражания.

— Напротив. Это она и есть, «энергия земляного червя, влюбленного в звезду», как сказал Виктор Гюго на первой странице. Занятно, я сейчас на десять лет старше вас и поступил бы точно так же. А в ваши годы думал только о себе и своих удовольствиях. Да, да. Нет, меня вот что всколыхнуло, Фарриоль, — мозгами в тюрьме скорее вы, чем я.

Мое глотательное движение отозвалось утробным звуком в микрофоне, который он поднес мне для ответа.

— Десять минут, — напомнил наш зритель.

— Тогда один вопрос, который волнует нас всех. Отец вашего героя, стало быть, излечился от рака и погиб от удара током, вешая елочную гирлянду, когда вы еще под стол пешком ходили, — так вот, вы начали писать раньше или это послужило толчком?

— Я думаю, что потребность писать возникает, когда мы не удовлетворены жизнью. Мы пишем, чтобы прожить другую.

— И что, становится лучше?

Я выдержал его взгляд. И ответил «нет». Оставшиеся десять минут он разбирал меня по косточкам, задавал вопросы — тонкие, но нелицеприятные, стыдливо пряча обостренную чувствительность за хамскими манерами. Его накачанное тело в тюремной робе не вязалось с запахом ветивера, экзотическим, изысканным, чувственным. Одно я мог сказать наверняка: он действительно прочел мою книгу от корки до корки, и, скорее всего, не один раз. Его цитаты были так же уместны, как его вопросы. Он льстил, припирал к стенке, забавлял, трогал за душу. Полный раздолбай, но правильный. Как ни печально, но я начал понимать Полину.

— Есть вопросы в зале? — спросил он.

Мадам Вуазен резко повернулась и навела камеру на надзирателя, тот покачал головой. Она так и брала его крупным планом, пока он не процедил сквозь зубы со смущенным видом:

— Писатель в конечном счете немного тюремщик для своих героев. Верно?

Дабы не нагнетать напряжение в следственном изоляторе, я похвалил тонкость его анализа. Максим щелкнул пальцами, подавая сигнал операторше вновь взять крупным планом его.

— Итак, парни, это был «Праздник чтения». Через месяц, если все будет в порядке, встречаемся с Жаком Лозераном, хранителем музея Шамбери, и его книгой о Крестовых походах, которую мадам Вуазен тоже высоко оценила. Так что постараемся до тех пор ее прочесть. Скажете что-нибудь в заключение, Куинси Фарриоль?

— Спасибо за внимание, — произнес я, глядя в камеру. — Желаю вам по возможности плодотворно использовать время, которое вы здесь проведете. До скорого, быть может.

Наша библиотекарша зааплодировала так бурно, что и надзиратель подхватил ее standing ovation[8].

— Мне надо сказать вам пару слов наедине, — шепнул я Максиму, возвращая ему микрофон.

— Мне тоже. Помогите-ка мне убрать всю эту музыку.

Я смотал провода и последовал за ним в подсобку за возвышением, пока мадам Вуазен обсуждала передачу с публикой. Мои давешние тайные расчеты потеряли всякий смысл после пережитого волнения.

— Значит, ты видел Полину, — начал он с места в карьер, ставя камеру на полку и извлекая из нее кассету. — Полагаю, она что-то передала для меня.

Я онемел, забыв заготовленные фразы.

— Да, но…

— Не стоит, дружище. Все уже сказано. Она твоя — если хочешь. Но смотри, она не абы кто, а королева. Моя богиня. Она стоит в сто раз больше, чем мы с тобой вместе взятые, ну да ладно, если видишь, что путь открыт, глупо ходить мимо. И для нее, и для тебя. Пусть даже на один вечер, все лучше, чем свидания в тюрьме.

Сгорбившись над кассетой, он написал на этикетке дату и мое имя. Я запротестовал — совершенно искренне:

— Она же любит тебя, Максим. На меня едва взглянула.

— В том-то и беда, — вздохнул он.

— Во мне она видела только человека, который встретится с тобой. Который, я цитирую, сможет передать тебе «кое-что сильнее слов».

Я осторожно вынул из кармана послание Полины и вложил ему в руку. Он побледнел. Стиснул в кулаке комочек шелка, не сводя с меня глаз.

— Ты знаешь, что она хочет этим сказать? — Я покачал головой, давая понять, что не имею на сей счет никакого мнения. Я сыграл роль курьера. Их альковный язык меня не касается.

— Всякий раз, когда я уезжал далеко, сопровождая президента в Японию, Новую Каледонию, Африку… она совала мне в карман свои трусики как оберег. Чтобы со мной ничего не случилось, чтобы я быстрее возвратился.

— Ну вот, — с глуповатым видом прокомментировал я. — Значит, ты скоро выйдешь.

Он вернул мне талисман и опустился на стул. Взгляд его стал очень жестким.

— Мне впаяют по полной и переведут в Энсишем или Сен-Мартен-де-Ре, там самый строгий режим. Подальше от местных симпатий и поблажек. Со мной покончено, парень. А Полине двадцать один год, жизнь только начинается. Я хочу, чтобы она уехала учиться в Англию, она жуть до чего способная в своей области. Я даже не успел замолвить за нее слово президенту — Оксфорд уже принял ее, представляешь себе? В информатике это лучший университет в мире! Теперь я для нее только обуза. Пятно. Судимость.

— Да что же ты натворил такого непоправимого?

— Ничего. Ничего из того, в чем меня обвиняют. С остальным я бы разобрался. Но тут они держат меня за жабры именно потому, что в досье ничего нет.

— Так защищайся!

Он вдруг развязал свой хвост, распустил длинные сальные волосы темно-русого цвета и яростно почесал голову. Потом долго сидел согнувшись, как подрубленная плакучая ива. И вдруг рывком выпрямился:

— Когда я говорю «ничего», я хочу сказать: ни слова правды. Если коротко, проблема президента в том, что у него есть много досье и один метод. Все бывшие коллаборационисты, которые дорвались до власти, выдав себя за голлистов, все они у него в руках. И еще он не любит наркотики. Вот и использует мафию игорных заведений, чтобы устранять наркодилеров. Как раньше, в Сопротивлении, посылал убийц истреблять эсэсовцев. Вот и прикинь, какие в общей сложности силы хотят его головы. Сечешь фишку?

— Но… какова во всем этом твоя роль?

— Нашли одного наркодилера, застреленного из моей «беретты», и пистолет в мусорном контейнере с моими отпечатками. Понятное дело, его сперли у меня из дома в тот самый день, но поди докажи.

Он резким движением стянул волосы в хвост.

— У тебя нет алиби?

— Так я его и предоставил. Я охранял шале в Италии, где президент тайно встречался с людьми, которых лучше не знать. А больше ни слова, в твоих же интересах. Гнусность и подлость, говорю тебе.

— Мсье Фарриоль, нам пора! — раздался за стеной нетерпеливый голос библиотекарши.

— Одну минутку, Жанна, он подпишет мне кассету. Вдобавок, — зашептал он мне в ухо, — якобы нашелся свидетель, который видел, как я месяцем раньше передавал этому наркодилеру конверт. В результате следовательша пришила мне умышленное убийство.

— Но это же мерзко! Защищайся!

— Единственный способ — подвести под монастырь президента, а на это я не подпишусь. Я всем ему обязан, я единственный, кому он доверяет. Я никогда его не предам.

— Но он-то может сказать, что был с тобой! Не в итальянском шале — где-нибудь в другом месте.

— Его жена дала показания, что он спал дома. Хочешь, чтобы я выставил ее лгуньей? Я так и ответил этой суке-следовательше, когда она открыла мне карты. О, не прямо, не в лоб, конечно. Намеками, обиняками, типа святую невинность из себя строил. Но я не дурак: если сдам президента, моя пушка исчезнет, больше никаких улик против меня, я свободен. Только извиняйте, дамочка: во время преступления я давил подушку у себя дома, и точка.

— Де Плестер! — позвал надзиратель.

— Иду! Вытащи Полину из этого дерьма, Фарриоль, умоляю тебя. Если следовательша решит, что мы все еще вместе, она и с нее живой не слезет, я ее знаю. Затаскают: статус свидетеля, дача показаний, повестки, подписка о невыезде… Она — мое единственное слабое место. Они не должны этого знать.

Подняв правую руку, он стиснул мне плечо. — Почему, как ты думаешь, я добился для тебя премии, дружище? Ты хороший человек, я это почувствовал между строк, у тебя большое будущее… Для нее ты просто мечта, идеальный выход. Помоги ей забыть меня.

Я вяло запротестовал: у меня, между прочим, тоже может быть своя жизнь, женщины…

— Читая тебя, этого не скажешь, — заметил он, обидно усмехнувшись уголком рта. — И не говори, что тебя к ней не тянет. Я по глазам вижу, как у тебя встает, стоит тебе только тронуть карман.

Он дал мне свою книгу, вынув из нее закладки. — Когда будешь подписывать ей от меня, подумай о двух вещах, чтобы совесть не мучила. Если я сдам президента — ему крышка. А если брошу Полину — спасу ее. Их судьба зависит от меня, усек? Не любовь поможет мне выжить там, куда меня засадят, а эго.

Я не нашелся с ответом, но, чтобы подпитать это самое эго защитника, попросил совета: как мне подступиться к Полине?

Он помедлил. Вгляделся, сощурившись. Видимо, пытался увидеть меня глазами своей бывшей. Потом его лицо озарила улыбка, мальчишеская, плутоватая.

— Вот мой совет, Фарриоль: действуй поэтапно. Пока что она видит в тебе меня. Воспользуйся этим. Женщина, как ты написал, это не только сердце и дырка.

Я не помнил за собой такого пассажа, но, чтобы не обидеть его, покорно присоединился к «своему» мнению. А он пощелкал пальцами, стимулируя свою память, и вспомнил-таки точную цитату. Глядя мне в глаза, он произнес почти по слогам, медленно и прочувствованно:

— «Женщина соткана из противоречий, но тяготеет к синтезу».

Он впрыскивал в меня мою фразу, как переливают больному его собственную кровь. Затем, с явным намерением проиллюстрировать свои слова, достал из кармана новую освежающую салфетку, извлек из пакетика и осторожно провел ею по моей шее, затылку и контуру ушей, глядя на меня, как на свое отражение в зеркале. Была в его жестах какая-то необъяснимая нежность. Прощание с самим собой.

— Я тоже, как видишь, передаю ей сувенир. Воспользуйся им по назначению.

Сквозь ком в горле я спросил, силясь подавить в себе сочувствие:

— А как же ты, Максим?

— За себя я не беспокоюсь. Когда сменится власть, меня освободят за примерное поведение.

С хижиной и нехилым счетом где-нибудь на Каймановых островах — в благодарность за молчание. Или же меня найдут повесившимся в камере. И в том и в другом случае совесть моя будет чиста. Ну все, теперь сваливай, больше сказать нечего. Удачи.

И он ушел с надзирателем под звяканье ключей и щелчки замков. Я постоял, разглядывая подсобку, десять кассет «Праздника чтения» на полке, расставленные в хронологическом порядке. Казалось, что запах Максима на моей коже усилился после того, как он ушел. Я вернулся на возвышение.

— Хорошо все прошло? — спросила мадам Вуазен, спеша мне навстречу.

Я ответил «Очень хорошо» нейтральным тоном, который ее встревожил, и не без оснований.

Она посмотрела на мои пальцы, сжимающие экземпляр Максима, нахмурилась и принюхалась к моему воротнику.

— Ясно, — вздохнула она с понимающим видом. Я почувствовал, что краснею. Она покачала головой и прищелкнула языком.

— Не в обиду вам будь сказано, но это репеллент. Как только Полина почует на вас запах своего мужчины, вы будете для нее неопасны. Ветивер — это святое. Она заказала для него у Карвена партию таких салфеток, пятьдесят коробок оптом, это ограждает его от тюремных запахов, и ему полегче живется. Хорошая новость — он все еще дорожит Полиной. И хочет, чтобы вы стали ее другом, а не его соперником. — Она явно ждала моей реакции. Я сказал, что польщен.

— Как бы то ни было, вы имели бешеный успех.

Мсье Менигоз пробежал вас по диагонали, а после вашего выступления решил перечитать от корки до корки. Во всяком случае, теперь я спокойна за Максима. Я так боюсь, что он даст слабину.

За нами пришел другой надзиратель. Коридоры; щелкают замки дверей с решетками и электроприводом; ожидание; металлоискатели; постовая будка; обмен жетонов на мое удостоверение личности и мой «Ватерман». Двор. Снег. Скрип черных стальных ворот. Удивление: я на улице, по другую сторону этих стен, на свободе. Словно произошла ошибка. Шанс, украденный у других. Несправедливость. Запах Максима усилился под снежными хлопьями, и где-то в глубине души у меня было ощущение, будто часть меня осталась внутри.

Я помог мадам Вуазен очистить ветровое стекло ее «Лады». Потом оказался на том же продавленном сиденье, с той же тошнотой, что и на пути сюда, усиленной испарениями ветивера.

Мадам Вуазен улыбалась своим мыслям, крепко держа руль. За всю дорогу ни я, ни она не раскрыли рта.

Мой роман с пометками Максима ехал к Полине у меня на коленях. На железнодорожном переезде я надписал его. Наклонившись ко мне, насколько позволяли приличия, старушка читала слова, неохотно выползавшие из-под моего пера.

* * *

Я стою на набережной Вольтера, облокотившись о парапет, в сентябрьской духоте, в тени нависших над Сеной платанов. Закурив сигарету, листаю пожелтевший экземпляр. Переворачиваю истрепанные страницы, пытаюсь разобрать карандашные пометки, перечитываю подчеркнутые абзацы…

Листок бумаги падает на тротуар. Я поднимаю его, разворачиваю.

Здравствуй, Куинси!

Если ты нашел эту книгу и тебе захочется вернуть ее мне, я в отеле «Вестин Вандом». Буду рада с тобой увидеться.

Датировано вчерашним днем.

* * *

Когда мы подъехали к книжному магазину, Полина сгребала снег лопатой, заканчивая расчищать стоянку. Ее тревожная улыбка приковала мой взгляд, едва я открыл дверцу. Я округлил губы, сощурился, пытаясь выиграть время, пощадить ее надежды. Найти подходящие слова. И просто протянул ей экземпляр со штампом тюремной администрации, открытый на странице с моей дарственной надписью:

Полине и Максиму

этот роман, сделавший возможной нашу встречу.

С надеждой на будущее счастье, к которому я присоединяюсь всем сердцем.

Куинси

Сжав губы, она поблагодарила меня взглядом и поспешно спрятала книгу в карман анорака, чтобы защитить ее от снега. Выхлопные газы «Нивы», припаркованной у навеса для мусорных баков, отбивали запах, которым Максим «пометил» территорию.

— Ему лучше, — сказала, подойдя к нам, мадам Вуазен. — Прекрасное интервью, он был по-настоящему увлечен темой. Я думаю, встреча с мсье Фарриолем пошла ему на пользу.

После этих слов Полина принялась сгребать снег с удвоенной энергией. Когда я предложил помощь, хозяйка оскорбилась:

— Этого только не хватало! Местная программа новостей будет здесь с минуты на минуту, чтобы заснять вас с президентом! Лауреат-дворник, нет уж, спасибо. Это очень важно для всех нас, эта премия. Я хочу, чтобы вас приняли всерьез.

Я проникся собственной значимостью и послушно оставил Полину сгребать снег, а сам вернулся к столу с книгами. Я спрашивал себя, уместно ли будет в конечном счете вернуть ей трусики, дав тем самым понять, что Максим отверг послание. Оставить ей надежду на их совместное будущее было для меня, возможно, наилучшим способом примириться с настоящим. С другой стороны, между нами ничего не произойдет, если у меня не будет повода ее утешить. Мне было поручено заставить ее забыть Максима. Я предам его, если не попытаю счастья.

— Они сейчас приедут, а ничего не готово! — бушевала мадам Вуазен, устремляясь в кухню.

На мой взгляд, она была несправедлива. Полина расстелила на книжных столах белые скатерти, и подносы крекеров с фуа-гра прятались за тарталетками, корзинками свежих овощей и фруктов в окружении чашечек с разноцветными соусами и пирогов с помидорами, нарезанных веером. На верхушке фигурного торта красовалась моя книга из марципана. Фраза «Литературная премия следственного изолятора Сен-Пьер» была написана сахарной глазурью.

Через десять секунд появилась Полина, на ходу снимавшая анорак. Снова взметнулся столб искр. Я стоял перед ней, держа руки в карманах пиджака. Она размотала шарф и спросила — очень тихо, но с детским нетерпением:

— Ну… Как он реагировал?

Я сжимал в кулаке ее трусики, собираясь вернуть их ей, как говорится, «без комментариев». Она побледнела, обо всем догадавшись без слов.

— Он не принял моего подарка, — сказала она.

Констатация факта, точка, перевернутая страница. Я не вынес печали в ее глазах. Извлек из кармана авторучку «Ватерман», положил ее на стол. И ответил смущенным тоном, скрывающим ложь за особой формой искренности:

— Нет, нет… Его это очень тронуло, но…

Я чувствовал, как учащается сердечный ритм на многоточиях.

— Но?

— Он тоже хочет сделать вам подарок.

Она просияла:

— Подарок? Но какой?

Я постарался выдержать ее взгляд, не моргнув. Не отвечать же, в самом деле: «Меня». С горькой покорностью я приблизился на десять сантиметров. Учуяв одеколон Максима, она закрыла глаза и прикусила губу. По щеке скатилась слеза. Мне так отчаянно хотелось обнять ее — по-дружески, отринув всякую двусмысленность, — что мои мышцы одеревенели. Она резко развернулась, широкими шагами пересекла магазин и скрылась в кухне, где хлопотала мадам Вуазен.

— Я вам нужна, Жанна?

— Да, лед, спасибо. Никак не выну из формочек эту пакость.

Я закурил сигарету, чтобы отбить запах. Чтобы не пахло Максимом. Идея его была глупа и оскорбительна по отношению к Полине, а отдуваться пришлось мне. Это было куда более пагубно, чем гипотеза о репелленте, выдвинутая библиотекаршей. Я представлял себе, какие выводы могла сделать Полина о нашем разговоре в следственном изоляторе. Мужики делят женщину, жонглируют ее трусиками, говорят сальности. «Трахни ее за меня, запах сделает свое дело». Так я влип впервые в жизни. И на этот раз был действительно ни при чем.

Я сел под своим жутким портретом за стол с книгами и стал ждать «клиентов». Через некоторое время вернулась Полина, неся поднос с бутылками под звяканье льдинок.

— Пойду хоть причешусь! — крикнула мадам Вуазен из задней комнаты.

Хлопнула дверь, скрипнули половицы. Полина расставила вермут, пастис, портвейн и апельсиновый сок, подпрыгнула и оказалась на столе перед моими книгами. Стаскивая луноходы, чтобы надеть лодочки, она сказала мне с обезоруживающей улыбкой:

— Так. Мы можем поговорить спокойно?

— Конечно, — встрепенулся я.

Вся печаль исчезла с ее лица. Палочки светлого дерева задорно торчали из вновь скрученных в узел волос, серые глаза светились добротой и мужеством; если она и насиловала себя, то успешно это скрывала.

— Сигарета — это очень мило, но ничто не одолеет «Ветивер» от Карвена. Вы позволите? — Она вынула у меня изо рта сигарету и раздавила в пепельнице, не сводя с меня глаз. — Значит, вы — его подарок.

Я вымученно улыбнулся:

— Не надо понимать все так буквально, Полина. Это был эмоциональный момент. Вы дарите ему нечто очень личное, вот и он, со своей стороны…

Конец фразы повис в воздухе. Идею ответного подарка было трудно сформулировать, не впав в игривый тон. Она докончила за меня:

— Он делает то же самое. Хорошо. Но я ведь не надела мои трусики вам на голову.

Я хочу сказать: он мог бы просто дать вам салфетку.

Я согласно кивнул: это был аргумент. Она вдруг отпрянула. В сузившихся глазах мелькнуло подозрение, а губы раскрылись в улыбке, полной надежды:

— Это вы достали салфетку из пакетика, чтобы надушиться его духами.

Я выдержал паузу в три секунды, после чего с законной обидой спросил, за кого она меня принимает. Она густо покраснела. Ее пальцы легли на мой рукав.

— Извините меня, Куинси, я сама не знаю, что говорю. Я настолько не ожидала, что… что он так отреагирует. Вы на меня не сердитесь? — Нет-нет. Это естественно — рассмотреть все гипотезы.

— Есть другие?

Повисла долгая пауза. Она отняла руку, подняла ее к волосам, поправила выбившуюся прядь. Лицо у нее снова было опустошенное.

— Простите, но я должна понять. Он иногда бывает груб, вы, должно быть, это заметили, но в то же время он такой деликатный… Какой вы подарок для него? Подарок разрыва, прощальный подарок или подарок-эстафета?

— Подарок-эстафета, конечно.

Ответ сорвался с моих губ сам собой, лицемерный и искренний одновременно. Забавная формулировка. Вроде промежуточного займа, который банк предоставляет на покупку нового жилья, когда старое еще не продано.

— Как он мог попросить вас о таком?

Я развел руками: не знаю. А через три секунды слукавил, добавив, что у него, надо думать, были свои резоны и что на него можно положиться.

— Простить себе не могу, что поставила вас в такое положение. Мне стыдно.

— Не надо, — ответил я. Ничего умнее в голову не пришло.

— Вы славный.

Полина по-прежнему сидела на столе среди моих книг, закинув ногу на ногу с таким невинным видом, будто ей и невдомек, что я сейчас грохнусь в обморок, представляя себе, что под юбкой она голая. Мелькнула мысль о справедливости поговорки «Близок локоть, да не укусишь»…

— Но мне очень жаль, если вы, со своей стороны, могли подумать, что…

Она не договорила — просто повела плечами. Я вдруг понял, как смешны мои потуги. Это был даже не удар по самолюбию. Просто холодный душ.

— Я и правда не очень хороший подарок. Оказался под рукой, только и всего.

Уголки ее губ дрогнули. В глазах промелькнула тень. Замешательство. Сомнение. Начало дилеммы. Надо же, каким я могу быть психологом, когда действую спонтанно.

— Я не то хотела сказать, Куинси, — запинаясь, проговорила она. — Я даже польщена. Мы оба вами восхищаемся, мы наверняка чувствовали одно и то же, читая вашу книгу, но все же просить вас о… А о чем он, собственно, попросил?

— Он меня ни о чем не просил.

— Что же тогда было у него на уме?

Я решил рискнуть и сыграть честно. Передать как можно точнее, что я почувствовал, когда он протер мне шею пропитанной одеколоном салфеткой.

— Может, он подумал, что при случае…

Я медлил. Произнести эти слова оказалось непросто.

— При случае?

— Может быть, ему захотелось заняться с вами любовью, так сказать, по доверенности.

Полина не отвела взгляда. Уточнила бесцветным голосом:

— С его запахом.

Она протяжно вздохнула и спросила — нет, скорее полюбопытствовала, словно я был всего лишь их наперсником:

— И он думает, что я соглашусь?

Я предпочел не ручаться за другого. Развел руками и поднял брови, давая Полине понять, что я в ее распоряжении и ничего не жду взамен. Я — подарок, который можно вообще не распаковывать, я не обижусь. Не знаю, насколько ясно я передал все это мимикой, но Полину, судя по всему, моя реакция успокоила. Она заправила блузку в юбку, скрыв вид на бюстгальтер.

— Ну а вообще, как вы с ним поговорили? Что он сказал про вашу книгу?

Застигнутый врасплох, я передал два-три его комплимента. Сказал, что он узнал себя.

— В чем? В том, как вы толкаете женщину, которая вас любит, на измену?

Ее голос снова был полон горечи. Глупо, что я позволил увлечь себя на это минное поле.

— Не я, — поправил я. — Мой герой. Я пишу «я», но я…

— Это ничего не меняет. Он узнал себя в добровольном лузере. В земляном черве, кончающем жизнь самоубийством.

Я поморщился, задетый этим упрощенным подходом. Была ведь в моей книге и надежда. Или хотя бы искупление. Но действительность играла против меня. Вдыхая запах своего мужчины, исходивший от моей кожи при малейшем движении, абстрагироваться было трудно.

— Как вы нашли его состояние духа? Сцепив руки на коленях, она переплела пальцы.

— Хорошо. Не строит иллюзий, но верит.

— Во что?

— В справедливость, — сымпровизировал я. — Он рассказал мне, в какую западню угодил. Наркодилер, застреленный из его оружия, алиби, которое он отказывается предоставить, связи Сонназа с игорной мафией…

Ее лицо преобразилось, уголки губ дрогнули в улыбке от счастья, в которое она как будто не смела поверить. Она сжала мои запястья, подавшись ко мне порывисто, как девчонка, и разрез юбки съехал к внутренней стороне ляжек.

— Он вам все рассказал? Гениально! И вы сказали «да»!

Я не успел спросить: «На что?» — она продолжала:

— Это будет колоссальная книга! Вы откроете правду, разразится скандал, все встанут на его защиту, и он будет оправдан!

Она повернула голову к кухне, где мадам Вуазен включила телевизор. Передвинулась ближе ко мне и зашептала прямо в ухо:

— Мне он никогда ничего не говорил — берег. Но я знаю, в какое дерьмо он влип из-за Сонназа. Нет, тот его в беде не оставит, если самого не прижмут, но я поняла: выход — это вы! О! Как я счастлива… Вот увидите: Максим — это сюжет вашей жизни!

На такой энтузиазм я даже не смог отреагировать. Ее левая грудь касалась моей руки, и все остальное в тот момент было не важно. Доверчивым движением, от которого я оцепенел, она опустила голову мне на плечо.

— Я больше ничего не могла для него сделать, Куинси. Как женщина. Ему был нужен друг. Я не знаю, как вас благодарить… Хотя нет, ясно как. Посмотрим.

Я вконец растерялся. Перспектива, которую она открыла для нас двоих, чтобы тут же ее закрыть, простой переменой тона превратив порыв благодарности в жертву, лишила меня дара речи.

Полина резко выпрямилась, вскочила на ноги:

— Ну, за работу! — И вложила мне в руку мою авторучку. — Подпишите те, что уже проданы, сэкономите время. Вот этот для Раймона, спутника мадам Вуазен. У них у каждого свой экземпляр.

Я отвинтил колпачок, уронил ручку, вытер кляксу. Она стояла, заложив руки за спину, и с лукаво-смущенной гримасой наблюдала за состоянием, в которое сама же меня повергла.

— Мне очень жаль, если я вас шокировала, я вовсе не собиралась предлагать вам трах…

— Нет, нет, — невпопад ответил я.

— Но я очень тронута тем, что вы так это восприняли. У меня есть один жизненный принцип: любовь нужна для того, чтобы из нее рождалась дружба. Иначе как? Влюбились, переспали, надоели друг другу, разбежались, нашли себе других и все забыли. Какой интерес?

Она призывала меня в свидетели, и я согласился — совершенно искренне: никакого. А она продолжала:

— А вот заниматься любовью с настоящим другом просто гениально.

Я покивал с видом знатока, как будто всю жизнь только и делал, что связывал воедино долг дружбы с любовными утехами.

— Да что они, в конце концов, творят? — Влетевшая в магазин мадам Вуазен была вне себя от возмущения. — Я звонила на Франс-3, там не отвечают, им давно пора быть здесь, они же провалят прямой эфир!

Она уткнулась носом в застекленную дверь.

— Вот для Раймона, — сказал я Полине «теплым» голосом.

Прочитав надпись, она шепнула:

— Это как-то безлично. Добавьте что-нибудь о передвижной библиотеке. Поощрительный намек на «Ниву». Он оборудовал салон, сделал стеллажи и все прочее и очень этим гордится. Настоящий самоучка, как Максим.

Полина произнесла имя почти недрогнувшим голосом. Видимо, теперь, когда она нашла биографа для своего ненаглядного, разлука пугала ее куда меньше.

— Да что они творят? — повторила мадам Вуазен совсем другим тоном.

Мы одновременно повернулись на ее испуганный возглас. Она стояла, прильнув к застекленной двери, в нимбе желтого мерцания. Перед книжным магазином маневрировала снегоуборочная машина с вращающимся фонарем на крыше. Хозяйка кинулась на стоянку, даже не набросив пуховик.

Полина встревоженно посмотрела на часы и убежала в кухню. Поколебавшись, я последовал за старушкой, которая неслась наперерез снегоуборочной машине, отчаянно размахивая руками, словно отгоняла комара. Не удостоив ее и взглядом из-за стекла кабины, бородач в теплой куртке на меху продолжал сгребать снег с проезжей части, образуя стену перед въездом на стоянку. Я удержал хозяйку, которая лезла на сугроб, ругаясь на чем свет стоит. Водитель нажал на газ, и мы, потеряв равновесие, скатились к подножию снежного холма, а пока поднимались, он, пронзительно сигналя, задним ходом выехал на шоссе и начал расчищать следующий участок.

Мы отряхнулись от снега и оглядели друг друга, проверяя, все ли у нас в порядке.

— Я им еще покажу, этим мерзавцам! — негодовала мадам Вуазен. — А я-то еще подарки им делала к Новому году!

— Идите сюда, скорее! — крикнула с порога Полина.

Мы побежали за ней в кухню. Старый игрок в гольф с безупречной, волосок к волоску, укладкой, в шотландском шарфе и черном кашемире, говорил в микрофон, который протягивали ему через дверцу машины:

— …и я с прискорбием констатирую, что снегоуборочные службы Сен-Пьера, в отсутствие всякого предупреждения о забастовке, перекрыли мне, как видите, доступ в книжный магазин Вуазен, где я должен был возглавить культурное мероприятие, о намеренном срыве которого заявляю с искренним возмущением!

— Итак, только что в прямом эфире, — затараторил ведущий, — был Робер Сонназ, президент Генерального совета, который «по горячим следам» обвинил, я цитирую, снегоуборочные службы, воспрепятствовавшие вручению литературной премии, жюри которой, как нам стало известно из достоверных источников, возглавляет один из близких к нему людей, находящийся в данный момент в камере предварительного заключения. А теперь о погоде…

— Мэр — социалист, — с убитым видом пояснила Полина.

— Снегоуборочные службы подчиняются Генеральному совету, а не мэрии! — возразила хозяйка. — Я возмущена! Так-то он выражает свою поддержку Максиму? Выдавая себя за жертву?

Она так яростно выключила старенький телевизор, что задрожал деревянный корпус.

— Вот вам и целая глава, — тихонько шепнула мне Полина в утешение.

Мадам Вуазен повернулась ко мне и наградила увесистым тычком в плечо, точно тренер, подбадривающий нокаутированного боксера.

— Ну и плевать мы хотели на политиканов и журналюг! У нас остаются читатели, им буфет и достанется. Живо, пошли расчищать!

* * *

Через сорок минут доступ к книжному магазину был снова свободен. Никто не пришел.

Пока мы отогревались у конвектора, мадам Вуазен попробовала расшевелить людей по телефону, но связи не было: под тяжестью снега где-то оборвались провода. За несколько часов ожидания мы съели крекеры, овощи, торт. Опустошили бутылку вермута. Потом начали все убирать. Мой престиж медийного лица больше не был препятствием, и я получил право вымыть посуду.

— Мне так неудобно, — сокрушалась мадам Вуазен, протягивая мне блюда, которые я ополаскивал и передавал стоявшей с полотенцем Полине. — Хуже унижения в моей жизни не было.

Я отвечал, что познакомился с интересными людьми, значит, не зря приехал. И это не была дежурная вежливость. Но я плохо представлял себе, как будут развиваться события дальше.

На улице снова выросли сугробы, а магазин обрел свой обычный вид. Полина уединилась, чтобы поработать с книгой по компьютерному программированию на английском языке. Я ненавязчиво покружил вокруг нее, но она так и не подняла головы. Я подписал проданные экземпляры — она выполнила свои обязанности хостес. Теперь я был для нее автором Максима, не больше.

Я прижался лбом к застекленной двери. Уже темнело, снег все шел, там и сям зажигались оранжевые фонари. На проспекте не было ни одной машины. Я вернулся к мадам Вуазен, которая смотрела по телевизору очередное расследование комиссара Мегрэ.

— Надеюсь, вы сохраните о нас не самые плохие воспоминания, — сказала она после финальных титров.

Я уже начал собираться на вокзал, и тут пришел ее спутник. Вдобавок к своей пенсии железнодорожника он подрабатывал зимой на горнолыжном подъемнике. Ему понадобилось два часа, чтобы спуститься в городок. Я отдал ему его книгу. Он поблагодарил за теплую дарственную надпись и сказал, что из-за снежных заносов в районе Амберье поезда не ходят.

— Я сниму вам номер, — решила мадам Вуазен. — Вы тоже не поедете в Гренобль автостопом, Полина.

— Хорошая новость: телефон заработал! — радостно сообщил Раймон, протягивая ей трубку.

После десяти минут бесплодных переговоров пришлось смириться с очевидностью: из-за застрявших поездов и заносов на дорогах все гостиницы в радиусе двадцати километров переполнены.

— У меня есть раскладная кровать, — успокоила меня мадам Вуазен и, повернувшись к Полине, добавила на одном дыхании: — И надувной матрас.

Полина неуверенно покосилась в мою сторону, и в животе у меня заныло. Я не подал виду, держа фасон перед хозяевами. Дескать, ничего не поделаешь, я готов.

* * *

«Вестин» — дорогой отель, прячущийся под аркадами улицы Кастильоне, между садом Тюильри и Вандомской колонной.

— В номере никого нет, — говорит портье, вешая трубку. — Желаете оставить записку, мсье?

Я отвечаю, что подожду в баре. Он показывает мне дорогу. Иду по застекленной галерее вдоль патио, где за столиками вокруг фонтана с ангелочком сидят американские пацаны и женщины-арабки с закрытыми лицами и поглощают завтрак, достойный стола фараонов.

Останавливаюсь перед латунной табличкой «Бар Тюильри». Прислонившись плечом к дверному косяку, смотрю на красные кожаные кресла, расставленные полукругом, и пустые диванчики. Хочу ли я, нужно ли мне подвергнуть мои воспоминания испытанию настоящим? Еще не поздно отступить, вернуться назад.

Я не знаю, на что надеюсь, зато знаю, чего боюсь. Снова увидеть Полину после всех этих лет, подвести итог наших мечтаний, наших выборов, наших драм… я вдруг понимаю, что это выше моих сил. И ничего не могу поделать. При всем своеобразии моей судьбы, перед лицом внезапно вернувшегося прошлого я ничем не отличаюсь от окружающих. Нет, не былых взглядов страшимся мы, а отражения, которое видим в них сегодня. Кто может мнить, что оправдал надежды, когда-то на него возлагавшиеся? Мы говорим себе: внешность — ерунда, я все тот же. Ну и что? Необязательно меняться, чтобы изменить себе.

Кондиционированный воздух леденит, словно и нет вокруг сентябрьского пекла, с рассвета придавившего Париж. Я закрываю глаза, чтобы вернуться в тепло, в ту зиму, в старый книжный магазин, где двадцать лет назад, отрезанный от мира снегопадом в злополучной долине, я поверил в счастье. Впервые в жизни.

* * *

Мадам Вуазен и ее спутник занимали тесную комнатушку за кухней. На втором этаже была настоящая квартира, но после кончины мсье Вуазена она отошла их сыну, он жил в Лионе и держал ее запертой на ключ, с тех пор как мать завела сожителя.

— В магазине вам будет лучше всего, — заверила она нас.

Между секцией для юношества и путеводителями она воздвигла перегородку из энциклопедий, обеспечив каждому из нас интимное пространство. Пока Полина накачивала матрас с рекламной надписью «ЧИТАЕМ НА ПЛЯЖЕ», я помог Раймону извлечь из подвала старую раскладушку, два спальных мешка, второй электрический радиатор и две лампы-Астерикса с абажурами в виде крылатых галльских шлемов.

Они предоставили нам по очереди ванную пятидесятых годов, где слабый напор воды из обросшего накипью бака жутковатым образом компенсировался беспощадным жаром инфракрасного излучения, исходившего от конуса из нержавейки, установленного над ванной на шатких ножках. Они дали нам две новые зубные щетки, одолжили пижамы. Одной модели, разных размеров. Слишком тесная для Полины, слишком широкая для меня. В одинаковую полоску. Мы напоминали Николя и Пемпренеллу из мультика «Спокойной ночи, малыши».

— Еще раз извините, — сказала мне Жанна Вуазен. — На случай, если вам что-нибудь понадобится, я оставлю двери открытыми.

Имеющий уши… Она дала мне «Жизнь Христа в шедеврах живописи» с дарственной надписью вдовы академика Даниеля-Ропса от 17 июня 1966 года по случаю открытия магазина. Полина получила книгу на английском языке о развязывании третьей мировой войны компьютерами. Чтением на сон грядущий мы были обеспечены.

Они ушли спать. Я открыл Даниеля-Ропса, прочел три страницы и погасил лампу. Через десять секунд стало темно и по другую сторону книжной стены.

— Спокойной ночи, Куинси.

— Спокойной ночи, Полина.

Она сказала это очень громко, и я ответил в том же тоне. Следовало подчеркнуть географическую дистанцию между нами, отвести глаза мадам Вуазен, которая ни секунды не заблуждалась насчет того, что произойдет. Главное было соблюсти приличия, чтобы утром она могла правдоподобно разыграть неведение, сохранив таким образом лояльность Максиму.

Уличный фонарь над стоянкой слабо освещал секцию для юношества. Глаза мои постепенно привыкали к сумраку, а уши ловили малейший звук по ту сторону перегородки из «Encyclopaedia Universalis». Все, что я слышал, — легкий, мерный присвист, который вдруг прекратился. Очевидно, матрас сдулся, и Полина встала. Ее фигурка проскользнула между стопками книг, приблизилась ко мне. Она была голая.

Я хотел сесть, но она удержала меня, положив руки мне на плечи, и легла сверху. Раскладная кровать протестующе заскрипела всеми сочленениями. Я нежно обнял ее за талию, поцеловал груди, касавшиеся моего лица. Ее пальцы с лихорадочной точностью расстегивали пуговицы моей пижамы. Вдруг она увернулась от моих губ, отпрянула. Тихо прошептала:

— Нет, Куинси. Я не могу с ним так поступить. И с вами тоже.

Лично я не имел ничего против, но предпочел оставить свои доводы при себе. Она ушла. Я уже урезонивал себя, смирившись, готовый списать свое возбуждение в убытки. Но Полина вернулась с косметичкой в руке. Она зажгла надо мной лампу. Сощурившись, я не спеша рассматривал ее тело. Тонкость, округлости, мелкие несовершенства, делавшие более человечной ее глянцевую красоту. Она попросила меня закрыть глаза. Я сказал себе, что ей нужно смотреть на меня, чтобы не накладывался образ Максима, но не хочется видеть себя в глазах другого мужчины. Однако дело было не в этом. Я почувствовал влажное облачко.

— Можете открыть глаза.

Я осторожно поднял веки. В руке у нее был маленький спрей, который она достала из своей косметички. Она опрыскала меня геранью, чтобы нейтрализовать ветивер. Чтобы мы чувствовали только ее запах.

Вытянув руку, я достал из кармана один из презервативов, на которых даже не удосужился посмотреть срок годности. Спросил:

— Погасить свет?

— Как хочешь.

Я оставил лампу зажженной, и мы любили друг друга, как будто были одни в целом свете. Полина закрыла глаза и ласкала себя, используя меня скорее как… инструмент, как прибор, этакий вибратор во плоти, но пика наслаждения мы достигли одновременно, приглушив крик ладонями.

— Прости, — прошептала она, упав мне на грудь.

Я сказал «спасибо». Она ответила «не за что». И мы замолчали, сплетенные, неподвижные, переводя дыхание под гул электрических конвекторов.

— Я не занималась любовью уже год, с тех пор как он в тюрьме.

В ее тоне не было ни сожаления, ни оправдания — просто констатация. Я поддержал разговор в том же регистре, только прозвучал чуть более жалко:

— А у меня нет даже такой весомой причины. Мои эпизодические случки с Самирой, коллегой по работе, — она иногда помогала мне проверять на прочность ковровые покрытия, которые мы настилали, — вполне можно было обойти молчанием. Она держала меня за спарринг-партнера, чтобы не скучать между романами.

— Уже год, — повторила Полина безжизненным голосом.

— Это только предварительное заключение…

Я тоже почувствовал, как сильно это смягчающее обстоятельство отягощает будущее.

— Я не могу жить без него.

— Я понимаю.

Из деликатности я отодвинулся от нее. Тем же тоном она продолжала:

— Это я твержу себе уже целый год. Я прекрасно знаю, что это неправда. Но это доказательство любви. Смысл жизни. Мне так необходимо давать ему доказательства. Иначе он погибнет.

Я почувствовал ком в горле и с трудом спросил:

— Я тоже… тоже доказательство?

— Да. Он хотел, чтобы я взяла тебя в любовники, и я взяла. Потому и сказала «прости». И еще потому, что… это не с тобой я занималась любовью. И не с ним. Просто с собой. Ты сердишься?

— Конечно, нет…

Я не лукавил. Я впервые испытал чувство, будто отделяешься от своего тела, воспаряешь вместе с женщиной и сливаешься со всем, что есть доброго и прекрасного в этом мире. Безграничное счастье вместо неизбежного «ну и зачем это было?» после мимолетных интрижек, которые всего лишь помогали выносить затянувшееся воздержание. Я ощутил гармонию, непреходящее ликование и немедленное желание начать снова. Отсюда и некоторое послевкусие досады от осознания, что это чувство слияния было односторонним.

— Это очень важно — запахи, — сказала она через некоторое время без видимой связи.

Я молчал: пусть развивает тему. Уж лучше, в конце концов, витать в эмпиреях общих мест, чем вязнуть в неловких толкованиях того, что произошло между нами.

— Это так много говорит о человеке. «Ветивер» от Карвена — это броня, непроницаемый экран, создающий пустоту вокруг. А моя герань — это внутренний покой. Невозможный покой. Аромат несбыточной мечты.

— Как он называется?

— «Полина» от Copra. Мой дед был парфюмером в Грассе. Он создал его для меня, когда мне было восемь лет, формулу я храню до сих пор. Это он меня вырастил. Социальные службы забрали меня у матери, она кололась вусмерть, было непросто, я кочевала из одной приемной семьи в другую, никого не выносила. Дед добился опеки. Он подарил мне начало чудесной жизни, перечеркнув все остальное. Я встретила Максима, когда шла с его похорон.

Полина плавным движением вынула палочки из волос, и рассыпавшиеся пряди коснулись моего лица. Она продолжала шептать в темноте, уткнувшись подбородком в мое плечо.

— Он мыл машину президента Сонназа в Антибском порту, пока тот выступал на съезде партии «Объединение в защиту Республики». Я тогда себя не помнила. К тому же я была несовершеннолетняя — значит, снова приемные семьи. Он взял меня под крыло. Любовь с первого взгляда. Иначе и случиться не могло. У меня было полно любовников, я очень рано начала, но с ним это было еще лучше, чем любовь. Друг на всю жизнь… Дружба-страсть.

Она длинно вздохнула, придавив мои ребра.

— Сонназ нам помог, похлопотал в социальных службах. В нем есть и хорошее. Мой вирус информатики — это я от него подцепила. В девяносто первом у него был один из первых пауэрбуков во Франции. Но мне бы так хотелось, чтобы Максим вырвался из-под его влияния. Так хотелось сделать его взрослее, осторожнее… тогда он не сидел бы сейчас. Но я люблю его таким, какой он есть. Человека не изменишь, изменить можно только его запах. Со мной он перешел с «Eau Sauvage» на «Ветивер». От жажды жизни к лесному уединению.

— А от меня, до него, чем пахло?

Она приподнялась на локте:

— Неудачей. Прости за прямоту «Мон-Сен-Мишель амбре отантик» не дышит соблазном, эго, жизненным успехом. Только отрадой детства. Укрыться в его запахе, забраться на сеновал и уснуть.

Она снова легла на меня. Не знаю, от проницательности ли, от нежности в ее голосе, глаза мои увлажнились. Пожалеть себя я всегда любил, но ни одна женщина не заставляла меня плакать. Я спросил едва слышно:

— Я имею право в тебя влюбиться?

Ответ сорвался с ее губ, спонтанный, почти радостный:

— Да, конечно. Но только через Максима.

Когда он станет твоим персонажем, оживет под твоим пером, будет говорить, выражать чувства ко мне… Тут у тебя достаточно материала, так мне кажется. Достаточно, чтобы быть верным.

Я молчал, и тишина наполнила это слово смыслом. Все мое будущее, быть может, менялось сейчас, но я не видел дальше прикосновения ее кожи. Лежать бы всю жизнь на шаткой раскладушке, переплетясь навеки на шестидесяти сантиметрах в ширину…

Ее голос снова завибрировал мне в грудь:

— Вы будете переписываться — это неизбежно; говорить обо мне. Чего бы я хотела избежать, так это периферийного конфликта.

— Чего?

— Того, что бывает, когда один канал прямого доступа к памяти выделен двум или нескольким устройствам. Сбой.

Я воздержался от комментариев. Первое устройство отключилось само собой.

— Полина… как ты будешь жить дальше?

— Тим Бернерс-Ли, старожил Оксфорда, изобрел World Wide Web. Интернет-адреса с гиперссылками. Скоро каждый будет связан со всеми по всей планете из конца в конец. Настоящая паутина, которую надо научиться ткать, беречь, чинить… Это и есть моя жизнь. Паутина.

Я ответил на ее взгляд, не зная, что и думать. Она была то простой провинциалочкой двадцати лет от роду, продававшей духи в торговом центре, любившей зэка и использовавшей свои чары, чтобы поиграть на нервах заезжего писателя, то посвященной в недоступное моему пониманию, мутанткой без возраста, тайной составляющей того, что она одной из первых назвала паутиной, и я чувствовал себя букашкой, запутавшейся в нитях восхитительной паучихи. Букашкой, которую она переварит заживо, парализовав вызывающей эйфорию субстанцией, которую впрыснет ей, — попросту желудочными соками.

— Как ты думаешь, когда закончишь?

Я спросил, о чем это она.

— О книге про Максима.

Мне было слишком хорошо в ее объятиях, чтобы лгать. Я ответил уклончиво. Сказал, что должен сначала дописать мой нынешний роман, историю о войне 1914 года в Лотарингии. Мол, не могу разбрасываться.

— Конечно, — отчеканила она, внезапно помрачнев. — А я уеду в Оксфорд. Вот так мы его и бросим.

Я подавил в себе смесь надежды и чувства вины, родившихся от последней фразы.

— Ладно, — вздохнула она, отодвигаясь, — пойду на свой матрас.

— Он сдулся.

— Я нашла дыру, наклею заплатку. Приятных вам снов, господин писатель.

Я удержал ее. Спросил чуть жалобно:

— Надеюсь, я ничего не разбил между вами?

— Будь хоть малейший риск, я бы не пришла, — ответила она суховато.

Но тут же смягчилась. Я помню ее печальную и нежную улыбку, когда она взяла мой пиджак, лежавший в ногах раскладушки.

— Я имею право забрать мои трусики?

Она сунула руку в правый карман, сложила пиджак. Я смотрел, как уплывает ее высокий силуэт, окутанный светом уличных фонарей, проникавшим сквозь жалюзи витрины. В писчебумажном отделе она взяла моток скотча, ножницы и ушла за книжную стену. Я услышал, как запыхтел насос, хотел было пойти к ней, а потом решил: пусть соскучится. И с этим уснул.

* * *

Кто-то потряс меня за плечо. Я рывком сел на раскладной кровати. Магазин был залит светом. Полины нет. Исчезли и книжная перегородка, и ее надувной матрас.

— Пять минут одиннадцатого, — с укоризной сказала мадам Вуазен. — Я дала вам поспать, сколько могла, но сегодня у меня представитель «Покета»[9].

— Марсель Анжио, — представился рыжий старичок в зеленой мольтоновой куртке, с каталогом под мышкой.

— Это Куинси Фарриоль, — пояснила хозяйка. — «Энергия земляного червя».

Я извивался, пытаясь выпростаться из спального мешка и сознавая полнейшую автобиографичность ситуации.

— Вы, надеюсь, издадите его в карманном формате.

Зелено-рыжий дедок, очевидно, удивился такому необычному предложению и обиженно дернул дряблым подбородком.

— Решаю не я, а цифры продаж, — снисходительным тоном пояснил он, уткнувшись взглядом в мою полосатую пижаму. — Сорок семь только у меня. Прикиньте по всей Франции. Снизив цену, вы получите лучшие продажи будущей зимы. Поторопитесь подписать с ним контракт, пока «Ливр де Пош» или «Пуэнт-Роман» у вас его не перехватили. Он уже заканчивает новую книгу.

— Я, во всяком случае, прочел «Земляного червя» за одну ночь, — подхватил ее спутник, складывая мою раскладушку. — Могу поручиться, все ждут продолжения.

Со спальным мешком под мышкой бывший железнодорожник направился в подвал, сообщив, что завтрак для меня готов.

— У вас тут теперь и Дом творчества? — иронически осведомился представитель издательства.

Жанна Вуазен метнула на него недобрый взгляд и напомнила, что Раймон был членом читательского жюри премии Ливр-Интер, поскольку его вкусу можно доверять.

— Да, кстати, — сказала она, будто бы только что обнаружив конверт в своей левой руке, — Полина оставила вам письмо.

Она дала мне конверт. Ей явно хотелось, чтобы я тотчас же вскрыл послание. Так и не дождавшись этого, она с некоторой досадой отошла. Представитель последовал за ней к прилавку, чтобы показать ближайшие новинки. С бешено колотящимся сердцем я распечатал письмо.


Здравствуйте, Куинси.

Мы не должны были этого делать, но я думаю, что мы поступили правильно. И потом, у нас не было выбора — по отношению к нему. Просто пообещайте не искать со мной встреч и не писать мне. Я с такой болью отрываю себя от человека, которого люблю, не для того, чтобы привязаться к заезжему незнакомцу.

Простите за резкость. Мне всегда было трудно выражать свои чувства, да и разобраться в них нелегко. Только в информатике мне удается находить верные решения.

Я смотрю, как Вы спите, свернувшись клубочком, в солнечном луче. Я надеюсь, что Вам еще захочется написать о Максиме, когда Вы вернетесь в парижскую круговерть. Мне отрадно в это верить. Я правильно сделала, похоронив прошлое влюбленной девочки с Вами, здесь, в этом волшебном магазине, где моя судьба сделала крутой поворот благодаря Жанне Вуазен. Если бы не она и не секция английской литературы, которую она создала для меня, мне бы никогда не достичь уровня, требующегося в Оксфорде.

Я стану чемпионкой паутины, Куинси. Охотницей-убийцей. Университет, в который я поступила, — центр планеты Веб, и мое место там. Поэтому Максим и порвал со мной. Он не хотел, чтобы я осталась ради него, чтобы упустила свой шанс из любви, из чувства долга, из жалости, — он говорит, что все это одно и то же. Верит он только в дружбу. Как и я.

Будьте его другом в память о любви, которой мы с Вами занимались для него. Согласны? Я поручаю его Вам. Даже если Вы не приступите сразу к книге о нем, постарайтесь завязать переписку. Опишите ему нашу ночь. Скажите, как я оценила его подарок. Какой свободной чувствую себя этим утром благодаря вам обоим.

Спасибо Вам, что были в моей жизни, господин писатель. Спасибо за наши с Вами несколько часов. Как мужчина Вы гораздо привлекательнее того образа, который создаете в Вашей книге и в Вашей голове. Я уверена, что очень скоро Вы найдете женщину, которая полюбит Вас за то, что это Вы. Не пользуйтесь больше Вашим парфюмом, хорошо? Я Вам советую «Habit Rouge» от Герлен. Ностальгическая нотка, гармония лесной чащи, ласковая глубина. Женщинам понравится.

Ваша (но это лишь формула вежливости)

Полина


— Тосты остынут! — крикнул мне из кухни Раймон.

Я сложил письмо и, сунув его в карман пижамы, сел за стол напротив него, перед целым ассортиментом домашних варений, окружавших налитую до краев чашку кофе.

— Я составлю вам компанию, — извинился он, вытряхивая из маленькой коробочки разноцветные таблетки. — Не сердце, так печень, вечно что-нибудь не слава богу.

Сочувственно кивая, я съел «вкуснейший бутерброд» — подгоревший хлеб, прогорклое масло и заплесневелый джем. Я был на седьмом небе. Даже бурда из железного кофейника показалась мне в это утро нектаром, смешавшись с воспоминанием о ласкающей себя Полине. Ее письмо было чистым счастьем. Я сам не знал почему. Она не открывала мне никакой перспективы, не давала никаких надежд и ни о чем не просила — разве что сменить одеколон и посылать открытки заключенному. Но я был без ума от нее, без ума от желания и от дружбы, — да, она права, это чувство куда богаче, куда многограннее и отраднее, чем собственническая любовь, делающая человека глупым, несчастным, отравленным, — во всяком случае, меня. Две безответные страсти — к преподавательнице сравнительной литературы в университете и к секретарше гаража «Рено» в Тионвилле — выжгли мое сердце. Сейчас — возможно, впервые с отроческих лет — я был в ладу с собой и смотрел в будущее с надеждой. Я послужил sextoy[10] изумительной женщине, которая просила у меня прощения и побуждала соблазнять других с помощью более подходящего запаха, пока не настанет день, когда мы — она со своим оксфордским дипломом, а я с Гонкуровской премией (как знать?) — сможем вновь связать нить сексуальной дружбы, проморолик которой она показала мне. Что до Максима, я думал, он умрет в тюрьме. Я встречусь с Полиной на его похоронах, и мы объединим наши силы, чтобы отомстить и добиться его посмертной реабилитации. Жизнь улыбалась мне.

— Совсем с ума посходили, — сказал отставной железнодорожник, пододвигая ко мне номер «Эко дез Альп».

С полным ртом я пробежал глазами отчет о моем приезде в Сен-Пьер. «Литературная премия следственного изолятора: запрограммированное фиаско». Тут обвиняли скопом и достойный сожаления выбор «парижской ложной ценности» в ущерб крупным местным авторам, и общественное движение тюремного профсоюза, перекрывшего заключенным «доступ к культуре», и нерасторопность снегоуборочных служб, помешавшую «ни в чем не повинным» читателям прийти в книжный магазин Вуазен, и, конечно же, присутствовала извечная полемика в адрес главы Генерального совета, чей «протеже», обвиняемый в убийстве, связанном с наркотиками, возглавлял жюри, которое сочло нужным увенчать лаврами «сомнительный роман», выпущенный издателем, опубликовавшим в свое время книгу о Шарле де Холле, предисловие к которой написал некий… Робер Сонназ! «Все сходится, и все объясняется» — заключал журналист, заклеймив таким образом «могильщиков литературы и общественной морали».

— Сожалею, — сказал я Раймону, возвращая ему газету, закапанную вареньем.

В другое время подобная статья обеспечила бы мне изжогу и бессонницу на неделю. Но сейчас мне было на нее плевать с высокой колокольни. Спасибо, Полина Сорг.

— Он настоял на том, чтобы лично проводить вас к поезду, в порядке извинения, — сообщил мне Раймон торжественным тоном.

— Журналист? — удивился я.

— Нет, президент. Я вас не тороплю, но поезд в 10.43. У вас осталось пять минут, если хотите принять душ.

Я отодвинул стул. Он удержал меня. Глаза его блестели, улыбка подрагивала.

— Знаете, моя Жанна, с ней не всегда легко, но она настоящая чародейка. Фея. Она чувствует скрытые в людях обещания. Полина и Максим — ее дети, должны были бы ими быть вместо этого паршивца, который… ну да ладно… Ну вот, и она так счастлива, что они к вам прониклись. И потом, вот что я вам скажу, не сочтите за похвальбу: все, что она сделала для меня, мсье Фарриоль, она может сделать и для вас. Она такая — превращает тыквы в прекрасных принцев. Вас ждет большое будущее.

Я поблагодарил его и побежал под холодный душ: бак успели изрядно опустошить, пока я спал.

— Раймон, упакуй пока его подарок!

* * *

Пять минут спустя я в своей вчерашней одежде, зажав между ног мой жуткий портрет в прозрачном пластике, томился ожиданием перед витриной между чародейкой и ее старым прекрасным принцем. Лучезарное солнце заливало безупречно расчищенную стоянку, ослепительные горы вырисовывались на фоне безоблачного неба, и мне было почти жарко в теплой парке.

— Вы уверены, что я не опоздаю на 10.43? — спросил я, глядя на часы.

— Если опоздаете, он отправит вас в Париж на машине, уж это-то он может для вас сделать, — отозвалась Жанна Вуазен. Она стояла, скрестив руки на груди, в позе потерпевшей, ожидающей обещанного возмещения ущерба.

У меня вытянулось лицо. Весьма приятное искушение не давало мне покоя последние четверть часа. Допустим, я опаздываю на поезд до Бург-ан-Бресс и — перст судьбы — перебегаю на соседний перрон, чтобы вскочить в экспресс до Гренобля. «Галери Лафайет», парфюмерный отдел, здравствуйте, Полина, у вас есть Habit Rouge от Герлен? Это все, что я запомнил из вашего письма, уж не обессудьте.

В 10.31 длинный бутылочного цвета автомобиль, горделиво поблескивая решеткой радиатора, подкатил и остановился перед нами.

— «Даймлер Соверен Дабл Сикс», модель 1972 года, — шепнул мне на ухо Раймон с неподдельным почтением.

Я и сам узнал. Только хромированная решетка радиатора цвета корицы позволяет опытному глазу отличить его от менее утонченного «Ягуара ХЛ2» с тем же мотором и кузовом. Когда-то в Тионвилле я долго пытался отреставрировать отцовский «Рено 4CV» и остался с тех пор подписчиком «Авторетро». Я спросил Раймона, увлекается ли он, как и я, старыми машинами.

— Нет, просто вспомнилось, — улыбнулся он, взяв за руку свою Жанну. — Максим возил нас обедать в казино в Эксле-Бен — в прошлом году, на нашу пятую годовщину.

Новый водитель выскочил из лимузина и поспешил открыть левую заднюю дверцу передо мной, а правую — перед моей хозяйкой.

— Счастливого пути! — крикнул Раймон, махая рукой.

Обивка из бежевой кожи погрузила меня в атмосферу английского бара с лакированными панелями и хрустальными бокалами. Робер Сонназ — очки сдвинуты на седую гриву, в углу рта зажата трубка — приветствовал нас сердечным прищуром, не переставая орать в телефон, зажатый между ухом и воротником кашемирового пальто.

— А я вам говорю, это безобразие, старина! Право на ответ можете засунуть себе в задницу! Я требую немедленного увольнения автора, хвалебного и обстоятельного отзыва на книгу лауреата, портрета мадам Вуазен и трех бесплатных колонок на рекламной полосе. Иначе сами знаете, какие плачевные последствия это будет иметь для вашей редколлегии. Я не желаю вам всего доброго, Шамбер.

Президент протянул трубку водителю — машина в этот момент входила в поворот, — приказав ему распутать провод, прежде чем вешать, — невыносимо, что приходится каждый раз повторять одно и то же.

— Если бы вы знали, как мне не хватает Максима, — вздохнул он, закончив, и похлопал по локтю мою хозяйку.

— Мне не очень понравилось ваше выступление в местных новостях, — буркнула она в ответ.

— Все улажено, — отрезал политик, повернувшись к картине, зажатой между моими коленями.

Он сравнил портрет с оригиналом и крепко пожал мне руку:

— Здравствуйте, молодой человек, очень рад и весьма сожалею. Местная пресса воздаст вам должное завтра же, а если потребуется, я подключу наших друзей из «Фигаро».

Вместо ответа я поинтересовался, сколько бензина потребляет его двенадцатицилиндровый. Его, похоже, восхитили такие познания, неожиданные у парижанина без гроша в кармане, одетого из супермаркета «Карефур».

— Двадцать пять литров в городе, — приосанился он. — Но спешу вас успокоить: по примеру нашего генерала[11] я считаю долгом чести оплачивать из своего кармана топливо на мои личные нужды. А когда мои противники упрекают меня, что я-де не покупаю французскую продукцию, я отвечаю, что в свое время Свободная Франция в Лондоне ездила на продукции английской, тогда как французское автомобилестроение было под пятой немецкого оккупанта.

До меня уже дошли самые лучшие отзывы о вашем выступлении. Максим был в восторге.

Я вздрогнул.

— Вы с ним говорили?

— Я знаю, как на него давят, и глубоко ценю его верность, он, должно быть, и сам вам об этом сказал. Но я не из тех, кто сидит сложа руки. Скотч? Да, знаю, еще рано, но в поезде отоспитесь. А мне предстоит открывать ясли.

— Я не буду, спасибо, — отказалась мадам Вуазен. — У меня работа.

Он достал бутылку «Гленфиддиша», спрятанную в кармане дверцы с моей стороны, и наполнил два хрустальных бокала на откидном столике, оказавшемся в спинке сиденья передо мной.

— За литературу! — провозгласил он с лирической ноткой. — И за правосудие.

Мы чокнулись. Тут зазвонил телефон. Он наклонился вперед, чтобы снять трубку. Речь шла о будущем технополисе и подъездной дороге, которую дорожно-строительная компания отказывалась строить по предложенной цене. Сонназ надел очки, достал калькулятор и решил вопрос в свою пользу за три минуты, отделявшие нас от вокзала.

— Я много вкладываю в микропроцессоры, — доверительно сообщил он мне, повесив трубку. — За ними будущее. Мой технополис будет французской Кремниевой долиной. Необходимо помешать утечке молодых талантов, таких как Полина.

В его взгляде, когда он произносил эти три слога, отразилось так много чувств, что я отвел глаза, допивая скотч. И чуть не поперхнулся, когда он добавил:

— Она звонила мне сегодня, рассказала о вашем замысле книги.

— Пойду поменяю билет, — сказала мадам Вуазен, открывая дверцу.

Я собрался было последовать за ней, но Сонназ удержал меня:

— Ваш поезд опаздывает на десять минут. Без вас он все равно не уедет.

Гааза за стеклами очков в роговой оправе блестели, взгляд был спокойный и твердый, — взгляд человека, которому ни в чем не отказывают.

— Идите возьмите корзину с завтраком в «Герцоге Савойском», — велел он водителю.

Тот выключил зажигание и порысил в ресторан напротив.

Когда мы остались одни, президент повернулся ко мне вполоборота и ткнул пальцем в мое колено, словно показывая место на карте.

— Ну что, молодой человек, вас все это вдохновляет?

Дым трубки и блики хрусталя на тонированных стеклах очков придавали его лицу трибуна зловещую расплывчатость портрета Дориана Грея.

— Я говорю не только о политическом контексте, этаком Клошмерле[12], что всегда интересует людей. Максим — чудный персонаж, не так ли? А его подруга просто восхитительна.

Современная Пенелопа. Никогда не забуду, как он ее подобрал, в Каннах или в Биаррице, запамятовал, был какой-то съезд. Он спросил, можем ли мы взять ее с собой. Я дал свое благословение. В каком-то смысле я крестный отец их любви.

Я кивнул. «Любовь» в его устах звучала не так уместно, как «крестный отец».

— Итак, если вы видите в их истории материал для книги, знайте: заказ не туристических изданий не входит в компетенцию Генерального совета, но я лично могу вам гарантировать, что все расходы будут оплачены. Через три дня вы получите «дружеское» предложение, не связанное ни с какими структурами и основанное на взаимном доверии. Что до раскрутки книги, в завтрашнем «Эко» вы сможете в полной мере оценить мои возможности. Деголлевские связи все еще действуют, друг мой, и многие сочтут своим долгом поддержать ваш идеал истины.

Я поставил стакан на столик. Щеки у меня пылали, но не из-за скотча. Так, значит, все это: присуждение мне премии, признания Максима, бойкот, обеспеченный снегоуборочной службой, несоразмерная шумиха, поднятая вокруг меня в прессе, — и даже, может быть, моя близость с Полиной, как знать? — было всего лишь постановкой, операцией с целью повязать меня с жертвой судебного заговора?

— Разумеется, речь идет всего лишь о романе. Вы измените имена, и всякое сходство будет случайным. Но скандал, который вы, моими стараниями, спровоцируете, позволит в случае необходимости повлиять на ход судебного процесса на основании сомнения в беспристрастности прокуратуры. Когда высшие интересы нации не позволяют нам доказать нашу добрую волю, бывает полезно бросить тень на тех, кто чернит нас. Не правда ли? Счастливого пути в Париж.

Он протянул мне руку, давая понять, что мы в принципе договорились. Я непринужденно пожал ее, уточнив, что связан эксклюзивным контрактом с моим издателем.

— Он мой друг. Вы будете свободны, это я беру на себя. Вам нужно куда более широкое распространение, в идеале через три месяца. Нет нужды добавлять, что этого разговора не было. Я знаю, что в душе вы близки к левым, тем выше будет оценена ваша непредвзятость.

По движению его подбородка водитель распахнул передо мной дверцу и вручил корзину с местными деликатесами. В висках у меня стучало, когда я на негнущихся ногах подошел к мадам Вуазен под табло с расписанием, где было объявлено об опоздании поезда на Бург-ан-Бресс.

— Он, конечно, акула, но душа у него широкая, — высказалась старая дама, компостируя мой билет. — И уж если он что-то обещал, слово сдержит.

Она проводила меня на перрон. Когда экспресс въезжал на вокзал, сунула мне под мышку картину и сказала:

— Слушайте только свое сердце и чутье писателя. В случае чего скажите себе, что принять конверт не значит продать душу дьяволу. Особенно если дело правое. Как бы то ни было, Полина вам доверяет, а я делаю ставку на ваше будущее в литературе. Вы далеко пойдете, Куинси.

Мы расцеловались, и я сел в вагон второго класса.

Три дня спустя я нашел в почтовом ящике конверт без адреса, в котором были ключ с номерком и рекламный листок оздоровительного центра на Трокадеро.

* * *

Это был обычный пыточный клуб, где люди обливаются потом, бегая по движущимся дорожкам и не продвигаясь ни на метр, а другие, с перекошенными лицами, выбиваются из сил, толкая чугунные снаряды. В раздевалке, в шкафчике с номером, значившимся на полученном мною ключе, меня ждали еще два конверта.

В первом оказалась пачка ксерокопий: судебное досье по делу Де Плестера, написанное от руки письмо на бланке кабинета министра юстиции, гарантирующее следовательше Максима полную свободу действий и личную поддержку, выписки из банковских счетов этой самой следовательши с обведенными красной ручкой строчками, отчеты о прослушке телефонов, осуществлявшейся из Елисейского дворца, где политиканы всех мастей искали оптимальный способ избавиться от Робера Сонназа, и подробный доклад частного детектива о прошлом, привычках и круге знакомств его доверенного лица. К докладу прилагалась сделанная телеобъективом фотография, на которой Максим — скульптурное тело, длинные волосы белокурого индейца, ниспадающие до поясницы, — брал ее сзади в студенческого вида комнатушке.

Во втором конверте было пятьдесят тысяч франков наличными. Я положил его обратно в шкафчик, а первый отослал без подписи в редакцию «Канар аншене»[13], оставив себе только непристойную фотографию. Совесть моя была чиста. Я выполнил свой долг, чтобы обелить Максима, сообщив кому следовало об интригах, направленных через него на президента Генерального совета. Скандал разразится без моего участия и неизбежно пойдет на пользу невинной жертве, преследуемой правосудием по причинам, до которых пресса не преминет докопаться. В наши времена бурного сосуществования, когда правые силы бушевали вокруг Франсуа Миттерана, эти откровения не могут не подлить масла в огонь в противостоянии Жака Ширака и Эдуара Балладюра, да и главе государства достанется, тем более что год назад «Канар» уже выступала с разоблачением его службы прослушивания телефонов. Но такой ценой надо было заплатить за то, чтобы Полина получила обратно своего Максима.

Моя роль на этом закончилась. Я решил сдержать обещание, о котором она просила меня в своем письме. Я не стану писать ей первым. Не стану искать с ней встречи. Лишь тайно дам знать Максиму, кто был источником этой утечки в прессу. Когда он будет на свободе, ей останется только выразить свою благодарность.

* * *

Что произошло — сработала самоцензура, документы приберегли на будущее или кто-то перехватил конверт и он не попал в редакцию?

Насколько мне известно, в сатирическом еженедельнике, выходящем по средам, так и не было ничего напечатано. Зато неделю спустя у меня появилось четкое ощущение, что в моей квартире кто-то побывал. Замок не был взломан, ничего не пропало, но разбросанные листки моей незаконченной рукописи, руку готов дать на отсечение, были не на своих местах. Кто рылся в моих бумагах? Частный детектив, политическая группировка, полицейские, мафия? Решительно, лучше было мне отмежеваться от Максима и его клики.

Через три месяца, когда начался суд, я послал ему в следственный изолятор открытку без подписи, просто с коротким пожеланием: «Ни пуха ни пера!» Как актеру в день премьеры. Он прислал ответ: «Береги себя» — в чистом конверте внутри другого, побольше, с логотипом адвокатской конторы.

Я следил за ходом процесса, читая протоколы судебных заседаний в «Франс суар», единственной газете, мало-мальски интересовавшейся этой историей. Левые молчали, правые осторожничали. Президента Генерального совета никто не упоминал. Не было больше речи и о разоблачении системы Сонназа — дело представили как банальное сведение счетов в среде наркоторговцев, выведя на авансцену сына футболиста-алкоголика, связавшегося с преступным миром.

Максим не защищался. На суде он и рта не открыл. Единственное заявление для прессы сделал его адвокат: «Мой подзащитный полагается на решение судебных инстанций, о злоупотреблениях которых предпочитает молчать». Присяжным хватило отпечатков на оружии и отсутствия алиби. С учетом его прошлого, он получил пятнадцать лет строгого режима.

Я был убит. Обстоятельства освободили меня от моего обещания, и я написал ободряющее письмо Полине, не смея даже надеяться на ответ.

* * *

В конце лета, когда мой издатель подтвердил вердикт своей редколлегии («Недостаток жизненного опыта») и отверг мою рукопись о войне 1914 года в Лотарингии — лишив тем самым аванса, — я оказался на мели. Банк грозил аннулировать мою кредитную карточку. Стало не до щепетильности, и я вернулся в фитнес-клуб. Конверта с моими «расходами на роман» в шкафчике не было.

Загнанный в угол и задетый за живое, я понял, что час настал. Де Плестер был приговорен к максимальному сроку, и я не рисковал усугубить его положение литературной неудачей. Отныне я был волен. Волен написать без последствий, по своему разумению и только в своих интересах, ту книгу, о которой просила меня Полина. Роман с ключом, который можно будет использовать в дальнейшем, если герой окажется достаточно правдоподобным и привлекательным, чтобы ходатайствовать о смягчении наказания. Я сообщил радостную новость Полине, отправив еще одно письмо в Оксфордский университет.

Я назвал роман «Экстаз букашки». На эти двадцать четыре часа жизненного опыта, саспенса, зарождающейся страсти и политических интриг в провинциальном книжном магазине, увенчанных тяготами судебной ошибки, я уповал в надежде вновь пробудить энтузиазм моего издателя. Или соблазнить другого.

О моей встрече с Полиной, переименованной в Мелани, рассказывал от первого лица Максим, ставший Фредом. Я изменил только имена, место действия, события, развитие интриги и точку зрения на самого себя, автора, по совместительству механика по имени Жан. Характеры же и чувства остались подлинными.

Мой вдохновитель присылал мне по письму в месяц. Его перевели в централ Сен-Мартен на острове Ре и посадили в одиночку в цитадели, построенной Вобаном, — как век назад капитана Альфреда Дрейфуса перед отправкой на каторгу в Гвиану. Послушать Максима, он унаследовал «камеру Альфреда», которую делил еще с двумя безвинно пострадавшими, и чувствовал себя облеченным некоей духовной миссией, о которой упоминал в выражениях лирических и расплывчатых.

«Я не открыл Бога, — писал он мне, — но открыл человека, и зрелище оказалось не из приятных. Только светская молитва и искупительные действия, — заключал он, — еще могут спасти французское общество». Я отвечал, посылая ему шоколад, комиксы и кассеты с Луи де Фюнесом. На сопроводительных карточках писал коротко «Мужайся» или «Однажды одна книга воздаст тебе по справедливости». Этот намек Максим оставлял без ответа. Я надеялся, что он достаточно ясен, чтобы помочь ему продержаться. Моим истинным ответом на его письма была вымышленная жизнь, которую я ему дарил исходя из своих воспоминаний.

Я заканчивал девятую главу, когда узнал из новостей о кончине Робера Сонназа, найденного мертвым за рулем своей машины, — он покончил с собой, пустив себе пулю в лоб. По официальной версии президент Генерального совета хотел избежать последствий «долгой болезни». Три дня спустя я получил записку от Максима:

Не вздумай НИЧЕГО публиковать! Расклад изменился. Забудь нас.

Небо обрушилось на меня. Я запер в ящик стола рукопись, которая могла навредить узнику.

И постарался, как он просил, выбросить его из головы. Так или иначе, помимо этого повествования, отныне для меня запретного, мне нечего было ждать от моих героев. Два письма, посланных Полине на адрес Оксфордского университета, вернулись. Адресат неизвестен. Надо полагать, она отказалась от своей мечты, сломленная осуждением Максима. И наверное, последовала за ним на остров Ре, а он в конце концов согласился на супружеские отношения в комнате для свиданий. Отсюда, по всей вероятности, и множественное число: забудь нас.

А вот от мадам Вуазен я получил весточку, она приглашала меня на закрытие своего магазина. «Мой сын открывает на его месте парикмахерский салон, — написала она на клочке картона. — На дружескую память об уходящем мире».

Я не ответил ей. У меня не было больше ни издателя, ни идей, ни замыслов, и не оставалось ничего другого, как зарабатывать на хлеб насущный, полный рабочий день настилая ковровые покрытия. Я должен был заставить себя забыть эту историю. Перевернуть страницу, поставить крест на несбыточных грезах о литературе и дружбе-страсти. Проститься с надеждой вновь встретить однажды Полину.

* * *

Я уже год жил в комнате для прислуги на улице Коленкур, которую сдавал мне за смехотворную цену один из наших давних монмартрских клиентов, учитель словесности на пенсии, которому было лестно, что его палас чистит автор издательства «Портанс». Чтобы угодить ему, я пришел подписывать — за неимением новинок — мою «Энергию земляного червя» на стенде «Писатели Монмартра» в это воскресенье, 15 октября, в праздник сбора винограда[14].

Шел дождь, с полотняного навеса над нами уже начинало капать на книги, а покупатели подходили все реже. Я приметил очаровательную девушку в желтой футболке и пляжной панаме, державшуюся за поводок лабрадора — поводыря слепых. Она переходила от одного автора к другому, проводя рукой над книгами неспешно и сосредоточенно. Она напомнила мне гипнотизершу, месяц назад превратившую мой приступ экземы в бляшки псориаза.

— У вас хорошее дыхание, — сказала она в пространство, держа ладонь в десяти сантиметрах от моего томика. — Как вас зовут?

— Куинси Фарриоль. Здравствуйте.

— Вы известный?

— В этом квартале — да. Я начинающий.

— А меня зовут Луиза. Простите за мои глаза: у меня украли темные очки. В такую погоду это мог сделать только законченный садист.

Я выразил сочувствие и возмущение. Так поступить с незрячей! Она успокоила меня:

— Я злюсь только из-за цены, это были настоящие «рэйбэны». Я незрячая от рождения, так что ничего не потеряла. Мир прекрасен в моей голове.

Ее улыбка казалась средоточием жизни и до жути не вязалась с белым невидящим взглядом. Она убрала руку от моей книги.

— Не обижайтесь, но ваша обложка очень холодная. Совсем не идет к вашему голосу. Вам было бы лучше вон у того издателя. — Она указала подбородком на красочную иллюстрацию моего соседа слева. Такого рода обложки в «Портанс» презрительно именовали «салатом-нисуаз».

Я не удержался и полюбопытствовал:

— Вы видите пальцами?

— Это не совсем то слово. Цвета, знаете ли, как волны. Каждый испускает особую вибрацию. Вот здесь, например, я чувствую Магритта.

Я покосился на человека с птичьей клеткой вместо тела на обложке эссе социологини справа от меня, в данный момент отлучившейся в туалет.

— Сидеть, Улисс! Смотрите, как бы он не обслюнявил ваши книги.

— Ничего страшного, — сказал я, спихивая крупного лабрадора, который, положив передние лапы на стол, пытался облизать меня.

— Вы, кажется, ему понравились. У вас есть собака?

— Не совсем у меня, — ответил я, вспомнив ковер из буклированной шерсти, который обновлял, перед тем как прийти сюда, весь в шерсти афганской борзой.

— Вы не опубликованы шрифтом Брайля?

— Нет. Мне очень жаль.

Ее левая рука приблизилась к моему лицу, медленно задвигалась взад-вперед в десяти сантиметрах от моей кожи. Ощущение было такое, как если бы она меня ласкала.

— Вы, во всяком случае, любите женщин.

Это прозвучало как положительный аргумент в компенсацию моего цвета лица, напоминающего папье-маше, и пятен псориаза, от которых ее пальчики, должно быть, уловили не самые привлекательные вибрации. Ее указательный палец и штанина джинсов были испачканы краской. Я спросил, не художница ли она.

— Горячо.

— Галерейщица?

— Натурщица. Я позирую голой студентам Академии художеств. И частным образом в мастерских.

Я сглотнул, разглядывая ее маленькие грудки, выступающие под намокшей от дождя футболкой. И сказал, что тоже не отказался бы быть художником.

— Я никогда не позировала писателю. Вы бы хотели? Шестьдесят франков в час.

— Дешевле, чем на Пигаль, — заметил мой сосед, игриво подмигнув мне.

— Так ведь и работа другая, — ответила она и протянула мне свою карточку. — Если вдруг вдохновитесь… Могу прийти. Ладно, я пошла, Улисс просится домой. Он сейчас не в лучшей форме, терпеть не может дождь. Надолго не прощаюсь.

Я смотрел, как прихрамывающий лабрадор увлекает ее к улице Сен-Венсан. Он остановился, чтобы задрать ногу под фонарем, и резво рванул дальше, натянув поводок. Луиза ударилась о стойку строительных лесов. Я кинулся к ней посмотреть, сильно ли она ушиблась.

— Нет, спасибо, я привыкла. Старый он стал, реакция не та, забывает предупреждать о препятствиях. И обижать его мне не хочется. А если я скажу в ассоциации, у меня его заберут. Мы вместе уже одиннадцать лет.

Я предложил проводить ее.

— Только если вам в удовольствие. Терпеть не могу благотворительности.

— Тогда угостите меня стаканчиком.

— Лучше вы. Я никогда не работаю у себя дома.

— Идет, если вы любите водку. Ничего другого у меня нет.

— Это будет первая.

Она позировала для меня, когда бутылка опустела. Без всякого стеснения разделась перед моим столом, как в примерочной кабинке. В нескольких сантиметрах позади нее на стене красовалась эротическая фотография Полины, которую я приколол кнопками, отрезав Максима. Я занимался с ней любовью каждый вечер — по привычке, по лености. И вот другая обнаженная женщина появилась в этих стенах, настоящая. Я сам себя не узнавал. Мне было очень комфортно. Я находил это естественным. Ты видишь, а тебя нет. Не сравнивают, не судят, не сводят к образу.

Я писал ее тело. Я прочел ей четыре страницы сексуального предвидения, на которые она меня вдохновила. Она сказала:

— Ясное дело, это возбуждает. Но мне не понять: я девушка.

Я, как дурак, спросил почему.

— Не случилось. Художники, знаете ли, куда более абстрактны, чем о них думают. Но я обожаю видеть себя их глазами.

Я отложил листки, встал и обнял ее.

— Об этом мы не договаривались, — тихонько сказала она.

Я заметил, что это художникам нужна неподвижность, писатели же питаются движением.

— Я могу потанцевать, если хотите.

— Делайте, что вам хочется.

Она обхватила себя руками, напевая «Если твое имя меланхолия» Джо Дассена, томную и пронзительную мелодию. Я смотрел на нее.

Я воплотил ее хореографию во фразы. Она ударилась о шкаф. Я продезинфицировал ранку. Поцеловал ее. Через несколько секунд она ответила на поцелуй. Я почти не думал о Полине, занимаясь с ней любовью. Наших стонов не было слышно за отчаянным воем лабрадора, который перекрывали соседи, колотя в стены и потолок.

Она взяла с меня только за полчаса позирования.

* * *

Помимо проблем звукоизоляции, моя комнатушка была слишком мала для Луизы и ее собаки. Через неделю я съехал и поселился в ее двухкомнатной квартире на вилле Леандр, в дивном забытом тупичке на самой вершине Монмартра. Наши окна, затененные кустами сирени, освещали мягким светом лучшую осень в моей жизни. Мы расставались на рассвете после почти бессонных ночей, и у нас был целый день впереди, чтобы наши тела вновь набрались сил. Я отправлялся настилать ковры, она позировала, и мы встречались в сумерках, смывая под душем взгляды других мужчин с ее тела и следы клея с моей кожи. Это было похоже на счастье. Я даже почти заскучал.

С тех пор как мы стали жить вместе, ее лабрадор сильно сдал. Как будто позволил себе расслабиться, когда у хозяйки появился любовник. Он все хуже видел, и выводил его я. Я стал поводырем слепой собаки.

— Расскажи мне о телах женщин, которых ты больше всего любил.

Познав наслаждение, Луиза стала ненасытной. Но, помимо ее тела, я мог рассказать ей только об одном. Об одной ночи. О Полине. В остальном моя любовная жизнь была лишь набросками, бледными копиями и уступками. Ничто никогда не могло сравниться с этим коротким слиянием моих разрозненных фантазмов. Когда я рассказал ей под одеялом о дружбе-страсти, обломившейся мне в книжном магазине в Сен-Пьер-дез-Альп, Луиза спросила:

— И это все?

Чтобы избавить себя от ее разочарования, которое лишь бередило незавершенное воспоминание о Полине, я стал придумывать связи, пылкие, многочисленные и мимолетные, которые подпитывали ее возбуждение, а меня оставляли неутоленным в ее теле. Мне казалось, что все эти вымышленные любовницы предаются страсти с Луизой на моих глазах, и я чувствовал себя одиноким.

* * *

Максим вышел из тюрьмы в декабре 1998-го. Три строчки в рубрике «Коротко» в «Эко-дез-Альп»: приговор кассирован из-за процессуальных нарушений. Мадам Вуазен из дома престарелых в Армуаз-ан-Веркор прислала мне газетную вырезку с сопроводительной запиской: «Давно пора! Как вы поживаете?»

Именно на этот вопрос мне меньше всего хотелось отвечать. Два месяца назад Луиза ушла от меня к художнице, своей ровеснице. Обоюдная любовь с третьего сеанса позирования.

— Прости, Куинси, но я открыла для себя взгляд женщины.

Сообщение о разрыве не менее трогательное, чем ее первые слова на празднике сбора винограда. Как это часто со мной бывает, сопереживание пересилило горе. Я был счастлив за нее. Время от времени мы встречались за чашкой кофе. Она поселилась в мастерской художницы, роскошной мансарде на Монпарнасе. Поскольку там не было лифта, я остался на вилле Леандр с ее собакой.

Там-то я и получил в начале весны пересланное моим издателем уведомительное письмо из Оксфорда. Плотный картон, изящный курсив, на клапане адрес Полины в кампусе. У меня защемило сердце, когда я понял, что обе ее мечты наконец осуществились. Конверт говорил сам за себя: Максим свободен, я возобновляю учебу и выхожу за него замуж. Все хорошо, что хорошо кончается. Мне оставалось только порадоваться за них. Но я не вынес бы, попроси она меня быть ее свидетелем. Да и уехать из Парижа я все равно не мог. Улисс пропал бы без меня: он выл смертным воем, стоило мне уйти в другую комнату, а у меня не было средств нанять ему догги-ситтер. Я выбросил письмо, не вскрыв его.

И начались проблемы. Насколько философски я принял уход Луизы, утешившись с ее собакой в смехотворности нашей совместной жизни, настолько же меня пришибла мысль, что Полина и Максим воссоединились без моего участия и я больше никогда не буду им нужен. Любовный ли недуг или горесть дружбы, я чувствовал себя лишним и утратил вкус к жизни. Для кого мне жить, для чего?

А потом вдруг как будто что-то щелкнуло после трех недель глубокой депрессии, когда мой еле живой лабрадор обихаживал меня как мог, не позволяя себе умереть, хотя жестоко мучился, чтобы не оставлять меня одного. Я проникся. Я не хотел, чтобы Улисс унес с собой такой мой образ. Я принял холодный душ, выбросил бутылки с водкой и извлек на свет божий начало романа о Полине и Максиме. Этот текст никому больше не причинит вреда.

Наша история кончена. Я могу начать ее заново — на свое усмотрение, вновь пережить на свой лад, взять в свои руки контроль над событиями и власть над героями. Что еще я мог выразить искреннего, истинного? Это будет мой второй старт. Или моя лебединая песня.

Одним махом я переписал все начало. Мой рассказчик умер в тюрьме в первом же абзаце. И тут, словно желая укрепить мою решимость, пришло второе уведомительное письмо. Того же формата, в обычном конверте из крафтовой бумаги, присланное на адрес моего издательства из Монако. Адрес и анонимная приписка на клапане («Повторный УКОЛ: Мы рассчитываем на ТЕБЯ») были написаны рукой Максима, не узнать этот крупный почерк, изобилующий заглавными буквами, было невозможно. Монако… Вполне в его стиле как предсвадебное путешествие. «Повторный укол» разделил судьбу первой инъекции: отправился в мусорную корзину. Вы можете рассчитывать на меня, еще как можете. Но не таким образом.

Взяв больничный под предлогом внезапной аллергии на клей для коврового покрытия, я работал по пятнадцать часов в день, семь дней в неделю, в кухне, которую превратил в кабинет, перед фотографией Полины, приклеенной к холодильнику. Выходил только по нужде моей собаки, покупая по пути блинчик или хот-дог, которые мы делили на площади Тертр. Когда он совсем «обезлапел», я купил памперсы и стал заказывать пиццу на дом. Морально он чувствовал себя гораздо лучше. И я тоже: мне нравилось то, что я писал. Писал, смеясь, плача, удивляясь. Я исправлял действительность, сочиняя то, что могло бы быть приключением моей жизни. Стать единым целым с Полиной в память о Максиме.

Я дошел до страницы 145, когда действительность взяла верх.

* * *

Бар отеля «Вестин» пуст в этот ранний час. Я чувствую себя совершенно неуместным среди красного бархата и греческих колонн, с моим юношеским романом под мышкой и вибрирующим в кармане телефоном. Уже десять минут, как я должен быть на совещании в бухгалтерии.

Прежде чем уйти, я все же делаю два шага вперед, так, для очистки совести. Чтобы говорить себе потом, мол, да, я, как и сказал портье, ждал в баре. Не очень долго, не спорю, но шанс случаю я оставил — случаю, которому кто-то уже достаточно помог, чтобы привести меня на эту встречу, хотя она вряд ли состоится. У меня нет больше фантазии на мечты. И нет больше сил в них верить.

Я делаю последний шаг — и замираю, перестав дышать. Невидимая от входа, Полина сидит в нише в левом дальнем углу на большом красном диване, заваленном папками, между макбуком и айподом. С головой погруженная в работу. Меня она не видит. Длинные волосы скрывают ее лицо. Она в сером. В костюме, ничего не говорящем ни о ее теле, ни о ее сегодняшней жизни. Замужем, разведена, вдова? Деловая женщина или остепенившаяся обывательница? Или неудачница, как я, пытающаяся делать хорошую мину при плохой игре?

Вполоборота, на расстоянии пятнадцати метров, это срабатывает. Время остановилось. Ходы нашей разлуки как ветром сдуло, и мы вернулись к исходной точке. Но я уже не тот, кто писал о ней четырнадцать лет назад, в пляшущем свете от колышущихся сиреней монмартрского тупичка, между ее наготой, примагниченной к холодильнику, и предсмертными хрипами старого лабрадора под столом. Я уже не тот одинокий молодой человек, который еще надеялся или, по крайней мере, переписывал свою жизнь заново на бумаге, чтобы соединиться в вымысле с той, которую никак не мог забыть. Проклятый писатель стал менеджером в облицовочной фирме. Которая, скорее всего, обанкротится до конца года.

Я не могу встретиться с Полиной. Не так. Не сейчас. Я не хочу видеть в ее глазах свою неудавшуюся жизнь. Пячусь назад, почти не дыша. Покинув мягкий ковер, мои подошвы поскрипывают на мраморе галереи. Я резко поворачиваюсь, сердце мечется, как шарик электрического бильярда. Спешу на рысях в сторону холла. Удираю, как вор.

Под аркадами улицы Кастильоне замедляю шаг, собираюсь с мыслями, урезониваю себя. Пересекаю улицу Риволи и укрываюсь под старыми каштанами сада Тюильри. Прижмись лбом к дереву. Дыши. Совладай с эмоциями. Скажи себе, что она еще ждет по ту сторону улицы, что еще не поздно вернуться. Разобраться в своих страхах, в своих отказах и отступлениях. Укрепиться в решении.

И в конечном счете вновь отдаться во власть прошлому…

* * *

Это было в четверг, 17 июня 1999-го. Я возвращался с собачьего кладбища в Аньере, где похоронил Улисса, заплатив за три года. По двести евро за квадратный метр, на большее меня не хватило. О том, чтобы попросить поучаствовать Луизу, не могло быть и речи, она и так бесплатно предоставила мне квартиру, подаренную ей родителями. Мой кров над головой напрямую зависел от длительности ее связи с художницей с бульвара Монпарнас: ее счастье было для меня бесценно. Поэтому я скрыл от нее смерть пса. Она не хотела его видеть, уважая привязанность, которую он перенес на меня, и до сих пор все были довольны. Квартира была так полна моими героями, что недолго казалась мне пустой после ухода Улисса.

Припаркованная на авеню Жюно, на месте, отведенном для автомобилей доставки, у самого въезда в мой тупик, машина, которую я узнал бы из тысячи, внезапно повернула время вспять. Бутылочный цвет слегка потускнел, эмблема отсутствовала, но это был он, «Даймлер Соверен Дабл Сикс» Робера Сонназа. Наверное, отошел в числе прочего по завещанию в порядке компенсации. Или же Максим, продолжая козырять своей упертой верностью покойному президенту, купил его у наследников. Под рулем еще виднелось пятно крови, пропитавшей бежевый шерстяной ковер. Надо думать, уступили по сходной цене.

Держа возле уха большой мобильный телефон, он расхаживал по брусчатке моего тупика в тени сиреней.

— Да, да, адрес правильный, я там. Поспрашивал соседей, говорят, он уехал на метро в Аньер. Вроде бы не вылезает с кладбища, с тех пор как потерял подружку. Нет, нет, кладбище для собак. Подружка-то сделала ему ручкой, а у него осталась псина, — а, вот и он, я тебе перезвоню.

Он отключился, сунул телефон в карман и кинулся ко мне:

— Привет, писатель, рад меня видеть? Узнал? Ik ben de pleister! Твой пластырь, твой бальзам на сердце!

Он прижал меня к груди и с гордостью сообщил, что я совсем не изменился. Я был бы и рад ответить тем же. Он набрал десять кило, от длинных индейских волос осталась лысая макушка, окруженная редкими прядками. В костюме-тройке антрацитового цвета в белую полоску он походил не столько на мафиози, сколько на нотариуса. Но невероятная жизнерадостность, сиявшая в синих глазах хаски, делала его почти красавцем.

— Ну, что рот разинул? Полина тебя приглашает, я посылаю повторный укол, а ты даже не соизволил ответить!

Ошеломленный этим вторжением в действительность моего персонажа, да еще так мало похожего и на мои воспоминания, и на плод моего воображения, я промямлил, что он сам просил его забыть.

— Да, но это было до того. Теперь нам уже ничего не грозит. Жизнь в наших руках!

От него больше не пахло ветивером. Карвен, видно, остался в тюремном прошлом, свобода благоухала бергамотом и пряностями. Отстранившись, он принюхался ко мне.

— Это от меня пахнет, или у нас один и тот же парфюм?

— Habit Rouge от Герлен, — подтвердил я, ощутив укол в сердце.

— Я получил флакон к освобождению. Вот видишь! Если она хотела, чтобы мы пахли одинаково, значит, все еще дорожит тобой!

В устах будущего мужа этот изощренно оптимистичный вывод, произнесенный восторженным тоном, несколько озадачивал.

— Дрейфишь? Боишься снова запасть на нее, если увидишь, да? — улыбнулся он с видом психолога.

Я принялся защищаться так пылко, что сам себе удивился.

— В таком случае, почему не ответил? Ладно, понятно, ты занят по маковку, ты пишешь, но завтра ты свободен и поедешь, и не вздумай отказываться!

Я отчаянно пытался измыслить какое-нибудь весомое оправдание, как вдруг он произнес фразу, которая все изменила:

— Лучшая из выпуска, представляешь себе, Master of Computer Science![15]

Мой непонимающий взгляд остудил его пыл.

— Не выбросил же ты наши конверты, не вскрывая?

Я проблеял, что, когда пишу, не в состоянии разбирать почту. Вздохнув с облегчением, он достал из кармана приглашение. Между гербом Оксфордского университета и напечатанными буквами рукой Полины было написано:

Без Куинси и тебя лучший день в моей жизни будет пустым. Я рассчитываю на вас, мальчики, будьте непременно. I love you.

Я опустил листок, ужаснувшись, что такая новость прошла мимо меня и я сам разорвал эти слова.

— Тебе она наверняка написала что-то в том же роде, — успокоил он меня. — Только без Максима вместо без Куинси.

Я потерял дар речи. Полина и не думала выходить за него замуж, она приглашала нас на вручение диплома. Пять лет назад, принеся меня в жертву разрыву, на котором настоял Максим, она теперь ставила нас на одну доску.

Он взял мои щеки в ладони и возбужденно потер их.

— Это твоя победа настолько же, насколько и моя, дружище! Если бы ты меня не послушал, если бы не оторвал ее от меня, она бросила бы учебу, перебралась бы поближе к моей тюрьме и кем была бы сейчас? Заведующей парфюмерным отделом в Пуату-Шарант. — Он отпустил меня, чтобы насладиться моей реакцией, отступив на два шага. — Дипломница Оксфордского университета, черт побери, Фарриоль! Ты не можешь не приехать на ее graduation![16]

Я кивнул. Действительность вышла из-под контроля, но мечты, которые я выбросил из головы, вновь обретали плоть.

— Это с ней ты говорил по телефону?

— Ну да. Когда я позвонил ей по вопросам логистики, позавчера, она сказала, что ты ей не ответил. Вся испереживалась за тебя. Воображала, будто ты на химиотерапии, бомжуешь, burn out[17] А больше всего беспокоилась, что ты поставил на ней крест.

— Но я послал ей два письма в Оксфорд, и они вернулись! Адресат неизвестен!

Он посмотрел на меня с недоверием:

— А ты что писал-то на конвертах? Univercity of Oxford?

— Да!

— Все ясно. Шишки, что по информатике, они в Oxford Brookes. Это другой кампус, они типа соперничают. Так что если не уточнишь, напишешь просто Оксфорд, то они не перешлют, а вернут. Со мной тоже так было в первый раз.

Глядя на мое опрокинутое лицо, он снова достал телефон и нажал на клавишу автоматического повтора.

— Полина, опять я. Он весь в переездах, не получил наших писем. Я ему все сказал, он где стоял, там и сел, передаю ему трубку.

Он бросил мне телефон, и я едва успел поймать его на лету. Тщетно пытаясь совладать с дыханием, поднес трубку к уху.

— Куинси? Я умирала от беспокойства! У тебя все хорошо? Ты меня не забыл, сможешь приехать?

Время сделало виток. Я лежал на старой раскладной кровати, обнимая ее нагое тело, а она рассказывала мне о Максиме.

— Ну отвечай же! — подбодрил он меня тычком.

Я повернулся к нему спиной, чтобы создать хоть видимость уединения. Закрыл глаза, слушая переливчатый голос, и на долю секунды вернулся в ту ночь в книжном магазине мадам Вуазен. Как будто мы только что проснулись там вместе.

— Ты ему не говори, но я по тебе скучала так же, как по нему, Куинси. Ты не представляешь, как я ждала письма от тебя, — но, с другой стороны, ты молодец, что сдержал обещание, и главное, что писал ему. Я так горжусь тобой, прости, я тебя заговорила, но это просто с ума сойти, до чего… Алло! Алло, ты меня слышишь?

Я не мог выдавить из себя ни слова, парализованный глуповатой улыбкой Максима, который, снова встав ко мне лицом, подбадривал меня движениями подбородка: мол, отвечай.

Кончилось тем, что он вырвал у меня телефон.

— Я тебе подтверждаю: он в порядке, он тебя не забыл, он приедет.

— Подожди…

Он резко развернулся ко мне, прижимая телефон к груди:

— Это слово я вычеркнул из своей головы. Я ждал пять лет, парень, ясно тебе? — И без перехода, прежним жизнерадостным тоном снова заговорил с Полиной: — Он тут чуть в обморок не хлопнулся, так его проняло, я тебе потом расскажу. Ладно, сейчас поведу его чего-нибудь выпить, чтобы пришел в себя, а ты давай наводи красоту к завтрашнему дню. Мы тебя целуем.

С довольным вздохом он убрал телефон и ткнул меня кулаком в солнечное сплетение:

— Все одно к одному, видишь, обалденно! Вы ведь здорово влипли из-за меня, и Полина, и ты. Да, да. Особенно ты. Ты был на волосок от больших неприятностей. Хорошо еще, что я запретил тебе публиковать мою историю, пока я не разгреб все это дерьмо.

Он обнял меня одной рукой за плечи и потащил к проспекту.

— Но теперь с этим покончено. Можешь спрашивать меня о чем хочешь, сегодня я кум королю! Шираковцы трясутся от страха, и правительство Жоспена тоже. Я держу их под колпаком — мне ведь достались все досье президента. Они отлично знают правила игры: если мне в чем откажут, я извлеку на свет божий такое… А хуже всего, что меня не купить. Я никогда ничего не просил для себя, только головы тех, кто убрал Сонназа перед самыми выборами.

— Так это было не самоубийство? — пролепетал я, пытаясь разобраться в выплеснутом на меня потоке информации.

— А как же! — фыркнул он, поморщившись. — Он совсем извелся из-за маленького полипа, испереживался за свой технополис, простить себе не мог, что ликвидировал все наркокартели в департаменте Рона-Альпы, а добили его «многие знания» о счетах избирательных кампаний Ширака и Балладюра. А вот я — я в порядке! Я все могу переварить! И всех их держу за жабры — правых, левых, центр и мафию, вместе взятых!

Он вдруг посерьезнел, схватил меня за руку, дождался, когда тротуар опустеет, и заговорил, понизив голос:

— Я не забуду, что ты для нас сделал, парень. Долг чести, ты знаешь, что это для меня значит. Хочешь орден Искусств и Литературы, передачу на Франс-Кюльтюр, кресло в Академии, должность директора культурных программ на Франс-2? Только скажи.

Я поблагодарил, не попросив ничего конкретного. Трудно сказать, сколько блефа или наивности было в его монологе туза. Во всяком случае, помимо вновь приклеившегося ко мне пластыря, я понял одну вещь: в одиночестве, иссушившем меня после смерти Улисса, мне нужен был друг. Что-то вроде старого кореша-однополчанина. Я не знал, какой будет моя встреча с Полиной, но пока она вновь стала связующим звеном между нами.

— Ты, верно, здорово переживал, что малышка Луиза тебя бортанула, — продолжал он, явно радуясь за меня. — Соседи мне рассказали. Вовремя я, а? Прокатишься в Англию, развеешься. И успокою тебя сразу: если хочешь Полину, оставляю ее тебе. Я-то до нее теперь недотягиваю. Лучшая из выпуска в Оксфорде и будущий Гонкур — вот это будет пара века!

Действительность вдруг настигла меня в сточной канавке на авеню Жюно. Завтра утром нам с Самирой предстояло настелить двенадцать паласов в офисном здании в Исси-ле-Мулино. Стройка века для нас. Премия, необходимая, чтобы заплатить моему дантисту. Я сказал Максиму, что не могу отвлекаться: я с головой погружен в роман, которого мой издатель ждет к концу месяца.

— Ну и что, возьми рукопись с собой, поработаешь в Евростаре. — Прежде чем я успел ответить, он открыл багажник «Даймлера». — Я заказал нам два места в бизнес-классе, тебе никто не помешает. Выезжаем завтра в восемь часов.

Багажник оказался битком набит чемоданами, чехлами с одеждой, папками и всевозможной снедью — похоже было, что Максим жил в машине. Он закинул на плечо саквояжик, взял большую дорожную сумку от Черутти и повел меня к моему дому.

— Я забронировал номер в «Гeopгe V», но если ты можешь меня приютить, тогда уж лучше у тебя. А то всю дорогу в отелях, обрыдло. И мне надо уйму всего тебе рассказать. Черт, до чего же я рад тебя видеть, ты не представляешь! Знал бы ты, чего мне стоило помешать тебе написать обо мне, но пока я не заполучил досье, ты рисковал головой, — постойте, мадам, я придержу вам дверь.

Он помог консьержке вынести мусор, после чего похвалил моего пресс-секретаря, мол, правильная дамочка, своих не сдает: она отказалась дать ему мой новый адрес, и ему пришлось просить Полину взломать базу данных авторов издательства «Портанс». Я даже не отреагировал, огорошенный его предыдущей фразой.

— Живешь на халяву, ни тебе квартплаты, ни налога, ты все понял в жизни, — продолжал он на лестнице. — Клевая хаза.

Я предупредил его, что никогда не принимаю гостей: в квартире ужасный беспорядок, и у меня нет второй кровати. Он успокоил меня: прожив пять лет втроем на девяти квадратных метрах, не привередничают.

— Но тебе было бы лучше в «Георге V»… — робко начал я, доставая ключи. — Это же один из самых роскошных отелей в Париже.

Он взял меня за руку и вставил ключ в замочную скважину.

— Настоящая роскошь, старина, — это когда можешь выбирать, с кем тебе жить. Все остальное — вопрос декора.

Уловив смущение в моем взгляде, он подбодрил меня тычком и бросил свою сумку на диван в гостиной.

— Ты правду сказал, бардак еще тот. Если тебе удается не заблудиться во всех этих бумажках, ты герой! Давай угости меня пивом, и я поведу тебя ужинать.

Он без приглашения прошел на кухню, где была разложена моя рукопись. Взялся за ручку холодильника и замер перед фотографией голой Полины на четвереньках.

— Вот оно как, ты сохранил на память! — обрадовался он. — Хороша она была все-таки в койке, ничего не скажешь… я — то думал, что со временем приукрасил.

Ностальгически вздохнув, он провел пальцем по контуру ее грудей, словно бы парящих над простынями. Потом повернулся ко мне с насмешливым сочувствием, показывая кусочек члена, который мои ножницы отрезали у лона Полины:

— Себя-то ты не очень любишь, а?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять его слова. Он подумал, что фотография сделана автоматической съемкой. Я тихо сказал: — Это был не я, Максим. Снимок сделан снаружи, телеобъективом.

Он нахмурил брови, наклонился к фотографии, едва не уткнувшись в нее носом.

— Постой, постой… Это у нее в Гренобле, ага! Ты застукал ее с другим, пока я сидел? Да?

Но когда это было?

Его губы кривились в вымученной улыбке, какой я прежде у него не видел. Этакая показная беззастенчивость, побуждающая к обидным откровениям. Я успокоил его:

— Это не другой, Максим. Это ты.

У него отвисла челюсть. Казалось, это ранило его больнее, чем если бы Полина тайком изменила ему. Наконец он сглотнул, положил холодную руку мне на плечо и заключил, чтобы разрядить атмосферу:

— А ты, стало быть, отрезал мне конец. — Я уточнил, что снимок был в отчете частного детектива, приложенном к его судебному досье, которое я получил через анонимного посредника. Он стукнул кулаком по фотографии так, что отлетел магнит, державший ее на холодильнике.

— Как же я был прав, черт побери! Знал ведь, что они возьмутся за нее, если я не сделаю вид, будто она мне по фигу! И где он, этот отчет?

— Я все послал в «Канар».

— Чего? Да ты больной на всю голову!

— Кроме фотографии. Я думал, что правильно делаю… Они ничего не напечатали, не беспокойся.

— Тоже мне, удивил. Но ты оставил себе дубликат!

— Нет.

Он медленно провел рукой по лицу.

— Твою мать. Что там было, в этом отчете?

Про президента и про меня?

Я напряг память, чтобы опять что-нибудь не ляпнуть.

— В общих чертах, наркоторговцы заплатили тебе, чтобы ты его убил в 1981-м, но он тебя перевербовал…

Его кулак обрушился на стол с такой силой, что листки моей рукописи рассыпались по полу.

— Враки! Мне было девятнадцать лет, и я хотел угнать его тачку со стоянки ресторана, где гуляла свадьба, вот и все. Только он свалил с праздника раньше, чем я думал, со своим тогдашним водителем, итальяшкой, и тот кинулся на меня с ножом. Я-то умею за себя постоять, так двинул его ногой, что он сам на этот нож напоролся, да еще и толкнул своего патрона, и тот раскроил себе черепушку о радиатор «Даймлера». Вот тут-то я его и узнал. Робер Сонназ! Ну влип так влип! Это же он спас «Ассоциацию Маршероль», где мой папаша был вратарем. Извини, я не нарочно.

Осознав масштаб бедствия, он собрал с пола листки и принялся складывать их по порядку, невзирая на мои протесты.

— Короче, сел я за руль и повез их в больницу По дороге все умолял президента простить меня. Рассказал ему всю мою жизнь, как папаша запил горькую, после того как выбил мениск, как старший брат меня лупил, как я завербовался в семнадцать лет в альпийские стрелки, как мыкался, когда меня из армии турнули за то, что вступился за гомика и отмутузил двух унтеров. И он, вместо того чтобы подать жалобу, возьми и найми меня вместо того итальяшки.

Покончив с уборкой, он опустился на стул, упершись локтями в мои листки, и с умилением вздохнул:

— Он дал мне шанс, что тут скажешь. Вправил мне мозги, спас меня… Без него я бы так и остался мелкой шпаной. Я обязан ему всем.

— Но кто прислал мне это досье, Максим? Его друзья или его враги?

— Знай ты их, понял бы, что большой разницы нет.

— Ты думаешь, я дал маху с «Канар»?

Он закрыл тему, сказав, что, так или иначе, это древняя история: он свел счеты со всеми, кто мог доставить нам неприятности. Это «нам» усилило тревогу, охватившую меня задним числом. Он убрал локти с рукописи, разгладил листки, точно простыню расправил, и вскочил со стула, хлопнув в ладоши:

— Ладно, сегодня все не важно, кроме нас троих! И предупреждаю тебя, писатель, сегодня вечером ты заново впишешь меня в настоящую жизнь! Давай-ка мне Париж by night![18] Все лучшие кабаки!

На самом деле не я ему, а он мне открыл город, в котором я прожил семь лет. «Каспийская икра» на площади Мадлен, панорамный ресторан на втором уровне Эйфелевой башни, «Кастель», «Режин», «Элизе-Матиньон»… Все храмы ночного Парижа, которые он обходил в свое время по средам вечером, уложив спать Робера Сонназа, в ту пору, когда тот заседал в Финансовой комиссии Национальной ассамблеи.

Наличные текли рекой из его карманов, чаевые превосходили суммы счетов, он орал «Да здравствует Республика!» на спящих улицах и раздавал конверты бомжам, горланя на мотив «Марсельезы»: «О фонды тайные Отчиииизны!..»

На рассвете, пьяный в стельку, он усадил меня на заднее сиденье «Даймлера», величая «президентом».

Без двадцати семь я обнаружил себя в своей постели, разбуженный внезапно поставленным мне на колени подносом с кофе и круассанами.

Вспомнить, как я здесь оказался, не удавалось.

— Ну ты если загуляешь, то отрываешься по полной, — похвалил он меня. — Давай пошевеливайся, поезд ждать не будет!

Он не дал мне времени даже собрать чемодан. Я только и успел, что рукопись упаковать. Он достал из чехла с маркой Черутти костюм — точно такой же, как у него, только на два размера меньше. Пока я принимал душ, он выгладил его утюгом, извлеченным из саквояжа.

На Северном вокзале я едва успел отлучиться в телефонную кабину, чтобы позвонить в «Клиши-Палас» и сказать Самире, что я прикован к постели приступом гастрита.

* * *

Посреди сада Тюильри я точно так же предупреждаю моего потерявшего голову бухгалтера, что застрял в скоростном метро. Самоубийца бросился на пути.

— Но я слышу птиц!

Большим пальцем свободной руки я зажимаю микрофон трубки. Врать я так и не научился.

В таких вещах. Севшим голосом бедолага сообщает мне, что меньше чем через час у нас встреча с человеком, от которого зависит наше будущее. А у нас ничего не готово с оправданием ошибок по налогам и социальным отчислениям.

— Созвонимся, — говорю я и отключаюсь.

Решительным шагом выхожу из сада, вновь пересекаю улицу Риволи по направлению к отелю «Вестин». Я еще ничего не решил. Первым делом зайду в туалет, приведу в порядок лицо, имидж, душу. Постараюсь показать Полине презентабельный облик. По крайней мере, перемены — пусть и не превосходящие ее собственные.

Мое отражение в тусклом зеркале над раковиной вполне может создать видимость. Я, пожалуй, выгляжу лучше, чем прежде. Не такой хлипкий, не такой бледный, мускулы нарастил. Я лучше питаюсь, загораю на террасе, занимаюсь греблей. Все объяснимо. Ничто не отражает мой внутренний крах. Это мое везение. Или опасность лжи без завтрашнего дня. Что осталось от человека, которого она любила? Какую мечту я еще могу ей подарить, если за этим она пришла?

Открывается дверь, толстый азиат в колониальном костюме, встав рядом со мной, моет руки. Я быстро забираю со столика роман, на который попали брызги. Запираюсь в кабинке, сажусь на крышку унитаза. Мягкий свет, тихая музыка, неплохие гравюры. Пахнет сандаловым деревом с ноткой корицы. Выиграть время. Найти ориентиры. Вновь ввязаться в гонку. Вернуться назад, да, опять, чтобы найти в себе силы идти вперед.

Редки дни, когда я не переживал бы заново абсолютное счастье и столь же абсолютную драму нашей последней встречи. Но она — вправду ли ей хочется вновь пробудить все это между нами? Может ли она, в силах ли? Да, она подала мне знак. Буду рада с тобой увидеться… Мне ли защищать ее от нее же самой?

* * *

Поездка в Оксфорд осталась в памяти как один из самых сумбурных моментов моей жизни.

Уже на Северном вокзале Максим взял дело в свои руки и обходил очереди, размахивая карточкой Министерства внутренних дел:

— Служба безопасности, спасибо.

Он распорядился открыть уже закрытые двери поезда и «эвакуировал» наш вагон, объясняя всем пассажирам, что конвоирует опасного преступника.

— Так ты сможешь спокойно писать.

Он сел напротив меня и с выражением дегустатора спросил, каков сюжет моей книги. Мой уклончивый вид подсказал ему ответ.

— Постой, так это я? Ты пишешь о нас, о Полине? Гениально! Ты имеешь право, теперь это мне не помешает, наоборот! Рассказывай.

Я ответил — как мог твердо, — что он все прочтет, когда я закончу.

— Но постой, тебе же не хватает уймы ключей, чтобы понять героя! Ты ничего обо мне не знаешь!

— Это роман, Максим. Оставь за мной право на вымысел.

— Ладно, пусть, но я должен быть взаправдашним.

— Правда в романе не имеет ничего общего с точностью фактов.

— Да, но если я знаю, что это враки…

— Я пишу не для тебя.

Он надулся. Взял газету с проезжавшей мимо тележки и погрузился в чтение спортивных страниц, хмуро жуя жвачку. Я достал незаконченную главу, попытался восстановить нить повествования, собраться с мыслями. Это был чистой воды сюрреализм — выводить героя, сидя меньше чем в метре от его прототипа, воскрешать прошлое, деля настоящее. Не стоило ли вставить в роман условия, в которых я сейчас писал?

Он вдруг опустил газету:

— А моя встреча с Полиной? Ее ты не можешь выдумать. Вот как это было. Я сопровождал президента на съезд…

— Она мне рассказывала.

Он замер с поднятой рукой.

— Но тебе нужна моя версия, чтобы дополнить ее рассказ. Какой смысл иметь двенадцатицилиндровый двигатель, если ездишь только на шести цилиндрах? Прочисть клапаны, парень. Пользуйся, пока я тут.

Я со вздохом взял блокнот и записал кое-какие словечки из лирического описания его чувств и чувств Полины, когда любовь с первого взгляда настигла их обоих в Антибском порту. Две версии ни в чем между собой не различались.

— Она изменила всю мою жизнь, понимаешь, и в то же время вернула мне детство. Я называл ее mijn zootje… Это значит «моя сладкая», «моя сахарная». Так называла меня мама дома, до того как… до того как все полетело в тартарары. Ну да ладно, про это не пиши, не надо. Они ведь еще живы, мои родители, хоть и не приехали ни разу ко мне на свидание. Нечего сыпать им соль на раны, дело прошлое, я в порядке. Они получают денежный перевод каждый месяц, вот так. Главное — Полина. Знаешь, я всегда был ей верен. После нее трахался только с профессионалками.

Он склонил голову, акцентируя мое внимание на этой самоотверженности. Я одобрительно покивал. Он спросил:

— А ты?

— Я — нет.

— Но она… ты же не нашел, надеюсь, никого лучше? Ты еще сохнешь по ней?

Мое молчание и взгляд, отведенный в темноту туннеля, ответили за меня.

— Потому что она до сих пор к тебе неровно дышит, имей в виду! — продолжал он строго, словно подчеркивая, что я не имею права играть с чувствами Полины. — Я остался в ее сердце, но ты много значишь для нее.

Мне удалось спросить достаточно равнодушным тоном:

— Это она тебе сказала?

— Нет, но это и так понятно, точно тебе говорю.

— Вы виделись, после того как ты вышел из тюрьмы?

— Нет. Ее надо беречь, Фарриоль. И боже упаси, не разочаровать.

По серьезному, многозначительному тону Максима я понял, что эта рекомендация включает и его.

* * *

Приехав на вокзал Ватерлоо, мы сели в метро до Марбл-Арч. Он вывел меня на поверхность, заставил бегом пересечь оживленный перекресток. Велись дорожные работы, мостовая была взломана, стоял грохот; мы пошли вдоль Гайд-парка под моросящим дождем в дыму автобусов, которые оспаривали друг у друга временные стоянки между оградой и рвом, не соответствовавшие их номерам.

— Наш девятый, в самом конце, вон там, красно-синий, — проорал он мне в ухо, перекрывая тарахтенье отбойных молотков. — Он отчаливает, ну и ладно, время есть, словим следующий через двадцать минут. Пойдем пока, я угощаю.

За покрытым клеенкой столиком пакистанской закусочной он заказал нам две пинты «Гиннесса». Он, казалось, так хорошо знал маршрут и местность, что я спросил его, сколько раз он сюда приезжал.

— Только один раз, на разведку. До того, как получил приглашение. Хотел узнать, вправду ли она счастлива или привирает.

— В каком смысле?

— Она-то не переставала мне писать.

Я воспринял это как упрек. И зря.

— Ты не представляешь, как мне было лихо, — вздохнул он, ставя на стол пустую кружку. — Я читал ее письма, когда оставался один в камере, в час прогулки. Она рассказывала мне про свою жизнь в кампусе, про свои исследования, про экзамены, про подружек… Издевалась над студентами, которые ее клеили. Признавалась, что крутила иногда романчики, что ее мучила совесть из-за меня, спрашивала моего мнения. Чтобы я был в ее жизни. Чтобы выдержал. На крайняк я был для нее чем-то вроде интимного дневника. Когда я вышел, первым делом помчался в Оксфорд. Только не говори об этом ей!

Не прерывая исповеди, он щелкнул пальцами, чтобы официант повторил заказ.

— Я ей не показался. Просто посмотрел, где она живет, с кем тусуется, понаблюдал на расстоянии… А что, по-твоему, мне было делать в этом мире, мне-то? Университетская элита, столпы мировой информатики… А мужики там, вот увидишь, даже не яйцеголовые, все как один чемпионы по гребле, в кашемировых свитерочках на плечах. Еще и покрупней меня будут, но без единого лишнего грамма. И какой бы я имел вид перед ее дружками? Доходяга только что из тюряги. Я уехал в тот же вечер. Не хотел, чтобы она меня стыдилась.

— А сегодня тебя это не останавливает?

— Она меня пригласила. И потом, ты со мной.

Слова, произнесенные как нечто само собой разумеющееся, кольнули меня. Итак, я вдруг стал его фоном. Этаким интеллектуальным гарантом.

В Oxford Tube, роскошном двухэтажном автобусе, курсирующем между Лондоном и кампусом, я устроился в рабочем закутке за столиком в форме фасолины. И писал, не поднимая головы, под храп Максима. Я исписывал страницу за страницей диалогами и сюжетными поворотами в свете нашей нынешней ситуации, отрываясь и глядя на английские пейзажи, когда искал слово или обдумывал ассоциацию. Я описывал по горячим следам поездку, мои эмоции, мои надежды, мои сомнения через взгляд моего персонажа, мирно похрапывавшего рядом.

Когда мы въехали в большой средневекового вида город, где церкви чередовались с pubs и colleges[19] из кирпича, увитыми плющом, в окружении огромных парков в самом центре, Максим проснулся. Он достал свой план, на котором записал название отеля, и спросил, говорю ли я по-английски. Я в ответ только поморщился: в лицее я выбрал первым языком немецкий.

— А я выучил в тюрьме. Поможешь мне с произношением.

Нам понадобился почти час, чтобы отыскать Рьюли-Хаус: с моим произношением мы метались из квартала в квартал, следуя указаниям местных жителей. Наконец один студент-кореец направил нас на Веллингтон-сквер, маленькую квадратную площадь вокруг миниатюрного леса, обнесенного решетчатой оградой. Весь жилой массив принадлежал университету, это было что-то вроде гостиницы для родственников студентов, приезжавших на спортивные соревнования или вручение дипломов.

— Miss Pauline Sorgues has reserved a suite[20], — заявил Максим на своем английском, звучащем как фламандский.

Я перевел. Служащий Department for Continuing Education, что-то вроде вожатого в летнем лагере, с любезной улыбкой выдал нам большой ключ с привязанной к нему на ниточке пластмассовой этикеткой. Разобрав на ней адрес, Максим вышел.

Я с опаской последовал за ним под дождем вниз по крутой лестнице, ведущей к подвальной двери. Если наше место в сердце Полины соответствовало предоставленному крову, было из-за чего встревожиться.

Но едва открылась дверь, как тревогу сменил восторг. Это была настоящая квартира в сотню квадратных метров, с кухней и гостиной, выходящая в огороженный садик. В конце мощеной аллеи стол и пять стульев были расставлены в тени ракитника, желтые грозди цветов которого смешивались с белыми и голубыми глициниями, обвивавшими беседку. Мы переглянулись, очарованные своеобразной прелестью этого жилища. Единственная наша оговорка касалась спальни, где две одинаковые узкие кровати стояли по обе стороны от опускного окна, смотревшего на подвальную лестницу.

— Я храплю, — предупредил меня Максим. — На острове Ре мои сокамерники ночи напролет свистели мне в ухо.

— Я лягу на диване в гостиной.

— Или я. Он двуспальный. Погоди, посмотрим, кто из нас выйдет победителем.

Он плюхнулся на одну из кроватей, попрыгал, пробуя пружины.

— Тебе будет здесь хорошо, Фарриоль. Знаешь, я уж был готов уступить тебе дорогу, но теперь передумал. Я буду бороться.

Он вскочил на ноги, встал передо мной. Я ответил на его взгляд, вконец растерявшись. Сегодня это кажется мне невероятным, но под таким углом я ситуацию не рассматривал. Мы стали соперниками — это было так далеко от отношений, которые установила между нами Полина. Мы мерились взглядами, точно два неразлучных оленя, сцепившихся рогами из-за оленихи в период гона.

Зазвонил его мобильник. Он взглянул на экран и ответил, повернувшись ко мне спиной:

— Да, mijn zootje, мы уже в отеле, скоро будем. Записываешь? — Последнее слово было адресовано мне. — Автобус номер восемь на углу Корнмаркет-стрит, в сторону Брукс-Юниверсити, остановка Джипси-лейн, и спросить The main entrance[21], — продиктовал он мне.

Потом, помолчав с минуту, он бросил мне трубку, которую я едва не уронил. Сердце мое бухало, как колокол Вестминстерского аббатства, когда я поднял телефон и унес в гостиную. Сев на диван, я поднес его к уху, медленно, чтобы продлить ожидание, сохранить высокую ноту предстоящего разговора. Теплым, прочувствованным тоном тихо произнес:

— Я буду так счастлив снова тебя увидеть, Полина. Особенно сегодня, особенно здесь… Как поживаешь?

— Мне некогда, я заканчиваю одеваться. Он не слишком набрался, все в порядке?

Удержавшись от улыбки, я посмотрел на Максима, который вошел вслед за мной, метя свою территорию.

— Нет, нет, все хорошо.

— Ты уж присмотри за ним, ладно, приструни, если что. Я рассчитываю на тебя. Прости, меня ждут на репетиции церемонии, скоро увидимся, это гениально, что ты смог приехать. Целую. — Я замер с мобильником у уха. И что же в этом было «гениального»? В каком качестве я был приглашен на ее graduation — дуэньи ее парня, блюстителя трезвости, сопровождающего лица? I love you в приглашении дало мне понять, что она все еще, выражаясь словами Максима, неровно дышит ко мне. Но, судя по всему, дыхание ее было вполне ровным.

— Что «хорошо»? — холодно осведомился Максим.

— Содержание алкоголя в твоей крови.

Как ни странно, агрессивность моего откровения сразу разрядила атмосферу.

— Вот таким ты мне больше нравишься! — обрадовался он, хлопая меня по плечам. — Давай сюда пиджак.

Он достал утюг, привел в порядок нашу измятую в поездке одежду, и мы побежали к автобусу на угол соседней улицы.

* * *

После функциональной стерильности филологического факультета в Меце я не был готов к фольклору старейшего из английских университетов. Гербы, медали, пергаментные дипломы, тоги и черные шапочки выпускников, профессорские мантии, расцветкой смахивающие на оперение канареек, синиц или попугаев, — все это, совершенно неуместно выглядящее в стеклобетонном декоре хай-тек, — Оксфорд Брукс. Последыш в семействе заповедников местных мозгов, вотчина искусственного разума.

Сотня студентов в красных и синих галстуках поверх завязок капюшонов выстроилась в помещении, именуемом в пригласительной карточке The Ball-room и похожем на танцзал где-нибудь в предместье. Мы сидели на балконе, среди родственников с видеокамерами.

— Вон она, смотри, пятая во втором ряду, видишь?

Я заметил Полину еще раньше, но из деликатности сделал вид, будто ищу ее взглядом.

Когда она поднялась на сцену, чтобы получить свой диплом, мы взялись за руки, словно это была наша дочь. Потом аплодировали что было сил: слабенькие вежливые «браво» при ее появлении были несоизмеримы с бурей оваций, которую устроила предшественнику, своему лауреату, африканская община.

Она прошла, прямая как струна, на своих высоких каблучках к декану, который был ниже ее на голову. Он вручил ей диплом и тепло поздравил. Она поклонилась, потом, подняв голову, огляделась с растерянным видом.

«Мы здесь!» — заорал Максим, но его крик потонул в овации, которой встретили рыжую девицу с кроличьими зубами. Полина о чем-то спросила декана. Он ответил, широко улыбнувшись, но явно ее не удовлетворил. Покинув сцену с дипломом в руке, она не сразу нашла выход.

Когда закончились официальные речи, нам наконец удалось протиснуться сквозь толпу за кулисы. Привратники в шляпах с перьями перенаправили нас на празднично оформленный газон, где перед полосатыми шатрами, в которых расположился буфет, родные встречали своих лауреатов. Щелкали фотоаппараты, запечатлевая традиционное бросание шапочек. Я заметил, что Максим дуется, и осторожно поинтересовался, в чем дело. Ответить он не успел: Полина бросилась в наши объятия. Поцелуи — меня в правую щеку, Максима в левую.

— Какое счастье, что ты приехал, Куинси!

— Мне пришлось попотеть, — встрял Максим.

— Тебе полезно, — ответила она, ткнув его кулачком в раздобревший бок.

Он промолчал, не зная, как на это реагировать.

— Вы бы испортили праздник, если б подвели меня, — продолжала она веселым тоном, звучавшим чуточку фальшиво.

Вблизи были заметны легкие морщинки у ее век. Она носила линзы. Должно быть, испортила глаза за монитором. В остальном же ее красота выглядела менее зрелой, менее продуманной, менее серьезной. Перед ней нынешней, в парадном одеянии выпускницы Оксфорда, я робел меньше, чем перед прежней, двадцатилетней, в чулках в сеточку и луноходах, но взволновался, увидев ее воочию после столь долгого визуального сожительства с ее ягодицами.

— Заметили, какого маху я дала, когда получала диплом?

— Ты о чем? — буркнул Максим, все еще хмурясь.

— Другие, уходя со сцены, садились на разные места, и я, растерявшись, спросила декана: «Where should I go now?»[22] — а он ответил мне с улыбочкой: «Wherever you want»[23]. Понимай: с таким дипломом перед вами открыты все двери, в чем проблема?

Я вежливо посмеялся, Максим же по-прежнему смотрел исподлобья.

— Познакомьтесь, это Эмерик де Вернуай, — продолжила она, повернувшись к подходившему к нам атлету в тоге.

Он мог бы быть ее братом. Тот же рост, тот же взгляд, та же светлая кожа, тот же наклон шапочки. Завиток-запятая над очками Супермена-младшего.

— Твои французские друзья, я полагаю? — сказал он ей коктейльным голосом и, пожимая нам руки, тряс их в точности одинаковое количество времени. — Очень рад. Полина мне о вас рассказывала. Куинс и Макси, да?

— Почти, — отозвался второй упомянутый с ледяной холодностью. — А вы из одного класса? — В каком-то смысле, — снисходительно улыбнулся Эмерик. — Она мой бином[24].

— Ваш французский неплох, — заметил Максим. — Особенно произношение.

— Но я и есть француз!

— Ах, вот как? Вы откуда?

— Бургундия. Кот-де-Нюи. А вы?

— Пуату-Шарант. Централ Сен-Мартен.

Собеседнику это явно ни о чем не говорило. Полина, подняв бровь, покосилась на меня, призывая сменить тему.

— Вы не знаете? — не унимался Максим, сладко улыбаясь и меряя бинома взглядом.

— Признаться, нет. Где это?

— Остров Ре.

— Чудное место. Я как-то провел там каникулы.

— Я тоже. Вообще-то, я только что из централа.

— Инженер?

— Зэк.

Явно не понимая, шутит он или говорит серьезно, дипломник с той же улыбкой повернулся ко мне:

— А вы — вы, кажется, пишете, да? Специализируетесь в какой-то определенной области?

— В ковровых покрытиях.

Экс-пансионер централа с острова Ре покатился со смеху, радуясь, что я принял его сторону, поддев бинома. А я просто не нашел способа проще нейтрализовать его.

— Счастливо, — сказал нам бургундец и взял курс на пару профессоров в яблочно-зеленом и малиново-розовом, которые шутили со свитой раскрывших рты лауреатов.

— В этом не было необходимости, — заметила нам Полина, кривя рот. — Увидимся позже.

— Это же надо так измениться, — прошипел Максим сквозь зубы, едва она повернулась к нам спиной. — Видал, как нос задирает, прямо Бордо-Шенель. Помнишь рекламу паштета: «У нас разные це-е-енности». Мне плохо, Фарриоль. В письмах она просто морочила мне голову.

— Нам тоже стоит проявить гибкость, — вступился я.

— Я так и знал, что она будет стыдиться меня! Надо было отправить тебя одного.

— Зачем ты так? Она взволнована нашей встречей, вот и все. Но мы и правда немного не вписываемся в контекст…

— Она даже не носит больше свои куай-цзу, — пожаловался он с видом побитой собаки.

— Свои?..

— Палочки из китайского ресторана! — взвился он, раздраженный моей непонятливостью.

Тут я вспомнил две длинных иглы из светлого дерева, которыми были заколоты волосы Полины, когда она занималась любовью на мне.

— Это был наш символ покруче трусиков, — продолжал он печально.

И я услышал рассказ о том, как за ним пришли полицейские между китайскими блинчиками и свининой-лаке. Он отдал свои палочки Полине, сказав ей, чтобы поела за двоих: это недоразумение, к десерту он вернется.

— Все время, пока я был в тюрьме, она носила их как заколки для волос, сама мне говорила, — с горечью подчеркнул он.

— Но теперь ты на свободе, это уже никакой не символ.

— Все равно. В такой день, как сегодня, и когда я в зале, она могла бы выйти с палочками. Нет? Для меня.

— Максим… Все-таки не ты герой этого праздника.

— Да знаю я… Несу чушь, не обращай внимания, дурак я.

И он осушил седьмой или восьмой бокал шампанского, которое разносили на подносах.

— Она с ним, как ты думаешь? — снова заговорил он, сверля ледяным взглядом Супермена-младшего.

— С какой стати? — проскрежетал я. — Он красив, хорошо воспитан, умен — что у них может быть общего?

— У меня ум за разум зашел. Он, должно быть, гей. Вот ты бы назвал свою кралю «биномом»?

— Нет, но я-то литератор.

— Я хочу удостовериться.

И не успел я его удержать, как он метнулся к лауреату, беседовавшему с Полиной и двумя профессорами в ярких мантиях.

— Вернуай — произносится Вернуй? — выпалил он, развернув его к себе лицом.

— Прошу прощения?

— Улица есть в Париже — пишется Тремуай, а произносится Тремуй. Вы не родственники?

— Насколько я знаю, нет, — добродушно протянул бином.

— Пересмотри свое генеалогическое дерево, Рикетт, тебе ветви не хватает.

— Меня зовут Эмерик, мсье. Не надо феминизировать, мне это не нравится.

— Да ну? Ты не любишь гомиков?

— Я не брошу в вас камень, но не считайте свои наклонности нормой.

Полина повернулась ко мне, паника смешалась в ее взгляде с укоризной. Я пришел на выручку Максиму, сказав, что он бельгиец. Первое, что пришло мне в голову, чтобы уйти от скользкой темы.

— Максим Де Плестер! — рявкнул он в подтверждение прямо в лицо предполагаемому сопернику.

— Валлонская знать? — осведомился тот с насмешливой почтительностью.

— Нет, фламандское быдло. Нарываешься, Вернуй?

— Sorry, — извинилась Полина перед двумя киберпрофессорами, которые, приветливо улыбаясь, пытались постичь поведение Frenchies[25].

Она взяла нас обоих под локти и увела из шатра.

— Меня все это достало не меньше, чем вас, мальчики, но это мой университет и мое будущее. Ясно? — Указав на яблочно-зеленого и малиново-розового, она пояснила: — Вот он разработал шпионские программы, а она — крупнейший в мире специалист по прослеживаемости алгоритмов. Они мои научные руководители, так что дайте мне делать дело, а я приду к вам в Рьюли-Хаус в девять часов. Приготовьте праздничный стол, я сегодня ужинаю с вами. И поэтому сейчас прощаюсь. Вуе.

Она повернулась на каблуках, взметнув тогу, приоткрывшую восхитительные ножки. А мы, два дурака, стояли, глядя, как она возвращается к светилам планеты Веб.

— Мы карлики, — тихо сказал Максим.

— Но в нас есть своя прелесть. Вот тебе и доказательство.

— Ладно, пошли затоваримся.

Он обнял меня за плечи, и мы, покинув университетский мир, вернулись к цивилизации.

* * *

Ровно в девять внизу нашей подвальной лестницы раздался звонок.

— Черт, она слишком рано! — всполошился Максим, сражавшийся с майонезом, который так и норовил свернуться.

Напуганные флуоресцентными цветами английской пищи, мы в конце концов купили трех замороженных омаров, и теперь они томились в кастрюльке с маргарином. Я вынул руки из огуречного салата, где пытался отыскать крышечку от бутылки с уксусом, и пошел открывать Полине.

На ней было узкое шелковое платье сиреневого цвета, в руках бутылка бургундского. Готовый вот-вот рассыпаться узел волос был скреплен китайскими палочками. Она легонько поцеловала меня в губы.

— То-то Максим будет рад, — сказал я невпопад, силясь совладать с волнением.

— Японский бог, мать их за ногу, я понимаю Столетнюю войну! — отозвались эхом стены кухни.

— С ним… все в порядке? — встревожилась она, красноречиво прищурившись.

— Все, кроме майонеза.

— Предупреждаю вас: это будет кетчуп-горчица, — объявил Максим, выходя к нам в коридор. — На отработанном масле хрен чего приготовишь, это ж надо! Привет, любовь моя. Я тебя даже не поздравил.

Он облапил ее и впился в губы поцелуем в лучших французских традициях. Она не противилась, передав мне бутылку вина.

— Вот как, он еще и вино делает? — напрягся я, взглянув на этикетку.

Максим оторвался от Полины, чтобы прочесть через мое плечо.


Жевре-Шамбертен — поместье Вернуай.


Он отреагировал сдержаннее, чем я ожидал:

— Мило с его стороны. Это веб-вино?

— Его семья поручила ему управление поместьем, — кивнула Полина. — Он гений интерфейса, я-то больше по software[26].

— Nobody's perfect[27], — заключил Максим со своим лучшим фламандским акцентом. — Не говори мне, что это палочки от нашего китайца с улицы Бож. Ты их хранишь?

— Я довольно консервативна, — ответила Полина, объединяя нас взглядом.

Со сдержанным торжеством он опустил глаза на бутылку в моей руке:

— Ну что, откупорим пойло от гения или прибережем его к сыру?

— Который мы забыли купить, — напомнил я.

— О том и речь. Шампанского!

Он ушел в кухню, крикнув ей на ходу, что она царица мира и в два счета справится со своим software.

— Ты не изменился, — сказала мне Полина.

Я промямлил «спасибо» и добавил, что она стала еще красивее, чем в Сен-Пьер-дез-Альп.

— Это климат. Вы хорошо устроились?

Я ответил не сразу. Смесь безумного желания и бесконечного отчаяния нахлынула на меня перед нею нынешней. Да ведь и Максим, каким бы мифоманом он ни был и как бы ни раздувал приписываемое себе влияние, сдержал заложенные в нем обещания и добился своего. А я — я не изменился. Избитый комплимент, но перед ними я воспринял его как самое обидное поражение. Я все тот же, да. Я похерил мечту жить своим пером, полный рабочий день настилал ковровые покрытия и был в силах писать разве что по выходным, однако никто не находил, что я изменил себе, предал себя и погубил. Стало быть, моя детская страсть оказалась не так живуча, как я думал. У меня ничего не осталось. Разве что пластырь, приклеившийся ко мне на время короткой эскапады, да отрадное воспоминание давно минувших дней — любовница на единственный вечер, которая теперь, вооружившись одним из самых престижных в мире дипломов, начнет карьеру мечты среди акул информатики и аристократов вина.

— Я сама выбирала эти апартаменты, — сказала Полина, переплетя свои пальцы с моими. — Сегодня вечером мы простимся с прошлым.

В этом и была моя беда. Ее бархатистый голос и сейчас обладал надо мной эфемерной властью сирен, но «прощание с прошлым» лишь подчеркивало отсутствие у меня будущего.

— «Дом Периньон», розовый, девяносто пятого года! — провозгласил Максим, направляясь к садовому столу, который мы накрыли в гостиной, когда ясное вечернее небо затянули грозовые тучи. — Бешеных бабок здесь стоит, зато марочное, без туфты. Что такое, что я пропустил?

Его глаза вопрошали нас, двигаясь, точно «дворники». Пробка шампанского, которую он машинально продолжал выкручивать, взлетела к потолку. Он кинулся наполнять бокалы из небьющегося стекла, которые мы нашли в шкафу. Мы чокнулись за будущее Полины, за свободу Максима, за успех моей новой книги. Веселье вдруг угасло. Как будто я своим экзистенциальным прозрением заразил и их, превратив пожелания в лицемерные химеры. Полина, казалось, вдруг усомнилась в своем будущем, а Максим — в самом понятии свободы.

Она села лицом к саду, ронявшему капли в закатном свете. Мы заняли места вокруг нее. Молчание воцарилось в наших взглядах. Я хотел принести мой салат из огурцов. Полина удержала меня. Ее ноготки коснулись наших пальцев между тарелками. Она вздохнула:

— Я должна вам кое в чем признаться, мальчики. Завтра вечером я выхожу замуж.

Наши руки оцепенели под ее пальцами.

— Здесь? — выдавил я, сглотнув, через десять секунд, как будто выбор места мог сгладить тему.

— За это? — фыркнул Максим, указывая подбородком на «жевре-шамбертен».

— Не только. Это замечательный человек, умный, очень порядочный…

— А мы, — перебил он, — мразь.

— Я этого не говорила, Максим. Вы мои друзья. Иначе меня бы здесь не было.

Он отнял руку, чтобы осушить бокал. Я последовал его примеру.

— Еще и пробкой отдает! — бросил он мне в лицо.

Это была чистой воды ложь, но я оценил: он направил свой гнев в другое русло. Усевшись поудобнее на стуле, Полина продолжила:

— Я вас попрошу — нет, простите, предложу — одну вещь, которая может показаться вам бредом, но…

— Шаферами, нет уж, уволь, — отрезал Максим.

Не обратив внимания на его слова, она продолжала:

— …я не нашла другого способа признаться вам в любви, сказать, что вы связаны со мной на всю жизнь, оба, и… и я даже подумать не могу о том, чтобы предпочесть одного или другого…

— И поэтому выходишь замуж за третьего, — подытожил он с горькой усмешкой.

— Дай ей сказать, — одернул я его.

— Я выхожу за него замуж, потому что он сделал мне предложение и я не нашла ни единого аргумента, чтобы сказать ему «нет».

— Но ты его не любишь.

Мой поспешный вывод вызвал у нее смущенную полуулыбку:

— Не так, как люблю вас, во всяком случае. Он никогда не будет моим другом. Он будет отцом моих детей.

Повисла тишина. В буквальном смысле слова. Только шипение омаров в маргарине задавало ритм нашим размышлениям.

— Мы ведь тоже можем размножаться, — заметил Максим.

— Да, но вы не можете быть моими мужьями оба сразу. И я хочу сохранить вас как друзей. Друг не должен быть отцом. Друг — это тот, кто всегда рядом, что бы ни случилось.

— Знаешь, ты уже малость достала своими принципами!

— Дай ей сказать, — повторил я. — К чему ты ведешь, Полина?

Она длинно вздохнула, ища слова в пробке от шампанского, которую ковыряла ногтями.

— Я пришла сюда похоронить свою девичью жизнь. С вами обоими.

Мы с Максимом избегали смотреть друг на друга. Мы не знали, как реагировать. Что сказать. Когда наши глаза опустились к ее груди — нам был виден только объем под плотным шелком, — он выбрал оскорбленное достоинство:

— Мне бы хотелось понять, Полина. Ты чего хочешь — разжечь страсти или сжечь мосты?

— Скажем так, синтез.

Она подчеркнула это слово, еле заметно прищелкнув языком. Лукавый огонек в ее глазах заставил меня забыть все остальное. Я положил руку на ее бедро. Максим же выпалил агрессивно:

— Вот, значит, что мы для тебя такое? Горючий синтез, только и всего. Заметь, Фарриоля это как будто не смущает. Ему плевать, он довольствуется малым.

Я оторопел. Неужели в такой момент он вздумал читать нам мораль? Да. Он повернулся к Полине:

— А как же отец твоих детей, тебе не влом ему изменять?

— Я ему не изменяю. Он католик, и очень строгих правил: он займется со мной любовью только после свадьбы.

— Строгих правил, ага. А сам-то — как он хоронит сейчас свою холостую жизнь? Развлекается метанием стрел в pub с дружками? Или они делят стриптизершу?

— Вот поэтому я здесь, Максим. Сегодня вечером можно все. В последний раз.

Других доводов у него не нашлось. Он налил себе еще бокал, посмотрел на него, не пригубив. Все мы испытывали одинаковое волнение. Я снова дал ему высказаться за двоих:

— Короче, ты хочешь нам сказать, что сегодня ночью мы зажжем.

— Огнем из всех орудий, — улыбнулась она, опустив руку под стол.

Легкий шорох вернул нас на пять лет назад. Усугубив на сей раз свой случай явно заранее обдуманным намерением, Полина бросила между нами на скатерть синие в белый горошек трусики из книжного магазина Вуазен. Как бросают ставку на игорный стол.

— Вместе, — добавила она чуть охрипшим голосом.

Я почувствовал, что заливаюсь краской, глядя на багровеющее на глазах лицо Максима.

— Вместе… Вместе?

Она не ответила. Встала, потянула вниз молнию на боку платья, подняла руки, и оно упало к ее ногам. Перешагнув через шелковую лужицу, скинула туфли и расстегнула бюстгальтер, который отправился к трусикам на стол. После этого спокойно прошла на кухню выключить газ под омарами.

— Она меня с ума сведет, — прошептал Максим, снимая ботинки. — Не ожидал от нее такого. А ведь когда жил с ней, мы всякое вытворяли…

Я попятился, внезапно испугавшись:

— Не мое это, Максим… У меня никогда не было…

— У меня тоже. Нет, вообще-то было, но с двумя девушками. Эй, ты не имеешь права отлынивать! — вдруг прикрикнул он на меня, точно тренер. — Она же ясно сказала: играют обе команды — или матча не будет. Десять секунд назад тебя это вроде возбуждало.

— Да, но нет. По очереди — ладно, но так…

У меня-то нет твоего опыта, я привержен классике. И ожидаю худшего.

Он взял меня под мышки и приподнял, оторвав от пола:

— Ты будешь лучшим.

* * *

Когда она вернулась, мы заканчивали раскладывать двуспальный диван.

— Вы еще одеты? Шевелитесь, а то я рассержусь.

Она легла на простыню лицом к нам. Скрестила ноги, легонько поглаживая свои груди, подняла их, дотянулась языком. Я медленно, «вдумчиво» снял рубашку и брюки, в то время как Максим срывал с себя все. Вдруг его пальцы замерли на резинке трусов. Он повернулся ко мне — я сражался с последней пуговицей ширинки.

— Встань лицом к стене, пожалуйста. Я нервничаю, это у меня после острова Ре. Сосчитай до ста и присоединяйся.

Я уткнулся лбом в обои и принял игру, умирая от желания и сдерживаемого смеха. Их стоны мне не только не мешали, но и возбуждали до такой степени, какой я и вообразить не мог.

— Mijn zootje! — то и дело взвизгивал Максим.

— Давай же, давай! — крикнула Полина.

Только услышав свое имя, я понял, что она обращается ко мне.

Я прерываю обратный отсчет, поворачиваюсь, стаскиваю трусы. Она сидит верхом на Максиме, отчаянно извиваясь. Он лежит поперек дивана, колотя по нему руками, точно борец, пытающийся освободиться из захвата. Она вдруг замирает, поворачивает голову ко мне.

Я подхожу, держа член в руке. Она с лихорадочным нетерпением распаковывает один из рассыпанных по простыне презервативов, ощупью надевает его на меня, впившись губами в мой рот. Я встречаю взгляд Максима, и тот, застыв в теле Полины, по-доброму улыбается мне, в то время как она направляет меня к своим ягодицам, шепча нежные непристойности. — Это в первый раз, — извинился я.

— У меня тоже, — ответила она, чтобы я расслабился.

И, от нежности до животной страсти, от согласия до полной потери себя, мы кончили все вместе, одновременно, спустя вечность, показавшуюся мне одним мигом.

* * *

Тепло солнечного луча разбудило меня в объятиях Максима. Мы отпрянули друг от друга, обнаружив, что Полина исчезла.

— Не может быть! — возмутился Максим. — Который час?

— Полдень.

Нижнего белья на столе не было, платья и туфель на полу — тоже. Он вскочил с дивана, выкрикивая ее имя, обшарил все комнаты в поисках любовной записки, прощального письма, хоть какого-нибудь знака. Ничего.

Разбитые и проголодавшиеся, мы выпили чаю, съели холодных омаров. И тут же, уткнувшись носом во вчерашние приборы, подвели итог. Ни слова о жаркой и пронзительной ночи, в которой счастье нашего союза стало очевидностью без границ. Проблемой было все остальное.

— Я ее знаю лучше тебя, Фарриоль, уж если она что решит, пиши пропало. Скажу тебе больше, она ведь не утехи ради захотела со мной трахнуться, а чтобы укрепиться в своем решении. Ты думаешь, она дала себе волю, — ничего подобного. Она скрепила пакт. С собой. Только с самой собой. Я даже не последняя шалость, я сургучная печать!

— А я? Как ты позиционируешь меня в этом пейзаже?

— Послушай, северная сторона, не хотел тебя огорчать, но ты вообще ни при чем. Почему, ты думаешь, она тебя пригласила, как по-твоему? Ты послужил предохранителем.

Я поперхнулся клешней омара, едва не рассмеявшись ему в лицо.

— Да ну?

— Она решила выйти замуж, а тут — бац! — я выхожу из тюрьмы. А должен был мотать еще как минимум восемь лет. Катастрофа. Что она делает? Она меня по-прежнему любит, но уже изверилась, а время идет, биологические часы тикают и все такое, вот она и говорит «да» биному, думая, что лучше никого не найдет, типа надежнее, и что надо наконец поставить точку. И все же ей неймется увидеть меня в последний раз. Вот она и приглашает со мной тебя, чтобы не закоротило от перенапряжения.

— Может, она и меня тоже любит, — возразил я. — Или любит только меня. А предохранителем работал ты.

Он замолчал, подумал, взял у меня из рук щипцы для орехов и заключил:

— Как бы то ни было, предохранители или нет, мы с тобой перегорели. Мы одноразовые, дружище. На кой мы ей теперь, в ее жизни? Ты вот петришь в программном обеспечении? Ты сможешь взломать коды Пентагона и Гугла, сумеешь послать вирусы в Японию, чтобы обрушить биржу? Я обречен шантажировать политиков, разживаться компенсациями и комиссионными, а ты кто? Мечтатель, и только. Мы вчерашний день, старина. Что нам осталось? Моя мышиная возня да твои книжонки. Мой каталог хостес и твои поклонницы, когда нам захочется хорошего траха в память о Полине. Тошно мне, знаешь, что она нашла счастье с этим плеймобилом.

— Может быть, она вовсе не счастлива. Может, ломает перед нами комедию. Принудила себя, смирилась…

Сломав клешню омара, он ответил:

— Это было бы еще хуже.

Когда тарелки опустели, он оттолкнул стул и объявил:

— Сваливаем.

Пока он принимал душ, я сел на место, которое выбрала вчера Полина. Мой взгляд скользил по садовой аллейке, поросшей сорной травой, как будто я искал вдохновения в зелени, в щебенке, в беседке, в желтом ракитнике, обвитом гроздьями глицинии. И понял, что однажды вернусь сюда. Веллингтон-сквер, 9. Это было лучшее место для писателя, которое я когда-либо знал, а я не написал здесь ни строчки. Я дал себе обещание. И чары моей ночи вернулись счастливыми слезами, затуманившими пейзаж.

— Пошевеливайся, Фарриоль, жду тебя на улице.

Хлопнула дверь. Я не спешил. Убрал со стола, выбросил объедки, вымыл посуду, как сделал бы у себя дома. Между двух ночей любви с Полиной мой роман заново выстраивался у меня в голове. Для Максима это был конец иллюзии. Для меня — начало новой жизни.

* * *

Прогуляться по солнышку вдоль каналов, помечтать в огромных парках, окружающих средневековые университеты, выпить тайком чашку чаю среди студентов в буфете Магдален-колледжа, под платанами на берегу реки, пересекающей их кампус… К чему возвращаться во Францию так скоро? Почему бы не подсмотреть издалека за свадьбой Полины, назначенной под густой листвой «Дерна», этой древней таверны со множеством двориков и террас, на которую я случайно набрел, гуляя, и заметил табличку Closed for wedding[28]. Да, именно здесь состоится свадьба De Vernew, подтвердил мне старик, развешивавший украшения на ветвях. Чопорного вида пара составляла планировку по столикам. Судя по всему, это были родители бинома. Я, увы, достаточно знал о запрограммированном будущем Полины. Можно было с тем же успехом дождаться его в моей книге.

Когда я наконец отыскал стоянку Oxford Tubes, она была пуста. Максим, должно быть, уехал одним из предыдущих автобусов. Я устроился в углу следующего, отправлявшегося через четверть часа, и проспал до Лондона. Никогда еще мне не было так легко. И эйфория моя подпитывалась настолько же событиями прошлой ночи, насколько и замыслами, крутившимися в голове. Мой роман будет пристанищем, спасательной шлюпкой, которую я однажды пошлю Полине, если, как я рассчитывал, ее брак даст течь. Наша будущая встреча стала за эти несколько часов целью моей жизни.

* * *

Максима я нашел на вокзале Ватерлоо. Он был зол как собака. На три минуты опоздал на предыдущий Евростар, а я подоспел как раз к следующему.

— Если ты виделся с Полиной без меня, я тебя убью.

— А что, похоже?

Он не стал настаивать. Даже не попытавшись на сей раз опустошить битком набитый вагон, сел напротив меня и продолжил муссировать все ту же тему. Я отгородился от него, погрузившись в свою рукопись, и только машинально кивал, когда он призывал меня в свидетели. — Ладно, какие тут могут быть возможности, придется приспособиться. Во всяком случае, присоединиться. И тебе тоже. Это последний шанс, который у нас остался. Вот план: мы с тобой тоже женимся, обзаводимся детишками, а когда ей обрыднет ее бином, разведем ее по-быстрому, я куплю остров в Бретани, и мы объединим наши три семьи.

Я поднял голову от нового плана моего романа: — Остров. Тебе не хватило пяти лет на острове Ре?

— Вот то-то и оно, я заклинаю судьбу. Конвертирую, так сказать. Это и есть секрет жизни: построить счастье из того, чего хлебнул худшего. Поверь, в этом и была единственная ошибка Альфреда Дрейфуса. Как и у меня, когда его реабилитировали, у него были возможности шантажировать всех тех, кто отправил его на каторгу, зная, что он невиновен. Так нет же.

Он принял награду на том самом месте, где его разжаловали двенадцатью годами раньше, и сказал спасибо, как будто ничего и не было.

Вместо того чтобы кончить как безобидный пенсионер, помалкивая в тряпочку, он мог бы заставить раскошелиться армию и правительство — ради правого дела. Скажешь, нет? Вытрясти из них субсидии на какой-нибудь там фонд против антисемитизма и судебных ошибок, что-то в этом роде… Я вот выколачиваю из них на бесплатные столовые, спорт для инвалидов, Альцгеймера, эпилепсию, ремонт тюрем…

— Слушай, Максим, ты реагируй, как хочешь, а я это делаю в письменной форме.

— Вот именно! Мы не имеем права обмишулиться. Это капитально, то, что ты сейчас кропаешь, Фарриоль, это книга твоей жизни! И речи быть не может, чтобы ее потолок был девятьсот четыре экземпляра, как у предыдущей, — я наводил справки. Теперь надо, чтобы о тебе узнали еще до того, как она выйдет. Роман — это же как избирательная кампания. Если сидишь сложа руки перед урной — ты труп. А сделать себе имя сегодня пара пустяков, поверь мне, на это есть телевидение. И эффектная лав-стори, которая откроет тебе глянцевые страницы.

Я молчал — пусть сотрясает воздух. Он склонился над своим мобильником, отправляя сообщения, и я продолжил перестраивать интригу.

Когда экспресс выехал из туннеля под Ла-Маншем, я проснулся. Максим сидел, уткнувшись в мою рукопись. Я разозлился и вырвал у него листки:

— Я же тебе сказал, не надо читать, это еще черновик!

— Не волнуйся, я разбираю одно слово из трех. Почему ты назвал меня Фредом?

— Чтобы защитить твою частную жизнь. И по этой же причине заменил Сен-Мартен-де-Ре тюрьмой Бометт.

— Я терпеть не могу сокращений. Те, кто называл меня Максом, уже не смогут этим похвалиться. Шучу, шучу. Но ты бы лучше писал «Фредерик». Ты уже отрезал мне конец на фотке, не кастрируй еще и имя.

Я объяснил, что это сокращение для внутреннего пользования, чтобы писалось быстрее. Он принял к сведению, не преминув заметить, что и Полину надо называть Мелани, а не Мел.

— Ты оставишь меня в покое?

— А я что, это в твоих же интересах. Кстати, имей в виду, что Бометт — это пенитенциарный центр, а не тюрьма для долгих сроков. Неправдоподобно у тебя получается.

— Спасибо, — сказал я, сделав пометку.

— Рад стараться.

На Северном вокзале две роскошные девицы ждали у первого вагона с плакатиком, как у таксиста, прибывшего по предварительному заказу: Куинси Фарриоль.

— Я вызвал их на твое имя, мне незачем светиться, а тебе реклама.

— Реклама?!

— Это привлечет твоего читателя куда лучше, чем вон та фигня, — добавил он, указывая на афиши с лицами авторов вокзального чтива, вывешенные для уезжающих в отпуск. — Какую выбираешь?

Я остановился посреди перрона. И сухо ответил, что у нас разные методы: мне бы и в голову не пришло отвыкать от Полины в объятиях шлюхи.

— Выбирай выражения, пожалуйста. Говори хостес. Барбара и Мари — птички очень, очень высокого полета. Я нанимаю их для авиасалонов, международных переговоров, мирных соглашений…

— Кончай заливать.

— А как, по-твоему, делаются дела в стране? Такие как я выполняют всю работу за политиков. Потому что уж кому-кому, а нам можно доверять. Мы дорого заплатили, чтобы это доказать.

— Да кто ты все-таки такой, Максим? Сутенер?

Он длинно вздохнул, поправил ремень сумки на плече.

— И не скажешь, что ты писатель, при таком-то словарном запасе. Мари закончила Национальную школу управления, Барбара на последнем курсе Высшей коммерческой школы. Я унаследовал сферу влияния, вот и все. Я обеспечиваю ее устойчивость и развитие. Итальянские партнеры президента отблагодарили меня за верность, и я должен оправдать их доверие. У меня только эти две непристроенные остались, и мне так или иначе надо выдать их замуж, для приличия и для прикрытия. Выбирай, на которой ты женишься.

— Да пошел ты…

Больно ткнув локтем, он прижал меня к вагону Евростара:

— Это не просто для отвлечения, Фарриоль, это лекарство! Мне невыносимо, что меня после всех этих лет бросила единственная женщина, которую я любил, и как раз теперь, когда она больше ничем бы не рисковала, связав со мной жизнь, я от этого сам не свой, меня пришибло, ясно? Вот я и лечусь подручными средствами.

Он отпустил меня. Я пошел по перрону, сжимая в руке папку с моим лекарством. Единственный антидот моей жизни. Бальзам и яд в одном флаконе.

Он догнал меня, чтобы попросить прощения.

— Не подумай плохого, я только хочу, чтобы ты стал кем-то, Фарриоль. И заставил ее ревновать. Для ее же блага. Пусть поймет, что она потеряла, когда увидит тебя в «Пари матч» под ручку с невестой такого пошиба. Так ты и отомстишь, и утешишься.

Сделав над собой усилие, я заговорил мягко и убедительно:

— Я в том же состоянии, что и ты. Представлять себе Полину матерью семейства с этим типом для меня нож острый. Но я не хочу ни мстить, ни утешаться. Только разобраться в себе, понять, почему мне так больно ее терять.

— Мы ее не потеряли, — пробормотал он скорее для себя, опустив голову. — Она к нам вернется, мы ждем ее, вот и все.

— Но в разных залах ожидания.

Я кивком попрощался с девицами, державшими табличку с моим именем, и поехал домой на метро.

* * *

Почти год я не видел Максима. Он позвонил мне один раз, через несколько дней после нашей ссоры на Северном вокзале, и сообщил, что Полина вернулась с мужем во Францию. Я в это время писал жалобу в налоговую инспекцию и ел консервированные равиоли из банки у себя на кухне. Я ответил, что теперь это не мое дело.

— А как твоя книга, продвигается, надеюсь? Когда захочешь спросить моего мнения, посылай ее мне в штаб-квартиру сети «Софитель» в Эври. Там всегда знают, куда пересылать мне почту.

— Я думаю, будет лучше, если наши пути разойдутся, Максим.

Пять секунд я слышал в трубке плеск волн и рев глиссеров. Он, надо полагать, был где-нибудь в Сен-Тропе или на Корсике по своим делам. Он ответил обиженно:

— Как хочешь. Если передумаешь, мой телефон у тебя есть.

Повесив трубку, я почувствовал себя намного лучше. Этот пластырь давил на меня, с тех пор как вышел из тюрьмы, а теперь вдруг отпустило. Я снова был свободен. Волен бередить свою рану. Волен жить как хочу и идти куда хочу. По крайней мере, так я думал.

Набросав в общих чертах новый план, я предполагал закончить роман за полгода; в «Клиши-Палас» мне на этот срок предоставили отпуск без сохранения содержания. Но тут мой издатель пригласил меня пообедать, чтобы передать предложение, которому сам первый удивился: некая продюсерша купила права на экранизацию моей первой книги и хотела, чтобы я сам переработал ее в сценарий для телевидения. Единственная проблема: дело не терпело отлагательств. Она могла начать съемки уже будущей весной, с популярнейшей звездой в роли меня, так что приступать надо было немедленно и работать не покладая рук.

— Вы свободны прямо сейчас?

От этого так и шибало Максимом. Но мог ли я отказаться? Тем более что из-за короткого замыкания выгорела половина мастерской на Монпарнасе, Луиза со своей художницей были вынуждены перебраться на Монмартр, и мне ничего не оставалось, как снять номер в отеле и искать новое жилье.

Благодаря подписанию контракта на сценарий я смог поселиться в двухзвездочной гостинице несколькими улицами ниже. Мой рабочий стол стоял у окна, и я весь день слышал гомон толпы на излюбленной туристами монмартрской площади, на неровном булыжнике которой ежедневно ломались две-три шейки бедра. Вот в таком пейзаже с открытки я, оторвавшись от новой книги, с энтузиазмом принялся перекраивать старую. Всего лишь перерыв ради заработка, легкомысленно убеждал себя я. Это оказалось одной из самых тяжких ошибок в моей жизни.

* * *

Через восемь месяцев я представил первый вариант сценария, которым был вполне доволен. Как выяснилось, только я один. Продюсерша как раз передала мне замечания канала, касающиеся моей точки зрения на моих же персонажей, когда я получил, снова через издателя, очередное уведомительное письмо. На сей раз я вскрыл его немедля.

Маркиз и маркиза Себастьен де Вернуай, Граф и графиня Эмерик де Вернуай имеют честь и счастье сообщить вам о рождении их внука и сына Себастьена де Вернуай.

Под фамильными гербами Полина приписала несколько строк от руки рядом с фотографией младенца, прикрепленной скрепкой к письму:


Я была бы счастлива пригласить вас в крестные. Увы, в семье Эмерика крестного выбирает отец, а крестная может быть только одна и женского пола. Поскольку он пригласил своего кузена, я сочла себя обязанной выбрать его кузину. Им это в радость. Но они Вернуай, и этим все сказано, поэтому я официально назначаю каждого из вас «shadow godfather»[29] — на случай, если у Сева когда-нибудь будут в жизни трудности.

Я надеюсь, что вы счастливы, как счастлива я. Я не забываю вас, мальчики. Наоборот.

Но из уважения к моему мужу пусть все останется как есть.

Ваша Полина


Я в пятый раз перечитывал эти слова, когда позвонил Максим:

— Ты получил?

— Получил.

— Развей мои сомнения, Фарриоль. Ты не виделся с ней после Оксфорда?

— А ты?

— Ты бы об этом знал. Shadow godfather — это значит «крестный-призрак»?

— Вроде того.

— Встречаемся в «Софителе», в аэропорте Шарль де Голль, через час.

* * *

На этаже, именуемом Executive floor[30], Максим занимал гигантский люкс в стиле Помпей с налетом фэн-шуй. Он открыл мне в купальном халате и с сигарой во рту. Кипы папок громоздились на столиках и белых диванах перед огромными, во всю стену, окнами с видом на аэропорт.

— Вот, значит, где ты живешь?

— Это моя база. Я всегда между самолетами, так удобнее, да и прошлое не донимает.

Я его понимал, и приятного в этом было мало. Меня пришибло, что, если не считать квадратных метров, мы оба выбрали одинаково безличную обстановку, сдав наши воспоминания на хранение.

— Покажи-ка.

Мы сравнили письма, развалившись в бесформенных креслах над самолетами, кружившими по летному полю. Приписки были идентичны, вплоть до знаков препинания.

— Себ — хорошее имя, — пробормотал Максим.

Физиономии у нас были похоронные. Помолчав, он спросил меня, теребя фотографию новорожденного:

— Ты считал недели?

— Считал.

— Дырявый гондон в Оксфорде — такое могло быть. Ты об этом думал, по глазам вижу. А что, если это не его сын?

Я не разделял его мучений. На уровне моих отношений с Полиной гипотеза не имела права на существование. Я только позволил себе заметить, что, если она задавалась таким вопросом, то поделилась бы с ним.

— Или нет. Помнишь, как она тогда сказала? «Друг не должен быть отцом. Друг — это тот, кто всегда рядом, что бы ни случилось».

Я развел руками, чтобы закрыть тему. Если и так, если у Полины есть сомнения и она держит их при себе, правды мы никогда не узнаем.

— Ты не советуешь мне требовать теста ДНК, — истолковал он мою реакцию.

— Не стоит.

Он свернул письмо, сделав из него треугольник. И проронил замогильным голосом:

— Что делать-то будем, ответим?

— Ответим. Поздравим ее и порадуемся.

Так мы и сделали. И получили в ответ драже для крестных.

* * *

Следующий год я провел в непрерывном кошмаре, именуемом писательской мастерской.

Руководство канала, сочтя, что как сценарист я еще слишком неопытен и не сумею в достаточной мере искалечить свое изначальное произведение, прикомандировало ко мне бригаду script doctors[31] — столь же категоричных, сколь и переменчивых, которые без конца резали, препарировали и расчленяли мой сценарий в зависимости от телефильмов, прогремевших или провалившихся накануне.

Я старался быть максимально открытым, плодотворным и вежливым, но сил моих больше не было подвергать мою историю и моих героев «эмоциональным кривым», «идентификационным осям» и «возвратным тестам», чтобы соответствовать изменчивым запросам домохозяйки моложе пятидесяти лет. А потом однажды ночью мне позвонил Максим:

— У нас тут проблема с Катаром. Я сорвал важную сделку для правительства, так что твой фильм делать не будем. Баш на баш, и не иначе, — сожалею, но я уже не на коне. В интересах твоего творчества лучше тебе теперь держаться от меня подальше.

Я последовал его совету с нескрываемым облегчением. Избавившись от бесконечных совещаний, куда я каждое утро ездил на метро, чтобы переделывать заново вчерашнюю работу, я смог наконец остаться один на один с листом бумаги и дать волю фантазии. На полученные суммы можно было продержаться еще пять-шесть месяцев, прежде чем вернуться к ковровым покрытиям.

Перерыв поначалу пошел на пользу моей книге. Я заново переписал конец, потом начало, а потом и середину. Но проблемы отцовства, засевшие в моем подсознании в связи с героиней, вдохновленной Полиной, и нашей с Максимом гипотезой, завели меня куда дальше, чем предполагалось.

Через год, выжатый как лимон и все менее довольный результатом, я понял, что больше ничего переписывать не стану. Впору было сжечь рукопись — или сдать ее как есть. Мой издатель нашел книгу «немного слишком массовой», но опубликовал в надежде, что телевидение купит на нее права.

Едва тираж вышел из типографии, я послал три первых экземпляра в поместье Вернуай в Бургундии, в штаб-квартиру сети «Софитель» в Эври и в дом престарелых в Армуаз-ан-Веркор. Ни Полина, ни Максим не ответили. Только мадам Вуазен написала мне:


По зрелом размышлении я решила воспринять Ваш текст (и манипуляции, которые Вы приписываете мне) как дань уважения в третьей степени. Так что спасибо. Но я не свожусь только к моему отношению к Полине и Максиму. Как сказал Александр Виалатт: «Не весь пастух в своей овце».

Я очень сожалела, что не смогла принять приглашения Полины на вручение диплома. Сцена, на которую Вас вдохновило это событие, не лишена пикантности; смею надеяться — ради Вас, — что не все в ней вымысел. Но я была прикована к одру моего Раймона, который, увы, недавно угас. Мне очень его не хватает. Как и моего магазина.

Я старуха, мало кому интересная; не трудитесь мне отвечать. Я вспоминаю Вас тепло. Не забывайте жить.


Три дня спустя, когда я заканчивал подписывать экземпляры, предназначенные журналистам, Максим, одетый не по сезону в куртку на меху, ввалился в холл издательства, где Анна-Лора излагала мне свою стратегию в отношении осенних литературных премий.

— Я гениальный персонаж! — заорал он с порога, как будто мы расстались только вчера. — Я даже прослезился, паршивец ты этакий. Какой я трогательный! Никогда бы не подумал. И забавный к тому же! Да уж, я ему удался! — добавил он, призывая в свидетели мою собеседницу. — Это будет сенсация века. Какой у тебя план раскрутки? Хочешь в программу новостей?

— Нет-нет, все в порядке, Анна-Лора этим занимается…

Во избежание будущих ссор за авторские права я в самых лестных выражениях представил ему моего пресс-секретаря, глядевшую на него вприщур, как на кучку дерьма на своем ковре.

— У него все шансы на Гонкур, надеюсь, — бросил ей Максим. — А то ведь с жюри можно поработать. Я знаю, о чем говорю: это благодаря мне он получил свою первую премию.

— Понятно, — проронила Анна-Лора, сложив губы бантиком.

— Мой прямой телефон, если понадобится помощь. Я выведу вас на нужных людей. — Он сунул ей свою карточку и посмотрел на часы: — Ну ладно, мне пора, Куинси, дружище, мои ассистентки ждут меня в Ле Бурже. Все отлично, промашку с Катаром я исправил, теперь я снова царь и бог. Но мне надо двадцать «Рафалей»[32] пристроить в Норвегию до завтрашнего вечера, дел еще невпроворот. Будем держать друг друга в курсе с твоей раскруткой. Ну, ни пуха ни пера!

— Спасибо.

— Нет, ну ты тупой! — всполошился он. — Никогда нельзя отвечать «спасибо», это не к добру!

С ошарашенным, насколько позволял ботокс, лицом Анна-Лора смотрела вслед продавцу боевых самолетов.

— Вы почти не приукрасили. Естественно, если он вмешается в вашу раскрутку…

Это был ее единственный комментарий. Со вздохом, прозвучавшим похоронным колоколом по моим надеждам на осень.

* * *

Были ли тому виной побочные эффекты суеверия или снобизма, не знаю, но выход «Экстаза букашки» обернулся катастрофой. Никакой прессы, кроме анонса в «Франс су ар», в котором журналист сообщал, что я автор, «очень любимый телевидением», и что мой роман, выдержанный в американских традициях, имеет все шансы стать бестселлером, — наверняка писал один из «нужных людей» Максима. Никакого отклика. Никаких приглашений на передачи. Никакого движения у книготорговцев. И никакой продажи прав на экранизацию.

Моя уставшая от бесплодных метаний пресс-секретарь наконец бросила мне однажды победоносным тоном с примесью обиды:

— Я пристроила вас в «Литературную неделю». Не без труда.

Рецензия вышла в следующий вторник. Три строчки внизу страницы.

Так мне открылся один из основополагающих законов моей среды, который бывший зэк с острова Ре нарушил, сам того не ведая: хуже нет, когда «литературного» писателя пытаются сделать «коммерческим». Особенно если он не продается.

* * *

Больше месяца я жил в этой пустыне, единственным миражом в которой стало вручение премии для очень узкого круга Сен-Жермен-де-Пре[33], на которое я, как ни странно, был приглашен, хотя даже не фигурировал в списках номинантов. В битком набитом зале «Клозри-де-Лила» я столкнулся с Максимом, несуразным в белом смокинге среди потертых джинсов местной фауны. Я спросил, как его сюда занесло. Он звучно расцеловал меня в обе щеки.

— Это я сделал так, чтобы тебя пригласили. Надо тебе хоть где-то светиться.

Я поблагодарил, скрывая раздражение, и спросил с намеком:

— Ты надолго в Париж?

— Сколько понадобится, чтобы поправить наши дела. Вот, знакомьтесь, мадемуазель, это мой товарищ Куинси Фарриоль, о котором я вам только что говорил. Разреши представить тебе Летицию, кузину Арлетт Лагийе. Я ей сказал: «В кои-то веки появился хороший писатель левого толка, сделайте ему рекламу».

Я пожал руку, которую без особой убежденности протянула мне миниатюрная брюнетка, состоявшая в родстве с «Рабочей борьбой»[34], и поспешно ретировавшаяся к буфету, когда Максим сказал ей, что если они хотят, чтобы я подписывал книги на празднике «Юманите», то надо срочно зарезервировать мне стенд: я-де иду нарасхват.

— Красивый задок, — заметил он, осушив бокал шампанского, бог весть какой по счету, судя по его зрачкам. — Так о чем бишь я? Я же для тебя стараюсь. Твоя пресс-атташе — мямля. Кстати, что это за прыщ такой кропает в «Литературной неделе»? Ты у него бабу увел, что ли? «Неуместное восхваление подонка общества, до смешного сентиментального». Посмотрим, хватит ли у него духу повторить это мне в лицо, а? А то ведь, что бы там ни думали, смехом можно убить!

Он резким движением ухватил за локоть проходящего официанта и успел поймать бокал среди других, посыпавшихся на ковер. Я попытался его успокоить, объяснив, что это уважаемый критик и что он имеет право на свою точку зрения.

— Ну так пусть хотя бы помалкивает в тряпочку!

Я, как мог спокойно, растолковал ему, что в плане профессиональной этики литературный журналист не обязан только расточать похвалы.

Он залпом выпил шампанское и заключил:

— С ним я тоже поквитаюсь.

Его воинственный вид встревожил меня.

— Как это — «тоже»?

Багровое лицо просияло широкой улыбкой. Он взял меня под локоть и повел к буфету, чтобы добавить.

— Погоди, ты еще не видел рожу хроникера из «Шумихи». Не знаю, в курсе ли ты, но он проехался по тебе вчера вечером. Вот я в холле канала и выдал ему по первое число. Кто тронет тебя, будет иметь дело со мной!

Его голос повысился на два тона. Я не знал, куда деваться. Дернув подбородком а-ля Муссолини, он смерил взглядом присутствующих в зале журналистов, дабы предостеречь моих потенциальных врагов. Я с пылающими щеками вырвал у него из рук бокал и заставил поклясться честью, что он больше пальцем не тронет ни одного из моих критиков. Он посмотрел на меня с вызовом, потом пожал плечами, сплюнул на пол, поднял правую руку и потер ладонью о ладонь жестом Понтия Пилата. После этого забрал у меня свой бокал и произнес тост:

— За упокой твоей карьеры. Без связей ты никто, старина. Еще когда я познакомился с тобой при Миттеране, ты был рокардийцем[35] с уклоном к экологистам. Теперь же, с твоей щепетильностью интеллектуала-жоспениста[36] во Франции Ширака, если только тебя не посадить за решетку, не представляю, как ты сможешь пробиться.

— Тебе не кажется, что ты путаешь литературу с политикой?

— Механизм один: тебя боятся — значит, уважают, или ты труп. Если я тебя брошу, ты так и останешься земляным червем и букашкой, а кончишь и вовсе клопом, которого раздавят.

— Пусть лучше меня раздавят, чем я буду добиваться успеха с помощью шлюх, рэкета и насилия. Ясно? Забудь меня.

Он посмотрел на меня с бесконечной печалью и отвернулся, пробормотав «ясно». И тут вдруг я увидел в нем жертву моей несправедливости. Друга, чьи доказательства дружбы я отверг. Клоуна, выставленного за дверь моего цирка. Я предпочел порвать, чтобы не было искушения предоставить ему карт-бланш.

Уходя с коктейля, я встретил смутно знакомого бородача — кажется, это был тот самый критик из «Литературной недели». Толчея в гардеробе свела нас лицом к лицу. По его понурому виду я понял, что и он узнал свою жертву прошлого вторника. Он неверно истолковал улыбку, которую я силился сдержать. Изобразив на лице выражение fair-play[37], он протянул мне руку — этакий душка, не скрывающий своего замешательства:

— Я не знаю, что вам сказать…

Он так и не понял, почему я ответил великодушно:

— Скажите мне «спасибо».

* * *

Три недели Максим держал слово: никаких действий в мою пользу, никаких расправ с моими недругами, никакой протекции, никакого рукоприкладства. И его пророчество сбылось: моя книга не шла. Никто о ней больше не говорил, из магазинов она практически исчезла. И тут, в понедельник утром, мой пресс-секретарь вдруг перестала смотреть на меня, как на непроданный товар, предназначенный в утиль.

— Грандиозная новость: вас приглашают на канал Директ-8.

Я подпрыгнул до потолка. Все-таки я усвоил урок. Замечательно, великолепно. Но тотчас же нахмурился.

— Надеюсь, это вы постарались? — осторожно поинтересовался я.

Она напряглась.

— Разумеется. Я знаю, что у рецидивистов длинные руки, но на составление программ «Книги на 8-м» их влияние не распространяется. Вы, наверное, не понимаете, сколько сил я на вас положила. Роман трудный, плохо совместимый с вашим имиджем автора «Портанс». Эта апология преступления шокирует и отталкивает в той же мере, в какой привлекает.

Я поблагодарил ее за усилия, увенчавшиеся успехом, с искренним облегчением, в котором не было ни капли лести.

— Это ваш единственный шанс. Постарайтесь произвести хорошее впечатление.

Я постарался. Последовал всем советам. Надел рубашку без воротничка и свободный черный пиджак, чтобы соответствовать «имиджу автора “Портанс”». Поработал перед зеркалом над пресловутой «совместимостью», попробовал голос в стиле «нейтрального письма». Получилось совсем недурно. Надо сказать, что звонок Максима утром в день передачи почти избавил меня от мандража.

— Это я. Видел, что ты в программе сегодня вечером. Твой первый эфир, браво. Я только хотел тебя успокоить: я тут ни при чем. И даже не знаю, буду ли смотреть, — с тебя станется и это счесть вмешательством. Ладно, все-таки обнимаю тебя, дурья башка. И говорю тебе ни пуха ни пера. Не отвечай!

У меня сжалось горло от запоздалой нежности.

Передача прошла, на мой взгляд, неплохо. Мне дали слово первому. Ведущий был радушен. Он делал упор на персонаж Жана, писателя-механика, чью ничтожность с налетом мазохизма было ничем не прошибить — даже любовью с первого взгляда к вулканической читательнице, даже дружбой с пламенным негодяем, готовым подарить ему незаурядную судьбу. Он хотел знать, насколько все это автобиографично. Да, я на самом деле получил премию следственного изолятора за мой первый роман, но так ли произошла в жизни эта встреча? Кто скрывается за образом Фреда? В каких отношениях я сегодня с той, что послужила прототипом восхитительной Мелани? И вправду ли я пережил эту постельную сцену втроем в университетском кампусе?

Я изворачивался как мог, ссылаясь на вымысел, у которого свои законы. Гостья справа, прославившаяся своими автобиографическими романами, упрекнула меня за то, что я плохо знаю Геттинген. Знаменитый университет этого города пригласил ее однажды в рамках посвященного ей коллоквиума, и она указала мне на ряд ошибок, из-за которых, по ее словам, плохо верилось в мой сюжет. Задетый за живое, я ответил, что в жизни эта сцена имела место в Оксфорде, простите великодушно. Я думал, что осадил ее, но она не унималась, заявив в камеру, что писатель, достойный этого звания, должен иметь мужество обнародовать свой личный опыт. В этом смысле, добавила она, наиболее интересным в моей истории представляется именно то, о чем я умолчал, а именно гомосексуальная тяга друг к другу двух мужчин, видящих в героине лишь поле для встречи. Тут уж я послал ее подальше.

— Зачем вы ей нагрубили? — укорила меня мой пресс-секретарь после эфира у края съемочной площадки, где я ждал, когда меня разгримируют. — Солидарность между авторами — закон, во всяком случае, у «Портанс».

Бесполезно было напоминать, что моя коллега начала первой, и изрядные тиражи давали ей заведомое преимущество. Я собрался было принести извинения, но тут на площадку ввалился непрошеный гость, преследуемый по пятам охранником. Прежде чем я успел поставить стаканчик, Максим вцепился в мой локоть и, ухватив со стола пачку салфеток, потащил меня к выходу.

— Снимешь грим в машине.

— Да что случилось-то?

— Не спорь, дело срочное.

Я как мог незаметно освободился от его хватки. К счастью, ведущий стоял к нам спиной на другом конце площадки. Он очень интересовался, кто скрывается за образом Фреда…

— Вы знаете этого человека? — спросил меня охранник.

— Я же тебе говорю, это мой кореш, придурок! — взревел Максим, занося кулак.

Я подтвердил и выволок «кореша» в коридор, чтобы приструнить:

— Ты мне всю плешь проел разговорами о том, что я пренебрегаю связями, так не мешай же моей дипломатии, а?

Застегнув на все пуговицы кашемировое пальто, напомнившее мне то, которое носил Робер Сонназ, Максим смерил меня таким суровым взглядом, какого я у него никогда не видел.

— Мы едем в Дижон, — объявил он и потащил мня к лифту.

— В Дижон? Ты что, спятил?

— Есть проблема с мужем Полины.

— Слушай, это не мое дело!

— Да, но твоя вина.

Когда закрылась дверь кабины, он в двух словах обрисовал мне ситуацию. Эмерик де Вернуай наткнулся на передачу по Директ-8. Он понял, что героиня моей книги — Полина, и ее только что доставили на «скорой» в дижонскую больницу, между жизнью и смертью.

Он впихнул меня в «Даймлер» и рванул с места.

Я сидел, застыв на пассажирском сиденье, и мысленно вновь прокручивал передачу: мои увертки, мои околичности, запальчивое признание.

— Как ты узнал? — спросил я.

— Он и раньше ее поколачивал. Я почуял неладное, когда встретил ее в мае на похоронах Раймона, спутника мадам Вуазен. Два-три шрама, синяки, замазанные тональным кремом, и эта манера сутулиться, заслоняясь плечом… Плавали, знаем. Она приехала одна, и я спросил в лоб. Она все отрицала. Я сказал себе: может, они увлекаются жестким сексом? Ей, насколько я помню, это никогда не нравилось, ну да ладно, сколько времени прошло, люди меняются, — это их дело. И все-таки я съездил тайком в Жевре-Шамбертен на следующей неделе. Сунул по-тихому конвертик управляющему, чтобы он глаз с мужа не спускал и в случае чего сообщил мне. Официально считается, что она упала с лестницы.

Он достал из кармана пачку салфеток для снятия грима, бросил ее мне на колени и, проскочив на красный свет, вырулил на кольцевую дорогу.

— Это каким же надо быть мудаком, чтобы такое сболтнуть, язык-то без костей! Ах, нет, это не Геттинген, это Оксфорд. Читай: Мелани — это Полина. Черт побери, Фарриоль, свои источники принято держать в секрете!

Гоня на скорости 180 по автостраде и переключив телефон в машине на громкую связь, он разговаривал с управляющим, который сообщал ему все новости из больницы. Полина вышла из комы. У нее множественные ушибы и гематома мозга, она не разговаривает, ни на что не реагирует. К ней никого не пускают. Врачи посоветовали мужу уехать домой: сделать ничего нельзя, надо ждать, пока рассосется гематома. Управляющий вдруг прервался на полуслове и зашептал, что не может больше говорить и постарается перезвонить, когда они будут в поместье.

Километры убегали в молчании, под глухой рык двенадцатицилиндрового двигателя. Стиснув в зубах потухшую сигариллу, Максим лишь изредка шевелил пальцем, требуя освободить левую полосу миганием фар. Стрелка спидометра застыла на нуле числа 180. Когда я неосторожно напомнил ему о радарах, плотину нервного напряжения прорвало:

— Заткнись! Я дорого заплатил, пять лет жизни отдал, чтобы меня не доставали больше этой чушью! Я их в дорожной инспекции предупредил: одно мое слово — и они окажутся за решеткой! Угроза здоровью общества! У меня есть все научные заключения, о которых помалкивают, радары опасны, они разрушают серотонин! Чем больше их наставят, тем больше в мозгах агрессивности, отсюда тебе и аварии!

«Даймлер» проскочил пункт уплаты дорожной пошлины так быстро, что шлагбаум задел антенну на крыше. Максим был живым доказательством собственной теории.

— И все для того, чтобы заколачивать бабки на штрафах и лишении прав! Нет, я когда-нибудь разнесу ко всем чертям эту банановую республику!

Он перестал орать на улицах спящего города, едва не столкнувшись с мусоровозом.

— Смывай грим, приехали.

«Посещения запрещены» — сообщила нам дежурная сестра отделения скорой помощи. Не удостоив ее ответом, он налил нам два стакана черного кофе из автомата. Не было такой двери, которая не открылась бы перед Максимом, уж я-то это знал. Главврач клиники, с которой он связался из машины через посредство местного депутата, вышла к нам десять минут спустя, извинившись, что заставила ждать. Выдав нам белые халаты и стерильные бахилы, она подтвердила, что опасности для жизни больше нет.

И вот мы у кровати Полины. Она опутана трубками капельниц, лицо опухло, голова перевязана… Узнать ее можно было только по взгляду. Максим взял ее за правую руку, я за левую. Она ответила движением ресниц. Все можно было прочесть в ее глазах: страх, смирение, недоверие, утешение, боль… Она шевельнула распухшими губами. Мы одновременно наклонились, чтобы понять, что она шепчет.

— К счастью… Себ был… у дедушки с бабушкой.

Ее губы и веки сомкнулись. Две слезы скатились по щекам Максима. Я никогда не видел его растерянным. Он впервые не скрывал, как сильно ее любит.

— Она под сильными болеутоляющими, — сказала нам главврач. — Лучше оставить ее одну…

Я повторил эту фразу Максиму, который замер, уставившись в пустоту. И он пулей вылетел из палаты, опрокинув столик с лекарствами.

* * *

Галерея отеля «Ветин» теперь заполнена англосаксами в куртках с бейджиками, которые переговариваются и посмеиваются, обмениваясь брошюрами об антипиратском законе АДОПИ[38] и хакерских пиринговых сетях. Выйдя из туалета, я пробираюсь между их дорожными сумками с лейблами Гугла.

— She’s here![39] — кричит один из них.

Вся группа устремляется в бар.

Я понуро ретируюсь в патио, сажусь в тени бамбуков, окружающих фонтан. Молодой официант приносит мне меню, говорит «добро пожаловать» по-английски. Я что-то заказываю, наобум ткнув пальцем в строчку, не сводя глаз с дверей бара. Участники конгресса выходят, и с ними Полина, она подталкивает их к холлу с наигранной веселостью вожатой, одновременно отвечая на вопросы по брошюрам, которые они ей показывают. Со стороны Кастильоне нетерпеливо гудит автобус. Она торопит их, показывая на улицу, и машинально поворачивается к патио. Официант, оставив попытки отобрать у меня меню, которым я заслонился, удаляется.

Когда он возвращается с заказом, Полина, посадив гугловцев в автобус, идет по галерее обратно к бару. Чтобы продолжить свою работу. Или ждать меня. Она слишком далеко, чтобы я мог разглядеть ее лицо из-за уголка меню. Слишком далеко, чтобы понять, остались ли на нем следы от ран и ушибов, изуродовавших ее восемь лет назад. Я не виделся с ней после той ночи в дижонской больнице.

* * *

На больничной стоянке, когда я добрался до «Даймлера», Максим уже завел мотор.

— Я его убью, — заявил он, давя на педаль, с хладнокровием, от которого меня захлестнула ледяная волна паники.

Я пытался его урезонить под рев двигателя. Это моя вина, если муж потерял голову, я и разберусь с ним на свой лад. Он даже не ответил. Молча миновал пригороды, помчался по пустому шоссе.

— Дай мне с ним поговорить, Максим.

— Чего ты хочешь — попросить у него прощения? Тебя не колышет, что Полина в таком состоянии? Она никогда не подаст жалобу — из-за сына, никогда не уйдет от него, и в следующий раз он ее прикончит. Этого ты хочешь?

— Позволь мне объяснить ему…

— Он ИН, этот тип. Извращенец-нарцисс, таких не переделаешь. Я их повидал в тюрьме.

Машина резко свернула направо в сторону Шамбертена, запрыгала по выбоинам ремонтирующейся деревенской дороги до открытых ворот виноградарского поместья. Когда мы подъехали, прожектора осветили длинную липовую аллею, ведущую к мрачного вида дому.

— Не совершай непоправимого, умоляю тебя… Ты же не сядешь опять в тюрьму за… за что? Преступление на почве страсти, хладнокровную расправу? Полина тебе этого не простит…

— Сиди в машине, если дрейфишь.

На скрип тормозов по гравию аллеи откуда-то выскочил человек в резиновых сапогах.

— Ступайте к себе, мне не нужны свидетели, — сказал ему Максим, натягивая перчатки.

— Да мне все равно не полагается быть здесь в нерабочее время, — ответил ему управляющий тем же тоном сдерживаемой ярости. — Он и вправду мерзавец. Ни эмоций, ни сожалений, ничегошеньки. Упала с лестницы — и все тут. «Надо было ходить осторожнее».

— Я им займусь.

— Он в комнате мадам, второй этаж, вторая дверь.

Отчаявшись уговорить Максима, я побежал за ним на лестницу в надежде как-нибудь усмирить его и поддержать. Но едва мы ворвались в комнату, к его ярости прибавилась моя. Все было перевернуто вверх дном, фотографии порваны, бумаги рассыпаны, книги раскиданы по ковру. Вернуай сидел за письменным столом Полины перед пустой бутылкой из-под джина, лежавшей на бюваре рядом с «Экстазом букашки». Он поднял остекленевшие глаза и даже не удивился, увидев нас.

— Она имела наглость позвать вас. Шлюха. Который из вас имел ее в зад? Тут не совсем ясно! — вдруг рявкнул он и швырнул книгу мне в лицо.

Максим приподнял его со стула:

— Не путай литературу с жизнью, парень! Вот это — жизнь!

От удара в живот мерзавец отлетел, ударившись головой об стену, и сполз на пол с пьяным хрипом.

— Если ты только вздумаешь поднять на нее руку еще раз, я узнаю об этом сию же минуту, вернусь и убью тебя. Уловил общий смысл, Вернуай? Я столько говнюков вроде тебя замочил, что отсидел годы, а теперь я неприкосновенен. Подавай на меня жалобу — сам окажешься за решеткой. Я ясно выражаюсь?

Удар острым носком сапога под ребра внес окончательную ясность. Я удержал Максима за плечо. Чтобы немного разбавить избиение психологией, я заверил Вернуая — как мог искренне, — что написанные мной любовные сцены были не чем иным, как фантазмами.

— Она мне во всем призналась, во всем! — взвизгнул он. — Она не способна лгать, эта сволочь! Отрицать «настоящую любовь», как она говорит! Групповушница! Вот какую мать я дал моему сыну!

Еще три удара ногой согнули его пополам.

— Постскриптум, — продолжал Максим. — Если она потребует развода и ты станешь ей пакостить насчет опеки над мальцом, тот же расклад: она будет вдовой. Кивни, если хорошо меня понял.

Он, повизгивая, кивнул.

— А теперь уберись-ка в комнате. Пошли, Фарриоль.

Внизу лестницы он обнял одной рукой мое плечо и крепко сжал:

— Вот видишь, вдвоем-то оно лучше.

Он улыбался мне с облегчением, поглядывая искоса, словно мы с ним выиграли матч. Ему хотелось выговориться.

— Без тебя я бы его укокошил. Вот оно как, не я один могу хорошо влиять.

На аллее, доставая ключ от машины, он закончил на оптимистической ноте:

— Во всяком случае, можешь мне поверить, урок он усвоил.

Грянул выстрел, и я на миг оглох. Я еще не почувствовал, как обожгло спину, а Максим уже круто развернулся и выхватил из-под пальто пистолет. Выстрел, звук падения. У меня подкосились ноги. Он подхватил меня и удерживал, пока осматривал рану.

— Ничего страшного, мой хороший, ничего. Пуля вошла под плечо, там один жир. Двенадцатый или двадцатый калибр, на косулю, это семечки. Дыши глубже, расслабься. Держи.

Стиснув зубы от боли, я трясущейся рукой послушно взял то, что он мне давал. Он уложил меня на бок, прямо на гравий.

— Полежи, я сейчас.

Я проводил его взглядом. Подбежав к дому, он склонился над неподвижным телом Вернуая под балконом, с которого тот в меня выстрелил. Только тут я понял, что держу в руке пистолет Максима.

— Необходимая оборона, тебе ничего не будет, — успокоил он меня, вернувшись и присев рядом. — А мне, с моим послужным списком, прямиком обратно в тюрьму. Я в долгу не останусь, дружище. Сенешаль, улица Гав в Сарселе, запомни хорошенько. Там ты купил «беретту» в прошлом году, в апреле, для защиты от истерички-поклонницы, которая грозила тебя убить за то, что ты ее не трахнул. Ясно? Я тебе выправлю задним числом разрешение на оружие. Не беспокойся ни о чем, сейчас я вызову «скорую». Теперь мы не потеряем Полину. — И добавил нечто совсем немыслимое: — Мы с тобой были повязаны любовью; теперь мы повязаны еще и смертью. И это благодаря тебе. Спасибо, Фарриоль. Ты настоящий друг.

В глазах у меня помутилось. Я открыл было рот, но потерял сознание, не успев произнести мою последнюю волю или хотя бы имя мэтра Аллара-Жубера, адвоката моего издателя.

* * *

«Вам очень повезло» — эту фразу я слышал чаще всего, когда очнулся, как от полицейских, так и от врачей. Рана была пустяковая, и меня собирались подержать сутки под наблюдением. В итоге я провалялся в больнице два с половиной месяца из-за бактериальной инфекции, которую мне занесли, когда промывали рану.

Следствие не заняло много времени. Адвокат моего издателя от дела отказался, сочтя его недостаточно связанным с вопросами литературной собственности, но феминистская ассоциация «Ни шлюхи, ни рабыни» предоставила в мое распоряжение светило адвокатуры с оплатой всех расходов, и он взял на себя соблюдение формальностей и отношения с правосудием.

Максим здорово все провернул. Я немного удивился, обнаружив в деле письма некой Лоры, одержимой фанатки, которая писала мне о своем намерении меня убить: я-де писатель ее жизни и не хочу сделать ее своей героиней, так пусть никакой другой женщине не достанется место в моем сердце и на моих страницах.

Следователь представил суду эти угрозы в письменной форме, оправдывающие, в случае необходимости, ношение огнестрельного оружия, должным образом зарегистрированного. Упомянутая Лора не указала в письмах ни своей фамилии, ни адреса, однако ее подробно описала и подтвердила реальность ее действий — еще один приятный сюрприз — Самира Элькауи, моя коллега из «Клиши-Палас». Поскольку жалобы на эту биполярную читательницу я не подал, полиция не стала тратить время на поиски.

Что до регулярного семейного насилия, которому подвергалась Полина, оно было подтверждено не только медицинским заключением, но и свидетельствами управляющего и мадам Вуазен, которая написала следователю об откровениях своей молодой подруги. Все сходилось: бедная Полина, жертва извращенца-нарцисса, компенсирующего беспочвенной ревностью и побоями свою сексуальную несостоятельность, не могла уйти от него, оберегая покой их ребенка.

Допрашивали меня не больше четверти часа. Перед следователем, секретарем суда и адвокатом, сидевшими вокруг моей кровати в стерильных халатах и бахилах, я лишь подтвердил показания Максима: по звонку управляющего мы примчались в больницу к Полине, после чего, движимые праведным гневом, отправились к ее мужу пригрозить, что донесем на него, если он не прекратит истязать жену.

— Вы его били?

— Да не то чтобы… Только припер к стене, чтобы урезонить.

— А ваш друг Максим Де Плестер? Это ведь рецидивист, некогда известный своими зверствами.

— Он как раз меня удерживал. Все, что о нем рассказывают, неправда. Он был жертвой политической махинации, судебной ошибки, замаскированной под процессуальные нарушения…

— Как бы то ни было, мы не станем вам этим докучать, — поспешно перебил меня следователь. — Вскрытие показало, что падение тела на плиты вполне объясняет происхождение ушибов. Да и заключение баллистической экспертизы однозначно: вы стреляли в состоянии необходимой обороны. Учитывая отсутствие судимостей, дело будет закрыто очень быстро. Скорейшего выздоровления.

* * *

В плане литературном эффект был впечатляющий. Четыре тысячи проданных экземпляров в день, пять переизданий подряд, и восемь недель моя книга лидировала в рейтинге продаж. История писателя, убившего палача своей героини, не сходила с первых полос газет и была гордостью ассоциаций защиты от семейного насилия. Я стал символом бунта притесняемых женщин. Ударным орудием их битвы. С одинаковым нетерпением ожидая результатов следствия и бюллетеней о состоянии моего здоровья, журналисты единодушно трепетали за невольного вершителя суда, борющегося с бактерией, которую они поспешили объявить смертоносной, нагнетая напряжение, подпитывавшее читательский интерес и повышавшее продажи. Я был любимцем СМИ. «Мстителем за Полину».

Что же до нее самой, это было единственное облачко, омрачавшее картину. Пребывая в четырех стенах стерильной палаты в той же больнице, что и она, тремя этажами ниже, на пятый день я получил из рук медсестры письмо «от четыреста девятой»:


Я бы хотела быть женщиной из твоей книги. Я тебе удалась, Куинси. Но я никогда не была на должной высоте в «реальной жизни», разве только в своей профессии. Я была удаленным консультантом по компьютерной безопасности. Эмерику очень не нравилось мое желание работать, когда мне «и так всего хватает». Графине де Вернуай не подобает быть замешанной в киберпреступность. Мне пришлось бросить. Чтобы не позорить имя. Чтобы заниматься сыном.

Я больше не была собой, Куинси. Я не создана быть женой и матерью, особенно их, но это моя вина. Я убедила их — потому что сама в это верила, — что смогу быть и такой женщиной тоже. Я отдала им любовь, которую отняла, — или, по крайней мере, которой не стало, — а отнимать то, что дал, нельзя никогда. Вовек себе не прощу. Что дала. Что отняла. Что я такая.

Мое место, теперь я это знаю, было между Максимом и тобой. Единственный момент чистого счастья в моей жизни, вне виртуальных миров, которые я сама строю, разрушаю или взламываю, чтобы уйти от действительности, мне не принадлежащей.

Это очевидность: я была собой между двумя мужчинами, которых я люблю. Какая-то часть вашей Полины, самая искренняя, самая сильная и самая уязвимая, так и осталась пленницей той ночи на Веллингтон-сквер. Чистая дружба, о которой я всегда мечтала, — помнишь мой принцип? — наша дружба, включающая в себя любовь, наслаждение, доверие, уважение, запрет… Все, что наполняло смыслом мою жизнь, чтобы привести к полному краху.

Я должна тебе кое в чем признаться. Пока вы спали на нашем диване, я позволила себе заглянуть в рукопись в твоей папке. Это было куда хуже, чем смотреть детские фотографии, на которых себя не узнаешь. И лгут не фотографии, отнюдь. Да, я была той девушкой, мечтавшей служить (сложить, прости! какая описка…) воедино двух мужчин своей жизни. И поэтому ушла на собственную свадьбу, не попрощавшись с вами.

Прости, что не прихожу тебя навестить сейчас, когда ты в нескольких метрах подо мной. Пусть даже за стеклом. Я знаю, что ты скоро поправишься и осложнений не будет, твой врач в этом уверен. Но я предпочитаю сохранить в памяти другой твой образ, такой яркий, такой отрадный: два моих героя у моего одра в ту ночь со вторника на среду.

Я не смею благодарить тебя за то, что ты сделал, и надеюсь, что последствий не будет. Доверься Максиму. Я знаю, что стрелял он; он никогда тебя не подведет. Если бы у меня и были сомнения в чистоте ваших отношений, твоей спонтанной жертвы в его защиту — он мне все рассказал — хватило бы, чтобы их развеять.

Благодаря вам двоим я теперь свободна. Я не надеялась избавиться от этого человека, потому что боялась лишиться ребенка, а он угрожал забрать его. Я не хотела, чтобы Себ знал, каким извергом был его отец. В этом я нашла поддержку у моих злейших врагов — его деда и бабушки. Они ничего ему не сказали. Они держат его подальше от СМИ, в своем шале в Швейцарии.

Мы еще увидимся когда-нибудь, вы и я, это неизбежно. Если вы захотите, если я смогу. Пока же я должна собрать себя из кусочков. Ради моего сына. Попытаться исправить то зло, которое влияние Эмерика и моя нелюбовь причинили ему. Это ужасно, рука не поднимается писать, Куинси. Он копия отца, только уменьшенная. Его обаяние, его самоуверенность, его манипуляторский ум… А ведь ему всего пять! Еще не поздно что-то изменить. Возвысив образ его отца. Сделав из этого негодяя героя, защищавшего свою жену от грабителя.

Искупление целительной ложью. Вот какая жизнь меня ждет. Сам видишь, что вам пока нет в ней места, мои дорогие. Но когда-нибудь, как знать?.. Я буду жить с этой надеждой, затаенной в глубине моего существа, как Троян, спящий вирус. Держитесь друг друга. Обещайте мне это. Храните меня в ваших сердцах, в ваших телах, в ваших фантазмах и в ваших нежных помыслах. Так вы поможете мне, когда я найду прибежище в наших незамутненных воспоминаниях и наших опасных мечтах.

Береги себя, Куинси, свое творчество и эту гранату с выдернутой чекой, которую я вбросила в твою жизнь одиннадцать лет назад, — если б ты знал, как я этим горжусь…

Я всегда буду любить вас.

Полина


Я оцепенел от ее слов. Решительно, мне суждено получать от нее только прощальные письма под видом признаний в любви. Ответить ей я был не в силах. Изорвал десятки черновиков. Двадцать раз набирал номер ее палаты и вешал трубку. Мне было необходимо увидеть ее, прикоснуться. Не быть больше одурманенным всей этой химией, которую вливали в мои вены. Я попросил медсестру, когда смог переставлять ноги, прикрепить мою капельницу к передвижному кронштейну. Она ответила, что «четыреста девятую» готовят к выписке. Пока наводили справки, она уже выписалась.

В следующие дни Полина не отвечала на мои звонки. Она сменила номер, а потом, преследуемая журналистами и комитетами поддержки, уехала, не оставив адреса.

Я не сомневался, что еще увижу ее когда-нибудь. Но она была права, сейчас не время. Мне, как и ей, надо было зализать раны — во всех смыслах.

* * *

Вердикт об отсутствии состава преступления совпал с выпиской из больницы. И то и другое нанесло удар моей популярности. Жизнь продолжалась: Саддам Хусейн и зимние Олимпийские игры вытеснили меня из новостей. Обо мне забыли так же быстро, как извлекли из безвестности. Поначалу я был этим очень доволен.

Вкусив наконец прелестей финансового достатка, я вынес за скобки ковровые покрытия, чтобы поправить здоровье писательским трудом. Пытаясь избавиться от неотвязных воспоминаний о Полине, я вернулся к своему давнему юношескому замыслу, масштабной саге о войне 1914 года, которую пережил мой прадед из Лотарингии, преследуемый французами как немец, и наоборот. Мой издатель в свое время отверг ее первый вариант, но теперь, когда его собратья меня только что не облизывали, он не счел уместным мне препятствовать.

Я никуда не спешил. Поддерживал физическую форму в спортзале, и мое новое мускулистое тело очень упростило чувства. Я заводил замужних любовниц, чтобы восполнять необременительными связями отсутствие Полины. После выписки из больницы я снимал жилье на паях с Самирой, которая теперь руководила отделом готовой продукции у JMB, гиганта отрасли, поглотившего «Клиши-Палас». Мы жили в двухэтажной квартире в сто пятьдесят квадратных метров над Венсенским лесом, каждый на своем этаже, и могли без помех предаваться мимолетным утехам. А когда случались одинокие вечера, утешали друг друга. В какой-то момент я даже опасался, что зайду с ней дальше и переиначу Принцип Полины, вырастив из нашей дружбы настоящую любовь. Но этого не случилось.

От Максима я больше вестей не получал. Когда Николя Саркози сменил в Елисейском дворце Жака Ширака, Максим перебрался в Бельгию. Теперь, когда я твердо стою на ногах благодаря моему «героизму», объяснил он мне в длинной эсэмэске, он больше не станет вмешиваться в мою карьеру. Да и сам он переживал не лучшие времена. Его роль тайного посредника, какой бы фиктивной она мне ни казалась, похоже, была тесно связана с почившей в бозе шираковской мафией, но это было не единственной его проблемой. Насколько я понял между строк, Полина его тоже отшила в больничной палате, куда он пришел петь мне дифирамбы. Она хотела восстановиться одна, сетовал он, растить своего сына вдали от нас, и пережить это ему было куда труднее, чем мне. «У тебя, — написал он в заключение, — есть твои книги, есть цель. А у меня были только реванши».

Однажды рождественским вечером, совершая в одиночестве паломничество в Верден ради очередной главы, я позвал его на помощь. Уже несколько недель мне каждую вторую ночь снилась Полина — повторяющийся кошмар, в котором ее сын, подхватив эстафету отца, избивал ее. Я спросил у него, знает ли он, где она сейчас живет. В его отрицательный ответ мне не очень поверилось, при его-то возможностях. Или же он и впрямь совсем опустил руки. «Оставь, пусть она сама к нам вернется», — сказал он и отключился. Это не было ни пассивностью, ни смирением, ни тем более сдачей позиций. Этот спокойный, но стойкий огонь облегчал ему тяготы дней. То был тон писем, которые он писал мне когда-то из камеры Альфреда Дрейфуса в Сен-Мартен-де-Ре.

* * *

Вышедший в следующем году роман «Сострадание крыс», речь в защиту мира на пяти сотнях страниц, был встречен почти полным равнодушием. «Это не то, чего от вас ждали», — упрекнул меня издатель. Но не мог же я убивать кого-нибудь при каждой публикации. Я утешался, получая письма от жителей Лотарингии, потрясенных историей моего прадеда, которая, писали они, извлекла из забвения трагедию их предков. Я твердил себе: по крайней мере, я могу гордиться тем, что написал. Но мне не преминули доказать обратное.

Через несколько недель после провала нового романа некий писака, специалист по журналистским расследованиям, обвинил меня в том, что предыдущий написал не я. Он сравнил живой и острый слог «Экстаза букашки» с «холодным нытьем» двух других моих книг и пришел к выводу, что мой единственный бестселлер написан не мной. Я прибег к помощи «негра», это ясно как день. Далее, собрав сведения о личности Максима Де Плестера — «бывшего зэка, замешанного в политических махинациях, более или менее тесно связанных с мафией», с которым я делил в жизни благосклонность женщины, чьего мужа убил, — щелкопер заключил, что своей свежестью и грубоватым очарованием «Букашка» обязана перу этого самоучки, написавшего от первого лица текст, который я присвоил.

Лестное упоминание моего имени в ряду видных авторов, которых он причислил к «эксплуататорам негров», особого отклика не вызвало. Никто даже не позвонил, чтобы поинтересоваться моей реакцией. «Собака лает, ветер носит», — сказала мне новый пресс-секретарь, двадцатилетняя стажерка.

Я думал, что эта бессмысленная клевета уже канула в Лету, как вдруг среди ночи раздался телефонный звонок:

— Не беспокойся, я этим займусь.

— Максим… Половина первого.

— Чтобы какой-то клеветник разрушил твою карьеру? Нет уж, я буду защищать твою честь. И свою тоже.

Встревоженный его тоном, я напомнил об обещании не трогать моих врагов.

— Я никого не трону, просто объясню. Предоставь все мне, тебе нечего бояться. Все равно у меня сейчас переломный момент в жизни, когда надо принимать решения; ты послужишь мне толчком, и это замечательно.

Я стал его расспрашивать. Он оборвал меня:

— Я скрывал от тебя, чтобы не огорчать, но готово дело: Полина счастлива с другим.

И он добил меня третьим уведомительным письмом: поселившись в Калифорнии, в Кремниевой долине, она вторично вышла замуж за мозг своего калибра, изобретателя компьютерных программ.

— Они жили долго и счастливо, и было у них много патентов, — заключил он. — Ты и я теперь прошлое, Фарриоль. Пора подумать о будущем. Встряхнись, найди себе кого-нибудь, пиши свои книги. Я всегда в твоем распоряжении, если что, но видеть тебя без нее не хочу.

Не обижайся. Пока.

Сам не свой, я пошел варить кофе. Если Максим выпадает из уравнения, если нас больше не двое, нас, надеющихся на знак от Полины, еще верящих в нашу историю, если она и вправду нашла счастье без нас, то вся моя жизнь — пшик. Эта общая квартира, эти короткие связи, это нежелание привязаться, подумать о семье, всерьез заняться собственным творчеством… Все у меня было временно, я сам так решил, чтобы оставаться свободным, чтобы ничего важного не пришлось отрывать от себя, когда она к нам вернется. И эта эфемерность вдруг лишилась всякого смысла.

* * *

Следующие годы были самыми мрачными в моей жизни. Ковровые покрытия вышли из моды, и теперь я снимал их, чтобы настилать вместо них паркет. Я переквалифицировался. Что означало много больше, чем смена обивки на облицовку.

Самира основала собственное предприятие, «Версальский паркет». Склад в Курневе, демонстрационный зал на набережной Вольтера и революционный метод придания современному дубу патины под Людовика XIV, потеснивший в элитном сегменте ее бывшего работодателя JMB. Я вложил в уставной капитал все мои гонорары, и мы стали партнерами. Так я доказал, что верю в нее, и отблагодарил за все эти годы, когда она так хорошо помогала мне ждать Полину.

Моя литературная карьера осталась в далеком прошлом. После провала романа о войне 1914 года издатели остерегались со мной связываться. Тем более что легче было забыть Полину, забывшись самому, и я засел за трехтомную биографию завораживающей фигуры Леопольда I, герцога Лотарингского, который сопротивлялся французской оккупации в XVIII веке и чей социалистический идеал воспел до меня лишь Вольтер. В лучшем случае у меня приняли бы не глядя новый сенсационный роман, вернись я к преступлению, которое совершил в обстоятельствах необходимой обороны, но, поскольку я предпочитал копаться в истории родины моих предков, а не разрабатывать жилу моей личной жизни, мои рукописи клали под сукно. Мне советовали взять тайм-аут. Повременить. Мне говорили: все будут ждать вашего «возвращения» затаив дыхание, вы только не оплошайте.

Прошло довольно много времени, прежде чем я понял, что больше не существую. Поначалу, когда мой телефон стал звонить все реже и реже, я даже вздохнул с облегчением, сказав себе: уф, люди наконец поняли, что я не ужинаю, мало выхожу, много работаю и времени у меня нет. Но когда после года исследований и интереснейших открытий о якобы естественной смерти Леопольда I я решился дать о себе знать, оказалось, что это уже никого не интересует. Пора было вернуться на грешную землю. Мое будущее — паркет.

А издательства и пресса между тем сосредоточились на том, кто вышел из моей тени. У всех на устах было имя Максима. С похвальным, по своему обыкновению, намерением смыть с меня позорное пятно клеветы мой взрывоопасный друг опубликовал опус под названием «Теперь я режу правду-матку!», вышедший с манжеткой гигантскими буквами: «МЕНЯ ОЧЕРНИЛИ, МЕНЯ ОБЕЛИЛИ И, НАКОНЕЦ, НАЗВАЛИ НЕГРОМ!» Под видом доказательства, что я сам, без его ведома и с риском для жизни, написал роман, воздавший ему должное, он сводил счеты с врагами и друзьями президента Сонназа, теми самыми, что упрятали его за решетку. Публике это понравилось.

Последовавшая за этим череда процессов о диффамации — Максим выиграл все — подняла его книжицу на вершину рейтинга продаж. Такой же прием был оказан и вышедшим следом «Правде-матке» II и III.

Схоронившись, по некоторым сведениям, в тайном бункере на фламандском побережье, чтобы до него не добрались желающие заткнуть ему рот, мой бывший покровитель не подавал признаков жизни. Номер его мобильного был недействителен, а издательство связывалось с ним через посредство люксембургского адвоката, отвечавшего за его собственность, его творчество и его имидж. Сам он полностью исчез с картины, продолжая, однако, месяц за месяцем пополнять кассу своего издателя и французские тюрьмы. Для правосудия были лакомыми кусками коррупция, отмывание денег и преступное использование секретной информации, которые он с весомыми доказательствами разоблачал в своих «бомбах». Раздавая и левым, и правым, не щадя ни крайних, ни центра, он опустошал скамьи парламента путем лишения неприкосновенности, а министерская чехарда достигла темпа, мало благоприятствующего процветанию Франции.

У меня же с облицовкой была полная катастрофа. Кризис ощутимо ударил по дорогому паркету, клиенты отпадали, едва взглянув на наши расценки, я потерял все, что вложил в предприятие, и нам грозила ликвидация в судебном порядке.

Это сказалось и на моих отношениях с Самирой. Наше совместное проживание в Венсене складывалось все хуже и хуже. Она больше не водила мужчин к себе на шестой этаж, поэтому и я перестал приглашать женщин к себе на седьмой; теперь мы лишь делили ужин перед телевизором в нашей общей кухне в те вечера, когда смотрели одну и ту же программу.

Я больше не прикасался к ней, с тех пор как узнал, что Полина счастлива без меня в Америке. Я чувствовал себя совершенно раздавленным, конченым, потерянным. Самира же думала, что дело в десяти лишних килограммах, которые она набрала из-за наших забот, и от досады прибавила еще пять, что не упростило наших с ней отношений. Вдобавок, чтобы справиться с расходами, она сдала половину своего этажа тунисским друзьям с тремя малолетними детьми. Когда я жаловался на шум, она отвечала, что все ее неприятности начались, когда она взяла меня в партнеры, и что я приношу несчастье — гублю все, что люблю.

После Парижской ярмарки она слегла с нервной депрессией, и я вкалывал за двоих, пытаясь сбыть наши неликвиды и погасить задолженности. Все к лучшему: у меня было меньше времени, чтобы думать о том, во что превратилась моя жизнь.

И вот сегодняшним сентябрьским утром, когда я, с «Энергией земляного червя» под мышкой, стою в дверях бара роскошного отеля, не решаясь показать нынешнего Куинси женщине, которая, быть может, все еще любит меня.

* * *

Не отрываясь от экрана своего компьютера, она проворачивает операции, посылает мейлы, проводит видеоконференции на английском языке. А тело ее живет своей жизнью. Правая ступня, разутая, играет с ремешком сумки, левая нога тянется к подлокотнику кресла напротив, голова борется с болью в затекшей шее медленными вращательными движениями из йоги, согнутая спина колышется в ритме стерилизованного джаза, просачивающегося из-за стен. С тех пор как я вернулся на свой наблюдательный пост, она по-прежнему одна в баре. Время от времени кто-то из служащих приходит постоять в роли статиста за стойкой. Три минуты подобия жизни — и он возвращается за кулисы.

Я делаю новую попытку, тихонько продвинувшись вперед по красному ковру. Она собирает волосы в узел, втыкает в него свои китайские палочки. Это было ее первое движение, когда она увидела меня в книжном магазине Вуазен. Лицо ее очень бледно, но шрамов на нем нет.

Она увидела меня. Поворачивается в мою сторону и улыбается, выключая экран. А может, засекла с самого начала благодаря игре отражений между зеркалом в глубине и стеклянными дверями. Может быть, смотрела, как я подглядываю за ней, прячусь, ухожу и возвращаюсь, с моим старым романом в одной руке и мобильным телефоном в другой, где то и дело безмолвно вспыхивают сообщения от бухгалтера, ударившегося в панику оттого, что я продинамил нашего ликвидатора. Я не в состоянии ответить, успокоить, объяснить. Не в состоянии уйти из этого другого измерения действительности, в котором женщина моей жизни ждет моего отклика на свой знак.

Она надевает туфлю на правую ногу, встает, идет мне навстречу походкой манекенщицы.

Я сую мобильник в карман. Она ведет себя так, будто я только что пришел. Я тоже. Мы расцеловываемся в щеки. Она изменилась, но духи все те же. Ее тронутая временем красота «остепенилась». Мелкие морщинки вокруг глаз и у рта придают глубину улыбке. Ее тело под деловым костюмом на все случаи жизни кажется по-прежнему прекрасным. Быть может, чуть похудевшим. Прощайте, юношеские порывы, передо мной женщина класса люкс с грустными глазами.

Куда девать восемь лет молчания, которые повисли между нами, в отражениях наших неуверенных взглядов? Нет льда, который надо сломать. Только колебание, как перед прыжком в воду. Иначе говоря, кто из нас скажет первую банальность? Я решаюсь:

— Ты давно меня ждешь?

— Это третий, — говорит она, кивая на коктейль, увенчанный желтым бумажным зонтиком. — Не считая пяти вчерашних. Но я хорошо переношу спиртное. А ждать тебя мне всегда в радость.

— Спасибо.

Мы садимся. Я протягиваю ей книгу, которую она продала вчера букинисту напротив моей конторы. Какова была вероятность, что я ее замечу? В своем желании увидеть меня она положилась на судьбу.

Она достает заложенное между страницами письмо, возвращает его мне и прячет роман в сумку с лейблом конгресса. Мне бы спросить, давно ли она в Париже, как вышла на мой след… Конкретные слова застревают в горле. Мы долго смотрим друг на друга. Без стеснения разглядываем лица. Как будто вновь обживаем территорию.

— Ты меня узнаешь? — интересуется она. И не дает мне времени ответить. — Мне время от времени попадались фотографии… Я посмотрела две-три передачи в replay[40]. Видела, как ты обрел уверенность в себе, заматерел и начал седеть… А в остальном ты все тот же. А я как тебе?

— Очень даже. Ты наверняка заметила мой взгляд.

— Конечно. В этом ты никогда не умел лгать.

Пауза. Кто из нас первым спросит о Максиме? Я не успеваю сформулировать вопрос, как она задает его мне. Я отвечаю:

— Ничего о нем не знаю. Уже года четыре или пять. Я следил за успехами его книг, как все. Он, должно быть, забыл меня. А ты — ты с ним виделась?

— Я с ним вижусь.

Ее взгляд не отрывается от зонтика в коктейле. Я слышу смущение в ее голосе. Между нами снова возникает Максим. Его заскоки, его шутовство, его конфузы, его невзгоды. Наши последние встречи. Оксфорд и дижонская больница. Только дважды мы были все втроем.

— Это ради него я здесь, — тихо произносит она.

Обратное меня бы удивило. Уже час с лишним я оттягиваю момент разочарования. Внезапно мне до смерти хочется сменить тему. Уколоть ее.

— А с твоим новым мужем как, все хорошо?

Она смотрит на меня, в глазах — полнейшее непонимание. Показывает мне руки, пальцы без колец, машет ими, смешно шевелит бровями. Кровь отливает от моего лица.

— Я думал, ты вышла замуж за изобретателя в Калифорнии.

Она ошеломлена:

— Это Максим тебе сказал?

— Да. В последний раз, когда мы с ним говорили.

Она медлит. Улыбается, успокоенная. Почти умиленная.

— Нет, я преподаю информатику в Оксфорде, читаю лекции в том же университете, где училась. Это все, что изменилось в моей жизни.

От ее слов у меня сжимается горло. Я вспоминаю, как пришибла меня эта новость по телефону среди ночи. Как я поставил крест на ней, на себе, на всем.

— Но зачем он мне наврал?

Она вынимает зонтик из коктейля, закрывает его и кладет поперек стакана.

— Когда несколько лет назад он вышел на мой след, я была не готова… И не очень красиво повела себя с ним. Полагаю, он хотел избавить тебя от такого же разочарования. Поверив, что я вышла замуж в Калифорнии, ты бы не стал искать меня в Оксфорде.

К нам подходит бармен. Я указываю ему на коктейль Полины и поднимаю два пальца. Он кивает и удаляется. Я ищу слова. Задаю вопрос, который должен был быть первым:

— А… твой сын?

— Все хорошо. Он остался у деда с бабушкой. Они сказали ему, что его отец умер из-за меня, что мой любовник его убил. Меня он больше не хотел видеть. Мне не хватило духу… на суды и все такое, я не могла бороться с ними.

— Ты не сказала ему правду?

— Я попыталась, когда вышла из больницы. Слышать, как фальшиво ты звучишь… видеть, что чем больше оправдываешься, тем меньше твой ребенок тебе верит…

Она ищет отклика в моих глазах. Я киваю. Она продолжает, все более безучастно:

— Они очень хорошо его воспитали, в лучших швейцарских пансионах. Ему сейчас тринадцать с половиной лет, он первый по всем предметам. Я горжусь им. Горжусь не как мать, горжусь тем, что он сумел в себе преодолеть. Надеюсь, что сумел. И отношения у нас теперь получше. Недавно мы провели две недели вместе. Он вылитый отец. Внешне. А так, я живу одна.

Она отводит глаза, берет стакан.

— Бывает кто-то время от времени. Есть один женатый мужчина, в Лондоне, адвокат. Майк. Мы с ним видимся, когда поступает жалоба на одного из моих студентов, — я преподаю им методы хакерства, чтобы они научились с ним бороться. В качестве практики они у меня взламывают разные системы. В этом году попался очень способный курс, так что с Майком я почти не виделась. Работы много. Затягивает. Ну да ладно. Я, по крайней мере, могу передавать другим то, чему научилась сама.

Она отодвигает листики мяты, пьет воду от растаявших льдинок.

— А ты… в твоей жизни кто-то есть?

— Ничего нового, нет. Никаких привязанностей.

— А паркет?

— Кризис.

— Это очень мучило Максима. Он все ломал голову, как бы тебе помочь, тайно, чтобы ты вернулся к писательству.

Я сглатываю несуществующую слюну. Пытаюсь иронизировать:

— А теперь больше не мучит?

Она ставит стакан на стол, смотрит на меня серьезными глазами.

— Приходи ко мне через пять минут. Номер 313.

Потом складывает бумаги, сует их в сумку вместе с компьютером и планшетом, встает и через десять секунд исчезает. Я сижу, застыв на краешке кресла. Я ошеломлен. Я не могу поверить. Я почти шокирован. Ее желание сильнее слов или слова эти слишком трудно произнести? Максим умер. Как герой романа, на который он меня вдохновил. Я не нахожу другого объяснения. Но ведь она только что говорила о нем в настоящем времени. Это ради него я здесь. Флэшбэк памяти?

Я опустошен. И свободен. И задыхаюсь от счастья. Жалкая моя литература послужила хотя бы этому — предсказать будущее. Моя новая встреча с Полиной случилась благодаря уходу нашего друга. Благодаря пустоте, которую он оставил после себя.

Я встаю, иду к выходу, навстречу мне бармен несет два коктейля.

— Желаете, чтобы я принес их в номер, мсье?

Я качаю головой, бросаю на поднос банкноту. Если вдруг я неверно истолковал предложение Полины, незачем добавлять потеху к конфузу.

Я направляюсь к лифтам, ступая по облакам. По облакам в ясном небе, по грозовым тучам: ландшафт меняется с каждым шагом. Поднявшись на третий этаж, преодолеваю сто метров коридора в том же состоянии. Тихонько стучусь в триста тринадцатый. Пробка от шампанского держит дверь чуть приоткрытой. Я закрываю ее за собой и медленно иду в приглушенном шторами свете, избавившись от всех сомнений, терзаний и страхов. Я не ошибся.

По крайней мере, в этом.

* * *

Наконец-то мы вдвоем. Наконец-то наши тела в настоящей кровати. Наконец-то любовь, и все так просто, так очевидно, нежность, и наслаждение, и страсть, слишком долго таившиеся в глубине, взрываются в наших объятиях, без свидетелей, без преград, без слов. Она сияет. Она моя. Она отдается — как сдается. Мне хочется, чтобы время остановилось и все, что не мы, исчезло.

Но она уже на ногах, впрыгивает в трусики, говорит мне, что я имею право принять душ, а она хочет сохранить мой запах.

— Куда мы?

— Недалеко. Я всегда любила только вас, Куинси.

И снова двусмысленность, колебание между «вы» величальным и множественным. Она запихивает меня в такси перед отелем, дает шоферу адрес в Буживале.

— Это тебя ни к чему не обязывает. Но ты должен узнать.

Лаконичная и непонятная фраза, но я не задаю вопросов. Я уже все понял — между слов, между наших сплетенных тел; я нашел имя ее порыву, ее молчанию, ее уклончивости. Максим.

Он не умер, но с ним неладно. Это всегда будет смыслом, ставкой, дилеммой нашей истории. Каждый раз, когда я думаю, что покончил с ним, он снова встает между нами.

— Это он хотел меня видеть?

Она не отвечает. Такси выезжает на улицу Риволи, пересекает площадь Согласия. Я читаю сообщения, мейлы. Мое лицо мрачнеет с каждым прочитанным посланием. Она спрашивает, что стряслось. Я все ей рассказываю.

— Можно?

Она берет мой смартфон, соединяет его со своим, открывает приложения, вводит коды.

Пять минут манипуляций — и выдает мне свой вердикт: почтовые ящики и счета «Версальского паркета» были взломаны JMB, чтобы перехватить нашу клиентуру, исказить баланс и устранить конкуренцию.

— Обычное дело, — успокаивает она меня. — Судебный ликвидатор работает на них, и ваш бухгалтер в доле. Таким образом JMB купит вас за символическую цену в один евро, после того как фирма будет объявлена банкротом. Хочешь, я контратакую?

Я опускаю голову на ее плечо. Мне хочется одного — послать все к чертям, жить с ней, возродить мечты.

— Проще всего подключиться к Стартраку. Это защищенный внутренний сервер Министерства финансов, куда поступают сведения, а также подозрения и доносы на частных лиц и предприятия. Достаточно декомпилировать программу, чтобы взломать коды, это детская игра. Я выхожу на их базу данных, вот так, и запускаю программу. Соединение пошло. Смотри. Теперь мне достаточно передать от их имени информацию о твоих друзьях из JMB. Они решат, что их засекли из Берси[41], и что тогда останется, чтобы избежать преследований? Это и называется «хакерской этикой».

— В эти штучки посвятил тебя Максим?

Она снова замыкается. Я не хочу на нее давить. Такси выезжает на Западную автостраду у ворот Сен-Клу. Она заканчивает свои операции, убирает смартфон и надолго замолкает, скрестив руки на груди.

* * *

То и дело притормаживая у дорожных блокираторов жилых зон, мы еле ползем к вершине холма, обезображенного чересчур высокими оградами и виллами нуворишей.

Машина останавливается перед самым скромным из владений. Пятиметровые стены, ощетинившиеся колючей проволокой, серые бронированные ворота. Ничего не видно, кроме видеокамер.

— Подождите нас здесь, пожалуйста, — говорит Полина шоферу, открывая дверцу. — Ты идешь?

Я нагоняю ее у ворот. Она нажимает кнопку переговорного устройства на столбе без всякой вывески. Над нашими головами загорается прожектор. Полина называет свое имя. В ответ — гудение, щелчок. Она толкает стальную створку.

Я иду за ней в запущенный парк — заросший одуванчиками гравий, увядшие розы, пожухлая желтая трава. Дом в форме ацтекской пирамиды с крышей-террасой; большие окна, за которыми ничего не разглядишь, забраны решетками. Дом окружен рвом с застоявшейся водой, через ров перекинут мостик.

— Как он сегодня? — спрашивает Полина у полной дамы в одеянии медсестры, вышедшей нам навстречу.

— Стабилен.

Она кивает мне, приглашая пройти за дом.

Я застываю посреди дорожки, посыпанной гравием. Это он, «Даймлер Дабл Сикс», стоит на тормозных колодках у бельевой веревки. Капот смят, машина без буферов и решетки радиатора. Максим сидит на заднем сиденье в халате и смотрит в окно, как будто видит за ним убегающий пейзаж.

Медсестра стучится в дверцу, открывает ее, говорит бодро и весело:

— К вам гости, мсье Макс. Посмотрите, какой сюрприз!

Свесив руки посреди бумаг, устилающих сиденья, столики, коврик, Максим поворачивает голову и шевелит губами. Он смотрит на авторучку, торчащую из кармана белого халата. Потом его взгляд перемещается на ноги Полины, скользит вниз, к моим ботинкам, медленно поднимается до моего лица. У него круглые щеки, здоровый румянец, три волоска на лысине и глаза, лишенные всякого выражения. Он улыбается.

— Я вас оставлю, — говорит сестра.

— Ба, кого я вижу? — радуется он механическим голосом. — Давай, садись, поехали! — И указывает мне на сиденье по другую сторону подлокотника.

Я обхожу машину, замирая от ужаса. Полина берет меня за руку.

— Энцефалопатия, — говорит она. — И начальная стадия Альцгеймера уже два года, по словам его врача. Но у него бывают проблески памяти. По крайней мере, когда он в машине. Если его пытаются вывести, он ударяется в панику, бьется, плачет. Психиатры называют это «адгезивным трансфером». «Даймлер» связан для него с образом духовного отца: защита, доверие… Мне кажется, он тебя еще не узнал, но это придет. Скажи ему что-нибудь личное. Направь его.

Не в состоянии ни спрашивать, ни комментировать, ни даже уложить это в голове, я слушаю рассказ Полины о том, как социальные службы связались с ней в Оксфорде 9 июня. Максим врезался в платан на 57-й национальной автостраде близ Аннемаса. Удар был не очень силен, тормоза сработали, но он потерял сознание. В его карманах ничего не нашли. Только копию нотариально заверенного акта, посланного его судье. Никакой родни, сообщить некому.

— Судье?

Она глубоко вдыхает:

— Судье по делам опеки. Еще раньше, когда врач засвидетельствовал, что он «здоров душевно и телесно», он назначил меня опекуншей в случае своей недееспособности. Вот так до меня и добрались.

Сглотнув, она прижимается своим лбом к моему.

— Знаешь, откуда он ехал, когда попал в аварию? Из Лозанны. Он хотел объяснить моему сыну, что я… что его отец меня бил, что я никогда ему не изменяла и что… в общем, правду, — заканчивает она, подавив рыдание. — Чтобы Себ согласился увидеться со мной.

Я крепко обнимаю ее. Не знаю, что сказать.

Лепечу:

— Но… разве он не жил в Бельгии?

— Нет. Это было для отвода глаз. Он скрывался здесь под вымышленным именем. Я все узнала, когда нотариус передал мне документы. Это и еще… много всего.

Я зарываюсь носом в ее волосы. На крестинах сына она назначила нас теневыми крестными.

А я — как поступил я с этой ответственностью? Моего неофициального крестника я попросту сбросил со счетов. Вычеркнул из памяти, чтобы воспоминания о Полине закончились нашей ночью в Оксфорде. А Максим — тот под угрозой Альцгеймера отправился выполнять свой долг. Я спрашиваю:

— Почему ты не связалась со мной раньше?

— Я не знала, что с тобой сталось, Куинси. Твой издатель тоже. Только Максим был в курсе. Приехав в Париж на конгресс Гугла, во вторник, я в очередной раз разбирала его досье и случайно нашла касающиеся тебя данные. Все было закодировано…

— Полина… ты взламываешь серверы Министерства финансов, а номер телефона из красного списка[42] найти не можешь?

— Я была не готова, — шепчет она, направляясь к дверце машины.

Я удерживаю ее:

— А сейчас ты готова? К чему?

Она круто разворачивается и, глядя мне прямо в глаза, выпаливает:

— Себ был молодцом, настоял, чтобы дед с бабушкой разрешили ему приехать сюда. Провел с нами две недели в начале августа. Он чувствует себя ответственным за Максима, думает, что это их встреча спровоцировала энцефалопатию. Эмоциональный шок. Он преподал мне лучший урок в моей жизни. Он понял, Куинси. Человек, убивший его отца в силу обстоятельств, при необходимой самообороне и приехавший сообщить ему об этом в парке его пансиона… он его принял. А уж тебя он считает почти героем.

Я привлекаю ее к себе в объятия, чтобы успокоить.

— Ты представляешь, какой путь ему пришлось пройти? Меня он просто морочит. Ничего не показывает. И говорит, что классно провел каникулы, это, я думаю, правда. Он все время был у соседей, русских, у них дочка, его ровесница. Только по утрам проводил час с Максимом в «Даймлере». Но в это меня не посвящали.

— Чего ты ждешь от меня, Полина?

Она тяжело вздыхает и высвобождается.

— У него своя жизнь, учеба, друзья в Швейцарии… Я не могу требовать большего. Чудо уже то, что он хочет снова приехать на Рождество…

Я повторяю свой вопрос. Она смотрит через заднее стекло на пассажира, который не двинулся с места, как будто уже забыл о нашем присутствии.

— Ты мне нужен, Куинси. Судья меня торопит, я не могу больше тянуть, я должна решить, беру на себя опеку или нет. Я не могу бросить Максима. У него никого не осталось, никакой родни. Но управляться с ним в одиночку… Это слишком тяжело для меня. У меня нет ни времени, ни средств. У меня Оксфорд, студенты, любимая работа… А ты…

Она умолкает, но я и так знаю продолжение. Очевидность моей роли. Я не спешу, после долгой паузы отвечаю с нежностью:

— А я свободен. Ты хочешь… хочешь, чтобы мы разделили опеку?

— Я бы хотела, чтобы ты взял его на себя.

Горькая пилюля. Сжав губы, я выдерживаю ее взгляд. Предложение руки и сердца, которое подразумевал мой вопрос, растворяется в потоке противоречивых чувств. Я осознанно покидаю вслед за ней территорию эмоций.

— Постой… У тебя нет средств, но я-то вообще разорен. И ты не выдоишь Министерство финансов своим смартфоном, чтобы поправить мои дела.

— У него они есть. Средства. Но их нет без тебя.

Она косится на возвращающуюся к нам медсестру. Я снова ловлю ее взгляд.

— Как это — нет без меня?

— Ты его единственный наследник. И он назначил тебя преемником морального права[43] на его творчество. Ввиду его нынешнего состояния все средства заморожены и ни одного решения принять нельзя. Без нас. Адвокат и нотариус высказались категорично.

Я без сил присаживаюсь на багажник.

— Пора кушать, — нараспев произносит сестра, открывая дверцу Максима. — Вам приготовили вкусную куриную ножку с рисом.

Она берет его за руку, чтобы вытащить из «Даймлера». Едва его тапок касается гравия, он отчаянно кричит и, плюхнувшись обратно на сиденье, захлопывает дверцу. Сестра рывком открывает ее:

— Довольно капризничать! За стол, кому сказано!

— Оставьте его, — вмешивается Полина.

Она садится за руль, поворачивает ключ. Крики Максима стихают, как только он слышит мотор. Двенадцатицилиндровый тихонько урчит под помятым капотом. Дымок выхлопов, однородно белый, без синевы, говорит о проблеме с головкой цилиндра. Я как могу цепляюсь за детали. За то, в чем разбираюсь. Что, в случае Максима, означает «преемник морального права»? Получать за него своднические проценты, темные комиссионные, подвергнуться преследованию за нарушение государственной тайны?

— Нет, у него же должны быть ориентиры, мадам! — протестует сестра. — В полдень садятся за стол и кушают! Он никогда не выздоровеет, если потакать всем его капризам!

Я перебиваю ее, спрашиваю, где тут кухня. Она с ворчанием ведет меня туда. Я наполняю две тарелки и несу их на подносе в «Даймлер».

Это все, на что я сейчас способен. Мое видение будущего останавливается на обеде в разбитой машине с уцелевшим салоном, тем самым, в котором моя судьба уже третий раз делает крутой поворот. Темные делишки царька из Генерального совета, кома Полины, 180 на автостраде и моя мольба пощадить жизнь человека, который попытается меня убить.

Полина закрывает за мной дверцу и идет выкурить электронную сигарету за бельевой веревкой.

— Президент — это что-то, — доверительно сообщает мне Максим, вгрызаясь в куриную ножку. — Он не позволяет мне водить. Говорит, сначала закончи книгу. — Поспешно проглотив две ложки риса, он отдает мне поднос. — Скажи ему, что я все равно хочу за руль.

Я переадресую просьбу водительскому сиденью. И передаю Максиму ответ:

— Закончишь книгу — тогда пожалуйста.

С разочарованным вздохом он говорит, что ему осталось еще километров на четыреста. Я собираю разбросанные листки, кладу ему на колени страницы, покрытые детскими рисунками. Желаю вдохновенной работы и выхожу. Полина берет у меня из рук поднос. Я говорю ей, что не могу ничего решить вот так сразу. Я должен подумать. Мне нужно время.

— Понимаю, — отвечает она, силясь скрыть разочарование.

— Ты долго пробудешь в Париже?

— Неделю максимум. Девятнадцатого у меня начинаются занятия.

— Оставишь мне свой телефон?

— Он у тебя в контактах, я скопировала.

Она не дает мне поцеловать ее в губы, увернувшись, подставляет щеку. Потом хлопает меня по плечу:

— Нет проблем, Куинси, я предвидела твою реакцию. Такси отвезет тебя, куда скажешь, Гугл платит. У меня деловой ужин в «Вестине» сегодня вечером. Скажешь мне. Смотри сам.

Я провожаю ее глазами, пока она возвращается к «Даймлеру». Потом направляюсь к гудящим воротам. Я не знаю, куда иду. Не знаю, чего хочу. Не знаю даже, кто я.

* * *

На выезде из туннеля Сен-Клу начинает вибрировать мой телефон. Самира. Голос у нее снова ясный, звонкий, воодушевленный. Она сообщает мне потрясающую новость: группа JMB готова спасти нас от банкротства, объединив свой капитал с «Версальским паркетом». Наш бухгалтер опомниться не может, а судебный ликвидатор в восторге. Ясное дело, «хакерская этика» Полины не оставила им иного выбора.

— Патрон JMB очень настаивает, чтобы я по-прежнему занимала пост генерального директора. Вместе с тобой, конечно, если хочешь, — добавляет она нехотя.

Я отказываюсь. Говорю, что рад за нее, но у меня другие планы.

У первого же газетного киоска я выхожу, чтобы купить «Авторетро». Возвращаюсь в такси, пробегаю глазами рекламные объявления, выбираю трех специалистов по «Ягуарам-Даймлерам» и, переговорив по телефону, даю адрес того, который показался мне самым сговорчивым и наименее дорогим.

Автомастерская «Руль-Британия» в сердце Нейи. Маленький гараж под стеклянной крышей, где теснятся бок о бок десятки чудес, более или менее облезлых, разобранных, неукомплектованных — от скромной «Остин Севен» до недосягаемой «Армстронг-Сиддлей Стар Сапфир». Все мифические англичанки, которых мой отец коллекционировал на своей этажерке «Динки Тойз» в Тионвилле. Мое единственное наследство вкупе со стареньким «Рено 4CV», в который он пытался поставить мотор от «Дофина Гордини», — эта навязчивая идея поглотила все его сбережения, зато отлично помогла перенести курс химиотерапии.

Хозяин мастерской, высокий молодой негр в шортах и майке, ругает на чем свет стоит мотор родстера «Морган» 1955 года, не желающий работать на малых оборотах. Надо бы сначала описать состояние «Даймлера Дабл Сикс», но я начинаю с рассказа о Максиме, о его беззаветной преданности призраку бывшего голлиста с Лондонского радио.

С азартным огоньком в глазах чернокожий увлекает меня в глубину мастерской, на склад запчастей. Среди шаткого нагромождения в три этажа он показывает мне капот и буфер от «Ягуара XJ» серии 1, совместимые с «Даймлером», решетку радиатора от «Соверена» 4,2 литра, тоже подходящую. И четыре родные шины «Мишлен Примаси».

— Все дело в том, — говорю я ему, — что речь идет о ремонте на дому. Или, по крайней мере, с пассажиром.

— То есть как?

— С хозяином внутри.

— Нет проблем. Если только не надо менять обивку.

— И так сойдет. Главное — чтобы поехал.

Он кивает и начинает составлять смету. Я соглашаюсь — при условии, что платить буду в рассрочку. Шины, решетку радиатора и капот грузят на катафалк «Ровер» 1970 года, служащий аварийно-ремонтной летучкой. Здесь только одно сиденье спереди.

— Вы умеете водить такую старину?

Я слегка приукрашиваю истину, озвучив мечту отца: да, я был за рулем «Рено 4 CV Гордини» на автодроме Монтлери на розыгрыше Гран-при «золотого века».

— Тогда вы с ним сладите. Если поедет.

И он протягивает мне ключи от «Моргана». Я качаю головой, оцепенев. Такой родстер нынче редкость, стоит не меньше сорока тысяч евро.

— Только не этот, — улыбается он. — Меня надули на eBay. Это самодельная копия с мотором от «Форда Англия». Но прокатиться с ветерком можно.

И правда, можно. Я качу на своей низкой колымаге, за мной едет катафалк, нас ждет Буживаль, мои волосы развеваются по ветру, и я начинаю чувствовать себя счастливейшим из смертных.

* * *

Медсестра открывает нам ворота, смотрит волком.

— Ваша подруга уехала в Париж, — холодно сообщает она мне. — А в машине кончился бензин, и он опять закатил истерику.

Я дипломатично представляю механика, который приехал ей помочь. Она уходит в дом, хлопнув дверью. Я объясняю ситуацию Максиму. И составляю ему компанию на заднем сиденье, пока Абду меняет капот и ставит новые шины.

— Президент далеко собрался? Надолго?

Я киваю.

— Вот и хорошо, я рад. А Полина с нами поедет?

— Да.

— Ну и отлично.

Его кротость и доверие трогают меня до глубины души. Все кажется таким простым рядом с ним в машине, которую домкрат клонит набок.

— Ну все, мне еще надо «Спитфайр» довести до ума, поехали в гараж! — говорит мне Абду, закончив прилаживать решетку радиатора.

Я мнусь. Остаток дня вдруг кажется мне неразрешимой абстракцией. Вернуться в Венсен — это выше моих сил. Явиться в качестве статиста на конгресс Гугла — не вижу смысла. Я разочаровал Полину; мне не завоевать ее вновь на враждебной территории. Остается эффект неожиданности.

Час спустя я качу к Кале на фальшивом «Моргане», который купил по цене мотороллера. Через интернет я забронировал билет в один конец до Дувра и жилье на месте. Путь неблизкий: у меня есть время подготовить то, что, возможно, станет моей новой жизнью.

Во всяком случае, я открыл для себя одну истину, которой всю жизнь просто не замечал. А ведь у меня перед глазами был пример отца, победившего смертельный рак благодаря своей неизбывной мечте совершить невозможное — сконструировать «Рено 4CV Гордини». От душевного разлада, от страха перед завтрашним днем нет средства лучше безумия.

И пусть меня, как его, убьет током от елочной гирлянды — все лучше, чем тихо и скучно угасать, ведя «правильный» образ жизни.

* * *

И вот я вернулся на четырнадцать лет назад, в дом 9 на Веллингтон-сквер. Сижу слева от раскладного дивана, за круглым столиком у опускного окна, смотрю на освещенную заходящим солнцем мощеную аллею, в конце которой растет желтый ракитник, увитый глициниями.

Ничего не изменилось — кроме меня.

Вооружившись записями и фотографиями, пытаюсь произвести отбор. Я больше не переписываю прошлое, я готовлю будущее. Вот уже три дня я разъезжаю по английской глубинке на моем призрачном болиде с мотором от стиральной машинки, который, пожалуй, работает лучше на своей исторической родине. Рядом со мной гид девяноста лет от роду, помогающий мне искать идеальный коттедж.

Я наткнулся на нее случайно, зайдя в «Блэквелл» на Броуд-стрит. Снаружи знаменитая книжная лавка Оксфорда с ее двумя старомодными витринами выглядит более чем скромно, но на самом деле это один из крупнейших магазинов в мире: он прячет свои раскинутые щупальца в нескольких старинных корпусах, на разных уровнях, с внутренними двориками и подземными галереями, насчитывая в общей сложности пять километров стеллажей. Мадам Вуазен меня не узнала. Она заговорила со мной по-английски, спросив, какие книги я ищу.

— Не мои, меня перевели только на немецкий.

Она чуть не упала в обморок от изумления. А я — нет. Полине, чтобы идти вперед, всегда нужно было воссоздать свой исходный мир. Получив в 2009-м кафедру Computer and Network Security[44], она тут же послала билет на Евростар своей старой подруге в дом престарелых в Веркоре. На приеме в кампусе она представила ее семейству Блэквелл, пребывающему в вечном поиске компетентных и преданных делу людей, и моя былая первооткрывательница поступила на службу распорядительницей секции «винтаж» в книжном магазине, занимающем первое место в мире по рейтингу интернета.

У нас осталось два дня, чтобы отыскать владение нашей мечты, пока Полина не вернулась из Парижа. Бюджет неограниченный: авторские права моего собрата по перу и подопечного сделали его очень богатым. И это еще не все. Было бы жаль оставить эту золотую жилу, имея на руках тонны взрывоопасных документов, которые прибудут в воскресенье в его багажнике. Того немногого, что я успел прочесть, открыв некоторые папки, пока шли ремонтные работы в Буживале, мне за глаза хватит, чтобы написать «Правду-матку» IV и V.

Мне безумно нравится идея увековечить память Максима, став его «негром». И бог с ними, с былыми обещаниями Куинси Фарриоля, несбывшейся надежды издательства «Портанс». Я не хочу всю оставшуюся жизнь вести существование земляного червя и черпать энергию в отчаянии. Или букашки, которой необходимо запутаться в паутине, чтобы познать экстаз.

Единственное, что меня тревожит, это реакция Полины. Как только будет отобрано достаточное количество недвижимости, я положу конец молчанию, чтобы она сама выбрала по фотографиям дом, который заменит ее нынешнюю тесную съемную квартирку над автовокзалом. Мне страшно до смерти. В первый раз в жизни я готовлю кому-то сюрприз.

— Вы, быть может, сделали бы более славную карьеру, не пригласи я вас тогда в Сен-Пьер-дез-Альп, — говорит мне Жанна Вуазен с плохо скрытым ликованием.

Подпрыгивая на выбоинах под обдувающими «Морган» сквозняками, уже сорвавшими с нее парик, она добавляет мне в утешение:

— Я, во всяком случае, ни о чем не жалею.

Права я была, что верила в Полину: посмотрите, в каких чудесных условиях я теперь работаю! Но у меня нет ее мужества. Вы уверены, что ей действительно захочется такой жизни?

Я не стану отвечать за Полину. Все, что я знаю сегодня, — чего хочется мне. И этим я обязан ей.

Увидев, как она съезжает с парома за рулем «Даймлера», я ощутил тот же удар в сердце, что и при каждой нашей встрече. Она бросилась мне на шею, как будто мы не виделись много лет, как будто не созванивались каждые четверть часа, с тех пор как она выбрала наш дом. Замок без кровли, которую еще предстоит реставрировать лет сто.

А когда из «Даймлера» выскочил Максим и принялся пожимать руки туристам, сияя улыбкой члена парламента на встрече с избирателями, я понял, что сделал правильный выбор. Благодаря великодушной хитрости старой чародейки, соединившей нас двадцать лет назад на радость и на горе, драмы четырех жизней ждет счастливый конец волшебной сказки.

Я спрашиваю Полину, выйдет ли она за меня замуж. Она поворачивается к Максиму, в глазах которого ликование мгновенно сменяется тревогой.

— Она же сказала «да» мне! — напоминает он, теребя пуговицу моего пиджака.

— Это ничего не меняет, — отвечает ему опекунша. — Мы тебя никогда не покинем.

И он спешит успокоить нас с добродушной улыбкой:

— Я вас тоже.

Примечания

1

Поль Гют (1910–1997) — французский романист и эссеист. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Мишель Друа (1923–2000) — французский писатель и журналист, член Французской академии.

3

Манжетка — полоска бумаги в виде кольца, надеваемая на издание. На манжетке печатается дополнительная информация, появившаяся после выхода тиража.

4

Так называют миротворческие силы ООН.

5

Французский композитор и поэт-песенник (1930–2010).

6

Строчка из песни Жана Ферра.

7

Французский политик-социалист, премьер-министр в 1988–1991 гг.

8

Аплодисменты стоя (англ.).

9

Издательство, выпускающее книги карманного формата.

10

Сексуальная игрушка (англ.).

11

Имеется в виду Шарль де Голль.

12

Намек на сатирический фильм «Скандал в Клошмерле» (1948), поставленный по роману Габриэля Шевалье.

13

Французский сатирический еженедельник.

14

Монмартр — единственное место в Париже, где выращивается виноград.

15

Магистр компьютерных наук (англ.).

16

Окончание учебного заведения {англ.).

17

Сгорел {англ.).

18

Ночной {англ.).

19

Пабы и колледжи (англ.).

20

Мисс Полина Сорг забронировала апартаменты (англ).

21

Главный вход (англ.).

22

Куда мне теперь идти? (англ.).

23

Куда хотите (англ.).

24

Так на французском школьном и студенческом арго называют напарника по лабораторным работам.

25

Френчиз — так англичане пренебрежительно называют французов.

26

Программное обеспечение {англ.).

27

Никто не совершенен {англ.).

28

Закрыто по случаю свадьбы (англ.).

29

Теневой крестный (англ.).

30

Административный этаж (амер. англ).

31

Компетентные сценаристы (англ.).

32

«Дассо Рафаль» — французский многоцелевой истребитель четвертого поколения.

33

В парижском квартале Сен-Жермен-де-Пре находятся крупнейшие французские издательства; кроме того, он издавна считается кварталом интеллектуалов и снобов.

34

«Рабочая борьба» — общепринятое название французской троцкистской коммунистической партии «Коммунистический союз (троцкистский)». Арлетт Лагийе — представитель партии с 1973 г. и постоянный кандидат на президентских выборах во Франции.

35

То есть приверженцем Мишеля Рокара.

36

Лионель Жоспен (р. 1937) — французский политик-социалист, премьер-министр в 1997–2002 гг.

37

Честная игра (англ.).

38

Закон Hadopi (аббревиатуру можно расшифровать как «закон, способствующий защите авторских прав в интернете») был принят в 2009 году Тогда же было создано одноименное агентство, следящее за его исполнением. Суть состояла в том, что пользователю, уличенному в скачивании пиратского контента, выносится до трех предупреждений. После этого ему могут заблокировать доступ в интернет на месяц. В 2013 году закон был отменен, поскольку оказался неработающим.

39

Она здесь! (англ.).

40

Запись {англ.).

41

На набережной Верен в Париже находится Министерство экономики и финансов.

42

Услуга компании «Франс Телеком»: телефоны, занесенные в «красный список», конфиденциальны и не подлежат разглашению.

43

Во Франции в конце XIX века возникает дуалистическая концепция авторского права — признание у автора творческого произведения двух категорий прав: имущественных, или прав на коммерческую эксплуатацию произведения, и неимущественных, выражающих интересы автора как личности — создателя произведения. Последние получили название моральных прав. Виды моральных прав: право авторства, право на имя, право на защиту репутации автора и т. д.

44

Компьютерная и сетевая безопасность (англ.).


home | my bookshelf | | Принцип Полины |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу