Book: Красота



Красота

Кэти Пайпер

Красота

Купить книгу "Красота" Пайпер Кэти

Документальная повесть

Я хочу посвятить эту книгу моему пластическому хирургу, мистеру Мохаммеду Али Джаваду, — человеку смелого, передового мышления. Если бы не он, не его опыт, его искусство, этой книги не было бы — просто не о чем было бы писать.

Эта книга — не придуманный роман. Она основана на реальных событиях, на переживаниях и воспоминаниях автора. Некоторые имена, даты, названия мест, где происходят события, и их последовательность изменены, чтобы защитить право людей на неприкосновенность их частной жизни.

Пролог

Это было просто круглое зеркало в пластиковой раме, но, когда я потянулась за ним, рука моя дрожала.

— Не спеши, Кэти, — ласково сказала мой психолог Лиза. — Сначала посмотри на грудь, потом выше, потихоньку, не торопясь, сантиметр за сантиметром.

Но я ничего не делаю наполовину — никогда не делала. И несколько багровых пятен на щеках ничего не изменят. Ну как может измениться мое лицо? Ну, красная кожа, ну, несколько шрамов. Но это все равно я, это мое лицо, правда? Я глубоко вздохнула и поднесла зеркало ближе.

Так обычное маленькое зеркальце стало окном в ад.

Из круглой белой рамки на меня глядело что-то страшное. Кроваво-красная кожа сочилась, как кусок сырого мяса в витрине магазина. Из-под вспухших век таращились безжизненными шарами глазные яблоки. Губы раздуты, как сосиски. Ни бровей, ни ресниц… Я отшатнулась. Просто не могла признать своим лицо, которое смотрело на меня из зеркала.

Это не я, — подумалось мне. — Разве можно понять то, что я вижу? Они что, дали мне разбитое зеркало? Или показывают портрет кого-то другого?

Оцепенев от ужаса, я сидела и рассматривала эту незнакомку, изучая миллиметр за миллиметром ее изуродованное лицо. Какой он мутный и тусклый, ее левый глаз. И это голое мясо вокруг уха. Сморщенный комочек, в который превратился нос. Неестественно запавшие щеки. И все лицо, оплывшее куда-то к шее, как расплавленный воск свечи.

И тут мое отчаянное упорство, с которым я отказывалась верить в этот ужас, пошатнулось. Теперь я больше не была ни телеведущей, ни моделью — с таким-то лицом!

— Нет! — скулила я, и грудь сотрясалась от рыданий. Но слез не было: обожженные глаза не могли даже плакать.

Что вы со мной сделали? — выло у меня внутри. — Где мое лицо? Верните его, отдайте его мне! Я сама все исправлю!

— Это все еще заживет, — успокаивал меня отец.

— Это пройдет, это не навсегда, — добавила Лиза.

Но я не слышала ничего — только биение сердца в груди, шум крови в голове. Голоса доносились откуда-то издалека. Я сидела молча. Но все внутри меня вопило, оплакивая мое прекрасное лицо — лицо, которое у меня украли, отняли навсегда!

Глава 1

Мечтами полна голова

Золотистая пластмассовая тиара на пушистых светлых волосах. Я закутываюсь в красный плащ.

— Улыбнись, Кэти! — Папа приник к глазку своей камеры.

— Я не Кэти, глупый, я Она-Ра! — хихикаю я, когда он щелкает затвором фотоаппарата. — Я сестра-близнец Хи-Мена. Принцесса Силы!

Солнечный весенний день, наш зеленый сад позади дома, и я примеряю свой новый маскарадный костюм.

— Пап, ты меня еще раз сфотографируешь? — улыбаюсь я и кручусь, как юла, так, что плащ развевается колоколом. Я верчусь и верчусь — и нарциссы с маргаритками сливаются в сплошную бело-желтую полоску. Мне всего три-четыре года, а я уже обожаю фотографироваться!

Я родилась в тихой деревушке в Гэмпшире в 1983 году. У меня было идиллическое детство. Мой отец, Дэвид, был владельцем парикмахерской, а мама, Диана, — учительницей. Они боготворили моего старшего брата Пола, мою младшую сестричку Сьюзи и меня.

Озорница, болтушка, вечно ищущая приключений, я обожала наряжаться. Помню мой любимый костюм Она-Ра, мамины старые платья, костюм девочки-ковбоя, пластмассовые браслеты, блестящие заколочки для волос, нарядные платьица с кружевными воротничками. «Ты у нас такая красотулечка!» — восклицали взрослые и улыбались, когда я появлялась во всей красе на пороге своей комнаты.

И дело не в том, что я придавала этому большое значение, — просто обожала быть в центре внимания и вечно устраивала представления для родителей. Каждое Рождество я вместе с Полом и Сьюзи организовывала вертеп, но не позволяла им исполнять главные роли: сестра у меня была осликом, брат, замотанный в гардину, — ангелом, ну а себе я выбирала ведущие партии — и Марии, и Иосифа, и самого Иисуса. Когда к нам приезжала погостить наша кузина Луиза, я тут же привлекала ее в свои игры. Я представляла, что работаю в салоне красоты и, смешав муку с водой, толстым слоем наносила эту вязкую массу ей на лицо. При этом мы все время хихикали. А мои бедные куклы! Я делала им стрижки и красила лучшей маминой косметикой до тех пор, пока они не становились похожими на взъерошенных ощипанных трансвеститов.

Однако, несмотря на то что любила все розовое и блестящее, я была настоящей папиной дочкой, отчаянным сорванцом. И когда папа что-то мастерил или ремонтировал в доме, я следовала за ним по пятам с малярной кистью в руках. Я часами раскачивалась, как обезьяна, уцепившись за край крыши сарая, или гоняла по округе на своем велосипеде. И если падала, никогда не плакала. Просто поднималась с земли и ехала дальше. Именно я вела сестру и брата к школьному автобусу и расплачивалась за проезд. Я первой прыгала на глубину в бассейне и первой карабкалась на вышку, ни разу не оглянувшись. Уже тогда я была независимой, дерзкой и бесстрашной. Но я еще не подозревала, что в мире есть зло и насилие.

Шли годы, и маленькая хвастунишка стала большой. К восьми годам я была сумасшедшей фанаткой Майкла Джексона и, немного позже, «Спайс Гёлз». А мама с папой стали моими невольными зрителями. Не раз и не два, завязав волосы в пучок, я приплясывала перед камином, Луиза и Сьюзи слева и справа от меня. Мы во все горло распевали «Wannabe».

Мы отчаянно фальшивили и не попадали в такт музыке, рвущейся из проигрывателя компакт-дисков, но в моем воображении я была Бэби Спайс и мы штурмовали сцену на церемонии вручения премии Brit Awards.

— Ты пропустила строчку, — со смехом выговариваю я Луизе, которую превратила в Скэри Спайс, просто начесав ее каштановые локоны, подражая стилю афро.

— Упс, — смущенно хихикает Луиза, и мы снова хохочем.

Мы гордо вышагиваем по гостиной вместе со Сьюзи, замотанной в британский национальный флаг, — по этой причине она легко сходит за Джерри[1].

— Мы лучшие! — визгливо выкрикиваем мы, когда песня заканчивается, и мама с папой восторженно хлопают в ладоши.

Я кланяюсь, и щечки у меня горят от гордости.

Мне вовсе не хотелось быть такой же знаменитой, как мои кумиры, — просто нравилось развлекать людей. Я получала удовольствие от их улыбок и от осознания того, что именно я приношу им радость. И купалась в их одобрении. Я была еще слишком мала, чтобы четко представлять себе, чем буду заниматься в будущем: сегодня хотела стать ветеринаром, завтра — полицейским.

Как мячик в пинг-понге, я прыгала от увлечения к увлечению. Степ, верховая езда, скаутское движение, дзюдо — я с присущим мне восторженным рвением хваталась за дело. А потом, обычно после того, как папа с мамой покупали мне форму, я теряла всякий интерес к очередному занятию. Но родители по-прежнему поддерживали меня во всех моих увлечениях.

«Ты сможешь стать, кем захочешь», — повторял отец, и я ему верила. Я чувствовала себя неуязвимой. И со вступлением в подростковый возраст ничуть не растеряла уверенности в себе. Даже пубертатный период не пошатнул моей самооценки. По мере изменения тела я все больше осознавала свою красоту. Лицо утратило детскую пухлость, и я словно расцвела. А я довольно хорошенькая! — с восторгом думала я, в зеркале ванной рассматривая свои скулы, широко расставленные голубые глаза и открытую улыбку.

В младшей школе у меня всегда было много друзей. А в средней стало еще больше. Постоянно окруженная толпой поклонников, я не страдала никакими подростковыми комплексами. Жизнь была легка и приятна, несмотря на то что учителя постоянно отчитывали меня за болтовню на уроках или за туфли на высоких каблуках, которые я тайком выносила из дома в школьной сумке, чтобы переобуться в школе. «Она славная девочка. Если бы только можно было заставить ее замолчать!» — вздыхали учителя, жалуясь моим родителям на собраниях. Правда, во всех моих проказах никогда не было злого умысла — мне просто хотелось развлечься.

В тринадцать лет, как и в детстве, я обожала делать подружкам прически и макияж — даже тогда, когда в нашем распоряжении была только дешевая помада, прилагавшаяся к журналу «Шугар», или тушь для ресниц, которую мы покупали в складчину. Каждую субботу мы с подружками — Мишель, Карли, Никки и Вики — наряжались в лучшие спортивные костюмы и кроссовки и направлялись в ближайший городок. Мы сидели в кафе, заказав одну тарелку чипсов на всех, хихикали и сплетничали обо всем и всех. Попутно я планировала благотворительные гаражные распродажи. Я обожала животных и вечно обшаривала шкафы родителей в поисках вещей, которые можно продать, чтобы собрать денег для Всемирного фонда дикой природы. «Только подумайте об этих несчастных маленьких морских котиках!» — победно улыбалась я, вытаскивая на свет очередную старую одежку или теннисные ракетки.

А в скором времени мы стали обсуждать и мальчиков.

— Ну конечно, наша Кэти всем мальчишкам нравится, — поддела меня однажды Мишель. Я швырнула в нее горсткой чипсов. И в самом деле, в последнее время многие мальчики подсылали ко мне своих друзей, чтобы пригласить меня на свидание. Уверенная в себе и общительная, я была совсем не против того, чтобы за мной ухаживали. Вскоре, после нескольких поцелуев возле теннисных кортов, я стала встречаться с мальчиком по имени Стивен. Мне тогда было лет четырнадцать. Мама с папой были довольно строги в этом отношении, но им не о чем было волноваться. Мы лишь держались за руки по дороге в школу да танцевали медленные танцы на дискотеках.

— Ты такая красивая! — сказал мне однажды Стивен, вручая какой-то сверток. Это был всего лишь желтенький чехол для мобильного. Но в тот момент он показался мне самой ценной вещью в мире. Конечно, как почти всякая первая любовь, наши романтические отношения выдохлись года через два, и мы со Стивеном расстались еще до того, как я закончила школу. Мне тогда было шестнадцать лет. Но я не из тех, кто хандрит или впадает в меланхолию.

Я решила пойти по стопам отца и закончить трехлетний курс обучения парикмахерскому делу и косметологии в колледже Бейсингстока. Он находился недалеко от нас, и я могла жить дома, добираясь туда поездом. Я уже водила машину, но Бейсингсток располагался всего в получасе езды на поезде от нашей тихой деревушки, так что такой вариант был, несомненно, наилучшим. Когда я приехала туда, меня потрясло количество огней большого города. Я словно попала в другой мир. Пришла пора расправлять крылья — мне не терпелось ощутить вкус свободы.

Мне сразу пришлась по душе студенческая жизнь. Девчонки в моем классе подобрались просто отличные. Мы устроили бал, используя друг друга в качестве моделей. Потом экспериментировали с эксцентричными прическами, ходили на разные мероприятия вроде показа мод. Шли недели. Мы постепенно учились искусству косметических процедур — от массажа и восковой эпиляции до свадебного макияжа.

В конце семестра мы поставили на сцене отрывок мюзикла «Бриолин», показав его перед студентами всего колледжа. Я работала за кулисами, помогала с костюмами и макияжем, а потом выступала в роли Сэнди — беззвучно открывала рот и танцевала под песню «Beauty School Dropout». Пела я по-прежнему мерзко, но, когда вышла на сцену в юбке в стиле 50-х годов, белой блузе и галстуке, почувствовала знакомое восторженное возбуждение. Наши усилия были вознаграждены оглушительными аплодисментами. Я заметила в зале своих родителей. Они тоже отчаянно хлопали.

— Ты прекрасно выступала, солнышко! — сказали они позже.

— Спасибо, — я зарделась от удовольствия.

Когда пришло время выбирать место для прохождения практики, я решила взять быка за рога и написала в салон красоты универмага «Хэрродз».

А что плохого в том, чтобы стремиться на самый верх? Папа отвез меня на собеседование, и, к моему удивлению, меня взяли на работу. Это был совсем другой мир: шампанское, омары и крем для лица «Крем де ля Мер».

— У них есть специальные бархатные подушечки, куда дамы кладут свои драгоценности, перед тем как сесть к мастеру причесок! — рассказывала я Сьюзи, захлебываясь от восторга. Я впервые прикоснулась к жизни высшего общества.

После нескольких недель, которые я провела в светском угаре, моя собственная светская жизнь приняла новый оборот. Мы с моей подругой из колледжа, Хейди, часами делали друг другу прически и макияж, прежде чем пойти на всю ночь в какой-нибудь модный клуб. И, конечно, не страдали от отсутствия внимания молодых людей.

— Тебе нужно пойти в модели, — говорили мне многие ребята. Но я никогда над этим не задумывалась. Я знала, что мой рост — метр шестьдесят — слишком мал. К тому же мне нравилась косметология. Хотелось помогать женщинам, делать их красивыми, видеть их восторг при взгляде на свое отражение в зеркале после моей работы.

На третьем курсе я сняла квартиру в Бейсингстоке с другой подругой, Джо. И жизнь превратилась в калейдоскоп из занятий и походов по клубам. Каждый раз, когда мы с Джо собирались идти покорять город, у нас уходило не меньше четырех часов на то, чтобы подготовиться к выходу «в свет». Мы покупали дешевые платья в «Эйч Энд Эм» и бесконечно перешивали их, подражая стилю нашего кумира, шикарной Николь Ричи. Я вечно меняла прически — то завивала волосы в кудряшки, то начесывала светлую челку.

Я была по-прежнему уверена в себе, правда, меня беспокоила одна проблема: маленькая грудь. Мои грудки не производили особого впечатления — как две горошины на гладильной доске. И, похоже, лучше уже не станет. Я была настолько непропорциональна, что с трудом могла подобрать себе одежду по размеру. И даже самый маленький лифчик от бикини, который я надевала на пляж, свисал жалобными полупустыми мешочками. Для такой модницы, как я, это было очень досадно.

Может, потом как-нибудь сделаю операцию, — подумывала я в своей обычной манере: у любой проблемы есть решение — нужно просто его найти, и все будет в порядке. Что толку просто сидеть и жаловаться на судьбу?

Получив диплом косметолога, я начала работать в элитном салоне красоты в Бейсингстоке, специализируясь на массаже лица и косметических масках. Время от времени ездила в Лондон на всякие курсы и профессионально занялась уходом за собственной кожей — в конце концов, это мой источник дохода. Вскоре я стала штатным сотрудником салона, специалистом по бразильской эпиляции, и смогла скопить достаточно денег, чтобы увеличить грудь до пристойного третьего размера. Теперь моя фигура выглядела более пропорциональной. Процедура заняла всего три часа, потом — две недели на восстановление. Самым трудным было обходиться в это время без моих любимых «Мальборо Лайтс»! Я не сказала родителям, думая, что они не одобрят пластическую операцию. Но поскольку я всегда подкладывала что-нибудь в бюстгальтер, они даже не заметили разницы. Однако я-то видела разницу и была просто в восторге. Теперь я чувствовала себя комфортно и уверенно в собственном теле.

Мне нравилось работать в салоне. Я могла бесплатно пользоваться услугами маникюрши и солярием, у меня были чудесные клиентки — они стали мне настоящими подругами. Я искренне заботилась о них, выслушивала, давала советы, пока наносила на кожу воск. Но спустя несколько лет я почувствовала какое-то беспокойство. Мне захотелось попробовать что-нибудь новое. Поэтому, вопреки советам родителей, я бросила работу и переехала в Саутгемптон. Быстренько выучившись на консультанта-косметолога, я подрабатывала в шумном испанском баре, где приветствовались танцы на стойке в стиле фильма «Бар “Гадкий койот”». И начала встречаться со студентом по имени Стив. Кроме того, я решила принять участие в конкурсе красоты. Когда объявили, что я стала второй вице-мисс Уинчестера 2006 года, на меня нахлынуло удивительное чувство. Это событие заронило в душу новое зерно. Мне всего 22 года, и уже несколько лет разные люди советуют мне стать моделью. Что же меня останавливает? Мне нравится находиться в центре внимания, к тому же в душе я авантюристка. Элитные тусовки между эксклюзивными фотосессиями… Шикарные наряды от знаменитых кутюрье… Встречи с интересными людьми… Каждый день происходит что-то новое… Для молодой девушки из маленькой деревушки в Гэмпшире все это звучало просто восхитительно. Несмотря на то, что люди этого бизнеса готовы перегрызть друг другу горло. Ведь у меня достаточно здравого смысла, чтобы постоять за себя! Мне нравится решать сложные задачи, и я готова упорно работать. Почему бы не попробовать?



Следующие несколько недель я рыскала по Интернету, просматривая страницу за страницей разные советы и прочую информацию. Так как я не знала, с чего следует начать карьеру модели, мне нужно было во всем разобраться. Я слишком миниатюрная, чтобы ходить по подиуму, но вполне могла бы сниматься для каталогов и в рекламе.

Скоро стало понятно, что мне нужно: сделать несколько фото и разослать их в разные агентства. Я нашла фотографа в Интернете. За несколько сотен фунтов он обещал сделать пару-тройку качественных снимков. Интересно, какая у меня самая эффектная черта? — нервно раздумывала я, репетируя улыбку перед зеркалом накануне нашей встречи, и чуть позже, позируя фотографу в черном вечернем платье и стараясь не моргать от каждой вспышки. — Правильно ли я поступаю?

После мне пришлось потратить еще больше времени на форумах, разыскивая информацию о пробах и заполняя анкеты для разных агентств. Часто слышишь истории о том, как какую-нибудь модель нашли прямо на улице и через две недели она уже появилась на обложке французского «Вог». Но в реальности все иначе. К счастью, я не строила иллюзий, прекрасно зная, что мне ничего не принесут на блюдечке. Поэтому постоянно металась в поисках работы. Ходила на кастинги, сотрудничала с фотографами ради бесплатных снимков для своего портфолио.

У меня остались противоречивые впечатления от съемок: некоторые из них были прекрасными, некоторые неприятными: фотографы спрашивали, не останусь ли я пообедать после съемок, не хочу ли выпить с ними. Один раз кто-то прислал по электронной почте мою фотографию с нимбом из сердечек и цветочков. У иных мастеров были довольно странные идеи. Для одного из них я должна была позировать, сжимая в руке кухонный нож, измазанный кетчупом, будто кровью. А другой хотел, чтобы я восседала на мотоцикле и ветер развевал мои волосы. Единственная проблема: у него был только маленький настольный вентилятор. Он лишь слегка шевелил челку. Еще один фотограф сказал мне, что у него масса нарядов, в которые мне придется переодеваться, но когда я приехала на место, то увидела только кучу грязного старого нижнего белья. Я предпочла остаться в своей одежде.

Это был полезный опыт. А через несколько месяцев беспрерывной суеты стали поступать выгодные предложения. Я зарабатывала деньги на аренду квартиры, развалившись на диванах, снимаемых для каталогов мебели, и позируя для мужских журналов.

Нечего стесняться обнаженного тела, — думала я, натягивая изящное нижнее белье для снимков в журнал «Максим». Сексуальные позы, манящий взгляд в объектив. Я вовсе не считала, что меня используют или манипулируют мною. Я была молода, красива, я сама зарабатывала на жизнь — что в этом плохого? К тому же иногда там было над чем посмеяться. Чтобы объяснить мне, как я должна встать, фотографы часто сами принимали нужные позы — и я едва могла сдержать смех, разглядывая пивные животы, свисающие поверх ремня на джинсах.

К счастью, мой молодой человек, который теперь работал в компании своего отца, не видел ничего страшного в таких откровенных снимках. Но я знала, что мама с папой не будут столь снисходительны. Они люди строгих взглядов, и вряд ли им понравится, что их дочь выставляет напоказ свое тело. Я знала, что они расстроятся, а мне совсем этого не хотелось. Поэтому я решила держать свои дела в секрете, чтобы не разочаровывать их.

Шло время, моя модельная карьера развивалась своим чередом. Может, она и не была такой успешной, как я надеялась, но мне нравилась эта работа. Каждый день был не похож на предыдущий. Это меня полностью устраивало. Я по-прежнему, как в детстве, любила вспышки фотокамер.

Мой новый мир начал засасывать меня, хотя я этого еще не осознавала. Все закружилось в стремительном вихре. Я даже не заметила, как отдалилась от родителей, почти все время проводя с новыми шикарными друзьями. Я была слишком наивна, чтобы понять это, и слишком поглощена происходящим.

В середине 2006 года я получила место ведущей шоу под названием «Твой вечер на ТВ».

— Я добилась этого! Это успех! — в восторге визжала я, рассылая сообщения всем, кого знала, чтобы поделиться новостью.

«Твой вечер на ТВ» — малобюджетная программа, которая выходила поздно вечером. Ее снимали в ночных клубах по всему Саутгемптону. В роли ведущей я должна была убеждать завсегдатаев пройти со мной в импровизированную кабинку, которая называлась «любовное гнездышко», и потом брать интервью о том, как у них обстоят дела на любовном фронте. Было нелегко возиться с пьяными студентами — то их тошнило, то они грязно ругались. Но мне все равно нравилось.

Поверить не могу! Я на телевидении! — думала я в первый вечер съемок, пробираясь сквозь потную толпу. Заметив группу молодых парней, я направилась к ним.

— Ну, вы уже положили глаз на кого-нибудь? — спросила я, широко улыбаясь в камеру.

— На твою мать! — заорал один из них, и остальные загоготали.

Еще один парень был настолько пьян, что посреди фразы свалился с диванчика. Но мне как-то удалось сохранить хладнокровие.

— Ты очень органична, Кэти, — сказал мне потом продюсер, и у меня щеки вспыхнули от гордости. Это еще лучше, чем просто фотографироваться! Приходилось придумывать что-то на ходу, импровизировать, общаться с людьми. Нужно было работать головой, а не молча улыбаться перед объективом. И я загорелась. Я собиралась стать настоящей телеведущей, чего бы мне это ни стоило. Осенью 2006 года мы со Стивом направились в Лондон — с двумя чемоданами и надеждой в сердце.

Глава 2

Слава

Конечно, в Лондоне тяжело пробиться. Но я крепкий орешек. Я распаковывала чемоданы в маленькой квартирке в Гендоне, на северной окраине Лондона, полная оптимизма: нужно просто работать не покладая рук, действовать быстро и энергично и надеяться — в конце концов все получится.

Уже через несколько недель я получила работу ведущей в телевизионном шоу для одиноких сердец, которое называлось «Гостиная». Одинокие люди могли посредством SMS познакомиться с кем-нибудь из телезрителей. В мои обязанности входило поощрять людей присылать сообщения и давать им советы о том, как строить отношения, если они звонили в студию. И, хотя такая роль не являлась для меня пределом мечтаний, это был шаг в нужном направлении.

Через несколько недель после моего дебюта мне стали приходить подарки от зрителей-поклонников.

— Это для тебя, Кэти, — с улыбкой сказала однажды ассистентка, вручая мне какие-то пакеты. Я заглянула внутрь. Там оказались шоколадки, плюшевые мишки, набор косметики фирмы «Эйвон» и даже упаковка овсяных хлопьев.

— Какого черта? — захихикала я. — Кто-то решил, что мне не мешает поправиться!

Шло время, поток писем и посылок становился все больше. Мужчины средних лет присылали свои фото и письма с объяснениями в любви. Они слали мне духи марок, о существовании которых я даже не подозревала, компакт-диски с музыкой семидесятых, которой я прежде никогда не слышала. Другие поклонники были более странными: один фетишист хотел узнать размер моей обуви. Еще одному нравилось заниматься сексом в окружении воздушных шариков. Ни с чем подобным я прежде не сталкивалась, и все это казалось мне чрезвычайно странным. И все же это были письма от фанатов, и они доказывали, что я на правильном пути.

Мы вели эту программу посменно, поэтому у меня была возможность продолжать заниматься модельным бизнесом. Жить в Лондоне очень дорого — в сравнении с тем, как я жила раньше. И я часто напоминала себе, что любой снимок — это заработок. В тот день, когда подписала контракт с престижным Международным модельным агентством, я прыгала до потолка от радости. Через него я вышла на огромное количество заказов — рекламные плакаты, ролики, но чаще всего — съемки для мужских журналов.

В январе 2007 года я была на съемках для «FHM». Облаченная в едва заметный белый купальник, я позировала вместе с шестью другими девушками перед зданием парламента. Мы размахивали плакатами с какими-то лозунгами о работе правительства и старались не дрожать под взглядами озадаченных прохожих и веселящихся туристов.

— Господи, как скучно! К тому же я страшно замерзла, — с улыбкой сказала я одной из девушек.

— Да, я тоже, — ответила та. — Но ведь это работа только на один день, правда?

Она была права. Профессия модели довольно сложная, явно не для слабонервных. Бывают как взлеты, так и падения, и тебе приходится мириться с потоком отказов, завистью и стервозностью других девушек, которые делают тебе гадости и получают от этого удовольствие. Ты должна быть готова к тому, что тебе скажут, будто твоя внешность не подходит для определенного заказа. Или что ты слишком толстая.

Естественно, я хотела добиться успеха. Поэтому стала уделять еще больше времени и внимания своей внешности. Я запретила себе шоколад и чипсы, чтобы влезать в шестой размер одежды. Наращивала волосы и ногти. Пользовалась скрабами, увлажняющими и тонизирующими средствами, как никогда прежде. Этот бизнес меня не сломает. Ни за что! Я сильнее!

Благодаря своей работе я познакомилась с массой людей. Мы часто собирались за коктейлем в каком-нибудь баре Сохо, чтобы пожаловаться на жизнь, посплетничать и просто посмеяться. Во время работы над рекламой какого-то шведского торта на разных выставках я познакомилась с отличным парнем по имени Пит. Нас обоих нарядили в национальные шведские костюмы, и мы вовсю потешались над своим дурацким видом. Пит был подающим надежды режиссером рекламных роликов и помог мне сделать демонстрационный ролик, чтобы разослать его в телевизионные компании. Кроме того, он уговорил меня принять участие в программе, которую снимал для канала спутниковой связи «Карент-ТВ». Программа называлась «Бросаем курить вместе».

— Ты бросишь курить за десять дней, а я буду все это снимать, — объяснял мне Пит. — Мы будем вести видеодневник, тебя будут наблюдать врачи в клинике, а прокомментировать пригласим экспертов. Это будет великолепно!

И он не ошибся. Но опять отказаться от моих любимых «Мальборо Лайтс»?! Это стало настоящей пыткой.

— Мне нужна доза никотина! — взвыла я на третий день, жадно принюхиваясь к прохожим на улице, которые попыхивали сигаретами.

Конечно, я знала, что курить вредно, и даже собиралась бросить когда-нибудь. Но мне было лишь немного за двадцать и меня больше интересовали развлечения, а не мое здоровье. И уж конечно, я не задумывалась над тем, что станет со мной через двадцать лет.

В моей жизни происходило столько всего, что я совсем забросила родителей. Я редко навещала их — реже, чем следовало, а когда они звонили, отвлекалась, у меня вечно не было времени. «Мам, мне пора бежать, — бросала я. — Мне нужно на прослушивание!» И со Стивом мы стали отдаляться друг от друга. Он работал с девяти до пяти, а у меня не было четкого графика. Кроме того, получалось, что мы с ним вращались в абсолютно разных кругах. Итак, в один прекрасный день в середине 2007 года я переехала в Голдерз-Грин, что на севере Лондона, на квартиру с шестью спальнями, где обитали танцовщицы, модели и работники телевидения. В тот момент, когда мы открыли бутылку белого вина в честь моего переезда на новое место, я поняла, что мне здесь понравится.

Окруженная новыми друзьями, с которыми знакомилась на съемках, я все больше погружалась в мир гламура. Я находилась в каком-то замкнутом пространстве, похожем на мыльный пузырь. Успех в модельном бизнесе стал для меня смыслом существования. Все остальное потускнело и казалось неважным. Я совсем забыла о тех благотворительных гаражных распродажах, которые устраивала в детстве. И хотя по-прежнему подавала нищим на улице, по-настоящему не задумывалась о тех, кто живет в нужде. Все мои мысли были о следующем показе, о рекламном ролике, в котором я снималась, об открытии нового ночного клуба. Я теряла представление о том, что действительно важно.

Что касается моей работы в качестве ведущей программы «Гостиная», она постепенно стала мне надоедать. Фанаты по-прежнему присылали свои фото и неожиданные подарки: один мужчина даже презентовал мне обручальное кольцо. А другой как-то раз узнал меня в пабе в пятницу вечером.

— Это ты — та девушка из телека? — спросил он, и я радостно кивнула. Наконец-то! Началось! Но мне хотелось большего, поэтому я без сожаления оставила место ведущей.

Потом последовал бесконечный поток электронных писем, телефонных звонков, кастингов. Я упорно искала лучшую работу и попутно стала сниматься в качестве статистки. Это было очень смешно — точь-в-точь как в комедии Рики Джервайса[2].На съемках фильма «Счет» мне раз и навсегда объяснили мое место. «Мы не статисты, — поправила меня весьма высокомерная дама. — Мы актеры второго плана».

После этого я снималась в фильмах «Отель “Вавилон”», «Жители Ист-Энда» и «Прах к праху». Я по-настоящему наслаждалась суетой на съемочной площадке, возможностью побыть рядом с такими знаменитостями, как Кили Хоуз, даже если я мелькала в кино только на заднем плане. «Так будет не всегда, — утешала я себя, — когда-нибудь камера будет направлена только на меня».

Я начала работать в очередном шоу на канале спутникового телевидения. Программа называлась «Выносливые и бесстрашные». Я и еще три девушки-модели путешествовали по паранормальным точкам Великобритании в роскошном автобусе «Виннебаго»[3], как команда настоящих охотников за привидениями.

Один эпизод снимали в Уэльсе, в замке, в котором, как предполагалось, водились привидения. С наступлением темноты мы со съемочной бригадой забрались внутрь в надежде заснять на пленку какую-нибудь активность потусторонних сил.

Что за чушь собачья! — думала я, бродя по тоннелям, которые якобы кишели привидениями убиенных младенцев. И вдруг меня накрыла волна невыносимой печали. Чувство было настолько сильным, практически осязаемым, что казалось, протяни руку — и коснешься этой волны. Я не видела никаких привидений и не знаю, что это было за чувство, но оно преследовало меня еще очень долго.

Через несколько месяцев, после того как было снято еще две серии, я покинула этот проект и снова истово занялась поисками работы. Я позировала в нижнем белье для фотоальбома «Дорогой Дейдры», приложения к газете «Сан», вела на канале спутникового телевидения программу под названием «Казино онлайн», забрасывала идеями телекомпании. Мои дни проходили в бесконечной борьбе, и впервые в жизни я начала сомневаться в своих силах.

Каждый отказ пробивал брешь в моем самомнении. Может, я делаю что-то не так? Может, я бездарна? Недостаточно хороша? Каждый раз, листая журналы, я видела моделей, которых встречала на съемках или показах. Казалось, все вокруг получают работу — все, кроме меня! Такое складывалось впечатление.

Меня окружали красивые люди. Раздираемая сомнениями, я еще серьезнее сосредоточилась на своей внешности. Часами занималась в спортзале, выискивала недостатки то в области живота, то в форме ягодиц. Раньше я знала, что привлекательна, и была благодарна природе. Но теперь, когда моя самооценка страдала, я совершенно помешалась на своей внешности. Если у меня вскакивал прыщ, я отказывалась выходить из дому. Если волосы не укладывались так, как мне хотелось, я дергалась и нервничала целый день. Чем глубже я погружалась в этот новый для меня мир, тем стремительнее моя уверенность в себе превращалась в тщеславие. Я была совершенно поглощена собой, но все эти яркие огни, блеск и роскошь настолько очаровали меня, что я не осознавала этого.

Четыре раза в неделю мы с соседками по квартире отправлялись «покорять город». Перед выходом часами наводили красоту: красили ногти, приклеивали искусственные ресницы, завивали локоны, при этом попивая водку с содовой. Затем надевали свои самые крутые наряды из «Топшопа» и ехали в какой-нибудь модный ночной клуб — в «Чайнавайт», «Мовиду» или «Пангею». Благодаря модельному агентству, с которым мы сотрудничали, нас вносили в списки гостей. Владельцам клубов нравилось, когда в их заведениях было множество красивых девушек. И под завистливыми взглядами томящихся в очереди людей мы гордо проплывали в клуб, как настоящие знаменитости. А внутри был истинный рай для тщеславного позера: сюда приходили не столько повеселиться, сколько показать себя и завязать полезные знакомства.

Однажды мы сидели в клубе «Чайнавайт».

— Смотри, это Фрэнк Лэмпард и Эшли Коул! — взволнованно завопила Таня, моя соседка по квартире, указывая на футболистов «Челси».

— Ну и что? — пожала я плечами. В подобных заведениях всегда было полно знаменитых парней и девушек, которые мечтали с ними переспать. Но мне не хотелось прокладывать свой путь наверх через чьи-то постели. Я хотела добиться успеха самостоятельно, своим трудом и способностями.



Я полностью отдавалась работе, поэтому у меня не хватало времени на личную жизнь. Но иногда я ходила на свидания. Моя карьера по-прежнему была для меня на первом месте, и я не собиралась в ближайшее время выходить замуж. И все же, какая девушка не хочет влюбиться?

Я пользовалась сумасшедшим успехом у мужчин — даже большим, чем раньше. Каждый раз, когда я выходила из дому, они пытались познакомиться со мной. Мужчины свистели мне вслед, цеплялись прямо на улице, приглашали на свидания, старались угостить в баре. Фотографы присылали мне цветы, парни узнавали через друзей мой номер телефона. Если я соглашалась с ними встретиться, они водили меня в модные японские рестораны в Мейфере или крутые винные погребки в Уэст-Энде. Но почти всегда это были парни одного и того же типа — сладкоречивые мерзавцы, которым нужна была красивая подружка, чтобы похвастаться перед друзьями, куколка, которая будет хорошо смотреться рядом с ними.

Однажды подруга уговорила меня пойти на свидание вслепую с одним богатеньким застройщиком. Он настаивал на том, что мы должны встретиться возле его машины, а не в пабе. Странно! — подумала я. Но потом все поняла. У него был ярко-красный «Феррари», и парень просто хотел похвастаться. И это еще не самое худшее. Когда мы пили шампанское, — он настоял на том, чтобы угостить меня именно шампанским, — парень рассказывал мне, как во время реконструкции одного роскошного дома его рабочие наткнулись на чьи-то останки.

Меня так потрясла эта история, было ужасно жаль беднягу, умершего при загадочных обстоятельствах. Но еще больше меня потрясла реакция моего кавалера.

— И чего было умирать именно там? Теперь придется заниматься всей этой бумажной волокитой! И полетит к чертям весь график работ!

Я с недоверием уставилась на него. Ну что за спесивый эгоистичный сукин сын!

Чем чаще я ходила на свидания, тем сильнее отчаивалась. Неужели я никогда не найду человека, который мне действительно понравится? Искреннего, крепко стоящего на ногах, того, который полюбит меня не за красивое личико, а за мою суть, за то, какая я в душе. Все думали, что я могу выбирать лучших из лучших. Но моя внешность, казалось, привлекала не тот тип мужчин. Где же Мистер Совершенство, предназначенный только для меня? Наверное, в моем новом мире просто не было места хорошим парням.

В те редкие дни, когда мы с соседками проводили вечера дома, то сидели в гостиной перед компьютерами, прочесывая страницы Интернета в поисках работы, размещая фото и комментарии на Facebook или других социальных сайтах. Может, я была жутко наивна, но мне никогда не приходило в голову, что просьбы принять в «друзья» на своей странице могут представлять какую-нибудь опасность. Я никогда не принимала предложений от незнакомцев. Но, если люди имели отношение к моей работе или к моим знакомым, я с готовностью приглашала их в «друзья».

Однажды вечером, осенью 2007 года, я наткнулась на рекламное объявление о том, что «Джуелри Чэнел», новый канал спутникового телевидения, ищет ведущих. Я отправила свое резюме и спустя несколько дней уже ехала в Бирмингем на собеседование.

На следующий день, уже вернувшись в Лондон, я уныло бродила по магазинам в Ислингтоне, разглядывая наряды, которые были мне однозначно не по карману. Я заметно нервничала на собеседовании, поэтому была убеждена, что упустила свой шанс.

И тут зазвонил мобильный. Это была Сара, владелец производственной компании.

— Мы хотели бы, чтобы вы присоединились к нашей команде, Кэти, — сказала она.

Я завопила от радости, победно пританцовывая прямо посреди улицы. И конечно, купила новую курточку и платье, чтобы отметить это событие.

Студия располагалась в Бирмингеме, так что придется проводить четыре дня в неделю там. Но меня это не беспокоило. Впереди маячило очередное приключение, и я упаковывала чемоданы, предвкушая начало нового этапа в жизни.

В этом шоу было еще шесть ведущих, и, пока оно готовилось к запуску, запланированному через несколько месяцев, мы все жили в одном доме. Между репетициями и сбором материала мы попивали вино и знакомились. В ходе подготовки съездили в Бангкок, чтобы посмотреть, как делают ювелирные украшения. Мы гуляли по узким улочкам, вдоль которых стояли торговцы. То тут, то там в горшках дымились непонятные местные блюда. А я думала, как же мне повезло.

— Привет, красавица! — говорили мне тайские мужчины, и я счастливо улыбалась в ответ.

Вернувшись домой перед Рождеством, я поехала к маме и папе. Я уже сто лет к ним не наведывалась. И хотя Сьюзи иногда приезжала ко мне в гости, я была слишком занята своей новой жизнью, полной заманчивого блеска, и совсем не думала о родных.

Как только я ступила на порог родительского дома, мне ужасно захотелось вернуться в Лондон. К тому же родители постоянно укоряли меня за штрафы, которые по своей легкомысленности я получала за неправильную парковку и столь же легкомысленно игнорировала.

— Кейт, три штрафа за один месяц! Триста фунтов! — вздыхала мама, а я только возводила взгляд к потолку. — Ну нельзя же быть такой безответственной!

Уже через несколько дней я не выдержала.

— Оставьте меня в покое! — рявкнула я, хватая сумку. — Я еду в Лондон. — Они просто не знали, какой у меня напряженный график. Я была слишком занята, чтобы обращать внимание на какие-то там штрафы. Они просто не понимают!

С наступлением Нового 2008 года я выбросила из головы этот скандал и сказала себе, что это мой год. Год, когда я добьюсь успеха.

Однако через несколько дней позвонила Сара и сказала, что их компания увязла в каких-то судебных разбирательствах и не сможет запустить программу, в которой я должна была работать ведущей как минимум двенадцать месяцев.

Я чувствовала себя совершенно опустошенной. Но баланс моего счета в банке был настолько низким, что я просто не могла позволить себе сидеть и жаловаться на жизнь. Чтобы не унывать, я каждое утро убеждала себя, что придет и мой день. Я включала песню Кристины Милиан «I’m a Believer» и подпевала ей, сжимая в руке баллончик лака для волос, как микрофон. Вскоре я уже работала на другом интерактивном шоу, которое называлось «Fame TV». Зрители присылали клипы, как на YouTube. Кроме того, я подрабатывала на соревнованиях в боях без правил «Кейдж Рейдж». От меня требовалось немного: в перерывах между раундами ходить по рингу в коротких шортиках и обтягивающем топике. Но мы много путешествовали, останавливались в хороших отелях и даже выступали на арене Уэмбли. Люди в команде подобрались очень славные, и это была неплохая подработка.

Чтобы как-то заполнить свободное время, я решила заняться фитнесом. Под руководством персонального тренера я начала тренировки по тяжелой атлетике и боксу. Постепенно я стала сильнее и почувствовала себя уже не такой беззащитной. Хотя я всегда была осторожна — не ходила в одиночку по неблагополучным районам, не садилась в такси, если у водителя не было лицензии. Но в Лондоне невозможно все предусмотреть.

Если на меня кто-то нападет, теперь я смогу постоять за себя, — думала я, боксируя грушу. И тогда действительно в это верила.

Глава 3

Поклонник

Знаете, как начинает темнеть серебряный браслет? Или тускнеть сверкающий камень в колечке? В конце января 2008 года так же начала тускнеть моя гламурная, блестящая жизнь. Мне надоело жить, едва сводя концы с концами, не зная, откуда поступит следующий чек. Мне надоело молоть ерунду в телевизионных шоу, которые никто не смотрит. Меня мутило от бесконечных кастингов, череды отказов и положительных ответов. И в свойственной мне манере я решила: пора что-то со всем этим делать.

Нужно сворачивать карьеру модели и сосредоточиться на поисках лучшей работы на телевидении, говорила я себе, и моя решимость крепла с каждым мгновением. Может, даже надо пойти изучать журналистику или поработать за рубежом, чтобы резюме выглядело внушительнее.

Что до моей светской жизни, все эти вечеринки и посещения модных клубов тоже перестали меня волновать. Я стала задумываться, любят ли меня мои друзья за то, какая я есть, или за мою внешность и контакты в модельном бизнесе. А может, эта жизнь вовсе не такая содержательная и интересная, как мне казалось раньше? Было бы здорово, если бы у меня появился любимый человек, думала я. Человек, который не принадлежит этому кругу. С ним можно было бы ездить отдыхать, ходить в кино. И может, он ценил бы не красивое холеное личико, а мою душу, мою личность.

Однажды февральским вечером я удобно устроилась на диване и включила свой ноутбук. Просмотрев предложения о работе, мельком заглянула на Facebook и увидела, что мне пришло письмо от какого-то парня по имени Дэнни Линч.

Кто это? — подумала я, разглядывая его фото. Красивый парень смешанных кровей, синее кимоно, эффектная поза борца карате. Я не припоминала его лица, но у нас оказалось около тридцати общих друзей, в основном людей, знакомых мне по работе в «боях без правил». Может, я и его там встречала? Я не могла вспомнить, но это вполне возможно. Я долго не раздумывала и сразу включила его в список своих друзей — еще бы, такой красавчик! Я мельком взглянула на его страницу и заметила, что у него тоже много друзей. А когда прочитала его послание, и вовсе расплылась в улыбке. Он объяснил, что действительно занимался восточными единоборствами и даже был чемпионом по грэпплингу[4].

Я уже знала, что грэпплинг — это вид единоборства, и человеку нужна жесткая самодисциплина и твердая воля, чтобы добиться титула чемпиона. Возможно, спортсмен вроде этого парня окажется более интересным и надежным, чем ребята, которых я встречала прежде. Я быстро набрала ответ — просто поздоровалась. И на протяжении следующих нескольких недель мы обменивались посланиями.

Дэнни интересовался моей работой, осыпал меня комплиментами: и выгляжу я роскошно, и лицо у меня красивое. Конечно, мне это льстило. Он оставлял милые комментарии под моими фото в альбоме, отмечал особенно эффектные кадры.

Заинтригованная, я послала ему сообщение: «Ты придешь смотреть бои в Рединге на этих выходных? Я там буду. Было бы здорово встретиться».

Выйдя на ринг в то воскресенье в своих белых шортиках и крошечном топе, я сразу заметила Дэнни. Он сидел за одним из столиков у ринга — их обычно резервировали для VIP-гостей. По окончании шоу я направилась в фойе, очень скоро там появился и он. Я услышала, как кто-то зовет меня по имени, обернулась — это был Дэнни.

У меня перехватило дыхание. Он такой красивый! Выше метра восьмидесяти, хорошо сложен, одет в стильный свитер от «Дольче и Габанна» и дорогие джинсы. Я улыбнулась.

— Ну как, тебе понравились бои? — спросила я.

Мы разговорились. У меня горели щеки, когда Дэнни, смущенно запинаясь, говорил мне один комплимент за другим. Как это мило!

Мне хотелось еще поболтать с ним. Но я знала, что нужно возвращаться на рабочее место.

— Слушай, у меня будут неприятности, если организаторы заметят, что я болтаю с парнем. Но, когда тут все закончится, мы пойдем выпить. Я могу внести тебя в список гостей в том баре, куда мы пойдем, хочешь? — предложила я.

Он согласился и вышел, широко улыбаясь.

Мы попали в бар только часа через полтора, потому что были заняты — нужно было переодеться и собрать все вещи. Может, ему надоело ждать? — думала я, оглядываясь.

Но он сидел у стойки бара, и, когда увидел меня, на его лице промелькнуло облегчение. Потягивая пиво, Дэнни рассказал мне, что ему двадцать восемь лет и что живет он в Хаммерсмите. Мы проболтали около часа. Потом я взглянула на часы и соскользнула со стула.

— Мне пора, — сообщила я, схватила сумку и упорхнула. Мы договорились, что еще поговорим на Facebook.

Застенчивый и неуклюжий, Дэнни не был самым восхитительным парнем из тех, кого я когда-либо встречала. И хотя он понравился мне, голову я не теряла, при этом не видя ничего плохого в том, чтобы продолжить знакомство. Можно даже сходить с ним на свидание — посмотрим, что из этого выйдет. Он показался мне искренним, благоразумным, внимательным, слушал меня, вместо того чтобы говорить только о себе любимом, как некоторые. Он очень отличался от тех хвастливых парней, которых я обычно привлекала, и мне это нравилось.

На следующее утро я заглянула на свою страницу и увидела, что он прислал мне сообщение с номером своего мобильного. Поздно ночью.

Господи! Да он запал на меня! — с улыбкой подумала я.

Мы стали болтать каждый день и скоро заметно сблизились. Дэнни рассказал, что он не только профессиональный борец. Он также изучает компьютерные технологии в колледже и имеет какую-то недвижимость в Кенте и Манчестере. Это произвело на меня впечатление — у этого парня есть голова на плечах. И он такой же целеустремленный и амбициозный, как и я. Это еще больше привлекало. И когда он пригласил меня на свидание, я с радостью согласилась. Я предложила пойти в «Камеди Клаб» на Лестер-сквер — будет весело, можно расслабиться и не придется выдумывать темы для разговора.

Мы договорились встретиться у входа в восемь вечера. Пока я готовилась к выходу и ехала на метро в центр Лондона, у меня желудок сводило от волнения.

Я прождала его полчаса. Наконец он появился, взволнованный, запыхавшийся, и торопливо объяснил, что просто заблудился.

Странно, — подумала я, — какой же лондонец не знает, где находится Лестерквер? Но тут же забыла обо всем на свете — когда мы входили в клуб, он обнял меня за плечи. Краем глаза я заметила, как он застенчиво улыбнулся, похвалив мой наряд.

— Спасибо. — Я осмотрела свои узкие джинсы и шелковый топ. — Ты тоже неплохо выглядишь.

Мы только успели занять свои места, как на сцену вышел первый комик. Дэнни постоянно обнимал меня. Мне показалось, что он немного торопится. Это ведь наше первое свидание, а он ведет себя так, будто мы уже настоящая пара влюбленных.

— Расскажу вам о своей теще… — начал комик на площадке перед нами. И вдруг я боковым зрением заметила, что Дэнни уставился не на сцену, а на меня. В чем дело? У меня что, к щеке что-то прилипло?

В антракте я встала, чтобы сходить в туалет. Дэнни тоже встал и настоял на том, чтобы проводить меня. Он ждал у двери, пока я не выйду оттуда. Это показалось мне несколько старомодным, но галантным, и я улыбнулась ему, когда мы снова заняли свои места. После представления мы решили заглянуть в бар «Джуэл» на Пикадилли. Дэнни снова рассказывал мне о своей спортивной карьере, о том, как выступал с боями по всей Британии. Я хвасталась своими успехами в модельном бизнесе и на телевидении. Около половины двенадцатого я собралась уходить, чтобы успеть на последнюю электричку в метро.

— Все было просто здорово, — сказала я, когда мы прощались у входа в метро. Последовал долгий поцелуй. Звезды перед глазами не вспыхнули, но было очень приятно.

Дэнни казался разочарованным из-за того, что все так быстро закончилось, и попытался меня удержать.

— У меня завтра кастинг, но мы можем пересечься после него, — ответила я с улыбкой, проходя через турникет метро. Ух ты! Он и правда не на шутку увлекся! — думала я с радостью, пока поезд со свистом несся в сторону Голдерз-Грин.

Как только я вышла из метро, тотчас получила от него сообщение: он писал, что все время думает обо мне. Похоже, мне попался стоящий экземпляр — Дэнни сексуальный, успешный, искренний и, кажется, не пытается играть со мной ни в какие игры. Совсем другое дело!

Мы встретились следующим вечером, вместе обедали, и Дэнни был, как всегда, очень внимателен. Он постоянно повторял, что счастлив снова видеть меня.

Он был щедр — настоял, что за все платит сам. У него в бумажнике оказалась толстая пачка денег. А на руке я заметила весьма недешевые часы фирмы «Картье». Да и туфли стоили никак не меньше четырехсот фунтов. Он казался человеком обеспеченным. Но, когда мы впервые пришли к нему, я была немного удивлена. Маленькая муниципальная квартирка в западной части Лондона. Там же жили его мама с братом. Мне не было дела до того, что его дом — не шикарные апартаменты в престижном районе. Но тем не менее это сильно отличалось от всего, что он мне рассказывал.

Дэнни объяснил, что живет здесь временно, потому что рядом спортзал, в котором он тренируется. Но я поверила ему не до конца. Может, он вовсе и не успешен и просто выдумал все это? Но мне не хотелось показаться чванливой вертихвосткой. Я встречала таких девушек среди моделей. Их интересовали только деньги. Даже если он не такой богатый, каким хотел казаться, это ничего не меняет. Он все равно остается славным парнем. В конце концов, кто я такая, чтобы его судить?

Всю первую неделю после нашей встречи мы вместе обедали, ходили, взявшись за руки, по магазинам, ели у меня дома какие-то китайские салаты, которые покупали в соседнем ресторанчике навынос. Дэнни никогда не рвался ходить по клубам. И, когда мы сидели на диване, жуя рагу по-китайски, я вдруг подумала, что мне давно этого не хватало. Сидеть дома, в обнимку с человеком, который тебя ценит, любит и позволяет чувствовать себя самой красивой и желанной женщиной на свете.

Мы с Дэнни постоянно общались. Он посылал мне бесконечное количество сообщений, электронных писем, часто звонил на мобильный. Если я была на работе и мы не могли встретиться, он беспрерывно названивал, спрашивая, где я и во что одета. Он, казалось, никак не мог поверить, что мы вместе.

Это было немного чересчур. Но он мне очень нравился, и от его внимания у меня голова шла кругом. Каждый раз, видя наше отражение в витрине магазина, он восторженно улыбался и замечал, что мы прекрасно смотримся вместе. И даже попросил поставить автограф на моей фотографии, чтобы он мог повесить ее над своей кроватью.

Его, казалось, восхищала моя карьера. Каждый раз, когда я рассказывала о новой работе, которую получала, он раздувался от гордости.

— Это новое реалити-шоу, которое называется «Красотки за стеклом». Множество моделей поселятся в тайном месте, и зрители будут голосовать за них каждую неделю. Это может быть отличным шансом для меня, — взволнованно объясняла я.

Дэнни улыбнулся и обнял меня. Я заметила, как гордо он выпятил грудь.

Он рассказывал мне, что его отец был знаменитым борцом, но родители развелись и у Дэнни было трудное детство. Сердце мое сжималось от жалости. У меня самой было такое замечательное детство! Но я знала, что далеко не всем так повезло. Потом он рассказал, что недавно в результате несчастного случая на стройплощадке погиб его близкий друг.

— Бедный ты мой! — Я обняла его и прижалась к широкой мускулистой груди. Мне хотелось заботиться о нем, защитить от боли.

Однажды Дэнни взял меня в спортзал, где проходили его тренировки. Я взобралась на велотренажер и завертела педали. И вдруг заметила, что он неотрывно смотрит на меня, вместо того чтобы поднимать тяжести. Когда какой-нибудь другой парень бросал на меня взгляд, лицо Дэнни мрачнело и становилось подозрительным. Словно он думал, что я прямо сейчас, на его глазах, начну с кем-нибудь целоваться.

Надеюсь, это не превратится в синдром ревнивого поклонника, — думала я, когда он подошел ко мне и попытался поцеловать.

— Ты что! — Я, словно в шутку, оттолкнула его. — Здесь неподходящее место!

Он будто хотел доказать другим парням, что я принадлежу ему.

В наши первые совместные выходные, когда я подвозила его на своей машине, он вручил мне маленького плюшевого мишку и красную розу. Я улыбнулась и поблагодарила его. Вдруг он повернулся ко мне и сказал, что любит меня.

— Ой, спасибо! — засмеялась я, стараясь сгладить неловкость ситуации. Мы ведь едва знали друг друга! Дэнни еще не был знаком ни с моей семьей, ни с моими друзьями — и уже признается в любви. Это было несколько преждевременно, и мне стало как-то не по себе. Я задумалась: что из того, что он мне рассказывал, — правда? В его спальне не было ни кубков за победы в соревнованиях, ни учебников по компьютерным технологиям. У него, по-моему, слишком много свободного времени, раз он так часто звонит мне или пишет столько электронных писем. Это казалось странным — разве он не был застройщиком, студентом, чемпионом по восточным единоборствам? Похоже, он просто просиживает весь день дома у компьютера. Может, он все-таки приврал, чтобы произвести на меня впечатление? И естественно, когда Дэнни предложил мне жить вместе, я запаниковала.

В нашем доме проживала куча народу, поэтому мы с соседками договорились никогда не оставлять парней на ночь. Это дало Дэнни повод предложить снять для нас двоих другую квартиру. А ведь мы знали друг друга всего двенадцать дней.

Он все продумал, объяснил, что мы оформим квартиру на меня, но оплату ренты он возьмет на себя. Он живописал мне наше любовное гнездышко, где мы сможем быть только вдвоем, где можно будет отгородиться от остального мира. Он хотел, чтобы я принадлежала только ему одному.

— Нет, Дэнни, — мягко возразила я. — Я ценю свою независимость. И мне нравится жить со своими друзьями.

Позже, анализируя его поведение, я списала все на пылкую влюбленность. Мы и правда были рады, что встретили друг друга, и он просто потерял чувство реальности. Из нас двоих я была более здравомыслящей, но его романтичности с лихвой хватало на обоих!

Пролетела вторая неделя нашего стремительного романа. Мои сомнения окрепли. Однажды вечером я пошла в гей-клуб в Сохо, где работала Таня, моя соседка по квартире. Вдруг позвонил Дэнни. Я сказала, что если он хочет, то может прийти встретить нас, и Дэнни с радостью согласился. Но, войдя в дверь, мой парень тотчас же раздраженно нахмурился. Когда он осознал, что это гей-клуб, его охватила настоящая ярость. И он ясно дал понять, что не хочет здесь оставаться.

Я потянула его за собой, вынудив сесть рядом с собой у стойки бара.

— Даже если тут полно геев, это не значит, что они все на тебя накинутся. Брось, Дэнни, выпей, расслабься.

Но уговорить его было нереально. Он вскочил со стула и вылетел из бара. Я всегда терпеть не могла всякие ссоры и выяснения отношений, поэтому вышла следом, чтобы успокоить его.

Как только Дэнни понял, что все идет именно так, как хотелось ему, он снова стал таким же милым, как всегда. Мне это не понравилось. В глубине души я задавала себе вопрос, хочу ли быть рядом с таким человеком. У меня было много друзей среди геев, и я ненавидела всякие предрассудки. Но у Дэнни были и хорошие стороны. Он был таким милым, великодушным, щедрым на комплименты, не таким, как те пустышки, которых я встречала раньше.

Через несколько дней я зашла к нему домой после смены на шоу «Fame TV». Пока Дэнни занимался чем-то у себя в спальне, я сидела в гостиной и разговаривала с его матерью о моей работе на телевидении. Она сказала, что я должна быть осторожна, потому что вокруг полно психов.

В этот момент зашел Дэнни, и, услышав ее последнюю фразу, тут же взвился и велел ей не лезть не в свое дело. Потом, как ни в чем не бывало, повел меня в свою спальню и там опять вскипел, вопя, что готов сбросить родительницу с балкона. Я молча кивала в ответ. Что это с ним? Может, всему виной трудное детство? Он рос без отца, в неблагополучном районе, так что ему наверняка приходилось туго — неудивительно, что он зол на весь мир. Или эта тирада вырвалась у него в запале?

Может, мне нужно ему помочь, вместо того чтобы списывать его со счетов? — подумала я.

Успокоившись немного, Дэнни предложил снять номер в отеле на одну ночь, чтобы побыть наедине.

— Да, может быть, — все же сомневаясь, согласилась я. Но мне не хотелось заставлять его напрасно тратиться — учитывая, что я еще не была в нем уверена.

Когда мы отправились по магазинам, его вспыльчивость и необузданный нрав снова проявились в полной мере. Мы бродили по торговому центру и остановились купить пончиков с кремом.

— Мне, пожалуйста, с шоколадным, — сказала я с улыбкой пожилому продавцу.

— Держи, дорогуша, — ответил тот, протягивая мне пакет.

И тут Дэнни взорвался. Он побагровел от бешенства: кто-то чужой посмел назвать меня дорогой!

Мы с продавцом открыли рты от изумления. Я извинилась перед стариком и за руку утащила Дэнни от прилавка.

— Что все это значит? — потрясенно спросила я. Он тут же успокоился и извинился. Потом со смущенной улыбкой обнял меня и сказал, что никак не может поверить, что ему так повезло быть со мной.

Терпению моему пришел конец. Конечно, Дэнни романтичный, заботливый, но при этом невероятно ревнивый. К тому же меня начали утомлять его постоянные сообщения, электронные письма и телефонные звонки. Однажды, придя домой, я обнаружила, что в течение нескольких часов он прислал мне тридцать семь сообщений! Я с недоуменным смехом рассказала об этом своим соседкам.

— Он становится слишком навязчивым, — заметила Таня.

— Да, он больше похож на свихнувшегося фаната, чем на влюбленного. Это начинает меня напрягать.

К этому моменту я узнала, что получила место в шоу «Красотки за стеклом». Это значит, что меня не будет как минимум неделю. И я начала подумывать, что по возвращении нужно будет расстаться с Дэнни. Посмотрю, как все пойдет в течение следующих нескольких дней, и потом решу. Жизнь дает столько возможностей, передо мной открыты все пути. Но мне начинало казаться, что Дэнни в моей жизни места не будет.

Как же я ошибалась!

Глава 4

Кошмар начинается

Следующие несколько дней мы с Дэнни по-прежнему общались по Интернету. И несмотря на все мои сомнения, когда он пригласил меня на обед к себе домой, я согласилась. Я рискнула пойти, рассудив, что это поможет мне принять решение о наших дальнейших отношениях. Дэнни был в прекрасном настроении, мы с удовольствием съели жаркое, которое приготовила его мама. Потом сидели у него в спальне и смотрели какой-то криминальный фильм на DVD.

— Тебе нравится настоящее мужское кино, — заметила я, просматривая его коллекцию дисков. В основном там были боевики с восточными единоборствами и гангстерские фильмы, полные крови и насилия. Меня это не удивило и не насторожило. Многие парни любят такие фильмы, правда? Уютно свернувшись калачиком на его кровати, я подумала о том, что мне больше всего нравилось в Дэнни. Он любил проводить вечера дома, наедине со мной. И не пытался производить на меня впечатление, накачивая шампанским в дорогих лондонских клубах. Может быть, у наших отношений все-таки есть будущее…

Вскоре мы решили пройтись по магазинам в Хаммерсмите. В одном из дорогих бутиков Дэнни настоял на том, что купит мне джинсы фирмы «7 for all Mankind», на которые я уже давно с вожделением поглядывала. Они стоили сто восемьдесят фунтов.

— Нет, они слишком дорогие, — запротестовала я, но он и слушать не стал. Достал свой пухлый бумажник и расплатился наличными. Потом протянул мне пластиковый пакет с подарком.

— Спасибо тебе огромное! — сказала я, и, взявшись за руки, мы побрели дальше по торговому центру.

В обувном магазине Дэнни понравились кроссовки, и он решил купить нам одинаковые. Я рассмеялась и сказала ему, чтобы он не глупил. Но он остался непреклонен. Продавец принес и поставил на прилавок две пары подходящих размеров. Вдруг Дэнни заметил небольшую царапину на одном из кроссовков. В мгновение ока он не на шутку взбесился.

На сей раз Дэнни решил, что продавец пытается поиздеваться над ним в моем присутствии. Он стал орать, ругая парня на чем свет стоит. Я покраснела как рак. На нас уставились все, кто был рядом.

— Простите, пожалуйста, — пролепетала я, когда Дэнни крутнулся на каблуках и выскочил из магазина.

Я догнала его и спросила, что случилось. Лицо Дэнни было перекошено от бешенства. Он сказал, чтобы я не касалась этой темы, и я поняла, что лучше не спорить. Но почему он разозлился из-за такой мелочи? Мне не хотелось на него давить, поэтому, пока мы шли в парикмахерскую (он заранее записался на стрижку), я ничего не говорила.

Когда мы пришли, парикмахер сказал, чтобы мы немного подождали, — ему нужно закончить работу с предыдущим клиентом. И снова, как полчаса назад, Дэнни взбеленился.

Он опять начал кричать, как в обувном магазине, в гневе оттого, что его заставляют ждать. Вел себя, как разбалованный ребенок. Поэтому, когда он выскочил из парикмахерской, я не пошла следом, а села на диванчик у двери и стала терпеливо ждать, когда он вернется. Через несколько минут зазвонил телефон. Это был Дэнни. Он спрашивал, почему я не последовала за ним.

— Успокойся и приходи стричься, — сказала я ему, и он вернулся в парикмахерскую.

Пока мастер стриг Дэнни, я «мучила» клавиши телефона, обмениваясь сообщениями с девчонками. Стоило только моему телефону пикнуть, Дэнни спрашивал меня, от кого SMS. Ну что за собственник! Я сказала, что это просто подружки, но он настоял, чтобы я подошла и села в соседнее кресло.

Потом, к моему несказанному смущению, он вдруг стал хвастаться перед парикмахером, рассказывая ему о том, что я модель и ведущая на телевидении. Мастеру совершенно очевидно не было до этого никакого дела, но Дэнни это не останавливало. Он с гордостью перечислял все шоу, в которых я принимала участие.

У меня сердце упало. Неужели он такой, как все? И ему тоже нужна просто красивая девушка, чтобы другие завидовали?

Мы направились в бар по соседству, и я подумала, что с этим парнем нужно расстаться. Ведет он себя просто отвратительно. Я поняла, что слишком многое ему прощала, и решила, что, пожалуй, не нужно с ним больше встречаться. Через несколько дней я поеду на съемки «Красоток за стеклом», а после все как-то утрясется. В конце концов, мы с Дэнни встречаемся только две недели. Едва ли это можно назвать любовью всей жизни. Я проведу с ним конец дня, как и планировали, и хватит с него.

Дэнни предложил снять комнату в отеле на ночь. Тогда, как убеждал меня мой спутник, я могу выпить за обедом — ведь мне не придется возвращаться домой на машине. И потом это будет удобно, потому что завтра утром я записана в салон-парикмахерскую «Ли Стаффорд». Кроме того, к Дэнни, казалось, вернулось его обычное хорошее настроение. Так почему бы и нет?

Мы закинули свои пакеты в номер и пошли в итальянский ресторанчик неподалеку. За обедом Дэнни смеялся, шутил. И даже предложил поехать отдыхать вместе.

— Может быть, — улыбнулась я, хотя уже была твердо уверена, что этого никогда не произойдет. Официант принес нам бесплатный кофе и наш счет, а после мы отправились обратно в отель.

Вечер прошел хорошо, но, когда мы вошли в гостиничный лифт, моя счастливая улыбка будто испарилась. Дэнни посмотрел на наше отражение в зеркале и вдруг сердито проворчал:

— А в жизни ты не такая уж и красавица…

Я была потрясена и невольно повернулась к нему спиной. Дэнни пытался меня унизить, решила я, чтобы свалить на меня вину за собственную ревность и неуверенность в себе. Но мне надоели все эти ребяческие выходки. За годы своей модельной карьеры я достаточно натерпелась от других девушек из этого бизнеса. И не собираюсь выслушивать такое от человека, который клялся мне в любви.

Когда мы пришли в номер, щеки мои запылали еще сильнее. Несмотря на только что брошенную фразу, Дэнни решил, что может заняться со мной сексом. Я оттолкнула его и прямо дала понять, что не хочу с ним спать.

Вот тут-то все и началось.

Лицо его налилось кровью от бешенства, и он начал грубо обвинять меня в том, что я больше не хочу иметь с ним дело. Он разразился гневной тирадой, «вешая» на меня все смертные грехи. Перекошенное от ярости лицо, выпученные глаза…

Он был так близко, что я чувствовала на щеке его горячее дыхание. Он рычал что-то сквозь сцепленные зубы и был похож на дикое животное.

Что же мне делать? — запаниковала я, отчаянно пытаясь придумать, как его успокоить. В голову ничего не приходило. Я задела его самолюбие, и ничто не могло остановить его ярость. Он толкнул меня и всем телом навалился, прижимая к запертой двери. Я стукнулась головой об угол таблички с надписью «пожарный выход». Меня охватил ужас. И вдруг все перед глазами потемнело, и я рухнула на пол.

Что это за звуки? — я услышала чей-то сердитый голос. Кто-то кричал, но как-то приглушенно, словно издалека. Что происходит? — подумала я и с трудом открыла глаза. Но я по-прежнему не могла сфокусировать взгляд. Потом узнала Дэнни, нависающего надо мной. В груди у меня все оцепенело от ужаса, когда я осознала, что произошло.

Человек, которого я считала своим поклонником, только что напал на меня.

Сквозь туман я инстинктивно подняла руку и ощупала затылок. Кровь. Она толчками лилась из раны, как теплая вода из садового шланга. Сердце было готово выскочить из груди, когда я поднесла руку к глазам. Она была испачкана густой темной кровью, словно я макнула ладонь в банку с краской.

— Мне нужно в больницу, — истерически всхлипнула я, но Дэнни велел мне прекратить плакать.

Я с трудом могла поверить, что все это происходит на самом деле. Меня тошнило от одной мысли, что Дэнни может сделать дальше. Что это за человек? И на что он способен?

В голове шумело, мне было трудно сосредоточиться. Ноги и руки налились свинцовой тяжестью. Я старалась оставаться спокойной. Он меня отпустит, — повторяла я себе. — Еще минута — и он успокоится. Не паникуй, Кэти, все будет в порядке.

Я дрожала как осиновый лист. Мгновения казались бесконечностью. Я вздрогнула, почувствовав, как кровь из рассеченной раны на затылке капает мне на спину. Кап-кап-кап. Я затаила дыхание, стараясь не обращать внимания на залитые кровью волосы. Нужно быстро что-то придумать.

Я должна как-то договориться с ним, — смутно мелькнуло в сознании. — Как бы его убедить? Мне нужно в больницу.

Но не успела я ничего придумать, как он швырнул меня на кровать. Кровь в жилах застыла. Я поняла, что последует за этим.

О нет! — взорвалось в голове. — Он не станет… — Но вид его разгоряченного похотью тела говорил об обратном. Так и есть: Дэнни собирался изнасиловать меня.

— Нет, пожалуйста, нет! Только не это! — взмолилась я, расплакавшись. Как он может сотворить со мной такое? Он ведь и так уже ранил меня.

Но Дэнни игнорировал мои мольбы, всей тяжестью наваливаясь сверху. Крик рвался из горла.

Пожалуйста, не нужно! Остановись! — кричало все внутри, но мне никак не удавалось протолкнуть слова наружу. Я могла только попытаться успокоиться. Не может же он не понимать, что все это неправильно! Ну осталось же в нем хоть что-то человеческое под этой толщей злобы и жестокости! Как же я ошибалась…

Дэнни насиловал меня. Казалось, этой пытке не будет конца — как ночному кошмару, когда ты никак не можешь проснуться. Крики, похоже, не производили на него никакого впечатления — я по-прежнему не могла пошевелиться. Я была полностью в его власти, как в капкане. И могла только постараться отрешиться от происходящего. Время словно остановилось для меня. Я лишь молилась, чтобы все это скорее кончилось.

Я не отрываясь смотрела на дверь, о которую Дэнни разбил мне голову. Почему никто не идет мне на помощь? Где они все?

Дэнни продолжал, я чувствовала, как кровь сочится из раны на голове. Тупая боль пульсировала в каждой клеточке тела. Горло сжимал страх, грудь сотрясали рыдания.

Что мне делать? Почему он не останавливается? Я лихорадочно оглядывала комнату расширенными от ужаса глазами. Дверь слишком далеко. Даже если я смогу выбраться из-под него, я все равно не успею до нее добежать. Потом я заметила на тумбочке у кровати телефон. Но до него тоже не дотянуться. А мой мобильный Дэнни разбил еще раньше.

В какой-то момент я ясно осознала, что мне просто не спастись. Дэнни не собирается останавливаться. Он не слезет с меня и не станет извиняться. Что бы я ни сказала и что бы ни предприняла.

Когда же это закончится? Когда я смогу освободиться? Когда? Когда? — больше я ни о чем не могла думать. Я лежала на одеяле, запачканном кровью, совершенно беспомощная, а Дэнни все пыхтел и сопел надо мной.

А что, если Дэнни не отпустит меня после этого? — появилась вдруг леденящая догадка. — Что, если он убьет меня? Задушит или забьет до смерти? Обрывки мыслей беспорядочно метались в голове, меня охватил животный ужас.

О Боже! Он убьет меня! — запаниковала я. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, сейчас разорвется. Волна адреналина захлестнула все тело. Я никогда больше не увижу своих друзей, родных. Кто-нибудь обнаружит меня мертвой, голой, в луже крови. И все узнают, как я умерла — униженная, раздавленная ужасом.

Я не хочу умирать! — выло все внутри. Вдруг появилось еще что-то, какое-то ощущение просочилось в мой обезумевший мозг… Тишина. Дэнни вдруг замер.

Я лежала, парализованная ужасом. Он слез с меня. Потом как-то странно, словно крадучись, пересек комнату. Я во все глаза смотрела на него, пытаясь осознать, что он только что совершил. Избил и изнасиловал меня. Но почему?

Так, значит, вот какой он на самом деле? Застенчивый, надежный, милый парень, который говорил, что у меня самое прекрасное лицо на свете, — это только маска. И теперь она сорвана. Дэнни — опасный тип, непредсказуемый, способный абсолютно на любое преступление.

Убедившись, что он пока не собирается снова на меня накинуться, я попыталась встать, но тело не слушалось, и я снова рухнула на кровать. Наконец мне удалось сползти, и на трясущихся ногах я прошла мимо него по направлению к ванной. В какой-то момент я оглянулась на входную дверь. Но какой смысл пытаться убежать? Я едва могла держаться на ногах. И если сделаю хоть шаг в направлении двери, Дэнни набросится на меня. И тогда точно убьет.

Доковыляв до ванной, я уставилась на отражение в зеркале. Кто эта девушка? Кровь на ее лице потемнела и засохла. Макияж размазан, волосы торчат во все стороны. Она была мне противна.

Ощущение такое, что я вся испачкалась в отвратительной грязи и мне уже никогда не суждено отмыться. Мне хотелось смыть со своего истерзанного тела следы насильника. Но тут дверь с силой распахнулась и Дэнни ворвался в ванную. Увидев, что я стараюсь отмыться, он снова впал в ярость, стал на меня кричать, поливая самыми грязными ругательствами.

Нервы мои не выдержали, и я разрыдалась. Чем все это кончится? Смогу ли я выбраться отсюда живой? Дэнни совсем остервенел. Он угрожал, что убьет и меня, и всю мою семью, если я расскажу кому-нибудь, что произошло. Он бесновался, как одержимый.

С каждой угрозой меня все больше охватывала паника, живот скрутило от ужаса. Казалось, меня сейчас стошнит. Я не могла шевельнуть даже пальцем и едва дышала. Такого не может быть в реальной жизни! Только не со мной! Я заперта в одной комнате с бешеным маньяком! И если даже мне удастся убежать, Дэнни знает, где я живу, где работаю… Мне от него не спрятаться. Никогда!

Схватив одноразовое лезвие с полочки над раковиной, Дэнни сорвал с него упаковку и поднес его к моему лицу. Я застыла.

Он же мне лицо порежет на полоски! Мною овладел животный страх. Кожа покрылась мурашками. Лезвие сверкнуло в холодном свете ванной. Он уже раздавил меня, унизил, поиздевался над моим телом. Но это я смогу как-то скрыть. А если он изуродует мне лицо, моя жизнь кончится. Моя карьера будет разрушена, и я до конца дней буду видеть в зеркале то, что он со мной сделал. Обхватив себя руками, я молча молилась: Пожалуйста, только не лицо!

Глава 5

Жизнь в страхе

Я затаила дыхание, ожидая, что прямо сейчас лезвие разрежет мою щеку, как нож масло. Неужели Дэнни готов изуродовать лицо, которое, по его горячим заверениям, он так любит? Тогда вся моя карьера, все, ради чего я так упорно работала, рухнет в один миг. Эти секунды показались мне часами. Потом он отвернулся, швырнул бритву в раковину и вышел.

Как только за ним закрылась дверь, я схватила лезвие и попыталась спрятать его под кучей полотенец.

«Нет, так не годится. Он найдет. Куда же спрятать? Нужно от него избавиться. Думай, Кэти. Думай!»

Внезапно меня осенило — это в моем-то полубессознательном состоянии! Я швырнула лезвие в унитаз и спустила воду. Оно исчезло в водовороте, и я чуть не вскрикнула от облегчения. Но победа была мимолетной. Услышав шум воды, Дэнни снова ворвался в ванную.

Слезы душили меня, но я старалась не расплакаться, потому что знала, это еще больше разозлит моего мучителя.

За что он так со мной? Чем я заслужила такое? — думала я, и душа моя разрывалась на части. Избитая, истекающая кровью, изнасилованная, униженная — я не знала, что еще мне придется вытерпеть.

Дэнни небрежно бросил, что он и раньше такое делал, и меня чуть не стошнило от ужаса. Чем все это кончится?

Вдруг я заметила, что он обшаривает взглядом спальню. Я покрылась холодным потом, когда Дэнни спросил, где мой ремень. Перед мысленным взором на мгновение предстала чудовищная картина: он избивает меня ремнем.

— Нет, пожалуйста, нет! — завизжала я. Не обращая внимания на крики, он вытащил кожаный ремень из моих джинсов. Только вместо того, чтобы избить меня, он подошел к двери, перекинул его через металлическую скобу над ней и застегнул. Ремень повис петлей. Окаменев, я наблюдала, как он схватил стул, стоявший у письменного стола, и поставил его под петлей.

Потом холодным, безжизненным голосом он велел мне встать на стул. Меня снова захлестнула волна адреналина. Я поняла, что он собирается сделать. И если я хочу пережить эту ночь и выбраться из этой комнаты живой, то должна отговорить его от задуманного. Я должна бороться за жизнь.

— Не надо этого делать, Дэнни, — как можно более спокойно сказала я. — Я ничего не скажу полиции, обещаю. — И я не лгала. Я не собиралась сообщать в полицию. Он угрожал, что убьет меня, мою семью и моих друзей, если я это сделаю. Он уже изнасиловал меня, и я знала, что он и правда способен на самое страшное.

Дэнни замер. Он обдумывал мои слова, я была в этом уверена. Но потом покачал головой и снова велел мне забраться на стул.

— Ну, Дэнни, прошу тебя! — лепетала я.

Он пропустил мимо ушей мои мольбы и выдвинул ультиматум: либо я забираюсь на стул, либо останусь в комнате наедине с его трупом. Кровь застыла у меня в жилах.

— Не нужно, — дрожащим голосом повторила я, стараясь задобрить его и успокоить.

За окнами светало. Первые косые лучи солнца заглянули в комнату, и ярость Дэнни стала понемногу стихать. В моей душе затеплилась надежда. Я не хочу погибнуть от руки этого монстра.

Я все говорила, говорила, обещая, что никому не скажу, клялась, что уже простила его, обещала, что все будет хорошо, — что угодно, лишь бы спастись.

— Скоро придут горничные, — заметила я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали спокойно и буднично. Я пыталась убедить его, что не стоит встречаться с обслугой, учитывая, в каком состоянии остается номер после нашего пребывания.

Постепенно ситуация менялась. Думаю, он начал понимать, что не сможет удерживать меня в комнате, — все равно кто-нибудь нас найдет. Поэтому он решил, что нам следует уйти.

Я представила себе лица друзей, мамы с папой, свою комнату. Нужно быть сильной. Еще чуть-чуть — и я окажусь на свободе! Я почти на автопилоте приняла душ и оделась. Как зомби, я нанесла румяна на щеки, тушь на ресницы. Девушка в зеркале выглядела почти как прежняя я. Только глаза испуганные. Дрожащими руками я смыла кровь со стен и пола ванной.

Я затаила дыхание. Дэнни открыл дверь, и мы вышли в коридор. Я не почувствовала никакого облегчения — я еще не на свободе и не могу кинуться прочь с криками о помощи. У меня и мысли не возникало о том, чтобы побежать. Я была слишком напугана, ведь Дэнни предупредил меня, что знает, где я живу, где работаю. Я все еще в его власти. Мы бок о бок прошли к лифту и спустились в фойе отеля. Там все выглядело так буднично, мирно. Администратор разговаривает по телефону, туристы у стойки заполняют журнал регистрации… Как же так? Почему все в мире по-прежнему, словно ничего не случилось?

Мы молча прошли на стоянку, сели в мою машину — я на водительское место, Дэнни рядом со мной. У меня так дрожали руки, что еле удалось вставить ключ в замок зажигания. Повернув его наконец, я медленно тронулась с места, уговаривая Дэнни отпустить меня в больницу.

— Я скажу, что просто упала, — клялась я. Наконец он согласился и велел мне ехать в ближайший медпункт. Но как только мы подошли к двери шумного приемного отделения, он вдруг передумал и отказался отпускать меня.

Снова оказавшись в машине, я в ужасе прижалась к двери, заметив, как его взгляд опять наливается злобой. Взглянув на часы, он заявил, что ему нужно на встречу с офицером, надзирающим за условно освобожденными, и я поеду с ним. Услышав это, я еще больше испугалась. Такие инспекторы контролируют только бывших заключенных. А ведь Дэнни никогда не говорил мне о том, что у него были неприятности с законом. За что же он сидел в тюрьме?

Мы ехали по Лондону в напряженном молчании. Я смутно помню эту поездку, потому что была в шоковом состоянии, у меня в голове не укладывалось, как все это могло произойти.

Когда мы приехали в отдел службы пробации, Дэнни повернулся ко мне и предупредил, чтобы я и рта не смела открывать. Я молча кивнула и села у входа, а Дэнни пошел к инспектору. Голова кружилась. Я чувствовала, как кровь сочится из раны. Ослабевшая, напуганная, я даже не помышляла о побеге.

Когда мы оказались в машине, Дэнни вдруг снова захлестнула ярость. В беспомощных попытках сохранить видимость спокойствия я сказала, что мне нужно подготовиться к работе: вечером начинается моя смена на «Fame TV». Меня охватило отчаяние, нервы были напряжены до предела, но я сумела найти слова, чтобы убедить Дэнни в том, что мне нужно домой.

Я припарковала авто на стоянке за углом моего дома и заглушила мотор. Потом еще целую вечность мы сидели в машине, и я умоляла его и клялась, как и там, в гостинице. У моих соседок гибкий график работы, поэтому мы оба знали, что девчонки скорее всего дома. И оба понимали, что Дэнни не сможет запереть меня в моем собственном жилище.

Когда он наконец сказал, что я могу идти, я почувствовала неимоверное облегчение. Но тут Дэнни разразился гневной тирадой. Казалось, больше всего на свете он опасается, что потерял меня. До него словно только сейчас это дошло. Но самое невероятное — Дэнни переживал, что наши отношения окончены. Он был растерян!

Вдруг Дэнни вспомнил, что разбил мой телефон там, в гостинице. Он потер лицо и объявил, что сейчас же пойдет в магазин и купит мне новый мобильный, чтобы быть со мной на связи. Он велел мне не уезжать.

Я кивнула и в страхе сжалась на переднем сиденье. В какой-то момент мне захотелось убежать. Просто выпрыгнуть из машины и спрятаться в квартире. Она так близко, прямо за углом! А какой смысл? Дэнни придет за мной или, что еще хуже, в наказание покалечит кого-нибудь из моих близких. Нет, я должна остаться. Я должна делать все, что он мне велит.

Спустя несколько минут Дэнни вернулся. Он жестом велел мне выйти из машины, и мы пошли к моему дому. Я уже почти на свободе! И Дэнни это не нравилось.

Он стал кричать на меня прямо на улице, и люди оборачивались и смотрели нам вслед. Его злобные вопли резали слух. Он орал, что, если я скажу кому-нибудь хоть слово, он меня из-под земли достанет. И хотя вокруг были люди, я не чувствовала себя в безопасности. Этот парень просто маньяк! Нужно убраться от него подальше.

— Я никому ничего не скажу, — пообещала я и, повторяя, что все будет хорошо, шагнула в сторону.

Дэнни кивнул, и, развернувшись на каблуках, я двинулась к двери. Не беги, Кэти. Иди медленно. Ты почти дома… Я вставила ключ в замочную скважину, со страхом ожидая, что мучитель сейчас появится за моей спиной. Не появился. Я шагнула внутрь и захлопнула за собой дверь. Наконец я в безопасности. Но надолго ли?

Сердце бешено колотилось в груди. Я бегом бросилась по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, пробежала по внешнему балкону и заскочила в квартиру. Потом захлопнула дверь и без сил прислонилась к ней. Неужели все позади? Этот кошмар наконец-то закончился!

Услышав голоса в одной из спален, я бросилась туда. Мои соседки собрались там, мирно болтая. Я с порога рассказала им обо всем, что случилось, ужас выталкивал из меня торопливые сумбурные фразы.

— Дэнни избил меня, — выпалила я. — Вы можете отвезти меня в больницу?

У соседок вытянулись лица. Они тотчас подскочили ко мне. Я боялась, что Дэнни все еще крутится около дома, поэтому побежала в другую спальню, с окнами, выходящими на улицу, и выглянула. Он действительно вышагивал туда-сюда по улице и что-то кричал в телефон. Как только я заметила его розовый джемпер фирмы «Ральф Лорен», меня снова охватила паника.

Вдруг зазвонил новый мобильный. Никто другой еще не знал этого номера, поэтому было ясно, кто звонит. И если я не отвечу, он придет и выбьет дверь, как обещал.

— Да? — нажала я кнопку соединения. Дэнни стал кричать, спрашивать, сказала ли я своим соседкам. Девушки в ужасе наблюдали, как я пытаюсь его успокоить.

— Нет, Дэнни, конечно, не сказала. Пожалуйста, иди домой.

Наконец мне удалось закончить разговор. Посоветовавшись, мы с подружками решили уехать. Выскользнув через черный ход на задний двор, где стояли мусорные баки, мы побежали к моей машине. Уже оказавшись за рулем, я вдруг разрыдалась и призналась, что Дэнни еще и изнасиловал меня. Я была слишком раздавлена, чтобы вдаваться в детали. Но когда я впервые произнесла это вслух, то почувствовала еще большее омерзение.

У девчонок от ужаса перехватило дыхание. Кто-то сжал мою руку.

— Ты должна рассказать об этом в полиции, — сказала одна из них.

— Ни за что! Он знает, где я живу, и сказал, что, если я расскажу об этом, он убьет меня или моих родных, — всхлипнула я. Я с такой силой вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев.

— Это не должно сойти ему с рук! — настаивали подруги, горя праведным гневом.

— Я не могу.

Еще по дороге домой я сообразила, что в гостиничном номере смыла с себя все следы его преступления. Так что из идеи заявить в полицию ничего не выйдет.

Когда мы приехали в больницу, я не собиралась сообщать об изнасиловании. Я не сомневалась, что Дэнни отомстит мне, если я расскажу.

— Я двигала мебель в спальне, и эта штука упала на меня со шкафа, — сказала я врачу. Тот посмотрел на меня с сомнением и жалостью, и я поняла, что он мне не поверил. Через две минуты он заклеил рану. Потом вышел и чуть позже вернулся с другим врачом — женщиной. Она так же обеспокоенно посмотрела на меня и спросила, что произошло. Я снова солгала. От этого я почувствовала себя еще хуже, но мне казалось, что иного выхода нет.

Даже когда Дэнни не было рядом, он продолжал контролировать меня.

По возвращении домой одна из соседок позвонила ко мне на работу и сказала, что я заболела и не смогу прийти. Все собрались в гостиной и пытались подбодрить меня, болтая без умолку. А я сидела, как зомби. Единственное, на что я реагировала, — телефон. Казалось, он звонил через каждые десять минут, и я чуть сознание не теряла каждый раз, а потом брала его так, словно он ядовитый и может укусить меня. Звонил Дэнни. Все время. Он хотел знать, где я, с кем я, что делаю, рассказала ли кому-нибудь о случившемся. Спрашивал, ненавижу ли я его.

— Я не ненавижу тебя. И никому ничего не говорила, — солгала я. — Пожалуйста, не дави на меня.

Не в силах справиться с шоком, я все думала, как он мог совершить самое ужасное преступление против женщины. Он грубо изнасиловал меня, просто растоптал, хотя я умоляла его остановиться.

Я и представить себе не могла, что меня ждет еще более тяжкое испытание.

Глава 6

Прощай, Кэти

Струи воды стекали по ставшему чужим телу. Я терла и терла каждый миллиметр кожи, но ощущение чистоты все не появлялось. Я была все еще грязная, отвратительно грязная. Влагалище болело, постоянно напоминая о том, что сотворил со мной Дэнни. Словно мои половые органы мне больше не принадлежали. Дэнни грубо завладел ими, и я не знала, исчезнет ли когда-нибудь это мерзкое ощущение.

Наступил вечер пятницы. Прошло уже шесть часов с тех пор, как Дэнни отпустил меня. Я бездумно уставилась на кафельную плитку в ванной. И вспомнила другую ванную: запачканные кровью полотенца, алые разводы на раковине…

Как же мне все это пережить? Я понимала, что не должна позволить этому кошмару раздавить меня. Я спрячу эти воспоминания глубоко в памяти и никогда не расскажу ни полиции, ни родным. Я буду стараться задабривать Дэнни до тех пор, пока не уеду на съемки «Красоток за стеклом» в понедельник вечером. Не знаю, удастся ли мне вести себя, как обычно, в компании других моделей, когда моя душа просто рвется на куски. Я постараюсь. Там я буду в безопасности: это засекреченное место, и Дэнни не сможет найти меня. А потом, может быть, я уеду за границу. Он поймет, что я не собираюсь доносить на него, и наконец оставит меня в покое. После того, как решение было принято, я вылезла из душа, завернулась в пушистое полотенце, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Сейчас я была не в состоянии видеть себя.

В гостиной я пыталась смотреть телевизор с соседками, но, каждый раз, как они щелкали пультом, на экране появлялись сцены секса. Раньше я ничего против этого не имела, секс всегда казался мне нормальным природным процессом, тут нечего смущаться. А теперь перед глазами вспыхивали картины прошлой ночи: я прижата к кровати, и Дэнни грубо проникает в меня. Резкая боль между ног, которая толчками уходит все глубже внутрь моего тела. Я крепко зажмурилась и резко отвернулась от экрана.

Дэнни весь день звонил и слал сообщения. Одни и те же вопросы, и я, как попугай, повторяла одно и то же, клялась, успокаивала, хотя от одного звука его голоса хотелось вышвырнуть телефон из окна.

Мои соседи по квартире не знали что сказать. Они уже поняли, что меня бессмысленно убеждать сообщить обо всем в полицию. Родителям говорить об этом тоже не стоило. Им будет слишком больно представить, через что пришлось пройти их любимой девочке.

Я считала, что сама во всем виновата. Совсем потеряв голову от бесконечных комплиментов, расточаемых Дэнни, я была так наивна, что доверилась человеку, которого, по сути, совсем не знала.

Но я и представить себе не могла, что он на такое способен! — в безысходном отчаянии думала я. Поначалу Дэнни вовсе не был похож на психопата. Привлекательный молодой человек, который пользуется популярностью у женщин. Может, это звучало наивно, но он выглядел слишком «нормальным» для такого поступка. То, что он совершил, было столь чудовищным, что просто не укладывалось в голове. Как могла я быть такой доверчивой? Такой легкомысленной? Такой дурой!

Внезапно меня посетила еще одна ужасающая мысль. А вдруг я забеременела? Или, что еще хуже, он заразил меня каким-нибудь венерическим заболеванием? Дрожа от страха, я все же выскочила на улицу, и мы с Таней побежали в аптеку за посткоитальным контрацептивом.

Вернувшись домой, я больше не могла смотреть телевизор, поэтому побрела к себе в спальню. Моя комната с горами туфель и пачками неоплаченных штрафов за неправильную парковку выглядела так, словно я выходила лишь на минутку. Сапожки угги на полу, фотографии со студенческих вечеринок на стенах. Теперь все это выглядело как реликвии из прошлого. Та девушка на фото, принявшая эффектную позу, смеющаяся прямо в объектив, выглядела такой беспечной, такой счастливой. Она не могла знать, каково это — чувствовать то, что теперь чувствовала я.

Мне казалось, что в любое мгновение Дэнни может ворваться сюда, я часами вертелась в кровати. Он может вломиться в квартиру, сунуть бутылку с зажигательной смесью в почтовый ящик, вернуться со своими друзьями и убить всех нас.

Весь следующий день я просидела дома, даже не снимала пижаму. Подруги не бросали меня одну ни на минуту. Дэнни тоже не оставлял меня в покое. Слишком испуганная, чтобы перечить ему, я отвечала почти на все звонки, старалась не ссориться с ним. Он хотел знать каждый мой шаг, иметь доказательства тому, что мы по-прежнему пара. Знать, что у меня на уме, полностью контролировать меня.

Меня мутило, я не могла даже думать о еде и за весь день проглотила только кусочек тоста и стакан воды. Следующей ночью я снова ни на секунду не сомкнула глаз.

Я все время повторяла себе, что завтра вечером поеду на съемки передачи и там буду в безопасности.

Моя лучшая подруга Кэй, с которой я когда-то работала на очередном канале, договорилась встретиться со мной в баре возле дома. Я вышла из квартиры и сначала внимательно осмотрелась по сторонам, проверяя, нет ли поблизости Дэнни. Я сомневалась, что он станет нападать на меня на глазах у прохожих. Ему уже не удастся заманить меня в уединенное место, туда, где он может снова причинить мне боль.

Сидя в баре, я рассказала Кэй, что произошло. Она была потрясена и тут же спросила, собираюсь ли я сообщать в полицию. Я отрицательно покачала головой и объяснила, что тогда Дэнни убьет меня или моих родных. По ее взгляду я поняла, что она признала мою правоту и не станет меня переубеждать.

— Может, тебе следует уехать куда-нибудь, — предложила она. Я кивнула. Когда-то мы с ней поговаривали о том, чтобы поехать на работу в Дубай. Сейчас такое решение показалось разумным. Там он меня точно не найдет.

— Когда я закончу съемки в программе «Красотки за стеклом», мы решим этот вопрос, — сказала я, почувствовав какую-то надежду впервые с тех пор, как Дэнни толкнул меня к двери гостиничного номера.

Мы сидели в «Кафе Руж» в Хэмпстеде с моим приятелем Майклом. Ему я тоже рассказала о случившемся. Будучи фотографом, он снимал меня десятки раз. За последние двенадцать месяцев мы с ним очень сдружились.

Тихо, чтобы не услышала официантка, я поведала ему свою ужасную историю. Глаза друга потемнели от возмущения и печали.

— Не понимаю, как он мог так с тобой поступить, — сказал Майкл, а я лишь беспомощно пожала плечами. Я и сама была в полной растерянности. Мне никогда не понять, что происходит у Дэнни в голове, и как он может жить с тем, что натворил. Некоторое время мы сидели молча. Майкл наклонился над столом и взял меня за руки.

— Боюсь, этим дело не закончится. Твоя жизнь в опасности, — негромко сказал он.

У меня бешено застучало сердце, и глаза наполнились слезами. Майкл озвучил то, о чем я и сама думала уже сотни раз. Но когда он произнес это вслух, стало по-настоящему страшно: слишком реально. Мне грозила опасность, настоящая опасность. Мне придется быть приветливой с Дэнни до тех пор, пока я не смогу убраться от него подальше.

Задумавшись, мы с Майклом почти не разговаривали за обедом. Когда мы встали из-за стола, приятель прижал меня к себе.

— Ты мой лучший друг, и я боюсь за тебя. Пожалуйста, будь осторожна, — прошептал Майкл, и я кивнула.

Я ехала домой, а в ушах звучали слова Майкла.

Снова дома, и снова бесконечные звонки и сообщения от Дэнни.

Едва не срываясь в крик, он потребовал, чтобы я вернула всю одежду, которую он мне покупал, и видеокамеру, которую я брала у него, чтобы снять рекламный ролик для работы. Я сразу поняла — он ищет повод, чтобы заманить меня в свою квартиру. Но я на это не пойду. Взамен я предложила утром прислать вещи с курьером. Дэнни отказался дать мне свой адрес и почтовый индекс. Он сказал, что приготовил для меня сюрприз.

Неужели он думает, что после всего, что он наделал, какой-то подарок может исправить положение? Что он может мне дать, чтобы вымолить прощение? Ни за что на свете я не смогу простить его.

Я была на пределе. Травма, изнасилование, бесконечные бессмысленные переговоры с Дэнни — меня трясло от страха и усталости. Что он еще задумал? Ему снова захотелось надо мной поиздеваться?

Ночью я боялась выключить свет в спальне. Поток сообщений не прекращался. Однако в тоне мучителя что-то изменилось. Он стал более наглым, более самоуверенным: у него явно появился какой-то план. Этот тон и его обещание сделать мне подарок испугали меня еще больше.

В последнем сообщении он просто попрощался со мной. Я прочла его, и кровь застыла в жилах. Что это значит? Он собирается убить себя… или меня? Он совершенно одержимый, и все так просто не закончится. Он, конечно, не позволит мне так быстро от него избавиться. Но, может, это все же хороший знак? Может, он наконец осознал, что натворил, и понял, что не вправе так мучить меня.

Я пыталась заснуть, но, как только закрывала глаза, передо мной возникала одна и та же картина: Дэнни подносит к моему лицу лезвие. Губы его кривятся от отвращения, и в глазах вспыхивает злость. Он брызжет слюной мне в лицо, выкрикивая гнусные непристойные ругательства. Я чувствовала, как его пот капает на меня, а сам он грузно наваливается на мое дрожащее тело. Я снова оказывалась там, в номере отеля, вся в его власти, в кошмаре наяву.

Еще одна бессонная ночь. Утром в понедельник я с трудом оторвалась от кровати. Не в состоянии даже взглянуть на свое отражение в зеркале, я чувствовала себя едва ли не хуже, чем прежде. Вся мерзость, весь ужас, через который мне довелось пройти, все это постепенно тускнело, опускаясь на дно сознания. Я не могла дождаться момента, когда уеду на съемки. Это был мой билет к свободе — так поступила бы та, прежняя, Кэти. Поездка поможет мне прийти в себя.

Я мрачно сложила вещи в чемодан, а потом решила пойти вместе с Таней в парикмахерскую. Ей нужно было покрасить волосы, а я не хотела оставаться одна. По дороге туда зазвонил мой мобильник. Дэнни спросил, что я делаю. Я автоматически ответила.

В парикмахерской я сидела в приемной и наблюдала, как мастера болтают с клиентками. Шум фенов и запах шампуня подействовали на меня успокаивающе. Эта обстановка была мне привычна и знакома. Но я по-прежнему пребывала в растерянности. Пока мастер занимался Таней, Дэнни продолжал надоедать мне своими звонками. Что я делаю? Что собираюсь делать весь день? Планирую ли куда-нибудь выходить до того, как уеду на съемки?

— Ты меня пугаешь! — наконец сказала я ему и попросила оставить меня в покое. Но это не подействовало. Дэнни продолжал названивать. Он угрожал, что, если я перестану отвечать, он приедет сюда и найдет меня. Он так кричал, что у меня телефон дрожал в руке. Он рычал, а я отчаянно пыталась его успокоить.

Вернувшись в квартиру, я снова расплакалась. Я рыдала так, что горло сдавливала резкая боль. Телефон снова зазвонил. Это опять был он. Дэнни сказал, что послал мне электронное письмо, в котором все объясняет. Он настаивал, чтобы я прочла его. Я глубоко вздохнула: я устала, устала бояться, устала двигаться, устала думать.

— У меня Интернет не работает, — сказала я. Это было правдой, и я радовалась этому. У меня не было ни малейшего желания читать то, что он написал. Пустые слова психопата и садиста.

Он приказал мне пойти в кафе через дорогу, там есть Интернет. Я задумалась. Если он после этого наконец отстанет от меня, то, может, мне и стоит согласиться.

Дэнни не терпящим возражений тоном велел мне позвонить, когда буду выходить. Еле волоча ноги, я поплелась в спальню и натянула на себя серый спортивный костюм, куртку с капюшоном и угги. Собрала волосы в хвост и даже не вспомнила о косметике. Прежняя Кэти никогда не вышла бы из дому в таком виде. Но сейчас у меня просто не было сил обращать внимание на то, как я выгляжу. На самом деле сейчас мне меньше всего на свете хотелось выглядеть яркой, женственной и сексуальной.

Сама мысль о пристальном внимании со стороны мужчин была мне отвратительна. Мне хотелось выглядеть как можно менее привлекательной. Мне хотелось стать невидимой.

Я сунула кошелек и ключи в сумочку, глубоко вздохнула и позвонила Дэнни, чтобы сообщить, что выхожу.

— Во что ты одета? — поинтересовался он. Обычно я и сама спрашивала об этом своих друзей, но с его стороны такой вопрос показался мне странным и неуместным, особенно в нынешней ситуации. Я коротко описала свою одежду, а он спросил, какая у меня прическа. Я ответила. У меня не хватило сил даже подумать, зачем ему это нужно. Потом он сказал, что ему звонят по другому телефону, и отключился.

Я повесила сумочку на плечо, попрощалась с Марти и вышла из квартиры. Когда я закрывала дверь, Дэнни снова перезвонил и спросил, где я.

— Иду по общему балкону, — ответила я.

Пока я спускалась по лестнице, Дэнни потребовал, чтобы я отчитывалась ему о каждом шаге. Я была озадачена, но до сих пор мне удавалось держать его на расстоянии, играя в его безумные игры. Значит, буду играть и дальше.

Открыв входную дверь, я вышла на оживленную улицу и прищурилась, привыкая к яркому свету. В этот момент Дэнни начал допытываться, вышла ли я наружу.

— Да, — вздохнула я, закрывая за собой дверь.

В следующее мгновение я заметила молодого парня в куртке с капюшоном. Он пересек улицу и сейчас направлялся ко мне.

Глава 7

Раздавлена горем

Парень шел прямо ко мне, неся на вытянутых руках зажатую в ладонях кофейную чашку.

Выглядел он каким-то грязным, неряшливым. Темные глаза смотрели на меня в упор. А взгляд такой же, как у Дэнни, — безумный, одержимый, взгляд убийцы-маньяка из фильма ужасов. Я содрогнулась. Потом одернула себя, решив, что у меня развивается паранойя. Это просто наркоман или попрошайка, и все, что ему нужно — чтобы кто-нибудь опустил монетку в его чашку. В тот момент я пожалела его: «Бедняга, ему, видно, несладко живется». Я по-прежнему говорила с Дэнни и, зажав телефон плечом, полезла в сумку за кошельком.

— Подожди, Дэнни, — сказала я.

Теперь парень находился уже на расстоянии вытянутой руки. Когда все это произошло, я как раз пыталась выудить бумажник со дна сумочки.

И тут парень выплеснул содержимое чашки мне в лицо. В эту секунду моя жизнь изменилась навсегда.

Жидкость стекала по лицу, капала на шею, но какое-то время я еще не понимала, что случилось. «Он что, кофе на меня вылил? — недоуменно подумала я, вцепившись в телефон. — Нахал! Теперь придется вернуться домой и переодеться».

И только тут меня пронзила эта боль. Это был ни на что не похожий мучительный взрыв. Такого я никогда еще не испытывала. Он разметался по всему телу, как смертоносный огонь, жарче, чем адское пламя. Чем он меня облил? Точно не кофе. Это что-то другое, что-то гораздо хуже. Каждая клеточка тела с головы до пят разрывалась от боли. А лицо… Я чувствовала, как оно горит, горит так сильно, словно сейчас полыхнет языками пламени.

Я отступила, шатаясь. Несколько метров я проковыляла, согнувшись пополам от боли, ничего кругом не замечая. И с каждой секундой боль все глубже и глубже вгрызалась в мою кожу. Вдруг я услышала дикий вой, переходящий в визг, — как будто убивали какое-то животное. Что это? Откуда этот звук? И тут я поняла, что это кричу я.

Отчаяние охватило меня. В мозгу теснились обрывочные мысли. Что он на меня выплеснул? Может, это кислота? Точно! Это кислота! Наверняка!

Тут без Дэнни не обошлось! — вдруг осознала я. Ужас и омерзение смешались во мне поровну. — Так вот, о каком «подарке» он говорил!

И сейчас слушал мои крики, ведь я не отключила телефон.

Казалось, меня сжигают заживо, я расплавляюсь, как восковая свеча. Я из последних сил пыталась сохранить ясность мысли. Но боль была настолько мучительной, что поглощала меня целиком. Мне казалось, я умираю. Невозможно вынести эту боль и выжить при этом.

Что делать? Мне так нужна помощь. Я с воем топталась перед своим домом, а люди таращились на меня, потрясенно разинув рты. Почему никто не приходит мне на помощь? А вдруг Дэнни притаился где-то тут за углом вместе с этим парнем в грязной куртке с капюшоном? Вдруг он сейчас затолкает меня в машину, завезет куда-нибудь и опять изнасилует? На какие-то краткие, невозвратимые мгновения меня парализовала растерянность. Я не знала, что делать.

Кислота стекала со лба и попадала в глаза. Веки распухли так, что я не могла их открыть, — почти вслепую я ковыляла к ресторану. Я знала, что он рядом. Руки мои горели, словно я сунула их в огонь: на них тоже попала кислота, когда я инстинктивно попыталась вытереть лицо. Но я бешено заколотила в оконное стекло.

— Кто-нибудь! Пожалуйста! Помогите мне! — кричала я. Но никто не пришел мне на помощь. Прохожие просто толпились вокруг меня и смотрели, смотрели… Неужели они не видят, что я умираю? Или им нет до этого дела?

В глазах все расплывалось. Но я знала, что мне нужно перейти дорогу с ее сумасшедшим движением, — там, на другой стороне, кафе, где меня знают. Они мне точно помогут. Если я не сдвинусь с места, в любую секунду может появиться Дэнни. Боль становилась все сильнее и вгрызалась все глубже.

Я поплелась через дорогу с таким чувством, будто по каждой жилке моего тела течет огонь. Какой-то автобус со скрежетом затормозил передо мной, водители машин бешено сигналили. Широкий сапог соскользнул с ноги, но я этого даже не заметила.

Каким-то чудом мне все-таки удалось добраться до противоположной стороны улицы. В глазах все сильнее расплывалось. Я ворвалась в кафе. Наверное, я выгляжу, как зомби из фильма ужасов, — мелькнуло у меня в голове. Я представила себе, как мое разъедаемое кислотой тело превращается в сырое мясо и покрывается волдырями. Я же не могла знать, что, наоборот, вся побелела. Кислота проникла так глубоко, что разъела два слоя кожи и достигла костей.

Единственным, о чем я могла думать, была эта боль. Она затмила все остальное. Казалось, острее боли быть не может. Но, тем не менее, она усиливалась с каждой минутой. Я и не представляла себе, что бывает такая мука.

— На меня напали! Пожалуйста, помогите мне! — кричала я, пробираясь за стойку, где, как мне казалось, должна быть раковина. Все посетители кафе, уставившись на меня, оцепенели с чашками кофе в руках. Я увидела перед собой ведерко для льда, до половины заполненное водой, и отчаянно попыталась ополоснуть в нем лицо.

— Что с вами? Что случилось? — поспешила ко мне одна из официанток.

— Кто-то плеснул мне в лицо кислотой, — выпалила я, пытаясь окунуть лицо в воду. Но ведерко оказалось слишком мелким. У меня ничего не получалось. Что делать? Туалет! Не переставая кричать от ужаса, я, спотыкаясь, ввалилась в женский туалет и сунула лицо в унитаз. Я спускала и спускала воду. Но ее потоки не приносили облегчения. Ну почему эта боль не прекращается?!

Двигаясь на ощупь, я кое-как вернулась в зал, где к тому времени поднялась страшная суматоха. Все кричали и в панике носились взад и вперед. Кто-то усадил меня на стул и стал брызгать мне в лицо водой. Но стало еще хуже. Кислота сбегала по шее на грудь и даже на ноги. Я чувствовала, как одежда шипит и расползается на мне: кислота разъедала сначала ткань, а потом кожу под одеждой. Я не могла говорить, только кричать, кричать и корчиться от боли.

— Дышите в этот бумажный пакет, — сказал кто-то. Но ничего не помогало. Они не понимали — боль была слишком сильна. Это была настоящая агония. Ужас, безграничный ужас подливал масла в огонь.

Это сделал Дэнни, и он мог вернуться в любую минуту, чтобы меня прикончить.

Время будто остановилось, но боль росла и росла. Кожа, мышцы, даже кости, казалось, объяты пламенем. Каждый кровеносный сосуд, каждый миллиметр тела, каждая жилочка словно вопили от нестерпимой боли. Я больше не могла кричать. Я просто обмякла на стуле, моя голова поникла, руки безжизненно повисли.

Я умру здесь, — подумала я, чувствуя, что сознание начинает меркнуть. — После всего, что мне пришлось вынести в номере того отеля, после того, как я всю ночь боролась за свою жизнь, я умру в этом кафе через дорогу от собственного дома.

А может, это и к лучшему, — промелькнула вдруг мысль. — Тогда боль прекратится. Она уйдет. И я успокоюсь. Больше не будет страшно.

Но вдруг перед глазами возникли лица родных. Мамы, папы, Сьюзи, Пола. Я почувствовала, что во мне пробуждаются силы. Я должна бороться. Я не могу вот так сдаться. Я слышала, как вокруг ходят люди, что-то говорят, спрашивают меня, как я себя чувствую. Но голоса звучали глухо, будто были где-то далеко, а не рядом со мной.

— Все будет хорошо, не волнуйся.

— С тобой все будет в порядке.

Я знала, что эти люди просто утешают меня. Как же они не понимают? Я умру, если ничего не делать. Эта боль убьет меня.

Потом мне как-то удалось вспомнить о телефоне. Правда, я ничего не видела. Но со своим мобильным я управляюсь и во сне. Нащупав кнопки, я вспомнила, что предпоследним человеком, с которым я разговаривала по телефону, был Марти. Мне достаточно просто нажать кнопку соединения и надавить нижнюю клавишу один раз. Я сделала это и, когда услышала голос друга, нашла в себе силы, чтобы крикнуть:

— Марти, Марти! Приезжай в «Мокко»! Приезжай в «Мокко»!

— Что? — ошалело переспросил тот.

— На меня напали! Приезжай в «Мокко»!

— Что?!

— Мне в лицо плеснули кислотой. Пожалуйста, приезжай! — взмолилась я.

Через несколько минут Марти примчался в кафе. Его голос прорвался в мое сознание сквозь туман мучительной боли.

— Кэти, что с тобой? — в полной растерянности спросил он.

— Дэнни, где Дэнни? — шептала я, тыча в него телефоном. — Мне в лицо плеснули кислотой!

Я была в бредовом состоянии от боли и ужаса. Но присутствие Марти меня успокаивало. Он знает Дэнни в лицо, он не позволит ему прийти сюда и забрать меня. Марти не даст мне умереть прямо здесь, на этом стуле.

Сквозь пелену боли я осознала, что Марти набирает номер службы спасения. Я едва могла пошевелиться, но слышала, как он называет оператору «скорой помощи» мое имя и имена ближайших родственников… Потом работница кафе отвела меня в служебное помещение.

— Давай, Кэти, пойдем сюда, — сказала девушка, ведя меня за руку. Каждый шаг давался мне мучительно, каждое движение вызывало новый приступ боли.

— Мне нужно найти сапог и сумочку, — пробормотала я, будто это было самым важным в данный момент. Мне было так больно говорить, словно я наглоталась лезвий. Марти кинулся куда-то и спустя несколько минут вернулся с моей сумочкой. Она вся была забрызгана кислотой.

— Позвоните в полицию, — попросила я. Кто-то окунул мое лицо в воду, желая помочь, но после этого боль вытеснила все мои мысли и чувства. В целом мире осталась одна только боль — и я, как в западне, не в силах от нее спрятаться.

Еще целый час я просидела на стуле в кафе, стараясь не шевелиться, пока «скорая» пробиралась по запруженным машинами улицам. Я уже ничего не видела, звуки доносились издалека, словно я погрузилась под воду. Больше не было сил сопротивляться боли, и я то теряла сознание, то снова приходила в себя. Врачи «скорой помощи» ждали разрешения полиции заняться мной. Видимо, сначала нужно было убедиться, что нападавший не прячется где-то поблизости. Понятие времени исчезло для меня. Может, это длилось две минуты, а может, десять лет — для меня существовало только страдание, только невыносимая боль в обожженном теле.

Я почувствовала, что меня укладывают на каталку и застегивают змейку, потом выкатывают из кафе и грузят в машину «скорой помощи».

Должно быть, я умерла, — подумала я с облегчением. — Это, наверное, специальный пакет для трупов. А голоса, которые я слышу, — это души других умерших. Потом все померкло.

На следующее утро, когда я пришла в себя, накачанная морфином в ожоговом отделении госпиталя Челси и Вестминстера, то, конечно, не знала, где нахожусь. Я живая или мертвая? Где Дэнни? Я ничего не соображала. Потом сквозь опухшие веки я заметила какое-то голубое пятно и услышала папин голос. Он всегда носит только голубые рубашки, у него целый шкаф ими забит, это стало уже семейным преданием. Я поняла, что мама с папой здесь, рядом со мной. Очевидно, полиция сообщила им, и они тотчас приехали. Но в тот момент я решила, что они тоже умерли.

Как они умерли? — подумала я. — Почему нашей семье так не везет?!

Моя голова была размером с футбольный мяч, а лицо после нападения стало мертвенно-бледным, почти зеленым. И с каждым часом оно все больше опухало… Тогда я этого не знала: когда медсестры промывали лицо, стараясь нейтрализовать действие кислоты, я была в полузабытьи. Анализ показал, что это была серная кислота промышленной концентрации.

В ту ночь мне вкололи мощные седативные и обезболивающие препараты. К счастью, они сработали и я почти ничего не чувствовала.

На рассвете следующего дня я заворочалась, все еще очумевшая от лекарств и паники. Услышала, как мама с папой пытаются успокоить меня, но сама говорить не могла. Веки слиплись, и я была не в силах открыть глаза. Я не видела, как плачут родители, глядя на меня, на мою голову размером с большую тыкву. И не видела свою кожу на лице в черных, коричневых и оранжевых пятнах, покрытую волдырями, как жженый пластик.

Кто-то сунул мне в руки блокнот с ручкой, и я смогла нацарапать несколько слов: «Помогите! Я не могу дышать! Где я? Я умерла? Ослепла? Простите меня, я вас люблю. Пожалуйста, не плачьте!»

Они пытались ответить на мои вопросы, убеждая меня, что я жива, успокаивали, как могли. Потом мама спросила: «Это Дэнни сотворил с тобой такое?» Мама знала, что я с ним встречаюсь, — несколько дней назад я посылала ей сообщение. От одного упоминания его имени мне захотелось кричать. Неуклюже сжимая пальцами ручку, — хоть руки были обожжены не так сильно, писать было больно — я нацарапала, что Дэнни изнасиловал меня и грозился убить, и теперь я боюсь, что он ворвется в больницу и выполнит свои угрозы. Я не знала, как обстоят дела, но в одном была абсолютно уверена: Дэнни собирается прийти в больницу и добить меня, а я не в состоянии остановить его. Что до меня, то лучше бы я умерла. Я написала еще одну записку: «УБЕЙТЕ МЕНЯ», — и снова провалилась во тьму.

Следующие несколько часов прошли в полуобмороке: я то теряла сознание, то снова приходила в себя. В какой-то момент в палату зашел офицер полиции. Он сидел у моей постели и задавал мне вопросы, но я никак не могла сосредоточиться. Его звали Адам, и он казался милым человеком. Но я была в сумрачном забытьи, под воздействием морфина, и мысли мои путались. Видеть я по-прежнему не могла и представляла, что он выглядит, как кумир моего детства, Майкл Джексон.

Полицейский ушел. Я пыталась поговорить с мамой и папой, но голос звучал как-то странно. Он был хриплым, глубоким, совсем не похожим на мой обычный. Наверное, лучше я посплю…

На следующий день я уже яснее воспринимала происходящее, зрение постепенно возвращалось ко мне: я видела, как Сьюзи склоняется надо мной, мама и папа не отходят от меня ни на минуту. Подошел какой-то смуглый человек с теплыми карими глазами и ласковым голосом. Он представился:

— Моя фамилия Джавад. Я твой хирург. Я хочу помочь тебе, Кэти, — сказал он. — Тебя готовят к операции на лице.

Я кивнула, так как почувствовала, что могу доверять ему.

Итак, через два дня после нападения прошла первая из более чем шестидесяти операций по восстановлению моего лица и устранению внутренних повреждений пищевода. В операционной под общим наркозом бригада медиков кромсала мое лицо, удаляя отмершую, обожженную кожу. Я получила ожоги третьей степени, почти лишилась носа, век и части ушной раковины. Кислота также повредила глаза, ротовую полость и язык. Она попала мне на руки, ноги, обожгла шею и грудь. У меня были едва ли не самые серьезные повреждения, которые когда-либо приходилось видеть медикам.

После операции меня запеленали в бинты и поместили в палату интенсивной терапии, где была всего одна кровать и окно, выходящее в коридор, на пост дежурной медсестры. Я ничего не знала, в том числе и того, что приходили специалисты, расследующие дела о сексуальном насилии, и осматривали меня. И слава Богу: после всего, что мне пришлось пережить, я бы просто умерла от стыда, зная, что кто-то осматривает мои гениталии.

На следующий день меня снова повезли в операционную, чтобы удалить остатки омертвевшей кожи. Мою макушку выбрили, чтобы прикрепить маску из донорской кожи, призванную помочь заживлению и избежать заражения. Я должна была носить ее десять дней. Наверное, я выглядела, как лоскутное одеяло, и если бы увидела свое отражение, то точно завизжала бы от ужаса.

— Ты можешь меня нарисовать, папа? — однажды невнятно пробормотала я, и он нарисовал человеческое лицо с горизонтальными и вертикальными швами — как в анатомическом атласе. Я просто кивнула, еще слишком слабая, чтобы всерьез думать о том, как выгляжу.

Весь мой мир заполнил страх, и даже когда Адам, тот офицер полиции, сказал мне, что Дэнни был арестован на месте преступления на следующий день после нападения, это не уменьшило моего ужаса. Очевидно, он пошел туда, притворился встревоженным и заявил, что он мой парень. Полиция тотчас арестовала его. Но он как-то хвалился, что знает пару продажных полицейских, значит, может выкрутиться, правда? Как они этого не понимают? Дэнни уже исполнил свою угрозу достать меня — так зачем ему останавливаться на полпути? Он не может рисковать, оставив меня в живых.

Спустя пять дней после нападения я лежала в полудреме, как вдруг меня разбудил папа.

— Кейт! — настойчиво позвал он шепотом, — в полиции говорят, что арестовали того парня, который плеснул на тебя кислотой. Они хотят показать тебе его фото на компьютере. Ты должна будешь опознать его. Они придут попозже. Ты сможешь это сделать?

В памяти всплыли темные глаза того негодяя в куртке с капюшоном, и сердце вдруг замерло, сбившись с ритма. Я не хотела больше видеть это лицо. Никогда. Я даже не хотела давать свидетельские показания — мама предупредила меня, что мне придется это делать. Они убеждали меня, что это необходимо. Я не должна позволить Дэнни и его сообщнику уйти от ответственности, иначе они могут совершить такое еще раз. Они будут насиловать и уродовать других девушек, а я не смогу спокойно жить с таким грузом на совести.

— Хорошо, — прохрипела я.

Беспокоясь, не пострадало ли мое зрение, мама с папой показывали мне фотографии из журналов, чтобы проверить, узнаю ли я знакомые лица. Брэд Питт, Анджелина Джоли… Мы были уверены, что я вижу достаточно хорошо, чтобы узнать нападавшего. Если там будет его фотография.

Когда пришло время опознать человека, который плеснул мне в лицо кислотой, в палату вошли полицейский и адвокат. Они поставили ноутбук на столик и объяснили, что сейчас я увижу фотографии девяти разных человек. Я не должна говорить ни слова, пока внимательно не просмотрю изображения два раза. И только после этого я должна сказать, есть ли среди этих людей тот, кто плеснул на меня кислотой.

— Вы все поняли, Кэти? — уточнил полицейский, и я медленно кивнула.

Опознание началось. Я смотрела на одно лицо, потом на другое, еще одно, еще и еще. Нет, нет, нет. А если они арестовали не того? Что, если тот все еще на свободе? И вдруг появилось то самое лицо. Те же глаза, тот же нос, губы. Я смотрела на него, и мне было страшно, как никогда в жизни. Это он, тот парень, что подошел ко мне с чашкой в вытянутых руках. Горячая волна адреналина захлестнула тело. Живот скрутило. Я не смогла совладать со спазмом внутренностей.

— Пап, — тихо проскулила я, — я вся испачкалась.

Но мне нужно было закончить с опознанием. Это единственный способ прижать сообщника Дэнни. Поэтому я снова терпеливо просмотрела все снимки, как меня просили. А потом всхлипнула и дрожащей рукой указала на нужное фото. Я смогла сделать это!

— Молодец, Кэти! — сказал папа. — Теперь ему не ускользнуть.

Звали этого человека Стефан Сильвестр. Ему было всего двадцать лет. И нашли его только потому, что он тоже обжегся кислотой, когда выплескивал содержимое чашки на меня. Всего несколько капель попало ему на лицо, и он сказал матери, что на него напали. Она рассказала об этом кому-то еще, а тот человек вспомнил о просьбе полиции сообщать любую информацию о нападении на меня и смог связать два этих факта. Стефана арестовали, и я с уверенностью опознала его. Теперь и он, и Дэнни сидят за решеткой, где им самое место.

На следующий день ко мне в больницу пришли Пол и Сьюзи. Я была безумно рада их видеть.

— Сьюзи, где твои кудряшки? Ты что, волосы выпрямила? Выглядит шикарно! — улыбнулась я.

— Ох, Кэти! — воскликнула сестра, и слезы потекли по ее щекам. Она думала, я не увижу слез, и старалась, чтобы голос не дрогнул, выдавая ее.

— Не плачь, со мной все в порядке, честно. — Мое сознание было затуманено многочисленными препаратами, и, несмотря на все это медицинское оборудование, трубки, капельницы и мониторы вокруг кровати, я не представляла, насколько серьезны мои травмы.

Следующие несколько дней прошли как в тумане: я спала или просто отдыхала. Потом упросила персонал разрешить мне посидеть на стуле — впервые после операции. Спустя какое-то время я перенесла еще одну операцию, в ходе которой мне почистили раны. Затем впервые смогла сама проглотить ложку йогурта, а после — сидеть на кровати и играть в «четыре в ряд». Мне пришлось давать показания, и Адам записал их на видео. Потом мама и папа читали мне послания, которые десятками присылали мои друзья:

Мы любим тебя, Кэти!

Мы думаем о тебе!

С любовью и наилучшими пожеланиями…

И все же самым сильным чувством в то время оставался страх. Он был со мной постоянно. В самом начале он мог взорваться, как вулкан, так, что медсестрам приходилось успокаивать меня при помощи мощных седативных препаратов. Даже сон не приносил покоя. Дэнни и Стефан постоянно преследовали меня в кошмарах, каждую ночь я просыпалась от крика.

Через девять дней после нападения мой хирург, мистер Джавад, вошел в палату и сказал, что скоро мне предстоит серьезная операция. Врачи собирались применить какое-то вещество под названием «матридерм», новый, самый современный заменитель кожного покрова, который будет служить чем-то вроде каркаса для тканей кожи в процессе восстановления моего лица.

— Его никогда еще не применяли на такой большой поверхности, но, я думаю, для вас, Кэти, это будет наилучшим вариантом. Это вещество содержит коровий коллаген, оно помогает вырастить эластичную упругую кожу, — мягко сказал врач. — А после того как приживим его, мы возьмем кожу со спины и ягодиц и пересадим ее на лицо, грудь и руки. А потом мы введем вас в искусственную кому, чтобы процесс восстановления прошел легче.

Находясь под воздействием седативных препаратов, я едва следила за его объяснениями. Все, что я поняла, — он постарается привести мое лицо в порядок, и в его руках я в безопасности. Мистер Джавад казался мне ангелом. Я знала, что он сделает все от него зависящее.

Два негодяя обезобразили мое лицо. И теперь этот человек постарается его восстановить.

Глава 8

Луч надежды

В тот день, 10 апреля 2008 года, когда меня везли в операционную, я еще не знала, что метод лечения, который предлагал мой хирург, новаторский.

Мистер Джавад с трудом добился того, чтобы мне выделили «матридерм». Он же настоял на том, чтобы после операции ввести меня в искусственную кому. «Боль будет слишком сильной, это еще больше травмирует пациентку», — объяснял он. А после операции нужно лежать абсолютно неподвижно, чтобы участки пересаженной кожи прижились как следует.

Целых шесть часов мой ангел-хранитель восстанавливал то, что уничтожили Дэнни и Стефан. После того как он закончил, меня забинтовали, как мумию, и перевезли в палату интенсивной терапии. Последующие двенадцать дней я пролежала без сознания под действием седативных препаратов.

Кома была лучшим выходом для восстановления после такой операции. Но, увы, это не был глубокий мирный сон. Меня так накачали морфием, что я погрузилась в чудовищный кошмар, наполненный ужасными галлюцинациями.

В этом нереальном мире я шла по улице. Было темно и холодно, шел дождь. Я знала, что там, где раньше было лицо, у меня сплошной струп — ни носа, ни рта, ни щек — только засохший кроваво-красный струп, сочащийся гноем. Я в спортивном костюме, том самом, что был на мне во время нападения. Но на голове у меня панковский ирокез. А вокруг подростки, и все они показывают на меня пальцами и смеются.

— Уродка! Уродка! Уродка! — доносится со всех сторон. Их гогот и оскорбления звучат все громче и громче. Я вбегаю в здание, где расположен полицейский участок. Но там никто не хочет мне помочь. Почему? Банда подростков вытаскивает меня из участка, но мне удается сбежать. Я выбегаю на площадь, похожую на Альберт-сквер из «Жителей Ист-Энда», где снималась в массовке. Они снова находят меня — они всегда меня находят — и тащат к двери какого-то дома на этой площади, стучат в нее, а потом убегают. Дверь открывается настежь, а за ней — Дэнни. И я с криками убегаю прочь, под дождь. Помогите мне, пожалуйста! — стучу я в другую дверь. Мне открывает какая-то женщина и впускает в дом. Тихо! — говорит она, прикладывая палец к губам. — Мы тут живем нелегально. Я киваю и ложусь прямо на пол. Вдруг какой-то человек начинает лапать меня за грудь. Я отпихиваю его — и тут в дом врывается полиция и арестовывает меня за уродство. Они думают, что я парень, и смеются, когда я пытаюсь рассказать им, что со мной произошло. Я Кэти! Я девушка! Я модель! — кричу я в своем кошмаре. Замолчи, мужик! — отвечают мне. Все будет нормально, когда они осмотрят меня. Они увидят, что я девушка, — думаю я. Но когда раздеваюсь и ложусь на холодный металлический стол, оказывается, что я действительно мужчина, и я чуть не глохну от собственного крика. Этот кошмар повторялся снова и снова — один и тот же сценарий, с небольшими вариациями.

Был и еще один сон. Он тоже мучал меня довольно часто.

Я в тюрьме, на мне оранжевый спортивный костюм. Я показываю другим женщинам откровенные фото меня прежней. Это не ты, — фыркают они. — Она красивая, а ты уродка с самого рождения. Ты родилась таким чудовищем. Они пинают, щипают и бьют меня до тех пор, пока я не падаю на пол. В камеру заглядывает охранница. Она равнодушно произносит: Знаешь, пришел Дэнни. Он спросил, можно ли навестить тебя. И мы ему разрешили. Он может делать все, что захочет. Я кричу от ужаса. Он здесь! Дэнни здесь! Он доберется до меня!

Эти сны казались такими реальными! И длились целую вечность. Каждый раз мои сокамерницы насиловали меня, тыкали в мои половые органы ножницами. Я смотрю вниз, а у меня там ничего нет. Просто пустота.

Мне все вырезали! — понимаю я и в глубине души даже радуюсь. По крайней мере теперь они больше не смогут причинить мне боль.

Казалось, я застряла в этой тюрьме навек. Голая, потому что заключенные отобрали у меня одежду, умирающая от голода, потому что они крали мою еду. И совсем беспомощная, так как Дэнни насиловал меня каждую ночь… Все казалось настолько реальным, что я и представить себе не могла, что это все лишь галлюцинации. Я чувствовала каждый удар, каждую пощечину, каждый приступ панического ужаса.

Наконец меня вывели из комы. Но когда спустя две недели после операции медики уменьшили дозу седативных препаратов и я начала просыпаться, галлюцинации продолжились. Из-за морфина я все еще пребывала в странном сумеречном мире, в котором чудовищным образом перемешались кошмары и реальность. Когда физиотерапевты делали мне массаж, чтобы предотвратить отек легких, мне казалось, что меня пытаются изнасиловать. А медсестры… Как мама с папой не понимают, что они тоже пытаются меня убить? Когда санитарки мыли меня, мне казалось, что я заблудилась и брожу где-то совсем одна, под дождем. Когда мне делали уколы в вены на ногах, я думала, они ломают мне лодыжки.

— Уберите их от меня! Они пытаются перекрыть мне кислород! — твердила я, не понимая, что на самом деле мне хотят помочь. Я щипалась, брыкалась, думая, что они собираются навредить мне.

— Мам, я что, попала в автомобильную аварию? Я в тюрьме? Но я же ни в чем не виновата. Ты должна меня отсюда вытащить! — бормотала я, указывая на синюю больничную форму. — Видишь? Здесь написано: Только для тюрьмы.

— Нет, дорогая, на ней написано: «Только для больницы», — напрасно успокаивала меня мама.

— Нет! Ну почему ты мне не веришь?

Я не могла заставить их понять. Я что, в тюремной больнице? И родителям позволено меня навещать? Это хорошо. Здесь я в безопасности. Но Дэнни все еще поблизости. О Боже! Где он? Они должны его остановить!

— Тише, доченька моя, Дэнни не причинит тебе вреда. Полиция арестовала его. Теперь тебе ничего не грозит, — уверяет меня мама, и душу переполняет радость.

Он не может добраться до меня! Я в безопасности! — сердце поет от облегчения. Но такие светлые моменты длятся недолго. Ночью я вижу, как огромные рептилии и жуки облепили стены палаты. А когда смотрю в окно на пост медсестры, то за стеклом вижу только жуткие маски, как на Хеллоуин. Они все хохочут, хохочут, а я визжу и опять оскандаливаюсь от страха.

Но я не обращаю на это внимания, галлюцинации с новой силой накрывают меня: Дэнни пробирается ко мне в палату по ночам, снова и снова нападая на свою жертву. Я опять чувствую, как он насилует меня, как обливает кислотой, и меня опять настигает та боль… Притаившиеся в тени чудовища… Крики ужаса… Я потеряла ощущение времени, как и способность различать, где реальность, а где сон.

Чтобы стабилизировать мое состояние, врачи поменяли препараты, но в результате я практически впала в кататонию[5].Родители решили, что у меня, кроме всего прочего, повредился мозг. Я лежала с отвисшей челюстью, пуская слюни, и смотрела в пространство перед собой. Мою кровать передвигали, чтобы я могла смотреть в окно, мне делали рентген, чтобы убедиться, что в легкие не попала инфекция, соскребали клетки с глазных белков, чтобы сделать анализ.

Слава Богу, спустя несколько дней галлюцинации постепенно прекратились. Но я все еще принимала много разных препаратов, и сознание не было ясным. То я не могла сдержать рыданий, а в следующее мгновение уже планировала, что после выхода из больницы стану работать косметологом.

— Я с нетерпением жду момента, когда смогу вернуться к работе, мама, — жизнерадостно щебетала я. — Я всю ночь об этом думала. И решила, что брошу модельный бизнес и вернусь к косметологии. Я уже все продумала. Я найду работу в салоне красоты. Это будет просто замечательно.

— Да, золотко, это звучит восхитительно, — отвечала мама, хотя прекрасно понимала, что у меня нет никаких шансов. Руки еще не слушаются меня. И я по-прежнему не осознаю, насколько серьезно пострадала.

В какой-то момент мне даже показалось, что мы находимся на съемочной площадке фильма и весь медперсонал — просто артисты.

— Ты опоздала! — кричу я маме. — Мы уже закончили съемки, ты все пропустила. Сейчас мне нужно домой. Но ты можешь прийти позже.

А в другой раз я не смогла понять, кто есть кто.

— Кто я, дорогая? — спрашивает мама.

— Ты моя мама! — раздраженно восклицаю я в ответ. С чего это она задает мне такие идиотские вопросы?

— А я кто, Кейт? — спрашивает папа.

— А ты наш пес, Барклай, глупыш, — отвечаю я.

Однажды утром я проснулась в панике. Моя банковская карточка не закрыта! А что, если кто-нибудь попытается обокрасть меня? Нужно сказать маме с папой. И я позвонила им в пять утра. Они снимали номер в отеле для родственников пациентов, который организовали при больнице. Они прибежали в мою палату, и я принялась их отчитывать.

— Обязательно аннулируйте мои кредитки! Нужно спасти мои деньги! Вдруг кто-то их украдет? Нужно сделать это немедленно!

Это был полный бред. Я всегда превышала свой баланс, у меня на счету почти не было денег. Но в своем спутанном сознании я не могла успокоиться, пока они не сделают, что им велено.

Я зачем-то постоянно рассказывала окружающим о своей прошлой жизни. Мне казалось необходимым, чтобы они знали — я не всегда была такой.

— Привет, меня зовут Кэти. Я модель, — говорила я медсестрам снова и снова. — Сейчас и не скажешь, но раньше я была очень красивая!

— Мы знаем это, Кэти, — заверяли они меня.

— Честное слово, — настаивала я. Мне было важно, чтобы они поверили. Казалось, Дэнни отнял у меня мою личность, и теперь мне нужно было всем доказывать, что я — это я.

Физически, к счастью, дела обстояли лучше. Хотя меня по-прежнему кормили через зонд, я уже пробовала есть хлопья самостоятельно. Мама стала возить меня по больнице на кресле-каталке. У меня, правда, не получалось держать голову — она клонилась вниз. Впрочем, я пока плохо соображала, чтобы думать о том, как выгляжу. По крайней мере я могла вставать с кровати.

Постепенно в голове у меня прояснялось. Но реальность была не многим лучше мучавших меня кошмаров.

— Мне так страшно, мама, — повторяла я вновь и вновь. — Дэнни меня изнасиловал, а тот, другой, плеснул мне в лицо кислотой. Это было ужасно!

— Я знаю, Кэти. Успокойся, все уже позади. Теперь все будет в порядке.

Только сейчас до меня начало доходить, насколько сильны мои травмы: я наполовину ослепла. Доктора не могли с уверенностью сказать, восстановится ли зрение, или наоборот, ухудшится. Я была неспособна нормально глотать, поэтому изо рта постоянно текла слюна. И нормально есть, потому что серьезно пострадал пищевод. И я была еще настолько слаба после операции и последовавшей за ней комы, что не могла ходить в туалет и даже пользоваться уткой. Поэтому на меня надевали подгузники, и я ходила под себя, как младенец. А лицо… Я даже думать об этом не могла. Пока не могла.

Я боялась полностью ослепнуть. Вернусь ли я когда-нибудь к нормальной жизни? Ведь мне даже дышать больно. Мне настолько страшно! Я боялась все время и всего!

— Мне так страшно, Сьюзи! — говорила я сестре, когда она осторожно кормила меня мороженым.

— Понимаю, Кэти. Успокойся. Теперь мы все здесь, с тобой.

— Почему это все случилось со мной? Чем я это заслужила? Я же никогда никому не желала зла, ничего плохого не сделала. Почему я?

— Тихо-тихо, успокойся. Все хорошо.

Ну какое уж тут «хорошо»?! Как может когда-нибудь что-нибудь наладиться? Моя прежняя жизнь кончилась. Пол принес мне iPod в надежде, что это меня подбодрит, но песни, которые я раньше с удовольствием слушала, навеяли только тоску.

— Выключи! — крикнула я, когда зазвучала композиция Кристины Милиан «I`m a Believer». Меня преследовали воспоминания: в танце я кружусь по комнате, подпевая. Ту девушку переполняли надежды, амбиции, она была готова горы свернуть. Теперь она умерла. Ее убили на центральной улице города в тот самый понедельник марта.

— Сейчас же выключи! — кричу я снова.

По-прежнему каждую ночь во сне мне являлся Дэнни, и я с воплем просыпалась, испачкав подгузники.

Ты в больнице, Кэти, — успокаивала я саму себя. — Дэнни здесь нет. Вот, смотри, на краю кровати игрушечный Тигра, которого принес Пол. Бедная ночная медсестра! Ей приходилось постоянно мыть меня. А однажды она не смогла справиться самостоятельно и позвала своего коллегу-санитара помочь ей. Как только он вошел в палату, со мной случилась истерика. Он мужчина, а значит, может сделать со мной то же, что и Дэнни.

— Пожалуйста, уйдите, прошу! — рыдала я.

— Не бойтесь меня, я же медбрат, — мягко уговаривал он, но я не могла совладать с охватившей меня паникой. Почему это снова со мной происходит? На меня опять нападут?

— Не надо! Не мучайте меня! — я зашлась в истерическом крике.

Со мной работал специальный психолог, специалист по реабилитации людей, пострадавших от ожогов. Ее звали Лиза. Пока я была неспособна воспринимать действительность, она много общалась с моими родителями, помогала им. Или сидела у моей постели, ласково объясняя, что со мной происходит.

Кроме папы и Пола, единственным мужчиной, рядом с которым я чувствовала себя спокойно, был мистер Джавад. Он каждый день приходил навестить меня, старался ободрить, утешить.

— Ты хорошо поправляешься, Кэти. Я так горжусь тобой! — говорил он. В его умных теплых глазах я видела сострадание. — Ты не всегда будешь такой, обещаю. Ты не одна. Я буду рядом. Мы вместе шаг за шагом пройдем весь путь к твоему выздоровлению!

Но хотя я и доверяла мистеру Джаваду, не могла поверить в то, что он говорит. Дэнни отнял у меня все. Он уничтожил мое достоинство, мою гордость, сломал мой дух. Он искалечил меня, оставив лишь изуродованную оболочку. С карьерой покончено, жизнь моя разрушена. Я чувствовала себя полностью опустошенной, меня переполняли только страх и стыд. Смогу ли я когда-либо оправиться от этого? Казалось, это невозможно. У меня нет надежды.

А потом я познакомилась с Элис. Индианка средних лет, она была одной из многих замечательных медсестер, которые ухаживали за мной. В какой-то момент она стала задерживаться у моей постели после смены или во время своего перерыва. Шоколадно-карие глаза, шелковистые темные волосы и такой же теплый взгляд, как у доктора Джавада. Она сидела рядом со мной и рассказывала о своем сыне, о работе, о семье. Это была обычная болтовня о том о сем, но ее присутствие успокаивало меня. Если вдруг появлялось желание плакать, она позволяла мне выплакаться, а если я не могла заснуть, пела мне восхитительные индийские колыбельные. Я не понимала ни слова, но, несмотря ни на что, чувствовала себя в безопасности.

— В жизни все имеет причину, — однажды сказала она своим красивым спокойным голосом. — Не бойся, Кэти. Господь уготовил для тебя еще много хорошего. Это не конец жизни. Я буду молиться за тебя.

Прежде мне не доводилось серьезно задумываться о Боге. Родители не были религиозными, и я никогда не ходила в церковь, не читала Библию. Но на меня повлияла вера Элис. Впервые в жизни я молила Господа, в которого раньше не особо верила: Пожалуйста, помоги мне. Дай мне силы! Укажи, как пройти через все это!

Однажды ночью я лежала в темноте и слушала, как стрекочут мониторы, как булькает морфин в моей капельнице. Я погружалась в отчаяние. Оно переполняло меня. Это не жизнь, а пустое существование. Я не могу так жить! Тут за мной наблюдает слишком много глаз. И я решила, что, когда меня выпишут, я покончу с собой. Я наглотаюсь таблеток. Или выброшусь из машины, когда меня будут везти домой, — думала я. — Это просто невыносимо. И всем будет легче без меня. Так что лучше мне умереть.

Именно тогда я приняла решение. Это было моим секретом, и когда я об этом думала, то плакала от облегчения. Я смогу вынести бремя своего существования, если буду видеть, что конец не за горами. Я смогу снова контролировать собственную жизнь и на своих условиях ускользнуть от Дэнни. Конечно, мама с папой и Сьюзи с Полом будут горевать обо мне. Но со временем они поймут, что так лучше. Это единственно правильное решение. У меня просто нет другого выхода.

И вдруг в душу закралось странное чувство. Я ощутила чьи-то теплые объятия, меня словно обволакивало тепло. Оно заполняло всю меня — и мои израненные руки, и покрытую шрамами спину, и разбитое сердце. И я почувствовала, что душа моя наполняется светом.

Все будет хорошо, — раздался голос в моей голове. — Твое путешествие только началось. Ты выдержишь это.

Впервые с того момента, как Дэнни разорвал мою жизнь на куски, в сердце затеплилась надежда. Ему не одолеть меня. Я не позволю. Я вдруг поняла, что у меня хватит сил вынести это и построить новую жизнь. Я не знала, откуда появилось это чувство, откуда взялись силы. В моей душе? Или это Господь коснулся меня, потому что я была близка к тому, чтобы распрощаться с жизнью? Так или иначе, но этот лучик света помог мне выжить, выстоять в ту долгую темную ночь.

Глава 9

Встреча с миром

На следующее утро я постаралась сохранить свой новый настрой, удержать это удивительное ощущение. Я убеждала себя, что у меня хватит сил пройти через все испытания. Но на этом пути предстояло преодолеть столько преград, и при этом каждая выше Эвереста. На завтрак было морковное пюре, однако я умудрилась подавиться даже им и разрыдалась. Черт меня подери! Я даже есть нормально не могу! Что же я за немощь!

После обеда медсестра объявила, что меня переводят из одноместной палаты в общую, и меня тут же скрутило от ужаса, такого знакомого, такого мучительного. Там же будут мужчины! Незнакомые мужчины! Неужели они не понимают, как это опасно?!

— Я не хочу туда, мам! — плакала я. — Я хочу остаться здесь! Пожалуйста!

Но медики настаивали. Прошел уже месяц с момента нападения. Мне нужно было привыкать снова жить среди людей.

Меня отвезли в палату, где было еще трое пациентов, которые тоже страдали от ожогов. Я по-прежнему была не в том состоянии, чтобы переживать по поводу того, как выгляжу и что обо мне подумают. Я просто низко наклонила голову, чтобы избегать зрительного контакта с кем-либо. Притворившись спящей, я слушала, как соседи жалуются на шрамы на ногах или руках. Мне бы их проблемы, — печально думала я.

Следующие несколько дней стали днями глубокой депрессии. Меня тошнило каждый раз, когда я пыталась есть. Эта проблема еще долго мучила меня, потому что из-за рубцевания ткани у меня сузился пищевод. Я постоянно плакала — тихо, чтобы меня не слышали другие пациенты.

Маму очень беспокоило мое состояние. Она старалась отвлечь меня, катала по больнице на кресле: на мне была бейсболка, а голову я опускала так, что подбородок упирался в грудь. Я ни разу не взглянула вверх или хотя бы вперед.

— А давай выйдем на улицу? Ты уже сто лет не была на свежем воздухе, — мягко предложила мама. Я пожала плечами. Мне было абсолютно все равно.

Как только за нами закрылись автоматические двери, меня охватила паника. Там было столько людей, столько посторонних шумов! Гудели машины, автобусы со свистом проносились мимо, голуби испуганно взлетали, громко хлопая крыльями…

— Мне здесь не нравится, — захныкала я. — Я хочу обратно!

В больнице я чувствовала себя в безопасности. Она стала моим убежищем. А за ее стенами происходили ужасные вещи!

Но на следующий день я смогла самостоятельно встать и одеться. Мне понадобилась целая вечность, чтобы убедить свои ватные, дрожащие конечности делать то, чего я от них хотела. В конце концов мне удалось натянуть на себя спортивный костюм. Это был триумф. Маленький, но триумф. Однако он напомнил мне о том, как много я потеряла.

— Давай сегодня снова выйдем на улицу, дорогая, — сказала мама, и мой живот мгновенно сжался от страха.

— Хорошо, — все же прошептала я.

— Ты сможешь идти?

— Попытаюсь.

Я была слаба, будто столетняя старушка. Ноги совсем не слушались — как у новорожденного Бэмби из мультика. Но я опустила голову и сделала первый шаг, потом второй. Мама предложила зайти в кафе «Старбакс» в фойе. Я нехотя кивнула.

Я сидела в уголке, по самые глаза надвинув шапку, и пила высококалорийный фраппучино — мне нужно было поправляться, я сильно ослабела и похудела со времени операции. Ощущения были очень странными. Все казалось таким незнакомым, необычным: треск кофемолки, шипение кипящего молока. Я слышала эти звуки тысячи раз, но сейчас чувствовала себя пришельцем, только что приземлившимся на эту планету.

Меня очень беспокоило зрение. Левый глаз тогда полностью залило кислотой, и роговица не поддавалась восстановлению. Правый тоже серьезно пострадал. Веки полностью сгорели, поэтому глаза не увлажнялись — это создавало дополнительные проблемы. Окулисты постоянно наблюдали за моим состоянием, делали анализы, но и они не могли предсказать, что будет с глазами дальше. Я могла потерять даже то слабое зрение, которое еще сохранилось.

Как же я буду жить, если ослепну? — думала я, а перед внутренним взором одно за другим появлялись небо, пляж, цветы, лица людей. — Я же буду совершенно беспомощна, замкнута в кромешной тьме.

Днем в больницу поступила девочка-подросток. У нее тоже обгорело лицо — в результате взрыва бытового газа. И хотя на нем не должно было остаться никаких шрамов, она горько плакала.

— Не плачь, все будет хорошо, — улыбнулась я ей. — Врач же сказал, как только струпья заживут, они отпадут, и ты будешь как новенькая.

Мне было ужасно жаль ее — до тех пор, пока она не повернулась и не посмотрела на меня. Ее заплаканные глаза расширились от ужаса.

— Я думала, у меня серьезные раны, — выпалила она. — Но сейчас, когда я смотрю на тебя, то понимаю, как мне повезло.

Я потрясенно отвернулась от нее. У меня перехватило дыхание — словно от удара кулаком в живот. Я понимала, что девочка не хотела меня обидеть. Но не могла сдержать рыданий.

Господи, как же я выгляжу? — всхлипывала я. Впервые я позволила себе задуматься об этом. В ожоговом отделении специально не держат зеркал. Но кожа на руках была багрово-красной — неужели и лицо такое же? Когда я ела йогурт, то пыталась рассмотреть свое отражение в железной ложке. Ничего не получилось: ложка же выгнута, и все, что я видела, — бесформенное красновато-коричневое пятно.

— Не переживай, — сказала мне соседка по палате, когда заметила мои попытки рассмотреть себя. — Ты будешь выглядеть намного лучше, когда тебе сделают пересадку кожи.

— Мне уже сделали пересадку. У меня на лице пересаженная кожа, — прошептала я, не в силах справиться с комком в горле.

— Ой, прости, я не знала.

— Ничего, — храбрилась я. Я старалась ободрить себя так, как это делал мистер Джавад. Работа еще не завершена. Все будет в порядке.

Спустя какое-то время после шокирующего замечания девочки по поводу моей внешности, одна из медсестер принесла в палату пачку распечаток. Она с участливой улыбкой вручила мне ее и сказала, что они могут мне пригодиться. Когда я на них глянула, мне захотелось тотчас разорвать листки на мелкие кусочки.

«КАК СМИРИТЬСЯ С ОБЕЗОБРАЖЕННЫМ ЛИЦОМ», — прочла я название одной из них. Я в ужасе швырнула распечатки в тумбочку. Обезображенным? У меня не безобразное лицо! Я же Кэти Пайпер, модель и телеведущая. Это слово не имеет ко мне никакого отношения. Совершенно никакого!

Днем меня пришли навестить родители, и я расплакалась. Я знала, что другие пациенты не хотели задевать мои чувства и что медсестра хотела как лучше. Но теперь единственное, о чем я думала, — мое лицо. Мое прекрасное лицо.

— Не расстраивайся ты так, дорогая, — успокаивала меня мама.

— Я хочу знать, как выгляжу, — настаивала я.

— Скоро, радость моя. Все постепенно становится лучше.

Правда? Мне так не кажется. Я все еще не могла нормально есть — даже еду для младенцев. Мне все время казалось, что у меня в горле что-то застряло, я закашливалась или выдавала съеденное назад.

Днем ко мне пришла лучшая подруга Кэй. Я так стеснялась своего вида, что старалась не встречаться с ней взглядом.

— Как я рада тебя видеть! — сказала Кэй, пытаясь скрыть шок. — Ты идешь на поправку.

— Спасибо, — ответила я.

— Я приходила и раньше, но меня не пускали.

— Я знаю. Мама с папой говорили. Спасибо за диски и плейер.

Когда я была в коме, Кэй передала мне аудиокнигу «Секрет», рассказывающую о силе позитивного мышления. Я время от времени слушала ее в надежде, что это поднимет мой дух и я смогу волевым усилием убедить свое тело восстановиться.

— Я принесла тебе вентилятор и новый диск. На нем наша с тобой любимая музыка — что-то вроде «5 °Cent», — улыбнулась она. Подруга не знала, как невыносимо для меня слушать такую музыку сейчас. Она напоминала мне о том, как мы танцевали в клубах и парни старались поймать мой взгляд.

В глубине души я ожидала, что как только Кэй увидит меня, то выскочит за дверь, испугавшись моего вида. А она просидела со мной целых три часа, постоянно болтая о работе и общих знакомых. Все это было так далеко от моей новой жизни, словно Кэй говорила на незнакомом мне языке. И все же мне было приятно ее видеть. Она по-прежнему хотела быть моим другом, и мне стало не так одиноко.

— Огромное спасибо, что пришла, — прошептала я, когда она встала, собираясь уходить.

— Скоро увидимся, — ответила подруга.

Интересно, что она думает обо мне? Жалеет? Мы были очень похожи. Теперь этого уже не скажешь.

Спустя несколько дней, 6 мая 2008 года, папа отвел меня на занятие с Лизой. Пока мы плелись по больничным коридорам, я все гадала, в чем оно будет заключаться. Может, Лиза позволит мне увидеть мое лицо? Меня мучило любопытство, мне отчаянно хотелось знать, как я выгляжу.

— Здравствуй, Кэти, — сказала Лиза, усадив нас в своем кабинете. — Думаю, тебе пора взглянуть на свое отражение.

Я кивнула. Внезапно мне стало страшно.

— Будем двигаться постепенно. Сегодня начнем с груди, а в последующие несколько дней продвинемся выше.

Я снова кивнула, хотя не собиралась растягивать это на несколько дней. Что толку тянуть кота за хвост? Я должна знать прямо сейчас.

Я хорошо помнила свое прежнее лицо. Яркие голубые глаза под идеально очерченными бровями, маленький аккуратный носик, золотистая кожа, широкий рот, четкая линия подбородка. Я не видела это лицо уже два месяца, но мне хорошо знаком каждый его миллиметр. Не может быть, что все настолько плохо, — подумала я, поднося к лицу зеркало.

Но все оказалось гораздо хуже, чем я могла себе представить. Лицо было кроваво-красным. Как кусок гниющего мяса. Я знала, что у меня нет век и голову мне обрили налысо. Но куда подевалась моя загорелая кожа? Где мой аккуратный носик? Почему губы выглядят так, словно их вывернули наизнанку? А глаза? Мои глаза! Левый — мутный, слепой. А правый запал, как у покойника. Моего лица больше не было: ни единая черточка не напоминала обо мне прежней. Мое новое лицо — то немногое, что оставил мне Дэнни. Теперь это — я.

Я не помню, как папа привел меня назад в палату. Ошеломленная, я едва могла дышать. Не видела ни соседей, ни медсестер, которые суетились вокруг меня, — перед глазами было лишь то существо, что несколько минут назад смотрело на меня из зеркала. Будто к моему туловищу приделали другую голову, которую я никак не могла признать своей. Неужели у человека может быть такое лицо? Неужели у МЕНЯ может быть такое лицо? Это просто не укладывалось в голове!

Одно не вызывало и тени сомнения: теперь меня не захочет ни один мужчина. И я до самой смерти останусь одна.

Я лежала на кровати и рыдала в папиных объятиях.

— Я не знала, что все настолько плохо, — всхлипывала я. Мне было невыносимо стыдно, что люди видят меня такой. Мама, папа, Сьюзи, Пол, медперсонал, другие пациенты в палате… Я сидела и разговаривала с ними, не представляя, что так мало похожу на человека. Им, наверное, противно смотреть на меня. Хотя они очень хорошо скрывали отвращение, не кричали от ужаса и омерзения, не бежали прочь.

Словно кадры кинохроники, перед глазами мелькали воспоминания. Вот я маленькая, размазываю по губам мамину помаду. Вот первый парень держит в ладонях мое лицо и целует меня в щеки. А вот я выщипываю брови, готовясь пойти в клуб в Бейсингстоке, и с хирургической точностью наношу на реснички тушь. Позирую перед камерой. Мужчины оборачиваются, восхищенно свистят мне вслед. Сотни парней осыпают меня комплиментами… Их голоса становятся все громче, громче: Ты такая красавица… — звучит в ушах. — У тебя такое прекрасное лицо! Какая красотка! Тебе нужно идти в модели!

Лица, благодаря которому я строила свою карьеру, больше не существует. Красота, которой я могла заработать себе на жизнь, теперь уничтожена. Из одной крайности я попала в другую. Если бы все это не было так трагично, я бы рассмеялась. Какая горькая, жестокая ирония!

— Папа, я такая уродливая! — всхлипывала я.

— Но в душе ты все та же Кэти, — ответил отец.

Но это не так. Теперь я сильно отличалась от той веселой, пробивной, независимой и неукротимой молодой девушки. Я знала ее когда-то давно, она была моим лучшим другом. А теперь умерла. Я могу только горевать о ней. И еще мне необходимо постараться забыть ее — если я хочу когда-нибудь обрести душевный покой.

Назавтра я все еще не могла прийти в себя от увиденного. В тот день мне подгоняли по размеру воротник, полоску на подбородок и манишку. Медсестра объяснила, что мне нужно будет носить эти приспособления, чтобы сгладить шрамы и ускорить процесс восстановления кожи. Но когда на меня нацепили все эти штуки, мне стало жутко неуютно, как во время приступа клаустрофобии. И тут одна из врачей-физиотерапевтов сказала, что на лице у меня тоже будет такая маска.

— То есть? — в замешательстве спросила я, впервые слыша об этом.

— Ну да! Маска из прозрачного пластика, — подтвердила врач. — Ее нужно будет носить двадцать три часа в сутки, от восемнадцати месяцев до двух лет. Ты наденешь ее через несколько недель, — беззаботно добавила она.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Будто мне мало того, что стало с моим лицом! Теперь еще придется носить какую-то маску, как Ганнибал Лектор!

— Я не знала, — пробормотала я, стараясь не расплакаться.

Я провела в больнице уже пять недель и ни разу не подумала о том, чтобы поехать домой. Больница стала моим миром, казалось, навсегда. Я просто решила, что останусь здесь навечно. Тут меня принимают, несмотря на мои увечья. Тут я в безопасности. Поэтому, когда мама сказала, что меня планируют скоро выписать, я была просто убита.

— Ни за что! — покачала я головой. — Я останусь здесь.

— Но рано или поздно тебе придется поехать домой, Кэти, — возразила мама.

— Что мне делать? — позже спросила я у одной медсестры, очаровательной рыжеватой блондинки по имени Сьюзи. Но что она могла мне ответить? Она просто гладила меня по голове, позволяя выговориться.

На следующий день у меня была примерка компрессионных перчаток для заживления шрамов на руках. А потом мы с мамой пошли в кафе при больнице. Там я встретилась с Адамом, полицейским, и двумя детективами, которые занимались моим делом.

Теперь, зная, как выгляжу, я боялась встретиться с ними взглядом. Им тоже будет противно на меня смотреть? Наверное, расставшись со мной, они переговаривались: «Ты это видел? Когда-нибудь приходилось видеть что-то подобное?»

— Привет, Кэти, — улыбнулся Адам, и я пробормотала что-то в ответ. Один из детективов, Уоррен, объяснил, что им нужно снова взять у меня показания и записать их на видео. Я задрожала. А что, если я это сделаю, а Дэнни все равно не посадят? Он заставит меня заплатить за это, он отомстит мне. Но назад дороги не было. Я должна быть сильной.

— Ты готова, Кэти? — спросила мама.

— Да, — ответила я, хотя мне безумно не хотелось этого делать.

Следующие два с половиной часа я сидела в маленькой комнатке и говорила перед включенной видеокамерой. В последний раз я снималась перед нападением — тогда я работала на «Fame TV». Это было всего пять недель назад, а казалось, будто прошло десять лет.

Запинаясь, я описывала, как познакомилась с Дэнни на Facebook, как он забрасывал меня комплиментами, как мы начали встречаться. Вспоминая начало нашего романа, я содрогнулась от омерзения. Как он мог мне понравиться? Как я могла целоваться с ним? Скучать, когда его не было рядом?

Но все это меркло в сравнении с тем, что я почувствовала, когда стала описывать изнасилование. Я словно заново переживала те мучительные моменты в номере гостиницы, захлебываясь рыданиями от стыда. Я рассказывала, как Дэнни говорил мне, что прежде уже нападал на других девушек, и мое сердце сжималось от жалости к ним.

— Ты отлично справилась, Кэти, — после сказал Адам. — Нам нужно зафиксировать показания о еще одном случае нападения. Может, продолжим завтра?

— Хорошо, — нехотя согласилась я.

На следующий день мне пришлось вспоминать, как Стефан плеснул содержимым чашки мне в лицо. Я с трудом подбирала слова, чтобы описать те боль и ужас. Тот момент, когда была уничтожена моя красота и появилось это новое обличье.

— Посмотрите, что они со мной сделали! — расплакалась я, указывая на мое обезображенное лицо. — Посмотрите!

Я еще не до конца пришла в себя после того, что со мной произошло, поэтому не могла ясно соображать. Я подумала, что на этом моя миссия завершена. У полиции есть мои показания, Дэнни и Стефан будут признаны виновными, и на этом дело закончится. Я и представить не могла, что мне придется идти в суд. Ведь мое нынешнее лицо — неоспоримое доказательство их вины.

Когда мы закончили, мама с папой собрали все мои вещи. Мне разрешили поехать домой на выходные, чтобы посмотреть, сможем ли мы справляться сами после того, как меня окончательно выпишут.

— Я действительно должна ехать? — съежилась я в кровати. — Можно я останусь? Я могу снять комнату в гостинице при больнице или что-то вроде этого. — Меня пугал мир за этими стенами. Там может случиться все что угодно. На меня снова могут напасть. И потом, там люди, они увидят мое лицо!

— Разве ты не хочешь повидать Барклая? — уговаривала мама. — Он так по тебе скучает!

— Да он меня не узнает, — печально возразила я, представляя, как мой метис чихуахуа ждет меня дома. — Он побоится даже близко подойти, будет лаять.

Но как бы я ни жаловалась, как бы ни сопротивлялась, мне не отвертеться. Я должна вернуться во внешний мир — мир, где меня изнасиловали и облили кислотой.

С родителями, поддерживающими меня с двух сторон, мы спустились на лифте в подземный гараж.

— Машина вон там, — сказал папа. Однако я не подняла головы, в страхе, что вокруг могут быть посторонние. Мама вела меня за руку. Я юркнула на заднее сиденье и с силой захлопнула за собой дверь.

— Закройте все двери, — потребовала я, стараясь унять дрожь. Мы выезжали из сумрака гаража наверх, на яркий солнечный свет.

Глава 10

Я возвращаюсь домой

Когда папа выехал на улицу, я натянула бейсболку поглубже на лицо. Был час пик, и движение на дорогах затрудняли пробки. Толпы людей заполонили тротуары. Дети в школьных формах спешили с занятий домой. Офисные служащие торопились в бары, чтобы пропустить бокал-другой пива после работы… Они были так близко — всего в нескольких футах от меня, по другую сторону окна, и я сжалась, сползая вниз, на пол.

— Они слишком близко! — кричала я, пряча лицо в коленях. — Они могут меня увидеть!

— Не увидят, — успокаивала мама. — Все в порядке, Кэти.

Но ничто не могло заставить меня снова выпрямиться на сиденье. Все три часа я, съежившись, просидела внизу, на корточках, как испуганный зверек.

Когда мы наконец подъехали к дому, где я выросла, было уже темно. Однако я все еще была слишком напугана, чтобы вылезти из машины. Там снаружи кто-то мог поджидать меня с чашкой кислоты. Может, еще один дружок Дэнни, которому тот заплатил, чтобы наказать меня.

— Тут никого нет, — сказал папа, открывая дверцу.

Тяжело дыша от страха, я выскочила из машины и вбежала в дом так быстро, как только могли мои слабые ноги.

— Видишь? Вот ты и дома, жива и здорова, — улыбнулась мама, опуская на пол пакеты, до краев заполненные лекарствами, которые я должна была принимать. Потом я увидела плакат, повешенный Сьюзи на стену этим утром, до того, как она уехала на каникулы: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, КЭТИ!» Еще она оставила для меня полный набор дисков Алана Партриджа[6], а Пол написал мне письмо с картинками из мультфильмов, которые мы любили, — «Галактическая команда» и «Хи-Мен».

Я сидела на диване и с улыбкой читала его забавные воспоминания о наших детских играх. Как мы купали кукол Барби и героев «Звездных войн» в бассейне, который устроили в красном пластиковом ящике. Как сидели в ванной с фигурками из тех же «Звездных войн» и пластмассовым пупсом по имени Водолаз Дэн.

Помнишь, как мы мечтали ездить на велосипедах без маленьких вспомогательных колес? — писал брат. — А помнишь тот день, когда их сняли? Внезапно ты понимаешь, что едешь сам! У тебя получается! И то, что все предыдущие годы казалось невозможным, на самом деле вполне реально! Какое чувство! Я уверен, в будущем ты снова испытаешь его. Люблю тебя. Твой МакФлай.

— МакФлай! — захихикала я. Это из нашего любимого фильма «Назад в будущее». — Спасибо, Пол, — шепчу я.

В этот момент в гостиную вбежал Барклай. У меня сердце замерло. Я ждала, что он сейчас зарычит на меня, потому что шерсть на загривке у него встала дыбом. Но песик всего на мгновение замер, глядя на меня, а потом подбежал и прыгнул мне на колени.

— Барклай! — воскликнула я. — Ты узнал меня, да? Ах ты, умница!

Вместе с Барклаем, который следовал за мной по пятам, я бродила из комнаты в комнату. Ничего не изменилось — только все мои фотографии спрятали. Моя школьная фотка на каминной полке, снимок, где мы с бабушкой, профессиональный модельный снимок — все они исчезли. Когда я уехала из дома, Сьюзи перебралась в мою комнату, поэтому теперь я заняла ее старую спальню. Вскоре я поняла, что родители убрали оттуда и зеркала. Они, наверное, решили, что зеркало меня сильно расстроит.

Однако, несмотря на привычную обстановку в доме, я, как и в машине, не чувствовала себя в безопасности. И вскоре выдвинула родителям целый список требований.

— Никто не должен отвечать на телефонные звонки или открывать дверь, — приказала я. — Все окна должны быть все время закрыты. И свечи тоже не зажигать.

Я панически боялась огня, боялась ожогов. Каждый раз, когда звонил телефон, у меня душа уходила в пятки. Это напоминало мне о том, как Дэнни донимал меня звонками. Я боялась открыть дверь — за ней мог стоять Стефан.

Я плюхнулась на ковер, чтобы рассмотреть диски, которые купила для меня Сьюзи, и попыталась сосредоточиться на Стиве Кугане, глупом радиоведущем. Раньше я смеялась над его шутками до колик. Теперь они вызывали только жалкое подобие улыбки.

Словно почувствовав мое состояние, Барклай не спускал с меня глаз. Если я шла в туалет, он следовал за мной. А если начинала плакать, толкал меня своей маленькой, будто плюшевой, головой.

Я так давно не жила дома, странно было сюда возвратиться. Но я знала, что ни при каких условиях не смогу вернуться в квартиру на Голдерз-Грин. Думаю, стоило мне лишь увидеть входную дверь той квартиры, со мной случилась бы истерика. Кроме того, всем соседкам полицейские посоветовали переехать для их собственной безопасности — на случай, если Дэнни приготовил им какие-нибудь сюрпризы.

В тот вечер я поднялась по лестнице и легла на узкую кровать сестры в ее комнате с зелено-лиловыми стенами. Где-то в глубине души я была рада, что оказалась дома. И все же меня переполнял страх. Здесь было неспокойно — я не чувствовала себя в безопасности. А когда наконец задремала, мне снова приснился Дэнни. Он опять насиловал меня.

— Все в порядке, — успокаивала меня мама. — Это всего лишь сон. — Услышав мои крики, она прибежала и разбудила меня.

К утру нервы мои были напряжены до предела. Через каждые четыре часа я с трудом поднималась в комнату к родителям, чтобы они массировали мою кожу. В остальное время я почти не вставала с дивана. Когда местный полицейский постучал в дверь, меня охватила паника. Он что, пришел сообщить, что Дэнни на свободе?

— Все в порядке, золотко. Он просто хочет поговорить о системе безопасности дома, — сказала мама.

В воскресенье вечером настало время возвращаться в больницу. По крайней мере теперь было темно и меня никто не мог увидеть. Но в темноте таилось так много опасностей!

— Пожалуйста, замкните все двери, — напомнила я родителям. Потом наклонилась вперед, опустив голову на колени, и принялась считать минуты до того момента, когда мы снова окажемся в больнице. Только в палате я смогла вздохнуть спокойно. Я снова была в безопасности.

На следующий день состоялась очередная операция — девятая за эти шесть недель. С ягодицы срезали кусочек кожи и пересадили мне на ухо. Когда я отошла от наркоза, ужасно болела попа.

— Слава Богу, мистер Джавад ввел меня в кому после пересадки большого участка кожи. Я бы испытывала просто адские муки, ведь тот кусок кожи был намного больше. Это все-таки было правильное решение.

Вскоре меня пришел навестить мой друг-фотограф, Майкл, тот самый, с которым я обедала накануне нападения. Было горько осознавать, что он видит меня такой. Когда я встретилась с ним взглядом, его глаза наполнила печаль.

— Не могу поверить! Что они с тобой сделали… — покачал он головой.

— Я тоже.

— Если бы я не уехал в тот вечер после нашей встречи! Если бы был там, я бы смог защитить тебя! — воскликнул приятель с дрожью в голосе.

— Не нужно, Майкл. Они бы меня все равно достали. Их бы ничто не остановило, — ответила я.

Но это было не совсем верно. Один человек вполне мог помешать этому. Этот человек — я сама. Если бы я обратилась в полицию после изнасилования. Если бы добилась ареста Дэнни. И самое главное, если бы я не пошла с ним в эту гостиницу. Если бы только… Душу терзали сомнения, я раскаивалась, хотя и пыталась убедить себя, что ни в чем не виновата. Дэнни запугал меня, убедил, что если я скажу кому-нибудь об изнасиловании, то пострадают мои родные и друзья. Он загнал меня в угол, я совсем потерялась и не знала, что делать. В глубине души я понимала, что не виновата. И все больше ненавидела то, во что он меня превратил.

На следующий день мистер Джавад предложил мне встретиться с женщиной из благотворительной организации. Она специализировалась на маскирующей косметике и в тот день принимала в больнице. Я нехотя поплелась в ее маленькую комнатку. Никакая косметика не в силах помочь мне.

— Меня прислал мистер Джавад, — пробормотала я, заметив, как расширились ее глаза при виде моих ожогов.

— Здравствуй, дорогая, — с запинкой произнесла она. — Присядь-ка. Посмотрим, что мы можем сделать.

Я съежилась под ее внимательным, изучающим взглядом. Она сказала, что слишком рано накладывать основу на лицо, так как кожа еще не полностью зажила. Вместо этого женщина нанесла ее на мои покрытые шрамами руки. Пока она втирала тональный крем, из носа у меня закапало, забрызгав ноги. Она подала мне салфетки.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Тебе, должно быть, скучно торчать в больнице? Может, начнешь учить какой-нибудь иностранный язык? Или почитаешь классику? Займешь себя чем-то.

— Я не могу читать из-за глаз. Если я долго напрягаю зрение, у меня перед глазами все плывет, — выдавила я, глядя в сторону. Я знала, что она старается подбодрить меня, но мне хотелось ударить ее.

— А ты слышала о шрифте Брайля? — спросила она, и я разрыдалась.

Конечно, я слышала, как называется система выпуклых точек, которые позволяют слепым читать. Но зачем говорить мне о том, что скоро я совсем ослепну? Как можно быть такой бесчувственной?!

Вернувшись в палату, я никак не могла успокоиться. Я проревела все время физиопроцедур и продолжала плакать после, когда мы с родителями ходили к окулисту. А потом вдруг взорвалась от ярости.

— Я больше не могу! — кричала я, швыряя на пол журналы и плюшевого Тигру. — Оставьте меня в покое!

Мама с папой беспомощно топтались рядом, не зная, что делать.

— Я сказала, оставьте меня в покое! Уходите! Я хочу побыть одна!

— Хорошо, дорогая, если ты хочешь… — согласилась мама, понимая, что так будет лучше. — Позвони, если мы понадобимся. Мы всегда рядом.

Они пошли в свой номер в гостинице при больнице, а я рыдала до тех пор, пока гнев не утих. Потом взяла телефон.

— Мам, прости, — всхлипывала я. — Я просто не могу с этим справиться. Я не знаю как. Просто все так наваливается, одно за другим…

— Я знаю, знаю. Успокойся, все в порядке.

На следующее утро меня выписали из больницы уже насовсем, хотя до окончания лечения было еще очень далеко. Мне предстояло много осмотров, консультаций, операций. Но пришла пора покинуть ожоговое отделение и начать новый этап на пути к выздоровлению.

— Ты добилась больших успехов, Кэти, — сказал мистер Джавад. — Впереди еще долгий путь. Но я всегда буду рядом. Звони в любое время. И я буду звонить тебе, узнавать, как идут дела.

— Спасибо! — Я крепко обняла его. Мистер Джавад — самый лучший человек из всех, кого я встречала. Он доказал мне, что не все мужчины плохие, не все такие, как Дэнни и Стефан. Вообще, персонал в этой больнице просто замечательный. Мой второй хирург, Изабель, похожая на принцессу Диану; медсестра Сьюзи с ее жизнерадостными веснушками и теплыми словами утешения; Элис, чьи молитвы успокаивали меня по ночам; ужасно серьезная палатная медсестра Глория, готовая защищать меня от всего мира: как-то она не пустила ко мне полицейского, потому что тот забыл свое удостоверение. Они работают через день и помогают людям вроде меня. Им не нужно ни славы, ни богатства, ни известности, единственный мотив для них — доброта души. И эти люди стали противоядием от той мерзости, что текла в венах Дэнни. Так же, как моя семья и мои друзья, эти люди были для меня светом во тьме. И когда я прощалась с ними, то ясно осознала, что не справилась бы без их помощи.

Поездка домой была такой же мучительной, как и в прошлый раз. Как только я оказалась дома, тут же снова заняла привычное место на диване.

Я замкнулась в себе, почти не двигалась, не спускала с колен Барклая. Лишь каждые четыре часа вставала, как зомби, только для того, чтобы пройти физиопроцедуры или сеанс массажа. Я не хотела ни с кем говорить, никого видеть. Компьютер вызывал у меня безотчетный ужас. Ведь именно с его помощью я познакомилась с Дэнни. И теперь безобидная машина в углу гостиной вдруг превратилась в притаившегося зловещего монстра, через которого Дэнни снова мог проникнуть в мою жизнь, добраться до меня.

Меня продолжали преследовать кошмары: то Стефан склонялся над моей кроватью со склянкой кислоты, то Дэнни снова наваливался на меня всей своей тяжестью… Дневные страхи были не многим легче. Я стала бояться обыденных вещей — кофейных чашек, например. Я не пила ничего горячего — из страха обжечься. И родителям не позволяла пить горячих напитков. Даже такая простая процедура, как принятие душа, превратилась в настоящее мучение. Вода, брызжущая в лицо, вызывала воспоминание о кислоте. Поэтому я не включала душ, просто обтирала себя влажной фланелевой тканью. Но и с этим у меня были проблемы. Мне казалось неприятным прикасаться к себе, к своей новой коже. Я была настолько противна себе, что не могла смотреть на свое тело.

Однако часами разглядывала в зеркале лицо. Сейчас оно выглядело еще хуже, чем в тот день, когда я впервые увидела его в больнице. Кроваво-красное, бугристое. Ожоги сморщивались и зарубцовывались по мере заживления. Я не могла отвести от них взгляд. И все глубже погружалась в отчаяние. Теперь я даже отдаленно не была похожа ни на кого в семье. И если каким-то чудом у меня появятся дети, с ними сходства у меня тоже не будет. И я никогда не узнаю, как бы старело мое лицо, как бы менялось с годами.

— Это часть процесса выздоровления. Просто не торопись, живи одним днем, — постоянно напоминала мне мама. Но я не могла поверить, что когда-нибудь что-то изменится к лучшему.

Дни тянулись бесконечной чередой. Я отмеряла время поездками то в ожоговый центр, то в глазную клинику. Путешествия на машине давались мне все так же трудно. И я категорически отказывалась выходить куда-либо еще.

Тем не менее проблеск надежды все-таки появился. Однажды я заметила, что у меня снова начали расти ресницы. Они были короткими, толстыми и негустыми, но они были! Это стало едва заметным знаком улучшения, и я была безумно счастлива. Может, в конце концов, все не так безнадежно… А потом, во время одного из моих визитов к окулисту мне сказали, что ресницы растут под неправильным углом внутрь и потому царапают глазное яблоко. Врач оттянула мне веки и выдернула все реснички, одну за другой. По сравнению с той болью, через которую мне уже пришлось пройти, эта была вполне терпимой. Но то, что она собой символизировала, рвало мне душу на части. Значит, я вовсе не шла на поправку. Мне никогда не выкарабкаться! Внешний вид не станет лучше. У меня вообще нет внешности. И чем скорее я с этим смирюсь, тем лучше.

Следующее неприятное открытие я сделала в ожоговом отделении, на перевязке. Медсестры меняли повязки у меня на ягодицах — там, где брали кожу, чтобы пересадить на лицо. Они проверяли, не попала ли в раны инфекция. Когда снимали пластырь, я взвизгнула от боли и опустила взгляд на свой лобок — впервые после изнасилования.

Господи! Какая я волосатая! — подумалось мне. — А ведь я была специалистом по бразильской эпиляции! Внезапно я вспомнила, как стояла полуобнаженной перед камерой, а стилистка присыпала мое тело блестящей пудрой. А теперь? Какой контраст! Меня окружают заботливые медсестры, меня, обезображенную, с зарослями на лобке и кожей, взятой с попы и пришитой к лицу. Я захихикала. Это был истерический смех, я никак не могла остановиться.

— Кэти, с тобой все в порядке? — встревожилась одна из медсестер. — Что случилось?

— Все это так… нелепо! Как такое вообще могло произойти?!

Спустя несколько дней я поехала в больницу Святого Георгия в южной части Лондона, чтобы сделать слепок лица. Он был нужен для изготовления первой маски из тех, что мне придется постоянно носить еще около двух лет, — в зависимости от того, как быстро я буду восстанавливаться.

— Мам, они что, мне все лицо гипсом зальют и оставят только соломинку, чтобы я дышала? — волновалась я по дороге. — Ты же знаешь, я не люблю, когда кто-нибудь прикасается к моему лицу.

К тому времени, как мы приехали туда, я накрутила себя до предела. Но специалистом по слепкам оказался невероятно приятный шотландец по имени Айан, который тотчас меня успокоил.

— Не волнуйся, мы просто нанесем тебе на лицо голубую мастику, а сверху наложим влажные бинты. Все это застынет, и у нас получится отпечаток твоего лица. Тогда мы сможем сделать маску. Это похоже на массаж! — широко улыбнулся он.

— Хорошо, — согласилась я, опускаясь в кресло.

Пока Айан наносил смесь на лицо, он без конца шутил и рассказывал всякие забавные истории.

— Как ощущения?

— Очень приятные. У меня постоянно горит лицо, а эта штука так приятно холодит кожу!

— Ага! Я же говорил! — произнес он с очаровательным шотландским акцентом.

Но несмотря на такие короткие приятные моменты, жизнь моя по-прежнему была беспрерывной борьбой. Когда я шла по больнице на один из миллиона осмотров, прохожие оборачивались, таращились, потрясенно разевали рты. Как в былые дни — только теперь я вызывала не восхищение или зависть, а ужас. Люди в ожоговом отделении привыкли к моему виду, но в любом другом месте я ощущала, как шок, вызываемый моими ранами, волнами расходится вокруг меня. Мужчины, женщины, дети показывали на меня пальцами и перешептывались. Если я заходила в лифт, то чувствовала, как люди вокруг меня начинают нервничать, словно мое уродство заразно и они тоже станут безобразными, если слегка заденут меня.

Я не злилась на них. Скорее, мне было их жаль, ведь им приходится смотреть на меня. Я была непередаваемо отвратительна — безобразная уродка, которая ни на что не годна. Им теперь, наверное, и есть не захочется, — думала я.

У меня самой рот потрясенно открывался, когда я случайно ловила свое отражение в зеркале или витрине. Куда же подевалась прежняя Кэти? — с тоской вопрошала я. — И что за существо заняло ее место?

Глава 11

Процесс исцеления

Так же, как счастье, уверенность и гордость, понятием из прошлого стал аппетит. Меня постоянно тошнило. А когда я все-таки пыталась есть, то не могла нормально глотать.

Врачи решили обследовать меня и записали на эндоскопию. Внутрь пищевода ввели миниатюрную камеру. Таким образом они выяснили, что мои внутренние повреждения гораздо серьезнее, чем предполагалось раньше.

— Должно быть, ты проглотила какое-то количество кислоты, когда кричала и звала на помощь, — объяснили мне. — На стенках пищевода много рубцовой ткани. Придется делать несколько операций, чтобы исправить положение.

— Это никогда не закончится, — шумно вздохнула я. Как могла одна чашка жидкости причинить столь серьезные повреждения?

Спустя восемь недель после нападения моя маска была готова. Мама отвезла меня в больницу Святого Георгия. Я, как обычно, съежилась на заднем сиденье и закрыла лицо руками, чтобы меня никто не видел.

— Как это будет выглядеть? — снова и снова спрашивала я. — Она будет эластичной? Как маскарадная маска?

Мы прошли в кабинет к Айану.

— Все готово, — улыбнулся он и поднес маску к моему лицу. Она была сделана из прозрачного плексигласа и закрывала все лицо — оставались лишь отверстия для глаз и рта. Вокруг затылка проходили две синие полоски-застежки, плотно прижимающие маску к коже.

Айан пригнал застежки по размеру. Я ощутила, как маска сильно придавила лицо, словно кто-то нажал на него руками.

— Она должна плотно прилегать, чтобы сгладились рубцы на краях участков пересаженной кожи. Я знаю, что тебе неудобно. Но именно так твое лицо избавится от бугров и станет более гладким, — мягко объяснял Айан. — Мы будем делать новые маски каждые несколько месяцев, по мере изменения лица.

Я кивала, а из глаз катились слезы. До этого момента я особо не задумывалась о том, как буду носить эту маску, просто не позволяла себе таких мыслей. А теперь я уже не могла отмахнуться от нее. Этот кусок пластика в очередной раз доказывал, каким я стала чудовищем. Он отделял меня от других людей, как барьер, который еще больше подчеркивал, что я не такая, как все нормальные люди. Я ощупывала маску дрожащими пальцами, стараясь сдержать слезы. Как мне с этим жить? Мало мне других проблем?

А в глубине души поднимался яростный протест: Может, ты больше и не красавица, — говорила я себе, — но ты все еще жива. Ты все еще здесь. Ты не ослепла, не погибла. Не позволяй Дэнни победить, Кэти. Ты должна бороться!

Именно в этот момент я поняла, что маска поможет мне избавиться от того лица, которое дал мне Дэнни. Она поможет исправить его зло. И если так надо, я обязательно сделаю это. Я буду носить ее, приняв еще одно испытание. Этот кусок жесткого пластика станет для меня спасением.

— Я выгляжу, как главный герой «Призрака оперы», — грустно усмехнулась я и заметила, как мама с Айаном облегченно вздохнули.

Дома я решительно отогнала печаль и принялась дурачиться на пару с сестрой.

— Кто-нибудь, остановите меня! — вторила я герою Джима Кэрри из «Маски», через отверстие запихивая в рот сласти.

— Ты чокнутая, — хохотала Сьюзи, катаясь по полу. И пусть наш смех был немного истерическим, все же он ярким лучиком сверкнул в моем беспросветном унынии. Хотя бы ненадолго.

Несмотря на то что я смирилась с маской, привыкнуть к ней было очень сложно. Мне ведь приходилось и спать в ней. Постоянное давление вызывало пульсирующие головные боли и порождало жуткие кошмары. Мне снилось, что это Дэнни давит мне на лицо, и я просыпалась в холодном поту.

Следующие несколько недель прошли, как в тумане, — помню только бесчисленные посещения врачей. Но они хотя бы заставляли меня вставать с кровати по утрам. Мистер Джавад был полон энтузиазма, и его уверенность вдохновляла, всегда поднимая мне настроение.

— У тебя все так хорошо заживает, Кэти, — говорил он. — Посмотри, какие разительные перемены!

Однако мой настрой все еще был очень неровным — сейчас все хорошо, а в следующее мгновение я рыдаю. Я уродлива, бесполезна, я просто пустое место.

Проходили дни. Постепенно количество сеансов массажа уменьшалось. Тем не менее маме приходилось ежедневно массировать меня в своей спальне под невнятное бормотание программы «Распущенные женщины» по маленькому телевизору, стоящему в углу комнаты. Дениз Уэлч и другие ведущие стали мне друзьями, ниточкой, связующей меня с внешним миром. Я соскучилась по общению и с нетерпением ждала этой программы каждый вечер. Когда мама отворачивалась, я тайком брала ее мобильный и принимала участие в ежедневных соревнованиях. Хотя, если бы выиграла путевку в Америку или любую другую страну, сама все равно не смогла бы туда поехать.

Проблемы с пищеводом никак не разрешались. Доктора все время расширяли его, устраняя рубцовую ткань, нарастающую на стенках. Но через несколько дней пищевод снова сужался. Единственное, на чем я держалась, — высококалорийные протеиновые коктейли, которые я заставляла себя пить. Одежда висела на мне, как на вешалке. У меня прекратились месячные. Волосы на голове редели, а на руках, наоборот, становились гуще. Я стала похожа не на женщину, а на тщедушного юношу. И даже стопа выросла на размер.

У меня постоянно кружилась голова, я была настолько слаба, что даже не могла сидеть прямо. Я понимала: чтобы кожа заживала, мне необходимо начать нормально питаться. Ей нужны витамины и полезные вещества. А я серьезно недоедала и весила всего сорок четыре килограмма. Когда я заставляла себя смотреть на свое отражение в зеркале ванной комнаты, мне становилось еще противнее. Ножки-спички, впалый живот, ребра торчат так, что их можно пересчитать. Руки, как тростиночки, а грудь так сморщилась, что под тонкой, как папиросная бумага, кожей видны имплантаты. А лицо… Но, как бы чудовищно это ни звучало, в глубине души какая-то часть меня была довольна. Мне не хотелось выглядеть женственной или сексуальной, не хотелось снова стать жертвой изнасилования. Я не носила ничего модного — только детские спортивные костюмы и водолазки с высоким воротом, чтобы скрыть шрамы на шее и груди. Словно я потеряла право носить красивые вещи. Я была так уродлива, что любые попытки нарядиться выглядели бы просто смехотворными.

Вес был далеко не единственной моей бедой. Меня беспокоили серьезные проблемы с носом. Ноздри, заживая, сужались и перекрывали доступ воздуха. Доктора регулярно вставляли в них трубки, чтобы не давать дыхательным проходам закрыться. У меня постоянно текло из носу, и приходилось дышать ртом. Словно меня ударили кулаком в лицо. Голос стал каким-то странным, гнусавым.

— Дэнни превратил меня в полную развалину, — жаловалась я маме. — От лысеющей головы до сморщенных ног. Он всю меня искалечил.

Что до зрения, то специалисты предлагали трансплантацию роговицы или донорского глаза. Однако я не хотела идти на риск потерять то немногое, что от него осталось.

В середине июня, спустя два с половиной месяца после нападения, пришлось лечь на очередную операцию. Врачи взяли кожу из-за ушей и с внутренней поверхности щек и пересадили на веки. Я боялась, что ослепну или стану еще более уродливой, чем прежде. Поэтому, когда мы прибыли в больницу и узнали, что меня поместят в отделение общей терапии, а не в ожоговое, я пришла в ужас.

— Но тогда меня увидят! — тихо возразила я. — Они все будут на меня пялиться!

Конечно, я оказалась права. Остальные пациенты таращились на меня, разинув рты, — даже медсестры.

— Кто это тебя так? — спросила одна из них, и я решила сразу ответить, чтобы она отстала.

— Мой парень подговорил какого-то человека плеснуть мне в лицо кислотой, — пробормотала я.

— Какой ужас! — женщина возмущенно покачала головой.

Я молилась, чтобы она оставила меня в покое. Спустя полчаса мне сообщили, что операция отложена и я не смогу уехать отсюда как можно быстрее. Я знала, что медсестра не хотела ничего плохого. Просто я еще не была готова обсуждать с посторонними то, что со мной произошло. Все воспоминания были еще слишком свежими, как и шрамы на моем изувеченном лице.

Однако я не могла избежать регулярных встреч с Лизой, психологом ожогового отделения.

— Я не вижу смысла в этих занятиях, — сказала я ей однажды. — Что случилось, то случилось. И сколько ни обсуждай, ничего не изменишь. Я просто хочу забыть и больше никогда не думать об этом.

— У тебя очень серьезный посттравматический стресс, Кэти, — ответила Лиза. — Тебе нужно об этом говорить. Я знаю, что ты живешь в постоянном страхе. И тебе надо учиться наводить мосты между логикой и эмоциями.

Тут она была права: я постоянно боялась — и практически всего. Я была уверена, что меня хотят убить. Каждый раз, когда мне приходилось покидать дом или больницу, я напрягалась, как струна, и каждое мгновение ждала, что вот сейчас это произойдет. Пистолет, нож или кислота завершат то, что Дэнни не довел до конца.

Я категорически отказывалась принимать антидепрессанты. После тех кошмарных галлюцинаций, навеянных морфином, я не хотела принимать ничего, что могло изменить мое восприятие реальности. Я хотела выздороветь самостоятельно.

Чтобы справиться со своим состоянием, я стала писать письма и стихи… Дэнни. Адам говорил нам, что ни он, ни Стефан не признали свою вину, и дело, вероятнее всего, пойдет в суд. Но я отказывалась поверить в это. Как можно совершить столь ужасное преступление и не признать себя виновным?

Почему ты сделал это со мной? — яростно писала я в блокноте. — Я не понимаю, как можно было притворяться таким добрым и заботливым, а потом вдруг напасть на меня. В тот вечер ты с легкостью так ужасно поиздевался надо мной. Я не понимаю. Я не заслужила такого. Мне никогда не понять, как ты додумался до того, чтобы подговорить того парня облить меня кислотой? Неужели, по-твоему, я недостаточно пострадала, когда ты бил и насиловал меня? Дэнни, ты знаешь, я хороший человек. Даже после того, что ты со мной сделал, я не собиралась причинять тебе никаких неприятностей. Наверное, ты хотел уничтожить мою красоту, разрушить мою жизнь. Но ты уже разрушил ее, когда насиловал меня. Зачем же кислотой? Это так жестоко! Ты уничтожил мое лицо, сделал меня слепой. Когда-то ты смотрел на меня и говорил, что я прекрасна. А потом решил отобрать у меня мою привлекательность навсегда? За что? Почему? Мне правда нужно знать, зачем ты преследовал, а потом уничтожил меня. Зачем? Кэти.

Конечно, я не отправила это письмо. Я хотела, чтобы Дэнни увидел результат своего преступления. Но не могла заставить себя общаться с ним. Мне даже с собственными друзьями было сложно общаться. Они по-прежнему обитали в Лондоне, и в их жизни было все, как раньше. Кастинги, съемки, вечеринки, свидания. Когда они звонили, я не знала, что им сказать. Сама мысль о том, чтобы вернуться в Лондон, пугала меня. Я не понимала, как они могут там жить. Ехать куда-то на автобусе в два часа ночи, бежать поздно вечером в магазин за бутылкой вина, бродить в темноте по Сохо…

Я больше никогда не буду там жить, — думала я. — Это слишком опасно. Если я когда-нибудь поеду куда-то, то сначала закажу по Интернету огнезащитную одежду. И никогда больше не пойду на свидание. Никогда-никогда!

Да и кто теперь захочет иметь со мной дело? И даже если… как я смогу заниматься сексом, когда еще так свежа память о том изнасиловании? Как я смогу раздеться перед кем-то? Что, если я займусь с кем-то любовью, и вдруг в памяти всплывут картины той жуткой ночи с Дэнни? Что, если я свихнусь и попытаюсь убить своего партнера?

Я никогда не выйду замуж. У меня никогда не будет детей, — думала я. Теперь мой удел — постоянная борьба за жизнь. Ни счастья, ни любви, ни собственной семьи. Все эти мечты умерли вместе со мной прежней.

С каждым днем мне все сильнее хотелось поговорить с людьми, которые оказались в подобном положении. Мне хотелось найти как можно больше информации о нападениях с применением кислоты. Я решила побороть свой страх перед компьютером.

Кэти, он не причинит тебе вреда, — уговаривала я себя, садясь за стол и включая монитор. Я не осмелилась зайти на Facebook и проверить свою почту. Я бы не смогла совладать с собой. Но решила найти в Google информацию о жертвах нападений с применением кислоты. Большинство пострадавших были из Индии или мусульманских стран, где кислотой обливали женщин по такой тривиальной причине, как отказ выйти замуж. На экране появлялись изображения — одно ужаснее другого. Мне было до слез жалко этих несчастных женщин. Рядом с ними не было таких людей, как доктор Джавад. За несколько месяцев мои увечья зажили лучше, чем их — за годы.

Да мне еще повезло, — думала я, трогая маску на лице.

Я зарегистрировалась в группах поддержки жертв нападений с использованием кислоты. Но все они располагались в Америке. На их сайтах было столько горьких откровений, полных безнадежного отчаяния. Я поняла, что здесь мне не найти утешения.

Больница — дом — больница… Пока моя кожа заживала, становясь более плотной, лицо оставалось неподвижным, не в состоянии выражать какие-либо эмоции. Поэтому мне нужно было регулярно проходить физиотерапевтические процедуры, чтобы размять мышцы. Однако все мои усилия казались безуспешными.

— Итак, Кэти, подними брови и улыбнись, — сказала врач во время одной из процедур. Я постаралась сделать то, что она велела, но у меня ничего не получилось.

— Почему ты не делаешь? — потрясенно спросила мама.

— Я пытаюсь, — недовольно бросила я. — Просто у меня не получается.

Но хотя я и не могла выразить эмоции, меня переполнила радость, когда через несколько дней полиция сообщила, что удалось выявить связь между Дэнни и Стефаном. Оба росли в районе Хаммерсмит. А распечатки телефонных звонков доказали, что они общались накануне нападения.

— Слава Богу! — воскликнула я. Меня пугало, что Дэнни может выйти сухим из воды, если полиции не удастся доказать, что именно он спланировал все это. И Дэнни, и Стефан утверждали, что невиновны. А я даже думать боялась о том, что придется идти в суд. Я была уверена, что они изменят свои показания, прежде чем дело дойдет до судебного разбирательства.

Однако мое хорошее настроение быстро сменялось унынием, сколько бы я ни старалась, сколько бы ни слушала диски о позитивном мышлении, сколько бы ни напоминала себе, как мне повезло, что я осталась живой. Иной раз я плакала дни напролет. Или рычала на маму, когда та пыталась уговорить меня подняться с кровати.

— Оставь меня в покое! — взмолилась я однажды, когда она настаивала, чтобы я спустилась из спальни вниз. — Ты не можешь понять, что я испытываю!

— Но ты же не собираешься всю оставшуюся жизнь пролежать в кровати?!

— Я сказала, оставь меня в покое!

— Ты не всегда будешь такой. Помнишь, что говорил мистер Джавад? Все заживет. Никто не знает, каким будет конечный результат.

— Я уродлива и останусь такой навсегда! Уходи!

— Ну хорошо, если ты так хочешь, — наконец произнесла мама и в слезах вышла из комнаты.

Я знала, что веду себя безобразно, но часто просто не могла контролировать свою ярость из-за того, что со мной случилось. Мама никогда не винила меня в этом. Она всегда была готова помочь. Так же, как и Сьюзи, по всему дому оставлявшая записочки, в которых говорилось, как она меня любит. Или папа. Он нежно поддерживал меня, помогая подняться наверх, когда нужно было делать массаж. И Пол. Он постоянно приносил мне какие-то диски или, чтобы развлечь меня, находил компьютерные игры, в которые мы играли в детстве.

Однажды вечером папа растирал мне кисти и рассказывал, что я родилась совершенно синяя: пуповина обвилась вокруг шеи и перекрыла доступ кислорода.

— Мы так боялись потерять тебя! Но потом все было в порядке. Ты не кричала, как все нормальные младенцы. Только огляделась по сторонам, словно понимая, что происходит. Мы говорили тебе, что сказала тогда медсестра? Она сказала, что у тебя старая душа. И думаю, была права.

Отец помолчал, откашлялся, а потом добавил:

— Ты справишься с этим. Я точно знаю.

— Надеюсь, папа, — вздохнула я.

И все же состояние мое улучшалось, хотя иногда и незаметно для меня. Теперь я каждый день старалась постоять на заднем дворе. Ветер холодил кожу, а я смотрела на облака над головой. К концу июня я даже согласилась прогуляться у реки в городке по соседству.

Хотя знала, что маска привлекает к себе массу внимания, я чувствовала себя в ней спокойнее. Она была для меня щитом, который сможет защитить лицо, если кто-то вздумает плеснуть в меня кислотой. Я не хочу гулять в нашей деревне, — думала я. — Могу встретить знакомых — бывших одноклассников или парней, с которыми встречалась.

Я надела шляпу, прикрывающую лицо, и мы поехали к реке. Там я глубоко вздохнула и выбралась из машины. На берегу никого не было. Но плеск воды напугал меня.

— Лучше поехали домой, мама, — сказала я.

— Ладно, дорогая. Ты хорошо справляешься. Я горжусь тобой.

Спустя несколько дней Сьюзи повезла меня в местную парикмахерскую, чтобы привести в порядок мои волосы. Они выглядели просто ужасно. Из-за стресса и недостаточного питания они стали слабыми, а в некоторых местах и вовсе выпали. Предполагалось, что поездка в салон приободрит и развлечет меня. Увы.

— О, с вами произошел несчастный случай? — ворковала парикмахер. Я заметила, как Сьюзи свирепо зыркнула на нее. Я что-то уклончиво ответила, но та не унималась. — О, волосы просто в ужасном состоянии! Я никогда не видела ничего хуже!

Я посмотрела на Сьюзи, которая, казалось, готова была взорваться.

— Будьте очень осторожны с осветлителем, — быстро сказала я стилистке, намереваясь сменить тему. — Чтобы ни капли не попало на кожу!

Она накладывала краску, а я сосредоточилась на своем дыхании. Это всего лишь краска для волос, ничего страшного! Но в целом приключение оказалось просто ужасным. Кожа на шее была так натянута, что я не могла как следует склониться над раковиной. После окрашивания мои волосы выглядели все так же отвратительно. И я чувствовала себя еще более подавленной, чем прежде.

Через какое-то время я согласилась пойти в местный зоопарк. Но как только мы туда приехали, поняла, что это было ошибкой. Тут гуляло полно народу — просто толпы. Я как можно глубже натянула кепку, опустила глаза — и все равно чувствовала на себе пристальные взгляды.

Пожалуйста, не смотрите на меня! — мысленно умоляла я. Дети, которые никогда не видели ничего подобного, парни, которые прежде просили бы мой номер телефона, девушки, выглядевшие так, как я прежде, — все они пялились на меня. Странно, больнее всего меня задевала реакция девушек. Красотки-блондинки с голубыми глазами, в модных нарядах, они напоминали мне о том, чего я лишилась. И тоска была настолько острой, что у меня перехватывало дыхание.

Мне хотелось подбежать и встряхнуть их: Я прежде была красивой! Я была, как вы, пока Дэнни и Стефан не сделали меня такой. Я не смогла помешать им — и теперь заперта в этой сожженой оболочке. А я хочу быть снова самой собой, хочу быть такой, как вы! Конечно, я ничего подобного не сказала. Какой смысл?

— Пойдем посмотрим представление с хищными птицами! — радостно предложила мама, но я покачала головой.

— Там слишком много людей. Я хочу уехать прямо сейчас. Пожалуйста, мам! Я просто хочу домой!

Глава 12

Шаг за шагом

Надежда и отчаяние, оптимизм и ярость. Я никак не могла остановить эти крутые американские горки своих эмоций.

В конце июня я стала ходить в церковь с Ритой, матерью моей подруги Сэм, — они жили по соседству. Молитвы помогали мне вспомнить состояние удивительного покоя, которое я испытала той памятной ночью в больнице. Но вне стен храма это состояние исчезало. Как, например, в тот день, когда полицейские по телефону сообщили, что на допросе Дэнни отказался смотреть на снимки моих ран. Он просто отпихнул от себя эти фотографии.

Я разрыдалась от гнева и ярости. Как он смеет?! Это он сделал мое лицо таким, а теперь даже не желает на него смотреть! Уж это-то он должен сделать для меня!

— Он так и не изменил своих показаний? — спросила я, все еще всхлипывая.

— Нет, он по-прежнему утверждает, что невиновен, — ответил детектив Уоррен.

Я сидела, не проронив ни звука. Невыносимая боль разрывала мою душу на части. После разговора с полицейскими я поднялась к себе, чтобы побыть одной.

— Кэти? — постучал в дверь комнаты папа. — Можно войти?

— Заходи, — всхлипнула я.

Он вошел и сел возле меня на кровати.

— Почему тебя это так расстроило, дорогая?

— Мне просто жутко представить, что он видел меня такой, папа. Я ужасно выгляжу на этих фотографиях, на человека не похожа. Что он чувствовал? Отвращение? Или он рад, что заставил меня так мучиться?

— Он не может больше причинить тебе вред, и это — самое главное. Он получит по заслугам, я тебе обещаю.

Получит ли? Дэнни хвастался, что ему удавалось выйти сухим из воды после нескольких преступлений в прошлом. Он может выкрутиться и на этот раз. И что тогда? Мне придется эмигрировать. И даже тогда он, наверное, будет меня преследовать. И никогда не остановится, как свихнувшийся на мести Терминатор. Он должен получить по заслугам! Должен — и все.

На следующий день в гости приехал Марти. Мы не виделись со дня нападения. Но я впервые не чувствовала себя напряженной. Я надела красивое платье с цветочным рисунком и не задумывалась, как выгляжу. Марти был со мной там, в «Мокко», после нападения. Это его голос доносился сквозь пелену боли. И я чувствовала, что между нами установилась невидимая связь, которую ничто не может разорвать.

— Ты, наверное, не помнишь, но я приходил к тебе в больницу, — с грустью сказал он, когда мы сидели во дворе позади дома. — Ты кричала, просила дать тебе что-нибудь, чтобы боль прекратилась. У меня просто сердце разрывалось!

— Спасибо тебе за то, что был там. И за то, что помог мне, — улыбнулась я, вспоминая прежние деньки, когда мы мчались в китайский ресторанчик внизу, под нашей квартирой, и запасались горами блинчиков с начинкой и жареным рисом. Мы набивали рты и хихикали, обсуждая своих возлюбленных. Казалось, это было миллион лет назад. Но я была уверена, что наша дружба вынесет все испытания.

Вместе с Марти и мамой я решилась снова отправиться на прогулку у реки. Потом мы забрели в церковь, что стояла поблизости.

— Мам, сфотографируй нас! — хихикая, попросила я, в восторге от того, что могу вести себя, как нормальный человек.

Шли дни. Мне по-прежнему приходилось заставлять себя что-то делать, например встать под душ и вымыть волосы. Брызги воды до сих пор пугали меня. Но я стискивала зубы и заставляла себя терпеть. Я рискнула поехать вместе с сестрой и Сэм в Саутгемптон, чтобы купить парик. Мои собственные волосы были в ужасном состоянии, и мне хотелось их прикрыть.

— Притворись, что это для тебя, — прошипела я Сэм, когда мы шли по магазину.

Поэтому она выбрала светлую гриву, как у Бритни Спирс, и мы поспешили в машину, пока кто-нибудь не успел рассмотреть мое лицо.

Как-то вечером я глянула на свои ноги и решила, что с меня хватит.

— Сьюзи, ты мне поможешь с этим? А то я выгляжу, как горилла. Горилла, страдающая анорексией, — улыбнулась я, задрав штанины и продемонстрировав ноги.

— Конечно, без проблем! — воскликнула сестра, следуя за мной в ванную.

— Брить это я не смогу. — Меня передернуло при воспоминании о том, как Дэнни угрожал порезать мое лицо на куски. К лезвию я даже близко не подойду.

— А как насчет воска?

— Но я же обожгусь, — пискнула я.

— Ну, мы можем использовать крем для депиляции. У меня где-то есть.

— А он жечь не будет?

— Так мы не будем его долго держать. А если начнет жечь, тут же все смоем, — уверила меня сестра.

Я напомнила себе о том, что всегда говорила Лиза: я должна прислушиваться к доводам логики, а не к эмоциям.

— Хорошо, давай, — кивнула я.

Но когда Сьюзи начала наносить на ноги белую массу, меня охватила паника. Спокойно, Кэти. Дыши глубже. Расслабься.

— Так, пять минут прошло! — Сьюзи включила душ и смыла крем с помощью куска фланели. — Видишь? Прекрасные ножки-спички без волос, — ухмыльнулась сестра. Я мысленно похлопала себя по спине. Я сделала это!

— Спасибо, сестричка, — улыбнулась я, вытирая ноги полотенцем. Потрясающе! Такая простая вещь, как депиляция ног, превратилась в сложное, полное опасности дело. Но я справилась.

Этот опыт странным образом высвободил что-то в моем сознании. Я стала старательно покрывать лаком ногти на ногах и руках. «Коготки» были тем немногим, что не пострадало при нападении, и я стала усиленно за ними ухаживать, полировать и подпиливать. Потом тщательно красила их лаком красивых розовых или коралловых оттенков. Так я постепенно снова признавала свое тело, возрождая прежнюю Кэти. И чувствовала себя уже не такой уродливой.

Однажды вечером, когда я красила ногти, то случайно взглянула в маленькое зеркальце из маникюрного набора и ахнула от ужаса. Морщинистая кожа, безжизненные глаза. Неопрятные космы и отвратительный бесформенный нос. Страшная маска, как у героя фильмов Hammer Horror movie[7].

Что это за монстр? — подумала я, инстинктивно обернувшись. А потом вспомнила. Это же я! И никакой лак не сделает меня хоть на грамм менее отвратительной. Но все постепенно становится лучше, — напомнила я себе до того, как из глаз привычно хлынули слезы. — Так всегда говорит мистер Джавад.

Именно тогда я решила вести фотодневник, отмечая каждый признак улучшения своего состояния. Мама каждую неделю фотографировала меня, и я могла следить за тем, как продвигаются дела, как идет выздоровление. Я засела у компьютера и создала новую папку, которую назвала «МОЙ ПУТЬ К ВЫЗДОРОВЛЕНИЮ В ФОТОГРАФИЯХ». В нее я поместила несколько снимков, которые делали мама или врачи в больнице на первом этапе моей истории.

Просматривая эти фото, я чувствовала, как у меня скручивает все внутренности, но при этом не могла отвести взгляд. Эти снимки были одновременно отвратительными и захватывающими.

Как же, черт возьми, мне удалось это пережить? — думала я, глядя на свое вздутое бесформенное лицо с заплатами донорской кожи. — Благодарю тебя, Господи! Спасибо вам, мистер Джавад!

Однако пока я делала один шаг вперед и десять назад. Кошмары преследовали меня с завидной регулярностью, я по-прежнему не могла есть и посещала больницу, где мне постоянно расширяли пищевод и ноздри, проверяли зрение и заново подгоняли маску. Кроме того, я ездила на физиопроцедуры и на сеансы терапии к Лизе, моему психологу. Иногда боль в горле и носу была настолько сильной, что я не знала, как мой истощенный организм выдерживает ее. А вдруг в какой-то момент он не сможет справиться с таким напряжением? И мое сердце однажды просто остановится, решив, что с него хватит? И после всех этих мучений я тихо умру на операционном столе, не в состоянии терпеть дальше?

Спустя три месяца после нападения у меня был один очень важный посетитель. Пэм Уоррен. Эта женщина сильно пострадала в железнодорожной катастрофе в Паддингтоне в 2000 году. В этом крушении погибло тридцать три человека и более четырехсот были ранены. Пэм серьезно пострадала, получив глубокие ожоги лица, рук и ног. После двадцати двух пересадок кожи ей пришлось носить такую же маску, как у меня, на протяжении восемнадцати месяцев. Пол связался с ней по Интернету, и теперь она приехала с подругой навестить меня.

Хотя и знала, что Пэм понимает, каково это быть обгоревшей, я все же стеснялась своего лица. Меня всю трясло от волнения, пока я ждала ее. А что, если она шарахнется в сторону при виде меня, как все остальные? Я вышагивала взад-вперед по гостиной, вздрагивая от каждого звонка. Я до сих пор не могла сама открывать дверь — одна из многочисленных фобий, с которыми я пока не в силах была справиться. Поэтому дверь открыла мама. В гостиную вошли две женщины.

— Здравствуйте! — улыбнулась я, переводя взгляд с одной на другую. Которая из них Пэм? Ни у одной из посетительниц не было шрамов, поэтому я и не могла угадать.

— Здравствуй, Кэти. Я Пэм. Рада познакомиться, — улыбнулась брюнетка. Я не могла поверить своим глазам! Она выглядела абсолютно нормальной. Более того, она была очень симпатичной. Потрясенная до глубины души, я слушала рассказ Пэм и просматривала ее фотографии, сделанные в больнице сразу после крушения поезда. У нее были ужасные ожоги. Совершенно ошеломленная, я переводила взгляд со снимков на ее лицо.

— У вас все так прекрасно зажило, — запинаясь, произнесла я.

— Да, но я не думала, что когда-нибудь снова буду так выглядеть, — ответила Пэм, глядя мне прямо в глаза. — Тогда я погрузилась в беспросветное отчаяние. Но медики, которые работали со мной, были просто замечательными. И маска тоже помогла. Я знаю, через что тебе приходится проходить. Но я — живое доказательство того, что все действительно будет гораздо лучше, — ободряюще улыбнулась гостья.

Пэм рассказывала, что у нее до сих пор есть некоторые трудности, но она смогла вернуться к нормальной жизни. У нее успешный бизнес. И она сумела полностью оправиться после той трагедии. Мне не хотелось показаться невоспитанной, но позарез нужно было выяснить одну вещь.

— Надеюсь, вас не обидит мой вопрос… У вас есть поклонник? — спросила я.

— Да, — кивнула Пэм. — И он считает, что я красивая.

— Вы действительно красивая.

Пэм сказала, чтобы я обращалась к ней, если нужно будет поговорить. После того как гостьи ушли, я уселась на диван, удовлетворенно откинувшись на спинку. У Пэм были ужасные увечья. И она выздоровела. Значит, и у меня есть свет в конце тоннеля, лучик надежды в том кошмаре, в котором я сейчас живу. И каждый раз, когда я впадаю в отчаяние, — а у меня много таких моментов, — я должна думать о Пэм. Я не верила, что когда-нибудь буду выглядеть такой же здоровой и красивой, как она, и смогу понравиться хоть одному мужчине. Но, может, однажды, спустя много лет, мои рубцы побледнеют, оставив после себя менее заметные шрамы. И может быть, — МОЖЕТ БЫТЬ, — я тоже смогу жить нормальной жизнью.

Спустя несколько дней после визита Пэм произошло еще одно приятное событие. Мой окулист сообщил, что, хотя мой левый глаз совершенно незрячий, правый наконец зажил и теперь снова в полном порядке. Постоянные капли и мази помогли, и у меня теперь почти нормальное зрение.

— Значит, уже нет угрозы, что зрение упадет? Я не ослепну? — спросила я.

— Нет. Конечно, нужно закапывать лекарство, чтобы увлажнять оба глаза, и следить, чтобы не было вросших ресниц. В остальном все будет хорошо, — ответил врач, и я завизжала от радости. Я не ослепну! Того, чего я больше всего боялась, не произойдет! Это казалось просто чудом — еще одним чудом.

А через неделю мама предложила мне поехать на консультацию в салон красоты «Чарльз Фокс», который специализировался на маскировочном и театральном гриме. Вспомнив тот кошмарный визит к косметологу в прошлый раз, я была готова отказаться. Но мне отчаянно хотелось хоть как-то облагородить свою внешность. Кожа на лице теперь была так стянута, что веки и губы казались вывернутыми, перекошенными, словно у меня был инсульт. И хотя маска помогала, лицо все равно было все в шрамах.

Мы приехали в этот салон на Ковент-гарден, и я юркнула внутрь, пока никто не успел рассмотреть меня. Очень милый косметолог, Пол, провел нас в отдельный кабинет в глубине салона. Он приступил к работе, нанеся на мою кожу толстый слой тонального крема и пудры.

— Это сделал мой поклонник, — сообщила я Полу, почувствовав: ему не терпится задать мне вопрос о том, что случилось. — Он велел своему дружку плеснуть мне в лицо кислотой.

— Да за такое нужно приговаривать к смертной казни! — воскликнул Пол. Я ничего не ответила, надеясь, что на этом разговор закончится. Я знала, что он не хотел меня обидеть. — Не волнуйся, мы сделаем тебя красоткой, — продолжил мастер. Но я в этом сильно сомневалась. Полу, вероятно, никогда не приходилось иметь дело с таким лицом.

Через час работа была закончена. Он развернул мое кресло, и я посмотрела в зеркало. Лицо покрывал почти сантиметровый слой пудры, а тени и губная помада смотрелись на моих искалеченных глазах и губах весьма странно. Я знала — парень сделал все, что мог, но на ум пришла старая пословица о том, что из рогожи шубы не сошьешь.

— Ты выглядишь, как Кайли! — воскликнула мама, когда я села в машину, но я только презрительно закатила глаза.

— Если бы! Я скорее похожа на трансвестита, — возразила я, съеживаясь на сиденье, чтобы никто меня не увидел. Это было совсем не то, на что я надеялась. Но в голове звучал голос мистера Джавада. Я могу гордиться уже тем, что решилась приехать сюда.

Я по-прежнему боялась ходить куда-либо, кроме церкви и больницы. Особенно ясно я осознала это однажды, месяца через три или четыре после нападения. Случилось это недалеко от госпиталя Челси и Вестминстера. Я вышла подышать свежим воздухом возле здания больницы. И вдруг увидела, что какой-то парень в куртке с капюшоном спешит мне навстречу. Я просто обезумела. О Боже! Вот оно! — в панике подумала я, и лоб покрылся бисеринками пота. Сердце стучало в пять раз быстрее обычного. — Это точно еще один приятель Дэнни! Он хочет меня убить!

Я крутнулась на каблуках и бросилась в больницу, задыхаясь от ужаса, прежде чем сообразила, что парень просто спешил на автобус. Я понимала, что это неразумно, знала, что в этом нет смысла, и все же не могла совладать со страхом. Он прятался где-то в подсознании и в любой момент мог вырваться наружу и завладеть всем моим существом. Именно он диктовал мне, как себя вести: я была всего лишь марионеткой своего страха, как прежде — марионеткой Дэнни.

Однако, как всегда, помощь была рядом. Я постоянно чувствовала поддержку мистера Джавада. Он все время искал новые методы лечения, которые могли мне помочь. Так, во время одной из консультаций в августе, он рассказал мне о реабилитационной клинике во французской деревушке Ламалу-ле-Бэн, возле Монпелье.

— Эта клиника называется «Ster», они используют самые современные методы реабилитации, которые в Великобритании пока не применяются, — объяснил мне врач. — Тебе будет полезно туда съездить, Кэти. Ты сможешь перенести путешествие?

Нет! — кричало все внутри меня. Ведь я с трудом переносила даже визиты в больницу. Но потом я задумалась. Кажется, мистер Джавад считает, что эта поездка принесет ощутимые перемены. Мне не хотелось разочаровывать его. Если доктор сказал, что это важно, я должна ему верить.

— Да, смогу, — улыбнулась я, и он радостно улыбнулся в ответ.

— Умница. Это дорогостоящее лечение, и нам понадобится испрашивать содействия в местном фонде первичной медицинской помощи. Тебе придется сходить туда на предварительную консультацию, чтобы они могли определить объемы финансирования. Остальное предоставь мне, я все улажу.

— Спасибо вам, мистер Джавад! — в сотый раз говорила я. Но сколько бы ни благодарила его, я, наверное, никогда не смогу выразить свою признательность до конца. Это большой человек, похожий на плюшевого мишку, который бесплатно работал в Пакистане, помогая жертвам нападений с применением кислоты. Он поставил перед собой задачу вылечить меня, чего бы это ни стоило. До того, как со мной произошел этот кошмар, у меня никогда не было настоящего кумира. А теперь он появился.

А еще были полицейские, которые проделывали огромную работу, чтобы добиться справедливости. Адам и Уоррен пришли ко мне спустя несколько дней после своего предыдущего визита. Мы расположились в гостиной.

— Какие новости? — нервно спросила я.

— Стефан признал себя виновным в нанесении тяжких телесных повреждений. Дэнни признал себя виновным в нанесении побоев и нападении на тебя в номере отеля, но отказывается признаваться в нанесении тяжких телесных повреждений и изнасиловании. Если он признается и в этом, ему светит пожизненный срок. Но ты должна быть готова к тому, что дело будет рассматриваться в суде, Кэти, — сказал Уоррен. — Я знаю, ты надеялась на то, что он сам во всем признается. Однако, похоже, этого не случится.

— Ну хорошо, — сказала я и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — У вас ведь есть видео с моими показаниями, правда? Мне же не придется давать показания в зале суда?

Адам и Уоррен обменялись взглядами — и у меня кровь застыла в жилах.

— То видео будет показано присяжным. Но тебе придется отвечать на вопросы в зале суда.

— Нет! Ни за что! Я не могу находиться в одном помещении с ними! — категорично заявила я. — Что, если он попытается напасть на меня? Я просто не могу! Пожалуйста, не заставляйте меня! — меня скрутило от ужаса, когда я представила, что снова увижу Дэнни. Эти черные глаза, эту жестокую ухмылку, эти мясистые руки, которыми он ощупывал меня. И он будет смотреть на меня, на это обезображенное лицо, результат его несказанной жестокости.

— Нет, я не могу, — снова повторила я.

— Место для дачи свидетельских показаний отгородят ширмой, и ты не будешь видеть его, а он — тебя, — постарался успокоить меня Адам.

— А если он выпрыгнет и схватит меня?

— Не сможет, это я тебе обещаю, Кэти. Тебе придется сделать над собой усилие. Иначе им обоим удастся выкрутиться.

— Может, он передумает и признается! Он может сделать это в последнюю минуту, и мне не придется идти в суд! — Я смотрела на них с отчаянной надеждой в глазах.

— Конечно, такой шанс есть. Но следует готовить себя к тому, что этого может и не произойти. Ты должна также понимать, что этот процесс будет освещаться в прессе. Тебе гарантирована анонимность, твое имя упоминаться не будет, но имена Дэнни и Стефана — будут.

У меня голова шла кругом. Я пыталась все это осознать. Можно надеяться и молиться до второго пришествия, но это ни к чему не приведет. Если я хочу, чтобы восторжествовала справедливость, мне придется идти в суд. Придется встречаться с Дэнни — зверем, который сотворил со мной все это.

Я не представляла, как смогу пережить судебный процесс, но обещала себе постараться.

Глава 13

Готовлюсь к битве

Перспектива появиться в зале суда ужасала меня. Заседание было назначено на 22 сентября. Но я старалась не думать об этом. Дэнни изменит свои показания в течение ближайших недель, — уговаривала я себя. — Он просто обязан. Он не может заставить меня пройти через это. Это слишком жестоко, даже для него. Каждый раз, когда на меня волной накатывали страх и горечь, я начинала писать стихи. Только так мне удавалось обуздать свой гнев. Когда я сочинила стихотворение Стефану в ответ на какие-то газетные статьи о нем, мне стало немного легче.

Ты сам это сказал,

Ты сам это признал.

Какой же ты дурак!

Мы знали все и так.

В тот день по улице пустился удирать,

А меня, обожженную, бросил умирать!

Так вот, теперь тебе по Божьей воле

Самому страдать от боли.

Предстоящий визит во французскую клинику еще одним дамокловым мечом нависал надо мной, провоцируя все большую панику. Проблемы наваливались одна за другой, напоминая снежный ком, летящий с горы прямо на меня. Как я смогу совладать с собой в аэропорту? Как незамеченной попаду на борт самолета? Что, если самолет разобьется? Француженки все такие утонченные и холеные… Что они обо мне подумают? Но я не могла подвести мистера Джавада — да и себя тоже.

23 августа 2008 года я упаковала чемоданы. С недавних пор я стала уделять больше внимания своей внешности и теперь аккуратно складывала красивые платья и нарядные топы, заменившие мешковатые спортивные костюмы, которые я так долго носила.

Мне просто нужно притвориться, что я чувствую себя превосходно, — думала я, засовывая в чемодан туфли на высоких каблуках. — Может, мне удастся обмануть собственный мозг и заставить себя поверить в это?

Наутро мы с мамой отправились в аэропорт Гатвика, где договорились встретиться с мистером Джавадом: в Монпелье мы летели втроем.

— Мы все взяли? Паспорта, билеты, медикаменты? — в сотый раз спрашивала мама, пока мы ехали в такси.

— Да, мам, — нетерпеливо отвечала я, стараясь не обращать внимания на неприятный ком в животе.

Мне было очень жаль родителей. Им приходилось заботиться обо мне, и это сильно повлияло на их жизнь — словно я снова стала ребенком. Папа стал меньше работать, ухаживал за мной. Маме пришлось взять отпуск по семейным обстоятельствам. Мне было больно, что я доставляла им столько беспокойства. И в то же время я стала эмоционально зависимой от них, искала у них утешения. Но даже в таких сложных обстоятельствах они окружали меня безграничной любовью и заботой.

Когда мы прибыли в аэропорт, я постаралась собраться с духом, чтобы вытерпеть присутствие толпы, нескромные взгляды и шепот за спиной. Мы выбрались из такси и направились к стойке регистрации. Но вместо того чтобы, как обычно, низко опустить голову, я высоко вздернула подбородок.

К черту! Мне наплевать, что подумают люди! — сказала я себе. Но, конечно, мне было не все равно. Каждый испуганный взгляд острым ножом резал сердце. Хотелось убежать прочь, запереться в туалете и потребовать, чтобы мама отвезла меня обратно домой. Но это ни к чему хорошему не приведет. Я должна быть храброй.

Может, эти парни пялятся на меня, потому что я им понравилась, — вдруг подумала я, заметив компанию ребят, похоже, собирающихся на холостяцкую вечеринку. Конечно, это полный бред, это просто не могло быть правдой, но сама мысль придала мне сил подойти к стойке регистрации, где ждал нас мистер Джавад.

— Кэти, Диана, добрый день! — прогудел он. Как обычно, его хорошее настроение было невероятно заразительным. Но когда мы сели в самолет, я все равно тряслась в панике. Вдруг с мотором будет что-то не так? Мы можем взорваться прямо на взлетной полосе! Или на борту окажутся террористы с бомбой, спрятанной в ручной клади. Нужно немедленно прочитать инструкцию по технике безопасности. Где они, черт бы их побрал? Я вцепилась в ламинированный листок так, словно от этого зависела вся моя жизнь. Детально изучала расположение аварийных выходов, мест, где хранятся спасательные жилеты и кислородные маски.

— Ты в порядке? — мама сжала мою руку, и я попыталась улыбнуться.

В течение двух часов полета я не смогла расслабиться ни на секунду. И после того как мы наконец приземлились, лучше не стало. Пока мы ожидали наш багаж и садились в автобус возле аэропорта, люди глазели на меня точно так же, как дома. Но меня это не удивляло. Урод он и есть урод в любой стране, правда?

Мы ехали в Ламалу по живописной местности. Мистер Джавад всю дорогу рассказывал нам об этой деревушке.

— Деревня выросла вокруг лечебного центра, — объяснял доктор, повернувшись к нам. — Каждый, кто живет там, — либо пациент, либо работник клиники, так что там совершенно безопасно.

— Значит, там нет ни преступников, ни психов? — спросила я.

— Ни одного.

В тот вечер мы остановились в маленькой гостинице и рано легли спать. А на следующее утро отправились в клинику. Она располагалась на горе, с которой открывался прекрасный вид на озера, виноградники и зеленые холмы. Все это существенно отличалось от серой дождливой Англии.

Приветливая дама встретила нас и провела по клинике, оснащенной самым современным оборудованием. Куда бы я ни посмотрела, везде были люди с ожогами и шрамами, на инвалидных креслах, на костылях. Я будто снова попала в ожоговое отделение госпиталя Челси и Вестминстера. Меня здесь примут, меня окружают люди с подобной бедой.

Встреча с доктором Фрассоном тоже была весьма обнадеживающей. Он осмотрел мои повреждения и обсудил со мной виды лечения, предлагаемые здесь, — интенсивный массаж, гидротерапию.

— Мы определенно сможем вам помочь, Кэти, — сказал он. — Вам придется пройти у нас четыре или пять курсов лечения, и каждый раз нужно будет провести здесь несколько недель.

— Прекрасно, — искренне ответила я.

— Я постараюсь добиться финансирования, — усмехнулся мистер Джавад. — Это, правда, может занять несколько месяцев. Но ты не падай духом.

Тем же вечером мы вернулись домой. А на следующее утро я должна была ехать в больницу на очередную операцию на носу и гортани. Я по-прежнему глотала с трудом, поэтому похудела до тридцати восьми килограммов, и доктора начали всерьез опасаться за мое состояние.

— Ты сильно истощена, Кэти, и это отражается на работе внутренних органов. Тебе просто необходимо получать больше пищи. Для этого мы собираемся вставить специальную трубку тебе в нос и далее в пищевод.

Звучало это достаточно просто, но на деле вставить трубочки в мои искалеченные ноздри оказалось весьма нелегко.

— Глотай их, — настаивала медсестра, а я только задыхалась, давясь кашлем.

— Я пытаюсь, — выдохнула я, стараясь сдержать нервный смех. Еще один ненормальный день в жизни новой Кэти Пайпер.

Я провела ночь в больнице, а на следующее утро почувствовала прилив сил. В тот же день мы с мамой отправились на очередной осмотр к окулисту. После своих манипуляций врач сказал, что в моем слепом глазу произошли положительные изменения.

— Я не совсем уверен, но, кажется, зрение частично восстанавливается. — Мы с мамой расплакались от радости.

— Это прекрасно! Я просто не могу поверить! — шептала я снова и снова. — Спасибо вам огромное! Спасибо!

Конечно, я не могла видеть ясно — лишь какие-то темные и светлые силуэты, но даже это улучшение вселило в меня огромную надежду. Я была настолько счастлива, что впервые смогла провести ночь в больнице в одиночестве. До этого мама или папа всегда находились в соседней комнате, достаточно было просто поднять трубку телефона — и они тотчас прибегали на зов.

— Я прекрасно справлюсь сама, — сказала я маме. На следующее утро у нее была назначена встреча с начальством. — Честно, не нужно никого присылать, мам.

— Ты уверена? Мне не хочется оставлять тебя одну.

— Уверена. Все будет хорошо. — И все действительно прошло нормально. Кошмары, конечно, еще мучили меня, но я выдержала. Это стало еще одной маленькой победой. Я очень гордилась собой.

Но меня ждало следующее испытание. Пищевод снова начал сужаться, и назальная пищевая трубка не работала. Единственным выходом было решение вставить зонд для искусственного кормления прямо в желудок.

— Но он же будет виден, — плакала я. — И я буду выглядеть еще ужаснее.

— У нас нет выбора, — возражали врачи. — Ты больше не можешь терять вес.

5 сентября, через пять месяцев после нападения, мне надрезали мышцы на животе и вставили в желудок трубку. Отойдя от наркоза, я испытывала жуткие мучения — при малейшем движении меня скручивало от невыносимой рези. Я не могла сидеть, не могла кашлянуть и сходить в туалет, не вскрикивая при этом от боли. Это было ужасно. Однако гораздо больше угнетал сам факт, что еще одна часть меня пострадала от нападения. До этого живот оставался одной из немногих частей тела, где не было шрамов, а теперь гладкая кожа и здесь разрезана. Я с ненавистью глядела на трубку, торчащую из меня.

— Когда ты окрепнешь, мы научим тебя, как вводить пищу и воду в клапан, — сказала медсестра. — Но пока он будет прикреплен к этой капельнице.

— Как скажете, — простонала я.

Боль была невыносимой. Я каталась по кровати, скулила и корчилась.

— Мама, это ужасно, — выдохнула я, когда она вытирала пот с моего лба. Мне хотелось вырвать из тела эту чертову штуку. Но даже сквозь пелену мучительной боли я понимала, что это необходимая мера: без этого клапана я могу умереть.

Через пять дней после того, как мне вставили зонд, я достаточно окрепла, чтобы вернуться домой. Но прошло некоторое время, прежде чем я смогла привыкнуть к этой трубке. Когда ночью мне снился Дэнни, я в панике выпрыгивала из кровати, забывая, что прикреплена к капельнице. Зонд внутри живота дергался, и я вскрикивала от боли. А иногда, в туалете, трубка падала в унитаз. Я случайно писала на нее, а потом приходилось ее вытаскивать.

Но каким бы ненавистным ни было это приспособление, оно действительно помогло. С каждым днем ко мне возвращались силы. Больше не кружилась голова, прошли вялость и апатия. Прибавилось энергии, и это всего за несколько дней!

Приближалось 22 сентября, а Дэнни так и не признал себя виновным. Я должна была смириться с тем, что суд все же состоится. И мне понадобятся все силы, чтобы пережить его. Чем ближе был день суда, тем сильнее меня охватывала паника. Мне хотелось отстраниться, притвориться, что ничего не случилось, и просто продолжать жить. Ну как я смогу снова находиться с ним в одном помещении? Как я смогу сидеть в нескольких метрах от него? Я все еще была слишком слаба и боялась, что это потрясение может серьезно травмировать меня.

— Я не хочу этого делать, — шептала я маме. — Я не смогу!

— Сможешь, — ответила мама. — Это очень важно. Это не должно сойти ему с рук, Кэти. — Я и сама это понимала, просто не могла справиться с ужасом.

За неделю до начала судебных заседаний полицейские посоветовали мне сходить в здание суда. Они хотели, чтобы я чувствовала себя спокойнее в уже знакомой обстановке, словно это было возможно, когда рядом будет находиться Дэнни. Поэтому папа повез нас со Сьюзи к зданию суда Вуд Грин Краун на севере Лондона.

Как только вошла в небольшой зал, стены которого были отделаны деревянными панелями, я остолбенела. То, что я видела, походило на декорации к какому-нибудь криминальному телесериалу. Однако это был настоящий зал суда. Всего через несколько дней он будет полон — публика, присяжные, судья, защитники. Я и Дэнни.

— Заседание не обязательно будет проходить именно в этом зале, но все будет выглядеть примерно так, — сказал представитель службы защиты свидетелей. — Вот здесь вы будете сидеть во время дачи показаний, — указал он. — А там — скамья подсудимых, где будет сидеть подсудимый со своим защитником.

— Но она так близко! И тут такое ненадежное заграждение! Пап! Я не смогу находиться так близко от него!

— Не волнуйтесь, — успокоил служащий. — Вы будете находиться вот за этой ширмой. Вас будут видеть только судья и присяжные. — Он выдвинул какой-то синий экран и выставил его перед собой. — Вы слышите меня, но не можете видеть. — Потом он высунул голову из-за края экрана. — А теперь вы снова видите меня!

Я оглянулась на Сьюзи: она захихикала. Этот парень думает, что я умом повредилась? Я напуганная, а не тупая. Я прекрасно понимаю, что значит сидеть за ширмой. Просто этого явно недостаточно. Как эта штука сможет защитить меня от Дэнни, если он решит напасть? А вдруг там, в тюрьме, он смог достать нож? Или обзавелся каким-нибудь другим оружием? Всего один прыжок — и я снова окажусь в его руках.

— Папа, неужели нельзя найти зал, в котором есть эти кабинки с пуленепробиваемым стеклом? — спросила я. — Я бы чувствовала себя гораздо лучше. Не в полной безопасности, конечно. Но все-таки не такой уязвимой.

— Мы поговорим об этом с Адамом и Уорреном, — пообещал папа.

Когда мы вернулись домой, мое волнение усилилось. Я беспокойно сновала по дому, не в состоянии думать ни о чем, кроме суда. С моей точки зрения, мое лицо было неоспоримым доказательством нападения с применением кислоты. Но кто знает, что выдумал Дэнни? Мне он много чего наговорил. Он сумасшедший маньяк, который врал мне на каждом шагу. А изнасилование… О Боже! Изнасилование! Я не сообщила о нем своевременно, поэтому нет никаких следов ДНК, никаких улик. В таких случаях очень сложно что-либо доказать. Что, если его защитник будет доказывать, что я какая-нибудь идиотка, которая «заслужила» нечто подобное? Может, он будет утверждать, что модельное прошлое свидетельствует о моей распущенности? Вдруг они обвинят меня во лжи? И мне придется описывать все эти ужасы, которые он вытворял со мной в номере отеля, а потом все это будет обсуждаться и разбираться? Я буду сидеть там, пока присяжные как следует не рассмотрят мое изуродованное лицо. И все это время понимать, что Дэнни сидит всего в нескольких метрах от меня.

Неудивительно, что у мамы с папой тоже ум за разум заходил от волнения. В доме чувствовалось невыносимое напряжение, нервы у всех были на пределе.

— Нет! Я не хочу на прогулку! — кричала я маме. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии! Я не могу спать! Как только закрываю глаза — тут же вижу лицо Дэнни. Меня кормят через трубку, вставленную прямо в желудок, я выгляжу чудовищно. А теперь еще придется стоять перед судом, где меня, возможно, назовут лгуньей!

После всего, что мне пришлось перенести, — как я могла вытерпеть еще и это? Это несправедливо! Меня снова будут истязать — на сей раз в зале суда.

Мне нужно было сделать еще одно: я должна была написать для судьи заявление, в котором следовало объяснить, как эти нападения повлияли на меня.

Поздним вечером я села за компьютер. Глубоко вздохнула, размяла пальцы и начала писать. В этих строках я выплескивала всю боль и горечь, что скопились в моей душе.

Я потеряла будущее, карьеру, силу духа, тело, красоту, чувство собственного достоинства — список можно продолжать до бесконечности, — яростно печатала я. — Все, что от меня осталось, — пустая оболочка. Часть меня умерла, и ее уже не вернуть. Это хуже, чем смерть. Избитая, изнасилованная, обезображенная кислотой — я словно живой труп.

Я все печатала и печатала, мои боль и гнев будто сочились с пальцев на клавиатуру.

Моя жизнь полностью изменилась. Жизнь обвиняемых — нет. Мне всего двадцать четыре года, но моя молодость уничтожена. Кислота изуродовала и искалечила меня, уготовила пожизненную изоляцию и душевные страдания. Эта изощренная месть обрекла меня на столь жалкую участь, которая хуже смерти. Шрамы мои останутся навечно — и физические, и психологические. Обвиняемые своими действиями сломали мне жизнь. И я не могу простить их, и никакие увещевания, никакие советы не в состоянии помочь мне справиться с последствиями их преступления или компенсировать потери. Даже если иногда я улыбаюсь, в душе я умираю.

Наконец настало 22 сентября. Служба уголовного преследования известила меня, что мои показания в ближайшие дни не потребуются. Однако на всякий случай я должна была находиться в Лондоне и ждать телефонного звонка.

Перед отъездом Пол вручил мне конверт. В нем были письмо и маленький ангел, вырезанный из дерева.

— Я подумал, что тебе это понравится, — сказал брат.

Я начала читать:

Когда пойдешь в суд, положи этого ангела-хранителя в карман. Каждый раз, когда тебе нужна будет поддержка, сжимай фигурку в руке и почувствуешь, что твой ангел оберегает тебя. Хотя мы не сможем быть рядом, мы будем думать о тебе каждую минуту. Мы любим тебя. Надеюсь, благодаря этому ангелу ты почувствуешь нашу любовь и поддержку.

Эта мысль утешала. Мама не сможет присутствовать в зале во время суда, потому что тоже будет давать показания. И мне не хотелось, чтобы Пол или папа находились там, когда мне придется описывать детали изнасилования. Меня бы это смутило.

— Спасибо, Пол, — сказала я, сжимая фигурку в ладони.

Служба уголовного преследования забронировала нам номера в отеле «Хилтон». Но как только я вошла в номер, то тут же разрыдалась. Хотя это была совсем другая гостиничная сеть, номер походил на тот, в котором меня изнасиловали. Такая же тесная душевая, примыкающая к спальне, невыразительное оформление, стол и стул, такой же металлический шарнирный механизм над дверью, как тот, на котором Дэнни закрепил ремень, сделав петлю…

— Тихо, дорогая, не плачь, — сказал папа, обнимая меня за плечи.

— Это место напоминает мне о той ночи, — всхлипывала я, прижимаясь к нему, пока не высохли слезы.

Мы были слишком взволнованы, чтобы выйти поесть. Поэтому заказали еду в номер и уныло ковыряли в тарелках, невидящими глазами пялясь в телевизор. Все мои мысли занимало предстоящее судебное заседание.

На следующий день мы просто убивали время, ожидая звонка. Мама уговорила меня пройтись по магазинам в Вотфорде, но я была слишком рассеяна. Все, о чем я могла думать, — события, которые разворачивались сейчас в зале суда.

Днем позвонил Адам. На следующий день меня вызывали в суд. Они просмотрят мои видеопоказания, а потом станут задавать вопросы.

Было такое чувство, словно меня только что приговорили к смерти.

— Нужно постараться немного отдохнуть, — вздохнула мама. Я свернулась калачиком на кровати рядом с ней, папа лег на второй кровати. Но сон все не шел. Я лежала, слушая тихое дыхание родителей, и думала о том, что мне предстоит сделать.

Господи, прошу тебя, помоги мне, — молилась я. — Я не знаю, хватит ли у меня сил выдержать. Тебе, наверное, уже надоело слушать мои мольбы то об одном, то о другом. Но я не смогу сделать это без твоей помощи. Пожалуйста, дай мне силы справиться! Наконец я погрузилась в тревожный сон.

Как только зазвонил папин будильник, я вскочила с кровати. Началось! На автопилоте я приняла душ и скользнула в элегантный бежевый свитер и строгие серые брюки. Я была настолько худой, что пришлось подкалывать пояс булавкой. Я закрепила волосы розовым обручем и посмотрела на себя в зеркало.

Прошло шесть месяцев после нападения. Хотя я выглядела лучше, все равно была сильно изуродована. Губы раздуты, как у рыбы. Веки все еще отвисают, сморщенная кожа покрыта зарубцевавшимися шрамами. Нос деформирован, как и левое ухо. Глаза перепуганные, безумные.

Пока мы шли к машине, я не могла унять дрожь и не произнесла ни слова. В гробовом молчании мы подъехали к зданию суда. Я открыла дверцу, выбралась наружу и тут же затравленно оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли поблизости еще одного дружка Дэнни с чашкой кислоты. Дэнни знал, что я буду здесь. Это было бы идеальной местью. Но вокруг никого не было. И я поспешила в здание суда, где ждал меня мой враг.

Глава 14

Стою одна

Служащий провел нас в маленькую боковую комнату и объяснил, что отведет меня в зал суда, пока тот еще пустой. Я займу место дачи свидетельских показаний, передо мной установят синий экран, и только после этого все остальные будут приглашены в зал.

— Вам все понятно? Вы готовы? — спросил он, и я кивнула. У меня так пересохло во рту, что я не могла и слова сказать. Ладони вспотели, руки и ноги дрожали, а сердце билось так часто, что мне казалось, я сейчас отключусь.

— Удачи, Кэти, — вымученно улыбнулась мама.

— Все, что тебе нужно сделать, — просто рассказать правду, — добавил отец.

Я снова молча кивнула, после чего служащий открыл дверь и проводил меня в зал суда. Я села на свое место, и он установил передо мной экран. Потом он поставил у моих ног ведро — на случай, если меня будет тошнить. Я слышала только стук собственного сердца. Теперь каждую секунду в этом зале мог появиться Дэнни. Сюда идет Дэнни! Я не хочу умирать! Пожалуйста, не позволяйте ему напасть на меня!

— Успокойся, Кэти! — велела я себе, когда почувствовала, что к горлу подступает тошнота. Мне казалось, что меня сейчас вывернет наизнанку или я опачкаюсь, как в больнице. Логика! Я должна прислушиваться к доводам разума! Полиция согласилась поместить Дэнни в одну из непроницаемых стеклянных кабинок, он не сможет добраться до меня. Он изолирован.

Время шло, а я никак не могла взять себя в руки. На грани паники, я каждую секунду готова была сорваться с места и убежать. Вдруг дверь открылась, и я увидела, как в зал медленно входят присяжные. Я читала на их лицах шок и сочувствие, когда они смотрели на меня, и мне хотелось спрятаться. Я пыталась угадать, кто из этих людей на моей стороне. Вон та женщина средних лет. Она точно мне поверит. А как насчет мужчин? Может, они примут сторону Дэнни? Может, у них есть причина недолюбливать полицию? Может, кого-то из их знакомых несправедливо обвинили в изнасиловании и теперь они не доверяют всем женщинам?

Я совсем не знала этих людей, а они не знали меня. Но мое будущее было в руках этих двенадцати человек.

В зал вошел судья, и все сели. Когда судья приказал ввести обвиняемого, я была готова закричать от ужаса. Перед глазами все поплыло, мир, казалось, перевернулся, когда я услышала, как он идет через зал к скамье подсудимых.

Дэнни здесь! — я крепко сжимала в руке фигурку ангела-хранителя, которую дал мне Пол. — Он здесь!

Меня охватила сильная дрожь: казалось, он вот-вот вырвется и разобьет ширму. Что мне тогда делать? Мне нужно будет выскочить из-за бордюра и кинуться к двери.

Потом я услышала, как открылась и закрылась дверь стеклянной кабинки. Дэнни уже внутри. Слава Богу! — с облегчением прошептала я.

— Мы собираемся просмотреть первую часть ваших видеопоказаний, — произнес судья. — Если вам понадобится сделать перерыв, просто скажите.

Несмотря на ширму, мне был виден экран телевизора, и, когда появились первые кадры, у меня перехватило дыхание. Эти показания снимали спустя неделю после нападения, я была вся в бинтах, в подгузнике. Такая несчастная, беззащитная и беспомощная. Присяжные с ужасом смотрели на экран. Я заметила, что некоторые даже плакали.

Потом послышался мой голос. Только он был совсем не похож на мой — такой хриплый, грубый.

Неужели это действительно я? Странный голос описывал, как мы с Дэнни встретились, как он преследовал меня на Facebook, как мы ходили в «Камеди Клаб» на первом свидании и что происходило после.

Потом они просмотрели вторую часть моих показаний. Я не могла отвести взгляд от этого обезображенного лица на экране. Оно было красным, как сырое мясо, волосы сбриты, а глаза такие пустые, такие мертвые!

Я не узнаю это существо! — Голос с экрана описывал мерзкие подробности изнасилования. На видео я плакала — и сейчас слезы тоже текли по лицу. Они собирались на дне маски в маленькую соленую лужицу, я не могла вытереть ее.

Теперь я была не в силах смотреть на присяжных. Это так унизительно: незнакомые люди слушают о том, что он со мной делал. Я чувствовала себя, как голая, так, словно меня лишили остатков собственного достоинства.

Потом последовала запись с рассказом о том, как на меня выплеснули кислоту. Хоть это и казалось невозможным, но на этом видео я выглядела еще хуже, чем прежде. Кожа на лице потрескалась, сочась сукровицей. Я зажмурилась, услышав свои рыдания с экрана: Они разрушили мою жизнь!

Не знаю, как я выдержала все эти часы.

Оказавшись снова в отеле, я не могла говорить об этом с родителями. Мне нужно было сдержать боль внутри. Мама с папой пытались отвлечь меня, устроив какие-то глупые игры вроде шарад, притворялись, что мы на шоу «Последний герой». Но все было напрасно.

— Кого бы ты изгнала из «Последнего героя», Кэти? — спросила мама.

— Адвоката Дэнни, — ответила я с вымученной улыбкой.

Как ни тяжело мне было смотреть свои показания на видео, я знала, что отвечать на вопросы будет в сто раз тяжелее. Так и оказалось.

На следующий день, сидя на свидетельском месте, зная, что Дэнни близко, я с дрожью в голосе отвечала на вопросы его адвоката. Они сыпались на меня, как автоматная очередь, и я плакала от потрясения и разочарования. Он пытался представить все так, словно это я контролировала Дэнни и именно моя навязчивость вывела парня из себя. Полная ерунда! Разве сотни звонков и сообщений с его телефона не доказывают обратное? Адвокат утверждал, что я, типичная модель, легкомысленная и требовательная, всегда опаздывала на наши свидания. Он цитировал сообщения, которые я посылала Дэнни в начале наших отношений, — писала, что скучаю и не могу дождаться встречи. Это было правдой. Но разве я могла знать, что Дэнни способен на такое? Тогда он еще не сбросил свою маску. Адвокат также утверждал, что у него есть видеозапись нашего с Дэнни полового акта, и я впала в бешенство, потому что, оказывается, Дэнни собирался выложить ее в Интернете для бесплатного просмотра. Что за чушь? Если такая запись существует, почему же Дэнни не предоставил ее для суда?

Кроме того, защитник Дэнни подчеркнул, что ему представляется весьма странным тот факт, что я не сообщила об изнасиловании в полицию. Но как же я могла, если Дэнни угрожал убить меня, мою семью и друзей? Это все было так глупо, бессмысленно и жестоко! Как мог человек смотреть на меня — изувеченную, наполовину ослепшую, с зондом для искусственного кормления — и заявлять, что это я — преступник?

У вас есть дочь? — хотела я спросить адвоката. — Что бы вы чувствовали, если бы Дэнни сотворил такое с ней? Вы по-прежнему защищали бы его?

Казалось, вопросам не будет конца. Часто я вовсе не понимала их значения, и это еще больше пугало меня. Куда он клонит? К чему ведут все эти разговоры? Неужели они никогда не выпустят меня из зала, подальше от Дэнни?

Наконец все закончилось и меня отпустили. Однако за дверью зала суда Уоррен сказал, что меня могут еще раз вызвать и опросить. Мы вернулись домой, не почувствовав никакого облегчения.

В течение следующих нескольких дней папа ездил в суд сам, как зритель. Я не представляла, как он может находиться так близко от Дэнни и подавлять желание убить его. Но по напряженному папиному лицу понимала — это дается ему нелегко.

— Ты знала, что Дэнни тридцать четыре года? — спросил он однажды вечером, когда вернулся.

— Нет! Он сказал, что ему двадцать восемь! — запинаясь, ответила я. Еще одна ложь. Он, наверное, решил, что меня скорее привлечет человек, который ближе мне по возрасту. — Боже, сказал ли он мне хоть слово правды?! — воскликнула я. Как ему удалось создать образ мужчины моей мечты? Успешный и спортивный, честолюбивый и умный, к тому же вполне подходящего возраста.

— Более того, — продолжал папа, — притворяясь больным, Дэнни отказывался прийти в суд, а также вставать и садиться, когда ему положено это делать. Такое впечатление, что он считает себя выше всего этого.

Ну, это меня вовсе не удивило. Его высокомерие не знает границ и явно доходит до глупости, раз он решил настроить против себя судью. Я надеялась, его поведение наглядно продемонстрирует всем, что он за человек.

Через несколько дней я поехала в больницу, чтобы мне снова расширили ноздри и пищевод. Когда мистер Джавад удалял швы из носа, я потеряла сознание от боли. Меня уложили на каталку и отвезли в реанимацию. Прийдя в себя, я сразу узнала ту самую палату, где лежала прежде, страдая галлюцинациями. Тогда я думала, что нахожусь в тюремной камере, и мне казалось, что Дэнни насилует и избивает меня снова и снова. Внезапно я опять погрузилась в тот же кошмар.

— Нет! — закричала я, ощутив внезапный приступ немыслимой паники. — Выпустите меня отсюда!

Услыхав мой крик, в палату вбежала мама.

— Тише-тише! — Она пыталась успокоить меня. — Все в порядке!

— Я не могу здесь находиться. Пожалуйста! — Я заходилась в истерике, пока меня не вывезли в пустую детскую палату по соседству. Пришла Лиза, стала говорить со мной, и постепенно мои рыдания стихли.

— Это просто воспоминания, — сказала она. — Ты же знаешь, что все это только галлюцинации, вызванные действием морфия. В реальности ничего этого не было.

— Да, но они похожи на воспоминания, словно все это происходило со мной в действительности, — смущенно возразила я. Мне было неловко, что я устроила такой переполох. Это было трудно объяснить. Умом я понимала, что всего этого не было. Но мои видения были такими яркими! Такими же детальными, как воспоминания о танцах в «Чайнавайте» или съемках на телевидении.

В течение следующей недели всех моих друзей вызывали давать свидетельские показания. Я знала, что им будет нелегко, и чувствовала себя виноватой — ребятам приходится проходить через это из-за меня. Может, они тоже боялись, что Дэнни подговорит кого-то из своих друзей напасть на них и тем самым заставить молчать?

Уоррен звонил почти каждый день и рассказывал нам о новостях в ходе судебного разбирательства. Очевидно, защитник Дэнни утверждал, что я была замешана в какой-то грязной схеме отмывания денег. Дэнни якобы заявил, что я угрожала ему, поэтому он велел Стефану облить меня кислотой.

— ?! Он говорит, что это я преступница? — потрясенно переспросила я. — Какая чушь! А что он новенького придумает? Он что, лежит у себя в камере и сочиняет, какие еще обвинения выдвинуть против меня? Как он мог додуматься до такой глупости?

Чтобы доказать свою невиновность, я должна была передать полиции все выписки с банковских счетов. Но хотя и знала, что не сделала ничего плохого, навыдумывала себе всяких ужасов. Кто-то занимал мне однажды тридцать фунтов. Что, если полиция сочтет это доказательством моей вины? Что, если меня арестуют? Тогда мои галлюцинации действительно станут реальностью!

Если меня посадят в тюрьму, я умру, — растерянно думала я. — Это будет конец!

К счастью, полиция быстро разобралась с ложью Дэнни. Они тотчас отклонили обвинения против меня, что, однако, не помешало защитнику этого мерзавца снова вызвать меня для дачи показаний. Мне опять пришлось идти в зал суда, где находился Дэнни, опять под перекрестный огонь вопросов. Это лишь продлило мои мучения.

— Ты в порядке? — спросила мама, когда я ожидала своей очереди зайти в зал суда во второй раз. Я только посмотрела на нее — говорить просто не могла. Она попыталась обнять меня, но я оттолкнула ее. Мне сейчас никто не мог помочь.

На этот раз адвокат уцепился за тот факт, что утром после ночи в гостинице я купила в аптеке посткоитальный контрацептив. Он считал это доказательством того, что я не была изнасилована. Я не могла понять логики. Разве это не доказывает только, что я не хотела ребенка от насильника? Любой, имей он хоть толику ума, поймет это. Но как бы я ни пыталась объяснить это, вопросы все сыпались и сыпались на меня. Защитник намеревался внушить присяжным, что я лгу, что я все это выдумала. Старался заставить меня говорить то, что он хотел услышать. Я видела, что защита выдвигает абсолютно бессмысленные аргументы. Но видели ли это присяжные? Может, эти аргументы заставят их колебаться? И посеют зерно недоверия в их душах?

Когда меня отпустили, я постаралась как можно быстрее убраться оттуда. Но какая-то часть меня хотела остаться там, умолять, клясться до тех пор, пока я не увижу, что присяжные поверили мне. Вместо этого мы вернулись домой — снова измотанные и опустошенные.

На следующий день мне исполнилось двадцать пять лет. Всего двадцать пять, а я чувствовала себя девяностолетней старухой.

— С днем рождения, старшая сестрица! — Сьюзан просунула голову в дверь и вручила мне подарок. Новые коричневые сапожки, вместо тех, которые были испорчены в день, когда на меня напали.

— Они просто роскошные! — усмехнулась я, а глаза заволокло слезами. Но сегодня я не хотела поддаваться грусти — я собиралась отпраздновать тот факт, что все еще жива.

Мама с папой запланировали небольшую вечеринку и пригласили моих друзей из Лондона. Но пока я наряжалась, меня вдруг охватила паника. С некоторыми из них мы не виделись с тех пор, как… Я понимала, что мое новое лицо может вызвать у них шок. Как они отреагируют? Мне не хотелось увидеть в их глазах отвращение.

Нужно хотя бы волосы уложить как следует, — думала я, лихорадочно завивая их плойкой. Если прическа, ногти и одежда будут в порядке, это хоть немного отвлечет внимание от лица. Тогда я не так сильно шокирую людей.

— Я не хочу выходить при всех, — пролепетала я вдруг, услышав, что ко мне зашла мама. — Я должна уже сидеть в гостиной, когда они приедут. Я не могу заходить в комнату, когда все соберутся. — Я знала, что это глупо, но в тот момент это было для меня очень важно. Мне не хотелось войти и увидеть, как они поворачиваются, чтобы взглянуть на меня. Не хотелось чувствовать их взгляды, оценивающие повреждения, сравнивающие мое новое лицо с прежним.

— Хорошо, — улыбнулась мама. — Но тогда тебе придется поторопиться, они скоро приедут! — И она снова поспешила вниз.

Через десять минут, когда я ломала голову, какие туфли надеть, в дверь позвонили. О нет! Я слышала приглушенные голоса и стук собственного сердца. Потом мамины шаги на лестнице. Она постучала в дверь и вошла.

— Они уже здесь. Ты готова?

— Я не могу, мама! — покачала я головой, чуть не плача. — Тебе придется сказать им, чтобы они уезжали.

— Да брось, они проделали весь этот путь только для того, чтобы повидаться с тобой.

Я опустилась на кровать, обхватив голову ладонями.

— Не хочу! — упрямилась я, но мама взяла меня за руки и потянула, заставив встать.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — подбадривая, она вывела меня из комнаты.

Каждый шаг давался с трудом. Однако я заставила себя спуститься вниз, изобразив на изуродованном лице самую широкую улыбку, на которую только была способна. Повернув за угол, я вошла в гостиную.

Как я и боялась, все замерли на полуслове и повернулись ко мне. Марти, Майкл, Таня и многие другие — все смотрели на меня. Я пошатнулась на каблуках. Но ни один из пришедших не отвернулся и не отшатнулся от омерзения. Они заулыбались, бросились ко мне и принялись обнимать.

— С днем рождения, Кэти! — пели они.

— Прекрасно выглядишь, малыш!

— Как я рад тебя видеть!

— Классное платье!

Их любовь и забота были совершенно искренними. Я улыбнулась маме и произнесла тихонько: Спасибо! Это был прекрасный вечер — несколько драгоценных часов радости после стресса, пережитого мною в суде.

Родители наняли иллюзиониста, который показывал глупые забавные фокусы с шарфами и воздушными шариками. Все с удовольствием лопали именинный торт. Я почти ничего не ела из-за своего пищевода, но это не испортило мне настроения.

Год назад в этот день Майкл повел меня на обед в шикарный ресторан вУэст-Энде, — мелькнула у меня мысль, но я не стала на ней останавливаться. Я увлеченно срывала упаковку с кучи подарков. Часы, сумочка, топ с высоким горлом — друзья знали, что я предпочитаю скрывать шрамы на груди… Внезапно я поняла, как мне повезло, что вокруг такие люди. Семья и друзья, которые любят меня независимо от того, как я выгляжу.

— Спасибо вам всем, спасибо огромное! — провожая гостей, воскликнула я. Мне хотелось, чтобы они остались со мной навсегда, но было уже довольно поздно, и они одевались, торопясь на обратный поезд в Лондон.

— Береги себя! Скоро увидимся! — Друзья расцеловали меня на прощание. Когда мама закрывала за ними дверь, я едва сдерживала слезы.

— Что случилось? — озабоченно повернулся ко мне папа.

— Просто… не хотелось, чтобы они уходили.

Ребята возвращались в Лондон, к своей обычной жизни. Как бы мне хотелось поехать с ними! Хотелось снова бежать за пиццей, а потом сидеть со всеми прямо на ковре, болтать, развлекаться. Но эти дни не вернешь. Теперь у моих друзей новая квартира — их жизнь продолжается. А я застряла здесь, влача жалкое существование, в котором нет места ничему, кроме поездок в больницу и на судебные заседания, кроме слез и страданий. Конечно, и в теперешней моей жизни случались яркие моменты. Как, например, сегодня, когда я чувствовала себя спокойной и счастливой, радуясь, что по-прежнему жива. Но такое случалось нечасто. Никому не пожелаешь такой жизни, и уж тем более она не подходит двадцатипятилетней девушке.

Родители не знали, что сказать, чем утешить меня. Я постаралась взять себя в руки ради них. Но душа моя просто рвалась на части.

На следующее утро у меня не было времени спокойно посидеть и привести чувства в порядок. Нам нужно было возвращаться в суд — ждать приговора, от которого зависело все наше будущее.

Глава 15

Выжившая

Мы просидели в той тесной комнатке целый день — все ждали и ждали. Каждый раз, когда открывалась дверь, мы дергались от нетерпения, но напрасно. Почему они так долго заседают?

— Это плохой знак, — хмуро заметила я, вышагивая взад-вперед по комнате. — Если бы они мне поверили, то уже признали бы его виновным.

— Не обязательно. Принятие таких решений требует времени. Это значит, что они серьезно подошли к делу, — возразила мама.

Я взяла в руки какой-то журнал, потом разочарованно бросила его на место. Ну какое мне дело до того, кто из знаменитостей расстался или какая модель туфель на платформе опять входит в моду? Раньше подобные вопросы интересовали меня, однако теперь все это казалось поверхностным и неважным.

Я представляла себе, как Дэнни сидит в своей камере. Нервничает ли он? Боится? Надеюсь! — с горечью размышляла я. Но на самом деле так не думала. Он такой самоуверенный и высокомерный — наверное, полагает, что выйдет сухим из воды. И уже планирует, что будет делать, когда его отпустят. Сытный обед, приготовленный мамой, а потом — несколько стаканчиков в ближайшем баре, где дружки, поздравляя, будут хлопать его по спине. Молодчина! — Я будто вижу, как они смеются. — Эта сука не смогла победить тебя. Ты ей показал, Дэнни!

А что потом? Он запросто может поиздеваться над еще какой-то девушкой так же, как надо мной. А в следующий раз — даже пойти на убийство. Он будет считать себя безнаказанным, находящимся выше закона. Я содрогнулась.

Мы ждали долгих восемь часов. Потом, в пять вечера, к нам заглянул служащий суда.

— Есть новости? — спросила я, вскакивая. Он покачал головой и сказал, что присяжные перенесли заседание. Они все еще не вынесли приговор, поэтому нам придется вернуться завтра.

— О Боже! — простонала я и разрыдалась. Мама обняла меня.

Ночью я не сомкнула глаз. А на следующий день было еще хуже. Взвинченная до предела, я ни секунды не могла усидеть на месте. Я металась туда-сюда по маленькой комнатке, замирая каждый раз, когда слышала шаги за дверью. Сегодня должны вынести приговор. В любую секунду могли войти Уоррен или папа — и с радостной улыбкой объявить, что Дэнни признали виновным. Но минуты тянулись за минутами, а никто так и не приходил. Я постукивала ногой. Сжимала липкие ладони. Он точно уйдет от наказания, я знала это. Мне нужно немедленно уезжать — прямо сейчас мчаться домой, бросать вещи в чемодан, садиться на самолет, летящий в какую-нибудь далекую страну, где он меня никогда не найдет. И тем не менее весь остаток жизни придется в страхе оглядываться через плечо, с ужасом ожидая, что вот-вот появится Дэнни.

— Почему так долго? — спрашивала я через каждые три минуты. Но ответа ни у кого не было. С приближением пяти часов я испытала дежавю. Служащий с извиняющейся улыбкой сообщил, что присяжные разошлись. Нам нужно было вернуться на следующий день.

— Пойдем поедим чего-нибудь. — Мама взяла меня за руку и повела к машине. Но есть я не могла. Я едва находила в себе силы дышать. Почему присяжные не могут прийти к согласию? Неужели кто-то из них думает, что я лгу? Как можно смотреть на мое лицо и не верить в то, что Дэнни виновен? Неужели они не понимают, как это для меня важно?

На следующее утро мы снова сидели в комнате свидетелей. Она стала моей тюремной камерой, и я все гадала, сколько это будет продолжаться. Мой телефон постоянно звонил. Все интересовались, есть ли новости, хотели знать, как я себя чувствую.

— Стараюсь держаться, — лгала я в ответ, на самом деле пребывая на грани нервного срыва.

Когда папа с Уорреном наконец вошли, я могла лишь молча смотреть на них. Они улыбались. Значит ли это, что все хорошо?

— Итак, — начал Уоррен. Мне хотелось кинуться к нему, потрясти за плечи и крикнуть: Скорее! Просто скажи мне!

— Они не смогли договориться по поводу обвинения в изнасиловании. Присяжные не пришли к единому мнению, — произнес он. Я рухнула на стул, словно в меня выстрелили. Нет! Только не это! Пожалуйста!

— Но его признали виновным в преднамеренном нанесении тяжких телесных повреждений, — продолжал Уоррен, довольно улыбаясь. Я уронила голову на ладони, не чувствуя никакого облегчения — только сокрушительное разочарование и печаль. Присяжные решили, что я лгала, они не поверили мне.

— Но он же изнасиловал меня! Он изнасиловал меня! — рыдала я.

— Мы знаем, дорогая, — прошептала мама, глаза ее наполнились слезами.

— Я боролась за жизнь там, в номере отеля. Мне нужно было уговорить Дэнни не убивать меня. Приходилось подыскивать слова, чтобы предотвратить убийство. И ради чего? У меня такое ощущение, что меня снова изнасиловали! — гневно выпалила я, глядя на их озабоченные лица.

— Хорошо уже то, что его обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений, — пытался успокоить меня папа. — Полиция хорошо поработала, им удалось установить связь между ним и Стефаном. Это было очень нелегко, и мы должны быть благодарны за это.

Я была «благодарна». Хотелось ворваться в зал суда, схватить присяжных за грудки и кричать: Вы хотите, чтобы такое случилось с кем-нибудь еще? Вы хотите, чтобы такое случилось с вашей дочерью?! Как вы могли ему поверить? Как вы могли усомниться в том, что он сотворил со мной в гостинице?

Меня охватило отчаяние. То изнасилование просто уничтожило меня. Оно было моей постыдной тайной. Было так мучительно сидеть перед всеми этими присяжными и описывать его отвратительные, унизительные подробности! Я пошла на это, а они не поверили. Сейчас мне хотелось просто исчезнуть. Хотелось умереть.

— Ничего, Кэти, — прошептала Сьюзи, сжимая мою руку.

— И что теперь будет? — донесся до меня озабоченный мамин голос.

— Ну, это решать Кэти. Если она захочет продолжать и уголовный суд согласится на повторное слушание дела, то оно состоится.

И мне придется проходить через это еще раз? Придется опять встречаться с Дэнни? И меня снова будут опрашивать? И снова не поверят? Но у меня нет другого выбора. Если уж я зашла так далеко, то теперь отступать поздно. Я не могу позволить ему одержать верх.

— Ты уже достаточно настрадалась, Кэти, — сказал папа, прижимая меня к себе. — Мне больно думать, что тебе придется снова пройти через это.

— Нет. Я не сдамся, — пробормотала я. — Я должна дойти до конца, и я это сделаю. Я не могу позволить ему уйти от наказания.

Дома я чисто механически продолжала делать все, как обычно. Ходила, дышала, разговаривала. Но внутри все умерло. Мы должны были ждать того момента, когда Дэнни будет осужден за нанесение тяжких телесных повреждений. А что, если в конце концов уголовный суд решит не передавать дело на повторное рассмотрение? Это будет еще хуже, чем снова оказаться в зале суда. Тогда Дэнни избежит наказания за то, что он со мной сделал, и у меня не будет шанса доказать, что я говорю правду.

Два дня я не могла думать ни о чем другом. А потом к нам приехал Уоррен.

— Дело решено отправить на повторное слушание. Правда, это произойдет не раньше чем через четыре-пять месяцев, — сообщил он.

Меня охватили противоречивые чувства: с одной стороны, облегчение, а с другой — гнев. Четыре или пять месяцев? Мне придется так долго ждать конца этого кошмара? Да что же это за общество у нас, если такой псих, как Дэнни, может вовсю издеваться над своей жертвой?! Что у нас за судебная система, если от нее страдает жертва преступления?! Где справедливость в этом обществе и в этой системе?!

Позже я часами читала в Интернете сообщения об этом заседании. Благодаря программе защиты свидетелей, мое имя нигде не упоминалось. Меня просто называли двадцатипятилетней моделью, жертвой без имени и лица — во всех смыслах.

Просматривая страницу за страницей, я вдруг отчетливо поняла, что прочитай я такие сообщения до нападения, то подумала бы: Бедняжка. Я, наверное, предпочла бы умереть, если бы такое случилось со мной! Тогда перспектива утратить красоту привела бы меня в ужас. Однако это все-таки случилось со мной, и я как-то приняла это.

Я щелкала мышкой, читая страницы отчетов о ходе следствия. Там был увеличенный снимок Дэнни. Его темные глаза вызывающе смотрели в камеру. Он словно хотел сказать: «Вам не удастся повесить это на меня!» Видела я и фото Стефана. Его щеки покрывали шрамы от ожогов кислотой.

Они оба выглядели так угрожающе! Я почувствовала, как во мне поднимается волна ненависти. Как вы могли сотворить со мной такое? — хотелось закричать прямо в экран. — Неужели у вас нет сердца?! Неужели вам все равно?!

Жизнь не остановилась только потому, что повторное судебное разбирательство было отложено на неопределенный срок. Следующие несколько недель я прилежно посещала больницу: мне снова расширяли пищевод и ноздри, снова подгоняли маску.

Мне вдруг пришло в голову, что я должна рассказать свою историю, чтобы помочь другим людям, пострадавшим от ожогов. Однако это значило, что придется отказаться от анонимности: весь мир увидит мое лицо, узнает, что со мной произошло. Изнасилование, стыд, боль… Мне было неприятно, когда на меня таращились прохожие на улице. Так как же я справлюсь с такой оглаской? Кроме того, появится риск, что моя история привлечет психически неуравновешенных людей, вызвав у них непредсказуемую реакцию. А что, если, из-за того, что моя история станет достоянием общественности, мне будет угрожать опасность? Но, с другой стороны, методы, которые применялись для моего лечения, настолько новаторские! Я была уверена, моя история даст надежду другим. И если она получит огласку, то люди перестанут наконец задавать бесконечные вопросы. И может быть — может быть, — я перестану стыдиться.

Во время одной из встреч с доктором Джавадом я рассказала ему о своей задумке. Он предложил мне помощь. У его друга были знакомые-журналисты. Я тотчас согласилась договориться с ними о встрече.

Через несколько недель мы с мамой отправились на встречу с журналистами в небольшой ресторанчик в Челси, в южной части Лондона. В тот день я надела юбку-карандаш, туфли на высоких каблуках, блестящий золотистый джемпер… и, конечно, маску. Рассматривая свое отражение в зеркале, я почувствовала привычную горечь и тоску по прежней внешности. Журналисты, вероятно, ужаснутся при виде меня, как и все остальные. Однако я вошла в зал с высоко поднятой головой и улыбкой ответила на их теплые приветствия.

Они сообщили, что уже успели запустить несколько пробных статей, чтобы посмотреть, вызовет ли какой-нибудь интерес создание документального фильма обо мне. Мне не верилось, что такое возможно. Кому есть до этого дело? Кому будет интересно узнать о таком уроде, как я?

Через несколько дней была назначена дата повторного слушания дела — 4 марта 2009 года. Оставалось всего четыре месяца, но эта дата казалась мне крошечной точкой на горизонте. Я понимала, что нужно на время отодвинуть все мысли о предстоящем суде, иначе паника просто убьет меня.

К счастью, моя голова была занята предстоящей поездкой во Францию. Трастовая медицинская компания согласилась финансировать мое лечение там, а благотворительная организация «Фонд Дэна», созданная, чтобы помогать пострадавшим от ожогов, оплатила мои перелеты. Поэтому 23 ноября 2008 года мы с мамой и папой полетели в Монпелье на первый курс лечения.

Полет был таким же тяжелым, как и в прошлый раз, но, как только мы прибыли в клинику в Ламалу, я вздохнула с облегчением. Здесь, в ожоговом центре, я была в большей безопасности, чем дома. Здесь Дэнни до меня не добраться.

Медсестра провела нас в мою комнату с прилегающей ванной. Из окна открывался чудесный вид на горы. Чуть позже мы снова пошли на прием к доктору Фрассону. Он вручил нам расписание процедур, которые мне предстояло проходить. Все это звучало многообещающе. Я была уверена, что они помогут мне. Поэтому, когда родители прощались со мной перед возвращением в Британию, я не очень расстроилась.

— Ты точно не хочешь, чтобы мы остались? — спросила мама, и я покачала головой.

— Точно. Я уже говорила, мне хочется пройти через все это самостоятельно, — с улыбкой ответила я, хотя при мысли о том, что домой придется возвращаться одной, у меня от страха все кишки скручивало.

— Ну, тогда увидимся через четыре дня, — сказал папа. — Я горжусь тобой!

Здесь почти никто не говорил по-английски, но я не чувствовала себя иностранкой — из-за того, что вокруг было множество пострадавших от ожогов.

В первое утро я столкнулась с парнем моего возраста, с почти такими же повреждениями, как у меня. Он посмотрел на меня, показал на мою маску и улыбнулся.

— Я тоже такую ношу, — сказал парень с французским акцентом. На какую-то долю секунды я похолодела от ужаса. Он может пойти за мной в комнату и напасть на меня. Я потрясла головой, отгоняя неприятную мысль. Это просто безотчетный, иррациональный страх, — сказала я себе. — Со мной не случится ничего плохого.

В этот момент одна из медсестер позвала меня, чтобы сфотографировать мои шрамы. Когда я услышала щелчки фотоаппарата, на меня нахлынула тоска по прежней жизни. Раньше люди фотографировали меня, потому что я была красивой, мной любовались, восхищались. А теперь я безобразное обожженное создание, вызывающее жалость или отвращение.

Не нужно так думать, Кэти, — оборвала я поток жалости к себе. — Не унывай, выше нос — или что там у тебя от него осталось!

И мое лечение началось. Медики использовали эндермологический аппарат: им двигали по коже, и он разрушал коллоидную ткань рубцов и шрамов, улучшая текстуру кожи, ее эластичность и цвет. Кроме того, использовали ультразвуковую технику. Аппарат был похож на фен. С его помощью врачи выравнивали контуры моего лица и тела. Я ходила на глубокий массаж рук, груди и лица, а также на групповые занятия по тренировке лицевых мышц для восстановления мимики. Кроме того, я проходила гидротерапевтические процедуры, во время которых струи воды под высоким давлением разбивали мне рубцовую ткань.

Все это время я думала о том, как мне повезло приехать сюда, во Францию. Если бы такой центр реабилитации создали и в Великобритании! Там бы могли помочь и другим пострадавшим от ожогов.

Чтобы улучшить физическую форму, я посещала спортзал — впервые со времени нападения. Я уже не была такой истощенной, как до внедрения трубки в желудок, но состояние по-прежнему, мягко говоря, оставляло желать лучшего.

Взобравшись на беговую дорожку, я вспомнила те дни, когда по полчаса разминалась на ней, даже не вспотев. А теперь уже через четыре минуты тело налилось свинцом, и я запыхтела, как двухсоткилограммовый толстяк. Сдавшись, я сползла с дорожки и расплакалась. Мне всего двадцать пять, а у меня тело столетней старухи. Я тощая, как щепка. И в ближайшее время вряд ли смогу приобрести былую форму.

Все процедуры были просто замечательными. Но одна из них чуть не до смерти напугала меня. Когда я, раздевшись до нижнего белья, легла на кровать, вошла женщина-врач. В руках у нее был баллончик, похожий на флакон лака для волос. Она начала распылять какое-то жидкое лекарство на мои руки, грудь, шею и лицо.

— Вы должны лежать неподвижно в течение четырех минут, — сказала она и вышла из кабинки.

Я лежала, не двигаясь, застыв от страха. Жидкость стекала с тела точно так же, как кислота, тогда, на Голдерз-Грин. Внезапно я снова оказалась там, в маленьком кафе, и смертоносная жидкость стекала мне на грудь, бежала по бедрам. Я беззвучно плакала, стараясь сдержать рвущийся из груди крик. Но тут в голове послышался спокойный голос Лизы: «Не паникуй, постарайся оценить ситуацию». Я в клинике, во Франции. Я в безопасности. Та женщина просто пытается мне помочь. Жидкость по-прежнему растекалась по телу, а я все сражалась с собой, стараясь контролировать свои чувства. Хоть и медленно, но паника утихла, и меня вдруг охватила бурная радость.

Я должна держаться! — думала я. — Надо смириться с тем, что такие приступы будут случаться, и напоминать себе, что я смогу через это пройти. Я ВЫЖИВШАЯ, а не жертва — и не имею право об этом забывать.

К концу четвертого дня я уже и сама замечала улучшения в своей внешности. Шрамы под маской были уже не такими красными и страшными, как раньше, а резиновый загубник помог выровнять улыбку. Глядя в зеркало, я чувствовала комок в горле — но это была не грусть, ставшая уже привычной. Я ощущала себя счастливой, потому что наконец могла заметить на этом изувеченном лице отдаленное сходство с собой прежней. Конечно, та широкая улыбка, которую я видела на старых фотографиях, не вернулась. Но я видела ее тень, и это наполняло сердце радостью. Ощущение счастья не покидало меня и во время полета домой. В аэропорту меня встречали родители и сестра.

— Прекрасно выглядишь! — обняла меня Сьюзи. — И это только за четыре дня! Представляешь, как ты будешь выглядеть после всех курсов лечения?

— И не говори! — улыбнулась я. — Я уже с нетерпением жду будущей недели, когда снова полечу туда.

Но через несколько дней, после очередного расширения гортани, у меня вдруг появилось странное ощущение: какое-то покалывание в голове. И еще казалось, что меня наполняет воздух. А когда мама повела меня в спальню для массажа, ей показалось, что моя кожа словно раздувается.

— Такой странный хруст, когда я прикасаюсь к телу! — нахмурилась она.

Прошло несколько часов. Боль становилась все сильнее. Мама набрала номер больницы, и нам велели срочно приезжать.

Мы уже мчались туда, когда нам перезвонил врач. Он спросил, вызывали ли мы «скорую».

— Нет, едем на своей машине, — сообщила мама. — А что, нужно было вызывать?

— Просто приезжайте как можно скорее, — ответили ей, и я заметила, как она испугалась.

Когда мы приехали в больницу, меня немедленно подключили к кардиомонитору. Врач обнаружил, что у меня послеоперационная эмфизема. Гортань порвалась и пропускала воздух в прилегающие ткани, отчего повышалось давление на внутренние органы.

— Мам, мне так больно, — простонала я, когда меня привезли в палату с четырьмя кроватями. На одной из них лежал мужчина. Он все время что-то кричал и издавал странные звуки. Но мне было настолько больно, что я не могла мыслить рационально. Он собирается на меня напасть?

— Мне страшно, — всхлипывала я, чувствуя, как мной овладевает паника.

Мама обхватила мою голову.

— Все в порядке, он не причинит тебе вреда, — сказала она.

Позже меня перевели в мою палату. Но страх не прошел. Я чувствовала невыносимую слабость, как в те ужасные первые месяцы после нападения.

На следующий день меня отвезли на рентген и на срез КТ. Но я уже почти ничего не соображала.

— Будем надеяться, что разрыв заживет самостоятельно и организм впитает попавший внутрь воздух, — будто издалека доносился до меня голос врача. Я лежала на кровати и плакала — не было сил даже на разговоры. Почему это со мной происходит? После всего, через что мне уже пришлось пройти! Сколько мне еще терпеть эти муки? Неужели я умру?

Глава 16

Независимость

Не знаю, как ему это удалось, но мой измученный организм все-таки справился с эмфиземой. Внутренние органы, которым хорошенько досталось, все же не отказали, выдержали напряжение, и спустя несколько дней я была вне опасности.

Когда меня выписывали, я чуть не плакала от облегчения. А через неделю достаточно окрепла, чтобы лететь во Францию на второй курс лечения. Как и в прошлый раз, мама поехала со мной, а потом, когда я устроилась в клинике, вернулась домой.

Я с любопытством ждала, какие чудеса будут проделывать со мной на этот раз.

— Вы должны пробовать есть нормальную пищу, — сказал доктор Фрассон. Он объяснил, что теперь я буду вставлять трубку в желудок только на ночь.

Поэтому в первый же вечер я направилась в столовую. Смущенно, словно новичок в незнакомой школе, я села за стол. Все вокруг непринужденно болтали.

Парень приблизительно моего возраста подошел ко мне и уселся рядом. На ломаном английском он объяснил, что его зовут Ален и что он попал в аварию на мотоцикле.

— У меня с правой стороны лица стальная пластина под кожей, — сказал он. Я внимательно посмотрела на его лицо и не увидела ни единого шрама. Это вселило в меня уверенность.

Пока я ковыряла пюре из вареной моркови, Ален поддерживал беседу. Он рассказал, что бывал в Манчестере по работе. Он казался таким милым и дружелюбным. Но каждый раз, когда я пыталась ему отвечать, у меня то еда вылетала изо рта, то из носа текло.

Это было унизительно. Но, возвращаясь в свою комнату, я тем не менее улыбалась. Я впервые за много месяцев ела в присутствии посторонних. А еще мне удалось поболтать с молодым человеком и при этом не впасть в панику. Это прогресс!

Шли дни. Я почти все время проводила с Аленом. Мы смотрели фильмы на DVD или играли в бильярд. Он оставлял для меня баночки колы, которые давали на ланч, и переводил меню.

— Сегодня у нас на обед крабы, — усмехался он.

— Крабы? Ты уверен, что правильно перевел?

Ален был милым, симпатичным парнем, но я испытывала к нему только дружеские чувства. Мой мозг просто отказывался работать в ином направлении. Я и помыслить не могла о сексе, о любви или даже просто представить, что кому-то понравилась. Мне было достаточно того, что Ален не убегает с криком при виде меня, и я могу сидеть рядом с ним и не думать о том, что он собирается на меня напасть.

Через десять дней пришла пора возвращаться домой.

— Мы должны поддерживать связь, — улыбнулся Ален. Мы обменялись электронными адресами. Я поверить не могла! После всего, что со мной случилось, я сумела найти нового друга. Более того, этим другом стал мужчина! Клиника помогала мне не только физически. Да, шрамы выглядели намного лучше, и лицо стало гораздо подвижнее, но не менее важным было то, что пребывание здесь помогло мне в эмоциональном плане.

Интересно, что подумают мама с папой? Они заметят перемены? — гадала я, сидя в такси по дороге в аэропорт Монпелье. Мне отчаянно хотелось, чтобы они мной гордились, чтобы порадовались за меня. Они уже так настрадались! Не отходили от меня в больнице, даже предлагали свою кожу и глаза для пересадки. Они посвятили мне свою жизнь, пожертвовав многим. Забросили любимые телешоу, посиделки с друзьями в местном пабе, привычные чаепития. Мама взяла отпуск за свой счет, папа уделял мне все свое внимание. И все это без вопросов, без жалоб. Мне не хотелось, чтобы они разочаровались во мне или в лечении.

Заняв свое кресло на борту самолета, я сжала в руке крестик, который подарил мне один из прихожан моей церкви. Этот крест стал моим счастливым талисманом. Пока он со мной, мы не разобьемся и не взорвемся. Все будет хорошо. Остальные пассажиры входили в салон. Я заметила, как они смотрели на пустые места рядом со мной, потом на мое лицо — и проходили дальше. Никто не желал сидеть рядом. Мне хотелось стать невидимой. Неужели я настолько уродлива, что людям неприятно находиться рядом со мной? Я не хотела развивать эту мысль и только посмеялась в душе: как здорово, что у меня будет столько места! Салон постепенно заполнялся. И только когда не осталось других свободных мест, кто-то все-таки занял соседнее кресло. Это была молодая американка. Но я отвернулась от нее и уставилась в окно: если она смотрит на меня с отвращением, я просто не хочу этого знать.

Через два часа мы приземлились. У входа в зал прибытия меня встречали родители. Живот сжался от волнения. Заметят ли они хоть какие-то перемены?

— Кейт! Ты прекрасно выглядишь! — улыбнулась мама, и мы обнялись.

Я знала, что это не так, но мне было достаточно и того, что я выглядела немножко лучше, чем раньше.

Наступило Рождество. Мы все притворялись, будто радостно выскакиваем из комнат и спешим вниз, чтобы рассмотреть свои подарки. Но нынче дух Рождества обошел наш дом стороной. В прошлом году я была совсем иной — красивой, уверенной в себе. Весь мир лежал у моих ног. Я с нетерпением ждала начала работы на канале «Джуелри», была уверена, что 2008 год принесет мне удачу. Я мечтала о взлете карьеры, о том, что встречу мужчину своей мечты. И чем все это закончилось?

Когда мы открывали подарки, я знала, что все родные думают о том же. Какими наивными мы были тогда! Мы не знали, что нас ждет. Не знали, что наступающий год уготовил нам боль и страдания.

Обычно я получала в подарок на Рождество горы косметики и парфюмерии. Но в этом году никто не знал, что мне дарить. Ну для чего таким, как я, роскошная губная помада? Поэтому мне презентовали носки, заколки для волос, и я улыбалась, делая вид, что рада.

Мама с папой, Полом и Сьюзи пили вино и шампанское, я же налегала на лимонад. С момента нападения я не брала в рот ни капли спиртного — слишком боялась потерять контроль. Слава Богу, горло достаточно зажило и я могла есть протертые овощи и перекрученное мясо. Потом мы сидели в гостиной и играли в шарады.

Я обвела взглядом комнату, украшенную гирляндами и серебристой мишурой, и возблагодарила Бога за то, что у меня есть моя семья и мистер Джавад, и за то, что я по-прежнему жива.

Следующее Рождество будет гораздо лучше! — поклялась я себе. — Суд состоится, Дэнни и Стефан будут за решеткой, где им самое место.

В Новый год я снова была на лечении во Франции. На этот раз я смогла отправиться в поездку самостоятельно — мама с папой помахали мне на прощание в аэропорту Гатвика.

— Мы гордимся тобой! И всегда наготове — только позвони, и мы тотчас приедем к тебе, — сказала мама.

— Со мной все будет в порядке, — отвечала я, крепко целуя их. — Я вас люблю.

Путешествие прошло легче, чем прежде, и, прибыв в клинику, я почувствовала, что все мои тревоги уходят. И, хотя Ален уже уехал, я была рада вернуться. Все были ко мне очень добры и встретили меня радушно. Когда я, принимая душ, нечаянно устроила в комнате потоп, медсестры прибежали на помощь и принялись собирать воду простынями. Закончилось все тем, что мы все попадали на кровать от истерического хохота. А когда я пошла в столовую, компания из двух женщин средних лет и одного мужчины пригласила меня сесть с ними. И хотя они почти не говорили по-английски, в их обществе я чувствовала себя очень легко. У каждого из этих людей была своя проблема, своя боль. Они понимали, каково это — одним махом потерять все, что имеешь, и не задавали глупых вопросов. Даже когда я подавилась рыбной косточкой и закашлялась, то умудрилась найти в этой ситуации что-то забавное.

Наверно, они считают, что я какая-то чокнутая самоубийца-англичанка, — думала я, пока официантка стучала мне по спине.

Шло время. Я становилась все активнее: пошла в бассейн, хотя и предполагалось, что там мужчины увидят меня в бикини. Я уже не вздрагивала, когда терапевт распыляла воду мне в лицо. И однажды решила отправиться на прогулку вокруг деревни в одиночку.

Я нацепила солнцезащитные очки и, прежде чем успела передумать, вышла из комнаты, решив пройтись по магазинам. В деревне, конечно, было много посторонних. Они все шли мимо, по своим делам. И каждый раз, когда меня вдруг охватывал страх, я спешила напомнить себе, что они все либо пациенты, либо работники клиники. Они не причинят мне вреда.

— Ты сможешь это сделать, Кэти, — бормотала я себе под нос. Я старалась подавить желание кинуться назад, к себе в комнату, в безопасное убежище. И упрямо, гордо шла вперед. Я действительно это делаю! Я здесь гуляю сама, совсем одна! — подумала я — и тут же вступила в свежую, еще дымящуюся собачью кучку.

— У! Ничего себе! Вот раззява! — взвыла я и развернулась обратно, чтобы вымыть кроссовки. Но даже эта неприятность не испортила мне настроение.

Я, как ребенок, жаждала стать независимой. Постепенно я оживала. Спустя несколько дней пошла в магазин и купила себе карандаш для бровей. Я выбирала нужный оттенок, а в душе поздравляла себя с очередной маленькой победой.

Хотя другие пациенты приглашали меня посмотреть с ними телевизор или поиграть в домино, я предпочитала проводить время в одиночестве. Раньше, до нападения, я не любила оставаться одна. Я была стайным животным — или торчала на Facebook, или болтала с соседями. А после нападения я боялась. Со мной дома все время должен был кто-то находиться, помогать мне. Но теперь мне нравилось быть одной, размышлять в уютной тишине комнаты.

Странно! — думала я с улыбкой. — Теперь я чувствую себя в одиночестве комфортнее, чем раньше.

Лечение шло своим чередом. Массаж, гидротерапия, ультразвуковые процедуры. Каждый день я фотографировалась и по электронной почте отсылала снимки родителям и мистеру Джаваду, чтобы они могли следить за моими успехами. Конечно, как бы я ни мечтала о чуде, лицо по-прежнему было обезображено. Но мало-помалу шрамы разглаживались. Я все еще стеснялась своего вида, однако не отрицала перемен и цеплялась за надежду на лучшее, как утопающий за спасательный круг. Ты — не жертва, ты — выжившая! — снова и снова повторяла я про себя. Эти слова стали для меня мантрой, самовнушением. Медленно, шаг за шагом я убеждала себя смириться с тем, что произошло. Мою былую красоту не вернуть. Ну и что? Кто сказал, что пострадавшие от ожогов не могут быть красивыми? Мне почти удалось себя убедить. Почти.

Вдали от дома мне было проще не думать о грядущем повторном судебном заседании. Но в начале февраля, как только я вернулась из Франции, эта мысль обрушилась на меня, подобно лавине. Я осознавала, что, когда в следующий раз поеду в Ламалу, суд уже состоится. С тем или иным результатом, но он будет уже позади.

Я начала считать дни до того момента, когда снова встречусь с Дэнни. Вне безопасности клиники я рисковала опять погрузиться в прежнюю безысходность, отдаться панике. Снова запереться в спальне, страшась выйти на улицу. Там, во Франции, мне удалось многого добиться — я не хотела это потерять!

Мне нужно было держаться. Поэтому вместо того чтобы позволить ужасу поглотить меня, я ставила перед собой разные задачи, с которыми должна была справиться. Например, побрить ноги бритвой, хотя руки дрожали так, что мне с трудом удавалось держать станок. Или дурачиться со Сьюзи — пробовать наносить косметику поверх маски. Использование трубки для кормления, которую спустя восемь месяцев наконец удалили, пошло мне на пользу. Теперь же я могла сама пить высококалорийные коктейли и чувствовать себя нормальным человеком. Папа все время убеждал меня пробовать новые занятия, например самостоятельно покататься на машине.

— А что, если кто-нибудь попытается залезть в машину? — я затряслась от страха, чувствуя, что еще не готова к этому.

— Кэти, — печально улыбнулся папа. — Это тебе не Лондон. С тобой все будет нормально.

Я заблокировала все двери и на черепашьей скорости выехала со двора. Но уже через несколько минут заулыбалась. В салоне автомобиля я ощутила себя в безопасности и разъезжала по окрестностям, наслаждаясь свободой. Позже я смогла заставить себя ходить с мамой по магазинам, хотя и скрывала лицо, надевая широкополую шляпу, солнцезащитные очки и шарф.

Однажды мы зашли в какой-то магазин в соседнем городке. Мама двинулась дальше по проходу между стеллажами, а я задержалась, рассматривая что-то на витрине. Вдруг ко мне подошел один из служащих магазина и сорвал с моей головы шляпу. Он уставился на мою маску, мои шрамы, а потом с отвращением скривился. «Убирайся!» — завопил он. Я разрыдалась. Мне хотелось умереть. Просто исчезнуть. Мама подбежала ко мне, схватила за руку.

— Что случилось? — спросила она.

— Я сказал, убирайся! — снова закричал мужчина, и мы с мамой выбежали на улицу, обе в слезах. Она обняла меня и прижала к себе.

— Прости! Я должна была предусмотреть! Это моя вина, — всхлипнула мама.

— Ну при чем тут ты, мам? — фыркнула я, пытаясь успокоиться. — Это тот мужчина во всем виноват, а не ты. — В Интернете я вычитала, что в Азии женщины, облитые кислотой, считаются изгоями. Их сторонятся, называют изменщицами, распутницами. Он, наверное, подумал, что я чем-то заслужила подобное. Какая несправедливость!

Однако это был не единственный случай жестокого отношения ко мне. Некоторые люди отскакивали от меня, если я проходила рядом. А однажды какая-то женщина тащилась за нами по магазину, чтобы лучше рассмотреть меня. Она просто шла рядом, стараясь не отставать, и таращилась на мое лицо.

— Ну почему она не оставит меня в покое? — шептала я маме, чуть не плача. Это было просто ужасно. Я не могла понять, почему люди считали, что имеют право так пялиться на меня или комментировать мое увечье? Зачем делать мою внешность достоянием общественности? Если бы мое лицо покрывали прыщи или у меня не было руки, это наверняка не привлекало бы такого внимания.

Может, если обо мне снимут документальный фильм, люди поймут, — думала я. — Может, они разглядят за этой маской нормальную девушку, с такими же чувствами, как у остальных.

Идея снять такой фильм постепенно воплощалась в реальность. Мы с мамой еще не раз встречались с журналистами, а потом с режиссером по фамилии Криш, который захотел сделать фильм обо мне. Он просил разрешения снять пилотный ролик, чтобы показать производственным компаниям. Я согласилась.

Мне было странно снова оказаться перед камерой. Режиссер снимал, как я очищаю лицо и наношу на него мазь, а я вспоминала прежнюю жизнь. Вспоминала, как на телевидении давала советы людям, которые хотели найти себе пару. Как же это было давно!

— Ну, думаю, пока достаточно, — мягко сказал Криш, опуская камеру. — Я разошлю пленки по разным компаниям, посмотрим, кто из них заинтересуется. У меня хорошее предчувствие! — И действительно, кто-то заинтересовался. Правда, это значило, что, пока будут идти съемки, съемочная группа будет жить с нами, наблюдая за нашей жизнью.

— Ты уверена, что готова пойти на это, Кейт? — спросила мама, озабоченно нахмурившись. — Они будут рядом с тобой дома, в больнице и даже во Франции. Ты сможешь справиться со всем этим?

Я тоже думала об этом. Мне действительно было трудно доверять незнакомым людям, говорить о том, что со мной произошло. Но это очень важно. Если этим я помогу хоть одному человеку, который пострадал от ожогов, дело того стоит. Я подумала — если попросить, чтобы в съемочной группе были одни женщины, то я справлюсь.

— Уверена, — улыбнулась я, запихнув в рот несколько ягод черники. Вдруг на ковер закапала синеватая жидкость. Наверное, я неплотно закрыла клапан трубки (тогда я еще носила ее), и черничная кашица потекла на ковер, словно я описалась. Я нервно расхохоталась, стараясь закрыть трубку, а мама побежала на кухню за тряпкой, чтобы вытереть лужу.

— Я не могу ее закрыть, — с трудом произнесла я, и слезы от смеха покатились по пластику маски.

— Давай я попробую, — захихикала мама.

Мы смеялись до колик. С такими неприятностями и правда лучше справляться со смехом.

Я постоянно думала о повторном слушании. Ко мне вернулись старые страхи: и ужас оттого, что я буду находиться с Дэнни в одном помещении, где он может напасть на меня, и стыд при воспоминании об изнасиловании, и стресс оттого, что придется отвечать на вопросы. И опасение, что он может выйти сухим из воды. Но на этот раз все же имелось одно существенное отличие. Я стала гораздо сильнее. Я уже не была такой сломленной и нервной, как раньше. Я прошла долгий путь с тех пор, когда меня пугала каждая мелочь и я впадала в панику по малейшему поводу. На сей раз я была готова бороться за то, чтобы Дэнни получил по заслугам. Теперь он был слабым звеном, не я. И я не позволю его защитнику растоптать меня. Я буду решительной, настойчивой, бесстрашной — как в детстве. Правда на моей стороне. И когда накануне судебного заседания мы ехали в гостиницу на Брент-Кросс, я готовила себя к битве.

— У меня дежавю, — со вздохом сказала я маме, когда мы распаковывали чемоданы в моей комнате. Родители разместились в соседней. Но я знала, что в конце концов тоже буду спать там.

В тот вечер я обедала в ресторане гостиницы со своими друзьями — Донателлой, Сэм и Дейзи. Мы говорили о чем угодно, только не о предстоящем суде.

Мы просто компания друзей и собрались, чтобы вместе пообедать, — пыталась убедить себя я. Однако это было не так. Меня изуродовали, и через несколько часов мне предстояло снова оказаться в одном помещении с маньяком, который это сделал.

Когда я вернулась в комнату, мама усадила меня на кровать.

— Я знаю, что тебя ждет непростое испытание. Но я также знаю, что ты стала сильнее, — похлопала она меня по руке. — Ты выдержишь. Через несколько недель все будет окончено. Суд вынесет именно такое решение, какого ты ждешь, Кейт.

Я кивала, не осмеливаясь произнести ни слова. Потом приготовила серые брюки и рубашку, которые планировала надеть на следующий день, и забралась на кровать рядом с мамой. Я ворочалась всю ночь, покрывалась холодным потом от страха и молилась.

Наступило утро, мы поехали к зданию суда. Начинался второй раунд. На сей раз я не сдамся без боя.

Глава 17

Второй раунд

Я снова сидела в пустом зале суда со стенами, покрытыми деревянными панелями, словно вернулась назад в прошлое, в тот старый кошмар. Передо мной опять установили ширму. Присяжные заняли свои места. Вошел судья. После я услышала шаги Дэнни. И ощутила, как меня все сильнее сдавливает ужас, — я чуть не лишилась чувств.

Рассуждай логически, — уговаривала я себя. — Он не пытался напасть на тебя в прошлый раз, не нападет и в этот.

Но на этот раз ставки выше! — истерически визжал в голове другой голос. — Возможно, он решит избавиться от меня раз и навсегда!

Нет, не решит. И не нападет, — снова убеждала я себя. — Успокойся.

В голове шумело. Я сделала глубокий вдох и посмотрела на присяжных. Это были мужчины и женщины. Некоторые смотрели на меня с ужасом и жалостью, а некоторые не хотели встречаться со мной взглядом. Одной из присяжных оказалась красивая молодая блондинка. Я взглянула на нее и почувствовала острую боль. Мне по-прежнему было нестерпимо видеть девушек, похожих на меня прежнюю. Ту, которой я была до того, как Дэнни наградил меня вот этим, теперешним лицом.

«Не верьте его лжи!» — хотелось закричать.

Я сосредоточилась на дыхании. Вдох, выдох. Не дай панике одолеть тебя! Суду снова продемонстрировали видеозапись с моими показаниями. Я не сводила глаз с лиц присяжных. Реакция была самая разная — я жадно наблюдала. Некоторые плакали, другие бесстрастно смотрели на экран. А один мужчина, казалось, вот-вот задремлет. А что чувствовал в этот момент Дэнни, там, по ту сторону разделяющей нас ширмы? Надеялся ли он выкрутиться и на этот раз? Торчала ли на его лице та самодовольная улыбка, которую я так хорошо помнила?

Потом мне начали задавать вопросы. Как и в прошлый раз, все было представлено так, словно это я донимала Дэнни, а не он меня. Будто мы просто подрались в номере отеля, и я случайно разбила голову о край таблички, а потом у нас был секс по обоюдному согласию.

— Это неправда! По-вашему, женщина, потерявшая сознание оттого, что ее ударил мужчина, придет в себя и захочет заниматься с ним сексом? — возмущалась я. Вопросы все сыпались и сыпались. Защитник нес полную ерунду. Как он может мириться с собственной совестью? Возможно, он просто делает свою работу, но что это за работа? Такая тварь, как Дэнни, не заслуживала защиты вообще!

Эти вопросы были призваны запутать меня, загнать в угол. Но на этот раз я была к этому готова. Я не сидела потерянно, скуля и пуская сопли. Я отвечала ясно и четко. Я знала, когда адвокат пытался заставить меня говорить то, что ему нужно, поэтому очень осторожно подбирала слова, но не запиналась.

— Этот человек опасен, — настаивала я. Хотели бы они жить с ним по соседству? Хотели бы они, чтобы кто-нибудь из их близких стал его следующей жертвой?

Прошло три дня. Я старалась сохранять спокойствие, не позволяя его адвокату одурачить меня. Наконец меня отпустили. В глубине души я чувствовала облегчение, но не могла полностью расслабиться, пока все это не закончится.

— Теперь остается только сидеть и ждать, — сказала мама, когда мы покидали гостиницу. Мы ехали домой в молчании, каждый думал о своем.

Я беспокойно бродила по дому. Слушание дела продолжалось. Я представляла, как Дэнни дает показания. Что он скажет? Будет ли во всем винить зависимость от стероидов? Будет ли пытаться вызвать у присяжных жалость? Будет ли изображать из себя невинно оболганного человека, которого преследовала сумасшедшая, как в фильме «Роковое влечение»? Но разве в это можно поверить — после того, как они увидели мое обезображенное лицо?

— Его должны признать виновным, мама! — восклицала я каждые десять минут. Если я и смогу когда-нибудь смириться с тем, что со мной произошло, то только при одном условии: все должны поверить, что меня изнасиловали. Если не поверят, если Дэнни оправдают, я никогда не смогу оправиться от позора. Тогда он одержит верх, и я навечно останусь его жертвой. И всегда буду принадлежать ему.

Через пять дней я получила разрешение уехать во Францию на очередной курс лечения, хотя слушание дела еще не закончилось. Мне не терпелось улететь, и родители пообещали звонить мне, как только появятся какие-нибудь новости.

В аэропорту я вдруг вспомнила, что со мной нет моего счастливого крестика.

— Без него я не могу сесть в самолет, — сказала я, чуть не плача, и папе пришлось бежать в ближайший магазин аксессуаров. Он вернулся с крестиком на золотой цепочке.

— Теперь он будет оберегать тебя, — сказал папа, надевая цепочку мне на шею.

— Спасибо, папа, — выдохнула я, сжимая крест дрожащими пальцами.

На этот раз пребывание в клинике не доставило мне удовольствия. Я была взвинчена до предела — ожидала телефонного звонка и по малейшему поводу готова была разрыдаться.

— Как дела? — спросил доктор Джавад, который часто звонил, чтобы справиться о моих успехах.

— Ожидание просто невыносимо, — всхлипнула я, стараясь сдержать слезы. Если Дэнни не признают виновным в изнасиловании, справедливость не восторжествует. Он насильник и должен ответить за свои злодеяния. Его нужно внести в список лиц, обвинявшихся в сексуальных преступлениях, чтобы в будущем женщины были защищены от него.

Через два дня после моего приезда во Францию позвонила мама и сказала, что присяжные удалились для обсуждения приговора. Как раз в тот момент, когда они совещались, я представила себе, как один из них — скорее, одна из женщин, — настаивает на том, что Дэнни виновен. «А как насчет вот этого…» — возражает ей один из мужчин и зачитывает мои показания. И они снова начинают спорить.

Господи, прошу тебя! Помоги им принять правильное решение! — молилась я. Но на следующий день присяжные так и не вынесли единодушного решения.

— Судья сказал, что вместо единогласного согласен на решение, принятое большинством голосов, только бы обсуждение не слишком затянулось. Папа в суде и сразу же позвонит, как только узнает что-то новое, — сказала мама по телефону.

— Это просто выводит меня из себя! — взвыла я, сорвавшись в крик на последнем слове. Вынесут они сегодня приговор? Или мне придется провести еще одну бессонную ночь?

А через час раздался звонок. Это был папа. Сердце колотилось так сильно, что меня трясло.

— Алло? — прошептала я и затаила дыхание. Наступил момент, которого я так ждала и в то же время безумно боялась.

— Виновен! — прокричал папа, и я с невыразимым облегчением вздохнула. Меня захлестнула беспредельная радость.

— Точно?

— Да, одиннадцать голосов против одного.

— Свершилось! Теперь все позади! — разрыдалась я. Мне поверили! Теперь я уже не ощущала себя грязной, омерзительной. Я свободна! Незримые цепи, приковавшие меня к Дэнни, наконец исчезли. Я получила подтверждение тому, что не виновата. Не нужно обвинять себя в том, что он со мной сотворил. Он преступник — и теперь понесет заслуженное наказание.

Следующие несколько часов я не выпускала из рук телефон. Я истратила шестьдесят фунтов на звонки — маме, доктору Джаваду, Сьюзи, Полу, Марти и всем друзьям. И каждый раз, когда я произносила заветную фразу, мне хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит на самом деле.

— Дэнни признан виновным! — повторяла я сквозь слезы.

В какой-то момент я попыталась представить, что он чувствует. Думает, какой срок ему дадут? Ему придется ждать больше месяца, прежде чем будет оглашен срок его заключения. Надеюсь, он будет мучиться каждую минуту. Пусть узнает, каково это — беспомощно ждать, пребывая в чьей-то власти. Пусть узнает, что такое настоящее страдание. Однако вскоре я выбросила его из головы и радостно закружилась по комнате.

Следующие десять дней во Франции я каждое утро просыпалась с улыбкой, вспоминая — все закончилось! Впервые после нападения я чувствовала себя совершенно счастливой. Я гуляла по поселку, фотографировала цветущие деревья, величественные горы, чистое голубое небо. Потом отсылала снимки мистеру Джаваду, моему психологу Лизе и писала им, как я счастлива, что жива.

Я вернулась домой незадолго до годовщины нападения. С одной стороны, это была не та дата, которую стоило отмечать. С другой — не могла же я просто игнорировать этот день и делать вид, что он ничем не отличается от остальных! В конце концов, тогда умерла прежняя Кэти. Может, стоит как-то почтить ее память? Или мне будет слишком больно вспоминать?

— Давай сходим в кино или пообедаем где-нибудь, — предложила мама. — Это тебя отвлечет.

— Хорошая идея, — согласилась я. Стоило попытаться.

Но когда я проснулась утром, то ни о чем другом думать не могла. В этот день год назад я собирала чемодан, чтобы поехать на съемки «Красоток за стеклом», — думала я. — Дэнни бесконечно донимал меня своими звонками и сообщениями. Я вспомнила, как отчаянно мне хотелось убраться от него подальше, как я надеялась, что он остынет и оставит меня в покое. Если бы я только знала, что он планирует, то, наверное, прямо тогда наложила бы на себя руки! Та, прежняя, Кэти и мысли не могла допустить, что лишится своей красоты. Она была такой тщеславной, такой самовлюбленной! Для нее смысл жизни заключался в ее красоте.

Меня поглотил тот мир, где человек человеку волк, — размышляла я. — Я была такой вертихвосткой! Почти не виделась с мамой и папой, их любовь воспринимала как само собой разумеющееся. Я не думала о других людях, как это делают мистер Джавад или те врачи и медсестры, которые помогали спасать мне жизнь. Они заботятся об окружающих, не щадя своих сил. Мне такое самоотречение и привидеться не могло в моей прежней жизни.

За прошедший год мне довелось столкнуться с наихудшими и наилучшими проявлениями человеческой натуры. Сделало ли это меня чище — там, в глубине души, под этими ужасными шрамами? Стала ли я «красивее» в том смысле, о котором прежде и не помышляла?

Ух ты! Раньше я ни о чем подобном не задумывалась! Мои мысли удивили меня.

— Ну, так как насчет кино? — спросила мама, выводя меня из состояния задумчивости. Я просмотрела список фильмов, что шли в кинотеатрах, и мы решили сходить на «Убийцы вампирш-лесбиянок» — британскую комедию с Мэттом Хорном из «Гэвин и Стейси».

Я решила, что это будет забавное кино, которое отвлечет меня. Я не думала, что в фильме будет столько крови и страшных сцен. Каждый раз, когда откуда-то неожиданно выпрыгивал очередной вампир, я подскакивала на кресле. Мне было так не по себе! Я понимала, что все это ерунда, но не могла прийти в себя.

— Мам, давай уйдем отсюда! — попросила я, злясь на саму себя. Но обед в итальянском ресторанчике получился ничуть не лучше. От спагетти с овощами, которые я заказала, меня чуть не стошнило. Так что домой я возвращалась в отвратительном настроении.

В это время год назад меня привезли в больницу, — подумала я, вспоминая ту невыносимую боль. Тогда я была уверена, что умираю и голоса медсестер — это голоса других умерших.

Но потом я одернула себя. Посмотрите, сколько всего я смогла добиться за этот год! Я стала сильнее. И лицо теперь выглядит лучше. Шрамы бледнеют, становятся менее заметными. И хотя мне еще далеко до полного восстановления и обретения уверенности, я смогла преодолеть отвращение и ненависть к самой себе. Страхи и фобии еще остались при мне, но я учусь их контролировать.

Лучше представь, какой ты станешь через год! — подумала я, стараясь мыслить позитивно. Но, попытавшись нарисовать будущее, я ничего не смогла там рассмотреть. Не думаю, что у меня когда-нибудь хватит духу снова уехать в Лондон, жить отдельно от родителей. Или заново начать строить карьеру. Модельный бизнес и косметология — это единственное, что я знала. Но теперь эти пути были для меня заказаны. Неужели придется всю жизнь прожить здесь, с мамой и папой? И навсегда остаться подростком, как Питер Пэн?

В течение следующих нескольких недель я, как обычно, ездила на сеансы с психологом, консультировалась по поводу носа и горла и, конечно, встречалась с мистером Джавадом. Мы постоянно поддерживали связь, его фотографии и электронные письма неизменно улучшали мне настроение.

Шли дни. Я навещала Риту, заглядывала в церковь. Там я находила утешение и силы, как и раньше, когда только выписалась из больницы. Вскоре за работу принялась съемочная группа. Они снимали, как мы с сестрой бесцельно слоняемся по дому. Было очень странно вновь оказаться перед камерой. Иногда, когда я ловила в объективе свое отражение, мне требовалось какое-то время, чтобы понять, что это мое лицо. Даже спустя год новое обличье по-прежнему вызывало у меня шок.

Приближалось время вынесения приговора Стефану и Дэнни. Это было уже не так страшно, как судебное разбирательство. Но я все равно беспокоилась. Если судья будет снисходителен, они очень скоро выйдут из тюрьмы. Часто можно было услышать, как убийцы получали смехотворно короткие сроки заключения. Если это случится, я буду раздавлена. Я убеждала себя, что мне предстоит последнее испытание на этом пути. Преодолею его — и можно перевернуть страницу, начав новую жизнь.

За неделю до оглашения приговора к нам приехал Уоррен. Он привез с собой записи камер наружного наблюдения. Они были представлены в суде в качестве доказательств. Он спросил, хочу ли я посмотреть их. Я кивнула, посчитав, что это может ослабить напряжение. Но когда на экране появились нечеткие изображения, мне стало дурно. Там были мы с Дэнни. Мы заходили в гостиницу в тот самый день, когда он меня изнасиловал. Улыбались, болтали, держались за руки. Мы выглядели, как обычная пара. Я смотрела на себя прежнюю — такую доверчивую, наивную. Такую красивую. Та девушка с легкостью приближалась к вратам ада, о котором не подозревала. Потом следующая запись: мы выходим из гостиницы на следующее утро. Мягкая фетровая шляпа натянута на разбитую голову — я торопливо иду к лифту, Дэнни следует за мной по пятам. Мы напряженные, хмурые — в отличие от предыдущего вечера.

— У нас есть еще запись нападения, — будто сомневаясь, произнес Уоррен. — Ты уверена, что хочешь посмотреть?

— Да, — прошептала я. И вот на экране появился Стефан. Оказывается, он часами крутился у моего дома, пока Дэнни пытался выманить меня наружу. Вот он покупает шоколадный батончик, равнодушно просматривает газету, болтает по телефону. Он несколько часов ждал случая покалечить меня. За это время он мог передумать — но не сделал этого. Он нетерпеливо ждал, пока Дэнни расставлял свои силки. Я пришла в ярость. До этого момента весь мой гнев был направлен на Дэнни, я думала, что он мог силой заставить Стефана стать его соучастником. Но теперь я знала, что это не так. Стефан без колебаний согласился на преступление. Теперь он вызывал у меня презрение. Но было абсолютно непонятно, почему он это сделал, — ведь никакого объяснения так и не последовало.

Потом мы смотрели, как я вышла из дому в мешковатом спортивном костюме и уггах. Как Стефан перешел через дорогу и направился ко мне, сжимая в руках ту самую чашку. Вот я роюсь в сумочке в поисках кошелька — и тут… Он выплескивает кислоту мне прямо в лицо, и я кричу, пытаясь убежать. И хотя в записи не слышно ни звука, у меня в голове раздается тот крик. Тот жуткий, нечеловеческий визг, от которого кровь стыла в жилах.

Следующая запись — с камеры наблюдения в кафе. Она показывает, как я забегаю внутрь. Бегу за прилавок, пытаюсь засунуть голову в ведерко со льдом. Я словно вижу собственную смерть.

На следующей пленке Стефан заходит в отделение скорой помощи при госпитале Челси и Вестминстера спустя несколько часов после того, как плеснул мне в лицо кислотой, — тогда и на него попало несколько капель. Стефана сопровождают две девушки. Все трое смеются. Смеются! А я там, слепая, корчусь от боли. Что он сказал тем девушкам? Знали ли они о том, что сделал Стефан? И если знали, как могли смеяться?

— Ты в порядке? — мягко спросил Уоррен.

— Да, — пробормотала я, смахивая слезы, которых до этого не замечала.

Первого мая 2009 года мы снова поехали в суд Вуд Грин Краун, чтобы присутствовать при оглашении приговора. Мама, папа, Сьюзи и я. По дороге все сидели притихшие, напряженные и озабоченные. Меня подташнивало, тело покрылось липким потом. Я смотрела в окно, но ничего не замечала. Когда мы подъехали к зданию, я вдруг осознала, что не хочу видеть ни Стефана, ни Дэнни, — раньше до меня не доходило, что сегодня я их увижу. Поэтому папа пошел в зал суда, а мы остались в соседней комнате. Меня трясло от нетерпения. Чтобы как-то занять себя, отвлечься и убить время, я стала красить ногти Сьюзи. Я нервно постукивала ногой, не сводила глаз с настенных часов и молилась.

Через час дверь открылась. Зашел папа в сопровождении Адама и Уоррена.

— Дэнни получил два пожизненных. Ему придется провести в тюрьме не меньше шестнадцати лет, прежде чем он получит право на условно-досрочное освобождение. Стефану дали одно пожизненное, то есть минимум шесть лет, — сказал папа. Я попыталась осмыслить услышанное. Срок Стефана показался не очень большим. Всего шесть лет за то, что он плеснул мне в лицо кислотой. Дэнни предстояло сидеть дольше. Шестнадцать лет — долгий срок. Только почему-то мне казалось иначе.

Я ждала, что меня охватить ликование. Ничего. Я не чувствовала радости, как в тот день, когда Дэнни признали виновным в изнасиловании. Я одержала победу. Но сейчас она показалась мне какой-то пустой. Я вдруг поняла, что никакой приговор не сможет чудесным образом исправить то зло, которое они мне причинили. Я по-прежнему почти слепа на один глаз и все так же вынуждена носить маску, а душу мою покрывают бесчисленные рубцы.

— Это максимальное наказание, которое они могли получить по британскому законодательству. Это правильно. Ну, как ты себя чувствуешь? — улыбнулся папа и обнял меня. Я пыталась подобрать правильные слова.

— Я довольна. Такое облегчение — знать, что все уже позади! — ответила я. И это было правдой. Хотя в глубине души я чувствовала разочарование.

Больше года я ждала этого момента. Но теперь, когда добилась, чего хотела, поняла, что это совсем не то, что нужно мне на самом деле. Нет волшебной палочки, которая исправила бы все одним взмахом. Мне нужно жить дальше. Только непонятно, в каком направлении теперь двигаться.

Глава 18

Празднования

Выстрелила пробка от шампанского. Раздались радостные крики. Вечером того дня, когда был зачитан приговор, я впервые с момента нападения пила спиртное. Холодные колючие пузырьки оставляли во рту металлический привкус. Но скоро по телу разлилось приятное тепло — зря я кривилась, когда глотала шампанское.

И хотя все было уже позади, хотя мы праздновали победу, на которую могли только надеяться, мне оказалось трудно избавиться от мыслей о Дэнни.

А на следующее утро я включила компьютер и просмотрела все новости. Мне хотелось знать, напечатаны ли статьи об этой истории. Нашла. «Два человека были приговорены к пожизненному заключению за нанесение тяжких телесных повреждений с использованием кислоты» — гласил один из заголовков. «Пожизненное заключение для насильника, облившего жертву кислотой» — гласил другой. В статьях Дэнни называли «объевшимся стероидами отморозком». Я жадно читала все, что смогла найти, словно надеясь отыскать ответ на вопрос: «ЗАЧЕМ ОН ЭТО СДЕЛАЛ?»

Поскольку я не присутствовала при оглашении приговора, Уоррен прислал нам стенографическую запись речи судьи (выдержки из обвинительной речи цитировали и в газетных статьях). «У девушки было лицо чистой красоты. А лица ваши, Дэнни Линч и Стефан Сильвестр, — воплощение зла». «Было» — это слово резануло сердце, будто острый нож. Да, у меня было красивое лицо. Теперь его не вернуть.

«Факты этого дела просто шокируют. Вы спланировали и совершили чудовищное преступление. Вы решили разрушить жизнь жертвы, облив ее лицо серной кислотой, только потому, что разгневались на нее, — читала я, глотая слезы. — Жертва получила колоссальные психологические травмы, в результате чего возник серьезный риск развития клинической депрессии, которая могла привести к необратимым изменениям в психике. Однако она, несомненно, отважная девушка. Я уверен, она еще многого добьется в жизни. Ее стремление к справедливости, ее правдивость перед лицом тяжелейшего испытания, выпавшего на ее долю, — яркий пример отваги и силы духа. Она поразила и моих коллег, и меня. Поэтому нам особенно неприятен тот факт, что вы, Дэнни Линч, не выказали ни сожаления, ни раскаяния в содеянном».

Я тоже была не в силах понять. Как мог Дэнни сотворить такое и при этом не испытывать ни жалости, ни вины?! Так жестоко поступить со мной — и не дрогнуть. Неужели у него совсем нет совести? Нет души?

Еще труднее мне было читать отчет о его криминальном прошлом. Полицейские не имели права доносить до нас эти сведения прежде. Теперь же передо мной лежали листки с описанием всех его злодеяний. Против него выдвигался целый ряд обвинений. В 1997 году его приговорили к четырем с половиной годам тюрьмы за то, что он плеснул кипятком в лицо какого-то человека. Надо же, совпадение! Только на этот раз он решил, что кипяток — слишком мало для меня.

За что, Дэнни? — думала я. — Почему кислотой? Если ты хотел испортить мою внешность, хватило бы и простого кипятка. Но ты лишил меня зрения, искалечил внутренние органы!

Однако это было не все. В 2007 году он ворвался в дом к какой-то женщине и изнасиловал ее. Значит, он не врал мне там, в номере гостиницы, когда хвастался своими прежними «подвигами»? Выходит, есть, по крайней мере, еще одна женщина, которая знает, каково это — быть полностью в его власти. Судья прав: Дэнни способен на тягчайшие преступления.

У Стефана за плечами тоже были обвинения в применении насилия.

На меня вдруг навалилась такая усталость! Мне, наверное, никогда не понять, как работает мозг таких людей. Как могли их души стать средоточием ненависти? Как можно с такой легкостью калечить жизнь другого человека?

Я выключила компьютер и решила больше никогда не читать эти статьи. Это все равно, что ковырять рану. Я должна оставить ее в покое, иначе она никогда не заживет.

Через несколько дней папа заглянул ко мне в комнату и предложил:

— Не хочешь сходить в паб?

Я посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Нет.

Папа, однако, так просто не сдался.

— А почему?

— На меня будут таращиться, — пробормотала я. Что за глупый вопрос! Разве и так не ясно?

— Ну и что? Это их проблемы. Решайся, Кэти, это пойдет тебе на пользу. Ведь иначе ты никогда не сможешь с этим справиться.

Пойдет мне на пользу? Это Франция идет мне на пользу — там на меня никто не обращает внимания. Но здесь, в родном городке, я… «Ну, та, дочка Пайперов, которая раньше была красоткой, а потом ее изнасиловал и изуродовал ее бывший парень. Бедняжка!»

Так что поход в местный паб точно не попадал в категорию «пойдет на пользу».

— Ты имеешь полное право прогуляться туда, — настаивал папа.

Я вздохнула. Мне действительно было невыносимо скучно торчать дома, пялясь в телевизор. Если я просмотрю еще хоть одну серию «Алана Партриджа», я взвою. Трубку из желудка мне уже удалили, я значительно лучше себя чувствовала. Может, папа прав и мне пора выйти «в свет»?

— Ну давай, — вздохнула я, решившись. Водрузила на голову огромную шляпу, на шею намотала шарф, как у Джоан Коллинз в «Династии», и спустилась вниз, где меня уже ждали папа с мамой.

— Если мне там не понравится, мы сразу же вернемся домой, — настаивала я, пока мы спускались с холма, на котором стоит наш дом. Каждый раз, когда мимо проезжала машина, я представляла себе, что люди из жалости сигналят мне: «А, это та девушка, которую облили кислотой! Какой кошмар! Она была такой хорошенькой, а теперь — только посмотрите на нее!»

Когда мы подошли к пабу, я успела накрутить себя до предела.

— Идите сначала вдвоем, найдите нам столик. Я не хочу заходить и топтаться там посреди зала, чтоб все на меня глазели.

Родители вошли внутрь, потом помахали мне рукой, и я шмыгнула следом. Папа заказал выпивку. Я потягивала водку с содовой и соком лайма и делала вид, будто я обычная девчонка, такая же, как все, просто пришла пропустить стаканчик с родителями. Конечно, мне по-прежнему не нравилось, когда кто-нибудь смотрел на меня. Но я понимала, что должна привыкнуть к этому. С этим ничего не поделать.

Может, именно потому, что все знали о происшедшем со мной, нас никто не беспокоил. И пока мы брели назад к дому, я была рада, что решилась. Поэтому, когда моя подруга Кэй предложила организовать небольшую вечеринку в честь завершения судебного процесса, я не спешила категорически отвергать эту идею.

— Я не знаю… — задумчиво протянула я. — Идея хорошая. Но Лондон… Там я чувствую себя неуютно.

— Понимаю. Но мы можем пойти в какое-нибудь хорошее местечко, в котором ты раньше не бывала. Тут, в южной части Лондона, неподалеку от моего дома, есть уютный бар. У них наверху отдельный зал, который можно снять для частной вечеринки. Это место прекрасно подойдет.

Я задумалась. Поход в местный паб в родном городке — это одно. А то, что предлагала Кэй, — совсем иное. Дэнни и Стефан оба из Лондона. Их семьи, друзья все еще живут там. Именно там меня изнасиловали и изуродовали. Этот город такой огромный, такой опасный и совершенно непредсказуемый. С другой стороны, как здорово будет увидеть всех друзей! Я смогу пригласить мистера Джавада, людей, которые мне помогали, своих бывших соседей. Я смогу поблагодарить всех, кто помог мне выжить. Конечно, будет очень страшно. Но я должна двигаться вперед, должна как-то строить свою жизнь дальше. Поэтому я с благодарностью согласилась на предложение Кэй, и та принялась за дело.

Как и на вечеринке по поводу дня рождения, мне хотелось выглядеть как можно лучше. Поэтому Сьюзи предложила отправиться на поиски платья. Я не ходила по магазинам со времени той трагедии — походы с мамой за покупками не в счет, они, скорее, были просто поводом вытянуть меня из дому, тем более что я почти всегда отказывалась. Но, заглянув к себе в душу, я почувствовала решимость, потому на этот раз согласилась. И даже отважилась снять неизменные шляпу и шарф по дороге в торговый центр вместе со съемочной группой, которая по-прежнему снимала документальный фильм обо мне.

Когда мы со Сьюзи ходили по магазину, многие обращали на меня внимание. Покупатели пялились на мое лицо, рассматривали маску и шрамы. Какие-то подростки толкали друг друга локтями, потом один из них показал на меня пальцем. «Видели ту девчонку?» — потрясенно сказал он. Это было ужасно.

— Ненавижу, когда мальчишки так себя ведут, — прошептала я Сьюзи еле слышно.

— Притворись, что их здесь нет, — ответила та. Как я благодарна своей сестре! Я была старшей и всегда присматривала за ней. Но теперь наши роли поменялись. Теперь она взрослая, и именно она заботится обо мне.

— Зайдем? — предложила сестра, указывая на магазин «Карен Миллен». Мы ходили вдоль стоек, ахая и замирая над роскошными платьями. Я прикидывала, чего бы мне хотелось. Наверное, что-нибудь стильное, но не сексуальное. Чтобы по фигуре, но не слишком облегающее. Мне хотелось чувствовать себя привлекательной, чтобы все одобрительно смотрели на меня, но при этом ни один мужчина не захотел меня изнасиловать. Также не хотелось выглядеть смешно: мерзкая образина в ультрамодном платье. Сложная задача. Меня просто раздирали противоречивые желания.

И тут я заметила великолепное черно-белое платье и восторженно взвизгнула: «Потрясающее платье! Я должна его примерить!» — и тут же кинулась за ширму.

— Идеально, — сказала Сьюзи, когда я вышла из кабинки и покрутилась перед ней. Роскошное и утонченное, с приподнятыми рукавами и овальным вырезом. Как раз то, что нужно.

Мы расплатились за платье.

— Не могу поверить, что хожу тут в маске — и без шляпы, — усмехнувшись, призналась я сестре, потом повернулась и обняла ее. Я была так ей благодарна!

Потом мы решили купить жидкость для снятия лака. И вдруг моя решимость покинула меня. Как я могу войти в один из этих шикарных отделов косметики? Там холеные, ухоженные продавщицы с их идеальными прическами. И вдруг я. Они наверняка ничего подобного в жизни не видели!

— Я не могу, Сьюзи! — Голос предательски дрожал. Я поняла, что теряю самообладание.

— Тебе никто не запрещает пользоваться косметикой! — возразила сестра.

Но я была уверена, что они только взглянут на меня и сразу подумают: «Зачем ей это? Такое лицо никакая косметика не спасет». Поэтому я осталась ждать снаружи, пока Сьюзи покупала то, что нам нужно. Меня так смутила собственная слабость, так расстроила нерешительность!

— Не дури. Ты прекрасно справилась! — настаивала Сьюзи и была права. Я выдержала встречу с внешним миром — в маске, без шляпы. И даже отважилась зайти в три магазина!

Мы вернулись домой в приподнятом настроении. Я одолела новую веху на долгом пути и не могла скрыть счастливой улыбки, когда дефилировала перед мамой, показывая платье.

— Прекрасно, — одобрительно кивнула мама, и я еще шире заулыбалась. Я уже не надеялась, что когда-нибудь это слово будет снова произнесено применительно ко мне.

А через пять дней мы все поехали в Лондон на вечеринку. Чтобы не возвращаться поздно вечером домой, мы поселились в гостинице. Когда я вошла в номер, меня охватила дрожь. Но сейчас это было предвкушение, а не страх.

— Девочки, я вас тут оставлю и спущусь в бар, — сказал папа. Он выглядел настоящим щеголем в нарядной голубой сорочке.

— Кто хочет выпить? — со смехом спросила Сьюзи, открывая бутылку вина. Весело болтая, мы начали готовиться к вечеринке, как в старые добрые времена. Накрутив волосы на бигуди, я старательно наносила маскирующий макияж. Сегодня вечером я решила устроить своей маске выходной, поэтому нанесла на кожу толстый слой основы, а сверху слой пудры, которая выровняла цвет лица и скрыла шрамы. Потом наклеила ресницы, нарисовала брови. Чуть помады, капля духов, хотя по-прежнему из-за своих искалеченных ноздрей я не чувствовала запахов. Под конец я старательно взбила волосы, чтобы они свободными волнами легли вокруг лица. Скользнула в шикарное платье и уставилась в зеркало, чтобы увидеть результат своих усилий.

Ну что ж, ты сделала все, что можно из того, что было, — подумала я, стараясь не обращать внимания на незрячий глаз, бесформенное ухо и безобразные шрамы на груди. Я вспомнила фотографии других жертв нападения с применением кислоты. У них вообще лица не было. Мне повезло — я получаю самое современное лечение. И теперь выгляжу намного лучше. И потом, есть много людей — среди них мистер Джавад, мои родные, друзья, — для которых моя внешность не имеет значения. Они любят меня не за личико — и я тоже учусь ценить свои душевные качества.

— Я чувствую себя почти как прежде, — с восторгом смеялась я, когда мы со Сьюзи спустились вниз, где нас уже ждали родители.

— Ух ты! — восхищенно восклицала мама, когда я крутилась перед ней, давая возможность рассмотреть себя со всех сторон.

Пока мы ехали в такси к тому кафе, в котором должна была состояться вечеринка, мне в голову лезли всякие ужасы: там может возникнуть драка, или кто-то случайно уронит сигарету, и начнется пожар. А вдруг на меня нападут, изобьют или изнасилуют?

Ничего такого не случится! — одернула я саму себя. — Не позволяй страху одержать над тобой верх!

Такси подъехало к кафе. Я вышла — и вздрогнула: с двух сторон от входной двери горели факелы. Оранжево-красные языки пламени взвивались вверх. Я готова была расплакаться.

— Я не могу пройти! — взвыла я. — Что, если они рухнут на меня? Или какая-нибудь искра попадет на одежду — я загорюсь! Платье моментально вспыхнет!

— Ничего не бойся, — успокоила меня мама. — Идем!

Я глубоко вдохнула и двинулась по направлению к огню — огню, который мог уничтожить весь труд мистера Джавада по восстановлению моего лица. Чем ближе я подходила, тем сильнее колотилось сердце. Я еле двигалась. И уже слышно было шипение пламени. Пожалуйста, не обожги меня! — мысленно взмолилась я. Еще несколько шагов — и я уже чувствовала жар на обнаженных руках, на лице. Но не остановилась.

— Ты сделала это! — радостно воскликнула Сьюзи, и я поняла, что уже зашла внутрь.

— И правда! — рассмеялась я, взбираясь по винтовой лестнице наверх, в зал, который арендовала Кэй.

Там уже были Марти и еще несколько моих друзей. Их лица сияли, когда они увидели меня.

— Прекрасно выглядишь! Такая нарядная! — говорили они наперебой. Мистер Джавад с супругой, мои бывшие соседи, двоюродные сестры… Все были в приподнятом настроении, и даже горящие свечи, украшавшие стол, не сильно испугали меня, хотя я все-таки задула несколько штук, пока никто не видел.

Мистер Джавад налил всем шампанского, и я произнесла речь, которую приготовила заранее.

— У меня потрясающая семья, которую я очень люблю. Родители — мои лучшие друзья, они неустанно помогают мне, а Сьюзи в это тяжелое для нас время вынуждена была стать мне старшей сестрой. Но теперь я возвращаюсь. Я хочу выразить признательность офицерам из Управления столичной полиции, благодаря которым добилась справедливого суда. Спасибо этим людям за то, что я смогу жить дальше, не опасаясь за свою жизнь. Хочу поблагодарить человека, который дал мне надежду на будущее. Во время судебного слушания его справедливо назвали гением медицины. — Голос мой дрогнул, когда я повернулась к своему герою. — Спасибо вам, мистер Джавад! Вы всегда верили в меня и заставили тоже поверить в себя.

— За Кэти! — закричали все хором. Это был невероятный момент. Год назад я была готова покончить с собой. Я думала, что выброшусь из машины по дороге из больницы домой. А в следующие месяцы я ни на шаг не продвигалась, сомневаясь, стоит ли мне вообще жить. А теперь я смеюсь, болтаю с друзьями, меня окружают любящие люди, которые мне дороги.

Дальше помню все, как в волшебном тумане: мистер Джавад фотографировал меня на камеру в телефоне, чтобы показать мои успехи хирургам, которые тоже трудились над моим лицом. Я позировала перед камерой в компании моих бывших соседей по квартире. Мама со слезами рассказывала всем, какая я замечательная дочь.

Все как-то слишком быстро закончилось, мы, взбудораженные, возвращались в отель. Остановились где-то, чтобы купить чипсов. И тот факт, что я не могла их есть, не имел никакого значения. Мы со Сьюзи вернулись в свой номер и еще долго лежали, болтая о том о сем. Вечер прошел просто восхитительно. И я знала, что он ознаменовал начало нового этапа в моей жизни. Я была готова двигаться дальше. Вперед и вверх. Будет нелегко, но теперь наконец я полностью готова.

Глава 19

Первое свидание

Я сидела в глубокой задумчивости, нехотя ковыряла шоколадный кекс и вздыхала.

— В чем дело, дорогая? — спросила Рита. Мы как раз сидели у нее на кухне. Я пожала плечами.

— Просто иногда я думаю… что в меня теперь не влюбится ни один мужчина, — пробормотала я, чувствуя себя очень глупо. Рита — мама моей подружки, но мне было легче разговаривать о таких вещах с ней, чем с кем-либо из сверстников.

— Не глупи! — фыркнула она. — Ты прекрасный человек, и если мужчина не видит этого, то не стоит того, чтобы иметь с ним дело.

— Я бы, например, согласилась встречаться с парнем, у которого шрамы от ожогов. Я понимаю, что важна не внешность, а то, что за ней скрывается. Но не знаю, что думают по этому поводу парни, — печально сказала я.

Прошло несколько недель после той знаменательной вечеринки в Лондоне, и я все пыталась найти способ снова начать жить, как обычная девушка. Теперь, когда судебный процесс окончился, с души словно свалился огромный камень, исчезла та невыносимая тяжесть. Да, я по-прежнему подскакивала каждый раз, когда звонили в дверь, и часто просыпалась по ночам от собственного крика: мне снова и снова снился Дэнни. Я по-прежнему пугалась, когда ко мне на улице приближался какой-нибудь молодой человек, и все еще не могла выходить из дома одна. Но я жаждала стать нормальной.

— Все у тебя еще впереди, — улыбнулась Рита.

Мне очень хотелось ей верить. Если не считать бесконечные поездки в больницу и редкие походы в местный бар с родителями, дни мои были скучными и однообразными. Даже съемки документального фильма уже закончились. Мне хотелось каких-то романтических отношений, хотя я не знала, готова ли к ним, и сомневалась, что вообще могу кому-то понравиться. Мне хотелось найти работу, хотя я не представляла, что могу делать. Хотелось жить.

— Я просто не знаю, куда податься, — сказала я однажды маме, когда мы были в больнице на очередной процедуре по расширению пищевода.

— А как насчет учебы? Ты могла бы вернуться в колледж и прослушать какой-нибудь курс, — предложила она. Но что изучать? Я не особенно люблю учиться. А студенческий городок с кучей странных парней вокруг перепугает меня до смерти.

Шли недели. Я все думала, чем могу заняться. Все мои прежние мечты казались теперь такими мелкими, банальными. Мне хотелось помогать людям, как мистер Джавад. Но как? Не так давно я сделала себе тату бровей. И подумала, может, я смогу стать мастером перманентного макияжа? Но потом вспомнила о своих дрожащих руках и плохом зрении — я ведь не буду видеть, что делаю. Также была идея о том, что можно помогать женщинам, которые потеряли волосы вследствие химиотерапии. А может, я смогу заниматься благотворительностью, помогая людям, пострадавшим от ожогов?

Но все по порядку. Не научившись ходить, не побежишь. Мне предстояло преодолеть еще много преград. Например, заново научиться самой ходить по улицам. «Ты же делала это во Франции, — уговаривала я себя, — сможешь и здесь!»

И вот однажды я решила, что с меня хватит. Нужно брать быка за рога.

— Я иду с Барклаем в магазин, — храбро заявила я маме, хотя в душе дрожала от страха.

— Правда? Отлично! — поддержала та, вручая мне поводок.

Мучительное беспокойство, паника, откровенный ужас охватили меня, когда я открыла входную дверь и вышла за порог. Мама помахала мне рукой. Ее глаза светились гордостью — и тревогой. Я робко миновала калитку и двинулась вдоль по улице.

Хоть бы со мной никто не заговорил! — молилась я, когда Барклай останавливался, чтобы пометить территорию. — Только бы никто не напал на меня, не обидел! Прошу тебя, Господи! Тело напряглось, во рту пересохло, горло саднило, словно оно было поцарапано наждаком. Я постоянно оглядывалась, чтобы убедиться — за мной никто не идет.

До магазина всего пять минут ходу, но мне они показались вечностью. И когда я наконец дошла до него, то шепотом возблагодарила Бога. Я привязала Барклая к поручню снаружи, скользнула внутрь, купила несколько журналов и поспешила выйти на улицу. Теперь домой, в безопасное место…

— Простите, пожалуйста, — послышался вдруг мужской голос. Сердце бешено стучало, тело охватила дрожь. Что ему нужно? Что он со мной сделает? Оставьте меня в покое!

— Вы не подскажете, как пройти на железнодорожную станцию? — спросил мужчина. Но я лишь низко наклонила голову и припустила вверх по улице, домой. Именно в тот момент, когда мне отчаянно хотелось, чтобы меня оставили в покое, кому-то понадобилось заговорить со мной! Прямо боевое крещение какое-то! Но чем ближе я подходила к дому, тем лучше становилось настроение. Я справилась!

— Молодчина! — мама, сияя, встретила меня в дверях. Мы улыбались, глядя друг на друга, а Барклай крутился у наших ног и радостно лаял.

Воодушевленная моим успехом, мама спросила меня, не буду ли я возражать, если она вернется на работу — всего на два дня в неделю. Это означало, что утром я на несколько часов буду оставаться дома одна, до того времени, пока папа не придет из своей парикмахерской на обед. Я была готова к этому.

— Ты уверена? — спросила мама. — Если хочешь, я могу уволиться. И буду с тобой все время.

— Спасибо, мам. Я же все равно не встаю до обеда. Так что даже не замечу, что тебя нет, — уверяла я. И это было правдой. Я прекрасно справилась.

Чуть позже я начала встречаться со своими подругами — Сэм, Ники и Дейзи. Мы ходили в местное кафе или заглядывали в паб пропустить по стаканчику. Мне было достаточно таких походов, чтобы укрепиться в мысли — когда-нибудь я смогу заново собрать мою жизнь воедино. Как головоломка, кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом она соединялась в цельную картинку.

В пятницу вечером, где-то в конце июня, мы всей компанией пошли выпить. Я нарядилась в леггинсы из мокрого трикотажа и красивый зеленый топ. Маску решила не надевать, а вместо этого нанесла маскирующий макияж. Мне по-прежнему было неприятно, когда кто-нибудь смотрел на меня. Но приглушенный свет пивной помог скрыть смущение. Как и несколько глотков спиртного.

— Что-то я опьянела, — икая, сообщила я Сэм, и мы рассмеялись.

А спустя полчаса — я сидела у стойки — какой-то парень повернулся ко мне.

— Привет, как дела? — с улыбкой поинтересовался он. — Тебе тут нравится?

— Да, — усмехнулась я, глядя на симпатичное лицо, теплые карие глаза. И вдруг вспомнила, как выгляжу. Он, наверное, говорит со мной из вежливости или из жалости.

— Меня зовут Джонатан, — он протянул мне руку. — Ты живешь где-то поблизости?

— Я Кэти, — ответила я. — Да, я живу тут с родителями.

Следующие полчаса мы болтали так, словно давно знали друг друга. Джонатан рассказал, что живет в соседней деревне и работает консультантом по подбору кадров. Я уклонялась от ответов на вопросы, чем занимаюсь и почему живу с родителями. Я ни на секунду не допускала, что понравилась ему. До тех пор, пока он вдруг не наклонился и не поцеловал меня.

О Боже! — подумала я, когда его губы коснулись моих. Меня поцеловал мужчина! Впервые после изнасилования. После того, как мое лицо было обезображено, а жизнь — разрушена. Я ждала, что во мне вспыхнет воспоминание о Дэнни. Но ничего такого не произошло. Мягкие губы Джонатана прижаты к моим губам. Его теплая рука на моем плече.

Я на самом деле целуюсь с парнем! И он такой классный! — потрясенно думала я. Когда Джонатан выпрямился, на моем лице появилась мечтательная улыбка.

— Дашь мне свой номер телефона? Мне бы хотелось снова с тобой встретиться.

Я продиктовала номер, и он записал его в память своего телефона. Потом он ушел.

— Поверить не могу! — твердила я Сэм, когда мы возвращались домой.

— Это здорово! Он такой милый, — вторила подруга. Но я лишь пожимала плечами. Часть меня была очень рада, что это произошло. Ведь я искренне считала, что ни один мужчина не захочет поцеловать меня и чем больше времени пройдет, тем сложнее все будет. Но другая — все отвергала. Было темно, парень выпил. Он, вероятно, не представляет, как я выгляжу на самом деле. А если бы увидел, не приблизился и на пушечный выстрел. Чтобы не разочаровываться, не буду питать пустых надежд.

Не нужно было давать ему свой номер телефона! — внезапно я рассердилась на себя. — Откуда мне знать? Вдруг он убийца? Конечно, Джонатан показался милым. Но Дэнни тоже когда-то очаровал меня. Нужно немедленно выбросить это из головы! Радоваться, что это произошло, но не строить иллюзий. Как и многое другое в моей новой жизни, это событие не было однозначно белым или черным. Его окутывал плотный туман моих страхов и желаний.

На следующий день, когда я снова была в гостях у Риты, мне пришло сообщение: Привет, Кэти! Это Джонатан. Ты не против встретиться у реки, сходить куда-нибудь выпить? Я уставилась на экран телефона и вдруг разрыдалась.

— Что случилось? — воскликнула Рита.

— Я познакомилась с парнем. Он мне понравился. И только что пригласил меня на свидание.

— Но это же прекрасно! Значит, ты ему тоже понравилась.

— Поверь мне, это не так! Он, наверное, даже не помнит, что я вся в ожогах. Если он увидит меня при свете дня, то развернется и уйдет. Что же мне делать?

— Иди на свидание! Если ты ему не понравишься, ему же хуже.

Так просто! Но я так не могла.

Я бы с удовольствием, Джонатан, но не могу — семейный обед, — ответила я.

Однако парень так просто не сдался. Он позвонил через неделю. Когда я увидела на экране телефона его имя, то помчалась наверх, в свою комнату, как подросток. Потом попыталась успокоиться, отдышаться. Нажала кнопку приема и произнесла: «Алло?»

— Привет, Кэти! Чем ты занята? — спросил он. Я не знала, что сказать. У меня в планах не было ничего, кроме посещения больницы, но не могла же я ему об этом сообщить. Так же, как не могла сказать: «Ну, знаешь, сейчас я стараюсь побороть свою агорафобию[8].Но большую часть времени сижу дома, и родители массируют мне кожу, которую мой бывший парень-психопат сжег кислотой вскоре после того, как изнасиловал меня».

— Да так, знаешь, то одно, то другое, — выдохнула я. — А ты?

После этого мы стали иногда общаться по телефону — раз в несколько дней. Говорили о его работе, о погоде, о последних новостях. Джонатан был очень милым, веселым и, похоже, не собирался оставлять меня в покое. «Нам нужно как-нибудь встретиться», — повторял он. И я каждый раз соглашалась, хотя при одной мысли об этом у меня все внутренности скручивало от страха. Может, лучше держать дистанцию? Но тогда он потеряет всякий интерес — ему же не нужна виртуальная подружка. И потом, мне и самой хотелось снова увидеть его.

— Что мне делать? — в растерянности спрашивала я себя.

Через несколько недель я наконец сдалась и согласилась встретиться с Джонатаном в баре. Я стеснялась рассказывать об этом маме с папой — вдруг все пойдет не так! И, кроме того, я столько времени чувствовала себя маленькой девочкой, что теперь мне отчаянно хотелось своей собственной жизни. Поэтому я пошла к Рите, чтобы подготовиться к свиданию — вместе с Сэм и другими девушками.

— Вы пойдете со мной в паб? — упрашивала я, надевая черно-белое платье, которое купила для своего вечера в Лондоне.

— Ну, не можем же мы явиться всей компанией на твое свидание! — возразила Сэм.

— Я просто боюсь встречаться с ним один на один. Вы можете зайти в бар и убедиться, что он уже там. Мы притворимся, что незнакомы, и я смогу отправить тебе сообщение, если что-то пойдет не так. Пожалуйста! Мне будет легче, если я буду знать, что вы поблизости.

— Ладно, ладно, — согласилась Сэм. Я сняла маску и начала наносить маскирующий макияж. Это ведь тоже своего рода маска, — с грустью подумала я. Но должна же я скрыть эти шрамы! По крайней мере там будет темно.

Мы подошли к бару все вместе, потом девочки исчезли внутри. Я глубоко вздохнула, сосчитала до десяти и нырнула следом. Я не смотрела в их сторону, чтобы не начать нервно хихикать от волнения. Просто спустилась вниз, где уже ждал Джонатан.

— Привет, Кэти! Прекрасно выглядишь! — Он широко улыбнулся, и я села напротив него. — Что будешь пить?

— Водка, сок лайма и содовая, пожалуйста, — улыбнулась я в ответ, стараясь успокоиться. Это же просто свидание. Я ходила на них уже тысячу раз. Всего лишь свидание! Все в порядке.

Джонатан вернулся с коктейлем как раз в тот момент, когда пискнул мой телефон. Это было сообщение от Сэм: Как он?

Славный, — набрала я ответ. Потом заметила, что Сэм с девочками спускаются вниз. Они сели ближе к нам. Что они делают? Если они будут на меня пялиться, я начну смеяться. Соберись, Кэти! — велела я себе.

— Я должна тебе кое в чем признаться. Здесь собрались все мои подружки, — смущенно улыбнулась я.

— Да я узнал их! — рассмеялся Джонатан, и я немного расслабилась. Слава Богу, он не спросил меня, с чего это я решила привести их с собой. Мы болтали о той поре, когда учились в колледже. Спустя какое-то время я, стараясь ни о чем не думать, повернулась к Джонатану.

— Есть еще кое-что, о чем я хочу тебе сказать. Мой бывший парень подговорил своего друга плеснуть мне в лицо кислотой, — выпалила я.

Он растерянно заморгал. Повисла тяжелая тишина. Потом он покачал головой.

— Это ужасно! Прости, мне очень жаль, — мягко произнес он.

— Я совсем недолго встречалась с ним. А еще… он… он изнасиловал меня.

Что я несу?! Замолчи, Кэти! — кричало все внутри. Не следует говорить все это на первом свидании. Но я не могла остановиться. Словно внутри открыли кран, и слова хлынули из меня.

— А потом он велел своему другу облить меня кислотой прямо на улице. Это случилось почти восемнадцать месяцев назад, так что я пока только восстанавливаюсь. Я прохожу лечение здесь и во Франции.

— Ну… Я не знаю, что сказать, — запинаясь, произнес Джонатан. — Мне очень жаль. Это ужасно, Кэти.

— Ничего. Я просто подумала, что должна тебе сказать, — в душе проклиная себя, неуклюже закончила я и залпом допила коктейль. Наверное, сейчас он встанет и уйдет — и я его больше никогда не увижу. Ну какой парень захочет возиться со всем этим?

Но Джонатан не встал и не ушел. Он ласково улыбнулся мне и спросил, не хочу ли я еще выпить. Я посмотрела на пустой бокал и кивнула. Моя история его не оттолкнула. И мне стало легче оттого, что я все ему рассказала. Он еще не знает о маске. Но я смогу справиться и с этим, когда настанет время. А пока можно расслабиться.

Прошло много времени, я посмотрела на часы и сказала, что мне пора возвращаться. Сэм с подругами ждали меня, чтобы вместе пойти домой. Джонатан обнял меня на прощание. На этот раз обошлось без поцелуев. Но я не расстроилась. По взгляду парня я поняла, что понравилась ему и мое признание не оттолкнуло его.

— Может, опять встретимся? — спросил он.

— С удовольствием! — с восторгом ответила я. — Скоро я уезжаю во Францию на лечение. Давай встретимся, когда я вернусь?

— Договорились.

В ту ночь, лежа в кровати, я не переживала о том, как скажу ему о маске. Я не паниковала, не корила себя тем, что напрасно откровенничала с ним. Я не дергалась, не ломала голову о том, что будет дальше. Я просто блаженно улыбалась, думая, как здорово чувствовать себя обычной девушкой — нормальной девушкой, которая может понравиться нормальному мужчине. Джонатан общался со мной не потому, что я модель и буду эффектно смотреться рядом с ним. Он не вынашивал планов, как меня покалечить. Он не такой, как Дэнни, вот и все.

Через несколько дней я приехала в клинику в Ламалу, где продолжила курс интенсивной физиотерапии: как обычно, глубокий массаж, водные процедуры и так далее. Но в этот раз я также училась печь яблочный пирог — чтобы преодолеть страх перед готовкой. Жар от духовки приводил меня в трепет. Конечно, мой пирог не мог сравниться с пирогами из кулинарного шоу Джейми Оливера. И все же радость победы над еще одной фобией придавала ему особый вкус.

Случались и неприятные моменты. Однажды вечером в общей комнате пациенты играли, бросая друг другу кольца. Одно из колец полетело в мою сторону. Я шарахнулась, словно это было не пластиковое кольцо, а граната. Еще одно печальное последствие нападения — я боялась, когда в меня что-то бросали. А позже я почувствовала сильную боль в ноздрях. Врач договорился о том, что меня примут в больнице, которая находилась в соседнем городке. Там мне должны были удалить стенты под общим наркозом. Мне пришлось самой отправиться туда на такси. А когда я прибыла, никто не знал, кто я такая и зачем приехала. А я не настолько хорошо говорила по-французски, чтобы все объяснить. «Меня зовут Кэти», — чуть не плача, повторяла я, пока наконец они не разобрались что к чему и не отвезли меня в операционную. Все это время в Британии взволнованные родители и мистер Джавад ждали у телефона. Вскоре я отправила сообщение, чтобы успокоить их.

За исключением этих неприятностей, все шло прекрасно. Когда я находилась в окружении других людей, пострадавших от ожогов, я понимала, насколько мне повезло. У них не было такого доктора, как мистер Джавад, который применил новаторский метод лечения с использованием «матридерма». Поэтому, оглядываясь вокруг, я чувствовала гордость и… вину.

Такой метод лечения должен быть доступен всем, — размышляла я, сидя на скамейке возле клиники. — Любой человек, пострадавший от ожогов, должен получать поддержку, чтобы иметь возможность вернуться к активной жизни в обществе. Над головой шумела листва. Я закрыла глаза и прислушалась к пению жаворонков. Солнце грело кожу. Воздух был напоен запахом свежескошенной травы и летних цветов.

Я сидела под ивой, наслаждаясь ощущениями летнего дня. Прежде, до нападения, у меня была такая суматошная жизнь — вечная спешка, суета. Раньше я бы никогда не остановилась, чтобы просто понюхать розы. А теперь упивалась любой мелочью, каждый миг приносил невероятное наслаждение.

Я так долго пряталась от мира! Теперь было очень приятно вернуться.

Глава 20

Ощущать себя любимой

Пока я была во Франции, Джонатан постоянно звонил и присылал сообщения. Когда я вернулась домой, мы договорились пообедать вместе.

Я все еще частенько давилась едой, могла закашляться, даже до рвоты. Но это была не единственная проблема. В ресторане было гораздо светлее, чем в баре, где мы встречались до этого. Поэтому мне нужно было сильно постараться, чтобы замаскировать все мои шрамы. Знакомый визажист рассказывал мне о новой минеральной пудре. Она легче, чем густая крем-пудра, которой я обычно пользовалась. Я подумала, что с ней буду чувствовать себя более уверенно.

— Мне нужно купить такую пудру, — объявила я маме.

Я уже рассказала родителям о Джонатане. Они улыбались и говорили все, что, как им казалось, я хотела услышать. Но я знала, что они беспокоятся. Я видела тревогу в их глазах. Они боялись, что что-то пойдет не так, а я еще недостаточно окрепла, чтобы справиться с разочарованием. Меня тоже это тревожило, но останавливаться я не собиралась.

— Не волнуйся. Мы поедем и купим эту пудру, — предложила мама, и мы обошли все магазины косметики в радиусе двадцати пяти миль, пока не нашли то, что нужно.

Однако за пару часов до того времени, как Джонатан должен был заехать за мной, он прислал сообщение, что задерживается: у него на работе какое-то совещание. «Может, перенесем встречу?» — спросил он. Я расплакалась. Все-таки я ему не нравлюсь. Я так и знала! Он передумал или встретил другую девушку, нормальную. Он решил, что со мной будет слишком много сложностей.

— А если он сказал правду? — возразила мама. Но я инстинктивно подозревала худшее. Нервная система у меня все еще была очень слабой, и любая неприятность казалась вселенской катастрофой. Наши отчаянные поиски нужной пудры оказались совершенно напрасными. А отмененное свидание — это конец света.

Однако в конечном итоге мама оказалась права: я напрасно паниковала, и на следующий же день мы с Джонатаном встретились в ресторане. На мне было длинное платье с цветочным рисунком, волосы завиты, как надо, минеральная пудра на месте. Я внушала себе сохранять спокойствие. Не обращать внимания на нервную дрожь, не паниковать из-за яркого света над головой. Я старалась улыбаться и болтать о пустяках, не зашлась в истерике, когда подавилась рыбой и пришлось бежать в туалет из-за рвотных спазмов. Старалась унять дрожь в руках и поверить Джонатану, когда он говорил, что я прекрасно выгляжу.

После этого мы стали встречаться несколько раз в неделю. Мы ходили на скачки с моей старой подругой Тэми, я познакомилась с матерью Джонатана, а он приходил к нам домой знакомиться с моими родителями.

— Очаровательный молодой человек! — с улыбкой заметила мама. — Умный, общительный, раскованный. И почему он до сих пор не женат — ума не приложу!

Я только закатила глаза. Однако в глубине души была рада, что он понравился родителям.

Теперь я начала беспокоиться по поводу маски. Я снимала ее каждый раз, когда шла на свидание с Джонатаном, хотя этого делать было нельзя — это могло замедлить процесс восстановления кожи. Однако я не могла заставить себя сказать ему о маске. Я уже и так слишком много на него вывалила. Если у твоей девушки все лицо в шрамах, которые почти скрывает косметика, — это одно, но, если она выглядит, как Ганнибал Лектор, — совсем другое.

— В конце концов тебе все равно придется ему сказать, Кэти, — увещевала мама. Я кивала в ответ. Скажу. Только не сейчас.

А спустя несколько недель я перенесла серьезное потрясение. По непонятной причине меня вдруг потянуло проверить страницу Дэнни на MySpace. В камере у него не было доступа к Интернету, поэтому он не мог обновлять данные. Мне просто было интересно, размещал ли кто-нибудь информацию обо мне.

Как только я кликнула на его страницу, руки предательски задрожали. Там была моя старая фотография из журнала «Дейли Стар», на которой я красовалась в бикини. И под ней стояла подпись, сделанная Дэнни совсем недавно: «Моя прекрасная принцесса. Прости. Я скучаю по тебе, малышка».

Я вскрикнула: мне показалось, будто он шепчет эти слова мне на ухо. Словно он выбрался из компьютера и прикоснулся ко мне. Как он это сделал?

— Мам! — закричала я, и она тотчас прибежала из кухни. — Посмотри! — я ткнула пальцем в эту жуткую приписку. — Ты должна срочно позвонить в полицию!

Мама долго не могла меня успокоить.

А потом я разозлилась. Ах, он скучает по мне?! Я тоже по себе скучаю. Но той хорошенькой блондинки в бикини больше не существует. Он убил ее. Но и после этого не хочет оставить в покое.

Полиция выяснила, что Дэнни выходил в Интернет со своего мобильного телефона. Ему запретили пользоваться мобильным и в наказание закрыли доступ к спортзалу.

— Как вообще в его руки попал телефон?! — кричала я. — Он мог при помощи мобильного найти киллера и приказать убить меня. Может, он разработал план, как покончить со мной навсегда? Или подговорил кого-нибудь еще из своих друзей напасть на меня.

— Мы разбираемся с этим, Кэти. Вам не о чем беспокоиться, — заверили в полиции.

Будто и этого было мало, у Дэнни хватило наглости обратиться в министерство юстиции с жалобой на то, что его лишили права посещать тюремный спортзал. История снова попала в газеты, хотя мое имя по-прежнему не называлось. Заголовки гласили: «Человек, изнасиловавший телеведущую, жалуется на ущемление своих прав в тюрьме».

Ярость и гнев захлестывали все мое существо. Мне хотелось кричать — настолько это все было несправедливо. Неужели Дэнни считает, что с ним поступают слишком сурово? У него есть крыша над головой, его кормят. Он здоров, не искалечен и не обезображен, как я. Да ему повезло!

— Он считает, что у него серьезные проблемы только из-за того, что ему не позволяют посещать спортзал! Это смехотворно! — возмущалась я. Это было отвратительно. Но вовсе меня не удивляло. Он даже пытался подать апелляцию по поводу обвинения в изнасиловании. Почему он не может просто признать, что сделал это?!

Лечение шло своим чередом. В августе 2009 года мистер Джавад решил, что мне нужна операция по исправлению линии подбородка. Он объяснил, что возьмет кожу из области паха и пересадит на подбородок. Благодаря этой операции лицо станет более подвижным. А мне казалось, что это шаг назад в процессе выздоровления. Снова операция, снова боль.

— Вам виднее, — натянуто улыбнулась я.

Когда мы с мамой спустились на занятие к Лизе, я призналась ей, что боюсь рассказывать Джонатану о маске.

— Ты не можешь отказаться от нее, Кэти, — сказала Лиза. — Если ты не будешь ее носить, твое лицо не восстановится. Ты уже так много сделала, что не имеешь права все испортить.

— Знаю. Но как мне ему сказать?

— Может, твоя мама попробует объяснить ему? Я уверена, он поймет.

Я посмотрела на маму, и та согласно кивнула. Наверное, малодушно просить ее поговорить с моим поклонником вместо меня? Мне не хотелось проявлять слабость. Но я не знала, как еще можно справиться с этой проблемой.

После занятия я встречалась со стоматологом-ортодонтом. Из-за постоянного давления маски у меня деформировался прикус. Мне нужны были скобы. Я многое не могла исправить в своей внешности, но это было мне по силам. И я решила заняться этим.

— Слишком рано, — покачал головой врач. — Неразумно это делать, пока вы не сняли маску. Давайте немного подождем.

Эта неудача стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, и я разрыдалась. Мама пыталась утешить меня, как обычно говорила какие-то слова. Однако я оттолкнула ее.

— Ради Бога, прекрати меня опекать! — огрызнулась я, и она обиженно отвернулась. Бедная моя! Ей всегда первой доставалось от меня. Именно на нее я выливала весь свой гнев, раздражение, ярость. Но я не могла сдержаться. Иногда эти чувства переполняли меня, и я взрывалась, а потом мне всегда было ужасно стыдно! Мы возвращались домой в молчании.

Спустя полчаса пришел Джонатан. Я кинулась в спальню, чтобы привести себя в порядок. А мама проводила его в гостиную. Когда я спустилась, то по выражению их лиц поняла, что она уже рассказала ему о маске. Мама под каким-то предлогом вышла, оставив нас наедине. Джонатан повернулся ко мне.

— Не стоило так беспокоиться, — сказал он с ободряющей улыбкой. — Я понимаю, зачем тебе нужно носить маску, и не хочу помешать твоему выздоровлению. Я преклоняюсь перед твоим мужеством, Кэти Пайпер. Ты просто потрясающая девушка.

— Спасибо, — еле выдавила я, вспыхнув от гордости, удовольствия и облегчения. — Ты тоже ничего!

Прошла неделя. Я поехала в больницу на операцию по пересадке кожи и коррекции линии подбородка. Джонатан приезжал меня проведать. Вид у меня был еще тот — без макияжа, да еще и при безжалостном свете флуоресцентных ламп. Но он не отводил взгляда, часами сидел у моей кровати, держал меня за руку.

Это еще больше укрепило наши отношения. Вечера мы проводили в баре с друзьями или дома перед телевизором — смотрели фильмы на DVD, поедая горы чипсов. А один раз ненадолго съездили в Рим.

Мы с Джонатаном стали полноценной парой — во всех смыслах. Мне было непросто решиться на интимные отношения. После изнасилования я испытывала брезгливость по отношению к своим половым органам — даже не могла пользоваться тампонами. Но мне отчаянно хотелось снова построить нормальные, полноценные отношения, снова стать взрослой женщиной — я ведь так долго ощущала себя беспомощным ребенком.

Я безоговорочно доверяла Джонатану — он был всегда таким нежным, понимающим. И когда перед внутренним взором всплывали вдруг сцены изнасилования, я гнала их прочь. Я все еще не ощущала своей сексуальности. Но чувствовала себя в безопасности и знала, что меня любят. Джонатан всегда говорил, что я красавица, — даже ненакрашенная, даже в маске. Он принимал меня такой, какая я есть. И, сама того не замечая, я тоже приняла себя. Я перестала шарахаться от собственного отражения и даже купила огромное зеркало в спальню.

— Он самый лучший парень из всех, с которыми я когда-либо встречалась, — сказала я маме. — Какая ирония! Я встретила его только теперь, когда выгляжу вот так.

Но хотя любила Джонатана и он любил меня, я все еще не могла полностью открыться и впустить его в свою жизнь. Наша любовь не могла волшебным образом исправить все, она не могла убрать шрамы с моей души. И я держала Джонатана на расстоянии. Я колебалась, боялась, вдруг Дэнни узнает о нем и попытается ему как-то навредить.

Однако у меня не было времени раздумывать над нашими проблемами. К октябрю 2009 года документальный фильм, который назвали «Кэти: мое прекрасное лицо», был готов к показу.

Мы с родителями поехали в Лондон на предварительный просмотр на телестудии Четвертого канала. Там же были мистер Джавад с женой и детьми и вся съемочная группа.

Как только мое изуродованное лицо появилось на большом экране, я съежилась от ужаса. Словно что-то сокровенное выставили на всеобщее обозрение. А потом, когда первое замешательство прошло, происходящее на экране заворожило меня. Было крайне интересно видеть, через что мне пришлось пройти и какого прогресса я добилась.

— Молодец, Кэти. Я так горжусь тобой! — повторял мистер Джавад, после просмотра пригласив нас на обед в индийский ресторан.

На следующий день я, волнуясь, показала фильм, записанный на диск, Джонатану. Я больше следила за выражением его лица, чем за происходящим на экране. И видела, как он пришел в ярость оттого, что сотворил Дэнни.

— Я готов убить его за то, что он с тобой сделал! — сказал Джонатан, прижимая меня к себе. — Я больше никому не позволю тебя обидеть.

Прошло несколько недель. Мэгз, очаровательная женщина, которая работала в отделе рекламы студии, спросила меня, соглашусь ли я участвовать в рекламной кампании документального фильма перед премьерой. Она объяснила, что я могу оказать любую посильную помощь и при этом сама решить, какую именно.

— Хорошо, — согласилась я.

Когда мы начинали, мне трудно было представить, что этот фильм вызовет такой большой интерес: я давала одно интервью за другим для газет и телепрограмм, таких как «Завтрак с Би-би-си» и «Сегодня утром». Мама ездила со мной на эти интервью и пришла в неописуемый восторг, когда с нами подошел поздороваться Филлип Скофилд. Мама была его поклонницей еще с тех пор, как он играл в мюзикле «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов». Хихикая, как девчонка-подросток, она попросила разрешения сфотографироваться с ним.

— Мам, прекрати его клеить! — слегка подтолкнула я ее локтем. — Ты меня просто смущаешь!

Когда я говорила с ним и Холи Уиллоби, когда рассказывала им о том, как встретилась с Дэнни, о нападении и адской боли, я вдруг поняла, что моему мучителю не удалось заставить меня молчать, не удалось подчинить себе или сломать. И сейчас я сидела на самом знаменитом в Британии диване, рассказывая всей стране о своем увечье и применявшихся методах лечения. Я была горда собой.

Когда документальный фильм показали по телевидению, я все еще была занята рекламной кампанией, и у меня не было времени по-настоящему осознать, что мое лицо видели на экране в каждом доме по всей стране.

Все равно никто не станет смотреть этот фильм, — думала я, когда мы с Джонатаном ехали в гости к Тэми. Мы решили собраться с друзьями и посмотреть его вместе. Тэми выставляла на стол тарелки с едой, и вдруг на меня накатил страх. Я уже показывала Джонатану копию фильма, поэтому не боялась его реакции. Но как насчет всех остальных? Может, они будут смеяться надо мной? Или решат, что я просто уродливая дурочка, которая окажет миру услугу, если спрячется куда подальше? Что, если еще какой-нибудь псих посмотрит этот фильм и решит добить меня, завершить начатое Дэнни?

Фильм стартовал, и я осмелилась оглядеться по сторонам. Ребята смотрели и плакали. Джонатан сжал мою руку. Когда фильм закончился, все сразу загомонили. Какими только словами они не обзывали Дэнни!

— Ты все равно красавица, — сказала Тэми. — А ему гнить в аду!

А вечером я получила сообщение от Джесси, режиссера фильма: Три и восемь десятых миллиона! Я не поняла. Не может быть, чтобы столько людей просмотрели этот фильм. Или это столько жалоб поступило на студию? Может, мое лицо все-таки слишком страшное, чтобы показывать его по телевизору? «Три и восемь десятых миллиона зрителей!» — подтвердила Джесси, и я ахнула от удивления. Сумасшествие какое-то! Не могла же моя история заинтересовать столько народа! Здесь какая-то ошибка!

Но когда на следующее утро мы со Сьюзи отправились за покупками в Бейсингсток, я убедилась, что никакой ошибки нет. Я рассматривала товар в магазине аксессуаров, подыскивая какой-нибудь сувенир, чтобы отблагодарить Джесси. Ко мне подошла какая-то женщина.

— Простите, что отвлекаю, — неуверенно улыбнулась она, — но это не вы та девушка из документального фильма, который вчера показывали по телевидению?

— Да, — настороженно подтвердила я.

— Это просто потрясающе! Я и смеялась, и плакала, мне было так жаль вас! Вы по-прежнему красивы, Кэти!

— О… Спасибо. Большое спасибо! — неуверенно ответила я, не в состоянии поверить, что это происходит на самом деле. Я так долго боялась чужих людей, и вот совершенно незнакомый человек подходит ко мне и говорит такие добрые, такие замечательные слова. Женщина ушла, а я повернулась к сестре.

— Дай пять! — взвизгнула Сьюзи, и я рассмеялась от восторга.

И это была только верхушка айсберга. С каждым днем я все больше убеждалась, что этот фильм произвел колоссальное впечатление. «Привет, Кэти!» — говорили мне совершенно незнакомые люди. Меня останавливали прямо на улице, чтобы сказать: «Кэти! Вы просто молодчина!» или «Надеюсь, этот зверь никогда не выйдет на волю!» Я была ошеломлена. И в первые секунды в душе поднимался привычный страх. Меня все знают, значит ли это, что на меня теперь легче напасть? Может быть. Но вместе с тем я почувствовала, что мне больше не нужно прятаться от людей.

Как странно, — думала я. — Прежде я только мечтала о славе. А теперь получила, хотя на этот раз вовсе не искала ее. Это настоящее признание!

После выхода фильма на телеэкраны на меня обрушилась лавина писем, адресованных Кэти, девушке с Четвертого канала. Они приходили целыми пачками от мужчин и женщин всемозможных возрастов, из самых разных точек Британии. Мне писали люди, которые, как и я, получили серьезные ожоги, и те, кто страдал от жестокости в семье. Писали девушки, которые подвергались сексуальному насилию, и парни, пережившие автомобильные аварии. Писали подростки, над которыми издевались сверстники из-за их прыщей или лишнего веса. И просто люди, которые хотели меня поддержать.

Когда идешь по улице, держи голову высоко, потому что таких, как ты, — одна на миллион.

Гордись своим новым красивым лицом, Кэти. Оно отражает твою прекрасную душу.

Наилучшие пожелания от человека, покоренного твоим мужеством. Ты по-прежнему прекрасна!

Я отец двоих сыновей примерно твоего возраста. И хочу, чтобы ты знала: если один из них приведет тебя в наш дом, я буду гордиться, что он нашел себе такую достойную спутницу жизни.

Кэти, ты красавица. Твое мужество потрясает. Никогда не сдавайся. Все твои мечты обязательно сбудутся!

Дорогая Кэти! Мне одиннадцать лет. Ты — мой кумир!

Ты — яркая звездочка. И пусть твой свет никогда не померкнет!

У меня дух захватывало от этих писем. Я читала их, и слезы текли по щекам. Я была небезразлична этим людям. Они нашли время, чтобы написать мне, и это очень много для меня значило. Выражая им свою признательность, я отвечала на каждое письмо — и не в электронном виде, а от руки. Я старалась давать советы относительно кремов и методов лечения другим пострадавшим от ожогов, рассказывала свою историю. Кроме того, мне присылали подарки. Так, фирма «Топшоп» презентовала мне целую коробку, доверху наполненную украшениями, а «Карен Миллен» — роскошную красную сумку. Крикетист Кевин Питерсен вместе с женой Джессикой Тейлор, которая раньше выступала с группой «Либерти Икс», подарили мне сотню разных лаков для ногтей. Я с улыбкой вспоминала мужчин, которые на заре моей карьеры телеведущей присылали мне духи и овсяные хлопья. В некотором роде, круг замкнулся, но как же все изменилось с тех пор! И как изменилась я сама!

— Почему они делают это для меня? — тронутая до глубины души, спрашивала я Джонатана.

— Потому что они восхищаются тобой, Кэти, — усмехался он.

Я получила невероятную поддержку от зрителей. Я не ожидала ничего подобного и не мечтала, что моя история тронет и заинтересует стольких людей. В окружении всех этих писем и подарков я ощутила, что мой прежний стыд исчезает без следа. Интернет гудел. Люди обсуждали мою историю, кто-то даже организовал фан-сайт, посвященный мне.

Но не все было так безоблачно. Некоторые оставляли комментарии, где говорилось о том, что я все это заслужила, так как была моделью или имела глупость связаться с мулатом.

«Вот что бывает, когда связываешься с цветными», — написал один идиот. Ну какое отношение к этому всему имеет цвет кожи? Дэнни — негодяй, как и его подлый сообщник, Стефан, и их расовая принадлежность не имеет никакого значения. Черт возьми, мистер Джавад — азиат, мусульманин, а он самый добрый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Я не хотела, чтобы моя история послужила разжиганию расовой ненависти. Я даже собиралась ответить этим идиотам, объяснить, какого я о них мнения. А потом передумала. Они не стоили того, чтобы тратить на них время.

Я сосредоточилась на позитивных комментариях и почувствовала, как знакомое тепло разливается по телу. Это была вера в себя. Я обязательно справлюсь!

Глава 21

Больше не прячусь

После того случая, когда Дэнни вышел в Интернет со своего мобильного, полиция заверяла нас, что теперь не о чем беспокоиться. Но как они могут быть уверены? Кто знает, с кем он успел связаться? Мое воображение рисовало картины его жестокой, кровавой мести. Еще раз обольет кислотой? Или на этот раз подожжет? Стану ли его мишенью я, или кто-то из моих близких?

В ноябре 2009 года Уоррен позвонил мне и сообщил невероятную новость. Оказывается, Дэнни получил телефон от одной из охранниц тюрьмы, с которой завел интрижку. В течение четырех недель — весь прошлый февраль — они обменялись двумястами десятью сообщениями, проговорили в общей сложности двадцать три часа и Бог знает что еще. У меня желудок свело от ужаса. Та женщина занимала ответственный пост. Она наверняка знала, за что он попал в тюрьму. Она знала, что он осужден за нападение с применением кислоты и ожидает повторного судебного слушания по обвинению в изнасиловании. И все же решилась на интимные отношения с ним. Более того, она дала ему телефон — связь с внешним миром. Она не подумала, что Дэнни может использовать телефон для того, чтобы навредить мне или моей семье. Ну что за эгоистичная идиотка! Или ее ввели в заблуждение? Она была в отчаянии? Или эта женщина — просто такая же злобная тварь, как он? Пока Дэнни там, прямо в камере, нежился в ее объятиях, я мучилась, с ужасом ожидая повторного появления в зале суда. А я-то представляла себе, как он лежит на своей койке в одиночной камере, скрючившись от страха. Какой удар! Какая жестокая шутка!

Та женщина признала, что пошла на должностное преступление, и через несколько месяцев ей вынесут приговор. Теперь мне приходилось думать еще и об этом. Было такое чувство, что, как только мне удается продвинуться вперед, Дэнни пытается утащить меня назад. Когда же это кончится?!

А через несколько дней раздался еще один телефонный звонок. Звонила Мэгз из отдела рекламы студии. Теперь она выполняла функции моего агента.

— Кэти, ты сидишь? У меня такие новости!

— Что, Дэнни сбежал из тюрьмы? Он вырвался на свободу? — ахнула я, оцепенев от ужаса, волной окатившего все тело. Я метнулась к окну, ожидая увидеть за стеклом перекошенное злобой лицо Дэнни. Он может появиться здесь в любую секунду!

— Нет-нет! Это хорошие новости, — успокоила Мэгз, и я без сил опустилась на диван, все еще дрожа от страха. — Мне только что звонил Саймон Коуэлл. Он видел наш документальный фильм и хочет с тобой поговорить.

— Что?! А ты уверена, что это действительно был он?

— Ну конечно, глупенькая! Можно я дам ему твой номер телефона?

— Конечно! Класс! — ответила я. Это такая раскрутка! Саймон Коуэлл, одна из влиятельнейших медиафигур в Британии. И о чем он хочет со мной поговорить?

Всего через пять минут зазвонил мобильный. Приватный номер. О Господи!

— Алло, Кэти, это Саймон Коуэлл, — услышала я всем знакомый голос. Ошибки быть не могло! Это действительно он!

— Здравствуйте, — пролепетала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно, хотя так хотелось глупо хихикать или визжать от возбуждения.

— Я посмотрел тот фильм о вас и очень проникся вашей бедой. А что вы собираетесь делать дальше?

— Ну, э… Я еще не знаю, — только и смогла выдавить я. Сердце колотилось, как сумасшедшее, ладони стали липкими и влажными.

— Нам нужно встретиться. Почему бы вам не подъехать ко мне в офис? Я сообщу вам свой номер, и мы что-нибудь придумаем.

— Замечательно, спасибо. До встречи, Саймон, — попрощалась я и пустилась вприпрыжку по спальне. Через мгновение пришло сообщение, и я увидела номер телефона Саймона. После нападения в списке моих контактов значилось только девять человек — Саймон Коуэлл стал десятым!

Через неделю мы с Мэгз отправились в офис Саймона, расположенный в роскошном бизнес-центре «Сони» в Кенсингтоне. На мне была элегантная короткая юбка, черный джемпер и замшевые сапоги. Я слишком волновалась, чтобы стесняться. Офис был похож на великолепный пентхаус в Мейфере: изысканные лилии в вазе, дорогие светильники.

— Прекрасно выглядите, — встретил меня Саймон, с улыбкой пожимая руку. — Как ваши дела? Вы уже спокойно чувствуете себя вне дома?

— Да, все в порядке. Фильм закончили снимать некоторое время назад, с тех пор я уже немного освоилась.

— Меня потрясла ваша история, Кэти, — продолжал Саймон. Он говорил настолько искренне и проникновенно, что я почувствовала себя так, словно минуту назад победила в «Икс-факторе». — Вас по-прежнему интересует карьера телеведущей? Я мог бы помочь вам с работой.

Ух ты! Я прежняя готова была душу продать за такое предложение. Мне предоставляет работу самый известный медиамагнат страны! Это ведь звездный час, золотой билет в высшую лигу!

И все же я ни секунды не колебалась. Теперь я стала совсем другим человеком, прежние амбиции давно иссякли.

— Спасибо, Саймон, — застенчиво улыбнулась я. — Но мне бы хотелось помогать людям. Сейчас меня больше всего интересует именно это.

— Это прекрасно! Дайте мне знать, если я смогу чем-то помочь, — улыбнулся он. — А хотите прийти посмотреть «Икс-фактор» через несколько недель? Можете привести всю свою семью.

— С удовольствием. Огромное спасибо.

По дороге домой я думала о Саймоне: как он замечательно ко мне отнесся, какое щедрое предложение о работе сделал. А я отказалась. Теперь мне не нужна была слава ради славы — я не могла забыть о том, что со мной произошло. Мне хотелось помочь людям. Но что я могу? Я сама еще многого боюсь. Живу на пособие, не имею навыков ни в работе с компьютером, ни в администрировании.

— Ты можешь заниматься всем, чем пожелаешь, — утверждала Мэгз. — Просто определись, чего именно тебе хочется.

А через несколько недель она спросила меня, не хочу ли я пойти на торжественную церемонию вручения премии, посвященной разнообразию на телевидении. Меня впервые приглашали на такое мероприятие, и я решила пойти.

Как и любая девушка, я мучилась вопросом, что надеть, пока Мэгз не сообщила, что Виктория Бэкхем хотела бы одолжить мне одно из своих платьев. Я не могла в это поверить — пока не открыла коробку. У меня вырвался вздох восхищения. Это было такое же платье, какое я видела на Дрю Берримор — темно-лиловое, с юбкой-карандашом и соблазнительным лифом без бретелей.

— Оно прекрасно, — прошептала я, поглаживая ладонью материал.

В день банкета Мэгз повезла меня к парикмахеру, и мои волосы уложили изысканным узлом, чтобы скрыть изуродованное ухо. Однако я решила не накладывать маскирующий макияж.

— Не буду прятать лицо, — настаивала я. Но за бравадой скрывалась неуверенность. Несмотря на потрясающий наряд, я по-прежнему чувствовала, что нет смысла даже пытаться выглядеть лучше. Мне казалось, что с макияжем я произвожу еще худшее впечатление, словно с жалкой очевидностью пытаюсь скрыть то, что скрыть невозможно.

Я пришла на это шоу, не замаскировав шрамы. И старалась побороть смущение, пока мы с Мэгз шли занимать свои места. Рядом с нами сидела роскошная азиатка. У нее были восхитительно точеные черты. Ярко-красная помада подчеркивала совершенной формы рот, жидкая подводка — необычный разрез глаз. Я не могла отвести взгляда от ее лица.

Она словно произведение искусства, — думала я. До нападения и я выглядела не хуже. Меня приглашали на разные мероприятия, потому что я была хорошенькой. Меня использовали в качестве красивой живой декорации. А теперь? Зачем меня пригласили на сей раз? Я не знала. Разглядывая красавицу азиатку, я не испытывала зависти и горечи оттого, что никогда больше не буду выглядеть такой же прекрасной. Я просто не была уверена, что мне здесь место.

Через две недели папа с мамой, Пол, Сьюзи и я воспользовались приглашением Саймона Коуэлла и махнули на прямой эфир шоу «Икс-фактор». Мы поехали в Лондон, где вовсю хлопали, подбадривая конкурсантов, старавшихся изо всех сил — после того, как мастер-класс им дала Рианна.

Когда шоу подходило к концу, Саймон прислал мне сообщение, в котором приглашал нас за кулисы. Мы отправились в его гримерку. Открылась дверь — и мы увидели, что, кроме Саймона, там сидят Синитта и сама Рианна!

— Приятно познакомиться, — улыбнулась певица и поцеловала меня в щеку, закрытую маской. Она поцеловала мою маску. Рианна поцеловала мою маску!

Саймон рассмешил меня, показав свою ванну и признавшись: «Я люблю лежать в ней и смотреть мультфильмы по телевизору. Это помогает расслабиться». Кто бы мог подумать!

Как и в прошлый раз, он был очень мил — расспрашивал маму о ее работе в школе, папу о его парикмахерской. Когда мы ехали домой, я была на десятом небе от счастья. Этот влиятельный человек принял меня, не остался равнодушным к моей истории, так же, как и те люди, которые писали мне письма с наилучшими пожеланиями. Так же, как Джонатан, мои родные и друзья. Саймона не смущал мой вид, не смущало, что нас видят вместе.

Засыпая, я думала, что, может быть, не так уж и плохо быть Кэти Пайпер.

Я постоянно думала о том, что сказала мне Мэгз. В глубине души я знала, чего хочу. Я хочу основать благотворительную организацию, которая будет помогать людям, пострадавшим от ожогов, оплачивать лечение во Франции. Я представляла себе сверкающий лечебный центр, где искалеченные люди будут чувствовать себя в безопасности. Там они смогут пройти курс интенсивной реабилитации. Именно такой курс помог мне восстановиться и физически, и эмоционально, изменив мою жизнь.

— Кэти, это прекрасная идея! Ты обязательно должна ее реализовать, — воскликнула Мэгз, когда я рассказала ей об этом.

Но я боялась, что у меня ничего не получится, что я не справлюсь, сломаюсь вследствие стресса и всех подведу.

— Я не знаю, с чего начать. Боже мой, я даже не умею пользоваться копировальной машиной!

— Ну, с бумажной работой я тебе помогу. Ты справишься.

Как и мистер Джавад, Мэгз верила в меня, и мы приступили к работе. В декабре 2009 года, после того как мы заполнили миллионы разных бумаг, Фонд Кэти Пайпер был наконец зарегистрирован. Мистер Джавад и приятель Мэгз, Рос, согласились быть его попечителями. И хотя моим взносом в это дело были только я сама и мой старенький ноутбук, это стало НАЧАЛОМ.

— Я верю в тебя, Кэти, — с улыбкой говорил мне мистер Джавад. — Большие дела начинаются с малого.

Следующие несколько месяцев прошли в вихре событий. Мы с мамой и Сьюзи летали в Рим, где я поучаствовала в ток-шоу. Потом мы с папой ездили на интервью для «Санди Таймз». Приезжала съемочная группа из Америки, чтобы сделать репортаж обо мне, а Четвертый канал решил снимать продолжение документального фильма. Ребята даже предложили мне снять альтернативное поздравление с Рождеством. До меня поздравительные речи с экранов произносили Али Джи, Мардж Симпсон и Шэрон Осборн. Я не могла поверить, что на сей раз они решили предложить выступить мне!

— Фильм о вас вызвал такое количество откликов! — объяснили мне. И я тотчас согласилась. Это такая честь для меня!

Учитывая эту круговерть событий, чем-то приходилось жертвовать. Мои отношения с Джонатаном стали портиться. Раньше большую часть времени я проводила у него дома. Но теперь у меня был такой плотный график, что я уже не могла просто сидеть и ждать его с работы, как раньше. Мои контакты с внешним миром перестали ограничиваться регулярными визитами в больницу. Я была занята вопросами благотворительности, снова завоевывая свою независимость. И знала — он считает, что я не уделяю ему должного внимания. Но Джонатан не ревновал, не злился, не упрекал меня — он слишком добр для этого. Просто скучал по тем временам, когда мы были только вдвоем.

Масла в огонь подливал и тот факт, что я не упоминала о нем в своих интервью.

— Почему ты отрицаешь факт моего существования? — спрашивал он, и я пыталась объяснить. С одной стороны, я хотела защитить его от Дэнни. Кто знает, как бы он отреагировал, если бы узнал, что у меня есть новый парень? Я не могла так рисковать жизнью и здоровьем Джонатана. К тому же не собиралась делать свою личную жизнь достоянием общественности. Я и так о многом рассказала публично, мне хотелось хоть что-то сохранить в тайне, хоть что-то оставить для себя. Но, как ни старалась я объяснить все это Джонатану, в наших отношениях появилась брешь. Так мы и жили до самого Рождества. Я старалась загнать тревожные мысли поглубже. У нас все будет нормально. Обязательно.

Наступило утро Рождества. Я вспоминала минувший год: какой потерянной чувствовала себя, все еще пребывая в шоке от первого судебного слушания и с ужасом ожидая повторного. За прошедшие двенадцать месяцев я добилась очень многого, преодолела столько преград! И хотя далеко не все еще сделано, я на правильном пути.

Пол отвлек меня от моих дум, вручив подарок. Он внимательно наблюдал, как я вскрываю блестящую упаковку. Внутри оказался перекидной календарь. На каждой его странице была фотография мистера Джавада. Превосходно!

— Какая прелесть! — еле смогла выдавить я, согнувшись от хохота. Это было очень смешно. Пол знал, что мистер Джавад — мой кумир. Да-да, не какая-нибудь поп-звезда, не голливудский актер — моим кумиром стал врач, который так много сделал, чтобы восстановить мое лицо.

После традиционной индейки на обед мы все пошли в гостиную смотреть поздравление, которое я записала несколько недель назад.

— Кому нужна королева, если на экране наша Кэти? — с гордостью улыбнулся папа. Я увидела в телевизоре свое лицо и почувствовала лишь слабую тень былого смущения.

«До нападения я была закоренелой эгоисткой, думала только о себе. И лишь после случившейся со мной трагедии смогла переосмыслить свою жизнь, свои чувства и приоритеты. Не нужно ждать, пока в вашей жизни произойдет что-то ужасное, пока вы потеряете близкого человека и будет уже слишком поздно. Наслаждайтесь каждым мгновением. Вас окружают прекрасные люди, замечательные вещи… В это Рождество я хотела бы сказать, что раньше пряталась ото всех, стеснялась своего вида. Меня страшила реакция окружающих. И если кто-нибудь чувствует то же самое, я призываю вас, не нужно! Общество примет вас, и вы сможете вернуть себе самоуважение и достоинство. А тем, кому так уж трудно общаться с нами, кто шарахается при виде людей, не похожих на других, я скажу: мы себя никому не навязываем.

Если вам кажется, что дело никогда не сдвинется с мертвой точки, если у вас опускаются руки, знайте, выход есть всегда. Я никогда не думала, что буду сидеть в этой студии и говорить эти слова».

После окончания моего обращения, воцарилось молчание. Мы все вспоминали, что нам пришлось пережить.

— Ну ладно, успокойтесь, — тихо произнес папа, и мы чокнулись бокалами.

Мистер Джавад по-прежнему искал самые новые методы лечения. Он предложил мне встретиться с одним специалистом из Турции. Его звали профессор Эрол. Он использовал стволовые клетки для восстановления обожженной кожи. Лечение оплачивалось специальным фондом, который профессор Эрол организовал, чтобы помогать людям вроде меня. Он считал, что я идеальный кандидат. В начале 2010 года мы с мамой и мистером Джавадом полетели в Стамбул.

Неприятности начались, как только мы вышли из такси в деловом районе города. Я поняла, что многие люди считали меня распутницей или грешницей, таким ужасным образом покаранной за какое-то преступление. Их свирепые взгляды так напугали меня, что мы поспешили скрыться в гостинице.

На следующий день мы пошли на встречу с профессором Эролом, который в свое время был наставником мистера Джавада. Однажды профессору довелось лечить турецкую актрису, подвергшуюся нападению со стороны любовника.

— Я возьму немного жира с ваших бедер и ягодиц и впрысну под кожу лица, — объяснял мне врач. — Стволовые клетки станут размножаться, восстанавливая ткани и контуры вашего лица.

После этой процедуры мне не придется носить маску. Это известие вызвало у меня смешанные эмоции. Конечно, я уже восемнадцать месяцев почти непрерывно ношу ее. Однако, несмотря на неприятие в самом начале, на то, как я мучилась, прежде чем решилась рассказать о ней Джонатану, я не могла не признать: маска служит мне своего рода защитным покровом, щитом на случай повторного нападения.

В день операции я сняла ее в последний раз и задумчиво повертела в руках. Это была уже восьмая маска, последняя. Я провела пальцами по жесткой поверхности пластика. Маска стала частью меня — как рука, нога или прядь волос. И мне было странно лишиться ее. Сначала она была моим злейшим врагом, а потом стала лучшим другом. Она помогала мне выздоравливать — и физически, и психологически. Я знала, что не буду носить ее всю жизнь. Состояние кожи улучшалось, как бы трудно этот процесс ни шел. Я завернула маску в кофту и спрятала в чемодан.

Через несколько часов я пришла в себя после операции. Мое лицо выглядело так, словно я десять раундов боксировала с Мохаммедом Али, а губы распухли настолько, что я едва могла говорить. Но хирурги сказали, что все прошло хорошо, и меня отправили отдыхать в гостиницу, обложив лицо льдом.

На следующий день мы возвратились домой. Я снова все свое время проводила у Джонатана, привыкая не чувствовать себя беззащитной и голой без маски. Теперь мне придется смотреть на мир не сквозь ее прорези, а, так сказать, подняв забрало.

Когда вскоре мы с Джонатаном приехали к родителям, то увидели на ступеньках огромный букет гвоздик. На карточке было написано: Для Кэти. Я тебя очень люблю. Имени не было, и я решила, что это букет от очередного почитателя, который посмотрел наш фильм. Даже спустя два месяца после его выхода на экран я продолжала получать целые мешки писем и подарков. Цветы или диски присылали даже из Америки и Австралии.

Я внесла гвоздики в дом, поставила в вазу и забыла о них до следующего вечера. Я была у Джонатана, когда позвонил папа.

— Кэти, ты лучше не приезжай домой, — сказал он. Мне показалось, что у него напряженный голос.

— Почему? Что случилось?

— Да тут в деревне крутится какой-то парень. Говорят, спрашивал, где мы живем. Он часами торчал в машине возле пивной, а на приборном щитке у него стояла чашка.

Чашка! Короткое слово, от которого у меня кровь застыла в жилах. Что там? Кислота? Она предназначается мне? На мне больше нет маски, ничто не защищает мое лицо. А может, эта кислота для мамы или папы? Для Сьюзи? Если смотреть сзади, она похожа на меня. Что, если он примет ее за меня? Кто его послал? Дэнни? Господи, не допусти! Только не теперь, после всего, что я вынесла!

— Не паникуй, — продолжал папа. — Просто оставайся у Джонатана. Как только узнаю что-нибудь новое, сразу позвоню.

Тот мужчина оказался таксистом из Лондона. Он не имел никакого отношения к Дэнни. Именно он привез мне цветы. Когда полиция арестовала его, он рассказал, что посмотрел фильм обо мне и влюбился. И в чашке на приборной панели не было ничего предосудительного. Его предупредили, чтобы он не пытался снова со мной связаться. Меня это не успокоило. Он знал, где я живу, поэтому в любое время мог появиться снова.

— Он не станет повторять попыток, Кэти, — старался успокоить меня Джонатан. Только я лучше, чем кто-либо другой, знала, каких бед может натворить один одержимый.

А уже на следующий день на мое имя пришла посылка. Я настолько осторожно открывала ее, словно внутри могла оказаться бомба. Заглянув внутрь, я увидела букет цветов и плюшевого тигренка, а еще фотокопии выписки из банковского счета и паспорта, — наверное, предполагалось, что меня это успокоит. Ко всему прилагалась записка: Пожалуйста, не сообщай об этом в полицию. Я люблю тебя. В канун Нового года я посмотрел на луну и увидел наши лица рядом. Я уже тысячу лет не целовался с девушкой, но мне хочется поцеловать тебя.

Я швырнула записку на пол и разрыдалась. Почему именно я? Почему? За что?

Глава 22

Странная штука — жизнь

Полиция снова арестовала этого человека, обвинив его в преследовании. Я предельно ясно выразила свое отношение к происходящему.

— Скажите этому парню, что я не хочу иметь с ним ничего общего и чтобы он не приближался ко мне. Он напугал меня. Я его не знаю и знать не хочу, — сказала я офицеру полиции, который позвонил, чтобы рассказать о задержании.

На самом деле, несмотря на решительный тон, я была на грани нервного срыва. Мне угрожает опасность, в мой дом вторгаются посторонние, и я не знаю, хватит ли у меня сил справиться с этим. Его отпустили под залог и запретили приближаться к нашему городку. Ну и что? Дэнни никогда особо не переживал по поводу нарушений закона.

— Да он просто псих, — пытался урезонить меня Джонатан. — И наверняка совершенно безобиден.

Похоже, этот парень и в самом деле не был агрессивным. Однако, даже если он совершенно безвреден, он ведь знает, через что мне пришлось пройти. Он должен понимать, как меня напугали его действия. Или он всерьез полагает, что мы предназначены друг для друга? Что этот террор может стать началом глубоких отношений?

Чтобы отвлечь меня, папа установил перед домом прожектор. Но я продолжала думать о том, каким опасным может быть окружающий мир. Это происшествие, словно звонок будильника, вернуло меня в реальность. Оно продемонстрировало мне обратную сторону популярности, которую я приобрела после демонстрации фильма. И каждый раз, когда я выходила из дому, мне приходилось оглядываться через плечо. Я словно снова вернулась в те времена, когда страх владел всем моим существом. Однако на сей раз я уже не могла позволить себе спрятаться от мира.

Было трудно, особенно когда в газеты снова попала история о тюремном романе Дэнни. Защитник охранницы придерживался версии о том, что Дэнни угрожал его молодой и наивной клиентке. Будто она не знала, что Дэнни обвиняется в изнасиловании. Но суд Блэкфрайерз Краун все равно приговорил ее к двадцати одному месяцу тюремного заключения. И это правильно. Когда я прочитала выдержки из их сообщений, адресованных друг другу, меня чуть не стошнило. Дэнни называл ее своей принцессой — точно так же, как когда-то меня. А она писала: Скучаю, не могу дождаться, когда увижу тебя и обниму. Сладких снов. Какая пародия! Меня мутило от отвращения.

Из-за этой истории, а еще из-за того психа, который преследовал меня, я была уже готова снова бросить все и спрятаться от мира. Но не позволила себе. Все-таки хорошего больше, чем плохого! — уговаривала я себя. — Не сдавайся, Кэти! К тому же теперь на мне лежала ответственность: я должна была думать о фонде.

В начале февраля 2010 бизнесмен Эндрю Брикс великодушно предложил мне занять небольшой офис в бизнес-парке, расположенном в одном из спокойных районов Лондона. Когда мы с Джонатаном распаковывали мои скудные канцелярские принадлежности, я просто светилась от счастья.

— Ты должен научить меня, как вставлять сменный блок в степлер, — хихикала я. — Я даже этого не умею.

К счастью, я никогда не оставалась одна: обычно меня снимала одна из групп Четвертого канала. А если их со мной не было, то приходил кто-нибудь из моих друзей. Правда, в офис я ездила сама. Я шествовала по фойе мимо всех этих бизнесменов и деловых женщин в строгих костюмах. Заходила в лифт с посторонними — хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди от страха. Пила кофе, который собственноручно готовила на общей кухоньке. Глотая обжигающий напиток, я просматривала почту — ящик всегда был полон электронных посланий — и удовлетворенно улыбалась.

Суд признал моего навязчивого поклонника виновным в незаконном преследовании. Судья вынес запретительный судебный приказ, и я постаралась забыть об этом происшествии. Пыталась не думать о том, что еще кто-нибудь захочет меня найти или вообразит себе, что нам суждено быть вместе.

Постепенно я научилась распечатывать документы и составлять электронные таблицы. Открыла банковский счет и еще один для безналичного расчета, купила несколько элегантных твидовых жакетов, подходящих для работы в офисе. Кроме того, я часто встречалась с представителями других благотворительных организаций. Конечно, меня всегда кто-нибудь сопровождал, но я училась без страха заходить в комнату, где полно незнакомых людей. Чувствовать, что все смотрят на мое лицо, и не убегать в слезах. Теперь у меня есть цель: наша благотворительная организация должна стать успешной.

У нас не было средств, чтобы нанять служащих, поэтому мне приходилось допоздна засиживаться в офисе самой. Джонатан, конечно, был недоволен. Он хотел создать нормальную семью. Но я была не готова. Пока не готова. Мне не хотелось терять снова обретенную независимость. Не хотелось во всем полагаться на мужчину — даже такого замечательного, как он. Мне были слишком дороги моя независимость и дело, которым я занималась.

— У нас с тобой разные цели! — воскликнула я во время одного из наших многочисленных споров.

Джонатан в свое время стал для меня эмоциональным дефибриллятором. Он вдохнул жизнь в мое сердце, в то время как я была уверена, что оно уже умерло. Он давал мне чувство защищенности, когда мне это было жизненно необходимо. Он умел видеть сквозь шрамы и показал мне, что я заслуживаю любви, как любая другая девушка. Он считал меня красивой, позволял снова чувствовать себя сексуальной, желанной. В тот момент, чтобы вернуться к полноценной жизни, мне было нужно именно это. Но теперь я уже не была только жертвой. Я стала сильнее, самодостаточнее, у меня появились цели, которых я обязательно достигну. И хотя Джонатан был рад за меня, это означало, что нам больше не быть вместе.

— Береги себя. — Мы поцеловались в последний раз. Между нами все кончено.

Когда я рассказала о разрыве родителям, по их озабоченным, встревоженным взглядам поняла — они думают, что я сломаюсь. Но этого не произошло. Осознание того, что у меня, при всех моих увечьях, был парень и решение остаться одной я приняла самостоятельно, помогло мне выстоять. Я могла остаться с Джонатаном и постараться залатать возникшие в отношениях трещины. Но я должна была идти своим путем до конца. Однако я всегда буду благодарна Джонатану за все, что он для меня сделал.

Конечно, я чувствовала себя одинокой — мне не хватало нежности, ласки. Впрочем, дни мои были заняты до предела. У меня просто не было времени хандрить: я разрывалась между консультациями у врачей, подгонкой брекетов, которые наконец поставила, чтобы выровнять зубы, и посещением больниц в благотворительных целях. Мистер Джавад постоянно был на связи. Кроме того, от воспоминаний о разрыве с Джонатаном меня отвлекали всякие приятные хлопоты, например, день со стилистом в «Топшопе», который мы провели вместе с сестрой. Под руководством профессионала мы один за другим примеряли сотни нарядов. Сьюзи так сияла от удовольствия, и я вдруг поняла: она рада, что я снова стала для нее старшей сестрой. Страсть к модной одежде играла огромную роль в моей прежней жизни. И когда она вернулась ко мне, я почувствовала себя уверенней, свободней.

Однажды Мэгз повела меня на церемонию вручения наград в сфере телевидения и радиовещания в лондонском отеле «Дорчестер». Я сумела заставить себя расслабиться и получать удовольствие от происходящего, хотя была там единственным человеком со шрамами от ожогов. Конечно, как было бы в моей прежней жизни, я не впадала в эйфорию от общения с такими людьми, как Лоренс Ллевеллин-Боуэн, Имонн Холмз, Рут Лэнгсфорд и Крис Эванс. Однако мне было приятно находиться среди людей, благожелательно относящихся ко мне, приятно, что меня принимают в обществе, которое, как я считала, могло отвергнуть меня. Мне даже довелось представлять Международный фонд защиты жертв нападений с применением кислоты на церемонии вручения наград азиатской музыки. А еще я побывала на Даунинг-стрит в рамках Международной недели защиты прав женщин. И каждый раз мне приходилось щипать себя, чтобы поверить: это все происходит на самом деле. Я находилась в одной комнате с премьер-министром Гордоном Брауном! Я, Кэти Пайпер!

Наблюдая, как я в изысканном черном платье от «Карен Миллен» разговариваю с мистером Джавадом и Энни Леннокс, вероятно, можно было решить, что я полностью оправилась от пережитого. Увы, это не так. И хотя водила машину и везде ездила самостоятельно, я никогда — никогда — не ходила по улицам Лондона одна. Я имела смелость рассказать всему миру о своих страхах, но теперь, благодаря тому навязчивому психу, осознала, насколько беззащитной сделал меня этот жест. Даже находясь в салоне автомобиля, я могла запаниковать, если видела мужчину в капюшоне, шедшего в мою сторону. При любом проявлении насилия и жестокости — в реальной ли жизни, или на экране — я не могла сдержать слез. Как-то, остановившись на красный свет, я стала свидетелем драки велосипедиста и водителя авто — и разрыдалась. Я боялась любых электроприборов и не раз вызывала раздражение близких, тайком выбрасывая старые фены и вентиляторы. Меня пугали люди, подходившие ко мне на улице, как та девушка, которая внезапно закричала у меня за спиной «Кэти!» и схватила меня за руку. Она просто хотела сказать, что видела наш фильм, а я чуть не потеряла сознание от страха. Что до нескромных взглядов прохожих, то я к ним привыкла: хотя они по-прежнему смущали меня, я больше не испытывала стыда. Иногда я не обращала на них внимания, а иной раз демонстративно таращилась в ответ.

— Что у вас с лицом? — спросила меня как-то женщина у газетного киоска. И вместо того чтобы объяснить ей, я изобразила удивление.

— Что вы имеете в виду? Оно что, в крови? — ахнула я.

— Да нет, — запинаясь, пробормотала она.

Получила? Вот так! Я пошла прочь.

Теперь, глядя на себя в зеркало, я уже не так тосковала по своему прежнему лицу. Какой смысл? Его не вернуть. Сколько бы я ни лечилась, лицо никогда не восстановится полностью. Это было сродни потере близкого человека или болезненному разрыву отношений. Я прошла несколько стадий: от отрицания к гневу, от гнева к приятию. Я повторяла себе, что многие люди оказались в худшем положении, чем я. И все же скучала по своей прежней красоте. Случались неудачные дни, когда макияж не ложился, как следует; или я примеряла красивое платье и вдруг понимала, что на ком-нибудь другом, не изуродованном, оно смотрелось бы лучше; или горячие бигуди обжигали ухо… Тогда я взрывалась. Я заливалась злыми слезами и думала, что если бы знала о нападении заранее, то весь день перед этим наряжалась и любовалась бы собой. Я нанесла бы изысканный макияж, накрасила губы ярко-красной помадой и насладилась бы каждым мгновением, стараясь насмотреться на себя еще красивую.

В начале апреля 2010 года мы с мамой опять полетели в Стамбул на второй курс лечения с использованием стволовых клеток. В день приезда мы пошли в местный ресторанчик пообедать и долго говорили, чего уже давно не делали. Я впервые рассказала ей о галлюцинациях, которые мучили меня в больнице, — хотя, конечно, утаила самые ужасные моменты. Я подумала, что мама и так настрадалась, незачем расстраивать ее еще больше.

— Вы с папой, пожалуй, лучше всех понимаете, через что мне пришлось пройти, — сказала я.

— Никто не знает этого так, как ты сама, Кэти, — плакала мама. Мы протянули друг другу руки через стол. — Ты очень храбрая, мы так гордимся тобой!

Пока на следующее утро меня везли в операционную, я шептала короткую молитву. Мы написали ее вместе с медсестрой Элис много месяцев назад, когда я лежала в палате интенсивной терапии. «Господи, прошу Тебя, направь руку врача и помоги мне проснуться. Не дай умереть под наркозом».

А несколько часов спустя я проснулась в послеоперационной палате, и мама отвезла меня в гостиницу. Все еще слабая, в полудреме, я лежала на диване и смотрела Си-эн-эн, как вдруг услышала женский плач в соседнем номере. И тотчас на меня накатили воспоминания. Кожа покрылась мурашками, сердце бешено стучало в груди, я вспомнила, что чувствовала, когда была во власти Дэнни. Как я хотела, чтобы кто-нибудь услышал меня и пришел на помощь! Я снова ощущала запах его пота, чувствовала, как он всей тяжестью наваливается на меня.

— Мам, там что, бьют какую-то женщину? — крикнула я. — Может, позвонить администратору?

— Я пойду послушаю у двери, — сказала мама, выходя в коридор. Я сидела, сжавшись от страха, пока она не появилась на пороге.

— Все в порядке, Кэти. Женщина просто смеялась, — успокоила она меня, и я расплакалась. Но не от страха — от злости. Я злилась, что даже спустя два долгих года Дэнни все еще наводит на меня ужас. Мистер Джавад и целая плеяда других врачей, как хирургов, так и терапевтов, старались вылечить шрамы на моем теле. Но как насчет шрамов на моей душе? Они все еще там, в глубине, как бы я ни пыталась игнорировать их. И эти шрамы самые глубокие. Я думала обо всех женщинах с такими же невидимыми шрамами, о тех, кто прячет свою боль за улыбками. Я помню, как однажды ко мне на улице подошла женщина. Она со слезами на глазах пожала мне руки, и я тотчас поняла — ее тоже кто-то изнасиловал.

Со временем плохие дни случались все реже. В конце мая я рискнула прийти посмотреть лондонский марафон. Один из попечителей фонда, Рос, и мой брат Пол принимали участие в марафоне, чтобы собрать деньги для нашего дела. Я поверить не могла, что стою здесь, на улице, в толпе, и болею за них, подбадриваю криками. Пол в третий раз участвовал в марафоне — в первый раз я лежала в коме после нападения, во второй — еще боялась выходить из дому. А теперь кричала и махала руками, когда он пробегал мимо. Итак, был пройден еще один этап моей жизни. И в перерывах между бесконечными благотворительными встречами и операциями на горле я начала серьезно задумываться о переезде в Лондон.

— Ты уверена, что хочешь этого, Кэти? — нахмурился папа. — Ты же знаешь, что можешь жить дома столько, сколько захочешь? Ты можешь найти работу здесь, в деревне, и жить тихо и спокойно.

— Папа прав, — добавила мама. — Как ты справишься сама? Может, лучше останешься здесь?

Разумный подход. И все же я понимала, что переезд станет следующим моим шагом. Я просто должна это сделать, если хочу снова жить нормальной жизнью. Правда, тому была еще одна причина: в глубине души гнездился страх, что у меня осталось всего шестнадцать лет. По истечении этого срока Дэнни выйдет на свободу — и явится, чтобы расправиться со мной. Время идет, я должна стать сильной, чтобы совладать с тем, что может произойти.

Я могу поселиться в доме с закрытым двором, с консьержем. И с подземной парковкой, чтобы можно было оставить машину и подняться в квартиру на лифте. Тогда мне не нужно будет ходить по улице — этого я боялась больше всего. Я страшилась необходимости идти в темноте от машины до парадной двери и наоборот. В эти минуты я — легкая мишень, именно тогда на меня могут напасть.

В марте 2010 года, спустя два года после нападения, я связалась с несколькими агентствами по недвижимости и начала осматривать предложенные ими квартиры. Однако надежно охраняемое жилье было вне моей ценовой категории. После нападения я получала некоторую компенсацию, но ее хватало только на скромный депозит. А после того, как мы учредили фонд, я в основном работала бесплатно, на добровольных началах. Я была разочарована, так как поняла, что нужно радикально снизить планку своих требований. При моем бюджете не будет ни консьержа, ни охраняемых ворот, ни подземной автостоянки. Но мне просто необходимо место, где я буду чувствовать себя в полной безопасности.

К концу мая дела нашего фонда пошли в гору. Стали поступать пожертвования, и Саймон Коуэлл согласился стать нашим меценатом, поэтому мы с попечителями решили устроить вечеринку, чтобы отпраздновать успех и привлечь внимание общественности к нашему фонду. Саймон предложил нам использовать его офисы в бизнес-центре «Сони». Мы начали составлять списки гостей и рассылать приглашения. В это время наш фильм «Кэти: мое прекрасное лицо» был номинирован на престижную премию Британской академии кино и телевизионных искусств как лучший документальный фильм, и в начале июня меня пригласили на церемонию.

Вечер был восхитительным, и, конечно, я ужасно нервничала. Ведь это все равно что попасть на церемонию вручения «Оскара»! Мне нанесли искусственный загар. Стилисты нарядили меня в роскошное черное платье без бретелей. Добавили золотистые босоножки, золотой браслет. Волосы собрали локонами с одной стороны. В таком виде я шествовала по красной ковровой дорожке.

Папарацци защелкали вспышками, все камеры были направлены на мое лицо, толпа приветствовала меня. Какая ирония! Случись такое со мной прежней, я думала бы, что умерла и попала в рай. Меня и сейчас волновало присутствие знаменитостей — знакомых лиц из сериала «Жители Ист-Энда», Саймона и группы JLS, актеров большого кино, как Хелен Миррен, например. Но уже по-другому. Я изменилась.

Этот документальный фильм очень много для меня значил, как и люди, которые участвовали в его создании и стали моими друзьями. Мне очень хотелось победить. И когда подошел черед нашей категории, я скрестила пальцы и нервно улыбнулась Джесси, режиссеру фильма. Сначала были показаны отрывки из всех фильмов-номинантов. На экране возникло мое обезображенное лицо, и я услышала свой дрожащий голос: «А потом я посмотрела в зеркало…» Я уже привыкла к своим увечьям, собственная внешность уже не шокировала меня. Но все еще было странно видеть себя на экране. Раздались аплодисменты, и мои щеки вспыхнули от смущения.

— И победителем объявляется… — произнес ведущий, открыв конверт. Я задержала дыхание. О нет! Не мы! В этот момент оператор оказался около меня — как раз когда я скривилась и разочарованно закатила глаза, щелкнула камера.

— Как неудобно! — со смехом сказала я Джесси. — Проигравшим положено делать вид, что они рады за победителя. А у меня получилась та еще физиономия!

И все же это был замечательный вечер. Ко мне подходила Кара Тоинтон, которая играла Дон в «Жителях Ист-Энда». А на банкете после церемонии я стояла рядом с Хеленой Бонэм Картер. Все это казалось нереальным — но в хорошем смысле.

Странная штука — жизнь, — размышляла я вечером. Я так долго оплакивала свое прошлое, но теперь с уверенностью могла сказать: я не хотела бы его вернуть. Слишком многое изменилось, и, прежде всего, я сама. Мне не хотелось быть одной из этих знаменитостей, которых боготворят поклонники. В жизни есть вещи важнее, чем красота и слава, подумала я, засыпая.

Глава 23

Новые начинания

После церемонии вручения премии Британской академии кино и телевизионных искусств я стала чаще встречаться с другими людьми, пострадавшими от ожогов, — как в благотворительных целях, так и по поводу второго документального фильма, который по плану должны были показать в начале 2011 года. Я встретилась с двадцатичетырехлетней ирландкой по имени Эмили. Когда ей было семь лет, в их доме случился пожар. Она получила ожоги семидесяти четырех процентов кожи. А двенадцатилетняя Терри получила серьезные ожоги в раннем детстве, и ей еще много лет предстоит восстанавливаться. Шестнадцатилетний Уилл обжег всю верхнюю половину тела на барбекю. А девятнадцатилетняя девушка по имени Адель во время эпилептического припадка обварилась кипятком в душе. Мы быстро находили общий язык, поскольку пережили похожие беды. Мы все знали, каково это — переносить одну операцию за другой, ненавидеть собственное отражение в зеркале. Я старалась помочь им, как могла.

— У меня был парень, — рассказала я им. — Большинство людей не будут обращать внимание на ваши шрамы, обещаю.

Эти ребята вдохновляли меня: именно таким людям я и собиралась помогать посредством нашего фонда. Казалось, передо мной открылся совершенно другой мир.

Кроме того, я познакомилась с мастером по визажу Кэйти. Она прислала мне письмо, в котором выразила желание работать у нас волонтером. Ее муж, Саймон, успешный бизнесмен, став нашим председателем, давал мне ценные практические советы и руководил сбором средств.

В начале июля мы с мистером Джавадом получили приглашение в сад Букингемского дворца на прием в честь шестидесятилетия принцессы Анны: там отметили нашу работу в Международном фонде защиты жертв нападения с применением кислоты. Мы общались с представителями других благотворительных организаций, а я все не могла поверить, что нахожусь в королевском дворце.

— Ты великолепно выглядишь, — с улыбкой сказал мистер Джавад, и я оглядела свое облегающее синее платье и розовые туфельки.

— Спасибо. Вы тоже. Отличный костюм, — улыбнулась я в ответ и сунула в рот волован[9].Даже сейчас мой пищевод доставлял мне немало хлопот: приходилось каждые восемь недель расширять его. Как только я проглотила печенье, сразу поняла, что оно сейчас вернется назад. О нет! Меня стошнит прямо в саду Букингемского дворца!

— Меня сейчас вырвет! — пробормотала я, стараясь крепко сжать губы.

— Вот, воспользуйся этим, — мистер Джавад сунул мне в руки свой шелковый платок.

— Ни за что! Я не могу! — покачала я головой. — Он слишком красивый, чтобы портить его.

— Да ладно, я не против, — настаивал он. К счастью, кто-то из официантов вовремя сунул мне кухонное полотенце. Я постаралась как можно незаметнее сплюнуть туда злосчастный кусок пирожного, а мистер Джавад помог мне избавиться от испачканного полотенца. Как унизительно!

— Давай прогуляемся по саду, — предложил доктор, и мы направились к идеально выстриженным газонам. Оказавшись одни, мы смогли поговорить.

— Как твои дела? — спросил меня мистер Джавад. — Ты счастлива?

— Да, я учусь быть счастливой, — улыбнулась я. Мы присели на скамейку у озера, заросшего розовыми водяными лилиями. — Благодаря вам.

Я думала о том, как мистер Джавад без устали помогал мне, искал самые лучшие методы лечения для девушки без лица, которую никогда прежде не встречал. Он был не обязан это делать — просто не мог по-другому, такой уж он человек. И теперь мистер Джавад мне как второй отец. Сколько раз я была готова сдаться, но не сдавалась, потому что не хотела его подвести. Сколько раз его письма и телефонные звонки поднимали мой боевой дух, давали силы продолжать борьбу.

Если у меня когда-нибудь будет сын, — подумала я, — назову его Али, в честь Мохаммеда Али Джавада.

— Я не хотел говорить тебе об этом раньше, — неуверенно начал мой собеседник. — Помнишь, я рассказывал тебе, что специалист, лечивший тебя в Стамбуле, раньше лечил турецкую актрису, которую облил кислотой ее любовник?

Я кивнула, и он продолжил:

— Когда того человека выпустили из тюрьмы, он ее убил. — Врач помолчал, наблюдая за выражением моего лица, потом спросил:

— Ты боишься, что с тобой может случиться то же самое?

Меня никто не спрашивал об этом прямо, но между мной и мистером Джавадом установились особые отношения. Мы были предельно честны друг с другом. Я видела, что он всерьез озабочен, и понимала, что должна сказать правду. Он не хочет, чтобы я страдала молча, хочет быть рядом и помочь.

— Да, — призналась я. — Не думаю, что Дэнни когда-нибудь изменится. А снявшись в фильме, я, вероятно, еще больше разозлила его. Я пошла в полицию и рассказала о нем, а ведь он предупреждал, чтобы я молчала.

— Но он проведет в тюрьме шестнадцать лет. Это долгий срок! — Я попыталась улыбнуться, и мистер Джавад понимающе кивнул. Мы помолчали. Он с грустью смотрел вдаль. О чем он думал в тот момент? Тоже опасался, что Дэнни придет, чтобы расправиться со мной?

Чуть позже мой спутник встал со скамьи.

— Сними меня на мой телефон, — озорная улыбка появилась на его лице.

— Но нам не разрешили здесь снимать, — напомнила я.

— Глупости! Должен же я показать своим родственникам в Пакистане, что был в Букингемском дворце!

После приема доктор не уехал, пока не посадил в такси меня.

— Настоящее такси! — приговаривал он. — Большая черная машина, а не эти финтифлюшки.

Я забралась на сиденье и помахала мистеру Джаваду рукой, в душе вознося благодарственные молитвы Богу за то, что позволил нам встретиться на этой земле.

А на следующий вечер был благотворительный обед в поддержку исламской общины — еще одной организации, к которой имел отношение мистер Джавад. Они помогали жертвам нападений с применением кислоты в Азии — тем, у кого не было возможности получить такое превосходное лечение, какое было доступно мне. И я стала их «послом доброй воли», ставя перед собой цель рассказать о них миру, привлечь внимание общества к их проблемам.

— Мне бы хотелось когда-нибудь съездить в Пакистан, — призналась я мистеру Джаваду. — Когда наш фонд окрепнет. Я хочу помогать жертвам таких нападений и в других странах.

А еще днем позже я присутствовала на церемонии вручения полицейской «Награды за храбрость», где убедила Дэвида Кэмерона позировать рядом со мной для фото.

— Думаю, он понятия не имел, кто я такая, но был слишком вежлив, чтобы просто прогнать меня, — со смехом рассказывала я маме на следующий день.

Несколько дней вихрем пролетели в хлопотах по подготовке торжественного банкета в честь открытия Фонда Кэти Пайпер. К этому времени со мной в офисе уже работала очаровательная дама по имени Кэролайн. Однако нам по-прежнему приходилось решать миллион вопросов — столько всего нужно было организовать!

В то утро, когда должен был состояться банкет, я нервничала, словно это был день моей свадьбы. Сердце колотилось как бешеное, горло сжималось от волнения, я корчилась в творческих муках, пытаясь написать приветственную речь. Как я смогу справиться, когда на меня будет смотреть столько народа? Что, если меня, как раньше, накроет приступ паники? А что, если никто не придет? А что, если…

В назначенный срок мы с Кэролайн отправились в бизнес-центр «Сони», и я стала готовиться к приему. Надела бледно-розовое платье, ярко-синие туфли на высоких каблуках, длинные серьги и жемчужный браслет. Руки предательски дрожали.

Мы поднялись в офис Саймона. При виде меня он удивленно выпучил глаза.

— Вау! Кэти! Потрясающе выглядите! — присвистнул Саймон и вручил мне бокал шампанского. — Вы что, зубы отбелили?

— Да, — хихикнула я, и мы смешно оскалились, сравнивая цвет зубов. До этого я была слишком взволнована, чтобы думать о том, как выгляжу. Но теперь я посмотрела на свое отражение и удовлетворенно улыбнулась. Я была действительно чертовски хороша. Обожженная, но великолепная — вот как бы я это назвала!

— На самом деле я ужасно волнуюсь, — призналась я, сжимая дрожащие ладони.

— Я каждый раз волнуюсь, — пожал плечами Саймон. — Терпеть не могу произносить речи. Просто вообразите, что все голые!

Я расхохоталась.

— Нет, я не могу! Там будут мои родители и мистер Джавад!

Саймон улыбнулся и протянул мне руку.

— Ну что, готовы? — спросил он. Я кивнула. — Тогда давайте начнем.

Взявшись за руки, мы вошли в зал. Там уже собралось человек двести. Мои родители и друзья; люди, пострадавшие от ожогов, с которыми я встречалась до этого; медработники, которые спасли мою жизнь; Мэгз и все ребята из съемочной группы… Каждый их них помог мне больше, чем я могу выразить словами. Теперь все они обернулись и посмотрели на нас. Наступил решающий момент моей жизни. Это было волшебно, потрясающе, невероятно! Казалось, только вчера я ощущала себя монстром, уродом. Я съеживалась на полу, под сиденьем машины, чтобы меня никто не увидел. Мне было противно прикасаться к собственному лицу. Мне казалось, что люди стыдятся находиться со мной рядом. И посмотрите на меня сейчас: меня держит за руку сам Саймон Коуэлл! Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Дрожа всем телом, я взошла на подиум и взяла в руки микрофон. В зале воцарилась тишина.

— Добрый вечер! Я бы хотела поблагодарить вас за то, что собрались здесь сегодня, — начала я, стараясь казаться спокойной. — Как вы все знаете, эти два года моей жизни были напряженными, чтобы не сказать хуже. И сейчас я стою здесь только благодаря вам, вашей помощи. С момента выхода на телеэкран документального фильма, который рассказал миру мою историю, я получила колоссальную поддержку не только со стороны широкой зрительской аудитории, но и со стороны средств массовой информации, представителей делового мира и известных людей. И конечно, со мной всегда была безусловная любовь моих родных и друзей.

В толпе я заметила лица родителей. Мама с роскошной прической и безупречным макияжем выглядела восхитительно. У отца по щекам текли слезы. Я знала, что это особенный момент не только для меня, но и для них.

Я рассказала о планах нашего фонда, показала видеозапись процедур, которые проходила во Франции.

— Я хочу, чтобы наш фонд смог собрать средства для создания такого же центра, как в Ламалу, у нас в Великобритании. Но что не менее важно, я бы хотела, чтобы наш фонд помог изменить отношение общества к людям с физическими увечьями. Я являюсь живым доказательством того, что шрамы и ожоги не означают конец жизни. Мы намерены повышать степень информированности общества, доказывая людям, что шрамы не превращают человека в урода.

Самое сложное для человека, который получил травмы, — справиться с реакцией окружающих на его внешность. И если мы вместе сможем изменить отношение к людям с физическими увечьями, можно считать, половина битвы выиграна.

Раздались аплодисменты. После этого на подиум поднялся Саймон.

— Кэти — замечательный человек. Ее мужество и целеустремленность вдохновляют и воодушевляют любого, кто с ней знаком. — Я не могла поверить, что он говорит это обо мне. Обо мне! — Она бесстрашна, талантлива, решительна. Просто невероятно, какую огромную работу она проводит в своем фонде.

Я передвигалась по залу, подходя то к одному гостю, то к другому — и каждый раз меня тут же окружали люди. Они поздравляли меня. «Кэти, ты молодец! — восклицали они. — Выглядишь просто великолепно!» Мне казалось, я плыву по воздуху.

Я заметила дядю Ричарда и подошла к нему. Мы обнялись. Как и папино, его лицо было в слезах.

— Я помню, как приезжал навестить тебя, когда ты лежала в коме, — сказал он. — Мне не верилось, что ты выкарабкаешься. А сейчас — только посмотри на себя! Ты не просто выжила. Ты расцвела!

Мои глаза тоже наполнились слезами, когда я вспомнила то время. Ведь мне и самой не верилось, что я смогу выжить. Я ожидала, что сердце в любой миг может просто остановиться. А в самые тяжелые моменты мне даже хотелось умереть. Как же я тогда была напугана! Боялась встретиться с кем-нибудь взглядом. А сегодня произнесла речь перед двумя сотнями людей! Спокойно смотрела им в глаза и говорила о том, что со мной произошло. Я рассказала о надеждах, которые возлагаю на наш фонд. Теперь я словно очнулась от того кошмара.

Если бы мне удалось найти истинную любовь, если бы у меня появился свой дом, — подумала я, — тогда моя жизнь была бы по-настоящему полной.

— Я так горжусь тобой! — обнял меня папа. — Мне не верилось, что ты когда-нибудь снова сможешь найти нормальную работу — не говоря уж о таком замечательном деле, как это!

Подошел мистер Джавад. Он так крепко стиснул меня, что я чуть не упала, и сказал с довольной улыбкой:

— Я всегда знал, что ты многого добьешься. Ни на секунду не сомневался в тебе.

Но я понимала, что добилась всего не в одиночку. Практически все, кто находился сегодня в этом зале, так или иначе помогли мне. Мэгз, которая заполнила бесчисленное множество анкет и бланков и исходила сотни кабинетов, чтобы зарегистрировать нашу организацию. Саймон, который придавал мне уверенности и всегда поддерживал меня. Мои друзья, которые сопровождали меня на приемы к врачам и семинары по всей стране. Можно было перечислять до бесконечности. Каждый из присутствующих был причастен к нашему триумфу.

К концу вечера мои синие туфельки стерли ноги до крови. Но я была в такой эйфории, что почти не замечала этого.

А уже назавтра я встала в шесть утра. Мой день был заполнен телевизионными и радиоинтервью, включая программы «Завтрак на Би-би-си» и «Сегодня утром». Я провела их все на одном дыхании.

Через несколько дней мы с компанией друзей отправились выпить в Кэмден на севере Лондона. Там я познакомилась с парнем по имени Джо. Светлые волосы, модный джемпер. Он был похож на солиста какой-нибудь поп-группы. Я еще не отошла от эйфории недавнего приема и чувствовала себя довольно уверенно благодаря удачному маскирующему макияжу и нескольким коктейлям. Настроение было просто прекрасным, особенно после того, как мой друг Дарен шепнул мне, что я понравилась Джо.

— Ты это серьезно? — удивленно ахнула я, придя в восторг.

— Да, — кивнул Дарен. — Он мне сам только что сказал, — добавил он, вручая мне очередной бокал.

Я улыбнулась, снова чувствуя себя нормальной девушкой: пришла с друзьями в бар и флиртую с симпатичным парнем, которому понравилась. В конце вечера мы с Джо поцеловались на прощание и обменялись номерами телефонов. И после этого он постоянно звонил мне. Это, определенно, было началом новых отношений, и я с волнением предвкушала их развитие, надеясь, что они выльются во что-то более серьезное.

— Ты просто очаровательна, — говорил он мне. — Веселая, заводная, сексуальная. Когда мы сможем снова встретиться?

— Скоро. Просто у меня сейчас много дел, — отвечала я. Не признаваться же ему, что мне нужно лечь в больницу на пересадку кожи. Слишком рано. Я не уверена, что он знает о том, что со мной случилось. На сей раз мне должны были взять кожу из области паха и пришить на внешнюю поверхность век, а кожу с внутренней части губы — на внутреннюю. Просто кожа на веках съежилась, и теперь ее не хватало, чтобы защищать и увлажнять глаза как следует.

Эта операция была будто нежелательным шагом назад, и, когда я приехала в госпиталь Челси и Вестминстера, моя эйфория постепенно исчезла. Еще одна операция! Какая по счету? Сороковая? Пятидесятая? Я уже сбилась, их было так много! И каждый раз — общий наркоз. Я понимала, что это вредно для здоровья, — дополнительные нагрузки на печень и почки. Мистер Джавад объяснил мне также, что это может повлиять на продолжительность жизни. Но я об этом не задумывалась. Просто не могла.

Однако меня особенно беспокоило, что эта операция — на глазах. Больше всего я боялась ослепнуть. И когда меня везли в операционную, я особенно истово шептала молитву Элис. Прийдя в себя, я обнаружила повязку на глазах. Я оказалась в кромешной тьме. Дезориентированная, еще не отошедшая от действия наркоза, я вообразила, что вижу Дэнни, притаившегося под кроватью.

— Мама! Ты где? — закричала я и тотчас почувствовала, как она гладит меня по голове.

— Я здесь, дорогая, — сказала она.

— Дэнни тоже здесь, — бормотала я. — Я видела его под кроватью!

— Ерунда, никого там нет. Это просто галлюцинации.

Неправда. Он там! А я ничего не вижу! Мой самый страшный кошмар стал реальностью. Я совершенно беспомощна в этой тьме — наедине с ним.

— Мама, они все-таки одержали верх! — захныкала я.

— Что ты имеешь в виду? Кто? Какой верх?

— Дэнни и Стефан. Я ослепла. Они победили.

— Ничего ты не ослепла. Просто глаза забинтованы. Успокойся, все в порядке. Спи, я здесь, рядом с тобой. — Она взяла меня за руку, и я снова провалилась в сон.

Когда я проснулась, то почувствовала себя уже более уверенно и соображала ясно. Я не слепая. Дэнни здесь нет. Я в безопасности. Медсестра сняла повязку с моего здорового глаза — и мир обрел привычную ясность. И хотя руки и ноги еще немного дрожали и чувствовалась слабость, я пошла в туалет и посмотрела на себя в зеркало. Лицо было опухшее, в синяках, но в целом все не так уж плохо.

— Видали и хуже, — криво усмехнувшись, сказала я маме.

Меня выписали в тот же вечер. Но дома боль в поврежденном глазу стала невыносимой. Словно вместо глаза раскаленный шар. Боль была такой, что мне казалось — лопнет голова.

— Мам! — позвала я, и она тотчас вбежала в комнату. — Я не могу спать, слишком больно. Сделай что-нибудь!

Обезболивающие не помогали. Когда на следующее утро мы приехали в больницу, врач сказал, что повязка давила на швы и они царапали роговицу. Он выписал обезболивающие капли, которые на время помогали. Но в течение следующих дней боль возвращалась еще несколько раз, и нам приходилось срочно ехать в больницу.

Всего несколько дней назад я стояла на сцене рядом с Саймоном Коуэллом ипрекрасно себя чувствовала, — сокрушалась я. Все это было так кратковременно. А я уже решила, что начался новый этап моей жизни! И вот я снова мучаюсь от боли и снова не в силах распоряжаться своей жизнью: мои травмы определяют, что, как и когда мне делать.

Прошла неделя. Боль наконец отступила. Но теперь возникла проблема со здоровым глазом. Он опух, налился кровью. Вот тогда я по-настоящему запаниковала. Если что-то случится со здоровым глазом, я полностью ослепну. Господи, молю Тебя! Пусть все будет хорошо! Не допусти, чтобы они одержали верх! Если я ослепну, то не смогу водить машину, не смогу жить отдельно. Не смогу делать и половины того, что делаю в фонде! — я молилась, пока Клер, оператор съемочной группы Четвертого канала, везла меня в больницу.

— Под пересаженный участок кожи попадает кровь, — объяснил врач. — Нам нужно установить дренаж, и вам придется пока походить в повязке, чтобы не занести инфекцию.

Слава Богу, все оказалось не так серьезно. Однако повязки на обоих глазах означали, что я ничего не буду видеть. Клер отвезла меня назад, и, когда мы подъехали к дому, я, как слепец, выбралась из машины. Спотыкаясь на каждом шагу, я двигалась на ощупь, вытянув руки вперед.

— Держись за меня, — услышала я папин голос, и он повел меня в дом.

Это было ужасно. Как раз то, чего я так боялась. Но я постоянно напоминала себе, что это временная мера, поэтому не надо плакать.

— Мы тут жаркое приготовили! — сказала мама, помогая мне пройти на кухню и сесть за стол. — Хочешь, я тебя покормлю?

— Нет, я хочу сама. Но помощь мне все равно понадобится, — улыбнулась я, стараясь нащупать нож и вилку.

— Хорошо, представь себе часовую стрелку. Так вот, горошек прямо по курсу, направление — час. — Я рассмеялась. — Морковь, направление — три часа, картофель, направление — шесть.

Я старалась зацепить что-нибудь вилкой, но, даже когда мне это удалось, попасть в рот оказалось тоже неожиданно сложным.

— Ой! — взвыла я, когда случайно ткнула вилкой в подбородок. Все это меня ужасно огорчало, но я старалась найти в происходящем нечто забавное.

— Так, сегодня никто не смотрит телевизор. Будете сидеть и разговаривать со мной. Мам, а ты — мой личный стилист, пока я не выздоровею. Я говорю тебе, в чем хочу ходить, а ты помогаешь мне это натянуть.

Мы смеялись, отгоняя печаль. Может, я и стала снова беспомощной и запертой в четырех стенах. Но по сравнению с тем, что мне уже пришлось перенести, это было ерундой, так, увеселительной прогулкой. Дэнни и Стефан не одержали надо мной верх. И никогда этому не бывать!

Глава 24

Прекрасная жизнь

Прошла неделя, и мне сняли повязки с глаз. Я снова была в игре. Благотворительные собрания, встречи, составление наборов для маскирующего макияжа, предназначенного людям со шрамами от ожогов, поиски квартиры.

— Ну ты и выносливая! Как зайчик из рекламы батареек «Дюраселл»! — присвистнула Сьюзи.

Мы с Джо по-прежнему много болтали по телефону, все собирались встретиться снова. Мне этого хотелось, но было страшновато. В баре же было темно, и он не знал, как я выгляжу без косметики. Что мне делать? Да, Джонатан принял меня со всеми моими шрамами, и я научилась принимать себя тоже. Но я не знала, как отреагирует Джо. Мне кажется, как человек я ему нравлюсь. Просто я привыкла, что люди пугаются моих увечий.

Примерно через неделю он пригласил меня на вечеринку в дом к своим друзьям.

— Я заеду за тобой на работу и отвезу туда, — предложил он. Сердце пропустило удар. Он увидит меня при свете дня. Нужно позаботиться о макияже. Он должен быть безупречным.

В назначенный день я вся издергалась, а когда стала приводить себя в порядок, у меня вдруг поплыло перед глазами. Я все еще не полностью оправилась от операции по пересадке кожи. Пытаясь прикрепить искусственные ресницы, я почти ничего не видела. О нет! — взвизгнула я, когда клей потек по щеке. Времени почти не оставалось. Джо должен был появиться с минуты на минуту. Я натянула модные шаровары и белый топ. Надела на запястье деревянные браслеты в этно-стиле и стала лихорадочно завивать волосы. Это катастрофа! Я выгляжу ужасно! Зазвонил телефон. Джо ждал меня внизу. Я беззвучно чертыхнулась. «Отлично! Сейчас спускаюсь!»

Я схватила сумочку, надела замшевые туфли на платформе и поспешила вниз по лестнице, стараясь убедить себя, что все будет хорошо. Я ему нравлюсь, он сам это говорил. Он считает меня веселой, сексуальной, умной, ему нет дела до того, как я выгляжу. Он — мой сказочный принц, правда?

Нет, неправда.

Как только я села к нему в машину, сразу почувствовала неловкость. Нет, он не отвернулся, не ахнул от отвращения. Но все и так было ясно. По его сдержанному «привет», подавленному виду, манере. Я была готова расплакаться.

Я ему больше не нравлюсь, — думала я, стараясь скрыть разочарование за фонтаном ничего не значащей болтовни.

— Как у тебя на работе? У меня был суматошный день. А в честь чего вечеринка? У твоего друга день рождения или еще что-то? — без умолку трещала я. Джо был вежлив и предупредителен, но искра, которая вспыхнула между нами, уже погасла. Мне было невыносимо больно.

На вечеринке он держался отчужденно, и большую ее часть я провела, болтая с его другом и глотая спиртное, чтобы снять напряжение.

Когда Джо отвозил меня домой, я была уже хорошо навеселе. Именно это придало мне смелости — я глубоко вздохнула, повернулась к нему и спросила:

— Я тебе уже не нравлюсь? — Хотя остатки здравого смысла вопили в душе, чтобы я замолчала — и немедленно.

— Не говори глупостей! Конечно, нравишься, — возразил он, но я не поверила. — Я позвоню позже, — сказал Джо, и я вышла из машины.

Когда я протрезвела, то пришла в ужас. Наверное, я вела себя, как сумасшедшая. И зачем я только открывала рот? Ну почему я такая идиотка?! А вдруг он все-таки не врал, может, я и правда нравлюсь ему — просто он застенчивый, стеснительный. Но на следующей неделе Джо отменил свидание, и на следующей тоже. Не было смысла притворяться и надеяться на что-то: я привлекала его, пока он не рассмотрел мое лицо как следует. И тогда я перестала его интересовать. Я плакала, меня преследовали старые страхи, что я недостаточно хороша. Почему Джо не дал мне шанса? Почему не удосужился заглянуть глубже, узнать меня как личность? Может, если бы он попытался, то рассмотрел бы во мне внутреннюю красоту. Я злилась на него, на Дэнни, на Стефана, злилась на себя.

Мне не нужен мужчина для самоутверждения. Просто хотелось разделить с кем-то жизнь. До этого момента я не осознавала, насколько сильно мне этого хотелось. Моя самооценка, которую мне кое-как удалось восстановить после нападения, вновь серьезно пострадала.

Я не хочу, чтобы мои увечья имели большое значение — как для меня, так и для других, — грустно размышляла я. — Но если мужчины видят, насколько серьезны мои ожоги, они не оказывают мне внимания. Обходят меня стороной. Словно на мне пожизненное клеймо жертвы. Они не видят во мне привлекательную женщину. Я знаю, Джонатан видел. Но остальные мужчины иного мнения.

Мне уже почти двадцать семь лет. Я хочу любви так же, как любая другая девушка. Хочу когда-нибудь иметь семью. Хочу, чтобы мужчина любил меня, поддерживал, защищал. И хотя, вероятно, лет через десять мои повреждения заживут и я буду выглядеть намного лучше, мне хочется встретить любовь сейчас и знать, что меня любят такой, какая я есть под всеми этими шрамами. Однако я всегда знала, что невозможно изменить отношение людей в один миг, по мановению волшебной палочки. Просто необходимо, чтобы общество приняло людей с увечьями, не отталкивало их. В этом и состоит основная цель нашего фонда — и на достижение ее понадобятся долгие годы.

А пока я знаю одно: я боец. Шли недели, я снова собралась с силами. Ну и ладно, я рискнула и проиграла. Счастливого конца у сказки не получилось, и это сильно поколебало мою хрупкую веру в себя. Но я выдержала, вытерпела — как всегда. И поняла, что стала еще сильнее.

Кроме слепоты, я больше всего на свете боялась быть отвергнутой. Я пролила столько слез за эти двадцать семь месяцев! По поводу того, что теперь не нравлюсь мужчинам, что они не считают меня сексуальной и привлекательной. В течение нескольких последних недель я лицом к лицу столкнулась с этими двумя самыми страшными для меня вещами — и выстояла. Может, это было последним препятствием? — подумала я. Может, мне нужно было пройти через это, чтобы понять, что меня не сломить. Жизнь — как американские горки: то взлеты, то падения. И теперь я знаю, что могу пережить и то, и другое. Я знаю, что могу падать — и снова подниматься столько раз, сколько понадобится, отряхиваться и идти вперед. Джо многое потерял, сказала я себе. Он не заслуживает меня. Да, пока я одна. Но это не страшно. Буду жить дальше. Ведь я так упорно работала, чтобы восстановить нормальную жизнь на пепелище прежней.

У меня прекрасная жизнь. Дела у нашей благотворительной организации идут хорошо. Я нашла прекрасную квартиру с двумя спальнями на тихой улочке в зеленом районе Лондона. Меня окружают люди, которых я люблю, — люди вроде мистера Джавада. На его день рождения я послала ему фотографию, где мы запечатлены вдвоем на открытии нашего фонда. На ней я написала строки собственного сочинения.

Мистер Джавад, вы — герой

Герой — это тот, кто думает о других, прежде чем о себе.

Герой — это тот, кто смело делает шаг, на который не отважатся другие.

Герой никогда не станет скулить и жаловаться.

Человек может проявить героизм в едином акте сострадания

Или в неотступной нежной заботе о ком-то в течение долгих лет.

Многих героев со временем забывают, некоторых — вспоминают с любовью.

Герои — это ангелы-хранители, спасающие чью-то драгоценную невинную жизнь.

Вы помогли мне увидеть перед собой цель,

Когда я думала, что у меня больше нет будущего.

Вы спасли меня, вы стали для меня опорой.

Поверьте, ваша забота, ваше вдумчивое внимание никогда-никогда не забудутся.

— Кэти, у меня нет слов, — сказал мне мой ангел-хранитель. — Я повесил эту фотографию на стене в гостиной, рядом с фотографией жены и детей. А стихотворение просто прекрасное.

— Я так рада, что вам понравилось!

Прошло то время, когда я писала злые стихи Дэнни и Стефану. Никогда больше чернила на листе не будут смешиваться с моими слезами. Никогда больше у меня не возникнет потребности обращаться к кому-то из них.

Теперь меня переполняют не боль и гнев, а благодарность и любовь.

Прошло еще несколько недель. Мне позвонил мой агент по недвижимости и сообщил, что предложенная мной цена устроила владельцев квартиры. Я восторженно завизжала.

— У меня есть квартира! Я купила квартиру! — кричала я маме по телефону, и голова шла кругом от радости. Я так долго стремилась снова обрести самостоятельность, и теперь вот она — только руку протяни… Конечно, немного страшно. В голове проносились тревожные мысли. Надо о многом позаботиться. Огнетушители и дымовая пожарная сигнализация в каждой комнате. Веревочная лестница, чтобы в случае пожара можно было спастись через окно. Замки на всех дверях. Никаких свечей, зажигалок, спичек. Все электроприборы тщательно проверять. Никаких подставок с ножами на кухне — вдруг кто-нибудь вломится ко мне, чтобы зарезать! Бейсбольная бита под кроватью, чтобы защищаться. Хитрая сигнализация. Невоспламеняющееся постельное белье — о нем тоже нужно не забыть. Я составляла в уме список вещей, необходимых мне для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может, я и пугливый неврастеник, но понимаю, что мне нужно в жизни. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью избавиться от этого страха, смогу ли сама ходить в магазин и не паниковать при виде любого парня в капюшоне, направляющегося в мою сторону. Я могу на всю жизнь остаться гиперчувствительной к опасности, риску. Но я не допущу, чтобы все это испортило мне жизнь.

В ту ночь я лежала в ванне и, просматривая каталог «Икеи», выбирала, какую мебель куплю. Большое кресло, в котором будет приятно свернуться калачиком после долгого рабочего дня. Холодильник из нержавеющей стали, где я буду хранить свои кремы для лица и лаки для ногтей, и мама перестанет ворчать, что они занимают место в ее холодильнике. Я улыбнулась. Но вдруг представила, как им с папой будет трудно отпустить меня. Они уже сделали это раньше и чуть не потеряли — и не один раз, а дважды. Сначала, когда меня затянул этот гламурный мир, это мелкое болото, наполненное шампанским. А второй раз, когда Дэнни чуть не убил меня. Но этот кошмар невероятно сблизил нас, связав такими плотными узами, которые невозможно порвать. Я буду часто приезжать домой — вероятно, каждое воскресенье, буду готовить с мамой жаркое, как прежде. Буду сворачиваться калачиком на диване, прижавшись к отцу. Играть в настольные игры со Сьюзи, водить Барклая на прогулки в парк.

Я вылезла из ванны, направилась в спальню и открыла шкаф, где на верхней полке стояла большая коробка. Я достала ее, села на кровать и заглянула внутрь. Здесь хранились памятные для меня вещи, которые я собирала последние два года. Письма, открытки и стихи, которые мне присылали. Моя больничная бирка, компакт-диски, записанные для меня друзьями, и вырезка из газеты «Сан», где рассказывалось о нападении. Мое имя там не упоминалось — я даже не знала, зачем храню ее. С тех пор были напечатаны уже сотни статей, но ни одной из них я не хранила. Мне это было не нужно — все это я уже пережила и помнила до мельчайших подробностей.

Я думала о том, что до сих пор мое имя связывают с Дэнни. В любом поисковике, в любой ссылке наши имена упоминались рядом. Изменится ли это когда-нибудь? Может, в будущем, когда мы построим центр реабилитации, мне удастся наконец избавиться от этой ассоциации. Тогда Кэти Пайпер будет упоминаться как учредительница благотворительной организации, изменившая отношение общества к людям, обезображенным ожогами, а не девушка, которую облили кислотой. Не Кэти Пайпер, которую изнасиловал Дэнни Линч. Как я на это надеюсь! В любом случае, я никогда не прощу и не забуду того, что они со Стефаном сделали со мной. Но я не позволю горечи и разочарованию отравить мое существование. Я так долго считала себя чудовищем. Это не так. Они чудовища, они настоящие монстры, а не я.

Потом я бегло просмотрела свое модельное портфолио. Я почти никогда в него не заглядывала, но теперь эти фотографии уже не причиняли мне боли. Интересно, мое прежнее лицо попало в рай? Увижу ли я его, когда умру? Я представила, как вхожу в белую комнату и встречаю себя прежнюю. Мне хотелось бы посмотреть в то лицо, ощупать пальцами те гладкие щечки, губы совершенной формы, волевой подбородок. Мне хотелось погладить каждый сантиметр той безупречной кожи, вспомнить забытые ощущения. Я уже не тосковала по своей прежней внешности. Не мечтала заснуть и, проснувшись, обнаружить чудом восстановившееся лицо. За последние полгода я заново научилась любить себя. Ну и что, что мое лицо в шрамах. Все равно хорошо быть мной. Когда я спотыкалась, когда злилась или нервничала, то думала о людях, испытывающих боль. О солдатах, которые возвращаются с войны без рук или ног. О других людях, изуродованных ожогами, которым не повезло так, как мне, получить первоклассное лечение. Меня окружали прекрасные люди, и я занималась любимым делом. Я очень везучая.

Закрыв коробку, я поставила ее обратно в шкаф. Возьму ли я ее с собой, когда буду переезжать? Не уверена. Но знаю точно, что никогда не выброшу ее. Содержимое этой коробки слишком ценно для меня. Хотя, возможно, пришло время оставить некоторые вещи там, где им и положено быть. В прошлом.

Папа бродил по кухне, простукивая стены и прислушиваясь к звуку.

— Крепкие, — авторитетно заявлял он. Мы с мамой понимающе улыбались. И почему мужчины всегда так себя ведут? Можно подумать, папа разбирается в строительстве! В сентябре 2010 года я впервые показала родителям свою новую квартиру. Документы были в процессе оформления, и уже через несколько недель я собиралась сюда переехать. Я не могла дождаться.

— Ну, что думаешь, мам? — спросила я, ожидая одобрения.

— Мне нравится. Я легко представляю, как ты здесь будешь жить, — улыбнулась она, и мы поднялись наверх, в комнату, которая должна была стать моей спальней.

— Здесь я мог бы соорудить тебе встроенный шкаф, — показал папа, и я обняла его. Я знала, что им нелегко, но они любят меня и во всем стараются поддержать — как всегда.

— Это будет здорово, папа! — рассмеялась я. — А я буду тебе помогать, как в детстве.

Я осмотрела комнату. Представила себе удобную двуспальную кровать с кучей подушек ярких цветов, туалетный столик с ящичками для украшений. Ряды туфель вдоль стен и, может быть, несколько растений. А еще большое красивое зеркало.

— Это будет прекрасно, Кэти. — Мама сжала мою ладонь.

Я показала им ванную, описала, как буду нежиться в окружении всех этих баночек с моими кремами и туалетных принадлежностей под музыку, звучащую по радио. Я могу поставить на полочку масло какао фирмы «Палмер» и обязательно куплю новые красивые полотенца.

— Здесь чистенько, и район, кажется, довольно спокойный, — кивнула мама.

— И это будет моя собственная квартира! — усмехнулась я. — Я все тут сделаю так, как мне нравится. Мне хочется накупить всяких красивых оригинальных штучек, чтобы здесь было уютно! — взволнованно восклицала я.

Позже я спускалась вниз с довольной улыбкой. Это была не просто новая квартира, это была новая глава в моей жизни. Она означала, что я снова хозяйка собственной судьбы. Я опять за рулем. Я больше не беспомощный пассажир. Я снова становлюсь независимой женщиной — и это замечательное чувство.

При этом я была не настолько наивна, чтобы думать, что все будет так просто. Мне еще предстоит возвращаться в больницу на лечение, предстоят операции, консультации, наверняка будут осложнения. Но это не страшно. У меня по-прежнему время от времени будут случаться плохие, неудачные, трудные дни, когда я буду чувствовать себя несчастной, некрасивой — у всех девушек случаются такие дни, правда? Я по-прежнему буду бояться — бояться и все равно делать. Я буду носить свои шрамы, как знаки отличия, как следы былых сражений, моей битвы с Дэнни, которую он развязал и проиграл. Он пытался уничтожить меня, но сделал только сильнее. Теперь я уже не такая легкомысленная, поверхностная эгоистка. Я хочу помогать людям, хочу сделать мир хоть чуточку лучше. Кто знает, что будет со мной лет через десять? Выйду замуж и рожу детей? Надеюсь. Но в любом случае не стану сидеть сложа руки и ожидая чуда. В моей жизни и сейчас есть любовь.

Мы с родителями вместе осматривали гостиную, а я думала о том, какой долгий путь прошла с тех пор, как в кабинете Лизы впервые увидела свое новое лицо. Тогда я и представить себе не могла, что у меня впереди — хотя бы подобие нормального существования, не говоря уже о такой достойной, успешной жизни, как моя нынешняя. Не думала, что смогу покинуть стены ожогового отделения, а тем более, самостоятельно жить в Лондоне — городе, где меня прежнюю изнасиловали и убили. Все происходящее сейчас казалось чудом. Я вспомнила, что говорила мне Элис, когда я готова была сдаться: «Кэти, это не конец твоей жизни». И она была права.

— Я хочу поставить здесь мягкий диван, — с улыбкой рассказывала я родителям, в то время как папа внимательно исследовал розетки, выключатели и плинтуса. — А здесь, может быть, небольшой журнальный столик. И несколько полок на стену — для книг и безделушек.

— Да, именно так все и нужно расставить, — сказала мама, и я вдруг поняла, что она думает о том же, о чем и я. Она тоже не надеялась, что все это станет возможным. Мы улыбнулись, понимая друг друга без слов. Потом я снова посмотрела на голые стены комнаты. Они были, как чистый холст, пустой лист — как мое будущее. Мои прежние мечты умерли. Но я буду жить в этой квартире, и у меня обязательно появятся новые мечты. Они будут еще лучше и обязательно сбудутся.

— Придумала! Я повешу много разных фотографий! — вдруг воскликнула я. Раньше меня интересовали только снимки в моем портфолио. Стильные, отретушированные, с профессионально поставленным светом, с нарочито эффектными позами — они были еще одним доказательством моей неотразимой красоты. Эти фото были инструментами, которые я использовала, чтобы стать моделью. Но теперь они меня больше не интересовали.

— Я повешу новые фотографии, — сказала я, представляя себе рамки, которые размещу в определенном порядке. Тут будут портреты мистера Джавада, мамы, папы, Сьюзи, Пола, моих друзей, которые всегда были рядом… Я подумала, как все они красивы. Красота — это ведь не большие груди или наращенные волосы, не изысканный макияж и модная одежда. Она заключена не в идеальных чертах и безупречной коже. Красота — это поступки людей. Мистер Джавад самоотверженно тратил так редко выпадающие в его работе свободные дни и собственные деньги, чтобы поехать со мной во Францию. Мама готова была пожертвовать своей карьерой — и своей жизнью, — чтобы все время быть со мной. Кэролайн готова бесплатно работать сверхурочно, потому что верит в то, чем занимается наш фонд. Мэгз помогала мне все это организовать и зарегистрировать. Сьюзи готова часами загружать музыку в iPod, потому что знает: я не могу слушать песни, которые любила до трагедии. Пол подарил мне ангела и написал ради меня письмо Пэм Уоррен. Элис пела для меня индийские колыбельные, когда я готова была распрощаться с жизнью. Рита угощала меня кексами и давала советы. Марти дарил мне подсолнухи, а Кэй присылала букеты много месяцев подряд. Папа, как ребенка, носил меня на руках в спальню, массировал мои шрамы, пока мы смотрели «Икс-фактор». Все эти моменты помогли мне выдержать адские муки, справиться с невероятными трудностями. Они дали мне надежду и силы двигаться дальше.

В сопровождении родителей я распахнула дверь своей новой квартиры и шагнула во внешний мир, от которого так долго пряталась. Я вдохнула холодный осенний воздух и посмотрела на прохожих. И мне не нужно было оглядываться через плечо, опасаясь зла, притаившегося где-то в тени. Теперь этот кошмар действительно закончился. Я проснулась. Я поняла, что по-настоящему важно в жизни. И нашла в себе силу, о существовании которой не подозревала. Я пережила все — боль, страдания, ужас, слезы и крики. Да, я изменилась, стала новой Кэти — и это замечательно. Я узнала, что доброта и любовь — самые прекрасные вещи на свете. И поняла, что отныне моя жизнь будет великолепной во всех смыслах.

Благодарность

В первую очередь я бы хотела поблагодарить свою семью. Мама и папа, спасибо вам за то, что посвятили свои жизни сохранению и восстановлению моей. Вы самые заботливые, самые самоотверженные родители на свете, а к тому же — интересные и веселые люди.

Благодарю двух моих лучших друзей — младшую сестренку Сьюзи и старшего брата Пола. С вами я могу снова смеяться и чувствовать себя, как в детстве!

Благодарю всех членов семейства Пайперов за поддержку: кузенов и кузин — Тома, Луизу, Росса, Коннера, Тину и Филиппа, а также моих тетушек и дядюшек.

Спасибо моим новым друзьям за то, что сделали мою жизнь богаче. А старым — за то, что остались со мной. Я вас всех очень люблю, вы даже не представляете, как помогли мне!

Наверное, мне никогда не выразить всей глубины своей признательности врачам и медперсоналу, которые так много для меня сделали. Моему хирургу и другу мистеру Джаваду… Вы сделали невозможное возможным, вы дали мне надежду, когда я думала, что ее в моем мире больше нет. Всем работникам ожогового отделения госпиталя Челси и Вестминстера, доктору Лизе Уильямс, персоналу реанимации, доктору Фрассону и всему персоналу центра «Ster» в Ламалу-ле-Бэн, доктору Бенсону и его команде в отделении гастроскопии, Ийену Муир-Нельсону, мистеру Салеху, профессору Онуру Эролу и его команде в клинике «Онеп» в Стамбуле, доктору Матео Третти Клементони, всем-всем в больнице — во всех больницах, где спасали мою жизнь.

Огромное спасибо Джою и Полли из Фонда Дэна.

Я бы хотела также выразить благодарность полиции большого Лондона. Нашему офицеру по связям с семьей Адаму, который очень помог мне и моей семье, а также Уоррену, Полу, Стиву, Эмме и Марку и многим другим, кого я никогда не встречала, но кто выполнял свою работу. Спасибо всем сотрудникам уголовного суда и юристам.

Моя история была бы невозможна без помощи Четвертого канала и «Менторн Медиа». Наш фильм помог многим людям, обезображенным ожогами.

Хочу поблагодарить всех членов съемочной группы и, особенно, Джесси — не только за то, что сняла фильм обо мне, но и за то, что помогла вырасти как человеку.

Я благодарна британским журналистам за позитивные отзывы и освещение судебного процесса в прессе.

Когда я учреждала Фонд Кэти Пайпер, я сталкивалась с лучшими проявлениями человеческой натуры. Я благодарна замечательным, энергичным попечителям и друзьям нашего фонда — мистеру Джаваду, Росу, Саймону О., Пэт, Мэгз, Мартину, Хилари, Кэролайн, Лариссе, Саймону М. и Кэйти. Огромное спасибо Эндрю Бирксу из «Регус» — вы просто не представляете, какую существенную роль сыграли в моей жизни.

Фирме «Клеринг и Трибал РБД» — огромное спасибо за щедрые пожертвования и создание великолепного вебсайта! Спасибо всем, кто присылал пожертвования на счет фонда. Без вашей помощи мы не смогли бы делать ту работу, ради которой создавали его.

Я бы хотела выразить отдельную благодарность тем людям, без которых эта книга не смогла бы увидеть свет: Гейл Скулз, моему редактору Келли Эллис и всему коллективу издательства «Ebury», а также Белинде Джонс.

Никогда не думала, что напишу, — спасибо Саймону Коуэллу! Спасибо за то, что вы поверили в меня, помогли донести до общества мысль, что физические увечья еще не означают конца жизни.

И в завершение, но отнюдь не в последнюю очередь, я хочу поблагодарить широкую зрительскую аудиторию. Я потрясена тем, какую огромную поддержку в виде теплых слов и пожеланий получила после показа нашего фильма. Я читала ваши письма, сообщения, встречала людей на улице. Ваши прочувствованные слова, поддержка помогли мне жить дальше. Спасибо всем вам за то, что помогли мне снова стать полноценным членом общества, за то, что подарили мне столько любви!

Об авторе

Кэти Пайпер родилась в 1983 году и выросла в Гэмпшире. Она работала моделью и телеведущей, но в марте 2008 года ее жестоко изнасиловали и облили кислотой. Она смогла справиться с постигшими ее бедами и, более того, помогает многим другим жертвам подобных нападений. Фонд Кэти Пайпер оказывает финансовую поддержку людям и организациям, таким, как ожоговое отделение госпиталя Вестминстера и Челси, где лечилась сама Кэти. Фонд также изыскивает способы помочь людям, пострадавшим от ожогов, обрести уверенность в себе. Он предлагает семинары по косметологии, где людей обучают, как маскировать шрамы, укладывать волосы, делать маникюр, наклеивать искусственные ресницы.

Одна из основных задач, которые ставит перед собой фонд, — добиться того, чтобы и в Великобритании применялись передовые методы лечения, которые сама Кэти получала во Франции. Для этого нужно создать клинику, специализирующуюся на лечении и реабилитации пациентов с ожогами, которая была бы доступна всем и где применялись бы такие виды помощи, как лечение силиконом и специальный массаж.

Помимо работы в фонде, Кэти и самой приходится продолжать регулярное лечение, переносить серьезные хирургические операции. Ее смелость получила всеобщее признание. Она стала обладательницей множества наград. Среди них награда за мужество от благотворительной организации «Vitalise», титул «Самая вдохновляющая женщина» от организации «Женщины в борьбе с раком груди», награда «Pride of Andover» и специальный приз главного редактора на вручении премии «Женщина года» по версии журнала «Космополитэн». Кроме того, она снялась в документальном фильме Четвертого канала «Кэти: мое прекрасное лицо». Четыре серии продолжения этого фильма вышли на экраны в 2011 году.


Примечания

1

Джерри Халливел (Джинджер Спайс) — одна из пяти участниц британской поп-группы «Спайс Гелз». (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Имеется в виду фильм «Массовка».

3

«Дом на колесах» фирмы «Виннебаго».

4

Вид спортивного единоборства с минимальными ограничениями по использованию болевых и удушающих приемов.

5

Психопатологический синдром, основным клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства. В его структуре выделяют катотоническое возбуждение и ступор.

6

Британский комедийный сериал «Я — Алан Партридж».

7

Британская кинокомпания, созданная в 1934 г. и прославившаяся серией фильмов ужасов.

8

Боязнь открытого пространства.

9

Название этих нежнейших слоеных пирожков в переводе с французского означает приблизительно «дуновение ветерка».


Купить книгу "Красота" Пайпер Кэти

home | my bookshelf | | Красота |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу